Анна Витальевна Малышева

Прохожий

© Малышева А., 2025

© ООО «Издательство „АСТ“», 2025

Художественное оформление – Екатерина Ферез

Глава 1

– Это тот самый случай, – сказала Александра, рассматривая подарки, – когда нужно сказать спасибо, а напрашиваются совсем другие слова. Ты исчез в декабре, а сейчас март месяц! Мы тут все с ума посходили, думали, тебя в Питере разводным мостом защемило! Ты же в Питер уезжал? Ты где был, вообще?!

Ее старый приятель скульптор Стас, сидевший напротив нее за столом, покаянно качал кудлатой головой. Как всегда, он был немного пьян.

– Ангел Саша, – хрипло произнес он, – я виноват, как последняя свинья. Признаю. А мосты в Питере зимой не разводят…

– Знаю, – бросила Александра, закрывая коробку с подарками и отодвигая ее в сторону. – Но специально для тебя один бы развели! Ты же в параллельном мире живешь! Ты ни разу не позвонил ни мне, ни Марье Семеновне! У меня с ней отношения испортились, она считает, что я от нее что-то скрываю!

Стас окончательно сник. Марья Семеновна, «железная старуха», как прозвали ее на Солянке, его бессменная нянька, муза и модель, была неукротимо ревнива, причем не только к женщинам. Она контролировала всю жизнь своего подопечного: разгоняла компании, собиравшиеся в его мастерской, отыскивала его в других мастерских, хоть в Москве, хоть в области. У нее был невероятный нюх на его местонахождение. Стас нигде не мог чувствовать себя в безопасности. Этот «фавн», как прозвала его Александра, здоровенный мужчина с шрамом поперек лба – память об одном ревнивом муже, – гнул арматуру для скульптур руками. Но согнуть железную волю Марьи Семеновны он даже не пытался. Его тактикой было смирение, которое, впрочем, не обманывало «железную старуху». Это был на редкость удачный житейский симбиоз. Стасу благодаря Марье Семеновне никак не удавалось окончательно спиться, и он вполне успешно работал. Марья Семеновна, натура сильная, пылкая и фанатичная, обретала смысл жизни в борьбе с пороками Стаса, борьбе бессмысленной и увлекательной. Ей случалось даже избивать своего подопечного, ослабевшего после попойки. «Где-то среди предков у нее затесался Торквемада, попомните мое слово, – заявил как-то Стас, примачивая мокрым полотенцем шишку на темени. – Однажды она меня сожжет!»

И вот впервые за много лет Стас на три месяца выпал из поля зрения грозной старухи. Он не появлялся в мастерской, которую снял в Пушкино, у родни Марьи Семеновны. Они перебрались туда с Солянки, когда дом от Союза художников, где располагались мастерские, пошел на реконструкцию. Тогда же оттуда съехала и Александра, правда, ей удалось устроиться неподалеку, всего за пару переулков. Мастерскую сдавала вдова забытого всеми художника. У Стаса имелось дьявольское свойство очаровывать вдов. Он сам объяснял это тем, что в основном изготавливает надгробные бюсты их почивших мужей. «Ну я не мог не утешить вдову, – каялся он, совершив очередной подвиг. – Женщина переживает…» Стас делал это совершенно бескорыстно, «по доброте душевной», как выражался он сам. Юлия Петровна Снегирева, квартирная хозяйка Александры, также пала его жертвой.

– А с Юлией ты как будешь объясняться? – Александра ткнула пальцем в стену, за которой располагалась квартира хозяйки. – Когда я ей квартплату заношу, она смотрит на меня такими глазами, с такой надеждой… Три месяца ни слова! Она тебе вещи дорогие покупала, ты не отказывался, Новый год вместе справили, женщина надеялась на что-то… И все, тебя нет, номер не отвечает! Они же обе думают, что мы поддерживаем связь, только я молчу.

– Скотина я! – самокритично заявил Стас и, нагнувшись, достал из дорожной сумки бутылку водки. – Саша, мне это необходимо сейчас. Я в поезде плакал, веришь, плакал! Натуральными слезами. Дашь стакан?

Александра шумно отодвинулась от стола вместе со стулом и отправилась на кухню. Включила чайник, нашла в старинном буфете граненый стакан. В пожилом пожелтевшем холодильнике, пугавшем ее по ночам внезапными предсмертными хрипами, нашлась пара яблок. Александра нарезала их дольками на тарелке и вместе со стаканом отнесла Стасу. Сердиться долго она на него не могла. Их сплотило когда-то соседство в разрушающемся особняке с мастерскими, и теперь, когда они жили далеко друг от друга, она часто ловила себя на том, что ей не хватает беспутного скульптора и его грозной няньки. Марья Семеновна, ненавидевшая всех женщин в принципе, уважала Александру. «Ты с мужиками не путаешься, – объясняла ей причину своей симпатии „железная старуха“. – И правильно делаешь, курица не птица, мужчина не человек! За ними все время ходить нужно, как за младенцами, а где тебе…»

– Убить меня мало! – с пафосом продолжал Стас, завидев в дверях Александру. Вскочив, он галантно принял у нее стакан и тарелку с яблочными дольками. Его огромные руки заметно дрожали.

– Насчет «убить» – это не ко мне, это тебе обеспечит Марья Семеновна. – Александра сдвинула на край рабочего стола банки с растворителем и лаком. – И мало не покажется. Да, и не рассчитывай, что я позволю тебе тут пожить. Это их окончательно убедит, что я тебя покрывала. Чтобы сразу же звонил Марье Семеновне и ехал к ней! Выпей, закуси – и вперед.

Стас замер со стаканом, поднесенным к губам, потом закрыл глаза и залпом выпил. Мучительно морщась, вслепую отыскал дольку яблока и захрустел. Александра смотрела на него с жалостью.

– Она тебя побьет, – вздохнула художница, когда Стас налил себе еще. – А Юлия будет плакать, наверное. Так почему ты не звонил?

– Не звонилось. – Захмелев, Стас несколько успокоился. Склонность к самобичеванию появлялась у него лишь тогда, когда градус опьянения снижался. – Я даже думал насовсем в Питере остаться. И мастерскую хорошую нашел, ну, это под Питером уже. И не думай, что я там все время пил и валялся. Я работал, а то бы на какие шиши я…

– Пил и валялся, – закончила за него Александра. – Все это чудесно, но зачем ты выключил телефон?

– Я не выключил, а уронил и разбил. А потом сменил и аппарат, и номер. Хотел начать новую жизнь, – последовал ответ. После чего Стас незамедлительно выпил и закусил.

Александра покачала головой:

– Ничего нового я пока не услышала. И мне кажется, тебе хватит, а то уснешь. Я хочу, чтобы ты до Пушкино доехал. Там падай в ноги Марье Семеновне, кайся и спи сколько влезет.

Она встала и взяла ополовиненную бутылку:

– Я это сейчас вылью.

Стас, дожевывая яблоко, вскочил:

– Не бери греха на душу! Поставь в холодильник, клянусь, не притронусь!

– Твои клятвы ничего не стоят, ты… – начала обличающую речь Александра. И осеклась.

В дверь позвонили.

Стас тоже замер, вопросительно глядя на художницу. Когда звонок настойчиво повторился, он прошептал:

– Это может быть Марья?

Александра покачала головой:

– Навряд ли. Сиди тут, во всяком случае.

Она вошла на кухню, где и располагалась входная дверь, когда раздался третий звонок. Глазка в старинной дубовой двери не было. Александра повернула в тугом замке массивный ключ и отперла. Никаких страхов художница не испытывала, долгая жизнь в полуразрушенной мансарде на Солянке закалила ее и физически, и морально. Она была готова ко всему.

На площадке стояли мужчина и женщина, которых она никогда прежде не видела. «Если бы видела, то запомнила бы», – мелькнуло в голове у Александры.

Мужчина, маленького роста, щуплый, совершенно лысый и как будто печальный, походил на дождевого червя, слишком долго пролежавшего на дне банки и не пошедшего в дело из-за своей тщедушности. А его спутница, высокая, пышная, эффектная дама с иссиня-черными волосами, подстриженными в каре, с накладными ресницами неестественной длины и пронзительным взглядом – она, казалось, только что сошла с цирковой арены. Для полноты впечатления не хватало плетки и тигров.

Дама распахнула красное пальто, продемонстрировав леопардовую подкладку и глубоко декольтированную грудь, на которой покоилось массивное колье со сверкающими зелеными камнями, и осведомилась:

– Вы Александра Корзухина?

– Да, это я. – Александра с интересом разглядывала необычную пару.

– Мы к вам по рекомендации. – Дама слегка подтолкнула в спину своего спутника, и тот тихим, словно свалянным из ваты голосом подтвердил:

– Нам вас рекомендовали.

– Может, позволите нам все-таки войти? – осведомилась дама, видя, что Александра не торопится их пригласить.

Художница отступила в глубь кухни, сделав пригласительный жест свободной рукой. В другой руке она по-прежнему держала ополовиненную бутылку водки, на которую посетители бросали косые взгляды. Смутившись, Александра поставила водку в холодильник и повернулась к гостям:

– Чем могу быть полезна? И, кстати, кто меня рекомендовал?

– Игорь Горбылев, – ватным голосом ответил лысоватый человечек. Казалось, говорил воротник его серого полупальто, губы визитера почти не шевелились.

– Аукционист, – красивым грудным контральто подтвердила его спутница, брезгливо оглядывая облупленные стены кухни, выкрашенные синей краской, какой красят подъезды.

– Ах, вот кто! – с удовлетворением кивнула Александра. С Игорем Горбылевым, одним из лучших аукционистов Москвы, она дружила давно. – Слушаю вас. Присаживайтесь. В мастерскую не приглашаю, там не убрано.

Дама с опаской оглядела предлагаемый ей венский стул и, смирившись, присела. Ее спутник остался стоять. Теперь они оказались одного роста.

– Мы его друзья, – продолжала дама, без всякого стеснения осматривая как обстановку, так и саму художницу. Она не скрывала своего пренебрежительного удивления. – Игорь посоветовал обратиться именно к вам.

– Очень хорошо, и какого рода ваше дело? – Александра опустилась на другой стул. – Реставрация, продажа?

Посетители переглянулись, словно ища друг у друга совета. Дама осторожно заявила:

– Нет, ни то и ни другое, а скорее, установление подлинности. Мы готовим к аукциону небольшую коллекцию, так вот, требуется экспертное мнение.

– Вообще-то я за такие дела не берусь, – покачала головой Александра. – Если вы будете продавать через аукционный дом, через ту же «Империю», где служит Игорь, они сами сделают вам экспертное заключение. Поймите, мне же потом отвечать перед покупателями, если выяснится, что предмет датирован неправильно или это подделка. И в суд подадут уже не на аукционный дом, а на меня! Чувствуете разницу? Нет и нет. С «Империей» работает авторитетная экспертная группа, они сами издают каталоги.

Парочка снова переглянулась. На этот раз заговорил мужчина:

– Нам нужно ваше мнение не для аукциона, а для нас самих. Чтобы мы понимали, от чего избавиться, а что оставить себе.

– А, это другое дело, – кивнула Александра. – Станковая живопись?

– Нет, старинное стекло и эпоксидные смолы, – ошеломил ее червячок в полупальто.

Александра с минуту молчала. Молчали и ее гости, так что в кухне стал отчетливо слышен густой храп, доносившийся из комнаты. Стас, упившись своими невзгодами, уснул.

–Не знаю, что и сказать,– вымолвила наконец художница.– Я никогда не имела дела со старинным стеклом и с эпоксидными смолами. Только один раз – с оттоманским бакелитом[1], и этого мне хватило надолго. Но… У меня есть хорошая знакомая, она эксперт по старым пластикам, с химическим образованием. Редкий и очень авторитетный специалист. Я могу связаться с ней, спросить, не согласится ли она вам помочь.

Александра имела в виду Марину Алешину, обладательницу обширной коллекции пластиков, давно снятых с производства. Их первая встреча, как раз на аукционе «Империи», обернулась конфликтом, но вскоре они стали близкими подругами.

– Правда, я не уверена, что она занимается старинным стеклом, – добавила Александра.

Парочка переглянулась. Дама внезапно протянула Александре руку с пугающе длинными, алыми накладными ногтями:

– Мы ведь не представились. Клавдия. Я должна кое-что вам объяснить.

Художница недоуменно пожала сильную широкую ладонь, обратив при этом внимание, что каждый накладной ноготь украшен серебряным значком. Все значки были разные и напоминали элементы наскальной живописи. Клавдия уловила направление ее взгляда и немедленно пояснила:

– Это руны. Они меня защищают.

– Понятно, – пробормотала Александра, поворачиваясь к ее спутнику.

–Леонид,– ей в ладонь скользнуло нечто вялое, влажноватое и словно бескостное – рука человечка с ватным голосом.– Да, вы не все понимаете. Это не просто старинное стекло и смолы. Это нечто большее. Это…

В этот миг густой храп, доносящийся из комнаты, оборвался и раздался протяжный мучительный стон. Вероятно, Стасу приснилось, что его настигла Марья Семеновна. Александра улыбнулась:

– Это мой старый знакомый, устал с дороги. Не обращайте внимания.

Художница понимала, как двусмысленно звучит такое объяснение, какое впечатление должна производить эта ободранная кухня, обставленная разномастной мебелью, и она сама – в растянутом свитере и спортивных штанах, испачканных масляной краской всех цветов. «И бутылка водки», – напомнила себе Александра. Но все это ее не слишком волновало. Эти потенциальные клиенты скорее отталкивали ее, чем привлекали, и она была бы не прочь, если бы они ушли, разочаровавшись.

Но яркая пара не собиралась ее покидать. Клавдия достала сигарету и, не спросив разрешения, закурила. Александра чуть отодвинулась от стола. Сама она бросила курить давно и теперь с трудом переносила табачный дым.

–Дело в том, что вся наша коллекция – совершенно особенного рода,– проговорила Клавдия, изучая желтые разводы на потолке. Крыша старинного особняка во время таяния снега и сильных дождей давала протечки.– Это – магические шары и оргонайты. Все – уникального происхождения, не с рынка и не из интернет-магазина. Европа, Америка… Берилл, кварц, старое стекло. Есть совершенно исключительный шар, немецкий, из баварского рубинового стекла. Шары всегда прозрачные, бесцветные, но этот словно наполнен кровью.

– Он не продается, – встревоженно вставил Леонид. – Да, мы главного вам не сказали! Дело в том, что я – медиум, а Клавдия – моя ассистентка.

– Ах, вот как, – только и сумела вымолвить Александра.

–Еще я практикую литотерапию,– с достоинством добавила Клавдия.– И создаю индивидуальные оргонайты.

– Я, извините, впервые слышу эти слова. – Художница старалась сохранять любезный вид и тон, про себя на все лады поминая Игоря Горбылева, поднесшего ей такой подарок.

Клавдия снисходительно улыбнулась:

– Скажем так, я изготавливаю приборы, помогающие нормализовать правильную биологическую пульсацию органов и всего тела. Биологическая пульсация – основное свойство всего живого, от амебы до человека. Вы, думаю, никогда не слышали об оргонной камере Вильгельма Райха?

– Не доводилось, – ответила Александра.

– Я вам покажу, у нас она есть, – обнадежила ее Клавдия.

– Мы сделали ее на заказ, – прошептал Леонид. – По образцу 1941 года, который применялся в Нью-Йорке, а потом фигурировал в судебном процессе против Райха. Его обвинили в том, что по его милости некоторые раковые больные переставали лечиться, потому что исцелялись в камере. Это был заговор американской страховой медицины против гениального ученого-одиночки.

– Но лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, – перебила его Клавдия. – Мы приглашаем вас в свою лабораторию.

– Так мы ее называем, – почти беззвучно добавил Леонид. – Мы ведем сложную исследовательскую работу.

Александра, теряя остатки терпения, улыбнулась и встала:

– Я обязательно к вам загляну, как только выполню срочные заказы по реставрации. Оставьте телефон, пожалуйста.

Визитеры переглянулись. Клавдия тоже поднялась. Ее внушительный рост и властный вид должны были производить большое впечатление на сеансах медиума, предположила Александра. «Как-то неудобно говорить, что медиум ошибается, когда рядом с ним стоит такая телохранительница!» – подумалось ей.

– Вообще-то, мы рассчитывали, что вы поедете с нами прямо сейчас, – почти угрожающим тоном произнесла Клавдия.

– Но я вас не ждала и не могу… – начала Александра. И осеклась, услышав за спиной густой сиплый голос:

– Саша, ты водку, надеюсь, не вылила? О, у тебя гости!

Обернувшись, она увидела на пороге кухни Стаса во всей красе – с помятым лицом, растрепанными буйными кудрями, ошалелым взглядом. Шрам, пересекавший его высокий античный лоб, эффектно багровел, красиво оттеняя лиловый шелк стеганого халата, подаренного Юлией Петровной. Вдова художника одевала своего непутевого возлюбленного в дорогих магазинах, не считаясь с расходами. Все подарки Стас принимал без стеснения, «чтобы не обидеть хорошего человека», как выражался он сам, и так же без стеснения укатил с ними в Питер.

Медиум и его ассистентка были впечатлены. Червячок что-то тихо промямлил, а Клавдия добавила гораздо более мирным тоном:

– Конечно, мы пришли без предупреждения, но все-таки… Игорь так горячо вас рекомендовал…

– Добрый день, простите за беспокойство. – Стас молниеносно оценил Клавдию, и поскольку он остался к ней равнодушен, Александра сделала вывод, что Клавдия не вдова. Скульптор реагировал только на юных моделей и на вдов. Остальные женщины его интересовали только в том случае, если они работали в винно-водочном магазине. – Мне тут надо…

Достав из холодильника ополовиненную бутылку, он с живой благодарностью посмотрел на Александру. Ухватив последнее яблоко, Стас с победным видом удалился. Вскоре из мастерской послышалось негромкое пение. Настроение скульптора улучшалось с каждой секундой.

–Давайте назначим день, и я к вам приеду,– скрепя сердце пообещала Александра. Ей не терпелось выпроводить диковинную пару, а также избавиться от Стаса, который явно начал обживаться в ее мастерской.– Сегодня никак не могу. Да и в принципе… Я с каким-то подобием мистики имела дело всего однажды, когда продавала коллекцию одного московского алхимика. Он жил неподалеку, на Яузском бульваре. Именовал себя бароном Варнбюллером. Этакий московский граф Сен-Жермен, искатель философского камня[2].

– Это не Дмитрий Лыгин был, часом?! – воскликнул чрезвычайно оживившийся медиум.

– Он самый, – призналась Александра. – Я удивлюсь, если на Яузском бульваре жил еще один алхимик и некромант такого масштаба. Хотя в Москве бывает всякое.

– Это мой учитель! – с пафосом произнес Леонид, прижимая руки к груди. – С его помощью я вошел в свой первый транс. Так вы знали барона?

– Лишь в последний год его жизни, – сдержанно ответила Александра.

– Он умер так ужасно, – прошептал Леонид, закрывая глаза. – По Москве ходили разные слухи, говорили о черной магии, о ритуальном убийстве… Я входил в транс, пытался что-то увидеть и каждый раз видел лестницу и нож.

Александра молчала. Память о тех давних событиях, во многом изменивших ее жизнь, воскресла с пугающей ясностью. Она снова видела черные смоляные глаза Лыгина, слышала ироничный, насмешливый голос, изрекающий парадоксы, низвергающий истины.

– Лестница и нож там участвовали, – отрывисто подтвердила она. – Но об этом в конце концов стало известно многим. Ведь было громкое уголовное дело.

– Барона убивали трижды, – проговорил Леонид, не открывая глаз. – И там были еще мертвые черные птицы…

– Ты волнуешься? – Клавдия положила сильную руку на плечо спутника. – Сейчас не время и не место.

Тот замер, только под опущенными голубоватыми веками быстро двигались глазные яблоки. Это производило жуткое впечатление, словно слепой безуспешно пытался прозреть. Александра взяла со стола телефон:

– Дайте ваш номер, я позвоню, как только освобожусь и буду готова приехать.

Клавдия, не снимая руки с плеча своего безмолвного кавалера, продиктовала номер мобильного телефона и уточнила:

– Это мой. У Леона телефона нет, он мобильниками не пользуется. Я бы тоже с удовольствием отказалась, это грубое нарушение вибраций. Но сами понимаете, невозможно. Клиенты, запись на прием, заказы… Ведь все на мне. Что же, до встречи!

Она повлекла Леонида-Леона к двери. Тот, внезапно открыв глаза, в упор посмотрел на Александру:

– И вы там были, когда барон погиб!

Художница содрогнулась всем телом, желудок словно наполнился ледяной кислотой. «Вот этого он ниоткуда не мог узнать!»

– Я позвоню, – сказала она Клавдии, подходя к двери и поворачивая ключ в замке. – В самое ближайшее время. Возможно, завтра.

– Горел фонарь, – уже в дверях сообщил Леонид, не сводя с художницы неподвижного взгляда. – Была абсолютная тьма, и в ней горел один фонарь. Вы видели это.

– Ты волнуешься, – повторила Клавдия и буквально выволокла медиума на лестничную клетку.

Александра поспешила закрыть за ними дверь. Сердце сильно колотилось, она облизывала пересохшие губы. «Он говорит то, что действительно было, но это ничего не значит! – твердила про себя художница. – Если он был учеником Лыгина, то вращался в самых ближних кругах, где знали такие подробности. Мог общаться и с его женой, и с дочерью. Хотя они жили отдельно. Но могли быть и другие связи. В любом случае, это производит сильное впечатление, да».

Она залпом выпила стакан воды и вернулась в мастерскую. Стаса она застала стоящим перед окном, меланхолически оценивающим на просвет остатки водки в бутылке.

– Знаешь, что я думаю? – Заслышав ее шаги, скульптор обернулся. – Не надо мне сейчас соваться к Марье. Пойду сразу к Юлии. Как думаешь, она обрадуется?

– Я будущее предсказывать не умею, – мрачно ответила Александра. – От тебя зависит.

– Скажу, что в больнице три месяца с язвенным колитом лежал, а телефон украли, – вдохновился Стас. – Номеров наизусть, само собой, не помню, вот и не звонил. Тогда она меня пожалеет!

Он допил водку и с сожалением поставил пустую бутылку в угол, как непослушного ребенка. Пригладил ладонями растрепанные волосы, покрутил головой, словно проверяя, крепко ли она держится на могучей шее. Беспутная жизнь не могла сломить ни здоровья, ни жизнелюбия скульптора, его неукротимый оптимизм не иссякал никогда.

– Ну, так я пойду к ней. – Стас заглянул в сумку, вытащил помятые элегантные брюки и серый кашемировый свитер в пятнах от гипса и красного вина. Дорогие подарки Юлии Петровны моментально превращались на его мощном теле в жалкие тряпки. – Можно вещи пока у тебя оставлю?

– Ни в коем случае! – запротестовала Александра. – Ты должен прийти с вещами, будто только что с поезда, и даже не упоминай, что заходил ко мне! Рассказывай ей сказки про больницу и украденный телефон, может, поверит. Если захочет. Сам-то ты…

Она сделала паузу. Стас в это время переоделся за ширмой и появился уже в более официальном виде.

– Сам-то ты чего хочешь? – закончила фразу художница. – Остаться с ней надолго? Жениться?

– Боже упаси, – зажмурился Стас. – Нет, женщина она хорошая. Конечно, сильно старше меня…

– Ты еще рассуждать начал?! – повысила голос Александра. – Марья Семеновна еще старше, вся Солянка гадает, сколько ей лет! Говорят, и в девяностых точно так же выглядела! А сколько раз она тебя из грязи вытаскивала? Да тебе необходим авторитет кого-то старшего, или через год в канализации будешь ползать!

– Марья – гарпия, – с чувством произнес скульптор. – Она бессмертна. Это мифологическое существо, рожденное из хаоса еще до богов Олимпа. А Юлия – совсем другое дело, слабая земная женщина. Она любви хочет, а мне ее только жалко. Ладно, пойду сдаваться.

Запихав атласный халат в сумку и с трудом застегнув молнию, Стас выпрямился и, взглянув в лицо приятельнице, вдруг нахмурился:

– Слушай, а что это с тобой?

– Что со мной? – Александра машинально провела ладонью по лицу.

– Да на себя не похожа. Эти двое, там, на кухне, тебя расстроили чем-то?

– Напомнили кое о чем, скажем так, – уклончиво ответила художница.

– Долги? – осведомился Стас. – Ты мне только скажи! Я сейчас на мели, но для тебя деньги найду! Не в первый же раз друг друга выручаем.

– Ну, если долги, то разве что моральные и очень давние. – Александра попыталась улыбнуться. – Тут ты мне не помощник. Иди свои личные долги плати. Женщина всю зиму в депрессии из-за тебя была.

В дверь позвонили. Они синхронно повернули головы в сторону коридора.

– У тебя сегодня приемный день? – осведомился Стас.

– А может, Юлия Петровна услышала голоса и решила наведаться? – шепотом предположила Александра. – Я никого не жду.

Мастерская, которую она снимала у вдовы художника, была частью большой старинной квартиры с двумя входами – парадным и черным, и двумя ванными комнатами в разных концах квартиры. Покойный художник устроил себе отдельное жилье очень простым образом: наглухо перегородил коридор гипсокартоном, оштукатурил и покрасил перегородку, так что она стала неотличима от настоящей стены. Таким образом, из одной квартиры получилось две. Из переулка, через парадный вход, попадали в квартиру к Юлии Петровне. Чтобы попасть в мастерскую, нужно было свернуть в подворотню, пройти через двор и подняться на второй этаж по лестнице черного входа. С одной стороны, это была абсолютная изоляция от хозяйки квартиры, с другой… Гипсокартон отлично пропускал звуки, а одинокая женщина, живущая среди картин покойного супруга, обожала подслушивать, стоя в коридоре у перегородки. Александра убедилась в этом, когда Юлия Петровна пару раз упомянула в разговоре такие детали, о которых ничего не должна была узнать из их непосредственного общения.

Звонок повторился. Александра сделала Стасу знак оставаться на месте и пошла открывать.

– Извините, это снова я, – виновато прошептал Леонид, переминаясь с ноги на ногу. Он был один.

– Вы забыли что-то? – Художница оглянулась, окидывая взглядом стол.

– Нет, то есть я должен… Впустите меня, пожалуйста, это одна минута!

Александра недоуменно посторонилась, и червячок вполз в кухню. Не останавливаясь у стола, он проследовал в коридор. Обеспокоенная хозяйка поспешила за ним:

– Простите, я сейчас собиралась уходить по делам, и…

Она остановилась. Леонид, даже не взглянув на дверь в комнату, подошел к перегородке и медленно, осторожно приложил к ней раскрытые ладони. Низко склонил голову, словно разглядывал бурый затоптанный паркет. Подойдя ближе, Александра убедилась, что его глаза закрыты. Из комнаты выглянул Стас. Она сделала отрицательный жест, и скульптор бесшумно исчез.

Установилась тишина, нарушаемая лишь рокотом капели, падающей с крыши на жестяные отливы под окнами. Это был чрезвычайно тихий переулок, где нечасто проезжали машины, и почти безмолвный дом. На первом этаже старинного двухэтажного особняка располагались офисы двух загадочных фирм, занимавшихся неизвестно чем. Золотые таблички на дверях ничего не сообщали о роде их деятельности, и эти высокие солидные двери никогда не открывались. На площадке второго этажа, напротив двери Юлии Петровны, находилась дверь в другую жилую квартиру, но и та никогда не открывалась. Владелец, кем бы он ни был, предпочитал, вероятно, попадать домой с черного входа. Юлия Петровна обмолвилась как-то, что ни разу не повстречала его в подъезде.

– Да, – внезапно выдохнул Леонид. Открыв глаза, он со свистом втянул воздух. Александра поняла, что примерно с минуту он не дышал совсем. – Я это сразу почувствовал, когда вошел, только не мог уловить где. Это не у вас, это идет отсюда. Какая странная стена.

– Это не стена. – Александра прислушалась. За перегородкой было тихо. – Гипсокартон. Там другая часть квартиры.

– Вот оно что. – У Леонида был вид внезапно разбуженного человека, который в первый миг не понимает, как он оказался в своей спальне, если только что убегал от ягуара в джунглях. – Поэтому я ощутил, что это случится у вас, и хотел предупредить. Я ошибся.

– Что случится? – Глядя в часто моргающие, неуловимые глаза медиума, Александра почувствовала тревогу. Вялый человечек внушал беспокойство.

– Там, за перегородкой, скоро случится что-то очень плохое, – уверенно ответил Леонид. – Но не сейчас. Сейчас там никого нет.

И, не добавив больше ничего, стремительно пошел на кухню. Александра опомниться не успела, как за ним закрылась входная дверь. Выскочив на лестничную площадку, художница услышала только, как хлопнула дверь подъезда. Леонид исчез с молниеносной быстротой, словно пылающая на мартовском солнце радужная капель растворила его в своем спектре.

Вернувшись на кухню, она застала там уже совершенно одетого Стаса. Тот застегивал роскошную замшевую куртку, продранную на одном локте, – также подарок Юлии Петровны. На плече у него висела сумка.

– Что этот клоун забыл у тебя? – прогудел скульптор. – Как хочешь, а он очень подозрителен, и баба его тоже. Они кто такие? Из какого шапито сбежали?

– В них и правда есть что-то цирковое. – Александра прикрыла дверь. – Работают на публику. И возможно, правда жулье.

– Гони в шею! – решительно предложил Стас.

– Как ни странно, их направил ко мне человек, которого я очень уважаю, – задумчиво проговорила Александра. – И это потенциальные клиенты, а в наше время разбрасываться заработками неразумно. Так ты идешь к Юлии Петровне?

– А что делать? – Стас поправил ремень сумки на плече. – Ты же меня на улицу выставляешь.

Александра помедлила, глядя на сверкающее мелькание капели в окне. Вынула из кармана спортивных штанов мобильник, пролистала список контактов до номера Клавдии. Стоило удалить этот номер – и больше ничто бы не связывало ее с фантастической парой, побывавшей здесь с визитом. Но… Леониду удалось произвести впечатление. Художница, никогда не доверявшая экстрасенсам и медиумам, должна была это признать. «Хотя тут явно была игра на внешний эффект, – повторяла она про себя. – Запугать, удивить, не сказав ничего конкретного… Я тоже могу ворваться к незнакомому человеку и заявить, что скоро у него за стеной случится что-то ужасное! Только… Что им нужно от меня? Обобрать? Так брать-то нечего».

– Саша, я второй раз спрашиваю, а ты где-то витаешь! – повысил голос скульптор, встревоженный ее отрешенным видом и молчанием. – Мне идти сейчас или погодить чуток? Глядишь вдаль, будто этот дохляк тебя загипнотизировал!

– Не может быть, – встряхнувшись, ответила Александра. – Когда бы он успел?!

– У, милая моя, есть умельцы! – помотал головой Стас. – Меня один раз цыганка на Ярославском вокзале так обработала за минуту, что я очнулся в пустой электричке, в Софрино, без денег, без документов. Патруль обходил состав перед тем, как в депо отправить, они меня и нашли в тамбуре, на полу. Решили, что пьяный, а я был чист, как хрусталь. За гранитом на памятник собирался ехать, при деньгах был, естественно. А всего-то она мне сказала, помню: «Очень ты доверчив, дорогой мой, сердце у тебя золотое, вот и веришь нехорошим людям. Надя-сербиянка все тебе скажет…» И я, дурак, ей в глаза посмотрел и руку дал. Больше ничего не помню, все стерлось.

– Перестань, это не цыгане с Ярославского вокзала, – сердито ответила художница, заглядывая в пустой холодильник. – Эти двое работают «по науке». Нормализуют какие-то вибрации, как я поняла. В любом случае, платить будут они мне, а не наоборот.

Стас скептически хмыкнул.

– И знаешь, – добавила художница, закрывая холодильник, – поставь-ка пока сумку. Давай сходим в магазин и пообедаем вместе. Юлии Петровны все равно дома нет.

– Откуда ты знаешь? – обеспокоился Стас.

– Ну, я хоть и не Надя-сербиянка, но кое-что угадывать умею, – усмехнулась Александра. – Погоди, найду резиновые сапоги. Смотри, что на улице творится!

* * *

Во время оттепели или сильных дождей переулок превращался в ручей. Он шел под уклон, от Солянки к Покровскому бульвару, и бурая вода бежала по нему, затопляя водостоки. В подворотне стояла лужа по щиколотку. Стас чертыхнулся, моментально зачерпнув полные ботинки. Выйдя в переулок, Александра сощурилась на солнце, игравшее в безоблачном небе:

– Глядишь, за неделю все растает. Слушай, проверь для меня кое-что. Сбегай в парадное, постучись к Юлии Петровне.

– Ты же говорила, ее нет?

– Я хочу убедиться.

– А если она дома?

– Падай моментально в ноги и кайся. Вещи у меня потом заберешь.

Обескураженный Стас с великой неохотой отправился в подъезд. Александра ждала долго. Через десять минут скульптор явился с отчетом:

– Звонил, долбился в дверь, не отвечает.

«Это абсолютно ничего не доказывает, – говорила себе Александра, направляясь в сторону ближайшего продуктового магазина. – Дневное время, рабочие будни, за стеной тихо. И Леонид долго прислушивался, прежде чем сказать, что там никого нет».

…В магазине Стаса приветствовали как старого знакомого. Так как этот маленький, существовавший еще в советские времена магазинчик располагался неподалеку от дома с прежними мастерскими Стаса и Александры, скульптор часто туда заглядывал. Иногда он даже прятался в подсобке от Марьи Семеновны, преследовавшей его по пятам, и умудрялся за пять минут уничтожить только что купленную бутылку. Вот и сейчас пожилая продавщица из винно-водочного отдела расцвела, увидев бывшего постоянного клиента:

– Какими судьбами!

– Ириночка, – галантно облокотился на прилавок скульптор. – Когда я вижу вас, то чувствую себя Одиссеем, вернувшимся на Итаку. Не забыли меня?

– Вас забудешь, – с чувством ответила Ириночка, не без кокетства поправляя рыжие локоны, удачно оттенявшие багровые тона ее лица. – Как обычно, литровую? Нашу или финскую?

– Стас, – тихо, без интонаций, произнесла у него за спиной Александра, направляясь к другому прилавку. По опыту она знала – отговаривать бесполезно, и уже предполагала, что придется устраивать лежанку на кухне. Впрочем, скульптор явно согласился бы спать даже на голом полу, лишь бы не встречаться с Юлией Петровной и Марьей Семеновной.

– Саша, все будет очень умеренно! – жарко пообещал Стас, обернувшись к ней. И продолжал, интимным полушепотом, облокотившись на потрескавшийся мраморный прилавок еще советских времен: – Давайте, Ириночка, чтобы никого не обидеть, и нашу, и финскую! Еще шампанского для дамы, подороже. Да, «Асти» сойдет. У меня сегодня сложный день.

Александра запаслась своим обычным набором продуктов – полуфабрикаты, хлеб, овощи и фрукты. Готовить она не умела и не любила, полки с соусами и приправами приводили ее в замешательство. По роду деятельности как посреднику при продажах Александре часто случалось бывать в ресторанах, порой очень дорогих, и меню всегда было ей безразлично. Стас, гурман и сибарит, не понимал ее, но и не осуждал. «Ты, Саша, должна была родиться во времена гонений на первых христиан, – говаривал он. – Жила бы в пустыне, в пещере, питалась колючками и духовно росла над собой. И все бы тебя уважали, кроме римского императора!»

Обернувшись, Александра увидела за спиной довольного Стаса. Пакет он бережно держал у груди, словно младенца. «Младенец» многозначительно позвякивал. Александра молча вышла из магазина. Скульптор следовал за ней, уверяя на ходу:

– Саша, абсолютно ничего не будет, это для Юлии, должен же я как-то разрядить обстановку! Шампанское, конфеты… Хорошо бы цветы!

– Цветы у метро. – Она остановилась прямо в луже, Стас топтался у кромки воды. – Вот что. У меня ты больше пить не будешь, знаю, чем это кончится. Юлия Петровна давала тебе ключи от квартиры?

– Да, конечно… – Скульптор похлопал по карманам роскошной замызганной куртки, расстегнул молнию нагрудного кармана. – Здесь!

– Ну, хоть не потерял, – вздохнула Александра. – Значит, беги сейчас на Солянку за цветами, купи букет пороскошнее. Потом забирай у меня вещи и дуй сразу к ней. Там и сиди, с шампанским и букетом, жди ее. Человека труднее выгнать, чем не впустить, по опыту знаю.

Стас переменился в лице:

– Я еще не в форме. Ты обещала, что пообедаем…

– Хорошо, сделаю тебе бутерброд, – в сердцах ответила Александра. – Водку пить не разрешу, у меня не рюмочная.

– У тебя сердца нет. – Стас уныло посмотрел на свои мокрые ботинки, словно ища у них поддержки. – Ты представить себе не можешь, как я сейчас уязвим. А если Юлия начнет плакать, мне вообще конец. Плачущая женщина может дотащить меня до ЗАГСа.

– Вот повезет этой плачущей женщине, – бросила художница. – Все, я к себе, а ты за цветами. И если встретишь кого-нибудь из приятелей, ради всего святого, не исчезай снова на три месяца!

И зашагала в сторону бульваров.

Стол был накрыт уже минут через пятнадцать, и Александра занялась варкой кофе. Это был единственный процесс из разряда готовки, к которому она подходила с душой. Слегка придавливая ложкой медленно вздымавшуюся над кромкой джезвы пену, она невольно прислушивалась. В той части квартиры, которая была отделена перегородкой, стояла глухая тишина. Хотя Юлия Петровна передвигалась в мягких домашних туфлях совершенно бесшумно, какие-то звуки она все же производила – звякала посудой, включала телевизор, говорила по телефону. Все это было отлично слышно через гипсокартон, хоть в мастерской, хоть на кухне, и первое время Александра с непривычки вздрагивала. Но сейчас на хозяйской половине невозможно было различить ни единого звука. Поразмыслив, Александра поняла, что такая тишина стоит не первый день. Но как давно, вычислить было сложно. В отличие от Юлии Петровны Александра подслушивать не любила и была слишком поглощена собственными делами, чтобы интересоваться тем, что происходит за перегородкой.

«Может быть, в гости уехала? – предположила художница. – Почему она должна меня предупреждать, в конце концов?» Но эта версия тут же показалась ей сомнительной. Юлия Петровна вела крайне замкнутый образ жизни. Она не принимала гостей и сама выходила из дома лишь в магазин. Ее постигла участь многих вдов художников: физическая смерть мужа стала духовной смертью для нее самой. «Жена художника Снегирева», став «вдовой художника Снегирева», превратилась в медленно выцветающую, никому не интересную тень. Известность супруга скончалась одновременно с ним самим, его быстро забыли. Вдова жила безбедно и бессмысленно, и Александра подозревала, что сдавать бывшую мастерскую мужа Юлия Петровна надумала не ради денег, а чтобы хоть как-то разбавить свое одиночество.

Сняв джезву с огня и выключив газ, Александра вышла в коридор. Остановившись точно на том месте, где стоял Леонид, она осторожно приложила ладони к оклеенной малиновыми обоями перегородке. Такими же обоями с золотистыми букетами в стиле «помпадур» были оклеены и ее комната-мастерская, и та половина квартиры, где обитала Юлия Петровна.

«Стена как стена, – сказала себе художница, невольно наклоняя голову так же, как делал это медиум. – Ни с виду, ни на ощупь невозможно определить ее, как „странную“. А ведь это в самом деле не стена, ее нет на планах БТИ. Ее можно молотком проломить. Как он мог это узнать? От Игоря? А разве Игорь это знает?»

Ей впервые пришел в голову вопрос: почему аукционист снабдил своих друзей ее адресом, но, по всей видимости, не дал телефона. «Или дал, но они решили нагрянуть внезапно, ведь этот Леонид чувствует, есть ли кто дома?» – саркастически предположила художница. Вернувшись в кухню, она взяла мобильный.

Игорь Горбылев ответил, когда Александра уже решила сбросить вызов.

– Извини, не слышал, очень шумно, – раздался знакомый голос. Аукционист говорил с манерным прононсом, чуть нараспев, растягивая последние гласные в словах, так что его речь производила несколько карикатурное впечатление. Но на сцене, за кафедрой, с молоточком в руке он не имел себе равных. Никто не умел так растормошить публику, как Горбылев, манерный и остроумный, неизменно улыбающийся и предельно хладнокровный, вопиюще несовременный и элегантный в сшитом на заказ сером сюртуке, бархатном жилете и шелковом шейном платке от «Эрмес» вместо галстука. Он был звездой аукционного дома «Империя».

– Я отвлекаю тебя? – спросила Александра.

– Нет, какое, торги закончились. Мы тут неустойку оформляли, отказ от выкупа, пришлось подойти к секретарю, – продолжал Горбылев. – Сейчас выйду из зала. Слушаю тебя. Нашла что-то интересное?

Александра не раз сотрудничала с аукционистом, сводя его за комиссию с коллекционерами, когда сама не могла или не хотела выступать посредником при продажах.

– На этот раз что-то интересное нашло меня само, – не слишком весело ответила она. – Ко мне на квартиру пожаловали твои друзья, по рекомендации. Некие Клавдия и Леонид. Он представился как медиум, а она как его ассистентка. Насколько я поняла, они хотят, чтобы я занялась их собранием магических шаров и еще каких-то штук. Игорь, они кто такие, вообще? И почему ты им дал мой адрес, а не телефон?

Когда после недолгой паузы Горбылев заговорил снова, его голос заметно изменился. Аукционист перестал растягивать слова.

– Я дал им только телефон, естественно. Об адресе речи не было, они и не просили. Как-то сами раздобыли, ничему не удивлюсь. Но только они не мои друзья.

– Так и подумала, – пробормотала Александра.

– Они не друзья, – голос в трубке завибрировал, – но они спасли мне жизнь. Представь… Год назад у меня стали случаться приступы головокружения. Я все списывал на усталость, на нервы. Отец умер, ты помнишь. Шла большая волна торгов, работал без перерыва. Потом на одном аукционе я вдруг потерял сознание. К счастью, после торгов, в служебном помещении. Когда потом вышел в зал, там было почти пусто, и эти двое сразу бросились в глаза. Я никогда прежде их не видел, они в торгах не участвовали. Леонид подошел и внезапно, без всяких «здрасьте», положил ладони мне на голову. Я обалдел. А он очень серьезно сказал, чтобы я немедленно ложился на обследование, он видит опухоль, пока еще очень маленькую.

– Господи, – тихо откликнулась Александра.

– И я ему почему-то поверил, – продолжал Горбылев. – Жена отвезла меня в больницу, я сам за руль не решался сесть. И он оказался прав! Тут же положили, прошел два курса химиотерапии. И все, понимаешь, проскочил! Профессор, который меня вел, сказал, что задержись я с госпитализацией на две-три недели, и картина была бы совершенно другая. Надеюсь, ты мне веришь? Все документы на руках.

– Конечно, верю. – Прижимая телефон к уху, Александра вновь вышла в коридор и посмотрела на перегородку. – Значит, Леонид – настоящий…

– Более того! – воодушевился Горбылев. – Когда я после излечения сказал Леониду, что хочу как-то отблагодарить его, он заявил, что денег не возьмет. Он работает только бесплатно.

– Час от часу не легче. – Художница не сводила взгляда с золотистых букетиков на обоях. – Они еще и альтруисты.

– Я твою иронию понимаю, – без обиды произнес старый приятель. – Сам никогда в такие вещи не верил. Но как он мог угадать, что со мной творилось в то время? Я от всех, кроме жены, скрывал. Мне же семью кормить, у нас трое детей! А если руководство узнает, что болен, – выкинут на улицу моментально. И обморока за сценой Леонид никаким образом видеть не мог! Разве что я выглядел не блестяще, но это еще не повод ставить такие диагнозы. Даже не знаю, что меня больше ошеломило: результат обследования или то, что он все это разглядел без всякой аппаратуры.

В телефоне послышался отрывистый, несколько деланный смех.

– Знаешь, что Леонид сказал там, в зале, когда держал руки у меня на голове? – Горбылев заговорил почти шепотом. – Напугал страшно. Он сказал: «Я вижу смерть, я всегда вижу смерть».

Глава 2

Букет был огромен и ярок, под стать раскаянию скульптора. После безуспешной попытки засунуть цветы в кувшин, который тут же опрокидывался, Александра поставила их в ведро. Кухню мгновенно наполнил горький аромат белых лилий, свежайших, жестких, словно вырезанных из оцинкованного железа, осыпанного ржавчиной тычинок. Между лилиями, среди папоротника, полыхали алые розы, но их карамельный аромат можно было уловить, лишь приблизившись к цветам вплотную. Лилии побеждали все.

Стас приободрился. Сидя за столом, он уминал бутерброды, пил кофе кружка за кружкой и рассуждал:

– Действительно, как она может меня выгнать, если я уже буду сидеть в комнате? Ни за что не выгонит. Это ты, Саша, хорошо придумала. А цветы она любит, я ей пару раз покупал. Но не помню какие. Один мой друг говорит, что женщины делятся всего на две категории: одним нравятся розы, другим лилии. Я на всякий случай купил и то, и другое.

– Какой у тебя мудрый друг. – Александра поднесла к губам кружку.

– Он кладбищенский сторож, – пояснил Стас. – Так что в цветах разбирается. Знаешь, работа непростая и устроиться туда нелегко! Мы на монтаже памятника познакомились, год назад. Я за установкой следил, а он надзирал, как бы чего не вышло.

– А что могло выйти? – заинтересовалась Александра.

– Там несколько свежих могил было в ряд, могли бюст влепить не туда, – пояснил Стас. – Это что! Валера мне рассказал, что если свежевырытые ямы расположены рядом, могут и гроб не туда сунуть. За покойниками глаз да глаз нужен.

Он стрельнул взглядом в сторону пакета с бутылками. Александра нахмурилась.

– Одну! – умоляюще прошептал Стас. – Мне ведь к Юлии идти.

Не встретив сопротивления, скульптор стыдливо извлек бутылку из пакета, вскрыл и налил половину стакана.

– За твою ангельскую доброту, – провозгласил он и залпом проглотил содержимое. – Так вот, Валера оказался интересным мужиком. Филфак МГУ бросил. Проводником в поезде «Москва – Владивосток» два года ездил – бросил. Успел жениться где-то в тайге, по пути. Жену…

– Бросил, – закончила художница.

– Ничего подобного, – возразил Стас, – привез ее в Москву, поселил у родителей. Его отца как раз парализовало, мать болеет, жена за ними ухаживает. Пора, значит, было осесть и за ум взяться. Знакомые устроили его на кладбище, по большому блату. Не смотрителем, конечно. Главный смотритель кладбища – большой человек, он деньги гребет в прямом смысле лопатой. А так взяли в команду. За порядком следить, вандалов гонять, сатанистов всяких. Не поверишь, чем занимаются прямо на могилах!

Стас снова потянулся к бутылке. На этот раз Александра перехватила ее и поставила на пол, у своей ноги.

– Ты мне зубы не заговаривай, – предупредила она сникшего скульптора. – Прямо сейчас умываешься и со всем имуществом идешь к Юлии Петровне. Даришь цветы, вымаливаешь прощение. Только про кладбище ей в связи с букетом не рассказывай, она женщина впечатлительная. Говори о чем-нибудь трогательном.

– Да понял, понял. – Стас растер ладонями покрасневшее лицо. – Я про кладбище могу и трогательное рассказать. Валера засек как-то одну старушку: возится около могилки, детской лопаткой сбоку ковыряет. Он к ней. Старушка в слезы. Оказывается, умер котейка, любимый мужнин. И вот она принесла этого кота, зашив в наволочку, и пытается к мужу подхоронить. Что строжайше запрещено, само собой. У многих людей остались понятия бронзового века: чтобы с покойником скот хоронили и личные вещи. Кот, конечно, не конь, много места не займет, но по санитарным и этическим нормам – нельзя. Валера старушку утешил, кота у нее забрал, сказал, что сам закопает, ближе к темноте. И бабуля ушла счастливая до невозможности, на бутылку ему дала. Так что работа тонкая… Человеческий фактор надо учитывать.

– Подхоронил? – сочувственно спросила художница.

– Да ты что, Саша? – изумленно взглянул Стас. – Сказано – запрещено! У них там мусоросжигатель есть, вот он котейку туда и сунул. Но с точки зрения старушки-то все в порядке. Наш мир – сплошная воля и представление, как доказал Шопенгауэр.

Упоминание имени Шопенгауэра служило верным признаком того, что скульптор переступил роковую черту, за которой может начаться очередной запой. Александра встала и собрала со стола посуду. Красноречиво обмахнула столешницу полотенцем. Стас тоже поднялся.

– Знаешь, мне мысль в голову пришла, – сообщил он, накидывая куртку. – Заверну-ка сперва к Валере. Может, он мне за зиму клиентов нашел. Я ведь вернулся гол как сокол, имею только на текущие расходы. Не могу же я сесть Юлии на шею после всего… А Валера мне уже кое-какие заказы подкидывал. Он же всегда в курсе, кого хоронят, какие планы у родни насчет памятника. Само собой, у главного смотрителя все схвачено и везде свои кадры. Приходится действовать в обход, потихоньку… И мне хорошо, и Валере приработок.

Художница послала старому приятелю самый гневный взгляд, на какой была способна.

– Мне твоя мысль не нравится вообще, – заявила она. – И Валера твой тоже. Я знаю, что будет. Опять исчезнешь. Все эти разговоры про заработки – только предлог. Не хочешь возвращаться к Юлии Петровне – иди и прямо скажи ей, что все кончено! Освободи ее! Жила она без тебя, проживет и дальше!

Стас извлек из кармана куртки телефон, несколько раз провел по экрану пальцем.

– Вот мой новый номер, кидаю тебе, – сказал он, не поднимая глаз от экрана. – А вот еще номер Валеры, на всякий случай. Ты права, Саша, до отвращения права. Я трус. Начать новую жизнь – это вовсе не значит уехать в Питер на всю зиму, потом вернуться и дрожать перед Марьей, унижаться перед Юлией. Кем я стал? Утешителем вдов. Кладбищенским Роденом. А кем я был?

Пряча телефон в карман, скульптор горько усмехнулся:

– Дело в том, что никем я и не был. Просто ползал в грязи в поисках пропитания. Как и ты, Саша, будь честна. Звони. Если не отвечу, то Валера на связи всегда. Я ему про тебя много рассказывал.

Забросив на плечо ремень дорожной сумки, подхватив звякнувший пакет с покупками, Стас обернулся на пороге:

– Знаешь, Шопенгауэр утверждал, что каждый человек в чем-то гениален. Просто люди боятся обнаружить в себе эту гениальность.

– Иди ты к черту, – с чувством произнесла Александра.

…И только спустя полчаса после ухода Стаса она вспомнила о забытом в ведре роскошном букете, ярком и бесполезном.

* * *

Александра села за работу: очередной натюрморт, скучная косметическая реставрация. То, что годами давало ежедневный хлеб, но не позволяло строить планов на завтрашний день. «Наверное, это похоже на несчастливый, но крепкий брак, – горько острила она, в разговорах со своей подругой Мариной Алешиной. – И счастья нет, и бросить сложно».

Художница несколько раз брала телефон, находила новый номер Стаса, но не решалась позвонить. «Он наверняка уже не в состоянии говорить, – предполагала Александра. Она злилась. – По его милости я теперь должна врать, что ничего о нем не знаю… Врагов наживать». Но мысль выдать Стаса Марье Семеновне ее не посещала. В прежние времена Александре случалось сдавать запутавшегося в житейских передрягах скульптора в железные руки его няньки, но лишь в самых крайних случаях, когда Стас сам признавал, что нуждается в помощи. Теперь же в дело оказалась замешана покинутая страдающая женщина, да к тому же квартирная хозяйка Александры… Более нелепого положения художница и представить себе не могла.

Когда она отодвинула в сторону банку с комками ваты, испачканной растворителем, и сняла перчатки, давно стемнело. Капель перестала барабанить в отливы под окнами. Художница взглянула на циферблат огромного жестяного будильника – время подходило к десяти. Встала, вышла в коридор, безотчетно прислушиваясь. Прямо за перегородкой, с другой стороны, Юлия Петровна установила огромные часы в человеческий рост, в деревянном футляре – изделие середины прошлого века, когда вещи делались массивными, основательными. Эти колоссальные часы до сих пор шли точно. Их надо было раз в сутки заводить ключом, открыв дверцу сбоку. Как сказал однажды Стас, в них можно было бы и спать, правда, стоя. Каждый час раздавался бой глубокого, солидного, бронзового тона. Сперва, поселившись в новой мастерской, Александра возненавидела эти часы, потому что они будили ее, а слышимость была такая, будто они стояли у нее в изголовье. Потом художница привыкла к ним. Наконец перестала замечать и больше не просыпалась от этих величественных звуков.

Через пять минут она поняла: часы так и не пробили десять раз. Сегодня, а быть может, и вчера их не заводили.

Это могло показаться пустяком, но Юлия Петровна была сердечно привязана к этим исполинским часам, подаренным ее родителям на свадьбу. В детстве она неимоверно гордилась привилегией заводить их. И теперь, достигнув более чем зрелых лет, Юлия Петровна никогда не пренебрегала своей священной обязанностью. Обо всем этом она не раз рассказывала жиличке, принимая от нее очередной взнос за квартиру. Юлия Петровна вообще говорила очень много, стараясь удержать возле себя слушателя, прежде чем снова оказаться в одиночестве. Александре во время ее кратких визитов непременно предлагались чашка чая и расклад на картах Таро, с которыми Юлия Петровна не расставалась. Чай художница выпивала, а от гадания вежливо отказывалась. Взамен ее пичкали воспоминаниями, обычно одними и теми же.

«А если с ней случился инсульт или инфаркт и она лежит там одна, без сознания, без помощи? – Александру одолевали все более панические мысли. – Ну почему Стас не зашел туда днем, у него же есть ключи! А если… Она наглоталась каких-нибудь таблеток из-за Стаса?! У нее же целая аптека на дому!»

Накинув куртку и переобувшись в резиновые сапоги, Александра вышла на лестницу и торопливо пересекла двор. Прошла подворотню, набрала код на двери парадного подъезда, почти бегом поднялась на второй этаж. Позвонила. Затем начала стучать в дверь. Достав телефон, попыталась дозвониться до квартирной хозяйки. Безрезультатно, аппарат был выключен.

Александра подошла к двери напротив, которая, по словам Юлии Петровны, никогда не открывалась, и нажала звонок. Через полминуты ей открыли, не задавая вопросов.

На пороге стоял мужчина средних лет, краснолицый, плотный, в спортивном костюме и в тапочках. На руках у него сидел откормленный рыжий кот. Кот неприязненно смотрел на Александру.

– Да? – без интереса спросил хозяин кота.

– Извините, – взволнованно проговорила она. – Вы не слышали, не видели сегодня ничего необычного? А может, и вчера… Там…

Она указала на дверь Юлии Петровны. Сосед покачал головой:

– Нет.

Хозяин кота был очень немногословен. Александра извинилась, и он закрыл перед ней дверь.

Поколебавшись, художница набрала новый номер Стаса. Как она и опасалась, номер не отвечал. Тогда она позвонила Валере. Ответили сразу. Александра ожидала услышать хриплый пропитой голос, но Валерий заговорил мягко и любезно:

– Да, слушаю вас? Чем могу служить?

Было ясно, что, несмотря на позднее время, кладбищенский сторож, недоучившийся на филфаке МГУ, трезв.

– Мне дал этот номер Стас, – ответила Александра. – Он рядом?

– Рядом, но…

После короткой паузы Александра закончила за собеседника:

– Спит?

– Да, – подтвердил Валера. – Стас приехал очень усталый и сразу лег. Разбудить его?

– Если у вас получится, – вздохнула художница. – Скажите, что звонит Саша.

Через минуту она услышала знакомый сиплый бас:

– Саш, прости, я уже лег. Что там у тебя срочного? До утра нельзя погодить?

– Да есть кое-что, – сурово ответила она, невольно копируя интонации Марьи Семеновны. – Ты больше не заходил к Юлии Петровне?

– Я ведь сказал тебе, что сразу поеду к Валере на кладбище. – Стас прокашлялся. – Может, завтра соберусь с духом…

– А ее, похоже, второй день дома нет. – Александра взглянула на дверь своей квартирной хозяйки. – Может, даже третий.

– Я же тебе сказал, когда мы шли в магазин, – напомнил скульптор. – Десять минут не мог ни дозвониться, ни достучаться. Уехала, наверное.

Юлия Петровна относилась к той разновидности жителей центра старой Москвы, которые почти никогда не покидают ареала своего обитания. Александре встречались люди, чьи передвижения ограничивались несколькими переулками, с которыми они срослись, как улитка с раковиной.

– Удивлюсь, если это так, – после паузы сказала она. – Жалко, что ты увез ключи.

– Думаешь, что-то случилось? – встревожился Стас.

Александра снова помедлила с ответом. Ей вспомнился Леонид, приложивший ладони к перегородке, его тихий голос, шепчущий: «Это идет отсюда… Скоро случится что-то очень плохое…» Затем она вспомнила рассказ Игоря и похолодела.

– Я думаю, тебе надо ехать сюда с ключами, – решительно произнесла она. – Мы должны открыть дверь.

– Да ты что! – в панике воскликнул скульптор. – Я чуть жив, как я поеду?! Да и поздно, далеко… Давай завтра?

Александра различила голос Валеры. Тот что-то говорил приятелю. Через минуту скульптор обреченно обратился к собеседнице:

– Тут Валера говорит, что он меня отвезет.

– Прекрасно, я буду у себя, – ответила Александра.

Закончив разговор, она вновь нажала кнопку звонка и прислушалась. «Леонид сказал, что там никого нет, но вдруг он ошибся? Ведь может он ошибаться? Вдруг она все время была там, без сознания?» Художница позвонила еще раз. Ответом ей была мертвая тишина.

* * *

Стас и Валера явились уже ближе к полуночи.

– Как кладбищенские вампиры, – попытался пошутить скульптор. Он был иззелена-бледен и явно боролся с дурнотой. – Вот, Саша, познакомься, это Валера. Я тебе рассказывал о нем.

– Да, – коротко ответила Александра, тут же вспомнив кота в мусоросжигалке.

Валера и с виду не совпал с ожиданиями Александры. Кладбищенского сторожа она представляла себе как мрачного, сильно пьющего человека в камуфляже, с циничным взглядом на жизнь и смерть. Валера больше походил на учителя литературы из мало престижной школы – буроватый дешевый костюм, мятая, но чистая белая рубашка в полоску, очки. Лицо чисто выбрито, взгляд выпуклых серых глаз грустный, русые отросшие волосы аккуратно зачесаны назад. Он явно колебался, протянуть ли Александре руку для пожатия, но после ее холодного приветствия не решился этого сделать.

Все трое спустились во двор, прошли подворотню и вскоре стояли перед безмолвной дверью квартиры номер три, где обитала Юлия Петровна. Стас не без колебаний достал ключи.

– Как-то это не того, – предпринял он последнюю попытку увильнуть от возможной встречи с брошенной возлюбленной. – Будто в чужую квартиру лезем.

– Мы именно лезем в чужую квартиру, – отрезала Александра. – Открывай!

И Стас повиновался. Они вошли втроем, Валера замыкал шествие. В квартире было тихо, темно и сильно пахло гвоздичным маслом, которым хозяйка растирала колени от ревматизма.

– Включи свет, – шепотом попросила Александра, словно боясь кого-то разбудить.

Стас нашарил на обоях выключатель, на стенах вспыхнули помпезные бронзовые бра. Юлия Петровна обожала солидные вещи. Александра слышала в ушах бешеный стук сердца. Сперва она заглянула в кухню, слева от входа, переделанную некогда художником Снегиревым из длинного чулана с окном. В кухне-чулане не оказалось никого, кроме нескольких тараканов, ничуть не испугавшихся включенного света и продолжавших сплетничать на краю раковины. Осталось зайти в комнату, единственную, огромную, в два окна, точную копию ее мастерской. Эта комната служила хозяйке гостиной, столовой и спальней одновременно. «Если Юлия где и есть, то только там», – думала Александра.

Стас переступил порог комнаты и нажал на выключатель.

– Никого! – Его голос окреп и повеселел. В то время как Александра боялась найти мертвую Юлию Петровну, он опасался встречи с Юлией Петровной живой. – Говорил же я, она куда-то уехала.

Александра вошла вслед за ним и внимательно осмотрелась. Все выглядело мирно и обыденно. Исполинский буфет между окнами, неизбежный круглый стол посреди комнаты, лампа с матерчатым абажуром над ним. Шелк абажура, некогда оранжевый, побурел от пыли. На столе, на желтой застиранной скатерти – несколько книг в мягких обложках, на которых целовались пары неземной красоты. Рядом – разложенные карты, очки, две пустые чашки с присохшими ко дну чаинками. Продавленное кресло, накрытое пледом, старинное трюмо до потолка с зеленоватым пятнистым зеркалом. Двуспальная, аккуратно застеленная кровать. И картины, картины покойного супруга по всем стенам. Как-то раз, внеся месячную плату и выпивая неизбежную чашку чая, Александра от скуки принялась их считать. Дойдя до сорока, она оставила эту затею. Наследие художника Снегирева было священно для его вдовы. Юлия Петровна обметала багеты от пыли, в солнечные дни задергивала занавески, чтобы полотна не выгорели, и расспрашивала Александру, не нуждаются ли те или иные шедевры в реставрации.

И только две картины, висевшие крайне неудачно, в углу, на уровне коленей, явно были здесь не в чести. Как-то раз Александра, заинтересовавшись, наклонилась к ним, но тут же была остановлена возгласом хозяйки: «Не обращайте внимания, это не его!» Художница и сама заметила, что оба небольших этюда были исполнены совершенно в другой манере, чем зализанные картины Снегирева. На одном полотне был изображен вид из окна – куст лиловой сирени. На другом опять же вид из окна – девочка в белом платье, на фоне куста сирени, только белого. На первом этюде небо закрывали грозовые облака, второй этюд был полон солнца.

Тогда Александра, остановленная ревнивым окриком хозяйки, не успела оценить, как автор решил сложный живописный вопрос «белого на белом». Теперь, в отсутствии Юлии Петровны, у нее появилась такая возможность. Она бросила взгляд в темный угол, где томились этюды.

Оба полотна исчезли.

В комнату вошел и Валера, переминавшийся до той поры в коридоре. Обведя взглядом стены, увешанные картинами так тесно, что в промежутках почти не видно было малиновых обоев, он только и смог произнести:

– Ух ты!

– Стас, – обратилась к приятелю Александра, указывая на два гвоздика, торчащих из стены. – Смотри. Ты помнишь эти картины?

Скульптор уставился на пустой участок стены.

– Вообще не помню, – признался он. – Что-то там было, да. Саша, ты знаешь меня, я не любитель живописи. А пойдемте-ка отсюда, ребята. Нехорошо, ну правда!

За полночь они совещались на кухне у Александры. Прежде чем отправить друзей обратно на кладбище, художница пригласила их к себе на чашку кофе. Впрочем, Валера робко попросил чаю. Пока Александра стояла у плиты, Стас держал речь:

– Юлия взрослый человек, она имеет право уехать, выключить телефон, никому ничего не сказать…

– Ничего не напоминает? – повернулась к нему Александра.

– Думаешь, это месть? – изумился скульптор. – Мне?

А, ну да, схема-то похожая.

Александра процедила кофе и поставила кружку перед Стасом. Для Валеры нашелся чай в пакетике, и он покорно уставился в чашку, не встревая в разговор.

– Схема похожая, а вы с ней совсем не похожи, – вздохнула Александра, – вот что меня пугает. Ты – перекати-поле, она домашний человек. Ты можешь в Москве нырнуть, в Питере вынырнуть, а она дальше Солянки не решается заходить. И вот так исчезнуть… Нет и нет! Что-то произошло.

Вспомнив предсказание Леонида, художница добавила:

– Или произойдет.

– Может, Юлию на скорой увезли, когда тебя дома не было, – предположил Стас. – Может, она в больнице, ей не до тебя, да и кто ты ей, чтобы звонить, извещать? Вот и все объяснение. Что ты панику-то поднимаешь?

– Зато ты очень спокойно относишься к такому варианту, – в сердцах бросила Александра. Ей хотелось как следует отчитать Стаса, но сдерживало присутствие постороннего лица. Валера с отсутствующим видом потягивал чай, но, без всяких сомнений, к разговору прислушивался.

Стас сложил ладони в молитвенном жесте:

– Что, ну что я должен делать, по-твоему? Беспокоиться? Я беспокоюсь, а толку-то? Обзванивать больницы и морги?

При упоминании моргов Валера поднял глаза и тут же опустил их. Стекла очков слепо блеснули в свете лампочки.

– У нее были… – Александра осеклась, поймав себя на том, что говорит о квартирной хозяйке в прошедшем времени. – У нее есть родственники?

– Понятия не имею. – Отодвинув кружку, скульптор поднялся из-за стола. – Об этом мы никогда не говорили. И вообще, Саша, сейчас ты делаешь ошибку. Расспрашивать надо не меня, а Марью, они близко сошлись, прямо подружились. А когда Юлия мне что-то рассказывала, я даже не слушал.

– И очень плохо, – вздохнула Александра. – Что ж, остается ждать и надеяться, что все обойдется. Не к гадалке же обращаться, чтобы ее найти…

– Все гадалки – мошенницы, – немедленно заявил Стас, явно вспомнив Надю-сербиянку. – Ладно, Саша, мы к себе на кладбище, время позднее, дорога дальняя. Не сердись.

Валера встал, поставив на стол ополовиненную чашку жидкого чая. Александре вновь показалось, что он колеблется, не решаясь протянуть ей руку на прощание. Художница демонстративно скрестила руки на груди и повернулась к Стасу, который натягивал куртку.

– Забери свои цветы. – Она кивнула на букет в ведре. – И знаешь что? Отдай мне ключи. Я буду туда заходить, проверять.

– К чертовой матери цветы! И что там проверять? – Стас с явным облегчением протянул ей два ключа на кольце, как будто эта почти невесомая ноша чрезвычайно тяготила его. – Все было как всегда.

– А у меня осталось ощущение, – заметила Александра, словно про себя, принимая ключи, – что там было не все как всегда. Что-то было не так, но я не могу понять, что именно. Глазом зацепила, а разумом не поняла.

– Две картины пропали, – напомнил Стас.

– Нет, – отрывисто ответила Александра. Она отперла дверь, и мужчины вышли на лестничную площадку. – Не картины. Дело не в картинах.

* * *

Следующий день обещал быть сложным – Александре предстояло посетить трех возможных клиентов на разных концах Москвы. Из троих она знала только одного и заранее содрогалась, планируя встречу.

Этот именитый коллекционер довольно часто что-то покупал и продавал. С ним приходилось иметь дело ради заработка, но Александра долго потом отплевывалась, вспоминая лисье морщинистое лицо, сладкий фальшивый голос и всяческие каверзы, которыми тот украшал свои сделки. «Вязкий скряга, скользкий, хитрый, – жаловалась она иногда Марине Алешиной. – Только и думает, как бы тебя обдурить, причем из-за чего убивается? Из-за ерунды, из-за копейки. Богатый человек, в живописи разбирается отлично, можно сказать, сам эксперт. Два образования, три европейских языка… Общаться невозможно, тошнит!»

Был еще момент, на который Александра подруге не жаловалась. Показывая свои богатства, Николай Сергеевич постоянно норовил взять ее за талию. Это носило бы характер доброй стариковской ласки, поскольку коллекционеру было под восемьдесят, но поползновения были слишком навязчивы. Александра уворачивалась от этих объятий как могла, не имея возможности резко одернуть старого ловеласа – ведь от него зависел заработок. Одной из самых тяжелых сторон ее профессии была именно необходимость общаться с малоприятными людьми, сохраняя самообладание и посылая любезные улыбки. Художница подозревала, что Николай Сергеевич устраивает все это специально, чтобы выбить ее из колеи и заставить совершить оплошность в его пользу. Александра прекрасно понимала, что этого человека интересуют только деньги. Он был проницателен, дерзок и совершенно не брезглив. Покупал заведомо краденое по дешевке и умудрялся куда-то сбывать втридорога. Александра от таких сделок сторонилась, так же как от объятий коллекционера, и все же пару раз ей случилось продавать краденые картины. Полотна ушли быстро и на редкость удачно, она неплохо заработала, но омерзительный осадок остался навсегда.

…И сейчас, стоя перед дверью квартиры, где обитал Николай Сергеевич Кожемякин, готовясь нажать кнопку звонка, она поморщилась, словно ей предстояло влезть в смердящую помойку. Вспомнились горькие слова Стаса, произнесенные накануне: «Я просто ползал в грязи в поисках пропитания. Как и ты, Саша, будь честна!»

Дверь отворилась, прежде чем она позвонила. Коллекционер, извещенный о ее прибытии по домофону, был начеку, и не успела Александра переступить порог, как он полез с объятиями:

– Сашенька, дорогая, как я рад вас видеть! Совсем меня забыли!

– Ну что вы, Николай Сергеевич, – внутренне содрогаясь, ответила она и вежливо высвободилась из цепкого кольца его тощих жилистых рук. – Я часто вас вспоминаю!

«И это чистая правда», – сказала она себе, проходя вслед за хозяином в глубь квартиры, в комнату, где тот хранил свои сокровища.

…Среди многообразных типов коллекционеров можно выделить две крайности.

Одни, целиком уйдя в создание своего собрания, начинают пренебрегать бытовыми удобствами и качеством жизни. Александре случалось встречать людей, спящих чуть ли не на полу, одетых в лохмотья, с неоплаченными счетами за воду и свет. Художница подозревала, что некоторые из них попросту недоедают, не из-за нехватки средств, а потому что забывают поесть. С внешним миром такие коллекционеры почти не контактируют, разве чтобы сделать очередное приобретение. Их собрания варьируются от убогих до блестящих, они редко прибегают к помощи экспертов, ориентируясь лишь на свое чутье, иногда поразительное. Их можно заметить на помойках, где они перебирают выброшенные вещи. Это настоящие фанатики, рабы и рыцари своей мечты и страсти. Окружающие считают их сумасшедшими. Некоторые из них и впрямь таковы.

Коллекционеры противоположного типа предпочитают окружать себя красивыми вещами и комфортом. Вся мебель в их жилищах, как правило, антикварная, иной раз музейного уровня. Они имеют обширные знакомства и высоких покровителей. Отслеживают вещи на аукционах, как правило, пользуясь услугами посредников, следят за новостями из мирка собирателей старины – кто умер, чье наследство продается. Покупают дешево, чтобы продать дорого, не брезгуют краденым. Коллекция сама по себе их не волнует. Это холодные философы, уяснившие себе, что любая ценность не более чем условность. Страстям в их жизни места нет. Любой человек, вступающий с ними в сделку, останется в убытке почти наверняка.

Николай Сергеевич Кожемякин принадлежал ко второму типу. И сейчас, войдя в большую комнату, обставленную старинной мрачной мебелью из резного грушевого дерева, усевшись на предложенный ей неудобный стул, больше похожий на трон, Александра держалась натянуто. На обильные вопросы о здоровье и настроении художница отвечала так сдержанно, что Николай Сергеевич забеспокоился.

– Сашенька, милая, я ничем вас не обидел? – заворковал он, топчась рядом с ее стулом. – Вы не держите в себе, скажите прямо!

– Ну что вы, что вы, – сказала художница, через силу улыбаясь. В этот миг она заново переживала недавнюю кошмарную историю, когда обнаружилось, что продаваемая по поручению Кожемякина картина – краденая. Дело удалось замять лишь благодаря вмешательству самого коллекционера, который на удивление ловко гасил такие скандалы.

– И хорошо, – мгновенно успокоился Николай Сергеевич. – Чайку, кофейку?

– Спасибо, только что пила, ничего не надо. – Александра оглядела стены, сплошь увешанные картинами, от угла до угла и от пола до потолка.

Плотная развеска была очень похожа на ту, которую можно было наблюдать у Юлии Петровны, с одним существенным отличием – здесь были только ценные полотна. Картины покойного художника Снегирева коллекционера Кожемякина не заинтересовали бы даже в качестве курьеза. При полном отсутствии морали Николай Сергеевич обладал безукоризненным вкусом и дьявольским чутьем.

– Не смотрите, дорогая, ничего нового не увидите. – Покружив вокруг стола, Николай Сергеевич присел на стул рядом с Александрой. – У меня сегодня, собственно, не продажа, а секретный разговорчик.

Внутренне содрогнувшись, художница любезно ответила:

– Слушаю вас очень внимательно!

Кожемякин поерзал на сиденье и устремил в пространство загадочный взгляд маленьких мутных глаз. Могло показаться, что у него катаракта, но Александра знала – коллекционер отлично видит и не пользуется очками.

– Видите ли, Сашенька, – задумчиво проговорил он, обращаясь, впрочем, не к Александре, а к умывающейся девушке на советском полотне тридцатых годов прошлого века. – Дельце особенного свойства.

«Краденка», – решила художница и осталась безмолвна.

– Вот, предлагают кое-что приобрести, и я не прочь, – продолжал Кожемякин. – Но требуется экспертиза. У меня возникли сомнения.

– В подлинности? – рискнула спросить Александра, хотя по опыту знала, что рядом с Николаем Сергеевичем лучше всего молчать и слушать.

– В авторстве, – сообщил тот умывающейся девушке на картине. – Мне кажется, автор не тот. И дело очень-очень деликатное. Такое дело требует тишины, понимаете, дорогая моя?

– Да, вполне, – кивнула художница. – Но хотелось бы ясности.

– Вот и мне тоже хотелось бы, – вздохнул Кожемякин и перевел наконец взгляд мутных глаз на Александру, чем доставил ей мало удовольствия. – Хорошо бы вы за это взялись. Я вам доверяю, а это знаете… Дорогого стоит.

– Так что от меня требуется? – осведомилась Александра, снова припомнив эпизод с краденой картиной и выругавшись про себя. – Установить авторство?

– Совершенно верно, установить авторство, но так… – Николай Сергеевич сделал многозначительную паузу. – Так, чтобы продавец ничего этого не… Чтобы ни мур-мур, понимаете, дорогая?

Александра поняла. Ей часто случалось иметь дело с клиентами, которые не знали, чем именно они обладают. Причем кто-то в разы преувеличивал ценность товара, кто-то преуменьшал. Кожемякин явно взял какой-то след и надеялся крупно нажиться на невежестве продавца, это было ясно.

– Вы знаете мои принципы, – ответила она. – Я всегда действую в интересах заказчика и не болтаю много.

– Поэтому я к вам и обратился, Сашенька! – обрадовался Кожемякин, и его широкая, все еще тяжелая ладонь легла ей на плечо. Александру передернуло. Она улыбнулась. – Картины будут у меня завтра, около полудня. Я настоял, чтобы мне их привезли на дом для подробного ознакомления. Надеюсь, что и вы к тому времени подъедете?

Художница кивнула и встала:

– Я приеду. Сориентируйте, пожалуйста, хоть примерно, что за картины.

– Да ничего особенного, – отмахнулся Николай Сергеевич, также поднимаясь со стула. – Пара этюдов, конца семидесятых, советские. Так владельцу сказали в антикварном магазине, куда он их притащил. Сам владелец понятия не имеет, что продает. Наследничек.

Коллекционер презрительно надул увядшие лиловатые губы.

– Я эти этюды в руках не держал, мне оценщик из магазина прислал фотографии, – продолжал Кожемякин. – У нас с ним уговор, откладывает для меня вкусненькое.

Николай Сергеевич хищно сощурился.

– Так вот, владелец оставил этюды на реализацию, и знакомый мой из магазина считает, что это Майя Копытцева. Подписи там нет, этюды вообще не часто подписывают, вы знаете. Я к Майе хорошо отношусь, но цена этому всему – полтинник штука. Больше не дам, у меня не аукцион. Там и за сто тысяч рублей может уйти. Навяжется какой-нибудь блаженный и купит.

– А вы считаете, что оценщик ошибается? – осведомилась Александра.

– Копытцеву я знаю, – задумчиво произнес коллекционер, обводя взглядом картины на стенах. – Даже лично с нею был знаком, с покойницей. И в мастерской у нее в Ленинграде бывал. Похоже, очень похоже, что это она, матушка, к тому же и плодовита была очень. Но…

Он сделал паузу, уставившись на картину, изображавшую солнечную веранду, окруженную цветущими кустами. Наклонил голову, словно рассматривая полотно впервые.

– Что-то мне говорит – там не Копытцева, – почти шепотом сообщил Кожемякин. – Какая, к черту, Копытцева? Но мне нужно увидеть, понимаете? Понюхать, так сказать. Не Копытцева это. Выколите мне глаза, если я ошибаюсь!

Когда коллекционер превращался в эксперта, Александра забывала об отвращении, которое он ей внушал. Она начинала испытывать уважение к его огромному опыту и невероятному чутью.

– У вас есть версии, кто это может быть? – спросила художница, тоже невольно перейдя на шепот.

–Вам скажу, Сашенька,– после краткой заминки ответил тот.– Вы молчать умеете, редкое качество. По моей версии, это может быть Александр Герасимов. И тогда цена всему этому… На российском внутреннем аукционе эстимейт[3] одного этюда может быть выставлен от полумиллиона рублей до полутора. И он будет превышен.

Ошеломленная Александра молчала, и Кожемякин с торжествующим видом закончил:

– И если я прав, то это никакие не семидесятые годы, а одна тысяча девятьсот четырнадцатый, перед самой Первой мировой. Скорее всего.

Художница пришла в себя.

– Но по каким признакам вы это предполагаете? – осторожно осведомилась она.

– Так, бывал пару раз в Красноярском государственном музее, – загадочно ответил коллекционер. В его мутных глазах горели огоньки, словно кто-то светил через грязные окна фонариком.

– Значит… – начала Александра и осеклась. Их взгляды встретились, и они поняли друг друга без слов.

– А это не мое дело, – спокойно произнес Кожемякин. – Да и не ваше, вы только приглашенный эксперт. Я не буду привлекать вас к перепродаже, с Герасимовым справлюсь сам. Есть у меня любитель. На аукцион этюды все равно не отправишь, сами понимаете. Поэтому завтра мне нужно ваше мнение, и без эмоций, здесь будет третье лицо. Этот самый оценщик из магазина. Пусть он себе думает, что это Майя Копытцева.

И, не сводя с Александры взгляда, коллекционер заключил:

– Честно говоря, этот тип ни уха ни рыла в живописи не понимает. Здесь трудностей не будет. Еще надуется от гордости, что вы его версию подтвердили. Ваш авторитет известен всей Москве. Ну, что скажете?

Александра не торопилась с ответом. Кожемякин истолковал ее молчание по-своему и поторопился добавить:

– Естественно, никаких письменных заключений я не потребую, Сашенька! Никакого урона вашей драгоценной репутации.

– Нет, я… – начала она, но коллекционер перебил:

– Зная ваше мягкое сердце, Сашенька, я предполагаю, что вам сейчас мерещатся несчастные обобранные наследники: голодные детки, заброшенные старички… А также кошечки и собачки, – добавил он, оскаливаясь в улыбке и показывая крепкие желтые зубы. – Ничего этого нет в помине, наследник – здоровый дядя в цвете лет. Ну так что?

Александра решилась.

– Я приеду завтра к двенадцати, – ответила она, перекидывая через плечо ремень брезентовой сумки, испачканной масляными красками. – Любопытно посмотреть… Но при оценщике высказываться не буду.

Кожемякин молча смотрел на Александру. Выражения глаз коллекционера невозможно было уловить по простой причине – его не существовало.

– Сложный вы человек, – сказал он наконец.

– Увы. – Александра прошла в прихожую и сняла с крючка куртку. – От этого и страдаю, Николай Сергеевич.

– Сложный, но нужный, – заключил внезапно повеселевший коллекционер. – Позвольте поухаживаю.

Александре пришлось принять его услуги. Помогая гостье надеть куртку, Кожемякин умудрился слегка приобнять ее за плечи. Художница заторопилась к двери.

– Да, и! – На прощание хозяин квартиры многозначительно поднял узловатый указательный палец: – Напоминаю, что никому, никому, никому!

– Разумеется, – подтвердила она, выходя на лестничную площадку и нажимая кнопку вызова лифта.

В этот миг в сумке зазвонил телефон. Достав его, Александра увидела имя Клавдии. Художница опустила телефон обратно в сумку и вошла в подъехавший лифт, слушая назойливый рингтон. Во-первых, она никогда не стала бы отвечать на звонок при Кожемякине, чья голова все еще торчала из-за приоткрытой двери. Во-вторых, она вообще не хотела отвечать.

«Не сейчас,– говорила себе Александра, выходя из подъезда и с облегчением вдыхая легкий весенний воздух.– Не сегодня. До сих пор в моей жизни все было понятно. Да, в ней есть вот такие Кожемякины, есть подделки, краденки. Все объяснимо, пусть иногда отвратительно. И даже в самые неудачные моменты я считала себя хозяйкой своей судьбы. Но этот Леонид… Он заставляет поверить в то, что существуют некие высшие силы, противостоять которым нельзя».

И художница впервые подумала, что совсем не хотела бы заглянуть в свое будущее.

Глава 3

Клавдия позвонила снова, когда у Александры сорвалась вторая встреча, назначенная на этот день. Художница связалась по вотсапу с клиентом, чтобы уточнить адрес, и выяснилось, что того нет в городе – он попросту забыл об их договоренности и уехал на дачу. С его стороны не последовало даже извинений. В расписании образовалась вынужденная пауза, и поэтому Александра ответила на звонок. В этот миг она брела по улице, отыскивая взглядом недорогую кофейню, чтобы перекусить.

– Наконец-то! – напористо приветствовала ее Клавдия, и у Александры сразу создалось впечатление, что ей звонит обманутый кредитор, которому она должна большую сумму с процентами. Ассистентка медиума говорила с нескрываемым раздражением. – Вы обещали прийти сегодня! Мы вас ждем, между прочим!

– И напрасно. – Александра нахмурилась, остановившись перед входом в кафе. – Я вовсе не давала вам конкретных обещаний. Только сказала, что, возможно, позвоню.

– Но мы из-за вас отменили прием! – В голосе собеседницы появились визгливые базарные нотки. – Это деньги!

– Послушайте, – художница с трудом сдерживалась, чтобы не заговорить на повышенных тонах, – я не знаю, зачем вы отменили прием, если мы не назначали встречи. У меня весь день был распланирован заранее. Я сейчас очень занята, и у меня…

– Вы сейчас совершенно свободны! – оборвала ее Клавдия. – Так говорит Леон.

Александра отступила к стене, чтобы пропустить прохожих. В час обеденных перерывов на узком тротуаре становилось тесновато.

– У меня назначена встреча, – изменившимся от волнения голосом произнесла она.

– Леон сказал, что вы абсолютно свободны, – повторила Клавдия. Теперь она говорила без раздражения, скорее с упреком, словно пытаясь вразумить непослушного ребенка. – Хорошо, как определитесь, перезвоните мне. В любом случае мы весь день в лаборатории и сегодня никуда выходить не собираемся.

Сунув замолчавший телефон в карман куртки, Александра вошла наконец в кафе. Она взяла кусок пиццы, сок и кофе, и едва успела приступить к еде, как звонок раздался снова. Звонил третий сегодняшний клиент. Он извинился, туманно ссылаясь на семейные обстоятельства и отменил назначенную встречу, которой сам настойчиво добивался.

Пицца приобрела вкус горячей резины. Александра отодвинула тарелку. «Дьявольщина», – думала художница, глядя, как возле стойки клубится местная офисная молодежь. Многие брали кофе навынос и тут же исчезали со стаканчиками на улице. Погода стояла великолепная.

Александра взяла телефон и нашла номер Клавдии. Та откликнулась немедленно.

– Знаете, я действительно сегодня свободна, – сдавленно произнесла художница. – Все отменилось. Пришлите мне адрес, пожалуйста, я приеду.

* * *

Лаборатория Клавдии и Леонида находилась в обычной квартире, в жилом доме сталинской постройки, в Измайлово. Отыскав этот трехэтажный дом на одной из Парковых улиц, Александра несколько минут стояла у подъезда, не решаясь нажать кнопки на домофоне. Ей не хотелось идти, мучило предчувствие предстоящего провала. «Любая экспертиза основана на знании, понимании и доказательствах. – Она поднимала руку, чтобы набрать номер и тут же опускала ее. – А что я знаю о магических шарах? И о штуках, которые якобы нормализуют вибрации? Но этот Леонид, он же Леон, снова утверждал то, чего знать не мог, когда сказал, что я свободна. И потом, я все равно уже здесь». Она со стыдом признавалась себе, что явилась сюда не столько ради возможного заработка, сколько для того, чтобы расспросить медиума. «Что именно он почувствовал за перегородкой? Что там должно случиться? Возможно ли вмешаться и предотвратить?»

Александра выругала себя за то, что начала поддаваться ядовитым чарам, источаемым этой парочкой, и набрала, наконец, номер квартиры на домофоне.

– Поднимайтесь, – раздался в динамике сочный голос Клавдии. – Третий этаж.

Ассистентка медиума ждала ее на пороге квартиры, открыв дверь. Александра ожидала, что на лестничной площадке будет пахнуть восточными благовониями – этот запах ассоциировался у нее с адептами всяких паранормальных культур. Но весь лестничный пролет, не слишком опрятный, густо пропах сигаретным дымом, мусоропроводом и кошками. Художница однозначно предпочла бы благовония.

– Я же говорила, – произнесла вместо приветствия Клавдия, впуская гостью в квартиру и запирая за ней дверь. – Я говорила, что сегодня вы обязательно будете у нас. Так и вышло. И не надо было спорить!

Александра, не торопясь снимать куртку, хмуро обернулась к хозяйке:

– Можно задать вопрос?

– Конечно, – любезно откликнулась та, ловко вбрасывая сигарету из пачки прямо в накрашенные губы. Клавдия была облачена в обтягивающий спортивный костюм из черного бархата, с лиловыми атласными лампасами. Этот наряд, более уместный на подростке-эмо, как ни странно, очень ей шел. – Сюда все за этим и приходят – задавать вопросы.

– У меня внезапно отменились две назначенные встречи, – сообщила Александра, стараясь не вдыхать поплывший по прихожей табачный дым. – Вы сейчас намекнули, что имеете к этому какое-то отношение, я не ошиблась? Вы или Леонид?

Клавдия подняла брови и вынула сигарету изо рта:

– Да что вы такое говорите?! Леон не влияет на реальность, он ее просто читает, как открытую книгу. Вы его принимаете за дешевого колдуна, который уверяет, что может делать порчу и приворот?! Никогда не связывайтесь с такими мошенниками. Их в тюрьму надо сажать!

Отмежевавшись подобным образом от коллег по ремеслу, ассистентка медиума с видом оскорбленной герцогини направилась в дальнюю комнату с двустворчатыми дверями. По пути она раздавила дымящуюся сигарету в переполненной пепельнице, стоявшей на консоли у вешалки.

– Раздеться можно здесь, – не оборачиваясь, указала она Александре на крючки. – У нас жарко, все еще топят.

…В большой комнате, куда вслед за ней вошла художница, действительно стояла духота. Не спасала даже открытая балконная дверь, над которой время от времени слегка вздувалась легкая белая занавеска. Батареи работали вовсю, тогда как на улице, на солнце, температура поднялась чуть не до двадцати градусов.

– Садитесь. – Клавдия сделала пригласительный жест в сторону обширного углового дивана, обтянутого черным велюром. На нем почти не выделялись черные же подушки. – Хотите травяного чаю? На тибетских травах?

– Спасибо, только стакан воды. – Художница опасливо присела на диван, оглядывая обстановку. Никаких магических шаров она не замечала. Клавдия поймала ее недоуменный взгляд и усмехнулась:

– Коллекция в лаборатории. Леон сейчас там. Подождите минутку.

Клавдия вышла, прикрыв за собой дверь. Александра вновь обвела взглядом стены. По обстановке никак нельзя было судить о роде деятельности хозяев. Обычная, немного запущенная комната в сталинском доме. Высокие сероватые потолки, лепнина по карнизам и вокруг пыльной люстры, скучные бежевые обои. Стол, несколько стульев, буфет. Вся мебель примерно семидесятых годов, румынская, как предположила Александра. За модой здесь явно не гнались. Новыми были только огромный черный диван да еще длинная тумба под телевизор. Вместо ожидаемой плазмы на ней разместился внушительный музыкальный центр. Динамики были прикручены во всех четырех углах, под потолком.

Александра облокотилась на одну из диванных подушек, лежавших рядом, и вскрикнула: подушка зашевелилась и открыла большие желтые глаза. Художнице понадобилось несколько секунд, чтобы осознать – рядом с ней лежит раскормленный черный кот, абсолютно слившийся с обивкой по цвету и фактуре. «А вот это было ожидаемо, – думала Александра, наблюдая за тем, как котяра грузно спрыгивает с дивана, раздраженно вылизывает спину и плетется к двери. – Разумеется, черный кот им просто необходим».

Добравшись до порога, кот ловко поддел когтями одну из створок и просочился в приоткрывшуюся щель. Как только он исчез, дверь распахнулась настежь, показалась Клавдия:

– Пойдемте в лабораторию, воду я отнесла туда. Леон ждет.

Каждый раз, произнося имя медиума (сценический вариант, как предполагала Александра, поскольку сам он представился все-таки Леонидом), Клавдия принимала напыщенный вид. Это должно было производить впечатление на публику, которая потратила деньги, чтобы увидеть нечто сверхъестественное, но Александра лишь боролась с глухим раздражением. Если Леониду удалось заинтриговать художницу, то Клавдия была ей вполне ясна.

В коридор выходило несколько дверей. В дальнем конце располагалась, очевидно, кухня, оттуда доносился запах тушеного мяса. Прежде Александра полагала, что люди, имеющие связи с загробным миром, должны быть аскетами и вегетарианцами, но при взгляде на пышную фигуру Клавдии она разуверилась в этом. Правда, Леонид выглядел так, словно питался исключительно кладбищенской землей и венками с могил.

Клавдия провела гостью в соседнюю комнату. Черный кот был уже там. Он сидел прямо посреди лаборатории и умывался. Увидев Александру, кот бросил мыться, насупился и вспрыгнул на кресло рядом с большим столом, накрытым черной тканью. Из-за стола навстречу вошедшим дамам поднялся Леонид. Встав, он прибавил в росте очень незначительно, настолько короткими были его ноги.

– Прошу, – прошептал он, указывая на кресло, занятое котом. – Присаживайтесь.

Клавдия без всяких церемоний согнала кота, и Александра уселась, держась очень прямо.

– Вы просили воду. – Клавдия придвинула к ней запотевший стакан, стоявший на столе.

– Да, спасибо, – ответила Александра и собралась сделать глоток, когда услышала шепот Леонида:

– Эта вода настаивается на минералах, нормализующих энергетические потоки.

– Шунгит, горный кварц и нефрит, – подхватила Клавдия. – Я подарю вам такой набор и расскажу, как делать целебную воду дома. Попробуйте! Вы сразу ощутите разницу.

Александра с опаской сделала пару глотков. Вода была ледяной – это все, что она ощутила. С вежливой улыбкой художница поставила стакан на стол:

– Вы очень любезны. Итак?

– Да вот. – Леонид обернулся и широким жестом обвел деревянные лабораторные шкафы со стеклянными дверцами, стоящие позади стола. Александра предположила про себя, что шкафы были приобретены после реконструкции какого-то НИИ. На некоторых дверцах сохранились инвентарные номера, написанные красной масляной краской. – Все здесь.

– Как видите, тут есть на что посмотреть. – Клавдия подошла к одному из шкафов и открыла дверцу. Кот, тершийся рядом, немедленно предпринял попытку влезть в шкаф, но хозяйка бесцеремонно отпихнула его ногой. Кот отскочил и принялся ожесточенно мыться. Видимо, это был его личный способ бороться с ударами судьбы.

– Клава, покажи мой баварский шар, – тонким детским голосом попросил Леонид.

Клавдия повернулась к Александре, держа в сомкнутых ладонях багровый шар размером с большой грейпфрут. Вид у ассистентки медиума был таинственный и торжествующий одновременно. Она явно предлагала гостье оценить значительность момента.

–Уникальная… Язык не поворачивается сказать – вещь, потому что он, безусловно, одушевлен,– глубоким взволнованным голосом произнесла она.– Мы купили этот шар в Мюнхене, у наследников одного знаменитого медиума. Это старинное баварское рубиновое стекло, так называемый золотой рубин.

–Этот шар,– продолжил Леонид, бережно принимая свое сокровище из ладоней ассистентки и вновь усаживаясь,– уникальное творение самого Иоганна Кункеля, немецкого алхимика конца семнадцатого века. Он варил рубиновое стекло и для бранденбургского курфюрста, и для баварского. У себя в лаборатории на Павлиньем острове, на реке между Берлином и Потсдамом, в величайшей тайне, он восстанавливал античные утерянные рецепты золотого рубина. Он растворял золото в кислотах, после обрабатывал хлористым оловом и варил с бесцветной глушеной смальтой. Его рубиновое стекло имело кроваво-красный цвет, так его всегда и можно узнать. Кункеля даже обвинили в том, что он подмешивает в смальту человеческую кровь. От инквизиции его смог спасти только сам курфюрст.

– Очень интересно, – без всякой иронии высказалась Александра, когда Леонид, слегка задохнувшись от восторга, взял паузу и принялся созерцать багровый шар, лежавший у него в ладонях. – Я при первой встрече говорила вам об одной моей знакомой, Марине Алешиной, она занимается редкими старыми пластиками. Так вот, ей все это было бы еще интересней. Марина – химик. Жаль, вы поторопили меня с визитом, я-то думала с ней договориться. Мы могли бы прийти вместе.

Клавдия покачала головой:

– Мы не пускаем в лабораторию всех подряд. Сюда попадают лишь избранные.

Если она думала польстить художнице тем, что та вошла в число избранных, то просчиталась. Александра рассердилась, хотя старалась этого не показывать.

– Моей рекомендации недостаточно? – осведомилась она. – Присутствие специалиста могло бы стать очень полезным. Сейчас я услышала описание технологического процесса, о котором не имею никакого понятия. Как же я могу выступить экспертом?

– А нам не нужна химическая экспертиза. – В напыщенном тоне Клавдии послышались резкие нотки. – Нам требуется ваше знаменитое чутье.

–Про мое чутье вам рассказал Игорь Горбылев?– Александра невольно улыбнулась.– Как раз он стал свидетелем моего позора на одном из аукционов[4]. Торги пришлось остановить, разразился скандал на всю Москву. И произошло такое как раз потому, что я связалась с коллекцией, в которой ничего не понимала. Это были те самые старинные пластики и органические материалы, в которых так великолепно разбирается Марина Алешина.

Поколебавшись, Александра призналась:

– Кстати, именно Марина тогда публично усомнилась в подлинности продаваемых лотов, почему торги и были закрыты.

– Так себе реклама, – заметила Клавдия.

– Смотря какую цель преследует продавец, – возразила художница. – Если нужно сбыть подделки, такой эксперт действительно вреден. Но если требуется, как в вашем случае, установить подлинность для самих себя, не имея в виду выгоды…

– Я повторюсь. – Голос ассистентки медиума загустел, как переваренное варенье. – Нам нужна не химическая экспертиза, а лишь ваше мнение, основанное на ощущениях. Мы не требуем заключения для аукциона. Наша коллекция легко пройдет любую экспертизу.

– И вы собираетесь оплатить мое мнение, основанное на ощущениях? – недоверчиво уточнила Александра.

– Наконец мы поняли друг друга! – победоносно заявила Клавдия.

Александра задумалась, не торопясь с окончательным ответом. В отличие от Клавдии она ничего не понимала. Достав из сумки телефон, художница проверила почту, чтобы выиграть время.

– И мы хорошо заплатим, – обеспокоенно добавила ассистентка медиума. Вероятно, ей показалось, что гостья собирается уйти. – Хотите, заключим договор в письменной форме? У меня ИП, все легально. Если клиент хочет, он получает все бумаги и чеки. Просто кому-то это надо, кому-то нет. Мы всем идем навстречу. Мы ведь работаем для людей!

Александра решилась:

– Хорошо, я согласна. Обойдемся без договора и чеков. Я возьму с вас обычную стоимость экспертизы. Но у меня все-таки будет условие. Я настаиваю на том, чтобы привлечь для консультации еще одного эксперта. Эти услуги вам оплачивать не придется, рассчитаюсь из своего гонорара.

– Непременно хотите показать нашу коллекцию этой вашей Марине Алешиной, которая устроила скандал на аукционе? – поморщилась Клавдия.

– Именно ей, – подтвердила Александра.

– Это будет затруднительно, – заявила та. – Я уже говорила, что кого попало мы в квартиру не впускаем. И выносить предметы из нашей коллекции не разрешим. Думаю, все ваши клиенты так же осторожны?

– Многие, – кивнула художница. – Ну что ж, тогда вы получите за свои деньги просто мое субъективное мнение, основанное на ощущениях. Не для аукциона. Кстати, Игорь в курсе того, что вы собираетесь расстаться с частью коллекции?

– Игорь и посоветовал нам это сделать, – сообщила Клавдия. – Он бывал здесь, нашел наше собрание очень интересным и думает, что такое предложение привлечет публику.

– Ну, раз Игорь так считает, то я не… – начала Александра и осеклась, услышав рядом громкий шепот медиума.

Леонид, до сих пор молчавший и сосредоточенно глядевший на багровый стеклянный шар в своих ладонях, вдруг подал голос.

– Я что-то вижу, – без интонаций произнес он. – Я что-то вижу. Положите руку.

Клавдия склонилась к гостье, обдавая ее пряным запахом дорогих духов:

– Положите ладонь на шар, скорее!

Леонид с закрытыми глазами протянул шар вперед, и Александра, внутренне содрогаясь от волнения, положила руку на гладкую стеклянную сферу, словно наполненную кровью. Шар оказался неожиданно теплым. В какой-то миг ей почудилось, что она ощущает слабую пульсацию, будто шар бился и дышал, как сердце. «Леонид просто согрел его в ладонях, пока мы говорили, – сказала себе художница, не отводя взгляда от бескровного лица медиума. – А пульсация стекла – самовнушение. Это я сейчас ощущаю пульсацию собственной крови».

– Не сопротивляйтесь, – услышала она сзади взволнованный шепот Клавдии. – Не сопротивляйтесь!

– Я вижу дом и рядом деревья, – продолжал Леонид, не открывая глаз. – Я вижу человека. Он сейчас думает о вас. Он много думает о вас. Вы расстались… На полпути.

Александра старалась контролировать сбивавшееся дыхание. Во рту пересохло, она покосилась на стакан с водой, но пошевелиться не решилась.

– Вы тоже думаете о нем, – бесцветным голосом произнес Леонид, выдержав паузу. – Вы знаете, о ком я говорю.

Александра смотрела в переносицу сидевшего напротив медиума.

– Не сопротивляйтесь, – снова послышался шепот Клавдии.

– Мужчина исчез, я больше его не вижу, – проговорил Леонид. – Теперь появилась женщина. Женщина намного старше вас. Вы сильно беспокоитесь о ней.

Александра сжала губы, с которых готов был сорваться вопрос. Она ни в коем случае не хотела наводить медиума на верный путь. «Если он все увидит сам и скажет правильно, тогда поверю!»

– У этой женщины много проблем, – продолжал Леонид. – Слабое здоровье. Одиночество. Материальных проблем я не вижу. У нее часто бывают плохие мысли… Очень плохие мысли…

Он вдруг замолчал, словно наткнулся на стену. Александра не выдержала:

– Что за мысли? О чем?

Леонид внезапно открыл глаза. При первой встрече Александра не сумела определить их цвет. Теперь они сделались больше и ярче и оказались зелеными.

– О смерти, – просто ответил медиум.

Художница откинулась на спинку кресла, и ее ладонь соскользнула с поверхности шара. Клавдия, стоявшая у Александры за спиной, услужливо подала ей ополовиненный стакан с водой:

– Это забирает много сил. Несколько минут не вставайте, у вас может закружиться голова. Вы были в контакте с уникальной вибрацией.

Жадно осушив стакан, Александра закрыла глаза. Вода показалась ей горьковатой, и художница действительно ощущала дурноту, как в самолете при турбулентности.

– Вы можете описать мужчину, который думал обо мне? – спросила она Леонида, не открывая глаз.

– Нет, – моментально ответил медиум. – Я тут же забываю все лица и имена после сеанса. Так защищается от истощения мой мозг. Вам надо было спрашивать в момент контакта.

– Удобно. – Александра сделала глубокий медленный вдох и заставила себя взглянуть на хозяина лаборатории. – Хотелось бы и мне уметь забывать.

– Очень мудрое желание, – кивнул Леонид. – Заметьте, люди массово посещают всякие курсы по тренировке памяти. А попробуйте затащить кого-нибудь на курсы по тренировке забвения! Придут разве что жертвы насилия, которые мечтают стереть страшные воспоминания. Считается, что хорошая память – это дар судьбы. А ведь совсем наоборот. Здоровье, покой и долголетие дарит именно способность забывать все ненужное, ранящее нас.

–Вы очень побледнели.– Клавдия обошла кресло и, склонившись, заглянула гостье в лицо.– Вам не помешало бы провести полчасика в нашей оргонной камере.

Александра отрицательно покачала головой. Она часто сглатывала слюну, борясь с подступающей тошнотой, на лбу выступила испарина.

– Дайте еще воды, – сквозь стиснутые зубы процедила художница. – Только простой воды, из-под крана.

Пожав пышными плечами, обтянутыми черным бархатом, Клавдия удалилась. Леонид сочувственно смотрел на гостью. Его глаза померкли, яркий зеленый оттенок радужки выцвел.

– Вы напрасно отказываетесь от сеанса в камере Райха. – Повернувшись в кресле, медиум указал на приземистый деревянный шкаф в углу комнаты. В отличие от других шкафов дверца у этого была не стеклянная, а сплошная, из массива дерева. – Люди выходят оттуда обновленными.

Неслышно ступая, сзади подошла Клавдия, и Александра вздрогнула, когда та коснулась ее плеча:

– Ваша вода. Несколько сеансов в камере – и вы забудете о бессоннице, например.

– Я не жалуюсь на сон. – Приняв стакан, Александра медленно осушила его. Ей становилось легче, голова уже не кружилась. При всем скептицизме, с которым художница всегда относилась к области сверхъестественного, она должна была признать – только что ей довелось испытать нечто совершенно новое. Ее правая ладонь как будто все еще ощущала гладкую, словно маслянистую стеклянную поверхность шара.

Клавдия подошла к шкафу в углу и распахнула дверцу. Александра, заинтересовавшись, встала и приблизилась к оргонной камере. При ближайшем рассмотрении становилось очевидно, что это не шкаф, а довольно грубо сработанный ящик высотой метра полтора, шириной и глубиной около метра. Вместо полок Александра увидела внутри обыкновенный венский стул, довольно облезлый, но с виду еще крепкий. Изнутри ящик был обит листовым железом, включая пол и потолок. В боковых стенках художница заметила круглые сквозные отверстия.

–Это для того, чтобы в закрытую камеру проникал воздух,– пояснила Клавдия, уловив направление взгляда Александры.– Пациент входит в камеру, просто садится на стул, мы закрываем дверь снаружи. И следующие полчаса он проводит наедине с собственными вибрациями и уникальной солнечной энергией, которую засасывает и удерживает в себе камера. Это атмосферный оргон, исцеляющий спектр солнечного излучения. Основа зарождения жизни на Земле и гарант ее сохранения. То, что человек безжалостно разрушает.

Александра молча обводила взглядом внутренность камеры. Ассоциации у нее возникали от жутких до смешных. Вероятно, другие посетители лаборатории мыслили подобным же образом, потому что Клавдия с некоторой претензией в голосе добавила:

–Людям свойственно бояться того, чего они не понимают. Некоторым камера Райха напоминает гроб, некоторым – деревенский сортир. Само название способно напугать. А между тем этот примитивный оргонный аккумулятор исцелял безнадежных раковых больных еще в 1941 году в Нью-Йорке, где Райх его и создал. Почти все участники эксперимента после нескольких сеансов отказались от морфия, несколько выздоровели полностью и вернулись к нормальной жизни без оперативного вмешательства. Другие прожили еще несколько лет в сносном состоянии и без страданий, хотя врачи давали им месяца полтора на агонию. Все эти факты зафиксированы и фигурировали на суде над Райхом.

– Мир тогда уже вовсю подвергался воздействию электромагнитных волн и полей, – прошелестел голос медиума, оставшегося сидеть в своем кресле и не сводившего глаз с камеры. – Страшные мировые войны вынужденно двигали вперед науку, а наука в ответ снабжала все более страшным оружием мировые войны. Этика, гуманизм? Все это стало пустыми словами. Иоанн Богослов в «Откровении» называет четырех всадников Апокалипсиса. Это Чума, Война, Голод и Смерть. Я бы добавил пятого – это Наука. Наука – это чудовищный Голем, изначально созданный для того, чтобы помогать людям, но из-за сбоя начавший их уничтожать.

Александра повернулась к нему:

– Если бы вы сами не сказали мне, что были учеником Дмитрия Лыгина, я бы сейчас об этом догадалась. Он говорил примерно то же самое, и чуть ли не теми же словами.

– Я не захожу так далеко в поисках истины, как покойный барон, – скромно ответил медиум. – Некромантия – это уж точно не моя стихия. Я в жизни своей капли крови не пролил и даже вида ее не выношу.

– Мы действуем строго по науке, – поспешила заверить Клавдия, прикрывая дверь камеры. – И можем показать журнал с результатами лечения, предоставить благодарственные отзывы, снимки, анализы, копии медицинских карт… Во всех случаях состояние наших друзей – так мы называем клиентов – значительно улучшалось. Наблюдались случаи полного исцеления! Да вы можете спросить об этом у вашего друга!

– У Игоря Горбылева? – уточнила Александра. – Он, значит, тоже сидел в этом… В этой камере?

–Да, после каждого курса химиотерапии он стабилизировал свое состояние в оргонной камере, – подтвердила Клавдия. – Благодаря этому лечение прошло так быстро и успешно.

–Если бы официальная медицина не смотрела на нас как на мошенников и сумасшедших и мы работали вместе, результаты были бы поразительные,– подхватил Леонид с неподдельным воодушевлением.– Но пока это утопия, мечта. Мы неуместны в научном мире, мы там даже не бедные родственники. Примером тому может служить печальная судьба самого Вильгельма Райха. В 1957 году правительство США под нажимом официальных медицинских светил посадило ученого, одного из лучших учеников Зигмунда Фрейда, в тюрьму. Все его книги и камеры были публично сожжены. Его приговорили к двум годам заключения, но, не отсидев и года, Райх внезапно и загадочно умер от сердечного приступа, в своей камере. Отнюдь не в оргонной. Он был совершенно здоров, и ему едва исполнилось шестьдесят лет.

– Вы полагаете… – начала Александра, впечатленная рассказом, но Клавдия бесцеремонно ее оборвала:

– Вне всяких сомнений, великого ученого убили! Хватит одной инъекции… Появление Райха на свободе превратило бы его в мученика, пострадавшего за идею, а это было совсем не на руку последователям скальпеля и агрессивной химии. Представьте себе уровень медицины начала шестидесятых годов прошлого века! Большинство из разработанных тогда методов, которые считались панацеей, теперь запрещены.

– А то, что преподносится сейчас на золотом блюде, как последнее спасительное слово науки, будет запрещено еще скорее, – угасающим голосом дополнил Леонид. – Потому что наука развивается быстрее и быстрее. Она взбесилась и давно не обращается к нуждам человека, обслуживая сама себя. Этот станок без перерыва штампует иллюзии, которые ничем не подкреплены. Пятый всадник Апокалипсиса придет в хирургической маске, и в руках у него будет шприц!

И внезапно, без паузы, медиум обратился к ассистентке, благоговейно ему внимающей:

– Клава, ты хотела сделать подарок нашей гостье!

–Да-да,– опомнилась Клавдия, несколько раз сморгнув, словно просыпаясь.– Конечно, индивидуальный оргонайт! Александра, он вам просто необходим!

Художница опасливо покосилась на оргонную камеру, но Клавдия, перехватив ее взгляд, рассмеялась:

– Ну, что вы, я имею в виду совсем другой прибор. При его изготовлении требуется знание исцеляющих свойств минералов. А это уже моя стихия, ведь я – литотерапевт. Например, настольный прибор может выглядеть так!

Открыв один из шкафов, Клавдия взяла с полки полупрозрачную дымчатую полусферу, с виду – из мутного стекла. В диаметре полусфера достигала сантиметров пятнадцати, в высшей точки – не более десяти. Внутри, как показалось Александре, заключались некие темные сгустки.

– Идемте к свету, – пригласила ее ассистентка медиума, подходя к окну и отдергивая тонкую белую занавеску, плясавшую на весеннем ветру. Окно из-за духоты было открыто и здесь. Обыденный городской шум, доносившийся с улицы, внезапно показался Александре неуместным в этой комнате. – Взгляните.

Художница последовала приглашению. Она не ошиблась: на просвет было хорошо видно, что внутри полусферы находится несколько уплотнений разной формы и величины, а также нечто вроде спутанного клубка нитей или волос. «Вот это уж точно какое-то шарлатанство», – заметила про себя художница.

–Никакой мистики,– приветливо улыбнулась Клавдия, демонстрируя полусферу.– Никаких заклинаний. Только законы физики и химии. Оргонайт за счет своего правильного наполнения моделирует здоровые вибрации и гасит вредные. Внутри можно различить объекты, вы их видите?

Александра кивнула. Оргонайт производил на нее отталкивающее впечатление. Он казался грязноватым и подозрительным, и к нему, в отличие от баварского шара из золотого рубина, совсем не тянуло прикоснуться.

– Прежде всего там намагниченная металлическая стружка.

Клавдия легонько постучала кончиком накладного красного ногтя по верхней части полусферы. На солнце сверкнул серебряный значок, нанесенный на лак. По форме он напомнил Александре кириллическую литеру «Ж». Клавдия, по всей видимости, следившая за гостьей очень внимательно, вновь уловила ее взгляд и немедленно пояснила:

– Это руна Рок. Символ сущего, но не проявленного духа, являющегося и началом, и концом всего. Судьба, неизбежность. Предначертанный исход.

– Понятно, – пробормотала Александра.

– Я вам чуть попозже все это объясню, – любезно пообещала ассистентка медиума.

– В этом нет необходимости, думаю, – резче, чем собиралась, ответила художница. – Я рунами не интересуюсь. Мне важнее понять, как я могу составить хоть сколько-нибудь ценное мнение о вашей коллекции. Вы ведь собираетесь заплатить мне за это.

Клавдия тонко улыбнулась и подняла оргонайт выше, отчего он красивее не стал:

– Итак, в форму для заливки я кладу железную стружку и опилки. Затем, по кругу, шесть камней. В данном приборе я использовала горный хрусталь, нефрит, гранат, обсидиан, гематит и аметист. Затем…

Клавдия постучала по оргонайту снизу, по центру плоской стороны:

–Затем я кладу главный камень силы, который соберет и распределит все энергетические потоки. В данном приборе это – кианит. Достать его непросто, только по предварительному заказу. Кианит – настолько сильный камень, что носить его на теле долго не рекомендуется, можно впасть в депрессию. Да и ювелиры его не любят – он крошится при обработке. Но в оргонайте кианит просто не имеет себе равных! Это непревзойденный дирижер своего маленького оркестра!

– Секстета, – чуть слышно уточнил медиум, чутко внимавший речам своей ассистентки.

–Затем я все заливаю эпоксидной смолой,– продолжала Клавдия.– Отвердитель готовится по моей собственной рецептуре. Могу сказать только, что я добавляю туда янтарную крошку. Такой оргонайт отлично подходит для нейтрализации вредных излучений от приборов!

В голосе Клавдии зазвучали заученные рекламные интонации:

–Мы, жители городов, находимся в плену агрессивных электромагнитных полей, даже если не пользуемся компьютерами и мобильными телефонами! Этот прибор просто необходим в каждом доме! Но специально для вас я сделаю другую подборку камней. Ваш оргонайт будет защищать от вредных человеческих влияний. Вы много общаетесь с разными людьми, и это травмирует ауру.

«Сегодня травмирует как никогда», – заметила про себя художница. Вслух же она уклончиво произнесла:

– Вы очень любезны, но сразу хочу предупредить, что к подобным темам я всегда была равнодушна. Так что вряд ли у меня получится оценить ваш прибор по достоинству.

Клавдия сострадательно улыбнулась:

–Верите вы в действие оргона или не верите, прибор будет работать. Солнце светит всем, даже слепым.

Александра не нашла что ответить на это замечание, и Клавдия победно улыбнулась:

– Мы часто имеем дело со скептиками, и, поверьте, скептицизм превращается в труху при столкновении с реальностью! Нас называют шарлатанами, обманщиками лишь за то, что мы обращаемся к самым истокам жизни, чтобы почерпнуть в них истину, найти исцеление.

– Человечество развивалось миллионы лет, иногда заходя в тупики, но тем не менее развитие всегда шло только вперед, – подал голос Леонид. – И когда же человечество начало массово деградировать, болеть, уничтожать само себя? Да лишь в последнюю сотню лет, вместе со стремительным развитием науки. И это не совпадение, нет! Это очевидность, от которой люди отворачиваются в детском страхе, предпочитая успокоительные мифы, созданные наукой. Вода, воздух, силы Земли – все это коверкается и уничтожается, и во имя чего? Сейчас на 3D-принтере можно напечатать сустав для замены. Скоро можно будет напечатать человека целиком. В интернете можно купить любой орган или оплодотворенную яйцеклетку. Некромантия, за которую в былые времена жгли на кострах, – детская забава по сравнению с тем, за что сейчас дают всяческие премии. А колдунами называют нас!

Клавдия вернула оргонайт в шкаф и, подойдя к креслу, коснулась плеча медиума:

– Ты волнуешься. Я заварю тебе травяной сбор.

Леонид покорно склонил лысую голову. Александра осторожно откашлялась и произнесла фразу, которую давно заготовила:

– Ну, для первого ознакомления я увидела достаточно, кажется. Если позволите… У меня еще дела…

Хозяева лаборатории не стали возражать против ее ухода. Медиум в самом деле выглядел очень утомленным. Он закрыл глаза и лишь слегка кивнул в ответ. Клавдия, озабоченно взглянув на него, направилась к двери.

– Еще на два слова, – через плечо бросила она Александре. – Я вас надолго не задержу.

Они прошли на кухню, где Клавдия сразу поставила на газ закопченную медную кастрюльку. Александра присела на угловой диванчик и огляделась. Обстановка и техника были не из дешевых, но все в целом производило впечатление неряшливости и запущенности. Тарелки с объедками на столе, плита в пятнах, груда посуды в огромной керамической раковине… Было ясно, что хозяйка не страдает манией чистоплотности. Черный кот медитировал в углу у окна, сгорбившись над миской с сухим кормом. Судя по выражению морды, жизнь разочаровала его давно и окончательно.

Клавдия тем временем рылась в подвесном шкафчике, доставая бумажные пакеты и жестяные банки. Она не переставала говорить:

– Я вижу, что вы очень скептически настроены против нас, но знаете, это даже к лучшему! Тем ярче будет ваше прозрение. Ко мне вы чувствуете недоверие и антипатию, я права?

Клавдия неожиданно повернулась, пронзая гостью цепким взглядом. Александра, чуть поежившись, солгала:

– Ничего подобного.

Ассистентка медиума густо хохотнула:

– Да у вас это на лице написано! И мне, в общем, все равно, как вы ко мне относитесь. Важно, чтобы вы воспринимали всерьез Леона.

– А я его воспринимаю очень серьезно, именно поэтому к вам и пришла, – твердо ответила художница, на этот раз не покривив душой.

Клавдия удовлетворенно кивнула:

– Леон – уникум, достойный особенного отношения. И он страшно выматывается, каждый контакт стоит ему огромных энергетических потерь.

В ее голосе зазвучали мягкие, сентиментальные нотки:

– Этот дар был у него всегда, с самого детства. Леон часто болел и после таких озарений просто пластом лежал. Мама страшно за него боялась… Он и в школу почти не ходил, учился дома. Наблюдался у кучи разных врачей. Его обследовали, держали в больницах, пичкали таблетками. Никто ничего не понимал, не желал увидеть очевидное – что Леон просто создан не так, как большинство людей.

Вода в закопченной кастрюльке вскипела, и Клавдия щедрыми щепотками принялась бросать в кипяток травы, которые брала из пакетов и коробок не глядя, будто наугад. Воздух немедленно пропитался крепким пьянящим ароматом. Выключив газ, Клавдия вновь повернулась к гостье:

– Школу Леон заканчивал лежа в психиатрической больнице. Его озарения принимали за шизофренический бред. Родители боялись его. Его – самого безобидного человека на свете! Друзей, конечно, никаких. О девушках смешно и думать. Вакуум, отчаяние. Я одна была на его стороне, одна на всем свете. Он не раз думал о самоубийстве в то время. Такие способности, не находя выхода, разрушают человека быстрее, чем самая страшная болезнь. И даже сейчас, когда Леон научился обуздывать свою силу, направлять ее поток в нужное русло, он страдает. Помогает людям, исцеляет их, а сам часто не в состоянии с постели встать. Он и ребенок, и старик одновременно, а я…

Клавдия улыбнулась, и в этой улыбке в равных долях сочетались гордость и горечь:

– Я его нянька, и всю жизнь так было. А ведь я старше Леона на пять лет. Разве с виду скажешь, что я старше? Вот сколько вы ему дадите?

Александра покачала головой:

– Не знаю, ну, пятьдесят с небольшим…

– Ему тридцать восемь! – ошарашила ее Клавдия. Вооружившись ситечком, она ловко, не пролив ни капли, нацедила большую кружку настоявшегося отвара. – Волосы у него выпали после психбольницы, от стресса и лекарств. Больница, с одной стороны, сильно его подкосила, а с другой, он впервые понял, что совершенно здоров психически и причину видений надо искать в другом месте. Мы с Леоном тогда ушли от родителей, стали жить своей жизнью и ни разу об этом не пожалели!

– Так вы брат и сестра?! – вырвалось у Александры.

Клавдия тихонько рассмеялась, сделав маленький глоток отвара на пробу. Поморщившись, взяла банку с медом:

– Горечь ужасная, ее дает один редкий корешок… А вы что же, решили, что мы муж и жена?

– Нет, знаете, – задумчиво ответила художница. – Хотя в первую минуту знакомства такая мысль мелькнула. Но между вами нет… Какого-то натяжения, как между супругами. Хотя видно, что вы очень близки. Я решила, что вы прочно устоявшаяся пара, вот как бывают пары артистов в цирке. Когда делают один номер и понимают друг друга без слов.

– У жуликов тоже бывают такие пары, – присовокупила Клавдия, облизываясь и щурясь сквозь длинные накладные ресницы. – У шулеров, например.

– Я совсем не это имела в виду, – сконфузилась Александра.

Клавдия усмехнулась и, вновь заглянув в недра шкафчика, достала небольшой пузатенький флакон с темной жидкостью. Флакон был заткнут пробкой от винной бутылки. Этикетки не наблюдалось.

–Это эликсир – подарок лично для вас!– Хозяйка вручила флакон гостье так стремительно, что он оказался в руках у Александры словно сам собой.– А оргонайт будет готов к вашему следующему посещению. Я уже настроилась на вашу энергетику и определилась с выбором камней. Это будет нестандартный набор. Один камушек придется поискать… Но так ведь и вы человек необычный, верно?

Александра встала со стула и отрицательно замотала головой, пытаясь отделаться одновременно и от подарка, и от комплимента:

–Нет-нет, совершенно не стоит, я ничем подобным не пользуюсь… И оргонайт тоже лишнее, уверяю вас! Мне просто жаль ваших трудов…

Клавдия взглянула на нее неожиданно жестко.

– А мне всегда жаль людей, которые дорожат своими заблуждениями, как некоей высшей ценностью, – медленно проговорила она. – Знаете, почему вы так шарахаетесь от моих подарков? Знаете, чего боитесь? Вы боитесь прозреть и убедиться в том, что прожили половину жизни с закрытыми глазами.

– Извините, если я вас чем-то обидела. – Александра слегка сместилась в сторону двери. – Я неправа. Большое спасибо за подарки, я просто была к ним не готова.

Больше всего ей хотелось немедленно уйти и никогда больше не появляться в этой квартире. Художница ругала себя: «Зачем с ней дискутировать? Надо взять то, что она сует, и просто выбросить!» Александра спрятала флакон в сумку и закрыла молнию.

Клавдия, продолжавшая сверлить ее взглядом, неожиданно заявила:

– Запомните: мои подарки выбрасывать или передаривать ни в коем случае нельзя. Это принесет несчастье и вам, и тому, кто их получит.

– Но я не собиралась…

– Собирались! – отрезала хозяйка без всяких церемоний. – Запоминайте лучше, как пользоваться эликсиром. Он изготовлен на основе яблок из одного особенного сада. Сад этот очень далеко, за несколько тысяч километров, в другом государстве, в предгорьях Тянь-Шаня. Эти яблоки сами по себе имеют мощные целительные свойства, также бальзам обогащен витаминами и минералами, которые необходимы для стабильного обновления вашей крови. Каждые двадцать девять дней кровь человека должна полностью обновляться, как обновляется Луна, но…

Клавдия завела глаза к потолку:

– Чаще всего в засоренном организме этот процесс не происходит полностью и вовремя. Отсюда болезни. Держите бальзам на столе и понемногу добавляйте в чай. Или в воду. Уже через несколько дней вы почувствуете себя совершенно иным человеком!

Александра, решившая больше не раздражать хозяйку, молча наблюдала за тем, как черный кот крадется за мухой, ползающей по солнечному квадрату на плитках пола. Муха только что очнулась от зимней спячки и была нерасторопна. Один меткий удар лапой – и муха коротко, отчаянно взвизгнула, тут же умолкнув. Клавдия повысила голос:

– Самое главное, что я хотела до вас донести: отбросьте предрассудки, оставьте враждебность. И в следующий раз приходите к нам как к добрым друзьям.

Александра кивнула, думая о том, что даже общение с Кожемякиным не тяготило ее так, как присутствие этой дружелюбной дамы. Художница едва нашла в себе силы улыбнуться:

– Конечно, обязательно.

Клавдия взяла кружку с отваром и снова коснулась губами темной жидкости. Подняв голову, прислушалась.

–Пойду к Леону,– сообщила она, направляясь в прихожую. Александра последовала за ней. Остановившись у входной двери, хозяйка отперла замок: – Скоро увидимся. Я позвоню вам, когда оргонайт будет готов. Да, и возьмите нашу визитку! Может быть, заинтересует ваших знакомых.

На консоли у вешалки, рядом с пепельницей, веером лежали черные карточки с крупными золотыми буквами. Александра, торопливо попрощавшись, взяла одну карточку и, переступив порог квартиры, с облегчением выдохнула.

Затхлый запах подъезда внезапно показался ей легким и живительным, а сбежав по лестнице и выйдя на крыльцо, она чуть не опьянела от легкого ветра. Он развевался в небе Москвы, как голубой шелковый флаг, знаменующий наступление весны. Замешкавшись на миг, отыскивая в сумке телефон, Александра не заметила поднимавшегося по ступеням мужчину. Она, не глядя, шагнула ему навстречу, и они столкнулись плечами. Художница успела схватиться за перила и выронила визитку.

– Извините, – вырвалось у Александры.

Мужчина молча отстранился и, подойдя к домофону, приложил к датчику магнитный ключ. Пискнул электронный замок, дверь отворилась и захлопнулась. Александра поискала взглядом визитку и увидела ее на поверхности обширной лужи у подножия крыльца. Черный глянцевый прямоугольник дрейфовал по талой воде среди мусора. Золотые буквы были такими крупными, что легко читались на расстоянии, бросаясь в глаза. Собственно, текст состоял из двух слов и номера телефона. «Лаборатория Кадавер» – прочитала Александра, нагнувшись над лужей и нахмурилась. Она извлекла визитку из лужи, отряхнула ее и убедилась, что прочитала правильно. Взглянула на оборотную сторону, где те же два слова были написаны по-английски.

«Cadaver?[5] Это как-то чересчур даже для циркового псевдонима!» – подумала она, пряча в карман куртки визитку и доставая телефон.

– Марина, привет, – сказала она, услышав в трубке знакомый голос. – У меня к тебе дело.

– Да разве ты появишься на горизонте просто так? – усмехнулась в ответ приятельница. – Опять во что-то вляпалась?

–Я на пороге этого.– Александра оглянулась на дверь подъезда.– Скажи, ты слышала когда-нибудь слово «оргонайт»?

Глава 4

…Наклонив откупоренный флакон, Марина Алешина осторожно вылила в стеклянное химическое блюдце несколько капель темной вязкой жидкости, которую Клавдия именовала эликсиром. Сощурилась, поднесла блюдце к носу, сосредоточенно принюхалась. Усмехнулась. Коснувшись пальцем одной капли, лизнула и завела к потолку глаза.

– Яблочный уксус, – безапелляционно заявила Марина. – И сахарный сироп. И еще что-то алкогольное, вроде «Рижского бальзама». Можешь спокойно употреблять это внутрь или даже голову мазать, для роста волос.

– Не собираюсь я это употреблять и мазать, – поморщилась Александра. – Мне просто интересно, что в этом эликсире уникального?

– Наглость его создателя, – фыркнула Марина. – С другой стороны, ты говоришь, что это подарок, так что… Пойду-ка я чай заварю.

Она вышла на кухню, а художница откинулась на спинку дивана и прикрыла глаза. Александра внезапно ощутила себя очень уставшей. Обе встречи вымотали ее эмоционально. Сейчас, сидя в гостях у подруги, прокручивая в памяти подробности этих визитов, Александра осознала, что реальным ей представляется только разговор с Кожемякиным. Медиум и его ассистентка, кроваво-красный шар из баварского рубинового стекла, тяжелый аромат трав, кипящих в мятой медной кастрюльке, – все это скользило по краю сознания, как фрагментарно запомнившийся сон. С каждой минутой ей становилось труднее воссоздать в памяти подробности переговоров, фразы, детали.

– Чай с мятой и шалфеем. – Из кухни появилась подруга, осторожно несущая две чашки. – Никакого колдовства. Надеюсь, ты ничего у этих ведьмаков не пила и не ела?

– Ничего, – машинально ответила Александра и тут же вспомнила странный горьковатый привкус воды, которую предложила ей Клавдия. – Но воду пила. Они ее настаивают на каких-то минералах.

Марина поставила чашки на стол и опустилась на диван рядом с подругой. Плотнее укутавшись в теплый халат, подвернув под себя ногу, она простуженно, хрипловато проворчала:

– На каких еще минералах? Можно на таких минералах настоять, что потом в реанимации не откачают. Ну и клиенты у тебя, просто огонь! Говоришь, их Игорь подкинул?

Александра потянулась за чашкой:

– Как ни удивительно! А Игорь – само благоразумие. Ты ведь знакома с ним.

– Не так хорошо, как ты, но… Да, это удивительно. – Марина склонила голову, словно прислушиваясь к невидимому советчику. Длинные черные волосы, обычно уложенные в стильную прическу «бабетта», сегодня были не прибраны и свободно падали на плечи черной волной, как у гейш на гравюрах Утамаро. – Игорь Горбылев, первый аукционист Москвы, свой человек у олигархов – и парочка ясновидящих, торгующих вразнос священным уксусом. Что у них может быть общего?

Художница, пожав плечами, принялась за чай. О болезни Игоря она рассказывать не собиралась. Александра никогда и ни с кем не делилась чужими секретами – именно поэтому ей все доверяли. Зато о своем визите в лабораторию Кадавер она рассказала достаточно, чтобы подруга заинтересовалась.

– Не может быть, чтобы это была их настоящая фамилия. – Марина взяла со стола визитку, лежавшую рядом с флаконом эликсира. – Говоришь, они лечат людей солнечной энергией?

– Какой-то особой частью энергии, – уточнила Александра, делая последний глоток. – И у них даже есть журнал с благодарственными отзывами.

– Почему у меня нет такого журнала? – Повертев в пальцах визитку, Марина небрежно швырнула ее обратно на стол. – И тем более у тебя? Видишь, как у людей дело поставлено? Все чинно-благородно, ИП, квитанции. Лечат народ посредством деревянного ящика и яблочного уксуса. Никто от этого лечения не помрет, само собой, а вот те, кто исцелится, напишут благодарственный отзыв. И в долгу не останутся.

– Все так. – Александра, окончательно успокоившись, обводила взглядом знакомую обстановку: застекленный шкаф с химической посудой, рабочий стол с вытяжкой и большим биполярным микроскопом в чехле, книжные стеллажи… В отличие от комнаты, где ее принял Леонид, это место действительно представляло собой домашнюю лабораторию, хотя Марина никогда ее так не называла. – Все так, но есть еще кое-что. Понимаешь, они говорили очень много, и, пожалуй, верные вещи говорили… Но у меня осталось ощущение, что все это было ширмой, за которой они что-то прятали.

– Что именно? – Марина сощурилась, и ее яркие голубые глаза, чуть покрасневшие от простуды, приобрели хищное выражение.

– Если бы я знала! – глубоко вздохнула Александра. – Но я им нужна для чего-то, это ясно. Не верю, что они стали крутиться рядом только ради моих впечатлений от их коллекции.

– Да еще собираются платить за это, – кивнула Марина и прижала к носу бумажный платок.

– А когда я попыталась разрекламировать тебя в качестве авторитетного эксперта, они чуть с вилами на меня не пошли!

– Вывод: не экспертиза им нужна. – Марина скомкала платок и сунула его в карман халата. Встала, потягиваясь, прошлась по комнате. Выглянула в окно, приспустила жалюзи, включила настольную лампу. – А ты!

– Но зачем?

– Вопрос малоприятный, учитывая, что парочка скользкая, – задумчиво проговорила Марина. – Ты брала задаток?

– Конечно нет! За что задаток? Я вообще не хочу иметь с ними дело. – Художница передернула плечами. – И ничем не смогу быть полезна. Я не эксперт по старинному стеклу и эпоксидным смолам. Хотят выставить на аукцион часть своей коллекции, Игорь считает, что это интересно – так вперед, зачем тут я? Аукционный дом и так с них сдерет за вход и за выход. Я – лишнее звено в этой пищевой цепочке.

– А с другой стороны… – Марина медленно прошлась по комнате, зябко обхватив себя за локти. К вечеру похолодало, а батареи в ее квартире уже едва грели. – По нынешним временам отказываться от заработка это… Главное, ничего криминального они тебе не предлагают, эти Кадаверы. Кстати, сумма-то хоть приличная? Или не из-за чего пачкаться?

– О сумме речь так и не зашла. – Александра невольно улыбнулась. – Они мне просто зубы заговаривали, мучеников от науки из себя строили.

– Такие не платят! – авторитетно заявила подруга, резко остановившись. – Не платят никогда. Но знаешь, ты меня заинтересовала этим баварским шаром из рубинового стекла. Если это настоящее изделие из мастерской Кункеля, то я даже не рискну предположить, какая ему цена. Есть у меня знакомый любитель, спрошу у него.

– Этот шар как раз не продается, – уточнила Александра.

– Пусть так, но наличие такой штуки в коллекции уже говорит об уровне всего прочего, – с нажимом произнесла Марина. – Я бы посмотрела на этот шар… Да и вообще, на эту парочку.

– Мне было сказано, что в лабораторию допускают только избранных. – Александра постаралась скопировать напыщенный тон Клавдии. Марина рассмеялась:

– Железная логика – допускают избранных, а тебе всучили визитку для друзей! Давай-ка я им позвоню в качестве твоей подруги. Одинокая женщина со средствами, личной жизни нет… Спорим на шоколадку: уже завтра я буду там в гостях пить священную воду, настоянную на минералах!

Александра с сомнением покачала головой:

– Боюсь, как раз тебя они не захотят видеть. Сразу поймут, что это профессиональный интерес, и дело не в личной жизни. Я сдуру назвала твое имя…

– А кто мне помешает назвать другое имя? – Марина высоко подняла изящно очерченные брови и лукаво улыбнулась. Даже сейчас, простуженная, непричесанная, в домашней одежде, она напоминала Александре один из парадных портретов Екатерины Первой. Сходство – от черт лица до пышной фигуры и осанки – было удивительным.

– Да собственно… – смешалась художница. – Документов они проверять не станут, конечно. И мне было бы интересно услышать твое мнение о них. Вдруг я напридумывала невесть чего про хороших людей… Ну, позвони им.

– Тем более что личной жизни действительно нет! – Марина взяла со стола визитную карточку и пренебрежительно сощурилась, перечитывая надпись. – Лаборатория, скажите на милость…

Сунув визитку в карман халата, подруга удалилась на кухню, прихватив с собой опустевшие чашки. Оттуда послышался шум воды, звон посуды, а затем – неторопливый, спокойный голос Марины. Та говорила по телефону. Александра не прислушивалась. Она вновь опустила веки, и перед ней с удивительной ясностью возникло бескровное узкое лицо Леонида, похожее на ущербный лик луны. «Жулик или сумасшедший?»

Вскоре в комнату вернулась Марина. Она заговорщицки подмигнула, сообщая:

– Шоколадку я уже проспорила! Принять меня согласились, но вряд ли завтра. Расписание очень плотное, сказали. Господа ясновидящие перезвонят, как только освободится время. Подробно расспросили, откуда и когда я про них узнала. Я призналась, что узнала пять минут назад, от тебя. Сказала, что меня зовут Вероника. Так зовут мою младшую сестру, она с родителями в Новосибирске живет. Кстати, тоже химик.

– Брось ты это, – нахмурилась Александра. – Совершенно ни к чему туда таскаться! С моей стороны это было малодушие, просить твоего совета. Сама разберусь.

– Ты серьезно? – Марина перестала улыбаться. – Такое впечатление, что ты их боишься!

– Нет, не боюсь, а… – Художница запнулась, подыскивая подходящее сравнение. – Вот ты взяла бы в руки жабу?

– Без проблем, – моментально отозвалась подруга. – Даже с удовольствием.

– Хорошо, а таракана?

– Нет, – скривила лицо Марина.

– Ну вот, ты же не боишься таракана, но противно. Так и тут.

– Но они собираются платить, – напомнила подруга. – За деньги бы я и таракана подержала, черт с ним. Заработков сейчас немного. Нет, раз уж решили, я туда пойду под видом твоей подруги Вероники. Даже забавно!

Александра, поднимаясь с дивана, вздохнула:

– Учти, этот Леонид в самом деле что-то такое видит. Так что будь с ним поаккуратнее, пожалуйста.

– Я – химик-аналитик, – словно в доказательство, Марина кивнула на застиранный белый халат, перекинутый через спинку рабочего стула. – Аккуратность – мой жизненный принцип. Ты что, уже домой? А я хотела ужин сообразить… У меня-то особенного аппетита сейчас нет, но ты стала совсем зеленая…

– Зеленый – цвет весны. – Александра взяла флакон с эликсиром и принюхалась. – Действительно, просто уксус. Я это сокровище у тебя оставлю, ладно?

– Да, конечно. – Марина отправилась вслед за гостьей в прихожую. Пока Александра шнуровала ботинки, хозяйка внимательно оглядывала себя в большом, ростовом зеркале шкафа-купе. В конце концов она скорчила недовольную гримасу: – А у меня действительно взгляд женщины, уставшей от одиночества. Не переживай, я буду с этим Леонидом максимально правдива. В сущности, приключение смешное, хотя вид у тебя невеселый. Но не из-за этих же шарлатанов?

– Не только из-за них, скажем так. – Александра подняла с пола сумку. – Я бы веселилась, но повода нет, все как-то наперекосяк. И квартирная хозяйка моя куда-то делась…

– А стоит из-за этого беспокоиться? Или она тебе нужна? – осведомилась Марина.

– В целом, нет, но… – Художница нажала дверную ручку и обернулась: – Ты права, беспокоиться не о чем.

* * *

Возвращаясь уже в опустившихся сумерках домой, Александра окинула взглядом темные окна во втором этаже особняка. Два окна – Юлии Петровны, следующие два – ее мастерская. Против обыкновения она не свернула в подворотню, а вошла в парадный подъезд. Поднялась на второй этаж, остановилась перед дверью квартиры номер три. Уже не питая надежд, нажала кнопку звонка.

За ее спиной немедленно открылась дверь квартиры номер четыре. Обернувшись, Александра увидела соседа, к которому обращалась с вопросами вчера вечером. Мужчина был в том же спортивном костюме, но на этот раз без кота на руках. Переступив порог, он вышел на площадку.

– Добрый вечер, – сказал сосед. Его широкое красное лицо выражало нечто вроде приветливости. – Ее нет.

– Нет, – автоматически повторила Александра, не решаясь при нем достать ключи от квартиры.

– Я весь день сижу дома и после вашего вчерашнего визита стал прислушиваться… Она не появлялась, – сообщил сосед. – А что случилось?

Александра, поколебавшись мгновение, решила сказать правду.

– Собственно, ничего не случилось, но Юлия Петровна отключила телефон и в квартире, кажется, несколько дней не была. Для нее это не совсем обычно, вот я и беспокоюсь. Она не очень здоровый человек.

– А кто теперь здоров. – Мужчина провел ладонью по круглой щеке, раздался сухой хруст седеющей щетины. – Значит, Юлия Петровна? Я-то с ней не знаком даже, в глазок видел пару раз. Когда квартиру купил и ремонт делал, она с моим прорабом сцепилась, жалобы писала на шум, на грязь… Так что я дружить не стремился. А вы ей кто?

Александра едва не ответила, что снимает у вдовы художника мастерскую, но вовремя спохватилась. Юлия Петровна, сдавая ей половину квартиры, очень просила не распространяться о том, как была образована эта нелегальная мастерская. Кого она больше опасалась – налоговиков или жилищной инспекции, Александра уточнять не стала.

– Я знакомая, – ответила художница, не покривив при этом душой. – Живу поблизости.

– Андрей. – Сосед неожиданно протянул ей широкую ладонь.

– Александра, – ответила она, отвечая на рукопожатие.

– Зайдете на минутку? – мужчина кивнул вглубь своей прихожей. В глубине бесшумной тенью скользнул вчерашний кот. И, заметив, по-видимому, что Александра колеблется, добавил: – Мне после операции на позвоночнике трудно долго стоять. Я и по квартире-то ходить начал недавно.

Квартира Андрея, в точности повторявшая по планировке жилище Юлии Петровны, с первого взгляда показалась Александре огромной. Здесь ее взгляд не упирался в перегородку, сооруженную в квартире номер три покойным художником Снегиревым. Простора прибавляли и светлые, спокойные тона, в которых был выдержан интерьер – белые стены, серый ламинат, имитирующий древесину с выявленным рельефом. Мебель в комнате, куда пригласил ее хозяин, тоже была белая. В довершение всего на стенах виднелось множество фотографий, сделанных на разнообразных снежных склонах. Везде были запечатлены лыжники и сноубордисты, поодиночке и группами, все как на подбор улыбающиеся и докрасна загорелые. Художница поняла, что вчера неверно истолковала цвет лица хозяина квартиры номер четыре, решив, что он злоупотребляет алкоголем.

Заметив, что Александра разглядывает снимки, Андрей пояснил:

– Это разных лет, сборы, чемпионаты… А вон там мои кубки!

Он указал на стеклянную витрину в углу и, подойдя к ней, не без тщеславия включил встроенную подсветку. Александра увидела многочисленные награды.

– Садитесь, – пригласил хозяин и сам с коротким стоном опустился в кресло.

Рядом с подлокотником стояли костыли. У одного из окон Александра заметила ходунки на роллерах. Она уселась в свободное кресло.

– Вот, видите, еле по квартире таскаюсь, а все-таки рад! – заявил хозяин, оглаживая раскормленного кота, который немедленно вышел из-за кресла и прыгнул к нему на колени. – Что вы… Теперь я опять человек прямоходящий! Врачи год назад этого не обещали. На спуске камень попался под снегом… Ничего, сейчас веселее пойдет.

Кот утробно заурчал, словно соглашаясь со словами хозяина.

– Так что, ваша подруга Юлия Петровна никого ближе вас не имеет, чтобы о ней побеспокоились? – Андрей продолжал с нажимом гладить кота. Это выглядело так, словно он месит тесто, но кот, судя по издаваемым звукам, был счастлив. – С ней же вроде жил какой-то…

И мужчина провел ребром ладони поперек лба.

– Со шрамом? – улыбнулась Александра. – Это Стас, он скульптор. Я его давно знаю.

– Скульптор или нет, но перед Новым годом он все время на площадке мелькал. – Андрей говорил, казалось, с котом, положившим ему морду на грудь. – Я тогда только вставать начал. Полгода в корсете пролежал, впечатлений – ноль. Любопытный сделался, как старуха. То у окна постою, то у глазка подежурю. А рожа у этого скульптора та еще, надо сказать. Так что я к нему приглядывался.

– Стас – хороший человек, – неизвестно зачем сказала Александра и тут же поняла, как наивно это прозвучало.

Андрей пожал плечами:

– Может, он вообще святой, но выглядит как подзаборник.

– Одно другому никогда не мешало, – заметила Александра.

Она начинала тяготиться этим разговором и искала повод быстрее попрощаться, когда Андрей, продолжая разминать урчащего кота, заметил:

– Вот вы бы этого Стаса и поспрашивали насчет своей знакомой, он должен что-то знать. Говорите, ее несколько дней нет? А он только вчера в квартиру два раза заходил.

– Один раз, – уточнила Александра. – Поздно вечером. Со мной.

– Про это ничего не знаю, я рано ложусь, режим. – Тот покачал головой. – А днем, когда я шарахался по коридору, разминался, два раза его в глазок засек. Что он там делал, если хозяйки нет?

– Стас… Заходил вовнутрь? – переспросила Александра, ощущая в желудке холодное жжение. Она мгновенно поверила, что сосед говорит правду. Врать ему было попросту незачем.

– Говорю же, два раза, – повторил Андрей. – И во второй раз вышел с большой сумкой.

– Это были его вещи, – пробормотала художница. – Он на кладбище поехал…

– Куда?!

Она встала:

– Извините, мне пора. Я забыла, дела…

Андрей, чуть скривив лицо, тоже поднялся, крепко опираясь на подлокотник. Свободной рукой он прижимал к груди резко замолчавшего кота.

– Оставьте телефон, – попросил он, провожая Александру к двери. – Вдруг да что. Позвоню.

Стоя на пороге, они обменялись телефонами. Направляясь к лестнице, Александра оглянулась на дверь квартиры номер три. «Зачем Стас соврал? Зачем сказал, что внутрь не заходил?»

Спускаясь по лестнице, проходя подворотню, залитый талой водой двор, художница повторяла этот вопрос, и с каждым разом он казался все неприятнее. Стас не принадлежал к числу людей, которые лгут без причины, в силу некоей патологии. Его ложь всегда имела основание, смысл. «По дороге в магазин он сказал, что только стучал и звонил в дверь, а не было его минут десять. А во второй раз сосед засек его с сумкой, значит, это было, когда Стас собрался ехать на кладбище. Но зачем же врать? Зачем эта комедия?»

Поднявшись по лестнице черного хода и отперев дверь своей мастерской, которая всегда поддавалась туго, рассохшись в петлях, Александра в первый миг задохнулась от едкого благоухания лилий. Они так и стояли в ведре, под окном кухни. Включив свет, художница убедилась, что за день в тепле распустились все бутоны. Запах изменился. Свежая лекарственная горечь исчезла. Теперь лилии пахли сладковато, удушливо. В этом тяжелом аромате уже чувствовалось разложение.

Александра открыла форточку. Вымыла руки, поставила чайник. Ее мучило острое недовольство собой – всю жизнь, что бы ни случилось, она прежде всего обвиняла себя саму. Весь день прошел не так, как было намечено, и не принес ничего, кроме неприятных загадок. Самой неприятной из них оказалась необъяснимая ложь старого друга.

Художница достала телефон. Стас ответил почти мгновенно и был, судя по голосу, трезв.

– Привет-привет, – быстро сказал он. – Ты немножко не вовремя, извини, я тут как бы сейчас буду общаться с заказчиками. Спасибо Валере, подогнал халтурку. У меня пара секунд, что ты хотела?

– Да у меня один вопрос, – резко произнесла она. – Ты же вчера два раза заходил в квартиру к Юлии Петровне. Почему ты сказал, что этого не было?

– Что за претензии? – после краткой запинки ответил Стас. – Да, я заходил. Имею право, там остались мои вещи. Надо было забрать. А как ты…

– Тебя видели, – перебила Александра. – Зачем ты врешь, если всего лишь взял свои вещи? Зачем это скрывать?

– Ты говоришь как Марья! – в сердцах повысив голос, парировал скульптор. – Ей вечно что-то мерещится! Думаешь, я что-то там украл?! Или прикончил Юлию и вынес ее по частям?! Я взял свои вещи, инструменты, чтоб ты знала! Днем заглянул туда, заметил их в комнате. А когда от тебя на кладбище поехал, заскочил еще раз и все забрал. Да, я там был, это страшное преступление! Сама-то ты там не была сегодня?

– Нет, – мрачно ответила Александра.

Повисла пауза. На заднем плане слышались приглушенные голоса. Что-то тяжело стукнуло – словно захлопнулась крышка массивного ящика. Вспомнив, где находится Стас, Александра запоздало вздрогнула от этого звука.

– В конце концов, можно и в полицию обратиться, – помолчав, проговорил скульптор. – Но не сегодня. Мне нужно начинать работать, понимаешь? Нужно жить начинать. Если позвонит Марья, скажи ей, что я вернулся, заходил, но адреса и нового телефона не дал.

– Сам ей это скажи, – бросила Александра и прервала разговор.

Она уселась за осточертевший натюрморт, полностью очищенный от старого лака и грязи и заново перетянутый на новый подрамник. Предстояло дописать кое-какие незначительные утраты красочного слоя. Художница работала механически, стараясь освободить голову, заняв руки привычным делом, но мысли неизбежно крутились по одной и той же орбите. Как темные луны, проплывали по ней брат и сестра Кадаверы, исчезнувшая квартирная хозяйка, загадочно солгавший Стас. Она видела ухмылку Кожемякина, его качающийся узловатый палец: «Никому, никому, никому!»

Отложив кисточку, Александра несколько раз глубоко вздохнула, но ей ни разу не удалось набрать полные легкие воздуха. Грудь сдавливало, голова горела. Она подошла к окну, открыла форточку, постояла, глядя на пустой переулок, освещенный оранжевыми фонарями. По мостовой все еще текли ручейки талой воды, в свете фонарей они мерцали, как остывающая лава. Прошла девушка с собакой на поводке – они всегда гуляли в одно и то же время. Проехал на мопеде доставщик еды с желтым фирменным коробом за спиной. Переулок снова опустел, и это безлюдье, которое прежде нравилось художнице, теперь тяготило ее.

Александра взглянула на часы. Стрелки приближались к восьми. Время тянулось мучительно медленно, словно она чего-то ждала, хотя ждать было некого и нечего. «Некого и нечего, – не без горечи повторила она про себя. – Я сама так устроила свою жизнь и никогда не страдала от одиночества. Ни о чем не жалела. А вот сейчас мне хочется, чтобы что-то случилось. Изменилось. Все равно что. В этой тишине я как в гробу».

Она вышла в коридор, постояла у перегородки. Было ровно восемь. Часы Юлии Петровны не пробили. Александра вошла на кухню. Запах лилий показался ей невыносимым. Она распахнула окно настежь, взяла ведро с букетом, открыла входную дверь и выставила лилии на маленькую лестничную площадку.

Когда она вернулась в квартиру, в комнате звонил телефон. Художница поспешила туда и успела ответить, с радостью заметив на дисплее фамилию «Мусахов».

– Что ж ты, деточка, ко мне не заходишь? – добродушно произнес старый торговец картинами, державший магазин в переулке рядом с Кузнецким Мостом. – На днях тебя в витрине успел заметить, пробегала мимо, как оглашенная, даже не взглянула в мою сторону. Я пока до двери доковылял, тебя и след простыл.

– Иван Константинович, я даже не помню, что пробегала мимо вас, – призналась Александра. – Столько мелких заказов, внимание рассеивается… Вы же знаете, что я вас никогда не забываю! Хоть пару раз в месяц, да забегу!

Мусахов тихо засмеялся, и она как наяву увидела его: оплывшее породистое лицо, седые волосы до плеч, внимательный взгляд выпуклых глаз. Торговец картинами был очень похож на один из дагеротипов Дюма-отца. Александра познакомилась с ним в конце девяностых, когда вернулась в Москву из Питера, окончив Академию художеств, наивно полагая, что ее живопись имеет какую-то ценность. Именно в салон к Мусахову она понесла свои картины, именно он прочитал ей отповедь, от которой потом долго хотелось плакать. «Вы кто угодно, дорогая, – сказал он тогда, – только не художник. Ремесло вы крепко знаете, не спорю. Попробуйте реставрации. Это верный хлеб». Время показало, что эти жестокие слова отражали истину, и Александра была очень благодарна Мусахову за то, что он ее не пощадил. Ей случалось видеть выпускников престижных художественных заведений, которые годами, десятилетиями тщетно пытались вырвать у природы то, чем она их не наградила. «Дар, – качал головой Мусахов, когда речь заходила о таких упорных неудачниках. – Дар – это то, что можно получить только в дар. Не вымолить, не купить, не научиться. Это от Бога, от природы. Им обладают избранные. А ремеслу можно научить любого».

Александра вдруг поняла, что старый торговец картинами, относившийся к ней с отеческой теплотой, единственный человек, который может сейчас вернуть ей душевное равновесие. Она снова взглянула на часы и произнесла:

– Я бы сейчас могла к вам зайти, если вы не против? Мне, похоже, нужен совет.

– Сашенька, да в любое время, – немедленно ответил Мусахов. – Я ведь допоздна в магазине сижу. Заходи, поскучай со мной.

Закончив разговор, Александра быстро переоделась, зашнуровала отсыревшие ботинки и перекинула через плечо ремень брезентовой сумки, испачканной красками. Выйдя на лестничную клетку, она извлекла из ведра истошно благоухающий букет и, держа его в вытянутой руке, подальше от носа, вынесла во двор, где пристроила возле мусорных контейнеров. Подняла взгляд на свой дом и увидела в освещенном окне квартиры номер четыре силуэт мужчины. Казалось, что у него из плеча растет вторая голова, поменьше. Когда голова зашевелилась и пропала, стало ясно, что он держит на руках кота.

Александра поспешила нырнуть в подворотню.

* * *

От дома, где она снимала мастерскую, до магазина Мусахова можно было быстрым шагом дойти за двадцать минут. Но Александра не торопилась, и вечерняя прогулка растянулась больше чем на полчаса. Художница шла по сырым тротуарам, расцвеченным отражениями огней, держась ближе к стенам, чтобы ее не забрызгали машины. Бросала взгляды на освещенные витрины, на окна кафе, которые в этот час были полны. Откинув капюшон на спину, жадно дышала сырым плотным воздухом. Открывалась дверь кондитерской, оттуда выплывала горячая волна ароматов ванили, сдобы, корицы. Из подворотен тянуло подвальной гнилью. Скверы, уже оттаявшие, тревожно пахли сырой размякшей землей. Даже не глядя в календарь, Александра по запаху смогла бы определить, что это – Москва, март. Тревога, терзавшая ее, постепенно утихала, теперь она удивлялась, отчего приняла все последние события так близко к сердцу.

«Юлия Петровна вернется, – говорила себе художница, сворачивая в переулок, где обитал Мусахов. – И работать с Кадаверами меня никто не заставляет. Задатка даже не было, только бутылек с яблочным уксусом. А Кожемякин… Ничего нового. Но вот Стас соврал совершенно без причины, да. Это непонятно».

Подойдя к двухэтажному голубому особняку, изукрашенному лепниной так, что фасад напоминал свадебный торт, Александра потянула на себя тяжелую дверь. Звякнул латунный бубенец, извещавший хозяина о приходе посетителей, и она вдохнула знакомый запах – красок, лака, тонкой едкой пыли, висевшей в воздухе старинного дома.

Мусахов был один. Он чуть приподнялся навстречу гостье, тяжело опираясь на подлокотник кожаного потертого дивана:

– Видишь, деточка, еле шевелюсь. Сырость, ревматизм разбил. Весна. Садись ко мне, садись! – Он снова опустился на диван, сдвигаясь в угол и давая Александре место. Она села рядом и, как всегда в этом месте, испытала нечто вроде эйфории, растворившей все печали и сомнения. Дело было, конечно, не в магазине художественных принадлежностей, который располагался на первом этаже особняка, и не в художественном салоне, который занимал весь второй этаж. Причиной такого целебного эффекта был сам Мусахов, с которым она дружила столько лет. Общение с ним всегда успокаивало. Никто не умел решать сложные вопросы так быстро и с такой безмятежной ясностью, как он.

– Коньячку? – заговорщицки предложил хозяин, протягивая руку за пузатенькой бутылкой, стоявшей на прилавке.

– Нет, спасибо.

– Да я так предложил, знаю, что ты не пьешь. – Мусахов взял с пола хрустальный бокал с толстыми стенками и наполнил его на четверть. – Твое здоровье!

Пригубив коньяк, он прикрыл красноватые опухшие веки и добавил, кутаясь в толстый вязаный кардиган:

– Завари-ка чай, будь добра, что-то меня знобит сегодня. Боюсь совсем свалиться. Тогда хоть магазин запирай, ты же знаешь, я все сам, все на мне одном.

Александра отправилась на крошечную кухоньку, оборудованную в подсобном помещении. Здесь же, рядом, располагался незамысловатый санузел с душем, а в конце полуподвального коридора виднелась единственная дверь, которая вела в спальню Мусахова. Это была вся его частная жизнь, весь комфорт, который он себе позволял. Настоящей жизнью были магазин и салон.

Художница вскипятила электрочайник, заварила свежий черный чай – зеленого Мусахов не признавал. Налила две кружки, опустив в каждую по ломтику лимона и чайной ложке меда. Вернулась в магазин, осторожно неся дымящиеся кружки, и поставила их на прилавок. Владелец магазина благодарно кивнул, продолжая смаковать коньяк.

– Хорошо бы вам помощника взять, Иван Константинович, – неожиданно для себя самой произнесла она, оглядывая витрины и шкафы с товарами для художников. – Тогда и магазин запирать не пришлось бы.

– Ни за что! – моментально ответил тот и сделал основательный глоток, почти опустошив бокал. – Они все воры! Обчистят да еще подушкой во сне придушат, чтобы следы замести!

– Ну, это уж… – поежилась Александра. – У вас ведь весь дом в камерах!

– Кого и когда это спасало? – философски возразил Мусахов. – Полгода назад у одного моего приятеля салон начисто вынесли. Перед этим устроили небольшой ремонт электросетей, с СМС-оповещением, все как полагается. Приехали люди в форме, на машине с логотипом. Он сам все системы и отключил на время ремонта, чтобы настройки не сбились во время скачков напряжения. А затем они отключили его самого. Спасибо, не насмерть, но две недели в больнице провалялся, с сотрясением мозга. Помнишь это дело?

Александра кивнула:

– Еще бы! Но неужели во всей Москве нельзя честного человека найти?

Она протянула старому торговцу кружку, взяла свою и снова уселась рядом на диван. Подув на темную поверхность чая, по которой блуждал пар, художница осторожно сделала глоток.

– Можно, и не одного, – кивнул Мусахов, тоже прихлебывая чай. – Одна беда – честные все поголовно дураки. По моей торговле лучше уж вор, чем дурак.

Он сделал еще один глоток и задумчиво посмотрел на гостью. Взгляд его желтовато-карих глаз был непонятен – в нем словно таился вопрос.

– Ну, а ты? – спросил Мусахов. – Чем сейчас занимаешься?

– Чем и всегда, – пожала плечами Александра. – Реставрации. Мелочовка. Ничего интересного.

– Может, оно и к лучшему, – заметил торговец. – Как только ты находишь что-то интересное, так сразу вляпываешься в какую-то историю.

– Это неизбежно, – рассмеялась Александра. – Сейчас тоже намечается история, но она, скорее, странная, чем интересная.

– Загадочно. – Мусахов приподнял седые кустистые брови.

– Очень загадочно, – подтвердила художница. – Медиум и его ассистентка готовят для аукциона свою коллекцию магических шаров.

– Что за бред? Каких таких шаров?! – осведомился торговец картинами. – Как они на тебя вышли?

Александра мгновение поколебалась и решилась:

– Через Игоря Горбылева.

– Через Игорька?! – Мусахов поднял брови еще выше. – Из «Империи»?!

Художница кивнула:

– Да, они каким-то образом произвели на него впечатление, и он оказал им услугу, рекомендовал меня.

– Что делается, – вздохнул Мусахов и потянулся за коньяком. – Я ведь Игоря с начала нулевых знаю, при мне его звезда взошла. Совсем мальчишкой был, а уже такие шоу устраивал на торгах! По нему вся Москва с ума сходила. И на свадьбе у него я был… И общались по делам часто. Но, убей бог, не помню, чтобы он мистикой увлекался.

Торговец наполнил бокал на четверть и сделал глоток, устремив взгляд к потолку, изукрашенному купидонами и букетами. Роспись была самого заурядного уровня, но имела так называемую историческую ценность. Когда в девяностых Мусахов на практически бессрочной основе арендовал это здание и началась зачистка внутренних помещений, после снятия всех поздних наслоений штукатурки и побелки на потолках обнаружились фрески конца восемнадцатого века. Мусахов восстановил их со свойственной ему решительностью: росписи тщательно сфотографировали, измерили, а затем полностью счистили и написали заново на свежей штукатурке. «Ничего, не Сикстинская капелла, – отвечал торговец тем, кто порицал его методы „реставрации“. – Купеческое рококо. Очень нужно церемониться!»

Сделав еще глоток, Мусахов повернулся к Александре:

– Хотя люди с годами меняются. Все, кстати, кроме тебя, деточка!

– Это не так уж хорошо, – улыбнулась художница. – Какой-то философ сказал, что если ты, вспоминая себя три года назад, не считаешь себя полным идиотом, значит, за эти три года ты ничего не достиг. В общем, так и есть, я ведь ничего не достигла!

Мусахов не сводил с нее пристального, загадочного взгляда, казалось, он пытается прочитать мысли гостьи. Поднес к губам бокал, слизнул с ободка последние капли коньяка.

– А ты бы согласилась? – неожиданно спросил он.

– Я потеряла нить разговора, – призналась Александра. – С чем?

– Пойдешь ко мне в помощницы?

Художница онемела. Торговец картинами продолжал:

– Мы вот с тобой разговаривали про воров и дураков, и я вдруг подумал, что знаю-таки в Москве человека, который и честный, и дело наше прекрасно знает, и крысиного яду мне в чайник не сыпанет. Потому и живется этому человеку непросто. Это ты, Саша.

Александра выдохнула:

– Вы не шутите сейчас, Иван Константинович?

– Ничуть, – заверил ее Мусахов. – Время-то идет только вперед, здоровье не прежнее, помощник пригодился бы. Но только без оформления, без соцпакета. Процент с продаж, и больше ничего. Подумай! Оборот бывает неплохой.

Художнице вновь стало трудно дышать. Она чувствовала, как горят щеки. Второй раз за день у нее возникло ощущение нереальности происходящего.

Иван Константинович Мусахов, которому давно перевалило за семьдесят, на своем веку занимался только тем, что торговал картинами. Когда и как он вступил на это поприще, можно было только гадать, но его имя стало широко известно в Москве еще на заре перестройки. Мусахов чуть ли не первым открыл частный художественный салон, ориентируясь на потребности хлынувших в Москву иностранных туристов. За первым салоном на Старом Арбате последовали несколько других. Откуда появился огромный первоначальный капитал, что связывало Мусахова с большими людьми, ставившими разрешительные подписи на сомнительных документах, а главное, каковы были его связи в мире криминала – не знал никто. Смелый, удачливый, невероятно проницательный и совсем еще молодой, по меркам мира антикваров, он неизменно добивался успеха, в то время как его конкуренты прогорали, запутывались в кредитах, зловеще и бесследно исчезали. Александре случилось раз услышать, что Мусахов не иначе как продал душу дьяволу, потому что такое стабильное везение просто немыслимо. Сама художница ничего инфернального в старом знакомом не видела, возможно, потому, что к ней он всегда относился с неподдельной теплотой. В этом отношении не было ничего от похотливого мяуканья Кожемякина. Владелец роскошного магазина на Кузнецком Мосту видел в ней друга, соратника, приятного собеседника – но никак не женщину. Одному ему на свете она позволяла называть себя «деточка».

Ему завидовали, о нем злословили, его опасались – а Мусахов продолжал торговать со свойственным ему чутьем и красивой дерзостью. Деловых партнеров у него не было, за исключением одного, который трагически погиб в середине девяностых. Волею случая, совсем недавно Александра оказалась причастна к этой давней истории[6], и это еще больше сблизило ее с Мусаховым. Они никогда об этом не говорили, но теперь Александра знала, и не понаслышке: в душе ее старого друга и благодетеля имелись тайные подвалы и подземные ходы, куда лучше не заглядывать. Сам торговец картинами с улыбкой говорил, что в него можно бросать камни, но никогда нельзя услышать, как они падают на дно. Любые обвинения против него превращались в бездоказательные сплетни, поскольку правды не знал никто. Стас, который был в курсе ее дружеских отношений с Мусаховым, неодобрительно качал головой, когда Александра упоминала о нем. «Будь поосторожнее, – сказал он как-то. – Говорят, за ним много чего числится. Может, конечно, врут от зависти. Но нет дыма без огня, сама знаешь…»

Сама же она не могла не признать – в этом человеке ее привлекала именно темная сторона. Вдобавок ей льстило его доверие, ведь он не доверял никому. Предложение, которое только что услышала художница, было воистину невероятным.

– Иван Константинович, – вымолвила наконец она. – А гожусь ли я для этого? Вы ведь знаете, я привыкла к другому. Рыскаешь по Москве, ищешь заказы, ловишь что-то интересное… Иногда – удача, иногда голодаешь. Это похоже на охоту. А у вас в магазине жизнь оседлая, сиди и жди, когда придет клиент.

– А это похоже на рыбалку, – заключил Мусахов, еле заметно усмехаясь. – Не суди по видимости, Сашенька. Думаешь, я валяюсь на диване, разинув рот, и жду, когда туда манна небесная посыплется? Хороший клиент сам собой не появится, разве случайно. А в моем деле много накладных расходов, рассчитывать на счастливый случай нельзя. Нужно играть наверняка. Так что побегать приходится, только вот бегать все труднее.

– Я… Подумаю, – с изумлением услышала собственный голос Александра. Она только что собиралась в вежливой форме отказаться. Художница внезапно осознала, что, дорожа Мусаховым-другом, боится Мусахова-партнера. Александра вспоминала кошмарную гибель его напарника в девяностых. И хотя торговцу картинами удалось убедить ее в своей непричастности к этой смерти, все его доказательства своей невиновности были лишь косвенными.

«Я предпочла ухватиться за одни факты и не замечать другие, – леденея, думала она, избегая встречаться взглядом со старым знакомым. – Мне хотелось его оправдать, а не обвинить».

– Подумай, – после паузы ответил Мусахов, не сводивший с гостьи глаз. Она не смотрела на него, но чувствовала его внимательный взгляд. – Дело серьезное.

– Да. – Александра встала, держа в руках полупустую кружку. – Мне пора, пожалуй. Хотите, я вам еще чаю принесу?

Она заставила себя взглянуть на хозяина магазина и даже улыбнуться, испытывая самые скверные чувства. Рядом с Мусаховым ей всегда было легко и хорошо. Но одно ледяное дуновение из его прошлого, тень возродившегося подозрения – и все изменилось.

– Пить много чаю – вредно для нервной системы, – усмехнулся Мусахов, возвращая ей свою кружку и вновь беря бутылку. – А я сегодня собираюсь выспаться. Иди, деточка, думай. Не тороплю. И держи в уме, что я твоей свободы ограничивать не собираюсь, будешь работать на себя, как и прежде.

Когда, вымыв в подсобке кружки, она вернулась в магазин, там обнаружилась посетительница: дама лет шестидесяти, в тяжелой шубе, не по погоде, с напряженным недоверчивым лицом. Мусахов, мгновенно позабывший о своем ревматизме, стоял рядом с дамой и очаровывал ее приятной беседой. Александра, проходя мимо них, украдкой махнула ему на прощание. В ответ он чуть заметно опустил подбородок, не сводя гипнотизирующего взгляда с потенциальной покупательницы и ни на миг не прекращая говорить.

Оказавшись в переулке и закрыв за собой дверь, Александра бросила последний взгляд через стекло. Теперь речей Мусахова не было слышно, остались мимика и язык жестов. Внезапно она поняла, кого ей всегда напоминал старый торговец картинами, когда опутывал своими чарами очередного покупателя. «Паука, да, паука, который подбирается к мухе, застрявшей в паутине!» – сказала себе Александра, не в силах оторваться от зрелища, которое наблюдала. Посетительница начинала слабеть, терять самоконтроль, и на ее неприветливом лице замелькала тень растерянной улыбки. Дама вошла в магазин с раздраженным видом человека, который знает, что его обязательно обманут и держится начеку. Теперь ей было хорошо.

Возвращаясь домой, автоматически сворачивая в знакомые переулки, чтобы сократить дорогу, художница не без иронии думала о том, что и ее саму в присутствии Мусахова охватывало ощущение покоя и расслабленности. В его магазин тянуло возвращаться, пусть без повода. Была ли это сознательная манипуляция со стороны торговца картинами, тактика, выработанная годами, или просто природный дар, который он использовал бессознательно, – это работало.

Уже свернув в свой переулок, Александра вспомнила, что не поговорила с Мусаховым о том, что ее волновало больше всего: об исчезновении квартирной хозяйки. Тот знал и Юлию Петровну, и ее покойного супруга, ему могло быть что-то известно и об их родственниках. Подходя к дому, художница обвела взглядом окна во втором этаже особняка. Все они были темны, включая окна соседа напротив. «Андрей, – припомнила Александра. – Его зовут Андрей, он сказал, что ложится рано, соблюдает режим». Поколебавшись, она открыла кодовый замок на двери парадного, крадучись поднялась на второй этаж. Отыскала в сумке ключи и с сильно бьющимся сердцем отперла дверь квартиры номер три.

Ее встретил все тот же запах гвоздичного масла, слегка угасший, ослабевший. Тишина, темнота. Прикрыв за собой дверь, Александра включила свет в прихожей. Осторожно заглянула в комнату, нажала выключатель. Пыльный шелковый абажур бросил световой круг на желтую скатерть. В комнате ничего не изменилось. И все же…

Художница не могла избавиться от ощущения, что в прошлый раз увидела нечто необычное, этой комнате не присущее. И это не имело ничего общего с двумя исчезнувшими картинами. Это было не отсутствие чего-то, а наличие.

Александра подошла к столу. Любовные романы, очки, карты, чашки. Две чашки с присохшими ко дну чаинками. По коричневатым ободкам внутри чашек можно было определить уровень остававшегося в каждой из них чая. В обоих случаях чай был допит почти до конца. «Две чашки. – Александра не сводила с них глаз. – У Юлии кто-то был в гостях или она просто принесла себе вторую чашку, не вымыв первую?»

Она медленно обошла стол, продолжая оглядывать комнату. Под ее шагами тихо поскрипывал рассохшийся паркет. Предметы обстановки внезапно показались ей одушевленными. Старая массивная мебель смотрела на нее с угрюмым недоверием, словно ожидая неприятностей, а увидев собственное отражение в пятнистом зеркале трюмо, Александра содрогнулась – ей померещилось, что там кто-то другой.

«Все как всегда, – сказала она себе. – Надо уходить». Она пошла к двери и уже собиралась выключить свет, как что-то заставило ее обернуться. Вновь то же чувство – она в упор глядела на нечто, этой комнате не присущее и снова ускользнувшее от нее. Александра торопливо вернулась к столу.

– Карты, – художница произнесла это вслух, почти беззвучно.

Юлия Петровна постоянно раскладывала карты Таро, у нее было несколько разных колод, и она несколько раз пыталась осчастливить свою жиличку, предсказав ей будущее. Александра вежливо уклонялась, и предсказания заменялись чашкой чая. Иногда во время чаепития художница рассматривала картинки в колоде, которую в тот день раскладывала Юлия Петровна. Однажды она даже заинтересовалась ими с изобразительной точки зрения, и квартирная хозяйка, заметив это, с готовностью объяснила ей, что это «Таро Безумной луны», самая любимая ее колода. Но и высокий уровень исполнения этой зловещей колоды не соблазнил тогда Александру.

Карты, которые были разложены на столе, ничем не были похожи на колоды Таро. Они выглядели далеко не так нарядно и затейливо – просто ломаные желтые линии на буром фоне. Глядя на них, Александра припомнила лекции по искусству Древнего мира. Те же примитивные жесткие очертания, продиктованные материалом, на котором все высекалось, – камнем. На скатерти лежало шесть карт, по три в ряд, рядом – колода, рубашкой кверху. Александра склонилась ниже, рассматривая незнакомые карты.

На верхней левой из них вертикальная черта была наискось пересечена двумя параллельными короткими линиями. Линии на второй карте были похожи на молнию. Линии третьей напоминали сломанную ветку. На первой карте в нижнем ряду была прямая вертикальная черта. На второй виднелось нечто, похожее на треногу или схематично изображенную куриную лапу. Самым простым и доходчивым казался последний знак в нижнем ряду карт. Он был ничем иным, как привычной глазу кириллической литерой «Ж».

Точно такой же, как серебряный значок, украшавший кроваво-красный маникюр ассистентки медиума.

Руна Рок.

Глава 5

Пытаясь нащупать на прикроватной тумбочке звонивший телефон, Александра опрокинула на пол огромный будильник в чехле из помутневшего цинка – одну из реликвий, оставшихся от художника Снегирева. Поймав наконец мобильник, она, взглянув на дисплей, помедлила с ответом. Высвечивалось имя Марьи Семеновны, няньки Стаса. За все время, пока тот пропадал, она звонила всего пару раз и последний разговор вела враждебным тоном.

Решившись, Александра хрипло ответила:

– Слушаю.

– Появился? – с места в карьер осведомилась Марья Семеновна.

Художница замешкалась всего на секунду, и нянька скульптора немедленно все поняла. Впрочем, Александра была уверена, что та почуяла возвращение своего подопечного на расстоянии. В плане пеленгации местонахождения Стаса у нее были способности не хуже, чем у медиума.

– И где он? – немедленно последовал второй вопрос.

Александра решила отвечать максимально честно. Вранье Марья Семеновна чувствовала сверхъестественно тонко.

– У какого-то знакомого, – неохотно произнесла она.

– У какого? – В голосе собеседницы зазвучали воинственные нотки. – Знаешь его?

– От Стаса первый раз услышала, – не покривив душой, ответила художница. – Стас боялся ехать к вам и поехал к нему.

– Куда? – последовал резонный вопрос.

– Адреса он не дал, – опять же честно ответила Александра. Она в самом деле понятия не имела, на каком кладбище Валера работал сторожем. – Стас боялся, что вы его через меня найдете, и поэтому ничего мне не рассказал.

В трубке раздалось глухое неразборчивое ворчание. По всей видимости, Марья Семеновна поверила услышанному.

– Стас сменил телефон, – добавила Александра. – Позавчера явился ко мне, перекусил и уехал. Я вот о чем хотела вас спросить… Вы давно контактировали с Юлией Петровной?

– Неделю назад, – бросила Марья Семеновна. – Звонила ей, да она как-то странно говорила, будто я некстати влезла и мешаю. Больше я ей не звонила.

– Я вот почему спросила, – нерешительно продолжала художница. – Ее, похоже, несколько дней как дома нет.

– С чего ты взяла? – осведомилась Марья Семеновна.

– Я ее не слышу за стеной, и часы не бьют, она их перестала заводить. И… Стас отдал мне ключи от ее квартиры. Я туда зашла пару раз, ближе к вечеру. Юлии Петровны не было. А она ведь всегда дома.

– Вот подонок. – Няньку скульптора явно впечатлило только сообщение о ключах. – Не хватило смелости самому отдать! Понятно, боится в глаза ей смотреть!

– Стас очень переживает, – несмело заметила Александра. – Не знает куда деться. Как бы не запил всерьез.

– А он что, трезвый к тебе завалился? – молниеносно отреагировала Марья Семеновна.

– С похмелья, – призналась Александра. – А потом выпил.

– У тебя пил?

– У меня. Не могла же я его на лестницу выгнать. Было бы то же самое, только хуже. Вы сами знаете.

Последовала пауза, которую нарушил долгий вздох в трубке.

– Если появится, скажи, чтобы не дурил и возвращался ко мне в Пушкино, – решительно произнесла Марья Семеновна. – Я заказ нашла. Скажи, пусть не боится. Мне эта Юлия ничем не дорога. Она от нас свое получила.

Закончив беседу на этой циничной ноте, нянька скульптора, как всегда, не прощаясь, дала отбой. Александра какое-то время посидела на краю постели, пытаясь привести в порядок спутанные мысли. Ясно было одно: Марья Семеновна простила своего опального подопечного и порвала дружеские отношения с Юлией Петровной. Зная капризный, переменчивый нрав «железной старухи», как называли ту в округе, Александра ничему не удивлялась. Марья Семеновна при внешней жесткости отличалась необыкновенной чувствительностью, и ее легко можно было обидеть неудачно выбранным словом, пренебрежительной интонацией, даже молчанием. Хуже всего она переносила невнимание, чем, видимо, и прогневала ее Юлия Петровна во время последнего телефонного разговора.

Давно рассвело, но утро оказалось темным. Подойдя к окну и отодвинув плотную штору малинового шелка, Александра увидела серое облачное небо, низко нависшее над переулком. Рыхлые неподвижные облака обещали снег. Художница взглянула на будильник. Стрелки показывали четверть девятого. Марья Семеновна, обычно встававшая часов в пять утра, проявила, можно сказать, деликатность, дав Александре немного поспать.

Художница чувствовала себя разбитой. Вчера она долго не могла уснуть, несмотря на усталость. Впечатления дня тревожили воображение, рождали беспокойные мысли, которые заставляли ее садиться в постели и долго смотреть в темноту комнаты, чуть разбавленную светом фонарей за шторами. В конце концов она так измучила себя бесплодными догадками, что уснула. Александра помнила, что, засыпая, решила ни в коем случае не принимать предложения Мусахова.

Сейчас, в холодном сером свете нового дня, это решение казалось ей неудачным и скоропалительным. Впервые за много лет перед художницей возникла перспектива стабильного существования. Настоящих торговых оборотов Мусахова не знал, разумеется, никто. Сам торговец не раз говорил, что картины, выставленные на продажу в его магазине, гроша ломаного не стоят. Он, как большинство представителей антикварного рынка, вел одну торговлю для вида, для случайных покупателей и налоговой инспекции, другую – всерьез, только для посвященных, только для своих. «Даже если я буду допущена к малой части продаж, – раздумывала Александра, принимаясь варить кофе, – это все равно отличное предложение. А уж если меня посвятят во все тайны…»

Она замерла, глядя на медленно вздувающуюся коричневую пену. Взяла чайную ложку, размешала кофе, выключила огонь. Подошла к окну. В воздухе начали порхать редкие снежинки. Разбухшее серое небо опустилось еще ниже и, казалось, легло на крыши окрестных особняков. Александре бросился в глаза букет Стаса, изрядно поникший за ночь. Цветы так и лежали возле мусорных контейнеров.

Художница взяла телефон. Вчера Стас в разговоре упомянул о том, что берет заказ. Это давало надежду на то, что сейчас он уже на ногах и относительно трезв.

В самом деле, скульптор ответил почти сразу. Он говорил приглушенно, словно прикрывал телефон ладонью:

– Да, Саша, да? Что случилось?

– У меня-то ничего. Марья Семеновна звонила, – ответила художница.

Против ожиданий, это известие не впечатлило беглого подопечного «железной старухи». В трубке послышалось что-то вроде хмыканья.

– Я ей все выложила, – продолжала слегка озадаченная Александра. – Что ты вернулся, заходил ко мне и уехал к приятелю. Больше ничего не сказала.

– Хорошо, – лаконично откликнулся Стас.

– Марья велела тебе возвращаться. Она вроде бы не сердится и нашла заказ.

– А я нашел два! – парировал скульптор. – За первый уже аванс получил и деньги на материал. А второй, считай, на мази. Сейчас тут солидные похороны готовятся, у Валеры был разговор с организатором. Памятник еще не заказывали, а хотят по высшему разряду, с барельефом, а то и с бюстом, не какой-то там пескоструйный портрет. Валера меня расписал, фото моих работ показал, цены обозначил. Все устроило. После похорон стопудово ударим по рукам, и будет еще аванс.

Стас по-прежнему говорил приглушенно, судя по шумам на заднем фоне, рядом находились люди. Но даже и так Александра различила в его голосе то, чего там раньше в помине не было – уверенность в завтрашнем дне. Прежде Стас жил одной минутой и в будущее не заглядывал. Этим занималась его нянька.

– Ты хочешь сказать, что не собираешься возвращаться к Марье в Пушкино? – медленно выговорила Александра.

– Пока нет, – бестрепетно ответил скульптор. – Здесь два заказа, а хлеб за брюхом не бегает.

– Ты что, всерьез решил на кладбище окопаться? – не веря своим ушам, продолжала она. – Да если тамошнее начальство узнает про левые заказы, тебя и твоего Валеру без всякого памятника зароют! Или, как того кота несчастного, в печке сожгут! Ты что, не в курсе, сколько криминала крутится вокруг ритуальных услуг?!

– Насчет криминала ты бы лучше помолчала, Саша! – неожиданно одернул ее старый приятель. – С кем ты сама дела водишь, во что ввязываешься, вспомни! Сколько раз ты мне жаловалась, что на краденое нарвалась?! А сколько подозрительных наследств распродавала? А уж трупов перевидала не меньше, чем Валера!

– Замолчи. – У Александры мелко дрогнули губы. – Ты ничего о моих делах не знаешь.

– Потому и не знаю, что ты все скрываешь, – отрезал Стас. – А скрываешь потому, что боишься. Я свое дело делаю честно! Памятник – он и есть памятник, покойник – и есть покойник, по всем документам. И хотя я пьянь последняя, но совесть у меня чиста! И руки тоже!

Александру окатила жаркая волна, она почувствовала, как шевельнулись волосы на затылке.

– Другими словами, ты намекаешь, что я…

Стас оборвал ее на полуслове:

– Я говорил только о себе. И все, хватит, не хочу с тобой ссориться.

Александра молчала. Подождав ответа, Стас добавил:

– Если позвонит Марья, скажи, где я.

Скульптор произнес название кладбища, Александра слышала его впервые. Впрочем, знатоком московских кладбищ она никогда и не была, могла бы назвать только самые знаменитые.

– Ну, пока? – выслушав тишину в трубке, вопросительно произнес Стас.

Александра молча дала отбой. Процедила через ситечко остывший кофе, морщась, сделала несколько глотков. Вернулась в комнату, попробовала присесть за рабочий стол и продолжить работу над опротивевшим натюрмортом. Сделав несколько мазков, отложила кисть. «Он прав, поэтому я и злюсь, – сказала она себе. – Сколько темных дел провернули с моей помощью? Сколько раз я промолчала, вместо того чтобы заявить в полицию? И при этом у Стаса репутация – хуже некуда, а я славлюсь как самый честный посредник в Москве. Мне доверяют тайны и деньги. Не абы кто, а такие люди, как Мусахов или Кожемякин. Потому что знают – я промолчу».

Художница заставила себя снова взяться за натюрморт, чтобы не ходить от стены к стене, терзаясь смутными тревожными мыслями. Вчера Марина искренне не поняла, что беспокоит Александру. Алешиной, с ее прагматичным умом химика-аналитика, были чужды предчувствия, например. «Все на свете существует, лишь имея основу, – рассуждала она иногда за бокалом вина, когда подруги встречались в кафе. – А из любой основы можно выделить анионы и катионы. Человек – это уникально сложный химический завод, да и вся жизнь – только долгий процесс окисления белков. Мистику придумали неврастеники!» Когда Александра призналась ей, что иногда видит странные сны, которые потом частично сбываются, Марина долго смеялась. «Сны в том химическом комбинате, который представляет из себя человек, являются разновидностью очистных сооружений, – выдала подруга. – Сны также выводят из организма шлаки, только нематериальные». Александре иногда казалось, что Марина шутит, но та говорила совершенно серьезно. И поэтому к тревогам художницы добавилась еще одна. Авантюра, затеянная Алешиной с визитом к Кадаверам, очень беспокоила Александру.

Она взяла телефон и открыла последний снимок. На желтой ткани лежали в два ряда шесть карт с рунами. Александра сфотографировала их перед уходом. Художница вошла в список вызовов и набрала номер Клавдии.

Несмотря на раннее время, та ответила сразу.

– Доброе утро, – раздался сочный сытый голос.

Даже не видя собеседницу, можно было заключить, что аппетит и здоровье у нее превосходные. По типажу – ростом, пышными формами и даже цветом волос – Клавдия напоминала Марину Алешину. Обе женщины одевались смело, выделяясь из толпы. Но Марина была эффектно экстравагантна, эксплуатируя стиль шестидесятых годов прошлого века. Клавдия же, с ее накладными ресницами, алыми накладными ногтями и леопардовыми принтами, была безнадежно вульгарна. В ней все было чрезмерно, вплоть до навязчивого запаха дорогих духов.

–Ваш оргонайт будет готов завтра, ближе к вечеру, – продолжала Клавдия, услышав ответное приветствие. – Один камушек, желтый малийский гранат, мне подвезут только сегодня. Это очень редкая разновидность граната. Вы можете судить, что я проявляю к вам особое внимание!

Александра, которую давно ничто не тяготило так, как это особое внимание, скрепя сердце отозвалась:

–Вы очень любезны, но мне просто неудобно принимать такие подарки. Я не знаю, сколько стоят все эти камни, которые вы положите в оргонайт, и поэтому…

– И поэтому не надо об этом спрашивать, – в своей обычной бесцеремонной манере перебила Клавдия. – Мы никогда не берем с друзей денег за услуги.

Александра вспомнила рассказ Игоря о том, как Клавдия отказалась принять от него плату за диагностику и исцеление.

– Что ж, – с запинкой проговорила художница, – я постараюсь не остаться в долгу.

– Не стоит об этом, – ласково произнесла ассистентка медиума. – Приходите завтра вечерком, все будет готово. Попьем чаю, поболтаем!

Александру передернуло. Она глубоко вздохнула и решилась.

– Я, собственно, почему вам позвонила… У меня есть вопрос.

– На вопросы отвечает Леон, – мгновенно отреагировала Клавдия. – Он сейчас спит.

– Нет, это вопрос конкретно к вам. Собственно, два вопроса…

Собеседницу как будто забавляла ее нерешительность. В голосе Клавдии слышалась снисходительная усмешка, когда она произнесла:

– Рада помочь, в чем дело?

– Во-первых… – Александра окончательно собралась с духом. – Вам уже случалось бывать в доме, где я живу? Но в другой квартире?

Последовала короткая пауза. Затем Клавдия, уже без прежнего благоволения, спросила:

– Я повторюсь, в чем дело? Что за странный вопрос?

– Просто вчера я зашла на квартиру к соседке, – сбивчиво продолжала Александра. – Она уехала, а у меня есть ключи. Соседка всегда увлекалась картами, Таро. А вчера я увидела у нее на столе шесть карт, совсем других. На одной была такая же руна, как у вас на маникюре. Руна Рок. Я и подумала… Вдруг вы у нее бывали?

Клавдия, расслабившись, рассмеялась:

– Никогда я в вашем доме не бывала, это совершенно точно. А насчет карт удивляться нечему! От Таро и Ленорман до гадания на рунах – один шаг. И, к сожалению, некоторые дилетанты его делают, не понимая, во что ввязываются и насколько это опасно.

– Опасно? – недоверчиво переспросила художница.

–Руны – это совсем не то что карты,– туманно пояснила Клавдия.– Карты – это мантический инструмент, то есть гадательный. Они лишь говорят о судьбе, но не способны ее изменить. Руны – инструмент магический. Это – контакт сущего мира с силами Верхнего и Нижнего мира. Контакт Яви с Навью и Правью. Прямая линия с древними богами, если вам так проще понять. Руна, нанесенная непосвященным, или неверно нанесенная, или с намерением причинить вред, имеет мощную разрушительную силу.

Александра верила в гадания столько же, сколько Марина Алешина – в вещие сны. Но после встречи с Леонидом-Леоном не могла не признать, что ее посетили некоторые сомнения. Поэтому она отнеслась к словам ассистентки медиума серьезно и спросила:

– Скажите, можно прислать вам на вотсап снимок этих карт? Я их сфотографировала вчера вечером.

– Вы предвосхитили мою просьбу, – ответила Клавдия. – Я как раз хотела спросить, что это были за изображения. Кстати, с вашей соседкой все в порядке? Вы на связи?

– В том-то и дело, что ее телефон отключен, и уехала она совершенно неожиданно, – призналась художница. – Я вошла к ней в квартиру, потому что забеспокоилась. Она такая домоседка…

– Срочно пришлите мне фотографию, – сухим, деловым тоном сказала Клавдия. – Вы не представляете себе, сколько вреда может натворить самоучка, вообразивший себя знатоком в этой области!

– В любой области, – рискнула дополнить Александра.

– Но не в любой области дело кончается болезнью или смертью, – отрезала Клавдия, обрывая разговор.

«Когда как, – думала художница, держа в руке замолчавший телефон и отправляя снимок. – Стас правду сказал, трупов я за годы своей карьеры повидала немало».

Сообщение ушло, и рядом тут же отобразился статус «прочитано». Александра заставила себя вернуться к рабочему столу и первые десять минут то и дело поглядывала на экран телефона. Но Клавдия никак не реагировала на присланную фотографию, не писала и не звонила. «Значит, ничего серьезного!» Ругая себя за внезапный приступ суеверия, художница бралась за кисть, вновь бросала косой взгляд на экран.

Через полчаса, когда все красочные утраты на полотне были дописаны и заняться было больше нечем, Александра не выдержала и вновь набрала номер Клавдии. И на этот раз та ответила почти немедленно, но голос ассистентки медиума звучал приглушенно.

– Я уезжаю, у меня всего пара минут, – проговорила Клавдия. – Подробнее все объясню при встрече, а сейчас скажу только, что это простой расклад на ситуацию или на человека. И в данном случае все зависит от того, с какой стороны смотреть на руны. Результат может быть обратный.

– Не понимаю, – озадаченно ответила Александра. – Не могли бы вы…

– Я выразилась буквально, – вздохнула Клавдия, осознав, что от объяснений ей не уйти. – Некоторые руны читаются как в прямом, так и перевернутом виде, приобретая обратный смысл. Некоторые – только в прямом. А часть рун, тот же Рок, при переворачивании не изменяются. В данном раскладе шесть рун. Четыре – Опора, Сила, Исток и Рок не меняются при переворачивании. Эти силы будут влиять на ситуацию вне зависимости от того, как все обернется. Но две руны, Чернобог, руна хаоса и зла, и Крада, руна огня и уничтожения, при переворачивании обратятся в полную свою противоположность. В Мир, руну Белбога, блага и добра, и Алатырь, символ чистой энергии. Переверните свою фотографию, и вы сами увидите, какие руны изменились, какие – нет. Мне надо знать, с какой стороны сидел тот, кто разложил карты. В раскладе нет ни одной руны, которая читается только в прямом виде, так что я об этом судить не могу. Если ваша соседка сама себе гадала – дело одно. Если гадающий сидел напротив нее – совсем другое.

Александра начала понимать. Ей вспомнились две чашки с засохшими чаинками на дне.

– Похоже, у нее кто-то был в гостях, – проговорила художница, больше думая вслух, чем обращаясь к собеседнице.

– И вы решили, что это была я, – иронично ответила та. – Ну, мне в самом деле пора бежать. Увидимся завтра вечером!

Телефон умолк. Александра открыла фотографию с шестью картами на желтой скатерти. Убрала автоповорот экрана, перевернула телефон и убедилась, что четыре значка остались прежними и в перевернутом виде. Два же превратились в полную свою противоположность. «Я сошла с ума, я начинаю верить всей этой ереси!» – сказала себе художница, разглядывая угловатые начертания рун. Простые ломаные линии без прикрас – но в них чувствовалась древняя сила, затаившаяся и вовсе не безобидная.

Александра взглянула на часы. Ехать к Кожемякину было рано. Теперь ей не терпелось покинуть мастерскую, ее начинало угнетать то, что прежде успокаивало – слишком тихий переулок почти без прохожих, слишком тихий дом, почти без обитателей. А теперь еще и абсолютная, мертвая тишина за перегородкой в коридоре. Ей снова послышался сонный голос Леонида: «Здесь скоро случится что-то очень плохое».

Тишину прорезал телефонный звонок. Игорь Горбылев.

– Не разбудил? – послышался в трубке манерный голос. – Ты любишь поспать, я знаю.

– Да какое там поспать. – Художница, прижимая к уху телефон, прошла на кухню, поставила чайник. – Благодаря тебе я попала в мир сказок. Эти твои друзья, Кадаверы…

– Там все серьезно. – Голос Игоря мгновенно изменился. – Ты же знаешь.

– Знаю, это меня и беспокоит, – откликнулась Александра. – Хотелось бы поменьше вникать в их кухню, но мы практически договорились о сотрудничестве. Их коллекция магических шаров, которую ты взялся продать на аукционе… Не представляю, под каким соусом это будет выставлено, если сами по себе шары ценности не имеют! Кадаверы что, устроят публичный сеанс черной магии? И с потолка полетят доллары, а директор дома «Империя» обнаружит себя в Ялте? У них и здоровенный черный кот, кстати, имеется, если что.

– Я знаю этого кота, – нервно хохотнул Игорь. – Не вздумай его гладить, он жуткий ипохондрик, всего боится. За палец меня цапнул, померещилось что-то.

– Ты в самом деле сидел в этом ящике у Кадаверов? – недоверчиво осведомилась Александра, хотя не сомневалась в ответе.

– Смейся, – снисходительно разрешил Игорь. – Теперь, когда я излечился, мне и самому хочется смеяться. Просто от радости жизни. Они хорошие люди, эти брат с сестрой, странные, конечно, но хорошие. Подчеркиваю, денег они с меня не взяли.

– Я тебе полностью доверяю, но вот в их бескорыстие мне верится с трудом. – Александра выключила свистнувший чайник. – На что они живут, если денег не берут?

– Я понял, что там зарабатывает в основном Клавдия, – задумчиво ответил аукционист. – Продает свои приборы, с камнями возится, гадает… У нее клиентуры полно. А Леонид работает даром. Он не от мира сего, без шуток. Но я в любом случае не из-за них тебе звоню, ты меня отвлекла! Намечается кое-что, надо бы встретиться. Желательно сегодня, до обеда. В два я должен быть на работе, ты знаешь.

– Думаю, успеем. – Александра прикинула, сколько времени может занять встреча у Кожемякина. – Куда подъехать? К вам, в «Империю»?

– Нет-нет, – торопливо и даже как будто испуганно ответил аукционист. – Давай в каком-нибудь нейтральном месте. Помнишь, мы в последний раз пересеклись в кофейне у «Библио-Глобуса»?

– В Милютинском переулке, – автоматически припомнила Александра.

– Давай вот там. Надо поговорить в спокойной обстановке.

Они договорились созвониться, как только Александра закончит свои дела. Попрощавшись с Игорем, художница отметила про себя, что тот назначил встречу в таком месте, где риск встретить кого-то из сослуживцев был минимален – аукционный дом арендовал площадку в гостинице за несколько станций метро от Лубянки. Впрочем, Александра давно привыкла к тому, что большинство ее знакомых предпочитали конспирацию, даже если дело того не требовало.

Она наскоро приготовила кофе и принялась собираться. Подойдя к окну взглянуть на погоду, Александра обнаружила, что двор, утонувший в оттепельных лужах, снова светел и бел. Повалил снег, и роскошный букет Стаса, лежавший возле мусорного контейнера, был уже почти неразличим. Эти замерзшие дорогие цветы, купленные в качестве извинения, теперь наглядно выражали именно то, что должны были выражать: крушение надежд, напрасные ожидания, смерть всех чувств.

Александра в несколько глотков выпила остывший кофе и застегнула молнию на куртке.

* * *

Художница переступила порог квартиры Кожемякина, когда до полудня оставалось несколько минут. Но оценщик, как шепотом сообщил ей коллекционер, явился еще раньше. Сбросив куртку и пригладив растрепавшиеся волосы, промокшие от снега, Александра вошла в комнату, где хранились сокровища Кожемякина.

Оценщик был ей знаком. Александра сразу узнала этого высокого рыхлого блондина с жидкой челкой, зачесанной поперек лысеющего лба. Она вспомнила и салон, где тот служил, а вот имени припомнить не удалось. Блондин тоже узнал ее, часто заморгал белыми ресницами и протянул руку для приветствия:

– Здравствуйте, вот неожиданность!

– Москва – город очень тесный, – поддержала она светскую беседу, пожимая его ладонь, горячую и влажноватую.

– Москва – это вообще не город, а природное явление, – авторитетно добавил Кожемякин. – Поверьте старому хрычу-москвичу во всех поколениях, от Юрия Долгорукого. Это город-организм. Только кажется, что люди все время ее переделывают. Это Москва переделывает людей.

За такие неожиданные высказывания, как и за экспертные суждения, Александра прощала старому коллекционеру все его отталкивающие черты – гнусные методы составления коллекции, тяготение к краденым вещам, прямое жульничество при сделках. Она часто повторяла про себя, что не существует абсолютно плохих людей, как не существует абсолютно черного цвета.

Кожемякин, очнувшись, с шелестом растер ладони:

– Что же, приступим? Я нарочно просил дождаться вас, Сашенька, не распаковывать пока. Хочу увидеть этюды одновременно с вами. Два непредвзятых мнения… Открывайте!

Оценщик, к которому он обратился, послушно распаковал первый из лежавших на столе больших коричневых свертков. Когда он снял крафтовую бумагу и шелковистую мягкую обертку, Александра перевела дух. После того как вчера Кожемякин пригласил ее оценить два этюда темного происхождения, ей несколько раз приходили на ум загадочно исчезнувшие этюды из квартиры Юлии Петровны. Только теперь Александра поняла, что боялась увидеть именно их. «Хотя Москва – город тесный, но все же не настолько», – думала художница, рассматривая лежавшее на столе полотно. Через несколько мгновений рядом с ним легло другое, также не имевшее ничего общего с пропавшими картинами.

Не сирень, а цветущие яблони. Оба этюда изображали одно и то же дерево, в разном ракурсе. Первый этюд был выстроен более чем классически. Первый план – угол веранды с перилами. Второй план – собственно цветущая яблоня. Третий, размытый план – несколько кустов в глубине сада. Второй этюд был выполнен в манере, напоминающей японскую – бело-розовые цветущие ветви были нарисованы снизу, как будто художник лежал под деревом на спине. Фоном служило ослепительное небо.

Кожемякин задержал взгляд на второй картине, и Александра поняла, что именно ее он видел некогда в Красноярском художественном музее, а после узнал на фотографии. Затем коллекционер, не спрашивая разрешения, молниеносно подхватил полотно, приблизил его к лицу, словно собирался обнюхать или облизать, развернул, осматривая задник…

– Ну да, это Копытцева, – раздался его скрипучий голос. Интонация была скучающей. Кожемякин взял другую картину и также подверг ее молниеносному осмотру. Александра знала, что он обладает талантом определять по запаху возраст холста и красочного слоя. – Что и требовалось доказать, Василий Геннадьевич.

Блондин, внезапно обретший и имя, и отчество, с явным самодовольством кивнул:

– Я сразу так и подумал, Николай Сергеевич! И, зная, что вы интересуетесь советским пейзажем, рискнул послать вам снимочки…

– А больше никому не посылали? Мы договаривались, что первый – я! – Кожемякин стрельнул в него поверх полотна недоверчивым взглядом. Было ясно, что коллекционер ни одной клятве не поверит.

Оценщик прижал к груди растопыренную руку, словно собираясь вырвать сердце и предъявить его в качестве доказательства своей честности:

– Я уговор соблюдаю, никто ничего не видел! Картины даже не зарегистрированы в журнале!

Кожемякин метнул в него еще один молниеносный взгляд, выражение которого невозможно было уловить.

– А ваше мнение, Сашенька? – внезапно сменив деловой тон на ласковый, почти интимный, обратился он к художнице.

– Я склонна с вами согласиться, – сказала Александра, решив отойти от своего вчерашнего решения ничего не говорить в присутствии оценщика.

– Ну, стало быть, вопрос ясен, – удовлетворенно заключил коллекционер. – Картины я возьму. Не то чтобы я фанат Копытцевой, но эти две недурны. Оставьте у меня, деньги подвезу завтра. Дома не держу, сами знаете, надо съездить в банк.

– Можно картой, – слегка поежился оценщик, но был встречен ледяным замечанием:

– Дорогой мой, я расплачиваюсь картой только в продуктовых магазинах.

И отвернулся от него, давая понять, что разговор окончен. Александра, помня о встрече с Игорем Горбылевым, заторопилась, подхватывая с пола сумку:

– Мне пора, Николай Сергеевич, спасибо, что пригласили, всего доброго!

Коллекционер изумленно поднял седые брови с проплешинами, словно побитые молью:

– Как, Сашенька?! Нет уж, задержитесь на пару минут! Разговор есть!

И, повернувшись к оценщику, словно с удивлением спросил:

– А, вы еще здесь, Василий Геннадьевич? Я думал, вы уже ушли.

Блондин неуклюже поклонился и направился в коридор. Хлопнула входная дверь – он явно уходил не в духе. Кожемякин вновь повернулся к Александре и внезапно схватил ее за руку, до боли сжав запястье. Его глаза, обычно мутные, прояснились и сияли.

– Я оказался прав! Герасимов! – шепотом закричал он.

– Вы всегда оказываетесь правы, Николай Сергеевич. – Александра с трудом вырвала у него руку. – Поздравляю с покупкой! Но мне действительно пора!

– Ваш гонорар! – засуетился старый коллекционер. Неуловимым жестом выдернув из ящика стола пятитысячную купюру, он протянул ее Александре.

Та замотала головой:

– Это слишком много за то, что я сказала пару слов!

– Пару нужных слов! – Кожемякин растянул лиловые тонкие губы в мерзкой улыбке – так сообщник улыбается сообщнику. – Берите!

Александра, чувствуя тошноту, взяла купюру. Деньги были нужны, как всегда. Скомканно поблагодарив, художница пошла к двери. Кожемякин суетился вокруг, помогая надеть куртку, а когда она уже вышла на площадку, сладко промяукал вслед:

– До скорой встречи, Сашенька!

На крыльце, ежась от пронизывающего ветра, топтался оценщик. Художница совсем не удивилась, увидев, что он не уехал. Она еще в квартире заметила в его красноватых глазах, глазах альбиноса, некий вопрос, обращенный к ней.

– Я вас ждал, чтобы подвезти! – выпалил оценщик. – Знаю, что вы не на машине! Вам куда?

– Большое спасибо. – Александра спустилась по ступенькам и осторожно пошла по обледеневшему тротуару. – Я привыкла на метро. Так даже быстрее, чем по пробкам, а я очень спешу. До свидания!

Василий Геннадьевич очень огорчился. Догнав художницу, он пошел бок о бок с ней, продолжая говорить:

– Вы не хотите, чтобы я знал, к кому вы поехали? А я не болтлив!

– Ну еще бы, – не без самоиронии ответила Александра. – Наш вид торговли болтунов не любит.

Они свернули за угол дома. Метров за двести впереди алела буква «М». Василий Геннадьевич предпринял очередную попытку.

– Я бы очень просил вас заглянуть к нам в магазин, – скороговоркой выпалил он, ступая в лужи и не замечая этого. – У меня есть кое-что интересное, но я не уверен. Хотелось бы, чтобы вы взглянули…

«Еще бы ты был уверен, – думала Александра, опуская голову и глубже натягивая капюшон. Мокрый снег летел ей прямо в лицо, но горело оно не от снега. – Я при тебе только что подтвердила, что Герасимов – это Майя Копытцева, а тебе хоть бы хны, слопал! Вот что значит подавить авторитетом! За это мне Кожемякин и заплатил…»

– Я говорю, а вы не слушаете, – с детской обидой произнес оценщик, поспешавший рядом. В его молочно-белом пухлом лице, не тронутом ни единой краской, было что-то кукольное. – Очень любопытные вещи, две картины… Не могу датировать, подписи нет, но автор, несомненно, один.

Александра остановилась и, достав носовой платок, вытерла мокрое от снега лицо. Повернулась к своему спутнику.

– Если это интересные, как вы говорите, вещи, почему же вы не показали их Николаю Сергеевичу? – не без язвительности спросила она. – У вас же с ним уговор!

Оценщик замялся, глядя то себе под ноги, то по сторонам, словно опасаясь, что их подслушивают, хотя прохожие не обращали на них никакого внимания. Все спешили к подземному переходу, ведущему в метро. Наконец он решился:

– Николай Сергеевич никогда не выплачивает всю сумму полностью. Говорит – сейчас нет денег, зайди потом. А потом заявляет, что расплатился. Расписок никогда не дает.

– Это на него похоже! – не удержалась Александра.

– Да-да! – обрадовался Василий Геннадьевич, обретя поддержку. – А я ведь лицо наемное, мне перед хозяином отвечать! К счастью, он тоже знает Николая Сергеевича и верит мне. Но прибыль-то где? Так что… Я ему показываю только такие вещи, на которых особо не разживешься.

«Знал бы ты, – подумала художница, доставая телефон и глядя на экран, – какую шутку он сейчас с тобой сыграл! С моей помощью…»

– Извините, – сказала она, пряча телефон в карман куртки. – Но я уже очень серьезно опаздываю. Обязательно к вам загляну. На днях. Всего доброго!

И, не дав спутнику ни одного шанса ответить и задержать ее, стала торопливо спускаться по мокрой бетонной лестнице в переход, облицованный кафелем. Оттуда уже пахло метро. Этот запах узнаешь с закрытыми глазами. Метро пахнет как живое существо, да оно и есть живое. Миллионы человеческих дыханий пролетели по его тоннелям, переходам, поездам, и каждое смешалось с собственным дыханием метро – свистом подходящей электрички, тугим ударом горячего воздуха, пахнущего резиной.

Александра шла все быстрее и нетерпеливо толкнула стеклянные двери на входе в вестибюль. По ее расчетам, Игорь Горбылев уже ждал в кофейне.

…Это была одна из модных кофеен, где варили кофе десятков сортов, предлагали десерты с претенциозными названиями, где можно было не только сидеть за столиками, но и возлежать на цветастых подушках прямо в витринах, на глазах у прохожих, непринужденно попивая кофе и болтая с приятелями. В этом был непонятный Александре эксгибиционизм. Впрочем, говорила она себе, натурщики ведь тоже этим страдают, еще в большей степени. Она знавала одну натурщицу средних лет, очень состоятельную даму, которая регулярно нанималась позировать молодым художникам. Разумеется, не из-за денег, ей просто нравилось, когда на нее смотрят.

Игорь был не один – он сидел за столиком в дальнем углу с какой-то блондинкой. Когда Горбылев приветственно помахал Александре, блондинка обернулась, и художница моментально ее узнала. Это была Эвелина, секретарь аукциона.

Александра подошла и, поздоровавшись, присела к столику. Игорь, как всегда чуть дерганый, улыбался, вид у него был усталый. Под маленькими умными глазами, посаженными близко к носу, залегли тени. Казалось, его что-то очень беспокоит. Эвелина же, полная блондинка лет пятидесяти, выглядела невозмутимой, как и за своим столом на торгах, где именно она решала все спорные вопросы по проданным лотам. Ее мнение являлось окончательным, а спокойные серые глаза за стеклами дорогих очков никогда не меняли выражения. Не изменилось оно и сейчас, когда художница, недоумевая, уселась между ней и Игорем.

– Я взяла американо, – сообщила Эвелина. – В сто раз лучше, чем у нас в «Империи», в буфете.

Голос у нее был мягкий, приятный, и не верилось, что эта миловидная женщина может принимать волевые решения и отстаивать их. И уж точно никто бы не догадался, какую роль на русском арт-рынке играла Эвелина лет шестнадцать назад. Аукцион «Кристис» регулярно устраивал «русские недели», и они приносили наибольший доход. Все картины русских мастеров мгновенно раскупались русскими же коллекционерами по бешеным ценам. Эти недели так и прозвали «бешеными». Правда, при повторной экспертизе, уже после покупки, зачастую выяснялось, что куплена подделка. Аукцион почти никогда не соглашался признать свою нечистоплотность. Обманутый любитель живописи мог рвать и метать, подавать в суды, грозить публичным скандалом – аукцион был непреклонен.

Не было сделано исключения даже для самого лучшего клиента «Кристис», русского олигарха Виктора Вексельберга. В 2005 году он приобрел за три миллиона фунтов «Одалиску» Кустодиева. Повторная экспертиза выявила подделку. Аукцион не признал своей вины, олигарх обиделся и перестал собирать картины.

В ту пору Эвелина была правой рукой Вексельберга во всем, что касалось приобретения картин. Она участвовала и в роковой покупке «Одалиски». После этого скандала она потеряла работу, репутацию эксперта, и повезло, что не жизнь. Вынырнула Эвелина спустя некоторое время в «Империи» и прочно там укрепилась. История с «Одалиской» воспринималась всеми уже как анекдот. Сама Эвелина говаривала: «Никто не помнит, победил или проиграл Наполеон при Ватерлоо, а название помнят все!» Осведомленность и опыт аукционного секретаря уважали и ценили в «Империи» очень высоко.

– Тогда я тоже, пожалуй, возьму американо, – ответила Александра, которой было, в общем-то, все равно.

Игорь цедил через соломинку напиток, напоминавший с виду взболтанное шоколадное мороженое, украшенное шапкой зеленоватых сливок, посыпанных золотой фольгой. Высокий бокал запотел. Когда принесли кофе для Александры, он бросил соломинку, поставил локти на стол и наклонился к художнице:

– Саша, затевается грандиозное дело, и мы хотим пригласить тебя поучаствовать!

Эвелина невозмутимо потягивала свой американо. Вид у женщины был самый добродетельный, но Александре невольно вспомнился скандал с Вексельбергом. Инициатором той роковой покупки была именно Эвелина.

– Что за дело? – спросила художница. – И зачем вам нужна я?

– Готовится онлайн-аукцион, – продолжал Игорь. – Слыхала о таких?

– Конечно. – Александра пожала плечами. – Сейчас почти все онлайн. Только «Империя» да еще пара домов держатся на живых торгах.

– Да-да, – кивнул Игорь, – но это будет особенный аукцион. Аукцион-молния. Выставят сразу огромное количество лотов. Глаза разбегутся даже у специалиста! Для каждого лота заводится отдельный личный кабинет, торги пройдут там.

– Что за лоты? – поинтересовалась художница.

–Это лоты, не проданные по эстимейту от «Империи», – внезапно подала голос Эвелина. Ее глаза за стеклами очков чуть сузились. – Те, на которые ни разу не набавили цену. Обычно такие лоты выставляют для послеаукционной продажи в зале, по более низкой стоимости, чем начальная. Но в этот раз решили устроить онлайн-аукцион. Я решила! – гордо добавила она.

Александра тщетно попыталась осознать услышанное и наконец недоуменно спросила:

– А в чем смысл?

– В абсолютной изолированности всех торгов, – пояснила секретарь аукциона. – Никто не будет знать, что происходит в каждом отдельно взятом кабинете, пока сам туда не войдет, купив пароль и зарегистрировавшись. А в зале все на виду друг у друга – и лоты, и покупатели. В зале ограниченное количество лотов, в интернете – огромное! Среди них будут не только лоты «Империи», но и сторонние. Это вольная площадка, кабинет можно арендовать. И, наконец, лоты будут выставляться на очень краткое время, минут на пять, и приобрести их успеет только тот, кто знает, где они и что из себя представляют.

Александра начинала понимать.

– То есть, – медленно проговорила она, – этот аукцион на самом деле – не аукцион, а заранее подстроенная распродажа по очень низким ценам?

– Да, так, – хладнокровно подтвердила Эвелина.

– Гениальная идея! – встрял Игорь. – Такое только ты могла придумать!

Александра давно заметила, что он побаивается своей непосредственной начальницы и заискивает перед ней. Художница уважала Горбылева, поэтому ей было неприятно это видеть. Она приняла более суровый тон:

– Так зачем вам нужна я?

– Понимаешь, Саша… – Игорь сделал паузу, словно подыскивая слова. – Мы ведь с Эвелиной служащие «Империи» и не имеем права сами участвовать в торгах. Нам нужен человек, который купит несколько «быстрых» лотов, прежде чем их случайно заметят.

– Я? – уточнила художница.

– Ты подходишь лучше всего, – убежденно произнес Игорь.

– Чем же это? – не сдавалась Александра.

Художницу уязвило то, что ей вновь было предложено участие в какой-то афере. «Неужели у меня на лице написано, что я готова нарушить закон? – спрашивала себя Александра, без всякого удовольствия глотая остывший кофе, который, кстати, показался ей вполне заурядным. – Может быть, Стас прав и прежде чем критиковать других, стоит обратить внимание на себя?»

Молчание нарушил Игорь. Он переглянулся с Эвелиной и с достоинством произнес:

– Саша, мы никого не обманываем. Кто выставит эти лоты, получит свои деньги. Кто купит – не переплатит. Даже сам аукцион не пострадает! Настоящая торговая площадка, зал в гостинице например, арендуется «Империей» за большие деньги, которые надо отбить. Левые лоты там – балласт. А интернет-пространство – оно же резиновое! Там поместятся тысячи лотов, десятки тысяч!

Александра молча смотрела на старого приятеля, гадая про себя, когда он успел стать таким пройдохой. Художница не приписывала Игорю ангельских качеств, но всегда считала его честным человеком. «Это все Эвелина, – сказала она себе, стараясь не смотреть на секретаря аукциона. – Выходка в ее духе!»

– Я не хотела бы в этом участвовать, – сказала наконец художница.

– Жаль, – подала голос Эвелина. Ее спокойный взгляд совсем не изменился. – Мы собирались предложить вам вот эту сумму за помощь.

Она достала из сумки блокнот и быстро написала несколько цифр. Александра взглянула, подняла глаза:

– Там будет продаваться что-то серьезное, в этих отдельных кабинетах? За что такая сумма?

– В некоторых случаях – что-то очень серьезное, – подтвердила Эвелина.

–Краденки? – в лоб спросила Александра, чем неожиданно вызвала дружный смех. Снисходительно похохатывала Эвелина, тихонько повизгивал Игорь. Успокоившись, аукционист обратился к Александре, смущенной этим приступом коллективного веселья:

–Да что ты, матушка?! Какие краденки?! Ты же знаешь, что у каждой картины, которая выставляется на аукцион, имеется кроме технических характеристик еще и провенанс – история создания и бытования полотна. А также там должно быть описано количество и характеристики предыдущих владельцев. С этим все в полном порядке!

–Провенансы наверняка фальшивые? – язвительно осведомилась Александра. Она перестала церемониться с этой парочкой.

– Главное, что полотна настоящие, – хладнокровно ответила Эвелина и поднялась из-за стола. – Ладно, вы думайте, а мы пойдем, работы много.

Игорь тоже встал и, склонившись к приятельнице, шепнул ей на ухо:

– Соглашайся, не пожалеешь! Все картины из запасников Третьяковки! Все прошли экспертизу в музее!

И, ничего больше не сказав, устремился к выходу за Эвелиной, сама спина которой выражала непоколебимую добродетель. Александра смотрела им вслед, пока они не вышли в Милютинский переулок и не скрылись из поля зрения. Настроение у художницы было хуже некуда. Она тоже поднялась из-за стола, сняла куртку с вешалки, и тут в кармане зазвонил телефон.

Это был новый номер Стаса.

– Слышь, мать, – взволнованно и тихо произнес он, когда Александра приняла вызов. – Я наблюдаю сейчас кое-что очень интересное…

– Напился? – Художница произнесла это так резко и громко, что некоторые посетители кофейни обернулись в ее сторону. Прижимая телефон к уху, Александра поспешила к выходу. Оказавшись в переулке, она повторила: – Хорош уже?

– Нет-нет, – еще тише проговорил скульптор. – Трезвый.

– Ты где? – Александра медленно пошла по направлению к метро. – На кладбище?

– Да, на кладбище, и тут твои друзья.

Александра замерла как вкопанная.

– Хочешь сказать, что… – запинаясь, проговорила она.

– Да ты ничего не поняла, – совсем уже шепотом одернул ее Стас. – Помнишь, к тебе на днях заявилась парочка из цирка?

У художницы отлегло от сердца. На миг ей подумалось, что кто-то из ее знакомых умер.

– Конечно, как такое забыть, – уже спокойно ответила она. – Ну и что? Люди пришли на похороны.

– Они на моих глазах уже к третьим похоронам подходят, – сообщил Стас. – Стоят в толпе и слушают. Потом идут к следующей могиле. Ничего развлечение, а?

И так как Александра молчала, скульптор назидательно добавил:

– В следующий раз явятся к тебе – не пускай! Они мне и тогда не понравились, а сегодня и подавно. Ходят, вынюхивают что-то. Оделись поскромнее, на глаза не лезут. А что им делать на чужих похоронах? Вот я и хожу за ними незаметно, слежу. Будь с ними осторожна!

– Ты не можешь остаться незаметным, – проговорила Александра, направляясь к метро. – Уж они-то тебя давно засекли! Так что сам будь осторожен.

«Надо рассказать Марине, – подумала художница, глядя на потемневший экран телефона. – Она к ним собиралась ради забавы, а может получиться совсем не смешно!» Александра сделала несколько попыток дозвониться до подруги, но звонки не проходили. Телефон Марины Алешиной был отключен.

Глава 6

Если бы Александра верила в колдовство, она бы решила, что ее сглазили. Далее весь день пошел насмарку. Заказ на реставрацию от постоянного клиента неожиданно сорвался, впервые за всю долгую историю их сотрудничества. Владелец небольшого салона объяснил это по телефону так: спрос на картины сделался мизерным, магазин забит, и нет никакого смысла вкладываться в новые поступления.

– Прошли те золотые денечки, когда люди сметали вообще все, только бы «старинное», – раздался вздох в трубке. – Вот если бы вы, Саша, достали для меня кого-то известного, я бы взял на реализацию. Этот рынок стабилен.

Александра пообещала постараться. Следующим провалом был визит к коллекционеру, недавно купившему при ее посредничестве полотно русской пейзажной школы девятнадцатого века. Этот покупатель относился к тому типу коллекционеров, которые сами придумывают истории своим сокровищам, сильно преувеличивая их ценность, а когда сталкиваются лицом к лицу с действительностью, считают себя обманутыми.

– Я ведь предупреждала вас, что это не Шишкин, а его современник, подражатель, – устало повторяла Александра, которая ради неприятного разговора пересекла пол-Москвы. – Неизвестный автор. И цена была соответственная. Вас никто не обманывал.

Но коллекционер, внезапно обнаруживший, что он надул сам себя, а не продавца, приобретя «Шишкина» за сравнительно небольшую сумму, был безутешен. Уходя от него, Александра не сомневалась, что обращаться к ее услугам этот мечтатель больше не будет.

…Мокрый снег, косо летевший с низкого рыхлого неба, заставлял ее щуриться и опускать голову, поэтому она не заметила, как прошла нужную автобусную остановку. Обнаружив свою оплошность, художница резко развернулась и столкнулась с каким-то прохожим так сильно, что едва не упала. Мужчина подхватил ее под локти, когда она поскользнулась на обледеневшей мостовой. Александра, бормоча извинения, подняла голову и остолбенела.

Тот самый человек, который вчера толкнул ее на крыльце у Кадаверов! Художница обладала абсолютной физиономической памятью, и хотя в простом лице этого прохожего не было ничего особенного, она сразу узнала его.

– Вы? – только и смогла сказать Александра.

Мужчина явно смутился. Так как он ничего не отвечал, художница, немного придя в себя, продолжала:

– Это с вами я вчера столкнулась в Измайлово! Помните?

– Да, – коротко бросил тот.

Мужчина был без шапки, в его коротко остриженных волосах неопределенного мышиного цвета то и дело застревали хлопья мокрого снега. Снег тут же таял, и незнакомец часто проводил по макушке ладонью. Теперь он принял невозмутимый вид. Александра недоуменно смотрела на него, прикидывая, какова вероятность дважды столкнуться в буквальном смысле с одним и тем же человеком в разных районах Москвы.

– Очень странно, – сказала она наконец. – Такое совпадение!

Мужчина простуженно засопел. Александра собиралась уже было извиниться и пойти к остановке, но незнакомец внезапно схватил ее за рукав куртки и хрипло произнес:

– Это не совпадение. Я за вами шел.

Он так и держал ее за рукав, словно опасаясь, что Александра сбежит. Но художница не смогла бы сейчас не только бежать, даже идти. Это признание выбило почву у нее из-под ног. Она едва сумела пробормотать:

– Зачем?

Мужчина просто ответил:

– Клавдия велела.

Странно, но после этого признания на Александру снизошел покой. Она поняла, что в глубине души ждала от ассистентки медиума какого-то подвоха. Но Клавдия была так навязчиво любезна, так искала ее дружбы, что художница ничем не могла оправдать свою неприязнь. Теперь ее подозрения оправдались.

Она дернула рукав и освободилась. Незнакомец больше не пытался ее удержать. Александра смотрела ему прямо в лицо, без стеснения, а он позволял себя разглядывать, без возражений. «Совершенно заурядное лицо, – фиксировала про себя художница. – Лицо толпы. Глаза маленькие, серые. Волосы серо-русые. Нос картошкой…»

Незнакомец снова заговорил:

– Позавчера она дала мне ваш адрес, телефон и велела следовать по пятам. Я слежу за вами с понедельника.

– Зачем? – Александра понимала, что лгать этому человеку никакого смысла нет, скорее всего. Но трудно было поверить, что кому-то понадобилось следить за каждым ее шагом.

– Они всегда так делают, чтобы узнать о клиенте побольше, а потом на сеансе его ошеломить, – пояснил мужчина. – И сами подсматривают, подслушивают, а если сложный случай с преследованием, подсылают меня. И меня никогда никто не замечал. Вы – первая.

Эти слова он произнес с некоторым уважением. Александра кивнула:

– Так я и знала! Леонид – не медиум?

– Я этого не говорил, – пренебрежительно бросил мужчина. – Кое-что он может. Иногда на него находит, и он говорит верные вещи. Но денег так не заработаешь, тут нужна регулярность, а Леонид… Больной человек. Настоящий медиум – это я! Мы работаем втроем, но на меня никто никогда не обращает внимания.

Он произнес последние слова без обиды и даже с удовлетворением, как показалось Александре. «А может быть, это просто сумасшедший? – внезапно подумала художница. – Трется возле Кадаверов, что-то узнал про меня… Он не похож на медиума. Вот Леонид – да, там сразу что-то чувствуется».

– Клавдия и Леонид умеют эффектно себя подать, – усмехнулся мужчина, будто прочитав ее мысли. – А я ни на кого впечатления не произвожу, что и хорошо! Они – яркая блесна, я – незаметный крючок. Попробуйте вспомнить мое лицо. Ничего не выйдет. Я могу целый час стоять рядом, а вы меня не заметите.

Александра не выдержала и спросила уже с нескрываемым раздражением:

– Так что вам нужно от меня?

– Мне-то ничего, – хладнокровно ответил тот, словно не замечая ее возмущения. – А вот им что-то нужно, имейте в виду. И они изо всех сил пытаются вас впечатлить. Помните, вчера у вас отменились две назначенные встречи с новыми клиентами? И Леонид якобы мистическим образом об этом узнал?

Художница смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. У нее было чувство, что она видит сон.

– Никакой мистики, это моя работа, – не без гордости заявил мужчина. – Обе встречи назначил вам я! А когда отменил, освободил время для Кадаверов. И этот дешевый цирк произвел на вас большое впечатление, ведь так? Я могу много таких историй рассказать.

– Не стоит! – резко ответила она, придя в себя. – Наверное, надо сказать вам спасибо, что предупредили…

Тот покачал головой:

– Я не собирался вас предупреждать, но раз так получилось, что вы меня спалили… Может, это знак судьбы, что пора с ними завязывать. Буду работать один.

– Не ходите за мной больше! – Александра развернулась и, передумав ехать на автобусе, стала спускаться в подземный переход.

В спину ей прилетели слова:

– Да теперь и смысла нет! Я же раскрыл все карты!

Настоящую злость она ощутила уже в вагоне поезда, мчавшегося в тоннеле метро. До этого ее чувства были словно скомканы, преобладало изумление. «Все хуже, чем я думала, там целая шайка. – Александра смотрела на свое отражение в темном окне. Собственное лицо вдруг показалось ей чужим. – И этого надо было ожидать. А что они мне напели?! За стеной случится что-то очень плохое! Обо мне думает какой-то мужчина, в доме среди деревьев! Положите руку на стеклянный шар и не сопротивляйтесь! Шар наверняка в интернете купили! Изделие Кункеля семнадцатого века! Ну, Марина сразу разберется!»

Вспомнив о подруге, художница забеспокоилась еще больше. Выйдя на нужной станции и поднявшись наверх, она снова сделала попытку дозвониться. Телефон не отвечал, хотя на этот раз отключен не был. Вероятно, тревожиться не стоило: Марина часто ставила телефон на беззвучный режим, когда была на экспертизе или на торгах. У собирателей старинных пластиков имелись свои площадки, о которых непосвященные ничего не знали. Само определение «старинный пластик» у большинства людей вызывало удивление и смех.

И все же Александра испытывала мучительное волнение при мысли, что ее лучшая подруга отправится в логово Кадаверов. «Марина убеждена, что они рядовые жулики, торгующие уксусом, но тут может быть что-то посерьезней уксуса, раз они подсылают человека следить за клиентами! И почему я не спросила, как его зовут, не взяла телефона? – корила себя художница, направляясь к дому, где жил последний на сегодня клиент. – Он явно готов был говорить, а любит этих Кадаверов как собака палку!»

…Дверь открыла женщина средних лет, которую Александра видела впервые. Коллекционер, пригласивший ее посмотреть картину, насчет которой сомневался, жил одиноко и замкнуто.

– Вам что нужно? – нелюбезно спросила женщина. Она смотрела на гостью исподлобья и была неуловимо похожа на клиента Александры.

Художница назвалась, сообщила, к кому пришла и зачем, и получила короткий ответ:

– Он в больнице. Инсульт.

Тяжелая дверь с грохотом закрылась. У Александры появилось чувство, что ей надавали пощечин. Тяжелых дней в ее жизни было немало, но чтобы неудачи сыпались буквально со всех сторон – такого она припомнить не могла. И сейчас художница особенно остро ощущала свое одиночество, одиночество среди множества людей. Александра никогда не тяготилась тем, что живет одна, напротив, ей была дорога независимость. Два неудачных брака (первый кончился разводом, второй – смертью супруга-художника от алкоголизма) научили ее простой истине, что не стоит слишком полагаться на другого человека в поисках счастья. Она была одна и не жалела об этом. Но в такие дни, как сегодня, ее раскаленной иглой пронзало ощущение собственной беззащитности.

«Каждый может предложить какую-нибудь подозрительную схему, как Кожемякин или Игорь с Эвелиной. – Художница медленно шла к метро. К вечеру распогодилось, тучи покидали небо над центром Москвы, порывы холодного ветра постепенно утихали. – Каждый может устроить истерику ни о чем, как этот блаженный с лже-Шишкиным. Могут захлопнуть дверь перед носом. Или просто толкнуть, как этот сообщник Кадаверов. И никто, никто не заступится. Стас за меня порвет пополам, но он сейчас далеко. Марина всегда выслушает и даст хороший совет, но она и сама одна. А если… Если я, как часто бывало, упускаю хороший шанс из-за лишней щепетильности?»

Александра почувствовала вдруг, что очень устала. Зайдя в кафе, она уселась за столик, заказала чайник чаю и достала телефон. На этот раз подруга ответила.

– Привет, – раздался глубокий грудной голос, тронутый простудной хрипотцой. – Я за рулем. Угадай, куда еду!

– Неужели к… – У художницы сжалось сердце. Только в этот миг она поняла, как сильно переживала за подругу. – К Кадаверам?

–Точно,– подтвердила Марина.– Час назад мадам Уксус позвонила и сказала, что случайно освободилось время, они готовы меня принять.

– Слушай, я должна тебя предупредить! – Александра поежилась, несмотря на то что в кафе было очень тепло, почти жарко. – Это может быть опасно. Ты ведь знаешь Стаса, моего бывшего соседа?

В трубке раздалось громкое красноречивое фырканье. Марина и Стас виделись всего однажды, еще в старой мастерской Александры, и оба произвели друг на друга негативное впечатление. Скульптору не нравились женщины того типа, который ярко представляла Марина: крупные, сильные, властные. Его привлекали хрупкие безвольные феи, случайные гостьи художественных мастерских. Марина, со своей стороны, не оценила брутальной внешности скульптора. Его мощная фигура, внушительный рост, буйные кудри и шрам поперек лба вызвали у нее брезгливую гримасу. «Тебя послушать, он хороший парень, – говорила она потом Александре. – А на мой взгляд, типичный уголовник и алкаш!» «Ишь, фыфря какая у тебя в подружках! – высказался, со своей стороны, Стас. – О чем ты с ней вообще говорить-то можешь? У нее же на макушке башня с шиньоном, как у моей школьной директрисы!»

– Ну так вот, он сейчас работает на одном кладбище… – продолжала Александра.

– О? – заинтересовалась Марина.

– И звонил мне сегодня, видел там этих Кадаверов. Они вели себя странно. Пристраивались к разным похоронам, никак не связанным между собой. Стояли в толпе, явно собирали информацию. Ты понимаешь, какой эффект можно произвести, если потом явиться перед родственниками покойного якобы случайно и начать выдавать факты, якобы увиденные в магическом шаре?!

– Звучит убедительно, – после паузы ответила Алешина. – Да, теоретически эти жулики могли придумать такую схему.

– Они ее вовсю применяют! – выпалила Александра, не в силах больше сдерживаться. – Сегодня я встретила человека, который работает на них! Он следил за мной по поручению Клавдии! Сам признался!

– Та-ак, – протянула подруга изменившимся голосом. – Становится все интереснее. Что им нужно?! У тебя даже квартиры собственной нет! Раз они все разнюхивают, стало быть, знают и о твоих печальных финансовых делах?

– Я думаю, что они вытянули всю информацию из Игоря Горбылева, – мрачно заметила Александра. – А Игорь знает много чего. О моих финансовых делах в том числе.

– По-прежнему непонятно, что их может связывать с Игорем, – заявила Алешина.

Александра промолчала. Утаив от подруги историю болезни аукциониста, она лишилась возможности обсудить волнующий ее вопрос: каким образом Леонид «увидел» опухоль, о которой не знал никто? «Значит, все-таки есть у него способности, и тот мужик, который толкнул меня, не отрицал этого! И значит… Я угодила в мир без ориентиров, где может случиться все что угодно!»

– И еще, – продолжала подруга, – странно, что Кадаверы оказались сегодня именно на том кладбище, где работает твой амбал со шрамом. В Москве десятки кладбищ. В совпадения я верю слабо, ты же знаешь.

Александра продолжала хранить молчание. Она вспоминала комнату Юлии Петровны, карты с рунами, разложенные на полинявшей желтой скатерти, серебряный значок с руной Рок на алом лакированном ногте указательного пальца Клавдии.

– Ты слышишь меня? – забеспокоилась Марина.

– Да, – как во сне ответила Александра. – Я тоже не слишком верю в совпадения. Тут одно из двух: или ложь, или мистика. Не ездила бы ты к ним, а?

В трубке раздался негромкий смех.

– Я заинтригована, понимаешь? Ты не представляешь, какой однообразной может быть жизнь химика-аналитика! Да я почти уже на месте, кстати!

– Марина, послушай…

Подруга оборвала ее тоном, не терпящим возражений:

–Нет, ты меня послушай! Для меня это интересное приключение с неизвестным исходом. Я хочу увидеть шар из золотого рубина. Даже если он с рынка или из интернет-магазина. Все, я подъезжаю. Не звони, хорошо? Сама позвоню.

С этими словами она отключилась. Александра залпом выпила чашку еле теплого чая, налила вторую. За витринным окном кафе в сторону метро тек вечерний поток прохожих. Наступал час пик. К тому же ясная безветренная погода многих выманила на прогулку по центру. Кафе быстро наполнялось, за столик к Александре, бегло спросив разрешения, присела пара, юноша и девушка. Они громко говорили, смеялись, моментально забыв о присутствии третьего лица. Художница почувствовала себя невидимкой, и это было неприятно. Оставив под чайником деньги, она накинула куртку и поторопилась выйти из кафе.

Тучи ушли, ветер утих. В небе виднелся эмалевый серп луны, словно нашитый на лоснящийся зеленоватый шелк. Александра медленно шла по улице, без всякой цели, припоминая возможные дела, которыми она могла бы заняться этим вечером. Но дел не было. Перебирая в памяти последние дни, недели, месяцы, художница должна была признать, что ее преследовали неудачи или попадалась какая-то мелочовка, вроде реставрации натюрморта неизвестного автора. Домой возвращаться не хотелось, да она и не думала о съемной мастерской как о доме.

Одиночество. Александра всегда чувствовала себя уютно, идя по московским улицам в сумерках, мимо освещенных окон и витрин, чувствуя себя лишь свидетелем чужой жизни. Она как будто смотрела кино, не участвуя в нем, листала роман, не будучи его героиней. Сумерки в Москве, особенно весенние, полны очарования, тревожного, зыбкого. Александра шла среди текучих огней, торопливых теней, смешанных запахов кофе, горячей выпечки, проснувшейся сырой земли на бульварах. И все казалось сном: не было ни прошлого, о котором стоит сожалеть, ни будущего, которого нужно опасаться. Не было даже настоящего – был только один миг, тот, что она проживала сейчас. И это дарило ощущение невесомости.

Но этим вечером эйфория не наступала. Художница едва замечала, по каким улицам идет, в какие переулки сворачивает. Она была поглощена тревожными мыслями. «Все время мелкая возня, борьба за копейку… Жизнь одним днем. А когда же будет что-то настоящее? Мне некого винить, только саму себя. Старый хороший знакомый сделал отличное предложение, а я взяла время подумать. Неужели я правда боюсь Мусахова? Это глупо. Нелепо! Да, он не ангел, но кто без греха?! Я, что ли?!»

Ей вспомнились утренние обличения Стаса по телефону, и она больно прикусила нижнюю губу. Достала телефон, быстро нашла номер.

– Иван Константинович? – спросила она, услышав знакомый густой голос. – Я обдумала ваше вчерашнее предложение. Если оно еще актуально, я согласна.

– Саша, деточка, не могу передать, как ты меня порадовала, – живо отозвался торговец картинами. – Можешь заглянуть ко мне прямо сейчас? Сразу бы и начала работать!

Александра пообещала прибыть через полчаса. Она сунула замолчавший телефон в карман куртки и быстро пошла к метро. Теперь у нее была цель, а существовать без цели, живя одним днем, художница больше не хотела. Столкновение со шпионом Кадаверов, оставшимся безымянным, словно пробудило ее. «Моя жизнь всегда была слишком похожа на сон, – думала она, спускаясь в метро. – Пора проснуться!»

* * *

Торговец картинами обнял ее, едва она переступила порог магазина. Мусахов поджидал гостью, подтащив кресло ближе к входу и наблюдая за переулком через стеклянную дверь.

– Деточка, – с неподдельной нежностью произнес он, отстраняясь и рассматривая смущенную гостью, словно не узнавая ее после долгой разлуки. – Мне давно надо было тебе это предложить! Больно смотреть, как ты бьешься в одиночку, в нашем-то волчьем мире!

Александра растроганно улыбнулась:

– Иван Константинович… Я только надеюсь, что смогу быть полезной!

– Будешь, будешь! – с ласковой усмешкой произнес тот, беря художницу за локоть и провожая в глубь магазина. – И прямо сегодня! Присядь, дорогая!

Мусахов бережно усадил Александру на кожаный потертый диван, очень хорошо ей знакомый. Подволакивая больные ноги, торговец отправился за прилавок и с коротким стоном извлек из-под него прямоугольный плоский пакет. Не приходилось сомневаться, что внутри находится картина.

– Вот, деточка. – Мусахов подвинул пакет ближе к краю прилавка. – Твое первое задание.

Александра встала, подошла и склонилась над пакетом.

– Это?.. – спросила она, не решаясь продолжать.

– Это надо будет отвезти одному человеку. – Мусахов снова нырнул под прилавок и появился с новой добычей – бутылкой коньяка и бокалом. Совершенно трезвым Александра его никогда не видела, так что торговец картинами был похож на Дюма-отца не только внешне. – Все уже оплачено, нужно только доставить. Сейчас даже за руль сесть не могу, голова кружится. А курьерам я не доверяю.

– Конечно, отвезу. – Художница оглядела пакет из коричневой крафтовой бумаги. Никаких надписей. – Когда и куда?

– Сегодня, – просто ответил Мусахов. – Сейчас. Адрес я дам. Это гостиница, как я понял.

– Хорошо. – Александра взглянула на часы, висевшие над входом в подсобное помещение. – Не поздновато? Скоро семь.

– Все в порядке, – успокоил ее торговец картинами. – Клиент ждет не дождется.

Его желтовато-карие глаза с непонятной пристальностью глядели на нее из-под припухших век. Казалось, Мусахов собирается добавить что-то к сказанному. Но, промолчав, он склонился над прилавком и, вырвав листок из блокнота, быстро написал адрес. Протянул листок Александре:

– Вот, дорогая, отправляйся. Закажи такси, разумеется. Не в метро же в час пик с картиной ехать! А это возьми на транспортные расходы…

Александра взяла записку и деньги. Район, куда предстояло ехать, был хорошо знаком художнице.

– Это на Малой Бронной? – уточнила она, доставая телефон. – Недалеко.

– Близко, – кивнул Мусахов. – Но когда перестаешь выходить из дома, все становится далеким.

И снова этот загадочный взгляд, который Александра не могла истолковать. Она заказала такси в приложении и, пока ждала машину, обсудила с Мусаховым планы на завтрашний день. Художница начала ощущать некую скованность, общаясь со старым знакомым, рядом с которым ей прежде было очень уютно. Теперь это был не только старый добрый друг. Теперь прежде всего это был хозяин, а хозяев у Александры не было еще никогда.

Торговец, обладающий необыкновенно тонким чутьем, уловил перемену в ее настроении. Когда на телефон Александры пришло сообщение, что машина ожидает, и художница, взяв пакет с прилавка, направилась к двери, Мусахов остановил ее и положил отекшую тяжелую руку ей на плечо.

– Деточка, – серьезно произнес он. – Ничего не изменилось. Мы с тобой четверть века прекрасно ладили! Просто настало время помочь друг другу. У меня здоровье никуда не годится, а у тебя – дела. Вот ты сейчас поработаешь, а я пойду прилягу. Может, усну наконец. Можешь не звонить, завтра отчитаешься. Я на тебя надеюсь!

Александра, у которой от волнения сжималось горло, согласно кивнула. Бережно прижимая к груди пакет, она вышла в переулок и уселась в такси.

* * *

Из-за вечерних пробок в центре короткое путешествие получилось бесконечным. Давно стемнело. Такси медленно ползло среди моря красных габаритных огней. Александра невольно прикидывала про себя, что быстрее добралась бы пешком. Наконец машина остановилась в одном из переулков, примыкающих к Малой Бронной. Художница вышла и огляделась.

Это была часть улицы, которая выходила на Тверской бульвар. Глядя в ту сторону, Александра видела в синих сумерках реку красных, медленно ползущих огней. На здании – никаких вывесок. Гостиница, судя по всему, представляла собой апартаменты, обычную жилую квартиру, переделанную под кратковременную сдачу внаем. На записке, которую вручил Александре Мусахов, значились номера подъезда и квартиры. С фасада дома дверей не было. Александра вошла в подворотню, перекрытую шлагбаумом.

Двор представлял собой квадрат, зажатый стенами и залитый асфальтом. Найдя нужный подъезд, художница нажала кнопки на домофоне. Ответили быстро. Молодой женский голос несколько настороженно произнес: «Да?» Услышав, что это курьер от Ивана Константиновича Мусахова (именно так Александра решила представиться), обитательница апартаментов без разговоров впустила ее. Пискнул электронный замок, щелкнула дверь. Входя в подъезд, художница с удивлением поняла, что страшно волнуется. Это она-то, вечно посещающая незнакомые места в поисках заказов!

А сейчас, поднимаясь по лестнице на третий этаж (лифта в особняке девятнадцатого века не было), она едва не дрожала. Было что-то тревожащее в этом сыром и сумбурном дне, в этом неожиданно тихом и ясном вечере. И в том, что теперь художница работала вслепую, не на себя. И даже в голосе молодой женщины, ответившей по домофону.

Та ждала на пороге квартиры, открыв дверь. Александра, преодолевая последний лестничный пролет, бросила взгляд наверх и схватилась за перила, чтобы не упасть. У нее подкосились ноги.

– Боже мой, – чуть слышно проговорила она, убедившись, что не обозналась. – Нина, ты?!

Та стояла неподвижно. Во взгляде голубых раскосых глаз, ярко выделявшихся на смуглом скуластом лице, застыла смесь изумления и… страха. Александра не могла ошибиться – это была Нина, дочь ее старых друзей, Аристарха и Светланы Сазоновых. Участница трагических событий, разыгравшихся в начале января, два с половиной месяца назад, в загородном отеле[7]. В результате Светлана Сазонова погибла, а ее супругу, насколько слышала Александра, было предъявлено обвинение в убийстве по неосторожности. Нина была совершенно уничтожена смертью матери. Александру тяготило то, что она знала некоторые тайные подробности этого дела, но должна была молчать. Она ни разу не созванивалась с девушкой после возвращения из отеля в Москву. Правильнее было бы сказать – после панического бегства.

И вот Нина стояла на пороге съемных апартаментов в центре Москвы. Она показалась Александре сильно исхудавшей. Черты лица заострились, под глазами пролегли тени. Нина выглядела старше своих двадцати пяти лет. Но главное, что изменилось в девушке, это взгляд. Прежде прямой, твердый и задорный, теперь он принадлежал человеку, полностью потерявшему уверенность в себе. В этих глазах плескались растерянность и нараставшая паника.

Александра преодолела последние ступеньки и подошла к Нине почти вплотную. Та отступила в глубь прихожей, и художница расценила это как предложение войти. Она переступила порог, и девушка поспешно закрыла за ней дверь на задвижку.

– Вот так встреча… – выдохнула Александра. – Никак не могу осознать, что это ты!

Нина отвернулась.

– Пройдемте в комнату, – глухо произнесла она.

Александра последовала за ней, недоуменно оглядываясь. Это были очень дорогие апартаменты, из разряда неброских и солидных. Художница по роду деятельности бывала в самых разных гостиницах, и не только в России. К слову, стоимость номера, который занимал клиент, никак не была связана с уровнем сделки. Обитатели скромных комнаток окнами на помойку зачастую предлагали редкие вещи. А в роскошных номерах с расписными потолками и позолоченной мебелью Александру часто ожидали самые грубые подделки. Художница объясняла этот эффект особенностями психики очень богатых людей, которые привыкли считать себя правыми во всем и неуязвимыми для обмана. Поддельного Кустодиева куда легче всучить блестящему олигарху, считающему себя божеством, чем заплесневелому старичку-коллекционеру, который годами питается одной кашей.

В этом номере – огромном, в четыре окна, был счастливо соблюден баланс роскоши и стиля. Никакого золота. Дорогой паркет, темная мебель из ценных пород дерева, скрытая подсветка по периметру потолка. В этом свете резкие черты лица Нины смягчились, но тени под глазами сделались еще глубже. Александра, не дожидаясь приглашения, уселась в огромное кожаное кресло. Нина встала напротив молча, свесив руки вдоль тела, словно заводная кукла, ожидающая поворота ключа.

– Так это тебе я привезла картину? – спросила Александра, пытаясь принять непринужденный тон.

– Нет. – Нина качнула головой, блики света скользнули по ее гладким черным волосам. – Но вы можете оставить пакет. Расписаться в получении?

«Она меня, кажется, гонит», – поняла Александра, продолжая оглядывать огромную комнату. В торцевой стене была приоткрыта дверь. За ней виднелось другое помещение, темное. В слабом свете, падавшем туда из гостиной, художница различила угол большой кровати.

– Мне не говорили, чтобы я взяла расписку. – Александра потянулась было за телефоном, но тут же остановилась. Мусахов наверняка прилег отдохнуть и, может быть, уже уснул. – А если не тебе… Кому этот пакет?

– Вы можете подождать, – бесцветным голосом выговорила Нина. – Что вам предложить?

– Воды, если можно. – Александра с нарастающей тревогой всматривалась в замкнутое лицо девушки, прежде такой общительной.

– Виски, коньяк? – осведомилась Нина, словно не слышала ответа. – Кофе?

– От кофе не откажусь, – Александра осторожно положила пакет на чайный столик, стоявший перед креслом. – С молоком и без сахара.

– Я помню, – ответила девушка. Что-то живое мелькнуло в ее взгляде и тут же исчезло.

Она вышла из комнаты. Александра проводила ее взглядом. Нина действительно сильно похудела, хотя и прежде была стройной. Одежда самая простая – белая майка без рукавов, линялые джинсы. Нина ходила босиком. За время ее недолгого отсутствия Александра пыталась найти себе оправдания – отчего она два с половиной месяца не звонила девушке, которую знала с самого детства, которая так уважала ее и доверялась ей и сейчас переживала такие трудные времена? «Знать, что твой отец убил, пусть случайно, твою мать, а потом пытался выдать ее смерть за несчастный случай… И знать, что здесь есть и твоя вина, ведь в острую ситуацию, когда разыгралась дикая сцена, родителей поставила именно ты… С кем она могла бы все это обсудить?! С подружками по университету? Нет, со мной! Ведь я все время была там, рядом. Но я бросила ее. Предпочла вырвать эту страницу из своей жизни. Непостижимо, что мы столкнулись! Да еще при посредничестве Мусахова!»

Старый торговец картинами хотя и не участвовал непосредственно в роковых событиях начала января и никогда не виделся с Ниной, все же был некоторым образом связан с той драмой, что разыгралась в заснеженном отеле, спрятанном глубоко в подмосковных лесах. С хозяином отеля, пригласившим Александру для работы, он также никогда не встречался. А вот отца хозяина, безвестно пропавшего в середине девяностых годов, некогда знал отлично и вел с ним общие дела. Многое из того, что рассказал Мусахов, помогло Александре сделать правильные выводы и, возможно, спасло ей жизнь. «Мне и Нине, – художница поежилась, вспоминая те морозные дни, когда от холода замерзало тело, а от ужаса – душа. – Но Нину он не знал. Мы с ним никогда не обсуждали того, что случилось в отеле. И вот сейчас, через него, я попадаю в эти роскошные декорации, и здесь – она!»

Девушка, бесшумно ступая босыми ногами, вернулась в комнату. В одной руке она несла большую белую кружку, в другой – бутылочку воды. Поставив все на чайный столик рядом с пакетом, выпрямилась:

– Сейчас принесу стакан.

– Не надо! – Александра удержала ее, коснувшись смуглой худой руки. Кожа у Нины была горячая, словно опаленная жарким солнцем. – Лучше присядь. Поговорим.

Нина помедлила секунду, затем присела в кресло, стоявшее с другой стороны столика. Она бросила беглый взгляд на часы, украшавшие ее хрупкое запястье. Дорогие часы – Александра видела на своих клиентах немало моделей, которые стоили как средний автомобиль. Это тоже была новая деталь в облике девушки. Аристарх Сазонов, дизайнер не самого первого ряда и еще более слабый художник, всегда перебивался от заказа к заказу и не мог баловать дочь такими подарками.

Нина поймала взгляд Александры, устремленный на часы, и положила ладонь на сиденье кресла так, что рука оказалась не на виду. Она упорно молчала, и художнице пришлось продолжать самой:

– Прости, что я ни разу не позвонила… Знаешь, в какой-то момент мне стало казаться, что все это время в отеле было сном.

– Защитная реакция организма, – откликнулась Нина. – И не самая худшая из возможных. Это как обморок. Иногда он необходим, чтобы перезагрузить мозг.

Александра обрадовалась, различив в тоне девушки знакомые авторитарные нотки. Нина училась в университете на судебного антрополога, относилась к своей будущей профессии очень серьезно, и ее высказывания часто носили неожиданный характер.

– Как ты? – неловко осведомилась Александра, решившись коснуться открытой раны. – Как… Отец?

Нина смотрела в некую отдаленную точку, сузив глаза в две щели. Губы она сжала так, что рот превратился в жесткую черту. Потом девушка глубоко, в несколько приемов, втянула воздух и разом выдохнула его.

– Папа сейчас под домашним арестом, – сообщила она. – Выпустили из СИЗО по ходатайству адвоката, под залог.

– По такой статье?! – не удержалась Александра.

Нина кивнула:

– Да, это было нелегко, тем более папа сразу сам во всем признался. Но, оказывается, и в этом случае все решаемо.

– Хороший у него адвокат, – удивленно заметила художница.

– Лучший, – ответила Нина, продолжая смотреть вдаль. – Ну, еще расширенная психиатрическая экспертиза помогла. Выявили эмоциональную нестабильность. На аффект списать не удастся, потому что он пытался скрыть убийство. Но вот самих обстоятельств папа вроде как не помнит. Тоже защитный механизм…

Девушка снова глубоко вздохнула и встретилась, наконец, взглядом с Александрой. Казалось, Нина немного успокоилась. Она сложила руки на коленях, на этот раз словно нарочно демонстрируя дорогие часы.

– А я… – продолжала Нина, блуждая взглядом по комнате. – Ничего, понемногу. Взяла академический год. Зимнюю сессию не стала сдавать, не до того было. Братья… Они живут с папой.

Из последних слов Александра сделала вывод, что сама Нина в родительском доме больше не живет.

– Ваш кофе остыл, – внезапно заметила Нина. – Я сварю другой.

– Не хлопочи. – Художница взяла кружку. – Мне остывший кофе даже больше нравится. Значит, все как-то потихоньку устроилось? Уж прости за такую формулировку… Это страшная потеря, но твой отец действительно совершил это случайно. Все равно что несчастный случай. И я все это время боялась, что его ждет очень суровое наказание. Это чудо, что нашелся такой адвокат!

Нина кивнула:

– Да, похоже на чудо. Есть вероятность, что домашним арестом все и кончится, тем более что старается не только адвокат, но и очень авторитетный психиатр. При наличии добровольного признания папы и попытке скрыть тело… Похоже на чудо, да.

– С ним можно увидеться? – спросила Александра. Не то чтобы ей хотелось видеть Аристарха, раздавленного случившимся, просто художница чувствовала свою вину за то, что так долго не интересовалась ходом событий.

– Нет. – Девушка качнула головой, по блестящим черным волосам вновь пробежали блики. – Это его встревожит, да и запрещено. Потом папа сейчас принимает сильные лекарства, он очень заторможен. Вряд ли у вас получится связный разговор.

– Да, правда, – смутилась Александра. – Во всяком случае, передай отцу при встрече, что я очень переживаю за него и желаю… чтобы все окончилось наименее травматично для всех вас.

Последнюю фразу художница составила с запинкой. Как-никак она желала удачи убийце, которым поневоле стал Аристарх. И говорила все это дочери жертвы. Но Нина выслушала ее не моргнув глазом.

– Передам, – пообещала она. – Хотя я там редко бываю.

Почувствовав в этих словах некоторую готовность что-то сообщить о себе, Александра решила задать вопрос, который ее очень занимал:

– Так ты переехала от… – Художница чуть не сказала «от родителей», но вовремя спохватилась: – От отца?

– Сделала то, что давно собиралась, – кивнула девушка. – Да я и раньше съезжала куда-нибудь время от времени, если средства позволяли. Жить с родителями в моем возрасте, – это как-то…

Она сделала неопределенный жест рукой, на запястье блеснул сапфировый циферблат.

– Но стабильных заработков не было, приходилось возвращаться, – добавила Нина. – И снова любоваться на то, как они живут. Как один человек постоянно топчет другого, а тот покоряется и молчит.

«А она не очень горюет по матери», – отметила про себя Александра. Вслух же произнесла:

– Ну, я надеюсь, теперь мы будем иногда видеться! Прости еще раз, что я не звонила…

– А у вас бы и не получилось. – На губах девушки появилась тень прежней ироничной улыбки. – Я сменила номер. Слишком много знакомых желали узнать подробности. Люди сразу слетаются на кровь, как мухи. Я все поменяла – телефон, жилье, круг общения.

– Теперь ты живешь здесь? – осторожно уточнила Александра.

– Когда я в Москве, – исчерпывающе ответила Нина. Глаза ее стали такими холодными, что художнице стало ясно: она приблизилась к запретной теме.

– А свой новый номер ты мне дашь? – спросила Александра, выбираясь из кресла, чьи пухлые объятия буквально затянули ее.

Нина, не колеблясь, продиктовала телефон, и художница сохранила его. Наклонилась, поправила пакет на столике, испытывая некоторые колебания.

– Понимаешь, я не знаю, что там, внутри, – призналась она, выпрямляясь.

– Я тоже, – откликнулась Нина. – Говорю же, это не мне.

– Но ты… Передашь по назначению?

– Не сомневайтесь. – Девушка тоже поднялась с места. – Ну, или посидите еще.

– Нет, поеду, пожалуй. – Александра набросила на плечо ремень сумки. – Устала сегодня неимоверно, хочу прилечь. Мой номер у тебя остался? Брось мне сообщение, когда передашь пакет. Я отчитаюсь хозяину, что все в порядке.

– У вас появился хозяин? – Нина, сделавшая было шаг в сторону двери, остановилась. – Вы ведь всегда работали на себя? Так папа говорил.

– Верно. – Художница старалась сохранять жизнерадостный тон, но сама слышала, как фальшиво звучит ее голос. – Кажется, времена вольных охотников за сокровищами прошли. Или я… уже не прежняя. Так что, можно сказать, я теперь на службе.

– Мне нравилось в вас то, что вы такая свободная, – безжалостно сообщила Нина.

– Свобода – самая дорогая штука на свете, – все с тем же неестественным подъемом ответила Александра. – За нее приходится платить. А когда платить нечем?

Нина смотрела прямо на нее, но словно не видела. Ее яркие голубые глаза приобрели застывшее выражение, какое бывает у незрячих.

– Да, – отрывисто вымолвила она, поворачиваясь к двери. – За свободу надо платить. Да еще как!

Ничего больше не добавив, девушка исчезла в прихожей. Александра поспешила за ней. Она еще натягивала отсыревшую куртку, когда Нина распахнула входную дверь:

– Я напишу вам сообщение. – Теперь она словно торопилась выставить гостью. – Созвонимся. Рада была вас увидеть.

Слова вылетали из нее, как из говорящего автомата. Уже на пороге Александра обернулась, пытаясь найти нужные слова для прощания. Но Нина смотрела в сторону, придерживая открытую дверь. Вся ее поза красноречиво выражала нетерпение.

– Созвонимся, – ответила Александра. Не успела она сделать шаг на площадку, как дверь закрылась. Послышался щелчок замка.

Спускаясь по лестнице, Александра прислушивалась к звукам в доме, но было так тихо, что казалось, будто здание необитаемо. «Одно из самых дорогих мест, роскошная квартира, часы за бешеные деньги, лучший адвокат для отца…» Художница то и дело бралась за перила. Ноги после утомительного дня гудели, она мечтала о горячем душе и долгом сне без сновидений. «Откуда все это взялось? Кто это оплачивает?»

Ей оставалось спуститься по трем последним ступенькам, когда пискнул кодовый замок, и дверь подъезда отворилась, впуская вернувшегося домой жильца.

Над входом горел светильник, и поэтому Александра моментально разглядела человека, вошедшего в подъезд. И еще прежде, чем она осознала, кого видит, ее сердце сделало несколько лишних ударов. В следующую секунду их взгляды встретились. Оба стояли неподвижно, молча. Александра слышала только шум крови в ушах. Да, это был он, главный герой кошмаров, которые мучили ее всю зиму. Она снова смотрела в эти водянистые прозрачные глаза треугольного разреза, бесстрастные и жуткие глаза глубоководного жителя. Снова видела это худое нервное лицо, глубокие складки возле неожиданно женственного рта.

Максим Богуславский. Человек, которого она не думала когда-нибудь увидеть еще раз.

– Здравствуйте, Александра Петровна, – сказал он, начиная улыбаться. Улыбался Богуславский, кривя губы так, что уголки рта опускались вниз. Это была улыбка «наоборот», которую Александра очень хорошо помнила. – Какой сюрприз! А знаете, я часто вас вспоминал.

– Я тоже, – услышала свой голос художница. – Я тоже.

Глава 7

Яркое завершение безумного дня – Александра сидела в ресторане напротив человека, которого считала чудовищем и убийцей. Богуславский, чрезвычайно довольный, выбирал вино из карты. В подъезде, где они столкнулись, он немедленно предложил поужинать где-нибудь поблизости.

– Страшно есть хочу, – просто сказал Максим. – А Нина готовить не умеет, все равно пришлось бы заказывать еду. И потом, нам не мешает поговорить. Тогда, в январе, вы исчезли так внезапно, что я ничего не успел объяснить.

И хотя Александра понимала, что все его объяснения и оправдания будут ложью, она согласилась поужинать с ним в ресторане, расположенном в соседнем доме. Этот человек притягивал ее, как луна притягивает море, как магнит – иголку. Это было темное, опасное притяжение, и Александра ощущала его даже на большом расстоянии. «Может быть, Леонид-Леон действительно просто больной человек и вдобавок жулик. – Она смотрела в меню, не различая строк. – Но он увидел человека в доме среди деревьев, и этот человек часто думал обо мне. А я – о нем».

– Вы определились? – спросил Максим.

– Нет. – Она отложила меню. – Да и есть не особенно хочется. Устала. Заказывайте, не ждите меня. Может быть, потом что-нибудь придумаю.

Богуславский задержал на ее лице долгий взгляд, затем, усмехнувшись, осведомился:

– Надеюсь, не моя вина, что у вас аппетита нет? Это ведь очень древний обычай – ничего не есть и не пить в компании врага. Правда, раньше это сводилось к опасению, что тебя отравят.

– А я не считаю вас врагом. – Александра откинулась на спинку стула. Странно это было – снова смотреть в эти глаза цвета талой воды на льду, глаза без цвета и без выражения. – Лично мне вы не сделали ничего плохого. Но у меня остались неразрешенные вопросы. А теперь их стало еще больше.

Богуславский жестом подозвал официанта, молниеносно сделал заказ и снова повернулся к своей спутнице:

– Вы представить себе не можете, как порадовали меня! Я думал, что вы и говорить со мной при встрече не захотите. Расстались мы не самым мирным образом. А вопросы… Я готов ответить на все.

– Как себя чувствует ваш брат? – поинтересовалась Александра не без яда.

Богуславский приподнял брови. Он явно ожидал другого вопроса. Подошел официант с бутылкой, обернутой в салфетку. Пока тот не разлил вино по бокалам и не удалился, за столом царило молчание.

– Вы упорно продолжаете называть Жору моим братом. – Богуславский взял бокал. – Я ведь объяснял вам, что это его фантазии. Жора в больнице. Врачи полагают, что на этот раз он оттуда не выйдет. Я удовлетворил ваше любопытство?

Он сделал глоток вина, не предлагая тоста и не дожидаясь Александры. Художница к своему бокалу не прикоснулась.

– Что ж, я вам ответил. – Богуславский сделал еще один глоток, неотрывно глядя на Александру поверх края бокала. – Могу я тоже кое о чем спросить?

Александра молча склонила голову.

– Как так случилось, что вы оказались в доме, где я снимаю квартиру? – Голос хозяина отеля звучал холодно и резко. – Я в такие совпадения не верю! Как я полагаю, вы побывали в квартире и с Ниной пообщались? Кто вам дал адрес? Она?

Художница выставила вперед раскрытые ладони, словно пытаясь остановить поток вопросов:

– Нина здесь ни при чем, мы не контактировали с января! Она была так же ошарашена, как я, когда открыла дверь. Я привезла по этому адресу пакет, мне его дал один торговец картинами.

Теперь взял паузу Богуславский. Его глаза словно ушли в тень, он что-то напряженно обдумывал. Александра, собравшись с духом, продолжала:

– Я тоже не верю в совпадения. Это – тот самый торговец, которого вы хотели найти, друг вашего покойного отца. Вы считали, что именно он его и выдал. А он считал, что это сделали вы!

– Не стоит ворошить такое давнее прошлое, – поморщился Богуславский. – Да, я его нашел, и мы с ним все выяснили при встрече. Никто из нас этого не делал, само собой.

– Само собой? – эхом откликнулась Александра. Она привыкла общаться с людьми, которые легко договаривались и с совестью, и с моралью, но этот хозяин загородного отеля был, безусловно, самым выдающимся экземпляром.

– И что же, Иван Константинович направил вас ко мне? – уточнил Богуславский. – Не сказав, к кому вы едете?

– Именно так.

– Вот шутник. – Глубоко вздохнув, он собирался добавить что-то еще, но умолк – стали подавать на стол. Когда официант исчез, Богуславский взял вилку и тут же положил ее: – Нет, я так есть не могу. Закажите себе хоть что-нибудь! Или позвольте мне, на свое усмотрение. А то кусок в горло не идет.

– Не думала, что вы такой компанейский человек, – не удержалась от иронии художница. – Хорошо, заказывайте.

Через несколько минут заказ был принят. Все это время Александра наблюдала за Богуславским, глядя на него, как всегда, прямо, не скрываясь. Ее поражало хладнокровие человека, чью виновность в страшном преступлении так легко было доказать.

– Опять вы меня рассматриваете, – с улыбкой произнес Богуславский, когда официант испарился, предварительно наполнив его бокал. – Знаете, мне вас очень не хватало. Давайте все-таки выпьем за встречу.

Александра, слегка ошарашенная такой прямолинейностью, тоже подняла бокал и сделала глоток. Максим Богуславский зачаровывал ее не своей внешностью, скорее странной, чем привлекательной. И уж конечно не своим состоянием. Ее удивляли и притягивали эти вспышки откровенности, внезапная искренность, которая так редка в отношениях мужчины и женщины, если их влечет друг к другу. Славянские языческие идеи, почти маниакальное увлечение астрономией, оригинальные философские высказывания – все это выделяло его из унылого ряда денежных мешков, скупающих поддельных Шишкиных и Айвазовских.

– Я часто вспоминала те дни, в начале января. – Александра поставила бокал. Перед ней появился салат, и художница внезапно поняла, что зверски проголодалась.

Она принялась за еду, Богуславский последовал ее примеру. Вскоре подали горячее, и Максим заказал еще бутылку вина. Александра не пыталась протестовать. Ей, как и прежде, было легко рядом с этим человеком, которого она должна была бы бояться. Художницу вновь посетила мысль, которая не давала ей покоя в ту пору, когда она встретила хозяина загородного отеля, в бревенчатом шале, затерянном в заснеженных лесах под Москвой. В ту особенную, по его словам, пору после зимнего солнцестояния, когда световой день начинает увеличиваться. Ежегодное торжество жизни над смертью, света над тьмой. Тогда она часто спрашивала себя: а не родственные ли они души с Богуславским, нет ли в ее собственной натуре темной, преступной стороны, которая не развилась только из-за других обстоятельств, из-за иного окружения?

– У меня такое ощущение, что мы только вчера расстались, – внезапно высказался Богуславский, отодвигая почти опустевшую тарелку и беря бокал. Его глаза блестели, он сделался многословнее. – И я все время знал, что мы обязательно встретимся, но не пытался вас найти, хотя это было бы проще простого. Ваш телефон у меня был. Адрес я мог попросить у Ивана Константиновича. Но я с ним ни разу не заговорил о вас. И он молчал, хотя знал, что вы у меня работали. Я решил положиться на судьбу, на рок. Чему быть, того не миновать!

– Руна Рок, – машинально вымолвила Александра. – Предопределение.

– Что-что?! – Богуславский подался вперед. – Вы интересуетесь славянскими рунами?! И как давно?

– С утра. – Александра тоже отодвинула тарелку. – Но не всеми рунами. Только шестью.

–Вот это мне в вас больше всего и нравится!– с воодушевлением заявил Богуславский.– Вы непредсказуемы! Завтра, того глядишь, вас заинтересует старший футарк.

–А что такое футарк? – осведомилась Александра. Она чувствовала легкое опьянение. Этот ужин, поначалу тяготивший ее, теперь казался забавным приключением. – И почему он старший?

–Он старший потому, что старший,– весомо пояснил Богуславский.– Это древнегерманское руническое письмо, его возникновение относят еще к железному веку. Короче, как только человек начал обрабатывать железо, ему захотелось что-нибудь высечь на заборе. То есть на камне. В старшем футарке двадцать четыре руны. А младший футарк возник как упрощенный вариант старшего, веке в восьмом. Это скандинавские и нортумбрийские рунные символы. Их всего шестнадцать. В одиннадцатом веке руническое письмо в Северной Европе и Скандинавии вытеснила латиница, которая пришла вместе с христианством. Ну а славянские руны в ту же пору вытеснила кириллица. Новая религия, новый алфавит. Изгнание древних родных богов и родной письменности.

– А мне в вас нравится то, что никогда не знаешь, куда вы повернете в следующий момент. – Александра не смогла сдержать улыбки, глядя на вдохновенное лицо собеседника. – Тревожно. Но интересно.

Богуславский, польщенный, рассмеялся. Его нервное лицо, высокий лоб, черные волосы с проседью, непроницаемые глаза, которые не смеялись, а наблюдали за происходящим очень издалека… Александра с ужасом поняла, как ей не хватало этого человека. «Идиотка. Законченная. К тому же он живет с Ниной!»

– Могу я задать еще один вопрос? – прекратив улыбаться, произнесла она. – Дело, конечно, не мое. Но я знаю Нину очень давно. Помню ее почти ребенком. И я… Беспокоюсь.

Богуславский не выглядел смущенным. Однако прежде чем ответить, он подозвал официанта, заказал кофе и десерты. Как поняла художница, таким образом Максим выигрывал время для того, чтобы обдумать ответ.

– Отвечу вам, я ведь обещал отвечать на все вопросы, – сказал Богуславский, когда они вновь остались наедине. – Но тут же возникает вопрос – а поверите ли вы мне?

– Не обещаю, – сухо ответила художница. Бывали моменты, когда она остро ощущала, что обладает некоторой властью над этим человеком, который сам привык над всеми властвовать. Это опьяняло.

– Ну, разумеется, – после короткой паузы сказал Богуславский. – В такое не поверит никто. Никто из обывателей. Но вы можете поверить. Между мной и Ниной ничего нет.

Александра молчала, и он продолжал:

– Нина сама меня нашла. Приехала в отель. Она была в отчаянии, рыдала. Отец сидел в СИЗО. Он признался в убийстве. Денег на хорошего адвоката не было. Я взялся помочь.

– Тем более вы сами заинтересованы в том, чтобы ваше имя не было замешано в этом деле, – заметила Александра.

Богуславский спокойно согласился:

– Верно, такая реклама моему отелю ни к чему. Я нашел лучшего адвоката, мы стали решать проблему. Нине некуда было идти, она не хотела возвращаться домой. Ей там устроили веселую жизнь. Эту квартиру я не первый год снимаю для того, чтобы было где голову преклонить, когда я в Москве. Я предложил Нине пристанище. Она согласилась. Только и всего. Не более того.

Богуславский поднес было к губам бокал, но тут же отставил его в сторону:

– Нет, вы не верите мне.

– Вы очень странный человек, – помедлив, ответила Александра. – Вы много раз обманывали мои ожидания. Я думала о вас лучше, чем вы есть. Я думала о вас хуже, чем вы есть. Не думать о вас вообще у меня не получалось, признаюсь. Что ж, я буду рада, если вы поможете Аристарху.

На губах Богуславского показалась вторая его улыбка – в углах рта залегли ямочки. Эту улыбку Александра вспоминала особенно часто.

– Теперь моя очередь задавать вопросы, – заявил Богуславский. – Что это за шесть славянских рун, которыми вы интересуетесь с утра?

Александра взяла телефон и открыла фотографию, сделанную в квартире Юлии Петровны Снегиревой. Протянула телефон Богуславскому. Тот заговорил, не медля ни секунды:

– Опора, Сила, Крада, Исток, Чернобог, Рок. Не завидую я человеку, которому это выпало.

– С ним случится что-то очень плохое? – выпалила Александра.

Богуславский пожал плечами:

– Совершенно не обязательно. Но этот человек настолько слаб, что его судьбой управляют другие люди и высшие силы. Кстати, Чернобог в перевернутом виде являет руну Белбога, стража мирового порядка и гармонии. Порядок и хаос неразлучны. А соединенные, они представляют руну Рок, которой нет равных ни в одном футарке. Там есть близкие по смыслу руны Хагалаз, Эйваз и Перт, однако ни одна из них не отражает силу славянской руны Рок полностью. Есть схожие нортумбрийские, английские символы одиннадцатого века, Эар, Квеорт и Гар. Но абсолютного фатализма, присущего славянскому сознанию, не отражает ни одна руна футарка. В этом наша слабость. Но в этом и наша сила.

Александра, положив телефон в сумку, произнесла:

– Вы невероятный человек.

– Невероятным человеком был академик Лихачев, у которого я все это когда-то вычитал, – усмехнулся Богуславский. – Но подумать только, Сталинскую премию за обоснование рунической праславянской письменности, предшествующей христианскому влиянию, получил не Лихачев, а какой-то колхозник. Он типа был от сохи и раскопал каменных баб. Если учесть, что их раскопали еще в девятнадцатом веке… Господи!

Богуславский устремил взгляд в потолок.

– Господи, помилуй нас, – добавил он без всякой иронии. – За нашу дурость. За наше неведение.

Официант сервировал кофе и десерты. Александра погрузила ложечку в бок шоколадного торта и отодвинула тарелку.

– Не хотите, Александра Петровна? – Богуславский оторвался от своего торта, который он поглощал с детским наслаждением. – Уверены?

– Нет, спасибо. – Она откинулась на спинку стула. – Странно. Я думала, когда мы увидимся вновь, я засыплю вас вопросами. А теперь… Мне словно и спросить нечего.

– Тогда спрошу я. – Богуславский не сводил с нее взгляда. – Вы сотрудничаете с Мусаховым? С Иваном Константиновичем?

– И довольно давно, – с готовностью ответила Александра. – Но официально, если можно так выразиться, я поступила к нему на службу только сегодня.

– Одновременно с тем, как заинтересовались славянскими рунами, – уточнил Богуславский.

– Ну, так вышло, – рассмеялась художница. – И хозяина у меня не было никогда. Это ощущение очень мешает.

Богуславский поставил локти на стол, сцепил пальцы и уложил подбородок в сплетение кистей. Он продолжал улыбаться.

– Я вспомнил один постулат Канта, – проговорил он. – Представьте, что голубка рассекает воздух, ощущая его сопротивление. И она думает, что в пустом пространстве лететь было бы легче. На самом деле все наоборот. Только сопротивление воздуха позволяет ей свободно парить, иначе она бы упала и разбилась. Весь мир, Александра Петровна, существует вопреки обстоятельствам, а не благодаря им.

– Не так уж давно, – Александра взяла чашку с кофе, – всего-то век назад, неподалеку отсюда, на Патриарших, один иностранный консультант завел подобный разговор с упоминанием Канта. Вот кого вы мне напоминаете! Вот кого!

Они одновременно рассмеялись. Богуславский замотал головой:

– Никого не демонизируйте и не обожествляйте и тогда никогда не ошибетесь, Александра Петровна! В каждом человеке есть черная и белая сторона. Я ведь рассказывал вам, руна Чернобог есть перевернутая руна Белбога, руна Мир. А что в пакете?

Александра, знакомая с его манерой резко менять тему разговора, пожала плечами:

– Не знаю. По формату – картина. Иван Константинович сказал только, что заказчик ждет не дождется.

– Я догадываюсь, что это такое, – сощурился Богуславский, беря бокал. – Совершенно верно, картина. Хотелось бы узнать ваше мнение. Может быть, заглянете ко мне как-нибудь?

– Загляну, – без колебаний ответила художница. – Правда, мнение эксперта лучше узнавать перед покупкой. Вы уже оплатили?

Богуславский отмахнулся:

– Не беспокойтесь, Александра Петровна, это подлинник, вне всяких сомнений. Экспертизе Третьяковской галереи вы доверяете, надеюсь? Заключение прилагается.

Александра вздохнула.

– Я скажу банальность, но никому доверять нельзя. На аукционах продаются тысячи поддельных картин с безупречными заключениями. Оспорить их практически невозможно. Аукционный дом вправе отказаться оформлять возврат, если более подробная экспертиза с их стороны могла привести к порче полотна, например. Или подобной экспертной технологии на момент совершения экспертизы еще не существовало. Есть и еще способы не возвращать деньги обманутому покупателю. Например…

– Так это аукционный дом, – перебил Богуславский. Его глаза стали холодными. – А тут – знакомый человек. Как-нибудь сочтемся.

– Да, верно, – смутилась Александра. – Тем более я ваших дел не знаю. Просто я вспомнила, как в январе вы говорили, что терпеть не можете живопись и никогда ее не коллекционировали. Тут много подводных камней…

– А я и сейчас ничего не коллекционирую, – усмехнулся Богуславский, ставя на скатерть опустевший бокал. – Приобрел кое-что по совету Ивана Константиновича. Подвернулся удачный случай, редкое везение, по его словам. Вот он и захотел оказать мне услугу. В память о дружбе с моим отцом, так сказать.

Художница слушала, нахмурившись. Зная торговца картинами долгие годы, она не сомневалась в том, что сантименты чужды ему там, где пахнет прибылью. Иначе Мусахов просто не выплыл бы из мутного потока, поглотившего многих его коллег. Он был жаден и беспринципен, так же как и Кожемякин. Но если Кожемякин был отвратителен в своей мелочной липкой возне вокруг каждой копейки, Мусахов покорял широтой размаха и веселой дерзостью. «Если картина чего-то стоит, он всучил ее Максиму по самой высокой цене, – размышляла Александра. – Это в лучшем случае. А если картина не стоит ничего?»

Ее вернул к действительности оклик Богуславского:

– Александра Петровна, так как же насчет завтрашнего вечера?

– Вечера? – опомнилась она.

– Заглянете ко мне посмотреть на покупку?

– Да, конечно. – Художница взяла телефон, чтобы уточнить расписание на завтра. Назначенных встреч не было. – Когда вам будет удобно?

– Часов в девять. – Богуславский жестом подозвал официанта и попросил счет. – Завтра сложный день, много встреч. И вы уж меня извините, домой я вас сейчас отвезти не смогу. Вам вызовут такси. Очень рад был вас увидеть.

Подобные резкие переходы от доверительного тона к деловому уже не были внове для Александры. Она только кивнула, проговорив:

– В девять, очень хорошо.

…Через десять минут она сидела на заднем сиденье такси, застрявшего в пробке на Тверском бульваре. Совсем стемнело, и Бульварное кольцо превратилось в огненную реку, медленно ползущую в каменных берегах. Мысленно подсчитав, сколько придется ехать до дома по пробкам, художница закрыла глаза. Все лица, мелькнувшие перед ней за день, одно за другим возникали под опущенными веками. Лисья морщинистая физиономия Кожемякина. Мучнистое бесцветное лицо оценщика из магазина. Живое, умное, чуть обезьяньего очерка лицо Игоря Горбылева, его беспокойный взгляд. Широкое лицо Эвелины, выражающее непреклонную добродетель. Мусахов, прячущий под опухшими тяжелыми веками загадочный взгляд. Нина, с лица которой исчезла прежняя улыбка, глаза которой приобрели застывшее выражение, словно их сковало льдом. Максим, его резкие нервные черты, прозрачные и вместе с тем непроницаемые глаза, нежный очерк его рта, неожиданно женственный, его улыбка «наоборот», углами губ вниз.

И только одно лицо художница никак не могла увидеть, хотя могла бы описать словами. С ней это было впервые, она всегда легко вспоминала внешность любого человека, с которым контактировала хотя бы минуту, мимоходом. Соглядатай Кадаверов сказал правду – его лицо оказалось невозможно запомнить. Это был человек толпы, которая так же безлико текла сейчас по тротуарам вдоль бульваров. Один из сотен прохожих.

* * *

Утром следующего дня Александра проснулась позже обычного, хотя накануне уснула моментально и спала крепко, без сновидений. Когда она открыла глаза, будильник показывал одиннадцатый час. Сев в постели, художница взяла телефон, лежавший рядом на тумбочке. Звонков не было, только несколько писем и сообщений в вотсапе. Одно из них – от Игоря Горбылева. «Ну как, ты подумала?» – спрашивал аукционист. Сообщение было отправлено в восемь утра.

Оставив послание без ответа, художница отправилась в душ, затем сварила кофе. Постояла с кружкой у окна кухни, выходившего во внутренний двор, который окружали такие же старинные низкорослые особняки. Весь выпавший накануне снег растаял, букет возле помойки пропал. Мусор вывезли. Небо было низким и серым, но воздух, лившийся в открытую форточку, оказался теплым. Дул сильный южный ветер, морщивший сизые лужи. Со двора безостановочно доносились истошные вопли дерущихся котов, и потому звяканье очередного полученного сообщения художница услышала не сразу.

Она прочитала его через полчаса и тут же позвонила Марине Алешиной, как та и просила. Простуженный хрипловатый голос подруги казался почти незнакомым.

– Ты им что-то рассказывала обо мне? – с места в карьер спросила та.

– Сказала, что ты лучший эксперт по пластикам и химик, – растерянно ответила Александра. – Подожди, я им это говорила о Марине Алешиной, а ты ведь туда поехала как некая Вероника?

Раздался протяжный вздох. После короткой паузы Марина уже более спокойным тоном проговорила:

– Тогда не знаю… Я представилась как твоя подруга Вероника. Сказала, что давно хотела обратиться к экстрасенсу. Намекнула, что личной жизни нет. Этот маленький мужичок просто сидел в кресле и молчал, закрыв глаза. Я уже решила, что он уснул. А мадам заставила меня пить какой-то ужасно горький и вонючий чай. До сих пор во рту этот мерзкий вкус плесени…

Марина откашлялась.

–Мадам пыталась расспрашивать о тебе, все время сводила разговор к этой теме. Но я держалась железно, отвечала, что мы очень редко общаемся. Потом она стала рекламировать свою целебную продукцию. И тут мужичок проснулся. И наговорил такого, что меня чуть удар не хватил. Ты ведь не рассказывала им о своей поездке в Израиль?[8]

Александра, изумленная, решительно опровергла это предположение.

– И ничего не говорила о Паше Щедринском, моем… бывшем, который тебя там встречал? – продолжала Марина. – Помнишь его?

– Как такое забыть, – сдавленно ответила Александра. – Он ведь повесился.

– Была версия, что его повесили! – повысила голос Марина и вновь закашлялась. – Помнишь, он передал через тебя парочку целлулоидных браслетов, мне в подарок? Вчера я их надела. Так вот, этот Леон взял меня за руку и заявил, что человек, подаривший мне эти браслеты, был убит. А затем выложил историю наших отношений, весь наш роман…

В трубке раздался невеселый смешок.

– Некоторые подробности я сама забыла. А ты их вообще не знала. Так что через тебя эта информация прийти не могла.

– Леонид иногда действительно что-то видит, – решилась произнести Александра, вспомнив слова безымянного соглядатая Кадаверов.

– Да уж, – мрачно отозвалась Марина. – И вот, когда я сидела, будто парализованная, он вдруг отпускает мою руку и говорит, впервые глядя мне в глаза, что я не та, за кого себя выдаю. Что меня зовут не Вероника и что я пришла к ним с определенной целью.

– Этого я и опасалась, – пробормотала Александра. – Ты созналась?

–Какой смысл лгать человеку, который видит тебя насквозь?– вопросом ответила Марина.– Да, я сказала, кто я и зачем пришла. Призналась, что мне очень хочется увидеть магический баварский шар из золотого рубина. И мы с шаром были любезно представлены друг другу.

– Ф-фу, – с облегчением выдохнула художница. – Значит, они нормально отнеслись к этой мистификации?

– Нормальнее некуда. Мадам спокойно так сказала, что их постоянно пытаются ввести в заблуждение. Я-то боялась, что она в драку полезет.

– Ну и чем все кончилось?

– Я заказала прибор для очистки ауры. Мне дали бутылек со священным уксусом и кучу ценных советов. Обещали позвонить. За сеанс ничего не взяли.

– Леонид не берет денег за свои видения. В этом тандеме зарабатывает Клавдия. В общем, обошлось?

– Не считая того, что я всю ночь не спала, ворошила прошлое, – обошлось, – безрадостно подтвердила Марина. – Чувствую себя ужасно, как при похмелье. Голова кружится.

– Потому что ты была в контакте с уникальной вибрацией, – ответила Александра. – Так объясняла Клавдия.

– Тут не над чем шутить! – сердито одернула ее подруга. – Мне не до шуток.

– А я не шутила. – Художница никогда еще не слышала, чтобы Марина, готовая иронизировать над всем подряд, говорила так мрачно и серьезно. – Кстати, ты составила мнение насчет баварского шара?

Попав на знакомую почву, собеседница заметно воодушевилась, стряхнув с себя хандру.

–Это безусловно старый золотой рубин! Глушеное смальтовое белое стекло, окрашенное золотом, растворенным в царской водке и обработанным хлористым оловом. Воссозданный в конце семнадцатого века античный рецепт рубинового стекла. Из мастерской Кункеля вышел этот шар или нет, но они с этим великим химиком – современники. И это точно баварское изделие, потому что представляет собой массив. Если шар разбить, осколки и на сколах будут рубиновые. В Саксонии изготовляли более доступный и дешевый золотой рубин, используя технику нацвета, то есть покрытия готового изделия цветным напылением. Ну, и русский золотой рубин, рецепт которого привез Ломоносов, тоже имеет свои отличительные черты. Нет, этот шар – настоящий баварский!

– Сколько он может стоить, как думаешь?

– Немало, – уклончиво произнесла Марина. – Но на такую вещь требуется особый покупатель. Ладно, мне пора немного поработать. Спасибо за ценное знакомство!

Она так резко свернула разговор, что Александра не успела ничего ответить. Едва художница отняла от уха замолчавший телефон, пришло новое сообщение. На этот раз писал Мусахов. «Доброе утро, деточка, если ты встала, приезжай, жду. Дядя Ваня».

Александра немедленно принялась одеваться.

* * *

В магазине оказались клиенты. Пара средних лет, пребывая в легком остолбенении, слушала вдохновенные объяснения Мусахова по поводу приглянувшегося им пейзажа. Торговец картинами превосходил сам себя, из чего Александра сразу сделала вывод, что он сбывает залежалый товар. Сухонький старичок в спортивной куртке и вязаной шапке с помпоном ждал своей очереди, восседая на диване и пристроив на тощих коленях плоский прямоугольный пакет. Очевидно, он явился сюда не покупать, а продавать. Александра знала, что Мусахов берет полотна на реализацию, и сама иногда приносила ему что-нибудь на комиссию. В соседнем помещении, где находились товары для художников, раздавались голоса. Туда она и направилась, предварительно кивнув Мусахову. Тот ответил ей заговорщицкой улыбкой и продолжил очаровывать покупателей.

Окинув взглядом двоих мужчин, стоявших перед выставкой с уцененными товарами, Александра тут же убедилась, что никогда их не видела. Это было неудивительно – она все реже вращалась в среде художников, ее окружением стали продавцы и покупатели живописи, а не ее творцы. Она подошла к окну, с видом в переулок, и стала ждать, когда в магазине звякнет латунный бубенец над дверью. Это будет значить, что кто-то вышел и Мусахов освободился. «Или кто-нибудь, напротив, придет. – Александра глядела на прохожих. – Магазин процветает. Дядя Ваня часто жалуется на застой в торговле, но он же сравнивает с девяностыми и нулевыми годами. Утверждает, что после две тысячи восьмого года, когда рухнул весь мировой арт-рынок, он почти ничего не зарабатывает. Но завистников у него по-прежнему столько, что в это как-то не верится».

Покупатели, говорившие до ее прихода довольно громко, замолчали, когда она появилась в торговом зале. Но Александра стояла спиной к ним, у окна, так неподвижно, что они возобновили прерванный разговор, правда, потише. Художница не особенно прислушивалась, но внезапно до нее долетело знакомое имя. Она с трудом сдержалась, чтобы не обернуться, и теперь слушала очень внимательно. Упомянули Аристарха Сазонова, отца Нины.

– Да как это может быть? – спрашивал один приятель. – Аристарх под домашним арестом?! За убийство жены?!

– Он дома, это точно, – отвечал другой. – Я знаю от его сына, Игната, встретил его на днях. И кажется, в конце концов адвокат устроит условный срок на пару лет. Так что Аристарх вполне себе сможет гулять, будет только отмечаться.

– Черт знает что! – воскликнул поборник справедливости и тут же понизил голос: – Убил жену, выбросил тело на какую-то свалку, во всем сознался и будет гулять?!

– Игнат говорит, так и будет. Уверен на сто процентов. Расхваливает адвоката, сам держится так, будто ничего не случилось. Я его спросил, как чувствует себя отец. Говорит, неплохо.

Его собеседник снова чертыхнулся.

– Это ведь не в Москве случилось, где-то за городом? – спросил он.

– Да, в доме у какого-то бандита, – подтвердил его приятель. – Сазонов там работал. Так что крыша у него серьезная, поэтому и адвокат серьезный. А вообще… Может, это даже сделал не он сам, а просто взял на себя вину за деньги. Может, заставили.

– Ну, это уже догадки, – неожиданно остановил его поборник справедливости, возмущавшийся слишком мягким наказанием для Аристарха Сазонова. – С чего ты взял?

– А с того, что дочка Аристарха теперь живет с этим бандитом! – ошарашил его собеседник. – Игнат меня просветил. Он сильно на сестру злится, говорит, что отец вообще ни в чем не виноват, а виновата она. Так что могло произойти все что угодно. Сам подумай, зачем Аристарху было убивать жену? Он же без нее ничего не значил! Ты же его знал, посредственность, тряпка… А зачем этому бандиту его спасать? Конечно, дело в дочке. Хитрая девица оказалась, повесилась на шею кому надо. Там такие деньги…

– Ладно, пошли, у старика опять одно барахло, – оборвал его приятель. – Сразу надо было на Крымский.

Они вышли из зала, и вскоре до Александры донеслось звяканье бубенца на входной двери. Художница все так же неподвижно стояла у окна, но переулка она теперь не видела. Перед ней снова был заснеженный лес в начале января, затерянный в снегах отель, ставший привычной декорацией ее кошмарных снов.

Из разговора приятелей она не узнала ничего нового, примерно все то же рассказала вчера Нина, умолчав, правда, о конфликте с братьями. Но последние фразы резанули художницу тем больнее, что она, непосредственная участница событий, о которых шла речь, не могла вмешаться и рассказать всю правду. «Вот как это выглядит со стороны! Убил „бандит“, виновата дочка… Сплетники, как навозные жуки, разносят грязь по Москве, и ком лжи все растет и растет. И братья хороши! Чем виновата Нина? Она лишь спровоцировала конфликт между отцом и матерью. Но почему…» И Александра вновь задала себе вопрос, ответа на который не нашла вчера. «Почему Нина, оказавшись в ужасном положении, когда отец сидел в СИЗО, а братья во всем обвинили ее, обратилась за помощью именно к Максиму? Ведь она его боялась! Как она решилась вернуться в отель, откуда мы с ней форменным образом сбежали? Неужели больше некуда, не к кому было пойти? Или все решили деньги Максима? Или… Я принимала за страх совсем другое чувство, и он ей изначально нравился?»

Александра горько усмехнулась, вспомнив вчерашние уверения Максима в том, что между ним и Ниной ничего нет. «Только такой идиотке, как я, можно впарить подобную несусветицу, апеллируя к тщеславию к тому же! Мещане и обыватели в это не поверят, дескать, а я вот поверю! Потому что я высшее избранное существо! Дешевый ход, а ведь работает безотказно! Стоит сказать человеку, что он не такой, как все, возвышается над толпой, и он поверит в любую ересь». Она прикусила губу и отвернулась от окна. «Да мне-то что за дело до этого? – спросила себя Александра. – Так это или нет, это меня не касается».

Она вошла в помещение магазина в тот момент, когда старичок в шапке с помпоном шептался с Мусаховым, присевшим рядом с ним на диван. Больше никого в магазине не было, пара зачарованных покупателей исчезла, наверняка с приобретенным пейзажем. Александра, решив, что мешает секретному разговору, хотела вернуться в зал с красками и холстами, но Мусахов ее остановил.

– Деточка, иди сюда, я хочу познакомить тебя со своим старым приятелем. Вот, Альберт Ильич, рекомендую, моя помощница, Александра Петровна. Много лет мы сотрудничали и дружили, наконец решили вместе поработать! – Торговец благодушно рассмеялся. – Удивительно, что вы за четверть века ни разу не столкнулись у меня в магазине! Бери стул, деточка, садись. Хотя сперва сооруди-ка нам чайку!

Альберт Ильич часто заморгал, его морщинистые красноватые веки затрепетали над тусклыми глазами, которые казались незрячими. Но голос, донесшийся из хрупкого сухого тела, оказался неожиданно густым и сильным.

– Очень рад! А ты, Ваня, ошибаешься, я как-то видел здесь Александру Петровну. Было это… – Он закрыл глаза, словно вызывая в памяти картины прошлого. Внезапно подняв веки, Альберт Ильич уставился прямо на Александру и твердо заявил: – Это было семнадцатого октября две тысячи четырнадцатого года. В пятницу.

Ошеломленная художница не сразу поняла, что стоит перед стариком с открытым ртом. Опомнившись, она осторожно осведомилась:

– Извините, неужели вы все встречи и даты помните?! Я не могу вспомнить, с кем виделась неделю назад!

Мусахов расхохотался:

– Альберт Ильич у нас уникум, живой календарь! Голова невероятная! Причем, как сам рассказывает, в детстве и в отрочестве он был тупым, учился плохо. Но на похоронах Сталина, куда полез тоже по тупости, попал в самую толкучку, и его чуть не насмерть затоптали. А когда в больнице откачали, вдруг обнаружилось, что он поумнел! Память проявилась абсолютная, нечеловеческая! Школу с золотой медалью окончил, университет с красным дипломом! Всю жизнь отдал Третьяковке!

Альберт Ильич, слушая свое жизнеописание, с удовлетворением кивал, и помпон на его шапке колыхался в такт кивкам:

– Все так, все так! Это можно трактовать как чудо!

– Ну, ты уж, – отмахнулся Мусахов и вновь обратился к Александре: – Деточка, так ты нам чайку!

Чай пили здесь же, в магазине. Мусахов угощал приятеля коньяком и печеньем. Старичок, так и не снявший шапки, осторожно касался края стакана увядшими бесцветными губами и так же осторожно посасывал уголок печенья. Сам владелец магазина пил, как всегда, не закусывая и не пьянея. Повышение градуса выражалось лишь в блеске его глаз и излишней говорливости. Впрочем, художница не сомневалась, что Мусахов в любом состоянии не сболтнет лишнего.

– Альберт Ильич у нас настоящий чудотворец-отшельник! – вещал торговец картинами, подняв стакан и любуясь сквозь золотистую влагу на свет весеннего дня за витринами. После полудня распогодилось, и переулок словно наполнился искрящейся солнечной пыльцой. – Всю жизнь просидел в запасниках Третьяковки, одичал там, как Робинзон, по улицам ходить боится. Дикарь в чистом виде! Москвич потомственный, а города не знает, ничего в этой реальности не понимает. Людей не видел, можно сказать.

– Что ты там болтаешь, – беззлобно возразил гость, облизывая край стакана. – Все, что мне нужно, я знаю не хуже тебя.

– Ты знаешь не больше, чем подвальная мокрица! – Мусахов замолчал на несколько секунд, полоща рот коньяком. Сделав глоток, сипло продолжил: – Солнечного света не переносишь. Давно на пенсии, а все таскаешься в свой подвал в Третьяковке. Там и помрешь!

– Не твое собачье дело, где я помру, – все так же спокойно отозвался Альберт Ильич. – И никакой в Лаврушинском не подвал, а депозитарий. Это у тебя тут подвал, в твоей лавочке. Ладно, поплетусь по делам. Товар прибери.

Взглянув в сторону прилавка, художница увидела лежавший на нем прямоугольный пакет, который Альберт Ильич прежде держал на коленях. Мусахов поднялся, помогая приятелю встать, поддерживая его под локоть.

– Ползи, старый грешник, – со вздохом проговорил он, провожая гостя. – Как тебя еще земля носит, после всех твоих художеств!

Старичок, не оборачиваясь, что-то буркнул в ответ и исчез за дверью. Мусахов вернулся к прилавку, взял канцелярский нож и молниеносно вскрыл оберточную бумагу. Александра, не выдержав, поднялась со стула и подошла ближе.

– Вот, деточка, оцени. – Торговец повернул скромно обрамленную картину к свету. – Как?

Александра не торопилась с ответом. Перед ней бесспорно был этюд большого мастера, в импрессионистской манере. Весенний пейзаж, березовая роща, несколько затерянных среди деревьев женских фигур в платьях начала двадцатого века.

– Ну так как? – повторил Мусахов, не сводивший с картины зачарованного взгляда. Вид у торговца был чрезвычайно довольный.

Александра решилась.

– Иван Константинович, это очень интересно. Вы знаете, кто автор?

– Коровин, – отрывисто произнес Мусахов и бережно положил этюд на прилавок.

– Это точно?!

– Так же точно, что к нему прилагается заверенная атрибуция Третьяковской галереи. – Зайдя за прилавок, торговец наклонился и отпер сейф, находящийся под витриной. Полюбовавшись еще мгновение на этюд, Мусахов спрятал его.

– У вашего друга отличная коллекция, должно быть, – задумчиво проговорила Александра.

– У него никакой коллекции нет, – фыркнул Мусахов, беря фланелевую тряпку и протирая прилавок. – Ну, или у него одна из лучших коллекций в мире, если считать и те запасники Третьяковки, что на Крымском Валу. Правда, там один авангард после семнадцатого года.

Художница почувствовала, как у нее холодеет спина.

– Что… Что вы имеете в виду? – спросила она.

– То, что это картина из депозитария в Лаврушинском переулке, – спокойно объяснил торговец. – Там хранится все до семнадцатого года.

– Краденая? – Александра не расслышала собственного голоса, произнеся это слово, но Мусахов ее понял.

– Да что ты, родная! – Он снисходительно улыбнулся, вновь беря стакан и наливая на два пальца коньяка. – Я краденое не покупаю. Картина была официально списана после очередной атрибуции, в результате которой установили, что это никакой не Коровин, а современник. Ты же знаешь, Третьяковка регулярно продает свои излишки, не имеющие значения для музея. Альберт держит руку на пульсе, мимо него мышь не проскочит. Вот я и купил через него.

Он залпом опустошил стакан и удовлетворенно улыбнулся Александре. Та присела на край дивана, у нее голова шла кругом.

– Но вы сказали, что есть атрибуция…

– Еще довоенная, самая настоящая атрибуция, – доверительно сообщил Мусахов, наклоняясь к ней и обдавая ее коньячными парами. – А все довоенные атрибуции сейчас пересматриваются. Тогда не существовало тех методов диагностики, что сейчас. Кроме того, нигде среди документов, имеющих отношение к творчеству Коровина, такой этюд не фигурирует. Ни в письмах, ни в дневниках, ни в мемуарах современников. Что косвенно подтверждает, что его и не было.

– Так что же это сейчас у вас в сейфе?!

– Коровин, конечно. – Мусахов пожал плечами, словно находя вопрос излишним. – Зачем мне современники?

И так как она молчала, примирительным тоном добавил:

– Деточка, мир коллекционеров – мир иллюзий, ты прекрасно это знаешь.

– Да, – как во сне ответила художница.

– Ну вот! – обрадовался Мусахов, присаживаясь рядом на диван. – Еще в тот миг, когда Адам и Ева отведали яблочка с древа познания, было предопределено, что их потомки начнут собирать русский импрессионизм. Человеку свойственно тащить в рот все, что он видит. Человек по натуре – собиратель чего ни попадя.

– Коровин настоящий, атрибуция настоящая, – проговорила Александра. – И все куплено законно, так?

– Имеется документ, само собой, – подтвердил Мусахов. – Саша, что тебя смущает? Что мой Коровин настоящий? А что на аукционах количество подделок Коровина стремится к восьмидесяти процентам, не смущает? Ты давно привыкла к подделкам, а вот подлинник тебя расстроил. Между тем никто никого не обманул и не ограбил. Там, в запасниках, пылятся еще тысячи никому не нужных шедевров с устаревшей атрибуцией. Если все их разом выбросить на рынок, рынок задохнется. Не веришь мне – поверь Альберту.

Александра откинулась на спинку дивана, пытаясь восстановить сбившееся дыхание.

– Жаль, что ты не пьешь, – сочувственно произнес торговец картинами. – Нельзя на жизнь смотреть так принципиально, как ты. А уж на искусство и подавно. Это же сплошные разочарования. Кстати, о разочарованиях! Ты ведь передала вчера пакет? Клиент остался доволен?

Мусахов тонко улыбнулся. Александра резко повернулась к нему:

– Иван Константинович, что же вы меня не предупредили, к кому посылаете?

– А ты бы не поехала, – невозмутимо ответил тот, продолжая улыбаться. – Я же тебя столько лет знаю! А мне хотелось, чтобы вы увиделись и объяснились по-людски. Он того стоит.

Художница отвернулась. Мусахов примирительно тронул ее за руку:

– Послушай меня… Я успел его немного узнать. Максим получше своего папеньки, он только лицом похож. Когда вошел ко мне, сюда, я с порога понял, кто пожаловал. Будто Юру увидел. Мы переговорили, без нервов, мирно. Он человек разумный. И не выдавал отца, а я не выдавал компаньона. Мы это выяснили. Был кто-то третий. Может, любовница, жена… Все уже мертвы!

– Вокруг этого разумного человека очень высокая смертность, – ответила Александра, по-прежнему глядя прямо перед собой и ничего не видя. – И вы правы, я бы, скорее всего, не поехала к нему. Но лучше бы вы меня предупредили. У меня появляется чувство, что вы управляете моей судьбой.

Мусахов шумно вздохнул:

– Очень уж ты любишь свободу, деточка. Свобода не всегда благо. Ну, прости, я только добра желал. Ты картину видела?

– Еще нет, – машинально ответила Александра и тут же осеклась. Но собеседник словно не заметил этого «еще», которое намекало на предстоящую встречу. – Вашего пакета при мне не открывали. Максим… Богуславский сказал только, что там картина и что на нее имеется экспертиза Третьяковской галереи…

Последние слова она произнесла медленно. Помолчав несколько секунд, художница повернулась к Мусахову:

– Это… Тоже с подачи Альберта Ильича? Еще один настоящий Коровин?

– Не-ет, – протянул Мусахов. – Наталья Гончарова, настоящая. И экспертиза настоящая.

– Послевоенная?

– А вот и нет, Сашенька!

Он придвинулся ближе, и пары коньяка сделались почти осязаемыми. Александра старалась дышать неглубоко. Впервые за четверть века ее тяготило присутствие этого человека, и физически, и нравственно.

– Атрибуция была произведена совсем недавно. Ты не слыхала, наверное, о скандале, который имел место год назад в Третьяковке? Там стараются сор из избы не выносить.

Художница отрицательно покачала головой.

– Зимой прошлого года в запасниках во время очередной инвентаризации нашли более трехсот работ Гончаровой, совершенно неизвестных, ни в одной книге учета не записанных, без номеров. Откуда они возникли и когда – неизвестно. Две огромные папки с рисунками и десятка два живописных полотен. Чей-то частный дар, почему-то не учтенный. Все – подлинники.

– Невероятно, – пробормотала Александра. – Триста работ, о которых никто не знал? Мимо которых проходили, не замечая? Как такое возможно?!

Мусахов спрятал блестящие глаза под припухшими веками, затем широко открыл их, глядя прямо на собеседницу:

– Это очень возможно, так как их не было ни в инвентарной книге, ни в книге поступлений. Они были как бы невидимы. Их не нашли во время проверок, потому что не искали, ведь проверяют по книгам и номерам.

– Как же их нашли?

– Альберт, – просто ответил Мусахов. – Я же тебе сказал, у него особенные способности. В общем, эти работы ничего нового в общую копилку Гончаровой не внесли, и некоторые решено было продать на сторону. И я купил через Альберта. История, как видишь, другая, а исход один. И вот это как раз нехорошо.

– Чем же это нехорошо? – не без яда осведомилась Александра. – Альберт Ильич в своем роде гениален, как я поняла.

– Он еле ноги таскает, вот чем нехорошо, – бросил Мусахов, поднимаясь с дивана. – Был конь, да изъездился. Я тоже едва хромаю. Нам для наших дел нужен молодой энергичный компаньон. Так что сегодня у тебя были смотрины. Ты Альберту понравилась, он мне шепнул.

Мусахов подошел к входной двери и запер ее. За двадцать пять лет общения он делал это впервые на глазах у художницы. Обернулся:

– А сейчас я покажу тебе свои запасники! У нас хоть и не Третьяковка, но кое-чем располагаем! Идем, это в подвале.

Легендарные подвалы Мусахова, о которых Александра слышала немало баек самого разного рода, были загадкой для всей Москвы. Говорили, что они набиты сокровищами, говорили, что там штампуют фальшивки, говорили, что этих подвалов попросту нет. Никто никогда там не бывал, но слухи откуда-то все же брались. Не исключено, что их распространял сам торговец картинами, который управлял своим бизнесом с поистине макиавеллиевской хитростью. Как он зачастую говаривал Александре, лучше дурная слава, чем никакой.

Александра поднялась с дивана, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Некстати вспомнился погибший отец Максима Богуславского, штамповавший свои фальшивки именно в этих подвалах. «Если я туда войду, – думала художница, следуя за Мусаховым в подсобное помещение, – обратного пути для меня уже не будет». Но никакая сила не могла бы ее сейчас остановить. Александру влекло то чувство, что управляло ее судьбой всю жизнь – любопытство.

– Итак, моя милая… – Дойдя до конца коридора, Мусахов остановился перед низкой железной дверью и достал ключ из нагрудного кармана вельветовой куртки.

Александра нашла в себе силы улыбнуться:

– Так назывался один детективный роман, который я когда-то читала. Кажется, Чейза.

Мусахов поморщился, вкладывая ключ в скважину:

– Терпеть не могу детективы, вечно какие-то ужасы. Осторожно, там лестница.

И потянул на себя дверь, из-за которой на художницу взглянула тьма.

Глава 8

Телефон в подвале не брал, и Александра разом получила все сообщения за два с лишним часа, когда поднялась обратно в магазин. Художница чувствовала себя опьяненной, все чувства, включая чувство опасности, притупились. По просьбе Мусахова она поставила чайник и, ополаскивая кружки, просмотрела почту и вотсап. Игорь Горбылев прислал ей несколько одинаковых сообщений, степень его нетерпения обозначалась количеством вопросительных знаков в конце. «Саша?» «Саша??» «Саша???»

Александра быстро набрала несколько слов, назначая личную встречу без Эвелины. Ответ пришел через минуту. Игорь согласен был встретиться в любое время и в любом месте, сегодня не было торгов. Припомнив, что в девять вечера она должна была зайти к Максиму Богуславскому, Александра назначила встречу в кофейне на Большой Бронной часом раньше. В ответ аукционист прислал цветочек.

Она вернулась в магазин, поставила поднос на прилавок и подала кружку хозяину. Мусахов расположился на диване, Александре не сиделось. Она медленно прохаживалась по магазину, скользя взглядом по картинам, которыми были сплошь завешаны стены. За два с половиной часа художница испытала больше впечатлений, чем за двадцать пять лет своей карьеры в качестве эксперта и реставратора.

– У тебя такой вид, будто ты что-то потеряла, деточка, – подал голос Мусахов, отрываясь от кружки.

– Отвечу банально. – Александра остановилась посреди торгового зала. – Веру в людей.

Торговец картинами расхохотался так бурно, что чай выплеснулся ему на колени. Отсмеявшись, он извлек из кармана куртки смятый носовой платок и вытер выступившие на глазах слезы. Затем встряхнул платок и накрыл пятно на брюках.

– Поздновато, Сашенька, поздновато… Впрочем, у каждого комиссионера свой стиль. Еще неизвестно, кто в итоге зарабатывает больше: пройдоха без моральных устоев или посредник, который еще не забыл, что такое совесть. Я много раз видел, как ты теряла большие деньги из-за того, что не хотела поступиться принципами. И другие это видели. Поэтому тебя ценят, за это платят. Именно такой человек нам с Альбертом и нужен. Кроме того, ты умеешь молчать! А наши дела требуют тишины. И ты никому не должна говорить, что работаешь на меня или знаешь Альберта. Даже имен наших не упоминай!

– Все это понятно, но что я должна делать? – резко, почти невежливо спросила Александра.

Мусахов потер брюки платком и поморщился.

– Пойду переоденусь, – заявил он, будто не услышав вопроса. – Покупатели увидят мои мокрые штаны и неправильно поймут. Я сейчас.

Он исчез в подсобном помещении. Александра скрестила руки на груди, обхватив себя за локти. Ее била нервная дрожь. Художница подошла к витринному окну и остановилась, глядя на идущих мимо людей. Некоторые бросали беглый взгляд на витрины, другие шли, ни на что не обращая внимания. Наступало обеденное время, все двигались, все торопились, и поэтому одна неподвижная фигура на противоположном тротуаре бросилась в глаза Александре. Вглядевшись в человека, который стоял, заложив руки в карманы куртки, и смотрел, казалось, прямо на нее, художница чуть не вскрикнула. Это был соглядатай Кадаверов!

Она бросилась к двери, порывисто дернула ручку… Но дверь была заперта, а ключа в замке осторожный владелец магазина не оставил. Вернувшись к витрине, Александра обнаружила, что соглядатай исчез. Секунда – и он растворился среди прохожих.

– Саша!

Она порывисто обернулась. Торговец, хмурясь, подошел ближе, разглядывая ее.

– Ты ужасно побледнела, – встревоженно произнес он. – Это я тебя напугал своим подвалом? Там все легально, деточка, все настоящее…

– Нет-нет, – выдохнула Александра и вновь взглянула в окно. – Иван Константинович, за мной следит какой-то псих. Мне страшно.

* * *

Торговец картинами отнесся к ее словам серьезно. Александра высоко ценила эту его черту – уделять должное внимание самому невероятному. Мусахов сразу припомнил ее рассказ о новых экстравагантных клиентах, медиуме и его ассистентке. Узнав, что парочка приставила к ней соглядатая, он глубоко задумался.

– Коллекция магических шаров и прочей дряни тут ни при чем, – заявил он после долгой паузы. – Им нужна именно ты, и очень нужна! Шпиона зря не приставят.

– Этот тип сказал, они часто так делают, – нервно уточнила Александра. Она продолжала расхаживать по торговому залу, то и дело поглядывая в окна. Магазин оставался закрыт. – Собирают информацию, чтобы потом поразить, произвести впечатление.

– На кого произвести впечатление? – фыркнул Мусахов. – С тебя же нечего взять. Они вышли на тебя через Игоря, верно? Если бы речь шла только об их коллекции, у них уже были бы все нужные сведения. А им этого мало! Значит, за тобой следят с понедельника?

– Да, этот тип так сказал.

– Сейчас четверг. Ты засекла его вчера, он обещал, что слежки больше не будет, но слова не сдержал. Все так?

– Да. – Художница остановилась. – Я должна объясниться с Кадаверами! Мы должны были скоро увидеться… Эта женщина делает для меня какой-то прибор, рассеивающий дурные вибрации, представляете?!

Она пыталась говорить с сарказмом, но ее горло словно сжимали тиски, и голос был еле слышен.

– Ни с кем ты не должна видеться, объяснись по телефону и попрощайся навеки! – отрезал Мусахов. – Полицию впутывать нет смысла, ничего не докажешь. Этот тип тебе не угрожал, и парочка тоже. Очень плохо, что ты впускаешь к себе в дом кого попало!

– Но и вы впускаете, – слабо улыбнулась Александра, кивая на дверь. – А у вас-то в подвале… Я позвоню Клавдии и скажу, что мне такие клиенты, как они, не нужны!

– В принципе, – Мусахов с кряхтением поднялся с дивана и направился за прилавок, – в принципе, тебе уже никакие клиенты не нужны. Как и мне. Мы с тобой сорвем большой куш, деточка, ты да я, и устроим себе долгие-долгие каникулы! Сейчас самое время! Помнишь обвал арт-рынка две тысячи восьмого?

– Как не помнить, – отозвалась художница. – Потом все относительно наладилось, но безумие кончилось. Бешеные «Русские недели» на «Кристис» стали легендой. Сейчас в те цены просто не верится.

Мусахов отпер витрину и выдвинул обитую черным бархатом доску, на которой были закреплены эмалевые миниатюры. Надев очки, он то щурился, то морщился, рассматривая товар, изредка касаясь миниатюр узловатыми негнущимися пальцами.

– Гончарова, «Сбор яблок». – Торговец не поднимал глаз и, казалось, разговаривал с давно умершими людьми, изображенными на миниатюрах. – «Кристис», две тысячи седьмой год. Лондонская площадка. Пять миллионов фунтов стерлингов. Триумф… Я, конечно, не торговался за нее. Но я всегда следил за «Русскими неделями». Тогда здоровье позволяло, ездил на самые интересные торги. Какие страсти, какие цифры… Адреналин! Все олигархи со своими дамами в первых рядах. Их лица… Руки… Глаза… Я смотрел не на лоты. Я смотрел на них.

Александра подошла к прилавку, взглянула на миниатюры. Это был неизменно ходовой товар. Мусахов поднял глаза:

– Все Китай, деточка. Китайцев много, а идиотов еще больше. Тем и кормлюсь.

Он аккуратно задвинул доску и еще раз полюбовался медальонами.

– После рынки упали. Торги возрождались буквально из праха, как птица Феникс. По перышку в год. И к две тысячи восемнадцатому прежние цифры вроде бы вернулись. Только вот сами деньги подешевели. Один из вариантов «Испанок» той же Гончаровой ушел на «Кристис» за шесть с половиной миллионов фунтов. Рекорд для русского авангарда. «Кристис», эти ощипанные павлины, снова распустили хвосты. А я несколько месяцев назад приобрел другой вариант «Испанок». Из депозитария в Лаврушинском. Вчера ты отвезла полотно клиенту. Все тихо, мирно, без шумихи.

Мусахов беззвучно рассмеялся.

– Я работаю потихоньку, потому и цел до сих пор, – не без самодовольства прибавил он. – Да и ты показного блеска не любишь. Я ведь давно о тебе подумывал! Чем хуже анализы, тем больше здравых мыслей…

Торговец снова засмеялся, на этот раз – в голос. Оборвал смех, глядя на Александру:

– Деточка, нет, мне это не нравится. Ты на себя не похожа. Все еще думаешь об этих жуликах?

– И о них тоже, – ответила художница. – Но больше всего меня беспокоит то, что я не понимаю своей задачи у вас. Я что, просто глухонемой курьер?

– Да что ты! – искренне возмутился Мусахов. – Тебе придется поработать на всю катушку. Остальные дела отложи. Намечается…

Они синхронно повернули головы к двери – за стеклом виднелся силуэт мужчины, дверная ручка дергалась. Мусахов сощурился:

– Не обращай внимания, я никого не жду. Итак, намечаются весенние аукционы. Я начинаю расторговываться, как ты поняла. Но если я разом выкину на рынок все свое собрание, опрокину цены и сам себя разорю. Тут нужна осторожность. Ты будешь работать для меня на всех площадках, которые я укажу. Также мне нужна твоя клиентская база. Именно твоя!

Торговец не слишком учтиво ткнул в сторону собеседницы пальцем:

– Мое имя даже рядом не должно мелькать! Будешь продавать понемногу. Каждое предложение представлять как уникальное. Они такими и будут!

Мусахов похлопал по карману куртки, звякнули спрятанные там ключи:

– Уникальные, подлинные произведения русского искусства с безупречными атрибуциями! И с каждой сделки ты получишь процент!

– О таком можно только мечтать. – Александра снова взглянула на дверь. Силуэт мужчины за стеклом исчез. – Значит, я продаю для вас?

Торговец вышел из-за прилавка, неторопливо проследовал к двери и отпер ее. Постоял на пороге, вдыхая весенний воздух. Обернулся:

– Погода-то какая! Мне, старому грибу, простительно дома сидеть, а молодые должны радоваться жизни. Можешь идти по своим делам, деточка. Помнишь, что я обещал? Ты по-прежнему будешь работать на себя, если захочешь. Но отныне я должен знать обо всех твоих делах. Это часть нашего договора.

Александра натянула куртку, подняла с пола сумку, подошла к двери. Поймала себя на том, что вглядывается в лица прохожих.

– Собственно, я сейчас ничем не занимаюсь, – призналась она. – Но вчера поступило одно предложение…

– От кого? – молниеносно отреагировал торговец.

Художница колебалась недолго. У нее было слишком много сомнений по поводу предложенной ей операции. Совет такого опытного бойца на арт-фронте, как Мусахов, был неоценим. Слегка запинаясь, Александра призналась:

– Я встретилась с Игорем Горбылевым. Готовится онлайн-аукцион…

–Знаю, знаю, ни слова больше!– Торговец взмахнул опухшей рукой, продолжая любоваться весенним солнцем.– Знаю больше, чем ты! Они тебя нанимают, чтобы ты сожгла кое-какие лоты, дело знакомое.

Сожженными лотами на жаргоне аукционистов назывались работы, выставленные на торги, но не проданные даже за минимальную цену. Это приводило к резкому снижению стоимости и репутации картины, и такой прием использовался обычно, когда на рынке наблюдался переизбыток предложений одного типа с целью сохранить падающие цены на высоком уровне. За счет подобной игры обогащались единицы, а оставались ни с чем тысячи продавцов. Сожженные работы считались нежелательными в дальнейшем, и даже подлинники с надежной атрибуцией могли быть впоследствии отвергнуты аукционами.

–Н-нет,– растерянно ответила художница.– Эти лоты и так не поднялись выше эстимейта на аукционах «Империи». Я должна их купить!

–Не купить, а сжечь,– отрезал Мусахов.– Эвелина только сжигает. Игорь у нее на побегушках. Ну, а твоя роль вообще простая. Ты – собака на сене. Не покупаешь сама и не даешь купить другим.

– То есть правильно я сделала, что решила отказаться! – выдохнула Александра.

Мусахов изумленно на нее взглянул:

– Конечно, нет! Ты должна участвовать! Но я должен буду знать все, понимаешь? Все! Это большая удача, деточка, что ты в игре! Вот это я и называю сотрудничеством! Получишь процент, само собой!

Он легонько похлопал ее по плечу, добродушно присовокупив:

– Звони этим аукционным крысам и соглашайся немедленно! Кто-то решил уронить цены, а значит, мне нужен билет в первый ряд!

* * *

Выйдя из магазина, Александра некоторое время шла, погрузившись в свои мысли, не замечая дороги. Людных мест она машинально избегала, сворачивая то в один переулок, то в другой, часто кружа в пределах одного квартала. Заблудиться внутри Бульварного кольца художница не опасалась. Это было для нее привычным развлечением: идти не глядя, разлучив мысли и тело, и внезапно обнаруживать себя в каком-нибудь глухом дворике, окруженном приземистыми флигелями восемнадцатого века, с дощатой голубятней в углу, наполненной хлопаньем крыльев и утробным воркованием. В самом центре Москвы еще сохранились такие закоулки, не тронутые бурями девяностых и нулевых годов, не искалеченные ни разрушением, ни благоустройством. Попасть туда можно было, как правило, через подворотню.

В одну из таких подворотен, незаметно для себя самой, свернула художница, инстинктивно выбирая все более безлюдные места. В крошечном асимметричном дворе, где она оказалась, не было никого. Подслеповатые окна с мутными стеклами смотрели на нее недоверчиво, словно вопрошая, зачем она пожаловала. Лишь неуклюжее железное крыльцо в углу двора выглядело обитаемым: на нем стоял стул, на полу виднелась стеклянная банка с окурками. Железная дверь, выходившая на крыльцо, была снабжена козырьком и табличкой, указывающей, что там установлена охранная сигнализация. Все это показалось Александре смутно знакомым.

Дверь открылась, на крыльцо вышел высокий полный мужчина в серой брезентовой куртке. Подслеповато сощурился на солнце, коснувшееся края крыши, потянулся к нагрудному карману… И уставился на Александру.

– Вы?! – воскликнул он, опираясь на перила. – Я не ждал! То есть ждал, но…

Пригладив жидкую белесую челку, мужчина бегом спустился по ступеням.

– Но не сейчас, – неловко произнес он, подходя к Александре и протягивая руку. – Вы не обещали…

– Василий Геннадьевич. – Она ответила на его рукопожатие. – Сама не ожидала, что сегодня зайду к вам. Ноги сами привели, я просто прогуливалась.

– Это хорошее дело – прогуливаться! – Оценщик застенчиво улыбался, оглядываясь на железную дверь. – Мне вот гулять некогда. Вся моя жизнь – работа.

– Да и я могу сказать о себе то же самое. – Александра сохраняла любезную улыбку, пытаясь осознать, каким образом забрела в этот двор. В этот захудалый антикварный салон она попадала через дверь на бульваре, а на задний двор выходила пару раз, когда оценщик хотел обсудить что-то, выкурив сигарету.

– Александра Петровна, – церемонно проговорил оценщик, – я хотел сказать…

– Давайте, наконец, попросту называть друг друга Александра и Василий, – улыбнулась она. – Не первый год знакомы. Вы говорили, что у вас есть на продажу два интересных этюда.

– Да, – заторопился Василий. – И так удачно, что вы пришли именно сейчас! Вечером мы отправляем эти картины в аукционный фонд. Вы знаете? Готовится большой аукцион.

– Я слышала про предстоящий большой аукцион, но не знаю, тот ли это.

– Аукционов много, а говорят только об одном, – загадочно улыбнулся оценщик.

– Ну, значит, это он и есть. – Александра ступила на первую ржавую ступеньку. – Покажите же мне эти таинственные картины!

Клиентами салона были в основном туристы, случайные прохожие, ценители искусства, почерпнувшие познания из авантюрной литературы. Знатоки сюда не заглядывали, и шедевров здесь не предлагали. Тем не менее прибыль таких магазинов, очень многочисленных, была стабильной. В голодные времена Александра получила там немало заказов на реставрацию. С Василием она познакомилась именно в ту пору.

Оценщик отвел ее в подсобное помещение, где сильно пахло мышиным пометом, и развернул два свертка. Дурные предчувствия художницы вновь не оправдались: это были другие этюды, вполне заурядные по исполнению. На обоих были изображены старые искривленные оливы, а вовсе не та сверкающая сирень, которая исчезла из комнаты Юлии Петровны.

– Что вы думаете? – взволнованно спросил оценщик.

Александра пожала плечами:

– Уровень академический, наверное, начало прошлого века… Или даже конец девятнадцатого. Для аукциона вполне.

– И только-то? – расстроился Василий.

Александра первой вышла в торговый зал. И остолбенела, увидев лисье морщинистое лицо Кожемякина.

– Николай Сергеевич? – растерянно произнесла она и тут же вспомнила о вчерашней сделке.

Коллекционер обрадовался и полез обниматься. В который раз Александра удивилась тому, до чего крепка хватка у этого восьмидесятилетнего жулика.

– Я денежки привез, – шепнул он. – Я на минутку, Сашенька, не уходите!

Кожемякин исчез в подсобном помещении, оттуда послышался короткий тихий разговор, окончившийся шелестом пересчитываемых купюр. Спустя минуту в зале показался помолодевший от удовольствия коллекционер и еще больше выцветший оценщик.

– Так ты, Василий, не переживай, на днях занесу остальное! – бодро заверил его старик и, поманив Александру пальцем, скрылся на улице.

– Все тот же фокус у старого черта! – неожиданно сорвался оценщик. На белых щеках альбиноса запылали два красных гневных пятна, так он был взбешен. – Треть принес! Никакого остального не будет!

– А вы предлагайте другим, – заметила Александра без особого сочувствия.

– Как же, предложишь! Он узнает, – уже тише ответил оценщик. – Постоянный клиент. Ну, ладно, ничего там особенного не было.

«Знал бы ты, – снова подумала художница, направляясь к двери. – Знал бы ты, какого дурака свалял!»

…Коллекционер поджидал ее во дворе, развлекаясь тем, что топал ногой на жирную грязную ворону. Ворона смотрела на него в упор, совершенно равнодушно, затем выругалась и перелетела подальше. Кожемякин вновь потянулся с объятиями, но Александра увернулась:

– У вас какой-то вопрос, Николай Сергеевич?

– Имеется, – уклончиво ответил старик. – Уже вся Москва говорит о том, что готовится большой русский аукцион, один я ничего не знаю. А ведь у меня лучшая коллекция!

«Ой ли?» – подумала Александра, припоминая то, что видела в подвале Мусахова. Вслух же произнесла:

– Это всем известно.

– Обидно будет не поучаствовать, – продолжал закидывать удочки Кожемякин. – А вы, Сашенька, ничего не слышали?

– Что-то смутно, – ответила она. – Ничего определенного.

В ее голосе не слышалось энтузиазма, но коллекционер не сдавался:

– Разузнаете? Может, продам кое-что. Всегда надо вовремя осознать, что прихватил лишку, и, пока цены не упали, избавиться.

– Обязательно узнаю, – пообещала Александра. – Мне пора бежать, Николай Сергеевич, всего доброго!

Не дожидаясь ответа, она быстро пошла прочь, успев услышать лишь:

– Будете продавать для меня – процент хороший дам!

– Спасибо, спасибо, – вполоборота, на ходу, бросила она. – Я позвоню!

Прибавляя шаг и сворачивая в очередной переулок, она услышала, как в сумке зазвонил телефон. Нащупав его и достав, она увидела на экране имя Клавдии. Остановившись, оглянулась. Кожемякина не было видно, бегать он был не горазд.

Александра приняла вызов. Она сразу собралась пойти в атаку, но глубокий и властный голос Клавдии уже звучал в трубке.

–Ваш оргонайт готов, мы ждем вас в гости сегодня вечером! Помните, вы обещали?

– Я не обещала. – Александра заговорила менее резко, чем ей хотелось, чем того заслуживала Клавдия. – И сегодня у меня весь вечер занят.

– Вы совершенно свободны! – попробовала применить старый трюк Клавдия, но художница ее оборвала:

– Я все знаю. Вы подослали своего… приятеля следить за мной. Но не понимаю зачем?

Последовала короткая пауза, по окончании которой Клавдия веско и ниже тоном произнесла:

– Я никого не подсылала следить за вами. Могу задать тот же вопрос – зачем?

– Он сам мне сказал! – У Александры от гнева задрожали губы. Она отошла ближе к стене, чтобы не мешать прохожим. – Назвал ваше имя! Имя вашего брата тоже!

– А свое назвал? – В голосе ассистентки медиума зазвучали саркастические нотки.

– Нет! – Художница была окончательно выведена из себя. – Зато рассказал о ваших методах работы! Как вы приказываете ему шпионить за людьми, чтобы…

– Мы с братом честные люди! – Клавдия говорила властно и спокойно, абсолютно владея собой. – Я поняла. Кто-то из наших завистников или просто ненормальный следит за вами, утверждая, что его подослали мы с Леоном. На вашем месте я бы опасалась этого человека!

«А я и опасаюсь, – подумала художница. – И самое опасное в нем то, что он полностью сливается с толпой и может оказаться слишком близко». Собеседница, уловив ее смятение, уже чуть мягче продолжала:

– Мы не обижаемся. Если бы вы знали, какая в нашей области конкуренция, сколько доносов, клеветы, подлостей! Приходите к нам сегодня, я вам такого порасскажу!

– У него был магнитный ключ от вашего подъезда! – вдруг вспомнила Александра.

– Это доказывает только то, что он следит и за нами, – мгновенно парировала Клавдия. – Приходите, поболтаем!

«В самом деле, – Александра начинала остывать, – у меня нет никаких доказательств. Мусахов прав, даже в полицию не с чем пойти».

– Не могу, – сухо ответила она. – Много встреч.

– Приходите завтра, – покладисто предложила Клавдия. – Завтра, кстати, и ваша подруга к нам собиралась. Такая милая женщина! Посидим втроем, посекретничаем! Может, и Леон к нам присоединится. Ему сейчас нездоровится, все лежит. Придете?

Ее тон радикально изменился. Теперь она не приказывала, а почти умоляла.

– Не уверена, – по-прежнему нелюбезно бросила Александра. Упоминание о подруге резануло ее. Хотя она и узнала от самой Марины, какое впечатление на нее произвели Кадаверы, все же не ожидала, что эта убежденная реалистка повадится ходить к ним.

– Я позвоню, – пообещала она и прервала звонок.

Взглянула на время – начало шестого. Неподалеку обитал коллекционер, который давно просил его навестить. Александра нашла его номер и через несколько минут уже направлялась в ту сторону, где он жил.

* * *

Собрание старинного текстиля, которое ей предложили осмотреть, оказалось обширным, и потому на встречу с Игорем Горбылевым художница немного опоздала. В маленькое кафе она вошла уже в начале девятого. Аукционист вскочил из-за столика в углу и энергично замахал ей. Было видно, что он вне себя от волнения.

Садясь рядом, Александра извинилась, что заставила себя ждать.

– Да пустяки. – Игорь поднял руку и суетливо защелкал пальцами, подзывая официанта.

Александра жестом остановила его:

– Спасибо, ничего не буду. Да и разговор короткий.

Аукционист переменился в лице.

– Ты не соглашаешься? Это отличное предложение! Я могу поговорить с Эвелиной, чтобы ты получила не фиксированную сумму, как она сперва предложила, а процент с каждой продажи! То есть покупки, в твоем случае…

–Напротив, я согласна.– Художница мысленно попробовала прикинуть, каков мог быть процент от того, что она ничего бы не покупала, а жгла лоты. – Такого выгодного предложения у меня давно не было.

Игорь просиял и откинулся на спинку диванчика. Александра пыталась увидеть старого знакомого новыми глазами. Ей все еще не верилось, что Горбылев, любимец аукционной Москвы и бесспорная звезда в своей области, всего лишь на побегушках у Эвелины. Он заводил публику, шутил, очаровывал, блистал, был на виду, а Эвелину, секретаря аукциона, никто в расчет не брал. Александра впервые спросила себя, а на что способна ради денег эта неприметная женщина, не побоявшаяся в свое время обмануть крупного олигарха. И ответила себе: «На все!»

Игорь перегнулся через столик:

– Ты витаешь где-то в облаках, а я тебя знакомлю с сутью дела!

– Да, – очнулась она. – Про отдельные кабинеты с паролями для каждого лота я уже поняла.

– Точно, – кивнул он, беря вилку и принимаясь за еду. – Извини, я поем, голодный как собака. Так вот, мы с Эвелиной просто даем тебе несколько паролей, которых больше не будет ни у кого. Ты заходишь в кабинеты и покупаешь то, что там продается. Без торга, естественно, с кем тебе торговаться? С самой собой?

Аукционист удовлетворенно хохотнул, беря бокал с водой.

– Делаешь один шаг от первоначальной цены, десять процентов, как обычно. На этом все, других предложений не поступает, и лот остается за тобой. Кабинет закрывается. Вся техническая часть на нас с Эвелиной, ни о чем не беспокойся.

– Покупаю? – уточнила Александра.

Горбылев удивленно поднял взгляд от тарелки:

– Конечно, об этом изначально и шла речь! Мы же тебе рассказывали.

– Да, ясно, – пробормотала она, отводя взгляд. – Конечно.

Это было совсем не то, о чем говорил ей Мусахов. «Значит, картины все-таки будут продаваться, – размышляла она, – хоть и по самой низкой цене».

– Ты опять где-то далеко, – упрекнул ее Игорь. – Так ты согласна на фиксированную сумму или на процент?

– Хотя бы намекни, что там будет? – попросила она, хотя заранее знала, каков будет ответ.

Аукционист покачал головой:

– Сам не знаю, клянусь! Эти лоты пойдут в каталоге просто под номерами, без четких описаний. А каталог будет готов не сегодня завтра, сразу сброшу тебе по мейлу.

Вид у него был загнанный, глаза покрасневшие, почти больные. Без своего элегантного сюртука, бархатного жилета и шелкового шейного платка от «Эрмес», без фирменной улыбки Игорь выглядел обычным человеком, не слишком молодым, не слишком здоровым и очень уставшим.

Художница поверила ему. «Если он просто на побегушках у Эвелины, она с ним делиться такой информацией не будет».

– Договорились, – кивнула Александра, доставая телефон. И, увидев на экране время, ахнула, вскочила. Было без десяти девять, а ей предстояло еще дойти до дома, где снимал апартаменты Максим. Горбылев тоже встал:

– Подвезти? Машина, правда, черт-те где.

– Сама, сама, – отмахнулась Александра, спеша к выходу.

…У нее появилась новая привычка – часто оглядываться, следить за противоположной стороной улицы, всматриваться в лица. Но давно стемнело, зажглись фонари, и все прохожие стали в их свете безликими, словно надели восковые маски.

* * *

На этот раз в домофоне раздался голос самого Богуславского. Поднимаясь по лестнице старинного особняка, художница чувствовала, как учащенно бьется ее сердце. Дверь квартиры на третьем этаже была открыта, Максим стоял в проеме.

– Я опоздала. – Александра преодолела последние ступеньки. – Извините.

– Не извиняйтесь. – Максим отступил в глубь прихожей. – Заходите.

…Снова огромная гостиная в четыре окна, выходящих на Малую Бронную, приглушенный свет по периметру потолка, делающий лица мягче и моложе, темная мебель и удивительная тишина в самом центре города. На чайном столике лежал принесенный вчера пакет в коричневой оберточной бумаге. Дверь в спальню была на этот раз закрыта. Богуславский вошел в гостиную.

– Нины нет, я отправил ее погулять перед сном. – Он говорил так, как будто речь шла о маленьком ребенке. – Еле выставил. Она ведь всю зиму из дома не высовывалась, даже к окнам не подходила. Да и не ела почти ничего. К ней сюда врачей вызывал.

Александра с ужасом поняла, что снова ступает на тонкий лед, под которым ее ждет черная вода. В начале января, когда они встретились, Богуславский рассказывал ей, как спасает от наркозависимости сводного брата и чего это ему стоит. Тогда она почувствовала восхищение перед этим человеком и какую-то теплую благодарность за то, что он оказался таким великодушным и милосердным. Позже выяснилось, что его благородство имеет под собой совсем другие основания. Теперь он спасал Нину – кто назвал бы это иначе?

– А как она сейчас? – услышала свой голос Александра. Находясь рядом с этим человеком, она подпадала под его гипнотическое влияние. У нее становилось как бы два «я». Одно действовало и чувствовало, другое наблюдало за этим со стороны.

– Вы вчера видели. – Богуславский не сводил с нее пристального взгляда. Она не смотрела на него, но ощущала его взгляд как прикосновение. – Два месяца работы с психоаналитиком. Пока результат такой. Но вы не верите в мои добрые намерения, правда, Александра Петровна?

«Он словно читает мои мысли». – Художница почувствовала, как у нее начинают пылать щеки. Александра нашла в себе силы взглянуть на Богуславского, и ее голос, когда она заговорила, звучал спокойно:

– Мне бы очень хотелось в них верить, скажем так. Вы так и не распаковали картину, я вижу.

Она присела в огромное кожаное кресло и притянула к себе сверток.

– Я хотел, чтобы это сделали вы, – сообщил Богуславский. – Вдруг что-то испорчу. Сейчас принесу нож.

– Принесите лучше мою сумку из прихожей, там есть все что нужно. – Художница чувствовала себя все увереннее. Тонкий лед, готовый треснуть, остался позади. Она ступила на знакомую твердую почву.

Богуславский принес из прихожей ее брезентовую старую сумку, замазанную красками. Держал он ее с такой почтительной бережностью, словно это была коллекционная сумка из бутика. Что в этом человеке было игрой, что – правдой, Александра не понимала, но ему всегда удавалось попадать в точку. Богатый бизнесмен и нищая художница – они были на равных, потому что говорили не на языке денег.

Александра открыла один из карманов, достала канцелярский нож, выдвинула лезвие и осторожно вскрыла обертку. Затем удалила пакет из толстой шелковистой бумаги. Богуславский склонился над обнажившейся картиной. Александра, напротив, откинулась на спинку кресла. Волнение перед настоящим шедевром было для нее таким же сильным чувством, как страх или любовь.

Богуславский нарушил молчание первым. Выпрямившись, он спросил:

– Ваше мнение?

– Мое мнение таково, – Александра справилась со сбившимся дыханием, – что перед нами один из вариантов «Белых испанок» Натальи Гончаровой. Картина начала тридцатых годов прошлого века. Все остальное написано в сопроводительных документах. Только не вешайте ее у себя в отеле, прошу вас! Там картина испортится.

– А я и не собирался ее вешать, – ответил Богуславский. – Это подарок.

– Прекрасный подарок. – Александра собралась было встать, чтобы попрощаться, но внезапно ощутила его руку у себя на плече. Сильным, но почти неуловимым нажатием он вернул ее на место, убрал руку и, обойдя кресло, склонился уже не над картиной, а над онемевшей от изумления художницей.

– Это подарок для вас, Александра Петровна. – Богуславский начал улыбаться. Он явно наслаждался ее смятением. – Примите, прошу.

– Это невозможно. – Она почти не услышала собственного голоса, но их лица были так близко, что собеседник все расслышал. – Я ни за что не возьму.

Богуславский выпрямился.

– Надеюсь, вы не думаете, что я чего-то попрошу взамен? – осведомился он не без обиды. – Вы ведь меня знаете.

Внезапно Александра расхохоталась, в голос, как не смеялась давно. Теперь ошеломленным выглядел Богуславский.

– Да, Максим Юрьевич, – выдавила она между приступами смеха. – Я вас знаю!

Богуславский молча развернулся и направился в коридор, в ту часть, где предположительно находилась кухня – оттуда пахло свежесваренным кофе. Вернулся со стаканом воды. К тому времени художница взяла себя в руки, а выпив воду залпом, совсем успокоилась. Теперь она улыбалась, глядя на Богуславского с веселым восхищением.

– Уму непостижимо, что вы за человек, Максим Юрьевич? – произнесла она. – Я знаю о вас ужасные вещи. Вы мне в кошмарах снитесь. Вы преступник, вы даже еще хуже. И вы мне дарите «Белых испанок» Гончаровой?!

Богуславский тоже улыбался. Уязвленным он не выглядел.

– Во-первых, не вижу противоречий, – заявил он. – Во-вторых, вы путаете свои предположения с истиной. В-третьих, давайте поужинаем?

– Как у вас все просто, – ответила Александра, вставая.

– А жизнь вообще проста, – откликнулся он.

В этот миг в прихожей послышался звонок. Богуславский пошел открывать и вернулся с Ниной. Увидев гостью, девушка не проявила ни радости, ни удивления.

– Здравствуйте, – только и сказала она.

– Нина, съешь что-нибудь и ложись спать, – приказал Богуславский, натягивая куртку. – Мы с Александрой Петровной идем в ресторан, тут, внизу.

Так мог бы разговаривать с дочерью заботливый строгий отец. Александра в очередной раз поразилась, насколько многолик этот человек.

– Ладно, – ответила Нина. Заметив распакованную картину, девушка тоже не выказала особых эмоций, заметив только: – Красиво.

– Это Гончарова, – пояснила Александра.

– А, – кивнула Нина и направилась в коридор.

Богуславский подал Александре ее куртку, поднял с пола ее сумку. Они молча вышли на лестничную площадку, и он запер дверь.

– Теперь она хоть говорит и ходит, – сказал Богуславский, начиная спускаться по лестнице. – Вы не возражаете, если мы пойдем в тот же ресторан? У меня там заказан постоянный столик.

И, внезапно остановившись и обернувшись, спросил:

– Теперь-то вы понимаете, что между нами ничего нет?

– Я еще вчера поверила вам на слово, – солгала Александра.

Художница почти не употребляла алкоголь, но сейчас заказала себе бокал вина. Максим сидел напротив точно в той же позе, в какой она впервые его увидела: глубоко задумавшись, подперев кулаком щеку. Очнулся он только, когда принесли ужин и словно с удивлением обнаружил перед собой Александру. Поднял бокал:

– За вас.

– За вас. – Александра сделала глоток вина. – А скажите, Иван Константинович знал, что вы покупаете картину именно для меня?

– Нет, – спокойно ответил Максим. – Я ему просто сказал, что это для любимой женщины, так что картина должна быть экстра-класса.

Александра чуть не поперхнулась. Она прижала к губам салфетку, на глазах выступили слезы. Отдышавшись, она молча принялась за салат. Но не выдержав и минуты, положила вилку:

– Вы черт, а не человек. Учтите, что картину я не возьму!

– Хорошо, пусть пока побудет у меня, – легко согласился тот. – Картина все равно ваша, можете забрать в любой момент.

И принялся резать бифштекс. Александра сделала еще глоток вина. Все становилось призрачным, включая собственные мысли. Ей казалось, что где-то далеко играет музыка.

– Мы с Иваном Константиновичем, – снова заговорил Максим, не поднимая глаз от тарелки, – при каждой встрече обсуждаем заново один и тот же вопрос.

Он осушил бокал до дна, и подошедший официант снова наполнил его. Александра сделала отрицательный жест.

– Кто же все-таки выдал моего отца? – продолжал Максим, снова беря бокал. – За вас.

Художница молча подняла бокал в ответ.

–Не я и не он, мы доказали это друг другу.– Максим сделал глоток.– Был третий. Был кто-то еще, кто знал, что отец штамповал свои знаменитые венки[9] у Ивана Константиновича в подвале. Но туда никто не имел доступа.

Он поставил бокал, откинулся на спинку стула. Его лицо застыло, в углах рта прорезались морщины.

– И мы каждый раз заходим в тупик, – продолжал Максим. – А кроме нас, об отце уже и вспоминать некому, все его забыли. Хороший мужик, кажется, этот Дядя Ваня.

Так Мусахова называли только самые близкие люди.

– Вы считаете меня преступником, и вы правы. – Он не сводил с Александры взгляда, который она вспоминала так часто – взгляда осьминога, жутковатого и бесстрастного. – Все люди способны на преступление. Абсолютно любой человек способен убить. Выживая, защищаясь, размножаясь. Человечество выжило среди других видов, населявших землю, лишь благодаря своей исключительной способности к насилию.

Внезапно Максим замолчал и прикрыл ладонью глаза, словно охваченный внезапным приступом головной боли. После секундной паузы он отнял руку и улыбнулся:

– Опять я умничаю не к месту, да еще пугаю вас.

– А мне нравится, когда вы умничаете и пугаете меня, – искренне призналась Александра.

– Правда?!

В его голосе звучала такая радость, что художница почувствовала себя счастливой. «Кого я обманываю? – спрашивала она себя, поднося к губам бокал. – У меня от него голова кругом идет. Впервые такое».

– Будем десерт? – спросил Максим. – Здесь отличный морковный торт.

– Я уже ничего не смогу съесть, – призналась Александра. – Мне только кофе.

Пока Максим с детским наслаждением поглощал морковный торт, она исподволь наблюдала за ним, потягивая свой капучино. «Зимой, там, в отеле, он казался мне зловещим демоном, притягательным и страшным одновременно. А сейчас я вижу в нем все больше человеческого. Даже слишком человеческого!»

Максим отодвинул тарелку:

– Ну, что ж, можно ехать.

– Куда? – Александра поставила чашку.

– Могу я вас хотя бы до дома довезти? – осведомился Максим. – Или вы еще куда-нибудь собирались?

Про себя художница пыталась иронизировать над ситуацией, которая становилась все более предсказуемой, но уже слышала собственный голос, который с запинкой произнес:

– Н-нет, я домой. Но вы ведь выпили.

– Можно и на такси. – Максим взял телефон. – Куда нам?

Александра назвала адрес, продолжая посмеиваться над собой, но смех этот становился все более нервным. «Я могу оттолкнуть его в любой момент!» – повторяла она про себя и сама себе не верила.

В такси они молчали. «Как будто готовимся совершить преступление или уже его совершили», – думала Александра, глядя в затылок Максима. Он сел впереди, рядом с шофером, она устроилась на заднем сиденье. В этот час пробок уже не было, и такси миновало один бульвар за другим быстрее, чем хотелось бы художнице.

Она подала голос, лишь когда водитель притормозил у подъезда ее дома:

– Нет, в подворотню.

Они вышли, и машина уехала. Максим оглядел двор, затем бросил взгляд на низенькую дверь черного хода. Александра сделала попытку улыбнуться:

– Да, у меня оригинальное жилье, и подъезд тоже оригинальный.

– Покажете?

Не дожидаясь ответа, Максим распахнул перед ней дверь. Александра вошла и стала подниматься по лестнице. Она слышала шаги Максима сзади и спрашивала себя, как далеко они зайдут. «Не дальше чашки кофе!» – уверял ее лживый внутренний голос.

– Вот здесь я и…

Она не закончила фразы. На площадке, куда выходила единственная дверь, ее дверь, стоял мужчина. Тот самый. Будь она одна, Александра бросилась бы обратно во двор. Но сзади стоял Максим, так близко, что она чувствовала его дыхание на своей шее.

– Что вам нужно от меня? – спросила она изменившимся голосом, преодолевая последнюю ступеньку. – Зачем вы за мной ходите? Клавдия сказала, что не посылала вас!

– Клавдия врет, – ответил незваный гость, переводя взгляд с художницы на ее спутника. Наконец он целиком сконцентрировался на Максиме и говорил, казалось, уже с ним. – И я с ними больше не работаю. Я только пришел сказать вам, чтобы вы не ходили в тот подвал. Это кончится плохо для вас.

Художница обернулась и взглянула на Максима. Тот поднял брови, взглядом спрашивая Александру, не следует ли ему вмешаться. Она заметила, что его правая рука потянулась к внутреннему карману куртки, и предположила, что там оружие. Замотала головой:

– Какой подвал? Уходите немедленно!

– Вы знаете, какой подвал, – ответил незнакомец. – Уже ухожу. Позвольте!

Последнее адресовалось Максиму, который, казалось, не собирался уступать ему место на ступеньках. Наконец незваный гость протиснулся мимо него и скрылся. Внизу хлопнула дверь. Максим поднялся на площадку:

– Что за тип?

– Не знаю. – Художница едва смогла найти в кармане сумки ключ от двери, так прыгали пальцы. – Следит за мной и утверждает, что он медиум.

Ключ лязгнул о скважину, Александра толкнула разбухшую дверь, вошла в кухню, включила свет. Обернулась к Максиму, который стоял на пороге.

– Заходите.

Он вошел, оглядывая облупленные синие стены, треснувший пополам старинный буфет, допотопную плиту. Александра закрыла дверь и заперла ее. Она следила за своими пальцами, поворачивавшими ключ в замке, и лживый внутренний голос уже ничего ей не говорил.

– Вот так живут художники. – Александра поставила сумку на пол.

Максим подошел и помог ей снять куртку. Она была благодарна ему за то, что он молчит. Сейчас он снова был так близко, как в тот страшный вечер в начале января. Тогда ей показалось, что Максим ее убьет. И Александра произнесла те же слова, что и тогда:

– «Незнакомцы в ночи» Синатры, помните? Эта песня звучала по радио в тот вечер, когда мы познакомились. Я очень боялась вас тогда. А сейчас вы другой.

– Зимой люди одни, весной другие, – ответил он, и его лицо приблизилось еще больше. – Мы меняемся вслед за солнцем.

И Александра сделала то, что всегда делала в детстве, когда ей становилось страшно. Она закрыла глаза.

Глава 9

Ее разбудил незнакомый звук: где-то над головой звенел колокольчик, все громче и громче. Затем звук оборвался. Александра открыла глаза. В комнате стояли малиновые сумерки – шторы были задернуты, и едва начинало светать.

– Это мои часы, будильник, – сказал Максим.

– А который час? – поинтересовалась Александра.

– Шесть тридцать четыре, – последовал ответ. – Мне пора вставать.

– Так рано. – Она уткнулась лбом в его плечо.

– Летом я встаю еще раньше, – ответил Максим. – Например, в конце июня примерно в три сорок пять.

– Я поняла, ты встаешь вместе с солнцем. – Она отстранилась и приподнялась на локте, разглядывая его лицо. – Должна была догадаться. У тебя и ворота в отеле закодированы на длину светового дня. Ты сумасшедший, понимаешь?

– Понимаю, – серьезно ответил он.

– Насквозь сумасшедший. Эта выходка с «Белыми испанками»…

– А что я мог подарить такой женщине, как ты? – по-прежнему серьезно ответил Максим. – Кольца и браслеты, шляпки и жакеты? Конечно, картину.

Она продолжала смотреть на него, он отвечал немигающим взглядом. Александре хотелось плакать. Ей было ясно, что случилось непоправимое, она влюбилась в этого человека. Богатого, опасного и, может быть, в самом деле сумасшедшего. Ей снова вспомнился январь.

– Люди не могут меняться вместе с временами года, – чуть слышно произнесла она. – Если человек убил зимой, он убьет и весной.

После короткой паузы Максим ответил:

– Для того, кто убивает, убийство – единственный выход из ситуации. Чаще всего.

– Каким ты будешь летом? – спросила Александра.

– Узнаешь летом. – Максим привлек ее к себе. – Что это за разговоры.

…Через час, выпив две чашки кофе, он вызвал такси. Уходя, критически осмотрел дверь и допотопный замок. Александра повернула ключ и опасливо выглянула на площадку.

– Тебе нельзя тут жить, – сказал на прощание Максим. – Вчера тебя поджидал этот медиум, а кто сегодня? Завтра?

– Ничего не поделаешь, – посетовала художница. – Ко мне приходят самые разные люди.

– А про какой подвал говорил этот прорицатель? – осведомился Максим, уже переступив порог.

– Так, есть один подвал, – уклончиво ответила художница. – Забудь. Вечером созвонимся.

Запирая дверь, она думала, что Максим был бы поражен, узнав, что речь идет о том самом подвале, где его покойный отец штамповал венки.

* * *

Александра проспала еще пару часов. Она спала бы и дольше, но телефон, лежавший на тумбочке в изголовье, рядом с огромным жестяным будильником, постоянно принимал сообщения. Наконец художница села в постели и взъерошила коротко остриженные волосы. Обычный утренний жест, с которого начиналась рутина. Но это утро было необычным. На рабочем столе стояла кружка из-под кофе – из нее пил Максим. На спинке стула висело полотенце, которым он вытирался после душа. Совсем неподалеку, несколькими бульварами ниже, в доме на Малой Бронной лежали «Белые испанки» Гончаровой, отныне принадлежавшие ей.

Картина встала перед внутренним взглядом художницы. Две девушки в белых платьях и мантильях прогуливаются в цветущем апельсиновом саду. Их смуглые лица загадочны и прелестны и словно мерцают на белом среди белого. «Ай да Дядя Ваня, – сказала себе Александра, спуская на пол босые ноги. – Он как будто знал, что картина для меня! Никогда не умела решать эту живописную задачу – белого на белом».

Встав и подойдя к столу, она взглянула на натюрморт, уже совершенно готовый и ожидающий лишь лакировки. Картина показалась ей еще более темной и убогой, чем раньше. «И такой же темной и убогой могла быть вся моя дальнейшая жизнь!» Художница подошла сперва к одному окну, затем к другому. Отдернула шторы. Утро было ясным, искрящимся. Мостовые успели высохнуть после оттепели, и ручьи, бежавшие по мостовой вдоль бордюров и пропадавшие в сливных решетках, становились все уже.

Зазвонил телефон. Это была Марина Алешина.

– Слушай, что происходит? – спросила Александра, не дав подруге сказать ни слова. – Ты опять собралась к этим Кадаверам?

– Так ведь и ты собралась, – парировала та. – Мне Клавдия сказала, вы договорились на сегодня. Я подумала, что мы можем пойти туда вместе.

– А давай не пойдем туда вместе? – предложила Александра. – Вообще не пойдем! Жили без них, проживем и дальше.

Марина нервно засмеялась:

– Но прибор-то надо забрать! Для тебя тоже сделали.

– Кто сказал, что надо? – упорствовала Александра. – С каких пор ты делаешь то, что приказывают всякие проходимцы? Я за тебя беспокоюсь. Или это священный уксус действует?

Она пыталась уязвить подругу, гордую и самолюбивую, заставить ее взглянуть на Кадаверов с презрительной иронией, как раньше. Но Марина осталась невозмутимой.

– Мне просто любопытно, что это за прибор, – сказала она совершенно спокойно. – Как-никак приборы по моей части. А уксус я не пью, не беспокойся. Мне сказали приходить в любое время. Ну так что?

– Да ничего. – Александра взглянула на огромный циферблат будильника, украшенный изображением Медного всадника. – Я весь день буду занята.

– А вечером? – не сдавалась Марина.

– Вечером тем более. – Художница заулыбалась, произнеся это, и улыбка так явно слышалась в ее голосе, что подруга моментально это уловила.

– Идешь куда-нибудь? – поинтересовалась она.

– Можно и так сказать.

– Боюсь спросить. – Марина помедлила. – У тебя что, роман намечается?!

– В общем, да, – не без торжества призналась Александра.

– Ого-го-го! – раздалось в трубке. – Наконец-то! Кто этот сумасшедший? Я его знаю?

– Ты его не знаешь, но он действительно сумасшедший. – Теперь Александра смеялась в голос. – А как ты догадалась?

– Да нормальный мужик никогда с тобой не свяжется, – последовал немедленный ответ. – Ты на себя посмотри – одета как чучело, растрепанная вечно, не красишься. Квартиры нет, денег нет, готовить не умеешь. Не женщина, а планета Шелезяка. Колись, кто он? Опять какой-нибудь нищий алкаш, как твой покойный супруг?

Художница не выдержала и расхохоталась:

– Ты будешь потрясена, когда познакомишься с ним! Это нечто из мира сказок!

– Наркоман, что ли? – забеспокоилась Марина.

– Бизнесмен, купается в проруби, поклоняется солнцу и никакого отношения к искусству не имеет. Вообще человек не нашего круга.

– Н-да? – озадачилась подруга. – Ну, тем более надо увидеться. Может, ты суешься, куда не следует, и я дам пару советов, пока ты не…

– Поздно, – кратко остановила ее Александра.

Последовала пауза.

– Ну ты даешь, – изменившимся голосом проговорила Марина. – Я думала, ты шутишь.

– Он подарил мне картину Натальи Гончаровой, – не удержалась и похвасталась художница. – Из запасников Третьяковки.

– Черт возьми, – выдохнула подруга. – Что-то меня в жар бросило. Нет, нам надо увидеться, как хочешь! Пойдем мы к этим Кадаверам или нет, я хочу на тебя посмотреть. Вдруг ты рехнулась?

– Я рехнулась, – согласилась Александра. – Давай увидимся, созвонимся попозже.

Попрощавшись с подругой, она прочитала сообщения. Мусахов не написал ничего. От Игоря Горбылева пришел вопрос: «Так фиксированная сумма или процент? Мы вчера не решили». Александра ответила кратко: «Сумма». В ответ немедленно пришел цветочек. Художница не хотела думать о том, прогадала она или нет. Стоимость картин, которые ей предстояло купить, была неизвестна, и она совершенно не верила в щедрость Эвелины.

Кожемякин прислал сообщение, напоминая о себе. Александра ответила, что на днях вышлет ему каталог аукциона.

Владелец опостылевшего натюрморта спрашивал, когда картина будет готова? Художница ответила, что осталось подождать, когда высохнет лак.

Клавдия Кадавер написала, что Леон с утра в страшном волнении и хочет немедленно увидеть Александру, чтобы сообщить ей нечто очень важное.

Художница не ответила ничего. Она сварила кофе и взялась за работу. Натюрморт был покрыт лаком через час. По комнате распространился привычный едкий запах, но Александра и не думала открывать форточки. Пока картина сохла, на нее могла попасть пыль с улицы.

Покончив с натюрмортом, она снова проверила телефон. Не обнаружив новых сообщений, решила ехать к Мусахову. Одеваясь и собирая сумку, художница спросила себя впервые за долгое время, действительно ли она выглядит так ужасно, как расписала Марина? Небольшое зеркало имелось только в ванной комнате, и Александра смотрела туда мельком, ничего не видя. Теперь она подошла к зеркалу и внимательно рассмотрела свое отражение.

На нее оценивающе смотрела бледная худощавая женщина с растрепанными каштановыми волосами и зелеными глазами. Растянутый черный свитер, поверх – мешковатая куртка кофейного цвета. В зеркале не поместились брюки-карго с карманами на бедрах и грубые ботинки, но в целом, по мнению Александры, все составляло вполне гармоничный ансамбль. Только вот ничего элегантного и женственного в нем не было.

– И не надо, как выяснилось, – сказала она своему отражению и набросила на плечо ремень сумки.

* * *

Мусахов очень обрадовался ее появлению.

– Веришь ли, деточка, стоило сегодня открыться, как народ повалил! Обычно с утра никого нет, а тут уже два пейзажа купили и по мелочи кое-что. Я хочу тебя во все дела посвятить, давай займемся, пока тихо. Присядь!

Она послушно уселась на диван, а Мусахов достал из-под прилавка толстую затрепанную тетрадь.

– Вот, – сказал он, торжественно стуча пальцем по обложке. – Альфа и омега моей торговли. Тут поступления, цены, продажи. Сейчас все покажу. Иногда тебе и продавать придется, а как же!

Система учета Дяди Вани оказалась предельно простой. Каждой принятой на комиссию вещи отводилась отдельная страница. Туда заносились все данные: сведения о предмете, владелец, дата приемки, цена, наценка и, наконец, дата продажи. Страницы были пронумерованы. Все товары в магазине также были снабжены номерками. Номер соответствовал странице в тетради, таким образом, можно было моментально узнать все сведения о вещи, которая приглянулась покупателю.

– Система дедовская, но надежная. – Закончив несложные объяснения, Мусахов спрятал тетрадь под кассу. – Без этой тетрадки я как без рук, не разберусь, что почем. В подвале своя история, я ее в голове держу, не записываю. А в магазине – тетрадка!

Он привычно плеснул себе в стакан коньяку и медленно, с наслаждением, выпил. Едва минуло одиннадцать утра. Поймав выразительный взгляд Александры, старый торговец картинами засмеялся:

– Что делать, что делать! У каждого свои пороки, деточка. Впрочем, у тебя их нет.

– Найдутся, – улыбнулась художница. – Хотите чаю?

– Сделай, голубушка, – кивнул Мусахов. – Честное слово, с тобой в магазине как-то уютнее стало. А то когда покупателей нет, я с вещами начинаю разговаривать. Так с ума сойдешь. Напьемся чаю, и я тебя тут оставлю, сам в подвал полезу. Все жужжат про этот русский аукцион, хочу посмотреть, что у меня есть на продажу. Сама видела, переизбыток.

Она молча кивнула.

– У всех одна и та же история, – продолжал Мусахов. – Коллекции раздуты, рынок перегрет, никто ничего продать не может. Многие надеются на этот аукцион. Ничего нового не слыхала?

– Вчера виделась с Игорем, – призналась художница. – Я все-таки должна буду покупать. А вы говорили, у меня роль собаки на сене…

Торговец картинами задумался.

– Одно из двух, – заявил он после краткого размышления. – Или Эвелина думает надуть продавцов, купив через тебя картины с минимальной надбавкой… Или тут какой-то финт, которого я еще не понимаю. У этой бабы все карты крапленые.

Последние слова Мусахов произнес с нескрываемым уважением. Он собирался сказать еще что-то, но в этот миг звякнул латунный бубенец над дверью. В магазине появилась знакомая фигура. Несмотря на то что день стоял очень теплый, Альберт Ильич не расстался со своей шапкой.

– Здравствуйте, – раздался его густой сильный голос, совершенно не сочетавшийся с хрупким иссохшим телом.

– И тебе не хворать, – отозвался хозяин магазина. – Тащись сюда, попей с нами чаю. Саша, распорядись, голубушка!

Александра заваривала свежий чай в подсобке, и беседа старых приятелей была ей здесь не слышна. Да она и не прислушивалась. Ее взгляд то и дело обращался к железной двери в конце коридора. За ней была лестница, спускавшаяся в подвал. Тот самый, о котором говорил медиум, следивший за ней. «Откуда он мог узнать про подвал? – спрашивала себя художница, содрогаясь при одной мысли об этом человеке. – Может, сказал наугад, ведь в каждом доме есть подвал, и хотя бы один из них значит для меня больше остальных… На это он и рассчитывал, жулик, когда добавил: „Вы сами знаете, какой подвал!“ Я-то знаю, но начинаю думать, что это он увидел в своих видениях. Он не видел ничего! Он даже не похож на медиума. Он похож на…» И вновь Александра не смогла восстановить в памяти лицо этого человека.

Она поставила чайник и чашки на поднос и отнесла в магазин.

Старики чаевничали, сидя рядышком на диване, она пила чай, присев на табурет за кассой. Атмосфера установилась самая домашняя, Альберт Ильич оказался талантливым рассказчиком. А порассказать ему было что.

– Иван Айвазовский, – Альберт Ильич осторожно прихлебывал чай, – числил за собой примерно шесть тысяч произведений, как известно. А по всему миру в частных коллекциях и музеях насчитывается более шестидесяти тысяч его картин. И что характерно, обладатели не слишком рвутся произвести повторную экспертизу. Кому же понравится считать себя дураком, да еще ограбленным дураком? Каждому нравится думать, что у него настоящий Айвазовский, а у других – подделки.

– На то и расчет, – кивал седой головой Мусахов. Он снова взялся за коньяк, ничуть не стесняясь того, что в магазине могут появиться покупатели. – Вещай, вещай, пускай молодежь послушает.

«Молодежь» в лице Александры слушала с упоением.

–Как подделать Айвазовского, чтобы комар носа не подточил?– спрашивал Альберт Ильич и тут же отвечал: – Берут работу дешевого европейского современника, писавшего марины. Убирают оттуда все детали, выдающие европейское происхождение. Флаги иностранных государств на кораблях, например. Рисуют подпись. И все.

– Помнишь скандал, – оживленно подхватывал Мусахов, – когда в Москве в две тысячи первом, кажется, продавали на аукционе Айвазовского, а выяснилось, что это Андреас Ахенбах, и наши купили эту картину в Кёльне на аукционе специально, чтобы подделать?

– Это было в две тысячи третьем, – поправил его приятель. – Аукцион двадцатого апреля две тысячи третьего. Воскресенье.

– Да иди ты! – в сердцах воскликнул Мусахов. – Маразматик!

– Алкаш, – с достоинством парировал Альберт Ильич.

Обменявшись любезностями, старинные приятели продолжали вспоминать. Покончив с Айвазовским, взялись за Шишкина.

– Раннего Шишкина, – вещал Альберт Ильич, – трудно отличить от дюссельдорфской школы. Ну, вот и орудуют. Тут все еще проще, никаких флагов и кораблей. Пейзаж с ручьем – он и в Германии пейзаж с ручьем.

–Помнишь, в две тысячи четвертом году на «Сотбис» был выставлен пейзаж с вашей, между прочим, экспертизой? Третьяковская галерея, чин чином!– напомнил Мусахов, поднося к губам стакан.– Эстимейт был миллион долларов! А за час до торгов лот со скандалом сняли. Оказалось, это Маринус Адриан Куккук и купили эту работу в Швеции за шестьдесят пять тысяч долларов, чтобы сделать Шишкина.

Альберт Ильич согласно закивал помпоном на шапке и только открыл рот, как приятель его предупредил:

– Если ты сейчас скажешь, какого числа это было и в какой день недели, я тебя прихлопну, как муху.

И, повернувшись к Александре, пояснил:

– Ведь это невозможно терпеть, он все время лезет уточнять! Вот сколько лет его знаю, столько и лезет! До белого каления доводит!

– Такая необыкновенная память, – с уважением произнесла Александра, – это дар свыше.

– Именно свыше! – поморщился Мусахов. – Пока ему во время похорон Сталина на голову кто-то не наступил, он таблицу умножения запомнить не мог. А потом – все инвентарные номера в хранилище Третьяковки наизусть, начиная с того года, как туда пришел.

Альберт Ильич приосанился.

– Это живая инвентарная книга, феномен! – Торговец картинами говорил не без гордости, словно сам имел отношение к таланту старого друга. – Ты знаешь, Саша, какова инструкция для хранителей, если, не дай бог, загорится музей? Спасать в первую очередь нужно не картины, а инвентарную книгу и книгу поступлений! Потому что без них никто не будет знать, что в хранилище и в экспозиции было, а чего не было!

– Это несколько абсурдно, – сдерживая улыбку, возразила художница. – Допустим, в зале висит полотно… Ну, скажем, «Тройка» Перова. Или «Неутешное горе» Крамского. Все их знают, к ним водят туристов. И что же, без инвентарной книги хранители не будут знать, есть в музее эти картины или нет?

Альберт Ильич заговорщицки хихикнул, качнув помпоном:

– Самую суть уловили, Александра Петровна! Нет номера – нет картины! Конечно, речь о мастерах помельче, но все же.

Звякнул латунный бубенец, в магазин вошла пожилая дама. Мусахов бросился к ней с такой резвостью, что Александра усомнилась в его ревматизме. Альберт Ильич погрузился в транс, уставив в пространство невидящий взгляд подслеповатых глаз. Художница собрала посуду на поднос и отправилась в подсобку. Там она проверила телефон и с сильно забившимся сердцем обнаружила сообщение от Максима.

«Где ты сейчас? Я освободился на пару часов, можем вместе пообедать». Александра ответила: «Я у Дяди Вани». «Я рядом, сейчас буду», – последовал немедленный ответ.

Она вернулась в зал и присела на диван рядом с задремавшим Альбертом Ильичом. «Сколько же ему лет? – Александра исподволь разглядывала старика. – Под девяносто? Какой огромный объем информации хранит его мозг! Совершенно непостижимо, но факт. И я в это верю, потому что нет ничего сложнее человеческого сознания. Почему же тогда нельзя допустить, что есть люди, обладающие особенными способностями?»

Альберт Ильич заморгал красноватыми веками и проснулся. Огляделся так, словно забыл, где находится, остановил ошалелый взгляд на Александре.

– Не желаете еще чаю, Альберт Ильич? – осведомилась она.

– Благодарю, пил, – басом ответил тот. – Да мне уже и пора, я по дороге передохнуть зашел.

Он посмотрел на Мусахова. Тот, деликатно поддерживая под локоток пожилую даму, жарко втолковывал ей что-то, остановившись у большого темного натюрморта, который Александра с первого взгляда определила как новодел. Покупательница оказалась то ли компетентной, то ли просто строптивой. После минутной заминки она ушла. Мусахов, ничуть не расстроившись, принялся прибираться на витрине.

– Вот говорят про Ваню – жадный. – Альберт Ильич подбородком указал в сторону приятеля. – Ему бы на покой пора, а он каждый день из-за копейки убивается. Они того не понимают, что Ваня без своего дела помрет. Вот я на пенсии, а каждый день в хранилище хожу как консультант. Пока ноги носят, буду туда таскаться, ну а слягу, так уж сразу в могилу. Наше дело такое… Оно на всю жизнь. Оно…

Старик не договорил. Снова звякнул бубенец, дверь отворилась. В магазин вошел Максим.

– Господи помилуй, – прошептал Альберт Ильич, приподнимаясь с дивана. Вид у него был такой, словно перед ним явилось привидение.

Мусахов взглянул на гостя и заулыбался:

– Только что тебя вспоминал, богатым будешь!

– Поскорее бы, – усмехнулся Максим, подходя к нему и протягивая руку. – Я хочу вашу помощницу на часик похитить.

– Ради бога, ради бога! Саша, деточка, ты свободна. – Мусахов заговорщицки кивнул Александре, поднявшейся с дивана, и перевел взгляд на остолбеневшего приятеля. – Что, Альберт? Похож, ведь похож?

– Будто наяву Юру увидел, – пробасил старик. – Неужели сынок?

Богуславский резко повернулся к нему:

– Да, если вы имеете в виду моего отца, Юрия Богуславского.

– Одно лицо, – пробормотал Альберт Ильич. – У меня аж сердце зашлось. В девяносто шестом году в последний раз его здесь видел… Это было…

– Альберт, перестань. – Мусахов вышел из-за прилавка. – Давайте я вас представлю. Вот, Максим, это мой старый, даже древний приятель, Альберт Ильич, главный знаток и хранитель запасников Третьяковки. Сейчас в отставке, само собой. Знал твоего отца, хоть не так близко, как я. А это, Альберт, ты уже понял, сын Юры, Максим. Недавно сам меня отыскал, за что я ему очень признателен. Развязали один давний узелок… Давайте выпьем за знакомство!

Альберт Ильич протянул Максиму дрожащую руку, тот пожал ее с легким поклоном. Мусахов тем временем плеснул понемногу коньяка в три стакана, расставив их рядком на прилавке.

– А что, Альберт. – Он протянул один стакан старому другу, другой подал Максиму. Третьим вооружился сам. – Если бы ты случайно на улице его встретил, что бы с тобой было?

– На улице я под ноги смотрю, ничего бы не было, – прогудел Альберт Ильич. – А здесь… Померещилось, что Юра по мою душу явился.

Максим стоял так близко к Александре, что она ощутила, как напряглось, натянулось, как струна на колок, его тело.

– Вы так твердо уверены, что отец умер? – спросил он. – Он ведь просто исчез. Мог уехать и не подавать о себе вестей.

– Столько лет, – сокрушенно пробасил старик. – Столько лет ни звука!

– Давайте не будем о печальном, – обеспокоенно вмешался Мусахов. – Прошлого не воскресишь, да и не надо этого делать. Выпьем за знакомство!

Чокнулись. Максим едва коснулся губами края стакана, Альберт Ильич сделал крошечный глоток. Мусахов осушил свою порцию, как всегда, до капли.

– Ну, вы хотели куда-то ехать, так поезжайте, – бодро заговорил торговец картинами, но Александра ясно различила в его голосе беспокойство.

«А Дядю Ваню не очень радует это знакомство», – поняла она.

– Да, мы едем, – проговорил Максим, протягивая Мусахову свой нетронутый стакан. При этом он не сводил глаз с Альберта Ильича. Старик, уткнувшийся в свой стакан, ничего не видел, и к лучшему – художница знала, какое жуткое впечатление может производить этот неподвижный непроницаемый взгляд, идущий словно сквозь толщу ледяной воды.

…Оказавшись на улице, Максим заговорил не сразу. Они минуты две в молчании шли по переулку в сторону Лубянки. Внезапно он опомнился:

– Куда это мы, нам же в другую сторону! Этот дед меня из колеи выбил. Ты знаешь его?

– Вчера познакомились, – с готовностью сообщила художница, понимавшая, чем заняты мысли ее спутника. – Уникальный человек. Феноменальная память, просто живой календарь!

– Мне бы с ним пообщаться, – пробормотал Максим и взглянул на Александру. – Отец о нем никогда не упоминал, но он и о Дяде Ване не рассказывал. Отец вообще о деловых контактах не говорил. Но понимаешь… Когда я нашел Дядю Ваню, тот принял меня с распростертыми объятьями. А этот испугался.

И, сам себя перебив, уже другим тоном заявил:

– Теряем время, поворачиваем. Столик заказан.

…Наступило время ланчей, кафе были полны, но крошечный ресторанчик, куда привел ее Максим, пустовал. Почему – Александра поняла, взглянув в меню на цены. Ей вспомнились слова, однажды услышанные от того же Дяди Вани. «Богатые люди, – сказал он, – ходят своими дорожками, вдали от простых смертных!»

Художница ела с аппетитом, Максим почти не притрагивался к вилке, сидя напротив Александры все с тем же отсутствующим видом. Внезапно он произнес:

–Я так хорошо помню тот день, когда видел отца в последний раз. Он зашел показать мне венку, прежде чем везти ее за город клиенту, который его заживо и закопал. Свою последнюю венку.

Александра тоже отложила вилку. За окнами торжествовал солнечный весенний день, но в глазах человека, сидящего напротив, снова была тьма. Кошмар, о котором она напрасно старалась забыть, вернулся.

–Это было начало августа,– продолжал Максим.– Мы с матерью потом пытались вспомнить число. Я говорил, что двенадцатое, она считала, что отец заходил позже. В тот день шел дождь, и отец опасался за венку. Они сырости не любят, могут расслоиться. Долго упаковывал ее, прежде чем уйти. Когда я увидел отца в следующий раз, это был скорченный скелет, связанный проволокой, на дне ямы в лесу.

Замолчав, Максим несколько раз сморгнул, словно пытаясь прогнать вставшую перед ним картину. И глубоко вздохнул, откидываясь на спинку стула:

– Опять я… Испортил тебе аппетит. Нет, давай ешь, эта тема закрыта.

«Надолго ли? – спросила себя Александра, уже без прежней охоты принимаясь за еду. – Он не успокоится, пока не найдет… Хоть кого-нибудь». От последней мысли она похолодела. «Хоть кого-нибудь. Он ищет уже почти тридцать лет».

Максим взял вилку и тут же положил ее:

– Сможешь достать для меня телефон этого деда?

– Конечно, – ответила она. – А он действительно перепугался. Ты так сильно похож на отца?

– Да, но только внешне. – Он наконец начал есть. – Терпеть не могу всякие аферы. Риск – да, уголовщина – нет. А отцу нравилось обманывать людей, да каких людей… Ну вот и… Ладно.

Он налил себе стакан лимонаду. Обед был заказан без алкоголя, чему Александра была очень рада.

– А за бандита тебя когда-нибудь принимали? – не без лукавства спросила она.

– Бывало, – усмехнулся он, глядя на нее поверх стакана. – Это стереотип. Много денег – значит бандит. Ну, и внешность подходящая. Хотя самый жуткий бандит, которого я знал, выглядел как учитель математики. Хилый, сутулый, без очков ни черта не видел. А почему ты спросила?

– Мне показалось, что ты носишь с собой оружие, – призналась Александра. – Ты потянулся вчера вечером к внутреннему карману.

– Там всего лишь электрошокер, – отмахнулся Максим. – Да и тем я ни разу не пользовался. Кстати, давай обсудим твою безопасность. Я уже сказал, что мне не внушает доверия твое жилье. Ни домофона, ни камер. Дверь я ногой вынесу. Шляется кто попало.

Художница покачала головой:

– Это очень удобная мастерская. Видел бы ты, как я жила прежде! Чердак в заброшенном доме… Сейчас этот дом на реконструкции.

– Понимаю. – Он допил лимонад. – Людям искусства на удобства наплевать. Но я же не предлагаю все золотом облепить! Сам такой стиль ненавижу. Просто удобная безопасная квартира, бронированная дверь, сигнализация, консьерж… Чтобы я был за тебя спокоен.

– За столько лет на меня не покушались ни разу. – Александра не могла скрыть улыбки. – Не вижу причины беспокоиться. Почему я должна менять мастерскую?

– Потому что… – начал Максим и осекся. – Извини. Я лезу в твои дела. Но тогда возьми хотя бы это.

Он встал, снял с вешалки куртку и достал из внутреннего кармана фонарик – во всяком случае, с первого взгляда прибор выглядел как фонарик. Положил на стол перед Александрой:

– Разберешься? Сдвигаешь тут – шокер в рабочем положении. Нажала на кнопку – разряд. Мощность можно выставить здесь. Я выставил на максимум. Можно уложить бешеную собаку. Заряжается от сети. Адаптер у меня в машине.

– Спасибо, роскошный подарок, – искренне поблагодарила художница, с опаской беря «фонарик». – Всегда хотела иметь что-то подобное. Это законно?

– Нет. Здесь мощность девять ватт, а это не разрешено гражданским лицам, – без тени стеснения ответил Максим. – Ну, у меня скоро встреча, давай я тебя провожу к Дяде Ване.

* * *

Когда Александра вернулась в магазин, Мусахов был один. Он с озабоченным видом говорил по телефону и только кивнул художнице, когда она вошла. Александра повесила куртку в подсобке, вымыла руки над крошечной эмалированной раковиной, посмотрелась в маленькое тусклое зеркало. Поймала себя на мысли, что время идет слишком медленно и до вечера еще далеко. Улыбнулась своему отражению. Ее улыбка погасла, когда она взглянула на железную дверь в подвал. «Он сказал, чтобы я туда не ходила. А кто он такой? Никто. Я даже лица его запомнить не могу».

– Саша, деточка! – раздалось из торгового зала.

Войдя, она увидела, что Мусахов вскрывает плоскую картонную коробку, поставив ее на прилавок.

– Партия кистей, – пояснил он. – Пришла еще позавчера, не соберусь разобрать. Возьми ключи от витрины, разложи в том зале по номерам. Справишься?

– Конечно. – Художница подхватила коробку. Кисти весили немного. – Давайте мне какие-нибудь рабочие поручения, а то я только чай завариваю.

Торговец добродушно засмеялся:

– Не беспокойся, работа найдется! Запру-ка я пока магазин и полезу в подвал. Ты, когда закончишь с кистями, спускайся ко мне, поможешь. Не идет у меня из головы этот аукцион. Сейчас звонил Игорьку, тот сказал, что еще успеет выставить мои лоты. Но счет пошел уже на часы.

Александра молча развернулась и унесла коробку в малый торговый зал. Там, открыв витрину с кистями, она принялась раскладывать полученный товар в пронумерованные коробки. Работа была механическая, требующая лишь поверхностного внимания, и ее мысли унеслись далеко. Упомянув об Игоре, Мусахов вернул Александру к реальности, а самой важной частью реальности был предстоящий аукцион.

«Дядя Ваня сам говорит, что у Эвелины все карты крапленые, и тем не менее рвется в бой. И я должна буду его представлять, а как же. Кожемякин волнуется, а он никогда не волнуется зря. И он тоже приглашает меня для участия, отказать ему будет глупостью. Старый клиент, который всегда давал заработать. Сейчас мне повезло, Дядя Ваня взял в подручные, но кто знает, сколько я буду получать и как долго это продлится…» Художница подумала о Максиме и вспыхнула. «Обо мне станут говорить так же, как о Нине! Связалась с богатым бандитом, продалась. Все, что я принимала от него до сих пор, это ужин в ресторане, не больше, чем от заказчиков, когда они меня приглашали. И я ничего, ни за что у него не возьму, это все испортит. Но кто поверит! У меня один выход: работать, как прежде, и никого не слушать».

Зазвонил телефон. Это был Стас.

– Как жизнь? – спросил скульптор.

– Ничего себе, – сдержанно ответила Александра. Она не забыла, на каких тонах прошел их последний разговор. – А у тебя как дела?

– По уши в работе. Ничего выдающегося. Юлия не возвращалась?

– Удивительно, что ты спросил, – не выдержав, съязвила Александра. – Нет, не возвращалась. Да какая разница, правда? Всего лишь одинокая женщина, которая заваливала тебя дорогими шмотками. Потом будут другие.

– Я этих слов не заслужил, – помедлив, ответил Стас. – Я же ничего не просил у нее. Она сама…

– Не просил, но ты брал подарки! – повысила голос художница. – Держал ее на крючке, подавал надежду! Ты хоть способен понять, что такое разбитая надежда, в ее возрасте, с ее эмоциональным складом? Ты возмутишься и вмешаешься, если увидишь, как кто-то мучает кошку или собаку, а человека можно мучить, ничего страшного?!

– Да ты что, с цепи сорвалась?! – вспылил в ответ скульптор. – Хуже Марьи, ей-богу! Я тебе совсем по другому вопросу звоню. С тобой хочет поговорить Валера.

– О чем? – воскликнула Александра. – Я на работе вообще-то.

– Ты устроилась на работу?

– Да, в магазин к Мусахову.

В трубке стало тихо. После паузы Стас неуклюже уточнил:

– Это тот, кто… тот, который… на Кузнецком Мосту?

– Рядом, – подтвердила Александра. – Да, тот, который так тебе не нравится.

– Так вот о чем шла речь, – пробормотал Стас. – Теперь я понимаю.

– Сделай так, чтобы и я поняла, или закругляйся! – потребовала она.

– Валера хотел тебе сказать, чтобы ты серьезно отнеслась к словам его друга. Тот еще ни разу не ошибся, говорит Валера. Я передаю ему телефон, выслушай, не отключайся!

– Что за… – начала было художница, но в трубке уже раздался глуховатый запинающийся голос:

– Извините, что отнимаю у вас время… Но это важно, очень важно! Я понимаю, что вы должны были принять его за сумасшедшего… Но Сергей не сумасшедший, он просто ничего не может с собой сделать! Он видит, понимаете, видит то, чего не видят другие! Вчера он…

– Вот оно что! – воскликнула Александра, чувствуя одновременно негодование и облегчение. Теперь она знала о своем преследователе хоть что-то неоспоримое – он был приятелем Валеры, у него появилось имя. – Это ваш дружок за мной ходит! А Кадаверы? Знаете их? Тоже ваши друзья?

– Нет-нет, – торопливо ответил кладбищенский сторож. – Они мне не друзья, они мне платят. Родители болеют, деньги постоянно нужны. Войдите в мое положение!

Художница молча слушала.

– Сергей работал на этом кладбище после того, как его отчислили из университета, – торопливо, словно боясь, что его остановят, говорил Валера. – Мы вместе учились. На кладбище он с Кадаверами и познакомился. Сперва они платили ему за информацию о богатых похоронах, потом выяснилось, что он куда лучший медиум, чем Леонид. А тут я вернулся в Москву, всех обзванивал, искал любую работу. Сергей устроил меня на свое место, а сам стал работать с ними.

– Ясно, у вас целая шайка, – бросила Александра. – Вы сливаете этим жуликам сведения о похоронах, а они выслеживают людей и влезают им в душу и в карман! Наживаетесь на чужом горе! И у вас хватает стыда рассказывать о своем трудном положении! Отдайте телефон Стасу.

– Постойте, я должен передать… – залопотал Валера, окончательно растерявшись. – Сергей сказал, это очень важно для вас! Я не знаю, о чем речь, просто передаю, как он велел. Не ходите в подвал и не встречайтесь с тем человеком, с которым были вчера. Это обернется очень плохо, он сказал.

– Идите вы к черту! – с чувством произнесла Александра и нажала кнопку отбоя. Снова взялась за работу, но кисти выпадали из пальцев, она едва различала номера на коробках.

– Саша, деточка! – приглушенно донеслось из подсобки. – Ты идешь ко мне?

– Да, иду! – Художница задвинула полупустую коробку под прилавок, сунула телефон в карман. – Иду, Иван Константинович!

Называть старого знакомого и благодетеля попросту Дядей Ваней, как он сам предложил ей когда-то, она не решалась. Александра всегда предпочитала держать некоторую дистанцию, даже с самыми близкими людьми. Ей казалось, что фамильярность убивает что-то очень важное в отношениях – уважение, быть может. «А может, я всю жизнь ошибалась, – сказала она себе, направляясь в подсобку. – Может, эта дистанция была совсем не нужна, а кого-то даже обижала».

Дверь в подвал была уже открыта. Лестницу заливал резкий белый свет. Голос Мусахова донесся снизу:

– Идем, тут возни до вечера! В шесть часов Игорь пришлет фургон от аукциона.

– Как, уже в шесть? – Она стала осторожно спускаться по крутым ступенькам. Перил не было. – Мы успеем?

–Будь у меня больше времени,– глухо ответил Мусахов из глубины подвала,– успели бы больше. Ты сказала, что будешь все-таки продавать, а не жечь. Это все решило.

Александра приостановилась, положив ладонь на кирпичную некрашеную стену. Кладка была очень старая. Торговец продолжал говорить, постепенно удаляясь:

– Сегодня последний день для отправки картин в аукционный фонд. Ты будешь их сопровождать.

– Конечно, – негромко отозвалась она, спускаясь на последнюю ступеньку. – Дело знакомое.

* * *

Черный фургон с золотыми гербами аукционного дома «Империя» прибыл в начале седьмого. К тому времени на прилавке были разложены тщательно упакованные картины, всего семь штук. Все документы на них лежали в сумке у Александры. Прежде чем начали погрузку, представитель аукционного дома, прибывший вслед за фургоном, застраховал груз и маркировал все упаковки. Картины были закреплены внутри кузова в специальных вертикальных стойках. Представитель аукциона отбыл на своей машине. Александра уселась в кабину к шоферу.

– Счастливо, деточка, – напутствовал ее Мусахов, стоя на пороге магазина. Табличка на двери снова была перевернута на «Открыто». – Надеюсь, ты принесешь мне удачу!

В машине Александра проверила телефон.

Марина Алешина писала несколько раз, спрашивая, когда они встретятся, и пыталась звонить. Безуспешно, потому что телефон в подвале не брал.

Владелец натюрморта напоминал о себе уже без всякой любезности. Александра ответила, что лак еще не высох окончательно, но если он настаивает, она может привезти ему картину в любом состоянии. Ответа не последовало.

От Кожемякина пришло послание с просьбой выслать каталог, как только он будет получен.

Клавдия Кадавер повторяла, что Александру ожидает жизненно важное послание.

Максим кратко сообщал, что освободится после девяти и сразу позвонит.

Александра нашла в списке вызовов номер Кожемякина.

– Николай Сергеевич, – заговорила она, услышав ответ. – Я насчет аукциона. Сегодня последний день сдачи в аукционный фонд, так что вы ничего выставить не успеете.

– Как же так?! – расстроился коллекционер. – Почему вы мне так поздно сообщаете?

– Я сама только что узнала. – Александра произнесла это с чистой совестью. Она могла бы сообщить Кожемякину эту информацию, как только сама ее получила, но несколько лишних часов, по ее мнению, ничего бы не решили.

– А каталог? – уже без прежнего энтузиазма поинтересовался Кожемякин.

– Как только получу, немедленно вышлю.

Она с трудом избавилась от надоедливого собеседника, который непременно желал излить ей душу. Душа Кожемякина была для Александры последней бездной на свете, в которую ей хотелось заглянуть, и потому распрощалась она с ним внезапно и не очень вежливо. Обиделся старый клиент или нет, ей было совершенно все равно – в этот день все менялось, прежняя жизнь казалась художнице отмершей, как старая кожа, сброшенная змеей во время линьки.

«Может быть, Максим прав и мы должны жить вслед за солнцем, – думала она, разглядывая улицы, залитые предзакатным светом. – И обновляться, как обновляется оно». В кармане куртки зазвонил телефон.

– Да, Марина, – ответила Александра. – Я весь день была занята и сейчас тоже работаю.

– Клавдия мне телефон оборвала, – призналась Алешина. – Ты ей срочно нужна. У них какое-то важное сообщение для тебя.

– Я в курсе, но меня это не очень впечатляет. И потом, если это так важно, они могут все сообщить по телефону.

– В том-то и дело, не могут именно потому, что это важно, – упорствовала Марина.

– Похоже, ты занимаешь их сторону, – заметила Александра. – Правду говорят, что из самых больших скептиков получаются самые ярые фанатики.

– Ты приедешь? – Подруга словно ее не услышала. – Нам надо увидеться.

– Когда закончу с делами, готова встретиться с тобой где-нибудь в центре. – Александра взглянула на часы на приборной доске. – Ехать в Измайлово, чтобы получить священные скрижали, нет никакого желания. И времени нет.

– Я уже сама еду в Измайлово, – сообщила Марина. – Весь день пыталась с тобой связаться, чтобы поехать вместе. Приезжай туда на такси, потом я отвезу тебя куда скажешь. Я беспокоюсь, понимаешь? То, что ты мне рассказала утром…

– Ты, конечно же, все немедленно передала своим новым друзьям, – съязвила Александра. – А Леон увидит это в волшебном шаре.

– Я ни слова им не говорила! Это сама Клавдия мне сказала, что у тебя только что произошла резкая и очень опасная перемена в жизни. Клянусь чем хочешь, я ничего не говорила!

Художница улыбнулась, вспомнив своего преследователя. Она совершенно не верила его заявлению, что он больше не работает на Кадаверов. «Вчера этот тип видел, что я возвращаюсь домой с мужчиной, и сделал выводы. Не ошибся, кстати!»

– Не клянись, я тебе верю, – ответила Александра. – Позвоню, когда освобожусь.

Игоря и Эвелины она уже не застала. Картины принял служащий аукционного дома, и после оформления всех документов, которое заняло около часа, Александра была свободна. Она позвонила Мусахову и отчиталась. Тот остался доволен:

– Что ж, деточка, мы с тобой все провернули оперативно. Надеюсь кое-что заработать. Сейчас серьезных покупателей мало… Будем надеяться на этот аукцион, будем надеяться…

– Иван Константинович. – Александра сама не понимала, почему весь день не решалась озвучить пустяковую просьбу. – Скажите, нельзя ли узнать телефон Альберта Ильича? Хочу воспользоваться его феноменальной памятью в личных целях.

Это было единственное обоснование просьбы, которое ей удалось сочинить.

– Я бы с радостью, деточка, но у меня нет его телефона, – с добродушной усмешкой ответил Мусахов. – Ни мобильного, ни домашнего. Больше скажу, я понятия не имею, в какой норе прячется этот старый лис. У него, знаешь, что-то вроде паранойи. Ему все время кажется, что его хотят убить.

Глава 10

«На что я трачу время? – спросила себя Александра через час, нажимая кнопку звонка возле двери Кадаверов. – Если бы не Марина, я бы сюда ни за что не сунулась!» Но художница была не до конца честна с собой. Кроме тревоги за подругу, неожиданно подпавшую под влияние мошенников и манипуляторов, ее нет-нет да и кололо неприятное чувство – словно мелкий камешек, попавший в туфлю. Незначительный, но не дающий покоя.

«А если они хоть в чем-то правы, эти Леон и Сергей?»

Открыла Клавдия. На этот раз она была в красном шелковом балахоне. Вид у ассистентки медиума был загадочный и мрачный.

– Вы заставили себя ждать, – с укором произнесла Клавдия.

– Я могу немедленно уехать. – Александра не торопилась переступать порог. – Вообще-то я пришла за подругой. Она у вас?

– Заходите же. – Клавдия посторонилась, и художница вошла.

В квартире пахло свежесваренным кофе. Где-то негромко играла симфоническая музыка. Клавдия достала из кармана балахона сигареты:

– Леон все время спрашивал, когда вы приедете.

– Зачем ему спрашивать, он и так все знает, – бросила Александра, не скрывая раздражения. – Давайте сразу выясним один вопрос. Нет, два вопроса!

Хозяйка молча провела ее в гостиную с черным диваном и динамиками под потолком. Музыка лилась оттуда. Александра огляделась:

– Где Марина?

– Она в лаборатории, с Леоном. Не беспокойтесь о ней. Присядьте.

Художница опустилась на диван, вытащила из кармана телефон, взглянула на сообщения. От Максима ничего не было.

– Во-первых, – сказала она, пряча телефон, – так уж вышло, что я все больше узнаю о вашем приятеле Сергее. Вы нашли его на кладбище. Разглядели в нем талант. Взяли к себе в шайку. Он работал на вас с Леоном, а сейчас вы по каким-то причинам расстались. Вы по-прежнему будете утверждать, что не знаете его?

Клавдия равнодушно пожала пышными плечами:

– А если бы и знала? Что это меняет? Я его не посылала к вам, и он больше не работает с нами.

Александра откинулась на спинку дивана:

– Ну вот, вы уже признаете, что он с вами работал. Из-за чего же вы расстались, интересно? Выручку не поделили?

– Какой враждебный настрой, – сокрушенно произнесла Клавдия. – Вот как вы представляете себе наш труд! Мы с ним расстались по простой причине. Он совершенно ненормальный.

Художница почувствовала, как ее губы ползут в улыбке. Она с трудом сдержала рвущийся наружу смех.

– Ну, раз так… – проговорила Александра. – Тогда конечно. И давайте сразу решим второй вопрос. Я не могу с вами сотрудничать.

Клавдия слушала молча, ее сильно накрашенное лицо было невозмутимо, как маска.

– Я ничего не понимаю в вашем товаре, и у меня нет времени разбираться с этим вопросом, – продолжала художница. – Кроме того, сейчас у меня много работы. Аванса я не брала, договорных отношений между нами не возникало, одни разговоры. Так что давайте попрощаемся, потому что…

– А если это будут картины? – перебила Клавдия.

– Картины? – переспросила Александра. – Вы говорили о магических шарах.

– Нет, Леон передумал, он считает, что в этих шарах заключена часть его личной энергии и передавать ее неизвестным людям просто опасно. Для него и для них.

– Для меня энергия – это счет за электричество, – пожала плечами Александра. – Но возможно, он прав. Что за картины? Могу я взглянуть?

Ей стало любопытно, какими «сокровищами» обладает эта парочка. Но Клавдия с загадочным видом опустила пугающе длинные накладные ресницы:

– Картины уже отправлены в аукционный фонд. Вы можете взглянуть на них там, Игорь Горбылев посодействует, если что. Торги через неделю. У вас есть время подумать. Вы получите проценты с продажи.

– Аукцион «Империи»? – уточнила Александра. – Интернет-аукцион?

Ассистентка медиума кивнула:

– Он самый. Так что не торопитесь рвать с нами отношения. Поговорите с Игорем. А что касается ваших претензий по поводу слежки… Не буду отрицать, сперва нам хотелось узнать о вас побольше, прежде чем доверять свое имущество. Но потом у Леона открылся канал, он все видит и так. А Сергей… Просто не обращайте на него внимания. Он совершенно безобиден.

– Легко сказать – не обращать внимания, если он подстерегает меня под дверью и болтает черт знает что! – в сердцах бросила художница. – Я его прогнала, так он стал действовать через посредников.

Клавдия снисходительно улыбнулась:

– Говорю же, Сергей ненормальный. Никогда не мог взять себя в руки. Таскается за людьми и пугает их, не может остановиться. Что-то увидел и должен сообщить, хоть тресни! Он, понимаете ли, считает, что такова его миссия! От него изначально было больше вреда, чем пользы. Учиться ничему не хотел, считал, что всю информацию получает мистическим образом.

– Чему и как тут можно учиться? – Александра снова взглянула на экран телефона. Пять минут десятого. От Максима никаких сообщений.

– Вы слыхали о так называемом эффекте Барнума? – вопросом ответила Клавдия. – Когда менталист использует настолько общие и расплывчатые фразы, что они подходят буквально всем? А о «холодном чтении» слышали? Так я и думала, нет. Это техника, которую используют, чтобы убедить человека, что знают о нем намного больше, чем на самом деле. Исходят из его внешнего вида, поведения, случайно оброненных фраз. «Читают» его. И начинают описывать, следя за реакцией, за невербальными сигналами. Большинство людей сами идут навстречу, помогают менталисту. Мы ведь говорим «да», «нет» и «может быть» не только словесно. Мы моргаем, поджимаем губы, ёрзаем на месте или замираем… Все это требует анализа, внимания, контроля. Да попросту тренировки! Ничему этому Сергей учиться не желал. Образно выражаясь, наша тактика – закидывать удочки. Его метод – глушить динамитом.

– Вы мне сейчас рассказываете о технике, с помощью которой обманываете людей? – уточнила Александра.

– Мы не обманываем, мы помогаем, – отрезала ассистентка медиума. – Это очень тонкая работа. Поймите, одними откровениями свыше не обойтись! Откровения бывают, но основная масса информации – то, что поставляет сам клиент. Людям нравится, когда о них говорят. Людям не хватает внимания и участия. Они стараются не замечать наших промахов и радуются, когда мы попадаем в точку. И никому не нравится чувствовать себя обманутым, поэтому клиенты сами себя убеждают, что им сказали правду. Так уж устроен человек!

– Прекрасно, – язвительно отозвалась Александра. – Скажите, я увижу наконец вашего брата, который хочет сообщить мне нечто жизненно важное?

– Я не могу преждевременно выводить его из транса, это кончится обмороком или припадком, – спокойно ответила Клавдия. – Хотите кофе?

– Не беспокойтесь, у меня с собой вода. – Александра достала из сумки бутылочку и сделала несколько глотков. Она вспомнила наставления Марины, которая убеждала ее ничего не есть и не пить в гостях у Кадаверов, и горько усмехнулась.

– Да, с «холодным чтением» у Сергея был полный провал, он только пугал людей своими откровениями, – продолжала Клавдия, внимательно наблюдая за гостьей. – Зато он был неоценим в «горячем чтении».

– Это еще что? – Александра спрятала воду и снова взглянула на экран телефона.

– Это «чтение», основанное на заранее полученной информации о клиенте, – с готовностью сообщила Клавдия. – Все что угодно: информация из соцсетей, обрывки разговоров, наблюдение за клиентом перед встречей… Вы знали, например, что до начала магических шоу в толпе настоящих зрителей обязательно присутствуют сборщики информации? Они слушают разговоры и передают их менталисту. Ну, а его задача – подать эти факты так, будто он получил их паранормальным путем. Вот тут Сергей был очень полезен. Он ведь совершенно не бросается в глаза, в отличие от нас! И ему нравится следить за людьми. Взрослый человек, а все разыгрывает из себя сыщика… Его идеал – Шерлок Холмс, кстати. Вот кто владел техникой «холодного чтения»! Кстати, его создатель, Конан Дойл, был знаменитым медиумом, вы знали?

Александра, потеряв терпение, встала:

– Уже слишком поздно, у меня был тяжелый день. Увидимся в другой раз.

Клавдия подняла указательный палец и, склонив голову, прислушалась:

– Там ходят, они закончили. Идемте, я вас провожу!

Дверь в «лабораторию» была открыта. В проеме Александра увидела подругу, которая, стоя вполоборота, что-то негромко говорила Леону, сидевшему за столом, покрытым черной тканью.

Марина обернулась:

– Ты! Как хорошо, что ты приехала!

– Будем надеяться, что хорошо, – без энтузиазма ответила Александра. – Я на пару минут, подожди меня.

Не дожидаясь приглашения, она вошла в комнату и плотно закрыла за собой дверь. Леон беспокойно зашевелился в кресле. Во время прежних встреч он напоминал Александре червяка. Теперь – раздавленного червяка. Его узкое бесцветное лицо казалось вылепленным из воска, взгляд был болезненным и усталым.

Александра остановилась перед столом, не садясь:

– Вы настаивали на встрече.

– У меня для вас важное сообщение, – чуть слышно ответил медиум. – Прошу вас, отнеситесь к этому серьезно.

– Я отнеслась к этому настолько серьезно, что по пробкам приехала сюда из центра. – Художница все же присела в кресло для посетителей, стоявшее напротив медиума. – У меня назначена еще одна встреча, так что будьте кратки, по возможности.

Леон задергался и промокнул блестящий лоб бумажной салфеткой.

– Да, я… Это случилось неожиданно, как случается всегда. Я никогда не знаю, кого встречу, когда вхожу в транс. Этой ночью…

Он снова стал извиваться, совсем исчезнув в складках непомерно большого для него черного флисового халата.

– Ночью я всегда чувствую себя лучше, но этой ночью мне было так плохо, что я решил войти в транс. Там я чувствую себя другим. Свободным. Там у меня нет тела и я умею летать.

Медиум устремил на Александру взгляд, в котором читался страх.

– И в трансе я встретил своего учителя, барона.

– Лыгина? – подалась вперед Александра.

По спине у нее прошла дрожь. Как ни скептически она относилась ко всему сверхъестественному, Дмитрий Лыгин оставался для нее самой темной и загадочной фигурой из ее прошлого. Мистик, искатель философского камня, презирающий реальность и погибший страшной смертью…

– Лыгина? – повторила художница, потому что Леон вдруг замолчал и закрыл глаза.

– Да, барона Варнбюллера, – не открывая глаз, ответил медиум. – Он является мне очень редко, только в острых случаях. На этот раз барон пришел передать сообщение для вас!

– Слушаю, – коротко отозвалась Александра.

– Барон сказал, что смерть совсем рядом с вами. – Глазные яблоки под опущенными веками быстро двигались из стороны в сторону, что производило жуткое впечатление. – И еще он указал мне на мою ошибку.

Леон глубоко вздохнул и распахнул глаза, которые внезапно обрели цвет, сделавшись зелеными.

– У вас в мастерской я сказал, что за перегородкой скоро случится что-то очень плохое. Но я ошибся. Барон показал мне… Перегородка с другой стороны оклеена теми же обоями, что у вас, верно?

Александра молча кивнула. Горло сжал нервный спазм.

– Золотые цветы на малиновом фоне, – пробормотал Леон. – Я видел их и у вас, наяву, и с другой стороны, в трансе. Это меня и сбило с толку. Я перепутал. То, что я имел в виду, случится у вас.

– Со мной? – почти беззвучно уточнила Александра.

– Я не видел, только чувствовал. – Художница содрогнулась, увидев в его глазах сострадание. Это убедило Александру в том, что медиум говорит искренне. – Вот и барон послал вам предупреждение. Это мой долг, передать… И не сердитесь на мою сестру. Клава бывает слишком напористой. Особенно если речь зашла обо мне… Она привыкла меня защищать.

– Что ж, спасибо за предупреждение. – Александра поднялась. – А про подвал? Про подвал Лыгин ничего не говорил?

– Про какой подвал? – Леон часто заморгал.

– То есть ничего, – кивнула художница. – И вы ничего такого не видели в своем трансе?

– Я не понимаю, – растерянно ответил медиум.

– Скажите, вы давно общались с Сергеем?

Откинувшись на спинку кресла, Леон съежился, спрятавшись в своем огромном халате, как в коконе.

– Я с ним никогда не общался, – послышался из кокона тонкий голос. – Только Клава.

– Но вы знаете его, – настаивала Александра. – Что вы можете о нем сказать? Сергей настоящий медиум? Он правда видит?

– Невежа и грубиян, – пискнул Леон. – Я устал, оставьте меня одного.

Когда Александра вышла в коридор, музыки больше не было слышно. В гостиной раздавались негромкие голоса. Художница заглянула туда и увидела Марину и Клавдию с чашками в руках, ведущих оживленную беседу. Компанию им составлял откормленный черный кот, круживший вокруг ног гостьи. Все синхронно обернулись, включая кота. Клавдия поставила чашку на стол и направилась к двери:

–Пообщались с Леоном? Вы ведь не очень торопитесь? Я сейчас принесу ваш оргонайт.

– Я свой уже получила! – похвасталась Марина, показывая небольшой сверток.

– Я очень тороплюсь, – неприветливо ответила Александра, проходя в гостиную и огибая Клавдию, стоявшую у нее на пути. – У меня встреча в центре. Марина, ты обещала меня отвезти. Поехали!

– Как скажешь. – Марина поднялась с дивана, вид у нее был растерянный. Это так не вязалось с ее обычной самоуверенностью, что художница едва узнавала подругу. – Если ты так торопишься…

Обернувшись, Александра обнаружила, что Клавдия исчезла.

– Идем отсюда, хватит с меня. – Взяв подругу под локоть, она повела ее к двери. – И с тебя тоже хватит. Я уже тысячу раз пожалела, что рассказала тебе о них!

–А вот и ваш оргонайт, – певуче проговорила Клавдия, возникая в дверном проеме. В руках у нее была небольшая полусфера темно-желтого цвета. – Он будет нормализовать отрицательную энергию, полученную от случайных людей. У вас такой скептический вид! Сейчас я докажу вам, что это работает. У вас есть золотое кольцо?

– Я не замужем, – отрезала художница.

– У меня есть золотое кольцо, – с готовностью откликнулась Марина, снимая с пальца кольцо с небольшим бриллиантом. – Саша, ты сейчас во всем убедишься!

Александра метнула на подругу сердитый взгляд, но Марина уже не смотрела на нее. Ее глаза были прикованы к ассистентке медиума. Та, взяв кольцо, подошла к столу и положила на него оргонайт выпуклой стороной вверх. Неуловимым жестом фокусника вытащила из кармана шнурок, молниеносно продела его в кольцо и, вытянув руку параллельно столу, застыла. Золотое кольцо висело прямо над полусферой, на расстоянии сантиметров двадцати.

– Что происходит? – раздраженно спросила художница.

Кольцо качнулось. Затем еще раз, в другую сторону. Амплитуда колебаний все увеличивалась, кольцо взлетало выше и выше, золотой кружок сверкал в свете люстры, бриллиант испускал голубые искры. Рука Клавдии оставалась абсолютно неподвижной.

– Что это за фокус? – уже тише выговорила художница. – В этом приборе намагниченная железная стружка, вы говорили? Ну, так это кольцо реагирует на магнит!

– Золото не магнитится. – Марина смотрела на мелькание кольца как завороженная. – Здесь участвует другая энергия.

– Ты, технарь, признаешь какую-то другую энергию? – повернулась к ней Александра.

– А ты плохо училась в школе, если не знаешь, что энергий существует много. – Марина даже не взглянула на подругу. – Есть и те, что еще не изучены как следует. Есть те, которые вовсе не известны. У нас, технарей, общий недостаток: мы всегда пытаемся доказать или опровергнуть нечто целое, оперируя лишь известной нам частью. Истиной во всей ее полноте не обладает никто из нас.

Александра развернулась и вышла в коридор, бросив через плечо:

– Не торопись, я возьму такси.

Ее не пытались остановить. Входная дверь была заперта только на задвижку. Сбежав по лестнице и выйдя на крыльцо, Александра достала телефон и вновь не обнаружила сообщений от Максима. Было почти десять вечера.

Она вызвала такси. Машина прибыла через восемь минут. Все это время Александра ждала, что дверь подъезда откроется и на крыльце появится Марина. Но та не вышла.

* * *

Александра попросила таксиста остановиться у своего дома, не заезжая в подворотню. Она еще из машины отметила, что окна у Юлии Петровны темны, но все же решила наведаться туда с проверкой. По ее расчетам, квартирная хозяйка безвестно отсутствовала уже неделю как минимум.

Поднявшись на второй этаж, она без всякой надежды надавила звонок рядом с дверью квартиры номер три. Почти немедленно открылась дверь напротив. Художница обернулась.

– Никого не было, – сообщил Андрей. Он стоял на пороге, опираясь на ходунки. Рыжий кот отирался рядом. – Я весь день следил. Сейчас вот спать собираюсь.

– Понятно. – Александра нашла в кармане сумки ключи. – Вы не против, если я зайду посмотрю? Вдруг что-то новое замечу.

– Да мне-то что? – заметил сосед. – Это же ваша подруга, вон она вам и ключи оставила.

Смутившись, художница отперла дверь и включила свет в прихожей. От вида знакомых малиновых обоев ее бросило в дрожь. «Значит, плохое случится не здесь, а у меня. – Александра огляделась, прошла в комнату, включила свет и там. – Ведь изначально Леон так и говорил, потом его сбила с толку перегородка… А здесь, стало быть, все в порядке?»

Входную дверь она оставила открытой настежь. Выглянув в прихожую, Александра обнаружила, что сосед преодолел лестничную площадку и стоит на пороге, опираясь на ходунки и с любопытством оглядываясь. Кот уже прокрался в квартиру и на полусогнутых лапах продвигался вдоль стены в сторону кухни.

– Ну и что там? – поинтересовался Андрей.

– Все как было. – Александра вернулась в комнату, подошла к столу. Карты лежали на прежнем месте. Рядом стояли две чайные чашки с присохшими ко дну чаинками. Художница обвела взглядом стены, мебель… «Две чашки еще не означают, что у нее был гость. Карты с рунами тоже ничего не значат. Юлия Петровна могла сама их купить, она же всем этим интересовалась. А больше… Больше ничего».

Послышался легкий скрип паркета. Андрей показался в дверях. Увидев, что стены комнаты почти сплошь завешаны картинами, он тихонько присвистнул и с уважением проговорил:

– Ух ты! А она художница?

– Вдова художника, – пояснила Александра.

– Хорошие картины! – похвалил Андрей. Зализанная живопись покойного художника Снегирева в обрамлении богатых рам произвела на спортсмена сильное впечатление. – Я бы что-то такое на стену повесил!

– Что-то такое я вам достану без проблем хоть завтра, – пообещала Александра, медленно прохаживаясь вдоль стен и продолжая оглядывать каждый предмет. – Если вы любите снег и горы, достану снег и горы. Я продаю картины.

– Ух ты, – снова повторил Андрей. – А вдова-то любит выпить, как я погляжу!

Он указал на застекленные дверцы буфета, за которыми виднелся внушительный арсенал бутылок.

Александра подошла к буфету и улыбнулась:

– Нет, это коллекция ее покойного мужа, ему часто коньяки дорогие дарили. Там всего пара бутылок открыта, она иногда гостям предлагает. Сама Юлия Петровна человек не очень здоровый и совершенно не…

Художница замолчала, разглядывая бутылки коньяков и дорогих ликеров с яркими раззолоченными этикетками. На их фоне совсем потерялась небольшая пузатая бутылочка без этикетки, заткнутая винной пробкой. Александра открыла дверцу и взяла бутылочку. Посмотрела через нее на свет лампы, слегка наклонила. Внутри переливалась темная вязкая жидкость.

– Что-то нашли? – осведомился Андрей.

Не отвечая, Александра вытащила пробку и, принюхавшись, поставила бутылочку на стол. В висках у нее зашумело.

– Нашли что-то? – уже встревоженно повторил сосед, продвигаясь в комнату на ходунках.

– А вот понюхайте, – предложила художница, указывая на бутылочку. Сама она тем временем поочередно брала со стола чайные чашки и принюхивалась. Но запах из чашек давно выветрился, тогда как открытая бутылочка благоухала вовсю.

Добравшись до стола, Андрей поднес к носу бутылочку и тут же с гримасой отвернулся:

– Уксус!

– Яблочный уксус, сахарный сироп и «Рижский бальзам», – уточнила Александра, беря у него бутылочку и затыкая ее пробкой. – Чудодейственное средство от всех болезней.

– Если ваша подружка этим лечилась, то ищите ее в больницах, – хмыкнул Андрей, продолжая рассматривать картины покойного художника Снегирева. – С язвой желудка.

Достав телефон, Александра взглянула на экран. Без десяти одиннадцать. От Максима – ничего.

Она два раза сфотографировала разложенные на скатерти карты с рунами. Сперва – встав за спинкой кресла Юлии Петровны. Затем – обогнув стол и встав за спинкой стула предполагаемого гостя. Потом собрала карты и положила их в карман сумки.

– Это зачем? – Любопытство соседа, целый год просидевшего взаперти, было неистощимо.

– Для полноты картины, – пояснила художница. Затем она положила в сумку бутылочку с уксусом. Андрей молча наблюдал за ее действиями, больше не задавая вопросов.

– Пойдемте отсюда. – Александра пошла к двери, ожидая, пока мужчина догонит ее на ходунках. Когда Андрей оказался в прихожей, она погасила свет в комнате. – Где ваш кот? Я посмотрю на кухне.

– Только на руки не пытайтесь взять, – предупредил Андрей, тяжело опираясь на поручни ходунков. Было видно, что стоять ему все труднее. – Крендель ужасный трус, может исполосовать с перепугу.

Кота на кухне не оказалось. Андрей предположил, что Крендель, ничего интересного не найдя, вернулся домой, так как дверь квартиры номер четыре тоже стояла нараспашку.

– Ну, а если он спрятался тут, то начнет орать, я позвоню вам и вы откроете, – заключил мужчина, мучительно медленно преодолевая лестничную площадку.

– А если он в подъезде? – предположила Александра, запирая дверь.

– Тогда придет орать ко мне под дверь, – фаталистически заметил Андрей уже на пороге своей квартиры. Обернулся: – Ничего с ним не случится, чужие здесь не ходят. Да, я забыл вам сказать в прошлый раз, из головы вылетело. Помните, я говорил, что этот, со шрамом…

Он провел рукой поперек лба. Александра кивнула:

– Стас.

– В понедельник этот Стас приходил сюда только на моих глазах два раза и во второй раз вынес сумку, – продолжал Андрей. – Только я забыл вам сказать, что во второй раз он приходил не один.

– То есть? – оторопела художница. – А с кем?

– С ним был какой-то мужик. – Андрей взглянул в сторону лестницы. – Шел за ним, а когда этот Стас вошел в квартиру, постоял на площадке и тоже зашел. Где-то через минуту, даже меньше, снова появился и ушел один. А Стас вышел только минут через пятнадцать с большой сумкой. Все это было подозрительно, конечно, но я ведь этого типа со шрамом и раньше видел в глазок, он жил в квартире, так что…

– Этот человек – какой он был с виду? – Александра положила ключи от квартиры в сумку. Она сразу подумала о Валере, но тут же поняла, что в тот миг кладбищенский сторож находился далеко и даже понятия не имел, что его приятель вновь объявился в Москве и собирается к нему на побывку.

– Да никакой, – усмехнулся Андрей. – Увижу – не узнаю. Обычный мужик.

Он попрощался и закрыл за собой дверь. Александра спустилась по лестнице, прошла в подворотню, пересекла двор – автоматически, не замечая вокруг ничего. «Клавдия врала, она все время врет! Она была у Юлии Петровны! Это ее карты и ее мерзкий бальзам! А картины для аукциона?! Откуда у Клавдии возьмутся приличные картины? А Игорь… Слежка за мной… Зачем я им нужна, в конце концов?!»

Художница едва заметила, как вошла в свой подъезд и стала подниматься по узкой лестнице. Нашаривая в сумке ключ, она опустила голову. А когда подняла ее, увидела на площадке Максима. Тот стоял, привалившись плечом к двери. Тусклая лампочка бросала на его лицо мертвенные тени, глаза казались провалами.

– Привет, – сказал он. – Ничего, что без приглашения?

– Считай, что ты приглашен. – Александра поднялась на площадку и отперла дверь. Вошла в кухню, включила свет. – Тяжелый день?

– Не то слово, – пробормотал Максим, входя вслед за ней. – Не знаю, как тебе рассказать. Извини, ничего не написал, писать об этом еще сложнее.

– Что случилось?! – Александра, уже подошедшая к плите, обернулась, не успев чиркнуть спичкой. Все прежние страхи, связанные с этим человеком, нахлынули на нее темной ледяной волной.

– Нина… – Максим уселся за стол, не сняв куртки, поставил локти на столешницу, стиснул виски ладонями. – Черт, что же мне так везет?!

– Нина?! – бросилась к нему художница. – Что с ней?!

– Наелась таблеток, – глухо выговорил он. – Сейчас она в Склифе, откачивают. Я там два часа просидел, пока меня не выставили. Сказали звонить.

– Почему… – вырвалось у Александры. Она осеклась. Учитывая состояние девушки и все, что случилось в ее семье, вопрос был лишним.

Максим поднял на нее глаза.

– Утром я заехал туда на такси, – сказал он. – Переодеться, забрать машину. Нина только встала. Она даже не поняла, что я не ночевал дома. Квартира большая, мы не часто пересекаемся. Спросила, где был, я ответил, что у тебя. Все было нормально!

Отняв руки от висков, Максим положил их на стол, сжав в замок. В его глазах плескалось бешенство, не находящее выхода. Александра осторожно присела к столу напротив него.

– Нормально! – повторил Максим. Он слегка задыхался. – Я еще спросил ее перед уходом, как она себя чувствует, Нина ответила, что хорошо! Я сказал ей, чтобы не забыла принять таблетки. Я всегда это говорю, черт, черт!

Он внезапно ударил ладонями по столу. Александра отшатнулась.

– Я не звонил ей, и она мне не звонила, – продолжал Максим. – День был как день. Домой приехал пораньше. Ну, и уже с порога все понял. Она лежала на диване в гостиной. На спине, в пижаме, в которой была утром. Глаза закрыты. На полу валялась бутылка из-под воды, вокруг лужа. И все ее таблетки, вскрытые пачки, пустые… Я ее тряс, тормошил, вызвал скорую. Поехали в больницу.

Он впервые встретился взглядом с Александрой. Теперь в его глазах читалась только усталость.

– Откачивают, состояние тяжелое. Это все, что я знаю. Сидеть там и правда, никакого смысла.

– А… Записка была? – решилась спросить Александра.

– Я успел посмотреть только в гостиной и в ее спальне. – Максим прикрыл глаза ладонью. – Записки не нашел. Но имелось послание. Я его с порога увидел и сразу все понял.

– Послание?

– Нина в клочья изрезала твою Гончарову, – признался Максим, не отнимая руки от лица. – На мелкие-мелкие кусочки. Утром, перед уходом, я сказал, что купил картину для тебя. До этого она знала только, что это куплено в подарок кому-то. Не ей.

– Боже, – вырвалось у художницы.

– Бог, видно, забыл обо мне. – Максим положил руку на стол ладонью вверх. – Ведь я хотел помочь! Ей и ее психованному папаше! И вот что вышло! Дай руку.

Александра взяла его за руку. Ладонь у него была жесткая и горячая. Художница откашлялась.

– Признаюсь, – она слегка сжала пальцы, – что-то в этом роде мне приходило в голову, когда я узнала, что Нина живет с тобой… То есть у тебя.

– Ты не поверила, что между нами ничего нет, – утвердительно произнес Максим.

– Как раз поверила, – покачала головой Александра. – Но ты взрослый мужчина, у тебя есть мотив ей помогать. Ей и ее отцу. На кону репутация отеля, в конце концов. А Нина… Молодая девушка. Она могла понять твою заботу по-своему! Еще в отеле, зимой, я заметила, что в твоем присутствии она совсем теряется, ее узнать нельзя. Я думала, это страх. Нина и сама так считала, наверное. А это оказалось другое чувство.

– Надо было снять ей отдельную квартиру, – пробормотал Максим. – Но Нина находилась в таком разрушенном состоянии, что я за нее боялся. Она тоже, наверное, перепутала одно чувство с другим. Напридумывала себе…

Александра погладила его ладонь:

– Ты ни в чем не виноват.

Максим невесело усмехнулся:

– Как там Мефистофель в «Фаусте» говорит? «Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо»? А у меня все наоборот. Я просто хотел ей помочь, но кто в это поверит?

– Я поверю, я! – Александра перегнулась через стол. – А что там будут болтать другие, не все ли равно?

– Все равно, ты права. – Максим отнял руку, взглянул на часы. – Вот же… Половина двенадцатого! А я вдруг зверски есть захотел.

Александра поднялась из-за стола, открыла холодильник:

– Как всегда, роскошно. Пара яблок и огурец.

– У меня примерно то же самое, – отмахнулся Максим, вставая и застегивая куртку: – Поехали в ресторан.

– Не поздновато ли? – усомнилась художница.

– Ну, мне случалось ужинать и в три часа ночи. – Максим вытащил телефон. – Сейчас найдем что-нибудь.

– Я думала, что так живет только богема, – заметила Александра. – И то в кино. Поехали, я тоже голодная. Только на лак взгляну.

Он молча кивнул, изучая экран телефона. Художница прошла в комнату, включила свет, открыла форточки. Воздух был пропитан едкими испарениями сохнущего лака. Подойдя к рабочему столу, краем ногтя попробовала слой лака в углу натюрморта. Задумалась, сможет ли завтра отвезти картину нетерпеливому заказчику.

И подскочила, услышав в коридоре истошный вой. Поднявшись от угрожающих басовых нот до ультразвука, вой резко оборвался. Выбежав в коридор, художница увидела Максима на пороге кухни.

– Что это?! – спросил он, ошеломленно оглядываясь.

Вой, словно в ответ, возобновился. Теперь он больше походил на рыдания брошенного младенца, в нем слышалось отчаянное страдание. Александра схватилась за карманы куртки, затем, отстранив Максима, бросилась на кухню за сумкой:

– Мы все-таки заперли кота! Идем скорее!

Максим ничего не успел ответить или спросить, поскольку рыдания перешли в оглушительный визг. Одновременно с этим в кармане у Александры зазвонил телефон. На дисплее высветилось «Андрей кв 4».

Хозяин Кренделя ожидал под дверью квартиры номер три. Он говорил с котом, успокаивая его, и теперь вместо воя раздавалось жалобное мяуканье. Максим остановился на лестнице, не доходя нескольких ступенек до площадки. Александра отперла дверь и торопливо посторонилась, пропуская рыжего кота, выскочившего прямо ей под ноги. Ни на кого не обращая внимания, Крендель устремился к своей двери и просочился в оставленную щель.

– Он мог подрать обои с перепугу, – выдвинул неутешительное предположение Андрей.

Максим нетерпеливо взглянул на часы. Александра переступила порог квартиры и включила свет.

– Вроде все цело. – Она обвела взглядом стены и двинулась в комнату.

– Крендель и напрудить мог! – послышалось очередное предупреждение.

Художница включила свет в комнате, огляделась… И зажала ладонью рот.

– Андрей, идите сюда! – крикнула она, вновь обретя голос. – Вы должны это увидеть!

– Нагадил?! – раздалось у нее за спиной.

Она молча обвела жестом стены на уровне метра от пола. Андрей охнул и выругался. За его спиной появился Максим.

– Юлия Петровна сойдет с ума, когда вернется. – Александра переходила от стены к стене, наклоняясь и рассматривая картины покойного художника Снегирева. Те из них, что висели ниже других и оказались в пределах досягаемости для запаниковавшего кота, были перекошены и изодраны в клочья. – Просто сойдет с ума.

– Я за них заплачу, – хрипло пообещал Андрей. – Они дорогие?

– Они ей дороги как память о муже. – Александра бросила последний взгляд на изуродованные полотна и подошла к двери. Нажала выключатель. – Сами по себе картины стоят немного. Моя вина тут тоже есть, не надо было оставлять дверь нараспашку. Вот кот и залез. Идемте отсюда.

Уже на площадке, заперев дверь, она еще раз обратилась к Андрею:

– Если впрямь решитесь покупать у нее картины, пригласите меня на помощь. У Юлии Петровны могут быть завышенные ожидания, а вы не знаете этого рынка. И после покупки я вам все приведу в порядок. Наклею на новые холсты и замаскирую стыки. Будут как новые.

Пришедший в себя сосед простился с Александрой в высшей степени сердечно. Максим, не выразивший никакого стремления быть представленным, держался в стороне. Как только дверь квартиры номер четыре закрылась, он тронул Александру за локоть:

– Хватит с меня порезанных картин, поехали, я с голоду помираю. Ты в курсе, что уже полночь? А мне вставать…

– Вместе с солнцем, знаю, – ответила художница, начиная спускаться по ступенькам.

…Колокольчик звенел все громче и громче. Затем звук оборвался.

– Шесть часов тридцать две минуты, – послышался рядом голос Максима.

– На две минуты раньше, чем вчера. – Александра открыла глаза, разглядывая в утреннем бледном свете незнакомую, просто обставленную комнату. Два кресла, шкаф для одежды, вдоль стены – стопки книг, прямо на паркете. Кровать. Высокое и широкое, в три проема, окно без занавесок и жалюзи. В окне виднелась желтая стена дома напротив. – Почему у тебя в спальне нет занавесок?

– Нет личной жизни – нет занавесок. – Максим сел на кровати и нагнулся, беря с пола часы. – Теперь повешу. Да ты сама зайди в магазин и выбери какие тебе нравятся. К вечеру будут висеть.

– А если у меня плохой вкус? – поинтересовалась Александра, разглядывая люстру – бронзовое пятирожковое сооружение в немецком воинственном стиле.

– Ничего страшного. – Максим встал и снял со спинки кровати халат. – У меня вообще вкуса нет.

– Это кто тебе сказал?

– Сам догадался, – усмехнулся Максим, опуская часы в карман халата. – Я в душ, потом кофе и уезжаю.

– Я тоже. – Александра выбралась из постели, попутно заворачиваясь в смятую простыню. – Мне нужно отвезти картину заказчику.

– Ты все-таки подумай насчет новой мастерской, – через плечо проговорил Максим, скрываясь в коридоре.

…Кофе пили на большой кухне, неуютной, несмотря на дорогую обстановку и технику. Помещение имело совершенно необжитой вид.

– У меня здесь такое ощущение будто я в мебельном магазине, – признался Максим, поднося к губам кружку. Его коротко остриженные волосы уже высохли. – Я бы тоже с удовольствием сменил квартиру. Чтобы было похоже на дом, наконец. Мне сюда возвращаться по вечерам не хочется, понимаешь?

– Вполне понимаю. – Александра смотрела в окно. Оно выходило в глухой двор, закатанный асфальтом. Отсюда тоже виднелись только стены. – Место, конечно – ах! Но отсюда почему-то хочется поскорее уйти. Запустить бы сюда этого Сергея, интересно, что бы он почувствовал…

Максим поднял брови:

– Какого это Сергея ты хочешь сюда запустить?!

– Да этого, медиума, ты его видел, – отмахнулась Александра.

– Ясно, запустить вроде как кота, – кивнул Максим, иронически улыбаясь. – Но я смотрю, ты его уже по имени зовешь? Снова общались?

– Нет, это мне приятель звонил, с кладбища, передал очередное послание от него. Так я имя узнала.

– Моя жизнь перестала быть однообразной, – задумчиво проговорил Максим. – У меня вот, например, нет приятелей на кладбище. То есть имеются, конечно, но позвонить им затруднительно. И медиумов знакомых нет. Что за послание?

Поколебавшись секунду, художница призналась:

– Сергей передал, чтобы я с тобой больше не встречалась.

– Ага. – Максим завел глаза к потолку. – Тогда передай своему приятелю с кладбища мое послание для Сергея. Я ему морду набью, если еще раз увижу.

– Не надо, он ненормальный, – обеспокоенно попросила Александра. Она ничуть не сомневалась, что это была не пустая угроза. – Сергей больной человек. Он голоса слышит.

– Ну все, ты там больше жить не будешь, и думать нечего! – Максим взглянул на часы. – Мало ли что ему голоса прикажут! Завтра этот псих тебя с топором встретит!

Он пошел обратно в спальню, открыл шкаф, бросил на кровать джинсы, футболку и черный свитер. Александра следовала за ним по пятам.

– И что ты предлагаешь? – спросила она, глядя, как Максим сбрасывает халат и одевается – молниеносно, не обращая на нее внимания, уже уйдя в свои дневные заботы. – Куда мне деваться со всем своим барахлом?

Он обернулся, застегивая ремень на джинсах и удивленно взглянул на Александру, словно впервые ее обнаружив:

– Например, сюда.

– Не годится, – отрезала она. – Не подходит.

Максим подошел к ней. Его взгляд стал неуверенным. Таким он нравился Александре куда больше.

– Хорошо, – сказал Максим. – Найди вариант, который подходит, а об остальном не думай.

– Дело в том, – она сняла с его свитера приставшую нитку, – что я не могу не думать.

– Не хочешь брать мои деньги?

– Не хочу. Но ходить за твой счет по ресторанам я согласна, мне нравится. – Она невольно начала улыбаться. – А мастерская останется прежняя. Я никого не боюсь. Из всех моих посетителей самый опасный – ты.

Максим недовольно пожал плечами:

– Как скажешь. Возьми ключи от квартиры, во всяком случае. Приходи, когда хочешь.

Он снял куртку со спинки кресла и достал из кармана ключи:

– Возьми. Это комплект Нины.

Александра вздрогнула.

– А… – договорить она не решилась.

– Нина здесь больше не появится, не волнуйся. – Максим перекинул куртку через локоть, глянул в окно. – День будет ясный, кажется.

– Ты позвонишь в больницу? – Александра чувствовала все большую неловкость от того, что стоит завернутой в простыню перед полностью одетым мужчиной.

– Звонил ночью, когда ты спала. У нее диагностирован острый отек легких и отек мозга. – Максим взглянул на часы. – А вот сейчас я уже опаздываю. Ну, хозяйничай!

Александра молча проводила его. Заперев дверь, вошла в гостиную. Ночью, приехав из ресторана, они сразу отправились в спальню, так что она знала о том, что должна увидеть, только со слов Максима. Огромная комната была залита веселым утренним светом, отчего мебель, обтянутая темной кожей, выглядела еще массивнее и мрачнее. На диване валялся скомканный плед. На паркете рядом с диваном виднелся след от пролитой воды. Пустые упаковки из-под лекарств были убраны.

Художница подошла к чайному столику. Картина погибла безвозвратно, это было понятно с первого взгляда. Полотно изрезали вдоль и поперек большим ножом с зазубренным лезвием, с такой яростью и силой, что между клочьев виднелись глубокие борозды на твердой древесине столешницы. Нож валялся тут же. Александра содрогнулась, представив, что эти же сила и ярость и этот же нож могли быть направлены на живого человека, а не на условных испанок в кружевных мантильях, гуляющих в условном апельсиновом саду.

Художница присела в стоявшее рядом кресло.

– Тут уже ничего не исправишь, – произнесла она вслух, не зная точно, кого имеет в виду – двух погибших девушек, созданных гением художника, или одну умирающую, настоящую.

Глава 11

Вернувшись домой, Александра сразу направилась к рабочему столу и проверила лак на картине. Отправила владельцу сообщение, что готова привезти натюрморт в течение дня. Подошла сперва к одному окну, затем к другому, открыла все створки настежь. Воздух, полившийся в душную комнату, был легким, по-летнему теплым. Вдыхая его, хотелось улыбаться. Но улыбка, возникшая было на губах Александры, исчезла, когда она подумала о Нине.

«Неужели из-за меня, неужели?» Художница вернулась в кухню и взяла стоявший возле входной двери пакет в оберточной бумаге, заклеенный скотчем. Отнесла в мастерскую. Натюрморт без всякого почтения поставила на пол у стены, а на его место положила пакет. Вскрыла.

Уезжая от Максима, она вынула подрамник из рамы. Раму оставила, а подрамник и куски полотна забрала. «Все-таки это мои „Белые испанки“, имею право! – Александра переворачивала лохмотья, оставшиеся от холста, красочной стороной вверх. – И в таком виде они уже ничего не стоят. Почему я не сфотографировала картину?!» Первое правило реставратора – сфотографировать полотно, в данном случае соблюдено не было, потому что картина не требовала реставрации. Художница морщилась, испытывая настоящую физическую боль, перебирая остатки шедевра. «Белое на белом! Это еще усложняет задачу. Здесь только лица другого цвета. Немыслимо… Невозможно».

Она собрала два смуглых девичьих лица на отдельном участке стола и в отчаянии посмотрела на десятки белых лоскутьев. Различить, где изображены кружевные мантильи, а где – апельсиновые цветы, было почти невозможно. Взглянув на будильник, Александра обнаружила, что стрелки подходят к девяти. Она позвонила Мусахову.

– Дядя Ваня! – Художница не заметила, как у нее вырвалось это обращение, настолько была взволнована. – У меня к вам вопрос. Насчет «Белых испанок» Гончаровой, которых вы продали Максиму… Богуславскому.

– Да, деточка, – откликнулся торговец картинами, – продал. Какой вопрос? Ты сомневаешься в подлинности? Головой клянусь, это подлинник!

Александра с подавленным вздохом взглянула на лоскутья холста:

– У меня нет сомнений. Вопрос другого рода. Скажите, а вы случайно не фотографировали картину?

– Нет, деточка, зачем?

– А… У Альберта Ильича могут быть фотографии? Ведь картина из запасников Третьяковки. В атрибуции, которая прилагается, только общее и техническое описание плюс экспертное заключение и сертификат подлинности.

– Атрибуцию я даже не смотрел, – задумчиво проговорил Мусахов. – Картину принес Альберт, я за ним ничего не проверяю. Хорошо, когда он притащится в очередной раз, я спрошу про фотографии. Эти «Испанки» из тех работ Гончаровой, которые вдруг нашлись в запасниках, помнишь, я тебе рассказывал?

– Как такое забыть! – Разговаривая, Александра машинально передвигала лоскуты на столе, пытаясь совместить их уже не по узору, а по срезу. Нож с зазубринами резал криво, «вспахивая» холст, так что задача усложнялась еще больше.

– А все же, зачем тебе фотография, деточка? – заинтриговано спросил Мусахов.

– Для полноты картины. – Александра часто использовала эту обтекаемую формулировку, чтобы уйти от неудобных признаний. Но старого торговца невозможно было провести. Теперь он забеспокоился всерьез:

– Сашенька, ты что-то недоговариваешь! Ты же видела «Белых испанок»?

– Да, Иван Константинович, – печально ответила Александра. – Максим… Юрьевич мне их показал.

– Нет уж, деточка, раз назвала меня Дядей Ваней, зови так и дальше! – потребовал Мусахов. – И какой он тебе Юрьевич, к шуту?! Я старый, но еще не слепой! Что не так с картиной? Зачем тебе фотография? Мне что, самому Максиму позвонить?

–Не стоит его отвлекать,– с тяжелым сердцем ответила художница.– С картиной все прекрасно. То есть было все прекрасно. Но в результате несчастного случая она погибла. Сейчас я смотрю на то, что от нее осталось, и думаю, что фотография была бы кстати.

В трубке послышался протяжный вздох. Затем последовала скорбная пауза.

– Вот беда, – выговорил наконец Мусахов. – А я старался как для родного сына. Максим просил что-то уникальное, в подарок для уникальной женщины, сказал. Вот беда-то…

– А имени этой уникальной женщины он вам не называл? – спросила Александра.

– Мы о тебе вообще никогда не говорили, – ответил Мусахов. – Именно поэтому я все моментально понял. Тот самый случай, когда молчание красноречивее слов. Это раз. А два – единственная уникальная женщина, с которой я знаком, это ты!

– Я, вообще-то, считаю себя самым обычным человеком. – Художница не выдержала и улыбнулась, хотя сделать это, глядя на погибшее полотно и помня о Нине, было нелегко. – Ни таланта, ни удачи особенной, ни денег… О внешности умолчим. Но спасибо, конечно. Иван Конст… Дядя Ваня, так вы поговорите с Альбертом Ильичом насчет фотографии? Я думаю, попытаться все-таки стоит. Натяну холст на родной подрамник, буду наклеивать фрагменты. Как бы пазл собирать. Но их-то собирают по картинке, а тут сплошное белое…

– Нелегко, нелегко, – согласился Мусахов. – Конечно, найдем тебе фотографию. Альберт найдет. Обещал не сегодня-завтра приползти.

– А почему он боится, что его убьют? – не выдержав, поинтересовалась Александра.

– Грехов накопил, – кратко ответил Мусахов. – Ну, жду тебя ближе к полудню, покопаемся еще в моих сокровищах. Это не последний весенний аукцион, надо готовиться заранее. А меня радикулит разбил как назло.

Закончив вызов, Александра сделала еще несколько попыток совместить фрагменты полотна «амазонки русского авангарда», как называли Гончарову современники. Но мысли ее были далеко. Она снова взяла телефон.

– Слушаю, – раздался замученный голос Игоря Горбылева. – Сейчас, Саша, я выйду. Здесь сумасшедший дом.

Через несколько секунд аукционист заговорил снова:

– Я в первый и в последний раз участвую в таком балагане! Меня на части рвут. Каталог не готов, торги через неделю, я ни черта никому не могу сказать, кроме того, что прием в аукционный фонд окончен! Что ты хотела?

– Я была вчера у твоих друзей, у Кадаверов. Они сказали, что магические шары продавать не будут, а отослали в аукционный фонд некие картины. И по-прежнему ангажируют меня на торги, за процент. Никакого доверия у меня эта пара не вызывает, прямо тебе скажу, но! Прежде чем их окончательно послать, я хотела бы узнать, что за картины приехали в фонд.

– Возьмись за что-нибудь, – после короткой паузы ответил Игорь. – А лучше сядь.

– Да ладно тебе?! – не поверила Александра.

– Серов. Два этюда Серова. Предположительно – юсуповский цикл.

Теперь настала ее очередь держать паузу. Художница лихорадочно сопоставляла факты. Две исчезнувшие картины у Юлии Петровны, картины, безусловно, большого мастера. Две чашки на столе, карты с рунами, бутылек со «священным уксусом» в буфете. Слишком много совпадений.

– Ты видел эти этюды? – чужим, грубым голосом спросила она.

– Видел, конечно, сам распаковывал.

– Что там?

– Сирень. На одном просто сирень, на другом девочка в белом и сирень. Это просто бомба! – Голос Игоря знакомо зазвенел. Верхние альтовые ноты появлялись в голосе аукциониста только тогда, когда он предчувствовал фурор. – Гвоздь аукциона! За них будут убивать, как в начале нулевых! При мне тогда реально убили человека, никогда не забуду!

Александра схватилась за голову – в затылок внезапно попала огненная стрела боли.

– Игорь, этюды краденые, – еле выговорила она.

–Что ты говоришь, у меня на руках провенанс! Все легально!

– Кто предыдущий владелец? – Не отнимая руки от затылка, художница нашарила стул и присела.

– Да, сейчас… Открываю файл… – Горбылев помедлил. – Вот, пожалуйста. История бытования: предыдущий владелец – Юлия Петровна Снегирева. Картины получены в дар ее покойным мужем, членом Союза художников СССР, Иваном Алексеевичем Снегиревым, в одна тысяча девятьсот восемьдесят пятом году от…

– Замолчи, – оборвала его Александра. – Каким образом Кадаверы получили эти картины?!

– Дарственная, начало марта этого года, все легально. В чем дело, Саша? Ты отказываешься поднимать ставки на Серова? Ты хоть понимаешь, какой будет процент? Не продается уже ни черта, но Серов продается, мать вашу!

– Тихо. – Александра и сама заговорила еле слышно. – Тихо. Дарственная нотариально заверена?

– Нет, но сейчас это и не требуется. Вдова Снегирева написала дарственную от руки, ксерокопия прилагается.

– Игорь, я по старинке работаю. – В голосе Александры звучала неприкрытая злость. – Личность и адекватность дарителя никто не установил? Сэкономили на нотариусе? Знакомо. Это была действительно она?

– Саша, в чем дело? – приглушенно спросил Игорь.

– Послушай меня, мы не первый год знакомы, – по-прежнему задыхаясь от ярости, продолжала художница. – Мы что, мало с тобой продавали после мертвецов, которые писали дарственные после смерти? Мы мало таких дел провернули? Ты святого из себя решил корчить?! Только не передо мной! Пока Юлия Петровна не объявится собственной персоной и не скажет мне, что подарила картины Кадаверам, я с места не тронусь.

– Но как же я могу, – пробормотал аукционист. – Я понятия не имею, кто она такая! Если бы я искал всех наследников, хороши бы мы были!

– Да вы и так хороши, – бросила Александра и завершила вызов.

Получив сообщение от нетерпеливого владельца натюрморта, Александра упаковала картину. «Как же все это надоело! – говорила она про себя, заклеивая сверток. – Реставрировать всякий мусор, перепродавать краденое! А какие были мечты, когда я поступала в Академию, какие надежды!»

Ее мысли постоянно возвращались к двум этюдам, пропавшим из квартиры Юлии Петровны. «Дарственная на этюды сделана в начале марта. А через пару недель у меня в той же самой квартире, только за перегородкой, появляются Кадаверы со своими волшебными шарами. По наводке Игоря, который и будет продавать этюды. Москва – город тесный, конечно, и полон случайностей, но не настолько же. Нас всех должно что-то связывать, но что? Год назад Леон диагностировал Игоря, практически спас его. Тогда Юлия Петровна даже на горизонте не маячила, жила себе спокойно. Игорь ничего не знал о ней! Он понятия не имеет, что я снимаю у нее мастерскую! И Кадаверам он дал только мой телефон, а не адрес! Но получается, они бывали у Юлии. Как они вышли на нее?»

Александра нашла в списке вызовов номер Клавдии. Художница решила идти напролом, забыв о дипломатии.

Ассистентка медиума ответила немедленно.

– Очень рада слышать ваш голос. – Клавдия была сама любезность. – Вчера вы ушли так внезапно и забыли подарок.

– Я очень торопилась, – сухо ответила Александра. – Вчера вы упомянули о том, что в аукционный фонд «Империи» были отосланы принадлежащие вам картины. И посоветовали мне связаться с Игорем Горбылевым, чтобы узнать подробности. Я сделала это. Вы действительно продаете два этюда Валентина Серова?

– Раз Игорь так сказал, значит, так и есть, – с усмешкой в голосе отозвалась Клавдия. – Я в живописи не разбираюсь. У меня другое призвание. К картинам прилагались сертификаты.

– Помните, я спрашивала вас, бывали ли вы в моем доме? Вы ответили, что никогда. – Александра с трудом сдерживалась, чтобы не наорать на наглую собеседницу. – У меня возник этот вопрос, когда в квартире у моей соседки я нашла карты с рунами.

– Я вас, возможно, удивлю, – с достоинством ответила Клавдия, – но в Москве в каждой третьей квартире можно увидеть карты с рунами. Это популярно.

– Мою соседку зовут Юлия Петровна Снегирева. Два этюда Серова, которые вы продаете, были получены вами в дар от нее в начале марта. Я обнаружила в ее квартире ваш целебный бальзам. А вот ее самой в квартире нет, и на вызовы она не отвечает.

– Ну так и что? – небрежно произнесла Клавдия. – Уехала, значит. А клиентов у меня много, всех не упомнишь.

– Могу я спросить, за какие такие услуги она подарила вам две картины, которые стоят… – Художница задохнулась.

– Повторяю, – спокойно ответила Клавдия. – Я в искусстве не разбираюсь. И деньги за услуги брать не люблю, предпочитаю подарки. Я припоминаю, кажется, эту женщину. Фиолетовый макияж, сиреневые волосы, вдова художника? Вся комната в картинах?

– Да, – отрывисто подтвердила Александра.

– Ну как же… – протянула Клавдия. – Женщина была в глубокой депрессии, на грани суицида. Нашла нас благодаря рекламным листовкам. Я помогла ей, и она очень хотела отблагодарить. Предлагала деньги, но я не взяла. Сказала, что могу взять пару картин в дар. Да, припоминаю.

– А вы знаете, сколько стоит эта пара картин? – осведомилась Александра.

– Когда брала, не знала, а сейчас имею приблизительное понятие, – спокойно ответила ассистентка медиума.

– Вы сами их выбрали или Юлия Петровна предложила? – не отставала Александра. – Почему именно эти две?

– Да не помню, – Клавдия начинала раздражаться, – просто понравились эти две, и клиентка написала дарственную, принесла документы. А потом Игорь сказал, что это очень известный художник. И дал ваши координаты, чтобы продать картины, и прочее. В чем проблема, не понимаю?

Художница молчала.

– В чем проблема? – повторила Клавдия.

– Я хочу поговорить с Юлией Петровной, – ответила наконец Александра. – Она исчезла и на связь не выходит.

– Вы на что намекаете? – В голосе Клавдии появились злые ноты. – Она добровольно подарила мне картины! Я больше с ней не общалась! Вы упускаете очень выгодное…

Художница завершила вызов.

– Стас, – сказала она вслух. – Стас!

Скульптор ответил, когда она собиралась сбросить звонок.

– Да, слушаю, да! – раздраженно ответил Стас. – Я работаю, в цементе по уши! Чего тебе?

– Ты знал, что у Юлии был Серов? Те две пропавших картины.

– Плевал я на Серова, – категорично ответил скульптор.

– Дело не в Серове, слушай сюда! – повысила голос художница. – Дело в самой Юлии! Она пропала, никаких следов, а людей убивают и за меньшее!

– Ты это о чем? – возмутился Стас. – Что я свистнул Серова, прикончил Юлию, сунул ее в шкаф и умотал на всю зиму в Питер?! А там толкнул картины и все пропил?!

– Да ты что, пьяный?! – вскипела Александра. – Я же ее видела, когда ты был в Питере! Скажи-ка другое. Помнишь день, когда ты вернулся из Питера?

– Помню, такое не забудешь. Ты меня даже переночевать не оставила, выперла на улицу.

– Ты в тот день два раза заходил в квартиру Юлии. – Александра пропустила его упрек мимо ушей. – Когда ты там был во второй раз, за тобой по пятам шел какой-то человек. Сосед из квартиры напротив видел в глазок.

– Н-да? – без особенного интереса протянул скульптор. – И что?

– А то, что когда ты зашел в квартиру…

– За своими вещами! – подчеркнул Стас. – За своими!

– Этот человек зашел вслед за тобой. И через минуту вышел и скрылся. А ты появился только минут через пятнадцать.

Последовала пауза. На этот раз собеседник явно впечатлился и пытался обдумать услышанное. Зная, что анализ – не самая сильная сторона Стаса, Александра продолжала:

– А уж когда я тебя вызвала с кладбища, ближе к полуночи, и мы вошли в квартиру с Валерой, картин на месте не было.

– Я никого не видел, – пробормотал наконец Стас. – Но вот что… Я ведь рылся в кладовке, собирал сумку… Правда, кто-то мог войти за мной следом и сразу в комнату… Думаешь, он Серова свистнул?

– Теоретически это возможно, – ответила художница. – Известно, что имеется дарственная от Юлии на этюды, сделанная в начале марта. Но она не у нотариуса сделана, а написана от руки. Может быть, фальшивка.

–Мать, я совсем не в теме вашего рынка, но что Серов – это очень серьезно, понимаю,– медленно проговорил скульптор.– Но вот что я подумал… Если этот тип управился за минуту, и взял именно самое дорогое, то он знал, что брать и где. Картины же не на виду висели.

– Ты совершенно прав, у него не было ни секунды лишней, чтобы осмотреться, – согласилась Александра. – Если бы на его месте была я, то взяла бы эти два этюда, конечно, потому что все остальное – барахло. Но и мне потребовалось бы какое-то время. Или он знал, зачем шел…

Она замолчала.

– Или что? – спросил заинтригованный Стас.

– Или он это просто почувствовал, – как во сне проговорила художница.

– Что ты там бормочешь? – не расслышал Стас. – Или молишься?

– Нет, но близка к этому, – очнувшись, произнесла Александра. – Ладно, работай, мне тоже пора ехать на работу.

– Значит, это всерьез? – на прощание уточнил Стас. – Ты теперь работаешь на этого Дядю Ваню с Кузнецкого Моста?

– Не понимаю, почему ты именно его так не любишь, – бросила Александра. – Другие-то чем лучше?

– Да рассказывают про него… – неохотно ответил скульптор. – Уж больно много чего.

– Просто завидуют! – отрезала Александра и, попрощавшись, завершила разговор.

Прошла по комнате, закрыла окна. Запах лака выветрился, и в мастерской запахло весной – ветер принес этот легкий, тревожный запах с ближнего бульвара. На столе лежали лохмотья распоротого холста, и, глядя на них, художница подумала, что ее судьба отличается какой-то саркастичной логикой. «Мне подарили безумно дорогую картину, и я никак не могла бы ее принять. А в таком состоянии „Белые испанки“ не стоят уже ничего, и они все-таки стали моими».

Телефон принял сообщение. Максим напоминал, чтобы она нашла для него номер Альберта Ильича, и спрашивал, смогут ли они пообедать вместе, как вчера. «Если получится», – написала в ответ Александра, имея в виду и первое, и второе.

Взяла куртку, взглянула в окно. Солнце играло совсем по-летнему, и Александра решила идти в легкой ветровке. «Я нужна ему, – думала она, отыскивая ветровку среди кучи вещей, сваленных в шкафу. – Кто бы мог подумать, что во всей моей жизни единственным лучом света вдруг станет Максим?! Все остальное словно утонуло во тьме. Я продвигаюсь ощупью, и все мои догадки – это только догадки».

Художница, без всяких веских оснований, боялась предстоящего через неделю аукциона и еще больше боялась себе в этом признаться. «Потому что профессионалу не должно быть страшно на работе». Она вышла из мастерской и заперла дверь.

* * *

…Аукцион был назначен на пятницу, и все предшествовавшие ему дни слились в сплошной поток и казались похожими друг на друга. Александра больше не искала заказов на реставрацию. Вручив натюрморт владельцу, она мысленно поклялась никогда больше не связываться с подобными «шедеврами». Опыт научил ее, что фортуна изменчива и не стоит брезговать никакими заказами. Но подвал в магазине Мусахова заворожил ее, словно отравил. Картины, которые в нем хранились, становились частью ее самой, когда она к ним прикасалась. Иногда художница ловила себя на том, что ее глаза увлажняются от слез. Это были слезы счастья, пусть запоздавшего, с примесью горечи. «Потратить большую часть жизни на возню с мусором, чтобы теперь перебирать сокровища… Спрятанные от посторонних глаз, когда им место в экспозиции известнейшего музея. Спящие в темноте под московской мостовой, как заколдованные принцы и принцессы. Над ними идут прохожие, едут машины, меняются времена года, да и весь мир меняется… А они неизменны. Они вечны».

Мусахов решил устроить генеральную уборку и ревизию в своем депозитарии, как он в шутку называл подвал. Этим занималась в основном Александра, и потому в своей мастерской она появлялась лишь ближе к вечеру, и то ненадолго. Это место уже переставало быть для нее домом. Все посещения шли по схеме. Сперва художница инспектировала квартиру Юлии Петровны. Затем перекидывалась парой слов с Андреем, по-прежнему очень переживавшим из-за порчи стольких красивых картин. Кот Крендель привык к Александре и терся о ее ноги, пока она разговаривала с хозяином. От Юлии Петровны по-прежнему не было вестей.

Потом художница заходила в свою мастерскую. Варила кофе и, сидя с кружкой в руке, пыталась складывать куски погибшей картины Гончаровой. Несколько фрагментов, по ее мнению, были готовы, но они не совмещались друг с другом. Поскольку этюд был неизвестен прежде, найти его фотографию без участия всеведущего Альберта Ильича представлялось невозможным. А старый приятель Мусахова куда-то запропал.

После девяти за ней заезжал Максим. Они ужинали в ресторане и отправлялись домой. Александра начинала называть эту большую роскошную квартиру домом и поражалась тому, как быстро, всего за несколько дней, то, что казалось невозможным, стало привычным. И необходимым – как человек, рядом с которым она просыпалась каждое утро, под звон его часов, с каждым разом раздававшимся все раньше. Его глаза цвета талой воды на льду, под которым – темная бездна. Его едва обозначенная улыбка, рассуждения на неожиданные темы. Чувство полной защищенности рядом с этим человеком, чувство, прежде совершенно ей незнакомое.

Игорь Горбылев пребывал в состоянии перманентной истерики. Каталог, на этот раз изданный только в электронном виде, был огромен и безобразно составлен. Художница, сотрудничавшая с аукционным домом «Империя» не первый год, была поражена. Кожемякин, которому она немедленно переслала каталог, удивился не меньше.

–Я понимаю, что в интернете все можно,– сказал по телефону старый коллекционер.– Но выставить сразу чуть не тысячу лотов… И некоторые из них не открываются. А за Серова я биться не собираюсь. Пусть починят каталог, а то кое-где ни картинки, ни описания, только номер и эстимейт. И еще надо платить за пароль от такого лота, чтобы торговаться! Надувательство!

Александра отмолчалась. Именно эти лоты ей предстояло купить за минимальную цену. Семь картин, представленных Мусаховым, в эту группу не входили, а продавались открыто, поэтому ее не очень волновала судьба анонимно продаваемых картин.

Мусахов тоже был очень недоволен.

– Эвелина совсем озверела, – высказался он, бегло просмотрев каталог. – Тут сам черт не разберется. Хотя, может, на то и расчет. У этой бабы во всем расчет.

Этюды Серова, представленные на главной странице во всей красе, вызвали у торговца картинами приступ гнева.

– Посмотрим еще, что из этого выйдет, – ворчал он, закрывая ноутбук и пряча его под прилавок. – Я ей предлагал больше.

Александра, которая была в этот миг рядом, не удержалась:

– Вы знаете, откуда взялись эти этюды?

– Само собой, – пожал плечами Мусахов. – Это наследство Юлии, твоей хозяйки. Покойный Снегирев получил от кого-то в дар. Причем этот мазила даже не сразу понял, что получил. Когда закрались подозрения, отдал на экспертизу. Ну и вот, пожалуйста. Дуракам счастье, как говорится. Все это было…

Торговец картинами завел глаза к потолку, расписанному румяными купидонами.

– Это было в середине восьмидесятых, когда я только начинал. С тех пор я несколько раз предлагал купить этюды, но Снегиревы держали их про черный день. Да покойник к тому же при жизни неплохо зарабатывал своей пачкотней. А вдова… Цеплялась за них просто по привычке. Или боялась, что я ее надую. Ну, так ее надуют молодцы из «Империи», я эту публику знаю!

И, обиженно засопев, Мусахов потянулся за коньяком. Александра не стала рассказывать ему про Кадаверов и про свои подозрения. Получила ли Клавдия картины в дар или их похитил ее сообщник – обе версии ничего утешительного не содержали.

Ни Марина Алешина, ни Клавдия не позвонили ни разу. Зато Стас теперь названивал по нескольку раз в день, спрашивая, нет ли новостей. Александра в конце концов попросила не беспокоить ее так часто.

– Я сама тебе позвоню, как только что-то изменится, – пообещала она. – Там сосед бдит у глазка.

– А если в полицию заявить? – предложил скульптор.

– Ну, ты же сам говорил мне, что Юлия взрослый человек. Уехала и уехала, следов борьбы нет. Кражи тоже по факту нет – ты зайди на сайт «Империи», этюды висят на главной странице аукциона. Все чисто. А где Юлия – только в волшебном шаре можно увидеть.

Нину ввели в искусственную кому, чтобы справиться с отеком мозга. Максим регулярно звонил в больницу, но хороших новостей не было.

…Дни стояли такие теплые, что многие прохожие оделись по-летнему. В Подмосковье стаял весь снег, и отель Максима оказался в зоне сильного подтопления. Это известие владелец воспринял совершенно хладнокровно – во всяком случае, так казалось. Когда Александра спросила, не собирается ли он съездить туда и хоть издали взглянуть на «Колядник», Максим отмахнулся:

– От моего взгляда вода не уйдет. Поехали ужинать.

* * *

В ночь накануне торгов Александра совсем не спала, и когда она вошла в аукционный зал, голова у нее слегка кружилась. Игоря она заметила сразу – он стоял у сцены и беседовал с Эвелиной. Та указала ему на вошедшую Александру, и аукционист немедленно отправился навстречу художнице.

– Привет-привет, – скороговоркой произнес он. – Вон твой столик, номер восемь. Давай все покажу, хотя ты знаешь, как это делается.

Идя следом за ним, Александра оглядывала зал, почти пустой. Ряды кресел сменили столы с ноутбуками. Их приготовили для представителей самых крупных предложений. Некоторые из них уже сидели на местах, впившись взглядами в экраны. Рядом стояли их собственные ноутбуки, лежали телефоны. Никто из этих людей не был знаком Александре. Трансляция из зала торгов шла онлайн на сайте «Империи», и к ней мог подключиться любой желающий. Основная масса лотов продавалась без подобной помпы, в Сети. На сцену, где за кафедрой вскоре должен был воцариться Игорь, выносились только дорогие лоты, шедевры.

– Ну, ты все помнишь. – Горбылев склонился над включенным ноутбуком. – Один клик – один шаг, не мне тебя учить. Твои лоты – вот, все на экране. Эти, – он быстро указал на номера, – слепые. Увидишь, когда система включится в рабочее состояние. То есть увидят все, но торговаться за них можешь только ты, остальные пользователи заблокированы. Это надо делать очень быстро, пока никто не опомнился. Остальные семь, как я понимаю, ты продаешь для Дяди Вани. Тут делай что хочешь.

Взглянув в лицо Александре, усевшейся в кресло, аукционист протянул ей бутылочку с водой:

– Мне самому нехорошо. Зря я накачался кофе.

Художница свинтила крышку и сделала глоток. Вода была ледяная.

– В чем смысл всего этого? – хрипло спросила Александра. – Сбиваете цены, валите рынок?

Горбылев прикрыл глаза, затем встряхнулся и взглянул на сцену. Эвелина уже заняла свое незаметное место за столом на заднем плане, в углу, и открыла ноутбук. Поправила очки и оглядела зал, затем уставилась на экран и принялась водить мышкой. Глядя на эту полноватую женщину самой неприметной внешности, в самой заурядной белой офисной блузке, никто бы не заподозрил, что она сумела нагло обмануть олигарха. «Сумела не только обмануть, но и уцелеть». – Александра тоже вооружилась мышкой, хотя до начала торгов оставалось еще пять минут.

– Ладно, – проговорил Горбылев. – Сейчас начинаем.

И без всякой необходимости поправив складки шейного платка «Эрмес», направился к сцене. Стоило ему воцариться за кафедрой, как трансляция началась. Теперь каждый, кто был подключен к аукциону, мог крупным планом видеть на экране сияющего улыбками Горбылева, который поворачивался из стороны в сторону, как элегантно наряженная заводная кукла, и сыпал остротами. Видела его и Александра. Вглядываясь в лицо давнего знакомого, она видела – с Игорем что-то не так. Он был очень бледен и казался похудевшим, что его при сухощавом сложении вовсе не украшало. Под глазами пролегли тени, улыбка была слишком широкой, деланой. Взгляд, обычно задорный, насмешливый, сейчас сделался почти неподвижен.

Александра посмотрела в сторону Эвелины, которая в трансляцию не попадала, оставаясь в «слепой зоне». Секретарь аукциона, видевшая на экране то же, что и все, оставалась непробиваемо спокойной. Художница отпила еще глоток воды и приказала себе тоже успокоиться. После вступления начались торги.

Взглянув на экран своего ноутбука, Александра обнаружила, что открылся один из ее слепых лотов. Одновременно с этим Игорь объявил с кафедры:

– Семашкевич Роман Матвеевич, участник «Группы 13», «Пейзаж с поваленной сосной». Из частного собрания. Начальная цена…

Дождавшись объявления цены, Александра набавила десять процентов.

– Номер восемь, благодарю. – Игорь махнул молоточком в сторону ее столика. – Кто больше?

Оглядывая таких же посредников, как она, сидевших перед экранами ноутбуков, художница отметила некоторое волнение. Слепых лотов в непомерно раздутом каталоге было мало, и они были поставлены врассыпную так, что совершенно терялись среди других предложений. Александра заметила, что кое-кто начал переговоры по телефону. Но чем бы ни увенчались эти переговоры, увенчаться покупкой они не могли – на этом аукционе нельзя было набавлять цену поднятием номерной карточки, только онлайн. А онлайн-доступом к слепым лотам обладала только Александра.

– Три! Продано! – Игорь ударил молоточком и указал в сторону столика номер восемь.

Далее последовало несколько чужих лотов. Картины на сцену не выносились – это убыстряло и удешевляло процесс. Все изображения были доступны онлайн. Александра почти не смотрела и не слушала, следя лишь за экраном своего ноутбука. Вскоре открылся один из ее слепых лотов.

– Маврина Татьяна Алексеевна, – объявил Игорь. – Участница «Группы 13». Павловская слобода. Из частного собрания. Начальная цена…

Набавив десять процентов, Александра приобрела картину. Предложения шли одно за другим молниеносно, так что ни у кого не было времени осмыслить происходящее. Когда открылся очередной слепой лот, художнице стало ясно, что кто-то распродает свое собрание «Группы 13» по самой низкой цене из возможных.

– Юстицкий Валентин Михайлович, – объявил Игорь. – Участник «Группы 13». «Обед». Из частного собрания. Начальная цена…

На втором часу аукциона Игорь объявил первый лот Мусахова.

– Константин Алексеевич Коровин! – восторженно грассируя, выговорил Игорь. – Глава русского импрессионизма! Этюд из частной коллекции. Редкое предложение! Начальная цена…

После объявления эстимейта Александра сделала первый шаг в десять процентов и, держа руку на мышке, стала ждать.

– Номер восемь, благодарю вас, раз! – тем временем верещал Игорь. – Господа, кто больше? Номер восемь, два!

Александра изумленно смотрела на экран. Новых предложений не поступало.

– Номер восемь, три! – выкрикнул Игорь и ударил молоточком. – Поздравляю, за вами редкостная удача!

…Все дальнейшее превратилось в дурной сон. Лоты Мусахова объявлялись один за другим, Александра делала первый шаг, и картина оставалась за ней. Так были проданы все семь картин, куда ниже рыночной стоимости. Художница пыталась поймать взгляд Горбылева, но аукционист смотрел поверх ее головы и улыбался веб-камерам. Вид у него был скверный, худое подвижное лицо приобрело восковую бледность.

Как в кошмаре, мелькнули на экране два этюда с оливами, которые Александра видела в антикварном магазине у Василия. Они атрибутировались как произведения художника школы Александра Иванова, за них неожиданно разгорелась битва, и этюды были проданы дороже, чем Коровин из собрания Мусахова. Александра на все смотрела равнодушно. Она чувствовала себя так, словно уже умерла и теперь наблюдает за происходящим с потолка. Художница смотрела на то, как извивается за кафедрой Игорь, выкликая гвоздь аукциона – два этюда Серова, разглядывала каменное лицо Эвелины, уткнувшейся в свой ноутбук, и жалела о том, что нельзя встать и уйти.

Серов, как и следовало ожидать, был продан по заоблачной цене, но Александра едва обратила на это внимание. «Как могло получиться, что в семи случаях никто ни разу не прибавил цену? – Она невидящим взглядом проводила исчезнувшие с экрана этюды Серова. – Что я скажу Дяде Ване?»

Действие в зале подходило к концу, онлайн-аукцион должен был продолжаться еще месяц. Самое главное было уже продано. Александра встряхнулась, бросила прощальный взгляд на экран, где теперь висели все приобретенные ею лоты… И застыла.

Под каждым из купленных ею двадцати пяти лотов, включая семь картин из собрания Мусахова, появилась красная надпись: «Отказ от выкупа». Александра подняла глаза. За кафедрой, вцепившись в нее обеими руками, судорожно улыбался Игорь. Эвелина, ни на что не обращая внимания, бегло печатала, изредка притрагиваясь к хенд-фри за ухом. Веб-трансляция из зала была закончена. Посредники вставали из-за столов, собирали вещи, готовясь уходить, вели переговоры по телефону. Александра ловила на себе косые взгляды, когда шла к сцене. Художница обратилась к Игорю, собиравшемуся покинуть свой пост за кафедрой:

– И что означает этот кровавый цирк?

– Подойди к Эвелине, она все расскажет. – Он упорно смотрел поверх ее головы. – Заодно договоритесь о расчете. А я пойду прилягу, мне нехорошо.

С мертвыми глазами, продолжая хранить на восковом лице приклеенную улыбку, Игорь боком, будто краб, скользнул за кулисы. Александра поднялась на сцену и подошла к столу Эвелины вплотную. Только тогда секретарь аукциона соизволила поднять взгляд.

– Мы не оговорили порядок оплаты, – невозмутимо произнесла она. – Вы предпочитаете наличные или деньги на счет?

Художница наклонилась:

– Что все это значит? Почему на всех лотах стоит отказ от выкупа?

– Вас не должна волновать неустойка. – Дорогие очки Эвелины слепо блеснули линзами. – Все за счет аукциона.

– Я спрашиваю не про ваши лоты! – Александра выпрямилась и чуть повысила голос. – А про свои! Почему вы решали за меня в случаях с семью картинами из собрания Мусахова?! И почему никто ни разу не набавил цену?! Ведь картины висели в открытом доступе перед торгами, у покупателей было время подумать.

Эвелина покачала головой:

– Никого нельзя заставить приобретать картину против воли. Рынок падает. Вы не в курсе всего происходящего. А я наблюдаю эту катастрофу каждый день. Вернулась ситуация, когда продается дешевка, а хороший товар никому не нужен. Это изменится, но не сегодня.

– Рынок падает, а вы на этом зарабатываете! – У Александры от гнева дрожали губы. – Почему вы оформили отказ от выкупа семи картин Мусахова?

Эвелина сняла очки, и ее серые близорукие глаза устало заморгали. Она потерла переносицу:

– Ну, во-первых, картины никто не купил, ведь первый и последний шаг во всех случаях сделали вы. А во-вторых, вряд ли Иван Константинович обрадуется, если его картины уйдут ниже номинала.

– А в-третьих, – подхватила Александра, – Иван Константинович будет просто в восторге, увидев на вашем сайте, что за его картины никто не торговался, а единственный претендент отказался от выкупа всех семи! И это увидит не только он, а вся Москва!

– Почему же только Москва? – меланхолично проговорила Эвелина, вновь надевая очки и опуская взгляд к экрану. – У нас обширная аудитория. Трансляция была доступна по всему миру.

– Закройте, по крайней мере, эти семь лотов для обозрения! – потребовала она.

– Именно этим я сейчас и занимаюсь, – сообщила секретарь аукциона, не поднимая глаз. – Это все, что я могу сделать для Ивана Константиновича, которого глубоко уважаю, поверьте! Но что случилось, то случилось. Так вы предпочитаете наличные или переводом на счет?

Александра достала из сумки кошелек и молча положила на стол банковскую карту. Эвелина застучала по клавиатуре с молниеносной быстротой. Через минуту художница получила оповещение от банка о поступившем переводе.

– Надеюсь, вы не принимаете все это близко к сердцу. – Эвелина продолжала стучать по клавиатуре и щелкать мышкой. – Да ничего особенного и не случилось. Нельзя расстраиваться по пустякам. Игорь все расстраивается и психует, как бы снова не кончилось больницей. А у меня после торгов очень много работы, вы понимаете. Всего доброго, увидимся.

Все это было произнесено неторопливо, в едином темпе и совершенно бесстрастно, без интонаций. Речь казалась записанной на автоответчик. Александра молча развернулась и прошла за кулисы, в комнату для персонала, где укрылся Игорь.

Она обнаружила его лежащим навзничь на диване. Глаза Игоря были закрыты, рука приложена ко лбу. Александра подошла ближе:

– Тебе плохо?

–Да все эта мигрень.– Горбылев убрал руку и приоткрыл погасшие глаза.– Надо бы снова полечиться оргоном. И в отпуск хорошо бы… Трое детей, все время нужны деньги… Деньги…

– Тебе к врачу надо, а не к этим жуликам. – После торгов Александра была вне себя, но сердиться на этого полуживого человека она не могла. – Лечиться ящиком, уксусом… Ладно, если тебе помогает, не будем об этом! Скажи лучше, как ты объяснишь, что на картины Дяди Вани не нашлось ни одного желающего?

Игорь широко раскрыл глаза. Но смотрел он не на Александру, а в потолок.

– Может, и нашлись, – неожиданно громко произнес он. – Но все ставки на них, кроме твоих, были заблокированы. Прости, Саша. У меня голова просто раскалывается.

– Зачем?! – Художница едва расслышала собственный голос. – Эвелина сказала, что на эти картины был предварительный заказ.

– Так куда он делся, этот заказ?!

– Покупатель вправе снять заказ в любой момент до окончания торгов, уплатив неустойку двадцать процентов. Это и произошло.

– Кто этот покупатель?!

Игорь слегка повернул голову в ее сторону:

– У меня такой информации нет. А Эвелину расспрашивать бесполезно. Саша, уйди, пожалуйста! Мне очень плохо, и нервы сдают. Боюсь, что разрыдаюсь. Уже позвонил жене, чтобы она меня забрала, сам за руль не сяду. Уйди, ради бога.

Александра развернулась и вышла на сцену. Спустилась в опустевший зал, где оставался только охранник, подошла к столу номер восемь, сняла со спинки кресла ветровку, взяла сумку. Достала телефон и, отключив беззвучный режим, проверила неотвеченные вызовы. Во время аукциона ей несколько раз пытался дозвониться Кожемякин и один раз – Мусахов. Художница с содроганием сердца перезвонила ему.

– Дядя Ваня, – упавшим голосом произнесла она, услышав ответ. – Вы все видели онлайн, да? Я ничего не могла сделать, ничего. На ваши картины были заказы перед торгами, и ставки заблокировали. А потом заказчик оформил отказы от выкупа.

– Кто этот гад? – раздался хриплый голос Мусахова. – Семь позиций снято! Позор! Это нарочно кто-то сделал! Валит меня!

– Конечно, нарочно, Дядя Ваня, – согласилась Александра. – Кто-то больших денег не пожалел, чтобы вам нагадить. В каждом случае должна быть выплачена неустойка, двадцать процентов от начальной цены. Или у вас очень богатый враг, или этот враг просто сумасшедший, который платить не собирается.

– И того и другого добра хватает, – проворчал Мусахов. – Ладно, деточка, сама-то не очень расстраивайся. Мне тут уже начали звонить благожелатели с соболезнованиями. Да, только что, еще во время аукциона Альберт заходил! Вместе на мой провал полюбовались онлайн. Я ему сказал, что ты его ищешь. Он ни интернетом, ни телефоном не пользуется, так что я ему твой адрес дал. Не тот, что на Малой Бронной, а старый.

Последнее Мусахов добавил не без лукавства. К связи своей давней подопечной и сына покойного приятеля он относился с отеческим благоволением. Когда Максим заходил в магазин, чтобы забрать Александру на обеденный перерыв, Мусахов умиленно на них любовался.

– Спасибо, Дядя Ваня. – Художница проводила взглядом Эвелину, которая тем временем поднялась из-за стола и прошла за кулисы, в комнату для персонала. – Вы для меня столько делаете, а я вот как отплатила. Знаю, что от меня ничего не зависело, меня просто использовали… И все равно, совесть не спокойна.

– А, брось, – раздалось в трубке. – Я и не такие бури выдерживал. Узнай, кто сделал заказ, вот и будем квиты! Я этому гаду башку откручу!

– Сделаю все возможное, – пообещала Александра, отлично понимая, что переговоры с Эвелиной ни к чему не приведут. – Здесь все закончено, я еду к вам.

– Поезжай-ка лучше домой и отдохни, – наставительно произнес Мусахов. – Вчера на тебе лица не было. Я и сам справлюсь. А Серов-то, Серов! При всем уважении, цену надули!

– Да, – коротко ответила Александра.

– Снегирева разбогатеет. Ну, до завтра.

Художница положила в сумку замолчавший телефон, перебросила через локоть ветровку. Покидая опустевший аукционный зал, она испытывала смешанные чувства. Негодование и облегчение были главными из них. «Да, меня просто использовали, – говорила себе Александра, выходя в холл отеля, где „Империя“ арендовала помещение. – Но это было в последний раз. Больше никаких аукционов. Никогда!»

Телефон принял сообщение. Максим спрашивал, закончился ли аукцион, как все прошло и смогут ли они вместе пообедать. «Еду к себе, – напечатала в ответ Александра. – Полный провал. Хочу побыть одна».

Отправив сообщение, она тут же пожалела о последних словах, но менять что-либо было поздно – рядом с текстом тут же появился статус «Прочитано». Максим ничего не ответил.

Глава 12

Добравшись до мастерской, художница едва нашла в себе силы сбросить ботинки и умыться. Она рухнула на смятую постель, закрыла горящие от перенапряжения глаза и тут же ощутила, как голову сковывает тяжелый каменный сон. Когда Александре случалось пережить сильный стресс, такой сон без сновидений становился для нее аналогом обморока, перезагружающего мозг после трамвирующих событий. И сейчас, проваливаясь в знакомый черный колодец, в бездну, где не было ни лиц, ни картин, ни надежд, ни сожалений, ни забот о завтрашнем дне, Александра испытывала невероятное облегчение. Ее ждал свободный полет во тьме, в подземельях собственного сознания. «Голубка рассекает воздух, – услышала она исчезающий вдали голос Максима, – и думает, что в безвоздушном пространстве лететь было бы легче. На самом деле…»

Когда Александра открыла глаза, в комнате стояли сумерки. Шторы были отдернуты, и она видела оранжевый отсвет фонарей на стене дома напротив. Художница села, взглянула на огромный цинковый будильник, стоявший на тумбочке в изголовье. Она давно не заводила его, стрелки показывали начало первого. Телефон остался в сумке, которую Александра бросила на кухне. Художница протянула руку, чтобы включить лампу на тумбочке, и замерла, не нажав клавиши.

В приоткрытую дверь комнаты падал свет из кухни. Там что-то звякнуло – стекло или металл. Раздался шум льющейся из крана воды.

Единственный ключ от мастерской был у Александры. Возможно, вторым экземпляром владела Юлия Петровна. «Я не заперла дверь!» – поняла художница. Но страха не испытала, потому что звуки, доносящиеся с кухни, были вполне мирными. Судя по всему, кто-то пытался поставить чайник и в данный момент воевал со старой газовой плитой, где работала только одна конфорка.

«Это Максим», – подумала Александра и, встав, взъерошила волосы обеими руками. Одернула свитер и прошла на кухню.

У плиты стоял Альберт Ильич в своей неизменной шапке с помпоном.

– У вас тут все поломано, – пробасил он, увидев замершую на пороге кухни хозяйку мастерской.

Опомнившись, та подошла и, взяв спички, включила единственную действующую конфорку. Поставила чайник на огонь. Альберт Ильич удовлетворенно кивнул помпоном, прошаркал к столу и присел.

– Был у Вани, – сообщил он. – Узнал, что вы меня ищете. Вот, зашел по дороге. У вас что, замок не работает?

– Я забыла запереть дверь. – Александра достала банку с молотым кофе. – Было тяжелое утро. Да вы ведь знаете, Иван Константинович сказал, что вы вместе смотрели аукцион онлайн. Эти отмененные покупки…

Помпон усиленно закачался:

– Да, да, все видел. Ну что ж, Ваня ничего не выручил, зато ничего не потерял.

– Кроме репутации, – заметила художница. – Если позволите, я приглашу Максима Богуславского. Он очень хочет с вами поговорить, а вашего телефона найти не удалось.

Старик пожал плечами:

– Нет у меня телефона, не нуждаюсь. Зовите вашего Максима, я не тороплюсь. Посижу, передохну.

Достав из сумки мобильный, Александра набрала номер Богуславского. Тот ответил тут же.

– У меня сейчас сидит Альберт Ильич, – торопливо проговорила Александра. – Если ты неподалеку…

– Сейчас буду, – коротко ответил Максим и прервал разговор.

Александра обернулась к гостю:

– К сожалению, у меня ничего нет, но я могу сбегать в магазин.

– Да ничего и не надо. – Альберт Ильич подслеповато щурился, обводя взглядом стены, выкрашенные синей краской. – Я ем только овсянку, а ужинать еще рано. Как вам у Вани? Нравится?

– Очень нравится, – чистосердечно ответила Александра, ополаскивая джезву и наливая туда кипяток. – Я несколько дней провела в подвале… И потрясена, иначе не скажешь.

Альберт Ильич довольно захихикал:

– Не без моего участия собрано, не без моего участия! Если бы не я, Ваня бы имел то же, что и все. Кучу мусора. А о чем вы со мной хотели поговорить?

Он внезапно сменил шутливый самодовольный тон на серьезный. Александра заколебалась. Она понимала, что Максим собирается расспрашивать старика об отце, и боялась спугнуть гостя.

– У Максима какой-то свой вопрос, – сказала Александра, – а я… Иван Константинович ничего не говорил про «Белых испанок» Гончаровой?

Альберт Ильич с чувством прижал к груди руку, словно давая присягу:

– Это подлинник, ручаюсь!

– Тем печальнее. – Художница осторожно опустила в кипящую воду несколько ложек молотого кофе и сразу выключила огонь. По кухне распространился пьянящий горький аромат. – Я вам покажу, что случилось. Это настоящее несчастье.

Старик поднялся из-за стола, с беспокойством глядя на нее:

– Что могло случиться?! Картина была в отличном состоянии!

Александра молча указала в сторону комнаты и первая прошла в мастерскую. Альберт Ильич потрусил за ней. Увидев разложенные на рабочем столе куски картины, он ахнул.

– Это что… Это кто?! Кто это сделал?!

Дрожащими узловатыми пальцами он дотрагивался до лохмотьев, в которые превратилась картина. Его подслеповатые глаза покраснели и были на мокром месте.

– Одна девушка, – проговорила Александра. – В припадке безумия. Потом она попыталась покончить с собой и теперь находится в коме.

Старик повернулся к ней. На впалых морщинистых щеках виднелись влажные дорожки.

– Как родного ребенка, – прошептал он, – как родного ребенка, я эту картину любил. В депозитарии она была бы в безопасности. Но Ваня пристал – продай да продай, устрой да устрой. Вот и устроили! Подарили какой-то психопатке…

– Подарили мне, – поправила Александра. – А то, что случилось… Этого никто предугадать не мог. Я пытаюсь восстановить картину хотя бы частично. Скажите, у вас нет фотографии?

Альберт Ильич был безутешен, и поэтому вопрос осознал не сразу. Когда до него дошел смысл, он отрицательно покачал помпоном:

– Тут нечего восстанавливать. Как родного ребенка, любил…

Натянув шапку поглубже, он зло взглянул на Александру:

– И незачем было меня звать!

– Но Максим…

– У меня с ним никаких дел нет! – отрезал хранитель на пенсии и направился к двери.

Александра настигла его на кухне:

– Подождите еще несколько минут, прошу вас! Это очень важное дело, оно касается Юрия Богуславского, отца Максима!

– У меня и с ним никаких дел не было, – буркнул старик. – Там Ваня завяз по уши, а я чист. Я…

Он не договорил. Входная дверь открылась, и в кухню вошел Максим.

– Добрый вечер. – Он вцепился в Альберта Ильича самым непереносимым из своих взглядов – ледяным взглядом хищника, фиксирующим малейшие движения жертвы. Но Альберт Ильич был, очевидно, нечувствителен к подобному психологическому воздействию.

– Здрасьте, – нелюбезно бросил старик. – Вы меня искали?

– Да. – Максим прикрыл за собой дверь и, подойдя к гостю, протянул руку. – И найти вас оказалось нелегко. В наше время человек без телефона – это все равно что невидимка.

Альберт Ильич пробормотал нечто неразборчивое, неохотно отвечая на рукопожатие. Повернулся к Александре:

– Вы меня совсем из колеи выбили. Чего я только не навидался за всю жизнь, но такого варварства не встречал… Налейте-ка мне чашку чая, что-то ноги не держат.

Он уселся за стол. Александра бросилась искать в шкафчике чай, попутно ругая себя за то, что показала Альберту Ильичу «Белых испанок». Максим, успевший освоиться на кухне, налил себе кружку кофе и присел к столу напротив старика.

– Мой отец пропал в девяносто шестом году, вы знаете, – проговорил Максим, не сводя взгляда с Альберта Ильича. – С тех пор я искал. Сперва его самого, потом тех, кто мог быть причастен к его гибели. Все очень осложнялось тем, что отец никогда не говорил со мной о делах и не называл никаких имен.

Альберт Ильич прикрыл веки и беззвучно пожевал губами. Александра положила в кружку чайный пакетик и залила его кипятком.

– Я искал много лет, – продолжал Максим, не дождавшись комментариев. – И нашел. Сперва его самого. То, что от него осталось. Потом – его убийцу. Нашел причину, по которой расправились с отцом. Не нашел только связующего звена. Не нашел человека, который мог предать отца.

Альберт Ильич кивнул помпоном:

– Значит, я был прав, когда говорил, что его больше нет. А многие думали, что Юра сбежал, спрятался.

–Отца убили из-за венок, которые он выдавал за настоящие картины. – Максим подался вперед, поставив локти на стол. – Вы ведь знали об этой его деятельности?

Альберт Ильич снова кивнул:

–Знал и ни в коем случае не одобрял. Но меня никто и не спрашивал. У него все дела были с Ваней. Ваня и клиентов ему подбирал. Юра орудовал в подвале, Ваня за кассой… А я про эти венки поганые и слышать не хотел.

Александра поставила перед стариком кружку с заваренным чаем и присела на стул рядом с Максимом.

– Мы с Дядей Ваней много обсуждали последние дни жизни отца, – продолжал Максим. – Искали зацепку. Кто мог его выдать? Кто знал об этом бизнесе, мог добраться до обманутого клиента и открыть ему глаза? И главное, зачем? Ведь должен быть мотив, чтобы так подставить человека. Мы доказали друг другу, что не делали этого. Значит, был кто-то третий. Кто знал и мог, и сделал, в конце концов.

Альберт Ильич часто заморгал, уставившись на Максима.

– Вы на что намекаете? – пробасил он. – Что это сделал я?! Да на черта мне это надо! И клиентов я не знал и знать не хотел! Юру в подвале видел, так не один я его видел! Вот куда вы клоните! Вам козел отпущения нужен!

Старик так рассердился, что даже помолодел с виду. Тусклые глаза засверкали, костлявые пальцы сжались в кулаки. Максим попытался вставить слово, но Альберт Ильич не мог угомониться.

–В жизни никого не выдавал!– возмущенно гудел он.– Мы с Юрой дружками не были, но и врагами тоже! Не там ищете, молодой человек! Я ничего не знаю! Видел его в последний раз в магазине, в подвале, все за тем же занятием, он венки без остановки прокатывал. И спал там же, на матрасе. Что жадность делает! Но с того октября больше не встречал и ничего о нем не слышал!

Альберт Ильич схватил кружку с чаем, сделал глоток и поморщился. Максим взял было кружку с кофе, но тут же поставил ее на место:

– Отец пропал в августе. В последний раз я видел его двенадцатого августа девяносто шестого года.

– Третьего октября, в четверг, – Альберт Ильич отодвинул кружку, – он был в подвале у Вани.

В наступившей тишине стало слышно, как тяжело, медленно дышит Максим. Александра испуганно взглянула на него и увидела, как подергивается от нервного тика обращенная к ней щека.

–Прокатывал свои паршивые венки,– повторил Альберт Ильич.– Даже Ваня, который имел с этого барыш, говорил ему, что пора завязывать. А знаете, молодые люди, что отвечал Юра? Что есть закон шарлатанов. Подделка должна выглядеть убедительней подлинника, и всучивать ее клиенту нужно так, будто делаешь одолжение. Такими его венки и были, убедительными. Я с двух шагов ничего понять не мог. И это унижало меня как специалиста.

Старик откашлялся и снова потянулся за кружкой.

–Он был гением венок, ваш отец. – Альберт Ильич сделал глоток и поднял глаза на Максима. – Но рано или поздно его должны были схватить за руку. Закон шарлатанов действительно существует. И главный его пункт – не попадаться!

Максим, казалось, не слушал. Он сидел совершенно неподвижно, не сводя застывшего взгляда с рассказчика, и только когда старик умолк и уткнулся в кружку, встрепенулся и спросил:

– Вы уверены, что видели отца третьего октября?

– В четверг, – уточнил Альберт Ильич.

– И Дядя Ваня… Он там был?

– Конечно, был, я же к нему и приходил. – Альберт Ильич пил остывший чай мелкими глотками, с видимым неудовольствием. – Ваня как раз понес ему в подвал обед. Юра там и ел. В последние дни боялся показываться… Вот уж воистину в последние.

Старик вздохнул, отставив пустую кружку:

– А потом Юра пропал. Я спрашивал Ваню, куда он девался, а Ваня ответил, что он ему не сторож.

Максим резко отодвинулся от стола вместе со стулом и встал:

– Извините, мне надо ехать. Вы тут…

Он обвел кухню пустым взглядом и, не договорив, пошел к двери. Александра вскочила:

– Ты куда?!

Максим обернулся на пороге:

– Я скоро.

– Я с тобой! – Александра схватила со стола телефон. – Не делай глупостей, слышишь?!

Но Максим уже исчез, хлопнув дверью. Альберт Ильич потянул художницу за рукав свитера:

– Да пусть они поговорят! Надо же им объясниться! Все равно правда должна была выйти наружу.

Александра рухнула на стул, сжимая дрожащими пальцами телефон.

– Максим сейчас так объяснится, что потом сядет, – с трудом выговорила она. – Я этот взгляд знаю.

– Не стоит преувеличивать, – спокойно отозвался Альберт Ильич. – И не надо волноваться! Ничего уже не изменить. Вы мне лучше сделайте еще чаю, Александра Петровна. Хотя чай у вас, признаться… Сквернее не пивал.

Как во сне, она встала, снова вскипятила чайник, залила кипятком чайный пакетик. Пока чай настаивался, Александра сделала две попытки позвонить. Но ни Мусахов, ни Максим не отвечали.

Она поставила кружку перед гостем и уселась за стол. Альберт Ильич принюхался:

– Где вы такое пойло покупаете?

– Я не покупаю, – нервно отозвалась Александра. – Это кто-то оставил. Я пью только кофе.

Альберт Ильич расстегнул спортивную куртку, запустил руку за пазуху и поставил на стол пузатый бутылек без этикетки, заткнутый винной пробкой.

– Любой напиток можно улучшить. – Он вытащил пробку и, осторожно наклонив бутылёк, налил в чай немного темной вязкой жидкости, напоминающей густой сироп. Запахло уксусом.

Александра наблюдала за его медленными движениями как завороженная. Альберт Ильич сделал глоток и резюмировал:

– Совсем другое дело!

Художница очнулась. Она расширенными глазами смотрела на гостя, и в ее сознании с бешеной скоростью складывались разрозненные догадки, словно куски разрезанной картины. «Юлия Петровна… Кадаверы… Игорь… Аукцион… Дядя Ваня… Серов. Серов!»

– Альберт Ильич. – Александра удивилась тому, как бесстрастно прозвучал ее голос. – А вы случайно не были знакомы с художником Снегиревым? Мы сейчас сидим в его бывшей мастерской, я снимаю у вдовы.

– Чисто шапочное знакомство. – Альберт Ильич продолжал потягивать чай. – Ваня знал его ближе.

– А вам известно, что вдове среди прочих картин достались в наследство два этюда Серова? Те самые этюды, которые были сегодня сенсацией аукциона?

– Как же, знаю. – Помпон на шапке утвердительно качнулся. – Ваня давно на них облизывался, но Снегиревы не продавали. Сегодня он просто с ума сходил. Сперва его лоты уронили, потом Серов ушел черт знает за сколько!

Альберт Ильич хмыкнул и присовокупил:

– Не все коту масленица!

– А… – Александра запнулась. – С Кадаверами вы, часом, не знакомы? Такая яркая пара, брат и сестра. Он медиум, она на картах гадает.

Альберт Ильич постучал пальцем по бутылочке с бальзамом:

– Неплохая штука, да? От желудка хорошо помогает.

– По словам Клавдии Кадавер, она получила эти этюды в дар от Юлии Петровны Снегиревой. – Художница, не в состоянии усидеть на месте, встала и принялась ходить по кухне, обхватив себя за локти. Ей вдруг стало холодно. – И тут же решила продать. Это я должна была их продавать. Но отказалась. Все это выглядело подозрительно.

– Зря отказались. – Альберт Ильич заглянул в опустевшую кружку. – Клавдия действительно получила этюды в дар.

– Кто это может подтвердить? – остановившись, осведомилась Александра.

– Я, – исчерпывающе ответил Альберт Ильич. И, явно наслаждаясь растерянным видом Александры, продолжал: – Я все это и оформил. Оставаясь за кулисами, так сказать. У вдовы Снегирева было какое-то глупое предубеждение против людей, связанных с миром искусства. Ей все время казалось, что ее хотят надуть. Ваня перед ней на коленях ползал, она не продавала. А Клавдии подарила.

Альберт Ильич самодовольно усмехнулся:

– Это было до смешного просто! Я с Клавдией и Леоном знаком несколько лет, язву желудка лечил. Ну и решил взять Снегиреву через них. Сунули рекламку в почтовый ящик. Снегирева думала недолго, позвонила. Дальше дело техники. Вскоре вдова была так благодарна, что и Серов ей стал не Серов. А Клавдия, когда выбирала подарок, просто указала на картины, которые я ей описал со слов Вани. Сам-то я их никогда не видел!

– Да, – с запинкой произнесла Александра, вновь начиная ходить от стены к стене. – Очень просто.

– На аукционе Клавдия выступала в роли хозяйки картин, но настоящий владелец – я, – продолжал Альберт Ильич. – Мне светиться ни к чему. Я к славе равнодушен.

– А что с Игорем Горбылевым? – спросила Александра, останавливаясь у окна. – Это вы свели его с Кадаверами?

– Совершенно верно, год назад я отправил Кадаверов на торги в «Империю», – продолжал Альберт Ильич. – С благой целью, между прочим. Игорь был не в порядке, краше в гроб кладут, а к врачам не торопился. Эвелина мне позвонила, забила тревогу. И Кадаверы ему помогли.

– Знаю, – отрывисто ответила художница. – Они всем помогают. А этот аукцион… Зачем вам было нужно, чтобы я представляла там Кадаверов? Ведь это понадобилось именно вам, как я теперь понимаю?

Альберт Ильич хихикнул:

– Вы были мне нужны по очень простой причине, Александра Петровна. В Москве вы – лучшая, ваша репутация безупречна, а я не хотел пускать такое дело на самотек. Но тут же стало ясно, что вы от этой парочки не в восторге, и я решил вас пригласить напрямую через Игоря с Эвелиной. Их предложение тоже попахивало, прямо скажем… Но вы согласились, ведь это были свои люди, а не какие-то фокусники!

– Согласилась, о чем очень жалею, – мрачно проговорила Александра. – Аукцион был заказной, слепому видно. Он пошатнул рынок. Моей репутации конец. Все эти отказные лоты «Группы 13» – ваши?

– Чтобы крупно выиграть, надо сперва проиграть, – раздался смешок за ее спиной. – Это закон.

– У «Империи» таких скандалов в активе не было, – тихо произнесла Александра.

– «Империи» самой скоро не будет, – бесстрастно заявил Альберт Ильич. – Дом давно торгует себе в убыток. Я завтра же избавлюсь от своей части акций, не собираюсь тонуть вместе с этим «Титаником».

Александра резко обернулась:

– Вы?..

– Столько лет имеете дело с «Империей», Александра Петровна, а список акционеров не удосужились изучить, – пренебрежительно фыркнул Альберт Ильич. – Будьте любезны, угостите еще чашкой чая, и я поплетусь по своим мелким делам.

Александра подошла к столу. Взяв пустую кружку, поискала взглядом телефон… Мобильника не было. Поставив кружку, сунула руки в карманы брюк. Схватила с пола сумку и принялась в ней шарить, не в силах поверить в случившееся.

– Что-то потеряли, Александра Петровна? – пробасил гость.

Художница, все еще держа в руках сумку, ошарашенно уставилась на него.

– На столе лежал мой телефон, – сказала она.

– Не заметил, – спокойно ответил Альберт Ильич.

Александра заглянула под стол и выпрямилась. У нее загорелись щеки, стало жарко шее.

– Альберт Ильич, что это означает? – дрогнувшим голосом осведомилась она. – Зачем вы взяли мой мобильник?!

– Отродясь не прикасался к этой мерзости, – заявил старик, поднимаясь из-за стола. – Там вредное излучение. Что ж, пойду, раз вы гостям не рады.

Он взял бутылек с бальзамом и бережно спрятал его во внутренний карман куртки. Задернул молнию, надвинул шапку на самые брови. Шаркая, направился к двери. Александра, остолбенев, смотрела ему вслед, не зная, как его остановить. На пороге Альберт Ильич остановился и обернулся:

– Да вы не расстраивайтесь, найдете. Сунули куда-то и забыли. Меня тоже память подводит все чаще. Я вам сказал, что в последний раз видел Юру третьего октября?

Он сокрушенно покачал головой.

– Я ошибся! Это было в августе, в самом начале. Максим был прав. Передавайте ему привет, когда увидите.

Через минуту, наспех зашнуровав ботинки и схватив сумку, Александра вылетела во двор. Альберта Ильича и след простыл – ни в подворотне, ни в переулке его видно не было. Александра остановилась, пытаясь понять, что ей делать. В голове панически бились спутанные мысли. «Он стравил их! Натравил Максима на Дядю Ваню, как собаку! Максим уже в магазине, наверное, а я не могу даже позвонить! Ни телефона нет, ни номеров не помню!»

Она стояла возле подъезда Юлии Петровны. Набрав код и рванув на себя дверь, Александра понеслась на второй этаж и позвонила в квартиру номер четыре.

– Мне срочно нужно такси! – выпалила она, когда Андрей открыл дверь. – Телефон украли! И полицию… Нет, полицию не надо. Такси!

– Что случилось? – обеспокоенно спросил сосед, извлекая мобильник из кармана флисовой кофты. – Так полиция нужна или нет?

– Нет-нет. – Александра прижала ладонь к пылающему лбу. – Такси!

– Куда?

Она назвала переулок.

– Номера дома не помню, покажу. Художественный салон.

Андрей вызвал такси в мобильном приложении, не переставая поглядывать на Александру. Из комнаты высунулся Крендель и тут же пропал, не подойдя поздороваться, как обычно. Смятенной художнице это показалось дурным знаком.

– Машина будет через две минуты, – сказал Андрей, убирая телефон. – Вы уверены, что полиция не нужна?

Вместо ответа она махнула рукой и побежала вниз по лестнице. Машина уже ожидала у подъезда. На бульваре такси сразу попало в пробку, медленно ползущую в сторону Кремля. Александра закрыла глаза. «Вечер пятницы. Надо было вызывать полицию». Опустив руку в сумку, она нащупала шокер. «Почему я не ударила этого мерзавца, дала ему уйти просто так?! Телефон у него! Какая наглость!»

Открыв глаза, художница увидела, что они добрались только до Яузских Ворот, и с трудом подавила рвущийся наружу стон.

* * *

Обычно в начале девятого магазин Мусахова был еще открыт. Но на этот раз на двери изнутри висела табличка «Закрыто». Сквозь толстое волнистое стекло, забранное решеткой, виднелся свет в глубине салона. Выскочив из такси, Александра потянула на себя дверь. Оказалось не заперто. Звякнул латунный бубенец.

От волнения она не сразу поняла, что именно видит. Всю дорогу ей мерещились страшные картины. Слишком свежи были зимние воспоминания о том, на что способен Максим в приступе ярости.

Но магазин выглядел совершенно обычно – ни следов борьбы, ни беспорядка. Мусахова видно не было. На диване, закинув ногу на ногу, сидел Максим с бокалом коньяка в руке. Увидев Александру, он приветственно поднял бокал:

– Присаживайся. И если у тебя есть ключ, запри дверь. Лезут покупатели, я их прогоняю.

– Нет у меня ключа. – Александра ошарашенно огляделась и, подойдя к прилавку, опасливо заглянула за него.

Максим рассмеялся:

– Ты думаешь, я его туда спрятал?

– С тебя станется. – Художница обернулась. – Где Дядя Ваня?

Максим сделал жест в сторону подсобки:

– А ты послушай.

Прислушавшись, Александра различила приглушенный голос, доносившийся откуда-то снизу. Затем последовало несколько гулких ударов. Максим сделал изрядный глоток коньяка и усмехнулся:

– Сам заперся в подвале, сам теперь стучит. А он прыткий, этот Дядя Ваня. Стоило мне войти и задать простой вопрос, как ему тут же что-то потребовалось на складе. Я опомниться не успел, а он уже заперся там и начал орать про полицию. Покупательница, которая тут была, решила, наверное, что я грабитель. Я ее выставил, объяснил, что я его внебрачный сын и пришел за алиментами. Дама ушла заинтригованная.

Закинул голову, Максим тихо рассмеялся и добавил:

– И теперь не знаю, как его оттуда достать!

Александра опустилась рядом с ним на диван. Руки у нее дрожали.

– Слава богу, – проговорила она. – Я даже позвонить тебе не могла, Альберт Ильич украл телефон.

– Что-что?! – изумленно повернулся к ней Максим. – А старик-то шутник! На черта ему телефон?!

– Чтобы я не могла предупредить, – художница откинула голову на спинку дивана, – тебя и Дядю Ваню. Альберт Ильич наврал! Он в последний раз видел твоего отца в начале августа, как и ты.

Помолчав несколько секунд, Максим сделал еще один глоток, не сводя с Александры цепкого, совершенно трезвого взгляда.

– Зачем? – коротко спросил он.

– Мне кажется, он рассчитывал, что ты нападешь на Дядю Ваню. – Александра выдержала его испытующий взгляд. – Я думаю, он выбрал тебя в качестве оружия. Бойцовской собаки.

– Я польщен, конечно, – бросил Максим, – но остается вопрос – зачем? Они ведь вроде друзья.

– В этом бизнесе нет друзей, – отрезала художница.

Максим склонил голову в знак согласия:

– Как и в любом. Но это очень плохая шутка. Я, когда сюда ворвался, мало что соображал. Понимал только, что нашел, наконец, того, кого искал столько лет. И меня бесило еще то, что мы с ним так славно поладили!

Он поставил на пол бокал и обеими ладонями стиснул виски:

– Черт, я же мог его убить!

– На то и был расчет. – Александра обернулась в сторону подсобки, откуда снова послышался стук. – Пойду скажу, чтобы он открыл.

– Погоди. – Максим положил руки на колени и глубоко вздохнул. – Ты уверена, что Альберт Ильич наврал про октябрь?

– Уверена. – Художница встала. – Как и в том, что он украл мой телефон, облапошил с помощью аферистов мою квартирную хозяйку и крупно уронил рынок на сегодняшнем аукционе через подставных лиц. Больше всех пострадал Дядя Ваня. Главные убытки у него еще впереди, он от такого позора никогда не отмоется. А вот ты для Альберта Ильича сегодня стал просто подарком судьбы! Одна брошенная фраза – и ты помчался уничтожать Дядю Ваню физически. Я не знаю, за что он его ненавидит, но как видишь…

– Черт. – Максим сделал еще один глубокий вдох и медленно выдохнул. – Вытащи старика, я все ему объясню.

Но Мусахов наотрез отказался выходить из подвала, пока Максим находится в магазине. Александра истратила все аргументы, ведя переговоры через железную дверь и вернулась в салон со словами:

– Он требует, чтобы ты ушел. Ужасно напуган. Дядя Ваня говорит, что ты сумасшедший, и если честно, я с ним согласна.

Максим пожал плечами:

– Ладно, подожду тебя в машине. Если ее еще не эвакуировали, во втором ряду бросил.

Достав из кармана куртки брелок, взглянул на него и выругался:

– И не запер!

…Выйдя в салон, Мусахов первым делом кинулся к входной двери и запер ее на ключ. Повернулся к Александре:

– Деточка, я все свои слова беру обратно! Этот еще хуже, чем Юра! Тот хоть в горло не бросался! Ты не должна с ним встречаться, он тебя однажды задушит!

– Я об этом много думала, Иван Константинович. – Александра взяла с пола бокал, оставленный Максимом, и поставила его на прилавок рядом с кассой. – Так много, что эта мысль перестала меня пугать.

– Деточка. – Мусахов опасливо оглянулся на дверь и подергал ее, убеждаясь, что она заперта. – Пока я в подвале сидел, у меня вся жизнь перед глазами прошла! Ну, Альберт, ну, спасибо… Говоришь, он телефон у тебя украл?

Постепенно успокаиваясь, Мусахов подошел к кассе и залпом допил коньяк, остававшийся в бокале.

– Вот сволочь! – с чувством произнес торговец картинами, заводя глаза к купидонам, безмятежно порхающим на потолке. – Я знал, что Альберт сволочь, но чтобы до такой степени! Увижу – голову отвинчу! А какую свинью он мне подложил с Серовым?! Ведь рядом со мной сидел, кряхтел, когда торги шли! Это точно он устроил? Так и сказал?

– Вы говорили недавно, что Игорь Горбылев только марионетка, которую дергает за ниточки Эвелина. – Александра набросила на плечо ремень сумки. Она чувствовала неимоверную усталость, события этого бесконечного дня рушились на нее, слово камнепад, давя и раня. – Так вот, Альберт Ильич дергает за ниточки Эвелину! Вы знали, что он акционер «Империи»? Видимо, не из последних. Предварительный заказ на ваши лоты поставил он, и отменил тоже он, больше некому. Сомневаюсь, что «Империя» получит двадцать процентов неустойки!

– Голову отвинчу, – повторил Мусахов, обходя прилавок и скрываясь за ним. Вынырнул он с привычным уловом – бутылкой. – Ладно, деточка, раз ты моих советов не слушаешь, живи как знаешь. И мне не жалуйся.

– Вы меня увольняете? – уточнила Александра.

Мусахов красноречиво промолчал, наливая коньяк в бокал.

– Я, собственно, и сама должна уволиться после провала на аукционе, – призналась художница после секундной заминки. – Я ведь чувствовала неладное и не остановила вас. Откройте дверь, пожалуйста.

* * *

Весь путь до мастерской Максим и Александра проделали в молчании, едва перекинувшись парой слов. Максим кратко сообщил, что телефон Александры не отключен, но на звонки не отвечают. Художница только кивнула, безуспешно пытаясь вспомнить, не бросила ли дверь открытой настежь, убегая из мастерской.

И снова, как часто бывало, в присутствии этого человека она находилась словно под гипнозом. Одна часть ее «я» действовала, другая – отстраненно наблюдала. Алая река габаритных огней медленно текла вдоль бульваров, омывая тротуары, скапливаясь на перекрестках, иссякая в переулках. Александра не заметила, как закрыла глаза, убаюканная мерным мягким движением в наступающей ночи, не заметила, как задремала.

Ее разбудил голос Максима:

– Мы на месте. Идем проверишь дверь и поедем ужинать.

Все еще полусонная, она выбралась из машины, первой вошла в подъезд и поднялась по лестнице. Ее предположение не оправдалось, дверь была закрыта. Но не заперта – толкнув ее, художница шагнула в освещенную кухню. И сразу замерла.

В воздухе сизыми слоями висел табачный дым. На столе в чайном блюдце виднелось множество раздавленных окурков с фильтрами, испачканными кроваво-красной помадой. Александра сделала несколько шагов, прислушиваясь к негромкому женскому голосу, который она начинала различать в мастерской. Максим вошел следом.

– То, о чем я и говорил, – раздраженно сказал он. – Проходной двор! Кто тут у тебя?

Голос умолк. Раздался стук каблуков, и на пороге кухни появилась Клавдия. Обтягивающее платье с зебровым принтом, ожерелье из красных блестящих камней, алые лаковые ботфорты, агрессивный макияж под стать наряду. Вид у ассистентки медиума был мрачный. Даже не подумав поздороваться и извиниться за вторжение, Клавдия напористо заговорила:

– Я звонила вам, но ответил Альберт Ильич. Вы должны его знать! Он сказал, что…

Максим выдвинулся вперед и встал прямо напротив непрошеной гостьи, измеряя ее взглядом.

– Когда вы звонили? – осведомился он.

Клавдия скривила губы в полусъеденной помаде:

– Я не с вами разговариваю. Я вас не знаю! Альберт Ильич сказал, что…

Художница остановила ее жестом:

– Нет уж, разговаривайте также и с моим другом! Что вам сказал Альберт Ильич?

Клавдия хлопнула накладными ресницами:

– Что вы должны с нами рассчитаться.

– О чем речь?! – ошеломленно осведомилась художница.

– За аукцион. – Ассистентка медиума угрожающе сощурилась. – Мы должны были получить процент.

Александра повернулась к Максиму:

– Это просто праздник какой-то! Альберт Ильич сегодня обдурил всех!

Максим устало покачал головой и взглянул на часы:

– Не знаю, о чем речь, но мне он лучше пусть не попадается. Саша, выгоняй всех, кто тут еще есть, и поехали в ресторан.

Клавдия взвилась:

– Что значит – «выгоняй»?! Она нам должна!

– Поспокойнее, мадам, – холодно посоветовал Максим. – У меня был тяжелый день.

Александра, не вслушиваясь в их дальнейший диалог, поспешила пройти в комнату.

Над рабочим столом была включена сильная лампа. В ее свете лысина Леона блестела, как лакированная. Маленький человечек быстро передвигал лохмотья изрезанной картины, перемешав уже собранные Александрой фрагменты «Белых испанок». Его движения были хаотичны, глаза закрыты. Александра не могла издать ни звука, зато Максим, вошедший в мастерскую следом, молчать не стал.

– А это что за тип?! – зло спросил он, взвинченный объяснениями с Клавдией. – Чего он тут хозяйничает?! Я сейчас выкину их отсюда к такой-то матери!

И направился к столу.

– Нет-нет, – раздался за его спиной протестующий голос Клавдии, – Леон в трансе, не говорите с ним!

Но Максим уже стоял рядом с Леоном и тряс его за плечо:

– Какого черта вы делаете?!

Медиум содрогнулся всем тщедушным телом и очнулся, глядя в пространство пустыми ярко-зелеными глазами. Бескровные губы слабо шевельнулись, но не издали ни звука. Подоспевшая Клавдия с силой оттолкнула Максима так, что тот отлетел на шаг, и подхватила под руку брата, начавшего плавно валиться на стол.

– Что вы натворили?! – рыдающим голосом выкрикнула она. – Транс нельзя прерывать! Лёня! Лёня!

– Хочу домой, – тонким детским голосом произнес Леонид.

– Идем, идем, – Клавдия повлекла его в сторону двери, – и не надо было тебе сюда, я бы сама…

– Я должен был, – раздался уже из коридора тонкий голосок. Вслед за этим послышался глухой стук, словно уронили узел с тряпьем. Клавдия отчаянно вскрикнула.

Выскочив в коридор, Александра увидела Леона лежащим на спине, с раскинутыми руками. Глаза его были приоткрыты, веки часто дрожали. Головой он упирался в перегородку, делившую коридор пополам. Клавдия опустилась рядом с ним на колени, по ее густо напудренным щекам текли слезы. Александра оглянулась. Максим стоял на пороге мастерской, озадаченно сдвинув брови. Она сделала ему знак оставаться на месте и подошла ближе к Леону.

Клавдия вскинула на нее заплаканные глаза в потеках подводки. Ее лицо приобрело трагическое сходство с маской клоуна. Голос, когда она заговорила, звучал сипло:

– Это разрушает его, неужели вы не понимаете?! Это может убить!

Внезапно из неподвижных губ Леона послышался тонкий кукольный голосок:

– Это со мной… Это со мной случится что-то очень плохое… Здесь. Я тогда не понял. И барон ведь… просил передать… – Его невидящий взгляд остановился на Александре. – Что смерть… совсем рядом с вами.

Художница попятилась и прижалась спиной к стоящему в дверях Максиму. Тот успокаивающе обнял ее и шепнул:

– Может, скорую вызвать? Как бы он тут не помер, в самом деле.

Клавдия непостижимым образом услышала его слова и резко повернула голову:

–Сперва довели его до приступа, а теперь испугались? Врачи не помогут. Ему срочно нужна оргонная камера.

Ассистентка медиума перевела взгляд на Александру и приказным тоном добавила:

– Скажите, чтобы ваш… друг отнес Леона в мою машину.

К этому моменту Леон закрыл глаза. Он выглядел пугающе безжизненным, когда Максим поднял его обмякшее тело на руки и легко, как ребенка, вынес из квартиры. Клавдия шла впереди, Александра замыкала процессию. Остановившись на пороге, она смотрела вслед уходящим, чувствуя, как сжимается горло.

«Достойный конец кошмарного дня». Вернувшись на кухню, Александра прикрыла дверь. Выбросила окурки в помойное ведро, открыла окно. Пройдя в мастерскую, открыла окно и там. Ей казалось, что прокурена вся квартира. Подойдя к столу, она рассеянно взглянула на сложенные лоскуты холста…

Когда в мастерскую вошел Максим, Александра все так же стояла у стола, глядя на то, что осталось от «Белых испанок». Максим заговорил, но она не услышала. Когда он, обеспокоенный, приблизился, художница указала на столешницу:

– Ты только посмотри! Леон собрал «Белых испанок», пока был в трансе.

Максим склонился над картиной, затем выпрямился и озадаченно посмотрел на Александру:

– И в самом деле! Он что, настоящий экстрасенс?

– Временами, – кивнула Александра. – Как утверждает другой экстрасенс, который с ним работал.

– Не водилась бы ты с этой публикой. – Максим склонил голову набок, рассматривая воскресшее полотно. – Хотя и от них бывает толк, оказывается. Что теперь будешь делать?

– Наклею все на холст, а там подумаю, как быть со стыками. – Александра погасила лампу, и «Белые испанки» ушли в тень. – Утро вечера мудренее.

Максим взглянул на часы:

– Десять. Поехали ужинать.

Они были уже на кухне, когда в квартире раздались знакомые и уже забытые Александрой звуки. Мерно, тяжело, с достоинством, роняя один удар за другим, били невидимые огромные часы. Максим безуспешно искал взглядом источник звука, а художница замерла, держа в руке ключ от входной двери.

– В твоей квартире недолго и верующим стать, – сказал Максим, когда часы, пробив десять раз, затихли. – Это что сейчас было?!

– Кажется, Юлия Петровна вернулась, – пробормотала Александра. – Давай-ка к ней зайдем.

* * *

– Она здесь, здесь! – Андрей высунулся из приоткрытой двери своей квартиры, когда Александра с Максимом поднялись на площадку второго этажа. – Как появилась, не заметил, но полчаса назад засек ее, когда из магазина возвращалась!

И, взяв на руки кота, стремившегося выскочить наружу, просительно добавил:

– Вы за меня замолвите словечко? Она и так злилась из-за ремонта, а что теперь будет…

– Конечно. – Александра нажала кнопку звонка рядом с дверью квартиры номер три. – Но сейчас лучше исчезните.

Дверь напротив закрылась. Через несколько мгновений щелкнул отпираемый замок, и Александра увидела перед собой Юлию Петровну, улыбающуюся и слегка удивленную. Бросая на Максима вопросительные взгляды, квартирная хозяйка заговорила:

– Не ждала в такое время, но заходите, всегда вам рада! Ничего не случилось?

– Как сказать, – растерянно ответила художница. – Извините, но я вас хотела спросить о том же. Все в порядке?

– Да зайдите же, тут сквозняк! – Юлия Петровна не сводила глаз с Максима, и Александре пришлось его представить. Хозяйка заулыбалась еще сердечнее, проводя гостей в комнату. – Вы друзья, это прекрасно! После смерти мужа все его друзья куда-то исчезли, а своих, как выяснилось, у меня не было… Но теперь все изменилось, все! Я две недели провела в раю, в настоящем раю!

Она остановилась посреди комнаты, обводя увешанные картинами стены невидящим, блаженным взглядом. С виду Юлия Петровна осталась прежней – та же излюбленная ею лилово-сиреневая гамма в одежде и макияже, та же манерная повадка, избыточная говорливость, присущая одиноким людям… Но появилось кое-что новое. «Она выглядит счастливой!» – поняла Александра.

– Скажите, – художница опасливо глянула на нижний ряд картин, исполосованных котом. – У вас ведь было два этюда Серова? Те, с сиренью?

– Да, но я с ними рассталась. – Юлия Петровна опустилась в свое любимое кресло и сладко потянулась. – Я собираюсь избавиться от всех картин! С прошлым надо покончить, чтобы открыть дорогу будущему! Передо мной открылся новый путь!

– С помощью Клавдии Кадавер? – уточнила Александра.

Юлия Петровна изумленно взглянула на нее:

– Да! Но как вы…

– Я познакомилась с ней, и она сказала, что вы подарили ей этюды за гадание. Этюды стоят очень дорого. Сегодня утром они были проданы на аукционе за баснословную цену. Вы понимали, какой подарок делаете?

Юлия Петровна снисходительно улыбнулась:

– Разумеется. Уж настолько-то я в искусстве разбираюсь. Но все это уже не имеет значения! И кстати… Я выставляю квартиру на продажу. Хочу переехать подальше от суеты, туда, где буду счастлива. Перегородку, конечно, придется снести, так что прошу вас в течение двух месяцев освободить мастерскую.

Александра была очень рада тому, что может взять под руку стоявшего рядом Максима. У нее подогнулись колени.

– Извините за вопрос… Но это вам тоже посоветовала Клавдия?

– Я достаточно взрослый человек, чтобы самостоятельно распоряжаться своим имуществом, – отрезала Юлия Петровна изменившимся голосом. – И знаете, время позднее, а я устала после перелета.

– Мы уходим. – Александра отпустила руку Максима и подошла к столу. Порывшись в сумке, поставила на желтую скатерть бутылек с бальзамом. Рядом легли шесть карт с рунами. – Вот, я заходила к вам, беспокоилась и нашла… Еще вот!

Рядом с картами художница положила ключ:

– Стас вернулся, он уезжал в Питер. Отдал ключ мне.

Юлия Петровна слегка склонила голову, увенчанную сиреневыми локонами:

– Это меня уже не волнует. Передайте, что я его простила и забыла.

– Да, и вот что еще. – Александра указала на испорченные картины. – Соседский кот сюда прорвался и с перепугу… Сосед готов купить картины или возместить ущерб, как пожелаете.

– Пусть заходит и выбирает все, что ему понравится. – Вдова художника Снегирева царственным жестом обвела все наследие мужа. – В дар! Нужно освобождать жизнь от ненужных вещей, чтобы их заместила новая энергия!

Скомканно попрощавшись, Александра потянула своего спутника к выходу. Вслед им раздался одиночный удар громадных часов. Выйдя на площадку, Максим осведомился:

– Считаешь, эта пара клоунов нацелилась на квартиру? Тут ценник тот еще!

– Это меня уже не волнует, – словами квартирной хозяйки ответила Александра, начиная спускаться по лестнице. – Руну Рок как ни поворачивай, а она все руна Рок. Половина одиннадцатого. Едем ужинать.

Эпилог

В первых числах апреля наступило настоящее лето. Прогнозы погоды обещали резкое похолодание в самые ближайшие дни, но пока москвичи распахивали настежь окна и сидели в битком набитых летних кафе, раскинувших тенты тут и там. Незнакомые люди, разомлевшие на солнце, обменивались удивленными и счастливыми взглядами, как дети, получившие нежданные подарки.

Паводок в Подмосковье схлынул, и Максим уехал проведать отель после подтопления. Александра сидела на открытой террасе кафе, возясь с новым телефоном, и ругательски ругая себя за то, что не вела запасную телефонную книжку в бумажном виде, по старинке. Многие контакты она могла теперь найти только по адресам, а некоторые потеряла навсегда. Сим-карту с прежним номером восстановили, и оставалось ждать, что клиенты позвонят сами.

Марина Алешина отодвинула стул и уселась напротив, шурша пышной юбкой черного шелкового платья:

– Извини, опоздала, пробки. От погоды, что ли, все как озверели? Кто на дачи рвется, кто в центр… Полтора часа на кладбище добиралась и два – обратно.

Подошел официант, Марина заказала бокал вина. Посмотрела на пустую кофейную чашку, стоявшую перед подругой:

– Не поддержишь компанию? Помянем этого бедолагу.

– Что ж, пожалуй. – Александра заказала вина и себе. Когда официант удалился, спросила: – Как прошли похороны?

– Как у всех людей. – Марина откинулась на спинку диванчика, разглядывая прохожих поверх ограждения из цветочных ящиков, где нежились в предвечернем солнце полосатые петунии. – И не так уж много народу было. Клавдию под руки держали. Я к ней потом подошла, она меня едва узнала.

Принесли вино, Марина взяла бокал:

– Помянем. Жалко его.

– Мне тоже его жалко. – Александра сделала глоток и поставила бокал. – Что это за жизнь? Ни детства, ни юности, ни любви. Психушки, обмороки, видения… Безобидный был человек.

Марина в несколько глотков опустошила бокал и раскрыла меню:

– Ужинать будешь?

– Не хочется.

– Максима ждешь? – сощурилась Марина.

– Он сегодня не приедет. И завтра вряд ли. Надо готовить отель к сезону.

– А ты с ним почему не поехала? – Подруга подняла на нее лукавый взгляд. – С тобой же в последнее время встретиться невозможно, вы все вместе и вместе!

– Меня в этот отель не тянет, – сдержанно ответила Александра.

– Может, ты и права, – задумчиво проговорила Марина, жестом подзывая официанта: – Равиоли с сыром и салат, пожалуйста. И еще бокал вина. Когда люди слишком часто общаются, они быстрее надоедают друг другу, – добавила она, вновь обращаясь к подруге.

– Не знаю. – Александра сдержанно улыбнулась. – Мне с ним все еще не скучно. Игорь с Эвелиной были?

– Только Эвелина. – Марина поставила на колени сумку, открыла молнию. – Игорь опять в больнице. Говорят, у него рецидив. А как эта девушка, которая порезала Гончарову?

– Ее вывели из комы, идет на поправку, – сообщила Александра, отпивая еще глоток вина. – Наверное, единственная хорошая новость за последнее время. И знаешь, на что я обратила внимание? Нина пришла в себя в тот самый день, когда умер Леон. А перед этим он собрал, можно сказать, вернул к жизни «Белых испанок».

– Ход твоих мыслей мне понятен, – усмехнулась Марина, копаясь в сумке. – Но как-то совсем тебе не присущ. Начала увлекаться мистикой?

– Это как раз ты… – начала Александра, но в этот миг Марина вынула и протянула ей рубиново-алый стеклянный шар.

– Вот из-за чего я нянчилась с Кадаверами! Приятные слова, подарочки… – Она продемонстрировала левую руку: – Видишь, кольца с бриллиантом у меня больше нет. Но мне нужно было доверие Клавдии, чтобы она разрешила взять шар на экспертизу. Сама-то я сразу заподозрила, с чем имею дело. Бери, не бойся.

Александра осторожно взяла тяжелый шар.

–Все законно,– с торжеством в голосе продолжала Марина.– Я сказала Клавдии, что у меня есть сомнения по поводу того, что это именно баварский золотой рубин из мастерской Кункеля. Она забеспокоилась. Леон уже был в больнице, и Клавдия согласилась на независимую экспертизу.

Подошел официант, поставил перед Мариной тарелки и бокал. Она взяла вилку:

–И экспертиза показала, что я была права! Это никакой не баварский золотой рубин. Так что Клавдия продала мне шар, и не дорого. Все равно он был уже ни к чему. Леон умер.

Александра держала шар на уровне глаз, разглядывая через него улицу. Все окрасилось в цвета крови, словно наступили багровые сумерки перед концом света.

– Подделка? – спросила она.

–Вовсе нет.– Марина нацепила на вилку равиоли.– Это не баварский золотой рубин, так и было написано в экспертном заключении. Но там не было написано, что это французское рубиновое стекло из мануфактуры Бернара Перро, также произведенное в конце семнадцатого века. Патроном этой мануфактуры был сам Людовик Четырнадцатый. Рецепт, утерянный в Античности, был вновь открыт алхимиком Гало де Шастеем. У него этот рецепт вытянули граф Башимон и маркиза дю Плесси, а у них его выкупил Бернар Перро. После чего донес на всех троих, обвинив их в отравлении множества парижан мышьяком. Все трое были казнены, а Перро еще долгое время процветал. Он, в отличие от немца Кункеля, был очень посредственным химиком и пользовался рецептурой небрежно. В частности, перебарщивал с разными присадками, что легко выявилось на тестах. В общем, я довольна! Давай его сюда!

Марина протянула руку, но Александра не торопилась возвращать шар. Замерев, она разглядывала через него противоположную сторону улицы. Вскочив, сунула шар подруге:

– На, держи!

Та удивленно наблюдала за тем, как Александра сбегает по ступенькам с террасы, пересекает проезжую часть, не обращая внимания на сигналящие машины, и подходит к одиноко стоящему на тротуаре человеку.

– Это вы! – слегка задохнувшись, проговорила художница, приблизившись к Сергею. – Вы, снова! Следите за мной?

– Я не слежу, – тускло ответил он. – Меня иногда притягивает какое-то место… Как магнит иголку. Я не думал о вас, совсем.

Помолчав, Сергей добавил:

– Я вообще почти не думаю. Вижу картины или слышу слова.

– Вы передавали через своего приятеля Валеру, чтобы я не встречалась больше с тем человеком, которого вы видели со мной, – взволнованно произнесла Александра. – Почему? Что вы увидели?

Сергей смотрел на нее в упор непонимающим взглядом.

– Что с этим человеком не так? – не дождавшись ответа, настойчиво продолжала Александра. – Вы видели его, были совсем рядом! Что вы почувствовали?

– Я никогда не видел того, о ком говорил, – очнувшись, произнес Сергей. – Это был совсем не тот, кто вас провожал до дома. Другой человек.

Сунув руки в карманы поношенной дешевой куртки, он отвернулся и пошел прочь. Александра, одновременно обрадованная и встревоженная, поспешила за ним:

– Какой он из себя?! Я в тот день встречалась с многими людьми! Он ходит в шапке с помпоном? Очень старый? Или это хозяин того магазина, за которым вы следили?

Сергей, не оборачиваясь и не отвечая, прибавил шагу. Александра не отставала:

– А может, он похож на альбиноса? Высокий такой, полный блондин с белыми ресницами? Нет? Или, может быть, противный, на облезлую лису смахивает, лет восьмидесяти? Тоже нет?

Поняв, что ответа не предвидится, художница остановилась, глядя вслед медиуму.

– А еще я в тот вечер виделась с Игорем, – негромко, уже ни к кому не обращаясь, проговорила она.

Сергей, удалившийся уже метров на двадцать, внезапно поднял правую руку и тут же опустил ее. Это был абсолютно бессмысленный жест, лишенный практического смысла, и Александра поняла, что сигнал был адресован ей. Через минуту она потеряла медиума из вида, его стало невозможно различить в вечернем потоке прохожих.

Порыв неожиданно холодного ветра заставил ее очнуться. Вздрогнув и подняв глаза, художница увидела, что небо начинают затягивать тучи, быстро идущие с северо-запада.

– За кем это ты гналась? – поинтересовалась Марина, когда Александра вернулась на террасу. – Он что, тебе денег должен?

– Скорее уж я ему. – Художница подняла бокал. – Он кое-чем меня сейчас порадовал, камень с души упал. Давай-ка за нас! И пойдем отсюда, я замерзла. До лета еще очень далеко.

Примечания

1

Анна Малышева. «Клетка для сверчка».

2

Анна Малышева. «Дом у последнего фонаря».

3

Эстимейт (оценка) – минимальная цена, которую эксперты аукционного дома устанавливают для продаваемого лота.

4

Анна Малышева. «Клетка для сверчка».

5

Cadaver (англ.) – труп.

6

Анна Малышева, «Солнце восемь минут назад».

7

Анна Малышева. «Солнце восемь минут назад».

8

Анна Малышева. «Пианино из Иерусалима».

9

Венка – олеография, наклеенная на холст и оттиснутая под прессом для получения рельефа, покрытая лаком. Впервые появились в Вене во второй половине XIX века, откуда и получили название. Имитация настоящей картины маслом за небольшие деньги.

Content

Анна Витальевна Малышева
Прохожий

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог

Примечания