Юрий Рост

Рэгтайм. Том первый

© Рост Ю.М., 2016

© Трофимов Б.В., дизайн, 2016

© ООО «Бослен», издание на русском языке, оформление, 2016

Бог устроил все толково. Он ограничил время нахождения в пути, но не сам путь. Конечна жизнь, сказал он, но желание жить – бесконечно.

Безграничны возможности, бессмертна душа. Иди и ищи! И заметь себе: достижение цели лишено смысла, ибо означает конец пути. Движение к цели и есть жизнь.

Юрий Рост. «Путь»

Рэгтайм 1

В роли прохожего

В роли прохожего

По тропинке шел прохожий

На прохожего похожий…

У меня была практическая одежда. Чтобы не гладить. Куртка и штаны из чешского вельвета. На мне они отчего-то казались вызывающими. Это была ошибка. Других штанов у меня не было. Целых не было. Брюки пронашивались странным образом: аккуратные круглые дырки возникали на внутренних сторонах штанин в том месте, где они впадают в мотню. Мотня – это такое слово, которое многое объясняет на Украине. Я пишу «на Украине», потому что тогда так было правильно говорить. Теперь принято говорить «в Украине» и о новой роли мотни в создавшейся лингвистической ситуации мне ничего не известно. Когда случился Чернобыль, я позвонил домой и спросил, как дела у родителей – жили они на Пушкинской улице. Родители сказали, что все неплохо, но душновато, поскольку теперь от радиации приходится закрывать окна, не то она влетает в растворенную форточку и все портит, а так все как прежде, и даже чище, поскольку при закрытых окнах пыли меньше. Объяснение меня удовлетворило. Оно избавило от необходимости что-то предпринимать, ну, допустим, перевозить родителей в Москву, да они бы и не поехали, пока оба живы. Во всяком случае, я так думал, чтобы спокойно жить. Потом я приехал в Киев, увидел, что по улицам ходят люди. Сев на «Запорожец» с ручным управлением, который отец получил как инвалид войны, добровольно и недолго (как все, кто начал летом сорок первого) провоевавший под Киевом и Москвой, я отправился в село Болотня, что в сорока верстах от взорвавшегося реактора, чтобы проведать близких моих друзей – гениальную наивную художницу Марию Примаченко, ее сына – художника, и кузнеца, и пастуха, и пахаря, и селекционера плодовых деревьев ради красоты их цветения, а не мощности урожая – Федора и его жену Катю, ухаживавшую за малоподвижной – от детского еще полиомиелита – великой свекровью, хозяйством, детьми, мужем и вдобавок вышивавшую ришелье для заработка по сорок три копейки за салфетку. На Дымерском шоссе было пустовато. Вдоль дороги через километр-другой стояли столбики с табличками: «На обочину не съезжать!», «В лес не входить!». С непременным восклицательным знаком. Пункты дезактивации и помывки автомобилей, развернутые слева от трассы, ждали моего возвращения оттуда, куда показывали недавно поставленные дорожные знаки – стрелка вверх и надпись: «Чернобыль». До самого Чернобыля я, впрочем, и не предполагал ехать, а лишь приближался к зоне его действия. Перед Иванковым я увидел лисий хвост – широкую полосу пожелтевшего соснового леса, а у Болотни, что стояла не на чернобыльской дороге, а левее, на полесской, сразу за районным центром деревья были зелеными, как в мирные времена. И жили там, по обыкновению поднимая с земли яблоки и обтирая их о ватник для дезинфекции, прежде чем откусить. «Ты не нервничай, дорогой мой брат Юрко, – говорил Федор Примаченко, обнимая меня как родного, а так мы и чувствовали друг друга, – ты не переживай, бо нам повезло: радиация от того проклятого реактора пошла двумя штанинами (видел рыжий лес?), а мы в мотне, самэ там, где штанины в нее впадают, и у нас чистота, что ты!» Поэтому понятно, что термин «мотня» употреблен кстати и круглые аккуратные дыры не образ бедности (хотя со штанами в Советском Союзе у меня были проблемы). Дело не в том, что у меня прямые ноги («Ноги у него мои», – говорила мама), а в том, что я с детства почти профессионально плавал брассом, дивно лежал на воде, был координирован и скользил как никто другой, и у меня была мощная группа приводящих мышц бедра. Эти мышцы при ходьбе терлись между собой, и от этого случались дырки. А ходил я много. Я был настоящим прохожим. Не потерять бы нить… Если не опаздывал, шел по Пушкинской до площади Толстого и вниз по Красноармейской – к бассейну или Институту физкультуры, где учился на тренера по плаванию и водному поло, придумывая сюжеты, которые потом написал Стивен Кинг, и рассматривая других прохожих. При ходьбе я еще мечтал и о встрече с женщиной, которая сделает меня мужчиной в этом или следующем году, но событие это казалось столь же нереальным, как те, что потом описал этот самый Кинг, хотя со мной в группе учились девушки-велосипедистки, для которых вожделенный процесс был не более, чем часть рутинного тренировочного цикла. Иногда я запрыгивал в пустой троллейбус и настороженно проезжал остановку бесплатно, словно сел не в тот маршрут, и шел дальше, прислушиваясь, не холодит ли ветер портняжную мышцу, расположенную как раз на внутренней стороне бедра. Именно в троллейбус. Я опасался автобусов, полагая в них какую-то особенную езду вдаль. Сколько стоит билет, я узнал лет в восемнадцать, и даже то, что он был всего на копейку дороже троллейбусного, не примирило меня с этим транспортом. Я по-прежнему предпочитал автобусу пешую ходьбу, если не было подходящего троллейбуса. Круглые дырочки меня волновали. С ними я ощущал себя незащищенным и уязвимым. Они отбирали уверенность и веселую наглость, браваду и остроумие, все привлекательное, что, как мне казалось, и было заложено в меня, но не прочно, а зависимо от состояния, которое я скорее ощущал, но которым не обладал безусловно. То есть без необходимых условий, в число которых входили целые штаны, без круглых дырок. Я аккуратно закрывал их круглыми же латками из похожего материала, старательно обметывая края, чтобы они не натирали при ходьбе и чтобы забыть о них, но все равно думал, держатся ли латки, и все равно они натирали, тем более что брюки тогда носили узкие, в облипочку, перешитые до двадцати четырех сантиметров внизу, хотя государство настаивало на двадцати восьми и обязательном манжете, потому что государство заботилось о нас. Чешские вельветовые куртки и штаны можно было при удаче купить в магазине для инвалидов Второй мировой войны, где мама и приобрела их по отцовской книжке и была очень рада, поскольку разделяла тревогу отечества насчет ширины штанов, хотя к отсутствию отворотов была терпима. В этом наряде я посещал Институт физкультуры до той поры, пока однажды, в шесть утра, не раздался звонок в дверь нашей огромной коммунальной квартиры и два одинаковых человека, в бобриковых пальто и дешевых ворсистых шляпах, едва дав надеть вельветовую пару, увели меня из дому и, усадив между собой на заднее сиденье коричневой «Победы», отвезли в Липки, где на улице Розы Люксембург располагалось областное управление КГБ. Там продержали меня до вечера, предложив подумать о нашей компании, где процветали плохо совместимые со званием советского студента пристрастия к джазу, рок-н-роллу и стихам поэта Пастернака, тоненькую книжку которого подарил мне переводчик с испанского, приятель отца Олевский. В Пастернаке нам нравилась странность: «По стене сбежались стрелки, час похож на таракана…» «Вокзал, достать чернил и плакать…» – подхватил собеседник в штатском костюме. «Февраль вроде…» – «Это я вас проверял, а говорите, не читали». – «Вслух не читал». – «Не распространяли, значит?» – «Так он же советский поэт». – «А в вельветовых брюках зачем, хотите выделяться?» Хотел, разумеется, но ответил: «Так в советском магазине продается, и гладить не надо». Про портняжную мышцу я трусливо не стал рассказывать. «Вот и ходили бы в советском. Возьмите пропуск. Надеюсь, профилактика пойдет на пользу. Попадете к нам во второй раз, разговор будет другим». Внезапно я почувствовал холодок на портняжной мышце и, подумав, не вовремя проверил брюки в районе мотни. Они были совершенно целы. Вежливо, как из церкви, попятившись назад, наткнулся на подчиненных начальника, которые рассматривали альбомы с самодельными черно-белыми порнографическими открытками, видимо, конфискованными. Как ни хотелось быстрее покинуть кабинет, а все же остановился, чтобы посмотреть на обнаженных женщин: может, в следующем году? «Идите, идите, родители уже волнуются. И в институте не говорите, что я с вами беседовал, а то будут неприятности». – «Спасибо!» Утром на стене второго этажа Института физкультуры я увидел огромную сатирическую стенгазету, где более или менее похожими были изображены мои товарищи и я в вельветовых, чрезвычайно узких против правды брюках с водяным пистолетом в руках. Мы как будто танцевали что-то непристойное, типа буги-вуги, с развязного вида девицами. Снабдив их мощным, но без чрезмерности мышечным аппаратом таза, бедра и голени, при тонкой талии, художник тем самым выразил нам скрытую симпатию, а мне так просто польстил, одарив рыжей партнершей, о которой я даже не грезил. Правда, она держала в ярко накрашенных губах сигарету, на которой было написано «Мальборо», что недопустимо для спортсменки. В тот же день в актовом зале состоялось собрание, на которое пришел весь институт – за развлечением. Мы с друзьями по низкопоклонству перед Западом сидели на сцене, выслушивая вполне дружелюбные реплики из партера, ожидавшего сюжета и подробностей. Штаны на мне были совершенно целыми, что позволяло весело препираться со зрителями до той поры, пока к трибуне не вышла велосипедистка шоссейница со второго курса и не сказала: «Вы тут шутите, а они собирались вечерами, слушали джаз, танцевали под американскую музыку рок-н-ролл и читали стихи – “Вокзал, достать чернил и плакать…”». – «Февраль, – поправил из зала замечательный бегун на четыреста метров Вадик Архипчук. – И что же плохого, что студенты Института физкультуры читали стихи?» – «Да, но они читали стихи голыми!» Зал в восторге зашумел. Это было время, когда слегка разомлевших на хрущевском солнышке молодых людей, насмотревшихся вольных сверстников на Московском фестивале, наслушавшихся западной музыки из переделанных для приема тринадцатиметрового диапазона рижских приемников «VEF» и приодевшихся, как казалось, по праздничной заграничной моде в узкие самопальные брюки, такие же состроченные за углом пиджаки невероятной длины и ширины плеч, немыслимой расцветки галстуки, купленные у цыганок в подворотне, и башмаки, которые сапожники-айсоры подклеивали белой, толстой и рифленой микропоркой, партия и правительство решили на дурном примере вернуть к скромной и правильной жизни. Этот пример печатали в газетах и распространяли в виде слухов о том, что скверные дети известных композиторов и писателей, забыв будто, как приличествует вести себя с женщинами (ах, они, мне казалось, были прекрасны, эти женщины), играли на обнаженных их животах в карты на деньги (!) и выливали шампанское на их грудь (неужели тоже обнаженную?). Вот откуда эта реплика велосипедистки-шоссейницы. Кстати, она была чрезмерно напудрена не только для дневного времени, но и для вечера, проходи собрание где-нибудь в театре. Нехорошо, когда пудра забивает поры и не дает коже выглядеть более или менее естественно да к тому же мешает ей дышать. Женские хитрости призваны обманывать. Либо ты не должен их распознавать, либо уж с удивлением должен задавать себе вопрос: что за прелесть скрывается там, за нарочитым слоем белил или румян? – и добиваться ответа. Может, и мне когда-нибудь откроется тайна, думаю я сейчас, что думал я тогда. Наверное, для отчета о борьбе с западным влиянием необходимо было раскрыть организацию с сомнительным моральным обликом или придумать ее. Комната без окон в квартире прыгуна с шестом Вити Каталупова была украшена портретами киноартистки Аллы Ларионовой, на стенах хозяин нарисовал клеевой краской иллюминаторы, что дало основание назвать компанию в газетном фельетоне группой «Подводная лодка», на столе лежали польские журналы «Шпильки» и «Урода». Вот и все, что нас роднило с московскими коллегами. Ни шампанского, ни голых животов. Увы! Мы не курили и почти не пили, поскольку тренировались по два раза в день. Однако из института всю компанию выгнали, и из комсомола тоже. «Что вы сейчас читаете?» – спросили меня на заседании бюро райкома. Я прислушался к портняжной мышце, но ничего не почувствовал. «Веркор. “Люди и животные”». Воцарилась тишина. Все посмотрели друг на друга, и тут заведующий нашей военной кафедрой полковник Трегубов, не державший в руках из книг ничего, кроме устава патрульно-постовой службы, медленно кивнул головой. Можно, мол. Спасибо. Однако Веркор не спас, и загремели бы мы в армию, точнее, в Спортивный клуб Киевского военного округа, если б не ректор Иван Викторович Вржесневский, профессор плавания и интеллигентный человек, позволявший себе иногда в задумчивости приходить на работу в белом ботинке на одной ноге и в черном на другой, и не его брат Виктор Викторович, который тренировал моего друга и подельника (его тоже вызывали в КГБ) Эдика Черняева, владевший трофейной итальянской машиной «Лянчиа», которую постоянно ремонтировал и иногда катал нас на ней за отличные результаты, подкладывая в разнообразные места мешки с песком для равномерного распределения груза на рессоры. Иван Викторович, понимая глупость ситуации и не желая калечить нам жизнь, разрешил весной сдать экзамены и восстановил в институте. Вельветовые штаны скоро проносились, латки на них ставить было бессмысленно. Из-за толщины ткани невозможно было бы ходить, и я перешел на обычные серые брюки из ноской ткани с лавсаном, которые, прислушиваясь к движению воздуха в районе приводящей группы мышц бедра, проносил все годы учебы в Ленинградском университете и после него, вплоть до 1972 года, когда в Мюнхене, во время Олимпийских игр, я купил настоящие джинсы Levis № 517, размер 32/34. Они, казалось, решили проблему движения воздуха в районе мотни. Прошло немало времени, пока я не понял, что страх и неуверенность – не только моя проблема. Я жил в стране протертых штанов. Все испытывали движение воздуха на внутренней стороне бедра, независимо от того, в чем ходили: в суконных галифе с лампасами, костюмных брюках бельского сукна, сшитых в закрытых ателье, хлопчатобумажных трениках с вытянутыми коленями или несгибаемых брезентовых штанах пожарных. Холодок портняжной мышцы был признаком времени. Джинсы давали новое ощущение. В них первое время я чувствовал себя уверенно. Разумеется, со временем и они пронашивались, но совершенно в других, не опасных для сознания местах: на коленях и внешней (sic!) стороне бедра – открыто и стильно. Ну и на ягодицах. Их можно было латать сверху, внаглую, и они от заплат набирали опыт бывалости, который украшает настоящие мужские вещи, и не теряли форму. Но джинсы были одни, их не хватало на каждый день на все ситуации. Они не сразу стали образом жизни, долго оставаясь поступком, умеренным вызовом, не опасным, впрочем, в изменившемся времени. Случалось их предавать, надевая традиционно опасные для себя серые брюки, посещая места, где джинсы были не приняты. Казалось бы, не ходи! Но бес зависимости от предлагаемых обстоятельств звал к необязательному участию. «Не там хорошо, где тебя нет, а там, где есть», – уговаривал я себя, натягивая штаны и проверяя рукой, нет ли дырок. Они – были! Все еще были. Ах ты, господи! И, тщательно заштуковав их на ткани, но не в сознании, отправляюсь, скажем, в Лондон на презентацию собственной книги в солидном издании «Вайденфелд – Николсон». Там, не подозревая о проблемах мотни, меня поселяют в квартиру невестки миллиардера Поля Гетти, которую она приобрела в Челси для не частых визитов в Англию, чтобы не мыкаться по гостиницам, и где владелец издательства лорд Вайденфелд, обитающий этажом ниже в роскошных апартаментах, напоминающих не такой уж маленький художественный музей, иногда размещал своих важных авторов. Кровать под балдахином, камин в спальне. Тенирс и Гейнсборо в золоченых рамах, античная мелкая пластика, немного Китая, Японии (фарфор, мебель), мягкий низкий столик со стеклянной крышкой, уставленный буквально всеми видами напитков. Неплохих. Старые, в отличном, впрочем, состоянии, персидские, и туркменские ковры. Кухня с набитым холодильником и милейшей прислугой Маргарет, которая, войдя в квартиру, немедленно разулась и в дальнейшем ходила по наборным из драгоценного, эбенового, палисандрового и еще бог знает какого светло-желтого цвета дерева, вощеным полам в чулках. «К которому часу вам приготовить завтрак?» – «Да я сам, не беспокойтесь». – «Ну что вы. Что бы вам хотелось сейчас? Может быть, что-нибудь выпьете? Все в вашем распоряжении». – «Скажите, Маргарет, а где в вашем городе можно купить целые штаны?» – «Сегодня нигде. Суббота, вечер, а завтра – воскресенье». В воскресенье в пять часов вечера я оказался в огромном зале, темные стены которого были шпалерно увешены работами старых мастеров. Лорд Вайденфелд устраивал презентацию моей книги. Вокруг огромного круглого стола стояли безмолвные, как дирижеры, слуги. За столом строго одетые джентльмены, никогда не знавшие, что такое ветер в мотне, слегка отпивая хорошее вино, вежливо и тихо обсуждали содержание моей книги, а я сидел и думал о латках на своих штанах. Не вставая. В понедельник я зашел в огромный магазин и вместо безусловных, английской мануфактуры, брюк купил в добавление к изношенным и залатанным сверх тогдашней меры мюнхенским джинсам – на первое время – две пары пятьсот семнадцатых американских штанов, чтобы надеть их и не снимать никогда, кроме сна.

Я не забыл о своей роли прохожего. Собственно о ней, об этой моей роли, и рассказываю. И вот однажды иду я по Москве в преддверии юбилея Большого театра и мечтаю сделать для газеты что-нибудь небывалое. К примеру, сфотографировать со сцены поклон солистов, замерших перед аплодирующим залом (с зажженной люстрой). В лавсановых штанах я оробел бы от этой идеи. Да и кто бы пустил меня хотя бы с газетным удостоверением? Но я был защищен Levis № 517, и они почувствовали это. Ни одна мышца на внутренней поверхности бедра не почувствовала движения воздуха. За кулисами Большого я бывал и раньше и знал, что по окончании спектакля после первых двух поклонов свет в зале зажигают, рампа подсвечивает силуэты танцовщиц на фоне заполненных партера и ярусов, но занавес закрыт, и остается только, чуть раздвинув его, просунуть аппарат с широкоугольным объективом и щелкнуть, оставаясь спрятанным от публики. Давали «Жизель». В ожидании финала я в джинсах и кожаной потертой монгольской несгибаемой куртке (словно она сострокана из задницы слона) в компании пожарных коротал время за кулисами, хотя выпивать им на работе не положено. Съемка была проведена, как задумано. Я отступил в глубь сцены и оказался среди застывших в полупоклонах балерин. Они были прекрасны в своих легких одеждах, преклонившие колено. Увлеченный наблюдением, я вдруг почувствовал, как легкий ветерок коснулся не только портняжной мышцы, но и четырехглавой мышцы, и икроножной, и остального организма. Это открыли занавес. Овация, которую я услышал в следующий момент, показалась чрезмерной, но я все же счел необходимым ответить моим почитателям легким кивком головы. Дали занавес, и в ту же секунду я услышал крик: «Кто пустил на сцену режимного театра этого мудака?!» Я прислушался, не холодит ли воздух внутреннюю поверхность бедра. Нет, ничего. Можно спокойно уходить. И идти дальше. Снимок сделан.

Рядовой войны Алексей Богданов

Не помнил он названий дорог и поселков, болот и лесов, мелких рек и крупных деревень. Не помнил номера частей, которые воевали на левом фланге от него или на правом. Не помнил, а может, не знал, потому что был Алексей Богданов рядовой боец от первого дня до последнего, потому что перед ним была война и шел он по этой войне пешком: в сапогах – тридцать девятый, в гимнастерке – сорок шестой.

Эх, взять бы ему в школе карту Европы, посмотреть ее хорошенько, заучить бы для журналистов и школьников (они любят, чтоб бойко) географию фронтовых дорог и рассказывать потом о своем геройстве с названиями. Но… То пойдет он на болото на зиму собрать клюкву, то старуха пошлет грибов наломать или за морошкой, то снег от окон надо отгрести, да и в баню на берегу Онеги (парилка хорошая) тоже не грех сбегать. Вот и выходит, что недосуг. А хоть бы и досуг: вы видели шрифт на картах? Разве ухватить его глазом в семьдесят четыре-то года? А хоть бы и ухватить: разве поймешь, что там в зеленых и коричневых ее разводах, когда географию эту самую представлял Алексей Богданов лишь на расстоянии винтовочного выстрела…

И если честно, журналисты и пионеры бывали у него нечасто, потому что не видели особого геройства в том, что, уйдя в возрасте сорока одного года в июле сорок первого на войну, воевал, как от него требовалось, до самого ее последнего дня неизвестный солдат. Только живой. Но вины Богданова нет в том, что смерть его миновала.

Воевал он исправно. Когда надо было стрелять – стрелял, когда ползти на проволоку – полз, когда брести по грудь в ледяной воде – брел, и под снегом лежал, и гранаты бросал, и из окружения выходил, и из лазарета в бой шел, а когда выдавали сто граммов – пил. Он уцелел, и теперь мы, отодвинутые от войны и воспитанные на выдающихся ее примерах, воспринимаем рядового Алексея Богданова историческим фоном для событий более значительных, чем пехотная атака в безымянном поле, и подвигов более ярких, чем захват вражеских окопов, залитых водой.

А кто знает, может, погибни Богданов в неравном бою с фашистами и найди мы через годы его документы в матери сырой земле, фронтовой путь рядового показался бы нам теперь из ряда вон выходящим, и мы искренне наградили бы его нашим вниманием. Посмертно. Потому что оборвавшуюся жизнь легче заметить, чем жизнь продолжающуюся.

Но слава богу, Богданова смерть миновала.

Я познакомился с ним случайно. Чистым маем в Севастополе, на 30-летии освобождения города. Махонький, в плюшевой кепке, в кителе с чужого плеча и с четырьмя солдатскими медалями на груди, стоял он на залитой солнцем улице города, который освобождал в сорок четвертом, но впервые увидел сегодня. А рядом с ним стояли люди, как в латы, закованные в ордена, старше его по воинским званиям и послевоенным должностям, но объединенные с ним единственной наградой, которую они все заслужили сообща, – майским днем в сорок пятом.

Война со всеми ее ужасами и подвигами жила в них рваными обрывками фраз о мелочах и фактах, которые нам кажутся вовсе уж незначительными, хотя эти мелочи и были их жизнью, от которой зависела наша.

А потом, осенью, я поехал в Каргополь, маленький тихий городок на Онеге, в гости к Алексею Васильевичу Богданову. Мы рассматривали фотографии его, его детей и групповые, когда после войны он впервые поехал в санаторий в Прибалтике, куда «до революции, случалось, брал путевку и ездил отдыхать царь». И вспоминал он, что помнил о войне.

1 июля сорок первого года был Богданову сорок один год, и он косил траву, хоть и был лесорубом. Сенокос есть сенокос. Повестку принесли на луг, и на следующий день он отбыл в Архангельск, где записали его в полк, который скоро погрузили на пароход и повезли по Баренцеву морю. Там, в Баренцевом море, охранял Богданов от врага остров. А потом опять погрузили на пароход, правда, другой, и снова морем повезли. «Глядим – пристань, город Кемь».

Вагоны подали, валенки выдали вместо обмоток, и на 28-м километре (28-й – это он помнит, а как дорогу зовут – забыл) принял первый бой. Потом воевал он против белофинна, его окружали, а он выходил, его убивали – ан только ранить получалось. И снова в бой. И снова. А морозы были лютые, и по морозу воевал он в первый раз.

Что помнит Богданов про первую зиму войны? Что баню обещали топить, да не вытопили, а с передовой не уйти («некому менять нас»), что замерзали затворы из тепла вынесенных винтовок («ну так мы оправлялись на затворы и стреляли по врагу»), что ранило его, и в другой раз ранило, и снова он вернулся на передовую («не улежишь-то»), и что воевал он на Севере эту зиму и еще одну.

Ну а между этими событиями помнит Богданов, что были бои. Ночью, днем, в дождь и в сушь, и в обед, и в ужин.

А потом уже что? Не засиживаться ведь на Севере! И пошел рядовой воевать на Юг. Путь его пролег рядом с Москвой. Но Москвы он не видел, потому что, хоть и остановились в маленьком городишке неподалеку, разве время для экскурсий – война? Надел солдат чистую гимнастерку – и снова на фронт.

Не знал он, что рядом, под другим городишком у Москвы, уже год лежит в земле сын его Коля, оборонявший столицу. А хоть и знал бы, все равно могилы не увидел: где найдешь? Да и надо идти за Харьков драться.

Но Харькова не увидел рядовой.

Река Донец еще стояла. По льду ее перешли и заняли позицию под городом. За спиной – река, на горе – фашист. А тут весна. Донец разлился: ни края, ни берега. Враг и нажал… Ну ничего. И выжил, и из боя с честью вышел. Правда, под Изюмом контузило его, но к моменту, когда полк маршем выступил в Крым, Богданов был в строю.

Шли – не гуляли. «С Сивашов ветер – всем вода по пояс, мне по грудь, от нас ветер – хорошо: по колено». Позицию заняли километрах в тридцати от Севастополя. Окопались. Лежал Богданов, часто в сторону города смотрел, но какой он, не представлял и не знал, что там уже год лежит в земле другой сын его – Миша, оборонявший Севастополь.

Май наступил, и поднялся в атаку рядовой стрелок Алексей Богданов освобождать славный город. И освободил-таки.

Но не увидел Севастополя Богданов. Потому что салют на Графской пристани устроили девятого, а ранен он был седьмого мая.

Отлежался солдат и прибыл в город Херсон, месторасположенный на реке Днепр. Это был первый после Архангельска город за три года его войны. И запомнил он в этом городе строй, и себя в конце, и «покупателей» из других частей, которые набирали из бывших раненых себе пополнение: танкисты – к танкистам, артиллеристы – к артиллеристам, а он, понятно, в пехоту. Ведет его старшина из 82-й гвардейской, и вдруг слышит он: «Богданов, да мы тебя живым не считали», – и снова оказался он в своем 993-м полку, в котором воевал всю войну…

И вместе с этим полком пошел рядовой Богданов освобождать Польшу, Прибалтику и Восточную Пруссию. И, как вы знаете, освободил.

День Победы праздновал в Кёнигсберге, том, что у Балтийского моря. «Водкой угощали и закуской».

12 мая повезли в тылы. 18 мая сдали оружие. А в августе, как кончилась мировая война, поехал рядовой солдат Алексей Васильевич Богданов домой в Каргополь. Да не знал он, что тот дом за войну остался без детей. Только жена Ульяна дождалась его с фронта. Одна. Было ему в сорок пятом – сорок пять, и детей они уже не нажили. Самое главное в жизни прошло. От войны осталось у него впечатление, что воевал он исправно, как поле пахал, и что наград сколь надо – четыре медали. Медали эти он надевал редко, потому что считал: теперь их у многих довольно, и уж не разберешь, верит тебе население, что ты их под пулями заслужил, или считает – за выслугу годов. И еще не надевал он медали, потому что думал: ушло военное время и надобности напоминать о нем нет. Хотя, конечно, в праздник бывал при параде и, сидя вдвоем с Ульяной за столом, пил красное вино, которое любил.

Ну вот, теперь остается рассказать, как я его снимал на карточку. В том черном кителе с чужого плеча, со всеми четырьмя медалями, в плюшевой кепке, галифе и сапогах, шел он, отвечая на вопросы и приветствия, по деревянным тротуарам Каргополя рядом со мной и гордился. А гордиться в этой ситуации надо бы только мне да юным жителям города, которые, впрочем, отнеслись к нашим съемкам с симпатией и одобрением. Один юный парничок смотался куда-то на велосипеде и привез букет осенних цветов, с которыми посоветовал мне сфотографировать рядового Богданова, чтоб на карточке получилось хорошо.

А потом мы, перед тем как распрощаться, сидели с Алексеем Васильевичем в маленькой комнате на Октябрьском проспекте в городе Каргополе и загибали пальцы, считая бывших у него детей.

– Николай – первый. Тот сразу. Другой Николай. Миша, Маша, Валя, Рая – эти тоже в войну. Потом Клава, Вася, Алеша, Александр… Сколь записал? Девять?

– Десять.

– Еще одного потеряли…

– Хватит, хватит, – тихо говорит баба Ульяна, глядя в окно, где куда-то идут чьи-то ноги. – Правда… Зоя была еще у меня…

– Что-то девок много… Она и сама забыла всё. А вам-то чего помнить? Всё быльем поросло…

– Хватит, хватит…

Баба Уля и баба Дарья

На берегу Пинеги-реки стоит немудреная деревенька из двух дворов. Да и дворов-то нет – избы. На две, значит, избы – один колодец с журавлем, одна черная баня и часовенка в поле маленькая, тоже одна. В ней в колхозные времена хранили зерно.

За полем – лес, где «медведь, быват, бродит» и куда жители деревеньки с ягодным именем Ежемень ходят собирать землянику или грибов наломать.

А жителей этих в деревеньке немного – двое. Баба Уля и баба Дарья. За семьдесят годов бабам, и давно уже, двадцать, верно, лет, они живут без мужей. Заболели мужья в один день. И померли. Правда, Улин через четыре дня после Дарьиного. От той поры они и живут на лесной северной реке вдвоем, но порознь.

У каждой – свое хозяйство, огород, чай и сахар. Есть и родственники, но далеко – в чудесном городе Архангельске. Огромном, вероятно, самом большом на свете: не меньше английского города Лондона, а уж Москвы-то верно поболее. Да и, правду сказать, не величина главное, а то, что Архангельск действительно существует, и Дарья – в 1934-м, а Уля – в 1949-м в нем были, а прочие города еще не в точности известно, что настоящие.

Родственники пишут редко и приезжали в Ежемень, может быть, по одному разу – посмотреть, чем из припасов богаты бабы. Но, узнав, что мало чем, не зачванились и не забыли родства, а наоборот: стали посылать Ульяне и Дарье ежегодно посильную денежную помощь в подарок к Седьмому ноября или на Петров день суммой до десяти рублей.

Переводы приходили не одновременно, и получавшая первой доброе известие одна баба скрывала его от другой, чтобы не обидеть товарку, и ждала, пока почтальонша не заглянет в соседний дом. А уж тогда вечером брала свой сахар и испеченную к случаю шанежку и шла пить чай и хвастаться, зная наверняка, что и соседке будет чем ответить.

Так они пили чай, сидя за столом под темной иконой, на которой Богоматерь уже и не узнать было, да они знали кто там, и деревянной рамой без стекла с фотографиями прямых, гладких после ретуши родственников и молодых парней в солдатских униформах разных лет. Потом при свечке грамотная Уля читала Дарье старую Книгу… Библия называется.

Утром они вставали и шли работать в поле или на луг, или дом латали, или за дровами ходили, или дрова эти пилили, кололи, складывали… Работали они все время – крутились. Потому что не крутиться нельзя. Как волчок – пока крутишься, так и стоишь, а остановился – так и свалился набок.

Были и другие радости, кроме работы: в Смутово сходить, в рядошную совсем деревеньку, или километра за два в Верколу, большое село с разрушенным монастырем, или истопить «байну» по-черному. Намыться, напариться, сесть на крыльцо, и пить самодельное пиво (больше по вкусу походящее на квас, однако хмельное), и смотреть в светлое небо.

Словом, жили бабки без вреда природе, едва ли выдышав за жизнь из нее воздуху больше, чем иной чересчур быстрый самолет за секунду сожрет, еще на земле сидя.

Самолет в нашем рассказе появился не просто к слову. Во-первых, это изобретение человеческого ума известно бабе Уле и бабе Дарье со времен Антанты и отношение к нему у них двойственное, об этом еще будет у нас речь. И во-вторых, в наше воспоминание довольно энергично врывается технический прогресс в виде громкоговорителя, который однажды повесили в бабкиных домах монтеры, отведя предварительно линию от проводов, идущих из Верколы в Смутово, чтобы Уля и Дарья стали, пусть и без обратной связи, общаться с миром.

Газеты-то в Ежемени если случайно и объявлялись, уже желтые вовсе, хрупкие, потертые на изгибах событий важных, но давних, то шли на завертку, потому что из двух баб, как мы знаем, лишь Уля знала грамоту, но и она читала не скоро и предпочитала мелким буквам крупные. В газете она могла бы читать лишь заголовки, и это бы достаточно, да когда? Днем – работа, вечор – темень. Свечой газету не осветишь, а электричество протекало мимо немудрой деревеньки. Видимо, местное начальство считало, что читать, может, и не обязательно, а уж слушать надо, что положено.

Радио говорило разными голосами, донося до бабушек то сообщение о возмутительных поступках некоторых представителей в подкомиссиях ООН, то чуждые их пониманию звуки перуанской певицы Имы Сумак, то полный дружеских интонаций к соперникам тенор разговорчивого спортивного комментатора… Часто слышался голос бригадира, оповещавшего о завтрашних работах, председателя колхоза, директора сплавщиков и других больших людей.

А однажды утром репродуктор откашлялся и сурово предупредил, что сейчас с ними – с бабой Улей и бабой Дарьей (обращение из динамика они относили исключительно к себе) – будет говорить руководитель, видно, не ниже районного (!), по гражданской обороне.

Сухой голос ничего такого хорошего Уле и Дарье не обещал, кроме плохого. Он говорил о поражающих факторах атомного взрыва, неприятных его последствиях и приводил примеры один хуже другого. В довершение репродуктор сообщил, что хотя ядерная война – безумие, но на всякий случай иметь в виду ее надо, и в этой связи завтра будет проведена учебная тревога, пока, как поняли Уля и Дарья, без сбрасывания бомбы. Поэтому бабкам надо с утра включить радио и ждать сигнала, а перед тем отрыть в огороде яму в полный рост, чтоб по тревоге прыгнуть туда и укрыться от взрывной волны. Сидеть там положено до отбоя, и покуда он не произойдет – не выходить.

Тут, пока баба Уля и баба Дарья готовятся к отражению ядерного нападения, я вам их чуть-чуть опишу, потому что, хоть и прожили они всю жизнь рядом, а последние двадцать лет совсем вдвоем, совершенно не стали походить друг на дружку.

Дарья – такая острая, чернявая, с узкими щелочками глаз. Сутулая и с длинными, как плети, руками. Платок домиком, и из-под него она зыркает, прижав подбородок к груди. О таких говорят, что глазливая, и детей малых им не показывают. Она и не смеется почти и выглядит сурово, хоть на деле и прямее, и добрее, чем кажется.

У Ули лицо как печеное яблоко: вроде гладкое, а упругости нет. Глаза голубые, добрые, словно по наивности своей пойманные в сеточку морщин. И вся она такая маленькая, аккуратненькая. Смеется заразительно, а единственный на всю Ежемень зуб придает ей еще и озорное выражение. Детей на нее оставляй – только лучше будут.

Обе, словом, хорошие, хоть и разные совсем. Они и к ядерной атаке готовились по-разному.

Уля сразу взяла лопату и пошла в картошку. До вечера рыла она окоп и уже затемно, еле выбравшись, повалилась спать. Дарья же по хитрости рыть яму не стала, а отбила стойку (косу) и на лугу до вечера косила, в таком, правда, месте, откуда Уля ее не видела. Спать легла рано.

Репродуктор проснулся позже бабушек. Они, уже в сапогах и приодетые потеплее, находились в ожидании атомной тревоги. Уля сидела на лавке, прижимая к животу пол-литровую бутылку с водой, краюшку хлеба и кусок пиленого сахара, завернутые в чистую белую тряпочку. Дарья платок надвинула вовсе на глаза и, опершись на ухват, смотрела с недоверием на динамик. Тут он и заголосил.

Бабки выбежали на двор и помчались в огороды. Уля соскользнула в противоатомную яму и затихла. Дарья же, добежав до картошки, оглянулась, резко присела пониже между рядками и, нагнув голову, закрыла глаза, справедливо полагая, что волна от бомбы если и пойдет, то ее, поскольку она ниже картофельных кустов, как-нибудь да обкатит.

Так посидели они сколько-то времени, пока я не позвал их домой, сказав, что объявили отбой. Дарья помогла Уле выйти из убежища, и они, отряхивая юбки, пошли пить чай.

– Ты-то как, живая вся? – спрашивала Уля.

– Да вроде бы, – говорила Дарья. – А чего было-то?

– Я не видела. А ты?

– А я глаза закрыла, да и всё! – сказала Дарья.

Уля кивнула согласно и поставила самовар на стол.

– Как думаешь, сколько она стоит, бомба-то?

Дарья метнула взгляд на Улю и с опасением все же, что не поверит, сказала:

– До тысячи рублей!

– Одна? – охнула Уля.

Дарья поняла, что хватила.

– Ну уж не меньше пятисот!

– Ой-ой-ой! – Уля закачала головой. – И думаешь, эдакую-то ценность станут они на Ежемень бросать?

Дарья не ответила. Отвернулась в окно.

Уля продолжала:

– На Смутово еще может…

– И на Смутово не станут, – резко сказала Дарья. – А вот на Верьколу могут – там маслобойня!

Уля в ужасе зажала рот рукой:

– Да там ведь и правление.

Дарья засопела и опять отвернулась в окно.

– Это все Англия, – вдруг сказала она. – Англия, Англия – она!

– Ой не знаю, Дарьюша! Ой не знаю!

– Она ведь на островах! – с сомнением сказала Дарья.

– Вроде.

– Так надо на нее вперед кинуть – она и затопнет.

– Там ведь и добрые-то люди, верно, есть, – с укоризной сказала Уля.

Дарья и сама засомневалась, однако других средств защиты Ежемени от атомной напасти придумать пока не могла, а для решения вопроса выбрала Британские острова, поскольку имела самостоятельное к ним отношение со времен нападения Антанты на нашу страну.

Надо обязательно здесь сказать, что уверенность Дарьи в успехе операции по затоплению островов была основана не на голом пинежском патриотизме и тем более превосходстве двух бабок в живой силе и технике, а на столь уважаемом в Британии историческом прецеденте. Состоял он в том, что жители Ежемени и Смутова в 1918 году уже имели одну победу над Антантой, когда подружка Ули и Дарьи бабушка Марья (тогда еще девка) поймала рукой аэроплан королевских воздушных сил, недружелюбно кружившийся над Пинегой.

Поражение Антанты под Ежеменью было (как пишут о важных событиях) тем более знаменательно, что новая власть не вполне проникла в сознание буквально всех жителей Пинежья, молоточной связи со столицами у них не было, а передвигались пинежане мало. Летом пришел по большой воде пароход с названием, значение которого тогда было непонятно, а теперь забыто, хотя ходил он по Пинеге довольно долго.

Появился он под красным флагом, на тот момент характерным для Архангельска, но вскорости, пока от «великой суши» не опала вода, уплыл, оставив в Ежемени, Смутове и других деревнях известие о наступлении, по-видимому, новой жизни.

В следующий раз пароход прибыл под триколором. Приплыли белые. Они отменили новую жизнь, велели жить по-старому. А тут так и жили… Когда вода в реке стала падать, белые уплыли, сообщив напоследок, что за ними стоит вся Европа. И довольно-таки нагнали ужаса рассказами о диковинных тогда танках и в особенности аэропланах, против которых вряд ли кто устоит.

Уплыл пароход, а с ним и страхи.

Девки, бабы и мужики жили теперь в некоторой растерянности, не зная, какая в Архангельске власть, подозревая все-таки, что не красная, потому что их бы как-нибудь предупредили…

Свои, деревенские приверженцы Советов в открытую убеждали, что похвальба и угрозы последних посетителей пусты и неосновательны. Жители Ежемени и Смутова, а с ними Улька и Дашка, соглашались, может, оно и так, однако же – аэропланы!..

Случается, к хорошему событию подыскивают и героя хорошего: чтоб собой высок, телом свеж. Как, например, в истории с аэропланом Марью, крохотную, суглобенькую старушку (она и в девках была с вершок), заменяли не раз ее мужем Петром. А он, ей-богу, красавец: двухметрового роста, плечи – косая сажень, борода роскошна, глаз – голубой. И прямой, как офицер на балу, только солдат. Ну прямо былинный дед.

А самолет поймала все-таки Марья.

Дело было так. В необъятные просторы Архангельской губернии залетел аэроплан британских вооруженных сил и заблудился. Ну конечно, они привыкли у себя там надеть очки, краги, кепи или шлем и летать вдоль шоссейных и чугунных дорог, над своими Манчестером и Вестминстером или на крайний случай перелетать через Ла-Манш, где оба берега видать. А тут, как компас ни верти – хоть юг, хоть север, хоть другие страны света, – лес, болота, да и всё!

Вот воздухоплавают они на своем «фармане», «вуазене» или «ньюпорте» уже без вращений пропеллера, поскольку бензин, по видимости, подошел к своему концу, и, плавно снижаясь, садятся на полянку между Смутовом и Ежеменью. Выскакивают в кожаных ботинках, штанах и куртках, чего, кстати, там сроду не видывали. Вытаскивают из аэроплановой каморки банку, припасенную на всякий случай, переливают горючее в бак и лезут обратно в кабину.

Тут, если честно, оробели жители, поняв, что это, скорее всего, аэроплан и есть, что ждать от него можно только нехорошее, да и люди очень в этих краях небывалые, с угрозой на кожаных ремнях…

Уж было собралась взлететь диковинная машина. Чихнула громко, от чего собаки под амбары залезли, покрутила винтом и по малой неисправности затихла ненадолго. И тут подбежала к ней Марья, цоп за пропеллер – и держать. Русская женщина ко многому привыкла и боится немногого.

Те из кабины сердятся, по-английскому из-под очков кричат, наверное: «Контакт! От винта!» – а она обмерла и не пускает.

Люди видят: что ж, совладала! Бегут на помощь и Дашка с Улькой.

А британцы понимают – поражение. Вышли, скажем, какие-нибудь сэр Алекс и сэр Макдональд, посокрушались для порядка, да и затихли, переживая. Аэроплан из любопытства и по надобности разобрали, а летчики еще долго жили на Пинеге, один даже женился здесь и теперь покоится на сельском кладбище, а другой потерялся в лесах и во времени…

Баба Дарья и баба Уля сидели у теряющего свет окошка и вспоминали давние годы. Получалось, что жизнь и их не обедняла событиями, и что посильно участвовали они и в борьбе с интервенцией, и чем могли фронту помогали (на сплаве вместо мужиков), и мировое соответствие и защита Отечества от ядерной войны им не все равно.

Маленькая деревенька с ягодным названием Ежемень со всеми своими жителями – бабой Улей и бабой Дарьей – тоже не бесполезными оказались, а нужными. И хоть в большой нашей истории они, может, и не найдут места по малозначительной пользе их в хозяйстве и политике, но уж в сердце нашем для них, надеюсь, пристанище найдется.

Они сидят уже в темноте, и Уля, чтоб не спугнуть воспоминания, не зажигает свечу.

– Большая жизнь прокатилась, Дарьюшка, и много всего такого в ней было хорошего и другого.

– Верно-верно. Спасибо за чай-сахар, Ульяна.

– Спасибо и тебе.

На дворе уже темно, и звезды, не яркие, а дающие ровный чистый свет, освещают деревеньку Ежемень на берегу реки Пинеги, которая протекает по нашей земле.

Так жили на белом свете баба Уля и баба Дарья…

Байничек

Вечером Анна Тимофеевна, женка деда Семена, рассказывала сказки.

Дед в это время готовился к чаепитию. Он устроился у самовара. Взял с лавки картонную коробку, где лежало все необходимое, строго посмотрел на Анну Тимофеевну и сказал: «Никаких чертей нет!» Бабушка затихла на полуслове и засеменила к столу расставлять чашки. Дед позволил бабушке налить ему чай, но сластить не стал, а натолкал в свой отдельный стакан сухарей из коробки и, когда они размягчились и впитали влагу, выложил на блюдце…

Анна Тимофеевна осмелела и, видя, что дедушка отвлекся, цокая, стала рассказывать страшную историю о том, как Васька-сплавщик, отпраздновав Петров день, поехал ночью на телеге через лес. Дотрусили лошади до мостика через речку и встали как врытые. Он их кнутом перетянул и как заблажит: «А ну, пошел!» А кони головой мотают: не хотим, говорят, на мост, ни за что! «Ладно. Тогда я один пойду!» – и пошел. Дошел-таки до середины мостка, глянул в воду, а оттуда… ка-а-ак гыкнуло! Только утром его сплавщики нашли. Заснул от страха. «Чего было-то, Васька?» – спрашивали, а он: «Русалка пугнула».

Дед оторвался от дела, выпрямился и прогремел: «Нету русалок!» Анна Тимофеевна замерла. Хозяин же достал мешочек, окатал аккуратно края, ложечкой зачерпнул сахарный песок, посыпал им распаренные сухари и стал неторопливо есть.

Анна Тимофеевна налила мне чай и, замерев, следила за мужем. Когда-то, еще в Первую мировую войну, дед Семен служил в артиллерии. С тех пор он стал материалистом и часто пугал добрейшую свою бабушку-сказительницу словом «деривация», опровергая ее рассказы.

Вот и теперь. Закончив чаепитие, он аккуратно уложил сахар, сухари, вымытые Анной Тимофеевной стакан, ложку и блюдце в картонную коробку и заключил:

– Все это – деривация. Давай спать повалимся.

Лампу загасили, и изба затихла. Северная луна освещала деревеньку Юбра, разметавшую серые дома по зеленому, без тропок и дорог, крытому короткой густой травой холму. Спать…

Вдруг я услышал тонкий писк, потом звук мягких шагов внутри печки и сел на кровати, вслушиваясь.

– Не бойсь, это байничек, – объяснил спокойно дед Семен. – Домовой. Он незлоблив. Шалит, бывает. Байну не топим давно, он в дом и перебрался.

Я лег: ну вот – байничек. А говорил: деривация, деривация…

Дядя Гриша

Летом город нагревается за день, а ночью отдает тепло. И запахи, которые были чем-то иным до того, как мы их вдохнули, пугают своей ненужностью. Это и не запахи вовсе. Зимой мокрые от химии мостовые, белая соленая грязь на обуви и одежде… Почти ничего естественного. Все, что окружает горожан, вынуто из земли, обработано по умению и сложено по вкусу и моде. Рационально. Замученная механизмами бывшая природа окружает нас и днем, и ночью. Даже деревья и те растут не по радости, а по уму.

Технологично живем. Хорошо. Одноразово. Заменяемо. Без деталей и особенностей.

В Москве нет городских сумасшедших (или они неотличимы от практически здоровых жителей), рассосались чудаки и сумасброды – тоже нетехнологичные в этой жизни. Неосмысленная улыбка внутрь себя (без задачи кого-нибудь унизить) – редкость. Я не скорблю о приметах старого города. Лишь констатирую, что многие исчезли бесследно, как будка чистильщика дяди Гриши у магазина «Армения». Он был необязательной деталью городской жизни. Но без него образ Пушкинской площади утратил почти домашнее тепло.

Ты садился на детский стульчик, ставил ногу на деревянный пьедестал с выемкой для каблука, и он начинал. Сначала вставлял картонные «щечки», чтоб не испачкать ваксой носки, потом немыслимой пышности («из скунса – это такая африканская обезьяна») щетками смахивал пыль, потом гуталином («на три четверти заграничным») мазал, без особой, впрочем, щедрости, твои башмаки и другими щетками, верно, уже из европейской обезьяны, наводил колокольный блеск. При этом он не без озорства оценивал правителей и футболистов, тебя самого и известных артистов кино. И женщин. Вообще. Как материю. Нет-нет, без сальностей. Даже без слов. Одними бровями.

Видя, что его фотографируют, он иногда принимал эдакие, знаете, позы, не прерывая разговоров с прохожими.

Напечатав как-то в газете его карточку с доброжелательной подписью, я пришел к будке. Дядя Гриша был холоден.

– Не ожидал от тебя, – сказал он грустно. – Дружили. Ботинки тебе чистил ненашим кремом, а ты так нехорошо поступил.

– Что ты, дядя Гриша, я же прославил тебя.

– Прославил… Начальница домой позвонила. Вот, Гриша, говорит, куришь на рабочем месте – фельетон про тебя в газете и напечатали.

– Читай сам! – Я дал ему газету.

– Я еще не умею хорошо.

После совместной читки он повеселел настолько, что подарил мне коричневые шнурки и баночку гуталина – того самого, на три четверти… Дома я посмотрел на донышко и прочел то, что и должен был прочесть: «Мосбытхим, ц. 12 к.».

Теперь на месте дяди Гриши – рекламная тумба.

Площадь используется рационально.

Арсеньев

Когда настанет момент каяться в грехах – вспомните, сколько раз вы обижали невниманием своих близких. Кто потерпел от вас больше – враги или друзья?

…На бумаге ловко вспоминать. Открываешь дверь, улыбка радостная и совершенно искренняя – вот и я!

– Где ты был, сынок? (Дружище, любимый, любимая.)

– Дела… Жизнь черт-те что… Выборы… цены… командировки… кому верить… но я думал… вот и сегодня… еле вырвался…

– Наливай!

И до утра. Первая половина – воспоминания о простых совместных радостях и отчет о раздельно прожитых временах с оттенком самоиронии и принижения роли твоей личности в истории. Вторая половина – совместные планы на будущее с интонациями Манилова, с перспективой ершей в ведре, напечатанных фотографий, написанных статей, клятвами (искренними вполне) встретиться через неделю… и далее со всеми остановками…

Мой добрый друг Арсеньев Всеволод Михайлович. Журналист, фотограф, художник, рыбак (какие он делал поплавки!), геолог, между прочим. Мой первый учитель.

Более сорока лет назад я открыл дверь отдела информации «Комсомольской правды». За столом у окна сидел серьезный человек в очках и курил, прищурившись. Это был Арсеньев. К тому времени он был известен и почитаем как тонкий мастер очерка, орнаментированного замечательными фотографиями.

– Значит, снимаешь, – буркнул он, не поднимая головы, – покажи негативы.

Я ждал приговора. Он молча смотрел целлулоидные полоски.

– Резко! – оценил мое творчество Арсеньев и отвернулся к окну.

Потом я ездил с ним в командировки, жил в его доме, ловил окуней его снастями… Я научился у него многому, но одно дело мне по-прежнему не удается. Прийти в обещанное время. Прости, Волик (Гоги, Оля, Сережа, Виталий, Марина, Генка – далее список имен).

Вот и я!

Уланова

Галина Уланова – на фоне зала Большого театра. Случайный снимок. Негатив (потерянный и чудом найденный в день ее кончины) на всю засвеченную пленку один, но как будто только этого снимка я и ждал. На нем, кажется, Уланова похожа на наше представление о ней и на себя самое. Можете поверить на слово, поскольку проверить нечем.

Публичный образ, который несет человек, актер в особенности, не всякий раз совмещается с реальным. Возникает некоторое несовпадение красок, какое бывает в скверной печати.

Здесь же все четко. Как на монете. Строгая, аскетичная, твердо определившая, что ей назначено в жизни и как это назначение осуществить. Точнее, осуществлять, потому что, зная направление движения, она не видела его конца. И в этом была Художником. А непрерывность движения была гарантирована тем, что она – Профессионал.

Она не отвлекалась на то, что не касалось ее работы. Труда, труда… Сказать, что она занималась искусством, она не могла. В этом была не характерная для нее выспренность. Была не публичной, не любила давать интервью и рассказывать о себе. А уж ее мнение об окружающей ее среде не слышал никто.

Тем более я оценил ее доверие, когда с возмущением Уланова обобщила: «Они (!) не дали захоронить прах великого Шаляпина по-человечески. Не разрешили отпеть в Бетховенском зале и даже не пригласили оркестр. Поминки были унизительны. Какой стыд!» Вероятно, это был один из немногих эмоциональных взрывов великой танцовщицы. Они ее все-таки раздражали.

Жизнь Галины Сергеевны – вся – была подчинена балету. Даже дома подарки и памятные вещи не раскладывались по полкам, а лежали как попало, чтобы потом, когда балет уйдет из ее жизни в воспоминание, она могла заняться приведением предметов в ожидаемый ими порядок. До них так и не дошла очередь.

На месте лишь зеркало, необходимое для работы; диван, необходимый для отдыха; автопортрет Анны Павловой как символ предтечи и фотография Греты Гарбо – актрисы, которая привлекала Уланову своим искусством и образом.

Они с Гарбо однажды приблизились настолько, что смотрели друг другу в глаза, но не обменялись ни единым словом. Толпа поклонников, окружившая дом, где жила Уланова, не дала окруженной своими поклонниками Гарбо подойти к двери. Они увидели друг друга через окно. Две большие актрисы не смогли преодолеть препятствие, которое создали своим искусством, и навсегда остались наедине с собственными представлениями о мимолетном визави.

Охраняя себя от чрезмерного общения, они, наверное, испытывали дефицит теплоты. Всемирная любовь через стекло ее не компенсирует.

Фотография Улановой, которую я тогда снял, тоже изображение через стекло. Чистое, оптическое, ловко сработанное японцами, которые ее боготворили, – но все-таки через стекло. Я, бродивший с нею по Большому театру в поисках этого изображения, свидетельствую, что за ним был – живой человек. Небольшая великая женщина, всей громадной силой таланта охранявшая свое право на слабость.

Смоктуновский

А представьте, был бы у нас такой президент, как Смоктуновский. И смотрел бы он на свой народ, и народу было бы неловко пребывать в злобе и жестокосердии, не любить в себе Бога и не следовать (хотя бы приблизительно) заповедям, а, наоборот, желать глада и мора тому, кто верит в своего (а тем более в твоего) Бога. И был бы сей народ талантлив настолько в терпимости своей, что устыдился бы своей гордыни и попробовал избавиться от пороков, а не лелеять их. Или хотя бы подавил пороки на какой-то час, а там, глядишь, и привык бы жить по придуманному Им плану.

А кто противился, тот попал бы под другой справедливый взгляд, скажем, премьер министра, в роли которого я вижу Олега Ефремова, и тут уж коль и не хочешь, а будешь добрым человеком, свинья ты эдакая.

Гений выбирает среду обитания. Он привередлив и терпелив. Порой ему удаются быстрые решения, и, глядишь, он уже властвует в еще детской пушкинской курчавой голове или моцартовской в паричке с букольками, удивляясь своему раннему и зрелому успеху. Иногда гению приходится трудиться многие годы на лесах Сикстинской капеллы и в мраморной пыли, чтобы убедить своего господина – Ты!

У гениев разные привязанности, масштаб и привычки, но одно условие обязательно для вселения в избранника – его озабоченная трудом душа.

Гений выбрал юного рыжего сибиряка с оттопыренными ушами и голубыми наивными глазами (не забудьте про эти глаза!), устремленными куда-то вверх. Он не давал мальчику оступиться, но и не помогал. Впрочем, тот чувствовал, что кем-то охраняем. Смоктуновский рассказывал мне потом, что выдержал под Киевом три пехотные атаки (почти невероятно!) и уцелел (их осталось всего четверо бойцов, а сто тридцать погибли), получив медаль «За отвагу». Он попадал в плен, бежал из него, вернулся в армию, довоевал до Победы и, оставшись живым, вернулся в Красноярск поучиться на актера. Однако, получив «минус тридцать девять городов» как побывавший на вражьей территории, отправился в Норильск на нищенское существование в местном театре.

Оттуда в байковом лыжном костюме, в котором летом ходил по Норильску, он приехал в Москву предлагать себя в столичные труппы, но, видимо, костюмом не вышел. Помыкавшись по Российской театральной провинции, Смоктуновский вновь приехал в Москву, где для начала снялся с женой Михаила Ромма, актрисой Еленой Кузьминой, в маленьком фильме «Как он лгал ее мужу». Гений пока дремал, но уже в следующей картине «Солдаты» по повести «В окопах Сталинграда» фронтовика и достойнейшего человека Виктора Некрасова он приоткрыл глаза. Именно глаза Смоктуновского запомнил на экране Георгий Товстоногов.

– У него глаза (видишь, читатель, «глаза») князя Мышкина! Найдите мне этого Сосновецкого, или как его зовут! – прогудел он, затевавший в то время в питерском Большом Драматическом театре «Идиота», и послал Евгения Лебедева уговаривать Иннокентия Михайловича ехать в БДТ.

Тот даже не ждал этого шанса, который предложил великий Гога, но немного поломался без всяких оснований, пока гений на тридцать третьем году его жизни не повелел ему: «Иди! Твой выход!»

Выход этот случился со второго спектакля (на первом было половина зала. «Кто такой этот Сосновецкий или Смоктуновский?» А на втором и далее висели на балконах). Гений был очевиден и соразмерен той, театральной все-таки роли, для которой (ну, не только, не только) был создан. Ему не всякий раз удавалось уговорить Смоктуновского, что стремительное восхождение (чуть было не написал «вознесение») к актерской вершине есть результат не одного уникального дара, который он в себе знал, не исключительной воли Того, кем был охраняем, но и многих других, тоже не обделенных даром людей, которые своими талантами и знаниями участвовали в его создании.

Между тем сам Иннокентий Михайлович, будучи человеком, получившим от себя очень высокую оценку, в основном принимал партнеров и режиссеров (порой из лучших) как неизбежность и мирился с их профессионализмом и эрудицией (дефицит которой чувствовал поначалу очень остро). Он признавал все-таки их талант и мастерство, призванные помочь ему создать свою жизнь на сцене. Гений не возражал. У того тоже был еще тот нрав. То какую-нибудь роль пропустит вовсе, то иной спектакль не удостоит своим присутствием.

Называя основные свои роли, Смоктуновский вспоминал князя Мышкина (ну, еще бы!), Гамлета, царя Федора Иоанновича, чеховских героев, Деточкина, Моцарта и Сальери и Иудушку Головлева, заметив, что не всякий раз роль ему удавалась.

Спектакль поставил во МХАТе Лев Додин в блистательных декорациях Эдуарда Кочергина. Ольга Барнет, игравшая вместе с Екатериной Васильевой племянниц Иудушки Любиньку и Анниньку, пригласила меня на спектакль.

– Ты должен это увидеть! Правда, может быть, не с первого раза…

Оказалось, что и не со второго.

В третий раз я стал свидетелем театрального чуда. Господи, думал я, неужели человек, каким бы даром ни отметила его природа, в состоянии вселиться в себя другого. Не в себя!

– Вот он! – хотелось закричать, чтобы обратить внимание зала, которому я не доверял. Но хватило страха не нарушить то, что было создано не мной.

Это было лет тридцать назад, а девяносто тому родился Иннокентий Михайлович Смоктуновский. Он прожил недлинную, богатую актерскую жизнь, оставив легенду, которая, поверьте, уступает реальности не только в подробностях. Его гений был озарен, и Смоктуновский был вежлив и исполнителен в его указаниях. Почти всегда.

Нет, возвращаюсь я к началу текста, Смоктуновский хорош все-таки для конституционного монарха. А управление ведет пусть все-таки Ефремов (его гений тоже был не из последних).

– Кстати, как, собственно, выглядит гений? – спрашивают из зала после моей речи.

– Вроде ангела. А вот как выглядит ангел, я не знаю. Ну, разве что… Так как-то…

Лосев

Человек этот был столь могуч разумом, столь многообразно и глубоко образован, что, вступив в его дом на Арбате (еще до свидания с ним), я определенно оробел.

Все намеченные темы разговора показались скудными и недостойными его драгоценного быстро уходящего времени. Казалось, неловко тревожить серьезный интеллект своими любительскими умозаключениями. Алексей Федорович Лосев был профессионалом мысли. Его место – в ряду выдающихся русских умов. Вл. Соловьева, Вяч. Иванова, П.Флоренского, Н.Бердяева, С.Булгакова… А тут я.

Прикрывшись фотоаппаратом как инструментом профессии, в которой чувствовал себя увереннее Лосева, я посчитал необходимым, минимально пользуясь словами, нарисовать образ мощного (к тому времени малоподвижного) человека.

После ареста в тридцатом и лагерей Беломорканала он почти потерял зрение. Толстые стекла очков в старомодной оправе, показавшейся удобной и потому когда-то купленной в большом количестве, чтобы хватило на всю жизнь, прятали глаза.

Казалось, он дремлет. Однако, присмотревшись, я заметил, что он, не поворачивая головы, с пониманием и интересом следит за моими передвижениями в поисках композиции.

Доверие льстило, и я заговорил.

Меня интересовало, над чем работает почти незрячий Лосев и как.

Он завершал восьмитомную «Историю античной эстетики», диктуя сложнейший текст своей супруге Азе Алибековне. Он черпал слова, точно сложенные в формулировки и рассуждения, из своей необыкновенной головы, излагал их в форме, не требующей правки.

Всю жизнь он думал.

«Личность предполагает прежде всего самосознание и интеллигентность. Личность именно этим и отличается от вещи», – писал он в «Диалектике мифа».

До последнего дня своего девяносточетырехлетнего пребывания в этом мире он оставался личностью.

Теперь минуло сто двадцать лет со дня его рождения, и никаких государственных торжеств по этому поводу не наблюдалось. А в «Доме Лосева» на Арбате собрались достойные почитатели Алексея Федоровича, которые после поминального молебна провели конференцию. Их встретила вдова Лосева Аза Алибековна, которой перевалило за девяносто лет.

Я нашел негативы старой съемки и напечатал «фотографии одного вечера с Лосевым», которые внимательные и доброжелательные сотрудники «Дома» превратили в выставку, снабдив их короткими высказываниями Алексея Федоровича:

Хотите быть вечными и молодыми – занимайтесь науками!

Я – ломовая лошадь науки, ходившая в упряжке от зари до зари.

Так будьте добры – изучите миф!

Вот вечность – мгновение, в котором зажато всякое время.

Христианская жизнь – это знание и любовь.

Атеизм – лучшее доказательство бытия Божия.

Имя есть максимальное напряжение осмысленного бытия.

Всего труднее мне переводить неясность в ясность.

Идея вещи есть сама вещь, движущаяся с бесконечной скоростью.

Моя церковь внутрь ушла. Я свое дело сделал…

Слово неисчерпаемо богато. Оно бесконечно богаче понятия.

Материя – паршивый, чахлый, чахоточный бог.

Да нет никакого времени! Есть вечность, и есть жизнь.

Для науки не обязательно знать «да» и «нет» реального существования. Ее дело предположения.

Я писал на всех парах, работал как три вола. А тут мировой дух решил: ща, товарищ Лосев, подождите еще лет десять.

Когда точно были сделаны фотографии, ни я, ни Аза Алибековна, прекрасно сохранившая свою память, свой разум и юмор, мы так и не вспомнили. Давно это было. Точно – при жизни Лосева.

Юрский. Трио

Моя любовь к актерскому, писательскому, а главное, к человеческому дару Сергея Юрьевича Юрского столь велика, что в приступе дружеского восторга я однажды отдал ему все (!) негативы с его изображением. Чего не делал никогда.

Негативы, уверен, не должны покидать дом. Они, как невысказанные мысли, составляют материю моего, а не тех, кто на них притаился, времени. То, о чем я думаю, – это тот же негатив. Проявить его словами и превратить в речь – моя привилегия и воля. И кому хочу сказать эти слова – мой выбор. Отпечаток слова часто теряет скрытую в нем тайну. Он становится доступным толкованию совершенно посторонних людей. Перестает быть исключительно твоим смыслом.

Фотонегатив, рожденный в полной темноте, тоже (почему тоже?) хранит скрытое изображение. Он твой секрет. Превращая его в позитив, я теряю его. Обретая публичность, признание или подозрение, он отвечает на любопытство объекта, которого интересует не кто он, а как он выглядит и как я к нему отношусь.

Как я отношусь к Юрскому, написано в начале текста. Могу развить.

Грим смыт – и обнажилось лицо Сергея Юрьевича Юрского.

Он вошел в жизнь не скоро падающей звездой, но ярким и чистым светом, балующим нас еще и теплом. В нем нет ничего случайного и ничего закономерного. Дар велик и исключителен: создавать всякий раз то, чего не было, и искренне удивляться, что его поняли и любят.

Он очень серьезный человек – этот Сергей Юрьевич Юрский, образованный и тонкий. В нем постоянно происходит тщательно скрываемая и вполне драматическая жизнь, которая доходит до нас какими-то квантами (порциями, иначе говоря), которые нам отпускает мастер с известной мерой скупости, продиктованной талантом, достоинством и вкусом.

Мы – современники Юрского – не вполне, возможно, осознаем, с кем имеем дело. Ну, тех, кто раньше жил, понять можно, у тех, кто живет потом, шанс разобраться еще сохраняется, а вот мы… Надо не пропускать. Ни одного его явления: в театре ли, на филармонических подмостках, в журнале с прозой, в книгах со стихами…

Люди, которые влюбились в него (и поверили) со времен Чацкого, Тузенбаха, с первого его чтения «Евгения Онегина» и телевизионной «Фиесты», имеют счастье следить за ним вплоть до «Стульев» Ионеску, до Бродского, Пастернака; кто зачитывается его рассказами, театральными откровениями и стихами, тот может догадываться, что Сергей Юрьевич Юрский – ренессансный тип. Для такого звания (призвания) мало все это уметь – надо все это иметь внутри.

Виноват! Люблю его. И то, как он лепит (для мастеров Возрождения скульптура обязательна) объемные образы, и как словами и жестами «на воздухе пустом» рисует картины, придуманные другими поэтами и писателями… И как он говорит «люблю», и как думает…

Получился панегирик? Я рад.

Однажды, когда он читал в ЦДХ «Сорочинскую ярмарку», в зале погас свет. Зритель не сразу сообразил, что это накладка. А через минуту решил, что он и не нужен был Юрскому. Темнота смыла «грим» жеста и мимики, оставив Сергею Юрьевичу один инструмент – голос. И этого оказалось достаточно для великолепного спектакля…

Пусть Юрский смывает грим. Не страшно. Важно, что не смыто лицо.

А негативов все-таки жалко. Впрочем, они реализовали свое право затеряться, а я реализую свое – вспомнить, что на них было. Нет, гениального Чацкого не снимал я, и «Карьеру Артура Уи», и Тузенбаха… (В БДТ с этим было строго.) Ну, так я фотографировал ведь не театральных и киногероев Юрского, а его самого. Начало случилось с вечера рассказов Бабеля (ах, какой он чтец!) в репетиционном зале Театра имени Моссовета (для труппы) и снимка после первого московского спектакля в грим-уборной. Ну и дальше – по нашей жизни: спектакли, где он и режиссер, и актер, и таинственный автор, блистательное телевизионное чтение «Графа Нулина» и «Евгения Онегина», второе после черно-белого питерского, и встречи, и застолья, и общие дорогие друзья.

(Ах, конвертируйте мысли – если они есть – в слова! Ах, печатайте снимки! Они живучей негативов.)

И вот, пожалуйста, из вороха старых карточек вываливается чудо: Раневская, Неёлова и нависший над ними Юрский. Эдакий Бунюэль. Маленькое молчаливое представление себя в роли себя. Если есть созвездие из трех звезд – то вот оно.

В Театре им. Моссовета Юрский ставил Островского «Правда хорошо, а счастье лучше». И пригласил восьмидесятитрехлетнюю Фаину Георгиевну на роль Филицаты. Он и сам там блистательно играл Грознова. А как они там пели: «Кого-то нет, кого-то жаль…» Дмитрий Покровский, собиратель настоящего русского песенного фольклора, создал эту первоклассную музыкальную сцену. «Его здесь нет, а я страдаю все по нем. Ему привет, ему поклон».

Я попросил Юрского, чтобы он обо мне замолвил слово перед Раневской.

– Приходите, но возьмите с собой Неёлову. Я ее очень люблю с той поры, как мы недолго работали в одном театре. (Моя версия.)

– Мариночка, деточка моя! Приходите ко мне и можете взять с собой этого журналиста. (Версия Неёловой.)

Мы подружились с Фаиной Георгиевной на две-три встречи. А в тот раз, когда пришел и Юрский, я взял фотоаппарат и сделал несколько снимков: Раневская. Раневская и Неёлова. Раневская, Неёлова и собака Мальчик. Эти негативы сохранились, а негатив с Сережей я ему отдал. И временами печалился в разлуке об этой карточке.

Она пока не отыскалась. Нашлись слова.

Боннэр

У нее была своя жизнь, но мы связываем судьбу Елены Георгиевны Боннэр с великим российским гражданином Андреем Дмитриевичем Сахаровым.

Не всю.

С Сахаровым я познакомился в начале марта семидесятого. Он овдовел и жил с детьми возле института, который носит имя Курчатова, с которым работал над созданием термоядерной бомбы. Три Золотые звезды Героя Труда еще хранились в ящике стола. Сфотографировав и побеседовав с Андреем Дмитриевичем, я ушел из его квартиры и жизни как элементарная частица его опыта общения (в ту пору еще не богатого), чтобы потом, спустя шестнадцать лет, встретить его на Ярославском вокзале после ссылки из Горького и на следующий день постучать в незапертую дверь с единственной уцелевшей фотографией той, старой, съемки (чуть ли не первой легальной) в качестве знака, что я не засланный казачок, а журналист. (Хотя кто сказал, что нельзя совмещать профессии?)

Дверь мне открыла энергичная женщина в очках с толстыми плюсовыми стеклами. Я видел ее накануне. Она первой вышла из вагона поезда № 37 и весело, но решительно скомандовала зарубежным журналистам, засверкавшим блицами:

– Нечего меня снимать. Сейчас выйдет Сахаров – его и снимайте!

Теперь Боннэр стояла в дверях.

– Ну?

Я предъявил довольно большую карточку Сахарова семидесятого года с дарственной надписью и датой.

– Десятое марта? Мы были еще не знакомы с Андреем Дмитриевичем. Я впервые увидела его осенью. Входите!..

Она впервые увидела его в конце семидесятого в Калуге на судебном процессе над диссидентами Вайлем и Парамоновым, куда правозащитников не пускали, а Сахарова остановить милиция не решилась. И поначалу он ей не понравился своей обособленностью.

К пятидесяти годам он был вдов. Жена Клавдия Алексеевна умерла от рака, и Сахаров отдал свои сбережения на строительство онкоцентра, чтобы там могли спасать других жен и мужей. У него осталось трое детей: две взрослые дочери – Татьяна и Люба и четырнадцатилетний сын Дмитрий.

У Елены Георгиевны двое своих – Алексей и Татьяна.

Два взрослых человека полюбили друг друга, но сахаровские дети и после свадьбы в 1972 году не приняли мачеху. Да она и не очень старалась преодолеть отчуждение. Большой семьи не случилось. А любовь была.

Вечерами они раскладывали на кухне лежанку на книгах и радовались друг другу. В двух других комнатках, насквозь смежных, ночевали дети и мама Елены Георгиевны – старая большевичка. Летними рассветами Люся в халате и тапочках выходила с Андреем Дмитриевичем на мост через Яузу и ловила такси своему мужчине, которому надо было вернуться домой к детям.

На «объекте» он больше не работал – участие в диссидентском движении и статья «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» сильно насторожили партию и правительство и настроили их агрессивно к одному из отцов отечественной водородной бомбы.

Потом разнообразные толкователи судеб будут писать и говорить о вредном влиянии бывшего врача-педиатра, фронтовой медсестры и бывшего члена РКП(б), дочери двух заметных революционеров, на ученого-атомщика. И будет это полной ерундой.

На Сахарова даже в бытовом плане повлиять было сложно, а уж корректировать его идеи – тут любовь, власть, репрессии были бессильны.

Как-то я сказал ему:

– Вы, Андрей Дмитриевич, в своих требованиях и предложениях некий приемлемый для вас компромисс могли бы допустить.

– Знаете, Юра, в моих предложениях и требованиях этот компромисс уже заложен.

Вероятно, они были счастливы. Восемь лет до Горького. И в Горьком, несмотря на слежку, голодовки и болезни.

Они держались вдвоем и вдвоем вернулись в 1986 году в Москву.

22 декабря два не очень молодых и не очень здоровых человека – мужчина и женщина – сели в поезд. Такое замечательное произошло событие в их жизни: они вместе вошли в вагон.

Андрей Дмитриевич был так поражен этой обыкновенной человеческой возможностью, что описал ее в дневнике. Семь лет ссылки (без месяца) он временами провожал Елену Георгиевну на вокзал до московского вагона и возвращался в горьковскую свою, прослушиваемую и просматриваемую, квартиру беспокоиться о неважном здоровье жены и ждать.

Бог одарил Елену Георгиевну и Андрея Дмитриевича любовью и тем защитил их. Они были хорошей (как чувствовалось им) и не вполне правильной (по мнению тех, кто точно знает, как кому жить) семьей. Степень влияния их друг на друга была ограничена их самостоятельностью и терпимостью.

Люди, нуждавшиеся в их участии и помощи, делали их московскую жизнь разнообразной и насыщенной, но ничего не добавляли в их отношения. Напротив, они расходовали время, которое Андрюша и Люся могли бы провести вдвоем.

Общественное мнение, желая объяснить, как выдающийся советский ученый, трижды Герой и многократный лауреат, превратился в главного врага системы, даже желая его оправдать отчасти, придумало легенду о скверном влиянии жены.

Ну да, у нее характер! Она с боем могла вынудить его сменить старую кроличью шапку или спорить по поводу статьи. Он даже прислушивался к ней, если находил серьезный аргумент, но если был не согласен с услышанной мыслью, кто бы его переубедил?

Иногда из чувства самосохранения, из-за опасения за близких и окружающих Елена Георгиевна пыталась уговорить Андрея Дмитриевича чего-то не делать, но у нее ничего не получалось.

Зато он дарил ей цветы, писал стихи и принимал на себя всю горечь агрессии, которая приходилась на ее долю. Доля была велика. Он защищал ее как единомышленника и как свою женщину и даже влепил пощечину одному именитому негодяю, оскорбившему ее в книге.

…Они уезжали из Горького как люди. Она хорошо знала маршрут. На нем у нее воровали рукописи, высаживали из вагона, унижали, мешали добраться до врачей. Он же ехал в Москву из Горького в первый раз. Его очень волновало, будет ли холодно в столице, потому что ей с больным сердцем нельзя было выходить на сильный мороз. О себе он, по обыкновению, не думал. Они вспоминали друзей и предполагали жизнь в своем доме. Она кормила его обязательной в поезде и теплой еще курицей, потому что ничего холодного он не любил. Это был нормальный выезд мужа и жены, с той лишь особенностью, что покидали они город, из которого не надеялись выбраться, и даже подыскали себе место на горьковском кладбище… Но умер он в Москве через три года жизни, о которой еще рано напоминать. А может быть, уже поздно.

Оставшись без него она продолжала жить, и думать, и действовать, как если бы он был рядом. Есть его архив, есть книги и статьи, немногие друзья, есть его мир. Только его самого нет.

– Знаешь, Юра, я все время ловлю себя на том, что формально живу «до и после», а внутренне ощущаю, что мы все время вместе.

Теперь они вместе на все время.

Тогда из горьковского поезда на перрон она вышла первая. Он – следом, в сбитой набок кроличьей шапке.

Горбачев обнаружил, что не было никаких документов Политбюро о высылке их в Горький, и это позволило ему вернуть Сахарова в Москву без проволочек.

Войдя в их квартиру с фотографией-«пропуском», я задержался там на долгие годы. Писал очерки, снимал (увы, немного – где-то около полутысячи негативов сохранилось) и беседовал.

Однажды Андрей Дмитриевич прочел мне лекцию – вторую в его жизни. Первой были удостоены студенты-физики. Но она оказалась слишком сложной в его изложении. Я и вовсе ничего не разобрал – ясно было только, что он говорил по-русски. Боннэр, которая жарила котлеты и усвоила не больше меня, повернулась от плиты и сказала:

– Ты понял, о чем тебе говорил великий физик современности?

– Люся, – сказал Сахаров серьезно, – может, я и мог бы стать великим ученым, если бы занимался только физикой, а не проектом.

Елена Георгиевна интонацию уловила и возражать не смела.

Они вообще умели слушать друг друга.

Опыт литературного секретаря помогал ей стилистически редактировать (весьма щадяще) сахаровские тексты, и они часто сидели на кухне, разбирая бумаги. Она была своеобразным фильтром, охраняющим академика от огромного потока просьб.

Пока он работал на «объекте», государство берегло его пуще глаза. Он не мог сам пойти в музей, в театр, прогуляться по городу. Не умел плавать, кататься на велосипеде. Боннэр проживала с ним его новую жизнь. А когда Андрея Дмитриевича не стало, начала проживать и ту, что была задолго до нее. Писала книги о его семье, о своей, готовила к печати его тексты.

Последние годы она жила в Бостоне рядом с детьми, внуками и врачами, которые ее лечили. Там она придумала и осуществила «параллельную биографию». Параллельную той, что когда-то написал Андрей Дмитриевич.

Как-то летом я пришел на сахаровскую кухню и предложил Елене Георгиевне вспомнить всю ее жизнь с Сахаровым. Честно.

– Говорим обо всем без запретных тем. Я расшифровываю и отдаю вам. Вы, что хотите, вычеркиваете.

– Но и ты мне говоришь всё!

Весь июнь мы сидели на кухне, ели котлеты и говорили о жизни и любви. Получилось 600 страниц машинописного текста. Я отдал его Елене Георгиевне и через несколько месяцев получил один экземпляр обратно с правкой фамилий и дат, с вставками и без единого сокращения.

«Делай с ним (текстом), что хочешь, и разреши мне использовать его для параллельного дневника». Я закавычил смысл, а не точные слова. Дневник напечатан. Мой текст лежит.

Зимой одиннадцатого я попал в Бостон. Мы разговаривали и выпивали с ее друзьями и соседями Максимом и Машей Франк-Каменецкими. Она пригубила по поводу своего восьмидесятивосьмилетия и сказала, что хочет лечь на какую-то сложную операцию на сердце, но в Америке ее не делают. Она была бесстрашна, хоть и слаба. Мы с ней покурили и попрощались.

Герман

Он складывал из кадриков-кубиков жизнь, больше похожую на настоящую, чем настоящая жизнь.

Не в шесть дней он создавал свои киномиры, но в шесть лет, добиваясь на плоском экране трехмерности, теплоты теней и божественной достоверности, мучающей сомнениями, страхами и осознанием своей уместной беспомощности в современном ему обществе.

Алексей Герман в нашем кинематографе был из последних, которые не спрашивают и не отвечают, почему все происходит, а мучительно и достоверно, вместе с отважными и разумными товарищами по мучительному процессу, думают: почему?

Диалог выдерживают не все. Ни в отечественных кинозалах, ни в фестивальных дворцах за рубежом. Понимающих вообще немного. Я помню просмотр фильма Феллини «Репетиция оркестра» в Москве, когда билеты спрашивали за квартал, а к концу сеанса осталась хорошо если четверть собравшихся.

Что поделаешь, желающих что-то понять много меньше, чем понимающих всё. Они не виноваты. Они хотят забыться, а Герман возвращает им память. Они хотят бездумья, а их заставляют задуматься. Они хотят любить сильного, а им говорят – люби искреннего. Он требовал от них усилий, а они жаждали инерции.

Он обижался, крупный, печальный, неудобный ворчун-философ. Небывалый художник, рисующий светом на белой, натянутой перед нами простыне картину разрушения, героизма, подлости, страданий и преодоления.

В Германе была здоровая болезненность. Та болезненность, которая мешает человеку превратиться в животное.

Не будем сочувствовать его судьбе, будем завидовать. И попробуем понять, что Алеша хотел сказать. Он ведь так хорошо улыбался. Жаль редко.

Боровский

Вечером Пушкинская улица оживала… Свободные от спектаклей актеры киевского Театра русской драмы, оперные певцы, балетные танцовщики выходили потоптать качающиеся тени каштановых листьев и подышать воздухом, который, несмотря на близость к Крещатику, был свеж, пахуч и вязок.

Киев тогда не был театральной провинцией.

Вот лучший Федя Протасов русской сцены Михаил Федорович Романов, опираясь (разумеется, образа ради) одной рукой на трость, другой на жену, красавицу из немого кино «Праздник святого Йоргена», Марию Павловну Стрелкову, проплывает вниз к бывшей Фундуклеевской. Вот Константин Павлович Хохлов, соратник Станиславского, блистательный Олег Борисов, невероятный Павел Луспекаев…

А на другой, оперной, стороне – Поторжинский, Петрицкий, Гмыря, Литвиненко-Вольгемут…

Пушкинская была не просто улицей, не только остроумным и беспощадным критиком новых спектаклей и актерских работ, она сама была сценой. Там блистали мастерством в живой интриге. И действующим лицом мог стать каждый, кто попадал на покатый ее тротуар, – от суфлера-меломана, которому в будку провели наушники и он, забывшись от счастья, слушал во время спектакля (который вел!) оркестр Бернстайна и дирижировал, насмерть перепугав актеров, ждавших подсказки, до народного артиста или городского сумасшедшего Шаи, торговавшего журналами и переносившего все театральные новости.

Но никто, даже мой любимый учитель в журналистике, несравненный Аркадий Романович Галинский, мудрец, умница и провидец, не мог угадать в совсем молодом человеке по имени Дэвик, помогавшем главному художнику Театра русской драмы Савве, выдающегося сценографа двадцатого века Давида Боровского – мастера, в значительной степени определившего современные направления этого искусства.

Слава знаменитой Таганки, удачи многих драматических и оперных спектаклей на лучших сценах мира обусловлены участием в них Давида Боровского, он понимал и видел в текстах и вокруг себя то, что…

Тихий, мудрый, неспешный, ироничный, очень домашний человек, почитаемый в мире театра непререкаемым авторитетом и безусловным классиком жанра, прижимает меня к груди, чтобы я замолчал:

– Перестань!..

Но я успеваю увернуться и, оглянувшись в зрительный зал, закричать:

– Он вне ряда! Вообще. Во всем мире!

Лихачев

Вообще-то он побаивался. Не любил власть, не особенно ей доверял, отсидев в Соловках, но побаивался, никогда не признаваясь в этом публично. Он много работал и достиг немалого. Он радел за русскую культуру, за сохранение языка, за уважение к великому наследию прошлого и был толерантен и искренен.

Он был не виноват, что им нужна была личность.

Сахарова сослали, Солженицына выслали (да он и не годился в те годы для примера и осуществления национальной идеи). Аверинцев вообще непубличный, тихий, религиозный, академичный…

А кого бы найти умеренно критичного, разумного, порядочного, авторитетного, скромного, с именем, интеллигентного?

Да вот Лихачев Дмитрий Сергеевич. Очень хорошо. Пусть он будет главный объявленный русский интеллигент. Потерпим, если что. Он ведь тактичен?

Тактичен. В Москву не рвался, не интриговал, квартира у него в Питере аж у Лесотехнической академии (дальше того места, откуда Ленин, прикинувшись рабочим Ивановым, на революцию ехал и опоздал). Жена замечательная, одна; дочерей две. Дубовый буфет, дубовый стол, скатерть белая всегда, «Слово о полку Игореве» с комментариями – годится.

А он был обязательный человек: выступать не очень любил, но выступал. Осознавал, стесняясь, роль, которую ему отвели в бедной жизни страны, но функцию выполнял, наблюдая, что реальные усилия дают результаты и он их использует иной раз и поболее, чем они его.

Дмитрий Сергеевич был легализованным смелым примером: вот, пожалуйста, можно быть пристойным человеком, добиваться своего и в то же время понимать. (А ведь потерпел от советской власти.)

Что он действительно думал об этой самой власти, мало известно. Разговоры о безобразии жизни он вел неохотно. Лишь печалился.

Сидим в его кабинете среди книг и рукописей. На дворе Брежнев построение ведет, андроповские проекты осуществляются насчет пользы пребывания инакомыслящих в тюрьмах для укрепления единства страны. А Дмитрий Сергеевич – о западных садах, которые любил, и русской культуре, которую защищал… Потом задумается и долго молчит, словно слушает, как альтернатива двумя рукавами обтекает его участок. Скверно, скверно все, что происходит. Не поддерживает он это все, но и не спорит особенно. Не воин он, что тут скажешь.

Катапульту описать может и чертежи предоставить анонимно, но смастерить да пульнуть через кремлевский забор – не его роль. И не надо!

У него был здравый смысл, и он помогал там, где возможно. (Спасибо.) А где невозможно – сочувствовал. Знал, хороший человек, как надо жить. Да так и жил. Сохранил имя и лицо и, пользуясь положением и расположением, мог с успехом заступиться за безупречного.

Правителей всегда тянуло набиться в товарищи к тем, кого не назначили, а они сами достигли. Даже позаискивать перед ними, сохраняя, впрочем, то, что они называют лицом, не считали зазорным. Он с присущей вежливостью терпел знаки внимания, с возрастом, словно научившись объяснять слабости, оставлял за скобками их сильные стороны: вероломство, безвкусицу, подлость, лживость, нетерпимость к иному образу восприятия мира.

Дмитрий Сергеевич Лихачев жил как вольный. Вольер был велик, забор отодвинут, спрятан в лесу или замаскирован под живую изгородь. Да он к ней и не ходил. Не думал о ней и занимался честным земледелием. Дел хватало.

И глупо было бы его провоцировать на подвиги. Он пахал да сеял. К борьбе не питал пристрастия. Помнил многое. А то, что позволял себе вспоминать, пересказывал честно. Оценивал точно. В границах вольера. Как мы сами. И поэтому было важно слушать, что он говорил и что слова его совпадают с нашими. И что к ним и совсем другие прислушиваются, хотя и не слышат.

Он жил сдержанно, вполне осознавал свою роль, не разрушая образа и редко проявляя живое и «неправильное» чувство. Во всяком случае, мало кто за пределами семьи это видел. Он производил впечатление правильного человека, возможно, полагая, что своим образом влияет на поведение окружающих. Хотя, наверное, скучал по живым неправильностям.

…Был какой-то вечер в его честь, организованный не им, понятно, в роскошной московской гостинице «Аврора». Круглые столы, накрытые без экономии, посторонние и знакомые с вежливыми и чрезмерными словами у кафедры (как в Белом доме). И пожилой дальнозоркий человек с палочкой, вежливо кивающий банальностям и уставший от этой работы.

– А не подняться ли нам, Дмитрий Сергеевич, в номер, прихватив, не афишируя, бутылочку вина!

– Красного, – оживился Лихачев. – Ведь это не воровство, мы могли его выпить и здесь…

Я взял бордоского (а вы думали?), дочь взяла Дмитрия Сергеевича, и отправились в номер.

Мы выпили немного вина и принялись строить планы жизни, то есть бесед и съемок. Говорили, как хорошо ранней осенью в Комарове, сколько времени у нас там будет.

Лихачев сидел в кресле, как был на приеме, – в пиджаке, белой сорочке и галстуке. Только надел тапочки и положил ноги на пуфик, чтобы отдыхали. Носки были старинные, добротные, нитяные, а то, что резинки растянулись, – ничего. Они были схвачены английскими булавками и держались крепко.

…В Комарове мы не встретились…

В тот вечер мы, вероятно, выпили последнее его вино и я сделал последние снимки Дмитрия Сергеевича.

Катя Голубева – знаменитая неизвестная актриса

Во Франции ее знали как таинственную современную русскую кинозвезду, а мы о ней почти ничего не слышали.

У Кати почти всегда было драматическое или в лучшем случае печальное выражение лица, склонность к меланхолии, способность писать хорошие романтические, очень личные стихи (и сценарии, кстати), не то чтоб акцент, а странный привкус в языке (хотя Голубева выросла в Питере), внезапный смех, почти контральтовый, и такой же внезапный обрыв его и при этом феноменальной красоты профиль (куда там Нефертити) с нисколько не мешающем шрамиком на носу, и широко поставленные умные глаза с неубывающим ожиданием тревоги.

Кажется, она родилась для кинематографа, но опоздала лет на сто. Она была бы невероятно востребована в немом кино.

Чрезмерно спокойна, словно обречена на не свое решение собственной жизни, и одновременно уверенно отстраняющая все, что не укладывается в ее представление о добре.

Сложена была Катя, словно тот, кто ее строил, был яхтсменом. Руки, ноги, корпус – все спроектировано с огромным вкусом и пониманием совершенства обводов.

Я бы не назвал ее красавицей, поскольку не знаю, что это такое. (Хотя вопрос занимал меня, и претенденток на это звание – не много (!) – могу перечислить. Впрочем, большинство их из прошлой жизни.) Однако в некоторых ракурсах Голубева была невероятно красива. Лицо, словно на персидской миниатюре, сказал о Кате мой друг, польстив персидской миниатюре. Мужчины забегали вперед, чтоб посмотреть на довольно высокую молодую женщину, шагающую широко и, казалось, уверенно. Она была приветлива и отзывчива, но печать отрешенности не покидала прекрасное лицо. Кто узнавал, тот видел.

У меня, знавшего ее с девятнадцати лет, было ощущение, что она в своих любвях (если они действительно случались, а не были нафантазированы, как стихи), в рождении детей (трех), в фильмах и замужествах за режиссерами этих фильмов – всегда готовилась к разрыву с миром, который не вполне соответствовал тому его образу, который она в себе построила.

Мы со Святославом Бэлзой вышли в Питере на Октябрьском вокзале и увидели стоящую у столба с довольно большой собакой на руках порадовавшую нас своим совершенством женскую фигуру.

– Если еще и лицо… – сказал Слава.

Тут она оглянулась.

– По-моему, вам по дороге.

– Если она едет в сторону Гражданки.

Туда она и ехала – на проспект Художников.

Всю дорогу она мне рассказывала ровным, почти монотонным голосом про свою жизнь. Про то, что собирается стать актрисой и уже не раз поступала к разным мастерам, но ее не устраивало то, что там преподавали, и она уходила из знаменитых театральных училищ и ВГИКа. К моменту нашей поездки на край Питера, где она родилась, Катя работала в кордебалете в цирке, но не собиралась там задерживаться. Впереди был новый сезон поступлений в актерские училища.

Я сидел на заднем сиденье такси и рассматривал ее профиль. Всю дорогу.

Мы доехали. Я записал ей свой телефон на билете Москва – Ленинград и спросил, как ее зовут. К этому моменту мы были знакомы минут сорок.

– Катя Голубева. А вас?

Я задумался. Не то чтобы не помнил своего имени, но передо мной со скоростью обратной перемотки ленты прокрутились все мои тогдашние жизни, и я размышлял, впадать ли в новые отношения. То, что они простыми не будут, я почувствовал, глядя на Катю. Пауза затянулась.

– А вас?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Мы попрощались. Прошло немало времени, прежде чем я услышал в телефонной трубке:

– Юрий Михайлович, это Катя, я в Москве. Можно зайти?

Она приходила сначала часто, потом реже, исчезала вовсе и внезапно звонила из-под окон.

– Заходи, Катя, заходи!

Она пила чай, ела яичницу или что было в доме, читала свои стихи (это были, правда, стихи) и уходила. Перед уходом я незаметно засовывал ей в карман какие-то деньги, которые она, по концентрированной рассеянности находя, не связывала со мной. Был период, когда она подрабатывала дворником в правительственном доме на улице Грановского. Там же и жила в заброшенной огромной «служебной» квартире. Я никогда не пытался ее оставить у себя, понимая, что при самой первой встрече (в машине) была установлена граница, которую никто не охранял, но и не переходил.

Некоторые мои друзья, красивые и талантливые, пытались впасть в серьезный роман с Екатериной Николаевной Голубевой, но потерпели фиаско. Я даже стал подумывать, что мужчины ее вовсе не интересуют, но ошибся.

Мы сидели на балконе спиной к Чистым прудам, лицом к комнате и слегка выпивали: великий (настаиваю) современный живописец Наталья Нестерова, знаменитый искусствовед Савелий Ямщиков и я.

Было лето. Я услышал звонок и снял трубку:

– Юрий Михайлович, это Катя. Можно я зайду переодеть сына в сухое?

– Заходи, Катя, заходи!

Я открыл дверь и пошел на балкон. Через несколько минут я увидел, как у Саввы от удивления выпучились глаза. По ровному полу полупустой комнаты шел совершенно голый маленький мальчуган. За его спиной искусствоведу почудились крылья.

– Ангел! – сказал Ямщиков.

Так я понял, что у Кати есть сын. Через некоторое время она позвонила и попросила помочь с разрешением на съемку, поскольку ее муж, литовский кинорежиссер Шарунас Бартас, не мог добраться легально до каких-то мест и снять там Катерину в своем кино. Ирэн Лесневская, владелец «РЕН ТВ», достала им необходимое разрешение. Так я понял, что у Кати есть муж. После его фильма «Три дня» Голубеву пригласили сниматься в Париж. Помотавшись между Литвой и Францией, она, по выражению Андрея Плахова (а он знает), стала символом нового артхаусного кино девяностых и нулевых. Успех! Как будто. И как будто новая жизнь. С двумя уже детьми она затевает новый поиск счастья – с французским режиссером Лео Караксом, снимается в его фильме «Пола икс» и рожает ему дочь. Или себе.

В парижский период лишь однажды я услышал:

– Юрий Михайлович, можно я опять зайду?

– Заходи, Катя, заходи!

Он была так же хороша и так же печальна.

– Все хорошо! – говорила она и отрывисто смеялась. Странно, но смех не шел ей. В фильмах, что я видел, она играла свое неустройство в этой жизни. Себя, собственно Катю Голубеву. У нее был мощный внутренний потенциал, но она расходовала его не пополняя. Может быть, она не вполне умела любить или это для нее было такое занятие, которое не приносило жизни, а отбирало ее.

И отобрало.

Мне очень жаль Катю Голубеву, такую красивую, необыкновенную девочку, наткнувшуюся на жизнь. Как на нож.

P.S. Да, читатель, за мной должок: я расскажу, как закончился диалог при расставании в Питере на Живописном проспекте в первый день знакомства:

– Как вас зовут?

– Катя Голубева. А вас?

Я тогда подумал и сказал:

– Юрий Михайлович. – И в ту же секунду понял, что это – всё!..

И правда, романа не случилось, а длинная история добрых необязательных отношений тянулась до самой смерти, к которой Катя Голубева шла всю свою короткую жизнь.

Мравинский

Мравинский старел красиво. Готически старел, не теряя власти над тем, чем владел в совершенстве, – над звуком. Однажды у него на даче в Прибалтике в беседе за чаем, впав в банальное представление о пожилом человеке, я стал громко (слишком громко) что-то рассказывать. Он слушал и отвечал тихо и точно. Это странное общение прервала его жена, шепнув мне на ухо: «Вы напрасно так громко говорите, хорошо слышать – часть его дара».

Это была правда, я ее знал. Мне посчастливилось на репетиции наблюдать процесс соблюдения им чистого звука и тишины. Щелчки камеры были оговорены, и мусорный их тон был вынесен за скобки. Я стоял у правого (если смотреть из Большого зала Ленинградской филармонии) выхода за кулисы, и за три дня он привык ко мне, как к колонне или портьере. Впрочем, он с первой минуты не учитывал моего присутствия. Один только раз он поднял на меня глаза, и весь оркестр посмотрел в мою сторону с немым вопросом: снял ли я уникальный момент или прозевал? Снял, снял: Мравинский за пультом смеялся!

Повод был и правда смешнее некуда. Он сказал: «Начнем с пятой цифры», а части оркестра показалось: «начнем с первой»…

Закончив репетицию, он отдыхал в дирижерской комнате. Я попросил инспектора оркестра поговорить с маэстро. Мне хотелось снять его на сцене одного после работы. «Вы с ума сошли, – испугался инспектор. – Он вообще не любит фотографироваться, а уж позировать… нет, увольте».

Трепет заразителен. Тем не менее, я вошел в комнату:

– Эта фотография будет памятью…

– У меня прекрасная память, – сухо сказал Мравинский. – Мне не нужны ничьи подтверждения.

– Хорошо, – согласился я. – Вы сделали свое дело?

– Да.

– А я нет. Как профессионал вы должны меня понять.

– Это аргумент.

Я поспешил в темный зал.

– Свет! Дайте свет!

Никто не пошевелился. В этот момент из-за кулис вышел Мравиский.

– Зажгите люстры, – тихо сказал он. Послышался торопливый топот, и через несколько секунд стало светло, как на празднике.

После съемки он пригласил на концерт и попросил не фотографировать вечером.

– Я не хотел бы разочаровываться, – пробурчал Маэстро.

Первое отделение я провел за кулисами. В антракте мы встретились.

– Не снимаете?

– Нет.

Опасаясь соблазна, я оставил камеры в дирижерской. За креслом.

Началось второе отделение. Мравинский властвовал над оркестром, залом, миром, от которого, тем не менее, был совершенно отрешен. Казалось… Нехорошая мысль сходить за фотоаппаратом, едва родившись, была немедленно прервана коротким взглядом Мравинского из-за пульта. Меня тут же охватило беспокойство и привычное желание оправдаться: не виноват!

В следующей паузе он вновь посмотрел на меня; я поднял руки, показывая, что они пусты, но он был неумолим. Буквально подняв над полом, Евгений Александрович Мравинский взглядом перенес меня из зала в артистическое фойе. С некоторой обидой я поджидал его после концерта у двери дирижерской комнаты.

– Я не снимал. Специально запер камеры здесь у вас.

Он глухо заухал, смеясь.

– Заперли? Значит, вы в себе не были уверены. Не так уж я не прав.

Мир был восстановлен.

– Я ведь тоже фотографирую, – сказал он. – Цветы, животных. Иногда трудно удержаться. Если человек не бесстрастен.

Теперь прошло время, Мравинского нет, а фотографии остались. Они дополняют нашу память о нем. Или подтверждают. Тут он оказался не так уж прав.

Песня про охотника

(С комментариями)

В островах охотник

Цельный день гуляет,

Ничего не найдет,

Сам себя ругает…

Тут Евдокия Ивановна Кривоносова еще не вступает. Она сидит за столом в своем доме на берегу Дона и улыбается, предвкушая песню. Без Дуни хора нет. Она это знает, роль свою в песне любит и добра к поющим сотоварищам не от ощущения своей незаменимой силы, а от рождения. Милое круглое лицо даровано ей природой, чтобы люди не долго приноравливались или осторожничали в общении с ней, а сразу любили.

В казачьей песне Дуня «дишканит».

Не сразу вступая, забирает она высоко и, словно уйдя от мелодии, чертит в небе узоры, тонкие и круглые большей частью; припадая на крыло и опираясь на тугой осенний воздух, кружит над полем, над долом, над лесом, над Доном и, вдруг срываясь, пикирует вниз и уже у самой воды, чуть не задевая ржавую крышу дебаркадера с некогда красным лозунгом «Ни одной жертвы – воде», впадает в мелодию, купается в ней одну-две строки и, не в силах удержаться, в конце повтора вновь взмывает ввысь, бог знает куда, и – с концами…

Сколько нам жить,

Честью дорожить-служить,

Нельзя быть веселым,

Что зверь не бежит.

Павел Михайлович Гуров, напротив, поет, вроде бы сидя в седле. Он запевает серьезно, не позволяя себе улыбнуться и строго поглядывая на остальных певцов. Елизавета Дмитриевна Лапченкова, Михаил Емельянович Кривоносов, жена Гурова Раиса Ильинична и Дуня ждут своего часа.

С серьезным к себе отношением «играет» Гуров те донские песни, что будоражили степь, когда казаки, верхом или в обозе сидючи (а то и за столом, как мы сейчас, с доброй чаркой-разговором), пели-играли на помин души или на возвращение с дальней дороги. И были те песни не короче.

– Откуда, я интересуюсь, вы будете? – спросил он, увидев меня в этом доме и строго взглянув на магнитофон. – Радио, телевидение, журнал?

– «Литературная газета».

– Видел, видел, – смягчился Гуров, – толстая такая, до десяти страниц.

– Двенадцать, – поправил его хозяин дома Михаил Емельянович.

– Будем знакомы, – сказал Гуров и протянул мне левую руку.

Поехал охотник

На теплые воды,

Где хмары летают

При ясной погоде…

В Вёшках же в это время погода испортилась – небо обложило, пошел дождь.

– Посмотри, Дуня, – пробасила Елизавета Дмитриевна, которая в дуэте с подругой всегда пела мужскую партию, – чего это Рекс на дворе бурчел?

– Это он на ветер бурчел, – сказала хозяйка, выглянув в окно.

Значит, на дворе был дождь с ветром. Сельские хозяйственные работы из-за этой погоды затянулись, по однопутному понтонному мосту, прогибающемуся под тяжестью разного самодвижущегося груза, шла крестьянская техника, мощная и грязная, с полей. Огромный трактор осторожно пробирался по дощатому настилу на правый берег. Молодой черноусый красавец весело распевал незнакомую мне грустную песню. На черной от чернозема площадке между кабиной и колесами лежала оранжевая, как радость, тыква.

– Зачем тыкву на трактор положил? – спросил я его, шагая рядом по мосту.

– А для красоты, – сказал тракторист, улыбаясь.

– Давай я тебя сниму.

Он с готовностью остановился, затормозив длинный хвост. Я стал доставать фотокамеру, но тут из фанерного скворечника на берегу выскочил человек в ватнике и резиновых сапогах (по-видимому, дирекция моста) и, отчаянно матерясь, бросился к нам.

– А ну не держи колонну!

Трактор двинулся, колыхнул мост.

– Как тебя зовут? – только и успел спросить я.

– Захаров Александр! – И в приветствии он поднял руки.

…А у Гурова в этом возрасте была уже только одна рука. Другую он потерял на Ленинградском фронте.

«Из ряда вон героических поступков, не считая выполнения боевых заданий, как сапер и полковой разведчик я не совершил. В обороне мы были. Героизм же больше в наступлении отмечается. Однако в августе сорок второго, когда меня ранило – два тяжелых ранения и четыре легких, – до того еще не дошло».

Он выписался из госпиталя и поехал к Аральскому морю – «на теплые воды».

Сел на лужочек,

Хотел отдохнуть-уснуть.

Охота сорвалась,

Слышно гончих чуть…

У Гуровой Раисы Ильиничны голос нежный. Казачьи песни поет она правильно и с пониманием, хотя на Дон попала «в женщинах». Гуров песням научил и ее, и детей. Она вышла замуж за однорукого солдата, охранявшего их девичье общежитие, и переехала с ним в Вёшки. Первое время им было трудновато, но жадный до жизни Гуров, перед войной работавший на обувной фабрике, научился одной рукой (сначала, правда, Рая помогала) тачать сапоги, потом плотничать, слесарить, штукатурить… Одной рукой он поставил дом, посадил и вырастил из косточек (только крыжовник – покупной куст) сад. Одной рукой он водит выданный ему по инвалидности «Запорожец» и ремонтирует машины соседям; и поет сейчас за столом, а вечерами – в хоре Дома культуры, дирижируя себе левой одной рукой.

Охотник немедля

На коня садился,

Зверя любопытного

Он поймать стремился…

Хоры есть во многих станицах и хуторах, и Вёшенский из них – не последний. До войны, было время, в нем певало 120 человек, потом кто погиб, кто бросил петь, а кто осел в церковном хоре.

– Не слыхала я того хора, – говорит Елизавета Ивановна, – но говаривали, что запевала у них там слабоватый, да ведь не подберешь. У них не по голосам там запевают.

В сорок пятом году собрались для песни семь человек. Ездили по полевым станам, концерты «ставили» и росли понемногу. Познакомившись на спевках, Дуня с Лизой уже не расставались друг с дружкой.

– Если я предана песне, так уж я не шатнусь, – сказала Дуня, ударила ребром ладони по столу и засмеялась. – И в войну, когда санитаркой в госпитале была, раненым пела, а только больше плакала.

Она и после войны была санитаркой и долго работала в Вёшках «в лечебных заведениях», а теперь по хозяйству.

– Вы ешьте, ешьте. Вон помидор соленый попробуйте.

Прокушенный легким поцелуем помидор тот разливается во рту, навевая мысль о том, что Бог (если он есть), наделив человека вкусовыми рецепторами, мог бы этим и ограничиться.

Евдокия Ивановна смотрит на меня и поет:

– На семь литров холодной воды двести пятьдесят граммов соли, триста сахара, пол-литра уксуса, ложка аспирина, чеснока можете положить, но немного, чтобы помидор не мягчел, хрен, лист лавровый – чего кто любит, и мыть помидоры перед засолом в двух водах…

Так же щедро делится Евдокия Ивановна и песнями, впрочем, печалит ее, что песни те, тщательно записанные в Вёшках и других местах, появляются в официальных хорах в виде сокращенном, с душой, порой опустошенной чрезвычайной музыкальной грамотностью и заученным мастерством.

– В экспортном исполнении наши песни худеют, – с сожалением шутит муж Евдокии Ивановны Емельяныч, человек хоть и молчаливый, но тоже поющий и в хоре, и за столом; и в разговоре о жизни вспомнивший, что была недавно неожиданная радость: поехал на Волгу и с Мамаева кургана вдруг увидел позицию, которую оборонял во время Сталинградской битвы.

– Надо бы в Вёшках устроить музей казачьей песни. Магнитофоны есть – певцы живы.

– Живы пока, – соглашаются певцы.

Бросился охотник

По тропинке в лес, в лес,

Увидал девчонку

Спящей на траве…

Низкий, чуть с хрипотцой голос Лизы в хоре выделяется трагическим звучанием, хотя человек она легкий и веселый. Родилась Лиза в Вёшках, в Вешках и состарилась. Жизнь ее была непростая, но, слава богу, уладилась к вечеру… Она поет спокойно, чуть склонив голову и глядя на Дуню. Дуня моложе на десять годов, и жизнь у нее сложилась глаже: может, оттого она в высоту идет голосом, листьями играет, макушку песни гнет-раскачивает, а Лизавета – в глубины и там, у основания, обусловливает мощный и неуемный ее рост.

– Первый муж мой был хороший человек, председатель сельсовета, добрый и грамотный – несколько книг в год прочитывал. По нему стреляли и письма с угрозами слали… Потом, после его смерти, другой был. Тоже нет его уже в живых. Теперь мы с дедком живем. Этот третий.

– Хороший у тебя дед, – говорит Дуня.

– Хороший. Он зимой встанет раньше меня, вытопит печь. Потом будит меня: вставай, тепло уже… Что еще надо?

Я думаю: вроде бы действительно больше ничего…

Лиза и сейчас, в свои семь десятков, статна и красива необыкновенно.

– А против матери моей никакой красотой не годилась. Но о ней особый рассказ.

Лицо ее белое

Покрыто цветами,

А грудь ее нежная

Дарена судьбами…

Я не проверял «особый» рассказ Елизаветы Дмитриевны, но, думаю, вымысла в нем немного. Невозможно соврать о себе в малых местах: станицах, селах, хуторах. Да хоть бы и был в нем вымысел, что за беда? Были бы люди. А люди были…

Особый рассказ. – Отец мой, – начала Лиза, – был хуторским атаманом. Умер он 12 мая 1919 года. А мать мою – красавицу – посадили в тюрьму 6 октября. Тогда у нас кадетская власть была. Сидела мама здесь, в тюрьме, а когда стали на Вёшки наступать, как у нас их здесь называли, красные-то, погнали ее кадеты в Каменск. Не одну, сто восемьдесят человек. Но не догнали. Где-то под Миллеровом, в Веже…

– Вежа – это у Кошар, – поправляет Дуня.

– …в Веже ее судили и присудили к расстрелу за подрыв кадетской власти. Отец знал пароль и матери перед смертью сказал. Она его нашим вёшенским, которые в красные затесались, шепнула, чтобы с тем паролем через белые кордоны можно было пройти. А одного поймали – Тришку Парфенова, он и сказал, что атаманова жена пароль выдала. И должна была закончить свою жизнь мать в двадцать пять своих годов. Восемь раз выводили ее на расстрел…

Он ее старался,

Чтоб не разбудить-будить,

Не трогайте, братцы,

Пусть спокойно спит…

– А тут один у белых был, – продолжала Лиза. – Рыбников из хутора Рыбного – член ихнего военного полевого суда. Любил он мать и сватался за нее (она ведь вдова была). Осудили на гибель ее без него. А когда он взялся в Веже изменить решение, нельзя было. Он конвоиров подкупил, те затворами поклацали, только не стреляли, но мать-то не знала – умирать шла. Так восемь раз было. Начальник тюрьмы тоже вёшенский был, Шурки Кухтиной родственник, спрашивает: «Что не расстреляли?» – «А пули в нее не летят. Заговорена она…»

Сообщили в округ – он был в Новочеркасске, – что волшебница есть такая и пули в нее не летят. А те приказали гнать ее в одиночный столб – камера, где ни лежать, ни сидеть. И погнали ее…

Девчонка проснулася,

Охотника видит.

Оробевши, говорит:

«Чем хотел обидеть?..»

– И погнали, – заканчивала рассказ Лиза, – а за двадцать пять верст до Новочеркасска отбили ее от конвоя красиво. Харчей дали на дорогу и отпустили домой. Уж под Рождество пришла мать домой. В самую ночь.

Сколько я на свете

Зверя ни бивал-бивал,

Но такой красавицы

Сроду не видал…

Мы сидим, слушаем. Песня про охотника взмывает и летит над станицей, над Доном… Я думаю, что этот самый охотник вполне мог быть одного возраста с красавицей матерью Лизаветы и с тем белым, из Рыбного хутора, спасавшим свою красную возлюбленную, и что, может, кто-нибудь еще жив из их компании.

А песня летит и летит. И вот уже Кружилинский хутор на другой стороне Дона. Каменная школа, магазин, а у магазина старик в казачьей фуражке, овчинном полушубке, с большой и опрятной бородой, а сам маленький и крепкий.

– Знаете ли вы песню про охотника, дедушка?

– Как не знать. Я и сейчас пою, хоть с 1894 года рождения. Только не тут же петь.

Я стал усаживать казака в машину, когда к магазину на телеге с высоким железным ящиком, полным теплого, самого вкусного, говорят, на Дону кружилинского хлеба, подъехала пожилая женщина.

– Куда это вы наше престарелое достояние везете?

– Песни играть, – махнул рукой дед.

Дома у Василия Ивановича Топилина, участника всех войн, начиная с Первой мировой, было чисто и уютно. Подушки до потолка, фотографии прямых и с усами людей, на столе початая бутылочка яблочного вина, две рюмочки рядом и две перевернутые чашки.

– Со старухой живем, Ульяной Степановной, вдвоем.

И тут же появилась маленькая аккуратная бабушка.

– Давайте я вас сфотографирую на память.

Стул поставили.

– Я только зеленую вя́занку надену, – сказала Ульяна Степановна.

Отчего не надеть, если есть. Она сбегала за кофтой. Я предложил ей сесть на стул. Но Василий Иванович, стрельнув глазом, сел сам, а жена быстро стала у правого плеча.

– С другого боку, – шумнул на жену казак.

И Ульяна оказалась у другого плеча…

– С какого боку шашка, – пояснил он мне, – с того и женка.

Отправляйся дальше

От мово жилища.

Здесь ты не найдешь

То, к чему стремишься.

Знакомое лицо у деда, думал я, возвращаясь в Вёшенскую. На мосту вспомнил: да они похожи – дед, тракторист Саша и охотник, и девчонка из песни похожа и на Лизу, и на Дуню – живые они… И уже приближаясь к дому Кривоносовых, где ждали меня вешенские певцы, и услышав сложенные в хор голоса, стал думать, как бы я поступил на месте охотника. Вероятно, упрашивал бы не прогонять, объяснял.

«Ой, бог с тобою!» —

Ей младец сказал-сказал…

Пожал праву ручку

И прочь ускакал…

Вот мы и сыграли с тобой, читатель, казачью песню, без повторов, правда, и без нот. Тут уж ничего не сделаешь.

– Наши песни на ноты не идут, – заметит Дуня.

– Правда, – подтвердит Лиза. – По нотам – что черт по болотам.

Расходились мы поздно, но в некоторых домах еще пели.

«Сообщаются люди?» – сказал бы казак Топилин.

Он знает.

Ковалев. Человек имеет право

Показываю ему старую фотографию.

– Сейчас я тебе скажу, кто на этом снимке, – Сергей Адамович Ковалев пригладил ежик, заметив мой фотоаппарат, одернул мягкую фланелевую ковбойку и продолжил: – И скажу, когда он был сделан. Ты-то не помнишь.

Я-то не помню.

К тому времени мы были давно знакомы. Операцию на глазу мне делала великий офтальмолог Елена Олимпиевна Саксонова – однокашница Ковалева по третьему меду, из которого он ушел на биофак, увлекшись биологией.

– Я тебе не рассказывала это? – говорила она. – Представляешь, Сережка со своей близорукостью увлекся боксом, хотя был не такой уж крепкий. Он всегда боец. Честный боец.

Тогда я его не знал. Не мог знать и когда, работая в институте биофизики, он написал письмо в защиту Синявского и Даниэля, и когда после оккупации советскими войсками Чехословакии он примкнул к правозащитному движению, и когда вместе с Т.Великановой и Т.Ходорович, входившими в инициативную группу, выпускал и распространял самиздатовскую «Хронику текущих событий». Не был я и на пресс-конференции в квартире Андрея Дмитриевича Сахарова в 74-м, когда по инициативе «Хроники» 30 октября было объявлено Днем политзаключенного.

Не могу вспомнить, где я был в декабре 74-го. А Ковалев помнит. Его арестовал КГБ за «антисоветскую деятельность» и распространение «Архипелага ГУЛАГ». Семь лет Чистопольских лагерей строгого режима и три года ссылки на Колыму.

Я никогда не был поражен в правах, но не пользовался ими и, следовательно, не боролся за них. А он – боксер, боец, со своей близорукостью бился за меня, даже после отсидки, работая сторожем в Калинине.

Он отстаивал мои честь и достоинство, необходимость которых я долго особенно не осознавал. Мы познакомились в Москве после его возвращения и возвращения Сахарова и Боннэр в горбачевские недолгие времена.

– Нет, – сказал обстоятельный и точный Сергей Адамович, – фотография сделана позже.

За годы, предшествующие обсуждаемому снимку, Ковалев по совету Андрея Дмитриевича участвовал в выборах на Съезде народных депутатов, стал членом Верховного Совета и председателем Комитета по правам человека. (Был такой комитет!) Инициировал законы «О реабилитации жертв политических репрессий», «О беженцах», «О вынужденных переселенцах». Он один из авторов российской Декларации прав человека и гражданина (какими пустяками занимались в «лихие» девяностые).

Ковалев был первым Уполномоченным по правам человека в России. Выступал против войны в Чечне, подолгу пребывая в районах боевых действий и помогая журналистам писать правду, за что министр Грачев называл его «врагом России».

В марте 95-го его сместили с должности уполномоченного, а в июне он с несколькими журналистами стал добровольным заложником взамен захваченных в Буденновской больнице.

– Это девяносто пятый год. Тридцатилетний юбилей первой правозащитной демонстрации на Пушкинской площади, – говорит Ковалев, глядя на снимок. – Ира Якир, Виктория Вольпина, я, Люда Алексеева. А во втором ряду Феликс Светов, отсидевший пяток лет, Саша Даниэль и Арсений Рогинский. Это мы пришли из «Мемориала». Ты должен помнить.

Помню, Сережа. И все мы должны помнить, что за то, чтобы свободно выйти из строя, Сергей Ковалев и его многие товарищи заплатили сто́ящую цену.

Человек имеет право.

Герасимовы

Прошлые дни – не лучше настоящих или будущих, просто их становится больше и из них легче выбирать.

Вот, к примеру, я лежу на диване под орхидеями, висящими на окне, на мне лежит кот Митя. В соседних комнатах Олег и Неля Герасимовы и плод их любви – белобрысый Сережа. Диван не мой, не мои орхидеи, и кот Митя тоже не мой. В доме нет ничего моего, кроме друзей. И вот я живу.

Еще я могу жить у Ани Дмитриевой и Мити Чуковского, у Саши Талалаева, в редакции «Комсомолки» (бывшей) и на вокзалах. У меня есть портфель-кровать и удостоверение корреспондента. Я свободен и счастлив. А ведь мне немало лет. Ни кола ни двора. Ни одной изданной книги, ни снятого фильма. Зато («зато» зачеркнуто)… Друзья возмещают все. Умные, нежные, добрые, ироничные и гостеприимные. Сколько бы я им задолжал любви и терпения, если бы такой счет существовал в дружбе… Но там его нет.

Дружить – труд напряженный, радостный и безобидный. Обида появляется, когда кончается ресурс чувства, когда игра не во имя радости и самой игры, а на счет.

Безответная любовь – это бывает, а безответной дружбы нет. Ушедшие из жизни мои друзья – все со мной. Утомленные дружбой живущие – без меня. Вина взаимна, ибо ее нет.

И все же, все же, все же…

Теперь я на даче, тоже не моей – Герасимовых. 42-й километр Казанской дороги. Накануне мы с Олегом, режиссером, педагогом и драматургом, проспали последнее в нашей жизни солнечное затмение. Закоптили стекла, взяли поллитру и, опершись о сосны, стали ждать… Или две мы взяли?.. Когда проснулись, было темно, но не мычали обещанные коровы и не кудахтали куры. Затмение длилось до самого утра. На рассвете мы поднялись и пришли в старый запущенный сад. Неля спросила: «Что видели?» – «Ничего», – честно сказали мы.

Я взял аппарат из угрызения совести и снял их – моих друзей. Неля держит зеркало, в котором отражается Олег. Получилась фотография об их долгой и счастливой любви и нашей дружбе…

Сарьян

Порой успеваешь…

Когда нет ощущения погони, крайней линии, границы времени. Когда нет ожидания срока. Все равно чьего: чужого ли, своего.

Рубеж, определяющий целесообразность порыва, на который ты все еще способен, лучше не знать, чтобы избежать разумного бездействия.

Успеваешь случайно, большей частью когда условия тебе неведомы и не тобой оговорены. Или намеренно – если это не новое движение, а лишь продолжение старого. Естественного.

Чаще все же опаздываешь. Увы.

Потом в мыслях, рожденных глухими ударами осколков земли о деревянную доску, проворачиваешь, обрывая перфорацию, ленту вспять, на начало, и, легко отделяя значимое от означавшего место, не заполненное ничем, видишь утраченные возможности спасения фасеток, из которых обычно складывается целая душа.

Так живешь.

Между мечтой о действии и самим действием – толстый изолятор, спрессованный из повседневной жизни обязанностей, обстоятельств и обязательств, и нужна любовь или иная страстная энергия, чтобы этот изолятор пробить. Тогда – поступок! Но это для избранных.

…Здесь – частный случай. Мне удалось снять последний портрет великого армянского художника Мартироса Сарьяна. В конце жизни он стал писать поля. Без людей. Разного цвета поля, без границ. Только межи. Твой цвет лиловый, его оранжевый, мой желтый – сосуществуют не смешиваясь. Результаты труда уживаются с миром. Это были почти абстрактные модели достоинства и терпимости. Хотя, наверное, мастер об этом не думал.

Сарьян сидел за большим столом и рисовал листья. Рефлекторно почти рисовал. Как дышал. Листья покрывали стол и пространство вокруг. Их было много. Но он не останавливался. Аналогия со старым, выдутым ветрами до белизны деревом, сбрасывающим крону, была слишком очевидна, но в тот момент она казалась уместной…

Неожиданно он поднялся (медленно) и, подойдя к окну, замер. Куда он смотрел? И увидел ли я за стеклом то, что увидел он? Нет, конечно. У него было другое право. Право заглянуть за порог. Он вернулся к столу, и новый лист упал на пол. Ему надо было спешить, чтобы успеть прикрыть листьями свою озябшую от грядущих холодов землю…

Не успел. Через неделю его не стало.

Порой не успеваешь ничего, кроме поступка.

Браты

В разные годы в селе Бровахи под Корсунь-Шевченковском в семье Лысенко Евдохи и Лысенко Макара Назаровича родилось шестнадцать детей: Степанида, Хтодось, Петро, Евтух, Иван, Василь, Михайло, Степан, Николай, Павло, Андрей, Александр, Настасья, Евдоха, Ганна и Мария. Одиннадцать, значит, сыновей и пять дочерей. Мать с отцом провели их сквозь голод и болезни живыми. Всех. Правда, Евтух в тридцать третьем году, потеряв, видно, веру в семью, покинул гнездо в поисках лучшей доли и подался в чужие края на заработки, но, один уже не совладав с жизнью, затерялся из виду, пропал да и помер (как считают в Бровахах)…

В тридцать шестом году отроду не болевший Макар Назарович занемог и в одну ночь оставил Евдокии Даниловне на радость заботу – пятнадцать человек детей и одну невестку. И зажили они как могли. Никому из них не удалось закончить школы или института, но опять же никто из них в тюрьме не сидел и чужого не взял. Не помнят люди за Макаровичами ничего худого. Зато помнят, что Евдоха, хоть в зиму, хоть в лето, но раз в неделю обязательно переодевала детей в чистое, однако обутыми они не всякий сезон хаживали. Помнят, что колодец, вырытый еще дедом Назаром, от улицы отгорожен не был (кто хочешь, хоть сам пей, хоть коней «напувай»), что когда с хутора переселили мать с детьми в село, облепили они, как пчелы, участок и сами поставили мазанку под соломою, большую и быстро, и печь сложили тоже сами.

И еще помнят сельчане, что ушли на войну, когда время пришло, из материнской хаты все десять сыновей: Хтодось, Петро, Иван, Василь, Михайло, Степан, Николай, Павло, Андрей и Александр. Десять.

И все десять вернулись с войны. Все вернулись.

Я не оговорился: Хтодось, Петро, Иван, Василь, Михайло, Степан, Николай, Павло, Андрей и Александр вернулись к матери после войны. Вразнобой, правда, кто без ноги, кто на носилках, но все.

Впервые узнав об этом, я почувствовал озноб. Сознание, сердце, весь организм отказывались принять это радостно и нормально: пошли на работу братья и пришли с работы… потому что этой работой была война, которая приучила нас к смерти, и жизнь на войне нас озадачивает, почти пугает. (Если бы пошли десять и не вернулись, мы бы с печалью, но приняли этот факт, а тут вот они все – смотри на снимок – живые. Неужели?..)

Вот что с нами сделала война. Она лишила нас доверия к жизни. Вдруг неправильно жили люди во фронтовых окопах, раз выжили, не так, как нам писали, а мы читали, надо жить.

В Бровахах был туман: белые хаты стояли на белых склонах, белые лошади замерли у бруствера из белой сахарной свеклы, белые куры сидели на березовой жердине, белоголовый старик медленно, словно во сне, крутил белый колодезный ворот.

– Вы бы, дедушка, насос поставили: с такой глубины тяжело таскать, – затеваю разговор для первого знакомства в селе.

– Не, – качает головой старик, – мне той жмаканой воды не надо. Насос ее намнет, намнет. А в ведре вода целая.

Он ставит ведро на край колодца. Правда: целая вода. Я нагибаюсь, чтобы напиться, и вижу в цельном кусе воды, как туман редеет, как мертвенная белизна расцвечивается живым теплом. Вижу восходящее оранжевое солнце, синие трактора, бегущие на поля, детей в красных галстуках по дороге в новую школу, подгоняющих хворостиной бежево-пестрых коров мужиков в разноцветных серых ватниках, беседующих перед работой, бригадира на бордовом мотоцикле, летящем с сумасшедшей скоростью. И вокруг живописно примостившийся на окраине села лес, в который то ли конь золотой заскочил (где копытом ударил, там желтый фонтан из осины, березы иль клена), то ли октябрь вошел…

– Живая вода у вас, дедушка.

– Пей!

– Братьев Лысенко знаете, Евдохи и Макара детей?

Дед кивает:

– Только самой бабы Макарихи уже давненько нету, а хлопцы все живы.

Все.

На краю села, недалеко от сохраняемой колхозом на память ветряной мельницы, угнездился небольшой, но аккуратно обложенный кирпичом дом Николая Макаровича Лысенко – брата Николая. Первый на моем пути.

Хозяин, стоя под яблоней, стрижет машинкой седого и крепкого соседа. Сосед сидит рядом с горой желто-зеленых тыкв и дает советы.

– Ты, Мыкола, смело снизу вверх давай до закругления головы.

– Вы ему сверху тоже подстригите, – советую я, глядя на засиневший затылок и виски.

– Не треба, – строго говорит сосед, докуривая цигарку. – Нехай шевелюра будет, бо завтра праздник Конституции.

Брат Николай застенчиво улыбается и снимает полотенце с соседа, потом срывает яблоко и протягивает его мне.

– Я эту яблоню цыганкой зову. Рода у ней нет, а яблоки красивые и вкусные.

– От, он все умеет! – с вызовом говорит сосед о Николае, заподозрив во мне корреспондента. – С хорошего счета в колхозе не сходил, как с фронта пришел в 44-м. Не сам, конечно, пришел, бо был сильно ранетый. Но зато из всех братьев первый к матери вернулся.

Из строя он действительно выбыл раньше всех братьев. Что делать, работа у него была не для долгожителя на войне. «Сорокапятку» выкатывали на руках на передовую, ждали танков. Обычно дожидались. Под Житомиром расчет брата Николая попал в два танка, третий их опередил. Через несколько дней в госпитале он вернулся к жизни и узнал, что вернулся один, без товарищей…

– На Маковей, на праздник, 14 августа, они уже были здесь. Специально подгадали начать войну, чтобы мы хлеб убрать не могли… Специально, ей-богу!..

Брат Николай работал трактористом на мироновской селекционной станции, когда по незрелым полям Украины покатилась война. Катилась она гигантской слезой по нагретой солнцем земле в сторону Бровах, Мироновки, Киева, Москвы, и готовились к встрече с ней добрые люди по-разному: кто траншеи рыл, кто винтовку к плечу примерял, кто снаряды точил, а брату Николаю выпала доля, нелегкая для крестьянина, – губить хлеб. Сам сеял, растил, ему бы до зерна всего недели три-четыре постоять… Ат, жизнь! К своему «ХТЗ» он прицепил каток и вышел в поле… А потом велели ему трактор отогнать за Днепр, чтобы немцам не достался. Он подъехал к Черкасскому мосту, когда его уже не было… Поторопились с мостом, и «великая сила людей и техники» осталась на правом берегу. Завел брат Николай мотор, поставил его на ход, соскочил с трактора, и ушел трактор в Днепр один. А Николай вернулся в Бровахи на землю. Скоро собрались его угнать, чтоб пахал он другие поля под другим небом, но он не захотел, а потому убежал и вернулся в дом. Мама спрятала Николая, но его нашли, а ее побили в хате при детях прикладами. И снова он убежал. Его в Корсунь – в лагерь, он – оттуда. Ловят – и в Киев, а он все домой и домой. К земле, к маме. Куда ж ему еще?! Осенью 43-го в Дарнице согнали заключенных в один огромный сарай, но уничтожить не успели. 6 ноября открыли сарай вовсе не те, кто закрывал. Стал брат Николай к пушечке, да и пошел на Запад, сильно далеко, правда, не прошел…

Мы сидим в хате. В пустоватой комнате – фотографии, часы, приемник и телевизор, накрытые салфетками, политическая карта СССР, иконы, плакат Олимпийских игр, лавки вдоль окна, дорожки и рушники.

– Самый тяжелый день? – переспрашивает Николай Макарович и думает.

– Когда сына Олексу потеряли, – тихо говорит жена Евдокия Павловна, – разбился весной.

– Да, – кивает головой брат Николай. – Да. А до того тоже день был, когда катком на хлеб выехал.

Я сижу на скамейке у сельсовета, который возглавляет сын Николая Макаровича – Иван. Сам Иван, деловой и веселый красавец, носится в спешке на мотоцикле по селу, собирая своих дядек, чтобы сделать общую фотографию всех братьев вместе. Не часто собираются Лысенки. Как мамы не стало, сходятся разом только на свадьбы детей, да вот сегодня для съемки на карточку (благо праздник!).

Первым пришел к месту сбора брат Степан. Ему завтра в санаторий ехать, вот он и решил – может, раньше придет, пораньше отпустят.

– Колхоз путевку дал. А чего – я по сей, считайте, день трактористом – с 47-го года. Как из армии вернулся.

А вернулся он так: шел по дороге в деревню, и первым, кого встретил, был брат Михайло, который ехал на станцию лошадьми. Не узнал брат Михайло брата Степана. Может, потому, что чемоданчик у брата Степана был «поганэнький», а может, потому, что не виделись семь лет, с начала войны.

– То ты, брат Михайло?

– Я.

– Ага. А куда это ты едешь?

По колхозным делам ехал брат Михайло, но завернул и отвез брата Степана домой. Вечером посходилась вся братовня. Мама налила по сто граммов, погуляли… От тех пор отдохнул он четыре дня и начал жениться.

– Невеста была?

– А была ж! Семь лет ждала, хоть и не писал… Грамоты бывало маловато другой раз. Да и чего там писать?

Действительно, всего и событий две войны – с немцами да с японцами.

В первый бой он пошел под Смоленском, танкистом, правда, без танка (не на всех хватало), и вынесли его из того боя через две недели с тяжелым ранением в голову. Полтора года отлежался – и в свою 83-ю гвардейскую танковую дивизию, которая поменяла расположение к лучшему: уйдя из-под Смоленска на запад, к Вильно. К маю сорок пятого, пройдя совместно с братом Степаном по Польше и Восточной Пруссии, остановилась дивизия у самого моря. Передохнул брат Степан, сел в вагон и на Восток, на Дальний.

– Аж пока мы на японскую войну ехали, все уже закончилось, бо там брат Петр був!

– Був? – спрашиваю я у подошедшего к нам худого человека с засунутым в карман пустым рукавом.

– Був, а хто ж? В мэнэ и медаля есть… В Маньчжурии и на Курилах. У нас география – ого! – от Курил в эту сторону, куда дальше, Лысенки булы аж до Берлина. Полземли! Та ей-бо!..

– Вы помните свое возвращение к маме?

– Та конечно. Меня демобилизовали, четыре тысячи дали – куча вэлика, а грошей небогато. И я поехал. Перво к маме в дом, бо он на дороге стоит. Как с города ехать.

– А жинка у вас была?

– Да то така жинка… Детей не було. И як в армию идти, я с нею розцвенькався…

Брат Петро тоже не особенно писал домой, да и некуда было, пока Бровахи были под немцами. После войны стал он почтальоном, словно покрывая свою вину за ненаписанные письма. Теперь – сторож в тракторной бригаде и получает 60 рублей пенсии.

– А чего? Жить хорошо – чего не жить.

Подошел к сельсовету Павло Макарович и сел на скамейку рядом с нами.

– От вы его спросите, как до дому вернулся, он же предпоследний пришел. Мама его домой пускать не хотела, потому что поздно пришел.

Домой пехотинец Павло Лысенко, принявший первый бой под Корсунем, вернулся действительно поздно, потому что у него было дело в Карпатах после войны. Почистить леса от бандеровцев. Пришел он вечером, заглянул в окно и увидел, что в доме молодые ребята в солдатской форме (новобранцы лес рубили и стали у Евдохи Лысенко на постой). Мама подошла к окну и махнула рукой: «Иди, иди, солдатик, полон дом…» Потом признала, плакала.

Брат Павло смотрит на идущего к нам мужчину в пальто и шляпе:

– А самая большая радость в жизни была, когда вот он, брат Сашко, домой вернулся, десятый.

Брат Александр пришел с войны последним. Правда, он дальше всех и дошел из Лысенков – до Берлина. И у рейхстага был – связист 4-й танковой армии. Хотел расписаться за себя и за братьев, да почерк неважный… Там же, в Берлине, остался дослуживать брат Сашко, посылая матери и пяти сестрам (братья семьями обзавелись уже) посылки весом 5 кг. А вернувшись, и он отделился и стал в колхозе плотником, шорником, мельником – и до сих пор работает исправно.

Мы поднимаемся со скамейки и идем на пригорок, где стоят в ожидании остальные братья – Василь, Иван, Хтодось, Михайло и Андрей. Все десять становятся перед объективом, как сами хотят, пропуская вперед старшего, Хтодося Макаровича. Сзади подъезжает на бордовом мотоцикле бригадир трактористов Яков Семенович Ревнюк, кавалер ордена Ленина. В его бригаде шесть Лысенков-детей.

– За стол уже пора, дядьки! – весело кричит он.

– Пора, – кивает Василий Макарович, – правильно!

Утром следующего дня отправился я в гости к брату Василию.

Что за утро было в Бровахах! Золотое, с туманной проседью. Что за тишина стояла на дворе у Василия Макаровича… Белая мазанка под соломой, голубые оконца, изумрудная трава – все это светилось чистотой и той особенной свежестью, которая если и вернется в этом году, то только в погожий зимний день, с лиловой тенью на пухлом снегу и дымом, столбом уходящим к ясному небу. Но тогда уже будет холодно, а теперь тепло, и на траве к тому же лежит сноп пшеницы и малиновое яблоко на нем. Хорош также и сад Василия Макаровича, убегающий вниз по косогору и запущенный ровно настолько, сколько того требует природа, чтобы оставаться живою. А как хорош сам Василий Макарович, когда, разбуженный моим стуком, подходит он к окну в синей майке. Размером значительно большей, чем в том нуждается его тело, в синих же, под цвет майки, штанах, своего уже размера, и в синих носках.

– Ат, бисова жинка, – весело говорит Василий Макарович, – з-замкнула-таки мэнэ!

– Давайте дверь с петель снимем.

– Як бы це була дверь, як у дурненькой Маньки, – другое дело, а в мене кре-епкая! Пошукайте ключ на двори!

И пока я, вспугивая гусей, ползаю в поисках ключа, Василий Макарович рассказывает мне из хаты леденящую душу историю про дверь дурненькой Маньки…

Таков вот рассказ:

– Приехала из города Алма-Ата, где яблоки, говорят, как кавуны, нестарая одна жинка. И вот однажды берет она наше небольшое такое яблочко-кальвиль, а рот раскрывает, как на алма-атинское. Ну и, конечно, в лишний просвет влетела пчела, жалит ее внутри, и умирает бедная женщина, и хоронят ее до прибытия родственников, поскольку жара и сушь. Но родственники приезжают, скоро выкапывают ее и увозят, а гроб, почти новый, бросают на кладбище, где и находит его наша Манька. Взваливает на себя домовину, а дело к ночи, – и идет вдоль кустов. И тут слышит голоса. А голоса эти принадлежат куму Василия Макаровича с братом, которые, выпив по поводу премии добрую чарку, решили проветриться вдоль кладбища. «Ты слышал шаги? – спрашивает кум осторожно. – Пошли-ка отсюда!» – «Нет», – говорит смелый его брат, и они бесстрашно (кум за братом) лезут на кладбище. Манька ж тем временем, почуяв неладное, спускает гроб на землю и ложится в него, чтобы не украл никто. А тут и кум с братом! «Ох, – шепчет кум, прикладывая ухо и глядя на звезды, – там хтось сопэ». – «Ну-ка, открывай», – говорит смелый брат и, сдвинув крышку, превращается в камень. «Чего не видели? – спрашивает Манька, вставая. – Идите, куда шли». Рухнул тут брат как подкошенный. А кум на четырех добежал до милиции и, заикаясь, все рассказал. Но милиция решила, что лучше на ночь не проверять. Проверили утром – и ни Маньки, ни брата!

– Да… – говорю я, отпирая Василия Макаровича ключом, который нашел под балией (круглым корытом для стирки), – а дверь тут при чем?

– Как при чем? – удивился брат Василий. – Так когда милиция пришла к ней, чтобы забрать государственный гроб, она и говорит: «У меня с того гроба уже дверь сделана».

И Василий Макарович развел руками к окончанию рассказа.

Потом снова ушел в хату и появился оттуда уже в синем пиджаке с орденом Красной Звезды, полученным за то, что двумя бутылками поджег два немецких танка, которые тогда казались ему очень большими, а теперь нет.

Он чинно сел на сноп и сказал:

– Ну что я делал на войне? Робыв и робыв. Началась моя судьба в сорок первом под Харьковом, а закончилась под Будапештом. Я командовал тогда минной батареей. И тут меня третий раз за войну сильно ранило. И все. И в госпиталь на море.

– На какое?

– Ой, воды там кругом! За Ереваном море, как зовут? Каспий, о! Оттуда – домой. Оженився раз, потом еще и еще. Эта жинка, что замкнула мэнэ в хате, – хоро-ошая! – четверта по счету. 34-й год живем. Есть у меня дети – Виктор, Мыкола, Александр и Катерина. А две дочки вмерло. Такой мой жизненный стяж…

Брат Василий утомился от серьезного разговора и снова глянул на меня озорным глазом:

– А хотите, я расскажу, как третью танку чуть руками не поймал?.. Не, в другой раз. Может, в хату зайдем? Посидим, у меня много историй.

Соблазн велик, но я отправляюсь к брату Хтодосю, который живет в другом конце села. С полдороги мы идем с братом Иваном, который теперь гостит у Хтодося.

– Там, на горе, – показывает брат Иван на пригорок за селом, – был дом, где все мы родились и выжили в голодном 33-м, потому что мать все могла, а отец все умел. И нас научил. Я вот, – с гордостью говорит брат Иван, – и теперь в своем доме всю мебель сам делаю, и буфет склал, и тумбочки, и стол. И около машин мы могли.

Он около любого мотора как дома. Это с войны.

А война была для него «кружение»: из дому на север, к линии Маннергейма. Оттуда домой. Потом июнь 41-го, передовая пока еще к западу от Бровах. Затем подался брат Иван назад, обороняя Черкассы, Лубны, Ромны, Киев. Потом быстро и горько – не своей волей – снова на запад до польского города Треблинка. Оттуда побег, и один ночами три месяца шел на восток в Бровахи (опять же к маме, к земле) и наконец, в последний раз, на запад с танковой частью, не быстро, но бесповоротно до самой Вены, и снова на восток, домой, сюда… Навсегда.

Брат Хтодось встретил нас посреди обширного и густо застроенного двора. Он стоял, опираясь на палку, отчасти заменявшую ему потерянную под Будапештом ногу.

Дивизионная разведка, в которой воевал брат Хтодось, нарвалась на минное поле. Взорвался брат Хтодось, лежит на хлипком венгерском, в палец толщиной, снежке и видит, что нет на нем сапог. Жалко, потому что человек он хозяйственный. Взяли его, а он, оказывается, босый только на одну ногу, другой нет. Везут на телеге брата Хтодося без ноги, а он криком кричит. Подходит к нему здоровый, тоже из крестьян, дядька и говорит: «Ты что? Без ноги и кричишь. И жить, и работать можно. Вон у человека оба глаза выжгло, пусть он кричит».

– Я подумал: а верно. Ему хуже, пусть он… И замовк.

Отправили его на поправку в Тбилиси, там он протез получил, ходить научился, трамвай там ходит на гору круто…

Привезла его медсестра домой в Бровахи – сдала маме и жене.

– О це такая библиография у мэнэ була.

Из радостей жизни брат Хтодось помнит случайную ночную встречу в окопе дивизионных и полковых разведчиков.

– То ты, брат Михайло?

– Я.

– Ага. А куда это ты идешь?

А шел полковой разведчик Михайло Лысенко за орденом Славы, только он этого не знал. В ту ночь они с товарищем в тылу у немцев захватили бронетранспортер и семь человек с офицером. День Победы он встретил в ереванском госпитале, куда попал из венгерского города Мишкольца.

– Да ладно, чего там вспоминать, – говорит брат Михайло. – Идемте, я вам криницу покажу. Тридцать пять метров глубиной, до меня в этом месте никто колодцев и не копал.

Он берет внуков на руки («сыны на тракторах у Ревнюка»), и мы идем. На углу участка не отгороженный от улицы (хоть сам пей, хоть коней «напувай») аккуратный колодец с целой водой…

Мне оставалось увидеть десятого брата – Андрея. Но искать его надо было в Корсуне, он не задержался в Бровахах, потому что обещал кому-то сложить печку. Путь лежал мимо правления колхоза «Россия», где не одну сотню лет (если сложить) проработали братья и сестры Лысенко.

– В прошлом году мы открыли десятилетку, сейчас строим сад на девяносто мест, в Бровахах новая школа, – рассказывает мне председатель Иван Васильевич Ковтанец. У него спокойное, умное лицо, и награда, которую он носит, очень симпатичная – «Отличник народного образования». Колхоз у него крепкий, стабильный. О братьях Лысенко он говорит: «Повезло им, конечно, это правда. Но все, что надо, они делали – и до войны, и во время войны, и после. И дурного за ними не помнит никто».

– К Андрею едете? Это человек нежный, – сказал Иван Васильевич.

И я поехал.

– Может, вы знаете, кому печь новую кладут?

– Печь? Дядька Андрей? А вот в этом доме.

Так, спросив у случайного прохожего, я нашел десятого брата, Андрея. Он стоял посреди пустой хаты и работал. Из-под Ясс, где пехотинцем он закончил войну, вернулся Андрей тяжело раненный. Мама встретила его с великой радостью, «невзирая на то, что он без ноги». Ой, какая же была у них мама! Худенькая, веселая, спевучая и приветливая. Она и работала до 77 лет, до последнего дня, как мотылек.

Брат Андрей откладывает кирпич и тыльной стороной ладони вытирает слезы.

– Вы спрашиваете самый печальный день в жизни? Когда мамо наша вмерли.

Он выходит из хаты, а я остаюсь у печи, которую он строит и секрет которой чрезвычайно прост: надо, чтобы дым в трубу выходил холодный, отдав все тепло дому, людям…

– Ой и теплые же у него печи, – говорит хозяйка, – да и сам он на свою маму Евдокию Даниловну больше всех похож…

Я писал о десяти вернувшихся домой сыновьях Евдохи Лысенко, помня и думая об оставшихся на войне других детях и о матерях, которые проводили и не встретили единственного или одного. «Я знаю, – говорил Твардовский, – никакой моей вины в том, что другие не пришли с войны, в том, что они – кто старше, кто моложе – остались там, и не о том же речь, что я их мог, но не сумел сберечь, – речь не о том, но все же, все же, все же…»

Тем не менее примем этот факт войны. И воздадим должное матери, вырастившей десятерых солдат и пять дочерей. И хорошо бы ей поставить в Бровахах памятник, тем более что росту она была маленького и бронзы на нее уйдет немного.

P.S. Написав этот текст, я отправился в колхоз «Россия», что в Бровахах. Председатель Иван Ковтанец очерк одобрил и сказал, что для красоты последнюю фразу написать было можно, но бронзы в деревне нет вовсе, а гипсовый бюст или какую другую «памятку на згадку про матiр» сделать хорошо бы.

Вернувшись в Москву, я нашел письмо от директора Днепровского завода Леонида Стромцова, который, прочитав про братьев Лысенко, сообщал, что его рабочие готовы собрать металл и отлить безвозмездно из него фигуру матери. Вместе мы нашли скульптора Константина Чеканова, тоже из Днепропетровска, который изготовил модель. А спустя два года после публикации бронзовую фигуру Евдокии Даниловны привезли в Бровахи и установили на постамент на том самом склоне, где я когда-то фотографировал десятерых ее сыновей. За памятником председатель Ковтанец высадил десять тополей и пять плакучих ив (в память о дочерях). Хорошо получилось. На открытии сыновья стояли с непокрытыми головами в память о матери и о брате Василии, который до праздника не дожил.

Самостоятельный философ Селиванов

Сам поиск жилья прокопьевского художника и самостоятельного философа Селиванова свидетельствовал, что человек он штучный. Обитал Иван Егорович, по собственному его письму, в упомянутом городе, в поселке Урицкого под номером дома, скажем, тридцать шесть. Следовательно, располагаться он обязан сразу за тридцать пятым номером, поскольку все дома там стоят по одной стороне дороги. Однако ж дома на отведенном ему простым порядком чисел месте не было. За тридцать пятым немедленно шел тридцать седьмой, тридцать восьмой и так далее…

Изба Ивана Егоровича Селиванова стояла вовсе вне рядка, а именно в стороне, в лощинке, и представляла она собой серый ветхий сруб, обнесенный высоким довольно забором, составленным как бы из муравейного мусора, только в человеческом видении масштаба.

Сам хозяин сидел в дому и на стук не отпирал, поскольку обдумывал очередное художественное произведение живописи или оберегал осторожную, пугливую мысль, шарахающуюся вон из головы при постороннем шуме.

Когда-то Иван Егорович стал известен своими картинами в Москве и некоторых других столицах. Специалисты называли его искусство примитивизмом, а чтобы это слово не обижало старика, ссылались на уважаемые миром имена, прославившие это течение живописи, а именно: Нико Пиросманишвили (фамилию которого Селиванов хоть и не враз, а выучил) и Анри Руссо – этот из Франции.

В борьбе за жизнь и в наблюдениях за жизнью текли дни Ивана Егоровича, и он, разведя чернильный порошок по надобности (чтобы избыточные чернила не замерзали в доме зимой), записывал вставочкой сии наблюдения и философское их осмысление, упоминая о себе, как правило, в третьем лице. И рисовал, когда не холодно.

Из Москвы ему писали задания, рожденные образованными людьми, направляющими народных мастеров, и Иван Егорович доверчиво их выполнял, рисуя из газет передовиков производства. А после, в свободное от отчетного творчества время, садился творить безотчетно, и выходило лучше. Животных любил рисовать Иван Егорович и домашних птиц.

Хозяин и дом его, чистотой напоминавшие железнодорожную шпалу, жили бедно и холодно. Увидев две банки тушенки, которые я достал для трапезы, Селиванов с некоторой благодарственной укоризной заметил:

– О, да вы решили по-богатому! – И со своей стороны выгреб пару горстей черной от грязи картошки, каковую высыпал в лохань с подернувшейся льдом водой и потыркал ее палкой для достижения приемлемой чистоты.

Пока картошка варилась, художник демонстрировал мне картины малого размера, изображавшие анфас петуха (вы видели петуха анфас?), и даже сама модель была доставлена для доказания «высокого понимания художественности природы». В конце вечера, попивая из кружек чай, имел с Иваном Егоровичем философскую беседу на темы вечные…

– А что, по-вашему, есть любовь? – спросил я, когда мы дошли до этой материи.

– Любовь, говорите? – Он хитро посмотрел из-под седой челки. – Любовь, как сказать, есть нравственное притяжение одного тела к другому. Правильно я говорю?

– А смерть?

– Смерть? Бестелесное продолжение мыслей и дел человека в ощущениях телесных жизней…

Полагаю, Иван Егорович продолжается в наших телесных ощущениях.

Гаспаров

Чувство почтения, рожденное пониманием дистанции между мной и Гаспаровым, ни разу не было омрачено завистью к нему, к его знаниям и умению просто и понятно изложить ту малую часть знаний и открытий, которыми владел этот выдающийся ученый-энциклопедист и скромный до застенчивости человек.

Гаспаров взял меня за руку и повел в древнюю Элладу. С ним было не страшно заблудиться – он знал там всё. И всех, кажется. С ним здоровались герои, певцы и оракулы. Как с равным. А надо бы более уважительно. Михаил Леонович достоин и преклонения…

Мы бродили по истории легко и безошибочно, порой отклоняясь от маршрута по воле рассказчика «Занимательной Греции». Рядом с ним я ощущал себя благодарным учеником, восхищенным авторитетом Учителя, его тонкостью и легкой иронией не только по отношению ко мне, персонажам книги, но и к самому себе…

Как первомарафонец, я пробежал предложенную мне Михаилом Леоновичем дистанцию, чтобы, прокричав о его литературной победе, не умереть, а сразу отправиться в более сложное, но не менее увлекательное путешествие, повествующее «О стихе. О стихах. О поэтах».

«Вдруг что-нибудь прочтется», – написал он на книге тихим, слегка заикающимся голосом, от которого нельзя отвлечься ни на секунду. И ни одного слова не надо пропускать.

Как жаль, что я не могу (нет места) процитировать его тексты. А может, и не надо – лучше прочесть целиком хотя бы одну книжку этого умнейшего и светлого человека.

«Худших везде большинство», – говорилось Биантом Приенским. Неизвестный поэт пересказал эту одну из семи мудростей, начертав ее на стенах дельфийского храма…

Михаил Леонович Гаспаров принадлежал к безусловно лучшему меньшинству…

Неёлова и Раневская

Сергей Юрский ставил спектакль «Правда хорошо, а счастье лучше» в Театре им. Моссовета. Сам замечательно играл и пел: «Запрягу я тройку борзых, темно-карих лошадей…» – не в кабацком стиле, а так, как когда-то пели. Помогал ему Дима Покровский, создавший лучший ансамбль народной песни. Фелицату у Юрского репетировала Раневская, и я попросил Сережу походатайствовать, чтобы Фаина Георгиевна, которой было за восемьдесят, пустила меня поснимать карточки.

Я многих не успел снять, и написать о многих не успел. Ефремов, Леонов, Смоктуновский… Здесь хотелось успеть. Юрский договорился и велел мне звонить. Несколько раз Раневская отказывалась. Но однажды сказала: «Вы знаете Неёлову? Берите ее и приходите».

– Все было совсем не так, ты ничего не помнишь, – сказала Неёлова, – Фаина Георгиевна увидела по телевизору отрывок спектакля «Спешите делать добро», позвонила администратору в театр и попросила мой телефон. «Мы посторонним телефон не даем», – сказал он. Услышав это, я чуть не упала в обморок. Год мы работали в одном Театре имени Моссовета, я ее обожала, но не решалась подойти. Что сказать? Я вас люблю? Глупо. Нахожу телефон и звоню ей извиняться. Слышу запинающийся голос и замечательные слова в свой адрес. Я была счастлива и пригласила ее на спектакль. «Я не могу оставить своего Мальчика». – «Можно тогда я приду к вам домой и сыграю спектакль?» – «Можно». – «Ничего, если мы придем с моим другом журналистом, он мог бы нас сфотографировать?» – «Ни в коем случае! Я этих тварей терпеть не могу». Тут Неёлова почему-то вспомнила про Внуковскую собаку (см. 2-й том). «Он написал про овчарку, которая ждала два года хозяина в аэропорту». – «Приезжайте с ним ко мне в Большой Палашевский».

(Эта история преследовала меня долгие годы. Что бы я ни писал, я оставался тем самым журналистом, который напечатал заметку про собаку, но иногда верная Пальма помогала наладить контакт с героями.)

Страшно опаздывая, мы с цветами отправились в гости, совершенно забыв, что нам не известны ни номер дома, ни квартира.

– Вы не знаете, где живет Раневская? – спрашивали прохожих.

Нам казалось, что ее дом должен кто-то знать. И правда, нам его показали. Консьержка сказала квартиру. Постучали. Не получив ответа, взялись за ручку двери, и она открылась. От опоздания, зажима и волнения Марина встала на колени:

– Фаина Георгиевна! Простите, что мы опоздали! – и в этот момент она осознала пошлость ситуации. На коленях, театрально, уф!

Раневская сидела в кресле спиной к большому окну в полном макияже, в прическе, принаряженная в темный жакет. На ногах у нее были «валеночки» из цигейки мехом внутрь. Тут же крутился Мальчик, пушистый барбос с голубыми подслеповатыми глазами и облезлым от старости кожаным хвостом.

– Ну что вы, деточка, – сказала Раневская просто, – вы совершенный Мольер. Садитесь!

Марина встряхнула кудрями и села не на продавленный диван, а у ног, чтобы в кадре оказался и пес.

– Вы снимайте нас вот так, по колени.

Было видно, что она приготовилась к сеансу: вызвала из театра гримершу, сделала прическу. Строго оделась. Но не зря она не терпела «этих тварей». Именно валеночки, которые были надеты для удобства, а не для съемки, привлекли меня обаятельным несоответствием ее образу. К тому же хоть Мальчик из кадра и вышел, но Марина осталась на полу тоже в сапожках, но уже мехом наружу.

Эта карточка была не главной, как и чудесный снимок с Юрским, который, придя поддержать меня для «семейного» фото, навис над дамами в строгой позе.

Главным для меня был портрет той самой, узнаваемой, несмотря на возраст, Раневской. И он был сделан на фоне стены, которую украшали фотографии с подписями и посвящениями ее друзей и почитателей ее таланта: Улановой, Качалова, Пастернака, Ахматовой, Шостаковича… (Позже она спросила карточку у ставшей близкой ей Неёловой и, по просьбе Марины, у которой тоже хорошо с юмором, определила ее недалеко от фотопантеона среди любимых собак.)

Она доверилась мне (возможно, благодаря дружбе с Юрским и Неёловой) и показалась такой, какой я хотел ее увидеть – знакомой. Мне хотелось узнать ее, а значит, и себя вчерашнего в том, который кажется другим (иным) сегодня.

Я был у нее еще пару раз, принося снимки, которые ей, похоже, понравились. Она даже побаловала одним из своих рассказов, часть из которых (не всякий раз удачных) ей как остроумице вовсю приписывали. Естественно, она сообщила, что никому, кроме меня, его не рассказывала. То же об этой истории она сообщила и Юрскому. Полагаю, тоже не единственному.

У Раневской была домработница Нина, которую она отправила в Елисеевский гастроном купить продуктов, поскольку ждала гостей. В дверях Нина читает бумажку с заданием: «Купить масло, булку, ветчину, сыр, осетрину, там, торт к чаю… Правильно?» – «Правильно». – «Да, – говорит Нина, выходя в дверь, – и чтоб не забыть, Фаина Георгиевна: в четверг конец света».

Кроме дружеского расположения я был одарен и конфликтом. В театре на репетиции Раневская была в костюме, но без грима. Спросив разрешение у Юрского, но не поставив в известность Фаину Георгиевну, издалека телевиком я снял несколько вороватых кадров.

– Кто это там щелкает? – заикаясь закричала она, остановив репетицию.

Пришлось выйти на свет.

– Господи, Юра! Я же без грима! От вас не ожидала. Какие чудесные отношения у нас сложились. Я даже имела на вас серьезные виды.

Мир был восстановлен, да никакой войны и не было, кроме игры. Она обожала игру.

– Марина, деточка, – говорила она Неёловой, с которой часто виделась и которую любила, – снимите шапочку!

– Это мои волосы.

– Боже мой! Такое количество волос и такое маленькое личико. Как воробьиный пупик. И, деточка, открывайте лоб, таким лбом надо гордиться.

Они каждый раз играли в какую-то игру, которую почти всегда предваряло «неузнавание». Полностью пройдя по телефону обряд «опознания», Неёлова по приглашению приехала в Южинский, предварительно сказав, что скоро будет. Фаина Георгиевна в халате сидела в кресле. На коленях у нее стоял таз с горой лекарств, которые она принимала. Марина открыла дверь.

– Господи, кто это?

– Марина.

– Какая Марина?

– Неёлова.

– Неёлова? Деточка моя! О, боже мой! Приехала. Деточка моя приехала, моя внучечка приехала! Я так рада. Я буквально оху. аю.

Она употребляла эти слова не часто, к месту, без пошлости и совершенно точно рассчитывая эффект.

А драматургию общения любила и создавала ее мастерски.

На подоконнике в большой комнате стояли ряды круп. Вот – возрастное, подумала Неёлова, собирать пшено, гречку… Там же лежала ученическая тетрадь. Это была книга расходов на кормление птиц. Кру́пы предполагалось рассыпать воробьям.

Придя однажды, Неёлова села не на видавший виды диван, а в кресло спиной к окну и затеяла высокоинтеллектуальную беседу. Все было мирно и по-домашнему. И вдруг Раневская говорит:

– Сволочь! Вон отсюда!

Марина, понимая, что в комнате никого, кроме нее, нет, решила, что померещилось. И продолжила беседу.

– Сволочь! Немедленно вон отсюда! – повторила Раневская.

Продолжая разговор, Неёлова стала медленно вставать.

– Вон, я сказала! Вон!

Дождавшись, когда Марина, попятившись, направилась к двери, Фаина Георгиевна, заикаясь, выкрикнула:

– Сволочь! Сволочь, эти голуби. Объедают моих маленьких воробушков!

Они играли всякий раз. То с южным говором просила Неёлову погадать «чи выйдет она взамуж хоть один раз», то, выпив по наперстку, пела «Шумел камыш» как городской романс (она и Камбурову научила его петь по-своему – грамотно).

Раневская и Неёлова не были подругами – слишком велика была разница в возрасте, в способе жизни и в восприятии мира, но слово «внученька» многое объясняет.

В последний день их общения, позвонив Нине Станиславовне Сухотской (самой близкой подруге Фаины Георгиевны со времен немой «Пышки», которая не отходила от нее в больнице), Марина спросила, когда можно навестить Раневскую.

Палата была на троих. Над Фаиной Георгиевной висела перекладина, чтобы легче было приподниматься. Вторая соседка спала. Третья сидела на кровати в наряде, который и в театре показался бы неправдоподобным: на ней был чепчик грудного ребенка и черный мужской пиджак огромного размера. А рядом – Раневская в здравом уме и полной памяти.

Полдня они провели в общении, только изредка Марина выходила в коридор поплакать.

– Не плачьте, деточка, все будет хорошо. Что вы репетируете?

– «Кто боится Вирджинии Вульф?»

– Как хорошо, что где-то репетируют хорошие пьесы, – Раневская пожала крепко руку. – Вы играете сегодня?

– Да.

Она приподнялась и помахала другой:

– Храни вас Господь, деточка!

Позже, в тот же день, по дороге в операционную она рассказывала анекдоты, развлекая врачей. Потом вздохнула… и ушла.

А Неёлова вечером играла спектакль, с которого началось их знакомство: «Спешите делать добро!»

Ах, Белла!

Я дружил с ней и любил ее. Она была прекрасна, она была необыкновенно одарена душевной щедростью, благородством, красотой и гением Таланта.

Ее не с кем сравнить не только в современной жизни (здесь она была просто одна), ее не сравнить и с предшественниками. Она несравниваема, а значит, несравненная.

Хрупкая, нежная и тревожная, Белла Ахатовна обладала чрезвычайно стройным, не гнущимся ни на каком ветру стеблем, на котором цвел, не опадал, лишь меняя затейливые и прекрасные лепестки, чистый цветок ее (и только ее) поэзии. Да она и не учитывала веяния, не ожидая ни хулы, ни выгоды.

Она не витала в облаках, ходила по земле, любила своего мужа и ухажера, художника Бориса Мессерера, ослушивалась и его (поскольку стебель был строг), радовала и его, и друзей своей внимательной и верной любовью, своей поэзией, своими неспешными кружевными речами. И если читатель или слушатель был достоин понимания ее, он нырял в прозрачные до дна глубины, поднимался ввысь и парил с ней, оснащенный (для летания) ее чистым, вразумительным, требующим любви и точного слуха стихом.

Она стояла в очередях, беспрестанно пропуская спешащих состязателей на пути к прилавку:

– Пожалуйста, будьте прежде меня!

И при этом…

Она слышала божественный диктат.

Однажды, снимая передачу «Конюшня Роста», я приехал в мастерскую Мессерера к Белле Ахатовне на коне по имени Синтаксис. На Пушкинской площади меня остановил постовой. – Почему на коне?

– А на каком транспорте приличествует ехать к Ахмадулиной?

Он кивнул и перекрыл движение.

– Ты правда приехал на коне! – Она засмеялась радостно и красиво. – Но ведь он голоден. – И стала собирать гостинец Синтаксису.

– Диктат, Белла, или диктант?

– Ну, что ты, конечно, диктат. Диктант слышат гении. Пушкин, наверное.

Она очень его любила. И по-женски, но без ревности. Она переписывалась с ним стихами. Он ей отвечал. Еще до того, как получал послание.

И мы бывали на этих словесных пирах.

– Пожалуйте! Будьте рядом! Разделите с нами время.

И с Булатом они переписывались. Она была с ним особенно нежна. И потерю его переживала с душевной мукой внезапного одиночества.

«Булат, возьми меня с собой!» – эти стихи адресовались живому, и читала она их живому, как знак притяжения. Но долгая дорога из Петербурга в Ленинград оборвалась, и Белла в черной шляпе с вуалью вышла на сцену Вахтанговского театра, где тысячи людей прощались с Окуджавой и его (нашим) временем, и прочла эти пронзительные стихи о любимых с непостижимой трагической достоверностью.

Теперь они там втроем встретились.

Сила и красота ее стиха и певучее, окрашенное драматизмом и юмором звучание ее голоса завораживали.

Чабуа Амирэджиби – любимый грузинский друг, красавец и замечательный писатель, просидевший 17 лет в сталинских лагерях и трижды из них бежавший, – пригласил Беллу с Борей в тбилисскую «дырку». В маленьком духане с пластиковыми столами, уставленными кахетинским вином, сидели, говорили и пили грузинские мужики. Белла с небольшой компанией стала читать свои русские переводы Галактиона Табидзе. Постепенно шум смолк, и, когда во внемлющей тишине Ахмадулина закончила, духан встал и стоя запел «Мравиджаниер» – старинный гимн в честь Женщины и Поэта. С Грузией у нее была особая любовь, ее «Сны…» невозможно было достать, но в каждом тбилисском доме книга была.

Ей и нескольким еще литераторам в знак признательности предложили участок в райском месте на берегу моря. Она отказалась:

– Покорно благодарю! Но зачем мне часть, если вся Грузия принадлежит моему сердцу.

Ее сердцу принадлежали и Москва, и страна. И весь мир с его землей, водой и небом. И небом.

Ах, Белла! Зачем?..

Ее присутствие совершенного поэта и безупречного человека делало нашу жизнь много богаче.

Тихий, прерывистый слог ее речи словно сигнал морзянки, по которому, как по приводящему лучу, можно было прийти к самой открытой в русской литературе душе.

Белла не омрачила свою жизнь и наше представление о ней ни единым неточным шагом, сулящим выгоду или успех. Она была свободна и изумительно независима, защищая свое имя убеждением, умом и тонким юмором, часто выдаваемым за наивность, которая, впрочем, тоже была ей присуща.

Позвонили из Кремля:

– Белла Ахатовна, мы хотели включить вас в группу по выдвижению Владимира Владимировича.

– Помилуйте, что это за странное увлечение – все двигать? Пусть стоит на своем месте. Разве вас смущает гостиница «Пекин» за его спиной?

– Речь идет о выдвижении Владимира Владимировича Путина в президенты…

– Ах, это. Но я не знаю, кто такой Путин. Конечно, если он столь ретив, пусть дерзает, но какое отношение к этой его страсти имею я?

Когда Андрей Дмитриевич Сахаров возвращался из горьковской ссылки – не знал никто. Я позвонил Белле и Боре, полагая, что они с Сахаровым знакомы, и, опасаясь прослушки и чтобы не навредить собеседникам, спросил без имени:

– Вы не знаете, каким поездом завтра приезжает академик?

– Академик в высоком нравственном смысле? – уточнил Боря. – Увы…

Белла Ахатовна Ахмадулина, прекрасная Белла, была последним Первым поэтом России и в высоком нравственном смысле. В самом высоком.

И такой Беллы у нас всех больше не будет. Никогда.

Амаркорд (Я вспоминаю)

Необходимо создавать места, где можно остановить время и там ждать отставшую душу.

Неизвестный шерп. Возможно, придуманный Тонино Гуэррой

Список участника

Тонино Гуэрра – поэт, писатель, художник, скульптор, архитектор, философ, мудрец, президент реки Мареккья. Фигура масштаба итальянского Возрождения. Да плюс кино, которого тогда не было.

Он написал сценарии фильмов: «Амаркорд», «Blowup», «Казанова-70», «Брак по-итальянски», «Красная пустыня», «И корабль плывет…», «Ностальгия», «Христос остановился в Эболи», «Джинджер и Фред», «Забриски-пойнт»… (Всего их сто.)

С ним работали Федерико Феллини, Микеланджело Антониони, Лукино Висконти, Тео Ангелопулос, Андрей Тарковский…

Тонино – автор фонтанов, каминов, интерьеров, солнечных часов, мебели, остроумных памятных досок во многих городах Романьи, поэм, сборников стихотворений, книг прозы, керамики сказок, устных рассказов, литературных мистификаций… («Лора!..» – это мне показалось или кто-то крикнул?) Основатель придуманных им садов и музеев. Изобретатель певчих птиц; туманов, с прорастающими сквозь них деревьями и полупрозрачными лошадьми; долин, покрытых листьями травы Мадонны и белым лебединым пухом; железа и цветных стекол – для собственного изготовления огромных, насквозь кривых и ржавых Lantern (фонарей по-нашему), излучающих для одиноких путников теплый свет в ночи, которую тоже придумал Тонино, чтобы полней ощутить надежду на обязательный восход солнца.

Солнце придумал не он, врать не буду.

И слова – не он! Слова были до него. Не все.

Но руины слов придумал Гуэрра. Выглядят они так: зеленые слоистые округлые глыбы из листового стекла на поле невысоких, в рост травы, белых струй. («Лора! Скажи ему, что он описал мой любимый фонтан в Сантарканджело, где я родился шестнадцатого марта тысяча девятьсот двадцатого года!» – Вы тоже слышали или опять почудилось?)

Еще Тонино создает дружбу – то есть он не экономит на общении. И обязателен в любви.

Немотивированные ничем, кроме внутренней потребности, звонки из Италии выглядят так:

– Юра! Это Тонино. Как ты? Как Гия? Как Саша? Как Сережа? Как Андрей?

Ему кажется, что в его отсутствие мы общаемся так же счастливо, как во время его приездов в Москву или наших набегов в Пеннабилли.

– Все живы. А как ты, Тонино?

– Феноменально! – и пока он вешает трубку, я слышу требовательное: – Лора!

Лора Гуэрра (когда-то Яблочкина) жена Тонино. Его друг, его хранитель, его переводчик и проводник в райских кущах российской культуры. Прекрасная и неугомонная, она помогла ему преодолеть звуковой (язык ведь из звуков) барьер и даже научила немного говорить по-русски.

Немного, но «феноменально».

Круг их московских друзей широк. И собрать их, таких разных, было под силу лишь Тонино и Лоре.

Георгий Данелия, Александр Коновалов, Белла Ахмадулина, Юрий Любимов, Борис Мессерер, Рустам Хамдамов, Сергей Бархин, Андрей Хржановский, Андрей Тарковский, Сергей Параджанов…

Это только те, о ком я знаю.

В каком-то смысле Бетховен

Тонино одет, что на праздник, что дома, одинаково – всегда пиджак, жилет, рубаха без галстука, вельветовые брюки и коричневые спортивного вида ботинки с белыми шнурками.

В крохотном кабинетике-студии под крышей небольшого двухуровневого сельского дома в Пеннабилли, примостившегося так, что одной стороной он открыт долине, а другой подпирает гору с террасным садом, Тонино пытается найти проект нового фонтана.

Комнатка заставлена, завешана, завалена музейными, на мой взгляд, экспонатами – работами хозяина и подарками гостей.

Каждое утро он при параде спускается из нее к завтраку и не любит, когда кто-нибудь опаздывает, потому что ему надо после завтрака – работать.

– Попробуй это вино! Феноменально.

И обязательно надо попробовать.

Но сейчас он ищет эскиз. Это важно. В это время приходит его друг Джанни Джанини, высоченный горбоносый человек с крупным лысым черепом и некоторыми железными зубами. У него нежная улыбка и растерянный взгляд. Когда-то он был цирюльником, потом Гуэрра помог ему купить магазин, где Джанни торгует сувенирами по его эскизам.

Кроме того, он антиквар и даже проводит ежегодную выставку, для рекламы которой в одиночку затаскивает огромные щиты на высоченную гору над монастырем, где живут три пожилые монахини и две молодые – очаровательные и с ангельскими голосами. Лора дружит со всеми и поддерживает их.

Щиты с дороги не видны, но это не смущает Джанни. Его знают в округе все, и он знает каждого. Он очень громко говорит, очень страстно, и вид у него в это время свирепый.

– Рисунок посмотрим потом, а сейчас поедешь с Джанни в Санта-Агату – он покажет тебе один фонтан.

Джанни не знает ни одного слова ни на одном языке, кроме итальянского. Я на итальянском знаю два: «bene» и «феноменально». Он в каком-то смысле Бетховен, да и я несколько глуховат. Такие собеседники.

Дворники еле разгребают дождь на ветровом стекле, тучи привязаны к холмам тонкими струями.

– Но bene! – кричу я, показывая на небо – не хорошо. Он удивленно смотрит на меня и вдруг понимает, что я сказал по-итальянски. Долго с жаром и отпусканием рук от руля он говорит мне, по-видимому, о крепостях, которые спас от разрушения Тонино – вот эту на скале, и ту, дальнюю, которая светится на фоне сизого неба.

– Феноменально, – говорю я. Он улыбается и молчит. В интересах общения я вспоминаю музыку из опер Россини, Верди, Пуччини и в надежде, что он не особенно слышит, напеваю, пока мы минуем сказочные городки-крепости. Джанни, к удивлению, узнаёт арии и марши и начинает их петь сам. Теперь я их не узнаю.

Санта-Агата – крохотный средневековый городок с крепостью-за́мком. С нижней улицы на верхнюю по широким перилам ползет бронзовая улитка, оставляя за собой цветную дорожку из смальты, по которой течет вода.

– Тонино, – показывает не улитку Джанни. – Bene?

Я не успеваю сказать «феноменально», как его обнимает довольно привлекательная женщина. Разговаривая, они выходят на крохотную площадь, ограниченную невероятной красоты домами, где карабинеры, вышедшие из «фиата» в своих нарядных белых портупеях, приветствуют моего поводыря, потом хозяйка заведения на три столика угощает нас вином, а единственный посетитель Франческо, достающий Джанни до груди, обнимается с ним и после краткой беседы (видел бы Феллини эту жестикуляцию) уходит, чтобы вернуться с огромным ключом.

Этим ключом он отпирает высоченную дверь, и мы входим в театр.

Нет, клянусь, Тонино прав, постоянно употребляя слово «феноменально».

Представьте себе зал, ну скажем, Большого театра с люстрой, ложами, бархатом, креслами в партере и тремя ярусами, полноценный и прекрасный театральный зал, обладающий к тому же феноменальной акустикой, на… пятьдесят человек.

Джанни и Франческо сели в первом ряду, я вышел на сцену. Хотелось запеть. Я посмотрел на Джанни. Наверное, ему тоже хотелось, но он совестливо сдержался. Спустившись в партер, я разместился рядом, и минут десять мы слушали великолепную итальянскую тишину.

Улитка, молча ползущая по склону времени вверх, оставила радужный след на древней земле. И тихо, не бурно, без пены стекающая со склона ясная вода не смывала ничего из памяти. Только проясняла ее.

По всей Романье расставлены, развешены, построены знаки любви Тонино Гуэрры к своей земле. Все они исполнены высокого искусства, вкуса, достоинства и скромности. Они не кричат и не требуют внимания. Их узнаёшь внутри себя и обнаруживаешь не просто уместность, а необходимость в этом прекрасном ландшафте.

– Надо сделать книжку с картинками и твоими текстами: «География Тонино», – скажу я ему по возвращении.

На самом деле замечательные книги с работами Гуэрры есть, но Лора переводит ему мои слова, и, что, вы думаете, он говорит? Вот именно.

– Феноменально!

Мы въезжаем в крохотный городок. В нем одна улица и человек пятьдесят жителей, которых мы с Джанни не видели. Мощеная дорога ведет на вершину холма, где высится одинокая сторожевая башня. Темные облака висят низко, как потолки в домах Корбюзье.

Джанни отодвигает замшелое бревно шлагбаума. Похоже, что здесь давно никого не было. Пустынно и ветрено наверху. Вершина пирамиды крыши городского собора ниже уровня холма. Далеко за ущельем еле видна маленькая деревня – четыре-пять домов, сложенных из старого камня. Там когда-то жил Тонино, догадываюсь я по сурдопереводу Джанни и оглядываю холм, на который мы взбираемся. Никаких признаков Гуэрры не вижу.

– Сюда! – Джанни ведет к башне. Там с четырех сторон почти замаскированные складками земли раскатались на газоне рельефные керамические «Ковры».

Я лег на землю, чтобы с высоты взгляда кузнечика попробовать совместить пластические формы «Ковров» с окружающим миром. Родная деревня Гуэрры масштабно вписывалась в абстрактные фигуры одной композиции, пирамида церкви выглядела частью другой. Кузнечик был бы доволен. Сухая трава, хвойные иголки, опавшие листья приручили «Ковры» к природе.

«Можно, оказывается, украшать землю, не унижая время», – наверное, хотел сказать Джани, но я бы все равно не понял, поэтому он спросил:

– Bene?

– Bene, – понятное дело.

Фонтан «Источник Молитвы»

Полдюжины кошек лежали на диване и на огромном добродушном ротвейлере Бабе, которого Гуэрре подарила Энрика – вдова Микеланджело Антониони.

Тонино ждал нас в кресле при полном параде.

– Пойдем, я покажу тебе «Источник Молитвы».

До обеда полчаса. На обед тоже опаздывать нельзя, поэтому мы торопливо поднимаемся в студию-кабинет. За время нашего с Джанни путешествия Тонино нарисовал чудесный лист. Каждый день в свои восемьдесят восемь лет он встает в 7 часов и после завтрака рисует. Или пишет. Каждый день новая картина или текст.

Сегодня появился и большой, с выпученными, как у рака, глазами, барашек. Принесла его керамистка, работавшая по эскизу маэстро.

– Феноменально! – говорю я.

– Belissimo! – обманывает мои ожидания Тонино. Он лезет в папку и достает несколько рисунков и чертежей фонтана. – Мы возьмем их, когда поедем к кузнецу. Смотри.

Внутри церкви на полу – белый открытый короб с отвесными водонепроницаемыми стенками. Глубиной 50–70 см. На дне – его керамические макеты церквей, высотой сантиметров 30–40. К бассейну с крыши подведены изломанные водосточные трубы разного сечения и профиля, заканчивающиеся над бассейном. Трубы подвешены на тросах. Во время дождя вода стекает в бассейн звеня, стуча, шурша.

Бассейн заполняется, и церкви под звук дождевого органа уходят под воду. Вокруг на лавках сидят люди, слушают, смотрят и думают.

– Тонино! Я знаю место, где должен быть построен «Источник Молитвы».

В Калязине, на крохотном островке торчит колокольня от затопленного Рыбинским водохранилищем Калязинского монастыря, а Мологский монастырь, описанный крестьянским архимандритом отцом Павлом Груздевым, одиннадцать лет отсидевшим в лагерях и ссылке, вовсе ушел под воду. Но они – есть. И память о них не ушла. Можно сделать копии затопленных монастырей и церквей и поместить на дно твоего «Источника Молитвы» – в колокольне. Это будет точно.

– Возьми чертеж. Я тебе расскажу сон.

Сон Тонино Гуэрры

«Я проснулся, от своей улыбки.

Я ходил по Москве, городу, который стал моей столицей.

Я видел на улицах и площадях знакомые предметы («Можно так сказать? – спрашивает Лора. – Может быть, предметы искусства?»), которые окружают меня здесь.

Я видел там фонтаны, которые сделал в Романье.

И мне показалось, что Москва от этого стала еще ближе и прекраснее.

Но, наверное, я не должен об этом говорить.

Я должен надеяться, что кому-то, живущему в Москве, приснится тот же сон».

Родом из Сантарканджело

В восемьдесят четвертом году Тонино и Лора переехали сюда из Рима. Ему захотелось вернуться к своим началам.

– Представляешь, отец и мама Тонино возили фрукты на повозке отсюда в Пеннабилли, а оттуда лес и уголь. Тонино, маленький, шагал с ними пешком.

Он был младшим в семье. Мама Пенелина носила его одиннадцать месяцев. Ей было сорок семь лет, и она родила его с волосами и отросшими ногтями. Доктор Малагутт сказал: «Дайте ему немедленно печеное яблоко».

Лора повествовала о старой истории, словно она произошла вчера. Мы сидели в кафе, которое некогда принадлежало сестре Тонино. Сестра любила сладкое, но страдала диабетом и ослепла, после лечила людей прикосновением. Так ей казалось. Она продолжала есть торты и умерла.

Другая сестра – математик, первая в Италии села на мотоцикл. Лора посмотрела, произвело ли это на меня впечатление, и добавила: и на машину.

Брат владел птицефермой, и дом, под которым мы сидим, был его, но потом он обанкротился и Тонино купил два верхних этажа. А кафе продали.

Лора оставила меня осмысливать историю семьи Гуэрра, а сама пошла на цветочный базар покупать «Тониночке» какой-то куст в подарок. Вернулась она вовсе не с кустом (который обещали доставить в Пеннабилли), а с официантом Пьетро, принесшим огромный арбуз с очень красивым орнаментом, вырезанным на зеленой кожуре.

– Он хотел тебе показать. Скажи ему bene!

– Феноменально! – сказал я, и Лора радостно засмеялась.

– Здесь много связано с Тониночкой. Вот арка…

– Там написано, что она все-таки поставлена в честь Папы Гогонези, который родился здесь.

– Ну да. Жителям предлагали выбор: канал до моря или арка. Они выбрали арку, чтобы было красиво, хотя канал был бы практичней. Тонино перекрыл движение на площади. По его просьбе вечнозеленые деревья заменили липами, чтобы были видны четыре времени года. А потом сделали фонтан.

Круглый фонтан должен был выглядеть, по мнению Тонино, как луна, упавшая на площадь. Высокая одинокая струя – необходимая вертикаль.

У Гуэрры был друг Орландо Санчини, красавец и богатый человек, его вдова позвонила Тонино и спросила: что мог бы сделать Орландо для города?

– Фонтан на площади.

– Я готова.

Когда фонтан был построен, Гуэрра попросил выбить надпись.

«Этот праздник воды создан благодаря Орландо Санчини», – и подписал: «Жена».

Тонино с друзьями образовал группу GAS (группа друзей Сантарканджело). Они устраивали выставки и поэтические турниры, украшали город памятными досками и картинами на домах.

На стене фрагмент полотна Каньяччи и надпись: «Великий художник Гвидо Каньяччи родился в одном из домов в Сантарканджело. В каком – не знаю».

– Смотри! – Лора показывает мне надпись на углу:

«Дорогая, ты говоришь, что любишь цветы, и срываешь их в поле.

Дорогая, ты говоришь, что любишь рыб, и ты их ешь.

Дорогая, когда ты говоришь, что любишь меня, я боюсь».

Мы поднимаемся на верхушку холма к башне с часами. На улице Верди – маленький белый домик, здесь родился Тонино. Рядом, на соседнем доме, плакатик: «Музей пуговиц – 8500 шт.».

Градиска жила здесь

«Рай мы уже прожили. Это было детство».

На самом деле ту, что была прообразом героини «Амаркорда», звали синьорина Ирма. Она была такая же прелестная, как Градиска в фильме. И все мальчишки знали, что она без трусиков ходит в кино, когда на экране Кэрри Грант.

Дух Федерико Феллини Тонино поселил в Сантарканджело.

Когда-то Гуэрра написал поэму «Мёд». (Он считает – лучшую.) Феллини, который замечательно рисовал, сделал иллюстрацию к книге. Это была… ну роскошно крупная женщина, которую Тонино превратил в богиню вина «Санджовезу». По аналогии с названием местного напитка.

На табличке «Санджовезе (вино) родилось здесь?» горожане немедленно отбили вопросительный знак. Кто бы сомневался.

Рядом – ресторан, тоже «Санджовезе».

«Сан Джови» – это Юпитер – так называется холм над городом, он пробуравлен этрусскими пещерами. Там мы не были, но зато под рестораном, который Гуэрра превратил в живой выставочный зал, в пещеру я забрел. Длинный кирпичный сводчатый спуск он превратил в музей голубятен мира.

Семь каминов, украшенных мозаикой и расписанных Гуэррой, – главная достопримечательность заведения, хочется сказать, культуры. Мебель Гуэрры похожа на огромные листья, но функциональна вполне, а вот керамические сундуки, коробы и прочие предметы сельского быта не функциональны вовсе, поскольку в натуральную величину вылеплены из керамики.

На стенах – тринадцать предупреждений Тонино. «Дети, скажите соснам и елям, чтобы шли в горы. Мы в долинах привыкли жить в тени каштанов и лип». Огород поэтов на потолке, печка школы Борночино, с рисунками детей, которые Тонино перевел в керамику.

Камины имеют названия: «Старая осень», «Потерянные воспоминания», «Летающие планеты», «Солнечное покрывало», «Слушающие предметы», «Признание в любви одинокому кладбищу». Все, что он делает, доставляет ему удовольствие.

Вот придуманный им сапожник Пиддио: он был мрачным, нелюбезным, как свидетельствует из мистификации Тонино на стене дома, где он якобы жил. Но потом заперся на три дня и стал говорить поговорками:

– Цыпленка лучше есть вдвоем – он и я.

– Удовольствие – это преодоление трудностей и отказ от них – кто это спросил? Наверное, Джанни.

– А Градиска – какое там преодоление? Или все-таки есть?

Феллини и Гуэрра подарили людям детство. Тем, кто его имел.

Президент реки Мареккья

Он избран единогласно. То есть своим одним голосом. Президент реки – кажется, это единственная подобная должность. Есть и конституция из одного пункта:

«Губернатор в конце срока должен выпить стакан воды из реки».

Зная Тонино, романьольцы уверены, что так оно и будет. Для этого реку надо очистить. Вот какой коварный самопровозглашенный президент у маленькой горной итальянской речки.

Восемьдесят восемь

Тонино перенес операцию и решил отпраздновать свой восемьдесят восьмой день рождения.

Директор знаменитого «Гранд-отеля» в Римини сделал царский подарок, разместив гостей из России.

Карусель, пляж, кафе на террасе. Все представлялось декорацией, в которой двигались и говорили текст персонажи, достойные пера Гуэрры: режиссер Юрий Любимов, нейрохирург Александр Коновалов, сценограф и художник Сергей Бархин, мультипликатор Андрей Хржановский, кинорежиссер и художник Рустам Хамдамов, директор музея в Ясной Поляне Владимир Толстой, дамы… Солнце, дождь…

Автобус довез всех до Сантарканджело, где на улице недалеко (да там все близко) от ресторана «Санджовезе» играл оркестр, на металлических стульях сидели приглашенные и случайные гости и слушали Тонино. Временами кто-то пытался его перебить, чтобы сказать доброе слово, но терпения его надолго не хватало…

Тут появились московские гости, пообнимались и расселись в первом ряду слушать Тонино в переводе Лоры.

В ресторане с богиней вина на двери выпили по стаканчику и двинулись в Пеннабилли – городок тысячи на полторы жителей, со своим собором, монастырем, музеями и театром. Таким же крохотным, как в Сант-Агате. Там живет Гуэрра.

Сад забытых фруктов

– Ученые открывают законы природы. Но ведь природа и до их озарения существовала по этим законам. Тот, кто открывает мир, открывает его для себя. А художник создает то, чего не было. – Я пытаюсь спровоцировать Тонино на философские размышления. Он серьезно смотрит на меня и говорит:

– Пока хорошая погода, иди посмотри «Сад забытых фруктов» и «Музей Усатого ангела»… А в два часа мимо кафе проедет «Джиро ди Италия». Велосипедная гонка. Это бывает раз в год.

Он придумал сказку, а затем сделал музей этой сказки.

Среди ангелов один, с усами, был каким-то недотепой. Ему поручили кормить живых птиц, но он из сострадания приносил зерно и чучелам. Над ним смеялись, но он продолжал свои непонятные для правильных коллег полеты.

А однажды он спустился на землю и увидел, что ожившие чучела клюют зерно.

Ты заходишь в крохотную церковь и за косой деревянной решеткой видишь ангела с большими черными усами и белыми, как положено, крыльями. В рубашке и брюках. Рядом стремянка, видимо, чтобы возвращаться домой на небо. На полу среди рассыпанного зерна – чучела птиц, а на большом полотне-заднике они уже живые.

Нажимаешь кнопку, и тебе рассказывают сказку. А потом поют птицы.

Заходишь на минуту, запоминаешь на всю жизнь…

Площадь перед собором ремонтируют. Вдалеке видно, как собирается народ встречать велогонку. Из окон вывешивают флаги, в кафе все столики заняты. Я иду в «Сад забытых фруктов», который придумал Гуэрра. Никакого смотрителя нет. Открываешь голубые ворота и входишь, закрывая за собой. Мало ли, зайдет овца – и съест экспонат. Собственно забытых фруктов немного. Какой-то житель посадил крыжовник – в Италии невидаль, лесники привозят редкие травы, деревья, кусты. Они чудесным образом сочетаются с придуманными и выполненными Гуэррой предметами искусства.

Справа на стене ограды много икон. Тонино изготовил «белье» (то есть белые фаянсовые отливки) и предлагает своим рисующим гостям их расписать для сада. (За все время украли только одну икону, которую сделал сам Тонино.) Здесь же его автопортрет, выполненный в стиле «кашпо» – подставки под вазон с цветами, которые и торчат из него в виде прически. Напротив входа – небольшая триумфальная арка «незнаменитых людей». Ну да, им же тоже хочется признания. Большая бронзовая улитка отползает по траве от солнечных часов в виде двух железных голубей. Когда в полдень солнце проходит сквозь них, на постаменте из серого камня тени птиц превращаются в профили Федерико Феллини и Джульетты Мазины, обращенные друг к другу. У отвесной скалы со старыми голубятнями – часовня памяти Андрея Тарковского. А рядом фонтан – дубовый лист, по прозрачным прожилкам которого видно, как струится вода.

Он очень много сделал для узнавания земли. Своей земли, где родился и вырос.

В городе Брешиа Тонино сделал фонтан-ковер из смальты. Вода выбивается из-под него, и, сверкая золотом и каменьями, он летит-плывет над землей. Чудесные сны показывает мудрый сказочник, без усилий, кажется.

Но ведь страсть – это усилие? Нет, наверное, дар. Хотя и способность к усилию это тоже дар.

«Джиро ди Италия»

Что-то похожее я видел в «Амаркорде». Жители городка высыпали на крутой поворот шоссе. Полицейские машины, мотоциклисты сопровождения, мокрые кумиры на велосипедах. Аплодируют всем участникам до последнего. Интеллигентного вида дама, парикмахерша с сигаретой во рту, клиент парикмахерши с салфеткой на шее, ассоциация хирургов, приехавших в трусах на велосипедах из Римини. Проехал последний участник гонки. Мужчина свернул флаг в окне. Все разошлись. Тихо.

Вечером мы смотрели дома футбол. Итальянцы проигрывали. Расстроенный Тонино после первого тайма ушел к себе, церемонно поклонившись в дверях.

Ключ для Далай-ламы

Если от дома Тонино Гуэрры продолжить путь на вершину горы, то увидишь там неожиданные для Италии тибетские флаги с молитвами, развивающиеся по ветру, и колокол.

Этот колокол отвез в Тибет местный католический монах падре Оливьери в самом начале восемнадцатого века, а вернулся церковный человек в Италию, привезя 35 (тридцать пять) тысяч тибетских слов, переведенных на латынь.

В честь трехсотлетия этого события Тонино пригласил в Пеннабилли Далай-ламу, и тот приехал вместе с несколькими буддийскими монахами.

Площадь была забита народом. Далай-лама подошел к дому падре Оливьери, поклонился и сказал: «Наконец мы встретились». В это время из динамиков на площади раздались звон того самого колокола и молитва тибетских монахов, специально записанная на пленку по просьбе Гуэрры в столице Тибета – Лхасе.

Далай-лама замер и стоя слушал свой народ, и пеннобилльцы стояли без звука. Всю молитву.

Еще решили подарить Далай-ламе ключ от города, для чего послали гонца на антикварную ярмарку в Ареццо, чтобы он там купил большой старинный ключ, привез его на автобусе и передал нашему знакомому Джанни Джанини.

Гонец не доехал одну остановку до города. Услышал от водителя: «Округ Пеннабилли» – и вышел. Зашел в бар, спрашивает: «Джанини знаете? Передайте ему ключ».

А в Майоле тоже жил Джанини. Совершенно, впрочем, другой, но поскольку он, как все знали, коллекционировал ключи, никому просьба не показалась странной.

Между тем мэр Пеннабилли, уважаемый человек, говорит помощникам: ключ подготовьте! Те – к нашему Джанини. А ключа нет. Тогда Джанни заскакивает в дом печника, вытаскивает из старинного шкафа большой ключ, заворачивает в бумагу и передает мэру. А тот – Далай-ламе. Все были очень довольны, особенно печник.

– Я и не знал, что город был у меня в руках, – сказал он.

Да, монахи приехали в Пеннабилли раньше основной делегации и каждый день, стоя на коленях по восемь часов, выкладывали целую неделю из разноцветного песка прекрасный узор, чтобы в день, когда приедет Далай-лама, развеять эту красоту всем в подарок.

– Прекрасное – не вечно, – сказал Тонино.

Потом пеннабилльцы съездили в Тибет и привезли домой колокол падре Оливьери. Его и установили на горе рядом с тибетским флагом.

Поездка в Италию

– Давай, быстро, Джанни уже приехал.

Тонино в плаще и кепке быстро выходит из дома. Мы выбираемся по чистеньким, без единой латки дорогам на шоссе, ведущее в Равенну. Вдоль дороги – персиковые сады. Деревья в них приплюснутые с двух сторон – растут в одной плоскости. Словно распятые. Или декорация. Между рядами будут потом ездить трактора с тележками, и сборщики станут собирать персики – сначала с одной стороны, потом с другой. Узкие шеренги деревьев не сомкнут строй.

– Куда мы едем, Тонино?

– Мы едем к кузнецу.

– К кузнецу – это хорошо, – говорю я. – Но куда мы едем?

– Я не знаю.

– А Джанни?

Джанни, проехав часа полтора, останавливается на обочине, из чего я понимаю, что мы заблудились. Телефон он оставил в Пеннабилли, но у меня есть. Через Москву звоним в деревню, так у них называются маленькие, вылизанные до блеска городки, чтобы выяснить, где мы находимся.

Тонино с Джанни обсуждают наше положение. Тонино кричит, и Джанни кричит. По форме это чистый скандал, но на самом деле – мирная беседа.

– Он плохо слышит, – объясняет мне Тонино, – и он не знает, где мы находимся.

Оба показывают в разные стороны. Джанни побеждает, и мы сворачиваем с автострады, попадая в жуткую пробку на совершенно постороннем шоссе.

– Баста! – говорит Тонино и показывает на бензоколонку, где можно спросить дорогу.

Теперь они спорят и машут руками на заправке. Выходит дядька в голубой чистой спецовке с невероятно голубыми глазами и включается в спор, тоже показывая руками в разные стороны. Я протягиваю телефон.

– Позвони, пусть кузнец за нами приедет.

Тонино звонит. Все успокаиваются и идут пить чай в подсобку на колонке.

– Он из Москвы, – говорит Тонино, показывая на меня.

– Понятно, почему вы не нашли дорогу, – принимает объяснение заправщик.

Приезжает кузнец Аурелио Брунелли, добродушный и внимательный, как детский врач. Тонино показывает ему чертеж фонтана «Источник Молитвы», к которому Аурелио предстоит делать трубы, и мы едем дальше.

В деревне Коли ди Фаенца мы останавливаемся у странного дома, где всё сознательно криво, асимметрично и очень весело. Само строение, и мебель, и сад. Деревенский Гауди оказался милой девушкой-художницей по имени Леа. Она везет нас в мастерскую, где занимается стеклом и керамикой, в том числе и по эскизам Тонино.

– Вот, Юра, это для Саши Коновалова. – Он протягивает мне тяжелый плоский квадрат стекла, внутри которого цветной стеклянный человек со свирелью. Великому нейрохирургу Александру Коновалову, который когда-то поучаствовал в судьбе Тонино, понравился этот рисунок. Тонино щедр. Стены домов его друзей могут это подтвердить.

– А теперь куда?

– О, это феноменально!

Оливы, дрозды, старые дома, кукуруза, пшеница без единого сорняка, маки вдоль дороги.

И ни единого василька…

– Вот, – показывает Гуэрра. – Усадьба тенора Мазини, который в начале двадцатого века жил в Петербурге.

Усадьбу тенора, однако, проезжаем и сворачиваем на проселок. Все-таки они в Италии есть.

За кое-каким забором, а большей частью и без него – сад. В саду – великолепный хаос. Все растет: фруктовые деревья, кактусы, ели, трехсотлетние оливы, внутри которых посажены оливы помоложе, пальмы, как в Африке, старые, двухвековые виноградные лозы на фоне завезенной, видимо, для будущего ландшафта горы песка. Живописные останки старинных тракторов на железных колесах, автомобилей, утонувших в траве и кустах, десятки велосипедов в амбаре, старинная деревенская мебель, частью отреставрированная хозяином, утварь горами… За домом гигантское тутовое дерево. Его-то и хотел показать мне Тонино. Он заставил меня вышагивать под ним, вымеряя крону, подпертую старыми вилами, какими-то замшелыми рогатинами и палками, чтобы не обломались ветви.

– Сорок метров, – говорю я.

– Нет! Пять ноль, – не соглашается Тонино.

Ему мало.

Сам хозяин Роберто Амадиа, молодой еще человек с огромной прической, постоянно улыбается. Он доброжелателен и открыт. Он постоянно принимается что-то делать и тут же бросает, чтобы продолжить начатое вчера. Год назад. В прошлых веках.

Он живет с мамой, в комнату которой ведет аккуратнейшая лестница, уставленная красными, оранжевыми, желтыми и зелеными тыковками.

В комнате Роберто полно причудливой мебели, горит камин и перед ним два кресла, на которых все-таки можно сидеть. По комнате летает туча попугайчиков, для которых обустроен сетчатый лаз через форточку в вольер, устроенный в ветвях дерева.

Хозяин поискал в углу бутылку собственного вина, сдул с нее пыль и налил в стаканы. Где-то у него должен был заваляться прошлогодний куличик…

Я подумал, что, может быть, у Роберто Тонино берет старое серебристое дерево для придуманной им мебели. Он провожал нас, приветливо улыбаясь – этакий природный человек, романьольский Маугли, и было видно, что ему уже хочется немедленно начать что-то сажать, пилить, или строгать, или продолжить недоделанное…

Мы ехали вдоль виноградников, аккуратных настолько, что напоминали они сборочный цех на заводе военной электроники.

– Все говорят: Тоскана – хорошо, – сказал Тонино. – А Романья? Красиво!

С узкого шоссе, идущего по гребню холма, влево и вправо виделись ухоженные просторы всех оттенков зеленого. Мы свернули налево и остановились у ничем не примечательного дома, возле которого стояло странное, покрытое ржавчиной и копотью художественно-прикладное сооружение кузнеца Аурелио Брунелли на больших железных колесах со спицами. Передвижной мангал напоминал одновременно локомобиль, самовар и яйцо Фаберже.

– Феноменально, – сказал я радостно улыбающемуся автору.

– Это работает, – объяснил Тонино. – И вкусно.

В сельской харчевне с белеными стенами стоял огромный стол, покрытый крахмальной скатертью. На сундуке лежали книги Гуэрры с автографами. Смежную комнату, куда повел меня Тонино, украшали голубые, с тончайшим натюрмортом ставни.

– Открой.

Я открыл. Окна не было. Внутренняя сторона ставень – тоже была расписана.

– Это работа Романо Дал Фьюме. Знакомься! Он потрясающий художник. Романо использует старые предметы для своих картин. А вообще он технолог на винном заводе. И его вино такое же красивое.

Комната заполнилась сельскими друзьями Тонино. Они сели за стол, выпили немного чудесного вина, сделанного, видимо, не без участия Романо, и стали разговаривать. Точнее, говорил Тонино. Они смеялись и были серьезны, они участвовали и общались.

Он и они были в том самом месте, где можно остановить время.

Смотрите.

Почетный член многих академий, обладатель высших европейских поэтических премий и американских «Оскаров», классик итальянской литературы, почитаемый на Аппенинском полуострове всеми, кто представляет современную культуру – от Софи Лорен до Клаудио Аббада, чистый, светлый, с крестьянской привычкой к труду гениальный восьмидесятивосьмилетний ребенок мира сидит в простенькой сельской столовой, пьет крестьянское вино, ест крестьянскую пищу, беседует со своими товарищами по земле, их детьми, которых позвали родители, – и счастлив.

И уместен везде, где пульсирует живая кровь, потому что он и есть сердце, которое гонит ее по жилам его народа.

– Спасибо тебе, Тонино, – говорит со стаканом в руке вышедшая из кухни и так и не снявшая фартука Антонелла.

– Спасибо тебе, – говорим мы, его друзья, зрители, слушатели, читатели, случайные прохожие его географии.

– Подождите, – он поднимает руку, делает жест «не надо» и начинает читать недавно написанную поэму «Трава Мадонны» – о памяти и забвении.

Я тихо выскальзываю из дома.

Виноградники, оливы, ржавый механизм на колесах, луна…

Тонино говорил, что повез меня в «глубинку», чтобы я понял, что Москва и Россия – не одно и то же и что Рим и Италия – не одно и то же: «Разницы между нами не вижу».

Она есть, Тонино.

У вас везде не оскорбительная жизнь.

P.S. А васильков нет. Нет васильков.

Последнее путешествие Тонино

(Хроника хороших похорон)

Было ощущение, что мы едем к живому Тонино. Между тем он умер. 21 марта, на пятый день после девяносто второго дня рождения и пережив на сутки день рождения Лоры, – так он сделал своей русской жене последний подарок.

Сантарканджело

Гроб стоял в центре главного зала мэрии, украшенного флагами всех городов провинции, и наполовину был накрыт стеклянной крышкой, вмонтированной в оправу из бородавчатого тополя с бесшумным кондиционером в головах. Из окон открывался вид на главную площадь Сантарканджело, родного города Тонино. По брусчатке ходили люди и голуби, светило солнце, фонтан не работал, над «Кафе Чентрале», где двое пожилых итальянцев в шляпах и один велосипедист пили кофе, на балконе в старой квартире Гуэрры, где он только что «перешел в другую комнату», буйствовали герани.

Тонино был необыкновенно красив: дух заполнил привычные до того формы плоти. Все земное отошло, и отпечаток высокой миссии и полного спокойствия лежал на его лице. Что-то величественное проявилось в этом замечательно обаятельном, доброжелательном и доступном человеке. Он поднялся над любимой Романьей, над Италией, над миром, над своей и нашими жизнями, но глаза Тонино на всякий случай держал чуть приоткрытыми: «Ну, посмотрим, хватит ли у вас вкуса отнестись к моей выходке, как отнесся бы я?» Своей красивой и радостной для него и окружающих жизнью он написал свой последний сценарий – хороших похорон.

Два стройных карабинера в черных с красным камзолах, в черных шапках с красными султанами были скорбны и строги. А за их спиной на мольберте стояла огромная фотография хохочущего Тонино. Дверь в мэрию не закрывалась. Люди заходили, общались с Тонино и выходили.

Мой старый знакомец и друг Тонино – седой красавец Карло договорился с капитаном карабинеров, и тот разрешил, по дружеской коррупции, оставить машину на площади.

– Лора дома, – сказал он. И мы – Паола Волкова, фотограф Антон Ланге и его жена Наташа – отправились навестить вдову в ту самую квартиру над кафе, где балкон с геранью.

Я долго звонил, пока не послышался звук Лориных шагов за дверью.

– Золотые мои! Тониночка был бы вам очень рад. Ничего, что я не очень одета?

Одета она была и вправду скромно. На ней была черная майка с короткими рукавами и черные (траур!) колготки на голое тело. Сквозь них все просвечивалось, и это все было устроено хорошо. Мысль отлетела от печали, я представил, как все это было тридцать пять лет назад, когда они полюбили друг друга, и порадовался за Тонино. Первоначальное намерение «что-то накинуть на себя» она не выполнила, видимо, забыв, и просидела с нами в таком прекрасном виде до прихода мэра Сантарканджело, которого принимала радушно, ничего, впрочем, не добавив в одежде.

– Чудный мальчик, – сказала Лора. – В день рождения он тоже приходил поздравить Тониночку. – Она улыбнулась. – Какой был день рождения! А он ничего этого не видел.

Какой был день рождения неделю назад (пересказ Лоры)

Под окнами на площади играли оркестры. Большой круглый фонтан перед домом заполнили ветками цветущего миндаля. Мэры всех городов Романьи, его любимой Романьи, с лентами через плечо, стояли у постели Тонино, словно ожидали напутствия, хотя в дорогу собирались не они.

Он был очень слаб, но чрезвычайно силен. Лора заговорила, сохранив интонации, с которыми она переводила Гуэрру: «Не ссорьтесь по пустякам. Только совместными усилиями можно спасти красоту. Сохраните реку Мареккью. У вас много дел. Не торопитесь их откладывать».

Наверняка Лора от себя добавила немного высокого стиля, который, как ей казалось, соответствует трагизму момента, но правда – маленькая и чистая, благодаря усилиям и авторитету Тонино, речушка была предметом его особых забот. Он провозгласил себя «президентом реки Мареккья», и, уверяю вас, это была самая уважаемая и влиятельная должность в этой части Италии.

Потом был праздник. Люди пели и танцевали на площади.

«Посмотри, Тониночка, какая красота», – сказала Лора, желая доставить ему последнюю радость. А он закрыл глаза и произнес: «Хорошо, Лора, спасибо… Дай мне спокойно перейти из одной комнаты в другую».

Тонино болел телом, но духом и разумом был здоров и прекрасен в свои 92 года. Рак измучил его, но до последнего часа он участвовал в жизни других.

(В день рождения, за пять дней до ухода, мы с Георгием Николаевичем Данелией позвонили в Сантарканджело. Лора, которая ни на минуту не отходила от Гуэрры, дала ему трубку.

– Думал, что это я тебя там подожду, – сказал Данелия. – Куда ты торопишься?

– Чао! – ответил Тонино. – Я вас поцелую! – Так он говорил по-русски вместо «целую». Получилось, что он нас встретит.)

Лора надела черный платок и цветастое пальто, что ли, похожее на восточный халат в западной трактовке.

– Ты в этом пойдешь к нему?

– Да! А что, плохо?

Я вспомнил фотографию хохочущего Тонино у гроба и сказал:

– Нет, Лора! Хорошо. Тонино бы одобрил.

В невероятно бирюзовых ее глазах явилась и исчезла маленькая чистая слеза. Она улыбнулась:

– Правда? Ты так думаешь?

Лора собиралась провести у гроба всю ночь. Я пошел с ней. Стемнело. Народа уже было немного, но дверь открыта, хочешь – заходи.

Она подошла к Тонино и, положив руку на стекло, долго стояла одна. С другой стороны у гроба стала грузинская подруга Элико. Они помолчали, а потом стали разговаривать. Тонино присутствовал при разговоре.

Мне послышался его улыбчивый голос, и я ему не удивился:

– Лоричка!

Но он молчал.

Поздно ночью она попрощалась с Тонино.

Утром они опять встретились.

На площади

В субботу на площади в Сантарканджело собралось полгородка. Эти итальянцы любили жизнь. Тонино был частью этой жизни. Они любили Тонино. Гордились им и очень хорошо знали его. Он их ни разу ни в чем не разочаровал. Они были (и остаются) очарованными им. Им казалось, что свои книги и фильмы этот великий сказочник, оставшийся до последних дней чистым крестьянским ребенком в жестоком механическом мире, списывал с их жизней, а на самом деле они жили по его выдумкам и текстам.

У памятника положили живую траву и установили в больших кадках два больших цветущих миндальных дерева.

В зале мэрии собрались знатные горожане, Лора, Андреа, сын Тонино от прежнего брака, близкие друзья.

Мэры вместе с карабинерами встали в почетный караул.

В час дня зал опустел. Гробовщики в черных костюмах и белых перчатках разобрали кондиционер и сняли стекло. Лора подошла к Тонино и, поцеловав его в лоб, попрощалась еще раз, и Андреа (известный композитор, обладатель европейских наград за музыку к фильмам), так похожий на отца, тоже попрощался. Но Тонино пока никуда не собирался уходить.

Люди в черном навинтили крышку, украшенную резными листьями, и вынесли гроб на площадь. Там они сняли крышку и приладили стеклянный саркофаг-кондиционер, подключив его к длинному шнуру.

Я стоял на балконе мэрии и снимал, как Андреа с итальянцами сели на красные стулья слева, Лора с близкой подругой Тонино Паолой Волковой – справа. Гарик, племянник Сергея Параджанова, скорбел за Лориной спиной.

Выступил мэр, потом старый друг, потом Волкова… Какая-то тетка вылезла на постамент и закрыла плакатом в защиту однополых браков в Зимбабве фотографию Тонино. Понадобилось время, чтобы объяснить ей, что в ближайшее время Маэстро не предполагает поездку в Африку. Фотография Гуэрры открылась. Он хохотал пуще прежнего.

Горожане подходили к Тонино и клали руки на стекло, в котором отражалось небо Сантарканджело.

Лора подошла последней и опять попрощалась.

Люди в белых перчатках опять разобрали кондиционер, приладили крышку и под аплодисменты горожан понесли гроб к катафалку. Серый «мерседес» с Тонино и Лорой отчалил от площади и укатил в Пеннабилли, вдоль любимой реки Мареккьи.

За ним никто не последовал.

Пеннабилли

Теперь Тонино приехал домой, в сад, расположившийся на небольших террасах над домом, обращенным лицом к сказочной красоты долине. На одной террасе Тонино установил (он ведь еще и ваятель) каменные диски на толстых ножках в память своих друзей. «Феллини», «Мазина», «Антониони», «Параджанов», «Тарковский» – вырублено на них почерком Тонино. За каменной стеной – скульптурный «сад раздумий». В центре вытянутой вдоль отвесного склона узкой полянки, усаженной цветущими деревьями, «шалаш» под соломенной крышей, где Лора собиралась ночевать, чтобы быть рядом с мужем.

Ближе к краю площадки, у скальной стены, – фонтан-шар (а какими фонтанами он украсил землю Романьи!) из стеклянных пластин и лестница, ведущая вверх на крошечную площадку, откуда, как, впрочем, из любого места в саду, открывается вид на долину и склоны гор.

Там, в скале, старый друг Тонино, бывший цирюльник, а ныне антикварщик, высокий и глуховатый Джанни Джанини выбил нишу, куда, по желанию Гуэрры, захоронят его прах.

– Лора, – говорит Джанни, – пока у меня инструменты под рукой, может быть, выдолбить сразу вторую нишу?

– Ты с ума сошел, Джанни! Я должна лежать у ног его.

– Я могу сделать ее ниже, – говорит Джанни.

Гробовщики опять свинтили крышку гроба и вновь нахлобучили стеклянный саркофаг с кондиционером. На траве поставили цветы. Хохочущий портрет долго стоял, отвернувшись от Тонино, пока Карло не поправил его, и теперь он стоял лицом к долине и провожающим.

На похороны приехали старые итальянские друзья Гуэрры: братья Тавиани, девяностолетний Франческо Рози, адвокатша всех итальянских кинозвезд Джованна Кау, вдова Антониони Энрика…

Тонино лежал в своем саду, и цветущие ветви деревьев, которые посадила Лора, покачивались над ним от весеннего ветерка.

Время от времени к нему подходили люди, чувствуя его нездешнее одиночество, гладили саркофаг и возвращались к разговорам.

Рози в темных очках сидел, опершись на палку, но сосредоточиться не удавалось: Лора постоянно представляла ему итальянских и русских гостей Тонино. Гарик Параджанов подходил знакомиться к автору фильма «Христос остановился в Эболи» два раза.

Зрелая дама из итальянских русских внимательно посмотрела на Гарика, и тот, не выдержав взгляда, представился:

– Параджанов.

– Как… Его, вроде, давно нет.

– Племянник Параджанова.

– А…

Приносят несколько коробок вина, ветчину прошутто, сыр, хлеб и фасолевый суп. Начинаются тихие и вовсе не печальные поминки при не похороненном покойнике. Лора то улыбается, то плачет. Она подходит к саркофагу, кладет на него руку и подолгу стоит, глядя на мужа. К ней подходят друзья, итальянцы и русские, и живо беседуют через гроб…

У Лоры от Тонино секретов нет.

Адвокатша Кау, не вынимая сигареты изо рта, разговаривает с красавцем Карло, верным Тонино на всю теперь его жизнь. Лора в своем пестром пальто обнимает сына Тонино. Его приветливая девушка Мишель стоит рядом, опустив голову.

Тонино из-под полузакрытых век смотрит на прекрасную зеленую долину, на черепичную крышу своего дома, на цвет миндаля, на живых людей, которые его окружают, и видит новых персонажей, которые приехали попрощаться с ним и успели. Великий нейрохирург Александр Коновалов, спасший когда-то Гуэрру, и сын его, тоже нейрохирург, Николай, актер Веня Смехов, кинорежиссер Илья Хржановский, от которого ждут чего-то небывалого, сын Хржановского Андрей, который с другом Тонино художником Сергеем Бархиным сделал фильм по сказке Тонино «Лев с седою бородой» и голосом Гуэрры. Бархин хворает, и поэтому его здесь нет, а Андрей был неделю назад на последнем дне рождения Маэстро.

Раздали пирожки со шпинатом и зеленые стручки бобов. Многие русские едят их вместе с кожурой, как зеленый горошек в детстве. Итальянцы очищают шкурку.

Тонино лежит, обращенный лицом к итальянскому небу, которое ему предстоит украсить. Девушки приносят сидящим на стульях Лоре, Рози и Кау поднос с ветчиной, пирожками, хлебом, сыром и бобами. Кау сосредоточенно разламывает стручки. В них – глянцевые ярко-зеленые зерна. Люди то смеются, то грустят, то опять смеются, подходят к Тонино, возвращаются и помаленьку выпивают.

Похоронная команда подходит к Лоре – пора уносить Тонино из сада. Смеркается. Долина в зеленом шуме со вспышками цветущих деревьев, снег на вершинке, розовый миндаль над головой.

– Пусть еще побудет, – говорит Лора.

Ближе к вечеру в саду появился старый знакомый Гуэрры, православный священник отец Сильвестр. Тонино был агностиком, но батюшка сотворил молитву и отпел покойного.

Гробовщикам время собираться домой. Кау докурила последнюю сигарету у гроба, Рози устал. Лора подошла к Тонино и опять попрощалась. Люди в черном сняли кондиционер и со звуком бормашины электродрелью закрутили на крышке латунные винты с круглыми головками.

Нести дубовый гроб тяжело. Люди в черном просят подмогу. Тропинки круты, а развороты – на 180°. Кое-как они доносят гроб до стеклянной веранды. Опять монтируют кондиционер и, поставив в головах смеющуюся фотографию, уходят. Вдова Антониони Энрика и вдова Гуэрры Лора упираются лбами и сидят, закрыв глаза. Толпа редеет. На стеклянной веранде зажигают свет. Изнутри видно сизое небо и темно-оранжевый диск солнца. Входящие ударяются головой о висящую над дверью пустую птичью клетку и улыбаются. Тонино никогда не пленял птиц.

Лора подходит к Гуэрре и опять прощается. До утра. Отец Сильвестр, несколько сбитый с толку этими прощаниями, вновь отпевает покойного. Узкая полоска двора пустеет.

Воскресенье 24 марта

Утром саркофаг-кондиционер сняли. Навинтили крышку и на руках понесли на соборную площадь Пеннабилли, где в сухом фонтане плескались цветущие ветви миндаля. На площади людно, некоторые окна открыты, в них земляки Маэстро. Вместо траурных флагов – веселые рисунки Тонино.

Гроб ставят перед папертью на живую траву, постеленную заранее на мостовой. В центре, обращенные к храму, стоят вдова, сын, Карло, Джанни. За ними много людей. По бокам стулья. Слева – мэры городов Романьи, карабинеры, уважаемые и просто граждане города, справа – не занятые места для близких.

Все ждут выхода настоятеля католического храма, но на ступенях появляется Гарик Параджанов с огромным букетом из цветов и цветущих веток. Разобрав букет и повернувшись задом к площади, он раскладывает ветви и цветы по ступеням. Порывом ветра вся его работа сметается, и он так же долго, как раскладывал, собирает букет вновь и присоединяется к скорбящим близким, прижимая цветы к груди.

Священник произносит печальную и умную (как пересказала потом Лора) речь и, обняв вдову и сына, садится на свободный стул, а пространство перед храмом занимают знакомые Тонинины музыканты. Гитара и концертино.

Скоро Тонино на руках возвращается в свой дом.

Во дворе толпятся люди. Постепенно все расходятся. Ассистент Антониони уносит в пластмассовой клетке подарок Лоры – белую кошку – одну из двадцати или тридцати приблудных, которых она подкармливает. Дом и сад пустеют.

Чао, Тонино

Завтра, когда все разъедутся, Лора, Андреа и Карло повезут Тонино в крематорий в Чезену.

Крематорий не понравился бы Гуэрре. Конструктивистское здание, без деревьев и цветов вокруг.

Гроб заберут внутрь. Андреа и Карло останутся на улице. Им станет дурно.

Лора пойдет за гробом. Ей надо удостовериться, что выдадут именно прах Тонино. От печи будет идти страшный жар. Когда туда уйдет Тонино, ей покажется, что произошел взрыв.

Она выйдет на улицу и ляжет на траву лицом вверх. В небе два самолета инверсионными следами нарисуют правильный крест. Она встанет и пойдет за урной в унылое помещение, где ее будут ждать Андреа и Карло. Она возьмет пепел и, прижимая еще теплую урну к животу, поедет с сыном Тонино и ближайшим другом в Пеннабилли, где в скале над домом они с помощью Джанни замуруют то, что еще недавно было великим лириком и сказочником, сценаристом, художником, скульптором, поэтом и редким по красоте человеком Антонио Гуэррой.

За дни хороших похорон он проехал теми дорогами, которыми его родители когда-то на крестьянской телеге добирались от Сантарканджело до Пеннабилли, пропутешествовал вдоль реки Мареккьи и в последний раз побывал в Чезене… И за все эти дороги не сказал ни одного слова.

Но мы помним:

«Иногда молчание бывает оглушительным».

Паола Волкова

Паола дружила с Гуэррой. Она со многими дружила. С Тарковским, Мамардашвили, Соловьевым, Хамдамовым… Но с Тонино Волкова была особенно близка. Помогала издавать его книги в Москве, писала замечательные статьи, беседовала… У него дома в Пеннабилли мы и познакомились. Общаться с ней было удовольствием. Надо только слушать.

Она учила почти всех кинематографистов (кто хоть чему-нибудь учился), много знала и свободно оперировала своими знаниями. Я для нее оказался благодатным материалом, потому что памяти у меня нет: Паола могла рассказать мне историю, потом, через месяц-полтора, когда мы вновь встречались, рассказать ее снова и вдруг спохватиться:

– Я же вам это рассказывала.

– Да. Но я все равно ничего не запомнил, так что в следующий раз можете опять всё повторить. – Я действительно каждый раз слушал ее с неподдельным интересом.

Она никогда не выглядела приблизительно, одета была всегда продуманно. Знала, что́ ей идет, и как бы невзначай надевала все то, что точно шло ей, но при этом говорила: «Я так похудела, просто нечего носить».

Стремление всегда быть в форме очень роднило ее с Тонино Гуэррой. Он тоже всю жизнь выходил к завтраку тщательно и продуманно одетым: пиджак, пуловер, рубашка, ну, естественно, брюки вельветовые, очень часто красивые, и ботинки – почему-то с белыми шнурками. Может быть, так он стирал в себе свое крестьянское происхождение… А происхождение Паолы мне неведомо. Хотя она часто рассказывала сюжеты про знакомых ей удивительных и знаменитых мужчин, и я тешил себя надеждой, что с кем-то из них у нее были отношения, пусть хоть виртуальный, но роман. Она была чрезвычайно склонна к игре, а вот до какого уровня, до какой границы доходила, я не знаю, потому что точно так же, как Паола Дмитриевна рассказывала о бесчисленном количестве поклонников, она, как бы в порядке немедленного исправления и схождения с пути порока, тут же рассказывала, как любила мужа и какие у них были замечательные отношения. Причем все это могло уместиться в одной фразе.

Она жила вне времени не в том смысле, что жила вне нашего времени, а вообще вне границ Времени. Она спокойно оперировала историческими фактами (надеюсь, что точно). У нее была феноменальная память, и знания ее не обременяли. Как старый троечник, я понимал, что идти на экзамены, в каком бы институте ни учился, а я учился в разных, надо либо зная всё, либо не зная ничего. Зная всё – ты свободен, потому что можешь свободно оперировать информацией. Не зная ничего – свободен, потому что тебе все равно, о чем врать. Я помню, как позорно сдавал в университете экзамен по иностранной литературе, когда не знал какой-то очевидной вещи, связанной с Рабле. Но потом я Рабле так полюбил, что стал брать его с собой в путешествия. И до сих пор с огромным удовольствием цитирую по памяти разговор Панурга с Труйоганом, потому что там ключевой вопрос, который мы тоже обсуждали с Паолой Дмитриевной, – жениться Панургу или не жениться. То есть делать или не делать, быть или не быть. Когда Труйоган сказал: «Ни то ни другое», но: «и то и другое», – я понял, что он настоящий философ.

О философах у нее тоже было свое представление, потому что Волкова дружила и с Мерабом Мамардашвили, и с Александром Пятигорским. Мне повезло: у нас были общие знакомые. Не общих знакомых я опасался. Потому что она ревностно относилась ко всем связям, которые не касались лично ее или ее друзей. То есть друзья за пределами Паолиного ареала были опасны: они могли привести неизвестно куда, а главное, увести от Паолы. А она очень дорожила своим кругом. Когда я увидел у нее портрет Мамардашвили и сказал, что я с Мерабом тоже был дружен, хотя на дружбу нам не хватило времени, у нас с Волковой появилась еще одна, чрезвычайно важная тема для разговоров. Если бы у меня была память, как у Паолы, я бы мог написать довольно большую работу о нем, потому что мы летели из Америки двенадцать часов с посадкой, выпивали (тогда можно было) и разговаривали. Собственно, он говорил, а я пытался понять его и понимал, что́ он говорил, но, увы, не могу сейчас это воспроизвести.

Паола и Мераб были связаны внутренним пониманием жизни. Возможно, она тоже была лишь благодарным слушателем, потому что едва ли могла поддерживать споры о глубоких философских идеях. В философских спорах обязательно нужно быть отчасти грузином, потому что грузин, даже если он не философ, начинает свою партию в беседе со слова «ара». Это значит: «нет» сначала, а потом уже всё, что думаешь. То есть нужно сопротивляться.

Паола, как мне кажется, не хотела сопротивляться, она хотела поддаваться. Потому что прекрасно понимала: так она больше узна́ет… Она могла позволить себе высказать слова неприятия, если что-то было не по ней, но при этом все же выполняла обязательства, которые были ей в тягость. И лекции, бывало, ей не хотелось читать, но она читала, чтобы продолжать отношения с добрыми людьми. И книги порой писала, по данному ею слову, не очень обязательные, а хотелось – другие. Ну, например, она так и не написала вторую часть замечательного «Моста через бездну». А ведь была почти готова. И не написала «Мое Садовое кольцо». А это были бы чрезвычайно ценные воспоминания о жизни тех людей, которых она знала и любила.

Она была невероятно наблюдательная, очень ироничная, смешливая, любившая и понимавшая жизнь восьмидесятилетняя молодая женщина. И смеялась хриплым, громким смехом, порой совершенно неожиданно.

– А что, собственно, такого смешного вы услышали?

– Ну как же: это – так, а это – так!

И я понимал, что это действительно может быть смешно.

Паола не была скрытной, но была бережливой. Она берегла всё, что в ней было. И в то же время ей постоянно хотелось этими своими знаниями поделиться. Кажется, Паола не вполне понимала, что она сама по себе такой бриллиант, который каждому хочется приложить к себе и полюбоваться.

Ей обязательно надо было заинтересовать людей собой. Она считала, что если будет рассказывать истории про барокко, Возрождение, русские иконы, Древнюю Грецию, модерн, равно как и про современных мастеров или про друзей и общих знакомых, истории незлобивые и, с ее точки зрения, познавательные, она таким образом будет цементировать свои компании. Она хотела всех передружить. Но понимала, что это невозможно. Поэтому она все-таки как-то всех разделяла.

Она была не простым предложением, несмотря на всю свою ясность, а сложносочиненным, причем сложно сочинила себя сама.

Кого Паола любила, она всех объявляла. Просто выходила и, как шпрехшталмейстер: «А сейчас на манеже – мои любимые друзья», – дальше шел перечень, очень большой. Если ты неосторожно называл какую-нибудь известную фамилию приличного человека в искусстве, то обязательно оказывалось, что Волкова либо учила его, либо с ним училась, либо с ним работала, либо ему помогала. И самое поразительное, что все это было правдой.

Паола Дмитриевна Волкова не была ученым искусствоведом… Она, скорее, была внедрителем культуры, то есть продвигала культуру в массы. В массы кинематографистов – во ВГИКе или на Высших кинематографических курсах. И потому, что она была на связи с людьми молодыми, много моложе ее, она выработала в себе манеру постоянно осовремениваться. Трудно назвать хоть одного человека из ее окружения, кто был бы старше нее. Разве что Гуэрра, но Тонино до глубокой старости оставался молодым. А остальные – совсем другое поколение: Соловьев, Хамдамов, Сокуров, Балаян… Про женщин не говорю. Женщины все были много моложе ее.

Даже ученики воспринимали Паолу не как классную даму (в любом смысле), а как любимую подругу, даже подружку. И когда речь заходила о ней, подмигивали друг другу в разговоре. Но самое любопытное, что и она подмигивала – сама себе. Все, радуясь, играли друг с другом.

Однажды я смотрел балет с Плисецкой, может быть, Лебедя… Прима закончила движение рукой, и я вдруг увидел след этого движения. Он был не в том воздухе, которым мы дышали, и не на той сцене, где она танцевала, а в пространстве, которое у меня внутри. В реальности-то его не было, но я его увидел.

Так случается не только в искусстве: человек умно закончил блестящую мысль, повернулся и ушел. Ты не помнишь ее в точности, но чувствуешь: это нечто сделало тебя богаче, может быть, чуть лучше, может быть, точнее.

После Паолы Волковой останется след веселого образовывающего дружелюбия. И еще – лукавой откровенности. Потому что она не была бы женщиной, если б не лукавила; она любила притворяться и, кажется, была «мистификатором на гонораре». Гонораром была та радость, которую она доставляла себе и другим.

Там, где Паола теперь, очень много народу и, наверное, можно потеряться, но я стопроцентно уверен, что Паола своих знакомых найдет, со всеми передружится и будет всем очень нужна. Правда, кто-то сказал ей однажды, что там нельзя выпивать, даже иногда, как она привыкла в компании, и это ее расстроило. Зато беседовать можно сколько угодно.

Впрочем, я не думаю, что друзья уходят, чтобы там нас дождаться. Здесь надо жить и здесь быть человеком. Нечего рассчитывать на то, что когда-нибудь ты отмолишь свои грехи и будешь потом (если там что-нибудь есть) комфортно себя чувствовать. Паола Дмитриевна была безупречна, как все люди, которых мы любим и к которым при жизни предъявляем повышенные требования. А упрекнуть можно лишь себя самого – за то, что не полностью распознал их.

Бог даровал забвение именно для того, чтобы человек вспоминал.

Барабанщик Тарасов

Джазовый музыкант – в нашем сознании почти всегда человек, извлекающий из глубины подсознания звук невыдуманный, наполненный сиюминутным, рожденным сейчас же на твоих глазах переживанием. Виртуозов, владеющих инструментом, немало. Музыкантов – единицы: для публичной исповеди недостаточно безупречной техники и бесстрашия. Откровенность тоже не спасает, если нет настоящего чувства. И мысли. Грешить и каяться одновременно, вызывая восторг и сострадание зрителя, могут только настоящие художники, для которых мастерство лишь средство высокого общения.

…Андрей Битов утверждает, что Тарасов открыл ему много звуков там, где он прежде слышал лишь шум. (Кстати, я был участником премьеры самого Битова как джазового инструмента, когда, проплывая на пароходе мимо Африки, он решил показать Пушкину его историческую прародину. Тарасов стучал на тамтаме, Битов, поворотив портрет Александра Сергеевича ликом к берегу, в ритм читал стихи, я снимал.)

Родившийся на прекрасной, певучей архангельской реке Пинеге, Тарасов волей судьбы обречен на служение ритмическому звуку. Он может достать музыку из воды и ветра, из колоколов и барабанов, из цветов и кухонной утвари коммуналки.

Окруженный лишь барабанами, он в одиночестве удерживает в восхищенном напряжении зал на протяжении полутора часов. Меня ж он удерживает рядом более трети века после знакомства с блестящим трио Ганелин – Тарасов – Чекасин на джазовом фестивале в Тбилиси.

– Я купил здесь та-акое!

– Вино? Старинное оружие? Серебро?

– Ты с ума сошел – Пушкина! Полное собрание сочинений 1937 года. Правда, без одного тома. Представляешь мое счастье!

Одинокое дерево – Миша

Он живет мучительно радостной жизнью.

Он бродит среди нас, постоянно отличаясь. Хочет примкнуть к успешным: к собратьям по перу, по сцене, по жизни, пытаясь убедиться, что он первый в своем деле. Переживает, нервничает, болеет.

Он наслаждается своим даром и стесняется его. Называет себя «автором», чтобы самодостаточная пишущая элита часом не определила его в литературный амфитеатр вместо литературного партера, которого, чувствует, достоин.

Бодрится и шутит с внимательными глазами, ожидая оценки. Может осунуться и надолго заскучать в ответ на доброжелательную, а может, и восхищенную реплику безусловного писателя: «Ты, Миша, – жанр!»

Значит, не приняли в свои, исключили, определили другой сорт – вне привлекательного ряда.

Да ты, Миша, и вправду вне ряда.

Те, кто, не читая, охотно принимают твое самоотречение – «автор», – сделаны порой и неплохо, но из другого материала. Не дефицитного.

Ты даже не чужой им. Ты стоишь вне нынешнего ранжира, и потому коллеги не могут определить тебе место среди себя. Ты – другой.

Каждое время, Миша, обходится, при обилии хороших поэтов, прозаиков и драматургов, лишь одним писателем, наделенным даром иронического, сатирического и парадоксального – следовательно, правдивого – осмысления людей и нравов.

Ты в этом ряду.

У Гоголя было свое время. У Салтыкова-Щедрина – свое. У Зощенко – свое. У тебя – наше.

Ты жадный, Миша. Тебе мало провинциальных городов, где из всех окон несся записанный на магнитофоны твой игривый тенорок – тогда. И миллионов зрителей и слушателей, с восторгом и настороженностью наблюдающих публичное, мгновенное рождение слова – сейчас.

Тебе хочется, чтобы герои, которым ты определяешь точное место и безошибочное направление, куда бы им двигаться от нас, аплодировали тебе и осыпали благодарностями? Если это произойдет и они не узнают себя – ты не точен. Или они очень умны.

Живи, как привык, – мучаясь.

Я открываю твои книги не для того, чтобы услышать тебя, а чтобы увидеть себя. Ты очень много знаешь про нас. Непоправимо много. Непростительно. С твоими текстами жизнь не становится лучше. Без них – хуже.

Прости себя. Дай себе пожить в гармонии с нами (раз не получается с собой), почитателями и героями твоей литературы. Ты не поверишь все равно, но ты нужен нам, как узкая тропа тверди в топком болоте, как одинокое дерево. Иной раз в цвету.

Битов

Жизнь требует усилия.

Даже постижение (не то чтобы создание) нетривиального требует душевных затрат.

Мир устраивается теперь для ленивых и нелюбопытных, все больше обретая черты дешевого (или дорогого) рынка с разовыми формулами, готовыми к недолгому потреблению. Они упаковываются в цветные, лакированные или нарочито грубые, из крафт-картона, слова и сминаются нами в мусор после случайного и легкого использования, не оставляя следа в душе или вовсе опустошая ее до звона.

И только Текст и Комментарий к нему, на которых, может быть, и следа не видно того, что их породило (трудной и безостановочной работы ума и сердца), добавляют к тому, что подарил нам Творец.

Битов создает тексты и рождает мысли, порой вызывая раздражение блестящим и непростым русским языком, психологичной точностью письма и глубиной, до которой не каждому донырнуть.

Когда-то он меня пугал неприступностью (избранный для избранных), пока однажды в беспокойстве и смятении, порожденном хламной сутолокой каждодневной мерцательной аритмии городской жизни, я не открыл книгу Андрея Битова «Птицы»…

Дальше я путешествовал с ним. Не скажу, что он помог мне организовать пространство и время, упорядочил душевное движение. Нет, но я обрел человека в этом опасном для одного и единственном пейзаже.

Теперь я люблю все его книги, объединенные в «Империю», и «Преподавателя симметрии», и «Фотографию Пушкина», и оставшиеся независимыми статьи, эссе и предисловия к чужим трудам… И слушать его, и следить за тем, как смысл обретает форму. Я люблю дружить с ним, и на это мне не жалко усилий.

…Поостерегусь оценки его дара и места в русской и мировой литературе. Не потому, что оценка эта может показаться чрезмерной какому-нибудь ревнивцу, а потому, что Битову она не нужна.

Илиа II

Он пастырь людям своим, но если не идут они по слову его искать спасения, не идет и он, но остается с ними, чтобы разделить судьбу их, как это было 9 апреля в Тбилиси;

уйдите с улиц, сказал он, выйдя к ним, уйдите, ибо сейчас пойдут те, кто намерен доказать свою волю над вами, и станут они губить вас, я знаю; укройтесь в храме божьем Кашвети и за оградой его, спасите ваши жизни, они нужны будут в долгой дороге нашей;

но тысячи их стали на колени, зажгли свечи и сказали: мы знаем тебя, мы верим тебе и поэтому останемся здесь, чтобы не предать тебя и себя, и землю нашу, ибо это и есть наша долгая дорога, и стали творить молитву вместе с ним;

и тогда Илиа II, Католикос-Патриарх Грузии, сказал им: вы взрослые чада мои (хотя там были и малые дети), и я чту решение ваше; не все сохранят тело свое, но светлый дух свой; и я остаюсь с вами разделить нашу общую участь;

и он не ушел, когда бездумное войско вторглось в предел людей и стало карать невинных и мирных; и потерпели иные, а иные пали от жестокой, лишенной разума и сердца силы, но души свои сохранили, и Илиа был среди них и первым, и равным, ибо имел выбор, но отверг его;

и продолжали приходить к нему люди, чтобы напитаться светом его, и умом его, и верой его, и чистотой его, и добротой, и приводили к нему малых детей своих и говорили: стань крестным отцом младенцу моему, и отказа не знали;

и за время патриаршества его стало много больше храмов, полных людьми, кто в Бога верит, а Илие доверяет, потому что многим он стал крестный отец, а Грузии – духовный.

Жутовский (Боба)

А теперь представьте: два взрослых мальчика (одному хорошо за сорок, другому за пятьдесят) идут по деревенской улице. Один – повыше, в бурке, тельняшке и цилиндре, другой пониже, в цилиндре, тельняшке и фраке, на босу ногу. У одного на плече кривое старое курковое ружье, у другого живой козленок, взятый напрокат у крестьянской девочки, которая плетется сзади и грызет вырученный за животное шоколад.

Это мы со знаменитым, и тогда уже давно, художником и всеобщим участником жизней хороших (большей частью) людей Борисом Жутовским, которого все звали и по сей день зовут Бобой, прибыли на чью-то дачу, где праздновал свой день рождения наш общий друг Юра Щекочихин.

Всё, ребята! Праздник сделан. Щекоч счастливо смеется, обнимает, говорит «братишки», и, когда мы садимся за стол обильно выпивать, гости понимают, что приехали мы не на машине. Без Жутовского я бы не решился, но он отважный и опытный путешественник. Пешком, на байдарке, на машинах, на лошадях он прошел невероятной сложности и красоты маршруты по нашей тогдашней стране. Он бывал на Камчатке, на Памире, бродил по Заполярью, по горному Уралу, отыскивал на севере заброшенные сталинские лагеря… и отовсюду тащил в Москву «артефакты», которые превращались его талантом в искусство, и свои рисунки, которые превращались в акт искусства в тот момент, когда Жутовский проводил в путевом альбоме линию.

Ах, линия! Сидишь с ним за столом (иной раз выпивая сдержанно), беседуешь о высоком, о старых и современных художниках, о политике, о жизни, что там нового, то есть кого не стало или кто чем болен и как помочь (Боба – скорая помощь для друзей). А также: куда денутся «потом» все его работы – мощные карандашные портреты «последних людей империи», с которыми он общался (Окуджава, Райкин, Карякин, Данин, Гердт, Битов и многие другие), огромная коллекция абстрактных лаков, или карандашные пейзажи тонкости невероятной (тоже, похоже, абстрактные), или восковая живопись, или гуаши и масло? А его записи и тексты, он ведь и пишет прекрасно, что будет с ними? Так говорим мы часами о серьезном и для него важном, а он за это время левой рукой, хотя пишет правой, нарисует на клочках бумаги, на салфетках или перевернутых страницах рукописи такие твои или общих знакомых картинки в окружении таких, знаете ли, дам (совершенно «ню»), чьи формы не то чтобы составили вашу мечту, а даже, несколько напротив, вызвали пугливую мысль: «Да! Конечно, но… возможно ли с этим совладать?!»

– А, – весело, совершенно без инерции вдруг встрепенется Борис Иосифович, закончив сводку новостей, да и запустит что-нибудь по-польски, хотя отец не успел его научить языку, поскольку разбился на самолете, возвращаясь из Арктики, задолго до войны, и похоронен в «авиаторской» стене на Новодевичьем. – А, – продолжит Боба уже по-русски, – отважно живем! Етить-колотить!

И тут же начнет показывать свои последние (суеверные путешественники говорят «крайние») работы – маленькие, размером в лист писчей бумаги, портреты, филигранно нарисованные цветными карандашами на фоне цитат из великих картин первой половины прошлого века.

– Уже пятьдесят есть. Первые пятьдесят.

Огромная, сложнейшей формы работа Жутовского «Как один день», которая висит за его спиной, занимая всю стену мастерской, тоже начиналась с пятидесяти… Когда ему стукнул полтинник, начал строить эту художественную конструкцию из пятидесяти квадратов, разделенных на пять тем: память, природа, искусство, друзья, гении. Каждый квадрат – рисунки, документы, работы друзей, знаки натуры, скульптура… Все это Жутовский поместил в двухсекционную раму, а третью, пустую, заполнял по одной работе в год. Теперь она заполнена.

И решил Жутовский издать огромную книгу (он к тому же и книжный график) в двух томах под названием, нам знакомым: «Как один день».

Книга получилась «оважная». Про его жизнь, про нашу жизнь, про страну, которую мы пережили и в которой продолжаем жить. Как «вкусно» (выражение Б.Ж.) она написана, с мудростью, с юмором и печалью. Пять килограммов удивления и, знаете ли, восхищения. И обретения, и потери, а их в Бориной личной жизни было немало, и признания в любви, и веселье (и этим он не был обделен), и много замечательных работ Мастера.

Эта книга – единственный надежный способ назначить Жутовскому свидание и встретиться с ним.

Открой на любой странице – и общайся.

Виноградов

В какой-то момент жизни у здорового, одаренного и дееспособного человека появляется ощущение ненужности своей, невостребованности.

Кажется, запас жизненных сил иссякает. Ломается и без того хрупкий мир художника, и все силы, которые в ситуации простой и надежной пошли бы на создание того, чего еще не было в мире, идут на восстановление себя и удержание тонкого и ненадежного равновесия между мучающей душой и средой обитания, теряющей очертания мира, где ты уместен.

Сильный поддерживает себя в готовности для действия, не такой уж сильный мучается своей деятельностью, разрушая покой внутри себя. Покой, столь необходимый для труда.

Слава Виноградов, выдающийся режиссер документального кино, высокий артист жанра, своими руками строит баню. Хорошую баню. Быстро нагревается, долго держит тепло. Не так, впрочем, долго, как фильмы, которые он снял о теряющихся в дебрях новой культуры поколениях, но погреться можно.

Беда Виноградова, моего любезного друга и мастера, в том, что осадка у него глубока, а во́ды, в которых мы нынче плаваем, мелки и бурливы. Нужны скорость и маневренность. Разовое использование прочно завоевывает мир: шприцы, сигареты, песни… Люди стали чрезвычайно функциональны и засоряют природу оставшимися после употребления обертками.

Искусство, или то, что прикидывается им, стирает грань между добром и злом, между вкусом и вкусами, между тем, что не нужно, и тем, что не вредно. Кривляющийся ластик работает днем и ночью на наших экранах. А тут ты, Славик, со своими Окуджавой и Толстым, Станиславским и Буллой. Портишь бороздами наши гладкие, полированные открывшимися возможностями «жить как люди» мозги…

Но ты не расслабляйся, руби баню, копи силы. Твое время пришло, только оно еще не знает этого. Воздух разрежен, это правда, многие пользуются кислородом. Не многие его производят. Ты из этих немногих.

Мотор!

Капица

Незадолго до смерти настоящий нобелевский лауреат академик Иван Петрович Павлов сказал будущему нобелевскому лауреату и академику Петру Леонидовичу Капице: «Ведь я только один здесь говорю, что думаю, а вот я умру, вы должны это делать, ведь это так нужно для нашей родины, а теперь эту родину я как-то особенно полюбил, когда она в этом тяжелом положении…»

Иван Петрович прожил лишь конец жизни «в тяжелом положении родины», а Петр Леонидович, за недолгим пребыванием в лаборатории у Резерфорда в Кембридже, почти всю. Однако (выполнял ли завет физиолога или по характеру был таков) он говорил обычно то, что большинство заметных в науке и культуре людей «этой родины» опасались не то что повторить, но и услышать.

Будучи смелым и остроумным в науке и столь же блистательным вне ее, Капица стал безусловной и значительной фигурой в цивилизованном пространстве XX века. Частью привлекательной и таинственной легенды о физиках. В орбиту профессиональных связей и человеческого обаяния Капицы можно было бы вписать самые замечательные имена – от Иоффе и Резерфорда до Бора и Ландау.

А уж каких людей привлекал Капица на знаменитые семинары-«капишники» и как просто и смело там говорили о проблемах, название которых стало известно демократически настроенным гражданам после того, как это разрешила власть… А какие беседы с початой (может быть, нам так повезло) бутылкой «Хванчкары» или без нее велись у мраморного камина, где в разное время сиживали Туполев и Тарле, Эйзенштейн и Нестеров, Мухина и Солженицын, которых, я уверен, Петр Леонидович расспрашивал с участием, поскольку был человеком любознательным и все хотел знать из первых рук.

– Что слышно об Александре Исаевиче? – спрашивал он нас с Ярославом Головановым, сидя у камина в мягкой клетчатой рубашке с галстуком. И мы, работавшие тогда в «Комсомольской правде», участвовавшей, как и остальные газеты, в травле Солженицына, подробно рассказывали о том, что знали весьма приблизительно, до той поры, пока Капица не пожалел нас:

– Что же это я вас мучаю… Он ведь за час до вашего прихода был у меня.

Он должен был сам все услышать, сам увидеть, сам проверить.

…Капица делал лишь то, во что верил, и заставлял мир верить тому, что он делал.

Картье-Брессон

Великий Анри – свидетель двадцатого века. Он так давно фотографировал мир людей, что мы потеряли с ним ощущение времени. Его собственного времени.

Фотография вовсе не останавливает мгновение, как это принято считать. Фотография – это смерть момента.

Не изображение смерти, а собственно смерть: момент умирает в ту секунду, когда ты нажимаешь на спуск.

Но без фотографии его можно не заметить. Без нее время продолжительно и слитно. Фотография создает момент, убивая его. Остается изображение, украденное у реального мира. Сам фотограф ничего не создает.

После войны было выражение – «снять» бумажник, «снять» часы, то есть украсть. Именно в таком воровском смысле фотограф «снимает» изображение. Он ворует его у человека, который на себе его носит. Ворует у природы, которая тоже ему не принадлежит. Фотография – это то, что не принадлежит никому, в том числе и фотографу.

Единственное право фотографа – это право на взгляд. Взгляд – его собственность, его талант, мастерство и гениальность, если речь идет о Картье-Брессоне.

Анри Картье-Брессон – поразительное сочетание образованного художника (он учился живописи в мастерской А.Лота в двадцатые годы), высокой нравственности последовательного антифашиста (это проявилось в работах времен испанской войны и участии фотографа во французском Сопротивлении), Любви к человеку и понимания, что в реальном масштабе Времени и Пространства все люди достойны удивления и внимания. Все чудесны.

Разумеется, и до Картье-Брессона, и во время его долгой и невероятно плодотворной жизни были и есть люди, сделавшие фотографию актом искусства. Превратившие инструмент в способ самовыражения мира. Но лишь маэстро Анри достиг возможности создать образ цельного Мира человека в ушедшем веке.

Он был так долго известен и знаком, он так давно цитируем и повторяем, что даже те, кто преклонялся перед ним как классиком, не полагали его все еще здравствующим и работающим. Теперь они правы. Анри – нет.

Отар Иоселиани как-то сказал, что дружит с мэтром.

– Привози фотографии и пойдем к Анри.

Картье-Брессон с женой, известным французским фотографом Мартин Франк, жил на улице Риволи, напротив Лувра. У двери мы остановились, и я сказал, что испытываю чувство робости.

– Не валяй дурака! Он мой товарищ. И вообще, не факт, что он станет смотреть твои работы.

Лестница была похожа на трап корабля из феллиниевского фильма. Красное дерево, красная дорожка, винтовая и чрезвычайно узкая.

Большая комната с низким потолком, картинами на стенах. Единственная лампа, направленная в стену, и два кресла. Отар обнялся с высоким пожилым человеком в красном пуловере и стал разговаривать с ним по-французски. Я думал – обо мне, но они говорили об образе. Тонкая эта беседа прервалась, когда Мартин Франк достала два стакана и предложила виски. Я отказался, желая произвести приятное впечатление. Отар – нет.

Наконец Иоселиани представил меня Мастеру, по-видимому, охарактеризовав положительно, потому что мсье Анри взял фотографии и стал их смотреть, время от времени поднимая глаза на автора. Я рассказывал ему истории и судьбы людей, которые были изображены мной на фотографиях. Часто это были удивляющие судьбы. Я не участвовал в них. Только запоминал. Он слушал внимательно, сопоставляя услышанное и увиденное. Отар переводил. Иногда он произносил «беллиссимо», о чем я, потеряв всякую скромность, спешу вам сообщить. Потом он встал и принес свою книгу «Европейцы», подарил мне ее, надписав «Европейцу от европейца», и опять стал смотреть фотографии. Иоселиани что-то говорил обо мне. Видимо, хорошее – он уже выпил. Анри опять встал и принес еще одну книгу. Я ощутил себя дважды героем. Теперь выпил и я.

– Пересмотрите дома свои негативы. Там может быть нечто, что вы когда-то не увидели.

Мартин оставила нас втроем. Отар беседовал с Картье-Брессоном. Они не могли расстаться, хотя Иоселиани уже час сидел в куртке и кепке.

– Он говорит, – повернулся Отар ко мне, показывая небольшую книжку с текстами и фотографиями о Джакометти, – что ты можешь порыться в негативах и сделать такие книжки о тех людях, с которыми встречался.

(В Москве я издал трехтомничек «Люди», крестным отцом которого был Анри Картье-Брессон.)

На прощание мы обнялись.

На улице, после того как парижский суровый таксист отказался везти нас в состоянии, которое таксист московский считает вполне трезвым, я сделал фотографию Иоселиани – первую после посещения великого Анри.

– Он не так снимал, – строго сказал Отар. – У него «лейка», и он тихонько и незаметно нажимал на спуск, не мешая течению жизни.

Теперь жизнь течет без него.

Алиса в зазеркалье

Давно я не видал Алису Бруновну, не доставлял себе удовольствия. От нее всегда исходит такой свет, что того и гляди засветится пленка в аппарате.

Яркие люди – редкость и отвага Природы. Вкуса у нее на всех не хватает. «Серия» и «серые» созвучные слова, кое-что объясняющие. Фрейндлих – произведение штучное, сработанное с любовью и щедростью. Это было видно даже на карточке, которую я снял давно в грим-уборной Театра имени Ленсовета, где она тогда работала. Я пошел на поводу у Льюиса Кэрролла, позаимствовав у него не только название заметки, которую вы читаете, но и метод, отразив Алису в двух зеркалах. Представить легко.

У зеркала нет памяти… Можно пофантазировать, будто оно помнит все наши лица, но, как и мы, не в состоянии их повторить на заказ (ну-ка, сделайте счастливое выражение…).

А зеркало сцены повторяет многое. Мы смотрим сквозь него и видим изображение людей, заглянувших туда раньше, ищем себя в театральном зазеркалье и пугаемся, если находим (или вы, в отличие от автора, столь отважны?).

Мы в зеркале – отражение себя, пусть и не всегда верное. Пробор не с той стороны, нож в левой руке, вилка в правой… Что ж, говорим, я не Байрон, как все, я другой, и, прикладывая руку к сердцу, которое тоже не на месте, коротко кланяемся своей исключительности в полированном стекле.

А в театре нужны дар и труд, чтобы добиться отражения вилки и сердца слева и чтобы зритель в это поверил. Там реальные люди располагают жизнями ушедшими или теми, что вовсе не были и не будут. Живы актеры – персонажи мертвы. И поэтому в их придуманных судьбах лицедей, как Бог, может кое-что изменить по своему таланту и пониманию.

Нам не дано. И поэтому, верно, воспринимаем разбитое зеркало как дурную примету: оно раскалывает тот образ, который мы надеялись исправить при следующем взгляде.

Ну что же, обманемся в другом.

…Сейчас Алиса Фрейндлих догримируется и уйдет из реального мира на подмостки отражать то, чего с ней не было, но что в ней есть. И кого нам повезет узнать в этой женщине с ясными глазами: Дульсинею, Раневскую, Элизу Дулиттл?

Ей можно доверить любые отражения, а самому отправиться в кресла зрительного зала, чтобы смотреть и думать, как сами бы жили в зазеркалье, если бы были так уместны и достоверны в нем, как достоверна и уместна Алиса.

У ежедневного вранья

Крадешь ты правды день.

Тебя светлее тень твоя,

Тебя счастливей тень.

Пусть кому надо – подберет

И должное воздаст.

Она хоть малость и соврет,

Но точно не продаст.

Так написал воздухоплаватель и поэт Винсент Шеремет об актере, забыл о каком.

Учитель Карякин

Карякин, по мне, ближе всех современных мыслителей к Сахарову. Недаром они были взаимно доверенными лицами друг у друга в период Съездов народных депутатов.

Да они и схожи были кое в чем. В чудесном чистом разуме, в единственно избранном моральном стандарте жизни, в стойкости, смелости и самоиронии. Бомбы, правда, у них получались разные. Юрины изумляли многих, а «поражали» только избранных, то есть его самого (как это было с докладом о Платонове, за который его выставили из партии). Зато карякинский интеллектуальный и философский термояд греет и освещает многие души по сей день. Ну и, конечно, Сахаров, в отличие от Карякина, считай, вовсе не выпивал.

Карякину хотелось верить. Хоть и дискомфортно порой, и было опасение разрушить то, чего нет. А все равно хотелось. Не так уж их и много – таких персоналий в нашей современной истории: Андрей Дмитриевич, Александр Исаевич, поздний Александр Николаевич Яковлев, вот Юрий Федорович… Дальше придется поднатужиться, вспоминая. И снизить малость планку, поскольку многие из-за скверного, видно, зрения и хроматической аберрации двоятся и дают красный ободок по контуру.

Получается, Карякин был один из немногих в том времени, чья идейная жизнь пребывала в полной гармонии с личной. К тому же он великолепно знал и понимал творчество Достоевского, что определяло его в высокую группу людей, осознанно пришедших к трезвому пониманию судьбы страны.

Как вы, может быть, помните, в ночь после выборов, узнав результат голосования, где провокационная, придуманная властью, в том числе и тайной, ЛДПР набрала непомерное для разумного общества число голосов, Юрий Федорович обратился к стране не с призывом, а с диагнозом: «Россия – ты одурела!» Это понимали многие, но сказал он. Карякин имел право, которое заслужил своими философскими и литературоведческими работами, своим посильным для времени существованием (где его напряженная и плодотворная внутренняя жизнь, удивительно для окружающих и не обидно для него и его жены Иры, монтировалась с чрезвычайной и вечно безденежной скромностью), своими «идеологическими» инфарктами и недюжинным умом, отягощенным еще и человеческой порядочностью.

Пятьдесят человек идут по набережной и видят, как тонет человек. Сорок из них идут мимо – это не их дело. Десять остановились посмотреть. Пять из них кричат: «Помогите, спасите!» Один прыгает. И спасает. Поступок – возможно, результат эмоционального порыва, но этот сорт эмоций подготовлен всей предыдущей жизнью.

Карякинская жизнь подготовила прыжок. Он вырвал из собственной глотки вопль о России, как боль. Россия услышала слова, но не отнесла к себе их суть, как будто о какой-то другой России кричал Карякин.

Так же кричал Сахаров с трибуны Съезда народных депутатов.

Он был романтик, твердо верящий в пользу исторической логики и силу слова. Он не был очарован народом и никогда не заигрывал с ним. Он наблюдал за ним с интересом и состраданием. Он хотел помочь народу осознать себя собранием отдельных людей, способным к достойной жизни, а увидел (да не вдруг, а давно и осознанно) перед собой толпу, покорно бредущую за вожаками с дудочкой, наигрывающими старые песни о светлом будущем. Между тем оно никогда не наступает. Вечное завтра не имеет свойства превращаться в сегодня. Мы проживаем в едином и неделимом времени здесь и сейчас. И нужны здоровое безумство и дух, чтобы, вопреки стандартам терпимого, образовавшего прочный, изолирующий от мировой мысли купол, пробить его головой, увидеть и сказать словами, каков реальный мир. Или – приемлемый, с его точки зрения.

Ах, Юра, как же интересно было с тобой разговаривать. Точнее, молчать, слушая тебя. Не доверять твоей строгости (тем более что никто из друзей в нее не верил) и ждать, когда ты улыбнешься, как любимый учитель, милостиво показывая, что собеседник-ученик хоть слегка темноват, но внимателен и пытлив.

Михаил Козаков

Он был великий интерпретатор поэзии.

Слова могли быть хороши или гениальны. Он был вровень с ними.

Сколько он помнил, знал и умел. И всегда был готов. Перед любой аудиторией, в любом месте читать и читать.

Он был настоящий артист и чудесный, порой откровенный до неосторожности человек.

Ощущение неприкаянности, казалось, не покидало его. Он скитался по своим жизням, начинал их, бросал, не дожив, и снова начинал… Сумма этих неоконченных сюжетов составляла, тем не менее, мощный и драматический роман его существования.

Актерский диапазон его был велик: от комического гротеска до высокой трагедии. И во всех ролях на сцене, на экране и в жизни он был необыкновенно привлекателен и неудобен. С ним было чрезвычайно интересно, может быть, и потому, что он работал всякую минуту – на сцене, на съемках, на репетициях, в кругу своих замечательных друзей, при встрече со случайными попутчиками.

Он жил в роли актера Михаила Козакова в пространстве, созданном режиссером Михаилом Козаковым. И охотно втягивал нас в это пространство.

Он удивлял и предлагал нам свой яркий, умный, талантливый мир: входите! Радуйтесь!

Одних «Покровских ворот» хватило бы, чтобы полюбить Козакова навсегда, а ведь была еще череда блистательных ролей, начиная с его первого громкого успеха в «Убийстве на улице Данте», были Пушкин, Бродский, Самойлов…

Он был азартен и наивен. Он жил под Богом и слышал его. Во всяком случае однажды он точно исполнил его волю.

Мы с художником Борисом Жутовским приехали в Израиль делать книгу и, встретившись с друзьями, изрядно выпили. Настолько изрядно, что нас с трудом, но все-таки пустили в последний автобус, идущий из Иерусалима в Тель-Авив, несмотря на огромную пальмовую ветвь, которую я подобрал на Святой земле близ православного монастыря Вади Кельт.

В семь утра меня разбудили угрызения совести, и я решил искупить вину забегом по берегу. Сердце с похмелья бешено колотилось, пот застилал глаза, я бежал из последних сил и думал: «Господи, сделай что-нибудь, чтобы это прекратилось». И вдруг услышал Голос:

– Сейчас я тебе кое-что скажу, и ты упадешь!

– Говори!

– Ира Мирошниченко стала московским министром культуры.

Я упал. Открыв глаза, я увидел лицо Миши Козакова, вышедшего к морю на утреннюю прогулку.

– Берем Жутовского и идем ко мне: я хочу вам почитать монолог Тригорина на иврите.

О господи! С похмелья слушать Чехова на иврите…

Сидя на полу, он читал нам текст своей роли. Потом стихи… Мы пили кофе, бесконечно говорили, молчали. Я знал, что он вернется к родному языку, домой. И он знал…

Миша вернулся тогда. И прожил с нами много лет, в которых было и счастье…

Крайнев и мама

Крайнев не держал дистанции. Его профессия – касание, точнее – прикосновение. Мощно или нежно, трогал или удерживал, но всегда удерживал и трогал. Порой до такой степени, что, сидя в концертном зале, я оглядывался: ну слава богу, не тебя одного.

Владимир Всеволодович – маэстро, профессор, пианист с мировой славой, умница и… что еще я забыл, уважаемые слушатели и читатели? Ничего я не забыл. Просто перечисление эпитетов, превосходящих словарный запас автора, я обрываю из чувства самосохранения. Потому что Крайнев, несмотря на свою феноменальную доброту и открытость, был человеком язвительным и не упустил бы возможности устроить публичное обсуждение сего текста с комментариями…

Тем не менее… Когда он родился (первого апреля, разумеется), ангел в белом простом платье по обыкновению облетал всех новоявленных младенцев, озирая их с весьма значительной высоты. Однако крайневская мама – несравненная Илечка (как до сих пор называют ее друзья маэстро) – увидела ангела отчетливо.

– Доктор! – сказала она строгим голосом, в котором не слышалось ничего угрожающего, кроме любви. – Доктор! Потрогайте Вову, у него, по-моему, жар.

Ангел, сложив крылья, положил руку на лоб мальчику.

– Да, мамаша, у мальчика есть жар… и страсть, но надо много трудиться.

– Он мне рассказывает… Вова, хватит лежать, иди заниматься.

Они жили на медные деньги и работали весело и неустанно. Учителя Крайнева увидели в нем и ангельское касание, точнее прикосновение, и жизнерадостное трудолюбие…

Ни слава, ни признание, ни жизненный опыт ничуть не изменили отношений между ангелом, Вовой и мамой.

– Ну, как наш мальчик? – спрашивает он, прилетая.

– Никак не взрослеет.

– Вчера был над концертом. Он блистателен. Горжусь.

– А вы слушали его учеников, доктор? Кажется, у них…

– Жар и талант – вещи заразные, но надо много трудиться.

– Вова, ребята! Идите заниматься. А ты, Юра, ступай-ка за письменный стол.

Крещенный Крестами Степаныч

Кому-то, сколько ни живи, судьба не выпадет. Проскользишь ли выгнутым опавшим листом по поверхности жизни, повинуясь легким ветрам, или проведешь свои дни в ее глубинах, познавая их и добывая что-то полезное и поучительное для других (в первую голову, конечно, для других, не для себя же), или совместишь скольжение с нырянием, порождая нечто обаятельное и невредное, и тоже с пользой для страны и мира, может быть, а только, оглянувшись во все стороны, вдруг почувствуешь в районе солнечного сплетения душ пустоту смятения от ощущения неосмысленной тревоги. Это всё, что ли? Вроде было: и радость, и любовь, и потери, и разочарования, и крутые повороты, и скоростные участки. А судьба не случилась. Не предложили – или сам не выбрал. Так и прожил, не зная ее в лицо. Удачно.

Эдуарду Кочергину (Степанычу), сценографу, художнику и пронизывающему душу писателю, гибельную, сиротскую судьбу страна вручила в раннем детстве. Навсегда отобрав у него отца и на долгие ее тюремные годы маму, она вручила крохотному пацану, сыну врагов народа, повестку в сибирский приют, мало чем отличавшийся от зоны.

Оттуда, из других сталинских клеток для беспризорных детей, куда его сажали по дороге, он всякий раз бежал, чтобы, когда с другом, когда совершенно один преодолев тысячи километров и годы мытарств, не погибнув в послевоенной разрухе, не став малолетним вором, вернуться на родину, в Питер, и, встретившись там с освобожденной в пятьдесят третьем году маткой Броней – Брониславой Одынец, услышать от матери по-польски: «Все будет хорошо. Ты один мужик в роду и должен жить». И понять забытый язык.

Предложенный в детстве вызов судьбы Эдуард Степанович принял. И выиграл его. Свой дар художника он осознал в своем великом Побеге, когда гнул из медной проволоки для своих случайных попутчиков профили усатого и украшал наколками встречавшихся ему на пути уголовников.

Книга Кочергина «Крещенные Крестами» (где ленинградская тюрьма «Кресты» – метафора всего Советского Союза), написанная прекрасным русским языком, – одиссея. Она с непостижимой для тривиальной памяти точностью рисует не только образ человека – ребенка, выживающего в огромной, противной нормальной жизни стране, но и образ этой страны с живыми людьми – добрыми и негодяями, сострадающими и холодными холуями режима.

Как он это сделал? Как запомнил? Как сложил? Как написал «Ангелову куклу» – записки рисовального человека о питерских пятидесятых годах, проведенных среди воров, бомжей и проституток? И как с этим багажом он поступил на постановочный факультет Ленинградского театрального института к Николаю Акимову? А так! Эту судьбу он выбрал сам. И она привела его в лучший тогда Большой Драматический театр к Георгию Александровичу Товстоногову. Там Эдуард Кочергин (главный художник БДТ вот уже сорок лет) обрел славу одного из лучших мировых сценографов, там он создал сценические образы знаменитых товстоноговских спектаклей. Кочергин работал с Любимовым, Эфросом, Додиным, Яновской, Гинкасом, Чхеидзе… Он высоко чтим своими коллегами.

Он Мастер.

Он хороший человек. Не последнее это дело в профессии жизни.

Посещение Канчели

– Скажи, Николаич, – спрашиваю Георгия Николаевича Данелию, – если я напишу про Гию Канчели, что он гений, это как?

– Просто гений?

– Просто.

– Обидится.

– А талантливый гений?

Данелия смотрит в окно на Чистые пруды, гладит своих товарищей – котов Афоню и Шкета, насвистывает мелодию Канчели из своего фильма «Слезы капали» и с прямой спиной (которую нынче мало кто носит) ходит по комнате. Думает.

Понимая серьезность вопроса, сижу тихо и волнуюсь.

– Так можно.

Уф!

Теперь спрашиваю Канчели, который писал музыку к данелиевским фильмам «Не горюй!», «Мимино», «Кин-дза-за», «Паспорт»:

– Как вы работали, он ведь очень музыкальный?

– Я сажусь к инструменту, показываю. Он молчит. Еще показываю, держу аккорд. Тут из-за спины он протягивает руку и нажимает клавишу между моих пальцев.

– Так не лучше?

– Так не может быть.

Опять играю. Он снова нажимает ту же клавишу.

– Подумай!

Прихожу домой, проигрываю тему. Черт, он ведь прав.

Канчели смотрит в окно. Там не видно ни Чистых прудов, ни Куры, что в его родном городе Тбилиси, где он писал музыку для театра Роберта Стуруа и оркестра Джано Кахидзе, там тихая улочка бельгийского города Антверпен, по которой на велосипедах под дождем, натянув на черные широкополые шляпы полиэтиленовые пакеты, едут по своим бриллиантовым делам чрезвычайно декоративные ортодоксальные евреи.

Он поселился здесь на время, заключив контракты на написание сочинений для крупнейших симфонических оркестров Старого Света. И они играют его, собирая аншлаги. Восторженные слушатели, блестящая критика, эпитеты, до которых мы с Данелией и не додумались бы. И – исполнители самого первого мирового ряда. Назову лишь тех, кто вам наверняка знаком: Мстислав Ростропович – виолончель (теперь увы), Юрий Башмет – альт, Гидон Кремер – скрипка, лучшие ансамбли Германии, Голландии, Бельгии, Дании, Англии… Посмотрите на карту Европы – там перечислены все страны, где играют Канчели.

В крохотном кабинетике композитора мы слушаем последние записи.

– Нравится?

– Нравится, – честно говорю я, не обладающий достаточным количеством слов, чтобы описать музыкальные впечатления от сочинений Гии Канчели.

Он закуривает сигарету и недоверчиво смотрит на меня.

Я тянусь к инструменту с вытянутым пальцем.

– Так не лучше?

Он мягко отодвигает мою руку и говорит:

– Ты бы у Данелии чему хорошему научился. Хотя чему?

А я думаю: напишу просто – гений. Пусть обижается.

Шевчук

Его никто не ждал. Он пришел сам.

И путь его был не прост, но ясен.

Он вышел к нам со своей болью и искренностью, невиданной для поколения, которое привыкло прятать свои чувства, чтобы их не разъела агрессивная среда нашего времени, пропитанная фальшью, дурновкусием и скверным патриотическим пафосом.

Он обращается не к охлосу, не к толпе, не к безликой массе, но к себе, а значит к людям, не потерявшим лицо.

Он, взяв гитару, разговаривает с народом, который во все времена, а в наше особенно, представляет собой осознающее свое достоинство меньшинство.

Он не занял ничье место в наших душах. Он нагрел свое. Никому не уподобился и не приспособился для удобного житья.

Он – сам. И такой необходим. Не как пример и не как мерило. Как друг, которому Богом дано вслух чувствовать и переживать свое и наше.

Он прошел со страной трагические военные и драматические мирные годы, не потеряв доброты и разума и не растратив свой яростный и нежный талант.

Он ограняет твердые, точные слова в песни, которым тесно в концертных залах, на стадионах и площадях. Им только в душах вольготно. В наших слышащих душах.

Он странствующий по нашим сердцам и умам философ с гитарой. Отважный и сомневающийся бард, какого не было в наше время. Певец человеков.

Он вызывает доверие, любовь, а у кого-то ненависть, но он такой, какой есть, – всегда. Мы – разные. Очень разные.

Он хочет понять нас – и объединить. Зовет думать, чувствовать, сострадать. Сопротивляться и не убивать. Не убивать. Не убивать!

Но не все, слушая его, слышат его – певца, поэта, гражданина, моего друга – музыканта Юру. Юрия Шевчука.

P.S. В каждом американском доме обязательными были Библия и пластинка с песнями великого фолк-певца Пита Сигера. Он дружил с моим товарищем – моряком Сергеем Волковым (с которым мы под парусом перешли Атлантику) и подарил ему свое банджо. Это банджо капитан Волков перед своей смертью просил передать Юрию Шевчуку. Я понимаю: банджо Пита Сигера – просто инструмент. Но в нем сохранился чистый звук.

Без Егора

Время стирается. Обтрепываются его обшлага. У чьего-то времени протерты локти от письменного стола, у кого-то колени. А на ином оно и вовсе истлело и не узнать, чем был жив человек.

А есть времена крепенькие, хоть и ношеные, и в раздутых их карманах много событий, некогда важных, теперь просто все еще узнаваемых и дорогих неточными воспоминаниями, как это было тогда.

Для Егора Яковлева – одного из самых, да, пожалуй, самого значительного и блестящего газетного редактора девяностых – это тогда закончилось ровно десять лет назад. День в день.

Накануне я пришел к нему в больницу. Окутанный шлангами и проводами он лежал с компьютером-ноутбуком на груди и учился работать на враждебной ему технике.

Большими буквами на экране он с трудом набрал: «Рабы не мы. Мы не рабы». Это было обращение не к стране и народу, а к себе. К своим недугам. Организм более не предполагал жить, а Егор Владимирович – напротив. Мне бы побежать в лавку и принести какой-нибудь добрый старый «Чивас ригл», чтобы стаканчиком утвердить его право на жизнь. Пусть недолгую. Но я пошел на поводу у медицины, и организм победил Егора.

Любые воспоминания чреваты ошибками, особенно прямая речь по памяти. Поэтому я обращаюсь к собственным ощущениям.

Азарт представляется мне важнейшей его чертой. Он хотел быть первым и делать лучшую газету.

Ему удалось. «Московские новости» конца восьмидесятых – начала девяностых – его любовь, боль и забота – стали газетой народного доверия. Ее читали на улицах, на лекциях, дома, в метро.

Эта газета дрожала от нетерпения в ожидании новой славной (ну, хотя бы достойной) жизни и, как казалось, приближала ее.

Егор не проклюнулся внезапно из икринки, выметанной перестройкой. Он родился и рос в стране победившего социализма. Он был романтически окрашенный прагматик. Окрашенный не в ярко-красный, но в бледно-розовый цвет. Постепенно он терял и его, но мечта о справедливом Ленине довольно долго снимала в нем помещение. Он надеялся на прошлое, но оно теряло привлекательность: попытки создать социализм с человеческим лицом потерпели крах. Монстр, внешне похожий на людей, страшней и опасней, чем просто монстр.

Осознав это кожей, он долго не понимал, что общество неизлечимо. Он создавал издания, не похожие на другие. Его окорачивали. Он писал тексты, по существу своему ниспровергающие систему, хотя формально они были в допустимых советской свободой слова нормах.

«Московские новости» – незначительное издание – он подобрал, как брошенку, и впервые в своей довольно красочной карьере создал то, о чем мечтал. Без иллюзий.

Он собрал мозги и перья из лучших, и они взялись делать газету, которую в те годы можно было назвать свободной.

Он гуртовал вокруг себя самых значительных людей тех лет. И все они, кроме обязательных прямых общений и выпиваний (а как же!) с Егором, становились его авторами и консультантами. В конечном счете, хорош человек или дурен, определялось его отношением к «Московским новостям».

Он влюблял в себя и сам влюблялся. Страсти бушевали в нем, перемешиваясь и сплетаясь. Его сейф был набит заявлениями об уходе его любимых журналистов и его самого. А фигуранты этих ритуальных документов сидели с ним за столом и строили планы на грядущую жизнь. Он дружил, конфликтовал, рвал отношения, просил прощения, проявлял то деспотизм, то нежность ради дела, которое он определил себе в главное содержание жизни. Егор был из тех альтруистов, которые во имя своего дела готовы пожертвовать личными отношениями. Не всеми, впрочем.

До последнего дня авторитаризм соперничал с невероятным обаянием. И обаяние неизбежно побеждало.

Он был образован настолько, чтобы отличать одно от другого. Иногда мог произнести: «Не понимаю, о чем эта картина (пьеса, повесть). Объясни!» И ждал оправдания какого-нибудь Кафки перед ним – Егором Яковлевым. Если ты находил аргументы – не сопротивлялся. Печатал. Это касалось не только культуры и искусства.

Это был совершенный феномен: сын начальника Одесского ЧК, изучатель жизни Ленина, партийный (все-таки!) журналист, выросший (совершенно не преодолевая себя) до политической фигуры огромного влияния, авторитета и достойной популярности в новой недолгой демократической реальности.

Своей стране он хотел человеческой жизни и делал много для создания ее иллюзии.

Егор со своими «Московскими новостями» был конструктором времени надежд и обольщений и часто не понимал тех, кто идет вслед за ним, но не по его следам. Даже своего сына Володю, создавшего «Коммерсант» – лучшую газетно-журнальную империю перелома веков, он не принимал. А может быть, ревниво считал, что на этом пространстве два Яковлева меньше, чем один.

Мы, дружившие с ним, любившие и терпевшие его, понимали масштаб личности Егора. И сам он не заблуждался. Но он существовал в своем лесу, где ему знакомы были законы, условия и опасности охоты. Ему бы там и царить, но тогдашний царь зверей предложил ему бескрайнюю прерию центрального телевидения.

Акела коротко, не особенно рефлексируя, оглянулся на остающуюся без него стаю и прыгнул. И промахнулся. Не старый еще волк. Полный сил.

Прерия его отторгла. Там были хищники с другими навыками, жестокие, но с мягкими податливыми хребтами, точно знающие, что ест и что пьет этот самый царь.

Время, между тем, слегка (как мы писали) поизносилось. «Московские новости» компенсировали потерю вожака, и он остался один.

Один, точно. Но особенность этого уникального мужчины в том, что, и оставшись один, он не ощущал одиночества.

Егор вспомнил, как во время путча, в ожидании закрытия живых (их тогда было больше одной намного) газет, на его имя была зарегистрирована одна на всех «Общая газета».

Теперь он решил ее создать. С нуля! И ему это удалось. Еженедельник был читаем, уважаем и цитируем. К газете он приложил «Гостиную», в которой собирал тех, кто остался и был готов для лучшей, то есть свободной жизни. «Общая» прожила счастливо и недолго. Экономическая удавка оказалась крепче политической. Он сопротивлялся, пытался освежить кровь, создав холдинг с «Новой газетой». Но «Новая» была уже шире тех границ, в рамках которых бытовала Егорова свобода.

Его время было прекрасно, но оно сильно поистрепалось. Теперь на дворе обшарпанное какое-то время, вовсе фальшивое. С куском арматуры в руке…

Десять лет нет Егора. На что мы их потратили?

Ангел с тяжелыми крыльями

Тезисы

…и тогда задумываешься.

А надо бы раньше. Но раньше не было времени. Оно было занято восторгом от жизни и уверенностью, что на моем веку все изменится.

Проходит век.

Наталья Игоревна Нестерова – небольшая, великая (сейчас ее нет в Москве, и это можно произнести) женщина, построившая свой живописный мир.

Она одна.

Ну и единственная такая. Рядом может ужиться только живой человек. Но людей вне картин не так уж и много. А на холстах – беспокойная неподвижность. Даже если что и происходит – все равно все замерли в предчувствии. Что-то должно произойти. Сейчас. Отвернуться невозможно: как раз и случится.

Мир Нестеровой невесел и напряжен. Время и времена, пройдя через Наташину душу, не окрасились светом. Что было раньше – тому и научились: жестокость, убожество, безразличие, предательства, измены.

Она уверена, что человек всегда один, но ей в одиночестве совсем не скучно. Она держится за кисть, которая помогает ей справиться не с тем, что ее окружает, а с тем, что ее заполняет.

Знаки – послания одинокой кисти – вступают в диалог с другими одинокими душами, показывая, что они не одиноки в одиночестве своем.

Это не спасает.

Люди на ее картинах не общаются. Они сосредоточенно отдельны. Создавая их, Нестерова пыталась освободиться от мучающих мыслей. Напишет – и это уходит. На время. Или не уходит вовсе. Только персонажи, наделенные ее вопросами, убывают из ее судьбы.

И она опять начинает держаться за кисть.

Мир: Живопись Натальи Нестеровой

Мы долго искали фон. Бродили по желтому Летнему саду и по другим садам, не менее летним, со стрижеными зелеными газонами и белыми собаками на них. По Москве ходили, и по другим городам, среди озабоченных даже во время отдыха мужчин и женщин. Вдоль моря. Море было светлое, и светлый песок, и люди в светлом, и все было безмятежно напряжено.

Порой возникали птицы, не безопасные. Они переплетались крыльями. Но не падали, хотя тяжелее воздуха. А ангелы, которые воздуха легче, валились вниз, угрожая жизням тех, кого надлежало им охранять. И бесконечные глаза подсматривали за нашей неумной жизнью, и наши прозрачные силуэты просвечивали свинцовые облака, ненадежно повисшие в атмосфере, и в неудобных для этого позах фигуры парили над землей. Над землями. Потому что разные были места пребывания, желания, радости, страдания и игры.

Среди этих земель одна была знакома до неузнаваемости, на ней все еще происходило то, что давно произошло; и тот, кто все еще не вернулся, не ушел; и те, кем он был предан, еще были преданны; и те, кто толковал, не верили; и мы увидели нарисованное словами, теперь лишенное слов, и в полной тишине слышали, что он говорил остальным двенадцати, каждому на своем месте в своем квадрате, отделенном друг от друга белой границей стены, и не понимали вот уже две тысячи лет.

В исканиях мы слонялись по времени, часто возвращаясь к себе – в пространства, где обедали, играли в карты, разговаривали или просто думали незнакомые, непохожие, немногим красивее, чем мы, совершенно узнаваемые женщины и мужчины. Они не обращали на нас внимания. Как на фон. Разве не так? Разве невероятная наша жизнь, как в любые, впрочем, времена, не есть загрунтованный страстями и вялостью бытия холст, на котором разворачивает свой мир великий художник? Живой, заметим, мир.

Все поле написанных Натальей Нестеровой полотен заполнено тайной тревогой ожидания. Стоит тебе лишь ненадолго отвести взгляд от картины, оставить ее без присмотра на секунду, как что-то произойдет очень важное не только в жизни персонажей, но и в твоей собственной. Такой талант у Натальи Игоревны. Ее, вне сомнения, радуют некоторые состояния холста, однако больше беспокоит предчувствие, что может случиться нечто серьезное, если мы надолго задержимся в ее мире, покинув без присмотра свой.

Дом: Общие слова о любви

Рассказ о чужой любви чреват неточными подробностями, о своей – общими словами, по честно́му праву скрывающими смысл деталей и избавляющими тебя от извинительного тона.

«– Расскажите мне о предмете своих чувств, Собакин!

– Извольте, Сидоров. Анна – женщина, которая мне удалась.

– Нельзя ли подробней?

– Отчего же. Когда я обнимаю ее, стоя лицом к зеркалу, я не подмигиваю себе, я даже не вижу своего лица. Только ее затылок.

Сидоров (в сторону):

– Как, кажется, неловко складывается. Он ее действительно любит» (из Винсента Шеремета).

Мне не доводилось видеть зеркало за спиной Зои Николаевны, но уверен, что я не вошел бы в сговор с отражением. Зоя Николаевна мне удалась. Не одному. Многим друзьям Натальи Игоревны и – в особенности – ей самой. Этот «коллектив» задействован мной, чтобы раствориться в толпе, ограничившись общими словами.

Между тем, зайдя в крашенную черным кухню с бесчисленными тарелками по стенам и видя уютную, добрую и умную улыбку Наташиной мамы, я выгляжу более подробным, поскольку не учитываю ничью доброжелательность.

В разговор мы вступаем по очереди.

Первая – она, Зоя Николаевна:

– Я вам не верю! Вы обманщик, хотя…

Потом – я:

– Зоя Николаевна! Теперь все будет иначе. Обязательно позвоню…

И наконец – Наташа: (Ее присутствие не обязательно и, более того, не очень желательно, поскольку публичность – кроме выставок – ей претит, слушать она любит больше, чем рассказывать, хотя говорит прекрасно, и любую нашу беседу с Зоей Николаевной о ее работах, справедливо ведущуюся в степенях превосходных, прерывает с иронией и тактом. Или без оного.)

– Не хотите ли лучше по рюмочке?

– Ну отчего же… – говорю я и спрашиваю не без журналистской сметки: – Зоя Николаевна, как долго вы знаете Наташу?

Зоя Николаевна смотрит на мою рюмочку, затем на меня и, благородно пропустив мимо несоответствие глубины емкости глубине же вопроса, отвечает:

– Я ее знаю очень давно. И считаю, что больше всего ей повезло не с мамой и папой, а с бабушкой и особенно с дедушкой. Дедушка был очень интересный человек. Во-первых, он был какой-то кроткий, не бойкий. И потом, мне кажется, у него была единственная любовь в жизни, кроме живописи, – внучка. Все остальные женщины, включая мою маму и меня, не значили для него так много.

Я занимаю ваше внимание не только оттого, что мне приятны голос, манера речи Зои Николаевны, ее мягкость. Мне интересно, как возникает личность в искусстве (не только в искусстве). Откуда эта тихая непреклонность, понимание задачи? Как ей удалось, столько накопив, ничего не растерять? Как она, Наташа, небольшая и улыбчивая, набрала такую силу, не потеряв доброты?

Зоя Николаевна считает роль деда ключевой. Наташа видит в нем первого и самого важного учителя. Он и вправду учил живописи, прежде сам поучившись у Коровина и Леонида Пастернака.

Ярославский крестьянин из многодетной семьи, где было столько сыновей, что двух назвали Иванами, он мальчишкой сбежал в Москву с бродячим цирком (какие замечательные цирковые картины у Нестеровой: гимнасты, лошади), нашел художественные курсы и сам поступил в училище живописи, ваяния и зодчества. Он выучил французский и латынь и не читал современных писателей. Лишь Шекспир, Мольер и греки, особенно Аристофан – были такие книжечки в бумажных переплетах. Писал пьесы и был сезаннистом (слово это Зоя Николаевна произносит ровно – без восторга и осуждения, но лишь для того, чтобы объяснить, почему у него ничего не получилось, когда его отправили на Сормовский завод рисовать рабочий класс).

Полагаю, что чувства деда к внучке были серьезны, а отношения лишены фальши. Ребенку легко объяснить, как надо жить, и добиться договоренности с ним. Дети – конформисты. Их пора – приспособление к условиям и среде. Взрослые полагают, что дурное мелкий человек усваивает охотнее, чем доброе. Запретный плод, влияние извне, скверные приятели, радио, телевидение… Я не Песталоцци, но и щадящего образования достает понять, что дети, обретая опыт, усваивают все реальное. И если ваши умные слова о нравственности сопровождаются собственными комфортными компромиссами – дети из вашего урока усвоят все правильно: говорить можно и о высоком, но дружить надо с сильными.

Я это к тому, что дед Натальи Игоревны своим поведением, словами и играми заложил в художнике Нестеровой не вполне обязательное – в проплывающем мимо обществе – и уж точно обременительное для носителя чувство достоинства и порядочности.

Характерец она имела от природы. (Кое-что надо получить в дар.)

Однажды Зоя Николаевна застала своего отца грустно сидящим под столом. Как оказалось, Наташа посадила его в тюрьму. Надолго. Нарушить кодекс игры ему не позволяло уважение к миру ребенка, к тому же он хотел, чтобы Наташа была художником, то есть поэтом в высоком смысле. Поэт же не только имеет право на вольность. Он только на это и имеет право.

Зоя Николаевна очень давно не видела живыми работ своей дочери. Только в каталогах, на фотографиях и по телевизору. Из-за больных ног она не может покинуть дом (студенты Строгановки приходят к ней заниматься сами), хотя еще несколько лет назад Наташа на лето вывозила маму на дачу, которую снимали во Внукове. Там Зоя Николаевна читала дочери вслух серьезную литературу (дедушка был бы доволен), пока та работала, а внук Лева носился по округе. Много книг ей пришлось прочитать…

– Когда Наташа мне рассказывает про этих бедных старушек в подземных переходах, которые топчутся, неловко пряча взгляд от протянутой им милостыни, я вспоминаю Сталинград, все страхи, которые невозможно себе представить, не прожив их, и думаю: а какие радости испытали эти женщины во всей своей жизни?

Зоя Нестерова, архитектор «Гидропроекта», уехала из Москвы на третий день после начала войны. Отступать из-под Орла, Курска, с Волги. Всю свою войну она, вольнонаемный инженер оборонных сооружений, провела в саперных частях, устраивая заслоны, укрепления, землянки, огневые точки, минные поля… А потом – отходила.

Наступать Зое Николаевне не случилось, поскольку после контузии в Сталинграде в 1943 году она вернулась в Москву к мужу, Игорю Смирнову, поступила в аспирантуру архитектурного института, а в 1944-м у них родилась Наташа.

– С карандашом в руке.

– С карандашом?

– У вас же есть, Юра, ее рисунок, когда ей было три года.

– Есть. Вы дружили с дочерью?

– Не сразу… Мы с ней стали дружить позже. Я строила дома в Магнитогорске, Челябинске. Уезжала надолго. Она оставалась с дедом… Ее подруга завлекла в художественный кружок в уголке Дурова. Там ее высмотрели и позвали в художественную школу. Сначала она не блистала, переход детского рисунка к натуре ломает многих. Я помню, как учитель мне говорил: «Очень хорошенькая девочка, умненькая, но художника из нее не будет никогда».

Ошибся.

В этом фрагменте разговора с Зоей Николаевной не так нам важно то, что Наташа талантом и трудом опровергла предсказание учителя, как то, что мама стала другом дочери.

Родители не выбирают себе детей. Это правда. А вот у детей выбор есть. Он происходит много позже рождения, когда биологическая и социальная зависимость детеныша от семьи ослабевает. Тогда лишь обязательства, чувство благодарности, привычка, прагматизм, традиционная мораль связывают ребенка с матерью или отцом. Ну пусть еще любовь и сострадание. Но момент выбора родителей обязательно наступит в зрелом возрасте, когда не выбирают друзей, дарованных случаем.

Станешь товарищем своему ребенку – это твоя удача. Но выбор – его.

Наташа выбрала Зою Николаевну.

– Что вы там бормочете?

– Я мечтаю, Зоя Николаевна. Что это у вас?

– Альбом. Наташа мне дарила к дню рождения рисунки событий за год…

…Тува, все правильно: собака вырвала из штанов клок, когда она рисовала тувинок…

…а сейчас я покажу, где они с Таней Назаренко, ее подругой, рисуют Генуэзскую крепость в Крыму…

…вот в горах, там был серный источник для усиления красоты и молодости. Видите – они стоят в очереди с ведрами. Хотя тогда им это было не нужно…

…наш последний пес, веселый пес эрдельтерьер. Абсолютно невоспитанный. Он мчался радостно по всем огородам. В результате его отравили. Веселый был, смешной и громадный пес. И звали его Арбат.

– Что я не рассказала про Наташу?

– Ничего не рассказали. Вы дочерью довольны?

– Очень довольна, хотя характер у нее не простой. Взрывается, сердится, меня ругает, потом мгновенно отходит… Ангелы могут быть только такие, каких она пишет, – с тяжелыми крыльями, которые несут тяжелых людей.

Мастерская: Оптимизм в нашей ситуации – это истерика

У Нестеровой мастерская небольшая, но светлая и любимая Наташей. Немного чужих картин – подарков и много (почти всегда много) своих, повернутых лицом к стене.

– Они тебе мешают? Ты думаешь, они наблюдают за тобой?

– Они негодуют. Их таскают, ударяют. Скорее куда-нибудь спрятаться. Право, не знаю, может, им хочется здесь остаться. Они ведь не говорят.

– Ты полагаешь, что, когда закончила писать, дала им жизнь, они продолжают ее без тебя?

– Да. Я так думаю.

– Как ты относишься к тому, что они уходят, покидают тебя?

– Здесь нет аналогии с живым человеком. Жалеть нечего. Если художник пишет для себя и работы остаются в мастерской – ему, наверное, надо поменять профессию.

– Писатель, где бы он ни работал – в Тарусе, в Риме, в Баден-Бадене, – опубликует текст на языке тех людей, частью культуры которых он является. С художником другая история. Уезжая, он оставляет работы за рубежом, обогащая другой мир, но страна, в которой он родился и вырос, теряет его как производителя духовного продукта.

– Я так не думаю. Мы были долго закрыты и много потеряли. И нас многие потеряли. До сорока лет я не выезжала, не видела того, что обязана была видеть… И меня не видели.

– Ты определяешь свое место в мировом художественном рейтинге?

– Да никогда в жизни. Разумеется, каждый художник ориентируется на некие идеалы, но ставить себя по ранжиру – глупость. Человек, мне кажется, должен стремиться что-то поменять, от чего-то отказаться. Моя идея – двигаться по одному пути и в нем совершенствоваться.

– Этот путь можно запрограммировать или он появляется в результате нравственного (прости) блуждания? А может, по высокой выгоде?

– Запрограммировать точно нельзя: столько происходит вещей случайных, трагических, непредсказуемых, но какую-то часть жизни – быть может, работу – можно загнать в определенные рамки и держать себя в них. Поведение можно контролировать. Это не ограничивает твою свободу, поскольку это собственный выбор.

– Свобода – это цепь самоограничений…

– Я тоже так считаю. Человек, лишенный этих рамок, безобразен. И безо́бразен.

– Что тебе нужно, чтобы чувствовать себя свободной?

– Внутренняя человеческая независимость. Может быть, абстрагирование от ужасов теперешней жизни.

– Я полагал, что необходим некий инструментарий. Мастерство… Чтобы ты могла выбирать.

– Не знаю, как ответить. Мне кажется, такого вопроса не может быть. Профессионализм – это то, с чего все начинается, а не то, к чему надо стремиться.

– Что из реальной жизни влияет на ту жизнь, которая потом занимает холст?

– Мрачность. Общая атмосфера. Можно веселиться. Но мне кажется, оптимизм в нашей ситуации – это истерика.

– В другие времена тоже радостей было немного. Что там нам запомнилось? Катастрофы, предательства, войны, измены…

– Высокие произведения литературы, искусства в основе имеют трагическое или драматическое начало. Радости человеку выпадает немного.

– Может, это происходит потому, что человек наедине с собой редко бывает веселым. Не часто узнаешь, что кто-то сидел в доме в одиночестве и хохотал. Зритель приходит к твоему холсту один и встречает то, что ты одна сотворила на нем. Два одиноких человека не видят друг друга.

– Мне кажется, что человек вообще всегда один. Такая особь в мире. Во всяком случае, я очень люблю состояние одиночества, мне как-то не скучно. Поэтому и работы такие замкнутые. Если они находят отзвук, значит, я в одиночестве не одна.

– Почему на твоих картинах люди так мало общаются между собой, даже когда они вместе?

– Потому что человек сосредоточен в себе, в своих чувствах, размышлениях.

– А ты с ними общаешься?

– С персонажами? С ними общаюсь. Иногда они помогают освободиться от страшного события – нарисуешь, и оно уходит. Я редко это делаю, только когда терзает безумно: какие-нибудь горящие люди, горящие дома, мертвые собаки.

– Это передается зрителю? Он может освободиться с помощью картины?

– Я как зритель – да. Но поручиться за других не могу.

– Есть темы, которые присутствуют в твоих картинах. Птицы, к примеру.

– Да, это мечта. Я и сейчас, когда уже, кажется, поздно, иногда летаю очень странно. Подпрыгиваю, подскакиваю и лечу. А когда-то летала на огромных розовых крыльях где-то в районе собственного дома. Птица – это личность (можно так о птице?), фигура. Иногда она символизирует волю, а порой становится символом агрессии, нападения, уничтожения.

– Я не видел ни одного автопортрета, кроме холста, где вы с Зоей Николаевной и Левой спиной к зрителю.

– Мой автопортрет – это мои руки в картине (человек, если не смотрит в зеркало, руки больше всего и видит), но, может, это и руки зрителя. Кто-то из нас смотрит вперед.

– У тебя нет конкретных людей?

– Да они придуманы, хотя часто говорят, что похожи на кого-то. Это я, видимо, кого-то вспоминала. Семь лет в школе и шесть в институте мы писали с натуры, потом я испугалась, что людям не очень нравились их портреты, и это стали придуманные люди.

– А тебя тревожило, как герои воспринимали нарисованное тобой изображение? Ты не чувствуешь права сама распорядиться им?

– Нет, не чувствую.

– А природой, домами, садами?

– Природу я люблю и дома. Я людей не очень люблю. Поэтому отношусь к ним скептически.

– И тем не менее они почти в каждой твоей картине – или их знаки.

– Человек всюду проник. От него никуда не денешься. Но от него как-то очень много зла, несправедливости. Он, мне кажется, самое страшное животное на Земле. Он все разрушает. И себя.

– Поэтому ты создала целую серию масок?

– В какое-то время мне показалось, что из картины в картину переходит один и тот же тип, один и тот же человек, и я закрыла лица масками, чтобы каждый додумывал, что там под ней.

– В карточных масках заключен смысл? Человеческий пасьянс?

– Я как-то слушала интервью с английским художником Френсисом Бэконом, которого корреспондент все спрашивал: почему да почему? Знаешь, что он ответил: «Потому!» И все. Мне это объяснение понятно.

– Мне тоже. Я придумал формулу: ты знаешь обо мне все, ты мне неинтересен.

– Пожалуй.

– Несколько лет назад я встретился с Сергеем Аверинцевым в Архиве Сахарова, во время «круглого стола». В перерыве я подошел к нему и поинтересовался не без робости, бывают ли хорошие народы. (То, что плохих не бывает, мне добрые люди внушили в детстве.) Я рассчитывал, что он выскажет некую мысль, которая позволит мне толковать мои подозрения. Но он ответил четко, без всяких возможностей трактовок: «Я думаю, что хороших народов не бывает. Люди могут быть хорошие или плохие».

– Я думала об их скоплении, о массе, толпе, очереди, собрании, обществе. А хорошего человека как не любить? Ты знаешь моих друзей… Вот этого, который на осле въезжает в Иерусалим, я люблю. А человеческую икру, которая его продает, нет.

– Ты часто обращаешься к библейской теме. Это традиционная для художников основа. Но ты ведь не литературный живописец.

– Может быть, и литературный. Когда мы с мамой жили на даче, я писала, она мне читала, например «Доктора Живаго». И оттуда получалась такая игра в людей. Может быть, держала что-то в голове, вспоминала об этом, думала. Какая-то фраза выскочит, которая тебя поражает. Это не иллюстрация. Это реминисценция.

– Почему спящий человек, лежащий, сидящий, смотрящий – не участвующий – тебя так волнует?

– Я когда хожу по улице или еду в ГИТИС, где преподаю, вижу лежащих людей. Никто на них не обращает внимания: мертвый он, живой, больной, спящий… эти бездомные, грязные, эта безразличная жизнь терзают меня ужасно. Спящий – всегда незащищенный. Засыпая, человек уходит в другой мир. Может быть, он репетирует. Все не участвующие в этой жизни находятся в другой. Она мне тоже интересна.

– Собственно, работающего человека я у тебя не видел.

– Нет, не было. Ну, если акробаты в цирке…

– Ты теперь много и с пользой ездишь, как там тебе?

– Когда работаю – хорошо. Когда нет – дискомфортно. Может быть… это было давно, в детстве, мы ездили в Прибалтику, а я была маленькая беленькая девочка, которая не вписывалась в это место. Ко мне всегда обращались на незнакомом языке. И с тех пор я чувствую себя чужой. Везде, и здесь тоже.

– Где ты чувствуешь себя хорошо? На своей выставке?

– О нет, ужасно. Я безумно боюсь своих выставок, дней рождения… Хорошо я себя чувствую в мастерской одна. С мамой своей всегда.

– Ты думаешь об успехе?

– Нет, не думала никогда.

– А к чужим удачам как относишься, к чужой славе?

– Если человек достойный – радуюсь. Есть от чего отсчитывать. На что ориентироваться. Сильный человек вызывает глубочайшее уважение. Сильный писатель, художник, скульптор. В этом смысле.

– Может ли искусство изменить человека к лучшему?

– Только если он сам того хочет. Но люди как-то не очень хотят улучшать себя. Точнее, только хорошие и хотят.

– Много твоих работ в наших музеях?

– И в наших много. Я страшно благодарна искусствоведам из провинциальных музеев. Они приезжают, сами тащат, везут… Это совершенно удивительный народ, самоотверженный и преданный. Умницы невероятные. Я им много отдала.

– Просто так?

– А откуда у них деньги? Конечно, просто так.

– Есть работы, с которыми ты не хотела бы расстаться?

– Нет.

– А знаешь, где твои картины?

– Да, да. Все…

В это время в дверь мастерской позвонили, и Наташа пошла открывать. Пришли за «Троицей». Момент ухода картины я ощутил как момент потери, хотя не я ее писал. Мне жалко с ней расставаться. А Нестеровой – нет. Она щедра.

Может быть, это происходит оттого, что она чувствует в себе силу, о которой мы говорили. Она легко рассеивает свой материализованный талант, свой напряженный мир.

Меня он чрезвычайно привлекает. Она его участник и зритель. (И я тоже.) Она живет в разных временах и местах и деликатно, не навязываясь, дает нам возможность увидеть и почувствовать то, что происходит с людьми, когда на них смотрит Нестерова.

Она написала много людей и много ангелов. Поровну не получилось. Некоторым ангелов не хватило. Защищаться надо самому.

Недавно, войдя в мастерскую, я увидел новую картину, которая меня удивила. Цветущий яблоневый, вишневый (не важно) сад и трех людей. Двух мужчин и женщину спиной к нам.

Там не было тягостного или напряженного ожидания событий. Там что-то уже произошло. Они это пережили и теперь спокойны…

Дай бог пережить и нам.

Чубчик

Иосиф Сталин, по кличке Коба, был злобным деспотом. У него была мания преследования, страх и ненависть к посторонней свободе.

А Тенгиз Мирзашвили, по кличке Чубчик, был художником, дружившим с людьми.

Он писал трогательные пейзажи, прекрасных несбыточных женщин, цветы, птиц – все, чем украшена жизнь. Своей нежной наивностью и чистотой он напоминал Нико Пиросманишвили, на которого был похож. Вместе со знаменитым книжным дизайнером Аркадием Троянкером Чубчик подготовил поражающий воображение красотой и глубиной альбом-книгу «Пиросмани», увы, до сих пор – лет тридцать – существующий только в макете.

Он любил друзей и недолгих знакомых, которым щедро и смущаясь (не обременяет ли своим творчеством) раздаривал чудные полотна и рисунки.

А Сталина не любил.

Власть Тенгиз не понимал, и мне казалось, что она вовсе над ним не простиралась, потому что ему от нее ничего было не надо. А если мне от тебя ничего не надо, то какая у тебя надо мной власть? Ерундовая совсем. Достойная осмеяния.

Всесильные персонажи, в свое время наводившие ужас на окружающих и удаленных, с годами обрели образы, которым соответствовали, – маленьких потешных кукол. Чубчик, отложив на время сванские и кахетинские пейзажи и работу над книгой о Великом Нико, стал для себя рисовать галерею славы – отечественных руководителей в реальном, что особенно обидно для них, масштабе. Много нарисовал, но не всех. Не он пощадил современников – время его не пощадило.

И все же сотни картин остались. Остался и Чубчик, каким мы его знали и любим.

Ширвиндт и молоко

Он режиссер, он актер, он драматург, и главный зритель тоже он – Александр Анатольевич Ширвиндт. Конечно, есть и другие зрители. Восторженные. Потому что пьеса под названием «Шура» идет уже лет шестьдесят. С аншлагом. И неважно, сколько народа в креслах. Тысячный зал или единственный собеседник с рюмкой. И конкурентов на исполнение главной роли у него нет.

Помните выражение академика Ивана Павлова о том, что молоко – изумительная пища, приготовленная самой природой. У Нобелевского лауреата есть и другие мысли, но они не так близко связаны с феноменом Александра Анатольевича Ширвиндта, который, на мой взгляд, изумительный актер, приготовленный самой природой. И только ею. Как мы знаем, есть и другая пища, того же Повара, и есть другие актеры, созданные без их собственного участия. Однако белое молоко и блистающий Шура – это то, что соответствует обозначенному на этикетке. Молоко может, разумеется, прикинуться кефиром, сыром, творогом, мацони, даже поучаствовать в очистке водки, но основная роль молока – молоко. А Александр Анатольевич может предстать художественным руководителем, независимо ни от чего, посещаемого театра, а на сцене, на экране и в своей книге умно, и большей частью достоверно, изобразить какую-то другую жизнь, но основная роль Ширвиндта – Ширвиндт.

Он остроумен, парадоксален, талантлив, вальяжен и, в известном смысле, безразличен к тому, что не создано им самим на наших глазах. Слушать его – наслаждение, а смотреть на него – удовольствие.

Своим невероятным обаянием он переигрывает любых режиссеров и авторов, оставляя за собой право оставаться самим собой, в каких бы одеждах ни представал пред нами на сцене или на экране. Экрану и сцене это нравится не всегда.

Он дружит для собственного удовольствия, а выигрывают и друзья, потому что доброе участие в чужих судьбах ему не обуза, а радость.

Для собственного удовольствия он ловит рыбу на Валдае (не столько он ее вылавливает, сколько, собственно, сидит с удочкой, покуривая трубочку, на берегу), а выигрывают не только семья и близкие, но и сама рыба. Общаясь с Шурой, какой-нибудь окунек или красноперка, разумеется, попадается на крючок (как и мы, впрочем). Но с этого привлекательного крючка совершенно не хочется сходить. Ну, мне, по крайней мере.

И играет он для собственного удовольствия. Раздал Создатель нам карты. Кому какие. И каждый выбирает игру. Кто бридж, кто преферанс, кто секу… А Шура играет, на первый взгляд, в простую, а на деле сложнейшую игру (спросите у профессионалов) – в дурака. Он не избавляется от карт, побивая старшей младшую, создавая иллюзию мгновенного (и временного) превосходства, а набирает себе полколоды и выстраивает кружевные комбинации, не унижающие соперника, но демонстрирующие красоту и остроумие его игры. Он не проигрывает, потому что не стремится выиграть.

…Хотя кто знает, что у этого природного Артиста и симпатичного человека внутри?

Хамдамов Рустам

С первого своего появления и в дальнейших проявлениях он дал понять развитому кинематографическому миру – я не ваш.

Чтобы сохранить лицо, мастера́ белой простыни, угадывая безусловный талант подзащитного, несколько свысока придумали «загадку Хамдамова», хоть для него никакой загадки нет: он живет, как считает возможным. Агрессивная окружающая среда давно бы разъела его, не будь он из благородного металла.

Защищен собой.

Может быть, Рустам не снял все кадры, которые мог и хотел. Но он не снял ни одного, который не понравился ему самому. Только ему.

Каждый волен открыть для себя Хамдамова, но закрыть его не может никто. Он – стихия.

Ну почему же обязательно гром, молния, землетрясение или потоп? Линия, уводящая за горизонт, шелест листьев и женская улыбка, обращенная к себе, – разве не стихия?

Стихия. Тонкая, неповторяемая, капризная. Ее можно признавать или отвергать, от нее не убудет, и она не изменит выбору, разрушающему, быть может, себя. И – пугающая (не сильно) не готового к утонченности типичного человека.

Сам Хамдамов атипичен. Его неучастие в общей жизни объясняется для меня просто – он чужак. Всем.

В нем нет притворства. Он не имитирует участие в жизни «народа». Его эта жизнь интересует не больше, чем тех, кто ее проповедует, но он не играет с народом (даже кинематографическим) в поддавки, объявляя поддавки шашками.

У него никогда не было дворни и «хороших» крепостных, и он поэтому не чувствует необходимости фальшиво сюсюкать с потомками крепостных, дворни, бар и заискивать перед историей.

Он сам ее создает и узнаваем даже в не начатом. По мне, он один из самых реализованных режиссеров (ну, может, еще пару киноаутистов припомню), несмотря на то, что фильмы его в задуманном целом виде не дошли до зрителя, даже симпатизирующего Хамдамову.

Он понимает, что реальный, круглый мир без пошлости, без кривляния, без злобы невозможен, но на плоском экране в зале – отчего же! Здесь он может заставить женщину не поднимать руку выше плеча и придумать пространство, в котором не хочется жить, но оторваться от его созерцания невозможно.

С первого фильма – «В горах мое сердце» – стало ясно, что жизнь Рустама Хамдамова, даже будь она усеяна розами и украшена женщинами, сохраняющими стиль, будет доро́гой одинокого путника. Всегда.

Тамада

Я хотел бы встретить в России человека, который в разгар дружеского пира поднимется и, распахнув руки, как для объятий, произнесет в честь единственного грузинского гостя стихи, ну, скажем, Бараташвили: «Цвет небесный, синий цвет / Полюбил я с юных лет. / В детстве он мне означал / Синеву иных начал…» – и потому, что знает и любит грузинскую поэзию (в переводах Пастернака), и чтобы сделать приятное гостю, раз он приехал в Москву и сам же, по обыкновению, накрыл стол.

Вот русских поэтов за грузинскими столами я слышал часто.

Холод, голод, темнота. Стол в доме артиста и писателя Гоги Харабадзе собран из того, что хранится без холодильника: фасоль, сыр, вино. Мы втроем – Гоги, я и блистательный переводчик, поэт, собиратель грузинского фольклора и безусловный тамада Вахушти Котетешвили.

– Если бы грузины, которые враждуют друг с другом, прикоснулись к твоим переводам Рильке или Хайама, они стали бы лучше, – говорит хозяин.

Вахушти, чей дом под святой горой Мтацминда сожгли во время очередной грузинской революции, отрицательно качает головой, берет бокал и говорит:

– Это тоже моя судьба, что улетела птица мечты. / Это тоже моя судьба, что уже ни во что не верю. / Мудрость свою, радость свою, женщин своих / Я утопил в этой чаше. У меня остался последний тост: / Беда пусть будет здесь, а радость – там!

И он поднял руки к бесполезной без электричества лампе под потолком.

– За это пьем?

– Пьем за всех ненормальных, то есть за всех нормальных. Недавно зазвонил телефон и кто-то спросил: «Это бочка Диогена?» Я ответил, что сегодня каждый интеллигентный дом в Грузии – это бочка Диогена. Я хочу выпить за наши бочки и за Диогенов, оставшихся и без бочек, и без свечей.

– Это тост?

– Нет, за это мы просто выпьем, а тост я вам скажу словами Цветаевой.

Вахушти поднялся из-за стола и хриплым мощным шепотом (горло у него больное) произнес:

Я – страница твоему перу,

Всё приму. Я белая страница.

Я – хранитель твоему добру:

Возвращу, и возвращу сторицей.

Я – деревня, черная земля.

Ты мне луч и дождевая влага.

Ты – Господь и Господин, а я —

Чернозем и белая бумага!

Пусть будут счастливы все, кто хотят любить! Пусть будут счастливы все, кто хотят быть любимыми! И пусть они найдут друг друга!

– Это тост?

– Это тост!

– А знаешь, Вахушти, что рассказывал мне Тонино Гуэрра? К умирающему Феллини пришел друг-журналист и спросил его: «Ты о чем-нибудь мечтаешь, Федерико?» И тот ответил: «Еще хотя бы раз влюбиться!»

– Это тоже тост, Юра! За светлую мечту Феллини! Гаумарджос!

Фазиль

Кто это – в едином лакейском порыве на пуантах маршируют в портянках перед кремлевской стеной, изображая солистов? Это люди, которых я пропустил бы вперед или обогнал, чтобы не делить с ними дорогу, поскольку у меня есть привилегия – не коротать время с теми, кто мне не нравится.

А за стеной кто? Думал, случайные, а теперь я понимаю, закономерные, бесцветные, но не прозрачные персонажи. Чем они заняты? Они там играют в жизни. В мою, вашу… На деньги. Никогда не задумывались – по какому праву? А что, я спрашиваю, может, вам нравится, что в Кремле кто-то думает о вас? Правда, не в точности известно, что он ду́мает, и в точности неизвестно, что́ он думает. (Тот, что раньше там сидел и курил трубку с «Герцеговиной флор», тоже думал. Обо всех. И работал один за всех тоже, как раб на галерах, и от этого ли, а может, от природы, не добр был.) И этот не добр.

Как же я люблю Искандера за точное понимание предмета всеобщего все еще обожания. Как он саркастически точен, как любим людьми, которые умеют читать. Как он, не нарушая ничьих границ, не аннексируя территории, соблюдая хельсинкские договоренности создал свою страну, свой мир живых людей, среди которых хочется поселиться. А и селись! Обложки открыты. Заходи. Будь гостем. В Абхазии любят гостей.

Мир потерян.

Наша планета, одиноко несущаяся в космической темноте, освещается разумом и талантом своих великих граждан. Среди них Фазиль Искандер – поэт, писатель, философ. Эти граждане Земли помогают Солнцу сохранить жизнь на нашей планете. Жизнь сохранить. Человеческую жизнь. Тем, кто понимает, что это такое. Не превратиться в скотов, открывающих охоту на себе подобных – не потому что голодны, а потому что темны, не образованны и озлобленны отсутствием разумного применения.

И народ под стать освободителям от жизни. Ему объяснили, что благополучие, которым обладают другие страны, украдено у нас, а не заработано трудом и законом чужеземных граждан. И он зол. И агрессивен. И готов, по мнению чиновников, затягивать пояса и с непонятной самому гордостью смотреть по телевизору, как умные специалисты по разрушению того, что начал строить еще Петр I, «заедаются» с просвещенным миром. А управляющие фоном ни за что не отвечают, но силуэт их напоминает мрачную фигуру, вышедшую из темной подворотни с обрезком трубы в руке и вопросом к прохожему, у которого, впрочем, неизвестно что в кармане (и на уме):

– Ты меня уважаешь?

– Я не хочу с тобой иметь дело. Но ты мне не страшен.

Это обидно. Но разве это повод для ожесточения? Займись своим делом. Прибери в доме. Оглянись, где живешь… Может, пройдет злость.

Два чувства дивно близки нам —

В нем обретает сердце пищу —

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

От культа недоброты, который насаждают сегодня в моей стране, есть прививка: это Александр Пушкин, Николай Гоголь, Лев Толстой, Антон Чехов, Андрей Платонов, Вениамин Ерофеев, Фазиль Искандер… Наша культура, наше искусство, наш русский язык.

Ну, оглянись!

То, чего нет

Мы с Сергеем Параджановым любили одну женщину, и это нас сблизило.

Он любил ярко и красиво. Когда она заболела, Параджанов прислал ей картонный ящик апельсинов. Не виденные до того экзотические фрукты она не стала есть не потому вовсе, что не знала как. Она разложила их на подоконниках и смотрела на «маленькi сонячки», что прислал ей среди зимы Сережа.

Любовалась и выздоравливала.

В другой раз он привез ее из деревни Болотня в цирк (впервые в ее жизни) и показал ей диковинных зверей. Не таких диковинных, как в течение своей долгой жизни придумывала и рисовала она сама, зато живых.

Великой народной художнице Марии Примаченко негде было смотреть фильмы Параджанова и его коллажи, но она любила в нем неподдельного художника, нежного человека и печалилась о нем, о его неприкаянной жизни, по которой он шел как по минному полю. Не с миноискателем, но обвязанный гранатами, чтобы взрыв был громче.

Сколько раз он умирал и возрождался, скольких обманывал и одаривал, с каким вызовом играл свою жизненную роль, постоянно обостряя драматургию и репетируя финал.

В нем жил великий Дар. В заточении, в невероятно неблагоприятных условиях содержания Параджанов пользовал его для друзей, для себя, для необязательных поступков и чудачеств. (Или, может, оберегал таким образом?)

Но когда тот вырывался на волю, он сам водил Параджановым, и тогда рождались невероятные, невиданные (и часто, увы, не видимые нами) фильмы. Завораживающие и не до конца постижимые.

Однажды мы встретили Сергея Иосифовича на улице после того, как он раздал случайным прохожим помидоры, купленные сестрой для семьи, и отправились к нему домой в старый район Тбилиси. Там он одел нашего общего друга Гоги Харабадзе в берет с пером и блузу, сшитую в подарок Феллини (но так и не отправленную в Италию, поскольку Феллини пока было что носить), подарил мне базарный коврик с вышитыми на нем русалками среди лебедей, сел на край ящика, в котором лежала гранитная его голова, и, положив правую руку на сердце, которому нам следовало верить при жизни, велел расчехлить фотоаппарат.

И я снял то, чего больше нет. Но, кажется, было.

Свет моих очей

История болезни

На базаре в Николаеве было что видеть. Зеленые, желтые, красные болгарские перцы, малиновые помидоры, горы полосатых арбузов, лиловый лук возами и изумрудные огурцы, куры крапчатые, белые, золотисто-коричневые и расфуфыренные в пестрое индюки. Серебристо-голубая рыба, фиолетовые баклажаны, розовые поросята, рубиновое домашнее вино, в котором матово преломлялся и выходил слегка под углом опьяненный луч солнца.

В центре рыночной площади – гигантский дощатый цилиндр с изображением двух нездешней диковинности существ в серебряных доспехах и шлемах, несущихся вихрем друг за другом, и афиша: «Мотогонки по вертикальной стене! Выступают братья Петр и Нина Салашные!» На столбах, растягивающих мотоциклетную «бочку», объявления про нас: «Юношеский чемпионат Украины по мужскому поло».

Мы, ватерполисты сборной Киева, бродим по базару, радуясь возвышающей нас глупости, напечатанной в афише, рассматривая торговок и нищих, определяя на набитый послевоенный глазок, кто действительно инвалид, а кто придуривается, и вдруг видим пару слепых.

Они брели среди всего этого зримого нами великолепия в полной темноте. Их приговорка отличалась от песен и речовок, которыми пользовались многочисленные просители милостыни, отсутствием жалостливой истории собственной несчастной жизни. Она была проста и тревожна: «Человек судьбы не знает, и каждый может быть без глаз».

Из всех военных инвалидов самыми пугающими своей судьбой доживания были потерявшие все конечности и слепые. «Самовары» на улицах не появлялись. Благодарное за подвиг и страшные увечья во здравие его государство прятало этих инвалидов в приютах, и обитали они на дне детских душ кошмаром беспомощности. Каждый понимал, что в мирной уже жизни такое несчастье почти нереально. Но слепота… Она была возможной. И тогда, и потом. Этот страх мы носим всю жизнь. Я ношу.

Раздвоенные указательный и средний пальцы, поднятые вверх, нынче означают победу (victory). Опустите их горизонтально, и вы получите самый страшный знак угрозы послевоенных лет.

Имя знаменитого офтальмолога Филатова мы слышали с детства. Это был символ беды. Какой он доктор, мы не знали, но понимали, что всех он не спасет, потому что каждый видывал в своем дворе слепых певцов, сидящих на футляре от трофейного аккордеона с шапкой у ног и бормочущих неловким протяжным речитативом: «Фугасной-бомбой-весом-в-пятьсот-килограмм-разбомбило-дот-и-меня-тяжело-контузило. Голуби-что-ж-вы-не-летите-что-ж-вы-не-подниметесь-у-высь-голуби-что-ж-вы-улетели-что-ж-вы-приподнялися-у-высь-голуби…»

В том времени было много более важного, чем скорый говорок двух слепых на базаре, что следовало бы хранить в памяти. Однако таинственная связь между глазами и водным поло, не прочитанная тогда в Николаеве, отложилась в зашитом временем кармане сознания. И лишь спустя сорок лет, когда я недвижно лежал на спине в тринадцатом глазном отделении пятнадцатой московской больницы после моего безрассудного возвращения (для забавы) в водное поло, мозг от скуки выкатил мне: «Человек судьбы не знает…»

А знал бы…

Что за мучительное было бы существование. Ожидание радости – без радости ожидания. Потери и расставания утратили бы боль, осталось бы предвкушение боли – мучительный, лишенный избавления и потому бессмысленный суррогат чувства. Да и сама жизнь стала бы ожиданием смерти.

Не люблю я чужие предсказания, пророчества и прогнозы. Во-первых, они врут. Во-вторых, иногда говорят правду. Совпадения вызывают безотчетное, а потому опасное желание следовать пути, указанному кем-то случайным и совершенно безучастным к твоей судьбе. Опять выплыло это слово.

«Следуй избранному, но не определенному. Не жди конца света. Он уже наступил, и если ты его не заметил – значит, это твое время. Ты хочешь результата – он придет сам. И он – ничто. После него – ничего. Он не принадлежит тебе. Твой удел и счастье – процесс. Действие. Путь. Пройди и узнай сам. Предсказание крадет у тебя дорогу, рассветы над озером, случайную птицу, поющую не тебе, встречу, любовь… Ты будешь ждать женщину в желтом берете и пропустишь простоволосых. Летай, не зная судьбы…»

Хотелось бы следовать словам, нацарапанным воздухоплавателем и философом Винсентом Шереметом на глиняном плато Устюрт после дождя фитилем сгоревшей свечи, чтобы и незрячий, случайно забредший туда, мог ее прочесть. Его книга «Плавания» содержала и другие соображения, но была засыпана песчаной бурей в феврале тридцать девятого года, в чем легко убедиться и зрячему.

«Примета – не знак, не предсказание, не прогноз, а часть событий, заброшенная по времени вперед. Поэтому заметишь ее или пропустишь – все равно: целое произойдет».

Желающий может приготовиться, мы с Винсентом не против этого.

Слепые нищие и водное поло имели связь, но я ее, к счастью, не распознал. Впрочем, это не имеет значения: все равно пришел бы в бассейн с прекрасным в прошлом ватерполистом Андреем Верещагиным, стал бы в ворота, получил бы тяжелым, мокрым мячом по голове и после удара стал бы обретать темноту (от носа к центру) в правом глазу.

Спасибо, Лялечка! В то время, когда я бродил по николаевскому базару, плавал и играл в ватерполо, Ляля (впоследствии Елена Олимпиевна) Саксонова училась в Третьем медицинском институте в Москве. Ни она, ни я (а вместе со мной тысячи людей, которым она поможет) не знали, что наша счастливая встреча предопределена поступком, из-за которого Ляля три месяца не разговаривала со своей мамой, которую любила нежно и подражать которой не хотела, осознавая масштаб ее личности.

Мама Елены Олимпиевны – Елена Минаевна – офтальмолог Божьей милостью, хирург, каких мало, отвоевавший со скальпелем войну, красавица и доктор (это то же самое, что врач, только с участием сердечности, совести, сострадания и доброты при высочайшем профессионализме), забрала документы дочери, поступившей на физический факультет университета, и отнесла их в Третий медицинский институт. Сама.

– После трех месяцев в мединституте я поняла, что мама поступила правильно. Она прожила непростую жизнь и выстояла, как мне кажется, благодаря своей профессии. Что в полной мере относится и ко мне.

Мера Елены Олимпиевны действительно была полной: погиб Алеша, ее единственный сын, которому было девятнадцать лет, а через десять дней Саксонова оперировала свою приятельницу, врача из Института Гельмгольца, где они работали.

– Я ее всячески отговаривала, пытаясь объяснить, что не знаю, смогу ли вообще жить, предлагала других хирургов, но она была непреклонна. «У меня один глаз, – говорила она, – если у тебя не получится, я буду знать, что это не могло получиться».

Она сказала это совершенно спокойно и непреклонно. 17 сентября 1974 года Саксонова положила ее на операционный стол. Кажется, никогда она не работала так медленно и неуверенно, но глаз спасла. После этого случая пришло понимание, что жизнь продолжается и что если (в любой ситуации!) можно помочь кому-то, то не сделать этого нельзя.

– Спасибо, Лялечка!

Это говорю не я, хотя присоединяюсь. Говорит Юрий Евгеньевич Фоминых, танкист, артиллерист, программист.

– И по Чехову добавить: муж собственной жены.

– Ты забыл сказать «самый хороший».

– Лялечка, свет моих очей, ты, как всегда, права.

Они жили вдвоем на старой, довоенной еще даче в Валентиновке. Каждое утро Юрий Евгеньевич запрягал свою «Волгу» и вез Елену Олимпиевну на работу в пятнадцатую больницу. А вечером забирал. Порой (почти всегда) Елена Олимпиевна задерживалась, потому что, кроме своих больных, она смотрела чужих, помогала коллегам, исправляла ошибки врачей из других больниц и институтов с громкой славой и советовала, как поступать ученикам в сложных случаях.

Она выходит на улицу. Там в машине сидит два, а то и три часа Юрий Евгеньевич, и они едут домой, где телефон разрывается от звонков, требующих участия, совета или немедленной помощи.

– Я думаю, что большую роль в моем профессиональном становлении сыграл и папа, который терпеливо выносил все тяготы жизни с мамой, как теперь Юра выносит со мной.

Тяготы – это мы, не дававшие покоя своими реальными и мнимыми страхами, требованиями немедленной помощи и расширявшие круг участия Елены Олимпиевны в жизни друзей и родных.

Я сам из этого круга.

Когда-то Булат Шалвович позвонил Саксоновой и сказал: «Елена Олимпиевна, вы меня не знаете. Это Окуджава»…

…Саксонова прямо задохнулась у телефона от веселого возмущения: «Вы меня не знаете, это Окуджава. Каково?..»

Булат Шалвович когда-то в случайном разговоре назвал мне имя Саксоновой – этот пароль надежды. Потом я – другим. Она никому не отказала в участии.

– Ничем не отличается стремление помочь и самому выдающемуся человеку, перед талантом которого преклоняешься, и самому бедному, самому несчастному. В человеческом плане мне, безусловно, интересней общаться с Окуджавой, Еленой Георгиевной Боннэр, Ахмадулиной, Гердтом, Саробьяновым, Сережей Ковалевым, с которым мы учились, но в профессиональном – никаких различий нет. Более того, чем несчастней, чем безнадежней и неустроенней больной, тем более душевно он тебя занимает. Я перестаю существовать, если у меня есть пациент, которому я не могу помочь так, как хотелось бы. Абсолютно независимо от того, кто он и что.

Когда она была молодой, ей казалось, что очень тяжело потерять зрение в раннем возрасте, а с годами поняла, что к старости эта потеря еще тяжелее, потому что уже нет времени приспособиться, адаптироваться. Но тем не менее, когда к Саксоновой приходит ребенок с последним глазом, то напряжение операции не сопоставимо ни с чем. А ведь чуть не четверть больных с отслойкой сетчатки, с которой боролась Саксонова, обращались за помощью, когда один глаз уже потерян.

Разумеется, можно утешиться своеобразным юмором академика Авербаха, сказавшего, что два глаза – роскошь. Для жизни достаточно и одного. Но в реальности остаться с последним – тяжелое испытание…

– Ко мне пришла больная, тридцатилетняя деревенская женщина. У нее был единственный глаз и трое детей. Перед операцией я ей объяснила, что случай тяжелый и, к сожалению, не могу гарантировать ничего. Но все, что могу, – сделаю. Она сказала, что согласится на операцию после того, как приедет муж. Приехал этот муж. Я ему все сказала, а она добавила: «Тебе надо найти новую бабу, а я возьму детей и буду слепая ходить по деревням, просить милостыню». Правильно, говорит этот подонок и уезжает. Потом и она уехала. Зрячей…

– Но ведь нельзя участвовать сердцем в судьбе каждого больного.

– А ка-ак можно?!

В прекрасных темных глазах собирается электричество, и я понимаю, почему Юрий Евгеньевич со свояком, ракетостроителем Володей Филипповым, посадили шестьдесят заборных досок на болты и гайки.

Когда напряжение в нашей любимой Елене Олимпиевне повышается и атмосфера наполняется озоном, они берут гаечные ключи и затягивают (или отпускают) весь заборный крепеж. Не долго. Потому что это все-таки игра, дань уважения «ортодоксальному» характеру, который уже накрыл стол, поставил самодельную капусту из погреба, отварил картошку и выставил (ах, да что там, сам пивал) клюковку. И первый тост всегда один и тот же:

– Спасибо, Лялечка!

Пытаясь подлизаться, я льстивым голосом говорю чистую правду:

– Вы, Елена Олимпиевна, и в гневе необыкновенно хороши.

Она смеется.

– Лучший комплимент я получила в Институте Гельмгольца, когда оперировала первого мужчину (я работала в женском отделении прежде), слесаря с московского механического завода Валентина Федоровича Гусарова. Утром открыла ему глаза после операции. Показываю растопыренную руку. Спрашиваю: «Сколько пальцев?» А он говорит: «Какие пальцы, я все ваши морщины вижу».

Судьба (несмотря на то, что я ее не знаю) обошлась со мной счастливо – сохранив глаз и одарив близкими людьми.

Если бы дано было вернуться во времени назад, я подумал бы, конечно, но потом прыгнул в воду и стал в ворота, разумеется, зная наперед не только результат, но и процесс.

Процесс. Сначала я перестал видеть умеренных демократов, правых центристов, поскольку темнота двигалась от носа к середине в правом глазу. Потеря эта сопровождалась «дискотекой» – разноцветными сполохами, имитирующими радость. Когда из поля зрения выпало и «Яблоко», я пошел к врачу.

Врач был приверженцем истинных ценностей, мир чистогана не испортил его. Он не стал хуже. То есть за деньги он лечил не лучше, чем раньше бесплатно. Он выписал лекарство, потом поставил диагноз и велел обратиться к специалистам. Я было оценил шутку, подумав, что попал к урологу, однако на двери с внешней стороны было написано «окулист», и я понял, что корень ответа в множественном числе и мне надлежит отправиться туда, где специалистов много.

В лифте уважаемого лечебного учреждения я встретил старушку с двумя залепленными марлевыми салфетками глазами.

– На каком этаже телевизор? – строго спросила послеоперационная бабушка. Она ехала слушать сериал. На лестнице курили (вопреки запретам и здравому смыслу) одноглазые Нельсоны и Кутузовы, обсуждая детали пересадок хрусталиков и роговиц.

Жизнь продолжалась, внушая здоровый пессимизм. Я смело заступил на лечение и скоро обнаружил, что каждое обследование организма рождало новую версию течения болезни и борьбы с ней. Я склонялся к тому, чтобы после лечения кой-какое зрение все-таки сохранилось, и силой обаяния склонял на свою сторону отдельных врачей.

– Барокамера вам поможет! – сказал один из них. – Вы выдерживаете давление?

– Вообще-то я предпочитаю как-то уворачиваться.

– А почему ваш правый глаз такой авангардный?

– Нет-нет. Он действительно цвета воспринимает холодновато, как у Эль Греко или Сезанна, зато левый – чистый Рембрандт, а картинка вообще близка к реалистической.

– Я к тому, что он выдвинут вперед относительно другого. Может, его что-то выдавливает. Марш на рентген головы!

Снимок меня разочаровал не сходством с рисунком на трансформаторной будке, а тем, что в черепной коробке ничего не было. Даже надписи: «Не влезай – убьет!»

– Должно же что-то быть, – сказал другой врач, тактичный и добрый, и с третьим, еще более милым и заботливым, мы отправились на ядерно-магнитный резонанс.

Огромное это сооружение сильно смахивало на сказочную русскую печь, сработанную американскими Left-handers. Очаровательная баба-яга в белом до святости халате положила меня на лопату и сунула в зев, велев не шевелиться. В узкой полированной трубе было темно и страшно грохотало.

– Ну, – сказала баба-яга, – достав меня из печки румяного, как пирог, – вот ваш мозг, – и протянула мне большую плоскую пленку.

– Значит, все-таки мозг есть.

– Но в каком он виде!..

Вид был действительно странный. Гастрономический. Точнее, из бывшего Елисеевского, когда ветчину или ту, бывшую языковую, нарезали на колбасной гильотине на пластинки равной толщины. На пленке их было двадцать, и выглядели они как настоящие.

В коридоре сидел пациент.

– Вы там были?

– Был.

– Должно помочь. Столько денег стоит.

Не помогало, однако. Тогда добрые врачи, удостоверившись, что голова хоть чем-то наполнена, направили меня к невропатологу – профессору Вейну. Я чувствовал себя уверенно, держа под мышкой снимок с нарезкой. С пустой головой тревожить Александра Моисеевича было бы бестактно. На голову накинули клеммы с проводами и стали изучать.

– Все вполне заурядно, – похвалил меня профессор, и мы стали говорить об иконографии Бориса Леонидовича Пастернака.

Утром, проснувшись в палате, я обнаружил, что положение демократов в правом глазу ухудшилось. Руководство «ДемРоссии» было уже в полной тьме. А когда после экспериментального (в поисках диагноза) погружения в барокамеру темное поле накрыло и левый их фланг, я понял, что надо ехать с авангардным глазом в Институт нейрохирургии, руководимый великим современным хирургом Александром Николаевичем Коноваловым.

Доктор Серова была приветлива и профессиональна. Посмотрев снимки и бумажки, она простеньким прибором заглянула в зрачок и сказала:

– У меня для вас две новости. Хорошая и не очень.

Зная, чем кончаются подобные анекдоты, я попросил начать с хорошей.

– Опухоли у вас нет. А вот с сетчаткой, похоже, что-то неладное. Хорошо, если бы вы показались… – Наталья Константиновна сделала паузу, перебирая в голове имена.

В моей голове сидело одно имя, названное когда-то про запас Булатом Окуджавой.

– Саксонова, – произнесли мы одновременно.

– Я с ней не знакома. Позвоните. Но я слышала, что к ней можно приехать и так. Она никому не отказывает.

На непримиримой к комфорту «Ниве» я вернулся на свою больничную койку и лег на спину. С закрытыми глазами я не видел, как и все здоровые люди, но думал не хуже. Надо найти Саксонову.

В семь часов утра у своего койко-места в наглухо закрытом и охраняемом неприступной охраной лечебном заведении я обнаружил сидящую на корточках Наташу Геворкян.

– Как ты сюда попала в такую рань?

– Тсс! Люди спят. Елена Олимпиевна Саксонова ждет тебя в пятнадцатой больнице через два часа, – сказала шепотом Павловна и растворилась как видение.

Причитание. В хаосе, во мраке беспросветном: в томительном ожидании социального приговора по судебной ошибке (скорее бы!); в новом счете на деньги, а не на дивные минуты общения; в быстрой смене кошмаров и верований; во всеобщей терпимости к политическим героям и просто негодяям, в карнавале жадности, корысти, нуворишества, в ярмарочном вертепе, где Петрушка весело и отважно сбрасывает с себя назначенных наездников, чтоб, обретя волю в свободном выборе, отыскать, под чье поточнее седло подставить спину, – где ты? где теплая рука, открытая для пожатия и крепкая от самостоятельной работы?

Переберем жизнь и вспомним, много ли этих рук сохранилось в текущем ровно времени. Пожмите эти руки, а лучше не выпускайте, пока не поздно. А если выпустите, то для того, чтобы руки эти взяли ручку, скальпель, плуг, кисть или добрый стакан…

Один человек, один. Сам. Но все же ему требуется круг близких и далеких, родных и незнакомых, думающих не так, как он, но понимающих его речь. Впрочем, все деления условны, кроме грубых пар: человек – нелюдь, талантлив – бездарен, помидор – не помидор.

Продолжение процесса. Темноволосая женщина в зеленой операционной робе строго посмотрела на меня и сказала молодому мужчине с приветливым лицом, тоже в хирургической одежде:

– Как тебе нравится, Витя? Я сказала, чтобы он был до девяти, а он явился чуть не в десять. Идемте в смотровую!

Пятнадцатую больницу я знаю со дня основания. (Ее организовывал и ставил на ноги мой товарищ Володя Мудрак, о котором по-доброму помнят до сих пор.) Однако не предполагал быть ее пациентом никогда.

«Человек судьбы не знает».

– Вот результаты его обследований, – сказал сопровождавший меня милейший доктор (женщина-кандидат) с прежнего места болезни.

– Можно, коллега, мы сначала посмотрим глаза? – И тут же ласковым голосом: – Заходите, бабулечка, сейчас мы закончим с больным и займемся вами… Так, выше, правее, еще правее, ниже, – это мне.

Луч офтальмоскопа раздражал и резал глаз. Будущее было неопределенно. Но неожиданное спокойствие и абсолютное доверие поселились во мне с первым прикосновением Елены Олимпиевны.

– В правом глазу больше близорукости? То-то, я смотрю, он у вас чуть крупнее… Витюш, посмотри, это можно было не заметить?

Виктор Ильницкий, доктор медицины и ученик Саксоновой, надел офтальмоскоп.

– Тут нет вариантов: разрыв и отслойка сетчатки.

– Значит, так, дорогой мой, у вас есть два выхода: не делать операцию – раз, тогда сегодня к вечеру или завтра-послезавтра вы лишитесь глаза. И второй… Майка есть с собой? Пошли. А вы, бабулечка, идите пока в палату. Я обязательно вас посмотрю.

Какая будничность в решительных поступках. Незачем долго готовиться к тому, что составляет собственно жизнь. Как легко и радостно плелся я за Саксоновой и Ильницким в операционную.

«Надо бы воздержаться и не давать им советов во время операции. Впрочем, наркоз будет общим», – думал я, бодря себя. Но ошибся.

Меня положили на стол, даже не привязав голову, сделали местную анестезию и вставили какое-то кольцо-расширитель, чтоб не моргал. Я видел всех. Иногда фигуры хирургов искажались и плыли, становились нерезкими и удалялись, как в плохо юстированном широкоугольном объективе, потом следовал наезд на руки, тоже, впрочем, не резкий.

– Ножницы!

– Вы поосторожней с ножницами – глаз все-таки! – не удержался я от рекомендации.

– Смотри, все еще живой, – засмеялись хирурги.

…Я лежал на кровати на спине, не шевелясь, с залепленными повязками глазами (глаза – парный орган) и думал: это опыт. Без него можно обойтись (и лучше бы). Но если все кончится благополучно, это приключение можно рассматривать как удачу нового проживания. Если сетчатка не приляжет, надо готовиться к иной жизни. Ожидание неприятностей опаснее их самих. Я слышу. Я уже много видел в стереоизображении. Анохин летал с одним глазом. А если вдруг второй? Надо научиться печатать десятипальцевым методом. Придумать выставку слепых фотографий. Сажаешь человека на стул. Аппарат наведен. Свет поставлен. Разговариваешь с ним, ловишь по голосу состояние и щелкаешь. А как отбирать? Можно не отбирать. Один кадр…

– Давайте-ка посмотрим. – Это Ильницкий пришел проверить, как лежит каучуковый баллон, заведенный за глазное яблоко.

– Прилегла?

– Не очень. Пойдем поставим еще один…

С двумя баллонами в глазу я прожил долгую и счастливую жизнь полузрячего человека в тринадцатом глазном отделении московской городской больницы № 15. Жизнь равных перед болезнью людей разных возрастов и занятий, объединенных удачей попасть в руки прекрасных врачей. Я стоял в очереди на перевязку, поглядывая по-птичьи одним (когда со здорового сняли повязку) глазом на руки сестричек, ловких и уверенных, сидел в лазерной, где вместе с Саксоновой с недвижимой виртуозностью снайперов «пришивали» сетчатку недавняя ученица Елены Олимпиевны, а теперь блестящий врач – суровая Надя Гурьева и приветливая Оля Крупчатникова, робел перед академиком Нестеровым, который привел Саксонову в пятнадцатую, и коротал время в вечерних беседах с моей любимой заведующей отделением Аллой Ивановной Олейник, обладающей не только прекрасными руками хирурга, замечательным сыном и талантливым реаниматологом Никитой, но и редким даром любить больных и врачей…

А повязку все не снимали. Как буду видеть вторым глазом, я не знал, но то, что дальше мне надлежит держаться за Елену Олимпиевну, понимал отчетливо. Она стала необходимой уже не как офтальмолог, лечащий глаза, а как доктор, врачующий душу, не дающий ей покрыться коростой цинизма и неучастия. Это дело требует усилий. Саксоновой усилия не нужны, она устроена иначе.

– Вы знаете, они какие-то уроды! – с восторгом говорил мне главный врач Олег Михайлович Филатов (чьим именем сегодня названа 15-я больница) об, увы, уходящем (дай Бог ошибиться) типе докторов, к которым принадлежат Саксонова и те, с кем она работала. – В наших условиях так отдавать себя больным…

Слово «уроды» меня не покоробило. Шофер «студебекера» из моего детства дядя Вася Цыганков, крутивший роман с продавщицей из булочной, полячкой Басей (по кличке Анаконда), снимавшейся за свою красоту («вроду», почти уроду) на студии Довженко, если надо было изобразить графиню без слов, говаривал:

– Ты не урод, Юра, и это тебя не украшает!

Может быть, любя, он надеялся, что этот оксюморон защитит меня от банальности…

Результат. Повязку сняли не так, как в старом фильме, где герою долго разбинтовывали голову, а потом он смутно увидел очертания Кремля (там, видимо, тоже была отслойка). Просто отлепили марлю, и Саксонова сказала: «Смотри!» Я открыл глаза и увидел Елену Олимпиевну в стереоизображении.

– Пошли проверим зрение.

В кабинете стояли Алла Ивановна Олейник, Ильницкий и любимая ученица Лялечки Надежда Гурьева.

Саксонова посадила меня перед таблицей, закрыла левый глаз и строго сказала:

– Читай!

– Н, К, И, Б, М, И, Ы, Б…

– Единица! Молодец!

Я оглянулся на них. Кто молодец? Они улыбались. Елена Олимпиевна нагнулась и поцеловала в макушку.

– Иди!

Я вышел и подумал: «Свет моих очей – по отношению к ней не метафора».

P.S. Прошло много времени. Я по-прежнему заезжал в «пятнашку» похвастаться правым глазом, который, впрочем, с годами стал проявлять самостоятельность. Елены Олимпиевны уже не было. Она работала до последнего своего дня и ушла, посоветовав мне сохранять верность лучшему в Москве офтальмологическому отделению. Тем более что туда пришел хирург с золотыми руками – Александр Герасимович Югай.

А я, поддавшись уговорам друзей, сделал плановую операцию в Нью-Йорке, в знаменитом госпитале у знаменитого врача. Глупость с возрастом не проходит. Историей этой операции я не буду вас утруждать. Сделал и сделал. Только искусственный американский хрусталик спустя четыре года (не срок!) вывалился внутрь глаза и он перестал видеть.

Алла Ивановна Олейник, к которой я приехал наутро в панике, сказала:

– Потерпите до утра. Александр Герасимович в отпуске под Москвой. Я думаю, он приедет и поможет вам.

Югай не спросил, есть ли у меня майка. Он повел меня в операционную и сделал сложнейшую и очень тонкую операцию пришивания хрусталика, не упрекнув ни меня, ни заокеанского профессора. Спустя две недели после того, как лицо стало узнаваемо, он пригласил меня в смотровую. Сначала глаз посмотрела Алла Ивановна, потом Надежда Валентиновна, потом к аппарату сел Югай. Он долго молча изучал свою работу, потом слегка хлопнул по столу и сказал:

– Стал по центру! Молодец!

Наверное, это восклицание относилось к хрусталику.

Действительно, молодец. Сам стал, как вы понимаете.

P.P.S. Этот текст написан двумя глазами.

Рэгтайм 2

Жизнь со звоном

Жизнь со звоном

Утро. Иван Андреевич Духин просыпается рано, поскольку в течение дня его ждут разнообразные дела и люди насквозь неодинаковые. Будучи благожелательным, он считает, что если к населению не приставать с расспросами, просьбами, рекомендациями и не засиживаться в гостях, когда чай или кофей выпит, то значительная часть встречаемых им людей (те, кто дружит с Иваном Андреевичем совершенно бескорыстно для него) производит терпимое впечатление. Уж сколько кровель он починил, сколько снега сбросил, сколько кресел перетянул за доброе слово, и никто на него не обиделся.

Облачившись в зеленый потрепанного вида бушлат, кожаную кепку с пуговкой, спасшую ему как-то на крыше голову, и галоши, он кормит семерых подобранных из сострадания ко всему живому кошек и одну собаку. Затем, кивнув жене Людмиле и дочери Алене, не заботясь о том, видят ли они его прощальный жест, выходит во двор.

Прежде по утрам он обязательно заглядывал в мастерскую, состоящую из чулана с верстаком (на котором мог и вздремнуть, если устал) и значительного количества водосточных труб, изготовленных им с большим изяществом и при полном соблюдении тангенса угла поворота. Но теперь, после героической кончины в неравной схватке с собаками приблудного одноглазого кота Нельсона, весом в двенадцать килограммов, заходить туда без надобности резона не видит. Разве что почистить старую латунную хоругвь, найденную на помойке, отреставрированную его слегка покалеченными руками и приготовленную для подарка отцу Николаю в церковь на Самокатную улицу близ завода «Кристалл».

Иван Андреевич – кровельщик и энциклопедист, автор многочисленных трудов и крупный специалист по истории колокольного дела в России, коллекционер и книгочей – направляется в свой подшефный музей имени Владимира Высоцкого, где черт-те как (не он) покрыли крышу, и теперь, если не сбросить снег, она протечет.

Иван Андреевич говорит весело, с иронией, никогда не повышает голоса и слегка окает, почему учительница литературы часто вызывала его к доске читать Горького по книжке, а он говорил наизусть, до того цепкая у него оказалась память. Но это было, когда он вернулся в Москву. А как он уехал из нее, Иван Андреевич не помнил.

Родные сказывали, что мама его служила в няньках в Измайлове, оттуда же забрали на фронт отца, однако, раненый и хромой, он вернулся в хутор Орлов, что под слободой Ровеньки (историю которой Иван Андреевич напишет спустя много лет) Острогожского уезда, Воронежской тогда, а нынче Белгородской области.

Там, у бабушки Екатерины Даниловны, привезенный из столицы Иван Андреевич узнал себя после рождения. Матери он с младенческих дней не видел никогда, и о том, что она есть, слышал сначала лишь от соседей, а когда подрос, удостоверился в точности, поскольку каждый год она присылала ему белую рубашку.

В перемещении Ивана Андреевича в Ровеньки решительную роль сыграл дед его Филипп Иванович Духин, унаследовавший способность к поступку от своего отца Духина Ивана Семеновича, георгиевского кавалера за геройство при Шипке. Сам же Филипп Иванович участвовал с другом своим Бутовым Василием Кузьмичом в Брусиловском прорыве, после бегали по вражеским тылам и опять воевали в армии, где могли отличиться орденами за взятие в плен австрийского офицера. Но вместо награды едва не угодили под трибунал, ввиду того что Василий Кузьмич, рядовой российской армии, дал в ухо офицеру. Пусть и австрийскому.

Этот австрийский офицер пожаловался русскому офицеру, что его ударил солдат. Когда Бутова и Духина вызвали для объяснения, почему они приложили руку к пленному, герои честно объяснили, что когда он сдавал оружие, то потянул пистолет дулом вперед, а положено рукоятью. И их отпустили с миром, поскольку австриец эту ошибку подтвердил.

К описываемому периоду жизнь Филиппа Ивановича клонилась к вечеру. Отправившись в слободу Ровеньки, он продал все, что нажил за жизнь и чем не пользовался – костюм из шерстяной ткани, и на вырученные деньги привез крохотного Ивана из Москвы в хутор на свою утеху и на успокоение хромого Андрея – отца нашего героя.

Они жили сельской жизнью, с упорством сопротивлялись достижениям, достигнутым страной за счет их голода и бедности. Иван поражался воле и выносливости своего отца – военного инвалида. Иной раз Андрей Филиппович Духин, несмотря на хромоту, тащил такую скирду наворованной травы, что впору было подумать, будто это воз, который тянут волы. Однако вола ни у них не было, ни у кого. Между тем, как изучил Иван Андреевич, прежде на сто дворов здесь приходилось «лошадей – 36, волов – 101, коров – 91, овец – 230, коз и кур не считали».

Счастливая жизнь Ивана Андреевича с отцом круто изменилась, после того как он, найдя запал от гранаты, попытался сделать из него ручку-«вставочку». Заправив гвоздь, он ударил по нему молотком, и со второго удара капсюль взорвался в руках. Гвоздь угодил в пах.

Иван Андреевич выскочил на двор, два раза обежал хату и упал, обливаясь кровью, в шоке. Бабка, копавшаяся в огороде, разбудила отца криком:

– Андрий, подывысь, что твой черт наробыв!

Отец облил раны керосином, чтобы остановить кровь, обмотал руки и бедро старыми кальсонами и, погрузив сына на двуколую тачку, повез на себе за семь километров в Лозовый, где водились врачи.

Сын, раненный по глупости своей, лежал в тележке. Перед больницей отец поставил двенадцатилетнего Ивана Андреевича на ноги и сказал:

– А ну, сцыкани!

Сын напрягся и пописал.

– Мочеиспускательный канал не поврежден, – сказал бывший солдат и сдал сына в больницу.

Больницу называли Фирсовской, по имени местного помещика – Георгия Андреевича Фирсова, который был членом правления острогожского отдела императорского Московского общества сельского хозяйства и был уважаем в крестьянских кругах. В Ровенской волости к нему должны были обращаться все помещики и крестьяне по «вопросам своей деятельности». При Георгии Андреевиче волость процветала, то есть была сыта. Одних пчелиных семей в ней было 24 тысячи благодаря изобретению в этих местах рамочных ульев.

Почетным президентом отдела стала ее Императорское Высочество Евгения Максимилиановна, принцесса Ольденбургская, имевшая в Воронежской губернии имение.

Георгий Андреевич Фирсов был депутатом Государственной думы первого и четвертого созывов, уважаемый в крестьянских кругах человек. Обо всем этом Иван Андреевич узнал много лет спустя, работая над историческими очерками в Публичной библиотеке. Тогда же, попав в Железноводск, он, по обыкновению обходя музеи, зашел в мемориальный дом художника Ярошенко («Всюду жизнь», «Кочегар» и др.), бывшего к тому же генералом и владельцем завода, где в портрете «неизвестного» узнал помещика Фирсова с усиками и в бабочке, фотографию которого отыскал в газетном зале (теперь сильно пострадавшем от пожара) Библиотеки Академии наук, что на Васильевском острове в Петербурге. Изучая «Губернские ведомости» конца XIX века, он, к слову, обнаружил, что власть обязательно печатала, кто и из каких деревень и городов призывался на службу, а если ранен или не дай бог убит, то где лечится или похоронен, что свидетельствовало, по мнению Ивана Андреевича, о большей, чем теперь, ответственности государства за судьбу человека, взятого им напрокат у его родных и близких.

Краеведы тогда поблагодарили Ивана Андреевича за атрибутирование, сказав, что его знаниями одним «неизвестным» стало меньше.

В больнице отец оставил Ивана, но раны долго не заживали, что удивляло отца и других фронтовиков, помнивших, что во время войны на этот процесс уходило не больше двух недель. Иван Андреевич лечился и наблюдал жизнь. Она была скучна. Прежде в Ровеньках бывали многолюдные ярмарки и выставки сельских производителей – с медалями за какой-нибудь невиданной красоты самовязаный платок или необыкновенную свинью, величиной с маневровый паровоз, – звонили колокола. По малолетству и необразованности Иван не представлял, что жизнь бывает иной, и про колокола не ведал. Это позже, став одним из крупнейших знатоков истории колокольного дела в России, он узнал, что в этой стране секли и пытали не только людей, но и колокола, вырывали им «уши» и «языки», ссылали и уничтожали, что по «просьбе трудящихся» в 30-м году по всей стране прекратили колокольный звон и последний раз звонили более восьмидесяти лет назад, когда старый издатель Сытин обратился к козлобородому Калинину с просьбой отзвонить последний раз пасхальную службу.

Иван Андреевич запомнит церковь с пустой звонницей и, повзрослев, наменяет сделанных им труб и флюгарок из найденного на помойке и приведенного им в божеский вид выброшенного добра на колокола, чтобы подарить их Ровеньковскому храму с одним условием – повесить их на колокольне со стороны родного хутора, чтобы бабушка его и отец могли их слышать. Местный поп о. Маркиан Костюк выполнит условие, напишет письмо: «… молитвенно буду поминать Вас о здравии и многолетии за Ваш чистосердечный вклад в храм Ваших предков», скрепит печатью, на которой значится: «исполнительный орган Троицкой церкви», и при отделении Украины уедет туда, забрав два из четырех колоколов XIX века. Иван Андреевич, однако, не обидится, поскольку и там, за призрачной границей, они звонят людям.

День. Сбросив снег с музея Высоцкого, он отправляется в театр «Современник», где долгое время служил рабочим, чтобы отремонтировать крышу, которую нанятые администрацией халтурщики кое-где посадили на гвозди. Шляпки проржавели и теперь пропускают воду, опасную для сценического искусства. Проходя мимо помойки, он находит там два венских стула дореволюционной фабрики «Тонет» и жестяную банку от детских кремлевских подарков, с ракетами и Дворцом съездов на разных сторонах…

…К Новому году руки стали заживать, и отец решился на шаг, который дался ему не просто. Сын был способен к наукам, в школу ходил с пяти лет и быстро обучился всему, что знал учитель, один на всех разновозрастных учеников.

– Поедешь в Москву к матери, нечего здесь волам хвосты крутить.

Ефросиния Васильевна к этому времени ушла от хозяев и обрела социальный статус, работая уборщицей в 635-й школе на улице Москвина. Иван Андреевич поступил в шестой класс и поселился в глухом школьном подвале между котельной и насосом. В помещении не было ни кухни, ни туалета, но зато была раковина – и еще четыре человека. Иван Андреевич не роптал, поскольку думал, что в Москве, ввиду чрезвычайности населения, все так живут, и учился хорошо.

Отец же загрустил от отсутствия сына, тем более что по двору бегал мачехин ребенок, почти одногодок Ивана. От этой грусти он задумал наложить на себя руки. Сумрачное поведение его заметил сосед – дядька Панько, который и спас Ивана Андреевича от сиротства, маханув косой по веревке, на которой в сарае повесился Андрей Филиппович.

– Сядешь на поезд и съездишь к нему, – сказал дядька Панько, и отец стал ездить в Москву два раза в год, пока не состарился, и два раза (сажать картошку и выкапывать ее) ездил в Ровеньки Иван Андреевич, до самой смерти отца, когда тот, не желая быть обузой близким и утратив от болезней вкус к жизни, которую прежде любил и даже играл на цимбалах, на восемьдесят девятом году жизни зарубил себя топором. Дядьки Панько к тому времени уже не было…

Учителя в школе были хорошие, и директор, дай бог ей Царствия Небесного, Щелковская Анна Константиновна, перевела Ивана Андреевича с мамой из подвала на первый этаж в восьмиметровую, но зато настоящую комнату, при которой были ванная, туалет и кухня. Дворник с женой и двое их детей, которые обретались в той же комнате, совершенно не мешали… Кроме того, Щелковская велела выдавать Ивану талончик, по которому он у буфетчицы тети Вали мог на большой перемене получать бесплатно по два пирожка с повидлом. А учительница Анна Ивановна Русакова, что любила его вызывать к доске читать Горького, говорила: «Ты на остальных учеников не смотри, тебе скоро на свои лепешки садиться». Так и получилось. После семи лет отличной учебы он пошел в школу швейников, которую закончил хорошо, и стал работать на «Большевичке» с шестым, едва не высшим, разрядом, обметывая ширинки на конвейере из тридцати двух человек, которые шили одни штаны, отчего они, как мы помним, были замечательно хороши…

…Из «Современника» Иван Андреевич спешит в подвал двадцать третьего дома по Чистым прудам, где когда-то жил его друг, водитель Юсупов Николай Сергеевич, а теперь располагаются жэковские сантехники. И там с упомянутым Юсуповым, слесарями Алексеем Федоровичем Лобочковым, Михаилом Леонидовичем Волковым и электриком Александром Ивановичем Турленом вот уже двадцать лет в обеденный перерыв они играют в домино, обсуждая политику, в которой благодаря Ивану Андреевичу отдают предпочтение демократическим преобразованиям. Иван Андреевич с равным уважением относится к разным конфессиям и верам, не делая различия между людьми в зависимости от их происхождения. Находясь в армии, в городе Риге, он выучил латышский и отчасти литовский языки, чтобы разговаривать со своими товарищами по казарме, оказывая уважение к культуре этих стран. Вместе с этими ребятами он отшлепал шесть парадов по Комсомольской площади, играя в полковом оркестре на втором альте, хотя слуха у него не было. Но там можно было и без слуха. Если это вальс, то барабан делает «бум», а Иван Андреевич «та-та». И все. Остальные музыканты были профессиональными, но его терпели, потому что любили. И водили в костелы, к которым у Ивана Андреевича был профессиональный исторический интерес.

Майор Кудрявцев, который отпускал его в увольнительную, просил не ходить в соборы и церкви, полагая сначала, что он баптист, а потом – что католик.

Людям свойственно определять другим место, чтобы по этому месту и относиться к человеку, забывая о нем самом.

Между тем Иван Андреевич серьезно увлекался историей и, обладая феноменальной памятью и ассоциативным мышлением, легко сопоставлял былые факты и складывал их в самостоятельные картины, порой споря с известными авторитетами. «Я не согласен, – пишет Иван Андреевич в статье “Касимовские колокольчики”, – с авторами, утверждающими, что они “не видят и не слышат колокольчик” в XVIII веке» (Натан Эйдельман. Ганнибалов колокольчик. Наука и жизнь. 1983. № 10). Эйдельман ссылается на современных искусствоведов В.Глинку и Ю.Пухначева, подтвердивших ему, что только в XIX веке в поэзии А.С.Пушкина и Ф.Н.Глинки впервые зазвучал колокольчик. Но еще А.И.Клушин в стихотворении «Мой отъезд в феврале месяце 1773 г.» пишет:

Я еду – голос позвонка

Согласно с сердцем ударяет.

Уныло, томно завывает,

Струям подобно ручейка…

Позже Иван Андреевич Духин станет одним из крупнейших знатоков в истории русского колокольного литья, охватывающего весь спектр этой части национальной культуры – от поддужных колокольчиков до крупнейших колоколов, отливавшихся в России. Тихая слава серьезного исследователя и знатока однажды всполошила доминошное сообщество, когда во двор въехала черная «Волга» и, не дав закончить выигрышную партию, увезла Ивана Андреевича неизвестно куда – на площадку к строящемуся храму Христа Спасителя, где две соперничающие литейные фирмы боролись за ценный заказ. Ивану Андреевичу высокая комиссия показала колокола двух претендентов – ЗИЛа и завода «Литэкс», чтобы он, как эксперт, оценил, какие из представленных образцов ближе к несохранившимся оригиналам. Искуснее и точнее показались Ивану Андреевичу изделия «Литэкс», в точности повторявшие колокола, отлитые когда-то на заводе П.Н.Финляндского. Его отпустили доигрывать партию, а звон заказали отливать на ЗИЛе…

…После армии Иван Андреевич вернулся в портновство и одновременно поступил в вечернюю школу, которую закончил с успехом, имея лишь две четверки среди пятерок. Швейное дело он тоже скоро завершил, нарвавшись на «голландскую карту». В ателье у Покровских ворот занимались индпошивом высшего качества. Там шла ткань ударник, жатка, бостон. Заказан был костюм-тройка: брюки, жилет, пиджак. Коричневый, а в нем шла серебристая нитка из лавсана. Иван Андреевич стоял «на утюге». Готовый костюм предстояло отгладить и почистить меловые метки, которые начертил закройщик: листочки, петли, клапана. Духин взял ацетон, выданный ему в техотделе, и стал чистить, проявились пятна. Никому не пришло в голову, что ацетон съест лавсан. А материал был по тем временам дорогой – 52 рубля метр. И присудили (что несправедливо!) ему выплачивать за весь костюм. Это было много. Поэтому, когда он получил предложение ехать в пионерский лагерь «Сокол» вожатым, где будут кормить бесплатно и сохранять зарплату, он согласился. Выплатив деньги за костюм, он навсегда покончил с портняжничеством и пошел работать на строительный двор – катать и пилить бревна, поскольку там давали служебное жилье, так необходимое Ивану Андреевичу, после того как жена ушла к закройщику.

Летом 67-го года он подал документы в МГУ на романо-германскую филологию и, безусловно, поступил бы, если б 31 июля его не призвали на военные сборы в армию, где, нарядив в шинель, отправили на китайскую границу, но, пока везли, напряжение на Дальнем Востоке рассосалось, а образовалось в Кокчетавской области с уборкой урожая, потом он воевал со свеклой в Курской области, а вернувшись к Новому году в Москву, чтобы не терять время, поступил в Московский институт геодезии и картографии, где был зимний набор и где Ивана Андреевича особенно интересовала астрономия, которую он самостоятельно изучал давно. За один год он прошел трехгодичный курс математики и астрономии, работая на пилораме, которая принадлежала Бауманскому райжилуправлению, возглавляемому Вениамином Абрамовичем Зильбергрейтом, который во время войны командовал танковой ротой и хорошо относился к детям. Когда надо было по институтским делам уезжать в поле, Вениамин Абрамович сказал: «Мы не хотим, Ваня, терять тебя как ценного кадра в пионерском лагере» – и перевел Ивана Андреевича техником-смотрителем в ЖЭК, дав ему служебное жилье. История к этому времени интересовала Духина больше, чем геодезия, он всерьез уже занимался колоколами, и предложение было принято, тем более что Вениамин Абрамович купил в лагерь 75-кратный телескоп и Иван Андреевич, соорудив постамент, по ночам с детишками мог изучать звездное небо.

Большой друг Ивана Андреевича, врач пионерского лагеря Борис Анисимович Корона, очень воевал с астрономом, так как дети, разглядывающие по ночам лунные кратеры и спутники, летающие по небу, грозили не прибавить в весе, что было основным показателем здорового отдыха.

Доктору было 73 года, и он был одинокий человек. Жена умерла, а сын-профессор утонул в Черном море. Он много повидал, работал санитаром в чапаевской дивизии (правда, после гибели Чапаева), семь лет врачевал в Персии, знал пять языков (даже занимался с Духиным французским) и утверждал, что много раз обедал со Сталиным.

В это доверчивый по природе Духин не особенно поверил, а зря. Спустя много лет, читая случайно западногерманский журнал «Шпигель», Иван Андреевич наткнулся на воспоминания Светланы Аллилуевой. Там была схема родственников вождя с портретиками, на одном из которых он обнаружил Корону Марию Анисимовну, родную сестру доктора, которая была замужем за Алешей Сванидзе – свояком Сосо Джугашвили. Естественно, доктор попал в свое время на нары и узнал там много интересных людей. Он мог бы рассказать многое, но Ивана Андреевича отличает чрезвычайный такт в общении с людьми.

Он и у Аиды Тапешкиной (которую друзья называли «дети разных народов» за то, что она родила пятерых, кажется, детей от разнообразных национальностей мужей) сидел себе, починив замок или еще чего-нибудь, и слушал споры Александра Гинзбурга с Владимиром Осиповым, потом брал книжечку почитать, скажем, Александра Исаевича, и шел домой. Когда неприметные люди ходили по домам граждан, не отличавшихся единомыслием, и рекомендовали им поездки в тюрьму или за границу – пришли и к Ивану Андреевичу, который спал в это время в сухой ванне.

– Давала вам Тапешкина чего почитать?

– Давала. Даже подарила мне монографию о Коровине, поскольку я на помойке нашел этюд этого художника, заклеенный в рамке, вырезанной из «Огонька», иллюстрацией картины Васнецова «Три богатыря».

Неразличимый человек ушел, а Иван Андреевич решил, что хорошо бы сделать какое-то доброе дело, коль пронесло, и скоро они с другом Мишей Дмитриевым, который привез из Нижнего колокол в подарок, уехали с тяжеленным мешком в Данилов монастырь. Это было как раз в тысячелетие крещения Руси.

– Чего пришли, ребята? – спросил их священник.

– Колокол принесли.

– Продаете?

– Нет, так, подарить.

– За здравие писать кого?

– Иван и Михаил.

– Год будем упоминать.

И Иван Андреевич стал переходить улицу где угодно. В течение двенадцати месяцев…

…Отыграв в домино, он идет в библиотеку в Сверчков переулок, где у него, как он говорит, «подшефные». Этим подшефным постоянно требуется помощь в умелых руках Ивана Андреевича. Правда, иногда, бродя среди книг, он застывает на продолжительное время с каким-нибудь Камилем Фламмарионом или Игнатиусом Доннелли в руках. Но потом, очнувшись, отправляется сбивать сосульки или ремонтировать водостоки. По дороге в Сверчков он встречает Георгия Николаевича Данелию, которому успевает рассказать о раскопанной им до конца истории десятипудового Серебряного колокола, отлитого в Харькове на заводе Рыжова в честь спасения Александра III с семьей после железнодорожной катастрофы в семи верстах от станции Борки; затем Марину Неёлову, которая благодарит за оказанную ей накануне шефскую помощь, – и, натягивая от смущения кожаную кепку на глаза, торопливо бормочет: «Да господи, Марина, что там я сделал, ерунда», – и спешит в Сверчков.

Иван Андреевич торопится, потому что после маленькой библиотеки он пойдет в Румянцевскую, где у него заказаны книги в научном зале, а завтра с утра, если не будет аварийной работы, он через Ивановскую горку, историю всех зданий и хозяев которой он знает досконально, отправится в Библиотеку иностранной литературы. Читательский билет в это замечательное книгохранилище вместе с премией «Подвижник» был выписан в 1998 году Духину директором «Иностранки» Екатериной Юрьевной Гениевой. Диплом этой редкой по достоинству премии вручал тогда Ивану Андреевичу священник Александр Борисов из церкви Косьмы и Дамиана, что в Столешниках. Там же, разговорившись, Духин узнал, что в храме нет ни одного колокола, а только «била» – бронзовые доски. И в Чистый четверг Иван Андреевич привез в подарок трехпудового красавца хорошего литья, которого раздобыл у приятеля.

Отец Александр сказал «спасибо», а звонарь отыграл в честь Ивана Андреевича звоны. Он покраснел от смущения и тихонько исчез.

Техником-смотрителем Иван Андреевич работал исправно, хотя было нелегко. К примеру, выпишет слесарю-сантехнику унитаз в 45-ю квартиру. Жилец приходит, а унитаза нет. Это Колька Салахов его пропил. Да и кровельщик был жуткий пьяница. А Покровка – улица магистральная, по ней демонстрации шли трудящиеся, и надо, чтобы никаких сосулек не было, если холода в ноябре. И подумал Иван Андреевич: на черта ему кровельщик? Сам будет. Закончил курсы, получил высокий шестой разряд и, поучившись у великого мастера Сергея Павловича Комарова, который виртуозно крыл крыши любой конфигурации и вентиляцию делал на века, и пианино мог настроить и сыграть на нем, и пальто перелицевать, и выпивал вовсе умеренно, Духин ушел в кровельщики, в которых пребывал до своего последнего дня.

Вечер. Иван Андреевич покидает библиотеку и, обходя помойки, торопится в мастерскую. Надо изготовить флюгарку на крышу одноэтажного дома и коня вырезать из латуни. Как раз успеет до вечера. Теперь и помойки не занимают много времени, а раньше дни тратил. В конце пятидесятых начали переселять из подвалов, и люди уезжали в новостройки, выбрасывая бронзу, красное дерево и карельскую березу. Мало того, иконы выбрасывали. Он все стаскивал в подвал, где теперь играют в домино. Однажды подвал обокрали, и Иван Андреевич подумал: кто выбрасывает, а кто брошенное ворует. Тем не менее, начало мусорной коллекции было положено. Тогда и вправду можно было заниматься собирательством. Однажды он нашел замечательную книгу по Владимирскому краю и решил посмотреть памятники архитектуры, тем более что увлекся финифтью. Вошел в храм и увидел четыре колокольчика. Прочел надписи. Вышел. Вспомнил свои четыре «позвонка», опять вернулся и понял, что поддужные колокольцы тронули душу. С тех пор сорок почти лет Иван Андреевич занимался колокольчиками и колоколами (а теперь и печными дверцами), и специалистом в этом звонком деле он стал первостепенным. Уникальным. Глубоким и знающим. Сколько в своих научных статьях сделал открытий – не считал. Но точность исследований гарантировал скрупулезным отношением к историческому факту.

Иван Андреевич – коллекционер нетипичный. Он собиратель «беспризорных» предметов, что особенно дорого его друзьям и почитателям. Если у вещи есть «прописка» или прошлая квартира, он вернет ее с радостью, оттого что разбросанные камни вновь будут собраны.

Не сочтите за труд выслушать еще одну историю. Был у Ивана Андреевича друг – живописец Валентин Захарович Пурыгин, не молодой человек, за семьдесят. Однажды выпивали художники в своем доме творчества, в Ярославской губернии, и разговаривали о путях развития искусства. А Валентин Захарович – тонкой душевной организации человек – подумал: ведь кто-то отапливает эту дачу и обеспечивает уют, и, взяв стакан водки и закуски довольно, пошел к истопнику. Человек в радость пришел: внимание ему уделили. И говорит: «Знаете, Пурыгин, тут икона есть на чердаке огромная. Как печь прохудится, я на ней глинку замешиваю. Только не на лицевой стороне, а на обратной. Ну да я на фанерке могу месить. Возьмите».

А когда Ивану Андреевичу стукнуло сорок, Валентин Захарович, с которым Духин обычно вел философские беседы – и зимой в Москве-реке купались, и бегали чуть не до инфаркта по Чистым прудам, и научно голодали, и книги читали, – привез эту самую икону и подарил Ивану Андреевичу. А тот расчистил надпись на доске и на обратной стороне прочел: «Писана сия икона по заказу для Георгиевской церкви деревни Веськово Владимирской губернии. И быть при ней вечно. 1 января 1847 г.»

Вечно, значит. Написал Иван Андреевич в Веськово, справился, жива ли Георгиевская церковь, а если работает, то икона, на которой изображены Сергий Радонежский и Феодосий из Тотьмы, ваша. Скоро пришел ответ:

«Здравствуйте, уважаемый Иван Андреевич!

Стоит ли говорить о том, как Ваше письмо меня обрадовало. Да и может ли не радоваться душа христианская такой милости, оказанной в наш столь немилостивый век. Мне это было тем более приятно, что о добром движении Вашей души я узнал в минуту достаточно трудную для меня, когда искушение болезнью поставило под вопрос и самое мое настоятельство в Георгиевском храме.

Церковка наша небольшая и достаточно запущенная. Богослужения в ней возобновились лишь в 1990 году, а до сей поры там был склад навоза. Настоятелем церкви тогда был о. Сергий Климов. Он выгреб навоз, оборудовал алтарь, приобрел утварь, книги. Затем о. Сергий был переведен во Владимирский собор в Переславль-Залесский, а я получил от него в наследие Георгиевский храм.

Стоит ли Вам говорить, как нам приходится трудновато. В планах у меня и отреставрировать колокольню, и шпиль воздвигнуть, как он был раньше, и летнюю церковь возродить, и стены заново оштукатурить и побелить (а по возможности и расписать), но… Сами знаете, в какое время мы живем… И поэтому я радуюсь каждому пожертвованному рублю, каждой малой лепте, принесенной на храм небогатыми нашими согражданами. Я уверен, что перед Богом цена эта не мала.

Я очень благодарен Вам за то, что у Вас возникло желание вернуть в наш храм храмовую икону. Да зачтется это деяние Вам во благо в час Суда Господня.

С уважением, настоятель Георгиевской церкви, священник о. Андрей Кульков».

Поздним вечером Иван Андреевич заглянет и ко мне. Снимет бушлат и галоши, в которых лазает по крышам, и за чаем станет читать стихи Тютчева, которых помнит более сотни и понимает тонко, поскольку знает, кому и в какой ситуации они написаны.

– Ты помнишь, как параллельно с женой Элеонорой Петерсон у него появилась Денисьева, которую он любил четырнадцать лет до самой ее смерти.

О вещая душа моя,

О сердце, полное тревоги,

О, как ты бьешься на пороге

Как бы двойного бытия…

Мы сидим. Он читает, я слушаю, кошка Дуся сидит у него на коленях, за стеной у кого-то бормочет телевизор. Там страсти нешуточные – кого-то куда-то назначают. А он мне – про любовь Тютчева к пятнадцатилетней красавице Амалии Максимилиановне фон Лерхенфельд: «Я помню время золотое, я помню сердцу милый край…»

И без перехода:

– Потеплеет, надо ендову закрепить и водостоки… Ну, я пошел. Завтра много дел на крыше…

Иван Андреевич жил, никому ничего не доказывая.

Заурядной или незаурядной бывает не жизнь, а человек, в ней обитающий.

Андреич и Дуся

По Покровке шел среднего возраста человек в зеленой рабочей куртке, видавшей виды Москвы с высоты птичьего полета, и кожаной потертой кепке с пуговкой, держа за шкирку на вытянутой руке орущую трехцветную кошку в ошейнике с «бабочкой» (от блох). Прохожие частью молча сторонились, частью безопасно возмущались вслед: куда это он ее тащит, не на живодерню ли? Между тем кошку по имени Дуся и смиренно улыбающегося мужчину – Ивана Андреевича Духина – связывали сложные отношения, которые, будь я потрепетней, можно было бы назвать и любовью.

Судьба наградила меня дружбой с Андреичем в то время, когда начинаешь терять способность к этому труду, требующему значительных душевных усилий. Невосполнимые утраты, которым, как выяснилось, ты не в силах противостоять, разрушали представление о бесконечной протяженности сосуществования с людьми. И не всегда доставало понять, что общение с ними здесь и сейчас оправдывало нереализованные планы, ненаписанные строки, неснятые фотографии.

Недодоенное тщеславие мычало от избытка молока и звало: сядь за стол! И я садился, оглядываясь за спину: ты этого хотело?

Я за столом, и стол накрыт. Вот она, любезная сердцу жизнь среди навсегда для меня любимых Миши Чавчавадзе, Славы Францева, Сережи Купреева, Дэвика Боровского, Славы Голованова, Беллы Ахмадулиной… Среди трубочного мастера Алексея Федорова, Булата (хоть мы и не часто встречались), Андрея Дмитриевича, бабы Марии Примаченко, Егора Яковлева… И среди живых, слава богу! (Дальше идет список не короче первого.)

Ну, и что ты сделал за истраченное время, мычит оно, вползая в кадр, с набухшим выменем? «Истраченное…» Читай – впустую.

Иногда, поддаваясь пассивной лени и мраку московской зимы, я слышу унылый этот голос, зовущий к сравнимому успеху, и вспоминаю фразу полнотелой, с исправным, что правда, бюстом, второй жены одного из первых моих друзей: «Какую жизнь ты просрал!» И тогда в несовершенной своей памяти я выстраиваю круг-оберег из превосходящих меня достоинством разнообразных жизней, которыми, куда как не скаредно, одарила меня судьба, и говорю себе: «Думай иногда, о чем думаешь!»

Ну да, многие оказались умней и рачительней. Под твердыми и мягкими обложками их достижения вызывают восхищение. Какие молодцы… Они собрали время и оформили его толковей. Но зато кто потратил его больше и лучше меня?!

И в этом кругу, где нет никого в центре, чтоб не мешать общению, я вижу Ивана Андреевича с моей кошкой Дусей на руках.

Слесарям, кровельщикам на Чистых прудах, работникам библиотек и музеев, Данелии, Неёловой, Иоселиани, Битову, Боннэр, Горбачеву… всем, кто знал его и, следовательно, любил, представлять Духина не надо, а вам – пожалуй. Самоучка энциклопедических знаний, любитель поэзии Тютчева, все стихи которого он помнил наизусть, собиратель старинных литых печных дверец, знаток поддужных колокольчиков, равного которому не было, автор книги о русских колокольных заводах, серьезный читатель исторической и философской литературы, он зарабатывал на хлеб кровельным ремеслом, где был не просто надежным профессионалом, но артистом, создававшим без всякой надобности такой красоты водосточные трубы, что их жалко было вывешивать на улицу. На них, ей-богу, хотелось играть. А однажды так и случилось.

Андрей Битов пришел в мою мастерскую, именуемую Конюшней, поскольку здесь когда-то, как сказал Андреич (а он знал!), стояли лошади чаезаводчиков Боткиных, пришел с нашими друзьями – знаменитым перкуссионистом Владимиром Тарасовым и саксофонистом Владимиром Чекасиным. А тут появляется Ваня с новой трубой, которую джазовые импровизаторы немедленно и успешно трактовали как музыкальный инструмент – духовой и одновременно ударный.

Дуся сидела на столе равным партнером в этом невероятном джем-сейшене, только молча. Обладая достоинством и тактом в застолье, она обычно располагалась на скамейке, чтобы всех было видно, но когда разговор терял для нее интерес, уходила или ложилась на столешницу – вдали от тарелок и рюмок – подремать, время от времени открывая один глаз. Не то чтоб не одобряла – держала под контролем.

Как-то Отар Иоселиани пригласил в Конюшню, в мое отсутствие, на soure своих французских кинематографических коллег. Дуся вернулась с прогулки, во время которой обучала своего приятеля Жору подниматься на крышу по вертикальной пожарной лестнице, и, увидев собрание, решила посмотреть, как обстоят дела с закуской, поскольку насчет выпивки она, зная Отара Давидовича, не сомневалась.

– Queue terrible! – всполошились гости по-французски. – У вас кошка на столе!

– Это не кошка, – отвечал Иоселиани на языке Мольера и Расина, – это наш товарищ!

Так оно и было.

Дуся случилась нечаянно. Она пришла к двери мастерской, и Ваня ее покормил. Потом пришел я. Андреич (который пригрел несчастную собаку и штук пять брошенных кошек дома, а одноглазого Флинта – в крохотной мастерской без окон, где на верстаке для раскроя труб и флюгарок иной раз и сам дремал вместе с котом) сказал:

– Юра, ну что у нас в Конюшне, кроме мухи Марты и паучков Мити и Моти, никого живого нет. Пусть будет.

– Дуся! – Она как-то сразу оказалась Дусей. – Иди домой!

Кошка посмотрела на нас, вошла и, сев на лавку, стала умываться. В мгновение она стала хозяйкой.

– Так и надо было поступать. Дуся оказалась мудрее всех женщин, имевших сомнительное счастье связаться с тобой, – сказала Ольга Борисовна Барнет, сама приютившая бездомного кота Киссинджера и подобравшая невероятной доброты бродячего пса: Матвей хоть и уступает сообразительностью некогда жившей у Барнет дворняге Чапе, сравнимой умом и красотой разве что с Голдой Мейер, зато статен и на трех своих здоровых ногах может элегантно удрать от любой собаки, превосходящей его агрессивностью. То есть от любой.

Одно лето, освобождая мне время для путешествий, а Андреичу для работы на крышах в Подмосковье, Дуся, совершенно игнорируя Матвея, благополучно прожила в деревне, обучая Киссинджера лазать по деревьям и вытаскивая его на ночные вечеринки с сельскими ухажерами. В следующем году я вновь привез ее в Дорофино и, неубедительно попрощавшись с нею, скоро уехал в Москву. Через день Оля позвонила и сказала, что Дуся исчезла. Не появилась она и на завтра. Вечером третьего дня встревоженная Ольга Борисовна, безрезультатно облазившая все окрестности, сказала, чтобы я немедленно ехал в деревню.

– Может быть, и она обиделась за твое обычное поведение и где-то спряталась.

Отмахав двести пятьдесят километров, я ночью прибыл на местность и, не слезая с машины, отправился на поиск. В Москве кошка узнавала звук моей машины и, услышав въезжающую во двор «Ниву», всегда бежала меня встречать. Зарулив в заросли малинника, возле которых сидел Киссинджер, я, не глуша мотор, открыл дверь и позвал: «Дуся!» Она выбралась из кустов, запрыгнула на сиденье и легла, всем своим видом показывая, что отдых окончен.

Домой! На крышу! К Ване, к другу Жоре, к бесконечным ухажерам с оторванными ушами и рожами, которые хорошо смотрелись бы в малиновых пиджаках по моде того времени.

С появлением Дуси у меня и Андреича началась новая жизнь. Ответственная. Впрочем, у него она была ответственной всегда. В холодильнике, кроме фотопленки, появились продукты. Если Дуся не встречала во дворе или не занималась хозяйством дома, меня охватывала тревога. И лишь когда она возвращалась из своих романтических или познавательных путешествий, я успокаивался.

Она лазала на крышу по вертикальной пожарной лестнице с ловкостью циркового акробата и научила этому трюку своих кавалеров, от которых не было отбоя. Понятно, она была красавицей: трехцветный мех, пушистые бакенбарды, ошейник с маленькой «бабочкой» на белой манишке, белые «перчатки» и невероятная страсть. Зятья еженощно орали на крыше. Что ж, любовь – это терпение, однако когда она третий раз за год принесла котят, мы с Андреичем решили: конечно, природа и все такое, но…

– Она бродит по ночам, а тут орудует стая бродячих собак.

– Пусть родит, а потом сделаем операцию.

И я уехал в командировку, оставив Дусю с Ваней, а вернувшись, увидел на столе записку с надписью: «Дусин дневник». И впоследствии в мои отлучки Андреич делал записи на ненужных конвертах, картонных коробках, случайных листках, игнорируя блокнот, который я ему оставлял, полагая чистую хорошую бумагу достойной более серьезного отношения, чем запись по случаю. В этом мы похожи. У меня полно прекрасных записных книг, ожидающих своего часа, да все никак.

30 апреля. Сон в пасхальную ночь нам с Дусей нарушил один из ее приятелей, что топал по крыше, как слон, и лез в окно. Мы кинулись на защиту своего вигвама, а потому проснулись поздно.

1 мая. Похолодало и заветрило. Не велел Дусе идти на демонстрацию, что она и послушала.

2 мая. В ночь под второе у подвала слесарей разыгралась трагедия. Стая собак удушила кота. Я услышал лай. Пока выскочил (в одних трусах), добежал – было поздно. Потом с Дусей долго не могли уснуть. Дуся, видимо, понимает. Очень волновалась.

И я отправился в ветеринарную лечебницу в районе Беговой, где пообещали полостную операцию, то есть распахать кошку, потом зашить, как сумеют, и 12 (двенадцать) дней мне следовало привозить ее на уколы или колоть самому.

– Ну их, – сказал Ваня. – У меня если что болит, я медь привязываю.

– И проходит?

– Когда как. Проходит, раз живой. Мы и в проруби с художником Пурыгиным (о нем, кстати, Духин написал замечательную книгу. – Ю.Р.) купались, и по бульвару трусцой от сердечной боли бегали. Врачам только поддайся.

– Давай все-таки покажем твое сердце Ладо Месхишвили.

– Ему можно, он и с Дусей знаком. Только Ладо в Берлине работает. Приедет – тогда. Всё, пошел в «Современник». Там в дождь сценическому искусству грозит затопление. А Дуся пусть гуляет. Зятья не переведутся.

5 мая. Ночью гоняли с Дусей двух приятелей. Оба серые. Купил ей мяса.

6 мая. Дуся половину ночи прогуляла, а теперь кемарит, уткнувшись носом в свитер. Она нашла себе молодого приятеля, нашего серо-полосатого кота-слесаришку. Я ее общению с приятелем не мешаю, иногда даже подкармливаю его. А то Дуся сытая, а он голодный.

Коту этому мы дали имя Жора, в память первого детского животного впечатления. «Беда мне с цiм Жором», – говорила хозяйка Маруся в деревне на Днепре о моем облезлом крестьянском товарище, воровавшем у соседей сало в свободное от ловли мышей время. Городской Жора не в пример сельскому был хорош статью и черепаховом окрасом. Он стал нежной привязанностью Дуси на всю жизнь.

10 мая. Подмел территорию и хорошо полил садик. Сам жив-здоров, но с моим песиком очень плохо. У него разрушен сустав правой задней ноги, вследствие побоев, нанесенных ему прежним хозяином за изгрызенный сапог. К старости все сказалось. Можно делать операцию, но хирург сам сказал, что это вряд ли поможет.

Сегодня ночью собаки выловили кошку. У нее остались в доме 20 пять котят. Я же сижу и буду сидеть под виноградным шатром и ожидать Дусю и Настю (иконописицу).

О шатре позже… Настя помогала Андреичу реставрировать иконы, которые ему доставались случаем. Ценные он отдавал в церковь, а попроще раздавал добрым людям.

Сколько даров на его счету, о которых не знаю, одному Богу известно. Не мало, полагаю.

Дуся жива-здорова, часто смотрит, как я ухожу. Дуся – полновластная хозяйка Конюшни, бегает по лестнице и столу.

Зашел днем, погладил Дусю, чтобы она не одичала. Попил чайку, вылез на крышу. Решетку надо красить.

Дуся мурлыкает. Ест хорошо и кормит котят внутренних.

Опять!

– Вы дикие люди, – сказала Ольга Борисовна Барнет, узнав о грядущем прибавлении. – Поезжай к доктору Логинову в театр Куклачева. Не мучай животное.

Доктор Логинов элегантностью и обходительностью был похож на заграничного профессора гинекологии, как я это представляю. На стенах висели портреты четвероногих пациентов, отмеченных необыкновенным шиком и безусловной чистотой экстерьера. Рядом с ними не то что наши развязные дворняжки, ведущие сумеречный молодежный эфир, но и истинные элитные особи, которых встретишь разве что на красном ковре в Каннах, казались неплохими (не более) представителями породы.

– Ну-с, – сказал Логинов, – что у вас?

– Красавица, – ответил я искренне, – а ума!!!

– Привозите!

– Резать?

– Зачем? Выбреем два квадратных сантиметра шерсти, прокол инструментом (это я упрощаю, чтоб вы поняли) и через полчаса заберете.

– А двенадцать уколов?

Он посмотрел на меня укоризненно.

Я сходил к машине и принес Дусю.

– Хороша, правда?

– Обаятельная кошка, – сказал учтивый доктор. – Идите, погуляйте.

В мастерской ждал Андреич. Мы положили спящую под наркозом Дусю на махровое полотенце, поставили плошку воды и трусливо ушли. Доктор так и велел.

– Это неприятное занятие: наблюдать, как животное отходит – возвращается к жизни.

Когда вечером я вернулся домой, Дуся сидела на столе и умывалась. Нитки на швах она через две недели убрала сама. Веселость нрава и любовь к прогулкам не потеряла. Однако в привязанностях стала разборчивей и из всех претендентов на лапу и сердце оставила одного Жору.

Дуся, Жора и я (причисленный к котам) живы и здоровы. Сад цветет и благоухает. Не вижу синичек. Что-то их вспугнуло или сидят на кладке, ожидают деток.

Жора считает, что он главный, но он ошибается. Главная Дуся, а он – настоящий обжора и нахал. Утром я его пять раз выпроваживал за дверь, и пять раз он возвращался через окно и лез на пищеблок.

Жора грызет «кити-кет», а Дуся смотрит на него влюбленными глазами.

У Дуси возник конфликт с очень красивым шмелем. В результате она бежала без оглядки с поля боя. Кровельные работы в музее Высоцкого идут к завершению.

Полил садик.

Да, мы с Ваней в центре Москвы, на Чистых прудах, затеяли сад. Ну, разумеется, садик, он прав. Вскрыли асфальт, вырыли метровый котлован четыре метра шириной на восемь с половиной в длину. С помощью экскаватора и не без сложностей засыпали его честно оплаченной плодородной землей.

Мы (Дуся и я), слава Всевышнему, живы и здоровы. В понедельник ходили за землею на бульвар. Завтра пойду к двенадцати. Шофера хотят честно договориться со своим начальником в Киржаче, так как у нас нет закона о продаже земли в частные руки, и придут смотреть, пройдут ли машины в арку двора. Попил чай, но тараканы нас одолевают, лезут даже в чайник (негодяи). Иоанн и Дуся.

Мой друг, замечательный ботаник Сережа Герасимов, и две удивительные Иры, черненькая и беленькая, работающие в Ботаническом саду, привезли японские яблони, можжевельник, барбарис и еще бог знает что, воткнули это все в землю, и оно немедленно стало расти. Дикий виноград как то резво заплел стены, Андреич, которого обе Иры полюбили нежно и взаимно, натянул тросы, и под образовавшемся шатром мы в центре Москвы витийствовали в теплые дни и выпивали иной раз с Духиным (хоть он и трезвенник) и друзьями, которые становились общими с первого знакомства с Ваней.

Передай Андрею Битову, может, ему пригодится для трудов, то, что нашел в книге Н.И.Ушакова «История военных действий в азиацкой Турции в 1828 и в 1829 годах». СПб., 1836 г. Т. 2, стр. 305–306: «Перестрелка 14 июня 1829 года замечательна потому, что в ней участвовал славный наш поэт А.С.Пушкин. Он прибыл к нашему корпусу в день выступления на Саганлуг и был обласкан графом Эриванским. Когда войска, совершив трудный переход, отдыхали в долине Инжа-су, неприятель внезапно атаковал передовую нашу цепь… Поэт, в первый раз услышав около себя столь близкие звуки войны, не мог не уступить чувству энтузиазма. В поэтическом порыве он тотчас выскочил из ставки, сел на лошадь и мгновенно очутился на аванпостах. Опытный майор Семичев, посланный генералом Раевским вслед за поэтом, едва настигнул его и вывел насильно из передовой цепи казаков в ту минуту, когда Пушкин, одушевленный отвагою, столь свойственной новобранцу воину, схватив пику после одного из убитых казаков, устремился против неприятельских всадников. Можно поверить, что донцы были чрезвычайно изумлены, увидев перед собою незнакомого героя в круглой шляпе и в бурке. Это был первый и последний дебют любимца муз на Кавказе».

Дуся объявила голодовку. Мотивы неизвестны. Возможно, таким образом выражает протест против принятия закона о защите животных, что-то ей там не нравится. Мы же, Иоанн ХV, заняты хозяйством. Надо повернуть скворечник на восток.

Жора настоящий ловелас, спит на кузове белой «Волги» в обнимку с дымчатой Дашей. Может, поэтому Дуся и грустит.

В 9.15 пришел на завтрак Жора, помурлыкал с Дусей. Она его простила.

По довольствии жизни земной Дуся на меня ноль (нуль?) внимания. «Мы почитаем всех нулями, а единицами себя». Пушкин говорил «нулями», а в вечерней школе преподаватель математики говорил «ноль». Где истина?

Отремонтировал часы. Если они плохо будут себя вести, заменим механизм. Тебя нет, и Дуся очень скучает.

Сегодня с утра шел дождь, а Дуся ждала меня на улице. Жора спит, по всей вероятности, в подвале.

Дуся приводит в порядок свой внешний вид, а я, уставший, буду испивать чай и размышлять о жизненной суете. Колокол у Нины Алексеевны цел. Думаю, не склепать ли трубу для нашего самовара-пузанчика, но он электрический.

Дуся тоже хороша! Имеет еще двух приятелей, рыжего и серого.

Мы с Дусей выкрасили решетки на окнах и крыше. Дуся спала на теплом железе и смотрела, что я делаю, иногда открывая один глаз.

Утром сегодня в 6.30 снова появилась стая собак. Из окна разгонял их криком и хлопками в ладоши. Они убежали.

Дуся совсем отбилась от дома. Изредка заглядывает и тут же убегает.

Их объединяло что-то, безусловно, природное. Он был волен, и она свободна. Жена Люда и дочь Алена видели Ивана Андреевича только поздним вечером (если он не ночевал в Конюшне) или из своей квартиры в двухэтажном домике, окна которой выходили на наш садик и мастерскую. Он бесконечно работал – крыл и ремонтировал крыши, реставрировал мебель и иконы, занимался в научных залах библиотек историей колоколов, писал статьи. Он помогал всем и всегда с радостью, не требующей ответа. Он жил в любви. Внутри любви. В застолье (мы помним, он почти не пил – хватало радости и без этого). Ваня смущался, когда ему говорили добрые слова. Среди вечера, всегда неожиданно, он надевал кепку и со словами «Ну, я пошел» исчезал.

У Андреича и Дуси были свои отношения. Дуся встречала его на улице и скакала домой так скоро, что иной раз врезалась головой в закрытую дверь. Они вместе лежали на крыше в теплые солнечные дни, занимаясь, по определению Духина, любимым физкультурным упражнением – «жимом двумя глазами». Она скучала без него, но допускать снисходительность по отношению к себе не разрешала никому. Тот эпизод, с которого я начал рассказ, завершал шестидневный поиск сбежавшей Дуси.

Днем Дуся была, а сейчас 22.30 и ее нет, иду искать.

Дуся не пришла ночевать, ходил до 3-х часов ночи. Разогнал собак. Беседовал с охранником. Он сказал, что видел ее днем на колесе джипа.

Я весь в печали. Дуси нет. Я уж думаю: не увез ли кто ее?

Все исходил, и грустно сидеть одному, никто не стучит коготками по лестнице, но я надеюсь на ее возвращение.

Дуся не пришла.

Утро. Один. Надежды на возвращение Дуси нет.

И огромными буквами на чистом (!) хорошем листе бумаги:

Через 6 дней нашел Дусю в доме 31. Ты не представляешь, какие радости я пережил, а она орала, когда я тащил ее за шкирку домой. Ура!

Ваня всюду ходил пешком и, проходя мимо помоек, нет-нет да и находил что-нибудь ценное. То работающий электрофон на 78 оборотов, то ящик пластинок, то этюд Коровина, заклеенный иллюстрацией из старого «Огонька», то венские стулья дореволюционной фабрики «Братья Тонетъ».

Юра, сиди на стульях смело, не вешай голову свою и не стыдись, не в этом дело, мы на помойке в честном взяли их бою. Они ошкурены, зашпаклеваны и покрыты Salon Holz!

Помоечная коллекция была попутным развлечением. Основной его страстью, как я уже писал, было изучение поддужных колокольчиков. Как-то в Музее Пушкина на Пречистенке я устраивал выставку «Пушкина нет дома». Фотографии, сделанные ночью в квартире поэта на Мойке, экспонировались в полной темноте. Посетители ходили со свечами, то и дело натыкались на три шатающиеся стойки, к которым были привязаны колокольчики из коллекции музея. Нестройный звон был отличным акустическим фоном.

Директор музея Евгений Богатырев, рассказывая о коллекции «позвонков», посетовал, что никто не может определить, какой они поры.

– Я приду с Духиным, и он определит за час.

Духин определил. Двенадцать колокольчиков, как оказалось, были современниками Александра Сергеевича.

– Пушкин мог их слышать, – сказал Ваня. – И по колокольчику его могли встречать. Станционные смотрители по звону легко различали, какой службе принадлежит экипаж: фельдъегерской или постовой или вовсе контрабандной.

По вашему отбытию я сидел и описывал деяния поддужного колокольчика, а Дуся лежала на исписанных листах. Пошел наверх, а там, на скамейке, спал зять черной масти. При виде нас он моментально удрал в окно.

Выпал первый снег, утром работал на крыше у Никиты Высоцкого, а потом с Дусей чистили свою кровлю, но Дуся с поля боя удрала. Я слез и пью чай.

Вечером окончил свой многовечерний труд по колокольчикам.

Мороз. Дуся спит по 18 часов, упершись лапами в батарею. На улицу нос не высовывает.

Зима еще не кончилась. Мы, Иван Андреевич и Дуся, работали по уборке снега с кровли. Осмелился поднять трубку телефона, ну до чего были приятные женские голоса. Все чувствуют приближение весны. Пил чай, а Дуся озорничала. Гоняла под столом какую-то кнопку.

Пришла весна. Предчувствие, продиктованное телефонными звонками с приятными женскими голосами, не обмануло Андреича. Он оббивал сосульки, сбрасывал снег, латал крыши и, закончив одну книгу, взялся за другую – о художнике Пурыгине. Дуся грелась на солнышке. Мы натянули тросы над крышей для необузданного нашего винограда.

Наступил апрель. До начала буйного бело-розового цветения японских яблонь оставалось три недели. 8 апреля я вернулся из командировки домой и не застал Дуси. На столе лежала записка:

Садик убирается от прошлогодней листвы. В том наша забота. Пока всё в порядке.

А рядом старый конверт с грифом музея Андрея Рублева, на котором рукой Вани неровными буквами было написано:

Прочти!

Юра! По всей видимости, Дуси нет в живых. Сегодня ночью, точнее в 1.05, я проснулся от визга и лая собачьей стаи. Свора напала на кошку. Из своего окна я кричал, сильно хлопал в ладоши, но потом раздался визг. Наконец-то вышел охранник и стоя наблюдал. Можно было ее отбить, кошка была еще жива, но он не двинулся с места, и они ее утащили. Я ему крикнул: не наша ли кошка? Он ответил, что какая-то молодая. Я думал, Даша или Жора, но утром они пришли. Я стал искать. Нет. Тоска. Печаль. Мы потеряли Дусю.

Наступила пустота. Мы с Андреичем стали встречаться еще чаще, говорили, пили чай, но ощущение потери близкого только усугублялось. Жора часами сидел у двери. Ел неохотно и отлучался от Конюшни ненадолго.

В мае, когда расцвели яблони и появились Дусины знакомые шмели, погиб Жора. Во дворе рыбного магазина. Его тоже разорвали собаки.

Собрав фотографии, я пошел к прекрасному скульптору Георгию Франгуляну, который тоже знал Дусю. Жора вылепил ее в натуральную величину и подарил нам. Она была невероятно похожа на себя. Андреич посадил бронзовую Дусю на балку, откуда она живая обычно наблюдала за жизнью.

Уезжал я или не уезжал, Андреич каждый день приходил в Конюшню. Такая у нас была с ним потребность.

Единственное живое существо, скрашивающее одиночество, это паучок, иногда появляющийся в ванной. Погода хорошая +7. В Конюшне всё в порядке. 22.03. Иоан XV.

Через три года после Дусиной гибели, 8 апреля, Иван Андреевич Духин работал на крыше своего дома, и у него разорвалось сердце.

Ваня и Дуся – мои родные друзья – умерли в одном месте и в один день.

Остались паучок Митя (или Мотя), садик и любовь.

Теперь опять весна.

Бронзовая Дуся сидит на балке. За ее спиной в окне виноградный шатер, над которым на стене синяя с белыми буквами табличка «Духин сад», подаренная Димой Муратовым. И ангел над ней. Теперь у нас такой адрес.

Обе книги Ивана Андреевича изданы. Белая и черная Ирочки посадили еще одну яблоню в честь Андреича. Скоро она зацветет.

По Конюшне летает птичка Шурик. Дусю он бы очень заинтересовал, а Ваню порадовал бы песней.

Все мои друзья со мной (какое счастье!). Просто некоторые молчат.

Одинокий борец с земным тяготением

Великая сушь пала на землю. Горели леса, диким дымом курились болота, и тьма заволакивала города. Во тьме блуждали люди и придуманные ими хитроумные машины; и другие, еще более хитроумные, не без опасения плавали в воздухе, огибая смрадные смятения огня и дыма, и с высоты обозревали высушенную землю и постаревшие рано хлеба.

…Великой обидой метят люди естественное возмущение природы. Не понимая языка, они страшатся каждого слова ее. Воспринимая звук громом, а свет молнией, они укрывают голову руками и, причитая, молят о спасении добра, трудом возделанного и гибнущего от потоков, хотя, пойми смысл слов, прорыли бы загодя каналы и отвели воду, сохранив, что посеяли, и скрылись под кровлей от грозы и ливня… или от солнца, жара и засухи: только знай наперед. Разве природа враг детям своим?

…Но годами те из людей, что мнили, будто обучены общению с ней, читали написанное неверно, и сами же толковали себя, и успокаивали других, которые им доверяли: «Все хорошо, все хорошо будет», – не угадывая знака и оттого удивляясь вероломству ее. А был знак, и видел тот знак человек и предупреждал, и кто услышал его, сохранил трудов плод и плоды сохранил и злаки.

…Интересно, за что его пороли? Положили на лавку, спустили штаны и по заднице розгами. Я так подумал: он затевал что-то делать не как все, но у него не получилось. Или, наоборот, получилось, и поэтому тот, кто делал, как всегда делали, осерчал. Вот как было в старину, судя по настенной росписи в одном сибирском аэропорту. А на противной стене другое панно из нашей жизни со стройками, вышками и другими достижениями, но уже, конечно, без розог и спущенных штанов. Хотя и теперь есть люди, создающие неудобства в равномерном течении времени тем, что живут не по канонам. И рады бы они иной раз, чтоб хоть выпороли, тем самым обратив внимание на их дело. Да руки не доходят.

В то лето семьдесят второго года, когда жаренный без всяких кулинарных ухищрений, на одном лишь солнце (в средней, заметим, полосе) петух клюнул нашего брата-журналиста, мы, забыв, что есть двести докторов, полторы тысячи кандидатов и чуть не двадцать тысяч специалистов в области предсказания погоды, бросились в предгорье Алтая, в Горную Шорию. Бросились в поселок Темиртау, который на подробной карте мелко, а на крупной вовсе никак не обозначен, к пожилому русскому человеку Дьякову Анатолию Витальевичу, именующему себя на французский манер Дьяко́в.

И не было в тот год ни одного крупного издания – газеты или журнала, чтобы не напечатало о нем заметку, репортаж, очерк или просто его предсказание погоды, удивительное тем, что сбывалось на девяносто процентов.

Когда и в следующем, 1973 году Дьяков вновь предрек засуху (не желая ее), то любопытные знали уже, что не по гадальным, а по синоптическим картам, и не на ощупь, а поняв язык природы и создав научную модель общения с ней, различал он будущие бури, снегопады и грозы при ясном небе.

А в Темиртау падал снег. Он падал давно, и розовощекие железнодорожные тетки в оранжевых жилетках, напяленных на ватники цвета шпал, прикрывали от лишней влаги оцинкованные ведра с соленой килькой, купленной в продуктовом магазине. В ожидании электрички они весело обсуждали, кому и сколько железных костылей для тяжести подкладывали в сумки путейские шутники, и советовались, каким манером приготовить из обретенной сельдяной мелочи еду нескучную на длительном протяжении зимы.

…Дьякову килька нравилась. Сидя за столом, возле которого терлась кошка Нуарка, дающая прогноз на сутки (если в печке сидит – завтра холодно, если на полу – тепло), Анатолий Витальевич ел рубленый форшмак, приготовленный женой Ниной Григорьевной.

– Диккенс с гениальностью описал судьбу Французской революции, – доказывал мне Дьяков, хотя я и не возражал. – Я могу поставить его во Франции рядом с Бальзаком. Вкуснейшая еда – эта килька, хотя мы рыбы и не едим…

За неделю до этого, с облаком пара входя в крохотную, вросшую в землю и покрытую латками из толя избушку, прилепившуюся к каменной башенке с куполом для телескопа, я услышал энергичный высокий голос:

– Профессор Челенджер из «Затерянного мира» Конан Дойла спустил с лестницы журналиста, даже не спрашивая, зачем он к нему пришел.

Хозяин сидел в берете за столом, заваленным книгами по астрономии, метеорологии, картами погоды, толстыми литературными журналами, газетами, испещренными на полях мелким, но разборчивым почерком – свидетельством безмолвного диалога Дьякова с остальным миром. Отвоеванное у книг пространство на столе занимали журнал синоптических наблюдений, портрет внучки и газетная фотография ткачихи, похожей на жену Анатолия Витальевича. Со стены взирали на Дьякова Галилей (просто так) и Торричелли (изобретающий термометр), на крашеном комоде тикали часы, показывая меридианальное время… Две кошки – Нуарка, названная чуть ли не по-французски за черный цвет, и дочь ее Муська – грелись в зеве беленой печи…

Отсюда, из этой крохотной комнатки, где долгое время жил Дьяков с женой и детьми, уходили по всему свету предупреждения людям о грядущих бурях и засухах, тайфунах и морозах. Здесь, в хибарке, гордо именуемой хозяином «гелиометеорологической обсерваторией имени Камиля Фламмариона», мы прожили с ним неделю в радостном общении, в спорах и страстных ссорах даже («Вы хотите меня исследовать?! А я не-е хочу (!) быть объектом ваших так называемых исследований!»). И здесь же Ниной Григорьевной был дан торжественный прощальный ужин с рубленой килькой и картошкой (без напитков, однако, поскольку ни Дьяков, ни его жена «белой водки» не пробовали в жизни), после чего я отправился на станцию Темиртау ожидать поезд на Новокузнецк, чтобы оттуда вернуться в Москву.

– Сейчас пойдет электричка на Чугунаш. Это, правда, в другую сторону, но вы езжайте, там теплая станция и можно ждать сколько угодно, – говорят мне оранжевые железнодорожницы, хлопая себя рукавицами по ватным бокам.

…В Чугунаше идет снег… Холмы засыпаны снегом, ели под снегом разогнули лапы, весь поселок, где из достопримечательностей лишь железная дорога и дом инвалидов, укрыт белым, в метр толщиной, снегом… Тихо летит черная птица и растворяется в белой тишине… Лишь редкий товарняк, нарушив ту тишину, прочертит на снегу две параллельные черты – знак равенства между Чугунашем и Темиртау. Между Темиртау и Новокузнецком. Между Новокузнецком…

«Сапунов! – кричит динамик на столбе. – Сапунов! Промети стрелку! Не переключается!»

Снег идет…

Телеграмма от 12 октября 1978 года. Дьяков, Темиртау – Ж.К.Пекеру, директору Астрофизического института, Париж:

«Дорогой коллега, считаю долгом отправить предупреждение по поводу суровости зимы 78/79 г. По моим предположениям, следует ожидать весьма интенсивные волны холода в третьей декаде декабря, а также января – около минус 20°».

Париж – Дьякову (несколько снисходительно):

«Спасибо за телеграмму. Мы уже одеваемся в теплые манто». (Дескать: ха-ха!)

21 декабря, в начале обещанной Дьяковым декады, «Известия» сообщили из Парижа: «Сильное похолодание вызвало резкий расход электроэнергии… Вышла из строя магистральная линия высокого напряжения. Прекратили работу многие заводы и фабрики, погасили фонари… Замерзли электропоезда… Ущерб равняется 4 миллиардам франков…»

«Спасибо за Ваше великолепное предвидение, – теперь писал Пекер. – Можете ли Вы, дорогой коллега и дорогой друг, – рукой Дьякова на телеграмме: «Теперь так!» – прислать заметку о методике предвидения? Надо ли учитывать активность Солнца и как?»

Пожалуй, Солнце надо учитывать всегда, потому что каких вершин ни достигали бы в состязаниях с подобными себе, как ни возвышали бы себя в житейских метаниях, мы редко, быть может, уже только на закате жизни, вспоминаем, что занимали лишь одно по-настоящему достойное место, на которое попали по протекции судьбы, – место под солнцем.

Удача Дьякова в том, что он понял это еще в детстве. Может быть, потому, что родился он на юге Украины, в селе близ Елисаветграда, где солнца много. (Хотя сей факт едва ли может объяснить, почему он не воспринял светило как простое обязательство природы перед ним: раз ты меня родило – обогревай, корми и освещай, ибо я продолжаю задуманную тобой жизнь.) Он рос под солнцем с благодарностью и любопытством к нему.

Любопытство подогревали жаркие засухи двадцатых годов. Солнце, даровавшее всему жизнь, обрывало теперь ее бесхлебицей, голодом. Это нарушало, казалось, очевидную логику и заставляло юного Дьякова искать оправдание Солнцу в книгах ученых людей. Он читал Воейкова, Клоссовского, «Астрономические вечера» Клейна, «Мироздание» Майера, «Науку о земле» Игнатьева и постепенно убеждался: природа никого не карает и не награждает, а лишь требует, чтобы человек постиг ее законы и приноровился к ним с уважением.

В двадцать пятом году четырнадцатилетний Дьяков приблизился к Солнцу на расстояние 70-миллиметрового телескопа, который дал ему для наблюдений школьный учитель Петр Петрович Пелехов. А в пятнадцать лет, уже будучи членом «Русского общества любителей мироведения», читал лекции под названием «Земля как мировое тело» и «Солнце – источник жизни» перед рабочими елисаветградского завода «Красная звезда» и солдатами, которые были раза в два-три старше лектора. Слушатели, впрочем, не слишком интересовались рассказами Дьякова. Отнеся сие наблюдение на свой счет и перерешав все решительно задачи из учебников по геометрии, тригонометрии и проч., Дьяков отправился в Одессу поступать в университет на физико-математический факультет…

Может, не обязательно в подробностях описывать детство Дьякова? Но тогда не будет понятно, каким образом он изучил в совершенстве французский язык и английский достаточно (хотя по сей день считает его исковерканным французским) и «заболел» литературой в годы, когда в степях Украины театр военных действий стал театром политических миниатюр: сегодня – немцы, завтра – петлюровцы, потом – Шкуро, потом – зеленые (или наоборот), бесчисленные банды бесчисленных атаманов Григорьева, Маруськи, Махно… И наконец, красные во главе с Пархоменко, чей штаб разместился в школе, где мама Дьякова учила французскому, а отец был заведующим.

– Вот послушайте…

Дьяков, достав из стола рукопись, начинает читать. Он очень любит читать вслух. Вероятно, десятилетиями сидя в своем домике на пригорке, он истосковался по собеседникам и по звуку собственного голоса.

Я прослушал в его исполнении многочисленные выдержки из научных статей, литературных журналов, дневников; и лишь однажды, когда Анатолий Витальевич, поправив берет, взялся вслух читать из «Юманите» на непонятном мне французском языке доклад Марше на съезде ФКП, я попробовал роптать. Но вскоре затих, вспомнив рассказ сына Дьякова Камила (названного в честь Фламмариона).

В Темиртау после войны было книг для детей мало, а детей у Дьякова много – четверо, и они нуждались в духовной пище. Среди привезенных в Горную Шорию любимых книг был Жюль Верн на французском языке. Анатолий Витальевич читал его детям, переводя с листа, но, увлекшись, часто переходил на язык оригинала, а они, не смея перебить отца, часами слушали его, угадывая по интонации, «что дальше».

Дети у него выросли – грех обижаться. Лена – синоптик в аэропорту, Александр – летчик, Валерий – горный инженер, Камил – астроном.

Значит, слушаем Дьякова:

– Отец был ироничен, любил высмеивать. Он был и пессимист, а между тем человек либеральный, умный и начитанный. Верил в провидение, но был против поповства. Кристально честен и абсолютно безразличен к материальным благам. Любимыми писателями были Некрасов, Чехов и Салтыков-Щедрин. Отец интересовался и политической литературой. Читал Добролюбова, Чернышевского, даже Энгельса и Маркса. Он знал древних авторов, вполне свободно владел латынью, – тут Дьяков значительно повернулся ко мне от рукописи, подняв брови, – и греческим (!).

По тому, что я знаю об Анатолии Витальевиче, характеристика эта вполне годна и для него самого, за исключением разве любимых писателей: тут будут Жуковский, Алексей Константинович Толстой (он открывает книжку: «Посмотрите, какое лицо!»), Фламмарион, Жюль Верн, Лондон, Марк Твен, Уэллс.

– А Пушкин?

– Пушкин написал массу чепухи: «Родила царица в ночь не то сына, не то дочь, не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку…»

– Это же говорит герой сказки.

– Зна-аю! Но все равно не бывает так. Мужская и женская клетки складываются, и начинается жизнь. У кошки рождается кошка, у собаки – собака.

– Вы не любите Пушкина?

– Любил, пока он был романтик, до Одессы. Впрочем, в Одессе он тоже был романтик. Это такой город, где надо быть романтиком.

В Одессе, однако, ни Пушкин, ни Дьяков долго не задержались. Александр Сергеевич отправился, как мы знаем, в Михайловское, Анатолий Витальевич, окончив Одесский университет, поступил в Московский на четвертый курс мехмата, где в течение двух лет учился у выдающихся ученых Ф.Фесенкова, А.Михайлова, А.Тихонова, И.Тамма, хотя был рекомендован в аспирантуру в Одессе.

– Вот читайте, написано собственной (!) рукой профессора Кулика: «…ряд данных Дьякова лег в основу…» – Дьяков откинулся в кресле и сложил удовлетворенно руки на груди, на мгновение, впрочем. – Дальше!..

«…все эти работы показывают в Дьякове способного, с солидным фундаментом знаний, аккуратного, точного и вдумчивого… из него может выработаться высококвалифицированный работник, полезный для советской науки…»

– Вы прочли?

– Прекрасный слог.

– Вот. Теперь будет кому написать обо мне некролог, а то Федорова нет, Евгения Константиновича. Он поддерживал меня, хотя тоже считал, что у атмосферы – короткая память.

– А вы считаете – долгая?

– А как же!!! Циклы же существуют. Ломоносов еще обнаружил длинные волны. Длинные волны – долгая память.

Вошла жена:

– Слабый снег пошел.

– Запишем: ровно в час. Слабый «полярный» снежок. Наш хороший, пушистый.

И в Чугунаше снег. Несколько человек стоят у бревенчатого сруба станции. Инвалид просит сигарету или папиросу, но никто не курит, и он, повернув к падающему снегу плоское, как циферблат без стрелок, лицо, шепчет: «Не курят, потом приду»; уходит с палочкой по заснеженным путям. Сивая лошадь протащила сани. Из саней выходят три мужика. Один толстый, краснолицый, кривоватый, с нечесаной бородой и крестом на суровой нитке, другой – с бородой ухоженной и белой и третий – с усами и вовсе не бритый.

Подходит человек городского вида. В руках у него постромки от санок, на которых стоит привязанное бельевой веревкой старое оцинкованное корыто для детского купания. В корыте сверток, укутанный в одеяло.

– Мясо вот в город везу. Тут купил в октябре и повесил у него, – он кивнул на толстого, – в сарае. Птицы не клюют, и ладно… Вы из газеты? Меня тоже недавно в газету поместили. Ты, Василий Георгиевич, как бы герой, и все такое. Я и вправду участник войны и Парада Победы. Никто не верит. А и не надо. Давно было. Да и далеко отсюда. Правда, деды?

Он умолкает, потом кивает на спутников:

– А это деды наши… Надо бы мне их угостить, да нечем.

Толстый снимает варежку и машет рукой: э-эх! Два других отворачиваются и молчат. И мы все идем к станции – домику красного кирпича, из трубы которого идет дым.

– Сейчас погреемся, – говорит Василий Георгиевич. – Жаль, буфета нет, как в городе, а то б я дедов угостил.

Толстый машет рукой, двое других никак не реагируют на слова Василия Георгиевича.

Динамик на столбе из-под снежного шлема кричит в глухую белизну: «Сапунов, черт, прочисть стрелку, не переводится!»

Снег идет. Тихий, вялый снег.

Срочная телеграмма от 23 августа 1978 года. Капитан научно-исследовательского судна «Сергей Королев» Нижельский – Дьякову:

«Прошу сообщить погодные условия Северной Атлантике районе полуострова Сэйбл период сентябрь – октябрь месяцы».

28 августа, срочная телеграмма. Дьяков – Нижельскому:

«Глубокоуважаемый капитан, сообщаю свои предположения. Штормовая погода с усилением западных и северо-западных ветров и волнением свыше 5 метров следующие периоды: 5–7 сентября, 24–28 сентября, 10–17 октября, 27–28 октября. Особенно сильных штормов следует ожидать в третьей декаде сентября и во второй октября. Усиление ветра до 35 м/сек., волнение свыше 8 баллов. Температура воздуха в сентябре плюс 12–20, в октябре плюс 8–15. Следует опасаться айсбергов, движущихся в сторону Ньюфаундленда. Число их увеличится в третьей декаде сентября. С уважением и приветом Дьяков».

«Глубокоуважаемый Анатолий Витальевич! Ваши предположения подтвердились полностью. Даты штормовой погоды, указанные Вами, совпали абсолютно точно. От имени экипажа выражаю искреннее восхищение Вашей работой. Нижельский».

В ясный солнечный день в сопредельном с обсерваторией дворе сосед Анатолия Витальевича Филипп, «добрый, в сущности, хотя выпивающий человек», случал бычка, и я счел момент уместным, чтобы спросить Дьякова, не видывал ли он, часом, летающих тарелок.

– Нет, конечно, а вот искусственные тела случалось. Несколько дней назад наблюдал спутник, который летел прямо-таки по небу!

– А как вы относитесь к предчувствиям, приметам?

– Может, что-то и есть… Я, знаете, считаю, как Ленин говорил в своей совершенно изумительной книжке «Материализм и эмпириокритицизм», что природа бесконечна и силы ее не все познаны… Да!

Правда, к моей идее, что примета – это предупреждение о том, что и без приметы состоится и что бояться не надо ее, а только учитывать, Дьяков отнесся скептически.

– Рассыпанная соль, – умничая, говорю я, – есть не причина ссоры, а следствие того, что ссора обязательно состоится. Следствие, заброшенное во времени прежде причины. То есть всего лишь предупреждение, знак. И знаку этому надо отчасти радоваться как пусть неприятной, но реальной информации об ожидающих тебя невзгодах.

– Теперь что вы ни говорите – все ерунда. Вы, верно, так и пишете?.. – сказал он и внимательно посмотрел на меня.

То, что Анатолий Витальевич, получив образование в двух университетах, являясь действительным членом Французского астрономического общества и автором нескольких научных статей, в 1935 году, в возрасте двадцати четырех лет, оказался с теодолитом на прокладке железной дороги Мундыбаш – Чугунаш (знакомый нам) – Таштагол, можно было бы воспринять как дурную примету для его научного будущего. Он мог превратиться в просвещенного обитателя, наблюдающего бурные и разнообразные процессы в природе и обществе и никак не связывающего их с тихим утеканием собственной жизни. Но так не произошло, потому что, уловив примету времени, он счел необходимым посчитаться с ней.

Ссылка Дьякова в Сибирь за оглашенное вольнодумство спасла его от лагерей и гибели. Он это понял. Произойди арест двумя-тремя годами позже, получил бы Анатолий Витальевич свои десять лет без права переписки и исчез навсегда, а так – всего лишь принудительное поселение. Красота.

Кузнецк был любимым и беспокойным ребенком страны. С его развитием связывали не отдаленное будущее, а буквально завтрашний день отечественной металлургии. Между тем юг Западной Сибири был климатическим белым пятном.

На строительстве дороги, которое нас интересует, поскольку речь идет о Дьякове, действовали три метеостанции. Они не давали прогнозов, а лишь комментировали проявления погоды, а это не устраивало Кузбасс. В тридцать шестом году Дьякова вызвал главный инженер стройки Егоров:

– Вы будете главным метеорологом Горно-Шорской железной дороги. Астроном все-таки! Три станции – ваши. Будете давать трехдневный прогноз.

Он согласился, хотя ошибка в ту пору на той стройке стоила дорого – суровыми были и погода, и время…

…Мне бы хотелось доставить вам удовольствие прочтением отрывка из рукописи Дьякова о знакомстве со своими подчиненными, хотя жаль, что вы не слышите его декламации с многочисленными паузами, подниманием бровей и тщательной артикуляцией слов.

Пропустим описание метеостанции Ахпун (Темиртау), где он сменил бывшего наблюдателя, народного учителя Александра Ерофеевича Попова, и отправимся с Анатолием Витальевичем в Амзас и Усть-Амзас «в довольно уравновешенном состоянии духа, скорее в радужном настроении, чем печальном, хотя порой мелькала мысль, что по своему характеру предложенная мне деятельность напоминает положение древнего Дамокла, усаженного под острием меча, подвешенного над головой на конском волоске по приказу тирана Сиракуз Диониса».

«В Амзасе метеостанцией заведовал бывший католический патер Людвиг Бехлер, родом из поволжских немцев-колонистов, переселившихся в Сибирь еще в прошлом веке. Не поладив, видимо, на идеологической почве с местными властями и сельским активом, развернувшими энергичную антирелигиозную пропаганду, как это было повсеместно в нашей стране в начале тридцатых годов, патер Бехлер оказался анахоретом на стройке железной дороги в роли метеоролога-наблюдателя. Высокий, крупный, с лицом наподобие Мартина Лютера, он говорил по-русски с типично немецким акцентом, как Карл Иванович из “Детства” Толстого в передаче Игоря Ильинского, смягчая губные согласные и шипящие звуки русского языка: “Страстфуйте, страстфуйте, прошу пожалофать в моя келья…”»

Жаль, недостаток места мешает мне «прочесть» вам еще и об обитателе третьей станции в Усть-Амзасе Сибирцеве, который был жив и плутоват, в противоположность Бехлеру, но у которого, как и у остальных, приборы и наблюдения были в порядке.

Первый прогноз Дьяков дал 12 июля 1936 года. Качества, перечисленные «собственной рукой профессора Кулика» в научной характеристике, Дьяков оправдывал в новой для себя роли. Математика, астрономия и год пешей ходьбы с теодолитом оказались весьма кстати в метеорологии. Второй прогноз был тоже неплох: «Малооблачная погода благоприятна для строительных работ».

А потом начались дожди, и, хотя он их исправно предсказывал, начальство гневалось, словно он был виновником несчастий. У Дьякова появилось ощущение, будто он несет ответственность не за прогноз, а за погоду собственно…

Теперь Анатолий Витальевич смог бы предсказать с большей вероятностью, когда закончится непогода, но тогда долгосрочные прогнозы были недоступны ему, и он ежедневно с «печальным видом, с тоской в душе» приносил прогноз: «Сплошная облачность, сплошные дожди…»

…А в Чугунаше – снег.

Два мужика в телогрейках наливают в водопроводную колонку керосин и жгут его, отогревая ото льда. Они провожают нас долгими взглядами…

Одинокий человек в ватных штанах и бушлате нетвердо и с усилием преодолевает снежный склон. Он останавливается у калитки и ждет, пока отлается собака, но она не умолкает. «Жучка! – говорит он заискивающе. – Ты че ругаешься, че шумишь? Ну пьян, пьян, Жученька. Не ругайся».

У входа в зал ожидания пожилой железнодорожник скалывает лед топором, приваренным к лому в виде наконечника.

– Этова Пониклева несчастного я знал, и всех их два десятка детей, и жену его… – говорит старик с ухоженной бородой, то ли продолжая начатый когда-то разговор, то ли затевая его для меня. – Теперь Пониклев в холме лежит, а она – потаскуха. Ну… Я с ними рядом жил.

Ледокол, здороваясь, сторонится, пропуская нас в теплый зал ожидания, обставленный деревянными скамьями с вырезанными на спинках буквами «МПС». В углу окошко кассы с расписанием поездов.

– Это старое, – говорит Василий Георгиевич, – недействительное.

Он смотрит в большое, мелко переплетенное окно. Там идет снег.

«Сапунов! Где тебя носит, Сапунов?!»

Телеграмма от Дьякова 28 июля 1981 года – Центру штормовых предупреждений:

«Считаю долгом сообщить, что в течение периода 5–20 августа следует ожидать оформления весьма глубоких циклонов в Северной Атлантике. У берегов Мексиканского залива, Карибского моря, на востоке США должны появиться ураганные ветры более 40 м/сек. В морях Дальнего Востока от Филиппин до Японии в августе должны пройти весьма сильные тайфуны. С уважением и приветом Дьяков».

8 августа, «Известия»: «5 человек погибло, 70 домов полностью разрушено, 19 тысяч затоплено, в десятках мест повреждены железные дороги. Таковы последствия тайфуна над островом Хоккайдо».

11 августа, газета «Советская Россия»: «Сильнейшие ливневые дожди стали настоящим стихийным бедствием для американского города Уотертаун (штат Нью-Йорк). Вода затопила нижние этажи домов, работа магазинов, транспорта почти полностью прекратилась… Ущерб составляет несколько миллионов».

16 августа, «Правда»: «Тайфун Филипс налетел неожиданно, с невиданной силой он обрушился на Сахалин».

Воспользовавшись ясным днем, Дьяков проводил наблюдения Солнца. Пройдя в башенку и сдвинув купол, изготовленный по его чертежам на Кузнецком металлургическом комбинате (где любят и поддерживают Анатолия Витальевича), он направил небольшой, почти ученический телескоп, подаренный когда-то академиком Тихоновым.

– Вот видите, пятен мало, а те, что есть, далеки от центрального меридиана…

Это была чистая правда. Демонстрации пятен предшествовали долгие объяснения Дьяковым разработанных им методов, долгосрочных прогнозов с учетом активности Солнца.

Из его рассказов, насколько мне позволяли осколки весьма среднего образования, на котором обрывались и без того зыбкие связи с математикой, физикой и астрономией, понял, что прогнозирование в свое время пошло по неперспективному (на взгляд Дьякова) пути определения погоды по барометрическим полям, то есть по изменению давления. Совершенствуясь, синоптики выжали из этого метода все, но не угомонились.

Вера – это форма заблуждения. Каждый вправе выбрать себе заблуждение и аргументировать его, не унижая оппонента. Вера, обладающая роскошью аргументов, становится учением. Учение, не опровергнутое жизнью, может себе позволить называться наукой. Новые открытия могут вернуть науку на шаг-другой назад. Было время, когда любое прогнозирование, кроме барометрического, было верой.

Когда директор Парижской обсерватории Лаверье (вычисливший, кстати, планету Нептун) по просьбе императора Наполеона III, обеспокоенного гибелью флота союзников из-за шторма в период Крымской войны, стал вычислять ход циклона, он взял показания барометров на нескольких метеостанциях, обвел их линиями – изобарами и проследил этот самый ход. С тех пор метеорологи старались предвидеть изменения атмосферного давления, упуская при этом из виду, что существенное влияние на него оказывает энергия Солнца. Между тем классики метеорологии и астрономии прошлого века Дов, Фицрой, Ротфилд, Фламмарион, Клоссовский, Воейков развивали идею двух атмосферных потоков – холодного (полярного) и теплого (экваториального), от колебаний мощности которых и зависит погода. Но поскольку закономерности этих колебаний были не очень ясны, мир продолжал доверяться «давлению».

Дьяков, как я понял, нашел и рассчитал эти закономерности, связав их с активностью Солнца. Основываясь на трудах упомянутых классиков и на замечательной работе рано умершего ленинградского ученого Элеоноры Лир (которая, рассмотрев синоптические карты за 50 лет, разработала типы сезонной циркуляции), Анатолий Витальевич пришел к выводу, что атмосферу надо рассматривать как открытую автоколебательную систему, на относительно размеренную жизнь которой влияет непостоянное по интенсивности солнечное излучение. В общем, свети Солнце ровно, проблем с прогнозами было бы меньше.

– Правильно? – спросил я, повторив услышанное.

– Если бы вместо вас здесь был образованный человек (я имею в виду как минимум естественные науки), он понял бы все не так вульгарно, но в общем – солнечные возмущения создают возможность сблизиться холодным и теплым течениями воздуха и порождать аномалии в атмосфере.

…Нина Григорьевна, подоив корову Яну (названную так Дьяковым потому, что родилась в январе), поднялась к нам в башню, на которой, между прочим, укреплена табличка, официально подтверждающая, что это именно и есть «гелиометеорологическая обсерватория Кузбасса им. Камила Фламмариона».

Имя Фламмариона было увековечено Дьяковым за то, что тот первым связал поведение погоды с Солнцем. Астрономическое общество Франции разрешило присвоить имя великого своего ученого дьяковской башенке, а поселковый Совет, хотя и не мог припомнить подвигов Фламмариона в Гражданскую войну или в период первых пятилеток, уступил напору Анатолия Витальевича – узаконил имя француза в Темиртау.

– Ну что, есть пятна? – спросила Нина Григорьевна.

И, узнав, что нет, ушла смотреть приборы, шить или готовить.

– Моя жена, – сказал Дьяков с законной радостью, – как и жена Фламмариона, не омрачила мое существование ни разу в жизни. Когда его супруга умерла, Фламмарион сказал: «Она огорчила меня впервые».

О значении пятен я уже знал и поэтому не спрашивал Дьякова, но он все равно объяснил мне, что температура Солнца около 6000°, а пятен – 4000°, зато факелы вокруг достигают температуры 20 000° и существенно увеличивают солнечное излучение. Значит, надо следить за пятнами.

Дьяков доказал, что воздух может взаимодействовать с магнитным полем и вследствие этого изменять свою траекторию движения.

– Это вы открыли?

– Догадывалось несколько человек…

Но зато математическую модель взаимодействия главных потоков воздуха с геомагнитным полем Земли до него, кажется, не удалось создать никому. Чем больше Солнце ионизирует воздух, тем теснее его потоки взаимодействуют с магнитными полями. Воздушные потоки, подчиняясь законам Ампера, отклоняются влево. Теплый течет на восток и отклоняется к северу, а холодный – на запад, и тянет его тоже налево, но к югу. Чем больше под воздействием Солнца они ионизируются и сдвигаются, тем глубже циклоны. Так я это понял. Возможно, с ошибками. Но то, что Дьяков создал свою теорию на основе фундаментальных законов физики, тут я не ошибаюсь.

– Вот теперь вы ступайте к сестре моей Нины. Ее муж Василий Васильевич топит баню, а я вас подожду здесь.

А в Чугунаше – снег. Железнодорожник, прислонив к крыльцу лом, присоединяется к разговору.

– Тут кержаков много, – говорит он, – Пониклев, несчастный, тоже кержаком был.

– Да нет! Это он от нее веру принял, – вмешивается усатый дядя. – Тут примешь, когда девятнадцать детей.

– Двадцать, – говорит бородатый старик. – Первого она приспала, задавила во сне и дала зарок не травить их: сколь будет, столь и будет.

– Ничего положительного, если это у них из-за веры, а не из-за любви.

– Какая там любовь! Едешь мимо водокачки, где они жили, стираного барахла на веревке – как рота на постое…

– Чудные люди мир тешат, – говорит железнодорожник, – и соскучиться не дают. Верно я говорю?

– Верно, – соглашаюсь я, думая о своем.

«Да где ж тебя носит, Сапунов?» – удивляется динамик.

Телеграмма. Декабрь 1978 года. Дьякову:

«Главзерноминсельхоз СССР просит направить прогноз на весну и лето по ЕТС и восточным районам. Зам. нач. Главзерно Буряков».

Телеграмма от 2 июня 1979 года. Буряков – Дьякову:

«Уважаемый Анатолий Витальевич, выражаю признательность за предоставленный ранее точный прогноз. Прошу сообщить Ваши оценки погоды на предстоящий период».

Полтавский обком КПСС – Дьякову:

«Убедительно просим выслать Ваше мнение относительно погодной обстановки на весенне-летний период. Ваши прогнозы в значительной степени более вероятны, чем прогнозы нашей метеослужбы».

Свердловская железная дорога – Дьякову:

«В течение ряда лет мы пользуемся Вашими долгосрочными прогнозами по Юго-Западной Сибири. Хорошая оправдываемость прогнозов позволяет принять необходимые меры для обеспечения безопасного бесперебойного движения поездов. Просим сообщить данные о характере предстоящей зимы».

Саратовский обком – Дьякову. Волынский обком… Свердловский обком… Башкирский обком… Москва – Дьякову. Кустанай, Кемерово, Караганда, Томск… Дьякову, Дьякову, Дьякову…

Дьяков не пошел в баньку не из-за боязни простудиться. Живя в Горной Шории, он закалял себя ежедневными зарядками и хождением босиком до холодов. Он и Нину Григорьевну приучал, пряча ее обувь и таким образом заботясь о здоровье «своей преданной жены»… Просто он не наработал сегодняшний отдых.

С Василием Васильевичем Батраковым, чья крохотная банька оказалась замечательно жаркой, мы продолжили разговор о Дьякове, сидя на полке́.

– Ему для себя ничего не надо, – говорит хозяин. – Он всем помогает. На кого прошение напишет, кому в долг даст, хотя с этим у них не очень. Он телеграммы шлет за свои деньги. Хоть бы не писал «глубокоуважаемый» или «считаю своим долгом предупредить Вас»: каждое лишнее слово – деньги ведь. Но ему не возразишь. У него и поинтересней история была.

И поведал мне Василий Васильевич, как прислали Дьякову в помощники некоего Панарина. Как разместил Дьяков его с семьей в своей комнатке, как пожили гости, потом отделились и как спустя некоторое время написал помощник Панарин документ, что «не каждый день он видит Дьякова на работе». И отстранили Анатолия Витальевича от должности на пять лет. Никто, однако, из его адресатов этого не заметил. Потому что, считал Дьяков, они не должны были страдать только потому, что пострадал он сам. По-прежнему регулярно получали, кому требовалось, телеграммы с точными прогнозами и необязательными, с нашей с Василием Васильевичем точки зрения, но, безусловно, необходимыми для Дьякова словами: «Глубокоуважаемый имярек, считаю своим долгом предупредить Вас…»

Деньги на телеграммы он зарабатывал фотографией, по рублю за карточку, а Нина Григорьевна шила. И ходил он в ту трудную пору, как всегда, в берете, галстуке-бабочке и брюках-гольф, если лето.

А потом Василий Васильевич, уже в предбаннике одеваясь, рассказал веселую историю, как они в октябре вели корову из Мундыбаша, как Дьяков босиком шел по снегу и после ночевки под копной купался в реке Учулен, как делал зарядку и как, подходя к Темиртау, надел ботинки, чтобы земляки не сказали, будто он чудак. А потом, после того путешествия, Батраков буквально заставил Анатолия Витальевича выпить стопку. Тот выпил и сейчас же запел высоким чистым голосом романс Надира из оперы «Искатели жемчуга». А после не пил никогда.

Соседская старушка, услышав наш разговор через дверь, сказала:

– Ну и что он, хуже, что ли, что не пьет?

– Нет, не хуже, – сказал Батраков, – он по науке любит жить.

Любит. Но иногда думает о смерти, отчасти желая ее для себя, чтобы ускорить признание своих работ. Обаяние утраченного слишком велико для современников, которые стремятся стать потомками.

…Черный эбонитовый телефон, по которому дважды, перепугав телефонисток, звонили члены Политбюро, чтобы узнать про засухи и про перспективы лета, молчит. Лишь изредка Анатолий Витальевич позвонит в книжную лавку узнать, что нового привезли, или на почту – почему задержался «Новый мир», или «Иностранка», или «Природа», или еще какой-нибудь из полутора десятков прочитываемых им журналов.

А в столе молчит рукопись книги «Предвидение погоды на длительные сроки на энергоклиматической основе», которую он закончил тридцать лет назад. И которую могло бы изучать уже второе поколение метеорологов, а может быть, и предсказывать с ее помощью погоду не хуже Дьякова…

Почему не стояли в очереди за этой рукописью издатели, почему доктора и кандидаты, старшие и младшие сотрудники не толпятся в сенях в облаках пара? Странные прихоти у судьбы.

Я сижу в маленьком домике на пригорке рудничного поселка, смотрю на Дьякова, который отсюда видит весь мир, целиком охватывая взглядом процессы, не масштабные человеку, и понимаю, что напоминает он мне калужского учителя: тот увидел с Земли космос. Дьяков, в одиночку преодолев земное притяжение, увидел Землю целиком со стороны.

Константину Эдуардовичу повезло в жизни, он был признан и не забыт. Дьяков тоже был признан. Он был приглашен в 1972 году (когда предсказал ту самую засуху) на Всесоюзную конференцию по солнечно-атмосферным связям в теории климата и прогнозам погоды. В Трудах этой конференции были опубликованы данные, что он довел успешность декадных прогнозов для Западной Сибири до 90–95 процентов, а месячных и сезонных – до 80–85 процентов, что с помощью выявленных им закономерностей атмосферной динамики ему удалось предвидеть и дать предупреждение не менее чем за 15 суток более 50 значительных атмосферных аномалий, возникших над территорией Евразии и Атлантики, – штормов, тайфунов, ураганов, ливневых дождей…

Он был признан… В 1972–1973 годах имя его мелькало на страницах газет и журналов. Даже звуковой журнал «Кругозор» опубликовал портрет Дьякова. «Вот посмотрите. Эта рубашка, что на снимке, до сих пор цела. Она еще и чистая. Можно надеть…»

Но что-то в его жизни не устраивает нас. Или, точнее, в нашей жизни. Ведь то, что создал он, есть у него. У нас – нет. После бурных и недолгих восторгов – полное затишье. Может, мы действительно лучше чувствуем себя в наследниках?

А Дьяков тем временем встал из-за стола, рассуждая о том, как разумно устроена природа:

– Всякие неуправляемые материальные системы стремятся к хаосу. Мир состоял из хаоса, а теперь нет. Значит, что-то есть… Что-то управляет всем этим. Ньютон считал богом всемирное тяготение. Думаю, это не так, но есть всеобщая организующая сила! Безусловно!

Он поднял палец и так долго стоял, выразительно глядя на него. А я смотрел на седые волосы, выбивающиеся из-под берета, на клетчатую, с бабочкой, рубаху, чистую с 1972 года, на азартные глаза уверенного в своей идее человека и подумал: в погоде-то наверняка есть Дьяков – бог погоды.

А в Чугунаше – снег…

Мы стоим на крыльце припорошенной снегом станции.

– Вот и дед скажет, что не было у них любви, – не унимается железнодорожник.

– Была кой-какая, – отвечает дед.

– Где ей уместиться… Пониклев осенью ватные штаны наденет – весной снимет. А она в чистоте – санитаркой в доме инвалидов ума. Встретился ей молодой, лет двадцати семи, и все пошло под откос: и два десятка детей, и вера… А потом снялась она отсюда с новым, с инвалидом ума, как подвода ушла. Пониклев к дочери уехал, потом вернулся, забылся и умер. А дети кто где… Здесь никого нет.

– Только Пониклев сам, несчастный, в холме лежит, – повторяет дед.

К станции медленно подходит пассажирский поезд. Я прощаюсь, становлюсь на подножку и вижу местную продавщицу, открывающую замок, мужиков, вытягивающихся в цепочку по снежной тропинке к открывшемуся магазину, возле которого уже топчется пришедший за куревом инвалид со смытым лицом.

«Сапунов… Сапунов… Сапунов…»

Чугунаш погружается в снег.

Снег идет в Темиртау, в Горной Шории, во всей Сибири. Снег идет… Снег идет… Снiг iде… It snows… La neige tombe… Snezi… Het sneeuwt… Salju turum… Theluji yaanguka… Det sner… Cade la neve…

Снег идет. Во всем мире идет снег…

Когда он кончится?

Дьяков знает, Дьяков знает, но и он не может его остановить.

Боречка

Таких похорон не знала Одесса. Да она и такого гражданина не знала, как Борис Давидович Литвак. Город объявил траур, повесил флаги, перекрыл часть Пушкинской улицы, где на углу перед домом под ангелом последний раз явился этот невероятный человек. Чтобы тысячи… это не образ: многие тысячи благодарных людей, могли ему сказать спасибо и прощай!

Он ушел в День освобождения Одессы – его любимого праздника и оставил после себя не только улучшенных от общения с ним взрослых, но и Дело, важнее которого нет, – облегчать жизнь страдающим детям. В скорбном ожидании на втором одесском кладбище стояла невиданная ранее мною по длине и разнообразию очередь: политики, спортсмены, дети-инвалиды, актеры, дарители средств на Центр, скорбные одесские разбойники, пенсионеры, студенты… Вся Одесса. А казалось – мир.

Посланник ангела в Одессе. Он не укладывается в текст – Борис Давидович Литвак. Он выпрыгивает из строки, теснится в слове, он невыносимо объемен, мобилен и целеустремлен. Его страстность и азарт, юмор, самоирония вызывали у окружающих улыбку, в которой были влюбленность и вера. Потому что его друзья, а половина родной Одессы его друзья или ученики, не могли соперничать с этим восьмидесятилетним (ох, не подделал ли он документы в бурной молодости?) пацаном в убеждении, что единственное предназначение человека – делать добро другим.

– Это ты сам такое придумал? – слышу я его голос. – Ты же переодетый профессор.

Профессор ты, Боречка, ты академик и президент человеческих душ. Потому что ты о них заботился беззаветно, а они избрали тебя с твоими помощниками как пункт спасения последней надежды. После того как везде отказались от детей с ограниченной подвижностью, их приводили (и приводят) в «Центр» Литвака к ангелу. Или сразу приводят. Там не отказывают никому.

– Слушай, потрясающая история: привезли мальчика из Чечни. Первое время он рисовал черное небо и танки, а через месяц нарисовал солнце и цветы. Это что-то значит! Особенно если учесть, что он сам начал ходить. Знаешь, сколько детей получили у нас помощь? Совершенно бесплатно.

Знаю. Более двадцати тысяч ребятишек из Украины, России, Узбекистана, Казахстана, Югославии, Чечни… К двадцати тысячам детей прибавьте десятки тысяч родителей, бабушек и дедушек, братьев, сестер, друзей – и вы получите приблизительное число несчастных и благодарных людей. Многим из них Борис Давидович и его помощники вернули надежду на покой. Не знаю, есть ли где в мире лечебное заведение, подобное тому, что в трудные, мертвые для строительства времена выросло на наших глазах в Одессе на Пушкинской улице, со своим выставочным залом, кукольным театром (который курирует Резо Габриадзе), обычным театром, крытыми спортивными площадками для нездоровых мальчишек и девчонок, с потрясающей диагностикой и оборудованием для страдающих ДЦП, с квалифицированным и внимательным персоналом. Ко всему этому добавим компьютерный центр, где детей учат возможной профессии, и гостиницу на двести мест, для мамаш с ребятишками, с лечебным бассейном, спортивными залами, столовой и садиком с «элементами диснейленда», и часовню…

Официальное название этого чуда «Центр реабилитации детей-инвалидов Одесского областного фонда “Будущее”». Но таблички у входа нет, чтобы не травмировать посетителей словом «инвалид». На угловом эркере огромный ангел, которого в дар Центру вылепил одесский скульптор, «чудесный хлопец» Миша Рева. Ангел покрыт сусальным золотом, подаренным другим «чудесным хлопцем», нью-йоркским скульптором Эрнстом Неизвестным.

Девочка Катя, облаченная в голубой костюмчик вроде высотного пилотского скафандра, только с резинками вместо трубок, держа в руках два длинных посоха, преодолевала круг за кругом пространство большого светлого зала. А в центре его находилось препятствие – обычный, чуть выгнутый мостиком гимнастический мат. Красивое личико Кати было искажено взрослой сосредоточенностью, но ее мало волновало, как она выглядит со стороны. Она не обращала внимания ни на замершую у двери маму, ни на обаятельную докторшу, ни на меня. У Кати была высокая и сложная цель – сделать следующий шаг после предыдущего. Она двигалась по определенной ей орбите, как маленькая, несовершенная пока в своем движении Земля. Такая же сложная, необходимая природе и прекрасная.

Девочка боролась за свое право нормально жить. Нормально – это как мы, всего лишь. Только она эту норму заработает, завоюет, обретет и будет ее ценить в себе и других. А мы получили в дар и потому ведем себя безрассудными транжирами. Не все, не все…

Вот Борис Давидович… Он тоже накручивал круги, зарабатывая, завоевывая и обретая. Как Катя. Только с координацией у него был полный порядок, и на своих шустрых с естественным изгибом ногах он двигался быстро по полю жизни с мячом и без мяча. Он был хорошим футболистом и неплохим учеником до четвертого класса. Между неоконченным начальным и завершенным высшим образованием у него было много дел. Он помогал своей маме – рабочей завода «Кинап» – выживать, потом выживал сам, таская микрофон на Черноморской кинофабрике, работая слесарем на мамином заводе, служа в армии, откуда его не хотели отпускать потому, что таких левых полусредних и в классе «А» было немного. Вернувшись на завод, он по купленному (или подаренному) аттестату зрелости, которая наступила у него рано и в государственном подтверждении не нуждалась, поступил и блестяще закончил институт. Став дипломированным специалистом, он возглавил кафедру физвоспитания в техникуме и затем Одесскую детскую юношескую спортшколу № 2, где пребывал директором до последнего дня.

На этой контурной карте жизни Бориса Давидовича Литвака не читаются рельеф, высоты и впадины, бурные пороги и широкие разливы, однако схема жизни его, скупо и бедно представленная вам, дает понять, что, во-первых, до достижения им шестидесяти лет он никаким образом не был связан с идеей создания уникального лечебного учреждения и, во-вторых, будучи идеалистом, свято верил в возможность построения справедливого общества.

Ну что вы тянете руку, читатель? Купленный аттестат зрелости – даже не для Одессы криминалом не считался. Всё, садитесь! Что это за тип был Борис Давидович? Уникальный это тип. И – лучший человек.

Термин «лучший человек» я впервые употребил применительно к моему другу Мише Чавчавадзе (художнику, глубочайшей и нежнейшей личности), который осиротил мою дружбу. «Лучший» – это не сравнительная степень, а класс людей. Лучшими были Миша, был великий детский хирург Вячеслав Францев, украинская крестьянка-художница Мария Примаченко, Андрей Дмитриевич Сахаров… По моим меркам, Боречка тоже лучший. Хотите – «из лучших». Если ревнуете к слову. Он был невероятно живой и, что особенно бросалось в глаза, честный и бескомпромиссный боец.

Никакие высокие посты и звания для него ничего не значили. У него был один авторитет: «человек-красавец» – добрый, щедрый, способный на поступок.

Когда Утесов (Утесов!) приехал в Одессу и в первом ряду стояли коляски с инвалидами, которые вместе с остальными обожателями просили его спеть на бис «Ты одессит, Мишка!», а он не спел и был забросан костылями, Боречка обиделся на Леонида Осиповича. За то, что после этого случая тот больше не захотел приезжать в по-прежнему обожающую его Одессу, хотя везде напоминал, что он одессит. Отношение к этому факту Литвак не мог не высказать кумиру. И высказал прилюдно.

Другой случай из ближнего времени подтверждает, что Боречка плохо усваивал поправки на персон и обстоятельства. Когда супруга бывшего президента Украины Кучмы, побывавшая в Центре и под впечатлением увиденного пообещавшая участие, спустя полгода спросила Литвака, были ли у него министры из Киева и помогли ли они, тот ответил:

– Были. Не помогли. Но я не внакладе.

– Почему?

– Потому что они ничего не украли.

Для заполнения красками карты жизни этого идеалистического максималиста приведу два записанных мною рассказа Бориса Давидовича.

Верочка, Вася и Бабочкин. «Я работал микрофонщиком на Черноморской кинофабрике. Сорок пятый год, мне пятнадцать лет. Фильм снимал Бабочкин. Пустой, как барабан, фильм, где этот Бабочкин – командир корабля “Неистовый”. И весь смысл картины, что эсминец не идет быстрее шести узлов.

Теперь слушай: у нас в цехе работал водитель Вася, на “студебекере” – большом трехосном грузовике. Что представлял из себя этот Вася? Он был потрясающий мужик, откуда-то из России. Он сожительствовал с нашей уборщицей Верочкой. Они очень красиво любили друг друга, и все было в порядке. У Васи не было руки. Культя одна. Он был изранен в куски. Семья погибла где-то в России. Все потеряно. Пока война – он годился и такой. Будущего такие люди не представляли. Их было много после войны, но я оказался около этой трагедии.

Короче говоря, 9 мая меня послали на подсобное хозяйство кинофабрики. Вася прилетел за мной на “студере”: “Боря, победа!” Я стреляю из его пистолета в воздух, потому что он одной рукой держит баранку, а второй нет. Вечером в девять часов Вася застрелился.

Потом я вспоминал, он говорил: “Вот пришла победа, а дальше что?” Всю свою любовь к Васе мы адресовали Вере. Мы трогательно к ней относились. Красивая баба цыганского типа, мировая.

И вот Бабочкин снимает эту ленту о “Неистовом”: комбинированные съемки, над бассейном на тросике летает самолетик, который якобы бомбит эсминец. Надо было так случиться, что Верочка, подметая, зацепила веником этот маханый трос. И тут товарищ Бабочкин, которого ненавидела вся студия, потому что, получая десять тысяч в месяц, он ждал, когда кассирша, которая получала триста, даст ему двадцать пять копеек, так этот Бабочкин говорит Верочке: “Ты, сука!” Я подлетаю к нему и говорю: “Извинись, сволочь!” – “Перед тобой, сопляк, или перед этой?..” Опять ее оскорбил. То, что он крупнее и может побить меня, не волновало. Но до драки не дошло. Между нами встал Лёка, блатной, который ходил на темные дела как к себе домой, он мог оступиться, провалиться в подвал и через десять секунд выйти оттуда с лотком пирожков – я пристроил его плотником, монтировать декорации. Подлетел этот Лёка, поднял его в воздух и сказал: “Если ты смог замахнуться на Борю – я даю двенадцать часов, чтоб тебя не было в этом городе, или ты покойник”. Тот посмотрел в глаза Лёке и понял, что он не шутит. На следующий день группа уехала в Ялту доснимать фильм».

Петух и священник. «В Одессе есть солнечный пацан Эдик Хачатрян. Он учился на атомном факультете, по-моему, потом пошел в предприниматели и с девяностого года стал кормить несколько сот старух голодного народа. У него свое подсобное хозяйство, там он что-то создает. Короче, потрясающий человек. Его друг построил дом, и Эдик пригласил нас посмотреть, как главный армянский священник Украины Натан будет освящать дом этого Артура. А пока все стоят во дворе. Это дачные места. И там на воткнутом в землю пруте я обнаруживаю красавца петуха.

Я спрашиваю Артура: отчего это петух один? Где куриный народ, который он должен обслуживать? Тот отвечает, что по обряду его надо зарезать, когда священник войдет в дом.

Появляется католикос, я ему говорю: “Во-первых, Натан, что это за имя?” Он говорит: “У армян есть и такое”. Тогда второй вопрос: “Вон там сидит петух-красавец, мне сказали, что его должны зарезать после вашего прихода. Вы не могли бы этот обычай на сегодня отменить?” Он мне отвечает: “Считай, что он остался жить, все в полном порядке”, – и что-то тихо говорит Эдику.

Когда все сели за стол, я поднялся и, не поверишь, стал говорить про католикоса и про религию. Оказывается, можно делать добрые дела, изменяя обычаям. Вот только что остался жить петух, ему купят курей (так в Одессе называют кур), он их будет топтать, те будут нести яйца, в семье одиннадцать человек – им будет что кушать. Да и сам факт жизни петуха немаловажен. Я заканчиваю тост за священника, очень теплый, и мы выходим покурить. И тут (слава богу, много свидетелей!) я вижу на том же самом пруте на одной ноге стоит петух. Я протягиваю руку, этот красавец прыгает на нее и кладет мне голову на плечо. Все стоят обалдевшие и смотрят молча. Вот и все. Это значит, что на земле всё – благодарное».

Не всё, как мы знаем. И Боречка знал, но очень хотел, чтоб так было.

Но даже если согласиться с ним, все равно не понять, почему директор спортшколы олимпийского резерва, куда принимают не только способных юных баскетболистов, волейболистов и кого там еще, но и лениво двигающихся пухлых одесских детей, вдруг задался фантастической задачей построить в центре города заведение для тех, кто лишен движения.

В 1955 году у Бориса и Риммы Литваков родилась дочь – Ирочка. Родной завод из уважения выделил им жилплощадь не в четырехкомнатной коммунальной квартире с четырьмя счетчиками, а в двухкомнатной с одним соседом, громадным шлифовщиком Федей Даниленко, его женой Нилой и дочерью – ровесницей Ирочки.

– У тебя жена и дочь, у меня жена и дочь. Никаких отдельных счетчиков, замков в дверях и графика уборок. Строим коммунизм в одной отдельно взятой одесской квартире.

Случилось так, что Федя недолго прожил при коммунизме. Получив на работе туберкулез, он отправился в санаторий, где познакомился с председательницей колхоза из-под Умани, куда и отправился, предпочтя коммунизму свободу. Жена его на этой почве немного тронулась умом. Она высовывалась в окно и кричала: «Боря построил коммунизм!» – и размахивала лиловой майкой невозвращенца.

– Так я понял, что с коммунизмом надо поаккуратней.

Фединой девочке Литвак помог поступить в институт, а своя – Ирочка – в помощи не нуждалась. Умная, невероятной доброжелательности, она, закончив с отличием филфак университета, пошла работать в пароходство, где стала общей любимицей. То, что у нее рак, Ирочка поняла вместе с врачами, которые опоздали с диагнозом. Она сказала Боре, который ее любил, как никого в жизни: «Папа, твои тренеры ходят по школам, выбирают самых высоких, здоровых и красивых, самых готовых к жизни людей. Ты не хотел бы подумать о слабых и больных, которые ничего не могут сами, которые обречены, если им не помочь?..»

– Ты знаешь, Юра, я абсолютно уверен, что она была от Бога. Для себя она просила – похоронить просто, чтоб была плита и трава. Для других – моего участия в их судьбах. Она дала мне это задание, думая и обо мне. Она дала мне работу, оставив одного по эту сторону жизни. То, что я делаю это, исполнение ее завещания.

На сессии горсовета депутат Литвак «поднял вопрос» об отселении двух аварийных домов рядом со спортшколой. Председатель горсовета Валентин Симоненко, с которым Боря ходил в горы, поддержал Литвака. Решение приняли, но как его осуществить, не знал никто. Город денег не давал.

Литвак двигался по своей орбите, уговаривая, требуя, объясняя. Никаких пустых скандалов. Отказ – активные действия: выступления на городских сессиях, в прессе… Но самое главное происходило в Боречкином кабинете в спортшколе, где собирались достойные люди и в присутствии любимой дворняги Джульки разрабатывали планы реализации благороднейшего дела, как военные операции.

Один раз «очень красивый человек», директор припортового завода Валерий Степанович Горбатко (который, когда пришло время, оплатил Центру окна и остекление эркеров «по западной технологии» и помогает сейчас), сказал: «Боря, поезжай в Америку, там, в Америке, есть некто Стентон, он у них по количеству денег что-то вроде бывшего Хаммера. То, что ты затеял, одному, даже с нашей помощью, не поднять».

Боря берет разные письма, а также те доллары, которые Ирочка «наплавала» на загранрейсах, покупает на них билет, летит в Америку и кладет бумаги перед Стентоном. Тот их отодвигает: «Мы на этом языке не разговариваем, призывы нас не интересуют. Давай бизнес-план – я помогу, идея хорошая».

Боречка возвращается в Одессу. Проектанты вымеряют каждый сантиметр и определяют, что всё, вместе с оборудованием, будет стоить 14 миллионов долларов. (Запоминайте цифру!) Смета переплетается чуть ли не в кожу, и Боречка, опять на Ирочкины деньги, летит в Америку.

Стентон принимает его для того, чтобы сказать: «Когда я обещал, у меня были деньги, а теперь их нет».

– И что ты почувствовал?

– Состояние человека, который подошел к машине попи́сать, машина ушла, и нетрудно догадаться, с чем он остался в руках. Но я решил Центр все равно построить. Эта история сыграла решающую роль в том, что я понял кто есть кто.

И он построил! Все затраты на строительство и оборудование составили (внимание!) 2 миллиона 147 тысяч гривен, это даже не 400 тысяч долларов.

– Тебе объяснить, как это происходило? Ну, например: четырнадцать лет я работал в автомеханическом цехе, у меня было огромное количество босяков, которые теперь работают начальниками среднего звена: механизированные колонны и все такое. Их техника работала практически бесплатно. Я звоню бывшим воспитанникам спортшколы – и они помогают, просто живым порядочным людям – и они делают то, что могут, а иногда то, чего не могут, но делают. Юра! Директор треста «Бурвода» Иван Иванович Чижов дал 136 труб, каждая длиною 17 метров, для фундамента – практически бесплатно!

Бюджетные деньги – 50 тысяч долларов – выделил нам бывший мэр Эдуард Гурвиц. Сначала мы с ним конфликтовали, но потом он понял, хватило силы повиниться и помочь в расселении снесенных домов на финальной стадии стройки и передать нам детский сад – для больных детей.

Что тут творилось! 70 человек рабочих стояли во дворе, я, как Ленин на броневик, влез на крыльцо и рассказал им, что́ здесь будет. Слезы у них были пять минут, а работали они, не разгибаясь, семь месяцев…

Кто-то давал благотворительные концерты, кто-то – деньги, ученики спортшколы работали кто с утра, кто до вечера, пианино бабулька подарила и банку варенья. Это все здесь! До копейки. Я отвечаю памятью…

Так строили храмы, миром. Всем миром.

Борис Давидович Литвак помнит каждого человека, который поддерживал идею материально или морально, но называть их в разговоре не хочет, опасаясь случайно кого-нибудь пропустить. Но и всех, кто мешал, он тоже помнит.

– Зло должно знать, что оно зло. Ты думаешь, что я сумасшедший, что я настроен на конфронтацию. Да я готов целоваться с властью, лишь бы она этого стоила. Бог с ним, с состраданием, но элементарная совесть у этих людей должна быть… Ты бы посмотрел, из каких дыр приезжают несчастные, искалеченные дети и родители на лечение. Бесплатное. Им некуда деться, кроме нас, в этом мире.

Лена Ватан (еще один рассказ Бориса Давидовича). «Это был девяносто пятый. У меня в разгаре стройка. Все очень сложно. Напряженка дикая, а ко мне приехал священнослужитель из Балтимора. Он еще и немножко дантист. Я говорю: “Пол, помоги чем-нибудь”. В это время во двор спортшколы въезжают женщина и какое-то существо на фанерке с колесиками. Они вкатываются в кабинет, и мама этого существа говорит: «Помогите, вот девочка моя». Не знаю, откуда они обо мне узнали, но попали по адресу. Вот точно в сердце, которое от одного взгляда чуть не оборвалось.

На досочке с колесами сидел комочек, рук нет – обрубки, ног тоже нет. Что-то недоразвитое. Лицо хорошее, умненькое, и худенькое тельце. Всё. Было ей пятнадцать или семнадцать – не разобрать…

Женщина стала рассказывать историю – валидол не поможет. Она родила ребенка, в роддоме ей сказали, что он не жилец, и она, даже не посмотрев на дочь, выписалась и уехала в Днепропетровск к старшему сыну. А муж был в это время на Севере на заработках, и она ему правды не сказала… Прошло время, муж вернулся, и тут приходит письмо, что в каком-то интернате их живая дочь. Она признается мужу, что отказалась от ребенка, и они решают дочь забрать…

Короче, я говорю: “Пол, ты хотел организовать помощь для стройки? Увези Лену в Америку и сделай ей протезы. Это и будет помощь”. Пол помог, но она не может протезами пользоваться. И по-прежнему рисует, держа карандаш в колечке под локтем. Она тут нарисовала “Тайную вечерю”, ты меня знаешь, я могу соврать? Так вот, лучше оригинала…

Чтоб долго не говорить: я забрал ее к себе в Центр, она работает администратором нашего выставочного зала, маму зачислили санитаркой; губернатор, который нам помогает, как никто, ты знаешь, Сергей Гриневский, обещал дать ей комнату.

Она очень добрая девочка и декларирует это. Только доброта спасает или добро – ты там сам разберешься (ты же переодетый профессор), но мысль ясна. И еще Лена – символ преодоления. А преодоление – это главное, что в Центре нужно».

P.S. Никакого резюме. Просто скажу: Борису Давидовичу Литваку, «какой он ни есть» (это его выражение), ангелы на земле полностью доверяли вершить дело.

Теперь уже – доверяли. Он ушел к ним.

Порог сердца

«Уважаемый Владимир Владимирович! Бесконечно благодарны Вам за спасение Надежды. Сочиненное Вами лечение спасло нашу Капельку – было ей 4,5 месяца! После второй Вашей операции она бегала босиком летом в деревне. Никто из тех (и врачи тоже), кто видел нашу фиолетовую Надежду – а именно такой она родилась, – не верил, что ее можно лечить. Да будет свято имя Вашей матери, родившей такого сына.

С уважением, Зинаида Алинцева, г. Кириши».

«Начавшая (в середине XVII века) свое замечательное служение Св. Церкви при Анчисхатском храме фамилия Алексеевых-Месхиевых стала средоточием и рассадником образованности по всему царству: певцы, книжники, проповедники, каллиграфы не оскудевали в этой фамилии в продолжение 200 лет… Знаменитый католикос Антоний I был воспитан под ближайшим руководством протоиереев Давида, Алексия и живописца Григория – Алексеевых-Месхиевых…»

Автор изданной сто лет назад работы «Анчисхатский собор в Тифлисе» Карбелашвили, описывая Месхиевых, из светских назвал художника Григория…

Врач Сардион Алексеев-Месхиев (первый из тбилисских медиков, получивший высшее образование в России в середине XIX века) дал жизнь гуманитарной ветви семьи. Владимир Сардионович – основатель профессионального театра в Кутаиси – родил двух сыновей и двух дочерей. Дочери стали актрисами. Один сын погиб на войне, другой – Владимир Владимирович – был знаменитым адвокатом и министром меньшевистского правительства. Следующий Владимир Владимирович – отец нашего героя – архитектор, красивый и достойный человек. У него родились близнецы: Георгий – теперь известный сценограф и Владимир (Ладо) – хирург. Художник и врач.

Две первые из светских профессий Месхиевых воплотились в братьях Алекси-Месхишвили.

Мне замечательная родословная стала известна на тридцатом году нашего знакомства. Но она ничего не добавила к образу Владимира Алекси-Месхишвили. Так получилось…

Его предшественник в области детской сердечной хирургии великий и прекрасный Вячеслав Францев обладал исключительными нравственными качествами и виртуозным мастерством, имея за плечами родословную семьи путевого обходчика из-под Мурома. Но вырос достойным человеком.

Может быть, важно, что предки их, трудясь – все равно в какой области, – привили им привычку жить по принципам морали. Без определения: коммунистическая, демократическая, религиозная. Эта абсолютная категория была воспринята без усилия, как норма, но обеспечила и Францеву, и Месхишвили, двум – как говорили в старину о врачах такого класса – светилам, трудную и неуютную везде, кроме как за операционным столом, жизнь.

Это Слава, наш друг Вячеслав Иванович Францев, наше мерило достоинства, давным-давно сказал:

– Володя Месхишвили – настоящий хирург. А будет – блестящим.

Я знал тогда Ладо понаслышке. Говорили: врач от Бога, одержимый, обязательный не по-московски, избегает больших компаний. Знает музыку, любит джаз, старые книги, старые фотографии. Почти не пьет, но великолепно разбирается в винах (видимо, это от дяди, который закончил Академию вина в Париже, за что был репрессирован). Но… на все, включая семью, он тратит неизмеримо меньше времени, чем на хирургию. Четырнадцать-пятнадцать часов – клиника, остальное – другие радости и сон.

К другим радостям относятся сын, жена, букинистические магазины и «блошиные рынки», на которых он находит виниловые диски для проигрывателя в 33 оборота и русские книги. За несколько дней до моего приезда в Берлин он купил прижизненное издание Пушкина за 4 марки и за 3 – «Очерки Кавказа» Евгения Маркова с одной акварелью, 310 картинками и рисунками.

Накануне операционного дня он сидит на диване и листает книгу. Жена Владимира Владимировича Нана в подвале стирает горы одежды, которые она набрала у знакомых для детей интернационального приюта под Тбилиси. Потом она уложит добро в десятки коробок, накупит новых вещей и игрушек на собранные деньги и сама отвезет и раздаст их ребятам. Сын, младший Ладо, вольно разговаривающий на пяти языках и фотографирующий лучше нас с его отцом, носится по ночным кафе, развозит пиццу, зарабатывая себе карманные деньги на пленку.

– Вот, – говорит Ладо-старший, застыв на открытой странице «Очерков Кавказа», – нашел. Ты оправдан. Слушай: «Странно забывать, что именно досуг, именно известное право лени есть одно из условий благополучия, к которому стремится человек не только с личной, но и с общественной точки зрения. Это есть самое практическое и самое осязательное проявление свободы человека, свободы тела и духа его, точно так же, как обязательная работа есть самое наглядное выражение человеческого рабства, с которым его связывает не только внутренний смысл, но и общий корень слова».

Тут Владимир Владимирович Алекси-Месхишвили радостно смеется. Потому что этой свободы он лишен.

– Я сниму тебе ксерокс. Идешь со мной завтра на операцию? Тогда спать. Подъем в 6 утра.

Квартира у одного из лучших детских хирургов маленькая, похожая на московскую скромностью и вкусом. В этой квартире, когда сын в отъезде, может разместиться и гость. Иногда случается ночевать и больным из России и ближнего, но стремительно отдаляющегося зарубежья.

Дело в том, что гордость и, смею вас уверить, честь отечественной детской кардиохирургии работает в Herzzentrum, а следовательно, живет в Берлине. Вот уже более двадцати лет.

За эти годы в Германии выдающийся мастер, которому подвластны все практикуемые в мире операции, связанные с пороком сердца, прооперировал тысячи детей. Тех, кто узнал о нем не от врачей большей частью, а от осчастливленных уже им родителей. Дома врачи зачастую объясняют, что операция нереальна. Иногда и правда нереальна, но таких случаев гораздо меньше, чем тех, о которых можно сказать: реальна, если оперировать будет Алекси-Месхишвили.

Я стараюсь несколько отстраниться от образа близкого друга, который являет собой недостижимый для меня уровень преданности делу и обязательности. С ним нелегко: он делает все, что обещает. Все. Он ни на секунду не выходит из состояния зависимости от человека, обратившегося к нему за помощью.

…По темному еще Берлину мы доехали до «Сердечного центра». Ладо стал готовиться к операции, а я рассматривал скромный кабинет профессора, увешанный фотографиями, снятыми самим Месхишвили. Грузия, карточки сухумского периода его работы, московского. Огромное количество слайдов, сотни научных журналов с его статьями, коробки с нитками и прочим хирургическим добром, которым он щедро одаривает изредка приезжающих к нему поучиться соотечественников.

– Ты готов?

Операционная, куда мы попали, переодевшись, стенами из нержавейки и обилием аппаратуры напоминала отсек космического корабля из фильма о мрачном будущем. Вся команда стояла наготове. Ладо определил мне место за низенькой занавеской со стороны головы ребенка в метре от операционного поля.

Саму операцию описывать не буду. Когда бывший шеф Алекси-Месхишвили академик Бураковский привел однажды смелую женщину-летчицу Марину Попович и она увидела раскрытую грудную клетку, а в ней живое сердце, ей стало дурно. Естествен страх при виде этого противоестественного пейзажа. Особенно когда наблюдаешь его впервые. Но я был подготовлен наблюдением за операциями Францева в Москве и теперь больше следил за поведением Ладо, пытаясь угадать его чувства.

– Ну что, угадал? – засмеялся он, когда после операции мы пили чай в рационально и скупо обставленной комнате в оперблоке. – Что ты там мог рассмотреть – шапочка, бинокулярные очки и маска. Фантазируешь. Да? Не надо. Я знаю, что я должен сделать, как точно сделать. И сроки.

– Какие сроки?

– Чем быстрей, тем лучше. Я оперирую быстро. Конечно, когда случается непредвиденная ситуация, возникает…

– Чувство страха…

– Какой страх? Нет никакого страха. Возникает состояние такой концентрации, что шепот в углу операционной кажется громом. Тут отключаешься вообще от всего.

– Ты не кричишь в операционной?

– Нет, а здесь это вообще не принято, лишние секунды уходят на произнесение мусора.

– Ты подвержен страсти?

– Наверное. Страсть – это увлечение новой идеей или операцией, которая должна обязательно быть результативной. Ну да, мне хочется сделать что-то, что не делаю сейчас. Но таких операций очень мало. Главным образом из-за сомнений в их целесообразности. Когда отдаленные результаты не проверены.

– Ты ощущаешь миссию – спасти ребенка?

– Что за пафос! Ты провоцируешь меня? Хирургия – это в какой-то степени наука, но, с другой стороны, это… рукоделие, ремесло. Высокие слова и мысли приходят в голову кому-то постороннему, кто плохо ее знает. Со стороны кажется, что ты только и делаешь, что спасаешь жизнь. Так получается, да, но ты-то просто делаешь свое дело. Буднично… Так, пошли посмотрим больного.

– Кто он?

– Мальчик.

– Маленький?

– Шесть дней.

Вторую операцию я отстоял, как и первую, наблюдая за будничной работой. Крохотное сердце билось ровно. Спустя час Алекси-Месхишвили посмотрел на ассистента, кивнул и, незаметно покинув операционный стол, сел у стенки, занося что-то в журнал.

– Трудный случай, – сказал он.

– И что будет?

– Ничего не будет. Отвезут в реанимацию и через неделю выпишут. Ты видел сердце? Крохотное… Нет? Бывают еще меньше, я прооперировал мальчика 800 граммов…

– Жив?

– Жив и здоров.

В этом месте мне захотелось пофилософствовать о романтизме и таинственности сердечных операций. Зная Ладо, я удерживаюсь от рассуждений, чтобы не испытывать неловкости. Однако:

– Когда-то Францев рассказал мне, что, впервые увидев во время операции пустое пространство вместо сердца, он подумал, что на этом месте должна быть душа.

– Он лучше других знал, что там на самом деле. Там – место сердца, но ощущение в первый раз сильное. Когда привыкаешь, это становится будничной вещью.

– Но сердце обладает магией? Это не обычный орган?

– Ну, есть у людей представление, что сердце связано с душой.

– Это не так?

– Не так, разумеется. Возьми Гиппократа (хочешь прочесть – у меня есть), он считал, что сердце содержит душу и воздух. Это, конечно, не соответствует действительности. Человек ощущал этот орган в себе, если волновался, радовался. Но он не ощущал поджелудочную железу. Поэтому и возникает романтический ореол вокруг сердечной операции. С мозгом то же самое.

– Скажи, Ладо, можно доброе сердце отличить по виду от злого?

– Нет, конечно. Если мы говорим о здоровых сердцах, то они – как у Толстого семьи. Все здоровые сердца похожи, но не одинаковы. Образ сердца разный. Но этот образ не связан впрямую с характером человека. Внешне, во всяком случае.

– Но человек, которому меняют сердце, меняется вместе с ним?

– Меняется. Не потому, что сердце содержит в себе душу другого человека, а потому, что он, уйдя от неминуемой смерти, еще острее боится умереть. Он бережет сердце, выполняет все, что говорят врачи. Ты видел здесь людей с марлевыми повязками? Это всё пациенты с пересаженными сердцами. В самой операции ничего сложного нет. Она гораздо проще, чем операция сложного порока. Там ничего не надо придумывать. Само пришивание длится где-то тридцать-сорок минут. Сложность не в хирургическом акте. Послеоперационный период, преодоление отторжения, создает огромные трудности. И подготовка. Точнее, доставка донорского сердца. Обычно это все происходит по ночам. Требует точнейшей координации и быстроты. Мне приходилось участвовать в этих экспедициях. Гонка на автомобиле в сопровождении полиции, самолет, взлетающий, как только сердце вносят на борт, вертолет из аэропорта в больницу (тут есть посадочная площадка). Бригада, готовая к немедленной работе. Сердце не может долго ждать.

– Детям тоже пересаживают сердце?

– Ну да. Правда, это еще сложнее организовать. И донорские детские сердца еще большая редкость.

– Может ли хирург стать звездой?

– Бернар пересадил сердце первый в мире и стал звездой, но на этом закончились его хирургические достижения. Он стал публичным человеком, предметом обсуждения и участником разных не связанных с медициной действий. На создание образа у настоящего врача не должно быть времени.

– Ты делаешь 300–350 операций в год. Исключая выходные, отпуск, командировки, по две операции в день. Получается, около четырех тысяч детей ты прооперировал.

– Здесь, в Берлине, и две тысячи в Москве. В свое время мы считали, что в Советском Союзе рождается 40 тысяч детей с пороком сердца. И половину из них хорошо бы пропустить через операционную сразу после рождения. Бакулевский институт не мог помочь всем. На периферии еще сложней. Сердечная хирургия требует колоссальных затрат. Здесь общество осознало, что не железные дороги, а уровень медицины определяет степень цивилизованности. Здесь никто не ворует и не берет взятки. Подарки не приняты. Больной говорит спасибо и уходит. Это норма. Он имеет право на помощь, врач обязан по профессии помочь.

Ладо приехал на хирургическую конференцию в Сибирь, сделал там доклад и пару операций и вернулся удрученный. Его расстроили не только пустые залы и полные врачами буфеты во время докладов, не только нежелание значительной части хирургов учиться, но абсолютное бесправие больного и безответственность медицины. Нам не нужны не только больные, но и здоровые граждане. Они мешают государству: съедают много, тратят электроэнергию и воду, хотят занимать квартиры и отбирать у страны деньги, которых едва хватает. Они хотят жить, не хотят болеть, и больше того – они размножаются.

Поэтому здравоохранение наше можно трактовать как охранение здоровых от больных. Что сотворит врач, то и сотворит. Больной гражданин защищен еще меньше здорового. Никто не спросит, никто не осудит за испорченную или неисправленную жизнь. Власть врача над больным безгранична. (Я не говорю об исключительных докторах, которые достойны поклонения и благодарности и которых немало.)

– Ты чувствуешь власть над человеком, который ложится на операцию?

– Его судьба зависит от меня, но власти над ним у меня нет. Над другим человеком – какая власть? Только над собой. У меня ответственность колоссальная. В Англии один очень известный хирург был приглашен в частную клинику, где соперировал больного. Блестящий хирург. Но он больного после этого ни разу не посмотрел. Понимаешь? И больше его не приглашали.

– А ты – смотришь?

– Сейчас задаешь этот вопрос для кого? Ты же знаешь, я пять раз в день смотрю больных, когда их оперирую. Между прочим, Бураковский был такой человек – очень ответственный по отношению к больному, он приходил рано и смотрел, и в субботу, и в воскресенье. Человек старой школы, он учился у больших хирургов. Другие были моральные критерии. А потом все общество стало коррумпированным. Единицы остались вне этого, а остальные – знакомые, знакомые знакомых, чьи-то дети, нужные люди, и все деградировало в конце концов. Жаль! Двадцать один год я провел в Институте имени Бакулева. И мне кажется, сделал немало.

Из справки о творческом вкладе Алекси-Месхишвили, представленной на соискание Госпремии СССР 1986 года, подписанной директором Института сердечно-сосудистой хирургии имени Бакулева академиком АМН В.И.Бураковским:

«Являясь руководителем отделения интенсивной терапии и реанимации для новорожденных и грудных детей с врожденными пороками сердца, В.В.Алекси-Месхишвили в течение многих лет возглавляет научно-практическую деятельность в этой области в СССР.

Разработанные впервые в СССР им и под его руководством важнейшие аспекты проблемы интенсивной терапии носят оригинальный характер, в ряде случаев выполнены впервые в мире…

В.В.Алекси-Месхишвили… выполняет сложнейшие операции на сердце у грудных детей, обладает самым большим опытом в СССР в этой области».

Да, Ладо работал блестяще, но стиль его жизни несколько расходился с принятым тогда в работе и карьере. Он считал, что совместные выпивания, по субординации и без нее, не увязываются с родом работы, которой посвятил жизнь. Он, грузин, никогда не приглашал домой на «нужные» кутежи. Друзья приходили к нему, он был радушен и обаятелен, но среди вечера мог исчезнуть на тридцать-сорок минут, чтобы проделать обязательную пробежку, необходимую, как он считает, для поддержания формы.

Он высказывал по наивности и прямоте некие вещи, которые хотели сказать многие, но не говорили. Его перестали пускать на конгрессы за границу. Три года выдерживали уже в перестроечное время. Он продолжал оперировать и строить вместе с командой уникальное свое отделение.

Месхишвили приехал в Западный Берлин в крупнейший европейский сердечный центр, увидел новые хирургические возможности и попросил отпустить его на стажировку:

«Владимир Иванович! Пишу это письмо, надеясь на Ваше понимание и доброе ко мне отношение… Я получил от профессора Хайнера приглашение поработать в течение года в руководимом им центре кардиохирургии. Этим мне предоставляется уникальная возможность в течение упомянутого времени детально и изнутри ознакомиться с самым современным уровнем хирургии сердца».

Бураковский был яркой фигурой. Широк, красив и знаменит. Он любил Ладо. Может быть, этот шаг Алекси-Месхишвили оскорбил в нем чувство доброжелательного патрона и он не понял всепоглощающей страсти Ладо знать и уметь все в сердечной хирургии.

«У тебя не хватило чисто профессиональных навыков, – писал академик в ответе, – творческого запала, а в силу свойств характера – и коллегиальности. Таким образом, как с профессиональной, так и с общечеловеческой точек зрения ты нам давно уже стал ненужным. Более того, ты стал тормозом прогресса, что и наблюдается вот уже больше года…»

Теперь Владимира Ивановича нет, и не с кем обсудить или решить эту драму. После ответного письма академика, написанного, думаю, в свежей обиде, Бакулевский институт, наша медицина и дети на годы потеряли профессионала, который, по словам того же Бураковского, «выполняет сложнейшие операции на сердце у грудных детей, обладает самым большим опытом в СССР» (а теперь, скажем, и в Европе).

Ночь. Мы сидим на кухне, как в Москве. Нана подбирает мне письма родителей и детей из России. Частью – благодарные за спасение больных, частью – с надеждой на спасение.

– Нана! Перестань, при чем тут это?

Между тем – «при чем». Это знак тоски. За десять лет его никто официально не приглашал на работу в Россию. Он предлагал консультировать сложных детей, звал молодых хирургов к себе для обучения, делал доклады на родине.

– Почему я уехал? Я не испытывал ни к кому неприязни. Мне хотелось сделать больше. В Москве я мог больше, чем в Тбилиси. Здесь больше, чем в Москве. Дело в том, что эту профессию я люблю. Я стараюсь проникнуть в нее, знать все, что можно. Мне кажется, я своим опытом мог бы многому научить. Но почему-то они меня игнорируют…

– Тебя привлекает западный образ жизни?

– Какой у меня здесь западный образ жизни, когда я с 7 утра до 9 вечера в клинике? Если ты говоришь о высокоорганизованной дисциплине работы, то это меня привлекает, потому что можно работать по-настоящему… Конечно, это нелегко, я оторван от среды. Я не родился здесь и никогда не завяжу отношения, которые у меня дома, и друзей у меня не будет таких, но можно получить удовлетворение от работы, и это важно. В России очень много способных и талантливых людей, но они не могут себя реализовать. Не только в медицине. И не только в деньгах дело. Ты посмотри, сколько людей уехало и уезжает. Это продуктивные люди, которые решили, что условия, в которых они там могут работать, лучше, чем дома. Обидно. В России многие вещи были сделаны впервые. А дальше? Чтобы система работала, врач не должен быть голодным. Он же не может делать сложнейшие вещи и думать, как прожить день.

– Ты хотел бы вернуться в Россию?

– Да. Но не хочу, чтобы это было поступком. Я хочу там работать так же, как работаю здесь. А пока в Берлине мог бы многому научить тех, кто в этом заинтересован. Да я и учу. Приезжают. Только очень мало.

Мы говорили, и разговоры наши горькие всегда вращались вокруг больной темы невостребованности.

Крепостные театры, заводы, медицинские институты, газеты, области… Крепостная, несвободная страна. Коллективный Фирс, с глубоким сожалением вспоминающий о рабстве. «Надо по капле…» Ерунда. Так рабов из себя не выдавишь. Лишь возненавидишь свободного человека и свободу самое. Потому что ты сам не сумел.

Мария и Федор

В проспекте Парижской выставки тридцатых годов я случайно увидел диковинную картину народной украинской художницы Марии Примаченко: уже тогда она изумляла Париж своей живописью.

Зритель, которому посчастливилось попасть на ее выставку, входил в мир, порожденный великой и беспокойной фантазией, где небывалые звери живут среди невиданных цветов. Вот оранжевое диво с удивленными глазами и двумя ртами – один грустный, другой улыбается. И подпись внизу сделана рукой Марии: «Таки зверы жили до нашей эры». А вот некто с птичьим клювом бежит по кувшинкам, и подпись: «Рыба, на четырех ногах ходит, тому ее никто не словит». У зеленого в горошек зверя – «Зубы велики, а хвост малый, нечем мух отгонять».

Картины Примаченко надо было смотреть глазами. Добраться, например, до городка Иванков рядом с Киевом, отыскать районного начальника отдела культуры Данько Татьяну Трофимовну и посетить с ней музей. Она с удовольствием провела бы вас в большую комнату, где сама с хорошим вкусом развесила картины Марии и ее сына Федора. Три стены сверху донизу.

Да ведь не добирался читатель мой: дел много, семья замучила, работа…

Многие годы я, как к родным, ездил в село Болотня, и каждый раз возникало желание сейчас, немедленно поделиться счастьем общенья с ними, показать их дом, их жизнь, их картины… Приобщить как можно больше добрых людей к их миру.

Так возникла идея привезти Федора Примаченко в Москву вместе с его картинами и картинами Марии и устроить выставку в Центральном Доме художника на Крымском валу.

С подачи моего друга, известного искусствоведа и подвижника Савелия Ямщикова, я, заручившись доброжелательством великого директора ЦДХ Василия Пушкарева и взяв с собой бумагу и краски для рисования, отправился этаким благовестом в Болотню.

Федора нет дома. Он пас колхозных телят, или, может быть, пахал, или ковал в кузне. Дома его не было. Мария Авксентьевна, по обыкновению, полустояла, опершись на костыль, в глубине комнаты у печи и смотрела в окно. Невестка Катя, отложив ришелье, за которое в артели получает 28, 33, 44, а за большую и сложную вышивку даже 57 копеек, чистила в углу картошку. Внуки Петя и Ваня возились с мопедом у сарая. Я не был у них давно, но не почувствовал этого, словно вчера вышел из хаты, а сегодня вошел. Только в углу в стопой сложенных картинах не нашел ни одной знакомой. И Катя объяснила, что в прошлом январе Мария отдала на выставку в Иванков семьдесят пять картин, а это новые, написанные уже после ее семидесятипятилетия.

– Да… Семьдесят пять – много. Уже приглашали меня туда, – грустно показала глазами в красный угол Примаченко и опустила лицо в большую руку.

– Что вы такое говорите, ей-богу! – строго, но уважительно сказала Катя.

– Приглашали, приглашали…

Первый сон Марии. Видела Мария Авксентьевна сон. Стоит красивая фабрика, и все на ней работают. Вокруг тополя, садок рядом, в пруду уточки плавают. Там и столовая у них чистая, булки несут на подносах, готовят на примусах. Бригадир с крылышками вроде ангела подходит и приглашает ее работать, как на земле она работает. «Иди к нам». Подумала она, а потом спрашивает этого бригадира: «Не конец будто месяца, а в субботу работаете?» – «А мы и в воскресенье, – отвечает, – тут без выходных». – «У нас два, – говорит ему Мария, – а у вас и одного нет – не подходит мне».

Об этом приглашении и вспомнила Примаченко, полагая, что старший в бригаде приметил: мол, поработала она на земле довольно.

Признание ее рисования работой Марию обрадовало, поскольку кое-кто из деловых односельчан, погруженных в планы удовлетворения ежедневных нужд жителей, считал ее занятие пустячным, раз оно не укладывалось в ожидаемый результат, который может быть съеден или надет на себя. И хотя Мария чаще по отношению к себе употребляет не глагол «малювати», а глагол «робити», который верней здесь перевести не как «работать», а как «пахать», признание ее жизни рабочею волнует ее.

Однажды в Болотне мы развесили на позеленевшем заборе внутри двора полсотни Марииных гуашей, а на распахнутых воротах – огромные Федины листы. Подождав, когда бывшие крестьяне, ныне служащие районного центра, сойдут с автобуса и пойдут к своим хатам, я тоном ярмарочного зазывалы пригласил их на выставку, достойную не только европейских или американских столиц, но и самой Болотни. Но они шли мимо: «Та мы бачили», – обманывали они нас и глядели с состраданием. Может, Москву, Монреаль или там Париж обдурить и можно, а они-то, болотнянские, Марусю Примаченко с сыном ее Федором и всеми их художествами знают с малолетства. Абы были они настоящими художниками, то жили бы в Москве, а то даже в Киеве, или хотя бы дорогу до их дома замостили, а то в распутицу не доберешься. Что правда, то правда.

Вот знаменитая ткачиха-вышивальщица Ганна Верес, так у нее хата в селе, а живет в Киеве, в квартире, и тканые ее – с большим мастерством – рушники или платья сто́ят в художественных салонах немалые деньги, у нее все и красиво, и ко времени. А Мария на малом жизненном клочке земли жизнь проживает без видимых успехов в салонах и без киевской квартиры.

Мария едет к Верес. Давно мечтала она увидеть товарку по искусству. Долго наряжалась в белую, расшитую своими узорами блузу, белый же дареный платок с цветами. Долго и трудно усаживалась в инвалидный «круглый» «Запорожец» моего отца, на котором я приехал из Киева. И с негнущейся ногой своей и костылем поехала торжественно, как за границу, в соседнее село верст за десять. Она готовилась к этому путешествию лет пять, а то и больше.

Верес мы не застали в сельском доме – видно, была там, на квартире. Мария расстроилась: «Теперь не увижу ее». А я подумал: хорошо, что разочаровала невстреча, а не встреча, и повернул в Болотню. Заблудившись в полях, спросил у работавших женщин дорогу.

«А кого везете?» – «Примаченку!» – «Марию?» И вдруг, сорвавшись с места, кругленькая, как картофелина, старушка заспешила к машине.

«Мария Авксентьевна, вы помните меня? Мы вместе в Иванкове до войны вышивали в артели рушники». Потом она поцеловала большую, натруженную костылем и кистью руку и заговорила быстро, как молитву: «Чтоб у вас руки не болели, какую красоту вы робите…»

На пути домой Мария, размягченная признанием ее труда, сказала: «Она была такая ладная, молодая. А все работала и жила, и от жизни и работы износилась вся. Как я».

Председатель вернулся с поля. Виктора Кузьмича старики хвалили, хотя он и пришлый. Симпатичный оказался человек и молодой. Школу окончил с медалью, сельхозинститут – с отличием, звали в аспирантуру, не захотел быть средним ученым, а хотел сначала поработать, и его затянуло. «Но я не обижаюсь, наука не пострадает, а тут надо помочь хозяйству. Колхоз “столичный”, рядом с райцентром – утекают кадры». Он сказал про текучесть, но прозвучало по-украински «утiкають», и получилось, что бегут, и колхоз пока третий в районе с конца.

Федора председатель хвалил за трудолюбие и добросовестность, за то, что любое колхозное делает «как свое». Хотел было поставить его бригадиром, но организаторских способностей мало, а совести у Примаченко много. Всех понимает и за всех дорабатывает. Заставить не может.

«Чего заставлять, если человек не любит землю? А колхоз – это тоже организация, и надо ей помогать, – говорит Федор жене Кате, когда та сокрушается, что документы в организацию художников пять раз брали, а всё не принимают. – Как на бумаге надо рисовать, так и на земельце тоже. С талантом».

Председатель обещал Федора на открытие выставки в Москве отпустить, подменив хорошим работником (чтоб Примаченко за телят не беспокоился)… А бывшую школу в Болотне под примаченковский музей отвести. Чтоб были там галерея, студия для деток, а может, и продавать картины по ценам худсалона удастся. Чтоб колхозу все-таки выгода!

Мария опасается путешествия. Узнав, что председатель поддерживает идею поездки Федора в столицу на собственную выставку и съемку на телевидении, Мария загрустила. Москва казалась бесконечно далеким местом, шумным, громадным и небезопасным. Правда, Федор уже бывал в Киеве и даже ездил там в метро. Метро его не удивило, а удивили белые своды эскалаторных шахт. Вот дали бы ему, Федору, краски, так зарисовал бы он эти белые наклонные пещеры цветами. Чтобы человек, поднимаясь, готовился к восприятию природного мира.

– Ой, не знаю… – покачала головой Мария и с наивной хитростью уверенно заявила: – Мне кажется, что Болотня еще красивей Москвы.

– А как едешь из Киева, то видишь, что Болотня даже и Киева не красивее, а уж Москвы… – вступила Катя.

– От не поменяю я Болотню ни на Киев, ни на Москву.

– А Федя пусть едет, – сказала Катя, – а то чего он, кроме кузни, поля и телят, видит?

– Может, и пусть! У меня одно было в жизни, а теперь время другое…

В жизни Марии тоже много чего было. И хотя события не выглядят, на скорый взгляд, значительными, они выстраиваются в ряд и застывают, салютуя идущим вдоль них воспоминаниям…

Каждый из нас может найти в прошлом чье-то незначительное слово, или действие, или жест, который остался тут же забытым для его автора, но в твоей жизни имел решительные последствия, хорошо, если счастливые.

Мария рисовала на песке. Это было одно из немногих развлечений детства. Легенда гласит. Злая старуха накричала на тихую пятилетнюю девочку, повесившую на ее забор сушить свой платочек, и забыла об этом через минуту, а девочка испугалась и спряталась на печи. Во сне она звала: «Таточку, мамочку!» – и успокоиться не могла. Ее заговаривали бабки, отпаивали травами, она металась в жару. Потом все стало отходить, только ходить без помощи она уже не могла.

Родственница Марии была акушеркой и по медицинскому разумению рекомендовала везти девочку в Киев.

Но мама сказала: «Куда это ее в котел?» – и не пустила, а отец сделал костыль и купил гусей. Недоразвитую ногу Маруся подгибала и огородами шла на болото. Там она ковыляла помаленьку на костыле, покрывая рисунками приболотный песок. Там же нашла она синюю глину и, притащив ее в переднике домой, стала красить рамы и двери, чтоб было красиво.

Дядька Яков играл на скрипке. Примаченки были охочие до забавы и игры. В деревне был маленький оркестрик: скрипка, бу́хало (барабан), трубка. Яков был человеком добрым и, видя, как скучает девочка, сказал однажды: «У нас люди собираются, приходи, небога, я хочу, чтобы ты покрасила у нас».

На стене Маруся синей глиной нарисовала лавку, а на ней всех музыкантов со скрипкой, бу́халом, трубкой… И были те музыканты узнаваемы…

– Это они к празднику собирались? – спросил я.

– Да чего к празднику? Так, бывало, соберутся, – с укором объясняла Катя. – Когда-то же люди общались «одне с одним». Теперь это все у телевизора сидят, в одно окошко смотрят, а раньше каждый себе оконце выбирал. И не поют свое, и свое не танцуют, и не говорят…

Катя замолчала, но Мария не дала фразе повиснуть в воздухе:

– Все по расписанию. Как автобус. Он на остановку подошел, ты сел со всеми ехать. Думаешь – автобус вовремя, ан нет: это ты, как та машина продиктовала, сделал. Ты подладился… А Федя автобусом не может. Его укачивает. Он лучше пешком любит или на конях.

Татьяна Трофимовна Данько обещает посадить Федора на поезд. Ему обязательно надо поехать в столицу, убеждает она меня, словно не сам я приехал звать Примаченко на выставку. На поезд, говорит, посажу или провожатого найду. Она из тех людей, которые убеждены, что здоровый народ не тот, который живет в достатке, без нужды думать о насущном хлебе (это само собой), но который сохранил вольную душу, живущую в песнях, сказках, рушниках, рисунках…

Живая народная культура разрывна. Она может выхолоститься, если нарушить наследственность. Потом, правда, можно сымитировать форму, но люди, выросшие на имитации, не станут ли сами имитаторами? Вот и поддерживает «министр культуры» Иванковского района духовные традиции. В одном селе открыт музей ткачества, в другом – музей леса намечается. Бьется она, чтоб Федор не забывал за колхозными заботами свое чудесное, от матери унаследованное, но самобытное все-таки искусство, мечтает о возрождении студии Примаченко… И, как говорит Мария, «райпартком помогает ей, слава богу».

Мария и Федор учат детей. Еще недавно в этой самой гостеприимной в селе хате что ни вечер собирались ребятишки, и Мария, не жалея красок и бумаги, которые ей завозили случайные доброжелатели, учила всех подряд распознавать в обыкновенной жизни диковины и чудеса и переносить их на рисунки. Много добрых людей выросло из той студии. Теперь художнице тяжеловато стало, да и материала не всякий раз хватает. А Федор все в работе, самому рисовать некогда.

– Пока у нас занятия на натуре, – говорит Федя и смеется оттого, что это правда, и оттого, что ловко сформулировал свои путешествия на охоту и рыбалку с полным возом деревенских детей. Когда он с ружьем – это значит охота, когда с удочкой – рыбалка. – У меня заглавные друзья в селе дети. Я детей здесь буду учить рисовать. Я с ними – что надо!

Как-то вернулся он из лесу, поставил в угол двустволку и стал рассказывать про росный рассвет, про вольных птиц. Я спросил его про добычу, он рассмеялся и сказал, что Катя и мама не разрешают стрелять, да и у самого у него никакого азарта нет, не то что у Барса.

– А где же твой пес?

– Та… он остался охотиться, – рассмеялся Федя, – ей-бо!

…Мы шли однажды с ним на пруд, как два гусака, в голове босоногого выводка. Моросил дождик.

– Теперь он у нас постоянный житель – этот дождь, – сказал Федя. – Хорошо! Воды в ставке́ прибавится, рыба веселей будет жить. – И тактично заметил: – Мы маленьких выпускаем… А большие не ловятся. Правда, хлопцы? – оглянулся он на учеников. – Я же их не учу, чтоб они стреляли и сетями браконьерили, а красоте… Как Они меня учили.

– Кто Они?

– Мама…

Второй сон Марии. «Словно кувшин мне на голову поставили, – сказал директор мастерских народных промыслов, обращаясь к Марии, – вот как я вырос благодаря красоте, которую ты творишь».

Про этот кувшин она вспоминает и радуется, хотя сама поездка ее в тридцать пятом году в Киев была тяжелой. Правда, видала она тогда сон: будто в чистом-то месте повесили разные люди свои рисунки, а Мария вроде подумала, что повесь она свои, то лучше других будут, и тут же спохватилась – может, грех так думать.

Местом этим оказалась Киево-Печерская лавра, где и находились те мастерские, куда она попала благодаря Татьяне (фамилию Мария не припомнит) и другим людям, которые ездили по деревням, разыскивая самобытных мастериц. Люди те остро чувствовали потребность сохранить народное искусство и вырастали на этот самый кувшин от общения с народными художниками…

Намаялась Маруся, поднимаясь на второй этаж в мастерские, и заплакала на убогость свою и решила назад в Болотню возвращаться, но услышала песню «Летит галка через балку» и ткнула резиновым копытцем костыля в дверь, где сидели девушки и рисовали.

– А ну, дайте мне бумагу и красок, – сказала Мария.

– Как можешь – то берись, а не можешь – то не берись, – сказала будущая подруга Параска Власенко громким, как она говорила, голосом, оторвавшись от этюда – коврика.

– О, думаю, какие тут люди серьезные! – рассказывала потом Мария Авксентьевна.

Дали ей бумаги, «красок красивых», и нарисовала она рушник. Директор как увидел, сейчас велел ее взять в лавру и пусть отдыхает. Потом наработала она картин удивительных, наградили дипломом и премию дали тысячу тех рублей, и директор отвез ее в ортопедическую больницу. «Примаченко, – сказали с уважением в больнице, – сделаем тебе операцию, будешь хоть и с палочкой, а ходить».

Мария встречает земляка. Он приехал вместе с другими военными в кузове грузовика в лавру и увидел случайно ее, сидевшую на скамейке.

– Маруся, здоров!

Она знала его давно. Он ходил в Болотню, где жила его мать. А после возвращения Примаченко из Киева домой он снова стал ходить в Болотню. Демобилизовавшись, он возил почту. Отвезет, поставит коня во дворе – и в гости. Маруся хоть и ходила плохо и в хозяйстве не годилась, но лицом была хороша. Да еще, за свое искусство получив деньги, купила патефон, кровать новую, одеяло… Всякого добра накупила. Он и стал крутить тот патефон. Год крутил, пока не настала война.

Свадьбы не было.

Когда Федор родился, дали отцу знать на фронт, и он ответил: «Пусть сын растет, счастливым будет и ждет батька, а я иду в пятый раз в атаку». Потом случилось известие.

Федор пришел домой. И сразу в избу ворвался праздник. Он умывался и улыбался, переодевался и улыбался, отбивался от беззлобных упреков мамы и жены и улыбался ослепительной улыбкой на черном от полевого загара лице. Он был похож на Отелло, которому, вопреки замыслу Шекспира, Яго сказал, что Дездемона верна, соскучилась и ждет.

– Слышите, что Юра говорит? Я ж в Москву еду! Все посмотрю. Красную площадь и все кругом. Там же люди… ого! Кофту вам, мама, куплю зеленую и Кате гостинца и хлопцам. А за телятами кто? – спросил он меня без перехода.

– Председатель сказал, поставит хорошего человека.

– Ну, то ладно. А то знаешь… Когда я пасу телят, так аисты, как они ходят возле стада, словно помогают мне пасти. Люблю я пасти и косить люблю… И за плугом – это же самая лучшая физкультура.

– То-то ты к ночи от этой физкультуры ногами дрыгаешь, – говорит Мария.

Катя смеется.

– Гектар вспахать, так, наверное, я как пешком до Киева добрался.

– Ну да? – сомневается Катя.

– Ну до Дымера… Мне было четырнадцать лет, я семьдесят соток вспахал на конях. Носом, правда, кровь пошла…

К четырнадцати годам у него уже был двухлетний трудовой стаж и брошенная после четырех классов школа. В пятьдесят втором году умер дед Авксентий Примаченко, и старшим мужиком в их малой семье стал Федор. Пенсию Марии определили небольшую, рублей шестьдесят пять на старые… Тогдашний председатель Николай Моисеевич Диденко давал Феде подработать. Возить воду к движку. Работал он хорошо, и давали ему коней в лес съездить и доски на дом…

Потом пошел он учиться в вечернюю школу и стал на пять лет колхозным кузнецом. Работал, за мамой присматривал, картины рисовал, заканчивал десятилетку. «Та такое образование не особенное получилось».

Он приходил в одиннадцать часов из школы, где отсиживал после работы, и рисовал. Шестьдесят картин сделал, пока в кузнице работал.

…Когда маленький Федя сам ногами пошел, он уже не просился на руки. Видимо, чувствовал, что мать не может его носить. Сама едва двигалась с палкой или костылем. Да и куда ей было ходить. Вокруг война.

Мария вспоминает жизнь, хотя она целиком и не очень запомнилась ей. Горе и война запомнились и что было тяжело, будто душа под лед ушла. Знала она, что на фронте трудно, а под гнетом легко не бывает. Помогать ей никто не помогал, да и кто мог, если отец, первым вступивший в колхоз, и брат Петро, первый председатель того колхоза, прятались от фашистов по лесам. Федю отправила Мария к дядьке Савочке на хутор, а сама жила и горевала одна. И хоть верила Мария, что в войне наша сила победит, а без вести жила в тревоге аж до той зимней ночи, когда увидела сон.

Третий сон Марии приснился, когда немцы подошли к Москве. Будто вышла она на улицу, и все люди вышли, а над ними низко туча черная на все небо. И волнуются все, потому что как упадет та туча на людей – Страшный суд будет. А уж вдруг раскаленное солнце ударило в эту тучу, и в другой раз, и раскололась туча, а солнце пошло в гору, и пошло, пошло, и там уже греет где-то, а нам холодновато пока. А там греет…

И поняла Мария, что немцев солнце победит и надо теперь ей ждать, когда оно станет греть на Украине, а только ждать предстояло еще чуть ли не два года.

И еще был сон про лебедей, гнавших черных птиц, и нарисовала она тот сон в картину. Это было уже накануне освобождения, но о приближении наших Мария знала и без сна. Больше лютовать стали немцы… Петра-пивовара, брата Ивана – в яму. Восемьдесят человек положили в яму в райцентре Иванково.

Мария Авксентьевна опустила голову:

– Ой, лихо, лихо! Люди, что вы творите? Не люблю войну… Кабы все люди взялись за землю, а не за те ломаки (палки) дурные, какими бы они были гордыми да богатыми. Разве тем, что на земле или возле дела, надо воевать? Гнать велики гроши на то клятое оружие? Кто к войне зовет, тот обороняет себя от своих людей. Он для себя все значит и других собой дурачит, – заключила Мария, словно подписала одну из своих картин.

Катя бросила возиться и стояла задумчиво у окна, глядя во двор на сынов, таких же добрых и красивых, как сама она и Федор. Они чистили мотор мопеда, который испортил Федор, насыпав в бак сахар, чтобы Петя, мотаясь по шоссе в другое село к девушке, не попал ночью под машину. Когда диверсия раскрылась, я думал, будут спор и ссора, но Петя, мягко улыбаясь, сказал:

– Вы ж, батько, больше не кидайте в бак сахар!

– Ага, – ответил Федор.

Катя вышивает ришелье. Все время, что не ухаживает за Марией и детьми, не ходит за скотиной, не возится в огороде, не стирает, не варит, все это время Катя сидит за швейной машинкой и вышивает узоры на белом полотне. Долгое время ей не разрешали работать дома и давали большой план, а тут забота: что стар, что млад, что Федя… Принесла она раз из аптеки пластырь от мозолей, которые Федор нахаживает за телятами, а он боится лечиться, говорит: «Ноги пусть устают, это ничего, я за руки опасаюсь, чтобы потом около кисточек не было плохо».

Но это слова. На руках у Феди такие же мозоли, и она переживает, что устает Федя от колхозных дел и некогда ему бывает не только рисовать, но и придумывать картины.

– От это нет! – решительно отвечает Федор. – Мне ж картины в голову приходят на работе, в поле. А бывает, ночью встану – Катя знает – план складывать. Приходит, и все! И вообще: мне что художество, что колхоз – разницы нет, а вот на производство меня не тянет. Там земли нет, в одном дворе надо работать. А тут всё я переделал и все меня за это любят. Вот давай, я запрягу коней и проеду селом. Двадцать человек скажут: «Федя, вспаши мне…» От как любят.

Он правда вспашет лучше всех, и подкует, и дом поможет сложить, и все с удовольствием и без всякого ощущения, что кто-то задолжал ему за помощь. Да он и не думает, что кому-то помог. Женщины – те скажут: «Кто в селе дом складывает, там и ты на стропилах сидишь, топором машешь, а тебе кто помогал?» Федя засмеется, отмахиваясь:

– Для меня ж это удовольствие. Надо все любить, чтоб получалось хорошо. А я люблю и колодец выкопать, и пахать, и косить, и дерево посадить. О! Что за Украина будет без садов.

Я вспомнил, как весной повел меня Федор в сад показывать, как он «прищепил» на антоновку полдесятка других яблонь, и грушу, и сливу (а может, и вишню). Оно ж цвести будет сколько времени, восхищался он, и интересно! Он ходил по цветущему саду и рассказывал, что картины надо поставить под деревья и это будет правильно, потому что все, что он с мамой рисует, отсюда, от природы, и берется.

Я запомнил эту Федину мечту и обещал на выставке в Москве сделать так, чтоб его картины «паслись на природе».

Дядьку Петра хоронят. В день, когда я уезжал из Болотни, хоронили дядьку Федора – Петра Авксентьевича Примаченко. Организатора и первого председателя болотнянского колхоза. Собравшиеся на похороны были большей частью пожилые люди, помнившие красивую душу и добрые дела дядьки Петра. Это он посадил сады в Болотне, поднял хозяйство. С первым ударником, своим отцом, вылепил бюст вождя и поехал телегой в Иванков, а там в день Первого мая несли они на носилках бюст на демонстрации (как в Киеве), он же и павлинов двух купил и выпустил для красоты на колхозный птичий двор.

– Поучительный был человек, – сказал сосед Петра Максим Харитонович. – За колхозную коровку переживал больше, чем за свою. Федя – тот тоже чуть было не утоп с конями за общественное имущество.

Вечером Федя провожал меня из Болотни в Москву. Мы обговаривали все условия его приезда: кто будет телят пасти, кто коня накормит…

Татьяна Трофимовна Данько взяла на себя труд доставить на районном автобусе пятнадцать Фединых картин в Киев, где погрузят громоздкие работы на трейлер и отправят с оказией в столицу. Работы Марии Авксентьевны я уже передал в ЦДХ, где их оформлял в рамы замечательный мастер Вячеслав Никандрович Шабалов… Билет и гостиница заказаны.

Федор едет в Москву. Накануне открытия выставки Примаченко картины были развешены, телекамеры расставлены. Памятуя Федину идею о пасущихся картинах, мы с Савелием Васильевичем Ямщиковым при ясной погоде вынесли Федину живопись на залитую солнцем лужайку у Крымского моста и вместе со случайными зрителями подивились красоте и соответствию картин небу, воздуху, траве, реке… Мы готовились к завтрашнему приезду Примаченко.

А в это время Федор готовился к своему первому в жизни путешествию на поезде. Он постригся. Надел белую нейлоновую рубаху, майку под нее, пиджак, шляпу. Портфель взял. Мария Авксентьевна очень волновалась, но понимала, что такая уж выпала Федору судьба, не возражала больше. В день отъезда выяснили, что старший сын Федора Петя тоже хочет ехать. Пусть, решили: всё одно! Петя сходил в соседнее село Обуховичи за кроссовками, белые штаны у него были… Все!

В Иванкове Данько дала путешественникам в провожатые Таню Барсименко. Втроем они сели в автобус и поехали в Киев, где собственный корреспондент «ЛГ» уже заготовил им билет на «быстром поезде». Дорогой из Иванкова Федор спрашивал у Тани, на что похож поезд. Как автобус, только на рельсах? И волновался: а милиция там есть, а доктор, а аптека?..

Выпив газированной воды с сиропом и бесстрашно проехав на метро (Петя впервые), они вышли у вокзала. Он поразил Федора высотой сводов «наче церква». К поезду подошли за полчаса до отправления. Федя с Петей и Таней вошли в купе и спокойно проговорили до той поры, пока поездной голос не сказал про провожающих. Таня вышла и помахала на прощание: «До встречи в Болотне…» Проводник стал на подножку. В Москву!

Утром я встречал Примаченко в Москве. Поезд прибыл вовремя, но ни Федора, ни Пети в нем не было…

Выставка прошла успешно, но картины на лужайке у ЦДХ паслись без пастуха. Тысячи людей открыли для себя мир живописи Марии и Федора Примаченко, а миллионы телезрителей услышали рассказ о них, увы, вместо встречи с Федей.

За минуту до отправления он выскочил из купе – железного ящика, где сидели чужие люди, из поезда, который вез его без его участия, от ограничивающего весь мир окна над липким, крытым дерматином столиком. Они выскочили с Петей из условного суетного мира перемещений. Домой, к привязанному на лугу коню. Как он будет без него? А телята – двести пятьдесят душ – неизвестно как, с чужим человеком, а мама, а Катя?..

В другой раз! Зимой. Потом. Тогда уж и в Большой театр! И на Красную площадь!

Вечером он уже отвязал своего коня…

После выставки я привез картины Марии Авксентьевне и Федору; Федор пригласил меня утром пасти телят.

На рассвете мы едем на телеге, запряженной Серым, по ровным росистым полям. Цветы – по ступицу колеса. Въезжаем в лес, и, не сходя с телеги, Федя показывает мне крепкие красноголовые подосиновики. Набираем полведра, пока едем. Конь отфыркивается.

Мне хочется самому, без домыслов узнать, почему он не приехал в Москву, но я удерживаюсь, правда, недолго.

– Ты из-за Серого с поезда слез?

– Я его еще Малышом зову за то, что он найвыщий в колхозе… А наверх не дает садиться… Но!.. Малыш… Смотри, какой хлеб богатый. Как стена…

Мы выезжаем на дорогу, проложенную по хлебному полю.

– Федя, – спрашиваю, – а что такое красота?

– Хлiб!

– Хлеб?

– Да! – смеется. – Хлеб. Саме те! А что может быть красивей, как хороший хлеб растет… Слушай, Юра. Я тут пасу, а как ветер гульнет, так оно красуется, словно волны…

Мы доезжаем до вагончика на ржавых колесах. Внутри столик, свечка и спинка от дивана для отдыха.

– Я хочу эту будку бусликами (аистами) обрисовать и колес на столбах наставить. Пусть гнездятся. Они любят, где люди.

Федя кладет в вагончик упряжь и, оставляя на росе темно-зеленые следы, идет отпирать загон.

Барс бросается к стаду и начинает его без команды облаивать.

– Барс! Иди сюда!.. Тры!

Федор выкидывает руку с тремя выставленными пальцами. Пес поджимает хвост и виновато идет к Федору.

– Я ему двойку не ставлю, чтоб он не терял авторитета перед коровами… А он и три не любит. Барс, а ну заверни стадо… О, молодец! Пьять!

Барс подбегает смело и ложится на спину, чтоб ему почесали брюхо.

– Ты за этот год нарисовал что-нибудь? – спрашиваю, увидев слетающих к стаду аистов, совершенно нереальных в молочном тумане, как на Федоровых работах.

– Не знаю, когда рисовать. Хочется, чтоб и тут, – он показал на стадо, – хорошо было… и дома… Кате помогать…

– А в Москву надо съездить, Федя!

– Надо. Нигде ж я не был. Где ж мог быть, кроме Киева! Стара не отпускает меня… Не знаю, как она выдержит, когда Петя в армию пойдет… Пусть выдерживает. Все нам нужны – и пастухи, и художники, и солдаты… Да и не могу на поезде, душно мне, не видно вперед. Вот на телеге – я б поехал. Или полетел бы с доброй душой. Да я бы там уже был…

Мы вышли на дорогу в Болотню – Киев – Москву.

– Как я люблю Пушкина! – вдруг сказал Федор. – Где он только не бывал… И все ехал конями.

По дороге я вернулся домой, написал эти заметки и прочел, что написал. Получилось: каждая заметка – лоскуток, но, может быть, вместе – лоскутное одеяло. Укрыться можно.

…Из речи Федора Примаченко на ежегодной нашей встрече у хлева с конем Серым, собакой Барсом и коровой Манькой в селе Болотня, расположенном в 40 километрах от чернобыльского реактора. Текст печатается по стенограмме и адаптирован для русского читателя.

«Я хату построил сам, чтобы детей там учить, чтоб приучать их до красоты, до природы. Чтоб они не руйнували ничего, а воздвигали что-то доброе. Чтоб они те атомные болванки клятые перетворилы на бороны да на трактора да землю эту пахали. Чтоб они соревновались не атомом, не тем, хто из них больше поубивал и покалечил, а урожаями и хлебом.

Господи! Что же те комсомольцы (комсомольцами Ф.П. называет всех правителей) наделали?! Это все надо убрать. Робить только прекрасное. Народу все отдавать. Душу след дарить… Хай они мне не платят, хай ничего не дают. Не нужно мне их имения и миллионы… Мне надо чувствовать, что я живу на земле, и творчество робыть. Я и проживу. И мы проживем.

Хватит! Надо прекратить войны и споры. Надо как-то мир строить. Земной шар. Той шарок, что крутится. Чтоб люди забыли тревогу. Жить в мире, любить один одного, ездить в гости, общаться. А иначе будет только боль и разрушение.

Я не коммунист, не демократ, не социалист – не хочу ходить в стадах. Я просто людина, человек, что на земле живет и красоту строит.

А те партии не нужны: ни коммунистична, ни демократична, ни зелена, ни подзелена…

Не надо. Не хочу их бачить…

Я хочу видеть землю, красоту на ней, и чтоб правнуки мои и заправнуки ее видели. А не войну и злобу…»

Речь Федора прерывалась ржанием коня, мычанием коровы, пением птиц. Окончание выступления было отмечено салютом лопающихся почек на яблоне, которой Примаченко привил грушу, сливу, вишню и еще бог знает что, чтобы дерево и цвело долго, и радовало глаз прохожего живого человека.

Свадьба под Чернобылем

Среди ночи я проснулся, надо полагать, от ужаса. Признаки острой формы лучевой болезни, о которой мне тлумачили весь вечер, явственно проступили (как сказал бы доктор Михайло Григорьевич) в абсолютной темноте незнакомой мне хаты: острая головная боль, спазмы верхних дыхательных путей, дикая жажда…

«Где это я?» – запульсировало в висках, и тут же работающие как бы с эхом мозги узнали в этом вопросе еще один симптом болезни – потерю памяти. Борясь с амнезией, я пытался заставить себя вспоминать для начала то, что было близко по времени: быть может, хоть малость из нехитрого скарба нажитых знаний и опыта удастся спасти. И тут неожиданно (чего уж можно было ожидать в моем положении) в тлеющем сознании появился прозрачный, как недопроявленный негатив, образ миловидной и в пропорциях молодицы Гали, которая, с первых шагов по таящей незримую опасность земле украинского Полесья, забрала мою новую куртку, абы я ее, боронь Боже, не замарал, и, сообщив, что она давно уже вдова, стала – как бы это по-современному сказать – курировать меня в задушевных и, вот поверьте, научных беседах о не… Забыл! Хорошее слово употребил доктор, а я забыл. Чертова амнезия! Но потом вспомню. Значит, в беседах о не… методах защиты от радиации, которые я вел с иванковскими и болотнянскими интеллигентами, крестьянами и руководителями, вплоть до районного масштаба.

Сей вдовий образ в ночи, скромный характер оставшейся на мне одежды при отсутствующей памяти явили-таки хрупкую надежду: а вдруг не все еще кончено! Похлопав, однако, по простыням аж до самой стенки и не найдя там и малого насекомого, закованного в холодный хитин, не то что какого-нибудь крупного организма, я с обреченной горестью сообразил, что и Галя, видно, не хуже моего знает зловредное влияние атомов на… (от бiсова душа, теперь забыл, как это называется), и довольно-таки сник. Впрочем, тут же спохватился, поскольку мне стало объяснимо стыдно: невидимые лучи, созданные советскими учеными для достижения ими хорошей жизни при экономных затратах ума, разрушили хрупкий моральный облик автора, и без того изношенный низким качеством электромагнитных колебаний отечественного телевидения, высокой токсичностью вредных веществ, выбрасываемых в атмосферу родины легковыми автомобилями завода имени Лихачева, и скверным запахом типографской краски, казалось бы, неплохо оборудованных центральных и иных газет.

Период полураспада стронция, цезия, урана и другой пакости приводит к полному распаду нравственности, с горечью подумал я и поднялся, чтобы найти выход.

Выхода не было.

Ни окон, ни дверей.

Твердо веря в строительную сметку украинского крестьянина, издревле, по традиции, ставившего хаты с окнами и дверьми, и отнеся смутное состояние на счет еще одного болезненного симптома – потери ориентации, я продолжал поиски, которые через половину какого-нибудь часа увенчались успехом. В сенях на полу стоял бачок с водой. Он упирался краном в утоптанную глину так, что напиться из него никак было нельзя. Покорно восприняв эту странность как новый знак угасающего здоровья, я распахнул дверь настежь и вышел на двор.

Там была украинская ночь. Оранжевые звезды величиной с добрый гарбуз хороводили по черному, как вишня-шпанка, небу. Отрывисто и глухо – свадебным бу́халом – брехали редкие собаки, строя ритмический фон рассыпанным по вербам с достойной щедростью майским соловьям, что дули в свои сопелки без устали и натуги. В легком дыхании черного воздуха поскрипывали полесские сосны, такие сухие и звонкие, что, глядя на них, первое, что приходило в голову, так это: порядком же можно было бы из них настрогать скрипок и наточить гармошечных голосов для свадебных музык. А и сами музыки, и голоса уже человеческие слышны были как бы и не издалека, и не рядом, словно накрыл тех поющих и играющих людей кто-то охапкой сена – чтобы они сильным звуком не погубили ночь. «Ти не iдь, не iдь, козаче, твоя дiвчина плаче…» Песня, словно в тумане, медленно плыла над Болотней и увязала окончательно в расплетенных на ночь косах плакучих ив.

А дальше за селом было тихо.

Праздник жизни продолжался уже без меня. Сориентировавшись на Большой Медведице, я повернулся в сторону чернобыльской станции, до которой было хорошо если сорок верст, и, не приметив (как и те, кто догуливал первый день свадьбы внука великой Марии Примаченко в первую годовщину катастрофы) никакой такой видимой опасности, во утоление жажды слизнул росу с непорочных вишневых почек и отправился в хату с интересом гоголевского Каленика: дескать, где же я живу?

Украинская песня утвердила во мне желание погостить еще некоторое время на бывшей так недавно прекрасной земле. Похвальное намерение требовало немедленного одобрения со стороны, и я решительно направился в горницу в надежде отыскать какую ни попади живую душу. А хоть бы и вдову! Однако то, что я нашел, вовсе не соответствовало тому, что я искал: в смежной с моей комнате в стоящем, сумрачном воздухе на кровати, до пояса прикрытый простыней, прибранный в парадный пиджак, белую, застегнутую на все пуговицы рубаху и со сложенными на груди руками лежал сухонький дедок, известный мне в прошлом как сельский учитель Яков Мусийович. Я перекрестился:

– Дiду, ви живий?

Так! Теперь, ребята, порассуждаем о нашей жизни. Вас не обидит, если я скажу, что все вы… а, будь что будет: на манер каких-нибудь козлов. И я, разумеется, среди вас. Нам посулят клок сена, который и съесть-то не дадут, а повесят перед носом, и (заставлять не надо) мы, поверив, что это единственная альтернатива гибели, опустим рога и будем бодать всех, кто на эту веру посягнет. Нам только пообещай (все равно что), и мы клюнем. Мы ждем, когда придет плохой вместо очень плохого, хороший – вместо «так себе» и разрешит. Что-нибудь разрешит или построит что-нибудь вместо нас самих: ну хоть это… обчество с человеческим лицом. Только с лицом, заметьте. Все остальное будет привычное. «Ну да? Правда? – раскатали мы уши. – С человеческим лицом – это другое дело, не то что раньше».

А вы ведь, ребята, видели его. Что же может быть страшнее, злее, вульгарнее человеческого лица при социализме, а хоть бы и после него? Какое животное на воле имеет искательно-просительный или ожесточенно-завистливый взгляд… О Господи! Горелов!

Юра Горелов был прав, когда, сидя в Бадхызском заповеднике ночью у костра и плача (от дыма), говорил:

– Ты утверждаешь, что современный человек – царь природы, ее венец? Берусь доказать, что он – страшная ее ошибка. Человек – единственное животное, которое способно уничтожить не только себя, но и среду обитания других существ. Впрочем, – ах, гуманист, он все-таки давал нам, людям, шанс, – что-то останется: водоросли, насекомые, черви; где-нибудь из этого вырастет новая жизнь, но теперь природа учтет урок. Это будет жизнь без людей.

Юра – защитник естественного и ученый, романтик и жесткий поборник закона, чьими прошлыми усилиями был сохранен (до поры) животный мир в крайней южной точке страны, жизнеутверждающий провидец человеческого безрассудства.

– Нас очень много, и мы очень глупы. Земля этого не вынесет. Мы – как бы тебе доходчивей – вытаптываем кормовую базу, как копытные. Вытопчем, и наступит мор. Это будет вовсе не наказание природы нам, как мы самонадеянно полагаем, а просто ее самозащита.

– Тогда, может быть, СПИД – это чума двадцатого века…

– Во-первых, высокопарно! Во-вторых, на СПИД надежды нет.

– ?! – Это я в изумлении поднял брови.

– Очень медленно, – объяснил Горелов.

– А радиация?

– Ближе… и доступнее для нашей системы, к тому же экспортируется легче национальной идеи, патриотизма и марксизма-ленинизма… Что?

Ничего, Юра. Просто мы сидим с тобой, слушаем цикад и беседуем ночью на кордоне «Кепеля» Бадхызского заповедника в конце апреля 1986 года – в дни открытия нового предмета вывоза, выноса и выброса из нашей страны. Пенька, вар, лес, нефть, пенька, пенька, лес – это было. А теперь есть и будет – радиация.

Радиация с человеческим лицом, искаженным болью, горем и утратами, – это наше достижение! И мы сделали свой выбор: из всех видов массовых болезней и смертей – радиация социалистического толка. Скрытая от народа и до сих пор скрываемая разного рода начальниками. Какие же суки нами правят, и какие мы все-таки привязчивые козлы. Любим хороших хозяев… И всё верим, что они есть.

Ровно через год после катастрофы получилась телеграмма: «Запрошуем на весiлля» («Приглашаем на свадьбу»). И я поехал. Дорога эта от самого Киева знакома мне хорошо. Она и не изменилась. Только дозиметрические пункты через двадцать-тридцать километров, только таблички «С обочины не съезжать!», «В лес не заходить», «Грибов, ягод не собирать». Только грузовики и автобусы, набитые людьми, едущими туда или оттуда – из места, которое на дорожном знаке обозначено словом «Чернобыль» и странной стрелкой, указывающей вверх. Совсем вверх. А так – на полях возились люди, старики сидели на лавках, дети катались на велосипедах, поднимая пыль, и другие дети бежали в этой пыли, пытаясь догнать велосипедистов.

В районе Феневичей полоснула по глазам полоса рыжего леса, словно опаленного, а на реке Тетерев, где трое пацанов смотрели, как четвертый ловит рыбу, глаз отдохнул. В Иванкове на улицах люди в военной и полувоенной форме, немытые машины из зоны, до которой километров 10–15, и переполненная телефонная станция. «Партизаны», как называли их местные жители, успокаивали в стеклянных кабинах семьи: мы ненадолго!

Это правда – они ненадолго. В отличие от жителей Иванкова и прилегающих сел, которые навсегда. Но их уже успокоили, объяснив, что радиация пошла как бы двумя штанинами, а они – в безопасной мотне. И даже придумали анекдот, как бы подтрунивающий над хозяйской жилкой украинского крестьянина: «Петро! У вас радiацiя е?» – «Та, там тоi радiацii – трохи-трохи… Лише для себе i держимо…»

Ага! И правда, там тоi радиации… По радио же говорят: «гарантируем». (Кстати, что они все гарантируют? Право на медицинское обслуживание, на труд, на образование; свободу слова, печати, совести; защиту прав личности, жилища, материнства, детства… ведь что они имели в виду?) «Гарантируем, что вы выживете в любых условиях. И будете жениться и рожать…»

Отвлекся я, а что же там с дедом и с весiллям? Зараз, зараз… а то щось забуду. Память, сами знаете, я ж писал. (До сих пор не вспомню то слово, что произнес доктор на свадьбе про не… методы в борьбе с радиацией.)

А-а, ладно, методы подождут.

– Дiду, ви живий?

Тишина… Где ж оно – зеркало, надо посмотреть, дышит ли…

– Ви живий, дiду?

– Та хiба це життя! – Яков Мусийович сел на кровати и прислушался. – Там iще спiвають, чи тiльки почали? Пiшли – лiкуватися.

Спаянные желанием победить недуг, облаянные собаками, освещенные гаснущими на светлеющем небе звездами, мы двинулись на подворье Примаченко.

В большой армейской палатке, вывезенной из зоны, стояли лавки и столы. А на столах, а на столах! Курчата, жаренные с чесноком, и домашняя буженина, сизоватая на срезе, тоже с чесноком, и запеченные в сметане карпы, и кровяная колбаса с гречневой кашей, и другая колбаса – тоже домашняя, прикопченная слегка и с жареным золотым луком, и соленые огурцы, хрустящие и упругие, и упругие же до первого укуса красные помидоры, засоленные со смородиновым листом и хреном, и картошка со шкварками, что таяли во рту, только коснись их языком, и еще много чего, и не упомню… И все это приготовлено с любовью Катей – Марииной невесткой – с соседками из продуктов, которые как раз и выросли, удобренные пеплом, в то лето, после Чернобыля, в сорока километрах от реактора.

И все было хорошо: и горилка, и угощение, и вишни цвели, и гости пели ладно.

Ой, у вишневому садочку

Козак дiвчину вговоряв:

– Тiх-тiх-тiх-тьох-тьох-тьох,

Ай-ай-ай-ох-ох-ох.

Козак дiвчину вговоряв:

– Ой ты, дiвчина черноброва,

Ой, чи ти пiдеш за мене?..

А молодые и прекрасные Петя и Надя, видимо, спали уже в хате. И некоторые гости спали. Прямо за столом. Утомились. А когда вдруг заиграл во дворе дивный художник, и гармонист, и умелец из Иванкова Василь Скопич, все встрепенулись и пошли к дому потанцевать. И ничего не мешало нашему веселью. Разве только Ил-14, который летал и летал над землей, видимо, меряя вредные лучи, чтобы они, часом, не оказались губительными для государственной собственности.

– Летает… Чего он все летает? – сказал дед Яков Мусийович. – Сказали ж раз, что мы – в мотне. И пускай живут себе люди спокойно. А он летает, сумнение дает. – И тут же, меняя тему на неприятную, спросил: – А что, покинула тебя Галя?

И я бы, конечно, развел руками: мол, что делать – не судьба, если б мог отпустить руки от деда без угрозы потери устойчивости его и своей.

Так мы вдвоем, живым воплощением скульптуры «сильнее смерти», добрели до Василя Скопича, где из окна увидела нас Мария Авксентьевна:

– Гарно ви танцювали вечером, Юра Михайлович. А ну давайте!

И я, повинуясь воле этой гениальной женщины, чуть только и повернулся, чтобы обхватить Якова Мусийовича с фронта, а там нас уже было не удержать. Василь играл весело, а мы с дедом «давали жару», как сказал бы сын Марии – художник, и лесник, и кузнец, и пахарь Федя Примаченко. Сейчас и не помню, кто был за даму. Славное было весiлля, и живут, любя, Петя и Надя, и двое у них народилось дочерей. И не летает давно уже Ил-14 над полесской землей. Чтоб не было «сумнения».

Теперь самое время вспомнить про то, как нам врали государственные прыщи всех размеров в течение пяти лет. (Та тихо вы, читатель! Шо вы всполошились, ей-богу: «Все-е-его пять?!» Я же сейчас только про чернобыльскую пятилетку говорю.) Вот мы дураки-то были. Господи, прости! Всякой брехне верили. Но теперь-то нас так не проведешь… Теперь-то мы стреляные… Теперь-то…

Эх, мальчики и девочки, эх, Юра Горелов! Не на СПИД и не на радиацию – на нас, на нас самих одна надежда. Именно мы поможем природе начать все сначала, быстро уничтожив и себя, и реки, и моря, и поля, и пустыни, и леса, и людей целиком, и их души…

Мы те же, что были до Чернобыля, если спокойно принимаем версию о том, что нет виновных за убийства в Новочеркасске, Тбилиси, Баку, Вильнюсе, Чечне… Если миллионы голосовали за… (А ну, подставьте фамилии этих красавцев и умников, откуда их клятый бic натаскал!) Еще не все потеряно. На нас надежда. Чернобыль за нами, октябрята!

Что это был за город – Киев, что за река Припять, что за леса в Украинском и Белорусском Полесье. Ставки́ с тяжелыми, как пресс-папье, карасями, бронзовые от довольства лещи (не поверите) весом со здорового младенца, журавли на стрехах, полынный дух нагретого песка, туманы над копнами и солнце хоть и яркое, а не злое, так что на восходе или закате, когда оно близко от земли, можно было тронуть его рукой и не обжечься. А песни, а ленты в венках, а свадьбы в полсела со сватами в смушковых шапках и жупанах, подпоясанных красными кушаками…

Да, свадьбы… Нынче опять ехал туда же, под Чернобыль, в село Болотню, на свадьбу второго внука Марии Примаченко Вани.

И теперь как ни в чем не бывало люди пахали и сеяли, а дети катались на велосипедах и бегали в пыли. Другие уже дети. И ничегошеньки вроде не изменилось. Но не станем мы думать о наших правительствах вовсе дурно, что, дескать, ничего они «не предприняли». И не впадем в безрассудство «сумнения» относительно воли и возможностей самого человеколюбивого общества, ибо на той дороге на Чернобыль увидел я знак могущества коммунистической идеологии. Знак всепобеждающего учения. И в первый раз за долгую уже жизнь понял я значение этого слова. Знак этот материально был выражен как раз в отсутствии знаков, запрещающих ходить в лес, собирать грибы, ягоды. То, что было до сих пор не под силу не только мировой науке, но и самой природе, оказалось заурядным мероприятием для партии и правительства. «Докладаем, что по вашему поручению период полураспада стронция, урана, цезия и др. заместо 30–200 лет закончен за год-другой. Нехай люди процветают “на местах”».

Так же, наверное, с той же степенью достоверности, объявят нам как-нибудь и о полном распаде партийно-государственной рабовладельческой структуры, убрав с дороги лозунги, заменив таблички с названиями и неформально объяснив, что социализм на Кубе и в Корее пошел вредными штанинами, а мы находимся в безвредной мотне и что какая-нибудь новая гуманистическая партия или прогрессивно и, понятно, ну совершенно прозрачно избранный правитель, вот, доведет все-таки нас до светлого будущего.

А мы, ей же богу, поверим. Тьфу на нас…

На этой свадьбе народу было поменьше. Мария сидела у окна, невестка с соседками накрывала столы. Федя, живой и улыбчивый, обняв меня, сразу отвел в сторону.

– Мамо вже старенькi. А лiкаря вызвать, як щось заболить, нема можливостi. Зроби що-небудь, щоб встановили телефон.

И я, откладывая рассказ о свадьбе, делаю что могу – пишу и печатаю сейчас:

«ПРОХАННЯ

Вельми Шановнi голово Верховноi Ради Украiни Леонiде Макаровичу Кравчук, та голово Ради Мiнiстрiв республiки Вiтольде Павловичу Фокiн, та мiнiстре звязку УРСР Володимiре Iвановичу Делiкатний!

Якщо вам не байдужа самобутня культура Украiни, якщо ви хочете зберiгти для нащадкiв усе краще, чим так багата ця велика земля, якщо вы разумiэте значення живого генiя не лише украiнського, але и свiтового народного мистецтва, допоможiть зберiгти якомога далi живою та здоровою 80-рiчну Марiю Примаченко, що мешкае в селi Болотня Iванкiвського району, в сорока кiлометрах вiд зруйнованного реактора. Дайте, будь ласка, разпорядження встановити в ii хатi телефон.

Зi щирою подякою

Юрiй Рост.

P.S. Гадаю, що до мого прохання приеднаються й видатнi митцi Украiни, Росii та багатьох iнших краiн».

Забегая далеко вперед, скажу, что напрасно иной раз мы обзываем власть справедливыми словами. Там тоже попадаются люди, умеющие читать буквы и слова, как они написаны.

Через год, а может, и больше, после отчаянной смелости обращения к политической головке Украины приехал я в Болотню, и уже после первой… (а не угадали!) ложки борща взгляд мой упал на эбонитовый, с рожками телефонный аппарат, застывший на почетном месте – у печи. Ай молодцы украинские управители!

– Ну-ка, – говорю, – Федя, давай позвоним хоть доктору Михайле Григорьевичу, да и справимся, здоров ли он.

– Так телефон не особенно работает. Ты в письме написал, чтоб установили. Они через неделю его и привезли. А про подключение в твоем письме и слова нет.

– А и правда.

…А свадьба уже в разгаре. Уже Василь Скопич, заменяя целый оркестр, играет, и поет, и зазывает на танцы. И в палатке, раскинутой в саду, где Федор напрививал на яблони разных слив, вишен и абрикосов, чтоб цвели подольше, продолжается гулянье, и песни, и крики «Го-о-рь-ко!», и тихо спускается вечер со своими звездами, и сваты не забывают наливать в граненые стаканчики добрую горiлку. А я держусь из последних сил, не желая опять осрамиться перед молодицей Галей, и Яков Мусийович в пиджаке и белой рубашке, застегнутой на все пуговицы, держится тоже и даже внимательно слушает соседа-тракториста, такого с виду кремезного, что если он и уступает своему трактору в силе, то ненамного.

– Чуете, дiду! В ботинках что главное – чтоб они сначала не жали, потом чтоб сначала не текли, а красота и иностранное происхождение – это другое.

Луна уже вперлась на небо таки высоко. Скопич прервал музыку, чтоб перекусить, а у забора, покуривая, сидят мужики и рассказывают страшные истории.

– Косил я на лугу у Тетерева, а в самую спеку лег под копну и заснул. Как вдруг слышу гул. Я очи расплющил и одразу сел. На меня по небу медленно летит огромная, як скирда, голова Ленина. И гудит. Я – бежать в сторону Иванкова, она за мной. И все ближе, ближе… А внизу у нее черная дыра, и той дырой она меня норовит накрыть.

– Брешешь!

– А нет.

– Не брешет, – вмешивается доктор Михайло Григорьевич. – Сама Татьяна Трохимовна из культотдела рассказывала, что на выставке в Киеве какой-то скульптор сделал ту головку из медного листа. А она не полезла в ворота, так ее выставили на улице. А после окончания выставки был банкет…

– Может, с того она и гудела, – встревает здоровый тракторист Сашко.

– Та подожди… И на том банкете Татьяна Трохимовна уговорила ту голову перевезти в Иванков. Ее зацепили вертолетом, и полетела она…

– Кому ж поставить свечку, что скульптор тот не был по имени Пигмалион, – подал из темноты голос киевский искусствовед Сергей Проскурня в вышитой рубашке, аж до той поры трезвый, – и делал ту фигуру головы человек без любви. А если б он свою работу полюбил и в ту любовь поверил, то, может, голова ожила бы да и объяснила, чего хотела от нас.

– А кабы все скульпторы любили и с верой робили, да все те памятники в кепках и без посходили с постаментов, да все бюсты завозились, да сошлись в одном месте… Чур, меня, чур.

– …Так про голову… Упал я лицом в траву, аж слышу – гуп! Поднял глаза. Лежит та голова на земле. Упала. То было знамение, что Иванков окажется в мотне…

– А я отношу это не насчет головы Ленина, а насчет направления ветра, – возразил кто-то образованный.

– Не скажи.

Тут доктор взял меня за локоток и, отведя в сторонку, сказал:

– У меня есть к вам медицинский вопрос. Сколько вы весите?

– Восемьдесят килограммов.

– А сколько стаканчиков горилки выпили?

– Да так, примерно четыре.

– Надо еще четыре, – уважительно сказал Михайло Григорьевич. – Для спокойствия. Стаканчик на десять килограммов веса обеспечит полное связывание свободных радикалов, и радиации некуда будет чипляться. Пойдем!

Мы пошли. В «шалаше» вовсю связывали радикалы и пели. Доктор налил, я бросил извинительный и прощальный взгляд на Галю, а Яков Мусийович поднял большой палец – правильно! Когда процентов восемьдесят радикалов было уже связано, в незащищенной еще части мозга вдруг засветился вопрос, который мучил меня все эти пять лет, что я не виделся с доктором.

– Михайло Григорьевич, как вы тогда говорили? Не тра-та-та метод защиты от радиации.

– А нетривиальный.

– Нетривиальный. Ну да.

Мы вышли с доктором из палатки, как выходили из хаты с дедом Яковом Мусийовичем, с той только разницей, что в свободных от объятий руках у нас были стаканчики, полные нетривиальной защиты.

– А не слыхали ли вы, – сказал доктор, – что в правительстве, или где, то ли приняли уже, то ли все еще принимают закон про реабилитацию невинных людей и аж целых народов. То есть они эти народы прощают. А не берут в голову, что о прощении надо им самим молить перед людьми и Богом и думать, как вернуть все, что те несчастные потеряли… Может, и нас всех, кто под Чернобылем, когда-нибудь реабилитируют… Дожить бы.

– Реабилитируют.

И, повернувшись в сторону, где в сорока километрах от нас клокотал дьявольский смертоносный котел, мы выпили за то, чтобы все дожили.

– Будьмо!

– Будем!

А в шатре ладно и ласково затевалась песня про любовь, и вместе со взрослыми пели молодые, хотя им, по традиции, надо было давно уйти спать.

Ой, у вишневому садочку

Козак дiвчину вговоряв:

– Тiх-тiх-тiх-тьох-тьох-тьох…

Вговоряв козак дiвчину: «Живи! Там тоi радiацii…»

И живут. В мотне. В самом гуманном из оставшихся на земле социализмов. «Ай-ай-ай-ох-ох-ох». Бо гарантировано.

Булат

День Победы мы празднуем в его день рождения. Это случайно.

Война присутствовала в его жизни, а потом в прозе и стихах. Это закономерно.

Тихо, сердечно, без пафоса, с юмором и талантом он нам пропел свою и наши жизни. Он нам предлагал решения, которые были слишком хороши для ожесточенного людьми времени.

Я очень люблю Булата Шалвовича. Не один. Когда он прощался с нами в Театре им. Вахтангова, я поставил видеокамеру и в течение многих часов снимал людей, которые пришли к нему. Они двигались бесконечной чередой, на мгновение останавливаясь у гроба и навсегда оставаясь на пленке.

Эти люди – пожилые, средних лет и вовсе пацаны, разные совсем – вселяли надежду. У них, у всех, были хорошие лица. У военных, у штатских, у женщин и мужчин. Большинство приходило с одной розой или гвоздикой, но это ничего… Цветы были знаком любви, как взгляд неподдельной печали.

То, что вы прочтете, – разговор на кухне у Окуджавы в Безбожном переулке. О его жизни и о войне. Он говорил – я слушал, не навязывая темы. Слава богу. Тогда мы были вдвоем, сейчас присоединились вы. Давайте нальем по рюмочке за него и за Победу и послушаем.

Война Булата. Я родился в 24-м году, 9 мая, у Грауэрмана, на Арбате. Первая моя квартира – дом 43. Квартира на четвертом этаже, средних размеров по коммунальным масштабам, 5 соседей. Раньше это была квартира фабриканта Каневского, нэпмана. После нэпа он был директором своей же фабрички. А потом уехал во Францию с семьей.

Отец мой был прислан в комакадемию из Грузии учиться. На Арбате ему дали две маленькие комнатки в той коммуналке. И мать жила с нами. После моего рождения отца отправили обратно на Кавказ. Он продолжал работать комиссаром грузинской дивизии. А мама работала в аппарате горкома партии здесь.

А потом пришло время мне учиться. И меня отправили в Тбилиси, где я поступил в первый класс. Это был такой странный первый класс, где были экзамены – по-русски. На экзамене каждому давали табличку, на табличке был нарисован лабиринт. В центре лабиринта – колбаса, а снаружи мышка, нужно было найти кратчайший путь до колбасы. О Пушкине мы не слышали ничего, Пушкин не существовал, Лермонтов не существовал, Тургенев не существовал, Толстой не существовал. Все они были помещики.

Потом отец работал уже секретарем Тбилисского горкома партии. У него были нелады с Берией, очень серьезные. И дошло до того, что отец мой поехал в Крым, к Серго Орджоникидзе, и попросил направить его на работу в Россию, потому что в Грузии он работать не мог. И Серго отправил его на Урал. Парторгом ЦК на вновь строящийся в первой или второй пятилетке вагоностроительный завод.

Вот в 32-м году отец отправился на Урал – там еще была дикая тайга и несколько бараков. А потом выписал и нас. Я жил там, учился, до ареста отца. До февраля 37-го года.

Мы вернулись в Москву. Опять в эти же две комнаты. Мать, конечно, исключили из партии тут же. Она устроилась кассиром в какую-то артель. И занималась тем, что в свободное время бегала, добивалась приема у Берии, чтобы сказать ему: ты же знал его по работе, он не может быть троцкистом или английским шпионом. Она добивалась, добивалась до тех пор, пока не пришли однажды ночью и не забрали ее тоже.

Я остался с бабушкой. В это время был уже брат. Он родился в 34-м году. Жили мы впроголодь. Страшно совершенно. Учился я плохо. Курить начал, пить, девки появились. Московский двор, матери нет, одна бабушка в отчаянии. Я стал дома деньги поворовывать на папиросы. Связался с темными ребятами. Как я помню, у меня образцом молодого человека был московско-арбатский жулик, блатной. Сапоги в гармошку, тельняшка, пиджачок, фуражечка, челочка и фикса золотая.

Я был очень политический мальчик. И я знал, что мои родители такие коммунисты, каких не бывает вообще в природе. Произошла ошибка какая-то. И когда это до Сталина дойдет, он все исправит.

В конце 40-го года тетка решила меня отсюда взять. Потому что я совсем отбился от рук, учиться не хотел, работать не хотел. Я приехал в Тбилиси перед самой войной.

Потом война. Я, конечно, начал бомбардировать военкомат. С приятелями мы требовали, чтобы нас забрали в армию.

Мы охаживали капитана Качарова. Он сначала орал на нас, топал ногами, потом привык и, чтобы отвязаться, поручил повестки разносить. Мы ходили по дворам. Нас били за эти повестки, бывало. Горесть приносили.

Потом я ушел из школы. Работал на заводе учеником токаря. Занимался ровировкой стволов огнемета. Что такое ровировка, до сих пор не знаю. Что-то тяжелое мы делали изо дня в день, из ночи в ночь, по 14–16 часов безвылазно. А я все ходил к военкому, надоедал. Наконец этот Качаров не выдержал и сказал: вот вам повестки. Мы сели и сами себе их написали.

Мне было 17 лет. Тетка моя всполошилась, сказала, что пойдет в военкомат, что все перевернет, что это безобразие. Я ей сказал, если она пойдет, я убегу из дома.

Мы с моим другом Юрием Попенянцем получили направление в 10-й Отдельный запасной минометный дивизион. В Кахетии он располагался.

Это был апрель 42-го года. Мы ходили в своем домашнем, присяги не принимали, потому что формы не было. А потом нам выдали шапки альпийских стрелков, и мы, обносившиеся, босиком, в этих альпийских широкополых шляпах, запевая и ударяя босыми ногами в грязь, ходили строем.

А потом в один прекрасный день осенний нас передислоцировали в Азербайджан. Там мы пожили немножко, мечтая попасть на фронт. Потому что кормили плохо, а все рассказывали, что на фронте кормят лучше, там фронтовая пайка, там нужно козырять, там своя жизнь. Фронт был вожделенным счастьем. Все мечтали об этом.

Однажды нас вдруг подняли. Повезли в баню и после помывки выдали новую форму.

Но повезли не на фронт, а под Тбилиси в какой-то военный городок за колючей проволокой. Там мы изучали искусство пользования ручной гранатой. Раздали вечером гранаты и предупредили, что если сунуть неудачно капсюль внутрь, то тут же взрыв, и всё. Гранаты заставили на пояс прицепить. Капсюли отдельно, и велели лечь спать. Мы ложились медленно, стараясь не дышать. Ночь была страшная.

Утром смотрим: стоят «студебекеры» новенькие американские, наши минометы прицеплены к ним. По машинам! И начались наши фронтовые скитания.

Это была Отдельная минометная батарея, которая придавалась разным частям. Вот мы едем-едем, нас должны придать такому-то полку. Приезжаем, оказывается, там уже батарея есть. Потом несколько дней ждем, потом нас отправляют в другое место. Опять эшелон, опять придают какому-то полку. Придали, но, оказывается, у нас нет довольствия. Все жрут, а нам есть нечего. Что делать? И командир нам как-то говорит, что надо самим еду доставать. Мы по парам разделились и пошли по разным кубанским селам просить милостыню. Кто что давал. В казарме все это раскладывали на одинаковые кучки. Потом один отворачивался: «Кому?» – «Тому». Так командиры питались и мы.

Потом попали на фронт. Где меня ранило весьма прозаически из крупнокалиберного пулемета, с самолета. «Рама» летала и постреливала. Случайно какая-то пуля раздробила кость и застряла в бедре. Я долго ее потом носил на веревочке…

Я вообще в чистом виде на фронте очень мало воевал. В основном скитался из части в часть. А потом – запасной полк, там мариновали. Но запасной полк – это просто лагерь. Кормили бурдой какой-то. Заставляли работать. Жутко было.

Осенью 43-го года опять баня, опять новая одежда. Эшелон. И повезли. Слух пошел, что под Новороссийск нас везут. По пути к тому же к поезду выходили крестьяне. Со жратвой. Мы им американские ботинки рыжие, и они взамен тоже ботинки, но разбитые, и еще в придачу кусок хлеба и сала кусок.

Поэтому мы приехали к месту назначения грязные, рваные, похожие на обезьян, спившиеся. И командиры, и солдаты. И нас велели отправить в Батуми, в какую-то воинскую часть – приводить в чувство. Там казармы, на полу солома, прямо на соломе мы спали. Ничего не делали. Я запомнил только то, что повели нас на экскурсию почему-то дачу Берии смотреть. Большой белый дом на холме. Разрешили через окна посмотреть убранство. Роскошная столовая, громадная, барская. А товарищи мои были в прошлом профессиональные жулики. Очень добрые ребята.

Они там побегали по даче, разнюхали. Мы пришли, легли спать. Ночью я проснулся – их нет. К утру в казарму пришли какие-то люди и ребят арестовали. Выяснилось, что ночью они все столовое серебро унесли. Ночью же отнесли в скупку. Их выследили.

А нас погрузили на баржу и повезли под Новороссийск. У нас почему-то много вина всякого: пьем и плывем, пьем и плывем. Однажды ранним утром нас построили на палубе. Пришел какой-то фронтовой начальник, посмотрел на нас и ушел. В таком виде не принимают.

Меня вновь отправили в запасной полк, где я опять мучился, пока не пришли вербовщики. Я уже на фронте побывал, я уже землянки порыл, я уже наелся всем этим.

Никакого романтизма – пожрать, поспать и ничего не делать – это главное. Один офицер набирает людей в артиллерию большой мощности – резерв главного командования. Часть стояла где-то в Закавказье, в горах. Не воевала с первого дня. И не предполагается, что будет воевать. Подумал: что там-то может быть трудного? Снаряды подносить – эта работа мне не страшна. А что еще? Думаю: такая лафа. И я завербовался.

Большинство ребят на фронт рвались. Потому что там жратва лучше была. И вообще повольней было. Если не убьют, значит, хорошо. А я пошел в эту часть…

Нас повезли высоко в Нагорный Карабах, там в Степанакерте располагалось то ли Кубанское, то ли Саратовское пехотное училище. И меня перевербовали в него курсантом. Я посчитал: через полгода буду младшим лейтенантом…

Зачислили меня, и началась муштра невыносимая. Такая муштра началась, что не дай бог. Полгода ждать – умру. Я человек нетерпеливый. Месяца три промучился. Иду к замполиту, разрешите доложить: так, мол, и так, отец мой арестован, враг народа. Он говорит, сын за отца не отвечает. Я говорю, я знаю все, но на всякий случай, чтобы вы не сказали, что я скрыл. Молодцом, говорит, правильно сделали. Идите, работайте спокойно. И я с горьким сердцем пошел работать спокойно. На следующее утро построение после завтрака, Окуджава, Филимонов, Семенов выйти из строя, остальным – на занятия шагом марш! А нам – продаттестаты и назначение в артиллерийскую часть, из которой меня переманили.

На фронте были свои достоинства: какая-то раскованность, возможность сказать правду в лицо, себя проявить, было какое-то братство. И все, пожалуй. Война учила мужеству и закалке, но закалку и в лагере получали.

А в основном это был ужас и разрушение душ. Были люди, которые вспоминают лагерь с удовольствием. Сидела с моей матерью одна женщина. И потом, когда встречались каторжанки, говорили о прошлом, о кошмарах лагеря, она счастливо вспоминала: «А помнишь, как жили дружно, как я вам супы разливала? Вот было время!»

Я хотел сказать другое. Когда я только отправился на фронт, во мне бушевала страсть защитить, участвовать, быть полезным. Это был юношеский романтизм человека, не обремененного заботами, семьей. Я не помню, чтобы простой народ уходил на фронт радостно. Добровольцами шли, как ни странно, интеллигенты, но об этом мы стыдливо умалчиваем до сих пор. А так война была абсолютно жесткой повинностью. Больше того, рабочие, как правило, были защищены литерами всякими, потому что нужно было делать снаряды. А вот крестьян отдирали от земли.

Аппарат подавления функционировал точно так же, как раньше, только в экстремальных условиях – более жестко, более откровенно.

Я, помню, написал один материал военный: войну может воспевать либо человек неумный, либо если это писатель, то только тот, кто делает ее предметом спекуляции. И поэтому все эти повести и романы наших военных писателей я не могу читать, я понимаю, что они недостоверны. Просчеты, поражения – все это умалчивается. А теперь особенно. Прошлые шестьдесят лет вообще превратились в ложь. В зале Чайковского поэтический вечер. Я выхожу, читаю стихи против Сталина, против войны, и весь зал аплодирует (это я к примеру говорю). Потом выходит Андрей Дементьев и читает стихи о том, как славно мы воевали, как мы всыпали немцам, так пусть они знают свое место, пусть помнят, кто они такие, и зал опять аплодирует.

Мало кто думает о том, что немцы сами помогли Советскому Союзу себя победить: представьте себе, если бы они не расстреливали, а собирали колхозников и говорили бы им – мы пришли, чтобы освободить вас от ига. Выбирайте себе форму правления, хотите колхоз – пожалуйста, колхоз. Хотите единоличное хозяйство – пожалуйста. Если бы они превратили наши лозунги в дело, они могли бы выиграть войну.

Но системы у нас похожи. Они поступали точно так же, как поступали бы мы. Просто наша страна оказалась мощнее, темнее и терпеливее.

P.S. Он уцелеет. Он уцелеет. Застенчивой мудростью своей. Своими сказками о нашей дружбе и любви в песнях, стихах и прозе.

Мы разлетаемся, даже если срок главного отбытия не вышел, мы разбредаемся и пропадаем поодиночке. Пропадаем, не замечая того. Случайно встретились, с усилием поучаствовали в чужой радости, честно явились на похороны. Пожали друг другу руки (но так и не взялись за них).

А ведь Булат Шалвович просил…

Нет, не просил, конечно.

Он пел в форме нежного повеления о том, что с нами уже произошло или не случилось, и фантазировал за нас.

Он понимал что-то очень важное для меня и вовсе не обязательное. Я не стану жить по его законам (мне по своим не всякий раз удается), но меня греет, что где-то рядом со мной жил человек с глубоким дыханием и благородным нравом. Он не был мне поводырем, но теплый свет, который я впитываю с детства, с первых записей Окуджавы на склеенных двести раз ацетоном бобинах магнитофона «Днепр», греет душу, напоминая, что не от всего, о чем грезил, вылечился и что есть еще товар, изготовленный не к продаже, а к дарению.

Приключение Горелова

Сценарий жизни

Едущий в автомобиле, да узнай в идущем по земле подобного себе, не уступающего ни в чем, кроме скорости передвижения, а в ином часто и превосходящего тебя. Остановись и спроси у того прощения за руду, вынутую из обезображенной степи, за побитые вырубками леса, за сотворенные руками (порой без участия головы) электрические моря и другие достижения искусственного мира и получи, пожалуй, прощение за все, кроме глупости, жадности и жестокости.

А пеший, простив возможное, еще и поблагодарит за выплавленное из руды железо, за бумагу, извлеченную из древесины, за электричество, видимое лишь тогда, когда его тратишь, а после посмотрит вслед ускользающему по пыльной дороге экипажу, подумает о важности встречи, которая и для ехавшего значила немного, да и махнет рукой: э-эх! Разлетелись, выходит, по своим жизням. Один ступает по земле, другой ее топчет, один выживает, другой живет, один ждет, другой действует. Как это все получается, спросить хотел, да тот уехал. Ладно, и так.

Винсент Шеремет. «Достижение пешехода»

Горелов живет без спроса. Никому не должен. Землю, воду, воздух, животных, растения – то есть свой мир – Юрий Константинович Горелов получил в комплекте. На время.

– Что? – Он часто употребляет это «что?», хотя слышит замечательно. – Слушай, Юра! Всё на время.

Но это время, определенное каждому, принадлежит ему целиком. Значит, навсегда.

А я и не спорю. Он, разумеется, прав и в правоте своей распоряжается жизнью, как считает нужным. Сам. Поэтому без упрека и страха. Без страха.

Посещение змеелова. – Горелов, – говорю я ему, – давай напечатаем памятку браконьера: «Юрий Константинович Горелов – зоолог, старший научный сотрудник заповедника Бадхыз на юге Туркмении. Рост выше среднего. Русоволос. В разговоре порывист. Реакция мгновенная. Отлично видит в темноте, за что получил кличку Кошачий Глаз. Улыбается открыто и много. Начитан. Образован замечательно. На левой руке нет фаланги большого пальца – следствие укуса змеи. Азартен. Постоянно готов к спору. Стреляет точно, в том числе и с движущегося автомобиля. Из всех видов охоты признает одну – на браконьеров. В этой охоте беспощаден. Законы знает, но защищает не их, а природу. Чинов и званий не различает». Ну как?

– На самом деле кличку мне дали Дикий Глаз, но так, как ты говоришь, – благозвучнее.

На дворе жара и четвертая четверть века. Мы сидим в домике приятеля Горелова змеелова Юры Орлова. Мое первое путешествие в Бадхыз подошло к концу. Мы ждем поезда. На столе бутылка болгарского вина гамза в оплетке. Окрошка из гамзы и компот из гамзы.

Орлов считает, что красное вино защищает от яда змей, которые его время от времени кусают. Вот он и пьет гамзу вместо воды. Горелов не пьет вовсе. Он должен быть ежесекундно готов к действию и трезв. Алкоголь притупляет реакцию. Он не допускает мысли, что кто-то может его опередить. Может быть, это семейный опыт. Дед его по материнской линии – почетный потомственный гражданин Мурома, строивший Сырдарьинскую и Транссибирскую железные дороги – погиб в офицерском споре в Гражданскую войну. Кто-то хотел провести состав без очереди, возникла ссора. Он допустил ошибку (которую другой дед Горелова – генерал царской армии – не допустил бы). Железнодорожный дед вытащил пистолет позже, чем его оппонент.

Горелов родился в Болгарии, куда эмигрировали через Батум его мать с бабушкой, а из Крыма – отец, подпоручик царской армии.

Юра же Орлов был советским беспризорным. Родители его пребывали в лагерях, где и погибли. Повзрослев, Орлов заинтересовался герпетологией. Стал одним из самых известных змееловов, прекратив отношения с режимом.

Он закрыл свой мир, ограничив его прагматическими отношениями со страной. Добывал яд (сохранив, разумеется, змей, иначе Горелов не сидел бы за этим столом), продавал его, покупал еду и гамзу.

– Похоже, он не может расстаться с видением детства, – сказал я Горелову, когда мы подошли к серым бетонным плитам, ограждающим зону для кобр.

Внутри загона были вырыты землянки.

– Ступай за нами след в след. Не наклоняйся в сторону и не размахивай руками.

Когда глаза привыкли к темноте, я увидел десятки ячеек с плоским полом, вырытых в глиняных стенах. В каждой из них на расстоянии вытянутой руки в позе, готовой к атаке, расположились кобры.

– Их нещадно отлавливают и губят браконьеры. Яд дорог, – сказал Горелов.

Орлов молча, молниеносным движением поймал за шею одну змею. Горелов вторую. Мы сфотографировали красавиц и отпустили. Они медленно заструились к бетонному прудику, где замерли приготовленные к съедению лягушки.

Из домика Орлова, куда мы вернулись, было видно, как тронулся поезд.

– Ничего, – сказал Горелов, – вы с Юрой догоните его на мотоцикле.

Мы с Орловым доели окрошку.

– Я хочу тебе объяснить: в природе нет добра и нет зла. Морали нет. Есть целесообразность. Председатель Римского клуба спросил: куда стратегически идет человечество? Чему человек венец?

– Венец? Ты же говорил в заповеднике, что он, возможно, ошибка природы, – сказал я, отпивая компот, – что он единственный из животного мира, кто способен разрушить среду обитания. Свою и других видов. Почему теперь венец?

– Потому что неизвестно. Природа действует методом проб и ошибок: либо вид выживает, либо гибнет. Без идеологии. Есть болгарская байка: сидит на ветке сорока и примеряет, извини, к заднице орех. (Я забыл сказать, что Горелов обычно не ругается.) Лиса спрашивает: «Что ты делаешь?» – «Хочу съесть». – «Так примерь его ко рту». – «Проглотить я его проглочу. А вот интересно посмотреть, как он выйдет».

Я с тревогой посмотрел в окно на опустевший перрон. Но Горелов не обратил на мое беспокойство внимания.

– Человечество не думает, запуская какой-нибудь глобальный проект, что произойдет, когда оно проглотит кучу орехов. Похоже, мы перешли черту, до которой можно было остановиться. Дай бог, чтобы люди уцелели со своим страшным багажом. В самолет тебя со взрывчаткой и ядом не пустят. А на земле, откуда он взлетает и куда садится, человек волен взрывать, крушить и отравлять.

– Зачем же ты воюешь за природу на этом клочке суши, раз все обречено?

– Что? Не все! Я им не уступлю то, что могу сохранить. Не для примера вовсе. И они это знают.

За двадцать лет пребывания Горелова в заповеднике джейранов и куланов стали считать не десятками, а тысячами, он сохранил фисташковые леса, сократил прогоны отар через Бадхыз, свел браконьерство к опасному и наказуемому действу. Безусловно наказуемому. Ему все равно, кто создает угрозу его зверью: местный житель или залетный начальник, сосед, командир заставы или армейское подразделение.

– Ты пришел с ружьем? Извини.

Когда Горелов, до смерти напугав, задержал и обезоружил (предварительно шарахнув из одностволки по радиатору машины) секретаря ЦК КП Туркмении и министра мелиорации, он не думал о том, как этот поступок может отразиться на его судьбе. Уверенность в своем деле давала Юрию Константиновичу одну привилегию – он не боялся быть плохим.

Спустя двадцать лет после того, как его, бывшего заместителя директора и старшего научного сотрудника (это я напоминаю вам, что Горелов по штатному расписанию не был обязан сам ловить браконьеров), выдавили из заповедника, он ночью въехал в районный центр Серахс. Возле отделения милиции, начальника которого он когда-то опередил (не то что его дедушка с материнской стороны), припечатав затылком к стенке, пока тот доставал оружие, и изрядно помяв за убитого джейрана, Горелов вышел из «уазика», чтобы спросить дорогу.

– Как выбраться из поселка? – спросил он у сидевших в темноте на скамейке людей.

– Может, тебе надо в Бадхыз?

– Да.

– Горелов, ты за что посадил моего отца? – спросили его из ночи.

– За браконьерство, – ответил Горелов.

Кто его узнал по голосу в темноте – сын чабана, шофера или родственник руководителя района, – он не знал. Да его это и не интересовало. Он подумал, что, возможно, память о нем еще работает на заповедник.

Откуда он взялся такой? Пока мы со змееловом Орловым пылим по пустыне на мотоцикле «ИЖ-350», догоняя неспешный поезд, я расскажу вам, каким образом Горелов оказался в Бадхызе.

То, что мама эмигрировала после смерти нерасторопного дедушки, мы помним. Отец учился на высших технических курсах, потом в военном училище. Воевал в армии Врангеля, в корпусе генерала Кутепова. Из Крыма под нажимом красных на пароходе покинул родину и отправился в Галлиполи – на европейский берег Дарданелл.

В Болгарии, где он оказался, работал мелким менеджером на гипсовой фабрике в Калугерово. Там была 30-метровая труба со скобами. На трубу садились аисты. Иногда они попадали в трубу. Юра их доставал и выхаживал. Во дворе двухэтажного домика с верандой, заплетенной девичьим виноградом и глицинией, ходили его пернатые питомцы.

Офицерская компания отца немцев не любила как бывших противников. Слово «патриот» в лексиконе отсутствовало, «родина» – тоже. Было слово «Россия». Национализм почитался явлением неприличным. Все следили за событиями в Союзе и ждали «смерти таракана». Отец написал друзьям, спрашивая, когда можно возвращаться, и получил ответ: «…что касается вашей племянницы, то, на мой взгляд, выходить замуж ей рано».

Зоологом Горелов решил стать, быть может, когда прочитал свою первую книжку про жизнь муравья. Он принялся с особенным усердием изучать то, что ему могло пригодиться в будущей профессии. И спортом он занимался лишь тем, который был бы полезен «в поле». Зоолог должен уметь стрелять, плавать, лазать по скалам, бороться…

В десятом классе он, заработав деньги, купил Дарвина – «Происхождение видов» – и с карандашом прошел эту книгу.

– С тех пор мое мировоззрение сформировалось окончательно и больше не менялось.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда батюшка Бескишкин (бывший подпоручик) спросил гипсового менеджера Горелова (бывшего подпоручика): «Костя, почему ты не ходишь в церковь?» – отец ответил: «В церковь у нас ходят женщины, а мужчины Гореловы там бывают три раза: на крещении, на венчании и на отпевании. Два раза я был, с третьим не тороплюсь».

– Я не верующий, – внятно произнес Юрий Константинович, – может быть, от того, что у меня нет страха.

Первый поход за правду он совершил при поступлении в сельхозинститут. Ему поставили двойку за сочинение на болгарском. Он надел «бляху» – золотую медаль за трудовые подвиги с киркой и тачкой при строительстве дороги на гору Витошу (300 % от нормы) – и пошел к министру образования с требованием, чтобы ему показали его работу. И ему показали – там не было ни единой ошибки. Потом он перевелся на биофак в университет. Он постигал не только тонкости науки, но и систему взглядов человека, готового не только изучать природу, но и защищать ее.

Он запомнил рассказ русского эмигранта профессора Мартино, который был комиссаром Временного правительства по ликвидации царской охоты в Крыму. Внизу были то красные, то белые, то зеленые… И в горах то же самое – вольница. Но он продолжал защищать животных. У него был татарчонок Ахмет, который постоянно ловил браконьеров.

– Как ты это делаешь?

– Если браконьер один – ружье в живот и говорю: давай оружие, неси дичь на кордон. Если два – то же самое.

– А если больше?

– Говорю селям аллейкум и прохожу мимо.

Нельзя проигрывать.

Сын профессора Мартино Кирилл, партизанивший в Югославии против немцев во время войны, тоже учил Горелова: «Зачем ты носишь нож? Человек, который носит оружие, готовится к убийству». Послевоенная София была тихим городом, но провожать ночью девушку было опасно. Он подарил Юре половинку бинокля. Никто не догадается, что это великолепный кастет. (Кстати, на фотографии Горелова в Бадхызе половинка бинокля висит на плече.)

Умер Сталин. Горелов окончил университет, и семья стала думать о возвращении. Весной 55-го Гореловы вернулись в Россию. Год Юра проработал учителем в Ростовской области и через год отправился в Москву в Министерство сельского хозяйства проситься в заповедник.

В нем разглядели образованного зоолога и предложили несколько заповедников на выбор. Он остановился на Бадхызе. Там были в достатке его любимые млекопитающие и гады, и он мог применить свои знания. В течение многих лет он как зоолог был вне конкуренции. Его назначили заместителем директора.

Первый год он занимался наукой и присматривался.

Через Бадхыз ездили с оружием, браконьерство было нормой, зверей били нещадно, численность джейранов, куланов и архаров падала катастрофически, тысячные колхозные отары вытаптывали все, фисташку обирали местные жители и скот, дороги прокладывали кто где хотел.

Через год пребывания в заповеднике – осенью пятьдесят седьмого – он взял одностволку и вышел на тропу войны. За сохранение природы. Было Юре Горелову в это время двадцать шесть лет. Но он четко знал, что надо делать, понимая, если он уступит хоть чуть-чуть, его уберут, подставят или согнут.

Он был страстен. Мог посмотреть зверем и сымитировать нервный тик до такой степени правдоподобно, что задержанные думали: черт его знает – вдруг выстрелит. Он и стрелял по баллонам и радиаторам браконьерских машин и всегда попадал куда хотел. Уголовный кодекс он знал не хуже судей и выигрывал все дела о браконьерстве. Всегда опережал действия противника. Ненавидел и наказывал, отнюдь не словом, за матерщину и не пускал никого, кроме друзей, за спину. Или мог стать так, что по тени видел, что делается сзади. Ружье у него было под мышкой, и при опасном движении за спиной он стрелял точно под ноги, производя ошеломительное впечатление: у него глаза на затылке.

Горелов оброс небольшой группой единомышленников, среди которых были одноглазый боевой капитан-инвалид Алексей Афанасьевич Бащенко со своей овчаркой Цыганкой, другой фронтовик – Александр Гарманов, Миша Шпигов в очках минус пятнадцать и несколько местных жителей, среди которых мой знакомый шофер Арслан. (После отъезда Горелова его расстреляют за контрабанду.)

Он знал, кто въехал в заповедник и на чем. У Горелова была своя разведка. Пограничники были спокойны за эту территорию и относились к зоологу с ружьем уважительно. А он к ним терпимо.

Мы с Орловым уже почти догнали поезд, но до водокачки, где он остановится, еще есть время, чтобы рассказать два типичных эпизода из жизни Горелова.

По ночному Бадхызу с зажженными фарами мчится «ЗИЛ-130». Кто-то «фарит» – гонит в свете фар джейранов. Наперерез браконьерской машине идет «ГАЗ-66» с потушенными огнями. Машины сходятся. Горелов в кузове «ГАЗа» дает предупредительный, но прицельный (по бензобаку) выстрел, требуя остановиться. Но «ЗИЛ» не останавливается. Из кабины высовывается ружье и из двух стволов бьет по машине преследователей. Металлические борта защищают от выстрелов. «ГАЗ» догоняет охотников, и Горелов на полном ходу прыгает в кузов машины браконьеров, выбивает ружье и выключает зажигание. Двое его помощников помогают разоружить, как оказалось, родного брата первого секретаря райкома и его приятелей.

Другая история тоже ночная. Однажды Горелов с близоруким Мишей Шпиговым пешком гонялись за браконьерами, которые набили 16 джейранов. Два часа лазали по колючкам во тьме. Восемь человек охотников наконец остановились. Часть стала набивать патроны, другая потрошить дичь при свете подфарников. Ходил он тихо, но наступил на ветку. Пришлось выйти со своей одностволкой на свет. Один из охотников вскочил, подхватив двустволку, побежал к машине, наткнулся солнечным сплетением на выставленное ружье Миши и в полной тишине упал навзничь. Секундного замешательства хватило, чтобы Горелов захватил оружие. То, что он шутить не будет, браконьеры знали.

Судья впоследствии попрекал Горелова за негуманное отношение к людям: сам со Шпиговым уехал на грузовике, а «пленников» отправил на кордон за четыре километра пешком.

У водокачки мы догнали поезд, слезли с мотоцикла и стали прощаться с Орловым.

– Слушай, Юра! – сказал я ему. – Идущий в толпе – это организм, объединенный с другими общей волей за отсутствием собственной. Подчиненность – главная черта участника толпы. Сложноподчиняемая толпа – это власть, интеллигенция – культурообразующая, криминал – законоигнорирующая и, наконец, народ – толпа инертновыживающая.

– Ну? – сказал Орлов, снимая белую пляжную кепку.

– Горелов выпал из толпы. Точнее, он в нее и не впадал.

– Жарко! – Змеелов посмотрел на меня с состраданием. – Градусов сорок, и солнце в зените. А ты без шапки.

Он похлопал меня по плечу, сел на свой «Иж-350» и уехал домой.

Автомобильная прогулка. За рубль я взял у проводника чайник с чаем и пиалу, за другой – мятую сухую простыню и пошел в купе. Там сидели три раздетых до трусов мужика, завернутые в мокрые простыни. Окна были наглухо закрыты.

– Беги к водокачке и намочи простынь. Через час опять будет вода.

– Может, окна открыть?

– Оттуда ветер, как горячее дутье в домне. Беги. Успеешь.

Через пять минут я сидел на полке, благословляя физику, обеспечивающую нас потерей тепла при испарении, и восстанавливал в памяти подробности путешествия в Бадхыз.

…У кордона Кепеля мы умылись водой, в которой плавали какие-то козявки, и снова полезли в кузов.

– Так, – сказал Горелов, – этой ночью наверху видели свет фар. Поехали посмотрим следы. Попробуем поймать… Миша, в кабину. Вперед, Арслан! – И он стукнул по кабине «ГАЗ-66».

Надрываясь, на первой передаче машина едва ползла в гору. Любой варан, приди ему в плоскую голову мысль по такой жаре состязаться в скорости, обогнал бы грузовик на полгоры. Оставалось метров сто, когда внезапно заглох двигатель. Машина секунду постояла и самовольно двинулась назад. Арслан нажал педаль тормоза, но тормоз не работал.

Автомобиль с грохотом катился с горы. Мы прижались к борту: открытые двери кабины мешали выброситься. Удар был страшен, но спасителен.

Перед тем как покинуть обреченный автомобиль, Арслан успел вывернуть руль, и грузовик, врезавшись в фисташковую рощу, сломав несколько деревьев, остановился в трех метрах от обрыва.

Горелов сидел на земле, радуясь удивительному и счастливому исходу. С горы бежали успевшие выпрыгнуть ранее помощник Горелова Миша Пылаев и Арслан:

– Живы? Живы?

Горелов поднялся и улыбнулся:

– Арслан-джан, сегодня мог быть большой праздник у браконьеров Серахского и Тахта-Базарского районов.

Арслан кивнул, сел на поваленное дерево и стал стругать палочку, чтобы заткнуть ею прохудившуюся тормозную систему.

– Обязательно могли убиться, – сказал он. – Жидкость вытекла. Пойду на кордон за подсолнечным маслом.

И он ушел – надо было ехать, а значит, и тормозить (пусть маслом).

Пока Арслан ищет нечто тормозное, у нас есть время вернуться в главную усадьбу заповедника, поселок Моргуновский, где живет Юрий Константинович Горелов с женой Раисой и дочерью Леной.

Внешне дом как дом и двор как двор. Есть и дворовая живность. Она состоит главным образом из серого варана, живущего в клетке для кур. (Эти здоровенные, в полтора метра длиной, чудища – предмет особой любви Горелова. Из двух десятков научных работ, опубликованных хозяином дома за последние пять лет, лишь варан удостоен трех публикаций.)

В комнате хозяина дома окна занавешены от жары. Потолок выложен сухими диковинными травами и кустами, осенняя лужайка вверх ногами (это постарался другой помощник – мирный и мрачный Слава Шалаев). На журнальном столе, сооруженном из старинного жернова, почта – дюжина свежих журналов и газеты. Письменный стол завален машинописными листами научных статей и рукописями, фотографическими кассетами и пленками. В углу армейская койка, застеленная серым одеялом. И книги. Очень много хороших книг: вдоль трех стен до потолка стеллажи, установленные на стеклянные банки из-под болгарских консервов, чтобы не лазали термиты.

Я вошел в дом, ожидая увидеть жилище благородного пирата или хижину «хорошего злого» ковбоя, а увидел кабинет ученого.

Мы сидим на топчане во дворе. Горелов говорит, я слушаю.

– Они привыкли к хамству и нахрапу, а натыкаются на мужика и теряются. И власть, и суд, и армия. Заповедник изъят из хозяйственной деятельности. А тут я приезжаю на кордон Кизыл-Джар у начала оврага, где группируются животные, и мне говорят, что туда на учения приехал технический батальон – пара десятков машин. Еду туда. Метров за триста оставляю машину и иду пешком. Вижу лагерь. Знакомый майор: «Здорово, – говорит, – ты что здесь делаешь?» – «Я у себя в заповеднике, а ты?» – «Выполняю приказ командования. Приехал новый начштаба, мудак». – «Уезжайте, – говорю, – а то будут неприятности». – «Чем больше будет скандал, тем ему больше достанется. Давай я любой протокол подпишу. Пошли пить чай в штабную машину». Я отстал и, перед тем как войти, покричал сычем – это была команда Гарманову ставить гвозди.

Тут же Горелов продемонстрировал мне крик сыча. Вероятно, похоже.

Одноглазый капитан Бащенко изобрел «мины» для браконьерских машин: вставляли гвозди в жестяные банки из-под овощных консервов «Глобус», заливали цементом и закапывали в колею. Получались маленькие заградительные ежи. Человека и зверя не поранят, а резину грузовика в хлам. Длинные гвозди забивать в твердый грунт шляпкой вниз придумал Горелов. Он же усовершенствовал это оружие, оттягивая в кузнице железнодорожные костыли.

– Пока Саша Гарманов ставит гвозди, пьем чай, мирно разговариваем. Вояка симпатичный, мы с ним потом в Кушке встречались, вспоминали. «Ну что, – говорю, – не уедете?» – «Нет, мы тут неделю-две будем». – «Это вряд ли», – говорю. Выхожу, подтягиваю шнурки и кладу под резиновый коврик ампулу синтезированного вещества, которое вырабатывает скунс. Безвредное, но тошнотворно вонючее, до рвоты, и не выветривается долго. Вернулся к машине, мы с наветренной стороны стояли, слышим шум в лагере. Порядок. А вояки от запаха хотели уехать, но остановились, нарвавшись на гвозди, и батальон пешком пошел к кордону. Учения закончились.

– И больше не заезжали?

– Эти – нет, – сказал Горелов загадочно.

На топчан, где мы сидели, впрыгнули два кота.

– Твои?

– Что? Нет. Приблудились и живут. Вот этот одноглазый – Флинт. Жуткий бандит. А этот ласковый – большой дипломат. Его зовут Киссинджер. Кстати, папаша его украл однажды живого петуха и нес так, что даже хвост не волочился. Чтобы следов не было… А где Лена? Ну ладно…

И тут откуда ни возьмись явилось маленькое коротко стриженное чудо: одуванчик на двух ножках. Шоколадные худенькие прямые плечики были развернуты, а глаза цвета загара смотрели очень внимательно. На девочке были желтенькие трусики, высоко подпоясанные белой резинкой.

Она была похожа на нечаянную радость.

– Лена совершенно не боится животных! – сказал Горелов. – Привез волчонка, здорового довольно. Она сразу сунула руки в клетку – гладит. Меня бы он хватанул – ой-ой-ой! Да… – Он встал, походил и сел. – Дети людей в прекрасных отношениях с детьми зверей. Они доверяют друг другу. Знаешь, когда я смотрю, с каким безрассудством мы порой стреляем, рубим, распиливаем, мне кажется, что со взрослым человеком природа совершила промашечку. Земля прекрасное место для детей…

…На рассвете, предварительно погрузив запас консервов, флягу воды, спальники, мы мчимся в Бадхыз.

Завтра или, если повезет, сегодня ночью мы попробуем поймать браконьеров. У нас на вооружении две одностволки, фотоаппарат и закон.

Птицы взлетают из-под колес, ящерицы агамы – маленькие драконы – застывают на тонких ветках зонтичных диковинных растений. Солнце плавит плечи сквозь рубаху. Горелов в панаме, которую подарили ему пограничники, стоит в кузове, держась за передний борт, и с каким-то подкупающим мальчишеством рассказывает о себе:

– У меня есть достоинства и недостатки, которые я знаю. Без кокетства. Например, не могу заниматься одним делом долго, не люблю считать. Но! Я обладаю прекрасной наблюдательностью и вижу очень много нового. Пока не все изучено, но все очень быстро исчезает, я со своими данными не просто уместен в зоологии, но необходим…

И, словно иллюстрируя свое заявление, он вдруг ладонью шлепает по кабине и, не дожидаясь полной остановки, спрыгивает на дорогу. Признаться, я ничего не увидел примечательного, а он уже из едва приметной норы тянет за хвост упирающегося варана. Затем, раскачав, подбрасывает в воздух, ловит его за шею, раскрывает зубастую пасть, вливает две кружки воды и, поболтав зверя, вновь перехватывает его за хвост. Из варана, как из грелки, выливается вода вместе со съеденным обедом. Горелов отпускает варана, обалдевшего от столь наглого обращения, а сам садится на корточки и записывает данные. Раньше, чтобы узнать рацион, животное убивали и вскрывали. Теперь благодаря придуманному Гореловым «бескровному» методу, отслужив науке, варан дальше глотает своих тарантулов.

У домика на кордоне Кизыл-Джар, в тени, такой куцей, что если сесть спиной к стене и поджав ноги, то носки ботинок будут на солнце, Арслан расстелил кошму. Не успел на паяльной лампе вскипеть чай, как подъехал осматривавший «сопредельные» земли начальник одной из застав Николай Бабушкин. Горелов подошел к машине:

– Коля, как у тебя с горючим, если нам не хватит?

– Подъезжай, Константиныч, найдем.

– Не знаешь, гнали отары через заповедник?

– Гнали. Восемнадцать. Голов по тысяче – тысяче двести каждая. Пять – на колодцы Дженек-Бай, девять – на Шор-Аймак, четыре – на Шор-Кую. И с ними тридцать девять человек.

Горелов повернулся ко мне и улыбнулся даже с неким торжеством. Ему было приятно, что об угрозе заповеднику, о нанесенном уроне я услышал от постороннего человека, а не от него – заинтересованного лица.

Потом Горелов подробно расспрашивал пограничника, не видел ли он следов охоты, свет фар по ночам. Он нервно ходил вокруг машины, спрашивая Арслана, готов ли «ГАЗ» к ночным испытаниям, и инструктировал Мишу Пылаева. Ему хотелось, чтобы скорее пришла ночь.

– Людям надо давать жить, а он не понимает, – сказал мне один его бывший начальник.

Не понимает.

День и вечер мы метались по Бадхызу в надежде встретить животных. Мы видели вырубки саксаула, вытоптанную овцами степь, но звери не выходили к дороге. Лишь в сумерках, на коротком привале, мы увидели метрах в ста пятидесяти от себя силуэт джейрана.

– Попал бы отсюда?

– Попал бы! – сказал Горелов, глядя, как легкая тень заскользила по горизонту.

Последний выстрел по животному он сделал в январе 1966 года, когда по лицензии надо было отстрелить для науки несколько зверей. Выследил группу архаров, четырьмя патронами убил четырех… и понял, что больше стрелять по животным не будет.

– Сегодня у зверей практически нет шанса выжить во время охоты, даже у леопарда, которого браконьеры, предварительно выследив, стреляют «в целях самообороны».

…Машина прыгала и скрипела. Зажглись звезды. Внезапно я увидел несколько армейских грузовиков, безжизненно стоящих на дисках. Они были нелепы и неуместны в этом диком и прекрасном месте.

– Остатки плененной дивизии. Остальные машины утащили, – сказал Горелов.

– Твоя работа?

– Что? Почему моя? Нас было четверо.

В Кушке Горелова встретили знакомые офицеры: «Скоро мы поохотимся у вас на законных основаниях. Окружные учения. Дивизия пройдет через заповедник».

Операцию Горелов разработал, как военный стратег. Разведку, которая хорошо читала карты, вместе с военной автоинспекцией пропустили беспрепятственно, чтобы не спугнуть основные силы, для которых ВАИ поставили указатели и дорожные знаки.

Эти указатели Горелов с тремя помощниками переставил так, что они должны были вывести колонну в тупиковое место перед непроходимой стеной, куда специально накатали фальшивую дорогу. Более сотни армейских машин въехали в ловушку, а когда стали выбираться, напоролись на костыли и «мины». И остановились. Мертво.

Арьергард, который вели старшины, знавшие Бадхыз, добрался до кордона Кизыл-Джар. Здесь солдаты увидели закрытый шлагбаум, под которым стоял мотоцикл Бащенко с привязанной к нему овчаркой Цыганкой. Сам капитан для этого случая вынул стеклянный глаз, надев черную повязку на манер Кутузова, и облачился в военную форму с орденами.

– Вы проедете под шлагбаумом только через мой труп, – сказал он.

Старшины увидели объездную дорогу и, ухмыляясь наивности капитана, двинулись по ней. Она как раз и была «заминирована».

Армия материлась, но поражение не афишировала. Стыдно. Четыре человека парализовали приграничную дивизию.

Ночь застала нас на кордоне Акарчешме. Большие лохматые собаки, ошалевшие от ночной прохлады, гоняли забавы ради вокруг домика коров. Лошадь, бродившая рядом с кордоном, заразившись их энтузиазмом, погнала совсем по-собачьи в гору бычка. Хозяева вынесли на топчан чай с прилипшими к бумажкам конфетами.

– Ладно, спать!

Арслан, опасаясь змей и скорпионов, расстелил кошму в кузове. Мы с Мишей легли на топчане, не раздеваясь. Подошел Горелов и положил рядом с Пылаевым ружье, чтобы в случае необходимости его можно было найти в темноте так же удобно и быстро, как вставить со сна ноги в домашние тапочки. Вдруг нам повезет с браконьерами…

В темноте шуршали какие-то твари. Миша лежал рядом, не смыкая глаз. Он появился здесь, бросив Москву и свою безалаберную жизнь. Случай закинул его в Бадхыз. Горелов, определив москвича в охрану, натаскивал его внимательно и серьезно.

Ночью меня разбудил треск мотоцикла и дикий крик. Пылаева рядом не было. Я услышал голос Горелова:

– Руку покажи!

Свет фонаря полоснул по рукам пассажира.

– Кончай причитать! Это не гюрза, а скорпион. Не умрешь. Поболит до утра и перестанет.

Мотоцикл уехал. Подошли Горелов и Миша.

– Испугался?

– Спросонья, – ответил я. – Дайте закурить.

– Я не курю… И не пью, – весело сказал Горелов. – Но в остальном я не хуже других.

С рассветом мы выехали на Керлекский родник. Надо было успеть до той поры, пока звери не потянутся на водопой.

– Вот здесь под деревом тебе будет хорошо видно, а им нет, – сказал Горелов, когда после часа ходьбы мы подошли к ржавому ручейку, сочившемуся в распадке.

Мы забрались под зеленую крышу и осмотрелись.

– Гляди!

Я повернулся к роднику, но Горелов показывал не туда. В полуметре от меня на земляной ступеньке лежали еще не пожелтевшая пачка из-под сигарет «Аврора», восемь чинариков и пустая бутылка. Мы сидели в норе браконьеров в тридцати метрах от водопоя.

Я смотрел на эти браконьерские чинарики, вспоминал виденный вчера путь, по которому через заповедник прогнали двадцать тысяч овец, – землю, лишенную растительности, испещренную оспой следов, безжизненную и страшную.

Вдруг Горелов тронул меня за плечо.

По косому солнечному лучу, едва трогая его копытами, скользили вниз златотелые круторогие архары. Их было семеро во главе с мудрым и мужественным рогачом. Они не видели и не боялись нас, они парили в спокойном воздухе и опустились у наших ног. Самки пили ржавую воду, а вожак стерег. Потом он, доверившись тишине, опустился на колени и припал к ручью. Он был беззащитен. Он зависел от нашей воли, от нашего благородства, от нашей мудрости, от нашей уничтожающей силы, как вся живая природа зависит от нас.

– Юра, – спросил я Горелова, когда звери, напившись, распластались над землей и взлетели по косогору. – Юра, но вся земля не может быть такой. Ты ведь понимаешь это?

– Конечно! Но я хочу, чтобы где-то оставалась земля такой, какой она была всегда. Человек должен помнить, что он часть всего этого…

Там, под деревом у родника, я понял, что собирается он жить на земле вечно, и поэтому она нужна очень надолго.

Из Моргуновки мы уезжали утром.

– Дай что-нибудь на память о Бадхызе, – попросил я Горелова.

Он пошел домой и вынес сверток.

– В Москве развернешь.

Развернув дома сверток, я увидел великолепный рог архара, пробитый браконьерской пулей.

P.S. Через несколько лет после описанных событий Юрию Константиновичу Горелову придется покинуть Бадхыз. Он переедет в подмосковную Черноголовку в Институт экологии и эволюции животных. Отправится в Эфиопию, где докажет биологическую несостоятельность проекта водохранилища, в котором было заинтересовано наше Министерство мелиорации. Побывает в Монголии, где развенчает миф писателя и ученого Ивана Ефремова о таинственном животном алгой-хорхое, убивающем всех, кто к нему приблизится или дотронется. И создаст новую легенду, поймав вселяющего священный ужас гада руками и повесив его на шею.

Будет бороться в своей Черноголовке с химическим загрязнением воды и добьется высококлассной ее очистки. Остановит строительство песчаного карьера, доказав его угрозу жилым домам…

Теперь Юрий Константинович выступает против выгодного для инвесторов строительства домов на лесных участках. Местные ученые заключают пари: кто победит?

Я ставлю на Горелова.

Время Кин-дза-дзы

Сценарий фильма о Георгии Данелии

В фильмах Данелии есть презумпция доброты. Он цепляется за своих героев, как за спасительную соломинку, и удивительно, что она выдерживает. И мы цепляемся и висим гроздьями, по многу раз просматривая его фильмы. Он учит видеть обаяние жизни. В его картинах нет ни одного положительного героя, но все не безнадежны.

Из чего он их складывает?

Я представляю, как они с другим невероятным сказочником Резо Габриадзе придумывали жизнь героям «Не горюй!», «Мимино», «Кин-дза-дза», и сожалею, что в ту пору не был с ними так дружен, как теперь, когда они фантазируют поодиночке.

Данелия не похож на своих героев. Он тих и замкнут. Уединение – собственный выбор. Одиночество – выбор обстоятельств. Он большей частью сидит дома, читает книги, сочиняет музыку, рисует и придумывает сюжеты для сценариев, которые с легкостью сам же опровергает. Тем не менее, во многих поступках его героев можно узнать черты поведения Георгия Николаевича.

Софико отправляет Бенджамена и своего мужа Луку свататься к красавице. Они выходят на мост, и тут Бенджамен предлагает пойти в духан перед важным шагом. Деверь отказывается.

– Нет! – уверяет Бенджамен. – Пить не будем! Просто посидим.

Чем это закончилось, вы знаете.

Георгий Николаевич (тогда Гия) влюбился в некую даму, прекрасную и недоступную. Долго, безуспешно ухаживал за ней и в конце концов добился благосклонности. К свиданию он готовился с волнением и предчувствием радости долгих и серьезных отношений. Даже цветы купил. Подходя к дому, который находился на Маяковке, над бывшим тогда магазином «Грузия», прихватил в этом самом магазине бутылку коньяка «Енисели» просто так. Для букета. («Пить не будем. Просто посидим».)

Дама его ждала, однако Гия столь долго мечтал об этом моменте, что несколько оробел. И для храбрости выпил рюмочку. После другой, третьей робость постепенно уступила жизнелюбию.

– Хорошо сидим!

Эту фразу из «Осеннего марафона» он, возможно, и не произнес, но подумал наверняка. Неприступный предмет его долговременного обожания был на расстоянии вытянутой руки, но рука была занята стаканчиком. Вечер складывался как нельзя лучше, да и ночь обещала радость, и Николаич решил ее не оттягивать.

– А теперь давай поедем во Внуково, там ресторан работает круглые сутки. Посидим хорошо. Наверняка увидим кого-нибудь из друзей.

– Лучше останемся здесь, – сказала слегка фраппированная таким поворотом событий долгожданная прекрасная дама.

– Ладно, – согласился Гия, – тогда я поеду один.

У него была замечательная компания – Геннадий Шпаликов и Виктор Конецкий. Они могли говорить и выпивать ночами и работать без сна.

Мы с ним тоже выпивали, и это, по-моему, тоже смахивало на сюжет из любимого фильма. Он поднимался на один этаж нашего дома на Чистых прудах, в комнату, расположенную строго над его квартирой, и аккуратно спрашивал, нет ли чего-нибудь выпить?

Было, граждане! Поезд № 14 Тбилиси – Москва ходил исправно. Мой друг, актер Гоги Харабадзе, снявшийся к этому времени в фильме Отара Иоселиани «Листопад» (про вино и жизнь), загружал ящики с «Цинандали», «Гурджаани», «Мукузани» (не перебивайте! дайте повспоминать всласть), «Твиши», «Тетра», «Манави» (ах, «Манави»!), «Напареули», «Ахашени», «Оджалеши», «Кахетинским», «Саперави»… и отправлял в Москву, чтобы во время набегов на столицу с Мишей Чавчавадзе, Лело Бокерией… не пить всякую ерунду. Ящики стояли на лестнице черного хода.

Мы с Георгием Николаевичем садились за стол в кухне или на балконе, где, впрочем, была опасность, что кто-нибудь, пусть не в синем халате магазинного грузчика, но столь же страстно желающий выпить, как герой Брондукова, закричит снизу:

– Афоня! Николаич! Михалыч!

Мы наливали и начинали (комплиментарно) выбирать трех лучших режиссеров мира. Не по порядку. Просто тройку. Вина было достаточно, а тема неиссякаема.

– Так, – начинал Данелия, – Феллини, раз! Теперь ты говори.

– Данелия, два!

– Нет, дорогой.

– Да, дорогой.

– Давай без меня. Конечно, некоторые фильмы я снял неплохо.

– Гениально, дорогой. Кто лучше тебя снимет…

– Многие… Ну, кое-кто все-таки есть… Хотя и я.

– Конечно, дорогой.

Полная стенограмма дебатов, к сожалению, никогда не будет опубликована, потому что ее нет, но смысл многочасовых обсуждений сводился к тому, что всякий раз надо было выбрать лишь третьего. Не буду этих третьих называть. Стенограмма закрытая.

Важно, что первым всегда был Федерико Феллини единогласно. Мы пели музыку из его фильмов. Негромко, но Гиина жена Галя слышала нас отчетливо и запирала дверь, которую мы без труда потом отжимали топором.

В моей жизни великий итальянский маэстро существовал как автор великих и понимаемых мною картин. В жизни Данелии – еще и как реальный человек, восхищавшийся искусством Николаича. Феллини очень нравился фильм, в любви к которому я уже признавался, – «Не горюй!», и это свидетельствует о неиспорченном вкусе маэстро.

А вот Сергей Параджанов этот фильм недолюбливал, что, разумеется, не говорит о его скверном вкусе. У него был вкус замечательный, но иной. Он любил другую картину Данелии – «Совсем пропащий». Сказку про Америку и Гека Финна, снятую тонко, без фальши, смешную и грустную, с великолепными Леоновым и Кикабидзе.

Когда Параджанова посадили в тюрьму за несовместимость с советским образом жизни, он продолжал там творить. Материала для его феноменальных коллажей было мало. Не было вовсе. Фильмы ему и на свободе не давали снимать, не то что в заточении, а молоко, как человеку нездоровому и за которого вступился весь культурный мир, все-таки полагалось. Крышки из серебристой фольги он прятал и алюминиевой ложкой выдавливал на них дивной красоты рельефы. Несколько таких рельефов он во время свидания передал на волю, чтобы их отправили Феллини и Тонино Гуэрре.

Те, получив подарок, не стали спорить, кому он принадлежит, а сходили к ювелиру, который отлил по Сережиной крышке три серебряные медали. Одну Федерико, другую Тонино, а третью кому-нибудь, кто не испортит компанию.

В это время в Италии шел фестиваль, куда наши привезли «Не горюй!». Но жюри не дало ей приза. Тогда два корифея мирового кино достали третью серебряную медаль и вручили ее Данелии. Эта премия, которой он очень дорожит, называется «Амаркорд».

Потом Данелия рассказал эту историю Параджанову.

– Я получил сделанную тобой медаль за фильм, который ты не любишь.

– Хорошо, Гия, считай, что от меня ты получил ее за «Совсем пропащего».

Георгий Николаевич Данелия снял семнадцать картин, но я вспоминаю их не все. Потому что разговор так складывается. Он мог бы сложиться иначе, и тогда мы беседовали бы о фильмах «Путь к причалу» (где он подружился с достойным писателем и моряком Виктором Конецким и замечательным композитором Андреем Петровым), о «Я шагаю по Москве» (с юными Никитой Михалковым и Евгением Стебловым), о «Сереже» с Сергеем Бондарчуком, которого Данелия любил, уважал его необыкновенный дар и не изменял их дружбе. «Слезы капали» мы не упоминали. Прервем перечень, а то он превращается в прием, который в вежливой форме напоминает читателю о фильмах, которые он помнит и без меня.

– Разрешите посоветоваться с семьей, – говорит Травкин, которого играет Леонов в фильме «Тридцать три», сопровождающему в «Чайке» перед отлетом героя, с лишним зубом во рту, в иные миры. И, получив от жены кальсонами по морде, говорит, как только и может сказать Леонов в фильме Данелии: «Семья согласна!»

Читатель согласен – не надо пересказывать фильмографию Георгия Николаевича, его награды и призы.

Все шло удачно… До одного дня все шло, в общем, удачно.

Там, в «Тридцати трех», есть кадры, когда семья Травкина по телевизору следит за улетом скромного специалиста по безалкогольным напиткам в бессмертие. На полу перед экраном сидят два мальчика. Один из них Коля – любимый сын Данелии.

В только что снятой «Фортуне» ближе к финалу в ресторане, где Кикабидзе (Фома) выпивает с Ильиным (Гариком), за соседним столом сидят девушки. Одна из них хорошенькая, круглолицая – Аленка, дочь Коли. Внучка Данелии.

…Мы с Чистых прудов выезжаем на Новый Арбат и дальше по Кутузовскому проспекту до Рябиновой. Перед Кунцевским кладбищем покупаем цветы. У нас есть кого там навестить. Сначала к родителям Николаича – папе Николаю Дмитриевичу, известному строителю московского метро, и маме – тете Мэри, как звали ее Гиины друзья, родной сестре Верико Анджапаридзе. Потом – к Коле. Он был очень талантливым художником и поэтом. Возвращаясь, мы заходим к нашему близкому другу Сереже Купрееву – одному из самых преданных дружбе людей, которых я знал в своей жизни, к Зиновию Гердту… Все рядом. Коля был моложе всех. Не помню год его трагического ухода. И Гия не помнит. Знаю, что на дворе была «Кин-дза-дза».

После смерти Коли он перестал выпивать вообще. Замкнулся… Ему было невероятно трудно работать. Он хотел сделать одну серию, но приходил в себя тяжело и долго и просрочил время или какой-то договор, и пришлось делать две. «Кин-дза-дзу» оценила молодежь. Она поняла то, что боялось понять старшее поколение, – грядет ржавый мир. Фильм стал «КУ» – культовым. Цвет штанов. Колокольчики в носу. «Пепелац», летающий черт знает на чем и зачем… Каце (это ЦК наоборот?), без которого жизнь стоит. Я спускался этажом ниже, заходил в комнату, где работали над сценарием Габриадзе с Данелией, и ничего не мог понять. Они изобретали планету, язык, оружие – все мусорное, все на выброс, но работающее почему-то. Это потом появились в мире фильмы о технологиях распада. Много, но ни один из них не поднялся (с моей точки зрения) до такой тонкой иронической философии.

– Скажите, у вас за границей грибные леса есть?

– У нас за границей грибных лесов нет.

Это из «Осеннего марафона» – первого советского фильма мужского ужаса. Хичкок отдыхает. Александр Володин написал сценарий, в котором каждому из нас есть место. Данелия снял. Неёлова, Гундарева, Волчек, Басилашвили, Леонов, Кухинке, Крючков – все блистательны. Фильм невероятной нежности и юмора, а с дамой пойти нельзя. «Все вы такие».

Ах, Бузыкин! Alter ego. Нехорошо, Георгий Николаевич, так нас закладывать. Впрочем, и себя.

«Бесконечной альтернативой жизнь с боков обтекает меня», – писал Винсент Шеремет.

Альтернатива – это выбор. Выбор – это свобода, даже если после бессонной ночи не можешь отказать иностранному филологу, усвоившему, кто ходок, а кто «алкач», чтобы утром в трениках с вытянутыми коленями бежать трусцой по Москве.

Данелия всем оставляет выбор. Он никого не учит и не настаивает на своем. Может быть, опасается плохих людей и поэтому населяет свой киномир хорошими. Его работы наполнены добротой, и сколько оттуда ни берешь, меньше не становится. Нет в них ни смирения, ни ожесточения.

Лето. Окна открыты. Слышу музыку. Спускаюсь этажом ниже. Георгий Николаевич в трусах сидит за синтезатором.

– Это к «Паспорту». Тебе как?

– Хорошая музыка. Сам сочинил?

– Нет. Гия Канчели.

– Все равно хорошая.

Канчели много писал для фильмов Данелии. Он придирается, спорит, потом соглашается и правильно делает. Канчели – один из крупных мировых композиторов, к тому же любит Николаича, и музыка его так же добра и прозрачна, как сами фильмы.

Сценарий к «Паспорту» он начинал писать с Габриадзе, продолжал с Хайтом, а закончил сам. Отвращение к границам, искусственным кордонам в безграничном мире сквозит в этом авантюрном фильме. Вкуса горечи нет, а послевкусие остается устойчивое. Крик французского актера Жерара Дермона, играющего сразу двух грузинских братьев, один из которых по ошибке попал в Израиль и не может никак вернуться на родину, долго стоит в ушах.

– Пограничник! Не стреляй.

Это был первый фильм после большого перерыва. Николаич волновался и, как следствие этого, советовался со мной. Точнее, он мне проигрывал куски сценария и проговаривал судьбы, без учета, впрочем, моего мнения, хотя утверждал, что прислушивается.

– Я оставил его жить, как ты советовал.

Очень хорошо. Мне удалось спасти одну кинематографическую жизнь, к тому же поучаствовать в творческом процессе. Прихожу в другой раз и читаю в сценарии, что герой погиб.

– Гия?

– Видишь ли, пока тебя не было, он случайно наступил на мину. Но ты мне помог, и я тебе за это что-нибудь подарю.

– Подари свой рисунок. – Он ведь архитектор в прошлом и неплохой график.

– Ну что рисунок… – В этом смысле Данелия прижимист. – Я тебе что-нибудь большое.

Большое не заставило себя ждать. Возвращаясь как-то домой, на сумрачной лестничной площадке я увидел совершенно обнаженную женщину, стоящую у моей двери. Синдром Бузыкина заставил меня оглянуться. «Хорошо, что возвращаюсь домой один». Выбрав из всех вариантов поведения самый трусливый, я тихо спустился этажом ниже и наткнулся на Данелию.

– Ну как?

– Фигура хорошая.

– У манекенов плохих не бывает.

Клава, так мы назвали красавицу, прожила долгую и яркую жизнь. Дома она не задержалась. Сочетание Джека (учебного скелета собаки) с голой пластмассовой женщиной не радовало живых, и я отнес ее на работу в «Литературную газету», решив украсить комнату, где мы обитали с Юрой Щекочихиным. Повесив наглядное пособие во внутреннем проеме окна, мы зажили беспокойной жизнью. К нам стали приводить несговорчивых авторов и просто заглядывали выпить рюмочку с Клавой. Но и реакция не дремала. Одно недружественное издание обвинило Щекочихина, что он, борясь за общественную мораль, в то же время занимается мучением голых баб, заставляя их висеть в окне (спиной), а мне один поэт из того же издания посвятил стихи: «кровь брызнула – / спешит на тонких ножках / в джинсовой куртке худенький вампир».

В этих строках все было правдой, кроме слова «худенький». В то время во мне было 95 кг. Я расстроился неточности, но тут позвонил прекрасный поэт и дивный человек Саша Аронов и сообщил свой отклик на ту еще поэзию вежливо – на «вы»: «Что ближе вам: стихи Куняева / или журнальная х…я его?»

Так благодаря Данелии я стал известен в поэтических кругах. Теперь мне хотелось присобачиться к кругам кинематографическим, тем более что Марк Рудинштейн постоянно приглашал на «Кинотавр» в роли обузы. И хотя там за десять лет не удалось посмотреть ни одного фильма, мне хотелось иных ролей.

«Кинотавр» вспоминается тоже в связи с Данелией. Он получал там призы, как во многих местах земли, но не в этом дело. Там ему удается уединение, а не одиночество.

Прямой и спокойный, в белой кепочке, шортах и со старинным серебряным крестом, видным из-под распахнутой рубашки, он ходит по бетонному променаду, с вежливым интересом выслушивая истории жизни, сценарии, просьбы и просто свидетельства приязни к нему и его фильмам. Он ни в чем не участвует, он накапливает слова и впечатления. Данелия сам не летает – он руководитель полетов.

Вечером он тихо идет в казино и осторожно, по самой маленькой, старается не проиграть. Не проигрыш – его выигрыш. Он знает там многих, следит за игроками и ничему не учится.

В «Фортуне» капитан Фома играет в казино. Это важно для фильма, и там все точно, но мне интересна фраза из биографии героя Кикабидзе, где он вспоминает, что работал днем в «мелком ремонте» в гостинице, а ночью проигрывал заработанные гроши. Николаич познакомил меня с мелким холодным сапожником, днем живущим и работающим под лестницей в «Жемчужной», а ночью просиживающим в казино в ожидании удачи. Она не приходит. Не «Фортуна». Реальные люди живут в его фильмах. Так как не могут жить в нашем лучшем из миров. Это я к слову.

Сейчас многие научились читать и писать и вызубрили чертову уйму слов, употребляя их как попало. Компьютер позволяет эти наборы превратить в подобие книжек. Видеокамеры дали возможность делать подобие фильмов, а фотомыльницы – подобие фотографий. Очень много подобия и в кино. Наличие таланта, вкуса и способности отбора отличают реальное произведение от подобия.

У Данелии есть все три компонента. В отборе же он невероятно жесток. Легко и без сожаления при монтаже он избавляется от необязательного. Поэтому, когда наконец он пригласил меня на роль затерявшегося в толпе мужчины, я держался поближе к маэстро, который в каждом фильме играет крошечный эпизод. В «Насте» это был некий перепившийся деятель искусства, которого уводят с помпезной презентации в метро. Уводил я. Без слов. Страсть к перевоплощению настолько поглотила меня, что, натянув пальто с поднятым воротником, шляпу и темные очки, я стал совершенно неузнаваем. А если учесть, что и снимали меня со спины, то можно считать, что урон художественности я нанес небольшой.

После первого успеха было очевидно, что режиссер пригласит меня на следующую роль в фильм «Орел и решка». Картина нежная, трогательная, с традиционным для Георгия Николаевича участием безвестных до того актеров, которые после данелиевских фильмов часто становятся звездами.

Так оно и произошло. Фраза, произнесенная мною на экране, требовала проживания всей жизни героя. Едва я сказал: «Крупозное воспаление легких», большой зал Дома кино взорвался аплодисментами, которые не утихли до сих пор. После премьеры Георгий Николаевич вывел для представления всю группу на сцену. Когда очередь дошла до меня, серьезно произнес:

– Рост говорил, что будет сниматься бесплатно. Но потом совесть у него проснулась, и он заплатил.

В «Фортуне» – притче о плывущей по Волге барже и ее обитателях – есть все, что нас пугает. Но хочется держаться, как за ее спасательный круг, за руку Георгия Николаевича Данелии. С ним не страшно. Он продолжает придумывать добрые сказки для жизни с присущим ему мастерством.

Вот и недавний полнометражный анимационный «Ку! Кин-дза-дза», обыграв всех конкурентов, получил «Азиатского Оскара». С первого просмотра.

И три книги Данелии – «Безбилетный пассажир», «Тостуемый пьет до дна» и «Кот ушел, а улыбка осталась» – стали настоящим антидотом к отравленной ожесточением нашей жизни, выдержав десятки изданий…

Он умеет быть! (Дай ему бог!)

– А теперь на трезвую голову давай, Юра, назовем трех режиссеров, не по порядку, которых ты любишь. Я начну: Феллини – раз!

– Данелия. Два!

– Нет, дорогой.

– Да, дорогой. Кто лучше меня знает, что мне нравится?

– Ладно, дорогой. Хочешь, новое кино покажу?

– После «Ку! Кин-дза-дзы» снял? Конечно!

– Нету…

– Совсем нету?

– Пока только идея.

– Ва?! Новая?

– Хочу не большую – рисованную.

– Замечательная будет! Я так думаю.

– Сниму – скажешь.

– Я сейчас скажу, Николаич: кто лучше тебя снимет!

Серебряная муха (Chamaemyidae)

Мечтай свои мечты. Опиши их.

Но перед этим проживи их.

Надпись на памятнике Самюэлю Эллиоту Моррисону, мореплавателю и любителю историй

Ученые подозревают, что человек может жить, как ворон, – двести лет. Эта перспектива не пугает меня, но заставляет задуматься: чем бы заняться, ведь запас любопытства и любви не изменится. Не так ли?

Страсти, метания, открытия, угрызения совести, ощущения потери и радости преодоления останутся позади. На земле, где только страх и войны не переводятся, будут стоять люди, так плотно, что движение, а значит, и общение сильно затруднятся. Им останется в тесном одиночестве вспоминать свою молодость и все еще живых стапятидесяти- или ставосьмидесятилетней давности любимых женщин и молча перерабатывать жиры, белки и углеводы.

Они не смогут упасть, потому что плотность толпы – шесть человек на квадратный метр – не позволит им. Они будут умирать в атмосфере, которую создадут без участия цветов и травы (для них не останется места), как деревья (уничтоженные раньше), высыхая и не пугая никого, потому что естественная кончина – намного позже потери жизни – станет желанной.

Но желаний их никто учитывать не будет, поскольку за двести лет ученые, молодые и тщеславные, придумают способ достичь успеха в продлении жизни еще лет на сто, и люди будут продолжать обменные процессы в организмах, мешая своей смерти. А править ими будут те же самые негодяи или умельцы, которых двести пятьдесят лет назад они по безрассудству, темноте или умыслу избрали себе в вожди.

В больших странах еще сохранится простор для ходьбы: утром – в одну сторону, вечером – в другую, чтобы не сталкивались потоки. Продуктивное население естественного возраста ночью будет пробираться мимо спящей стоя толпы к рабочим местам, чтобы трудиться над проблемой продолжения жизни. Все рыбы, птицы и звери будут съедены, и роль мелких насекомых возрастет.

Тогда-то мир вспомнит замечательного энтомолога Виталия Николаевича Танасийчука, пришедшего полвека назад в Зоологический институт и севшего за небольшой стол у окна, выходящего на непарадные зады стрелки Васильевского острова, рядом с чугунным умывальником, ровесником питерского водопровода. Он и по сей момент, момент написания этого реферата его жизни, изучает и описывает двухмиллиметровую муху, названную им серебрянкой и так и именуемую в научных кругах.

Из трехсот видов этой самой мухи, обитающей на земле (и к моменту светлого, но тесного завтра имеющей шанс стать кормом для бесконечно долго и агрессивно живущей мировой толпы), чуть не две трети видов открыты Виталием Николаевичем. И кто же, как не он, точно скажет, какие из этих видов безвредные для никак не угасающего организма, а какие – внешне совершенно неотличимые от действительных – виды-двойники, от которых пользы и вовсе никакой.

Ведь нет у вас ни микротомного ножа, ни опыта, ни знаний ведущего специалиста Зоологического института, ни умения сделать для определения вида необходимый препарат из гениталий насекомого. Да вы их и не найдете и съедите черт-те что, по темноте своей.

А Танасийчук знает о мухе серебрянке все. Ну, во всяком случае, больше, чем кто бы это ни был в мире. А как он о ней пишет!

«Глаза у серебрянок крупные, неправильно овальные, между фасетками заметны редкие, мелкие хеты».

Ах! Поэзия – страсть Виталия Николаевича.

Впрочем, у него немало и других пристрастий: путешествия, археология, писание книг, фотография, спелеология et сetera.

Писание писем не входит в число увлечений. Просто он их пишет. Среди русских интеллигентов традиционного толка это случалось часто.

…А ну-ка и я попробую (не претендуя на звание), просто из приличия (на которое, впрочем, мне тоже претендовать слишком смело):

«Любезный моему сердцу и уму Виталий Николаевич, несравненный Чук! Это я откликаюсь на твои письма, которые получал на протяжении чуть не полвека нашей дружбы (с тех пор как покинул Питер), на которые никогда не отвечал, а иногда и не распечатывал вовсе, опасаясь упрека за молчание. Но упреков не было. Было радостное возмущение: “Мой дорогой, молчаливый друг!”

Теперь сподобился написать. Ну и как вместить в текст нашу совместную и твою отдельную жизнь, поражающую постоянством разнообразий?»

Я сижу на подоконнике в ЗИНе, где Танасийчук проработал пятьдесят лет. В окне – шпиль Петропавловского собора, на который у меня хватило ума когда-то забраться без страховки, чтобы увидеть ангела вблизи еще при жизни, стрелка Васильевского острова, грязноватый снег, прочерченный параллелями трамвайных путей, серая вода Невы в полыньях… Вниз по лестнице – Зоологический музей со скелетом кита, чучелами животных со всего света и, кстати, того самого слона, которого по улицам водили как будто напоказ, – место для встреч серьезных разведчиков. Скажем, у моржа – в полдень.

А и мы разве не разведываем, каким путем пройти, чтобы избежать болезненных поражений, разве не составляем себе донесения о поджидающих опасностях, разве не пренебрегаем сами этой информацией во имя новых разведок, результатом которых они сами и становятся, разве не терпим провалы, чреватые значительными человеческими потерями, разве не являемся с повинной, чтобы, получив прощение скрыто или явно, вновь вернуться к сладостной интриге поиска… Разве не случается нам при избранном образе чувств вдруг стать двойным агентом и разве не нам судьба, тайным указом приговорившая к долговременному пребыванию на одном месте, оставляет открытым окно для побега и награждает, тоже негласно, любовью, дружбой и дорогой? Разве, разве…

Итак, у моржа!

Я встаю с подоконника. Через пять минут бахнет с Петропавловской крепости полуденная пушка. Опаздывать нельзя. Невозможно встретиться после срока. Тем более если речь идет о свидании с резидентом достойной жизни.

Мы давно не виделись, но Танасийчук легко узнает меня. В моей руке будет книга о любви. Его книга о его полувековой любви. Он открыл ее людям и дал ей имя: «Двукрылые. Мухи серебрянки».

Я тоже узнаю по его же книге о его отце и товарищах-студентах, совершивших в начале прошлого века первую русскую экспедицию в дикие места Южной Америки с целью добыть зоологическую, ботаническую и этнографическую коллекции для Российской академии наук. «Пятеро на Рио Парагвай» называется этот увлекательный труд одного порядочного и увлеченного человека о пятерых других.

– Не о первой русской экспедиции, а второй, – поправит меня Виталий Николаевич. Но я скажу: первой продуктивной. Потому что результатом экспедиции Г.И.Лангсдорфа, организованной Императорской академией наук, была странная тропическая болезнь, лишившая памяти руководителя. Экспедиция не была описана и надолго потерялась в истории.

Пятеро студентов – зоологи Иван Стрельников, Николай Танасийчук, этнограф и лингвист Генрих Манизер (ученик Щербы и Бодуэна де Куртене), еще один этнограф, Федор Фиельструп, и еще один, Сергей Гейман, – на мизерные средства в феврале 1914 года отправились в Бразилию на Рио Парагвай. Потом перебрались в нетронутые места Боливии, добрались до водопадов Игуасу. Переправились в глубь Парагвая, где жили с индейцами. Часто голодали, терпели лихорадку и обносились до нищеты.

Через полтора года четверо вернулись в Россию, увлеченную Первой мировой войной. Коллекция была огромна. Этнографы передали в Музей антропологии и этнографии (Кунсткамеру) почти восемьсот предметов, собранных у индейцев, да еще более двухсот – в Московский университет. Зоологи Стрельников и Танасийчук (за долгие месяцы экспедиции так и не перешедшие на ты) писали в Академию наук: «Всего мы привезли 16 ящиков коллекций (43 пуда) по зоологии, этнографии, ботанике. Было приготовлено 180 птичьих шкурок, 20 млекопитающих. Коллекция насекомых – не менее 15 000 экземпляров…» Пока они разбирали свои сокровища и писали статьи, начались революция и Гражданская война. Танасийчук, окончив университет, стал директором Петроградского зоопарка, писал очерки в журнал «Природа и люди» и обдумывал со Стрельниковым новую экспедицию.

Зверей кормить было нечем, бумаги для статей не было (он писал на корешках сторублевых акций Каспийского товарищества), крокодилов, чтобы не замерзли, держал в дирекции.

Проработав пять лет в зоопарке, Николай Парфентьевич отправился ихтиологом на Кольский полуостров, где встретил Веру Стражеву, тоже ихтиолога. Они поженились, и в январе 1928 года у них родился сын Виталий.

Из этого времени у Виталия остались воспоминания: зеленые пологие склоны, ярко-желтые ягоды морошки и серое море. А вот визит на военном катере Сталина и Ворошилова, пришедших на место будущей гавани военного флота, не отложился в памяти юного Танасийчука. Между тем вождям показалось странным, что образованные молодые люди за мелкие деньги сидят в северной глуши и счастливы. Им всегда подозрителен счастливый человек с небольшим достатком. Терпи, страдай, проси, жалуйся, но радуешься зачем? Зачем любишь кого хочешь, зачем дружишь бесконтрольно? Обидно руководителям.

Биостанцию разгромили. В «Ленинградской правде» напечатали статью «Осиное гнездо», в которой Николая Танасийчука назвали бывшим белым офицером, хотя он ни в какой армии не служил. Тридцать третий год – времена еще относительно вегетарианские. Возникни дело позже, «тройка», куда входил будущий писатель Лев Шейнин, не ограничилась бы тремя годами лагерей, тем более что обе бабушки – из немцев, а один дед, охотник, после службы в лейб-гвардии был егерем великих князей. Правда, другой – из путиловских рабочих, но это добавляло лишь малость хорошего в сомнительную биографию…

Николай Парфентьевич отбывал срок в Прорвлаге на северо-восточном берегу Каспийского моря. У лагеря были свои рыбные промыслы, и знания ихтиолога пригодились. Он выходил в море на небольшом паруснике с черными парусами разведывать рыбные косяки. Вольные рыбаки не имели права подходить к проклятым властью лагерным рыболовным корабликам с черной меткой.

Мы истратили много букв, а все еще не добрались до рассказа о Виталии Николаевиче. Хотя и это все о нем. Страна делала биографии, предлагая испытания семьям жестокие или невыносимые, уничтожая последовательно плодоносный слой порядочных, умных, самодеятельных людей. Нравственная пересортица – дьявольская затея. Но любая власть – не от Бога. Что ты, милый, оглядываешься по сторонам с удивлением: откуда они взялись? Оттуда. Из того времени порядка, равенства и братства, по которому ты скучаешь скукой, унаследованной от отцов и дедов.

А что до меток, черные ли это паруса, серые арестантские робы или звезды героев труда и ордена всяческих степеней, то тут было все откровенно. Свой – чужой. Так было разделено население великого пространства России. И чужими бывали лучшие. Их уничтожали или (чтобы не заразили сомнением) изолировали от так называемого народа, который великий русский писатель, патриот и солдат Виктор Петрович Астафьев назвал «сукой» за беспамятство и безразличность.

Объявляли: у нас единственный привилегированный класс – дети. Без стеснения. Выдающийся сценограф Давид Боровский рассказал мне о женщине, работавшей в закрытом распределителе, которая отправила новогодние подарки номенклатурных детей в детский дом, а сиротские – на правительственную елку.

Понятно, кривила она душой, когда ее увольняли с должности: «Вы много работаете на государство и должны пользоваться привилегиями, но дети-то равны?!»

Ну да, так и было, они были уравнены в правах и возможностях с родителями. Более того, как Христос нес вину за то, что отец его Иосиф, спасая своего сына, не предупредил об известной ему опасности, грозящей другим вифлеемским младенцам, так и дети, выросшие в стране, где и Христос был чужим, платили судьбами и жизнями за родителей. И мера эта была тяжелее и обиднее, потому что на Иосифе была вина, а на их отцах нет. И было тех детей многие тысячи.

Мой близкий друг кинорежиссер Коля Дроздов рожден и вырос в ссылке, змеелов Юра Орлов – в лагерях, Виталия Танасийчука в 1937 году привезли из Ленинграда, где жил с дедом, на поселение в Астрахань, где было определено жить отцу и куда раньше переехала мать.

Отец – крупнейший знаток рыбных запасов Каспия – устроился на Волго-Балтийскую рыбохозяйственную станцию. Родители брали Виталия в экспедиции, а с десяти лет он стал бесплатным лаборантом. Дом был набит книгами, к которым он пристрастился. Плавания и чтение породили мечту о путешествиях. И скоро ему представилась возможность отправиться в первое в его жизни путешествие, не похожее на те, о которых он читал. Ссыльных вместе с освобожденными из тюрьмы уголовниками и поволжскими немцами «спецпереселяли» в Казахстан. В двадцатиградусный мороз, на открытых баржах и сухогрузе, по 2000 человек на судне. 300 граммов хлеба в день, одна селедка на троих на три дня пути. Дальше – погрузка в вагоны и месяц пути в Актюбинскую область по железной дороге, вдоль которой выкладывали тела стариков и детей, не выдержавших испытаний.

Через несколько месяцев семье удалось перебраться на Гурьевскую рыбохозяйственную станцию, оттуда – в Астрахань. Шли на маленьком экспедиционном суденышке. Море было гладкое, как стекло. Виталий полез в багаж и на дне нашел томик Гумилева «Жемчуга», который отец подарил маме на свадьбу. Танасийчук взял стихи, сел на носу и читал, читал, читал. Гумилев для него стал любимым поэтом.

Теперь Виталий стал лаборантом официальным. Работа давала возможность получать хлебные карточки. Каждую неделю он шел по степи в город за 18 километров их отоваривать, пугая казахов своей юбкой (экономил штаны на зиму) и ружьем. Постепенно втянулся и оборачивался за день туда и обратно…

«Любезный сердцу моему Виталий Николаевич! Помнишь ли ты наше знакомство? В 65-м, наверное, году в коридоре филфака ЛГУ ко мне подошли двое. Один повыше, очкастый, с удивленным, приветливым (тогда оно у тебя было такое) лицом, и второй – пониже, помоложе, очень крепкий и решительный, который, не представляясь, сказал: “Поехали с нами снимать пещеру Кизил-Коба в Крыму? Камеру достать можешь?”

Я, как ты знаешь, околачивался на ленинградской телевизионной станции “Горизонт”, и мне казалось, что могу снимать хоть чем.

Ты был опытный спелеолог, а студент геофака, крымчанин Гена Пантюхин, – вообще пещерный волк и хранитель подземной красоты. За сломанный сталактит или вынесенный из “дыры” каменный цветок он один мог начистить лицо целой туристской группе. Не любил вандализм, что поделаешь!

К нам присоединился младший брат Пантюхина Славик, отважный и нежный мальчик. Через несколько лет он погибнет в горах: выпрыгнет из набитого людьми, сползающего в пропасть грузовика, чтобы руками попытаться удержать машину. И удержит ценой собственной жизни.

Мы таскали по узким, едва пролазным лабиринтам и невероятной красоты огромным залам танковый аккумулятор весом 32 кг и посадочную самолетную фару. Жили в палатке под снегом. Каждый день приходилось ходить за шесть километров в деревню заряжать батареи для 16-миллиметровой электрической чешской кинокамеры “Адмира”.

Накопленной жизни у нас было мало, а у тебя побольше лет на десять. Кроме того, ты сделал выбор, хотя нас он и удивлял, – микроскопическая муха. На всю жизнь. Тогда я не понимал, что у тебя была страсть открывателя и что открытия возможны и ошеломительны в любой области, если ты хочешь их и владеешь предметом. Кто определит влечение твое? Почему оно происходит, чем мотивировано? То, что ты скажешь, будет относиться к тебе, а я спрашиваю про себя, так что можешь не отвечать. Vale».

…Путешествие в пещеру Кизил-Коба научило меня, кроме всего, быть прощенным друзьями. Это непростая задача – избавиться от зависимости вины. Эта зависимость разрушила не одну счастливую связку.

Две недели мы, счастливые, как каторжные, таскали аккумулятор, свет, камеру. Пантюхины ныряли под сифон в черном подземном озере. Танасийчук прошел пол-экватора (правда, не в юбке и без ружья), заряжая батареи в деревне. Наснимали сталактитов, сталагмитов, подземных галерей и дворцов и видели себя героями телеэкрана, а отданную мной в проявку пленку на телевидении запороли. Всю. Уникальная была съемка, скажу я вам без риска быть опровергнутым.

Они не сказали мне ни слова и продолжали дружить, живя в разных городах, постоянно обновляя намерение встретиться.

Мы не так устали, чтобы экономить время на обещаниях. Обещания – это мечты вслух. Прожитые или непрожитые, они порождают общение. А общение – счастье или что-то вроде этого.

Бог даровал людям любовь, чтобы они разделили ее между мужчиной и женщиной, и дружбу, чтобы утешиться от потери любви в том числе. Неразделенная любовь – возможная не редкость, неразделенная дружба – невозможная нелепость. Дружба – пространство, образованное самими инициаторами процесса, без участия общества. Она – то самое инакочувствие, которое не может быть проконтролировано и достойнейшей из систем. Существуя внутри человека, оно требует скрытой от посторонних работы души, времени и усилий. Это личный, антиобщественный институт отношений, летящий мимо власти, всегда основанной на неприязни к живому.

Пока я теоретически обосновывал дружбу, которая как раз в том не нуждается, Танасийчук поступил в Саратовский университет на исторический факультет, поскольку, оказывается, мечтал стать археологом.

Летом он копал скифские курганы и был счастлив, а осенью, походив в дырявых ботинках по мокрому снегу, слег в больницу. Диагноз был – ревматизм, порок сердца, значит, никогда никакой тяжелой работы. С археологией было покончено. Пролежав несколько месяцев, он вернулся в университет уже на биолого-почвенный факультет аккурат в год разгрома генетики…

Он жил в общежитии на Цыганке, напротив тюрьмы, где умер великий Вавилов и несколько месяцев на пересылке сидел его отец. Выпускал свою альтернативную университетской многотиражке «Сталинец» газету, которая после второго номера была за излишнюю прыткость закрыта. Впрочем, без последствий для редактора и фотографа (в одном лице).

Танасийчук определил себе основной специальностью энтомологию: и потому, что она была ему по физическим силам, и потому, что наука показалась ему захватывающе интересной, да и белых пятен было достаточно.

Однажды ему в руки попалась книга И.А.Рубцова «Биологический метод борьбы с вредными насекомыми», и он понял, что существует огромное количество насекомых, которых можно использовать против вредителей, не отравляя природу.

Танасийчук послал профессору ЗИНа нагловатое письмо: мол, ваш метод мне интересен – и, к удивлению, получил ответ с приглашением на практику в Никитский ботанический сад. Там он написал работу «Маслинная моль и ее паразиты». Но моль не стала героиней его жизни. С героиней ему пришлось подождать, потому что, окончив университет и провалив экзамен по истории партии в аспирантуру ЗИНа, Танасийчук нашел место на Грозненской опытной станции в селе Аргун (тогда Колхозное). Чеченцы были выселены, но в горах оставались небольшие отряды, и туда Виталий Николаевич выбирался охотно, пусть и с опаской. Особенности жизни специалиста по защите растений с сачком в Чечне подтолкнули нашего героя сесть за учебники и осенью 1955 года сдать экзамены в аспирантуру Зоологического института Академии наук.

Есть! Он обрел стол у окна, чугунный умывальник (по левую руку) и предмет Судьбы. Иван Антонович Рубцов предложил аспиранту заняться систематикой маленького (как казалось тогда) семейства двукрылых Chamaemyidae. В СССР было известно несколько видов, в мире – не более трех десятков. Замечательны они тем, что личинки питаются тлями и червецами, вредными для растений. (Вот и биологический метод, о котором думал Танасийчук.) Ну и потом они были красивыми, если рассмотреть.

И вот он идет, взрослый мужчина, в бывалой штормовке, горных ботинках, и сачком «косит» траву. А потом в закрытой наглухо палатке (чтобы не раздуло) описывает, накалывает и сортирует добычу. Методично и неустанно. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год.

Он искал и находил своих замечательных мух везде. Он открывал и открывал новые виды, объяснял, которых из них разумный человек может применять в борьбе с тлей. Без химии, без вреда. Естественным путем.

Танасийчук этим естественным путем шел сам, попутно обнаруживая поразительные вещи.

Он фотографировал животных, пейзажи, людей, писал не только научные или популярные статьи, но и детские книжки. В шестьдесят четвертом году попал на Памир. Он помнил о сердце, но все же забрался на пятитысячник. А потом за десять дней прошел Фанские горы. «Я сердце оставил в Фанских горах», – пел Визбор. Свое сердце Танасийчук там обрел. Болезнь простила ему азарт и отвагу.

Он узнавал о своих мухах все больше, печатал статьи, монографию, защитил диссертацию, и время от времени его куда-то уносило в сторону.

В горах Средней Азии он нашел, описал и сфотографировал целые галереи наскальных рисунков, ранее неизвестных. Первые опубликованные подводные снимки в стране осуществил Танасийчук, приспособив для аппарата резиновую грелку и соорудив маску из медицинского подкладного судна. В качестве «объясняющего господина» сопровождал мамонтов из коллекции ЗИНа в Японию и США, параллельно завязывая научные контакты с энтомологами и обмениваясь материалом. Летал на дельтаплане в Крыму, к счастью, не смертельно. Там же его настигло новое увлечение: дом Максимилиана Волошина. Отправляясь на Карадаг, он запасся рекомендательным письмом к вдове поэта. Она встретила его неласково, однако гостивший в доме знаменитый лермонтовед Виктор Андроникович Мануйлов, узнав в Танасийчуке фотографа, уговорил хозяйку разрешить Виталию поснимать дом для истории. В последний день вдова Волошина, пребывая в хорошем настроении, сказала: «Максик тоже фотографировал», – и принесла жестяную коробку из-под печенья, набитую негативами. «Возьмите, может, пригодится».

Два года Виталий Николаевич восстанавливал, реставрировал и, конечно же, описывал уникальные, случайно не канувшие в Лету фотографии. На негативах Танасийчук с Мануйловым нашли изображения Марины и Анастасии Цветаевых, Алексея Толстого, Волошина и среди них узкое лицо Николая Гумилева. Привет мальчику, на суденышке плывущему в Астрахань из ссылки. Он напечатал три комплекта фотографий – вдове, Мануйлову и себе, а негативы передал в Пушкинский Дом.

Вот! Слово «негативы» произнесено. Маленькие, тонкие целлулоидные прямоугольники, словно ячейки памяти в мозгу, хранят в спрессованном виде твою и чужие жизни до востребования. Ничего не вытесняется и не замещается. Все последовательно и непрерывно до поры. И сохраняется. Но память щадит (или не балует), требуя усилий поиска для предъявления печали или радости. Или рассеянного перебирания. Или случайной находки.

Ты запускаешь руку в ворох пленки, находишь забытый, но неутраченный «целуллодовый» свиток, несильно зажимаешь его большим и указательным пальцами, подносишь к свету, другой рукой берешь свободный конец ленты, медленно разматываешь его перед глазами, и негативы-кадры проплывают мимо тебя, словно светящиеся окна курьерского поезда, за которыми прекрасная и таинственная жизнь. Ты стоишь на темном зимнем полустанке и думаешь: Господи, так бы пожить! Ты так и пожил. Это твоя жизнь. И веселый человек в окне – ты, и все друзья за окнами живы, все женщины любимы (в разных вагонах), все случайные попутчики не случайны…

Ты хочешь в тот вагон? Или в другой? Ну, во-первых, хочешь ли теперь? А во-вторых, это уже было. Думай, что ты увидишь в негативе-окне сегодняшнего дня, чему будешь радоваться и о чем жалеть с усилием. Потом.

А в твоих руках твой поезд-ролик, Чук! И это ты в изящной позе, в берете и с сачком, а в других светящихся проемах – две последовательные жены и дети дружно и дружественно обсуждают твою жизнь на кухне, пока ты в комнате спишь на диване, вернувшись из экспедиции. А в соседних окнах – твои учителя, родители, друзья, вообще люди, которые не вообразили, что весь этот мир создан для них и они вправе распоряжаться им по своему усмотрению безнаказанно. Твои пассажиры понимают себя частью огромной природы, которая может наказать и накажет виноватых, которые оглашены, и равно безгласных, которым кажется, что невиновны за нарушение ее законов. За отравленные высокими технологиями землю, воздух и воду, за принцип «а там хоть трава не расти» – накажет.

Не будет расти трава.

В большой проверке на уместность и терпимость есть один победитель – и это не человек. Природа позволила шалость наделить неразвитого предшественника нашего мозгами и умом впрок. Но не ставила человека над собой.

Он занимает свое место в классификации, и определяется это место, к вашему сведению, так: царство – животных. Тип – хордовые. Класс – млекопитающие. Подкласс – плацентарные. Отряд – приматы. Семейство – высшие узконосые обезьяны. Род – homo. Вид – homo sapiens.

Позволю себе вольность ввести еще один термин для продуктивных homo sapiens, которые ничего не разрушают: круг – приверженные.

Эти люди привержены идее, чести, терпимости к другим убеждениям, вере, темпераменту. Они идут в поле растить хлеб, в школу – учить, в больницу – лечить, они стоят у мольберта, у станка, у хлебной печи. Создают, чего не было в искусстве, в науке, в труде. Это они идут на работу за незначительную свою зарплату, из умеренного своего жилья, мимо орущей рекламы: «Купи дом, остров, мир!» За познанием идут, за открытием, постижением, с негромкой, но чистой совестью, и уступают дорогу кортежам машин ценой в их жизненный бюджет, которые едут и едут. По кругу. А приверженные идут и идут, чтобы недвижно и безропотно не застыть в толпе, не жить толпой и не объединяться с толпой никогда…

А теперь я ищу Танасийчука, чтобы поговорить с ним на ход ноги. По длинному изогнутому коридору добираюсь до его комнаты, заставленной столами и стеллажами. В центре – две сотрудницы ЗИНа и молодой двухметровый красавец. Хоть сейчас на обложку глянцевого журнала. Пару лет назад он ушел из энтомологии в поисках лучшей жизни. Но захотел вернуться и продолжить изучение механизма поднимания пениса у комара. Танасийчук встает от своего стола у окна, пробормотав «это действительно интересная проблема», и выходит.

В хранилище с бесценными коллекциями ЗИНа мы останавливаемся у шкафов из красного дерева.

– Великий князь Николай Михайлович Романов собрал огромную коллекцию бабочек России, издал многотомные иллюстрированные книги. В начале двадцатого века он передал более двадцати шкафов, набитых бабочками, музею вместе с – хм! – единицей хранителя, как у нас теперь говорят.

– Твои мухи тоже здесь?

– Здесь все, что собрали и описали сотрудники ЗИНа за всю историю музея. Я думаю, 13–15 миллионов экземпляров. Не видов. Видов, конечно, меньше. Нужны деньги и люди, чтобы эти коллекции не потерять.

После меня не будет человека, который знает моих мух, и после других тоже не будет… Коллекции сохранятся, надеюсь. Потом придет кто-нибудь, посмотрит умными глазами и скажет: «Боже, какие сокровища накопали эти замшелые старики и как они все напутали!»

– Ты, когда пришел, подумал так?

– Что ты, что ты! Как говорил мой старший друг Олег Леонидович Крыжановский, ЗИН был заповедником старой интеллигенции. Хотя ее травили и сажали.

Это и барон Александр Александрович Штакельберг – один из крупнейших диптерологов мира, человек огромной мудрости и такой же доброты; он сохранял привычку здороваться за руку со всеми – от слесаря до академика. Это и Дмитрий Максимилианович Штейнберг (кстати, внук Римского-Корсакова), что помог Виталию после аспирантуры остаться в ЗИНе. И Анна Алексеевна Ильина – лаборант, на которой держался весь отдел. И Владимир Вениаминович Попов, членкор, заведующий отделом беспозвоночных, он называл себя пессимистом-максималистом, с любимой присказкой: «России всегда угрожают коренные реформы». Это и «генерал» – как называли в институте Евгения Никаноровича Павловского, директора, всегда ходившего в мундире генерал-лейтенанта медслужбы и со Звездой Героя; великий ученый, он не только закрыл собой ЗИН во время погромов 1948-го, но и приютил в институте самых одиозных для властей ученых…

Давным-давно, когда Виталий поступил в аспирантуру, отец сказал ему: «Ты никогда не будешь богатым. Зато жизнь проживешь интересную».

Он ее и прожил, собирая насекомых и разгадывая их образ жизни.

– У них есть будущее?

– Это зависит от нас. Если у нас есть разумное, осмысленное представление о роли и месте человека в системе живой природы, тогда есть.

– А у нас есть?

– Хм! Но оптимисты надеются. Я – оптимист.

Мы смотрели на коллекцию насекомых, собранную более чем за двести лет, на этот миропорядок части природы, и мне показалось, я понял, что́ привлекает Виталия, кроме познания, – участие и причастность. Может быть.

«Дорогой друг, Виталий Николаевич, прощаю тебе оптимизм, поскольку он основан не на опыте развития нашего (или какого другого) общества, а на понимании законов живой природы, которую достойно представляете вы с двухмиллиметровой мухой серебрянкой. Надо бы нам вас сохранить для биологического равновесия и для душевного. Без вас многое в жизни нарушится. Если бы я писал о вас в книге (не приведи Господь, в Красной), я бы начал так: “Глаза у Танасийчука добрые, ироничные, близорукие, на ресницах он удерживает Фанские горы, Камчатку, Подмосковье, весь мир, при этом не страшится ничего, не сутулится… и по жизни идет пешком”».

Пречистенский антик

Историк Михаил Алексеевич Давыдов сидел на диване, промятом, но застланном хорошим ковром, естественно, подаренным ему или доставшимся в наследство, и курил щадящую по цене сигарету, вставленную в янтарный мундштук, как-то незаметно и естественно перешедший от меня к нему. («Да как же ты угадал, что он мне понравится?») На крупно и без мелочей вырезанной голове с некоторой лихостью, чуть набочок, сидела красная феска с кистью, а обширное, не по зарплате, тело укрывал синий, с белым орнаментом, халат, доставшийся от нобелевского лауреата академика Семенова. «Он увидел, как сидит на мне эта вещь, и даже расстроился, но вскоре примирился».

Солнечный свет, преодолев немыслимое расстояние, упершись в некогда прозрачное стекло квартиры Давыдова, потерял агрессивную веселость и бессильно рассеялся по комнате простым обозначением дня.

Над головой Михаила Алексеевича рядом на стене висели две фотографии – матери («она была элегантная женщина») и Веры Холодной, шляпы которых он лично украсил страусовыми перьями, портрет Гёте, изображенного спиной, выглядывающим в окно: «Он приехал в Рим и совершенно счастлив, что не видит Веймар», копия древней китайской фрески, а чуть левее – удачная карточка Греты Гарбо, отмеченной «совершенно неголливудской утонченностью».

– Религиеведение, которым я занимаюсь, – говорил Михаил Алексеевич, – вполне безгрешное занятие. Оно мало тебя занимает и дает досуг твоей голове. Без досуга-то жизни нет.

Досугом Давыдова обеспечивает (слово «обеспечивает» скорее образ) Институт информации по общественным наукам. Слово «информация» ему не нравится, и он склонен употреблять другое – «впечатление», но сам институт любит и ходит туда раз в неделю по присутственным дням. Михаил Алексеевич считает, что историю надо изучать не по историкам, а писать ее самому. Он и пишет, не только в себе.

Собственные архивы собраны в знакомых, малознакомых и вовсе через третьи руки домах. Он коллекционирует время в его юную пору, когда оно еще не обросло морщинами истории. В видимом хаосе Давыдов находит письмо или записку, точно рисующую не нашу жизнь. Хотя отчего же не нашу…

Его представление о том, почему мы такие нынче, основано на честных знаках частных судеб. И он радуется плаванию по морю любви, разочарований и драм выдающихся и тихих людей, открывающих ему, деликатному свидетелю, откровения прожитого. Михаил Алексеевич много читает. Не только свои сокровища, но и старые газеты, журналы, русские архивы. В институте прекрасная библиотека, чудесные сотрудники, а возглавляет отдел, где трудится Давыдов, очаровательная женщина – Елена Ильинична Серебряная.

– Я просто обожаю ее – это новая Екатерина II. Ха-ха-ха! У нее очень красивая походка, это теперь большая редкость в Москве. Молодые совершенно не умеют ходить. При таких фигурах да еще на высоких каблуках они двигаются как механические куклы – никаких мускульных трелей. Ты подумай, Юра, это безобразие!

– Ужасно, Миша!

На рабочем месте в институте Давыдова был и диванчик с подушкой, на котором он нет-нет да и всхрапнет, начитавшись религиозной литературы. Милые сотрудники, охраняя покой, повесили над диваном табличку «Тишина! Идет просмотр снов!» и сочинили чудесные стихи, которые повесили над его рабочим столом, пока он был в больнице:

Давыдов здесь дремал, и у простого ложа,

Где он приумножал сокровища души,

Кто б ни был ты – остановись, прохожий,

Подумай о добре и рубль положи.

Из своего дома на Пречистенке, по которому проложены тропинки среди книг и вещей с чужой биографией, Михаил Алексеевич выходит неохотно.

Есть у Лескова «печерские антики» – это такие чудаки, оригиналы. Их спрашивают: можно выбросить эту вещь? нет ли у вас с ней воспоминаний?

Ну, как же не быть!

Давыдов окончил истфак МГУ по античной кафедре и сам по натуре антик. Все собранное им в доме – это какие-то знаки времени и живших людей, а не барахло и мусор. Он никак не может вполне использовать то, что нажил. Возраст хоть и цветущий, но отцветающий.

– Очень хочется расплатиться со всеми, кто обогатил мою жизнь. Мало времени, потому что надобно обжить самого себя. Осмыслить и связать. Даже иногда не хочется выбираться на хорошие выставки. «Голубая роза»! Я их, конечно, люблю, но они уже во мне есть.

Он посещает только экзотические мероприятия. Недавно принял участие в экстравагантном обеде, организованном Зурабом Церетели для ветеранов войны и труда. Получил удовольствие и представление в качестве ветерана, ха-ха, труда. Бесплатно! Благотворительное кормление не обидело Давыдова. Он отнесся к этому с юмором и любопытством. Разве над нами не царит высшая ирония? Разве не посмеивается, по-доброму большей частью, кто-то неведомый нам? И разве все мы не результат благотворительности Всевышнего, которому от нас пользы никакой, а хлопот немало и с душами нашими тщеславными (хотя тягаться с подобными себе – что за слава!), и с телами, за которыми ухаживаем с чрезмерным вниманием, не стоящим того, и которые украшаем, не щадя себя во имя обмана таких же несчастливых в повседневном проживании сотоварищей? И убожества своего в пестром убранстве не стесняемся. И стыда не чувствуем. Отчего же смущаемся, когда принимаем благодеяние от дарителя, спасающего на срок свою совесть, а своровать не волнуемся никогда?

Принять в благотворение часть другой жизни или украсть ее целиком – разница великая есть.

Так беседовали мы неспешно, как вдруг Давыдов монументально встал, обнаружив под распахнувшимся халатом свежую сорочку и обширные в талии серые брюки с подтяжками:

– Хочешь чаю? Только у меня к нему ничего нет. Разве варенье из терна. Сотрудница милейшая принесла ягоды, а я сварил варенье. Забытый вкус.

– Давай я выйду на угол, куплю продуктов.

– В этом движении есть что-то ненатуральное, – сказал Давыдов и пошел в кухню, описание которой заняло бы много места и слов. Там и не нафантазируешь, что было, – решительно все, кроме еды. Я остался в комнате рассматривать ее богатое убранство. На невысоких шкафах стояли какие-то головки – которые принаряженные в старинные шляпки, которые без головных уборов. Лакированный сучок с четырьмя раскрашенными резными птичками, приобретенный Давыдовым у симпатичного мужика из-под Рязани, раскрашенные шкатулки, вырезки, картинки, фотографии царской семьи. У двери портрет женщины с прической послевоенных лет. Это приятельница Михаила Алексеевича – Маргарита Давыдовна из Одессы. Она была красива «французской красотой». Переводчица на испанской войне, жена сына испанского гранда, который пошел с ней в революцию. Потом у нее был роман с тореадором, поэтому Давыдов поместил рядом с Маргаритой афишу корриды пятидесятых годов, чтобы ей было веселей.

– Она мне говорила, – он вошел с чаем и вареньем, – «Миша, поверьте, лучший учитель языка – это любовь». Да, о любви! Видишь фотографию в очках? Это мне девятнадцать, как раз когда я пережил любовное крушение. Экзамены шли в университете, а я думал: да пропадите вы все пропадом, когда жизнь кончилась.

И он запел арию из «Набукко» Верди, довольно чисто. И весело.

– Сколько доброты и сострадания в этой музыке. Прелесть. А теперь в искусстве всё какие-то угрозы.

– Мир стал жестче.

– Ну, это дело мира. Ему хочется – пусть становится! Но я в нем меняться не собираюсь. Он сам по себе. Я сам по себе. Выходя на улицу, я обнаруживаю себя словно в свифтовской Лапутии. Мир кажется мне безумным, а люди нелепыми. Они, как мухи, трепещут на сотовых телефонах, совершенно лишившись способности воспринять живое. Барахтаются в пустых переживаниях. Меня это в ужас приводит. Люди лишились своего времени. Как стеклянные украшения, показавшиеся дикарям необычайно значительными, так нам дали всю эту технику дурацкую, которая ничего не добавляет к жизни. Предлагается очень много ненужных вещей. А найти нужную! «В поисках утраченного времени». Перефразируя Пруста, скажу тебе, Юра, я провожу время в поисках утраченного вкуса. В том числе и продуктов. Это проблема. Новый период цивилизации. Без запаха, без цвета, без вкуса. Что меня убивает – цветочные магазины, которые не пахнут. Я любил запах. Когда дарят пятьдесят роз, которые не пахнут, какой смысл? В этом есть что-то дьявольское.

Воспоминание о вкусе и запахе заставило Михаила Алексеевича встать с дивана и по тропинке отправиться на кухню.

– У меня есть лимон. Настоящий абхазский лимон. Со своим запахом, цветом и вкусом. Будешь чай с лимоном?

– Буду.

Лимон он купил на базаре, куда любит ходить принимать «человеческую ванну». Натуральный мир гораздо интереснее, чем пересказанный, чем какие-нибудь современные книжки, философские или художественные, которые торопятся и не успевают. Ну, когда еще не мудрствуют, как женщины, – читать можно, а мужчины, конечно, бедняги, полагает разговорщик и жизнелюб Давыдов, плывут, плывут, плывут… Им надобно обязательно изобразить, что они много знают и понимают.

– Как лимон? Восхитительный, согласись! И потом это повальное полиняние интеллигенции. До чего же она несамостоятельна, и как у нее нет чувства собственного достоинства. Сжирают время! Какое время! Война, послевоенные годы, шестидесятые, застой, такой смешной теперь, крушение империи и нынешнее! Ха-ха! Какое счастье, что мне уже под семьдесят, а не двадцать! Я просто ликую. Молодые же ничего этого не увидят.

Михаил Алексеевич поправил феску, надетую исключительно для создания правдивого фотографического образа, надел дагестанский перстень для форса и продолжал:

– Когда мне говорят: «Как ты можешь не смотреть политику по телевизору?» – я отвечаю: «Зачем смотреть, если она на каждом шагу? Вышел на улицу, а там со всех сторон…»

Я оглянулся, но телевизора не нашел.

– Но у тебя и нет его?

– На кой мне вещи, которые отнимают время, а не добавляют? Разве он может заменить ванну из человеков, когда все течет вокруг тебя, когда видишь людей, слышишь слова! Тогда и думается хорошо. Я люблю рынки за естественность отношений. Ну, вот представь себе картину.

И я представляю. По рынку близ Киевского вокзала идет крупный обаятельный мужчина в светлой широкополой шляпе и белых послевоенных штанах из коломянки, некогда принадлежавших великому кинорежиссеру Борису Барнету и подаренных его женой – замечательной вахтанговской актрисой Аллой Александровной Казанской («невероятная и сегодня женщина»). В руках у мужчины портфель – знак верного понимания историзма вещей. Он здесь не за покупками (хотя отчего же, можно что-нибудь и обрести), а в поисках «поэзии повседневности». Он подходит к лотку с заинтересовавшим его товаром и произносит оперным голосом наугад:

– Солнце мое, ты где?

Из-под прилавка выползает незнакомая одноглазая, сморщенная, как прошлогодняя хурма, грузинка:

– Луна моя, я тут! Ха-ха-ха!

И лицо Михаила Алексеевича, круглое и полное, как хурма, едва снятая с дерева, светится от воспоминания.

Рынок. Радость. Огорчительно, впрочем, что из русских подмосковных городов мало людей нынче попадает в круг общения ученого современника оптимизма. Они вносили мягкий неповторяемый колорит и теплоту души.

– Помню, покупал я зимой вязаные шерстяные носки у мужиков из-под Тамбова. Они мне говорят: «Скользко, давайте мы вас переведем через ледяные колдобины». И я с парой купленных носков и со слезами умиления шел и думал: «Какой город Тамбов!» А Настя из Ельца? Она торговала и приплясывала. Ну, может, немного и выпивая на морозе. Дарила детям подсолнухи. Я приносил для ее мужчин вещи, которые мне были маловаты. Она в благодарность натирала хрен. Ну, какой был хрен. Все прямо помирали – какой хрен!

В базарном общении случались и конфликты, но и в них Давыдов находил прелесть реального проживания. На Киевском вокзале цыганки вытащили из кармана все его деньги. Он даже поразился, как у них все налажено. Красивая (а он ох как не чужд) тебя заманивает в угол, старая – обихаживает. Потом десять человек набегают, повисают на тебе, и кармана нет.

– Я им кричу вдогонку: «Сукины вы дочери! Я вас всю жизнь так любил, песни на цыганском пел!» А они убегают и кричат: «Ты по отдельным личностям не суди о целом народе». Ты такое видел? Ну как их не любить! Они ходят-то как. Словно великолепные свободные звери. И все им нипочем. Такая естественность.

Что бы люди ни думали – мир-то все-таки хорош, полагает Михаил Алексеевич, что ни строй, что ни ломай. Оглянись, посмотри. И человек, если он сохранил натуру, вызывает симпатию и сочувствие.

– В общем, Юра, надо искать живую жизнь и живых людей!

…Разумеется, искать.

Постой же, приятель! Остановись! Дай тебя разглядеть. Полюбить. Но он бежит, бежит, бежит…

Планетянин Чечельницкий

Человек с возрастом удаляется от земли. Ребенок – рядом с ней, он легко падает и встает. Зрелый наступает на нее уверенно, не задумываясь, что он гость, а не хозяин. Старик ходит осторожно, не только потому, что он близорук и хрупок: земля далеко внизу, он готовится оторваться от нее.

Мой друг, астрофизик и космолог, исследователь волновой структуры Солнечной системы и автор Концепции Волновой Вселенной, оторвался от Земли, будучи еще молодым кандидатом наук, рассчитывая в Дубне траектории искусственных спутников и нерукотворных небесных тел.

На Земле ему было тесно.

Он жил в мире бесконечности, опровергающем придуманные конечными людьми пределы, в не отмеренном никем времени и в пространстве непостижимого.

Альберт Михайлович Чечельницкий всегда уходил за грань познанного, как тот чудак на старинной гравюре, который головой (уникальной, без сомнения) пробив сферу полагаемого, увидел полный мир.

Чечельницкий видел полный мир свободно. Настолько свободно, что его расчеты и предсказания, которые со временем оправдывались, заставляли тех, кто к этому готов, усомниться в традиционно принятых (подразумевается: незыблемых) представлениях об устройстве Вселенной. А кто не готов – тот и не ввязывался в научный спор с ним, отчасти потому, что контраргументов не много, а от другой части – чтобы не потревожить научный олимп идеями, которые могут поставить под сомнение то, что считается предпочтительной истиной.

Альберт Михайлович, между тем, не уставал повторять, что никого не опровергает, но лишь идет своей дорогой. И на этой дороге он встречал удивляющие вещи.

Более чем тридцатилетний опыт общения с ним и его подозрение, что я сметлив (тоже никого не опровергающее), позволяет мне попытаться рассказать о мире Чечельницкого. Несмотря на безрезультатные мои попытки представить непредставимое.

Абстрактному восприятию того, о чем, раз в месяц приезжая из Дубны, рассказывал Алик, все-таки помогали зрительные образы: Солнце, звезды, Млечный Путь, который можно наблюдать, глядя в ночное ясное небо, лежа под вишней и подложив одну руку под свою голову, а другую – под другую.

– Неужто, эта красота нигде не кончается?

– Нигде, – неожиданно вмешивается Чечельницкий.

– И время беспредельно?

– Разумеется.

– А скорость имеет предел?

– Он нам не ведом. Известны скорости, многократно превышающие скорость света.

– Но жизнь конечна?

– Твоя – да. И моя.

– И все эти видимые звезды и не видимые нами Галактики устроены разумно?

– Причем здесь разум? Они устроены по своему образу и подобию. И укладываются в Концепцию Волновой Вселенной. Все объекты микромира – атом, ядра, элементарные частицы – динамические системы, которые можно описать волновыми уравнениями. Солнечная система тоже волновая. Дальше наша Галактика, другие галактики, Мегагалактика…

– А что в центре мира, как его ни называй? Что-то сверхплотное, тяжелое, темное, невидимое – пугающее? То, что некоторые твои коллеги угрожающе назвали Черной дырой? Может, потому мы такие, как есть? Ведь она не излучает свет.

– Черные дыры, – говорит Алик, словно извиняясь, – из стремления к экзотике превратились в довольно процветающую область существования, а дыр, похоже, все нет.

– И чем сердце успокоить?

– Тело в центре галактики невероятно огромно – свыше ста миллионов масс Солнца. Оно обычной звездной плотности и радиусом в два с половиной раза больше, чем расстояние от Земли до Солнца. Это светлый объект, дружище! Именно. Оно, это таинственное светило, определяет жизнь и судьбу звезд, Солнца, планеты Земля и Человека.

– Оно подобно нам?

– Мы подобны ему.

– Почему в поисках Бога или обращаясь к Нему, мы смотрим в небо над головой? Правда, каждый в свою сторону (Земля – шар). Человек придумал религию, потому что ужаснулся перед Космосом или в надежде на его помощь? И что значит «по образу и подобию»?

– Вопрос содержит ответ: «по подобию образа», – говорит Алик и растворяется в темноте.

– Мы одиноки во Вселенной? – кричу я ему вдогонку, и сразу понимаю некорректность вопроса. Он-то одинок. Но хочется верить, что, может быть, где-нибудь в Галактике М-67 есть его собрат, который в таком же синем кримпленовом пиджаке со значком, обозначающим принадлежность к высшему астрономическому сообществу, и голубой рубахе с расстегнутым воротом вычисляет возможность нашего существования. И когда-нибудь они встретятся – одинаковой плотности, подобные и совершенно разные.

Придуманный диалог – результат упрощения того, о чем в своих трудах, хорошо известных в астрофизических кругах, пишет Альберт Михайлович. И волновое устройство Вселенной, и сверхсветовые скорости, и плотность и размер Центрального тела Галактики (мысль, которую разделяет знаменитый британский ученый Стивен Хокин), и идея изоморфизма микро- и мегамира, и доминантные элитные орбиты и эскизная разработка феномена близкодействия как причины тяготения – это и многое, о чем я не упомянул, что в состоянии удивить, повергнуть в шок, восхитить оригинальностью мысли и серьезностью расчетов, содержится в книгах Чечельницкого, напечатанных редактором Э.Абадеевым в дубнинском издательстве «Терра – Книжный клуб» крохотным, что поделаешь, тиражом.

Альберт Михайлович возник в моей жизни благодаря тексту об Анатолии Витальевиче Дьякове – астрономе и метеорологе из алтайского поселка Темиртау, единственном специалисте, предсказавшем страшные засухи 71–72-го годов и бесчисленное количество климатических возмущений на суше и на море. Последователь Вернадского, Чижевского, Клоссовского, он полагал активность космоса, в особенности Солнца (точнее, экваториальных солнечных пятен с их повышенным выбросом энергии), определяющим фактором ионизации и, как следствие сближения атмосферных потоков, вызывающим аномальные явления в природе – бури, тайфуны, засухи и или непомерные холода.

Очерк «Одинокий борец с земным тяготением» вызвал однозначную реакцию в Госгидромете, прогнозы которого (краткосрочные, не говоря о долговременных) породили милый анекдот: советские метеорологи ошибаются только в дате. Огромная государственная машина со многими тысячами сотрудников выдавала часто сомнительные результаты, а тут какой-то экстравагантный любитель в гетрах и бабочке среди деревенского пейзажа дает прогнозы, с высокой точностью оправдывающиеся не только через три дня, но и через три месяца. Без ЭВМ и спутников.

Экстравагантный – согласен, а вот любитель – не точно. Дьяков закончил астрономическое отделение Одесского университета и был принят академиком Игорем Таммом на свой курс в МГУ, диплом которого не получил, поскольку перед защитой был сослан в Сибирь за вольные высказывания. Там и продолжил самообразование.

Причем здесь Чечельницкий? Он увидел в Дьякове великого одиночку, который, не вступая в бесконечные дискуссии, делал свое дело. Его прогнозами пользовались корабли слежения за космическими пусками, многие крупные хозяйства Сибири, селекционные станции, иностранные государства, которым он посылал телеграммы с прогнозами, большей частью за свой счет.

Для Алика, как и для Дьякова, продуцирование оригинальных мыслей, хоть бы они и не пробивали себе дорогу немедленно, важнейшее условие жизни.

Чечельницкий посетил Ученый совет в Госгидромете и выступил там в защиту Дьякова и его идей, а потом пришел ко мне в упомянутом синем кримпленовом пиджаке, и мы проговорили до глубокой ночи. В это время он был увлечен идеей расчета предсказания природных катастроф. Он приносил мне бумаги с прогнозами (правда, только по широтам, на долготы не хватало машинного времени, которым его одаривали коллеги в Дубне). Многие предсказания оправдывались: землетрясения, цунами, невероятные штормы. Накануне встречи советского и американского президентов на Мальте он сказал мне, что в этих широтах ожидается климатическая аномалия. Так, помним, и случилось.

Эти упражнения были для него, скорее, игрой, развлечением, которым он баловал себя и друзей. По-настоящему его занимала концепция волновой вселенной, над которой он работал долгие годы.

Однажды осенью более пятнадцати лет назад он появился на пороге мастерской со словами:

– Старик, колоссальная история! Спрячь это на много лет, только не потеряй.

На листе бумаги были расчеты и результаты полета в дальний космос американских аппаратов «Вояджер». Я спрятал. Через годы он попросил меня найти эти бумаги. Теперь, чтобы ничего не напутать своим непросвещенным умом, процитирую серьезного научного обозревателя из подмосковного космического города Королев, кандидата технических наук Николая Дорожкина:

«Шедевры науки “Вояджер-1” и “Вояджер-2” были запущены в 1977 году. “Вояджер-1” давно вышел на орбиту Плутона и удаляется от центрального региона Солнечной системы. С конца 2003 года, как пишут авторитетные научные журналы “Nature” и “Science” и пресс-служба NASA, приборы аппарата воспринимают нечто странное. Авторы публикаций называют такие явления, как анизотропия, резкое изменение скорости и других параметров плазмы. Появляется этот феномен, названный Termination Shock, при прохождении “особых зон”, находящихся на расстоянии 90,5 астрономических единиц (АЕ) – расстояний от Земли до Солнца (декабрь 2006 г.) – и 94,5(АЕ). “Вояджер-2” тем временем вторгся в пределы, преодоленные первым аппаратом, и на основе посылаемых им данных Харуки Вашими из калифорнийского Института геофизики планет, используя компьютерное моделирование, получил интересные результаты, как пишет “Astrophisical Journal” от 1 декабря 2007 года. “Модель Вашими предсказывает местоположение границы примерно в 90 раз дальше от Солнца, чем Земля, – пишет директор Института геофизики и планетарной физики Генри Занк. – Это поистине замечательное достижение, учитывая огромные сложности физики, временные и пространственные рамки изменчивости солнечного ветра”.

Достижение, в самом деле, замечательное.

Но еще замечательнее, что и сам феномен, и его расстояние от Солнца были предсказаны еще в 1992 году. Автор – известный астрофизик и космолог, член COSPAR Альберт Чечельницкий. Для определения сущности феномена он предложил более точные профессиональные термины: плазменный барьер, стоячая ударная волна, Транссфера… Более того, расположение феномена относительно Солнца им предсказано очень точно: “стоячая ударная волна, внутри которой находится гелиосфера, – пишет Чечельницкий в своей книге «“Вояджер-1”: Время Предвидения и Время Именин» (Дубна 2005 г.), – будет обнаружена на гелиоцентрическом расстоянии a=90,447(AЕ)”. Другую стоячую волну на расстоянии а=90,5(АЕ) он предсказал тоже невероятно точно.

Концепция Волновой Астродинамики, проверенная автором с множеством наблюденных и экспериментальных данных позволяет ему утверждать:

– Есть уверенность в том, что и другие космические аппараты, летящие к звездам, встретят Транссферу на том же самом месте – на а=90,5».

Какое место в наше время должен занимать человек на дюжину лет опередивший современную астрофизику, выдвинувший за жизнь десятки интересных, спорных (как же иначе), но не бессмысленных идей, в то время, когда и одной, принятой и раскрученной, достаточно для славы и успеха? Думаю, весьма приличное место, соответствующее его дару. Мало предвидеть рассвет, надо об этом прокукарекать. И вот его друзья собирают деньги на билет в Вашингтон на серьезную астрофизическую конференцию, куда Альберт Михайлович приглашен с докладом. Чечельницкий докладывает. Аудитория чрезвычайно заинтересованна. Зовут в разные научные центры выступать по поводу будущих открытий «Вояджера» и Концепции Волновой Вселенной, но виза кончается – и он возвращается в офис нашей американской подруги, режиссера-документалиста Шерри Джонс, ночует там на канцелярском столе и улетает домой, оставив после себя шлейф восхищения и недоумения.

В Москве о его успехе узнал узкий круг друзей и специалистов. Однако Альберт Михайлович словно и не замечал отсутствия коллективного интереса к своим работам. Он был занят постоянно и продуктивно: думал и писал книги, в которых кроме формул с цифрами были и буквы со словами.

«Физика и космология не религия, требующая безусловного преклонения перед рукотворным и привычным “Символом Веры”. Все творения человеческого разума должны быть открыты для критического и конструктивного анализа».

Работы Чечельницкого хотелось бы перечислить, чтобы подтвердить вам работоспособность и широту оригинального ума. Но их слишком много – от монографии «Экстремальность, устойчивость, резонансность в астродинамике и космонавтике» 1982 года до прошлогоднего томика «Феномен близкодействия – причина тяготения».

Я в состоянии их назвать и частично понять. Но пересказать так, чтобы вы поняли, я не в состоянии. Разве взять что-нибудь не очень астрофизическое, а такое, скажем, где знания об устройстве мира помогают ему заглянуть не в бездну пространства, а в бездну времени – в далекое прошлое. И увидеть там знаки, ранее никем не связанные между собой в заманчивую и совершенно фантастическую идею, которую Чечельницкий предлагает мыслящему человеку не только для упражнения ума.

В свое время автор «Концепции Волновой Вселенной», работая со Львом Николаевичем Гумилевым, объяснял ему, что источник «пассионарных толчков», заставляющих массы людей развязывать войны, устраивать революции, совершать великие переселения, находится не только (да и не столько) на Земле. Космогенные шоки, которые, на наше счастье, случаются не часто, меняют картину мира. Это надо учитывать. Он и учитывает, демонстрируя свои, приводящие в изумление версии древней истории. Точнее, географии. Конкретно: Атлантида («Вызов Платона: Atlantida Incognita») и колыбель человеческой цивилизации («ПраИстория начинается у пределов мира») находились не на современном Ближнем Востоке, а на Дальнем!

Чечельницкий привлекает огромное количество данных, связанных с историей и астрономией, применяет методы палеолингвистики, чтобы удивить сообщением, что Атлантиду следует искать в районе Аляски и что Геркулесовы столбы – это, по-видимому, нынешний Берингов пролив. Правда, описанная Платоном долина была ориентирована в направлении север – юг, а долина Юкона, которую предлагает Чечельницкий в качестве кандидата, тянется с востока на запад.

Но до космогенного шока, погубившего Атлантиду, Полюс находился в Гудзоновом заливе, уверяет Чечельницкий, и ориентация по странам света теперь изменилась. Тогда ось вращения планеты практически совпадала с осью эклиптики… На Земле не было чередований времен года. Аляска находилась в зоне вечной весны. Природная катастрофа, по его гипотезе, произошла в 9500 году до н. э., что почти точно совпадает с датой события по Платону.

В книге о ПраИстории (от которой оторваться нет никакой возможности) автор переносит или, точнее, находит аргументы, чтобы перенести на Дальний Восток события, которые мы традиционно, и не всегда без натяжек, приписываем Ближнему Востоку.

«В книге есть вещи, за которые меня будут морально убивать. Однако есть объективный закон – анализ информации сам ведет исследователя. И независимо от авторских пристрастий получается, что Сибирь и особенно Дальний Восток есть континент Прародины. Там зарождалась человеческая цивилизация».

Начав искать Дильмун – райскую обитель бессмертия, Чечельницкий пришел к выводу, что это вовсе не Бахрейн, как принято думать, а Камчатка. Другие выводы поражают не меньше…

Эта книга и другие его работы – вызов. (Как и сам Чечельницкий!) И призыв – ищите, копайте. Но ведь и аргументов добыто и осмысленно им немало.

Нет, интересная жизнь еще не закончилась. Друг и брат парадоксов витает над нами, пока живы и рождаются одинокие борцы с земным тяготением, одинокие исследователи земного тяготения и интерес к ним со стороны одинокой читающей публики.

Хочется верить Чечельницкому. И надо. Ничего, что идей на одну жизнь много. Это неординарная жизнь. Мне обаятельна попытка Альберта Михайловича пробить головой сферу полагаемого и взглянуть, что там, за ней. А вдруг там что-то есть?

– Есть, старичок! – слышу его уверенный, но тихий из-за болезни голос. Там, далеко в Мюнхене, в социальной больничке, он продолжал работать и бороться. Теперь и за собственную одинокую и необходимую жизнь.

Имеющие уши и близкодействующие мозги тебя слышат, дружище Алик!

Сергей Купреев

Михаил Жванецкий в компании современных господ или просто людей отважно порой скажет: «А в молодости (лет тридцать пять назад) мы выступали для секретарей райкомов. Я читал, а Юра был тамадой». И некоторые взглянут на нас с ироническим интересом. Ишь ты, оказывается…

Впрочем, если собрание происходит в моей мастерской, оглянитесь на «стенку плача», где сфотографированы мои близкие, а теперь удалившиеся навсегда друзья, и посмотрите на Сережу Купреева, который бежит по Воробьевым горам с моим сыном, держа его за шиворот.

Он и есть «секретари райкома». А до того – первый секретарь Московского горкома комсомола и сын адмирала. Он был еще авиационным инженером, выпускником МАИ, но в этом для блюстителей чистоты промысла ничего идеологически сомнительного нет. Я заметил, что некоторые законодатели высоченного морального духа бывают очень требовательны к признакам породы, экстерьеру и чистоте демократической родословной (как на элитных собачьих выставках). Плакала моя медаль. Никто не выведет меня на подиум на поводке. Пусть им. Я о Сереже, общение с которым было подарком. Мы спорили, ссорились-мирились, обменивались «собственными» друзьями, расширяли общий дружеский круг, не нарушая его геометрию. Сердечный хирург Францев, теннисистка и телекомментатор Дмитриева, журналист Голованов, искусствовед Ямщиков добавились с моей стороны к тем, кого мы обрели раньше самостоятельно, как, скажем, Данелию, или Неёлову, или… (всех перечислять?).

С Купреевым меня познакомил Виктор Мишин. Он был старшим по автобусу, в котором группа поддержки и я, не аккредитованный корреспондент «Комсомольской правды», ехали в семьдесят втором году на Олимпийские игры в Мюнхен.

Дружелюбие и юмор Мишина, несмотря на выскакивавшие из него порой, помимо воли, ничего не значащие серьезные слова, породили симпатию, основанную на бескорыстии и, следовательно, на полной взаимной бесполезности. Впрочем, Виктор (который позже станет первым секретарем Московского горкома комсомола, а потом и ЦК ВЛКСМ) познакомил меня с Купреевым. (Так что насчет бесполезности я для красоты слога приврал.)

Чуть ли не сразу, я пригласил их на встречу с моим старым другом, великим трубочным мастером и певцом Федоровым, приехавшим из Питера. Алексей Борисович, служивший в Царском Селе еще до революции секретарем-ремингтонистом у генерала Петра Секретева (которого арестовывал сослуживец Федорова чертежник Владимир Маяковский), после старинных русских романсов, которые он пел профессионально, затеял с Купреевым спор о сути коммунистической морали и о вымороченности термина. Есть одна мораль, говорил Федоров, общечеловеческая, и она сформулирована в Новом Завете. Купреев долго сопротивлялся, а потом сказал: дед прав! И мы по маленькой выпили за прозрение.

Сережа был большой и крупный человек, образованный интеллигент, знаток театра и литературы, знавший сотни стихов наизусть, и серьезный меломан. Георгий Николаевич Данелия пригласил его на свой шестидесятилетний юбилей (к этому времени Купрееву оставалось жить два дня) и посадил за столом рядом со знаменитым композитором Андреем Петровым. Я, как и говорил Жванецкий, был назначен тамадой. Среди вечера ленинградец Петров подошел ко мне:

– Я плохо знаю московских музыковедов. Сергей Александрович – кто он?

– Бывший секретарь Бауманского райкома партии.

Бывший, потому что ни Ельцин, ни его предшественник член политбюро Гришин не признавали Купреева «своим». Купреев, будучи человеком чести и страсти, как-то на бюро Московского горкома партии вступился за невинно, с его точки зрения, наказанного человека. Гришин объявил свой вердикт, бюро одобрило, но и после этого Купреев выступил, отстаивая свое мнение. Поэтому первый комсомолец Москвы вместо взлета долго пребывал в глубоком запасе.

Я не стану описывать его карьеру, потому что она, на мой взгляд, не случилась. Мэр Москвы – это было место по нему. Он любил и знал город. И людей понимал и берег. Когда город сидел без воды из-за аварии, он собрал цистерны и поливальные машины, заправил их водой и они ездили от дома к дому, спасая обитателей от жажды. Ему нравилось быть полезным. Но из первых секретарей Бауманского райкома, которым он стал не сразу, его мягко спустили в заместители московской милиции, а потом и вовсе куда-то задвинули.

Он был слишком хорош для партийного руководителя. Ярок, самостоятелен и романтичен. Да и ростом был слишком. Общался, с кем хотел, а не с кем надо бы по рангу. То он с Евтушенко часами беседует о поэзии, то с Ефремовым говорит о театре, то с Галей Волчек (это Купреев, кстати, помог «Современнику» получить здание на Чистых Прудах, а Олегу Табакову – подвал на Чаплыгина для «Табакерки»).

А уж как самоотверженно и честно он дружил. Старшие товарищи ему рекомендовали откорректировать связи, например с грузинскими друзьями, но он игнорировал добрые советы, считая недостойным из карьерных соображений отказываться от общения с теми, кого любишь.

Иногда мы с ним до глубокой ночи сиживали на кухне в беседах о стране и строе. «Ленина – не трогай!» – говорил он в начале разговора, а к середине я показывал ему на потолок и похлопывал себя по плечу, где должны бы быть погоны, дескать, аккуратней, могут слушать. Может, и слушали.

Он действительно какое-то время верил, что систему можно изменить, что идея справедливого общества осуществима. Позже я вспоминал Сережу, разговаривая с Александром Николаевичем Яковлевым, который прошел путь от пламенного большевика до последовательного и аргументированного антикоммуниста. Купреев, разумеется, другой, но он, будучи много и хорошо читавшим умным человеком, прекрасно ощущающим среду, в которой живет, понимал, насколько реальность расходится с его представлениями о прекрасном мире. И те, кто главенствовал над ним, знали, что он – понимает.

Его человеческий и организационный таланты, его ум и знания были востребованы после окончания партийной карьеры лишь однажды по инициативе тоже неординарного партийца Аркадия Ивановича Вольского. Назначенный разруливать тупиковую ситуацию после карабахской войны, Вольский, думаю, не без трудностей, пробил назначение Купреева в Степанакерт своим заместителем. Я несколько раз приезжал к нему и видел, каким поразительным доверием воюющих сторон пользовался этот человек.

Он выглядел лидером, всегда принимавшим верное решение, но был беспощаден в самооценках. После похорон мамы, к которой был очень привязан, сказал мне, что испытывает горе и одновременно облегчение: ушел человек, который знал все неточности его поведения, нравственные провалы, все его ошибки и проступки, за которые он таил в себе стыд.

Невероятный азарт жизни – вот что по-настоящему занимало Сережу. Участие. Участие в добрых и нужных делах, в жизнях окружавших его людей. Он накапливал их, а не достаток, к которому был равнодушен.

Сережа Купреев – комсомольский лидер, секретарь райкома – был одним из самых близких и дорогих мне людей. Его дружбой я дорожу. И жалею, что в дружеских застольях, бывая тамадой, говорил ему не так уж много добрых слов. Неловко было. А он нуждался в тепле.

Мишико / Dead man blues

Тамада парил над невиданным застольем.

Держа руку со стаканчиком так, словно обнимал весь покинутый мир, Мишико Чавчавадзе окинул улыбающимися глазами сидящих за столом и остался доволен: Галактион Табидзе, Вячеслав Францев, дальний Мишин и грибоедовский родственник Александр и его однофамилец Илья, Белла Ахатовна, Александр Сергеевич, Булат Шалвович с гитарой, Чабуа Амирэджиби, Слава Голованов, Аллочка Корчагина, Сержик Параджанов, Нико Пиросманишвили… Стол уходил в перспективу.

– Я говорил им там: какая разница, где быть? Еще не известно, чья компания лучше… Давайте выпьем за здоровье ангела, который охраняет крышу дома моих друзей!

– За тебя, Мишенька! – Мы сдвинули стаканы за своим столом: Гоги Харабадзе, Лело Бокерия, Сережа Юрский, Коля Дроздов, Гия Данелия, Сережа Бархин, Наташа Нестерова, Лена Нечаева, Алла Покровская, Отар Иоселиани, Алиса Фейндлих… Кто остался.

– Э, Юрочка! Сейчас можно немного покутить. Потом я начну делать зарядку, похудею и совершенно замечательно распишу вам закаты и восходы. А вы не торопитесь.

…Он украсил небо…

Не знаю, верил ли Миша Чавчавадзе в Бога, но то, что Бог верил в Мишу Чавчавадзе, я знаю наверное.

Кем он был на земле?

Он родился и прожил пятьдесят лет в Грузии художником, философом, другом и красивым человеком. Но это не ответ. Миша был маэстро жизни. Безукоризненно добрым. И любящим.

Любовь обрела в его сердце дом. На всю его жизнь. И еще Миша был четырехмерен: высок духом и глубок умом (одно измерение); широк в поступках и талантах (второе); близкий настолько, что все грелись в тепле, излучаемом им, и одновременно корнями своими уходящий в даль веков (это третье); и наконец, он существовал и существует ныне во Времени. В нашем, конкретном, и в том – не имеющем ни начала, ни конца.

После каждого инфаркта он, с неподражаемой пластикой держа стакан (неполный), рисовал мне свою (нашу) грядущую жизнь с новыми картинами, спектаклями, домом с мастерской, щадящим режимом и бесконечным общением…

Между тем мы жили. Он держал нас всех на своих руках, не прикладывая, казалось, усилий. Нет, не казалось. Все прегрешения и ошибки, все неточности поведения он принимал понимая. Я чуть было не написал «прощая», но это было бы неточно. Для того чтобы простить, надо ощутить вину того человека, которому ты отпускаешь грехи. В большом, красивом теле Миши не было органа, который ведал претензиями, обвинениями и обидами.

Мы, его друзья, ненароком пользовались этим.

Какая ерунда, а поди ж – сидит во мне всю жизнь. Договорились ехать к кому-то в гости в шесть часов. Торопились и, не дождавшись условленного с Мишей времени, уехали. Вечером он зашел и без всякого подтекста поинтересовался, хорошо ли посидели. Кажется, никто и не заметил, что поступили по-хамски. Миша бы дождался.

Чавчавадзе успешно работал со многими, может быть, со всеми известными грузинскими театральными режиссерами. Однако часто, даже после очевидной удачи, они искали для новой работы другого сценографа.

«Наверное, он имел какую-то определенную концепцию театра, и режиссеры не очень хотели иметь рядом с собой человека, обладающего собственными взглядами. – Роберт Стуруа, прославленный руководитель Театра имени Руставели, делает паузу, курит, потом медленно продолжает: – Или так мы избавляемся от совести, потому что театр – не очень святой храм, как говорят. И может, Миша мучил своим присутствием грешных. Но я хочу посмотреть на этого необыкновенного человека не только с позиции театра. Он был личностью, которая очень много сделала для жизни. Не совершая при этом никаких подвигов. Его присутствия было достаточно, чтобы мы чувствовали себя иногда немного неловко. Поэтому, мне кажется, его можно сравнить с какими-то святыми. Это не очень громко звучит? Ну да, он прожил жизнь, которую я бы назвал… все-таки святой. Другого слова не нахожу, хотя он был бы недоволен этим.

В русском театре его можно сравнить с Сулержицким, который словно не участвовал в создании МХАТа – и очень много сделал для Станиславского и вообще для русского театра. А потом исчез, повез в Америку духоборов и исчез. Я не был в Тбилиси, когда Миша умер, поэтому он для меня не умер, а исчез. Ушел куда-то, где, наверное, счастлив…»

Так хочется в это верить.

Гоги Харабадзе, знаменитый грузинский актер, дуайен нашей дружеской тбилисской компании, познакомивший меня с Чавчавадзе, с прекрасным архитектором Лело Бокерией, с отличным кинодокументалистом Колей Дроздовым, с Отаром Иоселиани, со всей Грузией, достал нам с Мишико путевку в Дом творчества композиторов в Боржоми. Целую неделю мы жили в бессмысленном номере «люкс», представлявшем одну огромную Г-образную комнату с балконом. Я сочинял какую-то ерунду, он не разгибаясь рисовал серию тбилисских домов, словно поданных к столу на тарелках с приборами. (Одну из этих работ Миша подарил Булату Окуджаве на 70-летие, остальные раздал без повода.)

Мы говорили о жизни и смерти, о любви и других отношениях между людьми. Ходили есть жареные грибы и ездили по окрестностям смотреть храмы. Он профессионально знал грузинскую церковную архитектуру, фрески и иконы, у него была своя идея консервации и реконструкции настенных росписей комплекса Давидгареджи, пострадавшего от современных вандалов и безумных военных, устроивших в непосредственной близости от памятника танковый полигон. Но об этом позднее. А пока был ноябрь, осеннее солнце и церковь Святой Марии в Тимотисубани. С открытой дверью и безлюдная.

Посажен словно глаз в орбиту,

Надежен, как в руке рука,

Овеян временем забытым,

Стоит он камнем, в землю вбитым,

Недвижимый и на века…

…а мимо лист несет река.

Опал убор из брачных перьев,

И звонок жухлых листьев хлам.

Прозрачна графика деревьев.

В тумане низко над деревней

Парит Святой Марии храм…

…а эхо бродит по горам.

И в вязком сумрачном беззвучье

Со стен глядят на жизнь мою

Те, кто и чище был, и лучше.

И в свете утреннего случая

Я лики близких узнаю…

…и руку узкую твою.

У Мишеньки была действительно узкая для его грузного тела рука.

В Боржоми я прожил лучшую, полноценную неделю в своей жизни. Рядом с Мишей. Хотя он и «посапывал» немного. Ничего, я купил лыжную шапку и спал на балконе.

Утром он будил меня. Я надевал кроссовки и бегал вокруг дома. Мишико ждал меня, опершись на перила.

– Я тоже бегал, но… Потом мог восемь раз пообедать.

Он подходил к зеркалу, чтобы посмотреть, насколько похудел, пропустив вчерашний ужин.

– Ты сбросил, Мишенька.

– Нет! Я, знаешь, такой надутый, но стоит мне не пить вино, как я сейчас же начинаю худеть. Я должен, знаешь, на какую диету сесть? Жареная картошка (я ее люблю), мясо или колбаса – все равно, и холодный растворимый кофе. И – очень хорошо.

– Пойдем в горы, Миша!

– Какое сейчас время ходить? Отсюда очень хороший вид. И потом, знаешь, как надо ходить в горы? Сперва надо купить консервы, взять… —

…рюкзаки, палатки и пешком через перевал в дом Маяковского в Багдади.

Миша засмеялся, утирая слезы. Он замечательно смеялся. Над тобой, над собой, над ситуацией. От серьезного тона не оставалось ничего, потом он внезапно пытался не строго, но убедительно объяснить, что ты не прав или он прав, и, опять почувствовав комизм, начинал смеяться.

В Сванетии мы оказались, конечно же, благодаря Гоги Харабадзе. Какой-то его поклонник из местных довез нас до храма Святого Кверике на церковный праздник. «Кверикоба» закончилась, и предстояло вернуться в Кутаиси. Гоги, Лело, Миша и я сидели на дороге, когда подъехали две машины. Райкомовская «Волга» остановилась первая. Хозяева пригласили Гоги:

– Уважаемый! У нас только два места.

Гоги попросил подождать и пошел к «ГАЗ-69» предъявлять лицо. Внутри оказались разбойники, которые накануне подарили ему ящик шампанского, из которого мы выпили одну бутылку.

За рулем «газика» сидел изящный Вано. По-видимому, мы с Мишей, устроившиеся на откидных сидушках, помешали профессиональному разговору, потому что в машине воцарилось молчание. Общих тем пока не было. Внезапно Вано – он был главный в компании – заговорил по-грузински, красиво и слаженно.

Миша не стал переводить. Он сказал: «Галактион». Когда разбойник закончил читать стихотворение, начал Миша. Так, чередуясь, они вспоминали гениального Галактиона Табидзе до конца дороги. То есть до ресторана.

Ресторан выглядел странно. На галечном островке стояли три алюминиевых столика, накрытых голубой потертой пластмассой, и алюминиевые, с облупленными сиденьями стулья. Рядом – обшарпанная будка с проемами, изображающими окна и двери. У будки нас поджидали Гоги, Лело и незнакомец.

– Это, – сказал Миша, оживившись, – очень хороший ресторан. Называется «Малая земля».

Незнакомец пересчитал нас, сказал: «Погуляйте полчаса» – и ушел. За это время он обойдет разные дома, где хозяйки приготовят то, чем знаменита их кухня, и все это принесут в «Малую землю».

– Мы в Багдади, – сказал Гоги. – В этом доме, что в ста метрах от нас, родился Маяковский.

– Миша, – сказал я, – давай, пока готовят еду, сходим к Владимиру Владимировичу.

– Э, Юрочка, какое сейчас время идти в музей, мы с тобой купим консервы, возьмем рюкзаки, палатки и пешком, через перевал, спустимся к Маяковскому.

– Рыбные консервы? – спросил Гоги.

– Нет, – ответил Миша абсолютно серьезно, – рыбные могут испортиться. Лучше тушенку и сгущенное молоко.

Вечером после ужина мы сидели в мотеле и любовались живописной картиной, висевшей на стене регистратуры.

– Скажи, Гогичка, мог бы Миша написать такую?

– Нет, – сказал Гоги. – Для этого надо очень любить и знать историю.

Картина называлась «Сталин и Ленин в Разливе». (История, с ней связанная, есть в этой книге.)

– Как тебе, Миша?

Он сделал характерный жест рукой, словно вывинчивал очень большую лампочку.

– Слушай, это были два неглупых авантюриста среди бесчисленного количества забитых, злых и жадных людей. А картина достоверностью не уступает ни учебникам, по которым мы учились, ни современным газетам.

Миша относился к политикам без сострадания, не вычленял из среды, которая их выдвинула и потребляет.

Мне он однажды сказал:

– У журналиста есть только одна серьезная проблема – ему нельзя дружить с непорядочными людьми.

Теперь, когда его нет, я часто пытаюсь представить, что́ он сказал и как бы оценил то, что происходит в мире, с моими друзьями и со мной. Я хорошо представляю его улыбку, пластику, его голос. Иногда в застолье я снимаю со стены его работу, где изображен Пиросмани с Мишиными глазами, и чокаюсь с ним таким же, как на холсте, стаканчиком.

Я знаю, как надо жить, а Мишико жил как надо.

Гоги Харабадзе в годовщину Мишиного ухода сказал:

– Я оценивал все, что делал, Мишиными оценками. Счастлива страна, если есть Маэстро и Ученик. И несчастлива, если нет Маэстро. Он ушел, и наша задача – добежать до него достойно, как он это сделал.

Гоги сказал это улыбаясь. Все, кто говорил о Мишико, улыбались. Он зарядил светом даже тех, кто при его жизни мешал ему и предавал его.

Разве можно было предать Мишу? Можно, можно. Кого только не предавали до третьих петухов.

«Меня радует, что и эти люди вспоминают Мишу добром, – говорит режиссер Авто Варсимашвили. – Они своим раскаянием или осознанием подчеркивают, что вместе с Мишей из мира ушли большая доброта и мудрость.

Он часто снится мне после смерти. Я с ним разговариваю. Он такой же, как был: с очаровательной улыбкой и грустными глазами. Я просыпаюсь и точно знаю, что этот день у меня будет хорошим. Потому что он и при жизни был, и сейчас остается добрым ангелом. Такие люди не уходят!..»

Из меня он не ушел. Из Гоги не ушел, из Лело, Коли… Я слышу его интонацию, любуюсь его пластикой, восхищаюсь изяществом и достоверностью мысли и не скорблю. За четверть века нашей дружбы у меня накопилось довольно изображений Михаила Давидовича Чавчавадзе. Они звучат, у них есть тон, свет и контур. Но нет объема. Без объема нет ни настоящего, ни будущего. Ах, Мишико!

Зачем после двух инфарктов ты ни на йоту не изменил жизнь, не поберегся? Хотел уйти целым, цельным? Как был?

Это не некролог, ребята, я не оплакиваю ушедших и не сочувствую оставшимся. Джелли Ролл Мортон в двадцать шестом году написал «Dead Man Blues». Там печальный повод, а музыка живая и не без радости.

«Миша был одной из красивейших личностей Грузии, – сказал Резо Габриадзе, – человек, абсолютно лишенный таких родных качеств, как зависть. Он редко говорил слово “я”. Предпочитал слушать о тебе. Он был интеллигентен до предела и с достоинством представлял великолепную фамилию Чавчавадзе, столь родную и для русского слуха. Миша был безукоризненным в отношениях, а прожил одну честную, красивую жизнь художника».

Такую жизнь невозможно создать. Ее надо получить. Это Знак Высокого Доверия.

У Мишико ничего не было. Ну ничего. Однако, сидя как-то за столом, он сказал фразу, на которую не имели права ни я, ни Гоги, ни Лело, никто из его друзей и знакомых: «Я живу в чужих домах, какие-то остатки старой мебели вокруг, и ощущение, что это тоже мне не нужно, что это совершенно лишнее, обуза».

А что нужно? Что же нужно, Мишенька?

Страсть, да?

Ну да.

Она была у Миши. Ум, образованность, благородный род, талант, терпимость… Все – и еще многое. Но главное – страсть.

Он ушел, не израсходовав рабочее тело жизни. Мы не насытились его любовью и добротой. Мы не дожили вместе.

Я часто терял. Не хватало душевной щедрости, цельности и широты. Обязательности внимания. Сгребая осколки зеркала, которые не отражали ничего, лишь блестели, я грустил о целом, о потере. У Миши же было точное ощущение сего дня. И ум, и душа его постоянно открыты всем странам света. Он, безусловно, печалился об утратах, но он их не вспоминал, а помнил. Без уныния, рефлексии и истязания души.

Он был замечательным учеником Создателя. По предмету «жизнь» у него была круглая пятерка. С плюсом. Рядом с ним было спокойно и надежно: он подсказывал, давал списывать, не составляя тебе труда подумать о его роли в твоей судьбе. Это было большим душевным удобством для таких людей, как я, головой и сердцем повернутых назад и почитающих потерю как наиболее сильно эмоционально окрашенную жизненную компоненту. Что у тебя есть, понимаешь, лишь когда этого уже нет. Чувство утраченного было самым мощным и цельным чувством, которым природа одарила вашего покорного слугу. Остальные тоже присутствовали, но в свите и на равных условиях. Получалась бесконечная альтернатива. Потеря требовала возвращения, возвращение тайно провоцировало потерю.

От меня ждали решительных действий. Я делал шаг, обозначая намерение. Этот шаг, ожидаемый или желанный, воспринимался как решение. Открой глаза. Распахни объятия! Но вместо счастья, которое было на расстоянии невытянутой руки, меня посещала мысль об освобождении.

…Однажды меня освободили. Я приехал на машине в Тбилиси искать утешения.

В полное собрание потерь,

Вышедших в прижизненном издании,

Все же не вошли потери ранние,

Как и те, что вопреки стараниям

Ясно намечаются теперь.

Не вошли друзья, обидой меченные,

И друзья, простившие сполна,

Женщины, теперь с другими венчанные,

И судьбы не принявшие женщины

Не вошли… но в том не их вина.

Чья вина, что, нынче глядя в дверь,

Где гуляет ветер расставанья,

Вижу то, чего не видел ранее:

Ты одна и есть мое издание

Полного собрания потерь.

Винсент Шеремет – воздухоплаватель и бакенщик – в своих рифмах, которые я обильно цитирую, видимо, тоже переживал каждую потерю как последнюю…

Мы портим своим нынешним состоянием души и организма образ, который некогда привлекал наших друзей и любимых. Законные слова «ты изменился», если не прибавить сомнительной достоверности «к лучшему», означают правду. Но к Мише это не относилось. Он не терял своих совершенных человеческих качеств. И мог бы долго радовать. Только радовать. Но он ушел, а мы с поправками на изменение особенностей характера и условий пребывания остались.

Мишенька жил по потребности. У него была потребность жить. А часть из нас (и немалая) живет по возможности. Есть возможность – вот и живем.

Когда, не зализав потерю, я собирался из Тбилиси в Москву, Миша вынес из дома большой портрет Нико Пиросманишвили и молча стал привязывать его к потолку кабины «жигуленка» изображением вниз. Это был единственный завершенный холст, который он хранил…

Нам казалось, что он написал немного.

Прекрасный грузинский кинодокументалист Коля Дроздов, история семьи которого – отдельный сюжет (да он и использован Тенгизом Абуладзе в фильме «Покаяние»), сидя на ступеньках чужого дома с балкончиками в старом Тбилиси, вспоминал время, когда Иоселиани выпустил в свет «Певчего дрозда»:

«Мы все дружили. Отар был старше нас, а нам по двадцать пять. Великовозрастные прожигатели жизни. Словно “Жил певчий дрозд” – фильм о нас. Жизнь как праздник. Контакты с людьми – главное действие того времени. Какие-то флирты, романы. Работа, творчество на втором плане. Картина была узнаваема, и мы искали среди себя прототипов героев или знакомые черты. И сходились на том, что если портрет главного героя был с кого-то списан – то это Миша. Так нам казалось.

Жизнь его от рождения до кончины – человеческие контакты. Это немало, это колоссально много, если учесть высочайшее, недостижимое качество Мишиного общения… Но когда его не стало и друзья принялись помогать Нане, Мишиной вдове, собирать и организовывать первую (увы, посмертную) выставку, аналогия с персонажем “Певчего дрозда” оказалась несостоятельной. У Иоселиани герой вбил гвоздь, на который можно повесить кепку, и оставил незаконченную партитуру. Казалось, что и Миша оставил десяток картин, но парадокс в том, что картин оказалось много, и это – загадка необъяснимая. Значит, не афишируя, таясь, он делал то, что должен был делать. Он был большим, настоящим художником. Мне грустно, что я узнал это только после его смерти».

Ошибка Коли Дроздова типична. Окружающие предполагали, что Чавчавадзе не только прекрасный сценограф, но и интереснейший живописец. Мало кто видел его работы. Мишина жизнь не была предметом повышенного внимания окружающих. Считалось, что наши заботы интереснее и важнее для него, чем его собственные. Он помогал нашему эгоизму, принимая нас такими, какими мы были или хотели казаться, не видя разницы.

Шел ремонт, и Гоги призвал Мишу и Лело посчитать, сколько рулонов обоев надо на комнату.

– Восемнадцать, – сказал Миша, не глядя на стены.

– Как ты безответственно говоришь, – упрекнул его Лело. – Надо посчитать окна, проемы, все обмерить.

– Обмеряй, ты архитектор.

На следующий день мы опять сидим у Гоги.

– Обмерил?

– Да.

– Сколько?

– Восемнадцать.

Лело смеется, вспоминая эту историю.

– Его можно было обмануть?

– А зачем? Разве он укорял кого-нибудь?

В нем была забавная деловитость.

Однажды в дом Харабадзе принесли бутыль винного спирта, и Гоги решил сделать из него коньяк, чтобы отправить мне в Москву. С сыном Георгием они разбавили его и заправили жженым сахаром. Когда они закончили процесс, пришел Отар Иоселиани, снимавший уже свои фильмы во Франции.

– Мне принесли коньяк, – сказал Гоги, – попробуй.

Иоселиани налил напиток в коньячную рюмку, долго гонял жидкость по стенкам, нюхал, грел. Наконец сделал глоток и значительно сказал:

– Очень хороший коньяк.

Тут вошел Миша, и Гоги проделал тот же эксперимент.

– Много сахара положил, – сказал Миша и отставил стакан.

Мы с Лело вспоминаем Мишу, и улыбка не сходит с наших лиц.

– Он поступил на режиссерский факультет сразу после школы, а потом решил, что хочет стать живописцем, и ушел. Он увлекался Ван Гогом, много писал под его влиянием, но ничего не сохранилось. Потом вдруг ушел из института и год прожил в монастыре. Совершенно один. Вроде смотрителя. Во-первых, его интересовали грузинские архитектура и живопись. А во-вторых, он решил, что нужно жить бедно.

– Это ему удалось.

– Да, и это удалось. Монастырь был в диком месте, совершенно тогда недоступном. Поживу, говорит, и попытаюсь восстановить роспись одного из строений этого монастыря.

Он был реален в своих фантазиях. Мог спать на голой панцирной сетке, правда, всегда покрытой чистейшей простыней, и думать о восстановлении храма. Мне кажется, что, кроме воздушных замков, он ничего не строил, но он был так уверен, что построить их можно, что они обретали реальность.

– Он правда жил в мечтах, но реальная жизнь была оболочкой мечты. Он прожил тот год в горах один. Олени ходили через монастырский двор. Иногда паломники посещали его, иногда друзья. Он много изучил, и, по существу, его жизнь началась с этой истории. У него была вера, что человек может все. Посади Мишу на реактивный самолет – и самолет взлетит.

Так у него было и с машиной. В Саарбрюккене режиссер, который работал с Мишей, устроил ему покупку дешевого подержанного «мерседеса». Миша сел за руль и отправился в путь. В Польше на Мишу едва не наехала телега, и он, спасая лошадь, улетел в кювет. Все деньги он потратил, чтобы контейнером отправить машину в Москву. Я встретил его на Белорусском вокзале с полотняной сумкой и банкой краски бежевого цвета.

– Где машина, Миша?

– Слушай, Юра! «Мерседес» разбился, и я подумал, что это к лучшему. Сейчас Чавчавадзе приедет в Тбилиси на «мерседесе». Не глупость это? Надо от него избавиться.

На московской таможне мы спросили начальника, можно ли отдать им автомобиль. Начальник был нелюбезен и сказал, что таможня не покупает машины.

– Не надо покупать. Просто так возьмите.

– Грузин отдает «мерседес»?

Утром следующего дня вся таможня вышла смотреть на Мишу.

– Хоть колесо возьмите, – сказал начальник любезно, – аккумулятор новый.

– Нет. Все! Какой я счастливый.

Он был действительно счастлив.

Декларировать освобождение и освобождаться – совершенно разные действия. Как готовиться к жизни и жить. Даты, памятные дни, вехи во времени для Миши не имели значения. Он не прерывал процесса, не правил тризну над завершившимся периодом и никогда не начинал новую жизнь. Силуэты его изменений были расплывчаты, а рисунок пребывания на земле – точным.

Он ничего не заканчивал, потому что ничего не начинал. Он продолжал. Надо освободить себя от необходимого, потом можно отказаться и от того, что не нужно.

– Я утверждаю, что Миша был поэтом, несмотря на то, что он не написал ни одного стиха, – сказал мне Джансуг Чарквиани, написавший много прекрасных стихотворений. – Я благодарю его за то, что восходит солнце. Не знаю как, но этот процесс связан с ним. Он был настоящим. Великим. И это не так просто, как я говорю. Не знаю, как у вас, но мы, грузины, очень любим своих мертвых. У нас гениальны поэты, которым мы недодавали при жизни… С Мишей так же – и иначе. Я уважаю его живого и небесного. Нет разницы. И я не уверен, ушел ли он в действительности.

Все, что делал Мишико, было окрашено чистым светом. Даже юношеская криминальная история, о которой говорил весь Тбилиси.

Идея восстановления храма Давидгареджи (того самого, на танковом полигоне) требовала средств. У государства их не было, а у родственника Мишиного друга Темо были. Посчитав, что подпольными миллионами, украденными у народа, надо с народом делиться, Темо произвел экспроприацию, был пойман и посажен родственником в тюрьму. Хотя симпатии города были на стороне «налетчиков». Миша разработал план побега Темура с помощью веревочных лестниц и сам осуществил освобождение. Навыки прекрасного спортсмена (он был чемпионом Союза по фехтованию в командных соревнованиях) помогли провести операцию успешно. На следующий день они уже лежали на пляже в Батуми. Месяц беглец и спаситель скрывались, потом решили, что родственник и власть одумались. Темо вернулся в тюрьму. Меры по охране были усилены. Однако Миша придумал и второй побег. Дело закрыли. «Жалко мальчиков».

Лело Бокерия, друживший с Чавчавадзе с детства, предается со мной воспоминаниям: «Мишико прожил всю жизнь в романтических фантазиях. И даже после инфарктов ни один день не пропустил без того образа жизни, который сам себе придумал. Главное в его жизни – то, что он был абсолютно добрым и лояльным ко всем человеком. Никто не скажет, что был не понят Мишей. Он мог спорить часами, страстно и убедительно, но ни один спор не окрашивал отношения неприязнью. Это был его образ жизни».

«У каждого поколения есть символ, типичный представитель своего круга, – говорит актер Гоги Ковтарадзе. – А с Мишей наоборот. Он не был похож на нас. Он, может, был из другого времени, которого мы пока не знаем. При том, что он был совершенно реальный. Земной. И всегда говорил правду. Даже при этом у него не получалось обидеть человека. И он очень любил друзей».

Любил. И был верен дружбе даже в одностороннем порядке.

Поднимая тост, он как-то сказал, обращаясь ко мне:

– Я не знаю, какие у тебя сейчас отношения с… – дальше шел длинный перечень имен, – но все мои московские друзья – замечательные люди, честные, настоящие, которые прекрасно относятся к своему делу. Прости меня, но если человек не относится хорошо к своему делу и своим друзьям, он не сможет относиться хорошо и к более дальнему, и более высокому.

Более Дальнее и более Высокое (память и дух?) будут к тебе благосклонны, Миша.

Господи, какое это счастье – дружить с ними и любить их. Гоги, Миша, Лело, Коля, Отар… Как сложно отобрать что-то из этого счастья.

Один эпизод – и сворачиваюсь.

Миша получил путевку в Юрмалу в Дом творчества художников. Я приехал к нему в конце месяца его пребывания. Крохотный номер был уставлен огромными, невероятной красоты непросохшими холстами. «Скрипач», «Портрет Гоги Харабадзе», «Нана», «Крыши»…

– Как ты это повезешь домой, Мишенька?!

– Я их сниму с подрамников, сверну в рулон, а дома разверну и допишу кое-что…

Он никогда их не дописал. Холсты слиплись и погибли, но Мишу это не огорчило…

Мы ходили по мягким иголкам, по мелкому морю, мы строили планы. Они были прекрасны сами по себе. Когда Миша и я вернулись в номер, дверь была открыта. К ней с внутренней стороны шипом акации был приколот листок:

На Рижском взморье гладь, затишье,

Песок скрипит, и белка скачет.

Что это значит?.. Это значит,

Что я приехал к другу Мише.

Скрипач звучал печально, больно,

Грузинка на холсте грустила,

И ветром крыши уносило

На холмы Грузии привольной.

А он играл все тише, тише,

Без слушателей, на балконе,

И Гоги на тряпичном троне

Его не слушая услышал.

В окне горели сосны-свечи,

И ветер спину тер о камень.

Коль Бог зачем-то создал память,

Пусть не забудет этот вечер.

На Рижском взморье ширь прилива

И ель слезой янтарной плачет.

Что это значит?.. Это значит:

Жизнь без друзей – несправедлива.

Мы потеряли Мишу и живем сейчас несправедливой жизнью.

P.S. Последний тост Мишико Чавчавадзе, который слышал я.

«Это большая удача – наша жизнь. И эту жизнь я прожил замечательно. С вами, с любовью, с дружбой, с красотой. В красивом городе, в красивой стране.

А сейчас за все очень красивое надо платить.

Мои дорогие друзья, я не за воспоминания пью этот тост. А за прожитую жизнь, за мою жизнь – главный подарок Господа Бога».

Время и Отар

Было время, когда людям доставляло удовольствие доставлять людям удовольствие. И сейчас такие люди есть, но время такое, похоже, миновало. Испортили мы его, что ли, или, наоборот, не добирались до его постижения, экономя ум и чувства на попытке понять других. Да и надо ли всех понимать?

Раньше считалось – надо. Нравственные устои формировались в семьях. Когда образованных, когда полуграмотных, но душевно украшенных необходимой для выживания в скотском окружении традицией – слыть! А как прослывешь, если не истинно будешь пристойным человеком. Порядочным то есть. Не знаю.

Обращенное к тебе «хочешь понравиться?» носит негативный оттенок. Что-то подозрительное для тех, кто сам понравиться не может, есть в этом выборе. Да к тому же, главным образом, понравиться ты хочешь (хотя признаваться в этом неловко) себе. То есть не всем. А для этого работать надо. Делать, чего не было, не вливаться в толпу, отличаться, создавать свое время – значит, прошлое. У времени ведь нет будущего. Бесконечность его опровергается и конкретной границей твоих дней впереди, и тем, что запомнилось людям из происшедшего за пределами отведенного тебе срока. Время – это то, что происходит. Со всеми. И с тобой. Главное – с тобой. Тебя некем заменить внутри тебя. А потому живи с намерениями. Хорошо бы с добрыми. Они признак здоровья, но, правда, они же и вексель, по которому надо платить. Всегда.

Вдруг правда, что время бывает только прошедшим, состоявшимся. А те годы (или дни), что впереди, не время еще, и неизвестно, станут ли они временем вообще.

«Нет времени» – это не значит, что нет достаточного ресурса для событий, в которых ты можешь участвовать. Это значит лишь то, что сегодня не производишь действия или мысли, которые потом (немедленно) станут временем. Твоей или общей историей.

Время персонифицировано. Оно принадлежит только тебе, но живет на других, созданных не тобой временах, как эпифит, как орхидея на деревьях, не паразитируя, но впитывая живую силу воздушными корнями из атмосферы, ими созданной. Всякое время, как прожитое, сосуществует с другими, но только ты сам включаешь в свое чужие времена по определенному тобой выбору.

Масштаб и сумма произведенного добра (или чаще, увы, зла) дает времени имя, которым мы обозначаем признаки, привнесенные в прошлое или настоящее, прежде не случавшиеся, а потому не находившие себе названия.

Пушкин, Леонардо, Наполеон… создали время, о котором мы знаем, но не живем в нем по несовпадению. Только современник – человек-совпадение с тобой – дает возможность расположиться со своим багажом на его пространстве и узнать себя (если есть воля и желание), выбрать воздух для дыхания. Свой воздух.

Но дыши – сам. И время создавай – свое. Кому-нибудь пригодится. Например, тебе самому. И – присматривайся. Объявления о том, что для тебя кем-то создано время, которым ты можешь воспользоваться, не будет.

…Полжизни назад я сфотографировал сидящего на перилах скромной дачи Беллы Ахмадулиной кинорежиссера Отара Иоселиани. Положение его словно неустойчиво, однако способность балансировать – форма самостоятельности моего друга. Ему хотелось быть независимым в самом зависимом из всех видов искусств. От власти, от денег, от модных течений и вкуса критиков. И даже от стран, которые он любит и в которых жил или живет, – от Грузии, России, Франции… Признание и слава ему нужны, но у него хватает ума и шика их словно бы не замечать. Достаточно ли это для создания «времени Отара»? Нет. Но его кинематограф, начиная с «Листопада» и «Певчего дрозда», снятых еще в Советском Союзе, и до французско-грузинско-российской «Шантрапы» создал эстетику порядочного историзма, отторгающую разрушительный культ искусственного отличия людей. Он собирает мир по собственным законам приязни, ставя человеческие качества выше политической, социальной и экономической целесообразности.

Он снимает свои фильмы – он строит время. Свое. А может быть, наше.

Почему ты так вежлив со мной

В крохотном зале парижского кинотеатра не гас свет. Уже прошла реклама, а фильм, который Иоселиани по-русски назвал «In vino veritas», все не давали. Французы медленно рассаживались в кресла.

Какого черта они здесь – мысль была ревнивая, но не без оттенка гордости. Неужели они понимают фильмы Иоселиани на фоне безумного ширпотреба (как перевести на французский это слово?). Видимо, да.

Мне он знаком…

Это я говорю, чтобы вспомнить. Я пришел в кинотеатр «Повторного фильма» у Никитских ворот, сел на место и задремал. Очнулся, когда на экране давили виноград. Собирали в корзины, несли, сваливали и давили. Было видно, что это огромный труд, часть еще большего труда, одного из самых старых на земле и благородных. Эти простые (в том смысле, что не сановитые) кахетинцы, реальные, а не актеры, любили свое дело и были в нем счастливы. Зрелище завораживало.

Но где же «худ. фильм» «Листопад», о котором говорили, что одной картиной Иоселиани сделал заявку на вхождение в элиту мирового кино? Он последовал за документальной преамбулой. Притча, немногословная, как и все его последующие работы о сохранении душевного достоинства в дрянной общественной (она, кстати, всегда дрянная) среде, пронзительно чистая, печальная и честная.

«Он нас не предал», – сказала женщина очень средних лет после просмотра французского фильма Отара Иоселиани «Охота на бабочек». Она не сказала, что другие предали, просто – он не предал. Он остался одиноким художником, выпивающим с друзьями, не участвующим в гонке за лидером и с одинаковым достоинством беседующим с клошарами под парижским мостом и с Папой Римским. Кстати, Папа даровал ему привилегию сидеть в его присутствии.

– Представь, посол стоит, а я сижу.

Эта награда его радует. И нас. Он может сидеть в присутствии Папы, но может и стоять. У него появился выбор и в Ватикане.

Его неприсоединение и инакомыслие породили мир певчих дроздов, сопротивляющихся общественному жестокосердию и прагматизму незащищенностью необязательных движений души. Эти птицы не то чтобы не любят властей предержащих и нуворишей – они их не учитывают в своей жизни. Но внимание к ним самим не оскорбляет дроздов. Тоже люди.

– Я тебе подарю эту картину.

Он привез яуфы (коробки для хранения кинолент) с «Певчим дроздом». Мы сели на них, выпили, и он их увез. Акт дарения состоялся. Я был посвящен в орден и теперь имел право сидеть и лежать в присутствии Отара.

– В этом доме мастерская Иоселиани, – сказал мне знаменитый теперь грузинский актер Гоги Харабадзе, хорошо сыгравший в «Листопаде» нехорошего героя. – Зайдем?

Отара Давидовича не было, и я не увидел в тот раз пару больших пустоватых комнат со старыми фотографиями и бельевыми резинками вдоль стен – своего рода предмонтажные «столы». Резинки прижимали рисованные карточки – кадры будущего фильма «Пастораль». Он их складывал и тасовал, дорисовывал и выбрасывал.

Тщательность предсъемочного периода объяснялась легко. У него никогда не было (и нет теперь) лишней копейки на съемку фильма. Ну, допустим, звезд он не снимает, чтобы они «не мешали», но и все остальное предельно экономно. Вы, впрочем, этого не заметите.

Ну вот, в тот раз он остался для меня легендой. Даже возраст Иоселиани был загадкой.

Однажды раздается звонок из Тбилиси, и Гоги Харабадзе сообщает, что передал мне с Отаром коробку вина.

– Приезжайте и заберите. Позвоните по телефону… – услышал я день спустя слегка грассирующую речь.

По дороге я забыл цифры. Подъехав на метро, наугад набрал номер – и попал куда надо.

Дверь открыл худой высокий человек, большелобый, горбоносый, полубритый, с глазами умными и внимательными. Без предисловия он обнял меня и сказал:

– Здравствуй! Ну, как у тебя дела?

Возникло ощущение, что мы давно знаем друг друга и расстались недавно.

– Сейчас мне надо в Комитет кинематографии, а завтра мы сядем и выпьем.

На коробке была бирка «В кабину», и весила она килограммов двадцать. К каждой бутылке Гоги прикрепил резинкой листки: «Звони!», «Здесь коньяк!», «Слава КПСС!», «Привет Чуковскому»…

Я был озадачен отсутствием ритуала знакомства. Отар Давидович сказал, что коробку до самолета донес наш общий любимый друг Миша Чавчавадзе.

– Если Мишико, который пережил два инфаркта, тащил тебе это вино по взлетному полю, какие должны быть знакомства? Я поцеловал тебя, дурака, так почему ты так вежлив со мной? Все же ясно… Теперь я еду к Ермашу. Я еду с одной целью – спросить: радовался ли он когда-нибудь в жизни? И что ему надо от меня?

Повизгивание – вот что Ермашу было надо. Собственно, это надо всем руководителям, дающим конституционное право на труд.

Им не нужны преданность и верность. Сами они циничны и вероломны. Им не нужна дружба – ее им заменяет цеховое чувство. Благодарность им тоже не нужна. Они справедливо не верят в ее искренность.

Принять от тебя они могут повизгивание от счастья быть облагодетельствованным.

Отчего они так вежливы с ним? Ведь отношения с миром сильных он определяет сразу. Без поцелуев…

Последнее пристанище черепа. Отар Давидович Иоселиани ранним вечером пришел в мой дом на Беговой. Это была дешевая общедоступная однокомнатная квартира с ключом в почтовом ящике.

Однажды, вернувшись домой, я застал на кухне не съемочную группу ленинградского телевидения, не грузинских актеров и художников, не московских друзей, а вовсе не знакомых двух людей, сидевших за столом и выпивающих портвейн.

– Вы хозяин? – спросил один вежливо. – Дима пошел за закуской, поскольку мы ничего не нашли в доме.

Чистая правда.

Пришел Дима Этингов – мастер-наездник с соседствующего с квартирой ипподрома, принес закуску и объяснил, что, будучи домовитым человеком, вытирал ноги о коврик перед тем, как позвонить, а из-под коврика вылез ключ.

Отар Давидович после этого случая велел мне (он бывал строг) купить магнит и, опустив его в железный почтовый ящик на двери, лепить к нему ключ. Многие абоненты и разовые посетители «бегов», как именовалась квартира, были недовольны, ибо (если у кого пальцы коротковаты) в результате неловкого движения ключ падал на дно ящика. И все.

У Отара Давидовича – пальцы длинные и тонкие. И теплые руки. Я знаю это наверное, поскольку время от времени он клал руку на мою коротко стриженную голову и говорил:

– Молчи!

Я молчал, а потом мы выпивали и беседовали: он говорил, я слушал. Он говорил о жизни. Это были веселые и грустные проповеди. И никогда жалобы. Он был и остается победителем, поскольку от природы был и остается свободным человеком и художником. Быть может, самым свободным из тех, кто мне знаком.

– Мамочка! Очень красиво говоришь, – слышу я обращенный ко мне голос Иоселиани.

– Извини, Отар.

Он сидел на «бегах» и пил джин, который купил не сам. В руках у него был маленький лимон.

– Садись, – сказал он строго. – Возьми стакан и садись.

Я взял граненый стограммовый стакан и сел на трехболтовый водолазный шлем.

– Нет, встань.

Я повиновался. Он водрузил на меня шлем, отдраил передний круглый люк, чокнулся о медь, и мы выпили. Потом я надел шлем на него, и мы повторили операцию.

– Где ты взял этот головной убор? В нем надо петь итальянскую оперу.

Акустика в шлеме и вправду была замечательная.

– Я был у председателя Госкино Ермаша с этим лимоном, – сказал он, не снимая шлема. – Ермаш сидел в кресле в пиджаке, в галстуке и важный. Он собирался меня обрадовать тем, что «Пастораль» будет напечатана в трех копиях.

– Немало, – сказал я искренне, зная ситуацию.

– Умница! – Он искренне засмеялся, зная ситуацию еще лучше. – Ермаш говорил по телефону долго, старался выработать у меня чувство зависимости и почтения. Он очень важный и серьезный человек. Я сел и достал из кармана этот лимон. Сначала я его нюхал, просто нюхал, а Ермаш косил глазом, что я там нюхаю. А потом стал его подбрасывать и ловить. Невысоко. А он, упершись глазами в лимон, стал следить за нами. Наконец он повесил трубку и, повторяя глазами движение лимона, уныло сказал мне про три копии. Я встал и, подбрасывая лимон, пошел к двери.

– Ты поблагодарил его?

– Конечно. Я сказал ему «спасибо». Без желчи. Мне показалось, что он хотел попросить у меня лимон или чтобы я у него что-нибудь попросил.

– Но ты не попросил?

– Нет.

– Молодец.

Перед ранним рассветом взгляд Отара Давидовича упал на человеческий череп (без крышки), который я украл в отделе собственных корреспондентов «Комсомольской правды», в которой я тогда работал. Мне показалось кощунственным, что его, выкрасив изнутри в черный цвет, использовали как пепельницу.

– Он был человеком, – сказал Отар Давидович с укоризной. – Он любил, выпивал, у него были отец и мать, а ты превратил его в атрибут квартиры. Стыдно.

Это чувство было знакомо, но я не знал, что делать с черепом.

– Надо его похоронить.

Завернув череп в прозрачный полиэтиленовый пакет, взяв с собой недопитый джин и алебарду, на которую сценаристы Фрид и Дунский выменяли у меня бельгийский кремниевый пистолет с двумя стволами, мы вышли на Беговую. Алебарду трактовали как лопату, но знали об этом лишь мы вдвоем. Вид у нашей похоронной процессии был странным для постороннего, встреть мы его в предрассветный июньский час.

Не идти на Ваганьковское кладбище у нас хватило сообразительности. Сторожа могли вольно истолковать наше появление с черепом среди могил.

– Пошли на ипподром.

Безлюдную Беговую огласила довольно громкая песня. Про поездку в ландо в знаменитый ресторан. Мы пели грузинскую песню русскими буквами: «Мемо кролебс чеми этли Сапехшия шарайх зазе…» (кажется, так). Ипподром был открыт. Светало. Высокая трава конкурного поля была высокой и росистой. Мы вымокли моментально. Найдя место у ограды зеленого прямоугольника внутри беговой и скаковой дорожки и геодезически «привязавшись» к двум совмещающимся шарам на лестнице трибун (чтобы потом найти место захоронения), мы стали рыть могилу.

– Я знаю, как это делается, – сказал Отар Давидович.

Он копал алебардой яму, а я отгребал грунт. Потом на дно опустили череп и прикопали. На холмик положили аптечные ромашки, сорванные здесь же. Выпили за упокой. Отар полил на могилу джин. Не весь. На деревянной тогда еще ограде конкурного поля шариковой ручкой он нарисовал крест.

Мы сели на скамейки трибун и, дрожа от мокрого озноба, допили еловую водку.

– Сейчас проскачет красный конь, – сказал я.

– Чушь романтическая.

От конюшен послышался топот, как устойчивая сердечная аритмия.

С виража напрямую вдоль трибун, против нормального ипподромного порядка движения, скакал алый от восходящего солнца конь под всадником.

– Тем более романтическая чушь. Довженко какой-то.

Пицунда. «Пастораль» была напечатана в трех копиях и получила третью категорию. Это достижение Кинокомитета было близко к абсолютному рекорду. Следующий фильм он мог уже и не снять.

На другой день после тбилисского просмотра «Пасторали» – самого молчаливого фильма из немногословных иоселианиевских картин – он посигналил под окнами квартиры Гоги Харабадзе.

– Что вы делаете? Гуляете?

– Утро, Отар. У Гоги спектакли сегодня и завтра.

– Выходи!

Я вышел и сел в его «уазик».

– За Мерабом заедем, – сообщил он.

Мераб, видимо, еще спал, когда мы подъехали. Отар сигналил долго, пока тот не вышел в том, в чем вчера был на кутеже. Черные туфли, черные брюки и белая нейлоновая рубашка. В Тбилиси стояла августовская жара. Поскольку мы знали, что Отар самый лучший водитель «уазиков», мы с Мерабом задремали, полагая, что едем в ресторан, куда его пригласили с друзьями, и что он, раз Отар на машине, расположен не близко. О том, что он сам нас решил угостить, мы не думали из-за отсутствия такого качества фантазии в мире. Денег у него не было, а семья была.

– Сколько у тебя? – Он разбудил меня в районе Зугдиди.

– Семь рублей.

– На бензин хватит.

Мераба мы будить не стали. Чего человеку глупые вопросы задавать?..

Но Отару можно было задать вопрос.

– Куда мы едем?

– На Пицунду.

– Ага. А…

– Нет! Даже на штраф у нас денег нет. Поэтому я еду по правилам, хотя это настораживает гаишников. Но у нас есть механические шахматы. У писателей, которые отдыхают в своих домах творчества, деньги есть, и они тщеславны. Рубль – партия.

– Это они потянут.

Два дня мы прожили счастливо. Мераб, в черных штанах и белой нейлоновой рубахе, спал под грибком на пляже. Я зазывал писателей по наводке Поженяна, который сам играл хорошо и, кроме того, знал, кто даст рубль, а кто может обыграть слабенький шахматный компьютер. На ночь нас разбирали по номерам. Мераб, впрочем, оставался на пляже, сославшись на целительный воздух моря.

Утром, проснувшись в номере Гриши и Любы Гориных, я не обнаружил хозяев, но нашел четвертак с лаконичной надписью: «На бензин». Отар уже ждал в машине. На заднем сиденье дремал Мераб в нейлоновой рубахе, которую рука не поднимается описать как белую, черных штанах и черных туфлях на босу ногу.

– Ты не помнишь, он был в носках?

Я не помнил, но после вчерашнего празднования победы человека над электронным шахматным интеллектом был благодушен.

– Какие хорошие люди!

– Поехали…

За долгую дорогу он нашел минуты три, чтобы сообщить, что не может не работать. Раз. Не может работать, потому что в Союзе не дают. Два. И три – хочет поехать во Францию, чтобы снимать там.

Контраргументы мои были традиционны: ты оторвешься от среды, тебе там будет одиноко, ты потеряешь зрителя и станешь неизбежно поганым буржуазным типом. И потом: можно ли там вот так, как мы, в Пицунду… В нейлоновой рубахе.

– Глупости не говори. Все то же, только там я ухитрюсь делать кино, а здесь нет…

Он уехал. Или нет… он поехал.

Время от времени возвращался домой и в Москву, рассказывал о том, как дружит с клошарами, как пока снимает документальные фильмы и «что-то» там намечается игровое.

Я за него болел. Ну как мы болеем за тех, кто врезался в чужой мир и представляет там нашу компанию.

«Фавориты луны» прошли прекрасно; это так я слышал, но не видел. «И стал свет» – африканский фильм – произвел фурор. Так никто не снимал. Ну и что удивительного?

Однажды я ему сказал глупость. Собственно, глупости я говорил часто, но одну он запомнил.

– Ты грузинский режиссер. Ты накачан этой средой и отношениями. Тебе надо вернуться домой и снимать.

– Мамука! В Грузии нет света. Кино без электричества не бывает. Грузинские фильмы можно снимать где угодно. География здесь ни при чем.

Ни при чем.

Дурацкая попытка увидеть Эйфелеву башню. Лошадь вышла из кадра, и двадцать секунд на экране ничего не происходило. Но оторваться было нельзя.

Жена огэпэушного негодяя доедает с тарелки неостывшую еду только что арестованных людей, в чью квартиру въехали новые хозяева.

Французско-грузинский немолодой уже и хорошо обеспеченный дрозд с мешком вина и другом клошаром бежит от той жизни, к которой стремятся наша и наша страны. Грузия и Россия.

– Ты что, будешь пересказывать кино?

– Нет, Давидович, нет!

– Приезжай в Париж. Посмотришь мой последний фильм. В кинотеатре.

– И Эйфелеву башню.

– Ты же однажды уже хотел ее посмотреть.

– Дважды хотел, дважды. Первый раз, когда ты монтировал «Бабочек», второй – когда я на Монпарнасе смотрел «Разбойников».

– За свои деньги?

– А за чьи? Помнишь: на этой фотографии, Отар, ты по карте ищешь синематограф?

В том крошечном зале было немного народа. Фильм прошел по Парижу полгода назад. Можно было подождать месяц и посмотреть его в Москве. Но я на три дня случайно попал во Францию и поселился у Отара в его парижской квартире. Ах, как это звучит: парижская квартира на Больших бульварах!

По крутой лесенке мы поднялись на третий этаж. Вошли в прихожую, не уступающую размерами платяному шкафу. Поскольку днем диван был собран, мы сквозь одну крохотную комнату легко прошли во вторую и спустя некоторое время стояли в другом шкафу, изображавшем кухню.

– Надеюсь, ты не голодный? – сказал Отар, доставая из холодильника початую бутылку «Столичной» и французский сырок «Дружба».

Я не стал крушить надежду, тем более что к этому времени был ознакомлен с его теорией о том, что закуска, пропитываясь водкой, отравляет организм.

Оба дня мы разговаривали о жизни. На третий я ему сказал:

– Говорят, тут, в Париже, есть Эйфелева башня высотой до трехсот метров. Хотелось бы взглянуть, а то в прошлый раз не удалось.

– Есть, есть. Поднимись на два этажа выше, там из окна, кажется, видно.

Я поднялся. Не то что башни, но и окон не было видно.

– В следующий раз приедешь – обязательно посмотрим.

Следующий раз был в канун Нового, 2000 года. Весь мир рассказывал о необыкновенном убранстве этой самой башни. В предвкушении реализации мечты я вышел вечером из поезда на Северном вокзале. Шел дождь. Отар меня не встретил, но зато отозвался по телефону:

– У меня важная встреча. Садись в метро и езжай смотреть кино. Оно по-французски называется… как перевести… «Прощай, коровий выгон». Словом, «Не пошли бы вы все…». А по-русски я назвал «In vino veritas». Дома я тебя буду ждать с ужином.

– Ах!

В зале, расположенном на месте бывшего «Чрева Парижа», было полно народа. Даже удивительно. И фильм был удивительным, отаровским. Нежным, мудрым и непечальным. Он сделал его без страха, и я ему простил невстречу и будущий ужин с плавлеными сырками.

Утром мы выбрались на улицу с твердым намерением посмотреть Эйфелеву башню. Путь наш лежал мимо дома, где жил приятель Отара, к которому у Иоселиани было важное дело. (Они там очень заняты, в этом Париже.)

Приятель сидел в кресле и читал сценарий.

– Какая северная погода, – сказал Отар.

– Водка в холодильнике, – кивнул приятель, не поднимая глаз. Диалог шел на французском языке. Отар достал початую литровую бутылку и один хрустящий хлебец.

– Смотри, – сказал он мне, когда мы выпили по пятой. – Из этого окна видна типично парижская улица. Скоро мы по ней прогуляемся.

По типично парижской улице мы в разговорах прошли метров триста в направлении типично парижской башни. И тут нам встретился другой товарищ Иоселиани. У этого водки не было, но были две неполные бутылки кальвадоса.

– Вот, мамочка, – сказал Отар Давидович, сажая меня в поезд. – То, что ты видел, конечно, не весь Париж, но лучшая его часть.

– А башня?..

– Какое сейчас время ее смотреть. Пошлость какая-то. Поставь дебаркадер Киевского вокзала в Москве на попа, укрась лампочками – вот тебе и Эйфелева башня.

Я ехал домой и думал об Иоселиани и о страхе. Мне хотелось думать только об Отаре Давидовиче, но не получалось, и я думал о том, что страх, в котором мы жили, жил и в нас. Не было необходимости его изживать. В повседневной жизни мы его не чувствовали. Мы привыкли к страху, приспособились к нему, он стал частью нашего сознания, полноправной и узаконенной по прецеденту. Как осколок, заросший соединительной тканью, он не будоражил нас болью.

Лишь иногда, при возникновении мысли (своей или чужой), он давал о себе знать, и тогда мы (ну не вы, не вы – я), стыдясь своего сна души, осторожно, и все равно трусливо, наслаивали вокруг него свои посмеления, всякий раз при опасности втягивая их в себя.

Мы и сегодня готовы бояться и преодолевать эту готовность, но избавиться от него, кажется, никто из нашего отчаянного поколения уже не сможет. Он въелся в скелет, мы родились со страхом, он для нас не просто возможное, но единственно возможное состояние существования. Окрашиваясь в разные краски душевных движений, он превращался в любовь к Родине, в веру в светлое будущее, уважение к традициям, уверенность, что законы справедливы, а исполнители скверны… Страх мог иногда вылиться в отчаянный поступок.

Страх нежелателен, непродуктивен, унизителен, но он существовал помимо нашей воли. И сокрытие его, нежелание признаться себе в том, чего ты боишься и почему, лишало тебя возможности, даже теоретической, избавиться от него.

Иоселиани это чувство было знакомо, как остальным, но он умел и умеет защититься от страха, как мало кто из знакомых мне людей. Он выстроил внутри себя гармоничный мир скромного достатка. Нетребовательный мир, экономичный, подверженный давлению извне, но независимый совершенно. Мир, который является предметом зависти – мы тоже так хотим и одновременно ненависти – мы не можем так, поскольку не хотим расставаться с комфортом, за который боролись.

Сам Отар тоже так не живет, как грезит, но он идет туда, проповедуя любовь к… не важно к чему.

И констатирует всеобщее разрушение.

Ну да, он свидетель разрушения. (Собственно, все мы свидетели и участники. Создатель-то был один.) Но он же и хранитель того, что должно погибнуть, если бросить участвовать в защите. Как дом или храм, в которых нет жизни или службы.

Все его фильмы – притчи. Они годятся на все времена. Потому что человек плохо меняется. Или не меняется вовсе. Злодеев не становится меньше от возникающего полезного удобства пребывания на земле, но и певчий дрозд, со своим бессмысленным на поверхностный и рациональный взгляд существованием, жив.

Исправленному верить

Не нами придуманы любовь и жизнь, смерть и болезни заведены не нами…

Разумно и нежно выкроенный из плоти (чтобы был), наделенный разумом (чтобы знал) и душой (чтобы чувствовал), человек является на свет для жизни среди людей – совершенным. Дальше природа, работавшая над ним все времена и сорок недель, ничего не может прибавить – только отнять; и заложенные ею по печальной случайности пороки больше некому исправить, кроме человека лечащего…

Лечащий человек – Вячеслав Францев – сидел в темном конференц-зале лондонской гостиницы среди сердечных хирургов разных стран и смотрел на экран. Там доктор Кули менял живому сердце: больное на здоровое. Обреченное сердце достали из средостения, и оно продолжало пульсировать в руках, не желая своей гибели, но камера уже потеряла интерес к нему и ненужным его усилиям и заглянула в раскрытую грудную клетку приготовленного для продолжения жизни человека.

Там ничего не было.

Тысячи раз видевший сердце на определенном ему месте, Францев впервые увидел место без определенного ему сердца, и это его поразило. Наклонившись к соседу, он сказал: «Вот место, где живет душа».

…Дверь профессорского кабинета отворилась, и сестра спокойно, но со значением позвала:

– Вячеслав Иванович!

Пока его не было, я вышел в коридор руководимого им отделения сердечно-сосудистой хирургии Московского областного научно-исследовательского клинического института (МОНИКИ).

В открытую дверь палаты я увидел маленьких (старшему лет пять), тихо игравших ребятишек. Они привыкли к больничному порядку и не роптали… В послеоперационной палате на шести койках, опутанные проводами и трубками, лежали люди с отремонтированными сердцами. В соседних комнатах ждали своей очереди женщины и мужчины. Парень с синим якорьком на запястье, прислонившись к коридорной стене, учился вязать на спицах. Рядом на диване сидела бледная девочка лет пятнадцати и из подаренных врачами искусственных кровеносных сосудов мастерила забавного человечка (без головы пока).

Францев отсутствовал минут пять… Он вышел из операционной и, прихрамывая, быстро пошел по коридору. Он шел, и сестры на постах вставали, когда он проходил мимо них. Их никто этому не учил. Они просто вставали, когда шел Францев. Сидящие в коридоре больные умолкали, парень отложил вязанье, не закончив ряд, и только девочка продолжала мастерить человечка (пока все еще без головы), не поднимая глаз.

Жизнь идет, а мы, бывает, все еще готовимся к ней, планируем потери и приобретения, исправление ошибок и прощение друзей. Ждем и пережидаем время, забывая порой, что, начавшись однажды, жизнь эта однажды окончится. Человек вспоминает о сердце, когда оно болит, а болит оно, когда обидел друг, когда теряешь любимых, когда попусту уходят дни; оно болит от потерь, но врач от этого не поможет. Только сам себя и убережешь от боли, если откроется тебе однажды, что ты и все вокруг неповторимо и что жить надо сейчас. Сердце, больное от ошибок природы, может спасти врач.

…Мальчик лежал на операционном столе. Ему оставалось жить либо пять минут, либо всю жизнь. Такая это операция – «на сухом сердце». Охлажденный до тридцати градусов организм находится в состоянии, близком к анабиозу. Все жизненные процессы замедляются. Можно остановить сердце минут на пять, ну шесть… За это время надо произвести на нем операцию и зашить его.

Оперировавший врач был опытным, он помогал многим, но в этот день у врача оказалось два соперника – болезнь и время. И время победило его. Ему стало страшно. Так бывает. Он стоял с иглой в руке, смотрел на замирающее сердце и не мог сделать стежок на нем. Мальчику оставалось жить меньше пяти минут. Тогда сестра заглянула в кабинет и сказала: «Вячеслав Иванович!» Тридцать секунд ушло на то, чтобы дойти до операционной. Еще тридцать – на переодевание. Около двух минут – на мытье рук.

Он надел перчатки и подошел к столу. Следующие две минуты Францев прожил хорошо и спокойно. Он шил ровно и быстро. Стежок к стежку. Двух минут ему хватило…

Он вернулся в свой кабинет и спросил:

– На чем мы остановились?

– Вы наклонились к соседу и сказали: «Вот место, где живет душа».

– Да, так мне показалось… Хотя в анатомическом смысле сердце – это мышца с рядом дублирующих систем. Но как оно продуманно! – Он сказал это так, словно оценил дело, сделанное кем-то другим.

Ежегодно в нашей стране рождаются многие тысячи детей с врожденным пороком сердца. Двадцать процентов будут болеть, но жить. Восемьдесят должны погибнуть. Францев брал обреченных малышей, и после его операций восемьдесят восемь из ста оставались жить. «Брал» – слово неточное. Из Московской области присылали больных, которым, кроме него, никто уже не мог помочь. Иногда людей этих привозили еще безымянными, а увозили с именем Вячеслав. Самому младшему из его пациентов было двенадцать часов от роду.

Когда-то давно Францев понял, что вся хирургическая техника сводится к тому, чтобы разрезать (вырезать), зашить и завязать. Однажды, еще будучи студентом, он обратил внимание на то, что его учитель, академик Е.Н.Мешалкин, делает стежки с одинаковым, как машина, интервалом. Францев купил пяльцы и ткань с рисунком для вышивки болгарским крестом. Хирургической кривой иглой, вставленной в иглодержатель (как на операции), он все свободное время вышивал пейзажи. Его кровать в общежитии Второго медицинского института была увешана нитками. Он завязывал узлы, когда читал, когда беседовал, перед сном, а может быть, и во время сна. Он точно знал, что рожден быть хирургом, и ради этого жил.

…К туловищу человечка из искусственных кровеносных сосудов девочка уже приладила ноги, она по-прежнему сидела на диване, не поднимая глаз. А профессор шел по коридору узнать, бьется ли сердце у другой девочки, которая все еще лежала на операционном столе.

В Муроме в тридцать третьем году Францев тоже лежал на операционном столе. Мальчиком он поскользнулся и сломал бедренную кость. Возникла контрактура мышц. Ногу надо было выпрямить, и врачи сказали, чтобы отец сам купил хлороформ. Он, поставив пол-литра аптекарю, достал лекарство. Потом точно так же купил эфир и еще чего-то принес, чтобы лечили скорее, чтобы не мучили мальчика.

От трех до одиннадцати лет Францев прожил в специальном корсете. Почти недвижим, он путешествовал по больницам и санаториям, учил наизусть школьные учебники, и ему попадались хорошие люди. Он помнит их до сих пор, но «вымогателей эфира» не забыл и, ступив на путь врачевания, дал себе слово: как бы ни была скромна плата за благороднейшее из ремесел, не компенсировать чужое горе повышенным своим благополучием. Он был отмечен верой в свое предназначение. Эта вера его хранила от материальной и моральной экспансии, когда с каждым, хотя бы и незначительным, шагом вверх возникает желание расширить жизненные территории, все больший круг вещей становится необходимым и в друзьях оказывается все больше нужных (сегодня) людей. Он не растекся по плоскости тонким, но хорошо заметным сверху слоем, не стал оконтуривать новые территории, а ушел в глубину и дал сильный рост вверх. Рабочего тела души всем отведено примерно поровну, один тратит его на завоевание горизонтальных поверхностей, другой избирает вертикаль.

К моменту рождения Славы у Францевых было уже восемь детей (Маруся, Шура, Юля, Мила, Коля, Женя, Володя, Тамара). Он был девятым, десятой, последней, родилась Наташа. Сколько он помнит, мама всегда готовила, убирала, стирала, шила. Она делала для детей все, только учиться она не могла им помогать, потому что была неграмотна. В зрелые годы дети сообща научили Варвару Васильевну читать и писать.

Отец Иван Дмитриевич имел образование в размере двух классов церковно-приходской школы, но человек был начитанный, с врожденной грамотностью письма (эту грамотность унаследовали и дети). С детьми он разговаривал мало и держал их в строгости, но хвалился своим сослуживцам-железнодорожникам многочисленными похвальными листами своих ребят. Науки и честность были религией семьи. Единственный раз мама била брата Володю бельевой веревкой, когда нашла у него в кармане невесть откуда взявшиеся двадцать копеек.

Семья, как и природа, до определенного времени водит человека по житейским кругам, формируя его отношение к жизни, и выпускает в люди таким уж, как получится.

У Францевых получились хорошие дети. Они росли, учились и защищали Родину, когда пришлось, достойно: Коля, старший сын, со своим катером воевал под Сталинградом, на Дону, на Черном море и, пройдя с боями по Дунаю, геройски (хоть и не получил Звезды, хотя был представлен к ней) закончил войну в Вене. Золотой Звездой был награжден другой брат Францева – Женя. Его жизнь была чистой, ясной и короткой. Он погиб на Севере уже в звании Героя, будучи знаменитым летчиком, первым в войне потопившим с воздуха вражескую подводную лодку.

Накануне он приехал в отпуск к семье. Привез продукты, деньги и подарил тринадцатилетнему Славе свою шинель и мичманку; шинель и мичманку просили потом в музей школы имени Жени Францева, но они не сохранились у Вячеслава Ивановича. Он износил вещи, поступив в мединститут.

Американского хирурга Джона Кирклина спросили: когда он допускает к операции на сердце молодого врача? «Я мысленно представляю себе, – говорил Кирклин, – что нужно срочно прооперировать внучку, а я неважно себя чувствую. Если я доверил бы в этой ситуации кому-то ее жизнь, то и другие жизни можно доверять». Он прав. У того, кого оперируют, одна жизнь. У хирурга в руках чужих жизней много, но если к каждой из них он не будет относиться как к единственной, ему лучше бросить свое ремесло.

Иногда я думаю, как тщательно отлажена система защиты человека, сознательно рискующего жизнью, скажем, отправляющегося в космос: сколько систем наблюдения и контроля, дублирующих систем жизнеобеспечения. А ведь это такой же живой человек, как тот, что лежит на операционном столе. Точно такой, но никто не может продублировать хирурга… Он сам – и государственная комиссия, и стартовая площадка, он медико-биологический комплекс, он центр управления, он вертолеты службы встречи, он консилиум специалистов и исполнитель их решения, он все, он тысячи человек, он – один.

В дверь кабинета аккуратно, как на экзамен, входит молодая женщина:

– Сердце опять болит вроде бы…

Профессор долго прослушивает ее и вдруг спрашивает:

– Почему замуж не выходишь?

– А можно? – спрашивает она.

– Нужно. И детей рожать тоже…

– Но ведь болит…

– Нет. Не болит. Иди. Все у тебя в порядке.

Она вышла.

– Там действительно все в порядке, – объяснил Францев. – Просто она постоянно прислушивается к себе. Исправленному сердцу не так веришь, как здоровому. А надо верить.

Для Францева операция – это собственно жизнь. Он изобретал новые инструменты, готовил учеников и преемников (к своим пятидесяти годам Францев выпустил в жизнь одиннадцать докторов и сорок два кандидата медицинских наук), он выступал на международных конгрессах и писал научные труды, он и заслуженный деятель науки, и лауреат, и член медицинской комиссии Международной ассоциации любительского бокса. У него было много других званий и других занятий немало, но только операция – хирургическая операция – давала ему ощущение истинного счастья.

– Вячеслав Иванович, одеваться!

Он шел по коридору в операционную, а девочка уже прилаживала руки к человечку (пока все еще без головы) из искусственных кровеносных сосудов. Она сидела, наклонившись, а над ней висели соцобязательства врачей и сестер, и восьмым пунктом в них значилось: отработать тридцать часов в подшефном совхозе.

Он начал оперировать, как все в институте, еще на практике, попав в знаменитую клинику Бакулева. И, войдя единожды, остался там, покидая ее лишь для лекций и семинаров. Он помогал дежурить, работал в операционных. За четвертый курс Францев сделал свыше четырехсот аппендэктомий. Он дневал в клинике и ночевал там же – на диване…

Больные шли к нему спокойно, хотя и знали, что их оперирует студент. Они всегда знают, кто их оперирует, ни титулы, ни звания не обманут человека, который доверяет кому-то свою жизнь и здоровье. Не раз я слышал в различных клиниках перед операцией беспокойный шепот: «Только не надо, чтоб меня оперировал профессор». Францев со студенческой скамьи вызывал доверие больных людей.

…Закончив операцию, он вернулся в кабинет.

– Операции на сердце утратили свой романтический ореол, от этого они, правда, не стали менее драматическими. Всякий раз это все-таки поход к границе жизни. И уйдет человек за эту границу или нет, зависит не только от меня. Хирургическая операция – коллективное творчество, каждый ее участник держит ниточку, на которой висит жизнь.

– Но оперирует один?

– Один. И это иногда порождает конкуренцию, борьбу за место у стола. А ставка-то в этой борьбе – жизнь… чужая.

Он хорошо помнит операцию боталлова протока, вернее, страшную серию операций, когда стоило ему поднести к сосуду аппарат для прошивания, как лопалась аорта. Такого раньше не бывало… И только на четвертой операции этого странного ряда он понял, что ассистировавший ему хирург всякий раз в критический момент пытался взять операцию в свои руки. Тот хирург умел выходить из этой ситуации… и у Вячеслава Ивановича возникло подозрение, что он создавал критическое положение искусственно в борьбе за лидерство у операционного стола.

Францев сохранил всех больных, а ассистент в клинике не сохранился…

– Хочешь посмотреть, как мы будем ставить искусственный клапан? Вот такой. – Он протянул мне маленькую круглую «клетку» с четырьмя «прутьями», в которой катался каучуковый шарик.

– Сколько может работать такой клапан?

– Их начали ставить у нас лет семнадцать назад. До сих пор работают.

К тридцати трем годам Францев был уже доктором медицинских наук и профессором. В Сибирском отделении Академии медицинских наук он работал под началом Е.Н.Мешалкина, но уже наступила пора иметь ему свое дело и своих учеников. И тогда, вернувшись в Москву, он организовал отделение сердечно-сосудистой хирургии в МОНИКИ. Хорошее отделение в хорошем институте, сотни операций в год, а хочется и нужны – тысячи.

– Пошли?

Мы надеваем зеленые стерильные рубахи, штаны и бахилы. Францев моет руки и входит в операционную. Ему надевают перчатки, и он идет к столу.

Возле больного работают человек двенадцать: у приборов, у аппарата искусственного кровообращения, у стола. В операционной тихо. Францев говорит спокойно, вполголоса, и так же ему отвечают. Они никогда не ругаются у стола – на лишние слова уходит дорогое время жизни.

– Иди сюда. – Он кивает мне. – Вот сердце!

Сердце бьется.

Человек лежит, распятый на операционном столе. Хирурги не видят его лица. Оно скрыто от них. Им не нужно смотреть на лицо (какая разница, какое оно!). А я вижу запрокинутую голову и веки, нижние и верхние, склеенные узкими полосками лейкопластыря, чтобы не открывались.

– Вот его клапан. Видишь, как он кальцинирован? Не годится для жизни.

А над остановленным сердцем на двенадцати стропах повисает каучуковый шарик в стальной «клетке». Он висит, пока ему готовят место, и потом медленно опускается в невероятный космос человеческого организма. В то место, где «живет душа».

– От стола, – строго говорит профессор и касается недвижного сердца электродом дефибриллятора.

Чтобы навсегда остановить человеческое сердце, надо гораздо меньше усилий, чем для того, чтобы его запустить.

Разряд в три тысячи вольт, искусство, терпение, любовь…

Сердце бьется.

…Францев идет по коридору, и сестры встают, хотя никто их этому не учил. Больные умолкают, девочка, не поднимая глаз, заканчивает создание человечка из искусственных кровеносных сосудов. Она прилаживает ему голову из небольшого клапана, такого же, как тот, что две недели назад установил Францев в ее маленьком человеческом сердце.

Отец Павел

Надо бы как-то просто и ясно. Без участия. Себя спрятать. А как? Если именно я приезжаю в село Верхне-Никульское с новыми, едва не вчера купленными редакцией фотоаппаратами «Canon-F1» и полной линейкой оптики. И все это выкладываю на траве перед храмом, который отец Павел сам крыл-красил и куда к нему тянулся народ отовсюду, а хоть бы и из Москвы. И он, увидев это японское великолепие, говорит: погоди, мол, паренек (хоть мне уже будь здоров!), щас я облачусь в праздничное, отопрем церковь, и ты тогда меня снимешь.

Вышел он из сторожки, где жил, – загляденье, а келейница его Мария говорит: «Ишь, расфорсился». И, глядя на меня, разложившего японскую аппаратуру, добавляет: «И этот тоже!»

Уж я его нащелкал красиво. Лоб у отца сократовский, свет в храме рембрандтовский, в темноте светится небогатая церковная утварь, свечи горят, крест поблескивает.

Значительно вышло. Только пленки в аппарате не оказалось. Не дал нам Всевышний пофорсить.

А когда я обнаружил оплошность, отец Павел был уже в своем повседневном виде и босой. Он часто ходил босиком не только в деревне, но и в городе. Летом и зимой. Однажды в Питере его даже милиционер остановил – почему сапоги через плечо и не украл ли он часом кружку с изображением царской семьи. Однако, узнав, что босоногий человек – священник, поймал машину и помог добраться до вокзала, куда, собственно, и спешил Павел Груздев. А вообще, если спрашивал его кто из посторонних, отчего он по снегу ходит без обуви, отец всегда отвечал: «Спорт!»

На самом деле в лагерях, куда он угодил в мае 1941-го по статье 58–1, его ставили босиком на мороз. Однако он не простудился и не обморозился чудесным образом, а привык так ходить.

Лет пяти он попадает в мологский Кирилло-Афанасьевский женский монастырь, где находятся три его тетки. Там он два года учится грамоте в церковно-приходской школе, помогает на скотном дворе, поет на клиросе. Здесь же патриарх Тихон дарит восьмилетнему мальчишке подрясник, скуфейку и четки и тем самым определяет ему дорогу в монашество.

Не прямую, как оказалось. Поначалу он работает на судостроительной верфи в Новгороде, потом на скотном дворе селекционной станции, в бывшем Афанасьевском монастыре, возвращается в город Тутаев, где пономарит и поет в церковном хоре в Леонтьевской церкви. И тут его, раба Божьего, по сфабрикованному делу архиепископа Варлаама арестовывают и дают шесть лет лагерей.

В отличие от многих церковнослужителей с «наклеенными бородами» Груздев действительно прошел путь страданий и жертвенности. Он верил. И с Богом у отца Павла были свои доверительные отношения. Прямая связь.

– У Гальки сын пьет, а сам хороший, добрый. Да помоги Ты ему, Господи!

Или:

– У Маньки корова не доится – помоги ей!

И помогал. Он двумя босыми ногами стоял на земле, а духом был высоко. Считай, рядом. Такой мост между небом и людьми.

Косьба – отец Павел впереди с косой, отёл – он лучший знаток процесса. В тяжелые для верующих хрущевские времена он свою церковь сохранил, в том числе и благодаря крестьянским навыкам.

– Закроете храм, а кто телят принимать будет? – говорили уполномоченным по религии районные начальники. Да и сами уполномоченные были снисходительны. Приедут на проверку, смотрят, маленький босой мужичок туалет чистит во дворе и вроде не нарочно с ведрами нечистот к ним идет. Ну какой это поп?

А то спросят: «Знаешь ли Ленина?» А тот бодро отвечает: «Знаю. Это который электричество дал», – и на столб показывает. Юмор у него был природный.

«Раньше при монахах колодец имел крышу, – описывает он Валаам. – Сей колодец глубиной 7 аршин высечен в скале в 1857 г. при настоятеле игумене Дамаскине. В колодце я насчитал плавающих в воде 9 штук чурбаньев и досок. Кто их накидал туда и зачем? Не знаю. Опять возложив вину на сатану, я пошел обратно на теплоход».

В ограде его храма все были равны. Регалии и чины оставались там – в мирской жизни. Подарки и деньги, которые ему несли, раздавал щедро – кому на дом, кому на корову, кому просто в подмогу. А служил так, что, по словам протоиерея Сергея Цветкова, «святые с неба глядели и удивлялись: “Кто же там так читает?”».

О. Павел был великолепным рассказчиком своих историй, любил и остроумный анекдот, ну хоть про больного, который после наркоза очнулся и спрашивает у человека с ключами: «Доктор, как прошла операция?» – а тот отвечает: «Я не доктор, а апостол Петр!» Это связано с собственными ощущениями батюшки. После тяжелейшей операции он очнулся в другом мире и увидел среди неведомых людей знакомого архимандрита. «Это, – сказал он, – те, за которых ты, отец Павел, всегда молишься со словами: “Помяни, Господи, тех, кого помянуть некому, нужды ради. Они все пришли помочь тебе”».

Тысячи человек, должно быть, встретил Павел Александрович Груздев в своем виде́нии.

«Унывать грешно, а скорбеть должно», – часто повторял Груздев и поминал всех, кого помнил. В его записях не просто имена, но и короткие характеристики тех, кого сохранила его уникальная память. Вот несколько образов, которые завершают один из огромных списков.

«Девица Анфиса (Квитанция), по фамилии Кудрина, урожденка деревни Сысоева, вела странную жизнь, ходила в лохмотьях, за пазухой был склад всякой всячины, как то: сахар, чай, камни, куклы и прекрасная финифтевая икона Владимирской Б. М., которую она поила и кормила. Похоронена Квитанция на Мологском кладбище.

Анна Богарадка, была стекольница и жестянщица, ремонтировала крыши и ковала лошадей, причем подковы делала сама. Но вот горе – не было у нее молотобойца.

Это последние насельники обители святителей Афанасия и Кирилла. Это все были прекрасные труженики и безупречно честные. При них обитель прекратила свое многовековое существование и превратилась в колхоз “Борьбу”».

Он безошибочно находил точный язык хоть с академиком Арцимовичем, хоть с церковными людьми, хоть со своими прихожанами – крестьянскими жителями. Вот кусок из аудиозаписи проповеди перед исповедью в сельском храме:

«…Родные мои! Не особо давно позвали меня в-на Борок:

– Отец Павел, приди, мамку причасти.

Пришел. Интеллигентный дом. Что ты! Пироги-вакса: ешь и пачкайся! Живут – страсть. Палку не докинешь – богачи ради своих трудов. Женщину причастил, напутствовал. Этот мужчина говорит:

– Отец Павел, знаешь что? Погляди, как мы живем.

Распахнул дверь ту, а на столе-то, робята! Нажарено, напекано.

– Отец Павел, на любое место.

Я говорю:

– Парень, ведь пост.

А он головушку повесил, говорит:

– Недостоин, недостоин посещения твоего.

Я думаю: “Господи, а пост-то будет!”

– Парень! Режь пирога, давай рыбы, давай стопку!

Господи, робята! Напился, наелся на две недели и домой пришел с радостью и парню благотворил. А пост-то! Поститься да молиться, когда люди не видят…

Ты молоко-то пей, а из людей кровь не пей. Верно? Верно. Вот так-то.

– Братие, любовь превышает пост».

«Он владел и высокой лексикой, мог говорить старым русским, дореволюционным слогом, – вспоминает протоиерей Аркадий Шатов, – и простонародным языком пословиц и поговорок. Не стеснялся и ненормативной лексики. В этом проявлялась важная сторона его духовного подвига-юродства. Ведь юродивые делали то, что считалось в обычной жизни абсолютно неприличным».

Юродство – форма скромности, прикрытие своего избранничества. И светские, и духовные люди часто демонстрируют, что они значительно больше, чем есть. Отец Павел, напротив, юродством хотел показать, что он много меньше, чем был в действительности, хотя на деле был настоящим избранником и в компании Христа был вполне уместен.

Но мы о ненормативной лексике. Как-то едет на машине из Борка, где находится институт, что занимается изучением пресных вод и водохранилищ, его директор легендарный Папанин, который был известным употребителем разнообразных слов. А навстречу из соседнего Верхне-Никульского идет отец Павел.

– Ты чего босиком идешь, поп? Народ пугаешь… – И дальше орнамент по всей полярной программе.

Батюшка подошел к машине и отвечал минуты две без повторов, так что Иван Дмитриевич замер в открытом окне с изумлением и, полагаю, восторгом.

– Ты хотел лагерника переговорить, Иван Дмитриевич?

Больше Папанин в разговорах с отцом Павлом слов не употреблял.

Груздев был невелик ростом, худощав. В тридцать лет – как мальчик, но силы духа поражающей.

Следователь добивался, чтобы он сказал, что Бога нет.

– Есть, дяденька.

Ему зуб выбили. Опять – скажи «нет».

– Есть, дяденька, есть!

Опять выбили.

– Ну где на вас зубов напасешься?

– Я тебя сгною.

«Не сгноил, – вспоминал отец Павел. – Я-то до сих пор жив, а он, бедный… Через два года и его и товарищей расстреляли, а человек-то хороший, просто ему надо семью кормить. Что с него взять – служба такая. Ему надо было, чтоб я сказал, что Бога нет, а Он есть».

В вятских лагерях жил он по своему представлению. За час до подъема вставал, барак мыл. Потом, как расконвоированный, шел на обход железнодорожной ветки. Через лес ходил – ягоды собирал. Одну корзину охраннику, чтоб пропустил, другую в барак – больным и слабым. Яму вырыл в лесу, обмазал глиной, костром обжег, и в ней солил грибы, чтобы потом заключенных кормить. Там же в лесу нашел чистый пенек. И, превратив его в алтарь, вместе с заключенными священниками служил, когда удавалось.

Перед тем как Груздева перевели в другое место, ударила молния в тот пенек и сожгла его, чтоб не осквернили. Видевший это охранник похолодел: «Господи!»

Все, кто вспоминает о. Павла, утверждают, что он победил грех уныния. Он жил весело, радостно. «Митя, – пишет он домой на четвертом году лагерной жизни, – сходи к моей Маме, утешь ее, пусть обо мне не расстраивается. Если ж и не вернусь, то что уж, пусть не печалится, а я своей участью доволен и ни капли не обижаюсь. Не все пить сладкое, надо попробовать и горького, но горького пока что я не видел».

Отбыв шесть лет в лагерях, Груздев устроился на работу в тутаевскую контору Заготсено и работал там, а все свободное время проводил в церкви. В декабре 1949-го его опять арестовали.

– Груздев! Тебя по старому делу приказано сослать навечно.

– На Соловки? – с надеждой спросил он.

Высадили в казахстанской степи у города Петропавловска, там у старика со старухой за двадцать рублей в месяц и свое отопление снял он жилье и стал работать. На стройке. И на земле – бабку с дедом и себя кормить.

В 54-м году вызывают его в особый отдел. Заходит. Руки за спиной, как обучили.

– «Так вот, товарищ Груздев, вам справка, вы пострадали безвинно. Культ личности». Какой такой культ личности? Молчу. «Вы свободны!» – говорит. «Хорошо… Как хотите», – говорю. «Ладно, ладно, – успокаивает начальник. – А теперь идите!» – «А одиннадцать годков?»

И вновь Груздев возвращается домой. Работает, помогает служить в церкви, и в 1958 году его рукополагают в сан священника. А через два года отец Павел становится настоятелем маленькой церкви в селе Верхне-Никульское. В других храмах хотели прихожане видного попа, а тут приняла община щуплого да цыганистого, бывшего арестанта, и не ошиблась.

Он создал мир людей вокруг себя и был участником этого мира. Слух о батюшке, поражавшем церковными и житейскими знаниями, о его чистоте, доброте, открытости и откровенной доступности, о его мудрости и провидении разошелся быстро. Легенд о нем не надо было складывать. Там правда была удивительна. Словом, лечил, рублем помогал. Везде колорадский жук – у него на делянке нет. Позовет: «Гра́чи! Гра́чи!» – и птицы слетаются. Что скажет – сбывается, и всё весело.

Мужики пришли храм ремонтировать. Сидят, пьют.

– Не сделаете, отпою при жизни!

Испугались. Этот может и отпеть. Сделали.

Стали к нему и церковные люди приезжать за напутствием и благословением.

Несколько священников приехали к отцу Павлу, чтобы он исповедовал их.

– Вон там за алтарем валяется железо. Сложите его как следует – это и будет ваша исповедь…

За тридцать с лишним лет, которые он провел в Верхне-Никульском, он обрел невероятную известность, доверие. Он обрел, а может, сохранил мудрость. И в слепоте, которая настигла его в старости, видел столько, сколько и четырьмя глазами не углядишь. Ни резонерства не нажил, ни фарисейства, ни ханжества.

«Жизнь его вся, – пишет протоиерей Сергей Цветков, – удивительный творческий труд. Он был своего рода художником. Если можно так сказать – художником духовной жизни. Он любил сам создавать какие-то живые ситуации, которые всех радовали и веселили, утешали и вразумляли…»

Замечательный том воспоминаний о Груздеве, и собственных текстов, и устных рассказов отца Павла, выпущенный московским издательством «Отчий дом», насчитывает семьсот двадцать восемь страниц. Полагаю, что это лишь небольшая часть наследия сельского батюшки. Основная – в душах и памяти людей.

Задолго до смерти отец Павел заказал себе красивый гроб.

«Так, родные мои, за 25 лет мне никому не стыдно в глаза поглядеть. Никто меня не обидел. А Бог знает: как ягода лопну, да и всё. Да и наплевать. Молитесь за меня, может, еще и поживу у Царицы Небесной».

Когда о. Павел на пенсию переезжал в Тугаев, гроб тот, чтобы не пустой, загрузили снедью: консервами, вареньем и водочкой – и отправили за ним. Хранился сей выдержанный гроб в колокольне, откуда его и выкрали для помершего директора магазина…

Не дал Господь пофорсить Павлу Александровичу Груздеву и напоследок.

Да он, думаю, повеселился, узнав об этом.

Некоторые истории, рассказанные Павлом Александровичем Груздевым – архимандритом

Счастливый день. Родные мои, был у меня в жизни самый счастливый день, вот послушайте. Пригнали как-то к нам в лагеря девчонок. Все они молодые, наверное, и двадцати им не было. Их бандеровками называли, не знаю, что такое бандеровки? Знаю только, были они с Украины, хохлушки. Среди них одна, годов шестнадцать, – красавица. Коса у нее до пят, и лет ей от силы шестнадцать. И вот она-то так ревет, так плачет!

Подошел поближе, спрашиваю… А собралось тут заключенных человек двести, и наших лагерных, и тех, с этапом вместе.

– А отчего девушка-то так ревет?

Кто-то мне отвечает из ихних же, вновь прибывших:

– Трое суток ехали, нам хлеба дорогой не давали, какой-то у них перерасход был. Вот приехали, нам за все сразу и уплатили, хлеб выдали. А она поберегла, не ела: день, что ли, какой постный был у нее. А паек-то этот, который за три дня, и украли, выхватили как-то у нее. Вот трое суток она и не ела, теперь поделились бы с нею, но и у нас хлеба нет, уже все съели.

А у меня в бараке была заначка, не заначка даже, а паек на сегодняшний день – буханка хлеба! Бегом я в барак, а получал восемьсот граммов хлеба как рабочий… Какой хлеб, сами понимаете, но все же хлеб. Хлеб беру и бегом назад. Несу хлеб девочке и даю. А она мне:

– Ни, нэ трэба! Я чести своей за хлеб не продаю!

И хлеб-то не взяла, батюшки! Милые мои, родные! Да Господи! Не знаю, какая честь такая, что человек за нее умереть готов? До того не знал, а в тот день узнал, что это девичьей честью называется!

Сунул я этот кусок ей под мышку и бегом за зону, в лес! В кусты забрался, стал на коленки, и такие были слезы у меня, но не горькие, а радостные… А думаю, Господь скажет:

– Голоден был, а ты, Павлуха, накормил Меня.

– Когда, Господи?

– Да вон ту девку-то, бандеровку… То ты Меня накормил!

Вот это был и есть самый счастливый день в моей жизни, а прожил я уже немало…

В пересылке. Пересыльная тюрьма огромная. Вот так корпуса, а в середке пространство. Нас всех, может, тыща человек, поместили. Сидим. А есть-то охота! Да сохрани, Господи, заключенных арестантов – праведные! – как начали нам из окошка буханки хлеба пулять. И передачу-то носят. Да, родные, дай вам, Господи, доброго здоровья!

…Опять «Собирайтесь с вещами!». А какие у арестанта вещи? Да ничего нет! Ладно… Погрузили вещонки в вагоны, поехали. Привезли в Самару. Пересыльная тюрьма. Там уж у них комендант распоряжается:

– Эй, попы! Вон туды. Блатные! В эту сторону подите.

На вышке охранник стоит с автоматом…

…Как-то выгнали на прогулку во двор. Начальник говорит:

– Эй, попы, спойте чего-нибудь!

А владыка – помяни его, Господи! – говорит нам:

– Отцы и братие! Сегодня Христос воскресе! – И запел: – Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав.

Идем, поем… Да помяни, Господи, того праведного стрелка – ни в кого не выстрелил.

Случай в Зуевке. Был я уже в ссылке, в Северном Казахстане, город Петропавловск, работал на камнедробилке. Вызывают нас как-то (были мы все административно-ссыльные) ехать в поселок Зуевку. Случилось там что-то. Без присмотра осталась скотина, птица домашняя. Но правды нам не говорят.

А там, в Зуевке, отец Афанасий был такой, паразит какой-то. Может, он святоша был, может, еще чего? Он давно-давно туда, чуть ли не до революции, попал.

И вот нас привезли на машинах в Зуевку. А там что делается! Родные мои! Коровы ревут, верблюды орут. Господи! В селе никого, все село будто вымерло. Кому кричать, кого искать, не знаем. Пошли к председателю колхоза в управление, приходим к нему, а там… Скамейка посреди комнаты стоит, а на скамейке гроб. А в нем он, председатель, лежит, головой крутит и на нас искоса поглядывает.

– Стой! – своим говорю, а потом ему: – Эй, ты чего?

А он мне из гроба в ответ:

– Я новопреставленный раб Божий Василий.

Умер! Мертвый!.. А этот Афанасий всех их так вразумил: «Вот завтра пришествие будет, конец света!» И всех их в монахи и в гробы уложил. Все село постриг, они и рясы какие-то нашили из марли, да не только из марли. Из чего попало.

Сам-то Афанасий на колокольню залез, ждал пришествия. А они – детишки маленькие, бабы, и все постриженные, – все в гробах по избам лежат. Коров доить надо, у коров вымя сперло.

– За что скотина страдать должна? – спрашиваю. – Ты кто такая?

– Монахиня Евникия, – отвечает мне.

Ну что ты сделаешь? Мочь людям в голову ударила. Ночевали мы там, работали день-другой, все сделали как положено, и домой нас потом увезли. Афанасия того в больницу. Писали потом в Алма-Ату, епископу, забыл, кажется, Иосиф был епископ.

Все эти Афанасиевы пострижения он признал незаконными. И всех этих монахов расстригли. Платья, юбки надели, потом и работали они как надо.

Но семена в землю были брошены и дали свои всходы. Детишки маленькие бегают:

– Мамка, мамка! А отец Лука мне морду разбил!

Пяти годков отцу Луке-то нету! Или еще:

– Мамка, мамка, мать Фаина у меня булку забрала!

Вот какой был случай в совхозе Зуевка.

Сталин и верблюд. Со мною в ссылке был Иван из Ветлуги, а фамилия его Лебедев. А мы с ним на верблюдах тогда работали. У него верблюд, у меня верблюд. Когда слышим, передают – Сталин помер! Родные мои, ребятушки! Прихожу с работы домой, дедушка, где я жил, мне и говорит:

– Сынок, Сталин помер!

– Дедко, молчи! – говорю ему. – Он вечно живой!

Завтра утром снова на работу, когда передают по радио похороны, предупреждают:

– Как гудки загудут, всё! Прекращаем работу. Стойте все и замирайте там, где гудок застал, минуту-две…

А мы с Иваном на этих, на верблюдах-то, по степи едем. Вдруг гудки загудели. Верблюда остановить надо – а Иван его шибко лупит, ругает. И бежит верблюд по степи и не знает, что Сталин умер.

Рукоположение. Устроился я на работу. Тутаевская промстройконтора, рабочим. Дороги облагораживал, в скверах памятники возводил. А вечером и по выходным стою на клиросе, пою. Слава Тебе, Господи!

Апостола я вышел читать. Исаия, епископ Ярославский и Ростовский, слушал меня.

– Зайди в алтарь, – говорит. – Сидел?

– Так, владыко, сидел, – отвечаю.

Вынимаю, показываю документ.

– А реабилитация-то?

В ответ молчу.

– Ладно. Сходи к местному священнику, который знал тебя до ареста, пусть он тебе характеристику даст.

Ладно! Хорошо. Отец Димитрий Сахаров служил здесь, в церкви Покрова, на той стороне Тутаева.

– Батюшка, милой! Мне бы справочку, несколько строчек-то.

– Да-да, конечно, Павлуша, хорошо. Уже пишу.

Пишет: «Павел Александрович Груздев, 1910 года рождения, поведения прекрасного, но в политическом смысле неблагонадежен». Ставит он точку на бумаге и подписывается: «Протоиерей Дм. Сахаров».

Ладно. Прихожу к владыке, подаю ему бумажку. Берет в руки, читает. Потом меня спрашивает:

– Павлуша! А как у вас с желудком, расстройства нету?

Я ему:

– Так нету пока, владыко.

– Так вот, Павлуша, когда вас, чего доброго, припрет, этой-то бумагой воспользуйтесь.

– Владыко, благословите, – отвечаю.

Родные мои! Рукополагали меня в Крестопоклонное воскресенье, вся церковь плакала. Из нищеты, ой! Арестант ведь. Не мог и я удержаться.

Очередь. Родные мои! Вот я всех, верующих и неверующих, всех под одну гребенку – всех люблю! Послушайте, что расскажу.

Ночь. Очередь в Тутаеве, и я в этой очереди за хлебом. Давали тогда нам по килограмму или по два, не припомню.

Женщина с детишками в той очереди стояла, ребенок у нее на руках, а еще двое за юбку держатся. Открывают магазин, вышла продавщица на порог и говорит:

– Хлеба сегодня на пятьдесят-шестьдесят человек, а остальные, которые лишние, не стойте. Хлеба все равно не хватит.

А женщина с детишками, она примерно сотая в очереди стоит, очень далеко. Понятно, что хлеба на ее долю с детишками не достанется. А детишки у нее:

– Мама, поедим хлебца-то?

– Поедим, поедим, милые, – отвечает, а слезы у нее при том на глазах.

В той очереди мужчина стоял, научный какой-то, потому что и папка у него под мышкой была, и одет он был не как мы, а по-этому, по-настоящему.

Вижу, подходит он к ней, к женщине-то этой с детишками, и говорит:

– Становись в мою очередь, получишь хлеба!

– А как же вы?! – спрашивает его женщина.

– Не твое дело, – отвечает, – становись.

Господи! Стала она в ту очередь… А я смотрю и думаю: Господь ведь скажет – не попам, не попадьям, заразам, проходимкам, которые никогда нигде не уступят, – а ему, человеку-то этому из очереди, скажет: «Пойдем, вот тебе райские врата открыты, заходи!»

Сахаров. Гражданин академик

Судьба – мытарь и меняла. Предлагая нам выбор, она знает заранее, какую цену придется заплатить за право иметь собственное суждение насчет устройства мира.

Надо думать… Теперь, когда этот процесс стал пусть не всегда результативным, но не таким уж опасным, мы со вниманием вглядываемся в лица людей, которые думали всегда. И задумывались…

Многие из них, отторгнутые некогда страной, «возвращаются в строй»… Так мы иногда себе представляем процесс реабилитации, забывая, что ни взгляды, ни мысли тех людей, ни восприятие ими событий не изменились и не они вернулись в наш строй, сам строй начинает выравниваться по этим людям. (Ну, согласен, начинал, было.) Такое у автора романтическое представление о народе и обществе.

Но по-прежнему кажется, что, восстанавливая добрые имена, государство оказывает потерпевшим от него честь. Между тем реабилитация – это покаяние общества перед невинными его жертвами, убитыми или невыслушанными. Покаяние, в свою очередь, реабилитирует общество. Оно дает возможность утвердиться в правоте определения истинных ценностей: некоторым. Переосмыслить эти ценности: некоторым. И осмыслить: некоторым. Иногда это разные люди.

Двадцать второго декабря 1986 года я шел по пятому этажу «Литературной газеты» и не подозревал, что через полсуток стану свидетелем события, которое привлечет внимание всего мира.

– Ну, ты-то, конечно, завтра будешь на вокзале? – шепотом спросила меня у лифта Лида Польская из отдела культуры.

– А не знаешь, какой вокзал? – спросил я, будто остальное мне известно.

– Куда из Горького приходят поезда. На Ярославский…

Там у меня не было ни грузинских, ни ленинградских друзей, и единственный человек, которого я как журналист (и не как журналист) должен бы встречать из Горького, был академик Андрей Сахаров.

Зарядив несколько кассет фотопленкой и положив в карман куртки диктофон, я стал думать, как узнать номер поезда с академиком.

– Академиком в высоком нравственном смысле? – спросил мой приятель художник Борис Мессерер, которому я позвонил, чтобы узнать час приезда, полагая, что они с Беллой Ахмадулиной могут быть информированы о приезде. Услышав в ответ «да», он попрощался с поспешностью, которую можно было бы принять за неучтивость, имея в виду культурные традиции его семьи, но не беря в расчет тему разговора. Это был мой третий безрезультатный и настораживающий собеседников звонок. (Сегодня торопливые гудки при возникновении «нетелефонных разговоров» кажутся наивными, хотя еще вчера они были понятны, и понятливость эта хранится в нас на всякий случай, впрок.)

Оставалась еще одна возможность, самая простая и нормальная, – набрать номер справочного телефона Ярославского вокзала, но я медлил. Я уговаривал себя, что проще поехать на площадь трех вокзалов и посмотреть расписание, чем слушать механический голос «ждите ответа». Но это были уловки: не механического голоса я боялся и даже не электронного слуха… Я боялся собственного страха. И страх этот, который жил во мне, как и во многих из нас, почти незаметно выполз теперь наружу.

Он стал частью нашего несвободного сознания, и мы не чувствовали необходимость его изживать, потому что приспособились к нему и боялись, уже не замечая того. Этот страх трансформировался в «единодушную поддержку», «законную гордость», «единогласное избрание», «достойную отповедь клеветникам», «чувство глубокого удовлетворения» и т. д. Иногда он мог вылиться в отчаянный поступок (отчаянный тоже от страха), но это не меняло дела.

Как осколок боевого металла, заросший соединительной тканью, он почти не беспокоил нас. Лишь изредка, при неловком слове, при нечаянном воспоминании, страх напоминал о себе, и во преодоление «боли» мы глушили его сознательным или рефлекторным уже безучастием в чужой и своей судьбе, безразличием и цинизмом, не решаясь на хирургическую операцию, которую могли сделать себе лишь сами.

Господи! Возможно ли избавиться от него, если страх въелся в скелет, в мышцы, в мысли, в чувства, если мы родились в царствование его и всю жизнь он был и поводырем, и защитником нашим, и детей своих мы воспитывали в страхе, повиновении и конформизме? Аминь.

Теперь он лег на телефон, как на амбразуру, защищая меня, и больших усилий стоило ткнуть палец в кольцо телефонного диска. Безразличная «двадцать третья», не подозревая о моих муках, бесстрастно назвала три поезда, первый из которых приходил в четыре утра, а последний – в семь.

В ПОЛОВИНЕ четвертого утра 23 декабря, выехав на Садовое кольцо, я пересек границу страха, никем, кроме меня самого, не установленную…

…Походив по ночному Ярославскому вокзалу среди спящих на чемоданах детей, среди солдат, лежащих на неудобных сиденьях в позах, противоречащих учению о возможности двигательных функций костно-мышечного аппарата, среди небритых мужчин и разутых для отдыха ног женщин, сидящих на клумаках с новогодними уже гостиницами и студенистой колбасой, и не признав в них иностранных корреспондентов, которые должны были, по моим расчетам, встречать академика, а потому почувствовав облегчение отсрочки неизбежного, я поехал домой, чтобы там дожидаться семи утра, когда приходит 37-й скорый.

У меня было время, чтобы в Большой Советской Энциклопедии поискать материал о том, кого встречал. К интересу и любопытству примешался убогий оправдательный мотив, который я словно бы готовился пропеть неизвестно кому: «Ну ведь в БСЭ это имя есть!»

Из статей о шести Сахаровых, представленных в 23-м томе, материал об Андрее Дмитриевиче был хотя и не самым правдивым, зато самым лаконичным – 9 строк. Он начинается датой рождения – 1921 год, чего не опровергнешь, и заканчивается фразой: «В последние годы (том подписан в 1974 году) отошел от научной деятельности», что без труда опровергает академик Сагдеев: «Ни на минуту не прекращает он (Сахаров) и активной научной работы. В конце 60-х – начале 70-х годов он обращается к одной из самых глубинных проблем современного естествознания – теории гравитации и происхождения Вселенной…»

Вот у нас искусство информации! Казалось бы, всего 9 строк, а сколько за ними скрыто! С 1973 года в головы наши вкладывали оценки деятельности академика (вне физических проблем), не балуя информацией. В «Комсомольской правде» от 15 февраля 1980-го точно написано: «Духовный отщепенец, провокатор Сахаров всеми своими подрывными действиями давно поставил себя в положение предателя своего народа и государства».

Или в «Литературке» от 30 января 1980 года: «А.Сахаров более десяти лет поносил свой народ, подстрекал против него… Да, мы терпели долго, пожалуй, слишком долго, надеясь, что в человеке, может быть, заговорит хотя бы слабый голос гражданской совести».

Или в книге Н.Яковлева «ЦРУ против СССР», подписанной в печать 6 мая 1985-го: «…Он (Сахаров. – Ю.Р.) даже не стоит, а лежит на антисоветской платформе».

Вот кого я собирался встречать на исходе самой длинной ночи. Прости мои сомнения у телефона, читатель.

Ладно… можно было не знать, что, родившись в семье русских интеллигентов, почитавших богатство души выше иных богатств, Андрей Сахаров, закончив МГУ в 1942 году, отправился не в науку, а на военный завод в Поволжье, где наизобретал много полезного для фронта; что после войны, поступив в аспирантуру физического института к Игорю Тамму, без колебаний включился в дело, важность которого для нашей страны трудно переоценить; что его участие в создании термоядерного оружия в значительной степени определило успех этого дела; что его совместные с Таммом идеи в области управляемой термоядерной реакции явились основополагающими и сегодня, воплощенные в «Токомаках», разрабатываются во всем мире… Многого можно не знать, да ведь узнать было недолго. Только вот зачем узнавать? Есть опасение потерять в себе чужой голос и страх – обрести свой.

Разумеется, я понимаю, что Сахаров был в какой-то степени защищен своей известностью и той огромной ролью, которую он играл в создании бомбы, но уверен, что, будь он лишен этой защиты, он все равно старался бы доказать свое право на борьбу за справедливость и разумный мир. Просто изменилась бы ситуация – не он бы кого-то защищал, а кто-то должен был бы защищать его.

В ядерном проекте он участвовал, не испытывая «комплекса Оппенгеймера», и успешно. В июле 1953-го 32-летний физик защищает докторскую диссертацию (12 августа была испытана первая водородная бомба), в октябре того же года становится действительным членом Академии наук СССР, а в декабре награждается звездой Героя Социалистического Труда и Сталинской премией. Он продолжает работу в группе Курчатова и, видимо, занимает в ней ведущую роль, если после испытания гигантской силы термоядерного устройства в 1955 году маршал А.Неделин на полигоне предложил ему первым поднять тост за успех. Успех был безусловным, но черным его мерилом оказались и две «мирные» смерти – солдата и девочки, оказавшихся без укрытия за десятки километров от взрыва.

Сахаров поднял бокал и выпил за то, чтобы «изделия» успешно взрывались над полигонами и никогда над мирными городами. И хотя через год будет уже дважды Героем и лауреатом Ленинской премии, он вместе с И.Курчатовым активно включится в борьбу против испытаний в трех средах их совместного детища. Но тогда он все-таки сказал: «Пусть взрываются над полигонами».

Неделин ответил притчей, которую Андрей Дмитриевич считает не вполне приличной. Сидит бабка на печи, а старик у образа на коленях просит: «Укрепи нас и направь». «Моли только об укреплении, – говорит бабка, – направим мы уж как-нибудь сами».

Схема притчи не была ни новой, ни оригинальной. Многие ученые ее знали и без маршала. Что касается Сахарова, то он не хотел и не мог смириться с той ролью, которую обозначил ему Неделин.

«Я встретился с большими трудностями при попытках разъяснить эту проблему, с нежеланием понимания. Я писал докладные (одна из них вызвала поездку И.В.Курчатова для встречи с Н.С.Хрущевым в Ялте – с безуспешной попыткой отменить испытания 1958 года), выступал на совещаниях».

Летом 1961 года на встрече ученых-атомщиков с Хрущевым Сахаров пишет записку главе государства и посылает ее по рядам. «Возобновление испытаний после трехлетнего моратория подорвет переговоры о прекращении испытаний и о разоружении, приведет к новому туру гонки вооружений…»

– Я был бы слюнтяй, а не Председатель Совета Министров, – сказал на обеде после встречи Хрущев, – если б слушался таких, как Сахаров.

В следующем, 1962 году министерство дало указание провести очередной испытательный взрыв, с технической точки зрения почти бесполезный.

Бесполезный – это бы ничего…

Отец американской водородной бомбы Теллер успокаивал мир, заявляя, что вред от испытания эквивалентен выкуриванию одной сигареты два раза в месяц. Сахаров доказал, что эта позиция цинична и ложна, в одной из работ он математически обосновал нарушение наследственного аппарата клеток в результате нейтронного облучения, показал возможность увеличения раковых заболеваний и лейкемии, понижение иммунной сопротивляемости организма, роль мутаций в возникновении наследственных болезней, повреждение генов… Тысячи безвестных «тихих» жертв.

Тот взрыв, о котором мы говорим, должен был быть очень мощным. Он угрожал здоровью и жизни десятков тысяч людей. Для Андрея же Дмитриевича и группы ученых, в которую он входил, испытание было совершенно безопасным, более того, оно могло стать очередным успехом. Однако Сахаров предпринял отчаянные усилия, чтобы его остановить. Но ничто, даже угроза министру своей отставкой, не дало результатов. Накануне взрыва он дозвонился в Ашхабад до Хрущева и умолял его вмешаться.

«На другой день я имел объяснение с одним из приближенных Хрущева, но в это время срок испытания был перенесен на более ранний час, и самолет-носитель уже нес свою ношу к намеченной точке взрыва. Чувство бессилия и ужаса, охватившее меня в этот день, запомнилось на всю жизнь и многое во мне изменило на пути к моему сегодняшнему мировосприятию».

«Чувство бессилия» охватило его, видимо, на один день, потому что в том же 1962 году он посетил своего министра и изложил идею договора о запрещении испытаний в трех средах. В следующем году Хрущев и Кеннеди подписали договор. Не исключено, что инициатива Сахарова способствовала этому.

Страх и несвобода, если и жили некогда в его душе, покинули свое убежище. Он расширял круг своего социального беспокойства.

Занимаясь проблемами влияния излучения на наследственность, Сахаров понял всю пагубность запретов Лысенко на изучение законов генетики. А поняв, включился в борьбу с «народным академиком», любимцем Н.С.Хрущева. На общем собрании академии И.Е.Тамм и А.Д.Сахаров выступили против выдвиженцев Лысенко.

В 1966 году Андрей Дмитриевич принял участие в коллективном письме ХХIII съезду партии о культе Сталина, в том же году послал телеграмму в Верховный Совет РСФСР против проекта закона, открывавшего возможность для преследования за убеждения. Так его жизнь переплелась с судьбами малочисленной, но весомой, как он полагал, группы людей, которая впоследствии получила название «инакомыслящей» (хотя ему было по душе старое русское слово «вольномыслящие»).

Долгое время трудящемуся было нечего терять, кроме своих прав, слившихся с обязанностями, которые, словно цепи, окутали человека. Его убеждали на протяжении десятилетий, что социальные завоевания не завоеваны им самим – рабочим, учителем, колхозником, – они ему даны для поощрения «человека труда» или наказания. Дали зарплату, квартиру, возможность что-то читать, что-то сеять, что-то добывать, но все это могут не дать, а что-то и отобрать.

В 1980 году накануне Олимпийских игр академика Сахарова за открытое осуждение афганской войны без суда и следствия выслали из Москвы в Горький, как высылают проституток, чтобы не портили облик столицы в глазах мировой спортивной общественности.

Там, в недальней ссылке, они с женой прожили почти семь лет. Там Сахаров писал фундаментальные физические статьи и обращения, в которых продолжал отстаивать свое право защищать наши права. За спиной сидящего перед его дверью днем и ночью милиционера он оставался свободным человеком, переживающим, впрочем, что народ и родная страна, не прочитав и не выслушав его, «со слов гипнотизеров» рисовали себе образ недруга, «человека, который принес Союзу много вреда».

Зимой 1970 года знаменитый наш физик, впоследствии нобелевский лауреат Петр Леонидович Капица согласился дать интервью о создании им в установке «Ниготрон» устойчивой плазмы. Капица был, по обыкновению, приветлив, блестяще остроумен и лукав. На вопрос коллеги Владимира Губарева, кто может прокомментировать открытие, Петр Леонидович сказал: «Сахаров», – и, заложив руки за спинку кресла, откинулся, наблюдая за нашей реакцией.

Губарев отнесся к этому буднично, согласившись с хозяином, что если кто и сможет оценить температуру плазмы, полученную Капицей, то это точно Сахаров, а я удивился, какой Володя умный в физике. Но, наверное, он знал слова Игоря Евгеньевича Тамма, великого нашего ученого, нобелевского лауреата и учителя Сахарова.

«В области управляемых термоядерных реакций А.Д.Сахаровым не только была выдвинута основная идея метода, на основе которого можно надеяться осуществить такие реакции, но были проведены обширные теоретические исследования свойств высокотемпературной плазмы, ее устойчивости и т. д. Это обеспечило успех соответствующих экспериментальных и технических исследований, завоевавших всеобщее мировое признание».

Тогда мы с Губаревым смело и весело добрались до Курчатовского института, рядом с ним жил Сахаров, и вошли в скромно обставленную квартиру, хозяин которой был предупрежден Капицей.

Разговор о физической природе плазмы осторожно шел по тропинке между темами открытыми и закрытыми. Поскольку со словом «физической» меня объединяло лишь образование, полученное в Институте физической культуры, в разговоре я не участвовал, получив достаточно времени для того, чтобы фотографировать нашего собеседника. В телеобъектив я увидел хорошее лицо, лишенное отвлекающего фона. Человек вызывал доверие мягкой ироничной речью с грассирующим слегка «р», защитного цвета рубашкой с английской булавкой вместо верхней пуговицы, которую, он, видимо, полагал, не будет видно из-под галстука, и тактом…

Маленькая назойливая собачонка лезла под ноги, рыча и хватая зубами ботинок. Аккуратно ровно настолько, чтобы не показаться невежливым, но весьма решительно, я отодвинул ее ногой. Почувствовав отпор, она пристала к Андрею Дмитриевичу. После каждого ее нападения он убирал ноги, ни разу не оскорбив пинком собачьего достоинства и не подчеркивая своего поведения, чтобы не намекнуть гостю о его бестактности по отношению к псу.

Провожая, он задержал нас в дверях и, словно смущаясь, сказал: «Обо мне теперь разное говорят, но вы не верьте этому, все не так».

Мы не знали, что́ он имел в виду, но я поверил ему и не верил «этому», хотя в последующие пятнадцать лет мы только и слышали о нем «это». Ничего больше.

Вспоминая давний визит, я не раз задавался вопросом, почему Капица направил нас к Сахарову в момент, когда тот был отлучен от своего дела за публикацию «Размышлений о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе». Полагаю, что не политическое озорство (хотя без него не обошлось) двигало Петром Леонидовичем. Будучи информированным человеком, он, безусловно, читал «Размышления» и понимал мотивы, которые подвигнули Сахарова на борьбу за идеи, далекие от проблем физики.

Возможно, мы с Губаревым были одним из знаков, обозначающих его поддержку пути, выбранного коллегой, знаком, поданным в начале труднейшего периода в жизни Сахарова.

Судьбы этих выдающихся ученых при желании можно переплести в драматический узел.

Не углубляясь в иные (умозрительные все же) связи двух судеб, возьму на себя смелость сказать, что взгляды на свою роль в этом мире у двух замечательных ученых людей отличались существенно: Петр Капица, будучи русским человеком, вместе с тем ощущал себя европейским интеллигентом и действовал, реально представляя границы возможного. Один из очень немногих ученых, писателей, артистов, художников (перечень имен с их титулами я не привожу, поскольку он занял бы слишком много места, но вы можете познакомиться с ними в газетах за август 1973 года), который не стал подписывать лишенные объективности письма против Сахарова. Капица, однако, не выступил и в его защиту (что, безусловно, сделал бы А.Д. в подобной ситуации).

Андрей Сахаров был русским интеллигентом с его верностью идее борьбы за справедливое общество для людей, хотя бы люди, из-за диффамации лишенные возможности поверить в его искренность и нравственную чистоту, сами воевали против Сахарова – человека, радеющего за их свободу.

Он мог заблуждаться, как всякий человек, и готов был редактировать свои формулировки, если будет достаточно для того аргументов, но свои убеждения он корректировать не мог.

За это редкое в общем-то счастье его как бы многого лишили. Но есть нечто, чего он действительно лишен по духовной своей природе и чего должен и, надеюсь, может лишиться каждый из нас. Он лишен ощущения несвободы. Ни один человек сам по себе не в силах избавить общество от рабства страха, хотя вогнать общество в страх – посильная задача для одиночек. Люди лишь сообща могут освободиться от него, но не гуртом, не скопом, не толпой, не массой и не массами. В этом какое-то противоречие: чтобы объединиться в борьбе со страхом, надо «размежеваться», почувствовать себя не частью чего-то, а целым, круглым, единым.

«В 1967 году, – вспоминает А.Д.Сахаров в автобиографии, – я написал для одного распространявшегося в служебном порядке сборника футурологическую статью о будущей роли науки в жизни общества и о будущем самой науки. В том же году мы вдвоем с журналистом Э.Генри написали для “Литературной газеты” статью о роли интеллигенции и опасности термоядерной войны. ЦК КПСС не дал разрешения на публикацию этой статьи, однако неведомым мне способом она попала в “Политический дневник” – таинственное издание, как предполагают, нечто вроде “самиздата” для высших чиновников. Обе эти оставшиеся малоизвестными статьи легли через год в основу работы, которой суждено было сыграть центральную роль в моей общественной деятельности».

Той работой были «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе», которые так и не дождались обсуждения. Я хочу предложить читателю финал «Размышлений», не пропуская ни одного пункта и сократив формулировки лишь в целях экономии печатной площади:

«1. Необходимо всемерно углублять стратегию мирного сосуществования и сотрудничества… 2. Проявить инициативу в разработке широкой программы борьбы с голодом… 3. Необходимо разработать, широко обсудить и принять “Закон о печати и информации”, преследующий цели не только ликвидировать безответственную идеологическую цензуру, но и всемерно поощрять самоизучение в нашем обществе, поощрять дух бесстрашного обсуждения и поисков истины… 4. Необходимо отменить все антиконституционные законы и указания, нарушающие “права человека”. 5. Необходимо амнистировать политических заключенных… 6. Необходимо довести до конца – до полной правды, а не до взвешенной на весах кастовой целесообразности полуправды – разоблачение сталинизма. Необходимо всемерно ограничить влияние неосталинистов на нашу политическую жизнь. 7. Необходимо всемерно углублять экономическую реформу, расширять сферу эксперимента и делать все выводы из его результатов. 8. Необходимо принять после широкого научного обсуждения “Закон о геогигиене”, который впоследствии должен слиться с мировыми усилиями в этой области.

…С этой статьей автор обращается к руководству нашей страны, ко всем гражданам, ко всем людям доброй воли во всем мире. Автор понимает спорность многих положений статьи, его цель – открытое, откровенное обсуждение в условиях гласности.

1968 г., июнь».

Условий гласности для себя Андрей Сахаров не ждал, обретя свой голос, он боролся за них, приближая своими усилиями время перемен. Вера в то, что они произойдут, у него была. В этой же работе он писал, что политический процесс в нашей стране приведет к «идейной победе реалистов, к утверждению курса на углубление мирного сосуществования, укрепления демократии и расширения экономической реформы», он и сроки дал – 68–80-е годы, оговорившись, впрочем, что даты относятся к самому оптимистическому варианту событий.

Ладно, с «Размышлениями» разберемся – скажет бдительный читатель прокурорским тоном, ибо прошлая жизнь выработала у него тон безоговорочного осуждения или одобрения (тон мнимого участия в общественном процессе). Но ведь и до, и после «Размышлений» академик писал что-то, что «не надо», защищал кого-то, кого «не надо», и получил Нобелевскую премию, которую, как известно, хорошему человеку не дадут.

Образ врага средства массового гипноза создавали с благородной целью – освободить своих пациентов от необходимости думать. Они берегли читателя, слушателя и зрителя от большой беды, которая могла возникнуть в связи с этим процессом: сначала думать, потом задуматься, а потом, глядишь, формулировать свои мысли. То, что в действительности говорил Сахаров, о чем он писал, могло побудить честного человека встать на защиту академика. Защитник мог невинно пострадать, что прибавило бы Андрею Дмитриевичу хлопот, поскольку он поставил себе целью жизни защиту.

Можно продолжить перечень тех мер, которые считал Сахаров необходимыми, чтобы вывести страну из кризиса:

«Полная экономическая, производственная, кадровая и социальная самостоятельность предприятий… Полная амнистия политзаключенных… Обеспечение реальной свободы убеждений, свободы совести, свободы распространения информации… Законодательное обеспечение гласности и общественного контроля над принятием важнейших решений… Закон о свободе выбора места проживания и работы в пределах страны… Обеспечение свободы выезда из страны и возвращения в нее… Запрещение всех форм партийных и служебных привилегий, не обусловленных непосредственно необходимостью выполнения служебных обязанностей. Равноправие всех граждан как основной принцип…»

Можно и еще продолжать: о борьбе с алкоголизмом, о резком улучшении качества образования, об усилении мероприятий по борьбе с отравлением воды, воздуха и почвы…

…Но пора на перрон: 37-й скорый прибывает в 7.00 на первый путь Ярославского вокзала.

Я подъезжал к Комсомольской площади, своим поступком демонстрируя себе пока одному возможность свободного выбора (не беря в учет, что для журналиста он складывается минимум из двух составляющих: вольного избрания темы и условий ее реализации). Потом окажется, что ни мой событийный репортаж о возвращении Сахарова, ни серьезное интервью, которое академик давал нам с Олегом Морозом, напечатать не удастся. Но это потом, и это будет зависеть не от нас, а пока я свободно и без страха бегу по платформе к носильщику, чтобы спросить, куда приходит горьковский, и он, опережая вопрос и вычислив меня по фотосумке, говорит: «Беги на дальнюю – ваши все там».

Не имея времени обойти пути «как люди», прыгаю с одной платформы, пересекаю рельсы и карабкаюсь на другую, обледенелую. Карабкаюсь и вижу, как подходит поезд и как, стоя рядом, наблюдает за мной толпа вооруженных фото- и телекамерами западных репортеров. Никто не подает мне руки, чтобы помочь (правда, и никто не сталкивает на шпалы). Выбравшись наверх, я спешу наугад к тринадцатому, кажется, вагону, сжимая в одной руке аппарат, а в другой магнитофон, чтобы успеть задать вопросы, которые зададут все: «Чем вы будете заниматься?» – «Наукой. Уже сегодня я пойду в ФИАН на семинар». – «Как вы воспринимаете то, что происходит в стране?» – «С большим интересом и надеждой». – «Как вы узнали, что можно возвратиться в Москву?» – «Пятнадцатого декабря нам установили телефон и сказали, чтобы я ждал звонка. В три часа позвонил Михаил Сергеевич Горбачев и сказал, что принято решение о моем возвращении в Москву и о возвращении моей жены. Я поблагодарил Михаила Сергеевича и сказал, что моя радость от этого решения омрачена вестью о том, что в тюрьме погиб мой друг, правозащитник Анатолий Марченко, что меня волнует судьба…»

В толпе, потеряв страх и несвободу, подумал: а озаботил бы я первое лицо страны, позвонившее с такой вестью, судьбой людей, которые нуждаются в его (или моем) участии? Нет, не озаботил бы… Раньше.

Гражданин академик, гражданин академик…

Надо написать, думал я, материал с единственной целью, чтобы поменять местами эти слова. С вызовом искал я глазами на перроне тех, кто может (нет, мог до этого утра) запретить мне это сделать. Но их не было.

Я увидел тех, кто взглядом мне показывал: «Давай, сынок, можно!» – и почувствовал облегчение раба.

Сахаров. Вертолет

Однажды в Ереване после землетрясения Сахаров подошел к вертолету, на котором он никогда ранее не летал, и, опасливо посмотрев на тонкий пропеллер, сказал, что если закрепить трос за концы лопастей и попробовать поднять машину, они обломаются и вертолет останется на земле. Но когда они вращаются, возникают различные напряженности, увеличивающие прочность, и это позволяет хрупкой конструкции оторвать от земли значительный вес.

Тогда я понял его слова как буквальную попытку успокоить себя и меня. Наверное, Андрей Дмитриевич это и имел в виду, однако прошло время, и мне показалось, что в этом техническом экскурсе открылся иной смысл.

Пропеллер должен вращаться, и тогда уязвимая и тонкая, но точно рассчитанная и упорная конструкция поднимет над землей огромную тяжесть непереваренных мыслей, слежавшуюся в затхлой кабине неудовлетворенность существования. До появления тихого, но необыкновенно выносливого Сахарова ком ворчливого самонеудовлетворения лежал на родной земле без видимого движения, хотя попытки его сдвинуть были.

Андрей Дмитриевич не был ни мотором, ни приводом, ни несущим винтом. Он был собственно движением. Действием он был.

И в этом движении было очень заметно, что составлял его он, а не мы все, сочувствующие и соратники, обретшие голос и смысл вместе с ним. Иначе не забыли бы, а продолжили.

Машина между тем без него на авторотации плюхнулась куда-то, где ловко ужились и недруги его, и некоторые друзья, обещающие не забыть А.Д. и, для уверенности, развесившие его фотографии на выцветших от прежних портретов стенах.

Забудут. Всё забудут. Не потому, что память дурная, потому что умная. Она нас щадит, лишь изредка мучая воспоминаниями. Вначале они несут боль. Потом – недолгий душевный дискомфорт. Потом – ровную короткую печаль, а порой и облегчение.

Когда из жизни уходит человек, родные, друзья и последователи скорбят, утирая глаза. Они плачут по себе: «На кого ты нас покинул? Как мы будем без тебя жить? К кому придем за советом?» – и так далее. Но по некоторому истечению их жизненного времени пустое место в душе заполняется заботами и успехами. Сожаление себя в связи с потерей не кажется безнадежно непоправимым, и вскоре вдовы уже грызут семечки и ходят в цирк, дети по памятным дням тускло посещают кладбище, прижимая к уху плечом мобильный телефон, а соратники, пересмотрев дела и мысли ушедшего, находят их менее достойными и совершенными, чем свои собственные. А то и вовсе перестанут вспоминать и только по надобности иной раз и неточно воскликнут чужие им слова как защиту или заклинание, которое, впрочем, не убережет их от дурного поступка…

Совесть – вещь обременительная. Ее не наденешь на себя к случаю, а все время таскать без привычки – тяжело и неудобно. К тому же она мешает принятым всеми правилам игры.

Он многим мешал своими негромкими словами. Врать было неловко. И воровать.

Теперь неловко только об этом вспоминать.

Все остальное – вполне.

Он был хороший, нежный и несговорчивый человек. Он мне был нужен (не одному!). Мы не говорили о политике (и в ту последнюю ночь за три дня до его ухода). Видимо, я мало подходил для этого сорта бесед. Но если я встревал со словом, он ждал другого и третьего, потому что верил – человек наделен голосом, чтобы что-то сказать.

Он мне и теперь нужен. Он нужен всем в этом бессовестном мире. Ну, хотя бы как пример человека достоинства. Хотя я понимаю, что его уход – это освобождение от тонких нравственных пут.

Мой замечательный друг Сережа Купреев, потеряв нежно любимую маму, сознался незадолго до своей гибели, что больше не испытывает душевного неудобства за поступки, которые мама не приняла бы.

С потерей Сахарова мы обрели свободу совести. Теперь она вольна посещать и покидать нас, когда нам вздумается.

Играют в футбол пацаны, и какой-нибудь игрок у своих ворот схватит мяч руками, а товарищи, несмотря на крики соперников, продолжают матч. Глядишь, через минуту и те и другие забыли о нарушении. «Заиграно!» – кричат то у одних, то у других ворот.

Взрослеют игроки, в серьезные играют игры, а правила, точнее – их нарушения, заигрывают что ни день. Попробовали взять разок-другой «на горло», не получилось – и погнали.

Андрей Дмитриевич Сахаров вышел на наше в рытвинах, буграх и оградах поле, имея свое представление о природе и правилах игры. Он хотел справедливости и точности. Однако толпа игроков, смешавшись с болельщиками, не слушала тихого голоса: это не по правилам! так нельзя! штрафные незаконны! Толпа продолжала пинать пузырь.

Как жаль, что его нет. Какая удача, что он был.

Вовремя.

Сахаров. Притча о сантехниках

Найдутся люди поумнее, которые объяснят, как этот высокий сутуловатый человек, грассирующий и запинающийся, смог повернуть сознание сограждан от готовности к незрячему повиновению все равно какой власти к осознанию своего человеческого достоинства.

Я и не берусь за эту задачу. Расскажу лучше притчу.

Приехав из Горького, увидели они, что телефоны отключены, а дом пришел в запустение, ибо жили они не в нем, но он в них жил.

Пришел тогда академик в академический магазин и спросил ванну в метр семьдесят, как просила его жена, и унитаз с косым впуском, как того требовала система водоснабжения и канализации, и торговцы продали ему.

Когда это принесли в дом, то увидела жена его, что ванна ободрана, и попеняла ему за то, что обманули его. Он же ответил: «Новое не всегда доброе. Человек платит за то, что покупает, а не за то, что уже купил». И она поняла и сказала: «Хорошая покупка. Спасибо, что не течет».

Тогда из туалета вышли два сантехника – Николай и Колька – и, приступивши, стали выговаривать ему: «Ты академик, а не знаешь, что есть две системы: с прямым впуском и с косым – и они несовместимы. Тебе обманом дали вместо одного унитаза другой. И теперь, если его поставить, выбирай: или дверь не откроется и мы, поставив его, будем в туалете вечно, либо не закроется никогда».

Он ответил: «Есть и третья система, которая вовсе не дает выбора, но это не значит, что из нее нет выхода».

Но не поняли сантехники его и ушли курить надолго, а он стал работать.

Тогда жена его сказала мне: «Иди к ним. Ты знаешь язык их», – и дала мне бутылку аргумента.

Они отвечали: «Попробуем». И, не устояв против того аргумента, работали, как привыкли.

И он – как привык: думал.

Когда же настал вечер, вышли они, не отмыв рук от трудов своих, и сказали с гордостью честного человека: «Мы сделали все, что позволяет система».

И я подивился, узнав метафору, ибо услышал в их гордости свою гордость, а в их словах – свои и многих, кто почитал себя вполне честным человеком.

Придя к туалету, увидел, что и дверь закрывается, и унитаз стоит, но воспользоваться им можно с трудом и неудобствами.

Возвратясь в кухню, я рассказал ему, но он метафоры не узнал, ибо не было у него опыта совмещения с системами, который был у сантехников: Николая, Кольки и меня.

И подумал я, что он скажет: «Они сделали то, что могли, а ты сделай то, что ты можешь. Не укоряй другого за непонимание и неумение. Но себя за понимание и неумение кори».

Но он сказал: «Спасибо!» И продолжал думать.

Сахаров. Подпись к старой фотографии

14 декабря 1989 года в 6 часов утра мне позвонил редактор «Огонька» Лев Гущин и сказал, что западные радиостанции сообщили: умер Сахаров. Через минуту я разговаривал с Еленой Георгиевной Боннэр.

– Приходи сейчас. И возьми камеру. Я этого не люблю, но понимаю, что надо. Посидишь с Андрюшей, пока мы с Зорей разбираемся с бумагами.

Они с сестрой сидели в небольшой двухкомнатной квартире, в которой до ссылки в Горький жили впятером: Сахаров с Боннэр, ее двое детей и мама, старая большевичка, которой эта «жилплощадь» принадлежала.

– Пойдем.

Мы спустились на этаж ниже, где было точно такое же, более чем скромное жилье (правда, расположенное зеркально), полученное ими после возвращения из Горького. На тахте, застеленной клетчатым пледом, ниже подушек в майке и джинсах лежал Андрей Дмитриевич. Ноги его опирались на венский стул. Двум нездоровым женщинам – Елене Георгиевне и ее сестре Зоре Львовне – удалось затащить его с пола, на который он упал, сраженный сердечным ударом, на постель, но подтянуть на подушки не хватило сил. Этот неудобный покой меня потряс. Как жил…

– Возьми на кухне табуретку, сядь здесь и снимай всё, что будет происходить. Потом не вспомним. А я пойду наверх смотреть бумаги. Скоро приедут судмедэксперты.

Мы остались вдвоем. За несколько дней до этого Андрей Дмитриевич позвонил часов в десять вечера и попросил зайти. Должен был прийти наш военный, который хотел подтвердить, что огонь по своим, которых могли полонить афганцы, о чем говорил Сахаров на съезде и за что его подвергли всенародной травле, – реальность. Мы вдвоем провели в ожидании ночь. Офицер не пришел. Разговаривали, пили чай со свежим миндальным печеньем, которое доставали из бумажного пакета.

– Откуда у вас эта прелесть?

– Купил на съезде. Теперь я подкупленный депутат, – сказал он с замечательной ироничной улыбкой. Эта улыбка осталась со мной…

Я сидел и вспоминал. Открылась дверь и вошла Боннэр.

– Идем на кухню, покажу, что нашла в Андрюшиных бумагах. – Она положила не стол фотографию с обрезанными от обтрепанности углами, слегка порванную, видимо, от частого предъявления. – Эту карточку он подарил мне во время ухаживания. Питерская подруга, которой я ее послала, чтобы показать, сказала: «Красивый. Но он, часом, не выпивает?» Не выпивал. Твоя?

– Да. Дайте мне.

– Нет. Пересними. Когда она сделана?

– Первого марта семьдесят первого года.

– Мы с ним еще не были знакомы.

– Знаю. Я рассказывал про эту съемку, когда первый раз пришел к вам после Горького. У него на рубахе вместо верхней пуговицы была английская булавка. Вы с вызовом ответили: при мне все пуговицы у Сахарова всегда были пришиты. Но в дом пустили.

– Дверь, как ты помнишь, не закрывалась. Мог сам войти. Негативы есть, напечатаешь.

Негативов нет. Они хранились в редакции старой «Комсомолки» в конверте с надписью «Сахаров». Ссылка Сахарова и Боннэр и мой переход в «Литературную газету» совпали. Собирая вещи, обнаружил, что все пленки, которые я держал в запертом ящике, остались, эта исчезла. Потерялась, наверное. А две фотографии остались. Одна – у меня. Другая – у него. И сделаны они были в сахаровской квартире близ Курчатовского института благодаря протекции Петра Леонидовича Капицы, который попросил, чтобы Андрей Дмитриевич принял нас с Володей Губаревым для сугубо научного интервью. К тому времени его знаменитые «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» уже были напечатаны в «Нью-Йорк таймс», и страшный скандал разразился на самом верху ЦК и немного пониже, в ядерном центре «Арзамас-16». Сахарова отстранили от секретных работ, и он вернулся в ФИАН. На него наложили запрет. Но я этого не знал. Через день, напечатав фотографии, я пришел к нему вновь. Провожая, он уже в дверях произнес странную для меня фразу: не верьте тому, что обо мне говорят и пишут. И улыбнулся.

У него была замечательная нежная и застенчивая улыбка. Жаль, что те живые и спокойные негативы не сохранились.

А вот печальные сохранились все… Но их мало кто видел, хотя там есть изображения невероятной силы. И невероятного горя.

Пересматривая сегодня эти трагические снимки, я мысленно усаживаю себя на табуретку у стены, оклеенной недорогими обоями, и, глядя поверх тахты и венского стула в окно, за которым сереет современная Москва, думаю, как мы изменились за прошедшие годы. И как не изменился он.

В нашей современной истории был великий человек. Совсем рядом. Он ничего не проповедовал и ничему не учил. В нем не было и малой доли мессианства. Он не создал школы и не имел учеников – только небольшую группу (лучших везде меньшинство) пристойных людей, которая была очарована простотой и достоверностью его жизни и разделяла взгляды на то, что человеческая жизнь даже в нашей стране должна быть приличной и свободной.

Он не был примером даже для своих единомышленников не только потому, что такую жизнь нельзя повторить. Многим не хотелось потеряться в изленившемся времени. Мимо проплывали прежде невиданные возможности для реализации амбиций, власти, благоденствия.

Не все брезгливо отдернули руки.

Сахаров в коротковатых брюках и заячьей шапке, вечно прерываемый (но никогда не прерванный), был не лучшим примером житейского успеха. За что боролись? (Ведь боролись же!) Его-то устраивала более чем скромно обставленная двухкомнатная квартира, в которой жил и умер, и жигулевская «пятерка» с всегда буксующим сцеплением.

Но это был его выбор.

Он и во фраке в Нобелевском зале не стоял, хотя премию получил, и три золотые звезды ему не очень-то вернули, и деньги, огромные деньги, заработанные талантом и трудом, отдал на строительство онкологического центра, словно извиняясь, что не смог помочь своей первой жене Клавдии Вихиревой в ее безнадежной болезни.

Он пережил славу, как легкую простуду, – на ногах.

Неудачник Сахаров! Какие возможности упустил. А ведь мог пожить, как человек. Как большинство бы и пожило. Да и живет…

Он все защищал нас, оберегал от монстра-государства, хотя народ хотел не его защиты, а снисходительной подачки от тех, кто во власти. Как крепко бедному народу вдолбили в голову, что сильный тот, кто кладет милостыню из украденного у тебя в твои же протянутые и связанные руки. А само государство, пожалуй, всегда в наших пределах есть синоним амбициозных и трусоватых циников. Зато в брючных карманах этих разноцветно серых господ маршальские жезлы. Вот обитатели и обманываются.

Сахаров, я так понимаю, хотел, чтобы руки были связаны с головой и, работая ими, можно было обеспечить себе пристойную жизнь и пожимать открыто другие руки по своему выбору.

Он так жил. И хотел, чтоб другие…

На желтой линованной бумаге он нам и конституцию от руки написал. Впрочем, конституция в России севрюжине с хреном проигрывает всегда.

А многие все-таки выпали из гнезда. И алюминиевое поколение – легкое, удобно сгибаемое, лишенное способности притягиваться к магниту общечеловеческих ценностей – не все поколение…

Ссыльные годы одиночества с любимой женщиной Еленой Боннэр, годы голодовок, преследований, унижений, слежек, издевательств и болезней он достойно выдержал, чтобы чувствовать себя вольным и свободным и чтобы мы, и сегодня не до конца осознавшие себя людьми, жили по-человечьи.

Не заслужили мы Вас, Андрей Дмитриевич. Вы были нашей удачей, а не завоеванием.

Мы сочувствуем тем, кто любил его и продолжает любить, всему нашему народу, частью понимающему, что́ он утратил, но в большинстве не подозревающему о потере. Поскольку он никогда не осознавал необходимости обретения свободы и человеческого достоинства, то живет, как пришлось, ничего не желая менять.

Сахаров не был услышан страной, хотя страна его слышала много раз. Глухота порождает немоту.

Путь

Бог устроил все толково. Он ограничил время нахождения в пути, но не сам путь. Конечна жизнь, сказал он, но желание жить – бесконечно.

Безграничны возможности, бессмертна душа. Иди и ищи! И заметь себе: достижение цели лишено смысла, ибо означает конец пути. Движение к цели и есть жизнь.

Чтобы ты ориентировался хоть как-то, Бог расставил столбы, на манер верстовых, что сохранились у дороги из Петербурга в Царское Село, а люди написали на них цифры, сами по себе не означающие ничего, если не учесть место или время, когда ты делал шаг.

Всякий вдох мы минуем очередную временну́ю версту.

Кого-то достойного потеряли, кого-то доброго встретили. Уцелели. Не утратили лица. Спасибо. А если малость добавили небесполезного к тому, что сочинили и сработали прежние, – и вовсе неплохо.

Сетования на времена и время бессмысленны, ибо отсчитываешь его ты сам. В тебе тикает. В тебе бор, и свет, и река, и ненаписанное письмо, и несотканный холст, и несрубленная изба. И твои друзья, и слезы по утратившим возможность плакать – всё в тебе.

Мешает этот воздух – надыши другой. Не нравятся эти люди – наплоди славных. Механизмы барахлят – запряги лошадь, нет лошади – сам впрягись. Весело тащи возок. Возьми необходимое и хорошее – тяжело не будет.

Или вот что: распредели по карманам – и налегке.

Тот, кто истинно в дороге, да будет согрет и накормлен теми, кто истинно на дороге.

Встретишь! Только иди: вон там Дант сошел с круга и бредет в поисках тебя, здесь Григорий Сковорода с котомкой легкой мудрости, в которой ты так нуждаешься, а это Ганди, по нашему-то снегу босой, одной скатертью укутанный и ласковый. Для тебя бредут по времени Путеводители… Присоединяйся.

И горный сван со снегоступами – тоже для тебя. Можно и за ним.

Двигайся к цели. Не достигай ее. Хотя бы еще год. Хотя бы один день.

Content

Юрий Рост
Рэгтайм. Том первый

Рэгтайм 1 В роли прохожего

В роли прохожего

Рядовой войны Алексей Богданов

Баба Уля и баба Дарья

Байничек

Дядя Гриша

Арсеньев

Уланова

Смоктуновский

Лосев

Юрский. Трио

Боннэр

Герман

Боровский

Лихачев

Катя Голубева – знаменитая неизвестная актриса

Мравинский

Песня про охотника (С комментариями)

Ковалев. Человек имеет право

Герасимовы

Сарьян

Браты

Самостоятельный философ Селиванов

Гаспаров

Неёлова и Раневская

Ах, Белла!

Амаркорд (Я вспоминаю)

Список участника

В каком-то смысле Бетховен

Фонтан «Источник Молитвы»

Сон Тонино Гуэрры

Родом из Сантарканджело

Градиска жила здесь

Президент реки Мареккья

Восемьдесят восемь

Сад забытых фруктов

«Джиро ди Италия»

Ключ для Далай-ламы

Поездка в Италию

Последнее путешествие Тонино (Хроника хороших похорон)

Сантарканджело

Какой был день рождения неделю назад (пересказ Лоры)

На площади

Пеннабилли

Воскресенье 24 марта

Чао, Тонино

Паола Волкова

Барабанщик Тарасов

Одинокое дерево – Миша

Битов

Илиа II

Жутовский (Боба)

Виноградов

Капица

Картье-Брессон

Алиса в зазеркалье

Учитель Карякин

Михаил Козаков

Крайнев и мама

Крещенный Крестами Степаныч

Посещение Канчели

Шевчук

Без Егора

Ангел с тяжелыми крыльями

Тезисы

Мир: Живопись Натальи Нестеровой

Дом: Общие слова о любви

Мастерская: Оптимизм в нашей ситуации – это истерика

Чубчик

Ширвиндт и молоко

Хамдамов Рустам

Тамада

Фазиль

То, чего нет

Свет моих очей

Рэгтайм 2 Жизнь со звоном

Жизнь со звоном

Андреич и Дуся

Одинокий борец с земным тяготением

Боречка

Порог сердца

Мария и Федор

Свадьба под Чернобылем

Булат

Приключение Горелова Сценарий жизни

Время Кин-дза-дзы Сценарий фильма о Георгии Данелии

Серебряная муха (Chamaemyidae)

Пречистенский антик

Планетянин Чечельницкий

Сергей Купреев

Мишико / Dead man blues

Время и Отар

Почему ты так вежлив со мной

Исправленному верить

Отец Павел

Некоторые истории, рассказанные Павлом Александровичем Груздевым – архимандритом

Сахаров. Гражданин академик

Сахаров. Вертолет

Сахаров. Притча о сантехниках

Сахаров. Подпись к старой фотографии

Путь