Юрий Михайлович Рост

Свободные полеты в гамаке

Надо возделывать свой сад.

Вольтер

© Рост Ю. М., 2022

© Трофимов Б. В., дизайн, 2022

© Оформление. ООО «Бослен», 2022

Поверх голов

(причитания после ковида)

Последствия очевидны: невероятная тупость, ничего в мозгах. Хоть бы какая-нибудь фантазия.

Казалось бы, надо взять случай из жизни и вокруг него поплясать на бумаге. Так и случай не идет в голову, словно их не было вовсе. Не сказать, чтоб не готовился к такой ситуации. Напротив. Накопил фотобумаги и негативов, будто чтоб заниматься ими, когда опустеет голова. И все оборудование для мокрой печати сохранил: увеличителей «Дарст» два с конденсорной и рассеивающей головками, лампочек для них в достатке, ванны для проявки 60 на 40 см (выставочный формат), бумаги «Илфорд» с полтысячи листов. (Уж не знаю, какой она кондиции через двадцать лет после выпуска. Но надеюсь, что кроме чувствительности, которую она чуть потеряла, осталась чем была – лучшим продуктом.) Сохранилась и фотохимия (метол, гидрохинон, сульфит, гипосульфит, сода). Тоже, вероятно, постарела, но работать может. Негативы время выдержали, к использованию годны. Печатать с них – удовольствие. Но надо самому. Рассчитывать в этой работе на постороннего нет резона.

Никто, кроме тебя, не сообразит, что на пленке изображено? И кто?

Ключ к этой тайне – ты сам. И целая твоя жизнь, заполненная персонажами, которые то появлялись в ней ненадолго, то оставались с тобой на все годы жить рядом с доверием, а нередко и с любовью.

Друг Собакин предлагает мне вернуться в темную комнату лаборатории. Это не значит, что нужно отказаться от колоссального цифрового-компьютерного прорыва в фотографии, вовсе уйдя от удобной беспленочной съемки и обработки материала на свету, лишенной тайны непроявленного негатива и рождающегося отпечатка, и отложить в сторону многопиксельную камеру, которая фиксирует всё порой даже без вашего ведома. Ты, говорит, вернись к… К чему, брат, возвращаться? Нет, не к съемке же старым способом новой жизни.

Вот именно! К рассматриванию того, что уже произошло, случилось, состоялось, но не погибло, а замерло перед тобой в момент фотографической своей смерти.

Ты еще не всех помянул, да и успеешь помянуть лишь многих. И, хотя вокруг наступило время ознакомительного взгляда, который скользит по поверхности человека, не печалься. Может быть, раньше вместо этого взгляда вообще закрытые глаза были. Ты их видел в ночном метро. Теперь, правда, они направлены на экран телефона.

Мы им не родня, Собакин.

Никому мы не родня! Родня – порядок, строй. В строю все по ранжиру. А мы – круг, мой друг! В круг входят просто, ну, не запросто. И не надо презрения к тем, кто пока за его границей. Сострадание, понимание, сочувствие могут этот круг расширить.

А начинай с точки. Она ведь тоже круг. Только маленький. В центре этой точки – ты. Черти свою фигуру.

Любая милая тебе фотографическая карточка состоит из точек. В мокром бромсеребряном процессе они называются зерном. Зерно – вот основа образа, который ты хочешь сохранить. Истинная реальность отражения жизни стохастична – подвержена псевдослучайному сочетанию точек-зерен, точек-слов. Но во всяком кадре – взгляде – поступке – действии с камерой, перьевой ручкой или клавиатурой эта случайность (если она счастливая) соответствует твоему состоянию, состояниям мира, природы, человека, которые ты наблюдаешь и фиксируешь.

Десятки (а может, сотни) тысяч негативов, к ним десятки тысяч видеофайлов – это стохастическая картина жизни, которая создается одним человеком снимающим. Ценность ее – не в свидетельствах его жизни, хотя и они порой бывают любопытны (как жизнь икры, где одна икринка на взгляд неотличима от соседней), а в жизнях других, лишенных желания и возможности самим выстраиваться в изобразительный ряд. Потому что, кажется, любой ряд претит честному носителю и выразителю своего времени.

Круг никого никому не учит. Он лишь принимает в себя тех, кто вышел из строя, или тех, кто в строю никогда не был.

Это люди собственного изображения. Или, иначе, – совершенного вида. Задачи создать образ человека совершенного вида из случайно отобранных лиц, прикрывающих светлые души, – нет. Фотография обращена к человеку, но, как и слово, достигает его нечасто. Всегда есть опасность, что багаж накопленных тобой слов и образов, оторвавшихся от тебя, может оказаться посланием, летящим поверх голов.

Многое пролетает: придуманное, форсированное, неточное, апарт обращенное ко всем, а значит, ни к кому, возвышенное, искусственное (часто и искусное) – поверх людей, поверх меня.

Бронзовые истуканы прошлого (всегда прошлого), отделенные от нас в свое время и при жизни, теперь бездвижно поселились в нашем настоящем, часто закрепляя в нем то, чего не было вовсе. И тоже смотрят поверх наших голов.

И писатели, властители чьих-то дум, в большинстве своем – поверх голов.

Сколько книг написано, господи! Заходишь в магазин, а там – они! Умные, толковые, талантливые. Классики, современники… Это все мне, Собакин?

Поверх голов. Почти все, что я люблю и читаю, – поверх меня. Не многие написали мне лично [в меня (?)], и тебе [в тебя (?)], и каждому (из круга). Первых изрядно, как написано, единственные – редкость. Удача.

Вот Венедикт Ерофеев попал точно. Там искренность метет по страницам отважно. «Мне ваша искренность мила…»

Павший момент или образ, оставивший по себе фотографический отпечаток, тоже проверяется этим редким качеством. По нему не судишь время или героя, а прикладываешь к себе. В редких и счастливых случаях прижимаешь к груди. Чтоб не поверх головы.

Вот снимок маленькой девочки, у которой болит зуб. Она смотрит на нас. Но ни вы, ни я не можем помочь.

Из какого она времени? Из времени жизни. И из этих же мест.

1. По тропинке шел прохожий

По тропинке шел прохожий

Механик собой недоволен…

Из песни (наврано)

Мои нечаянные умолчанья

В молитвы мне по благости зачти.

Николоз Бараташвили «Моя молитва»

По существу, все, что угнездилось под обложкой, – это Большое Занятие прохожего по жизни автора, которое он (я) хотел назвать «Механик и Модель». Этот Механик (или тот, кто исполняет его роль) должен был появляться (может, и появится еще – какие наши годы) в повествовании рядом с автором или вместо него, когда обстоятельства вынуждают взглянуть на себя со стороны. Модель – символ поиска и вечного душевного беспокойства – не конкретная женщина (здесь Механик лукавит), а образ, который отразился в душе главного персонажа. Такой был план. Но в рукопись, не спрашивая, свободен ли я («Гуляем по Прудам, сейчас зайдем»), пришли погостить случаи из жизней, мои друзья и необязательные мысли: «Мы ненадолго». Так сложилась эта свободная от обязательств книга. И похоже, что она вышла в свет.

Надо бы представить зрителю слов, который читает этот текст, самого Прохожего.

Давнее намерение написать о его жизни закончилось на шестой странице текста, когда герой (господи, ну какой же он герой?) признается жене, что у него «кто-то есть». Точнее, он вынужден признаться.

«Ну? Это правда? Кто она?»

Он молчит и думает: «Угораздило же пойти с Вадимом Галанцевым на тетеревиную охоту…»

На самом деле в конце апреля мы пошли в лес слушать глухаря. Галанцев, его дратхаар Беби-Гид Второй, который мог работать не только по птице, как все легавые, но и по зверю, и я, который до этого на охоте не был, а после этого случая – и подавно. У Вадима – зоолога, морфолога и охотника – был во Всеволожском районе под Питером свой глухариный ток. Он его никому не показывал, чтобы не выбили птиц. А весной наведывался послушать токование. Они с собакой, которая была умна до чрезвычайности, подбирались по мокрым кочкам бросками по несколько метров к огромной невероятно красивой птице в тот момент ее брачной песни, когда она, сидя на дереве, переставала щелкать и начинала «точить». Я неуклюже повторял па Вадима и играл в «замри».

Посчитав на ветках своих глухарей, Галанцев решил, что ток выдержит и больше птиц, и мы, к моей радости не посягнув на них, отступили на ночлег. Нашли довольно сухое длинное бревно, которое Вадим разжег, и мы устроились вдоль него спать. Галанцев лежал на лапнике, расстеленном на мерзлой апрельской земле, между мной и собакой. Ему было тепло. Я долго не мог заснуть: сначала представлял себе женщину с двумя рядами рудиментарных сосков (чуть ли не по четыре в ряд вместе с теми, о которых я имел представление и раньше) из толстой монографии Галанцева о лактации, а устав от мечтаний, стал звать Бебку, чтоб он меня тоже погрел. Но только перед рассветом, когда пес, убежав куда-то, вернулся к костру, я уговорил его лечь рядом со мной. Обняв собаку, я понял, что ночь кончилась: дратхаар сходил на охоту за птичкой в болото и вернулся мокрым.

В то утро на другом току Вадим подстрелил тетерева. Он был красив, и мы лишили его жизни в момент токования, когда он, расфуфырившись, чертил крыльями на снегу перед дамой круги любви. У меня любви не было, и Вадим, который знал, что я пойду на студенческий праздник, подарил мне птицу, чтобы я в качестве манка взял ее на вечер. В отличие от тетерева, я не был столь уверен в своей неотразимости, однако внимание привлек и попал под выстрел.

– Людмила! – Это я услышал, как взвели курок подруги маленькой аккуратной блондинки с хорошей фигурой.

– Что это у вас? Какая прелесть! Меня зовут Людмила.

И все такое…

История женитьбы тоже небезынтересна, но мы ее пока опускаем и возвращаемся на мост, где продолжает висеть вопрос: «Кто она?»

Времени на ответ у Механика было немного: он положил себе на ответ дистанцию до берега.

То, о чем я хочу рассказать, в этот отрезок времени не укладывается, и я думаю, пусть этот текст будет написан в стиле рэгтайма, то есть, если перевести на русский язык, в стиле разорванного в клочья времени. Приятнее звучит слово «лоскут», чем «клок», поэтому можно вольно толковать рэгтайм как лоскутное время.

Мы спокойно разрываем время и устремляемся к тем самым едва сохранившимся шести страницам старого текста.

«Мне сорок два года. Я холост. Точнее, я ушел от жены в канун Олимпийских игр в Мюнхене. Мы шли по мосту к Воробьевым горам, она, не видя, какая вокруг красота (светило солнце, ветер клены гнул, река светилась чешуею ряби), говорила мне слова, которых я боялся, хотя они ничего не меняли ни в моей жизни, ни тем более вокруг меня. Она подозревала. Не без основания. Но слова говорила не для того, чтоб выяснить истину (так написано, беда!) и что-то решить, но чтобы выработать у меня чувство вины, и без того развитое сильнее других чувств. Осознанная мною вина должна была, по ее предположению, утвердить меня в невозможности что-нибудь изменить в наших отношениях. Я и не собирался менять. Женщина, которой тогда увлекся, была, если честно, второй в моей жизни. К этому времени мне было тридцать три (!) года. Я прошел институт физкультуры, университет, бесчисленное количество спортивных сборов и вечеринок с веселыми девчонками. А жена оказалась первым случаем. Модель медсестры – второй. Правда, до этого была преамбула, о которой я расскажу, потому что она многое объясняет в жизни Механика и моей.

А пока о Модели – медсестре. Что это было? Внешне, если кто находит Жаклин Кеннеди привлекательной, Модель ее превосходила. Широко поставленные глаза, пухлые, но твердые губы, опыт, который она не скрывала. Она вообще мало что скрывала и, будучи замужем и имея сына от первого брака, нисколько не учитывала возможные осложнения в семье из-за наших или любых других отношений. Думаю, что больные (не говоря уже о врачах) ее любили за веселый нрав, умение и резкость, за которой угадывалось сочувствие без сантиментов.

В редакции старой (подчеркиваю) “Комсомолки”, в отделе спорта, часто появлялся шахматный обозреватель Виктор Хенкин, фронтовик и остроумец. Он рассказал историю, как одному шахматисту, прекрасно игравшему и на фортепьяно в четыре руки с женой, правильному семьянину и весьма сдержанному в страстях на сборах, выпившая компания гроссмейстеров привела в номер достойную, но в страстях несдержанную весьма взрослую дочь их товарища. Заперев дверь, жизнерадостные гроссмейстеры продолжили выпивать и играть в преферанс в качестве подготовки к турниру. Утром на свежую голову шахматисты задумались, так ли удачна была шутка, и им стало стыдно. Они мрачно сидели в холле, ожидая выхода к завтраку их товарища. Дверь номера открылась, и на пороге появился сдержанный в страстях гроссмейстер и вчерашний семьянин.

– Ребята, – сказал он. – Спасибо! Всю жизнь меня сексуально обкрадывали.

Сказать “всю жизнь” не поворачивается язык. Я полагал, что она впереди.

– Уверена, что у тебя кто-то есть, – говорила жена метрах в сорока от окончания моста.

Я отнекивался, и это придавало ей силы и веры в правоту своего поведения. Да она и была права по-своему. Сейчас мне трудно вспомнить, что она хотела. Наверное, чтоб я сказал, что люблю ее одну и никогда никого не полюблю. Потом, спустя много лет, будучи формально холостым, я придумаю формулу и припишу ее одному из выдуманных героев, Собакину. “Мои измены – единственная гарантия супружеской верности”. Но тогда у меня не было полного права на эту фразу. И этой фразы не было.

– Ну, скажи правду! – Она подняла глаза и брови. – Скажи, скажи.

– Правду? – спросил я. – Ты уверена?

– Да! Тебе же будет легче.

Она была миниатюрная, но сложена хорошо, и когда-то считалось, что у нее на филфаке самые красивые ноги. Кем считалось, не знаю. Ноги были неплохие. Но я никогда не был в нее влюблен. Я был должен.

– Если ты не женишься, меня по распределению пошлют учительницей в Катав-Ивановск. Ты этого хочешь?

Мы сидели на скамейке Марсова поля, и я после долгой паузы промычал что-то вроде:

– Ну что ты?»

До встречи с ней каждое первое января я просыпался и думал, что в новом году это произойдет! Но не происходило. Во мне было сто восемьдесят три сантиметра роста при весе семьдесят восемь килограммов, и был я спортсменом – пловцом и ватерполистом. Я мечтал о женщине. Представлял ее, радовался предчувствию. Но годы проходили, а я был таким же безупречным, каким создал меня Бог. Хоть сейчас в рай. Искушение совершилось в возрасте, когда многочисленные мои друзья обрели опыт, переженились, родили детей, а кто и развелся.

Они не мучили себя вопросом, что потом.

Двадцать четыре года мне было, когда в Гагре душным летним вечером это произошло.

Произошло… Я склонен поставить вместо отточия вопросительный знак («?»). Или написать: почти произошло. А подумав, сказать, что все-таки произошло, потому что было желание и была женщина.

Целый день мы с друзьями и этой женщиной ходили по Гагре. Загорали, обедали, выпивали, и все, включая знакомых, которых случайно встретили на пляже, знали, что сегодня ночью у меня с ней произойдет. До этого я видел ее пару раз на пляже в Киеве. Имени теперь не помню, а тогда, видимо, знал. Она была зрелой настолько, что не ее выбирали, а выбирала она. Почему меня? Возможно, я показался свежее других. Но она не представляла, насколько. Просто не могла предположить, что, прожив почти четверть века, можно остаться в этой компании таким свежим. Это был ей подарок. Я держал ее за загорелую руку и, предвкушая момент, был торжественно-небрежным. Мне полагалось играть опыт, которого у меня не было. Я старался. Клал руку на бедро, излучавшее тепло сквозь ситцевый сарафан, гладил ладонь. Она не чувствовала подвоха.

Друзья сидели за столом в саду и пели «Распрягайте, хлопцi, коней». Запевала был пьян, но нежен, и в нежности своей не стал замечать, как мы с женщиной вышли из-за стола. Она сказала: «Пойдем», и первый раз в жизни я понял точно, куда меня зовут. «Пойдем» сказала она, а не я. Можете об этом забыть, у вас другой опыт, но я запомню, потому что потом, в последующей жизни, я всегда вставал и шел, точно зная куда, лишь после того, как женщина говорила: «Пойдем». Я не говорил это слово из опасения быть непонятым, но точно знал, что могу понять его, если услышу.

Мы поднялись по ступенькам из плоских теплых камней. Дом, который сняла наша компания, прилепился к склону горы, и из окон второго этажа было видно море. Но я и не думал смотреть на него. Женщина была очень загорелая. И я ее не видел до поры, и потом не всю видел. Я не предполагал, что женщины бывают так красивы в деталях.

Разумеется, представления о том, как они устроены, у меня имелись, и не только потому, что в институте физкультуры анатомия была моим любимым предметом. Нормальная анатомия. Муляжи и препараты, отвратительно пахнущие формалином, давали представление о механизме человека, но о живом организме говорили немного. Правда, в бассейне мы наблюдали наших пловчих вороватыми взглядами, когда они выходили из воды. Купальники тогда шили из маек, предварительно покрасив в красный цвет, чтобы не совершенно просвечивали, но девушки знали, что защита условна. Выходя из воды по лесенке, они не успевали оттянуть ткань, и она прилипала к телу, рисуя все прелести, которые исчезали, едва у них на бортике освобождались руки и они пускали под тонкий хлопок воздух. Впрочем, так поступали не все. Брассистка Алла Коваленко, призер чемпионата СССР, ходила вдоль бассейна, с удовольствием отлавливая взгляды ватерполистов, которые ждали своего времени, чтобы снять дорожки для своей тренировки. Потом в сборной ей выдали черный нейлоновый купальник, и она, пустив его на каждый день, перестала быть объектом наблюдения, но и домыслить, чем она обладала, кроме прекрасной фигуры, было почти счастьем. Счастьем мечты.

Здесь, в Гагре, я ничего не помнил и не представлял себе. На время я забыл, а точнее сказать, не поверил, что сейчас, через мгновение, придет тот самый момент, которого я ждал много лет, вовсе не связывая его с реальной, живой, осязаемой женщиной, пахнущей морем и сухим вином.

Я стоял, переполненный чувством, которое давно искало выход.

«Иди сюда!» – сказала женщина спокойным, но торопящим голосом. Она была уверена во мне. Это я понял. Мне удалось ее обмануть своей веселой развязностью. Да, в то время это удавалось легко. Я полагался на ее опыт и трезвость, но нетерпение в голосе выдало ее желание. Я не рассчитывал на это. Я вообще ни на что не рассчитывал, я таил надежду, что меня научат, а похоже, от меня ждали урока.

Море, звук цикады, звезды, чужое дыхание, другое тепло, запах ночи, незнакомый мне до этого, занавеска, выгнутая ночным ветерком в парус, и я, лбом, а не губами закрывающий ее губы, шепчущие: «Ну, ничего-ничего. Так бывает, если очень хочешь…»

Все не испытанное ранее ожидание счастья, и ощущение его, и мгновенное разрушение уступило чувству вины перед женщиной, давшей долгожданное освобождение от мечты и не получившей ничего взамен, кроме волны, жаркой и крутой. Так мне тогда казалось и теперь кажется. Первое впечатление оказалось слишком сильным.

Я не знал, что делать дальше. Поднять глаза? Невозможно. Все потеряло плотность и цвет. Этот триумф был горче поражения. Что было? Произошло?

– Ничего-ничего. – Она поцеловала мою голову.

Тут в дверь постучали, и пьяный запевала веселым голосом закричал:

– Вы спите в саду, молодожены!

Она быстро накинула сарафан и спокойно вышла, улыбаясь и без стеснения завязывая пояс. Я вышел вслед за ней.

– Ну? – засмеялся запевала с одобрением.

– Ничего не было, – почти не соврал я, почему-то оправдываясь. («Почему? Хоть когда-нибудь, хоть раз в жизни понять бы, почему?» – думал потом Механик.)

– Было! – твердо сказал запевала. – Даже если не было.

Он подбадривал меня, будучи старше на пять лет и много опытнее. Звали его Толя, а кличка из-за высокого роста – Фитиль, и был он чуть ли не лучшим автослесарем в городе. Однако вместо радости я теперь испытывал неловкость и стеснение, отчасти потому, что считал, что чувствовать себя счастливее других и показывать это – жестоко. Кроме этой наивной глупости меня маяло ощущение, что я разочаровал женщину, не дав ей того, что она ожидала. Правда, тогда я не знал, что должно было с ней произойти. Но ведь должно! А не произошло.

На протяжении всей жизни Механик старался отдать тот долг женщине. Даже забывая о нем.

Этот важнейший эпизод в судьбе представлялся мне тогда конечным и единственным действием, исключающим возможность повторения. «Невозможно родиться дважды», – думал я, обнаруживая небывалую наивность.

– Вы спите под инжиром на надувных матрацах, – сказал запевала, заговорщицки похлопав меня по плечу.

– Ничего не было! – опять сказал я.

– Было-было, раз ты хотел этого и она хотела.

– Нет, мы не успели.

– Иди-иди! Она в саду.

Потом, много лет спустя после той ночи, читая «Пер Гюнта», я узнал наш ночной разговор с запевалой в диалоге Пера и доврского деда: «Я не жил с ней!» – «Но ты желал ее…»

И в раскаленном за день ночном саду я вижу не ту женщину, лежащую на надувном матраце под инжиром и с любопытством наблюдающую за моими дальнейшими движениями, а женщину в зеленом, ведущую за руку по шершавым плоским гагрским ступеням колченогого уродца, рожденного ею оттого лишь, что Пер Гюнт возжелал ее. Она преследует его всю жизнь, не давая освободиться полностью для любви. «Моя» женщина смотрела на меня с любопытством. Ну? Ты обманул меня? Или это солнце, кислое вино, или я так красива в деталях? Или, может быть, ты так неумел?

С того вечера во мне утвердилось чувство вины перед женщиной, которое, правда, никогда не мешало совершать повторные ошибки и вновь чувствовать вину, необходимость оправдываться перед друзьями, дурачить их, как мне казалось, скрытностью своих желаний и привязанностей. Отныне и впредь я всегда ждал этого «пойдем», а не говорил его сам. Почти никогда не говорил.

Та, под инжирным деревом, могла еще раз сказать «иди сюда», и жизнь моя была бы иной. (Спасенной?) Но она молча наблюдала за мной. Я тоже наблюдал и думал, что запевала может выйти в сад и, увидев, что я лежу под небом, а не под инжиром, поверит мне, что ничего не было.

Потом, в течение многих лет, в моменты, когда женщина будет смотреть на меня и ждать, я не смогу найти в своем лексиконе слово «пойдем», потому что это слово долго не станет моим. И только когда небо заржавеет на востоке и ночные шорохи уступят мир утренней тишине, и спохватившись, и отбросив страхи, ложные слова и защитные мысли, тогда я скажу тихо, почти так, чтоб она не услышала: «Иди ко мне», она действительно не услышит. Или узнает в словах чувство, которое ничего не может сохранить или приумножить, – чувство потери. И тогда я стану будить ее и прижимать ее руки к губам, и упрашивать, и обещать все, во что я в этот момент буду свято верить… И она, открыв глаза, полные синего солнца, улыбнется чудной, чужой уже улыбкой и скажет: «Все хорошо, милый. Это я виновата». И, пожертвовав этого ферзя, отложит партию в безнадежной для меня позиции, а я еще долго буду двигать обреченные фигуры, понимая, что надо сдаться и начать новую игру.

Женщина в зеленом: «Как тебя мне жаль! За вожделенье и такая плата».

– Ты скажешь или нет? – Глаза жены были сухими. Она точно знала, что я не скажу.

До конца моста было метров двадцать. Двадцать метров отделяли нас от другого берега.

– Ну?! – В тоне ее было превосходство. —

Подумай, куда ты идешь!

Я шел к берегу. Оставалось десять шагов.

– Да, – сказал я. – Есть!

Пять шагов мы прошли в тишине. Потом она сказала:

– Не выдумывай! Что ты фантазируешь?

Но я уже был не привязан.

Свободен.

Свободные полеты в гамаке

В прошлом Собакин, как и многие великие дилетанты, с любовью и талантом занимаясь не своим делом (он по природе – патологоанатом нашего строя), достиг умопомрачительных успехов, создав способ перемещения, где точка отрыва и точка приземления – одна и та же точка.

Не отрываясь я лечу,

Бегу, не двигая ногами.

Своими фигурными, то есть не обязательными к применению, фантазиями, которые он называет мыслями, Собакин поделился с воздухоплавателем Винсентом Шереметом:

– В странствиях своих по временам заметил я, что, не в пример просвещенным векам, в новых русских домах прислугу не приглашают за стол вовсе не из чванства, а лишь из опасения, что случайный гость спутает ее с хозяевами.

– Слово «спутает» здесь ключевое, – отвечал воздухоплаватель. – Рыболовная блесна, запущенная рукой любителя, может превратить прямую и ясную, как струна, леску в клубок спутанных смыслов. Тебе более не важно поймать беззащитного перед технической прихотью жереха. Распутать «бороду» и найти начало и конец – вот задача истинного удильщика. Не лови рыбу, источник фосфора, но спутай нить, ведущую из прошлого в пришлое, сплети сеть и стань ловцом человеков.

– По-моему, про ловцов человеков уже сказано до тебя.

– Я знаю.

По совету нашего друга Винсента, странствующего по нынешнему времени в ивовой корзине монгольфьера, Собакин, побродив по свалкам технических и философских идей прошлого и насобирав отторгнутого и случайно сказанного, изготовил межгалактический гамак, сплетя мировую (в смысле качества) сеть из антигравитационной пеньки пополам с трансцендентальным лыком, и отправился мотаться по мирам с целью опровергнуть свое соображение, что будущего нет, поскольку не получается его употребить, настолько хитро оно устроено. Стоит в него вступить, как оно тут же становится настоящим. В отличие от прошлого, которое настоящим не бывает никогда.

«Пребывая в гамаке времени, – писал перед своим перемещением Собакин, – подумал я, дорогой Винсент, что всю прошлую жизнь я проводил по чьему-то заказу. И хотя я делал только (ну, большей частью, может быть), что хотел, это был процесс соблюдения условий. Я их выторговывал своей толерантностью, якобы необязательностью и ленью, довольно-таки убеждая доброжелательную публику, что, мол, существует другая реальность, где происходят события, действительно занимающие меня.

Было много миров, в которых хотелось существовать. (Одновременно.) И без гамака, проникая в них, мне без усилий и умысла удавалось порой обаять эти миры, но никогда не удавалось стать их неотъемлемой частью, поскольку там не было единственного или предпочтительного места, которому я полностью принадлежал, хотя привязанностью пропитывался, если не чувствовал агрессии, и находил обитателей, принимающих меня таким, каким я им казался.

Свойство казаться было счастливым подарком Природы. Оно стало естественным и наивным методом предъявлять себя окружающему пространству людей, которые были милы мне. Значит, приемлемы.

Казалось, мне были рады, и я редко ошибался. Мне нравилось нравиться тем, кто нравился мне. Я ничего не требовал, кроме внимания, и занимал его на некоторое время, но почти всегда отдавал вовремя.

Таинства рождения и смерти, подаренные Создателем (никем до нашего оцифрованного времени не оспариваемые), я воспринимал как законное и единственное для меня условие случайного пребывания на земле.

Я мало что знал о своей жизни и не так уж много интересовался чужими, предполагая у каждого свою тайну, но замечал и непозволительно понимал многое. В деталях поведения других мне открывались и собственные скрытые смыслы, поскольку свои умолчания и хитрости маскировки реальных мотивов поведения мне были понятны.

Ты, Винсент, из немногих, кто знает, что окружить тебя могут не только снаружи. Из этих необходимых и приносящих радость связей с миром всегда при желании можно найти выход. Ты в центре (каждый ведь в центре своего круга), выбираешь способ общения или паузу в нем, если устали узы, и распахиваешь руки, но не для объятий, а чтобы, обозначив утомленную близость и сохранив отношения, без потерь выйти за пределы…

Однако, воздухоплавающий друг мой, будучи окруженным изнутри, ты испытаешь затруднения со способами для освобождения. Разве что остается возможность дать понять. Любимые и любящие перетерпят намек, не распознав в нем скрытое намерение остранения, которого сам страшишься. Они его не заметят даже, но ты-то, оглянувшись на прекрасный мир, поймешь: везде чужой».

«Это ты-то, Собакин, везде чужой?!» – напишет немедленно Винсент Шеремет радиограмму, но она из-за встречного ветра не дойдет до адресата, а занесет ее на Русский Север, и она выпадет на землю в деревне Смутово, что на Пинеге, в огороде бабушки Ефимии Ивановны Подрезовой.

– Володя! – крикнет она сыну, глядя в окошко и отрываясь от самоварного чаепития с размоченными сухарями. – Коров еще не гонят? А глянь-ка, что в огород с неба упало.

Но Володя не услышит.

Держу пари, что Собакина не было на «круглом» дне рождения Ирины Александровны Антоновой в Доме приемов бывшего ЛогоВАЗа, когда Михаил Жванецкий, проходя мимо автора этой заметки, стоявшего в нерешительности выбора среди накрытых столов, откуда зазывали разные вполне симпатичные миры, сказал мне впроброс (без драматической интонации): «Везде чужой».

«Приземлившись» на планете Плюк в галактике Кин-дза-дза, Собакин свернул свой гамак и, сунув его под мышку, чтоб не украли, немедленно подружился с двумя инопланетянами, свободными, по местным понятиям, художниками. Они были в зрелом, но не более, возрасте и нисколько не угнетены тем, что, как было принято на этой планете, пели свои сценарии и фильмы, находясь в большой клетке с куполом (словно сработанной для очень крупных попугаев), в которую вошли сами и закрыли за собой дверь. Не на замок.

Тот, что постарше, строил свои планеты на белой простыне, часто благодаря фантазиям того, что помладше. Бывало, ему помогали и другие достойные певцы в клетках – Гена, Виктор, дядя Саша, а из дам – неизбежно прекрасная или просто неизбежная невеста – Виктория. (Она была не чья-нибудь конкретно невеста, а просто так ощущала жизнь…)

Мама, мама, что мы будем делать,

Когда настанут зимние холода?

У тебя нет теплого платочка,

У меня нет зимнего пальта!

Гия, тот, что старше, пел лучше, чем Резо. Впрочем, я никогда не слышал, как Резо поет. Может, это другой Карузо или Баттистини, но он болезненно опасается, что его могут заподозрить, будто он и вправду поет не хуже Карузо (или вообще делает что-то лучше других и тем может обидеть этих других), потому он вовсе не пел. Только если дома, один и оглянувшись. Тогда может послушать Крошка, его жена, имя которой Елена (но этого никто не помнит). Она еще моложе Резо, которому теперь хорошо за восемьдесят, хотя они с Крошкой родились в один день. Но в разные годы.

Гия теперь уже умер, хотя жил до последнего своего дня. И работал. Ему было очень тяжело, он дышал кислородом из машины, потому что хорошего кислорода на нашем Плюке нет. Потом не хватило и этого воздуха, и ему в чистой больнице поставили в горло трахеостому, отобрав последнее, что связывало с прошедшей жизнью, – голос. Он дышал, жил и ждал, когда уберут трубку, мешавшую ему попрощаться с этим миром.

В день, когда Георгию Николаевичу Данелии вернули голос, Собакин оказался в его палате. Рассказывал, что Гия прошептал: «Как ты?» И, не слушая ответ, поскольку помнил, что Собакин глуховат и может не расслышать его шепот, сделал жест кистью: иди, мол, иди. Потом…

Этот жест я узнал. В гениальном его фильме «Не горюй!» великий грузинский актер Серго Закариадзе, собрав друзей на свои прижизненные поминки, переходит в другую – темную при ясном дне – комнату, с похожим движением руки. Э-э!.. А друзья поют. Как же они поют – грузины! Вместо слов прощания. Да и что слова? Они всегда обращены к тому, кто уже их не слышит. А слышат те, кому эти слова ничего не добавляют.

Сам жил.

Стригите ногти как хирурги, чтобы не оставлять возможность тем, кто сочувствует ушедшему, с любопытством изучать подноготную его жизнь (которая накапливается, хочешь не хочешь) и трактовать поступки вольно, не опасаясь быть опровергнутыми.

А слова надо говорить тем, кто слышит. Я бы и памятники, если талант и вклад очевиден (тут, разумеется, вопрос: кому очевиден? Ну, допустим, мне, Собакину и Винсенту), воздвигал, чтобы доставить радость или смущение достойному, еще исправно дышащему персонажу, а не напоминать забывчивым нашим сменщикам о нем потом как о достижении страны в области культуры, науки или еще чего, когда монументы очень разного достоинства превращаются в знаки отличия Родины. А Родина-то, бывало, считала их прототипы расходным материалом, а то и тормозом ее мифического прогресса и не экономила их жизней. Так иные военачальники, решавшие какие-то задачи ценой чужого живота (тысяч животов, десятков тысяч, сотен тысяч…), затем вывешивали себе на грудь ордена ввиду общей на круг победы, а надо бы – поминальные венки.

А тут и достижений-то у страны не густо вроде, а памятники стоят людям, иной раз достойным, кого при их жизни и государство не чтило вовсе. Смотрите: Королёву (сидел), Цветаевой, Высоцкому, Булату, Бродскому (мешали им жить за то, что позорили страну), Сахарову в Питере (этого трижды героя вообще сослали в Горький), Мандельштаму в Воронеже (убили в лагерях), Варламу Шаламову (многолетнему сидельцу) памятная доска на доме в Москве…

(Правда, и медных болванов, кого с крестом, кого с автоматом, кого с трубкой, на мундире Родины – она у нас с армейским уклоном – военно-патриотические умельцы натыкали немало.)

Рассказывал Собакин, что у них со скульптором Георгием Франгуляном была идея создать не памятную доску, а «знак присутствия», признания живущего. На доме у Чистых прудов, где в квартире на третьем этаже уже безвыходно жил Мастер, укрепить на стене рядом с окном ржавый, обаятельный, прилетевший из галактики «Кин-дза-дза» небольшой пепелац и соорудить надпись из двух слов: «Здесь Данелия». Город бы не испортило, а человеку, который столько лет нас радовал, было бы приятно.

А если бы ему было бы приятно, то и нам было бы приятно, как говорил герой его фильма «Мимино», которого блистательно сыграл Фрунзик Мкртчян.

Но им намекнули, что надо бы дождаться финала, и тогда, подытожив награды и заслуги усопшего перед теми, кто награждает, лет через пять (видимо, для осознания) после ухода, с согласия жильцов, разумеется, можно осчастливить претендента бронзовым знаком на стене. А ему между тем совершенно безразличны наши прозрения или заблуждения, и даже высокая оценка прижизненных заслуг через торжество признания его смерти.

Смерть для единственного ее участника – непривлекательно буднична. И страх ожидания ее может быть мучителен. Особенно если жизнь не исчерпала свои желания до конца. Да хоть бы и исчерпала…

Привычка жить не спрашивает смысла.

Все красивые уходы из жизни, бытующие в легендах, в поэзии, прозе, исторических фантазиях и былях, описаны-то живыми людьми. Это всё модели, придуманные для себя. Или, если есть идеологический и безнравственный заказ для других, иногда с подловатой задачей приучить солдата к тому, что долг перед обществом важнее любви к себе и ближним.

Сколь красивы слова – «сильнее смерти!». Но они означают только то, что она тебя не посетила. Бороться надо бы за жизнь, а не со смертью. Она непобедима.

Литературные модели бывают впечатляющими. Но недостоверными. Опыт чужим не бывает, а свой описать не дано. Другое дело – умирание. Оно мучительно для человекосознания, как последняя неисправимая ошибка. Длительный ли это поход в бесконечное никуда или ослепительный миг.

Хотя ошибки нет. Надо (кому я это говорю? ведь слово «надо» почти всегда означает рекомендацию что-то предпринять или решить другому, а я здесь, с вами), надо принять свою природу.

Осознать свою невечность помогают (ну, давайте допустим) сила характера, самоирония и вера в Бога.

Самоиронию Данелия сохранил в полном объеме, хотя в хорошем настроении расходовал ее всю жизнь без экономии.

– Спрашиваю тебя, как сертифицированного дурака, могу я стать на восемьдесят четвертом году жизни членом вашей академии или еще подождать?

– По-моему, ты созрел, – сказал я.

Президент Академии дураков Слава Полунин с роскошным дипломом и дурацкой корзиной овощей и фруктов прибыл в квартиру на Чистых прудах, чтобы в торжественной обстановке вручить сертификат о том, что теперь Георгий Николаевич Данелия является действительным членом академии в звании «Полный дурак». В тот же вечер академик позвонил своему другу, выдающемуся композитору Гии Канчели, похвастаться высоким званием.

«А я? Гия! Разве не достоин? Столько фильмов сделали вместе».

И мы написали рекомендации, которые были признаны обоснованными.

В те же поры, когда Данелии выходить из дома было уже трудно, Нана Анджапаридзе-Геловани пришла к нему со священником и крестильной рубахой.

Он волновался и ждал ее – красавицу, добрую подругу и однофамилицу мамы, Мери Ивлиановны (Мерички, как звали ее его друзья), и ее сестры – великой грузинской актрисы Верико Анджапаридзе, которая, кстати, блестяще сыграла эпизод в фильме «Не горюй!».

(Да, иногда на эпизоды он приглашал тех, кто ему просто мил. Так и я оказался в роли крестного отца, в хорошем смысле, вместе с крестной матерью Наной.)

Для него крещение было не подготовкой к прощанию, а намерением дать себе знак к продолжению жизни. Все годы после «Кин-дза-дза» его мучила потеря сына Коли. Он прятался от бесконечного прокручивания страшной картины, загружая себя. Выпивать бросил, понимая, что это не избавляет его от ощущения вины, которую он себе назначил, да к тому же и не с кем было уже… Работа спасала его всегда. Он стал писать чудесные книги, никого не поучая и не надоедая читателю теоретическим обоснованием того, что не укладывается в науку. Таланту, который он за собой знал, обучить нельзя, и поделиться тоже никому не случалось. А вот продуктом дарованного и обретенного, который он вместе со сценаристами, операторами, актерами, композиторами, художниками, et cetera… нам приготовлял, отчего же?! Пользуйтесь!

Книги, впрочем, были занятием. Делом он полагал кино. Но на создание съемочной группы, командировки, поиск актеров сил уже не было, и он затевает анимационный фильм «Ку! Кин-дза-дза». Который потом завоюет главный приз на Токийском кинофестивале, получив «азиатского Оскара».

В те годы Собакин еще не вернулся в своем гамаке из путешествия, хотя, думаю, его впечатления от посещения Плюка мало что изменили бы в решении анимационной картины, но поговорить с Данелией они могли.

Нет, пить не будем. Просто посидим.

Георгий Николаевич не любил, когда ему предлагали готовые идеи. Все сценарии он дорабатывал до состояния, когда они переставали ему сопротивляться, и, внимательно прислушиваясь к советам, поступал по-своему.

– Как ты думаешь, оставить в живых Сеню (одного из достойных героев «Паспорта»)? – спрашивает он меня вечером.

– Оставь, симпатичный тип!

Утром спускаюсь к нему на один этаж попить кофе.

– Неприятная новость. Пока ты спал, он, переходя границу, наступил на мину.

Не сомневаюсь, что встреча с Собакиным была бы Данелии интересна: что там изменилось на планете с того времени, как они с Габриадзе ее придумали?

Из дневника Собакина на Плюке

«Жизнь плюканина нанесена на плоский жетон, потерять который равноценно потере жизни. Государственный компьютер следит за твоими движениями и учитывает без спроса твой голос, даже если ты молчишь. Правители следят, чтоб у тебя не было тайн, а только правила поведения. Чтобы было понятно, моделирую на нас: прохожий идет только по правой стороне на зеленый свет с определенной ему скоростью и трезвый. Остановиться может в отведенных для этого местах. У всех на видном месте регистрационные номера и права на пользование улицами и дорогами. Если ты присел у речки (они у нас пока есть), выпил рюмочку, обнял не заявленную в маршрутном листе барышню, и дальше вы пошли не разбирая дороги, потому что хорошо и красиво, – вы антиобщественное явление, приравненное к групповой демонстрации протеста. А если еще запели “Шумел камыш” или гимн со своими словами, то можете быть сублимированы. Для этого плоский ожетоненный народ, нажимая на своих компьютерах кнопки GBP-LTW, и принимает единогласное решение о том, чтобы вас испарить».

«Они все время работают, но ничего не производят, кроме пустоты.

Вся интеллектуальная, техническая и экономическая мощь Плюка направлена на создание подземной гиперзвуковой ракеты, которая должна создавать пустоты, куда будут проваливаться вражеские страны, но других стран на планете нет, и они роют под собой, готовясь к войне, хотя уничтожать, кроме своих граждан, некого.

У них нет ВВП или совокупного продукта. Главная экономическая задача – повышение ПНГ, пафоса национальной гордости».

«Население живет в норах, оснащенных мощным интернетом, контролируемым Управлением Единственно Правильного Мышления, и работает в гигантских пещерах, которые иногда обваливаются, и, несмотря на то что плюкан еще много, правители устраивают временные мемориалы на месте провала, дают посмертно ордена и семьям разрешают рыть новые пещеры».

«Плюкане гордятся, что они единственные на планете (а других и нет) научились есть песок и пить нефть. Правители внимательно следят, чтобы население не подрывало здоровье и не использовало генно-модифицированные продукты».

«Верховным правителем, как это известно из фильма Данелии “Кин-дза-дза”, у них господин ПЖ. В старых типографиях так обозначали шрифт ПолуЖирный, то есть который тужится быть жирным. Важным. ПЖ может быть аббревиатурой слова ПоЖизненный, но предположить такую дикость на демократическом Плюке было бы поверхностным взглядом путешественника. О ПЖ ходят только легенды: что он летает, как птица киви, ныряет в песок, как рыба крот, и ловит там для народа светлячков, которые, впрочем, на Плюке не водятся.

О жизни ПЖ никто ничего не должен знать, только знать его».

«У местной знати огромные замки, уходящие в землю, с искусственным небом, луной и летучими мышами, которых они в пищу все-таки не употребляют, и огромные яхты. Поскольку моря нет, их возят на платформах по песку и любуются, у кого больше.

Во время этих парадов плюкане вылезают из нор, и им разрешено гордиться дорогими судами как своими».

«Под землей они настроили храмов для богов родов войск, отраслевых министерств, тайной и явной полиции (оцелопов) и грандиозную пустоту для бога, охраняющего администрацию ПЖ».

«На планете Плюк все чиновники обязаны воровать и брать взятки. Большие начальники воруют большие деньги, наполняют ими бассейны, где давно нет воды, и купаются в валюте.

Окружение ПЖ иногда ради смеха и примера вылавливает из этих денег укравших сверх принятого и забывших поделиться товарищей.

Лучше всего они клюют на портфель с колбасой».

«Как расшифровывается КЦ, я не знаю, но понял, что это необыкновенно дефицитное на Плюке вещество чести. Аборигены хотят добыть его или украсть у случайно попавших на планету пристойных землян с единственной целью – перепродать».

Иногда мы с Данелией беседовали о высоком и наблюдали его. Но футбольное испанское «классико» случалось нечасто, к тому же Николаич уже плохо видел, а я слышал не всё, и его это раздражало. Тем не менее говорил он тихо.

– Ты за кого будешь болеть?

– За «Реал», – отвечал я, зная, что он любит Месси. Это была ожидаемая жертва качества.

– Тогда я за «Барселону», – брал он фигуру.

Ему был нужен спарринг-партнер. До последнего дня.

Гия был отчаянный спорщик. Временами он впадал в оправдание своих бывших надежд на нереализованное социальное равенство в стране, где вырос, жил и где выкроил собственное поле, куда мы ходили дышать чистым воздухом обаяния и любви.

У него была привилегия очень крупного художника населять свои родины персонажами, которые становились близкими на всю нашу жизнь. Более близкими, чем многие собственные родственники. Потому что Бенжамена, Луку, Травкина из «33», Мимино и Хачикяна, Бузыкина с Варварой и соседом Василием Ивановичем – «хорошо сидим», двух инопланетных плутов Уэфа и Би с земным прорабом дядей Вовой и еще, и еще… мы выбрали сами в друзья или попутчики на дальнюю дорогу, а родственников, как говорит Собакин, судьба нам втюхивает весьма различного ассортимента. Там – свобода, здесь – приговор. Ну да, порой оправдательный.

«Не горюй!» – родина прошлого. «Кин-дза-дза» – будущего. А все, что было между ними (вольно пренебрегая хронологией), – родина настоящего.

Данелия был не беден на дружеские отношения, многих любил и иногда доверял чужому мнению.

Тонино Гуэрра был одним из тех, к кому он прислушивался, а не обдумывал во время разговора, как бы остроумно и убедительно возразить. Медаль «Амаркорд», которую Феллини и Гуэрра учредили как собственный знак за лучший фильм и наградили «Не горюй!», почитал самым важным призом в своей биографии. Они с Тонино часто перезванивались, уговаривая друг друга, когда кто-то из них «первым перейдет в другую, – как говорил Гуэрра, – комнату», не теряться там и подождать у входа. Больше-то спешить некуда. Потом о деле: «Гия! Там у тебя в анимационном фильме в одном месте должна быть гроза».

Данелия обаятельно смеялся, как будто соглашаясь, и переводил разговор на нейтральные темы. С Гуэррой ему спорить не хотелось.

В финальном варианте картины, впрочем, гроза была, о чем он с удовольствием сообщил Тонино.

Он был старше Данелии на десять лет и ушел раньше.

«У него все сложилось, – сказал Данелия, когда я пересказывал ему хронику хороших итальянских похорон. – А я хотел опередить Женю Примакова. Он бы позаботился, чтоб я был в хорошей компании: Вадим Юсов, Лёлик Табаков, Лёва Дуров, Слава Говорухин… Там есть рулетка, как думаешь?»

Он и оказался на Новодевичьем в этой компании.

Почетный караул и военные с карабинами напомнили кадр из его фильма «Настя». Правда, песню «Вот возьму и повешусь, тру-ля, тру-ля, тру-ля, тру-ля-ля» он не услышал. А услышал, как русские отцы отпели его на русском, а приехавший из Тбилиси священник прочитал прощальное слово патриарха-католикоса Илии II на грузинском языке.

Тут в инвалидном кресле с охапкой белых роз подкатила Галина Борисовна Волчек проститься с другом и режиссером, в чьем первом не сохранившемся фильме, снятом еще на Высших режиссерских курсах, играла Варвару, жену Васисуалия Лоханкина, с Евгением Евстигнеевым.

– Как хорошо выглядит Гия, – сказала она.

– Клянусь, Галя, ты выглядишь лучше.

– Ну тебя! – засмеялась Галина Борисовна, талантливая и в юморе.

В это время грянул залп ружейного салюта.

Она отъехала на своей «тачанке», посмотрела на красавцев в дорогой армейской униформе.

– Лучше бы они ему спели это… «на речке, на речке…» – Потом закурила и сказала: – А я, Собакин, любила с ним поговорить.

Но в конце своего дальнего похода у него осталось, пожалуй, мало партнеров для этого развлечения. Ему приходилось довольствоваться нашими беседами о впечатлениях (порой серьезных), которые мы накопили лет за сто шестьдесят жизней, если сложить.

– Рождение человека, – говорил он, глядя в окно на Чистые пруды, знакомые ему с детства, – это таинство Божие. И смерть – таинство. Человек ведь задуман по образу и подобию. Нет?

– Нет, – говорю я, как часто говорят грузины в начале фразы, даже соглашаясь. – Конечно!

– Жизнь – тоже таинство. Но если ее превратить в рациональную, просчитанную математическую модель и тем лишить тайны – разве не будет это разрушением божественного замысла?

– Конечно!

– Человек, созидание Господа, превращается в подобие цифрового носителя… Если всё можно проверить, то во что верить?

– Конечно!

– Или ты думаешь, что на Земле больше нет места для успокоительной мечты о том, что никогда не кончается?

У меня было желание ответить словами отца Гермогена из великой сцены прощания героя с этим миром в «Не горюй!», но сказал:

– Конечно! Хочешь конфетку?

– Нету у тебя.

В ходе эпизода прощания в фильме два крестьянина

приносят гробы в дом доктора и слышат веселую музыку

поминального застолья по не усопшему хозяину.

– Леван, там гробы принесли. Тебе черный или красный?

– Черный!

– Гия! – говорил я ему весело. – На каком доме

повесить мемориальную доску,

конечно, когда придет пора?

На этом или на Чистопрудном, двадцать три?

– На двадцать третьем. Где я жил с мамой.

Пока не удалось, извини,

но я помню.

Счастливый случай по имени Тихонов

– Отчего ты загрустил, Собакин?

– У меня ощущение, что живу вместо кого-то, кто жил хорошо и счастливо.

– Это ли повод?

– Но, может, кто-то чувствует, что жил вместо меня. Мне жаль этого человека.

Когда-нибудь Собакин все-таки позвонит и будет обласкан, ибо его вины в том, что он внезапно исчезает, нет.

Только свойство.

И безупречно ли мое поведение с любимыми друзьями? (Между двумя последними словами вы вольны поставить запятую. Я сэкономлю ее.)

«Время, потраченное на общение, даже бессмысленное, я не считаю потерянным, – писал мне Собакин в письме, которое я так и не удосужился прочитать. – И себя потерянным в этом времени не считаю. Скорее заблудившимся типом, который вместо поисков дороги из леса старается запомнить красивые места, будто к ним удастся вернуться. Иногда удается.

Отношения с людьми, расположенными ко мне, – это радость, развлечение, откровение и одновременно, увы, цепь защит разного уровня. Большей частью я берегусь слов (ведь и поступки говорят словами) и редко сближаюсь, сторонясь случайных, совершенно не имеющих дистанции объятий. Они исключают распознавание выражения лица, которое оказывается в тылу, у меня за спиной. Это дает возможность подмигнуть кому-нибудь третьему, а хоть бы и себе в зеркале. Ну, мол, ты понимаешь…

Объятия так обманывают людей, что им мстится, будто они обретают особое право на узнавание твоих подробностей».

Припоминаю, друг Собакин, как активно пытался я разрушить дистанцию и виртуально «обнять» знаменитого Дьякова, алтайского метеоролога, предсказавшего великие засухи семьдесят второго и семьдесят третьего годов.

«Вы меня исследуете! А я не люблю, когда меня исследуют!!!» – страстно прокричал Анатолий Витальевич в мою оставшуюся жизнь. На все времена.

«В мире много прекрасного. В мире прекрасного много разного. Нам принадлежит не всё, – говорил воздухоплаватель Винсент Шеремет. – Но наши долги, кроме нас, оплатить некому».

Александр Иванович Тихонов чем-то напоминал Ленина, который, по легенде, почерпнутой мной из школьной хрестоматии, выкрикивал, возвращаясь из гимназии: «Из латыни – пять, из истории – пять», – и так буквально по всем предметам.

Только что Саня изображал дискобола на пустом постаменте против правительственного дома на Терещенковской улице (в плавках все-таки), объявив прибывшим милиционерам, что он репетирует композицию для дружественного нашему строю греческого скульптора Мирона, борца против черных полковников. Дочь генерала, из зрителей художественной акции, сраженная совершенной фигурой Тихонова и его знакомством с греческим скульптором-антифашистом, предложила ему дружбу, но он сказал, что сегодня дружить не будет, поскольку отбой у ватерполистов молодежной сборной страны, съехавшихся в Киев для тренировок и размещенных в огромном номере гостиницы «Театральная», был в одиннадцать, однако завтра готов идти с ней сразу к родителям. И пошел.

Генерал был небольшого роста, без фуражки, но в форме. И хотя претендент на руку дочери с уголовным ежиком ему не глянулся, Саша исправно делал «равнение налево, равнение направо», улыбаясь без подобострастия и сверкая железной фиксой, пока отец невесты нервно ходил по большой с тремя (тогда) телевизорами квартире в пассаже на Крещатике.

Вечером Тихонов шел вдоль лежбища молодых ватерполистов и выкрикивал: «Женюсь! Телевизор в каждой комнате, ремонт родного барака в Коломягах, всем друзьям единовременное пособие, никакого хамства под воротами противника». (Правда, похоже на Ленина?)

На следующий день после того, как его удалили из воды за грубость, он сел на бортик бассейна рядом со мной, дожидающимся своей очереди постоять в контрольной игре в воротах, и сказал:

– Слушай! Зачем мне телевизор в каждой комнате? И генерал. Дом в Коломягах и так хорош. Сел на трамвай, и через полчаса на Литейном. Приезжай в Питер! Поступишь в Ленинградский университет на журналистику. Нам в университетский «Буревестник» нужен вратарь. ГВ поможет.

– Правда, приезжай! – подтвердил Игорь Лужковский – один из самых быстрых спринтеров страны, мягкий питерский интеллигент, сын учительницы русской литературы, тоже, на мою счастливую судьбу, сидевший на бортике в ожидании замены. – Можешь летом пожить в комнате у мамы Жени на Мойке, пока она на даче. Будешь соседом Пушкина наискосок.

(И Александра Сергеевича, и хранителя его дома Нину Ивановну Попову они, не зная того, подарили в друзья тогда на все годы жизни.)

Случай – сводник. Случай – шанс. Случай – плод жизни, одно из удачных ее достижений. Поди рассмотри его, определи его роль в твоей судьбе. Потом, спустя годы, понимаешь: не случись – и все пошло бы неведомым путем. Иные друзья, дети, профессия… И ничего, что составляет тебя теперь, не было бы.

Они предложили мне мою жизнь, и, хотя тогда мне не дано было ее предугадать, я кивнул.

– Давай! – сказал Игорь. – Физкультурное образование у тебя есть, получишь еще и гуманитарное. Будешь гармонической личностью, как Тихонов. ГВ поможет.

Не каждый шаг – поступок. Чаще поступком оказывается путь, по которому идешь. Тысячи шагов. Но первый отличается от остальных выбором. И хотя кажущееся отсутствие выбора – проблема твоей судьбы, она – не приговор, а предложение, которое тебе сделала жизнь.

– Не судьба! – ухмыльнулся Собакин, когда двери трамвая закрылись перед нашим носом, хотя он еще долго стоял на остановке, ожидая зеленого света. – Кто-то придал фатальное звучание этой бессмысленной народной мудрости, освобождающей тебя от усилий выбора. Пошли пешком! – сказал Собакин. – Отказ от судьбы – это тоже судьба.

И мы пошли.

А я поехал в Питер. В надежде на себя и на таинственную ГВ.

Но больше я надеялся на Тихонова. Неудивительно. Он обладал, как сказал бы Ленин, которого он мне один раз напомнил, нечеловеческим магнетизмом. Выходец из рабочего барака в пригородных когда-то Коломягах, он окончил Институт физкультуры имени Лесгафта и истфак Ленинградского университета, играл в основном составе ватерпольной «Балтики» в высшей лиге, плавал по мировым океанам старшим помощником на судах Балтийского пароходства, учил плаванию своих профессоров и, наконец, возглавил Школу спортивного мастерства на Каменном острове, которую видный ленинградский самбист вскоре присмотрел для людей, которых знал лучше, чем Тихонова. И Александр Иванович отправился тренировать женскую ватерпольную команду и судить ватерпольные чемпионаты. Судил (ватерполо), рядил, выживал.

Саня жил небогато, но бойко. Каждое утро, хоть в дождь, хоть в снег, он бегал по своему району, который в городе звали ГДР («Гражданка Дальше Ручья»), чтобы быть в форме, если жизнь попадется ему под горячую руку. Но она часто оказывалась быстрее и неожиданнее в своих атаках, хотя не бегала. А шла. Неотвратимо.

Всё, что я сказал сейчас, – это только остеология. (В институте мы оба учили анатомию.) Перечисление костей скелета. А ведь он был одет живыми мышцами, опутан тонкими нервами и накрыт чувствительной кожей.

Тихонов героем не был. Героем человека назначают чаще в результате отважного поступка, желательным условием которого для окружающих является его смерть. Он уже не составит никому конкуренцию и не вызовет зависть. Мертвым не завидуют. А Саня долгое время был жив.

Подвиг – это что, Собакин? Жертвование или гибель во время исполнения долга или проявления беспримерной смелости поступка, замеченная начальством для примера другим смертям, во имя успеха этого же начальства.

Посмотрите на броню из десятков орденов наших бравых полководцев. Я о мере вкуса носителей этих иконостасов не говорю, но мундиры маршалов напоминают мне мемориальные кладбища солдат, своими жизнями оплативших эти знаки отличия от других…

А ватерполист Александр Иванович Тихонов не погубил ни одной жизни, а одну спас точно – мою. Точнее, предложил мне. И ее живу.

«ГВ поможет». Наверное, так оно и было, но я готовился к экзаменам так тщательно, что в один присест поступил на факультет журналистики, который долго и счастливо был отделением филологического факультета, что дало возможность слушать лекции звезд истории русской литературы: Бялого, Беркова, Макагоненко – и даже на дому сдавать экзамен великому Проппу, и вдобавок сам успешно прошел на вечернее английское отделение филфака.

ГВ (на самом деле ЛВ – Лариса Владимировна Дубравицкая) была старшим преподавателем или еще кем-то более важным на физкультурной кафедре и отвечала за водные виды университетского спорта. «Галина» был ее позывной, когда она еще девчонкой работала разведчицей-радисткой в тылу врага. Этот позывной она принесла в мирную жизнь, которая по-женски уже как-то и не успела сложиться. Ни она, ни ее сестра, балерина Милица, замужем не бывали. Они жили втроем с отцом – профессором Ленинградской духовной академии.

Дом был полон университетских спортсменов, к которым не столько по возрасту, сколько по опыту ГВ относилась как старшая сестра. А Тихонова она любила. Будучи старше и, по-видимому, пропустив из-за войны и ранения первую любовь, она решила, что Александр Иванович будет последней. Она-то решила…

Был ли ответ, я не знаю. Разница лет в десять в этом возрасте велика, к тому же в Тихонове была заложена программа саморазрушения, которая в силу его внешней беспечной жовиальности, врожденного артистизма и стремления к игре угадывалась не сразу. Но окружающим нередко приходилось его терпеть.

Все-таки тянет меня исследовать!

– Ты читай слова, – сказал Собакин, когда я спросил о его отношениях с Анной, – а не смотри на мой опыт.

– Но ты ничего не написал, Собакин!

– Читай по губам. Губы на периферии лиц, и за ними никто не следит. Контролируют выражение глаз, которые, как красиво придумал Толстой, якобы «зеркало души». К тому же иногда они прикрыты веками, как в метро. А по губам ты прочтешь больше. Их забывают контролировать сознанием.

– Ну и почему же вы расстались с Анной в этот раз?

– Я напишу словами, чтоб ты не мучился с губами.

Он достал ручку LAMY, которую ему привез с берлинского блошиного рынка сердечный друг и хирург профессор Алекси, и написал: «Она каждый день насиловала меня радостью».

Тихонов был невыносимо обаятелен. Или обаятельно невыносим. Он позволял себе в общении веселую нагловатую правду. Другому бы не сошло.

Здоровые ватерполисты, и без того невероятно окрепшие в своей неласковой игре, жарким летним днем в Солнечном, под Питером, на берегу Финского залива играли в гладиаторское пляжное регби. А неподалеку была дача члена ЦК нашей любимой партии, первого секретаря Ленинградского обкома Василия Сергеевича Толстикова, свирепого поборника коммунистических идеалов (особенно в культуре), того самого, который, став послом СССР в Китае, принял, как говорили горожане, немецкого посла за испанского и имел с ним продолжительную беседу.

Указом еще товарища Кирова ничья дача не могла выходить к воде, и, чтобы окунуться в Финском заливе, надо было преодолеть метров пятьдесят внешнего пространства.

Во время очередной «схватки» Саня увидел, как партийный деятель в трусах, сопровождаемый одним телохранителем, идет к воде. Купаться. Забыв свои игровые обязанности и зажав кожаную дыню под мышкой, потный и вывалявшийся в песке Тихонов, легко оттерев охранника, подошел к Толстикову и, положив грязную лапу на белый, хорошо выраженный животик хозяина города, сказал:

– Что-то ты поправляться стал.

Мы замерли, ожидая крупных неприятностей, однако Василий Сергеевич, с опаской посмотрев снизу на Александра Ивановича, сказал, словно оправдываясь:

– Работа сидячая.

– Приходи ко мне в бассейн. Уберем лишний вес.

– Спасибо! – сказал партиец в трусах.

Тихонов был правдив и большей частью весел, чем опровергал устойчивое мнение, что люди, говорящие правду, малоприятны, часто желчны, порой скрывают ревность к жизнерадостным, безответственным врунам. А между тем способность, как гениально сказал Гоголь, прилгнуть требует ума, фантазии, памяти, такта и, что покажется странным, правдоподобия.

Всё чрезвычайно серьезное – комично. В Тихонове было нечто присущее таким высоким клоунам, как Никулин.

В техникум, где Александр Иванович преподавал одно время историю, я заглянул во время контрольной работы. Серьезный Тихонов в костюме и галстуке сидел в аудитории за последним столом и, словно пастух, наблюдал за стадом.

– Садись! – сказал он мне и обратился к студентам: – Так, товарищи, перерыв. Сейчас известный (он был склонен к преувеличениям) журналист, мой друг, расскажет вам, как делать стенгазету. А вы, Суслопаров, пишите заявление.

– Какая стенгазета? Какое заявление?

– Ты можешь ограничиться приветствием к молодой технической интеллигенции. А заявление такое: «Я, Суслопаров Владимир Ильич, в случае рецидива списывания контрольной работы разрешаю А. И. Тихонову сделать со мной что угодно».

– И что ты сделаешь?

Он снял пиджак и напряг бицепс. Студенты замерли, наблюдая сцену.

– Ничего! – сказал Саша и засмеялся. – Но им будет что вспомнить из своей тоскливой жизни.

Он был из тех людей, которые, если их толкнуть под столом, мол, думай, что говоришь, немедленно и весело спрашивают: «Что за тайные знаки? Разве я не прав?»

«О! – говорил он, когда я к нему приехал на Гражданку, по моей версии, первый раз с дамой. – Марлен Дитрих тут была, Мэрилин Монро тоже была (Тихонова отличала чрезвычайная щедрость, в том числе и в оценках), теперь Софи Лорен».

И Софи Лорен полюбила Тихонова навсегда. На него мало кто обижался. В нем не было корысти зла. Он никого не опровергал и редко спорил. Разве с ватерпольными судьями, которые наказывали его за излишний азарт под чужими воротами.

Было не то чтобы трудно, а неохота ему противостоять. Наблюдать интереснее.

У меня были проблемы с политэкономией социализма. Не давалась она мне. А доцент Алексеев занимался плаванием в оздоровительной группе преподавателей ЛГУ, которой руководил Александр Иванович. Днем они его учили на истфаке, вечером – он их. «Ну, дистрофики, – весело командовал Тихонов, – построились и в воду!»

Доцент стоял под душем в одной шапочке, когда мощная фигура заслонила выход из кабинки.

– Мой друг Юрий Михайлович знает предмет на пять.

– Он не ходил на занятия.

Тихонов потянулся к крану и прикрутил горячую воду.

– Я подписал конвенцию о запрещении пыток преподавателей политэкономии социализма, но Гаагский суд меня оправдает.

– На четыре! – не сдавался доцент.

– Зачетку в операционную! – повернулся ко мне Саня.

После бассейна они с доцентом обмывали мою стипендию в баре пивоваренного завода имени Стеньки Разина.

Александр Иванович Тихонов не создал учения, не воспитал учеников (ну, может, кого-то из женских ватерполистов). Он просто вынянчил место в моей душе и изменил жизнь (к лучшему, уверен) одного человека. Он помог сделать шаг. И забыл об этом.

Зачем я написал этот текст? Из чувства вины, господа!

В чем же моя вина перед этим человеком, кроме

привязанности к нему? Не в том, что я есть.

(Читайте текст, а не исследуйте опыт.)

А в том, что его нет. Хотя Тихонов и другие

мои друзья мне не принадлежали.

Вот и Собакин ворчит: «Необретенные потери мучают

нас временами. Не мешайте процессу.

Отношения не завершены. Ушедших надо

вспоминать, а живых помнить».

Ишь, какой умный.

Оценка. Кому верить

Представление персонажа, участника действия (автора)

С детства я жду одобрения своих действий. Словами. Слово для меня важнее поведения. Да ведь слово – поведение и есть.

Потребность в оценке себя пришла гораздо позже, чем я оценил слово.

Во дворе киевского Театра русской драмы по Пушкинской улице, номер семнадцать, мы – актерские дети – играли у огромной противопожарной бочки высотой метра два. Когда после войны стали показывать трофейные ленты, киевляне устремились на фильм «Девушка моей мечты», где звезда кино и мюзик-холла Марика Рёкк купалась в бочке совершенно голой, что можно было понять, поскольку она выныривала из воды без лифчика.

Мы пытались представить себе эту красавицу, в которую влюбился бесноватый фюрер. И у нас пока не получалось. Наверное, наша бочка была слишком велика. А вот лифчик я представил хорошо. Мама на Бессарабском рынке у подпольной швеи Муси покупала себе розовые атласные бюстгальтеры, размерами напоминавшие летние шапочки для близнецов.

В тот момент, когда я уже почти совместил большой послевоенный розовый лифчик с бельевыми пуговицами на спине и довоенную красавицу Марику Рёкк, кто-то бросил в меня жужелицей. (Так назывались ноздреватые комки шлака, которые выгребали из топок.)

Ссадина была пустяковая, но злой мальчик из нашей двенадцатикомнатной коммуналки Валька Костенко по прозвищу Крыса подошел ко мне и сказал: «Теперь ты, дурак, умрешь!»

«Дурак» – это была не оценка, но отношение ко мне, о котором я знал, и это не задевало. То, что умру, мне тоже было известно, и печалило лишь то, что другая жизнь продолжится и игры во дворе будут проходить без меня. Это будущее неучастие тем не менее скоро забывалось, но конкретное «Ты умрешь!» страшно, до слез расстроило меня. Я ходил по двору растерянный и пораженный жестоким прогнозом, прекрасно зная, что от комка шлака умереть невозможно. Но слово-то было.

Забыв о «Девушке моей мечты», я искал того, кто снимет заклятие. Этим ангелом оказался мой дворовый друг, сын заведующего постановочной частью Русской драмы Боря Ратимов. (Отец его, страстный поклонник театра, образовал свою фамилию от имен двух своих кумиров сцены – Ратова и Тимме, хотя родная фамилия, скажем, Шульженко, была нисколько не хуже.)

«Ты – не умрешь!» – безответственно сказал Боря, и я мгновенно успокоился.

С той поры, даже не веря словам, я остро реагирую на них. Не читаю отзывов и мнений, хоть бы они были комфортными, не участвую в фейсбуках и стараюсь не вслушиваться в комплименты, не только затем, что знаю их достоинство, но и потому, что сам грешу из расположения к персонажу. Впрочем, часто (уместнее сказать – порой) я говорю правду. Ну, так: сначала – правду, а потом то, что, в моем представлении, хотел бы и вытерпел собеседник. То есть чужое поведение, равно как увиденное или прочитанное, пытаюсь объяснить (но не оправдать, не оправдать!), находясь в состоянии, которое обещает комфорт души не столько визави, сколько мне самому.

«Правду следует говорить, только когда нет выхода», – учил философ и воздухоплаватель Винсент Шеремет.

К профессиональным премиям теперь (когда, впрочем, кое-что получено – не кокетничай, дружок!) большей частью безразличен, хотя их наличие освобождает от тщеславия и заставляет думать, сколько знаний недополучено и сколько действий (слов, образов) не найдено или упущено от лени.

Признание. Это – общая сумма заблуждений, в которую ты вводишь себя, порой и неосознанно, и которую читатель держит в кошельке большей частью тайно, и только когда приходит время рассчитываться, он может достать оттуда купюру того достоинства, которое тебе определил. Впрочем, эти купюры отражают не тебя (не зеркало ведь), а отношение к тебе. К реальному положению твоему в пространстве жизни они отношения не имеют.

Что же важно? Не стану говорить «ничего», тем обнаружив фальшь и позерство.

Важна оценка.

Сколько оценок, которым вы верите и которые дороги, можно вспомнить за жизнь? Не много.

Из ранних лет я помню одну, хотя школьный дневник был испещрен цифрами от одного до пяти с комментариями. Но и та, о которой теперь расскажу, была – фальшивой.

В школе номер пятьдесят три по улице Ленина, бывшей Фундуклеевской, в Киеве, которая после войны напоминала бурсу Помяловского, кто нас только не учил, чему и чем. Завуч Петр Иванович Барыло вразумлял трофейным (хотя сам не воевал, а был политработником в тылу) карандашом «Кохинор», дивно пахнущим сандалом, на тупой конец которого была надета большая канцелярская стирательная резинка. Он шел по узкому коридору и всех, кто не успевал увернуться (из младших классов, поскольку старшеклассников он не без основания побаивался), бил этим резиновым молотком по голове со словами: «Шморкач! Тебе двенадцать лет, мне сорок лет!»

Аргумент мы полагали достаточным для Петра Ивановича Барыло. Тем более что у многих из нас родственники были репрессированы по мотивам еще менее убедительным. Однако это не было оценкой, а сухой констатацией факта.

Наш учитель физики Иван Терентьевич Харченко появился в рассказе об оценке не случайно. Это был человек обидчивый, необразованный, с присущим времени представлением о морали.

Стоило кому-нибудь подсказать товарищу, мучающемуся у доски, как он поворачивался к классу и вопрошал: «Кто это сделал?»

Не получив ответа, он открывал журнал и говорил: «Ставлю двойки всему ряду. По подозрению».

К коллективной ответственности мы были приучены с ранних лет. Подозрения или навет были главными уликами против обвиняемого. В каждой семье это знали хорошо, хотя и берегли детей от опасной информации.

Слова физика «Сколько можно долбить эту дину?» вызывали радостное оживление у мальчиков, треть из которых имели приводы в милицию.

– Не Дину, а Нору, – поправлял его Миша Черкасский, рыжий урка с косой челкой и ласковым прищуром.

– Какую еще Нору? Мы проходим единицу силы.

– А я думал, вы про нашу немку, Нору Александровну.

– Пошел вон из класса! Я сейчас упаду… и мои дети – сироты!

На самом деле Иван Терентьевич здоровья был крепкого. Когда я пришел на практику из института физкультуры, наш любимый физрук Владимир Федорович Качанов, порой в комнатке под лестницей разливая по маленькой учителям, осуществлял голосом дистанционное управление учебным процессом: «На первый-второй рассчитайсь. Первые – десять кругов по залу. Вторые – пять. Потом наоборот. Разбились на пары, бросаем мячи…» Он часто спасал меня от старшеклассниц, которые обожали играть в баскетбол, бегая по залу в маечках и свободных сатиновых трусах с резинками. Они висли гроздьями под щитом на крепких студентах-практикантах, изредка доставая из-за пояса расчески, чтобы привести себя в порядок перед новой атакой на кольцо.

«Бегом на Прорезную, – говорил он мне. – Бутылка “Столичной”, две французские булки и полкило одесской колбасы».

Я брал деньги и бежал. Физрук сказал «бегом», значит, бегом. Однажды, вернувшись, я увидел в комнатке нашего физика Харченко, угрожавшего нам когда-то потенциальным сиротством своих детей. Узнав меня, он смутился немного, но, услышав, что я на педагогической практике, сказал: «Ну, теперь-то мы коллеги. Можно». И выпивал исправно.

Именно Иван Терентьевич был близок к тому, чтобы дать возвышающую меня среди современников, то есть не вполне справедливую, но все же оценку.

Контрольные работы тогда писали на вырванных из середины тетради двух листках. Решив задачи, ты должен был в конце урока сдать их учителю для проверки, предварительно подписав. Я никогда не подписывал, но если отметка за работу случалась пристойной, сознавался в авторстве. А если нет, то нет, хотя потребность быть оцененным порой чувствовал, особенно если знал, что работу сделал хорошо.

В тот день я хорошо сделал свое дело, списав всё у соседки по парте – отличницы Милы Ефремовой, чистоплотной дочери директора гастронома.

Мила была «девушкой» известного на Бессарабском рынке вора-карманника Вовы Орлова и хотела ему нравиться, а была склонна к полноте. Поэтому на большой перемене она скармливала мне бутерброды (иногда с паюсной икрой), которыми ее снабжали дома. Жила она в уцелевшем после войны домике во дворе на углу Крещатика и Бульвара за одноэтажным хлебным магазином, где продавщицей работала худая скуластая женщина по кличке Анаконда с вызывающе красной, даже для послевоенного времени, помадой.

Горячей воды у Милы в квартире не было, и она, будучи чистоплотной барышней, ходила мыться в Караваевские бани, известные еще и тем, что там, в лучшей, говорили, киевской парной, сгоняли вес борцы, боксеры и штангисты. На самом деле в банные вечера она гуляла с Орловым, а перед тем, как вернуться домой, заходила в соседний двор и под струей из колонки летом и зимой мыла волосы, чтобы вернуться домой с мокрой и чистой головой. Вместо менингита, который обязана была получить крепкая на грудь и ногу Мила Ефремова, она закалилась настолько, что никогда не болела и училась исключительно на пятерки. Соседство по парте с этой покладистой девушкой я считал большой удачей, однако, списывая у нее контрольную, счел разумным сделать для правдоподобия пару незначительных ошибок. В конце урока, о котором рассказываю, я отдал неподписанные листки Ивану Терентьевичу и стал ждать триумфа.

Высокая оценка забрезжила в моей беззаботной жизни. Однако учитель физики, получив анонимную контрольную, атрибутировал ее неточно. Почеркав толстым красным карандашом в тех местах, где ошибок как раз не было, он размашисто написал на последней странице: «3–. Плохо дело, Махновецкий».

Красивый мальчик Стасик Махновецкий был ненавистен Харченко из-за своей мамы – красавицы Зои, жены заместителя директора театра. Зоя пришла однажды в школу по вызову физика с красными от помады ТЭЖЭ, почти как у Анаконды, губами, в чернобурке, и роскошный ее вид породил в физике чувство классовой ненависти. А когда она достала из портсигара короткую сигарету «Кэмел» без фильтра из американских подарков и, вставив ее в длинный янтарный мундштук, закурила, Иван Терентьевич с робкой ненавистью пробормотал: «Ну, понятно…» – и, оскорбленный увиденным, вышел.

Ложная идентификация учителем работы лишала меня возможности получить не отметку, чего было достаточно в дневнике, но оценку.

– Это моя контрольная работа! – сказал я гордо, найдя на столе два листка после того, как все ученики свои контрольные разобрали.

– Твоя? Ну, дай сюда!

Он перевернул контрольную и на последней странице, зачеркнув фамилию «Махновецкий» и тройку, но оставив минус, написал «4–». И хотя для убедительности я обвел четверку чернилами, праздник оценки был смят. Да, по чести, я его и не заслужил. Это было похоже на оценку, но оценки не было. Потому что она может быть только заслуженной. Это вам не орден к юбилею.

Представление персонажа, героя действия

Дмитрий Урнов (следите за перечислением – один из крупнейших отечественных исследователей Шекспира, автор книг о Джойсе, Кэрролле, Дефо, блестящий писатель, конник, кучер тройки (!) – это почище пилота «Формулы‐1») – неподражаемый рассказчик. Однажды среди многих историй, которые он поведал в своих блестящих книгах, рассказал мне о Викторе Эдуардовиче Ратомском – выдающемся наезднике Московского ипподрома.

За достоверность рассказа Дмитрия Михайловича отвечают те, кто говорит только правду, – лошади. Один из его прекрасных томов так и называется – «По словам лошади», то есть – всё честно. За достоверность моего пересказа отвечает Урнов, художественной правде которого я верю безоглядно.

Когда-то мы с ним приехали на конезавод в подмосковные Горки, где его знали и любили. После его конной, а моей пешей прогулки он пригласил меня в дом к старому жокею. Дедушка, принаряженный в серый парадный зипун, отороченный полосками каракуля, встретил Урнова со слезами радости на глазах: «Спасибо, Дмитрий Михайлович, уважил ты меня. Как замечательно ты описал мои похороны. Как торжественно. А про коня, который пришел на могилу, – до слез. Сколько буду жить, не забуду твоего подарка».

Когда мы, попив чай, вышли из дому, Митя сказал: «Ты же помнишь этот рассказ? Там по сюжету похороны были кстати. Да и хотелось сделать приятное старику. Всем интересно, что будет потом».

«По словам Урнова» – так назовем мы сказ с добрым концом, который я вам предлагаю.

Не так уж давным-давно жил на Московском ипподроме замечательный мастер-наездник Виктор Эдуардович Ратомский. Сын Ратомского и внук Ратомского – один из столетней династии наездников, испытателей и создателей призовых лошадей.

После революции во главе партии и правительства было изрядно конюхов и любителей лошадей. Буржуазные забавы: лаун-теннис в белых тапочках, скачки и бега – стали символом новой прекрасной жизни, пришедшей на смену нормальной. Строились ипподромы, возрождалось племенное коневодство. Мудрые советские полководцы с опытом Гражданской войны даже возомнили конными армиями побеждать танки и самолеты, но эта затея не вполне оправдалась. После победы лошади вернулись на поля и ипподромные дорожки. Но бегали они помедленнее заграничных, хотя наездники были классными, и одним из лучших почитали московского мастера Ратомского.

И вот решили в те важнейшие для страны времена важные партийные руководители купить английского жеребца-производителя для улучшения нашей породы. Кого-нибудь из Ганноверов. А денег не дали. Зато дали добро на выезд наших рысаков в Великобританию. Нелишне заметить, что английские лошади, хотя и некрупные, отличались завидной резвостью. Вот, стало быть, надлежало выехать в Лондон, поучаствовать в ответственных бегах с большими призами, обыграть их скорых на ногу лошадок нашими, что помедленнее, и на вырученные деньги купить у них производителя, который потом поможет нам побивать британских же лошадей. Такой изящный план.

Плывут наши рысаки с наездниками, конюхами, Митей Урновым (в качестве переводчика), кузнецом (кузнец важен), качалками, овсом, уздечками, стременами («стременами»?.. кто мне подсказывает эту глупость? не на скачки же поспешают!), попонами и руководителем из отдела ЦК КПСС по коневодству.

Лошади жуют, наездники с конюхами пиво пьют голландское, кузнец – нашу водку. Из патриотизма. Урнов – и то и другое, поскольку переводчик.

– Ты по-датски можешь? – спрашивает Ратомский.

– Нет, – отвечает Митя.

– Жаль, – осуждает Ратомский. – Там на следующей остановке в Дании пиво тоже хорошее. Как, к примеру, ты датчанам объяснишь, что нам пива хочется купить? Вот у моего отца был управляющий на конезаводе – тот буквально все язы́ки знал.

По-видимому, они все же обошлись без знания буквально всех язы́ков, потому что причалили к Англии в добром расположении духа.

Лондон оказался чистым городом, и в конюшнях порядок. Сами англичане лошадей любят до такой степени, что на ипподром ходят в котелках, цилиндрах и с дамами. Играют азартно, и большие при этом ценители своих рысаков. Короче, никакого гостеприимства к иностранцам на дорожке не предполагалось.

Коневодческий партиец загрустил, Урнов пошел по шекспировским местам погулять, Ратомский с удовлетворением отметил, что британцы бочковое пиво водой не разбавляют, а кузнец взялся их газеты почитать и расстроился, до чего они были пронизаны не нашим шовинизмом. «Русские лошади в Лондоне шансов не имеют». Так и написано, чистая правда. А до рысистых испытаний всего ничего. Стал кузнец как-то здоровье поправлять, отвлекаясь от горьких мыслей, и пришел вскорости к приятной: «Эх, не одерни товарищ Сталин Семена Михайловича Буденного, когда тот как-то прямо с утра собирался броском конной армии дойти до Ла-Манша, узнали бы вы, какие шансы имеют ваши лошади».

В Лондоне тем временем, доложу вам, тоже не слава богу. Ипподром полон, юное телевидение во все места смотрит, газетчики бегают, магний просто так жгут, наездники расфуфырены в кримплен, лошади рвутся на старт, упряжь у них из заграничной кожи с люрексом. И вообще – их шестеро против одного Ратомского. Ну, он тоже прикинут не в вискозу, и лошадь не хозяйственным мылом мыта. Выезжают на старт. Вся Британия, как сказал бы телевизионный стилист, прильнула глазами. К тому же фунтов стерлингов на островных лошадок поставлено в тотализаторе без всякого измерения, до чего алчные.

Народу набилось тьма, одних герцогов – как шпал на перегоне Москва – Ясиноватая, королева в шляпке. Все поют «Правь, Британия», а куда править, когда такой конфуз: советская лошадь наездника Ратомского расковалась! Подкову потеряла прямо на старте. Это, знаете, как если бы президент вышел на экран делать доклад о конституции с расстегнутой ширинкой. Застегнуть-то можно, извинившись, но рейтинг менталитета будет подмочен (я тут, понятно, не о нашем президенте). А на ипподроме и вовсе смех поднялся. Начальник партийного коневодства, тот уже видит картину своего возвращения в Москву в виде прогона пленных немцев по Садовому кольцу. Ратомский тоже обескуражен. Срочно ковать надо – заезд ждет. Трибуны свистят. Стали искать кузнеца, а тот «Гардиан» и «Таймс» так начитался, что не находит в себе сил попасть по гвоздю. Однако преодолел себя и минут за двадцать приколотил рысака к подкове.

Старт – под смех, а финиш – слезы. Ехал, ехал Ратомский на средней, по заграничным меркам, лошадке, да и обыграл хваленых англичан…

Конно-партийный начальник прибежал в конюшню, где Ратомский под наблюдением буквально всех корреспондентов пил из бутылки пиво «Гиннесс» (тоже хорошее), обнял при всех и говорит:

– Молодец! Теперь мы какого-нибудь Ганновера да купим. А вот за то, что Родину на посмешище выставил, ответишь по партийной линии.

– Беспартийные мы, – отвечал Ратомский. – А ездить ты меня не учи. У них лошади на допинге, я видел, чем кормят. Допинг минут пятнадцать действует. Подождать надо было, чтоб они перегорели.

– Значит, вы все притворялись. Ах, хитрецы! И кузнец, выходит, был не пьян?

– Нет, – сказал Ратомский, – зачем? Кузнец дурака валять не будет. Не та профессия. Он сам знает, как жить.

Виктор Эдуардович побеждал и в Бельгии, и в Германии, а уж дома – не раз и не два. В 1955 году он установил рекорд, который побить нельзя. В один день взял три приза – Большой трехлетний, Дерби и Элиты. Это был уникальный мастер-наездник, знавший и любивший лошадей, и авторитет в деле рысистых испытаний непререкаемый. Но какое отношение он имеет к теме нашего рассказа? Не будем торопиться. Как говорили в конюшне десятого тренировочного отделения Московского ипподрома, запрягай постепенно.

Представление места действия

Итак, я жил тогда…

Я жил тогда на ипподроме. Во всяком случае, так близко от него, что всякий раз, взявшись с утра за ум и решив продолжать начинать новую жизнь, выбегал из своей общедоступной однокомнатной квартиры на Беговой, ключ от которой был тщательно спрятан под коврик, чтобы встретить день с рысаками. Скаковые лошади работали с пяти часов, и мне доставались только следы галопа на дорожке, которые я быстро научился распознавать.

Лишь один раз я видел, как жокей тренировал лошадь к скачкам. Но тогда для нас с Отаром Иоселиани это было не раннее летнее утро, а финал затянувшейся ночи. Похоронив на конкурном поле приблудившийся мне в редакции череп, мы сидели на трибуне и пили за упокой неизвестного нам покойника отвратительно теплый в это время суток джин «Гордонс». В это время по предрассветному, освещенному багряным небом виражу скакал на алом коне маленький белый жокей.

«Довженко какой-то», – недовольно пробурчал великий кинорежиссер и поднялся, показывая, что поминки окончены.

Ипподром был тогда открыт круглые сутки и во всякое время, кроме рысистых испытаний и скачек, совершенно пуст.

Несколько раз, устав от обещаний и обязательств встречать (с кем нельзя не встретить, и одновременно в разных местах и с разными людьми) Новый год, я приходил сюда в ночь 31 декабря совершенно один и, пробежав полкруга, провожал год старый. Потом втыкал бутылку мукузани или другого грузинского вина, которым меня баловал мой друг, знаменитый актер Гоги Харабадзе, и двигался дальше, чтобы на следующем круге выпить за новый.

Отпраздновать смену лет в движении считалось у меня добрым знаком. Мол, сами проблемы решатся. Как-нибудь. Я ведь бегу. О том, что бегу по кругу, я не думал.

Овал ипподрома с двумя прямыми и двумя виражами – миля, основная дистанция для бегов и скачек. Тысячу шестьсот метров лошади, управляемые наездниками, сидящими в двухколесных качалках, легко разменивают две минуты двадцать секунд, хорошие призовые на секунд семь-десять резвее. Великий орловский рысак Крепыш (от Громадного и Кокетки) пробежал круг за 2.08,5. Это был рекорд, а имя гиганта вошло в историю настоящих русских символов, как впоследствии имена Шаляпина и Улановой. Литературной славой орловец тоже обойден не был.

Господи, ну кто ж не помнит афишу Остапа Бендера, придуманную Ильфом и Петровым в «Золотом теленке»? «Приехал жрец (знаменитый бомбейский брамин-йог), сын Крепыша, любимец Рабиндраната Тагора Иоканаан Марусидзе».

Как-то, придя к директору Центрального московского ипподрома Михаилу Нисоновичу Эфросу, человеку яркому, влюбленному в лошадей и словно сошедшему со страниц бабелевской «Конармии», я увидел на стенах кабинета, украшенного небольшими конными скульптурами Лансере, четыре изображения: Маркс, Энгельс, Ленин и Крепыш.

«Это у меня портреты основоположников. Хочешь узнать про бега? Сядь в качалку. Иди в десятое тренотделение к Диме Этингову. Он научит. И парень хороший».

Это было потом, уже летом. А пока я медленно бежал по заснеженному новогоднему ипподрому… Ленивая моя резвость не мешала суммировать обретения уходящего года и планировать потери грядущего. Среди них была предполагаемая попытка поучаствовать в рысистых испытаниях, чтобы написать о своем опыте, который, как и научный эксперимент, говорят, не бывает безрезультатным.

Выпив вина на противоположной трибуне прямой, я на ходу сочинял романтическое начало материала. «Ах, читатель! (Все-таки полбутылки было уже во мне.) Где взять такую типографскую технику, чтобы в черно-белой газете (тогда других не было) яркими и нежными красками воспроизвести утро на ипподроме, когда десятки золотых в лучах восходящего солнца коней плывут, летят, парят в розовой пене тумана. Чтобы описать глухой, тревожный, как удары сердца, ритм копыт, отталкивающих от себя землю, хрип конского дыхания и шаманские крики наездников, творящих таинство над лошадью».

Окна у меня выходили на Беговую на уровне переключения с первой скорости на вторую у тяжелых грузовиков, и отмыть стекла не представлялось возможным, но чувства были свежи и радостны, как весна. Да и весна была такой, что я вознамерился следующий Новый год встречать с ней, а не на ипподроме.

А за распахнутым окном,

Упруги и легки,

Везут в качалке майский гром

По кругу рысаки.

Смелее конь, резвее мах,

Пусть ход твой будет чист,

Пока земля гудит в ногах

И в гриве ветра свист.

Пока под кожей бьется пульс

В прожилке голубом —

Давай неверие и грусть

Оставим за столбом!

За финишным столбом, имел в виду воздухоплаватель Винсент Шеремет, мечтавший о монгольфьерах на конной тяге.

«Вы, наверное, хозяин? – спросили два совершенно незнакомых человека, сидевшие в моей четырехметровой кухне на утлых табуретках перед столиком, на котором торчала непочатая бутылка водки. – А Дима пошел за закуской. Ну у вас и холодильник. “Иней”, да?.. Мы стали вытирать ноги, слышим, ключ».

Мой мастер-наездник и прекрасный человек Дима Этингов зашел с ипподромными друзьями известить, что записал меня и Лексикона в качестве коня на осенний заезд любителей.

«Тебе надо готовиться к Большим зимним призам. Там будет всё серьезно, – говорил Дима. – И лошади порезвее Лексикона, и наездники, считай, липачи, а никакие не журналисты-любители. Из журнала “Коневодство и конный спорт” внештатники разные, что все у нас тренируются. И трибуны битком».

К этому времени я часто по утрам появлялся в качалке на дорожке, тренируя Лексикона. Не знаю, чем он провинился перед конюшней, что меня определили ему в наездники.

Теперь – первый официальный старт. Я немедленно вспомнил свою юношескую спортивную карьеру и предстартовое волнение перед заплывом. Но там всё зависело от меня, а здесь я лишь часть партнера, имеющего четыре ноги, свой нрав, характер и, подозреваю, представление о борьбе и славе. В этом тандеме Лексикон был много лучше меня, хотя внешне и я выглядел вполне пристойно: «Камзол зеленый, – следовало из ипподромной программки. – Шлем, рукава и лента черные». «Лицо бледное», – добавил бы я от себя.

В октябрьское воскресенье меня провожали на подвиг. Наездники Юра Галченков, Миша Мишин при участии неуравновешенного Гены тщательно возились с упряжью коня.

«Главное, не мешай Лексикону. Доедешь. Там наездники – тебе чета».

Исправно проехав, как все, фальстарт на скорости перед трибуной, я размял рысака и дал возможность зрителям проверить секундомерами нашу резвость, чтобы после закрытия касс за пять минут до заезда они, если хотят, могли сделать свои ставки у ипподромных «жучков», принимавших деньги до самого начала заезда.

Пока, следуя советам конюшни, я не вмешивался в процесс, Лексикон бежал в лидирующей группе, но на втором вираже мне показалось, что наука управлять лошадью с помощью вожжей освоена, и чуткий Лексикон, получив несколько взаимоисключающих команд, сорвался в галоп. Мы были сняты за нарушение стиля.

Стиль – как же это важно!

Со стороны трибун я услышал несколько реплик. (Гораздо, впрочем, меньше, чем ожидал, – видимо, на меня не ставили вовсе.) Смысл их могу приблизительно перевести на русский: «Ты зачем, безрукий (это из-за черных рукавов), в качалку сел?»

Вопрос может требовать ответа или быть риторическим, но оценкой он быть не может. (Вы, надеюсь, не забыли про нее?)

«Больше работать лошадь надо, – сказал Этингов, посмотрев заезд. – Готовься к Большим призам. Там на любителей ставки большие. Как с вами договориться можно, когда сами не знаете, что на дорожке произойдет. Не словчишь. Чистый заезд. Все едут как умеют».

Всю зиму я ходил тренировать Лексикона с единственной целью – не опозорить благородную и терпеливую лошадь и пусть без призового места, но добраться среди более резвых лошадей до финишного столба правильной рысью.

И вот мы с Лексиконом по утрам в зимней темноте накручиваем круги по ипподрому, готовясь к важному заезду.

Большие призы

«Ставь на меня!» – строго сказал я весне по имени Клавдия. Она была в состроченных ею белых брюках не хуже «Ливайс», только что сшитой самодельной короткой курточке из полосок кожи и меха кролика породы мексиканский тушкан.

В воспитательных целях пришлось напомнить ей историю развода одного знакомого рыбака. Когда судья спросил его о мотивах, тот ясно объяснил, что жена, вытирая пыль, сломала конец его любимого спиннингового удилища «Шекспир» (Shakespeare).

– Понятно, – сказал судья. – А в чем причина развода?

– Даю суду отвод! – сказал рыбак.

Она засмеялась.

– Конечно, поставлю на тебя.

Но, придя на трибуну, была окружена знатоками коней и специалистами по прогнозам, которые уговорили ее поставить наши три рубля «на фонаря». То есть на фаворита, а не на Лексикона.

Ах, Клавдия! Но ведь была действительно – ах!

На трибунах, как и обещал Этингов, аншлаг.

Мне помогли одеться, запрягли Лексикона, проверили качалку и, похлопав по плечу, выпустили из конюшни. Одного.

Теперь сам. И стало беспокойно. Но у выезда на дорожку я увидел стоявшего Диму Этингова, который беседовал с самим Виктором Эдуардовичем Ратомским.

Подъехав к ним, я остановился и хриплым от волнения голосом спросил:

– Как рулить?

Дима молчал. Ратомский посмотрел на меня мельком и сказал:

– По езде.

Потом бросил взгляд на лошадь.

– Это Лексикон? – Он знал всех рысаков. – Уезжай в поля! – Это значит, ближе к трибуне. – Он не любит толпу.

Трибуны встречали каждый фальстарт сдержанным гулом. Мы с Лексиконом проехали в свою силу – между лидерами и аутсайдерами.

Выстроившись в линию со всеми, под свист трибун я отправился в путь за стартовой машиной, распахнувшей на всю ширь дорожки ограничительные рамы-«крылья».

Первый вираж мы катились в середине группы. Лексикон шел легко, и я чувствовал его запас. Но Ратомский сказал «по езде», значит, по езде, я это понял. На прямой мы чуть подтянулись к голове заезда, но осторожно, чтобы не сорвать рысака в галоп. Во втором вираже Лексикон уже шел за лидерами, но проигрывал больше корпуса.

Тут я, вспомнив про «поля», вырулил на финишную прямую ближе к трибунам. Теперь ни конь, ни я не видели соперников.

Мы летели. Я почувствовал себя с рысаком одним организмом, связанным нервами-вожжами. Он ли меня вез, или я его нес на руках – не знаю. Помню ощущение счастья и единства.

Трибуны, вплотную к которым мы неслись, ревели, свистели, кричали: «Да-а-авай, Безрукий!»

Я понимал, что мы идем хорошо, но на каком месте?

Митя Урнов говорил, что наезднику важно поймать пейс (общий с лошадью ритм, что ли). У меня было ощущение, что я его поймал. Тогда.

Только на столбе посмотрел налево, на соперников, и услышал откуда-то сверху спокойный голос: «Безрукий, а ты выиграл целую голову».

Счастье… Мы медленно проехали под аплодисменты вдоль трибун. Лексикону вплели ленту победителя в гриву, мне дали приз – пирамидку из оргстекла, и в это время трибуны взорвались. На табло появились цифры выдачи денег за этот заезд в одинаре. Сто восемь рублей на один рубль, поставленный на меня.

Эх, Клавдия! А ведь могли еще и заработать.

Оценка

Мы приближаемся к концу нашего заезда, посвященного

оценке. Ждать недолго.

Медленно, рысцой мы подъехали к съезду

с дорожки в конюшню.

На том же месте, где я их оставил, стояли Дима Этингов

и Виктор Эдуардович Ратомский. Ипподромная этика

не позволяла мне останавливаться рядом с ними в расчете

на комплимент. Но можно перейти на шаг.

Они словно не видели меня, следя за участниками

следующего заезда.

Поравнявшись с ними,

я и услышал оценку,

выше которой

ничего

не ставлю.

«Смотри, Дима, – сказал Ратомский, не глядя на меня. —

Говно! А проехал,

как мастер».

НЛО, дед Семен и другие

Над страной хреня летала

Серебристого металла.

Очень много в наши дни

Неопознанной хрени.

Первый раз я увидел неопознанный летающий объект в деревне Новая Украинка (бывшая Злодиевка), недалеко от хаты, где доживала жизнь любимая женщина атамана банды Зеленого. Мы сидели на высокой круче с дедом Семеном, бывшим в молодую и зрелую пору лодочным плотником и потому выпивавшим регулярно. Одной рукой дед обнимал значительную «сулею», заткнутую скрученным и немного жеванным, потому что пробку часто приходилось открывать зубами, обрывком газеты. На дне бутыли жемчужно отсвечивали на вечернем солнце остатки мутноватого, словно сильно разбавленное молоко, бурякового самогона, изготовленного шинкаркой Ганкой (у которой, между прочим, куры неслись яйцами с двумя желтками). Другая рука Семёна лежала на загорелом плече городского пацана, каждый год приезжавшего на летний месяц отпуска с родителями, которые ловили рыбу на глинище в устье маленькой речки Стугны, впадающей в Днепр и бывшей когда-то рубежом с половцами.

Хромой дядя Миша и красивая во всем теле жена его с церковным именем Неонила с утра стояли с удочками по колено в воде. Он – в закатанных до колена свободных китайских штанах, чтобы скрыть ногу, изуродованную войной, и она – в свободной кофте и купальных трусах, как раз открывающих лучшие на киевском пляже, по довоенным представлениям, ноги.

Скромный достаток вернувшегося после войны на сцену инвалида при неработающей (кто его оденет, обует и обиходит с негнущейся укороченной ногой), красивой, полногрудой и невероятно хозяйственной жене позволял им накопить денег на то, чтобы каждое лето, когда театр отдыхал, снимать комнату у чудесной Маруси в маленькой, с глиняными полами, мазанке под огромным дубом, на нижней ветке которого в свободное от воровства у соседей колбасы или кур время лежал огромный грязно-рыжий хозяйский кот Жора с лицом отпетого хулигана и грабителя, оправдывающий старое имя деревни.

Каждый раз после его набегов и выяснения отношений с соседями Маруся садилась на присьбу (завалинку) и, утерев лицо уголком хустки, печально говорила «своему собаке Борщу»: «От, Борщ, бiда мэнi c цiм Жором!» – а потом брала кота на руки и, поглаживая, вразумляла.

Теплыми ясными вечерами дед Семен сидел «в круче», на крутом косогоре над Днепром, и смотрел, как по тихой полированной поверхности золотой воды, отражавшей закатное небо, кучно плыли по течению с сенокосных лугов чуть повыше села построенные им огромные плоскодонки – «дубы», груженные аж целыми копнами сена. На корме лодок с одним только рулевым, поправляющим курс веслом, в тишине и мире, пролитом словно на целый свет, красиво и слаженно пели над рекой про Галю и ее несчастную любовь, про то, как по-пiд горою казаки идут, про соловейко в вишневому садочку…

Дед попивал чарочку и слушал. И я любил сидеть с ним рядом в круге и быть спокойным.

И вот однажды, вдруг… А как вы думали? Конечно, вдруг мы увидели, как справа от нас на небольшой высоте (в половине километра, по виду, над землей) появился невероятной яркости большой зеленый светящийся шар. Повисев в воздухе какую-то малость времени, он сорвался и, на страшной скорости пролетев параллельно лугам на той стороне Днепра, без инерции повернул направо и удалился от нас, превратившись в светящуюся точку, прежде чем исчезнуть.

– Что это, дiду?

Дед помолчал, погладил бутыль, посмотрел на небо и произнес:

– Наполеон, может, полетел?

– Наполеон?

Он махнул рукой за реку.

– Там, кажуть, е полеон военный. Но сумнительно.

Наутро слух о Неопознанном нами с дедом Семеном Летающем Объекте, потоптавшись в Украинке, вышел за ее пределы.

– Ты правда видел? – спросила меня Нила, чистя под дубом на досочке леща на кило восемьсот, которого папа поймал на горох, распаренный в капроновом чулке, чтобы не разваривался в кашу. – Что это было? Куда оно летело?

– Дед Семен сказал, наполеон.

– Миша! – сказала Нила, бросая Жоре рыбью голову. – Надо продать облигации трехпроцентного займа.

Под вечер из Киева приехали два справных хлопца и стали расспрашивать жителей деревни Украинки, что они видели.

Шинкарка, умолчав про самогон, сказала им, что дед Семен вчера весь вечер сидел «в круче».

«Нi, нiчого не бачив!»

Дед знал, что в нашей стране в любые времена лучше ничего не видеть, ничего не слышать и никому ничего не говорить. Он уже свое пережил.

«Ходiм, хлопчик! – Семен взял меня за руку. – Зараз подивимось, яка велика луна вдерлась на небо».

У тына бывшей зеленой атаманши он подвел меня к лавке, велел забраться на нее, чтоб было поближе к луне и лучше видно, и, оглянувшись, не слышат ли справные хлопцы, сказал:

«А ну, подивись, як надо. Може, там кто есть».

Газеты писали, что ничего необычного специалисты не наблюдали и слухи о таинственном природном явлении – вымысел заграничных спецслужб с целью посеять панику в Обуховском районе.

«От брешуть, – сказал мне дед Семен, когда мы вечером

пришли “в кручу” в надежде на свидание

с не преданным нами НЛО.

Но никто больше не прилетал. – Спугнули-таки!» —

И он открыл зубами

газетную пробку.

НЛО, почтальоны и лешие

Я не боюсь непредсказуемости будущего, мне жаль потерять прошлое.

Винсент Шеремет, воздухоплаватель

Пинежские сказки

Всякий человек склонен отвлекать другого от работы, если сам не занят. Тем более коль работа требует сидения на месте и ожидания новостей. Как, например, на почте в деревне Вижево на берегу реки Пинеги, что в Архангельской губернии.

На дворе – июль шестьдесят четвертого года, а хоть семьдесят четвертого, а хоть восемьдесят… Это сколь лет назад? И не припомнишь. А власть на дворе точно советская, а, впрочем, какая-нибудь…

В отдаленности своей, в отсутствие железной, а равно и другой дороги, не наросло еще здесь в те времена современного хамства безразличной к живому человеку отечественной цивилизации, все достоинство которой для Русского Севера – леса, траченные варварскими порубками, развращение невостребованностью честного крестьянского труда мужиков и женок да размещение арестантских зон, пополнивших своими выпускниками чистый и честный человеческий заповедник. Здесь к тому времени сохранился образ отношений между людьми, воспитанный еще старой верой и сохраненный культурной памятью женщин, в основном не испоганенных пригородным и армейским влиянием.

Замков в избах не было, жители были приветливы, не насторожены и доброжелательны, несмотря на набеги писателей и художников, громко известных в стране своими именами, а не только наворованными в этих (и других) местах коллекциями икон из не закрывавшихся (кто из храма вынесет?) церквей и выменянных у детей, которые за невиданную тогда жвачку тащили «доски» из родного дома.

Почтальон тетя Устина Козулина, высокая, седая, в черном форменном пиджаке, выглядела строго, пока не улыбнулась:

– Что пришел, парницёк? (Она была из цокающей деревни.) Кина не будет, механик рожать поехал.

– Сбираю сказки, песни, плачи на магнитофон.

– А про леших интересно? Тогда подожди меня. Пойдем к Митрофановне. Она говорка.

Я вышел на улицу. Дети с осторожным любопытством выглядывали из-за угла избы и со смехом прятались, стоило посмотреть в их сторону. Постепенно то один, то другой стали осторожно приближаться. Потом пара пацанов с визгом помчалась мимо меня, причем один – поставив руки в боки. Босоногая беленькая девчушка с чумазой мордочкой подкралась сзади, крикнула: «Дядя!», засмеялась и убежала прочь, разбрасывая коленки в разные стороны.

Я достал фотоаппарат, и дети с любопытством бесстрашно выстроились в линейку. Все-таки интересно.

– Тебя как зовут? – спросил мальчик лет четырех в вельветовых коротких штанах, из-под которых виднелись голубые чулки.

– Юрий Михайлович, а тебя?

– Николай Егорович Гирейный, – сказал малыш, слизывая соплю. – Откуда ты?

– Из Ленинграда.

Все рассмеялись. Они не знали такого города и думали, что я шучу. Подбежали еще две девочки, поднимая пыль босыми ногами.

– Пойдем с нами, мы тебе покажем могилу зайца.

В перелеске рядом с укутанным пеленами старинным деревянным крестом, в который врезана латунная иконка, дети нашли неживого зайца и похоронили его, чтоб лиса не обидела. На холмике лежали еловые шишки.

Из почты вышла тетя Устина с почтальонской дерматиновой сумкой.

– Пошли к Митрофановне.

– О моей жизни можно написать вот такую библиотеку. – Бабушка (Митрофановна) подняла ладонь сантиметров на пятнадцать над столом бедной избы, на полу которой на тюфяке с простынкой лежал парализованный старик. – Вышла я замуж рано. Жили не тужили. Потом повесился. Тут этого много. Второй муж застрелился. Третий сошел с ума. Так что уж!

Маленькая, розовощекая, с грудью, заполнившей до пояса верхнюю часть платья, колышущейся, словно вода в огромной грелке, она все время двигалась и говорила. Поставила самовар. Пришла соседка Анна Степановна со своим сахаром и шаньгами.

– У нее тоже муж погиб на фронте, а сын утонул на сплаве.

Соседка кивнула.

– А я говорю, – сказала Митрофановна. – То много леших попадало, а теперь народ хитрый пошел. Идешь, помню, по ягоды, а он свистит в лесу, пугает. Особенно в боровых избушках. И в дом, случалось, войдет. Правда, если топор в порог воткнешь – не переступит. Боится. А больше всего в байнах пугали. Как натопишь да пойдешь мыться, так и он там. Либо леший, либо домовой… Иван из Подрадья веничком садит-садит, а глядь, вся спина поцарапана. А то еще мама моя мылась в черной бане, а вышла, видит, вся в саже. И слышно, как он там шевелится. Бежать-то нельзя: за плечо ухватит, и всё-ё-ё!

– Ну, леших там не бывало, – возразила Анна Степановна. – Там «байнички» шалят. Иной раз и ущипнет бабу. Байна по-черному. Темно там.

– А видел леших кто?

– Эге, видел! Как увидишь, так и умрешь сразу. Нет, никто не видел… А может, и видел. Он ведь кому как прикинется: кому кошкой, кому собакой, кому старичком с заплатами.

– Есть лешие, а есть денницы, – сказала Анна Степановна. – Вроде русалок. Был случай – одна на сосне месяц сидела. Многие видели. А то зимой, давно, правда, мужик едет на дровнях из Чошигоры в Карпогоры. Платок женке купить. А на дороге баба. Высокая такая. Некрасивая. Стала, руки расставила – не проедешь. Да и говорит: «Ты, мужик, в город едешь». – «Ну, – говорит, – еду». А сам удивляется, пошто баба знает, что он в город едет. «Ты за платком едешь. Привези и мне».

Мужик ничего не сказывал, а сам думает: «Обратно другой дорогой поеду, чтоб не встретить ее». Едет, а она снова на дороге стоит – не пущает. Давай, говорит, платок, а сама высокая. Он не схотел давать, она говорит: «Глянь-ко мне в правое ухо». Не с руки было, да глянул, а там трупов человеческих много – один на другом. Мужик испугался, а она говорит: «Теперь в левое глянь». А там мука штабелями. Да все не тронутые.

– Ну, это давно было. Перед войной, – сказала Митрофановна.

Почтальон тетя Устина Козулина поднялась.

– Много они тебе могут наплести. Хочешь на баржу – в Вальтево? Пошли!

В Вальтеве по улице женщина в очках вела за рога велосипед с черной коленкоровой сумкой на багажнике.

– Вы почтальон? Везет мне.

Она засмеялась и сказала:

– Да! Меня зовут Люба. Сейчас схожу на почту, получу второй том сочинений Шекспира и пойду домой. А Гена позже придет, после работы. Можете у нас остановиться. «Мой муж и я, гостям мы рады», почти по Пушкину. Помните «Графа Нулина»?

Мне стало неловко от заготовленной снисходительности городского жителя.

В доме у Любы и Гены Колобовых вижу все последние литературные журналы и книги, вышедшие только что. И она, в отличие от меня, это все читает и отбирает, что читать, своему мужу-трактористу, поскольку свободного времени у него нет, хотя труд его и не востребован.

– Посуди, литр молока дешевле литра лимонада. Как так можно жить?

Люба делит жизнь без обиды. Одна литературная – там сложный, умный мир, полный страстей, порой высоких. Там чувства, герои и сюжеты, которые хотя и уступают в драматизме и фантазии тому, что происходит или происходило на Пинеге, но изложено иной раз талантливо, а в некоторых случаях (Пушкин, Гоголь, Платонов, Венедикт Ерофеев…) – и гениально.

А другая жизнь – разнести письма, накосить травы для коровы, испечь шаньги, связать свитер (она прекрасно вяжет), обиходить своего прекрасного мужа Гену, который постоянно мучится раздумьем, почему они здесь, на Пинеге, крепкие, непьющие мужики, никому не нужны. Почему они – потомки людей, сделавших эту землю обитаемой, – должны платить большие подати государству, которое сами же утверждают в этих краях своим участием.

– Царской жизни я не хватил, а позже, припоминаю, тоже ничего хорошего не было. Знаю, бабы от зари до зари работали – не на сенокосе, так на посевной, уборочной, а вечерами еще и пели. Вера, что ли, в надежду была, – пересказываю я разговор с бывшим бригадиром Юрием Карякиным из Смутова.

Гена слушает, сидя за столом, на котором шаньги, картошка, запеченная с молоком в русской печи, и чай из самовара. Мы едим из общей тарелки, отщипывая понемногу, как здесь принято, чтобы не показать голод, к которому привыкли за разные годы.

– Сами мы стали хуже. Меньше уважения к другим, может, оттого что к себе не чувствуем уважения… Меньше общаться стали. А надеяться не на кого. Разве ангел с неба слетит.

– Ангелов не встречала, – улыбнулась Люба, – а UFO (так и назвала по-английски наши НЛО) видела не раз.

– Это, наверное, ракеты с Плесецка, – сказал Гена.

В доме было спокойно, тихо, чисто. Они положили меня в горнице на высокую кровать с большим количеством разного размера подушек.

Пахло свежевымытым деревянным полом и мятой, с которой Люба заваривала нам чай.

Я лежал на хрустящих простынях черного цвета и не мог заснуть. Ночь была теплая. Не надевая очки, в трусах и сапогах, которые нашел в сенях, вышел на крыльцо покурить и тут увидел над левым, лесным берегом Пинеги яркий световой шар. Он то замирал в воздухе, то начинал двигаться по необъяснимой траектории…

Вот оно!

Я бросился в избу, вытащил фотоаппарат и видеокамеру, приспособил ее на штатив и судорожно стал ловить в видоискатель нелогично двигающийся объект. Летающий, несомненно.

– Вот и правильно, что вы снимаете, – сказала Люба, которая появилась у меня за спиной. – Мы уже сколько писали, чтобы они эту лампочку отключили. А то она горит днем и ночью, зимой и летом, только электричество портит. Там уже давно никто не работает. Лес один.

Вернулись в избу, где проснулся Гена. Тут уж от переживаний выпили по рюмке. Я говорю:

– Может, НЛО все-таки прилетали на Пинегу? А ваши домовые, русалки, лешаки – это есть пришельцы?

– Лешие, русалки, домовые… они-то тут были всегда. Это мы пришельцы. Пришли сколь веков назад. И живем здесь – неопознанные. Ни в те времена, ни в эти.

P. S. Теперь, верно, на Пинеге всё иначе. Дорога железная вагоны по путям таскает. На вокзале пепси-колой торгуют. Товары китайские продают. Компьютеры светятся. Айфоны звенят. Телевизоры показывают злобную жизнь в стране и за границей. Ракеты запускают с Плесецкого космодрома, отравляя гептилом или какой-то другой дрянью девственный пинежский край земли. Бабушки молодеют. Сказок уж не помнят. Если в лесу и пугает кто – то люди. Пришельцы.

А лешие – есть! Они по-прежнему свистят в зарослях,

и русалки сидят на деревьях.

Просто нас уже нет – тех, что умели их видеть.

P. P. S. Обычно диалоги

выдают придуманность ситуации.

А здесь всё по-честному:

просто я нашел старые записи

и магнитную пленку…

Баскетбол. После трех секунд

Пятого сентября семьдесят второго года в Мюнхене террористы захватили в заложники израильских спортсменов и тренеров прямо в Олимпийской деревне и убили. Тогда Игры были в знак траура прерваны на день и омрачены навсегда. Олимпийская деревня, до того вольное и радостное общежитие молодых людей из разных стран, превратилась в укрепленную и тщательно охраняемую территорию, куда с наступлением темноты мало кто рисковал выйти. Все делегации заперлись в своих домах.

На траурный митинг, который прошел на олимпийском стадионе, пришли все, кроме делегации нашей Страны Советов. Это был позор. Государственный позор и нравственное самоунижение страны. А многие спортсмены наши стали неповторимыми героями Игр, представлявшими разные города и веси Союза: Валерий Борзов – последний, по-видимому, европеец, выигравший в легкой атлетике спринт, Виктор Санеев, дальше всех прыгнувший на четырех Олимпийских играх (в Мюнхене в том числе) тройным, Виктор Сидяк, победивший в финале саблистов с осколком обломившейся сабли соперника в глазу, и, наконец, многонациональная сборная СССР по баскетболу (Москва, Ленинград, Литва, Белоруссия, Грузия, Украина, Казахстан…), одолевшая во главе с «Петровичем» – Владимиром Кондрашиным – американцев…

Сорок пять лет спустя после финальной игры со сборной США мы все еще с огромным интересом вспоминаем об этом уникальном по нервному напряжению матче. Даже фильм сняли, который посмотрели миллионы зрителей. Снять-то сняли…

Есть особенные события, о которых художественные произведения хорошо бы создавать осторожно, потому что даже удачные вымыслы за давностью лет и за отсутствием душевной деликатности продукта воспринимаются потребителем как реконструкция реального исторического факта. Эйзенштейн заставил чрезмерную массовку кататься на воротах Зимнего, изображая Октябрьский переворот. И поколения советских граждан воспринимали эти кадры как достоверную хронику.

Придуманные подробности личной жизни (часто реально трагической) в экранной баскетбольной истории (все участники которой известны и имеют имена) домыслами во имя сюжета и кассы могли обидеть истинных героев этого фантастического спектакля и породить недостоверное представление о том, что было.

Зачем капитану этой самой команды Модестасу Паулаускасу дорисовали сомнительные качества в биографию? Потому что он литовец? Но там ведь еще Поливода был с Украины и два грузина, Коркия и Саканделидзе, представители самых близких и родных врагов нашего государства. Можно было пофантазировать. И про героя последних секунд Сашу Белова неточно, и про тренера Кондрашина, человека с личной драмой, начисто лишенного пафоса, можно было много тактичнее. То, что он в фильме носит другую фамилию, – лукавство. Другого главного тренера не было. Теперь будет?

И хорошо бы не забыть то, что случилось в Мюнхене в семьдесят втором, действительно невероятное, но всего лишь спортивное событие.

И я его видел от начала до конца, до самого конца, до ночного награждения, когда по темной, напряженной после террористического акта Олимпийской деревне высоченные парни («Отличные мишени, не дай Господь», – думал я, шагая за ними) молча двигались в сторону гандбольного зала, где предстояло им, в отложенной на день из-за протестов американцев церемонии, получить свои золотые медали.

Сборная США на награждение не пришла. По мне, это была ошибка. Если у них и были претензии, то к судьям, а не к достойному и равному сопернику, в сложной и запутанной концовке мастерством и удачей отобравшему у них золото.

Я сидел в полупустом зале, с подиумом посередине площадки, на котором вторая ступенька была не занята, и думал, что американцам не хватило широты и благородства. У них был шанс сохранить и демарш, и лицо: вот они приходят на церемонию, благородно пожимают руки победителям, получают медали, кладут их на подиум и уходят. И остаются в истории спорта достойными, не согласными с судейским решением, но уважающими партнеров джентльменами. А так…

Это очень важно – сохранить имя. Для меня самый яркий пример его потери в спорте – Марадона. Ах, если бы он, забив на чемпионате мира мяч рукой, вынул его из сетки и, подойдя к судье, признал свою хитрость. Он потом забил бы еще. И стал бы по-настоящему великим спортсменом. А так, приравняв свою руку к руке Бога, он остался во времени как хорошо перебирающий ногами, быстрый, техничный, невероятно одаренный игрок, но все-таки футбольный прохиндей.

Вернемся, однако, в баскетбольный дворец мюнхенской Олимпиады. Легко сказать – вернемся. А как туда попадешь? Ажиотаж страшный.

На автобусе вместе с нашими баскетболистами мы – несколько безбилетных болельщиков – доезжаем из Олимпийской деревни до служебного входа, где нас и высаживают: Валерия Владимировича Буре, отца и тренера пловца Владимира Буре, получившего в Мюнхене бронзу на стометровке вольным стилем и серебро в эстафете, двух красавиц-волейболисток – свежих чемпионок Игр – и вашего покорного слугу в купленных утром джинсах «Ливайс-517», черных начищенных туфлях, голубой рубашке с галстуком (!) и фотосумкой через плечо. (Я так в театр не ходил. До чего торжественно.)

Вокруг дворца никто не толпится. Немцы порядок знают: есть билет – идешь. Нет – сидишь дома, смотришь по телевизору. На широком распахнутом входе с двух сторон стоят переодетые в цивильную форму олимпийской обслуги два солдата. Видно, что дисциплинированные. Посмотрев на их неискушенные лица, я вспомнил, как мы в детстве «канали» на стадион. Уверенно подойдя к одному из них и держа в руках конверты, я пропустил свою компанию, считая: «eins-zwei-drei» (пригодились знания немецкого, почерпнутые в Институте физкультуры). Подождав, пока они пройдут через вестибюль, я вручил каждому солдату по конверту, где была открытка с изображением московского памятника первопечатнику Ивану Федорову, и, пока они изумленно изучали художественную продукцию, рванул в зал. Покинуть пост никто из них не мог.

Зал был забит. Мои попутчики растворились в темноте, а я, увидев рядом со скамейкой советской команды у кромки площадки помощника Кондрашина, Сергея Башкина, в нейтральной, как и у Петровича, только светло-бежевой куртке, с не присущей мне решительностью направился к нему. И никто не задержал, хотя специального пропуска у меня не было, да и основной «аусвайс» был выписан на имя моего доброго товарища – олимпийского чемпиона Токио по классической борьбе Александра Иваницкого, с его же фотографией. Симпатичный Башкин велел мне сесть на фотосумку рядом с баскетболистами и на площадку не выходить.

Но я вышел, выскочил, вылетел, едва прозвучал (в третий раз финальный, на этот раз окончательный) свисток судьи. А за секунду до этого девятого сентября тысяча девятьсот семьдесят второго года неповторимый Саша Белов бежал по баскетбольной площадке мюнхенской Олимпиады как-то пригнувшись и кричал от радости. Опущенный им в кольцо мяч все еще неправдоподобно медленно падал, когда баскетболист добежал до нашей половины поля и рухнул под тяжестью обнимавших его гигантов.

Ни судьи, ни полицейские не пытались навести порядок, и долго от щита к щиту ходили, наталкиваясь друг на друга, счастливые до слез советские игроки, впервые после бессменного с тридцатых годов господства американцев ставшие олимпийскими чемпионами.

Я их снимал, бродя по площадке, но не так уж много, поскольку руки были заняты объятиями. На меня сверху падали то ли слезы, то ли пот, и бормотание типа: «У, ё. т. м.».

…Судьба финала решалась в последние мгновения. Три секунды отделяли наших баскетболистов от золотых медалей, когда при счете 49:48 Саканделидзе тактически фолит под своим кольцом. Два штрафных. Время остановлено. Даг Коллинз бросает два штрафных. 49:49, 49:50… Только что три секунды отделяли наших от победы. Теперь – от поражения.

Наши вводят мяч в игру. К судейскому столику подбегают тренеры, Кондрашин после американских штрафных просил минутный перерыв. Судьи дают минуту, возвращая мяч на лицевую. Кондрашин меняет Алжана Жармухамедова на Ивана Едешко, который и вводит мяч в игру длинным пасом. Саше Белову не удается его принять.

Проиграли.

Но неожиданно цифры на табло запрыгали назад, оставляя шанс на те же три секунды. Оказалось, судьи, не выдержав накала страстей, пустили секундомер раньше времени. Мяч считается в игре не в момент, когда его вбросили, а когда его коснется игрок в поле.

Еще одна попытка. Третья. Американцы, только что пережившие победу, теряют концентрацию, и Едешко беспрепятственно через все поле точно пасует Белову, Саша ловит мяч почти под кольцом, обманывает двух защитников, взлетает и опускает мяч в корзину. 51:50.

Победа!

Ну, теперь-то всё?

Нет, не всё. Американцы подают протест, оспаривая результат. Наши баскетболисты закрываются в раздевалке и, никого не пуская к себе, включая наших официальных, ждут решения судей. А те заседают. Выясняют, было ли в действиях Кондрашина и Башкина, выскочивших к столику, и судей на площадке нарушение правил.

Пережив почти победу, почти поражение и вновь победу, они сидят в закрытой изнутри комнате под трибунами в ожидании своей судьбы и молчат.

Не помню и не могу теперь понять, каким образом я оказался в раздевалке, где, кроме баскетболистов, не было никого, даже их тренера Владимира Кондрашина. Я снимал их в течение двух часов, экономя единственную пленку, поскольку понимал, что мне представился редкий случай сфотографировать людей в момент высокого драматизма. Быть может, высшего в их жизни.

Потом в Москве показал им снимки, и они удивились: «Там никого не было, кроме нас. Мы тебя не видели».

А я их видел и снимал. На их лицах печать огромной человеческой драмы, сыгранной в баскетбольном финале мюнхенских Олимпийских игр. На фотографиях они ждут решения судей и своей судьбы Жармухамедов и Вольнов. Саканделидзе и Коркия. Сергей Белов, Поливода и Паулаускас. Едешко и Александр Белов.

P. S. В книге «50 лет “Динамо”» я случайно увидел фотографию колонны советских спортсменов на параде открытия Игр в Мюнхене. В первых рядах как раз шли наши знакомые – высоченные баскетболисты Александр Белов, Иван Едешко, не подозревавшие еще о своих трех секундах, которые превратят их в звезд первой величины. Они действительно стали ими вместе со своими товарищами. Это свидетельствую вам я, идущий в третьем ряду в пиджаке волейболиста Пояркова, а может, это пиджак волейболиста идет с моей головой. Много чудесного в Олимпийских играх. И не так уж важно, кто в чем идет. На зимней Олимпиаде в Корее мы шли под олимпийским флагом, и в честь наших честных спортсменов, кто из них заслужил, звучал олимпийский гимн.

Так и было задумано основателем современных Олимпийских

игр бароном Пьером де Кубертеном. И будет элегантно,

если мы (пусть и из-за позорного повеления наших кураторов

спорта – с паршивой овцы…) станем родоначальниками

возрождения замечательной традиции. Она – хорошая

прививка от шовинизма, снобизма и стремления

мериться государственными амбициями.

Все под олимпийский флаг!

Может, добрее будем.

Трубочный мастер Алексей Федоров

Ночью меня разбудил звонок телевизионного редактора: «Вашу кассету арестовали органы!»

Ах, эти органы! Мы-то расслабились, решили: перестройка, Горбачев с народом как беспартийный разговаривает. Настороженность начала исчезать. Пока партия с КГБ отвернулись от прилавка, мы воровали кой-какие крошки свободной жизни. Чего там! Можно немного, если совесть есть. И страх стал медленно превращаться в испуг. А испуг – это на время.

– В старые бы времена… Вы нас так подвели и ваш Федоров…

– Там же на кассете романсы.

– Да за такие романсы!..

Ночью редактор принес в аудиостудию кассету, записанную за столом во дворе питерской капеллы, где у трубочного мастера, восьмидесятилетнего Алексея Борисовича Федорова, и его жены Нины была квартира на первом этаже. В иной вечер Алексей Борисович брал гитару, которой владел профессионально, и профессионально пел романсы с той интонацией и артикуляцией начала прошлого века, с которой никто, кроме Федорова, даже тот, кто их помнил, петь уже не умел.

Вот полк по улице шагает.

Оркестр весело играет.

Верхом гарцует командир,

Полка кумир, полка кумир!..

Прощаясь, женщины рыдали,

Своих любимцев провожали.

Все провожали их толпой

На смертный бой, кровавый смертный бой.

…И тут танчик. Такой веселенький шансон времен Первой мировой. А чего, на легкую войну шли. Интеллигенция, писатели, культурные люди поддерживали кампанию. Война, знаете ли, укрепляет дух. Кончилось это скверно, как помнится, – переворотом, расстрелами этой самой интеллигенции, массовой гибелью от голодомора, братоубийственной гражданской и, наконец, ленинско-сталинским геноцидом против собственного народа. Ужасом закончился этот шансончик.

Но во все времена:

«Капризная, упрямая, вы сотканы из слез…»

«Пара гнедых, запряженных с зарею…»

«А там, приподняв занавеску, две пары голубеньких глаз…»

«Дышала ночь восторгом сладострастья…»

Ах, как он пел!

На кухне маленькой неудобной квартирки мы садились за стол, накрытый красавицей (в прошлом) Ниной Сергеевной, отбывшей свой срок в политических лагерях на Колыме, а потом еще на десять пораженной в правах (каково словосочетание!).

Алексей Борисович брал «старину семиструнную», но (!) прежде, разумеется, выпивали по маленькой и беседовали. Ах, что за прелесть были эти беседы на федоровской кухне.

– Не любил я этого Сталина. Вон, Нинка сколько из-за него отмучилась, но хоть живая. Я так и сказал одному типу в пирожковой на Невском. Он искал во мне сочувствия к этому бандиту. Сказать-то сказал, да, знаешь, оглянулся от старого страха. А это ведь тоже он.

– А трубки ему делали?

– Он трубочник был херовый. Держал трубку, как символ власти. Скипетр и держава в сухой руке. При нем больше никто трубку курить не осмеливался. И набивал он ее папиросным табаком. Понимаешь. Партийцы попросили меня сделать три трубки к семидесятилетию Сталина. В подарок. Бриар (корень древовидного вереска) привезли. Потом ездил я в Москву в Музей подарков. Смотрел, лежат ли они в витрине. Не было моих трубок. Себе оставил. И меня это порадовало. Вот, Юрочка, профессионал во мне в тот момент победил гражданина.

Мой студенческий друг, замечательно образованный Витя Правдюк (впоследствии – известный телеведущий, журналист и писатель), затевал с дедом литературные споры, которые почти всегда заканчивались тем, что Алексей Борисович доставал тоненькую книжку в бумажном переплете, изданную в начале 20‐х годов прошлого столетия. Это были любимые им «Несвоевременные мысли» Горького, которые Федоров из конспиративных соображений обернул в плотную розовую бумагу и крупно черной тушью написал: «Д. С. Мережковский “Грядущий хам”».

Литературный спор неизбежно приводил к цитированию почти целиком подчеркнутого текста старого издания, с комментариями, в которые нет-нет да и забредали оппоненты, свидетельствующие знание русского языка Федоровым и верное его употребление отдельных однокоренных слов. Мы ему мягко напоминали, что за столом его жена. Мол, не в мастерской мы, но он весело отвечал:

– Ничего, Нинка весь этот вокабуляр пассивно усвоила в «Дальзолоте». Вот слушайте:

«Я не намерен оправдывать авантюристов, мне ненавистны и противны люди, возбуждающие темные инстинкты масс, какие бы имена эти люди ни носили и как бы ни были солидны в прошлом их заслуги пред Россией».

– Ну! – Озорно смотрел на нас восьмидесятилетний, круглолицый, невероятно обаятельный мальчишка. – Я вам больше скажу. – И он опять открывал книжку:

«…говорить правду, – это искусство труднейшее из всех искусств, ибо в своем “чистом” виде… правда почти совершенно неудобна для пользования обывателя и неприемлема для него. “Чистая” правда говорит нам, что зверство есть нечто вообще свойственное людям, – свойство, не чуждое им даже и в мирное время, если таковое существует на земле».

– Вот поэтому они (т. е. советская власть) и прячут этого Горького. – Он наливал стопочку и уже было готов был взять гитару, как, что-то вспомнив снова, заглядывал в «Несвоевременные мысли»:

«…изнасиловать чужую волю, убить человека не значит, никогда не значит убить идею, доказать неправоту мысли, ошибочность мнения».

Цитаты из Горького перемежались тостами, спорами и собственными соображениями, из которых самым щадящим было то, что эти «басские (скажем так) большевики разрушили мечту человечества о свободе и равенстве» – она дискредитирована. Всё! Больше идей у них нет (что мы и видим).

– Придумали коммунистическую мораль! Ха! У них мораль – по профессиям. У сексотов и энкавэдэшников тоже своя мораль? А вот и нет, они все аморальны! Нет человеческого, нет морали!

– Леша! – в этом месте говорила Нина Сергеевна, что-то вспомнив из своей прошлой жизни.

– Молчу, молчу! Вот только последний кусок зачитаю, чтобы вы знали:

«Людей, которые верят в торжество идеала всемирного братства, негодяи всех стран объявили вредными безумцами, бессердечными мечтателями, у которых нет любви к родине.

Забыто, что среди этих мечтателей Христос, Иоанн Дамаскин, Франциск Ассизский, Лев Толстой – десятки полубогов-полулюдей, которыми гордится человечество. Для тех, кто уничтожает миллионы жизней, чтобы захватить в свои руки несколько сотен верст чужой земли, – для них нет ни бога, ни дьявола. Народ для них – дешевле камня, любовь к родине – ряд привычек».

– Со-гла-сен!

Потом он брал гитару. И пел.

Когда мы приходили в мастерскую к Федорову, нас всегда ждала «маленькая», две бутылки пива, соленые огурцы, черный хлеб. Девушки, за которыми мы ухаживали, теряли к нам интерес, едва он начинал говорить, а уж когда пускался в романсы… И в женщинах понимал.

– Ну, что ты загрустил?

– Ох, Алексей Борисович, и без нее не могу, и с ней не могу. Что делать?

– Не женись, – говорил он тоном философа Труйогана, к которому Панург обратился с вопросом.

– А на ком жениться? – спрашиваю я, словно продолжая диалог, написанный Рабле.

– А жениться надо на женщине, с которой можешь и без которой можешь. – И, взяв в руки гитару: «Не уходи… Побудь со мною…»

Ну, что скажете?

А тут появились в редакции кассетные магнитофоны, и я, вместо того чтобы записывать что-то общественно значимое для привития морального кодекса строителя коммунизма, решил записать деда Федорова. Все было традиционно. Двор Капеллы, стол. Нина. В центре я разместил портативный «Филипс» и дал отмашку: «Пойте!»

И он запел! Чистым, ясным голосом, без привкуса возраста, но с ароматом прожитого времени…

Эту чудесную кассету я отдал редакторше главного тогда останкинского телевидения, отмотав пленку и установив метку на нужной песне.

Редакторша принесла кассету в огромный звукоцех Останкино и, сообщив оператору, что на ней неслыханной красоты старинные романсы, попросила переписать их для передачи о моей выставке в Центральном доме художника, которая разместилась там благодаря доброте великого музейщика Василия Алексеевича Пушкарева и активности замечательного искусствоведа и безусловной московской достопримечательности Савелия Васильевича Ямщикова. Романс на фоне портрета – красиво. Звукооператор включил громкую связь, чтобы порадовать коллег дивной музыкой. Отмотал пленку на начало, включил, и на все Останкино раздался прелестный тенор Федорова:

– Ё. т. м., Юрочка! Что это за власть такая! Ты посмотри на эти с позволения сказать лица, послушай их речь, что они говорят, это же полная х…я! Я тебе прочту у Горького (ну, как без него!):

«Нет яда более подлого, чем власть над людьми, мы должны помнить это, дабы власть не отравила нас, превратив в людоедов еще более мерзких, чем те, против которых мы всю жизнь боролись».

Люди приникли к динамикам. Подобных текстов, украшенных такими полноценными комментариями, в Останкино не слышали. Никто не прерывал политинформации старого трубочного мастера, и, когда в коде после высказанных претензий к строю и очередной цитаты о том, что «великое счастье свободы не должно быть омрачено преступлениями против личности, иначе мы убьем свободу своими же руками», он произнес: «И панели песком не посыпают!» – а затем тронул, наконец, струны, в студию вошли специалисты из Первого отдела и арестовали Алексея Борисовича Федорова посмертно.

Этой операции предшествовали ночные звонки зампреду Гостелерадио Энверу Мамедову с сообщением, что в эфир пытались протащить антисоветчика. Мамедов был и есть человек умный и опытный. Скандал был спущен на тормозах. Передачу тем не менее закрыли. Кассету изъяли.

Всё, как прежде, всё та же гитара

Шаг за шагом ведет за собой.

В такт аккордам мелодии старой

Чуть колышется бант голубой…

Дубликат кассеты у меня был. Это потом, расслабленный перестройкой и руководящей силой (даже по отношению к КГБ) партии, я потерял бдительность. После ночи 9 апреля 1989 года, проведенной на проспекте Руставели, и в последующие дни я собрал на магнитофонную ленту огромное количество свидетельств трагедии с разных сторон, в том числе сведения от начальника госпиталя Закавказского военного округа. Все эти бесценные пленки (оригиналы!) вместе с аудиозаписью самого погрома отдал Собчаку, который знал о моих сокровищах. Анатолий Александрович, возглавлявший депутатскую комиссию по тбилисским событиям, под честное слово, что вернет, взял штук десять пленок. Часов пятнадцать свидетельств. Они помогли комиссии нарисовать более или менее ясную картину событий. Весьма более или менее. Но тогда и этого было немало.

А кассеты, мои кассеты? Мои уникальные записи мне так и не вернули. «Где вы теперь, кто вам целует пальцы?..»

И подумал я о федоровской кассете: вот приду я на вечер или в гости, поделюсь радостью от старых романсов Алексея Борисовича. Захочется дать послушать и размышления его, а там: «Ё. т. м., Юрочка! Что же это за власть такая!» А власть та же самая, и побежит их гонец из моих знакомых в «контору». И опять арестуют деда Федорова… Это я мотивирую – сейчас. А на самом деле, безо всяких мотивов, хотелось свою кассету вернуть.

А на ту пору приезжает мой добрый товарищ тех времен Нугзар Акакиевич Попхадзе – председатель Гостелерадио Грузии. (Кстати, именно из тбилисского его кабинета в ЦК партии, где он был уже секретарем, я диктовал в «Литературную газету» репортаж о событиях 9 апреля. Газета тогда материал не опубликовала, а напечатали его в «Молодежи Грузии», и, хотя тираж советские солдаты изъяли, типографские рабочие сберегли несколько сотен экземпляров и тем, как сказал мой друг, знаменитый актер Гоги Харабадзе, сохранили мне имя.)

Попхадзе договорился о моей встрече с куратором или начальником останкинской службы безопасности. И я пошел на явку.

– Отдайте кассету, – говорю, – пожалуйста!

– А вы знали, что там?

– Конечно знал. Но задачи политически разлагать Останкино у меня не было.

Алексей Борисович Федоров давно погиб под троллейбусом. Он поставил ногу на ступеньку, а водитель в темном Питере не увидел его, закрыл дверь и тронулся. Его затащило под колесо. А накануне он был в бодром здравии и сказал мне: «Я чувствую, ко мне начинает подкрадываться старость».

Начинает подкрадываться… на восемьдесят четвертом году жизни. Да какой жизни!

Федоров был из купцов. Он женился впервые на дочери фабриканта бильярдных столов. И сам играл как бог. Может, ради бильярда и женился. Кто знает? Перед Первой мировой войной он уже служит в Царском Селе ремингтонистом, у начальника (по-нынешнему) автомобильных войск Секретева, а секретарем у генерала был Маяковский – тоже бильярдист.

«Когда они играли с художником Малявиным, пустой ящик из-под пива стоил двадцать копеек. Чтоб можно было из второго ряда смотреть на игру».

Маяковский в игре был жесток и несимпатичен. Это я знал и без деда. Отец замечательного писателя Александра Житинского и его брата, моего университетского однокашника Сережи, адмирал, будучи мальчиком, играл в Симферополе на бильярде с Маяковским и проиграл всё. Бильярдная просила, чтобы Владимир Владимирович дал пацану хоть в долг денег, чтоб он мог добраться домой в Севастополь, но поэт был непоколебим: нет денег – иди пешком.

И тут, рассказывая о бильярде, я вдруг замечаю у куратора живой человеческий интерес.

– Он и маркером был, а оттуда подался в Первый артиллерийский противовоздушный артдивизион, – говорю я куратору и вижу, что артиллерийское прошлое Федорова его не интересует.

– Вы – бильярдист?

– Играю немного.

– Давайте сделку: вы мне кассету, а я вам Гофмейстера «Искусство игры на бильярде». Это лучшая книга.

– Я слышал. Однако…

– И фирменный американский синий мелок.

– И мелок!.. Ну что ж…

До следующей встречи с куратором и его передачи мне секретных аудиоматериалов в обмен на мелок есть время, чтобы вернуться к рассказу об Алексее Борисовиче Федорове.

На партийную чистку Федоров не пошел: из купцов, служил у царского генерала, близкого к кружку Вырубовой, да еще и беспартийный. Он словно растворил свое прошлое и, хотя не скрывал его, начал новую жизнь певца городских старинных русских романсов и стал популярен в провинции. Голос у него был чудесный, слух и вкус – на зависть, а обаяние… Какое же у него было обаяние! И озорство. Он был настоящий артист. Дамы Тифлиса в светлых платьях и широких шляпах, мужчины сплошь при усах и с офицерской выправкой бросали к ногам питерского гастролера Алеши Кочевого (такой сценический псевдоним взял Федоров) цветы в городском саду. Да разве только в Тифлисе!

А потом пропал голос, и в жизнь профессионального в прошлом бильярдиста вновь вкатился шар. Полосатый. Один. Федоров покрутил его в руках и выточил трубку, которую курить было нельзя. Слоновая кость горит со скверным запахом. Но занятие его захватило…

За свою жизнь он потом сделал тысячи трубок и ни разу не повторился. Он был художник, и настоящие ценители моментально заметили его. Алексей Толстой, матерый трубочник, говорил: «Трубки у тебя, Алексей Борисович, теплые, хамства в них нет». А и правда, не было. Какой-нибудь легкий флюс случался, ну, так это признак индивидуальности. Зато каждая из них рождала и дополняла образ.

С Тимуром Гайдаром мы вспоминали, как дед не отдал ему заказанную работу, когда тот пришел к мастеру: «Я думал, вы гигант, а оказалось, невысок и плешиват, как я. Да она из вас пародию сделает. Приходите через пару дней за другой».

Федоров мне был родным человеком, и я хвастался им перед женщинами и друзьями.

Приходить к нему в мастерскую с дамой было одно удовольствие: старинный элегантный комплимент, пара мажорных аккордов – и ты превращаешься в предмет на манер чурки из бриара. С мужчинами другое: он рассматривал, беседуя, гостя, словно прикидывал, какая трубка ему подойдет.

Пришли с Ярославом Головановым («маленькая», пиво, огурцы, хлеб, как вы помните), посидели, попели. Слава попросил сделать трубку.

«Вы – интересный тип, – сказал дед. – Рыжеватый, бородка клинышком, глаза навыкате, подвижный острый ум. Да вы урбанизированный сатир!»

И сделал.

Он был игрун и философ. Сименону, который курил федоровские трубки и писал ему восторженные письма, он сочинил, ну, как курьез, разумеется, трубку на колесиках, которую писатель мог катать по столу и курить без помощи рук. А всерьез небольшую идеальных пропорций прямую, короткую Сименон выставил в «Пайп клубе», и она была признана трубкой года.

Перед Олимпийскими играми в Мюнхене в тысяча девятьсот семьдесят втором году я попросил деда повторить мне трубку Сименона. Повторить он не смог: «Ты не Сименон, да и я не тот, что был пару лет назад». Но похожую сочинил. С этой узнаваемой трубкой я отправился в Мюнхен пофорсить. Денег на две недели дали немного – сорок марок. Джинсы «Ливайс-517» – судьбообразующая покупка. Не обсуждается. Осталось двадцать семь. Жене (я как раз от нее ушел перед играми) из этих бывших сорока марок, как из совместно нажитого имущества, надо купить сапоги на платформе (пусть и недорогие). Они должны были, по моему разумению, скрасить горечь расставания. С этими мыслями мы с великим детским сердечным хирургом и моим дорогим другом Вячеславом Ивановичем Францевым зашли в табачный магазин купить пачку какого-нибудь заграничного табака умеренной стоимости. Без претензий.

Новые джинсы, федоровская трубка в зубах. Продавец – весь внимание. Открывает журнал, тычет в него пальцем, потом мне:

– Fyodoroff?

– Ja, ja, – говорю я, гордо оглядываясь на Францева.

– К сожалению, для вашей коллекционной трубки у нас хорошего табака нет. Только это. – И он показывает на витрину табаков, о которых в Москве и не мечтали.

Слава богу, подумал я, пересчитывая в кармане деньги. В другом месте купим.

А в это время помощник продавца куда-то сбегал и принес большую (250 граммов) банку дорогущего американского табака «Линкольн». Я в уме посчитал марки.

– Пойдем, Слава!

– Надо брать! Честь дороже.

Шел я с этой банкой, решившей все мучительные вопросы с подарками и думал: «В конце концов, если покурить в присутствии бывшей жены – это можно считать справедливым разделом имущества, ведь и она будет чувствовать запах этого дорогущего табака».

Дед Федоров был счастлив учениками. Правда, Саша Скрыпник отошел от дела, а Володя Гречухин вырос в выдающегося мастера.

Бывало, приду в мастерскую – у верстаков возятся два парня. Смотрим их трубки.

– Ну что? Под Федорова?

– Плохо. Нелепо. Сами ведь иные, молодые, взгляды на жизнь… и трубки у них должны выкомаривать. Талантливые, черти! Правда, вот в стружке по колено будут стоять – не выгребут. За Гречухиным следи. Этот – художник.

В своем огромной фартуке, в неизменной, припорошенной опилками кепке с круглыми очками, съезжающими на нос, со своей лукавой доброй улыбкой, он чем-то напоминает сказочного столяра, умевшего найти в куске дерева душу, дать ей форму и научить говорить…

В мастерской у Федорова тепло, уютно… Чуть не под потолком ходит кот, покрытый розовой пылью от бриара, жужжит станок. Федоров работает. В руках у него деревяшка. Для меня просто брусок, для него – готовая трубка. Он уже видит ее, «просто нужно ее оттуда достать». Сколько раз я пытался поймать мгновение рождения трубки, описать процесс ее создания. Но попытки эти были обречены, ибо внешне работа Федорова кажется слишком простой…

Первая линия. Грубая обточка. И ты со стороны уже вроде бы видишь все, что произойдет дальше, как побегут линии и очертания формы – уже не тайна.

Но вот ты отвернулся на мгновение, а возвратившись взглядом к Федоровским рукам, замечаешь вдруг, что все не так, что рисунок дерева, вскрытый резцом, изменился и, повинуясь ему, изменились линии трубки.

И вот в руках мастера «чашка», пока без мундштука, без тысячи мундштуков, которые можно сделать и из которых лишь один сделает «чашку» – той самой трубкой…

«Ты видел руки Плисецкой в “Умирающем лебеде” Сен-Санса? Ты обращал внимание на движение? Вот оно пошло (плавная, мягкая волна) от плеча, где оно зародилось, и дальше по руке. Локоть, предплечье, кисть – все подчинено ему, а оно скользит и вот уже смывает его, сдувает, словно легким ветром, с кончиков пальцев, и оно продолжает жить уже само по себе в черноте задника и уходит, уходит, уходит… Так же должна соскальзывать и уходить в пространство линия, законченная линия трубки, если эта трубка настоящая. – Федоров берет с верстака “новенькую” и подносит ее к лампе, словно смотрит на просвет, потом добавляет: – И еще настоящая трубка требует настоящего материала. Ну-ка попробуй высечь скульптуру из… ваты».

Мы возвращаемся из мастерской. Дома ждет Нина Сергеевна, ждут друзья, которые годятся ему в сыновья и внуки… Беседы о дереве, о трубках, о тех, кто их курил. О литературе, жизни, мастерстве…

Провожаю его до Капеллы. Потом расстаемся. Я ухожу и, оглядываясь, долго еще вижу улыбающегося, очень немолодого человека, стоящего на раскисшей мостовой под ленинградским моросящим снегом и приветливо машущего на прощание палкой, которую завтра у него кто-нибудь попросит, и он отдаст, потому что не жалко.

P. S. Куратор меня не обманул: с книгой «Искусство игры на бильярде» и синим мелком я пришел в условленное место (не могу раскрыть явку). Мы поздоровались и обменялись пакетами, не проверяя (в таких делах…).

Дома я раскрыл конверт. Там лежала другая кассета.

Все романсы были аккуратно скопированы, вместо текста

Федорова на пленке плескалась музычка.

– Ах, ё. т. м., Алексей Борисович!

Что же это за власть

такая…

Время сидеть попой на кактусе

Введение в профессию журналиста

Вспоминая Собакина: «Если у тебя упал фантик или вилка, подними сам, не то они будут лежать до светлого будущего, пока искусственный интеллект не сообразит всё убрать.

Если у него хватит мозгов».

В плоском городе Небит-Даг с тусклыми улицами, проложенными среди домов с плоскими крышами, преодолевая приступ одиночества, тоже по молодости плоского, я пошел в кино (не помню, какое, но все равно из другой, якобы рельефной жизни).

Когда сеанс закончился, я, словно кем-то оброненный в это пустынное место, где никто меня не знал и не ждал, пошел один к бедной гостинице в жалобный номер с двумя панцирными сетками на узких кроватях и молчащим репродуктором на крашеной белилами стене, меня охватила тоска безысходности, настолько сильная, что с той поры я один в кино не хожу, опасаясь вновь пережить состояние своей никчемности в пустом и безразличном мире.

Я тогда мало что умел в профессии, был честно женат и не подозревал, что жизнь предложит немало моментов, когда ты будешь оставаться один на один с собой, и никто, как говорил Собакин, не поднимет то, что ты уронил, тем более тебя. Шла вторая или третья неделя первой газетной практики, на которую я без приглашения и направления приехал в лучшую тогда газету, которая, как и нынешняя, называлась «Комсомольская правда».

В двадцать шесть лет мною не было опубликовано ни одной строки, и выручить могли только, как скажет потом мой друг, великий журналист Ярослав Голованов, хорошие манеры, обаяние (добавлю от себя) и американский псевдотвидовый пиджак без подкладки, купленный за двадцать пять рублей на втором этаже комиссионки на Невском, напротив улицы Марата. Этот пиджак очаровал уверенную в своей репортерской исключительности женщину постарше меня с красивыми ногами, которая, буквально взяв меня за руку, отвела к главному редактору. На него модный американский пиджак без подкладки произвел не лучшее впечатление. Еще один пижон и бездельник с лицом кормленого ребенка (как потом опишет «хлопобуда» Юрия Михайловича Ростовцева мой друг Владимир Орлов в «Альтисте Данилове»).

– Боря! – сказала главный репортер Таня. – Он снимает и пишет, и чемпион по плаванию.

Все было сильным преувеличением, но редактор, чтобы избавиться от нас, сказал:

– Пусть идет на практику в отдел информации.

Через пару дней она с тем же азартом жизни привела меня в свою квартиру на Полежаевской поздним вечером. Я довольно быстро догадался о своей привлекательной роли, однако, имея опыта не больше, чем в написании газетных текстов и фотосъемке, испугался оскандалиться.

К тому же я еще плохо знал, как надо приступать во всех этих начинаниях. Всю ночь и ранний рассвет я провел недвижимо на подоконнике, а когда за окном двинулся транспорт, поднялся и обнаружил, что сидел на кактусе.

Пройдет еще лет пять, прежде чем я научусь писать и снимать. И столько же приблизительно времени мне понадобится, чтобы слезть с кактуса на подоконнике.

Мне не удалось испортить отношения с репортером Таней. Мы продолжали дружить и позже, когда редактор отдела спорта Павел Михалев вытащил меня из Питера в Москву, я снимал ее ноги как образцовые для «капустных» фильмов.

Я стал работать в отделе, составлять маленькие заметки (с подписью), и вдруг мне предложили поехать в командировку.

Утром я проснулся и в свете туркменского солнца и в ожидании дела, которое мне поручили в редакции, забыл о вчерашних страхах. Это была первая в жизни командировка, и я полагал ее оправдать.

Тема, для которой студента-практиканта, перешедшего на третий курс факультета журналистики ЛГУ, отправили в Прикаспий, была непроста. Сегодня я отказался бы или передал ее опытным журналистам – специалистам по социальным конфликтам.

В пустыне был поселок нефтяников, который оброс стихийными лачугами, где поселились люди и не связанные с промыслом.

Поиск нефти закончился, работники со своими генераторами выехали, а дикие поселенцы, обросшие детьми и стариками, остались. Без электричества, связи, продуктов, медицинской помощи.

Я не представлял, как подступиться к теме, но, на счастье, к моему приезду было принято решение переселить людей в обитаемые места. И я, пробыв день среди собирающих вещи, кричащих и плачущих женщин и угрюмых мужчин, с полным ощущением собственной неуместности и никчемности отправился из пустующего поселка на трехосном грузовике ЗИС‐151 (русском «студебекере») вместе с мужем и братом женщины, которую поместили не в кузов, а в кабину, что было оправдано даже по привычкам этих мест – ее сильной беременностью.

По дороге (это образ, поскольку мы ехали без колеи по целине) у туркменки начались родовые схватки. Она выползла из остановившейся машины и легла на чистый, как мне показалось, пока я стелил его на землю, большой платок.

Водитель и два родственника убежали в пустыню на расстояние, достаточное, чтобы не слышать ее криков.

Мне тоже было страшно, но я возомнил, что курс нормальной анатомии Киевского института физкультуры позволит оказывать хотя бы участие и без клятвы Гиппократа. Вдруг понадобится помощь. Она махнула рукой: «Иди за машину!»

Подробности, щадя ваше воображение, опускаю, но я был первым, кто держал нового человека на руках. (В дальнейшем, когда в редакции говорили: «А этот поехал в командировку и принял роды», – я молчал. Преувеличения сопровождали меня вначале.)

Мужчины вернулись из пустыни такие же испуганные. Женщину и новорожденного мы благополучно довезли до больницы, а в прикаспийском поселке был на радостях сделан плов с осетриной, вкуснее которого я не ел. Правда, я до этого настоящего плова не пробовал вовсе. Меня показывали гостям, исключительно мужчинам, как героя, и они одобрительно кивали головой: «Молодец, тем более мальчик!»

Я улыбался, ел и думал: о чем напишу из командировки?

«Поезжай в Гасан-Кули. Там единственный в стране заповедник, где поселяются розовые фламинго».

Мне объяснили, что в том месте мелководный (тридцать-пятьдесят сантиметров) залив, который вдается в сушу километров на двенадцать, и птицы ходят по дну и ищут своих рачков и червячков. Там есть дом, где можно переночевать, и директор – добрый дядя.

На попутках я добрался до залива. Но его не было. Каспий в те годы мелел, и вода ушла, обнажив покрытое такырами бывшее дно. В низинах вокруг болотистых озер росли камыши, а на небольшом холмике стоял щитовой дом, в котором обитал директор и единственный сотрудник заповедника без птиц Игорь Петрович Поливанов (имя которого я слегка изменил).

Он был обрадован случайному гостю. И рассказал, что, хотя фламинго и улетели, работа ему есть – наблюдать пролетных птиц. В подтверждение своих слов он вышел из дома с биноклем и минут пять смотрел в небо.

Фильма с великим Луспекаевым еще не было, а хороша была бы параллель: русский таможенник Верещагин без таможни на берегу Каспийского моря, правда, с павлинами, и русский орнитолог Поливанов без птиц и без моря, которое покинуло его, осушив залив, где эти птицы жили в изобилии.

Но, право, кое-что общее я нахожу. Верещагин блюл законы, Поливанов пас птиц, наблюдая их пролеты в небе. Оба были форпостами чего-то настоящего.

И выпивали охотнее хоть в какой компании. Там – солдатик, здесь – студентик.

– Как я напишу о заповеднике, когда нет птиц?

– И не надо! Забыли про меня, и слава богу! А напишешь ты про ковровщиц. Здесь, в Гасан-Кули, руками вяжут всемирно известные текины. И я, кстати, друзей навещу. Давно не был.

Мы пошли за дом, где стоял старенький «виллис Иван» – ГАЗ‐63, наша посильная копия великого маленького американского вездехода, провоевавшего за нас всю войну.

– А что ж сами не навестили друзей?

– Сам не могу. Вдвоем надо. Один рулит, другой держит рычаг скоростей, чтоб не выбило. Фиксаторов нет. Садись!

Мы сели. Брезентовый тент закрывал голову от солнца. Двумя руками я держал рычаг, после каждого переключения фиксируя положение передачи.

Мы ехали по голой пустыне, плоской, как многое в этой стране, без всякой дороги, ориентируясь, видимо, по солнцу, которое раскалило воздух. Залетая в машину, он обжигал, как выпущенный из мощного тэна. Этот жаркий сухой душ не высушивал пот, а провоцировал его, как обмахивание веником в бане. Все стало липким.

Игорь Петрович, истосковавшись по человеческому общению, рассказывал мне о повадках птиц и животных Прикаспия. Мечтал поработать на птичьей станции по Куршской косе под руководством гениального Дольника.

– Знаешь, как они птиц считают? Ночью. На фоне луны. А я днем. У меня нет стереотрубы, только бинокль.

За нами тянулся шлейф пыли, вероятно, видимый со спутника. Из-под колес выскакивали мелочи приятной наружности: ежики, тушканчики и тощие лисички. Все с огромными ушами. Видимо, ими они охлаждали раскаленный организм.

А мы чем?

– Отпускай ручку! Привал.

Мы остановились среди огромной бахчи с темно-зелеными арбузами, созревшими до звона.

– Пойдем в тенек! – сказал Поливанов. – Отдохнем от тряски.

«Тенек» от машины покрывал голову, когда мы спиной прислонились к корме «виллиса Ивана». Мы сидели в оцепенении пару минут, стирая мокрую от пота пыль полотенцем, которое у Поливанова было в машине.

Потом он повернулся ко мне и заговорщицки произнес:

– Значит, так!

«Нет, – подумал я, – не может быть!»

Он взял тут же высохшее полотенце и произнес почти торжественно:

– За прибытие и путешествие. Надо!

Полез куда-то под капот, где, по его мнению, было попрохладней. Он вернулся, держа через полотенце (чтоб не обжечься) пол-литра «Московской» водки ашхабадского розлива (!!!).

Не обижайтесь на восклицательные знаки. Букет этого напитка требует эмоций.

Он снял колпачок, чтобы зелье «подышало». И немедленно от этого букета из норок вылезли насекомые, членистоногие и мелкие ушастые твари, чтобы покинуть родные места до периода полураспада.

Поливанов поставил бутылку на раскаленную землю и сходил в машину. Теперь у него в руках были две пиалы и монтировка. Он был весел и дружелюбен.

– Ну?! – Он налил водку в пиалы, приспособленные для медленного отхлебывания чая.

Организм сопротивлялся, как мог. Запах горячей сивухи был невыносим.

Мы чокнулись.

– За твою удачную командировку!

Черт его знает, может, так положено? Отказываться неприлично журналисту. Да?

Глоток. И словно кто-то прикладом в горло!

– Сейчас пойдет. Подожди…

Поливанов взял монтировку и расколол огромный арбуз. Кто-то шутил, что арбузы всегда прохладные внутри. Сладкий теплый сок тек поверх горячих сивушных масел по подбородку. Пиала не давала покончить с выпивкой быстро.

– Ну, – сказал Поливанов, одобрительно похлопав по плечу. – Еще по одной, и в путь. А то бутылку нечем заткнуть.

О чем я напишу из командировки, думал я, вглядываясь в темноту, где мелкие жители пустыни прыгали в свете фар. Поливанов объезжал их, чтоб не нарушить животные жизни. Путь наш был извилист, но в конце концов мы остановились в большой деревне у дома, стоявшего на сваях. Когда-то здесь гостило море, а жители рыбачили. Теперь вокруг было темно и сухо, как во рту.

– Здесь живет мой друг Абаев, замдиректора ковровой фабрики. Сын у него шофер, а дочь – ковровщица. Про нее напиши.

Запах плова заставил меня разлепить веки. Приветливый туркмен перекинулся с Поливановым несколькими фразами на местном языке. Хозяин провел нас на опоясывающий дом балкон, поднятый над землей. Я попросил воды умыться, и красивая девушка с сострадательной улыбкой подняла кувшин.

На полу балкона стоял низкий стол, около которого на ковре лежали подушки. Очень хотелось плова. Девушка принесла тарелки, и я стал ждать, когда прилично будет съесть первую горсть жирного плова.

«Потерпи, сейчас хозяин придет».

Хозяин появился, как мне показалось, излишне торжественно. Он довольно чисто по-русски сказал какую-то банальность типа «гость в доме – счастье в доме» и жестом фокусника достал из-под халата две пиалы и бутылку «Московской» водки ашхабадского розлива, которую, впрочем, держал голой рукой. Он разлил ее в пиалы, точно такие, как были в пустыне.

«Нельзя обижать хозяина!» – услышал я.

И, запрокинув голову, выпил. Путь назад, на ковер, был короче пути возвращения к столу. Я заснул, не попробовав плова.

– Молодой он. Из Москвы. – Это последнее, что я услышал.

Очнулся на том же балконе на рассвете.

– А Игорь Петрович уехал в заповедник, – сказал хозяин.

– Как? За рулем?! – Я лежал одетый на ковре, оброненный ставшим мне симпатичным наблюдателем полета птиц.

– Нет. Он только скорость держал, а сын рулил. Ему надо утром в бинокль смотреть. Наука!

– Да, конечно!

И опять я почувствовал пустоту непричастности – и к этому месту в дальнем углу советской географии, ни к этим людям, живущим принятым ими местным укладом, ни к газете, которая отправила меня за чем-то ей нужным, а я вот лежу, и, как писал друг Собакин, кто тебя поднимет, если не сам?

(Пока «Московская» ашхабадского розлива находится рядом, вспомню апокриф человека, который спас в Буденновске сотни человек ценой ироничного к себе отношения глупейшей части страны, в отличие от Беслана, где железный или силуминовый образ, в отличие от людей, был сохранен. Так вот, Виктор Степанович Черномырдин произнес таинственную фразу, понятную только носителю русского языка: «Лучше водки хуже нет». Применимо и к журналистике. Я хотел быть журналистом.)

Вставай, Юрий!

– А днем вернется сын, он поедет в Барса-Кельмес. Они там нефть ищут.

И очень жарко. «Пойдешь – не вернешься» называется. Хочешь с нами? Пойдем на ковровую фабрику. Руками ткут.

И потом в газете я старался делать то, чего от меня не ждали, не идти в поводу, отчасти потому, что в самостоятельно найденной теме я выпадал из ожидания, оправдание которого связывало руки, так как любые задания – это исполнение чужого замысла.

Ковры упали мне по случаю. Жертвы, принесенные ашхабадскому розливу и родам в пустыне, вывели меня к нежданной красоте, рожденной в скромной жизни туркменской провинции.

«Темно-бордовые, алые, черные цвета переплетались в строгие узоры. Четкий ритм подчинял себе рисунок. Он дышал, двигался, перестраивался в ряды восьмиугольников. Я смотрел на этот ковер, словно в пучину. Было ощущение беспредельной глубины. Ни полос нитей, ни ворсинок не было видно.

Этот ковер делали три месяца. Изо дня в день.

Пальцы ковровщиц словно исполняли неведомый танец, в котором мне невозможно было уловить последовательность па. На огромной скорости они отыскивали ощупью нужную струну, чтобы оставить на ней каплю цвета».

Так я написал в первом своем газетном репортаже, который, впрочем, отличался от рукописи в лучшую сторону грамотностью…

И в Барса-Кельмес я съездил, чтобы погасить моральный долг перед редакцией репортажем «с переднего края» о разведчиках нефти в раскаленной пустыне, напечатанным на первой полосе. Освободился. Но не избавился.

Чувство пустоты и невыполненных обязательств, от которых

я сознательно ускользал, тревожило меня и дальше.

(И не отпускает теперь.)

А американский псевдотвидовый пиджак без подкладки

я износил, не стесняясь его заграничного вида,

до дыр на рукавах.

И это был последний в жизни пиджак,

который я себе купил.

Красавицы – ошибка природы

Отношу исключительно к своему нынешнему восприятию мира, но женщины, которые на виду, в основном не радуют. (Как, впрочем, и мужчины.) Современные телевизионные «звезды» вульгарны, простопородны, лишены шарма и скверно говорят по-русски. Большей частью. (Чтоб не ставить крест на всей популяции.)

Понимаю. Все-таки вот уже сто лет дворня насаждает и формирует вкусы масс.

Кого там они считают красивыми? («Они» – все, кроме меня, как оказалось, гендерного мизантропа.) Их оценка – характеристика их вкусов, или, точнее, раз уж я мизантроп, – дурновкусия. Оно проявляется во всех областях нашей недопроявленной жизни – от политики до награждения деятелей культуры орденами и медалями, с медициной, образованием и производством красивых отношений внутри обозначенных мной границ.

Впрочем, есть очаги сопротивления. Эти очаги и греют.

Помню рассказы мамы о довоенном, жутком в своем явлении времени.

«Женщины в Киеве были красавицы, если хочешь знать.

Оля Винтер. Сестра-балерина сделала себе фамилию Ивер, по-французски “зима”. Где они сейчас? Муся Золотницкая. Ася Александро́ва. Валя Кулакова – помешалась потом в Москве. Муся Садовская – оригинальная.

Одна вышла за чекиста Западного. Они были четыре брата, взяли псевдонимы: Южный, Северный, Восточный, Западный… В тридцать седьмом их посадили.

Четыре сестры Цехоня – одна другой красивей.

Стася Бронская – красавица, легкомысленная, но красавица.

Валерия Драга – красавица. В нее стреляли, из-за нее стрелялись. Сумароков (в 1908 году он уже был антрепренером) женился на Драге, когда она была совсем молодой актрисой. Он был старше ее. Она называла его по имени-отчеству, Сан Саныч, и посылала на “вы”. А он ее – Драга».

Мама сама в молодости была хороша, как оригинал для скульптуры Ивана Шадра «Девушка с веслом», и персонажи, период цветения которых мне застать не удалось, были не абстрактными именами. Я видел некоторых киевских красавиц в период достойной их зрелости.

И мужчинам-то стареть нелегко… Многие, на наших глазах утрачивая обаяние, вероятно, становятся именно теми вздорными и недобрыми персонажами, которыми были и раньше, когда им хватало сил сохранять в жизни сценический образ пристойного человека. Да и нам доставало энергии обманываться, чтобы влиться в их партию, хоть бы они нас и не знали. Причастность к доблестям, которым на самом деле «цена – дерьмо» (по словам трактирщика Паливеца из бессмертного «Швейка»), все еще выглядит привлекательной для унылого и непродуктивного большинства.

А женщина? Каким талантом, какой силой вкуса и отвагой должна обладать богиня экрана или сцены (или просто богиня), чтоб принимать знаки возраста как приемлемую плату за счастливо (или не очень) проживаемую жизнь.

«Я слишком дорого заплатила за каждую морщину, чтобы отказываться от них», – говорила великая Анна Маньяни.

И поразительно, – мы не видели этих морщин. Мы видели прекрасные, умные, страстные, печальные глаза на лице, от которого невозможно было отвести взора. Маньяни, как Одри Хепбёрн, как Анни Жирардо, как Алиса Фрейндлих, как Верико Анджапаридзе… не защищены от приходящих лет. Они защищены от измены себе. И от потери нашей любви.

Мне везло – я видел их. И я их узнавал.

На девяностолетии Тонино Гуэрры в кулисах крохотного, почти игрушечного трехъярусного театра на сотню зрителей сидела необыкновенно отчетливая женщина.

«Это Мукку, знаменитая керамистка из Фаэнцы. Она почти ровесница Тонино, – сказала мне Лора Гуэрра. – Все известные послевоенные художники в Италии были ее поклонниками».

Лора так и сказала – «поклонниками». Теперь не догадаешься, что означает это слово. Наверное, они были в нее влюблены. А у некоторых был с ней роман. Да… Жаль, не застал Мукку в цвету, но и теперь представляю, что это могло быть.

Кое-что из бывшего, ставшего легендой, я все-таки застал. И хотя в силу позднего развития осознать явления красоты не мог, припоминаю, что, играя во дворе с другими пацанами из театрального дома, как должное воспринимал красивых женщин, все еще вызывавших восхищение у тех, кому был дар видеть их в зените.

Вот по Крещатику в лосинах и со стеком идет артистка Валерия Францевна Драга. А за ней спешат не только мужчины, но и женщины, чтобы обогнать ее и взглянуть на лицо, чуть прикрытое жокейским кепи.

Или Мария Павловна Стрелкова с пятого этажа («Праздник святого Йоргена», «Веселые ребята») была красива не по-советски. Потому и играла женщин из прошлого, иногда, впрочем, фальшиво, как ее антипод Любовь Орлова – женщин из будущего. Мария Павловна была добра. В тяжелые послевоенные годы вместе с мужем Михаилом Федоровичем Романовым, великим Федей Протасовым русской сцены, они удочерили девочку Машу, погибавшую от голода в провинции, где театр имени Леси Украинки был на гастролях.

Или Алла Александровна Казанская, награжденная радостной, живой красотой и способностью участвовать в судьбе своих учеников, многие из которых стали звездами сцены и экрана. Если б не помешала война, мы бы, верно, имели свою Дину Дурбин, только красивее, обаятельнее и без песен. В двадцать один год Казанская сыграла Нину в «Маскараде» театра Вахтангова и получила от Хачатуряна посвящение на нотах знаменитого вальса.

Никого из этих женщин я не сфотографировал. Хотя уж Аллу Александровну мог – время было. Но актрису Московского художественного театра Ольгу – дочь Казанской и Бориса Барнета – снял с любовью. Случались и другие удачи в области изображения на пленке женской красоты. Хотя редко все-таки.

Но ведь и Природа, совершенная в целом, ошибается нечасто.

Нам надо ценить счастливые ошибки природы – талант и красоту. Без зависти. Тут исключительный случай и судьба.

А вот грамотному, деликатному, умному русскому языку может научиться любой человек, даже собранный не как бог на душу положит, а по генплану.

Выучится – и тут же выпадет

из безошибочно скроенного ряда.

Может

и красивым стать.

Охота на линя в озере Ёди. Опыт отдыха в раю

Сад

Поставив на плиту большую кастрюлю, я налил из ведра чистейшей озерной воды и стал варить горох не в чулке, как это делали на Днепре, чтобы он не разваривался, но одновременно мягчел до такой степени, чтобы туго держаться на крючке, изготовленном на киевском военном заводе «Арсенал» из секретной стальной проволоки местным умельцем по фамилии Гаркавый, а уж как выйдет, поскольку горох этот намеревался стать моей самодеятельной добавкой к перловке, основной прикормке для местной рыбы, как объяснил Марат, местный рыбак и охотник, которому по неосторожности в лесу прострелили бок.

От мостков, на которых сидела с удочкой соседка, восьмидесятилетняя бабушка Лидя, на крохотной плоскодонной лодочке он подплыл, подарил бодрых еще червей и сказал, что здесь рыбу надо обязательно кормить, и хорошо бы добавить в прикормку еще и жареных семечек, по которым особенно томится линь. Семечек, гороха и перловки у меня не было. Их еще предстояло купить.

Теперь от азарта я забежал в будущее, и в этом прекрасном, никогда не проживаемом времени, поскольку оно постоянно портится в настоящее, я, обретя необходимые ингредиенты, подумал, сыпанул в кастрюлю и гречки (кто знает истинные пристрастия линя?).

И вышел в настоящее, в сад.

Сад был дик и прекрасен. Старые яблони, посаженные еще до войны, когда Западная Белоруссия была Польшей, – корявые, согнутые, с замшелыми стволами, словно в награду за то, что хозяин не вывел их, а любит и верит им, каждый год приносят тихую, редко видимую теперь красоту невероятного урожая, сгибая до земли рясно усеянные разноцветными плодами ветви. Урожай, впрочем, слово неточное. Урожай – то, что осенью убирают для пользы человека. Это свидетельство того, что люди, получается, любят природу расчетливо. Они за ней ухаживают, чтобы она их кормила. А когда сила иссякает, они меняют деревья или там кусты на более производительные, поддерживая родючесть на предмет пользы, удобства или обогащения, которые становятся главным содержанием природы для большинства наших современников. Наряду с другими интересами.

У великого джазового перкуссиониста (барабанщика, если попроще) Владимира Тарасова в белорусской деревне Пашкуны сад растет для своей красоты и роняет яблоки, когда считает нужным. В пример хозяину деревья создают музыку ритмов. Плоды, падая в изумрудную траву со звуком тяжелых капель, словно продолжают знаменитую тарасовскую тему «Музыка воды». Они стучат по крыше резонирующего деревянного дома, варьируя тон ударов и их частоту. С ветром и при дожде играют мощнее, но сохраняют нежность и чистоту звука.

Всё пространство от дома до озера усеяно красными, желтыми, белыми, почти зелеными (зеленое на зеленом – тоже красиво) яблоками. Они лежат, сохраняя память музыки, в том же ритмическом порядке, который, падая, выбрали сами. Они усердствуют, желая доставить Тарасову радость. И он радуется, наслаждаясь сотканным не им пейзажем маленького кусочка земли.

По утрам он берет веерные грабли и сметает с тропинки яблоки, опасаясь наступить ненароком, а иногда поднимет несколько штук и отнесет в дом, чтобы испечь шарлотку. Этой шарлотке научила его любимая женщина – киевская художница Алина Максименко, которая, как и Тарасов, излучает больше света, чем потребляет. Рецепт она написала на ватманском листе, где акварелью изобразила озеро Ёди, до которого от дома хорошо если двадцать осторожных шагов.

Алину Тарасов встретил в зрелом возрасте, когда подарки вроде внезапной любви, да еще и взаимной, ценятся высоко. Эка невидаль, первая любовь. Сколько дураков обрывали себя для жизни, ошибочно полагая, что она и последняя. Между тем последней она становилась лишь по воле потерпевшего ее. Другие как-то ее преодолевали и, оглядываясь, старались понять, что они тогда в ней рассмотрели, чего не видят теперь. Иногда находили.

В последней же, или близкой к тому, любови нежное чувство отвагой не заменишь. Тарасов же был скромен, но не обделен. И с первой женой, и со второй, гражданской, у него сохранились хорошие отношения. Но он где-то прочел, что у мужчины в жизни должно быть три женщины. Три так три – кто что читает. И вот, давно расставшись со второй, он идет по Парижу, где у него были концерт и выставка, поскольку Володя не только уникальный музыкант, и видит, что через стекло витрины кофейни на него смотрит женщина. Довольно-таки молодая. (Я бы, правда, определил, что ей в районе сорока.) Небольшая, очень ладная, с открытой улыбкой. Они сидят с мужем, примерно ее возраста мужчиной, и говорят по-русски. Это были киевские художники (он скульптор), приехавшие работать в парижские мастерские. Володя, со своим невероятным обаянием и дружелюбием, пообщался с ними, попил кофе. Потом, на следующий день, они втроем сходили в музей. Вот и всё.

А вернувшись домой, она сказала мужу, что полюбила Тарасова. И муж понял. И Тарасов понял, что это и есть его третья женщина.

В конце тропинки, рядом со старенькой баней, из которой птицы повыдергивали на гнезда мох и паклю, что уплотняли бревна, улеглись деревянные мостки прямо в озеро, рядом с которыми принайтована очень старая дюралевая лодочка с веслами.

«Смотри, чтобы весла не упали в воду. Утонут».

При выходе с гостями в тихую прозрачную воду Тарасов кладет на нос тяжелый спасательный круг, который, он уверяет, не тонет. На всякий случай.

Мостки устроены просто и удобно. На вбитых в дно трубах – настил. На нем – скамейка со спинкой. На скамейке – чашка кофе, а под ней – черви, опарыш и банка с сахарной кукурузой, на которую, по местной легенде, ловится линь.

Но! Надо кормить! Кормить надо!

Покупка прикормки

Пока перловка и горох вкупе с гречкой варятся, я расскажу, как они появились в доме.

Проехав почти тысячу километров от Москвы до Западной Белоруссии, миновав Минск, Ошмяны, Островец, Михалишки и Сидоришки, я оказался в крохотной деревне. В конце Пашкун за двумя крестами с ликом Девы Марии, за огромным дубом, у которого иногда останавливается автолавка, за не к месту здесь богатым домом с глухими заборами – седой штакетник и открытые ворота. Володя в шляпе, вольной майке и мягких штанах и миловидная изящная женщина в костюме и чулках – Алина. Это она трогательно оделась для встречи. За их спинами – сад, о котором я вам рассказал, а за садом – зеркало воды, говорят, целебной. Когда-то сюда приводили скотину из соседних деревень и купали. Чтоб не болела.

«Добро пожаловать в рай».

И мы отправились в просторный чистый дом есть вкусный борщ с лисичками, но без мяса, поскольку Володя, а теперь и Алина – вегетарианцы. Когда-то Тарасов курил трубки, но потом подарил их мне, а спиртного не пробовал ни разу в жизни. Это джазмен – представьте. Хотя чопорностью своей не пользовался, и других (меня) понимал. А потом они уехали.

Соседка, бабушка Лидя (полное польское имя я не запомнил), приветливая и разговорчивая, вернулась с рыбалки. Набрав у нее в колодце хорошей воды, я поинтересовался:

– А можно будет у вас накопать червей?

– Да у меня они кончаются, – ответила Лидя как-то очень по-рыбацки.

– А где можно купить перловку на подкормку?

– Езжайте в Строчи. Там до трех.

– За российские рубли продадут? А то у меня всего пять белорусских.

– Еще и останется.

Местные деньги образовались от поездки в Свирь.

По традиционно прекрасной для Белоруссии автодороге я доехал до кладбища.

За ним был въезд в городок. Большой костел, базарная площадь, на которой разгружались два фургона с китайскими одеждами, небольшой торговый ряд, где наиболее заметным выглядел центр похоронных принадлежностей, дверь в дверь соседствующий с магазином «Уют».

Добрейшая девушка-продавщица поменяла мне тысячу рублей (из расчета за сто наших – три белорусских), и я, купив настольную лампу с фантастическим (и ничем не оправданным) намерением работать в раю у Тарасова, ушел, имея в кармане одиннадцать рублей сдачи.

– Вы зря купили матовую лампочку, они вредны для глаз, – авторитетно сказал ухоженный мужчина из иномарки. – Берите с желтым светом, обычную. – Но я уже переходил улицу с целью посетить магазин «Продукты».

На шесть рублей были куплены хлеб, помидоры, майонез, сливки, яйца. В тот момент я, еще не имея представления о вкусах линя и ничего ему не купив, поехал за десять километров домой.

Теперь на оставшиеся пять рублей я должен был обеспечить едой рыбу.

Строчи – аккуратненькая и небогатая, как все тут (поля, впрочем, возделаны и ухоженны), в одну улицу деревня. Магазин – коробка. Чистый. Две продавщицы за столиком что-то считают.

– Здравствуйте! У меня пять рублей, давайте покупать: перловка, горох, семечки жареные – это рыбе. Теперь мне: овсянка, мыло, моющее средство и двести граммов колбасы.

– Вот эту с жиром возьмите, если вареную. Ее можно. Считаем. Получилось пять шестьдесят.

– Ладно, – говорю. – Тогда без колбасы.

– Ой, а я ее уж отрезала. Обратно ведь не приклеишь. Давайте будет без моющего средства, зато со сдачей. – И дружелюбно засмеялась. Они здесь все такие. Как будто давние знакомые.

Подготовка к охоте

Корм я сварил без экономии. Две полные кастрюли с перловкой, горохом, гречкой, куда добавил и жареные семечки, я отнес на мостки. Для того чтобы каша дошла до потребителя, который, я читал, держится у дна, а не застревала на бурной подводной растительности, я разделся донага (а никого вокруг), взял якорь-кошку с веревкой и по лестничке, у которой под водой была видна и пятая перекладина с шагом пятьдесят сантиметров, отправился на очистку района предполагаемого лова от водорослей.

Затащив якорь метров на десять от мостков, я стал тралить дно, всякий раз вытаскивая на мостки сноп пахнущей свежей водой зелени. Раз десять пройдясь тралом по глубинам четырех-пяти метров, я сел на скамейке покурить. Теперь надо было бросить корм в намеченное (и очищенное!) место. Комки, однако, не долетали до цели, рассыпались в воздухе и не тонули. Замесив прикормку с прибрежной землей, я положил «котлеты» в пустую миску и вплавь отправился на место, где предполагал поймать линя. Там, ощутив себя эсминцем – охотником за подводными лодками, побросал в воду глубинные бомбы и, вернувшись на мостки, забросил удочку, нацепив на крючок сахарную кукурузу, которую, по утверждениям Марата, линь предпочитает против других деликатесов.

За полтора часа поплавок даже не намекнул на наличие рыбы в озере Ёди.

В это время на соседнем гидросооружении с вышкой появился гость богатого белоруса с удочками. Со своим выражением лица, в краповой куртке и бейсболке, он был бы уместнее в фильме Тарантино, чем на этом тихом озере.

– Не клюет? – спросил, однако, сосед вполне сочувственно. – Кормить надо! Надо кормить!

– Я кормлю. Перловка, горох, семечки. – О гречке стыдливо умолчал.

– Не пойдет. Нужна специальная. Приходите. Я вам отсыплю.

По вымощенной затейливой тротуарной плиткой пологой лестнице, обсаженной с двух сторон пирамидальной туей (любят люди красоту), я дошел до причала. На столике стоял иностранный литовский пакет, на котором было написано: «Карп. Линь».

Сосед сообщил, что он издает журнал для невест, а также отсыпал мне в пластиковую миску драгоценного корма, посоветовав зерна кукурузы выбирать некрупные и насаживать открытой стороной наружу.

– Линь медленно берет, он засасывает наживку, и подсекать надо, когда он утопит поплавок.

– А вы уже поймали линя?

– Теперь нет, а бывало, ловил… – Он посмотрел на меня, словно исследуя, и добавил: – Примерно на килограмм.

– Угу…

Завтра я решил сначала подкормить по методу Марата, а потом на main course использовать драгоценный порошок из Европы. До времени утреннего клева на кастрюлю с «кашей» поставил миску с заморской привадой, придавил другой миской, все это накрыл крышкой и плотно засунул под скамейку.

Была причина.

Бутч

На рассвете над озером только тихая прозрачность. Или призрачность. Раннее солнце пробивает глубину и высвечивает таинственный лес водорослей под оптически чистой водой. Вместо умывания я прыгаю в озеро и, когда возвращаюсь к мосткам, вижу, что прикормки под скамейкой нет. А ведь надо кормить! Кормить надо! Я сажусь на скамейку перед зеркалом Ёди и, размышляя, что делать, пью кофе. Рай ведь. И как только понимаю, что делать ничего не надо, вдруг, бесшумно и ниоткуда, появляется дружелюбная и умная собачья морда.

Совершенно как в гениальном фильме Норштейна «Ежик в тумане».

На ошейнике было написано «Дик», но я знал, что его зовут, как героя Брюса Уиллиса из «Криминального чтива». Бутч был (и есть) курцхааром из той редкой породы легавых, с которыми охотятся не только на птицу, но и на зверя, о чем намекало и порванное левое ухо. Хозяин держал Бутча на скромном пайке, чтобы он не терял легкость, и пес часто убегал к Тарасову и Алине, которые его подкармливали вегетарианской едой.

«Ну, – сказал я ему с укором. – Кашу ты съел, понятно. Литовская прикормка тоже пришлась, а посуда где? И где теперь наш линь?»

Линь в озере, дал понять Бутч, подойдя к краю мостков и поглядев в воду. И я поглядел. Линя, правда, не увидел, но обнаружил кастрюлю и миски, лежащие на дне. Замел, шельмец, следы, но совесть свое взяла, и мы пошли к дому в поисках чего-нибудь съестного. По дороге я поднял ананасное яблоко, откусил и протянул собаке. Он укоризненно посмотрел на меня, но догрыз, не желая обидеть. Я понял, что люблю курцхаара. А к его родственнику – дратхаару – неравнодушен полвека. Они похожи, конечно, но как если бы у дратхаара – Ноздрева с пышными усами и бакенбардами – был бы брат, студент-медик, нраву тоже веселого.

Драматическая история с дратхааром. Отступление от рая

Жил этот умнейший пес с королевским именем Беби-Гид Второй у моего питерского друга, доктора наук Вадима Галанцева, охотника и зоолога, занимавшегося лактацией и написавшего об этом толстую книгу, в которой я прочел статью о молочных железах человека, проиллюстрированную схематическим рисунком голой женщины с грудью (естественно) и двумя рядами рудиментарных сосков.

Поскольку к этому времени у меня еще не было экспериментального материала для анализа выводов Галанцева, я решил при случае (счастливом) внимательно рассмотреть, прав ли морфолог.

Забегая вперед, скажу, что, возможно, мой отбор был нерепрезентативным, но ни визуальные, ни тактильные исследования не выявили дополнительных молочных желез у испытуемых. Пока, – говорю я, не желая опровергать профессора.

Беби-Гид Второй, или, по-домашнему, Бебка, блестяще работал по крупному зверю (вплоть до медведя) и по птице, и однажды апрельским рассветом я видел, как он подходил к токующему глухарю, точно зная, в какой момент глухарь ничего не слышит. Пробежав несколько метров за три-четыре секунды второй части песни – «точения», – он замирал изваянием до следующего сеанса.

Глухаря мы тогда не подстрелили, хотя подобрались очень близко. Вадим приезжал на этот найденный им ток слушать песню, а не стрелять. Они с Бебкой подбирались под самую птицу и, если хватало света, спугивали глухаря звуком фотоаппарата, когда он начинал «щелканье». А иногда глухарь и не слышал работы затвора.

В соседнем лесу Бебка выследил красавца тетерева, а Вадим его подстрелил. Он тоже токовал, был в любви и тем себя обнаружил. Его убили, когда он хотел жить. Этот красивый мертвый тетерев, подаренный мне Галанцевым, стал поводом для знакомства с моей будущей бывшей женой. Больше на охоту я не ходил никогда… И это занятие любителей ради спорта, самодовольства и глупых трофеев в виде голов и шкур погубленных тобой прекрасных живых существ (часто много красивее и уместнее в природе самого охотника) мне не нравится. (Про профессионалов, живущих этим промыслом, я, естественно, не говорю. Там тяжелая работа.)

Тогда ночь нас застала в лесу. Вадим нарубил лапника, развел костер, и мы легли спать: он в тепле между мной и Бебкой, а я с краю. До рассвета я мерз и звал дратхаара к себе. Перед рассветом я услышал, что пес проснулся и куда-то убежал, а когда вернулся, охотно улегся рядом со мной. Я его обнял и тотчас весь промок. Он смотался в речку, наверное, за какой-нибудь птичкой, и, жалея сухой и теплый сон хозяина, подлез ко мне обсохнуть.

– Вот, – говорю я Бутчу, – и родственник у тебя плут. Обаятельный плут, как и ты.

Линь

Покормив Бутча вновь сваренной кашей (какая разница, кого кормить?), переделав удочки, наладив поплавки и навязав маленькие крючки, я отправился на мостки. Скоро прибежал Бутч, сел на мостки и стал смотреть на поплавок. И тут поплавок дернулся и уверенно потонул. Я подсек и вывел линя, который клюнул на бодрых червей, подаренных Маратом. Больше никто линя в этот раз не поймал. И мы с вернувшимся из Вильнюса, где он живет, Тарасовым, решив, что этот неразумный линь должен и дальше жить как придется, выпустили его в прекрасное озеро Ёди.

Теперь мы точно знали, что там есть линь. А сами втроем,

Володя, я и Бутч, стали ловить плотву,

чтобы подарить ее котам бабушки Лиди.

У нее в этот день не клевало.

А потом пошли делать шарлотку по рецепту,

нарисованному Алиной.

И получилось.

В роли прохожего. Дома и за границей

Стенограмма речи ветерана жизни в нашей стране на встрече с современной порослью в красном уголке, из которого, как теперь видно, по ошибке в лихие девяностые вынесли бархатное красное знамя и алебастровых вождей нашего некогда прошлого

1. Подозреваем всегда

Не крутитесь, дети, и выключите айфоны! Я вам расскажу, как меня приняли сначала почти за шпиона, то есть человека без совести, льющего мутную иностранную воду на нашу мельницу, а потом, наоборот, за разведчика, заброшенного «Аэрофлотом» в самое логово Америки.

В мои пионерские годы юная поросль страны хотела быть героями войны и космонавтами. Потом молодежь мечтала стать рэкетирами, потом олигархами (и их женами, если девочки), но теперь самые дальновидные, глядя на то, как они, не очень рискуя жизнью, удачно живут, захотели стать разведчиками, тайными агентами в нашей стране и за рубежом и работать в самой главной организации страны, которую, чтобы не будить лихо, называть по-новому не будем. Органы. Под этим эвфемизмом, это слово (не подсказывай, Сидоров, какой умный!) вроде приличной клички, они все вошли и в любой момент могут войти без стука, или по «стуку», в нашу жизнь.

Сотрудники заведения очень дружны мужской дружбой, хоть бы некоторые из них были и женщинами. Они словно из одного детдома, держатся друг за друга, а за нами следят, обнаруживая наше желание жить без них. Хотя без них мы не жили никогда. Они были всегда, и всегда назначали, кому где сидеть, а кому не надо. Главная вина живых (вы слушаете, дети?) в том, что они, если даже и инфицированы органами и властью, хотят существовать без условного и суммарного КГБ и, что для этой организации опасно, – могут. А вот она без нас – как раз никак. Мы нужны им, чтобы они за наш счет берегли от нас власть, хотя на нее никто и не посягает. Кому не в лом всю жизнь ишачить на галере?

Но тот, кто пробрался на эту галеру, сразу и стал ее охранять от подданных, классифицируя людей на манер естествоиспытателя Карла Линнея, определяя врагов режима. А режим, дети, правильно, – это и были они.

Правда, раньше (не разговаривайте, это важно!) над ними была партия. Время от времени мудрый Сталин (нет, Сидоров, он бандитом был только в молодости, а потом даже носил девочку Мамлакат на руках) тоже их расстреливал. Ежова там, Ягоду… Он бы и Берию замочил, но то ли затянул с этим делом, то ли Лаврентий Павлович его опередил.

Вы, дети, с младых ногтей числитесь в подозреваемых у нашего государства. От вас оно ждет нехорошего и поэтому дурит головы обещаниями рая и угрозами зарубежной напасти. Между тем вот уже семьдесят пять лет никто не посягал на наши границы. А мы очень даже прохаживались по чужим землям.

У нашего государства раньше было два основоположника – Ленин и Сталин (нет, Сидоров, теперь ни одного). Они не любили друг друга и по-настоящему объединились на некоторое время только на Красной площади, возле катка.

Один из них так и лежит в качестве вещественного доказательства вечности своего учения. И посетители, не всегда представляя его роль в их жизни, глядя на замечательную работу патологоанатома Владимира Петровича Воробьева и биохимика Бориса Ильича Збарского, все-таки узнают его по памятникам и констатируют, что объект качеством превосходит египетскую мумию, лежащую в Эрмитаже, в которой просто никого не узнать.

Второго из мавзолея вынесли, хотя он нашему населению ближе, чем Ленин, поскольку уничтожил и упек в лагеря больше людей – во имя повального счастья, – чем оставшихся на свободе.

Эти два неглупых и ловких политических авантюриста, придя к власти, немедленно создали и усовершенствовали Чрезвычайную комиссию для санации общества, то есть уничтожения не согласованных с ними граждан. Как кому жить, решал не Бог и не сам человек, а группа корректировщиков нашего генофонда.

Есть такая работа, дети, и в героическом прошлом, и в суровом настоящем, и в светлом, боюсь, будущем – Родину зачищать. От всякой мерзости.

2. Это называлось – плесень

Вероятно, дети, я и был такой мерзостью. Хотя меня порой и принимали за героя невидимого фронта. А я, дети, не опровергал подозрения.

Образ секретного сотрудника так не вязался с моим собственным, что было очевидно: этот точно шифруется под идиота. Но я, дети, вовсе не прикидывался любимым героем, описанным Гашеком.

В шесть часов утра в нашей коммунальной на десять семей квартире раздался звонок. Темными узкими коридорами между выгороженных комнат я в трусах пошел открывать дверь. На пороге стояли два одинаковых, как патроны одного калибра, средних лет мужчины в темных бобриковых пальто и ворсистых, дешевого фетра, серых шляпах. Порог они не переступали.

– Одевайтесь, поедем с нами.

– А что сказать папе с мамой? (Говорю же, идиот.)

– Скажите, что на комсомольское собрание.

Когда я вышел, они аккуратно взяли меня под руки. На Пушкинской, у соседнего дома, стояла темно-бежевая «Победа».

На заднем сиденье, расположившись между ними, я решил для знакомства завязать разговор.

– Ну, – сказал я, – на улицу Карла Либкнехта – или (что мне казалось одним и тем же) на Розы Люксембург, в областное КГБ?

Мне восемнадцать лет, на дворе 1957 год. Опыта страха не было. Только интересно, что дальше хрущевская оттепель помаленьку отходила.

Но я об этом не знал.

Хотя вообще-то знал немало. Все-таки обучался в Институте физкультуры. Нормальную анатомию знал на уровне мединститута, поскольку занимался в анатомическом кружке и даже помогал доценту Радзиевскому пилить по columna vertebralis выданный нам один на две группы «препарат». Это был какой-то бандит, у которого была рельефная мускулатура, но не оказалось родственников.

Нормальную физиологию знал и любил до такой степени, что на спортивные сборы брал с собой учебник, чтобы понять поистине божественную конструкцию, которую мы из себя представляем.

Знал друзей по двору, товарищей – пловцов и ватерполистов, актеров, живших в нашем дворе и игравших в театре Леси Украинки, воров знал из проходного и стиляг. Они под каштанами тихой Пушкинской (в одном квартале от Крещатика, между гостиницами «Интурист» и «Украина») улицы покупали шмотки у иностранцев.

Ну вот и все мои дела. А между тем главной задачей нашего государства было и остается возбуждение в подданных непреходящего чувства долга и подозрения в том, что в чем-то все-таки ты виноват. А в чем? Что они знают, эти двое, и куда меня везут? Да, на Розы Люксембург все-таки.

И тут же комната (без решетки), карандаш, бумага и указание – пиши. О своих друзьях. А у меня были прекрасные друзья.

«Боря Орлянский, после того как учительница географии Серафима Степановна Шишкина поставила ему кол за то, что он из пяти континентов назвал всего три, вскочил на окно и потребовал изменить оценку на тройку, иначе он спрыгнет с четвертого этажа на улицу Ленина. “Прыгай!” – сказала Серафима Степановна. И Орлянский прыгнул. Но Орлянский знал, что окно выходит на балкон, а учительница не знала. Это была жестокая шутка с обмороком».

Я маялся: зачем я здесь и кого еще забрали в шесть утра на «комсомольское собрание»? Один раз даже оробел. В комнату резко вошел человек без кителя, в одной нижней рубашке с длинными рукавами, в сапогах, галифе и с пистолетом в открытой кобуре.

– Ну, Черняев, мы знаем о тебе всё.

Наверное, знали действительно всё, кроме того, что я не Черняев. Но я понял, что мой друг Эдик тоже здесь.

– Фотографировал мост Патона? (Это такой же секретный объект, как в Москве Крымский мост.)

– Это не этот, – изящно поправил хозяин кабинета.

Который в нижней рубахе с пистолетом взял со стола листок с описанием истории с Орлянским и, не глядя на меня, сказал:

– Он что, идиот?

Я скромно потупился.

Оба вышли, а я остался сидеть до глубокого вечера, когда открылась дверь и меня повели, не прикладывая рук, в кабинет, видимо, начальника.

Кабинет был длинный. Как тот, что в фильме «Конформист» Бертолуччи. Хозяин жестом пригласил меня к столу, расположенному в дальнем конце, а с другой стороны у входа на диване сидели разведчики человеческих душ и рассматривали самодельные черно-белые фотографии в порнографических альбомах, которые в электричках продавали цыгане.

Несмотря на то что цыганское творчество меня заинтересовало, я проследовал к столу, где ласковый начальник, пожурив за неразборчивость в выборе друзей, посоветовал мне быть осмотрительнее и, главное, никому, и в особенности в Институте физкультуры, где я учился на первом курсе, не говорить о своем визите к ним, чтоб не возникало лишних вопросов у администрации. Знает, мол, какие они настороженные.

Выходя из кабинета, я задержался у альбомов, но работники Комитета госбезопасности не проявили гуманности, прикрыв холодными руками фотокарточки голых теток. (По-видимому, дети, опасаясь за мою не окрепшую с возрастом нравственность, хотя в армию в эти годы уже призывают.)

Выходя из областного комитета КГБ на улицу, я увидел бабушку нашей подруги, студентки театрального института красавицы Вики Вольской, которую, видимо, тоже взяли в шесть утра, но еще не отпустили. Подняв воротник и изображая секретного агента, я прошел мимо старушки несколько раз, подозрительно поглядывая из-под нахлобученной на глаза шляпы, тоже из недорогого фетра.

Ох, прав был тот крутой в нижней рубашке!

А я шел с Печерска домой по Круглоуниверситетской улице, где начинал свою карьеру в восемьдесят шестой школе. Гордая мама вела меня за руку в первый класс, а навстречу шел пятиклассник, ну, может, чуть помладше вас, дети, которого за резвое поведение уже отправили домой за родителями. «Ваш? – спросил он гордую своей миссией маму. – Гусем будут звать!»

Всякий раз в течение многих лет, проходя мимо школы, я задумывался, как трактовать слова этого случайного оракула, но теперь и не вспомнил о нем, а мучился мыслью, что упустил шанс, а ведь мог бы толково поговорить с начальником, рассказать про случай, когда Валера Чудужный, который все восемь лет, что мы учились в одном классе, успешно прикидывался заикой, в школьном буфете своей убогой речью отвлекал продавщицу, а Боря Орлянский в это время воровал пирожки. И работа в органах была бы мне обеспечена, тем более что полковнику я понравился. И сделал бы там карьеру, и сколько хотел смотрел бы цыганские порнографические альбомы.

Утром я пришел в институт и увидел стенгазету с карикатурами на меня и моих друзей и подумал не столько о вероломстве ласкового гэбэшника, сколько о своем доверчивом идиотизме.

На собрании, где нас выгоняли из комсомола, стало понятно, в чем именно мы провинились перед страной и органами. На сцену поднялась велосипедистка-шоссейница и сообщила, что мы вели себя не так, как подобает советской спортивной молодежи: слушали джаз, танцевали рок-н-ролл и читали стихи.

У меня не было сексуального опыта, но я представил, что эта крепкая девушка с хорошо развитыми Musculus gastrocnemius и Musculus quadriceps femoris (лат. икроножной и четырехглавой мышцами бедра), которая каждый день проводит по четыре-пять часов, сидя на узком кожаном седле, должна быть озабочена не тем, что мы читали стихи.

– Что плохого, что студенты института физкультуры читали стихи? – спросил мой друг Вадик Архипчук, интеллигентный парень, второй в Союзе после Ардальона Игнатьева бегун на дистанции четыреста метров.

– Да, – сказала велосипедистка. – Но они читали стихи голыми!

– О!

Кроме «голых», все было правдой. Стукач по фамилии Зубков «голых» приписал для пикантности. (Ему небось цыганский альбом показали.)

Спустя много лет я сообразил, что «тлетворное влияние» русской поэзии, западной музыки и танцев пришлось на самое начало конца оттепели. Партия и органы (вы зря не слушаете, дети, может пригодиться) были обеспокоены инфицированием собственных граждан вирусом западного вольного образа жизни, занесенного Московским фестивалем молодежи. И русской культурой, притоптанной партией. Тут и мы подоспели. Затея была слабенькая, но ее оформили газетным фельетоном, выгоном из институтов и комсомола. И название прилепили: «Подводная лодка», чтоб было, как у людей, – вроде организация…

У прыгуна с шестом Вити Каталупова была девятиметровая комната без окон, на стенах которой нарисованы иллюминаторы с рыбами, частью заклеенные портретами кинозвезд, вырезанными из польского журнала Uroda.

А стихи, правда, были хорошие. Переводчик с испанского Олевский подарил мне Пастернака. «Февраль. Достать чернил и плакать…»

Пить мы не пили – спортсмены, стихи читали, а танцевали так, что партнерши до плафонов ногами доставали.

Вот и весь криминал, дети! Мы и были – Родина, и от нас же нас и защищали.

3. Не в своей роли

Признаюсь, дети, что однажды меня подняли до высот, мной не покоренных, принимая за человека-невидимку (см. роман «Светлая личность» Ильфа и Петрова), обладающего таинственной, а значит, опасной для окружающих властью. Хотя власть этих невидимок питается нашими историческими страхами, что вводит, бывает, в заблуждение и самих секретных сотрудников относительно своей всесильности.

Вам еще рано, дети, но я расскажу.

Красавица Лиза Бирюзова однажды решительно выставила за дверь бойца невидимого фронта, возомнившего себя безусловным претендентом на, как писал Пушкин, «довольно круглый, полный стан» (при осиной, заметьте, дети, талии). Чему я был единственный свидетель. И стало мне ясно, что они могут не всё, а женщина (ах, Лиза!) всё может, поскольку она всегда сильнее КГБ. И, как правило, привлекательнее.

Давным-давно на северо-западе Америки состоялась всемирная выставка ЭКСПО‐74, посвященная защите окружающей среды.

Спокан – экологически благополучный городок с водопадом в центре, мемориальным красавцем паровозом на ржавых рельсах, заросших травой, и с крохотной газетой, в которой, впрочем, был фотоархив, какого и в десятимиллионной «Комсомолке», отправившей меня на выставку в составе делегации Комитета молодежных организаций, не было и в помине.

Состав команды был пестрым: рабочий и комсорг ЗИЛа, которые в первый же день купили себе по кассетному магнитофону и потеряли интерес к стране потенциального противника; молодежный ответственный работник, в конце путешествия взглянувший на кипучую сорок вторую улицу в Нью-Йорке, с ее наркоманами и пестрыми проститутками всех цветов и размеров, и задумчиво сказавший, что это напоминает ему Любляну, в которой он, по-видимому, бывал. Кстати, он же на инструктаже перед поездкой задал работнику правильного комитета вопрос: «Чего нам надо особенно опасаться в Америке?» На что получил ответ, не лишенный юмора: «То, чего вам надо опасаться, стоит от пятидесяти долларов, а вам меняют только сорок». Были еще человек пятнадцать тех, кого в ремарках пьес обозначают словом «народ». И наконец, мой друг актер Коля Караченцов, молодой доктор наук математик Шавкат Алимов и круглолицый улыбчивый востоковед Володя.

Аэропорт Вашингтона поразил какими-то пароходами на колесах, которые пристыковывались к самолетам, чтобы доставить пассажиров в здание порта, и украинской теткой в плюшевой жакетке, хустке и с огромным деревянным чемоданом, пахнущим домашней колбасой с чесноком, набитым еще и розовым салом, копченой свининой, жареными курчатами и другими продуктами, запрещенными к ввозу в Американскую страну.

У меня в фотографической сумке тоже лежал для подарков товар, на который Конгресс Соединенных Штатов наложил жестокое эмбарго: коробки с кубинскими сигарами, купленные в Москве на Комсомольском проспекте в магазине «Гавана» практически за бесценок.

На низкий длинный металлический стол таможни я поставил сумку и по требованию офицера открыл ее.

– Что это?

– Сигары. Я, знаете, привык к кубинским сигарам и курю только их, – соврал я.

– Я тоже привык к кубинским сигарам, но…

Он не успел закончить фразу, как я, перегнувшись через стол, незаметно для всех положил на полку с его стороны коробку с двадцатью сигарами Cohiba. (Это, дети, поступок нехороший, в нашей стране так делать не надо.)

Он закрыл сумку, спросил, показывая на тетку с деревянным «углом», со мной ли она, и, не слушая ответ, продвинул ее чемодан мимо себя.

– Ой, лышенько, як я их знайду? – немедленно запричитала баба, оказавшись за рубежом.

Родственников, угнанных детьми в Германию и переместившихся после войны в Канаду, она не видела никогда.

В огромной толпе, одетой по лету в легкие рубашки и платья, стояли два мужика в застегнутых на три пуговицы пиджаках и серых шляпах с короткими полями.

– Вон твои, тетя!

Она взялась кланяться, а мои спутники со специальным вниманием посмотрели на меня.

– Ты и сигары провез?

Я кивнул без подробностей.

– Понятно.

Автобус ехал по нарезанному квадратами Вашингтону и кварталов за пять до гостиницы, что была в районе Пенсильвания-авеню, миновал магазин глобусов и книг. Огромных, дети, глобусов, немногим уступающих в размерах земному шару.

Бросив вещи, я вышел из гостиницы и встретил приветливого востоковеда Вову.

– Подышать вышел?

– В магазин глобусов. Тут недалеко.

– Бывал в Америке?

– Нет, первый раз.

– Я с тобой.

Пока мы шли, Володя еще раза два спросил, бывал ли я в США и в городе Вашингтоне, округ Колумбия, и откуда я знаю, где магазин.

Я же, вспомнив, что учился в Питере в одном здании со студентами восточного факультета и со многими дружил, стал спрашивать специалиста, был ли блестящий знаток Востока полиглот Осип Сенковский, он же барон Брамбеус, еще и русским шпионом. Потом поинтересовался, кого из восточников он знает, и понял, что тему он усвоил неглубоко.

– Ладно, – сказал Вова дружелюбно, – понимаю: ты здесь по своим делам, я – по своим. Вы меня не интересуете. Я буду работать с энтээсовцами.

НТС – Народно-трудовой союз – был одним из основных противников КГБ. Он распространял (да послушайте же, дети) антисоветскую литературу и печатал писателей, которых власть не поощряла: Солженицына, Галича, Владимова. Журналы «Посев» и «Грани» было интересно читать и опасно иметь. Энтээсовцы активно работали с русскими туристами, выбравшимися из-за железного занавеса. Но наш человек был начеку. В 1972 году во время Олимпийских игр в Мюнхене я зашел в книжный магазин, где, посмотрев на невиданные ранее журналы «легкого поведения» с женщинами, не поверите, дети, одетыми ни во что, двинулся в книжный отдел, где встретил знакомого по киевскому Институту физкультуры доцента Юрия Теппера.

Это был интеллигентный человек, образованный и воспитанный, ему бы пенсне и шляпу – и он походил бы на Чехова, только небольшого роста.

Теппер стоял у книжной полки и читал журнал «Посев». К нему подошел человек и на хорошем русском языке спросил, нравится ли ему издание.

– Да, – сказал вежливый доцент, – смею заметить, не только любопытно, но и чрезвычайно интересно…

– А хотите, оставьте адрес, и мы вас подпишем на него?

– Вотужхер! – ровным голосом сказал доцент, не отрываясь от текста.

Востоковед Володя, заподозрив во мне тайную функцию, хоть и не был в ней убежден, более не волновался на мой счет. Разве только когда меня задержали при посещении Белого дома за запрещенное там фотографирование. В этот момент его доброе и озабоченное сердце ёкнуло. Этого еще не хватало.

Осмотрев мой ФЭД с отечественным широкоугольным объективом «Руссар» и подивившись, сколь совершенна советская фототехника, охрана доброжелательно не изъяла пленку, а даже разрешила выйти на балкон, чтобы я мог поприветствовать замерших в ожидании провокации спутников, воспринявших поднятую руку как жест прощания. Опять балкон, как в случае с Орлянским, и шутка не из добрых.

Знаете, дети, когда тебя принимают за другого, это иногда позволяет сохранить твое собственное лицо в неприкосновенном запасе.

В городе Спокане я жил вольно, часто пропускал собрания делегации. Кроме очень популярного среди посетителей ЭКСПО советского павильона я снял огромное количество пленок, которые если сегодня кому и интересны, то лишь американцам. Однако чувствовал себя членом коллектива. Коллектив же, полагая, что у меня есть задачи поважнее общения с ним, жил своей жизнью и не учитывал меня настолько, что в День независимости США, четвертого июля, уехал раньше договоренного срока на праздник, проходивший на стадионе в сорока километрах от города, будучи уверенным, что оставил меня грустить в Спокане. Но тут к нашей гостинице подъехал автобус с юными барабанщицами в киверах, красных доломанах и коротких юбочках. Они любезно довезли меня до стадиона и высадили у закрытых ворот, за которыми ярко светились прожектора и звучала веселая музыка.

Начальник охраны в многоугольной полицейской фуражке принял подарок в виде кожаного тисненого литовского бумажника с невиданными раньше рублем и визитной карточкой корреспондента советской газеты, открыл калитку и велел помощнику передать всем постам, что этот русский с черной фотосумкой может ходить всюду.

Мое появление на поле возле цветастого монгольфьера и брожение среди праздничных оркестров, хоров девушек в коротких юбках и парада старых (ах, дети!) американских автомобилей вызвало в сорок втором ряду трибун, где сидела наша делегация, изумление: «А этот откуда?»

Но тут погасили свет, и фейерверками зажглось слово «Olga!». Стадион встал. Это встречали приехавших на праздник советских гимнасток во главе с Ольгой Корбут, популярностью тогда в Штатах превосходившей президента США, который, правда, готовился к импичменту.

Местные корреспонденты бросились к скамейке с гимнастками.

Но вместе с девочками на поле вышла женщина в костюме, видимо, востоковед, и запретила гимнасткам отвечать на совершенно безобидные вопросы провинциальных американских журналистов.

– Помоги! – попросил меня Боб Райт, с которым мы познакомились в «Споканской правде». – Для нас Корбут – это сенсация.

Я подошел к даме и на чистом русском языке сказал, что Ольге надо поговорить с журналистами.

– А почему я должна… – начала дама, но я перебил ее и громко на ухо сказал:

– Если я здесь, на поле американского стадиона, говорю вам по-русски, что это интервью в интересах нашей страны, значит, его надо дать!

Господи, откуда это взялось у меня?

– Слушаюсь, – сказала дама и встала со скамейки.

Домой меня подбросил благодарный Боб, на прощание подарив не новую, но в приличном состоянии пластинку Дэйва Брубека Take Five. И музыкальный Коля Караченцов после моего рассказа напел непростую тему великой джазовой композиции.

4. Чья рука на этикетке «Хеннесси»?

Улетали мы из Нью-Йорка. Впереди был целый день, и выпить (это вам неинтересно, дети, но надо говорить правду) было нечего. Совершенно. И тут на глаза попалась афиша ансамбля Моисеева. Я спросил приветливого востоковеда, не знает ли он, где квартируют танцовщики, среди которых были жена знакомого Ира Возианова и другая Ира, у которой тоже могла быть заначка.

– В «Шератоне», – сказал Вова. – Я собираюсь туда к своим апээновцам. Пойдем, они-то знают, где твои знакомые.

– А как мы их найдем?

– Увидим.

В роскошном «Шератоне» на втором этаже шел какой-то прием: мужчины в смокингах, дамы в длинных платьях. Тихо играла музыка. Мы прошли мимо открытых широких дверей и оказались в коридоре, по которому с большой кружкой с торчащим из нее кипятильником шел неяркий человек в темно-синем тренировочном костюме с вытянутыми коленями.

– Ну вот! – сказал Вова, и они обнялись.

– Это корреспондент. Он с нами приехал. Понятно?

Молодой человек кивнул и проводил нас в свой номер. Там сидел человек пожилой. Он давно закончил бы свою деятельность, но Игорь Александрович Моисеев привык к нему, и к тому же он был постоянным партнером в его пристрастии к нардам.

– Это корреспондент, Володин знакомый! – со значением сказал молодой, и пожилой, кивнув, стал убирать со стола огромный ватманский лист, где была нарисована схема номеров с фамилиями жильцов и цифрами – видимо, часы приходов и уходов.

– Он Возианову ищет.

Пожилой посмотрел на ватман и сказал:

– Четыреста двадцать восьмой. Они только что пришли.

Я засобирался, но Володя остановил меня.

– Давай по рюмке. Столько шли… У вас же есть?

Молодой отвернулся к стене и набрал номер.

– У нас здесь посторонний… гость. Принеси что-нибудь? Ну давай.

Я с интересом смотрел на дверь, ожидая взглянуть на «своего человека» в ансамбле. Однако после стука дверь приоткрылась, и в щель протиснулась рука с четвертью бутылки «Хеннесси». Молодой взял коньяк и закрыл дверь.

На этикетке бутылки я увидел такую же руку, только лежащую, точно она с алебардой высунулась из гроба по поводу прихода нежелательного гостя.

Выпил я в номере у двух Ир без напряжения. Подумал, что на ватмане в ячейке знакомых плясуний появилась фамилия посетителя, и понял, что жизнь человека-невидимки лишена романтизма…

Многие записавшиеся в органы (это эвфемизм, дети)

мечтали стать шпионами, разведчиками и бойцами

невидимого фронта, но среди них были и неудачники:

эти становились пастухами в зарубежных поездках,

уличными топтунами, президентами страны или крупных

нефтяных компаний и всю жизнь переживали,

что их раскрыли и не быть им похороненными

на Кунцевском кладбище рядом

с предателем своей

Родины

Кимом Филби.

Право голоса

Владеть правом голоса и пользоваться этим правом в нашей стране – разный груз.

Введение

Можно захватить территорию, финансы, недра… Можно взять в плен культурные ценности. Население можно поработить. Многое можно, но язык, как и выраженную им мысль, завоевать нельзя. Он свободен.

Из него возродится все остальное.

Временные (хотел написать «увы», потом подумал и понял – дурак, это же благо) правители подчиняли и подчиняют себе всё доступное. Пытаются полонить и язык, поскольку в нем таится реальная опасность. Значение слов даже спецслужбы, с избытком разведенные в государственном питательном бульоне, не в состоянии изменить. Но поскольку обойтись без русского языка нельзя, его пытаются приспособить для нужд режима, изуродовать политической имитацией, скомпрометировать поделками официальных речей, мусором телешоу и внедрением сленга в бытовое общение.

Но он сбрасывает шелуху.

Язык показывает язык и отбирает в постоянное пользование слово, проверенное русской литературой, народными традициями, или аккуратно ассимилирует иностранные термины, коль наших нет.

Мы читаем Пушкина и Гоголя, как современников, не напрягаясь. И это счастье!

Как и то, что язык имеет разные голоса.

Юрий Левитан для целого поколения владел главным радиоголосом общего пользования после того, как у населения страны отобрали немногочисленные приемники, оставив радиоточки, исключающие инакослушание. «От советского Информбюро…» И дальше – что там на фронтах. Или полях. Если мир.

Этот голос принадлежал всем, однако я знал человека, который легко его приватизировал.

– Юрий Борисович! – говорил в телефонную трубку живой и остроумный, несмотря на элегантный костюм и галстук, корреспондент иностранного отдела старой «Комсомолки» Евгений Кубичев. – Это Женя, друг вашей дочери…

Он быстро передавал трубку кому-нибудь из нас.

– Дочери не-ет дома-а!!! – раздавались в трубке неповторимые модуляции государственного голоса, и мы в награду за этот аттракцион шли угощать Кубичева «Праздроем» в буфет газеты «Правда» на пятый этаж. Потом там перестали продавать пиво, трюк с Голосом утратил для Кубика привлекательность, и ему пришлось признать, что, несмотря на любовь вождя, с которым, по слухам, голос Левитана имел аудиенцию, образцом русского устного языка считался не он, а Ольга Высоцкая, проработавшая диктором на московском радио шестьдесят лет.

Я помню многие голоса того времени, хотя голос невозможно представить (как запах), но легко узнать спустя годы.

Диктор произносит слова, но не производит их. Он, как артист, доставляет слушателю текст, независимо от того, разделяет он его содержание или нет. Разница в том, что чужой язык на сцене прилипает к герою выдуманному, а в репродукторе – к человеку реальному.

Сам он обладает голосом (порой красивым), но права голоса (даже собственного) у него нет, что роднит его со слушателем, который большей частью внемлет тому, что ему говорят, и это вытесняет из сознания собственный язык, создавая условия для общей немоты.

Голос еще производит звуки и даже складывает их в слова, но смысл их более не проверен языком, которым он читал стихи и прозу (если попались достойные учителя) и умные сказки (если повезло с родителями). Казалось бы, ты навек должен был впитать внятный язык слов как основу национальной и мировой культуры, выполняющую кроме радости осознания себя посильным участником истории еще и функцию непроходимого барьера от пошлости заискивания перед могуществом силы власти и приседания перед ней, которые, впрочем, уживаются с тайным ожиданием злорадства от неминуемого падения действующего авторитета. Не дождетесь.

Пассажир в метро видит в руках у соседа на первой странице «Правды» траурную рамку и глазами немо вопрошает с надеждой: кто, мол? «М-м-м… – с огорчением мотает головой сосед. – Корвалан».

Анекдот из недавнего прошлого, но оно еще не пришло.

– И что же? – спрашивает друг Собакин, которому не терпится внести в разговор какую ни есть современную оптимистическую ноту. – Covid‐19, получается, выполняет функцию государства: порождает тихий устойчивый страх и борется с ним презрением граждан к собственной опасности… В полной, можно сказать, тишине, несмотря на обилие плавающих на поверхности слов. Тот, кто переболел вирусом, точно знает, что он есть. Остальные не склонны верить, поскольку в лагерях и тюрьмах не сидели. Они-то и ставят памятники беспамятству.

– Какая здесь связь между голосом и языком, Собакин?

– Строго говоря, какая хочешь, но зачем же быть строгим к самому себе. Позволь мне предъявить листок общения для возможного будущего.

«Листок»

Представим, что целое государство в один момент онемело. (Предположительно, от безграничного вранья.) Русский язык, живой и богатый, устал от некорректной эксплуатации и хамства (о, эти чудовищные ударения, эта интонация…) и, поблагодарив за внимание, а скорее всего молча, покинул устную русскую речь, оставив возможность нам думать про себя словами.

Все совещания, согласования, брифинги, собрания, толковища, объяснения, терки, диспуты, лекции, семинары, признания и непризнания закончатся, не оставив следа. Телевидение превратится в бессмысленную и глупую затею, каковым оно, собственно, и было при жизни языка. (Если помянуть почившие всякие ток-шоу. А как они выживут в молчании? Разве балетными па?)

Ни один даже разумный, если такой случился, думский закон, или указ правительства, или намек администрации прозвучать не может.

Популярные среди избранной для этого молодежи идеологические сборища, и без того лишенные смысла (не только на Селигере), превратятся, в случае, если государственные деньги уже выделены и должны быть растрачены, в веселые, пусть и безмолвные, посиделки и полежалки, в чем и обнаружится их истинный смысл.

Попса «погибнет безвозвратно навек, друзья, навек, друзья, но все ж покуда аккуратно пить буду я, пить буду я».

В театрах в программках напечатают содержание пьесы, которую актеры будут играть безмолвными губами, языком, зубами и внутренним миром. Двадцать пять процентов разрешенных пока зрителей в прогрессивных спектаклях вместо недостающей одежды персонажей (или вместе с ней?) получат возможность увидеть на экранах текст, тот самый, который обнаженные актеры (и актрисы) с грязными пятками имели в виду. Это может подвинуть передовой отряд интеллигенции опять учиться читать.

Ежегодная встреча Президента с Думой и Федеральным Собранием будет изящно смотреться на языке жестов, если докладчик и зрители скоро овладеют им. Но на первых порах по упрощенной, но доходчивой методике послание может выглядеть в виде согнутой в локтевом суставе правой руки, кисть которой собрана в кулак как символ единства прогрессивных сил, в то время как левая ладонь лежит на бицепсе, символически показывая, что только объединением в сотрудничестве двух рук – народа и партии – мы разогнем то, что загибали поколения наших бывших руководителей.

Как на радио появились враги свободного голоса – магнитофоны

Все большие деятели партии и правительства читали в микрофон по написанному, утвержденному и одобренному. Даже речи вождя, которые изучались как классика жанра и цитировались, были написаны на бумаге. (Хотя он обладал уникальной памятью и ни одного доброго слова о себе не забывал. Это к слову о памяти.)

А между тем в нашем недавнем мясопустном прошлом был человек, который в прямой эфир, а не со звукозаписывающих устройств, свободно говорил по-русски свое. И назывался он в нашей в стране, замученной подозрениями и доносами, футбольным комментатором.

Вадим Святославович Синявский был человеком, имевшим такое право и, что важнее, пользовавшийся им. Видимо, честная лояльность (такое возможно) фронтовых репортажей, отвага, отсутствие истерического пафоса породили доверие к этому скорому и грамотному голосу, говорящему на хорошем русском языке.

Шестого ноября утром его привезли в Москву с передовой и поместили в энкавэдэшное крыло гостиницы «Пекин» под охрану двух офицеров.

Телефон был отключен. Общаться с кем-либо запрещено. Цель приезда не ясна, но было понятно, что он не арестован.

Тут Синявский, с которым мы сидим на кухне его квартиры в «динамовском» доме на Башиловке, делает фирменную паузу, в которой я успею вам рассказать, что был знаком с великим футбольным комментатором с первых послевоенных лет, когда он приезжал в Киев на принципиальные матчи. И с крыши главной трибуны уютного стадиона «Динамо» вел положенные тогда репортажи о последних пятнадцати минутах игры. Микрофон отца, который после ранения не мог выходить на сцену и подрабатывал на киевском радио, рассказывая о матче на украинском языке, стоял в десяти шагах от Синявского, и я бегал, слушая вживую то одного, то другого. Может, память о киевском пацане на крыше подвигла его рассказать историю, которую он доверял не всем.

Вечером шестого ноября охранники привели его на станцию «Маяковская», где проходило торжественное собрание, посвященное двадцать четвертой годовщине Октябрьской революции. Там его подвели к секретарю ЦК ВКП(б) и московского горкома Александру Щербакову, который сообщил Синявскому государственную, тщательно охраняемую от врага тайну: завтра утром на Красной площади состоится военный парад. На трибуне Мавзолея будут товарищ Сталин и ленинское политбюро. Вести репортаж (прямой, понятно, других не могло быть) об этом важнейшем в истории страны событии поручено военному радиожурналисту Вадиму Синявскому. Никаких дополнительных сведений о параде он не получит в связи с особой секретностью. В помощь ему определен глава радиокомитета с биноклем.

До рассвета их привезли к выходу из ГУМа на Красную площадь, где в углублении стоял деревянный помост с микрофоном.

Шел снег. Видимость была скверная. В бинокль можно было смутно различить войска, стоявшие у Исторического музея. Об их движениях глава радиокомитета с биноклем рассказывал на ухо Синявскому, а тот вплетал нашептанную информацию в свой репортаж. Его голос разлетался по всему миру. Без купюр. Когда на площади пришло время говорить речь, он едва удержался, чтоб не сказать, что к микрофону подходит принимающий парад, как это бывало прежде. Однако у микрофона стоял не Буденный. Сталин. Несмотря на наличие у обоих усов и скверную видимость, сомнения не было. Репродукторы, установленные в разных концах площади, накладывали звук друг на друга. Речь была слышна неотчетливо.

Эхо создавало эффект лая, но этот образ у Синявского, даже в его упрятанных от всех мыслях, не возник. Отработал он хорошо, о чем сообщили в радиокомитет, но на фронт из «Пекина» не отпустили.

Через неделю после парада его с «партнером» вызвали в Кремль. В Свердловском зале была выстроена из фанеры и выкрашена под мрамор центральная часть трибуны Мавзолея с настоящим микрофоном. В зале, кроме работников радио, настраивали свою аппаратуру документалисты.

Небольшая заминка произошла, когда кто-то из киношников пожаловался вышедшему в зал Сталину на коменданта, который не разрешает открыть окна, чтобы выстудить зал во имя правды фальшивой съемки.

«Когда вы говорили на площади, изо рта шел пар».

Окна открыли, но с паром дело не случилось.

После того как все приготовились, Сталин подошел к Синявскому и спросил, нет ли у него отпечатанного текста речи. Нет, он ее помнит наизусть, но на всякий случай. (Все-таки!) Текст был. Правда, извините, не на гербовой бумаге, а на простой, как сказал глава радиокомитета, присев и хлопнув себя руками по бедрам: «Ку!»

Сталин с листками взошел на фанерную (под гранит) трибуну и произнес речь.

Готово? Готово!

Ан нет!

– А вы не могли бы повторить финальные две минуты? – сказал кто-то из операторов, этих пролетариев кинематографического труда. – Мы пишем звук киноспособом, на пленку. Седьмого ноября было холодно, вы говорили быстрее, и мы уместились на одну часть. А здесь тепло.

В наступившей тишине никто арестован не был. Автору речь нравилась самому. Он прочтет ее еще раз целиком, а вы (тут в воздухе повисло какое-то определение) включите аппаратуру, когда надо.

– Ну, теперь-то всё? – спрашиваю я Синявского, сидя у него на кухне, за столом, где стоит… А как вы думаете – столько лет не виделись.

Нет, не всё. Сталин выходит из-за трибуны, подходит к Вадиму Святославовичу и спрашивает: «Товарищ Синявский, у меня сильный акцент?»

– Что я должен сказать, чтобы не соврать и не обидеть? Он же умный человек и все про себя знает.

– И… (Вадим Святославович, ваше здоровье!) Что же вы ему сказали?

– Акцент у вас есть. (Не соврал.) Но народ вас поймет! (Тоже честно.)

«А в этом я и не сомневаюсь!» – поглумился Сталин и скрылся в двери, из которой немедля вынырнул начальник его охраны генерал Власик и прокричал: «Ну вы, мудаки! Напишите, какая нужна аппаратура, чтоб товарищ Сталин по два раза не повторял исторические речи».

Так через Аляску из Америки привезли в СССР первые профессиональные магнитофоны, положившие конец вольному устному русскому языку в нашем несвободном и от достоинств (вспомним хотя бы «Театр у микрофона», «Клуб знаменитых капитанов», «КОАП») радиоэфире.

И только Вадим Святославович Синявский со своей безупречно грамотной скороговоркой остался одним из немногих советских людей, сохранивших за собой право воспользоваться голосом.

Оно, впрочем, было лимитировано последними пятнадцатью минутами матча, когда он напрямую мог разговаривать с людьми. О футболе, разумеется. Но и эта область жизни таила опасность для человека, который на клочке земли в пол, приблизительно, гектара с двумя воротами пытался проследить тенденции развития нашего передового общества, как это было с недолго блиставшими уже на телевидении Аркадием Романовичем Галинским и Виктором Сергеевичем Набутовым, да и с ныне здравствующим Василием Уткиным.

Разумеется, Синявский хитрил и, пока ТВ не наступило, репортажи вел «художественно». Не видя игры, как ты опровергнешь или поставишь под сомнения его характеристики того, что в ней происходит? Конечно, знали, что из четверти часа эфира он делал маленький спектакль, суммируя все, что происходило на поле до этого: нагнетал напряжение в голосе при острых моментах, замедлял речь при унылом розыгрыше или убыстрял при якобы наблюдаемой им атаке, подпускал шума стадиона, открыв дверь комментаторской кабины, если она была, или, наоборот, закрывал рукой микрофон, изображая напряженное ожидание стадиона. Если гол случался в отведенное для репортажа время, он рисовал правдивую картину с подробностями, которые могли ускользнуть от десятков тысяч пар глаз, но не от его единственного, уцелевшего на войне.

Синявский не придумывал словесных матриц, имея в запасе весь русский язык. И если бы ему, как впоследствии на телевидении Николаю Озерову, пришла в голову идея закричать: «Го-о-о-о-ол!!!», то он этот восторженно-патриотический штамп не повторял бы из раза в раз. Он понимал в футболе, и истерический восторг, ценимый в политических верхах, ему был чужд. Футбольные любители (не путать с фанатами, которых тогда не было): артисты, музыканты, писатели, старые спортсмены – ценили в нем тонкость понимания, точность и беспристрастность, хотя все знали, что он болеет за московское и тбилисское «Динамо», и считали за честь пропустить иногда с ним стопочку и поговорить.

Он искренне любил искусных футболистов. И сам был человек играющий.

Человек играющий

– Homo ludens, – подсказывает знаток латыни Винсент Шеремет, пролетая на воздушном шаре над нетоптанными нами элитными футбольными полями Европы.

– Знаю. Читал! Это первая книга, которую принес в мою мастерскую астрофизик и инопланетянин (как свой разбиравшийся в полетах к звездам) Альберт Чичельницкий. Автор «Человека играющего», известный историк культуры и философ Johan Huizinga (имя которого грамотно писать по-русски не рекомендовал бы Роскомнадзор), земляк великого нидерландца по имени Johan Kruijff – Йохан Кройф (тут все прилично), из трусов которого, как русская литература из «Шинели», вырос весь современный футбол.

Во времена Синявского мы умели играть в эту игру. Глядя на мучения нашей сборной, вспомним, что футбол в нашей стране не спортивное искусство, а клановое дело, пропитанное дурновкусием богачей и чиновников, неловких в любом начинании, кроме вранья.

Так бывало и раньше – и, хотя это была партийная игра, в самом футболе профессионалов высокого уровня было немало. Тренеры – Маслов, Якушин, Бесков, Качалин, позже Лобановский… Игроки высокого европейского уровня – Бобров, Хомич, Бесков, Карцев, Семичастный, Пека Дементьев, Пайчадзе, Метревели, Яшин, Численко, Вал. Иванов, Воронин, Воинов, Блохин, Кипиани… И молодой Стрельцов – один из самых перспективных и талантливых нападающих мирового футбола, принесенный в жертву на газетном листе в целях назидания поколению. Таких, мол, не щадим, не то что вас.

Нашу сегодняшнюю сборную вы видели, однако в анамнезе у этого больного были периоды полноценной здоровой жизни, которой можно гордиться, начиная с первой послевоенной поездки наших футболистов в Британию. Правда, это была не сборная, а московское «Динамо» (усиленное Бобровым из ЦДКА и ленинградцами Архангельским и Орешкиным), в котором блистали Бесков, Хомич, Карцев, Соловьев… Но играли весело и отважно. Турне закончилось с общим счетом 19:9. Ладно, одна команда была любительской, но с «Арсеналом» 4:3 и ничья с «Челси». Чудеса мастерства показывали не только игроки, но и комментатор Вадим Синявский. Во время матча с «Арсеналом» был такой туман, что с трибун не видно было ворот. Он попросил техников удлинить шнур и вел репортаж, бегая вдоль кромки поля и расспрашивая игроков, почему крик, что происходит у ворот. Хома взял!

Слушатели тем не менее тумана в его скороговорке не почувствовали, а главный слушатель позвонил по телефону, который до этого не звонил никогда, и сообщил: «Передайте товарищу Синявскому, что он вел патриотические репортажи!» Председатель радиокомитета товарищ Поликарпов выслушал мнение слушателя стоя.

Голосу и русскому устному Вадима Святославовича верили, а то, что слушатель произнес «патриотические», имея в виду «профессиональные», так, может, он, несмотря на его навыки в языкознании, думал, что это одно и то же. Эти два понятия с его нелегкой руки продолжали и продолжают путать не только комментаторы и спортивные поводыри.

С приходом телевизионных трансляций время Синявского ушло. Ему скучно было повторять голосом то, что и так видно, а самому «конструировать» игру уже не удавалось. Приходилось работать под неусыпным оком зрителя. Это была не его вахта. А футбол еще был…

Идеология и пропаганда в нашем футболе (исключительно в футболе, понятно) часто опережают разум. Сборную и тренерский штаб разнесли за второе место в первенстве Европы шестьдесят четвертого года, где наши в ранге чемпионов (!) проиграли в Мадриде в финале хозяевам 1:2 в присутствии (ты, Господи!) генерала Франко на трибуне.

Постепенно Вадим Святославович растворился в эфире, куда пришли другие, порой артистичные, бойко пользующиеся вполне грамотными устойчивыми словосочетаниями и усвоившие, что «профессиональное» и «патриотическое» – вполне приемлемые для выживания синонимы. К счастью, не все, но парадокс в том, что голосов тех, кто воспользовался своим правом голоса, мы уже давно лишились на главных телеканалах.

P. S. Этот текст написан на бумаге. Пристрастия и ошибки в нем

мои, но я на правах старого знакомого Вадима Синявского

полагаю себя обладателем права голоса. Даром что слова

произнесены буквами, а не звуками.

Впрочем, обладать правом

и воспользоваться им —

разный груз.

Пальто не надо. Подарок

Это то, чего не ждешь и что не выбираешь. Подарок. Жизнь, любовь, первая ручка «Паркер», новые часы, которые показывают то же время, что и старые, любимая немедленно картина друга-художника, дорогая рубашка, которую ты никогда не наденешь, престижная бутылка виски, которую тоже можно передарить, машинка фирмы «Сименс» для резки хлеба заданной толщины, в уже четыре раза заклеенной скотчем заграничной коробке, потому что хороша как переходящий бессмысленный подарок, восемнадцатый шарф (потому что «он носит») и многое другое, что частью оседает в твоей жизни, частью продолжает путешествие в виде материального знака внимания от одного именинника другому.

Мы с Георгием Николаевичем Данелией выделили в подарок две очень хорошие авторучки (ими, как правило, не пишут) и дарили их друг другу попеременно, получая удовольствие от внимания и от того, что подаренная дорогая вещь не бессмысленна и не попадет в руки тому, кто не понимает и не оценит ее.

Однажды я принес ему в дар отличный черный «Вотерман» с позолоченным пером. Он поблагодарил и спросил:

– А где та итальянская ручка из поделочного камня с резьбой, которую я тебе подарил на семидесятипятилетие?

– Я подарил ее нашему другу, замечательному актеру Гоги Харабадзе, на его семидесятипятилетие.

– Хорошо! – сказал Данелия. – Надеюсь, ты не выгравировал на ней посвящение? А то Гоги не сможет подарить ее кому-нибудь достойному на его юбилей.

(Этот текст я пишу тем самым черным «Вотерманом», подаренным мною Георгию Николаевичу на восемьдесят пять лет, который он передарил мне на восьмидесятилетие.)

Подарок доставляет радость избавления дарителю. Мгновенное осознание того, что ты доставил недолгое удовольствие (это как импульсивная покупка ненужной вещи) приятному тебе человеку, создает иллюзию осмысленности твоего поступка и необходимости даримого предмета тому несчастному, которому предназначен.

По мне, самый ценный подарок – это знак внимания, выраженный в поступке, для реализации которого ты приложил свои труд и умение.

Дети понимают в подарках больше взрослых и радуются им искренне (потому что часто обретают то, чего у них еще нет). Они с радостью изготавливают самостоятельные презенты, которые родители будут хранить долго. Рисунки, корявые куколки, самодельные стишки. Эти вещи – самые важные, потому что они – знаки продленного внимания. Подарок надо изготовить и прожить. Это время и усилия. Вспомнить о таком подарке к сроку – мало. О нем надо помнить.

Патриарху-Католикосу Грузии Илии II, поэту, художнику, композитору, нашему старому и мудрому знакомому, грозило восьмидесятипятилетие и одновременно сорок лет его патриаршества. Дата!

Год, когда он возглавил Грузинскую православную церковь, я как раз помню, поскольку мы доброй компанией на машине «москвич», вызывавшей сочувствие к владельцу не только в Грузии и именуемой в этих местах «азликом» (АЗЛК), ехали щадяще трезвые на кахетинский храмовый праздник Алавердоба. Со всей Алазанской долины семьями и компаниями приезжали кахетинцы к огромному старинному храму Алаверди, расстилали скатерти, расставляли простые в этих местах закуски: сыр, зелень, дедиспури (материнский хлеб), холодную отварную домашнюю курицу – дедали – с ткемали, хашламу, вино, чачу – и ждали окончания службы.

Я забрался на хоры и широкоугольником «Руссар» снял кадр, который, на счастье, сохранился. Этим изображением я и хотел открыть посвященную Илии II фотовыставку в Грузинской патриархии. Первоначально мы с Георгием Харабадзе (сыном Гоги) полагали организовать ее к торжественному вечеру в честь высокочтимого именинника в Тбилисском оперном театре. Но оказалось, что Патриарх чувствовал себя не очень хорошо, чтобы участвовать в шумном празднике. К тому же мы узнали, что в начале января ему исполнилось «только» восемьдесят четыре. Но повод для выставки был: сорок лет Илия II возглавлял Грузинскую православную церковь.

Фотографии значительного размера были отпечатаны Георгием Харабадзе – младшим, работающим в компании «Шелковый путь», она взяла на себя расходы по выставке.

И мы решили сделать выставку прямо в Патриархии и подарить ее одному человеку, ради которого, собственно, мы затеяли это предприятие. Получалось, что это и есть тот самый самодельный подарок, в котором живут чувства дарителей.

Двадцать два мольберта расположили незамкнутой подковой и стали расставлять портреты.

Патриарх наблюдал за нашими действиями и, хотя наступило время дневного отдыха, остался досматривать монтаж экспозиции. Или не так: он остался, чтобы в памяти своей вернуться назад, в Алаверди, и повторить сорокалетний свой путь (потому что снимал я его много), и узнать на фотографиях себя.

«А это девятое апреля? Вы меня сфотографировали?»

На счастье, и этот кадр уцелел. Вот он! Поздний вечер. Люди на проспекте Руставели со свечами. Много людей. Молодых, пожилых, разных. Идет митинг.

И вдруг к микрофону подходит Илия II. Он напряжен и озабочен. В затихшее пространство он неторопливо и четко говорит о том, что ему стало известно о готовящемся жестоком разгоне митинга. Патриарх предлагает всем укрыться от агрессии за забором храма Кашвети, расположенного рядом.

Демонстранты читают молитву «Отче наш» и решают остаться на месте перед Домом правительства.

«Тогда я остаюсь с вами», – говорит Патриарх. И остается.

Эта карточка оказалась где-то в середине экспозиции.

С одной стороны «подковы» – первая служба в Алаверди, с другой – пасхальная служба в Троицком соборе, построенном с учетом архитектурных пристрастий (грамотных, заметим) Патриарха. Два собора и двадцать портретов.

Поставили мы фотографии друг с другом впритык, чтобы пестрое и многоцветное убранство зала не отвлекало от черно-белых снимков.

Он с трудом поднялся из кресла и, опираясь на руку служки, медленно, с остановками пошел вдоль плоских свидетельств его трех-, а может, и четырехмерной жизни.

Приблизившись к моим и его друзьям, к двум Георгиям, знаменитым актерам – Харабадзе и Кавтарадзе, – он, не глядя на меня, поднял к ним голову и сказал: «Он живет вне времени».

Не уверен, что это комплимент, но, может, так ему показалось. На самом деле фотографии живут во все времена свидетелями (или обвинителями) времени… Но, возможно, в словах старца был иной смысл. Жить вне времени могло означать, что в своем времени не хватает места.

Но это чересчур лестно.

Грузинам повезло. Илия оказался чистым человеком с высоким нравственным уровнем, при этом сохранившим человеческое обаяние, юмор и непреклонную нежность. (Сочетание слов в его случае совершенно естественное.) Он – масштабная личность, и даже в своем значительном возрасте и частом нездоровье остается серьезной и вполне толерантной опорой в формирующемся самосознании свободной Грузии. Это высокий интеллигент, способный при всей сложности и предопределенности роли на оригинальные, нетривиальные ходы. Вот пример. Каждый третий ребенок в грузинской семье может рассчитывать на то, что его крестным отцом будет Патриарх-Католикос Илия II. Рожайте грузин, ребята, и войдете в духовное родство с Патриархом.

Был сочельник.

«Приходите в десять тридцать. Откроем выставку, и пойдете на Рождественскую службу».

Мы приехали чуть раньше и бродили по залу, выравнивая мольберты, когда подошел довольно молодой батюшка и сказал:

– Его Святейшество приглашает вас к себе.

Я пошел. Гоги на правах друга Патриарха присоединился ко мне.

– Простите, батоно Гоги, но он пригласил его одного, – сказал поп, и Харабадзе остался в зале.

Я вошел в опочивальню. Илия II сидел в белых шелковых одеждах: свободных штанах, рубашке и жилетке.

Сопровождавший меня священник постоял в дверях до того момента, пока Илия не поднял на него глаза.

Я подошел, и мы обнялись.

– Спасибо, – сказал он, видимо, за выставку. Потом помолчал и тихо, как он теперь говорит, произнес: – Я хочу подарить вам пальто.

Я растерялся, хотя знал, что он человек с юмором.

– Какое пальто?

– Красивое. Оно висит за вашей спиной.

Я оглянулся. На плечиках, на кронштейне, прикрепленном к стене, висели невероятного шика и красоты пальто с бирками и тонкий шерстяной шарф. Это был двубортный черный «роллс-ройс» с лацканами, отделанными нежнейшей черной мерлушкой.

– Наденьте!

Пальто сидело как влитое. На красивых бирках была надпись: Armani.

Патриарх посмотрел на меня в пальто и сказал, что это хорошо.

Я снял пальто и аккуратно повесил на место. Ощущение другой жизни пронеслось совсем рядом. Я даже почувствовал движение воздуха.

Если б я был чист, трудолюбив и нежен, если б я любил писать слова и верил в чудесную их красоту, как Акакий Акакиевич, если б я копил и мечтал построить себе знак другой, может быть, очень высокой и содержательной жизни, то в храме – шинели от Армани был бы ее смысл. И тогда я бы напялил пальто на себя, осторожно – чтобы мои любимые друзья-разбойники не сняли его, – и вышел в свет новым человеком. Но зачем? Если ресурс старого не полностью еще реализован?

Простите, дорогой Башмачкин. Или лучше поймите: не по нам одежка эта, и тягота добровольно носить вериги от кутюр не по нам.

Чувство немотивированной вины зачем-то посетило меня в этот момент.

«Вы знаете, с каким уважением и доверием я отношусь к вам!»

Все подарки: Библию, грузинские иконы, кресты – я принимал с благодарностью и храню до сих пор.

(Примечание внутреннего цензора: на самом деле почти все. Крест Святой Нины носит мой сын Андрей. Большой золотой крест с распятием я передарил отцу Алексею Уминскому, моему другу, замечательному священнику и человеку в день двадцатипятилетия его службы в церкви. Браслет с автографом Патриарха достался Георгию Николаевичу Данелии.)

Я расстегнул ворот рубашки и показал ему его подарок – маленький серебряный грузинской работы крестик, на котором перегородчатой эмалью была изображена виноградная кисть (символ Христа).

Он слушал внимательно, глядя на меня поверх очков.

«Вы видите, как я одеваюсь. Джинсы, свитер, кроссовки… Носить это пальто я не буду. Некуда. Да и неловко. А передаривать такой ваш подарок нехорошо».

(Тут душа покривилась, сделав мне рожу, но, почувствовав редкую в своих местах искренность, затихла в углу.)

Он кивнул. Я приобнял его и вышел.

Толпа встречающих у дверей опочивальни Патриарха была небольшой, но заинтересованной. Я же был растерян и весел. Что-то насторожило моих друзей. Но пугать их тем, что только что могла оборваться моя прежняя горячо любимая жизнь, я не стал. Молчал и улыбался.

– Ну? – спросил Харабадзе с пристрастием. – Ну?

– Пальто хотел подарить.

– Где оно?

– Не взял.

– Ты с ума сошел! – сказал он апарт. – Патриарх хочет подарить пальто, а он отказывается!

– Я не ношу пальто.

– Носил бы… В конце концов мог бы кому-нибудь подарить…

Я посмотрел на Харабадзе: мой приблизительно размер.

Тут подошел Гоги Кавтарадзе.

– Ты представляешь, ему Патриарх дарит пальто, а он отказывается!

– Свое пальто?

– Какое свое! От Армани, с бирками. Двубортное. Лацканы из каракульчи.

– Почему не взял?

– Во-первых, надо образ менять: костюм, рубашка, галстук или бабочка, туфли…

– …носки.

– Носки у меня есть. И жизнь менять, и друзей…

– А во‐вторых?

– Ну взял бы я пальто, и, допустим, оно бы у меня было. И всё! А так возникла легенда. Патриарх подарил ему пальто…

– Армани.

– Армани. А он не взял.

Тут в зал вошел Илия II, и вся компания, пришедшая на ночную службу во главе с премьер-министром, застыла в почетном карауле. Он прошел мимо и сказал тихо:

– Не захотел пальто.

Потом мы сидели, разговаривали с ним, пока не наступило время идти в храм. Подошла Шаурена, помощница и близкий ему человек. Я спросил, не обидел ли я Илию II отказом от пальто.

– По-моему, ему это даже понравилось, – сказала она. – Он знает этот анекдот, «пальто не надо».

Конечно, не обиделся. Не за что. Подарок состоялся.

Он ведь не в вещи, а в намерении. Намерение – очень

важная часть нашей жизни. О том, что благими намерениями

выложена дорога в ад, мы слышали много раз.

Привыкаешь к хорошо сформулированной

кем-то когда-то глупости до такой степени,

что не вдумываешься в смысл. А как совершить

доброе дело, если у тебя нет желания

или потребности его сделать?

Действительно, как?..

Академик Янин и «Белая грибная»

А вот и упрек: твои герои немолоды, ты пишешь о тех, кто уже был, и о своем времени… Напиши о нашем! О тех, кому предстоит долгая жизнь, о «новых зрелых», о сегодняшних знаковых персонажах.

А я что делаю? Я и пишу. Это время все еще мое. Да и кто его вообще приватизировал? Оно, брат, никому не принадлежит. Даже самые известные исторические персонажи (среди которых изрядно все-таки негодяев) умещались на его микроскопическом отрезке. А после-то – всё! Одни воспоминания. Насильственно значимое вранье большей частью. В целях патриотизма. Или, наоборот, унижения вражьей силы того-сего времени. Опять-таки в целях, как ни крути…

Так что персонажи, с которыми я вас знакомлю, вполне ваши современники. Мы все – жители одной большой коммуналки отведенного нам отрезка жизни. Кто подольше живет, кто недавно заселился. Все равно: экономьте свет и воду и убирайте за собой, чтоб новым жильцам за вас не было стыдно, когда подрастут, и употребляйте неугрожающие продукты.

Я иду по коридору к концу тоннеля и вижу дверь, вернее, проем, еще точнее – отрезок, на котором написано воздухом: «Академик Валентин Лаврентьевич Янин». Вот кто погулял, думаю, по временам! Теперь этому красивому человеку, откопавшему древние берестяные грамоты и вместе с великим лингвистом, тоже настоящим академиком Андреем Анатольевичем Зализняком прочитавшему их нам, девяносто лет. И что? Он современник тебе, мне, Великому Новгороду, он слышит русские оперные голоса начала прошлого века (поскольку крупнейший коллекционер граммофонных пластинок), и он, Валентин Лаврентьевич Янин, к счастью, продолжается сегодня.

«Я послал тебе бересту» – так называлась его книга, которая стала бестселлером и которой мы зачитывались. Полюбив янинскую Новгородскую республику, точнее, писавших на бересте новгородцев, я отправил в славный город своего тогда малолетнего сына – копать. Ничего особенного он не отрыл. Какую-то деталь от прялки. А меня посещение новгородской экспедиции привело к настоящему открытию, научным руководителем которого считаю Валентина Лаврентьевича Янина.

Ньютон, говорят, лежал под яблоней, когда его осенило. А спал бы он в лопухах, мы до сих пор бы не знали, отчего яблоки падают вниз, а не вверх. В нашем случае роль провоцирующего открытие ранета или брэмли (английский сорт) сыграл потомок декабриста, впоследствии высланный из страны за шпионаж, корреспондент UPI Николас Данилофф, и в особенности его симпатичная жена Рут, которая интересовалась русской историей и мечтала побывать у Янина на раскопках.

Данилофф и вправду имел прапрадеда Александра Фролова, члена Общества соединенных славян, отбывавшего срок по декабристскому делу в Шушенском. Дед его, генерал Юрий Данилов, командовал штабом Северного фронта в Первую мировую, служил в Ставке и оказался свидетелем отречения Николая II. Тут всё правда. А вот сам Данилофф, арестованный КГБ, хоть и просидел в Лефортове две недели, был не шпионом, а хорошим материалом для обмена на советского и вправду шпиона Захарова, задержанного в США. В Новгород же Даниловых выпустили летом, за несколько месяцев до ареста, когда Николас еще был легальным корреспондентом враждебного нам американского агентства. Полагаю, не без присмотра спецслужб.

Эта информация понадобилась, чтобы подчеркнуть ответственность приема в честь американской любительницы древнего Новгорода Рут и ее мужа, устроенного гостеприимным академиком в казенной квартире, где он жил во время экспедиции. А куда деваться?

Возвращаясь к вопросу об открытии закона всемирного тяготения, замечу, что присутствие в сюжете яблони, как говорил вождь мирового пролетариата, всесильно, потому что оно верно. Однако грош цена была бы этому мудрому высказыванию, не лежи под деревом сэр Исаак Ньютон.

Надеюсь, читатель понимает, что сочинитель, сколь бы н амбициозны ни были его потуги, не возомнил сравнивать себя с великим британцем, а привел его в качестве образа. Иной раз натура сама подталкивает подвернувшейся к месту ситуацией (будь то яблоко или американский потомок русского декабриста с женой) к осознанию вещей, очевидных в своей пользе для человеческого сообщества, сразу после того, как открыты они были не тобой. А лучше, если уже и оттиснуты в печатной машине.

Вот я вам и пишу.

Что мы безусловно имеем? Пару иностранцев, рекомендованных исключительно к научным беседам, перед которыми негоже терять лицо. Есть принимающая сторона из двух академиков, Янина и Зализняка, милейшей сотрудницы Лены Рыбиной, работавшей с Валентином Лаврентьевичем столь тесно, что стала (и остается по сей день) женой открывателя новгородских грамот, пары бородатых историков и меня, знавшего Янина и Рыбину не первый год и приехавшего проведать своего тринадцатилетнего копателя.

А вот чего не было в те славные годы доверительного общения, так это закуски. Березовый сок в трехлитровых банках, ядовитого цвета брикеты малинового киселя и грузинская приправа к мясу хмели-сунели, намекающая на то, что вообще-то мясо в природе бывает. Ну, конечно, никакой катастрофы. Отварная картошечка с укропчиком и соседской сметаной, кривоватые огурцы, перья от зеленого лука, квашеная капуста, судачок все-таки. (Прибедняться-то не надо.) На рынке, куда мы отправились за провизией, кроме нескольких бабушек, торговавших со своих огородов, народа не было, потому что в Великом Новгороде для бесцельных прогулок есть места более привлекательные.

Нам, однако, повезло купить жившую некоторое время назад курицу, фигурой напоминавшую современную подиумную модель. Из этой птички сам академик Янин обещал приготовить нечто из репертуара haute cuisine (фр. высокой кухни). Такая изысканность на столе требовала и напитка под стать. Допуская мысль, что Данилофф придет не с пустыми американскими руками, я тем не менее пошарил взглядом по кухонным полкам, отсутствием обилия продуктов мало уступавшим базарным прилавкам, и увидел стеклянную литровую банку с остатками сухих белых грибов. Потянувшись к ней, я перехватил взгляд Валентина Лаврентьевича.

– Попробуй!

– А нет ли каких указаний на этот счет в берестяных грамотах? – спросил я, вливая две пол-литры водки посильного новгородского розлива в литровую банку, дно которой в один слой прикрывали легчайшие корявые шляпки высушенных боровиков. Туда же добавил несколько горошин черного перца и три гвоздички. Или четыре.

– Пока нет. Но завтра, после того как мы попробуем зелье, могут появиться.

Haute cuisine удивила участников застольного симпозиума своим наличием и, ей-богу, знакомым благородным вкусом, на манер заливного. А вот выпивка на грибах стала сюрпризом.

Я скажу, КГБ этой историей с потомком декабриста и царского генерала, конечно, испортил свое доброе имя перед мировой общественностью. Врать надо правдоподобно.

Спроси меня – никакой Данилофф не шпион. Будь он агентом американской разведки, он в тот вечер в Новгороде мог сделать себе имя не хуже, чем у Грэма Грина или Джона Ле Карре, поставив себя вровень с супругами Розенберг, укравшими для СССР секрет атомной бомбы, и при этом остаться живым.

Выпускнику Гарварда Николаю Сергеевичу Данилову, будь он нехорошим, ничего не стоило обрушить импорт советской «Столичной», обанкротить шведский «Абсолют» и эмигрантский «Смирнофф», потому что он один из первых узнал секрет приготовления водки на белых сухих грибах.

Заметим, что рецепт «Грибного сока» был единственной тайной, которую не выдали западным спецслужбам перебежчики из КГБ и ГРУ: Пеньковские там, Гордиевские, Носенки и Шевченки, и не потому, что у них было хоть что-то святое на Родине, а потому, что за стол с грибной не всякого и депутата посадишь.

А между тем прошло несколько лет, и рецепт был забыт. Выпал из памяти от нагнетения недолгой свободы. К тому же спирт «Рояль»…

Нравы, павшие было, со временем стали отряхивать перья, и ветер перемен занес меня на премьеру «Гамлета» Дмитрия Крымова в театре Станиславского с замечательным Николаем Волковым в роли Полония, где я встретил Валентина Лаврентьевича Янина с женой Леной Рыбиной. Обменявшись впечатлением от работы Шекспира и новгородскими новостями, мы уже стали было прощаться, как академик спросил:

– А какова судьба твоей грибной водки?

И меня словно ударило током. Да что это? Как же бездарно я прожил эти годы, и почему прошел мимо единственного реального открытия, которое может сделать (и делает, поверьте!) человеческую жизнь краше и здоровее… Вернувшись из Эльсинора, я немедля приготовил благословленный Яниным «Грибной сок – 40» и теперь потчую им своих друзей. Ну разве иногда отвлечешься, чтоб настоять водку на печеной рябине, терне, вишне, черной смородине. Но это больше для дам.

И всякий раз, поднимая рюмку со слабо-коричневым

напитком, я вспоминаю выдающегося ученого и обаятельного

человека. Мне кажется, что мы оба понимаем цену словам,

процарапаны они на бересте или напечатаны в типографии.

Главное, чтобы в них не было сивухи.

Спасибо за научное руководство,

Валентин Лаврентьевич.

Надо лениться, Отар!

Лениться – это не то чтобы бездельничать. Напротив, ты занят серьезным делом, таким же трудным, как любая другая отбирающая силы работа.

На восемьдесят пятом году жизни позвонил из Парижа Отар Иоселиани, два года назад закончивший очередной выдающийся (я пишу) фильм «Зимняя сказка» и теперь работающий над оцифровкой и переозвучанием всего своего богатства, и посетовал, что ему ничего не хочется делать. Разве что иной раз выпить рюмочку-другую кальвадоса.

«И не делай! – говорю с радостью. Мол, не мне одному. – Надо лениться! Это мучительно, но другого выхода нет».

Лениться – это не то чтобы бездельничать. Напротив, ты занят серьезным делом, таким же трудным, как любая другая отбирающая силы работа. Только результат у нее отдаленный. Лень не вызывает зависти у соперников по жизни, потому что ее мало кто воспринимает как успех. Меж тем, как правило, она добавляет к твоему образу черты приличные, часто недостижимого ранее достоинства. Она настоящее искусство жизни, поскольку в ней отсутствует состязательный момент. То есть не карьера, не спорт, которыми можно похвастаться в определенном кругу.

И она почти абсолютна. Согласитесь, звучит странно: Сидоров ленивее Собакина. Это значит, что ни один из них не достиг совершенства и оба находятся в процессе, который в любой момент может оборвать слабая воля героев, случайно попавших в театр и оказавшихся под влиянием чеховских персонажей, значительной частью идейных бездельников, постоянно мечтающих о труде, то есть об участии в производительной, а следовательно, и общественной жизни. (А там, глядишь, недалеко докатиться и до политических гадостей, хоть бы и на уездном уровне.)

Лень же часто нравственно защищает счастливого обладателя этого (дара) чуда. Не был бы ленив – совершил бы ошибку, а возможно, даже сподличал. А так – поленился поднять руку, и не вызвали тебя к доске для вранья, поддержки того, во что не веришь, или, не приведи господи, оговора. Поленился – и продолжаешь слыть пристойным человеком.

Или в искусстве: работал, как от тебя ждали, и снял много фильмов, среди которых случилось несколько хороших, или книг написал полку, или спектаклей наставил – не сочтешь. А не чувствовал бы зуда активной деятельности, а только угрызения совести оттого, что лениво и мало работаешь, глядишь, только ласковые для ума и сердца произведения и создал бы.

Скажи, читатель, зачем же так много снимать, писать и ставить, если среди множества попыток лишь отдельные выражают твой талант, дар, труд? Кстати, труд вовсе не мешает лени. Он просто проявляет ее, как фотографический раствор пластинку. Осуществи на бумаге, холсте, экране, сцене те самые редкие в твоем творчестве шедевры, а остальное время ленись. Не заполняй всю жизнь работой. Освободись. У тебя нет миссии. Для миссии на всех хватит Одного.

Лентяй – почти всегда человек, пусть хоть умеренного, но приличия. Потому что творить гадость, плести интриги и тратить усилия на другие негодные вещи тоже лень. А видели вы хоть раз ленивого диктатора или крупного политического деятеля? Даже в Думе при необычайном количестве бездельников лентяев почти нет. (Слово «почти» я написал, чтобы не обидеть какую-то особь, скрывающую свои достоинства из скромности.) А ленивый злодей? Это персонаж из мультфильма.

Отар Иоселиани был обрадован поддержке как разумный человек, ставший на путь умаления усилий во имя свободной и спасительной мысли о не такой уж необходимости ежедневного труда. (Точнее, об умалении мысли про этот самый труд.)

Но на реального ленивца должен быть спрос. Потому что: не нужен – не значит свободен. Свободен тот, кто преодолевает покорность обществу как заинтересованному (а на самом деле совершенно безразличному и лживому) работодателю. Свободный – востребован. Да хоть самим собой.

Вольное время, часто образуемое ленью, и есть благоприятная среда, достигнутая здравствующим человеком во имя радости, фантазии и озарения открытий.

Время нездорового занято болезнью, ему некогда лениться. По этой же причине от постоянной заботы о продлении жизни наступает старость. От отсутствия лени человек ветшает. Лень надо беречь.

Впрочем, занедуживший, игнорирующий признаки болезни (ну, не сердечной, конечно) не безнадежен. Он способен к лени, потому что лечение представляется ему работой, от которой недурно бы откосить… Еще хуже: недуг порождает обязательства лечиться. Обязательства – это невыносимо.

Ленивый человек, даже обладающий хорошей памятью, способен забывать обиды, ему нанесенные, потому что ответ на них требует усилий, которые того не стоят. Но они в нем дремлют, и, если ему лень идти на тягостное веселье или в обязывающее присутствие, наш брат может вяло и беззлобно вспомнить обидный случай, чтобы, использовав повод, немедля его забыть.

В то время как свои неточные действия по отношению к другим ленивец помнит всегда. Они его мучают, и поэтому он старается никого не обижать, исключительно чтобы не отягощать свою совесть и не тратить усилия на поиски путей исправления ситуации.

Хотя душевные мучения и являются условием существования пользователя лени, однако собственные ошибки (по умыслу или случайно) мешают комфортному занятию ничем. Впрочем, они волнами то набегают на ранимую душу, то откатывают, смывая следы сомнений. На то и волны.

Ленивцы, как и трудофилы, неоднородны. Работа и лень смешиваются в человеке, как спирт и вода (там же), в любых пропорциях, и бывает, что хороший человек, наоборот, любит работать.

Когда-то, еще до его всемирной славы, я спросил Дмитрия

Быкова с надеждой (потому что он мне очень нравится),

ленивый ли он человек. Быков решительно сказал: нет!

И сообщил, что любит работать.

Простим его. Он в пути.

Знаю и другие примеры достойных тружеников,

но отступаться от своей теории

и защищать ее не буду. Лень.

2. Праздник, который всегда с другой

Праздник, который всегда с другой

Встреча на Невском проспекте как пример неточного поведения

Один роман у моего друга-патологоанатома Собакина начался, а второй не закончился. В будни, прикрываясь работой, удавалось лавировать между флажками, как на слаломной горке. Но приближался финишный створ в виде новогоднего праздника, который нежные женские натуры (и некоторые мужские) наделяют мистическим смыслом. С кем встретишь – с тем и проживешь. Или: как встретишь – так и год пройдет.

Особенный этот день природой предусмотрен не был. Зимнее и летнее солнцестояния – здесь все определенно, весеннее и осеннее равноденствия астрономически безупречны. Но эти даты проходят обычно незамеченными в бурных или тихих отношениях между мужчиной и женщинами или женщиной и мужчинами. Иное дело Новый год. У нас он щадяще существует в двух редакциях: юлианской и григорианской, словно специально для того, чтобы скруглить острые (в треугольнике других не бывает) углы и попытаться развести по ним любимых: «Зато на старый Новый год мы будем вместе». Но и это спасает ситуацию не всякий раз.

Друг Собакин, будучи клиническим однолюбом, во имя сохранения всех отношений любви в канун праздника обычно улетал в Ленинград дневным самолетом, чтобы нейтрально отметить Новый год в кругу старых университетских друзей на проспекте Мориса Тореза. Происходило это несколько лет кряду и уже не требовало предварительной договоренности.

В тот год, в тот день, в тот час запуржило, и аэропланы достигали Северной столицы с задержкой. Путь на другой конец города, тоже неблизкий, из-за заносов занял изрядное количество времени, но перед дверью друзей он с двумя бутылками дефицитного брюта «Абрау-Дюрсо» и радостной, самонадеянной улыбкой «вот он я!» оказался в 23:30.

На ручку был надет листок, на котором аккуратным почерком серьезного конструктора систем связи для атомных подводных лодок и очаровательно умной женщины Аллы Каляевой было написано: «Собакин! Мы ждем тебя на Московском проспекте (то есть на другом конце города. – Авт.) у Леши Леонидова. Торопись. Целуем!»

На чтение этого письма и на дорогу до остановки такси на проспекте Скобелева ушло минут десять.

– До Средней Рогатки в этом году успеем?

– Не успеем. В пути встретим.

Водитель был доброжелателен. Прикрученный к передней стойке изолентой приемник «Сокол» работал исправно.

На Троицком мосту из него заговорил генсек. До конца года оставались минуты.

– Остановите, где можно! Стакан есть?

– У сменщика должен быть, – ответил водитель.

Ночь была тихая, снег падал отвесно, устилая крупными лоскутами мостовую и дорожки к Вечному огню.

Отступление, имеющее отношение не ко времени, но к месту

«Стой, Собакин! – говорю я. – Давай я тебе расскажу, как я допустил фотографическую ошибку, связанную с этим местом».

При Брежневе в Александровском саду у Кремлевской стены построили мемориал с Вечным огнем, который придумали привезти от Вечного же огня на Марсовом поле. Ветераны войны и партии должны были подойти с не горящим пока факелом, зажечь его и на бронетранспортере с эскортом отправить в Москву.

Меня прислали на день из газеты сделать снимок и написать репортаж. День был осенний, пасмурный и серый. Небольшая группа старых большевиков стояла в ожидании команды «Пошли!». Фотокорреспонденты всех центральных и питерских газет толпились у Вечного огня, так что факельщики должны были двигаться прямо на них. А я сидел на кофре сбоку, ожидая своего кадра и держа справа в видоискателе высокого солдата с карабином у ноги.

В группе ветеранов выделялся высокий пожилой человек с гривой седых волос. «Хорошо бы, – подумал я, – чтобы зажигал он». Солдат-вертикаль, серый день и два светлых пятна: огонь и седая голова. Может быть кадр.

Услышав крик «Пошли!», я приник к видоискателю, ожидая единственного момента для съемки. Но в тот миг, когда полагалось нажать на кнопку, в визире появилась задница какого-то любителя, выскочившего из толпы зрителей и присевшего передо мной, чтобы сделать карточку на память.

По-видимому, матерясь, я пинками отогнал его, но было поздно: ветераны с зажженным факелом уже шли от огня.

Бывают моменты, когда судьба не дает времени на выбор, а значит, на сомнения. Отмахиваясь от охраны, я подбежал к группе: «Давайте еще раз! Сами видите, погода!»

Сняв кадр и благодаря судьбу за покладистость людей, спасших меня от профессионального позора, я бросился на аэродром и до подписания номера успел напечатать снимок уже в Москве.

Фотография, большая, на три колонки, почти квадратная, стояла на первой полосе.

– Молодец! – сказал ответственный секретарь. – Красиво: огонь, седая грива и вертикаль-солдат.

Утром я пришел в газету за славой.

– К главному! – пробурчал заведующий отделом.

– Негатив! – прорычал главный, не поднимая головы.

Когда я вернулся с негативом, он посмотрел на свет и сказал секретарше:

– Рита, пусть Петя подъезжает. Я – в ЦК.

Он поехал к Суслову, которого очень нервно заинтересовало, почему во всех газетах факел зажигает невысокий лысый человек, а у нас – высокий с седой гривой.

В буфете мой товарищ, фотокорреспондент «Правды», работавший на Марсовом поле, объяснил загадку, над которой бились в ЦК. Когда любитель закрыл мне кадр, я, оттолкнув его, побежал к огню, взял факел у лысого, который его держал, отдал седому, которого придумал для съемки, попросил его наклонить факел к огню и снял. Так родилась единственная известная мне газетная фотографическая ошибка.

Продолжение истории Собакина

«Молодец! Но твоя история не имеет отношения к Новому году, в отличие от моей», – сказал Собакин и продолжил свой рассказ.

Шофер остановил машину в красивом месте: справа – Марсово поле, слева – Летний сад. Пробка от шампанского улетела в низкое небо. Собакин выпил пол граненого стакана с седьмым ударом курантов. Таксист пригубил. Подъехала машина ГАИ. Налили стаканчик и милиционерам. Они сказали: «С Новым годом!» – и уехали.

Собакин заткнул пальцем полбутылки «Абрау-Дюрсо», чтобы не расплескалось, и машина выехала на пустой Литейный.

На пересечении Владимирского и Невского Собакин увидел пару, освещенную яркими витринами рыбного магазина. Мужчина впереди и женщина за ним шли медленно, оставляя четкие следы на нетронутом снегу. Было пять минут первого.

«Остановите».

Собакин взял бутылку и стакан с намерением радостно выпить в Новом году со случайными прохожими.

Снег скрывал звук его шагов. Он довольно-таки приблизился к бредущей в тишине города паре и уже было хотел крикнуть: «С Новым годом!», как услышал сначала монотонное бурчание женщины в спину мужчины: «Бу-бу-бу…» – и его усталые, не в первый раз, видимо, сказанные в этот вечер слова: «Повторяю! Я… никого не …!» (рус. вульгарн. «Я… ни с кем не вступал в интимные отношения!»)

Картина их жизни, возникшая в воображении Собакина, затормозила его движение. Он поставил бутылку на тротуар и подумал: «Новый год – прекрасный и безмятежный праздник для нравственно безупречных людей. Но для тех, кто пока не стал на этот путь или давно сошел с него, – это время тяжелых душевных трат. Неужели этот мужчина не нашел себе важного дела вне Питера в Новый год? Ну, хотя бы съездил на какую-нибудь войну… Год будет счастливым!» И он пошел к машине.

Опыт использования новогодней войны для сохранения отношений в любовном треугольнике. Или квадрате

Это было ровно двадцать пять лет назад. Мне не нужно было, как Собакину, придумывать поездку в Питер, потому что возникла законная причина на праздник ускользнуть из Москвы в Грузию. В командировку. Там вооруженным путем свергали президента Гамсахурдию. «Делать нечего. Новый год мне придется встретить в Тбилиси, – произнес я пару-тройку раз с нескрываемой печалью. – Там идет война. Необходимо ехать в командировку».

С легким чувством свободы вечером тридцатого декабря я вошел в дом моего друга, знаменитого грузинского артиста Гоги Харабадзе.

А утром на кухне, когда жена Гоги, замечательно добрая Бела, готовила завтрак: чай, хлеб, сыр, – мы вспомнили, как после кровавых событий ночи девятого апреля 1989 года она наивно прятала мои отснятые пленки побоища на проспекте Руставели в муку, чтобы их не нашли власти. И как великий сердечный хирург Вячеслав Францев сделал строгое (он бывал порой строг) замечание хозяину за то, что его жена не сидит за столом, а все время хлопочет.

Тогда родилось выражение, ставшее, по-моему, крылатым.

– Слава! Ты хачапури любишь? – спросил Харабадзе.

– Люблю! – сказал профессор.

– Или Бела, или хачапури!

В кухню вошел проснувшийся Гоги, обернутый вокруг пояса полотенцем.

– Поедешь? – спросил он меня.

– Поеду!

И меня стали собирать на войну.

– Оденься потеплее.

Я надел свое пальто – темно-серый финский реглан. Повесил, не на плечо, а через голову, сумку с фотоаппаратом и поверх подпоясался брючным ремнем.

Бела осмотрела меня и сказала:

– Там стреляют, Юра! Надень кепку.

В нашей части города было тихо. Женщина с двумя сумками шла из магазина, на углу четверо мужчин о чем-то неспешно разговаривали и курили, у подъезда на улице Барнова стояли машины, украшенные лентами, на балкон второго этажа вышла невеста в белом платье и что-то смеясь сказала ожидавшему ее внизу жениху. Жизнь текла без поправок на чрезвычайные обстоятельства. Правда, машин в сторону центра, кроме нашей, не было.

– А война где? – спросил я Гоги.

– Война на Руставели. Но туда я не проеду. Довезу до тоннеля у гостиницы «Иверия». Может, зайдем к директору, Вахо Цхагадзе, позавтракаем, возьмешь у него, как обычно, пачку американского «Мальборо» и потом пойдешь на войну?

Мы оба развеселились: где сейчас Вахо?

Где Гамсахурдия и правительственные войска, мы знали: они занимали Дом правительства в середине проспекта Руставели. Мятежные Национальная гвардия Тенгиза Китовани или «Мхедриони» Джабы Иоселиани обосновались в бывшем институте марксизма-ленинизма и пытались продвинуться от гостиницы «Иверия» по проспекту.

Гоги довез меня до тоннеля, высадил, велел быть осторожным и уехал.

Я стоял на краю пустыря, засыпанного остатками снесенного старого дома. Подтянув ремень, чтобы фотосумка не болталась, я готовился пересечь площадку шириной метров сорок. Защитники здания стояли в закрытом стеной от пуль месте и кричали мне, что пустырь простреливается (что я видел и сам) и они мне скомандуют, когда можно бежать.

– Беги!

Натянув на уши кепку, по мнению Белы защищавшую от пуль, я побежал так быстро, как мог, и вдруг, почувствовав удар и резкую боль в ноге, упал на битый кирпич.

Болельщики мои смотрели на забег, словно это были соревнования.

– Беги! Вставай! Убьют!

Поняв, что не ранен, а наткнулся на кусок арматуры, я встал и побежал.

Был канун 1992 года. «Солдаты», одетые кто в пальто, кто в ватник, кто в овчину, толпились в узком проезде между институтом и почтамтом. И вооружены они были автоматами Калашникова, гранатометами, а Гога-пулеметчик – ручным пулеметом. Иногда он для лихости давал короткую очередь в воздух, усиливая звуковой фон войны.

На Руставели не было ни одного живого человека, впрочем, и мертвых тоже не было. В переулках, прилегающих к проспекту, толпились бессмысленные и глупые зеваки.

Что это за страсть такая, наблюдать от безделья чужую боль и смерть?

Через полтора года я увижу толпы любопытствующих на набережной Шевченко напротив Белого дома в Москве. Их привлечет возможный штурм здания, а значит, зрелище, как будут убивать людей с двух сторон. Старики, молодые, матери с колясками, влюбленные – все придут за развлечением ценой в чужую жизнь.

Они будут смотреть, как танк, выехав на мост, повернет башню, поднимет ствол пушки, и, когда снаряд влетит в окно, не повредив стены, восторженно закричат: «Гол!»

О господи!..

А тут время от времени кто-то из бойцов выбегал на проспект Руставели из нашей зоны безопасности и, прячась за брошенный на мостовой бронетранспортер, выпускал вдоль пустынной улицы бессмысленную очередь пуль в сторону Дома правительства, а затем пригибаясь возвращался обратно.

Справа от нас, ближе к гостинице, стояла, растопырив сошки, мощная пушка.

– Хочешь сфотографировать, как она стреляет? – спросил меня небритый мужик в танковом шлеме.

Он нырнул к орудию, крикнул мне: «Готов?» – и бабахнул. Неизвестно чем. Неизвестно куда. Неизвестно зачем.

– Пошли, перекусим!

В подвале сидели разнообразные вооруженные мужчины. На столе – хлеб, сыр, зелень и бутылка вина. Новый год все-таки.

– Что, воюете? – спросил я.

– Надоел он, – ответил человек с седой бородой, в дубленке и кепке, с автоматом, зажатым коленями. – Скоро придется отсюда уходить. Снайперы по крышам к нам двигаются. Иди, посмотри пока местный музей, скоро его не будет. Только к окнам не подходи, подстрелят.

Музей занимал большой зал в левом крыле помпезного здания. Скульптуры Ленина и Сталина, огромные полотна, на которых фальшивые вожди общаются с фальшиво просветленным народом. Газета «Искра», первый номер, в разбитой витрине. В другой – табличка: «Эту серебряную табакерку рабочие Руставского завода подарили В. И. Ленину». Самой табакерки нет. Так и Ленина ведь тоже нет, а гранитная этикетка на Мавзолее жива. (К тому же Ленин не курил, даже при жизни. Зачем ему табакерка?) На стендах лежали прижизненные издания брошюр Владимира Ильича, когда у него была кличка не Ленин, а Ильин. Книжки были в хорошей сохранности. Я заглянул под обложку – чистая резаная бумага. «Кукла»! Всегда они так. Правители, которых я застал живыми, вместо объявленного в будущем процветания втюхивали пустую бумагу невысокого качества.

Муляжи! Они так же похожи на проживаемое время, как учебный муляж «мышцы головы и шеи» с частично убранной для наглядности кожей – на голову и шею живого человека.

На улице выстрелила пушка. Видно, пробрался к нам еще кто-то с фотоаппаратом или видеокамерой. Я вышел из здания и увидел стрингера Эдика Джафарова. Он окончил ВГИК, работал с Параджановым, снимал документальные фильмы, а потом свободным оператором объездил все войны и конфликты нашей Родины, создав себе репутацию достойного свидетеля безумных времен. У него было много шансов погибнуть (даже здесь, в Тбилиси), а он умер от болезни у себя в Баку, не дожив до пятидесяти.

Небольшая компания вооруженных людей стояла, прячась за угол здания, у которого пули выбили куски камня, и коротко выглядывала на проспект.

«Снайперы идут!»

Теперь уже с близлежащих крыш на проспекте Руставели из-за печных труб стреляли снайперы, пули запрыгали в проезде между зданиями. Защитники обители марксизма-ленинизма тревожно жались друг к другу. Напряжение заметно выросло. Кое-кто стал менять дислокацию на более безопасную.

В это время непонятно откуда появился совершенно пьяный русский парень. Он молча раздвинул небольшую группу бойцов и вышел из-за спасительного угла на проспект даже без кепки. Сев на железное сиденье зенитки, дула которой смотрели в небо, будто у Гамсахурдии были самолеты, а у моих военных – снаряды, парень стал усердно крутить ручки. И, надо сказать, преуспел: стволы пушки безвольно уперлись в землю. Удивившись, он встал и вознамерился покинуть поле битвы, однако Гога-пулеметчик остановил его и неожиданно мирно сказал:

– Поломал зенитку – иди, почини. Сам посмотри, кто ее такую испугается?

Пьяный, не говоря ни слова, пошел на проспект, где свистели пули, и стал опять крутить ручки. Ствол повернулся поперек улицы и замер.

– Всё! Ребята! Я сделал всё, что мог. – И ушел, не пригибаясь, через знакомый мне пустырь…

Опасаясь снайперов, люди прижимались к стене.

– Батоно фотограф! – Ко мне подошел мужчина в бараньем тулупе. – Сейчас я сяду в танк и поеду. А ты меня сними.

Любая война, на которой убивают, – абсурд. А здесь был абсурд в абсурде. Как можно сфотографировать человека, едущего в танке?

– Тебя видно не будет.

– Нет, постарайся.

Он забрался в танк, завел его, сдал назад, сдвинул пушку, рванул вперед и смял зенитку, которую, рискуя жизнью, ладил наш пьяный боевой товарищ.

Стоявший рядом толстый добродушный кахетинец повернулся ко мне:

– Какое время нашел на танке учиться кататься!

Нас стало совсем мало. Мы стояли на одной стороне проезда, по камням которого скакали пули. Снайперы, о которых говорили бойцы, подошли слишком близко. Казалось, что скоро здесь останемся лишь мы с Джафаровым. Надо было перебираться на другую сторону простреливаемого переулка.

– Давай кинем, кто первый побежит!

Выпало мне.

Я стоял и ждал какого-то внутреннего сигнала. Всего-то десять метров дороги, думал я, а страшно. Поправил сумку, подтянул ремень, надвинул кепку на глаза.

– Ну?!

Просто сорвался с места и, ни о чем уж не думая, побежал. Через несколько секунд я стоял в нише почтамта и смотрел на Эдика. Что-то похожее на чувство вины шевельнулось во мне: я-то спасся. Через секунду рванулся и он. Мы обнялись.

Второй раз за день мне улыбнулась удача…

Я шел по городу домой к Гоги и Беле и думал, что кахетинец прав. Какое время учиться на танках кататься, на самолетах учиться бомбить, на авианосце купаться в теплом море? Какое время учиться руководить страной с живыми людьми внутри?..

Жить время. Всегда у человека время жить.

Дома на улице Барнова меня ждал праздничный стол, Гоги, Бела.

P. S. Наступил следующий год, и с ним – время

возвращаться в Москву.

В это время в буфете одной из столичных газет

пили кофе две женщины.

– Я волнуюсь. Ты не знаешь, что там, в Тбилиси?

Все журналисты живы? – спросила одна.

– Насколько я знаю, да. Живы все.

А кто у тебя там? – спросила другая.

– Так. Никого… А у тебя?

– И у меня никого.

И они разошлись.

Нет, Собакин, война не всегда хороший

способ сохранить мир.

Розыгрыш. И если мы верим

«Нельзя одновременно увидеть устье и исток, – говорил об истории друг воздухоплавателя Винсента Шеремета японский основатель симфолингвистики Нихираси Б. – Однако, – продолжал самурай, – каждая отдельная история имеет видимые начало и конец, большей частью открытый для желающих игнорировать чужой опыт» (см.: «Опыты и попытки жить». Полип-издат, 1987). Этим мудрым людям, справедливо полагающим, что чужого опыта вообще не бывает, я предлагаю некий набор слов, расположенных таким образом, что при желании их можно трактовать как дружескую дележку знаниями, возможно, совершенно бесполезными для читателя, обладающего высоким порогом неприятия глупости как руководящей и направляющей силы нашего общества. Эти симпатичные мне граждане, надеюсь, распознают любой розыгрыш, начиная от всевозможных выборов до полученного населением в виде виртуального эвфемизма ожидаемого удвоения ВВП, который, что правда, увеличивается (случаи известны) в умелых руках. Есть и другие достижения.

Теоретическая часть (Введение)

Розыгрыши бывают добрые и злые.

Добрый не предполагает неприятных последствий для здоровья, семейного положения, достоинства и свободы. Он не является результатом скрыто негативного отношения к «жертве».

Злой чаще всего происходит от отсутствия чувства юмора, скверного характера и недальновидности. Он может создавать для реципиента неудобства и вызвать драматические последствия, вплоть до серьезных потерь.

Добрых розыгрышей от создателей самого гуманного строя всенародных поддержек и непрерывного вставания с колен я как-то и не припомню. Разве что в восьмидесятом году вместо ожидаемого коммунизма развели на Олимпийские игры. Правда, без капиталистических стран и московских проституток. Но все же можно их считать не злыми, поскольку были не столь токсичны для населения, как светлое будущее. Да еще в новейшей истории милый случай с находкой президентом древнегреческой амфоры на пляже. И то, это его разыграли, а не нас.

В конечном счете формула розыгрыша сводится к галошам. Они были дивным изобретением и создавались у нас на заводе с супрематистским названием «Красный треугольник» в Питере. Их надевали на туфли и спокойно ходили в скверную осеннюю, зимнюю и весеннюю непогоду по городу и деревне, а при входе в дом снимали и оставляли под вешалкой.

Тут будет уместным привести наблюдение моего друга-патологоанатома Собакина о морфологии отечественного сапиенса. «Бог, – говорил он, – создал нашего человека двух-, а не четырехногим, чтобы он, возвращаясь с улицы с октября по май, меньше пачкал паркет. Кстати, – развивал свою мысль светило прозекторской, – отчего президенту России, кем бы он ни был (это невинный розыгрыш), не отменить погоду? Вообще. И тогда о галошах мы будем вспоминать, как о бесплатной медицине».

Вот они стоят в коридоре, заляпанные грязью, пока гости выпивают и говорят, что редко видятся. Добрый шутник моет их до лакового блеска, и гость, уходя, не узнает своей суперобуви. Он слегка растерян и с подозрением смотрит на хозяев. Однако остается одна пара – чистых, незнакомых ему по виду. Он с отчаянием заглядывает в них и в малиновом нутре видит написанную чернильным карандашом расплывшуюся надпись: «Сидоров». Гость улыбается и говорит: «Кто это сделал? Дайте я его поцелую».

Злой возьмет молоток и два гвоздя и прибьет галоши к полу. Человек вставит ноги в галоши, захочет шагнуть и упадет. Кто засмеется, тот и автор проделки.

Третий тип розыгрыша с галошами (безвредный)

Самый рискованный путь в киевскую школу номер пятьдесят три зимой был таким: на Пушкинской крючком из арматуры зацепиться за задний борт полуторки и по прикатанному снегу, который после войны долго не убирали и не посыпали песком, доскользить на подошвах до поворота на улицу Ленина (бывшую Фундуклеевскую, а теперь Богдана Хмельницкого), а если и там лежал снег, то мимо Дома профсоюзов, где в витрине висела таблица шахматного чемпионата, на первой строке которой всегда красовалась фамилия мастера ладьи и ферзя по имени Копнудель. Лишь один раз он уступил место Иосифу Виссарионовичу Сталину в траурной раме. И то ненадолго. Но это когда? В пятьдесят третьем.

Возле дома номер десять, отцепившись от грузовика, мы прятали крючки за дверь магазина «Академкнига», из которого приворовывали некоторые тома учащиеся нашего проблемного и весьма среднего учебного заведения для продажи на толкучке в районе Байкового кладбища. (Между прочим, в рядах на раскладке, где торговали трофейными и самодельными зажигалками, мы нередко встречали жившего в нашем дворе коллекционера Романа Степановича Латинского, директора Театра русской драмы имени Леси Украинки, отца нашего товарища Алика и будущего тестя большого русского актера Олега Борисова. Там же я однажды купил почти бесплатно, видимо, ворованное, собрание Салтыкова-Щедрина издательства Стасюлевича без одного тома.)

Школа располагалась на третьем и четвертом этажах, между Институтом педагогики и Институтом психологии, занимавшими, соответственно, второй и пятый этажи. У педагогов было бедновато, а психологи, которые брали учеников на исследования, часто недосчитывались магнитофонных бобин, хотя магнитофонов ни у кого не было. Так, «чтоб рука не отвыкла».

Мой одноклассник Боря Орлянский был обаятельным раздолбаем, выросшим в конце концов в нормального кровельщика, вместо того чтобы сидеть в тюрьме. А его друг Аркаша Чудужный мог стать народным артистом или выдающимся разведчиком, потому что никогда не выходил из роли. Пять лет, сколько мы учились в одном классе, он играл заику, ни разу не проколовшись. Он делал это столь виртуозно, что профессора со второго этажа и доценты-логопеды с пятого вынуждены были признать его недуг неизлечимым.

Орлянский и Чудужный работали вместе и по мелочи. Из ухарства. Пока Аркаша с трудом объяснялся с сострадающей бедному инвалиду речи буфетчицей, Боря без жадности тырил пирожки.

Но однажды он провалился.

Забравшись на старую дореволюционную печь, он спрятался там от учительницы украинского языка Галины Ивановны Безвиконной, которая имела обыкновение, вызывая Борю, обращаться к нему на «ты»: «Орлянский! Гамно собачье! Йди до дошки!»

Забравшись на ветхий свод голландки, он проломил его и проскользил по дымоходу на второй этаж, где как раз шло заседание ученого совета по нашему послевоенному воспитанию. Увидев облако сажи, вырвавшееся из печной дверцы, и услышав крик, ученые-гуманисты разобрали голландку и вытащили Орлянского, несколько похожего обликом на гоголевского черта.

Путешествие по печной трубе наш физрук, добрый Владимир Федорович Качанов, счел достаточным основанием, чтобы освободить Борю от урока в спортзале. Вернувшись в класс, мы увидели под вешалкой (гардероба в школе не было) гору галош, вывернутых на красную сторону. Эту титаническую работу они с Чудужным, навсегда освобожденным по заиканию от физических нагрузок, проделали за сорок пять минут, не повредив ни одни галоши. Жертвой розыгрыша можно было бы считать тонконогую «немку» Нору Александровну, чей урок был сорван восстановлением облика галош. Но сами подумайте, какая это жертва? Чистая радость без обид.

От розыгрыша к личной драме

Она из тех, кого в кино занимают мало, потому что одарена и красива по-настоящему. Ну, разве что Тарковский один раз снял. И еще кто-то. В театре легко перешла из героинь в прекрасные характерные актрисы. Читает много. Дом со вкусом. В нем подобранные на улице собака и кот. Готовит сказочно. Добра и ответственна. Конечно, характер порой проявляется. Но что вы хотите при таких недостатках.

Он обаятелен и общителен настолько, что никогда не известно, где болтается и с кем. Иллюзорно легок. Легенду о своей необязательности поддерживает во имя сохранения свободы… Хотелось бы на этом остановиться, чтобы окончательно не портить образ. Останавливаюсь.

День рождения всегда собирает много народа. Кто придет, тот и господин, как писал Бабель. Бывало, что и на лестничной площадке места не хватало. В лифте выпивали. Вверх – вниз. (Ватерполист Саня Тихонов даже столик там ставил маленький и катался.) День рождения – это поминки по прожитому году, не так ли? Когда-то друг Собакин справедливо заметил, что порой покойник своим унылым видом портит хорошее впечатление от похорон. С именинником часто такая же история. Ну, казалось бы, позвал гостей, накрыл достойный стол и уйди куда-нибудь, не заставляй дорогих тебе людей бесконечно говорить правду о твоих достоинствах. Подожди ситуации, о которой вспомнил друг Собакин, и тогда тебе не надо будет испытывать мучения, выслушивая, каким ты мог быть на самом деле, если б вырастили тебя не папа с мамой, а твои гости.

Словом, в этот раз тамадой был Сергей Юрский, блистательно остроумный (как мне потом рассказывали) и свободный в своих высказываниях в связи с отсутствием именинника, который где-то застрял. Напишу «на редакционном задании», так прилично.

Выпивка была традиционно умелая, а питание – выдающееся… Она обещала: «Я тебе всё накрою, но не приду! Мне надоели твои выходки». (Я ж говорил – характер.)

Однако пришла. (Я ж говорил – добра и ответственна.)

Гости в отсутствие меня говорили всю правду, страшно веселясь. Но к концу вечера пришел виновник торжества и едва не испортил хорошее впечатление, как тот покойник. Во-первых, пришедшие друзья, выпив и изрядно закусив, по инерции продолжили говорить обо мне, что думали, а это не так уж радовало. Во-вторых, некоторые, видя, что именинника нет, надеялись сэкономить на подарках, унеся их домой, а теперь, понимая, что их придется отдать, ну, не то чтоб огорчились.

Правда, были и подарки, как теперь сказали бы, креативного свойства, которые никому, кроме меня, не нужны. А мне тем более.

Один сослуживец, впоследствии подробный жизнеописатель знаменитых современников, с которыми, впрочем, знаком не был, из добрых побуждений и чтоб повеселить публику, изготовил розыгрыш на манер детских кубиков и предложил сидящей напротив нашей (точнее, моей) героине романа, сцены, экрана и стола (назовем ее для удобства Анной) поиграть в эту детскую забаву. Соседи по столу, чтимые писатели и любимые также ею мои друзья Ярослав Голованов и Владимир Орлов, уместно кокетничая, помогали советами. Когда они, собрав головоломку и по инструкции перевернув коробку, выложили собранные кубики на стол, им предстала картина именинника в трусах, сидящего на пляже с совершенно голой молодой женщиной. Рядом лежал фотоаппарат.

Анна встала, и перед ней, как перед Моисеем, расступилось море гостей. Посуху я выскочил вслед, объясняя, что на фотографическом фестивале в Варне участвовал в конкурсе-съемке и что на нудистском пляже я просто снимал чешскую фотомодель.

– Ты же видишь, я в трусах!

– Я все вижу!!!

Казалось, хватило бы здесь одного восклицательного знака, но по накалу – и трех мало. Его могло бы передать только рукоприкладство. Но как его передашь на бумаге.

– Анна!

– Ах…

Так розыгрыш вмешался в мою судьбу. Что я говорю – Собакина, конечно. Общение с Анной прекратилось.

Жизнеописатель сказал: «Я думал, это смешно».

Смешно, конечно. Ну, как галоши прибить к полу.

История не закончилась. Продолжаем издалека (из Америки)

Маленькая парусная шхуна Te Vega пришвартовалась к историческому семнадцатому причалу в Нью-Йорке после сорока девяти дней плавания из Питера через Атлантический океан. Выгрузив из трюма мешков пятьдесят мусора, накопленного за трансатлантический переход, мы огляделись, надеясь в толпе встречающих встретить знакомых. Но увидели только американских телеоператоров и, в роскошной шляпе, артистку Ирину Мирошниченко, у которой как раз знакомых на шхуне не было. Скоро, однако, появился и мой товарищ – собственный корреспондент «Литературной газеты» в Америке Эдгар Чепоров. Он деловито сказал капитану, что вернет меня своевременно в советско-американскую команду, и увлек к себе домой.

– Завтра у него программа! – сказал капитан Джек Свонзи и протянул Чепорову, в котором узнал серьезного человека, листок бумаги с расписанием. – Не опаздывайте! Начало в девять.

– Возможно! – сказал Эдик на чистейшем английском и пожал капитану руку.

После почти двухмесячной качки в мокром, холодном, тесном железном ящике каюты я немедленно заснул на неподвижной и сухой кровати в доме Эдика и его очаровательной жены Инги (которая всю жизнь пишет ему смешные и милые стихотворные записки, даже если просто надо было что-то купить в дом). Проснулся я ранним утром от того, что надо мной стоял хозяин с заледеневшей рюмкой в руке.

– Старые грузинские женщины в горных деревнях, – сказал строго Эдгар, – начинают день с рюмки чачи.

Я огляделся. Манхэттен был похож пейзажем на горную деревню, как я – на старую грузинскую женщину, но чача была убедительно правдивой.

– Ну, какие планы у тебя на Нью-Йорк?

– Надо купить в магазине у Тимура видеомагнитофон, хотя он мне и не нужен.

– Это в личное время, – сказал Эдик, заглянув в капитанскую бумажку. – А в программе – облет Нью-Йорка на вертолете. На высоте примерно нашего этажа. – Он выглянул в окно. – Смысл? Вон статуя Свободы. И весь город как на ладони. – И он опять протянул полную рюмку. Выпив, я пошел к столу, где прекрасная грузинская женщина Инга накрыла завтрак…

В беседах подошло время следующего номера моей программы: экскурсия по барам Бродвея.

«Потеря времени и сил, – сказал Чепоров и открыл холодильник. – У тебя есть выбор – хочешь идти – иди. Я не настаиваю».

И действительно, куда?.. Но сам он при этом не пил.

Вновь развернув бумажку, Эдик объявил следующий номер: посещение Метрополитен-музея.

Вернувшись из кабинета, он положил на стол роскошное полное издание коллекции и поставил передо мной стакан хорошего виски, оставшегося от «посещения» бродвейских баров. Без льда.

«В музее будут только картины, – сказал он назидательно. – А к Тимуру пойдешь, когда спадет жара».

После усердного посещения знаменитой экспозиции, развернутой в хозяйском холодильнике, у меня возник ряд соображений по поводу целесообразности гонки вооружений, которыми я возомнил поделиться с видным журналистом-международником. Не имеет смысла, говорил я Чепорову, переплачивать сейчас за новейшие виды уничтожения современников, когда они вообще могут не дождаться войны. А если следующее поколение благодаря накопленному впрок оружию захочет быть уничтоженным, то мы на каком основании должны оплачивать его капризы? Несправедливо. Средства недолеченных, недообразованных, недоустроенных граждан истрачены, а они все еще живы. Получается – народные деньги на ветер.

Кстати, о деньгах.

«На Бродвее в районе тридцатых улиц будь осторожен, – велел Эдгар. – Поэтому деньги держи в руке, а руку – в кармане».

Так я и сделал. А другой рукой прижимал к себе кофр с редакционными фотоаппаратами, которые стоили много больше трехсот тридцати баксов, зажатых в кулаке. Никто, впрочем, на меня не покушался. Я считал, сколько денег останется после покупки видеомагнитофона у Тимура, где отоваривались дешевой техникой без документов все приезжающие из СССР. Потом в одну ночь исчезнут и товар, и магазин на углу двадцать третьей, и сам Тимур с братом, но пока я шел верным путем.

Околаченный

Это было время, когда наши страны стали проявлять не то чтоб доверие, но посильную терпимость друг к другу. Советско-американская команда шхуны Te Vega вообще впала в дружбу, проявились кое-какие послабления в гонке вооружений, а надпись Levi’s на попе уже не читалась предательством Родины. Естественно, что я, идя в шортах по Бродвею, не мог и предположить, что в тот момент, когда наметился десант, найдутся негодяи, которые при помощи колпачков от моющих средств и поролонового шарика оберут только-только ставшего на путь толерантности советского человека.

А ведь Эдгар Анатольевич Чепоров, известный политический обозреватель и писатель, знающий зарубежную жизнь, предупреждал, что некоторые слои американского населения всё еще любят деньги больше совести.

Но! Тут-то – афроамериканцы. А мы ведь к ним с детства – с фильмов «Цирк» и «Максимка», с первых студентов Университета Лумумбы – проявляли симпатию, к этим угнетенным людям с другим цветом кожи. Больше того: за водкой без очереди пропускали, как больных, как пожилых и заслуженных людей с тяжелого похмелья. Многих знали в лицо: Поль Робсон, Анжела Дэвис, Майкл Джексон…

Ох и опозорили они свою нацию, эти негодяи в вязаных шапках в тридцатиградусную жару.

Конечно же, я не ждал свинства, когда они, вынырнув из какой-то дыры между домами с ящиком из-под пива и куском фанеры, на которой разместили три колпачка, предложили честную игру. Тем более что сразу образовались зрители, при которых я всегда чувствую уверенность. Удачливый игрок, скандалист, пара подбадривающих и негритянская бабушка, которая, раскинув руки, заслоняла от меня фанерку с колпачками, как на картине Владимира Маковского «Не пущу!». Она кричала (по-английски): «Не ходи к ним! Они грабители!»

Но мы-то! Что, наперсточников не видели? На Родине и покруче разводки бывали при всех режимах… Щас!

В каком-то мороке я проиграл 300 (прописью: триста) долларов за три минуты. Бабушка заплакала, может, она и правда была на моей стороне, а robbers быстро собрали свои инструменты наживы и исчезли с годовым уловом. Думаю, они до сих пор вспоминают бледнолицего идиота.

Я поднял голову и увидел, что стою на углу тридцатой улицы. До ненужного уже магазина Тимура оставалось два блока.

«А зачем тебе видак? – сострадательно спросил Тимур. – Давай я тебе за двадцатку продам автоответчик “Панасоник”. Веселая вещь. Один такой будешь в Москве. Никто их не берет. А друзьям скажи, что по дороге тебя ограбили. Тут такой район, поверят».

Эдик моей версии ухмыльнулся, а добрая Инга сказала: «Автоответчик даже лучше. Тебя же никогда нет дома».

Вечером Чепоров взял меня, как экзотического участника парусного перехода через Атлантику, на какой-то прием, где я встретил старого друга Виталия Игнатенко, с которым работал когда-то в старой доброй «Комсомолке».

«Виташа! Ты в Москву? Собакин просил поздравить Анну с днем рождения и сказать, что он всех прощает».

Вообще-то это фраза Славы Голованова, но на Собакина это похоже.

Через две недели вернулся домой и я. Чувство юмора у Анны было, и настороженный мир вернулся.

Но вы не забывайте про розыгрыш. Коварные галоши всё еще ждут своего часа, чтобы вмешаться в мою жизнь.

Автоответчик Panasonic на новой родине

Первым отреагировал на появление говорящего аппарата, который я немедленно подключил по возвращении из Америки, художник Борис Жутовский. Услышав пару раз унылое «Вы позвонили в квартиру – и так далее, – оставьте месседж», он приехал обмыть возвращение. Посмотрев на заморское чудо, Боба тут же принялся левой рукой рисовать цикл картинок – «Мы и Parasoneк». Дамы, не то чтобы пуританские, на картинках были таких форм, что модели Рубенса казались девушками с модного дефиле. Притом – линия самая изящная.

Мы сидели на кухне, умеренно выпивая, когда позвонила Марина Неёлова: «Я иду с репетиции мимо тебя, можно зайти посмотреть автоответчик?»

Зашла.

«А куда нажимать, чтоб записать себя? Так просто?»

Она осталась изучать аппарат, а я пошел к Бобе в кухню варить кофе гостье. Вернувшись, застал Марину в полном восторге: «Такой же хочу, а то достали звонками».

(Автоответчик, кстати, работает у нее до сих пор.)

Вечером, вернувшись домой, я решил проверить, кто мне звонил, и услышал несколько анонимных смешков, а затем неожиданно стальной голос Анны: «Желаю счастья в твоей новой жизни, Собакин! Не трудись больше звонить мне!»

Собакин: «Ах!..»

На ровном месте. Что могло произойти?.. Ну разумеется, виноват. Во всем. Но в чем именно?

В расстройстве открываю крышку автоответчика и прослушиваю свое обращение к звонящим, которое в штатном режиме мне не слышно.

Щелчок, и женский голос с южным говорком: «Ой, я не знаю, вы зво́ните, а их нет дома. Мы с мамой приехали с Чернигова, шоб он познакомился с будущей тещей. Так они поехали в салон за платьем. А то все так быстро случилося, шо я не знаю, какая я счастливая. Они придут домой, так послушают».

В двадцать девять секунд, отведенных фирмой Panasonic на личное обращение владельца аппарата, Марина Мстиславовна уложилась. Пока я варил кофе, она блестяще освоила автоответчик. Тимур был прав – веселая вещь.

Это был розыгрыш экстра-класса. Не помытые галоши, но точно не прибитые. Может быть – вывернутые, по методу Бори Орлянского, на красную сторону. Жертвой можно считать Собакина, а можно Анну, но какая это жертва, если они, встречаясь, весело вспоминают о сорокалетнем прошлом и выворачивают галоши времени с красной стороны на ту, которая сверкала лаковым блеском.

Автоответчик же не пострадал вовсе. Утратив мое доверие, он стал писать стихи, прозу и даже пьесы длиной до двадцати девяти секунд. (Смотри примеры в приложении!) Издал книгу с говорящей (буквально) обложкой и отучил моих любимых друзей делать деловые звонки. Всё, что обо мне думают, они стали говорить мне при встрече, развивая и поддерживая институт живого общения.

Несистемный наш разговор, надеюсь, не поможет вам

потерять доверчивость, и вы по-прежнему будете попадаться

на розыгрыши. Не страшно: «Без истока не найти устья», —

говорил японский симфолингвист.

Главное – плыть. Разумеется, если галоши вымыты

или на красной стороне. Тогда вас ждет веселое удивление

или радость освобождения. А вот если галоши прибиты…

Но какой же это розыгрыш?

Государство, впрочем, часто пользуется

гвоздями.

P. S. Приложение

Драмы, проза и стихи автоответчика

(Продолжительность каждой пьесы-действия – двадцать девять секунд. Это максимальная продолжительность авторской записи на пленке «Эндлесс» в автоответчике «Панасоник».)

Коллизия (драма)

Действующие лица: Анна, Сидоров, автоответчик Собакина.

Действие первое

СИДОРОВ (лежа на двуспальной кровати с Анной): Ты охладела ко мне страстью, Анна! Неужели между нами кто-то есть?

АННА: Я верна тебе так же, как и прежде, милый!

СИДОРОВ: Но кто это шуршит под кроватью? Кто?

Механический голос из-под кровати:

«Вы говорите с автоответчиком. В настоящее время Собакина нет на месте. Оставьте месседж».

АННА: Ах!

Действие второе

СИДОРОВ: После того, что между вами было, Собакин, порядочный человек должен жениться на Анне.

СОБАКИН: Не приучен! Но я охотно возьму ее в лизинг.

АННА (входя): Ах!

Тайна Родена (проза)

Как-то Битов, Габриадзе и архитектор Великанов встретили Собакина, шедшего из бани, где у него украли буквально все вещи.

– Третьим будешь? – спросил его Великанов.

– Так вас же трое.

– Один из нас не пьет. Угадай, кто? – сказал Битов.

Собакин сел на камень, подпер рукой подбородок и стал думать. А Роден, который шел в магазин на Покровку за рыбным фаршем для натурщицы, увидел тут Собакина и слепил с него скульптуру.

И теперь весь мир, глядя на этого мыслителя, мучится вопросом: «Над чем это задумался Собакин?»

Поэзия автоответчика разных лет

Утро красит нежным светом

Пруд в небесный купорос.

Я пришел к тебе с ответом

На незаданный вопрос:

– Нет его. Он где-то рыщет,

Ищет бурю иль покой,

Иль разбойником где свищет,

Иль летает над рекой.

Полетает и вернется,

И, узнав про твой звонок

(Если где не навернется),

Отзвонит тебе, сынок!

* * *

Я вернулся на пруды,

Чтобы взяться за труды.

К сожаленью, отвлекает

Много всякой ерунды.

Я хотел бы жить в дому,

Отдаваться одному,

А на деле отдаешься

Не припомнится кому.

* * *

Ночь. Улица. Фонарь. Бутик

На месте, где была аптека.

Куда ни кинь – блек-джек и сека,

«Шанель», «Версаче», нервный тик.

Окурки, мат, обшлаг несвежий,

Яд зависти, пророк заезжий,

Поп в «мерседесе»: Аз воздам,

Круиз с блудницей по водам,

Поп-звезды, депутаты, мимы…

Какая жизнь проходит мимо автоответчика.

* * *

Не за то мы карпа любим, что он плавает как рыба,

И индейку с черносливом – не за пенье и полет,

А за то, что так уместно в окружающем пространстве

Из грибочков и сметаны, под стаканчик запотевший,

Экологию желудка сохраняют нам они…

И людей мы тоже любим не за адскую работу,

Не за важные – по делу и тревожные звонки,

А за то, что проявляют интерес они к общенью

И звонят по телефону без надежды, просто так…

* * *

Автоответчик рад морозу,

В мороз душа его горит,

В мороз автоответчик прозой

От холода не говорит.

В мороз он мучает стихами —

Неисправимый графоман.

Но вот уже мороз стихает,

Снег падает, и рифма тает,

Как сон, как утренний туман,

И слушатели отдыхают…

Уж нет упругости стиха.

Меж звезды ангелы летают,

Хоть нынче видимость плоха.

Уходит поезд. Ночь тиха.

Видны сигнальные огни…

Не до тебя… Перезвони!

* * *

Автоответчик чувствует вину

За всё, что происходит на планете:

За выбор президента – он в ответе,

За всё, что напечатано в газете,

И… за куда засунули страну.

* * *

Автоответчик с явным торжеством,

Презрев вину, готов поклясться все же,

Что вам он обязательно поможет,

На всё, что вам положено, – положит,

При этом поздравляя с Рождеством.

* * *

Любой у аппарата есть ответ,

Но где Михалыч? Здесь ответа нет!

* * *

Автоответчик пал геройской смертью.

Он пренебрег словами – и убит,

Но память намагниченно хранит

Твой месседж в электрическом конверте.

* * *

Товарищ, не теряй очарованья,

Не злись – тебя услышит адресат.

Он тут до ветра вышел на пассат,

Но стихнет ветер – он прочтет посланье!

* * *

Товарищ, верь – пройдут морозы,

Наступит на мозоль весна,

Природные метаморфозы

Лишат автоответчик сна.

Он ощутит руки касанье,

Метанье загорелых тел,

Любви пунктирное дыханье…

Ты что звонишь? Чего хотел?

Киевские синкопы

Как сказал ватерполист Тихонов

Каждый год в начале лета город охватывал пляжный бум. Плоскодонные «лапти» – большие пахнущие машинным маслом открытые катера – медленно отчаливали от правого берега, чтобы через десять минут ткнуться бортом в причал на Трухановом острове и высадить здоровый, радующийся жизни десант на чистый речной песок.

Господь! Прости мысли северян, приехавших в мае и увидевших загорелых киевских красавиц на пляже. Кажется, только дотронься до плеча или, спаси от искушения (и спасал, к сожалению, долгое время!), бедра, как оно лопнет – до того налито. А кожа! Какая дивная, отполированная до матового блеска кожа у этих лениво прохаживающихся у воды молодиц.

«Эх!..» – с грустью лирической мечты о несбыточном вздыхает, глядя на них, нападающий ватерпольной команды «Водник» из Ленинграда, мой друг (и судьба!) Александр Иванович Тихонов, двадцати шести лет от роду, сложенный как Аполлон, будь тот покрепче, с уголовным ежиком и железной фиксой вместо переднего зуба, потерянного под воротами московской ватерпольной команды ЦСКА ВМФ, и при этом с невероятно обаятельной улыбкой.

«Эх, если бы их можно было как матрешек вставить одну в одну, и… разом».

После зеленоватых ленинградцев, ловивших скупое северное солнце в накинутых на плечи пальто, чтоб не натянуло радикулит от стен Петропавловской крепости, здесь было буйство здоровых загорелых тел.

Парни, будто проявляя независимость и не вступая в разговоры с бронзовотелыми девицами, вытягиваются в стойках на кистях, или прыгают на желтоватом горячем песке кривоватые пляжные фляки, или разбегаются на берегу и со свистом и гиканьем врезаются в мутноватую днепровскую воду цвета светлого пива (скажем, «Праздрой», которое потом завезут в город на чехословацкую выставку, где мне повезет купить на полученные за рекорд Украины в эстафетном плавании деньги мотоцикл ЯВА‐350 с колесами разного диаметра (кто понимает! в то время!), а потом, после падения на мокрой киевской брусчатке, поменять на двухцветный красавец мотороллер «Чезета», о котором я, может, еще вспомню), и, выныривая, поглядывают на берег из-под выгоревших бровей, какое произвели впечатление.

А дальше от воды, в тени лозняка, лежат раскинувшись не знающие комплексов киевлянки средних, что называется, лет, в черных и розовых атласных бюстгальтерах и «штанах» (иной раз в тон), габаритов мыслимых разве что в веселом сне.

В это время в городе из года в год возрождалась ненадолго леденящая распаленную солнцем душу сезонная история о том, как дочь прекрасных родителей (отец – профессор, мать – зубной врач, или наоборот), красавица, золотая медалистка, накануне свадьбы, которая была уже заказана в ресторане «Театральный», угол Владимирской и Ленина, напротив оперы (тут подробности важны), со своим женихом, тоже красавцем, сталинским (или ленинским) стипендиатом политехнического института или аспирантом-физиком, почти доктором наук (институт никогда не бывал легкомысленным), мастером спорта по плаванию (тоже важно), пошли на пляж. На глазах у невесты он прыгнул в воду, и его «засосало» в яму. Или он пытался спасти ребенка (и спас!), а его «свело судорогой» или разрубило винтом катера. Словом, он утонул, тому есть массы очевидцев, и свадьба расстроилась.

Я плавал тогда в двадцатипятиметровом бассейне на Красноармейской у стадиона имени Хрущева (теперь он чуть ли не Олимпийский). В мужской раздевалке там работал, сам шил и продавал нам по умеренной цене плавки и шапочки из красного сатина с белыми завязками, дядя Костя, который вечерами служил старшим униформистом первого послевоенного цирка на углу Саксаганского и Красноармейской и был сыном в прошлом владельца дореволюционного шапито, где уже в тридцатых блистали акробаты «Океанос». У меня есть фотография этой группы на фоне афиши другого, уже стационарного киевского цирка на Николаевской, как раз напротив детского театра. Там перед войной работал отец и оттуда беременную мной маму увезли в роддом прямо из грим-уборной, служившей родителям некоторое время жилищем. С моим рождением они переехали в комнату на Тарасовской, недалеко от университета, где прожили недолго – два года. Двадцать седьмого июня сорок первого отец ушел добровольцем на фронт, а мы с театром отправились в эвакуацию. Но это потом.

Карточка на фоне афиши, о которой я говорил, сделана раньше. «Водяная пантомима “Махновщина”. 300 артистов. 1 000 000 литров воды» – гласит на украинском огромный щит. А на его фоне в кепочках и скромных длинных пальто – артисты труппы «Океанос». Сбоку, может быть, стоит исполнитель роли Махно, великий клоун и акробат Виталий Лазаренко, заслуженный артист (в те-то годы!) республики. А пацан? Не Юра ли это Океанос – уникальный акробат Георгий Виноградов, которого нашел Леонид Сергеевич Ольховиков, основатель и руководитель знаменитой цирковой труппы? И среди них тоже некоторое время бывшие циркачами мой папа и его брат Аркадий, как мне казалось, похожий на Блока.

Он был влюблен в Эльгу Аренс. И даже сделал меня гипотетическим родственником Владимира Высоцкого, дедушка которого в годы нэпа бросил из-за нее семью. Я помню Эльгу немолодой (так мне казалось тогда, хотя ей было, может, чуть больше пятидесяти), вечно курящей женщиной за карточным столом, покрытым толстой цветной скатертью, под низко висящим оранжевым абажуром. Они играли с отцом и их общими друзьями еще по «Синей блузе» вечерами в преферанс, выпивали и пели под семиструнную гитару, на которой отец научился играть благодаря знакомству со знаменитым собирателем цыганского фольклора гитаристом Николаем Кручининым.

Эльга до войны уже была известной, как тогда называли, эстрадной певицей, дружила с Шульженко, а в 1948 году стала заслуженной артисткой Украины, что было для этого сорта искусства большой редкостью. С моим дядей у них был роман, они были почти женаты, но через пару лет после того, как он вернулся с войны, Эльга оставила его. И он от отчаяния женился на молодой блондинке Светлане. Но Аренс не покинула его бедную душу. Аркаша так и не перенес разлуки с Эльгой и покончил с собой. Видимо, это была женщина типа Лили Брик. Как будто ничего примечательного и вполне заурядная внешность, но какой-то манок, какой-то запах таинственной химии привинчивал мужиков.

Отец иногда брал меня с собой, когда они расписывали «пулю». И я просил ее напеть что-нибудь из нэповских и довоенных времен, но, по малолетней глупости, я ничего не записал.

Теперь актер одной мечтою бредит,

Что вот, вот, вот он в экспедицию поедет,

И там проявит свой чудесный дар,

И повезет туда репертуар:

Соль в мешочке, соль в горшочке,

Соль в корзинке, соль в ботинке —

Словом, соль нам делает дела.

Ах, зачем нас мама родила!

Куплеты мне нравились. Но к ней они не имели отношения. А вот «Многое слыхала, многое видала, многое узнала шахта номер три» – это был ее хит.

Одну песню, впрочем, я запомнил и пел сам, развлекая компании:

Спи, дитя мое родное, Бог твой сон хранит,

Твоя мама-шансонетка по ночам не спит.

День и ночь она страдает и скорбит, любя:

Честной девушкой мечтает воспитать тебя.

Научить тебя с пеленок презирать мужчин:

Я была еще ребенок – обманул один…

Спи, дитя мое родное, Бог твой сон хранит,

Твоя мама-шансонетка по ночам не спит.

Возвращаясь на Днепр

Старый киевлянин-униформист дядя Костя утверждал, что трагической истории на Днепре много лет, и она бродила, похоже, еще до войны, но про сами похороны утонувшего жениха-аспиранта никто никогда не слышал. И я, болтаясь по водным станциям на Днепре и в Матвеевском заливе, где летом тренировался и подрабатывал спасателем, слышал душераздирающую легенду много раз, и никогда ее никто не опровергал. Это был слух-домовой. В него не верили, но расставаться с ним было жалко. И еще это была мечта о возможном счастье (пока чужом), которое разрушили не сами участники событий и не конкретные опасные в своей безграничной силе исполнители воли власти во все почти наши времена, а обстоятельства.

Куда против них? Это оправдывало сказителей и слушателей.

Получалось, что удача миновала героев (и всех сострадателей легенды, поскольку каждый прикладывал ситуацию к себе) не потому, что они не хотели учиться или не умели плавать в жизни (это же рассказ-метафора), а потому, что мимо воли попали в роковую ее воронку.

Я вспоминаю эти сюжеты, возвращаясь к тому времени, когда все в жизни еще можно было изменить. Если в этом была необходимость. Время раскидывает знаки-буйки (зачеркнуто), бакены, для того чтобы ты знал, где обмелел фарватер, где прижим, а где обратное течение, но ты плывешь в одну сторону, и огни, которые зажигает Бакенщик, отмечают лишь пройденный путь.

Их не видит никто, кроме тебя, и без них можно было бы легко обойтись, кабы Природа не давала счастливую возможность в мыслях совершать то, что не дано совершить наяву. Там возможен обратный путь, и возвращение в молодость, и счастливая любовь (впрочем, что это я? любая – счастье), и верная дружба, и всё там есть, и всё там возможно… И отравился бы человек мечтой, и потерял бы способность к сопротивлению сегодняшнему дню, и ушел бы в другой мир, став наркоманом придуманного или исправленного им прошлого, не храни на плаву Бакенщик горящие метки наших поступков, проступков, ошибок и удач. Бессмысленны попытки выровнять дорогу из прошлой жизни. Она все равно приведет в настоящее. Только бы правильно оценить знаки, оглянувшись, пока не закончился путь.

Теперь, когда пробег по жизни позволяет с интересом забытого посмотреть в зеркало заднего вида, обнаруживаешь за собой шлейф ситуаций, которые не казались тогда значимыми или, не дай бог, поворотными, а являли собой череду, а иной раз и просто случайный набор эпизодов, для которых волновавшие страну и мир события, оказалось, были лишь фоном. Кто же тогда правил нами, когда я проводил двух наших девочек из сборной города до переправы на водную станция «Динамо», на той стороне Днепра, в глубоком заливчике, где спустя несколько лет на Всесоюзной спартакиаде школьников в составе комбинированной эстафеты, плывя свой этап брассом, выиграю первое место, а в финале заплыва на двести метров уступлю Семенову, ставшему потом чемпионом страны среди взрослых? Жетон победителя, которым я гордился, никому особо не показывая, потом вместе с отцовскими фронтовыми орденами (вот что было действительно жалко) украдут воры, залезшие в нашу квартиру, пока я спал.

Лера Руденко, разбитная не по годам, плавала на спине и «ходила» с ватерполистами постарше ее, а Римма Кардашева плавала брассом, как и я, и мне нравилась. В ней было мало рельефа, но назначение и привлекательность женщин (хотя она была точно мила) вообще были для меня загадкой. Дружба важнее любви, говорил я, стоя под душем в бассейне и обсуждая кротко, впрочем, новые цветные купальники пловчих, которые, намокая, отчетливо рисовали топографию их молодых и крепких тел. У Риммы купальник был черный, и мысли мои были девственно чисты.

Я собирался было перебраться на ту сторону Днепра, но частный перевозчик стоил десять копеек, а у меня в кармане было двадцать. Оплатить переправу девочкам я не мог, а терять лицо не хотел и, сказав, что я что-то забыл дома, пропустил в этот день тренировку вовсе. Ощущение потери оказалось вполне выносимым, а вот неловкость засела в памяти надолго: вдруг они решили, что мне жаль было потратить на них двадцать копеек.

Эта неловкость мешала мне ощущать себя хорошим человеком, что было чрезвычайно важно для душевного равновесия. Чувство угодливости себе во имя сохранения комфортного для жизни состояния составит мне образ доброго и отзывчивого человека, и на его оправдание я буду расходовать значительное время и усилия всю свою жизнь. А кто же тогда руководил страной, когда я упустил Римму и Леру? Маленков, Хрущев? Не помню.

Жил на «Собачке» портной

Главный киевский базар Бессарабка выходил на Крещатик роскошным, построенным в стиле модерн в начале двадцатого века и уцелевшим во время войны крытым рынком. Там можно было купить всё, что хотелось съесть: свежую днепровскую рыбу от судаков до пескарей; птицу из окрестных деревень – кур, гусей, уток, даже цесарок и индюков – к празднику; овощи забытого теперь вкуса (поколения выросли, не зная, как пахнет помидор); выращенную на песках белотелую картошку, которая была хороша что со сковороды, что из печи. Она была совершенно совместима с продававшимся здесь же никак не рафинированным подсолнечным маслом в разномастных стеклянных бутылках с пробками из скрученной газеты, как, впрочем, и с самодельным сладковатым маслом сливочным, в узелках чистой холстины, формой напоминающим половину ядра. И сало! Розовое и нежное, с «паленой» на соломе корочкой, о котором, в предвкушении борща, и говорить бессмысленно без горбушки свежего украинского хлеба, натертой чесноком, перед лицом стопки самогона (купленного там же из-под полы) или стаканчика хорошей белоголовой «Московской» из бутылки за два рубля восемьдесят семь копеек с перевернутым внутрь картонным колпачком, залитым сургучом.

Мама была мастер торговаться и покупать все дешевле, чем продавали, а кроме того, у нас на Бессарабке был небольшой блат – торговавшая мелкой зеленью и знавшая на базаре всех мамина тетя Маруся (тайный позор семьи), выпивающая и веселая старушка, одна из четырех сестер моей бабушки Татьяны Анисимовны, при достойных Ольге, Софье и Ирине. Ирина Анисимовна жила в столице, была чрезвычайно близорука, но зато видела вещие сны. Однажды, накануне переезда из Москвы в Киев к сестрам, ей приснилась сова и человеческим голосом три раза сказала: «Нет-нет-нет!», после чего она отказалась от обмена своей комнаты в Орликовом переулке на прекрасную отдельную квартиру в пассаже на Крещатике. Насчет комнаты в коммуналке на улице Саксаганского у вокзала сова никаких указаний не давала…

Базар был велик, с открытыми прилавками под фанерными навесами, и, начинаясь от громадины крытого рынка, тянулся по прилегающим к нему бульварам, идущим от Круглоуниверситетской, где, впрочем, никогда не было университета, до «Собачьей тропы» – балки в центре города, где мы с отцом копали червей перед рыбалкой, на которой мама, подоткнув юбку и стоя по колено в воде, часто облавливала мужиков.

На «Собачке», над оврагом, напротив Октябрьской больницы жил портной, у которого я потом сошью единственный в моей жизни костюм из штучного материала. Так называлась ткань в черную и темно-серую довольно широкую полоску, из которой до революции шили брюки к гладким черным пиджакам или сюртукам. Готовые костюмы в магазинах, даже состроченные в Румынии, были убоги, а хорошая ткань – редкость, как и хороший портной. Между тем мама мечтала, чтобы у меня был приличный костюм. Она была романтическим мечтателем, моя мама. Но нежданно на чемпионате Украины я оказался в призовой тройке на дистанции двести метров брассом и, получив какие-то призовые, зашел в львовский магазин тканей, где и увидел штуку диковинного материала. И пожилого продавца из прежней, видимо еще польской, жизни.

– Вы собираетесь шить визиточные брюки, молодой человек?

– А костюм можно? Это шерсть?

– Это шерсть. – Он внимательно посмотрел на меня, печально сказал: – Вам можно. – И завернул отрез.

К своему знакомому закройщику на «Собачью тропу» привел меня Вова Низовский по кличке Франц, мой товарищ.

– Пиджак приталенный, удлиненный, два шлица… – нудил я ему по дороге.

– Витя знает, – сказал Франц и толкнул незапертую дверь.

Портной Витя молча пожал нам руки и улыбнулся. Я протянул отрез и, преодолев смущение от того, что человек, хоть и за деньги, должен выполнять мое желание, произнес, как заклинание: пиджак приталенный, удлиненный, два…

– Он глухонемой, – сказал Франц.

Получилась бочкообразная тройка с грамотным жилетом и узкими брюками по моде того короткого времени.

А между тем костюм прожил долгую киевскую жизнь, стал свидетелем переезда в Питер, свадебным нарядом и, наконец, участником триумфальной поездки с моим другом, блестящим человеком и журналистом Ярославом Головановым, в Одессу на подписную кампанию газеты, в которой мы работали.

Витя знал…

И теперь мы с вами отправимся вслед за костюмом в будущее, относительно того прошлого. Повествование это никого не принуждает следить за сюжетом, который если стройностью и напоминает ствол дерева, то с ветвями и сучьями, за которые постоянно цепляешься, пока по нему ползешь. А у ветвей свои ветки и побеги, и звучание нашего рассказа напоминает не строгую симфонию, но любимый автором рэгтайм с его сменой ритма, а то и тем, при этом имея в виду нечто общее, сложившееся в памяти как прожитое время.

«Время» – это слово автору нравится своей независимостью. В нем можно кое-что разместить, например свои прожитки прошлого. Но, похоже, у него нет будущего. Во всяком случае, оно опровергается конкретной границей отпущенных впереди дней. Позволим себе блажь считать, что время бывает только прошедшим, состоявшимся. А те годы (или дни), что впереди, не время еще, и неизвестно, станут ли они временем вообще.

А потому, пока жив, выбери воздух для дыхания. Но дыши сам. И время создавай свое. Кому-нибудь пригодится. Например, тебе самому. Допустим, вспомнить о костюме.

Подписная кампания в Одессе

Подписная кампания в Одессе. Осенним утром 1969 года из купированного вагона харьковского поезда на запыленный солнцем перрон одесского вокзала вышли два приличных на вид господина. Тот, что постарше, был не то чтобы невысок и плотен, но элегантно компактен в своей темно-синей с тонкой светлой полоской финской тройке, купленной, по-видимому, в валютной «Березке», голубой сорочке и галстуке в тон. Он весело посмотрел нестерпимо голубыми, слегка навыкате глазами на заполнивших платформу серых мужчин и женщин с чемоданами, сумками и сонными детьми, плетущимися вслед; на носильщиков в мятых черных робах, безразлично и безнадежно предлагавших свои услуги экономным пассажирам, с решительным усилием волокущим свой багаж; на унылое и обшарпанное, как везде в империи, здание вокзала – и, взъерошив соломенные, коротко стриженные волосы, высоким громким голосом, так, чтоб слышали все вокруг, не оборачиваясь, обратился к попутчику: «Ну что ж, мой юный друг, Одесса по-своему интересный город».

Подхватив тяжелый чемодан свиной кожи и невиданный на одесском перроне в столь ранний час модный заграничный атташе-кейс, именуемый в то время дипломатом, он не торопясь пошел к выходу в город.

Юный друг, последовавший за ним, выглядел лет на десять моложе и до тридцати недотягивал. Он был кругл лицом, в круглых очках, сквозь которые с жизнерадостным любопытством смотрели круглые, как говорят в городе, куда они прибыли, лупатые глаза. И хотя видно было, что он плутоват, охотная и открытая улыбка вызывала у окружающих неоправданное доверие. Он был выше своего товарища и одет в знакомый вам черно-серый костюм с жилетом из штучного материала, купленного по случаю во Львове на призовые деньги в первенстве Украины по плаванию. Материал этот шел когда-то на шитье брюк для визиточных пар. Зауженные штаны и коротковатый бочкообразный пиджак выдавали в ансамбле стиль десятилетнего возраста, когда он действительно и был построен в Киеве у модного глухонемого портного Вити. На самом деле юный друг предполагал что-нибудь удлиненное, приталенное и с двумя шлицами, чтоб надолго, но объяснить свой замысел на пальцах не смог, а забрать материал и идти к киевской знаменитости Дубровскому не позволяло сострадание к немому мастеру и описанное уже мной желание быть хорошим.

С черной фотографической сумкой и рыжим польским портфелем в руках он устремился за старшим товарищем, которого мы станем именовать Маэстро, каковым он выглядел, да и был на самом деле, а молодого назовем Ассистентом.

Они дошли до трамвая на привокзальной площади, который, судя по тому, что часть пассажиров вышла покурить, как это бывает на однопутной железной дороге в ожидании встречного, никуда не собирался двигаться. Сзади на рельсах без нетерпеливого звона замерли другие трамваи.

Вагоновожатый стоял на улице и кричал в раскрытую дверь прицепного вагона:

– Мадам Заяц, выйдите из трамвая!

– Где она? – волновались пассажиры. – Пусть немедленно выйдет, что за безобразие!

Безобразия тем не менее видно не было. Все сидели на своих жестких скамейках, ожидая развязки.

– Имейте на людей совесть! – призывал вожатый. – Каждый раз с вами, мадам Заяц, одно и то же.

С последнего сиденья поднялась крохотная сухонькая старушка с алюминиевым бидоном в руке. Она с трудом сползла по ступенькам и, не глядя на вагоновожатого, подняла сосуд и обратилась к Маэстро, признав в нем достойного понимания человека.

– Два литра керосина, есть о чем говорить!

– Все люди доброй воли должны бороться за свои права с эксплуататорами, – сказал Маэстро.

– О! – сказала бабушка и направилась к следующему трамваю.

– Вы не знаете, как дойти до обкома комсомола? – спросил Маэстро у стоящей рядом девушки, похожей на Жаклин Кеннеди, только лучше.

– Я-то знаю! – ответила она улыбаясь.

– А что вы делаете… – начал Ассистент, заглянув в широко расставленные глаза.

– Сегодня вечером, – продолжила она, – у меня важное политическое мероприятие.

– У-у! – излишне серьезно закивал Маэстро. – Тогда позвольте в знак знакомства подарить вам нашу книгу.

– Вы писатель?

– Это знаменитый… – встрял Ассистент.

– Не надо, – кротко улыбнулся Маэстро, заглянув в те же глаза.

Он открыл чемодан и достал роскошный альбом рисунков космонавта Леонова и художника Соколова «В космосе».

– У вас есть минута? Ваше имя? – спросил он, доставая «паркер».

– Да, есть. Дина.

«Очаровательной Дине в час счастливого знакомства от авторов». И расписался за Леонова. Ассистент – за художника Соколова.

– По-моему, благородно, что мы не назначили ей свидания, – сказал Ассистент фальшивым голосом.

– День только начинается, – ответил Маэстро.

Он скрылся в здании обкома и скоро вышел оттуда без дипломата, но с броней в гостиницу «Большая Московская», что на Дерибасовской.

– Через два часа у нас запись на телевидении, а вечером прием в ресторане гостиницы «Красная» в честь приезда высокой делегации румынского комсомола. По-моему, мы достаточно хорошо одеты для приема.

Они сели в троллейбус, у которого не закрывались двери, и медленно покатили под сенью платанов по брусчатке Пушкинской улицы. Около здания филармонии, построенного в старые времена для биржи с ее особенной (я бы сказал, интимной) акустикой, они увидели идущую по тротуару с подаренным альбомом под мышкой одесскую красавицу Дину.

– Не хотите ли проехаться с нами? – закричал Ассистент.

Она улыбнулась.

– Приглашать такую девушку покататься на троллейбусе… По-моему, мы теряем реноме.

«Реноме» было произнесено без усилия. Из подсознания, плескаясь и отфыркиваясь, выныривало другое слово, тоже не русское, но содержания приятного и требующее немедленного осуществления – «осажэ». Дело в том, что позавчера в Киеве соратники, презрев скаредность и трезвый (это прилагательное затесалось в текст случайно) расчет, отмечали свой успех в выступлении на республиканском телевидении. Оно было столь значительным, что глубокую и поучительную информацию, почерпнутую ведущим в беседе с Маэстро при немногословном участии Ассистента, было решено записать (без купюр) на пленке, чтобы показать программу истосковавшимся по духовной пище зрителям в день, когда спрос на высокоинтеллектуальный продукт особенно велик, – в субботу.

«Газета “Комсомольская правда” является кузницей молодых журналистских кадров. Она награждена орденом Ленина номер один, ежедневный тираж достигает двенадцати миллионов экземпляров», – в сущности, это все, что поведал зрителю Маэстро. Но, знаете, в то время немало это было. Немало.

Пожилой киевский актер, в доме которого путешественники уверенно посидели до отхода поезда, научил их элегантному, на французский манер, термину, означающему процедуру, знакомую многим нуждающимся в поправке здоровья. Высадившись утром в Харькове, они тут же выпили по стаканчику холодного шипучего вина и незамедлительно почувствовали живительное осажэ. После повторения (чтобы термин закрепился в сознании) они, прежде чем отправиться на гигант советской индустрии – Харьковский тракторный завод, где их ждали, неожиданно для себя посетили местную галерею, в которой их никто не ждал. Там они немало душевно встревожились картиной неизвестного им живописца под названием «Маленький Володя Ульянов выпускает на волю чижика из клетки».

– Позвольте-позвольте! – скандальным тенором закричал куратору выставки Маэстро, рассматривая кудрявого херувима, показывающего ручкой на открытую в клетке дверцу: мол, лети, птичка! – Позвольте, не это ли будущий вождь мирового пролетариата В. И. Ленин, освободивший народы от нестерпимого гнета и насилия?

– Вы его узнали?

– По повадкам. Но… – Тут он скорбно прервался. – Время, знаете ли, безжалостно. Я видел его недавно в Москве. Где эти кудри? Где живость? А птичке, значит, удалось спастись? И сколько это стоит?

– Тридцать семь рублей. Со стеклом.

– Не-по-силь-но! Хотя светло.

И скоро они уже шли вдоль длинного конвейера, где собирали гусеничные ХТЗ. На каждом рабочем месте лежала кувалда.

– Понимаю, – сказал Маэстро. – Несмотря на щадящую точность деталей, страна любит, чтоб было много гусеничных тракторов в пятнадцатисильном исчислении.

Провожатый охотно кивнул.

В конце конвейера под плакатом «Не курить! Опасно!» стоял труженик с дымящейся папиросой и из краскопульта поливал серебряной нитрокраской мотор.

– Американцы посмотрели на наше производство и сказали, что это русское чудо.

– А трактора после сборки двигаются сами?

– Ну да!

– Да ну? Американцы правы.

Вечером на харьковском телевидении Маэстро ловко начал разговор с поразившего его производства, а уж потом сообщил, что «Комсомольская правда» – кузница журналистских кадров и обладает орденом Ленина номер один. Ведущий был ошеломлен. Ассистенту оставалось добить его, назвав тираж газеты. После чего гостей сначала повели в буфет, где восхищенно сказали, что такую познавательную программу надо обязательно показывать в субботу, а уж потом проводили на одесский поезд.

Разместившись в огромном неуютном номере «Большой Московской» с окнами на Дерибасовскую, товарищи почувствовали, что осажэ напрашивается само собой, и тут же направились в соседнюю пивную «Гамбринус», подробно описанную Куприным. Правда, это был уже другой «Гамбринус», да ведь и Куприн теперь не тот.

В подвале было немноголюдно. Дневные посетители сидели за чистыми вполне столами и большими бочками, официантки лениво носили кружки с естественным для заведения, судя по тому, что никто не роптал, недоливом. Одна из них с некоторой инерцией движения остановилась перед Маэстро.

– Надеюсь, вы нас обяжете парой пива, милейшая?..

– Лиза.

– Елизавета.

Она обязала их через три минуты со скоростью, небывалой в этих местах.

– Я вас узнала, – сказала официантка, глядя на элегантного прямо с утра Маэстро. – Вы нездешний.

– Узнаете вы нас завтра, если посмотрите республиканскую программу телевидения.

– Рая! – радостно закричала Елизавета крупной молодой женщине в белом (пока) переднике. – Их завтра по телевизору покажут. А у меня день рождения. Тридцать лет. Приходите! Без очереди. Швейцару скажете, что к Лизе.

Маэстро открыл портфель Ассистента, достал оттуда бронзовую на подставке дощечку с надписью «Лучшему распространителю печати» и с обворожительной улыбкой протянул официантке.

– Это еще не подарок.

Триумф на одесском телевидении превзошел, как писали тогда, самые смелые ожидания.

– Орден Ленина номер один? – восторженно прижимая руки к сердцу и недоверчиво мотая головой, всхлипывала редакторша. – Не может быть! Кузница молодых журналистских кадров… Какой образ: горячий цех, ковка заготовок для печати, горнило информации! Вы это сказали: ежедневный тираж больше, чем у «Правды»? Смело! Для Одессы – это смело. Ставим на завтра, в субботу, в лучшее время. Я слушала вас, как Лемешева!

Маэстро покорно и скромно склонил голову.

– Значит, так… – сказал он спутнику, когда они оказались на улице, и сделал паузу. – Значит, так: до назначенной встречи в верхах у нас есть два часа. В семь у памятника Ришелье нас встретит представитель одесского комсомола. Перед острой дискуссией с румынскими братьями не хотим ли мы выпить немного натурального бессарабского вина? Осажэ сотте осажэ! (Маэстро слыл немного галломаном.)

Крохотных полутемных подвальчиков, где стакан вина стоил никак не больше тридцати копеек, на их пути к Дюку оказалось довольно. Через полчаса они приобрели необыкновенную веселость к обыкновенно им свойственной. В следующие полчаса, перейдя на «вы», соратники громко, словно одесситы, но с чрезвычайной вежливостью обсуждали преимущества здорового образа жизни (в принципе!), а дальше и вовсе стали говорить, как им казалось, гекзаметром, обращаясь друг к другу: «А что, брат Гораций!»

К назначенному комсомольцами времени Ассистент, стоя у подножия памятника, отчетливо объяснял Маэстро, что этот Ришелье – не кардинал Ришелье и, уж конечно, не вышивка ришелье и что, если покопаться, можно найти их немало. К примеру, папа этого – тоже был Ришелье.

Заинтересованная содержательностью рассуждений, вокруг них собралась небольшая толпа, из которой выделился социально активный гражданин, взявший на себя смелость от лица общественности испросить у Маэстро разрешения присоединиться к экскурсии.

– Друг мой, внезапно возникший, не я тебе избранный пастырь.

Ночь ты не просишь – дай милость для сна смежить очи.

Так и внимая иным, узнавай своей совести голос,

Слушай себя самого, если хочешь услышать другого…

Что-то в этом роде отвечал Маэстро гражданину, как вдруг увидел… и Ассистент увидел и замолчал немедля. Ну, вы-то догадались: они увидели делегата одесского комсомола, высланного за ними. Делегат был в изящном черном в талию костюме и выглядел еще лучше, чем утром. Широко посаженные глаза сияли, как показалось товарищам, веселым восторгом.

– День только начинается, – прозой сказал Маэстро, и они, едва не подняв Дину на воздух, подхватили ее под руки и поспешили… нет-нет, не на политический раут, а в очередной подвальчик, где выпили бессарабского, потом еще в один и вошли в ресторан гостиницы «Красная» в прекрасном расположении духа.

Зал, украшенный бордовыми бархатными портьерами, был набит до отказа. Вдоль левой стены стоял длинный стол, уставленный московской водкой, армянским коньяком и дарами одесского Привоза. Там угадывались домашняя колбаса, плотно набитая кусочками приправленного дымком постного мяса; собственно мясо, точнее, филейная его часть, жемчужно мерцающая на срезе; малосольная черноморская – тогда она была! – скумбрийка, совместимая с любым напитком, если этот напиток водочка; фаршированный судачок, нарезанный упитанно, с пониманием предмета, и красный на бурачке хренок к нему; тюлечка без голов цвета начищенного серебра и к тому же обложенная кружочками вареных яиц с оранжевыми «без лавсана» желтками и крымским лиловым лучком, порезанным не кольцами, но дольками; икра из печеных синеньких, как здесь зовут баклажаны, такой кондиции, что ее и жевать не надо: выпил рюмку, положил ложку икры в рот, подержал немного для ощущения точности выбора, проглотил – и живой; мясистые помидоры, с лицом цвета легендарных биндюжников; пупырчатые осенние огурчики, такие крепкие, что, если их не то чтоб укусить, а резать ножом, издают звук рвущейся материи, только короткий; тончайшая брынзочка цвета незагорелой девичьей груди, и закопченный сыр уже цвета груди загорелой. А вокруг стола стояли наготове официанты с блюдами легкого горячего в виде обжаренных до хруста головастых круглотелых бычков, мелкой барабульки и распластанных глосиков (как здесь зовется небольшая местная камбала). А впереди были еще основные блюда, среди которых автор выделил бы уху из белотелых сомиков, желтой стерлядки, судачков и кефали, которых привозят из-под Вилкова на Дунае или из Маяков, что в устье Днестра; молочного с тонкой золотистой корочкой поросенка с гречневой кашей и грибами; вареники с картошкой и жареным луком, лучше которых можно было встретить только в кафе «Олимп», что на Пушкинской, сорок девять, у Валечки; и, наконец, жареные раки (эти из Маяков уж точно).

К тому моменту, когда Маэстро, Ассистент и Дина подошли к описанному автором скорее по мечтам, чем по памяти столу, там царило напряженное молчание. Сидевшие визави по длинным сторонам одесские и румынские комсомольцы, выпив по одной стопке за нерушимую дружбу, замерли в ожидании главного вопроса. Год назад произошли чехословацкие события, которые советская сторона трактовала как акт братской помощи, а румыны и остальной мир – несколько иначе. Застолье в «Красной» было обречено на непримиримый и опасный для одесситов идеологический спор.

После того как вновь прибывшие были рассажены и за их «счастливую ногу» было выпито, главный румынский комсомолец решительно отложил вилку с ножом и громко, с нажимом по-русски сказал:

– Согласитесь, что ввод советских войск в Чехословакию был, по существу, вторжением!

«Красная» замерла в напряжении. И тут в мертвой тишине раздался высокий громкий голос откинувшегося на спинку кресла Маэстро:

– Да какое там вторжение? Опомнитесь! Это была чистой воды оккупация!

Некоторые посетители аккуратно, не отодвигая стульев, выползли из-за столов и на цыпочках, не расплатившись, двинулись к выходу. Официанты попятились за бархатные кулисы, игнорируя неоплаченные счета. Дамы незаметно, под скатертями, стали снимать кольца.

Противоборствующие стороны ошалело посмотрели друг на друга и все вместе уперлись взглядом в излучающего спокойствие Маэстро, который, как было объявлено, прибыл из столицы и является членом редколлегии газеты – органа ЦК комсомола. Кто его знает… Может, они что-то зевнули?

Потом все молча выпили.

Говорить было не о чем. Румыны получили больше, чем просили. Одесситы не впутались в отношения между Прагой, Москвой и Бухарестом. Дальнейшее застолье потеряло политический смысл и постепенно стало превращаться в рутинную и безопасную для окружающих попойку.

Посетители ресторана вернулись на свои места.

После банкета на ночной Пушкинской улице Маэстро сказал Ассистенту:

– Ступай, проводи Дину, а я пройдусь до гостиницы. – Он посмотрел на пару влажными от умиления глазами. – Дети, любите друг друга! Прощайте друг другу!..

Финал напутствия Ассистент, который, рухнув на заднее сиденье такси, тут же обнял левой рукой благосклонного секретаря, как оказалось, райкома комсомола по школам, не слышал.

– …Как я завидую молодым, особенно молодому. Первенца назовите в мою честь Славиком! – проповедовал на пустой улице Маэстро, пытаясь сойти с места и сообразить, в каком направлении ему идти.

Красавица жила в одесских Черемушках, и ехали они не быстро. Ассистент целовал ее волосы и думал, удобно ли будет завтра рано встать и, не будя Дину, вернуться в «Большую Московскую» проведать Маэстро, как он там один. Потом Ассистент обнял спутницу довольно-таки вольно и, положив голову на ее плечо, жарко задышал в ухо.

Проснувшись от того, что машина остановилась, он сделал обаятельную улыбку, посмотрел налево и, увидев шофера в усах, сообразил, что сидит на переднем сиденье.

– Как неудобно получилось, – сказал он вслух, не помня, получилось ли что-нибудь вообще, и полез в карман за деньгами.

– За вас уплочено, – без сочувствия сказал таксист.

«Господи, какой стыд», – подумал Ассистент и, захлопнув дверцу, увидел Маэстро, который последние метры пути к гостинице преодолевал на коленях. Ассистент поднял товарища, и они, являя собой действующую модель патриотической скульптуры «Сильнее смерти», впали в вестибюль.

– Ну?! – спросил Маэстро с пристрастием.

– Не знаю. Заснул.

– Зачем я должен перед всеми? – Маэстро трагически закинул голову. – Зачем я жертвовал собой?

Утром, пока горничная заштуковывала две аккуратные дырочки, протертые Маэстро на коленях накануне ночью, гладила его костюм и рубашку, Ассистент сходил в гостиничный буфет.

– И кефир, как врага народа, поутру я за горло тряс, – весело сказал он, передавая сидящему за столом в цветных импортных трусах и что-то пишущему в блокнот Маэстро бутылку с серебряным рыльцем на широком горлышке.

– Неплохо для оскандалившегося Ромео. Я имею в виду кефир. Учить вас надо, молодых. Личным примером!

Вошедшая в номер с одеждой Маэстро коридорная нашла постояльцев совершенно живыми и благоухающими. То есть готовыми начать день.

Лучшим местом для этого был «Гамбринус», лежащий у них буквально под ногами. Спустившись в подвал, они обнаружили, что в субботу пивная заполнена и днем. Мест не было. Крупная Рая с подносом, на котором разместилось не менее дюжины кружек, заметила их.

– Лизы еще нет, – сказала она приветливо.

– На день рождения мы придем, когда званы, а сейчас, милая, – проворковал Маэстро, приобняв Раю пониже подноса, – мы зашли просто выпить по кружечке пива.

– Девушка, девушка! – закричали из-за стола, где сидели по виду филологические студентки, прочитавшие про Сашку-музыканта и решившие вдохнуть атмосферу «Гамбринуса». – Когда вы к нам наконец подойдете?

– Когда подойду?.. А вам здесь вообще делать нечего, – сказала Рая беззлобно и с подносом на руке повела приятелей вглубь подвала, где у возвышения, служившего сценой эстрады со старым украшенным резьбой пианино, стояла изображавшая стол широкая и низкая бочка. За ней сидел в одиночестве крепкий молодой мужчина.

– Виталик, это наши с Лизой гости. Не возражаешь? – сказала Рая и сразу поставила три кружки пива.

– Позвольте вас угостить, э-э… – Маэстро сделал паузу, которую немедленно заполнил хозяин стола.

– Виталик. Виталик Поздняков, моряк дальнего плавания. – Он протянул крепкую руку. – Откуда?

– Сейчас мы из Харькова проездом, – ответил на рукопожатие Маэстро, сделав на лице доверительную многозначительность. – А вообще из Москвы.

– Понимаю, – тонко улыбнулся Виталик. – Много, значит, ездите. А сами из Москвы?

– Именно!

– А у меня сестра в Москве. Может быть, вы ее встречали? Она кассирша в ГУМе. Надя.

– Да вы представляете ГУМ?

– Знаю. Бывал. Но у нее примета – не спутаешь.

– Какая же? – Маэстро, наклонив голову, внимательно глядел ему в глаза.

– Примета у нее – зад в восемь кулаков шириной.

Маэстро деловито раздвинул кружки и отмерил между ними расстояние.

– Это ваши кулаки, а у нее муж – боцман. Накиньте еще сантиметров десять.

– Зна-ачительно – восемь кулаков!.. А талия?

– В том-то и дело – талия есть. Кулаков пять в линию.

– Золотое сечение! – даже как-то крякнул от восхищения Маэстро.

– Боцман на даче вырезал внизу калитку по ее форме и двери в ванную расширил, чтоб Надя проходила, не цепляясь.

– Могла бы боком проходить, раз, вы говорите, талия есть, – вмешался в разговор Ассистент.

– Боком ей грудь мешает, – сказал Виталик. – Для работы он ей специальное сиденье сделал в кассе. Нормально. А в театре она ни разу не была. Не стоять же всю постановку.

– Вот о чем надо писать! – громко произнес Маэстро, обращаясь скорее к посетителям, чем к собеседникам. – Считаем! Кресла в зрительных залах – шестьдесят максимум сантиметров. Кулак – сантиметров двенадцать-тринадцать. Множим на восемь. Ну, и как этой в известном смысле замечательной женщине приобщаться к театральной культуре, если ширина ее жопы за девяносто сантиметров?

– Мечтаете, мальчики? – Рая поставила еще по кружке и пошла к другим столам.

Все трое оглянулись на уходящую вглубь «Гамбринуса» официантку.

– Максимум пять, – сказал Виталик.

– А там восемь! – И они задумались.

– Куда вы дальше, в Москву? – прервал молчание моряк.

– Таганрог, Керчь, Мариуполь… – почему-то произнес Маэстро.

Виталик Поздняков внимательно осмотрел сидевших напротив приятелей, одетых среди ясного с проблеском одесского дня в вечерние тройки, их гладкие после вчерашнего банкета доброжелательные лица, на рыжеватую клинышком бородку старшего, на затемненные слегка стекла очков младшего, посмотрел в их честные (немного слишком) глаза и спросил:

– Гастроли? – Он сделал руками пассы, имитирующие сдачу карт.

Маэстро посмотрел на Ассистента, и они оба отрицательно покачали головами. Молодой положил левую кисть на бочку, правой сделал движение, словно бьет кием по шару, еле заметно кивнул в сторону старшего, закатил глаза вверх, дескать, «О!», и в ту же секунду перестал существовать для Виталика Позднякова, моряка дальнего плавания. Точнее, для него в этом гудящем и позвякивающем подвале все перестали существовать, остался один Маэстро, на которого он теперь смотрел с обожанием. Он увидел игрока из тех, о ком рассказывают легенды, чьи удары, обросшие фантастическими подробностями, безуспешно пытаются повторять во многих бильярдных. В том числе и на Пересыпи, где Поздняков был королем. Он поднялся.

– Приходите к нам через час. Пусть на вас хлопцы посмотрят. Прошу!

– Играть мы не будем, сам понимаешь, – покровительственно переходя на «ты», сказал Маэстро.

– На наших-то столах…

Когда морячок ушел, Ассистент сказал:

– Кажется, мы вляпались. – Он полез в карман за расплатой и вместе с деньгами вытащил клочок бумаги: «В субботу в 7 вечера в “Гамбринусе”. Дина».

– Видишь, все сходится. Пошли! – оживился Маэстро. – Учить вас надо, молодых, всему вас надо учить.

Ассистент в ранней молодости поигрывал в открытых бильярдных на Трухановом острове в Киеве. Он дружил с трубочным мастером Федоровым, в прошлом профессиональным бильярдистом, слышал его рассказы и даже прочел книгу Гофмейстера «Искусство игры на бильярде». Маэстро тоже, случалось, подходил к столам. Правда, на них бывало бог знает что, но только не шары.

По залитой теплым солнцем Одессе они дошли до летнего павильона на Пересыпи. Увидев двух персонажей в тройках, игроки остановились, сидящие на скамейках болельщики встали, Виталик положил кий и почти побежал навстречу. Поздоровавшись, Маэстро подошел к столу, пощупал борт, постучал по плите, потрогал сукно и сказал:

– Да, не Гарднер!

Тут он был прав, поскольку этот самый Гарднер кроме посуды ничего не выпускал.

– А кий не Страдивари, – почтительно пошутил парень в вискозной безрукавке.

– Когда Маяковский играл с художником Малявиным, – Маэстро самодовольно погладил бородку, словно он был этому свидетель, – пустой ящик из-под пива стоил двадцать копеек. На те деньги. Знаешь, зачем нужен ящик?

– Чтоб встать на него и всё видеть из второго ряда.

– Молодец! Ну-ка, покажи, что умеешь.

Парень в вискозной рубашке объявил седьмого к себе дуплетом в угол. Приложился и, klappstoss’ом вогнав шар в лузу, посмотрел на Маэстро. Тот отпил пиво, которое принес Виталик, и одобрительно кивнул.

– А свой где? – тихо, на ухо, шепнул ему Ассистент.

Маэстро строго посмотрел на него.

– Об этом мы сейчас и поговорим. – Он оперся на стол рукой и скорбно опустил голову. – Где теперь культура своего, где красота его вращения? Где, наконец, национальный образ траектории движения шара? Геометрия Евклида исчерпала себя на бильярдном столе. Она ведет в тупик. Кто бы ни победил, все в проигрыше. Посмотрите Лобачевского, изучите его, и вам станут доступны удары, которых не бывало у старых мастеров. Трехмерный шар вошел в противоречие с двухмерной графитовой плитой. Это противоречие можно и нужно преодолеть. Неевклидов бильярд уже пришел.

– А где можно увидеть Лобачевского?

– В библиотеке, – ответил Маэстро с лукавством, и все расхохотались, понимая шутку.

– Покажите хоть один удар Лобачевского!

– Для этого нужен нелинейный соловьевский кий, а он у меня в гостинице.

Маэстро купался в лучах восхищения, он говорил о сортах дерева, годных для выдуманного им соловьевского кия, о титановых стержнях и магнитных замкáх складного чуда. Он вжился в образ, но любой жест мог его разрушить.

– Ну, хоть один удар!

– Ребята! – миролюбиво и уважительно сказал Ассистент, беря Маэстро под руку. – Для вас это забава с небольшим заработком. Для нас – работа. Мы на отдыхе.

Маэстро покровительственно улыбнулся.

Ровно в семь к «Гамбринусу» пришла красавица Дина, взяла под руку Маэстро, подмигнула Ассистенту, и они втроем мимо длинной очереди пошли на день рождения официантки Лизы. Юбилярша стояла у стойки в открытом сарафане с белым передником и резала на куски вяленую простипому.

– Ой, извиняюсь, у меня руки в рыбе.

– Подарки! – сказал Маэстро и протянул ей слегка неработающий японский транзисторный приемник, предназначенный вообще-то чемпиону по распространению печати, набор цветных фломастеров (для распространителей похуже) и известный читателю и Дине альбом рисунков космонавта Леонова и художника Соколова с авторскими подписями, изготовленными тут же. Подошедшая Рая, получив свой альбом, посадила гостей за знакомую нам бочку, принесла пива и простипомы. Они немедленно выпили за здоровье Лизы, потом Дины и осмотрелись.

Теперь на полукруглом помосте под сводчатым потолком расположились музыканты. За пианино сидел сухощавый старик с длинным лицом. Он, то и дело поглядывая в зал, стучал по клавишам, не путая себя разнообразием нот: «Ум-па-ум-па – ум-па-па». Аккомпанемент его был лапидарен и в меру усерден.

Скрипач же со своей потертой скрипкой, снабженной усилителем, чтоб быть услышанным в гомоне забитого до предела подвала, был виртуозен. Его полное лицо с блуждающей улыбкой светилось радостью понимания звука и владения им. Он заставлял инструмент петь и плакать и в мелодиях, которые ему заказывали, находил разнообразие и дикую лихость, размытую, впрочем, тоской. Заказывали какую-то советскую ерунду: «Ландыши», «Мишку», «Манечку»…

– Попроси их сыграть что-нибудь одесское, – сказал поглянцевевший Маэстро, уверенно обнимая Дину.

Ассистент поднялся на помост.

– Как вас зовут? – спросил он скрипача в паузе.

– Миша Мочман, а это старик Певзнер.

Старик Певзнер повернулся от пианино всем корпусом.

– Идите, что я вам покажу. – Он открыл крышку инструмента и достал том Куприна с бумажными закладками. – Вот, читайте: «…приходил аккомпаниатор, покончивший какое-нибудь стороннее дневное занятие у портного или часовщика…» Это про меня. Я был учеником у закройщика Збаровского, а вечерами играл. И вот здесь: «Откуда-то добыли и последнего по времени Сашкиного аккомпаниатора». Это тоже про меня. На самом деле его звали Яшка.

Ассистент оглянулся на Мишу Мочмана. Тот сделал гримасу, обозначающую – что, мол, делать, было. И, прижав скрипку подбородком, развел руками.

Старик Певзнер спрятал книгу и закрыл крышку. Ассистент протянул рубль и попросил:

– «Прощай, моя Одесса, прощай, мой карантин».

– Такой грамотный заказ. А вы откуда? – спросил Миша.

– Вообще из Москвы. А теперь из Харькова, проездом.

– Таганрог, Керчь, Мариуполь? Слышали. Больше денег не надо, мы будем играть вам так. Имеете уважение.

Веселье разгоралось. Появились первые танцующие. Дина, не покидая объятий Маэстро, положила руку на колено Ассистенту. Перекрывая шум споров и звон кружек, в плотном табачном дыму Миша Мочман и старик Певзнер играли без перерыва.

«…Мама, мама, что я буду делать, когда настанут зимние холода?..»

«…Соль в мешочке, соль в горшочке, соль в корзинке, соль в ботинке. Словом, соль нам делает дела. Ах, зачем нас мама родила?»

«…Невеста же, инспектор финотдела, сегодня разоделась в пух и прах – фату мешковую надела и деревяшки на ногах».

– А в это время нэп гулял! – весело пропел Маэстро, перекрывая музыку и шум.

И вдруг к ним, почти бегом, но сохраняя степенность, приблизилась Рая без подноса.

– Скорее! Показывают!

По липкому уже полу они поспешили за ней в директорский кабинет, где вокруг маленького телевизора «Юность» сгрудились несколько официанток. На экране, вольно расположившись в кресле, невыносимо обаятельно вещал Маэстро. Рядом с неплохо подделанным интересом ему внимал Ассистент.

– Вот они! – закричала Рая. Все оглянулись, не веря своим глазам.

– Какой подарок ко дню рождения! – чуть не плакала от умиления Лиза. – Тише, тише!

«…Кузница журналистских кадров…»

Сияющие глаза Дины, устремленные на Маэстро, выдавали ее причастность к триумфу.

«Ежедневный тираж составляет…»

Все затаили дыхание.

«…Свыше десяти миллионов…»

Одесса колыхнулась. Из открытых окон ни в чем не повинных жителей несся высокий голос московского визитера. Пытавшиеся увернуться переключались на республиканский канал, но и там спасения не было.

«…Награждена орденом Ленина номер один».

В Харькове была та же картина. И в Киеве…

В тот год Украина была отмечена небывалой подпиской на газету.

Костюм же из штучного материала, за отсутствием событий, ему в моей жизни соответствовавших, был по частям пущен на каждый день, а вскоре, потеряв актуальность, уступил джинсам и свитерам.

Как потратить миллион

Ресторан «Абхазия» был в подвале под гастрономом и в моей памяти остался благодаря мечте Юзика Лисоправского, который жил со своей мамой Люцией, сестрой Вандой, напоминавшей базедову рыбку телескоп, с таким же не приспособленным для жизни на суше круглым телом, покрытым (теперь мне кажется) даже неким подобием чешуи, и отцом Вацлавом, который за день мог выпить четыре сифона воды. Вацлав, кстати, легко покупал на Бессарабском рынке помидоры по тридцать вместо сорока копеек за килограмм, используя польский акцент. На вопрос торговки: «Вам куда сыпать, мужчина?» – он клал на покрытый испариной мраморный прилавок кожаный футляр от скрипки, открыв его, складывал на темно-синий с рыжими пролежнями бархат малиновые помидоры, сахарные на разломе. Бывало, пользуясь суетой, он незаметно подкладывал еще одно-два тугих и глянцевых «бычьих сердца» против веса, и даже если опомнившаяся тетка, перегнувшись и накрыв, как наседка, огромной и мягкой своей грудью помидоры, извлекала из футляра поход, Вацлав все равно, вежливо приподняв тремя сложенными в щепотку пальцами вялую велюровую шляпу, говорил с унаследованным от своего отца Бронислава польским акцентом: «На счастье, про́шу пани».

Языка он не знал, а акцент был фамильной ценностью Лисоправских, которую Вацлав, хоть и был человек добрый, унес потом с собой в могилу, вырытую бывшим хавбеком «Динамо» Костей Алпатовым и сыном театрального критика Романского Аликом на южной окраине Байковского кладбища. Скрипка тоже была фамильной. Когда во время Гражданской войны в Кременчуге Бронислава застрелили по ошибке из парабеллума на рабочем месте – в ресторане, за то, что сфальшивил сосед (кто тогда разбирался в музыке), Вацлав взял в руки отцовский инструмент и уже не выпускал его. Правда, до ресторанного оркестра он не поднялся, но в кинотеатре «Комсомолец Украины» на Прорезной играл в фойе перед сеансом, аккомпанируя грудастым певицам в неизменно длинных платьях. Юзик, пока папа ходил с футляром по Бессарабке, должен был играть гаммы. Но он был мечтатель, этот Юзик. Он мечтал о сумасшедшей своей скрипичной карьере, не ударяя пальцем о палец. Только пил воду, как старый Вацлав, и лежал на подоконнике, глядя во двор. Денег в семье было немного, и потому, когда однажды, притопленный в аромате лип и подобревший от теплоты июньского вечера, я предложил Юзику истратить миллион рублей – он обрадовался. Было условие: деньги надо истратить на себя и в течение месяца. В эту игру мы играли часто, но воображение, ограниченное шорами недавней карточной системы, не позволяло вырваться даже на простор, доступный знакомым ворам-карманникам, обитавшим в нашем проходном на три улицы дворе: Толику Красной Шапочке, Гюго или однорукому Виле Пайчадзе, – которые моментально «покупали» себе за сорок тысяч ЗИМ, дом в крымском частном секторе на берегу моря, приемник «Сименс» (на лампах одиннадцатой серии), мотоцикл «харлей», БМВ или «цундап» и «уезжали» с «кадрами» в Сочи… Но и они, едва добирались до трети суммы, иссякали и, матерясь, уходили «щипать» на Бессарабку и по трамваям.

Эти воры были, словно одомашненные дикие животные, терпимы к нам – детям «хозяев» этого удобного для них проходного двора по Пушкинской, девятнадцать – двадцать один – двадцать три, выходившего в три подворотни на Крещатике и одну на Бульваре.

Наш замечательный двор, который называли садом из-за растущих там каштанов и гигантского тополя, был для них как модный в то время профилакторий выходного дня. Играли на деньги, естественно, в волейбол через натянутую веревку, чаще два на два. Побеждали почти всегда Веня Синявский и однорукий Виля Пайчадзе. Имена-то были настоящие, а фамилии – наверняка клички. Я их запомнил не только потому, что дальняя «гаубичная» память сохраняется лучше короткой.

А Юзик, он долго думал, потом решительно, но осторожно (хватит ли?) сказал: «Первое, что я сделаю, – я пойду в ресторан “Абхазия” и съем яичницу из десяти яиц. А потом…» Потом на оставшиеся от миллиона после яичницы деньги он хотел ехать к родственникам в Кременчуг в плацкартном (а не общем) вагоне, но нас это не должно интересовать. Нам важно, что Юзик в звездную минуту вспомнил об «Абхазии». Такое это было место. И работал там одноглазый аккордеонист, живший в доме двадцать три, Степан Николаевич Лесиненко. До войны он был партерным акробатом и музыкальным эксцентриком в цирке. Выйдя из госпиталя в начале сорок пятого с одним, вместо двух, глазом и в несколько продырявленной осколками тельняшке морского пехотинца, он, как рассказывал, пошел в четверг в Караваевские бани, надел после парилки чистое белье и поехал в Одессу организовывать ансамбль греческих цыган, но там и без него было много специалистов в этой области искусства. Вернувшись в Киев, он достал из шкафа рубиновый «Вельтмайстер» с перламутровыми клавишами, который вывез из Германии в качестве трофея, и отправился на электричке в пригородную Бучу – район пионерских лагерей, где целыми днями играл детям про то, как напрасно старушка ждет сына домой. К концу лагерного сезона ему это надоело, и Степан Николаевич стал после обеда засыпать, положив голову на аккордеон. В пионерлагере РАБИС (детей работников искусств) злые дети подкрадывались к нему тихонько, нагибались над ухом, а затем кричали голосом массовика: «И-и…» Еще не просыпаясь, Лесиненко вздрагивал, растягивал меха и начинал играть «Раскинулось море широко…» или песню «Эх, путь-дорожка фронтовая, не страшна нам бомбежка любая, а помирать нам рановато, есть у нас еще дома дела», которую я часто слышал, когда Лесиненко приходил выпить к жившему под нами на первом этаже театральному шоферу дяде Васе Цыганкову. Дядя Вася, хоть и играл на своей трехрядке похуже Лесиненко, но репертуар обновлял чаще, обогащая его мелодиями из трофейных и советских фильмов.

Они могли бы составить трио, потому что был еще один музыкант – иногда в маленький заасфальтированный двор между четырехэтажным фасадным, выходящим на Пушкинскую домом и огромным шестиэтажным из невероятной крепости желтого киевского кирпича флигелем, где жили в основном актеры Театра русской драмы, приходил еще один послевоенный аккордеонист. Имени его я не знаю. Одноногий. Он садился на жесткий футляр из-под немецкого инструмента, клал перед собой на сложенные костыли кепку подкладкой вверх и начинал: «Бомба-весом-в-пятьсот-килограмм-разбомбила-дот-и-меня-тяжело-контузило-голуби-что-ж-вы-не-летите-что-ж-вы-не-подниметесь-у-высь-голуби-что-ж-вы-улетели-что-вы-приподнялися-у-высь-голуби…»

Всё!

Ему бросали какую-то мелочь. Мы собирали и клали в кепку. Иногда в знак благодарности он пел морскую казачью песню, предваряя ее речитативом. Этот номер стал коронным в моем репертуаре и не сходит со сцены вот уже семьдесят лет.

Не тужи, моряк, напрасно, вся тоска твоя пройдет.

Посмотри на даль морскую: тела женская плывет.

И без паузы:

На рейде у моря эсминец стоял,

Матросы с родными прощались.

А мо-о-о-о-о-о-о-о-о-оре шумело такой глубиной,

И где-то в дали исчезало.

На палубе боцман стоял и смотрел,

Смотрел и кабудто смеялся.

Отда-а-а-а-а-а-а-а-а-али команду поднять якоря,

Крик боцмана где-то раздался:

Прощай, дорогая Маруся моя,

Прощай, дорогая Маруся!

Вот ско-о-о-о-о-о-о-о-о-оро возьмем Севастополь родной,

К тебе, дорогая, вернуся.

Когда зачалы якоря подымать,

И якорь из цепу зирвався,

Уда-а-а-а-а-а-а-а-а-арило боцмана в грудь молоду,

И боцман потом обижався…

Прощание с «Абхазией»

Давайте закончим с Лесиненко. Как он попал в «Абхазию»? Тут не без женщины. Продавщица хлебного магазина, которая иногда ныряла к Степе в подворотню двадцать третьего дома, сказала: «А чего б тебе не пойти в ресторан “Абхазия” и не поиграть на аккордеоне? Ты у них зарплату не проси. Сам будешь делиться из того, что люди заплатят за заказ. И деньги будут, и – в искусстве». Продавщицу эту, необыкновенно костлявую блондинку с лихорадочным румянцем на скулах (щек, кажется, у нее не было вовсе), знали многие. Во-первых, она торговала в давно уже сломанной популярной булочной на углу Крещатика и бульвара (куда как раз шла Харута, встретившая на перекрестке Маленкова); во‐вторых, Анаконда (так ее прозвали после выхода на экраны шведской документальной ленты про Амазонку) постоянно снималась в фильмах местной киностудии имени Довженко на зарубежную тему. Как только надо показать фальшивый блеск жизни миллионеров или иностранных резидентов, так обязательно сидит в заграничном салоне или ресторане тощая продавщица хлебного магазина, потягивая коктейль, который тогда уже был признаком духовного опустошения, и своим видом молча обличает бессмысленную западную жизнь. Для этой роли ее было вполне достаточно, а вот что нашел в ней одноглазый аккордеонист, мы понять по малолетству не могли.

Узнав о мечте Юзика, связанной с этим, по-видимому, невероятного достоинства местом, я решился очень настороженно переступить порог «Абхазии». (Мне и теперь некомфортно заходить в рестораны и всякий раз ощущать себя неуместным в их пространстве, словно для этой жизни есть другие, какие-то специальные люди, которые позволяют себя обслуживать, не чувствуя ответных обязательств перед официантами.) К тому же мне было далеко до совершеннолетия, когда я решился туда зайти, но в этом месте никто паспортов не спрашивал.

Лесиненко сидел на маленьком круглом возвышении с аккордеоном на коленях, покрытых бордовой попонкой. На стойке в сторону Степана Николаевича торчал микрофон. В подвале было очень накурено.

«Иди домой, маме расскажу, – сказал он весело. Потом посмотрел одним глазом, как-то по-куриному повернув голову, и махнул рукой возле себя: – Садись!»

Он играл и пел: «Ты весь день сегодня ходишь дутый, даже слов не хочешь понимать, Мишка! В эти трудные минуты как тебе мне хочется сказать: о-хо-хо-хо! Мишка-Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня? Самая нелепая ошибка, Мишка! То, что ты уходишь от меня…»

Потом к нему подходили, шептали на ухо, незаметно клали деньги в руку, и он бодро объявлял: «По просьбе наших гостей из города Ворошиловграда исполняется песня “Джонни” из трофейного кинофильма».

В середине вечера Степа при мне даже сыграл туш, после того как получивший свое привратник в «бобочке» и картузе с грязным серебряным околышем распахнул зеленую с бомбошками портьеру и сказал голосом церемониймейстера на королевском балу: «Второй помощник механика грузопассажирского парохода “Маршал Буденный” Валера Кучан». Так и сказал: «Валера». Из-под распахнутой портьеры вынырнул небольшого росточка линялый, средних лет Валера, по-моему, не во фраке, не помню.

След Лесиненко скоро затерялся. Так, увы, не раз случалось в моей жизни. Просто смывает враз человека, к которому бывал привязан, и потребности в общении с ним больше нет. И неважно, пребывает он в этом мире или нет уже. Словно исчерпан ресурс общения, во мне заложенный. Во мне, точно. Только воспоминания в словах, которые существуют уже отдельно и расходуются из памяти для примеров разнообразности твоей жизни в общении с теми, которые все еще ее составляют. А прочие, некогда чрезвычайно близкие и дорогие, превратились в прошлое. И перед ними часто чувствуешь мучающую вину. Расстался не попрощавшись, не сказав добрых слов и не поучаствовав в дальнейшей не своей судьбе. Просто тихо вышел из беседы, взял шляпу на вешалке и притворил за собой дверь. Освободился.

Потом, много лет спустя, выжив почти целиком свою жизнь, я пойму, что и смерть буднична, обыденна для участника. И только свидетели и трактователи, если, особенно если они обладают литературными способностями или владеют искусством пропаганды, сотворят из частной смерти общественное событие, или, не дай бог, пример для героического подражания.

С Юзиком, мечтавшим о яичнице в ресторане «Абхазия», мы общались долго, и поэтому я знаю, что он музыкантом не стал. Нарабатывая стаж для поступления в полиграфический институт, работал резчиком бумаги в маленькой типографии, где сменщик Коля с окраинной киевской Соломенки, заподозрив в нем еврея, докучливо во всякую встречу спрашивал Юзика: «Ну чего ты здесь сидишь, наш хлеб ешь? Ехал бы в свой Израиль». В кошерные дни перед зарплатой, когда ему надо было стрельнуть трешку, он, прежде чем обратиться за кредитом, рассказывал примиряющий братские еврейский и украинский народы анекдот: «Идет по улице Петро и встречает своего друга Хайма. “Давно тебя не видел, друг Хайм. Где ты был?” – “У тетки в Таганроге, друг Петро”. – “Хорошо в Таганроге?” – “Ой, друг Петро, там хорошо, где нас нет”. – “От это правда, друг Хайм, где вас нет, там хорошо”».

Окончив полиграфический институт, Юзик женился на дочери лидера украинской национальной литературной критики и уехал с ней и с малым дитем из страны, как рекомендовал сменщик Коля, правда, не в Израиль, а есть немецкий хлеб в ФРГ, поскольку мечта его разрушилась – «Абхазию» закрыли.

«Девушка моей мечты»

О! Это был фильм! Мы пытались протыриться («проканать», по терминологии того времени) на него в кинотеатр «Комсомолец Украины». Там на фронтальной стене фойе висело огромное полотно местного Налбандяна, изображавшее прием счастливого народа членами политбюро (или как оно тогда называлось). Правительство во главе со Сталиным было написано ярко, непохоже, но узнаваемо. Опытный глаз мог отыскать в картине и знаменитых, известных по газетным фотографиям героев труда, писателей и артистов.

После смерти Сталина посетители кинотеатра стали замечать на полотне совершенно незнакомых, вместо хорошо известных по портретам, которые они носили на демонстрациях, руководителей партии и страны. Эти исчезали с картины сразу после разоблачения того или другого соратника вождя. Новые персонажи были написаны уже без любви. После закрытого письма Хрущева о культе личности картину сняли вовсе. Заменить на ней вождя было некем. Разве что ставшим после кинофильма «Бродяга» необыкновенно популярным индийским актером Раджем Капуром?

Когда заканчивался сеанс и зрители толпой спускались по черной лестнице из зала прямо на улицу, надо было на четвереньках между ног идущих потоком вниз, как какой-нибудь лосось, успеть добраться до зала и лечь в средних рядах на пол между креслами. Если после журнала свет не зажигали, то можно было увидеть и новости дня. На «Девушку моей мечты» я канал три раза. Первый раз меня отловили и выставили, во второй раз киножурнал для верности я пролежал на полу, а когда высунул голову, увидел на экране название «У стен Малапаги». И только на третий раз я встретился с Марикой Рёкк. Главным событием этой картины было купание голой (!) героини в бочке, из которой она привставала и на несколько секунд демонстрировала обнаженную грудь, но я ее не увидел, и никто не увидел. Многие мужики, пришедшие на сеанс ради этой радости, поняв, что их обманули, потянулись к выходу. Красоты нас лишили не цензоры. Киномеханики срезали целлулоидные кадрики с голым бюстом немецкой кинозвезды и продавали их на толкучке недалеко от Байкового кладбища.

Тито в Киеве

Маленькая парикмахерская в гостинице «Первомайская» была в двух шагах от Крещатика. Два кресла, два столика, два зеркала, между которыми висела табличка «Не оскорбляй мастера чаевыми», и два Лёни-парикмахера. Один седой, вальяжный, переехавший из Западной Украины. «Западэнец» стриг модно, и в пятидесятые годы мало кто в Киеве мог накрутить кок, как этот Лёня. У него стриглись многие городские известности. Не только такие, как Сандаль, виртуозный фарцовщик, владевший всеми свободно конвертируемыми языками, или гуляка и балабус Юра Дымов, огромный сорокалетний юноша.

У западэнца стриглись и серьезные люди. Народный артист Юрий Сергеевич Лавров, к примеру. Он сделал мне первый в жизни запомнившийся подарок. На четвертый мой день рождения в Грозном, где мы с мамой и театром были в эвакуации (а отец в это время лежал после ранения в госпитале в Уфе), Лавров заказал в бутафорском цеху маленький игрушечный деревянный ППШ. С этим автоматом он выводил меня гулять из гостиницы «Сунжа», и однажды мы видели, как по улицам в грузовиках везли людей. Потом я узнал, что был свидетелем депортации чеченцев. Обычно Лавров сиживал в кресле у модного цирюльника, читая, пока его стригли, булгаковскую «Белую гвардию», демонстративно обернутую в бумагу цветов царского тогда триколора. И едва не женившийся на дочери Юрия Сергеевича, милейшей Кире, футболист Андрей Биба делал здесь невысокую, но аккуратную укладку с пробором, возможно, даже бритым. Юрий Сергеевич не баловал детей разнообразием имен. Его сына, артиста Кирилла Лаврова, знала вся страна. Он приехал в Киев с Дальнего Востока, где застала его война в офицерской гимнастерке, и поступил в Русский драматический театр имени Леси Украинки рядовым актером. Слава нашла его в театре Георгия Товстоногова – в питерском БДТ и в кино. Кирилл был настоящим положительным героем и стригся где-то на стороне. Во всяком случае, в «Первомайской» я его не встречал. А вот другую киевскую звезду – мужского закройщика Дубровского, шившего из трофейных еще отрезов всем киевским знаменитостям, и в том числе великому Протасову русской сцены – Михаилу Федоровичу Романову, тоже, кстати, Лёниному клиенту, – видел нередко.

По агитационным словам моей мамы, так и не увидевшей меня за свою долгую жизнь в брючной паре, «в костюмах Дубровского хотелось петь, танцевать, я знаю… купаться».

И всем, кто только ни ходил к нему (кроме Юрия Сергеевича Лаврова, ну и Романова, понятно), занятый западэнец, так и не научившийся толком говорить ни на одном языке, советовал зайти для стрижки завтра с утра – «з’утра». Так его и звали – Зутра. А другого – просто Лёня. И стриг тот спокойно: виски и затылки «на нет», и везде ровно. У него были свои вечные клиенты с прическами, унаследованными от времен карточной системы, и если он уезжал к родственникам в Корсунь за картошкой, они, понемногу обрастая, ждали его возвращения.

Моя мама, для которой стрижка была всю жизнь важным критерием оценки моих друзей и вообще человека, с детства отправляла меня к правильному Лёне, и все было хорошо. Но как только, достигнув семнадцати лет, я пересел в кресло Зутра, у меня начались неприятности. Мне резали узкие брюки дружинники, исключали из института и комсомола и даже упомянули в фельетоне под названием «Коли у бичкiв рiжуться зуби» («Когда у бычков режутся зубы»). Потом я стал стричься наголо, и проблемы с мамой и обществом разрешились. А пока я сидел у небольшого столика, заваленного старыми парикмахерскими журналами, ожидая своей очереди.

За окном, на бывшей теперь улице Ленина, милиционеры загоняли на тротуар горожан, отпущенных с работы для встречи президента неожиданно ставшей опять дружественной нам Югославии. Люди радовались хорошей погоде, махали друг другу трехцветными (югославскими) флажками, ели мороженое и, улыбаясь, заглядывали к нам в окно. Среди них были совершенно незнакомые прехорошенькие киевлянки.

Смущаясь под этими взглядами, я вытащил из рыхлой стопки потрепанный «Огонек» и стал его листать. Журналы эти приносил в парикмахерскую городской сумасшедший Шая, шепелявый и верткий человек, живший копеечной спекуляцией газет и журналов. «Огоньки» собирал аккуратный Лёня, предварительно решая кроссворды. Обычно он отгадывал слов десять, остальные спрашивал у клиентов. А потом, получив следующий номер с ответами, вписывал недостающие слова, полностью заполняя клетки.

На третьей странице обложки был как раз нарисованный Кукрыниксами маршал Тито, летящий по воздуху, видимо, на родину, с черным отпечатком сапога и надписью Made in USA на заднице. Он имел неприятный вид и чем-то напоминал обычно изображаемого этими художниками генералиссимуса Франко. Правда, Франко всегда бывал с зазубренным окровавленным топором и в пилотке, а Тито – в маршальской фуражке, которая слетела.

– Клика Тито – Ранкович… Это старье надо выбросить, – сказал я, усаживаясь в кресло, – а то будут неприятности.

– У кого будут? – спросил Лёня Зутра, повязывая меня салфеткой.

– У Тито.

– Он шутит? Он шутит, – успокоился мастер.

– Сейчас Тито поедет мимо. Заметит парикмахерскую. Захочет постричься – и увидит себя в таком виде, будет ему приятно?

– У тебя мысли, Юра! Кстати, как его фамилия? Тито?

– Тито.

– А Броз? Жены его фамилия Иованка Броз. Нина, салфетки!

– У него двойная фамилия – Иосип Броз Тито.

– Двойная, правильно, – вмешался другой Лёня. – Тито-Ранкович его фамилия.

– Нет, Ранкович – это кто-то второй.

– Второй? – переспросил западэнец, обдувая мой кок феном. – А не третий?

– Почему третий? Броз, Тито, Ранкович – так вы считаете?

– Я считаю правильно. Клика – раз, Тито – два и Ранкович – три… Виски́ прямые? – Это мне. – Файно!

– Клика – это не фамилия, – отвлекся другой Лёня. – Это учреждение.

– Подумать!.. Скажи мне правду, Юра. Ты учишься на физкультурника, у вас там говорят. – Зутра тревожно посмотрел через зеркало мне в глаза. – Для нас это очень плохо?

– Но это у них уже прошло, – опять вмешался другой Лёня.

– Лёня прав? А то он поедет мимо, и не знаешь, что кричать… А жена, значит, все-таки Броз… Он ей не доверяет вторую фамилию. У них тоже не слава богу в семье…

– Красивая женщина, – сказал другой Лёня, поднимая брови в знак одобрения выбора Тито. – Я видел последний журнал, там она в темных очках.

– Мне бы предложили такой ассортимент, я взял бы не хуже, ты меня знаешь. Кстати, у него мама!.. – Он одобрительно похлопал меня по плечу, снимая салфетку.

Мама действительно была красива, папа обаятелен, друзья верны, погода солнечна, киевское «Динамо» прекрасно, закройщик Дубровский безупречен, времена мирные. Кажется.

– А эта Йованка, она похожа на жену адвоката Дзюбенко. Тот еще был балабус. Он делал у меня такой зачес, внутренний заем.

– Он такой же Дзюбенко, как я, а вот Беба интересная как женщина. Если б Тито ее увидел – готово, у него было бы две жены. Или это им нельзя? Я ее как раз иногда вижу в Николаевском саду.

Беба Дзюбенко в пейзаже

В Николаевском парке, между красным университетским зданием на Владимирской и Терещенковской, во время войны, по-видимому, стояли пушки или зенитные батареи. Знать мы этого во дворе не могли, но бегали туда с Пушкинской по бульвару полтора квартала, чтоб выкапывать короткие трубочки артиллерийского пороха, которых там были россыпи. Деревья от бомбежек почти не пострадали, и парк восстановился быстро. Здесь любил гулять и мой отец с внуком. Одни старые киевляне (было такое звание) встречались здесь, чтобы неторопливо обсудить других старых киевлян, прокомментировать слухи, вполголоса рассказать свежий анекдот, помолчать о политике и оценить футбольные перспективы киевского «Динамо». Особенно хорош был парк поздней весной, когда яркие цветы громоздились на Крымском полуострове бетонного бассейна-фонтана в форме Черного моря, правда, меньшего размера, но зато с золотой рыбой. Летом сад населяли дети, толкающие свои коляски, шахматисты-любители и фотографы-профессионалы. В жару вся жизнь уходила в тень гигантских каштанов и лип. Осенью с кленов начинали слетать вращающиеся пропеллером «носики». Они садились на распятые дождем на асфальте оранжевые и желтые листья, по которым временами прокатывается глянцевый и тугой конский каштан, только-только покинувший белое замшевое лоно, обтянутое снаружи для устрашения зеленой колючей кольчугой. Дети, взрослые женщины и старики собирали эти каштаны в мешочки и в школьные ранцы, набивали ими карманы и сумки. Я не знаю зачем. Кто говорил, от моли хорошо, кто – что можно сдать в аптеку за небольшие, но все-таки деньги. В тумане, который перестал быть редкостью в городе, соседствующем с временным морем, нерезкие фигуры кланялись земле Николаевского сада и терялись в сумерках, которые становятся к зиме вялыми. В морозы здесь кормили белок и синиц, стоя под деревьями с открытыми ладонями, полными орехов и семечек, выпрашивая подаяние доверия у недоверчивой теперь природы.

Бежали на лекции студенты, визжали по посыпанному песком снегу санки, заложив крылья за спину, прогуливались вороны, и снежная шапка, сползая с головы Кобзаря, ухала на гранит… И во все эти времена года, что бы ни происходило вокруг, вступительные ли экзамены, пожар ли библиотеки, на который два дня ходили любопытные горожане, дождь ли, на скамейке аллеи, ведущей к бульвару, каждое воскресенье, а то и субботу, освободившись от своей работы в библиотеке РАБИС, сидит окруженная какими-то восторженными тетками Беба Дзюбенко. Это она отыскала на тайных полках для меня «Всеобщую историю» и «Анатомию», изданные Аркадием Аверченко в «Новом Сатириконе», пародии Александра Архангельского и Козьму Пруткова, которого я полюбил на всю жизнь, и не торопила меня с возвращением книг.

Вообще-то я не собирался описывать Николаевский парк, но в тексте должен быть хоть один пейзаж. Для приличия.

Кто же тогда руководил страной? Не Хрущев ли?..

Беба мелькнет в нашем рассказе, окрасив его невероятной бирюзовой синевы глазами и хорошо различимой талией при полноценных киевских объемах. Она никогда не была худа, но при этом скроена ловко и вся обтянута тугой гладкой и смуглой кожей, что в сочетании с копной темно-рыжих волос выдвигало ее в число первых довоенных красавиц.

Беатриса Панько, как ее звали только в паспортном столе, перед войной вышла замуж за киевского футболиста Пашу Лишнего (тоже рыжего), инсайда, славного малого, недостатком которого было, по мнению мудрого театрального суфлера Якова Вольского, соседа по коммунальной квартире моего друга, гениального инженера-радиотехника, о котором не забыть бы рассказать, Бори Ратимова, что он мостился под левую ногу (он был левша) и часто падал, и еще вместо слова «сёмга» он говорил «сымгá». Беба мирилась бы с этими изъянами, но Паша погиб в оккупации, и тогда, после освобождения Киева, она вышла за адвоката Льва Дзюбенко. Надо было жить.

Дзюбенко знал всех старых городских, уцелевших до того времени нэпманов и, встречая их, таращил на них свои глаза и кричал на ухо собеседнику так, чтоб слышала вся улица: «Посмотри на него! Тысяч сто на бедность он сховал».

Завидев его огромную фигуру во френче без погон, многие переходили на другую сторону, но он это замечал и, показывая пальцем на перебежчиков, весело громыхал: «Этого можно брать!» Его не любили ни судьи, ни подзащитные, но одни уступали ему, а другие пользовались его услугами, потому что он был умен, циничен, обаятельно нагл и обладал феноменальной памятью довоенного, еще с нэпа, энкавэдэшника, чудом уцелевшего в тридцатые годы.

Помню, как он напугал отца Юзика Лисоправского – Вацлава, остановив его на улице возле служебного входа в театр имени Леси Украинки, и, привлекая внимание актеров, сидевших на знаменитой скамейке, заорал: «Не вы ли в начале двадцатых годов играли в Кременчуге в ресторане на скрипке второй справа, и потом вас застрелили из парабеллума?» – «То был мой отец, прошу пане», – сказал Вацлав, нервно клацнув пустыми металлическими сифонами. «Поверим?» – подмигивая, обратился к артистам Дзюбенко. А я подумал: может быть, история с рестораном в Кременчуге действительно произошла с Вацлавом, а не с отцом его, Брониславом, – такой был авторитет у Дзюбенко. Он беспрерывно острил. «Лучше синицу в руки, – говорил он клиенту, – чем подагру в ноги!»

Последнюю его шутку я помню очень хорошо. Лифтерша Анечка с круглыми от ужаса глазами принесла отцу открытку с букетом незабудок на лицевой стороне и машинописным текстом на другой: «Дорогой Миша! (“Миша” – от руки.) Я тебя не часто видел последнее время. А теперь настало последнее время, когда ты можешь увидеть меня. Не откажи в любезности присутствовать на моих похоронах (в качестве гостя) и выпить рюмку на поминках за упокой моей души. О времени и месте сбора ты узнаешь из газет. Живи дальше. Твой Лев Дзюбенко».

«Он всегда чем-нибудь болел, – сказал суфлер Яша Вольский, когда отец показал открытку, – но на этот раз ему не выкрутиться».

Он оказался прав. Траурная процессия с сотнями приглашенных двигалась по бывшей Кузнечной вниз. Вдова Беба, вопреки традиции, но в соответствии с завещанием, шла впереди катафалка. Похудевшая, в черном хитоне, с плетеной корзиной, полной незабудок, она была необыкновенно хороша. Широкими, полными достоинства движениями вдова, с интересом посматривая по сторонам на зрителей, швыряла на мостовую цветы, на которые первым ступал идущий вслед за Бебой взрослый сын Льва Дзюбенко от первого брака, Марлен (выпущенный на этот день по просьбе коллегии адвокатов из Лукьяновской тюрьмы), с медалью покойного – «За доблестный труд» – на красной подушечке. За ним – охранник этой же тюрьмы в партикулярном платье, несущий синюю подушечку с университетским значком, а уже потом лошади, влекущие катафалк с останками Льва…

Сумароков и Драга

В 1908 году Александр Александрович Сумароков был театральным антрепренером. Он ходил в усах, прикрывающих заячью губу, и был женат на актрисе Драге. Валерия Францевна была молода, когда маститый, процветающий театральный теперь уже режиссер взял ее в жены из массовки. Она была по-настоящему красива и знала это. Мужа она называла Сан Саныч, как все, и посылала его матом постоянно, но на «вы», а он звал ее Драгой.

Сумароков постоянно играл на бегах и выигрывал. «А ведь шел на нищего, дорогая Нила!» – говорил он моей маме. Вокруг него постоянно крутились ипподромные жучки и после выигрыша просили: «Поставьте, Сан Саныч!» Он был широк и всегда проставлялся, громко и шепеляво говоря: «А вот этим господам налейте, любезный, по сто граммов», пугая буфетчиков поначалу окончанием «ов».

Одно время он был главным режиссером в ТЮЗе, куда после ранения вернулся мой отец. На репетициях он постоянно засыпал. «Как же не спать, когда вы так играете!»

На собрании по поводу подписки на заем в поддержку какой-нибудь пятилетки он с пафосом старого провинциального трагика произнес: «Наше мудрое правительство и совершенно очаровательная коммунистическая партия надеются, что вы купите облигации. Помогите им. Как говорится – с миру по нитке, нищему рубаха…»

Вскоре после этого его сократили, и он подал в суд.

– В свое время я был актер и получал сто рублей, а теперь я режиссер…

– И получаете двести, – говорит судья.

– Так я получал сто рублей золотом, а не вашими деньгами.

Ходил Сумароков в тройке, с палочкой – для форса – и был вальяжен необыкновенно. Однажды они с моим отцом, где-то предварительно неплохо выпив, пришли к нам в гости на Пушкинскую, в гигантскую коммуналку, бывшую до революции квартирой хозяина огромного шестиэтажного дома из желтого киевского кирпича, который киркой не расколоть. Отец – хромой, тяжелораненый фронтовик, получил здесь две комнаты так, чтобы вход был с первого этажа, а окна во двор все-таки выходили на второй. Сан Саныч повстречал в подъезде старую лифтершу Федору Романовну. Она служила когда-то гувернанткой у домовладельца при старой власти и открыто не одобряла новую. В те времена у нее в квартире была своя светлая большая комната, которую теперь занимала теща директора театра, а Федора Романовна поселилась на антресоли над коридором, куда лазала по приставной лестнице из дымящей выварками и борщами кухни. Увидев Сумарокова, старуха поднялась со стула и поклонилась господину из прежних времен. Он остановился, снял шляпу и поцеловал ей руку.

«Барин! Настоящий барин!» – прошептала лифтерша.

Картошку он ел со шкуркой – «лушпайками» по-киевски, утверждая, что основные витамины там. Иногда мог съесть и сырую. Он был весел и беспечен. На рыбалке у него смыло кукан с рыбой. «Ну как же так, Сан Саныч? – сказал отец. – Весь наш улов». Он развел руками: на одном конце червяк, на другом конце – дурак. Это я помню. Черви расползлись по сумке, ползали по бутербродам. Он аккуратно собрал червей, подул на бутерброды и подал на стол в виде закуски. От червей вреда не будет. Но повод выпить рюмочку всё же есть.

На Черторой, где теперь асфальт и многоэтажные дома, добирались на катере «Бойченко» с Подола, с почтовой пристани. Это был «лапоть», открытый солнцу и ветрам. Скамейки вдоль борта. Кто сел – удача. «Бойченко» был широкий и медленный, но осадка позволяла ему подходить к мелкому берегу. Там была пристань на понтонах, но часто сползать с борта приходилось и по сходням. Для хромого отца это была мука.

Там были у нас и прикормленные места, хотя ловили в основном в проводку. Язь, подуст, плотва, красноперка, подлещики. Попадались редкие теперь пескари (мама их жарила до хруста), окуньки, которых никто не любил чистить, и слизкие ерши- носари, которые в ухе были невероятно хороши. Папа сам делал и отгружал поплавки, а за крючками и удилищами мы ездили на Подол, на птичий рынок. Бамбуковые удилища отец выбирал, как музыкальный инструмент. Они должны были быть легкими и играть без прогиба в центральной части. Только кончиком. «Страдивари!» – была высшая оценка бамбукового чуда, если оно случалось. Удочки у нас были сказочные. Покупали и составные «палки», к которым, впрочем, предъявлялись те же высокие требования. На конце папа делал петли из лески ноль пять миллиметра, аккуратнейшим образом ряд к ряду обматывая их леской ноль пятнадцать и покрывая лаком для красоты и крепости. Снасть никогда не наматывалась на удилище, чтобы не запоминала форму и не превращалась в подобие растянутой пружины (что мешало подсечке), а собиралась на вырезанные из бамбука «мотовилки» с вклеенным кусочком пробки для крючка. Лучшие крючки на рынке были у мастера Гаркавого с военного завода «Арсенал», что на Печерске. Завод этот изготавливал секретную оптику – прицелы, системы наведения, бинокли, как московский Красногорск и ЛОМО в Ленинграде, и фотоаппараты «Киев», точную и неплохую копию немецкого «Контакс», поскольку эта часть производства полностью со станками и документацией была вывезена из Германии по репарации после войны, и среднеформатный «Салют», отечественное самодельное подобие шведского «Хассельблада». Материал Гаркавый имел хороший, а мастер он был от Бога. Крючки не разгибались, даже если ты выводил леща на три шестьсот (о вожделенный днепровский лещ!), и не тупились. Так, «бархатным» надфилем чуть поправишь, и всё. Поговаривали, что он мастерил свои «изделия» из рояльной струны, особым образом отпуская ее и потом закаливая. Не знаю. Купить крючки у мастера было непросто. Продавал лишь тем, кого знал, и по рекомендации. Из-под полы, разумеется.

Считалось, что с этого завода ничего вынести невозможно, однако я знаю, что на спор трое рабочих вынесли наковальню. Они подвесили ее на ремнях одному своему товарищу между ног, надели ему пальто, перебинтовали голову, облив клюквенным соком, и вызвали к проходной скорую помощь. Предъявили пропуска и вывели под руки раненого, который с наковальней, естественно, сам идти не мог. Так что крючки…

На Черторой с папой часто ездили его товарищи. Снастей на всех хватало. Несколько раз с нами рыбачили Борис Васильевич Барнет, который сыграл важную роль в отцовской послевоенной жизни, Сумароков, киевские актеры Черни, Франько… Мама великолепно готовила какие-то котлеты, биточки, вымоченные в молоке, солила огурцы, помидоры и феноменальный салат, который выстаивался в домашнем квасе с чесноком, со стеблями укропа, с вишневыми и смородиновыми листьями. Но рыбу все-таки ловили. А потом на папиной фронтовой плащ-палатке с деревянными колышками-пуговицами, расстеленной на теплом песке, в запахе воды, полыни и какого-то особого аромата мелких днепровских бессмертников разговаривали, выпивая.

– Миша! – говорил Сумароков. – Я вам рассказывал про голую женщину? В Москве в шантане был немецкий номер. На подсвеченном постаменте раздевалась (под музыку) молодая женщина. Со-вер-шен-но! Я в нее влюбился. Ходил на все представления. Носил цветы. Познакомился с родителями. И оказалось, что она девица! А мать с отцом таким образом зарабатывали ей на приданое.

– Вот и женились бы.

– Ну, какой я жених? Я уже ухаживал за Драгой.

За Драгой толпой шли люди, мужчины и женщины, и забегали вперед, чтобы посмотреть на нее, когда она по Крещатику шагала в узкой обтягивающей юбке (в другом варианте – в лосинах), в свободной кофте, в кепи и со стеком.

Когда Драга умерла, дамы бросились к Сумарокову за его будущим наследством, за бриллиантами.

– Нила! – говорил он маме. – Они надеются, что я умру на женщине, как генерал Скобелев.

Дядя Вася и ленд-лиз. Анечка как американский подарок

Дядя Вася Цыганков, театральный шофер, во время войны и после нее водил самые разные машины, марки которых я перечисляю без порядка: сначала отечественные полуторка и ЗИС‐5, а с сорок второго – только американские: «виллис», «шевроле» (грузовой) с двумя осями ведущими, «студебекер» с тремя ведущими осями (лучший грузовик войны), МАК, «бедфорд», «додж» три четверти, «Форд‐8» (он еще поразительно выл на третьей, не соврать бы, передаче).

В основном на грузовиках ездил дядя Вася Цыганков. Жил он один, но иногда из соседней комнаты в коммуналке к нему переезжала лифтерша Анечка, женщина смешливая, приятного, как я теперь понимаю, абриса, тихая, но не безответная, одного какого-то неопределенного возраста. Дети во дворе говорили ей «тетя Аня», а когда подрастали, звали ее уже, как младшую, «Анечка». Она забирала из ящика наши газеты, когда родители уезжали в гастрольные поездки, в которых мама обычно сопровождала отца после ранения, потому что он не мог надеть носок на левую, негнущуюся, ногу. У Анечки на стене висели немецкие еще картинки, изображавшие радостных блондинок с улыбками домашних девушек, только что вставших на замечательный путь разврата. Анечка пережила оккупацию сначала в родном Дымере, где ее оставил ушедший воевать Коля, впоследствии без вести пропавший сначала в немецких лагерях для военнопленных, а потом и в наших.

С дядей Васей они пели красиво «Распрягайте, хлопцы, коней…» и, выпив купленную в гастрономе на углу Крещатика и Ленина бутылку водки за двадцать один рубль двадцать копеек (вино Цыганков не пил), слушали на патефоне пластинку Утесова «Барон фон дер Пшик», иногда до двадцати раз кряду. В месте, где барон «попал на русский штык», пластинку заедало, и, если они были заняты, патефон повторял ее минут пять, пока не кончался завод. В другое время дядя Вася сдвигал иголку не отмываемым от моторного масла пальцем, и она, перескочив бороздку, оказывалась на словах «… ык бить баронов не отвык…». Каждое утро, начиная с апреля, если весна была теплой, он распахивал окно первого (прямо под нашим) этажа в сад – так назывался двор, где росли каштаны – и дружно, как если бы с кем-то вдвоем или втроем, пел на мотивчик из фильма «Первая перчатка»: «Если хочешь быть здоров, похмеляйся, похмеляйся, как встал!»

Дверь дядя Вася на ключ не запирал. Он прижимал ее в восемь раз сложенным клочком бумаги, чтобы не открывалась от сквозняков, и шел в театральный гараж двора номер семнадцать по параллельной Крещатику Пушкинской улице. Иногда навстречу ему в темном коридоре из кухни, где умывались у чугунной эмалированной раковины, выпархивали маленькие дочери заместителя директора по хозяйственной части Левченко Оксана и Лена. Они были совершенно не похожи друг на друга, но, поскольку девочки были близнецами, дядя Вася их путал. По коммунальной привычке, в тусклом свете коридора увидев взрослого, они прижимались к стене, но, узнав дядю Васю, смело выскакивали навстречу.

Цыганков, подхватив их под мышки, нес до двери. Они вырывались, смеялись и убегали.

Картинки из жизни дяди Васи Цыганкова мне незачем придумывать. Его окна всегда были открыты и задернуты плащ-палаткой, которая исполняла роль шторы, только когда приходила Анечка. И то не сразу. Иногда он через окно выходил во двор и наблюдал за нашим убогим дворовым футболом, оценивая его так же, как это бывало, когда он нас брал на стадион «Динамо» посмотреть на Пеку Дементьева и его финты у углового столба, на Семичастного, Бескова, Боброва.

«Игра была равна, – говорил он нам назидательно. – Играли два говна».

Дядя Вася редко менял точно найденные формулировки.

Я помню, как, выходя из двора на улицу, он встретил народного артиста Украины Лаврова, склонного к строгой оценке людей и обстоятельств, однако ироничного и доброго, во всяком случае ко мне.

Дядя Вася легко узнал народного артиста Лаврова, несмотря на то, что его только что постриг модный парикмахер «с западной Украины» Лёня, творивший в маленьком, на два кресла, салоне гостиницы «Первомайская» на Ленина.

– Ты, Вася, сделал бы пару левых ходок, – строго сказал Лавров, – и купил себе новые штаны, а то у тебя из мебели дома одни галифе.

– Выходной для того, чтобы человек тратил, а не зарабатывал. Желаете разделить философию, Юрий Сергеевич?

– Нет, Вася, может, позже.

«Разделять философию» дядя Вася любил в «Петушке», небольшом распивочном павильончике, расположенном справа от колоннады помпезного входа на стадион «Динамо».

Я помню этот стадион почти столько же времени, сколько себя. Он сохранился и в немногих уцелевших во время войны семейных фотографиях, которые мама второпях бросила в чемодан, судорожно собираясь в эвакуацию, как тогда многие думали, ненадолго.

Что ж до обстановки Цыганкова, то я, иногда без спроса посещая пахнущую холодными окурками комнату дяди Васи, чтоб достать кирзовый мяч, который влетал в окно, могу засвидетельствовать, что галифе в качестве мебели там как раз не было. Но было то, что заставляло нас иногда специально пулять мяч в открытое окно в отсутствие хозяина. Кроме дивана, обитого вечно холодным потрескавшимся дерматином, круглого стола, крытого липкой клеенкой, и довоенного буфета боженковской фабрики, там стоял настоящий, пришедший по ленд-лизу американский темно-зеленый армейский двухцилиндровый «Харлей-Дэвидсон». Дядя Вася вкатил его, полуразобранный, по доскам, собрал, «как лялечку» (укр. игрушечку), и больше никогда не выкатывал. Хотел, чтоб дома.

Про других женщин не скажу, но Анечка любила садиться в широкое кожаное седло и поворачивать руль, пригибаясь к нему полной довольно грудью, как бы для скорости. Вася понимал – ей хотелось красивой жизни. Нам тоже хотелось. Хотя бы посмотреть. Но эту жизнь он отгораживал от нас плащ-палаткой.

Потом Анечка исчезла.

Как-то мама легла на широкий подоконник и спросила вниз Васю, почему ее не видно.

Вася посмотрел на окно второго этажа и сказал фразу, которую мама не поняла.

Любое цитирование прямой речи по памяти неточно, но смысл был такой:

– Анечку я получил по ленд-лизу, Неонила! Там был договор. Если она не погибла от любви ко мне, а осталась целой, то я должен был ее вернуть. Или расплатиться. Коля пришел из лагерей, и она вернулась с ним в Дымер.

Всё честно. Дядя Вася расплатился за свой ленд-лиз одиночеством. Во всяком случае, до самого моего отъезда в Питер.

Фронтовой шофер, проездивший всю войну на американских машинах в американской кожаной куртке, Цыганков про ленд-лиз знал немало. Но много меньше, чем теперь знаем мы.

Что мы знаем против Цыганкова

Союзники, в основном американцы, поставили нам четыреста девять тысяч первоклассных автомобилей… По условиям договора мы должны были заплатить только за те, которые уцелели в ходе войны.

Этой цифры дядя Вася Цыганков не знал, а я благодаря уникальной книге профессора Булата Нигматулина «Великая Отечественная война 1941–1945 гг. Жертвы народов. Битва экономик СССР и Германии» – знаю. Очень много знаю честных цифр о войне. В этой потрясающей воображение объемом информации и осмыслением ее работе – вся картина войны в цифрах.

Поскольку мы с дядей Васей Цыганковым вспомнили ленд-лиз, разрешите привести лишь малое количество цифр для вашего представления о помощи союзников (в основном США) СССР во время войны.

Самолеты – 18,7 тыс. штук (27 % от общего баланса СССР и Красной армии).

Танки и самоходные артиллерийские установки – 10,8 тыс. штук (9,5 %).

Локомотивы – 1900 штук (12 %).

Авиакеросин – 2,6 млн (29 %).

Алюминий – 328 тыс. тонн (54 %).

Промышленное оборудование (40 %).

Продовольствие – 4 млн 252 тыс. тонн (21 %).

Союзники предоставляли нам свыше 18 миллионов тонн машин, станков, металла, вооружения, рельсов, продуктов питания на сумму 11,3 миллиарда долларов, что эквивалентно примерно 140 миллиардам долларов в ценах 2006 года. (Долг был погашен в 2006 году суммой чуть более 700 миллионов долларов.)

Машины и продовольствие я помню хорошо. Отцу, как инвалиду второй группы, иногда приносили коричневые коробки из провощенного картона с «американскими подарками». Там были тушенка и консервированная ветчина в прямоугольных банках, сухое молоко, яичный порошок, джем, галеты, сахар… Иногда он получал что-нибудь из одежды. (Меховая жилетка с пуговицами, похожими на половинки футбольных мячей, жива до сих пор, как и прозрачные защитные очки, наверное для токарей, неизвестно зачем попавшие в квартиру раненого актера.) В каждой полученной нами посылке лежал блок солдатских сигарет «Кэмел» без фильтра с медовым, пока не закуришь, запахом. Из серебряной фольги, которой были выстелены пачки, мы делали фиксы, столь модные в послевоенном дворе.

Стиляга Дымов и ленд-лиз

Получив премию за рекорд Украины по плаванию и подкопив денег, я стал счастливым обладателем красной «Явы‐350», но упал на ней, слава богу, никого не повредив, и из суеверия решил продать мотоцикл. А себе купил после выставки дешево красавец мотороллер «Чезета», с белыми боковинами на колесах, запаской за сиденьем, стартером (запомните этот стартер; тогда это была большая редкость), двухцветный – цвета морской волны и пенного гребня этой самой волны.

Мой дворовый друг, технический гений Боря Ратимов, привел «Яву» в порядок, и ее тут же украл Васька – сын героя партизанской войны и председателя Верховного совета Украины Сидора Артемовича Ковпака. Боря узнал мотоцикл по хитрому знаку на переднем крыле.

Он караулил сановного папу угонщика на Печерске, у здания, где теперь Рада, и, когда Ковпак вышел из машины, наверное «Чайки», крикнул через улицу над головами охраны: «Ваш Васька – вор! Он украл мою “Яву”!»

На следующий день мотоцикл был во дворе рядом с моей «Чезетой», но отношения с президентом Украины были испорчены.

«Чезета» в рассказе о ленд-лизе появилась не случайно. Ее судьба оказалась напрямую связанной с помощью союзников.

На ней я тоже упал, попав на масляное пятно на брусчатке нынешней улицы Грушевского. Я скользил на заднице, протирая штаны, а рядом грохотал мотороллер. Только что я был счастливым владельцем единственной в Киеве «Чезеты» со стартером (!), а теперь мне хотелось от нее избавиться. Покупатель был – Юра Дымов, старый стиляга, крупный, усатый человек с выпученными глуповатыми глазами. Он успешно ускользал от модной тогда статьи за тунеядство, сказываясь художником-оформителем витрин к праздникам. Будучи приверженцем соцреалистического минимализма, он накануне Первого мая и седьмого ноября обходил продуктовые магазины и велел директорам купить тридцать погонных метров кумача и белый гипсовый бюст Ленина. Установив на обтянутый красной материей кубик скульптурный портрет Ильича, он обойными гвоздями (на которые, как и на «сельдь нежирную», к первому апреля снижали цены) приколачивал кумачовые лучи, исходящие из головы вождя. Идеологически оформление выглядело безупречно и было недорого.

Дымов полагал, разъезжая на красавице «Чезете», охватить не только центральную часть города, но и Печерск с Подолом, которые обеспечили бы ему более частые посещения ресторана «Динамо», пользовавшегося у обитателей дурной славой. Торгуя «Чезету», он и меня пригласил в «Динамо». За соседним столом сидели две красавицы – моя соседка Валя Жук (впоследствии жена известного польского кинорежиссера) и другая Валя – Камбала, одноногая проститутка, пользовавшаяся большой популярностью у тайных цеховиков, деятелей культуры и фарцовщиков.

Ввиду интереса снижения цены на мотороллер, желая показать мне свою неотразимость, Дымов написал на салфетке записку дамам и попросил меня передать ее. Валя Жук взяла бумажку и прочла: «Валя, приходите к нам за стол. У нас весело и есть что выпить». Но черноокая красавица Валя Жук, и без Дымова жившая весело и впоследствии в качестве загадочной русской натуры вышедшая за известного польского кинорежиссера Ежи Гофмана, ответила на обратной стороне салфетки: «От того не зависит, за каким столом!»

Это был урок достоинства, о котором я вспомнил через два дня. Из сберкассы на углу бульвара Шевченко и Красноармейской вышел Юра Дымов, отдал мне деньги за мотороллер, получив взамен ключи и документы. Сделка состоялась.

– Отвези меня домой на Круглоуниверситетскую. Я заплачу.

– О чем речь?

Он сел на заднее сиденье, я повернул ключ стартера (!), и тотчас раздался взрыв в карбюраторе. Черное пламя горящей резины и изоляции поперек охватило чудесную «Чезету». Из ресторана «Днепр» выбежала тетка в переднике с ведром грязной воды, в которой плавали картофельные очистки – лушпайки по-местному. Она залила пожар, а Юра Дымов, глядя мимо меня на памятник Ленину, сказал: «Вот я думаю, а зачем мне нужен мотороллер?»

Я молча полез в карман и вернул деньги. «От того не зависит, за каким столом».

С усилием толкая в гору мертвую обгоревшую «Чезету» (на подъеме Дымов помогал), мы приближались к театральному двору.

Дядя Вася Цыганков в лиловой майке, кепке, галифе и сапогах сидел на двух лысых скатах у открытых дверей гаража, где он неспешно, чтоб не расставаться с машиной, ремонтировал чей-то «виллис». Увидев нашу процессию, он выстрелил окурком папиросы «Пушка» и сказал:

– Что у немцев, что у чехов проводка слабая. Вот что я тебе поставлю.

Он вошел в гараж и вернулся с проводами невиданной красоты в пестрой оплетке, покрытыми прозрачной пленкой.

– Американские! От «виллиса». Изоляцию видишь? И не продавай ты его. С такой-то проводкой.

Ленд-лиз через годы снова вошел в мою жизнь.

Пока дядя Вася Цыганков менял провода, Дымов как зачарованный следил за его руками. Потом он вытащил откуда-то кусок камеры с надписью Made in USA и велел идти в будку к сапожнику Ибрагиму, дяде однорукого Вовы Бека, атамана шайки хулиганов с Терещенковской улицы, чтобы тот склеил диффузор.

– Заводи!

«Чезета» завелась и тихо заурчала. Юра Дымов обобрал прилипшие лушпайки и произнес:

– Но все-таки сбросить надо.

– А я бы не продавал, – сказал Цыганков. – С такой проводкой. От «виллиса».

Когда Дымов ушел, дядя Вася шлепнул меня по затылку

и произнес фразу, которую он регулярно произносил,

когда ходил с нами на футбол.

– Игра была равна…

Я понял его правильно.

Машина времени с воздушным охлаждением

Она была племянницей моего друга и дочерью его сестры, похожей на Симону Синьоре, то есть нестандартно хороша, что тогда не надо было объяснять, потому что известную актрису, жену Ива Монтана, легализованного французского певца и кинозвезды, в СССР знали все. Его рекомендовал стране (пребывавшей в длительной изоляции от остального мира в наказание за связь с коммунистами) главный кукольник Сергей Образцов. А закрепился дружественный образ Монтана (ненадолго, правда) в фильме «Плата за страх», где герой – простой шофер, то есть рабочий (очень хорошо!), везет капиталистам нитроглицерин и взрывается. А жена его ждет…

Девочка, дочь подруги, похожей на Симону, была обаятельным и нежным ребенком. Она излучала дружелюбие.

В начале учебного года по дороге в институт физкультуры я заглянул в дом к друзьям – в этот день маленькой N. исполнилось четыре года. Вероятно, у меня был какой-то подарок, но это не имело значения. Она относилась к людям по своему выбору, повлиять на который было невозможно.

В этот день я услышал от нее первые стихи, рожденные радостью общения. Не знаю, мне ли они были посвящены или всему ее миру, но возникли они, когда, таская ее на плечах, я время от времени резко приседал, чтобы она могла насладиться испугом. Но девочка только смеялась. Потом, взяв меня за плечи, наклонилась и произнесла таинственные стихи: «Капр-сити-бела-гой, провалилася ногой».

Она сползла с плеч, одернула платьице и убежала. Мы попили со взрослыми кофе, покурили на длинной узкой кухне, и я ушел в институт. Окончив его, уехал в Ленинград еще поучиться, потом перебрался в Москву работать.

В родном городе я бывал наездами, посещал родителей. Маму все еще останавливали на улице: «Вижу вас сорок лет, а вы не меняетесь». Папа получил звание и продолжал играть в театре, а как честный фронтовик и инвалид войны получил горбатый «запорожец» с ручным управлением и воздушным охлаждением мотора.

На этой машине я однажды приехал в дом к своим старым друзьям. Мы сидели с «Симоной Синьоре» на кухне, курили и пили кофе (тогда очень много пили кофе), когда отворилась дверь и вошла молодая женщина. Небольшая, ладно скроенная, с чудесной улыбкой.

– Ты помнишь, как таскал ее на плечах? – спросила «Симона Синьоре».

– Это было двадцать лет назад.

– Двадцать один год, – поправила женщина, глядя мне в глаза. Я тоже смотрел на нее. Я пытался узнать в ней знакомую маленькую девочку. Она поняла и улыбнулась. Мы о чем-то говорили, не отрывая взгляда. Где ты был эти двадцать один год? Где я была? Ее мама, внезапно почувствовав неловкость, вышла.

– Мне пора домой, – сказала она.

– Я тебя отвезу.

До дома мы доехали не сразу. Был самый конец апреля (или уже май?). Стояла теплая погода. По пустому ночному городу мы катились, бесконечно разговаривая и иногда дотрагиваясь, нет, едва касаясь друг друга. Где-то купили бутылку вина и остановились уже за городом в районе Голосеевского леса, на опушке. Открыли двери, и в «запорожец» ворвался сырой запах весны и пенье соловьев. Пробку я проткнул пальцем, стаканчик нашелся. Мы рассказывали друг другу эти два десятка лет, иногда что-то утаивая от себя. Вино закончилось. Я упрятал стаканчик, чтобы освободить руки.

Движение было встречным, а «запорожец» – неожиданно просторным…

На следующий солнечный день мы поехали в сторону Рудиков – когда-то в детстве с родителями в соседнем селе Плютах снимали мы на отпуск хату. Я знал места.

Там был сосновый лес с бархатной травой, усыпанной иголками сосен, качающих небо в синеве.

У деревеньки Рудики

Не рудники, не родники,

Не поле в пойме у реки,

А лес, где руки дики,

Где губы жадны и легки

Шаги по повилике.

Я сочинил эти стишки, пока она спала на плащ-палатке, и прочел ей спящей.

– По повилике, – сказала она, открыв глаза, – «по-по» – занятно. Руки дики, оки – доки – это неправда, – и засмеялась.

Третий день мы провели на крохотных днепровских дюнах, нагретых солнцем, излучающих тепло и сухой запах нагретой полыни.

Потом я уехал в Москву. Уехал, и всё. Мне не хватило решимости и отваги, которая в ней была.

Прошло много лет. Я приехал в Киев и пошел во двор, где ютился давно уже не наш гараж, в котором стоял чужой хороший автомобиль. «Запорожец» исчез. Посаженный мной каштан стал взрослым деревом. Полированные его плоды лежали на земле, выглядывая из треснувших, словно улыбка, колючих убежищ, выстеленных внутри нежнейшей замшей.

Я сел на скамейку и стал вспоминать свои любительские рифмы (не поэт же!) о «дне в апреле и нескольких в мае». Неточно вспомнил несколько строк. Что-то:

Минули годы, и, хвала Творцу,

Была однажды подана к крыльцу

Машина времени с воздушным охлажденьем.

Хвала-хвала! Хотя начинались о стихи волшебной встрече не с этого:

Все это было: третьего числа

Я поздравлял тебя с четвертым днем рожденья.

Уж осень ранняя ранеты понесла.

Ты, кажется, за лето подросла,

Но все держалась за мое плечо —

Тогда была игрушкою еще

Машина времени с воздушным охлажденьем.

И я спустя три десятка лет отправился на пепелище майских дней.

…Поле на левом берегу Днепра, где пахло сухим песком и цвели бессмертники, застроено многоэтажными домами. Вместо проселков с теплой, нежной для босых ног пылью – асфальт. На опушке Голосеевского леса – стандартная база отдыха… В Рудики я не поехал – теперь это город при электростанции. Как там повилика?.. Старый телефон не отвечает.

У горбатого «запорожца» всегда плохо

включалась задняя передача.

Машины времени тоже

имеют срок.

Особенности перевода

Может, я уже многого не могу,

Но я еще многого не хочу.

Собакин «Раздумья»

В Киеве на Ленина, десять, в непригодном для этого доме находилась наша школа. На первом этаже был магазин «Академкнига», где мои соученики Боря Орлянский и Аркаша Чудужный приворовывали тома потолще, чтобы потом продавать на толкучке за Байковым кладбищем на Сталинке за копейки. На втором этаже был Институт усовершенствования педагогики. Там заседали известные теоретики и практики нашего обучения. Они разрабатывали методы образования послевоенных пацанов и девиц, которые воспитывались в развалинах и проходных дворах вместе со знакомыми щипачами и домушниками. В пятьдесят втором году, если не вру, в нашем классе появились девочки. До этого обучение было раздельным. Мне сразу повезло. Я сидел на одной парте с Милой Ефремовой, дочерью директора гастронома. Каждый день она приносила в школу бутерброды с сыром, ветчиной, а иногда и с черной икрой. Тогда ее было много и стоила не так уж дорого в абсолютных величинах. Другое дело, что денег не было никаких. Символические сталинские снижения цен на «сельдь нежирную и обойные гвозди» не облегчали быт честных советских семей. А икра лежала в центральном гастрономе на углу Крещатика и Ленина, хоть зернистая в голубых килограммовых банках, хоть паюсная, вкус которой утрачен уже не для одного поколения. Беды, разумеется, никакой, но и удовольствия немного. Немного удовольствия, говорю вам. Хотя сам вид темно-серых паюсных брикетов порождал мысли добрые и гуманные.

На углу Прорезной на брандмауэре одного из сохранившихся домов высотой в четыре этажа простирался рекламный щит. На нем были художественно достоверно изображены две бутылки водки цвета жидкого испитого чая с травинками внутри и два затейливых бутерброда, где на белом хлебе со сливочным (!) маслом в виде некоего цветка красовались полные горсти (не меньше) красной и черной икры. Аршинными буквами над этой картиной шла надпись: «К ЗУБРОВКЕ, ВОДКЕ ГОРЬКОЙ, РУССКОЙ ИКРА – ОТЛИЧНАЯ ЗАКУСКА!»

Кто бы сомневался…

Серый скверно одетый народ, в основном в довоенное перелицованное платье, шел с Бессарабского рынка (тогда рынок был много дешевле магазинов) с авоськами, в которых лежали те продукты, из которых можно было приготовить доступную еду на несколько дней. В Киеве умели готовить. (Господи, как готовила моя мама!) Эти люди не видели рекламного щита, потому что он их не интересовал. Им нужны были сведения или слухи о самом необходимом для выживания, как это нам видится сейчас. А на самом деле – для обычной жизни.

Наш двор, имевший выходы на три улицы: Пушкинскую, Крещатик и бульвар Шевченко, с первых послевоенных лет был облюбован ворами, для которых мы, театральные дети, были своими, то есть безопасными. Правда, имен их мы не знали, только клички. При нас Виля Пайчадзе и однорукий Веня Синявский на деньги играли один на один в волейбол через веревку; хорошо одетый карманник Гюго катался на велосипеде «Вандерер 3/4» моего брата, честно оплачивая каждый круг одной папиросой «Пушка»; шустривший по магазинам и складам Лёня Олбаска, громила с Демеевки, который не выговаривал букву «к», часто пинал с нами кирзовый мяч, а однажды, напившись, поймал его руками и, проигнорировав крики «Пеналь!», рухнул на землю, развязал шнуровку и в трагической нашей тишине (кто осмелится ему что-то сказать?), скрипя зубами о резину, стал отгрызать сосок у дефицитной камеры. Мы с детским конформизмом считали, что Олбаска в своем праве, и, окружив его, без ропота, который был опасен по отношению к любой силе в нашей стране, ждали участи. Мяч вздохнул, и голова Олбаски, лежавшая на нем, опустилась на землю. Он заснул.

Через день громила принес во двор новую резиновую камеру, похожую на черную тушку кальмара, и заставил юного щипача Толика Красную Шапочку, работавшего на Бессарабском рынке в форме суворовца, надуть мяч, зажав ладонями ему уши, чтобы через них не выходил воздух. Олбаска не улучшил нашу жизнь, только вернул ее, но мы почувствовали благодарность к силе.

Никто из наших знакомых воров не продолжил свою биографию, потому что они остановились в своем понимании развития общества, и понадобились годы, чтобы криминал осознал, что у любой официальной партии власть реальна.

Уголовники сидели в тюрьмах у коммунистов, а не наоборот. Однако самые дальновидные из них помнили, что и коммунисты, до того как захватить власть, сидели в тюрьмах официального тогда царского режима за те же воровство, ограбления и налеты, которые они называли загадочным для населения словом «эксы». И хотя блатное и воровское сообщество обладало кое-какой силой и могло угрожать и исполнять угрозы, оно уступало грандиозным масштабам партии, организованной по тем же законам – с круговой порукой, уничтожением конкурентов, паханами политбюро, секретарями в законе и к тому же вооруженной небывалыми страхами для населения, от лагерей и тюрем и десяти лет без права переписки до халявных для власти строек коммунизма.

Кроме того, у партии была убедительная «мулька» для мужиков – «власть Советам, земля крестьянам, заводы рабочим», и за крысятничество не казнили, потому что крали не у своих, а у всех.

И нет ничего удивительного, что пусть немногие, но самые умные, бойкие и циничные (это обязательная черта для карьеры) экземпляры, выйдя из темных подворотен, поднялись, украсив партийные и государственные вершины.

С другом Собакиным каждый год, если нет карантина, перед Пасхой мы сбрасываем с балкона и уносим в мусор елку, которую я устанавливаю к Новому году. Она мягко парашютирует с четвертого этажа на тротуар, теряя при приземлении последние пожелтевшие иголки. Вид елочного скелета, который недавно, в детстве, был праздником, настраивает нас на философский лад.

– Раньше мы часто собирались, чтобы убедиться, что живы. Теперь собираемся редко, чтобы не подвергать это сомнению, – говорит Собакин, умеренно отхлебывая из фляжки настойку на белых грибах, сидя на скамейке напротив Чистого пруда. – Мы уже жили в раю, говорил наш друг Тонино Гуэрра. Это было детство. Ты был несвободен, но не испытывал зависимости от власти, денег и женщин. Потом тебя изгнали во взрослую жизнь.

– Но ведь тогда во дворе, в раю, я ощутил зависимость от власти. Пусть воровской шпаны.

– Рано ты стал гражданином своей страны. Был когда-нибудь в партии?

– А ты?

– Мне партии людей не нужны. Я отбираю каждого поштучно.

Мне никогда не хотелось быть частью даже большого и светлого, а быть целым не хватало душевных ресурсов и смелости. К тому же я не собирался делать карьеру. Не страшно быть не избранным, страшно быть изгнанным. Представить эту ситуацию было легко, когда меня вызвали на партбюро «Комсомольской правды», хотя я не был коммунистом. Каждому из моих товарищей, нормальных вообще-то людей, было неловко, но, объединившись, они стали на время заседания, по собственным ощущениям, чем-то иным. Временным. Что следовало бы забыть, чтоб не стереть нашего сто́ящего воспоминаний прошлого.

Выдающийся философ Эвальд Васильевич Ильенков, доказавший, что и в этой области советской жизни можно было оставаться достойным человеком, вместе с директором Загорского дома-интерната для слепоглухих Александром Ивановичем Мещеряковым однажды привез в газету несколько своих подопечных. Это было потрясение, поверь, Собакин.

Саша Суворов говорил на невероятно правильном языке, который изучил по классической русской литературе. Он произносил слова, не слыша себя. Жизнь дала ему возможность, не проверяя слухом и зрением, усвоить то, что внушали ему нравственно ответственные учителя. Его голову не заполнял мусор для программирования мозгов проживающих в стране, большей частью слабо вооруженных знаниями и прирученных для того, чтобы воспринимать на веру неправду о его собственной необязательной для строя жизни.

А тут стоит высокий красивый парень в здании партийной прессы и, глядя (такое впечатление) в бездну, убедительно говорит, что в стране созданы предпосылки для фашистского режима.

На дворе конец семидесятых, и в зале напряженная, какая-то опасная тишина, потому что глупо опровергать Суворова даже для собственной реабилитации, если докладчик тебя не видит и не слышит.

…Через пару месяцев в газете был опубликован текст, в котором признаки фашизма были очевидны, о чем я и сказал на летучке, вспомнив с благодарностью Сашу Суворова.

«Ну, ты понимаешь…» – сказали на партбюро мои товарищи, которым было неловко, мне, которому было неловко дальше оставаться в редакции.

В «Литературную газету» меня, беспартийного, взяли с ремаркой заместителя главного редактора: «Ну что ж, еще одним бездельником будет больше». В основном я оправдал надежды, но некоторые тексты и фотографии репутацию подпортили. А «Комсомолку» вспоминал, как первую любовь, которой ждал.

– Глупо тратить молодость на верность, – сказал Собакин. – К тому же, хоть в выборе слов ты свободен, печатают их другие. Ты везде был зависим от власти. Впрочем, став сам властью, ты тем более не избежал бы зависимости от нее.

– У меня был детский опыт.

– С «Капиталом» та же история. И зависимость от него во времена, которые мы вспоминаем, часто была криминальной. Честный человек был на убогом содержании у государства, которое он сам содержал. Богатство – это расхитители социалистической собственности, цеховики, спекулянты, валютчики, фарцовщики… Их зависимость находилась под сенью уголовного кодекса.

– У меня был детский опыт.

Он снял кроссовки и положил на них ноги, чтобы отдохнули. Левый носок у него был красный, а правый – зеленый, как ходовые огни на судах.

– Я не столкнусь со встречным. Мы разойдемся бортами на приемлемом расстоянии. Это особенно важно во время карантина, – сказал он, протягивая фляжку. – Человек – это сумма прожитого. Итак, твои опыты.

Богатство

Наш дом стоял на Пушкинской, тихой, тенистой улице, параллельной Крещатику, между шикарной гостиницей «Украина», где временно квартировали американский кумир нашей страны – высокий парень по фамилии ван Клиберн, пианист, победивший жюри на конкурсе имени Чайковского, и другие гастролирующие знаменитости, и улицей Ленина с «Интуристом», куда помещали всех, кого хорошо бы тайно прослушать, от западных футболистов до бизнесменов из капиталистических стран. Наш квартал был частью малого фарцового кольца, где вечерами под каштанами «распечатывали» на шмотки, сигареты, а возможно, и доллары западных граждан. Среди фарцовщиков были свои звезды. Толя Писоцкий по кличке Сандаль, красавец – что твой Ален Делон, с невероятным шармом и способностью к языкам. Он торговался даже на хинди. Когда в Киев приехала индийская футбольная команда, которая вышла на стадион имени Хрущева против «Динамо» играть босиком, знающие люди заподозрили, что накануне индусы встретились с Писоцким, который купил у них по дешевке все бутсы и обрек на проигрыш 0:11.

Промысел казался соблазнительным настолько, что однажды я, замирая от страха, сфарцевал у футболистов французской «Ниццы» невероятной красоты свитер: белый верх, низ – морской волны – и черные пластмассовые туфли, в которых нельзя было ходить. Они так парили ноги, что, когда я пришел на свидание с Люсей Клиповой у Владимирского собора на бульваре Шевченко, чтобы поразить французской красотой воображение участницы Олимпийских игр в Мельбурне и Риме в плавании на спине, пришлось ботинки снять и идти домой в носках. Вскоре после моего конфуза мы расстались с ней друзьями. Да мы и были друзьями, поскольку мои представления об отношениях с женщинами были столь наивны и целомудренны, что были обречены на неуспех еще в замыслах.

Так что незаконное обогащение мне радости не принесло. У нас в семье, к счастью, потребности были невелики, и возможности их щадили. Жаль только, что штаны мои пронашивались быстро из-за мощной от плавания брассом приводящей группы мышц бедра. А так – ничего.

Власть

Когда «еврохохлы» выкупали огромные коммуналки, в нашем доме маме за две комнаты предложили однокомнатную квартиру в восьмиэтажке на улице Толстого с тыльной стороны Ботанического сада, где в конце очень крутого спуска, внизу, с риском перевернуться или сойти с рельсов, поворачивал влево трамвай. Старый Киев был город небольшой, поэтому меня не удивило то, что маминым соседом оказался мой школьный товарищ Миша Черкасский, когда-то рыжий урка с челочкой по послевоенной блатной моде и с железной фиксой.

В те годы, друг Собакин, я и был властью. Крохотной. Но с этого начинали многие, а я закончил в начале пути. Надо мной были другие власти, от которых я зависел, раз вступил в этот круг, и которые были вправе вызвать меня, комсорга класса, на заседание бюро райкома «прорабатывать» только за то, что мой одноклассник Черкасский топориком с противопожарного щита произвел короткое замыкание, вырубив надолго электричество во всей пятьдесят третьей школе.

В райкомовском кабинете мне вспоминали и другие подвиги этого персонажа, требуя решительных мер по отношению к зарвавшемуся хулигану. Я стоял с унылым видом и смотрел в окно на Ново-Пушкинскую. Там шли, куда им вздумалось, свободные люди, которым не надо будет сейчас со скорбным видом фальшиво трепетным голосом признавать свою вину и оправдываться.

Был вечер, когда выволочка стала приближаться к оргвыводам. И тут приоткрылась дверь и в кабинет заглянула рыжая с прищуром рожа в кепке-восьмиклинке и с папиросой в зубах.

– Ну? – сказал Черкасский внятно и, обнажив фиксу, презрительно прошепелявил: – Долго вы будете парить честного человека? Жду три минуты. Потом буду вас встречать. По одному. У меня феноменальная память.

Меня быстро освободили от должности и отпустили. Миша обладал способностью вызывать доверие у народа.

На уроке немецкого языка он, не поднимаясь из-за парты, спрашивал у молодой, тонконогой учительницы немецкого языка:

– А как по-немецки будет «клюква», Нора Александровна?

– Сядь, Черкасский!

– Да я и не вставал. Не… как будет по-немецки клюква?

На следующем уроке он опять пытал немку:

– Так как будет по-ихнему «клюква»?

– Замолчи, Черкасский!

– А все-таки? – И он победно, с ухмылочкой оглядел класс.

– Moosbeere, раз тебе так необходимо.

– А по-настоящему?

Нора Александровна пожала плечами:

– Ты что, не слышал?

– Не признается! – сказал он громко, повернувшись к классу. – Потому что клюква по-немецки будет «писдикляус» («Pisdiklyaus»).

– Пошел вон!

И он пошел. А мы все остались. Как те бесперспективные щипачи и домушники из нашего проходного двора на Пушкинской, которые не уловили запрос времени.

Он уловил.

К тому моменту, когда я случайно встретил его у маминого дома, Миша был членом бюро райкома партии и председателем колхоза, растившего клубнику под черной пленкой без сорняков. Его «смотрели» на заместителя министра сельского хозяйства с перспективой, в которой я не сомневался…

С годами он мог бы на воздушном змее летать с лелеками (укр. журавлями), или, голый по пояс, писать с запорожскими казаками письмо турецкому султану, или найти под водой на пляже одесского Лонжерона древнегреческую боевую бирему со всеми двадцатью пятью парами весел.

Он убеждал бы (и убедил) народ в том, что он (народ) живет хорошо, что в стране закон терпим для всех, что олигархи не воры, что демократия процветает, здравоохранение, образование, наука, искусства и производства на небывалом высокогорном плато. И стал бы он и гарантом, и ВЦИОМом, и наша тонконогая училка Нора Александровна взяла бы свои слова обратно, потому что телевидение объяснило бы, Дума (или что там? Рада?) одобрила, население поверило и поддержало бы предложение какой-нибудь знатной аппаратчицы машинного доения закрепить в конституции, что клюква, как и то, что происходит в стране, называется на знакомом ему немецком языке словом «писдикляус».

Но Миша с его памятью и бесценным

бэкграундом рано умер,

не дожив даже до поста

заместителя.

P. S.

– Да, необходимы новые поводы для радости, —

сказал Собакин. —

Вольтер что-то говорил про свой сад.

– Ты заискиваешь перед собой.

Сначала посади его.

– Это от неловкости жизни, мой друг.

Неловкость – это тоже опыт, который, как сад,

надо возделывать.

Тетя Нюся и дядя Гриша. Неточность поведения

След неточного поведения – серьезная составляющая жизни. Его не видно другим, потому что нарисованный и явленный тобой образ представляется даже близким окружающим законченным и очевидным. Между тем внутри тебя идет работа по защите от воспоминаний, ошибок, которые невозможно исправить и не хотелось бы повторять. Но временами они являются в сознание обидой на себя, обнаруживая бездумную близорукость. Ну чем ты, казалось бы, так был занят, что не позвонил, не сказал, не погладил по голове? Молчание не освобождает от прошлого. Тишину наполняют слова и поступки, которых можно было легко избежать. Со временем память слабеет, забываешь многое в любом возрасте, но порой из глубины жесткого диска выплывает нечто, казавшееся малозначительным, что с годами выросло до размеров несовершенного поступка. Винись, дружище.

Видимо, у отца до войны и моего рождения был с тетей Нюсей легкий, без последствий, роман, после которого сохранились замечательные отношения. Во всяком случае, когда, поступив в Ленинградский университет, я приехал из Киева, дом замечательной актрисы Анны Григорьевны Лисянской стал для меня родным настолько, что ее отец посматривал на меня с подозрением, не внук ли я его часом, хотя он прожил рядом с дочерью значительную часть жизни.

Она была хороша, смешлива и талантлива. Она сыграла в полусотне фильмов, в том числе блестяще в «Двенадцатой ночи» с Яншиным, Меркурьевым, Вициным, Лучко, и переиграла у Сергея Юткевича всю женскую команду Ленина – и жену, и сестру. Она много играла в Александринке и Театре музыкальной комедии, но званиями отмечена не была, о чем не особенно горевала. У нее был легкий характер, редкое дружелюбие и очаровательная безалаберность с папироской в руке.

Муж тети Нюси, несмотря на свой высокий морской пост, честную войну во флоте и корабельную службу старшего механика (он ходил на сухогрузах серии «Жан Жорес» и, кстати, уступил свою каюту Максиму Горькому, когда тот возвращался с Капри), был человеком нрава веселого, невероятно артистичным, постоянно готовым к розыгрышам и дружескому застолью столь творческому, что после него ремонт был бы нелишним. Стены гостиной были разрисованы известными ленинградскими и московскими актерами и художниками, которые и были главной ценностью дома, а вовсе не коллекция больших фарфоровых свиней, которую когда-то у князя Кочубея купил его отец, главный зубной врач Генерального штаба царской армии.

В их доме я познакомился с Алексеем Баталовым и его женой, цыганской красавицей Гитаной, с Юрием Никулиным, Ией Савиной, режиссером Иосифом Хейфицем и всей съемочной группой «Дамы с собачкой», знаменитыми кинохудожниками Беллой Маневич и Исааком Капланом, оператором Генрихом Маранджяном и лучшим редактором «Ленфильма» Фрижей Гукасян… Господи, кого только не было в этом доме!

Дядя Гриша ходил в кожаном реглане и черной морской фуражке, и у него была своя «Волга», на которой он встречал и провожал московских друзей. Однажды я участвовал, в роли статиста, во встрече писателя Ильи Зверева. Изобразив левака, Гриша взялся отвезти москвича, не бесплатно, в ленфильмовский дом на улицу Горького. Получив три рубля от Зверева, он через несколько минут появился в квартире Капланов с требованием доплатить ему доставку. Москвич был страшно возмущен нравами ленинградских мастеров частного извоза. Дядя Гриша был столь натурален, что писатель, даже получив свои деньги назад, долго не мог поверить в розыгрыш.

Он очень любил свою Анечку, но вольный ветер порой задувал в его паруса.

Если я засиживался в их квартире, меня укладывали спать в темной комнате. В тот раз мы разговаривали с тетей Нюсей и ее дочерью Лялей за полночь. В час Ляля ушла спать, а Нюся взялась нервничать: «Ну где же Гришка?»

Часа в три ночи, когда пепельницы были забиты окурками и напряжение достигло и меня, послышался осторожный звук ключа, открывающего входной замок.

Тетя Нюся встала у входа и набрала воздуху в легкие.

Дверь распахнулась,

и не успела она произнести ни звука,

как дядя Гриша с веселым возмущением произнес:

«А кто гуляет?!»

Аня рассмеялась,

и они, обнявшись, пошли в дом.

Они были мне очень близки,

но на свою свадьбу я их не позвал.

От неловкости.

Потом уехал в Москву.

Гриша умер. Тетя Нюся уехала в Израиль,

и я ни разу ей не позвонил.

А кто гулял?

Я гулял.

Увы мне.

Елка на чистых прудах

Про елку позже

Настоящих праздников немного, но некоторые длятся без перерыва годами. Праздник ожидания лучшей жизни, например, не кончается никогда. Потерпите (подразумевается «нас»), говорит президент, еще пару лет, и сразу станет начинаться более лучшая жизнь.

Лично я – верю! До такой степени он правдив и искренен. А народ его все равно любит. Попразднуйте, говорит он этому народу, то, что мы вам наладили пока, порадуйтесь тому, что в богатейшей стране мира нет голода, что разруха и унизительная жизнь не до края заполнила необъятную родину, что есть еще что украсть тьмам добропорядочных руководителей наших.

Правда, яйца куриные подорожали. Сами подорожали! И потянули за собой всё: и бензин, и хлеб, и масло, и билеты на самолет и паровоз, и медицину. Беда с этими яйцами. Гибель перспективы. Надо восстанавливать за пару лет.

И хотя все руководители в стране так или иначе вылупились из яиц, и, судя по их поведению, – из крутых, я думаю: не учредить ли нам День яйца, сделав его национальным праздником. Без парада и банальных речей, рекомендующих, как нам радоваться такой жизни. А наоборот, праздновать его одновременно с килечкой пряного посола и рюмочкой, скажем, рябиновой настойки, не тогда, когда назначат, а когда встретишь приятного и неглупого человека с предметом празднования, которые еще не только не перевелись, но, напротив, множатся.

Новый год тоже хороший праздник. Все друг другу желают добра, счастья, подарки под елку кладут, а саму елку наряжают в игрушки и огоньки. Телевизор включают с неизбежными гарантами и курантами. Кстати, было бы правильно, если бы Президент в новогоднем послании к любимому народу не говорил общие, ничего не значащие в его устах слова, а дал бы на будущее правильный и единый рецепт салата оливье:

«Дорогие сограждане! В этот трудный для страны час хорошо бы нам подняться я с колен с миской правильного салата оливье, ставшего настоящей духовной скрепой. Для приготовления скрепы надо отварить отечественную (sic!) картошку в мундире, охладить ее и порезать мелкими кубиками. Затем, купив на рынке хорошие (!) соленые огурцы, очистить их острым ножом от шкурки и тоже мелко порезать. Огуречные очистки выжать на картошку, чтобы сок не пропадал. Смешать картошку с огурцами и добавить мелко же порезанное отварное мясо (или крабов, если ты ценный работник) и репчатый лук. Смешать сметану пополам с майонезом, добавить соль, перец, перемешать ложкой снизу вверх и добавить не так уж мелко порубленных крутых яиц (куда без них?). Поставить до утра в холодильник, чтоб настоялся. Есть граждане, которые кладут в салат зеленый горошек и морковь. Не станем их осуждать за это даже условно. С Новым годом!» Бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бум.

Какой правильный рецепт единения, какая, наконец, бездна вкуса! И толерантность. Кстати, можно добавить и свежие огурцы, очищенные от кожуры. Тоже, думаю, обойдется без возбуждения уголовного дела.

Теперь, собственно, о новогодней елке. Тут свободы больше.

Много лет назад и я нарядил елку и поставил ее на балконе над Чистыми прудами. Никто не заставлял. Катаются на коньках дети и взрослые. Поднимут голову, а там на уровне четвертого этажа веселое новогоднее дерево. Один год поставил, другой, третий… Снимать его с балкона бывало лень и хлопотно. Так и стояла каждый год расцвеченная елка по самую весну (от Рождества до Пасхи). Попал я с этим деревом даже в программу московского телевидения. Теплый апрельский день, птицы поют, солнце греет, елочка горит, и иронический комментарий: «А здесь всё еще празднуют…»

Ну, празднуем! Не воруем же.

Однажды мне это надоело, и решил я елку на балконе не ставить. Возвращаюсь домой тридцатого декабря и встречаю моего друга великого режиссера Георгия Данелию, который живет этажом ниже.

– Иди скорей. Там тебя делегация ждет.

У дверей три пацана. Ни здрасьте, ни до свидания. Который постарше, сурово говорит:

– Дядя! Елка где?

Пришлось срочно покупать, наряжать, зажигать…

С тех пор лет двадцать пять я себе вольности не допускал.

И вот сидим мы с Георгием Николаевичем однажды перед Новым годом. Беседуем.

– Ну что, поставил елку?

– Поставил. Гирлянда в двести лампочек.

– Теперь послушай сценарий.

Прошли годы.

Эти бывшие твои пацаны

превратились во взрослых мужиков.

Один стал бизнесменом. Второй – срок отмотал.

Третий с войны вернулся, на работу никак не устроится.

Идут по Чистым прудам с детьми и женами,

у кого есть, и, увидев на балконе твою светящуюся елку,

говорят: «А этот мудила все еще жив!»

– С симпатией?

– С симпатией.

Вот

и праздник.

Рецепты дорогой нам жизни

Nunk e’st bibe’ndum[1].

Гораций «Оды»

О водке говорят – мягкая, хорошо пьется, чистая. И, пожалуй, это всё, если хотят охарактеризовать героя позитивно. Еще говорят, что ее много не бывает. Это бравада. Хотя в молодом и зрелом возрасте не хватает часто. Запасы ее появляются в домах иногда, с годами, и это свидетельствует, что государственная пропаганда, вещающая о вражеском окружении и необходимости страшно, не жалея трат, вооружаться, приводит в действие спящий механизм рудиментарной памяти, которая выносит из глубин подсознания информацию о том, что во время войны наравне с мылом, солью и спичками водка становится жестоким дефицитом и бесценным предметом обмена на закуску.

На фронте в прошлую войну, по крайней мере в пехоте, она была еще и оружием, с начала боевых действий заменявшим (без успеха, впрочем) винтовки и патроны. А в тылу недостаток ее чувствовался постоянно.

Некоторый запас водки в доме необходим и в случае, если наши суперракеты, бомбы и подлодки, не дай Господь, пригодятся не только на то, чтобы грамотно побеждать национальный бюджет и пугать собственное население, чтобы оно не очень-то хотело высунуть голову в форточку и поинтересоваться: как вы думаете, дальше будет еще лучше с вами или уже с такими же другими? Или вы вовсе не думаете пока уже столько лет? Только взятки собираете с безгласных людей-цветов и кормите ненасытных маток.

Петухи войны громко кукарекают, но яйца не несут. Все эти герои-генералы отсутствие яиц компенсируют фуражками с высокими тульями, бесчисленными орденами за победы над здравым смыслом, а иные и над собственными согражданами. (Кстати, в отечественной истории так было принято, что гвардейцы – молодцы против чужих, а против своих – бо-ольшие молодцы жандармы. То, что наша совершенно очаровательная власть завела внутри границ гвардию, свидетельствует о том, что она считает население страны враждебными чужаками. То есть может потоптать. Но без яиц, мы помним.)

А крутые яйца, между прочим, – прекрасная закуска, раз мы о водке, с балтийской килечкой, колечком лука (одним, чтоб оттенял, а не забивал вкус) на тонком ломтике чуть подсушенного ржаного хлеба (а можно и не тратить на это время, в случае (свят-свят!) информации, что наши, а значит, их, на подлете).

Закуски в этом случае много не надо, чтобы не снижать эффект быстродействия от водки в критический для тебя и мира момент, поскольку, в соответствии с утверждением великого знатока процесса и материала выдающегося кинорежиссера Отара Иоселиани, закуска, пропитанная продуктом, усваивается непозволительно долго. Возможно, в целях стратегического хранения электричество будет отключено, и холодильник работать не будет. Оно и к лучшему. Организму не надо тратить энергию и время на нагрев водки до температуры тела. Что тоже обеспечит немедленное ее всасывание. Кроме того, охлажденные в заморозке водки, как все счастливые семьи (прав был Лев Николаевич), похожи друг на друга, а напитки комнатной температуры и наших рецептов порадуют богатым и разнообразным букетом.

Важно: наливать надо сразу после объявления заявления (если они успеют) о симметричном превентивном ракетно-ядерном ответе или во время чтения информации о том, что Дума и Совет Федерации провели совместное с правительством совещание в секретном подземном бомбоубежище, расположенном между проспектами Вернадского и Мичуринским, за строительство которого бывший шеф КГБ Чебриков получил звание Героя Социалистического Труда. Верхушки власти гнет ветер, неся всякую ерунду о том, что они – «те, что в скале сидят», – смогут, как тараканы, выжить в радиации столь бесконечно долго, что успеют истратить всё, что надоили с нашей с вами чудесной и безответной страны. То есть вечно. И что супероружие их почему-то не уничтожит, а защитит.

Нам же некуда прятаться, кроме рая, который несколько самонадеянно, переоценив свои возможности и значимость, пообещал всем гарант. Насчет всего их помета (то есть «единовременного приплода у животных», каковыми, как ни крути, мы являемся) я не уверен: чего им идти в рай на худшие, чем теперь, условия содержания, к тому же они не исповедались, не повинились перед людьми за свои грехи. Еще спросят… Стремно, при их повальной трусоватости. А мы можем пока достойно провести время, не ожидая открытия врат. Если попадет, то будем в этот момент заняты хорошим делом. И уже после третьего стаканчика забрезжат перспективы вечной жизни, которую, выпив еще пару-тройку, мы осуществим с неизбежностью.

Если пронесет, то, сколько бы вы ни выпили накануне приготовленной вами по нашим рецептам вкусной водки, вы утром, если захотите, пойдете на работу без головной боли и похмельного синдрома и с критическим отношением к поголовному вражескому окружению снаружи и внутри, а также к военной угрозе, к которой с болезненным упорством власть приучает через телескриньку[2] нас – покорных российских бунтарей. (А знаете, презрите ее! Прикиньте, кто за последние семьдесят пять почти лет после войны с оружием в руках посягнул на нашу границу хоть раз? Хотя сами баловались не раз. Шалуны.)

Бабушка Подрезова из пинежской деревни Смутово, что в Архангельской области, попивая чай и глядя в окно на то, как гонят коров, сказала:

– Вот мой телевизор! А тот я и не слушаю.

– Отчего, Ефимия Ивановна?

– Врё-ё-ё!

Поскольку мы, несмотря на рекомендации готовиться к худшему, продолжаем самовольно радоваться жизни, я коротко опишу вам и сезонные формулы крепких тридцативосьми-сорокаградусных настоек на водке, тем более что весна и лето у нас пока случаются регулярно.

Сразу замечу, что хотя допустимо использовать дженерики – разведенный в горячей воде спирт (для лучшего диффундирования – ах, ученость! с ней не спиться бы) или очищенный самогон – но лучше честную монопольку.

Весной – в мае – короткий период, когда надо ехать за город в гости к друзьям, у которых растет черная смородина, и щадяще обрывать ягодные почки (а если вы гуманист, почки листьев) и наполнять хоть на четверть бутылку хорошим (не экономьте!) продуктом. Три-четыре дня настаивать и выпивать, пока жидкость из нежно-зеленой не начнет обретать коричневатый оттенок.

Бо-же-ствен-но!

Лето – время вишни. Ягоду покупайте без хвостов и не крупную, но со среднерусским узнаваемым вкусом. Моем вишню, сушим и заполняем ею половину (минимум) емкости. Доливаем доверху водкой, кладем по чайной ложке (без верха) сахара на каждые пол-литра (хорошая вишня кисловата; затем (важно!) берем на пол-литровую меру пять-шесть косточек, разбиваем их молотком в тряпице, чтоб не разлетелись, и кладем в емкость. Немного синильной кислоты организму не повредит. Кстати, заспиртованная вишня упруга и хороша в пироги и в качестве аперитива или дижестива. (Ввернул-таки иностранные слова.)

На смородине тоже хорошо. Пропорция та же. И сахара столько же. Аромат и привкус ягоды сохраняются. Как и вишневка, дамам показана.

Осенью – терн. Его полно в сентябрьских садах. Напиток получается терпковатый, рубинового цвета и способствует выпиванию не залпом, а глотками. Эта водка, как и летние вишня со смородиной, набирает красоту к зиме. Не торопитесь.

Зимой. Я предлагаю вам испытанный, не только на себе, отбор напитков. Клюковка известна во многих домах. Она, несмотря на свой сладковатый вкус, легка на подъем рюмки и, напротив, показана и мужчинам. В замороженном виде ягода продается в магазинах и на рынках бывает. Но! Будьте внимательны – нужна не окультуренная, а дикая клюква. У нее тоньше кожица, она темного, почти бордового цвета, мельче и легко мнется.

Если хотите, чтоб было вкусно, возьмите как минимум половину килограмма ягоды, разморозьте и растолките до кашицы, всыпьте туда без малого стакан сахара. Перемешайте хорошенько и влейте в емкость (хоть бы и в кастрюлю) литр водки. Опять перемешайте и плотно закройте. Можно фольгой. Пусть стоит до утра, набирается вкуса. Утром процедите, и сразу можно угощаться.

Особое внимание! А теперь своего рода политбюро напитков, которые вы и вправду выбираете сами. Печеная (!) рябина. В сентябре, октябре, а можно и в декабре найдите в лесу или саду рябину! То, что она схвачена морозом, даже хорошо. Оберите ягоду, оставив на верхушках гроздья птицам (тоже люди). Очистите от веточек. Положите в морозильник, если в ваших палестинах мороза еще не было. Достаньте через денек. Помойте. Высушите. Высыпьте в глубокий противень и отправьте в духовку. Печь желательно до появления сока, но не перебарщивать, чтобы ягода не сморщилась. Весь до последней капли сок помещаете в избранную емкость, заполнив ее минимум на треть, а лучше больше – почти до половины, и заливаете водкой, добавив на каждые пол-литра чайную без верха ложку сахара. Всё! Теперь терпите месяц! Воздастся!

Nota bene! Все мы слабы. Как ни прекрасны на цвет и запах предлагаемые вниманию настойки, мы их будем, не дожидаясь полной зрелости, отпивать. Не кручиньтесь! Помаленьку можно доливать, некоторое время обманывая себя. В вашей воле слить первый завод и заполнить емкость купажом второй раз, создав копию. Настаивать до́лжно дольше, и она даже будет радовать вкусом гостей, которые не пробовали оригинал.

И наконец! Шпрехшталмейстер в бабочке и цилиндре выходит к микрофону и голосом, не вызывающим сомнения в искренности, объявляет: «Впервые на арене! Мировая премьера! Небывалый, радостный для живой публики трюк! Наше, как говорится, know how!»

Водка, настоянная на сухих белых грибах

Последним делюсь с тобой, дорогой читатель. Для себя хранил. Теперь за душой ничего. The rest is silence![3]

Это изделие, доброжелательный читатель мой, – неоценимо посильный вклад в мировой продукт радости. (Авторская заявка оформлена в «Новой газете» 23 мая 2019 года.) Водка более чем успешно прошла стендовые и ходовые испытания (которые длились годы), прежде всего на авторе, а затем на группе добровольцев, часть из которых я называю с радостью: академики Валентин Янин и Андрей Зализняк (они были первыми), кровельщик-энциклопедист Иван Духин, президент Михаил Горбачев, Андрей Битов, Юрий Норштейн, Отар Иоселиани, Юлий Ким, Римас Туминас, Дмитрий Муратов (заслуженный испытатель), Андрей Макаревич, Александр Ширвиндт, художники Борис Жутовский и Петр Саруханов, Андрей Казьмин, Вадим Абдрашитов, Михаил Жванецкий, Сергей Юрский, Михаил Мишин, академик Александр Коновалов, настоятель храма Живоначальной Троицы в Хохлах протоиерей Алексей Уминский, доктор Алексей Свет, друг Собакин, академик Дмитрий Пушкарь, Сергей Адамович Ковалев, профессор Владимир Алекси-Месхишвили, Эдуард Кочергин, Георгий Франгулян, Борис Мессерер, Юрий Шевчук… Список прерываю по настоянию редактора из экономии газетной площади. Далее следуют… Женщины не названы из природного чувства такта. Все здравствующие чувствуют себя лучше прежнего и с нетерпением ждут новых испытаний.

Итак. Хорошие сухие белые грибы насыпаете ровным слоем, чтобы они покрыли дно емкости. Ею может быть любая банка с завинчивающейся крышкой. Хороший объем – полтора литра, но можно и больше. На грибы бросаете пять-десять горошин черного перца и две-три гвоздики. Заливаете водкой. Закрываете крышкой.

И всё-ё!

Готово будет через четыре-пять дней. Но стоять может хоть год. (Ценю вашу ироническую улыбку. Но говорю о теоретической возможности.)

В чем секрет. Кроме вкуса (словно ты выпил и закусил грибочком, не нарушая – по Иоселиани – экологию желудка продуктами питания), «Грибной сок» сохраняет крепость сорок градусов, хотя пьется легко, и, главное, начисто лишен сивушных и других вредных примесей, вызывающих наутро желание немедленно начать новую жизнь.

Гриб – мощный абсорбент. Он собирает в себя всякую гадость (как политические программы на телевидении). Вспомните запреты даже в удаленных от Чернобыля районах ломать грибы, поскольку они впитывали радиацию. Отработанные белые надо выбросить, а прекрасную настойку слабо-коричневого цвета употребить в радость.

À propos. Позвонил испытатель Собакин, просветленный

рекомендованным продуктом, и прямо с утра внес мне

законопроект, по которому всех депутатов обеих палат

и телекомментаторов подлежит кормить сухими белыми

грибами, чтоб они абсорбировали переполняющую

фигурантов политическую сивуху и те не отравляли

атмосферу страны пропагандистским перегаром.

Я налил, выпил и сказал:

«Одобряю!»

Путешествие дилетантов

Пусть Булат Шалвович Окуджава простит нас за эксплуатацию названия его романа. Что делать, хочется покрасивее. Выйти эдак на середину книжной страницы и голосом циркового шпрехшталмейстера (или по-нынешнему – инспектора манежа) объявить:

– ПУ-УТЕШЕСТВИЕ ДИЛЕТАНТОВ!

Что ж, от цирка в этом рассказе о «дикой» экспедиции кое-что имеется. Я помню довоенную фотографию труппы «Океанос» на фоне рекламного щита знаменитого киевского цирка на Николаевской: «Ежедневно! Водяная пантомима “Махновщина”! 1 000 000 литров воды на арене! 300 артистов».

Воды в нашем аттракционе будет много больше, а «артистов» – четверо. Премьера неповторимого выступления с вполне смертельным трюком «без страховки» состоялась при полном отсутствии зрителей, поэтому мне придется не только объявлять номера программы, но и рассказывать о них.

Про-о-олог!

Итак, два московских и три дальневосточных журналиста в свободное от работы время решили плыть на надувном плоту по дикой горной реке Кеме, чтобы выяснить для себя, как это делается.

…Вывалив из шкафа походный хлам, Добытчик (так назовем одного из нашей бродячей труппы) набросал что потяжелее в рюкзак, уделив особое внимание охотничьим патронам с крупной дробью, чтобы отбиваться в тайге от тигра. (До этого момента я считал лучшим средством от неназойливого, судя по обилию газетных заметок, животного хорошенькую дрессировщицу в лосинах с блестками.)

Осмотрев меня, Добытчик сказал скандальным драматическим тенором, что я скверно одет для похода в тайгу. Это была ложь. На мне висели несгибаемые пожарные штаны, войлочная шапка сталевара и рубашка со всеми пуговицами – застегиваться от клеща. Дав мне свою панаму и штормовку (без пуговиц, впрочем) и решив, что тем самым компенсировал отсутствие прививки в районе, неблагоприятном в энцефалитном отношении, Добытчик успокоился и пошел есть щи.

Обычно газеты вспоминают о туризме после трагических ситуаций: кто-то замерз, утонул, пропал. Журналист летит, едет, сокрушается, разбирается, в чем может, ищет виновных.

Мы же традиции изменили, потому что ситуация у нас комическая – все выжили.

Однако пора в самолет, который, согласно расписанию, «плавно взмахнув стабилизаторами, взмыл под купол неба». (Красиво писали в цирковой журналистике – волнительно.)

Па-а-алет под куполом!

Со страховым сбором и резиновой курицей.

Нет-нет, я не против курицы. Она вожделенна, особенно если ее рассматривать не как еду, а как развлечение.

После шести часов полета хочется отложить «Эстетику» Гегеля, два тома которой положила нам в рюкзак дочь честного философа и жена Добытчика (хотя хватило бы и одного), и обратиться к общению с летящей под куполом публикой.

– Страна, – с восхищением сказал сидящий у окна в голубом костюме один сосед – кавказский пассажир. – Распахать бы ее всю, засеять хлебом – никаких разговоров не надо.

– Хватит распахивать, хватит чуть что осушать и заболачивать, поворачивать реки вспять, – включился в разговор другой сосед – морячок с борцовской шеей, в золоченых очках. – Думать пора! – Он перегнулся через нас с кавказцем к иллюминатору и посмотрел на ночную землю, освещенную горящими газовыми факелами. – Сделал дырку в земле – забери газ. Ведь если газ добывают, значит, это кому-то нужно…

Оставим их спорить, хотя симпатии наши – на стороне морячка, а сами спустимся на манеж к поджидающим друзьям.

Сегодня и всегда! Па-а-аднимание и перенос тяжестей, исполняет вся труппа

Номер этот в описании занимает много меньше места, чем в жизни. Чего только не несет на себе путешественник. Он всё несет. Один рюкзак за спиной, один на груди – «парашютом», в руках то, что не уместилось в рюкзаке. Две палатки, плот, удочки, весла, фотоаппаратура, «et cetera, et cetera», как сказал бы эрудированный морячок.

И мы тащим все это к месту старта, именуемому Ясной Поляной: Добытчик, Бывалый, Философ и Автор. Отсюда мы поплывем к устью горной Кемы, описанной действительным путешественником и писателем В. Арсеньевым, который едва не погиб тут из-за норова этой реки.

Но прежде, чем объявить смертельный трюк, предлагаю вниманию несколько рискованных аттракционов. И среди них «Хищники тайги» – тоже, как свидетельствуют врачи-эпидемиологи, весьма опасный.

«На арене, – кричит во мне испуганный инспектор манежа, – дикие энцефалитные клещи!»

Нервных перед прочтением этих строк просят сделать прививку, потому что мазей и другой искусственной защиты от клеща нет. Последний санпросветплакат, который нам попался по пути на реку, висел в Рощинском авиаотделении по борьбе с пожарами. Он рекомендовал, несмотря на то что сама скотина мелкая – со спичечную головку, сразу после ее укуса обращаться к врачу. А в тайге, как известно, врачей – только аукни. К счастью, не все клещи обучены мерзости. Бывалый утверждал, что лишь один из трех миллионов может заразить энцефалитом, Философ – что один из трехсот, а Добытчик – тот подозревал каждого. Клещ разгуливается в мае – значит, мы как раз поспевали.

Разобрав (читай: разбросав) грузы, мы занялись приготовлением к ночлегу. Две ночи на Ясной Поляне мы комфортабельно провели в охотничьей избушке.

Избушка на-а луну!

(Неплохо для начинающего шпрехшталмейстера, хотя одно «из» в начале фразы и утрачено.)

Из охотничьей избушки на луну был отличный вид. Луна освещала покрытые льдом берега и метровой толщины торосы. Мы лежали на нарах, надев всю одежду и положив для мягкости на жерди газеты, купленные по случаю и недорого в Дальнепереченске. (Я лежал на «Литературке», ощущая родное тепло.) Философ зажег лампу, заправленную охотником еще зимой, и взял со стола книгу происшествий, которая открывалась хулой некоему Потапову, укравшему первое издание книги. «Такому, как Потапов, пес не подал бы лапу», – прочел он. «И конь бы не подал», – добавил Философ, видимо, для того, чтобы рассказать нам о легендарном на Дальнем Востоке коне Чхолима, покрывающем, как утверждают корейцы, десять тысяч ли за минуту…

Мы тоже осудили Потапова, потому что заметки редких посетителей Ясной Поляны хранили полезные данные о состоянии реки, о погоде и маршрутах… «В мае воды достаточно для прохождения порогов», – прочел Философ и, выглянув в окно, увидел нагромождение льдин.

«По такой реке нам не пройти и километра, – сказал он. – Нам может помочь только чудо».

Чу-удо! Исполняется каждую весну

И вот тут, дорогие читатели, нам показали чудо. Мы проснулись одновременно и разом подумали, что мы не там, где есть.

Громыхая на стыках, с шумом и лихостью мимо избушки несся бесконечный состав, груженный битой посудой… Откуда поезд, если до ближайшего жилья чуть не двести верст? А это и не был поезд, это была река. Она вздувалась на глазах, с каждой минутой набирая скорость. Тяжелые квадратные, как детская песочница, льдины неслись вниз, сияя в лунном свете, словно бесчисленные авторские копии Куинджи, и исчезали в темноте. Автор представил себе пляшущий среди льдин плот и с удивлением не обнаружил себя в нем. Воображение отказало ему.

«Завалы снесет. Утром поплывем», – сказал Бывалый, у которого, видно, тоже с воображением не очень. «Я лично пойду пешком по берегу», – сказал Философ, у которого с воображением было как раз все в порядке.

К утру река очистилась от торосов, но и вода спáла. Из избушки, дверь которой открывается наружу, чтобы медведь не ввалился в жилье, выскочили униформисты и тут же раскатали круглый, как сито, и такой же приспособленный для плавания надувной плот.

Едва мы начали заклеивать многочисленные дырки передовым клеем «Момент», как на арене появились новые лица.

Только сегодня! Проездом! Пришельцы на ка-та-ма-ра-не!

В шестидесятые годы прошлого века был знаменитый аттракцион Петра Маяцкого – мотоциклисты в шаре. Яркие одежды, никель, свет, дым, удаль и мастерство, а ты выходишь из цирка в темноте под дождем и телепаешься в переполненном трамвае домой на Петроградскую, утешаясь, что живешь без всякого риска. Вот и тут: вся четверка – в оранжевых спасательных жилетах, защитных шлемах, на судне, специально сконструированном для прохождения порожистых рек. А весла… линия – ну просто от Кардена. У нас же вместо касок панамы, а спасательные жилеты заменяют ватники и резиновые сапоги, которые в случае опрокидывания могут по плавучести конкурировать только с колосником. Ну и плот – вам о нем говорили…

Пришельцы деловито расспросили, проходима ли «труба», и, услышав ответ Философа, что, мол, пешком по берегу все пороги проходимы, взяли в руки весла. «Лучше смерть в “трубе”, – бодро сказал их семнадцатилетний капитан, – чем под колесами троллейбуса». После этих оптимистических слов они без юмора попросили в случае чего (того!) сообщить, где они, поскольку маршрут их никому не известен. И, оттолкнувшись от берега, скрылись за перекатом.

Тут организованный зритель вправе задать вопрос: как же так? Без страховки, маршрутного листа, предоставленные сами себе, подростки рискуют здоровьем и жизнью – и никому нет дела? А вы что ж? Так и отпустили их?

Нет, дорогие товарищи, мы выступали здесь с новым номером.

О-отгадывание ваших мыслей на расстоянии!

«Надо подстраховать мужиков», – сказал Бывалый. Мы подпоясали ватники, отвернули выше колен болотные сапоги (Философ надел сверху глухой черный клеенчатый плащ – не забудьте, пожалуйста, про этот плащ) и столкнули плот на воду.

Круглый плот по реке ходит «боком». Текучая вода – его двигатель, а четыре гребца – рули. Слушай себе команды Бывалого, не путайся, и пронесет, может быть, мимо «прижимов», мимо мелководья с острыми камнями, валунов, порогов, водопадов. Зато в тихих местах… видишь синие леса, скалы, убранные цветущим багульником, медведя чуть не в двадцати метрах и уток, которых Добытчик независимо от породы называл крохалями, на расстоянии определяя у них рыбный привкус при варке.

Костер, разложенный Пришельцами, обозначал последнее место, где можно причалить. Проскочишь и – труба. Они стояли у истоков ледового тоннеля, по которому с шумом ткацкого цеха шла вода. «Труба» напоминала косую эскалаторную шахту в метро, только меньшего диаметра и не замкнутую вверху. Ледяные края разрезанной крыши тоннеля пришлись бы как раз чуть повыше плеч. Угоди ребята со своим катамараном в этот каскад порогов, следующий номер мы могли бы назвать «Всадники без головы». Но головы у Пришельцев оказались на месте, и они, за ними и мы, за каких-нибудь два часа по льду и скалам перенесли пожитки вниз по реке и поплыли дальше.

После этаких переживаний полагается антракт, и мне хочется его объявить, тем более что пошел снег и близится ночь. Пришельцы ушли вперед, и они, вероятно, единственные, кроме нас, люди на реке до самого устья. А вокруг, дорогие зрители, тайга! Там, кроме клеща, есть медведи (нам одного предъявили) и уссурийские тигры, следы которых на отмели видел, как можно догадаться, Добытчик. Он предположил, что тигр, сидя у реки, ловил пролетающих над ним крохалей (мясо которых, по мнению Добытчика, – помните? – отдает рыбой при варке) и, наевшись этих уток, сам, видимо, пропах крохалями, утратив для нас пищевую привлекательность. Добытчик, по первому же отпечатку лапы безошибочно определив, где у тигра перед, закинул дробовик за спину и заспешил в другую сторону, в лагерь на галечной речной косе. Именно здесь мы и проведем антракт, во время которого вам будет показан…

Человек на-а костре!

Справедливее было бы написать «на кострище», но цирковой жанр требует нагнетания напряжения. Тем временем стоячая вода между камнями на косе замерзла. И это по народным приметам означало, что на дворе мороз.

День кончался – наступало время собирать камни для постели. Потом зажгли костер. Он был могуч и жарок и горел два часа. За это время сварили еду. Добытчик поймал на удочку несколько ленков (лососевая рыба, не имеющая, правда, промыслового значения, но зато и без привкуса крохалей), и – что самое главное – прогрелись камни на кострище. Осталось подождать, пока остынет верхний слой, – дабы не прожечь днище палатки, постелить два одеяла вниз, тремя накрыться и, надев на себя что потеплее, втиснуться между товарищами-дилетантами на удобный для булыжников бок.

– На каком боку лежат шпроты в банке? – спросил Философ.

– В банке лучше хранить не шпроты, а деньги, – сострил Добытчик, и мы, признав эту шутку лучшей на фоне его остальных, погрузились в сон. В засыпающем сознании проплыла мысль о замечательных мастерах, столь ровно уложивших брусчатку на Кузнецком мосту. Вот где поспать бы.

Утром Философ надел поверх ватника черный клеенчатый плащ (надеюсь, вы не забыли про этот плащ) и тем дал понять, что антракт окончен. Оркестр никто не заказывал, поэтому в полной тишине мы начинаем:

Сме-ертельный трюк!

Что там водяная пантомима «Махновщина» с ее миллионом литров воды в старом киевском цирке! Тут воды… Это снизу, сверху – небо, тоже без меры, сбоку – скалы и дальше – женственные горы, называемые сопками, поросшие таежным лесом, в котором просыпается жизнь: из земли лезут зеленые запятые, совершенно дикий чеснок пускает стрелы, и папоротник-орляк, чей переход через границу поощряется государством (как предмет экспорта и одновременно как замечательная закуска – не в том смысле!), пробивается сквозь таежную подстилку. Казалось бы, живи! Так нет… Нам хочется плыть к Тихому океану.

Плот, утром надутый так, что издавал при шлепке звук спелого арбуза, медленно увядал.

И тут на арену весь в черном под барабанную дробь выскочил «вдруг». Бывалый приметил его первым…

А вот скажи, читатель, не случалось ли тебе быть обманутым в цирке, когда с замиранием сердца ты следишь за работой воздушных гимнастов под куполом и думаешь: шут с ними, с рекордными трюками, только бы не оборвался никто, и в этот-то момент кто-то неловкий, промахнувшись мимо трапеции, летит вниз (а-ах!) и… повисает на лонже в комической, давно отрепетированной позе? И хотя все закончилось благополучно, как ты того и желал, чувство неудовлетворенности все же поселяется в твоей душе. Обман, кругом обман! Не так ли и мы вовлекли тебя в путешествие, наобещали страхов с три короба, а сами вышли сухими из воды, обмотанные лонжами?

Не так.

Спасительной пробковой «лонжей» в нашей экспедиции был обмотан лишь мой кофр с казенной фотоаппаратурой. Поскольку цена японских «Кэнонов» во много раз превышает сумму зарплат членов команды, за которых никто материальной ответственности не несет, то нетрудно догадаться, почему счастливый жребий пал на кофр.

Значит, без лонжи и без обмана.

Крик Бывалого заставил нас посмотреть вперед. Впереди река обрывалась и дальше текла уже много ниже уровня, по которому мы пока плыли. «Влево – в слив!» – были последние слова, услышанные автором до «вдруг».

Вдруг плот резко, почти вертикально наклонился вперед и словно с гигантской ступеньки упал на лежащий под водопадом камень. Упал, сложившись на манер захлопнувшегося портсигара. Мысли о судьбе прецизионной японской техники (надеюсь, этот подвиг будет оценен администрацией фирмы «Кэнон») заставили забыть о себе, нагнуться к кофру и тем сместить вниз свой центр тяжести. Удар о камень был сильным, вода хлынула через борта. Когда «портсигар», вновь раскрывшись, сполз с нижнего камня, Автор с удивлением обнаружил, что он единственный, кто не вылетел в ледяную воду.

Пусть желающие дадут свою трактовку этому удивительному факту, но Автор полагает, что лишь отсутствие ответственности за государственное имущество у его товарищей помешало им удержаться на плоту. (Допускаю, что подобное заявление не украшает Автора, но он идет на жертвы, отдавая дань цирковой и театральной традиции – закулисным интригам.)

Первым, кого увидел Автор с потерявшего управление плавсредства, был Добытчик. Он плавал в бурлящей воде и выразительно молчал… Надеясь, что холод и уплывающий мимо плот лишили его привычного остроумия навсегда, Автор протянул Добытчику руку помощи. Оказавшись вне опасности, друг крохалей, увы, обрел дар речи и закричал Бывалому, в шоке удаляющемуся к безнадежному берегу, чтобы тот не вздумал потерять удочки.

Срываясь с порога, вода закручивалась в глубоком омуте, ограниченном высокими и гладкими отвесными скалами, навевающими образ павильона для мотогонок по вертикальной стене. Бывалый понял, что на вертикальную стену без мотоцикла ему не забраться, и повернул к уплывающему от него плоту. Будучи уверенным, что Добытчик заодно со своими удочками обязательно спасет и Бывалого, Автор занялся отловом Философа.

Медики подтвердят, что в ледяной воде долго не проплаваешь, даже если на тебе резиновые сапоги и черный клеенчатый плащ поверх ватника. (Теперь вы понимаете, почему я напоминал про этот плащ?)

Философ вынырнул возле борта и посмотрел на наши лица. Видимо, выражение их чем-то не устраивало Философа, потому что он намерился нырнуть опять. Но тут Автор поймал Философа за плечо. В это время плот, набравший воды, а с ней и веса в добрую тонну, понесло на скалу. Не желая выполнять роль кранца между плотом и каменной стеной, Философ вывернулся и исчез. Он всегда искал глубину в различных явлениях и в тот день был как никогда близок к ее постижению. Однако товарищи, которые вечно отвлекают серьезных людей от серьезных дел, и тут не дали ему окончательно углубиться. Вскоре он уже сидел на плоту.

Я посмотрел на часы. Они были разбиты и остановились в 14:00 – самое время сворачивать дневное представление. Впрочем, у нас в программе остался под занавес лирический номер.

Майская ночь, или «Утопленники»

Как и должно быть в святочной истории, все закончилось благополучно – неуправляемый плот вынесло из омута на мелководье. Мы с Добытчиком выпрыгнули в воду и подтолкнули его к берегу. Все живы, а из потерь – весла и залитые водой редакционные аппараты.

…И вот лежу я у костра на камнях, в ста двадцати километрах от ближайшего жилья, смотрю в звездное небо и думаю (хотя в походе это было обязанностью Бывалого и Философа). Думаю о том, что никто в мире не знает, где мы теперь, и случись у нас не святочная история, а будничная, кто и когда узнал бы о ней? И кто бы пришел на помощь?

Разумеется, можно провести отпуск под защитой государства. Но и мы, туристы, высадившись на маленькой станции, не рвем связь с обществом, мы по-прежнему остаемся полноправными (а некоторые из нас и вполне достойными) его членами.

Знаете, сколько учтенных самодеятельных путепроходцев, взяв маршрутные листы, ежегодно ходят по стране? Двадцать три миллиона. Это без «диких», которых тоже немало. А теперь отгадайте, сколько профессиональных спасателей обеспечивают безопасность нашего отдыха? Ну?.. Смелее… Нет, не угадали. Ни одного!

Каждый год в горах, в лесах, на реках погибает около ста человек. Статистика сурова: сотню молодых, веселых, хороших людей, которые сегодня планируют свой отпуск провести в путешествии, ждет ежегодная «средняя цифра», продиктованная убогой системой спасательных работ.

Да, далеко увели меня мысли от этой майской ночи и от нашей команды «утопленников». Хотя почему – далеко? Случись несчастье, мы были бы рады оплатить расходы на спасение товарища. Но нам не надо, и поэтому…

Хеппи-энд!

(Любили в цирке подпустить эдак по-иностранному.) Утром,

выйдя из палатки умываться к реке, мы нашли три весла.

Четвертое сделали Философ с Бывалым. А в 14:00, через сутки

после крушения, мы уже плыли к Тихому океану, обсуждая

программу следующего циркового представления.

P. S. В цирковом представлении, кроме Автора,

роли исполняли: Добытчик – Андрей Иллеш

(по-моему, вполне цирковое звучание),

Бывалый – Владимир Сунгоркин (тоже неплохо),

Философ – Александр Теплюк. Все имена и фамилии

по известным причинам условны (так же, как условны

названия реки Кема и океана – Тихий), но они есть,

как есть и безусловное желание путешествовать

по своей земле и после этого жить.

Попытка смерти в «Метрополе»

Пролог и сцены

Пролог. Беседа в корзине монгольфьера

– Вы когда-нибудь умирали, Собакин?

– Попытка была, хотя я не прикладывал усилий.

– И что видели?

– Каким я был в будущем. Никаких ответов не получил. Успел углядеть себя в восемнадцать – двадцать восемь. Мечтал, маялся, испытывал на себе счастье, часто жил, иногда пережидал жизнь. Расходовал ее легко.

Теперь я думаю, что время молодости, когда ты еще ничего не должен успеть, когда не видно края, – это и есть вечность нашей жизни, ограниченной рождением и смертью.

– Невозможно определить содержание состоявшегося, утратив дар намерений и желаний, – сказал воздухоплаватель Винсент Шеремет. – С чем сравнивать? Не потерянное не может быть найдено, а обретенное – дано, и поэтому оценить его мудрено. Зачем расходовать время на паузы расчислений? Разве ожидая продолжения жизни, не дай бог, бесконечного?

Человек всегда надеется, хотя знает, что альтернативы нет. Когда-то я постоянно носил за спиной парашют, на случай, если придется спрыгнуть с этой земли. Теперь я понимаю, что она прилипнет к моим подошвам.

– Выбор отсутствует, уважаемый Винсент, но какая энергия расходуется на бессмысленное ожидание его. Человек чаще считает выгоды, которые может обрести от этого выбора, поскольку потери – непривлекательны, и ожидание их добавляет уродливости в сознание.

– Сама смерть тоже не достигает цели вечного страха, потому что она лишает человека главного инструмента управления собой – ожидания смерти.

– Ожидание смерти – наказание живущему. А смерть – испытание для оставшихся жить близких.

Они налили по третьей или седьмой стопке настойки на белых сухих грибах. И выпили.

– С ней надо быть осторожным. Вот Аркадий Б., – сказал Собакин, – израсходовал свое право на смерть. Он провалил попытку. С ним уже расстались его друзья, коллеги, близкие, жена. Он разочаровал. Я с симпатией относился к живому Аркадию Б., мертвым я его забуду, как забыл людей, более дорогих моему сердцу.

– Бог даровал забвение, чтоб не делать жизнь продолжающих процесс совершенно невыносимой. Но он не отобрал воспоминания. И поэтому настоящая жизнь наполняется время от времени бывшими, которые тебе нужны, как часть твоей судьбы. Но им ты не нужен. Потому что им не нужен никто.

– Смерть отрепетировать нельзя.

– Отрепетировать можно. Сыграть после премьеры второй раз не удавалось никому.

Средь шумного бала десятилетнего юбилея Российской независимой премии поощрения высших достижений литературы и искусства «Триумф», учрежденной благотворительным фондом «Триумф – Новый век» Бориса Березовского, в роскошном ресторане «Метрополь», где собралась вся творческая элита Москвы, мне стало скверно. Почувствовав, что через минуту потеряю сознание, разгребая лауреатов, жюри и знаменитых гостей, я устремился к выходу, на холодный воздух, чтобы не упасть посредине зала. Надо было отлежаться где угодно, хоть на улице. Но до нее мне дойти не удалось.

Я знал за собой такие аномалии с детства, когда в первый раз потерял сознание во время долгой примерки в киевском Доме моделей детской одежды, где благодаря спортивной фигуре и маминому знакомству подрабатывал манекенщиком. Я стоял в пиджаке, утыканном булавками, и на мне горячим утюгом приглаживали бортовку на лацкане. Запах паленой ткани и гравитационный (видимо) шок навсегда отбили мне охоту ходить в костюмах.

Теперь, понимая, что до улицы мне дойти не удастся, я лег на белую мраморную плиту у лестницы, ногами на вынос – к двери, и закрыл глаза.

Ангел

И тут мне явился ангел. Кудрявые светлые волосы до плеч, лучистые глаза и нежный овал лица. Он был юн и одет в синий бархатный сюртучок, белую шелковую рубашку с воланами, бархатные брючки гольф с высокими белыми носками и синие лаковые туфельки на изрядном каблучке. Крылья, видимо, были сложены за спиной.

– Как тебя зовут, девочка?

– Я мальчик.

А вообще, есть ли у ангелов пол? Видимо, да. То, что может не быть крыльев, я знал. Они ведь квартируют там, где нет воздуха и пространства. А крылья носят, чтобы мы их узнавали. Я его и так узнал. Правда, обстановка вокруг меня была знакомая – московский ресторан «Метрополь». Лестница от входной двери. Ну и что? «В бесконечном конечное повторяется бесконечное количество раз», – как говорил папа кукольного портного, знакомого Гердта. Золотые его слова!

– Почему ты в синем?

– Возвращайтесь, – сказал он с полупоклоном. – Я должен вас покинуть и идти к роялю.

– Оттуда возвращаются лишь те, кто там не был, мой ангел!

Туманов и Федоров

Моего старшего товарища, старателя, строителя, сидельца, воителя благородных идей Вадима Ивановича Туманова я углядел после того, как железная кисть бывшего боксера сжала мне запястье.

– Держись, Юрка! Умирать надо здоровым! – сказал Туманов и всем корпусом как-то по-волчьи повернулся к спутнику – крепкому мужчине с седым коротким ежиком волос. – Это Владимир Федоров, начальник ГАИ России.

Начальник ГАИ в партикулярном приятно улыбнулся и сказал:

– Я тоже трубочник. Вы, наверное, много курите. – И после паузы: – Могу вам чем-нибудь помочь?

Лежишь едва живой, и думать бы тебе о спасении души, вспоминать, кого ты обидел, и попросить на всякий случай прощения. Или как-то распорядиться относительно небольшого наследия текстов и негативов. Но голова не охватывает ситуацию целиком, и мозг замер в ожидании решения.

Можно попросить о чем-нибудь важном, например повесить для людей светофор в опасном месте на площади Яузских ворот, а я говорю:

– Помогите поменять права. Они у меня с 1958 года.

Ну, скверно тебе стало. Лежи, как человек. Без выгоды.

– Поможем. – И они ушли.

Стыдливая мысль о новых правах тем не менее свидетельствовала о том, что организм борется за способность чувствовать вину, значит, жить. Случайное проявление совести вызвало неприятное ощущение уходящей пустоты, и я снова погрузился в пограничное состояние.

«Может, это душа бунтует?»

Как она теперь выглядит?

Некоторое время назад я отвозил чудесного врача и писателя Юлия Крелина в «сердечный» институт, где знакомые врачи должны были сделать ему томограмму. За компанию предложили и мне.

«Многие знания, многие печали», – вольно процитировал Екклесиаста Крелин.

У него нашли то, что искали, а со мной, посмотрев снимок, заговорили вежливо. Я напрягся.

– У вас наблюдается некое образование, размерами и формой напоминающее куриное яйцо. Оно «интимно прилегает к сердцу».

– Наверное, это душа, – сказал я и скоро успокоился, а теперь эту историю вспомнил. Неотчетливо.

Битов и Боровский

Я лежал, смотрел внутрь себя и боковым зрением увидел Битова.

– Ну, ты как? – строго спросил он.

– Сейчас. Всё станет лучше, – успокоил я его.

Изображение Андрея Георгиевича, всегда четкое и талантливо сформулированное, внезапно исказилось, затуманилось вовсе, и организм охватило состояние, которое, несмотря на осторожное отношение Битова к употреблению чужих неологизмов, я бы определил как млявость.

Оно не пугало меня, поскольку случалось его переживать.

Это было у знаменитого Центра, построенного выдающимся гражданином Одессы Борисом Давидовичем Литваком для лечения детей, больных ДЦП. Там пролечились бесплатно десятки тысяч детей со всего бывшего Союза и окрестностей. Я лежал на ступенях кафе «Олимп», а Боречка, как называла его вся Одесса, положив мне руку на холодный лоб, сказал:

– По-моему, сейчас самое время нам с тобой договориться о судьбе Черноморского флота.

Лучше бы договорились.

Следующим нерезким кадром я увидел великого сценографа и моего друга с детства Давида Боровского. Он наклонился ко мне, и, поскольку тогда не было моды, разговаривая, прикрывать рот рукой, я легко прочел по губам:

– …

И тут же почувствовал, что провожаю сознание.

Кармен

Лежа на мраморной плите с закрытыми глазами, я слышал, как Дэвик сказал:

– Тут есть медпункт. Или вызовите эту… скорую.

И затем звук удаляющихся шагов. Люди участливы. Еще несколько голосов, проплывающих мимо, советовали пригласить врача.

«Скоро пройдет», – произнес я в пустоту, как мне казалось, бодро, и тут почувствовал, как манжет тонометра сжимает плечо.

Она сидела рядом со мной в хрустящем белом халате на голое тело. Во всяком случае, вверху белья не было. Опыт виртуального раздевания, выработанный многочисленными съемками женщин, а порой и проверкой визуального сканирования, показал мне хорошую плотную фигуру с выраженной талией и плавными обводами. Так случалось: я мог посмотреть на одетую женщину и увидеть ее такой, какой придумал Бог. (Понятно, без подробностей, которые всегда неожиданность. Порой приятная.) Эту женщину он делал со старанием. Длинная мышца была упруга, и смуглая гладкая кожа плавно лежала на тонком слое жирка. Такие тела, как это, я видел спустя много лет на острове Пасхи. Там был местный фольклорный ансамбль рапануйцев, который развлекал туристов. Он сплошь состоял из подобных красавиц. Ну так остров Пасхи – это и есть рай.

Женщины, которыми наградила меня судьба, тоже все были хороши, ибо, как говорил Винсент Шеремет, «женщины, достойные нас, – лучше нас».

Не суди, Собакин.

Но теперь, когда я лежал на плите, ногами к выходу из ресторана «Метрополь», мне ошибочно показалась допустимость сравнивания. Я, увы, всегда трезво оценивал достоинства женщин. Казалось бы, закрой глаза и люби. Так и любил, вероятно. Но с открытыми глазами, и всегда мучил их стремлением к усовершенствованию, если видел возможности. Некоторые, впрочем, были с очаровательными и окончательными недоработками, слава богу. Грудь «мальчукового» размера. Полноватое бедро, которое однажды в курительной трубке буквально смоделировал великий трубочный мастер и мой друг Алексей Борисович Федоров. «Ты посмотри, Юра, какая волшебная непрямая линия!» Да-да! «К твоим ногам с естественным изгибом кладу чуть запоздалые цветы».

Ну что поделаешь, я и близких (женщины тоже иногда случаются ими) не выделяю из общей компании окружающих меня людей и согласен с Собакиным, который сказал: «Людям, которые любят родственников, доверять нельзя. У них отсутствуют критерии».

– О чем ты думаешь, дружок, на пороге жизни?

– Он думает правильно, – сказал другой голос словно с реверберацией.

Я смотрел на ангела в белом халате, в этот момент не вполне понимая, где я нахожусь, но все же желая быть на всякий случай вежливым.

– Как вас зовут?

– Кармен, – сказала ангел.

– Всё. Там!

Видно, Господь послал мне навстречу лучшее, что было у них в небесном Четвертом управлении. Но, увидев монументально скорбную фигуру Любимова, появившегося в кадре, словно снятом снизу широкоугольным объективом, сообразил, что это, скорее всего, не встреча, а проводы.

Любимов

С положения лежащего человека Юрий Петрович выглядел огромным, слегка откинутым назад. Голос его был полон самостоятельной, отдельной от него значительности. Он громко апарт, обращаясь скорее к немногочисленным зрителям, чем ко мне, произнес (при этом рот его был плотно закрыт):

– Что передать Егору? Я его завтра увижу.

Егор Владимирович Яковлев – мой главный редактор в «Общей газете», друг и безусловная легенда журналистики тех времен – постоянно вырабатывал у меня чувство вины за невовремя сданные материалы своими выговорами, органически перерастающими в выпивание на рабочем месте (и вне его) с последующим проявлением искренних, поверьте, чувств.

Теперь, по Любимову, предполагалось, что Егора я не увижу, поскольку до завтра, видимо, не дотяну.

Хотелось сказать что-то для дальнейшего цитирования. Но в голову лезли банальности, которые допустимы в устах лишь великих людей.

«Из последних сил он приподнялся на локтях, – писал в проекте некролога Собакин. – Прощальным взглядом окинул лицо великого режиссера и сдавленным от волнения голосом прошептал: “А жене скажи, что в степи замерз…”»

На самом деле я хотел сказать, чтобы Юрий Петрович передал Егору, что мое печальное состояние снимает с меня обязательства (как я не любил их!), поскольку жизнь вырвала меня из своих возделанных грядок, как бесполезный злак, и что в какой-то момент я смалодушничал, пообещав составить ненужный мне текст по принуждению. Зачем я не поленился это сказать?

На самом деле я проговорил:

– Передайте, мол, не написал и не напишу. Сами видите!

– Вижу! – сказал он и, опечаленно склонив голову, сдвинулся в сторону, не передвигая ног, как декорация на колесиках.

А я почувствовал себя свободным. Не это ли имел в виду Мартин Лютер Кинг в своей автоэпитафии: свободен! Наконец-то свободен!

Поцелуй и Отар

Сухое тепло возвращалось к голове. Я прикрыл веки, прячась от любопытных взглядов. Мимо меня участники праздника шли на выход. Многие останавливались и, с умеренно драматическими лицами, касались рукой мраморной плиты, на которой покоилось мое тело. Врать не буду, никто не поцеловал меня в лоб.

Но!

Это «но» обязывает меня резко изменить описываемую ситуацию, поскольку оно появилось после фразы о поцелуе. Итак – «но вдруг!».

Я почувствовал, как кто-то меня целует в губы! Поверьте, этот взрослый поцелуй не был муляжом! Я пытался ответить, и организм меня поддержал. Не открывая глаз, я простер руки, но вместо хрустящего белого халата, который возрождающееся воображение пыталось мне подарить напоследок, я нащупал меховую шубу.

Замечательная актриса Татьяна Шестакова, видимо, восприняв меня как утопающего в пучине жизни, решила сделать искусственное дыхание «рот-в-рот». Ее муж – Лев Додин – молча наблюдал эту мизансцену.

По законам жанра, герой после такого поцелуя переживает катарсис и, осчастливленный, отдает Богу душу. Тем более что на миру и смерть красна. А собрание, в котором перемешалось блистательное жюри и достойные лауреаты «Триумфа», в «Метрополе» и было таким пестрым миром.

Однако никто не предполагал унылого завершения вечера.

К стоящим у тела Битову и Боровскому подошел Отар Иоселиани. Он положил длинную ладонь пианиста на мой совершенно уже сухой лоб. И сказал: «Ты решил отдать концы на этом сборище в “Метрополе”? Это по́шло, мамуля! Вставай! Пойдем лучше выпьем».

Андрей и Давид кивнули.

Через двадцать минут я сидел за столом в «Конюшне», разделяя лучшую компанию, которую назначил мне Бог.

P. S.

– О чем этот текст, Собакин?

– Не знаю, Винсент… Наверное, о доброте.

А может быть, о том, что покойник своим печальным видом

не должен портить хорошее впечатление от похорон.

– Пожалуй. И о том, что никакое положение не возвышает

одного человека над другими.

Даже лежачее.

И они, приоткрыв клапан монгольфьера,

стали плавно спускаться

на землю.

Не тому дали Нобелевскую премию

Иногда ночами по Беговой с моторной натугой таскали зачехленные самолеты без крыльев из КБ Сухого. Многоколесную платформу сопровождали машины ГАИ и запасные тягачи.

Кортеж выглядел таинственнее и опаснее, чем военная техника на параде. Это ночное чудовище, обретя снятые для транспортировки по городу крылья, предполагало угрожающий тебе полет. Парадные машины с начищенными, как сапоги «дедов», колесами вызывали лишь любопытство. Так, муляж мышц головы и шеи из школьного кабинета по естествознанию. Хотя неприятно.

Окна и балкон почти никогда не отворялись из-за шума и пыли. Она оседала маслянистым слоем на ящики с вином, которые регулярно с поездом номер четырнадцать присылал мой друг актер Гоги Харабадзе из Тбилиси. Обитаем балкон был лишь однажды, когда среди ночи с него пел романс Надира из оперы «Искатели жемчуга» тенор по фамилии Хомерике, вернувшийся со стажировки в миланском оперном театре «Ла Скала». Но его никто не слышал, потому что дверь закрыли от копоти.

Это только кажется, что мир человека пронизывают связи, возникающие и исчезающие сами по себе. На самом деле они сплетены в шарообразную решетку параллелей и меридианов таким манером, что, в какую сторону ни повернешься, наткнешься памятью на сочленение событий и имен, оказавшихся в нужном тебе пучке координат.

Недалеко, на Башиловке, жили мои друзья, Аня Дмитриева и Митя Чуковский, впереди – Боткинская больница, а за спиной – ипподром, который в рассказе не задействован. Треугольник. Эта первая в жизни квартира была безупречна, как первая любовь, когда не замечаешь, что она не так уж умна, что смеется невпопад и при этом дрожит кончик носа, что кухня четыре и три квадратного метра, а ванная еще меньше. Зато стены входного пенала (коридор предполагает хоть какую-то длину) обклеены чудными школьными картами двух и более полушарий Земли, а в просторной комнате на натянутых под невысоким потолком нитках развешана трава тархун со своим запахом, и там есть чешский секретер и кресло, чтоб заниматься, и для выпивания – круглый раздвижной стол с отпиленными, под журнальный, ножками по моде того времени, и сухие деревья, травы из Бадхызского заповедника по имени «джейранья чашечка», из-за которых пришлось простоять весь полет из Ашхабада, держа стебли вертикально, чтоб не навредить их хрупкости, и картины друзей, и прялки, привезенные из Пинежья Архангельской области, и (sic!) медный трехболтовый водолазный шлем весом семнадцать килограммов – подарок гидронавтов из Голубой бухты (базы Института океанологии) после первого успешного погружения отечественного автономного глубоководного аппарата «Аргус» конструкции Николая Гребцова. Это было и мое первое погружение. В двухметровой сфере задраили люк, и я с двумя испытателями погрузился под воду, чтобы увидеть гальку, водоросли и камни. Глубина была небольшая, но все работало. Удачу отметили, и я стал улетать.

В этом месте я попрошу вас представить аэропорт Геленджика и очередь на посадку в Ан‐24, где среди претендентов на отлет стоит человек с водолазным шлемом на голове.

– Что на вас надето?

– Это мой головной убор.

– Не пугайте пассажиров. Снимите. Мы не будем у вас брать за него деньги или отбирать.

Это было гуманно, потому что шлем нам нужен для рассказа. Не будь его, не было бы и текста. Предельный же полетный вес мне обеспечивали закатанные трехлитровые банки с купажом и виноматериалом, которым щедро снабдил старый товарищ – главный технолог знаменитого винного завода «Новый Свет». Значительная часть подарка осталась в ученых Голубой бухты, в моем попутчике, гедонавте Саше Подражанском, и во мне. А емкости я тащил, чтобы угостить моего друга, патологоанатома Александра Гавриловича Талалаева, женатого в ту пору на акушере-гинекологе Ирине Ганичкиной, появившейся в нашей саге тоже не случайно.

Их квартира на Электрозаводской нередко служила мне временным пристанищем. Там было две достопримечательности: вечно идущий за окном по Казанской железной дороге поезд и баня у самого метро. В этой бане и в те тяжелые для похмелявшихся годы продавали бочковое пиво! Но только участникам помывочного процесса, которые должны были предъявить себя продавцу в голом виде. Или, на край, с вафельным полотенцем через плечо. Сколько раз я видел, как в очередь пристраивался посторонний мужчина с улицы, который во имя получения доступа к кружке раздевался совершенно и, перевязав ремешком свою одежду и обувь, синеватый от холода, с затравленным – вдруг разоблачат – взором двигался к раздаче. И ни разу его никто из натуральных голых не выдал. Где, в какой еще стране могла возникнуть такая ситуация, проникнутая настоящим человеколюбием? Горжусь.

Когда я позвонил в дверь моих друзей, была глухая ночь. Ганичкина открыла дверь в ночной сорочке и, в сумраке лестничной клетки увидев огромную медную голову, гудящую в круглый иллюминатор (там внутри замечательная акустика!) неразличимые слова, упала бездыханная. Патологоанатом Талалаев (тогда муж) в трусах констатировал жизнь Ирины Андреевны, и скоро на кухне мы с Александром Гавриловичем отмечали ее возвращение в наш мир прекрасным напитком, редким по вкусу для тех скудных на безопасную выпивку времен.

(Рецепт. Берете натуральный виноградный сок. Тогда был «алиготе» в пол-литровых бутылках. Вливаете в кастрюлю и нагреваете до появления мелких пузырьков. Не кипятите! Затем, предварительно выключив газ под кастрюлей, вливаете в нее равное количество спирта и немедленно закрываете крышкой. Происходит диффундирование (!). Перед употреблением дайте напитку все-таки остыть.)

Пить, разумеется, вредно, но давайте сегодня не будем столь категоричны.

И всё не случайно! (В другой раз я напишу, что всё вершит случай, и это тоже будет правдой.) Вот, в нашей истории шлем, который так напугал Ирину Андреевну Ганичкину и выработал у меня чувство вины за ее обморок столь глубокое, что, когда она, очнувшись, сказала, что ее папа приезжает в Москву и хотел бы познакомиться с Аней Дмитриевой и Митей Чуковским, я тут же сказал, что всё устрою. Трехболтовая, трехиллюминаторная тень висела надо мной.

Чувствовать вину – привилегия людей эгоистичных. Хочешь, чтоб все тебя любили, не человечество в целом, не страну и ее руководителей, а тебя лично, – твори добрые дела. Например, привези из Геленджика жене друга столовый виноград, персики, я не знаю, новосветское шампанское, а не вламывайся ночью, как альтруист, с двумя авоськами купажа и виноматериала и устрашающе огромной медной головой, гудящей необязательными словами. Хотя шлем – важная все-таки деталь в нашем рассказе.

Отец пострадавшей от медного ужаса – известный ленинградский профессор Андрей Михайлович Ганичкин – не последняя деталь в истории, из которой следует, что Нобелевскую премию 2005 года в области медицины присудили не тому, кому следовало бы, а двум австралийцам, Барри Маршалу и Робину Уоррену, один из которых – патологоанатом, как бывший зять профессора.

Однако отправимся за стол к Дмитриевой, где Аня в процессе спровоцированного мной ужина, посвященного отцу Иры, вдруг испытала острую боль организма. Просто невыносимую. И Андрей Михайлович прямо у праздничного стола в День медработника (!) определил ей болезнь в домашних условиях. В тот момент Андрей Михайлович был директором Института проктологии, поэтому причины недуга определял уверенно.

Врач, какой бы диагноз он ни поставил пациенту, вряд ли пострадает, а вот больной все-таки заинтересован в некоторой точности, чтобы отчасти удовлетворить любопытство и принять правильные пилюли. Зять Ганичкина, Александр Гаврилович, вообще почти никогда не ошибался, а хоть бы такой казус, не дай Господь, и случился, он не мог бы принести никому уже вреда, потому что диагнозы его в основном постлетальные.

Анна Владимировна между тем была жива. И это бы ничего. Талалаев справлялся с такими редкими случаями блестяще, даже если их не приходилось проверять в прозекторской, однако его в этот вечер не было в гостях у Дмитриевой и ее мужа тогда (да что там – и всегда), Дмитрия Николаевича Чуковского.

Дмитрий Николаевич роста довольно высокого, по-мужски красив, статуарен, нетороплив, обстоятелен и подробен. Его способность жить впрок принесла ему в свое время вблизи Преображенского рынка чуть не полгаража бывших в употреблении автомобильных покрышек, кое-где сохранивших различимый протектор.

Дмитрий Николаевич справедливо полагал, что будет еще хуже, но не точно определил, как принято теперь говорить, локацию, где именно. А с автомобильной резиной как раз наладилось.

Оказавшись внуком Корнея Чуковского, сыном Николая Чуковского и племянником Лидии Корнеевны, Дмитрий Николаевич был обречен с детства быть воспитанным и культурным человеком, что подтверждается высокой эрудицией в некоторых вопросах и его дружбой с Дмитрием Сергеевичем Лихачевым, о котором он в качестве режиссера снял достойный фильм.

Анна Владимировна – дочь главного художника того, старого, МХАТа, блестящего живописца и классика русской сценографии Владимира Владимировича Дмитриева. Он дружил с Михаилом Афанасьевичем Булгаковым очень близко. Настолько, что, как рассказывал мне историк театра Виталий Яковлевич Виленкин, Дмитриев был приглашен Булгаковым на первую авторскую читку фрагментов из «Мастера и Маргариты», где несколько задремал и опрокинул чернильницу на рукопись, что, впрочем, не омрачило их отношений.

Жена Дмитриева, актриса Марина Владимировна Пастухова, «выгуливала» больного Булгакова, и, как рассказывала мне со смехом, он пообещал ей, что, когда умрет, напомнит о себе в благодарность за ее заботу. (Это не дословно, но по существу похоже.) Булгаков умер 10 марта 1940 года, а через девять месяцев, день в день, 10 декабря этого же года родилась Анна Владимировна. Такое совпадение. Были и другие. Булгакова и Дмитриева разделяло ровно десять лет, и оба они не дожили до пятидесяти два-три года. Аню и ее брата – известного журналиста и телевизионного ведущего Владимира Молчанова – тоже разделяло десять лет. Ну что? Да совершенно ничего. Не будем же мы играть в нумерологию и демонизацию писателя. Тем более что обещанного, по одной из версий этой истории, переселения души Михаила Афанасьевича в будущего ребенка Пастуховой не произошло. Анна Владимировна обладает своей собственной весьма достойной душой. Мне ее душа (она ведь мотивирует наши поступки) очень нравится.

Будучи двигательно одаренным и координированным настолько, что в молодые спортивные годы с толчка от бортика за одно движение брассом проплывал двадцатипятиметровый бассейн (то есть скользил по поверхности замечательно), я тем не менее не мог выполнять грамотно два упражнения, основанных на обретении динамического стереотипа (физкультурное образование дает о себе знать в формулировках). Первое – слепой десятипальцевый метод в машинописи, теперь в компьютерном наборе. И второе – теннисная подача сверху.

Анна Владимировна была тогда тренером на стадионе «Динамо». С университетским образованием, блестящим знанием французского и английского, с невероятным теннисным прошлым (победы на международных турнирах, куда ее допускала Родина, многократное чемпионство страны, в том числе четыре раза абсолютное). Она учила в ту пору детей перебрасывать мячик через сетку на кортах как раз в тех координатах, где теперь стоят дома, в которых поселяются те, что и в теннис играют кое-как, и учились по-разному, но выучились жить в нашей стране прекрасно.

Рядом с кортами был и «короткий» бассейн, где я когда-то плавал и играл в водное поло. Потребность двигаться осталась, и я пришел на корт с Виталием Игнатенко, с которым мы работали вместе в газете и который к теннису относился серьезно, получая удовольствие от игры и обрастая партнерами, чьи роли в тогдашней жизни были значительными.

Теннис становился не просто престижным, а государственным видом спорта. Президент Ельцин в белых трусах и повязке на голове был на вершине пирамиды, тело которой состояло из разного вида министров (в том числе и обороны), важных и желающих стать таковыми чиновников, знаменитых актеров, телевизионных звезд, известных и неизвестных ученых, многие из них были, что правда, неприкаянно преданны игре и искренне радовались оттого, что попадали не ободом, а центром ракетки по мячу, который перелетал через сетку, а не через ограждение площадки.

Теннис пришел на смену коммунистической бане как необходимый атрибут карьерного роста, как знак принадлежности к элите.

Мне тоже хотелось поруководить страной, и я, понимая, что без тенниса моя попытка будет никем не замечена, старательно колотил по мячу, как мне казалось, копируя подачу великой теннисистки. Правда, только у стенки, чтоб своим неумением не обременять партнера. То есть оставаться независимым от него.

В отрывном календаре я прочитал, как дети учат язык. Десять тысяч повторений, и готово! Аня показала мне физиологию подачи. Предстояло освоить «технологию скелета». Надеюсь, вы поймете. Великий художник «видит» кости, связки, мышцы, потом, наконец, кожу. А в результате мы видим руку с протянутым для касания указательным пальцем.

Мы подружились. Было заметно, что ее работа не вполне ее радует тем, что ей сопутствует. Чтобы состояться хорошим тренером, мало знаний и таланта. Нужны политическая сноровка и способность к интриге. С этим были трудности.

Встреча Дмитриевой с интеллигентным человеком – редактором спортивных программ Российского телевидения, олимпийским чемпионом Токио по греко-римской борьбе в тяжелом весе Александром Иваницким – поставила крест на тренерской карьере Ани. Хотя талантливые ученики уже появлялись.

Дмитриева стала умным и, несмотря на это, популярным комментатором, и не только тенниса, где равных ей не было. Она была и редактором, и учила молодых, и организовывала трансляции Олимпийских игр, и договаривалась с зарубежными партнерами о покупке высококлассного спортивного эфира для нас.

От своей узнаваемости Аня терпела неудобство. Она не выдерживала любопытных, пусть и доброжелательных, взглядов и бесконечно с извиняющейся улыбкой здоровалась с незнакомыми людьми: «Здрас-с-с!»

Уйдя из собственного дома, я на некоторое время обрел семью в двухкомнатной квартире Ани и Мити на Башиловке. В одной комнате жили хозяева. В другой, разгороженной по длинной стороне, – их дети Марина и Митя, а за временной стенкой ночевал я с фантастически добрым спаниелем Джулькой. Мы с собакой спали на финском диване, который при раскладывании норовил отдавить руку, за что получил название «Месть Маннергейма». Он путешествовал со мной и на знакомую вам Беговую, и на Чистые пруды!

О, этот диван, он знал жизнь! Я боялся, чтобы он не проговорился часом, и подарил его в воинскую часть, где он коротает свою старость, вспоминая, кто на нем гостил. Надеюсь, что не вслух.

Однако мы далеко отдрейфовали от претензий к Нобелевскому комитету. Но это необходимо, чтобы показать вам, что за столом в большой комнате, где Аня и Митя принимали профессора Ганичкина узким кругом, эту геометрическую фигуру изображал я.

Вечер складывался хорошо. Он был наполнен теплотой и вкусной закуской. И вдруг! «Лицо Анны побледнело от боли, лоб покрылся испариной…» – написал в своем литературном дневнике Собакин и был прав.

Моих знаний, почерпнутых в анатомическом кружке Института физкультуры и доцента Радзиевского, было недостаточно для корректного диагноза. Ах, если б за столом был патологоанатом Талалаев. Впрочем, его тесть того времени, профессор медицины, был рядом.

Он надел очки, помыл руки по методу Спасо-Кукоцкого, положил Аню на жесткое супружеское ложе и велел ей, обнажив живот, поднять прямую правую ногу. Мы с Митей тактично отвернулись, чтобы не смущать врача.

«Ну-с! – так обычно говорят профессора в случае предполагаемого неприятного продолжения разговора. – Похоже, нужна срочная госпитализация. Возможно, это гнойный аппендицит. Есть опасность перитонита».

А время приблизительно девять часов вечера, третье воскресенье июня. И не только мы, а вся страна празднует День медицинского работника. Не дожидаясь кареты скорой помощи, мы с Митей выносим Аню из динамовского дома и, поблагодарив Андрея Михайловича, грузим внезапно больную в машину и везем в ближайшую Боткинскую больницу.

Высокий сводчатый коридор в этот вечер был большей частью заполнен увечными. Они сидели вдоль стен или бродили по приемному покою, ожидая участия. Иногда из комнат, где были, видимо, медицинские кабинеты, выходили сестры и братья, допустимо трезвые, несмотря на профессиональный праздник, и выхватывали из страждущих какого-нибудь счастливчика, который немедленно чувствовал облегчение и превосходство избранника, и уводили несчастного в кабинет.

От боли Аня не могла ни сидеть, ни стоять. В сумрачной глубине коридорного тоннеля удалось раздобыть освободившуюся каталку, на которую мы с Митей с осторожностью взгромоздили Дмитриеву. Теперь предстояло найти врача.

Бремя ответственности не согнуло Дмитрия Николаевича. Прямой и сдержанный, он рассматривал картину, открывшуюся его печальному взору. Хороший баталист назвал бы ее «Поле сражения». А если бы он был настоящий патриот, то, возможно, добавил даже «после победы». И среди раненых тонкой кистью написал бы медсестер из благородных в длинных серых платьях, белых передниках и косынках с крестом.

На самом деле их не было. Никаких. Заглянув в кабинет, я увидел мужчину в халате, разнообразно, но не густо украшенном пятнами крови. Одно было на груди, словно он прижимал к ней раненую голову в утешение, а может, и в умаление страданий.

Человек смотрел в уже темное окно.

– Доктор! – сказал я осторожно.

Вы обратили внимание, что обращение к человеку большинства профессий, от президента до сантехника, от академика до постового, требует умиротворяющей словесной прокладки для отчуждения, видимо, или увеличения дистанции: «Скажите, президент!» – «Какой я вам президент? Я господин президент!»

Обидится он. И ничего не скажет. А вот врачу мы говорим:

– Помогите, доктор! Там женщина с острой болью в области живота.

– В области живота… – говорит он с иронией, как мне показалось, совершенно трезвым голосом, и совершенно твердой походкой выходит за мной в коридор.

Он упирается в каталку двумя руками не то чтоб для равновесия, а для того, чтоб сосредоточиться на больной.

– Ну? – говорит он.

– Видите ли, доктор! – прекрасно поставленным в школе-студии МХАТ голосом приступил подробно Дмитрий Николаевич Чуковский. – У нас в гостях, в том числе и по поводу Дня медицинского работника, был директор Ленинградского института проктологии профессор Андрей Михайлович Ганичкин. Ситуация требовала квалифицированной оценки состояния больной. Осмотрев ее и пощупав живот, он определил…

В этот момент доктор, тяжело посмотрев на Дмитрия Николаевича, зашел в кабинет и скоро вышел. Словно и не входил. Положив руку Ане на живот, он стал мрачно наблюдать, как она реагирует на пальпацию.

– И, пощупав живот, как только что это сделали вы, он попросил больную поднять прямую правую ногу, – продолжал Дмитрий Николаевич громко и отчетливо, – и поставил диагноз: предположительно гнойный аппендицит с возможностью пери…

– Вы кто? – резко прервал его доктор.

– Я – муж!

– А вы?

– Я друг дома, – сказал за меня Собакин с некоторой гордостью.

– Муж – сво-бо-ден!!! – Доктор сделал рукой движение, словно Ленин с броневика.

Анна:

– Ах!

– Друг дома! Везите ее на каталке в коридор. В палатах мест нет.

– Жить будет? – пошутил я.

Он внимательно посмотрел на Митю и сказал:

– Я бы на ее месте подумал. А так – да.

Тогда было много предсказателей. Доктор был не из последних.

– Вези! – умоляюще сказала Аня.

– А что передать профессору? – спросил Дмитрий Николаевич.

– Привет, – сказал доктор и растворился в пропитанном стонами воздухе. Некоторое время его окровавленный халат сам по себе покачивался в сумраке сводчатого больничного пространства и скоро тоже исчез.

– Что за черт! Мы даже не знаем, как его зовут.

– Доктор Петрик! – раздалось под сводами приемного покоя гулко, словно из гигантского трехболтового шлема. – Доктор Петрик!

А! Все тот же шлем…

Когда-то Анна Владимировна познакомила меня с Игорем Евгеньевичем Михальцевым – одним из самых уважаемых специалистов по глубоководным обитаемым аппаратам в мире.

Он был выдающимся ученым, заместителем директора Института океанологии и отцом нашего глубоководного научного флота. Он даже успел повоевать во Второй мировой войне где-то на Востоке. Его не отпускали всю жизнь две идеи: создание совершенного, лучшего в мире аппарата для погружения человека на дно океана и, позже, биологический компьютер. Вторая часть программы выполнена не была, а лучший в мировом океане аппарат был создан. Это всем известный «Мир». Причем Михальцев договорился с финнами, которые творили это техническое чудо на заводах Раума Реппола, сделать и второй аппарат (словно бы спасатель), много дешевле первого. Михальцев, финский пилот Лаакси и Анатолий Сагалевич испытали аппараты на запредельных для них глубинах свыше шести тысяч метров. Он собирался построить и двенадцатитысячный аппарат, который мог бы нырнуть на абсолютные глубины типа Марианской впадины, и хотел, чтобы это был общемировой проект. Больше одной такой машины человечеству не нужно. Но убедить мир не смог. Благодаря Михальцеву были куплены для Академии наук СССР канадские «Пайсисы» для глубин до двух километров и разрабатывались отечественные – среди них известный вам «Аргус».

Игорь Евгеньевич Михальцев был влюблен в Анечку с ее теннисной юности. И чувство это сохранил на всю жизнь. Как друг Дмитриевой, я пользовался неожиданной для его суховатого характера теплотой. Мы подружились, и он способствовал моему участию в погружении на «Пайсисах» в Байкал, единственной в мире съемке одного аппарата с другого в глубинах озера и первых «ныряниях» «Мира» в Атлантическом океане.

Благодаря Михальцеву я попал в Геленджик, и мне подарили шлем, который уронил Иру Ганичкину в обморок. Это событие впоследствии привело к приглашению ее отца-профессора на Башиловку к ужину, где он поставил диагноз хозяйке, что привело к ее транспортировке в Боткинскую больницу именно в День медицинского работника, отмечаемый страной трудовым подъемом стаканов за наше здоровье.

Всё, господа, сложилось!

До этого момента жизнь плелась позади встреч. А теперь предстояло ожидание события. И в логике рассказа затаилась мечта об операции – «врачи борются за ее жизнь», героическое спасение Анны Владимировны от перитонита, долгое выздоровление, и в результате – счастливое отсутствие необходимости в искусстве Александра Гавриловича Талалаева с его пресловутым диагнозом…

И все эти волнующие ожидания разрушил доктор Петрик в ржавом от крови халате.

Вы знаете, он ее вылечил. От язвенной болезни. Без хирургического вмешательства.

За двадцать лет до нобелевского открытия бактерии хеликобактер пилори Петрик понял, как лечить эту язву.

Вещество, освободившее Анну Владимировну от недуга, и теперь входит в состав современной посленобелевской формулы лечения болезни. Имя ему – метронизадол. Он же является основным компонентом (это текст для взрослых) известного лекарства трихопол, применяющегося для лечения трихомониаза, который держит первенство среди болезней, передаваемых половым путем.

А Нобелевскую премию, как и любую другую, я думаю, в основном дают по знакомству. Наверное, Барри и Робин вылечили от язвы какую-то важную шишку в комитете, заодно лишив его, может быть, и назойливой трихомонады. Тот притащил поправить здоровье друзей и подруг молодости. Вот и премия!

А доктор Петрик тихо работал в Боткинской. И славы у него не много. Вот, Аню вылечил. Она кого-то из знакомых (которые премии не распределяют) привела. Здоровы. И через тридцать лет мы о нем вспомнили.

P. S.

Между тем Анна Владимировна – чистая душа – пришла

из больницы на работу в свою спортивную редакцию,

выложила на стол лекарства, чтобы принимать их по часам,

и увидела какие-то фривольные подмигивания

со стороны коллег, особенно футбольных комментаторов.

Дескать, понимаем!

– Выпивать, Аня, – говорят, – нельзя!

– Пока нельзя, – соглашалась Аня.

А вот теперь можно! Хоть купажу с внутривенной глюкозой.

За доктора Петрика. За жизненно важное открытие,

даже если Нобелевский комитет

премию дал не тому (не тем).

3. Нежелание быть в строю

Нежелание быть в строю

Этого человека зовут Юра Рост.

На первой в своей жизни школьной линейке он вышел из строя.

Он был торжественно одет в светлый пиджачок, белую рубашку, и в руках у него был маленький, как теперь принято, красивый букет.

До этого момента он не знал, что есть строй и что в этом строю ему отведено место. Он не вполне понимал, почему должен стоять, где его поставили, а не выбрать самому.

Он вышел из строя без вызова. Просто хотел посмотреть, кто он теперь: целое или часть? А если часть, то чего? Учительница мягко поправила равнение, определив Юру Роста в колонну первоклассников, и повела детей в школу. Он оглянулся на провожающих (а как иначе скажешь?) и на прощание помахал маме рукой. Не знаю, мол, вернусь из строя или теперь будет такая жизнь.

С первых дней он отстаивал («не хочу – не буду») свою отдельность. Как умел, боролся, чтобы его воспринимали не как часть мамы или папы, а как маленькую, стремительно набирающую собственный опыт личность.

Преодолев шок появления, он с обретением сознания и речи стал отвоевывать свое место, сопротивляясь защищающему, но и усредняющему укладу семьи. И вот теперь его опять ставят в строй, и ему надо отвоевывать право вываливаться из него.

Незаметно для себя, не имея ничего в замыслах, кроме радости свободной жизни, вышедший из строя становится оппонентом системы разных строев, из которых скроено современное наше общество. Поэтому для этого самого общества лучше ребенка поправить в начале пути.

Не то может вырасти инако ощущающим себя, а то и гражданином.

А может и не вырасти.

В этот раз я привел в школу внука, а сорок лет назад такая же история была с его отцом. Мальчик был жизнерадостный и обладал природным юмором. Он беспрерывно комментировал происходящее в школе и вне ее и радостно смеялся своим шуткам.

После первой четверти я пришел в школу в надежде получить хорошую родительскую оценку. Тщеславие по поводу успехов детей – неуемно. Учительница вывела меня в коридор и трагическим голосом произнесла приговор: «Ваш сын – конченый человек!»

Она хотела, чтоб он был похож на каких-то всех. Я хотел, чтоб он был похож на какого-то меня. А он вырос похожим на себя, пристойным и добрым, несмотря на приговор сорокалетней давности. Теперь внук с философской грустью в этот радостный для всех день сел за парту. Пусть. У него свое представление о радости.

Однажды я приехал в образовательный центр Евгения Ямбурга. Едва припарковался, как ко мне подошли двое мальчишек класса так из четвертого. У одного в руке был бутерброд.

«Господин водитель! – обратился он ко мне. – Не подбросите ли нас до метро “Черемушки”?.. За бутерброд. Только я немного откусил».

И, обнявшись и покатываясь со смеху, они пошли мимо

памятника Булату Окуджаве в школу.

Я хотел бы, чтобы одним из них был мой внук.

P. S.

Родителям и учителям спокойнее, если дети станут в строй.

Они не всякий раз задумываются, что строй

может поменяться и в нем

не окажется места.

Ролан Быков – современник Пушкина. И Гоголя

Мы теряли Пушкина дважды. Первый раз – когда его на дуэли смертельно ранил Дантес. И второй раз его убили, когда во МХАТе в пьесе Леонида Зорина «Медная бабушка» с роли Поэта сняли Ролана Быкова. Тот, кто видел единственный прогон, грим, кто знает страсть и талант актера, его способность практически превращаться в героя, может представить себе, какой дар у нас отобрали. И у него.

Во все времена особо одаренные вниманием нашего чопорного государства деятели культуры волновались: как бы мы – зрители – не подумали. Ну просто – не подумали бы мы.

В те годы мхатовские старейшины во главе с министром культуры Фурцевой в защитительном порыве уберегли нас от возможности увидеть театральное чудо – небольшого роста, резкого, непохожего на государственные памятники Пушкина на главной драматической сцене страны. В действительности же, как мы знаем, Александр Сергеевич был высок, красив, бел лицом и даже, может быть, блондин.

Быков же, вообразите, был не только похож на изображения Пушкина, он был его современником. Ролан Антонович, знаете ли, просто жил во все времена. На экране. Очень достоверно.

Быков мог сыграть немыслимое. Он был великим артистом, понимающим человеческую природу и способным родить в себе человека, небывалого в природе. (Говорят, Нобель завещал большое количество денег родившему мужчине. Быков – один из первых претендентов на эту роль.) На все остальные роли, сыгранные им в кино, он был претендентом единственным.

Природа развлеклась, создав этого не такого уж красавца, небольшого роста, лысоватого даже под париком, с невероятным темпераментом и азартом, который мог сыграть любой персонаж с дьявольской (в актере это должно присутствовать) достоверностью. Чужую, плоскую на экране жизнь он чудесным образом превращал в трехмерную.

Исторических героев он сыграл немного, поскольку был самобытен и часто выглядел интересней, чем те, кого изображал. Хотя если считать Башмачкина реальным человеком, каким его создал гений Гоголя, то тут Акакий мог быть счастлив – он нашел бы достойное воплощение себя на экране. В тридцать три года Быков блистательно снялся у Алексея Баталова в «Шинели», выдающейся экранизации повести даже по мнению Юрия Норштейна, создавшего рисованный шедевр. А почти через два десятка лет Ролан сам написал сценарий «Носа» и как режиссер снял себя в главной роли. Оказалось, что он и с Гоголем на дружеской ноге.

Он сыграл в ста одном фильме: «Рублев», «Айболит‐66», «Служили два товарища», «Комиссар», «Проверка на дорогах»… (Я не буду перечислять все.) Он готов был работать круглые сутки и в любом состоянии.

Как-то я в выходной забрел в Фонд детского кино на Чистых прудах. Дверь кабинета директора была распахнута.

За столом сидел Ролан и что-то писал. Он поднял голову и посмотрел на меня. Мы не виделись года три.

«Вот! Хорошо, что ты пришел. Мы с тобой начинаем фильм про живого безымянного солдата, как твой рядовой Богданов. За лето напишем синопсис и снимаем! Ты готов? Очень хорошо. Я на неделю в больницу. Выхожу – и сразу за стол. Работать».

Но он не вышел… Казалось, и сфотографировать его не успел.

А недавно разбирал негативы, и пожалуйста – снимок

сорокалетней давности: Ролан Быков на съемках «Носа»

в Петропавловской крепости. Привет.

Ирина Антонова – музейная редкость

Речь не о том, что этой поражающей воображение женщине очень много лет, речь о том, что́ эти годы вместили в себя. Точнее: что вместилось в нас благодаря ей. Если б не эрудиция Антоновой, азарт и точное (всегда соответствующее моменту) поведение, многие остались бы в состоянии погремушек, где не заполненное высоким искусством пространство забивается бытовым шумом или политическим треском.

– Это кого вы там выставили? – угрожающе прижав к стене миниатюрную Антонову, спрашивала министр культуры Фурцева.

– Тышлера.

– Тышлера?!

И чем бы закончился этот разговор, неизвестно, если бы не подошел маститый художник Борис Иогансон.

– Что воюешь, Катюша? – спросил он, приобняв за плечи Екатерину Алексеевну.

– Вот Антонова выставку Тышлера устроила…

– Хороший художник.

– Да?.. А что ж мне сказали – плохой?

Не знал министр культуры – ладно. Ему в наших лесах так положено. Но и мы не знали многого, потому что не видели. А она показала. Мир велик и многообразен. Он не кончается на нашей границе, он за ней продолжается. А часто и начинается.

Помню выставку Пикассо, первую, которую помог привезти в Союз Илья Эренбург. Мы этого Пабло только по бледным репродукциям чешских и польских народно-демократических альбомов и знали. А тут в натуральном виде. Прямо оттуда. Откроется – не откроется, гадали до последнего. Ждали начальника. С опозданием, но открыли. Наверное, потому, что Пикассо нарисовал замечательного голубя мира, а тогда борьба против войны была любимой идеологической фишкой партии. Вроде «свой».

А потом – лавина радости. «Москва – Париж», «Москва – Берлин», десятки шедевров из самых крупных музеев мира, которые мы увидели, не выезжая за пределы Бульварного кольца. И всякий раз не толпа, а чудесный зритель.

Антонова своей неистовой художественной активностью сделала Пушкинский музей узнаваемым миром наряду с Эрмитажем, Третьяковкой, Русским, а сама стала в один ряд с выдающимися отечественными директорами – Василием Алексеевичем Пушкаревым, Борисом Борисовичем Пиотровским. Они уберегли и приумножили художественные сокровища и, главное, показали, что мы достойная, но все же часть мировой культуры.

С Антоновой было принято считаться не потому, что она занимает некое важное место, а потому, что место, которое занимает она, по определению становится важным в нашей жизни.

Маленькая женщина, преодолевая сложности своей непростой личной судьбы, двигалась по мировому культурному пространству с пользой для него и для нас. Она очень важная (правда) персона, глава международного музейного сообщества, и авторитет ее столь высок, что ей (ну да, лично) давали для экспозиции в Пушкинском музее шедевры, которые мало кому удалось бы получить. Вермеер, Мане, Гойя… Я пишу не каталог, всё перечислять – места не хватит, но все же выставку Анри Мальро, которую Ирина Александровна придумала и организовала на девяносто пятом году жизни, уже в ранге президента Пушкинского музея, вспомню. Поразительное понимание культуры, накопленной человеком.

– Вы думаете, этот период закончился?

– Я думаю, Ирина Александровна, то же, что и вы. Не кончается ничего хорошо начатое.

Вот – «Декабрьские вечера Святослава Рихтера» в Пушкинском музее.

Когда-то, попав на фестиваль великого пианиста во Франции, вы предложили ему устроить нечто подобное в Москве. Он быстро согласился и спросил: «Где это может быть?» – «У нас».

Так возникло уникальное сочетание музыки и живописи в пространстве музея. Первыми героями были Бетховен и Рембрандт. Это было в 1981 году. Уже давно нет Святослава Теофиловича, а «Вечера» живут. Десятки выдающихся музыкантов, актеров, поэтов продолжают хорошо начатое дело в обрамлении мастеров, тоже неплохо поработавших когда-то.

В ее-то годы Антонова была поглощена идеей восстановления Музея нового западного искусства, который был в нашей стране и чьи уникальные коллекции, собранные Сергеем Щукиным и Иваном Морозовым, поделили между Москвой и Питером, нарушив его целостность.

Азарт и аргументы Ирины Александровны,

что историческое соединение коллекций создаст

в стране второй после Эрмитажа мировой элитный музей,

не нашли поддержки в государстве и музейном сообществе,

но она не оставляла надежд

до последнего дня.

Сергей Бархин

Скольких Бархиных я знал?

Формально – одного. Ироничного, желчного порой. Нежного, деликатного, знающего себе цену, и именно поэтому лишенного профессиональной зависти, но сохраняющего сарказм в оценках. Скрупулезного в человеческих отношениях. Внимательно подробного к творчеству других. Трезвого ценителя достижений мирового искусства и архитектуры. Учителя, категорически лишенного терпения к ученикам, не отвечающим его требованиям. Заботливого друга своей жены, актрисы и писателя Елены Козельковой. И даже авторитетного руководителя… Одно время он успешно работал главным художником Большого театра, когда его возглавлял блистательный Владимир Васильев.

Бархин – сценограф, архитектор, живописец, график, писатель, сочинитель афоризмов (философ, понятное дело), еще и мультипликатор. С режиссером Андреем Хржановским он нарисовал фильм «Лев с седой бородой» по сказке своего друга великого итальянского сценариста и поэта Гуэрры. И лучшую книгу о Тонино выпустил он со своей сестрой Таней в их издательстве «Близнецы». Они и правда близнецы.

Я не собираюсь рекламировать Сергея Бархина. Поделиться хотел. Его на всех хватит.

Он не повторяем и жил, примеряя порой для внешнего мира (пусть в нем останется хоть один человек) разнообразные, часто причудливые с точки зрения «нормальных» граждан образы. На самом же деле любой Бархин – это реальный Бархин, потому что норму взглядов, вкусов и поведения определяет сам. В выдающемся современном художнике театра, архитекторе, живописце, книжном графике, писателе и издателе при ближнем контакте видно человека не от мира сего. Не от сего мира.

Если хочется узнать, от какого, – прочтите толстую (хотя мне он категорически не советовал делать фолианты) книгу «Ламповая копоть». В ней видно, как он состоялся в прекрасной московской архитектурной семье, и есть много образцов (разумеется, в полиграфическом исполнении) его мира, в том числе и нарисованного белым по черному.

Сергей Михайлович порой писал книжки, и небольшие. Афористичные. Такой у него склад ума. Вот любимый мной томик (естественно, прекрасно оформленный) фрагментов воспоминаний о разных людях, к которым Бархин относился с уважением. Неожиданно для меня таких персонажей набралось много, и портреты начертаны двумя-тремя линиями блестяще. Книжка называется «Заветки». (К этому слову я отношусь настороженно, хотя это и не «крохотки».) Тексты Бархина – это высокая проза художника.

Любопытно, что примером такой литературы чрезвычайно высокого качества, точности, самобытности и воли русского языка, вместе с бархинскими, стали и литературные произведения его ближайших друзей по цеху Давида Боровского и Эдуарда Кочергина.

Бархин, Боровский и Кочергин (я их поставил по алфавиту) расположились на вершине очень высокого и по мировым меркам массива отечественной сценографии, не соперничая, но уважая и любя (!) друг друга.

Летом он не вставая сидел не даче и рисовал картинки на тему поэзии Рембо и Вийона. Бархин сделал больше сотни работ, а когда показывал, я вспомнил его старинные уже книжные иллюстрации (тоже белой линией по черному фону) и нашу длинную дружбу, составляющую больше половины его (да и моей) жизни. Разнообразно хорошей большей частью.

Однажды, году в семьдесят седьмом, я пришел в Щукинское училище, где студенты должны были играть в декорациях Бархина «Ромео и Джульетту». В эскизе были палладианские капители, которые приснились ему за семь лет до осуществления декораций, и коринфский песок на сцене, наверное, чтоб впитывать кровь. В этот раз обошлись без песка, но капители были, они и дорисовали его портрет с апельсином.

На другом эскизе сцена, изображавшая Верону,

была покрыта арбузами. Зелеными, целыми, круглыми.

В процессе спектакля они раскалывались,

заливая пространство соком – кровью.

Этот эскиз впечатлил меня настолько,

что я написал свои ощущения

в рифму.

Большая ложь, война и папа с мамой

Мой отец до Второй мировой войны был актером. Хорошим, говорят, актером. В Киевском детском театре, что был на одной из самых красивых улиц – Николаевской. Там же был цирк Крутикова, в котором он работал до театра. Маму увезли в роддом из грим-уборной, где временно ютились родители, а меня привезли уже в комнату коммунальной квартиры на Тарасовскую, где мы прожили два года. Потом наступила война.

У отца была бронь, и он мог помогать родине, выступая во фронтовых бригадах, что тоже было необходимо фронту, но двадцать седьмого июня он добровольцем пошел на войну. Он вступил перед боем в партию и, поскольку был грамотным мужчиной, скоро стал политруком роты. Под Киевом он кричал: «Вперед!», увлекая солдат и размахивая пистолетом, как на снимке Альперта. Политруки, пехотинцы и расчеты противотанковых «сорокопяток» долго не жили, но ему повезло: его ранило, он отлежался в госпитале и вернулся на передовую. Теперь она была на подступах к Москве. В районе Ржева ему повезло еще раз: отца тяжело ранило, и с осколками в горле, легком и с разрушенным тазобедренным суставом его успели эвакуировать до того момента, когда наши войска подо Ржевом попали в смертельный котел.

Год отец пролежал в гипсе. И впервые я увидел его в уфимском госпитале, когда врачи разрешили отцу вставать. Помню, что заплакал. Мама подталкивала меня к незнакомому худому человеку на костылях, а я упирался и плакал.

Он стал инвалидом сначала первой, а потом второй группы и на фронт больше не вернулся. Вспоминать о войне не любил, но орденами гордился и был однажды унижен и оскорблен, когда воры, проникнув в нашу комнату и не найдя ничего ценного, украли его фронтовые награды.

Мы с отцом, мамой и двоюродным братом в феврале сорок четвертого вернулись в разрушенный Киев. Первое время после Победы он был в городе популярным человеком. Начали работать театры. Друзья-актеры останавливали ковыляющего по улице отца, говорили: «Мы гордимся тобой, Миша» – и шли на репетицию или спектакль.

Со своими товарищами – фронтовиком-добровольцем Виктором Некрасовым и режиссером Борисом Барнетом – он ходил в павильон «Петушок» («Пивник») справа от главного входа на стадион «Динамо», и там выпивали. Крепко. Я слушал их разговоры о войне и о мире, ничего не понимая и волнуясь лишь о том, чтобы отец на костылях добрался до дому. Он добирался.

Дома нас ждала мама, которая, увезя меня в эвакуацию, работала на Урале на лесозаготовках и была при этом красавицей. Одной из знаменитых довоенных киевских красавиц. Она дождалась отца, выходила его и была счастлива, что он жив. К этому времени ей было всего тридцать три года.

Зачем отец пошел на войну? Ну не для того же, чтобы я, его сын, мог выйти во двор и без смущения смотреть в глаза тем, у кого отцы не вернулись. (Тяжелый инвалид засчитывался в актив.) Он любил маму, меня, Киев, работу в театре, русский и украинский языки, на которых говорил одинаково хорошо… То есть он любил Родину. Поэтому и пошел.

Не знаю, какими словами он, не владевший до войны ничем, кроме сценического ремесла, поднимал малограмотных хлопцев в атаку. Он знал про современную историю столько, сколько должен был знать советский актер: дед сгинул в тридцать седьмом, кругом враги, внутри враги, родную землю надо защищать. Он и пошел.

Что осталось в семье от прошлой, мирной жизни? Воспоминания и несколько фотографий, захваченных с собой второпях. Казалось, Киев покидали ненадолго. На одной из уцелевших карточек моей юной мамы, снятой на фоне колоннады стадиона «Динамо», была половина оборвана. Кто там был опасный для семьи настолько, чтобы его исключить из жизни? Может быть, ранний мамин ухажер?.. Я гадал, пока мой двоюродный брат Миша не дал мне такую же, но целую фотографию.

Не было там никого, кто компрометировал бы маму, там было свидетельство, компрометирующее власть. Над колоннами была надпись: «Стадион “Динамо” им. Н. И. Ежова»! Злобный карлик, погубивший тысячи невинных душ, был стерт из истории не только в учебниках, но и в семьях.

Между тем страх не отпускал людей. Но современники старого страха знали его разрушительную силу. И они уже не любили свой страх. Они боялись его. У них была прививка от привязанности к нему – мучения и смерти близких невинных людей.

Сегодняшнее население, падкое на мифы о чужой, а значит, и своей жизни, славит Сталина, ГКЧП и нынешнего президента. Оно привержено имени его как легенде непрожитой ими судьбы.

Зачем отец пошел на войну? Зачем на войну пошли другие советские мужчины и женщины? И те, кого призвали, и те, кто вызвался сам?

Я писал о русском рядовом солдате войны, за четыре года получившем четыре медали, об Алексее Богданове, в сорок один год призванном из-под Архангельска на фронт освобождать Родину и потерявшем убитыми и умершими за это время одиннадцать детей. И про десятерых братьев Лысенко из украинского села Бровахи, исправно воевавших и живыми вернувшихся с войны. И про фронтового разведчика Цыганова, в семнадцать лет пошедшего под Москвой на передовую и закончившего войну своей подписью на Рейхстаге. И про пекаря блокадного Ленинграда Горохову; и про хлеборобов войны – шестнадцатилетних пензенских девчонок, кормивших страну и армию. Я писал про живых и погибших, потому что это было и мое время – ребенка войны, не знавшего, что бывает другое состояние мира. Я писал в надежде, что в моей стране всегда будут расти дети, для которых естественное состояние – мир.

И я знал, за что они тогда воевали. Многие из павших могли бы жить. Если б не бездарное командование, если б не тотальная ложь, если б не одна из самых бесчеловечных палаческих систем, созданная против своего народа и победившая его.

Они могли бы жить единственную свою Богом данную жизнь. Но миллионы этих каждых жизней закопаны в Россию, в Украину, в Белоруссию… И в Европу тоже закопаны они.

Лишь небольшая часть видела Большую Ложь, осознавала себя самодеятельным человеком, желающим ощущать себя равным среди достойных, говорила понятные родному языку слова, хранила печальную память и надеялась быть понятой, а не понятной. Это меньшинство, вооруженное не ракетами, не мифом о национальной исключительности, не темной верой не в Бога, но в божество, управляющее им, – и было народом.

И ему не нужно было расширять границы, растекаясь в тонкий слой грязи по большой поверхности, но возвышать свое понимание до уровня достижений мира, углублять любовь к тому, что достойно любви на Родине, хранить, терпеть и надеяться.

Так народ может сохранить себя в Большой Лжи. Нерастворимая русская нация живой и чистой воды в мутной суспензии, самопровозгласившей себя современным российским этносом.

Народ защищает то, что у него есть: самостоятельность, достоинство, язык, национальную культуру и самобытность, способность учиться у соседей, терпеть их.

Население защищает то, чего у него нет: исключительность, национальное превосходство, патриотизм, свободу от ограничений. Оно подвержено мракобесию, послушанию, гордыне восприятия веры как инструмента, дающего исключительное право преимущества, словно вера избрала его своим единственным выразителем. Население косно, лениво, завистливо. Население примет завоевательную или любую другую войну на чужой территории, ибо она освобождает от усердия труда, хотя труд – единственный способ жить лучше.

Иногда мне кажется, что русский народ придуман великими нашими писателями девятнадцатого века от совестливости и чувства неловкости за свою удачную жизнь. Их немного, этих народных образов. Так и народа во все времена было меньшинство по сравнению с населением.

На фоне темного наполнения страны высвечивались ясные личности. Равные равным. Из думающего меньшинства народа родилась интеллигенция, из меньшинства интеллигенции – небезразличные люди…

Забыты правдивые судьбы, а ложь живет. Наверное, и она называется патриотизмом.

У слова «горе» я не знаю множественного числа, только всеобъемлющее: прекращение твоей единственной, не прожитой до конца жизни; гибель фронтовых друзей; неспасаемые физические и душевные увечья нескольких поколений; смерть твоих близких – отцов, матерей, братьев, мужей, жен; не родившиеся наши (их – советских солдат) дети; невинные граждане, от новорожденных детей до стариков, убитые при обстрелах, бомбежках, при штурмах или оборонах; тысячи и тысячи исковерканных беспризорных судеб на просторах Родины; безногие и безрукие, слепые и контуженные вчерашние герои, а сегодня отработанный (бесчеловечным) циничным государством человеческий материал, вскоре после сорок пятого убранный со своими досками на подшипниках с улиц возрождающихся городов, чтоб не мешали забыть, ЧТО такое война.

Ну да люди, хоть и коротка человеческая память, не забывали. И за скудными послевоенными столами (не потому, что читали в газетах призывы, а потому, что по-человечески примерили на себя масштаб катастрофы) проклинали войну и пили за мир. За Победу пили, отколупывая засургученные бумажные колпачки у поллитровок по двадцать один рубль двадцать копеек, потому что на победе закончилась война.

И вот прошли семь с половиной десятков лет с ее окончания, и злобное (признаюсь в нехорошем) чувство, вызванное страшной всепоглощающей фальшью, накатывает на меня перед каждым современным Девятым мая.

Патриотическое фанфаронство заливает страну в святой и трагический этот день. Грохочут никому не нужные военные парады, дорогущие и бессмысленные. Они ничего не добавляют в образ нашей, какая есть, жизни, кроме телевизионных восторженных истерик, которые тоже не больше чем шум, и никого не пугают из противников, кроме самого главного и самого безопасного – собственного народа. А он и не пугается, он радуется, что у нас есть ракета, которая убьет американца, например, в тот момент, когда сам будет убит изделием Америки.

Праздник окончания войны постепенно перевели в состояние торжественного и самодовольного ожидания новой, окончательной для всех бойни.

С восторгом! С ряжеными якобы ветеранами, закованными в какие-то значки и муляжи орденов, с якобы народными гуляниями, непонятно почему такими веселыми, при потере десятков миллионов человек… Был, правда, замечательный, достойный Дня (пока его не перехватило государство) человеческий марш «Бессмертный (забытый, впрочем, на долгие годы) полк», теперь постепенно превращающийся из самодеятельного движения в планируемую политическими стратегами акцию…

Хочется сплотить народ перед популяризируемой государственной пропагандой угрозой новой войны? Не надо. Он уже сплочен. Он забыл, что День Победы – это время после беды. Он играет в одной команде с партией и правительством: цепляет на себя георгиевские ленточки, которые надо было заслужить, и голосует за сильную власть, которая ему эти ленточки за примерный (ну, в смысле приблизительный) патриотизм рекомендует носить.

В магазине посуды на Покровке покупателя встречает плакатик: «Купившему товар свыше 1000 р. георгиевская ленточка бесплатно!»

Выхожу на улицу и вижу роскошный и технически безупречный «Порш Кайен» с надписью на заднем стекле: «Можем повторить!»

Что ты, придурок, можешь повторить? Ну, повтори! Хоть тормозную колодку от этого немецкого автомобиля, хоть запасное колесо…

Ветер над пустыней, которая была нашей Родиной, развеет твой пепел, пепел от твоего автомобиля и от моего, увы, и от танков, бронемашин, ракет и их расчетов и прочего армейского набора самоуничтожения… И пепел от тех, кто управлял смертью, и тех, кто им приказал умертвить всех нас, тоже будет развеян…

Так что сотри надпись и запомни: Девятое мая – праздник окончания войны. Значит, день мира.

P. S.

А парад, ребята, с танками, ракетами

и самолетами – это те же безумные «можем повторить».

Только в государственном масштабе.

Учиться бы надо.

Это он! Римас Туминас

Человечество делится на две, едва ли не равные, половины. Но мужчин, как, впрочем, и женщин, в нем немного. Нужны особенная стать, красота и достоинство, чтобы быть причисленным к меньшинству. А если еще есть талант! Если есть…

У Туминаса есть характер. Без характера какой художник? И какой мужчина?

Он рождает спектакли с яйцами. Так-так – не морщите нос. Во всяком случае, те, что я видел. И в Вильнюсе, и в Москве Мастер создал театр, который не надо ни с чем сравнивать. Его спектакли похожи на него самого – в них достоверность уникальности.

Он не покорял наш город и не завоевывал его. Он заполнил Москву страстью реального осмысления мира, выдуманных не им, но им осознанных героев.

Одинокий борец.

Любое из этих слов, на мой взгляд, правда, но рядом они поставлены не зря.

К нему в Вахтанговский зритель идет, идет, идет, не опасаясь главного чувства нашего времени – разочарования стыдом.

Римас Туминас – потомственный человек театра, родившийся в литовской крестьянской семье.

Его любовь – маленький родительский хутор – сожгли, и я мог бы написать, что дом продолжает жить в Римасе, но это просто слова. А воспоминания о нем живут, правда, как воспоминания о семье, детстве и дедушке, обладавшем не меньшей, видимо, фантазией, чем внук.

Как-то, возможно, даже трезвый, он сказал громко, что был шофером у Ленина. То, что дедушка не умел водить машину, значения не имело. Слух о его геройстве, обрастая подробностями, дошел до партийного начальства. Дедушку Римаса стали приглашать с воспоминаниями на пионерские слеты, конференции передовиков и, наконец, решили наградить.

«Не надо, – сказал суровый дедушка. – Пошлите меня лучше в Москву. Я хочу пойти в Мавзолей».

Когда он вернулся из Москвы, большая семья Туминаса сидела за столом и обедала. В купленном напротив Мавзолея в ГУМе габардиновом пальто, ни с кем из важности не поздоровавшись, дедушка, проходя мимо притихшей семьи, громко сказал: «Это он!» – и скрылся в своей комнате.

Я не обладаю фантазией и артистизмом дедушки Римаса

Туминаса, но наблюдательность у меня есть. И когда

после «Играем Шиллера» в «Современнике», «Катерины

Измайловой» в Большом, вахтанговских «Пристани»,

«Евгения Онегина», «Минетти», только что рожденного

«Эдипа» я выхожу из театра на улицу,

то посреди театрального разъезда говорю громко

и никому: «Это он!»

Тарасова – дочь Тарасова

Она как будто на виду. Мы познакомились давно, когда она уже не каталась в паре, хотя была невероятно талантлива и могла бы долго выступать, но постоянно выскакивало плечо из уготованного ему анатомией места. С ней надо бы поосторожнее не только из-за капризного сустава. Ибо характером Татьяна Анатольевна удалась не в свою замечательную и кроткую (по тарасовским меркам) маму – Нину Григорьевну, а в отца – великого хоккейного тренера Анатолия Владимировича.

Вообще-то он, затевая второго ребенка, имел в виду мальчика, не только потому, что дочка Галя у него уже была. Поставить на коньки немедленно после рождения и воспитать выдающегося хоккеиста и пристойного человека (и патриота, разумеется) – вот была мечта Тарасова. А тут очаровательная девочка. И тем не менее дорога на лед ей была уготована.

Он по утрам гонял Таню по двору, стоя на балконе квартиры с секундомером, пока она накручивала круги вокруг общественного гаража. И, думаю, ей было не увернуться. Так она приучалась к постоянной, ни на секунду не отпускающей работе, которая станет ее главной привязанностью в этой жизни. (Про любовь я не говорю. Это место занял один из крупнейших музыкантов своего времени Владимир Крайнев. Виртуозный пианист. Человек невероятного обаяния, остроумия и надежности. И дружить с Вовой было счастье, а уж любить его…)

Кроме постоянного труда Таня унаследовала от Тарасова стойку. Боксерскую бескомпромиссную стойку. На протяжении всей жизни она отстаивает идеалы, в которые верит, и святые заблуждения, которые, впрочем, жизнь порой возвращала ей в качестве неожиданно точного выбора.

Татьяна Анатольевна щедро (она во всем такая) отдает себя ученикам и вправе ждать, что к ней должны относиться так же. (Но помягче.)

Характер у нее непростой, но она без усилия строит прочные связи с людьми.

Таня ни с кем не ссорится. Просто утверждает себя в соответствии со своей конституцией, которую нарушать не намерена. Хоть бы вам она и не нравилась.

Тарасова – достойная дочь Тарасова.

Я был на матче, где он, посчитав несправедливым решение судей, увел команду ЦСКА с поля и не возвращал ее минут двадцать, хотя на трибуне сидело все политбюро во главе с болельщиком «Спартака» Генеральным секретарем ЦК КПСС Л. И. Брежневым. Партийные вожди терпеливо ждали, когда Анатолий Владимирович изменит свое решение. А он не менял. И только когда офицеру и члену партии Тарасову передали приказ министра обороны, он подчинился армейской и партийной дисциплине (коммунист все-таки), выпустил хоккеистов на лед.

«Я отстаивал честь армейского клуба», – сказал он министру обороны.

Его убрали из сборной и на время лишили звания, но, уверен, повторись ситуация, он поступил бы точно так же.

Учеников тренер Тарасова, случалось, буквально вынянчивала в олимпийских и мировых чемпионов, а они, вырастая, возможно, даже с чувством неловкости преодолевали ее участие в своей жизни. Наверное, это было похоже на тривиальное поведение детей, но Таня-то совсем не тривиальна. Многие из ее звездных фигуристов поднялись на самые высокие пьедесталы, но не все из них поднялись до понимания масштаба личности Тарасовой.

Так мне кажется.

Когда-то мы с большой компанией приехали на дачу к Тарасовым. Открыв калитку, я увидел старый дом и мирный огород, где легенда мирового хоккея в огромной майке, стоя на колене во вратарском наколеннике, опираясь на вратарскую же клюшку, подвязывал помидорные кусты к обломкам палок Koho для полевых игроков.

Эта картина завораживала, однако умиление было недолгим.

Непобедимому Анатолию Тарасову, которому посвящен

зал в канадском музее мировой хоккейной славы,

обладателю всех мыслимых титулов, не нашлось

достойного его места в отечестве.

Таня, унаследовавшая от отца талант и неистовость

в своем творчестве, оказалась сильнее системы

и времени. Оставаясь при этом женщиной.

Ме да Гоги

(Я и Гоги)

Известность этого человека соперничает с уважением к нему. Он большой нравственный актер. Смысл этого определения в том, что он, будучи театральной звездой, отказался от сцены, когда ему, романтику театра, показалось, что современное лицедейство перестало отвечать его критериям искусства.

В знаменитом театре имени Руставели он был успешен и востребован настолько, насколько может быть востребованным актер, сыгравший шекспировского Лира. Но он ушел. А профессию сохранил, время от времени являясь на экране с программами, в которых видел честный смысл, среди которых классическая грузинская поэзия и удивляющий многосерийный фильм по Евангелию (режиссер и художник Тимур Сумбаташвили).

Харабадзе не пользовался гримом, но представал перед зрителями Иоанном, Марком, Лукой, Матфеем. И каждый был наполнен смыслом самого Текста.

Гоги всегда замечательно читал стихи. Русские поэты и переводы при абсолютной чистоте языка завораживали обаятельной грузинской интонацией и тонким пониманием слова.

Грузинская же поэзия была и остается его призванием. Мало того, что Харабадзе на сцене сыграл Илью Чавчавадзе, а в кино – блистательно гениального Галактиона Табидзе, он создал звуковую антологию классического грузинского стихотворения.

Масштаб захватил Георгия Езекиевича. У него возникла идея начитать и записать на диски Новый, а затем и Ветхий Заветы! Здесь я поставил восклицательный знак, чтобы вы представили объем и ответственность замысла. Патриарх-Католикос Грузии Илия II одобрил идею Гоги и помог ему в работе. У них давно сложились замечательные отношения.

Знакомство с Патриархом

Я был свидетелем их первой встречи. Мы с друзьями Гоги ехали по Кахетии на праздник Алавердоба в старинный храм. Дорога была узкой, а мы были веселы и ни в какую не хотели пропускать вперед, как нам казалось, партийную черную «Волгу». А когда все-таки прижались к обочине, увидели в окне хорошее лицо совсем не старого мужчины, который, улыбаясь, перекрестил нас.

Это новый Патриарх Илия II торопился на свою первую службу в храме Алаверди.

Спустя годы мы с Гоги и нашим любимым другом художником Мишей Чавчавадзе пришли в гости к нему и, напомнив ему нашу встречу на дороге, попросили прощения.

«Но в чем вина? Я помню, что вы уступили нам дорогу».

Девятое апреля 1989 года

Я сидел в редакции, когда позвонил Гоги: «Сегодня по Руставели прошли бронетранспортеры. Наверное, ночью будет. Прилетай!»

К этому времени на главном проспекте Тбилиси шел бессрочный митинг. Грузия хотела свободы. На тротуарах и мостовой собрались тысячи мужчин, женщин, детей. Говорили речи (тогда было можно), пели, танцевали. Постепенно от еженощных бдений люди уставали, и толпа редела, но вызывающий проезд по городу боевых машин взволновал горожан. Люди заполнили всю центральную часть проспекта. В Тбилиси были стянуты регулярные войска.

Харабадзе встретил меня на аэродроме и отвез домой. Я взял один аппарат со вспышкой, рассовал по карманам пленку, и мы, прихватив сына Гоги Георгия, отправились на митинг. Гоги узнавали все, и мы беспрепятственно прошли сквозь толпу к лестнице перед Домом правительства, на площадке которой у микрофона выступали ораторы.

Я достал из-за пазухи аппарат «Кэнон A1» и стал наводить объектив на демонстрантов.

«Не надо, дорогой! – вежливо, но твердо сказал бородатый человек. – Мы не знаем, зачем ты это делаешь».

Гоги отошел от меня к ведущему митинг, и через несколько минут я услышал из динамиков на грузинском и русском языках: «Друзья! Вместе с Гоги Харабадзе (это было словно пароль) к нам пришел корреспондент из Москвы (имя, фамилия). Доверяйте ему. Вот он».

Вокруг меня образовалось пустое пространство, чтобы меня было видно.

В это время у микрофона появился Патриарх. Он был взволнован и напряжен.

Он сказал, что войскам, которые стоят на площади, дан приказ применить силу и любым способом разогнать митинг. Это может быть опасно. Он призвал укрыться за оградой церкви Кашвети.

Люди стали на колени, зажгли свечи и стали читать молитву, слаженно, словно в храме. Да это и был их храм – Грузия. Они были дома и не собирались уходить с площади.

– Я остаюсь с вами! – сказал Илия II.

Гоги перекрестился и сказал:

– Иди работай!

Подробности этой ночи – не наша сегодняшняя тема.

После прохода (четыре в ряд) бронетранспортеров, жестокой активности солдат, слезоточивого газа и паники я не мог найти Гоги, хотя мы находились недалеко друг от друга. В то время как меня рядом с гостиницей «Интурист» атаковали неизвестные, сломав аппарат и погубив одну из пленок, Кахи Кавсадзе (помните Абдуллу из «Белого солнца пустыни»?) и Гоги Харабадзе открыли двери Театра Руставели и прятали там людей, спасающихся от агрессии советской армии.

Ночью мы встретились дома на кухне.

– Все видели, что ты пришел туда с Гоги, – сказала замечательная Бела, жена Харабадзе. – И они могут прийти к нам с обыском за пленками. Отдай их мне. Только заверни в целлофан.

– Куда ты их спрятала? – спросил Гоги, когда она вернулась.

– Я отнесла их к соседке, которая печет торты на свадьбы, чтобы она закопала их в муку. Они не догадаются.

– Ни за что не догадаются, – кивнул Гоги.

Благодаря добрейшей Беле, воспитавшей двоих детей и четырех внуков (три внучки), родилась крылатая фраза.

Консультация профессора

Вячеслав Иванович Францев вышел из соседнего вагона «Красной стрелы» и прихрамывая пошел по перрону Московского вокзала в Питере. Поравнявшись с нами, он сказал: «Днем я на конференции, а вечером Савва Ямщиков (знаменитый искусствовед и реставратор русской иконы и живописи) пригласил в баню в “Асторию”. Приходи с другом».

Более развернутой беседе мешали японские девушки, окружившие нас и приехавшие пятью минутами ранее. Накануне в Москве, увидев высокого красавца грузина в «шапке Мономаха» и шубе, они обалдели настолько, что одной из них (особо хорошенькой) в утешение на морозе я отдал свою лысеющую монгольскую дубленку. (Из этого поступка можно сделать вывод, что хорош был не только один Гоги.)

«Вы позорите своим поступком нашу страну перед иностранцами», – сказала переводчица.

Теперь дубленку вернули и авторитет страны восстановлен.

– Кто этот симпатичный человек? – спросил Харабадзе.

– Это Францев – великий сердечный хирург.

– Мне надо с ним проконсультироваться.

Вечером мы встретились в бане гостиницы «Астория», куда поселились без всякого блата и взяток. Просто Гоги подошел к девушке-администратору и своим актерским шепотом узнал, нет ли у них для него свободного номера. Дальше, Бог свидетель, что не вру, она не сказала, что мест нет, а спросила его, какого цвета штоф на стенах комнаты он бы предпочел! Ощущая себя лишним в этом диалоге, я стоял в стороне, словно незнакомый, чтобы не портить эту фантастическую ночь европейского сочельника.

– Голубой устроит? – спросила она.

– Да, именно голубой.

Он улыбнулся, и я подумал, не поискать ли мне на сегодня где-нибудь ночлег.

В этом номере я сфотографировал Харабадзе в роскошном синем бархатном костюме (о нем мы вспомним) и босым.

Гоги долго искал момента для консультации с медицинским светилом, и наконец он наступил, когда Вячеслав Иванович остался в парилке один, пока мы с Саввой пили чай (!).

– Профессор! – сказал Гоги. – Дело в том, что у меня гипоталамический синдром с вегетососудистыми срывами. Я уже долгое время не могу выпить даже стакан вина.

Тут Вячеслав Иванович с интересом посмотрел на собеседника.

– Рассказывайте!

– Я актер. Однажды, когда я играл Эдипа в Метехском театре, с колосников на меня упал прожектор и по касательной ударил по голове.

– Ты доиграл?

– Доиграл.

– Молодец! – сказал Францев, пожал руку и быстро вышел из парилки.

– Кто это? Он что, правда доктор медицины? – возмущенно спросил меня Гоги.

Потом, приехав в Москву, Вячеслав Иванович восстановит свое реноме в глазах Харабадзе, отлучив его от гипоталамического синдрома с вегетососудистыми срывами настолько, что и сам выпьет стаканчик-другой, сидя за столом в тбилисском доме, куда пригласил его Харабадзе.

Крылатое выражение

Теперь время вспомнить о крылатом выражении Гоги.

В разгар застолья с любимыми друзьями: художником Мишей Чавчавадзе, архитектором Лело Бокерией, документалистом Колей Дроздовым, режиссером Отаром Иоселиани, детьми и мной – Францев строго (он бывал замечательно строг) спросил:

– Гоги! А почему Бела не сидит с нами за столом?

– Слава! Ты хачапури любишь?

– Люблю, – ответил Францев.

– Или Бела, или хачапури, – произнес Гоги.

Как устроены наши грузины

Несколько раз в год я ездил на Курский вокзал встречать четырнадцатый, если мне не изменяет память, поезд Тбилиси – Москва. Там в вагоне номер семь от Гоги приезжали коробки с домашним и заводским вином, которое потом размещалось на балконе, с целью быть выпитым с московскими и тбилисскими друзьями.

Наши близкие грузины устроены так: когда ты приезжаешь в Грузию, они накрывают стол. Когда они приезжают в Россию, они все равно накрывают стол.

Почти у каждого живого человека есть (или был) свой друг-грузин. У актеров, партийцев, ученых, писателей, кровельщиков, врачей, инженеров… – у всех, кто хоть раз побывал в этой стране. Почти, я написал. Кажется, у премьера и президента друзей там не было, и они не испытали, наверное, нашей любви. В этом их проблема. И наша.

Однако доверительные связи, которые притирались и вытерпливались более двух веков, не удалось разрушить войной и великодержавным хамством. Запас тепла по обе стороны Кавказского хребта не израсходован. Самолеты с российскими визитерами переполнены. В Тбилисском аэропорту напряженных путешественников ждет неожиданность – улыбка, мгновенный проход границы и бутылка вина, если праздник.

Наши с Гоги круги и дома переплелись. Мы жили и живем в ожидании общения с друзьями для подтверждения жизни.

Он любил моих родителей, я – его.

Когда-то я приезжал к Гоги и его отец Езекия, которого все звали дядя Жора, спрашивал меня: «Ну, что там в правительстве? Давно был в Кремле?»

И хотя я не был в Кремле даже на экскурсии, приходилось рассказывать ему анекдотические слухи. Он был когда-то достойным хозяйственником. Попытка всучить ему взятку хоть тушей барана (раз он не брал деньги) закончилась для барана плачевно. Дядя Жора выбросил его с балкона прямо на улицу Барнова. Он всегда ругал правительство, московское и грузинское, и научил этому занятию своего сына, хотя, думаю, барана Гоги выбрасывать бы не стал.

Двадцатилетний коньяк

Гоги подарили бутыль виноградного спирта. Набрав бутылок ноль семь из-под вина, он принялся изготавливать коньяк, вливая в разбавленный спирт расплавленный на свече в столовой ложке сахар и чуть добавляя ванили. Бутылки он снабжал адресными этикетками: «Славе Голованову», «Сереже Юрскому», «Мите Чуковскому», «Славе Францеву», «Сереже Бархину», «Для Гии Данелии», «Белле и Боре» и так далее. Всего шестнадцать штук.

В момент закупоривания заглянул Отар Иоселиани.

– Вот, – сказал Харабадзе. – На заводе мне дали двадцатилетний коньяк. Хочешь попробовать?

Иоселиани взял коньячный стакан, поплескал в нем по кругу напиток, понюхал и выпил.

– Это хороший коньяк, – сказал он, часто живавший в коньячной Франции.

В это время в комнату вошел Мишико Чавчавадзе, и Гоги повторил ему легенду с двадцатилетним коньяком. Миша не стал требовать специальной посуды. Он выпил рюмку и сказал: «Гоги! Много сахара положил».

Отар привез эту посылку в Москву.

«Я хотел познакомиться с человеком, – сказал он, – которому коробку с Гогиным коньяком до самолета тащил сам Мишико Чавчавадзе».

И мы познакомились. На всю жизнь.

День рождения

Утром позвонил из Тбилиси Гоги: «Мы с Мишей и Лело зашли в хинкальную, чтобы отметить твой день рождения».

Я жил тогда на Беговой, в однокомнатной квартире, куда набилось человек тридцать. Многие были мне знакомы. А с кем-то познакомился тут же. В четырехметровой кухне на полу сидела симпатичная чукча и устрашающим ножом строгала замороженную рыбу. Оказалось, что это президент (по-нынешнему) Чукотки, чудесная умница Анна Нутэтэгрынэ. И только мы с ней разговорились, как входная дверь отворилась, и я увидел Гоги, Мишу и Лело. В Москве. На Бегах.

От неожиданности и радости бухнулся на колени. Не стыдно.

– Как вы?

– У меня – ни репетиции, ни спектакля. Встретил Мишу. У нас сорок рублей было. У Лело – тоже сорок. Остальные взяли в долг.

– Как будто, – засмеялся Миша.

Конфуз в «Национале»

Была защита кандидатской по медицине у моего товарища, Сережи Дадвани. Приехал его папа из Зугдиди и заказал ресторан. «Националь». Я пришел с Мишико.

«Великий грузин, – сказал папа Антимоз, – художник Миша Чавчавадзе украсил наше торжество!»

Он сказал по-грузински, но все поняли. Потом он повторил тост по-русски и немного запутал ситуацию. Дорогие тосты продолжались, и мы с Мишей решили выпить за здоровье доктора. Дома на Чистых прудах нас ждал Гоги Харабадзе, в полном соответствии со стихами о нем воздухоплавателя Винсента Шеремета:

Над Прудами на жестком диване

Одинокий грузин возлежит,

А душа беспокойно бежит,

Чтобы стол заказать в ресторане

И сказать много разных тосто́в.

Спи спокойно, грузин, нет местов!

Я попросил у официанта бумажный пакет, куда мы без рекламы сложили осетрину горячего и холодного копчения, семгу, соления и буквально два-три цыпленка табака, «на которых петух еще не сидел», по словам папы Антимоза, который и привез эту роскошь из Сванетии.

Миша произнес замечательный тост, и мы, соврав, что торопимся на самолет, степенно пошли вдоль столов к выходу. Ровно в центре зала и в центре внимания всех гостей у бумажного пакета, который нес достойнейший князь Михаил Чавчавадзе, вывалилось промокшее от закуски бумажное дно. На глазах у всего стола. Не меняясь в лице и не убыстряя шаг, мы степенно продолжили путь. Я – с обаятельной улыбкой, Мишико – с пустым пакетом. У выхода нас догнал Сережа.

«Умоляю, – сказал он, обнимая нас каждого и вместе, – постойте со мной. Я не могу с вами так быстро расстаться».

Через пять минут к нам подошел метрдотель и вручил редкий по тем временам пластиковый пакет с надписью Marlboro, вдвое больше того, что мы собрали.

Дома Гоги, одобрив меню, сходил на балкон, где стояли коробки с вином, вынул из них по паре мукузани и цинандали и, перегнувшись через перила, крикнул в открытые окна эркера нижнего этажа: «Георгий Николаевич! Пожалуйте к столу!»

…Дверь отворилась, и в кухню лучшей в мире однокомнатной квартиры на Чистых прудах вошел прямой и строгий Георгий Николаевич Данелия.

– Вот, Гия, полюбуйся. Это всё они с Мишей, хотя, уверен, Миша здесь ни при чем, унесли с банкета, который накрыл зугдидский папа нашего товарища в «Метрополе». Не стыдно?

Данелия сурово посмотрел на меня.

– Эти соления, цыплят и купаты бедный папа тащил из Западной Грузии в «Метрополь», а ты взял?

– Ну, взял, чтоб вас угостить.

– А что, поросенка там не было?

Поросенок героя для героя

«Это не первый раз, когда ты угощаешь достойных людей ворованной на чужих банкетах закуской, – с фальшивой укоризной сказал Харабадзе. – Вспомни жареного поросенка для Беллы Ахмадулиной».

Мы сидели в сэвовской гостинице «Мир» на роскошном банкете в честь юбилея Героя Соцтруда поэта Ираклия Абашидзе. Столы были полны вкуснейшей грузинской еды, и через каждые три метра на блюдах лежали жареные поросята. Целиком. Когда официальные речи закончились и началось застолье, официанты стали забирать поросят, чтобы, разделав их, вернуть гостям.

– Слушай, Гоги, нас пригласили к себе Белла и Боря. Там в мастерской у Мессерера в гостях тоже Герой Соцтруда, тоже поэт и тоже Абашидзе, но уже Григол. Ты же знаешь, они с Ираклием в ревностных отношениях, потому его здесь нет. Посидим немного и пойдем?

– К Белле с пустыми руками?! – вскричал Гоги, свирепо подняв бровь. – Минуточку! (Это уже официанту, который потянулся к нашему поросенку.) По традициям грузинского застолья один поросенок не должен быть тронут ножом. Он олицетворяет целостность круга друзей, которых пригласил столь уважаемый человек.

Официант недоуменно посмотрел на красивого, представительного, идеально одетого для торжества бородатого грузина, поставил блюдо и удалился.

– Что ты придумал, Гоги? – спросил наш сосед по столу и товарищ Виктор Мишин, бывший в ту пору Первым секретарем ЦК комсомола.

– Мы придем к Белле и угостим Григола Абашидзе поросенком, украденным со стола Ираклия Абашидзе. Красиво? И ты, Максимыч, нам поможешь его вынести. На тебя никто не подумает.

И на него действительно никто не подумал.

– Как мы вам рады, ребята! – сказала лучезарная Белла. – Григол, Боря, посмотрите, что они принесли. Где вы его взяли в это время?

– Сам пришел, – неожиданно смутившись, сказали мы.

У Примаченко

Есть такое украинское слово – щiрость. Это вроде щедрости, только больше относится к душе. А украинский я вспомнил потому, что мы с Гоги приехали в село Болотня, недалеко от Чернобыля, к гениальной украинской наивной художнице Марии Примаченко, с которой я дружил много лет, а Гоги стал своим с первой минуты.

«Сколько ей, под восемьдесят? Я ее люблю, она настоящая женщина. Понимаю Сержика Параджанова, который опекал ее».

Мария Авксентьевна, опираясь на костыли, которые сопровождали ее с детства, с редкой улыбкой смотрела на Харабадзе. Было видно – понравился. Она даже хотела его женить на аккуратненькой односельчанке, обманувшись из-за седеющей бороды в возрасте «жениха». И потом от смеха утирала слезы, узнав, что «невеста» чуть не в два раза его старше.

Вернувшись в Тбилиси, Гоги пришел к своему приятелю – заведующему складом Лавки художников Алику Гургенадзе.

– Голландская гуашь у тебя есть?

– Только для членов Президиума Союза.

– Давай всю! Марии Примаченко пошлем.

– Нет, Гоги, убей! Всю не могу. Давай председателю один комплект все-таки оставим.

Этими красками Мария работала больше года.

Эпизод без песен в темноте

Мы сидели в темной холодной квартире Гоги Харабадзе. Электричества нет, газа нет. Время такое. На столе вино, лобио, хлеб. Празднуем встречу.

– Мне позвонил человек, – говорит Вахушти Котетешвили, поэт, собиратель грузинского фольклора и кровный брат нашего друга Славы Голованова. – Шутит в трубку: «Это бочка Диогена?» – «Нет, дорогой, это Диоген без бочки».

Дом Вахушти сожгли во время гражданской войны девяносто второго года.

– Несмотря на то что поиски независимости подтолкнули грузинских руководителей сократить изучение русского языка, я прочту вам Цветаеву, – говорит он.

Я – страница твоему перу,

Всё приму. Я белая страница.

Я – хранитель твоему добру:

Возвращу, и возвращу сторицей…

…

Хриплый голос, свет свечи…

Гоги на месте тамады во главе стола говорит: «Они убрали русский язык из школьной программы. Дети не смогут читать Пушкина и Гоголя в оригинале. Кому от этого хуже – Гоголю, Пушкину?»

Он нанял учителя русского языка своим внукам, чтоб они не потеряли великую связь культур и наши связи сохранили.

Гоги в разгар антигрузинской истерии в России записывает диск переводов и стихов, посвященных Грузии, написанных русскими поэтами. Пушкин, Лермонтов, Есенин, Пастернак, Окуджава, Бродский, Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина, Мандельштам.

«Мне Тифлис горбатый снится».

И мне, и мне.

Миша Чавчавадзе, художник и лучший человек, у которого тоже разрушили дом, сказал:

– У меня ничего нет, но даже то, что осталось, тяготит меня, если мешает общению с друзьями. Юра, береги свои отношения со Славой Головановым, с Сережей Юрским, с Митей Чуковским, со Славой Францевым, Саввой Ямщиковым… Они связывают не только тебя с ними, они связывают нас.

Мудр Миша, точен Гоги, горек Вахушти, нежен архитектор Лело Бокерия:

– Надо беречь добрые заблуждения.

Мы и берегли. Казалось.

Объяснение с читателем

Дорогой читатель. Наверное, начинать надо бы с начала. Но я решил историей нашего знакомства с Георгием Езекиевичем Харабадзе закончить этот текст, открыв его для продолжения.

Вы же многое знаете о нас. И, может быть, будет интересно узнать, как нас свела судьба.

Как я его нашел

– Я не могу спать у окна, – сказал Андрей Миронов.

– А я могу.

Тогда я мог спать где угодно. Это был семьдесят второй год. Мы с любимым артистом миллионов приехали в Брест на автобусе, чтобы присоединиться к другим участникам группы поддержки советских олимпийцев на Играх в Мюнхене. Я, командированный газетой и приглашенный заведующим отделом спорта олимпийским чемпионом по борьбе Александром Иваницким, должен был в Олимпийской деревне выпускать фотолистки, а Андрей вместе с другими известными певцами, композиторами и артистами – поднимать боевой дух команды. Кроме нашего «Икаруса» в Германию направлялся и автобус с грузинской «делегацией молодежи».

Сэкономив на билетах и посмотрев дорогу, мы прибыли в Брест, где комендант общежития назвал нам номер комнаты.

Моя кровать – у окна – была свободна, а на той, что выбрал Миронов, поверх одеяла лежал одетый незнакомый нам грузин.

– Это моя постель, – нервно сказал Миронов.

– Ваша? – вежливо спросил грузин.

– Да, моя!

Молодой человек встал, оказавшись чуть не на голову выше Андрея, аккуратно скатал постель в валик и с очаровательной улыбкой протянул Андрею:

– Возьмите!

Как странно. С Мироновым мы остались всего лишь добрыми знакомыми, а с грузином случилась огромная, полная радости (нет, мало), счастья, драм, обретений, невыносимых (хотя отчего же? я жив, и он жив) потерь и сказочного общения дружба.

Когда заслуженный артист России поднял с постели заслуженного артиста Грузии (это потом они стали народными), он не знал, что Гоги Харабадзе уже давно блистает в знаменитом тбилисском Театре имени Руставели и сыграл вторую главную роль в фильме Отара Иоселиани «Листопад». А когда узнал, смутился и с присущим ему обаянием обратил случай в анекдот и обнялся с грузином, который ответил сердечной, но все же слегка ироничной улыбкой.

– Георгий! – кричал я при остановках наших автобусов в Польше, Чехословакии, ГДР.

– Георгий! – кричал мне Харабадзе (Юрий – тот же Георгий), выйдя из своего автобуса и распахнув руки.

Больше мы, кажется, до Мюнхена друг другу ничего и не сказали. А в Мюнхене во время Олимпийских игр не виделись.

Есть люди, молчание с которыми невыносимо. Тогда я забалтываю тишину, опасаясь потери контакта с собеседником, словно в чем-то виноват перед ним. (А часто действительно виноват, и не только перед женщинами.) Я разговариваю, накапливая отношения, чтобы, освободившись от преследующей меня опасности обидеть идущего рядом, сохранить возможность комфортно молчать, оставшись наконец наедине с собой.

Три «О» тяготят меня, но я искусно и, поверьте, искренне пытаюсь избавиться от Обстоятельств, Обязанностей и Обязательств, тем не менее подчиняясь им, чтобы заработать право на свободу уединения, которая скоро начинает тяготить не меньше вынужденного общения.

И только с людьми, к которым испытываю внезапную или выдержанную любовь, а не чувство долга или необходимость поддерживать добрые, ну пусть хотя бы приличные отношения, мне комфортно и легко идти, ехать вдвоем, лететь или плыть по морю, пережидать дождь, писать смешные вирши, печатать необязательные снимки или на остановке автобусов по дороге в Мюнхен искать глазами высокого красивого человека, чтобы с радостной улыбкой кричать ему: «Георгий!»

Кофе на экспорт

Мы встретились на обратном пути словно друзья, прожившие большую жизнь вместе. Вероятно, так оно и было, просто мы об этом не знали. Теперь у нас образовалось общее прошлое – Игры.

Наш друг Андрей Миронов, решивший после нападения террористов на Олимпийскую деревню вернуться в Москву самолетом, оставил мне целый мешок кофе «Арабика» в зернах, с изображением дымящегося кофейника на двухсотграммовых целлофановых пакетиках. Мол, поедете через ГДР, Чехословакию, Польшу – продадите товар и выпьете за мое здоровье. Он взял с собой кофе, полагая его реализовать в ФРГ и купить билет на гремевший тогда мюзикл Cats («Кошки»). На спектакль он сходил и так, а спроса на советский кофе не обнаружил. Был там кофе, оказалось.

Большой пластиковый пакет, хоть и был с модной картинкой Marlboro, тяготил меня, поскольку я стараюсь избавиться от лишнего, хотя оно порой прибавляется, украшая жизнь чудесным мусором.

На первой же остановке в ГДР мы с Гоги сложили кофе в полупустой его чемодан, где кроме подарков детям, рубашек и белья лежал темно-синий бархатный (тогда!) костюм, подаренный дочерью экзарха Среднеевропейского.

Про террористов он всё знал и был этими событиями подавлен, а об Олимпийских играх я ему рассказал по дороге к дому знаменитого немецкого артиста Экехарта Шааля, куда он меня позвал, убедив, что и сам актер, и его жена – дочь Бертольта Брехта – будут рады и мне. Тем более что мы полагали выпить за здоровье дарителя кофе Андрюши Миронова не откладывая.

Утром я нашел себя на большом кожаном диване в кабинете знаменитого писателя. Вообще-то мне тогда, в отличие от известных любителей полежать на кроватях знаменитостей, было не важно, где спать, разве что с кем.

Так ГДР осталась без кофе, да и в Чехословакии в этот раз мы не отличались живостью, зато в Польше, где, как говорил мой попутчик по автобусу Саша Броневицкий, можно было продать всё, завернув товар в узел из банного полотенца, мы отправились на торговую сессию. Гордый грузин, впрочем, согласился лишь сопровождать меня, не участвуя в реализации контрабанды.

Смущаясь, я спросил хозяина первого попавшегося кафе, не нужен ли кофе, и, услышав оскорбительно низкую цену, вышел с пылающими от стыда ушами.

– Слушай! – сказал Гоги. – Мы честно выпили за Миронова, как он просил. А торговать кофе – позорное занятие.

И, вернувшись к автобусу, мы заполнили чемодан Гоги десятками пакетиков «Арабики».

– У экзарха есть дочь? – спросил я.

– Видимо, есть, – сказал Гоги, укладывая сверху темно-синий бархатный костюм.

До родины оставался один перегон. А мы в московском автобусе так поиздержались, что наскребли мелочью лишь тридцать четыре злотых. Столько стоила бутылка самого дешевого вина (мыслимо ли, на весь автобус?), но в хозяйственном отделе я увидел, что за эти деньги можно взять две поллитровки замечательного нежно-лилового цвета денатурата, и никакой очереди.

В советское время в магазинах бытовой химии было запрещено продавать разнообразные средства на основе метилового спирта. Во всем социалистическом лагере. Помните чудесный анекдот? Приходит мужчина в хозяйственный магазин и спрашивает продавщицу:

– Зинаида, политура есть?

Она отрицательно качает головой.

– А «БЛО» для мытья окон? А пятновыводитель «Ромашка»?

Та же молчаливая реакция.

– Значит, ничего легонького?

С двумя бутылками я вошел в автобус и обратился к доценту Первого мединститута Владимиру Цомыку:

– Пастер, чтобы уберечь человечество от гибели, испытывал лекарство на себе. Мы – твое человечество, Вова!

Отважный поступок советского уролога вселил надежду на лучшую жизнь мужскому населению автобуса.

– Можно! – сказал он, отхлебнув технического средства. – Но только после пересечения нашей границы.

Это лирическое отступление нужно было для того, чтобы скоротать время в пути до брестского пункта пограничного досмотра, куда, кстати, мы приехали все живые и где читатель вновь встретится с Георгием Езекиевичем Харабадзе, автобус которого причалил вслед за нашим к длиннющим низким столам, обитым кровельным железом. Москвичей досмотрели формально: яд, оружие, валюта есть? Яд был уже внутри, валюты и оружия не было. Гуляйте.

В грузинский автобус вошла целая команда таможенников.

– Это чей чемодан? Это, это?.. А это чей, я спрашиваю?

Руководитель группы, секретарь ЦК комсомола Грузии (впоследствии наш друг) Нугзар Попхадзе подошел к Харабадзе и страшным шепотом спросил его:

– Гоги! Это твой чемодан? Что там? Не позорь республику!

– Хозяин чемодана, на выход!

Гоги смущенно и неохотно пошел за толпой таможенников к металлическому столу. Там уже стояли зрители, жаждущие разоблачения.

– Открывайте!

Он долго искал ключ, накаляя атмосферу. Предвкушение крупного улова захватило и служивых, и любопытных. Попался грузин. Харабадзе скорбно, но достойно стоял над чемоданом. Ну, попался. Что делать? Наконец он отомкнул замок и поднял крышку. Зрителям открылся вид на синий бархатный костюм, подаренный дочерью экзарха Среднеевропейского.

– Под ним, под ним! – нервно сказал старший.

Жестом факира Гоги резко поднял костюм, и глазам собравшихся открылся внутренний объем чемодана, чуть не до краев заполненного фирменными советскими пакетиками кофе «Арабика» по девяносто копеек каждый, с изображением кофейника.

Таможенники, лучше других знавшие, что автобусы проехали в одну сторону три страны, где можно было все это продать, и в другую три, замерли в недоумении.

Старший взял пакетик в руку и, повертев его, спросил севшим голосом:

– Что это?

– Кофе, – ответил Гоги.

– Но почему?

– Очень кофе люблю.

Он закрыл чемодан и пошел в автобус.

– О, Гоги! Шени деда… – с восхищением сказал Попхадзе. Реноме республики не пострадало.

Как я его потерял

К друзьям я всегда был привязан больше, чем к родственникам, может, оттого, что достоинства и недостатки наши были общим добровольным выбором, а родственники, хоть бы они были обсыпаны сахаром, – все-таки принуждение к общению. Да, собственно, их у меня и не было. Мама, папа, сын, теперь внуки, два уже отдаленных брата, сводный и двоюродный, – это не родня, а родные. А так, разве что второй муж первой жены моего отца и дальняя то ли тетка, то ли сестра… – приятные люди.

Мои привязанности и связи, то есть чувства, никогда не засвечивали изображение. Правда, скрытое для других, потому что всё, что наблюдаю и фиксирую, – не проявляю (ношу в себе такой вот фотографический перевертыш). Ни корректировать, ни исправлять на свету скрытое изображение не стремлюсь. Правда, женщин и существующий строй в поисках совершенства иногда донимал словами и претензиями. Но почти всегда безрезультатно. Впрочем, не роптал – сам-то из чего собран?!

Как меня опровергнуть и улучшить, если я вежливо упрям, слушаю многих, слышу некоторых, полезные советы хотя и принимаю (часто, чтоб не спорить бессмысленно и не портить отношения своими устными словами), не оспариваю очевидные для меня чужие заблуждения – своих хватает – и оставляю дверь открытой, как в «Пер Гюнте». А в ночной (равно как и в дневной) бессоннице опровергаю бесконечными повторами свою толерантность, чтобы принять при пробуждении решение, которое выглядит как осуществление предложенного мне, однако на самом деле является результатом, спровоцированным мной самим.

Понятно? Ну, в общем, накануне Олимпийских игр в Мюнхене я ушел из дома, и довольно долго потом тынялся по чужим квартирам и случайным ночлегам в разных местах. Эта одиссея, обогатившая жизнь близким общением с моими замечательными друзьями, заслуживает отдельного текста. Не сейчас.

Мне рассказывали, как очень известный музыкант и учитель музыкантов, красивый мужчина (никаких аналогий), вел класс в консерватории, окруженный поклоняющимися ему учениками, как вдруг без стука распахнулась дверь, и в нее буквально влетела эффектная кавказская женщина. Она рванулась к маэстро и, молча влепив ему пощечину, покинула комнату.

Ученики замерли от ужаса.

Профессор крутнулся на стуле от инструмента и, вскинув руки, торжествующе воскликнул: «Свободен!»

Пересев в Бресте из автобусов в поезд, мы прибыли на Белорусский вокзал, где на перроне среди встречающих я увидел с цветами жизнерадостную жену, которая сказала, что по поводу возвращения позвала на вечер друзей. «Выстрелов в Сараеве не было, Первая мировая война – ошибка!» Но я-то точно знал, что Гаврила Принцип стрелял в эрцгерцога Фердинанда. Тем не менее друзья званы (к тому же и сапоги на платформе в подарок все еще жене куплены) – зачем портить праздник демонстрацией принятого (зафиксированного, но не проявленного пока) решения. Я пригласил на вечер Гоги, где в шутку, от зажима, представил его моим, и будущим его, как окажется, близким друзьям олимпийским чемпионом по баскетболу Зурабом Саканделидзе. Он подыграл мне, но, почувствовав стратегическую ложность ситуации, скоро и тихо ушел, без обиды, как я надеялся целых два года, что мы не виделись, ни адреса, ни телефона второпях не оставив. А я остался корить себя за неточность поведения.

Неудачное совпадение человек называет роком, даже эпитет придумав ему постоянный – «злой рок». А как назвать счастливое совпадение, когда внезапно, непридуманно, нежданно – и на долгие лета, и вокруг песни, грузинские (!) песни, встречи, голова в грудь, слияния твоих и моих друзей в общих, и заботы о них и их о тебе, и общее горе потерь, и застолья, и жизнь без укоров, без упреков (их заменяет юмор), и только порой боль, а потом ясный свет, и принятие с благодарностью всего, что с нами может произойти, и даже обиды, возникающие порой, чтобы о них никогда не вспоминать?..

Называйте как хотите.

И вот обещание этого всего (и это не всё!), приготовленное не тобой, оказывается сведенным в одно время – августовский вечер 1974 года, в одно место – ресторан старого Дома актера на углу Пушкинской площади, куда я до этого никогда не ходил, а тут зашел, и он, приехав в Москву по театральным делам, оказался там с другом – чудесным актером Бадри Кобахидзе. И, увидев друг друга, раскрыли объятия: «Георгий!», чтобы не размыкать рук уже никогда.

Тогда он в последний раз в Москве жил не у меня, а в гостинице «Варшава», где подарил часы Второго часового завода. Эти часы я носил долго, пока, стоя на руле парусной шхуны Te Vega во время шторма севернее Шетландских островов, не рухнул от удара волны на аккумуляторный ящик, и они, разбившись, спасли мне… Ну, что могли спасти карманные часы? Не время же.

Объяснение с читателем

Этот текст о нашей прекрасной жизни, о нашей любви

мог быть много больше, но он не уместится в эту и без того

толстую книгу. Почти полвека толстую. Сорок пять лет дружбы

на бумаге – это не рассказ, это «роман-эпизод» о нашей

и вашей жизни. Он продолжается и будет продолжаться.

«Ме да Гоги» – это русская транскрипция

грузинского выражения «Я и Гоги». Так говорят в Грузии.

И означает это «МЫ».

Вы прочли несколько эпизодов и самое начало.

Наши приключения стоят вашего внимания,

потому что они пример того, как можно жить рядом,

не учитывая расстояний.

Леди Филлимор в окрестностях Кембриджа

Если писать честно, то ничего писать не надо. Кого-нибудь да обидишь, либо о себе от себя же такое узнаешь, что неловко будет смотреть в зеркало заднего вида, чего там числится из достижений по части неточного поведения. А тянет оглянуться, чтобы понять, чужие ли там жизни на фоне твоей или твоя на их фоне.

Когда как…

Невмешательство и участие сочетаются в отношениях с любимыми друзьями (хотите, можете поставить запятую между этими словами) чрезвычайно тонко. Иной раз и границы не заметишь, глядишь, ан уже и вторгся. А в другой раз ждали от тебя действия, а ты был любезен до чрезвычайности, да и всё.

Теперь она опять в Англии. Живет в маленьком доме среди зеленых холмов и лесов. Со своими, подобранными еще в России собаками, которые гоняют овец и создают трудности общения с соседями, для чьих собак овцы не дичь. Воспитание… Общается с миром при помощи компьютера и любима своими читателями, поскольку умна, талантлива и пишет прекрасно. И всегда писала и говорила (когда работала на BBC в Лондоне и в Москве).

За годы нашей дружбы она прошла по не замкнутой, к счастью, дуге, одарив общением и товарищами, хотя они не все стали близкими.

Лет чуть не тридцать назад леди Филлимор посадила меня в машину, и вместе с собаками, к которым она привязана всю жизнь, мы отправились за город в благоустроенный английский сарай, уютный, несмотря на свои значительные размеры. Это было деревенское имение, где они какое-то время жили с мужем – лордом Филлимором.

Ощущение, что все происходит не со мной, сопровождало с первых минут пребывания в Англии. Даже пораньше – в Москве. Джон Робертс – друг знаменитого писателя, и разведчика Джона Ле Карре, – любивший Россию не только профессионально, спросил своего русского приятеля, известного писателя, журналиста и юриста Аркадия Ваксберга, с которым мы работали в старой «Литературной газете», не знает ли он, кто может написать про армянское землетрясение с переходом на историю комитета «Карабах» и последующие революционные события в республике?

Ваксберг порекомендовал меня, и скоро я подписал договор с крупным издательством Weidenfeld & Nicolson на написание книги «Армянская трагедия» с огромным количеством драматических фотографий. Тираж они заложили изрядный, полагая, что диаспора, особенно в Америке, захочет купить книгу о драматических событиях на исторической родине. Я предупреждал, что эта книга получится печальной. Прочитавшему ее богатому американцу с армянскими корнями после ознакомления с ней логично будет подумать о том, чем помочь республике деньгами. Это раздражает, потому что обязывает. А если не читать книжку и не знать о бедственном положении Армении: отсутствии продуктов, электричества, тепла, горючего, – то совесть можно сохранить и без затрат.

Самым ценным в этой книге было предисловие Андрея Дмитриевича Сахарова. После нашего совместного путешествия в разрушенные землетрясением Спитак и Ленинакан и пребывания в Карабахе он написал без нажима две страницы кривоватым почерком и поставил в разных местах свои подписи с ученическим «А» перед фамилией, необходимые для факсимильного воспроизведения.

Презентация проходила в доме владельца издательства лорда Вайденфелда. За круглым столом в домашней картинной галерее, размером и достоинством не уступающей хорошему европейскому музею, собрались достойные джентльмены, очень прилично одетые и причесанные. Я в своих чешских, слегка побитых жизнью и даже залатанных в районе приводящей группы мышц бедра, но глаженых штанах и взятом напрокат у моего куратора Джона Робертса (спасительно находившегося рядом) пиджаке, совершенно не понимая, что происходит, ощущал острую необходимость немедленно сбежать в свой мир приемлемой простоты отношений и декораций. Однако сидел за изысканно сервированным столом, слушал, не разбирая, что они говорят о книге, которую не читали, и думал, что эта обстановка для этих людей, видимо, и есть мир приемлемой простоты. Просто миры разные.

Презентация книги в известном издательстве прошла безукоризненно. Единственной лишней деталью в ней был я.

Лорд Вайденфелд своих дорогих авторов, среди которых знакомыми были Андрей Вознесенский и Аркадий Ваксберг, размещал этажом выше в пустующей большей частью квартире невестки миллиардера Пола Гетти. В редкие наезды в Лондон она размещалась в своих двухкомнатных апартаментах в Челси, с наборным полом из ценных пород дерева, кроватью под балдахином, напротив камина, который теперь запрещено топить, с бесконечным количеством африканских и восточных артефактов, с подлинниками Гейнсборо, Тернера и еще бог знает кем на стенах, с набитым продуктами холодильником и стеклянным столом на мягком пуфе, уставленном ну буквально всеми напитками, из которых известна мне была максимум четверть. Три четверти нуждались в скорейшей идентификации, и одному с этой задачей было не справиться.

Обычно приезжающий за границу норовит сам попасть в гости, чтобы «посмотреть жизнь изнутри», заодно выпить и закусить. Здесь была счастливая возможность позвать к себе, то есть к невестке Пола Гетти. Пришел мой московский товарищ, архитектор Саша Великанов, оказавшийся в Лондоне ненадолго, и слабо тогда знакомая, скорее по слухам и общим друзьям, леди Филлимор, проживавшая в Англии постоянно. Как мы ни старались, нанести ощутимого урона запасам хозяйки квартиры не удалось. Утром пришла служанка Мэгги и восстановила запасы, которые окажутся невостребованными, поскольку баронесса пригласила меня во владения Филлиморов в окрестности Кембриджа.

По ней можно проследить возникновение послевоенного человека позднего тоталитаризма. Дедушка – коммунистический (сталинский) министр, бабушка – англичанка, отец – скульптор, двоюродный брат – диссидент, один из семерых, вышедших к лобному месту с протестом против оккупации советскими войсками Чехословакии, муж сестры – диссидент, основавший вместе с Сахаровым и Твердохлебовым комитет по защите прав человека, лишенный гражданства в 1972 году. Юная тогда еще и никакая не леди, она активно участвует в движении, помогает Солженицыну и диссидентам, на грани ареста уезжает по приглашению первого мужа и отца сына Антона в Америку, где работает в издательстве «Ардис», встречаясь с Аксеновым, Бродским, Алешковским, Войновичем… многими, кого издавали Профферы, отправляется на родину бабушки, в Англию, где превращает свою квартиру в коммуналку для диссидентов и гонимых, работает на BBC в русской редакции и выходит замуж за барона Роберта Годфри Филлимора, хорошего человека, трубочника и жуткого выпивоху.

(Сначала я думал написать про прогулку с леди Филлимор в скверную погоду в самом конце, но потом решил, что печальных событий и без этого вечера у нее будет достаточно. Наравне с радостью.)

В машине по дороге в имение я узнаю, что они с лордом расстались. Не развелись, но отпустили друг друга в собственные жизни. И пребывают в разных местах.

Мы сидели за грубым столом, в тяжелых, как мне теперь кажется, креслах под высоким деревянным потолком какого-то, может быть, прекрасно и уютно реконструированного амбара и разговаривали. За большими окнами провинциальная (бывает такая?) Англия: зеленая ровная трава, подстриженная овцами, проволочные заборы, обозначающие владения, но не защищающие их, свинцовые облака и временами порывистый ветер…

Леди Филлимор хороша, спортивна и доброжелательна.

Выпили по стаканчику и закурили.

«Ты куришь трубку? Сейчас я тебе сделаю подарок».

Через минуту она вернулась с состоянием. Тогда в стране хорошая курительная трубка из бриара была редкостью. Только великий питерский мастер Алексей Борисович Федоров с учениками производили, если удавалось достать хорошую деревяшку, достойный продукт. А тут, в руках у леди Филлимор, было чуть не полдюжины великолепных английских (что могло быть выше!) трубок.

– Возьми! Роберт бросил курить. К тому же он здесь теперь не бывает.

– Нет! – сказал я. – Только посмотрю. С трубками при жизни не расстаются. Это часть человека. Пусть лежат. Он вернется. За ними.

Она сказала:

– Пойдем гулять.

И мы пошли по дорогам среди чужих полей под низким небом. Я достал аппарат и сфотографировал ее. Это был, как мне кажется, лучший женский портрет, сделанный в Англии в это время. Мы вернулись в дом и допили вино.

– Ты видел в окне темного дома женщину, которая следила за нами? Здесь так бывает. Соседей интересует чужая жизнь.

Чужая жизнь, однако, не состоялась.

В этот момент раздался телефонный звонок. Она долго слушала, не проронив ни одного слова. Потом подвинула лежавшие на столе трубки ко мне.

– Теперь тебе ничего не мешает их забрать. Они ему больше на понадобятся.

Потом подошла к окну и стала смотреть на темные облака.

На этом можно было бы и закончить, дорогой читатель, но это всего лишь конец эпизода. Жизнь продолжилась. Леди вернулась в Москву, работала корреспондентом ВВС, организовала дома закрытый политический клуб, преподавала журналистику и влюбилась. Он был обаятелен и талантлив. Общителен, высок, как Роберт, и так же безудержно пил. Некоторое время они были вместе, потом он ушел, а сын его от первого брака продолжал жить рядом с опекавшей его леди Филлимор. (Потом она оставит ему свой дом.) Она продолжала любить.

Однажды мы были на даче у общих знакомых.

«Давай я подвезу тебя до станции?»

В это время раздался звонок, она подошла к окну и долго молча слушала. Там было веселое зеленое солнечное Подмосковье.

«Ты опять свидетель. Его больше нет».

Следующая ее потеря произошла без меня. Это был хороший, надежный человек – технарь, который в трудные годы строил бревенчатые дома, часовни и ставил в лесу кресты.

На крохотном участке леди Филлимор жили карликовые кохинхины, плимутроки, красавцы, род-айленды (особенно петухи), леггорны, павлины, пара котов, с полдюжины подобранных беспородных собак и белый конь по имени Пушкин, на котором леди верхом, иногда рысью, а то и галопируя, каталась вдоль Москвы-реки. Там он из плах поставил большую и очень толковую баню, в которой она и жила сначала одна, при бесконечном кружении друзей, желающих, как и она, сделать жизнь вокруг себя комфортной (ну, хотя бы приемлемой) для человека разумного. А потом с ним. Спокойно. Хорошо. Правда, парилку, где мы с ним порой грелись, пришлось перенести в сарай.

Он, кажется, совсем не пил, но умер.

Эксперимент ее жизни нельзя считать не вполне удачным.

Она хороша всегда (а уж в молодые годы!), умна, доверчива,

добра, общительна. Она любила и ее любили. Она много

работала для того, чтобы все люди на ее родине – в России —

жили свободно и счастливо. Не всё удалось. Семьдесят шесть

целых шестьдесят девять сотых процента хочет жить

только счастливо. А леди Филлимор, бродя с русскими

дворнягами по английским лугам, живет как раз свободно.

Мы редко видимся, и я скучаю порой

по разговорам со своим другом, которую

на самом деле зовут

Маша Слоним.

Странствующий дипломат Вертелов

Призвание дипломата – торг и обман. Во благо Родины, понятно. Откровенное вранье – чистая дипломатическая правда. Хотя на первый взгляд это оксюморон, потом понимаешь, что для дипломата ложь – это инструмент, который может стать успешной отмычкой, только если ты ложь воспринимаешь как профессиональную веру. То есть ложь по убеждению или от страха, разумеется, за государство твое родное, как бы правдой не навредить. В этих кругах искренность – должностное преступление, а то и государственное.

В Институте международных отношений учат многому. Нагружают полезной информацией, правильной историей, преподают искусство обольщения и устрашения, философию хитрости и вероломства, изучают опыт успешных мастеров жанра, предпочтения современных вождей, натаскивают на экономическое и политическое оправдание прижизненного для преподавателей и студентов строя, постигают премудрости законов совместного на земле выживания разных стран и возможности юридически обоснованного выживания конкурентов из пространств и регионов, в которых заинтересовано твое государство, и еще много чему полезному обучают в МГИМО. А любить людей, населяющих разные страны, равно как и мою с вами, или даже просто учитывать – учат не особенно, по причине незначительной роли человека в высоких задачах защиты его самого, сердешного, от агрессивной среды, которая (как бубнила партия, а теперь те, кто ее заменяет) окружает нас снаружи. А не изнутри.

Правильные карьерные дипломаты живут оседло и хорошо.

Странствующий дипломат Сережа Вертелов живет хорошо, но не оседло. Вместо Росинанта у него две ноги, вместо копья – рюкзак, а на голове нет и подобия защиты. Она у него, как и сердце, – открыта для доброго и искреннего общения с обычными людьми разных земель. Этот профессиональный изъян не заметили в элитном Институте международных отношений, и Вертелов вышел в мир с твердой установкой, что круглая Земля населена не врагами его государства, а в основном людьми с разными жизненными укладами, языками и культурами. И что они не всякий раз подозревают, что на расстоянии дневного перелета крылатой колесницы существует другая страна, которая полагает себя важным компонентом влияния на мировую, следовательно, и на их собственную жизнь. Правда, по их численной, иной раз, малости и слабо вооруженной (иной раз копьями) опасности для нашей державы и мы тоже этих граждан Земли не знаем. Поскольку ими бессмысленно пугать. То есть, если не дипломатическим языком, – их не используешь как инструмент устрашения нашего собственного народа с целью сплотиться вокруг власти для решительного отпора. Чего? Ну-у… Там знают.

Вот Сергей Вертелов, между прочим, президент Гималайского клуба и бродит по горам Юго-Восточной диковинной Азии, по пустыням Африки, копает питьевые колодцы в Сомали, изучает природу войн диких, как у нас принято считать, а на самом деле иначе живущих (совершенно без штанов) племен, собирает деньги и хороших людей и с их помощью везет в гималайское королевство Мустанг перинатальный госпиталь, чтобы обследовать там женщин бесплатно, конечно. Из одной любви. Он налаживает межчеловеческие связи, разговаривая на принятых в этих местах языках, понимая ценности незнакомых нам жизней. Он приводит в невероятной красоты дорогие его душе места доброжелательно настроенных наших граждан, которые обречены на счастье общения с местными жителями и с ним – с Сережей Вертеловым.

В поднебесном крохотном гималайском королевстве Мустанг он принят как родной и любимый человек. Там, знаете, очень много ненаследных принцев и принцесс, отличающихся от остальных восьми тысяч жителей Мустанга не образом жизни и достатком, а названием. В каждой почти деревне. И все они – «родственники» Вертелова, человека врожденной деликатности и доброжелательности.

В начале пешего пути (в Мустанге только горные тропы на высотах трех-четырех километров) он привел нас к «своей сестричке» в деревне Кагбени. Ее дом был построен вокруг довольно большой статуи Будды. Она показала нам старинные ритуальные предметы прекрасной работы, и среди них двусторонний молитвенный барабан. «Если хочешь, она может его продать моему другу». Но, покрутив в руках эту замечательную вещь и решив, что впереди ждет еще немало чудес, я поблагодарил хозяйку и вышел. Сережа не сказал ничего. Через двадцать шагов у меня возникло ощущение неточного поведения. «Сестричка» была готова сделать приятное Вертелову и его гостю. Сережа полагал, что те небольшие деньги, которые она могла получить, помогли бы в ее скромном существовании.

«Давай вернемся в дом, Вертелыч!» Он улыбнулся своей замечательной улыбкой: «Надеюсь, это не чувство долга? У тебя перед ней никаких обязательств». – «Нет, Сережа, это будет у нас называться “синдром барабана” – отвечать поступком на чужие добрые намерения».

Мы шли по Мустангу, встречали людей, и маленький буддийский барабан выстукивал ритм сердца, которому мой учитель Нима Дорже (такое солнечное, со значением, имя дали Вертелову в Гималаях. Мне тоже досталось хорошее имя – Таши. По-русски – Удача) открывал другой мир и населяющих его людей, двигавшихся навстречу нашей взаимной приязни. Мы шли в Ло-Мантанг, столицу королевства, на Тиджи – праздник изгнания зла, чтобы три дня наблюдать, как монахи в красных одеждах, затем в человеческих масках и белых платьях и, наконец, в пестрых одеяниях и масках фантастических зверей загоняли зло в керамические кубики.

«Расстреляв» их из кремневых мушкетов за городской стеной, люди вернулись на площадь, чтобы услышать от ведущего церемонию монаха: «Зло изгнано из королевства, живите спокойно!»

Мы наслаждались зрелищем из окна дома ненаследного

принца Цаванга (конечно, «братишки» Сережи), что на главной

(единственной) площади столицы напротив королевского

дворца, где теперь король Раджа Джигми Биста (добрый,

понятно, знакомый нашего героя). Мы чувствовали себя

счастливыми, как все, кто был на празднике,

хотя нам не от чего было освобождаться,

потому что мы пришли в Мустанг

с добром.

С Вертеловым.

Галина Борисовна и полный зал

Вот Волчек Галина Борисовна.

Она нетороплива, много курит, бывает, что чувствует себя неважно, как все мы, но не пропускает ничего, что было бы театру в приход.

Как художественный руководитель «Современника», она могла бы выбрать себе любую роль (тем более что актриса выдающаяся). И она выбрала. Роль самой себя. Это точный выбор. Кто, кроме нее, много лет может оставаться неповторимой Галиной Волчек?

Она знала всех, все знали ее, она видела многих, и многие были рады видеть ее. Она мастер вести как будто ничего не значащие разговоры, после которых товарищи и господа со значительными возможностями присаживались к Галине Борисовне с осторожным вопросом: не нужно ли чем-нибудь помочь любимому театру для выживания и процветания?

– У нас всё есть, – органично говорила текст Галина Борисовна.

– Но, может, все-таки я могу быть вам полезным. Подумайте. Прошу.

И никогда Галина Борисовна не отказывала ходатаю в просьбе.

В дни премьер (кто бы спектакль ни поставил) в кабинете художественного руководителя собиралось разнообразное общество разнообразных персон (и не только из мира искусств), чтобы засвидетельствовать ГБ свою лояльность театру. Это паломничество длилось много лет. И зрительный зал всегда полон.

Спектакли, поставленные самой Галиной Борисовной, вызывают особый интерес, и имеет этот интерес давнюю историю. Московский интеллигент не мог считаться полноценным, если не ходил в «Современник» на Маяковке, который основал и возглавил Олег Ефремов, и среди других шедевров не видел «Двое на качелях» с Лилей Толмачевой и Михаилом Козаковым в постановке Волчек. Или уже на Чистых прудах ее же «Крутой маршрут» с Мариной Неёловой.

Из трех десятков спектаклей, поставленных ГБ, и более чем полусотни актерских ролей можно припомнить многое. Хотите – Марту из «Кто боится Вирджинии Вульф?» или Анну Андреевну из гоголевского «Ревизора». Хотите – Регану из «Короля Лира» Козинцева, Варвару из «Осеннего марафона» Данелии.

«Бузыкин, будешь рюмашку?.. А я люблю, когда работаю».

Волчек, как аккумулятор, впитывала в себя окружающую жизнь, хоть она ею и не жила. Словно бы.

Кому еще хватило таланта и точного ощущения времени, чтобы вывести на сцену (в «Крутом маршруте» по Евгении Гинзбург) реальную узницу сталинских лагерей Паулину Степановну Мясникову? Может быть, зритель этого не заметил, но актеры знали, и качество сценической правды от этого «ввода» было высоким. Поди сфальшивь в присутствии этой маленькой седой женщины, прошедшей свой маршрут вместе с автором книги.

У Волчек доверие, порой чрезмерное, к молодым постановщикам и чутье на поиск артистов.

Она сидела спиной к телевизору во время передачи, которую вел Сергей Кушнерев, придумавший и реализовавший программу «Жди меня». Волчек повернулась на секунду к экрану и увидела девушку, которая разговаривала с Сережей.

В это время Галина Борисовна искала актрису на роль главной героини в задуманном ею спектакле по роману «Три товарища» Ремарка. А найти не могла. Девушка в телевизоре повернулась к камере, и ГБ увидела ее лицо.

– Я нашла! – сказала Волчек. – Именно такая Пат мне нужна. Найдите этого ведущего и попросите его привести ее.

– Она – актриса, Галина Борисовна!

– Не важно. Все равно я возьму ее в театр.

Так Чулпан Хаматова попала на главную роль в спектакле и осталась в труппе «Современника». Сергей Кушнерев стал долголетним и верным другом театра. А ведущими в его знаменитой программе были звезды – Игорь Кваша и Чулпан Хаматова.

Волчек воспринимала Сережу родным человеком. Доверяла вкусу и пониманию людей. Когда он ушел, Волчек собрала в фойе своих молодых актеров и нескольких гостей помянуть близкого человека. Поздно вечером. Когда закончились спектакли.

После поминок в зрительном зале «Другой сцены» на Чистых прудах я сделал фотографию.

Там, за спиной Галины Борисовны Волчек, в креслах сидели люди «Современника» – те, кто его создавал, кто играл на его сцене, кто был рядом:

Олег Ефремов, Евгений Евстигнеев, Олег Даль, Лилия

Толмачева, Игорь Кваша, Михаил Козаков, Татьяна Лаврова,

Юрий Богатырев, Михаил Рощин, Людмила Иванова,

Ирина Метлицкая, Валентин Никулин, Виктор Сергачев,

Александр Володин, Виктор Розов, Петр Щербаков,

Людмила Гурченко, Нина Дорошина,

Валентин Гафт…

Это мы их не видим.

Теперь

не видим и ее.

Случай в гостинице как тест на дружбу

Вот я расскажу ситуацию, а вы решайте: друг мне Михаил Мишин или кто? Конечно, он человек хороший, добрый, отзывчивый. Заболеешь – он тут же принесет лекарство и еду и спросит: надо ли чего еще? Заботливый. Расскажет, что тоже болен, чтоб тебе не было обидно. Как талантливый, обладающий тонким чувством юмора писатель (вы слышали его тексты в исполнении Райкина), он, к счастью, редко бывает в добром расположении. А чего, собственно? Бастер Китон тоже слыл невероятным остроумцем, а вы видели его лицо?

Миша выступает, не выпрашивая у публики смех. А зал реагирует на каждое слово, даже если это не «одобрямс», которое он выдумал. Стоит на эстраде у микрофона и дружелюбно к зрителю читает свое произведение. Так, иногда хохотнет сам себе, а зал обрушивается.

Переводы комедий с английского (которые идут во многих театрах) авторизованы его талантом настолько, что воспринимаются как оригинальные тексты. И какие! Один спектакль «№ 13» в МХТ идет многие годы с аншлагом… А его перевод «Хроники объявленной смерти» Маркеса разошелся мгновенно и переиздан.

Миша бывает еще и весел, когда весел. Словом, все признаки того, что с ним можно дружить, а вот поди ж ты…

В давние времена, когда мы были частью беззаботны, в Ленинграде проходил чудесный юмористический фестиваль «Золотой Остап», и участвовали в нем достойнейшие люди искусства: Данелия, Рязанов, Гердт, Горин, Юрский, Володин, Жванецкий, Искандер, Ширвиндт… Список велик и славен. В нем и наш герой, и автор (чего скромничать, правда, как гость), и дамы! Просто достойные, и достойные внимания.

И вот, представьте себе, завершающий банкет в гостинице «Октябрьская». Без скупости. Мы с безусловным тогда еще другом Мишиным оказываемся за столом с одной довольно интересной во всех отношениях женщиной. Изысканной чрезвычайно. И сдержанно, поскольку ее образ требовал такой манеры, мы начинаем шутить, пока без всякой перспективы, поскольку она выпивала умеренно и интересовалась исключительно искусством.

– Вы были замужем? – полюбопытствовал я бестактно, чтобы уйти от скользкой для меня темы экзистенциальности в современном кино.

– Бывала… – Потом посмотрела на меня впервые за вечер и сказала: – Зябко тут у вас. Не дадите ли свой шарф? На время.

Я открутил с шеи шарф и протянул ей. Она благодарно улыбнулась. Шарф мгновенно пропитался каким-то «Диором», который она на себе густо не экономила. А я подумал, не изменить ли жизнь? Кардинально. Но ненадолго. Так мы сидели, беседуя и скромно выпивая (она держала рюмку, изящно оттопырив мизинец). Мишин шутил, мы смеялись. От выпитого потеплели организмы.

– Заберите свой шарф. Я в нем уже несколько подпрела. Пойду в номер, возьму душ.

– Я вас провожу.

– В этой «Октябрьской» действительно страшные коридоры.

Моргнув оставшемуся за столом Мишину двумя глазами: мол, сиди ровно, – я устремился за судьбой.

Коридоры были длинными, она мила, моя рука на плече. Подойдя к двери номера, она протянула мне ключ двумя пальцами, чтобы я открыл. Вставив его в замочную скважину, я услышал Мишу Мишина, который, как неизбежность, приближался к нам.

«А! Вот вы где! Я вас вычислил. Вечер продолжается!» – излишне весело сказал он, прекрасно понимая, что с его появлением вечер как раз закончился. Для меня.

Ну вот. С одной стороны, поступок, конечно, свинский в кратковременном контексте праздника. Но если предположить отдаленные последствия несостоявшейся попытки романа, осложненной назойливым «Диором», то можно считать, что он спас меня для продолжения безалаберной жизни. К тому же этот экзистенциализм…

Так что ходатайствую перед читающей публикой сохранить

Михаила Мишина в ваших сердцах как друга.

Тем более что у него будет юбилей,

на который я на всякий случай

приду без шарфа.

Homo optimus. Академик Коновалов

Случаются люди, сделанные из благородного материала. К ним не пристает никакая пакость, и ничто их не портит: ни признание, ни восхищение, ни бесконечная благодарность за невероятное искусство профессии, ни государственные знаки отличия. Дали тебе звезду Героя Труда номер один. Ты поблагодарил. Снял ее вместе с пиджаком, надел халат, маску, шапочку вроде шлема, чтоб ни один волос не упал с твоей головы, и пошел в операционную ремонтировать самое большое и сложное чудо, которым одарила нас природа, – человеческий мозг.

Массовое производство людей неизбежно приводит к потере качества. Но чтобы проект «Человек» был оправдан, Господь под личным, видимо, своим наблюдением создал элитный вид optimus в роду Homo. Кличку sapiens мы оправдываем не всякий раз. А лучший человек – настоящая удача Создателя.

Нейрохирург академик Александр Николаевич Коновалов – этой редкой породы. Нет, не всякого, даже, может быть, выдающегося специалиста, или Мастера, запишу я в лучшего человека. И награды здесь тоже ни при чем, потому что он украшает награду, а не она его. Ни сценограф Миша Чавчавадзе, ни кровельщик-энциклопедист Иван Духин, ни наивная художница Мария Примаченко не были отмечены как собственное достижение государства. Но они, как Александр Николаевич, были уникальной удачей, составляя золотой фонд всего человечества.

Коновалов – русский интеллигент, в том почти несбыточном смысле, из-за редкости честного употребления, сочетания этих слов, умный, невероятно деликатный (помните такое понятие?) и скромный человек. При огромном мировом авторитете в медицинском мире.

Он красив.

И с ним не опасно дружить.

Врачи не очень любят оперировать родных и близких друзей. А он не любит, когда они болеют, но если необходима его помощь, он реализует надежду.

Тонино Гуэрра, выдающийся сценарист, работавший с Феллини и Антониони, мог оперироваться у любой европейской нейрохирургической знаменитости, но он приехал из Италии к своему другу и был прав. Тонино прожил девяносто два года, сохранив благодаря Коновалову свой уникальный дар поэта, художника, скульптора, сценариста и нежного человека.

В прежние времена немногих врачей божьей милостью называли светилами. Это он!

И Андрей Битов был спасен и, что очень важно, сохранен Коноваловым и его коллегами по институту имени Бурденко.

Не определив болезнь, его поместили в отделение психосоматики одного известного заведения. Он лежал в палате с толстыми решетками на окнах и молодым парнем с суицидным синдромом.

Вошедший доктор, весьма импозантный крупный человек, спросил меня:

– Водку принесли?

– А надо было? – Хотя мне показалось, что ему достаточно. Он провел меня по отделению, где Босх нашел бы немало моделей. Театральным жестом открыл дверь, за которой на полу корчился в белой горячке раздетый до трусов и майки человек.

– А ведь он мог бы быть Львом Толстым!

– Что с Андреем Георгиевичем? Какой диагноз?

Доктор развел руками и поднял глаза к потолку.

Я отправился за помощью к Коновалову, с которым тогда не был знаком. Его ученики, работавшие в больнице, осмотрели больного и сообщили о необходимости перевезти его в Институт нейрохирургии, где Коновалов с коллегами занялся восстановлением Битова и, как в случае с Тонино, сохранением его неповторимого интеллекта.

Судьба была милостива, подарив дружбу с достойными

людьми. Они мне дороги все. Я их не сравниваю

и не оцениваю, но позвольте мне восхититься

Александром Николаевичем Коноваловым,

раз жизнь мне дарит такие подарки.

Мои Homo optimus – настоящее

ее украшение.

Ловец и разрушитель момента

Так бывает ночью, когда проснешься и навязчивая мысль о несделанном, или сделанном неточно, или тебя обидели, а ты не ответил достойно, или ты обидел и не попросил прощения, или отважился на поступок, а не совершил его… и теперь повторяешь, повторяешь, повторяешь, как надо, как мог бы, как хотел.

Словно неуверенность (или, напротив, самоуверенность) вдруг покинула тебя, и ты внезапно оценил свое место и положение вещей вокруг, и знаешь, как будет дальше, и уговариваешь себя и мир этими бесконечными почти одинаковыми словами-заклинаниями: так верно, так верно.

А как верно?

Кто это может знать, кроме тебя? Но и ты не знаешь!

И вот щелкаешь затвором разума, пытаясь отшелушить ненужное, неважное, пустое, мертвое, и не находишь точный образ необъявленного. Или не можешь его узнать.

И тогда в темноте вытаскиваешь из себя всё и предлагаешь: нате, сами разбирайтесь, какой я! И какой он, мир вокруг меня, люди вокруг меня, птицы… или что там у меня внутри.

А если мир этот упрятан тобой в темноту фотографической камеры и ты, только ты, на долю секунды впускаешь его туда и прячешь до поры? И никто, кроме тебя, не в состоянии его обнаружить. И объявить: вот он – такой или другой. И какой же?

И никто, кроме тебя, не вернет этот осколок пространства, этот тончайший срез времени, узнанный тобой как образ. Какая все-таки ответственность за точность реконструкции прожитого. Нужны такт, мастерство и точность подхода к предмету. Тем более если предмет твоей памяти – человек. А если этот человек отражен и другими памятями по-своему, и не так, как увидел ты, то еще и отвага нужна.

Фотоаппарат – инструмент вроде молотка и зубила. У одного пользователя не получается ничего более художественного, чем бордюрный камень, у другого – Давид и Моисей…

Работающий с камерой имеет меньше возможностей, чем его коллега, пользующийся кистью или карандашом. Этот свободен выдумать и образ, и способ его существования в двухмерном пространстве. У фотографа ограничена привилегия вольности сотворения своего мира. И надо обладать отчаянным даром, чтобы из живых людей составлять действительные картины их ушедшей жизни.

Объектив в русском языке ассоциируется с двумя словами: «объектом» – то есть предметом и «объективностью» – то есть правдой. Правда о предмете – так была задумана фотография. Дай талант – получи карточку.

Художник работает с открытыми глазами. Замысел постоянно подвергается коррекции и развивается в процессе создания картины. Он полноправный держатель изображения, хозяин его, властелин и деспот. Его мало интересует диалог с моделью, он его придумывает сам.

Фотограф демократичен. Он вступает в сложные взаимоотношения с объектом. Он выстраивает сюжет всегда до того, как он будет реализован. Он никогда полностью не владеет ситуацией. Он строитель, ловец и разрушитель Момента. Он предлагает объекту свою игру, но играет не сам. В нем сочетаются художник, режиссер, оператор, драматург, а то и сказочник.

Мир фотографии нереален. На карточке изображено то, чего уже нет и не будет.

Мастер, подвинувший меня на предлагаемую вам реплику о фотографии, следует законам жанра, продиктованного ему жизнью, картины которой бесконечно и скоротечно меняются. Мы, остальные, почти всегда слепо проходим сквозь них, растворяющихся в воздухе без следа. На наше счастье, воздух прозрачен и не имеет памяти. Это его свойство избавляет от мусорного нагромождения необязательных объектов, в которых утонули, погибли бы и мы, и картины мира.

Непростая аналогия напрашивается после этой фразы.

Популярна нынче пугливая идея зажиточных людей, у которых уже всё есть, мотивировать науку насчет беспредельного продления жизни, вопреки заданной нам мере. Воздухоплаватель и философ Винсент Шеремет считает это бесперспективным посягательством на приоритет природы и Бога на бесконечность. Да и там удалось соорудить лишь Пространство и Время. А человек придумал, чтоб не вовсе потеряться в этой бездне, лишь символы отсчета – месяцы, секунды, сантиметры, световые года.

Вопрос не в том, чтобы отдельным персонажам очень долго жить не умирая, а в том, чтобы от холода, голода, болезней и войн не схлопнулся проект непрерывной сменяемости жизни на Земле. Умереть здоровым и сытым своей смертью. Вот задача. Посильная вполне для современного человечества.

Возвращаясь к фотографии, замечу, что Фотограф, разумеется, не Бог, но он способен из нескончаемого хаоса забвения (аналога бесконечной жизни) вычленить знаки характерного присутствия человека в жизни конечной. И запомнить их для нас.

«Фотограф» я написал с большой буквы, потому что речь идет о выдающемся мастере документальной съемки (то есть собственно фотографии, в моем понимании) Картье-Брессоне. Его герои (люди, события, свет) соответствуют реальному отрезку времени, в определенном нам пространстве. То, что мы видим на его фотографиях, – случилось реально, но увидел изображение, запомнил и выделил его для нас из мусорной бесконечности великий Анри.

Посмотрев мои карточки, он дал совет, который показался мне важным не столько для понимания ремесла, сколько для осознания себя во времени (или, если вам не нравится пафос, времени в себе): «Посмотрите соседние негативы. Там вы можете увидеть то, чего не видели раньше».

Что на самом деле он сказал: вспомни-ка соседние слова! Не те, что ты говорил, а которыми думал. Поступки, которые мог бы совершить, но не совершил. Вспомни то, что лежало рядом, а ты не рассмотрел, потому что был другой (моложе или старше), иначе видел и не то чтобы не понимал, но не понял. Не нашел важным или испугался увидеть. А если правильно выбрал – сравни.

Вспомни, дорогой! И всё!

Ты ничего не сможешь изменить в прошлом. Ты даже в настоящем ничего не сможешь изменить, если оно произошло… Но в изображении прошлого – можешь. Там среди вороха пленок отыщется иной твой взгляд и люди совершенно не такие, какими они представлялись в то время, когда ты в прошлый раз выбирал. На самом же деле всё осталось как было, кроме тебя самого.

Вернувшись из Парижа, я порылся в пленках и убедился, что Анри был прав. Некоторые негативы (не все, не все!) незамеченными были зря. Вот две карточки холодного сапожника дяди Гриши, чья будка стояла на Пушкинской площади у магазина «Армения». Первая (с папироской) была напечатана давно, другая (с направленным взглядом) была найдена после рекомендации Картье-Брессона.

Он жил на улице Риволи, рядом с памятником Жанне д’Арк, в щадяще освещенной модной старой квартире с большими комнатами и очень низкими потолками, что было особенно заметно, когда Картье-Брессон стоял.

Он любил Отара Иоселиани и его фильмы.

– Анри – мой товарищ, – сказал Отар. – Бери карточки, и пойдем к нему в гости. Пусть посмотрит.

– Он не будет смотреть фотографии, – сказала его жена Мартин Франк, сама известный фотограф. – За свою жизнь Анри их насмотрелся достаточно.

Высокий красивый пожилой мужчина в красном свитере вошел в комнату, посмотрел на Отара просто-таки влюбленными глазами, взял мои фотографии и поставил едва початую литровую бутылку виски.

– Я буду переводить, – объяснил Иоселиани.

Дальнейшие события попахивают хвастовством, но не преувеличением.

Маэстро сел в кресло и стал смотреть карточки.

– Не мешай ему, – сказал Отар и налил мне полстакана виски. Без закуски. Он и так не закусывает, считая, что еда, пропитанная в организме алкоголем, необыкновенно вредна для здоровья, а тут ничего и не было на столе.

Брессон посмотрел мои карточки, достал с полки маленькую, но хорошо напечатанную книжечку, подписал ее.

– Кто эти люди? – Он протянул мне фотографию десятерых братьев Лысенко из украинского села Бровахи, которые ушли на фронт и все (!) живыми (пусть и ранеными) вернулись с войны. (Позже Анри попросит прислать выставочный отпечаток «братов», чтобы включить его в выставку «Выбор Картье-Брессона», где будут собраны восемьдесят пять фотографий, полюбившихся Мастеру. По одной от каждого автора со всего мира. Россию представили четверо: Родченко, Бальтерманц, Халдей и я.)

Потом он достал из пачки вторую фотографию, третью… Отар переводил истории людей, о которых я рассказывал, порой подробно. Временами мы выходили в другую комнату, чтобы поддержать оптимистический уровень алкоголя в крови. Анри и его жена принимали наши походы к столу благосклонно, но и не участвовали, чего не скажешь, глядя на фото, которое сделала нам на память Мартин Франк, где все сняты нерезко.

За полночь праздник общения с великим Анри подошел к концу. Рассказы о фотографиях окончились. Он встал, вышел в соседнюю комнату и принес большую, недавно изданную свою книгу «Европейцы», написав на титуле: «Европейцу от европейца». Уравнял. Приятно.

На улицу мы вышли самостоятельно. Вокруг сверкал (а как иначе?) ночной Париж. Перед глазами высился конный памятник Орлеанской деве.

– Сейчас я залезу к Жанне д’Арк, – непреклонно сказал Отар. – Подсади меня на постамент, дальше я возьмусь за стремя, подтянусь и сяду за ней на лошадь.

Перспектива провести ночь в полицейском участке, пусть и французском, а не московском, не показалась мне такой уж привлекательной.

– Нет, Давидович! Это они могут расценить как оскорбление национальной святыни.

– Ничего подобного. Это акт сочувствия несчастной женщине.

Мы твердо постояли на ногах, в споре придя к выводу, что памятник, хоть и конный, от нас никуда не уйдет, отложили на время восхождение и стали ловить такси. Однако ни один водитель, заподозрив в нас не вполне трезвых граждан, не хотел сажать в машину.

Предстояла холодная ночевка на улице Риволи. И тут Отар сказал:

– Звони Наташе! Она будет рада нас видеть и отвезти домой.

Замечательная журналистка и наша близкая подруга Наталья Геворкян ответила не сразу.

– Я думала, что хоть здесь, в Париже, буду избавлена от этого московского беспардонного пьянства и дурацких обязательств.

– Нас не сажают в такси, – сказал Отар.

– О господи! За что мне такое наказание. Где вы?

– Мы у памятника Жанне. Я хотел влезть к ней.

– Ну просто законченные негодяи.

– Молодец, мамулечка! Ждем.

Пока мы ждали нашу скорую помощь, я сфотографировал Отара. Карточка передавала наше общее состояние, но, честно говоря, была далека от совершенства.

Посмотрев в Москве, в соответствии с рекомендациями

Мастера, соседний негатив, я увидел, что на нем

вообще нет изображения. Что ж, жизнь порой

не оставляет нам выбора или, напротив,

сама выбирает за нас: вы были

тогда именно такими, ребята,

и нечего пытаться

себя улучшить, говорит она,

и так

куда как хороши!

Евтушенко. Женя – поэт

У меня нет задачи написать портрет Евтушенко. Только сочинить подпись к портрету, сделанному во время вручения премии «Поэт». Не ему.

Он внимательно следил за церемонией, а потом сказал, что дали хорошему мастеру, но в этот раз надо было вручить другому. И прозвучало бы это обидной бестактностью, не будь имя, которое он назвал, бесспорным. В следующем году премию «Поэт» успел получить Наум Коржавин.

Евгений Александрович Евтушенко любил участвовать в жизни. В нем была безапелляционная незащищенность. Он шел по времени, рыская в поисках твердого пути и всесоюзной, да мало ли – всемирной узнаваемости. Некоторые события нашей недавней истории казались ему прорывными, и он находил себе объяснение, почему они становились предметом его поэтического участия.

Как и многие, мечтал о Нобелевской премии и даже был номинирован на нее. А получил другой поэт. Бродский был в авторитете не только из-за Нобеля. Отношений у них с Евтушенко не сложилось, а отношение его к Евгению Александровичу стало важным для некоторых любителей поэзии. «Как сказал Иосиф Александрович…» Евгений Александрович ничего дурного Иосифу Александровичу не сделал. Даже наоборот. Но переживал и объяснялся всю жизнь.

Ну господи, сказал и сказал. Имеет же право даже талантливый человек на свое отношение (чем бы оно ни было окрашено) к нашему прогрессивному строю, к поэтам и поэзии…

Гений-то в этом деле у нас один. По-прежнему. Ревновать бессмысленно. Из этого источника пейте – там чисто! К Евтушенко часто возникало настороженное внимание с оттенком недоверия, а то и раздражения. Мелькает, ездит всюду, выступает постоянно, представляет кого-то, что-то (то есть себя), охоч до общения с широким кругом известных людей… Порой в его стихах даже возникал восторг от славных дел.

Не так откровенно, как у Владимира Владимировича, так и расплата не та.

В огромном юбилейном застолье на природе с музыкантами на дереве (там была площадка с лестницей) Евгения Александровича назначают тамадой, и в его честь грузинская певица на русском языке (надо же, выучила) поет гимн России. Старый сталинский гимн с новыми словами Михалкова. Не разделяя восторга по поводу этой песни, Евтушенко встает. Проклятый советский ген.

В нем было желание всё попробовать, испытать, что ли. Он был уверен, что может всё, за что возьмется. Не боялся и не стеснялся. Врожденный неофит. И получалось! Он был прозаиком, актером был, режиссером художественного кино, журналистом, издателем (за антологию современной поэзии, огромный и успешный труд, тоже будем ему благодарны), читал лекции, свои стихи читал блестяще и, увлекшись фотографией, снимал хорошие карточки и выставлялся. Правда, подписи к фотографиям ему не удавались.

В нем была какая-то наивная простота. Часто обаятельная.

– Какая замечательная фотобумага, Женя. Это матовая?

– Сейчас посмотрим! – говорит мастер и пытается открыть светозащитный конверт с выставочной бумагой «Илфорд».

Кажется, он недовзрослел и верил, что человеческие отношения, раз возникшие, имеют шанс быть продолженными. В сериале о литературных шестидесятниках, который рассказывает о поэтах недавнего прошлого, есть эпизод с авторским к нему отношением. Но я в сцене приезда в Москву кубинского лидера, с которым Евтушенко недавно выпивал и братался в Гаване, не увидел ничего унижающего поэта. Он по-приятельски несколько раз окликнул своего знакомого бородатого вождя, а тот даже не повернул голову на приветствие, как заурядный партийный мудило. Мог бы хотя бы остановиться или на ходу спросить:

– А вы кто такой?

– Женя, поэт!

Крупный поэт, добавим за него.

«Я брат твой» – эти слова сказал не я

Вот Вахтанг Кикабидзе. Ему дали российский орден, а он не взял. Обиделись.

А ты бы взял?

У тебя на дорогах стоят русские танки. Военные самолеты летают над головой без всякого разрешения. Угрожают тебе оккупацией. Унижают словами и действиями.

Война в твоем доме, и те, кто с тобой воюет, отмечают тебя высокой правительственной наградой. Ну-ка, получи! Как ты будешь смотреть своим друзьям в глаза, женщинам, любящим тебя, просто грузинам? Да и как ты будешь смотреть в лицо русским, которые видят в тебе не только прекрасного актера, музыканта и певца, но мужчину. Они ведь рукоплещут тебе на концертах и кричат: «Буба, молодец!» – не только за музыкальность и невероятное обаяние, но и за готовность к поступку, которую угадывают в тебе.

Вот и он!

Кикабидзе был нам родным со своим хрипловатым голосом, со своими симпатичными, невероятного достоинства героями, пришедшими в нашу жизнь вместе с фильмами «Не горюй!», «Мимино», «Фортуна», снятыми Георгием Данелией. (Так достоверно не сыграешь, не обладая качествами персонажей.) Он и остался нам родным. Ну да, не всем. Но тем, кто открыт для верного и нежного общения и у кого в уме память о наших двухсотлетних дружеских отношениях.

Грузия всегда была нам ближе всех соседей. По вере, по открытости, по культуре. Лучшие русские поэты (Пастернак, Мандельштам, Ахматова, Ахмадулина…) в своих переводах дарили нам возможность почувствовать красоту и глубину грузинской поэзии. Мы знаем и любим грузинское пение, театр, кино, прозу и даже футбол. В старые времена грузинские князья считали обязательным служить в армии Российской империи. У нас в этой прекрасной земле есть свои могилы. На горе Мтацминда в Пантеоне хранится прах великого Александра Грибоедова и его жены Нины Чавчавадзе. «Зачем пережила тебя любовь моя», – на могильном камне написала она, всю жизнь хранившая верность его памяти.

Я не хочу, чтобы эти слова были написаны на пепелище нашей любви к Грузии… Не дай мне бог ее пережить.

Мы рискуем потерять родных, отгородившись унизительным для них визовым барьером. Но они не хотят терять тех, кого любят, и говорят: приезжайте к нам, ребята! Мы вас примем радушно, славно и спокойно. Улыбнемся вам. Мы скажем «здравствуйте» на нашем общем русском языке. На котором большинство по-прежнему говорит прекрасно.

Зимой, после Нового года, я прилетел в Грузию самолетом, который был набит русскими людьми. Они были напряжены, потому что знали, как сложно попасть в Россию, и настороженно гадали, что их ждет в Тбилиси. Выйдя из самолета, они протянули вежливым контролерам свои российские паспорта и через одну минуту стали гостями Грузии. Каждый прилетевший при этом получил от пограничника бутылку грузинского вина «Саперави». Просто так.

Эти люди вернулись в удаленную, теперь, к счастью для нее, самостоятельную Грузию, некогда бывшую частью общей Родины. И эта Грузия, к их удивлению, сохранила любовь к своим русским друзьям.

Среди символов наших связей, действительно

не поддающихся дрянной политической коррозии,

и имя бывшего барабанщика из группы «Орэра»,

прекрасного артиста

Вахтанга Константиновича Кикабидзе.

Он был кумиром большой страны. Он пел русские

и грузинские песни. Он любил и дружил.

Он любит и дружит.

Спасибо, Буба! Мы такие же.

Годы, прожитые вместе,

как ты и пел, наше

богатство.

Тайная жизнь Владимира Спивакова

Вступление

Случай, не имеющий отношения к основному тексту. Тем не менее слушай! Механик мне рассказывал: он был зимой во Французских Альпах, куда его пригласил друг, чтобы он покатался на подъемниках. На лыжах умеет только по пологому, поскольку шестьдесят лет назад пробовал съезжать с горок Феофании, что под Киевом, на равнинных «дровах», и у него не все получилось. Полужесткие крепления с ремешками без конца раскручивались, и поэтому в нагрудный карман куртки с начесом он положил пассатижи, чтобы подтягивать механизм. Увидев на склоне девушек в лыжных костюмах, начисто скрывавших естественные изгибы тела и потому оставлявших простор для прекрасных домыслов, он поднял бамбуковую палку, призывая их посмотреть, как он сейчас лихо прыгнет с (дай бог если метрового) трамплина, и поехал. Они стали смотреть.

Он скатился на бугорок, присел для дальности полета, и тут крепление на одной лыже отвалилось. Разляпавшись, как медуза, он рухнул плашмя на грудь, из которой пассатижи выломали ему два ребра. Обретя дыхание, Механик бросил взгляд на девушек. Они уходили по лыжне, мелко семеня палками и некрасиво от неумелости хода отставив попы.

Теперь, лихо спустившись в подвесной кабинке из своей деревни в Куршевель, дурная слава которого сравнима для нас с развратным автомобилем «Лорен Дитрих» (он же «Антилопа Гну»), описанным Ильфом и Петровым в «Золотом теленке», Механик отправился на званый (то есть бесплатный для него) обед в модный ресторан «Трамплин», расположенный у станции подъемника.

Полдюжины эскарго (виноградных улиток – для тех, кто не всякую зиму обедает в этом славном городке) стоили семнадцать евро. Зажмурившись и понимая, что это могут быть последние эскарго в моем опыте, заказал дюжину и, испытывая неочевидные муки совести, выбирал горячее, глядя исключительно на правую сторону меню. Самое дешевое блюдо – колбаски с требухой – тянули на двадцать два евро. Заказав одну, обратился к официанту, в котором угадал жителя Закавказья.

– Это похоже на абхазури, Артур?

– На купаты, – сказал армянский официант, пятнадцать лет проживший во Франции.

Вокруг было много соотечественников, приехавших покататься на чудесных склонах. Некоторые были умеренны в еде и, скоро перекусив, уматывали в горы. Не спешили только девушки богатых русских с простецкими, но загримированными, как для «Ла Скала», лицами. Они ели руками устриц, размазывая помаду вокруг надутых губ.

– Что они здесь делают, если не едят?

– Покупают, когда не на горе, – сказал Механик. – Я сходил, приценился. Там недалеко. «Ну, – говорю по-английски бойкому продавцу бутика. – Почем босоножки?» – «Вам на эту погоду? – Он не без юмора кивает на разъезженный снег за стеклом витрины. – Вот. Всего за тысячу триста евро. Они без платформы. Дама полнее ощутит тонкой подошвой, какой прекрасный снег в Куршевеле». – «Стыдно предлагать клиенту такую дешевую обувь». – «Возьмите сумочку из крокодила». – «Сколько?» – «К вашему сожалению, за тридцать тысяч утром продали. Осталась только за двадцать тысяч евро». – «Я похож на человека, который купит своей женщине сумку всего за двадцать?» – «Нет! Может, выйдем на улицу, покурим? – сказал любезный продавец. – Раньше русские покупали за столько, за сколько мы продавали. Теперь мы им продаем за столько, за сколько они покупают». Вот такая картинка. Ну как?

– А послушай-ка, Механик, что я тебе расскажу.

Полет в горы Кавказа без лыж, но со Спиваковым

Спиваков говорит, ты давно не был в Тбилиси. А с «Виртуозами Москвы» мы не были там очень давно. Поехали с нами! Даем один концерт. Когда-то принимали хорошо. Теперь – не знаю. И еще: Патриарху-Католикосу Грузии скоро восемьдесят пять. Ты знаешь, что Илия II пишет музыку. Мы придем к нему с оркестром и поиграем в подарок. Знаю. Он и стихи пишет, и иконы. Конечно, пойдем.

Концерт был на Плеханова, в зале имени Володиного товарища Джансуга Кахидзе. Я его знал, и вы его помните по фильму Отара Иоселиани «Жил певчий дрозд». Там он играет дирижера, то есть самого себя.

Чудесные лица женщин и мужчин, пришедших слушать музыку. Зал полон, а на улице все еще стоит толпа молодых в основном людей, которым не досталось билетов.

– Вахо, – сказал Спиваков директору зала Вахтангу Кахидзе, дирижеру и сыну дирижера. – Давай поставим стулья на сцене за оркестром и пустим всех.

– Не будут вам мешать?

– Нет.

И пустили всех. Я сидел в этих рядах и снимал Владимира Спивакова с редкой точки, когда во время музыкальной работы было видно его лицо. Это был отдельный спектакль.

После триумфального концерта и визита к Илии II, который был истинно растроган, услышав в исполнении оркестра с мировым именем написанную им «Аве Мария», мы отправились в Ереван, где история со стульями для безбилетной молодежи повторилась.

По дороге из Тбилиси в Ереван у нас было достаточно времени, чтобы поговорить вовсе не о музыке, а о тех тихих делах, которые доставляют Владимиру Спивакову счастливое ощущение участия в коррекции чужих судеб, порой с музыкой не связанных вовсе.

Тема эта, несмотря на наши дружеские отношения, всякий раз повисала в воздухе, едва я в нее углублялся. Володя отмахивался и говорил, что многого не помнит, потому что не считает для себя обязательным запоминать. Тем не менее что-то он упомянул в разговоре, кое-что я знал, а некоторые истории рассказали люди, которые работают и живут с ним рядом. Описание, пусть не полное и конспективное, этих его – скрытых от публики – дел мне кажется важным.

Слышишь, Механик? Такое теперь время, что компромат нарыть много легче, чем узнать про добрые человеческие поступки. Особенно если человек совершает их не во имя создания образа, а потому что ему нравится быть нравственно чистым перед собой. Ну да, для себя. Хочешь быть хорошим – будь им.

Вот несколько сюжетов о тайной жизни Владимира Спивакова.

Носильщик и маэстро

Однажды Владимир Теодорович летел из Америки с попутчиком Вячеславом Фетисовым. Прославленный хоккеист, предложивший помочь музыканту поднести сумку, справился с весом, но был озадачен:

– У тебя там что, гантели?

– Нет, ноты.

Эту сумку в Шереметьевском аэропорту взялся нести носильщик. Он поднял ее и с трудом потащил к самолету.

– Вы плохо себя чувствуете? – спросил Спиваков.

– Сустав надо менять. Но очередь на три года, если по квоте. А на платную денег нет. Живу с женой в коммуналке, родителей нет.

– Давайте я сам понесу.

– Нет, это моя работа.

У самолета музыкант сказал носильщику: «Соберите документы и ждите моего звонка».

Вернувшись в Москву, позвонил: «Идите в Боткинскую. Я всё решил».

И правда, решил.

Через два года пришлось решать со второй ногой. На этот раз операцию сделали в тридцать первой больнице.

Теперь в праздники – на Рождество, на Пасху, Благовещение – Алексей Ватолин (фамилию я пишу для Спивакова, который ее не знает) звонит Владимиру Теодоровичу и говорит: «Спасибо! Я поставил за вас свечу!»

Пусть горит.

Рояль Кисина

Евгению Кисину было пятнадцать с половиной лет, и его родители обратились с просьбой к тогдашнему директору «Виртуозов» Роберту Бушкову помочь заменить Жене прокатное пианино на более новое, потому что на старом он выбил половину клавиш.

Спиваков подумал, что скоро Кисину шестнадцать и грех не подарить ко дню рождения этому гениально одаренному юноше достойный инструмент.

Он узнал, что один человек, уезжающий навсегда за границу, продает маленький кабинетный «Стейнвей», правда, довольно дорого.

Спиваков продал картину Коровина из своей коллекции за шестьдесят тысяч рублей. Тогда это были большие деньги. Положил их в конверт, конверт в карман брюк и пошел покупать.

– Сколько стоит ваш рояль?

– Сорок тысяч.

Поскольку торговаться он не умеет, отсчитал из конверта деньги и отдал. И тут увидел на стене старинную икону.

– Вы не хотите расстаться с этой доской?

– Если отдадите мне сдачу, что осталась от рояля, – забирайте.

Инструмент отвезли Кисину. На клавиатуре лежала записка Спивакова: «Дорогой Женя, на этом рояле ты сможешь добиться еще больших успехов, чтобы радовать свою публику».

Женя пришел домой, посмотрел на инструмент, закрыл крышку и с мамой и учительницей поехал в Дом творчества композиторов, куда по просьбе Спивакова его определил Тихон Хренников, чтобы он мог там спокойно заниматься.

Всю дорогу он молчал, но когда доехали до Рузы, он попросил остановить машину, выскочил на снег и стал прыгать и кричать: «У меня есть рояль!»

– А икона? – спрашивает Механик. – Осталась у Спивакова?

– Нераспакованная, она действительно лежала в доме Владимира Теодоровича двадцать девять с половиной лет.

Как старинная икона нашла свое место

Во французский Кольмар на первый (из тридцати теперь) спиваковский фестиваль приехал из Страсбурга игумен Филипп, настоятель строящегося храма Всех Святых, и попросил войти в попечительский совет. Володя отказался. Быть свадебным генералом ему не хотелось. Но потом с этой же просьбой прислал письмо Патриарх… Строительство тормозилось из-за нехватки денег. Богатые компании по просьбе Спивакова помогли избавиться от долга, а он стал думать, чем может помочь сам.

С владыкой Илларионом, с которым проводит фестиваль духовной музыки, решили устроить большой благотворительный концерт.

И тут перед выступлением он вспоминает про купленную им старинную икону и решает подарить ее Страсбургскому храму.

На концерте (жест был красивый, он совсем не чужд по-настоящему красивому жесту) Спиваков выносит икону Смоленской Божией Матери (Одигитрии) восемнадцатого века. Оказывается, Божия Матерь – покровительница Страсбурга, а игумен Филипп был рукоположен в сан в Смоленске. Всё сошлось.

Бывали у него и другие чудесные совпадения. Увидел он по телевизору директора музея усадьбы Рахманинова «Ивановка». И так впечатлил его Александр Иванович Ермаков своим азартом и преданностью делу, что, встретившись, Спиваков подарил ему в музей икону Архангела Михаила семнадцатого века.

«Архистратиг, – сказал пораженный Ермаков. – А вы знаете, что Архангел Михаил был покровителем семьи Рахманиновых?»

Не знал Владимир Теодорович. Просто подарил. А Александр Иванович показал найденную им транскрипцию гениального скрипача Яши Хейфеца романса Рахманинова для скрипки и фортепиано. И мы с вами перенесем это известие более или менее спокойно, а Спиваков «чуть со стула не упал».

История Саши Романовского

Одиннадцатилетний харьковчанин Саша Романовский был необыкновенно талантливым пианистом. Мальчик мучился с коленями. Он ходил с трудом и не мог нажимать на педали. Спиваков отправил его в ЦИТО к своему другу Михаилу Ивановичу Гришину. Профессор убрал опухоль, и Саша приехал в Кольмар на спиваковский фестиваль еще на костылях, но Шопена играл изумительно. Люди плакали.

В это время Союз распался, и Володя посоветовал мальчику дальше учиться в Италии, в городе Имола, где хорошая школа.

Мама Саши устроилась в баре мыть посуду, а Спиваков помогал им деньгами, о чем напрочь забыл. Саша ему напомнил, когда записывал со Спиваковым концерты Рахманинова. К этому времени Романовский выиграл первую премию на конкурсе в Бальзано и играл с гениальным дирижером Карло-Марией Джулини, считающим его самым талантливым молодым пианистом Италии.

«Прощальная симфония» в Сан-Лоренцо

Спиваков много помогал больным. Часто давал и теперь дает концерты, гонорары за которые идут то в детские хосписы, то в онкологическую больницу имени Раисы Горбачевой, то пострадавшим от стихийных катастроф.

Спиваков создал оркестр, который его понимает и разделяет его готовность помочь. Все музыканты во имя доброго дела время от времени играют, отказавшись от гонораров.

Они играли в помощь турецким сиротам, неимущим детям Испании, больным Японии… Всякий раз, когда Спиваков бывает в Америке, помогает детям, которым нужна операция по поводу заячьей губы и волчьей пасти… Он покупал за свои деньги за границей медикаменты и шприцы.

Девятого декабря 1988 года Спиваков шел по мосту через реку Арно во Флоренции и увидел двух монахинь из католического благотворительного общества Caritas при Ватикане с плакатом: «Собираем средства жертвам землетрясения в Армении». Володя пригласил монашенок на вечерний концерт, а сам отправился на обед к представителям старинного флорентийского рода Дометилле и Стефанио Балдески. Он сказал, что весь гонорар за концерт пойдет пострадавшим в Спитаке и Ленинакане, и попросил Стефанио обратиться к пришедшим на концерт в церковь Сан-Лоренцо двум тысячам слушателей с просьбой об участии.

Оркестр играл при свечах «Прощальную симфонию» Гайдна. В этот вечер они собрали шестьдесят тысяч долларов (в переводе с итальянских лир).

После концерта монашенки сказали маэстро:

– В нашей копилке тысячная часть от вашего сбора.

– Нет, – сказал Спиваков. – Эти деньги мы собрали вместе.

Приехав в Кольмар на свой фестиваль, он купил тридцать детских инвалидных колясок и отправил их в Армению.

Предыстория свадьбы

Позвонила молодая скрипачка из Казахстана по имени Асель. Почти как гриновская героиня, запомнил Спиваков. «Владимир Теодорович, у меня рак крови. Предстоит пересадка костного мозга. Стоит недоступных мне денег. Может, вы чем-нибудь поможете?»

Он связался с больницей имени Раисы Горбачевой, с которой дружил. И помог добраться до Питера.

Когда-то Володя за границей угодил в больницу, и его на время положили в большую палату, разделенную лишь занавесками, вместе с тяжелыми онкологическими больными. Их стоны и напряженная тишина ожидания были для него тяжелым испытанием. Он не хотел, чтобы вовсе незнакомая, но «прирученная» им девушка жила в атмосфере готовности к боли. Они с другом сняли ей и папе квартиру, которую оплачивали больше года. Когда «Виртуозы» гастролировали в Петербурге, она пришла на концерт слушать музыку. Без бровей, без ресниц. С укутанной платком головой.

«Ты поправишься», – сказал ей Спиваков.

Она выкарабкалась. И выходит замуж.

Скрипочка Иоанна Бердюгина

В Екатеринбурге после концерта подошла женщина и протянула письмо. Речь шла не о деньгах. Она просила узнать фамилию врача, которому она могла бы доверить сына для операции на сердце.

Спиваков оставил ей деньги на дорогу в Москву. Позвонил директору Центра сердечно-сосудистой хирургии имени Бакулева профессору Лео Бокерии и попросил помочь маленькому ребенку.

Операцию сделали успешно, и год спустя Спиваков снова оказался с концертами в Екатеринбурге. В холле стояла женщина с худеньким мальчиком.

– Я вам принес подарок, – сказал Иоанн Бердюгин и протянул молитвослов.

– Ты такие книжки читаешь?

– Мой папа – священник, а я хочу быть, как вы, – скрипачом.

В Париже Спиваков купил детскую скрипку, и мальчика стали учить музыке. Потом он перешел на альт, и Спиваков привез ему альт.

Он любит повторять слова о том, что мы несем ответственность за тех, кого приручили.

Сейчас Бердюгин – студент Московской консерватории и стажер национального филармонического оркестра.

Однажды в Екатеринбурге, когда с Национальным филармоническим оркестром играл Саша Романовский, за кулисы пришел Иоанн Бердюгин.

«Обнимитесь! – сказал Владимир Теодорович. – Вы крестные братья».

В это время музыканты разбирали сто двадцать освященных куличей, которые в подарок испек отец Иоанна.

Заключение

Наверное, если бы разговорить Владимира Теодоровича,

список негромких добрых дел был бы подробней, но эта часть

жизни охраняется им. Впрочем, и запас историй, которые

я насобирал у разных людей, не исчерпан. Но у меня и задачи

не было создавать реестр необязательных дел одного

из крупнейших в мире современных музыкантов.

Я просто хотел сказать тебе, Механик, чтобы

ты передал шустрому продавцу:

«Некоторые обходятся

без сумки из крокодила».

Андрей Иллеш

Иногда я испытываю неловкость за свою долгую и, в общем, счастливую жизнь. Моя дружба, перефразируя Нину Чавчавадзе, пережила многих моих друзей. Не всех, к счастью. Биография обнажается, теряя листву подробностей. Остается осенняя графика голых ветвей на фоне выцветающего неба.

Но можно сесть на жухлую траву, опершись на ствол древа, и вспоминать, а если удастся, вспомнить.

Вот маршрутное такси номер пять от Пушкинской площади до издательского дома «Правда», где на шестом этаже была редакция той старой знаменитой и достойной «Комсомолки», и в ней красивый, какой-то нездешний, парень в синем блейзере с металлическими пуговицами стоит согнувшись, как все, кому уже некуда сесть. Редко бывает, чтобы отложилась первая картинка человека, который станет тебе близким другом.

Второй раз я увидел его уже в своем отделе новостей. Он протянул руку и представился – Андрей Иллеш. Ага! Внук Белы Иллеша, венгерского писателя, воевавшего против фашизма в Красной армии, и сын Володи, Владимира Белаевича Иллеша, человека легендарного в газетной среде. Он всегда обгонял коллег. И Андрюша такой же. В нем бурлила страсть. Он одним из первых рванул в Чернобыль, чтобы написать честные репортажи.

Иллеш – природный журналист. Ему, как и его деду и отцу, не особенно понадобилось специальное образование (хотя многолетние попытки сдать университетские хвосты были), поскольку азарт, интерес к человеку и событию, данный от Бога талант писать ясно и образно, страсть к перемещению по земле ему заложили при рождении. Андрюша был доброжелателен и общителен. И темперамента взрывного. И это фамильное.

Отец – Владимир Иллеш – фронтовой разведчик. Начал свою войну в семнадцать лет под Москвой и закончил в Кенигсберге капитаном. Дослуживал аж до 1949‐го в Вене. Опять разведчиком. И мама – Татьяна Сергеевна – тоже была разведчицей. Дворянских кровей. Майоры ей – сержанту, а на пике военной карьеры старшине – шинель подавали. Про родителей – это ведь и про нас.

Андрюша унаследовал от папы с мамой честное отношение к профессии. Он написал сотни репортажей, напечатал уникальные книги – о Чернобыле и о катастрофе корейского «Боинга», сбитого советским истребителем, о только-только зарождавшейся мафии – «Красные крестные отцы»… Эти книги были переведены на несколько языков.

Наверное, Андрей мог бы возглавить крупную газету, умей он по тем временам приспосабливаться к меняющимся условиям жизни. Но это был бы не Иллеш. Когда редакционная политика перестала его устраивать и он понял, что не может изменить ее по своему пониманию, Иллеш, будучи успешным газетчиком, ушел из «Известий». И из журналистики.

Живших в истории – полно.

А свидетелей честных и талантливых мало.

Свою книгу «Записки безбилетника» он разделил на три

любви (город, командировки и тайга)

и одну боль (Чернобыль).

На самом деле

любовь была одна —

окружавшая

его

жизнь.

Камертон – Камбурова

Она – самостоятельный жанр, не придуманный певицей, а выпестованный. Елена Антоновна – хороший человек. Застенчивый, нежный, честный и очень талантливый.

Еще – она трепетна. И откровенна.

Слова и музыка придуманы не Камбуровой, но принадлежат ей неоспоримо.

Так, как поет она, не поет никто. Направленно. Точно тебе в душу.

С ней не споришь и не соглашаешься, только счастливо удивляешься открытию смысла, который не то что был скрыт, а ждал момента, когда его узнáют и предъявят. И ты немедленно начинаешь дружить с этим твоим открытием стихов. И музыкой с необыкновенно доверительным Звуком, который вот уж точно принадлежит только Камбуровой.

В современной русской культуре ее имя записано отдельной строкой.

Безупречный отбор поэтического материала сочетается с тонкой, умной (возможно ли такое определение?) музыкальностью. И отвагой. Тихая и непреклонная, она с азартом и нежностью будет защищать всех, кого любит. Неважно, на двух ногах они гуляют по земле или на четырех.

Мне казалось, что природа не потратила много усилий на ее организаторские способности, однако она придумала и осуществила невиданный в мире Театр песни. Не пространство со сценой для исполнения песен, а именно театр. Небольшой, уютный, откровенный, дружественный зрителю, очень похожий на своего основателя.

Театр Камбуровой любит людей. Он окутывает их безупречной музыкой и точным словом, которых так не хватает в нашем когда просторном, когда тесном пребывании, переполненном мусорными шумами из телевизора, радио, эстрады. Работая с ней, певцы обретают качества профессиональных артистов, а режиссеры получают возможность реализовать отличные от других сценических площадок замыслы. (Вспомним чарующие спектакли Ивана Поповски.)

Мой добрый и любимый друг Лена как камертон. Ни в жизни, ни в искусстве не возьмет фальшивую ноту. И мы, почитатели, просим этот товар ей не предлагать.

Теперь середина лета. У нее день рождения. И будь в мире нормальная (ну, хотя бы) обстановка, собрались бы друзья в маленьком, но вполне драгоценном театре недалеко от Новодевичьего монастыря, чтоб устроить самодеятельное пение (пусть без Окуджавы, Фоменко, Петренко, которые выступали у Камбуровой как гости, но с Кимом, Дашкевичем, Никитиным, Юрой Норштейном… И нами – «как-уж-можем»).

В этом пении, кто бы ни вышел к микрофону,

не была бы нарушена гармония нашей любви.

И тональность будет точная:

мы нужны друг другу.

P. S.

А как мы с Леной пели дуэт Одарки

и Карася из оперы Гулака-Артемовского

«Запорожец за Дунаем»! Овация!

Собственно, пела она.

Я был в малиновых

штанах.

Доктор Сыркин. Человек должен умирать здоровым

Болезнь – признак жизни, хотя и обременительный.

Строго говоря, хотя не всякий раз удается, но и жить здоровым лучше. На этот счет заведены специальные люди – врачи, которые призваны освободить нас от недуга или хотя бы от боли. Но никогда от смерти, потому что смертность – стопроцентна. И все попытки продлить жизнь до бесконечности входят в бесперспективное противоречие с точным божественным расчетом. Не продуктивен для продления жизни? (Вот где бесконечность.) Значит, бесполезен. Безмерна твоя власть или нет никакой, богат ты или бесконечно богат – не имеет значения. У тебя все получится, как до тебя получалось. У всех.

Продлить путь, сколько можешь и хочешь, и прийти к цели своими ногами самому – вот задача. Не дать никому, особенно власти, которая сама живет в неосознанном (или осознанном) страхе ожидания своего конца, прервать твое движение. А рая не будет.

Война бессмысленна, а подготовка к ней нормальных людей – преступна. На мой взгляд. Им надо идти по миру своей дорогой. Не по войне. Умирать не хочет никто. Но население, инфицированное дрянной государственной политикой, не против того, чтобы где-то кого-то убивали.

А ведь это все равно нас убивают, если мы люди.

И тут доктор.

Он за то, чтобы мы выжили свое время. И дольше шли до цели, не потеряв радости от движения. Без боли. Он не говорит про рай, он, в идеале, только стремится избавить нас от ада. Значит ли это, что хороший врач объединяется с пациентом в молчаливом сопротивлении? Он просто делает свое дело. Зная и умея.

Профессор Сыркин – такой доктор. Его пациенты живут долго, и он не хочет, чтоб им приказали долго жить. Терапевты, кардиологи не совершают одномоментных ярких подвигов «пришил-отрезал-победил». Они тактично кропотливы, долговременны и часто со скрытой иронией относятся к болезням. Но не к больным.

«Первую половину врачебной жизни я назначал лекарства, – сказал он как-то, убрав из моего рациона модные и недешевые таблетки. – А вторую половину я их отменяю».

Очень давно (тогда он еще назначал) я познакомился с Абрамом Львовичем, когда он спас Аркадия Райкина, у которого случился инфаркт на концерте в Кремлевском дворце. И спасал его после этого еще много лет. Битов, Андреев, Тарасова, Волчек, Ширвиндт – известные имена, и общаться с ними доктору интересно, но лечит он не имена, а людей, и вылечил их изрядные тысячи. И достойных учеников наплодил немало, и по сей день занимается со студентами, прививая им среди многих знаний важнейшую установку для действительного врача: защити!

«Я вами доволен!» – говорит он, и это означает, что ты можешь жить дальше, в том числе и его заботами.

У меня тоже есть желание сказать профессору, что я и другие его принужденные друзья им довольны. Но эти слова будут означать благодарность за себя, а не за исполненную заботу о другом. В этом разница между нами.

Светило – так когда-то называли врачей,

чьи профессиональные

и нравственные

качества были безупречны.

Врач нужен только живым. А политрукам сгодятся и мертвые.

Из них получаются иной раз удачные примеры.

Мне примеры не нужны. Мне нужны живые

сограждане. Я – за страну

врачей.

Паола Волкова. Очевидец историй искусств

О ней писать мне как-то не с руки, не тот жанр, а рассказать – пожалуй. Тем более что она была блестяща в беседе. На девятом десятке лет она оставалась равноправным и равносильным партнером любой «высокой» компании. Нет, какой там «равносильный»… За ней надо было тянуться, чтоб не потерять ее расположения и интереса. (Она читала историю искусств во ВГИКе и на Высших сценарных и режиссерских курсах, писала книги и просвещала как историк искусства телезрителей канала «Культура».)

Паола дружила с Гуэррой. Она со многими дружила: с Тарковским, Мамардашвили, Соловьевым, Хамдамовым… Но с Тонино Волкова была особенно близка. Она помогала издавать его книги в Москве, писала замечательные статьи, беседовала… У него дома в Пеннабилли мы и познакомились. Общаться с ней было удовольствием. Надо только слушать.

Она рассказывала, что учила почти всех кинематографистов (кто хоть чему-нибудь учился), и я обнаружил, что она очень много знает и свободно оперирует знаниями. Не то чтобы она их собирает для того, чтобы процитировать, а они спокойно из нее выходят. Я оказался для нее благодатным материалом, потому что памяти у меня нет, и она мне могла рассказать историю, потом, через месяц-полтора, когда мы встречались, опять тот же сюжет, и я с большим интересом слушал. Потом она спохватывалась:

– Я же вам это рассказывала!

– Да. Но я все равно ничего не запомнил, так что в следующий раз вы опять можете всё повторить.

Она никогда не выглядела приблизительно и одета была продуманно. Паола Дмитриевна знала, что ей идет, и как бы невзначай надевала все то, что точно шло ей, но при этом говорила: «Я так похудела, просто нечего носить».

Стремление быть в форме очень роднило их с Тонино Гуэррой. Он всю жизнь выходил к завтраку: пиджак, пуловер, рубашка, ну, естественно, брюки вельветовые, очень часто красивые, и ботинки отчего-то с белыми шнурками. Словом, он всегда был одет. Может быть, стирал таким образом свое крестьянское происхождение… А происхождение Паолы мне неведомо. Как и ее женская жизнь. Хотя она часто рассказывала сюжеты про знакомых ей удивительных и знаменитых мужчин. Я тешил себя надеждой, что с кем-то из них у нее были какие-нибудь отношения. Пусть хоть виртуальный, но роман. Хотя какой с ней мог быть виртуальный?

Она была чрезвычайно склонна к игре, но до какого уровня, до какой границы она доходила, я не знаю, потому что точно так же, как Паола Дмитриевна рассказывала о бесчисленном количестве поклонников, она, как бы в порядке немедленного исправления и схождения с пути порока, тут же рассказывала, как любила мужа и как они замечательно жили. Причем это могло быть в одной фразе. Потом она моментально все это стирала и рассказывала опять какие-то истории.

Она жила вне времени не в том смысле, что она жила вне нашего времени, а вообще вне границ Времени. Она спокойно оперировала историческими фактами. Надеюсь, что точно. У нее была феноменальная память, и знания ее не обременяли. Поэтому она не старалась привести всякий раз разговор к тому, что она знает. Как старый троечник, я понимал, что идти на экзамены, в каком бы институте ни учился, а я учился в разных, надо либо зная всё, либо не зная ничего. Зная всё, ты свободен, потому что можешь вольно оперировать информацией. Не зная ничего – тоже свободен, потому что тебе все равно, о чем врать. Я даже помню позорное свое сдавание в университете иностранной литературы, когда я не знал какую-то очевидную вещь, связанную с Рабле. Но потом я так Рабле полюбил, что даже брал его в путешествия. И могу цитировать разговор Панурга с Труйоганом с огромным удовольствием, потому что там ключевой вопрос, который мы тоже обсуждали с Паолой Дмитриевной, – жениться Панургу или не жениться. То есть делать или не делать, быть или не быть. Это ведь все одного сорта вопросы, и когда Труйоган сказал: «Ни то ни другое, но: и то и другое», – я понял, что он настоящий философ.

О философах у нее тоже было свое представление, потому что она близко дружила с Мерабом Мамардашвили и с Александром Пятигорским. Мне повезло, что у нас возникали общие знакомые.

Не общих знакомых я опасался. Потому что она ревниво относилась ко всем «посторонним» связям, которые не касались ее лично или ее друзей. То есть друзья за пределами Паолиного ареала были опасны. Они могли привести неизвестно куда, а главное, увести от Паолы. А она очень дорожила кругом.

Однажды я увидел у нее портрет Мамардашвили и сказал, что я с Мерабом был дружен, хотя на дружбу нам не хватило времени его короткой жизни, у нас с Волковой появилась еще одна чрезвычайно важная тема для разговоров. Если бы у меня была память, как у Паолы, я бы мог написать довольно большую работу о нем, потому что мы летели из Америки двенадцать часов с посадкой, выпивали (тогда можно было) и разговаривали. Собственно, он разговаривал. А я пытался понять его и даже понимал, что он говорил, но, увы, я не мог бы воспроизвести.

Паола и Мамардашвили были связаны внутренним пониманием жизни. Возможно, она тоже была благодарным слушателем, потому что едва ли она могла поддерживать серьезные разговоры с мыслителями на равных. В философских спорах желательно быть хотя бы отчасти грузином, потому что грузин, даже если он не философ, начинает партию в беседе со слова «ара». Это значит «нет» сначала, а потом уже всё, что думаешь. То есть нужно сопротивляться.

Паола, как мне кажется, не хотела сопротивляться, она хотела поддаваться. Потому что она прекрасно понимала, что так она больше узнает… Разумеется, как сильная личность, она могла сказать слово «нет», неприятия, но порой все равно выполняла обязательства, которые ей были в тягость. И лекции, случалось, ей не хотелось читать, но она читала, чтобы продолжать отношения с добрыми людьми. И по данному слову делала не очень обязательные книжки… А хотелось делать другие.

Но так и не успела Паола Дмитриевна Волкова написать те – свои тексты, которые оставили бы ее нам такой, какой она хотела сохраниться в нашей жизни. Например, она не сделала вторую часть замечательного «Моста через бездну». А книга была почти готова. И не написала «Мое Садовое кольцо». Это были бы чрезвычайно ценные и любимые ее (много раз слышал) воспоминания. Жизнь невероятных людей, сохранивших и творивших культуру, которых она любила и знала. А знала она много.

(Куда это все девается? Неужели природа столь расточительна?)

Паола была невероятно наблюдательная, ироничная и смешливая восьмидесятилетняя молодая женщина, любившая и понимавшая жизнь.

Смеялась она хриплым громким смехом. Порой в неожиданных местах.

– А что, собственно, такого смешного вы услышали?

– Ну как же: это так, а это так!

И я понимал, что это действительно может быть смешно. Она не была скрытной, но она была бережливой, как мне кажется. Она берегла все, что в ней было. Но ей постоянно хотелось поделиться своими знаниями обо всем. И, кажется, она не вполне понимала, что она сама по себе такой бриллиант, который хочется каждому приложить к себе, подержать и полюбоваться. Ей обязательно надо было заинтересовать собой людей. Она считала, что если будет рассказывать про барокко, возрождение, русские иконы, Древнюю Грецию, модерн, равно как и про современных мастеров, или истории про друзей и общих знакомых (незлобивые и, с ее точки зрения, познавательные), то таким образом она будет цементировать свои компании. Она хотела всех передружить. Но понимала, что это невозможно.

Она была не простым предложением, несмотря на всю свою ясность. Она была сложносочиненным, причем сложно сочинила себя сама. Не удивлюсь, если мы узнаем о ней какие-то неожиданные подробности, которые не знали при жизни, хотя многие с ней дружили близко.

Кого Паола любила, она всех объявляла. Просто выходила и, как шпрехшталмейстер: «А сейчас на манеже мои любимые друзья», и дальше пошел перечень очень большой. Если ты неосторожно называл какую-нибудь известную фамилию приличного человека в искусстве, то обязательно оказывалось, что Волкова, либо его учила, либо с ним училась, либо с ним работала либо она ему помогала. И самое поразительное, что это все было правдой.

Паола Дмитриевна Волкова не была ученым искусствоведом… Она, скорее, была внедрителем культуры, то есть она продвигала ее в массы – в массы кинематографистов во ВГИКе или на Высших режиссерских курсах, а те уже распространяли. И потому, что она была на связи с людьми молодыми, много моложе ее, впоследствии (а в начале карьеры учила пониманию искусства и ровесников) она и выработала в себе манеру осовремениваться. Да и не назовешь ни одного человека из окружения Волковой, который был бы ее старше. Разве что Гуэрра, но Тонино сам был молодой. Тип такой. А остальные: Соловьев, Хамдамов, Сокуров, Балаян… Я про женщин не говорю. Женщины все были много моложе ее.

Даже ученики воспринимали Паолу не как классную даму (в любом смысле), а как любимую подругу или подружку (там какая-то разница есть). И подмигивали друг другу в разговоре. Но самое-то любопытное, что и она подмигивала сама себе. Все, радуясь, играли друг с другом.

Однажды я смотрел балет с Плисецкой, может быть, «Лебедя»… Прима закончила движение рукой, и я вдруг увидел след этого движения. Он был не в том воздухе, которым мы дышали, и не на той сцене, где она танцевала, а в пространстве, которое у меня внутри. В реальности-то его не было, но я его увидел.

Так случается не только в искусстве: человек умно закончил блестящую мысль, повернулся и ушел. Ты не помнишь ее в точности, но чувствуешь: это нечто сделало тебя богаче, может быть, чуть лучше, может быть, точнее.

После Паолы Волковой остался след этого веселого образовывающего дружелюбия. Может быть, еще лукавой откровенности. Потому что она была бы не женщина, если б она не лукавила, она любила притворяться и, кажется, была мистификатором на гонораре. Гонораром была радость, которую она доставляла себе и другим.

Там, где теперь Паола, очень много народу, и, наверное, можно потеряться, но я стопроцентно уверен, что Паола всех знакомых найдет. Она со всеми передружится. И она будет очень нужна. Правда, ей сказали, что там нельзя выпивать даже иногда, как она привыкла в компании, это ее расстроило. Зато беседовать можно сколько угодно.

Впрочем, я не думаю, что друзья уходят,

чтобы нас там дождаться.

Здесь надо жить и здесь надо быть человеком.

Нечего рассчитывать на то, что когда-нибудь ты отмолишь

все свои грехи и будешь потом (если там что-нибудь есть)

комфортно себя чувствовать.

Паола Дмитриевна была безупречна,

как все люди, которых мы любим и к которым

при жизни мы предъявляем повышенные претензии.

А упрекнуть можно

лишь самого себя за то, что ты

их не полностью распознал.

Бог даровал забвение именно

для того, чтобы человек

вспоминал.

Люби и асисяй!

Надо уметь жить счастливо, и будешь любим и знаменит среди тех, кто хочет быть обрадованными.

А как это уметь?

Мастерство это, разумеется, подарено Природой. Но тебе дано распознать его в себе. И играть! Репетируй одно, а играй по обстоятельствам. Может, вовсе другое. Доставляющее тебе радость. И другим получится.

Упаси себя от пропаганды правильной – не знаю, что это такое, – жизни, жеманства, сложных слов и стремления возвыситься. (Это убого – чувствовать себя выше окружающих тебя. В чем, собственно, выше, милый?)

Ты другое чувствуй: наивную радость детства. Глазами оцени мир ответственных, серьезных, унылых, важных, облаченных в серое и черное, невыносимо занятых решением судеб какого-то мира, совершенно ненужных природе и тебе людей. И посмотри на себя с высоты начального человека. Многое увидишь.

Но не приседай. Никогда ни перед кем не приседай!

(Можешь прилечь, если перед тобой женщина и она не возражает, но и перед ней не приседай.)

Люби и асисяй!

Как умеешь, так и асисяй. Плохо не получится. Это не бывает плохо. Найди в себе клоуна и балуй его. Не стесняй себя. Если твоим друзьям, любимым, детям и другим прохожим по твоей судьбе хорошо с тобой, почему тебе с этим человеком должно быть плохо?

Ну асисяй же!

Славик Полунин! Ты ничего для меня не сделал специально. Просто поделился тем, что своим чудным, нежным талантом нажил. Да еще превратил нас в искателей. Благодаря тебе мы порылись в своих душах и нашли там, пусть иногда в виде печальной сливы, красные носы клоунов.

Вот и спасибо! Ибо добрая душа с красным

клоунским носом человека

живущего не обидит.

Асисяй дальше!

Мой выбор – отец Алексей Уминский

«Мир сошел с ума». Между тем он никогда в нем и не пребывал. Недаром некоторые люди, признанные (или не признанные) своим временем, были оставлены «на потом» и, к счастью, сохранились островами (или небольшими архипелагами), омываемыми морями дурновкусия, жестокости, жадности, зависти, нетерпимости, да просто глупости…

Были бы все талантливы, честны к себе, доброжелательны к другим, какими ровными, постыдно счастливыми были бы мы. А если б еще соответствовали наши ночные мысли дневным поступкам! Беда просто, каким хорошим стало бы население.

Но сколько сил этим идеальным персонажам предстояло бы потратить на борьбу с собой! Чай, недолго длилась бы жизнь совершенного человека.

Тут и пример.

…Был ли Он Сыном Божьим или от Бога обладал несравниваемыми качествами – знаний нет. Их заменяет вера – субстанция хрупкая, ненадежная, подверженная выбору и умирающая в каждом из верующих вместе с ним. Сохраняются слова и символы, которые веру отличают: материальные знаки нематериальной веры, детали бывалого или небывалого. Тщательный многократный пересказ этих деталей в текстах ничего не подтверждает, кроме желания предположить, что они были.

Значит, верим, что были.

История толкования жизни и смерти совершенного человека препоручена нами специальным людям, которые духовно, а в лучших случаях и душевно, призваны проникнуть в Его Послание к нам, несовершенным. Они же трактуют отражения Его жизни и смерти, которые дошли до нас в письменных источниках Евангелия, записанных талантливыми новозаветными журналистами Матфеем, Марком, Лукой и Иоанном с разной степенью наблюдательности и преданности.

Наверное, мы и сами могли бы читать священные книги, если есть потребность и понимание, но преодолеть себя легче и правильнее, объединившись с проводником (если не поводырем) – лицом безусловного доверия, которого мы сами наделяем правом судить наши поступки и от которого ждем не указаний, конкретных действий, но понимания, как избавить свою душу от страхов.

Грех – это ведь и есть страх.

И тот, кто прощает грехи, освобождает нас от страха ожидания наказания. Предвкушение смерти страшнее ее самой.

Я догадываюсь, почему доверяю свое избавление от мучительного нравственного дискомфорта такому же, как я сам. Потому что он все-таки другой – защищенный твердой верой в совершенного и любовью к несовершенному человеку.

Ему повезло с выбором. И мне с ним повезло.

Родителей выбирают. Отца духовного, во всяком случае (чада к нему, впрочем, прибиваются сами). Мой выбор – отец Алексей Уминский, настоятель храма Живоначальной Троицы в Хохлах. Его ум, сострадание, стремление помочь и понимание задач веры достойны тех текстов, которые он, осмыслив, читает с амвона. И дорого, что этот красивый, современный наш друг из Церкви – проповедует жизнь!

Бесшабашный молодой хиппи с гитарой и мудрый

мыслитель – это не знаки эволюции. Это признаки

накопления понимания: человека и роли веры

в судьбе. Одного и того же человека.

(Гитара, кстати, и сегодня никуда

не делась. Богу хорошая песня

не повредит. В ней всегда

найдется Слово!)

Филиппенко. Сам себе театр. И нам

С Филиппенко такая история: он был актером, а стал театром. От него ждешь не то, что придумал писатель, и не то, что ты сам прочел в тексте, написанном словами на бумаге. А ждешь от Александра Георгиевича Филиппенко того, чего не ждешь.

Он не оскорбил бы слух ни Гоголя, ни Булгакова, ни Зощенко, ни Аверченко, ни современных ему авторов, из которых иные (несмотря на безусловную одаренность) остаются в памяти тех, кто ее подкармливает высококачественным продуктом, интонацией Филиппенко.

«…И Козел на саксе…» Какая в этой фразе загадка, что она засела в мозгу, считай, каждого молодого человека, у которого дочь или сын? Вообще взрослого, который еще недавно читал толковые книги и ходил в театр на режиссеров и актеров, а не на медийные лошадиные крупы. Без обид. (Была в начале телевизионной эры такая присказка: стоит на экране ящика три раза показать лошадиный зад, как он станет популярным у зрителя. По нынешним временам он мог бы участвовать даже в уличной рекламе.)

Филиппенко не просто отличим и узнаваем. Он один феноменально представляет множество образов, не меняя внёешности. Не помогая зрителю. Александр Георгиевич дозированно восторжен, он буквально опьянен хорошей прозой и в состоянии этого опьянения невероятно хорош. Общаясь, а то, что происходит между залом и мастером, иначе и не назовешь, ты вступаешь с ним в заговор во имя образа, который в нем таится.

Какой он? А знает ли Филиппенко сам?

Вот книга нашего коллеги майора Вячеслава Измайлова о Чеченской войне, из плена которой этот тихо непримиримый человек вытащил и спас словами, а не оружием десятки солдатских жизней наших детей.

Филиппенко читает этот искренний и, на мой взгляд, лучший текст об одном из худших времен в современной нашей истории, и ты задерживаешь свое дыхание, чтобы услышать их – Сашино и Славино дыхание, в котором слышишь лишенную неточности речь людей, которым безоговорочно доверяешь. Это такое нынче счастье – не надо прятать глаза. Фальши и пафоса не будет. Смотри, наблюдай, как всякий раз при тебе рождается чудо.

Он играл в разных театрах – на Таганке, в Вахтанговском,

«Современнике», Театре Сатиры… Снялся в сотне

фильмов, и это его не разрушило. Напротив.

С каждым годом, выходя на сцену

в одиночестве, он все больше

становился Александром

Филиппенко.

И стал им.

Ширвиндт и молоко

Он режиссер, он актер, он драматург, и главный зритель тоже он – Александр Анатольевич Ширвиндт. Конечно, есть и другие зрители. Восторженные. Потому что пьеса под названием «Шура» идет уже лет шестьдесят. С аншлагом. И не важно, сколько народа в креслах – тысячный зал или единственный собеседник с рюмкой. И конкурентов на исполнение главной роли у него нет.

Помните выражение академика Ивана Павлова о том, что молоко – изумительная пища, приготовленная самой природой? У нобелевского лауреата есть и другие мысли, но они не так близко связаны с феноменом Александра Анатольевича Ширвиндта, который, на мой взгляд, изумительный актер, приготовленный самой природой. И только ею. Как мы знаем, есть и другая пища того же Повара, и есть другие актеры, созданные без их собственного участия. Однако белое молоко и блистающий Шура – это то, что соответствует обозначенному на этикетке. Молоко может, разумеется, прикинуться кефиром, сыром, творогом, мацони, даже поучаствовать в очистке водки, но основная роль молока – молоко. А Александр Анатольевич может предстать художественным руководителем независимо ни от чего посещаемого театра, а на сцене, на экране и в своей книге умно и большей частью достоверно изобразить какую-то другую жизнь, но основная роль Ширвиндта – Ширвиндт.

Он остроумен, парадоксален, талантлив, вальяжен и в известном смысле безразличен к тому, что не создано им самим на наших глазах. Слушать его – наслаждение, а смотреть на него – удовольствие.

Своим невероятным обаянием он переигрывает любых режиссеров и авторов, оставляя за собой право оставаться самим собой, в каких бы одеждах ни представал пред нами на сцене или на экране. Экрану и сцене это нравится не всегда.

Он дружит для собственного удовольствия, а выигрывают и друзья, потому что доброе участие в чужих судьбах ему – не обуза, а радость.

Для собственного удовольствия он ловит рыбу на Валдае (не столько он ее вылавливает, сколько, собственно, сидит с удочкой, покуривая трубочку на берегу), а выигрывают не только семья и близкие, но и сама рыба. Общаясь с Шурой, какой-нибудь окунек или красноперка, разумеется, попадается на крючок (как и мы, впрочем). Но с этого привлекательного крючка совершенно не хочется сходить. Ну, мне, по крайней мере.

И играет он для собственного удовольствия. Раздал Создатель

нам карты. Кому какие. И каждый выбирает игру. Кто бридж,

кто преферанс, кто секу… А Шура играет в на первый

взгляд простую, а на деле сложнейшую игру (спросите

у профессионалов) – в дурака.

Он не избавляется от карт, побивая старшей младшую,

создавая иллюзию мгновенного (и временного)

превосходства, а набирает себе полколоды карт

и выстраивает кружевные комбинации,

не унижающие соперника, но демонстрирующие

красоту и остроумие его игры.

Он не проигрывает, потому что не стремится выиграть.

…Хотя кто знает, что у этого природного Артиста

и симпатичного

человека

внутри?

Мишико в Юрмале

Он был похож на человека, а сам был ангел

В застолье Михаил Давидович Чавчавадзе, поднимая и держа рюмку, как виртуозы держат смычок, говорил: «Я хочу выпить за здоровье ангелов, которые охраняют ваш дом». Он сам был ангел, хотя похож на человека.

Он был объемно талантлив – художник, мыслитель и друг добрейшего сердца. На добро он и израсходовал его. Он был скромен, не замечал чужие поступки, порой неточные, не оскорбляя отношения преимуществом прощения.

Мишико был крупным грузинским художником театра, с ним работали первые режиссеры. Но недолго…

– Почему, Робик? – спросил я знаменитого Стуруа.

– Трудно все время существовать рядом с чистой совестью. Он умен, обаятелен, терпим, высокопрофессионален, ни слова упрека, словом, комфортен. Но ты чувствуешь его присутствие. И не выдерживаешь.

Миша жил в реальном мире, как в придуманном (или наоборот), доверяя обоим.

Мы с друзьями приезжаем в Багдади и на галечном островке тихо лепечущей речки ждем, когда накроют стол в ресторане, где нет поваров. Хозяин посылает мальчишку по домам, и скоро женщины несут приготовленную ими домашнюю еду.

Но надо подождать.

– Давай, Мишенька, пока сходим в дом-музей Маяковского.

Миша смотрит на усадьбу, что в пятидесяти метрах от нас на крутом берегу, потом на пластиковые столы, которые девушка в черном накрывает знаменитыми сатиновыми «синими» скатертями и ставит на них вино, и говорит:

– Послушай, какое сейчас время идти в музей? Давай вернемся в Тбилиси, возьмем рюкзаки, спальники, тушенку, галеты и пешком через перевал спустимся прямо в музей.

Я соглашаюсь, что Мишин путь через перевал привлекательнее, тем более что вместо предполагаемой тушенки и галет уже несут пхали, сациви, лобио, дедали, кучмач, джонджоли, хлеб, домашнее хачапури, и ветерок доносит запах шашлыков.

…И вот Мишико сбегает от обстоятельств, обязательств и обязанностей в Дом творчества художников в Юрмале и там без помех, закрывшись в маленьком номере, в трусах (потому что жарко) работает не над эскизами к спектаклям, а над крупными полотнами. И за неполный месяц он пишет пять или шесть прекрасных живописных холстов. Может быть, выдающихся.

Теперь я помню тбилисского скрипача, восточный портрет нашего ближе некуда друга актера Гоги Харабадзе, грузинку, портрет певицы Нани Брегвадзе, улетающий старый город…

Тут я приезжаю его проведать. Пошли, говорю, погуляем по морю. И мы идем. Так, неглубоко, по колено примерно. Люди оглядываются, но молчат. Прибалтика.

– Как же ты повезешь непросохшие работы в Тбилиси?

– Я их сниму с подрамников и сверну в рулон.

– Они слипнутся, Мишенька!

– Да. Но если их сразу развернуть, натянуть и «подмазать», – тут он провел по воздуху рукой, словно держал кисть, – то все сохранится, и даже будет лучше.

Тут он ударил одной ладонью о другую и радостно засмеялся.

Мы не прошли по дну Финского залива и половину пути до Хельсинки, как Миша объяснил мне, что картины уже написаны и есть.

Вернувшись в Тбилиси, он не сразу развернул холсты, а когда до них дошла очередь, они превратились в монолит.

– Как же это? Такие работы…

– Э, Юричка, главное, что я их написал. Буду жить – напишу еще.

Но не успел.

P. S. Там, в Юрмале, я набросал рифмованный отчет о том, что увидел в маленькой комнате.

На Рижском взморье гладь, затишье,

Песок скрипит и белка скачет.

Что это значит?.. Это значит,

Что я приехал к другу Мише.

Скрипач звучал печально, больно,

Грузинка на холсте грустила,

И ветром крыши уносило

На холмы Грузии привольной.

А он играл все тише, тише,

Без слушателей на балконе,

И Гоги на тряпичном троне

Его, не слушая, услышал.

Он встал с холста и откупорил

Нетленное «Манави мцване»,

И, сидя с нами на диване,

Запел, а Миша тихо вторил.

В окне горели сосны-свечи,

И ветер спину тер о камень.

Коль Бог зачем-то создал память,

Пусть не забудет этот вечер.

На Рижском взморье ширь прилива,

И ель слезой янтарной плачет.

Что это значит?.. Это значит:

Жизнь без друзей – несправедлива.

Рыба лещ как символ любви и свободы от мора

Занимательная ихтиология

Теперь ждем.

Кто подозревал, что естественный ход жизни нарушен, тот всегда ждал. Устройство организма, исповедующего насилие и при этом неизменно обещающего всем общее светлое будущее, не может быть натуральным, потому что не привержено циклу, как все живое. Да, что-то лязгает, чавкает, крутится, выполняет повестку, но на осциллографе то прямая линия.

Рабочие работают, служащие служат, трудящиеся трудятся, парады идут, дети как бы учатся, врачи до какой-то степени врачуют… Почему прямая? Почему не синусоида?

«А потому, – учит Собакин, – что хоть вода из крана течет, а цикла нет. Процесс идет стоя».

При этом внутри его жизнь как радовала человека, так и радует, ну и печалит порой: любовь, разочарование, разлука, обновление интерьера, расширение какого уж есть кругозора, взаимные упреки и нежности, надежды, предательства, разочарования, открытия, рывки и побеги к лучшему, к одинаковому, к романтическому прошлому и к новому – все есть. В теле и духе одного персонажа есть, а внутри организма страны – бутафория чувств и отношений.

Что мы имеем?

Географические просторы пустоты и одновременно скученность в умах и самоощущениях людей. Огромной плотности толпа народов и лиц. И в этой разномастности все и каждый опасаются разного: кто-то – потерять деньги большие, кто-то – маленькие, кто-то – расположение верховной власти, другой, наоборот, как бы его не уличили в связи с ней, кто-то боится утратить саму власть, кто девушку или юношу, кто свободу, кто несвободу, кто право слова, веры, пола, вкуса, пристрастий, кто-то жилья, кто-то чести и совести, а кто-то всего…

Разные страхи порождают разные мысли, а разные мысли порождают разных людей. А в Замысле-то должен бы быть по образу и, главное, подобию. Это и обществу хорошо. Введение единомыслия в России – традиционная затея всех укладов. Подобными легче управлять, даже если они не все в униформе.

У нас же получается, что человек местами бесподобен. Другими словами, имеет намерение жить не как все. Хорошо, может быть. Желательно, как сам выбрал. А его, похоже, приводят к подобию. Ко всеобщей любви. Но за 2020 лет не очень-то получилось. А к общему страху – пожалуй.

Конфликты – локальны, голод – локален, ксенофобия – локальна, несменяемость власти – локальна, харассмент – вообще херня. Все эти местные страхи разобщают, но не освобождают – у каждого персональный: не приставай ко мне со своим. А страх, по-видимому, как по Замыслу любовь, должен быть общим – объединительным. (И тут перспектив больше, потому как в страхе за жизнь, за свою и за ту общую, в рамках которой существуем, – все равны: и генералы, и рядовые, и короли, и наквашенная в городах и весях людская капуста. И общий страх этот – не ракеты, не подлодки, не ядерные бомбы, не война, потому что война кем-то устраивается и эти кто-то, видимо, страха к ней не имеют. Страх – это опасность мора, когда мы все превращаемся во всемирную тварь дрожащую – однородную массу, жизнь которой на осциллографе даст идеальную прямую линию.)

Созданные отдельными людьми ужасы лишь делят нас. Но и мысль, что, мол, есть надежда, будто общая для всех беда окажется идеей единения, столь же продуктивна, сколь и теория швейковского ефрейтора, считавшего, что война – благо для человечества, потому что заодно с порядочными людьми на ней перестреляют много негодяев и мошенников.

Мы очень сгрудились, скучились, слиплись. Повторяем движение ошибок друг друга, потому что не взяли в пользу пространство для вольных самостоятельных движений, а значит, не можем разметаться во сне (будто бы свободном от принудительных мыслей), потому что плотно лежим, притиснутые друг к другу, и повернуться с бока на бок можно только вместе по общей команде.

Необходим просвет между людьми. Будьте сами! (Это тост.) Сохраняйте свое (это существительное) от общих страхов и установок.

Мы прижимаемся от дискомфорта жизни, опасения бескормицы, от боязни отдельности (опасной для структурированной системы) и передаем в тесноте свои первоначальные грехи и обретенные физические заразы товарищам, лежащим рядом на одном боку, и обществу лежащих на другом. Надо выйти вон из строя наружу (где бы ты ни был внутри) и вдохнуть свой воздух.

…Мой друг художник Борис Жутовский в молодости ходил в походы, и однажды в Сибири туристы организованно строем подошли к озеру, где в одиночестве стоял цех-изба по обработке рыбы. Ловцы вываливали на берег улов и тут же уходили на промысел, а несколько молодых женщин все лето без мужиков шкерили рыбу.

Туристы поставили палатки, развели костер и спирт, достали гитары и, пригласив девушек, стали им петь. Потом девушки пригласили туристов и стали радоваться счастливому случаю. Думая, что пусть не навсегда, но на время уж точно. Утром руководитель строгим голосом построил туристов бок о бок и велел им (как провинившимся) немедленно (во имя нравственности) уходить из лагеря.

И тут к нему подошла милая пейзанка с рыбой лещом на два килограмма.

Руководитель протянул руки для принятия подарка. Девушка, однако, этот жест проигнорировала, а размахнулась и дала руководителю лещом по морде, свободно изъявив свои чувства.

Потом она повернулась и пошла шкерить рыбу.

А туристы тоже повернулись одновременно на правый

(или на левый?) бок и пошли заведенным не ими порядком

восвояси всю жизнь вспоминать свободную девушку

на фоне их подчиненного строя.

Тут Собакин, который слушал рассказ Жутовского, сказал:

«Распределитесь по своим телам, мыслям и живите

ласково. А объединяйтесь для ловли рыбы,

дружеских костров и песен.

И позвольте рыбáчкам выдергивать

вас из строя, даже если его

построил мор».

4. Академия дураков

ПНБ(д) – Партия наивных беспартийных (дураков)

Устав и Программа для тех, кто продолжает жить

В конце 2013 года в Петербурге состоялось собрание Академии дураков, единственной академии страны, не испытывающей давления деловых и политических кругов, на продвижение своих соискателей на высокое звание «Полного дурака». Возглавляет Академию основатель и бессменный Президент (у нас так!), неподражаемый (хотя подражают ему многие) Вячеслав Полунин. Президиум Академии дураков торжественно и без скандала принял меня в свои ряды, где уже околачивались и околачиваются мои товарищи (в хорошем смысле слова) Данелия, Алиса Фрейндлих, Жванецкий, Гафт, Гребенщиков, Норштейн, Инна Чурикова, Макаревич, Ольга Волкова, Канчели, Ширвиндт… (По алфавиту.)

Слава Полунин (Асисяй) в торжественной обстановке вручил мне ненормально большой диплом с печатью, подтверждающий звание академика в ранге «Полный дурак» и с постулатами: «Дурак должен быть!», «Дурак должен быть должен!»…

В ответной речи я предложил рассмотреть вопрос об образовании профессиональной партии, зачитав предлагаемый Академии, всем действительным членам и тьме соискателей Устав и Программу, придуманные для тех, кто продолжает жить.

Краткий курс ПНБ(д) – Партии наивных беспартийных (дураков) – мы в этой партийной брошюре предлагаем вашему вниманию.

Устав и программа, придуманные для тех, кто продолжает жить

Преамбула

Встанешь утром, посмотришь по сторонам, телевизор послушаешь, газеты кое-какие перелистаешь – и понимаешь: опять они нас обдуривают.

Сбиваются без нас в компании, группы, движения, партии и за наш счет жируют.

Приходят друг к другу сытые, хорошо одетые и говорят:

– Здравствуй, товарищ, я по поручению народа. Он тебе не звонил?

– Ну как же… Вот тебе право на владение им.

Любим мы быть крепостными, дворней, целым, которым владеет часть… Ропщем себе по углам и всерьез думаем: так всегда быть не может. Должны же прийти умные, порядочные… Должны. Но, видимо, издалека идут и медленно. И протекает жизнь без пользы для следующих поколений и удовольствия для нынешних, пока партия власти решает, что нам смотреть, читать, с кем дружить и как думать. Почему мы такие необучаемые, почему так не любим Родину, то есть себя? Это не вопрос, это то самое стенание в углу.

Только что, кажется, освободились от вселенской слежки, от страха за высказанное мнение, от зависимости перед группкой злых, жадных. И обратно в ярмо. Без радости, конечно, но с готовностью. Орднунга хотим (порядка, по-нашему). Сколько людей, прожив дюжину свободных лет, бросились в триединую партию? Порядком. Без партии – ну никак.

Нас, однако, не влившихся в ряды, много больше. Следовательно, и торжество одних, и уныние других оснований имеют немного.

Население опыта достойной жизни не имеет. Своего участия в собственной жизни не признает и из всех чувств, всплывающих в сумеречном сознании, культивирует два второстепенных, но непреодолимых: чувство фантомной потери того, чего не было, и реалистической зависти к тому, что есть у кого-то.

Многие из постояльцев страны не ощущают себя ни хозяевами, ни гостями нашей многонациональной гостиницы. Так, обслуживающий персонал. Горничные, повара, истопники, охранники, музыканты – все служат высшему долгу: чтобы ими руководили и помыкали справедливо.

Понимают, как писал советский классик, «…в нумерах служить – подол заворотить. Кто пришел, тот и господин».

Вот и растопыриваемся с настороженным любопытством перед каждым, кто приходит. И правильно. В нашем заведении (это не обидное слово) не пользователи жизни выбирают управдома, а управдом выбирает способ нашей жизни. Как привык, чтобы ему было безопасно и комфортно.

Понятно, что он, пока правит, лучше всех (все сдавал на отлично, никаких занятий не пропускал мимо себя). А уж после… Хорошо, если будет забыт.

Шофер дядя Вася Цыганков возил нас, пацанов, на военном «студебекере», показывал роскошные дома партийной знати и поучал: «Вот видите, ребята, люди хорошо учились и теперь живут хорошо». Прилежные ученики катались на машинах, отдыхали в своих санаториях и руководили нами, троечниками. И партию себе завели, чтобы отличаться от нас. А между тем нам тоже хотелось как-то вместе. Быть. Теперь наконец появилась возможность объединиться и тем, кто не очень успевал.

Заявка на создание организации

Нежелание стоять на обочине нашего раздолбанного, грязного и недружелюбного политического проселка и воспитанная статусом гражданина одной седьмой части суши способность совладать со стыдом побуждают автора воткнуться в очередь на право называться основателем повседневной партии.

1. Все предыдущие партии лучше или хуже скомпрометировали себя

Для создания партии нужны три составляющие: желание, всенародная поддержка и деньги. (Впрочем, если есть деньги и желание, без всенародной поддержки можно обойтись.) У автора нет ничего, кроме всенародной поддержки, но она выражена пока неотчетливо, поскольку население, готовое у нас поднять с пола и съесть немытое, если оно ему знакомо не в полной мере, не знает, что мы предлагаем.

Чтобы облегчить отказ от альтернативы, который ему претит более восьмидесяти пяти лет, что он доказывает с отчаянным упорством, предлагаем бесполезному для решения стратегических задач по собственному выживанию читателю выдержки из устава и программы новой не вредной для здоровья партии. С комментариями, как положено.

№ 1. Название представляет собой незанятую аббревиатуру ПНБ(д), которую при желании можно расшифровать как Партия наивных беспартийных (дураков).

В отличие от остальных партий, название которых не имеет ничего общего с их родом деятельности, манерой поведения и моральными принципами их деятельности, ПНБ(д) в имени своем объявляет суть. Коммунистическая партия, Либерально-демократическая, «Справедливая Россия», «Единая Россия» (перечисляем участников финала) – просто термины, товарные знаки, под которыми можно продавать одинаковый товар как разный.

Многие объединения вообще представляют собой «куклу» – известный прием мошенников, когда сверху пачки лежат две-три купюры, а дальше – резаная бумага, не годная ни на что. В процессе втюхивания «куклы» даже эти засаленные или фальшивые дензнаки вытаскивают на глазах у не удивляющейся ничему публики.

Я думаю, почему фокусник Копперфилд так и не изумил наше воображение, и легко нахожу ответ. Там, за границей нашей жизни, люди в обморок падают от восхищения, когда на их глазах исчезает какой-нибудь пустой вагон или двигается статуя. У нас перемещение целых народов, не говоря об исчезновении товарных поездов с углем или нефтью, – трюк, который не обращает на себя внимания не только рядовых граждан, но и специалистов по разным трюкам. Заводы исчезают, деньги всего населения, города, нефть, газ, бриллианты… Не удивляет.

Вообще удивление не есть сильная черта нашего характера. Барана отклонировали в английской сказочно чистой лаборатории – весь мир присел. Замахнулись на обезьяну. Народы замерли в ожидании. А тут при свете дня в политической антисанитарии целиком клонировали Государственную думу по необходимому образцу – обитатели и не шелохнулись.

Кого там всучили им в качестве народных избранников – неинтересно. Потому что депутат – это тоже большей частью название, ничего общего не имеющее с сутью.

ПНБ(д) точно соответствует названию. Не претендует на роль лидера и не стремится никого объединить против кого-либо.

14. Членом Партии наивных беспартийных (дураков) может стать каждый порядочный, разумный человек, которому надоели негодяи, воры, циники и ксенофобы во власти и он с ними не водится за ненадобностью.

17. Наивный беспартийный ходит не куда скажут, а куда хочет. Он рад безоружному и незлобивому путнику, идущему в ту же сторону, навстречу или пересекающему дорогу. Земля – шар. Встретимся.

42. ПНБ(д) – партия не избираемых, но избранных. Мы объединены своим разобщением, но многие умеют думать, говорить на одном языке и делать что-то полезное: например, здороваться и улыбаться при встрече.

21. Член ПНБ(д) считает, что достоинство не может быть национализировано или разделено. Оно не может быть награждено, хотя от премий по другим номинациям жизни (труд, наука, искусство) отказываться глупо. Поскольку на эти деньги можно провести партсобрание ячейки (см. статьи 74а и 74б).

34. Член ПНБ(д) оглядывается по сторонам в поисках осмысленного взгляда.

Впрочем, любопытная картина открывается порой взору заинтересованной публики. Прежде всего сама публика. Разного оттенка юродивые – хорошо, между тем, одетые – выползают на телеэкраны, газетные полосы, на трибуны разнообразных сборищ, откуда на нежную просьбу «Дай!» мало поумневшего и за последние годы населения отвечают: «Посади меня на правление, протяни руку и проси. Обещаю, как всегда честно: дам!»

Несчастная наша страна, обворованная до крайности тьмами властолюбивых хамов, выращенных (из крутых яиц) еще в социалистическом инкубаторе, прости нас!

Что было (и есть) «заиграно», не считается: унижения, кровь, оскопленная культура, отвратительное образование, приблизительное здравоохранение, разрушенный язык, инъекции от соблюдения чести целым поколениям…

«Как они надоели…» – думает член ПНБ(д).

Опять: фашисты не будут жить лучше коммунистов, коммунисты не будут жить лучше социалистов, которые не будут жить лучше демократов… Никто не будет жить лучше других. Никто не будет.

Зато русские заживут лучше украинцев, украинцы – лучше русских, узбеки – лучше грузин, татары – лучше бурят, туркмены – лучше шведов. Все будут жить лучше всех.

Ну как же…

3. Человек, вступивший в ПНБ(д), автоматически выбывает из нее, ибо он становится членом партии, что несовместимо с ее идеей.

74а. Для создания партийной (т. е. антипартийной) ячейки достаточны два (и более) человека, в доброй беседе коротающие время за столом.

74б. Стол может быть условным (ящик, подоконник, стиральная машина), на котором стоит любой неразбавленный напиток (включая воду). Наивные беспартийные поддерживают отечественного производителя, но не обижаются, если вступающая сторона предложит чачу, горилку, бурбон, паленку, шнапс, сливянку (какая гадость!), кальвадос, виски, граппу, текилу, джин, молт, коньяк, скотч, кирш. На условном столе должен также лежать помидор – символ ПНБ(д), о котором – в статье 114.

74 в. При приеме в ячейку женщины, как во время исполнения гимна, все встают.

12. Ячейка распускается после: окончания застолья, завершения тихой беседы, приезда машины ПМГ для развоза гостей, а также когда партийный (антипартийный) лозунг «Ты меня уважаешь!» обретает в конце вопросительный знак.

5. Каждый вновь принятый в ПНБ(д) накануне имеет право не ранее следующего дня образовать и тут же распустить новую ячейку.

97. Протекционизм осуждается ПНБ(д), но является единственным способом ее расширения.

«Вот мой друг. Он достойный человек!» – такая рекомендация считается тавтологией, которую ПНБ(д) не поощряет. Одна фраза подразумевает другую. А впрочем, как хочешь. Может, приятель по партии глуховат.

62а. Партия наивных беспартийных выступает за тесное сотрудничество с властью в деле оплаты квартир (у кого на это есть средства), телефона (у кого есть телефон) и проездных билетов. Не осуждает протестный проезд зайцем.

К лести и славословию в адрес любого начальства, если они очевидно чрезмерны и не вредят ничему, кроме репутации бывшего нашего приятеля, ПНБ(д) относится с любопытством энтомолога, наивно полагающего, что временами любовь может иметь и такую интересную форму. Ирония, впрочем, оправдывает многое.

Был в Киеве театральный режиссер Сумароков. Еще из «тех». Ходил в пенсне и бабочке и с палочкой для форса. Играл на бегах и заказывал между заездами сто граммов водки, изумляя буфетчиков ненужным окончанием «ов», ничего не добавляющим в стопку, и обращался на вы, даже когда красавица жена актриса Валерия Францевна Драга (из полячек!) в диспутах посылала его, куда посылают выпивших мужей в семьях не столь изысканных. Словом, интеллигентный человек, образованный, старой школы.

Однажды в театре происходило собрание с участием председателя президиума Верховного Совета республики Ковпака, и Сумароков как практический антрепренер старой школы (что и нынешним удается – без изящества, впрочем), желая наладить с властью добрейшие отношения, высказался не без политеса:

– Театр благодарит за добрые намерения вас, глубокоуважаемый Сидор Артемович, правительство и, разумеется, совершенно очаровательную Коммунистическую партию большевиков.

– Вы бы хоть рот перекрестили, – сказала ему Валерия Францевна.

– Я не член партии, – отвечал ей Александр Александрович, – чтобы держать кукиш в кармане. Я все им бросаю в лицо!

Уже первое знакомство с избранными статьями показывает жизнелюбивость, честность и дружелюбие организации. У нас нет идолов и героев, основоположников и последователей, нам некого благодарить, кроме Бога, родителей, друзей и любящих (любимых) женщин (мужчин).

Нам даже некого повесить в виде портрета на манер Маркса – Путина…

Припоминаю одного реформатора, который покрывал (в прямом смысле слова) прежнего начальника портретом следующего таким образом, что у него получился политический «наполеон»… Кстати, Наполеон – недурная фигура, чтобы висеть в кабинете. (Правда, смоленские крестьяне… Да их можно и не пускать.)

Хотя нет. У ПНБ(д) тоже имеется портрет, который достоин рамы. На нем изображен К. С. Станиславский, косым крестом заклеенный бумажными лентами, и внизу надпись: «Верю!»

Потому что

23. Член ПНБ(д) верит каждому обещанию.

Сказал Хрущев, что в восьмидесятом году наступит коммунизм, – значит, мы уже жили при коммунизме. Описал Оруэлл восемьдесят четвертый год – значит, коммунизм был таков. Теперь мы живем при демократическом строе. Правильно я понял?..

11а. Член ПНБ(д) имеет право на выбор веры и веру в право выбора.

Другими словами, кому хотим, тому и верим без объяснения мотивов. На основании статьи № 61.

61. «Не хочу!» – не следствие, а причина. Вопрос «Почему?» считается некорректным и дезавуируется ответом «Потому» (если так уж хочется поговорить).

В связи с тем, что тема возглавления нашего совершенно очаровательного строя возникла сама, переходим ко второму краткому курсу программы-устава ПНБ(д).

2. Все претенденты на роль властителей народных дум испорчены страстью что-нибудь возглавить

62. Члены ПНБ(д) чувствуют дискомфорт оттого, что кто-то рядом живет не сложно, но скверно.

Мир никогда не будет жить справедливо, потому что он населен людьми. Свобода и равенство несовместимы. Большинство обитателей Земли этого не понимают, потому что они бытуют хуже и беднее меньшинства. Эти многие не хотят свободы, они вожделеют жизни и благ, которыми пользуется меньшинство. Если невозможно, чтобы большинство жило лучше, то их устроила бы ситуация, в которой остальные станут жить хуже. Правда?

19. ПНБ(д) терпимо относится к единовластию за столом, но переизбирает тамаду после каждой сессии. Лучшим собеседником ПНБ(д) считает того, кто лучше слушает.

Напомним, что истинный тамада – это тот, кто ведет стол умно, грамотно, не забывая, что в застолье все равны. Его комплименты адекватны заслугам, слова лишены хамства, лести и вранья. Память об ушедших светла, речи о живых достойны. Он трезвее других. Он избран столом для объединения и радости. Он всех слышит.

Вопреки устоявшимся представлениям он ничего общего не имеет с президентом. Тамада добр, интеллигентен, честен, никогда не действует силой, не наливает в рюмки под столом, не сводит счеты с участниками застолья и избегает внешних эффектов. Он, словно капитан, ведет стол-судно ясным, объявленным курсом и покидает корабль в порту, куда обещал привести… С президентами – другая история.

Наивному (беспартийному) истинному Поэту Белле Ахатовне Ахмадулиной случился звонок:

– Мы хотим предложить вам войти в инициативную группу по выдвижению Владимира Владимировича!

– Помилуйте, что это за странное увлечение – все двигать? Он прекрасно устоялся на своем месте. Хорош памятник или дурен, но он уже привычен. Разве что вас смущает гостиница «Пекин» за спиной Владимира Владимировича Маяковского?

– Речь идет о выдвижении Владимира Владимировича Путина в президенты…

– Ах, это. Конечно, если ему так хочется стать президентом – пусть дерзает, но какое отношение к этой его страсти имею я? Разумеется, я слышала это имя. Но уверяю вас: даже если бы мое знакомство было полным, я не считаю возможным для себя приближаться к этим, может быть, весьма достойным в каком-то смысле людям. Изменение дистанции разрушительно не только для Поэта. Есть много имен, которые сочтут за счастье ваше приглашение участвовать в этом предприятии, и, вероятно, они будут менее бесполезны для достижения вашей цели, чем я.

Выпьем за первого ассоциированного члена ПНБ(д) Беллу Ахатовну Ахмадулину. Мы приняли бы ее с радостью и стоя (в соответствии со статьей 74в), поздравив друг друга с началом партийного (антипартийного) строительства. То, что Высокий поэт не заявил о желании быть членом ПНБ(д), значения не имеет, потому что статья № 33 гласит:

33. ПНБ(д) признает презумпцию молчания.

Это означает, что если ты в устной или письменной форме не аргументируешь свой отказ (см. статью № 61), то присутствующие на собрании ячейки могут поминать тебя добрым словом без твоего ведома.

45. У ПНБ(д) нет прошлого и будущего. Но настоящим она дорожит. Всем что ни на есть настоящим.

Теоретик ПНБ(д) воздухоплаватель Винсент Шеремет заметил, что людей, не живущих сейчас, мало интересуют те, кто не жил раньше и не будет жить потом.

97. ПНБ(д) – содружество живых людей, избирающих товарищей для радости и борьбы с одиночеством.

27. Члены ПНБ(д) живут здесь и сейчас. Не можешь с нами выпить – просто поговори, не умеешь говорить – слушай. Не хочешь слушать – читай. В книгах что-то есть.

52. Живи не по возможностям, а по потребностям.

Есть возможность поддержать сильного, умыкнуть, что плохо лежит, унизить слабого или выбирать кого ни попадя незначительного, а нет потребности – не делай этого.

42. Ключевая партиеобразующая (разрушающая) формулировка выражается словом «приязнь».

114. Символом ПНБ(д) является помидор.

Прежде всего потому, что он являет собой замечательную, достойную закуску. Соленый, маринованный, свежий… Он нейтрален, имеет четкие границы, узнаваем, хотя форма у каждого своя. Он может быть любого цвета: красный (красивый), оранжевый, желтый, зеленый (молодежная секция), голубой, синий, фиолетовый.

Помидор интернационален, но имеет наши корни, если выращен в России и впитал все наше. Кроме того, помидор напоминает клоунский нос.

121. ПНБ(д) считает, что функция человека на земле – жизнь. Она же является и смыслом.

Поиски иного смысла жизни – лишь попытка оправдания своего существования в то время, когда ушла любовь и ты более не нужен природе. Задача человека – если он, во спасение, полагает себя частью созданного не им мира – это поиск и сохранение любви.

Любые отношения, построенные человеком с другими людьми без любви, порождают общество. Альтруист – порождение общественного сознания. Он друг всем и поэтому свободно пренебрегает каждым. Альтруисты устраивали войны, революции, отравляли реки и озера, вырубали леса, вели этнические, политические и религиозные чистки во имя общего блага.

ПНБ(д) признает, что общего блага на Земле нет и не бывало никогда. И человек, владеющий единственной своей жизнью, уступал другому, владеющему тысячами чужих.

Эгоисты писали книги и картины, влюблялись, сеяли хлеб, строили дома и храмы, деревья растили и детей, чтобы им – эгоистам – было комфортно и не стыдно. Эгоисты умирали, истратив функцию жизни и любви, не принеся вреда природе и окружающим.

У Бога нет других нас. И Бога другого нет. И Небо одно. И Время одно. Просто мы видим по-разному, чувствуем, слышим и считаем.

Радуйся сам. Никого не заставляй. Хочешь – присоединяйся, и другие пусть празднуют, если в счастье… Оглянись: что осталось от твоей родины-земли? И сотоварищи пусть оглянутся. Погладь те места, которые не порушил, в те изгибы, которые не сам сляпал, лбом уткнись, глаза закрой и затихни ненадолго. И если что стоит толком в этом теплом месте – не ломай. Ну не ломай! Не круши, не воруй, не убивай, не убивай, не убивай…

Итак, я предлагаю дать идее ПНБ(д) ход. То есть налить, выпить и поговорить как люди… Да, забыл еще один пункт устава:

26а. Из всех видов транспорта важнейшим для члена ПНБ(д) является воздушный шар. Во-первых, он напоминает символ партии – помидор, во‐вторых, в нем тихо, не видно телевизора, не слышно радио и можно разговаривать с теми, кто на земле.

– А что, приятели, – спрашивает автор из гондолы

монгольфьера – корзины (много больше потребительской,

но такой же пустой), – хорошо ли вы живете?

– Да пошли они все…

Понимаем народ. На одном языке говорим.

Вменяем и смел. В стране, где стучало больше,

чем сидело, и которой

сегодня руководят офицеры действующего

резерва КГБ, позволить себе осмысленную

и идеологическую лень – поступок,

внушающий оптимизм.

Значение помидора огромно,

потому что оно верно.

Люди будуЮщего. Философский трактат

АННА АНДРЕЕВНА: Так вы и политикой занимаетесь? Как, должно быть, приятно руководителю! Вы, верно, и достигли многого?

ХЛЕСТАКОВ: Да, достигли. Наших, впрочем, много есть достижений: свобода, равенство, братство. Уж и всего даже не помню. И все случаем: не хотел освобождать крестьян, но товарищи говорят: «Пожалуйста, брат, ну сделай с ними что-нибудь». Думаю себе: «Пожалуй, извольте, братцы!» И тут же в один вечер, кажется, всех от земли освободил, всех изумил. У меня легкость в мыслях необыкновенная: гражданская война, голод в Поволжье, борьба с вредителями, от каждого по способности – каждому по труду, – все это мы наделали, все от имени подданных.

АННА АНДРЕЕВНА: Скажите, так это вы были подданные?

ХЛЕСТАКОВ: Как же, мы им все поправляли.

АННА АНДРЕЕВНА: Так, верно, и национал-социализм ваше сочинение? Я только сейчас догадалась.

МАРИЯ АНТОНОВНА: Ах, маменька, ведь известно, что это господина Гитлера сочинение.

АННА АНДРЕЕВНА: Ну вот я и знала, что даже здесь будешь спорить.

ХЛЕСТАКОВ: Ах да, это правда: этот точно Гитлера; а есть другой социализм, так тот уж наш.

АННА АНДРЕЕВНА: Ну это, верно, я при вашем жила. Как хорошо придумано…

Как бы из Гоголя «Ревизор». Действие третье, явление VI

Вперед к будующему

Введение

Прощай, мой читатель!

Сейчас ты узнаешь такое, что, может, тебе больше и не захочется подать мне руки. Посмотришь ты вослед и скажешь: тьфу, приятель, на тебя! И слава богу, что раздружились мы и что не надо более, натыкаясь на какую-нито незамысловатую мыслишку, с замиранием любящего сердца думать: хоть бы не он был подписан под тем газетным листом, что вянет еще в типографском прессе; хоть бы он помолчал в этом крике – то-то мы были бы ему благодарны за тишину.

Словом, те немногие любимые читатели, что помнят меня: прощайте, наверное, поскольку и я хочу встрять и поведать о том, чему и сам был бы до крайности удивлен, прочтя подобное в пристойном издании. Я хочу доказать вам, что социалистический выбор в том виде, в котором он водился в нашем государстве семь десятилетий, и нынешнее опровержение (или продолжение его?) – действительно реальный шаг к будущему прекрасному обществу. И еще: за всю историю цивилизации не было, пожалуй, людей, которые так продвинули бы не только себя (как часть), но и самое – ЧЕЛОВЕКА – к новой ступени совершенства, как это сделали и всё еще продолжают делать идеологи и практики коммунизма, равно как и состязатели его, вскормленные им и выросшие на нем, а теперь, поди, прозревшие.

Сказал и переведу дух. А ведь не иронизирую. Я действительно так думаю, и извинительный тон первых строк – от некоторой неловкости положения. Не будучи никогда членом КПСС и избавленный потому от необходимости объяснять успешные результаты осуществления социал-демократических и коммунистических идей в отечестве личными особенностями руководителей партии (тогда) и государства (теперь), я попытался свободно и, разумеется, научно определить влияние режима, который еще долго (увы!) будет нас дожевывать, на процессы изменения человека к лучшему в этом ученом, как я полагаю, труде.

«Ни больше ни меньше», – заметят наиболее терпимые из независимых критиков.

Точно так! Извините.

А теперь вы можете отложить сей труд и далее не читать: время у нас не деньги – оно действительно что-то стоит, но если вам любопытны мои доказательства – извольте.

Основная часть

I

«Нет ничего совершеннее человеческого организма. Прекрасны скелет, мышцы, нервная и кровеносная системы; железы внутренней секреции продуктивны, а органы чувств несут достаточно информации, чтобы головной мозг мог хоть иногда принять решение, способное сохранить уникальную биологическую конструкцию. Хвала и вложенному в нас разуму! Как хорошо, однако, что он сам не принимает участия в своем создании. Природа, на счастье, слишком мудра, чтобы полностью довериться тому, что она сотворила. Это оставляет надежду».

Слова известного философа, поэта и воздухоплавателя Винсента Шеремета я мог бы поставить к этой научной работе эпиграфом, если бы его уже не было.

Итак, нет ничего разумнее человеческого организма. В нем масса загадочных для их обладателя частей и механизмов. Человек будет познан последним во вселенной, то есть не познан никогда. Однако кое-что ему о себе известно. Например, для того, чтобы организм существовал, информация от одних его органов к другим должна доходить в неискаженном виде. Хоть бы она была и неприятная. То, что мы по темноте своей полагаем неудобством, на самом деле есть благо. Боль, жажда, голод – это всего лишь знаки нашего тела нашему же мозгу. Дружочек! Ну предприми ты чего-нибудь: перевяжи рану, попей воды или погрызи сухарик от прошлогоднего клича. Организм отзовется и, сам сигналя своим частям, снабдит их секретом из желез, займется перистальтикой и всем остальным.

Обслуживает нашу жизнь вегетативная нервная система, без участия нашего необязательного сознания. Обзовем ее первой сигнальной системой и сохраним ее образ и номер в своей памяти, а сами отдохнем от науки, ненадолго предоставив место отступлению, до некоторой степени лирическому.

История патологоанатома Талалаева (не вся)

Прошу простить: только было мы настроились поразмышлять о высоком, как бац! Перестраивайся на новый лад. Что ж тут поделаешь, если память человека «не струганное бревно, но дерево, пусть и поваленное, но не лишенное ни сучьев, ни ветвей», как говаривал большой любитель русской жизни В. Т. Цыганков (к. п. 19.17). Так вот, ведя условною рукою по условному же стволу древа моей жизни (которую автор никогда не оделял от научных изысканий), вдруг нащупываю я ветку, на которой, словно на картинке дарвиниста, сидит лично Талалаев Александр Гаврилович и ухмыляясь говорит: «Эфемерность ваших предсказаний будущего здоровья (или хворей) особи и общества для меня очевидна. Эти предсказания – ничто в сравнении с точностью моих постлетальных диагнозов».

Могу ли я оторвать руку от сей ветви, чтобы без сожаления продолжить свои ученые изыскания? Нет, не могу! Жаль терять компанию, да и вы не будете в прогаре от знакомства с человеком, чье имя, хотя бы и хорошо знакомое специалистам, до поры не известно широким слоям читающей публики. А ведь сей ученый гражданин, пусть ненадолго, но встал (фигурально говоря, а по существу лег) на один уровень с величайшими людьми нашей истории. И будь порасторопней творцы социальной мифологии, не надо было бы выносить тела отработавших свое материалистических (в соответствии с их уже учением) призраков, а достало бы позвать гранитчика и сделать на Мавзолее новую наколку: «Ленин – Сталин – Талалаев».

II

Итак, организм действует исключительно благодаря реальной информации, которой обмениваются его составляющие. Они объединены формой, которую мы воспринимаем законченным целым. Это целое – человек, венец, как мы самонадеянно полагаем, творения. Физическая граница – кожа. Она охраняет суверенитет особи в природе. Однако сама особь состоит – из многого количества органов, имеющих свои границы, а органы из неисчислимых суверенных клеток со своими границами – оболочками. И те из чего-то состоят!

В природе ничего не бывает просто так. Всё имеет закономерность и цикличность. Эволюция (пусть простят меня нондарвинисты и большевики) – единственная приемлемая для нас форма перехода из одного состояния в другое. Две великих революции в природе ничего хорошего не принесли. Ледниковый период и всемирный потоп похоронили массу видов и изменили природу к худшему. Счастье, что они захватили лишь часть мира. То же самое можно сказать и о Великой Октябрьской революции. Замечу à propos, что все эти катастрофы имели место на территории бывшего СССР и прилегающих районов. Ничего себе ареал у нашего обитания!

Однако мы отвлеклись: значит, в природе все имеет закономерность. И если наш организм состоит из различных частей, то можно предположить, что и мы – часть какого-то организма. Суверенная, разумеется, часть.

«А! – закричали оппоненты. – Но мы законченный вид. Печень, к примеру, не может существовать отдельно…»

Минуточку! Во-первых, я бы не спешил ставить на нас крест. Не такие уж мы законченные. А во‐вторых, не надо лишнего самомнения. Муравей тоже сам по себе, но он часть единого организма-муравейника, пчела – часть роя, лев (царь зверей) – часть прайда, обезьяна – наша родственница – часть колонии… И человек, с небольшим допуском, если вы так хотите, – часть клана, племени, общества. Эти объединения и есть организмы (часть еще более крупных), и их жизнеспособность зависит от реальной информации, которой обмениваются его члены. От некой общей сигнальной системы…

История патологоанатома (продолжение)

Отец Александра Гавриловича, Гаврила Калистратович, после рождения сына и победы над Германией, в сером габардиновом плаще, серой же шляпе и скороходовских ботинках, отправился в Америку постигать тонкость процесса коксования. Пока другие командированные металлурги ждали теплохода с комфортабельными каютами, он сел в порту Констанца на румынский рудовоз и, не снимая плаща и шляпы, доплыл до Нью-Йорка. «Красный инженер отправляется в Питсбург», – писали газеты. В Питсбурге он почистил шляпу, плащ и скороходовские ботинки от красной рудной пыли и стал белым, как все, только без знания языка. Поудивляв американцев восприимчивостью к наукам, неизвестными им по словарям однокоренными словами и способностью наутро выглядеть много лучше хозяев, он вернулся в Макеевку, привезя в качестве подарков детям часы, а жене горжетку. Знания он применил так, что с хорошим коксом проблемы у нас больше не было.

– Как там американцы? – спрашивали в семье.

– Не время. Санька вырастет – расскажу, – отвечал Гаврила туманно.

III

Вторую сигнальную систему открыл не я. (Чужой славы не надо.) Порядковый номер ей присвоил великий русский физиолог Иван Петрович Павлов.

Бог наделил почти всех животных способностью издавать звуки, большинство из них обладает голосом, многие – языком (с некоторыми погрешностями к нему можно отнести систему звуков, означающих опасность, призыв к помощи, брачные намерения и так далее), и только человек – речью. Точнее, возможностью объясняться словами, которую он в себе отыскал в глубокой древности и развил.

Можно спорить о значении слова в становлении человека как вида и о его роли в превращении высокоразвитых животных в людей иной раз с достаточно высоким интеллектом, но нас интересует не это. Слово – жест в темноте, – обладая высокой информативностью задолго до рождения цивилизаций, выполняло функцию сигнала. Это, насколько мне не изменяет память, была та самая сигнальная система (вторая), которая помогала выжить организму – роду в тяжелых дореволюционных (доледниковых) ситуациях.

– Мамонт! – кричал первобытный человек, вернувшись из разведки ночью.

– Где? – спрашивал его иерарх.

– Там! – махал рукой разведчик.

– Где там? Ни хрена не видно. Ночь на дворе.

– Ну, это, так сказать, как его, как говорится, едренть туды его в болото.

– Все на болото!

И голодное племя, поев мамонта, выживало ненадолго. А в другой раз кто-нибудь более развитый орал с дерева:

– Наблюдаю лесной пожар. К юго-юго-западу. Скорость ветра три длины динозавра в секунду. Курс сто восемьдесят градусов.

– Экая неприятность. Надо сматываться на северо-восток.

Иерарх не обманывал народ не только потому, что был частью его. Но и потому, что в те времена еще не вполне владел языком. Это было время, когда не человек управлял словом, а слово человеком, и оно было природным, искренним и честным…

До появления религии, политики и искусства было еще далеко.

История патологоанатома (продолжение)

К тому времени, как Александр Гаврилович вырос, Гаврила Калистратович еще раз побывал в Америке уже как уважаемый профессионал. Известная сталелитейная компания пригласила его опять в Питсбург. Якобы похвастаться своим производством, а на самом деле выпытать: тем ли они идут одним (из двух) путем в прибыльном деле изготовления кокса.

Вот водят его по заводам – красуются. И все спрашивают: «Ну?..»

А Гаврила покуривает «Беломор», косит на сопровождающего из наших органов, присматривающего, чтобы он не выдал государственную тайну производства кокса, и молчит. Только когда время подошло прощаться и уже куплены были в заводской лавке подарки для жены и детей, сказал Гаврила Калистратович своим бывшим учителям:

– Занимаетесь вы…! – Тут он, понятно, употребил слово с продуктивным корнем, который те уже понимали.

– Значит, метод наш тупиковый! – ахнули американцы. – Спасибо вам за совет.

– Чего там, пользуйтесь, – сказал Талалаев и улетел с часами и горжеткой в Макеевку, по дороге сокрушаясь, не сказал ли лишку.

– Как там американцы? – опять спросили в семье.

Позвал он повзрослевшего сына, закрыл дверь, чтоб ни звука, налил по стакану и сказал:

– Не различаю.

– Совсем?

– Ну, разве что дураки там стеснительнее.

– И только?

– Да. Люди все одинаковые…

– Посмотрим, – сказал Александр Гаврилович с сомнением и пошел учиться в медицинский институт на кафедру патологической анатомии, где, овладев знаниями и навыками, легче распознать, чем различаются люди и в чем схожи. Открытию, которое он сделал, было далеко до Гаврилиного «не различаю». Но и оно кое-что значило: навскрывав изрядно, Александр Гаврилович обнаружил, что организмы одного пола были устроены… одинаково даже (sic!) у членов КПСС и беспартийных. Поделившись своими выводами со знакомыми терапевтами, которые пользовали еще живых, и услышав от них, что, и правда, разницы нет, «разве что беспартийные дураки стеснительные», Александр Гаврилович совсем было решил, что отец прав, однако научная этика требовала довести исследование до конца.

– А нет ли у них какого-нибудь специально партийного органа? – спрашивал Талалаев своего учителя профессора Синельникова, путешествовавшего с телом Ильича в Тюмень во время войны. – Не говорил ли ваш патрон профессор Воробьев, вскрывавший вождя, о каких-то особенностях, о неких анатомических приспособлениях, помогающих говорить одно, а думать другое?..

Профессору нравилась пытливость студента, он обещал завещать ему доставшийся от Воробьева дневник вскрытия Ленина, но лишь после своей смерти. А на прямой вопрос ответил двусмысленной латынью:

– De mortius aut bene, aut nihil[4].

IV

А теперь, братец читатель, редкая ты наша птица, воздадим должное Природе. Состругав человека и наделив его многими достоинствами, она соорудила нечто, называемое в современной технологии «защитой от дураков». Как ни умнеют люди (впрочем, умнеют ли?), скольких знаний ни накопят, а Натура всё способнее будет. Она словно бы знала, что человек во вторую сигнальную систему с годами натащит много такого, что хотя и украсит временное его пребывание на земле и разнообразит песнями со словами, многословными проповедями, обещаниями политиков и любовными интригами, однако может поставить под сомнение биологический самый смысл человеческого существования – то есть продолжение жизни.

Теперь мне кажется, что мы малость увлеклись украшением и не заметили, что слова, по традиции воспринимающиеся нами как блоки реальной информации, уже давно играют и новые роли. Зачастую опасные для человеческого организма (в широком смысле толкуемого автором).

Не станем включать сюда искусства, пользующие слово и большей частью не вредные. Иной раз они даже полезны тем, что дают возможность их создателям и потребителям имитировать свою необходимость пребывания в этом мире уже после того, как их биологические функции выполнены, детеныши (то есть дети) выросли и сами дают потомство. Духовный опыт человека живет, как эпифит на информативной основе слова, не отбирая у него соки, а украшая его на манер орхидеи, висящей на какой-нибудь лиане. Так что не об этом речь.

Но в политике, личном и деловом общении слово часто используется весьма вероломно.

«Все на северо-запад – защитим наше болото! Поубиваем тамошнего врага, и будет всем равный свет, еда, вода и воля», – кричит иерарх.

Идут люди в болото на северо-восток. Поубивают друг друга. Которые уцелеют, корни едят, лягушек, малярией болеют. А их иерарх с вражеским уйдут на юго-запад, сядут на сухом и едят мамонта с сатрапами. Ждут, когда дети в болоте подрастут для новой битвы.

Или: «Я полюбил вас навеки, будьте сейчас же моею!»

Та уши развесила, стала без промедления его навеки, а у него любимая жена, дети и полчаса времени.

Или: «Друг, доверься мне во всех делах».

Друг доверяется, а тот обирает его до нитки и ворует тему диссертации…

Подобные примеры можете продолжить из своего опыта. И свидетельствуют они о катастрофической ошибке Природы, но…

Но!.. Почему один, едва войдя в дверь, вызывает симпатию, а другой с порога опознан тобой как плут? Почему без слов ты знаешь, кто любит тебя, а кто нет? И что ты любишь?

Без всяких слов…

Да, братец, мы с тобой на пороге открытия, хотя живем и не в Колтушах.

А потому, дорогой мой, «без всяких слов», что Природа зарезервировала за человеком во спасение организма-человечества еще одну, третью, сигнальную систему. Подсознательную. Ею можно научиться пользоваться, но научиться произвольно использовать ее нельзя. Она несет реальную, не управляемую умом и опытом информацию. И всё.

Называйте ее как хотите: интуицией, симпатией, провидением, предчувствием – не имеет значения. Она богата возможностями, но законсервирована до той поры, пока не настанет час, когда без нее не обойтись: не спасти род, вид и особь.

Но не грустите! Многое уже сделано нами для того, чтобы снять солидол с третьей сигнальной и подготовить ее к использованию.

История патологоанатома (продолжение)

Ничего не узнав у учителя о тайном органе, Александр Гаврилович отправился в Москву, где, возглавив прозектуру, продолжал вскрывать разнообразных в прошлом людей, не находя опровержений Гаврилиным словам.

«Неужто отец был прав, – думал он всякий раз, отложив скальпель, – неужто не анатомия с физиологией виноваты в российских сквозняках, пронизывающих историю и современность, неужто идеология не имеет собственного органа – какой ни попадя захудалой железы, способной продуцировать вранье на манер адреналина, желчи или другого секрета?»

Унаследованный от учителя профессиональный интерес к покойному вождю привел его однажды в главную очередь страны. Будучи человеком любопытным и понимая, что все стоящие рядом с ним, гуляющие вокруг (равно как и читающие эти строки сей момент), увы, через какие-нибудь семьдесят-восемьдесят лет лягут на стол для вскрытия (смертность стопроцентна! пока), Александр Гаврилович вглядывался в лица соседей по очереди, стараясь понять: отчего их – пока еще живых – так тянет к незнакомому трупу? Будь он им родственником, или сделай для них доброе дело, или чти они его память в семьях – еще хоть как-то можно было бы понять паломничество… Но ведь ничего этого не было.

…Однако немного погодя сообразил Александр Гаврилович, что идут люди посмотреть на идеального вождя. Он достиг того, к чему многие стремились. Совершенный Мертвец.

Те, что управляли людьми, сидя в Кремле, стоя на трибуне или разъезжая на черных лимузинах, тоже были мертвыми, но до идеала им было далеко. Их физиологические смерти почти никогда не подтверждали высокого прижизненного звания нежиля, и, отойдя одним прекрасным днем в иной мир, они бывали скоро дезавуированы. Открывалось, что они состояли в обычных мертвяках, каковыми становится почти каждый, вознесясь во власть в нашей бедной стране.

«Hic locus est ibi mors gaudet securere vite[5]», – думал Александр Гаврилович по-латыни (потом он напишет эти древние слова на стене своего отделения в больнице), подразумевая медицинский смысл фразы, но теперь он, скорее, имел в виду метафору и слово трактовал как «поучают» и «руководят».

«Должно, должно быть все-таки отличие», – продолжал размышлять он на родном языке и, увлекшись, не заметил, как очередь, утончившись, втянула его в Мавзолей.

V

А теперь и вовсе отвлечемся от предмета и бросим слово со всеми его функциями на ветер – пусть покружится, пока мы с вами будем заниматься рассмотрением компенсаторных возможностей организма.

Заметил ли ты, братец читатель, что некоторых органов у нас по паре? Не горячись, это вовсе не дублирующие системы. Два глаза, чтобы стереоскопично видеть, два уха, чтобы слышать, с какой стороны подбирается друг, две ноздри, чтобы чуять, откуда дует ветер, руки, чтобы обнимать, ноги, чтоб бежать навстречу… И внутри кое-какие органы парные: почки там, легкие, testis у мужчин, фаллопиевы трубы у женщин работают с полной нагрузкой.

Словом, всё в деле. Но если один из пары пострадает, другой возьмется работать за двоих. И всякий раз с большей сноровкой, чем та, на которую они были способны в нормальной жизни.

Я знал циркового артиста, родившегося без рук, который блестяще стрелял ногами и был непобедим в уличных драках, и легендарного летчика Анохина, продолжавшего летать, потеряв в катастрофе один глаз.

(Рецензент моей рукописи подсказывает мне, что он знавал многих певцов без голоса и слуха и видных руководителей без головы, с одними только руками, но эти факты далеки от анатомии и физиологии. Вторгаться же в область социальной психологии – не наша задача.)

Компенсирующие возможности органов чувств еще более поразительные.

Снаряженный зрением, слухом, вкусом, обонянием и осязанием человек совершенен как потребитель информации. Все рецепторы нужны для существования, но если вдруг, боронь Боже, кто-то потерял зрение, тут же обостряется слух, и обоняние, и тактильная чувствительность до пределов невообразимых, глухота вынуждает работать глаза с поразительной остротой… Словом, организм, оказавшись без одного реального канала информации, начинает выручать себя перегруппировкой сил, обнаруживая большую ловкость.

Подытоживая этот раздел труда, заметим: угнетение одного органа, обрабатывающего информацию, необходимую для защиты организма, дает толчок для более интенсивного развития другого.

История патологоанатома (продолжение)

Великий русский зодчий Щусев делал красивую вещь на заказ, однако, будучи человеком религиозным, учел традицию и не вознес почившее тело на постамент, а утопил его, как в могилу, ниже уровня земли. Такое архитектурное решение побочно породило уникальную профессию – предупредитель.

Попадающие с яркого света в сумрак Мавзолея паломники теряют на некоторое время (до адаптации) способность видеть, и тут стоящий в углу, невидимый вовсе человек монотонно, но твердо произносит: «Осторожно, ступенька! Проходите не задерживаясь».

Александр Гаврилович, углубленный в собственные мысли и предвкушающий возможность сравнить двух покойников, бессмертно поучающих живых, ступеньки не заметил, пропустив указание сотрудника мимо ушей. Оступившись, он упал навзничь, ударившись затылком, и надолго потерял сознание. Следовавшие за ним посетители молча поправили тело, чтобы оно лежало как-то организованно – в ряд, и прошли дальше не задерживаясь. Потом кто-то сложил ему на груди руки.

Теперь он лежал хорошо.

Ленин – Сталин – Талалаев… Точнее, расположились так: Талалаев – Ленин – Сталин. Граждане текли мимо, как раньше говорили, скорбной рекой без всякого удивления. Одни шепотом жалели новопреставленного: «Молодой какой!»

Другие судорожно соображали, кто этот неизвестный человек, игравший, очевидно, в их жизни роль, равную основоположникам. Выйдя на свет, они спешили к газетным киоскам почерпнуть на этот счет знаний и осторожно думали: «Видимо, человечище-то матерый… Но почему на полу лежит?»

Третьи, сравнивая на малом ходу лицо Александра Гавриловича с телом его соседа – Владимира Ильича, угадывали сходство и не без сочувствия замечали: «А в молодости-то он интереснее был – без бородки и усов. Что работа на благо народа делает с человеком!»

Эти – по выходе из склепа, – не расходясь, толкались на площади. Обсуждая увиденное и поглядывая на Мавзолей, где по-прежнему значились лишь два имени, они укреплялись в своих догадках.

А когда спохватившиеся служители вынесли наконец Александра Гавриловича из усыпальницы и он, глотнув свежего воздуха, очнулся, толпа всколыхнулась и тут же, избрав ходоков, направила их к ожившему телу с отчетом и за советом.

Талалаев же, придя в себя и оглядев депутацию, необъяснимым образом живо заложил большие пальцы рук за проймы жилета румынского пошива и, грассируя, произнес, словно продолжал вечный спор с оппортунистами: «Не ‘азличают! Видимо, дело в мозгах».

И сам же был этому поражен.

Продвигаясь к концу научного труда, вспомним, что виртуозное овладение речью создало опасные предпосылки для потери жизненно важной для человеческого организма (общества) информативной функции «второй сигнальной системы». Опасность этого явления тем более велика, что значительная часть человечества по-прежнему верит на слово, полностью полагаясь на дар, отваленный людям природой для продолжения жизни.

Люди из прошлого (ЛП), сталкиваясь с людьми из будущего (ЛБ), становятся жертвами созданной последними искусственной (то есть не человеческой) речи. ЛП по-прежнему верят обещаниям и планам, публичным откровениям и призывам, угадывая в неинформативных омертвевших словах, как им кажется, реальный смысл. ЛБ тоже еще далеки от совершенства: употребляя отдельные формулировки, содержание которых хотя бы частично подтверждается процессом существования социального организма, они продлевают коматозное состояние второй сигнальной системы.

VI

– Чуешь, любезный братец читатель, куда я гну генеральную линию науки?

– Чую! – отчетливо «слышит» автор третьей своей сигнальной системой ответ любезного братца читателя.

– Тогда вот тебе ситуация не из приятных. По радио говорят: «Сейчас на улице плюс двадцать, сухо, безветренно. В дальнейшем жить будет хорошо, надо только потерпеть некоторое время». Гражданин выглядывает в окно. Там точно плюс двадцать, сухо и безветренно. Пройдусь-ка, мечтает, вдоль железнодорожного полотна… Идет… Навстречу ему начальник дистанции пути. «Привет, – говорит, – уже 22:30. Только что прошел почтовый до Пижмы, а те ядохимикаты, что здесь вылились из цистерны, оказывается, полезны гипоталамусу». Гражданин смотрит на часы – точно 22:30. Где тот гипоталамус, он не знает, но думает: «Дай для его улучшения полежу на рельсах, тем более что следующий поезд до Пижмы через сутки».

Вздремнул он, а тут как раз тот поезд, что якобы прошел раньше. Дальше гражданин лежит уже без одной ноги. Врачи подошли: «Ничего не беспокоит?» – «Нет, спасибо». – «А чего грустный? – спрашивают. – Из-за ноги? Так у вас же еще одна есть». – «Нет, – говорит гражданин, – я не грустный, я даже чувствую облегчение килограммов на восемь-одиннадцать». – «А боль есть»? – интересуются врачи. «Мне и сейчас неплохо, только ботинок жалко, левый». – «Что вы, ей-богу, убиваетесь по пустякам? На кой он вам, раз у вас только правая нога. Ну мы пошли, а то у нас до самой Пижмы такие же, как вы, лежат». – «Вы уж извините, – говорит гражданин, – меня за беспокойство, а как там на улице? А то я лицом вниз лежу». – «Плюс двадцать, сухо, безветренно». – «Ага, значит, и вправду скоро будет хорошо». – «Да-да, непременно…»

– Понятен намек, – сигналит мне братец читатель. – Слово по-прежнему воспринимается гражданами как реальная информация, а оно уже частично утратило свою функцию.

Частично оно ее сохранило, любезный братец, и это хуже, чем оно лишилось бы ее целиком.

Функция творит орган, говорил великий русский физиолог Мечников, и автор, будучи полностью согласным с ним, считает, что человек станет совершенным, защищенным и безопасным для окружающего мира, развив органы третьей сигнальной системы. Для этого надо возложить на них роль основного коммуникативного канала в общественном организме. То есть пришло время запустить в дело компенсаторный механизм (неглупо сказано).

Как?

А так: лишить окончательно слово изреченное своей функции носителя правдивой информации.

Нам ли этому учиться?

– Но и это не ответ, – сигналит изо всех сил заинтересованный в выживании человеческого организма читатель. Что делать?

Что делать-то?

История патологоанатома (окончание наконец)

Шли годы. Умер Гаврила Калистратович, оставив Александра Гавриловича наедине с известной нам тайной. Попытки найти специальный орган лжи отвлекали патологоанатома от написания докторской диссертации, но результата не давали. Может, инструмент исследователя был не столь изощрен, как предмет, или носители попадались мелковаты. (Ну что там ему попадалось – максимум генерал тяги.) А тут как раз почил в бозе Леонид Ильич, и Талалаев, один из ведущих в своем деле профессионалов, не без основания рассчитывал на свое участие в деликатной работе. Однако будучи от рождения беспартийным, он не был допущен к таинству. Вскрытие тела первого лица состоялось без него.

Тем не менее, отыскав облаченного доверием коллегу, который поработал на одре, он попросил нарисовать патологоанатомическую картину усопшего. Коллега был осторожен:

– Холецистита не было, камней в желчном пузыре не было, язвы желудка не было…

– А мозги, мозги?! – нетерпеливо спрашивал Александр Гаврилович. Коллега испуганно оглянулся, затем взял Талалаева за пуговицу румынского костюма и отвел в сторону:

– Только между нами.

– О чем вы говорите? Врачебная тайна! – успокоил его Александр Гаврилович.

– Так вот же, – зашептал коллега, – откровенно говоря, ничего особенного!

– Не может быть?! – вскричал Талалаев.

Коллега развел руками.

– Я и так вам сказал больше, чем имел право.

«Значит, вранье – это болезнь, на манер идеологии, – удрученно подумал Александр Гаврилович, возвращаясь в прозекторскую. – Similia similibus curentur – подобное лечить подобным».

Что делать?

Заключение

Что делать?

Лгать!

Дискредитировать слово, лишить его смысла. Подавить функцию, и орган отомрет, открыв новые возможности правдивого общения людей на уровне третьей сигнальной системы. Это поставит человечество на новую ступень развития и защитит от дури.

Теперь вы, надеюсь, сообразили, почему в начале труда я так высоко оценил вклад отечественной идеологии в развитие мирового общественного организма и самое человека.

Ни одна историческая формация не сделала столько для того, чтобы включить в работу скуповато припрятанные природой биологические механизмы. С первых декретов, с первых лозунгов и до последних сводок из Чечни мы лгали. У нас было лживо всё: политика, экономика, литература, искусство, наука… Партия, правительство (а теперь законодательная и исполнительная власть) сделали всё возможное, но народ продолжал верить и верит теперь. Правда, часть людей с высокой степенью адаптации и развитой интуицией распознали цену продуцируемым системой словам, однако форейторы скакали намного впереди обоза.

Но не будем удручаться. Работа продолжается.

Когда-то Карамзин одним словом определил, что делают в нашем отечестве (не те, разумеется, кто пахал, строил и молился): «Воруют…» – сказал писатель тогда. Теперь мы выросли, общество развилось, формула более не укладывается в одно слово, но в два: «…и лгут».

Лгут с высокой целью достичь гармонии человека и общества.

Но, может быть, любезный читатель, этот путь к совершенству – наш (только наш!) особенный путь. И хотя он греет нашу бедную душу и плохо одетое тело, есть и другие способы сохранить человека и человеческое, не оглядываясь назад и не устремляя свой взор в будущее. Может быть, взять за пример Сахарова, человека настоящего, воспринимавшего мир во всей сложности, сомневавшегося, заблуждавшегося порой, но не лгавшего никогда.

Может, и это способ спастись: не воровать, не врать,

а использовать развитую

за время социализма и уже после него

третью сигнальную систему для того, чтобы защититься

от тех, кто обещает свободу

и счастье.

И не жди, любезный братец, от них ничего в помощь,

распознавая ложь не только в посулах, но и в намерениях.

А оценивая их, прикинь, сколь мало вреда

они приносят природе, организму и твоему саду.

Который возделывай сам.

Р. S.

Этот научный труд тоже написан словами.

Так что поймите автора,

как он сам и просил.

Краткий правдивый курс единой истории России ХХ века

Не желая оставаться в стороне от работы над единым учебником истории, «Академия дураков» доверила своему полному академику Юрию Росту разработать (пока фрагментарно) правдивую картину некоторых важнейших событий прошлого в доступной для автора и других академиков форме.

Введение

Любезный зритель слов! Автор смиренно представляет тебе сюжеты из истории, в которую мы вляпались давно и которая никак не закончится. Учебник написан в жанре мыльной оперы, популярном у нашего населения, которое любит понаблюдать, как кто ни попадя оперирует без наркоза, и только потом, на поминках, услышав в свой адрес добрые слова, понимает, кого, собственно, оперировали.

* * *

В темной комнате царь Николай печатает фотокарточки жены и детей при свете красного фонаря. Входит Александра Федоровна:

– Коля, вы бы занялись государством как-нибудь на неделе, не то, пока вы проявляете и снимаете, вас и самого снимут с должности. Или вы, может, привыкаете к красному цвету?

– А что я такого делаю?

– Ничего, Коля, вы не делаете. Немцев прогнали бы, что ли, или социал-демократов, и народ ждет от вас улучшения, я волнуюсь.

– Сейчас! Прям всё брошу…

Назревала революция.

* * *

В семнадцатом году никого в России на месте не было. Одни сдавались в плен немцам, другие заседали в Учредительном собрании, третьи тусовались на маевках, четвертые, из крестьян, тынялись по дорогам в поисках, к кому бы пойти поделиться обидами на тех, кто продолжал пахать, сеять и продавать. Этих особенно много скопилось у Смольного, чтобы потолковать с Владимиром Ильичом, как с простым. Но там пока были только благородные девицы. К тому же дворник все время гонял их, чтоб не сорили лузгой. Назревало социальное напряжение. Тем временем сам Владимир Ильич мотался по Европе в поисках денег на революцию.

– Ну и что вы обещаете после переворота? – спрашивали иностранные капиталисты.

– Голод и разруху.

– Дело хорошее, но под этим лозунгом народ за вами не пойдет.

– У нас для них есть «кукла»: свобода, равенство и братство!..

– Хорошо. Бери деньги, садись в вагон и дуй.

К этому времени Володя Ульянов окончательно стал Лениным. И все другие большевики поменяли себе фамилии на псевдонимы и воровские клички. Во-первых, чтобы остальным казалось, что их вдвое больше, а во‐вторых, чтоб родителям перед соседями не было неловко за их поведение.

* * *

Темная октябрьская ночь в Петрограде. Подвойский поднимает красный фонарь на башенке в Петропавловской крепости – к началу путча, но на улице темно и туман. Он шлет гонца к Николаевскому мосту, где стоит крейсер, чтобы там дернули за веревочку. Но гонец не местный, он садится в трамвай, который идет в парк.

Между тем торжественное открытие революции под угрозой срыва. Подвойский заряжает пушку на крепостной стене и стреляет болванкой по Зимнему дворцу. На крейсере услышали выстрел и со страху стали отстреливаться холостыми.

Временное правительство тоже испугалось и захотело кому-нибудь сдаться. В тот момент кроме съемочной группы кинофильма «Октябрь» Сергея Эйзенштейна во дворце никого не было – ей и сдались. Режиссер посмотрел по сценарию, что дальше снимать. Там написано: «Министры по мосту переходят в тюрьму Петропавловской крепости».

Так и сняли Временное правительство.

Ленин съемку проспал. Хорошо, жена разбудила: «Что ты копаешься? Поторопись, а то на главную роль Троцкого возьмут».

Он перевязал щеку, дескать, опоздал, поскольку был у зубного врача, и в чем мать родила – в кепке, костюме с галстуком в ромбик – бросился в революцию. На углу Сердобольской и Лесного его догнал трамвай.

– Товарищ! Это какой номер?

– Вагон идет в парк к Смольному через Охтинский мост, – сказал вожатый.

– Скажите, не у этого ли моста стоит обычно «Аврора»? – спросил Ленина случайный попутчик, который оказался гонцом Подвойского.

– Не знаю я ни Авроры, ни Инессы, ни Клары. Я простой рабочий под фамилией Ильин.

В Смольном было накурено, и лампочки уже вывинтили. В темноте никто не заметил, как Ленин взял власть. Началась новая жизнь. Гражданская война, голод, продразверстка, разруха…

Комментарий: И во все времена в нашей стране страх заменял любовь. Крестьяне боялись, что у них отберут урожай, власть боялась, что они не отдадут всё до последнего колоска, страна боялась голода, врагов внутренних и внешних, управдома, НКВД, армии, зимы, засухи, партийцев, сумы, тюрьмы, чужих мыслей и собственных, жен, удач, чистых ногтей, властителей дум, и жили счастливо. Правители боялись населяющих страну людей, потому что их было много, а столько им не нужно, любовниц боялись, друзей, иронии, страсти и многого другого, что Богом и Природой было задумано в радость. Но и любовь случалась.

* * *

Сталин и Гитлер любили друг друга, а больше никого, но Гитлер страдал монархизмом (у него из двух положенных Природой testis было только одно яичко), а Сталин был ряб и много курил по ночам, поэтому у них не получилось семьи. К тому же они пугались друг друга в темноте. Вот Гитлер и изменил Сталину с Муссолини, который хотя тоже не Марлон Брандо, но крепкого телосложения и знал раньше других слово «фашизм».

Сталин же стал сохнуть от неразделенной любви. Уже рука одна почти отсохла, когда вошел Поскребышев и говорит: «Что вы, ей-богу, так убиваетесь из-за Адольфа, будто у нас своих негодяев недостаточно? Вон Ягода готов для серьезного чувства или, к примеру, Ежов, пока не покойник. Он ростом еще меньше вас. Как мужчина вы даже выиграете, а народу он уморил не меньше Гитлера».

Еще Сталин любил людей. Но всех съесть не мог.

* * *

Буденный был умнее Сталина и Ленина. Он только ничего не знал и не умел. Однажды ночью Сталин переоделся Гитлером, наклеил усы и пришел к Буденному. Это было накануне войны. Семен Михайлович спал и не знал никаких буквально языков. Этим Сталин и воспользовался.

– Вифель танкен в Красной армии?

– Не знаю.

– А самолетен?

– Не знаю.

– А вот Тухачевский знает, и Якир, и Уборевич.

– Вот их и спрашивайте, они вам всё расскажут.

Сталин понял, кто его может предать, и расстрелял всех маршалов, а Буденному за его храбрость разрешил в своем присутствии ходить в носках.

* * *

Вызывает Сталин прокурора и говорит:

– Плохо работаете, товарищ Вышинский. Вон сколько народу на свободе. Я стольких не прокормлю.

– Всех посадить никак нельзя, товарищ Сталин. Некому будет ходить на демонстрацию.

– Демонстрация два раза в год, а что эти люди делают между ними?

– Между праздниками они боятся опоздать на работу.

– Надо бы все-таки еще немножко поубивать.

– Война случится – там и поубивают. Может, приготовиться к ней?

– Нэ надо. Мы спасем страну ценой неимоверных человеческих жертв. Во имя жизни всех каждый должен умереть. Как, Януарыч, тебе эта мулька?

– Грандиозно. Эта штука посильнее «Фауста» Гёте.

* * *

Сталин приехал на ближнюю дачу, а там собрались на вечеринку партийные соратники. Он велел им веселиться, а никто не умеет. Тогда Сталин, который прочитал дело Хармса, поставил всех в круг и дал Ворошилову по морде, тот – Молотову, тот – Кагановичу, тот – Микояну, тот – Маленкову, тот – Хрущеву. Этот замыкал круг. Достал руку из штанов, посмотрел на Сталина и взялся танцевать гопак, а сам думает про себя: «Придет время, я тебя из Мавзолея выкину».

Сталин ухмыльнулся в усы и говорит: «Из Мавзолея ты меня, может, и выкинешь, а вот из души благодарного народа – вряд ли».

Такой был проницательный человек. Глаз прищурил, носовым платком Молотова (тот под приличного косил) почистил сапоги, что у его отца, Виссариона Ивановича, украл Камо, и подумал:

«Может, не все из них дураки, но подлецы и сволочи – без исключения».

Те тоже медиумы были не из последних. Думают в ответ: «Вот именно, товарищ Сталин, без исключения».

Скоро он умер. Потом они. И всё подтвердилось.

Комментарий: Господь, создав человека, придумал ему и комфортные условия: птички, рыбки, закаты, катание на карусели, южный берег в бархатный сезон. Однако человек, вкусив, скоро превратился в млекопитающее, и тут же наплодилось большое количество любителей халявы. Господь на это не рассчитывал. Общество, возникшее, чтобы человек, испытывая потребность соврать, все же не лгал самому себе, победило в себе Бога. На детей вранье родителей о гармонии прошлых дней и трудном, но светлом грядущем оказывало действие топора под компасом.

«Я не Негоро! Я – Себастьян Перейра!» – слышали они в ответ на свои объятия, распахнутые в знак доверия и надежды навстречу чужому дядьке, который вел корабль. Капитан в наших историях на поверку всегда оказывался работорговцем.

Мыльная драма, в которую мы окунулись давно, продолжается. Ящик для вертепа с любимыми персонажами теперь в каждом доме, и мы с неосознанным наслаждением участвуем в исторической пьеске, где не только зрителей, но и актеров традиционно дурачат.

Впрочем, не нравится вам эта роль – попробуйте сыграть другую. Текст от этого не исчезнет.

* * *

Хрущев всю жизнь завидовал Буденному, который ходил при Сталине в носках. Он тоже сначала старался ему понравиться, но Сталин как будто не замечал. Тогда Хрущев решил разуться без спроса:

– Слушай, Лаврентий, я решил при Сосо в носках ходить, а если он заметит, скажу, что чистосердечно разулся перед партией.

– Так ты же ботинки носишь на босые ноги. Ты уверен в них? Думай, что говоришь.

Хрущев еще больше обескуражился и затаил зло. А когда наконец Микоян подарил ему первые отечественные фильдеперсовые носки, сделанные на военном заводе, Сталин как раз умер. А Берию расстреляли. И никого в стране не осталось, перед кем в этих носках расхаживать. Тогда он поехал в Америку. И там, в Организации Объединенных Наций, снял ботинки. (Тоже отечественные.) Все так и обомлели: до чего хорошие носки, оказывается, в Советском Союзе производят.

– У нас такие же ракеты и водородная бомба. В восьмидесятом году мы построим коммунизм, то есть каждый советский человек будет ходить не только в носках, но и в ботинках поверх них, а кто из вас не верит, тот пусть обдрищется (цитируется по газете «Известия»).

Тут Курт Вальдхайм – директор ООН – руку тянет:

– Я – первый.

Дальше – Эйзенхауэр, де Голль, другие:

– И я! И я!..

Непонятно, во что бы превратили собрание, если б Никиту Сергеевича срочно не вызвали домой, заканчивать весну или оттепель (кто как называл) и начинать сажать. Но к этому времени он уже делу Сталина навредил в отместку. А самого его из Мавзолея вынес.

«Так он поставит под сомнение и то, что Ленин чижика в детстве выпустил на волю!..» – закричало ленинское большинство ЦК и тут же выгнало его из Кремля.

* * *

Брежнев был очень красивый и о людях думал хорошо. Приходит к нему Андропов из КГБ (тот всё знал). Брежнев его спрашивает:

– Что это у нас народ так мало ворует?

– Так партия большая…

– Делиться надо. Экономика должна быть экономной.

– Много их. СПИД только начинается, чуму давно победили, а идеи коммунизма действуют не мгновенно. Войну бы хорошо провести, хоть с Афганистаном.

– И Олимпийские игры. Где-нибудь да выиграем.

– А врагов можно завести, диссиденты будут называться?..

– Не произнесу.

– Я ловлю, вы выпускаете или меняете на Корвалана, ордена и машины.

Мало попользовался Брежнев. Помер.

* * *

Потом умирает и сменивший его Андропов. Он перед смертью успел осуществить реформу на зрителей дневных киносеансов. Коварный был змей. Давал возможность купить билет, пополнить за счет нарушителей дисциплины партийную казну, а уж потом облава. При нем расцвела литература на пишущих машинках.

Орфографию он соблюдал слабо, а потому ввел наказание за «Синтаксис».

* * *

После него и вовсе Черненко наступил. Константин Устинович при жизни был способным человеком: он лучше всех в политбюро распределял скрепки и подстаканники, и, казалось, жизнь сложилась удачно, как вдруг в самом конце его назначают на первую в карьере самостоятельную работу генеральным секретарем.

Утром он вызывает в кабинет врача Гришина и Суслова:

– Ну, что в стране? Клея конторского достаточно на зиму заложили, дыроколов? Надо бы всем белье на чистое поменять.

– Вы у нас первый на очереди. Подытожьте наш долгий путь. В чем смысл?

– «Наша конечная цель – дальнейшее улучшение жизни трудящихся».

– Это он не сам придумал, – ревниво сказал Суслов. – Но это полный венец коммунистической идеи, которая будет жить вечно.

А они все умерли. На благо народа.

Комментарий: Тут автор хочет подпустить немного здорового оптимизма и сказать, что отсутствие печального опыта – не такая уж беда. Хуже, что обретенный нами радостный опыт предполагает возможность приспособиться к системе и подавляет желание эту систему изменить.

Что мы помним? Молодость, готовность жить, крепкие загорелые тела на пляже, хорошую погоду, верных друзей, надежды (которые будто бы собираются осуществиться). Правда, там очереди за хлебом, товаров в магазинах мало, а идеологии – изобилие, кого-то сажают в тюрьму, страшновато… Но пережили ведь!.. И теперь переживем.

* * *

Горбачев хотел не как лучше, а как иначе. Такая у него была фантазия. Дай, думает, перестрою страну, пусть живет по-человечески. Стенку поломал, разговоры разрешил, правда, ошибался в том, что народ должен пить умеренно. И еще он любил ходить в театр.

Население не простило ему того, что он создал предпосылки для свободной жизни. Куда она нам?

Комментарий: Во все исторические эпохи жители наши, как лемминги, время от времени идут толпой и по необъяснимой причине падают с крутого обрыва или недостроенного моста. Вожаки обычно выплывают, обвиняя бесчисленных соратников в провокациях и измене. Автор учебника полагает, что в псевдоним незакопанного вождя вкралась благодаря пятой колонне ошибка. На Мавзолее, где вечно живет основоположник нашего государства, полагалось бы написать: «Владимир Ильич Лемминг». Рядовые же леммингцы частью тонут, частью поселяются в прибрежных норах, питаются экстрактом кваса, хмели-сунели, хозяйственным мылом и чем подадут. Затем отстраиваются, начинают воровать, заводят себе невыполняемую конституцию, возрождают для духовности ими же разрушенный Храм Советов, выбирают себе новых вождей и, как только жизнь начинает выправляться, снова идут к обрыву. Этот маховик крутится по сей день. Леммингцы думают, что это – ведущее колесо паровоза, который привезет их в светлый завтрашний, нет, послезавтрашний день. Между тем поезд в лучезарное будущее сильно опаздывает и приходит в конце концов совсем не на ту идеологическую платформу, где его ждут одураченные навсегда сограждане. Если чего стоящего мы и вынесли из прошлого, так это – сомнения.

– Отступись от них, автор!

– Не отступлюсь!

– Ну ладно.

* * *

Пришел Ельцин домой, лег на диван. Скучает.

– Что им нужно, не пойму, может, и вправду железный занавес?

Тут в форточку влетает ворон. Грохнулся оземь, обернулся Березовским.

– Вам нельзя железный занавес, – говорит. – Образ потеряете. Отдыхайте лучше.

– А рулить кому?

– Есть один пацан.

– Натащит грязи в демократию.

– Нет-нет. Сирота, так сказать. Руки чистые, сердце горячее…

– А голова?

– Голова, Борис Николаевич, холодная. Как у покойника.

– У Андропова? Он ведь тоже детдомовский.

– Куда тому? Как у основателя приюта кристальных детей Феликса Эдмундовича. Никому тепло не будет. Только прическа другая.

– Тот, говорят, идейный был. Опасно.

– А этот своих не тронет. Сколько ни накопят.

– Как же его народ полюбит после меня?

– Обыкновенно: войну на юге нашей Родины развяжут, взрывы в городах произведут, олигархов кое-каких посадят, телевизор захватят, газетки поприжмут, Олимпиаду втюхают, сникерсов побольше завезут, с Западом поссорятся – всем и понравится.

– Ну, эт-та… Чтоб не очень, все-таки. – И заснул.

* * *

Путин учился на питерского юриста, как Ленин, и быстрый ум проявлял тоже с детства. Спросят: кто дома с населением на воздух поднимал? Он тут же: «Террористы». Что будем делать с Чечней? Мгновенно: «Мочить в сортире». Что с подводной лодкой? Он немедленно: «Она утонула». Почему столько мирных граждан положили при Норд-Осте и Беслане? Сейчас же: «Главное, враги не ушли от возмездия, и свидетелей нет». До того всё знал.

Народ видит: строгий. И ну его любить. Но некоторые, у которых кое-какая память на страх, круг начертили вокруг себя, как гоголевский Хома Брут, и причитают: «Чур меня, чур!» И у него тоже страх в анамнезе – помнит, чем другие сироты биографии закончили.

«Поднимите мне рейтинг!» – говорит сатрапам.

Те так постарались, что прямо нечеловеческий стал. Почти всех покрыл.

Приходит к Путину товарищ по Ленинградскому сиротскому дому. Не красавец, конечно, зато не добрый, не бедный. Ну, он там один такой – Сечин, остальные щедрые, бедные, добрые. Не спутаешь. И говорит угрюмо:

– Срок подходит… (Путин прямо вздрогнул.) Я не это имел в виду. Может, на царя пойдем баллотироваться? Бояться нечего – Ипатьевский дом еще в позорные девяностые Ельцин порушил.

– А премьер-министром кто будет?

Тот потупился.

– Не забывайся, с кем говоришь, смерд. Вали отсюда, найди себе компанию по рангу…

– Нефтяную можно?

– Ну, не газовую. Медведева позови.

Тот приходит. Тоже юрист из Питера.

– Хоть ты на флоте не служил, заступишь на вахту. Четыре через восемь. Слова выучи пацанские. Победоносную кампанию какую-нибудь развяжи. Надо подняться с колен… Да не суетись, я в переносном смысле.

– Можно спросить, как будет называться строй, при котором как будто станет жить страна?

– Сувенирная демократия. Пока. А через четыре года решим.

– А народ примет?

– Народ примет. Занюхает рукавом. И одобрит.

Финальный комментарий: Тут автор напоследок

опять лезет со своими соображениями: всякий отсохший

наш режим показывает, какие благородные,

честные и добрые персонажи правили

в нашем доме, но не учит понимать,

что они заводятся не сами.

* * *

Кстати: Лживая оппозиция утверждает,

что Путин под одеждой совершенно голый,

но восемьдесят пять

процентов населения этому не верит.

И правда, подумать страшно.

Страшно думать,

товарищи.

Художник и власть. Картина маслом

В аду, среди чанов с кипящей смолой, полных страдающих грешников, в углу на сцене лабает джаз.

– Я гитарист, возьмите меня, – выгадывает новичок, которого черти вилами гонят к котлу.

– Ты выбрал. Становись! – говорит шеф. Они играют, играют, играют…

– А кода когда? – спрашивает гитарист.

– Никогда!!

Старый анекдот

1

Нет легкости. Клянусь, нет легкости сегодня в отношениях между художником и властью. Неискренне любят ведущие деятели отечественной культуры руководителей своих. Небескорыстно как-то. Ненатурально. А ведь какое чувство может вызвать признанный всенародно лидер у признанного всенародным лидером мастера нужного искусства, кроме восторга? Да, неподдельный восторг. Ибо! Служение – вот счастливый удел творца современной культуры. А наши как-то не все еще бесстрашно вступают в тренд. (Я правильно употребил это русское слово?) Оглядываются: не остаются ли следы этого самого тренда на чистом паркете высокого и нравственного и так далее стиля.

«Выгадывают, – говорит выдающийся современный сценограф Сергей Бархин. – Сидят в говне и выглядывают». А надо бы с головой. С верой.

Раньше, до этого несчастья с демократией, с бесчеловечной прививкой прямо на живых советских людях ее болезнетворных западных штаммов, все же убедительнее была наша сыновья благодарность. Откровеннее. Неподдельнее. («Пред Родиной вечно в долгу».) Вот, любил художник начальника – и всё!

А и было за что. За «человечинку» (прости, Господи!) с человеческим лицом. Первых персон ни той поры, ни этой не беру из деликатности. И из опасения потревожить тонкие массовые вкусы большинства. (Кстати, в Одессе, очаге советской толерантности, из той же, видимо, терпимости и чтоб избежать политического намека, даже в ресторане, увидев вашу недовольную физиономию, не скажут: «Что, не нравится первое?», а спросят тактично: «Как вам жидкое?», а уж «второе» произнесут смело и без стеснения.)

Второе в те радостные времена изобилия желудевого кофе, розового киселя в брикетах и экстракта кваса было весьма порционным со сложным гарниром. Взять хоть идеологического аскета со строгим лицом человека, изможденного почечуем в виде процветающего окружения мирового империализма, и, несмотря на симптомы, почти вечного ленинца. Ходил он во всем советском: серая шляпа, галоши «Красный треугольник», которые снимал, садясь в лимузин ЗИЛ‐114, и, по достижении Кремля со скоростью сорок километров в час, снова надевал, если по погоде. Подставлял ему галоши к машине холоп из Девятого управления КГБ. Пальто он носил прямое, серое, старомодное и несменяемое, как идеология, которой он руководил. Образец стиля.

Правда, однажды ресторатор Юра Попов, чьи официанты из «Пекина» обслуживали высокий прием в Доме Советской армии, проходя через гардеробную ВИП-зала, увидел на вешалке это легендарное своей заурядностью пальто М. А. Суслова и, хотя был близорук, а очков не носил из пижонства, ахнул от ужаса, заметив большое рыжее пятно. Схватив салфетку, он приблизился к объекту и был приятно удивлен, обнаружив на пальто вовсе не кетчуп, а драгоценного меха бобровый подбой с естественным, а потому прекрасным окрасом. Впрочем, Михаил Андреевич, как известно, был тоже подслеповат, поэтому наличие бобра с изнанки партийной униформы мог и не замечать, поскольку любил скромность. Видите – любил (!). Был не чужд. И не бесстрастен. Чувства посещали его. И ненавидел (!) фотографии в газетах, носителей буржуазной идеологии, их приспешников и шуршание бумаги.

На Октябрьские праздники он, бывало, привозил домашним подарки, купленные на кремлевскую зарплату, и охранник из «девятки» выкладывал их на столе. Семья благодарила, однако не притрагивалась к презентам, опасаясь хрустом упаковки нарушить истонченную чрезмерным злоупотреблением марксизмом-ленинизмом психику дарителя, до момента, когда он, вложив в уши вату, купленную дочерью во избежание возможного вреда не в кремлевской, а в обычной «внешней» аптеке, кивал: можно. И по губам читал восторги благодарности.

Литературные произведения, если они были патриотически и идеологически приемлемы и напечатаны не мелким шрифтом, он тоже допускал. Мирился с художественными изображениями красками и даже, преодолев родовую большевистскую застенчивость, терпел востребованные новой общностью – советским народом – собственные портреты, помещенные в групповые композиции, реалистические, разумеется, в той же степени, как и коммунизм, к которому он призывал. А мастера этого жанра в стране, как мы помним, были.

2

Выпив как-то принесенную с собой бутылочку «Прибрежного» и съев тарелку толстых серых макарон в ресторане Дома журналистов, знаменитого своей кухней со времен Аджубея, художник-буддист Золотарев вышел на улицу вдохнуть Москвы. Как вдруг на углу Суворовского бульвара на него выскочила резвая компания. Впереди на коротких ножках трусил похожий на стареющего пони его однокашник, художник-«протокционист» Сидор Грызунов. Суетливо помахивая подстриженным хвостом и прядая, как показалось буддисту (одна ли была бутылочка?), ушами, он остановился, уперев в старого приятеля желтый глаз. За ним выросли четыре молодца, держа большую картину, завернутую в простыню, на которой чернел штамп «Центральные бани».

– Вот, – заржал Грызунов. – Вот! Несу великую вещь заказчику из австрийского посольства. Хочешь полюбоваться последним творением гениального мастера?

– Не зарекайся, – сказал буддист, поправляя очки на красном от крепленого носу. – Обещаешь только, что последнее.

Грызунов сорвал с подрамника простыню.

– Это что, Рейхстаг в углу? – спросил Золотарев.

– Узнал, похоже? Молодец! Это, старичок, австро-венгерские войска под руководством эрцгерцога Фердинанда входят в поверженный Берлин.

– Когда?

– В тридцать девятом году… – И Грызунов с квадригой зацокал в сторону Староконюшенного переулка.

Буддист проводил взглядом удаляющуюся группу, перекрестился и, обдумывая эскиз декораций к «Трем сестрам», добрел по Арбату до Спасопесковского переулка, где, сев на скамейке в скверике спиной к резиденции американского посла, задремал на солнышке. Разбудил его конский топот и ржание. Открыв глаза, он увидел перед собой художника-«протокциониста».

– Тебе повезло, старичок! Ты увидишь мою последнюю вещь.

– Я видел уже, – заерзал буддист.

– То была предпоследняя. Только что я написал для американского посла картину «Перл-Харбор» про главную победу США на тихоокеанском театре.

Молодцы сбросили простыню, и взгляду предстало море, усеянное обломками японских самолетов, американские корабли, палящие из всех орудий, и два моряка – негр и белый, – прильнувшие к прицелу зенитного пулемета.

– Портретист ты хороший, лица узнаваемые, – прищурился буддист. – Это ведь Анжела Дэвис и Бобби Фишер? Глаза великоваты…

Но Грызунов уже скрылся в воротах посольского особняка.

Буддист протер очки и, подумав: «Одаренный ведь человек… уж лучше бы Мохаммеда Али написал, мужик все же», направился в винный отдел магазина «Диета»: «Одну “Прибрежного”, барышня!»

Намереваясь выпить свой портвейн в ресторане Дома архитекторов, он отправился в сторону бывшей Собачьей площадки, как вдруг почти с ужасом услышал конский топот и восторженное ржание: «В Кремль! Меня позвали в Кремль. Они признали старика Грызунова! Я создам им шедевр. Они создадут мне музей! Сам Михаил Андре…»

Не раздумывая, буддист заскочил в случайный подъезд и позвонил в первую попавшуюся квартиру. Ему открыла незнакомая женщина лет сорока, у которой Золотарев прожил счастливо месяца три, в общих чертах обдумав макет и костюмы к «Трем сестрам», пока Грызунов работал над заказом Суслова.

3

«Протокционист» Грызунов у Суслова ничего не попросил, разве что карандаш на память. «Глуп, но честен, – подумал Михаил Андреевич, – но если он заставил так подумать, то не так уж глуп».

– Предлагаю вам отобразить, Сидор Артемович. В образах.

– Задача понятна. Старик Грызунов не то изображал, отражал.

– А теперь надо – то!

– Стена для картины большая нужна, к ней музей, краски, само собой, лес, мануфактура, холст, масло голландское, мастерская новая…

– Масло будет наше, вологодское.

«Напишу им заказную картину, – думал Грызунов, – зато потом – свобода! Вольная живопись. Чистое искусство: хоть в концептуалисты, как Кабаков, хоть в вольную живопись, как Нестерова, хоть в православную. Буду святых писать. Только выноси!»

Еще не просох ремонт в большом особняке на Волхонке, а первый вариант полотна величиной со штрафную футбольную площадку был готов.

На чапаевский тачанке, запряженной Марксом, Энгельсом, Лениным и Сталиным, заказчик в папахе, тонких очках, чуть ли не в пенсне, сидел у развернутого назад пулемета «максим», держа на прицеле последователей высокой идеи пролетарского интернационализма, равенства и некоторого братства, а также признанных достойными предшественников.

Левый коренной – Маркс – был похож на могучего битюга с широкими копытами, на коротких мощных ногах основоположника.

Пристяжной рядом с ним – Энгельс – напоминал английского кровного жеребца. Он закусывал удила и косил умным глазом влево. Грива его была подстрижена, а хвост на две трети обрезан.

Сталин поначалу был крупнее других, но со временем образ отстоялся, и Грызунов с одобрения заказчика написал его в виде дикой лошади Пржевальского (на которого Сосо был похож: см. памятник с верблюдом в Санкт-Петербурге), усы напоминали львиную гриву. Он был одет в мягкие кожаные сапоги, но на дороге оставлял все-таки следы копыт. Грызунов пристроил его правым пристяжным, несколько на отлете, чтобы можно было без хлопот заменить его на другого. (Что скоро и сделал: сначала был впряжен серый в яблоках пони Хрущев, а потом – каурый жеребец Брежнев.)

Ленина, однако, художник не отважился изобразить в виде коня, и потому Владимир Ильич шагал (запряженный все же) рядом с Марксом в партикулярном платье. Постромки тянулись из-под проймы жилета, куда, по кинематографическому образу, он обычно закладывал большие пальцы рук. Они и теперь были там же. А голова несколько наклонена влево, к Марксу.

Суслову и всему политбюро картина нравилась, но образ Владимира Ильича все-таки смущал (эти постромки), и скоро прыткий Грызунов освободил вождя от сбруи и посадил его самого на калмыцкого конька, в облике которого угадывался не то Плеханов, не то Бухарин (но, боже упаси, только не Троцкий). Ильич скакал форейтором на правом кореннике, с выражением тревоги, вырвавшейся из-под контроля художника (с ужасом даже, я рассмотрел), оглядываясь на сидящего у пулемета Суслова, дружески держащего на прицеле известных в стране персонажей, среди которых можно было различить то видного военачальника, то писателя, то артиста.

Говорили, что сюжет картины, как притча, передавался тайно из уст в уста наркомами до- и послевоенных внутренних дел и идеологами высокого полета, но только Михаилу Андреевичу удалось найти талантливого (чтобы все были похожи) художника, сумевшего воплотить замысел поколений ответственных за страну работников.

Идеологическая картина маслом, как сказали бы теперь, была написана в стиле онлайн. Сам Суслов, как и многие предшественники-последователи, не понимал, что сидеть ему в тачанке недолго.

Менялись лидеры, менялись их подданные, мир менялся, а Грызунов, поседевший и полинявший, все сидел на лесах перед нескончаемым бессмертным произведением и клал краски изо дня в день, корректируя время, замазывая одних персонажей и нанося на холст других.

Художник-буддист Золотарев за прошедшие годы тоже не посвежел. Он оформил все пьесы Чехова в разных театрах, получил профессиональный приз за «Чайку» и теперь, взяв бутылочку российского портвешка, шел по Волхонке, осматривая сквозь толстые линзы места, где можно было бы его выпить.

«Выставка-музей онлайн-картины “Великое настоящее”. На ваших глазах творю историю. Сидор Грызунов» – прочитал Золотарев на вывеске особняка.

Рождение эпопеи он видел в ее зародыше, когда однокашник Грызунов позвал его на первый вернисаж с доброй выпивкой для друзей. «Далеко ли он зашел?» – подумал буддист, толкнув дверь.

В музее был выходной, но мастер творил. Махнув белой гривой, он закричал: «Смотри, Золотарев! Микеланджело и я провели годы на лесах. Он писал то, чего не было. А что я пишу – то и есть!»

Запряжка на полотне исчезла, но четверка сохранилась. Впереди трусцой в олимпийских костюмах Bosсo di Ciliegi бежали Столыпин, Брежнев и Никита Михалков. Несколько на отлете справа на восстановленной лошади Пржевальского сидел генералиссимус Сталин в чохе, где вместо газырей на груди торчали крохотные (образ!) ракеты СС‐300. Тачанку Грызунов заменил на длинный черный бронированный лимузин с темными стеклами. Пулемет «максим», однако, как дань традиции и преемственности, из прорези в заднем стекле был направлен на толпу последователей и преследователей, до минуты написания картины единым народным фронтом бредущих за кортежем.

В первых рядах, с искаженными от сопричастности и доверия к большому делу, в итальянских костюмах, надетых поверх кевларовых бронежилетов (на всякий случай), угадывались близкие соратники хозяина «мерседеса».

В стороне, вне сектора возможного обстрела из «максима», журавлиным клином шествовала с любовью выписанная группа церковных иерархов в золоченых одеждах. Они вздымали к небу руки, все без часов.

За ними политические тяжеловозы средней дистанции, рулилы неестественными монополиями, дрессированные олигархи и самонаводящиеся руководители следственных органов, кривоватые от вранья обитатели Думы и этого, как его, Федеративного Совета. Дальше – верные власти силовики с оттопыренными от камней пазухами, судейские с повязками на глазах и телефонной гарнитурой в ушах; ручные, вполне узнаваемые деятели культуры и искусства и на отшибе – небольшая стайка все еще диких.

Стадо юных жеребят под седлами, частью в шорах, частью с наушниками и айфонами, с логотипами центральных телеканалов на экранах, эскортировала танк, изготовленный на Уралвагонзаводе. Из башни торчал нефтемаршал Сечин с обнаженным мечом в правой руке. Танк тащил колесную платформу с клеткой, в которой сидел Ходорковский.

«Меч коротковат, – сказал Золотарев, отхлебнув из бутылки. – И сюжет похож на “Пугачева” Тани Назаренко».

Грызунов махнул рукой – неважно. Смотри, мол, дальше.

На зеленой траве на околице брошенной серой деревни беззаботно резвились молодые неоседланные коньки и кобылки. Некоторые в зубах держали биометрические загранпаспорта нового образца.

В пыли за обочиной, под сенью нефтяных вышек, торчащих из нового здания Мариинского театра, брела почти неразличимая (разве что Навальный угадывался) оппозиция, оглядывающая не замечающую ее массу людей (написанных весьма небрежно). У некоторых, впрочем, читались разумные озабоченные лица. Другие довольно улыбались, поднимая над головами пенсионные книжки и билеты в Анталию и Эмираты. Этих было много больше.

Ближе к горизонту, на границе различимости (почти наброском), были обозначены идущие строем раскосые персонажи в конусообразных соломенных шляпах и френчах.

Вдоль дороги у бесчисленных паркоматов толпились тучи граждан, стремящийся оплатить свое место на обочине, дающее возможность никуда не идти вовсе, а лишь наблюдать и приветствовать.

По выделенной полосе в кроссовках и джинсах с компьютером и книжкой каких-то законов под мышкой в другую сторону шел современный просвещенный мир. Бодро и безразлично.

Но и на него мало кто обращал внимание.

– Ты вырос, Грызунов, —

допивая портвешок, сказал Золотарев. —

А я всё Чехова да Чехова…

– Ты трактуешь произошедшее, старичок,

а я пытаюсь отразить то,

что никак не состоится.

Что ни день,

одних замазываю,

других дописываю.

Пытался заказчикам угодить, а всё мимо.

– Может, и не мимо, – сказал буддист, почесывая

красный нос. – И когда закончится это? —

Он кивнул на картину.

– Никогда! – заржал, как когда-то,

Грызунов.

Запах родины. Прикладная футурология

Рок не ведает, был ли умысел в твоих поступках или ты совершил их нечаянно.

Снисхождения можно ждать от тех, кто наделен способностью совершать те же ошибки, что совершаешь ты, или мог бы их совершить. То есть от людей, способных к пониманию, а значит, к прощению.

Рок не прощает. Обстоятельства ему безразличны.

Он безошибочен.

Это цитата из речи Винсента Шеремета на церемонии закрытия испытаний первой экологической ракеты ненужной дальности, мощности и точности, летающей на куриных пупках. Запущенная в год столетия Октябрьской революции, она ознаменовала новый этап покорения достижений дальнейшего процветания нашего строя.

Запах двухкомпонентного топлива из жареных (температуру вы представляете!) пупков с луком и окислителем в виде двадцатипроцентной сметаны сразу после взрыва изделия в атмосфере заполнил бескрайние степи Приволжья до такой степени, что местные жители решили, будто наступил 1980 год обещанного коммунизма.

Вороватые наши правительственные идеологи тут же в телевизоре объявили запах жареного национальной идеей и наконец найденной скрепой. Руководство Роснефти, Газпрома и РПЦ наладилось было присовокупить запах жаренных с луком и сметаной пупков к своим денежным закромам, но армия и другие силовики дали понять, чей запах распространяется по стране бесплатно (пока). И народ нюхал на халяву, не зная, кого благодарить.

А благодарить кроме президента надо было закрытые институты, которые первыми в мире изобрели это чудо. Даже в случае катастрофы ракеты страна получала за потраченные народные деньги замечательный запах, в лучшую сторону отличавшийся от оригинального.

Смелый эксперимент стал гигантским прорывом наших высоких технологий. А то, что ракета взорвалась в воздухе, даже хорошо. Разнеси ее на старте – запах локализовался и был бы доступен в одном конкретном месте, а так как это случилось в небесах, в высоте, над нашей прекрасной и необъятной Родиной, он разошелся чуть не по всей стране.

«Значит, могут! – с давно не применяемой гордостью говорили обитатели. – Даже падаем с пользой для людей».

А ведь не знали россияне, что следующая модель, взорвавшись на старте, может принести еще больше радости. Потому что грядущие аппараты наземного базирования должны (и будут!) летать и взрываться, используя в качестве топлива куриную печенку с луком и сметаной, а подводного – утиную… И всё – отечественного производства.

Американцы же, по обыкновению пойдя по ложному пути использования генно-модифицированной сои, хоть и избежали взрывов своих ракет, но запах их выхлопа не шел ни в какое сравнение с нашим.

Всех обеспечить пристойным запахом – вот высокая задача руководящих структур, Думы и аппарата президента. С целью оптимизировать этот процесс при госкорпорациях уже создаются специальные подразделения по производству оптимальных для российского народа запахов. Не секрет, многие нефтяные и газовые корпорации пахнут скверно. Монополизация хороших запахов поможет продвижению наших прославленных брендов и скреп за рубежом.

Ракеты, летающие на куриных пупках, – наше будущее еще и потому, что в качестве горючего для них используются компоненты, непригодные для питья. Они не опасны для населения. Напротив, снятые с боевого дежурства аппараты могут за счет топлива дополнить рацион граждан. А запахи возможно экспортировать. Они и есть наш высокотехнологичный продукт, который может удивить мир.

Запахами тушеной капусты, дешевой жареной рыбы, отработанного машинного масла и хлорки в общественных местах, где порой ногу поставить некуда, было пронизано строительство нового общества, столетие строительства которого мы отметили. К ним добавились запахи перегара и немытых тел,

Большинство принюхалось к ним и приняло их как необходимое условие жизни.

Правда, истинный народ, не поддавшийся влиянию советской цивилизации, сохранял традиции ежедневного мытья в тазу до пояса в коммунальных кухнях и ходьбы раз в неделю в баню. Он прекрасно пах чистым паром, земляничным, хвойным, семейным, а инакомыслящие – еще и дегтярным мылом. Страна говорила о необходимости личной гигиены, как теперь о борьбе с коррупцией, и строила дворцы труда, где в туалетах до слез пахло карболкой. Отхожие места были невыносимы, но других не было для нас. А жить-то надо. Вот вам и страна после Октябрьского переворота.

Запах победил революцию и Советский Союз.

Они умерли.

А он живет.

Точнее, жил до запуска экологической ракеты на куриных пупках. Новые, благородные запахи скоро начисто вытеснят (слова «начисто вытеснят» зачеркнуты)… скоро дополнят привычные и сохраняемые нами как трудное, но светлое прошлое, обозначив вехи неизбежного будущего, с повернутой назад, чтобы не потерять из виду основные ориентиры, головой.

– Вы и вправду считаете, что рок не ведает, был ли в нашей истории умысел или она случилась нечаянно? – спрашиваю я Винсента Шеремета, летящего на шаре куда-то на запах.

– Обстоятельства ему безразличны. Он безошибочен, —

отвечает воздухоплаватель.

– Ага…

Встречи с вождями

Третий в мавзолее

Ленина и Сталина я видел в гробу. Мечты о них были более значительными, чем сами мумии. Тела оказались маленькими и не страшными. Знакомый таксидермист сказал, что чучела животных набивают газетами, и эта мысль мешала воспринимать экспонаты с пиететом, который вдалбливали в головы на протяжении всей короткой тогда еще моей жизни. Я верил Сталину безоговорочно до того момента, пока мой одноклассник Вова по кличке Франц не подвел меня к плакату с картой лесозащитных полос, на которую мудро смотрел Иосиф Виссарионович. «Это он придумал не сам». Я был ошеломлен. Как это не сам? А кто? Всё в этой стране придумали Ленин и Сталин. «Ленин (Сталин) в твоей судьбе, в каждом прожитом дне. Сталин (Ленин) в тебе и во мне». Так пели. И вдруг: «Не сам придумал». Беда. В марте пятьдесят третьего в почетном карауле в школьном коридоре у гипсового бюста вождя я стоял с автоматом ППШ, у которого была просверлена дырка, чтоб не стрелял, и думал, как мы будем жить без него. Альтернатива (слово, которому нас научили позже) совершенно не просматривалась. Неожиданно я получил в лоб шариком из жеваной промокашки. Это инакомыслящий шестиклассник Вова залепил в меня из трубки от вставочки, полностью игнорируя трагический момент в жизни страны и мира. Видимо, он альтернативу видел и поэтому был свободнее меня.

Спустя много лет случилось, что еще один мой друг, впоследствии известный патологоанатом Саша Талалаев, пошел в Мавзолей убедиться, что дело Ленина и Сталина живет, а самих их нет. Зазевавшись в темноте подземелья, он оступился и упал с последней ступеньки на мраморный пол, ударившись головой. Люди, шедшие за ним, поправили тело, чтобы оно лежало правильно, и продолжали свой скорбный заинтересованный путь. У них внезапно появился выбор, но они им не воспользовались, а то на гранитном блоке появилась бы надпись: «Ленин – Сталин – Талалаев». С альтернативой народоводцы разобрались последовательно. Сначала из партийного склепа вынесли здорового (слава богу, до сих пор), но так и не ставшего символом Александра Гавриловича, затем вполне мертвого Иосифа Виссарионовича, чтобы он не отсвечивал трупу, который, по коммунистической легенде, и теперь живее всех живых. (Подробно об этой истории см. текст «Люди будующего».)

Отсутствие выбора всегда было сильной стороной нашего народа, хотя ему и не хватало воображения представить нынешнего руководителя бывшим и оценить его необязательность в собственной жизни.

Встреча с прекрасным

Мало кто помнит, но Георгий Максимилианович Маленков тоже руководил нашей страной. Этот партийный пупс остался в фольклоре речовкой: «Берия вышел из доверия, а товарищ Маленков дал нам хлеба и блинков», сочиненной, по всей вероятности, каким-нибудь государственно-приближенным поэтом. Чистая сталинская премия. На самом деле ничем он не накормил, а пришел ненадолго к власти, как глава кремлевской администрации, выражаясь современной лексикой. Владел, шельмец, интригой не хуже нынешних, знал, чье рыло в пуху. И те владельца рая знали, что он знает.

Желая показать, что он не боится собственных людей, приехал Маленков в Киев и ехал в открытом автомобиле ЗИС‐110 по Красноармейской улице малой скоростью, чтобы его узнали.

А в это время с бессарабского базара шла бывшая коллаборационистка Александра Васильевна Харута. Муж ее – специалист по лифтам – очень любил куриный бульон, и потому в авоськах она несла курицу вниз головой, помидоры, огурцы, синенькие, картошку и… рыбу лещ, выловленную утром в Днепре на крючки, изготовленные на секретном заводе «Арсенал» из ворованной стратегической проволоки мастером по фамилии Гаркавый.

Она направлялась в булочную и вышла на перекресток. Тут они и встретились. Машина ЗИС‐110 затормозила. Александра Васильевна, испугавшись скрипа тормозов, остолбенела, заглянула в салон и, увидев Георгия Максимилиановича, бросила авоськи на асфальт, а затем смешивая восторг с ужасом, закричала, хлопая себя по крепким киевским бедрам: «Вот он! Вот он!»

Улица замерла. И я, спешивший на тренировку, вместе с ней. Георгий Максимилианович приложил руку к картузу и, как могло показаться, улыбнулся.

Позднее, когда сформировалась антипартийная группа: Маленков, Молотов, Каганович, – жена мастера по лифтам утверждала, что третья фраза, которую она проголосила, была: «Держите его!», но это, разумеется, было фантазией, которую культивирует наша интеллигенция и которую современные социологи практикуют в соответствии с теорией, именуемой «предсказание результата после завершения процесса».

Предвидение результатов накануне или во время действия всегда было сильной стороной нашего народа, хотя на это ему жаль было отрывать время от выпивки, квартирной склоки или партии в домино.

Простота нравов

Никита Сергеевич Хрущев больше всего гордился, что он был хорошим клетевым на шахте. Он хвастался (не мне, моему знакомому изобретателю картофелеуборочного комбайна), что он мог остановить клеть «под обрез», как никто в Донбассе. В своем кабинете первого секретаря КПСС Хрущев оборудовал лоток с землей, где пробовал гнездовым способом сажать кукурузу приборами, изготовленными в Одессе на зонтичной фабрике, и лично испытывал механическую сеялку на конной тяге, которую вел под уздцы сельскохозяйственный министр Онищенко. Он был ближе всех к народу, но грань не переходил.

Однажды Никита Сергеевич шел в окружении знатных аграриев по Крещатику, усаженному вдоль тротуара роскошными красными каннами. Он шел в вышитой украинской рубашке и светлых штанах, подпоясанных на уровне груди, и в такой же светлой шляпе. Гармонично одетый, он приближался к красочному панно, растянутому на универмаге, что на углу улицы Ленина, где были ловко изображены все участники прогулки.

Толпа зевак идентифицировала персонажей, известных по снимкам в газетах. До универмага оставалось метров пятьдесят, когда от группы ближайших попутчиков и собеседников Никиты Сергеевича отделилась знатная звеньевая, свекловод Хобта, зашла в канны и, подняв спiдницю (укр. юбку), присела по малой нужде.

Никита Сергеевич, отдадим ему должное, не стал торопиться, а подождал героиню труда, тактично подняв руку вверх, словно показывая звезды. Мы с другой стороны улицы тоже посмотрели в рекомендуемом направлении, однако ничего не увидели. Когда Хобта, одернув платье, присоединилась к группе, он опять поднял руку. И, хотя минуту назад мы обманулись, следуя призыву руководителя, наши взоры вновь устремились в небесную пустоту.

Критическое отношение к обещаниям и лозунгам было всегда сильной стороной нашего народа, хотя всякий раз он верил, что в другой раз его обманут не те же самые, а иные.

Стихийный рыночник

При Леониде Ильиче Брежневе все недоданное государством народ доворовывал сам. В начале он ничем особенно, кроме бровей, не удивлял. К концу правления ведомый им народ просто млел от умиления, когда видел по телевизору, как он сам, без посторонней помощи, перебирался из президиума к трибуне. В 1967 году он бойко вышел на Московском вокзале в Ленинграде из двери под названием «Выхода нет». Сфотографировав этот момент, я отнес карточку, показавшуюся мне забавной, в газету. Редактор не разделил моих чувств. Больше с Леонидом Ильичом мы не встречались, но я много о нем слышал. Казалось, чувство сострадания к немощному человеку научит население быть более милосердным, однако в девяносто шестом году оно избрало своим президентом Бориса Николаевича, который мало чем уступал в отсутствии здоровья дорогому Леониду Ильичу.

Доброта и покладистость были всегда сильными сторонами нашего народа, хотя всякий раз он проявлял жестокость к людям, неспособным его возглавить и им руководить, своим безумным терпением ко всякого рода больным и нравственно убогим.

Две репетиции встречи

Поздней зимней ночью на углу, возле гостиницы «Националь», меня остановил милиционер.

– Манежная площадь закрыта, – сказал он.

– А что происходит? – спросил я, показывая редакционное удостоверение. Он пожал плечами и отвернулся. Так я оказался единственным зрителем зрелища странного и символического.

На темном пространстве Манежной и Охотного ряда не было ни одного человека. У Дома союзов стоял грузовой автомобиль с опущенными бортами. Когда я направился к нему, машина двинулась мне навстречу. Она ехала медленной пешеходной поступью. Рядом с кузовом с двух сторон гусиным шагом шли высокие парни в военной парадной форме с карабинами у плеча. Перед машиной медленно семенил человек в партикулярном. Еще четверо в шляпах завершали процессию. Кузов грузовика был совершенно пуст. На траверсе Тверской кортеж медленно повернул в сторону Красной площади.

Люди торжественно и тихо провожали пустоту. Шла репетиция похорон Юрия Владимировича Андропова, от которого страна ждала лагерного порядка, как дети – подарка от Деда Мороза. Сей бесславный лидер унес с собой в могилу надежду на то, что после его правления обитатели вздохнут с облегчением. Однако не успел достаточно набедокурить. Хочется верить, что нынешний президент вспоминает его с уважением именно за это.

С восшествием на Олимп бесцветнейшего Константина Устиновича Черненко репетиции на Манежной возобновились немедленно. Этого правителя как будто не было вовсе. Занавес подняли, на сцене жалкий тип в инвалидной коляске. Зрители ждут действий, но слышат лишь их отголоски за кулисами.

Ироническое отношение к верховной власти всегда было сильной стороной нашего народа, хотя дураков, негодяев и неучей он любил больше себя, рассуждая о том, что все-таки каждый предыдущий руководитель хуже следующего.

Однозначный плюралист

О Горбачеве рассказывали разные небылицы, что он, дескать, окончил университет. Во время его действия не привелось нам встретиться. Лишь до и после. Шли гастроли тбилисского театра имени Руставели в здании Малого. Знаменитый режиссер Роберт Стуруа показывал спектакль «Синие кони на красной траве» (или наоборот, красные на синей?).

После спектакля я увидел моложавого приятной наружности человека с дамой, садящегося в правительственный ЗИЛ. Оказалось, Горбачевы любят театр просто так. Позже, став главным, Михаил Сергеевич подружился с Ефремовым, проявив хороший вкус к художественному типу, и даже самонадеянно говорил Олегу Николаевичу, что вот, мол, скоро раскрутит он маховик в обратную сторону, и заживем по-человечески.

Маховик оказался тяжелым, Горбачев смог затормозить его, но и этого оказалось достаточно, чтобы внести коренные изменения в историю. Он успел многое, в том числе (впервые на моей памяти) и хорошо. Правда, просмотрел путч, не избрал Ельцина в члены политбюро, допустил Сумгаит, Тбилиси, Вильнюс и не выпутался из цепи придаточных предложений. Он создал реальные предпосылки для своего свержения, испытал унижение освобожденного врагом узника от своих товарищей по партии и обрел достоинство человека, не впитавшего знания из первоисточников, а пережившего свой горький опыт.

Теперь мы, встречаясь, радуемся друг другу и не вспоминаем прошлое. Он спокойно терпит юмор по отношению к себе и с известным юмором относится к тем, кто ему симпатичен. Рецидивы государственного мышления порой искажают его приятное лицо, но приступы проходят быстро. Он вызывает сочувствие и понимание и, кажется, с годами сам становится способным испытывать эти чувства. Страна, между тем, ему не простила того, что он создал предпосылки для свободной жизни.

Стремление к свободе всегда было сильной стороной нашего народа, хотя он постоянно стремился найти себе хозяина, жестокого, пусть и справедливого, доброго, который даст ему возможность мечтать о свободе. Лучше, если только мечтать. Чтоб не убить будущего.

Время танцора

Ельцина я никогда не видел, хотя знаю много людей, подтверждающих, что он есть. Жизнь этого коммунистического расстриги прошла на наших глазах. Правление Бориса Николаевича вполне укладывается в формулировку бравого солдата Швейка, утверждавшего, что война не такая уж скверная штука, поскольку заодно с хорошими людьми убивают и много всякой сволочи.

Борис Николаевич искренне полюбил демократию, завел с ней роман и никак не хотел, чтобы она досталась кому-нибудь еще, кроме него. Ради этой своей любимой наложницы он пускался во все тяжкие. Завел двор для ее обслуживания, молодился, плясал под чужую музыку и дирижировал чужими оркестрами. Она была верна, покуда владелец был здоров и силен. Почувствовав усталость и немощь, он пытался взбодрить себя войнами и дворцовыми интригами. Он стращал страну «рогатой козой», чтобы она не посягала на его любовь, и легко пожертвовал всем, на что эта страна надеялась, за обещание челяди сохранить наложницу и все ее прелести для ветшающего властелина.

Не лишенный театральности жест уходящего трагика, передающего свои роли безвестному статисту, был исполнен чувства глубочайшего безразличия к зрителю, который, забыв о сюжете собственной драмы, в этот недоисторический момент растроганно сморкался в тряпочку, внимая тексту бенефицианта, на который, по-хорошему, надо было бы начхать.

Трезвый расчет всегда был сильной стороной нашего народа, хотя он никогда не пользовался им, чтобы не примешивать к таинственному (для меня) обожанию производителя обещаний прагматические мысли о собственном хлебе насущном. К тому же эта тяга к экстерьеру… к чему ни приучит собачья жизнь!

Солист миманса

Владимир Владимирович Путин похож на копию президента при отсутствии оригинала. Винить его в этом нельзя, поскольку не сам он себя придумал и осуществил. Он старается, как умеет, но умеет немного пока. Не исключено, что он обыкновенен.

Марк Твен произнес речь, в которой сказал о том, что невозможно в зрелом возрасте приехать в страну и писать о ней достоверно. Мало изучить жизнь, надо ее впитать. Институт впитывания политической жизни Владимир Владимирович не прошел, поэтому он пользуется стратегическими советчиками. Не так уж важно, будет это Моцарт тайной политики Березовский или Сальери-Волошин. Не исключено, что и они не тот круг, в котором он чувствует себя комфортно. Может быть, ему сподручнее в компании своих бывших сослуживцев. Ведь все могут забыть, но он-то помнит, что вышел из КГБ и что КГБ из него не вышел.

Ему страшно неловко ходить, стоять и говорить. Он не встроился пока в роль, и поскольку нам за него тоже очень неловко, за его фальшь, за неуклюжесть формулировок, за отсутствие мастерства…

Незадолго до Нового года в привилегированном зале аэропорта Шереметьево‐1 снимали новогоднюю передачу. Пригласили достойных людей, от Юрия Никулина до Гердта. Вели вечер Рязанов, Молчанов и Горин, а в качестве дорогих гостей я привез из архангельской деревни двух удивительного достоинства певуний русских плачей, песен и частушек, Алю с Тоней, в нарядных сарафанах.

Вокруг них сгрудились звезды, до того они были хороши. А когда они запели северную озорную песню, съемка чуть было не сорвалась из-за ликования: «Красная девица, уху я варила…»

В это время на посадку шел Анатолий Александрович Собчак. Я подошел к нему и пригласил сняться в программе. Он был подвижный человек, к тому же компания замечательная.

– Отчего же… – сказал он и двинулся

на площадку.

В это время подошел человек и сказал настойчиво:

– Вам туда не надо ходить.

Они про, словом, про неприличное поют…

И Собчак не пошел,

хотя в тот раз Путин был не прав.

Вероятно, он был очень хорошим помощником

и подчиненным.

Это ведь первая самостоятельная работа Владимира

Владимировича – президент? Но там был пяток-десяток

начальников над головой, требования которых

надо было удовлетворить. А здесь полтораста миллионов.

Единение с сильной страной всегда было

сильной стороной нашего

народа, хотя…

Рэгтайм о любви

Когда умер Иосиф Виссарионович Сталин, мне было четырнадцать лет, и проживал я в Киеве. Бюллетени о его болезни вывешивались в витрине Дома профсоюзов, на том месте, где обычно мы читали результаты городских шахматных турниров, разыскивая смешную, как нам казалось, фамилию – мастер Копнудель. И вот на месте мастера Копнуделя оказался Сталин. Обидно было за Иосифа Висcарионовича. И страшно. Пусть он полностью парализованный и лишенный речи, только бы жил для нашей уверенности. Так я думал. А он все-таки умер. И немедленно меня стали интересовать две вещи: будут ли гудеть заводы в день похорон и как жить без него? С этими мыслями я стоял в почетном карауле в углу школьного коридора у гипсового бюста с автоматом без затвора в руках. Напротив меня с таким же автоматом и столь же серьезно нес траурную вахту мой товарищ Вова по кличке Франц. Погруженный в попытку вызвать у себя высокое чувство, я ничего не видел вокруг. Внезапно резкий щелчок в лоб заставил меня посмотреть на товарища. На лице Вовы были неподдельное смирение и скорбь. Зная о том, что в почетном карауле не шевелятся, я пытался представить, что же прилипло ко лбу. Проявив бдительность, я заметил, что товарищ по караулу жует промокашку. Я достал свою вставочку.

Оплеванных с ног до головы, нас сменили и позорно выгнали с траурной линейки.

– Дурак ты, Франц, нет у тебя ничего святого.

Мы шли вниз по улице Ленина к Крещатику, где предполагали какое-нибудь траурное оживление. У гигантского портрета на фасаде Центрального универмага он притянул меня за шею и шепотом сказал:

– Не все ты о нем знаешь.

– А я его любил.

– Маму люби и папу, – сказал Франц.

* * *

Александр Данилович Александров, ректор Ленинградского государственного университета – математик, горнолыжник, острый и парадоксальный человек, с разбегающимся от легкой косины взглядом.

О нем ходила легенда: депутат, сказавший всем «нет»…

…Уже, казалось, не сажали.

На кухнях допивали кофе – напиток запоздалой реабилитации. В сигаретном дыму и звуках живых джазовых импровизаций бродила успокоительная сентенция, отделявшая сталинское время от пришедшего ему на смену: «История первый раз является нам трагедией и повторяется как фарс» (что-то в этом роде). Тогда многим казалось, что это вообще разные истории, а не один и тот же спектакль с короткими антрактами.

Венгрия, шпиономания, темное государственное хамство… Думалось (какое-то время), что исполнители случайно задержались на сцене из прошлой трагедии.

Файбишенко и Рокотова осудили за валютные операции, дав им разные сроки. А спустя некоторое время Хрущев затеял закон о смертной казни, и Верховный Совет СССР, дабы соблюсти социалистическую законность, голосовал за то, чтобы расстрелять уже однажды осужденных людей. За обратную силу закона – чудовищное нарушение правовых норм – голосовали в Большом Кремлевском дворце.

«Кто за? Воздержался? Нет! Против?»

Против был один Александров. А потом он, первый и единственный из депутатов, сделал официальный запрос: почему в стране с самым большим лесным массивом нет бумаги? До сих пор, кстати, не ответили. Это уже было слишком.

Больше его не избирали в Верховный Совет и академиком тоже не избрали. (Позже в Сибири Лаврентьев исправил эту глупость принципиальных ученых Страны Советов.)

Так вот: в ЛГУ при Александрове была атмосфера. Легкий воздух. Мы в нем жили. Я ходил на истфак в семинар к Иванову, слушал про церковную архитектуру, таскал слайды из диалектологических экспедиций по Пинеге.

Однажды вернулся с Севера, а Иванова нет. Его посадили за причастность к христианскому союзу. Потом от Анны Дмитриевой, дальней его родственницы, я узнал, что он, отсидев свое, поселился на сто первом километре и работал истопником. Умный, образованный и честный человек. Ненужный им и поэтому уже опасный. Это было при коллективном руководстве, сменившем волюнтариста Хрущева.

Народ не без надежды посматривал на миротворца Брежнева. Считалось, что он давал жить, то есть доворовывать до среднего уровня жизни. Рождался образ слегка придурковатого, но незлобивого, как швейцарский сыр (со слезой), руководителя.

При нем была Чехословакия. Посадки и высылки диссидентов, травля Солженицына, Афганистан, ссылка Андрея Дмитриевича Сахарова…

* * *

Потом пришел скоропостижный Андропов, чье время, кроме вялых надежд на изменение порядков к лучшему, было отмечено лишь тем, что очередной глуповский градоначальник повелел днем отлавливать в кинотеатрах и банях своих верных подданных, дабы произвести улучшение жизни, а не очень верных по бартеру менял на корваланов.

Он угас, и ЦК КПСС возвестил о пришествии нового летального марксиста, от которого нечего было ждать, кроме дня классической музыки по телевизору.

«Пленум ЦК КПСС постановляет: Константина Устиновича Черненко избрать генеральным секретарем. И похоронить на Красной площади».

Уходя от нас, он сформулировал лозунг социализма: «Наша конечная цель – дальнейшее улучшение жизни трудящихся» – и, выдохнув над избирательной урной: «Хорошо», – растворился без следа.

* * *

Накопив огромный запас нереализованных чувств (кроме, разумеется, израсходованного полностью чувства глубокой скорби), страна замерла в ожидании: ну кого бы полюбить наконец?

* * *

И объект появился. Он разговаривал человеческим голосом, передвигался без помощи переводчика, был единственным из всех руководителей государства (включая Ильича), кто не только получил нормальное университетское образование, но и был приятно кругл лицом. Да еще ко всему умел читать и писать.

«Люби меня, как я тебя, и будем верные друзья», – писали ему артисты, рабочие, писатели, колхозники и прочие, и прочие. Он читал и отвечал, как ему казалось, взаимностью.

«Этот вопрос решается».

Народец прекратил заниматься тем, чем уже давно и не занимался, и бросился любить. Без большой, как оказалось, для себя выгоды, поскольку со временем стало ясно, что наряду с кое-какими достижениями (именно он, не будем кривить душой, послал процесс, и тот пошел) остались и традиционные временные трудности.

С годами, правда, выяснилось, что такой процесс хорошо за смертью посылать, до того неспешно он двигался, и что плюрализм ему грезился однозначным, и что, хотя выпускали немало, но все же без той сноровки, с которой продолжали сажать.

Казалось бы, как порядочный человек, «обольстив», он должен был жениться, но дурная компания засосала. А выпить в стране ничего не давали. На трезвую же голову душевных отношений у приятного лица с хорошими лицами разных национальностей не склеилось.

Он был достаточно молод, к счастью, здоров, но это как раз обстоятельство и лишало обитателей значительной части суши скорых надежд на новую страсть.

Прямо извертелся народ головой, приседал, на цыпочки вставал, ухом к земле прижимался: не слышно ли чьих богатырских шагов, не приближается ли чистая, взаимная и вечная любовь?

Чу!

* * *

Тем временем Франц стал блестящим профессионалом. Однажды я встретил его в зале прилета международного аэропорта – элегантного, высокого, вальяжно покачивающегося на слегка кривоватых ногах.

– Как дела, Вова?

– Много работы. Вот вернулся с гастролей. Что тут у нас нового?

– Да ничего, все нормально: коррупция, взяточничество, лучшие дети мечтают жить за границей, крестьяне без земли, парламент никого не представляет, порнография на каждом углу, фашисты гуляют, брат идет на брата, культура хиреет, заводы останавливаются, выходные дни прибавляются к праздничным, презентации заколебали… Но мы надеемся.

– А кроме этого что делаете?

– Да всё ищем, кого бы полюбить: может, из бывших вождей крепкого, или царя какого-нибудь, или из деловых богатого, или из недавних демократов? Словом, кто станет нами повелевать, но справедливо, пусть и удобно для себя. Кто объединит нас в империю или, наоборот, распустит по родовым собачникам. Кто будет работать за нас, думать, о чем мы должны думать. Кто будет разрешать, что нам читать, что смотреть, в чем ходить, что жевать… Кто будет распределять нашу жизнь.

– Может, вы и добьетесь своего, – сказал Вова. – Потому что вы лохи.

И он объяснил мне значение этого слова из шулерского жаргона и раскрыл секрет «катания» – превращения человека в «лоха».

* * *

В толпе обитателей прилично одетый, вызывающий доверие словами и внешним видом гражданин находит попутчика, который честным трудом кое-что заработал и спрятал в бумажник. Они беседуют о свободе, равенстве и братстве (если клиент – социалист), или о разумной экономике (если он – рыночник), или о превосходстве одной расы над другой (если роль расиста нравится собеседнику), или о роли окраин… Что нравится клиенту.

Так, беседуя о том, что их объединяет, они выходят на стоянку, где все таксисты заламывают жуткие цены, а один – умеренную и выглядит чисто. У него в машине даже табличка «Не курить», что свидетельствует о высокой нравственности.

– Поехали, – говорят новые приятели, вызвавшие взаимное доверие. – Далеко ли до города солнца?

– Далеко, – отвечает водитель, – и бензин дорогой, и дорога разбита, но доедем, не сомневайтесь. А то занялись бы чем в дороге, чтобы время не терять.

– Чем же заняться? – вопрошает прилично одетый. – Были бы карты, мы бы хоть в дурачка перекинулись – ваку-ваку. Презанятная игра, легкая, и выиграть можно без труда.

– Без труда? – оживляется наш труженик.

– Да ведь карт все равно нет.

– Есть у меня, – замечает водитель. – Мы с ребятами в гараже после смены балуемся.

– А не крапленые? – смеется прилично одетый.

– Мы из народа. Этого не понимаем.

– Ну-ну.

И только они разложили банчок на дипломате, как на повороте голосует симпатичный такой в шляпе, галстук набок, розовощекий, с авоськой, набитой апельсинами, можайским молоком, колбасой, детскими колготками, и с плюшевым зайцем в руках.

– Возьмем, если по дороге? – спрашивает шофер.

– Да, в общем, вдвоем комфортнее ехать, – сопротивляется приличный. – Не так ли?

– Ну что вы! – дружелюбно говорит труженик. – Вон какой симпатичный и с подарками семье.

– Ох, спасибо, – отдувается симпатичный с авоськой. – А то бы опоздал на праздник к жене и детям. Я, знаете ли, домосед, старых надежных правил. А вы в карты? Как же, как же. Я азартные игры не люблю. Я деньги только-только трудом и по́том. Премию вот получил от одной фирмы за ноу-хау. В марках, между прочим.

– Да? – с интересом говорит прилично одетый. – Да мы ведь так, символически. У водителя карты случайно нашлись. А дорога дальняя. Для компании. Ваку-ваку. Полинезийский дурак. Там меня и научили. Вице-консул.

– Ну, если полинезийский и для компании…

Ставки быстро растут. Карты, подтасованные прилично одетым, приходят к труженику одна лучше другой, и где-то на полдороге тот выигрывает приличную-таки сумму. Азарт захватывает компанию. Симпатичный с авоськой волнуется, требует перетасовок. Сам снимает и труженику велит.

Вторая игра идет веселей, и деньги на кону уже не шуточные.

– Извините, – говорит прилично одетый. – Но у меня рублей больше нет. Только доллары.

– И у меня, – замечает труженик.

– А у меня марки, – говорит симпатичный с авоськой. – Мама моя, что же я делаю? Жена что скажет, дети… Ладно: давайте по курсу.

Приличный нервно тасует. Труженик снимает. Сдают. Торгуются страшно. Раскрывают карты. У приличного двадцать девять очков, у труженика тридцать один, а у того, с авоськой и плюшевым зайцем, три туза. Он сгребает деньги в полиэтиленовый мешок, бросает водителю зеленый американский червонец и говорит: «О! А мне как раз тут выходить!» И выскакивает с деньгами из машины.

Обалдевшие пассажиры минуту едут молча, как вдруг понимают, что их обобрали.

«Стой! Назад! В милицию!»

Поздно…

* * *

– Понятно, – сообразил я. – Этому с авоськой повезло, и он не упустил свой шанс. А двое, ловкач и простак, оказались в дураках.

– Нет, – говорит Франц, – в дураках остался один – труженик. Он и есть «лох», – объясняет мне Вова, – а в выигрыше двое: приличный «катала» и тот, с авоськой, который называется «на воздухе», – или трое, если и «водила» с ними. Потому что все они играли на одну руку. – И Франц, попрощавшись, пошел встречать самолет с очередным любителем ваку-ваку.

– А как же не нарваться на обман, как отличить «водилу» от водителя? – крикнул я вдогонку.

– Надо думать, когда выбираешь.

* * *

Скоро пришла пора выбирать: таксисты хватали за руки граждан, убеждая сесть именно в их машины. Один из них, бесцветный, вежливый, с заплаканными глазами, сам грабеж не организует, но на поводу у шайки быть может. Другой, бывший военный, штаны с лампасами, орал, что довезет моментально без всяких там правил, как на танке. Ему и играть со мной не надо: обрез приставит – и всё отберет. Третий бесноватый какой-то. Я правила лучше всех знаю, кричит, у меня папа юрист. Такому ни в одной стране, кроме нашей, никому не придет в голову выдать права. За версту видно, что плут отчаянный. А четвертый, здоровый, седой, основательный мужик, говорил спокойно: «Скорость не гарантирую, но до места доедем точно. Дорогу знаю».

Я к нему и сел. Не успели отъехать, как на переднее сиденье рядом с водителем примостилось прилично одетое лицо кавказской национальности с трубкой в зубах: «На дорогах разбой, так. Выбоины, так. Машина старая. Я думаю, помощь понадобится. Как вы думаете? Да это неважно».

Только отъехали, он сразу колоду достал. Карты диковинные с портретами мужчин и женщин. Некоторые лица знакомые.

– Сыграем в дураков? Сейчас я правила вам придумаю.

– Ваку-ваку? Нет, нет, я не хочу, – говорю.

– Тогда я колоду пока сам потасую.

Машину тем временем тряхнуло раз, потом еще. Крыло отвалилось.

Водитель говорит:

– Капитальный ремонт нужен.

– Ты маленько направо давай сворачивай, на большую дорогу. Там толкучка. Так. А на толкучке у меня свои люди.

Тут опять яма. Глушитель отвалился.

– Сворачивай, друг, выхода нет. Так? Это же дураку ясно.

Тут как раз у поворота на дорогу вышел гражданский в добротном костюме с продовольственной корзиной, набитой огурцами, помидорами, картошкой, по форме точь-в-точь повторяющими танки, ракеты, подводные лодки и прочие предметы высокой технологии. К груди он прижимал плюшевый автомат Калашникова.

– Придется взять, – сказал человек с трубкой.

– Может, нам не по дороге, – говорю.

Шофер между тем остановился без нашего совета.

– Уф, – отдуваясь, сказал «гражданский» с корзиной, – целый день на воздухе. Парниковое, знаете ли, хозяйство. Продукция пользуется спросом. Деньги некуда девать.

– Сыграем в карты? – немедленно спросил человек с трубкой не без уважения.

– Мы чужими не играем. – И «гражданский» достал свою колоду. Тоже с картинками.

Машину занесло на очередном ухабе. Бампер отлетел, стекла выскочили. Засквозило…

– Давайте, – на «вы» говорит «гражданский» (воспитанный, видно, человек, хоть и не академик), – чуть правее возьмем и на толкучке всё вам купим – и быстрее поедем как бы туда, куда всем надо.

– Не знаю… Спешит человек, – кивнул на меня водитель, – да и с деньгами туго.

– Человек и так никуда не денется, а деньги вы у нас сейчас в карты выиграете. Вы будете сдавать первым. – Они соединили колоды и протянули водителю.

– Не играйте с ними, – забеспокоился я. – Вы же не по этому делу. Ведите машину.

– Без запчастей не доехать, – сказал шофер, которому я безусловно симпатизировал, и стал сдавать карты с картинками.

Чуть не сразу сдал он председателя телекомпании.

– Что вы делаете? Вы же проиграете без козырей, – заволновался я.

Водитель достал из бардачка фляжку и хорошенько отхлебнул.

– Ты ехай спокойно, раз сел ко мне.

– Ну, если вы его все равно сдаете, сдайте мне, – сказал я, включаясь в игру. – Помогу вам.

Потом он сдал пару химиков, знающих военные секреты полишинеля.

– И этих мне.

– Этих другие возьмут, – пошутили игроки. – Вон хлопчик стоит на обочине из детдомовцев. Может, ему.

– Не продаст? – спросил водитель.

– Вас – нет.

Он остановил машину, открыл дверь и подвинулся на соседнее кресло, вытеснив банкомета с трубкой.

– Рули! – сказал он. – Я устал.

– Ты смотри, эта, чтоб без обмана. В карты играешь?

– Бура, сека?

– Ваку-ваку!

– А ты-то что ставишь на кон? – спросили меня пассажиры.

– А что у меня есть? – улыбнулся я. – Вера, надежда, любовь. Он сказал, – я кивнул на водителя, – что знает дорогу. Довезу, мол. А сдал.

– Всё, пока. Ты нас обыграл, – сказали игроки водителю. Они собрали карты и засунули их в бардачок. – Всех обыграл. Кроме себя. И его.

* * *

…Громыхая, скрипя, теряя части, стреляя без глушителя, машина в декабрьском сумраке приближалась к толпе размахивающих руками людей. За версту было видно, что они пустые. Только и слышны были громкие голоса…

– Смотрите, – сказал я тому, что рулил, – они просто торгуют голосами. В руках-то ничего нет.

– Меня не обманешь, – сказал новый водитель. – Не беспокойся, все, что мне надо, они бесплатно мне отдадут. И скажут спасибо. Я им цену знаю. Мы спокойно поедем дальше. А ты пока поиграй…

Я посмотрел на весь экипаж внимательно и, вспомнив Франца, подумал с неожиданным приступом скуки: «Они всегда играют на одну руку? А ты – лох».

Не может быть…

* * *

Тем временем в холодную пустоту из домов, стоящих

вдоль дороги, из цехов, с полей,

прервав едва начатую работу, уже выходили люди

с лицами озабоченными, усталыми.

Они поворачивали головы, приставив ладонь козырьком,

становились на цыпочки, вглядывались вдаль,

прижимались ухом к земле, пытаясь заранее

распознать, не идет ли новая любовь —

чистая, взаимная и вечная.

* * *

Это мы, Господи! Прости нас!

* * *

«Маму любите и папу», – услышал я голос,

совсем мне незнакомый,

и посмотрел вверх.

Воздухоплаватель. Предсказатель прошлого

Мысль о фанере, из которой можно было бы сделать аэроплан и улететь к чертовой матери, нет-нет да и посетит подданного Российского государства. Рядового труженика (а хоть и бездельника), господ среднего достатка и весьма упитанных господ с посадочными площадками за рубежом кормилицы-Родины. Эти знают, куда лететь. А те – нет. Только – откуда.

Воспарить бы над бедными городами и убогими поселками с вторичными признаками цивилизации и лететь, не меняя паспорта, обозревая окрестности в поисках места посильного существования, где были бы не то чтобы рады (так далеко не простирается наша фантазия), а просто замечали – дескать, есть на Российской земле такие бобчинские и добчинские числом миллионов сто пятьдесят без малого…

А малое – это те, кто, собственно, и составляет наше государство: власть, чиновники, начальники явные, тайные, скрытые, политики на откорме, расторопный народец, который раньше других справился с непониманием ситуации и сунул нос в табак, и те, кто вдыхает этот сладкий запах. Немного из культурно-служивого люда, ласкового до такой степени, что сосут столько маток, сколь подвернется. И еще ручные щеглы и заводные чижики, которые чирикают не свое, за корм и приятное оперение… Словом, всякая сволочь. Без обид. Тут мы по В. Далю: «…всё, что сволочено или сволоклось в одно место…» В государство, я думаю. Больше куда?

В государстве этом, отделенном от народца невидимым глазу штакетником, жить сладко, и воровать можно, если делиться, и законы пластичные, как дышло. Правда, убивают маленько. Внутри. Но все же меньше, чем снаружи. Так снаружи и людей вдосталь.

Государство и те, что рядом живут, сосуществуют самостоятельно, и только в период, когда власть в охоту войдет и начнется выборный гон, она вспомнит о подданных, которым надлежит выполнить гражданский долг: подтвердить свою добровольную зависимость от тех, кому они совершенно не нужны.

«И где бы ни жил ты и что бы ни делал, пред Родиной вечно в долгу…» – пелось в песне, слова которой никто даже на время, как в гимне, не отменял. Родина же никакими обязательствами перед населением себя не обременяет, долгов не признает и вины не чувствует, поскольку национальную государственную идею определила: Россия без людей. Только выборщики, электорат, прости Господи, навсегда приготовленный к преодолению печали, но предпринимающий чрезвычайно немногое, чтобы от нее избавиться. Разве что мечтания о фанере.

Будто бы: где ее украсть? Или сработать (есть даже такие).

Автор тоже предавался мечтаниям о полетах. Пустым до той поры, пока в кабинете достойного академика Ю. Рыжова не увидел изображение высокотехнологичной фанеры – «термоплана».

Наполненный теплым выхлопом моторов, плоский тряпичный «мешок» поднимается над землей и висит или плывет. Груза можно взять достаточно: комод с книгами, чтобы читать, и джинсами, чтобы носить, друзей, собаку или даже лошадь, если у тебя есть тяга к копытным.

Словом, лети куда хочешь. «Легче воздуха притом». Наблюдай.

И наблюдаем…

Страна оправдала доверие: она не готова к счастью.

Чернобыль, Чечня, «Курск», взрывы домов, политические и экономические убийства, тотальная коррупция, небывалое вранье, презрительная таинственность пустоты не вызывают интереса у абсолютного большинства обывателей. Их (нас, конечно!) не интересует собственная жизнь. С вялым любопытством мы следим за чужими успехами и достижениями и завидуем или не завидуем больше. Провожаем взглядом…

Может, кто-то виноват в этой апатии, в том, что мы так безропотно принимаем всё, что нам настойчиво предлагают?

Никто.

Никто царит и властвует по нашему, увы, велению; никто владеет и распоряжается от нашего имени страной. Неведомый, невидимый, невнятный.

И раньше было не слабо. То женщина с бородой, то мужчина с хвостом русалки, то говорящий член политбюро – цирк уродов, конечно, но некоторых можно было узнать. А тут – только загадочная функция.

В позапрошлом нашем государстве была такая история: жил в небольшом городке Пищеславе тихий и исполнительный делопроизводитель с «ручейковой» (как писали авторы Ильф и Петров) фамилией Филюрин. Пошел он в городскую баню в мужской день и увидел в душе моющегося местного изобретателя. Этот изобретатель, малость придурковатый, испытывал на себе созданное им мыло от веснушек. Намылил он голову и лицо, зажмурился. А Филюрин, хоть и пришел со своим мылом, увидел чужое, то есть бесплатное, и решил воспользоваться без скупости, пока у хозяина глаза закрыты. И смылился. Весь.

Расстроился страшно. Ни значка «Осоавиахим» на груди, ни профсоюзного билета в кармане. Словом, он совершенно никто. Хотели его в должности понизить или уволить вовсе. Невидим, следовательно, неконтролируем. Как поймешь, одобряет лицом решение или индифферентен? И тут один ушлый человечек надоумил. Ничего, мол, не делай, а только появляйся в разных местах и время от времени произноси в полной своей невидимости: «Я здесь!»

И началось… Люди слово боялись услышать. Рейтинг поголовно охватил массы. Стали называть его «товарищ Прозрачный». И страх обуял город Пищеслав.

Это, конечно, вымысел всё. Такого мыла, скорее всего, не существует, а вот прозрачные товарищи пожалуй что есть. Они различаются ареалом обитания, голосами различаются (хоть и врут все): один, скажем, щелкает, другой ухает, третий посвистывает неразборчиво. Но у всех есть общее – неукротимое стремление к власти и полное отсутствие лица.

Власть, будь мы поосмотрительнее к истории и к себе те десять раскованных лет, можно было и сэкономить для людей. Но времени не было: пили, гуляли, праздновали освобождение, территорию делили и совместно нажитое добро (не по справедливости, правда, – по близости и расторопности); говорили и пели что хотели, вольно порхали туда-сюда. Куражились… И уставали. А они ждали своего часа и, когда мы им наше время сами вручили, создали структуру, в которой людям отведена роль строительного материала, «колесиков и винтиков», простите за память.

И теперь мы тщимся понять: кто они, окружившие нас изнутри? И кто мы, заполнившие снаружи значительную часть суши? И что объединяет это сообщество, кроме великого русского языка, которым мы давно не можем воспользоваться, чтобы понять друг друга? Да и есть ли мы?

Задача власти – измельчить твердые фракции достоинства и здравого смысла людей до состояния суспензии, эмульсии и дальше – к раствору. Спирт и вода сочетаются в любой пропорции. Народ это знает, но относится к продукту с пониманием. И вместо того чтобы самому искать путь, приспособив государство к обслуживанию участников дорожного движения, следует за поводырями, иногда озадачивая их вопросом: «Вы хоть направление представляете, куда путешествуем? Объявите, чтоб и участники знали, к чему хорошему им еще приготовиться».

Не отвечают. Пошушукаются между собой, поднимут что-нибудь с обочины, за щеку сунут или в карман спрячут, если не сразу съедобное из земли нашей выроют, – и молчат.

И самый передовой тоже скрытный такой. Один раз в год создает послание, а в остальное время посылает тихо. Как приучен. Не считает необходимым ставить в известность, чем собирается с нами заниматься.

Первые годы вообще молчал о намерениях. К чему привержен, только гадали: к народной ли демократии, демократическому централизму с человеческим лицом, христианской демократии со свечками на Пасху или вообще? Сейчас наконец поняли. Успокоились. А то растерянность росла. Правда, бывало, побалует в полночь 31 декабря, откроет дверцы в телевизоре и прокукует: «Двенадцать часов. Наступает Новый год! Будет трудно. Потом лучше. Война кончится. Виновных во всем беру под собственный контроль». И верили всему (в убывающей, впрочем, последовательности).

Понимаем: может, не особенно сам знал, куда и как двигаться. Тяжело с непривычки. Советуют разное. То одно полезное, то другое. Потом стало ясно, что освоился. Там у него, в Кремле и вокруг, коллективный Филюрин образовался, информированный и немногословный. Приспособил он и норных в верховоды. А те на свету не привыкли. Всё больше под землей. Накопают бункеров, ходов сообщения и замышляют. Без облика и биографий – только имена и бывшие должности…

Их прошлый начальник получил звание, даже Героя за возведение в Москве огромной благоустроенной норы, чтобы спасти государство, то есть себя, от бомбы. А народец в случае чего сам нарастет из уцелевшего материала. Это подземное хранилище генофонда нации – пожалуй что всё, что они для нас создали. Ну, кроме Беломорканала и других лагерей. Что они еще могут построить?

Мы и не в претензии. Вся структура тайного ведомства сложена для уничтожения заговоров, вредных организаций, шпионских сетей, инакомыслия. Без нее не обойтись государству. И люди там подбираются способные к этому, и не дураки есть… Ох, какие не дураки, но совершенно не натасканные на объединение и созидание. Увы. Только на разрушение. Психология такая.

Посмотришь на этих суровых, значительных, знающих, скупо врущих орлов, и, заслонив глаза от бьющей в лицо лампы, хочется сразу сознаться:

– Виноват! Хочу жить сейчас!

– О том, что вы живете, узнаете своевременно.

– Не будет у нас другого времени, ребята!

И тут из телевизора, из радио, из газет, из самого воздуха, который десять веселых лет казался относительно свободным от тайных вкраплений, невидимый голос: «Я здесь!»

Опять двадцать пять.

И глядишь, часть российской биомассы голову потихоньку в панцирь втягивает, другая взглядом кормушки ищет; третья, немногочисленная, берется за старое – думать, как защитить завоеванный ареал вольного содержания, потому что, хоть государство и называет посторонних то народом, то гражданами, понимаешь, что все это эвфемизмы… И вспоминают они частоты радиостанций про нашу реальную жизнь и места, где прятали самиздат. Ясно, что время другое, но так… На всякий случай.

Когда-то на спектакле в Ленкоме загадочный герой из небесного, будем считать, подземелья, разобравшись с интеллигентным героем, в легкой песенной форме обращается к залу: «Вы, – говорит, – быдло и всё такое». Часть публики пропускает наблюдение мимо ушей, часть относится к грубости с пониманием, а некоторые обижаются.

Один одаренный поэт отказался поздравить труппу с успехом, забрал пальто с вешалки и со словами то ли «я вам не быдло», то ли «не люблю, когда меня со сцены за мои же деньги (хотя прошел бесплатно) обобщают» ушел гордиться в ночную Москву, персонифицировав художественный образ в нервной форме.

«Чего это он?» – подумал я, воздухоплавая на кевларовой фанере. Нашел, что ли, себе ячейку внутри общества и обороняет ее, или растерял необходимость чувствовать себя снаружи государства, где как раз и обитают основные почитатели его поэтического дара? Или, может, как тонкий собиратель слов, расстроился от потери одного местоимения? Делов-то! Ну не получается больше употреблять «мы» с убеждением. Зато страсть (ах, если бы он еще пальто не взял!) осталась, и это свидетельствует, что не безнадежен.

Знаки отличия множатся, хотя причин спутать один персонаж с другим становится всё больше. Приличен – значит, узнаваем. Меж тем внутри лишней емкости нет. А как только наколотилось туда всего полно, начинается процесс вытеснения и замещения. «Что из одного места убудет – в другое прибудет». Великий Ломоносов сказал ловчее, но смысл понятен. Разумеется, и размеры души важны, и способность защиты от открывшихся возможностей, и скорость экспансии, захвата тебя достижениями, приготовленными цивилизацией за немалые деньги. Но уж если достиг, встроился и воспринял добытое состояние (положение) нормой, тут уж, конечно, не скажешь: «Мы – быдло». Потому что это означает осознание своего места и рождает беспокойство, чреватое попыткой это место изменить. Если есть желание и силы.

Обидеться же и сказать: «Вы-то, может, и быдло…» – такое продолжение сюжет обрывает. Это, братцы, свидетельство конца пути. Впрочем, я не прав, наверное. У каждого свое представление о цели и результате жизни. Хотя смертность, как учит замечательный доктор и писатель Ю. Крелин, стопроцентна.

А может быть, страх вернулся к поэту? Точнее, ожидание страха. Как теперь без него? Он уже разучился его преодолевать, а тут опять…

Нынешние молодые выросли без этого полезного нашему государству чувства. Надо бы привить, а то повзрослеют и набедокурят: станут жить свободно. Пренебрегут агитацией, политическими технологиями и выберут кого-нибудь по себе…

Пугнуть бы надо. Вот и слышится порой то там, то сям: «Я здесь!»

Правда, на чупа-чупс, пирсинг и рейв руку не подняли. Чупа-чупс покруче будет тайных ведомств, министерств и президентской администрации, да и самого президента… Пока.

…Лечебный запах лугов, разнообразные воды и леса, богатые земли и недра – обидная картина для населения страны тотальной подмены: терпение вместо радости, бедность вместо умеренности, вранье вместо информации, циничный обман вместо щадящего и наше безграничное доверие вместо вопроса: «Ты кто? И почему полон презрения к тем, у кого ты на содержании?..»

«Нашел время на самолете учиться кататься, когда в стране не убрано», – сказал мне московский дворник Сережа Хабибулин, погибший в чистом нашем дворе от инсульта с метлой в руках.

Ну да, не убрано… Не любим подметать. Кто из безымянных героев, что у всех на слуху, допустивших чеченскую катастрофу, гибель гражданских детей и взрослых, и военных, и моряков, и летчиков, и зрителей, и прохожих, – кто из насадивших государственный криминал, коррупцию и воровство в опасных для жизни размерах понес ответственность?

Никто.

Да и сам ты за что ответил? Хоть раз. Хотя бы себе. Вспомнил? Молодец!

Жил в Питере замечательный трубочный мастер и певец Алексей Борисович Федоров. Блестящий человек, но антисоветчик. Бывало, за столом, прежде чем взять гитару, откроет «Несвоевременные мысли» или «Грядущего хама» – и ну читать! А потом отодвинет в сторону трубки, которыми восхищались Сименон и А. Толстой, наклонится поближе и станет шептать: «Ё. т. м., Юрочка! Что это за власть такая?! Они же лишили людей надежды, создали нацию стукачей, погубили миллионы. Вон Нинка моя, красавица, двадцать два года провела на Колыме, засрали (мастеровой человек, прикажете править?), засрали мечту человечества о социальной справедливости, дискредитировали идею… – И дальше, и дальше… прерывая речь одной-двумя стопочками, вплоть до финала: – И панели песком зимой не посыпают!»

А уж потом: «Пара гнедых, запряженных с зарею…»

Дед Федоров материал знал. Он и в Царском Селе при Николае служил вместе с Маяковским, и в первом противовоздушном артдивизионе красного Петрограда воевал против белых, и был вычищен из партийных рядов, и на эстраде пел, и трубки делал, как никто. Это я к тому, что наблюдениям этого достойного и любимого мной человека доверять можно.

Так вот, главное в его речах – про дискредитацию идеи и про отсутствие песка на тротуарах. И все это, любезный мой читатель, мы сохранили. Относимся к истории с уважением.

Нынче разнообразных народных защитников может различить лишь тонко разбирающийся во фразеологии лингвист. За редким исключением, живут они от левого до правого флангов, по всему фронту одинаково хорошо – и квартиры, и машины, и загородные дома, достойные их представления о ценностях жизни, и доходы на зависть трудящимся капиталистам, не обремененные налогами… Все бы неплохо, но что-то беспокоит… Видимо, судьба народа. Не назойливо, но все же беспокоит. Крепко ли он спит?

Спит-спит, ребята! Защищайте дальше.

И они, равноодаренные от власти, работают с очень большим рвением, неотличимые и необходимые никому.

(Тут вопрос к филологам. Как будет множественное число от «никто»? У меня получилось «никтожества». Правда, слово похоже на другое, но это не основание для нашего нервного реагирования. Ведь и термин «президент» всего одной буквой «п» отличается от того, что обозначает профессию, ничего общего с управлением государством не имеющую. А гляди, прижилось нерусское слово. И не оскорбляет носителя.)

Должности, посты и названия разные, а отличить нет никакой возможности. Папаха на месте, конь нарисован пастозно, гора на заднем плане – всё узнаваемо, а лица нет. Дырка. Кто-то быстроживущий вставит в овал власти голову, схватит, сколько может унести, и исчезает. Из Думы, из правительства, из Совета Федерации – не различишь.

Иногда успевает крикнуть: «Мы за сильную, светлую, справедливую (это словцо из-за искреннего волнения не всякий раз разберешь), за единую, неделимую…» То есть он с товарищами «за всю Россию». То ли заступается, то ли получает.

Потом другой: «Мы знаем, как вам жить свободно и демократично!» – и тоже мгновенно вываливается из дырки. Этот умный. Он знает, как нам жить, и поэтому живет несколько иначе. Рядом с другими оппонентами…

Третий: «Мы обещаем. Нет! Мы гарантируем вам!»

Что они нам гарантируют? Из всех обещаний власти только одно вот уже много десятилетий, с ее участием – точно, и исполняется: некоторое время будем жить тяжело.

Это сколько? Успеем ли дожить, пока совсем легко не стало?

Насмотрелись мы фигурного катания по телевизору и почувствовали себя судьями: «За сложность несбыточной и весьма произвольной программы: 5,6; 5,7… За артистичность обмана: 6,0; 6,0… Одни шестерки…»

Нам кажется, мы их оцениваем, а на самом деле – они нас. Чем выше их балл (проходной), тем ниже наш, с позволения сказать, рейтинг достоинства.

Славный народ. Не верим, но доверяем.

– Мужчина, видно, что вы приличный человек. Вы здесь сидите. Я схожу к забору – терпежа нет, а вы последите за моими вещами.

– Гарантирую!

Облегчился, оглянулся – нет вещей. Так и остался стоять с тем, что отличает его от прекрасной половины, в руках.

– Э-э! – закричал. – А как же? – Потом застегнул ширинку правой рукой, этой же рукой махнул и сказал: – Да и хрен с ним! Хорошо, что жив остался.

И тут же оказался готовым к новым гарантиям.

С таким на фанере хорошо. Незлобив, отходчив, пьет умеренно, неглуп, к философской беседе расположен.

– Если законным в обществе считается призыв голосовать за кого-то и этот некто или никто получает деньги из казны на то, чтобы я за него проголосовал, то получается, что из взимаемых налогов мы сами оплачиваем того, кто нас дурит обещаниями. Хорошо, если гипотетически мы оплачиваем того, за кого считаем возможным отдать свой одинокий и неизбывный голос. Но деньги получает и тот, кто мне категорически неприемлем. Следовательно, я инвестор в ничто. Может, довести этот процесс до совершенства? Пусть эти деньги государство истратит на свое благосостояние. Это будет его выбор. А наш выбор – никому не отдавать свой голос.

– Ну да: за мы или против – они все равно образуются. Сами возьмутся. Правда, достойных жалко…

– Их меньшинство. («Худших везде большинство», – говорили древние греки. Они понимали.) Но они есть, и их мы отберем сознательно: за ум, за нрав, за неубаюканную совесть.

– Хорошие люди не заразны, как дурные, на эпидемию рассчитывать нельзя. К тому же некоторые из них портятся, обретя возможности. Начинают проявлять понимание…

– Вот-вот. Как законопослушный патриот, я приглашаю тебя, мой случайный друг по фанере: давай воспользуемся (экономя, заметь, народный бюджет) конституционным правом на свободу и станем лениться.

Евгений Марков сто лет назад писал нам: «Странно забывать, что именно досуг, именно известное право лени есть одно из условий благополучия, к которому стремится человек не только с личной, но и с общественной точки зрения. Это есть самое практическое и самое осязательное проявление свободы человека, свободы тела и духа его, точно так же, как работа есть самое наглядное выражение человеческого рабства, с которым его связывает не только внутренний смысл, но и общий корень слова». Выборы – это работа.

– Наливай! Хорошо бы на троих.

И тут мы видим, что академик Рыжов машет руками:

– Хватит летать. Пора снижаться.

А на земле – народ.

Ах ты, несчастье какое, не хочет жить сам

свободно и счастливо.

Хочет, чтобы его любили.

А кто же его, такого хорошего,

полюбит

каждый день?

Никто.

P. S.

Тихо, тихо!

Давайте подумаем,

как сегодня жить.

Не потом…

– Я здесь!

Ну и что?

Когда срок действия мыла заканчивается,

любой прозрачный товарищ проявляется и оказывается

обычным делопроизводителем.

Чего боялись?

Боялись, получается,

себя.

Примечания

1

Не пора ли выпить? (лат.)

2

Ящик (укр.).

3

Дальше – тишина! (англ.) Шекспир «Гамлет».

4

О мертвых или хорошо, или ничего (лат.).

5

Вот место, где мертвые служат живым (лат.).

Content

Юрий Михайлович Рост
Свободные полеты в гамаке

Поверх голов (причитания после ковида)

1. По тропинке шел прохожий

По тропинке шел прохожий

Свободные полеты в гамаке

Счастливый случай по имени Тихонов

Оценка. Кому верить

НЛО, дед Семен и другие

НЛО, почтальоны и лешие

Баскетбол. После трех секунд

Трубочный мастер Алексей Федоров

Время сидеть попой на кактусе

Красавицы – ошибка природы

Охота на линя в озере Ёди. Опыт отдыха в раю

В роли прохожего. Дома и за границей

Право голоса

Пальто не надо. Подарок

Академик Янин и «Белая грибная»

Надо лениться, Отар!

2. Праздник, который всегда с другой

Праздник, который всегда с другой

Розыгрыш. И если мы верим

Киевские синкопы

Машина времени с воздушным охлаждением

Особенности перевода

Тетя Нюся и дядя Гриша. Неточность поведения

Елка на чистых прудах

Рецепты дорогой нам жизни

Путешествие дилетантов

Попытка смерти в «Метрополе»

Не тому дали Нобелевскую премию

3. Нежелание быть в строю

Нежелание быть в строю

Ролан Быков – современник Пушкина. И Гоголя

Ирина Антонова – музейная редкость

Сергей Бархин

Большая ложь, война и папа с мамой

Это он! Римас Туминас

Тарасова – дочь Тарасова

Ме да Гоги (Я и Гоги)

Леди Филлимор в окрестностях Кембриджа

Странствующий дипломат Вертелов

Галина Борисовна и полный зал

Случай в гостинице как тест на дружбу

Homo optimus. Академик Коновалов

Ловец и разрушитель момента

Евтушенко. Женя – поэт

«Я брат твой» – эти слова сказал не я

Тайная жизнь Владимира Спивакова

Андрей Иллеш

Камертон – Камбурова

Доктор Сыркин. Человек должен умирать здоровым

Паола Волкова. Очевидец историй искусств

Люби и асисяй!

Мой выбор – отец Алексей Уминский

Филиппенко. Сам себе театр. И нам

Ширвиндт и молоко

Мишико в Юрмале

Рыба лещ как символ любви и свободы от мора

4. Академия дураков

ПНБ(д) – Партия наивных беспартийных (дураков)

Люди будуЮщего. Философский трактат

Краткий правдивый курс единой истории России ХХ века

Художник и власть. Картина маслом

Запах родины. Прикладная футурология

Встречи с вождями

Рэгтайм о любви

Воздухоплаватель. Предсказатель прошлого

Примечания