Юрий Рост

Рэгтайм

Том второй

© Рост Ю.М., 2016

© Трофимов Б.В., дизайн, 2016

© ООО «Бослен», издание на русском языке, оформление, 2016

С годами мы находим все больше обаяния в прошлом, освещая темноту его светом былой любви и молодости. А может, это обаяние и вправду существовало, иначе зачем нас так тянет оглянуться?

Юрий Рост. «РЕТРО»

Рэгтайм 3

Монгольфьер времени

Монгольфьер времени

– А на какой, примерно, высоте летают обычно ангелы? – спрашиваем мы с сынком Митей Муратовым, проплывая на воздушном шаре в районе Сергиева Посада.

С земли слышны лай собак и негромкие переговоры местных жителей по поводу того, что нам нечего, по-видимому, делать, вот мы и летаем.

Это правда, мы парим в тишине исключительно для радости.

Пилот монгольфьера Сергей Баженов, фыркнув горелкой, подпустил в баллон, напоминающий формой и цветом гигантское пасхальное яйцо, теплого воздуха, и шар, задумчиво преодолевая инерцию покоя, поднялся в легкие облака.

– Наверное, на такой вот и летают. Чтоб из рогатки не пальнули или, не дай бог, из дробовика.

В просвете показалась Троице-Сергиева лавра.

– Смотри! – закричали Муратов и Баженов. – Та́к ведь ее никто, кроме них, не видел.

Ангел по небу летает,

Над пространствами скользит,

Все за нами замечает,

Охраняет, поучает,

Строго пальчиком грозит…

Отпусти нас, добрый ангел,

И лети, куда летел.

Не следи за нами, ангел, —

У тебя довольно дел.

Дай покоя, славный ангел,

Образ жизни измени.

Не летай так много, ангел,

Лучше маме позвони.

Нет! Он все-таки летает

В платье белом и простом.

Тихо крыльями мотает,

Наблюдает, направляет,

Ничего не понимает —

Легче воздуха притом.

Легкий ветер нес шар вместе с облаками на север. В плетеной ивовой гондоле, окруженной белым мраком, пространство не чувствовалось. И время нечем было померить – фляжка давно опустела. Внезапно небо очистилось, и мы увидели под собой широкую мелкую реку и деревню с деревянной церковью под весело раскрашенными куполами. На околице стояли нарядно одетые женщины и дети.

Опустились.

– Что за праздник у вас, – спрашиваем?

– Так вы прилетели, вот мы и обрядились в старинное, у кого сохранилось. Чтоб лучше быть, – говорит бабушка в фартуке.

– Куда уж лучше, – распахивает руки Митя. – Вы замечательные! Мы вас сразу любим.

– Я же говорила, они теперь бригадами летают, – улыбнулась женщина в роскошной меховой шапке. – А вы всё, где крылья, да где крылья?

– Какой нынче год? – спрашиваем.

– У нас-то? Шестьдесят четвертый вроде, а у вас?

– У-у-у!

Мама в коммуналке

Мама не любила эту фотографию. Она долго была красавицей, моя мама, и ей всегда говорили, что она выглядит значительно моложе своих лет.

– Зачем ты меня так изуродовал? – Она была строга со мной.

Конечно, я мог бы сделать карточку получше, щелкни не одним, а несколькими выключателями, но я знал, что в коридоре на страже висят восемь счетчиков, и детский страх перед соседями не позволил мне осветить маму ярче. К тому же хотелось сделать фотографию в лучах наших собственных «сорока свечей».

Мы получили две комнаты в огромной, разгороженной фанерными щитами коммуналке сразу после войны. Вход в квартиру был с первого этажа, и отцу, который вернулся на костылях с фронта, не надо было мучиться с лестницами. Наверное, там не очень удобно жилось, но не скучно. Общий счетчик давал простор для выяснения отношений при оплате за электричество, и однажды во имя мира каждый жилец установил собственный счетчик, развесил частные лампочки, и все объединились:

бухгалтер из лагеря для военнопленных немцев, которые шили курточки с кокетками – «бобочки»;

актриса с пожилым мужем, увидевшая на гастролях у провинциальной гостиницы опухшего от голода сироту и усыновившая его;

семья скрипачей из кинотеатра «Комсомолец Украины» на Прорезной, которые без конца репетировали «Ехал цыган…» в крохотном пенале, примыкавшем к гигантской кухне, где на двух вечно занятых кастрюлями и выварками плитах кипели борщи и белье;

чета Миланских с умным мальчиком, который по просьбе родителей мог моментально сказать гостям, какой писатель (на букву «Г») написал «Мертвые души»;

теща директора театра, который в свободное от искусства время скупал часы и зажигалки на толкучке у Байковского кладбища;

лифтерша Федора Романовна, занимавшая антресоль над коридором, куда она, бесстрашно проклиная новую (с семнадцатого года) власть, по вечерам поднималась по стремянке из кухни;

слесарь-механик, бравший работу на дом и тревоживший соседей металлическим скрежетом, когда выпиливал шестерни величиной с паровозное колесо, жена его (в прошлом коллаборационистка), проводившая целые дни, лежа на подоконнике;

наконец, мой любимый сосед дядя Вася Цыганков, который честно отвоевал войну на «полуторках», «ЗИС-5», «студебекерах» и поэтому часто по утрам перед выездом на линию будил квартиру мелодией из фильма «Первая перчатка», наигрывая ее на малиновом аккордеоне «Вельтмайстер», и напевал: «Если хочешь быть здоров – похмеляйся. Похмеляйся, как встал…»

Теперь соседей нет, нет больше мамы, и от квартиры осталось лишь то, что вход на первом, а окна на втором этаже и до Крещатика – два шага.

Маялка

Однажды в Узбекистане я увидел девочку, игравшую в «маялку», или в «пушок», или в «люру», или… Кто постарше, может вспомнить сам – в разных местах ее называли по-разному, а играли одинаково.

Сколько лет прошло, как окончилась Вторая мировая война, а девочка все еще играет в игру послевоенных пацанов. Глядя на нее, я вытащил из прошлого слова, которые для девочки и ее сверстников уже ничего не означают, потому что сегодня лишены прежнего смысла.

Помните ровесников «маялки» – «пристенок» и «расшибалку» – игры парадных и подворотен, за которые из нашей, например, школы выгоняли? И запах битого кирпича и гари в развалинах во времена «казаков-разбойников»? И деревянные самолетики с вертящимися на бегу пропеллерами, которые выменивались на кусок хлеба у военнопленных немцев на стройках? (Мы, дети, первыми признавали в использованных фашизмом немцах людей.) А палочки артиллерийского пороха помните? И стреляные гильзы, которые мы находили на местах боев, и яичный порошок из американских подарков? А безбилетные нашествия на летние и зимние кинотеатры, чтобы, «проканав», в двадцатый раз посмотреть фильм Бориса Барнета «Подвиг разведчика»?

– Вы болван, Штюбинг! – орали мы вслух друг другу и про себя учителям, менявшимся в нашей школе на Прорезной улице в Киеве чаще, чем снижали цены на обойные гвозди и нежирную сельдь. Эти учителя, преподававшие физику, математику, химию, оставляли в наших стриженных под бокс головах лишь знания жизни…

И везде и всегда – «маялка». Огрызок свинца пришивали или прикручивали проволокой к кусочку меха, отрезанному от своей шапки или маминой горжетки (было такое послевоенное слово), и щечкой стопы подбрасывали вверх с утра до вечера.

После сорок пятого мы дорожили своим детским миром, может быть, понимая, что детской войны не бывает. И она преследует нас, уже взрослых, напоминая, где не ждешь, о том, что мы все еще живем после войны. Кажется, напрасно так часто мы пугаем детей минувшими их ужасами. Это наше прошлое. Дети не могут его связать со своей растущей жизнью. Не волнуйтесь, что память их не будет загружена. У них уже есть свои войны, по близости лишенные романтического ореола, свой запах пороха и битого кирпича.

…А девочка все подбивает «пушок» и подбивает.

Пушкина нет дома

Случалось, утром я просыпался от солнечных зайчиков, плясавших на потолке, от скрипа уключин, всплесков падающих в вялую воду весел. Я слышал команды рулевого, шелест пологих волн, раздвигаемых шлюпкой, одинокие шаги раннего прохожего, грохот порожних лотков, складываемых у булочной в еще теплые от раннего хлеба фургоны, и гаммы глухо за стеной…

Я жил на Мойке, в бывшем доме Дельвига напротив Пушкиных наискосок, и иногда, глядя на окна их квартиры, ждал с любопытством – вдруг растворятся? У себя в доме они могли бы видеть те же блики и слышать те же звуки, доживи они на Мойке хоть раз до лета.

Впрочем, это были лишь догадки, потому что в квартире на Мойке, 12 я тогда не бывал. Не раз днем приближался к дому, стоял перед аркой. И белой ночью, проплыв по Фонтанке и Мойке, привязывали мы с друзьями взятую напрокат у Аничкова моста лодку к кольцу набережной и шли во двор (в те времена всегда открытый), садились на белую скамью и, глядя в три бессветных окна кабинета, скромно выпивали за Пушкина. Каждый за своего.

Переступить порог я не считал себя вправе. Что-то мешало мне войти в чужой дом без приглашения. Просто так. Какая-то вороватость предполагается в посещении (особенно первом, когда ты себя не можешь уговорить представиться знакомцем – я у вас бывал) места, не предназначенного для стороннего (безразличного либо заинтересованного – неважно) взгляда.

Ну разумеется, это музей. И в нем экспозиция. Но это и квартира, и в ней реальные вещи, которые принадлежат Александру Сергеевичу и семье.

Чувство неловкости преодоления порога знакомо не одному мне. И если случалось счастье быть представленным Месту кем-нибудь из достойных друзей Пушкина (деликатным и знающим), то происходило Знакомство, а затем и привыкание, которое впоследствии болезненным образом отзывалось на любое научное приближение экспозиции к исторической правде. Зачем мне второй раз преодолевать порог? Обновляясь, квартира теряла друзей дома. Переставала быть «настоящей».

Быть может, для тех, кто войдет в нее впервые, она обретет это свойство. Дай бог. Мне же не нужна информация о нем.

Все, что Александр Сергеевич считал нужным сообщить о себе, он сообщил в стихах и прозе. Зачем же мы читали написанное не нам, вплоть до долговой книги, и смотрели на то, что составляло его частную жизнь?

Ах да, чтобы глубже постичь. Но вороватость все же присутствует, не так ли: любопытно, что внутри.

И вот однажды без предварительных замыслов и планов, неожиданно для себя свернул я в подворотню и в дверь налево и по крутым ступенькам пошел вниз, пригибая голову, и дальше под сводчатым потолком, мимо вежливого гардеробщика и приветливой кассирши к двери с надписью «хранитель» и, постояв секунду, ступил за порог.

За канцелярским письменным столом, обвязанная платком вокруг поясницы, сидела обаятельная и приветливая женщина – Нина Ивановна Попова, тогда хранитель музея и, как быстро и счастливо оказалось, тот самый достойный друг Пушкина, с которым уместно появиться в доме.

Это я знаю сейчас (уже много лет). А тогда я вошел, сел на стул и стал рассказывать, а не оправдываться вовсе, почему я долго не решался ступить за священный порог.

Мы говорили долго, а потом Попова сказала:

– Что мы здесь сидим? Пойдемте наверх.

И мы пошли.

У меня не было возможности раньше общаться с современниками Пушкина. Что там, и со своими современниками не всегда найдешь возможность поговорить. А тут… В разговоре мы шли, шли: по буфетной, по столовой, по гостиной, по булыжной Сенатской площади, по невскому льду, мы скользили по паркетным полам дворцов и летели на перекладных от станции к станции, мы пили жженку, путались в долгах, мы бродили по Летнему саду («…Летний сад – мой огород»), стояли, опершись о гранит, у Кокушкина моста, бродили по Коломне, по Фонтанке, по Екатерининскому каналу, мы шли к Мойке и в октябре 1836 года были там (здесь) и уже миновали спальню, неудобную, перегороженную когда-то ширмой, и детскую… Мы спешили, но опоздали. Как все. И остановились на пороге кабинета 10 февраля 1837 года. Часы на камине показывали 14 часов 45 минут… Беда.

Потом, возвращаясь в мыслях к этому первому посещению, я думал, как ей повезло с выбором.

– Нет, я не выбирала, все произошло само собой.

После университета, работая экскурсоводом в городском бюро путешествий, привезла она однажды группу на Мойку, 12 и только начала рассказ, как стало ясно – это любовь. Все было столь очевидно, что Попову немедленно пригласили в музей. Она согласилась не только потому, что музейная работа давала возможность оживлять ситуации, лишь обозначенные историей, но потому, что она давала возможность видеться…

– Он в творчестве своем ушел далеко за грань, – говорила Нина Ивановна тогда, в первое наше знакомство, – а в человеческом смысле он остался на земле, со своими невзгодами, несчастьями. Опыт каждого человека присутствует в нем. Он не зачеркнул ни юношеской восторженности, ни права на ошибку. Наверное, поэтому он доступен каждому…

Потом она говорила, что квартира на Мойке дорога ей и тем, что люди ищут здесь объяснение его жизни и смерти.

– И вы ищете?

– Александр Тургенев, – отвечала Попова, – вошел в дом, когда дьячок читал псалтырь. Он вошел на словах «правду свою не смог скрыть в сердце своем». Может быть, это и есть объяснение. Он жил по своей правде и умер, защищая то, что считал своей правдой… Но можно еще искать.

Мы стояли над витриной, где лежал медальон с пушкинским локоном.

– Он был во всем неоднозначен, даже в масти. Одни видели его блондином, другие – рыжеватым, третьи – брюнетом.

– А на самом деле?

– Когда локон лежит на ладони, виден переход от ярко-рыжего к черному. – Она задумалась, вспоминая. – Я не чувствовала священного трепета, только удивление – волосы живые… И видишь – был!

Нина Ивановна подошла к письменному столу Александра Сергеевича и в чернильном приборе с арапчонком, подаренном Павлом Воиновичем Нащокиным, зажгла две тонкие, почти невидимые уже из подсвечников восковые свечи. Они скоро догорели и погасли сами по себе.

Надо купить свечи, подумал я, пока Пушкина нет дома.

…Спустя год, летом, был еще один визит на Неву. Выйдя утром из поезда на Невский проспект, мы с другом пошли в сторону Адмиралтейства и, не дойдя до Зеленого моста, поворотили на Мойку. Нина Ивановна Попова, на счастье, была в музее. Проведя два часа в Квартире Пушкина, мы больше никуда уже не ходили, потому что хотели не разрушить случайным общением или пейзажем мир пушкинского Петербурга, а, наоборот, сохранить ясное ощущение необходимости жить светло, чисто и доверительно.

…Теперь я, вспоминая тот разговор, представляю себе день, который хотел бы прожить в Петербурге с Ниной Ивановной Поповой.

Вероятно, это был бы зимний день или день на рассвете весны… Промозглый и ветреный… Мы бы встретились с Поповой у Зимнего (если бы она была свободна где-то около пяти) и долго и тщетно пытались бы поймать такси, отличающееся в Питере какой-то особенной увертливостью от пассажиров.

Но вот мы едем… Конечно, можно сказать: на Черную речку, к месту дуэли, но страшно – вдруг он не очень знает, и мы говорим, охраняя поэта: «Комендантский аэродром». Не знаю, почему секунданты Данзас с д’Аршиаком тогда выбрали такое неприветливое место, или это мы окрасили его своим чувством? Там никогда и раньше не было уютно, а теперь, когда к мокрым, промерзлым деревьям с одной стороны подступили промышленно построенные монотонные ряды жилых домов, с другой – молчаливый забор, а с третьей – рычащая дорога с разъезженным грязным снегом, ощущение запустения почему-то поселяется в вас.

Гранитный и весьма официальный обелиск, воздвигнутый на месте трагедии в год ее столетия, больше напоминает о времени, когда сей памятник был поставлен, чем о том дне, из-за которого он стоит. Сердце просит впечатлений для сострадания, оно ищет спасительной зацепки для самообмана: вдруг не здесь, вдруг успели друзья, вдруг не он – и бесконечные «если бы» роятся в голове. И уж если нет, невозможно, то хочется увидеть эту землю, как он видел ее в последний раз… Мне не нужна географическая точка – «здесь» (вовсе, кстати, не точная), мне ничего не говорят заурядные парковые дорожки, скамейки, каменный столб, дома, заборы, склады (что ли) вокруг. Мне больно смотреть на дуэль со стороны, с трибун… Как хотелось бы стать вместо него, я закончил Институт физкультуры, у меня крепкая рука, да и тренировался я много раз, прицеливаясь из «лазарино», который, по словам моего друга Танасийчука, знатока оружия тех времен, не хуже «лепажа».

…Но сегодня это место такое, как есть, и поэтому мы с Ниной Ивановной идем прочь от дороги вглубь, и она говорит:

– Никто не знает в точности, где была дуэль. Он упал у берез, по-видимому, потому что Данзас отломил кусок коры у того места. Был большой снег, и едва ли они ушли далеко от дороги. Утрамбовали площадку. Десятого февраля в половине пятого солнце было бы так низко, как теперь в половине шестого. И хотя было пасмурно, они расположились, видимо, чтобы свет падал сбоку. Один северней другого на двадцать шагов. Когда раздался выстрел, между ними было пятнадцать.

Мы с Ниной Ивановной нашли бы березы (там их немного, и, верно, они другие) и разошлись на двадцать шагов…

Двадцать шагов – это очень мало и очень грустно. Мы постояли бы несколько минут и стали сходиться.

– Место святое, – сказала бы Нина Ивановна, – а сюда даже экскурсии не водят. Оно не населено отчего-то духом пушкинской трагедии… Может быть, сюда надо привести ландшафтных архитекторов, скульпторов… Это очень ведь дорогой русскому человеку кусочек земли, он должен тревожить мысль и сердце…

Попова медленно пошла бы к дороге, а я остался ненадолго, чтобы попробовать увидеть эту землю так, как видел ее смертельно раненный Пушкин. Чтобы снять землю у Черной речки с высоты умирающего человека. Так, наверное…

Поскольку мы фантазируем, предположим, что такси нас дождалось и шофер, молодой парень, спросил:

– Куда теперь?

– Теперь на Мойку.

– Ну да, конечно…

Там еще бродили бы посетители. Музей работает до семи вечера, да и после семи во двор дома Волконских, где Пушкины снимали первый этаж, приходят люди постоять под окнами кабинета… Три окна: четвертое, пятое и шестое от арки входа – окна Александра Сергеевича.

А мы с Ниной Ивановной в придуманный мной день сняли бы пальто у нее в кабинете и вслед за последней группой поднялись в квартиру… Там тихо… Мы прошли бы по комнатам, и она что-то вспомнила бы, о чем раньше не говорила, подошла бы к окну и, пока смотрительницы закрывали ставни, сказала:

– Сейчас такой же вид, как тогда. Снег, лед, решетка набережной… Знаете, ведь у Пушкиных было одиннадцать комнат, но я не уверена, что надо их все восстановить. Человек должен пройти по квартире, не перегружая себя ненужной информацией. Он должен войти в пушкинский кабинет, впитав атмосферу дома, а не подробности его быта, которые к тому же и восстановить невозможно. Мне бы хотелось, чтобы в доме поселились звуки. Может быть, музыка? Александрина брала уроки и, вероятно, часто упражнялась.

Она подошла к прямострунному пианино, открыла крышку, засветила свечи, потому что ставни уже закрыли, а свет не зажгли, и заиграла вальс Грибоедова…

– Оставьте меня здесь на ночь, – попросил бы я. – Мне хочется послушать, как звучит этот дом ночью, когда никого нет, как он живет… Я буду охранять его. Пусть одну ночь.

– Это невозможно, – сказала бы Нина Ивановна, даже в выдуманном мной вечере, и улыбнулась бы своей замечательной улыбкой, а в гостиной все еще звучал бы отзвук аккорда…

Но чего только не достигаем мы в фантазиях своих!.. Как мы красноречивы и обаятельны, как уверенно решаем мы проблемы свои и чужие… Давайте, читатель, забудем, что строгая милиция опутала ночную квартиру хитроумной сигнализацией, что все двери закрыты на замки, а ключи на пульте у милого и бдительного милиционера Тани. Забудем это.

Пусть Нина Ивановна уже дома, ключи от музея на месте, сигнализация начеку, а я – в квартире… «Как будто», как говорят дети. И как будто уже восемь вечера… или без пяти девять. Темно, потому что электричество выключено, да и не было его – электричества – тогда. Сквозь ставни пробивается свет уличных фонарей, но, потратив на свои усилия слишком много энергии, он едва достигает круглого стола в гостиной, за которым я сижу не двигаясь.

В темноте тишина оглушает, и стук собственного сердца с тревогой воспринимаешь как чью-то нервную поступь. Потом к ним примешиваются торопливые шаги каминных часов рядом со мной, размеренный ход больших деревянных на полу в столовой, за которыми едва поспевают бронзовые… Я сижу под портретом Пушкина (копия с Кипренского) и слушаю. Шаги заполняют дом. Кто-то идет и идет, не удаляясь и не приближаясь. Это время. Оно живет в этой квартире (впрочем, как и в любой другой). Я встаю из-за стола, сквозь анфиладу пытаясь попасть с ним в ногу, но в темноте страшновато. К тому же я опасаюсь неловкостью своей нарушить порядок, заведенный в доме. У меня нет права участвовать, я всего лишь гость, свидетель, понятой этой ночи. Мне надо убедиться самому, что этот дом живой, и вот я шагаю, не удаляясь и не приближаясь и даже не вставая из кресла.

О чем я думал, что грезилось? Появился ли хозяин? Нет. Его и ночью не было. И не было видений, и мысли все более простые, шепотом внутри: был точно. Здесь. Вот: очень близко был. Сколько времени я сижу? Ветер воет в камине за тканым экраном. Узкая полоска света падает на портрет Натальи Николаевны. У нее асимметричное лицо, левая сторона его у́же и добрее. Александр Сергеевич на акварельном портрете смотрит в сторону детской, где висит его последний прижизненный портрет, а под ним, в стеклянном ящике – простреленный его жилет. Андрей Битов написал:

Сюртук мальчика

С модной вытачкой,

Тоньше пальчика

В фалде дырочка.

В эту дырочку

Мы глядим на свет —

Нам на выручку

Кто идет иль нет?

Жил один Сверчок…

Господи, прости!

Наступил молчок

На всея Руси.

Помню, как во время дневного посещения квартиры Попова, рассказывая о белых нитках, которыми сшит был левый бок жилета, разрезанного, видимо, чтобы легче было снять, не потревожив раненого, развела руки, словно тронула за оба плеча кого-то невидимого мне, и опустила, спохватившись: быть может, она имеет право на этот жест, поскольку не просто действительно знает, каким он был, живя среди его вещей, но любит и очень хочет понять.

Он очень близко подпускает нас к себе, мы не чувствуем дистанции времени, и возможность трактовать себя он оставляет бесконечную. И настроение, и мысли наши понятны были (это «были» хочется зачеркнуть) ему. Так много людей вмешивались в его жизнь, что это дает ему право теперь вмешиваться в нашу. Так говорила Попова.

Откуда она знает про то, как он жил, почему я ей верю?..

Она сидела на стуле и смотрела в окно. Последний прижизненный портрет работы Линева висел на пустой стене. Один.

– Я силюсь представить его, понять хоть что-то в его жизни, – говорит Попова, отвергая мои слова о ее правах на Пушкина, – и чувствую, что не могу.

Оставив их в детской вдвоем, я вышел в кабинет. Кстати, она тоже часто выходит из комнаты, когда чувствует, что гостю и хозяину не нужен посредник, хотя любит наблюдать людей на Мойке, уверенная, что они проявляют себя здесь как нельзя лучше. Тут действительно трудно выдать себя за другого. И если один известный поэт, задержавшись в кабинете, прилег на диван, где умер Пушкин, и не умер сам после этого, значит, это очень здоровый и современный поэт, несмотря на некоторый туман, которым себя окутывал. И романтический режиссер, шепотом (потому что кабинет – храм, святыня) сказавший жене: «За этим бюро Пушкин работал лежа, очень удобно, срисуй, и надо заказать такое же», – тоже очень здоров. (К тому же он, вероятно, любит работать, как Пушкин, валяясь до трех, иной раз, часов дня…)

– Хотите пройтись по кабинету с его тростью?

Я смотрю на Нину Ивановну с подозрением. Она смеется – тут грань едва видна. Примерить на себя пушкинский жилет – одно, а всего себя примерить к нему – иное…

– Ну что, хотите пройтись?

Я близорук и из опасения не рассмотреть грань отказываюсь от прогулки. Впрочем, кажется, трость мне и не дали бы, потому что, показывая, Попова не выпускает ее из рук.

Это была живая вещь. Вернее, со следами пушкинской жизни. Такую вещь нарочно не сделаешь. «Земляной» ее конец был «стоптан» в одну сторону – то ли он приволакивал трость при ходьбе, то ли опирался, словно на посох.

– Это его книги? – спрашивал я.

– Нет. На тысячу томов меньше. Видите – дверь в гостиную заставлена книжными полками.

Вижу. Даже дверь вижу и кушетку, приставленную Пушкиной к этой двери в трагические февральские дни, потому что я сижу в фантазиях своих в синей гостиной в тишине и темноте… За окном слышны одинокие шаги прохожего, дальний гром порожних лотков, складываемых у булочной в теплые хлебные ящики, и гаммы – глухо…

И вдруг какой-то добрый злоумышленник, пробравшись незаметно в новый Эрмитаж, обрезал люстру над парадной лестницей, и весь хрустальный хлам запрыгал вниз по мраморным ступеням к ногам атлантов и дальше по Миллионной к Мойке, на которой, сталкиваясь с готическими ледяными дворцами и звеня, кружились прозрачные ладожские льдины. Смешавшись, лед с хрусталем осыпался у окон квартиры и с тихим шелестом ушел ко дну… Это играли полночь часы в столовой. Потом двенадцать деловых ударов, и в наступившей тишине я неожиданно услышал:

Люблю зимы твоей жестокой

Недвижный воздух и мороз,

Бег санок вдоль Невы широкой, —

Девичьи лица ярче роз…

Под окнами стояли мои друзья Алла и Толя Корчагины. Вернее, стояли бы, если все это было бы правдой, я уверен.

Они постояли бы и тактично ушли, а я не посмел себя обнаружить и, когда затихли голоса, выстроенные в ритм пушкинских стихов, зажег свечи в шандале на столе. Колесо тени от абажура медленно покатилось по потолку. Ночь пошла на убыль.

Я сидел у стола и думал: надо написать о любви. Как Нина Ивановна любит его, как он заполнил всю ее жизнь, как он научил ее чувствовать («До встречи с ним я была синим чулком»), о том, что у нее был муж-писатель, что ей постоянно надо было переключаться… И не забыть бы, кстати, что Наталья Николаевна пыталась переписывать начисто рукописи Пушкина, да не нашла в этом радости.

Потом я вспомнил, что какой-то негодяй, приехав из-за рубежа в отпуск на родину, пытался украсть гравюру на кости из музея и что его друзья оказались влиятельнее, чем друзья Пушкина (увы), и вместо наказания он вновь уехал представлять нашу торговлю – в Италию, кажется…

Я думал о том, что друзья Александра Сергеевича все же сильны и благодарны, что они обязательно отремонтируют ему дом, замостят двор и купят лошадей в конюшню. Почему он не должен иметь своего выезда?..

И откуда эта музыка? Гаммы? Вальсы?.. Клавиши прямострунного пианино нажимаются сами, молоточки ударяют куда надо и извлекают точный, щемящий звук… Были такие музыкальные автоматы. Но такого нет в квартире, только в планах (после ремонта)… Сами клавиши нажимаются. Впрочем, и Пушкина тоже нет. Но клавиши нашей души нажимаются сами…

Я очнулся от звука, который мог разбудить этот дом и тогда. Дворник под окнами соскребал с тротуара снег. Который теперь час, день, век? Это и был итог ночи – объединение времени методом потери его. (Или в нем?)

Не знаю, кто открыл бы квартиру и выпустил меня на улицу, может быть, я вышел бы сам, слившись с группой посетителей, но часов в десять или одиннадцать я ступил бы на набережную. Там был бы день!

Ночью шел снег, а теперь – солнце, сосульки на решетках мостов, вода в следах… Я пошел бы по Мойке пешком в Коломну, во мне звучал бы неясный аккорд прямострунного пианино, вокруг было бы стереоскопически ясно, и предметы, люди, поступки после нереальной ночи были бы полны смысла и добра.

У Крюкова канала я сообразил бы, что свечи в чернильном приборе с арапчонком догорали и надо купить новые. Я купил бы их в Никольском соборе по полтора рубля за штуку и пошел бы к выходу. В сумерках собора я увидел бы огромного черного кота, который лежал на батарее, свесив лапу в белой перчатке до локтя (видимо, вернувшись с бала, не успел снять). Шагнув из полутьмы в свет, я едва успел поймать глазом улетающую в небо Никольскую колокольню великого зодчего Саввы Чевакинского. В ясном небе ее было видно долго…

А все-таки жаль, что Пушкина не было дома! Потом ненадолго усомнился, зачем ему моя компания, но тут же нагло и весело подумал: «А вдруг!»

Мы подружились с Поповой на долгие годы и дружим по сей день, хотя в Фонтанном доме, где она нынче возглавляет музей Ахматовой, бываю не часто. Я полюбил Нину Ивановну вовсе не для того, чтобы наилучшим образом быть представленным Александру Сергеевичу… Скорее, я потянулся к живому Пушкину, чтобы время от времени иметь счастье слушать ее рассказы об отсутствующем друге.

А тогда я вернулся бы на Мойку днем и увидел Нину Ивановну. Она почувствовала бы, что было прожито за день и ночь, и спросила бы:

– Ну что, узнали ли вы больше о Пушкине?

– Нет, – ответил бы я. – Но благодаря вам я понял, что без него скучно жить.

Рыжие

Даже на черно-белой фотографии видно, что эти четверо братьев совершенно рыжие.

Такая удача. Клички и любовно-ироническое отношение им обеспечены на всю жизнь, и теперь можно не думать о системе поведения. Они обречены выпадать из общего ряда.

Рыжий – не столько обилие веснушек и пожар на голове, сколько мировоззрение и образ жизни: лукавая простодушность, скрывающая терпящий насмешки ум, снисходительность к глупости, театральность и естественность. Блистательный питерский клоун Леонид Лейкин пересказал мне слова итальянского коверного: «В хорошем “рыжем” живут два человека. Первый постоянно думает о втором, а второй не подозревает о существовании первого».

Хитрость рыжего не приносит выгоды самому герою, она видима всеми и безопасна для окружающих. Быстрое прощение – свидетельство отсутствия злопамятства, но не отсутствия боли. Обид рыжий не копит, постоянно попадает в якобы глупые ситуации, из которых по ленивой изобретательности выходит с честью, не победив никого.

Этот гороскоп, как, впрочем, любой, совершенно неточен, поскольку касается лишь талантливых «рыжих», то есть рыжих чистого жанра. Белая кожа и огненный цвет волос не дают права на ношение этого высокого звания, хотя по первости могут ввести в заблуждение. Распахиваешь объятия: «Здравствуй, брат!» – а из-под белесых ресниц холодный, самоуверенный взгляд, полный невыносимого достоинства. Нет, милейший, какой же ты рыжий – ты совершенно черный. Ты жаждешь исключительности, а истинно рыжий такой же, как все, только другой.

Эти четверо вырастут и станут разными, но, может быть, кому-нибудь из них повезет, как однажды повезло мне, когда серьезный человек, вернувшись из заграничной командировки, сообщил бывшему моему главному редактору:

– Все вели себя солидно, а ваш – как рыжий клоун.

Я храню эту оценку как самую дорогую, хотя и несколько завышенную.

Теперь к героям фотографии…

Вперед, ребята!

Вас ждут великие дела. Но… не забывайте о жанре. Он рождает братство.

С днем рождения. Вообще.

Маня

Маня покосила траву, вошла в избу и спросила:

– Самовар кипел?

– Кипел, баба Маня.

– В Москве как с дровами?

– Нет дров в Москве. Там паровое отопление и газ.

– А самовар как ставить? Одними газетами не согреешь. Или вы чай там не пьете?

– Пьем. Чайник поставишь на плиту, или электрический включить можно.

– И правительство так?

– Наверное.

– По-новому, значит. А детей как делаете? Тоже чего-нибудь включаете или как раньше?

– Как раньше.

– Значит, наука еще не дошла, чтоб без мужика. Слабая пока еще наука, слава тебе господи. У тебя парницёк или девка?

– Парень, хотя я девочку хотел.

– Так ведь не руками складёшь. – Маня поставила на чистенькую деревянную столешницу три чашки с блюдцами и выглянула на дорогу. – Вот и мой партиец пиздяной идет. Сейчас познакомишься. Он видишь что удумал: в коммунисты записался, чтобы зубы новые вставить. Им в районе без очереди зубы справляют. А я-то осталась беспартийная… – Она залилась безззубым смехом. – Иван, – закричала баба в окно, вытирая слезы, – у нас гость. Журналист Юрка из Москвы… Сейчас я ему подам! – Она подмигнула мне, метнулась к печке за занавеску и оттуда в сени.

Через минуту, сверкая ослепительными зубами и повязанный платком на манер пирата, вошел муж бабы Мани Иван Павлович.

– Ну, – сказал он медленно и членораздельно, – как там благосостояние? Крепчает?

– Крепчает! – Я во весь рот улыбнулся, пожимая ему руку.

Павлович посмотрел на меня пристально и спросил:

– Партиец?

– Нет, свои.

– Ну, значит, мы познакомились… Тогда я пойду сниму зубы, а то жмут, как тесные сапоги.

Он скрылся за занавеской и скоро появился счастливый:

– По такому поводу…

Я полез в рюкзак. Маня, метнув лукавый взгляд, поставила на стол соленые грузди и картошку.

– Говорила ему: не ходи, обманут. Теперь гляди – без зубов, а все равно в партии.

Павлович махнул рукой и стал разливать.

Баобаб

Что остается от детства? Длинный день, долгое лето, бесконечная жизнь впереди и краткая внезапная мысль, рождающая оторопь и обиду: неужели кто-то будет гонять в футбол под окном, строить шалаш из декораций в театральном дворе, лежать на нагретом солнцем песке в невидимом стоячем облаке запахов полыни и скошенной травы, а меня не будет?

О, как мы любим лицемерить

И забываем без труда

То, что мы в детстве ближе к смерти,

Чем в наши зрелые года.

Ты, маленький и резвый, бежишь мимо ползущего времени и все успеваешь. Как хорошо, как весело любое занятие. Как радостно всё учит тебя. Хоть молотьба овса, хоть школа. Как занимательны друзья, как много обретений, узнаваний, открытий. Разочарования легки и выносимы.

Влюбленности – до холода в животе. Впрочем, это уже юность, или молодость, и время разгоняется помаленьку.

Взрослеем. Движения твои затормаживаются. Начинается период усилий и потерь.

Еще обиду тянет с блюдца

Невыспавшееся дитя,

А мне уж не на кого дуться

И я один на всех путях.

Ну, не совсем один. Просто поиск ленив, а время споро, и уносит тех, кто привязан не крепко. Перебери узы. Еще многое есть, хотя глаз обрел несвойственное – видеть не то, что снаружи, а то, что внутри. Откуда во мне Мадагаскар? И это одинокое дерево? Ах ты, милый! Это знак? Нет-нет, это баобаб. Какой толстый гладкий ствол, какая веселая панковская прическа на макушке, сколько влаги он накопил. (Вода – жизнь!)

То-то.

Но не хочу уснуть, как рыба,

В глубоком обмороке вод,

И дорог мне свободный выбор

Моих страданий и забот.

Осип Эмильевич понимал.

Важно, что это не бывает, а есть.

Утраченные негативы похорон Высоцкого

Фотопленка – таинственная вещь. Она живет своей жизнью. Зачинаясь в темной утробе фотоаппарата, негативы ждут рождения. Недоношенные при проявке – они прозрачны и слабы, переношенные – контрастны, жестки и лишены подробностей. Нормально рожденный негатив – весел и здоров, какое бы печальное событие ни отражал. В нем все звенит от гордости, что запомнил бывшее с бриллиантовой чистотой и честностью. Его можно сразу напечатать и тем потешить глаз напоминанием недавно виденной картины, можно отложить на потом, чтобы никогда об этой картине не вспоминать, а можно спустя годы сунуть руку в ворох времени, чтобы вытащить из него перфорированную ленту чужой и своей судьбы и ужаснуться, как давно ты живешь и как скоро.

Негативы прощания страны с Владимиром Высоцким были пристойного качества. В основном они отражали то, что происходило в Театре на Таганке, вокруг него, и мое собственное растерянное потрясение. Иногда я забывал менять экспозицию, отчего кадр то засвечивался, то, наоборот, уходил в траурную черноту. Но в основном изображения были отчетливыми и ясными, как видимая часть жизни тех, кому они были посвящены.

Теперь их нет. Никого.

Я встречал негативы Высоцкого, перебирая другие жизни, а к случаю не нашел. Так бывает. Список потерь растет, наводя на мысль о том, что кто-то дает тебе знак: память о жизни своей, о друзьях своих, о дорогих тебе людях и встречах, о высоких и трагических моментах, свидетелем которых ты был, о любви своей, об утратах своих – в себе же и храни. Не освобождайся от прожитого одним лишь коллекционированием фотокарточек или собиранием архива, тем более что никому, кроме тебя, в нем не разобраться, да и не нужен он, кроме тебя, никому.

Почти.

Впрочем, все рассуждения – может быть, лишь оправдание бессистемной жизни негативов, в точности копирующей твою собственную.

Хотите перечень фотографических утрат?

Первая (всеобщая) легальная съемка Андрея Дмитриевича Сахарова в конце февраля 1970 года. Помню не только кабинет в «Комсомольской правде», где тогда работал, но ящик и конверт, в котором лежали негативы. После высылки Сахарова в Горький мой друг Ярослав Голованов, знаменитый к тому времени журналист, сказал:

– Ты бы спрятал куда-нибудь сахаровские негативы. Потом не найдешь и будешь жалеть.

Вот я и жалею. Хотя спрятал. Мы открыли ящик и не нашли в нем конверта. Он исчез. Голованов мгновенно (хоть и не навсегда) потерял ко мне интерес и вышел из комнаты, что означало крайнюю степень осуждения.

Сохранилась одна фотография у меня, другую мы с Еленой Георгиевной Боннэр нашли после смерти в личных бумагах Андрея Дмитриевича. Довольно потрепанную. Оказалось, что именно эту карточку Сахаров, ухаживая за Боннэр, подарил ей, чтобы была.

Вторая – мистический побег всей многолетней съемки квартиры Пушкина. И среди них неповторимые (впрочем, каждый кадр неповторим) негативы, сделанные во время моего одинокого пребывания мартовской ночью на Мойке, 12. Может, исчезли они потому, что, сговорившись о ночном визите с хранителями, я не спросил согласия хозяина. Но ведь я не заходил ни в кабинет, ни в детскую, коротая ночь при свечах в гостиной. Отпечатки, впрочем, остались (видимо, за проявленный такт) и даже послужили основой для выставки «Пушкина нет дома…». А негативов нет.

Третья – отснятые пленки трагедии на Мюнхенской Олимпиаде напротив дома, захваченного арабскими террористами, за невозможностью напечатать в газете советского периода были вовсе скручены в рулон, который по истечении времени найти не удалось.

Смерть Высоцкого тоже произошла во время Олимпийских игр. В Москве. Эти игры не были полноценными из-за бойкота по поводу вторжения СССР в Афганистан. Помпезность и показуха парализовали город. Надо было показать торжество и возможности строя, а тут вдруг умер Высоцкий. Народная трагедия. Не было ни одного дома, где не звучали бы его песни. Он был любим и понятен. Беззащитный защитник. Актер, певец, поэт, любовник. Друг всем, страдающий от одиночества и от отсутствия его.

Кадр первый. Он тянется по Радищевской улице от ее устья, от Котельников, до театра и состоит из тихой, бесконечной и организованной очереди по-летнему одетых людей. Они молчат, и лица их печальны. Цветы они будут складывать на сцене у гроба, молча выходить из зала и не уходить, а накапливаться на Таганской площади и по обеим сторонам Садового кольца, чтобы проводить его в последний путь.

Ближе к театру скорбную широкую очередь обожмут ограждением, у которого с неоправданной частотой стоят воткнутые в мягкий асфальт милиционеры. У церкви – штабной автобус с рациями и громкоговорителями, наполненный офицерами и самим начальником ГУВД генералом Трушиным.

День ясный, солнечный. Легкие облака плывут по небу. Не помню куда.

Кадр второй. Сумрачный. На сцене – гора цветов, на заднике – портрет Владимира Семеновича. У гроба – артисты театра, друзья театра, родные Высоцкого, сыновья, Любимов, Влади… Плачущий Всеволод Абдулов – близкий, нет не так, просто друг. Он прижался лбом к сложенным на груди рукам и не может отойти.

Люди идут, глядя на Высоцкого, не отвлекаясь на знакомые по фильмам и спектаклям лица. Эти лица – мертвая декорация, не имеющая отношения к их личному горю.

Они идут – молодые, старые, женщины, мужчины. Разные, равно любящие этого невысокого, мощного, потерянного ими человека. Они уходят в солнечный свет продолжать любить его голос. Дальше они безгласны. Им кажется, что больше некого хоронить, хотя это не так!

Они еще придут во Дворец молодежи прощаться с Сахаровым и в Вахтанговский театр на последнее свидание с Булатом. Они еще погорюют о себе, покинутых. Они еще не знают, что наступят времена, когда будет все можно. Правда, опять не им.

Кадр третий. Улица, запруженная людьми настолько, что гроб поднимают над головами и поэтому возникает ощущение, что его передают из рук в руки. И он плывет над молчаливой толпой, потому что никто не хочет расступаться. Или не может.

Похороны Высоцкого стали демонстрацией любви. Такая демонстрация опасна для власти. Потому что объединяет людей по личной неконтролируемой привязанности. Вместо предложенного символа – выбранный. Но угрозы режиму в ней нет. Угрозу представляет бесстрашная ненависть униженных. Наш же люд в большинстве безразличен к своей судьбе. У него короткая страсть. Или кроткая. На этой же карточке видна деловая суета. Организационная. Мало причастные к жизни усопшего персонажи, чрезмерно озабоченные изображением близости к кумиру. Излишне подробно все рассаживаются по машинам. В советском траурном автобусе ПАЗ – самые близкие.

Юрий Петрович Любимов через открытое стекло жестами дает указание. Вереница пробирается сквозь толпу…

Кадр четвертый. Голое, без машин, Садовое кольцо. На тротуарах люди молча провожают автобус взглядом. Тогда еще не было моды аплодировать ушедшему артисту или поэту. Машины уходят на кольцо в сторону Ваганьковского кладбища.

Пусто.

Высоцкий умирал в кругу друзей. Горестное событие стало известно сразу и всем. Не то ему бы не дали омрачить торжество олимпийских принципов в Москве, как это случилось во время Игр доброй воли в Питере с нашим первовосходителем на Эверест Владимиром Балыбердиным. Его убил автофургон с пьяным иностранцем за рулем. Альпинист был за рулем, документы при нем. Однако его тело положили в холодильник как неопознанное и сообщили жене спустя неделю после окончания спортивного действа. Замечательный парень, выдающийся альпинист, награжденный, между прочим, высшей наградой государства, провалялся в морге второй столицы этого самого государства как безымянный бомж.

Теперь изменилось все: появились компьютеры, легальные миллионеры, страна стала другой, какой не знал ее Владимир Высоцкий; а люди, несмотря ни на что, все еще те же самые. В большинстве.

Не выпускайте негативы из рук. Это память. Ну разумеется, ваша, но иногда может пригодиться и кому-нибудь заинтересованному ненадолго.

Марина Мстиславовна, Любовь Андреевна и «В.Ш.»

Аня:…А в Париже я на воздушном шаре летала.

А.Чехов. «Вишневый сад»

«Слава как усы. Примерить хочется каждому мужчине. Глядишь, иному и к лицу.

Женщине же – напротив: усы решительно ни к чему, хотя и обращают на себя внимание. Достигшая славы женщина вызывает сочувствие. К тому же где-нибудь да отыщется почитатель, который в поисках понимания у той части общества, которая, все забыв, ничего хорошего не простила, скажет: “А ведь мы помним ее молодой безусой девчонкой”.

Слава может быть постоянной, как долги, или скоротечной, как случайные деньги. Скорая и шумная, она хоть и граничит с приличием, но уже с другой стороны.

Всемирной же славы у порядочных людей не бывает вовсе. Зато бывает признание, то есть знак признательности и благодарности за обретенную всеми (зачеркнуто), большинством (зачеркнуто), разумной частью людей возможность познать себя и мир, насладиться мудростью, искусствами, науками… Словом, за добавления к тому миру, что оставил нам Создатель.

Оценка же твоего достоинства укрывается в сердцах друзей, тихих почитателей, трезвых, впрочем, и профессионалов узкого круга, огражденного от круга широкого чувством меры и вкуса.

“Известность по качеству” – так трактовал славу мой добрый знакомый Владимир Иванович Д. Качества же, как вероломство, властолюбие, жестокость, много заметнее для народов против скромной доброты или пусть великого, но частного таланта человека, рождающего мысль и образ или созидающего хлеб и дом. Здесь для восприятия надобно участие, то есть усилие над собой. А там лишь вообрази себя корыстным разрушителем или негодяем и следуй за подобным. Проще и заразительней.

Вот мировая слава: молва, общее мнение – не важно и какое. Как тут без большой пакости?

В.Ш.»

Перед вами страница рукописи, лежавшая в обгоревшей гондоле, сплетенной из ивовых веток, найденной нами с моим другом Всеволодом Михайловичем Арсеньевым, фотографом и журналистом, близ разрушенной плотины на речке Руна в Тверской глуши, где мы ловили окуней. Иных по тридцати граммов (каждый). По всей вероятности, записи принадлежали воздухоплавателю и философу, и, хотя к предполагаемым заметкам о Марине Мстиславовне Неёловой они прямого отношения не имеют, я решился опубликовать текст «В.Ш.» (как значилось на бумаге в нижнем правом углу), поскольку испытываю признательность к таланту этой современной нам актрисы, тем более что неподалеку от гондолы Арсеньев нашел фотографию, на которой была изображена женщина в длинном платье, сидящая у круглого белого столика. И она же на скамье с книгой на другой, мокрой от росы фотографии. Чем-то эта женщина (точнее, решительно всем) напоминала Марину Мстиславовну.

Позади виднелись цветущие деревья (вишневые, как нам показалось) на фоне старой усадьбы. Строение выглядело не новым и не русским. Женщина смотрела мимо объектива и поэтому снимающего не видела.

К воротнику платья, изображенного на карточке, покрытой росой, прилип реальный листик брусники, я снял его (как оказалось, вместе с частью изображения) и не глядя отдал фотографию Арсеньеву.

– Ну ты хорош! Вместе с эмульсией отодрал. Ну, Юрий! – Он положил картинку на солнце. – Что там было?

– Вишневый сад.

Разговор о нем шел давно, и Марина Мстиславовна боялась его. Она уже играла в прошлой версии «Современника» Аню. Это была не ее роль. Потому она мучилась страшно, не любила эту Аню, не любила себя, не любила спектакль. Словосочетание «Вишневый сад» вызывало в ней ощущение какой-то беды…

Галина Борисовна Волчек предложила ей сыграть Анину маму – Любовь Андреевну Раневскую, которую Марина Мстиславовна тоже не любила.

Она жила с мужем и дочерью в Париже, время от времени приезжая в Москву на Чистые пруды играть в театре и репетировать. Возвращения не вызывали у Марины Мстиславовны никаких особенных чувств, ибо ностальгии она не испытывала.

«Мой старый пруд… Мой милый добрый театр…» – этого не было.

Ей говорили, что зря она прервала свою актерскую карьеру, что она попусту потеряет пять лет и надолго выпадет из такой бурной и насыщенной московской жизни. Однако в эту самую жизнь она никогда и не впадала, за пять лет она, возможно, и не сыграла бы больше ролей, чем сыграла наездами из Парижа, а что до карьеры – много ли он прибавит к тому, что уже обрела?..

Нет, нет. Музеи, книги на балконе, дочь на велосипеде, коричневая собака на зеленой траве, до Тракадеро – три минуты, до Триумфальной арки – пять. Она решительно не считала эти годы потерянными: театр, кино в России, репетиции, спектакли, гастроли и даже премьера «Адского сада», который представлялся ей вполне райским в сравнении с нелюбимым «Вишневым».

Между тем спектакль надвигался, и она думала, что не сыграть Раневскую было бы глупо, хотя она ее себе никогда не воображала, да и не знала лично, а видела лишь глазами Ани и глазами зрителя других Раневских, которых на сцене перевидала немало.

Была весна. Она с семьей отдыхала на даче посольства под Парижем, в Манте, в усадьбе Альфреда де Мюссе с замечательной красоты лужайками, парком и старым садом, значительная часть которого засажена вишней, которая к их приезду уже отцветала.

– Представь, Арсеньев, они идут по дорожке, а вокруг пурга.

– Пурга, так-так.

– Эта пурга из опадающего вишневого цвета переметает путь. Вокруг все зелено, а здесь родная метель. Зима: лепестки, как снежинки, ложатся на плечи, ресницы. И хотя они не тают, и хотя это Франция, хотя это не ее дом и не дом Раневской и никто из новых русских не собирается покупать усадьбу Мюссе, она вдруг чувствует невероятное волнение и тревогу.

– Тревогу-то отчего? Ты же говоришь – она не в России.

– Она бежит в дом, распаковывает чемодан, достает Чехова и возвращается в сад. Садится на скамейку, кладет на нее пьесу и, заняв соответствующую тому времени позу, начинает читать.

– Солнце светит?

– Светит.

– Правильно, и тут ее на секунду накрывает круглая тень.

– Откуда ты знаешь?

– На фотографии тень сохранилась.

– Она поднимает глаза и видит монгольфьер, опускает глаза в текст и начинает плакать. Сразу, чего совершенно не предполагала. Она знала пьесу наизусть, но, может быть, эта вишневая вьюга в чужом именье заставила ее вспомнить о своей жизни, в которой она никогда не существовала. Она стала уединяться и читать свою будущую сценическую судьбу. Впрочем, разве только сценическую? Потом сад оголился. На фоне чужой зеленой компании он стоял сиротой и ждал. Это дало ей новую волну переживаний.

– Никудышные у актеров нервы…

– Никудышные. Вживаешься в другого человека, тратишься, а потом то ли он тебя покидает, то ли ты выживаешь его из себя. Точнее, эти выдуманные персонажи сами вытесняют друг друга, всякий раз что-то принося с собой и отбирая.

– Беда. Тут только реальные персонажи отбирают, правда, под выдуманное. Ну-ну…

– Она читала, и постепенно у нее возникало ощущение, что она очень хорошо знает эту женщину, понимает ее и симпатизирует. Временами она, поправив очки, смотрела по сторонам, ловя себя на мысли, что этот жест оборонительный. Она охраняла Раневскую, до которой французам не было никакого дела, но если бы кто посмел ее обидеть, она бы ее защитила.

– Юрий! Ты червей не перевернул? А то расползутся по палатке… Слушай, она что же, такая впечатлительная? Да? Романтическая?

– Да нет, вполне рассудочная, трезвая. Но тем не менее, она волновалась за Раневскую, потому что у нее начался с ней роман, который, кстати, продолжается и по сей день в «Современнике». И роман этот развивался по всем законам жанра. Сначала она на нее иначе взглянула, потом проявила интерес (Любовь Андреевна привлекла ее), затем она стала ждать свиданий с ней. Словом, влюбилась. Неёлова стала открывать в Раеевской новые, радующие ее качества, и та стала заполняться красками, обрела душу и плоть.

– Плоть?

– Ну, плоть не впрямую. Актер Михаил Чехов говорил, что при работе над ролью у героя сначала появляются отдельные штрихи, из них складывается силуэт, он заполняется подробностями и деталями. Затем рисунок обретает краски, цвет. За ними объем, рельеф, готовую форму, в которую актер входит, вползает, втискивается, и уже они вместе или кто-то один продолжает жизнь. Не один из них, а Некто. Не знаю, кто именно. Так и Неёловой казалось: Любовь Андреевна реально где-то существует и приближается в поисках защиты. И Марина Мстиславовна чувствовала от этой связи необыкновенную нежность, сострадание и любовь.

– То есть она, наконец, почувствовала счастье.

– Ну да, счастье, но почему «наконец»? Она и раньше испытывала нежность и сострадание. И любовь… И не только в театре. Но мы о последней (по времени).

– И такие романы с персонажами у нее часто?

– Разные, конечно. Ведь ситуации различны, и люди, слава богу, не одинаковы. Грамматика одна, но стиль у каждого свой. Эти связи могут быть радостными, мучительными, на грани срыва от страсти и по-семейному ровные. Как в жизни.

– Это сравнение хромает, Юрий. В жизни случается и одна любовь, говорят.

– Я тоже слышал, Всеволод. Но допустим (пусть с малой степенью вероятности), что у кого-то их было несколько. Все это была любовь, но предмет ее всякий почти раз иной. И любовь иная, не похожая на предыдущую. Так и на театре. Сомневаюсь, что Марина Мстиславовна испытывала одинаковые чувства (хотя и любила их) к девочке из «Спешите делать добро» и к Жене из «Крутого маршрута». Потому что этих и других героинь часто мало что объединяет между собой, и, возможно, они все вместе не имеют ничего общего с Мариной Мстиславовной. На то она актриса, чтобы прожить на сцене три часа их жизни с достоверностью, заставляющей иногда забыть о самой Неёловой, какой бы она ни была.

– Ты хочешь сказать, Юрий, что мне не важно знать, каков актер в жизни?

– Если его личная жизнь не является амплуа, как это теперь бывает за неумением других ролей, – не важно. Что тебе, Всеволод, до приватных писем Пушкина. Он писал не тебе.

– Так и не читать?

– Читай. Но прежде прочти «Повести Белкина», стихи, «Онегина», «Медного всадника», «Нулина»…

– Всё не перечисляй…

– А потом на правах любящего сердца прикоснись, если жаждешь. И защити. И защитись.

– Ты рыбу убрал с солнца?

– Убрал… Так вот, Неёлова так устроена, что последний роман у нее самый сильный. Потом, конечно, другая, новая героиня вытеснит или отодвинет первую и сама Марина Мстиславовна начнет понимать, что прежние уже мешают. Там жест прилепился никчемный, там – интонация, которая в новой жизни неуместна… А оставить их всех нет возможности. И профессия не позволяет, и бросить жалко, и продолжать невмоготу. В этом существенное отличие от жизни журналиста…

– Юрий! Посмотри мне в глаза.

– …Его герои накапливаются и, даже если они уходят из жизни реальной, остаются в судьбе. Написал – прожил. Напечатал – зафиксировал. Актеру тяжело, почти невозможно вернуться назад, в сыгранную роль. Нам перечесть написанное когда-то легко, и только печаль по ушедшему и не понятому Моменту проживания охватывает порой. Если проследить до конца жизни реальных, а не сценических людей, то получится, что и они, будучи одновременно и персонажами, и зрителями, мало что изменили бы в пьесе, написанной Драматургом, но они достойно сыграли свою роль. Единственную. Обогатив классический репертуар мировой драмы. И что ни пиши во славу духа – все они побеждены временем. Никто не оказался триумфатором. Да и кто, кроме дураков, верит в триумф и наслаждается кажущимся превосходством без неловкости…

– Это ты сам придумал?

– Сам. А что?

– Красиво. Я думал, ты прочел это в отрывном календаре. Так, дальше…

– Но существуют вершины жизни. Их много, целый массив. Они разной высоты и трудности, и человек идет вперед, не зная, к счастью, конца пути.

И у Любови Андреевны, и у Марины Мстиславовны за спиной биография, но часы отмеряют, сколько прошло времени, а не сколько осталось, а тут, вдруг, показался предел судьбы. Сближаясь (или, может быть, сливаясь), они вместе оглядывались на жизнь Раневской. Лики ее были эфемерны для окружающих, но ясны и обаятельны для нее. Было понятно, что у той ничего не складывалось. Счастье у Любови Андреевны постоянно совпадает с несчастьями. Только она начинает подниматься и до парения остается немного, как тотчас ветром все швыряет на землю. И что, бросить жизнь? Да ничего подобного: не получается летать – можно бежать. Раневская – убегающий, преследуемый человек, сохраняющий при этом надежду. Вдруг да обойдется. Само. Как это может не обойтись? Пострадала, и сей же час забыла. Жалко терять, а надо. Между мечтами и реальностью выбор в пользу грез. У нее замечательный русский характер – все время рисовать себе картину не реальную, но подкупающую красотой. Бабочка, летящая на огонь.

– А Неёлова тоже такая?

– Неёлова? Да ничего похожего: полная противоположность, совершено другой человек, хотя какие-то пресечения, о которых не догадывается ни одна, ни другая, вероятно, есть. Жизнь ее вне сцены существенно отличается от сценического альтер эго. Может быть, она опасается судьбы Раневской и потому так трогательно в ней заинтересована. Чтобы предупредить себя и обезопасить, поскольку спасти Любовь Андреевну не в ее власти. Эти бездумные романы, надежды, потери… Это легкое расставание с людьми и деньгами… Нет, Марина Мстиславовна бережет свои привязанности. Да их у нее теперь и не много: семья, театр, книги и несколько друзей. Неёлова не верит, что все образуется само, Раневская – верит. Наверное, Марине Мстиславовне не хватает недостатков Любови Андреевны. На свет! На свет! Просто потому, что там что-то сияет. Как бабочка на огонь. Не задумываясь.

– Комар, Юрий, тоже летит на свет, но о нем никто доброго слова не сказал.

– Поскольку он корыстная тварь и сидит у тебя на лбу, а бабочка…

– Хорошо, а Неёлова не летела, как бабочка?

– Летела, но траекторию полета предполагала, и знала, что обожжется, и ждала этого, и получала. Неожиданного немного в ее жизни, но иногда, к счастью, она способна на ошибку. Правда, опыта она, как и Раневская, не обретала, но, в отличие от чеховской героини, не признавала этого. В спектакле эти две женщины объединились в одну, и начало этого процесса увидел с монгольфьера этот самый В.Ш. А вот кого он снял – Раневскую или Неёлову – я не знаю. Каждая роль все равно соткана из собственных качеств актера, из того, что в нем заложено где-то в глубине. И, в лучшем случае, мы не можем их разделить. Станиславский говорил, что актер должен быть адвокатом своей роли, чтобы не отстраняться: это он злодей, вертопрах, врун, я ж много лучше, я – другой. Марина Мстиславовна не оправдывается за Любовь Андреевну, она ее любит. Она отвечает за ее поступки, как за свои, соучаствует и грустит над ними, как над своими.

– Нервная работа…

– Временами ей стало мучительно ходить на спектакли, порой просто не хотелось, с утра портилось настроение. Видимо, за многие годы она к себе притерпелась, привыкла, прижилась в себе, и потому на три часа усталого спектакля перестать быть собой ей, порой, казалось насилием.

– Тут годами не бываешь собой, кроме как на плотине с удочкой.

– Проживает человек время – у него свое состояние разное, взгляд на ландшафт, настроение так себе, словом, со своими заботами проживает, и вдруг, точно в назначенный срок ты должен все это свое забыть – глаза, руки, мысли (если есть) – и впасть в совершенно другую судьбу, чтобы к десяти вечера, хорошо если под аплодисменты, ее завершить.

– С десяти до шести каждый день и без аплодисментов – напряжение тоже не малое.

– Усилие, Всеволод, необходимо, когда нет любви. А у Марины Мстиславовны к Любови Андреевне она произошла, поэтому свидания их вожделенны, а результат… При таких отношениях должен быть и результат.

– И вот сидит она в саду под Парижем, как свидетельствует фотография В.Ш., читает пьесу и плачет. Почему?

– Совпадения рождают понимание. Понимание – соучастие. Сидела бы она под Москвой на шести сотках среди одной вишни, не было бы никаких ассоциаций. А так: Раневская продала дачу в Ментоне, Неёловой усадьба Мюссе никогда не принадлежала, но и одной и другой надо возвращаться в Москву. И этот вишневый снег. Все можно начать с нуля: это ведь опадают лепестки цветов. Только и всего. Оголились ветки, но вот они – юные листья. И сроки пребывания в Париже почти совпадают. Ну что ж, что там несчастная любовь, а здесь счастливая: дочь, муж. Что ж, что не похожи они по характеру, как раз так и влюбляются.

Она вновь выходит во французский сад с двумя книгами – Чеховым и Набоковым и читает тексты параллельно.

«А вдруг я сплю! Видит бог – я люблю родину, люблю нежно, я не могла смотреть из вагона, все плакала…»

– Париж они, видимо, тоже любили.

– Любили, любили… и здесь ее взгляд падает на страницу другой книги. Там стихи, написанные в двадцать втором, но точно соответствующие состоянию нашей героини.

– Которой?

– Я уже не различаю.

«…Мои деревья, ветер мой и слезы чудные, и слово непостижимое: домой!»

– Что ж, домой так домой. Я пойду вытащу лодку, а ты посмотри – там что-то написано на обороте фотографии.

«По возвращении в Москву, я позвонил Марине Мстиславовне вечером после спектакля “Вишневый сад”, где ее Раневская была хороша, и напомнил сюжет, который наблюдал с монгольфьера в парке усадьбы Альфреда Мюссе. Она была растрогана и охотно отвечала на мои вопросы. Шли часы… Вопросы становились короче, однако она, как человек вежливый, говорила подробно…

…Утром, проснувшись, я с ужасом услышал ровные погудки. Телефонная трубка лежала на моей подушке. Неужели я уснул во время беседы с этой женщиной?!

Какой стыд! Вероятно, я очень устал от полетов. Но как быть, если и прекратить их нет сил?

В.Ш.»

– Кажется, это предсмертная записка, Арсеньев.

– Было бы жаль, неплохой фотограф. Снимал довольно резко.

В это время круглая тень медленно проскользила по нашему лагерю. Задрав головы, мы увидели глаз объектива, торчащий из гондолы. Мы тотчас заняли позы. (Ни Чехова, ни Набокова с собой не было.) Я поднял двадцатиграммового язя, а Арсеньев – отечественную надувную лодку, свидетельствующую, что мы тоже любим родину, и застыли на мгновение. Для истории. Точнее, для других историй.

– А что, – сказал Всеволод Михайлович, – тут ивняка полно, а сплести корзину – пустяк… И летай!

Беседы с Родзянко

Впервые я увидел его на православной Пасхе в Иерусалиме. Русский епископ Василий Родзянко. Человек честной судьбы. С семьей он после октябрьского переворота был вывезен ребенком из Елизаветградской губернии за рубеж Российской империи, сформировался и вырос в эмигрантской среде, принял сан, стал приходским священником в Сербии, где спас целую деревню от немцев, попал в титовские застенки, работал на Би-би-си, просветляя наши сумрачные умы, возглавлял приход в Вашингтоне, писал книги, читал лекции, жил по совести.

Тогда в Иерусалиме я только что и успел представиться ему, чтобы, может быть, потом на правах знакомого сказать: «Мы с вами, владыко, встречались у дверей Гроба Господня».

Спустя некоторое время я действительно произнес эту фразу в Сергиево-Посадской лавре, где гостил Родзянко. А вслед за ней задал несколько вопросов, которые меня волновали.

О примере и свободе

– Может ли чужая жизнь быть примером?

– Я думаю, это очень тонкий вопрос, потому что человек, который ищет примера, и тот, в котором он ищет, должны лично соответствовать друг другу.

– А может ли человек вообще хотеть быть примером?

– Если он будет ставить такую задачу, то провалится. У него ничего не выйдет. Это происходит само собой. Все мы в какой-то степени оказываемся примером. Отец – для детей. Он знает, что должен быть на высоте, если хочет воспитать хорошего сына. То же и в широкой жизни. Будь то полковник в армии или священник на своем приходе.

– Но возможно ли человеку определить, удалась ему жизнь или нет?

– На это нелегко ответить, поскольку речь идет о судьбе. Иногда мы ее воспринимаем как фатум, предопределение. Само слово «судьба»…

– Суд Божий?

– И Божий промысел. А промысел Божий – это путь, по которому идет человек. В котором он участвует. Не слепо. Здесь нет никакого указания ясного или неясного.

– Другими словами, нет жесткой программы?

– Нет… Конечно, мы знаем теперь хорошо, что каждый человек генетически запрограммирован (и это вполне совпадает с учением церкви о первородном грехе, но это довольно долгая история), однако это лишь один фактор – то, что унаследовали после рождения. Другой – это свобода нашего выбора, который, конечно, есть.

О выборе и судьбе

– Судьба оставляет право на выбор?

– По нашему православному учению – да. Несомненно. И по опыту. Я просто знаю это лично: если я что-то плохо выбрал, то обязательно расплачиваюсь после.

– Как часто вам приходилось выбирать?

– О, часто, особенно когда вы не знали, что завтрашний день принесет вам в буквальном смысле. Во время Второй мировой войны я был на сербском приходе. И вот появляется в моей деревне друг нашей семьи, который уговаривает меня ехать с ним на Запад для воссоединения с родителями. Прихожане не дураки, они смотрят на все эти разговоры и думают: а что будет с ними, если я уеду? А матушка – жена моя и ее родители тоже думают, но уже – что будет, если я не уеду? Вы представляете, какое было сильное переживание, какой вопрос был? И кончается это тем, что становится мне совершенно ясно, что я не смею, не смею. Что если я сдамся и уеду, то я буду не я. Нельзя.

– И вы остаетесь?

– Я остаюсь и благодарю Бога, что принял это решение. Оно оказалось в моей судьбе в полном смысле этого слова – выживанием. Выжил мой приход, который мог распасться, эти люди, и я сам, и моя семья.

– Оказалось, что решение, которое вы приняли по совести и против человеческой выгоды, было правильным выбором?

– Да. Это могу сказать сейчас, оглядываясь назад… Вы знаете, то же самое почувствовала моя мать, когда ей было тридцать, а мне четыре. Только… в противоположном направлении.

Мой отец был спокойным человеком. Он отказался от традиционного в нашей семье пути: либо, как мой дед, – политической жизни, либо, как его брат, – военной. В нашей семье было заведено быть военными, начиная еще с Аркадия Родзянко – приятеля Пушкина. Отец ушел в агрокультуру, посчитав, что это в тот момент нужно для России. Он был своего рода управляющим имением на Украине.

И вот, когда начались известные события, мать приходит к нему и говорит: «Нам надо уезжать». Она сделала выбор и сохранила семью.

– Я вас спрашиваю о судьбе и выборе, потому что перед каждым человеком этот вопрос встает ежесекундно…

– Он не возникает… Он существует постоянно… Вы все время живете в обществе. И тут сплетаются, с одной стороны, ваш собственный выбор, без которого вообще ничего нет, и обстоятельства – с другой. И как наши оптинские старцы говорили, воля Божья и промысел Божий познаются из обстоятельств.

О любви и памяти

– Какое место в вашей жизни занимала любовь?

– Любовь – это качественность. С одной стороны, она широка, как море, с другой стороны, она очень личная и очень иногда временная. Не в том смысле, что она обязательно должна закончиться, а в том, что она подвержена условиям времени.

– То есть подвержена изменению?

– Мы живем в пространстве и времени, в этих условиях, на этой земле. Когда кто-то любящий или любимый уходит из этого мира, то, естественно, ваше собственное понимание любви перестраивается. Потому что вы должны приноровиться к иному миру, как мы его называем. Для нас, верующих, это, с одной стороны, великое счастье, с другой – огромная ответственность. И помощь.

– Человек устроен очень хорошо. Он не помнит боли. Вы помните, что она была, но физического ощущения нет.

– Время лечит.

– Время лечит. И память устроена таким же образом. Она стирает пережитую остроту, сложные переживания, тяготы. Хороший человек больше помнит хорошее. Но утраты остаются, человек уносит их с собой.

– Конечно. Но нам и не нужна такая память, о которой вы говорите, если мы верим, что жизнь не прекращается со смертью на земле. Потому что тогда вместо памяти у вас получается взаимообщение с иным миром и в ином мире.

Это совершенно иной опыт, который неверующие люди просто не знают в такой степени, в которой знают верующие и убежденные в том, что есть более широкая жизнь, которую вместить не могут берега нашей жизни земной. И тогда эта иная память у вас раскрывается, укрепляет вас и становится источником, дающим силы в вашей внутренней и внешней борьбе, и в то же время – источником каких-то решений и выбора.

– Но ведь в человеке может быть заложена, помимо его воли, программа неверия. Существуют таланты, не присущие всем: один может писать музыку или стихи, другой даже не в состоянии это воспринимать, но умеет строгать и пилить. Вы не исключаете, что способность воспринимать высокий духовный мир – это достояние избранных людей?

– В этом есть доля истины, но только доля, потому что человек многостороннее, чем мы его сейчас описываем. Мы знаем людей – из истории и из жизни, – которые, несмотря на обстоятельства, происхождение и воспитание, по собственному выбору и решению меняют жизнь и становятся совершенно другими. Из церковной жизни – апостол Павел, например. Вот решающая перемена, которая отразилась не только на его судьбе, но и на судьбе христианства. Конечно, эта перемена была обусловлена обстоятельствами…

– Ну, хотя бы встречей.

– Встречей, конечно, да. Но встреча эта была настолько вне опыта нашего обычного бытия на этой земле, что ее нельзя приравнять ни к чему другому в обычной нашей жизни.

– Что такое встреча вообще? Может ли человек не памятью, не анализируя прошедшее, а во время действия жизни сразу оценить ее? Сказать: «Вот значимый момент! Ощущай!» Возможно ли в масштабе дарованного тебе понять, что происходит сейчас?

– Может. Но нужна настроенность на то, чтобы не быть очень в себе, не быть слишком отделенным от окружающей обстановки, от окружающих людей, от окружающей жизни. Если жить самозамкнуто, то можно не использовать эту возможность. Мы превращаемся в стружку. Понимаете? В стружку, которая заворачивается вокруг себя. А внутри что? Пустота. Это состояние у многих из нас бывает, не обязательно все время. Это искушение, если можно сказать, особого рода скручивания собственной личности и эгоизма отрезает вас от возможности почувствовать и оценить нечто существенное.

И встреча (сам факт ее и лицо, с которым вы встретились) окажет влияние на вашу жизнь, если вы открыты и готовы. Это и будет момент, который подскажет интуиция. Потому что безучастие в любом смысле очень трагическое состояние.

Об одиночестве и уединении

– Но иногда обстоятельства складываются таким образом (я имею в виду пресс государства, социальные потрясения, преследования за взгляды), что человек вынужден замыкаться, чтобы спасти собственную душу.

– Это сторона совсем особенная. Хотя это может быть своего рода уединение, необходимое для сохранения своего мира. Это пример другого рода – но Серафим Саровский только в последние семь лет открыл свою келью для других, или Феофан Затворник, известный для нас, верующих русских людей. Вот такой тип, который заперся, чтобы быть в полной концентрации всех своих сил и в то же время открыться Богу. Какая огромная переписка, какой огромный результат этого…

– …одиночества.

– Нет. Уединения.

– Вы можете сформулировать, в чем разница?

– Одиночество – это ощущение себя вне общества других людей. Иногда внутреннее, иногда физическое. Оно носит трагический оттенок. Одинокий – это почти всегда человек терпящий или переживающий что-то. Он не в целом, он отломлен. А уединение – это отход от суеты…

– «Давно, усталый раб, задумал я побег…»

– Вот-вот…

– Но этот мир – все-таки мир одиноких людей. Не только потому, что человек большую часть своего существования находится наедине с собой, со своими мыслями, страхами, со своими нерешенными и нерешаемыми вопросами. Но и потому, что никто, кроме самого человека, часто помочь ему не может. Правда?

– Вы все-таки сами немного сомневаетесь в сказанном… Хотя в некотором смысле вы правы. Конечно, мы все заключаем в себе самих собственный мир, иначе не были бы людьми. Человек – чело веков. В этом основа достижения цивилизации. Но если мы ограничимся только этим миром, то сделаем сальто-мортале такое, которое нас же и уничтожит в конце концов.

Конечно, можно не выжить, как вы говорите, если на вас свалится что-то извне, и мы знаем много таких случаев, особенно в нашей теперешней жизни, в эти последние десятилетия в разных странах. Но если вы выживаете, то происходит это не потому, что вам посчастливилось, а потому, что вы знаете очень хорошо, что есть нечто, к чему надо себя привязать.

– Вы имеете в виду жизнь на этой земле?

– Да, конечно.

– В этой стране?

– Да, конечно.

О страхе и поступке

– Сколько лет вы прожили в той сербской деревне?

– До сорок девятого года. В титовские времена я был арестован, был в тюрьме, в лагере, в сербском ГУЛАГе. В пятьдесят первом году Сталин, поссорившись с Тито, потребовал, чтобы тот не преследовал русских. Тогда Тито сказал: берите кого хотите – они все белые эмигранты. И выпустил из тюрем. Меня в том числе.

– Весь век идут войны: Балканы, Кавказ, Ольстер… Это только Европа. Вся ваша жизнь прошла под грохот взрывов и выстрелов. Это что – ошибка в человеческой программе? Что-то не учтено в нашем строении?

– Да, да. Это программа. Программа зла, принятая нами по выбору. Мы все в этом виноваты. Все без исключения, люди. Бог сотворил нас в том, что мы называем рай. Но мы жизнь там отвергли во имя себялюбия, эгоцентризма и эгоизма. Это то, что описано в первых главах Библии. Верите или нет, но лучше дать ответ на этот вопрос нельзя.

Искушение и потом падение. Падение человека первого, и в нем, как в том же Священнописании написано, всех нас. Всего человечества.

– Но если это заложено, то непреодолимо?

– Нет, даже очень преодолимо. Вот тут-то и есть этот самый выбор, который человек может взять против того, о чем мы говорим. Это выбор Христа.

– Владыко, это очень красивый образ и очень общая идея. Но пока люди убивают друг друга, может быть, есть более конкретный совет?

– Мы спасли наше село от ужасов, которые творились в соседних селах, где сотни людей были убиты. Мы не дали совершиться этому…

– Значит…

– В ситуации, в которой мы живем, человек думает, что он может слишком мало. И поэтому не может ничего. Если бы он больше думал и чувствовал уверенность, что он может многое, возможно, что-то изменилось бы в лучшую сторону.

P.S. Этот замечательный гражданин России, всю жизнь проживший вне ее, мечтал закончить свои дни здесь. Однако скончался он совсем недавно в Соединенных Штатах Америки, а похоронен в Англии.

Мир праху его, и да простит он родину свою, так и не принявшую его…

Взгляд

Перебирая фотографии бабушкиного или прабабушкиного детства, мы видим детей. Будущих взрослых и одновременно бывших.

Прямые и спокойные, в локонах, кружевах и кринолинах, наряженные, завитые или гладко причесанные, сидят они на коленях у своих родителей (или стоят рядом) и внимательно (так же внимательно, как мы их) изучают нас с желтоватых плотных карточек.

Глядя друг на друга, знакомых и неизвестных, находим, что мы, нынешние, стали свободнее в своих вкусах и манерах, естественнее и раскованнее в общении и знаем много больше, но какие-то тайны (рождение, боль, смех…), какие-то ценности (доброта, честь, любовь…) для них и для нас остались общими. Пока.

Нас, бывших детьми давно и совсем недавно, объединяет многое, но главное то, что, чудесным образом однажды получив жизнь (весьма случайно), мы стали людьми, обрели способность осознавать себя, познавая мир, и обязанность давать и беречь жизнь другим.

Сохраняйте карточки и чаще фотографируйте детей, они будут смотреть на себя из времени и приноравливаться к проходящей жизни.

Сегодня Лена Бархина уже сама мама. Однажды на выставке она подошла к этой карточке и долго с удивлением рассматривала ее. Рядом стоял фотограф.

– Я хочу снять вас рядом с этой девочкой. Вы чем-то похожи.

– Ничего удивительного – это тоже я, – сказала Лена.

У меня дома хранится довоенная фотография с птичкой. Она сохранилась, хотя мама не брала ее с собой, когда мы отправились в эвакуацию, а отец на фронт. Все время оккупации Киева она провисела в витрине фотоателье на бульваре Шевченко. На карточке запечатлено много будущего и весьма ограниченное прошлое. Сталкиваясь с ней взглядом, я понимаю, что ситуация зеркально перевернулась, но, повторяя Лену Бархину, могу сказать: это тоже я. Только тогда у меня была единственная цель – выпустить механическую птичку из клетки. Теперь целей много. А птичка, кажется, в клетке до сих пор.

Баскервильские коты

Все-таки интересные места есть…

Ветхая лошадка, похожая на тех игрушечных, которые достаются младшим от старших братьев, потертая от частого пользования, тащила такую же обшарпанную маленькую повозку, в которой, кроме теней от листьев одесского платана, ничего не было. Но и эти медленно плывущие тени были ей уже в тягость.

Человек и пони шли по улице на работу.

– Как зовут вашу красавицу?

Старик похлопал по кивающей в такт шагу маленькой седой морде, сказал:

– Я ее зову Королева Марго, но по паспорту ее имя Маруся. Вы не местный?

– Я ищу Староконный рынок. Эдуард Багрицкий в детстве продавал там птиц.

– Вы мне рассказываете…

Птиц продают там и теперь. На том месте, где, возможно, стоял с чижиками поэт, теперь торговал другой человек. Он держал клетку с сиамским котом. Словно прыгала там какая-нибудь канарейка, а кот ее съел и теперь сидит сам.

Другой сиамский кот сидел в сумке, выставив наружу голову, тугую и круглую, как вывалянный в бежевом меху гандбольный мяч. На шее у него болтался обрывок бельевой веревки. Кот изнутри царапал сумку и хрипел. Продавец в кирзовых сапогах и синем сатиновом халате с видимым усилием сжимал сумку под мышкой, то и дело поправляя молнию, которую кот раздвигал затылком.

Перед ним топтались два парня.

– Купите котика, – уговаривал продавец, – это ж такая радость ребенку.

– Какому ребенку! Твоему коту нужно будку собачью и цепь.

– Шо вы такое говорите, даже смешно. Он же ласковый, как я не знаю… Вот смотрите, я могу его погладить.

Он быстро провел рукой по загривку, на котором тут же вздыбилась шерсть. Глаза кота загорелись нехорошим огнем.

– Неизвестно, – сказал серьезно один из парней, – может, и кот-то у тебя не целый. Может, голова одна, без туловища. Может, она на руку надета. А ну покажи целиком!

– То есть? – обиделся продавец. – Все у него есть, пощупайте!

Кот метал молнии, рвался, словно в аттракционе «бег в мешках».

– Ладно, за полцены возьмем. Дом охранять. Доставай.

– Не… берите с сумкой.

Покупатели ушли с котом, а продавец остался. Посмотрел на нас:

– Они смеются. Это ж такой тихий кот. Когда люди видели его на диване, то удивлялись: это у вас кошечка или копилка?

Вино № 1

Когда Окуджаве исполнилось семьдесят, я подарил ему картину любимого друга и прекрасного художника Мишико Чавчавадзе, на которой был нарисован тбилисский домик, поданный на блюде. (Булат мечтал о таком доме. Просто так.) И бутылку цинандали. (Все грузинские вина когда-то были под номерами. Цинандали было вино номер один.) Покрытая почти вековой пылью бутылка 1906 года должна была выполнять совсем не ту функцию, которая ей назначена. Мне хотелось, чтобы в доме Окуджавы был хоть кто-то живой старше его самого, чтобы он не чувствовал пропасть за спиной.

Вино было живо.

Конечно, это был не божественный четырехлетний цинандали, разлитый (и лучше, если выпитый) в подвалах, построенных когда-то Александром Чавчавадзе, но и не уксус.

…Первый раз мы попали на цинандальский винзавод без всяких рекомендаций. Актер Гоги Харабадзе провел нас по крутым лестницам вниз в старые подвалы, к огромным бочкам, лежащим вдоль каменных стен. Под темными сводами не спеша нянчились с вином молчаливые женщины в синих сатиновых халатах. Никто из них даже не думал угостить нас. Между тем…

– Я, – начал Гоги, – снимался в этих подвалах (на самом деле он снимался в Гурджаани) – у Отара Иоселиани в фильме «Листопад».

– Да, хорошее кино.

– А это знаменитый театральный режиссер Шалва Гацерелия.

– Театр – тоже занятие.

– Наш друг, корреспондент важной московской газеты.

Женщины посмотрели на меня невнимательно.

– А этот кто? – кивнули они на скромно стоящего у бочки человека.

– Это Миша Чавчавадзе, художник.

– Александру Чавчавадзе – родственник?

– Не родственник. Потомок.

– А вы про кого нам рассказываете – актер, журналист… Хозяин приехал!

Одна из нянечек, не найдя лучшей емкости, взяла матовый стеклянный плафон (литра на два, а-ха-ха – два с половиной) и скоро вернулась с тем самым четырехлетним цинандали. Потом она ходила не раз.

Посмотрев впервые на снимок, где Гоги со стаканом, а Миша у бочки, мне не сразу было сообразить, а сам-то я где? А сообразив, не понял – отчего все резко?

Дело кончилось тем, что нам подарили и ту бутылку девятьсот шестого.

Теперь Миша и Булат там, где компания не хуже, а мы, оставшиеся, встречаясь, выпиваем за ушедших как за живых.

Фея лета

Я встретил ее вечером, уже темнело…

Ты знаешь, читатель, эти вечера раннего лета, когда в одну секунду понимаешь, что холода уже прошли и впереди долгое тепло: трава, цветы, загорелые ноги, белые ночи, когда хочется раскинуть руки и полететь без мотора, не отравляя шумом и гарью маленькую любимую землю. Когда чувствуешь необходимость сейчас, немедленно совершить что-нибудь высокое, героическое, но не погибнуть. А если погибнуть, то тут же воскреснуть, выкупаться в славе и идти спать или, наоборот, не спать никогда, не тратить на сон этот июньский не то вечер, не то счастье, а вдыхать, трогать, бежать, смеяться, плакать – и жить.

Фея лета ела мороженое и светилась в темноте.

Она была прекрасна, и я подумал: жизнь ее чиста. Своим пришествием в этот мир она обрадовала природу и меня. Но видели ее многие, значит, она сотворила уже много добра, фея-девочка, маленькая фея-женщина.

Неглупо придумала природа, разделив нас надвое. Видно, долго работала, чтобы мужчину сделать мужчиной не сразу, а женщину – женщиной с первых дней.

Порой и у Бога не все складывается, но здесь – удача.

Осенним золотом светился астры шар,

Он плыл в окне, пронизанный рассветом.

Ты в белом платье, сотканном из света,

Смотрела на октябрьский пожар —

Там за окном пылал кленовый лист.

Я на тебя смотрел и думал: странно,

Жизнь необыкновенно многогранна,

Но можно тем, что видишь, обойтись…

Это я к слову.

Машина времени с воздушным охлаждением

Она была племянницей моего друга и дочерью его сестры, похожей на Симону Синьоре, то есть нестандартно хороша, что тогда не надо было объяснять, потому что известную актрису, жену Ива Монтана, легализованного французского певца и кинозвезды, в СССР знали все. Его рекомендовал стране (пребывавшей в длительной изоляции от остального мира в наказание за связь с коммунистами) главный кукольник Сергей Образцов. А закрепился дружественный образ Монтана (ненадолго, правда) в фильме «Плата за страх», где герой – простой шофер, то есть рабочий (очень хорошо!), везет капиталистам нитроглицерин и взрывается. А жена его ждет…

Девочка, дочь моей подруги, похожей на Симону, была обаятельным и нежным ребенком. Она излучала дружелюбие.

В начале учебного года по дороге в Институт физкультуры я заглянул в дом к друзьям – в этот день маленькой N. исполнилось четыре года. Вероятно, у меня был какой-то подарок, но это не имело значения. Она относилась к людям по своему выбору, повлиять на который было невозможно.

В тот день я услышал от нее первые стихи, рожденные радостью общения. Не знаю, мне ли они были посвящены или всему ее миру, но возникли они, когда, таская ее на плечах, я время от времени резко приседал, чтобы она могла насладиться испугом. А девочка только смеялась. Потом, взяв меня за плечи, наклонилась и произнесла таинственные стихи: «капри-сити-бела-гой, провалилася ногой» (или «нагой», что сомнительно).

Она сползла с плеч, одернула платьице и убежала. Мы попили со взрослыми кофе, покурили на длинной узкой кухне, и я ушел в институт. Окончив его, уехал в Ленинград еще поучиться, потом перебрался в Москву – работать.

В родном Киеве я бывал наездами, посещал родителей. Маму все еще останавливали на улице: «Вижу вас сорок лет, а вы не меняетесь». Папа получил звание и продолжал играть в театре, а как честный фронтовик и инвалид войны получил горбатый «Запорожец» с ручным управлением и воздушным охлаждением мотора.

На этой машине я однажды приехал в дом к своим старым друзьям. Мы сидели с Симоной Синьоре на кухне, курили и пили кофе (тогда очень много пили кофе), когда отворилась дверь и вошла молодая женщина. Небольшая, ладно скроенная, с чудесной улыбкой.

– Ты помнишь, как таскал ее на плечах? – спросила Симона Синьоре.

– Это было двадцать лет назад.

– Двадцать один год, – поправила женщина, глядя мне в глаза. Я тоже смотрел на нее. Я пытался узнать в ней знакомую маленькую девочку. Она поняла и улыбнулась. Мы о чем-то говорили, не отрывая взгляда. Где ты был эти двадцать один год? Где я была? Ее мать, внезапно почувствовав неловкость, вышла.

– Мне пора домой, – сказала она. – Я теперь живу за Днепром.

– Я тебя отвезу.

До дома мы доехали не сразу. Был самый конец апреля (или уже май?). Стояла теплая погода. По пустому ночному городу мы катились, бесконечно разговаривая и иногда дотрагиваясь, нет, едва касаясь друг друга. Где-то купили бутылку вина и остановились уже за городом в районе Голосеевского леса, на опушке. Открыли двери, и в «Запорожец» ворвались сырой запах весеннего леса и пенье соловьев. Пробку я проткнул пальцем, стаканчик нашелся. Мы рассказывали друг другу эти два десятка лет, иногда что-то утаивая от себя. Вино закончилось. Я упрятал стаканчик, чтобы освободить руки.

Движение было встречным, а «Запорожец» неожиданно просторным…

На следующий солнечный день мы поехали в сторону Рудиков – когда-то в детстве с родителями в соседнем селе Плюты снимали мы на отпуск хату. Я знал места.

Там был сосновый лес с бархатной травой, усыпанной иголками сосен, качающих небо в синеве.

У деревеньки Рудики

Не рудники, не родники,

Не поле в пойме у реки,

А лес, где руки дики,

Где губы жадны и легки,

Шаги по повилике.

Я сочинил эти стишки, пока она спала на плащ-палатке, и прочел ей спящей.

– По повилике, – сказала она, открыв глаза, – «по-по» – занятно. «Руки дики», «оки-доки» – это неправда, – и засмеялась.

Третий день прошел на крохотных днепровских дюнах, нагретых солнцем, излучающих тепло и сухой запах полыни.

Мы не строили планов. Настоящее было привлекательней будущего. К тому же машина времени принадлежала не нам. Она была дана на прокат короткого счастья. Искреннего и безоглядного. Мы не успели его истратить, но и не попытались отправиться за границу пологой жизни. Своей у каждого.

Как случайные попутчики, мы исповедовались в чувствах, не пользуясь словами, и вышли из машины времени на остановке в начале мая, не подозревая, что она конечная.

Прошло много лет. Я вернулся ненадолго в Киев и пошел во двор, где ютился давно уже не наш гараж, в котором стоял чужой хороший автомобиль. «Запорожец» исчез. Посаженный мной каштан стал взрослым деревом. Полированные его плоды лежали на земле, выглядывая из треснувших, словно улыбка, колючих убежищ, выстеленных внутри нежнейшей замшей.

Я сел на скамейку и стал вспоминать свои любительские рифмы (не поэт же!), о «дне в апреле и нескольких в мае». Неточно вспомнил несколько строк. Что-то:

Минули годы, и, хвала Творцу,

Была однажды подана к крыльцу

Машина времени с воздушным охлажденьем.

Хвала-хвала! Хотя начинались стихи о волшебной встрече не с этого:

Все это было: третьего числа

Я поздравлял тебя с четвертым днем рожденья.

Уж осень ранняя ранеты понесла.

Ты, кажется, за лето подросла,

Но все держалась за мое плечо —

Тогда была игрушкою еще

Машина времени с воздушным охлажденьем.

И спустя три десятка лет я отправился на пепелище майских дней…

…Поле на левом берегу Днепра, где пахло сухим песком и цвели бессмертники, застроено многоэтажными домами. Вместо проселков с теплой, нежной для босых ног пылью асфальт. На опушке Голосеевского леса – стандартная база отдыха…

В Рудики я не поехал – теперь это город при электростанции. Как там повилика?..

Старый телефон не отвечает.

У горбатого «Запорожца» всегда плохо включалась задняя передача. Машины времени тоже имеют срок.

Оранжевые железнодорожницы

Что им, собственно, любить в своей работе: «свежий воздух» в дождь и мороз, тяжести, грязь? Просто они занимаются тем, что никто не хочет делать, кроме них, да и нет у нас для них другой работы, за которую в полосе отчуждения хоть что-то платят.

С кайлом и лопатой, в ватных штанах и телогрейках, украшенных оживляющими пейзаж оранжевыми жилетами, они возятся со смерзшимся балластом и неподъемными черными шпалами, отходя в сторону, чтобы пропустить фирменные поезда, летящие в предполагаемое будущее по проложенным ими рельсам.

Дети путейских женщин относятся к нам, глядящим в окно купированных вагонов, с мирным любопытством. Эти окна для них как телеэкраны (грязноватые, впрочем), за которыми проистекает недоступная, а значит, не раздражающая их жизнь. И они приветливо машут нам руками (все еще машут…), хотя редко кто сообразит помахать им в ответ. Ответное приветствие – это зерно надежды. Оно может дать всходы, которые потревожат утоптанную для своего душевного спокойствия почву, а может не дать. И мы лучше не видим, не слышим, не чувствуем, опасаясь участия в проживании их унылых дней… Мы не отождествляем себя с ними (до той поры, пока нам не придется сойти при случае на разъезде для длительного там пребывания), как они не отождествляют свою жизнь с нашей до того случая, когда, попав в поезд, они встанут у окна комфортабельного вагона, чтобы, немедленно забыв о недавнем прошлом, вяло смотреть на чужих детей, приветливо машущих им руками…

Между тем мы в одном поезде. И дети эти – наши, и женщины, что таскают рельсы, кладут асфальт, месят бетон, а потом идут в жилье, которое за всю их жизнь не вырастет в понятие «дом», – тоже наши.

Совестливые пассажиры, глядя на них, размышляют о том, что им нужны другая работа и другая жизнь. Но другой жизни нет, и, хотя мы отчужденно едем в тепле, а они, опершись на кайло и лопату, стоят на промерзшей обочине, разница между нами невелика.

Просто мы ее пока не узнаём.

Пинега. Чаепитие после путча

А есть другая жизнь, так та уж, верно, наша.

Для нее и стараемся, хотя случается она нечасто и трактуется нами как акт отваги. Между тем этот счастливый всплеск на осциллографе – лишь свидетельство того, что ты не умер и что пологая синусоида искусственной городской суеты не полностью выморочила мозги и сердце. Что разбор отношений и выяснение обстоятельств не до конца съели то, что не восстанавливается, что конечно для каждого, хотя и бесконечно для всего. Время. Оно нескончаемо, но не избыточно. Его нельзя добавить, но можно с тележным скрипом ворота и ясным грохотом цепи черпануть ведром из колодца – чистого, с рыжим сдвоенным штрихом сухой сосновой иголки и плоским березовым листом, отбрасывающим струящуюся тень в толщу воды.

– Ты откуда, парничок?

– Из Москвы. Бывали в Москве?

– Не-ет! В Архангельске-то не бывала. Смолоду не ездила – так чё-ё ж. Теперь уж оста́рела.

– А что там делается, знаете?

– Да как не знам. Убегают да стреляют. Как не знам? Всё знам.

Ефимия Ивановна Подрезова широко улыбнулась, предъявив железный аргумент превосходства отечественной стоматологии, и, поправив очки с веревками вместо дужек, выглянула в окно.

– Коров гонят, Володя!

Сын Ефимии Ивановны, высокий худощавый мужчина с лицом городского технического интеллигента, допил чай и, словно продолжая разговор, начатый не со мной, сказал, вставая:

– Нет! Это не жизнь. Не было жизни в России и теперь нет. Революция крестьянам не помогла. Как работали они от зари до зари, так и теперь работают не разгибаясь. Кичились сравнять деревню с городом, а сровняли с землей.

– Володя хороший, – сказала Ефимия Ивановна и шлепнула мухобойкой на длинной ручке по столу. – А который сын повесился – тоже хороший. Дом построил, баню. Печи. Две, нет, три. Запил. Женка заругалась. Из-за ругани повесился. Надо. Уж я поревела. И теперь плачу.

– Много самоубийств?

– Много. Вон и у Катерины внук… Ты пойдешь за ней? – Она посмотрела на меня сквозь толстые очки и улыбнулась. – Которые из-за жен. Которые из-за пьянки. Много пьют. Неделями пьют. Как они не напьются, не знаю. Я их жалею. И журналистов жалею. Женских.

– Женских журналистов?

– Ага, женских. Они сегодня живы, а завтра, гляди, мертвые. Что поделаешь – судьба есть, так помрешь, а нету… так что уж тут… – Она посмотрела в окно. – Это кто, Татьяна Павловна? Всю жизнь осторожно жила…

– А вы?

– Не-ет! Вот слушай: мне Ельцин сперва не глянулся. А Горбачев – тот хороший. Ой как я его сперва жалела! У мужика всё беда, всё беда. Думаю: бедный ты, бедный, сам в петлю влез. Эк, плешивый, да всё говорит, говорит, а после-то на него – ноль внимания.

– А Ельцин понравился потом?

– Пенсию добавил нашему брату… Но всё врё-ё, которого наобещал народу, а у самого ни шьют, ни порют… Еще был с усам. Как его?

– Руцкой.

– Их посадили?

– Да.

– А потом отпустили?.. Еще военный был, он живой?

– Живой.

– А я думала, его нет. Вон сколько знаю начальства… Они хотели воевать войной. И немало убийства. Смотри, как молодых ребят. Трое-то. Много наделали вреда. Говорят – не виноваты. А как не виноваты… Я про Лукьянова думала – смирённый мужичок, а он вон что сделал. Ты за Катериной собирайся. Она говорка́, много тебе налепечет…

И я пошел.

Екатерина Ивановна Лосева в ситцевой косынке, пиджаке поверх желтой кофты, надетой на сарафан, и резиновых сапогах вязала снопы на поле. Жила она одна, поскольку овдовела скоро после замужества, куда ее взяли за две тысячи без трех рублей. Узнав, что я из Москвы, сообщила, что выписывает три газеты и регулярно слушает телевизор, который давно потерял видимость. И про политику знает всё.

– Слушай-ко, – говорила она по дороге к дому Подрезовой, где мы собирались продолжить чаепитие. – Везде всё сокращают, к примеру. Почему обраток большой-то ждут? Вот меня удивляет. Везде заседают, куда ни посмотришь – «круглый стол», сессии разные. Начальство плодится, бедово дело. Всюду оно. Для чего это они руково́дят, если мы на местах по-своему живем? Вот я, например, землю купила, плачу деньги. Для чего мне руководитель? Не нужон он мне нисколько.

Мы вошли в дом и сели пить чай с баранками.

– Вишь-ко, – включилась Ефимия Ивановна в разговор. – Всё за границу увезли: алмаз увезли да нефть всю отдали за границу – наше правительство, все заводы продали, а теперь безработница попала. Безработница теперь и в Карпогорах, и везде, а раньше работников не хватало.

– Что ж, раньше лучше было?

– Лучше, – решительно сказала Ефимия. – Ну, правда, пенсии у старух были маленькие: двенадцать рублей да шесть.

– Что ж хорошего?

– Кто знает, – быстро сдала позицию хозяйка.

– Я думаю, – перебила Катерина, – надо нашему правительству раскошеливаться. О простом народе подумать, а то кто-то миллионы получает, бедово дело, а кто-то ничего совсем. Тот же президент – говорят, очень много платят ему. А охрана – так двести человек, это сколько денег уходит… А «Поле чудес» и игры всякие – какие подарки да деньги. Они смеются, как выигрывают, а мы плачем в то время. А рекламу показывают, да опять на́гие! А дети смотрят.

– Наги́е?

– На́гие, в плавочках. – И Ефимия Ивановна двумя руками на себе показала, как выглядят плавочки.

– Не верю никому, – решительно сказала Катерина, – и ни на кого не надеюсь.

– А и верить некому, – поддержала Ефимия.

– Ельцин-то, бедово дело, нажрался пьяный да и оборвался под мост. Говорит: бандюга скинул. – И обе бабушки весело засмеялись. – А в Америке как он выступал – пьянющий, я уж видела… Он, быват, не наркоман?

– Ну нет, – засопротивлялся я.

– Знашь, весточка та быстро идет. А у нас в Москве тоже кой-кто есть… – И они многозначительно переглянулись.

– Пойду покурю.

– А иди… У нас тут дело есть. – Они опять обменялись таинственными взглядами.

У жердей забора стоял мужик в кепке, из которой, видно, не была вынута картонка, в зеленой поношенной куртке и ветхих штанах. Сапоги на нем были худые.

Юрий Андреевич Карякин перехватил мой взгляд и достойно и просто сказал:

– Раньше почище ходил, а теперь доходился, что вторых-то брюк нет.

– Трудно выживать теперь?

– Царской жизни я не хватил, а после, припоминаю тоже, было ничего хорошего. Не помню, чтоб в деревнях хорошо жили: хлеб есть, так другого нету. Другое есть – хлеба нет. Разруху одну помню. Знаю, что бабы от зари до зари работали – не на сенокосе, так на уборочной, не на пахоте, так на сплаве…

– А сейчас разве хуже стало?

– Я, например, сам хуже стал. Меньше уважения хоть старших к младшим, хоть младших к старшим. Наверное, меньше общаемся. Замкнулись на себя. Потому что, наверное, молимся, где бы больше денег получить, или обогатиться хотим…

Он положил окурок в привязанную к столбику консервную банку и пошел в свою избу, едва не вываливаясь из штанов. Из дома Ефимии Ивановны слышалась частушка:

Пьем мы водку, пьем и ром.

Где мы денежки берем?

Мы на водку и на ром

Наживали топором.

На столе стояли початая поллитровка, заткнутая пробкой из газеты, и соленые грузди.

– Давай! – сказала Катерина. – За хорошую нашу жизнь.

– Так живем! – подтвердила Ефимия.

Потом мы пели про Ваньку-ключника и княгиню молодую, которую повесили за отчаянную любовь на ременном на кнуту, и политику уже не вспоминали.

Песня вся, песня вся,

Песня кончилася,

Какая девка остарела —

Вся заморщилася, —

пели бабушки уже на улице, заботливо поправляя друг другу кофты, чтобы не озябнуть на русском северном лете.

А где-то за лесами, за горами, за зелеными долами, в неведомой Москве, где у них кой-кто есть, ненужное им правительство предпринимало незаметные им усилия, чтобы обозначить, что оно живо. Но осциллограф чертил ровную линию.

Пинега. Так что́ уж…

Не бела́ заря, ой не бела заря занималася.

Не ясён сокол со гнезда слетал —

Мой-от миленькой со двора съезжал…

Голос уплывал за Пинегу, повисал над обнаженным осенним закатом лесом и тихо кружил вместе с журавлями, парящими в ясном вечернем небе.

Это было неотъемлемое право Алевтины Валериановны Заварзиной – петь песни русского Севера. И она им пользовалась с невероятным тактом. Тратила свою бессмертную душу, вкладывая в мелодию столько печали, сколько отмерила ей судьба, и столько счастья, сколь заработала своим живым характером и открытым сердцем.

Тридцать лет она работала дояркой в колхозе. Вставала в четыре утра каждый день и крутилась до ночи, потому что ей надо было еще растить шестерых детей, а потом «наставлять» еще и тринадцать внуков. И мечты у нее было две: как бы из ребят лентяев не нарастить и хоть один раз выспаться досыта. Не все удалось.

Так что́ уж…

Это пинежское выражение – примирение с обстоятельствами и протест – я полюбил, потому что полюбил людей, от которых его слышал.

На свадьбе в Карпогорах, куда случайно забрел, я и увидел Валериановну. Они с подругой Тоней Локтевой были главными действующими лицами (а не молодожены вовсе). Как нежно и ладно пели они за столом и как легко и отчаянно танцевали под собственные частушки!

Маленькая, плотная, рыжая Аля выбивала дробь на деревянном тротуаре так, что доски прогибались.

Эх, рожь густа, да не молотиста,

Ничего, что я толста, да поворотиста.

– Улицу всю сломите, как топчете, – иронически сказал не так чтобы вовсю трезвый дружка жениха, сидящий на крыльце с сигаретой в зубах и девушкой на коленях.

– А иди покажи, – ответила Аля, – или хероват по пляске? – И тут же:

Девушки после изменушки теряют аппетит.

У меня ж после изменушки нежевано летит!

Кака така изменушка? В восемнадцать лет посватали. Жених из другого села был – взрослый, двадцать семь лет. Председатель никак не отпускал ее из колхоза, такую доярку и певунью. Жених полтора года «выхаживал» и в конце концов сам перебрался к ней. Выходит, что любил. А дальше – дети и работа.

Так что́ уж…

В середине 90-х годов снимали на телевидении новогоднюю программу, и ведущие REN TV пригласили своих героев. Знаменитые были – все, но, правда, и достойных среди них было немало. Я позвал Алю с Тоней.

– Ты сфотографируй нас с Никулиным и Гердтом, – просили мои девушки, обнаруживая точность вкуса. – Мы станем рядом, а ты невзначай.

Невзначай не получилось. Едва вошли они в депутатский зал аэропорта «Шереметьево-1», где проходила съемка, в старинных праздничных северных сарафанах, в головных уборах, украшенных настоящим речным жемчугом, зал несколько притих, а когда запели невыдуманные русские песни про любовь и печаль, их окружили все, кто понимал толк в настоящем, и просили: сними, мол, на добрую память. И Рязанов, и Горин, и Макаревич, и Гердт – много пленки извел.

– А озорные поете? – спросил Никулин.

– Как не поем. – И они грянули:

Красная девица, уху я варила.

Красная девица, уху я варила.

Уху я, уху я, уху я, варила я.

И дальше – как она кормила сноху и Триху (то есть Трифона). Тут воцарилось настоящее, а не поддельное веселье.

На ту пору на посадку шел сторонкой питерский мэр Анатолий Собчак. Я позвал его на съемку, и он, видя состав участников, повернул было к столам, но помощник его или зам выглянул из-за спины и сказал:

– Не ходите туда, они неприличное поют.

И пошли они к самолету.

Упустил шанс будущий президент, а ведь мог дома иметь фотокарточку с Алей и Тоней, было бы чем по-настоящему хвастаться.

Так что́ уж…

Две прогулки

Илья Кабаков – свидетель того, что мы жили. В это трудно поверить сейчас (когда многое изменилось), если бы мы не продолжали жить так же.

Мусорно и коммунально.

Лет двадцать пять назад Кабаков сидел в мастерской на чердаке дома страхового общества «Россия», работал с утра до ночи, жарил на воде «микояновские» котлеты (по семь копеек), почти полностью состоявшие из сухарей, и изредка выходил на выставки посмотреть работы коллег и сказать: «Прекрасно, прекрасно!» – не для того, чтобы оценить, а, наоборот, чтобы не оценивать, не обсуждать и не спорить. Он жил внутри себя жизнью необыкновенно талантливого Акакия Акакиевича, находившего счастье не только в написании слов, но в их создании. Словно бы для себя самого. На самом деле (кто, правда, ведает, что там на самом деле?) он знал свой дар гениально искривлять масштаб и из обыденного, необязательного и случайного создавать новую – особенную, кабаковскую – метафорическую реальность.

Он жил в стране, где быт вытеснил бытие, выживание – жизнь, выборы – выбор, а счастье было возрастной категорией. «Как молоды мы были…» То есть как мы были счастливы.

Выставок и каталогов у Ильи не было, хотя его искусство вот уж точно принадлежало народу. Во всяком случае, слова и фразы, являющиеся существенной частью концептуальных альбомов, объектов, картин, инсталляций, были понятны и знакомы населению, поскольку Кабаков с необыкновенным чутьем поднимал и нанизывал (порой буквально – на нитки) то, что обронили в разговорах банальные наши жители. Слова понятны, знакомы, но смысл, которым их наполнял Кабаков, был за гранью, которую определили искусству социалистическое отечество и его многочисленные обитатели.

Он и сам был за гранью. Бесконечная работа, заячья шапка, скороходовские ботинки, свитерок, если зима; сандалии и вискозная рубашка, если лето; суп, «бифштекс рубленый с пюре», компот… – «Прекрасно, прекрасно!»

Но тщеславие и страсть – под стать таланту.

Он придумывал и проектировал невиданные в мире инсталляции. Пространства, полные иронии и сочувствия к униженным и оскопленным совкам, составляли мир Кабакова. Он увез свой мир из Советского Союза и обогатил им мировое художественное пространство.

Сегодня Илья Кабаков – самый известный русский художник современности. Вообще один из самых известных в мире. Он получил то, к чему готовился и чего заслуживал: возможности, славу и жену-соратницу Эмилию Кабакову. (Хотел написать еще слово «свободу», но передумал. Илья и в Москве был осторожно свободен, и в Нью-Йорке не вполне.) Как работал, так и работает – от зари до зари. Испачканная краской кофта, башмачки, добродушно-ироничные глаза-щелочки. Только теперь он вместо «прекрасно, прекрасно» говорит, улыбаясь: «Потрясающе!»

Правда – потрясающе: выставка в Эрмитаже, толстенные каталоги-монографии со знаменитыми инсталляциями. «Красный вагон» (Дюссельдорф) – художественное осознание коммунистического цикла страны. «Красный павильон» (Венеция), «Корабль» (Лион), «Надписи на стенах» (проект для Рейхстага), «Вертикальная опера» (для музея Гугенхайма в Нью-Йорке), «Красный уголок», «Большой архив», «Туалет», «Сосредоточенность в шкафу», «Человек, который улетел в картину», «Человек, который собирал мнения других», «Мухи», «Больничный корпус», «Альбом моей матери», «Пустой музей», «Центр космической энергии», «Коммунальная кухня»:

– …А вы не спорьте здесь со всеми, вы не умнее здесь всех…

– …А я бы и не спорила, взяла бы ведро и вынесла… А вы посмотрите, что туда накидали. Посмотрите, посмотрите.

Сколько же он успел (я ведь перечислил малую толику)!

…Илья монтирует выставку в Эрмитаже, за окном – Александрийский столп. Пол Маккартни с гитарой на Дворцовой площади. Голые тетки в телевизоре маются. Госчиновники из «мерседесов» выглядывают. Мадонна как своя поет. Кино про «эффективного менеджера» Сталина показывают. Беженцы милостыню просят. Правители воруют то, что охраняют. Обыски у несогласных. Гастарбайтеры. Трансвеститы. Нацисты. Гламур. Футбольные фанаты. Левые. Правые. Красные. Белые. Зеленые. Серые.

– Какие вокруг инсталляции, дорогой мой друг Илюша! Помнишь, как мы от моего дома на Чистых прудах пропутешествовали до твоей мастерской на Сретенском бульваре? А как спустя двадцать пять лет мы опять путешествовали, теперь по американскому Лонг-Айленду – от твоей студии до твоего дома (что, впрочем, одно и то же место), где нас ждала Эмилия с обедом. Правда, потрясающе?

– Нет.

– Нет?

– Очень хорошо, Юра.

– Прекрасно, прекрасно!

Современник Голованов

Подписная кампания в Одессе-1

Осенним утром 1969 года из купейного вагона харьковского поезда на запыленный солнцем перрон одесского вокзала вышли два приличных на вид господина. Тот, что постарше, был не то чтоб невысок и плотен, но элегантно компактен в своей темно-синей с тонкой светлой полоской финской тройке, купленной, по-видимому, в валютной «Березке», голубой сорочке и галстуке в тон. Он весело посмотрел нестерпимо голубыми слегка навыкате глазами на заполнивших платформу серых мужчин и женщин с чемоданами, сумками и сонными детьми, плетущимися вслед; на носильщиков в мятых черных робах, безразлично и безнадежно предлагавших свои услуги экономным пассажирам, с решительным усилием волокущим свой багаж; на унылое и обшарпанное, как везде в империи, здание вокзала, и, взъерошив соломенные, коротко стриженные волосы, высоким громким голосом, так, чтоб все слышали, не оборачиваясь, обратился к попутчику:

– Ну что ж, мой юный друг, Одесса по-своему интересный город.

Подхватив тяжелый чемодан свиной кожи и невиданный на одесском перроне в столь ранний час модный заграничный атташе-кейс, именуемый в то время «дипломатом», он, не торопясь, пошел к выходу в город.

Юный друг, последовавший за ним, выглядел лет на десять моложе и до тридцати недотягивал. Он был кругл лицом, в круглых очках, сквозь которые с жизнерадостным любопытством смотрели круглые, как говорят в городе, куда они прибыли, лупатые глаза. И хотя видно было, что он плутоват, охотная и открытая улыбка вызывала у окружающих неоправданное доверие. Он был выше своего товарища и одет в черно-серый костюм с жилетом из купленного по случаю в Днепропетровске штучного материала, который шел когда-то на шитье брюк для визиточных пар. Зауженные штаны и коротковатый бочкообразный пиджак выдавали в ансамбле стиль десятилетнего возраста, когда он действительно и был построен в Киеве на Кругло-Университетской улице у модного глухонемого портного Коли. На самом деле юный друг предполагал что-нибудь удлиненное, приталенное и с двумя шлицами, чтоб надолго, но объяснить свой замысел на пальцах не смог.

С черной фотографической сумкой и рыжим польским портфелем в руках он устремился за старшим товарищем, которого мы до поры станем именовать Маэстро, каковым он выглядел, да и был на самом деле, а молодого назовем Ассистентом.

Они дошли до трамвая на привокзальной площади, который, судя по тому, что часть пассажиров вышла покурить, как это бывает на однопутной железной дороге в ожидании встречного, никуда не собирался двигаться. Сзади на рельсах без нетерпеливого звона замерли другие трамваи.

Вагоновожатый стоял на улице и кричал в раскрытую дверь прицепного вагона:

– Мадам Заяц, выйдите из трамвая!

В вагоне начался митинг:

– Где она? Пусть немедленно выйдет, что за безобразие!

Безобразия, тем не менее, видно не было. Все смирно сидели на своих жестких скамейках, ожидая развязки.

– Имейте на людей совесть! – призывал вожатый. – Каждый раз с вами, мадам Заяц, одно и то же. Или выйдите, или всё!

С последнего сиденья, под одобрительный ропот пассажиров, поднялась крохотная сухонькая старушка с алюминиевым бидоном в руке. Она с трудом сползла по ступенькам и, не глядя на вагоновожатого, подняла сосуд и обратилась к Маэстро, признав в нем достойного понимания человека.

– Два литра керосина, есть о чем говорить!

– Все люди доброй воли должны бороться за свои права с эксплуататорами, – сказал Маэстро.

– О! – сказала бабушка и направилась к следующему подходящему трамваю.

– Вы не знаете, как дойти до обкома комсомола? – спросил Маэстро у стоящей рядом девушки, похожей на Жаклин Кеннеди, только лучше.

– Я-то знаю, – ответила она улыбаясь.

– А что вы делаете… – начал Ассистент, заглянув в широко расставленные глаза.

– Сегодня вечером, – продолжила она, – у меня важное политическое мероприятие.

– У-у! – излишне серьезно закивал Маэстро. – Тогда позвольте в знак знакомства подарить вам нашу книгу.

– Вы писатель?

– Это знаменитый… – встрял Ассистент.

– Не надо, – кротко улыбнулся Маэстро, заглянув в те же глаза.

Он открыл чемодан и достал роскошный альбом рисунков космонавта Леонова и художника Соколова «В космосе».

– У вас есть минута? Ваше имя? – спросил он, доставая паркер.

– Да, есть. Дина.

«Очаровательной Дине в час счастливого знакомства от авторов». И расписался за Леонова. Ассистент – за художника Соколова.

– По-моему, благородно, что мы не назначили ей свидания, – сказал Ассистент фальшивым голосом.

– День только начинается, – ответил Маэстро.

Он скрылся в здании обкома и скоро вышел оттуда без «дипломата», но с броней в гостиницу «Большая московская», что на Дерибасовской.

– Через два часа у нас запись на телевидении, а вечером прием в ресторане гостиницы «Красная» в честь приезда высокой делегации румынского комсомола. По-моему, мы достаточно хорошо одеты для приема.

Они сели в троллейбус, у которого не закрывались двери, и медленно покатились под сенью платанов по брусчатке Пушкинской улицы. Около здания филармонии, построенного в старые времена для биржи с ее особенной (я бы сказал, интимной) акустикой, они увидели идущую по тротуару с подаренным альбомом под мышкой одесскую красавицу Дину.

– Не хотите ли проехаться с нами? – закричал Ассистент.

Она улыбнулась.

– Приглашать такую девушку покататься на троллейбусе… По-моему, мы теряем реноме.

Реноме было произнесено не то чтоб с усилием, но без удовольствия. Из подсознания, плескаясь и отфыркиваясь, выныривало другое слово, тоже не русское, но содержания приятного и требующее немедленного осуществления – осажэ. Дело в том, что позавчера в Киеве соратники, презрев скаредность и трезвый (это прилагательное затесалось в текст случайно) расчет, отмечали свой успех в выступлении на телевидении. Оно было столь значительным, что глубокую и поучительную информацию, почерпнутую ведущим в беседе с Маэстро при одобрительном, хотя и немногословном участии Ассистента, было решено записать (без купюр) на пленке, чтобы показать программу истосковавшимся по духовной пище зрителям в день, когда спрос на высокоинтеллектуальный продукт особенно велик, – в субботу.

«Газета “Комсомольская правда” является кузницей молодых журналистских кадров. Она награждена орденом Ленина № 1, в ней работает В.М.Песков, и ежедневный тираж достигает десяти миллионов экземпляров», – в сущности, это все, что поведал зрителю Маэстро. Но, знаете, в то время немало это было. Немало.

Пожилой киевский актер, в доме которого путешественники уверенно посидели до отхода поезда, научил их элегантному, на французский манер, термину, означающему процедуру, знакомую многим, нуждающимся в поправке здоровья. Высадившись утром в Харькове, они тут же выпили по стаканчику холодного шипучего вина и незамедлительно почувствовали живительное осажэ. После повторения (чтобы термин закрепился в сознании) они, прежде чем отправиться на гигант советской индустрии – Харьковский тракторный завод, где их ждали, неожиданно для себя посетили местную галерею, где их никто не ждал. Там они немало душевно встревожились картиной неизвестного им живописца под названием «Маленький Володя Ульянов, выпускающий на волю чижика из клетки».

– Позвольте, позвольте! – скандальным тенором закричал эксперту выставки Маэстро, рассматривая маленького кудрявого херувима, показывающего ручкой птичке на открытую в клетке дверцу: мол, лети! – Позвольте, не это ли будущий вождь мирового пролетариата В.И.Ленин, освободивший народы от нестерпимого гнета и насилия?

– Вы его узнали?

– По повадкам. Но… – тут он скорбно прервался, – время, знаете ли, безжалостно. Я видел его недавно. Где эти кудри? Где живость? А птичке, значит, удалось спастись? И сколько это стоит?

– Тридцать семь рублей. Со стеклом.

– Не-по-силь-но! Хотя светло.

И скоро они уже шли вдоль длинного конвейера, где собирали гусеничные ХТЗ. На каждом рабочем месте лежала кувалда.

– Понимаю, – сказал Маэстро. – Несмотря на щадящую точность деталей, страна любит, чтоб было много гусеничных тракторов в пятнадцатисильном исчислении.

Провожатый охотно кивнул.

В конце конвейера под плакатом «Не курить! Опасно!» стоял труженик с дымящейся папиросой и из краскопульта поливал серебряной нитрокраской мотор.

– Американцы посмотрели на наше производство и сказали, что это русское чудо.

– А трактора после сборки двигаются сами?

– Ну да!

– Да ну? Американцы правы.

Вечером на Харьковском телевидении Маэстро ловко начал разговор с поразившего его производства, а уж потом сообщил, что «Комсомольская правда» – кузница журналистских кадров и обладает орденом Ленина номер один. Ведущий был ошеломлен. Ассистенту оставалось добить его, назвав тираж газеты. После чего гостей сначала повели в буфет, где восхищенно сказали, что такую познавательную программу надо обязательно показывать в субботу, а уж потом проводили на одесский поезд.

Разместившись в огромном неуютном номере Большой Московской с окнами на Дерибасовскую, товарищи почувствовали, что осажэ напрашивается само собой, тут же направились в соседнюю пивную «Гамбринус», подробно описанную Куприным. Правда, это был уже другой «Гамбринус», да ведь и Куприн теперь не тот.

В подвале было немноголюдно. Дневные посетители сидели за чистыми вполне столами и большими бочками, официантки лениво носили кружки с естественным для заведения, судя по тому, что никто не роптал, недоливом. Одна из них с некоторой инерцией движения остановилась перед Маэстро.

– Надеюсь, вы нас обяжете парой пива, милейшая?..

– Лиза.

– Елизавета.

Она обязала их через три минуты, со скоростью небывалой в этих местах.

– Я вас узнала, – сказала официантка, глядя в небесной голубизны глаза Маэстро. – Вы нездешний.

– Узнаете вы нас завтра, когда посмотрите республиканскую программу телевидения.

– Рая! – радостно закричала Елизавета крупной молодой женщине в белом (пока) переднике. – Их завтра по телевизору покажут. А у меня день рождения. Тридцать лет. Приходите! Без очереди. Швейцару скажите, что к Лизе.

Маэстро открыл портфель Ассистента, достал оттуда бронзовую на подставке дощечку с надписью «Лучшему распространителю печати» и с обворожительной улыбкой протянул официантке.

– Это еще не подарок.

Триумф на одесском телевидении превзошел, как писали тогда, самые смелые ожидания.

– Орден Ленина номер один? – восторженно прижимая руки к сердцу и недоверчиво мотая головой, всхлипывала редакторша. – Не может быть! Кузница молодых журналистских кадров… Какой образ: горячий цех, ковка заготовок для печати, горнило информации! Вы это сказали: ежедневно – двенадцать миллионов экземпляров? Больше, чем у «Правды»? Смело! Для Одессы это смело. Ставим на завтра в лучшее время. Я слушала вас, как Лемешева!

Маэстро покорно и скромно склонил голову.

– Значит, так… – сказал он спутнику, когда они оказались на улице, и сделал паузу: – Значит, так: до встречи в верхах у нас есть два часа. В семь у памятника Ришелье нас встретит представитель одесского комсомола. Перед острой дискуссией с румынскими братьями не хотим ли мы выпить немного натурального бессарабского вина? Осажэ come осажэ! (Маэстро слыл немного галломаном.)

Крохотных полутемных подвальчиков, где стакан вина стоил никак не больше тридцати копеек, на их пути к Дюку оказалось довольно. Через полчаса они приобрели необыкновенную веселость к обыкновенно им свойственной. В следующие полчаса, перейдя на «вы», соратники громко, словно одесситы, но с чрезвычайной вежливостью, обсуждали преимущества здорового образа жизни (в принципе!), а дальше и вовсе стали говорить, как им казалось, гекзаметром, обращаясь друг к другу: «А что, брат Гораций!»

К назначенному комсомольцами времени Ассистент, стоя у подножия памятника, отчетливо объяснял Маэстро, что этот Ришелье – не кардинал Ришелье и, уж конечно, не вышивка ришелье и что, если покопаться, можно найти их немало. К примеру, папа этого – тоже был Ришелье.

Заинтересованная содержательностью рассуждений вокруг них собралась небольшая толпа, из которой выделился социально активный гражданин, взявший на себя смелость от лица общественности испросить у Маэстро разрешения присоединиться к экскурсии.

– Друг мой, внезапно возникший, не я тебе избранный пастырь.

Ночь ты не просишь: «Дай милость для сна смежить очи!»

Так и внимая иным, узнавай своей совести голос,

Слушай себя самого, если хочешь услышать другого… – что-то в этом роде отвечал Маэстро гражданину, как вдруг увидел… и Ассистент увидел и замолчал немедля. Ну, вы-то догадались: они увидели делегата одесского комсомола, высланного за ними. Делегат был в изящном черном и выглядел еще лучше, чем утром. Широко посаженные глаза сияли веселым восторгом.

– День только начинается, – прозой сказал Маэстро, и они, едва не подняв Дину на воздух, подхватили ее под руки и поспешили… нет, нет, не на политический раут, а в очередной подвальчик, где выпили бессарабского, потом еще в один и вошли в ресторан гостиницы «Красная» в прекрасном расположении духа.

Зал, украшенный бордовыми бархатными портьерами, был набит до отказа. Вдоль правой стены стоял длинный стол, уставленный московской водкой, армянским коньяком и дарами одесского Привоза. Там угадывались: домашняя украинская колбаса, плотно набитая кусочками приправленного дымком постного мяса; собственно мясо, точнее, филейная его часть, жемчужно мерцающая на срезе; малосольная черноморская – тогда она была! – скумбрийка, совместимая с любым напитком, если этот напиток водочка; фаршированный судачок, нарезанный упитанно, с пониманием предмета, и красный на бурачке хренок к нему; тюлечка без голов цвета начищенного серебра и к тому же обложенная кружочками вареных яиц с оранжевыми «без лавсана» желтками и крымским лиловым лучком, порезанным не кольцами, но дольками; икра из печеных синеньких, как здесь зовут баклажаны, такой кондиции, что ее и жевать не надо: выпил рюмку, положил ложку икры в рот, подержал немного для ощущения точности выбора, проглотил – и живой; мясистые помидоры с лицом цвета легендарных биндюжников; пупырчатые осенние огурчики, такие крепкие, что если их не то чтоб укусить, а резать ножом, издают звук рвущейся материи, только короткий; тончайшая брынзочка, цвета незагорелой девичьей груди, и закопченный сыр уже цвета груди загорелой. А вокруг стола стояли наготове официанты с блюдами легкого горячего в виде барабульки, головастых круглотелых бычков и распластанных глосиков, как здесь зовется небольшая (чтоб не оскорблять слух словом «мелкая») местная камбала, обжаренных до хруста. А впереди были еще основные блюда, среди которых автор выделил бы уху из белотелых сомиков, желтой стерлядки, судачков и кефали, которых привозят из-под Вилково на Дунае или из Мая́ков, что в устье Буга; молочного тонкой золотистой корочки поросенка с гречневой кашей и грибами; вареники с картошкой и жареным луком, лучше которых можно встретить нынче только в кафе «Олимп», что на Пушкинской, 49, у Валечки, и, наконец, жареные раки (эти из рыбацкой деревни Мая́ки уж точно).

К тому моменту, когда Маэстро, Ассистент и Дина подошли к описанному автором скорее по мечтам, чем по памяти столу, там царило напряженное молчание. Сидевшие визави по длинным сторонам одесские и румынские комсомольцы, выпив по одной чарке за нерушимую дружбу, замерли в ожидании главного вопроса. Год назад произошли чехословацкие события, которые советская сторона трактовала как акт братской помощи, а румыны и остальной мир, ну, несколько иначе. Застолье в «Красной» было обречено на непримиримый и опасный для одесситов идеологический спор.

После того как вновь прибывшие были рассажены и за их «счастливую ногу» было выпито, главный румынский комсомолец решительно отложил вилку с ножом и громко по-русски сказал:

– Согласитесь, что ввод советских танков в Чехословакию был, по существу, вторжением!

Во всем ресторане стало тихо, как в сурдокамере. «Красная» застыла в ожидании.

Мы воспользуемся этой паузой, чтобы не только собравшимся за столом, но и вам представить главного героя, которого автор, до поры выступавший под именем Ассистент, именовал Маэстро.

Представление героя

Давным-давно, лет двенадцать назад, на Земле, которую с расстояния, как от Москвы до Калязина или, скажем, Осташкова (только сверху), обозревали космонавты и находили оттуда ее прекрасной, жил Ярослав Кириллович Голованов, написавший немало правдивого (и лучше других всех) о покорителях околоземного пространства; издавший увлекательный, серьезный, а специалисты говорят, и энциклопедический труд о Генеральном конструкторе Сергее Павловиче Королеве и отечественном ракетном деле; опубликовавший монументальный фолиант об истории мировой космонавтики «Дорога на космодром» – от Икара до Гагарина – и три удивляющих тома своих записных книжек с характеристиками времени, событий и людей; придумавший и осуществивший цикл в высшей степени образовательных и блестяще написанных «Этюдов об ученых»; напечатавший, будучи научным обозревателем в той еще «Комсомольской правде», двадцать книг, переведенных на два десятка языков, около полутора тысяч отличных очерков, репортажей, интервью с выдающимися людьми науки, техники, медицины – от Петра Капицы до Льва Ландау (впрочем, от одного до другого ходьбы было шагов сто) и друживший обильно, верно, весело. А когда подступило одиночество, то и отчаянно.

Перечисление части того, что составляло жизнь Ярослава Кирилловича, похоже на портрет одесского стола, вкус которого нет способа описать, только напомнить. Что я вам напомню про Голованова, если вы не читали его, не видели и не имели случая с ним общаться? Попробуем его представить.

Он был артистичен и великолепно чувствовал аудиторию. Даже если беседовали вдвоем, он имел в виду кого-то третьего и говорил с тобой, обращаясь к нему. Это был не бог. Это был зритель, который всегда существовал, сколь велика (или мала) ни была компания собеседников. И он был главным для Голованова.

Близкие друзья из ефремовского «Современника» провоцировали Кириллыча на попытку сценического опыта, однако Яро́ша, как звали его Табаков и другие актеры, не думал второй раз менять профессию. И правильно: единственная роль, на которую он подходил безоговорочно, – роль Ярослава Голованова. Хотя в его исполнении жизнь этого блестящего и вовсю принадлежащего времени персонажа грешила иногда неточными мизансценами, запутанными сюжетами отношений и неожидаемым для зала драматизмом развития лирической канвы до поры успешного сюжета.

Казалось, он был назначен жить в своем доме, населенном знаками общений и путешествий, в окружении детей (которые, конечно, несколько бы мешали) и любящей, умной, заботливой, не соревнующейся с ним женщины, занятой (при его участии) воспитанием и хозяйством, с частыми и задушевными дружескими встречами, не старея вовсе, а только седея и работая, как привык, много и всласть. Но квартиры свои он оставлял: одну – первой жене, другую – второй, в третьей ему даже не было предусмотрено место, и жил он последнее время на казенной (правда, неплохой) писательской даче один. И этого последнего времени было немало.

Дачу в Переделкине он заполнил вещами, уцелевшими от разводов, большой библиотекой, книги которой внимательно читал, делая необходимые для своих работ выписки. Вместе с его собственными размышлениями, записями бесед, заметками они хранились, разобранные по темам или алфавиту, в огромных папках-досье или в записных книжках, которые он вел полвека, упорядоченных по годам и пронумерованных от № 1 до № 120.

В записной книжке № 48 читаем:

«…Панкин (главный редактор «Комсомольской правды». – Ю.Р.) дал нам с Ростом задание: провести подписную кампанию на Украине. Маршрут Харьков – Киев – Одесса. Надо организовать телепередачи, выступить перед комсомольским активом, устроить встречи с читателями. Для совращения комсомольского актива нам выдали гору ручек и блокнотов – и даже два чемоданчика-кейса, которые мы должны подарить самым отличившимся…» (Я, правда, помню один. – Ю.Р.)

«Отлично прошлись мы сегодня с Юрием Михайловичем по винным погребкам города Одессы… Потом мы долго гуляли и разговаривали гекзаметром».

«Вечером секретари одесского горкома комсомола устраивали банкет в ресторане гостиницы “Красная” в честь секретарей ЦК комсомола Румынии, на который мы были приглашены. На банкет мы опоздали, а когда пришли, сразу почувствовали какую-то напряженку. Наши сидели по одну сторону стола, румыны по другую и молчали. Наконец один из румынских секретарей сказал…»

Что сказал, вы знаете. Совпадения исключены. Описываемые события реальны, как реален и Маэстро – Ярослав Кириллович Голованов. Как реальны Ассистент – автор, Дина – Дина и все остальные участники под своими именами.

Вернемся, однако, в «Красную».

Подписная кампания в Одессе-2

– Согласитесь, – с нажимом сказал главный румынский комсомолец по-русски, – согласитесь, что ввод советских войск в Чехословакию был, по существу, вторжением.

«Красная» – после банкета – замерла в ожидании. И тут в мертвой тишине раздался высокий громкий голос откинувшегося на спинку кресла Маэстро:

– Да какое там вторжение? Опомнитесь! Это была чистой воды оккупация!

Некоторые посетители аккуратно, не отодвигая стульев, выползли из-за столов и на цыпочках, не расплатившись, двинулись к выходу. Официанты попятились за бархатные кулисы, игнорируя неоплаченные счета. Дамы незаметно, под скатертями, стали снимать кольца.

Противоборствующие стороны ошалело посмотрели друг на друга и все вместе уперлись взглядом в излучающего спокойствие Маэстро, который, как было объявлено, прибыл из столицы. Потом они молча выпили. Говорить было не о чем. Румыны получили больше, чем просили. Одесситы не впутались в отношения между Прагой, Москвой и Бухарестом. Дальнейшее застолье потеряло политический смысл и постепенно стало превращаться в рутинную и безопасную для окружающих комсомольскую попойку.

Посетители ресторана вернулись на свои места.

– Ступай, проводи Дину, – сказал Маэстро Ассистенту на ночной Пушкинской улице после банкета, – а я пройдусь до гостиницы. Дети, любите друг друга! Прощайте друг другу!..

Финал напутствия Ассистент, который, рухнув на заднее сиденье такси, тут же обнял левой рукой благосклонную секретаря, как оказалось, райкома комсомола по школам, не слышал.

– …Как я завидую молодым, особенно молодому. Первенца назовите Славиком! – проповедовал на пустой улице Маэстро, пытаясь сойти с места и сообразить, в каком направлении ему идти.

Красавица жила на улице Таирова в одесских Черемушках, и ехали они не быстро. Ассистент целовал ее волосы и думал, удобно ли будет завтра рано встать и, не будя Дину, вернуться «Большую московскую» проведать Маэстро, как он там один. Потом Ассистент обнял спутницу довольно-таки вольно и, положив голову на плечо, жарко задышал в ухо.

Проснувшись от того, что машина остановилась, он сделал обаятельную улыбку, посмотрел налево и, увидев шофера в усах, сообразил, что сидит на переднем сиденье.

– Как неудобно получилось, – сказал он вслух, не помня, получилось ли что-нибудь вообще, и полез в карман за деньгами.

– За вас уплочено, – без сочувствия сказал таксист.

«Господи, какой стыд», – подумал Ассистент и, захлопнув дверцу, увидел Маэстро, который последние метры пути к гостинице преодолевал на коленях. Ассистент поднял товарища, и они, являя собой действующую модель патриотической скульптуры «Сильнее смерти», впали в вестибюль.

– Ну?! – спросил Маэстро с пристрастием.

– Не знаю. Заснул.

– Зачем я должен перед всеми? – Маэстро трагически закинул голову. – Зачем я жертвовал собой?

Утром, пока горничная заштуковывала две аккуратные дырочки, протертые Маэстро на коленях накануне ночью, гладила его костюм и рубашку, Ассистент сходил в гостиничный буфет.

– И кефир, как врага народа, поутру я за горло тряс, – весело сказал он, передавая сидящему за столом в цветных импортных трусах и что-то пишущему в блокнот Маэстро бутылку с серебряным рыльцем на широком горлышке.

– Неплохо для оскандалившегося Ромео. Я имею в виду кефир. Учить вас надо, молодых. Личным примером!

Вошедшая в номер с одеждой Маэстро коридорная нашла постояльцев совершенно живыми и благоухающими. То есть готовыми начать день.

Лучшим местом для этого был «Гамбринус», лежащий у них буквально под ногами. Спустившись в подвал, они обнаружили, что в субботу пивная заполнена и днем. Мест не было. Крупная Рая с подносом, на котором разместилось не менее дюжины кружек, заметила их.

– Лизы еще нет, – сказала она приветливо.

– На день рождения мы придем, когда званы, а сейчас, милая, – проворковал Маэстро приобняв Раю пониже подноса, – мы зашли просто выпить по кружечке пива.

– Девушка, девушка! – закричали из-за стола, где сидели по виду филологические студентки, прочитавшие про Сашку-музыканта и решившие вдохнуть атмосферу «Гамбринуса». – Когда вы к нам, наконец, подойдете?

– Когда подойду?.. А вам здесь вообще делать нечего, – сказала Рая беззлобно и с подносом на руке повела приятелей в глубь подвала, где у самой эстрады со старым украшенным резьбой пианино стояла изображавшая стол широкая и низкая бочка. За ней сидел в одиночестве крепкий молодой мужчина.

– Виталик, это наши с Лизой гости. Не возражаешь? – сказала Рая и сразу поставила три кружки пива.

– Позвольте вас угостить, э-э… – Маэстро сделал паузу, которую немедленно заполнил хозяин стола.

– Виталик. Виталик Поздняков, моряк дальнего плавания, – он протянул крепкую руку. – Откуда?

– Сейчас мы из Харькова проездом, – ответил на рукопожатие Маэстро, сделав на лице доверительную многозначительность. – А вообще из Москвы.

– Понимаю, – тонко улыбнулся Виталик. – Много, значит, ездите. А сами из Москвы?

– Именно!

– А у меня сестра в Москве. Может быть, вы ее встречали? Она кассирша в ГУМе. Надя.

– Да вы представляете ГУМ?

– Знаю. Бывал. Но у нее примета – не спутаешь.

– Какая же? – Маэстро, наклонив голову, внимательно глядел ему в глаза.

– Примета у нее – зад в восемь кулаков шириной.

Маэстро деловито раздвинул кружки и отмерил между ними расстояние.

– Это ваши кулаки, а у нее муж – боцман. Накиньте еще сантиметров десять.

– Зна-ачительно – восемь кулаков!.. А талия?

– В том-то и дело – талия есть. Пять кулаков в линию.

– Золотое сечение! – даже как-то крякнул от восхищения Маэстро.

– Боцман на даче вырезал внизу калитку по форме и двери в ванную расширил, чтоб Надя проходила, не цепляясь.

– Могла бы боком проходить, раз вы говорите, талия есть, – вмешался в разговор Ассистент.

– Боком ей грудь мешает, – сказал Виталик. – Для работы он ей специальное сиденье сделал в кассе. Нормально. А в театре она ни разу не была. Не стоять же всю постановку.

– Вот о чем надо писать! – громко произнес Маэстро, обращаясь скорее к посетителям, чем к собеседникам. – Считаем! Кресла в зрительных залах – пятьдесят сантиметров. Хорошо, шестьдесят. Кулак сантиметров двенадцать-тринадцать. Множим на восемь. Ну, и как этой в известном смысле замечательной женщине приобщаться к театральной культуре, если ширина ее жопы за девяносто сантиметров?

– Мечтаете, мальчики? – Рая поставила еще по кружке и пошла к другим столам.

Все трое оглянулись на уходящую в глубь «Гамбринуса» официантку.

– Максимум шесть, – сказал Виталик.

– А там восемь! – и они задумались.

– Куда вы дальше, в Москву? – прервал молчание моряк.

– Таганрог, Керчь, Мариуполь… – почему-то произнес Маэстро.

Виталик Поздняков внимательно осмотрел сидевших напротив приятелей, одетых среди ясного с проблеском одесского дня в вечерние тройки, их гладкие после вчерашнего банкета доброжелательные лица, рыжеватую клинышком бородку старшего, затемненные слегка стекла очков младшего, посмотрел в их честные (немного слишком) глаза и спросил:

– Гастроли? – он сделал руками пассы, имитирующие сдачу карт.

Маэстро посмотрел на Ассистента, и они оба отрицательно покачали головой. Молодой положил левую кисть на бочку, правой сделал движение, словно бьет кием по шару, еле заметно кивнул в сторону старшего, закатил глаза вверх, дескать «О!», и в ту же секунду перестал существовать для Виталика Позднякова, моряка дальнего плавания. Точнее, для него в этом гудящем и позвякивающем подвале все перестали существовать, остался один Маэстро, на которого он теперь смотрел с обожанием. Он увидел игрока из тех, о ком рассказывают легенды, чьи удары, обросшие фантастическими подробностями, безуспешно пытаются повторять во многих бильярдных. В том числе и на Пересыпи, где Поздняков был королем. Он поднялся:

– Приходите к нам через час. Пусть на вас хлопцы посмотрят. Прошу!

– Играть мы не будем, сам понимаешь, – покровительственно переходя на «ты», сказал Маэстро.

– На наших-то столах…

Когда морячок ушел, Ассистент сказал:

– Кажется, мы вляпались, – он полез в карман за расплатой и вместе с деньгами вытащил клочок бумаги: «В субботу в 7 вечера в “Гамбринусе”. Дина».

– Видишь, все сходится. Пошли! – оживился Маэстро. – Учить вас надо, молодых, всему вас надо учить.

Ассистент в ранней молодости поигрывал в открытых бильярдных на Трухановом острове в Киеве. Он дружил с трубочным мастером Федоровым, в прошлом профессиональным бильярдистом, слышал его рассказы и даже прочел книгу Гофмейстера «Искусство игры на бильярде». Маэстро, тоже случалось, подходил к столам. Правда, на них бывало бог знает что, но только не шары.

По залитой теплым солнцем Одессе они дошли до летнего павильона на Пересыпи.

Увидев двух персонажей в тройках, игроки остановились, сидящие на скамейках болельщики встали, Виталик положил кий и почти побежал навстречу. Поздоровавшись, Маэстро подошел к столу, пощупал борт, постучал по плите, потрогал сукно и сказал:

– Да, не Гарднер!

Тут он был прав, поскольку этот самый Гарднер, кроме посуды, ничего не выпускал.

– А кий не Страдивари, – почтительно пошутил парень в вискозной безрукавке.

– Когда Маяковский играл с художником Малявиным, – Маэстро самодовольно погладил бородку, словно он был этому свидетель, – пустой ящик из-под пива стоил двадцать копеек. На те деньги. Знаешь, зачем нужен ящик?

– Чтоб встать на него и все видеть из второго ряда.

– Молодец! Ну-ка, покажи, что умеешь.

Парень в вискозной рубашке объявил седьмого к себе дуплетом в угол. Приложился и, клапштосом вогнав шар в лузу, посмотрел на Маэстро. Тот отпил пиво, которое принес Виталик, и одобрительно кивнул.

– А свой где? – тихо, на ухо, шепнул ему Ассистент.

Маэстро строго посмотрел на него.

– Об этом мы сейчас и поговорим, – он оперся на стол рукой и скорбно опустил голову. – Где теперь культура своего, где красота его вращения? Где, наконец, национальный образ траектории движения шара? Геометрия Евклида исчерпала себя на бильярдном столе. Она ведет в тупик. Кто бы ни победил, все в проигрыше. Посмотрите Лобачевского, изучите его, и вам станут доступны удары, которых не бывало у старых мастеров. Трехмерный шар вошел в противоречие с двухмерной графитовой плитой. Это противоречие можно и нужно преодолеть. Неевклидовый бильярд уже пришел.

– А где можно увидеть Лобачевского?

– В библиотеке, – ответил Маэстро с лукавством, и все расхохотались, понимая шутку.

– Покажите хоть один удар Лобачевского!

– Для этого нужен нелинейный соловьевский кий, а он у меня в гостинице.

Маэстро купался в лучах восхищения, он говорил о сортах дерева, годных для выдуманного им соловьевского кия, о титановых стержнях и магнитных замках складного чуда. Он вжился в образ, но любой жест мог его разрушить.

– Ну, хоть один удар!

– Ребята! – миролюбиво и уважительно сказал Ассистент, беря Маэстро под руку. – Для вас это забава с небольшим заработком. Для нас – работа. Мы на отдыхе.

Маэстро покровительственно улыбнулся.

Ровно в семь к «Гамбринусу» пришла красавица Дина, взяла под руку Маэстро, подмигнула Ассистенту, и они втроем мимо длинной очереди пошли на день рождения официантки Лизы. Юбилярша стояла у стойки в открытом сарафане с белым передником и резала на куски вяленую престипому.

– Ой, извиняюсь, у меня руки в рыбе.

– Подарки! – сказал Маэстро и протянул ей слегка неработающий японский транзисторный приемник, предназначенный вообще-то чемпиону по распространению печати, набор цветных фломастеров (для распространителей похуже) и известный читателю и Дине альбом рисунков космонавта Леонова и художника Соколова с авторскими подписями, изготовленными тут же. Подошедшая Рая, получив свой альбом (Леонов и Соколов нарисовали их, видно, немало), посадила гостей за знакомую нам бочку, принесла пива и престипомы. Они немедленно выпили за здоровье Лизы, потом Дины и осмотрелись.

Теперь на полукруглом помосте под сводчатым потолком расположились музыканты. За пианино сидел сухощавый старик с длинным лицом. Он, то и дело поглядывая в зал, стучал по клавишам, не путая себя разнообразием нот: «Ум-па-ум-па – ум-па-па». Аккомпанемент его был лапидарен и в меру усерден.

Скрипач же со своей потертой скрипкой, снабженной усилителем, чтоб быть услышанным в гомоне забитого до предела подвала, был виртуозен. Его полное лицо с блуждающей улыбкой светилось радостью понимания звука и владения им. Он заставлял инструмент петь и плакать и в мелодиях, которые ему заказывали, находил разнообразие и дикую лихость, размытую, впрочем, тоской. Заказывали какую-то советскую ерунду: «Ландыши», «Мишку», «Манечку»…

– Попроси их сыграть что-нибудь одесское, – сказал поглянцевевший Маэстро, уверенно обнимая Дину.

Ассистент поднялся на помост.

– Как вас зовут? – спросил он скрипача в паузе.

– Миша Мочман, а это старик Певзнер.

Старик Певзнер повернулся от пианино всем корпусом.

– Идите, что я вам покажу, – он открыл крышку инструмента и достал том Куприна с бумажными закладками. – Вот, читайте: «…приходил аккомпаниатор, покончивший какое-нибудь стороннее дневное занятие у портного или часовщика…». Это про меня. Я был учеником у закройщика Збаровского, а вечерами играл. И вот здесь: «Откуда-то добыли и последнего по времени Сашкиного аккомпаниатора». Это тоже про меня. На самом деле его звали Яшка.

Ассистент оглянулся на Мишу Мочмана. Тот сделал гримасу, обозначающую – что, мол, делать, было. И, прижав скрипку подбородком, развел руками.

Старик Певзнер спрятал книгу и закрыл крышку. Ассистент протянул рубль и попросил:

– «Прощай, моя Одесса, прощай, мой карантин».

– Такой грамотный заказ. А вы откуда? – спросил Миша.

– Вообще из Москвы. А теперь из Харькова, проездом.

– Таганрог, Керчь, Мариуполь? Слышали о вас. Больше денег не надо, мы будем играть вам так. Имеете уважение.

Веселье разгоралось. Появились первые танцующие. Лиза, покончив с престипомой, взялась за бельдюгу. Дина, не покидая объятий Маэстро, положила руку на колено Ассистенту. Перекрывая шум споров и звон кружек, в плотном табачном дыму Миша Мочман и старик Певзнер играли без перерыва.

«…Мама, мама, что я буду делать, когда настанут зимние холода?..»

«…Соль в мешочке, соль в горшочке, соль в корзинке, соль в ботинке. Словом, соль нам делает дела. Ах, зачем нас мама родила?»

«…Невеста же, инспектор финотдела, сегодня разоделась в пух и прах – фату мешковую надела и деревяшки на ногах».

– А в это время НЭП гулял! – весело пропел Маэстро, перекрывая музыку и шум.

И вдруг к ним, почти бегом, но сохраняя степенность, приблизилась Рая без подноса.

– Скорее! Показывают!

По липкому уже полу они поспешили за ней в директорский кабинет, где вокруг маленького телевизора «Юность» сгрудились несколько официанток. На экране, вольно расположившись в кресле, невыносимо обаятельно вещал Маэстро. Рядом с неплохо поддельным интересом ему внимал Ассистент.

– Вот они! – закричала Рая. Все оглянулись, не веря своим глазам.

– Какой подарок к дню рождения! – чуть не плакала от умиления Лиза. – Тише, тише!

«…кузница журналистских кадров…»

Сияющие глаза Дины, устремленные на Маэстро, выдавали ее причастность к триумфу.

«Ежедневный тираж составляет…»

Все затаили дыхание.

«…около миллиона…»

Одесса колыхнулась. Из открытых окон ни в чем не повинных жителей несся высокий голос московского визитера. Пытавшиеся увернуться переключались на республиканский канал, но и там спасения не было.

«…награждена орденом Ленина номер один».

В Харькове была та же картина. И в Киеве…

В тот год Украина была отмечена небывалой подпиской на газету.

Представление героя

(продолжение)

Журналистика принадлежит времени, и время это вянет и желтеет в газетном листе, а сами журналисты, как хороши бы они ни были, уходят вместе с эпохой, которую они проживали и описывали. Голованов – из тех редкостей, о которых хочется напомнить старому его читателю и рассказать нынешнему.

Он вырос в театральной семье (отец основывал Театр транспорта), окончил ракетный факультет МВТУ им. Баумана, пару лет проработал в НИИ-1, которым руководил Келдыш, в 1958 году пришел в журналистику, в «Комсомольскую правду», где проработал научным обозревателем до конца дней.

– Журналистская слава, – откинувшись в кресле, закинув ногу на ногу и прищуриваясь от дыма сигареты, учил меня Кириллыч, – это когда твое имя шепчут девушки в редакционном коридоре.

Думаю, его имя начали шептать после того, как он, проплавав рыбаком на сейнере, написал повесть «Заводная обезьяна» и скоро стал членом Союза писателей, что для журналистов того времени было знаком вожделенной интеллектуальной кастовости. Членов союза в «Комсомолке» работало немало, хотя в настоящие писатели, на мой взгляд, вышел тогда со своими «Соленым арбузом», «Дождичком», а позже удивившим надолго и по делу «Альтистом Даниловым» один Володя Орлов, непременный герой знаменитых газетных капустников, автором, режиссером и основным актером которых был Ярослав Кириллович. Он был маэстро, я – ассистент, стажер отдела новостей. Тексты капустников у меня не сохранились. Они казались тогда остроумными и острыми. Наверное, так и было. Секретарь партбюро Паша Михалев, редактор отдела спорта (который, кстати, и взял меня, беспартийного, на работу из Питера), защищая нас от руководства, по поводу которого мы острили, просил рассматривать упражнения капустной труппы как открытое партсобрание. За все время он лишь раз вмешался в процесс представления. Перед заполненным Белым залом, куда набивалось гостей, как на модную премьеру, мы распевали песню про американского газетного магната, хотя у Голованова катастрофически не было музыкального слуха:

За океаном старый Херст

Доход считает монополий.

У нас на Хер…

У нас на Херста Панкин есть,

Он Херста ихнего поболее, – и т. д.

После представления Михалев подошел к Голованову:

– Борис (главный редактор Б.Д.Панкин. – Ю.Р.) может обидеться. В тексте какая-то двусмысленность.

– А ты скажи ему, что мы имели в виду «поборет».

Голованов был партийцем. Он прагматически рассчитал, что карьера научного журналиста и тем более секретная космическая тема будут недоступны без партбилета. Это была не его игра, но ее условия он принял как необходимые для работы в газете. Думаю, по обыкновению, рассчитал, сделал, как решил, а потом забыл об этом думать. Правда, спасал многих на собраниях, и меня в том числе. И само собой получилось, что стал Ярослав Кириллович членом редколлегии с ее спецкормушкой, где у огромной Глафиры ночью, после подписания номера, можно было выпить рюмку водки. А затем, отказавшись от номенклатурной в масштабах газеты должности, которой тяготился, ушел на волю, в научные обозреватели. По-моему, все-таки с сохранением буфета.

Десять лет он был специальным корреспондентом «Комсомолки» на космодроме Байконур. Лучшим, безусловно. Он знал всех. Его читали. Его любили и доверяли ему.

Возьмите книгу о Королеве (ее отлично переиздал ракетный конструктор, профессор и лауреат Юрий Чудецкий, с которым Голованов познакомился на первой лекции в МВТУ и дружил более пятидесяти лет), прочтите главы о полете Гагарина, Терешковой, Леонова… Хотя бы эти главы.

Документальную прозу писать нелегко, факты не додумаешь, образы не дорисуешь. У Голованова понимаешь, как все было и что произошло на самом деле. Он начал собирать материал еще при жизни Сергея Павловича и напечатал сначала вторую часть этой огромной книги – о достижениях в космосе. А первая – о войне, о трофейных ракетах, которые помогли наладить поначалу производство экзотического по тем временам оружия, о лагерной жизни будущего генерального конструктора – ждала печатного станка много лет.

Голованов и сам собирался лететь, убедив Королева, что его полет идеологически превратит пребывание человека в космосе в достойное внимания, но не героическое событие. Ракетный инженер, журналист, наблюдательный человек, он сможет увидеть на орбите больше и описать увиденное лучше, чем квалифицированный армейский летчик, из которых готовили космонавтов. К тому же орденов ему не надо, и на встречах с журналистами он в карман за словом не полезет. Насчет ордена – не знаю. Все остальное – действительно так. Включая журналистов.

В год столетия В.И.Ленина был запуск, и опытный телекомментатор Юрий Фокин, который работал на космодроме давно, сказал, что он ставит дефицитную на Байконуре бутылку коньяка за оригинальный вопрос, которого еще не было в эфире.

– Неси бутылку, Юра! – тут же закричал Голованов.

– Сначала вопрос.

– А пожалуйста: столетию со дня рождения кого вы посвящаете свой полет?

Смерть Королева помешала Кириллычу отправиться в космос.

Голованов был любознателен, скрупулезен и не ленив. Он много писал, круг его интересов был шире тем, которыми он занимался, однако конвенцию сыновей лейтенанта Шмидта не нарушал и на чужой территории, где, к примеру, работал отличный знаток ядерных проблем, его коллега и товарищ Володя Губарев, замечен, кажется, не был. Жизнь просторна. Всем хватает пространства. Были бы талант и азарт.

Одно время он был увлечен поисками снежного человека, следов пребывания мамонта, якобы жившего в Сибири всего двести-триста лет назад, и лох-несского чудовища. Это не помешало ему написать смешные заметки-розыгрыши «Стучит сердце мамонта» и о девочке, упавшей на землю в межгалактическом «яйце», с такой научной достоверностью, что долгие годы в газету приходили письма от трудовых коллективов и солидных учреждений с предложениями взять на баланс прожорливого мамонта, а девочку, вылупившуюся из скорлупы и сразу знавшую семь языков, включая русский (что упрощало общение с ней), на воспитание.

Знаменитые ученые (практически весь литерный ряд партера) были твердой, честно заработанной валютой Ярослава Кирилловича… Раз-два в год я ходил с Головановым в гости к Капице, где Петр Леонидович брал у него интервью о том, что делается вокруг. На самом деле академик был очень хорошо информирован, однако игру эту любил. Нас кормили обедом с обязательно початой бутылкой грузинского вина, и, как мы ни хотели произвести приличное впечатление, эту бутылку все-таки допивали. Голованов элегантно целовал руку жене Капицы Анне Алексеевне, благодарил за чудесные котлеты, и они с Капицей садились к камину. Петр Леонидович – в мягкой клетчатой рубахе с галстуком, светлом свободном пиджаке и серых коротковатых брюках, из-под которых нет-нет да и выглянет белье (значит, мы встречались в холодное время года), Ярослав Кириллович – в водолазке и приличном пиджаке. Я – в стороне, с фотоаппаратом или без него.

– Что в газете говорят, как Солженицын, где он, чем занимается?

И мы что-то плетем. Устав от наших откровений, Капица говорит:

– Что я вас мучаю. Совсем забыл: Александр Исаевич ушел от меня за час до вашего прихода.

Голованов охотно подыгрывал хозяину, изображая изумление, огорчение или восторг. Капице казалось, что он сам ведет разговор, между тем Слава без нажима, вскользь руководил беседой и выводил ее туда, где была информация, интересующая его для дела. В те поры он писал очерк о Ландау. Как раз на него в разговоре совершенно случайно и вышли… Потом, спустя время, он при мне читал текст самому Ландау. Его жена, Кора Терентьевна, провела нас в гостиную на первом этаже, и мы ждали, когда над головой затихнут шаги командора. Собранный по частям после тяжелейшей автокатастрофы, великий Дау учился ходить. Голованов хотел, чтобы я снял Льва Давидовича, но он устал, мне было жалко поднимать его из постели, вести к окну. Вообще, мне было его смертельно жаль. Голованов прочел очерк вслух. Ландау понравилось. Мы вышли из дома, и Голованов сказал:

– Это был гений науки.

В нашей совместной со Славой жизни было три великих ученых. Физик Капица, физик-теоретик Ландау и физхимик Семенов.

Визит к нобелевскому лауреату

Накануне мы праздновали, однако в десять утра, излишне розовые и чрезвычайно причесанные, стояли у дверей нобелевского лауреата Николая Николаевича Семенова в доме на Фрунзенской набережной. Ярослав Кириллович Голованов угрожал взять интервью в канун девяностолетия ученого, я полагал (если удастся навести на резкость) сделать фотографическую карточку.

Излишнюю суетливость, выраженную в бессмысленном перекладывании дрожащими руками объективов в сумке, я был склонен приписать волнению от встречи со знаменитым физхимиком. Однако Кириллыч, строго посмотрев на меня трезвым взглядом, сказал:

– Нас могут спасти только хорошие манеры.

Дверь открыла седая пожилая женщина интеллигентного вида. Я церемонно поцеловал ей руку и сдержанно кивнул другой, что моложе, в вытянутой кофте.

– Первую ошибку мы уже совершили, – шепнул мне Голованов, – ты поцеловал руку домработнице и был весьма холоден с женой.

В большой комнате за письменным столом при полном параде, то есть одетый не хуже Голованова, сидел академик. Он смотрел на противоположную стену, где висело большое полотно, изображавшее Николая Николаевича довольно молодым. Правда, не таким молодым, каким он вместе с Капицей красовался на знаменитом парном портрете кисти Бориса Кустодиева в доме Петра Леонидовича.

На этой картине Семенов был изображен один. И по живописи уже видно, что он – ученый с мировым именем, а на кустодиевском еще не видно, поскольку знаменитый художник едва ли предполагал в двадцатых годах, что пишет двух будущих нобелевских лауреатов: горбоносого красавца Семенова и Капицу с трубкой.

Семенов премию получил много раньше Петра Леонидовича, но у него не было парного портрета. И Капица довольно долго утешался тем, что известный портрет у него.

Теперь Николай Николаевич смотрел на холст и готовился ответить на вопросы лучшего научного обозревателя, а Ярослав Кириллович, понимая масштаб фигуры, элегантно положил ногу на ногу и достал ручку.

Всем своим видом Голованов являл собой образ профессионала, подготовившегося к беседе с выдающимся ученым, достойно проживающим земную жизнь и создавшим теорию цепных реакций. Жаль, что работал он в области химической физики, а не в сфере отношений между людьми. Цепные реакции взаимопонимания, сострадания, добра… Может быть, теоретическое обоснование их помогло бы найти кратчайший путь к воспламенению любви человека к человеку и взрыву душевной щедрости. Впрочем, одному, даже с дюжиной учеников и последователей, можно реально помочь всем, но не по силам помочь каждому.

– Николай Николаевич, – вскричал Голованов тенорком, заглядывая в блокнот, впрочем, совершенно чистый. – Давно хотел задать вам один вопрос, – он откинулся на спинку кресла, широко закурил (спросив, разумеется, позволения). – Давно хотел…

Мхатовская пауза повисла в комнате. Семенов подался вперед в напряженном ожидании.

– Да! – решительно произнес Голованов, несколько по-куриному наклонив голову набок. Чувствовалось, что начать разговор ему нелегко. Академик понял серьезность момента и озабоченно посмотрел на жену, сидевшую под портретом. Та ободряюще улыбнулась.

– Давай, Кириллыч! – в свою очередь ободрил я Голованова.

– Давно, очень давно хотел я узнать, Николай Николаевич… – длинная затяжка для смелости, и как в омут: – А что, к примеру, вы помните из детства?

Николай Николаевич, чье детство пришлось на начало двадцатого века, озадачился глубиной и историзмом вопроса. Я в восхищении посмотрел на Ярослава Кирилловича. Однако! Цусима, революция 1905 года, Кровавое воскресенье, Первая мировая война, октябрьский переворот, наконец…

Семенов думал. Молчание затягивалось. Жена академика нервно встала и вышла из комнаты, и он остался один на один с Головановым. (Мной, как бесконечно малой величиной, можно в этой ситуации пренебречь.)

– Ну-с, – сказал Голованов, потирая руки, как домашний акушер, – может быть, в детстве вы пасли гусей?

– Нет-нет! – довольно быстро сказал нобелевский лауреат. – Я гусей не пас. Ни в детстве, ни потом.

Голованов поднялся, подошел к окну и, оглядев аудиторию, которую, как мог, представлял я один, заложил руки за лацканы пиджака:

– Жаль, Николай Николаевич! Жаль, что вы не помните, как пасли гусей…

– Но я не пас гусей…

– А что же вы делали, если не пасли гусей?

– Самое первое воспоминание, Слава, – то, как я провел линию.

– Какую линию?

– Прямую. Совершенно прямую линию…

– Ну, линию… Вот если б вы пасли гусей…

– Что же теперь делать? – растерянно сказал академик и посмотрел на распахнутую дверь, откуда появилась его жена. Я тоже посмотрел – и увидел у стены на спинке стула темно-синий пиджак, увешанный золотыми звездами Героя, многочисленными орденами Ленина и прочими…

– Давайте вас сфотографируем, – сказал я, разряжая обстановку.

Жена облегченно вздохнула:

– Давайте.

Семенов перехватил мой взгляд, отрицательно качнул головой и сказал:

– Пусть стоит!

Он сел на свободный стул и замер, глядя на пиджак-монумент, как на прошедшие с пользой годы. Он думал о своем, совершенно не замечая меня. Может быть, он даже инспектировал детство, пытаясь отыскать в нем эпизод, удовлетворяющий высокие требования Голованова.

– Далековато они друг от друга, – шепнул я жене академика, и мы аккуратно придвинули Николая Николаевича вместе со стулом поближе к пиджаку. Семенов не пошевелился, лишь перевел взгляд с наград на жену. Это была удача.

– Встаньте повыше, – попросил я ее. – А теперь правее. Еще правее. Хорошо!

– Не проще было бы подвинуть собственно пиджак? – спросил Голованов, обладавший как бывший инженер-ракетчик незаурядным логическим мышлением.

– Композиция, Кириллыч, – нашелся я.

– Надеюсь, ты закончил творческий процесс, – он сел на стул с пиджаком и наклонился к Семенову.

– Вернемся все-таки к нашему разговору! – он занес над блокнотом ручку и замер в строгом, вопросительном ожидании.

Однако нобелевский лауреат, взбодренный фотосъемкой, был уже не тот, что в начале беседы. Теперь он обрел решительность и был готов к острой полемике.

– А вы?.. А вы, Слава, что запомнили из своего детства?

– Уж во всяком случае, уважаемый Николай Николаевич, если б я в детстве пас гусей, то запомнил бы это наверняка…

Ярослав Кириллович снисходительно улыбнулся.

– Ну, – сказал Голованов после того, как под одобрительные взгляды хозяев мы, покинув дом, вышли на набережную Москвы-реки, – произвели ли мы впечатление приличных людей?

– Ты спас ситуацию, Славик!

– Наши дружеские отношения, Юрий, может сохранить только правда, какой бы горькой она ни была! Не пойти ли нам?..

И мы отправились в «Пльзень», что в ЦПКиО: по-видимому, обсуждать физико-химические обоснования цепных реакций и теорию взрыва.

Иначе зачем?

Представление героя

(продолжение)

Голованов работал. Дружил. И любил. Результаты его трудов – тексты, книги, фильмы, предназначенные для всех, сохранились. От дружбы остались нежные воспоминания немногих уже, увы, участников этого процесса. От любви – дети.

Еще Ярослав Кириллович всегда стремился ладно устроить свою жизнь. От этого не осталось ничего.

Он был знаком с невероятным количеством людей великих, знаменитых и безвестных. В записных книжках более двух тысяч имен только тех, с кем он встречался и о ком писал. Там же описаны все его друзья. Их было не очень много, и он их не отбирал. Чистая и верная привязанность возникала и долго (на протяжении жизни) держалась на взаимной потребности в необязательном общении.

Впрочем, слово «необязательный» было для него бранным, и он часто обвинял меня в этом грехе, что не мешало нашим отношениям.

– Объясни, зачем ты врешь друзьям?

– Не буду, Славик! – говорю я, знаете ли, чистосердечно.

– Не верю ни единому слову.

Он махнет рукой, мы махнем по маленькой, обнимемся – и ну строить планы.

Слава был обаятелен, когда хотел; терпим, когда обстановка и люди не доставляли ему хлопот; и безучастным, когда житейская ситуация грозила бессмысленными, с его точки зрения, заботами. Его раздражали и тревожили жалобы и сетования на трудности, даже если они исходили от его сыновей. Или от него самого – Ярослава Кирилловича Голованова. Он винил лентяя в безынициативности, бездельника – в отсутствии трудолюбия, хворого – в потворстве недугу и тем пытался освободить себя от напрасной траты сил и времени. (При этом в редакции он часто становился на защиту слабого или несправедливо обиженного, находя аргументы, против которых оппоненты были бессильны.)

Работая, он накапливал энергию для конструирования праздника и участия в нем. На распахнутые для объятия руки он раскрывал свои. Искренне.

После возвращений из командировок он собирал друзей и выступал с отчетом: «Париж (Лондон, Каир, Хьюстон…) – по-своему интересный город…»

Вот он сидит на кухне нашего близкого друга – конструктора полиграфических машин и совершенно вольного интерпретатора Баха Юлика Венгерова (похожего одновременно на Чарли Чаплина и Бастера Китона). Слава приехал из Бурже, что под Парижем, который очень любил и где жил его товарищ – известинский собкор Лев Володин, избранный на Монмартре нашим послом.

Окно первого этажа, выходящее на улицу Хулиана Гримао (где он теперь?), открыто, на столе смешные подарки, которые Голованов привозил друзьям обязательно. Однажды, вернувшись из Сан-Франциско, он накрыл для нас стол из фальшивой еды, и я едва не съел резиновую яичницу. Но сейчас стол, по щадящим нормам мирного и притом рабочего времени, накрыл Юлик, который как раз в момент нашего повествования передает с улицы в окно два эмалированных бидона с пивом, сетуя на то, что в Рыбинске, куда он часто ездит на завод полиграфических машин, вобла есть, а с пивом как раз перебои.

За столом инженер Женя Харитонов, с которым он провел детство в Лиховом переулке, Юра Лифшиц, Юра Чудецкий, Венгеров и я.

– Ну, Славик, приезжаешь ты в Париж, а там кругом французы…

И Славик рассказывает остроумно и весело про Францию, про американский город Хьюстон, про лондонское авиашоу.

Мы слушаем, красавица Лиля, жена Венгерова, мечет на стол, и никто не замечает, как в кухню входит крохотная (меньше полутора метров ростом) седая сухонькая старушка – тетя Венгерова Софья Григорьевна, врач-педиатр, а в далеком прошлом – эсерка, просидевшая восемь лет в ссылке в Туруханском крае еще при царском режиме. («Кто-кто бежал оттуда? – как-то вмешалась она в наш разговор. – Этот большевик Сталин? Но там была одна дорога с ямщицкими станциями, на которых сидела охранка. Вероятно, он сам был агентом».) Тетя Соня молча слушает Голованова и в паузе отчетливо и с укоризной говорит племяннику:

– Вот Слава, он ездит в Париж, в Америку, в Англию, а ты, Юлик, все в Рыбинск и в Рыбинск… Надо интересоваться!

Кириллыч интересовался. И ему было не безразлично, что происходит в мире без него. Он хотел участвовать.

Звонок президенту США

Врать не буду. Днем Голованов встретил меня в редакции:

– В девять вечера будь у Юры в доме с цементными львами и птицами у Покровских ворот. Не опаздывай.

– Что празднуем?

– Избавление человечества от бубонной чумы.

– Стоит того.

Головановский давний друг биолог Юра Лифшиц был в то далекое время начальником большого подразделения белых мышей. И в одной из подведомственных ему лабораторий проводил опыты над жизнерадостными грызунами. Часть из них в научных целях была заражена этой самой чумой и сидела в одной стеклянной банке, зато в другой проживали контрольные мыши, веселые и жизнерадостные вполне.

Закончив рабочий день, Юра, в соответствии с инструкцией, закрыл и опечатал дверь, оставив притворенной зарешеченную форточку для поступления животным свежего воздуха, а сам, положив ключ в карман, прибыл на Таганку к углу переулка Маяковского, где у сдвоенного пивного ларька, именуемого в народе «спаркой», мы (без дам) поджидали его, чтобы обсудить благоприятную эпидемиологическую обстановку в стране.

Едва осушив вторую (по 22 копейки за каждую) кружку, мы увидели подъезжающую к нам милицейскую машину.

– Вот и даму подвезли, – сказал Венгеров, разглядев женщину на переднем сиденье.

– Это не дама. Это моя сотрудница, – сказал Лифшиц с тревогой. – Как она вычислила?

– Знает твои выгулы и водопои, – объяснил Харитонов.

– Что-то рано милиция, – заметил Голованов и ошибся. Машина пришла вовремя. Оказалось, что неопознанный кот, прельстившись несозревшими плодами науки, проник в лабораторию через злополучную форточку и, опрокинув на пол одну из банок, ушел с добычей в город. Остальные мыши расползлись по зданию. Контрольные или зараженные – никто не знал.

Побледневший Юра уехал с милицией, оставив нетронутой третью кружку.

– Интересно, через сколько лет наш друг Лифшиц ее допьет? – задумчиво сказал Голованов.

Кот, однако, оказался не дурак и поел мышей не больных, а здоровых, как мы с вами. И вот теперь мы собрались в комнате огромной коммунальной квартиры, чтобы отпраздновать это событие.

Едва выпили за судьбоносный для нашего товарища выбор неизвестного кота, как с газетного дежурства приехал Ярослав Кириллович Голованов и сообщил, что «Комсомолка» на своих страницах напечатала обращение к президенту Никсону с требованием немедленно вывести войска из Вьетнама, предложив десяти миллионам своих читателей вырезать заметку, запечатать ее в конверт и отправить в Вашингтон.

Ну, все отправили…

– Представляете, – быстро догнав нас, сказал Голованов, – почту от этого вброса немедленно парализовало. Никсон сидит один на один с «ястребами», без доброго совета. Выскакивает к двери, заглядывает в ящик – не пишут!

Все выпили и расстроились. Или наоборот. Расстроились и выпили. Не помню.

– Что делать, Слава? Как спасти ситуацию?

Кириллыч нагнулся к столу и тихо произнес:

– Можно сориентировать его одним-двумя словами. Телефон ведь работает.

– Выпьем за доброе дело и пойдем, – сказал Харитонов, глядя на меня, и одобрительно, но сильней, чем нужно бы, хлопнул по спине. А Голованов, бережно и решительно взяв за плечо, вывел в огромный общий коридор, где на ящике для обуви стоял телефон, и, усадив на детский стульчик с коричневым коленкоровым сиденьем, проговорил с гражданским пафосом:

– Комиссар Белышев лишь дернул за веревочку шестидюймовки. Ответственность за выстрел несет вся команда «Авроры». Мы – твоя команда!

Некоторые кивнули.

– Может, кто-то знает язык лучше? – спросил я с надеждой.

– С немецким президентом я помог бы, – сказал Венгеров. – Anna und Marta baden.

– Много не наговаривай, а то у меня здесь есть недружественная соседка. Она сживет меня со свету, – обреченно сказал хозяин.

Голованов произнес:

– От винта! Ключ на старт! – и набрал 07.

– Слушаю вас.

– Международную, пожалуйста.

Компания в целом одобрила мою решимость.

– Международная слушает. Что у вас? – раздался в трубке другой женский голос.

– Нам надо поговорить с Соединенными Штатами Америки.

– Минутку подождите, я узнаю.

Все пять дверей Юриных соседей по коммуналке приоткрылись и застыли.

– Восток, Запад? – спросила телефонистка.

Я посмотрел на Голованова. Научный обозреватель крупнейшей ежедневной газеты, он должен был знать. И он знал!

– Восток, город Вашингтон.

– В Вашингтоне номер или по справке?

– По справке.

– Адрес?

– Адрес? – повторил я.

– Говори, – твердо сказал Голованов: – Вашингтон, округ Колумбия, Пенсильвания-авеню, дом номер… Да, господи, белый такой дом. Там знают.

Я транслировал это сообщение.

– Не слышу, громче, повторите, какой дом.

Пришлось закричать в трубку:

– Белый, белый такой дом.

– Тише ты, – строго сказал Юра, показывая на приоткрытые двери.

– С кем будете говорить? – после паузы спросили с телефонной станции новым, но все еще женским голосом.

– Давай! – сказала команда «Авроры», и я дернул за веревочку.

– Будем говорить с Никсоном.

– С кем?!

– С Ричардом Никсоном – президентом США!

Канонада захлопывающихся дверей потрясла темный высокий коридор старого московского дома. Соседи закрывались на ключ и гасили свет.

– Ну, – сделал заявление хозяин, – мне здесь больше не жить!

– Не боись, Лифчик, все зависит от того, как разговор сложится, – успокоил его Венгеров. – Может, тебе вообще индивидуальный телефон в комнату поставят.

Товарищи сдержанно согласились.

Молчание в трубке было долгим. Потом что-то щелкнуло, и спокойный мужской голос спросил:

– Зачем вам президент?

Я повторил вопрос обществу.

– Нам-то президент вовсе не нужен, – заявил тонкий стилист Голованов. – А вот о чем мы с ним будем говорить – наше дело!

– Не залупайся, Славик, – строго сказал Венгеров. – Главное – выйти на связь.

– Мы хотим ему сказать все, что думаем о вьетнамской войне. Соединяйте!

– Подождите у телефона, мы узнаем…

В коридоре стало тихо, как в тыкве. В осанке моих друзей появилась лихость, во взглядах – гордость за успешно начатое дело. Ожидание, однако, затягивалось. Вопрос об окончании войны во Вьетнаме висел на тонком волоске телефонной жилы. Вдруг раздался требовательный звонок в дверь. Переговорщики тревожно переглянулись.

– Всё! – сказал Юра мертвым голосом. – Это вам не кот мышей съел.

– Открывай, – решительно сказал Голованов. – Иначе сломают дверь. Лишние деньги на ремонт.

– Какой теперь ремонт? – он пошел к высокой, выкрашенной темно-коричневой масляной краской двери. Звонок повторился.

На пороге стояли две актерки, знакомые Венгерову, Лифшицу и Харитонову еще по театру МГУ «Наш дом».

– Что грустите, мальчики? – жизнерадостно спросила та, что была сильно крупнее подруги, помахивая бутылкой «Столичной».

– Женя! – нервно сказал Голованов Харитонову. – Водку – в холодильник, их – в комнату. И на ключ!.. Ну? – обратился он ко мне, не понижая регистра.

– Молчат.

– В Америку звонят, советуются с коллегами из ЦРУ, – предположил Венгеров. – Ох, что завтра будет делаться на биржах. Может, уже началось.

Все с интересом посмотрели на Юлика. В это время трубка ожила.

– Мы связались с Америкой…

– О!

– …президент спит.

– Только не надо делать из нас идиотов! – высоким голосом закричал Голованов. – Между Москвой и Вашингтоном семь часов разницы. Здесь двенадцать ночи, значит, там еще рабочий день… Хорошо, пусть соединят с вице-президентом! С госсекретарем!

– Все спят! – ответил телефон. – У них был трудный день, ребята. Все устали. Вы тоже ложитесь. Утром позвоните.

И гудки…

– Да они в сговоре. Так мы не кончим войну, – махнул рукой Голованов, и все потянулись в комнату.

– Ну-у, и с кем вы так долго болтали? – игриво поинтересовались дамы. – А мы хотим чаю. Где у вас десерт?

Венгеров взял гитару и вопросительно посмотрел на хозяина. Где-то он уже слышал это слово, но что оно означало, убей бог, вспомнить не мог. Юра задумчиво смотрел в окно на Чистые пруды.

– В холодильнике, – вспомнил Голованов.

Под гитарную версию бессмертной токкаты и фуги Баха, на которую Венгеров положил слова «То ли рыбку съесть…», десерт был вынут из холодильника, разлит по стаканам и постепенно выпит.

– Не дали спасти мир, – пробормотал Голованов, последним вторгшийся в мое засыпающее сознание.

Зато я проснулся раньше других. Дамы ушли, а команда «Авроры», сморенная борьбой со спецслужбами, но не покинувшая своих постов за столом, спала в разнообразных позах, напоминая полотно Кукрыниксов под названием «Конец», рождая, впрочем, воспоминания приятные. Жажда погнала меня в общую кухню, где на одном из шести столов была обнаружена початая бутылка «Можайского» молока. Спасая организм, я выпил молоко и вернулся в комнату, чтобы поставить хозяина в известность о проступке.

– Ты меня убил, – сказал Юра, проснувшись. – После звонка Никсону недружественная соседка увидит, что выпили ее молоко, и я – бомж!

Опечаленный неудачными переговорами с президентом и неловкой историей с «Можайским», я отправился в коридор, чтобы обуться и уйти домой, но, зашнуровывая ботинки, увидел в ящике для обуви небольшой, словно припрятанный на утро, пузырек с молоком. Странные нравы в этой квартире, подумал я и, желая отвести удар от Юры, вылил это молоко на кухне в выпитую мной пустую бутылку, тем самым исчерпав инцидент.

Через две недели, вернувшись из командировки на Чукотку, я встретил Ярослава Кирилловича Голованова в коридоре редакции:

– Ну ты молодец!

– Да я что – комиссар Белышев, главное – команда «Авроры». А идея-то была твоя.

– Положим, к тому, чтоб влить аппретуру «Сочи» для чистки белой парусиновой обуви в бутылку из-под молока, старик Голованов никакого отношения не имеет.

– И что? – похолодел я.

– Отравление на фоне звонка в Америку. «Скорая помощь». Героические врачи, несмотря на твои усилия, спасают жизнь соседке.

– А Юра?

– Лифчик съехал в тот же день. Зашел к знакомой девушке. Задержался. И теперь женится. Мы приглашены… – сказал Голованов. – Все-таки одно доброе дело сделали. Хотя… кто знает? – и задумался о чем-то своем.

Представление героя

(продолжение)

Голованов бывал женат. Три раза.

Он варил себе, как умел, и хвастался, что, мол, его борщ напоминает тот, который ел в Киеве у моей мамы. Кажется, у него была плохая память на вкус. В Москву он приезжал по делам: сдать материал, прочитать гранки, озвучить телефильм, снятый по его сценарию, и изредка в гости. А у себя на писательской даче ждал всегда и встречал радушно.

– Ну что, Юрий, не съездить ли нам в переделкинский магазин? Я видел там следы замороженных осетровых голов. Саму рыбу, видимо, съели в Москве уважаемые люди.

На полу чистенькой кухни, украшенной белыми с красным занавесками, оставшимися от второй жены, мы расстелили газету, в которой работала третья, и, положив на первую полосу пару твердости булыжника короткорылых голов, взялись за топор. Головы прыгали по кухне, оставляя жирные следы и отделываясь от нас легкими ссадинами, хотя нужны были серьезные увечья, поскольку целиком они в кастрюлю не лезли. Победа была одержана на улице, куда мы переместили боевые действия. Собрав на морозном снегу останки осетров, мы сварили уху, вкуснее которой, как нам казалось, не ели и на которую Слава еще не раз приглашал своих переделкинских друзей – писателей Юрия Давыдова и Михаила Рощина. Кухню и крыльцо он вымыл сам и утром сидел в своем кабинетике на застекленной веранде второго этажа.

Он и прежде проводил много времени за письменным столом, не боясь одиночества, потому что его не знал. Если столько людей находят интересным общение со мной, почему бы мне не побыть наедине с этим парнем?

Он всегда делал то, что обещал, а обещал меньше, чем был в состоянии сделать.

– Не можешь? Ну, тогда сразу скажи!

– Хотел, Кириллыч, но не успел всюду.

– Не понимаю.

Правда, не понимал. Как это – не смог сделать то, что наметил?

Он не торопился отвлекаться от работы на просьбы. Я – от просьб на работу. Возникающие ситуации иногда раздражали нас обоих, но не мешали общаться и иметь дорогое общее хозяйство – любимых людей, которых мы с Кириллычем притащили из своих отдельных жизней. Все счастливо перемешались. Разные и единые.

Жены мирились с его друзьями или терпели их.

После очередной пирушки он вернулся как-то в свой первый семейный дом рано утром, соображая, какие превентивные меры следует применить, чтобы избежать упреков. На пороге стояли встревоженная первая жена, собравшийся в школу сын Вася с портфелем и маленький сын Саша. Голованов строго, но дружелюбно сказал:

– Всех прощаю! – и лег спать.

Друзья, в свою очередь, принимали жен, даже если кого-то из них не особенно принимали в доме. Слава пренебрегал взаимоотношениями сторон и жил как привык, вынося общение за пределы сфер влияния семьи. Это мог быть еженедельный поход в Центральную баню, где в одном из номеров, снятом в складчину, компания слегка выпивала и витийствовала. Или в другом составе выезд за грибами. Или совместная командировка, например в Грузию, где жил его кровный брат (Ярослав по хевсурскому обычаю обменялся с ним кровью, не всей, конечно), великий тамада, поэт и этнограф Вахушти Котетешвили.

В тех краях до сих пор любят Голованова и помнят не только его тексты.

В деревне Вакири, недалеко от Сигнахи, в ходе полноценного пира в винном погребе у шофера корпункта «Комсомолки» Кахи Сулханишвили Слава, не дождавшись окончания застолья, пошел в дом и рухнул на широкую хозяйскую кровать. Проснулся он от суеты в комнате. Его грузинские друзья Темо Мамаладзе и Гела Лежева, подпоив пожилую лошадь, завели ее на второй этаж и пытались уложить на кровать рядом с Ярославом Кирилловичем.

– Проснется, а тут лошадь лежит. Как думаешь, обрадуется? – спросил Темо, собкор «КП», в будущем помощник президента Грузии Шеварднадзе.

– Конечно, обрадуется. Как не обрадуется? – ответил Гела, профессор-невропатолог, в будущем министр здравоохранения Грузии.

– Что вы делаете? – вмешался в процесс проснувшийся Голованов. – Да она же вам в матери годится!

Он жил гармонично, то есть был востребован читателями, героями его статей, женщинами и друзьями. Всегда. Почти. Он излучал порой свет и бывал чрезвычайно легким, легче воздуха, но не вступал в реакцию с окружающей его средой, как инертный газ. Например, гелий. Ему казалось, что он исхитрился использовать систему без душевных потерь. Может быть, кто знает… Ирония и талант, казалось, защищали его изнутри от разъедания идеологией. Но снаружи-то был мир с генеральными секретарями, линией партии, комсомольскими починами, постановлениями, решениями, разрешениями и запретами.

И мы все жили в этом мире, обучаясь сохранять трезвость (в переносном смысле слова). Кто хотел.

Слава культивировал в себе жажду впечатлений о мире науки и техники и блестяще транслировал накопленное читателю.

Между тем его конек – космическая тема – постепенно уходил на второй план. К полетам привыкли, космонавтов стало много, американцы стали удивлять больше, чем свои, и Кириллыч, покрутив умной головой, решил занять себя еще и написанием серии очерков (с перспективой собрать их в книгу) о Нечерноземье. Была такая модная партийная идея – поднять небогатые области, подхваченная комсомолом и «Комсомолкой».

Что дурного? Везде есть достойные персонажи.

Очерки не были хвалебными, оправдывающими или осуждающими ситуацию в стране. Это были этюды о, как принято теперь говорить, регионах. Такой путеводитель по Центральной России, снабженный массой информации и соображений, часто с известной долей участливого скепсиса, написанный, впрочем, из номера обкомовской гостиницы, где можно было нормально для этих голодных мест поесть.

По обыкновению, он выполнил программу до конца и издал книгу, которая, правда, добавила немного к его достижениям. Разве значительное число новых знакомств и связей, которыми в случае необходимости можно было воспользоваться.

Интересные ему люди попадали не только на полосы газеты, но и в его толстую и хорошо организованную телефонную книжку. Слава обладал поразительным качеством: каждый хотел быть полезным, даже гаишник, который остановил его ночью, выпившего после подписания номера.

Почему-то милиционер, пребывая на дежурстве, ездил в милицейской машине со своей девушкой, а девушка – с собачкой. Вместо того чтобы заплатить штраф, лишиться прав или дать взятку, Кириллыч пригласил весь экипаж домой, где на кухне он продолжил, а гости приступили к застолью, в процессе которого забыли о собаке. Пес же, отправившись в путешествие по квартире, забежал в спальню и стал лизать лицо спящей второй жены.

– Слава! Ты что, совсем сошел с ума?! – сказала она и открыла глаза. Увидев вместо милого и в это время суток бородатого лица мужа неизвестно откуда взявшуюся в аэропортовской квартире собачью морду, женщина в ужасе закричала. Пришедший на крик Ярослав Кириллович успокоил ее:

– Со мной все в порядке, спи!

Суть эпизода, впрочем, в том, что утром гаишник лежал под машиной Голованова и переставлял хорошую рулевую тягу со своей (государственной, разумеется) «Волги» на Славину. Бесплатно. Больше они не встречались ни разу.

Как-то перед Новым годом, праздновать который весело и с выдумкой (без телевизора) было им принято, позвонил один из героев нечерноземных очерков – директор свиноводческого хозяйства из Ярославской области – и сказал, что хочет подарить Голованову поросенка к праздничному столу.

– Вот уж нет! А давайте я его куплю, – и мы вдвоем отправились по заметенным снегом дорогам километров за двести пятьдесят от Москвы. Пока Слава общался с руководством и оплачивал покупку по щадящей сдаточной цене – один рубль пятьдесят копеек за килограмм, я остался на ферме беседовать с тружениками пятачка. Двое симпатичных и в меру трезвых мужиков предложили мне скоротать время.

– А заесть чем? – спросил я.

– Теперь-то найдем, – они выложили на стол хлеб, лук и сало. – Вот раньше…

Время было строгое, но самогон никогда не исчезал. Закуски недоставало. Из дому ее не натащишься, когда семья впроголодь, а свиньи все на строгом партийном учете. Недосчитаешься одной, пойдешь в тюрьму. А на сухую – какая выпивка? И вот они придумали отрезать живым хрюшкам уши с соблюдением медицинских правил. Один сапожным ножом, вымытым для стерильности в перваче, производил ампутацию, другой замазывал голову зеленкой. Свиньи диким визгом выражали сомнение в гуманности метода, но на следующий день забывали неприятности и весело хрюкали дальше. Так на жареных свиных ушах они продержались всю зиму, а весной из района приехали начальники принимать стадо у передовиков, которые не потеряли ни одного животного. Ну, они все это стадо и выгнали на улицу. Комиссия потеряла дар речи. По фигуре свинья свиньей, а на лицо страшнее гоголевских чертей.

– Это чтоб они не отвлекались на разговоры и лучше нагуливали вес, – быстро, пока облако мата не покрыло Среднерусскую возвышенность, объяснили рационализаторы.

Мой пересказ истории развеселил Голованова.

– Либо сам придумал, либо они тебе наврали, – сказал он, когда, упрятав покупку в багажник, мы выехали на дорогу в Москву.

– Я им верю.

Проехав с километр, Слава остановился и вышел из машины. Хлопнула крышка багажника.

– А наш-то с ушами.

Потом был новогодний праздник с шарадами, стихами, переодеванием, жареным ушастым поросенком и партлото, которое придумал Слава Харечко, самый обаятельный и одаренный капитан КВН живого периода. Он наклеил на портреты членов Политбюро ватные усы, бороды и брови, нарисовал красные колпаки и нарумянил носы и предлагал угадать, кто есть кто. Многие улучшились до неузнаваемости.

С Кириллычем было интересно и радостно. Не нужно было только загружать его проблемами. У него своих доставало.

Жалко кого-то в Марокко

В его квартире на «Аэропорте» было тепло и вкусно. Засиделись за полночь. Он жаловался на чрезмерную нагрузку в газете, на то, что не запускают сценарий, что машина ломается и хорошо бы заменить, что издатели тянут с книгой, что командировка в Америку совпадает с отпуском, который он наметил провести на Соловках с сыновьями и со своим другом и сокурсником по Бауманскому училищу ракетчиком-лауреатом Юрой Чудецким (поехали с нами, но ты, конечно, надуешь в последний момент), что гонорары платят в один день в разных местах и приходится мотаться по городу, теряя время, что надо думать о деньгах, чтобы полностью выплатить пай в кооперативе, и что ему завтра рано надо вставать.

Настало время прощаться, хотя деваться мне, собственно говоря, было некуда. Из своего дома я ушел и перебивался ночлегами, а часто и длительным пребыванием у своих друзей: у чудесной Ани Дмитриевой и Мити Чуковского я делил комнату с их детьми Мариной и Митей; с Митей, но уже котом, – диван в квартире мхатовских актеров Олега и Нелли Герасимовых, а у невероятного жизнелюба патологоанатома Саши Талалаева, бывало, вообще жил один. Меня часто оставляли ночевать, если я засиживался в гостях, а если не засиживался, то мог провести ночь и в редакции, где в кабинете был диван, на который без подозрений можно было попасть, пока не разъехалась дежурная бригада.

У Славы на «Аэропорте» я не оставался никогда. Места не было, да и не предлагали. (А на писательской даче, в другой его жизни, ночевал не раз.)

Взяв портфель-кровать, я попрощался и отправился на Белорусский вокзал, где на втором этаже, у комнаты военного коменданта, была широкая, без перильцев, скамья и куда никогда не забредала милиция. Я лежал на ней и думал, что Кириллычу и вправду тяжело, что он без остановки пашет в «конторе», что издатели-сволочи тянут зря, потому что его книги действительно хороши, что ему много надо успеть, что его выматывает эта кутерьма со сценарием и кооперативом, и вообще…

Поднялась по лестнице и села на соседнюю скамейку пожилая женщина в кримпленовом пальто с фибровым чемоданом и авоськой апельсинов, на каждом из которых был черный бумажный ромбик с надписью «Maroc».

Жалко Славу, думал я, и дома у него разладилось… И кого-то в Марокко, без конца наклеивающего ромбики на каждый апельсин (господи, сколько же их!), тоже жалко.

В семь утра пришла уборщица, и я, вытащив из-под головы портфель, отправился в редакцию, располагавшуюся недалеко – на улице Правды.

Та старая «Комсомолка» (не путать с сегодняшним желтым листком) была для меня буквально домом. Там было все – стол, стул, диван, кабинка в фотолаборатории, ящик с негативами, пузырек c чернилами Parker и такая же ручка, там были мои друзья и подруги, любимое дело и атмосфера товарищества, радости, преодолимых неудач, успеха (если он случался). Там было переживание реальной жизни и ожидание продолжения ее. Зубная щетка там была, бритва, полотенце, постельное белье – то, что нужно человеку, если он счастлив.

В этом состоянии, часов в восемь утра выйдя из нашей с Олегом Жаданом (блестящим и ироничным журналистом) комнаты в длинный коридор шестого этажа с целью достичь (pardon) туалета, я столкнулся с Ярославом Кирилловичем, который принес рукописный текст (не для газеты, как я понял, иначе – зачем в такую рань) в машинописное бюро, где его ждала машинистка Тамара, которая, печатая без ошибок (что для нас с Головановым было существенно), могла одновременно не только вести отвлеченные беседы с другими машинистками, но и вязать свитера английской резинкой.

Остановившись на подступах к машбюро, мы – один в майке с короткими, не по сезону, рукавами, с пастой, зубной щеткой и казенным, мне кажется, полотенцем, другой в элегантной куртке – продолжили вчерашнюю беседу, как вдруг в дальнем конце коридора увидели приближающуюся к нам небольшую толпу мужчин, одетых в строгие костюмы и белые рубашки с галстуками.

Впереди, несколько оторвавшись от пелатона, двигался главный редактор Борис Дмитриевич Панкин. За ним все секретари ЦК ВЛКСМ. (Как потом мы узнали, высшее руководство советской молодежи направлялось на встречу с главным редактором «Правды», секретарем, если я не путаю, ЦК КПСС Зимяниным, чей кабинет был двумя этажами ниже.)

Проходя мимо, Панкин испепелил нас тяжелым взглядом и не поздоровался, хотя наверняка мы были ему знакомы. Ну, по крайней мере, член редколлегии Голованов, да и меня он не раз хотел выгнать за ошибки.

– Ба! – весело закричал Кириллыч. – А это кто же пожаловал к нам в гости в столь ранний час?!

– Здравствуйте, Слава! – из хвоста процессии выделился первый секретарь Евгений Тяжельников и пожал руку сначала Голованову, потом мне с вафельным полотенцем через плечо. Группа моментально изменила конфигурацию: те, кто проскочил нас, вернулись назад и в полном соответствии с главенством должностей по порядку стали пожимать руки – второй секретарь, секретарь по пропаганде, по рабочей молодежи, студентам и так далее… Процедура напоминала пародию на встречу главы иностранного государства на аэродроме.

Панкин стоял в стороне и как то чрезвычайно по-доброму смотрел на все это, играя желваками.

– Сматывайся-ка поскорей в командировку от греха, – посоветовал мне Слава. – Кажется, главный редактор не рад встрече с нами.

– А вы говорили, что в газете никого еще нет, – сказал Тяжельников Панкину и показал на нас. – Смотрите, раннее утро, а работают люди!

Представление героя

(продолжение)

После третьего брака он стал закоренелым холостяком.

Поездка в США, где без языка, в безвестности и бездеятельности он просидел несколько месяцев бебиситтером любимой, правда, дочери, была не просто бессмысленной, но драматичной для него. Он – Ярослав Кириллович Голованов – один из самых серьезных, любимых и читаемых в стране журналистов, ярчайшая звезда на моей памяти, в прекрасном деятельном возрасте, злясь на себя, ходил с коляской, пока жена стажировалась в американской газете.

Слава ни с кем не соревновался в профессии. Незачем. Никто не мог посягнуть на его главное завоевание в журналистике – быть Головановым. Он никогда не готовился к соперничеству, потому что не чувствовал его. Он возделывал свой сад и, снимая урожай, любовался плодами, на которые не прекращался спрос. Состязательный момент, возникший в семье, он поначалу не заметил (впрочем, может, поначалу его и не было, пишу я осторожно), а когда он стал очевиден, удивился: «Только Ольга (дочь. – Ю.Р.) не позволяет мне признать сокрушительное поражение как человековеда…»

В России, после чикагской бессмыслицы, он понял, что нарушил что-то необыкновенно важное для него – непрерывность жизни.

«После возвращения из Америки в декабре 1990 года, наверное, не было ни одного дня, чтобы я не думал о близкой смерти, – пишет Голованов в “Заметках вашего современника”. – Что-то во мне сломалось».

Поначалу он этого своего слома не осознал и взялся восстанавливать равновесие. Однако балансир, с которым он уверенно шел по натянутой до того линии, стал обламываться с обоих концов. Умирали бесконечно дорогие ему люди (Женя Харитонов, Юлик Венгеров, великий сердечный хирург Слава Францев…), менялась газета, в которой он провел десятки лет, да и сама линия потеряла привычную упругость. Деловые отношения, которые он выстраивал, и условия существования, которые он приручил, со всеми своими связями и приспособлениями, стремительно уходили в прошлое. От него стало отворачивать время.

Потом жена с дочерью опять на год поехала в Америку получать политические знания и вернулась чужим человеком. Больше их ничего не объединяло. Осталась дочь, которую каждый из них очень любил.

Предстояло учиться жить одному. Такого навыка прежде он не знал.

«Бывает так одиноко, что я боюсь, что кто-нибудь придет».

Он спасался работой. Закончил историю с Королевым, запустил серию телефильмов о выдающихся конструкторах, подготовил и начал публиковать записные книжки. Сначала в газете. Потом с помощью художника Бориса Жутовского они превратились в «Заметки вашего современника», три тома уникального документа времени – искренних (насколько человек может быть искренен с собой) записей своей и чужих жизней.

«Лелька (дочь. – Ю.Р.) улетела в США. Ну, это уж совсем несправедливо!»

«Каждый день, ложась спать и глядя на фотографию Лельки у моего изголовья, я говорю ей громко:

– Доченька, вставай, пора в школу…

Ведь она в Америке, а там сейчас утро».

«Я превратился в филина, который летает по переделкинскому дому в совершенной темноте и ухитряется ни на что не натыкаться. А может быть, я – летучая мышь? Но, скорее всего, я – Фирс…»

«Всю ночь пил испанское вино и страдал. Ну, полный идиот!»

«Моль летает. А шерсти у меня мало, кормить ее нечем…»

«Я не могу заниматься политикой, потому что она лишит меня всех радостей искренней дружбы».

«Булат Окуджава рассказывал мне, что на его даче живет мышонок, который вместе с ним смотрит телепередачи».

«Как обидно: я умру, так и не узнав, живет ли чудовище в озере Лох-Несс, и не поговорю с человеком, вернувшимся с Марса. А хотелось бы…»

«Ночь в Переделкино. Лежу, никого не трогаю. Думаю об эволюции Вселенной. Вдруг летит комар! Я очень удивился: “А ты-то тут при чем?!!”»

«…Эх! Про меня бы кино снять! Черно-белое…»

«Понял вдруг, что я никогда не был зрелым. Я был молодым, а теперь вдруг сразу стал старым».

«Лучше всего обо мне написал сын Вася в этюде, который был опубликован в какой-то маленькой хипповатой газетенке. Не знаю, почему он поставил английский заголовок: “He built the house and the boat”… Вот что он написал: “Иногда мне сдается, что мы снова могли сесть на лесной поляне и попытаться быть рядом, как тогда, когда сидели на хвое, и муравьи текли рядом, и я не умел обстругивать палочки. Но у нас недостает времени, чтобы встретиться, и сердца, чтобы устремиться друг к другу. Иногда он дает мне советы, но я никогда не слушаю их. Иногда он проходит мимо, спьяну не узнав меня. Мне не жаль его, но я люблю его. Возможно, один я и знаю, как он простодушен, этот человек, который построил дом и корабль”.

Мальчик мой любимый, спасибо тебе…»

«Поехали с Саней (сыном. – Ю.Р.) в Боровск… Он уходит на целый день и рисует. А мне эти путешествия нужны только для того, чтобы понять, какой он человек».

«Если бы кто-нибудь поинтересовался, как я жил в прошлом году, я бы ответил, что старался не потерять лицо, разгуливая по палубе корабля, о котором я не знаю самого главного: куда он плывет».

«Целый день идет снег и не тает. Я всегда любил начало зимы, а сегодня так грустно, так одиноко в этом белом, совершенно равнодушном к тебе мире».

«Есть загробная жизнь, нет ли ее, но людей зимой надо все-таки хоронить в пальто».

«Кажется, разобрался. Мне не то чтобы надоело жить вообще, мне не хочется жить в любом известном мне месте».

«После окончания работы над Королевым, после нелепой и ненужной мне поездки в США, я так и не могу отыскать, обрести некую новую идею, поставить пред собой сверхзадачу, способную целиком захватить меня. То, что я писал последние два года, – вполне профессионально, но не более. И писал я это исключительно за деньги. Ибо той потребности писать, которая была и которую я любил в себе, я не ощущал… Мне ничего сегодня не хочется: ни работать, ни отдыхать, ни путешествовать, ни влюбляться. Пожалуй, иногда хочется читать хорошие книги. Эта пустота всему виной. Тут и нездоровье, и разрыв с женой, и водка, и какая-то порча характера, которую я ощущаю и которую не могут не ощущать окружающие.

Хотелось бы пожелать себе в будущем, 1993 году обрести идею, веру, смысл жизни, почувствовать нужность (но для кого?) своего существования».

«Какой чудесный, редкий ныне октябрь! Сухой, солнечный, веселый! Он дарит мне хорошее настроение и надежду, что все образуется: дети (Вася, Саша, Митя, Оля. – Ю.Р.) будут счастливы, записные книжки мне удастся издать, съезжу последний раз к морю и умру, доставив минимум хлопот окружающим».

«Нельзя доверять Юрке Росту мои похороны, потому что я рискую тогда опоздать на тот свет».

Он стал подводить итоги. Это было его право.

Я не собираюсь делать ничего подобного. Не только потому, что ни у одной жизни итогов нет и ни одна закончившаяся жизнь не является примером для жизни продолжающейся. Ярослав Кириллович Голованов – часть моей собственной судьбы (и вашей, если вы его читали и помните). Поэтому я просто рассказываю о нем. О нас.

Мне легко перелетать из нынешнего времени в прошлое. Из одного места в другое. Потому что это одно время, одно место и одно, единое действие на сцене, где занавес никогда не закрывается и где замысел Автора этой Драмы прекрасен, потому что не дает спектаклю закончиться. Меняются лишь действующие лица. И ценность исполнения своей партии нечем проверить, кроме как обратить свой взор к Драматургу и спросить Его: веришь ли, что я проживаю свою роль достоверно? – и никогда не ждать ответа.

…Продвигаясь к концу заметок о современнике Голованове, я неизбежно оказываюсь в начале нашего длинного пути. Было лето 1967 года, когда мы отправились в первое наше путешествие – на Русский Север по Пинеге-реке.

Счастливое путешествие на Пинегу

В начале июля, собрав рюкзаки, взяв фотоаппараты и подарки для бабушек, знакомых мне по прошлым диалектологическим экспедициям филфака ЛГУ, мы с Головановым отправились в Архангельск, решив жить «как народ», не пользуясь редакционными удостоверениями, предполагавшими какие-то льготы.

Переночевав в семикоечном номере гостиницы при местном стадионе и посмотрев соревнования городошников, мы в полной мере попользовались удобствами во дворе, чему способствовало чрезвычайно красное натуральное армянское вино, купленное на базаре.

Утром самолет «Ли-2» без внутренней обшивки и со скамейками вдоль борта доставил нас в районный центр – поселок Пинегу, где, оставив в хлебной лавке вещи, чтоб не таскать, мы забрели в клуб скоротать время до отхода. Нам (поскольку других зрителей не было) показали фильмы «Лжецарь» и «Небо над головой», и в десять вечера, погрузившись в небольшую плоскодонную самоходку, в двух трюмах которой были расставлены несколько выкрашенных в синий цвет скамеек и столов для пассажиров, мы отправились вверх по реке.

Под мерный стук судового дизеля я рассказывал Голованову о моей любви к Русскому Северу вообще и к Пинежью в особенности. Много раз, заколдованный сказками, плачами, легендами и рассказами о случившейся жизни, ездил я на Пинегу и возвращался, чтобы скучать по необыкновенно русскому языку, по недоступной в индустриальном мире доброте и открытости, по чести, которую старожилы блюдут обыкновенно, как здороваются, по честности, по отсутствию замков на дверях, даже когда хозяева ушли надолго, по скромному достатку и богатому духу, питаемому историей, традициями обретения вольного течения времени, культурой отношений, устной литературой, поэзией и музыкой… Я хвастался перед в высшей степени материалистическим Ярославом Кирилловичем, как своими, местными симпатичными чудесами: русалками, байничками, заманихами, лешаками, как вдруг раздался истошный крик:

– Мужики, на палубу! – огромный лысый дядька тревожно заглянул в трюм.

– Видимо, кораблекрушение, – спокойно сказал Голованов и не спеша закрутил пробку крепкого напитка «Виньяк» югославского производства.

Баржа, однако, не тонула. Наоборот. Села на мель. Взяв припасенные на палубе шесты, пассажиры стали сталкивать посудину с косы, которыми изобиловала некогда полноводная река. Молевой сплав погубил ее, изменив рельеф дна и фарватер. Семги стало мало, леса по берегам поредели, а космодром в Плесецке нет-нет да и польет леса ядовитым своим топливом…

Мы столкнули баржу и вернулись за стол, где продолжили гуманистическое выпивание и закусывание с потерявшимся в пространстве родины грузином из-под Боржоми по имени Георгий Мартыненко. В 1942 году его брат ушел на войну. Вернулся живым, определился механиком на лесосплав в Новую Лавелу, куда его зазвали однополчане, женился здесь, завел дом, детей. И никогда не возвращался в родное село Ацкури. А Георгий решил его навестить. То, что по школьной карте казалось рядом, обернулось неделей пути на перекладных. За время скитаний он съел все, что вез в подарок, потому что не мог питаться станционной едой, да и деньги истратил все. Теперь он сидел небритый, с пустой корзиной на борту нашей баржи и удивлялся.

– Большая страна, – сокрушался он. – Одни расстояния!

Часам к трем светлой ночи мы вместе с другими пассажирами, покормив Георгия и допив бутылку, решили превратить ее в объект морской (речной) почты. Записку крупным аккуратным почерком писал Голованов.

«Срочно переслать в Москву! Нашедшего эту бутылку просим сообщить по адресу: Москва А-47 ул. Правды, 24, “Комсомольская правда”, что мы пока живы и впредь готовы выполнить любое задание. Обнаружен след мастодонта. Идем по следу. Я.Голованов, Ю.Рост».

Брошенную в Пинегу бутылку найдут ребятишки и отнесут в колхоз. Там, смущенные следом неизвестного мастодонта, записку передадут в районное управление КГБ, те в областное, а область вернет ее в колхоз «Искра», на территории которого была обнаружена таинственная бутылка. И только после этого секретарь парторганизации А.Ситников отправит ее в Москву, где получатель станет нас поджидать с заготовленными добрыми словами о серьезном отношении к газете, награжденной орденом Ленина номер один, кузнице журналистских кадров… Ну, вы знаете.

Через час баржа притулилась к берегу у Погоста. Две деревянные церкви и колокольня между ними рисовали черный (в некоторых местах с прорехами) силуэт на фоне ало-лилового предрассветного неба. Дорога в Подрадье шла через большой луг с веселым разнотравьем и упиралась в брод через медлительный, словно застывший, приток Пинеги. Иногда проплывала рыба. Тогда зеркало воды выгибалось пологим движущимся холмиком, и это подчеркивало тишину.

Закатав штаны, мы перебрели на другую сторону и вошли в лес. Справа, я помнил, была могила зайца, которого нашли в лесу и похоронили деревенские ребятишки, слева поветный крест с врезанной бронзовой иконкой и чистыми белыми лоскутками и платочками, каждый из которых означал Просьбу.

Мы шли по узкой дороге, и я рассказывал Голованову, как несколько лет назад в конце глухого леса, на опушке, увидел следы лесного пожара, а в десяти шагах от гари не тронутую огнем избу. Хозяйка ее Екатерина, к которой я пришел записать на магнитофон старинный плач в исполнении ее тетки Анны Ивановны Лукиной, рассказала, что лес горел страшно и ветер гнал огонь к обреченному дому, вокруг которого наготове стояли соседи с ведрами, прекрасно понимающие, что помочь может только чудо. И оно произошло. Старая свекровь взяла икону из угла, разделась и три раза обошла нагая с иконой вокруг дома.

– И ветер стих, и дождь пошел, – сказала Екатерина, а Анна Ивановна закивала.

– Нага была старуха вовсе. Мы отвернулись все, хотя какой тут срам.

Между тем ни одной иконы в избе не было.

– Муж у меня атеист, – угадав вопрос, сказала Екатерина. – Как выпьет, все норовит порубить иконы. Она у меня на повети спрятана. Вы ведь через Карпогоры будете возвращаться? Возьмите ее и отдайте моей сестре – она там живет около почты.

Хозяйка вышла в большой крытый двор и скоро вернулась с завернутой в чистое полотенце «краснушкой». Я уложил маленькую почерневшую доску с Богоматерью в рюкзак и, возвращаясь в Питер, отдал ее сестре Екатерины, живущей в Карпогорах.

Весь рассказ я построил так, чтобы фраза «и ветер стих, и дождь пошел» пришлась на тот момент, когда мы с Головановым выйдем из лесу на гарь. Я смотрел на него, ожидая реакции. Но он молчал. Потом прикусил губу и повернул меня к дому.

Дома не было.

Груда обугленных бревен, поросших иван-чаем, возвышалась погребальным холмом.

Мы поселились в соседнем Вальтево у слепой бабушки Марфы Постниковой, потерявшей оба глаза, по ее убеждению, за то, что в девках варила кашу для красных на иконах, которые местные большевики рубили на дрова. Она рассказала, что после того, как Катерина отдала икону какому-то студенту, случился пожар, и изба сгорела дотла. Только швейную машинку успели вынести.

– Теперь они рядом живут. Миром дом ставили. Так что поделаешь.

Чувство невинной ответственности согнало нас с места, и мы пошли бродить по деревням вдоль реки, накапливая чудесных людей, собирая чудные истории и ощущая радость свободы и безопасности.

Подробности пребывания в этом человеческом заповеднике достойны отдельного описания, они могли бы составить небольшой добрый томик текста, но мы ведь о Голованове. В этом путешествии он отрастил бороду, которая ему была очень к лицу.

– Знаешь ли, Юра, твой друг выглядит, как урбанизированный сатир, – говорил великий трубочный мастер Алексей Борисович Федоров, мастеривший Кириллычу портретную трубку, которую он, по-моему, никогда и не курил.

Настала пора возвращаться. За двадцать дней мы поизносились да и поиздержались. Однако обратные билеты у нас были.

Прилетев в Архангельск теплым вечером и обнаружив, что не располагаем достаточными средствами для поселения в фешенебельном семикоечном номере на стадионе, решили заночевать на свежем воздухе, для чего в темноте нашли подходящий, как казалось, куст, под которым и расположились на ночлег.

Во сне я почувствовал себя второй женой Ярослава Кирилловича. Кто-то дружески лизнул меня в лицо и радостно лая убежал в темноту. Разбудил скрежет трамвая. Оказалось, что мы спали в непосредственной близости от монумента покорителям Севера.

– Ну, – сказал Голованов, потягиваясь, – о чем ты мечтаешь в столь ранний час в столь славном городе?

– Сходить в баню.

– Юрий! У тебя пагубное стремление жить не по средствам. Баня стоит двадцать копеек на нос, а у нас всего семнадцать.

Вспомнив, что в «Правде Севера» работает мой однокашник Юра Шнитников, я предложил сходить как есть в газету с целью дружеского общения на предмет разжиться деньгами.

Двадцать пять рублей показались нам суммой достаточной, чтобы позволить себе все, то есть сплавать на Соловки, куда по пятницам отправлялся теплоход «Татария». У этого рейса выходного дня в добропорядочных семьях была скверная репутация. Мы этого, увы, не знали, а то Шнитников едва отделался бы от нас четвертаком. Короче, билетов не было. Пришлось прибегнуть к запрещенному нами же приему. Администратор посмотрел удостоверение Голованова и придвинул к окошку телефон.

– Звоните в пароходство.

Надо ли говорить, что через две минуты переговоров Ярослав Кириллович протянул трубку администратору для получения указаний. Вопрос был решен.

– Люкс! – Голованов протянул в окошко двадцать рублей.

– На эти деньги вы можете купить только два палубных.

– Два палубных люкс. Возле трубы, – сохраняя достоинство, согласился Кириллыч. Чувствовалось, что у него был опыт морских путешествий.

Теплоход был заполнен празднично наряженными пассажирами: сложившимися парами, свободными мужчинами и совершенно свободными женщинами, две из которых, расположившиеся в соседних шезлонгах, профессионально угадали наше финансовое состояние и, почувствовав почти сестринскую нежность, взялись симпатизировать скромно одетым путешественникам просто так: угощали (когда наша кончилась) выпивкой, а то и закуской.

– У вас есть сосиски? – спросил крупный господин, входя в ресторан, где мы альфонсировали насчет пюре, заказанного нам милейшими Ритой и Галей.

– Есть!

– Дайте трое.

Голованов полез за блокнотом, записал сцену и тихо сказал мне:

– Неудобно. Надо заработать денег и пригласить девушек на ужин. Если они будут свободны.

– Как?

– Пойдем!

Мы вышли на кормовую прогулочную палубу, где музыканты настраивали инструменты и аппаратуру для вечерних танцев. В лучшие времена над площадкой натягивали тент. Теперь там был лишь скелет из выкрашенных белым цветом труб.

– Слушай! Я выхожу в паузе между танцами в центр и кричу голосом шпрехшталмейстера: «Смер-р-ртельный трюк!» Ты разбегаешься из темноты, прыгаешь, хватаешься за трубу и делаешь скобку. Ты же кончил инфизкульт.

– Подъем разгибом?

– Подъем разгибом. А я с шапкой обхожу по кругу публику. Они все с девушками, жаться не будут.

В первом же перерыве вечерних танцев Голованов, взъерошив голову и втянув живот, вышел в центр круга и громко прокричал:

– Дамы и господа! Почтеннейшая публика! Всем внимание! За небольшие деньги! Сейчас! Впервые на Белом море! Смер-р-р-тельный трюк! Барабанщик – дробь.

Ударник весело откликнулся на призыв. Раздались аплодисменты.

– Па-ашел!

Я разбежался.

Я прыгнул.

Я шел на взлет.

Я был хорош.

Я летел, вытянув руки, оттянув носки в кедах, как настоящий цирковой воздушный гимнаст, и, не дотянувшись сантиметров десять до трубы, медузой шмякнулся плашмя о палубу.

Толпа недоуменно молчала. Кто-то одиноко спросил:

– Что это было?

– Вуаля! – Голованов сделал цирковой комплимент и, подняв меня, вытер расквашенный нос: – Кланяйся!

Мы поклонились и под жидкие аплодисменты Риты и Гали совершенно бесплатно ушли с арены.

– По-моему, в Архангельске мы не прошли, – задумчиво произнес Слава.

– Смотри, Кириллыч! Я привлек внимание и получил порцию аплодисментов ожидания. Прыгнул, упал, встал, испытывая разочарование от результата.

– Это модель твоей жизни.

– Добрые женщины утешили нас и пригрели.

– Это тоже модель жизни.

– Не прикладывая усилий, мы плывем к неизвестному. И это модель?

– Модель тоже жизнь.

…Мы стояли на носу теплохода «Татария», идущего полным ходом по Белому морю. Форштевень разрезал тяжелые холодные волны, ветер слизывал с нас истлевшие за путешествие рубахи. Позднее северное солнце освещало наши счастливые лица.

Сзади подошла Рита:

– Галка склеила молодого американца, который сказал, что, когда станет кинорежиссером, снимет фильм про «Титаник». Он все время смотрит, как вы здесь стоите, и говорит, что одна сцена у него уже есть.

– Как зовут этого парня? – спросил Голованов, доставая из кармана записную книжку.

– Камерон вроде, – сказала Рита.

– Ничего они без нас придумать не могут.

Впереди было 35 лет дружбы.

P.S. Долгие годы я смотрел на Голованова… Он посмеивался, когда я его называл учителем. Но он точно был примером того, как я хотел бы жить, но как не могу и не хочу. Я восторгался им и боялся быть похожим на него. Какое счастье, что природа не повторяет своих успехов.

P.P.S. «Рост на панихиде талантливо, с бездной обаяния будет рассказывать, как он любил меня, и многие ему поверят».

Поверьте и вы.

Как я был знаменитым в Одессе

Мы летели в Одессу на открытие Всемирного Клуба одесситов, президентом которого единогласно и безальтернативно был избран Михаил Жванецкий. Небывалый праздник должен был собрать на всю ночь массу достойных и остроумных людей (в то время представлялось, что это одни и те же люди) в новом здании Театра музыкальной комедии. Действие нон стоп с одним антрактом, в котором пищевые кооперативы и частные рестораны, несмотря на голодное время, обещали кое-как покормить изысканную публику. (Мужчины в часах и перстнях, дамы в бриллиантах, и какие дамы! Вся Одесса!) Спонсоры – заводы шампанских вин и коньяков. Программа – капустник «План ГОЭЛРО», где Жванецкий должен изображать не то Ленина, не то Герберта Уэллса, а потом выступят все гости из Москвы, Питера, Киева. Одним словом, гала-представление, каких в стране не было.

Праздник начался еще в самолете, где я рассказал свежий смешной анекдот. Со словами.

– Что ты мучаешься с выступлением? – сказал писатель Мишин. – Выйди и расскажи народу этот анекдот.

– А глагол пропустить?

– Давай лучше пропустим еще по одной.

…И вот театр полон, партер сверкает. Капустник великолепен, и, хотя Жванецкому непривычно играть не Жванецкого, успех ошеломительный. В антракте вся публика устремляется в фойе, где столы ломятся от роскошной, хотя и не дешевой, закуски и выпивки. Тюлечка, колбаска, жаренные бычки, глосики и поросята (!), огурчики-помидорчики, фаршированная рыба, брынзочка… вы знаете… Напитки от настоящих одесских до фальшивых иностранных. Музыка играет, компании вокруг столов роятся с удовольствием.

За кулисами с питанием поскромнее, зато выпивки море. Ну и конечно, на нервной почве, от волнения и ответственности перед сверкающим зрителем (помните – вся Одесса?), мало кто эту выпивку экономил. Миша просит оставить усердие и велит дать после антракта первый звонок. В зрительном зале – ни души. Второй – та же картина. После третьего наименее обеспеченные стали вяло занимать свои места, но зрители с надежным одесским достатком продолжали гулянье и после четвертого, и после пятого звонков.

По громкой связи Жванецкий (он очень волновался за успех предприятия) раздраженно потребовал зрителей в зал, и они, громко переговариваясь и бродя меж креслами, наконец его заполнили, однако не утихли. Начинался концерт. На сцену вышел в черном смокинге воспитанный и интеллигентный ведущий, бывший капитан одесского КВН Валерий Хаит, вежливым голосом попросил тишины, но и он услышан не был.

– Давай активней! – крикнул ему из кулис нервничавший Миша.

– Фредерик Шопен. Ноктюрн, – безнадежно произнес Валерий в шуршащий и шушукающийся зал. – Исполняет лауреат международных конкурсов пианист Евгений Могилевский.

Могилевский во фраке вышел к роялю, коротко поклонился, хотя его никто не принял во внимание, и легкими пальцами коснулся клавиш.

– Софа, где вы будете отдыхать? Опять?

– Идите до нас, тут свободное место. Хоть словом перекинемся.

– А кого показывал Жванецкий?

– Пугачева не приехала? Или да?

Зал жил своей жизнью, Могилевский с Шопеном – своей, а Миша – общей.

– Журналисты и писатели выступят вместе. Чтоб не затягивать. Лошак, Иртеньев, Кабаков, Макаров, Щекочихин. Ты идешь первый, – сказал мне Жванецкий тоном маршала Жукова из советского фильма. – Возьмешь зал. И предоставишь им слово. Коротко. Всё.

Я был граммов на триста лучше, чем обычно, и вышел на сцену в парадном свитере цвета кофе с двумя порциями молока, со светло-коричневыми кожаными полосками по границе реглана. Этот свитер мне связала несравненная Ольга Борисовна, и был он сложной, но спокойной вязки (корни по отцовской линии Ольги Борисовны терялись на туманном Альбионе, и поэтому, обладая вкусом в жизни, на сцене, в приготовлении пищи и вязке свитеров, она не пользовалась стилем «швыц»). Свитер, связанный с любовью, – связан с любовью. Он, как приданое, полученное до свадьбы, являет собой акт чистых (с надеждой) намерений. Свитера ручной вязки возникают и растворяются (распускаются), следуя таинственным законам жанра жизни.

Кстати, со свитером моего брата однажды произошла история, которую невозможно объяснить. Во всяком случае, он не смог. Перед приездом жены из отпуска, он провел в квартире генеральную уборку, все вычистил с тряпкой и пылесосом, потом позвал мужскую компанию, попировали, накурили, опять всё почистил и стал грамотно ждать жену. Жена приезжает, нюхает цветы, глаза умильно увлажняются, идет переодеться в домашнее и возвращается со словами: «Я с тобой развожусь и больше жить не буду». (Так оно в дальнейшем и произошло.) И кладет перед братом хороший большой свитер, связанный английской резинкой.

– А в чем, собственно, дело? – спрашивает брат хорошо поставленным еще в Институте Гнесиных баритоном.

– Когда я уезжала, – говорит жена, – он был связан только до половины, без рукавов.

Вот видите… Попробуйте найти способ выйти из этой ситуации, то есть убедительно соврать (не-воз-мож-но!), а я вернусь на сцену.

Кроме свитера, на мне был шапокляк, под которым покоилось в стаканчике с широким дном еще граммов пятьдесят. Мне казалось, что грациозностью я достигал уровня туркменской женщины, несущей на голове кувшин с водой. Возможно, так оно и было, но публике в этот вечер был безразличен не только Шопен.

Хаит с тихой шуткой представил меня, но это зал не потрясло.

– Кто это, что он хочет? – услышал я громкий разговор из партера, обращенный не ко мне.

В Одессе можно не отвечать на вопрос, заданный тебе, но на вопрос, который тебе не задавали, ответить обязательно. «Как пройти на улицу Жанны Лябурб восемь?» – спрашиваешь ты интересную (а как же!) одесскую женщину, без всякого второго плана, но она видит тебя насквозь и, удостоив (все-таки!) оценивающим взглядом, молча, проплывает мимо. Зато полдесятка прохожих, на глазах которых произошло крушение надежд на серьезные изменения в твоей жизни на этот вечер, с готовностью и жаром отвечают тебе буквально, как пройти на эту улицу, показывая руками в разные стороны света.

– Я хочу рассказать вам анекдот, – говорю я громко этому типу, который спрашивал не меня.

Зал притих немного: не Шопен же, ей-богу.

Сняв с головы складной цилиндр и стакан в нем, чтоб не было видно зрителю, и освободившись от скромности, присущей женщинам Востока, я начал:

– На военных учениях летит самолет с парашютистами. Старший открывает дверь в небо и командует: «Первый – пошел!» Тот прыгает за борт. «Второй – пошел, третий – пошел, четвертый – пошел, пятый…» – «Не буду. Я уже четыре раза прыгал, и парашют ни разу не раскрылся». – «Да пошел!» – кричит старший и вышвыривает его из самолета. В это время на земле в клубе идет колхозное собрание. Председатель говорит: «Плохо дело: картошка сгнила, силос закончился, озимые не взошли, коров кормить нечем…» В это время десантник с нераскрывшимся парашютом пробивает крышу и падает на сцену. «…И парашютист этот уже зае. л!»

В роскошном зале Музкомедии наступила мертвая тишина. Валерий с тоской посмотрел на меня. Тогда глаголы со сцены еще не произносились. Я достал из цилиндра стаканчик и выпил за здоровье парашютистов. И тут по залу покатился шепот:

– Что он сказал? Шо он сказал? Он это сказал?

Теперь-то театр не удивишь доступной лексикой, а тогда… Через пару секунд зал обвалился от смеха и аплодисментов.

– А сейчас перед вами выступят журналисты и писатели из Москвы, – сказал я покорным зрителям и оглянулся на стоявшего в кулисах Мишу Жванецкого: «Ну, как? Взял я зал?!»

Миша обреченно посмотрел на меня, махнул рукой и ушел прочь.

На следующий день я проснулся в гостинице «Лондонская» знаменитым на всю Одессу.

И был им целый день.

Лазарь Гадаев – друг Пушкина

Когда-то я сфотографировал, как мне показалось – удачно, Окуджаву и подарил ему отпечаток, напрашиваясь на комплимент.

– Я видел фотографию в газете, – сказал Булат. – Она мне не понравилась. На ней я слишком похож на себя.

Кто знает теперь, как выглядел Александр Сергеевич. На всех портретах он разный. Нина Ивановна Попова, которая долгое время была хранительницей квартиры Поэта на Мойке, считает, что на портрете Линева Пушкин похож на себя, значит, он не должен был любить эту работу по той же причине, по которой Окуджава не любил мою карточку.

А из скульптур? Какая из них ему бы не понравилась? Опекушинский и аникушинский Пушкины, наверное, его бы порадовали. Они хороши как памятники роли Александра Сергеевича в русской литературе. Его места. А и места́ у монументов – лучше не бывает. Пушкинская площадь в Москве и Площадь искусств в Питере. Но стал бы он дружить с этими скульпторами? Не знаю.

А вот с Гадаевым, уверен, подружился бы. Оценил бы и талант, и вкус, и немногословие его, и родной Лазарю Кавказ (который Пушкина привлекал не только ввиду отсутствия в его жизни других горных видов).

И, полагаю, он мог бы сказать:

– Мне твоя скульптура не нравится. В ней я слишком похож. Однако не сержусь, поскольку узнаю в ней не только себя, но и твою любовь ко мне.

И, думаю, водил бы он друзей в зеленый дворик достойнейшего журнала «Наше наследие» и, тыча тяжелой тростью в бронзового себя, говорил:

– Лазарь, сукин сын. Так изобразить меня! А впрочем, пусть стоит. Надо же кому-то явиться.

Теперь о том, как возникла скульптура.

Лазарь Гадаев вышел из своей мастерской в Земледельческом переулке и отправился на Собачью площадку накопать глины для модели памятника Мандельштаму (который теперь установлен в Воронеже). Пересек Садовое кольцо и на Арбате увидел, что стоит извозчик. Удачно, подумал Гадаев, не тащить же глину на себе.

– Свободен?

– В парк!

Ах ты господи! Вот времена были. И тут видит: прогуливается Пушкин. Окуджава, который шел в это время из Смоленского гастронома, описывает ситуацию подробней.

«И вдруг замечаю: у самых Арбатских ворот

Извозчик стоит, Александр Сергеевич прогуливается…

Ах, нынче, наверное, что-нибудь произойдет».

И точно, произошло: Лазарь, как увидел его в боливаре с тростью, задумчиво идущего по улице, окликать не стал, а скорее с мешком глины побежал в мастерскую лепить Пушкина – как увидел.

Прошло много лет. Нет Александра Сергеевича, Булата Шалвовича, нет и Лазаря Тазеевича, а счастливые знаки их присутствия в нашей жизни живут в книгах, в песнях и в бронзе по адресу 1-й Неопалимовский, дом 4, во дворе.

Ватерполист Тихонов

Случай – сводник. Случай – шанс. Случай – плод жизни, одно из удачных ее достижений. Поди рассмотри его, определи его роль в твоей судьбе. Потом, спустя годы, понимаешь: не случись – и все пошло бы неведомым путем. Иные друзья, дети, профессия…

Мой счастливый случай – Александр Иванович Тихонов с объемом легких в шесть с половиной литров. Он явился ко мне ночью в киевскую гостиницу «Театральная» после того, как изобразил скульптуру «Дискобол» (в натуральном виде, на спор) перед правительственным домом на бывшей улице Репина, отовравшись от милиционеров тем, что репетирует позу для скульптора Мирона из Греции.

Разбудив половину молодежной сборной СССР по водному поло, он сообщил, что участь его решена и он завтра же женится на генеральской дочке из числа уличных зрительниц. Всё! В каждой комнате по магнитофону «Днепр-5», дом в Коломягах и культурная, без грубостей, игра в нападении и защите.

Через неделю он уехал к себе в Ленинград и в первой же игре был удален из воды дважды.

Легенда и головная боль исторического факультета ЛГУ, Тихонов отличался редкой открытостью, дружелюбием и юмором. В нем жила незлобивая наглость, перед которой терялись даже очень сильные мира сего…

Он преподавал историю, играл в водное поло, судил игры, плавал помощником капитана в дальних морях, задержался директором центра олимпийской подготовки на Крестовском острове, тренировал женскую ватерпольную команду, сохранив себя таким же, как и сорок лет назад, когда, позвонив из Питера, сказал мне: «Приезжай поступать на факультет журналистики в ЛГУ. Нам нужен вратарь».

Я приехал. Жил в его доме, играл с ним в одной команде и благодаря Сане выучился на журналиста.

У меня были проблемы с политэкономией социализма. А доцент занимался плаванием в оздоровительной группе преподавателей, которой руководил Александр Иванович. Днем они его учили, вечером – он их. «Ну, дистрофики, – весело командовал Тихонов, – построились и в воду!» Доцент стоял под душем в одной шапочке, когда мощная фигура заслонила выход из кабинки. «Мой друг, Юрий Михайлович, знает предмет на пять». – «Он не ходил на занятия». Тихонов потянулся к крану и перекрыл горячую воду. Он был гуманистом. «На четыре!» – сопротивлялся доцент. «Зачетку!» – повернулся ко мне Саня, сдаваясь. Вечером они с доцентом обмывали мою стипендию.

Восхождение ко дну

Тот, кто пашет и кует,

Тот кует и пашет.

Тот, кто пляшет и поет,

Тот поет и пляшет.

То немногое, что можно выбрать для печати из замечательных высказываний Гены Хлевнова – моториста НИС «Академик Мстислав Келдыш», честного наследователя морской династии, ведущей род от прадедушки Хлевнова, потомственного одесского контрабандиста

Профессия – пассажир

– Ну! Коллега! – в голосе Михальцева были нетерпение и диктат.

– Что, опаздываю? – раздраженно спросил я.

– Нет, но вы не одеты.

Это было правдой. Несгораемый голубой костюм с эмблемой подводного обитаемого аппарата «Мир» был перекинут через плечо, на другом плече висела сумка с фотоаппаратами, в руках – телевизионная съемочная камера Betacam и светильник. У выхода на палубу готовые к погружению стояли командир аппарата финский пилот Пекка Лааксо и второй пилот Дима Васильев.

– Одевайся, мы подержим. Ты грузишься первым.

Михальцев, снимая напряжение, сказал «ну-ну» и пожелал ни пуха…

С ним постоянно такая история. Сначала мгновенное «нет» на любое предложение, потом – после паузы – оптимальное решение. Сначала претензии за опоздание, пусть мнимое (мнимое – это, правда, не про меня), за активность или за пассивность – не имеет значения, потом извинения (если не прав), примирение во имя дела. Сначала осторожное, почти испуганное «Чу! Чу!» (словно: «чур меня, чур»), потом действия, смелые до границы рассудка (но до безрассудства – никогда)… Поучения, наставления, педантизм, склонность к точным формулировкам до умопомрачения, подозрения (которые, впрочем, порой оправдываются), просто фантастическое упрямство, дающее положительные результаты, а потому эвфемистически называемое упорством, способность обидеть человека, не заметив этого, и признать свою неправоту, если объяснить ему что к чему, стремление к намеченной цели по кратчайшей прямой, проламывая путь и обдираясь в кровь, уверенность в своей правоте и т. д., и т. д.

Все это, да к тому еще столько же противоречивое и разное, не нарисует портрет профессора Игоря Евгеньевича Михальцева – крестного отца «шеститысячного» аппарата «Мир», в который я сейчас полезу, чтобы участвовать в коротком испытательном погружении.

Честно говоря, можно было обойтись без дополнительного погружения для замеров крена, но Михальцев, Толя Сагалевич и финны пожалели меня, видя, как я расстроился, оставшись за бортом погружений, и приняли решение пустить меня под воду.

Гидронавтов Института океанологии имени Ширшова я знаю давно. В 1975 году мы познакомились в Голубой бухте в Геленджике. Тогда испытывался «Аргус» с глубиной погружения до 600 метров, построенный по проекту Николая Гребцова в конструкторском бюро института у Виктора Бровко, который в нашем рейсе с борта научно-исследовательского судна «Академик Мстислав Келдыш» руководит погружениями. Тогда Виктор взял меня буквально в первое «ныряние» аппарата. Я написал об этом статью, почти ничего не напутав, и мы подружились с ним, с Сашей Подражанским, великолепным пилотом, теперь заместителем руководителя лаборатории научной эксплуатации обитаемой техники, и с самим нынешним руководителем доктором наук Анатолием Сагалевичем. Толя тогда только приехал из Канады, где наблюдал за строительством двухтысячных аппаратов «Пайсис», как теперь следил за изготовлением «Миров». Кстати, те и другие делались по техническому заданию АН СССР и были детищем Михальцева.

Первые погружения «Пайсисы» совершали на Байкале. Тогда Сагалевич, Подражанский и Николай Розенков дошли до дна без особых приключений, а мне удалось сфотографировать под водой из одного аппарата другой и опять ничего не наврать в статье.

Тут в информацию об аппаратах я затесал сообщение о своей причастности к прошлым погружениям, чтобы вы не волновались за меня.

– Ну, ты идешь?

– Иду, иду!

По алюминиевой лесенке я взбираюсь на спину маленького подводного дирижабля. Ангар открыт, солнце лупит, жара, хотя зима в северном тропике – время щадящее. Команда парохода, «научники», собралась на палубе посмотреть на наше погружение.

Я лезу в узкий лаз, мои спутники подают аппаратуру и втискиваются сами.

Пекка Лааксо задраивает крышку люка, и моментально стекла очков и объективов покрываются крупными каплями конденсата, а сауна на пароходе вспоминается как место прохладное, хотя температура внутри двухметрового стального шара 33 градуса, а влажность 96 процентов.

Мое место в шарике-жилище диаметром два метра с небольшим – справа по борту на куцем диванчике. Если б не фото- и телеаппаратура, можно было бы и повернуться к иллюминатору, которых у нас три. У меня и у лежащего на левом борту Васильева «окошки» поменьше, у молчаливого Пекки – побольше. Он сидит на откидном стульчике, но в ответственные моменты становится на колени. Пока аппарат на борту судна, он проверяет множество приборов и переговаривается с «Келдышем».

Потом он умолкает, и в толстостенной сфере становится тихо, как в сурдокамере.

Я знаю, что сейчас спуско-подъемное устройство поднимет восемнадцатитонный аппарат и аккуратно перенесет через борт, опустит на воду.

В иллюминаторе солнечный свет. Движения мы не чувствуем, но вот борт поплыл вправо, я увидел вспомогательный катер с его бессменным и умелым командиром Львом Симагиным, веселым матросом Жорой Стрельчиком и мотористом Геной Хлевновым и понял, что мы двинулись пока на толстом тросе. Затем катер исчез, аппарат качнулся, и цвет иллюминатора изменился на голубой. Мы в океане. Теперь Андрей Андреев с помогающими ему двумя красавцами – финскими водолазами Каем и Сиппо отделит нас от пуповины, связывающей с кораблем, катер отбуксирует прочь от борта, и мы свободны.

– Снимай, снимай, – говорит Пекка.

В иллюминаторе водолазы фотографируют нас перед погружением. Увы, пока я возился с мутными от влаги объективами, водолазы ушли наверх, а вода из бирюзовой стала густо-синей… Мы медленно набирали глубину.

«Что ты испытывал во время погружения?» – спрашивали меня приятели в Москве и разочаровывались, когда слышали в ответ, что я испытывал полное спокойствие, что меня как испытателя спокойствия не заботили системы жизнеобеспечения или механизмы погружения и всплытия, а лишь свои репортерские дела – запотевшие камеры, блокнот, на котором расплывались буквы от капавших с подбородка капель, магнитофон, который я не мог найти, потому что лежал на нем…

Я знал, что двумя днями раньше в уникальном погружении на 6170 метров «Мир» был проверен на прочность. Этой проверке я доверял полностью. То, что было в том спуске поступком, теперь просто работа.

В протоколе нашего погружения против моей графы значилось: «пассажир». Я просил превратить меня в «наблюдателя» и тут же пожалел, потому что в качестве пассажира-испытателя и был смысл моего пребывания на борту «Мира».

В рабочих погружениях на мое место лягут другие пассажиры – морфологи, геологи, акустики, разные умные специалисты, ради которых и построен аппарат, и они должны думать о своем, освободив драгоценные мозги от мыслей о надежности невероятного средства передвижения.

Лягут и большие чины (ну самые большие), чтобы проявить для телевидения и газет такую же, как я, «отвагу», проведя в аппарате несколько часов и получив за это, что вы думаете, ордена.

Так что если где нужен пассажир-испытатель – я готов.

Честно говоря, не мне первому пришла в голову эта мысль. Много лет назад научный обозреватель «Комсомольской правды» писатель Ярослав Голованов предложил свои услуги – в качестве пассажира космического корабля – Сергею Павловичу Королеву. Идея тому понравилась. Осуществление ее сняло бы ореол запланированного и обязательного героизма с каждого, даже будничного, даже не очень удачного полета и свидетельствовало бы о вступлении космических исследований в более спокойную, деловую, без лишней экзальтации фазу. Смерть Королева помешала осуществить задуманное.

Пионерные полеты – подвиг. Преодоление непредвиденного – подвиг. Но за то, что ты просто пролежал в правом или левом кресле (были и такие случаи) и вернулся, награждать той же наградой, что взлетевшего первым Гагарина, вышедшего первым в открытый космос Леонова или совершившего беспримерную работу Джанибекова, кажется, все же неточно…

Что до опасности и преодолений ее, то первое погружение на шеститысячном аппарате Михальцева Лаакса и Сагалевича не уступало тем делам, о которых сообщает ТАСС и пишут газеты на первых полосах. Оно и по значению своему им не уступает: с «Мирами» 98 процентов океанского дна достижимо для наших ученых и их гостей, а тройка гидронавтов, испытывавших аппарат, вошла в первую десятку самых глубоководных людей мира.

А между тем событие это, отмеченное, извините, за рубежом как выдающееся (кроме наших двух «Миров», лишь США и Франция имеют по одному аппарату, способному достичь глубины в шесть километров), прошло у нас почти незамеченным. И внимательное телевидение уделило «Мирам» лишь пять минут далеко за полночь.

В этом есть какая-то загадка.

«Загадка Кальмана»

Летом 1969 года знакомый нам Ярослав Голованов подошел к телевизору и сказал что-то вроде:

– А ну-ка посмотрим, что нам показывают в тот момент, когда весь мир смотрит прямую передачу о высадке земного человека на Луне.

Показывали что угодно – и кукол, и футбол… Голованов был, в общем, удовлетворен:

– С другой стороны, и мы ведь не в прогаре. Ну кто на Земле, кроме нас, мог сегодня насладиться передачей об организации шефской помощи районам Подмосковья?

А я вот все эти годы мучился вопросом, отчего все-таки нам не транслировали передачу с естественного спутника, пока однажды не заподозрил догадку: а не потому ли, что там ходит американец? Не без сомнений, однако, предположив, что если б по Луне гуляли наши и это событие показывали всему миру, то, может, и мы бы его наблюдали, я поспешил к Ярославу Кирилловичу поделиться своим открытием.

– Сметлив… порадовал бойкостью ума, – похвалил мудрый Голованов. – Но, старик, не торопись со скоропалительными выводами. В жизни все не так просто…

Насколько он был прав, я убедился 13 декабря, в день первого погружения гидронавтов на максимальную глубину.

Ради этого события и работала чуть не полгода экспедиция, в этом дне сконцентрировались все надежды, и, по существу, 13-го решалось, быть ли нам в клубе «6000» и будут ли опровергнуты бесконечные письма в высочайшие сферы о том, что идея аппарата порочна и стальная сфера будет раздавлена сумасшедшим давлением в 600 атмосфер.

Словом, это погружение, по крайней мере для маленького человечества нашего парохода, было событием, вполне соизмеримым с высадкой на Луну для человечества большого…

Телевизоров у нас не было. Поэтому начальник экспедиции пошел к капитану Виктору Николаевичу Казьмину, чтобы тот по громкой радиосвязи объявил о том, что «Мир» сел на дно на глубине 6170 и это является, по-видимому, мировым достижением для подводных обитаемых аппаратов. Капитан с оценкой согласился, но пообещал объявить своим подданным об успехе после всплытия аппарата. «Всплытие покажет», – как говорит гидронавт Александр Подражанский. Ладно. И вот проходит 12 томительных часов первого глубоководного погружения. Три гидронавта – наши Михальцев и Сагалевич и финн Лааксо – поднимаются в своем аппарате на поверхность, чтобы завтра на втором «Мире» вновь уйти на ту же сумасшедшую глубину.

Оркестр, цветы, отклики в газетах – это все будет потом, когда на подобную глубину опустятся японцы или кто там на очереди. А тут – наши.

Упомянутый в эпиграфе Хлевнов смотрит на ночной океан и произносит:

– Ох, никому это, кроме них и нескольких научников, не нужно.

– Ты не понимаешь значения, – не без пылкости говорю я.

– Я-то понимаю…

В этот торжественный момент, когда вот-вот засветится изнутри от прожекторов «Мира» вода центральной части Атлантического океана и штурман Лев Самагин, который на катере «ловит» аппарат, скажет по рации: “Мир-1” на поверхности» – и все, кого это волнует, захлопают друг друга по плечу, – в этот момент «хрюкнула» судовая связь, и торжественным голосом человек загадочной морской профессии, в обязанности которого входит раздавать книги, проводить собрания, формировать тройки для увольнения на берег и следить, чтобы они вовремя возвратились на борт, первый помощник капитана Лесняк, объявил:

– Внимание, всем членам экспедиции!..

Я посмотрел на Хлевнова: «Ну?..»

– …Внимание, всем членам экспедиции! Через полчаса в столовой команды будет демонстрироваться художественный фильм «Загадка Кальмана».

Хлевнов нехорошо улыбнулся и, сказав свое «Тот, кто пашет и кует…», пошел в машину.

Прав был Голованов: не так все просто, не в американцах дело.

Весьма часто мы не можем верно определить ни реальные свои достижения, ни убытки духа, пока не будут дозволены хвала или хула, и уж тогда нет удержу некоторое время, и чувство общественного соучастия захлестывает неспециалистов, а специалисты, сохраняя трезвость, убеждают окружающих в своем бывшем провидении, подтверждая его ненапечатанными словами, написанными, правда, другими людьми, которых часто уж и нет больше.

Нет у нас к себе доверия…

Отвлечемся, однако, от грустных мыслей и обратимся к истории освоения океана управляемыми человеком подводными машинами в надежде, что читатель вдруг да полюбопытствует: о каких чуть ли не рекордных спусках на «Мирах» идет речь, если еще в 1960 году батискаф «Триест» погрузился в Марианскую впадину на глубину 10 919 метров.

Хочется объясниться. В 60-е годы мы с Головановым зачитывались стихами Винсента Шеремета:

И Огюст и Жак Пикар

Обожали «Солнцедар»,

А вот Роберт Макнамара

Ненавидел «Солнцедара».

В этих глубоких строках зашифрована история освоения глубин, стоит только заменить популярное некогда вино на близкий ему по букету бензин.

Именно бензин помог достичь абсолютных глубин. В 1932 году швейцарский инженер, физик Огюст Пикар, построив стратостат и поднявшись на рекордную для того времени высоту 16 370 метров, взялся за создание батискафа, способного опуститься на дно океана.

По существу, это был тоже стратостат, только подводный: в огромных поплавках-цистернах легкий бензин постепенно замещался более тяжелой водой, и конструкция погружалась под воду. Поднимался с глубин аппарат, сбрасывая дробь-балласт.

Американцы купили у Пикара «Триест», долго готовили его к рекорду, и наконец погружение состоялось. В команде было два человека: Жак – сын Огюста и американский офицер Д.Уолш.

В дальнейшем американцы пытались с помощью «Триеста» найти затонувшую в 1962 году подводную лодку «Трешер», но попытки были неудачны, и, с трудом отбуксировав батискаф (который весил больше тридцати тонн), они взялись за ускоренную разработку мобильных и легких аппаратов, практически миниатюрных подводных лодок, уже без бензиновых поплавков. Поскольку заказчиком был ВМФ США, то и вторая часть стиха, где упоминается бывший министр обороны Макнамара, становится понятной. Воистину настоящая поэзия смотрит порой буквально вглубь.

Между тем глубина давалась нелегко – слишком сложны были аппараты и недешево обходилась повышенная надежность.

А без нее, дорогие читатели, вы бы в обитаемую сферу, уверен, не полезли. Да и в надежную, полагаю, рванулся бы не каждый. Предельная глубина, по расчетам американского «Си Клифа» и французского «Наутилуса», 6000 метров, но достигли ли они ее, неизвестно. Потому я и написал о возможном рекорде, хотя, вы знаете, не в нем дело. А дело в том, что финны, доселе не создававшие ни одного подводного аппарата, вырвались в лидеры. Каким образом?

И тут я немедленно приведу слова директора фирмы «Океаникс», входящей в «Рауму», Симо Макконена: «Мы были инструментом в ваших руках». Понимаю, что благовоспитанный и добрый мой приятель Симо мог сказать и просто приятную вещь, но тут он сказал правду. Эти аппараты не могли появиться без нашего опыта и участия. А если быть совсем точным, то не будь Михальцева – не было бы у нас и этих аппаратов. Он как бы генеральный конструктор, заводы которого находятся за рубежом.

Будем справедливы: есть у нас аппараты, изготовленные из собственных материалов и на собственных предприятиях. Они успешно работают на разведке рыбы, нефтяных месторождениях… Но уступают «Мирам» и их предтече «Пайсису».

В 1971 году канадская фирма «Хайко» приняла заказ на постройку «Пайсиса-IV» с глубиной погружения 2000 метров. В 1972 году аппарат был готов, однако не был передан советскому заказчику.

Позже, правда, благодаря тому же Михальцеву – безусловному мировому авторитету в области глубоководных аппаратов, канадцы построили и передали нам два «Пайсиса», но первоначальный отказ характеризует напряжение в сфере строительства глубоководной техники.

Жесткое эмбарго на ряд изделий распространяется и на подводный обитаемый аппарат, хотя это совершенно мирные машины.

Неудача с «Пайсисом-IV» научила Михальцева быть осторожным. Он договорился с финнами, чтобы строительство и испытание «Миров» шли без рекламы. Они выполнили свои обещания, хотя опасения, что аппараты не дойдут до нас, у Михальцева сохранились. Ведь часть оборудования Финляндия не производит, и его надо было покупать у третьих стран. Впрочем, эти страны, до которых, видимо, доходили некоторые слухи, не очень верили в возможность создания на «Рауме» шеститысячных аппаратов – и ошиблись. Финны проявили себя замечательными инженерами, надежными партнерами и хорошими учениками.

Контракт оказался необыкновенно выгодным для нас и очень престижным для финнов. Михальцев со спецами из «Судоимпорта» сумел включить в общую сумму платежей изготовление спасательного устройства. А затем убедил партнера, что им удобней сделать аналог основного аппарата, чем разрабатывать новую беспилотную конструкцию. Таким образом мы получили за те же деньги второй аппарат, испытательный комплекс и центр подготовки гидронавтов. Никто не потерял – все приобрели.

(Кстати, два аппарата обошлись нам дешевле, чем один шеститысячник французам или американцам.)

То, что аппараты строятся, знали и в институте, и в академии, и в «Судоимпорте». Правительство отпустило средства, и они осваиваются. Прекрасно. Но вот наступил момент, когда «Миры» реально, а не в бумагах-документах должны были появиться на научном корабле «Академик Мстислав Келдыш». Только на нем возможно было установить спуско-подъемные устройства для аппаратов, но именно этот корабль бывший тогда директором института академик Монин захотел использовать в своей экспедиции, хотя мог обойтись другими судами. Он писал письма о том, что аппаратов нет, а если они есть, то не утонут, а если утонут – не всплывут, а если всплывут, то на них нельзя будет работать, и т. д.

У Монина был научно-бюрократический опыт борьбы. Михальцев, тоже не овца, знал, как отвечать на ябеды, и на формулировки отвечал формулировками.

В результате борьбы корабль выпал из монинского эксперимента. Монин выпал из директоров института, а Михальцев из начальника экспедиции превратился в научного ее руководителя. Игорь Евгеньевич со товарищи, хоть и сделали свое дело, несли на себе для некоторой части институтских обитателей печать «другой силы», а поскольку свободное мышление для многих по-прежнему принадлежность домашних посиделок, то и понятно желание угодить своим руководителям, заранее угадав их отношение к некоторым людям и событиям… Разделять мнение начальства – вот истинная демократия. Бессовестная слегка, зато совершенно безболезненная.

Такая занятная сложилась ситуация, которая, может быть, отчасти и объясняет «Загадку Кальмана». Воистину, чтобы сделать для отечества доброе дело, иной раз надобно здоровье положить в борьбе с защитниками его интересов.

P.S. Прошли годы. «Миры» прекрасно работают. С деятельностью команды под началом Анатолия Сагалевича связаны многие открытия в океане. Аппараты постоянно участвовали в научной работе и в сложных подводных экспедициях, связанных с исследованием причин гибели атомных подводных лодок «Комсомолец» и «Курск». С помощью «Миров» сняты Кэмероном эпизоды фильма «Титаник». Поучаствуют они и в шумных пиар-акциях в Ледовитом океане и на Байкале, где пассажирские места заняли VIP-персоны, которые за свою беспримерную отвагу будут воспеты телевидением и прессой и отмечены высокими наградами. (Не знал: опасная, оказывается, это профессия – пассажир.) Но среди моря восторженных слов и оценок, подробностей и деталей не найдется ни одного слова благодарности человеку, которому наша страна обязана за появление этого чуда техники, – Игорю Евгеньевичу Михальцеву.

Его памяти посвящен этот текст.

Кстати, в названии аппарата Игорь Евгеньевич застолбил свое авторство. «Мир» это еще и МИР – аббревиатура, которая расшифровывается как «Михальцев и “Раума”».

Гоги

Уходят дни, да что там – время уходит.

Время протягивает нам прошлые изображения, наши лица, наши мысли, да и прошлые взгляды тоже. Как хороши бывали позы, как ясен просветленный взор. И окружение казалось уместным в тот момент… И вот из далека времени мы смотрим на себя – неотразимых и неузнаваемых…

А хочется иногда, чтобы нас узнали.

– Гоги, дорогой! – воскликнут друзья грузинского артиста Георгия Харабадзе и через много лет. – Это же ты! Нет?

Ах, Георгий Езекиевич Харабадзе, любимый друг, кающийся грешник, страстный и нетерпеливый, красавец и умница, учтивый и дикий, любимый Грузией и любящий друзей так неистово и ревниво, с такой душевной щедростью, что не поверишь, будто эта страсть может продолжаться долго. А вот поди же. Мы дружим уже сорок лет. И все эти годы я видел Грузию его глазами и люблю ее его любовью.

Это он познакомил меня с лучшим человеком – художником Мишенькой Чавчавадзе, поторопившимся покинуть нас до срока, архитектором Леваном Бокерия, режиссерами Отаром Иоселиани и Николаем Дроздовым, ставшими мне родными, научил слушать грузинское пение, понимать язык и кровно связал со своей (и моей теперь) страной, вызвав из Москвы в канун трагических событий 9 апреля 1989 года.

Его дом – мой. Мой дом – его. Приезжая, он властвует в нем, лежа на диване, собирая тех, кого мы любим и на кого без Харабадзе не хватает времени.

Над прудами на жестком диване

Одинокий грузин возлежит,

А душа беспокойно бежит,

Чтобы стол заказать в ресторане

И сказать много разных тостов.

Спи спокойно, грузин: нет местов! —

написал ему друг, воздухоплаватель Винсент Шеремет.

Гоги – актер очень грузинский, с диапазоном от разбойника до короля Лира. Да он и сам проживает жизнь в этом диапазоне.

Фотографию красивого и умного человека в роскошном бархатном костюме, но босиком я сделал давно в Питере, в гостинице «Астория», куда мы не по чину попали благодаря обаянию Харабадзе. В газете, где я тогда работал, удалось уговорить редактора напечатать «босой» портрет народного артиста. Когда, подготовив материал, я уходил с дежурства, старый ретушер Иван Васильевич Захаров, человек любопытствующий и творческий, поинтересовался, носят ли грузины замшевую обувь.

– Что есть, то и носят, – сказал я, уходя.

Утром в «Комсомолке» я увидел Гоги Харабадзе, «обутого» ретушером в огромные ботинки. Замшевые, как полагал Иван Васильевич.

Альгина и Римас

У Римаса и Альгины Маркаускас старый, хорошо отремонтированный дом на окраине Друскининкая. Простите, там окраин нет – лес в городе. Значит, на окраине леса. Они – некрупные бизнесмены: маленькая гостиница, что-то в сельском хозяйстве.

У обоих хорошие, доброжелательные лица, и они все время работают. Римасу – пятьдесят три года, Альгина моложе. У каждого из них есть по одному уже взрослому ребенку от прежних жизней и один общий, тоже Римас. Ему лет четырнадцать, он хорошо учится и смотрит вечерами в телескоп. Собственно, все дети у них общие, но Римас – это плод их любви. В доме все основательно и толково, участок ладный, с ле́дником и цветами на затейливых, ухоженных клумбах, украшенных еще и камнями. Очень старые яблони и груши. Они давно отработали свое, но стали родными, и хозяева ухаживают за ними, как за состарившимися близкими. Убранные сухие ветки делают деревья похожими на литовскую деревянную скульптуру. На одной яблоне словно навершие – скворечник. В аккуратном огороде один огурец (остальные сняли) и помидоры в открытом грунте…

Под деревом стол на железных ножках и скамейки подле него. Их железные ножки уходят в землю, когда опираешься на спинку.

Римаса пока нет. Скоро приедет. Он в бане. По субботам он с друзьями играет в волейбол и парится у своего друга Арунаса Вашкявичуса на берегу красивейшего озера, где водятся карпы весом до тридцати килограммов.

– Римас!

– Во всяком случае, десять здоровых мужиков за два дня одного карпа не съели.

Убеждает.

Вокруг западной части этого озера Арунасом пострижена трава, а в воде «острова» с высаженными лиловыми нимфеями. В сосновом лесу два бревенчатых домика – один из них баня. Вода чистейшая. Я купался с настоятелем местного православного храма – отцом Владимиром. Заплыли далеко, и он меня спросил:

– Хотите пить?

– Хочу.

– Ну, пейте!

На берегу узкой округлой заводи вокруг живописного болота дом Арунаса, сложенный из красного кирпича, который он добыл из разрушенной старой трубы какой-то котельной. Фасад – стеклянная витрина круглый год смотрит на озеро. Технический сарай в стороне оклеен несмываемыми дождями фотообоями. С изображением леса, чтоб не выглядел бельмом.

Ни бумажки на земле, ни сгоревшей спички. Окурков не найдешь тем более, потому что в банном «клубе» никто не курит. И не пьют. Разве что пива немного, потому что приезжают на машинах. А дома-то – пожалуйста!

Баня – частная. А площадка для пляжного волейбола – общественная. На ней я видел человека с металлоискателем и двух хорошо одетых господ. Накануне дама («из балетных») играла в волейбол в платиновых сережках с бриллиантом 0,5 карата и одну потеряла.

– Зачем в бриллиантах ехать на озеро? – с укоризной и сочувствием говорит Арунас.

Я ощупываю свои мочки ушей и гашу возникшую тревогу.

Альгина постелила на садовый стол очень красивую, вышитую мулине белую скатерть. Это подарок соседки, которую в советские времена высылали на поселение в Сибирь. Несмотря на протесты хозяйки, эту музейную вполне вещь мы сняли, чтобы не испачкать.

Кинорежиссер Андрей Хржановский рассказал, что в Армении стелют на стол белую скатерть и хозяин пред застольем выливает на нее красное вино. Дескать, не смущайтесь. Я не помню такого обычая, хотя нередко выпивал и в тех местах. Какое-то манерное приглашение к небрежному столу.

Альгина поставила бутылку очень хорошего литовского самогона, сало, копченый подчеревок, соленые помидоры и огурцы с хрустом, хлеб, мед, чай. Собственно, мы пришли попить чаю.

Тут приехал Римас. Большой, сильный, чистый, в белой холщовой рубахе на бельевых пуговичках, без воротника, и в шортах. От него исходила добрая сила. Он был улыбчив и даже смешлив.

Я посмотрел на Альгину и Римаса и чего-то вспомнил мою любимую поэму Давида Самойлова «Цыгановы».

– Встречай, хозяйка! – крикнул Цыганов.

Пoздравствoвались. Сели. Стол тесовый,

Покрытый белой скатертью, готов

Был распластаться перед Цыгановой.

В мгновенье ока юный огурец

Из миски глянул, словно лягушонок.

И помидор, покинувший бочонок,

Немедля выпить требовал, подлец.

Ну, и выпили.

По-русски мои литовские Цыгановы говорили без акцента. Он служил в Сибири, и, когда отправляли команды в Афган, командир уберег большого и доброго литовца:

– Ты, Римас, мне живым нравишься.

Выпили за русского капитана. За нас – гостей. А Альгина предложила выпить за автобусных шоферов Друскининкая.

– Ты обоснуй тост, – сказал Римас для нас. Сам-то он знал эту историю давно.

Папа и мама Альгины на работу уходили рано. Зимой, осенью и весной – затемно. Жизнь была нелегкой, и работой дорожили. Они вставали, завтракали, одевали девочку и выходили на остановку. Детский сад еще не работал. Дождавшись автобуса, втроем садились в него и через три остановки выходили. Не все. Девочка оставалась кататься в автобусе до рассвета (то есть до восьми часов, когда открывался детский сад). Водители ее знали, а она знала и их, и всех пассажиров утреннего маршрута. Когда они сядут и на какой остановке выйдут. Вот дама в мохеровом берете – она выйдет на четвертой остановке. Такие береты вязала в городе только одна мастерица. Она садилась в автобус через остановку после того, как та – в берете – выходила. Пожилой мужчина, лет сорока, сразу засыпал на своем месте, и Альгина, зная маршрут, будила его в нужном месте, стуча кулачком в спину. Водители на конечных остановках пили чай из термоса и угощали ее. Некоторые пассажиры гладили ее по голове и спрашивали, куда она едет.

– В рассвет, – отвечала Альгина и шла к водителю: – Скоро уже?

– Еще не скоро, – отвечал он, и Альгина садилась к окну и смотрела на просыпающийся день, на заснеженные зимой деревья, увядшие осенние цветы, на весенние талые тропинки и ждала рассвета.

Наконец автобус тормозил вовсе не на остановке, а у детского сада, и водитель говорил:

– Рассвет, Альгина. Тебе выходить!

Она выходила, не забыв поблагодарить.

– До завтра!

– До завтра! – отвечал водитель.

Да, сказали мы, сидя за столом у Римаса и Альгины, и за водителей надо выпить. За всех хороших людей! – сказали хозяева. Надо их только вспомнить.

Вспоминаю.

Пограничники среды

Дорога была сначала протоптана в горах, а затем прорезана, чтобы соединять людей, но жителей видно не было. Они остались в долинах Тибета пахать примитивным плугом серо-коричневую землю на приземистых яках, украшенных разноцветными лентами, мыть золото в ручьях, торговать в маленьких пыльных городках или молиться в монастырях. Они остались там, где растет трава, где можно встретиться с путником и перекинуться с ним несколькими словами, подтверждающими, что ты в этой заоблачной стране не один, что здесь есть другие, которые знают твой язык и принимают образ жизни. А, по-видимому, существуют еще какие-то страны и в них какие-то люди, чей язык неразличим, и живут они без этих грандиозных гор, вершины которых всегда покрыты снегом, и без чистого, прозрачного неба, темной синевы. И непонятно, во имя чего они там, внизу, копошатся и чем их жизнь богаче и содержательней?

Разве есть ценности выше тех, что создала природа? Свобода? Но ведь и она, как высший смысл, существует для того, чтобы осознавать красоту земли и чтить свой и чужой человеческий дух, заложенный в тебя Божественным промыслом.

Пять километров – расстояние небольшое. За час можно пройти не спеша, если по пологому. А если поставить их на попа, то получится толща, в которой проживают теплокровные (в основном). И самый популярный среди них – homo sapiens, который как раз не всякий день оправдывает свое латинское название, поскольку любит унижать или даже убивать своих собратьев по теплой крови (на двух ли ногах они ходят, на четырех или вовсе обходятся ластами и хвостами), что не свидетельствует о его большой разумности.

Тибетцы живут на верхней границе нашего обитания, мало кому мешая. И никто, похоже, не может воспользоваться их суровой природой (со своею бы совладать), а все равно хочется заразить их чуждой им цивилизацией и не ими выбранными правилами поведения. Мы, мол, знаем, как вам будет лучше – посмотрите на нас, и вы увидите достойные результаты процветания гуманистической мысли безумного мира и беспрерывного роста потребностей благосостояния. Будьте, как мы, а лучше не надо. Не надо. Пусть на земле остаются хоть небольшие места, где человеку надо много: горы, небо, боги… а обходится он самым необходимым – миром в душе.

Оставьте их в покое. Подумайте, ведь повези иначе, мы сами могли бы оказаться тибетскими пастухами, пасущими своих яков на перевале у верхней границы обитания людей, или китами, мирно, без агрессии плывущими вам навстречу на уровне моря, или птицами, парящими в воздухе независимо от вас между этими двумя границами.

Не машите руками в отведенных пределах. Не пугайте их, и сами не бойтесь. Посягать на пограничников среды последнее дело. Границы нашей глупости и без того велики, а без них станут беспредельны.

…Куда они шли, встреченные мною пастушки, со своими яками и откуда, если здесь, на высоте пять тысяч без малого метров, нет жилья? Правда, и мира другого для них нет. В нем они уместны. В нем и остались. А я уехал – в свой. Пыль от колес улеглась. Следов не сохранилось.

Страсти по Эвересту

(Документальная драма)

I. Путь к подножию

На тропе. Из Катманду на небольшом канадском аэроплане мы прилетели в Луклу – поселок в Непальских Гималаях и сели на аэродроме, полоса приземления которого представляла собой крутой плоский склон, в нижней своей части обрывавшийся в пропасть. На дне ее лежали обломки самолетов, не успевших сразу после взлета круто взять влево, чтобы отрулить от гигантской каменной стены.

Взяв рюкзаки, мы сразу вышли на тропу, по которой шли редкие пешие носильщики, груженные корзинами, кровельным железом, мебелью и еще бог знает чем, необходимым для жизни. Поклажу они крепили за спиной широкими лентами, в которые упирались лбом. Иногда встречались погонщики яков, навьюченных разным скарбом, и путешественники в пестрых одеждах, тащившие на себе немалые рюкзаки.

Темнота свалилась мгновенно. Едва успели поставить палатки и разжечь костер. Как раз шерпы уже приготовили ужин и разлили чай в металлические двустенные кружки-термосы.

Тропа была видна и ночью. Она вела в ту сторону, которую ты выбрал. Если вверх – то вглубь. В глубь Гималаев. Мимо крохотных поселочков, увешанных флажками на шестах, с которых ветер, полоща их, считывал написанные на разноцветных лоскутках молитвы. (В горах небо рядом.) Мимо крохотных мельниц на ручьях, которые ничего не мелют, а вращают медные барабаны с вычеканенными молитвами, может быть, другими. (У непальцев много забот. Зачем тратить время на обращение к Богу, если вода и ветер могут это сделать за тебя.) Мимо шерпа-отелей, где на нарах ты можешь расстелить свой спальник и укрыться от непогоды.

Вверх – к Намче-Базару – деревне, расположенной на склоне в виде древнего амфитеатра, а потом дальше, к большому монастырю Тхъянгбоче, у стен которого один из первовосходителей на Эверест, новозеландец Эдмунд Хиллари, в 1953 году увидел йети и где у ограды расположена последняя перед горой пивнушка, темная, едва освещаемая керосиновой лампой и огнем из очага, на котором стоит котел с чаем, а рядом другой – с местным рисовым пивом чанг, опасным для чужеземца не хмелем своим, а амебой или лямблией, которых можно получить на долгие годы мучения. Впрочем, поганые простейшие живут не в самом напитке, довольно приятном на вкус, а в кружках и банках, которые не так уж принято мыть, но полагается передавать по кругу.

Шерпы приветливы, доброжелательны, бесхитростны, и отказ участвовать в празднике общения может их обидеть. Из двух зол меня выбрала лямблия, за что спасибо. С амебой было бы больше неприятностей. Знаменитый восходитель-одиночка Месснер лечился от амебы долго, перенес операцию на печени, но, кажется, не избавился от этой дряни никогда и маялся всю жизнь. Глоток спирта до еды, глоток – после помогает тем, кто соблюдает осторожность, ест европейские консервы, пьет кипяченую воду из своей кружки и путешествует по Швейцарским Альпам. За общение надо платить.

Еще выше Тхъянгбоче есть крохотный монастырек Пангбоче, где хранится священный скальп йети, а дальше – ледник – место базовых лагерей.

У меня был выбор: посмотреть священный скальп и следы жизнедеятельности альпинистов в покинутом лагере или идти одному вниз, вслед за ними. Дело в том, что мы опоздали к штурму и встретили наших восходителей на тропе. Они возвращались с Эвереста.

К этому моменту сто двадцать человек поднялись на высочайшую вершину мира, из них одиннадцать наших. Пятьдесят восемь человек остались на Горе навечно. Среди них ни одного нашего не было.

Это было почти все, что я знал об альпинизме, когда в составе специализированной группы, состоящей из горных туристов, альпинистов и вообще подготовленных людей, прилетел из Москвы в Катманду. Среди этих крепких и спортивных людей, готовых к трудностям и геройству, я увидел Алю Левину, моего давнего и близкого товарища по той «Комсомолке», – великолепного журналиста и душевного, доброго человека. В ее девятиметровой комнате на Селезневке, кроме книг и крохотного стола, умещались две кушетки, на одной из которых спала хозяйка, а на другой всегда квартировали герои ее очерков, приезжавшие из провинции, родственники из Тулы или цветастые цыганки со всей страны. Маленькая Аля была вовсе не спортивна, но любознательна и упорна. Я не сомневался, что она доползет до базового лагеря.

В столице Непала, не избалованного тогда посещениями соотечественников, группа встретилась с послом Советского Союза, которого мы с Левиной знавали в прежние времена как секретаря ЦК ВЛКСМ.

После общих слов аудиенции мы с послом удалились в кабинет, где он, тщательно вымыв руки специальным, антибактериальным красным мылом, принял важное сообщение, которое ему передали со мной из Москвы. Он вскрыл пакет и многозначительно посмотрел на меня. Я понял его без слов и тоже тщательно вымыл руки красным мылом, после чего он предложил мне то, что я и привез, – докторскую колбасу микояновского комбината с бородинским хлебом. Я оценил его жест, но благородно отказался от жертвы.

– Вы меня знаете. Что если я отвалюсь от группы и буду путешествовать один?.. Мне хотелось бы написать об альпинистах.

– Разрешить не вправе. Но ведь я могу узнать о вашем демарше, лишь когда группа вернется. Не так ли?

Он улыбнулся, и мы скрепили сговор стерильным рукопожатием.

– Такой вам совет: для питья и чистки зубов пользуйтесь только своей посудой и водой из бутылок. Кипяченой. И чаще мойте руки.

Он завернул кусок красного мыла в чистый лист бумаги и сунул мне в карман.

Он был дружелюбен и проницателен. Недаром в его бытность у нас с Непалом не было пограничных споров.

Я был тоже дружелюбен, но проницательности мне не хватало, а потому, выпив с шерпами в харчевне у монастыря сначала весь спирт из моей фляги (что соответствовало рекомендациям) и спев с ними сначала русский репертуар, а затем и непальский, я укрепил дружбу между нашими странами (что тоже порадовало бы посла) изрядным количеством чанга из их посуды (что было ошибкой) и отправился в палатку собирать вещи, чтобы с восходом солнца отправиться на поиск альпинистов.

Куда шел и где собирался искать восходителей, руководителям нашей группы объяснить я не мог. Во-первых, ну, совершенно не мог. Во-вторых, не знал.

Взвалив рюкзак за спину и фотосумку, набитую аппаратурой, на плечо, я пошел вниз в сторону Намче-Базара.

Господи, какая красота: чистые ручьи, голубое небо, сияющие снега, приветливые встречные люди, красные, белые, розовые рододендроны, где под кронами можно передохнуть, покурить и рассмотреть облачный «флаг» над самой вожделенной вершиной мира…

Еды и воды у меня на два дня пути, и этот путь оправдан случившимся выбором. Покой и воля, как говорил Пушкин, – неужто нашел? Правда, скоро проснется лямблия, но я об этом не знаю. Лежу себе, пережидаю полуденное солнце в тени цветущего дерева, подложив под голову «Мертвые души» издательства «Физкультура и спорт», и думаю: «Человек покорил океан, космос, горы… И верит же, сукин сын, собственным словам, хотя еле-еле выживает, к ним прикоснувшись». Видимо, PR существовал всегда в природе людей. Кичатся своим могуществом, которое грубо можно сравнить с тем, что его создало и окружает, как меня, лежащего под рододендроном, уязвимого даже для невидимой без микроскопа лямблии, с массивом Гималаев – Тибета.

Пребывая в философском состоянии, я, видимо, забылся, однако, почувствовав маленькую руку на раскаленном лбу, нисколько не удивился. Передо мной в красной вязаной шапке стоял вчерашний товарищ по пирушке и радостно улыбался.

– Вставай, сгоришь. Я тебе помогу донести рюкзак до Намче-Базара.

По дороге он рассказал, что был поваром нашей экспедиции, что альпинисты пошли вниз к Лукле, а в Намче-Базаре в доме одного из дядюшек сирдаров (бригадира шерпов) Пембы Норбу задержался Леонид Трощиненко.

Амг понятно изъяснялся на русском, обогащенном безобидной лексикой, которую, как все непальцы, очень способные к языкам, вставлял к месту. На английском он тоже говорил понятно.

У дома дяди Пембы, одного из немногих крытых железом, он меня оставил. Привалив рюкзак к двери и почувствовав себя на месте, я пошел к крохотному базару, где торговали колокольчиками, бронзовыми фигурками, карабинами и веревками прошлых экспедиций, фотопленкой преклонного возраста и прочим товаром. Рядом стоял шерп с большим рабочим, изогнутым внутрь острием непальским ножом кхукри.

– Продай!

– Нет.

– Сколько?

– Пятьдесят рупий.

– Пять!

– Сорок!

– Десять!

– Тридцать!

– Двадцать!

– Тридцать!

Тут я вспомнил, что в рюкзаке у меня лежит электрический утюг, который, как уверяли знатоки бартера в Москве, «хорошо пойдет». То-то рюкзак тяжелый. Через минуту я вернулся с утюгом.

Непалец посмотрел на утюг, подержал за шнур, покрутил колесико термостата.

– Двадцать и утюг, – сказал я.

Он кивнул. Я отдал ему двадцать рупий и электроприбор. Он протянул мне нож. Пересчитал деньги и повторил:

– Двадцать и утюг. – Потом помолчал и добавил: – Только утюг не надо. – И вернул его мне. Поэтому в дом дядюшки Пембы Норбу я вошел не с пустыми руками. В большой комнате под потолком висела хитрая керосиновая лампа, ярко освещавшая сидящего за столом Леню Трощиненко – ленинградского альпиниста, забракованного врачами для восхождения на вершину, выполнявшего функции начальника дороги по ледопаду и заместителя руководителя экспедиции Евгения Тамма по хозяйству.

На столе стояли три кружки. Рядом на полу у медных чанов с тибетским орнаментом умывались, словно домашние кошки, две крысы. Четыре шерпа, положив руки на плечи друг другу, монотонно и мелодично пели и танцевали, экономно переступая ногами. Сам Пемба Норбу, похожий на Пятницу из старых книжек о Робинзоне, был одет в пуховую жилетку с нашим гербом и куртку «Адидас», остальные – в одежды прежних экспедиций.

Увидев меня, они остановились, налили из черного сосуда, украшенного латунью, в кружку знакомый мне чанг и пустили ее по кругу. Передавая кружку, они придерживали левой рукой правый локоть в знак уважения, совсем как делают в Средней Азии.

– Они празднуют удачное завершение нашей экспедиции, – сказал Леня. – Двое из них бывали на Эвересте, один участвовал в шести восхождениях, а Наванг, самый маленький и веселый, был ближе всех к вершине в нашей гималайской компании, – он широко улыбнулся и усадил меня за стол.

(Через несколько лет, узнав, что Трощиненко накрыло лавиной в базовом лагере под пиком Ленина, я отправлюсь на Памир, чтобы участвовать в поиске Лени. Его не найдут, а я, спустившись с горы, случайно окажусь в центре трагических ошских событий и напишу материал о них.)

Наванг поднялся чуть выше отметки 7800, а дальше по выбранному нами маршруту пройти из-за сложности не смог. С первой минуты, как только Тамм и старший тренер Анатолий Овчинников (тоже – доктор наук) заявили маршрут в министерстве туризма Непала, стало ясно, что это самый трудный маршрут за всю историю Горы.

– Пути к вершине сложнее, чем выбрали мы, – нет, – скажет мне Тамм. – Логического пути нет. Искусственно можно создать себе гораздо больше осложнений.

Утром, налегке, то есть без электрического утюга, я один отправился в сторону Луклы. Вниз, вдоль реки, по тропе мимо деревенек с каменными ступами, увенчанными пирамидками с глазами Будды, мимо террасных полей и улочек, мимо камней, с невероятной красотой обработанных каллиграфами-каменотесами, со словами молитвы «Ом, мани падме хум» – «О, камень драгоценный в цветке лотоса», мимо крохотных базарчиков, навстречу идущим вверх.

Лямблия вынуждала делать частые привалы под цветущими рододендронами, живот болел, уши обгорели, но красота компенсировала неудобства. Один раз в прогалине между раздвинувшимися для удовольствия идущих хребтами показался Эверест, знакомый мне по виду из монастыря Тхъянгбоче.

Альпинистов я нашел через шесть часов ходу на лужайке у реки Дудх-Коси. Они обедали. Свалив рюкзак и сумку, я представился и сказал, что хочу написать о восхождении. Кто-то произнес слово «ледопад». Я спросил, что это такое, и за расстеленной на траве скатертью воцарилась мертвая тишина.

– Не знаешь, что такое ледопад?

– Нет.

– И хочешь написать?

– Я не был на Эвересте, не был в базовом лагере, и никого из вас не знаю. Если честно расскажете, что там было, я честно напишу.

Володя Балыбердин, сидевший в стороне, поднялся и достал маленькую записную книжку.

– Этот блокнотик был со мной на вершине, – он положил его на скатерть и раскрыл: внутри, свернутая вчетверо, лежала моя заметка «Фея лета», вырезанная из «Комсомолки», с фотографией маленькой девочки в белом длинном платье, светящемся в темноте.

Он стал читать, но я остановил его, испытывая страшную неловкость и смущение.

– Садись, – сказал Миша Туркевич, невероятный красавец с озорным цыганским глазом. – Евгений Игоревич! Вбросим шайбу, первый гость!

Тамм сдержанно кивнул. На скатерти появились три консервные банки, действительно, по размерам напоминающие хоккейную шайбу.

Народ оживился. Поскольку в Непале существовало ограничение на ввоз спиртного, Володя Воскобойников, консультант по питанию, закатал спирт в жестянки, снабдив их этикетками «Вишнево-виноградный напиток», которые, не выдержав вранья, скоро отвалились.

II. Лирическое отступление от темы

Светотерапия в Лукле. Ожидая самолет, альпинисты поселились в шерпа-отеле очередного дяди Пембы Норбу. Пока они раскладывали рюкзаки в большой комнате с двумя десятками нар и с песнями под гитару Сережи Ефимова отмечали завершение экспедиции, мы с Евгением Игоревичем Таммом несколько часов бродили в темноте по кривой взлетной полосе, восстанавливая события, как они виделись из штабной палатки. Я слушал внимательно и, кажется, даже завоевал доверие этого достойного человека, которое, впрочем, едва не потерял на следующее утро.

Мы с Таммом вернулись поздно. Яркая керосиновая лампа погасла. За окном монотонно звенело ботало на шее яка. Пошел дождь, потом он выключился, и скоро на черном небе зажглись звезды. Альпинисты, напраздновавшись, тихо отдыхали. И только Володя Балыбердин при свете свечи, вставленной в местный подсвечник из красной глины, писал свой дневник.

Утром, позже обычного, на крыльце с полотенцем через плечо появился доктор Свет Орловский. Он оглядел окрестности, вид которых нашел удовлетворительным, и альпинистов, которые после вчерашнего решили (с разрешения старшего тренера) не делать пробежку и зарядку, и произнес:

– Все болезни начинаются с того, что человек перестает бороться со своими слабостями и пороками. Он перестает чистить зубы и делать зарядку, закусывает острым и соленым, что приводит к связыванию воды в организме. Человек становится рыхлым, ленивым и плохим собеседником. Он начинает говорить о болезнях и хвастаться своими недостатками…

Тут Свет Петрович увидел, что его проповедь слушают не только заспанные альпинисты, но и доверчиво кивающие головой шерпы и их дети. Словно Ленин с балкона Кшесинской, доктор простер руку и продолжил:

– Как врач, как гуманист, как ваш брат я хочу призвать вас: не предавайтесь праздности, не мучайте организм покоем! Чистите зубы по утрам, иначе через каких-нибудь семьдесят-восемьдесят лет ни одного из вас, – доктор пронзительно, как мог, и печально оглядел паству, – ни одного из вас не останется в живых.

У многих на глаза навернулись слезы.

– А Туркевич, ему ведь нет и тридцати? – спросил Бершов.

– И Туркевич! Он будет последним, кто узнает, как я был прав… Но у вас есть шанс! Ступайте чистить зубы и умываться.

В прениях выступил Тамм, который сообщил, что, поскольку самолета в Катманду сегодня не будет, он объявляет собрание, посвященное борьбе с веществами, связывающими воду в организме, и Овчинников пообещал часовые утренние пробежки по Катманду.

– А вы что же? – строго спросил доктор, и я подобострастно (вдруг откажет в импортной мази от лямблии) побежал в дом за зубной щеткой.

В процессе чистки зубов, которая происходила на берегу ручья выше деревянного обиталища альпинистов, обнаружилось, что Свет Петрович прихватил с собой (для дезинфекции) в бутылке темно-коричневого стекла из-под японского виски «Сантори» половину примерно литра вишнево-виноградного напитка. Во время разговора, который был широк и радостен, я дважды бегал за мини-сосисками. В беседе мы сошлись на том, что альпинисты, которых мы оставили внизу по течению ручья, переживают сейчас лучшие свои часы, когда дело сделано, а событие еще не стало устоявшейся в словах легендой.

Цветы, торжественные речи и ордена, в том числе и, увы, на подушечках (кто бы знал, что для многих так скоро), все, что означает конец пути, – еще впереди. Еще идет процесс и пульс бьется. Они продолжат жизни и после восхождения. Мы с доктором их уважаем!

Разговор был философским и требовал перехода на «ты». Я сказал, что возникшая дружба лишена меркантилизма, потому что он – хирург, педиатр – не сможет быть мне полезным до той поры, пока я не впаду в детство.

Не читавший ни одной моей строчки, доктор легко уловил в моих усилиях сходство с авторами, чьи имена врезались ему в память с восьмого по десятый класс и которых он, как и меня, не пользовал.

Так, сидя в Гималаях и радуясь бескорыстности наших отношений, мы вспомнили коллегу Орловского по Морозовской больнице и моего близкого друга Талалаева.

– А вот тут как раз я могу заподозрить тебя в корысти, ибо услуг Саши тебе не избежать.

И Свет Петрович прочел лекцию о гуманизме патологоанатомов – врачей, которые не могут навредить своим пациентам.

Светило и грело солнышко. Изрядно поговорив, мы решили позагорать. По-видимому.

Погода поменялась. Пошел снег. Нас хватились. Спасательная экспедиция в составе Трощиненко, Онищенко и Туркевича, отправившись на поиск вверх по ручью, скоро нашла нас, спящих и аккуратно обтаявших по контуру. В очках и плавках.

Выспавшись в палатке, куда нас сложили, мы наконец умылись, почистили зубы, побрились и, розовые, сели на кухне как-то поправить подорванное Гималаями здоровье.

За фанерной дверью шло собрание, на которое нас не пригласили. Доктор предложил спеть что-нибудь патриотическое. В тот самый момент, когда мы довольно слаженно исполнили частушку времен войны: «Сидит Гитлер на березе, / А береза гнется, / Посмотри, любимый Сталин, / Как он нае. тся», заместитель председателя Комитета физкультуры Анатолий Колесов, прибывший специально из Москвы, оглашал указ о награждении Балыбердина и Мысловского орденами Ленина. Согнутый пополам от смеха Туркевич вышел к нам и сказал:

– Получилось, мужики! Теперь давайте про Брежнева.

Мы спели и про Брежнева, и про все остальное.

Скоро вышли все награжденные, то есть все, вместе с улыбающимся Таммом, Колесовым и Овчинниковым.

– Вы как-то совместили торжественную часть с концертом, но получилось неплохо, – сказал Балыбердин.

Утром следующего дня доктор стоял на крыльце и обозревал Гималаи, перекинув полотенце через плечо. Увидев меня, он спросил, где моя зубная щетка, но я отрицательно покачал головой. Вместе с зубной щеткой исчезли очки, записная книжка, авторучка, пуховка с двумя пленками с вершины, которые накануне вечером дали мне восходители Ефимов и Туркевич. Доверие альпинистов было компенсацией за потери. Понадобились усилия многих моих вновь обретенных друзей, чтобы найти утраченное. Правда, очки и записную книжку так и не удалось отыскать, и поэтому мои нынешние записи лишены самых интересных и смелых обобщений, которые, конечно же, содержались в блокноте.

Ночлег на улице со свечкой в головах. На следующий день я с командой улетел в Катманду.

Будущее мое в столице Непала рисовалось туманно, но я, как лягушка-путешественница, держался за прутик, надеясь, что лебеди экспедиции меня не бросят. Тамм предложил занять место документалиста Вали Венделовского, задержавшегося в Лукле.

В гостинице «Блю стар» к альпинистам пришло сознание свершившегося Момента. Они стали более закрытыми и бережно оперировали в разговоре мелочами. Позже, в беседах и на встречах, они будут не рассказывать о событиях, а пересказывать себя или товарищей, но тогда, в Катманду, это охранительное состояние только формировалось.

В первую ночь сон был прерван грохотом. Открыв глаза, я увидел, как крупный павиан раскачивает решетку окна.

– Кыш, – я замахал полотенцем, как машут на юге, выгоняя из комнаты мух. Обезьяна лениво по карнизу спрыгнула и отошла от окна.

В коридоре Овчинников собирал ребят на утреннюю пробежку.

– А вы чего стоите? – спросил строго Анатолий Григорьевич. – Давайте в строй!

И я, как Бузыкин из данелиевского «Осеннего марафона», поплелся за альпинистами.

Мы бежим трусцой, ощущая себя законной частью общего уличного действа: кто-то раскладывает зелень, кто-то ремонтирует кувшины, кто-то стрижет и бреет, кто-то купает детей, кто-то толкает тележку по освещенному тротуару вдоль домов, где в каждом дворе может оказаться архитектурный шедевр мирового класса, а кто-то бежит на королевский стадион.

Все, и мы в том числе, персонажи пьесы в невероятных декорациях сказочного города. Что-то происходит в соответствии с текстом и ремарками, написанными не нами.

Уровень первых этажей – человеческий театр. Вторых и третьих – кукольный: прямоугольные окна без стекол, украшенные резьбой или орнаментом, перерезаны на одну треть снизу барьером, а над барьером в черном проеме неподвижно стоят или машут руками или негромко переговариваются маленькие, почти игрушечные дети и небольшие живописные взрослые; они появляются или исчезают в соответствии с сюжетом, написанным много сотен лет назад для персонажей этого города.

Мы перебегаем дорогу (где хотим), машин нет, а хоть бы и были – светофор здесь украшение города. Первое время толпы собирались на перекрестках посмотреть на диво: стоит полицейскому (в коротких штанах и белых перчатках) зажечь красный свет, как машины сразу тормозят! А зеленый – едут. Как вам это? Регулировщик, завидев на пустынной улице автомобиль, подпускал его поближе к перекрестку и включал красный. Визг тормозов, одобрительное покачивание головой прохожих, и никакого возмущения водителей.

Скоро вернулся с Горы Венделовский и лег на свою кровать. А я решил ночевать на улице, хотя ребята уговаривали разместиться в комнате Иванова, Пучкова и Хомутова на полу. Взяв у альпинистов коврик и свечу, чтоб кто-нибудь ненароком не наступил в темноте, я засветло отправился на поиски места для ночевки. В узких переулках шла радостная и безалаберная торговля. Невиданные плоды, туши, посыпанные красным перцем и облепленные мухами, медные замки, ножи кхукри, шапочки топи, попугаи в клетках, веера из павлиньих перьев, национальные одежды, бронзовое литье, мантры, благовония…

Из тени выплывают молодые люди:

– Доллары, гашиш?

Так я добрался до дворцового комплекса и расположился на цоколе небольшого храма, напротив красного изваяния царя обезьян Ханумана, охраняющего королевский дворец от легкомысленной святой – Аламбусы, точнее, от ее разрушительных плевков. (Процветая на ниве древнейшей профессии, святая получала такой своеобразный дар за веру в Шиву.) Полагаясь на защиту алого истукана, я стал готовиться ко сну. Свеча в головах уже горела, сумка с фотоаппаратами вместо подушки и коврик-каремат, побывавший на Эвересте, вместо матраца… Воздух, настоянный на запахах цветов, благовоний, чаде углей, был столь густ, что с успехом заменял одеяло.

Я лежал, смотря в небо, заполняющее звездами пространство между резными и узорчатыми крышами храмов, и думал, что прекрасен город, проживший столько веков без войн. Как много удивляющего он накопил, какую великую терпимость к взглядам, образу жизни, к вере других народов выработали за многие и многие годы непальцы! Они, называясь индуистским государством, празднуют и буддийские праздники, и к чужим богам или отсутствию их относятся с доверием, полагая, что каждый сам знает, во что ему верить, и уважать надо человека за его чувства: за доброту, за стремление понять другого, за любовь к своей земле, вообще за любовь…

Подошел парень, сел к свече, попросил сигарету, сказал, что его зовут Сунил Шрестха, и спросил, откуда я приехал.

– Из России.

– Знаю, – он показал на север, – там, за горами… Все ваши альпинисты поднялись на монт Эверест?

– Одиннадцать человек.

– А живы все?

– Все.

– Это хорошо, – кивнул непалец и улыбнулся. – Пойдем походим, еще рано спать.

Мы пошли. Старый город спал, начиная со второго этажа, но лавочки были открыты. Мы заходили, смотрели тибетские священные тексты, бесчисленные буддийские иконы на холсте, колокольцы, барабаны, серебряные и медные украшения.

Он меня представлял продавцам, которых, оказалось, знал хорошо.

– Альпинист из России. Он был на монт Эверест.

Опровергнуть этот обман у меня не хватило иностранных слов. Я мотал головой, но Сунил не обращал внимания и, пока я рассматривал диковины, долго пересказывал почерпнутую в разговоре информацию.

Мы бродили по городу, пока не вернулись «домой», к Хануману. Сунил пошел спать, в соседний город Патан, а я остался у пагоды. Перед расставанием я протянул ему две пачки сигарет «Ява». Он взял одну, сказал «до завтра» и исчез в темноте, предварительно посоветовав мне утром не чистить зубы водой из канавы на улице. Я обещал.

Ночью мне снился Катманду, я открывал глаза и видел его наяву. Закрывал снова и не расставался с ним. Свеча горела, вокруг пламени металась непальская ночная летучая живность. У ног лежала собака. Было тепло, уютно и спокойно. И не надо было утром бежать на зарядку.

Еще до восхода солнца за декорациями домов зашевелились действующие лица. К колонкам потянулись и выстроились в очередь женщины и девушки с медными и глиняными кувшинами. Из черных дверных проемов выходили горожане. Они обходили вокруг буддийских ступ, которых вдоволь на каждой улице, или прикладывали пальцы к каменным божествам, которых на улице тоже немало, а затем касались лба и шли по своим делам. Нищие и философы, ночевавшие неподалеку от дворцового комплекса, поднялись позже и, вопреки рекомендациям Сунила, умывались прямо из канавки. Солнце быстро вскарабкалось на синее небо и припекало изрядно. Катманду пришел в движение. То и дело на моем пути встречались очереди. В Катманду – городе чудес – ко всему надо быть готовым, но все же эта диковина поразила воображение.

Обойдя огромный передвижной храм на деревянных колесах с глазами, который таскают за веревки на праздник Мачхендранатха – бога-хранителя Катманду – по улицам, сшибая фонари и срывая электрические провода, я оказался во дворе целого архитектурного памятника. Очередь тянулась к столику, где раздавались избирательные бюллетени. Граждане и гражданки гималайского королевства активно выбирали местные органы власти. Вокруг очереди бегали дети и кричали:

– Фото – рупи.

Мое движение по городу было лишено какой бы то ни было системы. Безразлично было, куда идти. Всюду, куда ни кинь взгляд, необыкновенной красоты храмы и дома с окнами, где в рамах, являвшихся произведением искусства, то и дело появлялись живые живописные портреты. Повернув влево, я забрел во дворик метров семь на семь, где, окруженный со всех сторон домами, стоял храм, украшенный рельефными изображениями Будды.

– Тут две тысячи Будд, – сказал человек, выглянувший из окна. – Иди! – он показал наверх.

Я вошел в дом и стал подниматься по лестнице. На втором этаже дверь в комнату была открыта. На полу на циновке сидел сгорбленный мастер и чеканил латунную скульптурку жены Шивы – Тары. Она сидела в позе лотоса, правую руку протянув к колену, а левую держа у груди. Ладонь была повернута в мою сторону. «Спокойно! – воспринял я ее жест. – Не суетись! Жизнь прекрасна».

Непальский цирк. На улице в проеме калитки сидела маленькая круглоголовая стриженая девочка с подведенными черной краской глазами.

Я стал ее снимать. Собралась толпа.

– Почему снимаешь? – спросил парень.

– Красивая, – объяснил я.

Он пошел во двор и привел маму девочки. Ее звали Раджешвери, и была она столь же прекрасна, как и дочь. Близился вечер – время культурных развлечений. Тут я вспомнил стихотворение Давида Самойлова, где поэт спрашивает у гражданина, как пройти до бани, а тот отвечает, что баня «сегодня выходная, зато на Глеб Успенского – пивная, там тоже время можно провести». И все-таки я, помня с детства, что лучшее место для отдыха (ноги гудели) парк культуры, отправился на его поиски.

Возле тира – толпа пацанов. На стойке ружья. Игрушечные. И стрелять предлагалось пробками. Непальцы борются за сохранение живого мира, со слонами, тиграми, носорогами, черными антилопами, бамбуковыми пандами и другими обитателями Красной книги, и тир учитывал это.

Звери в тире были большими, но попадать предлагалось в столбики, укрепленные на головах. Если ты пробкой сбивал столбик, получал копеечный приз, но зверь осуждающе качал головой. Получалось: что меткий – хорошо, а что в тигра стреляешь – плохо. Пальнув безуспешно пробочным ружьем по столбику на голове носорога, я под одобрительными взглядами картонных зверей вышел из тира. Солнце садилось за горы. Пора было торопиться в Дом советско-непальской дружбы на встречу альпинистов с общественностью, но тут вдруг я услышал веселую мелодию, несущуюся со стороны видавшего виды шапито с шатром, почти полностью состоящим из одних дыр. Мгновенно вспомнив дилемму Буратино (в школу или в балаган?) и мучаясь выбором не дольше него, я решил, что в балагане всегда есть чему поучиться, и, зажав в кулаке пять рупий, двинулся к бродячему цирку.

Вокруг шапито стоял забор. За забором играла музыка, паслась лошадь и жеребенок скакал по траве… Хотя в парк люди идут с черноглазыми и спокойными детьми, в цирке ни одного ребенка не было. Сквозь веревочный скелет купола просвечивало густеющей синевы небо. Посетители на дощатом амфитеатре сидели редко, хорошо, если их человек двадцать. Прямо на траве тридцатиметровая земляная арена, огражденная красно-белым барьером. Над входом на арену оркестр из цимбал и барабана. Занавес раздвинулся, и вышел клоун в традиционном гриме и костюме, напоминавшем пижаму из магазина уцененных товаров, за ним цирковые взрослые дети. Я зааплодировал один.

Представление началось: клоун двигает платком, привязанным на шее у кадыка, и тут же выбежавший мальчик бамбуковой палкой (толстой, расщепленной для звука) бьет увлекшегося своим платком клоуна по заднице. Грохот, клоун падает и умирает, мальчик делает ему искусственное дыхание, клоун оживает, кланяется, и в этот момент коварный мальчик опять его бьет. Бурные аплодисменты. Меня уже поддерживают.

Появляется девочка в красном с блестками платье, которая деловито, без цирковых комплиментов забирается на табурет и гнется – каучук. Ассистенты в синих халатах, напоминающие грузчиков из продовольственного магазина на Беговой, устанавливают табурет на стоящую на столе пустую стеклотару. Девочка поднимается на конструкцию и гнется опять. Еще ряд бутылок. И еще ряд. Она улыбается и под аплодисменты сдержанно кланяется. Клоун, отыскав меня глазами и почему-то выделив, приглашает в первый ряд. Дальше, увидев во мне доброжелательного зрителя, выступает преимущественно для меня. Поглядывает на ближайшую к арене скамейку, подмигивает мне и вообще дружит.

Достоверное искусство балагана в достоверном городе. В цирке царила атмосфера доверия и нежности, атмосфера детской игры, только обязательной и тщательной. Это был высокий и наивный цирк, демонстрирующий не только результат – трюк, но и процесс – путь к этому трюку. Уж если девочка начала гнуться, то она показывает все, что умеет. Долго. Потреблять этот цирк можно от любви. Цирк – искусство общительное, и здесь решительно хотелось выйти на арену и в благодарность тоже что-нибудь показать…

Стемнело. Зажгли тусклые лампочки. Они осветили арену и небо.

Униформисты – в разномастной, впрочем, одежде – натянули между столбов проволоку, и через несколько минут зрители увидели трюк мирового класса. По проволоке ходила… коза. Обычная домашняя коза шла по проволоке! Иногда она останавливалась и стояла, не шелохнувшись, словно изваяние, словно привязанная к куполу лонжей. Это было удивительное зрелище: человек, когда идет по канату, балансирует руками или балансиром, птица, теряющая равновесие сидя на проводе, взмахивает крыльями. Коза на проволоке – совершенно без баланса. Ей нечем взмахивать. Она ступает, словно неживая. Медленно, вперед-назад, а потом (!) разворачивается на месте. Невероятно!

Ищите в себе. Представление заканчивалось. Клоун глазами показал, чтобы я прошел за кулисы. Мы познакомились, обнялись и попрощались. Я покинул шапито, покоящееся на двух гигантских бамбуковых стволах, и отправился в «Блю стар», где встретил приехавшего из Дели собственного корреспондента «Известий» чудного Сашу Тер-Григоряна, обладавшего редкой способностью любить страны, где работал. Он даже ругал лезших под колеса его автомобиля пешеходов и торговцев с тачками по-мадьярски (который выучил во время работы в Венгрии), чтобы не обижать добродушных, не привыкших к машинам непальцев, хотя их язык уже знал. Узнав о моей лямблии (эту линию сюжета надо довести до конца), Саша отвел меня со спичечным коробком в кармане (помните пионерское детство?) в крохотный темный подвальчик, лучшую местную лабораторию, где на следующий день врач в относительно белом халате выписал мне здешние лекарства, которые за два месяца вернули организму присущую ему жизнерадостность.

– Поехали, – сказал весело Саша, – я тебе покажу, чем кончаются местные хворобы, если их не лечить. – И он мелкими шагами быстренько пошел к черной «Волге» с медным клаксоном на левом крыле.

Индуистская святыня Пашупатинатх существует более полутора тысяч лет, сюда ежедневно приходят на поклон и для совершения омовения в священной реке Багмати тысячи верующих. Здесь же хоронят индуистов. Не всех. Это у них вроде Новодевичьего кладбища.

Вдоль реки под навесом – каменные площадки. Покойника, завернутого в белую материю и окропленного красным соком из лепестков или ягод, на бамбуковых носилках приносят к реке, и он лежит на гранитных ступенях, пока живые складывают поленья костром. Затем ушедшего в иной мир сжигают, и останки опускают в Багмати. Река в засушливый период мелка и маловодна, и потому до сезона дождей многие так и не попадают в Ганг… В начале набережной в каменной нише сидит йог. У ног его лежит собака. Каждого ушедшего проносят мимо них. Йог знает, что все перемены необходимы, собака видит, что живой человек спокоен, и тоже спокойна. Я прошу разрешения сфотографировать йога. Он закрывает глаза и открывает их ясными.

– Знаешь, что Будда Шакья-Муни родился в Непале? Нет?.. Сейчас увидишь самый большой буддийский храм Боднатх, – Саша улыбнулся.

И через десять минут езды я ошалело смотрел на гигантскую ступу – белую полусферу, увенчанную кубом с всевидящими глазами Будды и тринадцатиярусным шпилем, символизирующим тринадцать буддийских небес. Золоченый зонтик, венчающий храм, был расцвечен флажками и лентами. Ступа поражала своей мощью, аскетизмом и спокойствием.

Мы прошли по периметру, вращая молитвенные барабаны, и встретили монаха в вишневой одежде. Он поздоровался и, глядя на мой образок Николая Чудотворца, спросил:

– Ортодокс? Хорошая вера. Это ваш святой? Где он родился, как жил, сколько жен у него было?..

Саша стал говорить на непальском. Монах приветливо кивал головой, потом спросил:

– Что вы здесь хотели найти?

– Покой и волю, – сказал, я цитируя Пушкина.

– Ищите в себе, – сказал он и улыбнулся, сложив ладони на груди.

А потом мы сидели в крохотном тибетском ресторанчике. И ели огненный суп. В фотосумке каталась «шайба», положенная туда Бершовым. Но мы ее не открывали, а налили в стаканчики местный «Кукури», ром (неплохая, скажу вам, вещь), и Саша сказал:

– Мы сидим на непальской земле, пьем непальский джин, на их Гору взошли наши ребята. Давай поднимем рюмки за то, что они достойно прожили жизнь на Джомолунгме.

Я открыл сумку, достал оттуда дневник Володи Балыбердина, который он дал мне почитать до Москвы, и поставил на него третью рюмку. Мы чокнулись с нашими первыми альпинистами на Эвересте, ставшими мне близкими. И тогда всеми живыми.

III. Хроника восхождения

Подготовка к штурму. 29 мая 1953 года в 11.30 участники британской экспедиции, возглавляемой генералом Джоном Хантом, впервые взошли на Эверест. А до этого – двадцать лет и четырнадцать безуспешных попыток альпинистов разных стран. Новозеландец Эдмунд Хиллари, бывший штурман морской авиации времен Второй мировой войны, и шерп Тенцинг Норгей ступили на вершину одновременно.

При удачном стечении обстоятельств мы могли быть вторыми. Экспедиция готовилась к восхождению с китайской стороны в 1959 году, но ей помешали драматические события в Тибете. Потом много раз замышлялся поход в Гималаи, и много раз планы рушились. Понадобилось участие многих людей, авторитет ветеранов – Виталия Абалакова и Михаила Ануфрикова, и, может быть, главное – вера и настойчивость Евгения Тамма, чтобы Эверест стал реальностью.

Подбор участников был сложен, поскольку кандидатов было много, и субъективен. Тамм и главный тренер Анатолий Овчинников формировали свою команду.

Альпинистов мучили в барокамерах Института медико-биологических проблем, загоняя на десятикилометровую высоту, испытывали в соревнованиях и без конца тасовали списки. Ошибки и обиды заложены в любом отборе. Бершов и Туркевич, по существу, спасшие первую двойку, вошли в состав последними. Балыбердин – с преимуществом в один голос. Овчинников настоял на его участии в команде, которая к моменту штурма состояла из четырех четверок и запасного.

По плану каждая четверка должна была сделать три предварительных выхода наверх из базового лагеря, во время которых прокладывался путь, устанавливались высотные лагеря, куда забрасывались продукты, спальные мешки, кислород. После каждого выхода они опускались вниз, отдыхали и снова шли вверх. Три раза – на шесть километров и обратно, на семь – и обратно, на восемь – и обратно…

За покорение четырех семитысячников у нас присваивают звание «снежный барс». Каждый из участников во время черновой работы, по крайней мере, трижды побывал выше семи тысяч, работая на лютом морозе, на заснеженных отвесных скалах, когда от сухости душит нескончаемый кашель, когда сон не приносит отдыха и где вскипятить чай (он кипит там, кстати, при температуре восемьдесят градусов) или зашнуровать ботинок – проблема непростая. Три выхода подготовительных и только четвертый (вновь от базового) на вершину. Два месяца тяжелейшей работы.

Началась она в марте 1982-го. Придя на высоту 5300 метров, где традиционно разбивают «шатры» гималайские экспедиции, наши альпинисты поставили базовый лагерь. Надо было найти более или менее приемлемую площадку, потому что ситуация у подножия Эвереста сложилась прямо по Гоголю: стоит среди земли соорудить гору чуть не в девять верст высотой, как сейчас же к ее подножию нанесут всякой дряни. Вершина еще сопротивляется: солнце и ветер кое-как уничтожают приметы прошлых посещений, а вот внизу форменная свалка, так что разбить базовый лагерь в чистоте было непросто. Но он был разбит в точном соответствии с планом и правилами посещения Эвереста, Сагарматхи, Джомолунгмы (такая гора может позволить себе три имени).

Правила эти традиционны и вполне логичны. Например, нельзя пользоваться техническими средствами при заброске снаряжений в базовый лагерь. Вертолет может долететь (и он долетал, когда надо было снять обмороженных Эдуарда Мысловского, Валерия Хрищатого и упавшего в пятнадцатиметровую трещину Алешу Москальцова), но только для спасательных работ. Грузы несут из Луклы, которая в шести-семи сутках ходьбы от лагеря, а то и из Катманду, который в двух неделях ходьбы до Луклы. Аэродром в Лукле не особенно надежен, и поэтому наша экспедиция, чтобы не оттягивать сроки начала работы, предпочла забросить все, что необходимо, из Катманду в пешем походе. К тому же носильщики дешевле самолета. Цена определена государством и стабильна – 24 рупии за день похода. (Чуть больше доллара на человека.) Определена цена и за право испытать себя Эверестом – божеская вполне – полторы тысячи долларов с экспедиции за такую гору. Питание, снаряжение, медикаменты были доставлены из Союза, и траты на месте были минимальными и предвиденными. Впрочем, не все. Когда по дороге к Эвересту экспедиция остановилась в монастыре Тхъянгбоче на высоте 4000 м, к Тамму подошел лама и сказал, что все удавшиеся экспедиции жертвовали монастырю. Пришлось принести на алтарь 100 долларов. Зато лама обещал погоду и удачу. Монах ушел молиться, а экспедиция двинулась вверх.

В конце апреля команда Мысловского отдыхала после третьего выхода перед четвертым штурмовым в монастыре Тхъянгбоче. Все четверо – Мысловский, Балыбердин, Шопин и Черный – стояли в очереди на вершину первыми… Между тем руководство считало, что необходим еще один поход наверх для обеспечения кислородом высотных лагерей. Тамм вызвал двоих из этой четверки – Шопина и Черного – в базовый лагерь и предложил им вместе с Хутой Хергиани отправиться в четвертый выход, но не на вершину… Теперь, вернувшись с заброски, Шопин и Черный должны были встать в хвост очереди. Они мужественно приняли судьбу и выполнили работу, утешая себя, что еще есть шанс. Потом, после всех…

Из всех команд лишь четверка Иванова поднялась целиком на Эверест. Иванов опытен, мягок в общении и несговорчив до упрямства в деловых вопросах. Это качество помогло ему сохранить четверку. Капитан другой команды – Эдуард Мысловский – поднялся на Эверест в связке с Балыбердиным, но другая его двойка – Владимир Шопин и Николай Черный – вершины так и не увидела.

– Эдик очень покладист, – говорил мне Овчинников.

Этой покладистостью воспользовался тренерский совет в трудную минуту, вырвав из команды Шопина и Черного. Тем временем экспедиция, до того момента катившаяся, не без проблем, но в основном как задумывалось, затормозилась… Все основные четверки отработали по плану, а последний – пятый лагерь – все еще не был установлен, и никто толком не знал, где, сколько понадобится провизии и кислорода.

Настал момент важного решения: кому ставить пятый, последний перед вершиной лагерь. Четверка Хомутова работала на маршруте. Четверка Ильинского вернулась с высоты на день позже четверки Иванова, а от первой четверки остались двое: Мысловский и Балыбердин. Тренерский совет предложил Иванову вывести свою команду на прохождение маршрута до пятого лагеря с возможным выходом на вершину. Первыми! Соблазн велик, но слишком мало отдыха, силы не восстановлены. А если, установив лагерь, альпинисты израсходуют кислород, силы и не смогут выйти на вершину в этот четвертый выход? И Иванов отказывается.

Выход двойки – Мысловский и Балыбердин – был не очень желателен. Во-первых, им вдвоем предстояло бы сделать работу четверых и, во-вторых, существовал «вопрос Мысловского». Опыт его бесспорен, он один из самых именитых наших альпинистов, но он и старше всех – 44 года и пик формы пройден (Месснер, взошедший к тому дню на семь восьмитысячников из четырнадцати, считал, что 40 лет – предельно допустимый возраст). Институт медико-биологических проблем после испытаний дал Мысловскому предельную высоту до семи тысяч метров. Правда, Мысловский в предварительных выходах уже опроверг эти рекомендации, но никто не знал, ценой каких усилий. Разрешая ему выход, Тамм брал всю ответственность за судьбу Мысловского, за судьбу всей экспедиции и за репутацию отечественного альпинизма на себя. Была ли необходимость рисковать столь многим? Не знаю…

Вероятно, было что-то большее, что не позволяет мне упрекнуть Тамма и Овчинникова в их решении: может быть, старая альпинистская дружба или уверенность, что Мысловский с его волей дойдет даже за пределами своих возможностей. А может быть, это была реализация мечты об Эвересте восходителей прежних времен, и Мысловский представлял в Гималаях поколение альпинистов Тамма и Овчинникова. Они «шли» его ногами, «цеплялись» за скалы Эвереста его руками… Кроме того, в паре с ним шел Балыбердин, самый готовый физически и самый самостоятельный в команде альпинист, привыкший все делать сам, невероятно работоспособный и упорный. С собой Эдик справится, а Володя и подавно, думали тренеры. Иначе я не могу объяснить, почему образовалась эта двойка-связка людей, не похожих по темпераменту, по психологии, но обладающих одним необходимым качеством для общего дела – терпимостью. Поэтому, когда Мысловский с Балыбердиным решили идти устанавливать пятый лагерь на высоте 8500, Тамм, несмотря на предостережение профессионалов с разных сторон, дал «добро».

Овчинников предложил продолжить путь до вершины.

Восхождение. В лагере № 2 (7300) молился шерп Наванг. Он повесил Мысловскому и Балыбердину на шею священный шнурок и стал просить своего бога о здоровье и погоде. 29 апреля они с тяжелыми (по 27 кг) рюкзаками вышли в лагерь № 3 (7800) и пришли засветло. На следующий день им предстояло подняться в четвертый лагерь на высоту 8250. Путь от третьего к четвертому лагерю вообще тяжелый, а последние метров двести особенно: почти вертикальные стены пятой из шести возможных категорий трудности. Балыбердин шел впереди. На пятой веревке (каждая веревка метров по 45) он увидел, что Наванг, шедший за ним, остановился. Шерп ждал Мысловского, чтобы сказать, что выше он идти не может. Тяжело, опасно… Дальше пошли двое.

Медленно.

Они не успевали в четвертый лагерь засветло и решили выложить по три баллона с кислородом, чтобы на девять килограммов облегчить рюкзаки. Но все равно ноша была тяжела на этом сложнейшем из участков.

Балыбердин подходил к четвертому лагерю, когда его догнал Мысловский. Он был без рюкзака. Чтобы не идти с ним всю ночь, Эдуард оставил его, рассчитывая утром поднять рюкзак в четвертый лагерь.

Первого мая Балыбердин ушел один прокладывать маршрут к пятому лагерю. Это была трудная работа. Ему приходилось самому себя страховать, и за весь день он успел навесить четыре веревки. Он вернулся в палатку и застал там Мысловского… без рюкзака. Володя, мертвый от усталости, стал разжигать примус, чтобы разогреть чай. Напарник лежал, огорченный событиями дня: на последней стенке перед четвертым лагерем тяжесть рюкзака перевернула его вниз головой, положение стало критическим. Пытаясь вернуть себя в нормальное состояние, он стащил рукавицу, чтобы было удобнее цепляться, но лишь обморозил пальцы. Спасая себя, он снял рюкзак и пытался удержать его на руке. Но тяжесть была непосильной. Рюкзак ушел в бездну, унося кислород, веревки, фотоаппарат, редуктор…

Итог дня: четыре веревки пройдено, потерян рюкзак и обморожены пальцы Мысловского.

Второго мая рукастый Балыбердин соорудил из чехла палатки рюкзачок для Эдика, и они, взяв по три веревки, вновь вышли на маршрут. Днем к ним снизу пришел Бершов и принес три баллона кислорода взамен утерянных.

По плану тренеров вслед за передовой двойкой шла четверка Иванова, в задачу которой входила и поддержка авангарда кислородом.

Третьего мая в час дня двойка вышла устанавливать пятый лагерь, чтобы из него назавтра идти к вершине. Поскольку Балыбердин шел без кислорода (он только ночью надевал маску), это экономило вес и позволило ему взять кинокамеру «Красногорск» (которая, впрочем, не уместилась в рюкзаке), чтобы попытаться вынести ее на вершину. Мысловский нес кислород и палатку. Они установили ее на уступе в конце одиннадцатой веревки. Долго не могли разжечь примус – все движения были замедленными, и каждая мелочь требовала усилий. Мысловский влез в спальник, не снимая ботинок. Балыбердин, вопреки рекомендациям, ботинки снял – стали неметь пальцы, но сунуть их в спальный мешок от усталости забыл. Ночь прошла в полудреме. Боясь проспать, Володя встал в три часа ночи. Починил примус. Сделал чай. Готовить было некогда. Долго надевал задубевшие от мороза ботинки.

В шесть часов они вышли. Впереди Балыбердин, сразу за ним Мысловский. Сначала Мысловский шел, минимально расходуя кислород – литр в минуту, и идти было тяжело. Потом подачу кислорода удвоили, и они пошли быстрее. Путь от пятого лагеря к вершине оказался сложнее, чем можно было предположить. Они рассчитывали на пешую ходьбу, но у вершины вновь пришлось карабкаться по скалам. У Мысловского кончился первый баллон кислорода, а они еще не дошли до цели. Для экономии на последнем баллоне поставили расход вновь один литр в минуту, и скорость движения у Мысловского упала, но он не тормозил Балыбердина, потому что тот тоже предельно устал. Тяжелая работа по прокладке пути в пятый лагерь отобрала много сил.

Они шли, приближаясь к вершине.

Молча.

Потом шедший первым Балыбердин понял, что выше идти некуда. Он остановился, поднял камеру и хотел снять подход Мысловского. Но тот прошел мимо и сел на девственный снег на вершине. Всё!

Балыбердин связался по рации с Таммом: «Во все стороны пути только вниз. Прямо передо мной торчит небольшой металлический пупырь. Что будем делать?» Тамму было не до юмора. Он отметил для себя, что ребята на вершине, всё в порядке, и деловито объяснил Балыбердину, что́ именно надо снять кинокамерой: и «пупырь», и панораму. Тамм был настолько озабочен судьбой Алеши Москальцова, что забыл поздравить их. Несколько часов назад Москальцов провалился в трещину на ледопаде и пролетел 15 метров. (Через несколько лет этот обаятельный парень погибнет на Памире при восхождении на вершину, которая носила имя Клары Цеткин.)

«Какое сегодня число и который час?» – спросил Балыбердин. Тамм ответил все тем же деловым тоном: «Четвертое мая. Четырнадцать тридцать». И тут только Леня Трощиненко, стоявший рядом с Евгением Игоревичем, сообразил крикнуть: «Поздравляем от имени хоздвора!»

Они чувствовали, что цель достигнута, и ощущали жуткую усталость.

В 15.30 пошел снег. Надо было спешить обратно… Спустя полчаса они поняли, что могут застрять на спуске. «Надо сообщить базе и Иванову», – сказал Балыбердин Мысловскому. Тот его не слышал. Они не знали, что в это время четверка Иванова, тщательно экономя кислород, уже сидела в пятом лагере. Решение перебраться туда имело значение в последующих событиях… Не окажись они там, неизвестно, чем закончилось бы успешное восхождение двойки…

В пятом лагере палатка на четверых. Значит, вся четверка не может ее занять, потому что негде будет спать двойке. Поэтому пятый лагерь должен быть свободен. Можно ночевать двоим, а двоим – лагерем ниже, но тогда нижние двое устанут перед штурмом, поднимаясь лишний переход. Они хотели взойти на вершину вчетвером. Поэтому решили: всем идти в пятый лагерь (8500) и, оставив два спальных места для первовосходителей, пересидеть ночь вчетвером на оставшейся в палатке площади. Эта идея совпала с решением тренеров. Овчинников, беспокоясь за двойку, не возражал против похода в последний лагерь. Больше того – агитировал за него.

И вот теперь вся четверка сидит в палатке на 8500 с тщательно подсчитанным для восхождения кислородом.

– Зона смерти, а чувствуем себя нормально, – говорит Сережа Ефимов.

– Всё, мужики, завтра будем там! – говорит Бершов, и в это время рация, которая постоянно работала на приеме, заговорила прерывистым голосом Балыбердина:

– Ребята, если вы можете, поднесите нам теплое питье и кислород. У Эдика кончился кислород… – И после паузы: – Похоже, нам грозит холодная ночевка…

– Это говорил Бэл, – потом, в Лукле, рассказывал мне Ефимов. – Уж если он просил помощи, значит, дело плохо.

– Что значит «холодная ночевка»? – спросил я Сережу.

Он улыбнулся как-то виновато и развел руки:

– Это конец.

Свердловчанин Сережа Ефимов, чемпион страны, «образцовый» альпинист, по словам знаменитого Виталия Абалакова, изобретатель автоклавов, в которых варили свои супы восходители, и закройщик жилетов и пуховиков, которые они носили, стал одеваться к выходу. Но «хохлы» – харьковчанин Сережа Бершов и Миша Туркевич из Донецка – убедили, что идти надо им. Они давно уже ходят в связке вместе, к тому же оба – мастера спорта по скалолазанию и двигаются быстро…

Спасение. Было шесть вечера, когда они покинули палатку, сунув под пуховку теплый компот и взяв по три баллона с кислородом – по одному шедшим с вершины и по два себе…

Странная арифметика на первый взгляд, но только на первый. Перед выходом из палатки сообща решили: если Балыбердин с Мысловским смогут двигаться сами – напоить их, дать кислород, а самим сходить на вершину. Ночью! А Тамм ничего об этом еще не знал. Когда база вышла на связь с Ивановым, чтобы узнать, собираются ли они помочь первой двойке, – Бершов с Туркевичем были уже в часе ходьбы от последнего лагеря. Они шли мощно и ловко. Расходуя два литра кислорода в минуту. Оба они считали – раз кислород есть, надо им пользоваться, и, начиная с третьего лагеря, на маршруте не снимали маски. Без маски в этот вечер сидели Иванов и Ефимов, потому что единственный шанс выйти на вершину у них сохранялся в случае кислородной голодовки ночью (их ночную порцию газа несли Мысловскому и Балыбердину Сережа и Миша). Иванов и Ефимов бодрствовали долго, потом легли спать, но стоило закрыть глаза, как их начинал душить кашель, дыхание прерывалось, и судороги сводили мышцы. Высота явилась к ним с визитом ночью… Они боролись со сном, опасаясь его. Но и без сна им не обойтись, если завтра идти на штурм.

Сон в пятом лагере – не отдых, это говорили все. Ночевка выматывает на этой высоте почти так же, как работа, но отсутствие сна вынимает из запасников организма последние силы. В палатке они нашли на три четверти опустошенный кислородный баллон. И одному бы этого кислорода было мало для ночлега, но они вдвоем присоединили шланги и заснули моментально. Подача кислорода была минимальной, а может быть, и вовсе символической. Возможно, мизерная доза ничего не добавляла легким и сердцу, но она защищала психику. Сознание отметило: кислород есть, можно довериться ночи. Будильник им не понадобился, чтобы не проспать утра. Оранжевое тело баллона лежало между ними бездыханным. Кислород кончился, сознание включилось. Опасность! Они проснулись в три часа утра. В палатке, кроме них, никого не было.

Двадцать часов назад вышли к вершине Мысловский с Балыбердиным. Девять часов назад покинули палатку Бершов и Туркевич. Рации у Иванова и Ефимова не было, и что происходит вне палатки, они не знали… Они поели кашу с икрой – соли не было (оказалось вкусно) – и начали готовиться к выходу. Было около 6 утра, когда Иванов с Ефимовым услышали голоса. Первым в палатку ввалился Бершов.

– Живы?

– Живы!

– Были?

– Были!

Следом появился Мысловский, за ним Туркевич и Балыбердин.

Потом, через несколько дней, Владимир Балыбердин в своем дневнике напишет так об этом моменте:

«Не знаю, сколько еще времени я мог бы проработать. Когда у меня кончился кислород (речь идет о кислороде, который принесли Бершов с Туркевичем. – Ю.Р.), я отдыхал через каждые несколько метров. Казалось, что в палатку я вполз на самом последнем пределе. Но где этот последний предел? И что после него? Никогда за всю свою альпинистскую карьеру я не был так близок к концу. И до сих пор не могу толком понять, в чем причина, где ошибка?»

За шесть с половиной часов Володя и Эдик отошли от вершины на сто метров и здесь услышали голоса поднимающейся двойки. Балыбердин оставил рюкзак с камерой под вершиной. Там же лежали его «кошки» (стальные шипы на ботинки), «кошки» Мысловского упали с рюкзаком в пропасть.

– Как вы? – спросил Туркевич.

– Нормально, – ответил Мысловский.

– Очень тяжело, холодно… – сказал Балыбердин.

Питья было мало – всего пол-литра теплого компота, из еды – «карманное» питание: чернослив, инжир, но зато был кислород.

– Сможете пока спускаться сами? – спросил Бершов.

И Балыбердин понял, что́ стоит за этим вопросом.

Вышла луна. Она заливала светом дикое нагромождение Гималаев, мертвые, промерзшие камни высочайшей из гор и четырех людей под ее вершиной, двое из которых должны были сказать, что могут сами идти вниз, чтобы двое других пошли вверх.

– Давайте! – сказал Балыбердин.

– Евгений Игоревич! – связался с Таммом Туркевич. – Мы принесли кислород и накормили их, до вершины полтора-два часа ходу…

– Нет! – категорически запретил Тамм.

– Почему нет? – закричал Бершов, выхватив рацию у Туркевича. В этот момент от холода село питание.

Но у Балыбердина рация работала, и теперь он категорическим тоном спросил у Тамма:

– Говорите «да» или «нет» коротко. У нас садится питание.

– Сколько у вас кислорода? – спросил Тамм, уловив решительность собеседников.

– По триста пятьдесят атмосфер на каждого, – ответил Бершов.

– Хорошо!

Ночью они поднялись на вершину за час. Красота была страшной в этом холодном свете. Временами их накрывали снежные облака с Тибета. Глаза их так привыкли к темноте, что света луны показалось достаточно, чтобы сфотографироваться. Потом они сняли маски, чтобы подышать воздухом вершины, и заторопились к ребятам. Похолодало, выпавший снег изменил все вокруг и сделал косые, как дождь, скалы скользкими и почти непроходимыми без «кошек». А «кошек», как мы помним, у первой двойки не было.

Когда Бершов с Туркевичем увидели их в лунном свете внизу под собой, Балыбердин сидел на камне, а Мысловский медленно двигался, как показалось Бершову, к пропасти…

– Стой на месте и жди нас, – крикнул он, и Мысловский остановился.

В полночь они продолжили спуск вчетвером. В трудных участках на скалах Туркевич с Бершовым натягивали веревку, и ребята спускались «по перилам». Шли медленно, и вдруг Мысловский, найдя удобный камень, сел и сказал: «Всё! Здесь хорошо. Я больше никуда не пойду». Бершов глянул на манометр – ноль! Запасного кислорода не было. Бершов снял с себя баллон и надел его Мысловскому. Сняв с себя «кошки», ночная двойка обула Балыбердина и Мысловского и вновь двинулась в путь. Часов в пять луна спряталась, и остаток пути они прошли в кромешной тьме. Лишь идущий впереди Туркевич светил фонариком под ноги, отыскивая собственные следы. Потом вдруг словно зажглись миллионы упрятанных в горах прожекторов. Наступил рассвет.

Пятого мая в пять часов утра четверка подошла к палатке.

Двадцать три часа путешествовали Балыбердин и Мысловский по Эвересту – восемь часов к вершине и пятнадцать часов к лагерю № 5…

Они были совершенно обессилены, а у Мысловского к тому же сильно обморожены руки. На почерневших пальцах вздулись волдыри. Но главное – живы. Живы… Теперь важно было сохранить здоровье.

Иванов и Ефимов, дождавшись связи через час после возвращения восходителей, вышли к вершине, а Бершов с Туркевичем вызвали базу и попросили к рации доктора – Света Орловского.

Доктор – душа экспедиции и ангел-хранитель. Альпинисты помнят случай, как Орловский на высоте 6 тысяч метров в палатке удачно прооперировал прободную язву. Когда Слава Онищенко заболел на высоте 7800 горной болезнью и острая сердечная недостаточность привела к падению кровяного давления до 50:0, доктор вывел его из угрожающего состояния без аппаратуры интенсивной терапии. Впрочем, у Орловского был в этом деле хороший помощник – сам Онищенко. Спасательные работы тогда могли отодвинуть, а может быть, и сорвать планы восхождения. И Слава, зная это, почти без сознания, с едва работающим сердцем, на одной воле, сошел с помощью друзей вниз.

…Утро 5 мая, как мы знаем, принесло доктору Орловскому еще двух новых, «дистанционных», впрочем, пациентов: Балыбердина и Мысловского. Я слышал магнитофонные записи переговоров Орловского с Бершовым. Это были спокойные, деловые переговоры, и Сережа Бершов по указанию Света Петровича исправно делал уколы компламина, гидрокортизона и гепарина, которые предусмотрительный доктор заложил в высотную аптеку. Препараты сделали свое дело: Балыбердин к исходу следующего дня был в порядке. Обморожения Мысловского были серьезными. Очень болели руки, но «прицепиться» с веревки на веревку никто за него не мог, и он мужественно, превозмогая боль, шел вниз с Туркевичем и Балыбердиным в сопровождении «лечащего врача» Бершова.

…Вернувшись с вершины, Валентин Иванов и Сергей Ефимов уже никого не застали в лагере № 5. Им снова предстояла ночевка без кислорода, но теперь Эверест был уже за спиной, а это совсем другое дело. К вершине они выходили спокойно и деловито, лишь один раз Ефимова, шедшего первым, остановила натянувшаяся веревка – это Иванов не почувствовал, как закончился газ. Баллон поменяли и снова пошли. По дороге, найдя рюкзак Балыбердина, они едва оторвали его от земли. Оказалось, что, кроме кинокамеры «Красногорск», трофейной радиостанции и редуктора, которые хозяйственный Бэл подобрал по дороге, в мешке было еще полпуда камней с макушки земли. Пришлось камеру и половину ценной добычи вытряхнуть.

Облака временами разрывались, и были видны тибетская и непальская стороны Гималаев. Они сняли панораму, а потом ефимовским «Любителем» – друг друга и пошли вниз. Так четверка Иванова, хотя и порознь, побывала на Эвересте…

Драма невосхождения.…Была еще четверка Ерванда Ильинского, которая могла выйти на вершину в полном составе.

Все группы, кроме этой – алма-атинской, – были сборными. А под знаменами Ильинского собрались его ученики. Покорение всей четверкой Эвереста было бы для них не просто успехом, но и актом благодарности учителю (который, впрочем, не намного старше подопечных). Ерванд Ильинский и Сергей Чепчев вышли из базового лагеря на день позже двойки Казбека Валиева и Валерия Хрищатого (Ерванд сопровождал в пешем походе грузы экспедиции, которые несли из Катманду носильщики, и запоздал с акклиматизацией, лишний день отдыха был важен для него). К тому же Валиев и Хрищатый, как более подготовленные, должны были из третьего лагеря забросить необходимый для восхождения кислород в лагерь № 4 (8250) и снова вернуться в третий, чтобы, подождав Ильинского с Чепчевым, всем вместе выйти на штурм.

События, произошедшие накануне, смешали планы. Мысловский с Балыбердиным, сопровождаемые Бершовым и Туркевичем, спускались в аварийном порядке и вынуждены были ночевать в третьем лагере, лишив возможности четверку Ильинского соединиться (не было свободных мест в палатке).

Возник разрыв. «Пароход» отплывал, полоса воды увеличивалась, Ильинский и Чепчев видели его, но преодолеть расстояние не было возможности.

Валиев и Хрищатый утром 6 мая вышли в последний лагерь, а Ильинский и Чепчев в оставленный ими – четвертый. Так и шли они с разрывом в день. Утро 7 мая застало передовую двойку в сомнениях. Они чувствовали в себе силы идти к вершине, но тогда рушилась идея восхождения четверкой. Ждать Ильинского с Чепчевым означало еще раз ночевать на высоте, растратить силы. Не ждать – может быть, утратить то, что не поддается учету…

Погода становилась хуже, и прогноз обещал максимум непогоды.

Первая попытка Валиева и Хрищатого была неудачной. Ураганный ветер мог сдуть с гребня двойку. Прошло два часа борьбы с холодом и ветром, опасной и безрезультатной борьбы. Двойка вернулась в палатку, которую, казалось, чудом не унес ураган, пересидела в ней несколько часов и, когда порывы ветра стали стихать, попросила базу разрешить им повторный выход. В это время Ильинский и Чепчев уже шли к ним. И сейчас, описывая события тех дней, я болею за Ерванда и Сергея, но даже прокомментировать действия, не то что оценить их, никто, кроме самих участников, не вправе. Есть условия, когда только ты сам принимаешь решение. Один. Эти условия – граница жизни. В нашей истории она проходит у вершины Эвереста.

Валиев и Хрищатый вышли из палатки в пять часов вечера, еще засветло. А вскоре в покинутую палатку вошли Ильинский и Чепчев. «Полоса воды» сузилась настолько, что казалось возможным проложить трап: меньше часа разделяло их.

«Можно нам выйти вслед за ними?» – спросил Ильинский базу. Тамм отказал. «Тогда мы выйдем с утра пораньше». – «Нет, подождите возвращения».

Все лагеря стали ждать. Время шло. А Валиев и Хрищатый не возвращались. Прошло 10 часов – срок для столь сильной пары достаточный, чтобы вернуться.

Ильинский и Чепчев сидели в лагере на 8500. Все рации работали на приеме. Ночью раздался щелчок: «База, база…» И тишина. Напряжение росло.

Прошло двенадцать часов. И еще два… Рассвело. Ильинский и Чепчев проснулись, оделись, позавтракали и приготовились к выходу. Прошло 15 часов, а двойка не возвращалась.

Очень сильная двойка.

В 8.30 база вызвала Ильинского: «Одевайтесь и выходите». В это время Ерванд услышал крик. «Кто-то кричит, – сказал он Тамму. – Свяжемся через 30 минут».

Чепчев выбрался из палатки и увидел Валиева, совершенно обессиленного. Он помог Казбеку влезть в палатку. Потом появился Хрищатый. Оба они едва говорили. Ночное восхождение, на этот раз без луны, на ощупь, в холод, ветер, снег, – было невероятно трудным.

Казбек задыхался, ему дали «штурмовой» кислород, но он долго не мог вдохнуть. Хрищатому, который очень замерз, тоже надели маску. (Валерий Хрищатый вскоре погибнет под лавиной при штурме вершины Хан-Тентри.) Три последних часа двойка спускалась без кислорода. Потом, придя в себя, они расскажут, что рассвет был прекрасен, что Гималаи окрасились сначала в пурпур, потом в желтый цвет, прежде чем стали белыми…

К утру седьмого мая погода не ухудшалась. Наоборот. Вполне приемлемая для восхождения была погода. Валиев и Хрищатый медленно приходили в норму, когда Тамм, спросив, есть ли обморожения, и узнав, что есть «небольшие волдыри», распорядился: Ильинскому и Чепчеву сопровождать вернувшуюся с горы двойку.

– Я думаю, нет необходимости их сопровождать, – сказал Ильинский.

– А я думаю, есть! – решительно ответил Тамм. – Всем вниз!

Никогда Ильинский не был так близко к вершине. От осуществления мечты его отделяло триста метров с небольшим.

– Значит, мы не идем на вершину? – еще раз спросил он базу, давая шанс Тамму снять со своей души камень запрета.

– Не идете, – сказал Тамм. Может быть, потому, что перед глазами у него был спустившийся вчера обмороженный Мысловский и он еще помнил его фразу: «Спасибо, Женя, ты подарил мне вершину!» Может быть, потому, что слишком долго ходили Валиев с Хрищатым, чтобы у них было «все в порядке». А между тем обморожения рук действительно были незначительными. (Лишь позже, внизу, открылось, что у Хрищатого крепко морозом были прихвачены ноги.) Двойка могла спуститься сама. Но был приказ, и было крушение. Впрочем, Ильинский не был бы Ильинским, если бы не попытался использовать последний шанс. Нет, не для себя. Он пойдет с двойкой вниз, помогая ей перецепляться с веревки на веревку, а оставшийся кислород отдаст Чепчеву. Чтобы тот, подождав Хомутова, Пучкова и Голодова, вместе с ними вышел на маршрут до вершины.

День Победы. Было утро 8 мая. Посоветовашись с земляком Чепчева алмаатинцем Голодовым, Хомутов принял решение – идти втроем. По плану команда должна была штурмовать вершину 10 мая – значит, Чепчеву предстояло бы три ночевки на 8500. Слишком рискованно.

Четверка Ильинского двинулась вниз, а Хомутов с Пучковым и Голодовым вверх…

(Пройдет 8 лет. Ерванд Ильинский вновь предпримет попытку взойти на Эверест. И взойдет!)

В то же утро Тамм получил радиограмму из Москвы. В ней говорилось, что всем участникам штурма присвоено звание заслуженных мастеров спорта. Это на первое. А на второе – в связи с ухудшением погоды и во избежание лишнего риска прекратить все восхождения. Понятно. Чего рисковать к празднику.

Владимир Шопин и Николай Черный в это время зашнуровывали ботинки, чтобы предпринять законно заработанную попытку выйти на вершину. Их остановили, утешая тем, что они внесли огромный вклад в общую победу. Это была правда. Но расшнуровывали ботинки они с тяжким сердцем.

Хомутов в этот момент был уже в четвертом лагере.

«Такой вот приказ, – сказал ему Тамм. – …Смотрите сами». – «У нас опять пять баллонов кислорода на человека, и мы в порядке». – «Вы слышали – решайте сами!» И хотя это не было ни разрешением подниматься дальше, ни запретом, это было решение Тамма. «Сейчас подойдут ребята, и мы решим… До связи в восемь вечера».

В восемь вечера связь застала Хомутова, когда тройка находилась уже на пятой веревке по пути в предвершинный лагерь.

«Состоялось собрание, и большинством голосов решено, что вы должны вернуться, – говорил от имени большинства Шопин. – Не рискуйте!» – «У нас у всех дети, – ответил Хомутов. – Мы не мальчишки. Нам по сорок. Мы строили планы, чтобы завтра, в День Победы, выйти на штурм. Мы все-таки пройдем в пятый лагерь. До утренней связи!»

Они пришли на 8500 вечером. За день преодолев путь от 3-го до 5-го лагеря.

9 мая в 8.30 Тамм, как обычно, вышел на связь: «Поздравляем вас с Днем Победы! Где вы?» – «Спасибо. Мы прошли рыжие скалы. До вершины три часа ходу». – «Черти!» – скорее с радостью, чем с осуждением, сказал Тамм.

В 11.30 на вершине они салютовали Дню Победы поднятыми ледорубами и вымпелами-флагами нашей страны, Непала и ООН. Тамм передал в Москву слова благодарности за присвоение званий заслуженных мастеров спорта и добавил, что приказ о запрещении выхода на вершину опоздал. И еще три человека на вершине высочайшей горы мира!

«Молодцы!» – отозвалась Москва.

…На зеленой лужайке у реки, в двух часах ходьбы до Луклы, где альпинисты остановились для отдыха, покинув Эверест, Михаил Туркевич фотографировал траву. Соскучился Миша по нормальной земле за два месяца, проведенных среди камней, льда и снега. Все соскучились, но уже вечером, у костра, затеялось вполне деловитое обсуждение возможности «пробить» новую гималайскую экспедицию на другие вершины по никем не пройденным маршрутам.

Меня подмывало спросить: что же все-таки их гонит на вершину, зачем они от леса, реки, от цветов, трав и птиц идут в этот враждебный человеку мир, но урок Германа Буля – первовосходителя на Нанга Парбат (8125 м), который на устроенном в его честь приеме в Вене ответил: «Чтобы хоть там не слышать этого вопроса», остановил меня.

«Раз есть вершина – конец пути или дно – конец пути, значит, надо найти этот путь и пройти по нему», – отвечаю я за альпинистов, поскольку ко мне никто не пристает с вопросами после достижения мною в Гималаях 4000 м без рюкзака.

Мы сидели, слушали треск сучьев в огне, тихую песню Ефимова, вечное, но поучительное ворчание доктора. А я думал о последнем решении Тамма, связанном со штурмом 9 мая.

Оно было небеспристрастным. Страстью были проникнуты действия Балыбердина, единственного из наших, вышедшего на вершину без кислорода. И восхождение Мысловского, лучше других знавшего свои возможности. И лунное постижение горы Бершовым и Туркевичем, и ночной символический «сон с кислородом» Иванова и Ефимова. Две попытки Валиева и Хрищатого были полны страсти, и отчаяние Ильинского с Чепчевым, и слезы Москальцова, и спуск Онищенко, и страдания Шопина и Черного, и, наконец, бросок через лагерь на вершину в День Победы Хомутова, Пучкова и Голодова. Все было проникнуто страстью. И желанием ее.

Действующие лица

Евгений Тамм. Доктор физико-математических наук, заведующий сектором Физического института им. П.Н.Лебедева, мастер спорта по альпинизму. 55 лет. Москва

Анатолий Овчинников. Доктор технических наук, профессор МГТУ им. Н.Э.Баумана, заслуженный тренер. 55 лет. Москва

Свет Орловский. Врач. Заведующий отделением Морозовской детской больницы. 55 лет. Москва

Эдуард Мысловский. Доцент Всесоюзного научного машиностроительного института. 44 года. Москва

Владимир Балыбердин. Старший инженер ЦНИИ Морского флота. 32 года. Ленинград

Николай Черный. Замначальника отдела «Союзспортобеспечение» Комитета по физической культуре и спорту. 43 года. Москва

Владимир Шопин. Механик, инструктор ленинградского областного ДСО «Зенит». 33 года. Ленинград

Валентин Иванов. Заведующий сектором ОКБ Института высоких температур. 40 лет. Москва

Сергей Ефимов. Инженер службы эксплуатации Уральского политехнического института, инструктор Комитета по физкультуре и спорту. 37 лет. Свердловск

Сергей Бершов. Студент Киевского заочного института физкультуры, маляр-высотник, инструктор Харьковского областного комитета по физкультуре. 34 года. Харьков

Михаил Туркевич. Старший инструктор альпинистского клуба. 28 лет. Донецк

Ерванд Ильинский. Старший тренер среднеазиатского спортклуба армии. 41 год. Алма-Ата

Казбек Валиев. Старший инженер Института сейсмологии АН Казахской ССР. 29 лет. Алма-Ата

Валерий Хрищатый. Старший инженер института «Казгидроводхоз». 30 лет. Алма-Ата

Сергей Чепчев. Инженер-геолог Баянкольской геолого-разведочной партии Южно-Казахстанского производственного объединения. 34 года. Алма-Ата

Валерий Хомутов. Начальник сектора Московского НИИ, мастер спорта. 39 лет. Москва

Владимир Пучков. Кандидат технических наук, м.н.с. Института машиноведения им. А.А.Благонравова. 40 лет. Москва

Юрий Голодов. Старший научный сотрудник Казахского НИИ рыбного хозяйства. 37 лет. Алма-Ата

Вячеслав Онищенко. Врач Московского городского врачебно-физкультурного диспансера. 45 лет. Москва

Алексей Москальцов. Старший инженер Института проблем машиноведения Академии наук Украинской ССР. 30 лет. Харьков

Акакий Хергиани. Высотный оператор, методист республиканского альпинистского клуба при Совете министров Грузинской ССР. 35 лет. Тбилиси

Свинарки

Пережидаем время.

Ждем, что закончится скверный день, год, период…

Предполагаем жить, как сказал гений.

Суетимся, сеем вокруг себя мелкие дела, необязательные к исполнению, рябим. И говорим. Звук производим. Недолговечный и не всегда полезный продукт. Надуваем щеки, паузу не держим, тужимся.

– Сейчас на глазах у почтенной публики будет… – шпрехшталмейстер (тоже красный и с выпученными от усилия глазами) гордо оглядывает ряды, – будет произнесено слово! А затем на глазах у изумительной публики все займутся полезным делом… Приготовились.

Что-то нераздельное и дурное раздалось над унылой землей унылых людей. Ни одного узнаваемого с детства от мамы и бабушки доброго звука… Непонятно, невнятно, незнакомо. Только и разобрались, что вранье.

– Так когда же?

– В следующий раз, наверное…

Пол бы помыть, табуретку выстругать, письмо написать, вспахать… Но нет на это времени. Надо ждать. Ждать мира (воевать можно – потому что это тоже ждать), когда можно будет сеять… Помощи – тогда можно работать. Ждать, когда поумнеют дураки, когда пробудится совесть у плутов и у тебя, дорогой, будет чисто в доме и можно будет сесть и подумать, почему не работаешь…

…Любимые мои свинарки, которых я встретил в глухой орловской деревне у свинарника, – Фрося Воронова, Люба Пересыпкина, Нина Гавриловская, честно и чисто работающие с детства славные русские женщины! Никто, никакая добрая к народу власть не возьмет вас на руки, как взяли вы своих мытых, ухоженных поросят. Не больно вы ей нужны. Ни бывшей – «все для человека», ни будущей – «все во имя человека». У них свои свинарники – сухие, светлые, с хорошей акустикой, и свиньи в них обретаются – не чета вашим.

И если у вас возникнет вопрос «На что надежда?», отвечайте: «На руки свои и сердца».

Хлеборобы войны

Вот мы и живем…

Ой, за Волгой степь широкая ковылем поросла.

Ой, пашня, плугом не покрытая, зерна не родит.

Ой, волки под окны ходят, а больше никто.

Ой, гармонисту от роду двенадцать годов.

Ой, на кладбище могил не роют новых, а все меньше людей.

Ой, не слышно криков малолетних младенцев,

а баб против мужиков все больше становится.

Ой, ходят девки нецелованные. Нелюбимые. Нерожалые.

И которым век так ходить.

Не любить век. Не рожать.

Война…

В каком же году она началась?

Было Насте Быличкиной шестнадцать лет. А рождения она 1925-го. Значит, началась война в 41-м году. Вышла она по росе в поле, тут война и началась.

Суп из ботвы брюквы с мукой:

Ботва брюквы 190

Мука 3

Лук 5

Соль 5

Жиры 5

Специи 0,03 г

Это рецепт из книги «Использование в пищу ботвы огородных растений и заготовка ее впрок». Лениздат. 1942 год. 2½ печ. л. Тип. им. Володарского. Зак. № 1788. Цена 1 рубль.

Когда книжка эта была подписана в печать, блокадный Ленинград доедал хлеб («мука – 3 г»), посеянный еще до войны пахарями, которых мы нынче представляем по бойкому фильму «Трактористы». Но весной 1942-го они уже не сеяли. Трактористы эти вместе со своими тракторами ушли на фронт, биться за землю, на которой они раньше жили и творили зерно. И клали головы трактористы на эту землю, черную и родючую, не плугами вспаханную, а снарядами и бомбами.

В тот год не уродил хлеб по всей Украине, Белоруссии, Молдавии и на значительной части Европейской территории РСФСР.

А есть страна должна была, как и в прежние годы. И чтобы из рецепта «супа из ботвы…» не вычеркнули «мука – 3 г», чтобы в пайке блокадного хлеба, кроме соломы, жмыха, опилок, было хотя бы одно размолотое зерно, чтобы дети шли в школу, рабочие к станку, а солдаты в бой, нужно было кому-то пахать и сеять, косить и молотить. Нужно было кому-то сеять на разбитых, ненужных фронту тракторах и вести их по полю. Тащить на себе. На своем животе волочить их по пашне.

А в селе Пустынь Пензенской области, как и во всех селах, мужиков не было. Только бабы, девки, дети и престарелые. Бабам трактор страшен. Детям велик. Собрали девчат шестнадцати-семнадцати лет, которые покрепче, и послали учиться в соседнее село Покровская Арчада. Недолго они учились.

Зимой пошли. Весной уже пахали.

А до пахоты еще готовили свои «СТЗ». С металлическими колесами на шипах, без кабины, без стартеров и пускачей, они и новые требовали ухода и силы не женской, а тут эдакие развалины. «Других не было ведь. Ты полоборота на нем не доедешь, как что-нибудь отклепывается. Да ведь война. Надо родину кормить-то. И война не от наших, говорят, начальников, а такой фашист – враг на нас напал. Надо от него защищаться. Мы этого не жалеем, что труд закладывали. Только нынче мы вот силы все уже потеряли. Да и мало нас. Сколько девушек в сырой земле лежат. Уж мы-то хорош-хорош. А те так еще лучше».

Из Пензы в Пустынь доехал я на тракторе, потому что, съехав с шоссе, «УАЗ» забуксовал в грязи размокшего по весне проселка. «Беларусь» – хороший трактор. В кабине тепло, сиденье мягкое, дождь не сечет, ветер не дует, но три с половиной часа тракторной езды не показались мне приятной прогулкой. Въехав в село Пустынь, тракторист Володя Губарев нашел дом Марии Поповой.

– Она в войну на комбайне стояла.

Меня не ждали. Мария Феофановна возилась с годовалой девочкой, но через полчаса в доме сидели трактористки войны Настя Быличкина, Ксения Баулина, Вера Полунина и рассказывали о себе.

Анастасия Григорьевна Быличкина:

– Работала я на тракторе с первой весны, с 42-го и до того, как война замирится. Война. Кавалер вернулся с войны живой. Родила троих, вырастила двоих. Муж работал комбайнером. Потом работал и умер. Детям дали дорогу, теперь они на своих местах, а я с внучком.

– А у меня вот детей не было, – сказала Попова, – это сестры дочка. Я ее пестую. Ох-хо-хо…

Ну, а об жизни той что вспомнишь. Тяжесть мы, как все, несли. Фронтовую. Ночевали в полях. Зерно сдавали – на семена не оставляли. Уж конечно, как мужики, мы поначалу не пахали. Умения не было. Опытности. Бывало, разъехаться не могли, и виляли, и вкривь ехали, а бригадир дядя Гриша Баулин – тот не крикнет. Понимает – дети ведь. Только скажет: «Эх, девки-девки…»

А первый раз выехали… Утром заморозок, а днем растопило солнце, и трактор в грязь ушел на дифер. Председатель дядя Тимоша Кирилин шел: «Что стоите, девчата?» – «Нужна нам помощь – бревно или вага, чтобы под трактор положить». – «Ладно, идите за мной». Взяли мы втроем, понесли с Верой Полуниной вдвоем. Потому что слабый здоровьем был дядя Тимоша. Идем мы под бревном к трактору и плачем в ручьи. И председатель плачет. А что поделаешь, ни работников других, ни машин. А хлеб нужен. Да и то сказать, как ни тяжело нам было – не стреляли по нам и изб наших не жгли.

Когда палец мне зимой на тракторе оторвало, я работать на нем какое-то время не могла, так скот гнала в другую область. Тогда и видела. Разбитые дома. Танки разбитые. Машины разбитые, прожектора, трактора. Хаты без крыш и совсем сожженные. Люди… Ой, люди совсем поруганные… Нет, ничего такого хорошего я не видела там. Всем тяжело. Всем. Не мы виноваты, что враги на нас напали, а нам тяжесть нести.

Снова на трактор села. Плуга были трехлемеховые без автоматов, а сверху плуга вага – бревно, и за него две бороны прикреплены. Поедешь пахать. Ох… Бревны эти поворочаешь, поплачешь и опять.

А «перетяжка»… Хорошо, в сухое время. Теперь мужчины, наверное, и не представляют. Ложишься на спину под трактор и картер отымаешь. Отвертываешь болты, крышку тяжелую на колени и грудь, как одеяло, и люфт пробуешь. Сколько прокладков надо. А валы. И понятия такого у нас нет – не будем себя уж больно ценить и возвышать – девчонки. И хорошо, если до вечера, а то в обед опять перетягивай. Масло и в глаза, и в рот, и по лицу. Руки по локоть в пузырях.

Керосином умывались, а руки землей оттирали, в домотканых рубахах и юбках. Ни на кого не похожи. А покрасоваться хотелось. Война-то – четыре года жизни.

Через день в Пустыни вой от похоронок на всю вселенную. Мы неделями с поля не уходили, а песни пели, и «Катюшу», и «Как на горе цыганы стояли». Духом не падали.

А то нацепимся и парами сами ходили. Парней-то не было. На всех один был Иван Мишанин, 24 года. Тракторист. Вроде инструктора. Год он с нами был. А потом пошел на фронт и погиб. Был у нас гармонист Ремонтов Владимир. От роду 12 годов. Кавалер, да не нам. Постоишь у стенки в клубе, послушаешь и снова в поле…

А там работы полон рот. Одно горючее. За перерасход – под суд. Яички продашь и купишь где горючего. У нас одну девушку посадили за перерасход. Нечем было платить, ее и посадили. А трактора ведь больше нормы расходовали. Мы-то не знали. Дымит раз, значит, работает. Дети были мы, и образования не многонько. Может, и от нас недоразумения были, но ведь неумышленные. А все равно с нас требовали, как с взрослых мужиков. На то и война…

Баулина Ксения Федоровна:

– Работала я трактористкой 7 лет. У матери нас было трое. Отца у нас нет с 30-го года. Я была старшей. Сначала лес рубила, а потом села на трактора. Уж столько хорошего мы не видели, сколько плохого. А чем плохое? Очень трактора были плохие. Мы столько не пахали, сколько ремонтировали. Переживания были одни.

А после войны я замуж не пошла. Нет здоровья у меня, вот я портить жизнь никому и не хотела. И не пошла. И одинокая.

Куда же оно, здоровье, делось? А вот куда. Все тяжести на себе носили. В коробке (это деталь такая), считай, 9 пудов. Кладем ломик, одна с этой стороны, другая с другой. Говорим: не силяем мы. Я вот не силяю. А бригадир говорит: надо. А и сами знаем: надо. Вот четыре с половиной пуда я подниму одна перед собой – какое здоровье будет? Все мы золотые – никуда не годны.

Вон она, Попова Мария, комбайнер, ни одного дитя не имеет, не от легкой ведь работы. Баулина Мария – 12 лет на тракторах – детей тоже нет. Ивахина Татьяна – она и сейчас Ивахина – не выходила. Стала открывать крышку радиатора, опытности не было, не надо было завертывать. А она завернула. А как воду доливать, крышку отвернула, ее и подняло, и все лицо паром обожгло.

Уж сама работа нелегка была, а ремонт еще трудней. А чем труднее? Тем, что ремонтировали прямо на морозе зимой. Пальцы обмороженные были от раскаленного от холода металла. И помощи ждать было не от кого, кроме как от себя самой.

Спасибо бригадиры наши старенькие дядя Гриша Баулин и Красиков Лев Алексеевич за нами, как за дочками, ходили. А уж директор МТС Чернышков тот издевался, как пьяный напьется. А пил он часто и запирал ворота и до двух часов ночи домой не пускал. И к девушкам приставал, и если б не бригадиры, жизни нам не было.

А уж как пахать, так мы на тракторе, а кто-нибудь из них рядом идет и говорит, уж чего правильно, а чего нет. Но ведь не усидишь.

Вот и приключались с нами приключения. А от чего они приключались? От молодости и усталости.

Трактора наши ручками заводили. Но одной не завести. Вот надевали на рукоятку трубу, и все за трубу брались. А если зажигание ранее стоит, то ручку эту в обратную сторону отдаст и все наземь валятся. А бывало, что заводили на скорости, и трактор сам на нас ехал.

И засыпали в борозде, когда ночью пахали. Темно ведь, хоть бы луна. Одна впереди с фонарем идет, а ты за ней на этот фонарь едешь. И страшно тебе, к тому же потому, что волки вокруг, как грачи, ходят. Уж и не знаешь, то ли ты в тракторе заснешь, то ли она с фонарем от сна упадет под трактор.

Да не забывай еще воду в радиатор добавлять. Потому что худы радиаторы и бочек с водой тобой же поставлено по всему полю, чтобы мотор не сгубить. Потому что в войну негде было тракторов взять.

Так мы работали и надеялись, что как войне конец, у нас жизнь враз переменится. Но так не получилось. А почему не получилось? Потому что с войны мужиков вернулось «как редкая конопель». И те раненые. А хоть и здоровые, тракторы освоить надо. Тем более что они оказались совсем изношенные и мужики бы с ними не справились.

Попова Мария Феофановна:

– Работала я на комбайне Ростсельмаша «Сталинец». Мне было шестнадцать лет. А брату поменьше, он помогал. Сперва работала с Петром – ему четырнадцать. Потом, когда он ушел в конце войны на фронт, я стала работать с братом Иваном. В семье нашей было восемь детей, и я была старшая. Питание плохое. На лебеде большинство. Мама разделит лепешку из лебеды, и мы на ней работаем. А когда за восьмого ребенка давали две сотни, купила меру картошки. Наварила, и неделю ели, а потом опять на лебеду.

Косили напрямую. Хлеб был засоренный. Барабан часто так забивался, что не хватало сил очистить. Комбайн был на тракторной тяге, меня Вера Полунина таскала на своем тракторе.

Тяжело было, хоть не вспоминай. Когда комбайнами молотили, то женщины в прицепы впрягутся и кто за колеса, кто за что, и к комбайну.

Хлеба хоть, может, и меньше получали, чем до войны, но он был нужней. И на семена не оставляли. А за семенами чуть не всей деревней ходили за 25 километров в Студенец. Брали в мешки и пешком домой. Кто совсем маленький ребенок – шесть килограмм, постарше – восемь, еще постарше – еще тяжелей. Вы вот спрашиваете, что мы вспоминаем о своей молодости. Я и не знаю, что сказать… Не удается ничего.

На трактор в 16 лет села, в семье я старшей была из 10 детей. Отец на фронте погиб. Два брата вернулись.

Трактор любила, но от одной любви трактора наши не ездили. Нужны были запасные части. Они теперь нужны. Ждут механизаторы, когда подвезут. А мы не ждали. Мешок за плечи – и до Студенца. Там в Пензу. Наложишь мешок поршней, цилиндров, радиаторов, шатунов – железок всяких и обратно. Верст 25 несешь, два пуда, не меньше. Руки до земли опускаются, плечи обвиснут, а ни одной детали не бросишь.

А то если в Пензе нет – в Кузнецк подашься. Туда поезд подгадаешь, а уж обратно не ждешь. 50 верст по шпалам… Каждый винтик, гаечку хранили, чтоб только не стоял трактор. И уж, казалось, всего натерпелись, и работали как мужики, и спали в поле, в будке вповалку, и свету не видели, ласки, ни разу нас никто не проводил, под липы не пришел. А все успокаивали: ладно, мол, переживем мы это время.

Вот и пережили. Вот и по пятьдесят нам всем, и уже не в силах многим на работе тяжелой работать, после того как в молодости столько снесли. Но главное, живы и одолели врагов. Хоть и не мы, но все ж таки не без нас…

Не без них…

Ботва свекольная тушеная с маслом:

Ботва свеклы 200

Жир 5

Мука 3

Соль 5

Специи 0,05 г

Обратно я ехал с комфортом. Молодой веселый тракторист Митя по ступенькам взошел в кабину трактора, построенного в городе, для жителей которого был составлен этот рецепт и которым они вряд ли пользовались часто из-за отсутствия составляющих.

Он вез меня по дороге, проложенной по полям, где в начале сороковых на разбитых «СТЗ» замученные и смертельно усталые пахали и сеяли хорошо знакомые ему нынче тетки. Я рассказал ему, как Настя Быличкина, усталая вся, не с той стороны подошла к своему «СТЗ». Как платье порывом ветра забросило в магнето и стало наматывать на вал. Ее притянуло к горячей замасленной железке и переломило бы, не успей старик бригадир выключить мотор. Со всего поля сбежались подруги смотреть на прикованную к трактору Настю. Дядя Григорий взял нож, полоснул по ткани, и платье, самошитое, единственное, упало к ногам.

И стояла голая девчонка на черной, вспаханной ею земле, у мертвого без нее кома металла. Угловатая стояла, белотелая, с загорелым лицом и руками, и не чувствовала она стыда за наготу свою, а только обиду и боль за поруганную войной молодость.

А вокруг нее стояли такие же молодые, красивые, достойные счастья, как она, девки и плакали. Отвернулся бригадир, чтоб не глядеть, и сказал: «С этого боку к трактору не подходить! Работать!» И пошел прочь.

Солдат Цыганов

И развела их мирная жизнь;

и нужда, и горе, и воспоминания о коротких победах, и короткие проводы товарищей, принявших смерть от врага, и сам враг на всех один, и одна надежда на лучшую запобедную жизнь, и вера в возвращение свое больше не единила их;

и вернулись они, и разбрелись по земле, и на долгие времена поселилась в них боль, ибо оказалось, что военные дни прожиты многими из них с пользой неповторимой и что нужны они были в те дни как никогда больше, а значит, дни эти были самыми счастливыми в их человеческой жизни;

и тянет их к своему прошлому, как нас тянет к их прошлому, потому что оно и наше;

и отведен один день для свидания всех со всеми, и едут они Девятого мая в Москву, и бродят, редеющие, среди нас, множащихся, и ищут в толпе людей, постаревших с последней встречи, как они сами;

и, найдя, обнимаются, и плачут, и смеются, и как пароль произносят: «А помнишь?..», и имя, и «Где он?», и с каждой весной все чаще на свой пароль получают отзыв: «Уже нет»;

и те, кто есть, идут вместе, и сдвигают пластиком крытые столы, и граненые стаканы тоже сдвигают, и старший по званию военных времен произносит горький тост за погибших, и другой – за тех, кто дошел до Победы, и оба этих тоста – за людей, которые, выстояв, заплатили миллионами жизней, а каждый погибший – своей единственной жизнью; и горько им.

За живых и погибших.

За погибших и живых… Это и за Цыганова Николая Гурьевича, за его геройскую, как у всех, кто пал под Москвой, смерть, за его имя на братской могиле и за его же долгую – от четвертого до последнего дня войны – солдатскую жизнь, за оборону Сталинграда, взятие Варшавы и за его же имя на стене рейхстага.

Он пришел в команду истребителей танков второго полка «Московский рабочий», потому что был в свои шестнадцать лет московским рабочим, вместе с отцом Гурием Елисеевичем, и мать сказала: «Береги отца».

Отца он не уберег, и самого его убивали, но он не погиб у подмосковной деревеньки, хотя и похоронен был однополчанами заживо.

Моряки вынесли мальчишку с поля боя, он отлежался – и снова на фронт на Волгу, потом в госпиталь – и на Вислу, потом в госпиталь – и на Шпрее. И добрался-таки до Берлина, несмотря на пять пулевых, четырнадцать осколочных и три штыковых ранения.

И вернулся домой в сорок пятом полковой разведчик Цыганов Николай Гурьевич, двадцати лет от роду, и стал жить после Победы…

А теперь в отведенный им день ищет кого-нибудь из живых своих товарищей, чтобы сдвинуть с ними граненые стаканы, и не находит уже…

Девочка на шаре

Девочка на шаре. На земном шаре. Уперлась в него ногами и приготовилась доживать свою жизнь, которой по промыслу Божьему она вольна распоряжаться, но которую определили ей иные смертные помимо желания ее.

Вместе с жизнью ей (и нам) даны многие права – ходить по земле, сеять на ней хлеб, говорить на родном языке, верить в свои святыни, строить дом, рожать свободных детей. И самоограничения тоже даны: не лишать жизни (это главное) другого сущего и не ограничивать его – равные с твоими – права.

И нет такой цели на земле, и нет такой правды на земле, и нет таких мудрецов на земле (или в земле уже), которые могут оправдать страдания ребенка, женщины, мужчины, старца чем-то более необходимым человеку, чем его собственная жизнь.

Я ненавижу войну и этих бессовестных вожатых, которые осмеливаются за Бога и Природу решать, кому жить на шаре и как. Они поселяются в ночи пустующего сознания несветлых же людей, сея рознь и вражду во имя одной цели – обрести безграничную власть над стадом.

Но каждый сам себе пастух…

…Я не знаю, какой национальности эта девочка, к которой обращаюсь (имеют ли ее дети вообще?). А хоть бы и знал – какая разница? Армянка она, азербайджанка, чеченка или русская, украинка, хорватка, грузинка, сербка, из Южного Йемена, Ирака или Северной Ирландии, – она уже рождена. Выбор природы сделан, и ни она, ни сам Всевышний (какое бы имя он ни носил) ничего изменить не могут. Но могут люди.

Не надо ее убивать. Ни случайной шальной пулей, ни нечаянной шариковой бомбой.

Пусть живет.

Это ее шар… И принадлежит он на время жизни только ей, только тебе и мне, наверное.

И время – время этой жизни – тоже только ее.

Пит Сигер и Мэри Шей

Пит Сигер – народный певец Соединенных Штатов. Звания такого у них нет, а певец есть. Он прожил девяносто пять лет и был носителем живого духа страны.

Его любили. И уважали привычку, которой он никогда не изменял, – защищать слабого и не присоединяться к власти. В каждом доме есть пластинки, а теперь диски с песнями Пита. Библия и Сигер соседствуют на полках в одноэтажной Америке. Он свой, как ни странно, почти всем, независимо от достатка, жителям Штатов, у кого сохранилась память. И так было всегда. Когда его посадили за неуважение к Конгрессу, точнее, за то, что пел то, что сам считал нужным, по стране начали организовываться комитеты в защиту человека с гитарой. И его выпустили.

Он построил дом в лесу на высоком берегу Гудзона и стал жить в своей Америке и петь ей свои серьезные или веселые баллады и песни всегда честные. И его слышали.

Чистый, обаятельный и вполне наивный человек надеялся, что объединенные музыкой и добрым словом люди спасут природу, а значит, и мир. Весь мир. С его участием на Гудзоне был построен большой парусник «Clearwater». Молодые (да и не очень) музыканты, певцы, фольклористы и их слушатели во время путешествий мерили уровень загрязнения воды, воздуха и вынуждали правительства штатов следить за сохранением натуры.

С участниками этой замечательной затеи мне повезло пересечь на маленькой шхуне Атлантический океан. По протекции Артема Соловейчика – парусного капитана, журналиста, издателя газеты «Первое сентября», придуманной и осуществленной его отцом и тоже моим другом, замечательным писателем и педагогом Симоном Соловейчиком, – я стал палубным матросом команды.

Из Питера «Te Vega» отправилась в Нью-Йорк «северами» мимо Шетландских островов, Исландии, Гренландии, Ньюфаундленда. Сорок семь суток мы шли под парусами, когда шажком, когда рысью, по огромной, частью свирепой штормовой, частью ласковой воде – одни. Связи с берегом у нас не было, а связь с цивилизацией мы чувствовали ежедневно, вылавливая из безлюдного океана нефтяные катыши, окурки, пенопласт… Океан не может переработать всю дрянь, которую мы в него сваливаем. Земля невелика.

В тихие вечера последователи и друзья Пита Сигера выходили на палубу с гитарами, флейтами и губными гармошками и играли китам, которые после Исландии сопровождали парусник, тихие мелодии. Китам нравилось.

За время путешествия русская часть экипажа научилась не бросать докуренные сигареты за борт и увидела Землю целиком – небольшой, круглой и слабо защищенной от неразумного венца творенья.

Мы радовались объединившему нас чувству нежной заинтересованности и, сдав весь накопленный в пути мусор на причале в Манхэттене, не хотели сразу расставаться.

Покружив по городкам Новой Англии, мы приехали на берег Гудзона.

– Нас будет встречать Пит Сигер, – сказала моя огненно-рыжая подруга Мэри Шей, с которой мы говорили о чем угодно. В особенности ее интересовало различие северной и южной школ в русской литературе.

(Спустя несколько лет после плавания она приехала работать в Россию, здесь вышла замуж и родила дочь Эмилию. Однажды на вечере мы с нею столкнулись в дверях с Горбачевым.

– Михаил Сергеевич, хочу вас познакомить с Мэри Шей, с которой мы пересекли под парусом Атлантический океан, – сказал я.

Горбачев радушно улыбнулся и приобнял Мэри.

– А теперь, Юра, – сказала она, – было бы правильно, если бы ты представил мне этого приветливого человека!

– Горбачев! – сказал я, и Мэри стала одного цвета со своими волосами.

– Простите! – сказала она смеясь.

– Вот! – весело сказал М.С. – Вот! Это был триумф непризнания.)

На берегу Гудзона, на стоянке, среди сверкающих чистотой седанов и кабриолетов, стоял старый, замызганный – язык не поворачивается сказать – джип. Возле него высокий бородатый парень лет семидесяти с веселыми глазами.

Пит Сигер рванул дверцу, и я оказался дома. Раздолбанный салон с остатками сена, запчастей и одежды, которую он сгреб в сторону, освобождая место для посадки, все было знакомо и мило. Я сразу поверил в него и «вдружился» (если есть такое слово по аналогу с «влюбился»). Он со мной-то и не говорил, а я почувствовал взаимную приязнь. Что за прелесть, невербальный способ общения! (Неужто третья сигнальная система, описанная воздухоплавателем Винсентом Шереметом, и вправду существует?) Иной войдет в комнату и слова еще не скажет, а чуешь: чужой, не твой, обременительный для ума и сердца, и глаза долу, чтоб беречь чувство неловкости и брезгливости безо всякого, кажется, повода. А тут коснулся плеча водителя (без амикошонства, разумеется) и говорю:

– Как мне комфортно в вашем автомобиле. У меня такой же бедлам.

Сигер остановил машину посреди дороги, вышел и распахнул объятия, в которые я нырнул.

– Brother! – Он засмеялся, вернулся за руль, и экипаж, гремя подвеской, нетвердо двинулся на крутой лесистый холм, где над Гудзоном стоял простой просторный дом, переделанный из амбара.

И стол был простой и обильный, и жена обаятельная, и дочь с симпатичной тупостью без конца поворачивала ключ в замке зажигания маленькой машины с намертво севшим аккумулятором.

– Юра, заведи мотор! – сказала Мэри, которой я рассказывал о своей не измученной техобслуживанием «копейке»; она была высокого мнения обо мне (с моих же слов) – замечательная Мэри Шей с невероятной улыбкой. – Я на тебя поспорила с Питом. Моя репутация на кону, – забавно обходя русское «р», произнесла она фразу, выученную на шхуне.

На счастье, коробка передач была механической. Я включил зажигание, ничего не понимающие американцы под одобрительные взгляды гостей толкнули машину с горы, и я, воткнув вторую скорость, завелся.

– Wonder! (или) Miracle! (словом, чудо) – закричали местные. Наши снисходительно улыбнулись.

– На что ты поспорила, Мэри?

– Если я выиграю, Пит поет прямо здесь. Если нет, тогда пою я. Но тогда все бы проиграли. И он тоже.

Потом мы слегка выпивали и пели, передавая гитару. Пит Сигер, Булат, Юлик Ким, Сережа Никитин… Так мне казалось и кажется теперь.

Они были бы уместны и желанны в этот теплый сентябрьский вечер под светом луны, до которой была проложена широкая дорога по Гудзону. Из света.

Хороших людей не так уж много. Хорошо бы их знать и любить. Я знаю многих из немногих. Пит Сигер среди них. И Мэри (Маша) Шей тоже.

Фотография фотографа

Так бывает ночью, когда проснешься и навязчивая мысль о не сделанном, или сделанном не точно, или тебя обидели, а ты не ответил достойно, или ты обидел и не попросил прощения, или отважился на поступок, а не совершил его… и теперь повторяешь, повторяешь, повторяешь, как надо, как мог бы, как хотел.

Словно неуверенность (или, напротив, самоуверенность) вдруг покинула тебя, и ты внезапно оценил свое место и положение вещей вокруг, и знаешь, как будет дальше, и уговариваешь себя и мир этими бесконечными почти одинаковыми словами-заклинаниями: так верно, так верно.

А как верно?

Кто это может знать, кроме тебя? Но и ты не знаешь!

И вот щелкаешь затвором разума, пытаясь отшелушить не нужное, не важное, пустое, мертвое, и не находишь точный образ необъявленного или не можешь его узнать.

И тогда в темноте вытаскиваешь из себя всё и предлагаешь – нате, сами разбирайтесь, какой я! И какой он, мир вокруг меня, люди вокруг меня, птицы… или что там у меня внутри.

А если мир этот упрятан тобой в темноту фотографической камеры и ты, только ты, на долю секунды впускаешь его туда и прячешь до поры. И никто, кроме тебя, не в состоянии его обнаружить. И объявить: вот он – такой или другой. И какой же?

Никто, кроме тебя, не вернет этот осколок пространства, этот тончайший срез времени, прошедший мимо всех. Почти мимо всех. Какая все-таки ответственность за точность реконструкции прожитого. Нужен такт, мастерство и точность подхода к предмету. Тем более, если предмет твоей памяти – человек. А если этот человек отражен и другими памятями по-своему и не так, как увидел ты, то еще и отвага нужна.

Фотоаппарат – инструмент вроде молотка и зубила. У одного пользователя не получается ничего более художественного, чем бордюрный камень, у другого – Давид и Моисей…

У художника, работающего с камерой, меньше возможностей, чем у его коллеги с кистью или карандашом, который свободен выдумать образ и способ его существования в двухмерном пространстве. Тем более, чем у трехмерного скульптора. У фотографа ограничена привилегия вольности сотворения своего мира. И надо обладать отчаянным даром, чтобы из живых людей составлять картины их несбыточной жизни.

Объектив в русском языке ассоциируется с двумя словами: «объектом» – то есть предметом и «объективностью» – то есть правдой. Правда о предмете – так была задумана фотография. Дай талант – получи образ.

Художник (живописец, график) работает с открытыми глазами. Замысел постоянно подвергается коррекции и развивается в процессе создания картины. Он полноправный держатель изображения, хозяин его, властелин и деспот. Его не интересует диалог с моделью, он говорит один.

Фотограф же демократичен. Он вступает в сложные взаимоотношения с объектом. Он уговаривает и спорит, он выстраивает картину для краткого момента и всегда до того, как она будет создана. Он никогда полностью не владеет ситуацией. Он строитель, ловец и разрушитель момента. Он предлагает объекту свою игру, но играет не сам. В высоком профессионале сочетается художник, скульптор, режиссер, оператор, драматург, а то и сказочник.

Мир фотографии нереален. На карточке изображено то, чего уже нет и не будет. А у Валерия Плотникова часто и невозможное.

Он фотограф того, чего не было, Dream master. Его построения следуют законам жанра, которые придумал он сам… Можно подражать ему, копировать его, но никто, кроме Плотникова, не может создать оригинал мечты.

В его стиле странным образом сочетаются ремесло традиционной русской павильонной съемки и тонкий психологизм, присущий высокому искусству. Плотников и его герои не соответствуют ни реальному времени, ни пространству. И то и другое отсутствует в его фотографиях. Те знаки, которые мы видим на изображениях, – это знаки Плотникова. Он выдумал берег моря, лес, интерьер и одежду и поместил в их среду избранного человека. Разумеется, все составляющие присутствовали в природе, но никогда до Плотникова они не существовали в таком сочетании.

Его фотографии имеют глубину культурного слоя. Их ценность в деталях. Эти детали – люди. Раскапывая (рассматривая в книгах Фотографа, на его выставках) культурный слой, мы получаем представление о том, какими эти люди хотели быть в лучшей жизни и какими их захотел увидеть Валерий Плотников в конце двадцатого – начале двадцать первого века.

Решительно повезло тем персонажам, на кого взглянул Мастер.

Они такие, какими никогда не были.

Портрет со Звездой

Это было давно, при советской власти, когда золотые Звезды давали то по разнарядке, то за дело. Мелибой Махкамов получил законно. Он служил под землей в шахте, где добывали золото. Добыча золота была государственной тайной, поэтому указ о его награждении был секретным. Его не напечатали в газетах, не объявили по радио, и сам товарищ секретарь райкома не приезжал в кишлак, чтобы поздравить Героя.

Мелибой тихо съездил в Ташкент и вернулся со Звездой на груди, предвкушая законную славу и почет. Однако земляки встретили его настороженно. Откуда взял награду: уж не на Старом ли базаре, где все найти можно, купил? Мелибой не обиделся. Действительно. Как они поверят, если ни репортажа по радио, ни портрета на первой полосе в районной, а то и в республиканской с заголовком «Наша гордость!», ни партийного руководства с ковром и поздравлениями на общем собрании…

Спрятал он Звезду подальше и стал ходить, как ходил – без наград. Люди помаленьку о его поездке забыли и стали общаться с ним без подозрения, как с равным, достойным обыкновенного в этих местах уважения.

Между тем Мелибой терпел обиду. Бригада-то знала, что он отмечен по праву. Но общество, но базар!.. Приехав в Чадак, я решил исправить историческую несправедливость. Это было время, когда журналист из Москвы считался носителем власти не ниже председателя райисполкома. А то и выше.

Сначала я придумал, что отправлюсь с бригадой Мелибоя Махкамова в золотоносную шахту и там, в полной темноте, попрошу шахтеров осветить в забое налобными лампами своего бригадира, а я сфотографирую его, освещенного товарищами по темноте. Все по замыслу было правильно – он стал Героем, образно говоря, в свете их труда. Дальше я печатаю текст и снимок в газете, присылаю в Чадак. Газету читают, фото смотрят – геройская Звезда Махкамова легализована. Ура! Но… Что, он с газетой будет по поселку ходить, свое фото показывать? Нехорошо. Да и снимок выглядел бы слишком литературно…

И вот, обвешанный тремя фотоаппаратами, оснащенными для солидности огромными телеобъективами, я вступил на воскресный базар (который в этих краях главный мужской клуб и важнейшее собрание), вызывая любопытство у детей, привлекая внимание взрослых и раздражая собак. За мной следовал Мелибой, понятно, в тюбетейке, в синем пиджаке со Звездой. Я решил сфотографировать его в отважно парадном виде на фоне его односельчан, собравшихся на воскресном базаре для обсуждения важнейших дел и продаж-покупок.

В грузовом прицепе, куда я влез для съемки, красовался обитый красным бархатом сундук для приданого и стояли приготовленные к торгу черные овцы с клипсами в ушах – признаком принадлежности к одному стаду.

Базарком – базарный комиссар, как достойно в этих местах называли директора майдана, на которого мое удостоверение и аппаратура произвели должное впечатление, – по радио объявил с интонациями циркового шпрехшталмейстера: «Сейчас на ваших глазах (ну, разве что не сказал «будет исполнен смертельный трюк») специально приехавший из Москвы корреспондент центральной газеты будет фотографировать Героя Труда Мелибоя Махкамова вместе с жителями Чадака!»

Мужчины на базаре сначала робко, потом уверенно стали подходить к прицепу со мной и овцами, перед которым замер Мелибой. Дети, взрослые, старики – все становились в кадр за героем, признавая его право быть на переднем плане. Чадакцы поняли, что не Мелибой пришел на базар ради гостя, а фотограф из столицы приехал в кишлак ради их знаменитого (теперь они не сомневались) земляка. Доброе имя было восстановлено.

Чайханщик Баймурзаев, из-под навеса приветствуя уважаемого Махкамова, пригласил его (и меня) на плов как главного гостя. Думаю, в эту минуту, кто ни окажись в чайхане (будь это хоть первый секретарь райкома), он был бы вторым. Плов был хорош.

P.S. Рецепт плова чайханщика Баймурзаева:

Казан разогреть. Положить на дно не крупно нарезанные кусочки курдючного сала. Вытопить его. Шкварки можно вынуть, а можно и оставить. Долить хлопкового или рафинированного подсолнечного (немного хуже) масла и прокалить с голой костью или небольшой луковицей (до почернения). Добавить бараньего мяса, порезанного на изрядные кусочки, и обжарить на большом огне почти до готовности. Добавить лук полукольцами и тонко струганную (желтую, если найдете) морковь. Мешать во время готовки до вялости. Убавить огонь до минимума. Положить несколько головок нечищеного чеснока и специи: зира, красный молотый перец, шафран (для цвета), сухой барбарис (без скупости) и аккуратно выложить и разгладить мытый рис. По ножу долить водой, которая должна покрыть ваше добро на толщину большого пальца. Закрыть крышкой, может быть, проложив полотенцем по кругу для герметичности. Оставить на маленьком огне и идти чистить гранат и резать зелень (но не укроп!) для украшения. Плов готов, когда, постучав по нему ложкой, вы услышите звук спелого арбуза. (На полтора килограмма мяса килограмм риса, килограмм лука, килограмм моркови. Остальное – по вкусу.) Вах-х!

Нет, не зря Мелибой Макхамов получил геройскую Звезду.

Шатили

Крепость Шатили выплыла из-за поворота призом за опасный путь через перевал. Летом – мучительная езда по узким каменистым дорогам. С одной стороны – скала, с другой – обрыв. Зимой перевал закрывается, и попасть сюда можно только вертолетом. Но вертолету нужна погода, а тут туманы, ветры, снега…

Хевсуры предпочитают пешком. День-два ходу – и ты в магазине или в поликлинике. Правда, надо идти втроем: если один оступился на тропе и повредил ногу, второй останется его охранять, а третий пойдет за помощью.

С тех пор, как люди начали передвигаться по земле, они стали видеть то, что сами не строили, и удивляться, если приходили в гости, или разрушать, чтобы унизить соседа, если шли войной. Старинный Муцо разрушен. Низкие сакли развалились от непогод и отсутствия людей. Когда-то больные и немощные приходили сюда и ложились на каменные ложа, чтобы не обременять своими мучениями и смертью тех, кто еще жил. Выветренные и выбеленные дождями скелеты людей населяют скелеты жилищ. Мертвый город охраняют мертвые.

А Шатили уцелел…

Тучи, изнемогая от тяжести, к вечеру добрались из грузинских долин до Хевсуретии и, остановившись, свалили с плеч темень на сложенные из плоских камней дома, ставшие спина к спине в узком ущелье. Темнота сходилась над Шатили. Но еще были видны полтора десятка жителей, ослики и мальчик, ведущий в поводе белую, почти прозрачную лошадь. В остатке дня показалось, что тонущая во мгле крепость выше гор.

Утро вернуло масштаб, и оказалось, что дома чуть больше чем в два человеческих роста… Я взял фотоаппарат.

– Убери из кадра ослика.

– Почему убрать? – удивился Давид. – Так веселее. Сними, прошу, Алексия с осликом. Ты видел когда-нибудь более симпатичное животное, чем ослик-ребенок?

– Не видел.

– Ну вот. Улыбайся, Алексий! Почему деревенский мэр в Хевсуретии должен быть грустным? Молодой, образованный, двое детей…

– Мальчики! – сказал Алексий.

Ослик упирался. Алексий – отец двух мальчиков, почтальон и мэр горного Шатили – улыбался. Я фотографировал. Давид, местный ветврач, тоже отец двоих детей (одна, кажется, все-таки девочка), побежал за зрителями.

Пришли зрители: Георгий, Мишико, Лело, Елена, Алик, Зурико и Леван с братом Автандилом.

– Ты бы лучше сфотографировал его на фоне Шатили, – сказал Мишико. Действительно, было бы лучше, но Алексий уже снял хевсурскую рубаху и повесил кинжал на стену служебной каморки.

К тому же опять вдруг резко потемнело. Сухой отрывистый удар расколол горы, и молнии, на мгновение вернув утраченный пейзаж, озарили улочки, достаточно широкие, чтобы распахнуть руки для друга, и вполне узкие, чтобы не протиснулся вооруженный враг. Резцом света они гравировали хевсурские башни на рваном фоне черного неба, словно желая показать, насколько рукотворный Шатили уместен в живой природе. Зеленые слепящие ручьи текли сквозь дома-скалы к реке и, достигнув ее, зажгли бурлящим на камнях светом…

В мгновение все стихло. Зашелестел дождь.

– Жаль, Эль-Греко не видел Шатили в грозу! – сказал за спиной Мишико, а может быть, Георгий, или Лело, или Елена (ах, Елена!), или Зурико, или Леван с братом Автандилом. (Нет, этот все-таки не мог.)

– Почему не взяли с собой этого грека? – спросил Алексий улыбаясь. – Где он увидит такую красоту?

– Нигде не увидит, – подтвердил Давид. – В другой раз не стесняйтесь.

Франсиско Гойя и Кологрив

1

Снег был чистый, как в лесу. Только укатанный на дороге и утоптанный валенками там, где ходили редкие прохожие. Старинные кирпичные дома скупой провинциальной архитектуры, деревянные срубы с резными наличниками, под плавными белыми шапками сугробов на крышах, чистые дымы из труб и огромные посеребренные дождями, морозом и солнцем поленницы веяли спокойствием и неторопливостью.

Сидящие на деревьях черные птицы временами внезапно взмывали в белое небо, кружились над куполом церкви без креста, над старинной пожарной каланчой и вновь рассаживались на голых ветвях загадочными и беспорядочными нотами. Музыка, впрочем, была слышна. Не громкая.

«И графика пейзажей, / Изображенных сажей / На воздухе пустом… / Но это всё потом. / А что было вначале? / Какие-то печали, / Вошедшие в мой дом… / Нет! Это всё потом!»

Стихи Давида Самойлова продолжу прозой жизни. Много лет назад у меня возникло желание поехать в глубь костромского края, в город Кологрив, просто так или, допустим, встретить там День птиц. Грива – это поросшая лесом полоса, холм, «бережоный лес» (по Далю), однако мне слышалось в имени трехтысячного города, лежащего на холмах, что-то конское, с ветром, лихое. И, видимо, не только мне.

Город этот построили в начале восемнадцатого века для защиты Московии от казанских татар и луговой черемисы. Однако «проект не пошел». Писано: «Кологрив на реке Унже ветх, деревян, развалялся. Кроме церковнослужителей, пушкаря и рассыльного, никакого населения нет…» И решил воевода Иван Рагозин пришедший в ветхость город перенести к погосту Кичино. Тут, кроме дороги на Кострому, рядом было много помещичьих деревень, а то ведь «в связи с малочисленностью населения и удаленностью деревень сбыт водки был затруднен, отчего казна пустовала».

Так Кологрив в 1727 году переехал вверх по реке на 50 километров. Но еще полвека никто, ни Южная Осетия, ни даже островное государство Нуару, не будут его признавать, пока Екатерина II не повелит «быть посему» и учредит герб. Вверху на голубом поле – галерная корма с тремя фонарями, а внизу на желтом поле – лошадиная голова с густой гривой.

Ох, как говорится, герб в руку.

От ближайшей железнодорожной станции Мантурово за три верных часа, переваливаясь и подпрыгивая, старенький автобус, груженный нетребовательными пассажирами, добрался до человеческого анклава в мире бесконечной борьбы за отечественное процветание и достижения на ниве патриотизма. Наконец он остановился на площади под колокольней.

По живописной (это слово ни о чем не говорит – не читайте его), по заснеженной горке веселые собаки бегали наперегонки со школьниками в пионерских галстуках. На пологий холм седая лошадь (о!) тащила дровни с деревянной будочкой для хлеба. Другие сани, с молочными бидонами, остановились у отделения милиции рядом с магазином «Продукты». Из них вышли два мужика в ушанках, закурили и стали читать, что нового пишут в «Окне сатиры». Бабка, укутанная в теплый платок, посмотрев на витрину, сказала: «Вот, правда!» – и пошла в магазин.

За стеклом на большом листе ватмана были нарисованы розовые, как брикет сухого киселя, голые женщины, прикрывающиеся кое-как шайками и вениками. Рты у них были открыты в сторону довольно исправно нарисованного мужика с папироской в зубах, одетого в телогрейку, ватные штаны и развязанный треух. Видимо, они кричали ему, что в мыльной нельзя курить.

Однако подпись каллиграфическим почерком, являвшая собой стих, проясняла ситуацию:

Серов Лёва отличился,

Пьяным в баню заявился.

Там в женское отделение забрел —

Чуть женщин всех с ума не свел!

Тихий, затерянный в лесах город. А каковы страсти! Думая, какое потрясение пережил сам Серов Лёва при виде такого количества малиновых женских тел (с шайками художник явно переборщил), я дошел до гостиницы, где мест не было, что подтверждало городской статус Кологрива, равно как и наличие промкомбината, который до того, как повысились требования кологривцев, выпускал мебель, а теперь сразу заготавливал дрова. Но главное, что делало Кологрив особенным местом, был его музей, занимавший лучшее здание в городе – железнодорожный вокзал, спроектированный знаменитым архитектором Иваном Рербергом (Центральный телеграф и Киевский вокзал в Москве…) для купца Макарова. Правда, саму «железку» так и не построили. То ли проворовались, то ли концепция изменилась. А музею повезло, здание хорошее.

На первом этаже, помимо обязательного в краеведении чучела волка и предметов крестьянского быта, расположилась историческая часть: про то, как отряд Ивана Кологривца в ополчении Минина и Пожарского ходил защищать Москву, и про разинского атамана Пономарева, который взбаламутил горожан, про то, что родился в этих местах, говорят, Федор Толстой (Американец), а поэт Павел Катенин, друг Пушкина, не только родился здесь, но и умер, это точно. В этих местах работал художник «сказочных чудес» Ефим Честяков, для популяризации которого много сделал мой в те поры друг, замечательный реставратор, искусствовед и защитник русского (в особенности провинциального искусства) Савелий Ямщиков. Но нас особенно интересует второй этаж, где расположилась огромная (более шести тысяч наименований) коллекция академика живописи, прекрасного акварелиста Геннадия Ладыженского. Собирал он оружие, утварь, костюмы, картины, графику по всему миру и завещал все это добро родному городу. Кроме западной живописи школ Караваджо, Ван Эйка, рисунка Рубенса, там оказались работы Крамского, Шишкина, Брюллова, Боровиковского, Федотова, Шевченко…

Собрание Ладыженского систематизировано не было. И лишь после революции на основании найденных старых документов была составлена опись. Не точная, подозреваю. Атрибутированием никто особенно не занимался, и в запасниках или на стенах могли таиться неожиданные открытия. Почему нет? Однако то, что мы с другом музея – костромским радиожурналистом Аркадием Пржиалковским увидели в книге учета, было слишком даже для Кологрива. Там было написано: «Неизвестный автор. Холст, масло. 33х60 см. Предположительно Франсиско Гойя (?)». Если учесть, что в российских даже самых именитых музеях Гойи, помнится, не было, то понятно, какой охотничий азарт нас охватил. Франциско Гойя в Кологриве! Каково?

Разумеется, мы с милейшими служительницами музея понимали, что вероятность подобного чуда ничтожно мала. К тому же неизвестно, сохранилась ли вообще «подозреваемая» работа (в экспозиции музея ее не выставляли).

Картину, однако, нашли довольно быстро. На стенах музея висело то, что лучше сохранилось из русских и западных мастеров. Остальное – в запаснике, на аккуратно сколоченных стеллажах. Здесь мы и обнаружили «того самого Гойю (?)». Обнаружили не в смысле «отыскали». Там у них был порядок. Просто вытащили оттуда, где он давным-давно лежал.

Небольшое полотно, покрытое кракелюрами, потемнело, красочный слой чуть осыпался по краям, но в остальном картина была в приличном состоянии. На ней изображена уличная сценка. А может, танцующий человек. Холст дублирован на толстый – 0,5 см – картон. Работа старая, и живопись очень качественная.

– Хорошо бы ее атрибутировать. Представляете, если это действительно Гойя?!

– Если это действительно Гойя, его у нас заберут. Да и кто сюда поедет бесплатно? От станции до Кологрива восемьдесят верст по нашим дорогам…

– Надо пригласить хорошего специалиста.

– Ну да.

Я заметил, что в словосочетании «надо сделать» (помочь, исправить, пригласить…) говорящий как будто исключает себя из грядущего обременительного процесса. Надо пригласить значит, что эти, скромно даже по советским меркам живущие, честные и трогательные женщины в маленьком, небогатом городке должны найти и выписать в Кологрив крупного искусствоведа, да еще с опытом атрибутирования западной живописи. Я очень не люблю это «надо», перекладывающее ответственность, заботу и просто труд на кого-то, кому ты оказываешь благодеяние добрыми словами. А вот, поди ж ты, не всякий раз удержишься от совета, который тебя ни к чему, ну буквально ни к какому подвигу духа или трате времени не обязывает. Надо пригласить? Вот и пригласи.

2

– Если газета оплатит командировку, то я отпущу с вами Юрия Ивановича Кузнецова, – сказал мне интеллигентнейший Борис Борисович Пиотровский, академик, известный востоковед, возглавлявший Эрмитаж четверть века.

Юрий Иванович Кузнецов был человеком знаменитым. Именно он раскрыл тайну рембрандтовской «Данаи», украшающей эрмитажную коллекцию. Многие годы искусствоведы спорили, Даная ли это и кого написал великий живописец? Кузнецов заведовал отделом западного рисунка, блестяще знал живопись и понимал толк в женщинах. Видно, что-то смутило Юрия Ивановича в этой хотя и не красивой, на мой взгляд, но роскошной и гениально написанной обнаженной даме. Испытав картину (и даму) рентгеновскими лучами, он обнаружил, во-первых, золотой дождь. Значит – Даная. Во-вторых, голова и тело переписаны мастером. Раньше она была похожа на рано ушедшую из жизни любимую Саскию. Теперь – на Гертье Диркс, которая ревностно относилась к бывшей жене Рембрандта. Кузнецов после этого открытия стал знаменит в Голландии, как никогда не был у себя на родине, хотя блистательных открытий было у него не мало.

Мне очень хотелось, чтобы, открыв Гойю в Кологриве, Юрий Иванович стал знаменит и в своей стране. Хотя что такое «открыть»? Если это Гойя, то он и раньше был им. Если это Америка, то она существовала и до Колумба. Просто благодаря Колумбу мы узнали, что она есть. Точнее сказать, Колумб атрибутировал Америку.

И вот, пока мы с Юрием Ивановичем в поезде, который не назовешь фирменным, в хорошем расположении духа, под крутые яйца и помидоры с грубой солью выпиваем по маленькой, видится мне картина, которую нарисовала Ирина Владимировна Линник, жена нашего Кузнецова. Будучи известным искусствоведом, она вернула, среди прочего, евангелистам Луке и Марку имя их создателя – Хальса и открыла в запасниках Эрмитажа, что «Дары волхвов», считавшиеся копией, на самом деле рембрандтовский оригинал!

Путешествие «Волхвов» в Японию. Картины живут судьбой той страны, где они оказались, а не той, где были созданы. У них, простите, двойное гражданство.

Родились «Волхвы» в Нидерландах, где жил Рембрандт, потом были проданы в Россию, здесь забыли родителей, получив статус копии, и в безвестности прозябали в стеллажах хранилища. Линник вернула им громкую фамилию, и они, не изменившись ни единым мазком, не прибавив достоинств, враз стали знаменитыми. (Не так ли и у людей?)

Доказав, что в запасниках Эрмитажа вместо копии хранился оригинал, Линник всполошила культурный мир: «Рембрандт! Настоящий Рембрандт!»

Гений, закончивший век в нищете, теперь стоил немыслимые миллионы, и японцы захотели его увидеть. У себя. («Доставьте Америку в Верхоянск – мы хотим ознакомиться».) Они вообще тяготеют к искусству, а уж если знают, что оно высокое!.. Им нравится наша музыка, Чайковский – любимый композитор. А тут – русский Рембрандт.

Многим захотелось и сфотографироваться на фоне «Волхвов», как в Лувре – на фоне «Джоконды». Подошел, повернулся спиной к шедевру, лицом к объективу, чтоб и Леонардо было видно. И – бегом к Венере Милосской.

В общем, приезжайте!

Выправляет Ирина Владимировна документы-визы, покупают им с сослуживицей (не одной же везти шедевр) щадящие билеты, и собираются они в путь.

Картину пакуют тщательно – в чистую простыню, потом в байковое одеяло, и все это заворачивают в кухонную клеенку на случай дождя. Для верности обвязывают бельевой веревкой, берут под мышку (благо вещь небольшая) и на музейной машине едут на Московский вокзал. Взяв купе (не в плацкартном же вагоне везти Рембрандта), две женщины закрывают дверь на самодельный «блокатор», который за рубль дает проводник, и, выходя по очереди к умывальнику, доезжают до Москвы. Поскольку у минкультовской «Волги» в этот день как раз случилось техобслуживание, они, обняв покрепче Рембрандта, чтоб не выхватили в толпе (прости, Господи!), садятся в случайное такси и, подозрительно поглядывая на шофера, едут в аэропорт. Там, предъявив все документы с фотокарточками, разворачивают «куклу» для таможни. Потом заворачивают вновь в простыню, байковое одеяло, клеенку (в Японии бывает сыровато), обвязывают бельевой веревкой и идут в самолет со своей бесценной поклажей. Угнездившись в креслах и держа на руках укутанную картину, они, наконец, освобождаются от страха за сокровище и спокойно летят свои полтора десятка часов до Токио.

Самолет приземляется вовремя, однако никого из него не выпускают. В иллюминаторы видно оркестр, ковровую дорожку, тучу фото- и кинокамер и толпу хорошо одетых японцев. «Встречают очень важную персону, с которой вместе прилетели», – думают они и приготавливаются ждать, как вдруг стюардесса объявляет, что госпожа Линник приглашается к выходу. Надо бы сказать: «“Дары волхвов” с госпожой Линник». Но японцы вежливые люди. Теперь наши дамы понимают, что встречают Рембрандта, и, краснея от неловкости, начинают снимать сиротскую упаковку: развязывают бельевую веревку, последовательно снимают кухонную клеенку, байковое одеяло, белую простыню. Они обнажают «Волхвов» и, с сожалением глядя на оставленное добро (все-таки обратно придется везти), выходят на трап.

Оркестр играет, камеры стрекочут, фотоаппараты вспыхивают блицами, японцы кланяются. Линник с картиной на вытянутых руках идет по дорожке.

Титр: конец!

Так приблизительно Ирина Владимировна рассказывала мне о своей поездке. Муж ее, Юрий Иванович Кузнецов, эту историю знал точнее меня.

– Как думаете, найдем мы в Кологриве простыню, одеяло и клеенку?

– А нас уже пригласили в Японию?

Мы высадились на площади, и пока Кузнецов изучал афишу Кизеловского драмтеатра, который давал «Антонину» Г.Мамлина за 1–1,2 р. за билет, я отправился к «Окну сатиры» посмотреть, не пишут ли чего нового о Серове Лёве. Но, видимо, он стал на путь исправления. В витрине был положительный образ сапога, затаптывающего окурок в землю под деревом ель. Прекрасные стихи мы прочли хором:

Ах, ты лес, ты лес, наш красавец,

Как тебя не жалеть, не любить?

А кто окурок на пол бросает,

От того большой пожар может быть.

В музее нас ждали. Горячая картошка, грибы, соленые огурцы, отнюдь не монопольный напиток.

Юрий Иванович прием не отверг, был рад гостеприимству и радушию, однако прежде взялся за изучение картины. Мы со служительницами ждали вердикта.

– Нет, – сказал Кузнецов, – это не Гойя. Скорее всего, это Маньяско. Тоже хорошо. Алессандро Маньяско в Кологриве – как звучит!

– А он останется у нас?

– Останется.

Отчего же ему не украсить музей города, где люди, обращаясь друг к другу, употребляют обращение «желанный»? Пусть смотрят. Может быть, и Серов Лёва заглянет. Маньяско он вряд ли видел раньше.

И грянул пир во здравие искусства для желанных людей.

Рыжов

Жизнь велосипедиста

«Мысль о фанере, из которой можно было бы сделать аэроплан и улететь к чертовой матери, нет-нет да и посетит подданного Российского государства… Воспарить бы над бедными городами и убогими поселениями с вторичными признаками цивилизации и лететь, не меняя паспорта, обозревая окрестности в поисках места посильного существования».

…Автор тоже предавался мечтам о фанере. Где ее украсть? Или сработать (тоже такое приходило в голову)? До той поры, пока в кабинете достойного человека и академика Юрия Алексеевича Рыжова не увидел изображение высокотехнологичной «фанеры» – термоплана. Наполненный теплым выхлопом моторов, тряпичный мешок поднимается над землей и висит или плывет. Груза можно взять достаточно: комод с книгами, чтобы читать, и джинсами, чтобы носить, друзей, собаку и велосипед, если у тебя, как у академика, тяга вертеть педалями для передвижения по земле. Словом, лети, куда хочешь. «Легче воздуха притом».

Пространная цитата из произведения воздухоплавателя Винсента Шеремета знаменательна тем, что в ней дана краткая, то есть не исчерпывающая, информация о Рыжове, неподдельном украшении человеческой породы.

Покажите мне персонаж в нашей истории, которому президент говорит: «Юрий Алексеевич, будьте, пожалуйста, премьер-министром». А тот отвечает: «Не могу, Борис Николаевич, не лежит душа у меня к этому высокому доверию. Извините». Ельцин прямо обиделся. Ненадолго, будем справедливы.

А Юрий Алексеевич вернулся к своему ректорству в МАИ (чей клуб частенько предоставлял для демократических собраний), к своим ракетам «воздух – воздух» и «земля – воздух» (любит свежий воздух) и прочей аэродинамике сверхзвуковых скоростей. К работе по произрастанию разумного устройства страны, в которую включился еще во времена перестройки со своими товарищами по межрегиональной группе Съезда народных депутатов – Сергеем Аверинцевым, Алесем Адамовичем, Юрием Афанасьевым, Юрием Карякиным, Андреем Сахаровым, Галиной Старовойтовой, Юрием Черниченко, Юрием Щекочихиным, Егором Яковлевым…

Только-только стало налаживаться производство свободы, довольно пока самодельное, как президент опять: хорошо бы нам за границей лицо России показать – не все же козью морду. Поезжайте послом чрезвычайным и полномочным во Францию.

Париж прямо расцвел с появлением там Рыжова (с супругой-историком Рэмой Ивановной). Политики местные были исключительно поражены достоверностью и разумностью слов и действий Юрия Алексеевича, а уж художники, артисты, режиссеры и вовсе озадачились: Ростропович, Вишневская, Спиваков, Иоселиани, Неёлова. И местные, и гастрольные решили, что и вправду что-то повернулось в стране на лицевую сторону, раз такие люди теперь в послах. Живые, остроумные, жизнелюбивые…

Президент Ширак тоже попал под обаяние Рыжова. Он не просто советовался с ним и беседовал на интересные темы, но даже квартиру по просьбе Юрия Алексеевича бесплатную выдал (все-таки бывший мэр) диссиденту и многолетнему сидельцу на родине Александру Гинзбургу. А за заслуги перед отечеством Президент Франции наградил Рыжова орденом высшего офицера Почетного легиона. Это, я вам скажу…

Вы можете описать вкус хорошего вина, ну, допустим, «Шато Ротшильд», а хоть водки на смородиновых почках, или запах гиацинтов в летний вечер, или голос Эллы Фицджеральд, если у вас не было счастливого опыта это испытать?

Общение с Рыжовым из этих ценностей.

Мне повезло, я радуюсь ему чуть не четверть века. Повезло его коллегам-ученым, повезло его друзьям, с которыми он не расстается со школьной скамьи, повезло соратникам, просто хорошим людям, кто с ним встретился, и тем несчастным ученым, которых он защищает от болезненно мнительных спецслужб. Всем нам с Рыжовым повезло.

Теперь ему за восемьдесят. Эта цифра ничего не меняет ни в его жизни, ни в его отношениях к людям, ни в отношении к нему. Единственное изменение – он больше не вынимает из багажника свой гоночный велосипед, не прикручивает «барашком» переднее колесо и не несется по дорогам километров 30–40. Атмосфера в стране не благоволит к велосипедистам.

Два года ждала

Вот какая история произошла когда-то в московском аэропорту Внуково. Шла посадка на самолет Ил-18, отлетающий на Север. Люди суетливо семенили за дежурной, спеша первыми сесть на тихие места в хвосте. Лишь один пассажир не торопился. Он пропускал всех, потому что летел с собакой.

Аэродромные техники, свидетели этой истории, утверждали, что у человека был на собаку билет, но овчарку в самолет не пустили – не оказалось справки от врача. Человек доказывал что-то, уговаривал…

Не уговорил.

Тогда, во Внукове, он обнял пса, снял ошейник, пустил на бетон, а сам поднялся по трапу. Овчарка, решив, что ее выпустили погулять, обежала самолет, а когда вернулась на место, трап был убран. Она стояла и смотрела на закрытую дверь. Это была какая-то ошибка. Потом побежала по рулежной дорожке за гудящим «Илом». Она бежала за ним сколько могла. Самолет обдал ее горячим керосинным перегаром и ушел в небо.

Собака осталась на пустой взлетной полосе. И стала ждать.

Первое время она бегала за каждым взлетающим «Ильюшиным» по взлетной полосе. Здесь впервые ее и увидел командир корабля Ил-18 Вячеслав Александрович Валентэй. Он заметил бегущую рядом с бортом собаку и, хотя у него во время взлета было много других дел, передал аэродромным службам: «У вас на полосе овчарка, пусть хозяин заберет, а то задавят».

Потом он видел ее много раз, но думал, что это пес кого-то из портовых служащих и что собака живет рядом с аэродромом.

Он ошибся, собака жила под открытым небом, на аэродроме. Рядом со взлетной полосой, откуда было видно взлетающие «Илы». Позже, спустя некоторое время, она, видимо, сообразила, что уходящие в небо машины не принесут ей встречу, и перебралась ближе к стоянке.

Теперь, поселившись под вагончиком строителей, прямо напротив здания аэровокзала, она видела приходящие и уходящие Ил-18. Едва подавали трап, собака приближалась к нему и, остановившись на безопасном от людей расстоянии, ждала.

Прилетев из Норильска, Валентэй снова увидел овчарку. Человек, переживший Дахау, повидавший на своем веку горе, узнал его в глазах исхудавшей собаки. Он приехал в редакцию газеты и рассказал мне про внуковскую овчарку.

На следующий день мы шагали по летному полю к стоянкам Ил-18.

– Послушай, друг, – обратился командир к заправщику, – ты не видел здесь собаку?

– Нашу? Сейчас, наверное, на посадку придет.

– У кого она живет?

– Ни у кого. Она в руки никому не дается. А иначе ей бы и не выжить. Ее и ловили здесь. И другие собаки рвали, ухо у нее, знаете, помято. Но она с аэродрома никуда. Ни в снег, ни в дождь. Ждет.

– А кто кормит?

– Теперь все мы ее подкармливаем. Но она из рук не берет и близко никого не подпускает. Кроме Володина, техника. С ним вроде дружба, но и к нему идти не хочет. Боится, наверное, самолет пропустить.

Техника Николая Васильевича Володина мы увидели возле самолета. Сначала он, подозревая в нашем визите неладное, сказал, что собаку видел, но где она, не знает, а потом, узнав, что ничего дурного ей не грозит, сказал:

– Вон рулит 18-й, значит, сейчас придет.

– Как вы ее зовете?

– Зовем Пальма. А так кто на аэродроме может знать ее кличку?

Ил-18, остановившись, доверчивал винты… От вокзала к самолету катился трап. С другой стороны, от взлетной полосы, бежала собака – восточноевропейская овчарка с черной спиной, светлыми подпалинами и умной живой мордой. Одно ухо было порвано. Она бежала не спеша и поспела к трапу, когда открыли дверь.

– Если б нашелся хозяин, за свои деньги бы отправил ее к нему, – сказал Валентэй, – и каждый командир в порту взял бы ее на борт…

Собака стояла у трапа и смотрела на людей. Потом, не найдя, кого искала, отошла в сторону и легла на бетон, а когда привезли новых пассажиров, подошла вновь и стояла, пока не захлопнулась дверь.

Что было дальше? Этот вопрос в той или иной форме содержался в каждом из многих тысяч писем, полученных редакцией той старой «Комсомолки» после публикации «Два года ждет».

Нет, хозяин не прилетел за Пальмой. Но все-таки нашелся.

В Норильске пилоту Валентэю передали листок бумаги, исписанный печатными буквами без подписи. В записке говорилось, что год и восемь месяцев назад написавший ее человек летел из Москвы на Енисей через Норильск. Приметы собаки: левое ухо порвано и левый глаз больной. Эта деталь давала основание предположить, что писал и вправду бывший хозяин собаки: о том, что глаз у овчарки ранен, я никому не рассказывал. Из-за этого глаза, по утверждению хозяина, ему и не дали справки.

Теперь, спустя два года, он, видимо, побоялся осуждения друзей и близких за то давнее расставание с собакой и не решился объявить о себе.

За собакой он возвращаться не собирался, а хотелось идиллического финала. Он и наступил, правда, совсем другой. Сотни людей из разных городов собирались забрать собаку себе домой, а улетела она в Киев.

К моменту, когда доцент киевского пединститута Вера Котляревская с помощью аэродромных служащих добралась до Пальмы, собака была напугана чрезмерным вниманием сочувствующих и ретивых специалистов по отлову беспризорных животных, которых на активность спровоцировала публикация, перепечатанная, кстати, во всем мире. Нужно было преодолеть настороженность собаки и завоевать ее доверие. Дело было сложное. Котляревская проводила с Пальмой дни от зари до зари, проявляя терпение и такт.

Настал день эвакуации. Овчарке дали снотворное и внесли в самолет. Веру Арсеньевну и Пальму сопровождал в пути добровольный помощник, врач-ветеринар Андрей Андриевский.

Первое время Пальма чувствовала себя неуютно в новом киевском жилище. Но большая семья Котляревских хорошо подготовилась к приезду гостьи. Дома говорили тихо, чтобы не напугать собаку, не закрывали дверей комнат, чтобы она не чувствовала себя пойманной… Постепенно Пальма стала приживаться.

Вера Арсеньевна записала в дневнике: «Очень уравновешенная собака, с устойчивой нервной системой и стойкой привычкой к человеку и дому». И еще одна запись из дневника: «Дома подошла к спящей дочке, полизала щеку и осторожно взяла зубами за ушко».

А потом у Пальмы появились щенки. Три.

Собака как государство (комментарий спустя годы). Ну да! Она охраняет дом, защищает хозяина, хранит верность. У нее и конституция поведения есть, неизменная и выполняемая. Собаке все равно, какой веры человек, богат он или беден, знаменит или безвестен. Она друг человеку и не нападает на него, если не бешеная.

Похоже на идеальное, то есть нормальное, государство. А нашему уступает. В цинизме, вероломстве и способности быстро и выгодно приспособиться к новому хозяину. Что поделаешь – животное все-таки. Бескорыстно привязывается. И навсегда.

Сорок примерно лет назад, осенью 74-го года, некий человек покинул на взлетном поле Внуковского аэропорта товарища (овчарку), потому что был воспитан в таком государстве. И улетел. А она осталась ждать. Она соблюдала нравственный закон, хотя человек его нарушил. Неважно. Это был ее закон.

Я написал об этой истории, миллионы читателей у нас и в мире всплакнули над судьбой Пальмы, и тысячи прислали деньги на поддержание жизни собаки, и тысячи хотели улучшить судьбу овчарки, враз ставшей мировой знаменитостью. Очень хотелось присоединиться к истории чужой любви и верности. Похвально.

Между тем эти тьмы сочувствующих драматической жизни и желающих принять в ней немедленное участие могли бы удовлетворить свой гуманизм, обратив взор на жизнь тех, кто окружает их повседневно и нуждается в помощи.

Но там необходимо было поведение, а они готовы были лишь к эпизоду. Вскрикнуть-то мы всегда в состоянии.

Вскрикнуть и затихнуть до следующей остановки. Не готовы к проявлению чувств на протяжении всего пути.

Собака – животное, исполненное достоинства постоянства и верности. Этому «государству» с умными глазами мы нужны. А тому, с холодными, зачем? Зачем и они нам, верные Русланы, натасканные на тех, кто выходит из организованной колонны? Они и своих порвут за власть и богатую хавку.

Пальма ждет на аэродроме, а мы бросили ее и боимся вернуться. Вернись, вернись, гражданин, в свою страну – она нуждается в тебе! Не бросай ее на произвол.

Вы, которые так переживали, сострадали и надеялись, остановите тех, с петлями, крючьями и клетками. Пока можно.

Найдитесь, как нашлись Вера Котляревская, терпением и любовью завоевавшая доверие овчарки, аэродромные техники и пилоты, спасшие когда-то собаку – как государство.

Ей-богу, между государством и собакой есть общее: охранять дом, защищать хозяина и не воровать со стола.

Словарь Ожогова

Есть люди, которым веришь. Скажет: приду завтра в семь, а надует – придет через месяц, и в девять. С улыбкой. Обстоятельства жизни заставляют его держать себя весело и непринужденно. Иначе кто простит и опять поверит? Человек пунктуальный большей частью мрачен, он есть укор всему, что не вовремя всходит, является не ко времени. Но случаются правдивые люди с вечно хорошим настроением. Их надлежит беречь и держать в охраняемых, заповедных уголках нашей необъятной души. Встреча с таким экземпляром есть обретенное честным путем богатство. Богатством прилично делиться. Вот я и делюсь: пожарный парашютист Валентин Иванович Ожогов со своими правдивыми историями.

Сидим на крылечке с летчиками из Дальнереченского отделения воздушной охраны лесов и обсуждаем, как заинтересовать пожарных в том, чтобы пожаров стало меньше. Потому что если леса не горят, то и денег они получают негусто. Тут подходит парашютист Валентин Иванович Ожогов в резиновых сапогах и лихой кепке и, узнав, что в беседе участвует газетчик, говорит на доступном журналисту языке: «Пора покончить с положением, когда хорошо работать плохо, а плохо работать хорошо». Отметив, что произвел приятное впечатление, продолжает: «Я тут читал в одной газете, не помню какой (обложку потерял), про токаря, который наизобретал, как три института, и по пять планов выполнял без брака. Так его чуть со свету не сжили. Без него видимость, что все работают, а с ним вроде как не все. Вот я, к примеру…»

И рассказал Ожогов, что зимой, когда пожаров нет, плотничает. И за месяц с напарником может поставить два, а то и три сруба. И ставил, пока ему не сказали: «Что-то много ты, Валентин Иванович, зарабатываешь».

– Так ведь за дело, – говорю. – Ну! Дома хорошие. Или не нужны?

– Нужны, – соглашаются товарищи парашютисты. – Но все-таки ты много что-то зарабатываешь.

– Не ворую же.

Тут Ожогов махнул рукой и сказал: «Или другая история про пчел». История про пчел повествовала, что медом можно накормить не только всю страну, но и Австралию, поскольку Ожогов с одного у́лика получает в десять раз больше меда, чем остальные.

Я с недоверием посмотрел на компанию. Никто не потупился. Только Василий Корнилович Полищук, шофер старенького противопожарного автобуса, на двери которого в манере, близкой к реализму, нарисован парашютист (или парашютистка?), повернув кепку козырьком назад, сказал:

– Может, они там в Австралии меда-то не едят. На кой им?

– Был бы у нас лишний – научили бы. И наменяли б на что-нибудь полезное. На кенгуру, например. Пусть прыгают. Им, говорят, пастухи не нужны, а шерсть настриг и выпускай… Да… Я тут соболя лысого вывел. Два года работал.

– На хрена он тебе – лысый? – спрашивает шофер.

– А шерсть во время лесного пожара не обгорает. Или у меня еще случай был.

И Ожогов без перехода стал рассказывать одну за другой свои правдивые были:

…Попался в его капкан колонок и решил отгрызть себе ногу. Отгрыз. Хотел уйти. Глядь, не ту отгрыз. Пришлось еще одну. После этого убежал на двух. Кажись, на передних…

…Ремонтировал он бензопилу «Дружба», отложил в сторону гайки, а утята – они хватают всё, что блестит, – все гайки проглотили. Подождал, у них в организме ведь быстро. Да. Собрал гайки, а они меньше диаметром стали. В желудке ведь все перетирается. Подложил тогда он и болты. Подождал, пока их перетрут. И точно – подошли болты к гайкам. Он даже не поверил. Решил двадцатикопеечную монету положить – они ее в гривенник перетерли. Невыгодно…

…Гулял он на свадьбе, а утром рыбачить пошел. Поплевал на червяка и закинул. А тут сазан червяка проглотил, почувствовал перегар (ну было!) и сразу выплюнул его сквозь жабры – не понравился, значит. Второй подплывает, проглотил и выплюнул. И так восемь штук нанизалось.

…Решили с соседом крышу в баньке поменять. Направленным взрывом. Заложили взрывчатку по науке – тот специалист. Рванули. Глядь, весь сруб поднялся и в его огород перелетел. Целиком. Ни одно бревно не сдвинулось. Динамит оказался импортный и свежий – только завезли. Теперь париться к соседу хожу.

…Была у меня кавказская овчарка. Вдоль проволоки бегала на строгом ошейнике с шипами в палец. Прихожу ночью домой, слышу: цепью гремит, а не лает от радости. Взял фонарик, свечу, там тигр. Он Шарика моего сожрал с ошейником, шипы в горле и расперлись, а лицензии на его отлов у меня нет. Пришлось цепь отвязать. Пропала цепь. Жалко.

…Зима только начинается, а свинья, хоть и дикая, она ведь купаться любит. Найдет лужицу, побежит выкупаться, встанет, обмерзнет. На ней корка льда растет. К середине зимы кабанчик превратился в большую глыбу. Мы идем, а тут закат. Косой луч солнца высветил кабана. Глыба-то прозрачная. А охотники глупые: он и так никуда не убежит. Бери, кати домой, около печи ставь. Лед стает, он твой. А может до весны во дворе лежать, как в холодильнике. Так нет – выстрелили. Теперь надо глыбу растаскивать. Колем, а куски в сторону выбрасываем…Все разобрали – нет свиньи! Оказывается, поросенок был маленький. Его с куском льда откинули. А большим он казался, потому что у льда коэффициент преломления.

…Прилетели мы на пожар в 6 утра. Только сели, медведь выскочил из тайги и помял парашютиста. Тот возвращается еле жив, отлеживается и идет бюллетень подписывать, а начальство ему говорит, что травма у него не производственная, поскольку произошла до начала рабочего дня. Если бы с девяти до восемнадцати, тогда другое дело.

Ну, в это-то мы поверим?

Эскиз Бархина

Работы театрального художника Сергея Бархина предопределяют успех спектакля, фильма, выставки или по крайней мере самого Бархина.

…Больше тридцати лет тому он придумал и нарисовал три эскиза к «Ромео и Джульетте» для сцены Щукинского театрального училища.

Осуществился один – тот, который было возможно исполнить.

На фоне сцены я и снял тогда Сережу из зала. Декорация дорисовала образ Бархина. Во всяком случае, прическу. Апельсин в его руках – из второго эскиза. А третий я вам перескажу. В начале спектакля вся сцена покрыта зелеными совершенными шарами арбузов. По ходу действия на них наступают, их топчут, они разваливаются, и сок-кровь заливает сцену.

Бархин рассказал бы лучше – он говорит и думает блестяще, а я как умею. Но впечатление от его замысла и эскиза было таково, что я отважился записать то, что чувствовал, в рифму.

Нагрузив баржу арбузом

И другим бахчевьем разным,

По речным морям кургузым

Плыл в столицу Стенька Разин.

Он скользил, минуя ГЭСы

И пустынные пространства,

Представляя интересы

Астраханского крестьянства.

Плыл он по речным извивам

Вдоль селений небогатых,

И ему казалось дивным,

Что в стране нет виноватых…

Думал о хитросплетеньях

Экономик и политик

И о том, что населенье

Чересчур стремится выпить.

Над косой, рекой намытой,

Чайка крыльями качала,

Картузом махал небритый

Дед с забытого причала.

Стенька встал – нога босая,

Взял арбуз, что силы было,

И за борт его бросает,

Чтобы к берегу прибило.

Снова лег, достал горбушку,

Лук, стакан многоугольный…

И порожнюю чекушку

Скрыли волны Волги вольной.

Он лежал, любуясь синью,

На горе плодов налитых,

Положив себе под спину

Ватник от радикулита.

В свете солнца уходящем,

Обнимая шар зеленый,

Он допел мотив щемящий

Про опавшие про клены.

И на дне июльской ночи,

Освещенный звезд союзом,

Думал он, что трудно очень

Выбрать спелые арбузы,

Что не каждому доступно,

Не круша арбузных кровель,

Угадать под коркой хрупкой

Вкус, и цвет, и липкость крови…

…А на встречном теплоходе

Громкоговоритель ойкал,

Что, мол, к Марсу на подходе

Рукодельный спутник бойкий.

…А в это время в Вероне

Тоже вечер и лето.

На улицах запах помоев,

Подмышек и лестничных клеток.

Мальчик – меньше подростка,

Девочка – только что женщина,

Пали на перекрестке

Величия и унижения.

Пали зеленые, круглые,

Юные, как заря,

Жаркие, словно угли,

И совершенно зря…

На грязной булыжной площади,

Где пух от перин летает,

Стоит по колено в пошлости

Толпа зевак и лентяев,

Где-то почти не слышно

Страж в колотушку бьет,

И ветер едва колышет

Прелых шелков шитье.

Словно носильщик под грузом —

В грудь подбородок вбит,

Глядя, как сок арбуза

Лужицей в ямке стоит.

Ох, в Вероне лета варево,

Тетки, с шиком отоваренные,

Макароны, липко сваренные,

За щекой зубами жмут.

Мужики сидят небритые

За столами, грубо сбитыми,

Итальянскими пол-литрами

Поминание ведут.

…А баржа, качаясь тихо,

Миновав с рассветом шлюзы,

Подплывала к Шелепихе,

Чтобы там сгрузить арбузы.

Превентивная венерология

Солнечным мартовским днем, когда в прогретом весной света воздухе еще искрятся мелкие снежные блестки и женщины с цветами и мелкими, не обременительными для мужчин подарками отвечают на улыбки случайных прохожих без опасения быть правильно понятыми, мы шли по прогретому асфальту улицы Чехова в кожно-венерологический диспансер № 3.

Просто так.

Ну, не совсем.

Нас пригласили.

Но не по повестке.

Настроение было хорошее. Подойдя к старинному двухэтажному особняку, что напротив Театра Ленинского комсомола, мы остановились собраться с мыслями и увидели, что люди, как бы невзначай оказавшиеся около заведения, с трогательной вороватостью брались за ручку, пытаясь открыть не поддающуюся усилиям дверь, и, скользнув глазами по листочку бумаги, прикрепленному канцелярскими кнопками, насколько возможно сохраняя достоинство, скользили в подворотню, над которой светилась небольшая табличка «Ночной профилакторий».

– Закрыто, – сказал Михаил Жванецкий с некоторым облегчением.

– А пошли лучше в шашлычную, – предложил Слава Харечко, легендарный капитан того, живого КВН.

– Это не одно и то же, хотя в шашлычной, наверное, лучше, – остановил его Дмитрий Николаевич Чуковский, режиссер-документалист и самый рассудительный из нас. – У этих заведений разные задачи…

– Не может быть, – возразил я. – Мы же договорились…

Временами я захаживал в этот особнячок. Нет. Просто захаживал. Когда разжиться медицинским чистым спиртом, который при смешивании (пятьдесят на пятьдесят) с нагретым до первых мелких пузырьков виноградным соком Алиготэ, продававшимся в зеленых пол-литровых бутылках, обращался в дивный, легко усвояемый напиток, и до того, подлец, славно диффундировал, что совершенно не требовал закуски. Когда посидеть в маленьком кабинете женского отделения, расположившегося напротив огромной головы Ленина, у моего товарища доктора Володи Кравченко. Ну, разумеется, когда не было пациенток.

Пребывание скульптурного портрета основателя нашего государства в кожно-венерологическом диспансере меня, знавшего от доктора Тополянского В.Д. (а ему можно верить) историю болезни вождя, совершенно не удивляло, а вот дамы, приходившие на прием в первый раз рассказать легенду о поездном белье или банных простынях, ставших причиной их беспокойства, пугались.

Доктор Кравченко был «злым» охотником и часто, когда щенились его легавые суки, приносил очаровательных кутят на работу. Они ползали по рабочему столу, создавая атмосферу доверия и откровенности, без которых рост числа венерических заболеваний был бы в то время неудержим.

– Ты знаком со Жванецким? – спросила меня перед весенним праздником по половому признаку старшая медицинская сестра Раечка, «эффэктная», как говорят на юге, блондинка, доброжелательная и, что касалось не только спирта, не жадная. – Пригласи его к нам.

– Может, ему не надо.

– Ты не понял. На творческую встречу. У нас весь Ленком побывал. И Таганка. Володя два раза пел. Никто не отказывался. И не жалел. А Михаил Михайлович не был.

Пообещав поговорить со Жванецким и не отказавшись от двухсотграммовой с резиновой пробкой бутылочки из-под физраствора, на стеклянном боку которой были начертаны риски с цифрами, помогающими понять, сколько осталось (или сколько выпили), я отправился на переговоры.

Жванецкий был категоричен:

– Я здоров.

– Миша! Все под Богом. Там милые люди. Прочтешь «Начальника транспортного цеха», Харечко споет под гитару свою смешную песню. Выпьем по рюмке и уйдем. Оставим по себе добрую память и уйдем.

– А Харечко согласен? Может, ему тоже не надо.

– Согласится. Нельзя жить сегодняшним днем.

– Ты предлагаешь превентивные меры? Понимаю. Кто еще?

– Митю Чуковского позову. Он интеллигентный, солидный, хорошо слушает.

– Корней Иванович одобрил бы внука. Пошли.

И мы пошли. Миша с портфельчиком, Слава с гитарой, Митя с серьезным выражением лица и я с ними всеми.

В назначенный час, открыв тяжелую дверь, мы оказались перед лестницей, ведущей на второй этаж. Вытертые пациентами старые ступени покрывала не виданная мной раньше ковровая дорожка. Большой холл второго этажа со знакомой табличкой «Главврач доцент Хмельницкий» на высокой двери было не узнать. Буквой «П» стояли столы, покрытые вместо скатертей чистыми белыми простынями с черными штампами «КВД № 3». На них благородно расположились соленые домашние помидорчики и огурчики, маринованные баклажаны, селедочка, покрытая кольцами репчатого лука, домашняя буженина, салат, конечно же, оливье и еще что-то, чего не упомню, но что дает ощущение доброго застолья. В одном углу расположился огромный черный рояль. В другом – на белой медицинской табуретке стояла под крышкой огромная алюминиевая кастрюля с надписью «Чистое», накрытая сверху вафельными полотенцами со знакомым клеймом. От кастрюли исходил дух отварной картошки.

– Лучше, чем в шашлычной, несомненно, – признал Дмитрий Николаевич. – Однако вы уверены, что встреча именно здесь?

– Здесь-здесь, – сказал Михал Михалыч уверенно. – Только я не вижу…

– А это! – Харечко открыл одну из колб, па́рами стоявших на столах. – Не пахнет. – Затем вдохнул из соседней. – О!

– Это спирт с внутривенной глюкозой, – сказала вошедшая из коридора Раечка. – Как мы рады! Сейчас все будут. Гости уже пришли, скорее! – закричала она в пространство, и холл моментально заполнился.

Сама Раечка выглядывала из значительного декольте темно-зеленого блестящего платья до пола. Остальные дамы были тоже в вечернем. Мужчины в пиджаках и галстуках. Взялись заинтересованно знакомиться и скоро сели за стол, торопясь выпить. Глюкозу купажировали по своему усмотрению. Напиток оказался вкусным, но чрезвычайно быстро усвояемым. Славик Харечко довольно разборчиво успел при общем веселье спеть свою остроумную песенку про заведение, куда мы пришли. Митя галантно и пространно, разумеется, стоя выпил за лучшую половину человечества. Я, чувствуя ответственность импресарио, бессмысленно улыбался и все спрашивал Жванецкого:

– Хорошо, Миша?

– Хршо, – отвечал Михал Михалыч. – Только куда-то подевались некоторые гласные. Надо успеть хоть одно произведение прочесть. – Он поднялся:

– А пзвать сюда нчальнка трнспртнго цеха!

Хозяева и гости от смеха рухнули на стол. Некоторых не поднял и гром оваций после того, как фрагмент, который все-таки дался Жванецкому, неожиданно для автора завершился.

Открыли окна, чтобы впустить свежий воздух.

– Хршо! – повторил он и полез в портфель за текстом, в котором гласных было бы поменьше. Мы со Славиком и Дмитрием Николаевичем, обнявшись для устойчивости (или для усидчивости), смотрели на лаборантку в лиловом платье с голыми руками, которая сидела у рояля.

– Ой, Михаил Михайлович! Отдыхайте. Мы всё знаем наизусть, – закричала Раечка, пробираясь от стола к инструменту. – Давайте до танцев мы лучше споем вам наш «капустник».

– А давайте! – Жванецкий радостно засмеялся и повернулся к нам. – А?!

По улице спешили или не торопились по своим делам москвичи. Светило предвечернее солнце буднего дня. Пахло неизбежной весной.

Из открытого окна неслись музыка, смех и голоса Раечки и ее подруги лаборантки:

В диспансер пришел сегодня я лечиться —

Что-то стало по утрам трудно мочиться…

Остановившиеся прохожие с интересом и завистью смотрели вверх. «Болеют же люди!»

На дворе царил крутой застой, но прогрессивная интеллигенция, рискуя общественным статусом, боролась с ним, как могла, используя любые площадки, для того чтобы донести до людей острое и правдивое слово. Порой небезуспешно.

Зингер

Муж ее работал таксистом на самокате с деревянными колесами и в засушливую погоду перевозил грозовые тучи с африканского материка, где в сезон дождей их было с избытком. Тучи были тяжелые, беременные влагой, но все равно легче воздуха. Таксист их связывал джутовой веревкой, цеплял за руль и тащил на Мадагаскар. Они сталкивались, как связка шаров, гремели громом, сверкали молниями, но покорно следовали за деревянным самокатом.

В деревне недалеко от Бесалампу он их отвязывал и отпускал на волю. Облака всплывали, и ветер уносил их в море, открывая нещадному солнцу красную сухую землю.

По пришитому женой на карте перешейку он опять отправлялся через Мозамбикский пролив в местечко Антонио Энес собирать новые тучи.

Пока карта не износилась, он ездил в Африку часто. Настолько часто, что жена подумала, уж не влюбился ли он на том берегу?

– Нет, – сказал таксист самоката, – просто облака не держатся над островом. Вот и мотаюсь. Куда их все время уносит?

– Ты устал. Давай я возьму машинку Зингер и пришью тучи к западному берегу. А когда надоест пасмурная погода, мы их опустим, и они улетят.

– Давай, – сказал муж. – Тем более что самокату пора делать техническое обслуживание.

Жена сходила на край суши и оверлоком пристрочила тучи к острову, а перешеек, хотя и верила мужу, на всякий случай выпорола с помощью старого поржавевшего уже лезвия «жилет».

Я ее встретил, когда она возвращалась домой. Жена таксиста была довольна работой. Зингер она несла на голове.

В другой раз я встретил вологодскую крестьянку, которая за спиной несла сено. Очень далеко от Африки. Она хотела накормить корову, пока на дворе не было дождя. (Вот откуда бы таксисту таскать тучи, но тут пришлось бы перелицевать весь глобус.)

Еще не далеко от Рыбинского водохранилища я встретил никулинского сельского батюшку отца Павла. Он помогал своей пастве косить траву. Теперь он шел домой босой. А сапоги, чтобы не особенно снашивались, когда вёдро, нес на плече.

А я что же несу. Господи, что я несу!

Шарманка

– Когда я работал проводами, на мне сидели птицы… – сказал приехавший погостить из Мингрелии Джемал, задумчиво глядя в окно.

Я выглянул на улицу. Птиц на проводах не было. Улетели птицы. Может, проводами он работал не вчера?..

На следующий день в семь утра Джемал опять стоял у окна.

– Когда я работал цветами, меня на улицах бесплатно раздавали прохожим.

Этот факт вызвал у нас с другом Георгием полное доверие. Вот только слово «бесплатно»…

– Когда я работал шарманкой, – говорил Джемал, вновь стоя у утреннего окна, – я играл грустные неаполитанские песни…

А вот это было все-таки сомнительно – мы знали, что со слухом у него неважно.

Новое утро, по-видимому, опять застало Джемала у нашего окна, но я не знал это, наверное, потому что мы с другом Георгием встретили это утро в маленьком духане «Квибиси» по дороге в Боржоми.

За стеной негромко и слаженно пели мужчины. Они закончили, и песня в открытые двери плавно вытекла из комнаты и поплыла вверх по ущелью, радуя приехавших на воды отдыхающих, а наступившую тишину заполнили другие звуки, и от звуков этих захотелось расплакаться, по-детски облегчив душу слезами. Они были светлы, как дыхание пастушьей дудочки, и печальны, как гибель «Титаника».

– Шарманка, – сказал друг Георгий, – пойдем.

Пожилой человек мерно крутил ручку большого двухпудового ящика с надписью «Нечада Балковская 94 Одесса» и изображениями двух кинто. Они были, видимо, одного возраста – шарманщик, шарманка и музыка, и все в духане чувствовали обаяние прожитого кем-то другим времени.

Шарманщик крутил ручку, воздух из меха попадал в голоса-свистки, которыми управлял валик, утыканный гвоздиками-нотами, и органчик пел протяжно и грустно.

– Скажи, Отари Петрович, играла твоя шарманка когда-нибудь неаполитанские песни?

Шарманщик передвинул рычажок, и шарманка запела «Скажите, девушки, подружке вашей…» довольно фальшиво и… на мингрельском языке.

– Сам не знаю, что такое, – удивился шарманщик.

Мы переглянулись.

Утром, воротившись в Тбилиси, мы дома застали Джемала.

– Когда я работал самолетом, – сказал он, – у меня были широкие крылья.

– В Москву лучше поездом поедешь, – сказал Георгий, глядя на фигуру у окна.

– Он же поэт, – сказал я, – это образ.

– Поездом, поездом…

Кофе в Батуми

В Батуми воздух сладок и тягуч, как кофе.

В Батуми ночи ароматны и густы, как кофе,

В Батуми море обжигает и пьянит, как кофе.

Из Винсента Шеремета

– Вот таким представляется мне Батуми, – говорю я пожилому горожанину с печальным новогреческим носом, к которому подсел за столик небольшой уличной кофейни у базара.

…В Батуми воздух сладок и тягуч. В Батуми пахнет гвоздикой, корицей и лавром. В Батуми – пальмы, в Батуми – море. Черной и горячей ночью греки-контрабандисты причаливают на парусных лодках к звучащим цикадами берегам, и турки в фесках выгружают мешки с мокко и несут на плечах по городу. Они проскальзывают тенью мимо милиционеров, которые, стоя на улице, смотрят в распахнутые окна белых одноэтажных домов футбольный матч по телевизору, и сваливают свою добычу в уютных подвалах, где, кто в джинсах и ватнике, кто в домино, кто в смокинге, сидят за столами люди и, покуривая трубочки с необандероленным голландским табаком, пьют раскаленный и сладкий батумский кофе. А утром – базар, где колониальные товары недороги, а местные чуть не даром.

– Да, да!.. Греки, турки, контрабандисты… Похоже. А милиционер отвернулся, потому что ему заплатили или просто так?

– Просто так.

– У-гу. То есть у вас такая невероятная фантазия…

И мы пьем кофе. Его варит на раскаленном песке медлительный человек с печальными усами.

– Еще?

– Позже. Схожу на базар, куплю арбуз, – говорю я. – Вы не уходите?

– Куда уходить? Здесь «биржа», здесь мы каждый день собираемся обсудить, что делается в мире. И что-то решить все-таки.

Подходя к батумскому базару, описывать товары и цены которого отказывается воображение, я увидел зеленые горы. Это были горы кахетинских арбузов. Дружелюбный парень, зазывая покупателей, бесстрашно объявлял цену за килограмм. Однако…

– Ты хорошо представляешь себе эту цифру? Арифметику в школе проходил?

– Хочешь, – улыбнулся кахетинец, – та́к тебе арбуз дам. А ты за это купи у базарного дурачка метр.

– Метр чего?

– Просто метр, дорогой! Просто метр. Вообще.

– За сколько?

– Один метр двадцать рублей стоит. У него полтора. Значит, тридцатку дашь.

Подошел дурачок и протянул руку. Я положил в нее деньги. Он спрятал их в карман вельветовых джинсов и достал складной плотницкий метр. Полтора метра, точнее.

– Колониальный товар, – сказал дурачок не без иронии.

По дороге на «биржу» к оставленному столику я увидел скобяную лавку, увешанную желтыми плотницкими метрами по пятерке за штуку, и парня в вельветовых джинсах, стоявшего у прилавка спиной ко мне.

– Вот, арбуз подарили – сейчас съедим. И метр купил у дурачка, – похвастался я кофейному собеседнику.

– За сколько метр?

– Тридцать рублей. Здесь полтора.

– За тридцать? У дурачка? Да… Конечно, все подорожало, курортный сезон, – сказал любитель кофе, внимательно рассматривая меня.

Мирные времена

Маленькая парикмахерская в гостинице «Первомайская» была в двух шагах от Крещатика. Два кресла, два столика, два зеркала, между которыми висела табличка «Не оскорбляй мастера чаевыми», и два Лёни – парикмахера. Один седой, вальяжный, переехавший из Западной Украины. Западэнец стриг модно, и в пятидесятые годы мало кто в Киеве мог накрутить кок, как этот Лёня. У него стриглись многие городские известности. Не только такие, как Сандаль, виртуозный фарцовщик, владевший всеми свободно конвертируемыми языками, или Юра Дымов, огромный сорокалетний юноша, оформлявший к праздникам магазины с помощью одного гипсового бюста Ленина и двадцати метров кумача, а в свободное от праздников время буйно, с битой посудой, гулявший в ресторане «Динамо» и не знавший отказа в любви. Впрочем, я помню (моей ручкой писал), как однажды в лирическом настроении он послал с официантом на соседний стол салфетку, на которой начертал: «Валя, приходите к нам за стол в нас весело и есть что выпить». Но черноокая красавица Валька Жук, и без Дымова жившая весело и впоследствии в качестве загадочной русской натуры вышедшая за известного польского кинорежиссера Ежи Гофмана, ответила на обратной стороне салфетки: «От того не зависит за каким столом!»

У западэнца стриглись и серьезные люди. Народный артист Юрий Сергеевич Лавров (подаривший на четвертый мой день рождения в Грозном, где театр был в эвакуации, а отец после ранения в госпитале, бутафорский ППШ) сиживал в кресле у модного цирюльника, читая, пока его стригли, булгаковскую «Белую гвардию», демонстративно обернутую в бумагу цветов тогда еще царского триколора. И Кирилл Юрьевич Лавров, тогда молодой актер и недавний солдат войны, тоже стригся в «Первомайской» у этого Лёни. И едва не женившийся на дочери Юрия Сергеевича, милейшей Кире (любил он это имя), футболист Андрей Биба делал здесь невысокую, но аккуратную укладку с пробором, возможно, даже бритым. Здесь я встречал и мужского закройщика Дубровского, шившего из трофейных отрезов всем киевским знаменитостям, и в том числе великому Протасову русской сцены – Михаилу Федоровичу Романову, тоже, кстати, Лёниному клиенту. По агитационным словам моей мамы, так и не увидевшей меня за свою долгую жизнь в брючной паре, «в костюмах Дубровского хотелось петь, танцевать, я знаю… купаться».

И всем, кто только ни ходил к нему, занятый западэнец, так и не научившийся толком говорить ни на одном языке, советовал зайти для стрижки завтра с утра – «зутра». Так его и звали Зутра. А другого звали просто Лёня. И стриг тот спокойно: виски и затылки «на нет», и везде ровно. У него были свои вечные клиенты с прическами, унаследованными от времен карточной системы, и, если он уезжал к родственникам в Корсунь за картошкой, они, понемногу обрастая, ждали его возвращения.

Моя мама, для которой стрижка была всю жизнь важным критерием оценки моих друзей и вообще человека, с детства отправляла меня к правильному Лёне, и все было хорошо. Но как только, достигнув семнадцати лет, я пересел в кресло Зутра, у меня начались неприятности. Мне резали узкие брюки дружинники, исключали из института и комсомола и даже упомянули в фельетоне под названием «Когда у бычков режутся зубы». Потом я стал стричься наголо, и проблемы с мамой и обществом разрешились. А пока я сидел у небольшого столика, заваленного старыми парикмахерскими журналами, ожидая своей очереди.

За окном, на бывшей теперь улице Ленина, ранее Фундуклеевской, милиционеры загоняли на тротуар горожан, отпущенных с работы для встречи президента неожиданно ставшей опять дружественной нам Югославии. Люди радовались хорошей погоде, махали друг другу трехцветными флажками, ели мороженое и, улыбаясь, заглядывали к нам в окно. Среди них были совершенно незнакомые прехорошенькие киевлянки.

Смущаясь, я вытащил из рыхлой стопки старый потрепанный «Огонек» и стал его листать. На третьей странице обложки был как раз нарисованный Кукрыниксами маршал Тито, летящий по воздуху, видимо, на родину, с черным отпечатком сапога и надписью «made in USA» на заднице. Он имел неприятный вид и чем-то напоминал обычно изображаемого этими художниками генералиссимуса Франко. Правда, Франко всегда бывал с зазубренным окровавленным топором и в пилотке, а Тито – в маршальской фуражке, которая слетела.

– Клика Тито – Ранкович… Это старье надо выбросить, – сказал я, усаживаясь в кресло, – а то будут неприятности.

– У кого будут? – спросил Лёня Зутра, повязывая меня салфеткой.

– У Тито.

– Он шутит? Он шутит, – успокоился мастер.

– Сейчас Тито поедет мимо. Заметит парикмахерскую. Захочет постричься – и увидит себя в таком виде, будет ему приятно?

– У тебя мысли, Юра! Кстати, как его фамилия? Тито?

– Тито.

– А Броз? Жены его фамилия Иованка Броз. Нина, салфетки!

– У него двойная фамилия – Иосип Броз Тито.

– Двойная, правильно, – вмешался другой Лёня. – Тито-Ранкович его фамилия.

– Нет, Ранкович – это кто-то второй.

– Второй? – переспросил западэнец, обдувая мой кок феном. – А не третий?

– Почему третий? Броз, Тито, Ранкович – так вы считаете?

– Я считаю правильно. Клика – раз, Тито – два и Ранкович – три… Виски прямые? – Это мне. – Файно!

– Клика – это не фамилия, – отвлекся другой Лёня. – Это учреждение.

– Подумать!.. Скажи мне правду, Юра. Ты учишься на физкультурника, у вас там говорят. – Зутра тревожно посмотрел через зеркало мне в глаза. – Для нас это очень плохо?

– Но это у них уже прошло, – опять вмешался другой Лёня.

– Лёня прав? А то он поедет мимо, и не знаешь, что кричать… А жена, значит, все-таки Броз… Он ей не доверяет вторую фамилию. У них тоже не слава богу в семье…

– Красивая женщина, – сказал другой Лёня, поднимая брови в знак одобрения выбора Тито. – Я видел последний журнал, там она в темных очках.

– Мне бы предложили такой ассортимент, я взял бы не хуже, ты меня знаешь. Кстати, у него мама!.. – Он одобрительно похлопал меня по плечу, снимая салфетку.

Мама действительно была красива, папа обаятелен, друзья верны, погода солнечна, киевское «Динамо» прекрасно, закройщик Дубровский безупречен, времена мирные. Кажется.

Кто же тогда руководил страной? Не Хрущев ли?

Рэгтайм 4

Объятия в Париже

Сталин и Ленин в Разливе

1. Закуска

Было какое-то большое торжество у моего товарища Сережи Дадвани. Победа в ралли или защита кандидатской по медицине. Приехал его папа из Зугдиди и заказал ресторан. Очень красивый. Самый красивый. С видом на Кремль. Большой зал. За окнами – башни со звездами, Манежная площадь. Самый центр. «Националь». Столы полукругом ломятся. Сережа сидит в центре и иронической полуулыбкой показывает, что к этому он не имеет отношения. Папа хотел увидеть друзей Сережи Дадвани, и он их увидел. Даже с их друзьями. Во всяком случае, я пришел не один, а с Мишико.

– Великий грузин, – сказал папа Антимоз, – художник Миша Чавчавадзе, чересчур украсил наше торжество!

Он сказал по-грузински, хотя мог по-мегрельски и по-свански, но все поняли. Потом он повторил тост по-русски и немного запутал ситуацию. Было замечательно и долго. Впереди стали возможны танцы, и мы с Мишей решили пройтись по ночной Москве с целью выпить за здоровье доктора и автогонщика дома на Чистых прудах, где нас ждал Гоги Харабадзе, мой и Мишин друг (нет, брат), блестящий грузинский актер и красивый человек.

Я попросил у официанта бумажный пакет, куда мы без рекламы сложили: осетрину горячего и холодного копчения, семгу, совершенно дикую (тогда ручного лосося не было), соления, немного домашних купатов и буквально два-три цыпленка табака, «на которых петух еще не сидел», по словам папы Антимоза, который и привез эту роскошь из Сванетии.

Миша произнес замечательный тост, и мы, соврав, что торопимся на самолет, степенно пошли вдоль столов к выходу. Ровно в центре зала и в центре внимания всех гостей у бумажного пакета, который нес достойнейший князь Михаил Чавчавадзе, вывалилось промокшее от закуски бумажное дно, и она на глазах у всех гостей привольно расположилась на сверкающем наборном паркете лучшего московского ресторана. Не меняясь в лице и не убыстряя шаг, мы достойно продолжили путь. Я с обаятельной улыбкой, Мишико с пустым пакетом. У выхода нас догнал Сережа.

– Умоляю, – сказал он, обнимая нас каждого и вместе. – Постойте со мной. Я не могу с вами так быстро расстаться.

Через пять минут к нам подошел метрдотель и вручил редкий по тем временам пластиковый пакет с надписью «Malboro», вдвое больше того, что мы собрали.

Дома Гоги, одобрив меню, сходил на балкон, где стояли коробки с вином, которое он сам же передал с проводником восьмого вагона поезда, кажется, № 14, Тбилиси – Москва, вынул из них по паре мукузани и цинандали и, перегнувшись через перила, крикнул в открытые окна эркера нижнего этажа:

– Георгий Николаевич! Пожалуйте к столу!

Пока Данелия поднимался к нам, Гоги укоризненно сказал:

– Это не первый раз, когда ты угощаешь достойных людей ворованной на чужих банкетах закуской. Вспомни жареного поросенка, которого мы принесли Белле Ахмадулиной.

Вспоминаю.

Мы сидели в сэвовской гостинице «Мир» на роскошном банкете в честь юбилея Героя Социалистического Труда и при этом действительно хорошего поэта Ираклия Абашидзе. Столы были полны вкуснейшей грузинской еды, и через каждые три метра на блюдах лежали жареные поросята. Целиком. Когда официальные речи закончились и началось застолье, официанты стали забирать поросят, чтобы, разделав их, вернуть гостям.

– Слушай, Гоги, нас пригласили к себе Белла и Боря. Там, в мастерской у Мессерера, в гостях тоже Герой Социалистического Труда, тоже поэт, тоже Абашидзе, но уже Григол. Ты же знаешь, они с Ираклием в ревностных отношениях, потому его здесь нет. Посидим немного и пойдем к ним?

– К Белле с пустыми руками?! – вскричал Гоги, свирепо подняв бровь. – Минуточку! – Это уже официанту, который потянулся к нашему поросенку. – По традициям грузинского застолья один поросенок не должен быть тронут ножом. Он олицетворяет целостность круга друзей, которых пригласил столь уважаемый человек.

Официант недоуменно посмотрел на красивого, представительного, идеально одетого для торжества бородатого грузина, поставил блюдо и удалился.

– Что ты придумал, Гоги? – спросил наш сосед по столу и товарищ Виктор Мишин, бывший в ту пору секретарем ЦК комсомола.

– Мы придем к Белле и угостим Григола Абашидзе поросенком, украденным со стола Ираклия Абашидзе. Красиво? И ты, Максимыч, нам поможешь. На тебя никто не подумает.

И на него, действительно, никто не подумал.

– Как мы вам рады, ребята! – сказала лучезарная Белла. – Григол, Боря, посмотрите, что они принесли. Где вы его взяли в это время?

– Сам пришел, – неожиданно смутившись, сказали мы.

…Дверь отворилась, и в кухню лучшей в мире однокомнатной квартиры на Чистых прудах вошел прямой и строгий Георгий Николаевич Данелия.

– Вот, Гия, полюбуйся. Это всё они с Мишей, хотя, уверен, Миша здесь ни при чем, унесли с банкета, который накрыл зугдидский папа нашего товарища в «Национале». Не стыдно?

Данелия сурово посмотрел на меня:

– Эти соления, этих цыплят и купаты бедный папа тащил из Западной Грузии в «Националь», а ты взял? Как ты мог!

– Ну, взял. Вас хотели угостить.

– А что, поросенка там не было?

2. Выпивка

С выпивкой случилась другая история.

Миша, Гоги, я и Лело Бокерия (наш близкий друг, замечательный архитектор) поехали в Сванетию на храмовый праздник в честь святого Квирике – Квирикобу.

28 июля утром мы зашли в местный ресторан. Просто перекусить.

Ну, хорошо – выпить одну бутылку шампанского.

Этот широкий заказ обескуражил малосимпатичного русского официанта, который приехал в Местиа – столицу Верхней Сванетии – подмолотить кой-каких деньжат у бурно пирующих грузин. Он знал, что сваны вообще сдержанны, но не до такой же степени: одна бутылка на четверых. Да к тому же мы и не сваны вовсе. Словом, он потерял к нам интерес, а вот группа молодых мужчин, сидевших в пустом почти ресторане под деревянным панно, изображавшим сторожевые башни, напротив, интерес проявила. Особенно к Гоги, вообще популярному в Грузии человеку и артисту, а после фильма «Дата Туташхиа», показанного накануне по телевидению, особенно. Один из парней, самый изящный и, видимо, главный, что-то сказал официанту, и тот с невероятной скоростью принес и поставил нам на стол ящик роскошного шампанского «Абрау-Дюрсо».

– Это вам, батоно Гоги, и вашим друзьям.

Гоги Харабадзе встал, и мы встали, и легким поклоном поблагодарили дарителей.

– Надо им послать два, – сказал он шепотом. – У вас есть деньги?

Парни тоже встали и поклонились нам, причем старший сделал останавливающий жест, мол, никаких глупостей.

Мы выпили из ящика одну бутылку, и Харабадзе сказал, что остальные правильно будет оставить на столе, с чем я и Миша не согласились, при нейтральной позиции Лело. Глупо оставлять такому официанту такой напиток в таком количестве. Я отправился на переговоры. Они оказались до чрезвычайности легкими.

Старший улыбнулся и представился:

– Вано Ониани. Вы из Москвы?

– Да, там у меня есть друг сван – хороший врач и к тому же отличный автогонщик. Сережа Дадвани.

– Это мой брат, – сказал парень, сидевший рядом с Вано. – Я тоже Дадвани.

Мы обнялись.

– Вы нас очень обяжете, если возьмете вино с собой, – сказал Ониани. – Вы на машине? Может, погрузите еще коробку?

Труд обязать его я бесстрашно взял на себя.

– Ты спас достоинство грузин и шампанское, – сказал Миша.

– Вы с Чавчавадзе – позор моей семьи, – строго сказал Гоги.

– А Лело?

– Лело пока еще нет.

Мы попрощались с новыми знакомыми. Впрочем, ненадолго. Они тоже ехали на Квирикобу в древнюю сванскую деревню Кала…

Опишу ли я этот христианский, с оттенком языческого, праздник, когда строго служат в древнем храме и под открытым небом, когда режут жертвенного барана и, сидя на траве, пьют, словно это вино, не крепкую сванскую водку, когда поют грустные песни и радуются жизни, когда каждый каждому если не брат, то друг. Нет, не опишу.

На обратном пути Гоги с Леваном подхватили в машину какие-то районные руководители, а нас с Мишей пристроили за задним сиденьем уазика наши недавние знакомцы из ресторана.

– Кто они? – спросил я тихонько у Гоги.

– Разбойники, – ответил он.

Встреча с прекрасным

Всю дорогу до Копитнари, что под Кутаиси, Миша и изящный Вано Ониани без перерыва читали стихи Галактиона Табидзе.

– Откуда вы знаете столько стихов? – спросил я Вано.

– У меня было много вынужденного времени на изучение грузинской поэзии и русского языка.

Настала темная пора, и мы завернули в автокемпинг на ночлег, где нас уже ждали Гоги и Лело.

– Здесь вы наши гости, – сказал Ониани и пригласил к столу.

Утомившись от долгой дороги и выпитой изрядно сванской водки «жипитаури», я отправился осматривать окрестности и тут в регистратуре кемпинга, над русской надписью «рецепция», увидел большое живописное полотно. По небесной голубизны поверхности озера Разлив (что было понятно с первого взгляда) плыл длинный узкий челн. На приподнятом носу его, подчеркивающем стремительность движения, в позе Наполеона, озирающего Москву с Поклонной горы, скрестив руки на груди и выставив вперед согнутую в колене ногу, гордо стоял во френче Сосо Джугашвили.

В лодке, кроме него, никого не было.

На зеленом плоском берегу с шалашом на заднем плане в суетливом и заискивающем изгибе, одетый с темную тройку с галстуком в горошек и кепку стоял Владимир Ульянов, делая двумя коротковатыми ручками движение – сюда прошу.

Ах, что за прелесть, что за историческое провидение. Дуумвират одного. Хотя кто тогда это понимал?

– А можно купить у вас эту картину? – спросил я администратора.

– Возьмите старинный медный кувшин. Просто так. А картину совсем нельзя. К нам специально приезжают смотреть ее. Люди должны знать свою историю.

Ей-богу, она права.

Лестничная клетка

Я никогда не видел живых вождей. Вечно живых – да. А так – нет. И никакой потребности встречаться с ними у меня не наблюдается. Другие потребности есть, а этой решительно нет, потому что они не кажутся мне интересными людьми. Они вообще людьми не представляются. Они функции, отправления. В них, возможно, есть нужда, но нет необходимости. Каждый из них прикидывается человеком, и поэтому их видно и слышно, но, поскольку исчезнув, они не оставляют приятных воспоминаний, их можно не брать в жизненный расчет.

Никто из их компании не стал сколько-нибудь добросовестным привидением после смерти – не потому, что при жизни они были материалистами, а потому, что они были при жизни, а не жили (кроме моего знакомого Горбачева, который, потеряв функцию, обрел человеческое, а значит, и надежду стать привидением).

Зато в них можно играть, изображать, придумывать им чувства и высказывания, какие заблагорассудится. Их можно представлять. Они – хороший материал для лицедейства. Отрешенный. Но это – когда они умрут, а когда еще существуют, то пользы от них немного даже актерам. Некоторые из них попахивают серой, у иных нет тени, и единственная мера значимости – злодейство. Особенные негодяи становятся историческими личностями и обретают разные образы и воплощения, как все нелюди, собственной личности не имеющие.

Которые закопаны, те уже не пугают. А другие могут. Я жил одно время в коммунальной квартире дома образцового содержания, расположенного на территории, считай, Металлического завода в Ленинграде. Квартиру эту безнадежно предполагалось разменять. Поднимаюсь я по лестнице на четвертый этаж, и вдруг мне навстречу бойко сбегает Ленин В.И. Головка набок, кепка, тройка, галстук в ромбик, рука за проймой жилета.

Глядя на этого Ильича, я и забыл, что в Питере есть персонаж, как две капли воды похожий на Ленина то ли в Октябре, то ли в 1918 году.

– Вы из тгитцать шестой? – Лукавая, добрая улыбка, легкая картавость.

– Да, Владимир Ильич.

– Откгывайте!

Я открыл. Он быстрым энергичным шагом обежал мою комнату, заглянул к тете Шуре, которая работала санитаркой в вендиспансере, и скрылся в туалете.

– Бачок течет, батенька.

– Виноват-с…

– Так мы социализм не постгоим. Вода и воздух – достояние тгудящихся.

Я так и ахнул.

Он прищурился и, выкинув правую руку, прокричал:

– Сантехнику будем менять. Всё будем менять. До основания.

Сев на табуретку, он достал блокнот и стал быстро писать: «Бонч-Бруевичу! Срочно поменять бачок или на худой конец отремонтировать его до полной победы коммунизма!»

А, подумал я, еще, значит, есть время.

Ленин энергично поднялся, быстро пожал руку, сказал: «До скорой встречи, товарищ», – и убежал.

Я не стал дожидаться новой встречи, а съехал с квартиры, развелся, от греха подальше, с женой, которой принадлежала комната, сел на трамвай и отправился к другу на Сердобольскую. Подошел к подъезду и увидел табличку: «Из этого дома в ночь на 25 октября 1917 года В.И.Ленин отправился в Смольный под видом рабочего Иванова». То Ленин под видом Иванова. То Иванов под видом Ленина.

Господи, подумал я, когда же они оставят нас в покое? И поехал к другому другу, что жил на канале Грибоедова. Оглянулся – вроде чисто – и вошел в парадную дверь. Лестница, идущая по внутреннему периметру, уходила вверх к стеклянному фонарю, за которым предполагалось никому из живущих не принадлежащее небо.

У подножия лестницы в коляске лежал одинокий младенец. Он молча смотрел на дорогу, которую ему предстояло пройти, и думал… О чем он думал, я не знаю. А может, он и не думал вовсе, а ждал, когда что-нибудь само изменится к лучшему. Потому что в детстве все перемены хороши. Они хороши и в зрелом возрасте, только сами не происходят. Надо участвовать, а то всю жизнь и проживешь в клетке – пусть хоть лестничной – и будешь мечтать, что какой-нибудь Ленин починит тебе текущий бачок, если это деяние будет соответствовать интересам текущего момента, который проистекает без твоего вмешательства.

Лед

То, что во всем мире лед (на уровне моря) тает при температуре 0 градусов по Цельсию, свидетельствует, что Бог един. У христиан (православных, католиков, протестантов), у буддистов, у исламистов, у иудеев, у язычников, у атеистов, во что бы они ни верили, лед превращается в воду при одной и той же температуре. Пресный лед в пресную воду. У всех.

Лед, как Послание, объединяет мир. Лед – любимец Создателя. Он покрыл полюса Земли гигантскими ледяными шапками не только для того, чтобы восхищаться их красотой с небес. Сделав его легче воды, он сохранил возможность жизни под ним и обеспечил неразумное человечество запасом питьевой воды на тот момент, когда венец природы отравит своими технологическими достижениями все реки и озера.

Ах, молодец! Ах, красавец!

Однажды, увлекшись невероятной красотой льда, Он спрятал под него чуть не полземли. Налюбовавшись вдоволь, освободил ландшафт, украсив его камнями и водами, обновленной фауной и флорой, способными выдержать некоторое время разум человека. Пусть ему, этому человеку! Он даже термин придумал – естествоиспытатель. И испытывает природу на терпение и унижение. Выкачивает недра. Покрывает слоем мазута (тонким, не соврать) незащищенные льдом, выдыхающие ему же необходимый кислород моря и болота. Поганит, божья тварь, незамерзающие летом земли дымящими заводами, войнами, наступательной, оборонительной отравой и омрачает все окружающее его пространство отходами производства предметов чрезмерного удобства, без которых можно обойтись, за счет натуры, без которой обойтись нельзя. Это чересчур умное животное словно кичится перед Главным: не надо участия, сами превратим Землю в непригодное для существования место, подготовив условия для новой революционной смены фауны и флоры без Вашей (все-таки с большой буквы, поскольку хоть и хамы, а побаиваются и заискивают) помощи.

Ой, плохо вы Его знаете, ребята! Как только доберетесь до полярных льдов и посягнете на их девственную, поистине божественную чистоту, повернут вам слегка ось, вокруг которой все крутится, и накроет вас (нас) со всеми достигнутыми безобразиями ледяным панцирем.

Надо учитывать Его вкус. Он любит красоту. Он любуется всем, что сотворил. И льдом.

Остров людей

Вероятно, это одно из немногих мест на земле, где люди живут в согласии с Богом-Природой; где рождаются дети, похожие на родителей и их пращуров; где в рабочее время людей на улицах нет, а в выходные полно; где за полторы тысячи верст путешествия можно (из нехорошего) найти втоптанную в землю ребристым краем вверх и потому не замеченную одну пивную пробку, а более ничего для будущего культурного слоя; где люди доброжелательны и трудолюбивы и никто не говорит, что именно их земляк открыл Америку раньше Колумба, потому что понимают: никто Америку не открыл – там и раньше жили люди. Просто достиг – первый из европейцев.

Исландия!

Впервые мне посчастливилось увидеть ее с борта парусной шхуны «Te Vega» в 1989 году. «Земля!» – закричал впередсмотрящий, и мы увидели землю. Безлесную, гористую, дымящуюся гейзерами, меняющую погоду, как ветреная и любвеобильная женщина – привязанности. Красавицу!

Рейкьявик являл собой несколько игрушечный вид. В нем чувствуешь себя одновременно и Гулливером, и лилипутом. Смотришь на него словно сверху, поскольку он невелик и красив. Вполне можно охватить целиком трезвым взглядом. Но ты же и участник этой милой игрушечной жизни, и потому легко допустить, что кто-то смотрит на тебя сверху.

Дома аккуратны, опрятны и чисты. Запретов нет, но машины едут со скоростью 30 км в час и все разом останавливаются, едва тебе придет в голову по неосторожности сделать шаг в сторону мостовой.

Кажется, что в этом городе жители говорят шепотом. Но эти все жители непонятно где, поскольку город пуст.

– Что людей не видно? – спрашиваю я Снорри Гисласона, нашего поводыря и друга. Механика и матроса. Обязательного мужика и чрезвычайно ироничного типа.

– А который час?

– Три.

– А у вас в это время не работают?

Такое впечатление, что сейчас не три часа дня, а три белой ночи. По затуманенным улицам дойдем к городскому пруду, где плавают утки с утятами, гуси с гусятами и чайки. Темноволосая зеленоглазая девчонка в толстом свитере, хлопая огромными ресницами, мучает добродушного пса. Пес лениво и молча открывает пасть, словно желая куснуть. Потом, высовывая язык, лижет девчонку в курносый нос.

Эх, подождать немного, жениться на девчонке, усыновить пса и путешествовать бы со Снорри по этому фантастически красивому острову. Да некогда ждать…

Тогда, в прошлом веке, в первый короткий визит в Исландию некий советник посольства, весьма милый, повез нас по окрестностям города, и мы заблудились. Якобы. Остановив машину у скромного дома, он сказал:

– Пойди спроси дорогу у хозяев.

Я пошел. Позвонил в дверь. Вышла женщина средних лет, которая долго и тщательно объясняла, куда надо ехать.

– Ну вот, – сказал посольский лукавый тип, – теперь ты пообщался с премьер-министром Исландии.

Что за чудесная страна.

Кружка пива стоит три доллара, исландская селедка ничем не вкуснее той, что мы можем купить в Москве; военно-морские силы состоят из нескольких (до четырех) катеров, которые, впрочем, ввязались бесстрашно в тресковую войну за право охраны двухсотмильной зоны; армии нет; насыщение компьютерами выше, чем в США (на душу населения); у Полярного круга выращивают картошку; в одном из двух театров дают «Макбета» (при аншлагах), спиртное и пиво по выходным дням на вынос не дают; берегут землю пуще собственного дома, хранят культуру и уникальный древний язык и между делом гордятся самым старым в мире парламентом, куда сходились островитяне для решения вопросов существования нации много веков назад, и нобелевским лауреатом в области литературы.

Господи! Сохрани их. Они вдалеке и могут уцелеть. Они впитали историю и обрели знание, не войдя в противоречие с природой. Они ставят церкви там, где угодно Богу, а не там, где скапливаются люди. Да они там и не скапливаются…

– Сколько людей живет в Москве? – спросил Снори.

– Миллионов десять.

Он посмотрел на меня, отвернувшись от дороги, с состраданием.

– А в Исландии?

– Двести девяносто тысяч.

Будьте счастливы, ребята. Вы этого достойны.

Птицы летают

Птица свободна, и мир ее трехмерен, а человек живет на плоскости. Ему не дано преодолеть силу земного притяжения. Он ухищряется: наполняет шар теплым воздухом, изобретает несущие винты, реактивные двигатели, планеры, дельтапланы, парапланы, словно пытается преодолеть комплекс нелетания. Ему снится парение, он пишет стихи и песни, создает обманные образы и грезы, но… не летает.

Общее у человека и птицы лишь то, что мы двуногие.

«Двуногое без перьев», – написал о человеке Вольтер, и без крыльев, но с душой. Душа у Вольтера обозначена, и она дает иногда ощущение полета, если на ней не лежит груз уныния, усталости, чужой обиды и собственной неудовлетворенности.

В любви человек обретает ощущение возможности отрыва от земли, в работе бывает момент, когда тебе кажется, что взлетишь, доброе слово окрыляет… Но никогда не летал человек.

Правда, он может бежать, и в беге есть короткая фаза полета, когда он с усилием отталкивается от земли. Как конь в галопе, как гепард в охоте. Это и есть реализованная мечта о летании…

Короткий отрыв, удар о землю, от которой надлежит оттолкнуться с усилием, чтобы снова взмыть на мгновение. Жизнь человека похожа на бег: толчок, полет, удар, толчок, полет. Когда он перестает надеяться, переходит на ходьбу, где фазы полета нет.

Дети бегают больше влюбленных, влюбленные – больше женатых. Женатые тоже бегают, но со временем устают и устраиваются в гнезде, смиряясь с женщинами, которых объединяет с птицами отсутствие талии.

Птицы не умеют летать. Они летают. В толще воздуха, которым мы дышим, на дне которого живем. Мы полагаем себя вершиной эволюции (если кто дарвинист) или слепленными по образу и подобию (у кого грамоты поменьше, а самомнения достаточно). Полный венец и царь природы. Но птицы этого не знают (впрочем, как и звери, которых мы не употребили в пищу или на одежду).

У птиц есть родная земля. Буквально родина, место, где они дважды рождаются и становятся на крыло. Но нет пределов и границ. Птицы не имеют отношения к человеку. Никакого. Они не испытывают привязанности или ненависти. Они не приручаются и не участвуют в нашей жизни. Смотри и слушай. Любуйся и наслаждайся. Они сами по себе.

Кто-то из них сбивается в стаи, кто-то живет в одиночку, кто-то сидит на скалах, кто-то парит над морем, кто-то порхает над цветком, кто-то стоит в болоте на одной ноге, кто-то поет, кто-то ухает…

Человек им не партнер и не противник.

Может навредить, убить, поймать и посадить в клетку.

Понять не может. Мы их видим. Снизу большей частью. И это всё!

Мудра природа, не дав человеку крыльев. Она убереглась от полного разорения.

Представьте себе летающие отряды заготовителей пуха, охотников, браконьеров, диверсантов, эскадрильи органов правопорядка и административно-хозяйственных работников, хищно кружащих над сидящими на яйцах отцами семейств.

Вообразите тотальное перекрытие воздушного пространства над столицей в часы пролета пернатого президента; слетающуюся с мигалками в Охотный ряд каркающую Думу, одетую в дорогие темные костюмы и галстуки на голое перо; юрких следопытов из ФСБ, влетающих в открытые форточки в тихое вечернее время, когда вы и она сложили крылья и зажгли свечи.

А огромные – до окончания неба – сетки-границы, в которых гибнут птицы, не ведающие границ, или лазерные заслоны, сжигающие все, что летит без разрешающих документов (какие документы у цапли) и не сквозь специально отведенные для пересечения коридоры погранзон.

Представьте террористов-камикадзе, падающих с неба, или зависшего, как жаворонок, и беспрерывно поющего над вашим домом Баскова…

Ужас! А пожалуй, даже ужас-ужас-ужас!

Нет-нет, права природа, оставившая человеку мечту о полете и возможность любоваться ими с земли.

Подвиг портрета

В связи с тем, что многие, кто в прежнем существе славил, теперь хулит (и наоборот), обеспечивая себя индульгенцией при разных богах и режимах на том свете (то есть на нынешнем) и из опасения, как бы не прогадать, разрешите восполнить пробел в моей журналистской биографии и представить читателю то, о чем умолчал при жизни.

Как стало понятно после конца света, лет этак сорок назад время было плоское. Всесоюзными развлечениями не баловали: так, съезды, футбольные чемпионаты. К праздникам фейерверки пускали в космос. Года, как эскадренные миноносцы, называли причастиями: определяющий, завершающий, не покладающий рук. А каждое почти существительное удостаивали орденов: колхоз, область, завод, город, театр, газета, корабль, хор, о́рдена Дружбы народов ливерная колбаска по 2 р. 80 к. (посмертно). Улицы обзывали по имени ближайших летальных исходов и навешивали ярлыки Генеральному секретарю, правившему четыре срока: четырежды опять же Герой, лауреат всех Ленинских премий в мире, Маршал Победы…

Историческая была эпоха, хотя и не судьбоносная. Но кое-где все-таки работали. В тени от строительства пирамид.

В одном из таких мест, на Байкале, в поселке Лиственничный, или по-домашнему Листвянка, приезжающий на пристань местный житель, или набегающий на озеро турист, или иной какой работник, или праздный наблюдатель мог видеть два странных предмета, которые, право, не с чем сравнить, кроме как с НЛО. Люди в стране, уставшей удивляться, и тут вели себя достойно, спрашивая, не заграничная ли, часом, вещь и сколько стоит. Приходя в себя после ответа, любопытствующие сопоставляли стоимость с сараем, у которого эти НЛО опустились, с безбородыми (и бородатыми) молодыми учеными людьми, ночующими вокруг в спальных мешках, чтобы, часом, не украли чего от интереса и безнаказанности, и, наконец сопоставив, пожимали плечами и матерились, как бы выражая солидарность и понимание проблем, одновременно давая оценку местным руководителям и центру.

Иногда беседа затягивалась – становилась дружеской, переходила на другие страны и правительства, на ученых и инженеров, рабочих и интеллигенцию, и тогда (за бутылкой), на правах старого знакомого, прохожий узнавал, что предметы эти – глубоководные обитаемые аппараты, что сложностью и надежностью они не уступают космическим, что внутри каждого из них – двухметровый стальной шар, в котором умещаются аппаратура и три человека, что аппарат ни к чему не привязан и найти его в случае неприятности под водой почти невозможно.

Эти умные машины, построенные в Канаде, должны были работать в океане, но пароходы для них на тот момент оборудованы не были, и ученые решили пока исследовать дно Байкала. Иногда для более серьезного изучения проблемы исследований требовалась и вторая бутылка, а иной раз и третья.

Корреспондент – тоже человек. К тому же и повод был нешуточный. Три гидронавта – Александр Подражанский, Анатолий Сагалевич и Николай Резинков – накануне достигли глубочайшей точки на дне Байкала, не без волнений и приключений, поскольку «Пайсис», так звали аппарат, был рассчитан на соленую воду, а тут пресная.

Спустили на дно и вашего покорного слугу. О своих переживаниях я писать не стану, а вот о том, что увидел на дне священного моря, скажу. Там лежала бутылка – знак нашей цивилизации грядущим поколениям. Пустая. Она там будет лежать и после того, как наша родина обретет светлое настоящее.

Бутылка эта навеяла мысль, которая, откровенно говоря, неизбежно пришла бы и без всяких ассоциаций: подводное крещение надо отметить. Достать продукт в Листвянке между тем было непросто и в те ласковые годы, когда избранники народа (то же, что и теперь) назначались из Кремля. Гидронавты, однако, как люди таинственные, на манер пришельцев, пользовались привилегией Клавдии, держательницы государственной лавки винно-водочных изделий и полновластной властительницы дум и чаяний пребывающих в поселке обитателей.

Ученым людям, понятно, она не свалилась с неба как награда за то, что своими уникальными исследованиями подтвердили, что земля раскалывается под нашими ногами. Они были, как водится в пристойном обществе, представлены Клаве местной знаменитостью – мотористом прогулочного правительственного катера «Вест» (бывший «Запад») Степаном N, который пользовался у шинкарки авторитетом в связи с пониманием социалистических принципов двигателя внутреннего сгорания и большим жизненным опытом, обретенным им в ходе войны против Японии.

Результаты режима максимального благоприятствования покровительницы наук мы без ложной торжественности внесли в дощатый сарай, набитый свободно конвертируемой аппаратурой, и, разгребая диоды, триоды и прочие научно-технические гайки и болты, взгромоздили на верстак, над которым кнопками был прикреплен портрет Брежнева работы небезызвестного в ту пору художника И.Глазунова. Таких портретов выдающихся деятелей коммунистического и международного движения, писанных отчасти с натуры, отчасти с оригиналов фотографий и их газетных копий, маэстро налудил немало, но этот был особенно психологичен и правдив: я, помню, сразу признал в нем Леонида Ильича, хотя на нем не было маршальского кителя, декорированного золотыми звездами и высшими боевыми наградами всех стран, куда его ни заносил «Аэрофлот». Брежнев по-хозяйски виднелся по пояс отчасти на фоне гардины, перешитой, наверное, из бархатного знамени (или наоборот), в кабинете, которого на самой картине не видно, но который часто показывали по телевизору во время переговоров с зарубежным царем Хайле Селассие, с нашим Сусловым и другими. В окне на картине виднелся Кремль изнутри. Словом, это был кабинет Генерального секретаря. А кто мог позировать в кабинете Брежнева в те годы? Нет-нет, я решительно был уверен, что это он, и ни на какие сделки с совестью не пойду…

Понятны мне чувства моториста, который повесил (вместе с полями, пусть читатель не забудет про эти поля) цветную вкладку из «Огонька». Степан хотел, чтобы темная, неухоженная мастерская выглядела в связи с приездом столичных ученых привычным для них пространством. В те годы, не в пример нынешним, во всех приличных помещениях и кабинетах висели портреты Леонида Ильича. Вольнодумцы той поры заменяли его портретом пролонгированного действия и сидели под Владимиром Ильичем, как бы демонстрируя независимость мышления при, заметьте, безукоснительной преданности идее. Многие и нынче сидят под этими портретами, поскольку, освежая идеологический климат, не вынимали из рамы предыдущий лик, а покрывали его, как тузом шестерку, следующим, давая понять тем самым, что каждый преемник, то есть ниспровергатель прежнего портрета, находится наверху не без основания. Копни этот культурный слой политических обоев – и там, на дне (тоже не выбрасывайте эту пару слов из головы), найдешь лицо, которое теперь и не вспомнишь без фоторобота. Конечно, я быстрее мог бы продвинуться в своем рассказе, но мне надо занять время, пока Степан ходит по браконьерам с целью добыть омуля на закуску. А браконьерами, дорогой читатель, в этих местах называются местные жители, что ловят втихаря рыбу, которую их предки ловили свободно, а вовсе не государство, которое, скажем, БАМом или лесопромышленным комплексом травит Байкал, а оставшихся омулей, хариусов и т. д., отлавливая сколько может, мечет на столы местным и центральным руководителям.

Степан принес промасленный, с душком газетный сверток. Мы его развернули и, помянув добрым словом тех, кто пожаловал нам омуля, выпили по первой.

Омуль, ребята (это я обращаюсь к тем, кто родился после лозунга «Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме»), омуль – это, как залом и белорыбица, пища, вместе с лозунгом, по-английски, не прощаясь, ушедшая из нашей жизни. Вкусная пища, хотя и не такая устойчивая к изменению норм существования, как ее потребитель. Ничего, ребята, хоть и без залома, но, может быть, уже нынешнее поколение будет жить не при коммунизме, а по-человечески…

– Омуль был и остается (пока!) ценнейшей и жирнейшей рыбой нашей эпохи, – сказал пилот-гидронавт Александр Подражанский и стал искать, обо что вытереть руки.

Все стали искать, поскольку возникло опасение, что стаканы и бутылка могут выскользнуть из жирных от омуля пальцев, а назревал второй тост. И тут кто-то поднял глаза на портрет, и мы, хоть и не без смущения, потянули к нему руки. Вот как бы написал об этом моменте истинный скворец перестройки? Полагаю так: мол, уже тогда, в годы политических репрессий, мы без страха рыбными руками захватили Генсека, понимая, что он находится на дне застоя (опять – «на дне», вы это держите в уме), и т. д.

А я пишу, как было: «не без смущения» (все-таки Генсек – человек пожилой, ходил трудно, говорил скверно).

– Об поля! – строго предупредил Степан (помните, я просил, чтоб читатель не забыл о полях?), и к отпечаткам пальцев предшествующих преступников прибавились наши.

– С Брежневым я не пил, – закручинился Степан.

– Можно подумать, что с остальными ты пил, – сказал командир «Пайсиса» Толя Сагалевич.

– Пил! – уверенно отвечал Степан. – С поэтом Евгением Евтушенко, он может подтвердить. Со Ждановым, правда, не пил, но видел, как он выпивает…

– Да он умер когда?..

– Значит, другого видел такого же, на хомяка похожего, из Политбюро… С Фиделем Кастро выпивал. И с братом ихним Раулем…

Тут мы, очередной раз вытерев руки о поля репродукции, дружно и молча выпили за друзей Степана.

– Я не вру! – обиделся моторист.

– Он не врет, – подтвердил пилот-исследователь из местных Коля Резинков.

– Расскажи!

И начал Степан. (Рассказ Степана передается в изложении. Многие оригинальные выражения опущены автором за невозможностью выразить их письменно.)

Временное отступление от портрета, или История, достоверность которой могут подтвердить Фидель Кастро либо брат его Рауль. – Приехал на Байкал Фидель Кастро в качестве гостя, и с ним народу немало. Осмотрели окрестности в сумерках и поехали размещаться в правительственный особняк. «Что это за роскошь такая вдруг построена среди убогой скромности?» – спрашивает гость. А секретарь обкома, желая Фиделя уважить и по своей глупости считавший Кубу как бы и не особенно заграницей, говорит: вообще-то этот особняк был построен специально для приезда вашего соседа, президента США Эйзенхауэра, но поскольку они заслали нам в праздник самолет-шпион У-2, а мы его сбили…

– Причем первой ракетой, – уточнил пилот-гидронавт.

– Вот именно… то отношение у нас испортилось, и вот теперь вместо Эйзенхауэра вы тут гостите.

То, что у Фиделя с Эйзенхауэром отношения неважные, до обкома еще, видно, не докатилось. Вот что, говорит им Кастро, я в этом доме ночевать не буду. Пошли вы… и дальше по-испански. Встал (или он, может, это стоя говорил?) и пошел прочь на берег Ангары. А там рыбачки́ безбоязненно расположились, поскольку вся милиция торчала у особняка. Подошел Фидель к нашему костру, улыбнулся, чего-то спросил. Мы тут же ему налили, усадили. Уха уже была. Потом брат его пришел – Рауль. Хорошие мужики.

– Как же вы беседовали без языка?

– Нормально. Я его по-русски спрашивал, как там у вас дела, иногда «но пасаран» прибавлял, но он и без этого все понимал. Палец большой вниз опустит и по кругу ведет – наливай! А пустые бутылки в кусты швырял – там все что-то шуршало. Под беседу мы наш запас к часу ночи расстреляли. И отправился я в Листвянку по чрезвычайному поводу будить Клаву – она в соседнем с магазином доме живет.

Вышла она в ночной рубахе и сапогах на босу ногу: «Ты что, Степан, с ума сошел – приперся ночью?» Я извиняюсь и говорю: видишь ли, Клава, тут такое дело, мы сидим на берегу, выпиваем с Фиделем Кастро и с братом его Раулем и нам до утра не хватит… Она в этом месте просто задохнулась: «Ах ты, сучий враль, пьянь поганая! Сказал бы, что со своим братом сидишь, я, может, и дала бы тебе, но ты приписал сюда товарища Кастро с братом…»

– Он министр обороны, – уточнил пилот-гидронавт.

– Вот именно… Пошел, говорит она, вон, и чтоб язык у тебя отсох… Иду я и думаю: ну, жизнь, правду скажешь – без бутылки останешься. Теперь и друзья не поверят, что достать не смог. Да и перед гостями стыдно. Прихожу, а они хорошо сидят. Оказывается, Фидель Кастро братана послал в резиденцию, а там у них было…

Утром у кубинских братьев намечалась прогулка по Байкалу на катере, где я моторист. Высокие гости – в салоне. Я – в машинном отделении: все по чинам. Тут понадобилось мне посмотреть на выхлоп. Вышел я в чистом и бочком среди пиджаков и галстуков – к корме, а там товарищ Фидель Кастро. Бодрый вполне. Я как бы незаметно назад, а он вдруг руки раскинул и ко мне: «Стефан!» Тут все обмерли. Что такое?.. Потом уехал он, а на меня местные взъелись.

– За что?

– Наверное, за связь с иностранцем. Они же знали, что единственно, с кем я имел прямой контакт, – с тремя токовчанами.

– Это кто? – спросил я, вспоминая зарубежные страны.

– А трех японцев я взял в плен в сорок пятом. Ну, в Ростове кто живет – ростовчане, значит, в Токио – токовчане. Ясно вроде говорю? А тут – кубинец. На Кубе-то я не был, по их сведениям… – Степан закручинился ненадолго. – Вот думаю, может, написать однополчанину? – Он кивнул на портрет Леонида Ильича, потом ткнул рыбной костью в грудь его пиджака, прорвал даже бумагу, и сказал: – Видишь, вот здесь у него, когда он в кителе был – я на другой карточке видел, – медаль «За победу над Японией».

Мысли о неприятностях и грядущей встрече с однополчанином разбередили его душу, и он пошел к Клаве, поскольку закуска еще оставалась.

Героический подвиг портрета Леонида Ильича. Вернувшись, Степан сообщил, что в очереди рассказывали о космонавтах, которые взяли с собой портрет Брежнева и подняли его на неопровержимую высоту. Выпили мы за это, и я говорю гидронавтам:

– А вы-то что же? Взяли бы этот портрет, слегка отдающий омулем, и установили бы на неопровержимой глубине, а я бы заметку написал под названием «На дне» (понятно, почему про дно вам напоминал?).

– На самом дне, – уточнил пилот-гидронавт.

– Вот именно… – согласился Степан. – А там бы, глядишь, и за меня замолвили слово.

Радостное оживление и обсуждение плана затянулись до утра, а утром я улетел в Москву писать материал в газету про бутылку на дне.

Однажды вечером ко мне в редакцию пришел Саша Подражанский.

– Юра, у тебя есть портрет Брежнева? – строго спросил он.

Я потупился. Потом, пытаясь дипломатично выкрутиться, спросил:

– А какой, к примеру, тебе хотелось бы портрет?

– А тот, – сказал гидронавт, – который был на дне Байкала.

– Ага! – понимающе сказал я.

– Вот именно, – уточнил Саша голосом Степана.

Мы пошли в библиотеку и вырезали из журнала «Советское фото» полосную карточку Леонида Ильича (с полями)…

Оказывается, слух о продуктивной (продукта и правда было немало) беседе у портрета дошел до руководства института. Один из толковых заместителей сообщил о героическом подвиге портрета в ЦК как о свершившемся факте, и Кремль потребовал предъявить отличившееся изображение для сличения с оригиналом. Не посылать же захватанную омулевыми руками и проколотую рыбной костью репродукцию, которая, разумеется, так и не покидала стены сарая.

Оригинал, видимо, был удовлетворен нашим выбором из журнала «Советское фото». Через некоторое время он прислал в Севастопольский райком столицы, что рядом с институтом, приветственную телеграмму своему отличившемуся портрету и всем, кто на нем расписался. Было торжественное собрание. Кой-кого без очереди приняли в партию, а участников погружения наградили орденами. Они, безусловно, это заслужили.

Меня, подавшего эту идею, забыли, но я обиду не забыл и теперь, когда конец света миновал и мы живем там опять все вместе, я прошу восстановить справедливость.

P.S. Обращение к Председателю Президиума Верховного Совета СССР тов. Л.И.Брежневу:

Поскольку сейчас многие стыдливо прячут награды за прославление Вашего имени, за написанные Вами книги и снятые о Вас фильмы и в связи с тем, что довольно много орденов за прославление руководителей пока еще не роздано, прошу отличить меня уже при этой жизни (то есть той) каким-нибудь недефицитным орденом.

Академия Дураков

Устав и программа, придуманные для тех, кто продолжает жить

Преамбула

Встанешь утром, посмотришь по сторонам, телевизор послушаешь, газеты кое-какие перелистаешь – и понимаешь: опять они нас обдуривают.

Сбиваются без нас в компании, группы, движения, партии и за наш счет жируют.

Приходят друг к другу сытые, хорошо одетые и говорят:

– Здравствуй, товарищ, я по поручению народа. Он тебе не звонил?

– Ну как же… Вот тебе право на владение им.

Любим мы быть крепостными, дворней, целым, которым владеет часть… Ропщем себе по углам и всерьез думаем: так всегда быть не может. Должны же прийти умные, порядочные… Должны. Но, видимо, издалека идут и медленно. И протекает жизнь без пользы для следующих поколений и удовольствия для нынешних, пока партия власти решает, что нам смотреть, читать, с кем дружить и как думать. Почему мы такие необучаемые, почему так не любим Родину, то есть себя? Это не вопрос, это то самое стенание в углу.

Только что, кажется, освободились от вселенской слежки, от страха за высказанное мнение, от зависимости перед группкой злых, жадных. И обратно в ярмо. Без радости, конечно, но с готовностью. Орднунга хотим (порядка, по-нашему). Сколько людей, прожив дюжину свободных лет, бросились в триединую партию? Порядком. Без партии – ну никак.

Нас, однако, не влившихся в ряды, много больше. Следовательно, и торжество одних, и уныние других оснований имеют не много.

Население опыта достойной жизни не имеет. Своего участия в собственной жизни не признает и из всех чувств, всплывающих в сумеречном сознании, культивирует два второстепенных, но непреодолимых: чувство фантомной потери того, чего не было, и реалистической зависти к тому, что есть у кого-то.

Многие из постояльцев страны не ощущают себя ни хозяевами, ни гостями нашей многонациональной гостиницы. Так, обслуживающий персонал. Горничные, повара, истопники, охранники, музыканты – все служат высшему долгу: чтобы ими руководили и помыкали справедливо.

Понимают, как писал советский классик:

«…В нумерах служить – подол заворотить. Кто придет, тот и господин».

Вот и растопыриваемся с настороженным любопытством перед каждым, кто приходит. И правильно. В нашем заведении (это не обидное слово) не пользователи жизни выбирают управдома, а управдом выбирает способ нашей жизни. Как привык, чтобы ему было безопасно и комфортно.

Понятно, что он, пока правит, лучше всех (все сдавал на отлично, никаких занятий не пропускал мимо себя). А уж после… Хорошо, если будет забыт.

Шофер дядя Вася Цыганков возил нас, пацанов, на военном «студебекере», показывал роскошные дома партийной знати и поучал: «Вот видите, ребята, люди хорошо учились и теперь живут хорошо». Прилежные ученики катались на машинах, отдыхали в своих санаториях и руководили нами, троечниками. И партию себе завели, чтобы отличаться от нас. А между тем нам тоже хотелось как-то вместе. Быть. Теперь, наконец, появилась возможность объединиться и тем, кто не очень успевал.

Заявка на создание организации

Нежелание стоять на обочине нашего раздолбанного, грязного и недружелюбного политического проселка и воспитанная статусом гражданина 1/7 части суши способность совладать со стыдом побуждают автора воткнуться в очередь на право называться основателем повседневной партии.

I. «Все предыдущие партии лучше или хуже скомпрометировали себя».

Для создания партии нужны три составляющие: желание, всенародная поддержка и деньги. (Впрочем, если есть деньги и желание, без всенародной поддержки можно обойтись.) У автора нет ничего, кроме всенародной поддержки, но она выражена пока не отчетливо, поскольку население, готовое у нас поднять с пола и съесть немытое, если оно ему знакомо не в полной мере, не знает, что мы предлагаем.

Чтобы облегчить отказ от альтернативы, который ему претит более восьмидесяти пяти лет, что он доказывает с отчаянным упорством, предлагаем бесполезному для решения стратегических задач по собственному выживанию читателю выдержки из устава и программы новой, не вредной для здоровья партии. С комментариями, как положено.

№ 1. Название представляет собой незанятую аббревиатуру ПНБ(д), которую при желании можно расшифровать как Партия наивных беспартийных (дураков).

В отличие от остальных партий, название которых не имеет ничего общего с их родом деятельности, манерой поведения и моральными принципами их деятельности, ПНБ(д) в имени своем объявляет суть. Коммунистическая партия, Либерально-демократическая, «Справедливая Россия», «Единая Россия» (перечисляем участников финала) – просто термины, товарные знаки, под которыми можно продавать одинаковый товар как разный.

Многие объединения вообще представляют собой «куклу» – известный прием мошенников, когда сверху пачки лежат две-три купюры, а дальше – резаная бумага, не годная ни на что. В процессе втюхивания «куклы» даже эти засаленные или фальшивые дензнаки вытаскивают на глазах у не удивляющейся ничему публики.

Я думаю, почему фокусник Копперфилд так и не изумил наше воображение, и легко нахожу ответ. Там, за границей нашей жизни, люди в обморок падают от восхищения, когда на их глазах исчезает какой-нибудь пустой вагон или двигается статуя. У нас перемещение целых народов, не говоря об исчезновении товарных поездов с углем или нефтью, – трюк, который не обращает на себя внимания не только рядовых граждан, но и специалистов по разным трюкам. Заводы исчезают, деньги всего населения, города, нефть, газ, бриллианты… Не удивляет.

Вообще удивление не есть сильная черта нашего характера. Барана отклонировали в английской сказочно чистой лаборатории – весь мир присел. Замахнулись на обезьяну. Народы замерли в ожидании. А тут при свете дня в политической антисанитарии целиком клонировали Государственную думу по необходимому образцу – обитатели и не шелохнулись.

Кого там всучили им в качестве народных избранников – неинтересно. Потому что депутат – это тоже большей частью название, ничего общего не имеющее с сутью.

ПНБ(д) точно соответствует названию. Не претендует на роль лидера и не стремится никого объединить против кого-либо.

14. Членом Партии наивных беспартийных (дураков) может стать каждый порядочный, разумный человек, которому надоели негодяи, воры, циники и ксенофобы во власти и он с ними не водится за ненадобностью.

17. Наивный беспартийный ходит не куда скажут, а куда хочет. Он рад безоружному и незлобивому путнику, идущему в ту же сторону, навстречу или пересекающему дорогу. Земля – шар. Встретимся.

42. ПНБ(д) – партия не избираемых, но избранных. Мы объединены своим разобщением, но многие умеют думать, говорить на одном языке и делать что-то полезное: например, здороваться и улыбаться при встрече.

21. Член ПНБ(д) считает, что достоинство не может быть национализировано или разделено. Оно не может быть награждено, хотя от премий по другим номинациям жизни (труд, наука, искусство) отказываться глупо. Поскольку на эти деньги можно провести партсобрание ячейки (см. статьи 74а и 74б).

34. Член ПНБ(д) оглядывается по сторонам в поисках осмысленного взгляда.

Впрочем, любопытная картина открывается порой взору заинтересованной публики. Прежде всего сама публика. Разного оттенка юродивые – хорошо, между тем, одетые – выползают на телеэкраны, газетные полосы, на трибуны разнообразных сборищ, откуда на нежную просьбу «Дай!» мало поумневшего и за последние годы населения отвечают: «Посади меня на правление, протяни руку и проси. Обещаю, как всегда честно: дам!»

Несчастная наша страна, обворованная до крайности тьмами властолюбивых хамов, выращенных (из крутых яиц) еще в социалистическом инкубаторе, прости нас!

Что было (и есть), «заиграно», не считается: унижения, кровь, оскопленная культура, отвратительное образование, приблизительное здравоохранение, разрушенный язык, инъекции от соблюдения чести целым поколениям…

«Как они надоели…» – думает член ПНБ(д).

Опять: фашисты не будут жить лучше коммунистов, коммунисты не будут жить лучше социалистов, которые не будут жить лучше демократов… Никто не будет жить лучше других. Никто не будет.

Зато русские заживут лучше украинцев, украинцы – лучше русских, узбеки – лучше грузин, татары – лучше бурят, туркмены – лучше шведов. Все будут жить лучше всех.

Ну как же…

3. Человек, вступивший в ПНБ(д), автоматически выбывает из нее, ибо он становится членом партии, что несовместимо с ее идеей.

74а. Для создания партийной (т. е. антипартийной) ячейки достаточны два (и более) человека, в доброй беседе коротающие время за столом.

74б. Стол может быть условным (ящик, подоконник, стиральная машина), на котором стоит любой неразбавленный напиток (включая воду). Наивные беспартийные поддерживают отечественного производителя, но не обижаются, если вступающая сторона предложит чачу, горилку, бурбон, паленку, шнапс, сливянку (какая гадость!), кальвадос, виски, граппу, текилу, джин, молт, коньяк, скотч, кирш. На условном столе должен также лежать помидор – символ ПНБ(д), о котором – в статье 114.

74 в. При приеме в ячейку женщины, как во время исполнения гимна, все встают.

12. Ячейка распускается после: окончания застолья, завершения тихой беседы, приезда машины ПМГ для развоза гостей, а также когда партийный (антипартийный) лозунг «Ты меня уважаешь!» обретает в конце вопросительный знак.

5. Каждый вновь принятый в ПНБ(д) накануне имеет право не ранее следующего дня образовать и тут же распустить новую ячейку.

97. Протекционизм осуждается ПНБ(д), но является единственным способом ее расширения.

«Вот мой друг. Он достойный человек!» – такая рекомендация считается тавтологией, которую ПНБ(д) не поощряет. Одна фраза подразумевает другую. А впрочем, как хочешь. Может, приятель по партии глуховат.

62а. Партия наивных беспартийных выступает за тесное сотрудничество с властью в деле оплаты квартир (у кого на это есть средства), телефона (у кого есть телефон) и проездных билетов. Не осуждает протестный проезд зайцем.

К лести и славословию в адрес любого начальства, если они очевидно чрезмерны и не вредят ничему, кроме репутации бывшего нашего приятеля, ПНБ(д) относится с любопытством энтомолога, наивно полагающего, что временами любовь может иметь и такую интересную форму. Ирония, впрочем, оправдывает многое.

Был в Киеве театральный режиссер Сумароков. Еще из тех. Ходил в пенсне и бабочке и с палочкой для форса. Играл на бегах и заказывал между заездами сто граммов водки, изумляя буфетчиков ненужным окончанием ов, ничего не добавляющим в стопку, и обращался на «вы», даже когда красавица жена актриса Валерия Францевна Драга (из полячек!) в диспутах посылала его, куда посылают выпивших мужей в семьях не столь изысканных. Словом, интеллигентный человек, образованный, старой школы.

Однажды в театре происходило собрание с участием председателя президиума Верховного Совета республики Ковпака, и Сумароков как практический антрепренер старой школы (что и нынешним удается – без изящества, впрочем), желая наладить с властью добрейшие отношения, высказался не без политеса: «Театр благодарит за добрые намерения вас, глубокоуважаемый Сидор Артемович, правительство и, разумеется, совершенно очаровательную Коммунистическую партию большевиков».

– Вы бы хоть рот перекрестили, – сказала ему Валерия Францевна.

– Я не член партии, – отвечал ей Александр Александрович, – чтобы держать кукиш в кармане. Я все им бросаю в лицо!

Уже первое знакомство с избранными статьями показывает жизнелюбивость, честность и дружелюбие организации. У нас нет идолов и героев, основоположников и последователей, нам некого благодарить, кроме Бога, родителей, друзей и любящих (любимых) женщин (мужчин).

Нам даже некого повесить в виде портрета на манер Маркса – Путина…

Припоминаю одного реформатора, который покрывал (в прямом смысле слова) прежнего начальника портретом следующего таким образом, что у него получился политический «наполеон»… Кстати, Наполеон – недурная фигура, чтобы висеть в кабинете. (Правда, смоленские крестьяне… Да их можно и не пускать.)

Хотя нет. У ПНБ(д) тоже имеется портрет, который достоин рамы. На нем изображен К.С.Станиславский, косым крестом заклеенный бумажными лентами, и внизу надпись:

«Верю!»

Потому что

23. Член ПНБ(д) верит каждому обещанию.

Сказал Хрущев, что в восьмидесятом году наступит коммунизм, – значит, мы уже жили при коммунизме. Описал Оруэлл восемьдесят четвертый год – значит, коммунизм был таков. Теперь мы живем при демократическом строе. Правильно я понял?..

11а. Член ПНБ(д) имеет право на выбор веры и веру в право выбора.

Другими словами, кому хотим, тому и верим без объяснения мотивов. На основании статьи № 61.

61. «Не хочу!» – не следствие, а причина. Вопрос «Почему?» считается некорректным и дезавуируется ответом «Потому» (если так уж хочется поговорить).

В связи с тем, что тема возглавления нашего совершенно очаровательного строя возникла сама, переходим ко второму краткому курсу программы-устава ПНБ(д).

II. Все претенденты на роль властителей народных дум испорчены страстью что-нибудь возглавить.

62. Члены ПНБ(д) чувствуют дискомфорт оттого, что кто-то рядом живет не сложно, но скверно.

Мир никогда не будет жить справедливо, потому что он населен людьми. Свобода и равенство несовместимы. Большинство обитателей Земли этого не понимают, потому что они бытуют хуже и беднее меньшинства. Эти многие не хотят свободы, они вожделеют жизни и благ, которыми пользуется меньшинство. Если невозможно, чтобы большинство жило лучше, то их устроила бы ситуация, в которой остальные станут жить хуже. Правда?

19. ПНБ(д) терпимо относится к единовластию за столом, но переизбирает тамаду после каждой сессии. Лучшим собеседником ПНБ(д) считает того, кто лучше слушает.

Напомним, что истинный тамада – это тот, кто ведет стол умно, грамотно, не забывая, что в застолье все равны. Его комплименты адекватны заслугам, слова лишены хамства, лести и вранья. Память об ушедших светла, речи о живых достойны. Он трезвее других. Он избран столом для объединения и радости. Он всех слышит.

Вопреки устоявшимся представлениям он ничего общего не имеет с президентом. Тамада добр, интеллигентен, честен, никогда не действует силой, не наливает в рюмки под столом, не сводит счеты с участниками застолья и избегает внешних эффектов. Он, словно капитан, ведет стол-судно ясным, объявленным курсом и покидает корабль в порту, куда обещал привести… Он может сказать: выпьем за первого ассоциированного члена ПНБ(д) Беллу Ахатовну Ахмадулину. Мы приняли бы ее с радостью и стоя (в соответствии со статьей 74в), поздравив друг друга с началом партийного (антипартийного) строительства. То, что Высокий поэт не заявил о желании быть членом ПНБ(д), значения не имеет, потому что статья № 33 гласит:

33. ПНБ(д) признает презумпцию молчания.

Это означает, что если ты в устной или письменной форме не аргументируешь свой отказ (см. статью № 61), то присутствующие на собрании ячейки могут поминать тебя добрым словом без твоего ведома.

45. У ПНБ(д) нет прошлого и будущего. Но настоящим она дорожит. Всем что ни на есть настоящим.

Теоретик ПНБ(д) воздухоплаватель Винсент Шеремет заметил, что людей, не живущих сейчас, мало интересуют те, кто не жил раньше и не будет жить потом.

97. ПНБ(д) – содружество живых людей, избирающих товарищей для радости и борьбы с одиночеством.

27. Члены ПНБ(д) живут здесь и сейчас. Не можешь с нами выпить – просто поговори, не умеешь говорить – слушай. Не хочешь слушать – читай. В книгах что-то есть.

52. Живи не по возможностям, а по потребностям.

Есть возможность поддержать сильного, умыкнуть, что плохо лежит, унизить слабого или выбирать кого ни попадя незначительного, а нет потребности – не делай этого.

42. Ключевая партиеобразующая (разрушающая) формулировка выражается словом «приязнь».

114. Символом ПНБ(д) является помидор.

Прежде всего потому, что он являет собой замечательную, достойную закуску. Соленый, маринованный, свежий… Он нейтрален, имеет четкие границы, узнаваем, хотя форма у каждого своя. Он может быть любого цвета – красный (красивый), оранжевый, желтый, зеленый (молодежная секция), голубой, синий, фиолетовый.

Помидор интернационален, но имеет наши корни, если выращен в России и впитал все наше. Кроме того, помидор напоминает клоунский нос.

121. ПНБ(д) считает, что функция человека на земле – жизнь. Она же является и смыслом.

Поиски иного смысла жизни – лишь попытка оправдания своего существования в то время, когда ушла любовь и ты более не нужен природе. Задача человека – если он, во спасение, полагает себя частью созданного не им мира – это поиск и сохранение любви.

Любые отношения, построенные человеком с другими людьми без любви, порождают общество. Альтруист – порождение общественного сознания. Он друг всем и поэтому свободно пренебрегает каждым. Альтруисты устраивали войны, революции, отравляли реки и озера, вырубали леса, вели этнические, политические и религиозные чистки во имя общего блага.

ПНБ(д) признает, что общего блага на земле нет и не бывало никогда. И человек, владеющий единственной своей жизнью, уступал другому, владеющему тысячами чужих.

Эгоисты писали книги и картины, влюблялись, сеяли хлеб, строили дома и храмы, деревья растили и детей, чтобы им – эгоистам – было комфортно и не стыдно. Эгоисты умирали, истратив функцию жизни и любви, не принеся вреда природе и окружающим.

У Бога нет других нас. И Бога другого нет. И Небо одно. И Время одно. Просто мы видим по-разному, чувствуем, слышим и считаем.

Радуйся сам. Никого не заставляй. Хочешь – присоединяйся, и другие пусть празднуют, если в счастье… Оглянись: что осталось от твоей родины-земли? И сотоварищи пусть оглянутся. Погладь те места, которые не порушил, в те изгибы, которые не сам сляпал, лбом уткнись, глаза закрой и затихни ненадолго. И если что стоит толком в этом теплом месте – не ломай. Ну не ломай! Не круши, не воруй, не убивай, не убивай, не убивай…

Итак, я предлагаю дать идее ПНБ(д) ход. То есть налить, выпить и поговорить, как люди… Да, забыл еще один пункт устава:

26а. Из всех видов транспорта важнейшим для члена ПНБ(д) является воздушный шар. Во-первых, он напоминает символ партии – помидор, во-вторых, в нем тихо, не видно телевизора, не слышно радио и можно разговаривать с теми, кто на земле.

– А что, приятели, – спрашивает автор из гондолы монгольфьера – корзины (много больше потребительской, но такой же пустой), – хорошо ли вы живете?

– Да пошли они все…

Понимаем народ. На одном языке говорим. В стране, где стучало больше, чем сидело, позволить себе осмысленную и идеологическую лень – поступок, внушающий оптимизм.

Значение помидора огромно, потому что оно верно.

Рассекал ли Сталин на «Харлее»

Сталина на мотоцикле не представляю. Возле мотоцикла – пожалуйста. Френч. Сапоги. Картуз, прикрывающий низкий лоб. Трубка для солидности. Стоит он рядом с «Харлей-Дэвидсоном», украденным Камо Тер-Петросяном у американского фабриканта, и писает на переднее колесо, подчеркивая своё отношение к ценностям западного мира. За руль не садится. Побаивается. И не доверяет. Ни империалистам, ни единомышленникам… К тому же знает, что документы, все-таки, липовые.

Ленин – тот, будь исторические предпосылки, нелегально мог бы сесть за руль байка: тройка, галстук в ромбик, ботинки кожаные, кепочка на глаза. Заднее широкое сиденье полностью заполняет Инесса Арманд в обтягивающей тугой юбке с портпледом под мышкой.

Уверен, какой-нибудь Каменев, оглянувшись на удаляющийся в дыму аппарат, одобрительно кивнул бы какому-нибудь Зиновьеву (или другому члену ЦИК): «Ну! Ты видел?» Тот бы завистливо выпятил губу, особенно если дама была в интегральном шлеме, и развел руками: «С его опытом революционной работы…» – «В Разлив, наверное, – сказал бы Каменев. – Шалаш там есть, белье с собой. Правда, накроются амортизаторы: дорога из Москвы в Питер как при Пушкине…»

А вот Пушкин на мотоцикле как раз уместен. Несется со страшной скоростью по набережной мимо Летнего сада! Мотор ревет, кудри и бакенбарды трепещут на ветру, длинный плащ стелется параллельно земле. Сам пригнулся к бензобаку. Хохочет. Показывает средний палец обгоняемым богатым каретам. Залетает нарочно в лужи, чтобы игриво забрызгать водой хорошеньких барышень. Не тормозит вовсе…

Александра Сергеевича я вспомнил как пример радостный, но не вполне достоверный. Владимир же Владимирович на мотоцикле – пример, наоборот, почти достоверный. Почти, потому что трехколесный трайк, на котором он несколько проехал пред телекамерами, отличается от двухколесного байка так же, как угодливые «Ночные волки» от вольных «Easy riders». Однако, увы, вероятность наблюдать эту картину все же меньше, чем увидеть пролет Пушкина на «Suzuki Hayabusa» по мосту через Зимнюю канавку.

А вот в тридцатые годы прошлого столетия изумленный столичный обитатель регулярно наблюдал, как московские милиционеры в белых, по моде того времени, гимнастерках замирали на месте, отдавая честь, едва завидев несущегося по ленинградскому проспекту мотоциклиста.

Кто это такой, думали они, почесывая затылки, что по писательским манерам того времени означало крайнюю степень озадаченности. Ленина уже нет, Путина нет еще, а Сталин без охраны немыслим не то чтобы в мотоциклетных очках и крагах, а в собственных штанах. Пушкин же к этому времени в упомянутом плаще уже стоял на Страстной площади, следовательно, это был не он. (Да боюсь, его бы наши милиционеры и не узнали).

Я вам скажу, кто это был. Это был бывший грузчик Новороссийского порта, один из шести братьев (пятеро из которых стали летчиками), выросших с семье понтийского грека Константина Коккинаки. Звали его Владимир, и был он одним из самых известных летчиков-испытателей в нашей стране. Если перечислить достижения Владимира Константиновича, от них повеет азартом, риском, чистотой замысла, отвагой, мастерством. И честностью. Летчик-испытатель это вам не генеральный конструктор, который во благо своего детища готов притопить другого генерального, или прорекламировать еще не готовую машину как совершенную, или интригами выбить деньги на свой самолет, который проигрывает конкуренту. Он политик, «главврач», а летчик-испытатель – доктор, который обязан говорить правду, проверив здоровье или болезнь самолета на себе. Иногда он может поставить диагноз, едва завидев летательный аппарат. «Не полетит!» – говорит он генеральному конструктору – лауреату всего на свете. «Почему?» – «Не красив». И самолет, действительно, не летит.

Владимир Коккинаки (подчеркиваю имя Владимир, чтобы вы не спутали его с младшим братом Константином, тоже знаменитым летчиком-испытателем, Героем Советского Союза, правда, получившим одну Звезду в отличие от старшего брата, имевшего две) впервые поднял в воздух ВСЕ самолеты конструктора Ильюшина – военные и гражданские, вплоть до Ил-62. Он установил десять мировых авиационных рекордов, впервые сделал «петлю Нестерова» на двухмоторном бомбардировщике и вместе со штурманом М.Гордиенко в 1939 году совершил беспосадочный перелет в Соединенные Штаты, проложив самый короткий путь (по которому летают и сейчас) между Европой и Америкой. За это достижение Международная авиатранспортная ассоциация наградила его бриллиантовым ожерельем «Цепь Пионера Розы Ветров». Красиво.

Понятно, почему милиционеры отдавали честь и не хватались за свисток, когда прославленный герой с быстротой молнии (так тоже писали раньше) проносился мимо них на мотоцикле. А как иначе мог ездить Владимир Коккинаки?! Популярность летчиков-испытателей была заслуженно невероятной. К тому же постовые знали, что он привык себя чувствовать уверенно и на других, заоблачных скоростях.

Нет, здесь неточность: «уверенно» – пожалуйста, а вот «привык» – ошибка.

Я дружил с его дочерью – искусствоведом Ирой Коккинаки и зятем – замечательным архитектором Андреем Гозаком и, бывая в доме, всякий раз ждал момента, когда Владимир Константинович станет рассказывать истории из жизни самолетов и людей. Совершенно удивительные. Чаще с хорошим концом. Пересказывать их по памяти не стану. Поскольку моя память вторична, то есть она сохранила не событие, а чужой рассказ о нем. Копия всегда уступает оригиналу. Подделка, правда, случается, превосходит, но мы о честной профессии. И о том, что испытатель не имеет права на привычку, на автоматизм и должен рассчитывать только на себя. На свой быстрый и неординарный ум, способность принять мгновенное и безошибочное решение, на знание предмета (самолета в нашем случае) не менее глубокое, чем у тех, кто его придумал.

Если бы политики руководствовались принципами испытателей, мы бы избежали фатальных ошибок. Но у них другие принципы – они автоматически и привычно используют их при руководстве страной. И испытывают свои методы не на себе, а на других людях.

Вернемся к Владимиру Коккинаки. Он на аэродроме тридцатых годов. Садится в кабину. Двигает рулем высоты, рулем направления, элеронами. Смотрит на механика. Тот кивает. Порядок. Закрывает фонарь. Рулит на взлетную полосу и, получив добро, стартует. Разогнавшись, он берет ручку на себя, чтобы поднять нос и взлететь. Самолет не реагирует. Тормозить поздно, впереди лес. В доли секунды Коккинаки мысленно прослеживает путь тросов от штурвала к рулям и понимает, что механик мог ошибиться, неверно соединив тросы. Он жмет ручку от себя, как при посадке, и самолет задирает нос. Пилотируя машину «наоборот», то есть вопреки привычке (если бы она была), он делает круг и сажает самолет, как если бы взлетал. Останавливается. Сдвигает фонарь и ищет глазами механика, который, понимая, зачем Коккинаки его ищет, убегает по аэродрому со скоростью, к которой лишь несколько лет назад приблизился Усэйн Болт.

Он и на мотоцикле так ездил, контролируя каждое движение не только свое, но всех – на дороге и на тротуаре. И странно, что Коккинаки не заметил, как на Ленинградском проспекте в районе Центрального аэродрома его догнал «Suzuki Hayabusa» с седоком, у которого плащ развевался параллельно земле, а цилиндр был надвинут на глаза, чтоб не сдуло. Поравнявшись с летчиком, он приветственно поднял левую руку, показав большой палец, и, подмигнув, улетел вперед, растворившись в закатном свете. Совершенно бесконтрольно.

Гранин

Внимательная немка принесла стул и предложила ему сесть. Он оглянулся и, отрицательно покачав головой, продолжал свою неторопливую пронзительную речь пред немцами о блокаде Ленинграда. В бундестаге сидели все, кто олицетворяет сегодняшнюю Германию. От канцлера Ангелы Меркель до студентов, для которых Вторая мировая война далекое прошлое.

Германия внимала девяностопятилетнему русскому писателю, который тихо и подробно рассказывал о беспрецедентных страданиях мирного населения великого города, окруженного фашистскими, но все равно немецкими войсками.

Эти новые немцы мучили себя воспоминаниями гражданина и солдата, воевавшего на другой стороне, чтобы не повторить исторической ошибки. Как они слушали! Какое страдание и сострадание было на лицах людей, преодолевших фашизм и обретших чувство вины за преступления, которые они не совершали. Да, их предки, но не они.

Я подумал тогда: почему мы не способны на акт обострения больной совести? Почему никогда не чувствуем своей вины? Уничтожив в лагерях и тюрьмах, расстреляв у безвестных рвов, может быть, лучшее, что было в генофонде нации, мы продолжаем любить кровавых идолов прошлого, с безразличной терпимостью относиться к исполнителям казни народа и доверяем страну их последователям, не способным что-либо соорудить без репрессий. Зачем мы такие? Зачем мы без совести? Или она просто настолько у нас здоровая?

Почему Гранина пригласили в бундестаг и не пригласили в Думу?

Хотя, пожалуй, хорошо, что не пригласили. Я вижу полупустой зал, скучающие лица и полное невнимание к тому, о чем говорил бы этот человек.

Блокада и ее люди навсегда поселились в душе Даниила Александровича Гранина. Когда-то они вместе с Алесем Адамовичем написали потрясающую по драматической силе документальную «Блокадную книгу», теперь, практически вчера, ну, позавчера, вышел «Мой лейтенант» – может быть, последнее достоверное свидетельство Очевидца и Участника о блокаде и войне. Честное и отважное.

Несколько лет назад я позвонил Даниилу Александровичу и зашел по старой памяти. Просто так. Он был похож на себя. С седой головой и доброжелательной, но хитрой ухмылочкой. Синий пиджак, голубая рубашка, письменный стол с книгами и рукописными листами. Поговорили. Я наснимал пристойных, но ожидаемых карточек и уже вышел в прихожую прощаться, когда увидел гимнастические кольца, подвешенные к потолку, и белый шар плафона, испускающего молочный свет прежней жизни, освещающего старую, хотя и не послевоенную, квартиру в писательском доме на улице Братьев Васильевых, никогда братьями и не бывших.

Гранин, провожая меня, уперся руками в границы проема двери, составив некий крест, и я понял, что это и есть кадр, который мне хотелось бы снять.

– Не двигайтесь, Даниил Александрович!

Он постоял, пока я доставал камеру и присматривался к нему. Карточка получилась, как мне кажется. Даже несколько. С опущенной головой, глядящий в объектив Гранин. Вполне мной узнаваемый. Фотография стала афишей выставки в питерском Манеже. Ему она тоже понравилась.

Кто-то из знакомых, посетив Гранина, вспомнил, что он говорил, будто я забыл у него кепку, но передавать ее не станет, а пусть я сам за ней приеду. Побеседуем.

Я не хотел докучать, но в канун его девяностопятилетия приехал из Москвы к нему в гости. Мы сидели в креслах в его кабинете. Пили чай. Даниил Александрович был доброжелателен и бодр. Конечно, надо было захватить магнитофон, было бы полнее представление, о чем шел разговор. Но кое-что осталось в памяти.

– Знаешь, Юра, меня уже не было. Две недели. Сознание отсутствовало… Это была смерть. Я ничего не помню. Все тщательно стерто… Потом что-то стало постепенно возникать. Проявляться люди и события. Рассвет из тьмы.

Пришел в себя. И вскоре собрал в ресторане врачей, желая их поблагодарить. Возник разговор, почему я выздоровел, на каком основании. Я не имел никакого права возвращаться к жизни.

Конечно, существует врачебная поговорка, что если больной хочет выздороветь, он это сделает. Но!.. Не было никакого осознанного желания выздороветь. Скорее была некоторая примиренность.

Среди врачей за столом возник спор. Их как-то смущало, и даже возмущало, что я вопреки всем правилам – выжил. Как это так? И тут один из них – хороший доктор – говорит: «Я думаю, мы здесь ни при чем. У него есть Ангел-хранитель». – «Да что вы! Какой Ангел-хранитель? Мы же врачи». – «Врачи, разумеется, но посудите сами: он уцелел на войне, хотя воевал четыре года, это противоестественно; он вернулся в Город и уцелел в Ленинградском деле, это тоже противоестественно; история с этой болезнью и выздоровлением тоже противоестественна. Такая цепь совпадений нереальна». Я потом подошел к нему и спросил: что означают его слова? «В моей практике подобные случаи были, – сказал он. – В своих словах я уверен».

Меня это так заинтересовало, что я принялся изучать свою прожитую жизнь и тоже не нашел объяснения, отличного от того, что говорил доктор.

Как выглядит Ангел, не знает никто. Со времен Возрождения Ангелы несли образ человека неопределенного пола, с крыльями. И теперь у них крылья за спиной. У Ильи Кабакова есть знаменитая на весь мир инсталляция «Упавший (но не падший) ангел», со сломанным крылом лежащий на земле. Он много больше человеческого роста. Ну да – они живут в ином измерении. Защитники и Воины, оберегающие нас. На холстах у великой Натальи Нестеровой – ангелы с тяжелыми крыльями, не способными ничего поднять в воздух. Но ведь там, где они обитают, мне кажется, и нет воздуха, там не на что опереться. Впрочем, без крыльев мы перестанем их узнавать.

А узнавать мы их должны. Может быть, внутри себя. Там, где и находится весь мир человека. Весь мир. И туда они выходят на работу, если облюбуют себе место. Персональное место. Потому что, представляется, в человеке только его мысли, только его связи, только его поступки, мотивы которых он может (хотя и не всегда хочет) объяснить. И большой мир, и очень большой и неизмеримый космос – все находится внутри человека. Когда он уходит, он уносит все с собой.

И хотя мы говорим, что пока мы живы, ушедший от нас – все равно с нами, в нашей памяти – это все неправда. Умер и унес! Весь свой мир. А то, что мы помним о нем, это уже наша жизнь и наш мир.

Конечно, можно допустить, что Кто-то Где-то коллекционирует наши миры, однако это больше не наш опыт.

Надо бы нам позаботиться о себе раньше, чтобы попасть в приличную компанию. Поберечь свою карму, как называют в Гималаях охраняющий от дурных поступков внутренний, данный нам свыше уклад души, по Замыслу отличающий человека от других животных.

Вместо кармы можно употребить другие слова, соответствующие культуре и языку. Смысл эпизода от этого не поменяется. Конечно, мы материалисты, но всё же верим в то, что объяснить не можем.

Ангелы живут в вас, они не хотят терять свое обиталище, свой мир. Помогите им.

– Это интересная схема, – сказал Гранин. – Знаете, все большие художники верили в Бога. И очень многие выдающиеся ученные – тоже. Даже яростное безбожье являет собой страх перед Богом.

О страхе и любви – тема важная и интересная, но она не случилась, а заниматься гипотетической реконструкцией нашего разговора не моя задача. Хотелось обсудить фразу воздухоплавателя Винсента Шеремета: «Не знаю, верю ли я в Бога, но я ему доверяю». Не последний, надеюсь, раз встречаемся.

– Пушкина и всё, что с ним связано, трудно объяснить, если не брать в расчет то, что приходит свыше. Участие Бога. У него есть маленькое стихотворение: «Гроза двенадцатого года / Настала – кто тут нам помог? / Остервенение народа, / Барклай, зима иль русский Бог?»

Это так сходится с тем, что я вынес из своей войны, которую мы должны были проиграть: Украина взята, Белоруссия взята, немцы под Москвой. Ленинград окружен…

Да, суровая зима. Как и тогда. Да, остервенение народа. Как тогда. Но выручил русский Бог…

У меня был такой друг – академик-эмбриолог Павел Григорьевич Светлов. Он мне однажды сказал: анализируя все, что со мной произошло от рождения, я понимаю, что жизнь – чудо, человек – чудо, а мы самонадеянно думали, что сами – всё. Я, говорил Светлов, изучал, как из клетки получается эмбрион, как он развивается, и меня волновало – когда у человека появляется душа? И где она?

– Великий сердечный хирург Вячеслав Иванович Францев, спасший тысячи детей от смерти, был приглашен Кристианом Барнардом, первым пересадившим человеческое сердце, на свою операцию. Сердце было вынуто из груди, и Францев, тысячи раз видевший его там, где ему и положено быть, глядя на пустое пространство, подумал: «Вот место, где живет душа».

– А может быть, где-то на пути от сердца к голове. Но это ведь не материальная субстанция.

– Может быть, не материальная, но порт приписки где-то должен быть.

– А где находится совесть?

– Есть люди, у которых ее вовсе нет.

– Совесть тоже божественное явление. Она никакой пользы не приносит, и, кроме мучений, от нее никакого прока нет. А что такое доброта?

Это всё конституция нашего внутреннего мира. Она записана нам оттуда.

…Юра, что происходит вокруг? Агрессия и враждебность – путь к потере себя. Отбирая чужую жизнь, ты утрачиваешь свою, хотя физиологическое твое существование может длиться долго. Ангелы покидают тебя. Ты одинок, никчемен и опасен. Сбой системы.

Отчего такое ожесточение? Они чего-то опасаются…

– Хотелось бы ответить – «нас», но это будет не точно. Себя – красиво, но мало что объясняет. Высшего суда – они о нем не думают.

– Россия так проржавела вся. Испортилась. Жизнь испоганена. А люди не хотят изменений… Прижились. Притерпелись. Перестали бояться Бога. Откупаются. Считают, что если поставили церковь, отлили колокол, со свечой в храме постояли пред телекамерой, мощи привезли, то и выполнили все долги перед Богом. Это барышническое, купеческое, коммерческое отношение к Богу.

– Может быть, боги у всех разные? Хотя у меня есть шутливое доказательство единобожия: температура таяния льда на уровне моря у всех конфессий – 0º по Цельсию. Земля – шар, и люди, обращаясь к Богу, смотрят в разные стороны. Протоиерей Алексей Уминский, человек невероятной эрудиции и тонкого ума, на это заметил: «Они смотрят в одну сторону – в небо!»

– Он замечательно прав.

– Когда я поднимаю рюмку, то, глядя вверх, выпиваю за Него. И только благодарю. Ничего не прошу. Он ничего не должен. Просто спасибо, и всё.

– Я тоже благодарю. За день, за утро, за детей, за то, что я могу еще выпить вина.

Тут Даниил Александрович достал бутылку грузинского ахашени, и мы посмотрели «в небо».

P.S. Кепку я опять забыл. До новой встречи.

Разгребающий темноту

Юрий Борисович Норштейн предполагал родиться в Марьиной Роще в Москве против ночи, если только мне не изменяет память, на 15 сентября сорок первого года в мирное время. Но война спутала его планы, и он появился на свет в деревне Андреевка Головнищенского района Пензенской области, куда его мама, воспитательница детского сада (пока папа, наладчик деревообрабатывающих станков, воевал на фронте), отправилась в эвакуацию. Скоро, однако, юный Юрий Борисович в Марьину Рощу вернулся и там осознал себя человеком: жил в гармонии с послевоенным московским временем и играл со сверстниками, которые большей частью по обычаям тех дней и мест носили не имена, а клички. Некоторые дворовые знаменитости обрели впоследствии большую и печальную известность, как, допустим, «Япончик», Слава Иваньков. Однако Юрия Борисовича Серенький Волчок уберег от дурного влияния Марьиной Рощи, и он рос рыжим, любознательным мальчиком, хотя школьными занятиями себя не изнурял. Он рассматривал мир и лица, его населяющие, рисовал их в своем воображении, а когда стал постарше, перенес на бумагу.

Иногда он смотрел в окна ткацкой фабрики, что была напротив, на гигантские бездушные, но ловкие в своей механической прыти мотальные станки, на маслянистый воздух уходящих в сумрак чрева цехов, на бесконечно однообразные движения людей, бездумностью движений копирующих машины.

Ни о чем не думал в эти минуты Юрий Борисович, но мозг помимо воли его запоминал картину, заталкивал в темный угол сознания с прочей ненужной дрянью.

Говорят, японцы, если год-другой не пользуются вещью, выбрасывают ее. Мысль, впрочем, не вещь, да и Юрий Борисович не японец, хотя там его почитают на манер кинематографического божества, а фильмы «Ежик в тумане» и «Сказка сказок» признаны лучшими анимациями всех времен и народов. Справедливо.

Через много лет образ тусклого маслянистого (теперь от лампадного масла) мира явится в норштейновской «Шинели» – шедевр несравненный, не законченный, потому что продолжается он как живая жизнь – наша, и Юрия Борисовича, и Башмачкина Акакия Акакиевича.

«…Миссия Башмачкина, – сказал как-то, приземлившись у железнодорожных путей савеловского направления, воздухоплаватель Винсент Шеремет, самопровозглашенный знаток разнообразных процессов, – утверждение человеческого в этом бесчеловечном, механическом мире. Ему вовсе и не до́лжно знать о своей миссии. Это мы знаем, а он просто живет жизнью естественного и вполне счастливого обитателя Земли, и все, что с ним происходит, естественно. Он любим буквами, любит их и строит свой мир из букв. Господь, собственно, с чего начал строить? В начале что было? Для Акакия это тоже слово». – Тут Винсент оглядел отсутствующих слушателей, дал газ в форсунку и улетел.

А Юрий Борисович остался в Марьиной Роще и, повинуясь правде, которая порой его обуревала до такой степени, что он ее высказывал, крикнул вдогонку:

– Да я и не думал вовсе о «Шинели», и кино с мультипликацией мне было неинтересно. Я мечтал стать живописцем. Меня волновали соотношения цвета и формы.

Собрав холсты, он отправился в Строгановку. Это было время, когда рыжий абитуриент с фамилией Норштейн, пусть и очень способный, шансов поступить имел немного.

Он не сказал: «Зачем вы меня обижаете?», даже не подумал. Он был сильный самостоятельный мальчик, хотя и несколько опечаленный.

Но в музеи его пускали, книги ему продавали, и он учился в художественной школе Краснопресненского района, где его друг Володя Морозов предложил подать документы на курсы мультипликаторов.

Юрию Борисовичу это занятие категорически не нравилось, но мебельный комбинат, где он осуществлял трудовую деятельность, нравился еще меньше. Собрав свои работы, он отправился к соседу своей тети Мани – в прошлом воевавшему летчику и режиссеру мультфильмов Роману Качанову.

Крупный мужчина в свитере а ля Хэм слушал по радио песню: «Самое синее в мире Черное море мое». Дослушав ее до конца, он посмотрел работы и сказал: «Слабенькие рисунки, однако что-то в них есть. Подавай документы».

Закончив курсы, Юрий Борисович мультипликацию не полюбил. И когда Роман Давыдов дал ему эпизод про химию в фильме о развернутом плане народного хозяйства, даже загрустил: «И этим заниматься всю жизнь?» Однако дома у холстов он отходил душой и с увлечением читал книгу, купленную по случаю в букинистическом магазине, где были лекции Эйзенштейна с разборами эпизодов убийства старухи Раскольниковым. Эйзенштейн, которого Юрий Борисович считал самым образованным человеком своего времени, увлек Норштейна. Он подписался на шеститомник Сергея Михайловича и в 1967 году, когда вышел третий том, женился на Франческе Ярбусовой, бессменном и прекрасном художнике всех его знаменитых фильмов.

В том же году Норштейн с Аркадием Тюриным сделали фильм «25-е – день первый». Юрию Борисовичу пришла мысль снять кино о революции на основе искусства авангарда.

Он открыл для себя (и нас) новую выразительность анимации. Его любимая живопись заговорила на языке кино.

Фильм с трудом приняли, и хотя его пустили на пару недель на экран, Юрий Борисович решил с этим всем кино покончить. Но великий Федор Хитрук, которому картина понравилась, отговорил его…

После фильма с авангардом, где он почувствовал «сопряжение форм», наступила апатия, и работал Норштейн настолько скверно, что его перевели в фазовщики. Это тоже профессия, но классом ниже. Ненависть к мультипликации была такой, что и здесь напорол он изрядно.

Начальник вызвал Юрия Борисовича и велел ему идти к режиссеру Караваеву.

Валентин Караваев, впоследствии друг Норштейна, разложил рисунки-фазы и сказал:

– Ну ты, гений, посмотри, что ты натворил!

Он посмотрел – правда. Бежать надо, бежать!

Тут опять прилетел шар, и Винсент Шеремет, увидев Норштейна, которого за слабые достижения перевели на кукольную студию к Владимиру Дегтяреву «оживлять» лягушку в фильме «Кто сказал “мяу”?», закричал ему из гондолы на весь Спасопесковский переулок:

«Вылупившись из яйца и будучи кристально чистым и счастливым существом, не имея ни знаний, ни культуры, ни веры, в процессе освоения слов, любимых букв, он обучается. Он понимает, что шинель сшита из слов… И он все время пишет. Пишет. И он не унижен трудом. Как он может быть унижен, если у него есть чувство. Он обделен любовью, но сам-то любит, пусть слова. Да и сама любовь – тоже слова. А что Христос без слов? Он сказал: встань и иди! И ты – иди.

– Ты о ком это всё? – крикнул Юрий Борисович воздухоплавателю.

– Об Акакии Акакиевиче Башмачкине.

– До этого еще далеко.

– Ну, не так уж далеко, – крикнул воздухоплаватель и, захрапев горелкой, улетел».

«Не так уж далеко…» Это как посмотреть. Пожалуй, несколько жизней, если считать, что каждый фильм – одна. Первая была совместной, в которую его пригласил мэтр Иванов-Вано. Сорежиссером. Норштейн переделал все фоны, разработал весь монтаж и цветовую гамму. Фильм «Сеча при Керженце» получил премии. Иванов-Вано настоял, чтобы Норштейн в титрах значился режиссером, однако в этом качестве его признавали на студии немногие.

В коридоре коллега увидел Иванова-Вано и распахнул руки: «Иван Петрович, вашему фильму присуждена премия». Норштейн стоял рядом, но его словно и не заметили. Это была обидная малость, и она его зацепила, раз запомнил. Но значила она ерунду по сравнению с главным – он почувствовал вкус к мультипликации. Понял, что язык ее изобразительный ряд может быть другим. Философские притчи, наполненные тонким лиризмом и необыкновенной глубиной, последовали одна за другой.

Вслед за «Лисой и зайцем» – фильм «Цапля и журавль», в котором Юрий Борисович увидел гоголевский (или чеховский) сюжет, блестяще воплощенный художником Франческой Ярбусовой и оператором Александром Жуковским… «Ежик в тумане» и «Сказка сказок» сделали Норштейна всемирно любимым автором.

Он считал, что каждая новая работа должна идти с повышением сложности. Должна умнеть.

Снимая «Сказку сказок», Юрий Борисович уже знал, что будет снимать «Шинель».

Я встретил его в квартире Пушкина на Мойке, куда он приехал к нашему общему другу – тогда смотрителю святого места Нине Ивановне Поповой. Ходил, рисовал, записывал. Это было до начала съемок. А еще раньше он читал гоголевскую повесть в вечерних сумерках, сидя напротив окон знакомой нам ткацкой фабрики в Марьиной Роще. Пейзаж дополняли завод по производству оборудования для московской газировки и комбинат вторичного алюминия, куда привозили разбитые самолеты, он чадил, покрывая снег черной копотью. Под тусклым светом грязных окон Норштейн знакомился с Акакием Акакиевичем Башмачкиным.

Ребята из Марьиной Рощи много читали впрок: в лагерях рассказчики сюжетов пользовались уважением, а Юрию Борисовичу «Шинель» пригодилась на воле. К тому же всякий порядочный человек отыскивал в жизни чиновника те чувства, которые испытывал и сам.

Разумеется, Норштейн был Башмачкиным в той же степени, что и деревом из «Ежика», но как человек, испытывающий давление и стремление унизить со стороны более сильных, чувствовал все же более близкое родство, чем с деревом, хотя бы потому, что в мультипликации ты должен все пережить сам. Сам (без помощи актеров, как в художественных фильмах) все сыграть. И произвести это в одиночестве, представляя потом зрителю героев, в которых ты органично зашифрован.

– Степень твоего зашифрованного участия велика?

– Значительна. После войны, например, между рамами зимой ставили стаканчики для сбора конденсата. Я помню. Были ли у Акакия Акакиевича двойные рамы? Не знаю, но образно это совершенно уместно. Роллан Быков сказал мне об этой детали, выразительно точной, спросив, где я ее откопал. Это правдоподобие, которое больше правды, ибо оно продукт постижения правды, а это художественно верней.

– А степень твоего неучастия?

– Тоже значительна. Я могу погладить собаку, а Акакий нет. Мне кажется. Его не интересует окружающий мир. Он его не знает и не видит. Его мир – буквы. Тут он государь. Он бог!

– Башмачкин – счастливый человек.

– Ну конечно. Круг жизни, который был ему определен, он покрывал. Он, как Хома в «Вие», очертил себе защищенное пространство, за пределами которого все враждебно. Закрой глаза – и нет его, и надобности в нем нет. То, что у Гоголя между строк, я заполняю действием. Мне важно, чтобы запомнили образ, раскрывающий зримость слова…

Мне, зрителю, это тоже важно, и я хочу, чтобы мое представление об образе и собственно образ, созданный Норштейном, совпали, не вытеснили друг друга.

Пока эти существующие двадцать с небольшим минут экранной жизни Башмачкина являют собой поражающее воображение слияние придуманного и реального (правдоподобного). Не актер, играющий Акакия (хоть бы и такой, как Роллан Быков в фильме Баталова), а собственно Башмачкин, маленький чиновник, заставляет меня думать о себе.

Будучи ограничен кругом, он не был элементом толпы, не входил в общество, не стал его частью, и это было неосознанным вызовом.

Строительство шинели должно было подтвердить совершенство его жизни – счастливого человека. Шинель (кроме того, что давала комфортное тепло) стала символом, его храмом (Норштейн говорит: собором). Разрушение храма опровергло его веру в возможность прожить жизнь в гармонии со словами. Триада любви – слова, шинель, Акакий – не случилась, идея разрушилась, и жизнь стала обузой.

А может, и не могла случиться: шинель меняет героя, точнее, дает место в среде, которое ему было безразлично. Получается, что человек, обладая свободой, подсознательно стремится ее потерять. Избавление от возникшей зависимости он воспринимает как потерю смысла жизни. И умирает.

Если бы Акакий остался в шинели, возможно, он потерял бы больше, чем обрел. Он был бы неинтересен не только нам, но и Гоголю.

Разговаривая на скамейке у нашего общего друга Андрея Казьмина, мы не заметили, как к нам подплыл воздушный шар.

– Хотите историю о чиновнике, который мечтал о шинели и получил ее? – закричал Винсент и сбросил нам листок бумаги:

ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ТРАГИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ ЧИНОВНИКА

(сброшено с воздушного шара)

Позволю себе смелость предложить (не Юрию Борисовичу, упаси боже!) несколько иной, не библейский сюжет современного прочтения гоголевской «Шинели», который освободит населяющих родное пространство зрителей, мало способных в основном на благородное движение души, от необходимости «пожалеть» главного героя, хотя он, скорее, брат их.

Так вот: сидит в присутствии маленький (и по масштабам присутствия) чиновник и переписывает бумаги и донесения для начальства. Пост и звание не так уж велики, и он тщательно переписывает, показывая достойное наград усердие, однако из военного департамента его увольняют, определяя в партикулярный, и тоже на чиновничью должность в услужение к генералу. Он служит, сохраняя выправку и усердие и не так уж отказывая себе в чае и сахаре, но соблюдая осторожность, а вернее сказать, плюсуя ее с трудолюбием и выучкой, поскольку собирает на генеральскую шинель.

И когда бы она еще была, да и была ли бы вовсе, когда противу всякого чаяния самый главный директор назначил нашему чиновнику не сорок или сорок пять, а целых шестьдесят рублей. Уж предчувствовал ли он, что чиновнику нужна шинель, или само собой так случилось, что через год-другой с небольшим он и свою шинель, подбитую разве соболем трех цветов, этому чиновнику отдал. А только тот привычки не изменил, а все плюсовал и копил, и вот, когда, казалось нам со стороны, ему уже всего доставало, а шинель его никто (чего он страшился – вдруг придется впору) не осмеливался примерить (не то что стащить) из страха, поскольку с этой шинелью он обрел и нрав ее, который смиренным назвать трудно; и случись так, что история наша обрела вовсе фантастическое продолжение.

По Петербургу понеслись вдруг слухи, что у Калинкина моста и далеко подальше стал показываться по ночам мертвец в виде чиновника, ищущий какой-то утраченной шинели и под видом стащенной шинели сдирающий со всех плеч, не разбирая чина и звания, всякие шинели: на кошках, на бобрах, на вате, енотовые, лисьи, медвежьи шубы, словом, всякого рода меха и кожи, какие только придумали люди для прикрытия собственной.

– Чушь какая! – весело закричал Норштейн Винсенту. – Твоя история имеет конец, а история Башмачкина никогда не кончится. Во всяком случае, мы не знаем, как она будет развиваться. По отношению к нему я испытываю такие же ощущения, какие меня заполняют, когда я гляжу на детей, играющих в песочнице. У меня сжимается сердце: они ведут себя так, словно, исчезни кто из их жизни, ничего не поменяется. Они и не заметят. Им предстоит все узнать. И фильм – это узнавание. Ты вступил на эту тропу – ты должен знать.

Когда-то он говорил оператору Саше Жуковскому о тональности кадра, что в кадре «надо разгребать темноту».

Саши нет, а Юрий Борисович разгребает – и рядом светло, а нарисованного и живущего своей жизнью на экране Акакия щемяще жалеешь: стертый, нейтральный, ни пола, ни возраста (существо) – незабываемый. Откуда он взялся? Куда ведет?

– Нет! Ты посмотри, Юра, – Норштейн перевернул листок, посланный на землю воздухоплавателем, и показал строчки, написанные мелким аккуратным почерком, которых там раньше не было:

«…он мог вообще из яйца появиться. Такое существо должно было родиться каким-то совершенно другим способом, а яйцо – идеальная форма. Скорлупа разнимается, и там – сразу он, низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, с небольшой лысиной на лбу, потому что он всегда таким был.

Женщина Акакий Акакиевич, старик или дитя – неважно. Он – существо. Разве у ангела есть пол? Он трудится над нами. Он не знает, что он ангел. Ангелы – они же не абы что, они трудящиеся…»

Шар улетел. Юрий Борисович по-детски засмеялся, сделал из листочка бумажного голубя, и тот, взмахнув крыльями, поднялся в небо.

«Шинель»

(приложение)

Когда я показал текст «Разгребающий темноту» Норштейну, он нашел фактические ошибки: родился он действительно в деревне Андреевка, но не Каменского, а Головнищенского (согласитесь, разница есть) района Пензенской области, и по времени кое-что было наврано, пусть и не сильно. Словом, он был огорчен. Я тоже огорчился и все тут же исправил, так что теперь мы с вами читаем издание исправленное и дополненное. Дополнено, впрочем, оно не мной, а воздухоплавателем Винсентом Шереметом, который участвовал в нашем диалоге с Юрием Борисовичем, посылая с неба (из монгольфьера) листочки с текстами, претендующими на свое понимание роли Башмачкина в жизни человечества. Подобрали, однако, мы не все его фантазии.

В полосе отчуждения близ платформы Ленинградская Рижского направления валялась папка, на которой мелкими аккуратными буквами, не соединенными между собой хвостиками, было написано: «Кое-какие соображения о “Шинели” Н.В.Гоголя в приложении к возможному спектаклю на сцене “Современника”. В роли Акакия Акакиевича – Марина Мстиславовна Неёлова. Предложить Валерию Владимировичу Фокину. Количество страниц – 50».

Я открыл папку. Она была пуста.

Какая жалость.

Отправившись на спектакль, я застал в театре Неёлову. Вот только что она являла собой трогательное и беззащитное существо, несуразное и глубоко одинокое, в перепутанных («левый-правый») башмаках, в лысом чулке-парике, с глазами, вопрошающими «за что?», – и вдруг в момент Башмачкин преобразился на моих глазах в прекрасную женщину, а в грим-уборную вошел автор спектакля Фокин.

– Вы видели этот текст? – я показал им пустую папку воздухоплавателя.

– Да, – сказал режиссер. – Это его идея превратить Марину в Акакия. Но текст я вернул. Он что, исчез?

– Исчез. Может, ветром раздуло. Пойду поищу вдоль путей.

Мои поиски лишь частично увенчались успехом. Рядом со стрелкой лежало несколько разрозненных грязных листочков, на которых вверху карандашом было написано: «Общие соображения. Черновик». Подобрав их, я двинулся вдоль путей к Покровскому-Стрешневу и по дороге нашел еще несколько разрозненных страничек – на этот раз линованных, без нумерации. «Соображения по поводу возможного решения спектакля. Черновик» – было написано на одной из них.

Осмелюсь предложить вам эти записи, не тронутые редакторской рукой и не выстроенные в сюжет, а как их удалось прочитать.

Общие соображения. Черновик. У Натальи Нестеровой есть цикл библейских картин. Среди них «Распятие»: Христос на кресте, а внизу бесконечное количество людей – голов-шариков. Когда я спросил Наташу, кто это, она ответила: «Ну, это такая человеческая икра». Акакий Акакиевич и есть человеческая икра. На наших глазах Гоголь из икринки выращивает человека. Описание этого процесса – библейская история – почти как описание явления Христа.

Он не просто надевает шинель – он входит в нее как в Святилище. И становится другим человеком. После разрушения его жизнь теряет смысл.

Он – удавшийся человек настолько, насколько у него было жизненных амбиций. В жизни Акакия Акакиевича существовала гармония потребностей и возможностей. У него была небольшая творческая потребность – переписывать буквы. И он ее удовлетворял.

И потому был свободен… Свободен в достаточно узком коридоре. Если б он прожил в своей шинели, этом новом Храме, подольше, этот коридор был бы ему уже мал. Свобода это не результат, а процесс.

Не все, к счастью, вышли прочь из гоголевской «Шинели». Кто пребывает, тот сохранил чувство сострадания…

Юрий Норштейн много лет снимает фильм о Башмачкине и будет еще долго снимать.

Вы помните, как Акакий Акакиевич собирал деньги на свою шинель? Со всякого рубля откладывал по грошу в небольшой ящичек. Так работает и Юрий Борисович: каждый год прибавляет что-то к уже сделанному. Он тоже переписчик. И в результате будет великая вещь. Уже великая – я видел двадцать с лишним минут картины, и они меня потрясли.

Иногда я задумываюсь о том, что такое успешная жизнь. Нет примеров для подражания, ибо подражание лишает человека выбора неверного, а значит, нехоженого пути. И к тому же нельзя прожить повторимое неповторимому. А задуман человек именно так. Но знания обогащают. Значит, они важны.

Наверное, и во мне Акакий Акакиевич уместился в полной мере. Да, собственно говоря, подобный тип присутствует, наверное, в каждом из нас, как та самая икра. Только когда мы вылупливаемся из нее, то, случается, теряем внутреннюю память. И заболеваем высокомерием и спесью.

Брат ли нам Акакий Акакиевич в наше жестокое время?

И содрогнемся ли мы над трагедией какого-нибудь Башмачкина, как тот молодой человек у Гоголя, который, услышав мольбу о жалости, «вдруг остановился, как будто пронзенный»? Если содрогнемся, то ненадолго. У нас другой порог содрогания – магия больших цифр, больших несчастий, увы, действует.

Совершенная техника превращает в пользователей тех, кого еще вчера можно было звать собеседниками. Личный контакт, при котором только и возможно сострадание, скоро будет лакомым и редким блюдом, на манер какой-нибудь заграничной спаржи.

В обществе разливается какая-то тоска по величию. А настоящее величие – это то, что Гоголь увидел Акакия Акакиевича Башмачкина.

Соображения по поводу возможного решения спектакля. Черновик. Башмачкин пишет разные буквы: кириллицу, японские, арабские. Ему доставляет удовольствие слово, воплощенное в форму. Искусство каллиграфии.

И весь его диалог – диалог со словом.

Буквы надо писать по воде. А сверху – под углом сорок пять градусов – зеркало. Вот он приходит примеривать, и нормально, что у портного есть зеркало. А потом портной со сцены сходит, и остается только зеркало. Пустое. Перед зеркалом лоток: он пишет эти буквы, потом вода пускается в лоток, и буквы погибают. В зеркале видно, как они размываются. Он следующий ряд пишет, они опять размываются. И потом третий какой-то ряд, уже быстрее… Он пишет одно слово: «время», на всех языках – «время»… Пишет, пишет, морщится: смыло… Он опять пишет: «время».

Он как бы повторяет текст, потому что время – главное. В углу – гигантский наклонный стол, на столе – огромные листы бумаги. Он возвращается к столу, ползает по бумаге, пишет, сползает, клонится, ложится, сползает уже в зал. Бумаг много – прошения, свидетельства – знаки. Заглавия бумаг, которые обозначают жизнь…

Он все время пишет, у него синдром писания, работы.

Акакий совершенно не унижен своей жизнью. Как он может быть униженным, если у него есть чувство? Он обделен любовью. Но сам он – любит. Любит слова. Эта любовь вполне религиозная. Все в религии любят слова. То есть любовь Башмачкина вполне укладывается в религиозную догму. Его любовь – слова. Христос решил само слово как задачу.

…Я – как мельничное колесо, вода течет, я кручусь.

Все возникает из воды, в том числе и город. Можно свернуть в рулон задник декорации и поместить его в длинный короб с водой, чтобы он раскручивался из воды. И когда этот задник с написанным на нем Петербургом вытаскиваешь вверх, по вырастающему на глазах городу течет вода, с него льет, капает.

Сверху на мокрую декорацию выдуваем белые перинные перья, которые прилепляются к мокрому заднику. Пока идет действие, декорация подсыхает, перья начинают опадать. Одно падает, крутясь, другое, третье… Снег пошел.

Старая его маленькая шинель должна его преследовать, должна ходить за ним. Он, как собаку, выставляет ее за дверь… Захлопывает дверь. Стук, он открывает – входит старая шинель.

Это бывшая жизнь, прошлая вера, языческие боги. Он из нее вышел, и теперь она ходит за ним. Он отвергает ее и возвращается к ней, потому что расставание сложно… И потому еще, что новая шинель требует усилия и подвига. Подвига почти в религиозном смысле.

Со всем, что ты построил, ты вступаешь в отношения. И отношения с шинелью тоже могут иметь свой путь.

Легко представить, как он вырастает в этой шинели. Огромный конус, и наверху – где воротник – голова маленького, но все-таки человека.

Когда он входит в него, мир преображается. Теперь мир лежит внизу, а он возвышается над ним. Акакия поднимают туда на лонже – к вершине шинели. И вот он уже наверху, в храме. Шинель – живая. С каждым стежком портного она вырастает. Вся шинель из кусков, как любая жизнь, как мир…

Он их собирает. Каждый взнос – лоскут на строительство.

Павел Петрович шьет не воздух.

Шинель может быть без погон, без петличек, но она большая, потому что она выросла из души. Павел Петрович ее меряет на Акакия Акакиевича, и она даже маловата ему вначале. Он продолжает ее обшивать, этакими кругами, и она поднимается, вырастая в Шуховскую башню. И оттуда человек смотрит сверху. И потом все начинает двигаться вокруг него. Вокруг него – шинелишки, ладные, в позументах, с кантом, бобровыми воротниками, дразнят, укоряют, смеются. Без голов.

Шинель стоит громадная, гордая (хоть воротничок-то из кошки, скорее всего, дрянной). Но под градом этих насмешек и презрения она сламывается, проседает, как сугроб.

И вдруг кто-то говорит (некий голос, предположим): «…но он ведь человек, он брат ваш…» И шинель снова обретает осанку. Каркас поднимается, расправляется.

Текст отделяется от действия, от героя – мощная, самостоятельная энергия. Шинель он строит из собственных кирпичиков, своих потерь, пожертвований, унижений, собирает из себя. Его шинель не может быть примерена ни на кого.

Воровство – это не попытка присвоить чужое, а терроризм, в широком смысле, стремление разрушить существование, в котором тебе нет места. И крушение шинели – акт терроризма. Утверждение отсутствия. И тогда как воры могут забрать у него шинель? Они входят в шинель и вытаскивают его: вот голова есть, а потом головы нет! Они его сдергивают, и как только этот храм лишается человека, с него опадает все, чем он был обшит, все усилия, и остается голый каркас.

Огромный, пустой, как клетка. И в этой клетке – маленький человек, лишенный этого храма, этой шинели. Он выходит из этой клетки, бродит среди других шинелей. Может быть, это его попытка войти в общество, попытка потерять лицо, он хочет быть как все. Но судьба обрушивает эту идею. Храм мстит ему за то, что он этого хочет.

И он умирает.

Его хоронят: открывают гроб – в гробу его нет.

Мундиры, шинели – все без голов, словно портновские манекены, – собираются и начинают говорить о нем.

Вдруг он появляется в этой клетке, начинает летать и пролетает сквозь клетку на волю. И когда он парит над ними, когда они начинают думать, чувствовать – из этих мундиров высовываются головы.

Сострадание проявляет в них человека.

Если храм может войти в меня, то и я могу войти в храм. Когда дух Акакия появляется, в голом каркасе возникает свет. И они прячут головы. Только один человек стоит: он брат ваш…

Шинель, лишенная Акакия, опадает, сваливается, складывается, как кринолин на кольцах, опускается, и тогда он в сюртучке, крохотный такой человечек, совсем осторожно вступает внутрь опавшего на сцену остова шинели.

Конструкция вырастает, распрямляется и вместе с парящим в ней Башмачкиным со свистом, как ракета, уходит наверх.

На сцене остается круг ослепительного света, идущего из основания шинели. Ракетный грохот продолжается. Освещенное пятно ползет по сцене, и те, на кого оно падает, роняют одежды-различия и обретают отличающие их друг от друга лица. И узнают в себе людей.

Звук от улетающей шинели страшный. Световой круг от унесшейся в небо шинели идет по темному зрительному залу и останавливается. Среди зрителей в чистом свете встает девушка и начинает обнажаться. Свет гаснет. Тишина.

Землетрясение в Армении

…И дрогнула земля, и рухнул мир, и смрадные тучи пыли и гари поднялись к небу, и кто стоял – лег, а кто лежал – тот остался лежать, и кто говорил – замолчал;

и дети сущие, и бывшие дети, и будущие осиротили землю, оставив ее без своих потомков, и земля приняла их;

и кто строил жилища из песка и воды – строил могилы себе и другим и называл их городами, и пали те города, как ложь перед Словом испытанным, и невиновные во лжи смешались с теми, кто не чувствовал вины, как вживи было, и тысячи тысяч осиротели сердцем от гибели тысяч и тысяч;

и померк свет, и бродили в огне кострищ и пожарищ люди, и искали себя меж спасшихся от беды и не находили;

и сдвинулось все и смешалось, и только памятники вечно живым мертвецам незыблемые стояли среди омертвевших живых, которые просили не хлеба, но гроба, а им протягивали хлеб;

и многие из многих мест пришли развести руками горе, и руки их не знали усталости, и иные ворами пришли, и были они нелюди.

И все там было:

и искали живые близких своих среди погребенных под прахом, и, найдя, успокаивались тихо, и было это страшнее крика;

и ходили по измученной древней земле и спрашивали: за что?

И я спросить хочу:

в чем провинилась восьмидесятилетняя крестьянка Азни Мкртычян, что, дав погибнуть дочери ее, и сыну, и невестке, и трем внукам, Ты так жестоко наказал ее, оставив живой на этой земле?

Прости ее, Господи! Прости ее.

Без определенного места

Мюнхен-72

Один из этих вышел на балкон в маске. Тогда мне показалось, что на голове у него чулок, завязанный сверху пучком, грубый чулок с прорезями для глаз. Они прятали лица. Им была еще дорога́ собственная жизнь, и это оставляло надежду на торг, а иногда и на спасение случайно ставших разменной монетой людей.

Я лежал на плоской крыше дома югославской делегации в мюнхенской Олимпийской деревне и сквозь телеобъектив отечественного производства «Таир-3», ввинченный в отечественную камеру «Зенит», смотрел на балкон противоположного здания. Там находились израильские спортсмены и тренеры, несколько часов назад захваченные палестинскими террористами.

Тот, кто вышел на балкон, сначала посмотрел вниз на пустынную, толком не оцепленную еще площадку между домами, освещенную утренним солнцем, потом обшарил взглядом противоположный дом, увидел меня и угрожающе, каким-то ерническим движением поднял автомат Калашникова. То, что он стрелять не будет, было понятно, расстояние между нами – метров сорок. Да и зачем?

Я лежал один. Фотосумка была набита шосткинской несгибаемой черно-белой пленкой, отснятой и чистой. Первое путешествие за границу предполагало подозрительность (вдруг засветят!) и ущербную манию величия (внимания). Между тем никому до меня не было дела. В том числе и любимой «Комсомольской правде», где я тогда работал. Предполагалось, что мои знания до недавних пор полупрофессионального спортсмена, окончившего Институт физкультуры и написавшего неплохой диплом по истории современных Олимпийских игр, могут пригодиться при их освещении. Однако заведующий отделом информации, поощренный за хорошую работу поездкой в Мюнхен, писавший о спорте в романтическом стиле («спортсмены закружились у ворот соперника в стремительном адажио»), и собственный корреспондент по Западной Германии, разоблачивший не одно поползновение реваншистов, сами писали патриотические и выспренние, как это полагалось тогда и модно теперь, репортажи о победах советских спортсменов, а следовательно, и образа жизни.

(Между тем барон де Кубертен, основывая Игры во славу человека, а не страны, не предполагал считать медали и очки и играть национальные гимны. Для всех победителей был один гимн и один флаг – олимпийский. Напоминаю как специалист для наших истерически восторженных и неумолчных комментаторов.)

Газета не посылала меня на Игры, не аккредитовывала, не оплачивала питание и жилье. И не использовала. Олимпийский бомж – я наблюдал, снимал и запоминал впрок.

Сквозь трехсотмиллиметровый объектив я пытался рассмотреть, что происходит за противоположными окнами. В темноте комнаты угадывались люди, сидевшие на полу. Потом их увели. Появились двое в масках на балконе. Они посмотрели направо, где скапливались полиция и шедшие из столовой, ничего не понимающие еще спортсмены, и скрылись. Из захваченного дома выпустили женщину из обслуживающего персонала в униформе. Прикрывая затылок руками, она бежала по тротуару прочь.

Было 9 часов утра. Ни один человек в мире, растерянность которого к этому времени была еще не так очевидна, как к концу дня, не знал, где я нахожусь. Отъятый от олимпийской компании, от профессии, от друзей, я не был связан ничем и никем. Накануне отъезда на Олимпийские игры я сказал, что ухожу из дома, жизнь в котором превратилась из желанной в обязательную. Теперь у меня не было места и семьи, и оттого я тоже чувствовал себя освобожденным. На мне были первые в жизни джинсы Levis, которые дожили до сегодняшнего дня не как символ оторванности, а как память о ней и просто как штаны, марке и размеру которых я верен до сих пор.

Я завис в пространстве над самой трагической в этот момент точкой земли. У меня было время подумать, и я думал без пафоса печали о том, что отсутствие закрепленного места – это какой-то не финал. Оторванность от связей не освобождает тебя от соучастия. Даже если ты плывешь в воздухе, как монгольфьер, ты все равно плывешь. Видишь. Чувствуешь.

В половине двенадцатого на моей крыше появились немецкий журналист и американский фотограф. Я принял их как коллег по свидетельству великой драмы.

Американец мгновенно отшлепал свою единственную пленку и, смущаясь, спросил, не продам ли я ему ролик. Я раскрыл сумку и сказал: бери сколько надо. Он с удивлением смотрел на жестяные банки, набитые заклеенными лейкопластырем, чтобы не открывались, кассетами, намотанными в Москве, в лаборатории теперь выгоревшей дотла «Комсомолки». (Вся черно-белая съемка, обошедшая мир, была сделана на шосткинской пленке, которую я ему подарил. Мои снимки были не хуже, а может, и лучше, но они оказались никому не нужными в моей стране.)

Немец долго молча наблюдал, как я снимаю, а потом попросил, если, конечно, это не противоречит интересам моей редакции, дать ему снимок для газеты. Большой мюнхенской газеты, сказал он. Я снял пленку и отдал ему. Печатайте!

Это был 1972 год. В своей первой зарубежной поездке я, получалось, оказал содействие идеологическому противнику. Противник, симпатичный парень лет сорока, спросил, надо ли подписывать фотографии моим именем.

– Нет, не надо! Понимаешь, – врал я, – вы выйдете раньше, завтра, и будет неловко, если наша газета напечатает снимки своего корреспондента после вашей. Это просто корпоративная помощь. – Я улыбнулся.

Он улыбнулся в ответ, понимая все правильно.

– Ты сидишь здесь с утра и не знаешь, что террористы выдвинули ультиматум, – сказал немец. – Если Израиль не откроет тюрьмы для боевиков из «Черного сентября», эти начнут расстреливать по одному заложнику каждый час. Начиная с двенадцати.

Но в двенадцать ничего не произошло. Из дома не было слышно ни звука. Немец и американец ушли в свои редакции публиковать сенсационные снимки захватчиков в масках.

Подо мной на балконе последнего этажа телевизионщики установили камеру. Оператор быстро навел объектив на дом и спрятался за бетонной плитой ограждения. Там же сидел комментатор, который беспрерывно говорил о ситуации вокруг захвата.

Услышав, что министр Геншер предложил себя террористам в обмен на заложников, я собрал аппаратуру и отправился в пресс-центр рассказать об увиденном и услышанном коллегам из газеты, тем более что приближалось время передачи материалов в Москву. Однако они обошлись. Москва сама знала, что писать об этой истории и какие снимки из Мюнхена публиковать.

Теперь, пока я выбираюсь из зоны, плотно оцепленной армией и полицией, расскажу, как попал я в эту зону и в деревню без аккредитации.

Александр Иваницкий, олимпийский чемпион в Токио по борьбе в тяжелом весе, умница и красавец, возглавляя спортивное подразделение в ЦК ВЛКСМ (органом – именно так – которого была «Комсомольская правда»), из сипатии предложил мне поехать в Мюнхен в группе поддержки нашей команды, чтобы в доме советской делегации выпускать фотогазету для спортсменов. Из Москвы до Бреста мы проехали с Андреем Мироновым, а дальше наш автобус заполнился другими участниками этой самой группы – туристами «Спутника».

В Мюнхене Иваницкий, у которого были две аккредитации – официального лица и важного гостя, – повесил мне на шею одну из них. Общее на фотографии у нас было одно – очки, и этого оказалось достаточно, чтобы попадать в Олимпийскую деревню и на соревнования. Мне даже удалось пройти в колонне советских спортсменов по стадиону на торжественном открытии Игр. Синий пиджак с гербом дал волейболист Поярков. Штаны у меня были.

Ночевал я на полу в комнате у Саши Иваницкого, беседуя с ним о нравственности в широком, понятно, философском смысле, у спортсменов, в штабных номерах и изредка в городе с группой поддержки на кровати. Без определенного места.

В этот раз, подходя часов в восемь утра к пропускному пункту, я увидел бронемашину, которой не было прежде, и чуть больше охраны, переодетой в мирную голубую униформу. Предъявив фальшивый «аусвайс», я спокойно прошел на территорию, где у подъезда «советского дома» меня встретил спортивно-комсомольский руководитель Середа и тихо сказал:

– Только что в деревне произошло ужасное событие. В дом, где живут израильские спортсмены, проникли вооруженные террористы, взяли целую борцовскую команду в заложники и обещают убить. Только никому об этом не говори.

– Ты с ума сошел. Сейчас об этом будет говорить весь мир!

– Неважно. Главное, чтобы информация исходила не от нас.

В свете бесед с Иваницким мне показалось уместным выполнить свой профессиональный долг, имеющий простое и безальтернативное содержание: увидеть своими глазами и попытаться рассказать, что сам узнал и почувствовал.

Мюнхенская Олимпийская деревня была построена в двух уровнях. Тротуары и бульвары были подняты над землей метров на пять-семь. На них светило солнце и царил обычный праздник. Появившиеся автоматчики внутри и бронемашины по периметру воспринимались как нормальная осторожность немцев. Страшная новость (не распространяемая советскими людьми) еще не охватила олимпийскую семью.

Под пешеходной зоной располагались темноватые транспортные тоннели без намека на дорожки для людей. По этому лабиринту можно было подъехать к каждому дому, если хорошо знать дорогу. Я знал. Попадая в новое место, я, как Магеллан, исследовал окрестные пути, чтобы в случае надобности обойти бурю у мыса Горн, или, на худой конец, как Подколесин, выглядывал в окно, дабы попасть на клумбу с цветочками, а не в колючий терновник при побеге, который всегда имею в виду при опасности возникновения определенной жизни. Словом, в первый же день я полез в тоннели и прошел по ним с той же радостью, которую может испытать человек, идущий по трубе метрополитена и вжимающийся в стену при прохождении поезда.

После сообщения Середы, которому я благодарен за оповещение, я спустился вниз и пошел в направлении израильского дома, мысленно выстраивая свой маршрут по поверхности. Мне повезло: я открыл правильную дверь дома, где жила югославская делегация. Ткнись напротив – попал бы к террористам. Узнал бы больше…

Лифт поднял на последний этаж. Дверь на крышу была по московским меркам чистой формальностью. Крыша плоская. Небо рядом.

Обратный путь в пресс-центр был прост. Ни одной машины.

Коллеги выслушали мой рассказ с вежливым безразличием.

– Мы уже все, что потребовалось, написали… не надо раздувать… частный случай не должен омрачить… Олимпиада складывается для нас удачно… в стремительном адажио… но ты давай… нам штыки нужны… – сказал мой завотделом. – Международное положение… ты не все знаешь… в ЦК есть мнение… главное – не спровоцировать… не подвергай газету… напиши о досуге чемпионов… ты ведь в группе поддержки… пленку мы отправим в Москву, но пока она дойдет… через два дня это будет неинтересно…

После разговора я вдруг в момент понял, что страстно хочу «домой» – на крышу к югославам, на воздух, где ощущал себя уместным и необязательным. Бомжом, как я надеялся.

У бомжа нет прописки, черты оседлости, лагеря добра или зла, или концлагеря, или хора одобрения (возмущения)… Он свободен, потому что у него есть неотъемлемая собственность, которую нельзя перекупить, украсть или национализировать на пользу нашего совершенно очаровательного государства. Его собственность – воздух. Никто не может вдохнуть его воздух, даже лишив бомжа жизни.

Теперь – лингвистическое отступление. В привычное слово я хочу вставить (на минутку, потом уберу и употреблять не буду) букву «в», чтобы объяснить, что это слово означает для меня. Бомвж – без определенного места в жизни. Речь идет о месте, которое норовят определить тебе. Кто – неважно: президент, оппозиция, товарищи, общество, женщина. Отрицание этого самого определения и есть личная свобода. (В том числе.) Непривязанность. Достичь бомжественного состояния трудно, но намерения, которые проявляются в действии, важнее результата. Для того, кто действует, и намерения подразумеваются добрые, как помидор.

…Я опять лежу на крыше один и вспоминаю. Откуда у меня эта мудрая мысль? Ага! Ее выскажет завтра вечером в пивном зале «Хофбраухаус» великий сердечный хирург, мой друг Вячеслав Иванович Францев. Я напомню ее вам, когда придет этот вечер. До него надо дожить.

Доживут не все.

Несогласованность действий, отсутствие опыта, стратегии, тактики, непрофессиональные снайперы, элементарные ошибки при подсчете боевиков (спросили бы телеоператора или меня, снимавших из застекленного подъезда югославского дома погрузку в автобус террористов и заложников). На аэродроме, куда вертолет привезет захватчиков и жертв для якобы посадки в самолет, освещенный несколькими прожекторами, стрелков окажется меньше, чем боевиков, они будут неточны, их действия нескоординированны. Выстрелы спровоцируют подрыв «Черным сентябрем» вертолета и расстрел всех израильтян.

Создается впечатление, что этот знак великой трагедии будущего мировое сообщество воспримет как дурной сон, о котором хочется и хорошо бы забыть, чтобы не портить праздник, как частный инцидент, о котором «через два дня забудут».

…И забыли.

Напоминаю. Взрывы самолетов, автобусов, дискотек, Буденновск, мадридские поезда, Дубровка, лондонское метро, Беслан, манхэттенские близнецы рождены в Мюнхене в 72-м году. Мировые лидеры решали, как уладить дело, не потеряв значительности. Как важный человек, бегущий за шляпой, сдутой порывом ветра, сохраняет достоинство и не замечает, что шляпу сдуло вместе с головой.

…И вот они совещаются. Обсуждают. Стараются. Сами не умеют. Других не пускают. Те, возможно, не умеют тоже. Хоть бы скорее все закончилось! Не готовы, растеряны, беспомощны.

Убиты!

Убиты другие.

Все! Вертолет прилетел. Автобус уехал. Вертолет улетел. Моя «командировка» на место трагедии закончилась. Иду в «советский дом». На улицах Олимпийской деревни никого нет. Свет погашен. У подъезда – немецкая охрана. Фальшивый пропуск работает. В телевизоре спортсмены смотрят печальные новости. Тренеры их загоняют спать, но они не уходят.

Опасаясь, что после трагической развязки пропускной режим будет ужесточен и меня с фальшивым «аусвайсом» не пустят в Олимпийскую деревню, я остаюсь ночевать в штабном номере. К тому же здесь мои проявочные бачки. Утром, проявив вчерашние пленки, я вышел из темной ванной в трусах и босиком и увидел высокую молодую женщину, приглашенную в Мюнхен романсами поддержать боевой дух спортсменов, в черном длинном, до пола, вечернем платье.

– Ну как?

Я опешил.

– Во-первых, красиво.

– На голое тело! – сказала певица. – Так и носить? – Она внимательно и нестрого посмотрела на меня.

Я кивнул. И всё. Тогда я был верен измене. Она вышла в соседнюю комнату. Сквозь открытую дверь я услышал звук молнии, потом ее низкий голос:

– Кстати, чем вчера там все кончилось?

Она спросила это так, словно ушла после первого акта «Ромео и Джульетты», а сюжет ее все-таки заинтересовал.

– Все погибли.

– Надо же… Пора домой.

В этот день Игры прервутся. Будет объявлен траур, и на печальную церемонию придут спортсмены всех стран. Кроме нашей – Советского Союза. Так решила Москва.

После панихиды поползли бредовые слухи, что еврейский экстремист Кахане прилетел в Мюнхен и будет брать в заложники наших граждан. Граждане напряглись и перестали появляться на улицах. Если выходили, то не говорили по-русски. Многие спецтуристы из группы поддержки стали паковать чемоданы, запираться в номерах и раздавать кое-какой товар, привезенный на продажу. Я унаследовал чуть не чемодан московского кофе арабика, первый сорт, расфасованный по двести граммов. Помните, с кофейником на пакетиках, по девяносто копеек? На обратном пути автобусом из Мюнхена мы с народным артистом Грузии Гоги Харабадзе пытались продать ходовой товар в Польше, чтобы купить достойный напиток. Но цену нам давали оскорбительно низкую. И мы вернули кофе на родину. А денег хватило на две бутылки хорошего польского денатурата.

Днем в пресс-центре подошли мои коллеги из газеты.

– Неприятная история, – сказал собственный корреспондент по Германии. – С тобой! – Он сделал мхатовскую пазу. – Тебе («советскому журналисту органа ЦК» – он этого не сказал, но я услышал) передали из немецкой газеты конверт с гонораром. Двести марок.

У меня все оборвалось. Провал.

– Ты давал им снимки?

– Пленки.

– Плохо! Деньги надо вернуть. Мы напишем, что по этическим соображениям ты не можешь их взять, поскольку фотографии должны появиться сначала в твоей газете.

– Но у нас их не напечатают.

– Поехали в город! У тебя могут быть проблемы.

Он написал письмо, вложил его в конверт вместе с деньгами, и мы покатили в редакцию. Было очень стыдно перед симпатичным немцем. Да и денег жалко. Гонорар был раза в четыре больше того, что нам поменяли на весь олимпийский срок.

…Теперь пришел вечер, тот самый вечер с хирургом Францевым, где он высказал мысль о намерениях, которую я процитировал.

Вячеслав Иванович, спасший для жизни тысячи и тысячи обреченных детских сердец, настоящее светило (как говорили раньше о таких врачах) и бессребреник, имел страсть – бокс. На Олимпийских играх в Мюнхене он представлял президиум медицинской комиссии международной боксерской ассоциации и ходил в официальном бордовом пиджаке, украшенном гербом Советского Союза.

Я пришел к нему в маленький номер чистенькой католической гостиницы.

– Ну-ка пошли на улицу, – сказал Францев, узнав о слухах, всполошивших наших сограждан. – Эт-то что такое! Песни русские знаешь?

Он надел свой гербовый пиджак, кинул мне спортивную куртку с надписью «СССР», и мы вышли в холл. Там значительные соотечественники в полном молчании спарывали молоткастые и серпастые со своей униформы.

– Это вы зря делаете. Вас по таким лицам все равно определят.

На улице он заставил меня петь громко «Степь да степь кругом» и другие русские песни, чтобы ни у кого не было сомнения, откуда мы прибыли. Так мы добрались до огромной пивной, где Гитлер затевал захват власти.

– Газете оказалось ненужным то, что я узнал, Слава! Обидно.

– Ты это видел, снял?

– Да!

– Хорошо!

На эстраде играл оркестр в шортах со шлейками. Официант нес литровые кружки куда-то вдаль.

– Ну-ка! Иди сюда! – строго по-русски сказал Францев. И официант, как НЛО, без всякой инерции повернул налево. – Не доливаете! – пожурил его профессор.

– Зато не разбавляем, – по-русски с акцентом сказал официант.

На сцене лежал огромный прямоугольный камень с ручками, зазывала приглашал желающих оторвать его от земли. Никто и не пытался.

– Ага! – сказал Францев отрывисто. – Я хромой, а ты здоровый. Иди, подними камень.

– Да он весит…

– Иди-иди.

Ослушаться его было невозможно (я его очень любил). Конечно, я не поднял камень и даже не оторвал – четверть тонны.

– Молодец! – похвалил Вячеслав Иванович. – Намерения, которые проявляются в действии, важнее результата…

На следующий день Игры возобновились. Это были успешные для нас соревнования, с истинными героями. Виктор Санеев – трехкратный олимпийский чемпион в тройном прыжке, Валерий Борзов – первый в спринте. Баскетболисты, выигравшие у американцев в последние три секунды. Они имели право на праздник. Но его испортили.

Ночью мы с баскетболистами шли с награждения, которое было в полупустом гандбольном зале. Зрители не пришли от страха, американцы – от обиды.

Ребята шли с честно завоеванными золотыми медалями по темной Олимпийской деревне, и я думал, что все спортивные, а для участников Игр означает жизненные, драмы, победы, неудачи, радости не утратили своей привлекательности от того, что произошла трагедия в Мюнхене. Просто они обрели свой истинный масштаб в рамках жизни. Те, кого убили, потеряли ее, а с ней и возможность воспользоваться драмами, победами, неудачами, радостями.

Так какие сюжетные линии у нас еще не завершены?.. С гонораром.

Через пару дней стою я с советскими фотокорреспондентами в пресс-центре. Подошли и наш собкор с моим заведующим отделом, и вдруг выбегает немец, тот самый – с крыши:

– Ты прав, Юра, что вернул гонорар. За такие уникальные фотографии заплатили мало. Теперь ошибка исправлена. – Он протянул мне конверт потолще прежнего.

– Понимаешь, по этическим соображениям… – промямлил я, посмотрев на собкора…

– По этическим соображениям эти деньги, может, и нельзя взять, – сказал фотокор «Советского спорта» Юра Маргулис, – но прогулять их с коллегами можно.

И мы пошли.

Теперь – линия семьи.

Жена встретила меня на вокзале, дома был накрыт стол и созваны друзья. Я был подробен, говорлив и вежлив, как настоящий бомж.

Следующую Олимпиаду я счастливо провел на крыше (в переносном смысле), жил в редакции, у друзей, на вокзалах, в командировках.

Старался определить место сам. Тогда казалось, что преуспел.

Негативы из Мюнхена потерялись, записи стерлись, но я это видел. И снял.

Фронтовой разведчик

Сын писателя-интернационалиста Белы Иллеша Володя жил в знаменитом доме на углу Камергерского и в первые дни войны в семнадцатилетнем возрасте отправился на фронт, как и его друзья по дому – дети знаменитых родителей, которым и в голову не приходило отговаривать сыновей.

Сева Багрицкий, Юра (Георгий) Малышкин, Эвальд Ильенков, Володя Иллеш воевали честно и отважно. Двое погибли, двое вернулись. И остались в мирное время достойными людьми.

Эвальд Ильенков – знаковое имя в отечественной философии (теперь – легенда). Он думал честно то, что думал. За что при жизни претерпел немало.

Владмимир Иллеш стал известным журналистом. Он путешествовал по стране, находя уникальных людей, и писал о них в журнале «Советский Союз», удивляя коллег своей способностью проникать в не доступные для них места. Тут мало быть бывшим разведчиком. Надо еще обладать таким, как у него, обаянием и внутренней свободой.

Знаменитый газетчик Ярослав Голованов рассказывал, какие интриги когда-то развернулись на пирсе в Мурманске за право попасть в первый пресс-рейс на научную подводную лодку «Северянка», переоборудованную из боевого корабля С-148 шестьсот тринадцатого проекта. На борт брали человек пять журналистов. Ну, «Правда», «Известия», «Красная звезда» – понятно: главная партийная, правительственная и армейская газеты. Все представители остальных изданий – претенденты на пару оставшихся мест. Интриговали страшно, чтобы оказаться в списке: выпивали с начальниками и подчиненными, дарили подарки, хвастались и обещали черт знает что.

Наконец в порту показалась «Северянка». Пресса замерла в ожидании. В надводном положении субмарина подходит к пирсу. И все видят, как из рубки поднимается на мостик капитан, который нежно обнимает за плечи… Володю Иллеша. Вся интрига полетела к черту. Оказалось, Иллеш договорился с вертолетчиками – устоять никто не мог, – и они его опустили на палубу подводной лодки еще в море. «Зачем? – удивлялся Ярослав Кириллович. – У него журнал выходит раз в месяц. А мы – в ежедневных газетах».

Из этого журнала Владимир Белаевич Иллеш ушел после партсобрания, на котором главному редактору, государственному поэту, Герою Социалистического Труда, обладателю всех премий и члену ЦК публично и прилюдно указал вектор движения, обозначить который в оригинале я не могу в связи с законом об ограничении употребления ненормативной лексики. И больше в журналистику он не вернулся никогда, а пошел к Марку Захарову и попросился в театр – хоть сторожем. Ему выделили каморку, которая сразу стала любимым клубом для ленкомовцев. Иллеш был блистательным рассказчиком, но порой ему приходилось прерываться, чтобы артисты не опоздали с выходом на сцену.

Я, как умею, перескажу (коротко и без стаканчика) три эпизода его военных историй.

Эпизод первый. Кончается война. В маленький прусский городок, покинутый немцами, входят разведчики. Лихой двадцатидвухлетний капитан после проверки улиц замечает, что в группе, расположившейся на отдых, нет военной переводчицы красавицы Татьяны, девушки благородного (чуть ли не графского) происхождения, сержанта, которой майоры подавали шинель и в которую он к тому же был влюблен.

Разведчики прочесывают городок, дворики, площади… Нет нигде. Капитан в отчаянии, последний раз обходит городок, поскольку надо двигаться дальше. Шляпный магазин. Витрины и двери выбиты. Капитан заглядывает внутрь. Перед зеркалом стоит девушка в шинели. Пилотка лежит на прилавке. Она примеряет шляпы. Все шляпы, которые есть в магазине. Потом надевает пилотку и, виновато улыбаясь капитану, выходит на улицу.

Эпизод второй. В чудом сохранившийся ботанический павильон разбомбленного в пыль Кёнигсберга входит советский офицер и на совершенном немецком языке спрашивает розы у испуганного служителя. Тот приносит и тщательно упаковывает.

Полевой аэродром под Кёнигсбергом. Летчик, весело подначивая, подсаживает капитана с розами в кабину.

– Рули. А то завянут.

Штурмовик через пол-Европы летит в Вену. Там капитан встречает сержанта Таню – одного из лучших переводчиков советской группы войск. (Ту самую, из первого эпизода.) Вручает ей цветы и просит руки.

Самолет летит обратно в Кёнигсберг. Пилот спрашивает капитана:

– Ну как?

– Надо еще повоевать.

– Война окончилась.

– Не для всех, – говорит капитан.

Эпизод третий. 9 Мая, лет тридцать пять прошло после войны. Вечер в Институте инженеров транспорта. Выступают космонавт, прославленный путешественник, народный артист и в конце, для зачета, московский журналист, бывший разведчик.

Он понимает, что студенты устали, да и о чем им теперь рассказывать? Он выходит на сцену, чтобы поблагодарить за приглашение и уйти, и вдруг узнаёт этот зал. Здесь был госпиталь. Вон там, у окна, стояла его койка, а рядом лежал онемевший от контузии татарин, который во время демонстрации фильма «Фронт» закричал.

В зале встает пожилой человек. Проректор.

– А это не ты ли тот шустрый разведчик, который придумал привязать ножницы к двум палкам и обреза́ть в подставленный сачок водку, которую на бечевке поднимали на верхние этажи?

– Я.

Студенты провожают его домой и долго поют и выпивают с ним по маленькой в сквере под окнами квартиры, в которой каждый год в День Победы собирались фронтовые его друзья…

Эти эпизоды не из сценария. Это малая часть жизни прекрасного человека и журналиста Владимира Иллеша.

В год, когда его не стало, все живые в последний раз собрались в его квартире. Без Татьяны Сергеевны и без него.

– Володя ушел. Война закончилась, – сказал один из его друзей у могильного холма. – Для нас.

Зима тревоги нашей

Ночной кошмар

1

Воспетая поэтом станция Зима рождала в фантазиях образ ясный, чистый и снежный. В такие места лучше въезжать солнечным морозным утром, чтобы день впереди. Но за окном машины были сумерки и осень. На горизонте пылал газовый факел. Столб огня прожигал небо и темным хвостом своим уходил к невидимым звездам. Низкие тучи, освещенные бесполезным огнем, висели над сморщенной холмами землей.

Мокрая дорога разделилась, размножилась, безымянные асфальтовые ленты, пересекая друг друга, заплелись, предлагая выбор, хотя все они вели в одно место.

Одинокий знак пообещал бензоколонку, но вместо нее слева от асфальта в сумраке вынырнуло светящееся крестами кладбище. Путепровод вознес нас над могилами и плавно опустил у стоящей на обочине женщины.

– Где гостиница? – спросили мы ее.

Она посмотрела на нездешние номера и сказала с какой-то особенной, унылой интонацией:

– Да там… где горком. – Она махнула рукой и отвернулась. – Да-а, перекопано везде…

По застроенной темными одноэтажными домами, не освещенной вовсе улице медленно катился на грязных колесах огромный грузовик без огней. Мы попытались обогнать его, но он, затеяв мрачную игру, выехал на левую сторону дороги и загородил путь. Попытка объехать справа тоже не удалась. В медленном и тревожном танце мы добрались до перекрестка и остановились, не доехав до аккуратного официального дома, пойманного в сетку разрытых дорог, украшенных запретительными знаками.

Два парня в резиновых сапогах, щадяще трезвые, по субботним меркам, вынырнув из темноты, совершенно без мата сообщили, что гостиница «да там…», но мест все равно нет… Тут дверь отворилась, и из горкома вышел старик с бумажкой, которая предписывала нам ехать на ночлег в странноприимный дом гидролизного завода.

– Где завод? – спросили мы, чтобы узнать не адрес, а направление, и, пропустив мимо ушей универсальное «да там», внимательно проследили за рукой.

Рука указывала азимут, пролегающий через дома, пустыри и трубопровод.

– А ехать-то как?

– Километр шестьсот. И перед мостом направо.

– Через километр шестьсот перед мостом?

– Да, – сказал старик, – перед мостом. – И, как кукушка в часы, моментально скрылся в дверях горкомовского домика.

Меняя галсы и стараясь выдержать направление, мы доехали до улицы, по которой сам, без посторонней помощи шел человек в красивой зеленой кепке и с сумкой. Мы остановились, чтобы уточнить дорогу.

– Да вот так прямо и х-х-х… – Звук «х» повис в воздухе и угас, поскольку произноситель увидел в машине женщину. С трудом подобрав похожее по значению, но чтоб не без «х» слово – «ехай», путешественник порекомендовал двигаться до моста – метров тысяча шестьсот – и перед мостом непременно повернуть направо. Он указующе махнул рукой поперек дороги и ушел.

Проехав столь популярную в Зиме аглицкую милю, мы оказались у знакомого путепровода над кладбищем, но никакого поворота там не было. На обочине возникли трое мальчишек с черными от черемухи лицами. Один из них протянул ветку в дар.

– Где гидролизный завод? – спросили мы и напряглись, опасаясь в темноте не рассмотреть жест («Да там!»). Но оказалось, что он свободно говорит по-русски. Следуя его советам, мы выехали на глухую темную пойму. Под низким небом, по пустынной дороге, не выдерживая прямой линии, бежал одинокий солдат стройбата в форме, но без пилотки.

– Далеко ли бежишь, служивый?

– Не знаю, – сказал он с азиатским акцентом.

Мы обогнали его… Еще четыре солдата в темноте и молчании бежали по мокрой дороге. За ними так же молчаливо и неровно, освещая бегущих блуждающим светом фары, словно пастухи на лошади, ехали на мотоцикле два парня, и соседство это вызывало тревогу…

Дорога привела на мрачную и пустую улицу. Справа угадывались дома, слева в тупике темнел огромный, как «Титаник», черный, с трубой корпус гидролизного завода.

Мертвый трактор гнил у мертвого цеха. Ветер гонял пожелтевшие газеты и затихал в горах промасленной ветоши.

У распахнутых настежь металлических заводских ворот с будкой для строгой охраны торчала Доска показателей основных видов продукции: «Спирт… Дрожжи… Фурфурол…» Будка была пуста.

И ни души на скверно освещенной территории циклопического самогонного аппарата… Он шипел один в темноте. Завод-автомат. Завод-робот. Ржавый, запущенный в прошлом и забытый.

Черными глазницами выбитых окон, изъеденным коррозией металлическим скелетом, грязными сосудами трубопроводов, тусклыми гнилушками пыльных светильников он навевал образ покойника (из жутких детских рассказов), восставшего среди раскисшего кладбища темной дождливой ночью и недвижной конвульсией пугающего живых.

Мы въехали в заводской двор в надежде, что нас кто-нибудь остановит, что мы спросим, что нам ответят – где гостиница этого самого завода.

Но людей не было.

Утопая по ступицы в грязи, мы медленно двигались среди останков ржавых механизмов, погибшей аппаратуры, безжизненных машин с продавленными черепами кабин и трупов труб. Мы двигались, а над нами, над всем этим, над землей с порожденными им и порабощенными его гидролизным соком людьми стоял завод.

Нет, не стоял, он работал, работал, работал.

Груды ржавого металла чавкали и пыхтели в полутьме, клокотал котел, два ржавых шнека копошились в лотке с коричневой массой, как свиньи. Все работало само.

«Мы придем к победе коммунистического труда» – висело у дверей цеха, в котором не видно было человеческого следа.

Видимо, придут! Но другим путем, неведомым нам и темным. И неизвестно, что они тут на заводе подразумевают, говоря о коммунистическом труде… может, они уже пришли… И пока чудище отравляет окружающую и населяющую его среду – отдыхают после победного похода со стаканом собственной продукции в руке.

Дождь усилился. Опасаясь увязнуть в колее, мы спешились и осторожно пошли за угол на звук мотора. Там на подпирающем ночное небо Эвересте осклизлых опилок копошился огромный темный бульдозер. Он, пятясь, отползал к стене, опускал забрало и с унылым ропотом толкал опилки к вершине. Затем отъезжал назад, и опилки сползали вслед за ним. Он вновь опускал нож и вновь лез. Движение его было монотонно и бессмысленно.

Казалось, трактор елозил сам по себе, но на окрик «Стой!» он остановился, и на мокрое древесное крошево из квадратной кабины соскочил маленький человек в вязаном шерстяном колпачке с помпоном. Это был мальчик лет двенадцати. Он внимательно и угрюмо осмотрел нас и, ответив на «Здравствуй» – «Ща!», ушел за бульдозер. Он ушел маленьким, а вышел с другой стороны взрослым, с небритым и безразличным ко всему происходящему за заводской оградой лицом. В своей вязаной шапочке на своем тракторе он греб на общую кучу свои опилки. Потом с ними чего-то химичили без него и перегоняли в древнем, как порок, кубе. И текла в результате его усилий река спирта, нужного промышленности; лезли дрожжи, необходимые сельскому хозяйству; загадочный фурфурол капал на оборонные, наверное, и другие нужды; ядовитые стоки отравляли все вокруг; и так было для него всегда и сейчас есть и будет… и он греб.

Люди в задержавшейся навек Зиме не верят разговорам про иные возможности наступившего времени. И это хорошо. Потому что сопоставление реальности и окружающих ее слов могло бы составить такую термопару, которая обязательно разъела бы пластины давно окислившейся жизни, вместо того чтобы дать ей ток. Они не верят в весну, эти люди, они переживают Зиму.

– Где Садовая улица, где гостиница, где ваши дома?

Мужчина был трезв – это бросалось в глаза. Он был небрит, и мы подумали, что это все-таки взрослый человек, а не сказочный мальчик, который в мгновение вырос, нырнув за трактор, но он заговорил, и примитивная речь его все же заставила усомниться в его возрасте вновь.

– Там, что ли? – Один из нас махнул рукой в сторону заводской трубы, усвоив зимнинский язык жестов.

– Ну! – ответил мужчина.

– Ехать по колее?

– Можно по колее… – Он задумался. – Только ворота закрыты.

– Тогда, может, лучше выехать, как въехали?

– Может, лучше… Там пожарники – они знают… А может, нет.

Он зашел за трактор, вновь обернулся бледным мальчиком и полез в кабину. Железный скарабей заурчал и взялся формировать из гнилых опилок новую вершину горы. Трактор взобрался наверх, и мы увидели на сером фоне ночного неба два силуэта в кабине: отец обучал сына своему ремеслу – строить гору из ошметков древесины корабельной сосны, экспортного пиловочника, которые, видимо, все же где-то существовали. В других местах.

Наш выезд напоминал бегство. Машина прыгала по лужам, освещая фарами колею, из которой и захочешь – не выберешься…

Из темноты выскочила фигурка и, не оборачиваясь, по-заячьи побежала в лучах фар впереди нас, прикрывая голову ярко-синей курткой – то ли от дождя, то ли от света. Сообразив, что его догоняют, человечек вдруг остановился и покорно пошел к машине. Это был суетливый и подозрительно услужливый подросток.

– Что ты на заводе делал?

Он быстро посмотрел, опасен ли вопрос.

– Был у сестры – в цеху.

– А хорошо ли детям шляться по гидролизному заводу ночью?

– Так охраны нет. Ходи сколько хочешь.

– А ведь и правда, – провоцировали мы. – Что тут украдешь?.. Дрожжи и фурфурол? Спирт-то гидролизный не пьют!

– Пьют, это ведь нормальный этиловый спирт, – уверенно сказал мальчик и убрал глаза. – По ведру выносят. Раньше вообще залейся… – Он помолчал и сказал голосом взрослого: – Ничего, теперь тоже хватает… Которые не пьют – все равно несут. Валюта, – произнес он чужое слово, обретшее и в Зиме новый смысл.

Мы выехали на улицу.

– Гостиница ваша там. – Он махнул рукой. – А я здесь выйду.

Он хлопнул дверцей и пошел по дороге, полной надежд и свершений.

А мы отправились в гостиницу.

2

Человек сидел на стуле с высокой спинкой из полированного темного дерева, голова его, неестественно повернутая в сторону, лежала на полированном столе. Кроме головы, на столе лежал хлеб, стояла сковорода с пережаренным до черноты мясом, стальная плоская фляга, графин с водой, банка клубничного джема, два стакана и большая хрустальная пепельница без окурков. Окурки и пепел валялись на полу за спинкой стула.

Человек не повернул голову на стук и не открыл глаза на свет.

…Около ресторана в десятом часу вечера стояла девочка – со спины подросток, одетая, впрочем, весьма старомодно: в желтое пальто и красные брюки «джерси». Из-за стеклянной двери дочернего ресторану кафе вышла женщина в белом халате с грязными оттопыренными карманами и протянула девочке стакан желтого портвейна и бутерброд с вареной колбасой на толстом ломте батона. Девочка сказала: «Спасибо, Маша!» – и поставила стакан на бутерброд, поскольку не могла обхватить его коротенькими пальцами. Отойдя нетвердо на край ресторанной паперти, она сразу стала легкой добычей, со своим стаканом. Из темноты улицы, привлеченный запахом портвейна и полной беззащитностью жертвы, спикировал черный (в нейлоновой куртке) бич. Он прижал ее к стеклянной двери, сквозь которую сочился вялый свет, достаточный, впрочем, чтобы ее можно было рассмотреть: на плоском лице плавали два карих, чуть раскосых глаза, короткий нос был вздернут настолько, что подними его еще чуть-чуть, она стала бы походить на смерть, изображаемую с косой, только на очень маленькую, игрушечную почти и потому миловидную смерть. И было ей от двадцати до сорока лет.

«Я Моника, я мисс Моника», – лепетала женщина. Бич, нависая над ней, кружил. Она закрывала стакан ладонью, охраняя: «Я купила его за рубль». Но развязка была близка. Бич был ласков и неотвратим. И в этот момент с тротуара на паперть поднялся прилично одетый в плащ мужчина и, встав между хищником и жертвой, сказал: «Пей, пей, Моника». Она подняла глаза где-то с уровня его брючных карманов и заискивающе спросила: «Вы не обидите меня? Я певица, я мисс Моника». Она тут же запела: «Глухой неведомой тайгою». Громко и довольно чисто. Потом она предложила мужчине отпить из стакана, но он отказался: «Портвейн не уважаю». Крохотная, жалкая в своем кукольном пальто, она не чувствовала себя защищенной даже рядом с чисто одетым мужчиной и потому заискивающе сказала: «Вы уйдете, а меня обидят… – И кокетливо: – У вас нет расчески?..»

«Пойдем лучше ко мне, – сказал мужчина, – я твой сосед, живу рядом с твоим тупиком». – «А кто ты, фотограф?» – «Я ученый», – сказал мужчина. «А яд у тебя есть?» – «Есть». – «До свидания, – сказала женщина бичу. – Передай в оркестр, я сегодня не буду петь».

Они подошли к небольшому особняку, который в округе звали «Теремок». Теперь в нем селились командированные на гидролизный завод специалисты, оставляя за ночлег рубль – деньги небольшие. Просторная комната с полированным столом и стульями с высокими спинками без двери переходила в спальню. Две комнатки в мансарде с рядовыми кроватями, ванная без воды, кухня с забитым рукомойником и холодильник.

«Есть хочешь? – спросил ученый мисс Монику. Он подошел к холодильнику, где лежал огромный замороженный кусок мяса. – Ничего, мы на ты?» Мисс Моника молчала, пораженная великолепием убранства. Они сели за стол. Он поставил стальную флягу и принес из кухни черную, никогда не мытую сковороду с пережаренным, покрытым молочным налетом застывшего жира мясом.

«Я тут тоже гость… командировка… Знаешь, одуреть можно от тоски… А так – фигуру на стол, – он кивнул на флягу, – накатишь разок-другой. Но не часто. Ящик врубишь и сидишь. Ничего…»

«Вы пригласили даму и не ухаживаете за ней».

Он взял флягу и занес над стаканом.

«Тебе толкач нужен? А то я тебе наболтаю».

«Там что?» – спросила Моника.

«Гидролизный сок – так они здесь называют. Ну давай! За знакомство».

Ученый сосед выпил до дна. Моника отхлебнула спирта с толкачом – джемом с водой и закурила, почувствовав шикарную жизнь.

«Я стихи пишу, – сказала она, – и песни…»

«Ну да, – сказал он, не вникая. – Ты понимаешь: на заводе яд – продукт питания. Это валюта. Валюта! Я за много лет не могу привыкнуть. Хотя я сам иногда упражняюсь в этом безумстве. Но мне дико, дико!.. Они же не думают о работе. Только как взять, чтобы не попасться. Тут не тратят ни копейки на выпивку. Спиртопровод по заводу идет. Высота пять метров. Ломают ноги, но лезут. У фланцев ручной дрелью сверлят и воруют… Это же наркотик! Нет, ничего не боятся…»

«Ты отравить меня хочешь? Отравить?» – спросила мисс Моника строго.

«Ты что думаешь, из чего водка? Где ты видела, чтобы хлеб на спирт гнали? Это преступление, чтоб из пшеницы делать яд. И так расточительство – деловую древесину крошат на это барахло. А в это время гниет все – стружку жгут, опилки, обрезки… Возмутительно. Я тебе Америку не открыл. Предприятие нужное, но вредное. Вред-но-е. Ну, по маленькой? Ты чего не пьешь? Я же не сам взял, мне дали… Не жалко. Я сбытом не балуюсь. Я презираю таких людей – обрати внимание на редакцию, – я презираю! У одного взяли 84 килограмма, при том что охрана на заводе зверская… Вот за эти вещи надо карать! По всей строгости закона».

Он посмотрел на стол, потом тяжело перевел взгляд на Монику:

«Ты чего не ешь? Ешь, пей!.. Фигура не деньги. Фигура – это какой-то новый эквивалент. Ты дал десять “рэ” – он ничего не сделает, а даешь бутылку за эту цену – всё! Ничего, что я с тобой разоткровенничался? Тут как волк сидишь. Днем на заводе, жара, испарение у очистных бассейнов. Очистные у нас классные. Если все путем делать – можно воду потом пить после очистки».

«Вы пьете?» – спросила Моника, погладив ладошкой полированный стол.

«Все тут пьют, – сказал ученый сосед и выпил один. – А воду не пью. Могу. Но не хочу… Травим реки. Люди по берегам живут. Кто их спрашивает… Ты кто? Ты какая малая народность?» – Он выставил палец.

Она отвела его руку от своего лица:

«Близкие мои плачут. Родную забыв весну. Почему я не русская. Мать моя остячка, Татьяной ее зовут… А тебе что?»

«Вот видишь, твои родственники по востоку, северу живут или там жили, рыбой кормятся… Их ограничивают. Больше поймал – браконьер. Плата – штраф, суд. Да? Я акт подписал. Ну там заставили обком, министерство. (Без очистных не примут.) Стране продукция нужна – сама понимаешь – спирт, дрожжи, фурфурол, бумага. Все надо… Газеты печатать со статьями. Нет, ей-богу, дико! Пишут про охрану среды на бумаге. А чтоб бумагу получать. Эту самую среду… Байкал… Ты поняла? Я подписал, к примеру, – твои родственники без рыбы. Я – премию и уехал».

Моника поставила стакан:

«Ну, рассказывайте…»

«Да что рассказывать, такого насмотришься… Вода в Байкале 8—10 градусов была… Теперь напачкали – прозрачность стала хуже, вода нагревается до двенадцати. Омуль уходит на глубину… Они там с ума сходят с этого омуля. Когда идет – оцепление, милиция… Все равно воруют. Преступники. Чес-слово – преступники. Ты знаешь, какая очистка на Байкале. Да таких нет. Она восстанавливает биологию… Только все это хрень. Ничего не очищает… Сейчас трубы эти две в речку Иркут… шестисотки, наверное. Это же уголовный проект. Там же перепады высот какие… Давление, сейсмика. Если разорвет их – вообще ужас… Давай».

Он накатил и повернулся к телевизору. Мисс Моника смотрела ему в затылок. Стриженый такой затылок, нежный…

«Я вчера смотрел программу “Здоровье”. Грандиозная была программа. О вреде курения. Противно, что смотришь, все понимаешь, а куришь».

Она смотрела ему в затылок не отрываясь.

«…И с этой дрянью так же… Я шампанским отхожу. Поедешь в город будущего, в Саянск, возьмешь. Но тебе не дадут… Приехал раз – магазин закрытый. Толпа стоит у дверей такая небрежная. Бесполезно. Я зашел с тыла, продавщице фигуру, она мне шампунь… Совесть есть у людей?..»

Он смотрел в телевизионный экран, где комментатор говорил о достижениях в деле автообслуживания столичных жителей, и слезы катились из расширенных его глаз.

«Не верю я. Не верю! В бескорыстное отношение человека к человеку не верю… Техобслуживание… Вот ты чего пришла? Из любопытства? Вчера по ящику куколку показывали. Пела из хорошей семьи. Ничего… Но я на нее презрительно. Женщины не все одинаковые. У меня сестра девятнадцати лет. Чистая. Улыбка – как рассвет. Но она в Иркутске. А тут живут… Что видят? Кино, телевизор – вот все развлечения. Дети тут выросли – театра-цирка не знают. Одна дискотека. Копируют, что видят по ящику… Все самопальное. Что придумал, что могу – то красота. Там, на этой дискотеке, все парни заряженные. Абсолютно, представь, ни одной трезвой рожи. Дико! Дико!

Ты пойми, если упражняться в этом безумстве лет пятнадцать-двадцать, то мужик уже ни на что не способен… Он уже импотент в полном смысле слова… Это возмутительно… Гибнет народ. Поняла, что меня волнует? Бабы в бешенстве! Берешь, на нее смотришь: она все – готова… Только до света уходят – город небольшой, ославиться не хотят… – это молодячки. А придет девочка… Ты извини, я расслабился…»

Моника сидела с закрытыми глазами, положив ладошки на стакан. Ученый сосед устал, глаза со зрачками, расширившимися на всю радужку, смотрели на флягу. Иногда он их закрывал и подолгу не открывал.

«…Извини. Ну правда, что-то надо делать. Спасать надо!.. Вот куколка у меня была – лет пятнадцать… Яду ставишь… У меня традиционно – без разговоров…»

«Я чувствую свет, я слепой… Мгновение, одно мгновение – слепой, я чувствую свет», – забормотала вдруг Моника свой, видимо, стих и медленно встала…

«Посиди, – сказал ученый сосед, – успеешь. Сейчас осень – долго темно, не увидят».

«Я Моника, я мисс Моника, а ты кто? Кто ты?» – закричала она.

«Думаешь, я врал, чего мне врать. Научный сотрудник… По очистным сооружениям. Без моей подписи ни одно очистное здесь не примут…»

«Яд у тебя есть?.. Яд!»

«…Я не экономлю. – Он вяло кивнул на флягу, потом опустил голову над столом и, закрыв глаза, продолжал: – Чем раньше кончится, тем лучше себя ведешь… Наливаю я этой пятнадцатилетней – она не спрашивает: женат я, не женат. Это она отсекает. Она не за этим пришла. Ее мучает любопытство! Потому что она здесь, в этой Зиме, ничего не видит. Понимаешь – это зло! Это такое зло! Я не зря на эту тему говорю. Чего ты пришла, спрашиваю? Она сидит. Мне к полтиннику, ей пятнадцать. У нее соски не развиты, а она говорит: “Меня мучает любопытство…” Господи, думаю, а что же с тобой дальше будет?..»

Он положил голову на стол и замолчал. Моника взяла двумя руками огромную хрустальную пепельницу, оставшуюся от прошлой жизни теремка, и, выйдя из-за стола, зашла ему за спину, чуть сбоку, чтобы не мешала спинка, и двумя руками подняла пепельницу, словно вбрасывала мяч из долгого аута, окурки высыпались у нее за спиной, голова покрылась пеплом…

«Дико! Дико!» – пробормотал он.

…Гидролизный завод с распахнутыми настежь воротами навис над затихшей Зимой.

Мы вошли в дом с толстыми, как у дота, стенами. Человек сидел на стуле с высокой спинкой из темного полированного дерева, голова его, неестественно повернутая в сторону, лежала на полированном столе. Кроме головы, на столе лежал хлеб, стояла сковорода с пережаренным до черноты мясом, стальная фляга, графин с водой, банка клубничного джема, два стакана и большая хрустальная пепельница без окурков.

Человек повернул голову на стук и открыл глаза на свет.

«Гости! – сказал он. – Хорошо, а то я тут скучаю. Есть хотите? – Он подошел к холодильнику, где лежал огромный замороженный кусок мяса. – Я тут тоже гость… командировка… Знаете, одуреть можно от тоски… А так – фигуру на стол…»

Ох-хо-хо! А может, это правда было ночное видение. И, дождавшись воскресного утра, мы едем на базар! Воскресный базар! Солнце светит, гул стоит. Ярмарка!

Нет ярмарки. Несколько женщин, торгующих овощами, картошкой и семечками, составляют жидкий ряд. Покупатели, минуя их, решительно направляются к группе веселых цыган, которые, словно фокусники, из мешка достают кофты, юбки, платья…

– Не проходи, милая! – кричит дружелюбный зазывала привлекательной, представьте, девушке лет восемнадцати, строго и со вкусом одетой, которая проходит мимо, держа за руку маму. – Иди сюда, красавица! Купи белые колготки!

– На хера мне белые? Что я, невеста? – говорит она ровно.

– Действительно, – подтверждает мама…

Начинался дневной кошмар… Вон из Зимы! В город будущего, в Саянск! Там продают шампанское за бутылку зиминского яда! Там жизнь!

Успеть бы до перерыва: воскресный сон до обеда.

Праздники

Ёлка на Чистых прудах

Про ёлку позже.

Настоящих праздников немного, но некоторые длятся без перерыва годами. Праздник ожидания лучшей жизни, например, не кончается никогда. Потерпите (подразумевается «нас»), говорит президент, еще пару лет, и сразу станет начинаться более лучшая жизнь.

Лично я – верю! До такой степени он правдив и искренен. А народ его все равно любит. Попразднуйте, говорит он этому народу, то, что мы вам наладили пока, порадуйтесь тому, что в богатейшей стране мира нет голода, что разруха и унизительная жизнь не до края заполнили необъятную родину, что есть еще что украсть тьмам добропорядочных руководителей наших.

Правда, яйца куриные подорожали. Сами подорожали! И потянули за собой всё: и бензин, и хлеб, и масло, и билеты на самолет и поезд, и медицину. Беда с этими яйцами. Гибель перспективы. Надо восстанавливать за пару лет.

И хотя все руководители в стране так или иначе вылупились из яиц и, судя по их поведению – из крутых, я думаю: не учредить ли нам День яйца, сделав его национальным праздником? Без парада и банальных речей, рекомендующих, как нам радоваться такой жизни. А наоборот, праздновать его одновременно с килечкой пряного посола и рюмочкой, скажем, рябиновой настойки, не тогда, когда назначат, а когда встретишь приятного и неглупого человека с предметом празднования, которые еще не только не перевелись, но, напротив, множатся.

Новый год – тоже хороший праздник. Все друг другу желают добра, счастья, подарки под ёлку кладут, а саму ёлку наряжают в игрушки и огоньки. Телевизор включают с пожеланием неизбежного благоденствия. Кстати, было бы правильно, если бы гарант в новогоднем послании к любимому народу не говорил общие, ничего не значащие в его устах слова, а дал бы на будущее единый рецепт салата оливье:

«Дорогие сограждане! В этот трудный для страны час хорошо бы нам подняться с колен с миской самостоятельного салата оливье, ставшего настоящей духовной скрепой. Для приготовления скрепы надо отварить отечественную (sic!) картошку в мундире, охладить ее и порезать мелкими кубиками. Затем, купив на рынке хорошие (!) соленые огурцы, очистить их острым ножом от шкурки и тоже мелко порезать. Огуречные очистки выжать на картошку, чтобы сок не пропадал. Смешать картошку с огурцами и добавить мелко же порезанное отварное мясо (или крабов, если ты ценный работник) и репчатый лук. Смешать сметану пополам с майонезом, добавить соль, перец, перемешать ложкой снизу вверх и добавить не так уж мелко порубленных крутых яиц (куда без них?). Поставить до утра в холодильник, чтоб настоялся. Есть граждане, которые кладут в салат зеленый горошек и морковь. Не станем их осуждать за это даже условно. С Новым годом!» Бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бум.

Какой правильный рецепт единения, какая, наконец, бездна вкуса! И толерантность. Кстати, можно добавить и свежие огурцы, очищенные от кожуры. Тоже, думаю, обойдется без возбуждения уголовного дела.

Теперь, собственно, о новогодней ёлке. Тут свободы больше.

Много лет назад и я нарядил ёлку и поставил ее на балконе над Чистыми прудами. Никто не заставлял. Катаются на коньках дети и взрослые. Поднимут голову, а там на уровне четвертого этажа веселое новогоднее дерево. Один год поставил, другой, третий… Снимать его с балкона бывало лень и хлопотно. Так и стояла каждый год расцвеченная ёлка по самую весну (от Рождества до Пасхи). Попал я с этим деревом даже в программу московского телевидения. Теплый апрельский день, птицы поют, солнце греет, ёлочка горит, и иронический комментарий: «А здесь всё еще празднуют…»

Ну, празднуем! Не воруем же.

Однажды мне это надоело, и решил я ёлку на балконе не ставить. Возвращаюсь домой тридцатого декабря и встречаю моего друга, великого режиссера Георгия Данелию, который живет этажом ниже.

– Иди скорей. Там тебя делегация ждет.

У дверей – три пацана. Ни здрасте, ни до свидания. Который постарше сурово говорит:

– Дядя! Ёлка где?

Пришлось срочно покупать, наряжать, зажигать…

С тех пор лет двадцать я вольности не допускал.

И вот сидим мы с Георгием Николаевичем пред нынешним Новым годом. Беседуем.

– Ну что, поставил ёлку?

– Поставил. Гирлянда в двести лампочек.

– Теперь послушай сценарий. Прошли годы. Эти бывшие твои пацаны превратились во взрослых мужиков. Один – стал бизнесменом. Второй – срок отмотал. Третий – с войны вернулся, на работу никак не устроится. Идут по Чистым прудам с детьми и женами, у кого есть, и, увидев на балконе твою светящуюся ёлку, говорят: «А этот мудила все еще жив!»

– С симпатией?

– С симпатией.

Вот и праздник.

Заза Захарьевич, кахетинский диссидент

(для читателей 18+)

– Завтра мы едем в Сагареджо, – сказал Гоги. – Зазу хотят снять, надо показать, какие достойные и влиятельные друзья у него есть.

– И?

– И кто захочет с ним связываться, раз такие достойные и влиятельные друзья у него есть? Логично?

– Логично. Кто будет изображать влиятельных людей? – спрашиваю я Гоги Харабадзе, народного, нет, всенародного артиста, писателя, красавца, моего друга и брата.

– Все свои. Я, ты – специальный корреспондент из Москвы, наш Мишико Чавчавадзе – великий (правда) человек и художник, Лело Бокерия – он председатель Союза архитекторов и Нугзар Попхадзе – начальник телевидения. Мало?

– Чудная компания для застолья.

– А я что тебя в Кахетию на партийное собрание зову? – возмутился Гоги.

– А Заза там кто?

– Заза – наш старый уличный товарищ. Он там санитарный врач. Сам понимаешь, хинкальные, рестораны, разные общепитовские «дырки»… В Сагареджо это пост! Зазу им надо заменить своим. А тут мы. Защитим его или нет, а «пурмарели» (по-грузински «хлеб-соль») будет хороший.

На следующий день мы, вооружившись фальшивыми аргументами в пользу Зазы Мучиашвили, с благородной миссией выдвинулись в Кахетию. Кто не бывал в Кахетии осенью, тот не бывал. Примите сожаления. Поля, сады, виноградники, одна деревня переходит в другую, радуя взгляд и вкус (теперь, увы, забытый) названиями: Цинандали, Мукузани, Гурджаани… Правда, до них мы не доехали, зато проскочили Манави, селение, знаменитое своим не-пов-то-ри-мым зеленым вином «Манави мцване».

На окраине Сагареджо в саду стоял скромный по нынешним временам дом, внутри состоящий из одного только гигантского накрытого стола, описание которого я пропускаю, чтобы раньше времени не лишить вас возможности сострадать нашему герою. Впрочем, может быть, накрывал и не он, потому что в этот день на триумф (или тризну) районного санврача собралось все местное руководство во главе с первым секретарем райкома партии Медеей Мезвришвили. По обе стороны от этой значительной во всех отношениях женщины расположились другие важные персоны районного центра Сагареджо – прокурор, судья, начальник милиции и сопровождающие их лица. Напротив – линия защиты: «влиятельные друзья» и певцы, которые своим невероятным искусством всегда украшают победителя.

Сам невысокий и худощавый Заза Захарьевич (не хочется называть его виновником торжества, пока вина не доказана) расположился в торце стола. Он уже опрокинул в себя пару стаканчиков того самого «манави», был весел, обаятелен и не собирался, несмотря на высокое собрание и шаткость своей кадровой позиции, демонстрировать присущий ему (в тех случаях, когда нечего выпить) аскетизм.

Кутеж начался традиционно. После тостов за секретаря райкома и каждого из высоких руководителей за столом начался процесс, который в высокой политике называется детант (фр. détentе), то есть ослабление напряженности между враждующими группировками. Заза дружелюбно улыбался и из уваженья к собравшимся не пропускал ни одного стаканчика, допивая до дна. Тамада, зная санитарно-эпидемиологическую обстановку в Кахетии, наконец произнес тост, особенно напирая на сильную сторону Зазы Захарьевича, и посматривал на секретаря. Суровость, царившая вначале застолья, немного смягчилась, однако ситуация все еще казалась тревожной.

– Время! – сказал Гоги, тоном тренера Анатолия Тарасова, выпускающего на лед забойную тройку. – Лело, давай!

Леван Бокерия, спокойный и значительный со стаканом в руке, вспомнил детство Зазы, как он, приходя домой, бросал портфель в угол и говорил родителям: по арифметике – пять, по истории – пять, по грузинскому – пять. Других предметов он назвать не умел, но родители радовались и этим. И думали: какой честный мальчик у них растет.

Заза выпил.

– Чересчур честный! – громко сказал Миша и, опустив голову, затрясся, видимо, от слез умиления.

– Мишико, ты пропускаешь очередь, – сказал Гоги. – Лело, заканчивай. Они разговаривают во время тоста, плохой знак. Сейчас Нугзар, а потом Юра – гость из Москвы.

Из-за строгости Гоги о роли Зазы в развитии современной грузинской архитектуры Лело сказал мало.

Нугзар Акакиевич Попхадзе не ждал открытия калитки, а как настоящий лидер нападения (и защиты) выпрыгнул через бортик на лед (фигурально выражаясь) и сразу влепил шайбу сопернику.

– Республика может гордиться Сагареджойским районом, который невероятно успешно возглавляет многоуважаемая калбатоно (госпожа) Медея Мезвришвили. Многие годы она дает пример сильного, мудрого и гуманного… – Тут он посмотрел на нас с Гоги: как, мол? Мишико из-под стола показал большой палец. – …гуманного управления, где каждый творческий и трудолюбивый человек занимает достойное его место. – Заза рассеянно заулыбался: правильно. – Мы, друзья Зазы Мучиашвили, – продолжал Нугзар, – счастливы, что он под руководством умного и опытного политика включает свой труд в общие достижения района.

Силовой блок одобрительно закивал головами. Секретарь тепло посмотрела на Зазу.

– Мастер, – оценил речь Гоги. – Двинулось! Давай, – сказал он мне, – закрепи. Что-нибудь про его высокие связи в Москве.

– Он бывал в Москве?

– Неважно, давай про Максимыча.

Я встал. Заза с трудом сфокусировал на мне глаза.

– Впервые я увидел Зазу в доме первого секретаря Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодежи Виктора Максимовича Мишина. – Заза опустил голову, видимо, от скромности. Силовой блок гордо выпрямился.

– Давай, – сказал Гоги. – Хорошо идет!

– Там были и другие секретари ЦК комсомола…

– ЦК комсомола маму я е. л! – вдруг отчетливо сказал поднявшийся со стула Заза. И, для верности повернувшись к северному окну, повторил по-грузински: – ЦК комсомола – шени деда м…. хан!

За столом наступила бы мертвая тишина, не нарушай ее всхлипывания Миши, Лело и Нугзара. Плача от смеха, Гоги пригнул меня к себе и сказал:

– Выше поднимай, с подробностями. Комсомол… Что Зазе комсомол?

– Наш с Гоги товарищ, народный артист Александр Филипенко, был женат на дочери члена Политбюро ЦК КПСС Зимянина, и там, в его доме, на дне рождения я встретил Зазу.

Секретарь райкома выпрямилась, подняла брови и настороженно посмотрела на все еще твердо стоящего на ногах героя вечера. Гоги одобрительно похлопал меня по спине.

– Михаил Васильевич часто встречался с Зазой Захарьевичем и очень его ува…

– Этого Зимянина маму я тоже…

– Нет!!! – закричали прокурор, судья и начальник милиции.

– Да! – непреклонно и печально сказал Заза, словно отчитался за нелегкую, но необходимую для всех работу. – Да!

Все руководство района стало спешно покидать стол, как тонущий корабль. Гоги закрыл лицо рукой, друзья опустили головы и вздрагивали. Я стоял один, как айсберг, о который только что разбился санитарно-эпидемиологический Титаник сагареджойского района. Тут Заза поднял стакан и сказал вдогонку своему руководству:

– Я не закончил свой тост: и всего ЦК КПСС! С их Политбюро.

Он сел на стул и тут же заснул.

Заза опередил время – и был уволен с высокого поста в тот же день. В те годы в Кахетии еще никто публично не вступал в столь близкие отношения с Центральным Комитетом Коммунистической партии.

– Чересчур близкими, – сказал бы Мишико.

Доживи Заза до наших дней, сколько у него было бы интимной работы с руководством России и Грузии. Но он бы справился.

Через месяц я снова оказался в Тбилиси. Мы с Мишей сидели у Гоги, когда дверь отворилась и на пороге появился стройный и бодрый Заза Захарьевич.

– Вот, – сказал Гоги, – посмотри на нового начальника санэпидслужбы в Кварели.

– Я пришел пригласить вас туда на «пурмарели». Будут все наши. Надо отпраздновать назначение.

– Как они решились после Сагареджо?

– А… перспективу видят. Им нужен влиятельный человек.

– Чересчур влиятельный! – засмеялся Миша.

И Заза засмеялся. В этот момент я его снял. (Что я написал? Кто мог снять Зазу с его связями? Сфотографировал, конечно.)

Лжелезнодорожник

Заявка в Книгу рекордов Гиннесса

Мы отмщены, читатель!

Сколько раз железная дорога, ведомая испытанным в борьбе с пассажирами Министерством путей сообщения или как оно теперь (РЖД), оставляла нас одураченными. То мы встречали не пришедшие к назначенному не нами сроку срочные поезда, то, преодолев всевозможные «билетов нет» и сев с боем в отходящий состав, ехали в полупустом вагоне, то, наоборот, заказав за полтора месяца место, заставали на нем совершенно другого человека с таким же законно выправленным, а не поддельным билетом, то принимали влажное белье за свежее, хотя оно было выдернуто из-под предпутешествовавшего пассажира, а затем сбрызнуто и спрессовано для нашего оглупления, то корчились на изуверских стульчиках, установленных в залах ожидания (чтоб не спали) вместо старых добрых лавок, на которых старики и дети коротали ночи в ожидании, как милостыни, билета в необходимое им место обширной нашей родины, то будили нас за два часа до прибытия с целью узнать, не украли ли мы часом простыню со штампиком, то испытывали нашу верность стальным магистралям вагонной духотой или, наоборот, морозными сквозняками, то…

Да ну… дополните сами.

Но мы не злопамятны, простили бы всё (тем более что выбора у нас нет), всё, кроме комплекса вины перед РЖД, выработанного у нас с детства, с того самого момента, когда впервые в спину или в лицо мы услышали: «Куда вас всех носит, сидели бы дома». Действительно, думаем мы, и испытываем неловкость оттого, что отвлекаем железнодорожников от дел, которые, как нам часто дают понять, поважнее, чем своевременная перевозка людей или грузов из одного места в другое. Наверное, главное для них – свято содержать подвижной состав в умопомрачительном порядке и планировать грузопассажирские перевозки, рационально используя вагоны, предполагаем мы и затихаем.

«Спасибо, что хоть как-то везут», – думаем, глядя на уплывающий за окном перрон и не подозревая, что мысль эта – не наша собственность, а крупнейшее психологическое завоевание перевозчика.

И вот мы отмщены. Не отмщены даже, а так, уравнялись, что ли. До этого жуткого случая на транспорте только пассажиры чувствовали себя в дураках, а теперь мы с железнодорожниками – одна компания.

Итак, к самому случаю. Казалось бы, чем еще нас может удивить железная дорога? А вот извольте – угнали вагон. Ну и что, зевнет читатель, поезда пропадали с хлопком, углем, нефтью, а тут – вагон. Но вагон-то купированный, граждане пассажиры, новый вполне вагон – построенный в Германии. И накрутил этот вагон в свободном от расписаний полете на свою колесную тележку не двадцать-тридцать верст из одного губернского города в другой (что, впрочем, тоже было бы ярким мазком в общей картине дорожных порядков), а… спокойно, читатель, – 24 159 километров. Окинем мысленным взором земной шар и представим себе путь длиной более половины экватора, который совершенно беспрепятственно преодолел в пассажирском вагоне наш рекордсмен, не сомневаюсь, мира по бесплатному проезду в личном железнодорожном транспорте.

Кто же он, сей любитель, обыгравший хваленых профессионалов?

«Не красавец, но и не дурной наружности, не слишком толст, не слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар», коль ему минуло лишь двадцать два года, «однако ж и не так, чтобы слишком молод», поскольку за плечами две легкие судимости; не скажешь, что вовсе не образован, затем что «из пользовать» пишет в двух словах да еще на свой манер, однако и чрезвычайную грамотность не поставишь ему в упрек, хотя имя «Игорь» наколото на руке по всем правилам орфографии.

Словом, ни то ни сё…

Прочтет это описание почтенный генерал тяги и стукнет от злости ногами об пол: «Сосульку, тряпку принял за важного человека! Вот он по всей дороге заливает колокольчиком! Разнесет по всему свету историю. Мало того, что пойдешь в посмешище – найдется щелкопер, бумагомарака, в комедию тебя вставит. Вот что обидно! Чина, звания не пощадит, и будут все скалить зубы и бить в ладоши…» Ну что было в этом вертопрахе похожего на проводника? Ничего не было! Вот просто ни на полмизинца не было похожего, и вдруг все: «Проводник! Проводник!» Ну кто первый выпустил, что он проводник? Отвечайте!

Отвечаем.

В середине февраля в парке отстоя станции Ленинград-Московский появился молодой человек с чемоданчиком в руке. Накануне он прибыл из города Кировограда, где, получив зарплату за целый месяц токарного труда, решил навестить друга в городе на Неве. Город этот в целом произвел на молодого человека приятное впечатление, правда, было оно неполным, потому что из-за отсутствия средств он не попал ни в Эрмитаж, ни в Мариинский театр на «Жизель», но рассчитывал, накопив денег законным путем, посетить достойные места уже в Кировограде. С этой целью молодой человек и прибыл в депо, чтобы найти знакомого проводника, который бы взял на себя благородную миссию безвозмездно доставить нашего героя к покинутому им рабочему месту.

Мороз, как пишут в художественных произведениях, крепчал. Не найдя знакомца, он увидел на восьмом пути пустой вагон, на борту которого красовался шифр Октябрьской дороги 002 и номер 14874. Шифр напомнил ему номер телефона милиции, но он преодолел суеверие и поднялся по лесенке.

Вагон был не топлен, и чувство глубокой ответственности за государственную собственность заставило молодого человека поискать угля и разжечь печку, не то вода в трубах замерзнет и разорвет отопительную систему. Протопив вагон, он обнаружил, что воды в системе маловато, и отправился к дежурной, чтобы поставили вагон под заправку. Дежурная ему объяснила, что заправлять некому и поэтому пусть, если сумеет, сам заправит. Заправив вагон водой, наш герой уснул, а проснулся в новом парке, куда перетащили за ночь его пристанище, чтобы направить в ремонт. Прожив день в вагоне, молодой человек как-то привык к новому месту и, решив, а не поехать ли мне на нем если не в Кировоград, то хоть до Москвы, отправился на Октябрьский ремонтный завод, чтобы взять зеленой краски и замазать неприглянувшийся шифр «002» и на его место, вырезав из белой бумаги, наклеить нечто не вызывающее неприятные ассоциации – ну, например, «094», что моментально меняло принадлежность вагона. Теперь это уже был не родной ленинградский, требующий ремонта на месте вагон, а пришлый, мешающий всем чужак, приписанный к забайкальской дороге.

Большой знаток путейских душ, наш герой сам мечтал стать проводником, но долгое время натыкался на отказы, поскольку его судимость пугала железнодорожных начальников. А жаль, быть может, стал бы первым, кто пришел в проводники по велению души. Страсть, кою испытывал он к этой бродячей профессии, побудила его изучить не только устройство вагонов, способы их эксплуатации, названия и шифры дорог, местоположение монтажных заводов, технологию отстоя и формирования поездов, расписания пути следования, но и психологию подданных этого обширного государства в государстве.

Наскоро пришив к пиджаку пару железнодорожных эмблем, молодой человек пришел в цех формирования и отрекомендовался проводником вагона 094/14274 из Читы, неизвестно как попавшего через Свердловск почтово-багажным поездом (он знал, что одиночные вагоны ходят с этими поездами) в Ленинград.

– А куда вагон – в ремонт? – спросила его дежурная.

– В ремонт, – подтвердил молодой человек и, посмотрев на дверь, за которой гулял промозглый февральский ветер, добавил: – В Тбилиси. Цепляй к 945-му. Черт-те какие порядки на дороге. Чем только думают. Загнали вагон в Питер, а деньги кончаются.

Насчет денег он сказал чистую правду.

– Вот прям сразу тебя и цепляй. Успеем выработать – сегодня поедешь. Нет – завтра.

Нет, зря, зря грешил наш герой на порядки в путейском деле. Не успел он выйти за порог, как вагон был включен в поездную схему и маневровый тепловоз потащил его к техническому осмотру.

«В дорогу! В дорогу! Прочь, набежавшая на чело морщина и строгий сумрак лица! Разом и вдруг окунемся в жизнь со всей ее беззвучной трескотней и бубенчиками…»

Нет, рано окунаться, не будем спешить, потому как экипаж нашего героя волей осмотрщиков вагонов был внезапно задержан на станции.

«Вишь ты, – сказал один другому, – вон какое колесо! Что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?» – «Доедет», – отвечал другой. «А в Казань-то, я думаю, не доедет?» – «В Казань не доедет», – отвечал другой.

– А отчего ж именно не доедет? – спросил наш герой.

– А нет отметки ревизии букс.

– А была бы отметка – доехало бы до Казани? – настаивал наш герой.

– Пожалуй, и до Казани.

Следующим днем написав на борту ревизскую сказку о недавнем осмотре букс, молодой человек представил вагон техническому контролю.

– Что думаете, доедет теперь колесо?..

– Теперь-то? А куда оно денется…

И сменный мастер, выслушав историю о беспорядках и ремонте, которую мы уже слышали, включил вагон с наклеенным шифром забайкальской дороги в схему поезда № 945.

18 февраля в 2 часа 10 минут со станции Ленинград отошел почтово-багажный поезд. В его составе шел новый купированный вагон, на ступеньке которого стоял наш герой в купленной к случаю фуражке железнодорожника и с желтым флажком, свидетельствующим, что у него все в порядке.

Не будем гадать, о чем думал нечаянный путешественник, сидя в теплом вагоне и разглядывая в сумеречной мгле проплывающие мимо заснеженные деревеньки, леса, утопающие в белом тумане, и бескрайние поля, по которым проложено множество железнодорожных путей…

Самое время нам лирически отступить от сюжета и познакомиться с хозяином экипажа. Жизнь его едва ли может стать примером подрастающему поколению, поскольку, ежели из двадцати двух лет вычесть четыре года, которые он провел в лагерях (отнюдь не пионерских), да еще прибавить к ним восемь лет детского дома, которые тоже не назовешь счастливою юностью, и все это вычесть, то получится, что жил он маловато. Дома у нашего героя не было вовсе, ибо, закончив восьмилетнее образование, он по дороге в СПТУ стащил из автобуса магнитофон, а выйдя на свободу, пытался попасть в проводники, но не был принят и долго практиковался в различных переездах, пока за бродяжничество вновь не угодил в известные места… Работать токарем он бы, верно, и мог, будь установлен станок в каком-нибудь движущемся вагоне… А теперь он отчасти осуществил свою мечту – топил вагон, смотрел в окно, беседовал с проводниками почтово-багажных вагонов и изредка пускал в вагон тетечек, которые, проезжая короткое расстояние, оставляли ему деньги на еду. Но не злоупотреблял промыслом, который лишал бы его главного удовольствия ехать по стране в собственной «резиденции».

Тем временем в Ленинграде, хоть и не сразу, хватились пропажи и стали рассылать телеграммы по разным дорогам: дескать, есть подозрение, что нет вагона; одна прошелестела по проводам 2300 км, достигла станции Кавказская в городе Кропоткин, и вагон в соответствии с подозрением был отцеплен.

– Ну-с, – сказал инспектор линейного отдела ОБХСС, войдя в вагон вместе с заместителем начальника станции, – нет ли левых пассажиров и грузов? – И выяснив, что нет, сообщил, что есть подозрения, что вагон угнан.

– А доказательства есть? – спросил молодой человек, вспомнив приписанные буквы фальшивого шифра.

– Доказательств нет, но будут, и мы вас задержим, это уж как пить дать, будь у вас хоть какие документы на вагон.

– Чего нет, того нет, – сказал полупроводник. – Разве вот паспорт… Да вы уж, пожалуй, теперь и задерживайте, только будете топить сами, а то вагон замерзнет, а отвечать мне (тут он как в воду смотрел), или вы сами станете отвечать?

Инспектор пообещал подумать, отвечать ли ему, и ушел, по-видимому, разрабатывать версию поимки преступника, а молодой человек, потерпев два дня и решив, что ничего хорошего не дождется, отправился к дежурной по станции, где, пообещав к 8 Марта заграничной колбасы сервелат, попросил ее стребовать приказ по дороге на отправку вагона в Москву, раз уж не получилось в Тбилиси. Однако до Москвы он не доехал, поскольку в Харькове, обнаружив вагон забайкальской приписки, справедливо решили, что нечего ему без документов болтаться по Московской окружной, а лучше с поездом Харьков – Хабаровск ехать прямо в Забайкалье.

Что же, подумал молодой человек, в Москве я еще побываю, а священное море посмотреть когда еще придется, однако, прибыв в Улан-Удэ, затосковал, видимо, по художественным ценностям, украшающим, как он слышал, столичный ресторан «Арагви», и попросил дежурную по парку направить вагон в Москву, поскольку он по ошибке попал в столицу Бурятии.

Отцепить не прицепить – пожалуйста, и скоро путешественник уже бродил по коридорам местного отделения железной дороги в поисках дежурного, которому, видимо, приходилось и раньше встречать заблудшие вагоны и отправлять, куда попросят…

Москва встретила молодого человека весенней капелью. Уже почти месяц он путешествовал по стране и, как говорится, вошел во вкус. Он обжился и успокоился насчет собственной поимки, поскольку сообразил, что в милицию работники железной дороги не обращались, опасаясь, наверное, щелкоперов и бумагомарак. К тому же в Улан-Удэ он заменил бумажный шифр 094 на вполне респектабельно выполненный краской 096, что свидетельствовало о принадлежности вагона дальневосточной дороге, а раз так, то и предполагало доставку вагона в те неблизкие, но прекрасные края.

Но Москва – это вам не Кропоткин, не Харьков и даже не Улан-Удэ. Тут не решишь вопрос без самого министерства. Шутка ли, через всю страну – в Уссурийск. Решением дежурной по станции Москва-Ярославская тут не двинешься. Экий все-таки бюрократизм. И пришлось нашему герою звонить в МПС оперативному работнику Главного управления движения, а тому перезванивать на станцию да распекать подчиненную, что держит вагон, которому бы сейчас весело бежать в сторону Владивостока.

Иной раз с пустяковым делом ткнешься в какую ни на есть инстанцию – и погрязнешь в бумагах, справках, доказательствах своей правоты и не добьешься ничего, кроме тщательных объяснений, отчего все, что ты ни просишь, ничего сделать невозможно.

Не оттого ли, что просьбы твои несут обременение столоначальников в случае, если хоть отчасти их выполнить. А проси ты, читатель, того, что избавляет их от лишних забот и хлопот, и тогда исполнятся твои радения. А ведь действительно: избавился и забыл. Забыл, а вагон уже прибыл во Владивосток и смотрит окнами на Амурский залив. Ну уж теперь куда дальше ехать? Пути кончаются.

«Конечно, можно отчасти извинить господ чиновников действительно затруднительным их положением. Утопающий, говорят, хватается и за маленькую щепку, и у него нет в это время рассудка подумать, что на щепке верхом может прокатиться муха, а в нем ведь чуть не четыре пуда, если даже не целых пять…»

Конец путешествию, однако, наступил не в результате неустанных поисков и слежки. Опыт прошлых операций лжелезнодорожника дает возможность предположить, что, не погуляй он «как человек» во владивостокском ресторане «Арагви» и не притупи осторожность, он переменил бы шифр не в парке «Первая речка», а где-нибудь на перегоне – и ищи его… А так вчера видели дальневосточный знак отличия на борту, а сегодня – Московской железной дороги…

Не пришлось молодому человеку вернуться с вагоном в Ленинград и поставить его на место. В Ленинград и прочие места отправились работники линейного отделения милиции станции Владивосток. И, подробно поработав, составили три тома дела с шестью десятками действующих лиц.

Это увлекательное чтиво захватило Фрунзенский районный суд города Владивостока, на котором перед собравшимися выступил и наш герой, который сообщил заинтересованным лицам, что его путешествие есть бескорыстная (корысти в его действиях справедливо никто и не усмотрел) попытка продемонстрировать отсутствие в некоторых подразделениях МПС должного порядка…

Этот жуткий случай на транспорте заронил, знаете ли, некоторые подозрения в том, что к неписаному закону железных дорог, где, что ни спроси, ничего нельзя, полагается разъяснение: зато все можно. И от этого подозрения могучая система российских порядков чем-то напоминает действующую модель паровоза в натуральную величину. Совершенно похожую на настоящий паровоз. Не отличишь, пока не захочешь поехать…

Р.S. Герой наш, несмотря на рекордный заезд, достойный Книги Гиннесса, увы, был осужден на год исправительных работ и вышел на свободу 1 апреля, в день рождения Н.В.Гоголя, с творчеством которого Саенко Игорь Владимирович, двадцати двух лет от роду, познакомился в местах не столь отдаленных и оценил высоко.

Памятник Черному квадрату

Двадцать лет назад, когда земля была неухоженна, двор запущен, а дом выглядел облезлым и ветхим, строители, ремонтировавшие соседнее здание, поставили у угла бывшей конюшни чаезаводчиков Боткиных, ставшей, по счастью, моей мастерской, ржавую железную емкость в виде куба размером приблизительно метр на метр. Он был на треть заполнен какой-то агрессивной химической дрянью – то ли герметиком, то ли замазкой. И забыт.

Сдвинуть его с места не представлялось возможным. Очень уж тяжел. И тогда я открыл крышку и набил свободное от химии место всякими материальными ошметками времени, что выносили на помойку. (Ах, какие были помойки в то время! Мой друг Иван Андреевич Духин нашел там этюд Коровина, заклеенный «Тремя богатырями» из «Огонька», венские стулья «Тонетъ», печные дверцы каслинского литья… Да я сам подобрал у мусорного бака электропроигрыватель «Супрафон» на 78 оборотов, который отреставрировал с помощью умеющего все Сергея Зыкова.) Утрамбовав находки, досыпал песком куб до верха.

Архитектор Александр Великанов изобразил на оргалите копию произведения Казимира Севериновича. Куб выкрасили в черный цвет, я заказал бронзовую табличку, и 2 февраля 1996 года с участием РЕН-TV и при попустительстве основателя телеканала Ирены Лесневской, пригласившей съемочную группу, мои друзья собрались на торжественное открытие.

Духовой оркестр играл, прожектора светили, камеры крутились, мороз (–17°) обеспечивал зимний холод.

К микрофону поочередно выходили дорогие гости, друзья и близкие черного кубометра. Перечислю по памяти: знаток Малевича искусствовед Андрей Сарабьянов, писатель и журналист Ярослав Голованов, артист, режиссер и писатель Сергей Юрский, писатель Владимир Орлов, режиссер Георгий Данелия, актер Валентин Гафт, телеведущий Владимир Молчанов, художница Татьяна Назаренко. Актриса Ольга Остроумова просто-таки спела на этом холоде.

Речи были серьезные и веселые, и телевизионная программа, в которой комментатором был писатель Андрей Битов, отсутствовавший в день праздника в Москве, тоже была серьезной и веселой.

Она получила высокую оценку от драматурга Виктора Розова, который выделил ее из общей массы телевизионных шедевров: «Не пойму, что это за бред?»

Ага, точно бред. Радостный и никому не обидный.

А речи были такого уровня эрудиции и юмора, что можно было бы их издать с эпиграфом из Розова. Разве только после «за» вставить слово «блистательный» со сноской «Ред.».

Шли годы, и агрессивная среда разъела памятник культурному слою. Он стал разваливаться на глазах. Был объявлен тендер на утилизацию недавно славной городской шутки. И, происходи это в наше время, его, возможно, выиграли бы Ротенберг или Тимченко, но тогда все было строго по правилам. Василий Иванович Цыганков, рискуя репутацией честного человека, всего за две бутылки водки погрузил краном и вывез на свалку бывший технологический куб, недолгое время бывший властелином нескольких умов.

А в мире образовалась пустота объемом в кубометр, и это было чувствительно.

Идея настоящего памятника Черному квадрату возникла на пустом месте. Единственное пустое место на земле – это не занятый ничем воздух. Такое место я увидел над крохотным садиком у моей мастерской, расположившейся на Чистых прудах (а хоть и на Покровке – двор проходной).

Над этим садиком с зеленой травой, казачьим можжевельником, папоротником «страусиное перо», тремя яблонями, одна из которых, розовая, посажена в память о Духине, я и предполагал поместить памятник самой загадочной картине двадцатого, а теперь и двадцать первого века.

Мне казалось, что он должен парить (висеть) в воздухе неба. Тогда я не читал статью моего друга Андрея Сарабьянова об идее Казимира Севериновича сделать из суприматических фигур пространственную композицию и запустить ее в космос. Жизнь под летящим, парящим, висящим черным кубом, казалось, давала повод для размышлений. В конечном результате концепция памятника оказалась не лишенной оптимизма.

Сначала сам куб предполагалось вывесить на кевларовых нитях. Практически невидимых. Великий сценограф и мой друг Давид Боровский посоветовал всю конструкцию подвески сделать зримым элементом объекта. Открытый ход. Да и безопасный.

Сам куб я нарисовал, как умел, а архитектор Олег Алехин, который помогал делать мою выставку в метро (авторство которой я с благодарностью припишу начальнику подземки Дмитрию Гаеву), на компьютере изобразил по рисунку модель.

Собственно, это был не один куб, а два. Внешний скелет – белый, образ полей. Внутри – сплошной матовый черный. Соотношение двух кубов в точности соответствовало параметрам Черного квадрата. Это мы просчитали с Сарабьяновым.

Поиски тех, кто мог соорудить конструкцию, способную выдержать снег, мороз, жару, ветер, дождь и при этом сохранял изящество куба в кубе, привели к Василию Евсееву, возглавлявшему небольшую фирму, создававшую оригинальное оборудование из современных материалов.

Повезло.

Осенью, договорившись с владельцами, я вбил в соседние дома мощные крючья – за них предполагалось цеплять тросы, на которых повиснет памятник, – и начал готовить оснастку.

Купив четырехмиллиметровые тросы из нержавейки и нержавеющий крепеж – зажимы, карабины, талрепы, коуши (какие слова! морские!), я принялся собирать подвеску. В это время приехал в Москву мой близкий друг – блестящий, мирового класса детский хирург Владимир Алекси-Месхишвили – и с тщательностью и красотой стал помогать мне закручивать гайки. Профессор!

Осталось немногое – подвесить куб в том месте, которое я определил.

11 мая во двор въехал Николай Медведев на своей автомашине с вышкой. Я залез в люльку, и он поднял меня на высоту, чтобы зацепить тросы и проверить их прочность. Мастер чистоты Гриша Хачатурян влез на крышу Конюшни регулировать длину тросов. К моменту подвески пришел и Вася Евсеев – проконтролировать, всё ли в порядке.

Операция заняла часов пять, но мы сделали то, что хотели.

Когда все помощники разошлись, я изготовил и закрепил нижние стропы.

Получился кубический воздушный шар, к которому привязана Земля. И мы вместе с ней.

Приехавший с инспекцией Сарабьянов посмотрел на черный кубометр, парящий среди цветущих яблонь, и сказал:

– Северинович был бы доволен.

Миша в Бодбисхеви

Миша Чавчавадзе – одно из дорогих моих жизненных обретений. И, может быть, самая несправедливая потеря. Он – лучший человек. Это не из табели о рангах достоинства, это порода такая – лучший человек. Их мало, они редкость, и их исключительная ценность никак ими не осознается. Они чистое самородное золото, не омраченное и не опошленное сравнением. То есть ценой. И ничего эти удавшиеся природе люди не предпринимают, чтобы оказать влияние на окружающий мир. Просто живут. Не богато, но завораживающе ясно. Красиво. В каждый Момент.

– Робик! – спрашиваю я знаменитого театрального режиссера Роберта Стуруа. – Почему с Мишей, замечательным художником, сценографом и добрейшим человеком, так коротко работали многие хорошие постановщики?

– Не выдерживали, – говорит Стуруа. – Миша в жизни не попрекнул никого. Он нежен и терпим. Он мудрец и философ с чудесным юмором. Работай с ним! А ощущение, что ты общаешься с собственной совестью. Сложно бывает.

Ах, Мишико, зачем ты так рано упростил нашу жизнь?

…Вот резкий снимок – я, пока трезвый (что за манера врать без принуждения?), сделал его сам в родной Мишиной Кахетии, не так уж и далеко от Цинандали, родового имения его предков князей Чавчавадзе, на знаменитом Бодбисхевском базаре. Там торгуют окрестные крестьяне зеленью, осликами, живыми индюшками и поросятами, телячьими ножками и рубцом для хаши, мацони, сухими и свежими фруктами, домашним вином, «маминым хлебом» («дедас пури»), глиняной посудой, крепкой и простой мебелью, хомутами, чурчхелой, стеклами для керосиновых ламп (из которых в доброе застолье не грех и выпить) – всем для жилища и двора, et cetera, et cetera…

Мы купили не всё.

Пару лет назад Миша срочно заказал у местного шляпника для спектакля в Театре имени Руставели дюжину кахетинских шапочек и теперь полагал, что даже с учетом местной основательности и неторопливости заказ выполнен. Он не ошибся. А шляпник не спросил, почему, если так скоро нужны были шапки, заказчик два года за ними не приезжал, потому что знал, что Миша тоже кахетинец. Они обнялись, и мастер, протянув тончайшего фетра черные шапочки, перекрещенные шелковым шнуром, сказал:

– Так возьми!

– Нет! – сказал Мишико.

Этот довольно азартный и затянувшийся для кахетинцев спор выиграл Чавчавадзе и, расплатившись, пригласил шляпника на хлеб-соль, который намеревался накрыть на пустом прилавке, напротив рыбных рядов, где одинокие продавцы (кто летом в Кахетии будет покупать эту рыбу?) зазвали нас выпить по-соседски. В глиняных плошках неожиданно оказалась чача. Отказываться было неловко. Это была четвертая чача в то утро, хотя Миша рекомендовал мне в базарный день больше трех не пить.

Вчера Гоги Харабадзе – наш друг и лидер, знаменитый актер, с которым мы объездили всю Грузию (и прожили теперь больше половины жизни), сказал, что мы приглашены выпить вина в деревню Вакири Кахой Сулханишвили, шофером Тани Чантурия – собственного корреспондента той, настоящей «Комсомолки».

– А завтра днем мы должны вернуться из Кахетии. У меня вечером репетиция.

– Гоги! Только сегодня я не буду пить, с похмелья не могу, – решительно сказал Миша. – И давай заедем в Бодбисхеви. У меня там дело на базаре.

– Поехали!

В чудесном городе-крепости Сигнахи мы купили свинину у мясника, который разложил мясо на газете с карикатурой на НАТО, и по крутому серпантину спустились в Вакири, где, в серых брюках и белой майке, нас уже ждал Каха. Светило солнце, цвел миндаль, дядя нашего друга сидел на скамеечке и колол «греческие» орехи, доставая их из большого крапивного мешка. В марани с вкопанными в земляной пол огромными глиняными кувшинами, заполненными белым и «черным» (красным) домашним вином, прикрытыми крышками из обожженной глины, Каха нарубил сухой лозы из старого ркацители и зажег ее в очаге. Пока на тлеющих виноградных углях доходила антинатовская свинина, он в мятый алюминиевый таз начистил гранатовых зерен, нарезал сладкого репчатого лука и, сняв с шампуров шашлык, вкуснее которого я не ел, перемешал деревянной ложкой. Мы витийствовали, хвалили жизнь и землю, произносили тосты, ели мясо, пили вино, дядя на дворе мерно колол орехи, а Миша даже не пригубил.

– Завтра, – сказал он, радостно улыбаясь, – я уже смогу выпивать.

Проснулись мы в каком-то пансионате в Сигнахи от холода. В углу стояли Мишины кожаные замороженные штаны, которые он сам сострочил.

– Неудобно получилось, – сказал Гоги. – Похоже, мы уехали не попрощавшись.

– Слушай, Гоги, и ты, Юра! – сказал Миша. – Каха проводил нас по этой дороге и разместил в пансионате.

– Как же он доехал по этому жуткому серпантину после четырех литров вина? Собирайтесь!

Возле дома дядя колол орехи. Хозяин стоял у виноградника в чистой белой майке:

– Куда вы девались вчера? – искренне удивился он.

Миша засмеялся и сказал мне:

– Сегодня больше трех стаканчиков чачи не пей.

И вот я выпил четвертый…

К прилавку, накрытому Чавчавадзе (пятилитровая бутыль вина, кувшин чачи, сыр, зелень, хлеб, мацони), я пришел, держа под мышкой купленную в птичьих рядах живую индейку Клариссу, которая потом долго прожила в Тбилиси у Гоги на балконе. Миша надел на меня кахетинскую шапку, заказанную для его спектакля. В таких же шапках у «стола» стояли Каха, Таня Чантурия, какой-то средних лет кахетинец, мама которого не велела ему больше с нами выпивать, и шляпник (этот в своей). Миша говорил замечательные тосты.

– А где Гоги? – спросил я.

– Он пошел покупать ножки на хаши.

– Пойду покажу ему Клариссу. Он обрадуется.

– Очень обрадуется, – засмеялся Миша.

Гоги был красив в своей матадорской кожаной куртке и строг. Поместив Клариссу в багажник «жигулей», он сказал:

– Пора ехать. Пошли за Мишей.

Но Миши не было. Нигде. Мы обошли пустеющий базар.

– Я без Миши не поеду!

– Садись в машину!

Верстах в двух от базара по дороге в Тбилиси, до которого оставалось примерно 130 км, Гоги притормозил.

– Мишико!

Миша остановился, заглянул в машину и, сев на переднее сиденье, задремал.

– Он, когда выпьет, всегда идет домой, – сказал Гоги. – После премьеры Мишиного спектакля в немецком Саарбрюккене Чавчавадзе исчез с банкета, и наш друг поэт Мартин Бухорн тут же в тревоге позвонил мне в Тбилиси, что не может его найти. Я сказал Мартину, чтоб он взял карту и проложил кратчайший путь до Грузии. Он нашел Мишико, спокойно и деловито, уже по Франции, идущим домой. Хотя где его дом? После того, помнишь, как разрушили квартиру его любимой тети Тали, он все время где-то снимает.

– Вся Грузия, вся Россия, весь мир его дом, – сказал я с хмельным пафосом. – Там, где друзья, которых он любит.

Гоги посмотрел мимо меня на улыбающегося во сне Мишико:

– Его дом – небо.

Вперед к будующему

Ученый труд

АННА АНДРЕЕВНА: Так вы и политикой занимаетесь? Как, должно быть, приятно руководителю! Вы, верно, и достигли многого?

ХЛЕСТАКОВ: Да, достигли. Наших, впрочем, много есть достижений: свобода, равенство, братство. Уж и всего даже не помню. И всё случаем: не хотел освобождать крестьян, но товарищи говорят: «Пожалуйста, брат, ну сделай с ними что-нибудь». Думаю себе: «Пожалуй, извольте братцы!» И тут же в один вечер, кажется, всех от земли освободил, всех изумил. У меня легкость в мыслях необыкновенная: гражданская война, голод в Поволжье, борьба с вредителями, от каждого по способности – каждому по труду, – всё это мы наделали, всё от имени подданных.

АННА АНДРЕЕВНА: Скажите, так это вы были подданные?

ХЛЕСТАКОВ: Как же, мы им всё поправляли.

АННА АНДРЕЕВНА: Так, верно, и национал-социализм ваше сочинение? Я только сейчас догадалась.

МАРЬЯ АНТОНОВНА: Ах, маменька, ведь известно, что это господина Гитлера сочинение.

АННА АНДРЕЕВНА: Ну вот, я и знала, что даже здесь будешь спорить.

ХЛЕСТАКОВ: Ах да, это правда: этот точно Гитлера; а есть другой социализм, так тот уж наш.

АННА АНДРЕЕВНА: Ну, это, верно, я при вашем жила. Как хорошо придумано…

Как бы из Гоголя. «Ревизор».

Действие третье,

явление VI

Введение

Прощай, мой читатель!

Сейчас ты узнаешь такое, что, может, тебе больше и не захочется подать мне руки. Посмотришь ты вослед и скажешь: тьфу, приятель, на тебя. И слава богу, что раздружились мы и что не надо более, натыкаясь на какую-ни-то незамысловатую мыслишку, с замиранием любящего сердца думать: хоть бы не он был подписан под тем газетным листом, что вянет еще в типографском прессе; хоть бы он помолчал в этом крике: то-то мы были бы ему благодарны за тишину.

Словом, те немногие любимые читатели, что помнят меня: прощайте, наверное, поскольку и я хочу встрять и поведать о том, чему и сам был бы до крайности удивлен, прочтя подобное в пристойном издании. Я хочу доказать вам, что социалистический выбор в том виде, в котором он водился в нашем государстве семь десятилетий, и нынешнее опровержение (или продолжение его?) действительно реальный шаг к будущему прекрасному обществу. И еще: за всю историю цивилизации не было, пожалуй, людей, которые так продвинули бы не только себя (как часть), но и самоё ЧЕЛОВЕКА – к новой ступени совершенства, как это сделали и все еще продолжают делать идеологи и практики коммунизма, равно как и состязатели его, вскормленные им и выросшие на нем, а теперь, поди, прозревшие.

Сказал – и переведу дух. А ведь не иронизирую. Я действительно так думаю, и извинительный тон первых строк – от некоторой неловкости положения. Не будучи никогда членом КПСС и избавленный потому от необходимости объяснять успешные результаты осуществления социалистических и ком. – демократических идей в отечестве личными особенностями руководителей партии (тогда) и государства (теперь), я попытался свободно и, разумеется, научно определить влияние режима, который еще долго (увы!) будет нас дожевывать, на процессы изменения человека к лучшему в этом ученом, как я полагаю, труде.

«Ни больше ни меньше», – заметят наиболее терпимые из независимых критиков.

Точно так! Извините.

А теперь вы можете отложить сей труд и далее не читать – время у нас не деньги, оно действительно что-то стоит, но если вам любопытны мои доказательства – извольте:

Основная часть

I

«Нет ничего совершеннее человеческого организма. Прекрасны скелет, мышцы, нервная и кровеносная системы; железы внутренней секреции продуктивны, а органы чувств несут достаточно информации, чтобы головной мозг мог хоть иногда принять решение, способное сохранить уникальную биологическую конструкцию. Хвала и вложенному в нас разуму! Как хорошо, однако, что он сам не принимает участия в своем создании. Природа, на счастье, слишком мудра, чтобы полностью довериться тому, что она сотворила. Это оставляет надежду».

Слова известного философа, поэта и воздухоплавателя Винсента Шеремета я мог бы поставить к этой научной работе эпиграфом, если бы его не было.

Итак, нет ничего разумнее человеческого организма. В нем масса загадочных для их обладателя частей и механизмов. Человек будет познан последним во вселенной, то есть не познан никогда. Однако кое-что ему о себе известно. Ну, например, для того, чтобы организм существовал, информация от одних его органов к другим должна доходить в неискаженном виде. Хоть бы она была и неприятная. То, что мы по темноте своей полагаем неудобством, на самом деле есть благо. Боль, жажда, голод – это всего лишь знаки нашего тела нашему же мозгу. Дружочек! Ну предприми ты чего-нибудь: перевяжи рану, попей воды или погрызи сухарик от прошлогоднего кулича. Организм отзовется и, сам сигналя своим частям, снабдит их секретом из желез, займется перестальтикой и всем остальным.

Обслуживает нашу жизнь вегетативная нервная система, без участия нашего необязательного сознания. Обзовем ее первой сигнальной системой и сохраним ее образ и номер в своей памяти, а сами отдохнем от науки, ненадолго предоставив место отступлению, до некоторой степени лирическому.

История патологоанатома Талалаева (не вся). Прошу простить: только было мы настроились поразмышлять о высоком, как бац! Перестраивайся на новый лад. Что ж тут поделаешь, если память человека «не струганое бревно, но дерево, пусть и поваленное, но не лишенное ни сучьев, ни ветвей», как говаривал большой любитель русской жизни В.Т.Цыганков. Так вот, ведя условною рукою по условному же стволу древа моей жизни (которую автор никогда не отделял от научных изысканий), вдруг нащупываю я ветку, на которой, словно на картинке дарвиниста, сидит лично Талалаев Александр Гаврилович и, ухмыляясь, говорит:

– Эфемерность ваших предсказаний будущего здоровья (или хворей) особи и общества для меня очевидна. Эти предсказания ничто в сравнении с точностью моих постлетальных диагнозов.

Могу ли я оторвать руку от сей ветви, чтобы без сожаления продолжить свои ученые изыскания? Нет, не могу! Жаль терять компанию, да и вы не будете в прогаре от знакомства с человеком, чье имя, хотя бы и хорошо знакомое специалистам, до поры не известно широким слоям читающей публики. А ведь сей ученый гражданин пусть не надолго, но встал (фигурально говоря, а по существу лег) на один уровень с величайшими людьми нашей истории. И, будь порасторопней творцы социальной мифологии, не надо было бы выносить тела́ отработавших свое материалистических (в соответствии с их уже учением) призраков, а достало бы позвать гранитчика и сделать на Мавзолее новую наколку: «Ленин – Сталин – Талалаев».

II

Итак, организм действует исключительно благодаря реальной информации, которой обмениваются его составляющие. Они объединены формой, которую мы воспринимаем законченным целым. Это целое – человек, венец, как мы самонадеянно полагаем, творения. Физическая граница – кожа. Она охраняет суверенитет особи в природе. Однако сама особь состоит из многого количества органов, имеющих свои границы, а органы – из неисчислимых суверенных клеток со своими границами-оболочками. И те из чего-то состоят!

В природе ничего не бывает просто так. Все имеет закономерность и цикличность. Эволюция – единственная приемлемая для нас форма перехода из одного состояния в другое. Две великие революции в природе ничего хорошего не принесли. Ледниковый период и всемирный потоп похоронили массу видов и изменили природу к худшему. Счастье, что они захватили лишь часть мира. То же самое можно сказать и о Великой Октябрьской революции. Замечу apropos, что все эти катастрофы имели место на территории бывшего СССР и прилегающих районов. Ничего себе ареал у нашего обитания!

Однако мы отвлеклись: значит, в природе все имеет закономерность. И если наш организм состоит из различных частей, то можно предположить, что и мы часть какого-то организма. Суверенная, разумеется, часть.

– А! – закричали оппоненты. – Но мы – законченный вид. Печень, к примеру, не может существовать отдельно…

Минуточку, ну, во-первых, я бы не спешил ставить на нас крест. Не такие уж мы законченные. А во-вторых, не надо лишнего самомнения. Муравей тоже сам по себе, но он часть единого организма-муравейника, пчела – часть роя, лев (царь зверей) – часть прайда, обезьяна – наша родственница – часть колонии… И человек, с небольшим допуском, если вы так хотите, – часть клана, племени, общества. Эти объединения и есть организмы (часть еще более крупных), и их жизнеспособность зависит от реальной информации, которой обмениваются его члены. От некой общей сигнальной системы…

История патологоанатома (продолжение). Отец Александра Гавриловича – Гаврила Калистратович – после рождения сына и победы над Германией в сером габардиновом плаще, серой же шляпе и скороходовских ботинках отправился в Америку постигать тонкость процесса коксования. Пока другие командированные металлурги ждали теплохода с комфортабельными каютами, он сел в порту Констанца на румынский рудовоз и, не снимая плаща и шляпы, доплыл до Нью-Йорка. «Красный инженер отправляется в Питсбург» – писали газеты. В Питсбурге он почистил шляпу, плащ и скороходовские ботинки от красной рудной пыли и стал белым, как все, только без знания языка. Поудивляв американцев восприимчивостью к наукам, не известными им по словарям однокоренными словами и способностью наутро выглядеть много лучше хозяев, он вернулся в Макеевку, привезя в качестве подарков детям часы, а жене горжетку. Знания он применил так, что с хорошим коксом проблем у нас больше не было.

– Как там американцы? – спрашивали в семье.

– Не время. Санька вырастет – расскажу, – отвечал Гаврила туманно.

III

Вторую сигнальную систему открыл не я. (Чужой славы не надо.) Порядковый номер ей присвоил великий русский физиолог Иван Петрович Павлов.

Бог наделил почти всех животных способностью издавать звук, большинство из них обладает голосом, многие языком (с некоторыми погрешностями к нему можно отнести систему звуков, означающих опасность, призыв о помощи, брачные намерения и т. д.) и только человек – речью. Точнее, возможностью объясняться словами, которую он в себе отыскал в глубокой древности и развил.

Можно спорить о значении слова в становлении человека как вида и о его роли в превращении высокоразвитых животных в людей иной раз с достаточно высоким интеллектом, но нас интересует не это. Слово – жест в темноте, – обладая высокой информативностью задолго до рождения цивилизаций, выполняло функцию сигнала. Это, насколько мне не изменяет память, была та самая сигнальная система (вторая), которая помогала выжить организму-роду в тяжелых дореволюционных (доледниковых) ситуациях.

– Мамонт! – кричал первобытный человек, вернувшись из разведки ночью.

– Где? – спрашивал его иерарх.

– Там! – махал рукой разведчик.

– Где там? Ни хрена не видно. Ночь на дворе.

– Ну, это, так сказать, как его, как говорится, едренть, туды его в болото.

– Все на болото!

И голодное племя, поев мамонта, выживало ненадолго. А в другой раз кто-нибудь более развитый орал с дерева:

– Наблюдаю лесной пожар. К юго-юго-западу. Скорость ветра три длины динозавра в секунду. Курс 180 градусов.

– Экая неприятность. Надо сматываться на северо-восток.

Иерарх не обманывал народ не только потому, что был частью его. Но и потому, что в те времена еще не вполне владел языком. Это было время, когда не человек управлял словом, а слово – человеком, и оно было природным, искренним и честным…

До появления религии, политики и искусства было еще далеко.

История патологоанатома (продолжение). К тому времени, как Александр Гаврилович вырос, Гаврила Калистратович еще раз побывал в Америке – уже как уважаемый профессионал. Известная сталелитейная компания пригласила его опять в Питсбург. Якобы похвастаться своим производством, а на самом деле выпытать: тем ли они идут (одним из двух) путем в прибыльном деле изготовления кокса?

Вот водят его по заводам – красуются. И всё спрашивают:

– Ну?..

А Гаврила покуривает «Беломор», косит на сопровождающего из наших органов, присматривающего, чтобы он не выдал государственную тайну производства кокса, и молчит. Только когда время подошло прощаться и уже куплены были в заводской лавке подарки для жены и детей, сказал Гаврила Калистратович своим бывшим учителям:

– Занимаетесь вы…! – тут он, понятно, употребил слово с продуктивным корнем, которое те уже понимали.

– Значит, метод наш тупиковый! – ахнули американцы. – Спасибо вам за совет.

– Чего там, пользуйтесь, – сказал Талалаев и улетел с часами и горжеткой в Макеевку, по дороге сокрушаясь, не сказал ли лишку.

– Как там американцы? – опять спросили в семье.

Позвал он повзрослевшего сына, закрыл дверь, чтоб ни звука, налил по стакану и сказал:

– Не различаю.

– Совсем?

– Ну, разве что дураки там стеснительнее.

– И только?

– Да. Люди все одинаковые…

– Посмотрим, – сказал Александр Гаврилович с сомнением и пошел учиться в медицинский институт на кафедру патологической анатомии, где, овладев знаниями и навыками, легче распознать, чем различаются люди и в чем схожи. Открытию, которое он сделал, было далеко до Гаврилиного «не различаю». Но и оно кое-что значило: навскрывав изрядно, Александр Гаврилович обнаружил, что организмы одного пола были устроены… одинаково даже (sic!) у членов КПСС и беспартийных. Поделившись своими выводами со знакомыми терапевтами, пользовавшими еще живых членов, и услышав от них, что, и правда, разницы нет, «разве что беспартийные дураки стеснительные», Александр Гаврилович совсем было решил, что отец прав, однако научная этика требовала провести исследование до конца.

– А нет ли у них какого-нибудь специально партийного органа? – спрашивал Талалаев своего учителя профессора Синельникова, путешествовавшего с телом Ильича в Тюмень во время войны. – Не говорил ли ваш патрон профессор Воробьев, вскрывавший вождя, о каких-то особенностях, о неких анатомических приспособлениях, помогающих говорить одно, а думать другое?..

Профессору нравилась пытливость студента, он обещал завещать ему доставшийся от Воробьева дневник вскрытия Ленина, но лишь после своей смерти. А на прямой вопрос ответил двусмысленной латынью:

– De mortius aut bene, aut nihil[1].

IV

А теперь, братец читатель, редкая ты наша птица, воздадим должное Природе. Состругав человека и наделив его многими достоинствами, она соорудила нечто, называемое в современной технологии «защитой от дураков». Как ни умнеют люди (впрочем, умнеют ли?), скольких знаний ни накопят, а Натура все способнее будет. Она словно бы знала, что человек во вторую сигнальную систему с годами натащит много такого, что хотя и украшает временное его пребывание на земле, и разнообразит песнями со словами, многословными проповедями, обещаниями политиков и любовными интригами, однако может поставить под сомнение биологический самый смысл человеческого существования, то есть продолжение жизни.

Теперь мне кажется, что мы малость увлеклись украшением и не заметили, что слова, по традиции воспринимающиеся нами как блоки реальной информации, уже давно играют и новые роли. Зачастую опасные для человеческого организма (в широком смысле толкуемого автором).

Не станем включать сюда искусства, пользующие слово и большей частью не вредные. Иной раз они даже полезны тем, что дают возможность их создателям и потребителям имитировать свою необходимость пребывания в этом мире уже после того, как их биологические функции выполнены, детеныши (т. е. дети) выросли и сами дают потомство. Духовный опыт человека живет, как эпифит на информативной основе слова, не отбирая у него соки, а украшая его на манер орхидеи, висящей на какой-нибудь лиане. Так что не об этом речь.

Но в политике, личном и деловом общении слово часто используется весьма вероломно.

– Все на юго-восток – защитим наше болото! Поубиваем тамошнего врага, и будет всем равный свет, еда, вода и воля, – кричит иерарх.

Ну, и идут люди в болото на северо-восток. Поубивают друг друга. Которые уцелеют, корни едят, лягушек, малярией болеют. А их иерарх с вражеским уйдут на юго-запад, сядут на сухом и едят мамонта с сатрапами. Ждут, когда дети в болоте подрастут для новой битвы.

Или:

– Я полюбил вас навеки, будьте сейчас же моею!

Та уши развесила, стала без промедления его навеки, а у него любимая жена, дети и полчаса времени.

Или:

– Друг, доверься мне во всех делах.

Друг доверяется, а тот обирает его до нитки и ворует тему диссертации…

Подобные примеры можете продолжить из своего опыта. И свидетельствуют они о катастрофической ошибке Природы, но…

Но!.. Почему один, едва войдя в дверь, вызывает симпатию, а другой с порога опознан тобой как плут. Почему без слов ты знаешь, кто любит тебя, а кто нет. И что ты любишь.

Без всяких слов…

Да, братец, мы с тобой на пороге открытия, хотя живем и не в Колтушах.

А потому, дорогой мой, «без всяких слов», что Природа зарезервировала за человеком во спасенье организма-человечества еще одну – третью – сигнальную систему. Подсознательную. Ею можно научиться пользоваться, но научиться произвольно использовать ее нельзя. Она несет реальную, не управляемую умом и опытом информацию. И всё.

Называйте ее, как хотите, – интуицией, симпатией, провидением, предчувствием – не имеет значения. Она богата возможностями, но законсервирована до той поры, пока не настанет час, когда без нее не обойтись: не спасти род, вид, особь.

Но не грусти! Многое уже сделано нами для того, чтобы снять солидол с третей сигнальной и подготовить ее к использованию.

История патологоанатома (продолжение). Ничего не узнав у учителя о тайном органе, Александр Гаврилович отправился в Москву, где, возглавив прозектуру, продолжал вскрывать разнообразных в прошлом людей, не находя опровержений Гаврилиным словам.

Неужто отец был прав, думал он всякий раз, отложив скальпель, неужто не анатомия с физиологией виноваты в российских сквозняках, пронизывающих историю и современность, неужто идеология не имеет собственного органа – какой ни попадя захудалой железы, способной продуцировать вранье на манер адреналина, желчи или другого секрета?

Унаследованный от учителя профессиональный интерес к покойному вождю привел его однажды в главную очередь страны. Будучи человеком любопытным и понимая, что все стоящие рядом с ним, гуляющие вокруг (равно как и читающие эти строки), увы, через какие-нибудь семьдесят-восемьдесят лет лягут на стол для вскрытия (смертность пока стопроцентна!), Александр Гаврилович вглядывался в лица соседей по очереди, стараясь понять: отчего их – пока еще живых – так тянет к незнакомому трупу? Будь он им родственником, или сделай для них доброе дело, или чти они его память в семьях – еще хоть как-то можно было бы понять паломничество… Но ведь ничего этого нет.

…Однако немного погодя сообразил Александр Гаврилович, что идут люди посмотреть на идеального вождя. Он достиг того, к чему многие стремились. Совершенный Мертвец.

Те, что управляли людьми, сидя в Кремле, стоя на трибуне или разъезжая на черных лимузинах, тоже были мертвыми, но до идеала им было далеко. Их физиологические смерти почти никогда не подтверждали высокого прижизненного звания нежиля и отойдя, одним прекрасным днем, в иной мир, они бывали скоро дезавуированы. Открывалось, что они состояли в обычных – мертвяках, каковыми становится почти каждый, вознесясь во власть в нашей бедной стране.

«Sic locus est ibi mors securere graudient vite»[2], – думал Александр Гаврилович по латыни (потом он напишет эти древние слова на стене своего отделения в больнице), подразумевая медицинский смысл фразы, но теперь он, скорее, имел в виду метафору и слово трактовал как «поучают» и «руководят».

«Должно, должно быть все-таки отличие», – продолжал размышлять он на родном языке и, увлекшись, не заметил, как очередь, утончившись, втянула его в Мавзолей.

V

А теперь и вовсе отвлечемся от предмета и бросим слово со всеми его функциями на ветер – пусть покружится, пока мы с вами будем заниматься рассмотрением компенсаторных возможностей организма.

Заметил ли ты, братец читатель, что некоторых органов у нас по паре? Не горячись – это вовсе не дублирующие системы. Два глаза – чтобы стереоскопично видеть, два уха – чтобы слышать, с какой стороны подбирается друг, две ноздри – чтобы чуять, откуда дует ветер, руки – чтобы обнимать, ноги – чтоб бежать навстречу… И внутри кое-какие органы парные – почки там, легкие, testis у мужчин, фаллопиевы трубы у женщин – работают с полной нагрузкой.

Словом, все в деле. Но если один из пары пострадает, другой возьмется работать за двоих. И всякий раз с большей сноровкой, чем та, на которую они были способны в нормальной жизни.

Я знал циркового артиста, родившегося без рук, который блестяще стрелял ногами и был непобедим в уличных драках, и безногого гребца на байдарке, обыгравшего олимпийских чемпионов, и легендарного летчика Анохина, продолжавшего летать, потеряв в катастрофе один глаз.

(Рецензент моей рукописи подсказывает мне, что он знавал многих певцов без голоса и слуха и видных руководителей без головы, с одними только руками, но эти факты далеки от анатомии и физиологии. Вторгаться же в область социальной психологии не наша задача.)

Компенсирующие возможности органов чувств еще более поразительны.

Снаряженный зрением, слухом, вкусом, обонянием и осязанием, человек совершенен как потребитель информации. Все рецепторы нужны для существования, но если вдруг, боронь Боже, кто-то потерял зрение, тут же обостряются слух, обоняние и тактильная чувствительность – до пределов невообразимых, глухота вынуждает работать глаза с поразительной остротой… Словом, организм, оказавшись без одного реального канала информации, начинает выручать себя перегруппировкой сил, обнаруживая большую ловкость.

Подытоживая этот раздел труда, заметим: угнетение одного органа, обрабатывающего информацию, необходимую для защиты организма, дает толчок для более интенсивного развития другого.

История патологоанатома (продолжение). Великий русский зодчий Щусев делал красивую вещь на заказ, однако, будучи человеком религиозным, учел традицию и не вознес почившее тело на постамент, а утопил его, как в могилу, ниже уровня земли. Такое архитектурное решение побочно породило уникальную профессию – предупредитель.

Попадающие с яркого света в сумрак Мавзолея паломники теряют на некоторое время (до адаптации) способность видеть, и тут стоящий в углу невидимый вовсе человек монотонно, но твердо произносит:

– Осторожно, ступенька! Проходите не задерживаясь.

Александр Гаврилович, углубленный в собственные мысли, предвкушающий возможность сравнить двух покойников, бессмертно поучающих живых, ступеньки не заметил, а указание сотрудника пропустил мимо ушей. Оступившись, он упал навзничь, ударился затылком и надолго потерял сознание. Следовавшие за ним посетители молча поправили тело, чтобы оно лежало как-то организованно – в ряд, и прошли дальше, не задерживаясь. Потом кто-то сложил ему на груди руки.

Теперь он лежал хорошо.

Ленин – Сталин – Талалаев… Точнее, расположились так: Талалаев – Ленин – Сталин. Граждане текли мимо, как раньше говорили, скорбной рекой, без всякого удивления. Одни шепотом жалели новопреставленного: «Молодой какой!» Другие судорожно соображали, кто этот неизвестный человек, игравший, очевидно, в их жизни роль, равную основоположникам; выйдя на свет, они спешили к газетным киоскам почерпнуть на этот счет знаний и осторожно думали: «Видимо, человечище-то матерый… Но почему на полу лежит?» Третьи, сравнивая на малом ходу профиль Александра Гавриловича с профилем его соседа – Владимира Ильича, угадывали сходство и не без сочувствия замечали: «А в молодости-то он интересней был – без бородки и усов. Что работа на благо народа делает с человеком!» Эти по выходу из склепа, не расходясь, толкались на площади, обсуждая увиденное и поглядывая на Мавзолей, где по-прежнему значились лишь два имени, и укреплялись в своих догадках.

А когда спохватившиеся служители вынесли, наконец, Александра Гавриловича из усыпальницы и он, глотнув свежего воздуха, очнулся, толпа всколыхнулась и тут же, избрав ходоков, направила их к ожившему телу с отчетом и за советом.

Талалаев же, придя в себя и оглядев депутацию, необъяснимым образом живо заложил большие пальцы руки за проймы жилета румынского пошива и грассируя произнес, словно продолжал вечный спор с оппортунистами.

– Не ’азличают! Видимо, дело в мозгах.

И сам же был этим поражен.

Продвигаясь к концу научного труда, вспомним, что виртуозное овладение речью создало опасные предпосылки для потери жизненно важной для человеческого организма (общества) информативной функции – второй сигнальной системы. Опасность этого явления тем более велика, что значительная часть человечества по-прежнему верит на́ слово, полностью полагаясь на дар, отваленный людям Природой для продолжения жизни.

Люди из прошлого (ЛП), сталкиваясь с людьми из будущего (ЛБ), становятся жертвами созданной последними искусственной (то есть не человеческой) речи. ЛП по-прежнему верят обещаниям и планам, публичным откровениям и призывам, угадывая в не информативных омертвевших словах, как им кажется, реальный смысл. ЛБ тоже еще далеки от совершенства: употребляя отдельные формулировки, содержание которых хотя бы частично подтверждается процессом существования социального организма, они продлевают коматозное состояние второй сигнальной системы.

VI

Чуешь, любезный братец читатель, куда я гну генеральную линию науки?

– Чую! – отчетливо «слышит» автор третьей своей сигнальной системой ответ любезного братца читателя.

Тогда вот тебе ситуация не из приятных.

По телевизору говорят: «Сейчас на улице плюс двадцать, сухо, безветренно. В дальнейшем жить будет хорошо, надо только потерпеть некоторое время». Гражданин выглядывает в окно. Там – точно плюс двадцать, сухо и безветренно. Пройдусь-ка, мечтает, вдоль железнодорожного полотна… Идет… Навстречу ему начальник дистанции пути. «Привет, – говорит, – уже 22.30. Только что прошел почтовый до Пижмы, а те ядохимикаты, что здесь вылились из цистерны, оказывается, полезны гипотоламусу». Гражданин смотрит на часы – точно, 22.30. Где тот гипотоламус, он не знает, но думает: дай для его улучшения полежу на рельсах, тем более что следующий поезд до Пижмы через сутки.

Вздремнул он, а тут как раз тот поезд, что якобы прошел раньше. Дальше гражданин лежит уже без одной ноги. Врачи подошли: «Ничего не беспокоит?» – «Нет, спасибо». – «А чего грустный? – спрашивают. – Из-за ноги? Так у вас же еще одна есть». – «Нет, – говорит гражданин, – я не грустный, я даже чувствую облегчение килограммов на восемь – одиннадцать». – «А боль есть»? – интересуются врачи. «Мне и сейчас неплохо, только ботинок жалко, левый». – «Что вы, ей-богу, убиваетесь по пустякам. На кой он вам, раз у вас только правая нога. Ну, мы пошли, а то у нас до самой Пижмы такие же, как вы, лежат». – «Вы уж извините, – говорит гражданин, – меня за беспокойство, а как там на улице? А то я лицом вниз лежу». – «Плюс двадцать, сухо, безветренно». – «Ага, значит, и вправду скоро будет хорошо». – «Да-да, непременно…»

– Понятен намек, – сигналит мне братец читатель. – Слово по-прежнему воспринимается гражданами как реальная информация, а оно уже частично утратило свою функцию.

Частично оно ее сохранило, любезный братец, и это хуже, чем оно лишилось бы ее целиком.

Функция творит орган, говорил великий русский физиолог Мечников, и автор, будучи полностью согласным с ним, считает, что человек станет совершенным, защищенным и безопасным для окружающего мира, развив органы третьей сигнальной системы. Для этого надо возложить на них роль основного коммуникативного канала в общественном организме. То есть пришло время запустить в дело компенсаторный механизм (неглупо сказано).

Как?

А так: лишить окончательно слово изреченное своей функции носителя правдивой информации.

Нам ли этому учиться.

– Но и это не ответ, – сигналит изо всех сил заинтересованный в выживании человеческого организма читатель. – Что делать?

Что делать-то?

История патологоанатома (окончание наконец). Шли годы. Умер Гаврила Калистратович, оставив Александра Гавриловича наедине с открытой тайной. Попытки найти специальный орган лжи отвлекали патологоанатома от написания докторской диссертации, но результата не давали. Может, инструмент исследователя был не столь изощрен, как предмет, или носители попадались мелковаты. (Ну что там ему попадалось – максимум генерал тяги.) А тут как раз почил в бозе Леонид Ильич, и Талалаев, один из ведущих в своем деле профессионалов, не без основания рассчитывал на свое участие в деликатной работе. Однако, будучи от рождения беспартийным, он не был допущен к таинству. Вскрытие тела первого лица состоялось без него.

Тем не менее, отыскав облаченного доверием коллегу, поработавшего на Одре, он попросил нарисовать патологоанатомическую картину усопшего. Коллега был осторожен:

– Холецистита не было, камней в желчном пузыре не было, язвы желудка не было…

– А мозги, мозги?! – нетерпеливо спрашивал Александр Гаврилович.

Коллега испуганно оглянулся, затем взял Талалаева за пуговицу румынского пиджака и отвел в сторону:

– Только между нами.

– О чем вы говорите! Врачебная тайна! – успокоил его Александр Гаврилович.

– Так вот же, – зашептал коллега, – откровенно говоря, ничего особенного.

– Не может быть! – вскричал Талалаев.

Коллега развел руками.

– Я и так вам сказал больше, чем имел право.

«Значит, вранье – это болезнь на манер идеологии, – удрученно подумал Александр Гаврилович, возвращаясь в прозекторскую. – Magistrum dixit[3]».

Что делать?

Заключение

Что делать?

Лгать!

Дискредитировать слово, лишить его смысла. Подавить функцию – и орган отомрет, открыв новые возможности правдивого общения людей на уровне третьей сигнальной системы. Развитие ее поставит человечество на новую ступень развития и защитит от дури.

Теперь вы, надеюсь, сообразили, почему в начале труда я так высоко оценил вклад отечественной идеологии в развитие мирового общественного организма и самое человека.

Ни одна историческая формация не сделала столько для того, чтобы включить в работу скуповато припрятанные природой биологические механизмы. С первых декретов, с первых лозунгов мы лгали. У нас было лживо все: политика, экономика, литература, искусство, наука… Партия, правительство (а теперь законодательная и исполнительная власть) сделали все от них возможное, но народ продолжал верить и верит теперь. Правда, часть людей с высокой степенью адаптации и развитой интуицией распознали цену продуцируемым системой словам, однако форейторы скакали намного впереди обоза.

Но не будем удручаться. Работа продолжается.

Когда-то Карамзин одним словом определил, что делают в нашем отечестве (не те, разумеется, кто пахал, строил и молился): «Воруют…» – сказал писатель тогда. Потом мы выросли, общество развилось, формула более не укладывалась в одно слово, но в два: «… и лгут».

Лгут с высокой целью достичь гармонии человека и общества.

Но, может быть, любезный читатель, этот путь к совершенству наш (только наш!) особенный путь. И хотя он греет нашу бедную душу и плохо одетое тело, есть и другие способы сохранить человека и человеческое, не оглядываясь назад и не устремляя свой взор в будущее. Может быть, взять за пример Сахарова, человека, воспринимавшего мир во всей сложности, сомневавшегося, заблуждавшегося порой, но не лгавшего никогда?

Может, и это способ спастись – не воровать, не врать, а использовать развитую за время социализма и уже после него третью сигнальную систему для того, чтобы защититься от тех, кто обещает свободу и счастье.

И не жди, любезный братец, от них ничего в помощь, распознавая ложь не только в посулах, но и в намерениях. А, оценивая их, прикинь, сколь вреда они приносят природе, организму и твоему саду. Который возделывай сам.

Р.S. Этот научный труд тоже написан словами. Так что поймите автора, как он сам и просил.

Визит президента

Горбачев довольно успел, и этого оказалось достаточно, чтобы внести коренные изменения в историю мира, страны и каждого из нас, и многое (впервые на моей памяти) – хорошо. Правда, не остановил Сумгаит, Вильнюс, Тбилиси, просмотрел путч. Но (!) разрушил стену между людьми и народами, вернул Андрея Дмитриевича Сахарова, объявил гласность – предвестницу свободы слова, закончил Афганскую войну.

Горбачев создал реальные условия для своего свержения, испытал унижения узника от своих товарищей по партии и обрел достоинство человека, пережившего горький опыт.

Он выдерживает юмор по отношению к себе и с известным юмором относится к тем, кто ему симпатичен. Рецидивы государственного мышления порой бросают тень на его лицо, но приступы проходят быстро. Преодоление восхищает. Он единственный из отечественных руководителей, кто во времени не потерял, а, напротив, обрел или сохранил лицо. Он вызывает сочувствие с пониманием и с годами стал сам способным испытывать эти чувства.

Страна между тем ему не простила того, что он создал предпосылки для свободной жизни. И не воспользовалась ими.

Тяга к свободе всегда была сильной стороной нашего народа, хотя он постоянно стремился найти себе хозяина, который даст ему возможность мечтать о свободе. Лучше, если только мечтать, чтобы не убить будущего.

Написано теперь: на юбилее замечательного писателя и одного из самых достойных людей современной России Бориса Васильева автором этой заметки Президенту СССР в устной форме было передано приглашение посетить мастерскую, именуемую «конюшней», поскольку когда-то чаезаводчик Боткин держал в этой пристройке лошадей.

Приглашение было принято. Оговоренное присутствие Дмитрия Муратова («Новая газета») автоматически обусловило регламент «на троих». Время встречи – 14.00 в субботу.

В 13.45 появился Дмитрий Андреевич, который, оглядев стол и найдя его достаточным, налил стопку, однако выпивать не взялся, а отправился встречать высокого гостя. Президент СССР появился в 14.00 с плетеной корзинкой в руках. Из корзинки, покрытой салфеткой, были последовательно извлечены: бутылка водки тамбовского розлива, свежие мытые помидоры, свежие мытые огурцы с отрезанными попками, достаточное для закуски количество ломтиков испанской ветчины хамон, блинчики с мясом и десяток крутых яиц.

Дверь мастерской была открыта настежь. Охрана президента была отпущена отдыхать. Слух услаждали Элла Фитцджеральд, Скотт Джоплин и другие мастера джазовой культуры, любимые, как оказалось, всеми присутствующими.

Разговор о судьбе, любви и вообще был искренним и равным.

Время от времени участники встречи в соответствии с регламентом проводили тестирование авторских настоек: на черной смородине, на вишне, на смородиновых почках (нежнейшая!), на можжевеловой ягоде. После дегустации гордости коллекции – на белых сухих грибах – М.С. окончательно признал антиалкогольный указ исторической ошибкой.

Осмысливая ее, Горбачев взял из лукошка крутое яйцо и задумался, но не как гоголевский Кифа Мокиевич, задавший себе какой-нибудь подобный вопрос: «Ну а если бы слон родился в яйце, ведь скорлупа, чай, сильно бы толстая была, пушкой не прошибешь; нужно какое-нибудь новое огнестрельное орудие выдумать». А совсем иначе задумался – конструктивно: каким, к примеру, образом пригласить яйцо к сотрудничеству? И скоро способ был найден: с балтийской килечкой пряного посола (обезглавленной, увы), с тонким срезом, словно из лилового дыма, крымского лучка, при гуманитарном участии стопочки запотевшей можжевеловой. Однако, едва достало нам прийти к консенсусу по этому вопросу, как ровно в этот момент в распахнутую дверь вошел мой друг Иван Андреевич Духин – кровельщик высшего разряда и энциклопедист, историк колокольного дела в России, поразительной деликатности человек.

Несколько смутившись высокого собрания, Андреич хотел было ретироваться, однако был подвергнут презентации, поскольку в этот день из типографии Грошева в Конюшню была доставлена свеженапечатанная книга Ивана Андреевича Духина об истории московских колокольных заводов. О выходе первых экземпляров автор еще не знал, а зашел на свет лучины.

Михаил Сергеевич, произнеся краткую (sic!) речь, вручил Ивану Андреевичу сигнальный экземпляр, после чего, предварительно взяв в оборот запотевший должок, они сели друг напротив друга и в течение полутора часов обсуждали исторические аспекты и предпосылки, не брезгуя фактами, поскольку оба обладали отменной памятью.

– Так и так, Михаил Сергеевич! – говорил Иван Андреевич.

– Да к тому же еще и эдак, Иван Андреевич! – вторил ему Михаил Сергеевич.

И всё на вы.

– А не напоминаете ли вы современную иллюстрацию сказки «Ленин и Печник»? – заметил Муратов, доселе молчавший. – Президент и Кровельщик.

Собеседники терпеливо улыбнулись и хотели было вступить в комментарий к замечанию, однако внезапно были отвлечены запахом.

Жареная баранья нога, известно, не такой уж мастер пахнуть. Однако эта, нашпигованная курдючным салом с одесского Привоза, чесноком, предварительно обвалянным в соли и перце; и солью, и перцем же натертая, прежде чем попасть в духовой шкаф, а уж в шкафу, чтобы не просохнуть, постоянно опрыскиваемая дружественным грузинским вином «Мукузани», запах издавала такой, что Михаил Сергеевич на лету остановил дискуссию. А поскольку вкус баранины соответствовал запаху, то некоторое время собравшиеся провели в молчании, лишь поднятием глаз к потолку выражая оценку достоинства предмета.

Скоро Иван Андреевич, сказавшись занятым, покинул общество, Михаил Сергеевич, откинувшись на венский стул фирмы «Тонетъ», найденный Духиным на помойке и им же отреставрированный, сказал Муратову:

– Я же, Димитрий, побеседовав с Иваном Андреевичем, не скажу тебе с уверенностью, кто тут Ленин, а кто – Печник.

Вечер продолжался. Совместными усилиями были спеты русские и украинские песни (не все). Михаил Сергеевич обнаружил слух, приятный голос и знание слов. Оказалось, что хорош он и в танце…

Давно горели фонари. Ветер загонял в дверь теплый весенний воздух. «Битлз» услаждали слух, не мешая разговорам.

– Нравятся они мне, – сказал президент.

– А вы возьмите диск себе.

– А и возьму!

От других подарков он отказался, впрочем, я и не помню, что предлагал. Но если бы вспомнил, то обязательно принес бы Михаилу Сергеевичу на день рождения 2 марта с пожеланием здоровья, теплых вечеров и встреч с хорошими людьми.

А хоть бы и такими, например, как мы с Муратовым и Духиным.

Ошибись, Гоги!

Письмо брату, написанное во время грузинской войны, читаем во времена войны украинской

В дни обострения отношений между Россией и Грузией мой друг, мой брат, выдающийся грузинский актер Георгий Харабадзе, сыгравший десятки ролей в Театре имени Руставели и кино, записавший на СD-диски Евангелие и Библию, грузинские стихи и их русские переводы Ахматовой, Пастернака, Ахмадулиной, прислал мне письмо.

Он прежде никогда не писал. Мы летали и ездили друг к другу. Мы кутили, мы говорили, мы обменивались друзьями, мы спорили, мы любили…

Теперь я прочел:

«Неужели мы доживем до времени, когда самолет, выпущенный из твоего дома в Москве, от которого у меня есть ключи, станет бомбить мой дом в Тбилиси, ключи от которого есть у тебя.

Я пла́чу».

Ошибись, Гоги!

Господа президенты, правительства, парламенты, военные, дипломаты – очнитесь. Посмотрите, что вы творите.

Наши солдаты – в одних братских могилах двух Отечественных войн.

Наши политзаключенные расстреляны одной автоматной очередью. А кто не убит – гнил в одних и тех же лагерях.

Наши языки переплелись гениальными переводами грузинских и русских поэтов.

Наши культуры, развиваясь самостоятельно, уходят корнями в одну землю, в одну веру и касаются кронами.

Ужас и позор у нас тоже один – большевизм и Сталин.

Мы одной крови.

И нет нужды проливать ее, чтобы в этом убедиться.

Не сейте ветер, верховные и главнокомандующие. Не подстрекайте друг друга. Вам – барская затея, щекочущая тщеславие и самолюбие. Нам – горе утрат.

Своим умыслом не подвергайте опасности Замысел.

Грядущие не простят.

История, отодвинувшись, призна́ет виновного виновным. Жертву – жертвой.

С каждым годом я испытываю все больший стыд и вину за Венгрию 1956-го и Чехословакию 1968-го.

Глядя на эти отдельные от нас по своему пониманию и достатку мирно живущие страны, думаю: зачем? Зачем унижали и унижались?

Что считали важным – оказалось никчемным. Пугающее – пустым. Железный занавес и Берлинская стена пали, мир не разрушился. Никто от этого не проиграл.

А сами мы в голодоморах, гражданских войнах, зонах, тюрьмах и расстрельных ямах на что потратили четверть работоспособного люда страны?

Чуть не каждая семья, чуть не каждая изба заплатила свободой близкого, здоровьем, жизнью.

За что?

Разве за результат телевизионного опроса «Лучшие люди России», который вывел параноидальное чудовище среди ВСЕХ, кого породила наша история? Коба набрал голосов в три раза больше, чем Пушкин!

Я пла́чу, мой любимый Гоги…

«Страна, ты сдурела!» – крикнул когда-то в эфир Юрий Карякин, увидев результаты всенародного голосования. Тогда показалось, что это эмоциональная оценка момента, теперь видно – глубокий диагноз.

Толпа вышла на кладбище, где похоронены их распятые сталинизмом предки, чтобы осквернить могилы своих матерей, отцов, дедов… и вообще, выпить-закусить.

Если это народ – точно выражение великого русского писателя и честного солдата Виктора Петровича Астафьева: такой народ сука.

Он за Сталина – пусть ему. Я не с ним.

Он, как огромный, не слабый и не глупый, но лишенный памяти и душевной воспитанности взрослый дядька, сколько лет уже ходит под себя. И не желает пробовать пожить в чистоте. Авось понравилось бы. Как другим. Пусть не вдруг. Но стараться надо. Памперсы из нефтедолларов и квасного патриотизма не помогают. И смердит пригредший хам из малогабаритных хрущевок и рублевских дворцов, из пригородных электричек и роскошных СВ-купе, со съездов, VIP-тусовок и думских заседаний, из роскошных «бентли», вещевых рынков, с рекламных щитов и телевизионных экранов.

Ему все равно, что с ним происходит, важно, чтобы его лично ничего не задевало. Он ждет обещанного безоблачного завтра.

А этого завтра может не быть. Никакого. Для многих из нас, если мы под любым предлогом развяжем или спровоцируем какую ни есть войну с южным и долгие столетия любимым соседом.

Позор разрушителей двухвековой истории народов единой веры будет вечно висеть над нами. И над ними.

Россия и Грузия пусть идут своими путями, терпимо относясь к чужому выбору. Каждый обретает себя сам. Любое правительство временно.

Сегодня я обращаюсь не к носителям амбиций, даже не к тем, кто наделен силой, но верой, умом и любовью. Я к тебе обращаюсь, брат мой Гоги! И к тем, кто, исполняя Волю Божью, может сказать властям предержащим: «Не убий!»

Нет целей, могущих оправдать разрушения, которые можно избежать. Тем более если речь идет о разрушении человеческих душ.

Нет аргумента выше Слова. Нам надо его искать. Не нам с тобой, мой Гоги. Им с нами.

Ничего не мешает самим попробовать услышать слово в себе. А услышав, заявить свою волю, свое решение, свою судьбу. Мы одушевляем наши страны. Без нас их нет. И тех, кто принимает решение, тоже нет. Никого нет, кроме нас, Гоги.

P.S. Я родился в Киеве, где могилы моего отца, фронтовика, тяжело раненного под Москвой, и брата. Я люблю Одессу, где могила моего друга Бориса Литвака – великого горожанина, построившего Центр для бесплатного лечения детей-инвалидов. Я душой прикипел к селу Болотня под Чернобылем, где могилы моих родных Примаченко – гениальной наивной художницы Марии и ее удивительного сына – пахаря, кузнеца и художника Федора…

Их нет, но живы мои близкие и друзья – сестра Ирина Грицюк, Эдик Черняев, Миша Рева, Леня Борисенко, Ира Городийчук, Эдик Блинштейн, Сережа Сиротин, Саша Павлов, Сережа Проскурня, Катя Примаченко…

Я не хочу получать от них письма. Мне больно. И стыдно.

Я хочу, чтоб они жили.

Художник и власть. Картина маслом

(Басня)

В аду, среди чанов с кипящей смолой, полных страдающих грешников, в углу на сцене лабает джаз. «Я гитарист, возьмите меня!» – выгадывает новичок, которого черти вилами гонят к котлу. «Ты выбрал. Становись!» – говорит шеф. Они играют, играют, играют… «А кода когда?» – спрашивает гитарист. «Никогда!!»

Старый анекдот

1

Нет легкости. Клянусь, нет легкости сегодня в отношениях между художником и властью. Не искренне любят ведущие деятели отечественной культуры руководителей своих. Небескорыстно как-то. Ненатурально. А ведь: какое чувство может вызвать всенародный лидер у лидеров отечественного искусства, кроме восторга? Да, неподдельный восторг. Ибо! Служение – вот счастливый удел творца современной культуры. А наши как-то не все еще бесстрашно вступают в тренд. (Я правильно употребил это русское слово?) Оглядываются: не остаются ли следы этого самого тренда на чистом паркете высокого и нравственного… и т. д. времени.

«Выгадывают, – говорит выдающийся современный сценограф Сергей Бархин. – Сидят в говне и выглядывают». А надо бы с головой. С верой.

Раньше, до этого несчастья с демократией, с бесчеловечной прививкой прямо на живых советских людях ее болезнетворных западных штаммов, все же убедительней была наша сыновья благодарность. Откровенней. Неподдельней. («Пред родиной вечно в долгу».) Вот, любил художник начальника – и всё!

А и было за что. За «человечинку» (прости, Господи!) с человеческим лицом. Первое лицо ни той поры, ни этой не беру из деликатности. И из опасения потревожить тонкие массовые вкусы большинства. (Кстати, в Одессе – очаге советской толерантности, из той же, видимо, терпимости и чтоб избежать политического намека, даже в ресторане, увидев вашу недовольную физиономию, не скажут: «Что, не нравиться первое?», а спросят тактично: «Как вам жидкое?», а уж «второе» произнесут смело и без стеснения.)

«Вторые» в те радостные времена изобилия желудевого кофе, розового киселя в брикетах и экстракта кваса были весьма порционными со сложным гарниром. Взять хоть идеологического аскета, со строгим лицом человека, изможденного почечуем в виде процветающего окружения мирового империализма и, несмотря на симптомы, почти вечного ленинца. Ходил он во всем советском: серая шляпа, галоши «Красный треугольник», которые снимал, садясь в лимузин ЗИЛ-114, и по достижении Кремля со скоростью 40 км в час снова надевал, если по погоде подставлял ему их к машине холоп, пальто прямое, серое, старомодное и несменяемое, как идеология, которой он руководил. Образец стиля.

Правда, однажды ресторатор Юра Попов, чьи официанты из «Пекина» обслуживали высокий прием в Доме Советской армии, проходя через гардеробную вип-зала, увидел на вешалке это легендарное своей заурядностью пальто М.А.Суслова и, хотя был близорук, а очков не носил из пижонства, ахнул от ужаса, заметив большое рыжее пятно. Схватив салфетку, он приблизился к объекту и был приятно удивлен, обнаружив на пальто вовсе не кетчуп, а драгоценного меха бобровый подбой с естественным, а потому прекрасным окрасом. Впрочем, Михаил Андреевич, известно, был тоже подслеповат, поэтому наличие бобра с изнанки партийной униформы мог и не замечать, поскольку любил скромность. Видите – любил (!). Был не чужд. И не бесстрастен. Чувства посещали его. И ненавидел (!) фотографии в газетах, носителей буржуазной идеологии, их приспешников и шуршание бумаги.

На Октябрьские праздники он, бывало, привозил домашним подарки, купленные на кремлевскую зарплату, и охранник из «девятки» выкладывал их на стол. Семья благодарила, однако не притрагивалась к презентам, опасаясь хрустом упаковки нарушить истонченную чрезмерным злоупотреблением марксизмом-ленинизмом психику дарителя до момента, когда он, вложив в уши вату, купленную дочерью не в кремлевской, а в обычной «внешней» аптеке (во избежание возможного вреда), кивал – можно. И по губам читал восторги благодарности.

Литературные произведения, если они были патриотически и идеологически приемлемы и напечатаны не мелким шрифтом, он тоже допускал. Мирился с художественными изображениями красками и даже, преодолев родовую большевистскую застенчивость, терпел востребованные советским народом собственные портреты, помещенные в групповые композиции, реалистические, разумеется, в той же степени, как и коммунизм, к которому он призывал. А мастера этого жанра в стране, как мы помним, были.

2

Выпив как-то принесенную с собой бутылочку «Прибрежного» и съев тарелку толстых серых макарон в ресторане Дома журналистов, знаменитого своей кухней со времен Аджубея, художник-буддист Золотарев вышел на улицу вдохнуть Москвы. Как вдруг, на углу Суворовского бульвара, на него выскочила резвая компания. Впереди на коротких ножках трусил похожий на стареющего пони его однокашник художник-«протокционист» Сидос (Сидор) Грызунов. Суетливо помахивая подстриженным хвостом и прядая, как показалось буддисту (одна ли была бутылочка?) ушами, он остановился, скосив на старого приятеля желтый глаз. За ним выросли четыре молодца, держа большую картину, завернутую в простыню, на которой чернел штамп «Центральные бани».

– Вот, – заржал Грызунов. – Вот! Несу великую вещь заказчику из австрийского посольства. Хочешь полюбоваться последним творением гениального мастера?

– Не зарекайся, – сказал буддист, поправляя очки на красном от крепленого носу. – Обещаешь только, что последнее.

Грызунов сорвал с подрамника простыню.

– Это что, Рейхстаг в углу? – спросил Золотарев.

– Узнал, похоже? Молодец! Это, старичок, австро-венгерские войска под руководством эрцгерцога Фердинанда входят в поверженный Берлин.

– Когда?

– В тридцать девятом году… – И Грызунов с квадригой зацокал в сторону Староконюшенного переулка.

Буддист проводил взглядом удаляющуюся группу, перекрестился и, обдумывая эскиз декораций к «Трем сестрам», добрел по Арбату до Спасопесковского переулка, где, сев на скамейке в скверике спиной к резиденции американского посла, задремал на солнышке. Разбудили его конский топот и ржание. Открыв глаза, он увидел перед собой художника-«протокциониста».

– Тебе повезло, старичок! Ты увидишь мою последнюю вещь.

– Я видел уже, – заерзал буддист.

– То была предпоследняя. Только что я написал для американского посла картину «Пёрл-Харбор» про главную победу США на тихоокеанском театре.

Мо́лодцы сбросили простыню, и взгляду предстало море, усеянное обломками японских самолетов, американские корабли, палящие из всех орудий, и два моряка – негр и белый, – прильнувших к прицелу зенитного пулемета.

– Портретист ты хороший, лица узнаваемые, – прищурился буддист. – Это ведь Бобби Фишер и Анжела Дэвис? Глаза великоваты…

Но Грызунов уже скрылся в воротах посольского особняка.

Буддист протер очки и, подумав: «Одаренный ведь человек… уж лучше бы Мохаммед Али, мужик все же», – направился в винный отдел магазина «Диета».

– Одну «Прибрежного», барышня!

Намереваясь выпить свой портвейн в ресторане Дома архитекторов, он отправился в сторону бывшей Собачьей площадки, как вдруг почти с ужасом услышал конский топот и восторженное ржание:

– В Кремль! Меня позвали в Кремль. Они признали старика Грызунова! Я создам им шедевр. Они создадут мне музей! Сам Михаил Андре…

Не раздумывая, буддист заскочил в случайный подъезд и позвонил в первую попавшуюся квартиру. Ему открыла незнакомая женщина лет сорока, у которой Золотарев прожил счастливо месяца три, в общих чертах обдумав макет и костюмы к «Трем сестрам», пока Грызунов работал над заказом Суслова.

3

«Протокционист» Грызунов у Суслова ничего не попросил, разве что карандаш на память. «Глуп, но честен, – подумал Михаил Андреевич, – но если он заставил так подумать, то не так уж глуп».

– Предлагаю вам отобразить, Сидор Артемович. В образах.

– Задача понятна. Старик Грызунов не то изображал-отражал.

– А теперь надо – то!

– Стена для картины большая нужна, к ней музей, краски, само собой, лес, мануфактура, холст, масло голландское, мастерская новая…

– Масло будет наше, вологодское.

«Напишу им заказную картину, – думал Грызунов, – зато потом – свобода! Вольная живопись. Чистое искусство: хоть в концептуалисты, как Кабаков, хоть в вольную живопись, как Нестерова, в православную. Буду святых писать. Только выноси!»

Еще не просох ремонт в большом особняке на Волхонке, а первый вариант полотна величиной со штрафную футбольную площадку был готов.

На Чапаевской тачанке, запряженной Марксом, Энгельсом, Лениным и Сталиным, заказчик в папахе, тонких очках, чуть ли не в пенсне, сидел у развернутого назад пулемета «максим», держа на прицеле последователей высокой идеи всемирного коммунизма, пролетарского интернационализма, равенства и кое-какого братства, а также признанных достойными предшественников.

Левый коренной – Маркс был похож на могучего битюга с широкими копытами на коротких мощных ногах основоположника.

Пристяжной рядом с ним – Энгельс напоминал английского кровного жеребца. Он закусывал удила и косил умным глазом влево. Грива его была подстрижена, а хвост на две трети обрезан.

Сталин поначалу был крупнее других, но со временем образ отстоялся, и Грызунов с одобрения заказчика написал его в виде дикой лошади Пржевальского (на которого Сосо был похож: см. памятник с верблюдом в СПб.), усы напоминали львиную гриву. Он был одет в мягкие кожаные сапоги, но на дороге оставлял все-таки следы копыт. Грызунов пристроил его правым пристяжным, несколько на отлете, чтобы можно было без хлопот заменить его на другого. (Что скоро и сделал: сначала был впряжен серый в яблоках пони Хрущев, а потом – каурый жеребец Брежнев.)

Ленина, однако, художник не отважился изобразить в виде коня, и потому Владимир Ильич шагал (запряженный все же) рядом с Марксом в партикулярном платье. Постромки тянулись из-под проймы жилета, куда, по кинематографическому образу, он обычно закладывал большие пальцы рук. Они и теперь были там же. А голова несколько наклонена влево, к Марксу.

Суслову и всему Политбюро картина нравилась, но образ Владимира Ильича все-таки смущал (эти постромки), и скоро прыткий Грызунов освободил вождя от сбруи и посадил его самого на калмыцкого конька, в облике которого угадывался не то Плеханов, не то Бухарин (но, боже упаси, только не Троцкий). Ильич скакал форейтором на правом кореннике с выражением тревоги, вырвавшейся из-под контроля художника (с ужасом даже, я рассмотрел), оглядываясь на сидящего у пулемета Суслова, дружески держащего на прицеле известных в стране персонажей, среди которых можно было различить то видного военачальника, то писателя, то артиста.

Говорили, что сюжет картины, как притча, передавался тайно из уст в уста наркомами до- и послевоенных внутренних дел и идеологами высокого полета, но только Михаилу Андреевичу удалось найти талантливого (чтобы все были похожи) художника, сумевшего воплотить замысел поколений ответственных за страну работников.

Идеологическая картина маслом жила, как сказали бы теперь, online. Сам он, как многие предшественники и последователи, не понимал, что сидеть ему в тачанке не долго. (История у нас девка гостиничная: «В номерах служить – подол заворотить. Кто пришел – тот господин, хучь еврей, хучь всякий», – как писал Бабель в «Иисусовом грехе».)

Менялись лидеры, менялись подданные их, мир менялся, а Грызунов, поседевший и полинявший, все сидел на лесах перед нескончаемым бессмертным произведением и клал краски изо дня в день, корректируя время, замазывая одних персонажей и нанося на холст других.

Художник-буддист Золотарев за прошедшие годы тоже не посвежел. Он оформил все пьесы Чехова в разных театрах, получил профессиональный приз за «Чайку» и теперь, взяв бутылочку российского портвешка, шел по Волхонке, осматривая сквозь толстые линзы места, где можно было бы его выпить.

«Выставка-музей online картины “Великое настоящее”. На ваших глазах творю историю. Сидос Грызунов», – прочитал Золотарев на вывеске особняка.

Начало грызуновской эпопеи он видел в ее зародыше, когда однокашник Грызунов позвал его на первый вернисаж с доброй выпивкой для друзей. «Далеко ли он зашел?» – подумал буддист, толкнув дверь.

В музее был выходной, но мастер творил. Махнув белой гривой, он закричал:

– Смотри, Золотарев! Два великих мастера – Микеланджело и я провели годы на лесах. Он писал то, чего не было. А что я пишу – то и есть!

Запряжка на полотне исчезла, но четверка сохранилась. Впереди трусцой в олимпийских костюмах «Bosсo di Ciliegi» бежали Столыпин, Брежнев и Никита Михалков. Несколько на отлете справа на восстановленной лошади Пржевальского сидел генералиссимус Сталин в чохе, где вместо газырей на груди торчали крохотные (образ!) ракеты СС-300. Тачанку Грызунов заменил на длинный черный бронированный «мерседес» с темными стеклами. Пулемет «максим», однако, как дань традиции и преемственности, из прорези в заднем стекле был направлен на толпу последователей и преследователей, до минуты написания картины единым народным фронтом бредущую за кортежем.

В первых рядах, с искаженными от сопричастности и доверия к большому делу, в итальянских костюмах, надетых поверх кевларовых бронежилетов (на всякий случай), угадывались близкие соратники хозяина «мерседеса».

В стороне, вне сектора возможного обстрела из «максима», журавлиным клином шествовала с любовью выписанная группа церковных иерархов в золоченых одеждах. Они вздымали к небу руки – все без часов.

За ними – политические тяжеловозы средней дистанции, рулилы неестественными монополиями, дрессированные олигархи и самонаводящиеся руководители следственных органов, кривоватые от вранья обитатели Думы и этого, как его, Федеративного Совета. Дальше – верные власти силовики с оттопыренными от камней пазухами, судейские с повязкой на глазах и телефонной гарнитурой в обоих ушах; ручные, вполне узнаваемые деятели культуры и искусства и – на отшибе – небольшая стайка все еще диких.

Покрытые академическими мантиями (вместо попон) гуингмы с пустыми мешками на седых мордах (для кормления) понуро тащили повозки со знаниями, искательно поглядывая на взявших их в кольцо переодетых в вольтеры фельдфебелей-йеху с полными ведрами овса.

Стадо юных жеребят под седлами, с клеймом «Ваши», частью в шорах, частью с наушниками и айфонами, с логотипами центральных телеканалов на экранах, эскортировало танк, изготовленный на Уралвагонзаводе. Из башни торчал нефтемаршал Сечин с обнаженным мечом в правой руке. Танк тащил колесную платформу с клеткой, в которой сидел Ходорковский.

– Меч коротковат, – сказал Золотарев, отхлебнув из бутылки. – И сюжет похож на «Пугачева» Тани Назаренко.

Грызунов махнул рукой – неважно. Смотри, мол, дальше.

В зеленой траве на околице брошенной серой деревни беззаботно резвились молодые неоседланные коньки и кобылки. Некоторые в зубах держали биометрические загранпаспорта нового образца.

В пыли за обочиной под сенью нефтяных вышек, торчащих из нового здания Мариинского театра с надписью «Sochi 2014» на фасаде, брела почти неразличимая (разве что Навальный угадывался) оппозиция, оглядывающая не замечающую ее массу людей (написанных весьма небрежно). У некоторых, впрочем, читались разумные озабоченные лица. Другие довольно улыбались, поднимая над головами пенсионные книжки и билеты в Анталию и Грецию. Этих было много больше.

Ближе к горизонту, на границе различимости (почти наброском), были обозначены идущие строем раскосые персонажи в конусообразных соломенных шляпах и френчах.

Вдоль дороги у бесчисленных паркоматов толпились тучи граждан, стремящихся оплатить свое место на обочине, дающее возможность никуда не идти вовсе, а лишь наблюдать и приветствовать.

По выделенной полосе в кроссовках и джинсах с компьютером и книжкой каких-то законов под мышкой в другую сторону шел современный просвещенный мир. Бодро и безразлично.

Но и на него мало кто обращал внимание.

– Ты вырос, Грызунов, – допивая крепленое винцо, сказал Золотарев. – А я все Чехова да Чехова…

– Ты трактуешь произошедшее, старичок, а я пытаюсь отразить то, что никак не состоится. Что ни день, одних замазываю, других дописываю. Пытался заказчикам угодить, а всё мимо.

– Может, и не мимо, – сказал буддист, почесывая красный нос. – И когда закончится это? – он кивнул на картину.

– Никогда! – заржал, как когда-то, Грызунов.

Петров день

У Погоста трава высокая. Под деревьями – темно-серые кресты, старые могилки, поросшие земляникой, и среди них новая, с оградой, за которую бабушка Марфа Постникова отдала мужику из Березников почти всю свою пенсию – восемь рублей.

Рядом с кладбищем – две деревянные церкви. Утром, часа в четыре, на розово-голубом фоне рассветного неба – черные силуэты храмов и силуэт коня. Коня с гривой. Теперь, днем, церкви серебрятся лемехом. Кровли худые. Окна без стекол.

А в деревне песни поют. Петров день. Самое гулянье. Мы со Славой Головановым поднимаемся с травы и идем в Чикинскую. Недалеко. А там люди вышли из-за столов на улицу погулять.

Шесть женок, взявшись за руки, идут по улице и поют красиво и печально. Стало жалко себя.

Навстречу им, крепко качаясь, двигается наш вчерашний хозяин Афанасий Гусев. Мы закричали ему, но то ли он не услышал, то ли не разобрал спьяну, откуда ревут, потому что вдруг нырнул под низкую матицу ближайшей избы, откуда спустя несколько минут вышел, уже сильно удивляясь и едва удерживаясь на ногах.

Мы сели на бревна, где сидели и вчера, когда Афанасий, увидев нас, пригласил переночевать.

Задул ветер. Солнце скрылось. Собирался дождь. Из избы к нам вышли два мужика. Один широколицый, крепкий, в сапогах и пиджаке – Васька. На лице его блуждала трагическая улыбка. Второй – в синей форменной тужурке с металлическими пуговицами лесника и в кепке.

Оба были по-хорошему пьяны и дружелюбны.

Ваське было лет тридцать пять, и он, как все почти молодые мужики в Чикинской, работал на сплаве. Другой, постарше, оказался мастером сплава, и звали его примерно – Виталием. Лицо у мастера цвета пережженного красного кирпича, с маленькими, глубоко посаженными колючими и хитроватыми глазами, выцветшими до бледной голубизны и покрытыми от частых, что ли, выпивок сизой пленкой.

Мастер был говорлив.

– Кто такие, откуда?

– Из Москвы, – это Голованов, – и из Ленинграда.

– Из Ленинграда? – Мастер оживился. – В Ленинграде в войну был. Потом перешел границу и в Германию ходил. А вы, бывай, войны не видели? Молодые!.. – Мастер ухмыльнулся и посмотрел на небо. – Дождь пойдет.

Васька молчал.

Дождь вот-вот уж собрался. Северный холодный ветер гнал тучи над самыми церквями. Пинегу рябило.

– Вы еще детьми были, – не унимался мастер, – вы ни хера не воевали. – Он снисходительно покачал головой.

Васька молчал.

– А вот я, б…ь, в Германии как вот здесь ходил. – Мастер поднял голову, и крупная дождевая капля потекла по щеке и застряла в морщине. – Дождь х…в, – укоризненно заметил мастер.

Васька, глядевший с неподдельным интересом на мои фотоаппараты, вдруг отвлекся от занятия и повернул голову:

– Я в Германии был. Когда там забастовка произошла.

– Помню, – сказал Слава, – в пятьдесят третьем году. Только Сталин умер.

– Да-да. Вот, точно, в пятьдесят третьем. Я еще служил. Вот, точно!

Мастер томился, разговор уходил от него. Он терял контроль над беседой, и это его не устраивало. Он пережидал момент, чтобы вступить. Но Васька разошелся.

– Гречку знаешь?

– Слышал.

– Так он командовал оккупационными войсками, а я у него шофером был.

Мастер закрыл глаза, повернув голову, открыл их и уткнулся взглядом в Ваську.

– Врешь!

– Не вру!

– Ат врешь ты, Васька!

– Не вру!

– Ну ты, е…т…м..! – возмутился мастер. – Ты шофером у Гречки был?

– Был!

– Врешь. Шофер хренов! Да у него шофер не меньше полковника…

– Был! – настаивал Васька. – Был шофером и в Германии служил.

– В Германии служил, знаю, а вот что у Гречки был – врешь!

– Не вру!

– Предъяви права!

Дождь уже лил вовсю. Бабы и дети попрятались в избы. На улице только пес бегал, лаял на тучи, да нас четверо на бревнах.

– Ребята, где тут от дождя спрятаться?

Сплавщики не обратили внимания на вопрос. Спор увлек их всерьез.

– Предъяви права! – уже кричал мастер.

– А вот тебе х..! Не имею права, – парировал Васька.

– Нет, ты предъяви права! – настаивал мастер.

Васька поднялся с бревен, стал напротив него и, взяв за рукав, проговорил:

– Ни-ко-гда! Вот ребятам, поедем на ту сторону, за реку, покажу, а тебе – вот! – Он свернул кукиш.

– Вот ты и врешь, шофер х…в. Ты все равно покажи. Я тебе врать не дам. Не отстану!

– Ты милиционер? Ты – милиционер?

Васька заулыбался. По виду его уже можно было заметить, что он сам несколько сомневается, что был шофером у Гречко, но сдаваться не собирался.

– Не милиционер, а ты зачем людей путаешь? У Гречки шофер кто был? Полковник. А ты кто?

– Старшина.

– Вот! Х…ю тут городишь, а сам ни х…я не понимаешь. Х…в враль!

Дождь лил как из ушата. Мы стояли, прижавшись спинами к поленнице, сложенной у амбара, и дрожали от холода. Надо бы как-то повернуть разговор, чтобы укрыться.

– Ребята, хорошо бы в дом. Переждать…

Но ребята были увлечены спором. Мастер продолжал:

– Так у кого ты служил шофером?

– У Гречки.

– Вот ведь врет, паскуда! А кто был Гречко?

– Да я знаю: командующий оккупационными войсками.

– Ну! И ты у него шофер, Васька?

– Был! – Васька с усталости, что ли, закрыл глаза.

– А-а! Был! Ну вот ты и врешь. Старшина ты, а у него, е…т…м…, полковник.

Мы все промокли до нитки.

– Пошли, мужики, пошли!

– Ты вот мне в глаза смотри. Чего воротишь? Смотри людям! Да ты хоть раз видел-то Гречку?

– Видел, – сказал Васька и замолчал. Но с места не двигался.

Мастер махнул рукой на него и повернулся к нам:

– Меня х… переспоришь!

Глаза у него, как у голубя, совсем покрылись пленкой. Нос заострился, а в уголках рта закипела пена. Он чувствовал себя победителем и готовился дожать оппонента.

Не уловив момента, я примирительным тоном, желая закончить спор, сказал:

– Да ладно вам. Может, и был он шофером. У Гречко было много машин.

Васька встрепенулся и кивнул головой:

– Вот, верно говорит. Был я шофером.

Мастер посмотрел на него длинным недобрым взглядом, ухмыльнулся и, словно вынося приговор, четко произнес:

– Да ты, Васька, х…ват!

– Не х…ват, а правда, – ответил печально Васька и, уклоняясь от дальнейшей дискуссии, пошел под дождем по улице, ведущей к Погосту.

Мастер повернулся к нам и гордо заметил:

– Ему меня никогда не переспорить. Ни ему, никому… Х…ват! Пошли!

И мы пошли к дому Гусевых.

В избе гуляли. Женщин не было, если не считать хозяйку Ольгу, которая, разгребая мат, подносила тарелки и миски с шаньгами, соленой рыбой, грибами и уносила объедки. Здесь, на половине Ивана, брата нашего знакомца Афанасия, сплавщики праздновали Петров день.

«Караванка» – судно и бригада при ней, которая с начала лета чистит берега Пинеги от бревен, застрявших после молевого сплава, – всякий раз к Петрову дню задерживается у Погоста, чтобы в деревне Чиканской справить светлый день. Это у сплавщиков как бы поясница летней работы.

С большой водой начинают они свой путь в верховьях, стаскивая к фарватеру вынесенные на отмели, на пологие берега, на косы бревна, и так, двигаясь вниз по реке, подгоняют лес к многокилометровой запани в устье Пинеги.

Запань – главное место на сплаве. Это ворота, которые не дают бревнам уйти в море. Выдерживать она должна огромное давление многометровой толщи бревен. Должна-то должна. Но что ни год – по весне ли или по осени – запань срывает, и лес уплывает. Что-то поймают, а что-то и нет.

Говорят, в Финляндии и Норвегии иные заводы работают на архангельском лесе. Даже фирма есть, которая вылавливает наши бревна из Белого моря.

На запани скапливается до миллиона кубометров леса. Во много рядов, чуть не до дна. Рыбе семге, понятно, не пройти через преграду, дно в топляках…

Открывать запань – дело денежное и смертельно опасное. Собираются сплавщики, выходит начальник и говорит: вот, мол, столько и столько даю за запань. А люди думают. Есть о чем. Каждый год гибнут. Упал – не выплывешь. Вот и празднуют, пока все живы, на полпути.

Мы вошли и тихо, чтобы не тревожить компанию, скромно сели на лавку у печи. За столом нас вроде и не заметили, однако беседа прервалась. Повисла тишина.

Мастер воспользовался моментом немедленно:

– Ну, б…ь, Васька и врет. Вот людям из Ленинграда сказал, что он у Гречки-маршала шофером был. Х…в враль!

Тишина изменила качество. Теперь компании требовалось осмыслить сказанное. Иван Гусев повернулся к мастеру и строго посмотрел на него пьяными глазами:

– Это само собой. А ты не матерись. Без тебя мату в избе до х…я.

– Верно, – согласился мастер и, вновь обращаясь к собранию и требуя поддержки, спросил: – Ну не х…в враль?

Общество было в замешательстве. Новая тема разговора ворвалась столь неожиданно, что сплавщики не успели выработать своего мнения по поводу Васькиного заявления.

Под потолком плавал табачный дым, за окном шумел дневной дождь.

Горница в доме Ивана Гусева похожа на другие комнаты в пинежских домах. У окна в углу – большой стол. Справа – печь. Слева – кровать. От печи к стене – красная не задернутая ситцевая занавеска. За ней – кухня и еще стол поменьше с двумя самоварами. С одной стороны жена Ивана Ольга разрезает пироги с брусникой, с другой стороны сидит отец братьев Гусевых Петр Иванович – старый охотник с крупным серым лицом и голубыми глазами, глядящими на мир остро и разумно. Он немного пьян и со всеми чокается. Ему кричат: «Молодец, дед!» Дед знает, что молодец, и выпивает понемногу.

– В свое время он мог выпить две бутылки и хоть бы что, – говорит Афанасий. – Зверя бил и птицу. Из курковки. Молодец, дед!

– Из курковки, – повторяет дед неожиданно высоким и чистым голосом. – Пороху было мало. Дробь сами лили. Теперь хорошее время. А в голодные годы как охотник-заготовитель получил лицензию на отстрел четырех лосей. Ушел в лес на неделю. Добыл лосей. Привез в Погост, сообщил в райцентр Пинегу: «Приезжайте, забирайте мясо, как-никак больше тонны». Они отвечают: «Нам за твоим мясом ехать недосуг. Голову не морочь». Подождал, снова сообщил. Не едут. Закипятил чан, стал мясо варить, тут уж в район просигналили помимо меня. Приехал инспектор. «Ну, – говорит, – раз мясо варишь, а не сдал, то тебя под суд!» – «Дак ведь я говорил два раза, а после оно сколько пролежало. Зима на исходе, холода нет, испортится». – «Не знаю, не знаю!» Мясо забрали, денег не дали да еще штрафом пригрозили…

– А ты, дед, медведя бил? – спросил Аркадий, высоколобый, с открытым лицом человек в ковбойке, единственный, кто нам улыбнулся. Если бы не знать, что он сплавщик, подумал бы, что учитель.

– Нет, боялся. Встречать – разов тридцать встречал, а вот стрелять боялся.

Иван поднес нам домашнее пиво и соленую отварную рыбу.

– Хорошо?

– Хорошо.

– Вы ведь из города. У вас, может, и «Жигулевское» есть. Так вам, может, наше не хочется пить? – спросил он с некоторой угрозой.

– Нет, очень вкусное, да еще из братины.

– Ну-ну.

За столом постепенно восстановился разговор.

– Вы из Ленинграда? – обратился ко мне Аркадий, при этом не употребив ни единого слова мата. – Я был в Ленинграде. Там есть мост с лошадьми.

– Аничков.

– Аничков. Еще я был в Военно-морском музее. Красиво…

– Х…ня все это! – проснулся Женя.

Он сидел, привалившись в углу под образами, в вискозной рубашке с короткими рукавами, из которых вдоль туловища висели рыжие и конопатые жилистые руки.

Время от времени он вставлял в разговор свою оценку происходящего и снова засыпал, улыбаясь и повесив на плечо узкий, обгоревший на солнце нос.

Витя был похож на Женю как брат, только поверх рубашки носил двубортный пиджак. От Вити исходил дух затаенной агрессивности, он присматривался к нам, явно испытывая желание зацепить пришельцев.

Хозяин Иван Гусев поставил на стол две поллитры. Налил нам. Мы, не ломаясь, стали выпивать со всеми.

Мастер, не в силах больше терпеть посторонние разговоры, воспользовался тишиной в процессе выпивания, чтобы вернуться к мучившему его вопросу:

– Вот ты, Витя, скажи: мог Васька быть шофером у маршала?

– Мог.

– Ну? – удивился мастер. – Как так? У маршала – Васька?.. Да у него полковник шофер.

– Есть такие маршала, – сурово сказал Витя, недобро поглядывая в нашу сторону, – что им только Ваську в шофера.

– Так у Гречки, е…т…м…, у Гречки! Главнокомандующего оккупационными войсками в Германии.

– Х…ня все это! – очнулся рыжий Женя.

– Ну?

– Гречко не был главнокомандующим оккупационными войсками, – сказал Витя, уперев тяжелый взор в Голованова.

– Был, был, – миролюбиво вмешался Аркадий.

– Гречко?

– Гречко!

– В Германии?

– Ну!

– Гречко сейчас министр обороны, – вдруг внятно произнес Женя.

– Ты спи лучше! – посоветовал Витя.

Я попытался ногой задвинуть сумку с фотоаппаратами под кровать, чтобы не мешала. Сумка не лезла. Нагнулся. Под кроватью, подложив кулак под голову, лежал совершенно пьяный парень и улыбался во сне. На фалангах лиловыми буквами было выколото КОЛЯ. По букве на пальце.

Видимо, пока я занимался чтением, тема за столом изрядно развилась, и вопрос, который задал Витя, застал меня врасплох.

– Вот ты грамотный, скажи, кто был министром обороны после войны?

– Жуков, что ли? – сказал я.

– Жуков?

– Жуков…

– А не Булганин?

– Может, и Булганин.

– Так какого же ты х…я?

– Не матерись, е…т…м…, – призвал к порядку Иван.

– Ты уж извини, Витя, не помню.

– То-то! А не знаешь, так и не п…ди!

– А сам ты знаешь? – заступился за меня Аркадий.

– Ну!..

– А ну скажи, скажи! – оживился мастер. – Меня-то ты не обманешь.

– Булганин!

– Да ну!

– Ну!

– А может, Василевский?

– Нет, Булганин! – уперся Витя.

– А после Сталина кто был? – Мастер почувствовал жертву.

– Булганин.

– И при Сталине Булганин, и после Сталина Булганин? Х…во врешь!

– Ну не Гречко, как ты говорил.

– А я и не говорил, что Гречко – министр, – парировал мастер.

– Он и командующим оккупационными войсками не был.

– А кто был?

– Чуйков!

– Чуйков?

– Чуйков был.

– Ну ты и врешь, Витя!

– Верно ведь, – встрял в разговор Голованов. – Чуйков был.

Глаза Вити потеплели.

– Может, и был, – согласился мастер, – но и Гречко был.

– И Гречко был.

– А Васька, х…ев враль, говорит, что он у Гречки шофером был.

– У Гречки? – переспросил Витя.

– У него.

– Ну уж врет!

– Дак ты же сам говорил, что Васька у маршала шоферить мог. Говорил?

– Говорил.

– А сейчас что говоришь? – Мастер победно посмотрел по сторонам.

– Так я же не знал, что у Гречки.

– Не знал, не знал. Васька, б…, врет, а он не знал. Шофер у Гречки.

– Да он вообще-то шофер или как? – спросил Аркадий.

– Да х…я, – заметил Витя.

– Опять мат в избе? Да что вы, б…, не видите, что баба тут и дитё?!

– Верно! Ты вот Ваську-то хорошо знаешь? – обратился мастер к Жене.

– Да х…ня все это.

– Он пьяный, ты его не тронь, – быстро сказал хозяин.

– Да… Тогда ты мне, Иван, скажи, или пусть Афанасий.

В это время, пригибаясь под притолокой, в комнату вошел Саша, крепкий мужик, на вид лет сорока.

– Ну, – весело сказал он, вертя круглой башкой по сторонам, – с праздником, мужики. Ну, Аркаша, как твои комики?

– Да ну их, – махнул рукой Аркадий.

– Нет, комики. Это так я его родственников называю. Комиками. Они ему дом строить не помогли, вот я их комиками и прозвал.

Мастер оживился:

– Правильно говоришь. Вот ты, Саша, пятьдесят лет прожил…

– Ага.

– Ты Ваську знаешь?

– Какого?

– Ваську-сплавщика. На перевозе работал у Труфоновой горы.

– Ну?

– Дак этот враль х…в говорит, что работал шофером у Гречки.

– Комик. Ну и что?

– Так он же не работал.

– Ну?

– Что «ну»? – рассердился мастер.

– Ну не работал.

– А врет…

– Комик, я и говорю, – рассмеялся Саша. – Ты вот лучше Аркадия спроси, где его родственники. Ха! Вот где комики.

Спор грозил угаснуть. Саша с его трезвым и веселым взглядом на вещи совершенно обескуражил мастера. Высокий спор угасал, и праздник грозил превратиться в заурядную выпивку, если бы не произошло неожиданное.

Дверь тихо отворилась.

Широко расставляя ноги и смущенно улыбаясь, в избу вошел все еще нетрезвый Васька.

Все, даже дед и Коля, вылезший из-под кровати, повернулись к нему.

– Ну, – сказал мастер прокурорским тоном. – Признаёшь?

Васька потупился:

– Признаю…

– Не был ты шофером у Гречки!

Васька поднял ласковые и покорные глаза:

– Был!

В наступившей тишине голос мастера прозвучал торжественно и драматически:

– Отступись, Васька!

– Отступись, отступись, отступись, – сказали Афанасий, Иван, Аркадий, Виктор, Женя, Коля, Саша, Петр Иванович, Оля, Голованов и я… Только малое дитё квакало что-то свое в яслях… – Ну, отступись перед всем обществом от своих заблуждений. Ты не можешь быть один прав против всех. Отступись!

– Не отступлюсь! – сказал Васька и вышел.

– А ну давай все на улицу! Накурили при дитё! – закричала вдруг Ольга. – Вон все! На дворе курите!

Дождь кончился. Вечернее солнце освещало дом, забор, доски перед ним и мужиков. Последним из калитки выполз Коля. Он лежал вдоль лесин на земле, упершись руками в изумрудную северную траву, и, задрав голову, смотрел на небо.

Голованов, сидя на досках, обнявшись со сплавщиками, как мог отчетливо сказал мне:

– Сними Колю и нас. И назови эту карточку «К звездам!».

Я так и сделал.

Ярослав Кириллович Голованов замечательно писал о космосе. Он знал вопрос.

Неловкость жизни

Чабуа Амирэджиби написал несколько романов, среди которых самый известный – «Дата Туташхиа», о благородном и справедливом разбойнике, не присоединившемся ни к бандитам, у которых была черная, ночная власть, ни к буржуазному обществу, властвовавшему днем в начале двадцатого века, ни к справедливым красным, готовым днем и ночью захватывать всё и всех с их душами и телами. Он был сам по себе. И ценности духа у него были простые и вечные. Собственно, те же самые, которыми пренебрегали все, кто их декларировал, – партиями, конфессиями и толпами.

Мир, поделенный на повелевающих, которые попирают законы и нормы, и остальных людей, зависимых от тех же норм и законов, одинаково неприемлем для одинокого абрага. Не то чтобы он презирает холопов, рабски и искренне целующих руку власти предержащей или самого обладателя руки, – он не учитывает их в своей жизни.

Он бегает из тюрем, и его возвращают в них, чтобы он опять бежал. Он ищет свой собственный путь, простой и достойный. Он живет по опыту шедшего по земле своей дорогой философа с котомкой за плечами и чудесной мыслью в голове: Бог так устроил, что все простое (пусть и сложенное из разного) – правда, а все сложное – неправда. И хотя ни вымышленный Дата Туташхиа, ни реальный Чабуа Амирэджиби не читали Григория Сковороду, они исповедовали простоту. И чувствовали дискомфорт оттого, что кто-то рядом живет несложно, но скверно.

Мир никогда не будет жить справедливо, потому что он населен людьми. Свобода и равенство несовместимы, а многим обитателям хочется одинаковых, достаточных для проживания условий. Но если невозможно, чтобы большинство жило лучше, то их успокоила бы ситуация, в которой остальные станут жить как все.

Печаль о прошлом равенстве подарена избирательностью памяти, которая выхватывает из ушедших времен приемлемые знаки. Знаки закрепляются сознанием неловко сложившихся жизней и создают основу веры и раболепной ненависти. Веры в то, что сильный унизит богатого, и ненависти к удачливому меньшинству.

Эти чувства имеют психологическую почву. Еще недавно все принадлежало всем. Точнее, ничего никому не принадлежало. А теперь что-то принадлежит, но не мне, не народу (кто он?), а тому, кто воспользовался ситуацией, украл, честно заработал. Важно, что не мне. И надежда на возвращение утраченного равенства – одна. Сильная рука.

Но сильная рука – все равно из другой части, из «избранников». И эти «избранники» тоже неоднородны. Они враждуют между собой: власть и деньги. Интеллигенция, приспособившаяся жить в ладу с государством и полагающая жить без него. Промышленники, отхватившие кусок, и те, кто желает его перехватить. Молодые волки и старые шакалы…

И все (почти все) они демонстративно покончили свои отношения с остальным населением. Украшения ценой в месячный бюджет детского дома, машины, за которые выложены деньги, превышающие годичную зарплату научного института, загородные дома стоимостью в больницы… И всё хвастливо, громко, без ощущения неточности поведения и с демонстративным пренебрежением к окружающей бедной стране.

Бесстыдны парламентарии, члены кабинета, кремлевские сидельцы, церковные олигархи, бесстыдны много больше банкиров и нефтебаронов, поп-звезд и телегероев, потому что, обслуживая большинство, они у него и воруют. Именно эти официанты наиболее опасны для людей. Как они бросились жить красиво и на виду. Как упиваются буржуазностью и нуворишеством – болезнью, которая в пристойном обществе считается малоприличной, на манер венерической. Сколь пренебрежительны манеры и безвкусны пристрастия.

Они строят систему, от которой избавиться можно, лишь когда к людям придет осознание, что их собственная жизнь важнее для каждого, чем жизнь страны. И тогда возвышение своего «одинокого голоса» медленно приведет к мысли, что свобода выше равенства.

Ах, Чабуа Амирэджиби. Ах, многолетний скиталец по политическим лагерям, трехкратный из них беглец, блестящий писатель и красивый человек.

Мы сидим в его скромной квартире, пьем чай, слушаем стихи Пастернака, замечательно переведенные Тамарой – женой Амирэджиби, разговариваем. Точнее, говорю я, а Чабуа пишет свои слова фломастером на пластмассовой табличке. Прощаясь, он одними губами, поскольку голос потерял после тяжелой операции, словно извиняясь за скромность обстановки и приема, говорит:

– Вот так мы живем, Юра. Но мне кажется, что в наше время иначе жить неловко.

Ретро

Человек не помнит боли – так замечательно он устроен. Щадящая нас память выхватывает из прошлого знаки, более не опасные для проживаемого дня. Из тысяч накопленных ощущений она отбирает те, что уже не саднят душу, и населяет ими использованные годы. Мало радости восстанавливать в памяти руины домов, обнажившие выцветшие обои с темными квадратами – следами фотографий – под обожженными абажурами на голых витых шнурах. Никого не тянет реконструировать «стиль одежды» опухших от голода детей из сиротских приютов и женщин, пахавших на измученной скотине землю в деревнях, обедневших мужиками.

Ретро – это стиль забвения, а не воспоминания.

Жизнь была оригиналом, реконструкция былого – фальшивка, порой талантливо имитирующая сегодняшние потребности в образе убитого нами времени, но большей частью все же – прохладная фальшивка.

Музыкант Владимир Тарасов, прослушав пластинки «Темной ночи» Бернеса и Козловского, не колеблясь, отложил в сторону Козловского, прекрасно спевшего песню, но уже после Бернеса, после времени.

С годами мы находим все больше обаяния в прошлом, освещая темноту его светом былой любви и молодости. А может, это обаяние и вправду существовало, иначе зачем нас так тянет оглянуться?

Сванские женщины в отсутствие мужчин

Мужчины в доме живут, в поле работают, в компании беседуют. Они уносят за порог то, что накопила семья: тепло, любовь, постоянство. Они говорят между собой о незначительном своем совершенстве и создают легенды об удали трат. События, большей частью случайные, вырастают до уровня подвига, пустячного, впрочем.

Женщины дом создают, с поля в дом несут, растят детей и напитывают их будущими воспоминаниями. Они любят (бывает и так), терпят и хранят. У них в горах один раз выбирают мужчину, и хорошо, если удачно. Женщины не уходят в армию на разруху души, редкий год выбираются в город за покупками, потому что не на кого оставить хозяйство, и в праздниках участвуют не часто и коротко – много забот. Пока мужчины у церкви с серебряными иконами двенадцатого века в День святого Кверике будут резать барана (горные христиане на всякий случай сохранили кое-что из древних языческих обрядов), петь свои протяжные песни и рассаживаться на траве выпить некрепкой сванской водки и поговорить, женщины накроют на стол самодельный сыр сулугуни, вяленое мясо, хлеб и ту же слабую водку и станут ждать.

Они все в черной одежде, которую не снимают никогда, потому что траур в горах длится годы, а ушедших родственников в больших семьях много. Может, в торжественный час сменят они черный платок на белый. Ненадолго. Их дни похожи, как близнецы: ухаживать за скотиной, стирать, готовить, кормить, провожать и ждать. Не чего-то особенного ждать, а мужчин. А дождавшись, накормить, рассказать, как вели себя дети, выслушать и уложить спать. Они живут так веками, монотонно, как нам кажется, и скучно. Можно обидеть их словом «выживают». Но, похоже, выживают не они. Они сохраняют дух, веру, традиции, устои и распоряжаются своими жизнями, как положила им судьба и природа.

Когда все станут одинаково принимать происходящее, слушать, смотреть и метаться одинаково, тогда вспомнят об этих женщинах, живущих в толще времени, и будут ездить к ним, чтобы увидеть естественное поведение, принятое к исполнению и сохраненное. Наверное, мы будем сочувствовать им. Или завидовать.

У них в доме чисто, коровы доены, башни выбелены, дети сыты. Жизни у них по горло, а времени на рефлексии вовсе нет. Зима завтра. Или лето. Или осень… Ну что вы крутитесь под ногами? Говорите что-то не зависящее от вас? Мечетесь внутри себя? Ступайте, дров принесите, не то холодно будет скоро обсуждать отсутствие теплоты и перспективы.

Ступайте, ступайте!

По направлению к Сванам

Тогда на Грузию пала стихийная беда. Долгая беда – лавины, оползни, наводнения, – последствия которой будут существовать долго. Последствия – это раненая память и осиротевшие души.

А потом жизнь вынянчит новых людей, и пусть живут они с этой памятью. Не будем беречь их сострадание и тем обеднять их душу, ибо сострадание лишь тогда растет, когда расходуется.

В чем был виноват Валерий Челидзе перед людьми и Богом?

Ни в чем не был.

Он рано потерял мать, отец женился на другой женщине, а дедушка Ворохан с бабушкой Григоль воспитали его честным человеком. Он был пастухом, как все его предки, и жил в горах, как все его предки. Он летом косил на сено траву, как все его предки, и семь снежных месяцев в году ходил за скотиной, как все его предки. И, как все его предки, по традиции, в родовые праздники не обходил стороной семь ушгульских ритуальных мест. Перед памятью и обычаями сванов чист был Валерий Челидзе. Аминь!

Как все его сверстники, он ходил в школу, где в классах во время уроков топилась печка и ученики сидели в пальто. Он служил в армии, как все его сверстники, и вернулся домой, как все его сверстники, в поднебесное селение Ушгули и там проводил электричество, строил дорогу, мосты, занимался скотоводством. Он женился, как все его сверстники, и Залико родила ему пятерых детей – трех мальчиков, о чем мечтали бы его сверстники, и двух дочерей. Он сам поставил дом и жил, как жили его предки и живут его сверстники. Ура!

Потом пришла лавина, и нет у Валерия жены Залико, трех сыновей и дочери. Он смотрит в небо – белое, как снег, и на заснеженные горы – белые, как небо, и пытается сообразить, почему именно его избрала судьба для самого жестокого испытания, – и не понимает. И нет у него обиды на живых людей, а только горе и вопрос: за что? И никто ему не может ответить, и ни от кого он не ждет ответа.

Он идет в дом, где в комнате, у железной печки, сидят три женщины в черном. Его сестра Нази, Дзадзу – мать его погибшей жены и жена его брата Нора, пролежавшая под снегом два часа рядом с погибшими детьми Валерия, своей дочерью Розмари и теткой Гугуцей.

Они сидят и смотрят в огонь, который никогда более не согреет унесенных снежным вихрем. И памятью возвращаются в последнюю январскую ночь, и в белой тьме бродят между сторожевыми средневековыми башнями в поисках озябших душ, погребенных снегом, и не находят их, и встают с кроватей, на которых сидят, и, провожаемые взглядами запорожцев (со скверной журнальной копии), пишущих письмо турецкому султану, идут в соседнюю комнату, где на пяти кроватях разложены школьные учебники, одежда и фотографии тех, кто сюда не войдет, а на столе – угощения, которые они не попробуют, хотя каждое утро женщины готовят им новое: жарят, пекут, варят и ставят. Но бродят души в заснеженных руинах и бередят память.

«О Залико, Ия, Джанико, Паата, младенец Георгий, Розмари и тетя Гугуца… О горе, горе!..»

Беда свалилась снегом с неба, но надежды, кроме неба, не было.

В Москве, после возвращения из Сванетии, меня спрашивали: а пилотов откуда призвали для сложнейшей работы в горах? А ниоткуда. В горах работали обычные вертолетчики Кутаисского авиаотряда. В предгорьях им помогали отличные военные летчики.

Те немногие читатели, которые путешествовали по воздуху в горах, знают, что и в ясную погоду летать по ущельям, до стен которых рукой подать, занятие не из простых. А теперь представьте – ветер, скверную видимость, неподготовленные площадки, едва вытоптанные в многометровом снегу, высокогорье, многие сотни посадок, десять тысяч перевезенных людей, чуть не пятьсот тонн грузов – и ни одной даже предпосылки к летному происшествию за 800 часов полетов…

Мне повезло. Командир звена Пруидзе взял меня на борт Ми-8.

Ушгули появилось неожиданно. Сторожевые средневековые башни, накрытые шапками снега, заснеженные дома. Сверху все гармонично и мирно. И вдруг развалины, смятые крыши, вскрытые чрева порушенных домов, потом площадь с коровами, одноэтажный дом и мужчина в черной одежде с лицом, обращенным к небу.

– Можем сесть для съемки, – сказал командир Юзо Пруидзе.

Вертолет завис над снегом и аккуратно коснулся вытоптанного ногами кружка – «аэродрома».

Мы с Колей выскочили на слежавшийся снег толщиной, судя по вертолетному прибору, восемь метров.

– Заберите нас завтра.

Но ни завтра, ни послезавтра вертолет не прилетел. Шесть дней шел снег. Шесть дней мы с моим другом тбилисским кинорежиссером Николаем Дроздовым, который помогал мне в качестве переводчика, прожили в доме Валерия Челидзе, потерявшего в последнюю ночь января жену, трех сыновей, дочь, племянницу и тетку…

«О, Залико, Ия, Джанико, Паата, младенец Георгий, Розмари и тетя Гугуца! О горе, горе!»

Этот самый снег начался двадцать пятого декабря. Он шел и шел. Медленно шел, тихо, неотвратимо. И люди поняли, зачем он идет.

Они поняли, хотя никогда раньше снег не приходил таким. Дедушка Симон Челидзе, которому было сто тридцать пять лет («Ну?!» – «Ну, сто пять все-таки было»), рассказывал Важа Чаркселиани, не помнил, и деды его не помнили, чтобы на Ушгули сходили лавины. Живите спокойно.

Дедушка жил долго, он привык жить, и каждый день его был похож на предыдущий, но когда в первый и единственный раз пришло то самое утро, он знал, зачем оно пришло.

Сверху падали сухие хлопья, и Ушгули, севшее, как гнездо, в ущелье на высоте 2300 метров (выше нет жилья в Грузии, а возможно, и в Европе), постепенно тонуло в снегу. Четыре его деревни, вытянутые на расстоянии двух километров, словно острова сопротивления, упирались двадцатиметровыми четырехгранными каменными башнями в белое небо, не давая ему опуститься на белую землю и поглотить обитателей.

Скоро снег окончательно изолировал деревни друг от друга. Горы превратились в гигантские белые волны с нависшими над селениями гребешками. Люди жили как жили, помня то, что говорил то ли столетний, то ли стотридцатилетний дедушка Симон: «спокойно».

Во всей Грузии лишь горные районы в Татушетии, Хевсуретии и Сванетии привыкли жить по полгода в снегу. Снег диктовал сванам и образ жизни, и ее условия. Рядом со сторожевой башней, в которой насчитывается до шести этажей и где могла укрыться от неприятеля семья, обычно стоял дом, с первым этажом для скота, а вторым для жилья. Тепло от животных прогревало немного дом, а очаг был местом, вокруг которого собирались люди. Сегодня скот держат в сараях, но, по традиции, лишь одна комната отапливается железной печью. Зимой сваны ухаживают за коровами и из надоенного молока делают сыр. Природа сурова, и едва ли кому-то непривычному удастся приспособиться жить, как они. Дома передаются от отца к сыну, и постройки на новых территориях опасны. Так и держатся здесь, в верхнем Ушгули, примерно сто дворов – сотни лет.

А Валерий поставил новый дом – одноэтажный, в две большие холодные комнаты и одну маленькую, с теплом. Там они и обитали с Залико, Ией, Джанико, Маро, Паатой и младенцем Георгием. Хорошо жили, нормально.

Они жили, а снег шел и шел и уже подошел близко. И тогда, не поставив под сомнения опыт дедушки Симона, жители нижней деревни стали собираться по ночам в безопасных, как им казалось, местах.

На третьей неделе снегопада пришла первая лавина. Она пришла вовсе не оттуда, откуда ее можно было ожидать. Снежный поток сорвался с южной горы, перекатился через речку Ингури и, поднявшись метров на пятнадцать в гору, разрушил и повредил семь домов и еще десяток построек накрыл многометровым одеялом. В тот раз люди не погибли, погребенными оказались коровы, овцы, свиньи, собаки и съестные припасы. И хотя магазин в соседней деревне не баловал разнообразием (мокрый окаменевший сахар, мандариновое варенье), да и не дойти до магазина, угроза голода не возникала – свои припасы есть в схронах, и соседи рядом – поделятся. Все селение стало откапывать дома и скот, но откопали немного. За ночь выпадало чуть не столько снега, сколько они за день убирали…

Теперь и днем семьи переходили из дома в дом, пытаясь обмануть судьбу. После схода лавины селение погрузилось во тьму. Связь с внешним миром прекратилась, телевизоры погасли, и приемники умолкли…

А снег шел и шел, и теперь уже не прекращался никогда. И неизвестно было ушгульцам, что происходит в мире и что произойдет с нами. Да и остался ли мир за этими, потерявшими рельеф горами, да и сохранились ли горы? Неведомо было, не видно… Днем жители выгоняли скотину на сельскую площадь, защищенную, им казалось, от горы башней, и вслушивались в звуки.

Однажды в однообразной и настороженной жизни деревни произошло событие, которое всех обрадовало. Из-под снега, бог уже знает с какой глубины, выполз отощавший рыжий пес, проживший одиннадцать дней под снегом, занесенный лавиной, и все ходили к дяде Михаилу Челидзе смотреть на него как на добрый знак.

Но снег не прекращался. Он падал на землю, оседал под тяжестью нового, и толщина его – плотного внизу и пушистого сверху – достигала пяти-семи метров. Люди ходили по снежным коридорам, которые утаптывали животные.

К нам в дом Валерия Челидзе стекаются женщины – пожилые, в черных платках и одеждах, и молодые, не успевшие сшить траур, в черных сатиновых халатах. Так они будут ходить год, а может, и больше… Они пришли помочь приготовиться к поминкам. Каждую субботу, как сегодня, те из них, кто не покинет горы, будут приходить в дом, помогать печь хлеб, вытягивать в ленты и скручивать в рулоны подогретый в теплой воде сулугуни (так полагается), а потом идти на кладбище, квадратный клочок очищенной от снега рыжей земли с семью воткнутыми в землю чисто струганными и закругленными сверху досками с именами погибших.

«О Залико, Ия, Джанико, Паата, младенец Георгий, Розмари и тетя Гугуца! О горе, горе!..»

И будет Нора падать на землю у могилы дочери, и Валерий будет стоять и смотреть красными от слез глазами на землю, а потом на небо, а потом на людей, а потом на рожок с молоком, стоящий у «крайней доски» младенца Георгия.

И суровые, немногие мужчины, не покинувшие деревню после трагедии, и женщины в трауре, оставшиеся смотреть за скотиной, будут вглядываться в небо, с напряжением. Многие из них хотели бы уйти из селения вниз в долины, но здесь могилы детей и жены Валерия, и если он скажет «останьтесь» – надо оставаться.

Но он не скажет. Он ценит готовность разделить его горе и благодарен за это, но он не скажет. Кто не сможет уехать – пусть живет, кто может жить – пусть будет счастлив в других местах, если получится.

Они со своим трудолюбием и аскетизмом, может быть, где-то и приживутся, но в этих горах никто, кроме них, не приживется.

– Ты тоже хочешь уехать отсюда? – спрашиваю я зоотехника Акакия Чаркселиани.

– Место оказалось не таким безопасным, как думал дедушка Симон, – сказал он, кивнув на горы. – Но я один, без семьи, я не уеду…

– А ты, Важа?

Важа смотрит на холм снега, под которым погребены его дом и двор.

– Я думаю: внизу дом дадут. Горячая вода прямо в кране…

Акакий улыбнулся и погладил седую щетину.

– Да-да! Горячая вода… – потом посмотрел на мысленно брошенную деревню и жестко произнес: – Не надо терять то, что есть, и не надо жалеть то, чего не было.

Женщины и мужчины стоят, склонив головы, у могил…

«Не надо терять»… Можно ли было защитить селенье? Можно, вероятно. Укрепить дома (многие, главным образом современные, постройки не выдержали тяжести снега и «сложились» карточными домиками), построить земляную дамбу (Важа сказал, что, будь у него техника, сами бы сделали). Но мы (мы с ушгульцами), как дедушка Симон, были уверены, что отсутствие исторического прецедента гарантирует счастливую жизнь…

Молчаливая вереница людей возвращается с кладбища в деревню.

Мы идем над землей, невысоко, конечно, метрах в пяти-семи. Я вижу перед собой черную траурную рубаху Валерия, отчетливо вижу, она на время закрывает мне горы, небо, Ушгули, мальчишек Кларенса и Гульвера, затеявших на площади корриду с добродушными быками… Потом черная тень уходит в край зрительного поля, возвращая глазу все, что меня окружает. Я закрываю глаза и отпечатываю в себе эту картину, не опасаясь теперь, что Валерий с его горем выйдет из «кадра» моей памяти. А какие кадры крутятся сейчас на снежном экране перед его глазами?..

…Последняя ночь января. Он с женой и детьми сидит в доме Коста Черкселиани на южном краю деревни. С северного склона, только что, снег сошел, оттуда теперь ждать беды нечего, а на южном после первой лавины 8 января снега набралось много. Надо идти на северную сторону. Залико забирает детей и уходит в дом Валериного брата Аруни. Они уходят – четверо детей своими ногами, грудной Георгий на руках.

Валерий остается у Коста. В том доме и без него тесно будет.

Наступила ночь.

Нора уложила всех спать, а сама заснуть не могла. Мешал свет керосиновой лампы, под которой ее дочь Розмари читала книжку. «Радуга Калхетии». «Детка, какое время читать, – сказала Нора, – спи». Тишина. Было без двадцати пять. Вдруг она почувствовала беспокойство, хотя вокруг не было ни звука, и вышла на улицу посмотреть вокруг. Над ней высилась серая громада сванской башни. В ночной тишине шел очень сильный снег. Очень сильный снег. Она вернулась в дом и закрыла глаза.

– Что с нами происходит? – вдруг спросил ее муж. – Что с нами происходит?

– Что происходит? – повторила она, не понимая. Ничего не происходило. Было по-прежнему тихо. В следующее мгновение рухнула крыша, и стены, и все погрузилось во тьму. Она лежала, скованная огромной массой снега, не в силах сделать ни одного движения, и ждала смерти.

Лавина пришла бесшумно.

Люди услышали треск ломающихся домов, и снова все затихло.

Шел крупный глухой снег.

И в этой глухоте из наполовину разрушенной деревни раздался крик о помощи.

Кричали с крыши дома, ближайшего к верхним деревням. Только к утру, утопая по горло в снегу, пришла помощь. К этому времени Валерий с соседями живыми из-под снега достали Нору, ее мужа Аруну и одну свою дочь – восьмилетнюю Маро…

…К ночи небо очистилось. Крупные звезды повисли над Ушгули. В доме Валерия Челидзе собралась вся деревня. По древнему обычаю сванов, предстояло вернуть в дом души погибших вне его стен.

Вся деревня затихла. Ни одно окно не светится, ни одна дверь не открывается, все собаки заперты в сараях и морды у них завязаны, чтоб не лаяли… Из единственного освещенного дома Валерия Челидзе выходят две женщины в белом, двое мужчин и мы с Дроздовым. В руках у «делегатов» старинные музыкальные инструменты, красный петух на белой веревочке, поднос с кувшином сванской водки и угощением и лампа «летучая мышь»: ее качающийся свет освещает нашу странную процессию и средневековую декорацию утонувших в снегу каменных башен и домов под безмолвным небом.

У руин, похоронивших семь человек, мы останавливаемся. Демур ставит на снег поднос с хлебом и сыром. Римма и Ева начинают играть монотонную музыку. Они поют веселые песни, уговаривая души вернуться домой, где их ждут, где память о них будет жить у всех, кто их знал…

Под черным небом, подпертым башнями Ушгули, потеряв ощущение времени, стою я, прилетевший сюда на вертолете, придуманном Леонардо в Средние века, и наблюдаю средневековый обычай, в котором участвуют парни в джинсах и нейлоновых куртках, – и не кажется мне странным этот разговор с теми, кого уже нет, и свечи на снегу, и красный петух на белом поводке. Горе всегда горе. Память всегда память. И народные обычаи эту память охраняют.

Музыка стихает, и в ночной тишине о́строва Ушгули в снежных горах выстрелом раздается хлопанье крыльев и крик петуха.

– Они согласны вернуться! Говорите с ними! Говорите!

Все начинают весело (так полагается) собираться домой – раз договорились о возвращении. Я замыкаю караван. Мы идем быстро – там ждут. И вдруг замечаю на уровне глаз белую нитку, которую тянет Джатто от будущего к настоящему, от башни в дом. Чтобы нашла дорогу к родному очагу та душа, что отстанет в пути.

В свете дня пришедший в деревню новый человек не заметит эту нить на снегу, но все, кто участвует в жизни Ушгули, видят ее.

И верю я, что такая же нить (пусть невидимая сторонним глазом) тянется от сванских башен во все места, куда отправились для жизни согнанные с места снежной дремой люди. И что настанет момент, когда они, взявшись за нее, как за поручень, грубой от труда рукой, начнут медленный подъем – в горы, домой, где их, живых, ждут.

Нитка, протянутая Джатто, обогнула очаг и протянулась в комнату памяти, где все дни после катастрофы был накрыт стол, устланный вместо скатерти плоскими белыми хлебами. Вдоль стен сидели женщины с прикрывающими колени белыми простынями, для встречи сменившие черные траурные платки на радостные цветные, на сундуке – мужчины, а на полу на одной ноге стоял красный петух с обрывком белого бинта.

Валерий, с поминальным стаканом в одной руке и детским рожком, наполненным молоком, – в другой, говорил, что большой мир должен опираться на мир в каждом доме, мир в душе.

Вот разрушился в этой семье мир – и ушла маленькая частица из общего, большого. А для него, Валерия, конкретного человека, в ней была почти вся жизнь… Почти, потому что и он сам часть чьего-то мира: уцелевшей дочери Маро, Ушгули, Сванетии, Грузии, – и потому, хотя он и не стыдится желания присоединиться к семье, охватившего его в ту самую ночь, он больше не думает так.

P.S. Когда, наконец, вертолет прилетел за нами и мы стали прощаться, Валерий достал конверт с фотографиями. Из групповых карточек были вырезаны квадратики с изображением погибших детей.

– Можешь увеличить и прислать мне?

Вернувшись в Москву, я взялся разбирать старые негативы из давнего, счастливого путешествия в Сванетию. Тогда было солнце и лето.

На одном из снимков двое мальчишек и девочка стояли на фоне деревенской улицы Ушгули. Это были живые дети Валерия Челидзе.

Диалог с нищим на Мадагаскарском базаре

Мы с ним не знакомы. Но он дружелюбен. Даже сочувствует мне:

– Куда ты летаешь, мечешься, маешься. Что тебе не сидится на одном месте? Обвешался аппаратурой и без конца щелкаешь, накапливаешь чужие лица, образы, изображения. Тебе кажется, что мир станет понятней и добрей, если ты их станешь ему предъявлять? Давай снимай. Я не увижу плод твоих усилий, а ты из десятка карточек найдешь, может быть, одну, на которой, как тебе покажется, ты снял то, что увидел, а не то, что я тебе показал.

– Изображение, верно, твое, но фото уже тебе не принадлежит, и на нем ты мне показываешь то, что я снял, а не наоборот. Ты мне симпатичен в своей свободной бедности. Ты не обозлился на мои дорогие аппараты и навязчивость. Ты терпелив и приветлив. Тебе не нужен мой труд. Возможно, тебе вообще труд не нужен, поскольку он ограничивает твое существование и лишает тебя возможности целый день стоять на базарной площади маленького мадагаскарского городка и наблюдать за усилиями других людей жить лучше, чем ты. Думаю, ты прав – у них не получится. Однако пожалуй на карточку, ну хоть в качестве иллюстрации жизни, если не примера для подражания.

Юбилеи инакоживущих

Участники процесса жизни, не ждите результата! Любое достижение цели – это потеря ее. Пусть она ускользает, пусть множится, порождая беспокойство и одиночество. Лишь бы не уныние. Уныние – грех, а одиночество и беспокойство лишь стимул для преодоления. Приблизиться к этим барьерам можно, преодолеть – нет. И не нужно. Там, по другую сторону, ленивая толпа. Боритесь с одиночеством, и, может быть, вам повезет: вы достигнете уединения.

Великий грузинский поэт Галактион Табидзе был маэстро жизни в одиночку. Это искусство чрезвычайно сложное: одному невмоготу, а вместе не случается. Он жил на грани и однажды эту грань перешел через подоконник. Он остался одиноким, но перестал быть единственным. Своим шагом и кратким полетом он влился в статистический коллектив, о котором социологи (или кто там?) пишут: в среднем в мире ежедневно выпрыгивают из окна…

Тяжело, видимо, одному.

В его квартире на Плеханова в Тбилиси часто портилась проводка. Он писал свои стихи при свече и ждал монтеров. Приходили с белыми фарфоровыми роликами и черной изолентой грузинские мужики, ремонтировали провода, садились за стол после завершения трудов и, скромно (по достатку и организации быта поэта) выпивая и закусывая, беседовали с Галактионом. Потом уходили. Спустя неточное время свет снова перегорал, и они опять приходили, чинили и беседовали за столом. Потом история повторялась… Тактичные монтеры не сетовали на частые вызовы. Они поняли со второго раза их причину. Профессионалы быстро установили, что поэт, почитаемый в народе гением, сам обрывал витые провода, чтобы кто-нибудь живой пришел к нему и поговорил…

110-летний юбилей Табидзе проходил в той самой квартире, где он творил и хитрил с электриками, и собрал много достойных людей – человек восемнадцать. Они читали стихи и вспоминали его жизнь. Мужчины, женщины и дети были бы хорошей необременительной компанией для поэта. Но его нет. А они живы и тоже порой нуждаются в общении.

День рождения Галактиона Табидзе был в субботу, а в воскресенье там же, в Тбилиси, случился еще один юбилей. Его начали отмечать днем. На большом сером доме, у парадной двери с выбитыми стеклами, открыли мемориальную доску замечательному одиночке коллективной игры в футбол Давиду Кипиани. В этот день ему исполнилось бы пятьдесят лет. Если бы не автокатастрофа, свое физическое существование он продолжал бы долго – спорт не сильно навредил его здоровью. А свою жизнь в футболе он прервал сам.

Не знаю, в дверь или в окно он вышел из большой игры, но он устал быть одиноким и не понимаемым в командах. Может быть, Дато, инакомыслящий на поле футболист, чьей внешней артистической стороной жизни любовались зрители, искал понятную лишь ему гармонию в этом шаге через барьер?..

Спустя несколько лет после того, как он покинул футбол, я упросил его приехать на стадион и выйти на поле. Просто выйти. По газону носились два очаровательных сына – Леван и Никуша, а Кипиани стоял на лицевой кромке и не решался сделать шаг. Дети убежали на трибуну. На огромном стадионе никого не было. Солнце нарисовало кривую границу тени на траве. И он, сутулясь, пошел к центру поля. Не доходя до края света, Дато остановился и оглянулся. В этот момент он был совершенен. Один на пустом стадионе. Не одинокий, но уединенный. Потом он пересек поле и скрылся в темном тоннеле. Ушел. Без замены. И без команды.

Трубочный мастер

Ночью меня разбудил звонок телевизионного редактора:

– Вашу кассету арестовали органы!

Ах, эти органы! Мы-то расслабились, решили: перестройка, Горбачев с народом как беспартийный разговаривает. Настороженность начала исчезать. Пока партия с КГБ отвернулись от прилавка, мы воровали кой-какие крошки свободной жизни. Чего там! Можно немного, если совесть есть. И страх стал медленно превращаться в испуг. А испуг – это на время.

– В старые бы времена… Вы нас так подвели и ваш Федоров…

– Там же на кассете романсы.

– Да, за такие романсы!..

Ночью редактор принес в аудиостудию кассету, записанную за столом во дворе питерской Капеллы, где у трубочного мастера восьмидесятилетнего Алексея Борисовича Федорова и его жены Нины Сергеевны была квартира на первом этаже. В иной вечер Алексей Борисович брал гитару, которой владел профессионально, и профессионально пел романсы с той интонацией и артикуляцией начала прошлого века, с которой никто, кроме Федорова, даже тот, кто их помнил, петь уже не умел.

Вот полк по улице шагает.

Оркестр весело играет.

Верхом гарцует командир,

Полка кумир, полка кумир!..

Прощаясь, женщины рыдали,

Своих любимцев провожали.

Все провожали их толпой

На смертный бой, кровавый смертный бой.

И тут танчик. Такой веселенький шансон времен Первой мировой. А чего, на легкую войну шли. Интеллигенция, писатели, культурные люди поддерживали кампанию. Война, знаете ли, укрепляет дух. Кончилось это скверно, как помнится, – переворотом, расстрелами этой самой интеллигенции, массовой гибелью от голодомора, братоубийственной гражданской, наконец ленинско-сталинским геноцидом против собственного народа. Ужасом закончился этот шансончик.

Но во все времена:

«Капризная, упрямая, вы сотканы из слез…»

«Пара гнедых, запряженных с зарею…»

«А там, чуть подняв занавеску, лишь пара голубеньких глаз…»

«Дышала ночь восторгом сладострастья…».

Ах, как он пел!

На кухне маленькой неудобной квартирки мы садились за стол, накрытый красавицей (в прошлом) Ниной Сергеевной, отбывшей свой срок в политических лагерях на Колыме, а потом еще на десять пораженной в правах (каково словосочетание!).

Алексей Борисович брал «старину семиструнную», но (!) прежде, разумеется, выпивали по маленькой и беседовали. Ах, что за прелесть были эти беседы на федоровской кухне!

– Не любил я этого Сталина. Вон Нинка сколько из-за него отмучилась, но хоть живая. Я так и сказал одному типу в пирожковой на Невском. Он искал во мне сочувствия к этому бандиту. Сказать-то сказал, да, знаешь, оглянулся от старого страха. А это ведь тоже он.

– А трубки ему делали?

– Он трубочник был херовый. Держал трубку как символ власти. Скипетр и держава в сухой руке. При нем больше никто трубку курить не осмеливался. И набивал он ее папиросным табаком. Понимаешь?.. Партийцы попросили меня сделать три трубки к семидесятилетию Сталина. В подарок. Бриар (корень древовидного вереска. – Ю.Р.) привезли. Потом ездил я в Москву в Музей подарков. Смотрел, лежат ли они в витрине? Не было моих трубок. Себе оставил. И меня это порадовало. Вот, Юрочка, профессионал во мне в тот момент победил гражданина.

Мой студенческий друг, замечательно образованный Витя Правдюк (впоследствии – известный телеведущий, журналист и писатель) затевал с дедом литературные споры, которые почти всегда заканчивались тем, что Алексей Борисович доставал тоненькую книжку в бумажном переплете, изданную в начале двадцатых годов прошлого столетия. Это были любимые им «Несвоевременные мысли» Горького, которые Федоров из конспиративных соображений обернул в плотную розовую бумагу и крупно черной тушью написал заголовок: «Д.С.Мережковский “Грядущий хам”».

Литературный спор неизбежно приводил к цитированию почти целиком подчеркнутого текста старого издания с комментариями, в которые нет-нет да и забредали свидетельствующие о знании Федоровым русского языка и верном употреблении им отдельных однокоренных слов. Мы ему мягко напоминали, что за столом его жена, мол, не в мастерской мы, но он весело отвечал:

– Ничего, Нинка весь этот вокабуляр пассивно усвоила в «Дальзолоте». Вот, слушайте: «Я не намерен оправдывать авантюристов, мне ненавистны и противны люди, возбуждающие темные инстинкты масс, какие бы имена эти люди ни носили и как бы ни были солидны в прошлом их заслуги пред Россией». Ну! – озорно смотрел на нас восьмидесятилетний, круглолицый, невероятно обаятельный мальчишка. – Я вам больше скажу. – И он опять открывал книжку: – «…говорить правду, – это искусство труднейшее из всех искусств, ибо в своем “чистом” виде… правда почти совершенно неудобна для пользования обывателя и неприемлема для него. “Чистая” правда говорит нам, что зверство есть нечто вообще свойственное людям, – свойство, не чуждое им даже и в мирное время, если таковое существует на земле». Вот поэтому они (советская власть. – Ю.Р.) и прячут этого Горького.

Он наливал стопочку и уже готов был взять гитару, как, что-то вспомнив, снова заглядывал в «Несвоевременные мысли»:

– «…изнасиловать чужую волю, убить человека не значит, никогда не значит убить идею, доказать неправоту мысли, ошибочность мнения».

Цитаты из Горького перемежались тостами, спорами и собственными соображениями, из которых самым щадящим было то, что эти «б…ские большевики разрушили мечту человечества о свободе и равенстве» – она дискредитирована. Всё! Больше идей у них нет.

– Придумали коммунистическую мораль! Ха! У них мораль – по профессиям. У сексотов и энкавэдэшников тоже своя мораль? А вот и нет, они все аморальны! Нет человеческого – нет морали!

– Леша! – в этом месте говорила Нина Сергеевна, что-то вспомнив из своей прошлой жизни.

– Молчу, молчу! Вот только последний кусок зачитаю, чтобы вы знали: «Людей, которые верят в торжество идеала всемирного братства, негодяи всех стран объявили вредными безумцами, бессердечными мечтателями, у которых нет любви к родине… Забыто, что среди этих мечтателей Христос, Иоанн Дамаскин, Франциск Ассизский, Лев Толстой, – десятки полубогов-полулюдей, которыми гордится человечество. Для тех, кто уничтожает миллионы жизней, чтобы захватить в свои руки несколько сотен верст чужой земли, – для них нет ни бога, ни дьявола. Народ для них – дешевле камня, любовь к родине – ряд привычек». Со-гла-сен!

Потом он брал гитару. И пел.

Когда мы приходили в мастерскую к Федорову, нас всегда ждала «маленькая», две бутылки пива, соленые огурцы, черный хлеб. Девушки, за которыми мы ухаживали, теряли к нам интерес, едва он начинал говорить, а уж когда пускался в романсы… И в женщинах понимал:

– Ну, что ты загрустил?

– Ох, Алексей Борисович, и без нее не могу, и с ней не могу. Что делать?

– Не женись, – говорил он тоном философа Труйогана, к которому Панург обратился с вопросом.

– А на ком жениться? – спрашиваю я, словно продолжая диалог, написанный Рабле.

– А жениться надо на женщине, с которой можешь и без которой можешь. – И, взяв в руки гитару: – Не уходи… Побудь со мною…

Ну, что скажете?

А тут появились в редакции кассетные магнитофоны, и я, вместо того чтобы записывать что-то общественно значимое для привития морального кодекса строителя коммунизма, решил записать деда Федорова. Все было традиционно. Двор Капеллы, стол, Нина. В центре я разместил портативный «Филипс» и дал отмашку: «Пойте!»

И он запел! Чистым, ясным голосом, без привкуса возраста, но с ароматом прожитого времени…

Эту чудесную кассету я отдал редакторше главного тогда останкинского телевидения, отмотав пленку и установив метку на нужной песне.

Редакторша принесла кассету в огромный звукоцех Останкина и, сообщив оператору, что на ней неслыханной красоты старинные романсы, попросила переписать их для телепередачи о моей выставке в ЦДХ, которая разместилась там благодаря доброте великого музейщика Василия Алексеевича Пушкарева и активности замечательного искусствоведа и безусловной московской достопримечательности Савелия Ямщикова. Романс на фоне портрета – красиво. Звукооператор включил громкую связь, чтобы порадовать коллег дивной музыкой. Отмотал пленку на начало, включил, и на все Останкино раздался прелестный тенор Федорова:

– Ё.Т.М., Юрочка! Что это за власть такая! Ты посмотри на эти с позволения сказать лица, послушай их речь, что они говорят, это же полная х…я! Я тебе прочту у Горького (ну, как без него!): «Нет яда более подлого, чем власть над людьми, мы должны помнить это, дабы власть не отравила нас, превратив в людоедов еще более мерзких, чем те, против которых мы всю жизнь боролись».

Люди приникли к динамикам. Подобных текстов, украшенных такими полноценными комментариями, в Останкине не слышали. Никто не прерывал политинформации старого трубочного мастера, и, когда в коде после высказанных претензий к строю и очередной цитаты о том, что «великое счастье свободы не должно быть омрачено преступлениями против личности, иначе мы убьем свободу своими же руками», он произнес:

– И панели песком не посыпают! – а затем тронул, наконец, струны, в студию вошли специалисты из Первого отдела и арестовали Алексея Борисовича Федорова посмертно.

Этой операции предшествовали ночные звонки зампреду Гостелерадио Энверу Мамедову с сообщением, что в эфир пытались протащить антисоветчика. Мамедов был и есть человек умный и опытный. Скандал был спущен на тормозах. Передачу, тем не менее, закрыли. Кассету изъяли.

Все, как прежде, все та же гитара

Шаг за шагом ведет за собой.

В такт аккордам мелодии старой

Чуть колышется бант голубой…

Дубликат кассеты у меня был. Это потом, расслабленный перестройкой и руководящей силой (даже по отношению к КГБ) партии, я потерял бдительность. После ночи 9 апреля 1989 года, проведенной на проспекте Руставели в Тбилиси, и в последующие дни я собрал на магнитофонную ленту огромное количество свидетельств трагедии с разных сторон, в том числе сведения от начальника госпиталя Закавказского военного округа. Все эти бесценные пленки (оригиналы!) вместе с аудиозаписью самого погрома отдал Собчаку, который знал о моих сокровищах. Анатолий Александрович, возглавлявший депутатскую комиссию по тбилисским событиям, под честное слово, что вернет, взял штук десять пленок. Часов 15 свидетельств. Они помогли комиссии нарисовать более или менее ясную картину событий. Весьма более или менее. Но тогда и это было не мало.

А кассеты, мои кассеты? Моих уникальных записей мне так и не вернули. «Где вы теперь, кто вам целует пальцы?..»

И подумал я о федоровской кассете: вот приду я на вечер или в гости, поделюсь радостью от старых романсов Алексея Борисовича, захочется дать послушать и размышления его, а там: «Ё.Т.М., Юрочка! Что же это за власть такая!» А власть та же самая, и побежит их гонец из моих знакомых в Контору. И опять арестуют деда Федорова… Это я мотивирую – сейчас. А на самом деле безо всяких мотивов хотелось мою кассету вернуть.

А на ту пору приезжает мой добрый товарищ тех времен Нугзар Акакиевич Попхадзе – председатель Гостелерадио Грузии. (Кстати, именно из тбилисского его кабинета в ЦК партии, где он был уже секретарем, я диктовал в «Литературную газету» репортаж о событиях 9 апреля. Газета тогда материал не опубликовала, а напечатали его в «Молодежи Грузии», и, хотя тираж советские солдаты изъяли, типографские рабочие сберегли несколько сотен экземпляров и тем, как сказал мой друг, знаменитый актер Гоги Харабадзе, сохранили мне имя.)

Попхадзе договорился о моей встрече с куратором или начальником останкинской службы безопасности. И я пошел на явку.

– Отдайте кассету, – говорю, – пожалуйста!

– А вы знали, что там?

– Конечно, знал. Но задачи политически разлагать Останкино у меня не было.

Алексей Борисович Федоров давно погиб под троллейбусом. Он поставил ногу на ступеньку, а водитель в темном Питере не увидел его, закрыл дверь и тронулся. Его затащило под колесо. А накануне он был в бодром здравии и сказал мне:

– Я чувствую, ко мне начинает подкрадываться старость.

Начинает подкрадываться… на восемьдесят четвертом году жизни. Да какой жизни.

Федоров был из купцов. Он женился впервые на дочери фабриканта биллиардных столов. И сам играл как бог. Может, ради биллиарда и женился. Кто знает. Перед Первой мировой войной он уже служит в Царском Селе ремингтонистом у начальника (по-нынешнему) автомобильных войск Секретёва, а секретарем у гернерала был Маяковский – тоже бильярдист.

– Когда они играли с художником Малявиным, пустой ящик из-под пива стоил двадцать копеек. Чтоб можно было из второго ряда смотреть на игру.

Маяковский в игре был жесток и несимпатичен. Это я знал и без деда. Отец замечательного писателя Александра Житинского и его брата, моего университетского однокашника Сережи, адмирал, будучи мальчиком, играл в Симферополе на бильярде с Маяковским и проиграл всё. Бильярдная просила, чтобы Владимир Владимирович дал пацану хоть в долг денег, чтоб он мог добраться домой в Севастополь, но поэт был непоколебим: нет денег – иди пешком.

И тут, рассказывая о бильярде, я вдруг замечаю у куратора живой человеческий интерес.

– Он и маркером был, а оттуда подался в Первый артиллерийский противовоздушный артдивизион, – продолжаю я и вижу, что артиллерийское прошлое Федорова его не интересует.

– Вы – бильярдист?

– Играю немного.

– Давайте сделку: вы мне – кассету, а я вам – Гофмейстера «Искусство игры на бильярде». Это лучшая книга.

– Я слышал. Однако…

– И фирменный американский синий мелок.

– И мелок!.. Ну, что ж…

До следующей встречи с куратором и его передачи мне секретных аудиоматериалов в обмен на мелок есть время, чтобы вернуться к рассказу об Алексее Борисовиче Федорове.

На «партийную чистку» Федоров не пошел: из купцов, служил у царского генерала, близкого к кружку Вырубовой, да еще и беспартийный. Он словно растворил свое прошлое и, хотя не скрывал его, начал новую жизнь певца городских старинных русских романсов и стал популярен в провинции. Голос у него был чудесный, слух и вкус – на зависть, а обаяние… Какое же у него было обаяние! И озорство. Он был настоящий артист. Дамы Тифлиса в светлых платьях и широких шляпах, мужчины сплошь при усах и с офицерской выправкой бросали к ногам питерского гастролера Алеши Кочевого (такой сценический псевдоним взял Федоров) цветы в городском саду. Да разве только в Тифлисе!

А потом – пропал голос, и в жизнь профессионального в прошлом бильярдиста вновь вкатился шар. Полосатый. Один. Федоров покрутил его в руках и выточил трубку, которую курить было нельзя: слоновая кость горит со скверным запахом. Но занятие его захватило…

За свою жизнь он потом сделал тысячи трубок и ни разу не повторился. Он был художник, и настоящие ценители моментально заметили его. Алексей Толстой, матерый трубочник, говорил: «Трубки у тебя, Алексей Борисович, теплые, хамства в них нет». А и правда не было. Какой-нибудь легкий флюс случался, ну так это признак индивидуальности. Зато каждая из трубок рождала и дополняла образ.

С Тимуром Гайдаром мы вспоминали, как дед не отдал ему заказанную работу, когда тот пришел к мастеру.

– Я думал, вы гигант, а оказалось: невысок и плешиват, как я. Да она из вас пародию сделает. Приходите через пару дней за другой.

Федоров мне был родным человеком, и я хвастался им перед женщинами и друзьями.

Приходить к нему в мастерскую с дамой было одно удовольствие: старинный элегантный комплимент, пара мажорных аккордов – и ты превращаешься в предмет на манер чурки из бриара. С мужчинами другое: он, беседуя, рассматривал гостя, словно прикидывал, какая трубка ему подойдет.

Пришли с Ярославом Головановым («маленькая», пиво, огурцы, хлеб, как вы помните), посидели, попели. Слава попросил сделать трубку.

– Вы – интересный тип, – сказал дед. – Рыжеватый, бородка клинышком, глаза навыкате, подвижный острый ум. Да вы урбанизированный сатир!

И сделал.

Он был игрун и философ. Сименону, который курил федоровские трубки и писал ему восторженные письма, он сочинил, ну, как курьез, разумеется, трубку на колесиках, которую писатель мог катать по столу и курить без помощи рук. А всерьез – небольшую, идеальных пропорций, прямую, короткую. Сименон выставил ее в «Пайп клубе», и она была признана трубкой года.

Перед Олимпийскими играми в Мюнхене в 1972 году я попросил деда повторить мне трубку Сименона. Повторить он не смог: «Ты не Сименон, да и я не тот, что был пару лет назад». Но похожую сочинил. С этой узнаваемой трубкой я отправился в Мюнхен пофорсить. Денег на две недели дали немного – сорок марок. Джинсы Levis 517 – судьбообразующая покупка. Не обсуждается. Осталось двадцать семь. Жене (я как раз от нее ушел перед играми) из этих бывших сорока марок, как из совместно нажитого имущества, надо было купить сапоги на платформе (пусть и не дорогие). Они должны были, по моему разумению, скрасить горечь расставания. С этими мыслями мы с великим детским сердечным хирургом и моим дорогим другом Вячеславом Ивановичем Францевым зашли в табачный магазин купить пачку какого-нибудь заграничного табака умеренной стоимости. Без претензий.

Новые джинсы, федоровская трубка в зубах. Продавец – весь внимание. Открывает журнал, тычет в него пальцем, потом мне:

– Fyodoroff?

– Ja, ja, – говорю я, гордо оглядываясь на Францева.

– К сожалению, для вашей коллекционной трубки у нас хорошего табака нет. Только это, – и он показывает на витрину табаков, о которой в Москве и не мечтали.

Слава богу, подумал я, пересчитывая в кармане деньги. В другом месте купим.

А в это время помощник продавца куда-то сбегал и принес большую (250 г) банку дорогущего американского табака «Lincoln». Я в уме пересчитал остававшиеся марки.

– Пойдем, Слава!

– Надо брать! Честь дороже.

Шел я с этой банкой, решившей все мучительные вопросы с подарками, и думал: «В конце концов, если покурить в присутствии бывшей жены – это можно считать справедливым разделом имущества – ведь и она будет чувствовать запах этого дорогущего табака».

Дед Федоров был счастлив учениками. Правда, Саша Скрыпник отошел от дела, а вот Володя Гречухин вырос в выдающегося мастера.

Бывало, приду в мастерскую – у верстаков возятся два парня. Смотрим их трубки.

– Ну, что? Под Федорова?

– Плохо. Нелепо. Сами ведь иные, молодые, взгляды на жизнь… и трубки у них должны выкомаривать. Талантливые, черти! Правда, вот в стружке по колено будут стоять – не выгребут. За Гречухиным следи. Этот – художник.

В своем огромном фартуке, в неизменной, припорошенной опилками кепке, с круглыми очками, съезжающими на нос, со своей лукавой, доброй улыбкой, Федоров чем-то напоминал сказочного столяра, умевшего найти в куске дерева душу, дать ей форму и научить говорить…

В мастерской у него было тепло, уютно… Чуть не под потолком ходил кот, покрытый розовой пылью от бриара, жужжал станок. В руках у Федорова деревяшка. Для меня просто брусок, для него «готовая трубка». Он уже видит ее, «просто нужно ее оттуда достать». Сколько раз я пытался поймать мгновение рождения трубки, описать процесс ее создания. Но попытки эти были обречены, ибо внешне работа Федорова кажется слишком простой…

Первая линия. Грубая обточка. И ты со стороны уже вроде бы видишь все, что произойдет дальше, как побегут линии и очертания формы – уже не тайна.

Но вот ты отвернулся на мгновение, а возвратившись взглядом к федоровским рукам, замечаешь вдруг, что все не так, что рисунок дерева, вскрытый резцом, изменился и, повинуясь ему, изменились линии трубки.

И вот в руках мастера «чашка», пока без мундштука, без тысячи мундштуков, которые можно сделать и из которых лишь один сделает «чашку» – той самой трубкой…

– Ты видел руки Плисецкой в «Умирающем лебеде» Сен-Санса? Ты обращал внимание на движение? Вот оно пошло – плавная, мягкая волна – от плеча, где оно зародилось, и дальше по руке. Локоть, предплечье, кисть – все подчинено ему, а оно скользит и вот уже смывает его, сдувает, словно легким ветром, с кончиков пальцев, и оно продолжает жить уже само по себе в черноте задника и уходит, уходит, уходит… Так же должна соскальзывать и уходить в пространство линия, законченная линия трубки, если эта трубка настоящая. – Федоров берет с верстака «новенькую» и подносит ее к лампе, словно смотрит на просвет, потом добавляет: – И еще – настоящая трубка требует настоящего материала. Ну-ка попробуй высечь скульптуру из… ваты.

Мы возвращаемся из мастерской. Дома ждет Нина Сергеевна, ждут друзья, которые годятся ему в сыновья и внуки… Беседы о дереве, о трубках, о тех, кто их курил. О литературе, жизни, мастерстве…

Провожаю его до Капеллы. Потом расстаемся. Я ухожу и, оглядываясь, долго еще вижу улыбающегося, очень немолодого человека, стоящего на раскисшей мостовой под ленинградским моросящим снегом и приветливо машущего на прощание палкой, которую завтра у него кто-нибудь попросит, и он отдаст, потому что не жалко.

P.S. Куратор меня не обманул: с книгой «Искусство игры на бильярде» и синим мелком я пришел в условленное место. Мы поздоровались и обменялись пакетами, не проверяя.

Дома я раскрыл конверт. Там лежала другая кассета. Все романсы были аккуратно скопированы, вместо текста Федорова на пленке плескалась музычка.

– Ах, Ё.Т.М., Алексей Борисович! Что же это за власть такая…

Шпиль

Хроника высотного идиотизма

В огромном Петропавловском соборе никого не было. Я бухнулся перед алтарем на колени среди могильных плит, думая: пять минут назад я имел реальную возможность разместиться в этой компании. Может быть, правда не надолго.

– Прости, Господи, мою глупость и спасибо, что уберег!

Обмирая от внезапно и поздно возникшего страха, я вышел на площадь перед храмом и увидел нескольких ленинградских фотографов с телеобъективами.

– Какой кадр мы ждали! Человек летит со шпиля. Испортил ты день, – сказал милейший Паша Маркин и протянул мне ролик пленки. – Проявишь – посмотришь, какой мухой ты ползешь по шпилю.

– Без страховки… – с наглой гордостью сказал я, хотя ноги продолжало трясти.

– А ведь мог быть хороший снимок.

Мог бы. Паша фотографирует хорошо.

Осенью семьдесят девятого года любопытные могли увидеть, как на высоте ста метров (100!) в «игле» открылась маленькая квадратная форточка и из нее вылез человек. Это был высококлассный верхолаз – реставратор Анатолий Емельянов, обследовавший все купола и шпили Города.

Аккуратно страхуясь и постоянно «перецепляясь», он осторожно двинулся к вершине шпиля по Т-образным ступеням шириной в кулак. Поднявшись на шар, Емельянов привязался и спустил страховочную веревку для второго верхолаза. Скоро тот на надежном поводке, тщательно отслеживая каждое движение, пополз вверх. Звали его Олег Желобанов, и был он хранителем музея.

Ангел на шпиле Петропавловской крепости – символ Петербурга. Он должен быть ухожен, красив и свободно поворачиваться по воле ветров. Оба специалиста отправились в редкое и рискованное путешествие на высоту более ста двадцати метров, чтобы проверить, всё ли в порядке после капитального ремонта и достаточно ли смазки в фетровой масленке вокруг вала, на котором и укреплен трех с половиной метровый ангел.

– А можно к вам туда будет подняться? – спросил я в шутку, пока они еще стояли на брусчатке перед собором.

Посмотрели они на меня, стоящего перед ними в джинсах и вроде вменяемого, и в шутку говорят:

– Если штаны не лопнут – поднимайся. Когда мы там обживемся.

В Петропавловской крепости, задолго до этого дня, я впервые обнаружил, что любые события, наблюдаемые через видоискатель фотоаппарата, утрачивают для меня реальную угрозу. Словно существуют они лишь как объект съемки – в видоискателе. Самое сложное – это добраться до того места, где можно (и нужно) взять камеру в руки, а дальше аппарат словно отстраняет меня от опасности для жизни и создает устойчивую и сильную, подавляющую страх иллюзию защиты. Эффективнее бронежилета, которым ты укрыт лишь частично. С камерой – ты невидим. (Разумеется, это я, я невидим, поэтому пишу о своих, ложных, конечно же, ощущениях…) Но едва ты кладешь аппарат в кофр или его разбивают, как это случилось в Тбилиси ночью 9 апреля, чувство уязвимости обостряется, словно ты совершенно голый против оружия или человека в камуфляже.

(Кстати, фотокамера охраняет меня не только физически, но и бережет от лжи. Сама не врет и мне не дает. Так-то я могу и «прилгнуть» несколько (ха-ха), и комплимент произвести, какой ждали, а фотоаппарат прямо как враг какой-то – что видит, то и снимает. С авторучкой тоже не договоришься, но там никто и не просит: покажи, что написал. А фотографию, мол, предъяви, раз снял с меня изображение. Приходится выкручиваться, врать (здесь можно!), что не получилось, или объяснять про свой нерушимый принцип «никогда не показывать и не отдавать негативов»… Это, впрочем, чистая правда, поскольку негатив, как врачебная тайна, вещь интимная и принадлежит только тебе… А женщин вообще перестал снимать с годами. Чтобы сохранить хорошие отношения.)

Словом, и в житейских, и в сложных ситуациях со стрельбой, и в безумных и никому не нужных проявлениях бессмысленной «отваги» я держался за свой «Canon» как за самую надежную защиту. И она ни разу не подводила. А, собственно, одного раза было бы и достаточно.

Так вот. Когда я это почувствовал впервые? В стремлении сделать какой-нибудь неожиданный (это не всегда хороший) снимок пушки, стреляющей со стены крепости ровно в полдень с того самого места, откуда 25 октября 1917 года Подвойский пальнул из другой пушки болванкой по Зимнему дворцу к началу большой заварухи, я, глядя в видоискатель, залез на довольно узкую печную трубу. Сняв выстрел, я опустил аппарат и замер от страха и так, по-видимому, и остался бы там стоять до сих пор, если бы пушкарь не крикнул:

– Корреспондент, щелкни на память!

Я приложил аппарат к глазу и скоро и безболезненно оказался на крыше каземата.

Теперь, в джинсах и куртке, повесив не на плечо, а через плечо, чтоб не мешал двигаться, мой любимый «Canon F1” с широкоугольником, я вступил под своды Петропавловского собора. Эта крепость оказалась полигоном для моего высотного идиотизма. Поднявшись по каменной лестнице, потом, в башне, по какой-то крутой, потом по чуть ли не по приставной, на высоте тридцатого этажа я добрался до маленькой площадки пред открытой «форточкой».

Люк открывался внутрь. А ведь Доменико Трезини, проектируя шпиль, мог бы подумать и обо мне, сделав люк откидывающимся наружу, на манер балкончика. А так: квадратная дыра, под ней сто метров до земли, а над ней узкие скобы без ограждения еще на двадцать метров вверх.

Ужас!

На полу лежали моток веревки, метров тридцать, и монтажный пояс.

Держась потными от отваги ладонями за проем люка, я высунул голову, стараясь не смотреть вниз, и закричал:

– Толя, Олег! Я пришел. Что делать дальше?

Сверху я услышал голос Емельянова, в котором мне послышалась обреченность. Или это я придумал позже, чтобы оправдать драматизм легкомыслия следующих слов:

– Надень пояс. Привяжи к нему веревку и, страхуясь, ползи к нам. А лучше возвращайся назад.

– А второй конец за что привязать?

– За скобу.

Надев широкий монтажный пояс и закрепив на нем веревку, я высунулся из форточки и накинул затягивающуюся петлю на нижнюю Т-образную скобу. Под поперечину. Подергал. Крепко.

– Страховка готова.

– Осторожно. Пошел!

Надо же быть таким идиотом, чтобы, привязав себя к скобе свободной тридцатиметровой веревкой, посчитать, что ты себя обезопасил. Если б я сорвался со «ступеньки», то, пролетев от тридцати до пятидесяти метров (в зависимости от того, на какой высоте это произошло), был бы сломан пополам монтажным поясом. Но я этого не знал, и потому довольно уверенно, хотя с необычайной осторожностью и исключив какой бы то ни было автоматизм, приближался к вершине. К ангелу. Верхолазы из-за шара меня не видели, но подбадривали, не давая никаких советов. Впрочем, когда я уперся в шар головой и понял, что передо мной непреодолимый отрицательный уклон, Толя Емельянов сказал:

– Ты разгонись и, как муха по потолку, ползи. Понял?

Ответил, что понял, но страшно было очень. А возвращаться, не пообщавшись с ангелом, будучи в двух (буквально) метрах от него, – обидное поражение. Зачем тогда лез?

Как ни странно, совет Емельянова мне помог, и через несколько секунд, не знаю уж как, но успешно (раз я вам пишу) миновав экватор шара, я увидел босые ноги ангела. Держась одной рукой за скобу, я стал пытаться привести аппарат в рабочее состояние. (Так для значительности называю мучительный процесс снятия одной рукой крышки с фотоаппарата.) Затем, одной же рукой, не глядя от страха назад и вниз, я щелкнул, по-видимому, панораму Петроградской стороны и Толю с Олегом, работающих на чудесном флюгере. Ничего особенного, если не понять, что снята она не мощнейшим телеобъективом, а широкоугольником.

– Что ты мучаешься? Прицепись к скобе – освободи обе руки и снимай спокойно. Где твой карабин?

Он глянул с ангельского крыла, увидел мое счастливое, я так думаю, лицо в очках, привязанных веревочкой, чтоб не сдуло, свободно развевающиеся на ветру тридцать метров веревки и тихо, но уверенно сказал:

– Молодец! А теперь тихо и внимательно глядя на ноги, чтобы не оступиться, спускайся. Из люка крикнешь.

И тут же я сообразил все про свою «страховку». Спуск был мучительно долгим, но не бесконечным. Теперь я стоял на последней над люком скобе и решал задачу, как мне сверху попасть в эту небольшую квадратную дырку. Получалось, что надо, держась руками за кованую перекладину букв «Т», качнуться и, попав ногами в люк, влететь в него, вовремя отпустив руки.

Так и случилось. Я отвязал веревку и, не снимая пояса, на дрожащих ногах (это не образ) медленно спустившись в пустынный храм, встал на колени.

Ангел был благосклонен ко мне за то, наверное, что я его навестил при жизни. А то все он к нам да к нам…

Зачем воевал отец

Мой отец до Второй мировой войны был актером. Хорошим, говорят, актером. В Киевском детском театре, что был на одной из самых красивых улиц – Николаевской. Там же был цирк Крутикова, в котором он работал до театра. Маму увезли в роддом из грим-уборной, где временно ютились родители, а меня привезли уже в комнату коммунальной квартиры на Тарасовскую, где мы прожили два года. Потом наступила война.

У отца была бронь, и он мог помогать родине, выступая во фронтовых бригадах, что тоже было необходимо фронту, но двадцать седьмого июня он добровольцем пошел на войну. Он вступил перед боем в партию и, поскольку был грамотным мужчиной, скоро стал политруком роты. Под Киевом он кричал «Вперед!», увлекая солдат и размахивая пистолетом, как на снимке Альперта. Политруки, пехотинцы и расчеты противотанковых «сорокапяток» долго не жили, но ему повезло: его ранило, он отлежался в госпитале и вернулся на передовую. Теперь она была на подступах к Москве. В районе Ржева ему повезло еще раз – отца тяжело ранило, и с осколками в горле, легком и с разрушенным тазобедренным суставом его успели эвакуировать до того момента, когда наши войска подо Ржевом попали в смертельный котел.

Год отец пролежал в гипсе. И впервые я увидел его в уфимском госпитале, когда врачи разрешили ему вставать. Помню, что заплакал. Мама подталкивала меня к незнакомому худому человеку на костылях, а я упирался и плакал.

Он стал инвалидом сначала первой, а потом второй группы и на фронт больше не вернулся. Вспоминать о войне не любил, но орденами гордился и был однажды унижен и оскорблен, когда воры, проникнув в нашу комнату и не найдя ничего ценного, украли его фронтовые награды.

Мы с отцом, мамой и двоюродным братом в феврале сорок четвертого вернулись в разрушенный Киев.

Первое время после Победы отец был в городе популярным человеком. Начали работать театры. Друзья актеры останавливали ковыляющего по улице отца и говорили: «Мы гордимся тобой, Миша», – и шли на репетицию или спектакль.

Со своими товарищами – фронтовиком-добровольцем Виктором Некрасовым и режиссером Борисом Барнетом – они ходили в павильон «Петушок» («Пивник»), справа от главного входа на стадион «Динамо», и там выпивали. Крепко. Я слушал их разговоры о войне и о мире, ничего не понимая и волнуясь лишь о том, чтобы отец на костылях добрался до дому. Он добирался.

Дома нас ждала мама, которая, увезя меня в эвакуацию, работала на Урале на лесозаготовках и была при этом красавицей. Одной из знаменитых довоенных киевских красавиц. Она дождалась отца, выходила его и была счастлива, что он жив. К тому времени ей было всего тридцать три года.

Зачем отец пошел на войну? Ну, не для того же, чтобы я, его сын, мог выйти во двор и без смущения смотреть в глаза тем, у кого отцы не вернулись. (Тяжелый инвалид засчитывался в актив.) Он любил маму, меня, Киев, работу в театре, русский и украинский языки, на которых говорил одинаково хорошо… То есть он любил родину. Поэтому и пошел.

Не знаю, какими словами он, не владевший до войны ничем, кроме сценического ремесла, поднимал малограмотных хлопцев в атаку. Он знал про современную историю столько, сколько должен был знать советский актер: дед сгинул в 37-м, кругом враги, внутри враги, родную землю надо защищать.

Что осталось в семье от прошлой, мирной жизни? Воспоминания и несколько фотографий, захваченных из дому второпях. Казалось, Киев покидали ненадолго. На одной из уцелевших фотокарточек моей юной мамы, снятой на фоне колоннады стадиона «Динамо», половина была оборвана. Кто там был опасный для семьи настолько, чтобы его исключить из жизни? Может быть, ранний мамин ухажер?.. Я гадал, пока мой двоюродный брат Миша не дал мне такую же, но целую фотографию.

Не было там никого, кто компрометировал бы маму, там было свидетельство, компрометирующее власть. Над колоннами была надпись: «Стадион “Динамо” им. Н.И.Ежова». Злобный карлик, погубивший тысячи невинных душ, был стерт из истории не только в учебниках, но и в семьях.

Между тем страх не отпускал людей. Но современники старого страха знали его разрушительную силу. И они уже не любили свой страх. Они боялись его. У них была прививка от привязанности к нему – мучения и смерти близких невинных людей.

Сегодняшнее население, падкое на мифы о чужой, а значит, и своей жизни, славит Сталина, ГКЧП и нынешнего президента. Оно привержено имени его как легенде не прожитой ими судьбы.

Зачем отец пошел на войну? Зачем на войну пошли другие советские мужчины и женщины? И те, кого призвали, и те, кто вызвался сам?

Я писал о русском рядовом солдате войны, за четыре года получившем четыре медали, об Алексее Богданове, в сорок один год призванном из-под Архангельска на фронт освобождать Родину и потерявшем убитыми и умершими за это время одиннадцать детей; и про десятерых братьев Лысенко из украинского села Бровахи, исправно воевавших и живыми вернувшихся с войны; и про фронтового разведчика Цыганова, в семнадцать лет пошедшего под Москвой на передовую и закончившего войну своей подписью на Рейхстаге; и про пекаря блокадного Ленинграда Горохову; и про хлеборобов войны – шестнадцатилетних пензенских девчонок, кормивших страну и армию… Я писал про живых и погибших, потому что это было и мое время – ребенка войны, не знавшего, что бывает другое состояние мира. Я писал в надежде, что в моей стране всегда будут расти дети, для которых естественное состояние – мир.

И я знал, за что они тогда воевали. Многие из павших могли бы жить. Если б не бездарное командование, если б не тотальная ложь, если б не одна из самых бесчеловечных палаческих систем, созданная против своего народа и победившая его.

Они могли бы жить единственную свою, Богом данную жизнь. Но миллионы этих каждых жизней закопаны в Россию, в Украину, в Белоруссию… И в Европу тоже закопаны они.

Объятия в Париже

Подарок Юрского, Иоселиани, Боровского

1

У Юрского в Москве еще жилья не было.

– Они придут к тебе пораньше, – сказал Сережа, – а мы с Наташей, как только освободимся из театра, к вам подъедем.

– Они говорят по-русски?

– Нет. Но они замечательные люди, все артисты «Комеди Франсез». А Катрин Сальвиа – просто европейская звезда.

– Все артисты «Комеди Франсез»?

Мои опасения были преждевременны: в лучшую в мире однокомнатную квартиру на Чистых прудах прибыла не вся труппа, а только четыре человека. Двое мужчин были симпатичны, а женщины обворожительны. Они были дружелюбны и неприхотливы. Нашим вином французов я мог разве что удивить, а хотелось доставить им радость. Значит, водка. Еду я сделал, которая побыстрей. Пошел в «Рыбный», который был на углу Покровки, и купил филе трески. Это был знаменитый на всю Москву магазин – там всегда что-то было. В кафельном бассейне, как поросята, плавали карпы, которых можно было жарить, фаршировать, а то и закоптить прямо в квартире (об этом позже), белая рыба по щадящей цене аккуратно нарезана, впрочем, как и красная, иногда внезапно и ненадолго возникали миноги, жаренные в желе (вовсе не те, которыми теперь торгуют на рынках), а весной – северная навага, как раз в пост, и селедка, иной раз необычайной жирности и слабой соли.

«Не сегодня, не сегодня», – говорила своим (а я был свой – с Чистых прудов) симпатичная продавщица Аня, похожая на актрису Удовиченко. «Послезавтра приходите. Привезут вот с такой спинкой», – и она разводила большой и указательный пальцы на ширину, достаточную, чтобы там уместился теннисный мяч.

Майонез, лук и сыр были куплены на другом углу, в народном гастрономе, расположенном в здании старейшей московской гостиницы, построенной в начале девятнадцатого века архитектором Стасовым. Здесь был отдел для ветеранов и зрелых пенсионеров, торговавший посильным товаром по умеренным ценам.

– А что, Зина, – спрашивала покровская старушка хозяйку прилавка в мятом, но местами чистом халате, – яйца по восемьдесят копеек закончились?

– Все имеет смысл кончаться, – философски отвечала Зина.

Сыр в магазине был один – «Российский». У покупателей не хватало воображения даже спрашивать, какой, дескать, у вас сыр? Вру. Случался перед праздниками прекрасный рокфор по два рубля восемьдесят копеек за килограмм. Но теперь праздников не было, потчевать французов с их сырами нашим сырным полуфабрикатом я не собирался. А вот для того, чтобы при участии лука и майонеза приготовить с ним филе, он годился.

Вынутая из духовки запеченная треска гостям понравилась.

Мы выпивали на кухне. Иногда выходили на балкон, лежащий на эркере комнаты подо мной, где живет Георгий Николаевич Данелия, чтобы полюбоваться на пруды, и возвращались к столу, сработанному столяром Васильичем из покрытой краснодеревным шпоном (или чем-то похожим на него) двери, которую мне подарил начальник Метроспецстроя Алексей Гаврилович Лёвин. (На «ё» он настаивал.) Васильич изготовил станину из подземных дубовых перил, и получилось сооружение, за которое не было бы стыдно и Собакевичу. За этим столом, на лавках, тоже изготовленных из перил, сидели славно потеплевшие французские актеры.

К моменту, когда я подарил им по старинному павловскому русскому лафитнику, мы уже прекрасно общались (на невербальном уровне), выпивая и радуясь друг другу. Все напялили шляпы и шапки из тех, что я когда-то собирал, и кухня немедленно превратилась в сцену.

Дружески (!) обнимая за плечи Катрин Сальвиа – премьершу «Комеди Франсез», красовавшуюся в ватерпольной шапочке моего друга – нападающего питерского «Водника» Александра Ивановича Тихонова (который тоже герой нашего рэгтайма), я рассказывал с живыми картинками, как автор стола и лавок Васильич, подшофе (echauffe. – фр.) придя домой, прилег на диван вздремнуть (какой столяр не выпивает?), а когда, толком еще не протрезвев, открыл глаза, почувствовал себя Лениным. Причем не живым, а уже выпотрошенным (прости, Господи) и набитым, как ботинки на лето, старыми мятыми газетами. Преимущественно «Правдой».

Васильич в Мавзолее не бывал, хотя на секретных правительственных объектах под землей работал регулярно, однако гранитчик Купцов ему живо описывал стеклянный саркофаг с вождем, особенно напирая на то, что Владимир Ильич лежит там не на животе и не на боку, а на спине, хотя сам Купцов считал эту позу неудобной, поскольку она вызывала у камнетеса храп, по которому его можно было легко найти на объекте после обеда. Ленин же, по утверждению Купцова, лежал тихо. Так он и не выпивал сколько лет.

Рассказ Купцова запал в душу Васильича настолько, что, когда он обнаружил себя лежащим на спине (sic!) в прозрачном склепе, он очень насторожился и стал рыться у себя в голове. Однако ничего о мировой революции и диктатуре пролетариата там не отыскал. Мысли были самые обыкновенные: если народ нескончаемым потоком пойдет мимо, отдавая ему почести и наслаждаясь созерцанием, будет ли удобно встать и сходить на кухню, чтобы попить воды от мучающего его сушняка?

Слово «сушняк» с русского я перевести никак не мог (хотя полагал, что остальное парижане поняли из моей пантомимы). Да если по чести, то и финал истории я бы не осилил, не приди после спектакля Сергей Юрьевич Юрский с женой Натальей Максимовной Теняковой. Вкратце пересказав Сереже – блестящему знатоку языка Мольера и др. (у него даже есть поэтическая программа на французском) – содержание предыдущих событий, я попросил его сообщить актерам, что нужды волноваться за судьбу Васильича нет. Он живой пришел сам домой, лег на диван вздремнуть, а жена, воспользовавшись случаем, окутала его полиэтиленовой пленкой и, выдвинув на середину комнаты, взялась белить потолки, поскольку, как и две предыдущие его жены, была маляром.

– Не люблю я их. Хотят новой жизни, а все заканчивается ремонтом квартиры, – говорил мне Васильич, которому в качестве водки нравилась любая водка, а из закусок он предпочитал копченого прямо на нашей недостроенной кухне карпа, которого я покупал у знакомых продавщиц в рыбном магазине.

Разумеется, Васильича радовал и результат, но по-настоящему занимал процесс. Это роднило его с китайскими философами и их последователями, которые тоже любили карпов и даже вывели из них золотых рыбок, исключительно красивых на вид. Наш же, отечественный карп был способен и на вкус. Эксклюзивные качества этой рыбы проявились в процессе экспериментального копчения ее на дубовой стружке в коптильне, изготовленной на авиационном заводе Антонова из крылатого металла повышенной теплопроводности. Обнаружив, что дуб не противоречит карпу, Васильич в мое отсутствие извел на стружку весь кухонный паркет, объяснив мне, что линолеум даже практичнее.

Стружку он упаковал в два крафт-мешка, один из которых, для документальности рассказа, был немедленно предъявлен звездам французского и звездам русского театра. Они высоко оценили работу Васильича и, дружно выпив за романтического столяра, стали хорошо петь и разговаривать.

Светало.

2

Над Давидом Львовичем Боровским постоянно летал Гений. Он садился ему на плечо, устраивался на кончике карандаша или поселялся в его макетах, равных которым не было в театральном мире. Он болел с ним за киевское «Динамо», посещал его мысли и слетал с языка в неспешных беседах с друзьями и сыном Сашей, к которому Гений тоже проявлял интерес. Иногда он кружил над землей, и, набравшись впечатлений и образов, спешил вернуться домой – к Дэвику, у которого нашел комфортное и чистое место пребывания. (Дэвиком я называю Боровского по праву детской еще дружбы и, знаете ли, любви, которую испытывал к нему всю жизнь. Мы познакомились в послевоенном Киеве во дворе Театра Русской драмы, где он начинал свой путь к вершинам мировой сценографии. Он был на пять лет старше и намного талантливее нас, чего ни он, ни мы не понимали, когда наблюдали, как взрослый для нас пятнадцатилетий парень красил в цеху Театра задники декораций, весело пререкаясь с красноносым столяром по фамилии Смоляр.)

«Дай мазнуть!» – просили мы. Он мягко, по-особенному иронично улыбался и протягивал огромную кисть.

Дэвик был очень хорошим. Поверьте. Ну о ком честно и так просто можно написать? Только об очень хорошем человеке.

С ним почитали за удачу работать все выдающиеся наши режиссеры, а легендарная Таганка без Боровского была бы невозможна. Он был бескомпромиссен и скромен до абсурда. И во время абсурда тоже был скромен. И после.

(Тут, пожалуй, я хватил: до этого «после» мы еще не дожили.)

Гений Отара Давидовича Иоселиани тоже не прост и не покладист. Он самостоятелен, любит обособленно опрокинуть рюмочку где-нибудь на стороне, а потом вернуться к нему и удивить мир немногословной кинематографической картиной нашей жизни, так же не похожей на настоящую, как та реальная, что нас окружает.

– Отар, – сказал я с вызовом, – за два дня в Париже мне так и не удалось посмотреть Эйфелеву башню.

– Мамуля, ничего страшного. Это какая-то пошлость – смотреть на эту конструкцию. Мы пойдем в город, и я тебе покажу типично парижскую улицу.

По типично парижской улице мы прошли два квартала.

– Теперь мы выпьем еще по одному кальва в баре у стойки, и у тебя будет полное представление о парижской жизни.

– Отар, – сказал я утром, как мне показалось, решительно, – я хочу сходить в театр.

Он внимательно посмотрел на меня, стараясь понять, что́ я имею в виду.

– В «Комеди Франсез» Боровский оформляет спектакль «Месяц в деревне», который ставит Андрей Смирнов, а костюмы рисовал Борис Заборов.

– Давид – это аргумент. Идем!

Боровский был в пиджаке. Он сидел в необыкновенной красоты зрительном зале и смотрел, как ставят свет. Декорации были реалистичны, но в некоторых местах словно не закончены. Открытые участки деревянных конструкций проявляли достоверность условности.

– Пойдем к Вольтеру.

Он подвел меня к саркастическому мраморному старцу, сидящему в кресле.

– Это оригинал. В Эрмитаже – тоже оригинал. Гудон сделал две почти одинаковые скульптуры. Но эту раньше.

Французский президент де Голль однажды приехал в Питер. Тротуары были заполнены горожанами, самостоятельно вышедшими приветствовать прославленного генерала, на Университетской набережной алжирские студенты жгли его чучело. Многие улицы перекрыли. Светило солнце, и было ощущение праздника.

Член Политбюро Фрол Романович Козлов с красивой укладкой волос (волной), бывший прежде секретарем Ленинградского обкома партии, повел высокого гостя в Эрмитаж на экскурсию. Де Голль шел по залам и восхищался: «О, Рембрандт! О, Леонардо! О, Дега! О, Ван Гог! О, Сезан!..» Фрол Романович молча слушал экскурсовода. Ему тоже хотелось что-нибудь сказать гостю, но он был в этом учреждении впервые.

В зале, выходящем окнами на Дворцовую площадь, он внезапно оживился и, сделав шаг вперед, как на декламации пионеров съезду, громко произнес: «А это – наш великий полководец Суворов! Вы должны его знать!»

Де Голль вежливо кивнул, посмотрел на Козлова, как Отар на меня, узнав, что я хочу в театр, и пошел дальше. Даже не посмотрел на табличку. Потому что знал, что там написано: «Вольтер. Скульптор Ж.-А.Гудон».

На сцене Смирнов на чистом французском языке энергично разговаривал с актерами. Они кивали. Потом он пригласил героя и героиню к белой ротонде, посадил их на ступени и попросил осветителя дать на них круглое световое пятно из прожектора «пушки».

– Ну, – сказал он, подойдя к Боровскому, – как вам?

– Замечательно! – кивнул Дэвик. – Как на фигурном катании.

Андрей засмеялся:

– Извините! – И пошел к актерам.

За десять минут, без знания французского, мягко пользуясь богатством однокоренных русских слов, Давид объяснил восхищенным (сам видел) осветителям, что надо сделать. И они сделали.

Репетиция закончилась. Мы стояли у сцены, и Андрей подозвал актеров, чтобы мы познакомились.

– Это настоящие звезды театра. Актеры великолепны, актрисы – неподражаемы… Знакомьтесь, – сказал он французам, – это наш московский друг Юра…

Он не успел назвать фамилию, как две звезды буквально повисли на мне, смеясь и что-то по-своему лопоча.

Мои товарищи смотрели на нас с недоумением.

Расставшись с прекрасными звездами, я рассказал друзьям историю нашего московского знакомства на Прудах двадцатилетней давности. И сказал:

– Это они обнимали не меня, ребята! Это они в Париже обнимали Сережу Юрского.

Подарок Спивакова

– Предыстория важнее истории, – сказал Собакин.

– Будь вы великим человеком, эту банальность цитировали бы умные люди, – заметил Сидоров с некоторой ревностью.

– Ах! – сказала Анна, глядя на Собакина влажными глазами.

– Ну да! – включился я, хотя был посторонним в этом разговоре. – Не будь предыстории, не было бы и истории, то есть случая, события.

Собакин подмигнул мне в знак одобрения, и они, поднявшись со скамейки на Покровском бульваре, скрылись в темноте Казарменного переулка, хотя там и выпить негде. А я остался думать о предыстории невынужденной встречи и вынужденного обрыва отношений, счастливо случившихся летним вечером в Париже и длившихся чуть более трех часов.

Ничего не было, говорю я себе, а сам думаю: было.

Гений Спивакова большей частью весел, общителен и доброжелателен. Он активен, не завистлив и обожает: помогать знакомым и незнакомым, участвовать в судьбе одаренных детей, дарить им хорошие инструменты, собирать талантливых музыкантов, приглашать их в оркестр (или поиграть с оркестром), устраивать фестивали и другие честные праздники и, порадовавшись содеянному и поучаствовав в нем, оглянуться на кого-нибудь симпатичного ему, а если никого рядом нет (что редкость), самому посмотреть в зеркало и сказать: «Ну, неплохо мы их!» Кого их, Владимир Теодорович не уточняет, полагая, что собеседник и без того понимает его.

В годовщину смерти Сахарова Володя организовал в Страсбурге концерт в память Андрея Дмитриевича, пригласив дирижировать «Виртуозами Москвы» великого музыканта двадцатого века – сэра Иегуди Менухина. Солистами выступили Юрий Башмет и сам Спиваков.

А меня, в полном соответствии с присущим ему редким инстинктом новозеландской пастушеской овчарки гуртовать стадо, он позвал выставить в фойе фотографии Андрея Дмитриевича.

Если рассматривать выставку в Страсбурге как историю, то у нее есть предыстория – знакомство с Сахаровым и Боннэр и добрые отношения, которые частично реализовались в полтыщи негативов, штук пятьдесят из которых я взял во Францию. Местный печатник не знал никаких языков, кроме французского и немецкого, а я на этих языках мог сообщить ему, что ничего на них не понимаю. Тем не менее выставка была чудесным образом напечатана, взята в правильные рамы и развешена в фойе концертного зала, а я, освободившись, получил возможность понаблюдать за репетицией Менухина и поснимать его.

Потом написал текст о тишине, великом музыканте и мусорном шуме века, который мы, по самонадеянному заблуждению, принимаем за звук. Если хотите – почитайте:

«Продолжается хамство взрывов, пулеметных очередей, рев ракет и вой сирен, скрежет танковых гусениц, фальшивый хор политиков, но это не звук. Так: акустическая дрянь. А двадцатый век отзвучал.

Звук века определили те, кто создал его и унес тайну его извлечения: Тосканини, Шаляпин, Рихтер, Хейфиц, Фитцджеральд, Карузо, Караян, Рахманинов, Казальс, Армстронг, Горовиц, Скотт Джоплин, Каллас…

Речь не о том, что есть другие.

Беда, что этих больше нет…

Сэр Иегуди Менухин останется чистым и прекрасным звуком прожитого времени.

Зараженная враждебностью и недоверием к остальному миру, страна наша была огорожена глухой полупроницаемой мембраной. Туда, среди прочих, скверных большей частью, еще кое-как доходили и благородные волны: Большой балет, ансамбли Моисеева, Сухишвили – Рамишвили, “Березка”… Оттуда – лишь иногда, случаем.

Свободный, но пугливый звук стал просачиваться в пролом идеологической стены лишь во второй половине двадцатого столетия. Но поздно: многие поколения выросли и огрубели без прямого общения с живым мировым искусством.

Вот и Менухин… Мы не столько знали его, сколько о нем, что он есть. Тому подтверждение – пластинки, записи, слухи.

Не всякий раз увидишь музыкального бога (может, и не увидишь никогда), но очень важно знать, что он существует.

…Я пытался всмотреться в него, чтобы отыскать признаки величия или, на худой конец, исключительности, и решительно ничего не находил. Небольшого роста, сухонький, живой, обаятельно позволяющий по отношению к себе иронию Спивакова и столь незлобиво иронизирующий по его поводу.

Меня он легко отличал от оборудования репетиционного зала в Страсбурге и временами бросал быстрый, веселый взгляд – успел снять? Молодец. Я часто не успевал. Засматривался. Там внутри читалась гармоничная бездна (можно так сказать?) знаний, мастерства, глубоких чувств, благородства, ума и… тишины.

Как это? Почему?

Не знаю. Но видел.

Он отличался… и всё. Меня охватило не восхищение, не уважение к его возможностям и свершениям. Но восторг! Он витал и на репетиции, и в концерте, когда он дирижировал оркестром “Виртуозы Москвы”, и был прекрасен после, когда оба солиста, нарушив чопорный регламент, обнимали Маэстро прямо перед восторженными зрителями…

Было».

Спустя два года Спиваков пригласил меня с выставкой «Люди» на свой традиционный фестиваль в небольшой французский городок Кольмар. За не полных пока три десятилетия там побывал, наверное, весь музыкальный свет современности. А в девяносто втором году фестиваль был молод, Евгений Кисин – юн, Владимир Крайнев – зрел и здоров, а Спиваков талантом и радушием не уступал сегодняшнему.

На открытие выставки он пришел с квартетом и, хотя у него доставало дел, сыграл небольшой концерт на радость пришедшим посмотреть карточки и почитать тексты. В этот раз все работы были напечатаны в Москве в двух экземплярах: поменьше – 40х27 см и покрупнее – 60х40. Размер зала требовал камерности, а большие фотографии я упаковал в плотный красный конверт из-под хорошей венгерской фотобумаги «Forte», чтобы забрать с собой в Москву. (Не выбрасывайте из головы этот конверт, если собираетесь дочитать текст до конца.)

После открытия мы славно посидели, и в ночи с другим блистательным Володей – пианистом Крайневым – громко спели на центральной площади сонного городка весь репертуар песен, первый куплет которых знали наизусть. Утром благодарные слушатели из разных гостиниц подсказали нам остальные куплеты, и мы взялись было готовиться к вечернему выступлению по расширенной программе, но жена Крайнева – не сравнимая ни с кем Таня Тарасова – тоном своего отца, великого хоккейного тренера, удалила нас с площадки до конца игры, и остаток кольмаровского срока мы делали вид, что отсиживаемся на скамейке штрафников, а Таня делала вид, что нам верит.

Фестиваль закончился, выставка осталась, а я через Париж отправился домой, прихватив красный картонный конверт с большими фотографиями. (Не забываем про этот конверт.)

Я ожидал самолет на Москву в аэропорту Бурже, когда позвонил Спиваков и сказал:

– Меняй билет, садись в поезд и езжай в город. Встречаемся в пять часов у дворца д’Орсе. Там мы с пианистом Мишей Рудем будем играть на вечере, куда соберется вся парижская элита… Да, захвати свой красный конверт. (О!)

Пока Спиваков с Рудем репетировали в очаровательном белом зале с белыми стульями, я, прислонив конверт к стене, бродил по дворцу, увешанному шпалерно работами старых мастеров в тяжелых золоченых рамах. И спрашивал себя: где это я брожу один-одинешенек? В Лувре, Пинакотеке, Эрмитаже, Лондонской Национальной галерее?.. Пространства были огромны, и слабый свет в них проникал сквозь окна, добавляя мне ощущение чужеродности и неуместности.

Из-за прикрытой двери тихо звучали скрипка и рояль, и я старался не терять их из слуха, чтобы не оборвать нить, связывающую с реальностью.

И тут появилась женщина.

Она возникла из сумрака в коротком приталенном черно-белой ряби пиджаке, темной юбке и со светлой головой. Когда она приблизилась, стало возможным разглядеть ее сдержанную привлекательность, хорошую фигуру, седую голову, почти полное отсутствие косметики и прекрасную доброжелательную улыбку, адресованную мне.

Где-то в районе сорока, определил я, и улыбнулся в ответ.

Мы задержали взгляд друг на друге дольше, чем это требовалось для приветствия, и вдруг, неожиданно для себя, я наклонился и поцеловал ее. И тут же, испытав чувство приязни, взял ее под руку и на доступном мне английском стал говорить, кто я и почему оказался во дворце. Видимо, я шутил, потому что она смеялась и от этого выглядела еще моложе. (Парижанка!)

– А вы здесь работаете?

– Я здесь живу! – Она развела руки, показывая на музейный интерьер. – Меня зовут Анн-Мари.

И я счел это достаточным поводом, чтобы поцеловать ее еще раз.

Мы шли по залам и рассказывали о себе с откровенностью случайных попутчиков, пользовавшихся возможностью быть услышанными и лишенными обязательств оправдывать слова тяготами грядущих отношений.

Она рассказывала, что поселилась во дворце – государственной резиденции министра иностранных дел – с мужем, главой этого департамента Роланом Дюма, что он ушел к любовнице, а Президент Французской Республики Франсуа Миттеран, который к ней хорошо относился, сказал что-то вроде этого: «Ушел значит ушел, а ты будешь жить здесь до той поры, пока я занимаю свой пост».

Она понимала все про эту золотую клетку, но не хотела расстраивать Президента, который с таким сочувствием отнесся к ее семейной драме. Я узнал, что у нее есть дочь-подросток с наркотическими проблемами, что она любит музыку и благодарна Спивакову за то, что он согласился дать концерт ее гостям. «И, – она наклонила с улыбкой голову, – что он пришел не один».

– Как вас зовут? – спросил я.

Она удивленно посмотрела на меня, но повторила:

– Анн-Мари!

Я счел это не меньшим, чем в прошлый раз, основанием ее поцеловать.

– Это ваши фотографии? – кивнула она на красный конверт. – Покажите!

– Они большие. Их можно разложить только на полу, но, боюсь, карточки не выдержат соседства с живописью.

– Пойдемте ко мне в спальню.

– Да?

Она засмеялась.

– Там достаточно места для ваших снимков. Апартаменты были специально приготовлены к визиту королевы Елизаветы II. Вы бывали в спальнях королев?

Я задумался, перебирая в памяти.

– Ну, в каком-то смысле…

Она распахнула дверь в очень большую комнату с однотонным тёмно-зеленым ковром и широченной кроватью (однако, Елизавета!), застеленной и накрытой покрывалом «гнилой зелени».

– Здесь пустынно. И слишком для меня. Всё слишком. Загляните в ванную комнату.

Ванная немногим уступала размерами спальне, а красотой превосходила. Она была инкрустирована зеленым перламутром.

– Эти ракушки в Полинезии называют пауа.

Мы вернулись в «выставочное пространство», и я стал раскладывать черно-белые фотографии на полу и кровати, рассказывая, кто на них изображен:

Рядовой войны Богданов из Каргополя: когда он уходил на фронт, у него было одиннадцать детей, когда вернулся – ни одного;

Хевсурская девочка, у которой болит зуб, и никто не может ей помочь;

Наивная украинская художница Примаченко, жившая рядом с Чернобылем и рисовавшая живой фантастический мир, чтобы сохранить его для людей;

Десять братьев Лысенко, честно воевавшие и все вернувшиеся домой;

Сельский священник Павел Груздев, отсидевший в сталинских лагерях одиннадцать лет и только укрепивший веру в Бога и людей;

Четыре трактористки из-под Пензы, девчонками заменившие в войну мужиков, подорвавшие здоровье, не вышедшие замуж и одиноко живущие свою жизнь;

Светящаяся в темноте девочка – «Фея лета»;

Пинежские бабушки, вдвоем живущие в брошенной северной деревне;

Уланова;

Плисецкая;

Капица…

Она молча слушала. Иногда поднимала на меня глаза и возвращалась к лежащим на полу и кровати карточкам. Мне хотелось, чтоб она полюбила этих людей. И понравиться ей тоже хотелось.

И вдруг меня осенило.

– Если вам что-то приглянулось – возьмите! Три, пять, десять…

В этом предложении не было ничего от купеческого размаха. Хотелось остаться в жизни этой не чужой мне женщины хотя бы изображением другого человека, дорогого мне.

– Если можно, я возьму одну.

– Хочешь, я угадаю, какую ты выберешь?

Она протянула листок бумаги и ручку:

– Пиши!

Я написал, перевернул бумажку и положил ее на туалетный столик.

Она подняла с ковра фотографию пензенских трактористок, оставшихся вечными невестами войны. И приложила к груди.

Мы перевернули листок. На нем было написано: «Четыре одиноких трактористки».

Я увидел сквозь туман ее влажные, так показалось, глаза.

– Меня зовут Анн-Мари! – сказала Анн-Мари.

Я шагнул к ней, но в этот момент в дверях появился служащий дворца, который сообщил, что все собрались и пора начинать концерт.

Он был прекрасен. Музыкантов долго не отпускали. Потом были накрыты столы прямо в залах, среди картин. Володя представлял мне парижских знаменитостей, среди которых я запомнил лишь пожилую плотненькую маму Ив Сен-Лорана, своим коротким, не по годам, черным с винтообразными рюшами или воланами платьем напоминавшую жену одесского цеховика, и сестру законодателя моды – эта в черном элегантном брючном костюме. Дорогие пиджаки, бабочки, смокинги, декольте, бриллианты…

После обеда Анн-Мари пригласила всех на «лежачую» выставку. Гости разглядывали фотографии, которые комментировала хозяйка, пересказывая то, что услышала от меня. Шествие через спальню шло долго.

– Погордился и хватит, – сказал Володя. – Нам пора ехать, а то ты опоздаешь на самолет.

Я сложил все, кроме одной, фотографии в красный конверт.

Мы попрощались и пошли к выходу.

Я оглянулся и увидел Анн-Мари, стоящую посреди зала. Одну.

Мимо двух охранников с расчехленным оружием мы вышли из дворца и пошли вниз к ожидавшей нас машине.

Володя взялся за ручку двери «ситроена» и бросил прощальный взгляд на дворец.

– Юра!

Я оглянулся.

По широкой мраморной лестнице к нам бежала ладная женщина в коротком приталенном черно-белой ряби пиджаке. А по бокам – два автоматчика в униформе.

Спиваков тактично сел в машину, оставив меня с Анн-Мари.

В тот раз, в Париже, я точно знал, что обнимают меня.

Знак пути

Знатоки времени знают свое время и оттого не зависят от времени вообще.

А.Пятигорский

Нам надлежало встретиться с философом Александром Пятигорским в Париже (как звучит!) на съемках фильма Отара Иоселиани «Шантрапа». Пятигорский играл небогатого, но безумно благородного старого русского интеллигента из эмигрантов, я – посольского прохиндея (не злого). Но мы не встретились ни в фильме, ни в жизни. Пятигорский умер за день до съемок – у себя в Лондоне, где долго жил. Не удалось ни сфотографировать его поразительное, с расходящимся косоглазием, лицо, ни поговорить со свободным мыслителем круга Мераба Мамардашвили, Георгия Щедровицкого, Бориса Грушина, Александра Зиновьева, допустим, хоть об идее неприсоединения, упоминание о которой я нашел в его книге «Философия одного переулка».

Эта идея занимает меня давно, и хотя на бумаге я ее не высказывал, но безответственно говорил редактору «Новой газеты» Дмитрию Муратову: не присоединяйся, но присоединяй.

Пятигорский считал, что людей системы, какой бы она ни была, надо отрывать от нее, чтобы предлагать им или понуждать их мыслить самостоятельно.

И мы – об этом.

Если я или кто-то такой же (т. е. не такой) не человек системы политической, религиозной, национальной, идеологической, то присоединение ко мне (условному) и означает неприсоединение, поскольку я не в состоянии и в нежелании объединяться с кем-либо вынужденно…

«Присоединяйтесь» – это и есть отвращение от любой их системы. Обмана нет. Призыва тоже нет. Есть намек: мы можем быть не вместе, но отдельно. Другими словами, вы, я, Муратов – мы, объединенные лишь своей отдельностью, никогда не будем их людьми.

Понятие «намек» тоже присутствует у Пятигорского. Восточные религии используют намек. Это предложение к невынужденному действию сознания, которое только тот поймет, кто к нему готов. Но и готовность не означает принятия условий понимания.

Может быть, намек и есть ключ к пониманию того, что чувствовал во время пешего (туда иначе никак) путешествия по крохотному высокогорному гималайскому королевству Мустанг.

Там, среди великих, непостижимого в сравнении с человеком масштаба, гор и древней, не тронутой современной суетой культурой общения с высшим смыслом, ты не обязан никому, твое сознание не изнасиловано чужой волей и никто не подчиняется твоей. Гималайцы, однако, принимают твои намеки (если они тактичны), уважают их и откликаются на те, в которых чувствуют необходимость присоединения. По зову. И хотя в Мустанге тонко отличают избранного, тем не менее, проверяют себя и кандидата, чтобы избежать ошибки, чреватой разрушением многовековой практики.

Наверное, и здесь не знают своей правоты, но умеют уловить намек, который указывает им путь.

Интересно, как выглядит знак для меня. Может быть, это встреча с маленькой девочкой из гималайской деревеньки Самар по имени Тенцинг, точнее, с ее взглядом, которым она пронизала меня насквозь и увидела скрытое, но не схороненное.

Что?

Я полагаю, что это одинокий парусник, потрепанный в соленых бурях, порой рыскающий галсами в поисках своего курса.

Исключительно своего. Точнее, я тешу себя надеждой, что она увидела это.

Примечания

1

О мертвых или хорошо, или ничего.

2

«Вот место, где мертвые служат живым» (лат.).

3

Подобное лечить подобным (лат.).

Content

Юрий Рост
Рэгтайм
Том второй

Рэгтайм 3 Монгольфьер времени

Монгольфьер времени

Мама в коммуналке

Маялка

Пушкина нет дома

Рыжие

Маня

Баобаб

Утраченные негативы похорон Высоцкого

Марина Мстиславовна, Любовь Андреевна и «В.Ш.»

Беседы с Родзянко

О примере и свободе

О выборе и судьбе

О любви и памяти

Об одиночестве и уединении

О страхе и поступке

Взгляд

Баскервильские коты

Вино № 1

Фея лета

Машина времени с воздушным охлаждением

Оранжевые железнодорожницы

Пинега. Чаепитие после путча

Пинега. Так что́ уж…

Две прогулки

Современник Голованов

Подписная кампания в Одессе-1

Представление героя

Подписная кампания в Одессе-2

Представление героя

Визит к нобелевскому лауреату

Представление героя

Звонок президенту США

Представление героя (продолжение)

Жалко кого-то в Марокко

Представление героя (продолжение)

Счастливое путешествие на Пинегу

Как я был знаменитым в Одессе

Лазарь Гадаев – друг Пушкина

Ватерполист Тихонов

Восхождение ко дну

Профессия – пассажир

«Загадка Кальмана»

Гоги

Альгина и Римас

Пограничники среды

Страсти по Эвересту (Документальная драма)

I. Путь к подножию

II. Лирическое отступление от темы

III. Хроника восхождения

Свинарки

Хлеборобы войны

Солдат Цыганов

Девочка на шаре

Пит Сигер и Мэри Шей

Фотография фотографа

Портрет со Звездой

Шатили

Франсиско Гойя и Кологрив

1

2

Рыжов

Два года ждала

Словарь Ожогова

Эскиз Бархина

Превентивная венерология

Зингер

Шарманка

Кофе в Батуми

Мирные времена

Рэгтайм 4 Объятия в Париже

Сталин и Ленин в Разливе

1. Закуска

2. Выпивка

Встреча с прекрасным

Лестничная клетка

Лед

Остров людей

Птицы летают

Подвиг портрета

Академия Дураков

Преамбула

Заявка на создание организации

Рассекал ли Сталин на «Харлее»

Гранин

Разгребающий темноту

«Шинель» (приложение)

Землетрясение в Армении

Без определенного места

Фронтовой разведчик

Зима тревоги нашей Ночной кошмар

1

2

Праздники Ёлка на Чистых прудах

Заза Захарьевич, кахетинский диссидент (для читателей 18+)

Лжелезнодорожник Заявка в Книгу рекордов Гиннесса

Памятник Черному квадрату

Миша в Бодбисхеви

Вперед к будующему Ученый труд

Введение

Основная часть

Заключение

Визит президента

Ошибись, Гоги!

Художник и власть. Картина маслом (Басня)

1

2

3

Петров день

Неловкость жизни

Ретро

Сванские женщины в отсутствие мужчин

По направлению к Сванам

Диалог с нищим на Мадагаскарском базаре

Юбилеи инакоживущих

Трубочный мастер

Шпиль

Зачем воевал отец

Объятия в Париже

Подарок Юрского, Иоселиани, Боровского

Подарок Спивакова

Знак пути

Примечания