Максим Сергеевич Григорьев, Алексей Ивакин, Стас Кробут, Дмитрий Филиппов, Кирилл Часовских, Глеб Бобров

СВО: фронтовые рассказы

© Григорьев М., Ивакин А., Кробут С., Филиппов Д., Часовских К., Бобров Г., 2024

© Багринцев Д., ЛНР (худ.), 2024

© ООО «Яуза-каталог», 2024

Максим Сергеевич Григорьев

На Запорожском направлении

Максим Сергеевич Григорьев, участник СВО, председатель Международного общественного трибунала по преступлениям украинских неонацистов, член Общественной палаты РФ.

– Парни, для информации. «Химарь» летит со скоростью две тире три тысячи кэмэ в час. Ну, плюс-минус, смотря какая там ракета. Понял, да? До «немца» примерно будет 25, ну 35 кэмэ, смотря как страх потеряют, куда установку подтащат, мы их сейчас тоже щемим по полной. Понял, да? С того момента как нас срисует укровская «птичка», примерно как наша, лететь «Химарю» до нас меньше минуты. На прошлой неделе по расчету из соседнего подразделения «Химарь» прилетел. Два – 200, один – 300. Понял, да?

Все это техник расчета БПЛА с позывным «Добрыня» выдал нам, когда мы ехали на запуск большой «птички». Сам техник был среднего роста, как говорят, уже немолодой, но массивный, мускулистый и повидавший – с небольшими перерывами он воевал с 2014 года, в том числе и «в штурмах». Он действительно похож на Добрыню Никитича с картины Васнецова «Три богатыря». Было видно, что свою речь он говорит не в первый раз.

– Вы люди взрослые, сказать я вам обязан, а как дальше будете делать – дело ваше. Ваши жизни и, что тоже немаловажно, судьба дорогого беспилотника – в ваших собственных руках! – Все это не было сказано вслух, но отчетливо читалось в спокойном тоне и уверенном выражении лица Добрыни.

Всем своим видом он показывал: потери на войне никого не удивляют, каждый понимает, на что идет. Но каждый должен сделать все, чтобы выполнить боевую задачу и по возможности эти потери – хотя бы в виде самого себя и своих боевых товарищей – минимизировать.

– Наша задача: на поле приехали – качнули – запустили, сразу с поля смотались. 100 метров «птичка» набрала – и уже это ответственность операторов, они ведут. Понял, да? – уже вслух подвел итог Добрыня.

Наши беспилотники были самолетного типа, с крыльями больше трех метров. Такие летают по 3–4 часа, радиус действия под 100 километров. Запуск – с катапульты, посадка – с парашютом. В составе специальной бригады я занимаюсь воздушной разведкой. Выявление и разведка целей, корректировка артиллерийского и ракетного огня, контроль огневого поражения – это все к нам. Кроме командования, большинство личного состава бригады делится на две группы – операторы и техники. Это примерно как в авиации – летчики и техники. Операторы управляют «птичками», или «бортами», а техники отвечают за их работу, обеспечивают взлет и посадку. Каждый оператор в начале службы должен отработать несколько недель техником – традиция.

Наш расчет БПЛА дислоцировался в одном из небольших населенных пунктов на запорожском направлении. Вокруг него находились поля, с которых мы запускали и куда сажали наши «птички». На наших электронных картах в НСУ, наземной станции управления, с которой мы и управляли беспилотниками, значилось поле «Дальнее». Еще было «Ближнее», «Длинное», «Овраг», «Зеленое», «Грязное» – можно было догадаться, почему их так назвали. Названия других полей – «Сочи», «Киев», «Клондайк», «Да назови как хочешь» – были уже предметом фантазии операторов. Как бы сказали ученые, так исторически сложилось. Проще говоря, кто-то когда-то так назвал – и так осталось на картах.

«Дальнее» находилось дальше от операторов, но ближе для посадки возвращающейся «птички». Это значит, что она дольше может быть в воздухе и глубже может залететь на территорию противника. У каждого расчета таких полей семь-восемь, а само место запуска и посадки все время менялось по уже проясненным нам Добрыней причинам: нас могли «вести» и, после чего прилетали ракеты американской реактивной системы залпового огня HIMARS, в просторечии – «Химарь». Самое неприятное, если они будут с кассетной головной частью. Тогда в каждой ракете будет почти семь сотен кумулятивно-осколочных боевых элементов, превращающих в решето все, до чего они долетают.

Обязательная процедур перед взлетом – проверка оборудования «борта». Чтобы «не светиться» на поле лишнее время, большая ее часть проводилась в стороне от места запуска. Через пару недель во время одной из таких обычных процедур около нас остановилась военная машина, вышел боец и, пожав руки, сказал: «Вы, парни, аккуратнее. Я тут месяц назад восемь мин снял». Мы сказали «спасибо» и переглянулись: если бы они здесь еще были, то нас бы уже не было. А раз мы еще есть, значит, мы можем закончить начатое. Все понимали, что времени терять было нельзя – от нас срочно ждали результатов разведки цели, а машина реактивной системы залпового огня по команде «старшего начальника» уже начинала выдвигаться для «работы». Как и для нас, для нее стоять на месте было опасно – противник так же, как и мы, вел воздушную разведку и на его территории ждали примерно такие же, только американские, нацеленные на нас системы залпового огня.

В населенном пункте, около которого работали наши расчеты, мы жили в обычных многоэтажных домах. Чтобы не привлекать особого внимания, операторы и разные смены техников располагались в разных домах. В квартире парни из расчета встретили нас радушно: «Располагайтесь в свободной комнате, еду берите любую – в холодильнике или на балконе, все общее». Снабжение разнообразными продуктами питания Министерство обороны наладило по полной программе – все выдаваемое съесть не было никакой возможности. Кстати, выданная форма на все случаи жизни была тоже на уровне. Те, кто хотел быть похожим на бойцов сил специальных операций, докупали желаемое за собственный счет. Заработная плата, а точнее – денежное довольствие участников СВО, была более чем достаточной для приобретения и снаряжения, и одежды, и, как часто говорят тут, различных «вкусняшек». Что-то заказывали доставкой, а что-то покупали в местных магазинах. Владельцы этих магазинов очень быстро стали богатыми по местным меркам людьми. За квартиры регулярно вносилась арендная плата, оплачивались коммунальные услуги. В самих квартирах появлялись микроволновки, стиральные машины, телевизоры, посуда или мебель. При смене дислокации купленное барахло или шмурдяк никто с собой не брал – все оставалось владельцам.

Большинство из тех, кто воевал в нашем подразделении воздушной разведки, – добровольцы. Все эти люди самостоятельно решили, что должны идти на СВО. Многие «заходили» уже не первый раз – после окончания первого контракта и небольшого перерыва подписывали новый. Признав опыт отдельного специального подразделения успешным, Министерство обороны направляло в него все больше кадровых военнослужащих. Абсолютное большинство из них были готовы учиться новому для них делу.

Таким был недавно прибывший лейтенант Сеня. Звали его, Александр, но все называли просто Сеня. Как и у многих на СВО, у него имелись усы и небольшая бородка, зато голова была подстрижена налысо. На все вопросы он без долгих рассуждений отвечал, что так удобнее. Когда он улыбается, виден один из зубов чуть в глубине. Это придает ему хитроватый и одновременно удалой вид. Характер у него шебутной – он легко берется за выполнение любых задач, часть из которых придумывает себе сам, но до конца доводит не все. Это свойство незаконченности проявляется у него во всем, даже в недоделанной на плече татуировке. Как минимум несколько раз в час его обычное позитивное настроение прерывается страшными ругательствами как по серьезным, так и по совершенно незначительным вещам. Через несколько секунд его лицо снова приобретает свое обычное улыбчивое состояние. Если его ругает начальство, он искренне признает свою вину, даже если не виноват. Если ругают свои, он просто говорит: «Посмотри на мое честное бородатое лицо. Прости, брат». Дальше он улыбается, и ругать его нет никакой возможности.

Но, как говорится, в семье не без урода. Начальник расчета БПЛА артиллерийской бригады был лет сорока, с намечающейся лысиной и округлым животом. Он приехал для обмена опытом. Как быстро выяснится, обмениваться опытом он не собирался. Управлять беспилотниками он не умел и не хотел. На вопрос парней, как он будет выполнять боевую задачу, ничуть не смущаясь, сказал, что на это есть операторы, которыми он будет руководить. Две недели, почти все время стажировки, он проведет на кровати с телефоном, не задавая вопросов и не пытаясь ни в чем разобраться. Оживлялся он только во время обсуждения выплат денежного довольствия и продвижения по службе. Его жизненная позиция была ясной, логичной и гармоничной в своей законченности – как получше устроиться на СВО и по возможности ничего не делать. В целом он походил на мышку, которая ищет теплую и сытную норку, куда можно забиться, радуясь тому, что его никто не трогает. Сразу по приезде «мышки» Сеня наметанным военным глазом увидел у него автомат АК-12, которым Министерство обороны снабжало новые части. Взяв тот в руки и отвернув в сторону от людей, лейтенант снял его с предохранителя. Точнее, попытался снять, но предохранитель был намертво припаян ржавчиной:

– Как же ты будешь пользоваться личным оружием? Из него же нельзя стрелять!

Стало ясно, что за все время службы оружие не только не «прибили» – так называли пристрелку автомата, но и вообще ни разу не попытались снять с предохранителя. Для всех нас авторитет «мышки» опустился ниже плинтуса. Он стал редким плохим исключением из самых разных людей на СВО. Ни до, ни после еще одного такого встретить не удалось. И слава Богу.

В 1945 году вышел фильм «Небесный тихоход». Тот самый, в котором поют «Первым делом, первым делом – самолеты, ну а девушки, а девушки – потом» и «Дождливым вечером, вечером, вечером, когда пилотам, прямо скажем, делать нечего». Тогда дождь был серьезным препятствием для авиации. Сейчас он, как и туман с низкой температурой, препятствие для работы беспилотников, по крайней мере – таких, как у нас. Отсутствие боевой работы вызывает у всех расчетов как минимум досаду. Все «заточены» на результат, иногда летают по 20 часов в сутки. Но делать нечего – после взлета в таких условиях «птичку» можно просто потерять.

В один из таких дней, когда, ко всеобщей досаде, работать было нельзя, мы поехали к моему доброму знакомому – командиру одного из добровольческих отрядов «БАРС». Приехав в штаб, на стене под надписью «Навечно в строю» мы увидели фотографии бойцов его отряда, погибших на фронте. На другой стене висел плакат «Воин, помни! Главная твоя задача – убивать врага! Хохол сам себя не убьет!»

Я, конечно, задумался: не слишком ли прямо? В голову пришло знаменитое стихотворение Константина Симонова времен Великой Отечественной: «Убей его!»

– Не тебе ли мариупольцы рассказывали, как на их глазах падали застреленные снайперами «Азова» (организация, запрещенная в России) дети? Лучше меня ведь все знаешь… – Все это было сказано командиром «БАРСа» спокойным профессорским тоном. Из всех нас, наверно, только я знал, что у большого бородатого и мускулистого мужика со «стечкиным» в кобуре несколько написанных им книг и научная степень. Как у большинства добровольцев, его участие в войне было многократно обдуманным шагом, а формулировать свою мысль он мог лучше многих.

Командир «БАРСа» продолжал:

– Эта звериная вражда хохла к русским ничем не меньше, чем у нацистов и оуновцев[1] во время Великой Отечественной. Отмечу отдельно, что это ненависть не только к тем, у кого есть российский паспорт. Это ненависть просто к русским, которые хотят ими остаться, даже если они родились на Украине.

Отдельно прошу обратить внимание на то, как на Украине сейчас прессуют и издеваются над русскими и как мы относимся к людям украинской национальности: в России никто им слова плохого не скажет, украинцы – такая же часть российского народа, как и остальные. Симонов, когда писал «убей немца», не говорил о «мирняке» – о немецких женщинах и детях. Он писал: убей вооруженного немца – врага.

Так и для нас «хохол» – это не украинец. Ты же знаешь, у меня треть отряда украинцы. «Хохол» – это солдат ВСУ или сотрудник их спецслужб, это – враг, воюющий против нас и нашего народа с оружием в руках. И не важно, где он убивает русских: на Донбассе, в Одессе или Киеве. И пока этот враг с оружием в руках, наша задача – найти и убить его в честном бою.

Тогда я подумал, что на войне по-другому быть и не может. Мне вспомнилось, что во время Великой Отечественной Симонов назвал свой стих «Убей его!» и только после победы переименовал в «Если дорог тебе твой дом…». Думаю, и мы после победы в СВО будем говорить по-другому. Но будет это только после победы, а до этого времени еще далеко…

– Ветер с востока на запад! Развернись влево! Еще левее! Стоп! Плита стоит, наедь колесом! Катапульта стоит! Небо – земле! На приеме! Готовы запитаться! Запитывай! Лови-лови! Поймал! Бугели выдвинул, лопасти расправил! К проверке готов! Начинаем! Элевоны вниз! Низ есть! Элевоны вверх! Верх есть! Элевоны нейтраль! Нейтраль норма! Готов прикрыть! Прикрой-прикрой! Прикрыл-прикрыл! Отпускай! Зажми! Зажал-зажал! Отпусти-отпусти! – На следующий летный день техники и оператор мобильной системы управления на поле говорили отработанными до автоматизма командами.

Отработанный запуск большой «птички» никак не мешал обдумывать утренний приказ старшего начальника – обнаружить и обеспечить корректирование огня для уничтожения недавно переданной на Украину из Вооруженных сил Германии РЛС контрбатарейной борьбы COBRA. В силу своей стоимости в десятки миллионов евро у самих немцев таких установок было не больше десятка. На Украину они отдали одну, но и она наносила серьезный ущерб. Как только наши орудия открывали огонь, немецкая РЛС с дальности в 40 километров в течение пары минут определяла их координаты и в автоматическом режиме отправляла данные на реактивные установки залпового огня или артиллерию противника, которые уже начинали стрелять по нашим.

Как и всегда, запуск «борта» был отработан по секундам – все понимали, что от четкости и скорости проверки зависит не только успешность запуска, но и собственная безопасность. Если бы их обнаружил беспилотник противника, мог последовать прилет американских ракет со стороны ВСУ: расчеты БПЛА противник рассматривал в качестве приоритетных целей.

Как мне пришлось неоднократно убедиться, никогда не надо недооценивать противника – надо всегда держать в голове, что противник может делать ровно то же самое, что и ты. Много позже, запуская дроны-«камикадзе» с линии боевого соприкосновения на одном из участков фронта, я «летел», взяв за ориентир несколько хорошо видных с высоты лесопосадок. Пока я «летел» в сторону украинского опорника, парни, с которыми мы были в одном окопе, поймали на мониторе чужой видеосигнал – он шел с видеокамеры дрона-«камикадзе» противника. Летел он точно так же – над той же самой лесопосадкой. Только в нашу сторону.

Никому из нас и в голову не пришло отойти в сторону – движущиеся объекты сверху намного виднее, а противник не жалеет дронов даже на одиночных бойцов. Перемещение группы привело бы к неминуемой атаке. Рядом с нами было уже с десяток снаряженных для запуска наших «птичек» с «морковками» – кумулятивными гранатами для ручного противотанкового гранатомета. Если бы это знал украинский оператор дрона-«камикадзе» – удар последовал бы мгновенно. Впрочем, даже без этого, не найдя более интересной цели и на исходе аккумуляторов, дрон-«камикадзе» противника мог бы ударить в окоп, даже не видя нас. Но в тот раз «птичка» противника пролетела мимо.

Но все это было много позже обычного запуска БПЛА, а тогда техники ставили катапульту так, чтобы пуск, как обычно, происходил против ветра. «Прикрой-прикрой» и «зажал-зажал» – это про датчик воздушного давления: он нужен для вычисления высоты, скорости и многого другого.

– К проверке магнитометра готов! 90! Есть 90! 90! Есть 90! 90! Есть 90! 90! Есть 90! – По этой команде техник вместе с «бортом» каждый раз поворачивался на 90 градусов, а оператор проверял, правильно ли системы беспилотника определяют его направление.

– Бойся-бойся! Боюсь-боюсь! Крен-тангаж! Норма! Качаю! – После этой команды включалась помпа. Когда давление в катапульте достигало нужной величины, техник убирал предохранитель и производил запуск «птички». «Бойся-бойся» означало запуск двигателя и воздушного винта. Думаю, что автор этих слов останется для истории неизвестным, но они – как народная молва – будут исправно передаваться от одних техников к другим еще многие годы. Эти несерьезные слова несут серьезный смысл – вращающиеся лопасти винта без труда могут перерубить пару пальцев замешкавшегося техника.

– Набор наблюдаю! Горизонт! На связи! – После этих слов беспилотник «вели» уже операторы наземной станции управления. Они выявляли цели, вели наблюдение за ними, корректировали огонь, фиксировали огневое поражение целей и проводили их доразведку.

После трех с лишним часов полета – все это время боевую работу вели операторы – в дело снова вступали техники. Именно они выбирали место посадки, уже на месте определяли ветер – против него операторы заводили «борт». Наблюдая за его снижением, они давали команду «Наблюдаю, прими влево», «Прими вправо» или «Так держать». И когда «птичка» пролетала над ними, следовали команды «Приготовиться!» и «Давай-давай». После этих слов операторы наземной станции управления открывали парашют, беспилотник переворачивался на «спину» – дорогой видеокамерой вверх – и садился на парашюте. Техники забирали его с поля, проверяли, а затем процедура повторялась – и «Боюсь-боюсь», и «Давай-давай» помногу раз в день. Бывало, в особенно напряженные дни расчеты единственной в Вооруженных силах РФ бригады беспилотной авиации летали по восемнадцать – двадцать часов в сутки.

В 1880 году русский художник Архип Куинджи написал картину «Лунная ночь на Днепре». На полотне – зеленоватый сказочный Днепр, в котором отражается лунный свет, а другой берег реки в полутьме сливается с темным небом.

Когда наш беспилотник летел над Днепром, никакого цвета мы, конечно, не видели – мы смотрели на него через черно-белый тепловизор. Зато на воде были прекрасно видны украинские моторные лодки, за каждой из лодок – расходящийся в стороны треугольником тепловой след. ВСУ доставляли на наш берег свой «личный состав». Точнее, пытались доставлять, но сколько из них доплывало? В голову приходит фраза мэра Киева Кличко: «Не только лишь все». Итак, доплыть вэсэушники могли «не только лишь все».

Несмотря на то, что нашей основной целью была немецкая COBRA, другие задачи для нас никто не отменял. В ходе каждого вылета нам давали по пять-шесть объектов на расстоянии десятков километров друг от друга. Кроме этого, мы вели разведку всех интересных целей, которые обнаруживали по пути следования. Одними из таких были лодки противника.

После их обнаружения следовал короткий, но емкий диалог нашей воздушной разведки, начальника артиллерии и расчета орудия о высадившихся боевиках ВСУ:

ДРОЗД: Наблюдаем лодку на п. 21.

НОРИЛЬСК: Сопровождайте.

ДРОЗД: 8 «немцев» высаживаются на п. 23.

НОРИЛЬСК: Уничтожить. Пустыня в работу.

ПУСТЫНЯ Д-30: Есть.

После поражения цели осколочно-фугасными снарядами следовал доклад:

ПУСТЫНЯ Д-30: Общий расход – четыре ОФ. Три в район цели.

ДРОЗД: Лодка повреждена. На п. 21 наблюдаем 4 тепловые сигнатуры без движения.

Эти доклады подтверждались и радиоперехватом:

ПИРАТ: Сирко, сколько 502? Сколько 503?

СИРКО: Четыре 502. Четыре 503. Чайка повреждена. Когда эвакуация?

ПИРАТ: Сирко, не паникуй. Через 40 малых подвезут еще 10 карандашей.

Это означало, что находящийся на нашем берегу в фактической западне украинский командир с позывным «Сирко» докладывал об убитых и раненых, поврежденном катере и просил эвакуации. В ответ ему предлагали не паниковать и сообщали, что через 40 минут ему подвезут на верную смерть десять новых вэсэушников, или «карандашей».

На следующей неделе наш расчет выполнил десятки задач, но немецкую РЛС обнаружить не удавалось. Наша радиоэлектронная разведка давала примерный район ее работы, но через 40 минут «немцы» снимались и к моменту нашего подлета прекращали работу.

Охоту на COBRA начал оператор с позывным «Волонтер». Тут надо объяснить, что многие будущие участники СВО начинали c «гуманитарного фронта». Они собирали средства на помощь подразделениям, находили им машины, закупали бронежилеты, дроны, делали на своих 3D-принтерах сбросы для гранат, организовывали концерты для бойцов, а самое главное – бесстрашно приезжали в достаточно близкие к линии боевого соприкосновения районы. Эта помощь бойцам была важна не только самой помощью, но и самим фактом внимания к ним. Началось это с «Русской весны».

Я помню, когда Донецкий аэропорт еще не был нашим, около крайней к нему девятиэтажки командир батальона «Сомали» Гиви рассказывал мне, как им приходят носки, шарфики, свитерочки и варенье от женщин со всей России. Уже тогда начало формироваться это сравнительно новое для современной России патриотическое гражданское общество. Оно было не менее, а для многих и намного более важное, чем то, что с 90-х годов насаждалось у нас как копия западного гражданского общества по принципу «раз у них есть такие организации, значит, и у нас должны быть». Многие из этого нового патриотического гражданского общества начинали волонтерами, а потом и сами брали оружие в руки. Их пассионарная волонтерская натура требовала не просто помогать, но и быть тем, кто своими руками сейчас творит, каждый на своем уровне, историю России, о которой потом будут рассказывать нашим детям и внукам.

Именно таким и был Волонтер. Еще со школы активный, бескорыстный, для которого своя совесть и идеалы были важнее любых обстоятельств, что, конечно, не очень помогало ему в жизни. Начав с гуманитарной помощи Донбассу, он быстро перешел из статуса волонтера в добровольца. На СВО он «заходил» уже не первый раз – это был второй его контракт. За свой собственный счет он покупал еду новым членам расчета, которым еще не успели перевести полагающееся им вполне приличное, но приходящее в строго определенные дни месяца денежное довольствие. На вопрос «А как же семья?» он, ни минуты не сомневаясь в собственной правоте, отвечал: «Семье же на еду хватает, а парни как будут?» Многим в стране до сих пор кажется, что таких, как он, очень мало, но на самом деле их очень много – и становится все больше.

Именно Волонтер предложил организовать посменное дежурство нескольких «птичек» в воздухе. Однажды, как только наша радиоэлектронная разведка передала, что COBRA начала работу, именно его беспилотник оказался поблизости от нее. Через десяток минут в тепловизионную камеру с «борта» стала видна стоявшая в лесопосадке длинная установка с восемью колесами, в задней ее части было ярко светящееся пятно. Этим пятном была хорошо нагретая антенна с активной фазированной решеткой, состоящей из тысяч передающих и принимающих модулей из арсенида галлия.

ДРОЗД: Наблюдаю объект в посадке, COBRA идентифицирована. X = 5178740, Y = 6460047.

НОРИЛЬСК: Дрозд, наблюдайте. Тубус – уничтожить.

ТУБУС: Принял к поражению.

В этот момент готовой к открытию огня и подходящей по расстоянию до немецкой РЛС была лишь реактивная система залпового огня «Торнадо» с позывным «Тубус». Она немедленно выехала на место пуска и открыла огонь, но при всем стремлении поразить цель вовремя это заняло больше десяти минут.

ТУБУС: Первые пошли.

НОРИЛЬСК: Дрозд, корректируйте.

ДРОЗД: Север 100, запад 30.

Это означало, что средняя точка попадания тройки пристрелочных ракет была на сотню метров в сторону к северу и на тридцать метров к западу в стороне от цели. Через пару минут на позицию COBRA пришла уже половина пакета РСЗО – двадцать штук. Ракеты накрыли целый квадрат и не оставили никакого шанса для поражаемого объекта.

Но к этому моменту самой РЛС уже там не было – она засекла пуск ракет, мгновенно рассчитала точки их прилета, и расчет понял, что они и есть цель. За пару минут COBRA «свернулась» и на полной скорости покинула место, на которое пришелся уже бесполезный удар.

ДРОЗД: Объект наблюдаем, уходит по гражданской автостраде в сторону Николаева. Работает РЭБ противника, управление «бортом» потеряно.

Зафиксировав потерю управления от работы украинских систем радиоэлектронной борьбы, автоматические системы большой «птички» через несколько минут развернули ее на обратный путь. Через десяток минут украинские РЭБ уже не доставали до нее, управление было восстановлено, но искать немецкую систему было бесполезно: она наверняка пряталась в каком-то из гражданских объектов – прикрываться мирными было постоянной тактикой ВСУ. Охота продолжилась.

Заряда аккумуляторов беспилотника оставалось еще на два часа лета, и старший начальник передал новую цель: наблюдение за предположительным пунктом временной дислокации противника.

Подлетев к объекту, Волонтер доложил:

– Наблюдаю гражданский дом с бассейном в центре поселка на территории противника. Во дворе три гражданские машины. Заезжает военный пикап.

У лейтенанта Сени сомнений не было:

– Сто процентов ПВД противника. Они как раз в самых богатых домах размещаются. Выкидывают мирных оттуда. Надо подавать на поражение, сейчас ракетой отработают по нему. – Сеня, как всегда, был по-военному решительно настроен.

– Военных, кроме одного пикапа, не наблюдаем. Давай подлетим ближе. – Волонтер задает на дисплее наземной системы управления новую точку, куда покорно летит большая «птичка». Ближе к цели она начинает описывать круг, а оператор активирует режим автоматического захвата камерой интересующего объекта – вне зависимости от положения «птички» камера всегда направлена на него.

– Я прямо чувствую ПВД «немцев». Подавай на поражение, – настаивает Сеня. – Там мирных нет. Одни военные. Все мирные уехали. Даже если есть, а к ним военные ездят – это по-любому враги. Они нас ненавидят. Надо бабахнуть.

Но у Волонтера была ясная и четкая позиция, с которой его было не сдвинуть:

– Сеня, среди этих мирных внизу точно есть те, кто против нас. Они думают, что Украина существовала еще при Риме, что они выкопали Черное море, рисуют на иконах Степана Бандеру и уверены, что если бы не было России, то у них было бы как в Швейцарии.

Сказав это, он нашел на карте в наземной системе управления видные с камеры беспилотника длинные теплицы на отшибе села, над которым мы пролетали. С помощью этого системы борта понимали свое точное местоположение даже при заглушенных спутниках. «Привязываться» к земле необходимо каждые пять – десять минут. Подозреваю, что примерно тем же занимались штурманы самолетов прошлого века.

Волонтер спокойным, но уверенным голосом продолжал:

– С 1991-го украинцам так промыли мозги, что часть из них нас ненавидят, – кивая на изображение домов с видеокамеры беспилотника.

– Они бы с удовольствием выбивали бы из-под нас с тобой табуретки, а может, и петельку и тебе, Сеня, и мне на шею накидывали. Но даже эти люди, пока не взяли оружие в руки, пока не стали действовать против России, – мирное население. В этом-то и наше отличие от них. Они с 2014 года стреляли на Донбассе по «мирняку», сжигали людей в Одессе, пытали и убивали тех, кто пытался им возражать. Но мы такими зверьми не хотим быть и не будем. Лучше мы упустим военный объект, чем убьем гражданских. А сюда завтра еще прилетим, если убедимся на 100 процентов, что тут ВСУ, тогда уж… – Он с силой хлопнул открытой ладонью правой руки поверх сжатой в кулак левой. – А пока разговор закончен, – жестко подвел черту Волонтер.

Позже Волонтер рассказал мне историю Сени.

Со скоростью больше двух тысяч километров в час американская ракета летела на русскую радиолокационную станцию. В ее боевой части было почти 70 килограмм взрывчатого вещества – попадание в нашу РЛС не оставляло ни для нее, ни для расчета операторов в небронированной кабине никаких шансов. Удар наносил украинский экипаж на польском МиГ-29 – большая часть собственных самолетов Украины уже была уничтожена, и Польша – давний враг России – отдала ВСУ более десятка таких самолетов.

Целью американской ракеты была наша трехкоординатная радиолокационная станция «Небо» – она могла на расстоянии в много сотен километров засекать самолеты и ракеты противника и в автоматическом режиме выдавать их координаты для системы ПВО. Это означало, что расчет РЛС прекрасно видел не только МиГ-29 ВСУ, но и пуск ракеты, а через несколько секунд уже понимал, что это именно американская AGM88 HARM и летит именно к ним и по их души.

– Можешь себе представить, сидят в кабине управления три молодых парня двадцати с чем-то лет, которые только-то жить начинают, и вдруг понимают, что ракета летит прямо в них, – рассказывал Волонтер. Его рука с остро заточенным карандашом в это время нацелилась на центр стола, а затем быстрым движением ударила по нему, а он продолжал: – Парни все уже понимают, у них все на дисплеях – и координаты ракеты, и скорость, и знают уже, какая именно ракета по ним летит. Ни отключить РЛС, ни выбежать из кабины они не могут. Все понимают, что станция не сама по себе: она – «глаза» для системы ПВО, которая прикрывает наши города. Ее не просто так хотят уничтожить – это начало атаки. Сначала выбивают РЛС, а потом запускают ракеты из реактивной системы залпового огня. Помнишь, как украинцы ударили по Белгороду из чешских РСЗО «Вампир»? Тогда большую часть ракет удалось сбить, но даже несколько, что прорвались, убили двадцать пять мирных, а ранили вообще под сто. А там и женщины, и дети. Так и здесь, без РЛС с работающим расчетом на месте не сможет действовать ПВО, не отработает ПВО – умрут мирные люди. Поэтому и сидел расчет вместе со своим командиром – лейтенантом Сеней до конца. Уже к смерти готовились – ракета подлетала, оставалось пять секунд. Попрощались только парни друг с другом – никто даже не думал выключить РЛС или уйти с операторского места. Слава Богу, успела наша ПВО в последний момент сбить американскую ракету.

В этот момент я осознаю, что тот, кого я считал просто шебутным хорошим парнем, – настоящий герой. Совершенно такой же, как те, о которых мы смотрели фильмы про Великую Отечественную. А наши дети, как и мы когда-то, будут смотреть фильмы про то, что делают сейчас мои боевые товарищи.

– Сеня, Волонтер мне рассказал про твой подвиг, ты просто красавчик, – говорю я. – Тебе минимум «мужика» (орден Мужества) за это надо давать.

– Ну какой это подвиг, мы делали то, что были обязаны по инструкции делать. А орден… ну, может, еще дадут за что другое, – отвечает он.

Как ни старалось Министерство обороны быть справедливым, награды очень часто были… непростой темой. Очень многое зависело от случайности – успели подать или нет, не поменялся ли командир, который знал о том, что ты сделал, а новый не знает, не слишком ли много уже наград за эти месяцы получило твое подразделение и множество других субъективных причин. Но практика показывала, что достойных людей, как правило, награды рано или поздно находили. Главное, чтобы к этому моменту они были живы.

Пока техники запускают «птичку», операторы готовятся к полету: включаем НСУ – наземную станцию управления, вводим координаты расположения антенны, место старта, включаем пульт управления видеокамерой БПЛА, выставляем флажок определения положения по инерциальной навигационной системе, а не по спутникам, которые на нашей территории глушим мы, а на чужой территории – противник, выставляем на максимум мощность передатчиков – для перехвата управления от мобильной системы управления к наземной и до набора высоты ничего не должно мешать бесперебойной связи. Конечно, не забываем предупредить нашу ПВО, чтобы она знала, что лететь через определенный ей «коридор» мы будем ровно через 20 минут.

К этому моменту «птичка» уже в воздухе – включаем модем, антенну в сопровождение, проверяем влажность, задаем крейсерскую скорость и время ожидания до возвращения в случае потери связи, уменьшаем мощность передатчика, чтобы не демаскировать «борт» для РЭБ противника, и ставим первую точку полета. Это – тот коридор, через который мы летим на территорию противника и который обозначило наше ПВО, чтобы случайно нас не сбить.

Как всегда, на несколько часов полета для разведки мы получили много целей. Вскоре после того как мы оказались на вражеской территории, на нас вышла наша радиоэлектронная разведка – COBRA снова начала работу. Два луча из разных мест с нашей территории пересекались на карте на территории противника. Именно оттуда и шел сейчас сигнал «немцев». На подлете к ней по нам начинает работать РЭБ противника – управление БПЛА заблокировано. Раз за разом мы меняем частоты управления, переходим на ППРЧ – псевдослучайную перестройку рабочей частоты, когда частоты системы управления скачут по всему доступному диапазону, но связь не восстанавливается. Украинские, а может, и натовские операторы РЭБ хорошо оберегали свою COBRA.

Через десяток минут автоматически вставший на обратный курс «борт» выходит из радиуса действия украинской РЭБ. Управление восстанавливается, и нам удается с другой стороны и на другой высоте подлететь к лесопосадке, координаты которой нам передала радиоразведка. Там явно что-то было – мы видим следы колес на поле, вырубленный кустарник: позицию явно готовили заблаговременно. Но сейчас немецкой РЛС нет. Не успели. Охота продолжается.

Вечером «солдатское радио» передало нам грустную новость: погиб приезжавший к нам на стажировку начальник расчета – тот самый, с неработающим автоматом, который он ни разу не удосужился снять с предохранителя. Как он ни хотел быть в стороне от боевой работы, но по приказу командира ему все-таки пришлось выехать на старт их беспилотника. Думая о себе, а не о своем расчете, он не стал дожидаться старта, а отошел подальше – на край поля. Как пишут в романах – «роковая случайность»: именно туда и попала большая часть от кассетного боеприпаса ракеты противника. Беспилотник же успел стартовать, а у техников, что его запускали, ни одной царапины. Жизнь любит преподносить сюрпризы. Весь год человек бегал от опасности, искал, где потеплее и посытнее, – и нашел свою смерть. Другие же, которые каждый день подвергали себя опасности, – без царапины.

Такой случай был на моих глазах еще в 2015 году. Моей задачей тогда была фиксация украинских нарушений Минских соглашений – сейчас даже не верится, что это когда-то кого-то серьезно волновало. Тогда еще Мариуполь был не наш, но на пути к нему лежало село Широкино, которое было под нами. В одном из штабов нам сказали, что ситуация там достаточно спокойная, и мы выехали к нему с одним из уже бывалых гуманитарщиков – хорошим парнем, много сделавшим для общего дела, а сейчас собравшим своих знакомых ополченцев мне в помощь. Когда мы приехали, как часто бывает на войне, все оказалось по-другому – по селу регулярно работала артиллерия противника, а когда мы в него зашли, вокруг начали посвистывать пули. Кажется, они уже были на излете, а может, и нет – не помню. С точки зрения штаба отсутствие украинской атаки на село прямо сейчас и означало, что ситуация была спокойная. Через несколько месяцев неонацисты из «Азова» все-таки взяли Широкино, и освобождали его наши войска уже на СВО.

Но тогда, в первый раз, когда мы были в Широкино, особенно разрушена была та часть села, которая лежала на прямой видимости противника – до нее было меньше километра. Как сейчас помню, что на мое предложение идти на «передок» – передний край обороны – и выполнить задачу по фиксации украинских нарушений Минского соглашения бывалый гуманитарщик снисходительно улыбнулся:

– Максим Сергеевич, вы идите, а я вас здесь пока подожду. – В его глазах я явно выглядел идиотом, который сам идет в регулярно простреливаемое и хорошо наблюдаемое противником место, когда есть возможность туда не идти. На мою фразу о том, что именно это и есть поставленная задача, он с мягкой улыбкой ответил: – Ну это же ваша задача, а не моя… Вы идите, а я вас тут подожду.

Мы пошли вдвоем с местным проводником – ополченцем с позиций в самом селе. Как только мы появились в наиболее разрушенной части села, украинцы открыли по нам огонь из станкового гранатомета АГС-17. Помню, как ополченец меланхолично отметил:

– А вот это по нам, надо бы идти.

Он сказал это мягким и невозмутимым тоном, даже особенно не настаивая, хотя ситуация к такому спокойствию уже не располагала.

Мы двинулись к ближайшим домам, стараясь уйти быстрее от «глаз» противника, которые и наводили на нас огонь: тогда вездесущих «птичек» еще не было. Разрывы гранат становились все ближе, и к домам мы уже бежали.

Придя на точку встречи, мы увидели там пятерых раненых из числа приехавших с нами. Им уже оказывали первую помощь: «Буторфанол колоть в другую конечность от раны». Это были и средние, и тяжелые ранения, а гуманитарщику в госпитале даже чуть не ампутировали несколько пальцев. Помню и случайно услышанные слова одного из раненых ополченцев: «Наших пятеро раненых, а этому, из Москвы, кто на „передок“ поперся, – ничего». Ирония судьбы – шли на «передок» мы, а две гранаты прилетели к ним.

Тогда – а это было уже почти десять лет назад – я навсегда для себя понял, что решения, кто будет жив, а кто нет, кто будет ранен, а кто невредим, в самой высокой небесной инстанции принимаются по каким-то совсем другим, непостижимым нами критериям. Простая логика – «сиди в сторонке, и все будет хорошо» – не работает. Часто бывает наоборот: кто идет вперед – живой, невредимый, а кто пытается отсидеться – убит или ранен.

Можно бояться, можно не бояться – это уже индивидуально, люди бывают разные, и за это я не возьмусь их судить. А вот то, что нужно верить в себя и делать то, что должен, – это я знаю точно.

* * *

– Запоминайте пароль для блокпостов и патрулей. На сегодня до пятнадцати ноль-ноль – «Мария», после до трех ночи – «Елена». «Предупреждение» и время пролета над нами натовских разведывательных спутников дам вечером. Получше дома для вас нет, только этот – заброшенный, пока уж здесь обустраивайтесь. – На последней фразе в голосе отвечавшего за работу на новой территории послышались сочувствующие нотки.

Он продолжал:

– За продуктами ходите одетыми по гражданке, на машине старайтесь не отсвечивать, в случае остановки заезжайте под навесы, деревья, вставайте в гаражи, чтобы сверху видно не было. Ну и ждунов здесь достаточно – они тоже могут на вас навести. Недавно здесь встала колонна, стояли больше часа. Эти дебилы поставили машины друг около друга. Ну и, конечно, американский «хаймерс» с кассетами прилетел. Посекло парней сильно. Уже вроде все знают – не надо лишний раз колоннами ездить, не надо кучковаться, не надо вставать близко друг от друга. Так нет, всегда найдется такой долбодоб, как тот, кто их вместе поставил на главной дороге в центре. Их и срисовали.

Я подумал, что за время своего участия в СВО слышал такие истории уже далеко не один и даже не десяток раз. И каждый раз грубое слово по отношению к тем, кто так себя вел, было оправдано: за чью-то небрежность парни платили своими жизнями.

* * *

Наша охота за немецкой РЛС COBRA продолжалась. За прошедшее время наша радиоэлектронная разведка засекала ее почти каждый день, но каждый раз наши «птички» были слишком далеко – она успевала свернуться, пока мы летели. Командованием было принято решение переместить несколько расчетов ближе к линии боевого соприкосновения. Ближе к противнику – меньше подлетное время, меньше подлетное время – больше можешь находиться в воздухе, больше можешь находиться в воздухе – больше вероятность найти и поразить цель.

В этот населенный пункт мы заходили, когда начинало вечереть, стелился туман, а затем, на нашу радость, пошел и дождь. Это было идеальное «окно» – в дождь беспилотники летают меньше, а в туман им хуже видно сверху. К тому же именно в это время «дневные» камеры заменяют на «ночные» – «птички» противника на земле, а не в небе.

Когда мы уже подъезжали к новому месту, перед нами на дороге туман начал сгущаться и краснеть. Демонический оттенок происходящего стал еще больше, когда в тумане появились два блуждающих красных глаза. Пока мы объезжали ямы от обстрелов по дороге, эти красные глаза медленно, но неотвратимо приближались к нам. Каждый из нас задумался: что же это за место, куда мы едем? Что за адский туман?

В романах бы написали, что в этот момент мы сжали оружие в руках. Автомат в руках действительно придает уверенности. Но на этот раз наше личное оружие так и лежало на месте. Инфернальный туман нас волновал намного меньше, чем вероятный обстрел со стороны противника.

Через пару минут мы увидели зеленую военную «буханку»– ее фары были закрыты красной пленкой. Она медленно объезжала ямы от обстрелов и двигалась в нашем направлении. Это изделие Ульяновского автозавода и было теми адскими глазами, которые мы видели в красном тумане.

Уже вечером, когда мы разместились, нам переслали «Предупреждение» – информацию, полученную по данным радиоперехватов противника. В ней были координаты наших военных объектов, местоположение которых выявил противник. В этом перечне мы искали все, что заканчивалось словом «БПЛА», – это напрямую касалось нас. Теперь надо оперативно проверить координаты. Наш расчет или чужой? Наше подразделение или нет? Если координаты наши, надо менять дислокацию. Тут не угадаешь – может, через десять минут ракета прилетит, а может, у нас еще есть несколько дней. Но если в списке твои координаты – бессмысленно испытывать судьбу никто не будет, и надо быстро перемещаться. В этот раз координаты оказались не наши – они показывали на близлежащие населенные пункты. Искать никого было не надо – «соседи», попавшие в список целей врага, тоже прочитали «Предупреждение», проверили координаты, нашли себя и уже поменяли место расположения.

Наша наземная станция управления располагалась в заброшенном сельском доме, в котором уже давно не было хозяев. На окна в качестве светозатемнения мы прибили одеяла – с улицы не было видно, что там находятся люди. Антенны системы управления «птичкой» мы разместили на расстоянии в несколько сот метров от импровизированной операторской. Радиоэлектронная разведка противника с натовской аппаратурой могла засечь наши сигналы, после чего стоило ждать в гости «хаймерсы». Нет смысла упоминать, чтобы было бы с нами, если бы мы находились вместе с антеннами.

Перемещение ближе к линии боевого соприкосновения сыграло свою роль – нам даже несколько раз удалось обнаружить немецкую РЛС. К сожалению, это было перед самым прекращением ее работы, и наши средства огневого поражения все равно не успевали.

Именно Волонтер предложил то, что он назвал «охота по-научному». Начали с изучения рельефа – при всех своих технологиях обмануть рельеф и законы распространения радиоволн «немцы» не могли. Ясно, что их РЛС окажется там, где радиоволны будут легче доходить до позиций нашей артиллерии и не будут находиться в низинах или за горами. Затем места и время появления COBRA стали фиксироваться на общей для всех расчетов цифровой карте. Помечались и все расчищенные лесопосадки, в которых могли быть подготовлены места для ее работы. И тех и других было несколько десятков, и теперь, выполняя другие задания, наши «птички» залетали по дороге и на их разведку. Было понятно, что рано или поздно «немцы» начнут использовать места работы по второму разу. Но самое главное, что под эту задачу было согласовано использование оперативно-тактических ракет «Искандер». Наш беспилотник, радиоэлектронная разведка и расчет с ракетами превращались в импровизированный целевой разведывательно-ударный комплекс.

Кроме охоты на немецкую РЛС COBRA, расчет беспилотной авиации ежедневно летал на самые разные задания – выявляли цели, вели корректирование огня, фиксировали огневое поражение, а по вечерам проверяли, не находимся ли мы в списках украинских целей в «Предупреждении». Иногда оно дополнялось информацией об украинских диверсионно-разведывательных группах:

«В районе… работает диверсионно-разведывательная группа противника численностью до пяти человек. Передвигается на машине УАЗ „Патриот“ темного цвета. Предъявляет боевое распоряжение воинской части… Группа оснащена стрелковым вооружением. При задержании проявлять осторожность».

В один из таких дней, когда Волонтер вел беспилотник далеко над территорией противника, наша радиоэлектронная разведка переслала нам информацию о начале работы немецкой РЛС и примерный квадрат ее нахождения. В этом районе на карты всех расчетов уже были занесены оборудованные для нее позиции, и вероятность того, что она станет их снова использовать, была высока. Оставалось только проверить.

Ближайшие к нам места расположения оказались пустыми. До следующего было не меньше двадцати минут лета. Напряжение нарастало. Неужели снова упустим?

– Сколько уже работает? – спросил Волонтер. Всем было понятно, что речь идет о времени с момента начала работы немецкой РЛС.

Сеня тревожно сгущал краски:

– Еще двадцать малых – и снимется. Не успеваем долететь. Опять упустим. И заряду аккумулятора конец приходит.

Все понимали, что мы опять не успеваем, но Волонтера было не так просто заставить смириться с проигрышем:

– Пробьемся. Ищи мне попутный ветер по метеопрогнозу. На всех высотах. Чтобы этот ветер помог и до цели долететь, и домой.

Через пару минут мы снизились до километра, где попутный северо-западный ветер уже разгонял «птичку» на пути к цели. А через десяток минут в «ночную» камеру мы уже увидели стоявшую в лесополосе машину сопровождения и саму установку, а на ней – светящееся пятно. Оно было направлено прямо на нашу территорию. Мы взяли ее теплой – как по ее неготовности к нашему визиту, так и по температуре ее антенны.

– РЛС COBRA наблюдаю, объект идентифицирован, X = 5184018, Y = 6463959! – Волонтер доложил в штаб. Убедившись по пришедшим фотографиям, что это действительно то, за чем мы все вместе столько охотились, из штаба прислали ответ:

– Наблюдайте, десять малых.

Через пять минут мы увидели ракету. Точнее, не ее, а результат ее применения – скорость оперативно-тактической ракеты «Искандер» слишком велика для наблюдения. Белое озеро взрыва, которое мы видели через «ночную» камеру, поглотило и немецкую РЛС, и машину сопровождения. Немецкие десятки миллионов евро вылетели в трубу, а ВСУ потеряли свою самую современную станцию контрбатарейной борьбы. Задача была выполнена.

– Сеня, по-братски, веди «птичку» домой, а я чуть передохну, послушаю музыку. Немец гуд-бай, – резюмировал он на современный манер. Волонтер включил музыку на компьютере – он был любителем старого западного рока, но в компьютере по странной случайности запел Джон Леннон с песней Imagine, в переводе на русский – «Представь».

Кумир прошлых поколений пел: «Представь, что нет стран», «Мир станет одним целым», «Представь, что нет рая и ада», «Представь, что все люди живут сегодняшним днем», «Нет ничего, за что можно было бы умирать».

Эту мелодию я слышал десятки раз, но сейчас она вызывала во мне особенное отторжение – я не был согласен ни с чем из того, о чем в ней пелось. Я не хочу жить в мире, где нет России и нашего народа. Я не хочу, чтобы исчезли другие страны, а мир превратился в одно навязанное всем целое – где же в нем тогда свобода? Мир без рая и ада – это мир безнаказанности, мир без воздаяния и за зло, и за добро, мир, в котором «нет Бога, значит, все дозволено», как писал Федор Достоевский. Я не хочу и того, чтобы люди, подобно животным, существовали без смысла.

Я и сотни тысяч моих боевых товарищей дышим на СВО полной грудью. Мы знаем, за что стоит умирать. Мы знаем, за что стоит жить.

Алексей Ивакин (1973–2020)

Чернухино. Ик-23. Повесть

После второго залпа «Градов» по Чернухинской колонии начали работать минометы. От близких разрывов вылетали стекла, осколки летели на койки, втыкались в подушки, рвали одеяла. Заключенные сидели на корточках, прячась за импровизированной баррикадой из тумбочек. Отряды перемешались. Охрана, опера и прочие сотрудники ИК-23 разбежались, оставив подопечных на произвол судьбы. Толпы зэков метались из секции в секцию, стараясь укрыться от прилетающей смерти.

Тех, кому не повезло, оттаскивали в душевые. Там хоть кровь стекала в канализацию. Война всех уравнивает. Вместе лежали и «смотрящие», и «опущенные». И таскали мертвых тоже вместе. Понятия остались в довоенной жизни.

Осужденный Потапов с погонялом Боцман после очередного близкого разрыва выполз из спальни в коридор. Там хотя бы окон не было.

– Подвинься, – пихнул острым локтем какого-то зека. Тот сидел, подтянув колени и уткнувшись лицом в них.

Зэк не ответил. Осужденный Боцман ткнул его еще сильнее, тот медленно завалился, сполз по стене и глухо ударился головой о бетонный пол, покрытый желтым линолеумом. Лицо его было перепачкано запекшейся кровью.

Боцман огляделся. Кругом стонали, матерились, харкали кровью. «Шныри» рвали полосами простыни и кальсоны, неумело заматывали раны, бегали с кружками воды. Откуда-то доносились глухие удары, словно кто-то бил топором по двери.

Мелькнуло знакомое лицо.

– Хохол?! – крикнул Боцман. – Хохол!

Невысокого роста зэк оглянулся. Измятое лицо, серые глаза, бесстрастный взгляд. Да, это Хохол.

– Боцман? Живой? Мне сказали, тебя завалило вчера.

– Хрен им, – сплюнул Боцман и встал, придерживаясь за стену казенно-голубого цвета. Он сам ее красил в прошлом году. – Хохол, нам кранты.

– Будто я не знаю, – ухмыльнулся Хохол.

Если бы Боцман увидел эту ухмылку пару месяцев назад, он бы, наверное, обделался. Если Боцман сидел за чистые кражи и на зоне сторонился воровской кодлы, стараясь быть ближе к мужикам, чем к ворам, то Хохол… Про Хохла ходили легенды.

Говорили, что первый раз тот сел за то, что менту заточку в печень всадил. Милиционер был его одноклассником. И женился на подруге Хохла, не дождавшейся того из армии. Говорили, что прямо на свадьбе и заколол бывшего друга. И сдался сам. А по зонам пошел «по отрицалову». Слов лишних не говорил, движений резких не делал. Был вежлив и чистоплотен. Но если узнавал, что в отряде «сука» или «крыса», мог зарезать так же спокойно, как играл в шахматы. Срок ему добавляли и добавляли, приближался четвертьвековой юбилей.

Познакомился Боцман с Хохлом, как ни странно, в библиотеке. Тогда его только перевели в ИК-23, попал он на карантин, потом в третий отряд, где и жил Хохол, потом уже во второй перевели. В библиотеке были отрядные дни – раз в неделю зэки одного отряда могли туда приходить, если хотели. Телевизор Боцман презирал, предпочитая читать. Вот тогда они и разговорились. На неделю можно было взять пять книг. Читать, конечно, из новинок было нечего. Зато много классики. От Жюля Верна до Мельникова-Печерского. Вот четыре книги «На горах» и «В лесах» Боцман уже взял и думал, что бы еще подобрать, но как-то глаз не цеплялся ни за что.

– Вот эту возьми, – Хохол неожиданно вынырнул из-за стеллажа и протянул Боцману книгу.

«Белые и черные». Александр Котов.

– Это шо? – не понял Боцман.

– Книга. В шахматы можешь?

– Да я больше в буру там…

– Бура для малолеток. Шахматы для королей.

И ушел.

Мельникова-Печерского пришлось продлить еще на пару недель, впрочем, библиотекарь по этому поводу не переживал. Гораздо большей популярностью у контингента пользовались женские романы, а не русская и мировая классика.

Боцман зачитался книгой о великом русском шахматисте. Странные, какие-то магические, волшебные слова – эндшпиль, испанская партия, сицилианская защита, ферзевый гамбит – завораживали и манили. За ними скрывалась невиданная для Боцмана свобода: тихий закат над штилевым морем, пальмы, ром, влажные глаза мулаток, треск падающего сейшельского ореха…

Через несколько дней Боцман пришел к Хохлу и попросил его научить играть в шахматы. Хохол согласился, но не успел. Сначала его перевели в другой отряд, а потом началась война.

– Хохол, нам хана, – повторил Боцман. – Тикать надо.

Что-то очень большое разорвалось на плацу колонии.

– Надо, – согласился Хохол. – Но куда? И как?

– Да пофиг – как, главное – выбраться, я уже третьи сутки, кроме воды, ничего не жрал!

– Слушай, Боцман, по нам лупят со всех сторон. Украинцы, сепары, какая разница? Наверняка зона окружена, на рывок пойдем, нас сразу пехота положит в лоб – и мама не горюй. Сечешь?

– Секу… И шо робыть?

– Рокировку.

– Не понял? Это как в шахматах?

– Типа того. Ты трупы рексов видел здесь?

– Не…

– Жаль. Я тоже. Видать, сдрыснула охрана, а то можно было бы переодеться.

– Так убежали все.

– Ну мало ли… Курить есть?

Боцман полез в карман, достал мятую пачку «Беломора», в ней оставались пять папирос.

Закурили прямо в коридоре. Неделю назад за такое их бы отправили в ШИЗО.

Пробегавший мимо молодой совсем зэк резко остановился, учуяв табачный дым:

– Пацаны, дайте тягу.

– Пацаны сиську на параше сосут у дядек со стажем.

Страшный, холодный, льдистый взгляд Хохла ударил по лицу пацаненка, и того просто сдуло из коридора.

– Шо ты так? – спросил Боцман, но его слова заглушил очередной разрыв.

– Га?

– Шо вот так, – стряхнул с головы пыль штукатурки Боцман. – Шо беспределить? Дали бы по тяге пацану…

– Мне та тяга нужнее, – коротко бросил Хохол. Приподнялся, встал, отряхнул колени, подошел к лежащему осужденному. Ноги того были сплющены и перемотаны красной тряпкой, когда-то бывшей белой простынею с фиолетовой печатью в углу.

– Держи, браток. – Раненый, не открывая глаз, зачмокал губами, втянул мокрый мундштук в рот. Затянулся, задержал дыхание. Закашлялся. Попытался повернуться, не смог, затих, тяжело дыша.

В этот момент началась тишина. Впрочем, это все, даже Хохол, сразу и не поняли. Еще один промежуток между разрывами – подумаешь, стоит ли обращать внимание? Но еще минута за секундой, и ватная тишина глухо наваливалась на оглохшие уши. Пахло гарью и кровью.

– Говоришь, был кошмар? – медленно сказал Хохол.

– Ну…

– Вот сейчас кошмар начнется. Настоящий.

– Да ладно тебе, Хохол, шо вот ты все время…

– Боцман, ты откуда?

– Я? Из Енакиево, а шо?

– А я из Лутугино. Меня там все…

– Будешь жив, доберешься, найдешь пацанов, они меня грели, я им помогал словом, расскажешь, что тут было. Буду я жив, наведаюсь к тебе. Есть кому рассказать?

– Да ты шо, Хохол, да меня там кожна собака знает, шо це Боцман, да я…

Распахнулась входная дверь. В косых лучах света, падавших сквозь пыль и дым, появились фигуры. Как в голливудском кино. Каски, автоматы, бронежилеты. Они светили фонариками по лицам и телам заключенных. Не орали, не били, просто шли, аккуратно перешагивая через тела раненых, живых и умерших. Они заглядывали в комнаты, резко водя стволами. А когда дошли до конца коридора, наверное, старший из них крикнул:

– Чисто!

Боцман и Хохол рефлекторно повернули головы на крик. Увидели каким-то странным, обострившимся зрением черные отверстия в дулах автоматов. Или в штурмовых винтовках? Или… Да какая разница, если из этих дыр на тебя смотрит смерть разнообразного калибра.

– Граждане заключенные!

Хохол и Боцман повернули головы обратно, к входу. Там стоял, широко расставив ноги, какой-то военный с мегафоном возле лица.

– Граждане заключенные! Путинские наемники, российские войска и донбасские террористы двое суток обстреливали вашу колонию с целью уничтожения отбросов общества, как они заявляли.

– Трое… – чей-то слабый голос перебил говорящего.

– Что?

Ему не ответили.

– С вами говорит полковник Пилипчук. Сейчас начнется эвакуация осужденных из колонии. Нуждающимся будет оказана необходимая помощь. Просьба здоровым выйти из здания и построиться по отрядам. Раненые остаются пока здесь. Миссия Красного Креста займется ранеными в течение нескольких минут. Их развезут в госпитали.

Слова разносились по коридору и отражались от обшарпанных стен.

Привыкшие к порядку зэки начали подниматься с пола. Все, кроме раненых. И тех, кто притворялся ранеными.

– Пойдем? – спросил Боцман.

– Есть другие варианты? – огрызнулся Хохол и встал.

В черных робах, испачканных кровью и штукатуркой, они медленно вставали, держась за стены, и брели к выходу, поправляя мятые кепи.

Говорящий в мегафон тоже вышел одним из первых, он встречал зэков на плацу. На плечах его зеленели три больших звезды, руки он заложил за спину, широко расставив ноги.

Они выходили цепочкой, один за другим, становились в строй. Отряды поредели на треть. Остальные лежали в душевой или стонали в коридорах.

Когда вышли все, человек с большими звездами снова взял матюгальник из рук младшего офицера.

– Граждане зэки!

Строй стоял молча.

– По вам трое суток молотили российские войска из всех видов оружия. Ваши товарищи лежат сейчас, истекая кровью. Помощь идет. Кто-то этой помощи не дождался. Это не наша вина, что мы не успели. Но Украина о вас помнит и не забывает, поэтому мы здесь. И вам предлагаем несколько вариантов. Желающие могут вступить в Национальную гвардию Украины. Добровольцам предлагается полный социальный пакет, амнистия и денежное довольствие от тысячи долларов США в месяц.

Одобрительный гул поднялся над строем зэков.

– А как амнистия? – раздался чей-то голос.

– Амнистия – само собой, это даже не обсуждается. Это по умолчанию, как говорится, – хохотнул полковник.

– Вранье, – прошептал Хохол.

– Шо так? – тоже шепотом спросил Боцман.

– Потом…

– Второе! Прописанные на территории Донецкой и Луганской областей могут вернуться домой. По своему желанию, – продолжил полкан.

И вот тут возмутились западенцы. Их держали отдельно, в первом отряде. Вот весь выживший первый отряд и заорал от возмущения. Мол, мы воевать тоже не хотим, чего это луганским и донецким привилегия такая?

– Третье! Жителям других областей тоже выходит амнистия, но чуть позже. Нам нужно провести сортировку, чтобы каждый из вас уехал домой без всяких там разных беспорядков.

Западенцы одобрительно загомонили между собой.

– А кормить будут?

– Будем, – улыбнулся полковник. – Добровольцы в АТО, три шага вперед!

Где-то треть от числа всех осужденных вышла из строя. Их очень быстро – словно овчарки стадо овец – бойцы согнали в кучу и погнали в пролом стены.

Только сейчас Боцман увидел, что стены колонии разбиты снарядами. Самые большие провалы в заборах достигали метров пятнадцати, а то и двадцати. Все вышки были разрушены. Здания разбиты. Окна вылетели. Асфальт стоял горками. Война…

– Донецкие, луганские – три шага вперед!

Хохол неожиданно сделал шаг, одновременно схватив Боцмана за рукав. Он потащил его с собой. От неожиданности Боцман споткнулся, полетел вперед, перед глазами мелькнул воткнувшийся в асфальт снаряд «Града». Хохол удержал его, затрещала черная ткань.

Потом их повели через другой разлом в стене.

Ни Хохол, ни Боцман так и не увидели, как западенцам раздали автоматы. Старые, древние АК-47, чищенные в последний раз в годах шестидесятых. Когда их раздавали – они были похожи на заливную рыбу. Кусок солидола, в котором угадывался смутный силуэт автомата. Сначала желе счищали ножами, потом протирали носками. Их заклинивало после второй-третьей очереди. Поэтому галицаи добивали своих раненых кто прикладом, а кто плоским штыком.

Главное – выжить, правда ведь?

Донецко-луганских выстроили за стенами колонии.

Украинские военные что-то ходили кругами, переговаривались друг с другом, время от времени орали в рации.

– Тройка, я Юпитер, я готов, где транспорт?

В ответ рация что-то нечленораздельно бубнила, похоже, что матом.

Боцман посмотрел на небо. Небо было близко и серо. Из небесного брюха валил снежок. Маленький такой, легкий. Он вертелся, кружился, и от него слегка кружилась голова Боцмана. Если бы Боцман родился и жил в Мурманске, Салехарде или Вятке, то он бы знал, что такое «снежанка» – странная болезнь, когда человек теряет ориентацию в пурге, он не понимает: где верх, а где низ, куда вправо, а куда не надо. А потом этот человек бесконечно падает, падает, падает в мельтешение снежинок, завороженно умирая от переохлаждения…

Но Боцман родился в Лутугино.

– Граждане осужденные! – хрипло прокричал лейтенант в полицейской форме. Он держал перед собой несколько листков бумаги. Закашлялся в серую перчатку на левом кулаке и продолжил: – Граждане осужденные! Указом президента Украины Петра Порошенко вы амнистированы…

Боцман радостно обернулся и посмотрел на Хохла:

– А ты говорил!

– Ша, молекула, – буркнул Хохол, глядя на ботинки. – Ща начнется…

– Отправить сейчас вас по домам мы не можем.

– Начинается… Чуешь, Боцман?

– Не…

– Дороги перекрыты российскими оккупантами. Однако есть договоренность с террористами. Вы сейчас колонной будете выходить от наших позиций к позициям сепаратистов. Вам необходимо намотать на головы белые повязки. Раздайте.

Рядовые побежали вдоль строя, раздавая простыни каждому пятому зэку.

– Разрезать, раздать каждому. Надеть повязки на голову, повторяю!

Зэки начали рвать руками белые полотнища и раздавать по строю.

– Напоминаю, что там, – лейтенант ткнул куда-то в сторону Луганска, – террористы, чеченские и осетинские наемники, им ваша жизнь – заработанный доллар. Вас там будут расстреливать. Желающие остаться – шаг вперед.

Из строя вышло еще десять человек. Одного Боцман знал, молодой парень, сел за аварию. Набухался, поехал кутить дальше. Въехал в остановку. Убил одного человека, пятерых просто инвалидами сделал. Все бы и ничего, да погибшая мало была беременна, так еще и невестка харьковского депутата. Вот и дали трешечку. Легко отделался.

– Сто двадцать три осталось, – спокойно резюмировал лейтенант. – Налево!

– Отставить! – из-за спины лейтенанта появился майор. – Что, сынки, неохота Родине послужить? Понимаю, страшно. А грабить не страшно было? Убивать не страшно было? Вы же твари, поганые твари. Отбросы.

Майор шагнул к строю, медленно пошел вдоль стоящих по стойке «смирно» зэков. От него пахло застарелым перегаром.

– Шо, мрази, по домам захотелось? А когда Божьи заповеди нарушали, не боялись? Не убий там, не укради, а? Вас, сук, расстреливать надо. На площадях. Как при Сталине! Чтобы не мера наказания была, а мера социальной защиты! – Последние слова он выкрикнул на фальцете. – Сука, Родина в опасности, а вы тут… – Майор заорал на Хохла.

– Ты меня на понт не бери, гражданин начальник, – ухмыльнулся зэк и длинно сплюнул на ботинок майора. – Я и не такое слышал от гражданина воспитателя.

– Ты сейчас у меня услышишь, ты сейчас услышишь… – Майор побледнел, резко развернулся и рявкнул на лейтенанта. – Бегом выполнять приказ!

– Налево!

Тюрьма хоть и похожа на армию, но это не армия. Поэтому и повернулись все налево, но не щелкая каблуками. Так, с ленцой.

Грязь февраля пятнадцатого…

Вроде бы и зима, даже снег местами лежит. И пар изо рта есть, и небо низкое. И солнце сквозь рваные раны облаков не греет. Но вот шагаешь, ступаешь на обмерзшую землю, глина хрустит, ты проваливаешься в жижу по щиколотку, она заливается в низкие бутсы, холодом тянет до пяток, потом до пальцев, они немеют. Ноги до колен превращаются в колодки, обтянутые ошпаренной кожей. Но идти надо. Потому что вот тот пацан, который решил сесть, снять ботинки и выжать коричневым свои носки, получил пинок по спине и прикладом по затылку. От удара прикладом по затылку потерял сознание, потекла кровь из носа.

Когда зэки остановились – молча, не понимая, что происходит, – над головами раздались несколько очередей. Они сначала присели, прикрыв затылки руками, потом пошли снова, куда-то на восток.

Хрипящего парня оттащили в сторону. Чтобы не мешал. Хохол и Боцман не оглянулись, когда хрип закончился треском автоматной очереди.

Сто двадцать два преступника.

Они понимали, что сквозь этот февральский туман зэки могут дойти только до могилы. Могилы? Максимум до кювета вдоль дороги.

Боты мерно чавкали по проселочной дороге. Жирная грязь липла к штанинам. Шли, по привычке заложив руки за спину. По краям колонны двигались автоматчики в грязных зимних камуфляжах.

Наконец их остановили.

Слева, в низком сером тумане, угадывались ветви деревьев лесопосадки. Справа, в поле, в этом же тумане прятали разбитые головы вышки линии электропередачи. Казалось, что из тумана сейчас выйдут древние чудовища. Рыки их моторов, лязг траков доносились со всех сторон. Боцман сдерживал крик. Хохол тоже.

Колонну остановили перед полем. Островки снега белели на пашне. Вдоль поля с двух сторон чернели лесопосадки.

– Идти по краю поля, – устало сказал лейтенант. – В зеленку не заходить, на поле не выходить. Заминировано все. Шаг вправо-влево… Шаг вправо-влево, – повысил голос лейтенант, – верная смерть. И мучительная. Эвакуировать вас никто не будет. В лучшем случае убьет сразу, в худшем будете истекать кровью пару суток. Или трое.

– Нам хана, – грустно сказал Боцман.

– То я не знаю, – дернул плечом Хохол.

– Вам надо пройти поле. Вас там встретят сепары. У нас с ними договоренность. Вас там встретят. Москали обещали, шо вам окажут необходимую помощь. Но на вашем месте я бы не обольщался. Им отбросы не нужны. Так что еще раз обращаюсь. Кто хочет жить – вступайте в Национальную гвардию Украины.

На этот раз из строя никто не вышел.

Лейтенант скомандовал. Колонна жидкой цепочкой начала выходить на поле. Вернее, на тропинку между лесопосадкой и полем.

Боцман и Хохол, старательно перешнуровывая коры, затесались в самый конец. На тропу они вышли почти последними – за ними шел десяток-другой молодняка в черной униформе. Чавкала грязь, иногда скрипел снег под ногами. На ветру шевелили ветвями деревья. Рваные клочья тумана летели поперек поля.

Цепочка растянулась метров на триста. Словно в старом советском игровом автомате…

Хохол шел впереди Боцмана. Не поворачивая головы, он глазами проверил, нет ли охраны вокруг: нет. Сунул руку в карман, попытался достать папиросу. И в этот момент вдруг почуял звериным своим зэковским чутьем неладное. Вдруг завыло безмолвной паникой в груди, свело судорогой желудок, легкие замерли. Сам не понимая, что сейчас произойдет, он вдруг прыгнул вбок, в канаву, где все «заминировано». Чисто рефлекторно за ним прыгнул и Боцман.

Они еще летели в мерзлую ледяную кашу, Боцман еще не понимал, зачем он это сделал, когда голова впереди идущего вдруг разлетелась кровавым облаком, словно кто-то сдул красный одуванчик.

А потом ударил настоящий огонь. Выстрел снайпера был сигналом. Из южной лесополосы открыли сосредоточенный огонь из стрелкового вооружения. Никто из зэков даже не догадывался, что на них сделали ставки.

Тир. Сафари. Кто больше положит – тому ящик коньяка из размародеренного магазина. Впрочем, не все участвовали в соревновании на количество. Пулеметчик «Утеса», например, просто тренировался на одиночные выстрелы. Большую часть он мазал. Но если удавалось попасть, например, в ногу, то ее просто отрывало. Таких не добивали, пусть орут, панику наводят. Некоторые из тех, кто выжил в первые двадцать секунд – а это много, очень много! – зачем-то побежали в поле. Мин там не было, нет. Там их просто расстреляли.

Кто поумнее, падал в распадок, в зеленку – если так можно назвать зимнюю лесопосадку.

– Бегом, бегом, мать твою! – Хохол схватил Боцмана за воротник черной робы.

Боцман сначала побежал за ним на четвереньках, потом приподнялся, но тут же пуля снайпера сбила кепи с головы, и он опять упал в февральскую жижу. Сразу прилетела оплеуха от Хохла.

– Чего разлегся, баран! Или бежишь со мной, или ляжешь тут, на хрен!

– П-п-понял, – заикаясь, протянул Боцман.

На самом деле они не бежали. Они ползли и карабкались на четвереньках.

По раненым, у которых не было рук, у которых животы были распороты и кишки цеплялись за кусты. Один стоял на коленях, харкая легкими. Боцман оттолкнул его, тот завалился на бок и вроде умер. И это была легкая смерть, просто Боцман этого не знал. Они ползли по канаве, ныряя в ледяную грязную воду, а в это время четыре БТРа выехали на поле. Конечно, никаких мин там не было.

Боцман и Хохол укрылись за толстым тополем, накидали на себя веток кустарника – больше нечем было замаскироваться.

А над черно-белым полем повис многоголосый вой. Солдаты Украины обливали раненых бензином из канистр. Потом поджигали.

Таял снег, высыхала грязь, сгорали люди.

Если бы Хохол и Боцман смотрели кино, то они решили бы, что это пропаганда. Но они лежали в грязной ледяной луже, накрытые тополиными, вишневыми и абрикосовыми сухими ветвями, и смотрели, как горят костры из людей.

Сначала один, потом другой потеряли сознание. Может быть, поэтому и остались живы.

Зачем тратить бензин на мертвых? Лежащих в ледяной жиже, окровавленных, пусть и чужой кровью – но кто проверять будет? – вонючих зэков…

И даже непонятно, в чем повезло Хохлу и Боцману. Может быть, в том, что они остались живы, или в том, что они не увидели?

Пуля не всегда убивает сразу. Хорошо, если в голову или сердце. Мир просто выключается. И то не всегда. А вдруг перед попаданием пули в мозжечок включается режим «слоу мо»? И пуля медленно-медленно вворачивается в затылочную кость, сверлит ее, как бормашина? Сначала, конечно, рвется тонкая как шелк кожа – и капли крови красиво, словно пушинки одуванчика, разлетаются на зимнем ветру. Говорят, что мозг не чувствует боли. И вот вопрос: успеют ли нейроны затылка доставить до неболящего мозга сигналы? Синапсы кричат, локомотив боли несется по нервным путям, пуля, словно шуруп, медленно вкручивается в мозг. Со стороны кажется, что человек умирает моментально. А если нет?

А как быть, если осколок попадает в живот? Или отрезает ногу так, что артерия остается залепленной глиной? А если человека насквозь пробила отбитая взрывом гранаты ветка абрикоса? И занозы не в коже, нет, а в бесконечных слизистых, и они не могут быть обнаружены рентгеном?

Раненые кричат. Кричат, хватая горстями комья коричневой земли. Кто-то тяжело дышит, кто-то смотрит в низкое небо, а глаза его сварились вкрутую от близкого разрыва. Кто-то пытается привязать грязной тряпкой оторванную кисть.

И сотни криков сливаются в единый вопль: «Где же ты, Господи!»

Вместо Господа и ангелов его по краю заснеженного поля шли солдаты с красно-черными нашивками на руках. Просто разливали бензин на раненых, потом поджигали их. Впрочем, не все. Некоторые просто ржали над судорогами горящих. Некоторые же плясали вокруг человеческих костров и орали…

Вот и все.

Когда-то по этому полю, как и по другим полям бескрайней России, шли солдаты в другой форме, цвета фельдграу, чаще всего они не жалели патроны. Потому что бензин был дорог, патрон дешевле. Этим, одетым во «флору», бензина было не жалко. Волонтеры, за которыми прятались заокеанские партнеры, на бензин не жалели гривен. Ведь это уже не Россия, не Советский Союз. Здесь незалэжна Украина – территория свободы. Хочешь – жги людей. Хочешь – вырывай им зубы.

Боцману и Хохлу повезло. Их все-таки не заметили.

Первым в себя пришел Боцман. Хохол, как ни странно, похрапывал. Абрикосовая веточка над его лицом мелко дрожала.

– Эй! – Боцман ткнул Хохла локтем под ребра. Тот не пошевелился.

– Эй! Эй!

Было темно. По горизонту раздавалась стрельба, ухали артиллерия и минометы. Пахло шашлыком. Без лука. Но даже в этой темноте Боцман разглядел, как голова Хохла повернулась в одну, потом в другую сторону. Открылись глаза, и взгляд его был безумен.

– Сууукааа, – протянул он.

– Хохол, Хохол, это же я! – шепотом ответил Боцман и неожиданно для самого себя легко ударил его по щеке.

В течение нескольких секунд тот пришел в себя. Это было завораживающее зрелище: словно кто-то прогревал мозг, включал передачи, и с каждым включением взгляд становился все осмысленнее и осмысленнее. Процесс перезагрузки закончился тем же паролем:

– Сука.

Сухой ком в горле колом встал на уровне кадыка. Хохол зачерпнул грязный снег и отправил его в рот. С трудом прожевал, проглотил, закашлялся в рукав.

– «Укропы» далеко?

– Я знаю? – по-одесски ответил Боцман.

Нацисты были недалеко, конечно. Надо было ползти. В каком направлении? Какая разница, лишь бы подальше от этого дерьма.

Они и поползли по канаве, по трупам и черно-красной жиже, перемежаемой островками белого снега, почему-то не утонувшего в грязи.

Мокрые и грязные, они ползли, время от времени падая в лужи, хлебая ледяной рассол снега, чернозема, жужелки и мергеля. И сплевывали щепки простреленных деревьев.

А когда начало светать, зеленка закончилась, они начали выползать на дорогу, которая пересекала поле. Ну как – дорогу… Обычную грунтовку, идущую по местным полям к птицефабрике.

Первое, что услышали осужденные:

– Руки в гору, вы кто такие?

Руки поднять не удалось, пришлось сразу лечь «звездой», как при обысках, когда мордой в пол, а не к стене.

– Граждане начальники, – сдавленно сказал Боцман. – Мы мирные зэки, ничего плохого не сделали, а шо сделали, так за то отсидели…

Перед носом Боцмана внезапно появился носок армейского ботинка.

– Помолчи, а? – посоветовал «гражданину осужденному» голос.

Женский голос.

Между лопатками Боцман почувствовал дискомфорт. Скорее всего, это был ствол.

– Вы кто? – прозвучал голос.

– А вы? – сдавленно ответил Боцман, нюхая мокрый снег.

Хохол молчал.

– На вопрос отвечай.

– Осужденный Сидельников, статья сто восемьдесят шестая, часть пятая! – как смог крикнул Боцман сквозь снег, забивавший рот.

– Это чего? – поинтересовался голос.

– Грабеж организованной группой. Тринадцать лет, – сипло вмешался Хохол.

– А ты за что?

– За решетку… – И ботинок надавил ему на шею.

– Ты свои блатные привычки брось, отвечай как полагается. Пуля в полуметре от тебя.

– Так бы и сказал, – вздохнул Хохол. – Осужденный Хохлов. Сто пятнадцатая, часть первая. Пятнадцать. Убийство двух или более лиц.

– Более?

– Троих порезал в камере. Двое сразу на глушняк, третий в лазарете сдох.

– Прям диверс, – хохотнул тот, кто давил стволом в затылок. – За шо ты их?

– За честь…

– Девичью?

– Да пошел ты.

– Уважаю, – согласился голос. – Рюрик, и че с ними делать?

Хлопнула мина. Ни Хохол, ни Боцман не услышали ее шелестящего звука, а вот ребята в белых маскхалатах упали на грязно-белую землю за пару секунд до разрыва. У каждого свой жизненный опыт, чего уж. Потом ударила вторая, третья: начался интенсивный обстрел.

«Укропы» шмаляли наугад – просто в сторону предполагаемого противника. Поэтому мины беспорядочно падали на краю поля, рядом с дорогой, метрах в ста от разведчиков и зэков.

– Уходим, – коротко ответил Рюрик хриплым голосом.

– А этих?

– С собой…

Подгоняемые прикладами и пинками зэки бежали в сторону полуразрушенных домов. Длинную улицу из них разрушили всего за несколько дней. Где-то вылетели окна, в другом снесло близким разрывом стену, дом накренился. Во дворе третьего на вишне висела собака, вернее, то, что от нее осталось. Запах гари низко стелился над мокрой землей, где увязала обувь зэков. Ни украинские минометчики, ни польские снайперы, ни американские инструкторы не заметили странную группу из пяти человек – двух в черной униформе, трех в грязно-белых камуфляжах. Видимо, смотрели в другую сторону, туда, где рвались мины и куда тотчас прилетел пакет «Града».

А еще через несколько секунд группа Рюрика, перемахнув криво упавший забор из профнастила, заскочила в один из разбитых домов.

– До утра здесь будем, – сказал Рюрик и снял каску, а потом белую, в пятнах балаклаву.

– Ты баба, что ли? – изумился Боцман, когда увидел лицо Рюрика. – Сто лет не видел…

Рюрик сплюнула – это была и впрямь она – и ответила простуженным голосом:

– А я зэков вообще никогда не видела! Белоснежка! Кухню проверь!

– Уже, товарищ сержант!

Рядовой с позывным «Белоснежка» шерстил кухню. И думал, что люди странные животные: «Вот война, вот эвакуация, вот снаряд в садочек. Телевизоры с собой в тыл тащат, мебель всякую, а вот чай с сахаром оставили. А ведь в чистом поле или разбитом городе пачка чая ценнее всякого телевизора».

– Чому ты Белоснежка? – осторожно спросил Хохол, немало подивившись странному прозвищу.

– Так получилось, – улыбнулся тот. – Тебя напрягает?

– А не западло?

– Западло «укропом» быть. А в Харькове, когда партизанили, под моим началом семь пацанов было. И все как на подбор мне под мышку. Так и повелось. Говорят, суки эсэбушные до сих пор бабу с позывным «Белоснежка» ищут. И хай ищут! – Он достал из рюкзака большой синий пакет.

– Ну и нехай, – согласился Хохол. Пожалуй, впервые в жизни ему стало неловко за свою кличку.

– Я ж тебя не спрашиваю, чому ты Хохол. – Белоснежка ножом вспорол пакет, открыл картонную коробку: в ней лежали консервы, упаковочки всякие, повертел в руках пакетики чая, меланхолично заметил: – Хозяйский лучше.

– Хохлов я…

– Да насрать, – ответил Белоснежка, расправил ножки у горелки, поджег таблетку сухого спирта и поставил на огонь кружку с водой. – Рюрик?!

– М?..

– Чай, кофе?

– Витаминчик мне завари.

Рюрик села возле разбитого окна, через которое залетали мокрые снежинки пополам с дождем, и внимательно наблюдала за местностью. Белоснежка заварил ей в алюминиевой маленькой кружке розовый порошок из бумажного пакетика. Запахло киселем из детства.

Потом она присела напротив двух заключенных на корточки и уперлась в них холодным взглядом. Между ног ее покоилась СВД.

– Ну что, граждане бандиты, рассказывайте.

– Это кто тут бандит? – возмутился было Боцман, но тут же получил тычок локтем под ребра. – Хохол, ты шо?

– Ни шо, а ша, – отрезал Хохол. И продолжил: – Зону «Градами» начали расстреливать. Я не знаю, чьи…

И он продолжил. Как сбежал персонал колонии. Как они пекли хлеб из муки, которую привезла Нацгвардия. Как часть раздавали, тайком, по ночам, этот хлеб местным мирным жителям, меняя его на закрутки с помидорами и мочеными арбузами. Как рядовые украинских войск старательно этого не замечали, пока пьяные офицеры орали в палатках и «Щеню», и «Не вмерлу». Как их вывели на плац, а потом начали расстреливать на бегу.

– Да вы же это сами видели, не могли не видеть.

– Видели, отец, видели, – сказала сержант Рюрик и ударила пальцем по оптическому прицелу винтовки.

– Видели, а чего ж не стреляли, – с горечью сказал Хохол.

– Стреляли, – коротко ответила она.

Белоснежка протянул кружку – нашли в хозяйском шкафчике – с чаем Хохлу, чуть позже Боцману. Странное дело, чуть подкрашенная и подслащенная горячая вода, а к жизни возвращает. Смеркалось.

Закусывали галетами, от них пахло плесенью. Рюрик приказала остальной сухой паек не трогать до утра. Но и этот внезапный ужин нагрузил мужиков теплой тяжестью в желудке, и веки сами собой поползли вниз. Первым дежурил молчаливый Белоснежка, наблюдавший за тем, как по небу ползут медленные сигнальные ракеты, как низкие облака режут очереди трассеров, а на горизонте ярко-оранжевым вспыхивают мины и снаряды самых разных калибров.

В час ночи Белоснежка неслышно потянулся, встал, пошел вдоль стенки от окна, стараясь не хрустеть осколками разбитых стекол. Потом нагнулся и осторожно потряс за плечо Хохла, спящего вдоль буфета на кухне.

– Га? – Хохол резко подорвался и врезался головой в стол.

– Цыха! Дежуришь до трех часов, потом смену будишь.

Упал на пол и немедленно захрапел.

Хохол, толком еще не проснувшись, посмотрел на АКСУ в своих руках. Такие «ксюхи» носила охрана…

Он захотел спросить: «Это мне?», но спрашивать было не у кого. Рюрик сопела в углу под единственным неразбитым окном, ей постелили двуспальный разодранный матрас и накидали сверху хозяйской одежды. Кот сопел рядом, натянув армейский бушлат на ноги, а его снятые берцы служили ароматизатором помещения. Белоснежка устроился рядом, на кухне, легкий снег падал на его пуховик. Эти спали спокойно – так спят дети, солдаты и умирающие. Один Боцман стонал и ворочался во сне. Прихожей ему было мало, он метался и время от времени бился кепкой о стены.

Хохол подумал, что Боцмана надо убить первым, на всякий случай, но мысль сразу отогнал – как чужую. Прошел в комнату, где только что караулил Белоснежка, и сел на его место. В лицо дул мокрый февральский ветер Луганщины.

Все так же лупил пулемет, все так же били минометы, все так же полосовали небосвод разрывы снарядов и ракет. Разве чуть спокойнее стало.

Хохол вздохнул и прижал к груди автомат, глядя в бескрайнее черное небо.

Он уже убивал.

И мог бы убить сейчас. Для этого совершенно не требовался автомат. Человека можно убить даже шнурком от ботинка, когда он спит. А на того пацана понадобился просто один удар, тот упал – и затылком о бордюр. Убийство по неосторожности всего лишь. Только вот через два дня после карантина в колонии у Юрки Хохлова трое приблатненных попытались отнять посылку. Что было в той посылке? Да так, десяток мандаринов на Новый год, разрезанных «рексами», колбаса, опять же нарезкой, да пара носков. И письмо. Вот Хохол за письмо он и взялся – ответил беспределом на беспредел. Сам потом так и не понял, как в его руках оказался штырь из старой советской кровати. Следователи удивлялись его силе. А он этим штырем убил двумя ударами двоих. Одного в глаз, второго в висок, третий успел отскочить. Вот дополнительно и навесили еще срок. Его побаивались опера и охрана, не любили и блатные. Жил в одиночестве, что, впрочем, Хохла вполне себе устраивало. Вне закона. Вне любого закона. А письмо он так и не прочитал. Затоптали его в крови убитых им беспредельщиков.

Сейчас сидел Хохол возле разбитого окна, слушая звуки далекого боя, наблюдая полеты трассеров, и думал, что, пожалуй, впервые в жизни он свободен. Четыре спящих человека доверили ему автомат. Он может встать и убить их. Они даже шевельнуться не смогут. Потом можно дождаться украинских солдат и рассказать им, как он геройствовал здесь. Может быть, ему скостят срок. Может быть, даже амнистируют. И, чем черт не шутит, может быть, даже дадут медаль. И он станет украинским героем, получит пенсию, выступит по телевизору, найдет бабенку в Киеве.

Надо только убить четырех человек. Это просто, когда у тебя в руках автомат. Просто убей четырех человек, тех, кто тебя спас и напоил чаем. Хорошим чаем. С сахаром и бергамотом.

Хохол встал.

Подошел к Боцману. Тот застонал и перевернулся на другой бок. Хохол решил, что Боцман будет последним.

Или закончить Рюриком? Все же баба…

Но начал Хохол с нее.

Он подошел к куче тряпья, под которым мерно сопела Рюрик, и осторожно потрогал ее за плечо.

Та проснулась мгновенно, мгновенно же и перевернулась, тут же схватившись за ствол АКСУ.

– Ты че?

Хохол виновато пожал плечами:

– Командир, у тебя курить есть?

– Дурак ты, Хохол, и шутки у тебя… – Она вытащила неначатую пачку откуда-то из недр курточек, протянула ее Хохлу и сказала: – Оставь себе.

Боцман курил сигарету за сигаретой и, счастливый, смотрел в небо, на котором стали появляться звезды.

К трем часам он забыл, кого надо будить, поэтому разбудил Боцмана, сунул ему полпачки, «ксюху» и, довольный, улегся спать под кухонный стол. Жизнь налаживалась.

Утро выдалось как всегда – по подъему, а значит, противно.

Где-то длинными очередями жгли патроны пулеметы, автоматы, рявкали автоматические пушки – ни Хохол, ни Боцман так еще и не научились отличать ЗСУ от пушки БМП-2. Хохол поднялся: болели кости, затекшие на твердом полу. Рюрик уже жевала холодную кашу, флегматично глядя в окно. Белоснежка и Кот разогревали кружку с кипятком.

– А де Боцман?

– По утренним делам ушел, – ответил Кот.

– А… Тоже выйду до ветра.

Легкие свои дела Хохол сделал прямо с крыльца. Потом вернулся в дом, по пути зацепив пробитое осколками ведро, и чертыхнулся. Затем он прошел прихожую, где молчал давно потухший газовый котел, вернулся в относительно теплую хату. Краем глаза вдруг увидел движение, резко повернулся.

В зале стоял Боцман и сосредоточенно доставал из серванта книгу за книгой. На обложки он не смотрел, просто поворачивал форзацем к потолку и тщательно перелистывал страницы.

– Эй, – сказал Хохол.

– А? – Боцман даже голову не повернул.

– Ты шо делаешь?

– Дело работаю. Смотри, вдруг они бабки оставили? Терпилы любят бабки в книгах оставлять.

– Чеканулся? Люди бежали отсюда. Что они, бабки бы оставили?

– Могли бы и забыть про заначку.

В этот момент с книжной полки упала крестовая отвертка. И как она там оказалась?

Хохол торопливо оглянулся:

– Мозгами поехал? Эти… – шепотом он сказал. Но таким шепотом, который громче любого снаряда. – Эти тебя прямо сейчас шлепнут.

– Ой, да ладно, – легкомысленно ответил Боцман и тут же получил удар в печень. Согнулся, захрипел, упал на колени, застонал:

– И… Ты чего?!!

В комнату зашел Белоснежка, сплюнул на пол:

– Вы че, сидельцы?

– Ниче, ниче… Нормально, чёе. Да так, поспорили о Божьих заповедях, – добавил Хохол, ухмыляясь.

В оркестр туманного военного утра вплелась новая мелодия. Но услышали ее только ополченцы.

– Лежать, всем лежать! – крикнула Рюрик. Белоснежка мгновенно упал на пол – прямо перед стоящим на коленях тяжело дышащим Боцманом.

Через пару минут рев мотора усилился, приблизился к дому. Грязно-зеленая туша БТР остановилась возле синих ворот дома. Белоснежка, Боцман и Хохол замерли на полу в зале. Боцман сначала перестал подрыгивать, а потом и дышать на всякий случай. Кот с Рюриком встали за окном на кухне, каждый на свою сторону. Окно выходило на улицу, как раз на БТР, сломавший палисадник и смявший разноцветные старые покрышки, вкопанные наполовину в землю. Открылись десантные люки. Пехота попрыгала на землю.

В сторону дома, где засели «ополчи» и зэки, пошли двое. Пнули металлическую дверь, пробитую осколками и пулями, вошли во двор.

На кухню скользнул Хохол, а за ним вошел уже отдышавшийся Боцман. На четвереньках вошел.

Жестами Хохол показал: мол, валите отсюда в заднюю комнату. В руках он держал неизвестно откуда взявшуюся отвертку. Боцман стащил со стола большой кухонный нож.

Скрипнула входная дверь. Кто-то из украинцев тут же споткнулся о то самое ведро. Хохол завел руку с отверткой до затылка, Боцман поднял нож на уровень пояса.

И в этот момент БТР заорал голосом Вакарчука:

«Хто ти є, ти взяла моє життя

І не віддала.

Хто ти є, ти випила мою кров,

П'яною впала.

Твої очі кличуть і хочуть мене,

Ведуть за собою.

Хто ти є? Ким би не була ти,

Я не здамся без бою!»

Первому Хохол засадил отвертку в глаз так, что она чудом не выглянула с обратной стороны черепа, второй на весь клин поймал нож в печень. Каски, звеня, поскакали по линолеуму. Совсем мелкий солдатик хрипел, когда Боцман зажимал ему рот ладонью, из-под ребра текла до черноты темная кровь. Глаза «вояки» вертелись, словно пытались запомнить напоследок остатки жизни, потом затуманились, тело задергалось. «Твои очи хочут и кличут мене…» – продолжал орать БТР. Мехвод машины высунулся из своего люка и неспешно курил, разглядывая разбитую снарядами улицу, над которой завывал Вакарчук.

Из дальней комнаты вышла Рюрик, приставив СВД к плечу. Белоснежка и Кот жестами подняли тяжело дышащих Боцмана и Хохла, показали направление движения. Те двинулись было к выходу, но тут на плечо Хохла опустилась тяжелая лапа Белоснежки в тактической перчатке. Кот ткнул пальцем в оружие украинцев. Плюс два АКМ. К сожалению, гранат у вэсэушников не было, как и броников. Но четыре магазина к каждому стволу плюс разгрузки. Больше ничего полезного у них не оказалось. Кроме четырех пачек сигарет, конечно. Боцман было раскрыл одну и потянул за фильтр, но тут же возле его носа оказался кулак Белоснежки.

Когда они вышли из дома, грохнула СВД Рюрика. С головы мехвода бронетранспортера слетел танкошлем с половиной черепа, он, наклонился, уронил тело на бок, сигарета, смытая текущим по лицу потоком крови, упала куда-то, а после он сам сполз внутрь машины. Словно плетка, винтовка перекрыла звуком выстрела урчание двигателя и вой Вакарчука. Но никто ничего не заметил, потому что грохот слился с хлопками и взрывами, грохотавшими над Чернухино вот уже который день.

Может быть, из-за боевого фора, а скорее – потому, что украинская пехота ползала и мародерила по брошенным «мирняком» домам, пятерку никто не заметил. Кот быстро выдернул чеку из РГД-5, сунул ее под труп, и они выскочили во двор, потом быстро перелезли забор – а что там было перелезать, когда гаубичным снарядом снесло половину профнастила?

Трое в белом, двое в черном пробежали пару сотен метров – Белоснежка спиной вперед, постоянно глядя, не заметили ли их, – и рухнули под пирамидальным тополем.

– Дорогу…

– А? – спросил Боцман, схватил горсть грязного снега и начал жевать.

– Дорогу надо пересечь. Отсюда полкилометра до нее, – повторила Рюрик. Она тоже тяжело дышала. – Потом вдоль дороги еще полкилометра. Там уже наши. Пароль: «Одесса».

– А че, у вас раций нет? – удивился Боцман. Он любил военные фильмы и знал, что у каждого военного есть рация.

– Нет, – засмеялся Кот. – Откуда они возьмутся? Вот, может, в бэтээре том были.

– Кстати, а чего вы его не подорвали? – спросил Хохол.

– Чем?

– Я знаю?! То вы – военные…

– Та можно было, – сказал Кот. – Пару гранат в люк мехвода – и все. Выведен из строя на пару недель.

– А шо тогда?

– Че, че… Там бы так бахнуть могло, вся чернухинская группировка сбежалась бы на нас, красивых, посмотреть. Кому это надо?

– Мне – нет, – признался Хохол.

– Вот и нам тоже.

– Все, идем, – скомандовала Рюрик.

Они пошли, пригибаясь, вдоль заборов. Перед дорогой под ногами заскрипела жужелка. На самой же дороге завалилась в кювет «мотолыга», а за ней на дороге стояла пушка.

– «Рапира», – уверенно определил Белоснежка.

Красивое длинноствольное орудие, внучка «сорокопятки», смотрело в сторону «укропов». Рядом валялись разбитые ящики и снаряды, которым повезло не взорваться. МТ-ЛБ вонял резиной и уже сгоревшей соляркой. Чуть поодаль догорал перевернувшийся «Урал». Возле него лежал разорванный надвое труп, видимо, водителя. Обычно так не бывает, но на войне случается всякое.

Клочья февральского тумана ползли над шоссе, черный дым стелился по разбитому асфальту. Перескочили дорогу за несколько секунд. Залегли в кювет. Боцман немедленно начал жрать шоколадку из вчерашнего сухпайка.

– Сейчас еще одно поле перескочим – и все? – довольно спросил он.

– Нет, сейчас по дороге, поле заминировано, тебе ж говорили, – ответил Кот.

– Тихо! – рявкнул вдруг Белоснежка. – Тихо!

Сквозь грохот разрывов и беспрестанную работу стрелковки он внезапно услышал далекий, едва различимый рев дизеля. Что-то ехало к ним. Наверняка за этим «чем-то» шла и пехота. Может быть, та самая, которую Боцман с Хохлом недорезали.

– Бегом!

Белоснежка выпрыгнул из канавы, за ним бросилось все отделение, включая граждан осужденных. Не зря, ой не зря Белоснежка читал все найденные в этих ваших интернетах инструкции по артиллерийским системам современности, пусть они были даже из шестидесятых. Уставное время развертывания «Рапиры» – одна минута. Через сорок секунд станины орудия были призывно развернуты, красавица была готова, как невеста перед первой брачной ночью.

– Бегом отсюда! – рявкнул Белоснежка, крутя колесо.

– Кто? – не поняла сержант Рюрик.

– Все, и ты тоже, – ответил Белоснежка.

– Охренел?

– Я артиллерист в прошлой жизни. – Белоснежка снял грязно-белую каску и посмотрел на девушку. – Был. Одесское артиллерийское.

– Разве в Одессе пушкарей готовят? – усомнился Кот.

– Готовили.

– А че ты тогда…

– Второе мая. Бегом отсюда! – зарычал Белоснежка, оскалившись, словно волк.

– Приняла, – холодно ответила Рюрик. – За мной.

Рык мотора приближался. В тумане стал очерчиваться черный силуэт машины.

– Я останусь, – вдруг уронил Боцман.

– Ты чего? – сдавленно сказал Хохол. Каркнул то ли ворон, то ли ворона.

– Снаряды-то кто будет подавать? – отстраненно ответил Боцман. В глазах его появилось нечто такое, что невозможно описать словами. И усталость от жизни, и понимание того, что пробил твой час, и готовность уйти. Ну и что, что разбойник? Вторым в рай, после Христа, тоже разбойник вошел. А ноги Иисусу вообще проститутка обмывала.

– Снаряды – это да, снаряды – это можно, – согласился Белоснежка. – Валите уже.

И трое ушли в туманную даль. Двое в белом, один в черном. Никто из них ни разу не оглянулся.

– Осколочно-фугасный давай, – сказал Белоснежка, когда опустил ствол на прямую наводку и увидел в прицеле низкую тушку БМП-2.

– Это какой?

– Дал партком заряжающего, – пробормотал Белоснежка и уже в полный голос добавил: – «ОФ» написано!

Он открыл затворную ручку, камора распахнулась. Боцман осторожно сунул снаряд в ствол.

– Ну, держись, гражданин осужденный, не попадем – у нас сроку жизни на два выстрела. Гильза сама выскочит, ищи второй снаряд.

– «ОФ»?

– Ага…

В принципе, «бэхе» бронебойного много, осколочно-фугасный может ее и пошинковать, и даже опрокинуть, если близко влепить. Белоснежка держал, держал, держал ее в прицеле… Встал за станину… Короткий рывок…

«Рапира» подпрыгнула на своих раздвинутых ножках, из «сотейника» – дульного тормоза необычной формы – вырвался клуб пламени. Боцман на миг даже ослеп.

– Снаряд! – заорал Белоснежка, опять перепрыгивая через станину и прикладываясь к прицелу.

– Бегу, бегу, – бормотал себе под нос Боцман, жалея, что остался на позиции.

– Выстрел! Снаряд!

Скорострельность «Рапиры» – двенадцать выстрелов в минуту, это если расчет полный и обученный. А если двое – и оба работают в первый раз? Ну хорошо, один в теории изучал артиллерию и, может, даже стрелял из полевых гаубиц образца двадцать третьего года. И что?

Но они успели выпустить пять снарядов, перевернули «бэху» и положили пехоту, ту, которая не успела свалить.

И в этот самый момент, когда атака была отбита, загорелась БМП-2 и были выбиты последние стекла в ближайших домах, с левой стороны этого слоеного пирога выползли из тумана напуганные юные украинские армейцы. Тоже пять человек, только у них ефрейтор командовал. Они ползли по перемешанному с глиной снегу, а когда увидели двоих, стрелявших из орудия, – с перепугу открыли огонь.

Российский пиксель Белоснежки и черная униформа Боцмана потом дала повод в очередной раз украинским СМИ заявить, что на Донбассе воюют только зэки и российские войска. Хорошо, что Белоснежка оставил в штабе свой украинский паспорт…

А разведданные Рюрика, как это часто бывает на войне, слегка запоздали.

Стас Кробут

Эвакогруппа. Повесть

Личный опыт службы в группе эвакуации. Часть 1

Эвакуацией на тот момент руководил один из медиков батальона. Человек в целом неплохой, но излишне эмоциональный, или, говоря по-простому, кипишной. Вот и в тот раз он, не изменяя себе, влетел в помещение и с ходу сообщил мне и еще одному бойцу, что мы вот прямо сейчас, средь бела дня, отправляемся на эвакуацию «трехсотого».

Вообще изначально предполагалось, что мы будем заниматься эвакуацией «двухсотых» (там своя специфика), но, как это часто бывает в армии, все перекосилось.

Спустя короткое время мы уже мчались в «мобикмобиле» (УАЗ-«Фермер») к точке эвакуации.

Выпрыгиваем из машины, забираем стропы, сетчатые носилки, нескладные советские носилки, пару бутылок воды.

Под мат эмоционального старшего группы бросаемся под ближайшие деревья, прочь с дороги. Начинаем путь к «бомбику» (нечто среднее между окопом и блиндажом. По сути, земляная яма с крышей из веток и пленки. Иногда может иметь «лисьи норы»). Двигаемся рывками от одного дерева/кустарника к другому. Вот и пересечение «лесополок». Перебегаем на другую. Метров через двести углубляемся в саму «лесополку» и находим там «бомбик».

В «бомбике» старший принимает решение идти за раненым чуть позднее, по сумеркам. Ждем несколько часов, потом выдвигаемся. Двигаемся по самой лесопосадке, растянувшись на дистанцию. Двигаться по густой лесопосадке с нескладными носилками достаточно тяжело, и мы отстаем от старшего и его напарника. Постепенно подходим к краю лесопосадки. Останавливаемся под деревом, услышав жужжание «птичек». На нас тут же глухо рычат уже сидящие под деревом бойцы. Рычат абсолютно по делу, ибо допускать скопление л/с в одной точке плохо.

Оставляем носилки на опушке, к тому времени уже было известно, что «трехсотый» ранен в ногу, но идти сможет. А вот то, что мы отстали от старшего и теперь знаем только примерное направление движения, начинает напрягать. Собравшись, делаю рывок – перебегаю 250–300 метров «открытки», бросаюсь под какое-то небольшое деревце – других, более подходящих укрытий поблизости не замечаю. Слегка отдышавшись после спринта в броне, с облегчением слышу знакомый матерящийся голос старшего. Вижу – ведут раненого. Тот отталкивает их от себя, аргументируя тем, что он может, хоть и хромая, но идти сам – и нехрен всем собираться в кучу. В этот момент к нам начинает подбегать четвертый боец эвакогруппы. Старший сразу посылает его назад, а меня отправляет в сопровождение раненого. Мы все, стараясь держать дистанцию, двигаемся назад. Добравшись до «лесополки», двигаемся уже вдоль нее, по дороге. С другой стороны несколько «прилетов», что заставляет нас всех двигаться с максимально возможной скоростью.

Преодолев пересечение лесопосадок, выскакиваем на разбитый асфальт. Мимо с грохотом проносится БМП. Бежать нужно в гору, темп замедляется. Подхватив под руку раненого, старший орет нам, чтоб скорее бежали к точке эвакуации. Вот наконец она, родная. И уазик. Закидываем носилки в кузов, сажаем «трехсотого» в машину, потом сами туда забиваемся. Водитель давит на газ, мы едем к штабу батальона.

Такой была первая эвакуация. Был допущен ряд ошибок, отчасти по своей вине, отчасти по недосмотру командования. Предварительно, хотя бы на карте, не был показан план местности. То есть те, кто туда шел впервые, точной дороги и расположения наших позиций не знали. Особенно это было актуально в ситуации, когда два новичка отстали от двух бывалых, знающих дорогу. Был ряд и других, более мелких огрехов.

Личный опыт службы в группе эвакуации. Часть 2

В этот раз старшим группы должен был пойти менее эмоциональный, но более заторможенный медик Х… Эвакуацию было решено проводить по утренним сумеркам.

Первый этап не задался. Мы высадились с транспорта, прошли одну «лесополку» и уже при заходе во вторую услышали жужжание «птичек» над головой. Посидели, переждали, двинулись дальше. Так порядка трех раз, пока не добрались до опушки, после которой был открытый участок. И тут некоторым приспичило по-маленькому. Группа остановилась. И в этот момент по ней «отработали» «кассетами». Пара выстрелов. К счастью, никого из группы не зацепило. Было принято решение «откатиться» немного назад, переждать какое-то время в «бомбиках» и потом двигаться за раненым.

Четыре человека рассредоточились по трем «бомбикам» в лесопосадке. Через короткое время «кассеты» прилетели по «бомбику», где был наш старший группы. Во время обстрела он сидел в «бомбике», но спиной ко входу. Втиснуться дальше не получалось – в небольшом «бомбике» и так было несколько человек. Плюс старший был мужик габаритный, под метр девяносто ростом и весом больше центнера. Уставной броник смотрелся на нем как топик на девушке.

Осколки «кассет», влетев в «бомбик», «затрехсотили» старшего в левую руку и незащищенный низ спины (по почкам). Помимо него, было ранено еще два человека из числа находящихся там.

В момент обстрела я находился в соседнем «бомбике», слышал разрывы «кассет» и крики. В этом небольшом г-образном «бомбике» с двумя «лисьими норами» находился я и еще два местных бойца из других подразделений.

Тут к нам вваливается старший, крича, что он «триста». В первый раз я оказывал ПМП (первую медицинскую помощь) в боевой обстановке. Достал его специальные ножницы, разрезал рукав. Раны кровоточили. Кровь капала крупными каплями на картонную коробку, лежащую на полу. «Течет, как со свиньи», – говорил он по этому поводу. Пережгутовал ему руку (сразу после ранения он сам себе наложил жгут) хреново, но перебинтовал. Ранения спины трогать не стал. Старший сказал, что самостоятельно пойдет к точке эвакуации, и отдал мне «Киросан» (рацию). После чего ушел.

Мы остались втроем. Спустя некоторое время удалось докричатся по «Киросану» до штаба батальона, сообщить о произошедшем, спросить о дальнейших действиях. Был получен приказ: «Продолжать поиски раненого бойца Л…».

Продолжать поиски в условиях ясного утра, а затем и дня было занятием весьма рискованным, поэтому решили дожидаться вечерних сумерек и только потом идти на поиски. Примерное местонахождение раненого нам было известно, но туда нужно было еще суметь добраться.

Спустя короткое время после радиосвязи со штабом в наш «бомбик» втаскивают раненого с соседнего «бомбика». Втаскивает медик из другого подразделения и еще один боец. Медик срочно ищет носилки и еще людей, чтобы тащить «трехсотого». Проходит буквально несколько минут. Раненому парню ощутимо становится хуже. К этому моменту уже нашлись и носилки, и люди. Тащим его по лесополосе на сетчатых носилках. Они удобны в плане переноски до пострадавшего, но пострадавших нести на них сложнее, чем на классических носилках. Доносим раненого до точки эвакуации их подразделения, и я возвращаюсь назад. По пути захожу в «бомбик», где сидят два наших бойца эвакогруппы. Ждем вечера.

К счастью, погода к вечеру сменилась на благоприятную для нас. Пошел дождь («птичек» в такую погоду гораздо меньше). Мы выдвинулись на поиски. Прошли «лесополку», пробежали «открытку», дошли до окопов «трехсотого». Где и нашли бойца Л… Ему разбило и частично оторвало осколком пятку. Кто-то его перебинтовал, но к моменту нашего прихода он сидел в открытом окопе около трех суток. Весь дрожал, нога его начала желтеть. Втроем, взяв раненого, мы дотащили его до первого более-менее серьезного укрытия. Там дали ему попить. Попытались выйти по «радейке» на штаб, чтобы запросить эвакуацию квадроциклом.

Эвакуация «квадриком» состоялась только со второй попытки по причине плохой связи. В первый раз водитель транспорта нас не дождался и уехал.

Пришлось повторно в условиях плохой связи выходить на диспетчера, вступать в дискуссию, требовать «квадрик» повторно. Как бы то ни было, но со второй попытки удалось отправить раненого.

Сами пошли к точке эвакуации. Идти надо было вечером, а вечера на Донбассе темнее ночей. Очень плохая видимость. Плюс дождь. Чтобы не потерять друг друга на дистанции, приходилось поддерживать голосовую связь.

Я тогда очень сильно устал, промок до нитки, был весь в грязи. Но при этом был счастлив. Ибо помог спасти человека, вытащив его с позиций и отправив в госпиталь.

Личный опыт службы в группе эвакуации. Часть 3

В этот раз мы отправились на эвакуацию за «тяжелым» «трехсотым».

Мы знали, что после ранения ему оказали ПМП и оттащили на одну достаточно защищенную позицию. С ней было два проблемных момента.

Первый: продолжительная «открытка» перед ней. И особенно участок непосредственно перед входом на позицию. Противник регулярно отрабатывал по нему «кассетами», там регулярно висели его «птицы», иногда со сбросами, иногда «камикадзе». Место было им хорошо пристреляно.

Второй: чтобы попасть на саму позицию, неизбежно приходилось несколько десятков метров брести по пояс в нечистотах. Только потом был выход на относительно сухое место.

Мы без приключений добрались до позиции. Нашли там нашего раненого, начали его готовить к эвакуации, укладывая на носилки.

Но там был не один раненый. Рядом с нами на грязном каремате лежал еще один «тяжелый». Я уже не помню его позывной, но его взгляд и фразу: «Пацаны! Заберите меня отсюда, я уже второй день тут лежу…» я буду помнить до конца своей жизни.

Один из бойцов нашей эвакогруппы склоняется над ним, делает укол нефопама (неопиоидный нестероидный анальгетик), начинает менять ему бинты на перебитых ногах. Другой говорит: «Братан, мы не можем тебя сейчас взять… У нас одни носилки».

Практически в это же время появляется специфический запах. Там и так пахло отнюдь не апельсинами, но этот запах выделялся. Тут же резь в глазах, сопли, кашель, першение в горле, рвота у некоторых. Понимаем, что противник применил какую-то «химию». Скорее всего, с «птички». В голове всплывает информация не просто о «химии», а о смертельно опасной «химии», примененной на одном из направлений.

Ясно, что нужно хватать тяжелораненого и быстро убираться отсюда, но что тогда делать со вторым «тяжелым»? Бросить? Нам пришлось так поступить.

Вытаскивали раненого, стараясь дышать по минимуму. Нормально дышать начали лишь после того, как преодолели «открытку» и прокашлялись. Спустя примерно половину пути нам даже стали помогать нести носилки бойцы, идущие попутно.

К счастью, газ, примененный противником, оказался только слезоточивым. Это выяснилось позднее. Видимо, они пытались таким образом «выкурить» нас с закрытой позиции. А вот моральная дилемма с приказом вынести конкретного бойца, одними носилками и двумя «тяжелыми» лишь отчетливо показала, что на войне выбирать приходится не между «плохо» и «хорошо», а между «плохо» и «очень плохо».

Личный опыт службы в группе эвакуации. Часть 4

В этот раз эвакуация «двухсотого» стала эвакуацией «трехсотого».

Нам была поставлена задача эвакуировать с тропы тело одного из бойцов батальона.

Первый этап прошел успешно. Зашли по вечерней «серости». Добрались до трупа, упаковали в мешок, понесли назад. Донесли до одной из позиций, зашли передохнуть. Эвакуация – физически тяжелое мероприятие. Вечерние сумерки к этому моменту уже заканчивались, идти по темноте было уже не так безопасно, и поэтому мы решили остаться на этой позиции до сумерек утренних и только потом выдвигаться.

Переждали несколько часов. По утренней «серости» предприняли две попытки выйти. Обе безуспешно. Попытки заканчивались близкими «прилетами» и «откатами» назад, в укрытие.

Снова несколько часов ожидания. В итоге решили, что если сегодня не получается даже по «серости» безопасно вынести, то придется прорываться днем, внаглую.

И примерно с двух часов дня последовала серия бросков на пару сотен метров, длительных пережиданий «птичек» под деревьями и кустарниками и снова бросков. Дотащив до одного из деревьев и рассредоточившись для пережидания «птички», с напряжение понимаем, что раньше здесь был небольшой склад БК (боеприпасов). Вокруг лежала масса выстрелов для РПГ, вскрытых и невскрытых «цинков» патронов, корпуса и запалы гранат. Если «птичка» будет со сбросами или наведет на нас минометы, все это «добро» может сдетонировать. Переждав противный писк «птички», рванули дальше. Однако когда добежали до следующей «остановки», произошла похожая ситуация, только там был склад 82-мм мин. В конце концов мы почти добрались до «лесополки», по которой было около полукилометра до асфальта и возможности добраться до машины эвакуации.

Тут слышим взрыв, крик, повторный взрыв. Спустя короткое время мимо нас с бешеными глазами пробегает какой-то боец, попытки расспросить его о произошедшем успехом не увенчались. Решаем продолжить движение. Повторный крик, явно о помощи. Решаем разделиться, я возвращаюсь назад узнать, что происходит, а пацаны втроем несут «двухсотого» дальше в лесополосу. Перебежками возвращаюсь назад.

Нахожу пострадавших. Точнее, одного пострадавшего. Другой был его товарищем. Раненый был в сознании, лежал на животе, у него разворотило правую ступню, она держалась на лоскуте, был виден сустав. Обе ноги были зажгутованы на уровне паха. Левая нога была сломана. Был сделан укол нефопама. Друг немного оттащил раненого с тропы, под кустарник. Из его короткого рассказа выяснилось, что они шли втроем, один наступил на неразорвавшуюся «кассету» («колокольчик», «лампочку») – и она сработала как мина. Практически одновременно с этим по ним ВОГом отработала «птичка», «затрехсотив» их медика. После чего он бросился бежать. Они остались вдвоем. Докричаться до своих по «Мотороле» (рации) у него не получилось.

Мы решили замотать ему культю. Для этого вскрыли его аптечку, нашли там два бандажа и наложили их. Из эвакуационного снаряжения у меня была только стропа. Кое-как ее применили с остановками, протащив раненого метров 200. До большого кустарника. Тащить надо было быстро, но аккуратно, не задевая разорванной ногой земли. Иначе раненый мог умереть от болевого шока.

Я сказал товарищу раненого бежать в лесопосадку, там искать людей и носилки, потому как вдвоем у нас протащить его через «лесополку» до дороги не получилось бы аккуратно. Сам остался с «трехсотым». Я старался разговаривать с ним, не давая терять сознание. Очень сильно напрягали «птички», часто жужжавшие над нашим кустарником.

Спустя около двадцати долгих минут его товарищ вернулся с подмогой в два человека из нашей эвакогруппы и сетчатыми носилками. Вчетвером дело пошло быстрее. Мы оттащили раненого до первого «бомбика» в лесополосе. Пока несли, видимо, задели культю, отчего началась судорога и пострадавший начал терять сознание.

К счастью, обошлось. Занесли в «бомбик», раненый очень просил пить.

Пошарив вокруг, я нашел полторашку, где было чуть-чуть воды. Тут произошло чудо со связью, с помощью «Моторолы» наконец удалось доораться до своих. Подошло несколько человек из их подразделения. И потом мы ушли, передав им раненого. Несколько позднее мы эвакуировали и нашего «двухсотого».

В наших действиях было сделано несколько ошибок:

 жгут на переломанной ноге был, скорее всего, лишним. На разорванной ноге также нужно было следить за временем, чтобы не передержать. Чего тоже сделано не было. Это грозит ампутацией обеих ног;

 была радиостанция «Моторола», но не было ретрансляторов. Либо противник глушил связь. В итоге в критический момент они остались без связи;

 отсутствие нормальных навыков работы с эвакуационной стропой также сыграло свою роль.

Личный опыт службы в группе эвакуации. Часть 5

Об опыте эвакуации неуловимого «боевого пенсионера» К. Краткая предыстория К.

Шестидесятиоднолетний К. в своем солидном возрасте пришел к «гениальной» мысли – подписать контракт с МО РФ. Спустя короткое время он оказался на одном из самых «горячих» направлений СВО.

Физическое состояние бойца оставляло желать лучшего – это был натуральный дед, которому тяжело было подняться по лестнице на высоту одного этажа, тяжело было надеть бронежилет весом восемь кэгэ и так далее. Даже ко всему привычные отцы-командиры были в некотором недоумении относительно того, куда его можно определить.

В конечном итоге К. отправили рыть окопы. Лучший выбор при его состоянии! Тяжелый физический труд под периодическими обстрелами противника. Когда есть необходимость или быстро прыгать в окоп, или, наоборот, вылезать из него и бежать в более надежное укрытие.

Спустя какое-то время деда пожалели и отправили охранять «резиденцию» комбата. Поздно ночью комбат, возвращаясь с совещания, быстрым шагом прошел мимо охраняемого участка. Не услышав от охранника фразы «Стой! Кто идет?» и требования назвать пароль, комбат решил, что часовой уснул, и впал в ярость по этому поводу. Оправдания деда, что он просто не успел встать со стула и крикнуть, его не убедили. В наказание следующим утром деда отправили на позиции уже в качестве штурмовика.

Спустя несколько дней стало известно, что К. оглушен, ранен – и плюсом у него отнялись ноги. Группа эвакуации ходила за ним три раза.

В первый раз эвакогруппа прошла «лесополку», попала под обстрел «кассетами» и вынуждена была отойти назад во избежание потерь.

Во второй раз эвакогруппа дошла до позиций, где должен был находиться К.

Но не нашла его там. Пришлось обойти еще несколько соседних позиций. Там также не удалось его найти. Снова группа попала под обстрел противника. К счастью, никого не зацепило, только медик группы был оглушен на одно ухо.

Уже по возвращении в штаб батальона выяснилось, что оглушенный, с осколочным ранением и отнявшимися ногами К. каким-то образом оказался на несколько километров (!) в стороне, противоположной точке эвакуации, на одной из наших позиций, близких к переднему краю противника.

Как выяснилось еще позднее, находясь на той позиции, дед «ураганил» как мог.

Ходил «по-маленькому» в бутылку, кидал туда обеззараживающие таблетки, пил сам, предлагал попить окружающим. В полный рост вылезал из позиции, по которой работал снайпер противника из крупнокалиберной винтовки, и прочее.

По рации даже пришел приказ комбата: «Держать деда на позиции до прихода эвакогруппы, если попытается куда-нибудь смыться – пристрелить на хрен!!!»

С третьей попытки эвакуационная группа таки изловила неуловимого.

Деда забрали, на носилках унесли к месту, откуда можно было эвакуировать уже квадроциклом, а это не один километр тропы. Там дед встал с носилок и прошел несколько метров до квадрика, вызвав ярость у тащившей его эвакогруппы.

Личный опыт службы в группе эвакуации. Часть 6

Эвакуация «трехсотого» параллельно с эвакуацией поврежденной техники.

Примерно в 15 часов на связь со штабом батальона вышел раненый боец Р. Он сообщил, что его группа попала под обстрел противника, у них один «двухсотый», а он сам «трехсотый», с ранением обеих ног. Но при этом самостоятельно сможет дойти до точки эвакуации. Потом связь с ним оборвалась.

Эвакогруппа находилась в готовности с этого времени.

Штаб еще несколько раз пытался выйти на связь с Р. Один раз успешно. Раненый боец сообщил, что дошел до «бомбиков» на позиции «П» и вновь пережидает обстрел.

Через несколько часов было решено все-таки послать эвакогруппу за раненым, потому как стало очевидно, что выйти самостоятельно у него не получится.

Параллельно с этим командование батальона решило провести эвакуацию поврежденного багги. Машина минувшей ночью попала под «кассеты» противника и получила повреждения правой стороны и радиатора. На нем завозили штурмовые группы, состоящие в основном из «дедов». А им тяжело пешком добираться до нужных позиций.

Эвакуировать багги предполагалось с помощью БМП. При разработке этой «операции» командование батальона абсолютно не смутили некоторые факторы:

 то, что багги находится на «открытке», тщательно пристрелянной противником. А в воздухе практически постоянно висят его «птички»;

 то, что стоимость багги около одного миллиона рублей, а стоимость БМП примерно в 15 раз больше;

 отправить на эту, мягко говоря, очень рискованную операцию не просто БМП, а БМП с пятью (!) бойцами вместо двух – мехвода и бойца на броне, задачей которого было бы закрепить тросы на багги, и после этого уходить пешком и отдельно. Жизни людей гораздо ценнее и этих денег, и техники.

Один из бойцов нашего взвода вызвался добровольцем на эвакуацию техники.

Мы зашли за «трехсотым» со второй попытки. В первый раз пришлось «откатиться» из-за «птичек» и «кассет» противника, затем пошел дождь, и мы решили попытаться снова. В этот момент мимо нас проехала эвакуационная БМП. Спустя короткое время ночное небо озарила яркая вспышка, мы услышали взрыв, и потом наступила тишина. Мы доложили по рации о том, что «бэха», возможно, уничтожена. В мрачном настроении шли мы за раненым во второй раз. Лично я думал, что БМП уничтожена вместе со всеми, кто был в ней.

К позиции, где находился «трехсотый», шли долгим путем. Добрались. Взяли вдвоем раненого, метров пятьдесят провели вдвоем, затем, когда стало возможным, положили его на носилки и понесли вчетвером.

Дотащили до точки. Вызвали «квадрик» по рации, он подъехал, погрузили раненого, стали выходить к точке эвакуации.

Назад мы возвращались другим путем, проходя ту самую «открытку». На ней мы заметили багги и недалеко от него «бэху». БМП была «разута» (на ней не было гусеницы), и у нее отлетел каток. Люки открыты, внутри никого не было. Это вселяло некоторую надежду, что с людьми все более-менее нормально. Мы без приключений дошли до точки эвакуации.

Той же ночью встретились в штабе батальона с нашим добровольцем, принимавшим участие в попытке эвакуации багги. Он рассказал следующее: «Едем мы „на броне“ вместе с зампотехом батальона. Подъезжаем к багги. Тут яркая вспышка, я зажмуриваю глаза. Толчок.

Проходит пара секунд, и понимаю, что я где-то, где нет точки опоры. Открываю глаза, в этот же момент приземляюсь в грязь. Благо ничего не сломал. Хватаю „радейку“, подбегаю к БМП, на ней зампотех, лежит, упершись всеми конечностями, с вопросом „Мы где?!!“

Слегка привожу в чувство зампотеха, открываю люки „бэхи“, кричу остальным, что надо срочно убираться отсюда. Уходим. Относительно легко отделались несколькими контузиями».

Таким был его рассказ о том, как наша БМП подорвалась на нашей же противотанковой мине.

Неудача с эвакуацией багги не сломила командование батальона, и на следующий вечер они организовали новую, еще более эпичную, с танком и еще одной БМП. Как ни удивительно, но на этот раз удалось забрать всю технику.

Личный опыт службы в группе эвакуации. Часть 7

Первое ранение

Меня разбудили в четвертом часу утра и поставили задачу пойти проводником и привести группу новых «контрабасов» на позицию «З». Попутно нужно было занести аккумуляторы для раций связисту на этой позиции.

В группе, помимо меня, было три человека. Один был средних лет, с опытом службы добровольцем в 2016 году. Два других были классическими представителями «пенсионных войск». Поэтому большую часть пути было решено преодолеть на багги, а последний отрезок длиной около двух с половиной километров – пешком.

Высадившись с багги, мы тут же «втянулись» в укрытие. Там я объяснил маршрут, и мы выдвинулись. Из-за «пенсионеров» двигаться приходилось ускоренным шагом в лучшем случае.

Пока шли деревья и кустарник, это было еще как-то терпимо, но, подойдя к «открытке», уже нет. Ее пересекать нужно было с максимальной скоростью, о чем я и предупредил группу.

Неприятное жужжание «птичек» и последовавшие за ним «прилеты» лишь подтвердили эту необходимость. Перебегая примерно середину «открытки», я ощутил ударную волну и тут же удар по левому локтю и левому бедру. Было чувство, что их обожгло. На секунду аж присел, но тут же вскочил и побежал к позиции.

Перед нашей позицией была еще одна, более крупная. В нее и залезли два «контрабаса», бежавшие за мной. Причем один из них остановился буквально в десяти метрах от входа в условиях обстрела и начал кричать, что больше не может идти. На него начали все орать, и это подействовало. Он залез в укрытие.

Позиция «З» находилась еще примерно в двадцати метрах. До нее добрался я и контрактник, шедший последним.

Мы пролезли внутрь. Я отдал связисту аккумуляторы для раций. Попросил его связаться с соседней позицией и запросить, чтобы двое наших бойцов шли к нам, как только станет потише. Снял броню и верхнюю одежду, осмотрели раны, наложили повязки. Собственно, прилетело мне два осколка: один покрупнее, чуть выше локтя, другой поменьше, в бедро. Третий пропорол ремень автомата. Кровотечений особо не было. Можно сказать, повезло, слегка зацепило.

Переждав в «норе» некоторое время, выдвинулся назад. Добрался до асфальтированной дороги без приключений, там тормознул попутный багги и доехал на нем почти до штаба батальона.

Личный опыт службы в группе эвакуации. Часть 8

Суровая военная медицина

Лечение после первого ранения проходил в медроте по месту службы. Сводилось оно к уколам антибиотиками, перевязкам и зеленке.

На первом приеме врача я задал вопрос: «Когда будут извлекать осколки?» На это врач ответил, что если работает сустав, то извлекать осколок не будут, так как тут нет условий для этого. Я спросил, не даст ли инородное тело в организме воспалений и нагноений. Получил категорический ответ: «Беспокоиться не о чем! Применяются антибиотики! Осколки закапсулируются! Беспокоить не будут! Чтобы тебе его извлечь, надо разрезать полруки! Это нецелесообразно!» – и другие «отмазки».

После этого я понял, что находиться в медроте смысла особого нет, а приходить на процедуры можно и из расположения своего взвода.

Несколько дней ходил на перевязки. Потом попал на повторный прием к врачу. «Рана заживает нормально, формируется уплотнительный валик», – сказал он.

Еще через несколько дней зашел на крайний прием к этому же врачу. «Так у тебя тут нагноение! Иди в перевязочную, будем делать операцию!»

То, что назвали громким словом «операция», заняло пятнадцать минут. Врач сделал два укола, потом небольшой надрез скальпелем, потом извлек пинцетом пятимиллиметровый осколок с куском «нателки» (нательное белье, из-за чего и пошло нагноение) из раны и почистил ее, обработал перекисью. Осколок в бедре так и остался.

Почему такую «операцию» нельзя было сделать сразу, пока рана была свежей, а не ждать ее нагноения – это, конечно, вопрос. Ответ на него, видимо, кроется в методике работы наших эскулапов из медроты, привыкших лечить даже множественные осколочные за три – пять дней, не извлекая осколков.

И да, я понимаю, что иногда реально есть «неизвлекаемые» осколки. Но ведь в большинстве случаев они вполне извлекаемы! Вопрос тут в желании и нежелании военных врачей заморачиваться.

Личный опыт службы в группе эвакуации. Часть 9

Эвакуация «двухсотых»

Был период, когда занимались исключительно эвакуацией «двухсотых». Если сравнивать с эвакуацией раненых, то есть как преимущества, так и недостатки.

Преимущества:

 некритичен вопрос времени эвакуации;

 если «двухсотый» лежит уже давненько, то усох – и нести его легче;

 не кричит, не стонет от боли.

Недостатки:

 созерцание картин разлагающихся трупов не очень хорошо влияет на психику;

 трупный запах, трупный яд. Особенно в теплое время года;

 в некоторых случаях командование подвергает бойцов групп эвакуации нецелесообразному риску, посылая на эвакуацию «двухсотых». Не всегда разумно рисковать четырьмя живыми бойцами, чтобы вытащить одно мертвое тело. При всем уважении к погибшим.

К примеру, у нас был случай, когда командование поставило задачу найти тело военнослужащего В., убитого больше месяца назад. Было известно лишь примерное место, где он должен был лежать. На него «птичка» сбросила ВОГ. Как описали, «небольшого роста, должен быть обгоревшим, рядом с ним пулемет».

Мы зашли в пасмурную и очень ветреную погоду, неблагоприятную для «птичек». Место, на которое мы пришли, было очень опасным. Вокруг только рядом было около восьми тел погибших разной степени свежести. И масса неразорвавшихся «лампочек». «Двухсотых» оттуда не эвакуировали по причине крайней опасности таких мероприятий. Ведь эвакогруппа, несущая свой груз, – прекрасная мишень для минометов или «птичек».

Нашли двух «пулеметчиков». Один не подходил по описанию, а второй был накрыт бушлатом. При попытке поднять примерзший бушлат у трупа с противным хрустом оторвалась голова. Тоже оказался не тот.

Необходимого тела в тот день мы так и не смогли найти.

Был другой случай. Командование батальона тогда поставило нам план по количеству «двухсотых» (!), которых мы должны доставать ежедневно, – два тела. Медик, руливший эвакуацией, пошел еще дальше – решил простимулировать нас, сказав, что эвакогруппа соседнего бата вытащила десять тел за сутки. При встрече с «коллегами» на тропе мы поинтересовались у них этим моментом. Выяснилось, что им поставили план вытащить десять «двухсотых» за сутки, а достали они двоих.

На мой взгляд, планы и соревновательные моменты в ситуации, когда нужно искать «двухсотых» по «лесополкам», вряд ли уместны. В этих лесополосах полно неразорвавшихся «лампочек» и противопехотных мин. Помимо уже ставших традиционными опасностей от «птичек» и минометов противника.

Личный опыт службы в группе эвакуации. Часть 10

Второе ранение

В этот раз все получилось сильно серьезнее, чем во время первого ранения.

Ночью была получена задача эвакуировать раненого с тяжелой контузией с позиции «П». Мы шли к ней по достаточно длинному пути – несколько километров по лесополосам в декабрьской грязи. Чем ближе подходили к позиции, тем меньше оставалось вокруг целых деревьев. Возле самих «бомбиков» артиллерией была выкошена вся посадка. Даже сама тропа туда была завалена обгоревшими и расщепленными деревьями и корнями, изрыта многочисленными воронками. Постоянно была слышна работа «птиц».

Сама позиция находилась на небольшой возвышенности, а перед ней была небольшая по протяженности «открытка» – порядка пятидесяти метров. Тропа узкая, чем-то похожая на мост, так как с двух сторон были глубокие воронки.

Как стало понятно позднее, противник, наблюдая с «птички», запустил нас на позицию, дал забрать раненого и на обратном пути грамотно подловил эвакогруппу на середине этой «открытки», отработав по нам «кассетами».

За несколько минут до этого мы забрали раненого. Рельеф местности не позволял двигаться быстро. Вышли на ту самую узкую «открытку». Первым выстрелом противник промахнулся по группе. «Кассеты» рвались позади, не причиняя вреда. Мы в это время пытались с максимально возможной скоростью пересечь «открытку». Но враг внес необходимые поправки и вторым выстрелом попал по группе. «Кассеты» на этот раз рвались сзади и сбоку группы.

Я вместе со старшим группы нес носилки впереди. Пацаны, шедшие сзади, и «трехсотый» приняли на себя большую часть осколков. Один из них упал сразу и без звука. Второй упал, крича от боли. Мне прилетело восемь осколков. В правое колено, четыре штуки в левое плечо, в левую голень, один ушел в верх спины, ягодичную мышцу. Старший группы получил примерно такое же количество осколков по телу, но у него в большей степени пострадала правая рука.

И я, и старший понимали, что в таком состоянии мы уже не сможем быстро вытащить наших «тяжелых» с «открытки». А если мы будем делать это медленно, то противник, даже не внося поправок, вновь отработает по нам. И тогда останутся лежать не три тела, а пять. С другой стороны, бросить «тяжелых» без помощи тоже нельзя. Вновь тяжелый выбор между «плохо» и «очень плохо», который надо делать за секунды.

Мы со старшим с максимально возможной скоростью хромаем с «открытки». Добираемся до первого более-менее раскидистого дерева. Там старший по рации сообщает о произошедшем. Просит еще эвакогруппу, чтоб забрать «тяжелых». Тогда мы работали по принципу эстафеты: часть пути раненого несла одна группа, часть – другая и так далее.

Соседняя эвакогруппа находилась относительно недалеко. Но при этом был вариант, что противник сознательно не стал добивать «тяжелых», чтобы оставить их как приманку.

Хромаем дальше, через несколько сот метров добираемся до «бомбика». Вваливаемся в него. Старший просит сидящего в нем бойца наложить жгут, вколоть нефопам и дать сигарету. Тоже накладываю жгут на ногу. Говорю старшему, что надо идти, пока силы есть и шоковое состояние не прошло, ибо дальше легче не будет. Мимо нас проходит соседняя эвакогруппа.

Назад двигались другим путем. Периодически делали остановки, чтобы наложить либо снять жгуты. И чуть-чуть отдохнуть. На одной из таких остановок жгут, который я накладывал старшему на руку, разорвался. Жгуты у нас еще были, но тут я заметил на земле советский жгут. Его и наложил на руку.

Наконец добрались до точки эвакуации и вызвали «буханку».

Личный опыт службы в группе эвакуации. Часть 11

Медицинское путешествие после второго ранения

Пропуская описание первоначальных этапов медицинской эвакуации, оказался я в госпитале Светлодарска. Через полдня медицинский «Урал» отправился в Луганск.

В будке машины ехали как тяжелораненые, так и бойцы с более легкими ранениями. Для «тяжелых» часть плохой дороги была просто пыткой.

Под вечер приехали в Луганск. Там переночевали в одной из больниц. И на следующий день были распределены для дальнейшего лечения в другую больницу города.

Надо отметить, что луганские медики извлекли один осколок из левой голени. Правда, была еще проблема с остававшимся в теле семью осколками. По поводу ее решения я периодически задавал вопросы лечащему врачу.

Результатом этих вопросов стала отправка на следующий этап медицинской эвакуации в Ростов. Ростовский госпиталь в нашем случае был перевалочной базой, в которой мы провели около трех суток.

Дальнейшее путешествие пришлось продолжить на медицинском поезде.

Это еще порядка трех суток.

В конце концов оказался я в городе Камышине, что относительно недалеко от Волгограда. На четвертый день нахождения в местном госпитале попал я на прием к своему лечащему врачу.

Им оказался врач-окулист. Он спросил, что со мной случилось. Я объяснил ситуацию со своим ранением. Почитав бумаги, врач сообщил мне, что осколки извлекать нецелесообразно. Я поинтересовался: «Что, если осколки беспокоят? К примеру, осколок в колене не дает нормально ходить при более-менее серьезной физнагрузке?» Привел примеры из увиденного мной, когда у пацанов не вытаскивали осколки и это приводило к постоянным болям в колене, горам «обезбола» и сильной хромоте.

Видя, куда идет разговор, врач позвал на подмогу еще двоих. Включая хирурга. Мне сказали, что у меня четырехмиллиметровый осколок в колене и искать его тяжело. Молодой хирург, вообще даже не смотря рентгеновские снимки (!), зачитал список моих осколков, назвал их диаметр (от 2 до 5 мм) и сказал, что они не извлекаются. В ответ я сказал, что настаиваю на их извлечении, по крайней мере – из колена и плеча, чтоб они не мешали нормально нести службу в дальнейшем. На это мне сказали, что я требую отрезать мне ногу!!! И вообще: есть рекомендация от Минобороны – ограничиться в неэкстренных случаях неоперативным лечением, что они с радостью и практикуют, надо полагать. Они пули от ДШК (12,7 мм) не извлекают, а я тут с каким-то мелким осколочком!

В итоге разговор не получился, каждый остался при своем мнении, а меня оперативно выписали из госпиталя на следующий день.

Дмитрий Филиппов

Там, за туманами. Рассказ

1

На войне работает старое правило: если что-то может пойти не так, значит, все пойдет не так.

Еще с вечера мы поругались, решая, как лучше выполнить задачу.

– В час выезжаем, – заводился Змей, – в половине второго мы на Каньоне. По темноте выдвигаемся на Туман, пройдем поверху, в два часа мы на Тумане-2. Делимся на группы и работаем одновременно на Тумане-3-1 и Тумане-3-2. С рассветом заканчиваем.

– Поверху мы не пройдем. Либо ноги себе переломаем в темноте, либо на мину наступим. Надо по траншее идти, так безопаснее. – Штурман спокоен, рассудителен, он не любит неоправданный риск.

– В траншее жижи по колено, у нас мины, катушки с проводами. Не ссы, пройдем поверху, там сто метров по дороге пробежать.

– Только дорога простреливается, нас в теплак срисуют – и все, мы как на ладони. Вообще не вижу ни одного плюса работы ночью. Ты ни хера не видишь, зато тебя видят все на пятьсот метров. Не хохлы, так свои задвухсотят.

– Ссышь, когда страшно?

– Да пошел ты.

Штурман был прав, лучше выходить с рассветом и работать в утренних сумерках, но Змей гнул свою линию, с каждым словом заводился сильнее, отвечал жестче, резче. Мы не спали вторую ночь подряд, и это сказывалось. Наваливались усталость и отупение. Короткий дневной сон не давал организму восстановиться в полной мере. Прошлой ночью на рассвете мы снимали на Туманах хохляцкие мины МОН-50, теперь нам надо было поставить свои. По всем правилам и методичкам мина МОН-50, установленная в неуправляемом варианте на растяжку, не подлежит разминированию, но война диктует свои правила. Надо было снять их без шума, и мы это сделали. Свое минное поле мы решили ставить на проводах, в управляемом варианте.

– Свои нас встретят, Багдо сказал, что всех предупредит.

– Багдо сказал, Багдо пообещал… Я вообще не доверяю никому, кроме самих себя.

– Короче, выходим ночью. Это приказ.

– Ах вот как мы заговорили.

Ночь выдалась безлунная. Мы приехали на Каньон злые и невыспавшиеся. Каньон – это полуразрушенное двухэтажное здание рядом с депо. За железнодорожными путями идет дорога на Авдеевку. До «немцев» не больше километра. Справа на единичке дежурно работал ДШК, хохлы отвечали стрелкотней. Шел ночной бой, и в это перекрестье нам предстояло влезть и проскочить незамеченными.

Тропа от Каньона была еле различима, пока мы выбрались на дорогу, несколько раз сбились с пути, я поскользнулся и упал в овраг, чудом ничего не сломав. С каждым шагом становилось понятно, что надо ждать утра, но Змеем овладело тягостное упрямство.

Дорога в ночи таила угрозу. Мы знали, где лежит минный шлагбаум, но обочина и разделительная полоса были засеяны «лепестками», каждый шаг давался с трудом, на преодолении страха.

– Присели.

Привычно упали на одно колено, заняли оборону, вслушиваясь в ночь. Бой шел справа и слева от нас. Необходимо было преодолеть лишь один открытый участок, а потом рывком пробежать сто метров и нырнуть в траншею.

– Достань «Аркон», надо просветить дорогу, – наконец прошептал Змей.

Я снял рюкзак, достал тепловизионный прицел, выбрал оптимальный режим.

– Антоха, выходишь на край и, сильно не высовываясь, осматриваешь дорогу.

Антоха на Туманах первый раз, не знает местности, не знает обстановки. Это и плохо, и хорошо. Плохо то, что он не осознает серьезности ситуации, не понимает, насколько мы рядом с противником. Хорошо – он послушно делает то, что ему говорят и не задает лишних вопросов.

– Там башка чья-то, – произнес Антоха.

– Да ты гонишь.

– Сам посмотри.

Подойти Змей не успел. Автоматная очередь срезала кусты над нашими головами. Мы упали на асфальт и откатились к обочине, наплевав уже на возможные мины. Автоматы под правую руку, патрон в патронник. Вторая очередь пришлась ниже, смерть засвистела над касками.

– Огонь не открывать, – шепотом заорал Смола. – Все лежим, ждем.

Стрелок бил длинными очередями, не прицельно, отрабатывал по периметру. Мы вжались в еще теплый асфальт. Судя по направлению, били по нам с Туманов.

– Свои херачат.

– Что там твой Багдо? Предупредил, говоришь?

– Отползаем, – скомандовал Смола.

Помогли «немцы». Хохляцкий пулеметчик засек точку и открыл огонь по Туману. Мы получили передышку и бегом, пригибаясь, на полусогнутых рванули к тропе короткими перебежками, прикрывая друг друга. Смола по пути споткнулся о противотанковую мину, едва на нее не наступив.

По тропе возвращались на адреналине, матеря Багдо, стрелка с Туманов, собственную глупость.

– А с Каньоном у нас связь есть? – спросил я у Смолы.

– Нет, я не знаю их частоту.

– Ну круто. Сейчас мы и там под раздачу попадем.

Смола остановился. Он был командиром взвода, но на инженерке больший авторитет имел Змей, обычный рядовой. И это двоевластие вносило сейчас сумятицу.

– Короче, парни. Перед Каньоном закуриваем и идем, как по Невскому. У них на крыше пулемет. Если стрелок не полный дятел, то поймет, что идут свои, – предложил Змей.

– Либо ждем рассвета, – сказал Смола.

– Командир, – разозлился Штурман, – прими решение и отдай приказ.

Смола заколебался. Все молчали.

– Закуриваем, – произнес Змей. Он первым достал сигареты, щелкнул зажигалкой и, закинув рюкзак на плечо, вразвалочку зашагал к Каньону. Я, Штурман, Змей и Антон курили и по дороге во весь голос обсуждали неизвестного стрелка, мечтая сломать ему лицо. Смола молча шел замыкающим. К Каньону подошли на кураже. Пулеметчик оказался головастым парнем. Рассказывал потом:

– Смотрю в теплак – ну, дээргэ сто процентов. Я уже на прицел вас взял. А потом вы закуриваете и начинаете трындеть на всю ивановскую. Я даже глаза протер, думал, померещилось. Нет, курят, идут вразвалочку. Что-то не то, думаю. А потом вспомнил, что час назад саперы выходили. Вы, парни, просто безбашенные. У нас ночью здесь никто не ходит.

– Мы еще на машинке вышивать умеем.

На Каньоне Змей прижал к стене старшего:

– Вы там охерели совсем? Кто по нам огонь открыл?

– Это не наши, мы всех предупредили. – Глаза у старшего забегали. Было видно, что он врет нам в лицо.

– Я, мать вашу, так это не оставлю. Завтра будет доклад командиру полка.

– Подожди ты…

Старший подошел к тапику и вызвал Туман-2. Спустя минуту препирательств выяснилось, что ждали нас со стороны траншеи. Никому и в голову не могло прийти, что мы ночью попремся поверху.

– Вы отморозки, парни. У нас ночью там никто не ходит.

Внезапно раздался выстрел в помещении.

– Да что за херня?

Это Змей на нервах разряжал автомат и забыл отстегнуть магазин. Штурман в голос захохотал.

– Хер ли вы ржете? – орал старший смены.

Но нас уже было не остановить. Смеялся Змей с автоматом в руках, смеялся Смола, Антоха, я. Штурман присел и не мог разогнуться от хохота.

– Я таких отмороженных еще не видел. Саперы, бля… – сплюнул старший.

– Без права на ошибку, – в голос ржал Змей.

В помещении растекался едкий запах пороха. Мы смеялись. Мы были живы.

2

Задача была не выполнена, поэтому следующей ночью мы вновь отправились на Каньон. На место прибыли в 4.30 утра. Было тихо, но минут через пятнадцать заработала наша арта, где-то совсем рядом, метрах в пятидесяти.

– Ну вот, дождались, сейчас ответка полетит, – недовольно пробурчал связист.

Со стороны Дозора № 1 шел стрелковый бой.

– Как ночь прошла? – спросил Смола.

– Да как обычно. А-а-а… У хохлов сегодня снайпер работает.

– Брат, это не та новость, которую мы хотим от тебя услышать.

Боец улыбнулся. Молодой паренек с позывным «Шкет».

– Ты сам откуда? – спросил я у связиста.

– Из Калининграда. Полк 1… Мы с января здесь.

– Большие у вас потери?

Парень помрачнел:

– Пятнадцать процентов.

– Ну, это немного.

– Ты не понял. Пятнадцать процентов осталось в строю. Из всего полка.

– М-да.

Повисла неприятная тишина.

– «Мясные» штурмы?

– Именно.

Бойцы из роты Z заступали на Туманы на сутки. К пяти утра приехала смена караула, мы подогнали рюкзаки, оружие, попрыгали на дорожку и на их плечах двинулись в путь. В этот раз шли по траншее по колено в непросыхающей жиже. В окопах стоял тяжелый запах сырой земли, грязи и мочи. До второго Тумана дошли без приключений. Дальше мы разделились на группы. Змей и Антоха отправились на Туман-3-2, Смола, Штурман и я двинулись на 3–1. Нам надо было пройти двести метров поверху, краем лесопосадки. Слева тянулась «серая зона», переходящая в позиции «немцев». Двигались парами, мелкими перебежками.

На Тумане-3-1 наряд предупредили, что идут гости, поэтому обошлось без фрэндли-фаер.

– А мы вчера вас ждали, но вы так и не пришли.

Боец с усталыми невыспавшимися глазами облокотился о бруствер.

– Мы вчера ночью решили поверху идти, – ответил я. – Не прошли.

– Это была плохая идея, – добавил Штурман.

– Вообще ходить здесь ночью – плохая идея, – подвел итог боец. – Сегодня часа в три «птица» насрала на наши позиции, и снайпер у хохлов щелкает.

«Птица» – это дрон. Насрала – значит, сбросила гранату. А вот снайпер – это плохо. До противника триста метров. Отличная дистанция для любого снайпера, просто подарок. Мы со Штурманом переглянулись.

– Ладно, двинули.

Нам надо было отработать на четвертом Тумане, установить справа и слева от траншеи мины МОН-50, вывести провода в блиндаж. Сам блиндаж был пустой, наши его не занимали. В тридцати метрах от него находился пятый Туман, его держали зэки, и это была крайняя точка. Дальше стояли хохлы.

Как только мы дошли до четвертого Тумана, началась дикая стрелкотня. Даже в траншее приходилось пригибаться.

– Вы передавали на пятерку, что мы будем работать?

– Да, просили их помолчать полчасика. – Боец из роты Z посмотрел на часы.

– Зашибись они молчат.

Со стороны пятого Тумана работал пулемет. Хохлы отвечали стрелкотней. Наконец стало потише.

– Давай, Димон, это шанс.

Провод в правой руке, мина с вкрученным электродетонатором – в левой. Самый опасный момент – это преодоление бруствера окопа. На несколько секунд ты оказываешься на виду у противника. Потом можно упасть в траву и ползком дойти до точки установки мины, но главное, чтобы в эти секунды тебя не заметили. Со Штурманом мы предварительно размотали провода на нужную длину, договорились, что если по мне начинает работать снайпер, то Штурман кидает дым – и под его завесой я отступаю на исходную.

– С Богом!

Короткий выдох. Рывок. Несколько быстрых шагов, и вот я уже скатываюсь в воронку. Замираю. Тишина. Кажется, меня не заметили. Сердце бьется часто-часто. У меня только мина и провод. Даже автомат я оставил в блиндаже. Если меня засекут, то ствол мне не поможет, а будет только мешать при отступлении. На прикрытии Штурман. Сейчас моя жизнь в его руках.

Ползу до точки. Быстро устанавливаю мину, откалибровываю угол и направление взрыва, соединяю провода с электродетонатором, предварительно намотав их на ножку мины. Это защита от дятлов, которые споткнутся, зацепив ногой провод. Ходить здесь никто не должен, но лучше подстраховаться. Изолирую скрутки, маскирую мину. Все. Теперь отход. Также быстро доползаю до края окопа. Вскакиваю и одним броском скатываюсь в траншею. Щелкает одиночный выстрел, но где-то в стороне, справа от нас. Снайпер. Похоже, что стреляет в сторону Тумана-3-2. Там работает вторая группа, и мы сейчас ничем не можем им помочь.

Таким же порядком устанавливаем еще три мины, закрывая периметр на случай прорыва хохлов. Работаем быстро и точно, как будто руки сами все знают – и надо просто им не мешать. Выводим провода на Туман-4.

Выходит на связь вторая группа:

– Работу закончили. Возвращаемся.

Мы тоже заканчиваем, сматываем провода, собираем вещи. Вдоль траншеи идет асфальтовая дорога, упираясь в разрушенный мост, прямо к позициям противника. Сама дорога – декорации из фильма про апокалипсис: стреляные «шмели», гильзы, патроны, каска, пробитая в нескольких местах. Тут и там из асфальта торчат хвостовики неразорвавшихся мин. Сквозь трещины в асфальте пробиваются трава и мелкий кустарник. Все усеяно ржавыми осколками.

– Что за запах? – сморщился Штурман.

С дороги сладко и тошно тянуло гнилой плотью.

– Угадай с трех раз.

– Понятно.

Настроение портится.

– Все, по тапкам, – говорит Смола.

Над головой свистят мины, летящие к «немцам» со стороны Каньона.

Встает солнце. Пробиваются первые лучи над головой. В зеленке щебечут птицы, как будто нет никакой войны.

Кирилл Часовских

Время бабочек. Повесть

昔者莊周夢為胡蝶，栩栩然胡蝶也，自喻適志與。不知周也。

Однажды Чжуан-Чжоу приснилось, что он бабочка, порхающая и порхающая, довольная собой и делающая все, что ей заблагорассудится. Он не знал, что он Чжуан Чжоу.

俄然覺，則蘧蘧然周也。不知周之夢為胡蝶與，胡蝶之夢為周與。周與胡蝶，則必有分矣。此之謂物化。

Внезапно он проснулся, и вот он, твердый и безошибочный Чжуан Чжоу. Но он не знал, был ли он Чжуан Чжоу, которому снилось, что он бабочка, или бабочка, которой снилось, что он Чжуан Чжоу. Между Чжуан-Чжоу и бабочкой должно быть какое-то различие! Это называется Трансформацией вещей.

«Чжуан-цзы», глава 2

Как это водится, удар пришелся на самый глухой ночной час. Ядерный боеприпас был тактическим, но даже тактический проявляет свою адскую силу в полной мере. В июньской ночи полыхнуло белым во все небо. Небо раскололось и гневно возопило от боли, раскидывая все вокруг.

Полевой лагерь российской резервной группировки, готовящейся перейти старую границу и обрушиться на донецкие укрепрайоны ВСУ, прекратил свое существование. Раскаленная ударная волна понеслась, раскидывая в стороны плавящийся металл, бетон, пластик и остатки человеческих тел, которые сгорали на лету.

БТРы катились по земле как кубики, разбрасывая горящие колеса. Танки, что стояли дальше от эпицентра, в несколько секунд оказались засыпаны землей, тлеющими кусками досок, черной золой и горелым мясом. В подсвеченное пожаром ночное небо быстро поднимался короткий и толстый сияющий инфернальным светом гриб, сопровождаемый частым треском боекомплекта, рвущегося в перегретых бронированных коробочках. Земля еще не перестала дрожать, когда над горизонтом, чуть южнее, разлилось второе белое зарево – и вскоре пришел новый рвущий нервы протяжный гул. Небо теперь пылало сразу все, от края до края, сильно укоротив и без того короткую летнюю ночь.

Капитан Егоров всей этой безумной красоты не видел. Мог бы и вообще не увидеть, поскольку в этот день уже должен был валяться на пляже рядом с Ниной. Но с Ниной они поссорились совершенно неожиданно, из-за пустяка, чуть не с истерикой, после чего она схватилась за чемодан и рано утром уехала в свой Питер. Ехать в Сочи одному не захотелось.

Поэтому на момент взрыва он сидел у себя в кабинете и смотрел на телефоне лекции по истории Зимней войны. Экран смартфона внезапно просиял отраженным светом, а затем капитана швырнуло вместе со столом и креслом в оконный блок. Он бы, наверное, изрезался о стекла, но модульная стена вместе с блоком удачно ушла вперед, рассыпаясь на лету в куски. Пока Егоров летел, все эти долгие полторы секунды, он не терял сознания. Он видел, как скручивается и лопается от жара кожа на его руках. Видел, но не чувствовал, как вместе с лоскутами формы летят от него сгустки крови. Ощущал, как из легких мгновенно вышел весь воздух и ребра обжали грудину, как Чужой, вцепившийся в добычу. Он бы, наверное, вовсе сгорел на лету, но сзади его прикрыло кресло, на котором Егоров стартовал наружу.

Потом из жаркой тьмы выскочило навстречу что-то душное, черное, и он влип в него всем телом, запоздало ощутив, как огнем горят спина и задница. Только после этого сознание отключилось.

Он с трудом разлепил глаза, опухшие, не помещающиеся в глазницах. Малейшее движение вызывало крайне неприятное чувство – казалось, кожа по все спине сделалась толщиной в один микрон и дополнительно была облита азотной кислотой.

Июньское солнце, неожиданно сильно раскалившееся в этом году, заливало в распахнутое окно мегатонны жара. Кое-как раскрывшийся правый глаз увидел сетку линий на бежевом линолеуме под дерево. В поле зрения попала бутылка виски, в которой осталось на пару пальцев янтарной жидкости. Вторая бутылка, пустая, была опрокинута и лежала рядом со смятым пластиковым стаканчиком. Возле бутылки стоял матерчатый тапочек, родом из гостиничного номера. Капитан Пограничной службы России Егоров Александр Ильич выходил из отпускного алкогольного сна так, как всплывает из затонувшей подводной лодки одинокий последний матрос.

Пошевелил левой рукой, пошарил у стенки. Вторая половина кровати была пуста. Ну да, все верно. С Ниной он поссорился еще в Гуково, поссорился из-за пустяка, но вдребезги, так, что она собралась и поехала к матери в Питер. А он в одиночку поехал в Сочи, куда собирались вдвоем, в заранее забронированный номер.

Вместо Нины в кресле рядом в позе уничтоженного танка лежала туша Гаврюхи – бывшего сокурсника по училищу, которого мудрый папа вывел из цепких лап военной системы и пристроил генеральным директором в некий консалтинг. Чем он там занимается, кроме того что играет в «Танки» и шатается по командировкам в Эмираты, Саша так и не понял. Вследствие комфортной, ничем не обремененной жизни Гаврюха к своим 35 годам распух, отрастил солидное брюхо и весомый второй подбородок, плавно переходящий в третий.

Лежал он почти удачно: как раз под тенью оборванной, висящей наискосок шторы. Тень милосердно укрывала вздутые формы, а на солнце оставалось только его грушевидное лицо. То потело, и тонкие струйки едко пахнущей влаги прокладывали в жировых складках белесые дорожки. Лицо уже стало багрово-красным и цветом резко контрастировало с руками, обширным животом и ногами, которые продолжали хранить нордическую питерскую бледность, слегка укрытую темными островками кучерявой волосатости.

Саша с трудом приподнялся, хрустнул шеей и бросил взгляд себе за плечо. Он сам лежал в совершенно противоположной позиции: голова и плечи были в тени, но зато все остальное медленно дожаривалось на сочинском солнце.

Спину пекло неимоверно. Первый удар солнечной радиации он принял именно этой частью тела, начав процедуру обжаривания еще на пляже вчера.

С некоторым усилием сел, инстинктивно отползая поглубже в тень. За окном верещала неугомонная детвора у бассейна. Музыка ритмично крякала над рядами столиков, ларьками и зонтиками. Гаврюха, несмотря на апоплексичный вид, сопел ровно и даже не храпел, как вчера. Солнце давно миновало зенит и сползало за горы.

Увиденный им сон, пришедший после утреннего виски, мешанного с дневной водкой и ночным коньяком, сперва отступил на шаг, прячась в вязком шлейфе алкогольных паров, но ненадолго. Почти сразу все вернулось, начало проявлять себя, отпечатываясь прямо на обратной стороне лба жестким видеорядом. Белая вспышка за спиной. Удар. Разваливающаяся стена перед ним. Полет. Он вдруг понял, куда врезался после того, как его выбросило в горящем кресле прямо из кабинета. Рулоны дерна с травой, которые завезли для облагораживания территории, лежали метрах в сорока от здания КПП. Он прямо в них впечатался. Успел даже запомнить, как мгновенно истлевают травинки и дерн покрывается серо-бурой коркой. Но как он мог видеть саму вспышку? Он же сидел в кабинете, спиной к взрыву. Откуда эта четкая картина катящихся по земле БТРов и танков, окутанных черными струями гари? Он одновременно был и в кабинете, и высоко над ним, парящий, бесстрастно оглядывающий всю чудовищную картину. Он летел над адом, ощущая и горящую кожу, и плавные движения воздушного потока, который нес его высоко над собственным скрюченным телом, валяющимся среди обломков и языков пламени.

– Простите?

Саша, мучительно кривясь, повернулся. Оказалось, что в номере есть еще один человек. Над ним, вопросительно склонясь, стоял мужчина лет 50. Гимнастического сложения, высокий, широкоплечий. Ровный загар. Снежно-белый халат. Такие же белейшие ровные зубы. Уютные и солидные морщинки вокруг голубых глаз. Мужчину можно было бы прямо с вокзала отправлять в мастерские Арно Брекера, но в нем все равно было что-то неарийское. Не имелось строгости и напора в лице. Оно было чересчур улыбчивым, с ямочками на щеках и легко вскинутыми бровями. Волосы чуть длиннее, чем позволял устав SS, и небрежные пряди с проседью мягко трепались при каждом движении головой.

Это был Алекс, с которым они с Гаврюхой познакомились еще вчерашним вечером в душном ночном клубе. Они, даже не успев войти и выпить, сразу поссорились с агрессивной стаей армянских подростков. Саша уже примеривался, чтобы ухватить за ножку барный табурет, и уповал на то, что тот не привинчен намертво к полу, но тут нарисовался этот Алекс со своей меланхоличной улыбкой и о чем-то заговорил с кавказцами, возможно, даже на их языке. Ему было заклекотали навстречу наперебой, но вдруг разом замолчали и молча ушли. Что он им сказал, Саша не расслышал, но что-то явно убедительное и неожиданное. Гаврюха в это время наливался гневом и дурной кровью. Несмотря на свою негероическую внешность пузыря с ножками, от конфликта друг не то что не уходил, но, напротив, с видимым удовольствием нарывался. Давил криком, наезжал, вытаращив серые мелкие глазки, брызгался слюной. Потом кидался, молотя руками, как взбесившийся вертолет, и остановить его было довольно непросто. Зажигание, правда, у него было позднее. Для того чтобы войти в боевой раж, требовалось не менее пяти минут, во время которых Гаврюха молча бычился на оппонента, сопел и потел, накапливая в мозжечке критическую массу агрессии.

Алекс оказался американцем, но представляющим интересы немецкого концерна по продажам каких-то юридических прав на другие юридические права или что-то вроде этого. Гаврюха-то как раз понял, о чем идет речь, и быстро с американцем перешел на специальный бизнесовый язык, в котором каждое отдельное слово было понятно, но в совокупности все они представляли собой бессмысленную абракадабру. Саша быстро соскучился и пошел знакомиться на танцпол с раскованными девками. Получилось плохо. С теми, кого хотелось, никак не срасталось. С теми, с кем срасталось, – не хотелось. Да и Нина… Как бы она ему не жена, он ничего ей не обещал, но все-таки. А с другой стороны – разругались же.

Он без особого энтузиазма попрыгал рядом с двумя перезрелыми барышнями, делавшими нарочито равнодушные лица. Потом Гаврюха с Алексом нашли его и насильно забрали с собой, чтобы ехать на такси к черту на рога, в какой-то особенный стейк-хаус. Долго ехали, потом пили в бревенчатом бунгало виски, ели кровавое мясо, орали и свистели в сторону топлес-шоу, потом снова ехали по извилистой дороге, пели «битлов», голышом купались с неизвестно откуда взявшимися хиппи и хиппушками в ночном море.

С Гаврюхой всегда так было. Любой выход в свет превращался в праздник жизни раблезианского масштаба. Все хреновые мысли из головы стирались начисто, она становилась просторной звенящей пустыней, в которой запускали салют и плясали, как хасиды на свадьбе.

Саша с трудом, медленно пошевелил в воздухе пальцами и аккуратно опустил голову, символизируя столь скупым движением безумную радость встречи. Он смутно помнил, что, вернувшись с ночного пляжа, они все вместе пили дагестанский коньяк в номере, рассуждая о неизбежном крахе системы ФРС. Коньяк резко отдавал паленой сивухой и жестко форматировал внутренности, отчего Саша лишь икал сочувственно сразу обоим собеседникам, не участвуя в разговоре непосредственно. Причем Алекс настаивал на том, что система себя изжила и требует полномасштабной реформы, а Гаврюха, напротив, убеждал оппонента в том, что система переживет все, она самодостаточна и практична.

Алекс присел на плетеное кресло и протянул Саше бутылку холодной минералки. Гаврюха не пошевелился. Впрочем, тень от шторы постепенно сдвигалась ему к бровям, и теперь солнце жарило только узкую полоску лба со слипшимися завитками русых волос.

Алекс заговорил о вчерашних впечатлениях, сообщил, что знает некий закрытый клуб в районе Красной Поляны, где подают божественную баранину и вино, изготовленное на сталинских виноградниках ногами кавказских девственниц, и что туда нужно непременно съездить. Саша высасывал из пластика минералку, вежливо кивал и прикладывал ледяную бутылку к виску. Потом они вместе будили Гаврюху и пытались ему втолковать, что водка стынет без них и нужно ехать в горы за девственницами.

Ни в какие горы они, конечно, не поехали. Саша кое-как, выворачивая локти, намазался пантенолом и рухнул под булькающий кондиционер в номере, Гаврюха вытряс в пухлую ладошку горсть таблеток от изжоги, спазмов и гипертонии и тщательно прожевал все, запивая пивом. Алекс сердечно попрощался, но не ушел, так как Гаврюха начал выяснять, где в городе можно найти продажной любви. Они сели изучать сайты с проститутками, а Саша вырубился.

Очнулся капитан Егоров от саднящей боли в спине и ногах. Прямо перед глазами у него были его же скрюченные пальцы, все в лохмотьях красной кожи. Пальцы вцепились в сухую землю и держались за нее крепко. Застонав от боли, которая вдруг проявила себя сразу во всех частях тела, он, пятясь задом, кое-как вылез из щели между рулонами дернины. Оказалось, что вместо практически нового камуфляжа на теле болтаются почерневшая бурая безрукавка и невразумительные бермуды. Сзади, собственно, никакой формы не было. Там лишь вздувшаяся волдырями кожа с прилипшими к ней черными лохмотьями. Стоять он мог, хотя и нетвердо. Но раз вообще смог встать, то, скорее всего, позвоночник цел. Шагнул. Одной ногой, второй. Ноги были голые. Зашнурованные берцы с носками с них удивительным образом сорвало. Ступни ощущали неровную землю. Значит, ноги тоже не переломаны. В ребрах уверенности нет, но пока терпимо. Невыносимо саднили спина, задница и ноги. Что-то кололо в плечи. Скосил глаза. В кожу, проколов ее насквозь, до мяса, впились капитанские звездочки полевого погона, все восемь штук. Выковырял негнущимися пальцами, стряхнул на землю, оборвав остатки ткани с плеч. Из дырочек в коже вяло потекли струйки крови.

Было ощущение, что его сперва били палками по всей спине, истончая кожу. А потом щедро облили азотной кислотой. Саша сделал шаг, сразу же чуть не упал: в ногу впился зазубренный кусок металла.

От здания КПП осталось не очень много. От лучевого удара сооружение вспыхнуло, но ударная волна все это мгновенно слизала до уровня земли. Штатные огневые точки выщербило ядерным кариесом до состояния нечетких ямок. Бетонные колпаки просто исчезли. Забор из стальной сетки повалило, но местами он устоял, перекрутившись уродливыми волнами в разные стороны. Кое-где на нем висели красно-чёрные тряпки. Некоторые дымились и неярко горели. Характерный запах пережаренного мяса позволял предположить, что это, скорее всего, остатки людей, порванных в клочья.

Ровной, красиво размеченной дорожки к пункту пропуска тоже не было. Вместо нее шла яма, в которой лежали вырванный с мясом неизвестной чей дизель, причудливо изогнутые столбы, ощетинившиеся арматурой, и кучи облицовочной вагонки. Странно, подумал Егоров, все в труху, человечина горит и дымит, а сайдинг только поломался, но даже не закоптился. Как так-то?

Он шел по грудам мусора медленно и аккуратно, обходя уж очень дикие завалы. Земля была мокрая, ноги моментально покрылись комьями черной жижи. Явно уже прошел дождь – и теперь начинал накрапывать снова. Впереди тянулись, сливаясь с низкими тучами, уходящие вдаль черные дымы. Горизонта видно не было совсем. Из тлеющих пожарищ несло паленой резиной и металлом.

Удар «Томагавка» с ядерной боевой частью пришелся ровно в центр полевого лагеря и просто стер его с лица земли так, как стирают с кухонного стола крошки грязной, давно не мытой кухонной тряпкой. Эпицентр, судя по всему, был где-то в районе станции «Красная Могила», где военные несколько дней подряд сгружали бесконечное тыловое имущество, расставляли броню, копали. Тот, кому пришло в голову дать такое название населенному пункту, явно был почти пророк. Теперь посреди станции зияла гладкая проплешина, стерильно чистая, без единого живого существа. А вокруг нее все чадило и лениво догорало, образуя гигантский красный ореол.

Город Краснопартизанск, скорее всего, прекратил свое существование и сгорел вместе с жителями, собаками, огородами, со всей группировкой, тысячами солдат, офицеров и генералов. 200 килотонн не оставили им ни малейшего шанса. Гуково явно досталось меньше, так как к западу небыло видно ничего, кроме черного тумана, а на востоке бодро пылали разрозненные пожарища.

Такие же удары, видимо, пришлись по всем остальным резервам армии. Выжженная земля и черно-красные клочки покрывали обширное пространство земли вдоль бывшей украинской границы.

Линия фронта прочно встала под Изюмом и Балаклеей. В шатком равновесии болтался Херсон. На самом верху, как обычно, царила политическая шизофрения. Одной рукой торговались, предлагая эксклюзивные скидки, а второй тянули резервы, боеприпасы, проводили мобилизацию, все еще рассчитывая взять Харьков и Николаев. Ситуация могла обернуться и так и эдак.

Чье-то всевидящее око пересчитало все танки и боеприпасы, непрерывным потоком тянущиеся на восток, произвело расчеты и пришло к выводу, что дешевле прихлопнуть все это добро одним массированным ударом. Вероятность обрушения восточного фронта постоянно увеличивалась, выделяемая союзниками помощь могла и не дать нужного эффекта.

Поэтому ранее подписанные договоры и обещания сочли несущественным препятствием, не стоящим бумаги, на которой их напечатали. Удар должен был раздавить всю русскую армию как хрупкую бабочку, привести политическое руководство в состоянии ужаса и заставить забыть даже думать о каком-либо сопротивлении.

Он оказался единственным выжившим на пункте пропуска. Это само по себе выглядело чудом, но радоваться причин не было. Судя по тошноте, Егоров хапнул радиации, сильно обгорел – и жить ему оставалось не очень много. Возможно, тем порванным в куски сослуживцам повезло больше. Они-то и не почувствовали небось ничего. Вот ты спишь. И вдруг твой сон мгновенно превращается в полет по длинной трубе, и никакой Шредингер не сможет определить, существует ли эта душа или уже нет. А вот ему придется умирать долго, мучительно и страшно.

Судя по серой пелене, проявляющей окружающее пространство в видимый спектр, наступил день и высоко над ядовитыми облаками сияет солнце. Сколько сейчас? Два, три часа дня? Двенадцать?

Что делать дальше? Голова со скрипом, шевеля потрясенными нейронными связями, начинала думать. Подташнивало. Тело скрючивалось от боли. Ходить босиком по стеклу и рваному железу было уже невозможно – он несколько раз натыкался на острое, поэтому боялся, что плюс ко всем прочим травмам порежет себе сухожилия и после этого сможет только ползать. Ползать будет тяжелее, чем ходить, потому что ноги все-таки пострадали меньше обожженных рук. Удалось найти большой кусок оплавленного по краям толстого полиэтилена. Затем попались две ноги, на одной из которых чудом удержался кроссовок. Второй был неподалеку, несколько порванный, но относительно целый. Остальной части тела не было, только две ноги в закопченных джинсах и огрызок позвоночника с белыми нитями нервов. Человек был гражданским, наверное, торопился и прибыл на пункт пропуска к самому открытию. Зачем? Лучше бы выспался. Удивительно, что кроссовки удержались на ногах бывшего владельца даже незашнурованными, а его собственные берцы сорвало так, будто их и не было. Извиваясь и корчась, Егоров натянул кроссовки, прикрылся полиэтиленом и побрел в сторону Гуково, вдоль ряда опрокинутых и тлеющих фур. Где-то впереди виднелись такие же медленно идущие фигуры. Лес по краям дороги уже успел выгореть. Изломанные стволы тлели, кое-где по ним еще бежали редкие языки пламени, но основной пожар прибило дождиком.

Ближе к городу людей становилось больше. Кого-то несли на одеяле, кто-то шел сам. Крайние дома города выгорели начисто, но некоторые все еще пускали неяркие побеги огня. Кое-где ободрало крыши, выбило двери и окна, повалило заборы. Чем ближе к центру, тем меньше попадалось разрушений и больше людей на улицах. Электричества в городе не было, магазины не открывались. Обращало на себя внимание обилие людей в военной форме, бесцельно стоящих группами на улицах, некоторые с оружием, некоторые с рюкзаками и баулами, валяющимися на асфальте.

Саша доковылял до своей съемной квартирки на втором этаже уютного длинного дома под пыльной розовой штукатуркой. В доме практически все стекла были целы, за исключением торцовой части. Окна в его комнате устояли. Он поднялся по скрипучей лестнице, оставляя черные следы. Дверь в квартиру была приоткрыта. Нина вернулась? Но нет. Дверь распахнулась пошире, и оттуда, пятясь задом, полез на площадку хозяин Сергей Палыч, выволакивая две тяжелые брезентовые сумки. Сергей Палыч, бывший шахтер и пламенный коммунист, постоянно агитировал своего «политически незрелого» квартиранта голосовать за Зюганова и народное счастье. Очень сокрушался по поводу вежливых Сашиных отказов и приводил в пример почему-то героизм четверки раздолбаев, которых унесло на барже в открытый океан прямо в лапы наиболее вероятного противника.

Из квартиры он тащил Сашино имущество, практично посчитав, что пункт пропуска сгорел вместе со всеми, кто там был, и, следовательно, мертвому капитану Егорову все это не понадобится. В квартире он был не один. Зинаида Филипповна, богомольная сентиментальная старушка, которая жила этажом ниже и на все престольные праздники заносила офицеру-пограничнику то пасхальный кулич, то холодец в железной миске. Она что-то непрерывно щебетала в сторону Палыча, цепко держа обеими руками банку маринованных огурцов, которую месяц назад закрутила хозяйственная Нина.

Зинаида Филипповна увидела его первой, и банка из ее рук выпала. Хряпнулась об пол и раскололась ровно посередине. Тщательно отобранные, художественно уложенные маленькие огурчики раскатились по полу. Сергей Палыч обернулся и замер, наклонившись над сумками. Если Зинаида стояла столбом и мелко крестясь, читала еле слышно молитовку, то Палыч явно просчитывал ситуацию с точки зрения диалектического материализма.

– О, Саня… а мы тут для беженцев, это… комнату готовим. Сказали, что пограничники все сгорели, ничего не осталось. Вот… вещи твои хотел сохранить, родственникам там, Нине…

Егоров попытался со всем возможным сарказмом сказать «спасибо», но горло и рот высохли полностью, поэтому удалось только курлыкнуть неразборчиво. Он прошаркал мимо шарахнувшегося к стенке Палыча, с хрустом давя крошечные тельца огурцов. Зинаида отступала перед ним в комнату, пятясь и приседая, как будто собиралась бухнуться на колени. Потом шустро метнулась в сторону и стянула с настенного зеркала серую льняную скатерть, которую сама же накинула на него получасом раньше. В зеркале отразился типичный зомби, только-только выбравшийся из могилы. Неестественно красные голые руки, покрытые пятнами сажи. Такое же, но черное лицо, на котором краснеют воспаленные глаза. Волос практически нет – они смешаны с грязью и плотно облегают череп. На макушке обширная красная рана. Кожа там голая, вся в ожоговых пузырях. В лохмотьях на теле можно еще угадать камуфляж, но с трудом.

Саша подошел к раскрытому дивану и начал примериваться как-то опуститься на него. Зинаида Филипповна заполошно заметалась, схватила белье с пола, что-то непрерывно тарахтя ему в уши, застелила, помогла опуститься сперва на колени, потом на живот. На спине лежать было невозможно. На чистую простыню сразу посыпались пепел, черная труха, куски земли. Он прохрипел снова неразборчиво, указал кулаком себе на рот, почти каркнул. Еле приподнял голову и долго пил из мятой пластиковой бутылки, которую принес из кухни Палыч. Струи воды стекали на шею, на диван, пачкали его бурым и черным. Голова жутко гудела изнутри, тело горело целиком от макушки и до кончиков пальцев. Сознание улетало от него, милосердно предоставляя возможность забыться. Уже перед тем как впасть в забытье, вспомнил, как месяц назад смеялся над Ниной, быстро сортирующей в двух тазах очередную партию только что купленных свежайших огурцов:

– Ну кому ты столько их крутишь? На случай ядерной войны?

Сашу бил озноб. Всё-таки он серьезно сгорел, уснув в полдень под пылающим, как атомный взрыв, солнцем. Крутило живот. Он натянул одеяло на голову и, медленно шевелясь, изменил позу. При каждом движении кожа словно лопалась и трещала. Слышен был бубнеж Гаврюхи. Потом упала тарелка, но не разбилась. Потом, судя по звуку, упала бутылка и тоже не разбилась. В бубнеж вклинился сильный ровный голос Алекса. Они снова о чем-то спорили. Алекс, откинувшись в кресле, жестикулировал стаканом виски со льдом. Получалось это у него изящно, с долей театральщины, но непринужденно. По-русски он говорил с легчайшим, еле заметным акцентом. Когда увлекался, то акцент и вовсе пропадал, поэтому Саша подозревал, что Алекс только прикидывается американцем, а на самом деле обыкновенный понторез из Москвы, а то и из Архангельска. Штатником притворяется из чувства тщательно скрываемой неполноценности, так как в определенных кругах быть русским – это зашквар и фу-фу-фу.

Саша, перебирая конечностями, боком выполз из-под одеяла и пошел умываться. Его воскрешение встретили восторженными криками и поднятыми стаканами. Пока он спал, друзья успели посетить дом греховных удовольствий и, похоже, кого-то там трахнули. Саша выслушивал комментарии участников и молча чистил зубы, клокоча горлом и сплевывая. Перед глазами стояли его собственные ноги, но не такие, как сейчас, в белоснежных гостиничных шлепанцах, а полностью черные от пепла и гари, обутые в чужие кроссовки на два размера больше, шаркающие по мокрому асфальту. Перед глазами проплывали обожженные кузовы дальнобойных фур с вывернутыми дверями. Обугленные остовы людских тел. В воздухе, как бабочки, кружат крупные хлопья серо-черного пепла.

Саша вернулся в комнату, осторожно примостился на краю дивана и отхлебнул из высокого стакана чистой воды. Пока он чистил зубы и, морщась, пристраивал на себя халат, пока вышел из ванной, Гаврюха с кем-то чрезвычайно коротко переговорил по телефону и, быстро собравшись, хлопнул дверью, на ходу прощаясь и раздавая несуразные указания.

Алекс сидел в кресле, вытянув длинные мускулистые ноги на половину длины комнаты и мило улыбался. Повисла пауза, разбавленная тарахтящей с улицы музыкой.

– Скажите, Саша… Не хотели бы вы все изменить?

– В каком смысле?

– Ну, полностью изменить свою жизнь. Сделать ее более фундаментальной, более предсказуемой, насыщенной. Ведь да?

Саша промолчал. Внимательно посмотрел на Алекса. Тот не спешил никуда, а его лицо излучало уверенность, открытость и надежность. Все-таки он не притворяется. Настоящий американец, возможно, даже истинный дикси от хлопковых полей Конфедерации. И его бы не в мастерскую Арно Брекера, а прямо в кадр с Клинтом Иствудом и Рональдом Рейганом.

– А Гаврил где?

– Отправился к своим новым подружкам. За ним как раз заехали и пригласили на секс-марафон со значительными скидками. Сейчас он на пути в сад земных наслаждений.

Он прекрасно помнил эту картину. Ему вообще нравился Босх. Алекс широко улыбнулся, а Саша подумал, что тот откуда-то знает про Босха. Алекс слегка наклонил голову в знак согласия, по реакции Саши догадавшись про то, что он знает. Догадываться, собственно, было нечего, такая реакция и предполагалась, и даже рекомендовалась при проведении доверительной беседы. Об этом Саша не знал, но уловил, что упоминание Босха, которого он на самом деле любил, здесь какое-то искусственное.

Пауза начала провисать, но в этот момент Алекс снова заговорил:

– Вы умный, неординарный человек. Вы любите порядок и грамотную логистику, обязательность и компетентность. Но вот ваше начальство… оно ведь совсем не такое, согласитесь?

Саша автоматически кивнул и тут же разозлился на себя. Зачем он согласился вот так, сразу?

– А вам-то откуда знать, где я работаю и какое у меня начальство?

– Ну, наш общий друг был слегка несдержан. – Снова улыбка, слегка печальная и философская. – Но это не так важно.

– А что важно?

– Повторюсь. Это не комплимент – я немного разбираюсь в людях, поэтому очевидно, что вы умны, обладаете высоким потенциалом для личного роста, цените настоящее искусство, читаете хорошие книги, даже стихи. Нет причин убеждать вас или разубеждать. Вы сами очень хорошо оцениваете ситуацию и способны сделать выводы.

– И какие я должен сделать выводы?

– О, вы ничего и никому не должны. Да и выводы вами уже сделаны. Ваш непосредственный начальник полковник Гришаев – тупой алкоголик и взяточник. Главное для него в жизни – достроить домик в Краснодарском крае. Последняя прочитанная им книга – хрестоматия по русской литературе, еще в школе. Его заместитель, майор Трусов, соответствует своей фамилии. Он панически боится любого вышестоящего начальника и из-за этого до дрожи ненавидит любого стоящего ниже по положению. Его трусость доходит до паранойи, а паранойя вызывает агрессию, причина которой – страх. Помните скандал, в котором вас сделали крайним в той истории с поимкой партии контрафакта?

– Это тоже Гаврил рассказал?

– Ну что вы, я и сам умею наводить справки. Но и это не особенно важно. Вам давно уже понятно, что вся ваша служебная система не имеет никакого отношения ни к долгу, ни к чести, ни к совести. Вас окружают проходимцы, дураки и алкоголики с горячими руками, холодными сердцами и чистыми головами без намека на мозг. К слову, кроме всяких вполне простительных пороков типа однообразных измен с блядями, пьянок и естественной для вашей службы коррупцией есть случаи и поинтереснее. Вы, наверное, знаете о тех слухах, которые ходят у вас про отношения между вашим начальником штаба и особистом?

Саша непроизвольно вскинулся. Алекс наклонился чуть вперед, подхватил бутылку и облил лед в стакане тонкой золотистой струйкой.

– Да, Саша. Это не слухи. В цивилизованном обществе они могли бы просто зарегистрировать брак – и никому не было бы и дела до этого, но не здесь. Здесь они вынуждены днем рассказывать юным сержантам о традиционных ценностях и духовных скрепах, а вечером, уж простите за каламбур, достают свои собственные скрепы, смазывают их и пользуют друг дружку. А та забавная история с прапорщиком, которого вызывали ночью учить устав в охотничий домик. Помните? Но вы тогда сочли ее выдуманной, а это правда. Вам разве не показалось странным, что суровый, с мужественной сединой мужчина, герой Карабаха и Таджикистана, с такой маниакальной настойчивостью выбирает среди гарнизона молодых парней определенного типа и просто не даёт им жизни?

Саше стало тошно. В голове гудело, живот подозрительно булькал, будто вместо желудка там установили бетономешалку – и она перекручивала песок, щебень и цемент. Вколоченный училищем престиж службы, корпоративная гордость, принадлежность к почетной иерархии, флер тайны – за последние 10 лет все это красивое, блестящее, парадное изрядно залежалось по чужим продавленным диванам на съемных квартирах, истрепалось вместе с нервами, покрылось пылью в служебных кабинетах. Саша прекрасно знал, сколько порой говна скрывается под большими золотыми звездами. Знал он и цену начальственных разносов – и научился их стоически переносить. Знал степень надежности товарищей, в большинстве случаев – нулевую, обратно пропорциональную горячим, пронзительно искренним тостам о боевом братстве и офицерской чести. Алексу не приходилось ничего выдумывать. Он просто несколькими штрихами дополнил ту очевидную картину, которая давно уже сложилась у капитана Егорова. Все было правдой.

Он поднял голову, встретился со взглядом спокойных голубых глаз. Алекс доверительно наклонился к нему всем корпусом, отставляя в сторону стакан.

– Разве вам не хочется быть действительно полезным своей стране? Человечеству? Разве не хочется жить в мире добрых и порядочных людей? Получать приличное содержание, соответствующее вашим способностям? Наконец, просто нормально жить в мирном, спокойном обществе, без ненависти, без страха – разве это плохо? Ваша Нина боится заводить детей здесь, и ее можно понять. Но в ваших силах устроить все так, чтобы этот страх ушел. Не придется выкупать в ипотеку тесную двушку – будет приличный дом и большой участок. Офицер вашего ранга должен жить нормальной, полноценной жизнью под управлением профессионалов, а не мучиться под властью малограмотных и озлобленных дегенератов.

– Нет.

– Что – нет? С чем конкретно вы не согласны? – Алекс участливо нахмурился. Такое выражение лица бывает у сериальных героев, столкнувшихся с нежеланием маленького сына доесть вкусный блинчик на завтрак.

– Нет, Алекс. Вы, наверное, пользуетесь какими-то очень профессиональными пособиями, и у вас большой опыт. Но вы меня совсем не знаете. Понимаете… это как две параллельные реальности, ваш мир и мой.

– А, вот в чем дело. – Алекс добродушно рассмеялся, снова откидываясь в кресле. – Боюсь, это принципиальная ошибка. Вас так учили, что есть два мира и что они совершенно разные. Мир грубой материи, правильно? И мир высоких идей. Эта философия проверку временем не прошла и сейчас является неким заповедником для узких специалистов, изучающих позднеантичные концепции. У Маркса это выглядело несколько иначе, но принцип тот же – благородный пролетариат и шайка обирающих его кровососов. Начальство ваше выросло на всем этом. Впитало в себя. А когда это все рухнуло, не придумали ничего лучшего, чем переименовать коммунизм в православие и скрепность. Про скрепы вы и так знаете, не будем снова вспоминать. Но суть не в этом. На самом деле мир – это единое целое. В нем есть передовые анклавы, которые ушли далеко вперед по пути эволюции, а есть все остальные, которые намертво присохли к палеолитической морали. Я как-нибудь в следующий раз расскажу вам об этом подробнее.

– Не будет никакого следующего раза. Я…

Алекс упруго поднялся и прижал руку к груди:

– Прошу, Александр. Давайте обойдемся без этих пародий на шпионские детективы. Вы прекрасно понимаете, кто я, а я, соответственно, хорошо осведомлен о том, кто вы. У меня не очень много времени, да и к разговору вы, как я вижу, не совсем готовы. Я все понимаю, поэтому мы к нему еще вернемся.

Алекс остановился у дверей, держась за ручку, обернулся.

– Просто на всякий случай. Не думаю, что вы на это пойдете, но мне будет легче честно предупредить вас. Не вижу смысла с вашей стороны обращаться к тому же особисту. – Он улыбнулся и вздернул брови. – Он ведь может использовать вашу историю против вас. Понимаете? Вы молодо выглядите, светлые волосы, небольшой рост. Ему это нравится. Вы, возможно, захотите обратиться к кому-то еще, и тут уже возникают различные комбинации. Проблема только в том, что во всех комбинациях вы всегда останетесь в проигрыше и под подозрением, а лично мне это вообще ничем не грозит. Просто так устроена ваша система. Если не удается решить проблему, то нужно продемонстрировать, как его… а, вот… «результат». Вас просто сделают виноватым вместо меня, вот и все. Вы и будете «результатом» в этом случае.

Он бросил ручку и повернулся к Саше всем корпусом.

– Мир меняется. Скоро изменится почти все. Вы – свободный человек и вправе выбирать то, что вам ближе. Либо вы с нами, в мире свободных и умных людей. Либо вы в темных веках, где вас окружают людоеды и изгои, каждый из которых готов походя сожрать соседа. В этом мире вы сгниете, всеми забытый, в вонючей маленькой квартирке. Ну а в другом случае вас ждет полноценное будущее. Впрочем, продолжим разговор позже. Сейчас действительно очень спешу. Передавайте привет Гаврилу.

Дверь закрылась с мягким, цивилизованным щелчком. Прошелестели уверенные шаги по коридору.

Лицо у Саши горело. Он прошел в ванную и умылся холодной водой. Посмотрел на себя в зеркало. Под глазами, на скулах расплывались два алых пятна. Уши вообще были багровые. Было ощущение, что его только что изнасиловали, но так, что он даже понять не может – куда.

В разговоре вроде бы ничего такого сказано не было. Его никто не заставлял подписывать никаких бумаг. Не требовал выбрать себе оперативный псевдоним и прислать на шифрованную почту список совершенно секретных сведений. Однако если что-то ходит, как слон, пердит, как слон, машет хоботом, как слон, то это и есть слон, пусть он даже розовый. Или голубой.

Гаврюха приехал поздно вечером, весь размякший, счастливый, с бутылкой особенного армянского коньяка в пузатенькой бутылке. Коньяк они решили употребить на балконе, почти в тишине. Спина мало-помалу отпускала. Пантенол все-таки отличное средство. Кожа зудела еще, но не болела, так что в плетеном кресле уже можно было сидеть, особенно если подложить подушки. Летняя ночная тишина была довольно условной, но среди далекого музыкального мявканья с набережной доносился одинокий пронзительный саксофон. Он выпиливал из темно-синего воздуха нечто длинное, причудливое, с трелями и переливами. Гаврюха не выдержал и ушел отсыпаться, а Саша еще долго сидел под вечерним бризом, наблюдал, как серебряная нить саксофонного соло обвивает его голову, и прямо в кресле и уснул, добив до дна пол-литра ароматной, с ореховой ноткой жидкости.

Егоров очнулся с трудом и только потому, что его уронили на землю. На самом деле срочники с повязками санитаров, в нелепо торчащем из-под ремней зелёном пикселе как могли аккуратно поставили носилки с ним на кафельный пол, но для них и сухощавый капитан был тяжеловат, поэтому носилки выскользнули у них из рук и звучно грохнулись. Егоров попытался встать, но резкая боль сразу пронзила все тело. Он застонал, тут же от желудка поднялась омерзительная волна рвоты, и его стошнило вниз, частично на пол, частично прямо на носилки. Солдатам крикнули из коридора, поэтому они снова подняли капитана, выкашливающего из себя желтую пену, и понесли куда-то дальше, где по краям стояли такие же загаженные носилки, кровати, капельницы, сновали люди, ярко светили длинные плафоны на потолке. Как и кто вытащил его из дома, Егоров вспомнить не мог. Была только полная муть, мельтешили люди, и все время было больно. Всплывали стоп-кадры то ли с моря, то ли из юности. Лоджия, кресло в белом чехле, он сам сидит в мягком гнезде из подушек и пьет вкусный коньяк, ночные звезды рассыпаются со звоном в летнем небе…

Капитана внесли в палату и под командные матюки пожилой санитарки в дерматиновом фартуке кое-как переложили в кровать. Егоров с удивлением заметил, что за то время, пока он пребывал в небытии, с него кто-то снял обрывки формы, обмыл и всего перебинтовал. Руки, во всяком случае, были закованы в плотный слой бинтов по самую шею и сильно чесались. Ноги он не видел, так как не смог достаточно высоко поднять шею, но чувствовал их, что не могло не радовать.

Госпиталь был наспех оборудован в районной городской больнице за Батайском. Время в нем сливалось в один серый бесконечный временной промежуток. Егорова кормили с ложечки безвкусной кашицей. Ставили капельницы, переворачивали, мазали резко пахнущей жирной мазью. От утки он отказался категорически и, прилагая чудовищные усилия, на горшок гордо ходил сам. Ярким впечатлением были перевязки. Острая боль неожиданно обнажала в мозгу какой-то конкретный сектор, и сознание Егорова начинало различать несущественные ранее детали.

Он не видел, как из палат каждое утро выносят скукоженные накрытые нечистыми простынями трупы, но вдруг обнаружил, что фартук у санитарки Марины покрыт причудливыми рыжими пятнами.

Окна в перевязочной комнате заставлены мешками с песком, а на каждом мешке красивая чёткая надпись иероглифами. Иероглифы изысканно складываются в приятный узор, и когда их рассматриваешь, возникает фоном высокий голос исполнителя Пекинской оперы.

В углу перевязочной громоздится черная гора одежды, издающая стойкий трупный запах, но Саша не замечает ни ее, ни запаха.

В коридоре постоянный шум – кричит человек, топают сапоги, шаркают тапки, гремит посуда, но шум сливается в один звук и перестает быть слышимым. А среди шума – по радио вальс Штрауса, который никто не слышит, а Саша слышит отчетливо, со всеми скрипичными всплесками, с шумным торжеством венской весны.

В какой-то промежуток времени вдруг в дверях палаты возник полковник Гришаев. Толстые щеки командира покрылись куцей щетиной и опали. Половина головы выбрита. На этой половине все измазано йодом и из-под белого пластыря торчат нитки. Круглый обширный животик пропал. На нем теперь висит бронежилет – и даже не вплотную.

– Егоров! Егоров, ты где здесь? Ты меня слышишь?

Саша поднял руку, свободную от капельницы, и пошевелил пальцами.

– О, красава! Считай, капитан, ты как второй раз родился. Как выжил-то?! Это вообще фантастика. Почти в эпицентре был.

Саша хотел возразить, что если бы он оказался в эпицентре, то не смог бы остаться даже в виде тени, что эпицентр был далеко, километра три от них, и только поэтому ему повезло выжить. Спорить в целом не хотелось.

– Давай, военный, выздоравливай. Доктор говорит, что организм у тебя борется. Подлечишься и возвращайся к нам. Мы тебя ждем.

– А что… у нас тут… – говорить было тяжело. От каждого звука саднило в горле.

– А у нас как в 41-м, немцы прут на танках, бомбят.

– Немц… цы?!

– А, ты не знаешь ничего? Ну да, интернет же вырубили. В общем, нас отработали ядерными зарядами по всей армии. Ну, ты как бы и сам видел. НАТО официально объявило о старте миротворческой операции всем своим гребаным экибастузом. Наши группировки на Украине в котлах, кто не успел отступить. Парням кирдык скорее всего. Даже не знаю, выживет ли там кто-нибудь. Луганск в окружении, но держится, а в Донецке уличные бои. По Москве, Питеру ракетами отрабатывают, правда, без спецзарядов. Японцы высадили десант на Курилы и Сахалин. Мы им, правда, тоже насыпаем… Да там и без нас весело – беженцы веселятся. В Париже несколько муниципалитетов объявили себя частью Исламского халифата – и там теперь полная жопа, с танками и артиллерией с обоих сторон.

Полковник почесал пластырь, сморщился.

– А дом мой сожгли. Баню почти достроил, беседку поставил, два этажа. Пришли местные, дверь подперли и зажгли. Тесть с тещей, жена, дочка. Там решетки на окнах, так просто не выберешься… Недавно узнал только. Там все дома, где офицерские семьи, так.

Гришаев рассеянно осмотрел потолок, потоптался в узком проходе.

– Меня вот тоже, видишь, на днях клюнуло в голову. Зашивали здесь, да я и заметил твою карточку. Мы ж думали, там все в пепел, а ты вон выжил. Молодец, в общем, Егоров. Живучий, значит. Если там умудрился выжить, то и дальше не пропадешь. Давай, в общем. Связь я тебе оставлю щас, как вычухаешься, позвони. Мобильная сеть пока работает. Сразу соединения не будет, но ты набирай, я позже отвечу. Или Овечкин ответит, ну, по ситуации. Давай, в общем. 113-й сводный отряд, 79-я бригада, мы в Новочеке сейчас. Запомнишь? Выпишут, давай к нам, а то из старого состава только я да Овечкин. Смотри, вот тут я написал, не потеряй.

Полковник наклонился, подсунул под подушку вырванный из блокнота листок, ухватил Егорова своей коротенькой ладонью за плечо, слегка стиснул. Развернулся и вышел, цепляясь автоматом о дверной косяк.

В палате их было шестеро. Все с ожогами и лучевой болезнью. Палата, видимо, была когда-то двухместной или вообще рассчитанной на одного пациента. Стены отделаны кафелем молочного цвета, потолок навесной, с мягко светящимися диодными лампами, своя душевая, хоть и неработающая. Сейчас в палату внесли столько кроватей, сколько удалось вместить, оставив минимальный проход между ними. Сам Егоров лежал в углу, рядом с безмолвным туловищем, лишенным всех конечностей, кроме головы. Из щелей в забинтованном лице проступали багровые, цвета старой говядины куски плоти. Тело не проявляло никаких признаков жизни, но явно было живым, так как его периодически увозили на процедуры, ставили капельницы и выносили утки. Из-за окна, также заваленного мешками с песком, слышна была далекая канонада на севере. Иногда она затихала, но ненадолго. Ночью, когда серая муть в окне темнела, видны были далекие всполохи.

Время не тянулось и вообще не шло никуда. Оно словно бы размазалось тонким слоем по всему объему палаты и застыло. Еда, процедуры, забытье, боль, тошнота. Весь мир уместился в этой череде событий. И не то чтобы Егорову становилось хуже, напротив, здоровье действительно улучшалось. На руках уже проступала новая, розовая кожа, и ими можно было безболезненно шевелить. Сломанные ребра срастались. Тошнота после каждого приема еды уже не мучила. Слабость, конечно, давала о себе знать, поэтому чаще всего Саша находился в полузабытьи и просто наблюдал за образами, непрерывно струящимися сквозь голову. Приходили картинки учебных стрельб, каких-то тренировок, бега по лесу, карты, снова стрельба. Он словно был куколкой, спрятанной в хрупком коконе, беззащитном, лишенном основных органов восприятия, зависимом от обстоятельств непреодолимой силы.

Дальнейший отпуск у Егорова не задался. Дурацкие сны, дурацкий разговор с американцем, стремительно кончающиеся деньги – все это вгоняло в депрессию. Уехавшая к родителям Нина тоже периодически качала ситуацию. Она вернулась на свою старую работу и оттуда регулярно писала ему в Телеграме длиннейшие то любовные, то обличающие посты. Даже мажористый Гаврюха начинал временами выбешивать. В конце концов Саша поменял билеты на ближайший рейс, пояснив приятелю, что срочно вызывают на службу. Гаврюха принял ранний отъезд друга без нытья, но сам решил остаться еще на недельку, поскольку в это время в Питере «все равно нечего делать».

Снова началась служба, потянулись дежурства, дни занятий и дни совещаний, короткие выходные, начальственная фанаберия, бесконечные талмуды отчетов и приказов. Под Донецком вяло шли обстрелы. По оперативным сводкам, хохол пытался накопить резервы и вроде бы ликвидировать проблему Донбасса ровно так, как хорваты ликвидировали Сербскую Краину. Из Кремля увещевали и угрожали «глубокой озабоченностью». Егоров попросился было во временную оперативную группу, но начальство не отпустило, устроив дежурную истерику.

Пытаясь вырваться из медленно всасывающей его в бездну рутины, капитан умудрился пробить себе вызов на курсы военной психологии прямо в столицу. Военная психология для дальнейшей карьеры давала довольно условные бонусы. Сами курсы проводились в Москве, что требовало дополнительных затрат из личного бюджета, так что Егоров оказался единственным, кто согласился на них с радостью.

Вел занятия Андрей Викентьевич, сухой, как богомол, седой мужчина, который, судя по манере речи и выправке, запросто мог в свое время пить чай вместе с Дзержинским. Егорова он сразу как-то отметил и выделил. Обедать они ходили, как выяснилось, в одну и ту же столовую.

Прямо во время очередного совместного обеда ему через обычный московский номер позвонил Алекс. Захотел увидеться, «раз уж они оба в Москве». Предложил вечером на Арбате. Саша молча положил аппарат не на стол, а рядом с собой на стуле. Отодвинул тарелку с недоеденной котлетой.

Андрей Викентьевич глянул на него мельком. Положил вилку.

– Полагаю, это проблема?

Саша кивнул.

– Учитывая реакцию, товарищ капитан, эта проблема вам кажется неразрешимой.

Саша снова кивнул.

– Учитывая мой опыт службы, вашу реакцию и психотип, у меня возникает впечатление, что некто крайне настойчиво предлагает вам свое радушие, горячий чай и сухую одежду. Но вам больше нравится сидеть в холодном болоте и думать, как все-таки вырваться из окружения. Думаю, нужно поговорить. Будем считать, что у нас с вами индивидуальные занятия, а остальным я сейчас дам задание на самоподготовку.

Говорили они долго. Андрей Викентьевич был в теме и вопросы задавал деловые и точные. Оказалось, что большую часть жизни он был не доктором клинической психопатологии, а продавцом машин премиум-класса на Среднем Западе США. Попутно развлекал себя сбором информации, подрывающей мощь оборонно-промышленного комплекса США. В конце 80-х еле успел сбежать, бросив свою добропорядочную американскую семью, благополучно сданную в заботливые лапы ФБР очередным советским перебежчиком.

Результатом беседы стал визит к давнему другу Андрея Викентьевича. Друг сидел в офисе солидной фирмы, представился Владимиром Ильичом. Беседа с ним вышла более длительная и еще более предметная, поскольку и фирма оказалась не фирмой, и Ильич не бизнесменом. Саше показали фото, даже не несколько, наугад, а сразу одно фото. Хорошо сложенный мужчина лет 50, загорелый, улыбающийся, голубоглазый.

– Этот?

– Да, это он. Алекс.

– Ну, его мы хорошо знаем. Классический Джеймс Бонд. Все знают, что шпион, но ни у кого ручки не достают.

– А почему ж…

– Фигура неприкасаемая. Дипломатического статуса нет, но все равно неприкасаемая.

Товарищи молча посмотрели вверх, потом налили и выпили не чокаясь. Андрей Викентьевич наливал себе канадский виски, а друг – некую темную, остро пахнущую жидкость из длинной бутылки без этикеток. Егоров на предмет выпить застеснялся, и ему разрешили сделать себе чай из пакетика.

Дальше было проще. Через два звонка на третий капитану Егорову организовали перевод в некую кадрированную воинскую часть Московского военного округа. Про Алекса велели забыть, как будто это был сон. Сказано было уверенно и основательно.

Алекс действительно больше не звонил и не пытался встретиться.

Из Москвы Саша отправился сразу в свою ростовскую провинцию, на съемную квартиру, быстро собрал вещи, заехал в часть, отдал отношение и, толком ни с кем не прощаясь, убыл к новому месту службы. Нине сообщил, что его переводят в другое место и позже он ей напишет оттуда.

Служба на новом месте была более энергозатратна, но отношения в коллективе – на порядок здоровее. Каждый день тренировки, стрельба, полоса препятствий, рукопашка. Пару раз заезжал Андрей Викентьевич с другом, издалека махали Саше и, не останавливаясь, шли в штабной бункер. Сны, правда, периодически снились дурные, изматывающие. Он как мог пытался их забывать, но они приходили, особенно под утро, заставляя просыпаться еще до подъема и глубоко дышать, вентилируя голову.

Рано утром, когда небо было еще совсем темным, привычная уже далекая канонада вдруг стала намного громче и хаотичнее. В госпитале началась суета. На улице заурчали моторы, обильно пускающие в окна дизельные выхлопы. Мозг у капитана не хотел растормаживаться, поэтому он сперва лежал, привычно разглядывая потолок, потом сел на кровати, свесив ноги, и молча наблюдал, как санитары, толкая тесно стоящие кровати, выносят того, кто лежал ближе всего к дверям. Они цеплялись за стены и орали друг на друга, бестолково суетились. Раненый пытался хвататься одной рукой за край, все время поднимал забинтованную голову в попытках осмотреться, мычал глухо и однообразно. У него не было всей нижней челюсти и языка. В соседних палатах и коридоре были слышны крики, беготня, шум. Совсем рядом бахнуло так, что стеклопакет треснул наискосок, а освещение мигнуло и погасло. Санитары присели от неожиданности. Потом, чуть не опрокинув носилки, дернули их вперед, кое-как поставили наискосок, перегородив коридор, и бросились вон.

Сосед с сильно обожженным лицом, на котором выгорели глаза, чувствуя тревогу, вскочил сам, натыкаясь на спинки и углы, с первого раза попал в проем и сразу смешался с толпой таких же хромающих, стонущих, согнутых. Стоящие поперек движения носилки кто-то перехватил, но не понес, а просто задвинул под стенку. Заглянула медсестра Тоня, без халата, но с полным пакетом всевозможных флаконов и баночек, прижатых к груди. За спиной у нее висел рюкзак, тоже немалого объема.

– Ты чего сидишь? Бегом к машине, бегом, Егоров.

– Куда? Зачем?

– Да быстрей ты! – Марина сделала движение к нему, в палату, но ее кто-то толкнул, оттеснил, и она, махнув рукой, побежала вместе со всеми. Минут через 15 все стихло. Взревели на выезде со двора моторы «Уралов» и ушли в сторону шоссе. В наступившей тишине стали различимы негромкие стоны и невнятные жалобы из тех палат, где оставались лежачие и тяжелые. Не останавливаясь, подвывал человек без челюсти, брошенный в коридоре.

С улицы, помимо громыхающей где-то далеко канонады, отчетливо стали слышны редкие автоматные очереди. Несколько раз хлопнули гранаты. Потом совсем рядом заурчал двигатель, и громко, болезненно отдавая в уши, забил тяжелый пулемет.

Егоров добрался до распахнутой двери, выглянул. Двери почти все были открыты настежь. Кровати в коридоре почти все были пустыми, только дальше, ближе к лестнице, еще лежали люди. Он ощущал невероятную апатию ко всему на свете. Нервы, как щупальца, втянулись внутрь, движение в них замерло, ощущения притупились настолько, что весь мир представлялся помещенным за пределы толстой упругой оболочки, плотно отделяющей Сашу от него.

На непривычно тихой пустой лестнице послышались шаги. Мягкий дробный топот по деревянным ступеням. Снизу поднимались люди, много. Вскоре они вышли на неяркий свет, просачивающийся из окон поверх мешков. Это были военные. Впереди шел высокий сухощавый мужчина. Длинное загорелое лицо, прозрачные ярко-голубого цвета глаза. Плавная, несколько даже расслабленная походка человека, абсолютно свободного в своих поступках. Хорошо подогнанный бронежилет, каска снята и висит у пояса. Светлые мягкие волосы с обильной проседью, явно длиннее, чем это положено по уставу. Через плечо короткий автомат. Было ощущение, что Саша его где-то видел, но где, вспомнить не мог. Определенно – они встречались и даже говорили о чем-то важном, но неприятном. Память выдавала только чрезвычайно смутные образы без четких привязок.

За ковбоем шли все небольшого роста, смуглые, невысокие, все в касках по самые глаза. У некоторых на груди были шевроны с сине-жёлто-красным флагом и рогатым гербом на жёлтой полоске. Молдаване. Некоторые держали автоматы, но у большинства в руках были молотки, а оружие болталось сзади.

Самые разные молотки. С желтыми рукоятками, с красными, с простыми деревянными, с железными, из толстых труб или арматуры. Один из них, увидев Сашу, поспешно бросился вперед, пытаясь прикрыть высокого своим неуклюжим тельцем, вздернул автомат, но тот, не останавливаясь, протянул руку и просто отодвинул бойца назад.

Улыбнулся, подошел к капитану вплотную, встал, глядя на него сверху вниз. Лицо у американца (а это совершенно однозначно был американец) было фактурное: вокруг ярких глаз лучики морщинок, ямочки на щеках, крупная нижняя челюсть, жесткие складки. Крепкий, уверенный, знающий себе цену мужчина. Высокий смотрел без надменности и угрозы. Открыто смотрел, без вызова, даже с некоторым любопытством. Не отрывая от него взгляда, сделал жест для всех остальных, и те моментально рассосались по палатам.

Из-за того что в коридоре сразу стало тесно, Саше не было видно, что происходит там, вначале. Слышались короткие чавкающие удары, мычание, стоны. Военные негромко переговаривались между собой, сновали туда-сюда.

Двое без особой агрессии, не глядя на него, отстранили Егорова от прохода и прошли в палату. У одного в руке был молоток на длинной железной рукоятке. Второй качал на весу короткую граненую дубинку, сделанную из стального танкового пальца. Они синхронно прошли в разные углы и почти одновременно ударили. Громко хрупнула кость. Солдат перехватил рукоятку двумя руками и с усилием выдернул. Тело на кровати задергалось, утробно заурчало кишечником. Потянуло характерным запахом. Второй с высокого замаха резко опустил дубинку на лицо Сашиного соседа. Хрустнуло, будто сломали деревянную линейку. Человек глухо застонал. Дубинка поднялась еще раз и снова опустилась, на этот раз поперек глазниц. Снова хрустнуло. Человек словно бы зевнул протяжно, пытаясь втянуть в себя воздух. Его ударили третий раз, на этот раз по лбу. Звук был глухой, как будто палкой по пню. Тот, что был с молотком, сказал второму, с дубинкой, что-то укоризненное и указал на остальных. С ними закончили уже быстрее. Оба молдаванина вышли, деловито переговариваясь. В пустой палате стало тихо и слышно было, как сквозь матрас просочилась жидкость, дробной струйкой закапала на линолеум, образовав тонкий ручеек ярко-красного цвета, немедленно устремившийся к низкому порогу.

«Действительно, здание просело сильно на фасад, – подумал Егоров, – правильно санитарки жаловались. Вон уклон какой».

Молдаванин с молотком, насаженным на тонкую, но прочную рукоять из углепластика, запнулся о носилки, приткнутые к стене, наклонился, встретился взглядом с безгласным раненым. Выпрямился, коротко взмахнул своим инструментом. Звук был глухой, хрусткий. Человек на носилках содрогнулся, босая нога задрожала мелко. Молдаванин сноровисто уперся берцем ему в лоб и двумя руками, раскачивая рукоять, вытащил молоток из черепа. Посмотрел на американца, потом на Егорова, вопросительно ткнул в него пальцем. Высокий отрицательно помотал головой, что-то сказал, сопроводив слова жестом. Оба кивнули, и молдаванин, мягко подхватив капитана за локоть, повел вниз, на выход.

На улице было оживленно. У входа стоял бронеавтомобиль с длинной антенной с тихо работающим двигателем. С другой стороны госпиталя наискосок посреди дороги возвышался не то бронированный автобус, не то бронепоезд на колесах. Длинный корпус, узкие бойницы, угловатые обводы, крупные пятна камуфляжа, восемь пар колес, антенны. От этого мегалодона густо пахло разогретым железом. Из распахнутой дверцы бодро выпрыгивали разношерстные возбужденные молодые люди в гражданском с бело-сине-белыми повязками на рукавах. У некоторых были намотаны на шеи фанатские шарфы пестрой расцветки, но Егоров к футболу был абсолютно равнодушен, и чьи это были фанаты, осталось неизвестным. На первый взгляд оружия у них в руках не было, только у одного Саша заметил на поясном ремне широкий нож в пластиковых ножнах. Они всей гурьбой вошли в госпиталь, загремели по лестнице и коридорам, громко переговариваясь и матерясь.

Позади бронетрейлера стояла обыкновенная маршрутка, даже с номером рейса. За рулем сидел молодой парень лет восемнадцати. На дверцах наперекосяк наклеена синяя полоска изоленты. За маршруткой вдоль дороги стояли в ряд самосвалы. Между ними юрко шныряли оранжевого цвета пара мини-погрузчиков. Из домов частного сектора приземистые корявые мужики выволакивали крючьями трупы, курили неторопливо, ожидая, пока к ним подкатит погрузчик. На перекрестке, метрах в тридцати, громоздилась уже довольно солидная куча тел, а еще дальше, видимо, продолжалась зачистка: там визжали женщины, вразнобой бабахали одиночные выстрелы, играл однообразно мяукающий гангста-рэп в открытой кабине одного из грузовиков.

Егорова несильно толкнули в открытый салон, где почти все кресла, кроме одного, были вырваны с корнем, а на пустом полу уже сидели несколько человек со связанными за спиной руками. Все были гражданские. Потом к ним подсел солдат, устроившийся на единственном кресле. Он пристроил автомат на колени, крикнул на всех невнятным словом, и они тронулись. Ехали недолго.

Из машины их выводили не молдаване, а уже вполне аутентичные американцы. Латинос и негр. Здесь, в тени высоких тополей, был организован полевой лагерь. Несколько серых огромных модульных палаток, спутниковые антенны, капониры с натянутыми сверху дымчатыми маскировочными сетками. Неподалеку от крайнего модуля была выкопана ровная квадратная яма глубиной метра в два. Их всех отвели к ней и, вежливо подталкивая прикладами, заставили спуститься вниз по складной алюминиевой лестнице. В яме под стенками уже сидело человек 5–6, но места было довольно, хватило всем. Рядом с этой ямой тарахтел маленький экскаватор, роющий еще одну точно такую же дыру в земле. Егоров очень устал, его мучила одышка. На лестнице он поскользнулся на последней ступеньке и почти упал, ободрав кожу на голени о крепления. Путешествие оказалось чересчур затратным. Он неловко привалился к земляной стенке, опустился, сел прямо на холодную мокрую глину. Закрыл глаза.

Сашу подняли посреди ночи. Он уже научился мгновенно приходить в себя и включаться в ритм подразделения.

Они собрались в комнату планирования, причем все вместе, все группы сразу, поэтому примерно половина присутствующих были ему незнакомы. Они просто никогда не пересекались, выполняя разные тренировочные задачи.

Когда командир встал и прочел им приказ командующего, Саша сперва подумал, что сегодня не 23 февраля, а 1 апреля, просто с календарем что-то напутали. Бойцы переглядывались, начиная ощущать адреналиновый всплеск и сдерживая пока улыбки.

– А теперь слушай боевой приказ!

Они выслушали. Потом разошлись по группам и получили конкретные, поставленные только для них задачи. Экипировка. Проверка. Маршрут. Распределение целей. Отработка. Хронометраж. Отход. Точка эвакуации.

Аэродром был весь в движении. Юркие погрузчики целеустремленно тащат к разверстым чревам транспортников зеленые ящики. Бежит длинная колонна десантников. В дальнем конце поля выруливают на дорожки один за другим исходящие драконьим свистом «сушки». А над головой уже уходят в небо красные огоньки взлетающих МиГов.

В полете молчали – в тесно набитом горами всякой всячины трюме самолета говорить было невозможно, а орать не хотелось. С самолета они пересели в вертолет, который высадил их прямо на пустынном перекрестке черной трассы, уходящей под покров высокого леса.

Тихими призрачными тенями они ушли в этот лес, растворившись между черными ледяными стволами.

В точке рандеву их ждала здоровенная раздолбанная фура с грузинскими номерами. В ее болтающемся кузове с относительным комфортом они доехали до поселка, щерящегося пустыми проемами окон, с проваленными крышами, уже знакомого по спутниковым снимкам. Нашли нужный дом, проверили. Заняли позиции. Замерли. Теперь осталось самое сложное – ждать. Грузовик изрыгнул облако копоти и, виляя кузовом, уехал по проселку в сторону далеко мигающих редких огоньков.

Кадьяк уже два раза менялся с Каппелем. Низкое февральское небо начало мерзко блекнуть, и звезды на нем будто протухли, а цели все не было. Отогревшийся в относительном тепле бывшего колхозного коровника Кадьяк собрался было пробраться на свою позицию, но со стороны заброшенного поселка стал тихо, деловито нарастать приглушенный басок хорошо работающего дизеля. Свет фар ползал то вверх, то вниз, то хаотично дергался в разные стороны. Дорога была весьма условной, покрытой ямами, которые кое-как засыпали щебнем. Поверх всего этого великолепия мерзкой бугристой массой запеклась снежно-ледяная корка. Скорость колонны, петляющей по полузаброшенным лесным проселкам, была невелика, хотя водитель старался как мог, чтобы быстрее покинуть опасную зону.

Два HMMWV грязно-белого окраса впереди, за ними джип с голубым логотипом UNESCO, потом длинный кунг на базе МАЗа и замыкающий Hammer пафосного матово-черного цвета, как московский мажор, затесавшийся в компанию райцентровской шпаны.

Тангента у горла отчетливо щелкнула. Начало. Пошло.

Негромкий стрекот, который едва различался за шумом моторов. Зашипело раз. Потом еще раз. Бахнуло неожиданно громко, разбрызгивая во все стороны искры раскаленного металла и пластика. Первый HMMWV густо задымил, и его повело вправо. Он перевалился через обочину и воткнулся в смерзшийся снег. Стало заметно, что внутри его растекаются струи пламени, вылетая из разбитых задних стекол. Задний джип слегка приподнялся как бы на цыпочках и лопнул, выкидывая во все стороны дверцы и куски обшивки. Внутри расцвел сияющий белым волшебный цветок, в огне которого пассажиры сразу превратились в дергающихся марионеток. Водитель второго HMMWV успел среагировать и вывернул влево, пытаясь набрать скорость, но в этот момент по кабине МАЗа часто застучали железные капли. Он рванул вперед и небрежным движением отбросил джип ООН в сторону. Потом МАЗ вильнул в одну, в другую сторону – и наконец всей массой шарахнул второй HMMWV в тот момент, когда его водитель попытался вырулить влево и набрать скорость. На ходу в машине открылся люк, оттуда успел высунуться некто, затянутый в черное, но тут же нырнул вниз, как бы прощально махнув рукой. По обоим HMMWV продолжало с трех сторон настукивать барабанной стальной дробью, но оттуда уже никто не пытался выбраться.

МАЗ продолжал переть прямо, выскочив за обочину, в снег, проворачивая в нем глубокие грязные колеи. В борту открылись бойницы, и оттуда шумно затрещали очереди, поливая окрестности как попало. Метрах в 50 от горящих машин он резко замер, слегка завалившись вбок на пробитых колесах. Стрельба из него не прекращалась.

Егоров снова перекинул магазин, глянул на Кадьяка. Тот, присев в низком проеме, прицеливался. Хлопнуло и зашипело. Ракета описала короткую дугу и вспыхнула нестерпимо белым в торце кунга. Из открытых бойниц коротко вылетело пламя, как будто зажглись газовые язычки на конфорке. Машину тряхнуло, она как-то вся опухла, подалась вперед, потом еще больше завалилась на сторону, обтекая пеленой удушливой гари.

Пилот и Мороз, пока Кадьяк гасил МАЗ, уже возились у белого джипа. Там что-то негромко хлопнуло пару раз, потом сухо пролязгал несколько раз затвор.

Егоров вместе с Кадьяком и Каппелем побежал к МАЗу, прикрываясь рукой, заглянул в овальное отверстие в задней двери. Она выгнулась горбом, сильно пахло плавящимся пластиком. Внутри пачками рвался боекомплект. Отверстие больше всего напоминало паровозную топку, в которой как следует раскочегарили солидную порцию угля. Кадьяк, пригнувшись, стараясь не приближаться близко, обежал кунг вокруг, заглянул в кабину. Переднее стекло вылетело к чертям, оставив от себя вывернутые наружу длинные осколки. Внутри уже занялись сиденья, и отдельные языки нетерпеливо лизали тело человека, одетого в обычную рыжую дубленку. Человек запрокинул голову. Рот был широко открыт, и челюсти вывернулись под противоестественным углом. Руки вцепились в руль. Светлые волосы на голове вспыхивали прядь за прядью, оставляя на щеках черные подпалины.

Второй, в каске, бронежилете, разгрузке, почти вывалился из кабины, зацепившись за сиденье берцами, и висел вниз головой, не касаясь земли. По шее обильно струилась кровь, набиралась в криво свисающую каску и оттуда, как из переполненной Чаши Гнева, лилась на снег. Лицо представляло собой род живой маски, состоящей из сливающихся вместе ярко-красных ручейков.

– Ну, с документацией, видимо, не срослось. – Каппель меланхолично наблюдал, как из кабины вылетает всевозможное барахло, выкинутое пытливым Кадьяком. Приказопослушный майор настойчиво пытался отыскать хоть какие-то бумаги, о которых им талдычили на постановке задачи. Бумаги и жесткие диски должны были ехать в кунге, под охраной, в сейфе. Но сейчас там разверзался свой собственный ад, и проверить сохранность бумаг было проблемно. Они отбежали от МАЗа к группе.

От опрокинутого джипа Джабба тащил почти волоком длинную фигуру со связанными руками. Долговязые ноги взбрыкивали, но противоборствовать Джаббе у него не получалось.

Ранение получил Куба. Неприятное, гадкое ранение. Когда он полез проверить ооновскую машину, в него выстрелили в упор. Пассажир сзади застрял между сдвинувшимися от удара сиденьями и лихорадочно пытался выбраться. Он сумел достать пистолет и прострелил бы Кубе голову, но попал только в руку, которую тот вскинул, рефлекторно защищаясь от летящего навстречу пламени выстрела. Кисть оказалась раздроблена, сама пуля застряла между лучевыми костями. Следующие выстрелы, возможно, попали бы в цель, но подскочивший с другой стороны Нищий удачно пнул пассажира, выбил пистолет и, едва не вырвав тому ноги, выволок из джипа. Тот и после этого огрызался, но Нищий с командиром его спеленали хомутами и поволокли в коровник.

Предварительные результаты операции: все машины конвоя уничтожены; документация, которая предположительно перевозилась в грузовике, с высокой степенью вероятности уничтожена; потери – один раненый. Со стороны противника один пленный. Задание не выполнено.

Командир вздохнул, обводя их взглядом:

– Деревянные солдаты Урфина Джюса… Души автоматные. Зачем вы сожгли этот шушпанцер?! Ну зачем?

– Он же стрелять начал…

– Ну зачем было сразу эту дуру запускать?

Кадьяк виновато потупился. Он с самого начала хотел посмотреть, как эта новая «дура» сработает, и теперь просто лучился тихой радостью от полученного результата.

– Ладно. У нас есть примерно полчаса на отход. Шуму мы навели такого, что сейчас вся Нацгвардия сюда явится.

– У вас нет получаса. – Голос у пленного был слегка сдавлен, но говорил он уверенно. – Мы обогнали основную колонну минут на 10–15. Они уже должны появиться. Бой они не могли не слышать. Вы попытаетесь уйти в лес, но еще минут через 20–30 поднимут вертолеты, а затем мобильные группы перекроют путь к границе. Вам просто не уйти.

Голос был с легким акцентом, удивительно знакомый. Саша шагнул, наклонился, опустил мешающую смотреть балаклаву. Пленный взглянул на него снизу вверх и ослепительно улыбнулся окровавленными губами.

– Привет, капитан! Или вы успели вырасти? Может быть, уже майор?

Командир вскинул брови:

– В смысле? Ты его знаешь, что ли?

Алекс, а это был он, снисходительно улыбнулся и откинулся к стене.

– Конечно. Мы отдыхали вместе в Сочи в прошлом году.

С ногой у него была беда, лодыжка либо сломана, либо сильно вывихнута, поэтому Алекс кривился.

Командир поманил Сашу пальцем, они отошли в сторону.

– Это Алекс, американец. Сотрудник ЦРУ. Пытался меня вербовать. Андрей Викентьевич в курсе, я ему докладывал.

– Точно?

– Всегда можно спросить. Но Алекс, скорее всего, не знает. Думаю, сейчас будет играть на этом.

– А, играть, значит. Ну хорошо. Значит, давай так. Сейчас я тебя арестовываю. Да не дергайся, мы будем играть. Не знаю пока, что из этого выйдет, но раз он хочет сыграть, давай играть в его игру, пока он еще чего-нибудь не придумал. Понял? Все, играем.

Командир демонстративно отобрал у него автомат, вытащил нож, пистолет, вынул из разгрузки магазины.

– Кадьяк! Свяжи его и охраняй. Мне такие сюрпризы не нравятся. Дернется – обнуляй. Приготовиться к отходу. Куба, ты как? Идти сможешь?

Куба, уже обколотый обезболивающим и перевязанный, изобразил кивок. Лицо у него было белое. Дышал он часто и коротко.

Кадьяк посмотрел на командира, что-то уловил в его лице, кивнул и несильно затянул пластиковый хомут у Саши на запястьях, после чего усадил его возле Алекса. Тот повернул к нему лицо:

– Зря вы не пришли тогда на Арбат. Я там нашел чудесную французскую булочную. Прекрасная выпечка. Могло бы получиться намного лучше, чем сейчас.

– Все идет так, как должно.

– Фатализм… Фатализм – это психологическое убежище для русской интеллигенции. Вы сейчас на адреналине, кажется, что еще пара дней – и ваши штурмовики полезут на купол Верховной Рады с победным флагом. Но это ошибка. Вся эта война – ошибка вашего руководства. Не будет никаких рассекающих ударов, не будет легкой прогулки, как в Крыму. Вас встретят глухой обороной. Ваши колонны будут жечь, ваши самолеты будут сбивать. Не вы будете брать пленных, это вас будут брать в плен тысячами. Никто не арестует Зеленского, а ваше новоявленное правительство просто не доедет до Киева – там его никто не ждет. Ваш спецназ, который вошел в Киев, в Харьков, в Чернигов, прямо сейчас перемалывают в фарш. Никакие местные агенты их не встретили – и даже не собирались. Вас обманули. Это конец. Война проиграна. Но вот лично у вас шанс все еще есть.

– Интересно. И что мне нужно сделать?

– Отлично. Я знаю, что вы разумный человек. Все просто. Я вам сейчас…

– Э, ну-ка заткнулись оба! – Кадьяк некстати проявил бдительность, и что именно он должен сделать, Саша не услышал.

Алексу залепили рот скотчем, затем тем же скотчем обмотали ноги, стянули локти, превратив его в ровную длинную колбаску. Дополнительно к свертку привязали по бокам две веревки. Кряжистый Кадьяк, по своим ТТХ действительно схожий с медведем этой породы, подвесил Алекса за спину, и они покинули коровник. Уже почти совсем рассвело, и далеко на севере, за горизонтом, стало слышно нарастающую канонаду.

Бронированный МАЗ и вся остальная железная рухлядь разгорелась как следует, обильно посылая в небеса плотные клубы дыма. Нищий задержался, выставляя по пути отхода мины, но вскоре догнал их.

Ровным быстрым шагом добрались до опушки, нашли искомую просеку, которая оказалась вовсе не такой широкой, как описывалось. Даже напротив – она была узкая, заросшая кустарником и щедро устланная буреломом. Идти было тяжело. Они явно не успевали к расчетному времени.

Когда вышли к опоре ЛЭП, обозначенной на карте, в стороне послышался характерный вертолетный посвист. Машин было много, больше десятка. Рассредоточились, замаскировались, прикинувшись кучками подтаявшего снега. Вскоре низко над лесом, над прогалиной, выскочили, подстригая небо винтами, серые поджарые силуэты. Они шли на юг. Алекс повернул шею и проводил их взглядом скорее философским, чем грустным. Это были боевые вертолеты, но совсем не те. На корпусах в утреннем свете ясно проступали красные звезды.

В той стороне, куда они ушли, послышались звуки частых взрывов. Понятно было, что авиация прикрыла их отход и та самая, основная, колонна, обещанная Алексом, уже горит на подъезде к поселку, а выжившие ползают по обочинам, прижимаясь к деревьям. А вертолеты, которые должны были вылететь и размазать их группу по снегу, уже час как догорают на аэродроме.

Накатила усталость. Беспокоиться и следить за окрестностями у «арестованного» надобности не было, поэтому Саша закрыл глаза и погрузился в короткий сон.

Ему снова снился Алекс. Только не связанный, похожий на соевую сосиску, а вполне расслабленный, вальяжный, с широкими уверенными движениями. Он сидел за столом в раскладном кресле и покачивал широким стаканом, в котором стучали по стенкам кубики льда, плавающие в полупрозрачной жидкости.

Первую часть Саша не уловил, поскольку в голове шумело и очень хотелось заснуть. Потом сознание как-то уцепилось за слова и со скрипом стало их переваривать.

– …бессмысленно. Совершенно нелепая идея даже предполагать, что Россия в одиночку сможет на равных противостоять всей атлантической цивилизации. Вы умный человек, Саша. История ваших поисковых запросов говорит о том, что вас интересуют не только сайты ХХХ, но и другие вещи, более характерные для цивилизованных, культурных людей, чем для среднего русского мужчины. Скажу вам прямо – вы вполне можете занять достойный пост в новой администрации и сделать очень многое для своей полностью обновленной страны. Вы не склонны к коррупции, ваш ум рационален, не перегружен религиозной пропагандой. Поверьте, таких людей на самом деле немного, даже в том, новом правительстве, которое сейчас грузится в автобусы и готово выезжать в Кремль.

Саша удивленно вскинул брови.

– А, вы еще не в курсе… конечно, мы же отключили вам интернет. Ваш так называемый президент неожиданно умер. Старый человек, сердце. Правительство разбежалось. Министерство обороны де-факто возглавило остатки того, что пока называется Россией. Они ведут переговоры, но особой необходимости в них нет. Сейчас не подписывают капитуляций – это очень архаично, темные века.

– Сейчас молотками добивают? Как в палеолите?

– Это тоже своего рода архаика, но на службе прогресса. Принцип нашей цивилизации достаточно прост: если что-то работает, мы это используем. Молотки работают. Поэтому мы их используем. Это своего рода культурный сигнал для тех, кто понимает, в чем дело. Я случайно знаю автора идеи, он человек с большим чувством юмора и огромной эрудицией. Вы сами, я надеюсь, поняли эту аллитерацию, и мне не нужно объяснять. Правильно? Ну и отлично. Потому что 90 % населения не смогут понять смысл и изящество идеи, но обязательно отреагируют именно так, как задумано.

– А остальные 10 %?

Алекс отхлебнул из стакана и откинулся, рассматривая Сашу, как только что открытую ископаемую окаменелость.

– А из числа остальных 10 % появляется новый вид. Новый человек. Это эволюция. Естественно, не все 10 %, а лишь некоторые. Это число составляет только фундамент для выделения немногих избранных.

– И я что? Тоже по вашим критериям отношусь к новому виду?

Алекс широко улыбнулся:

– Для этого вам придется много работать над собой, Саша. Разницу между нами невозможно преодолеть за столь короткий срок. При условии хорошей работы, качественного питания, при постоянном повышении интеллектуального уровня вы достигнете определенных результатов, но вряд ли мы сравняемся – слишком разные исходные данные. Я вырос в совершенно иных условиях, воспитывался совершенно по-другому. За мной несколько поколений обеспеченных, хорошо образованных предков. Я знаю их вплоть до того момента, как они стали фигурировать в исторических хрониках еще в Европе. А вы… уж простите, но вы даже своего прадедушку не знаете. Он, кстати, был интересный человек с короткой и трагичной судьбой. Я потом вам как-нибудь расскажу.

Но вы не расстраивайтесь. Шансы у вас, конечно же, есть, и это очень хорошее предложение, которое делают далеко не всем подряд. Я не заставляю давать ответ прямо сейчас. Времени у нас хватает. Сейчас вас отведут в медицинский блок, где вы получите все лечение, необходимое по протоколу. Потом поговорим снова. Я же обещал, что этот разговор будет продолжен.

Пискнул вызов на рации. Алекс поднес микрофон к губам, сказал что-то неразборчиво. Быстро, как будто ждал за стенкой, вошел высокий плотный чернобородый мужчина.

– Игорь, отведите нашего гостя в блок 18. Ему там назначат лечение, а вы будете его сопровождающим. Смею надеяться, что он станет вашим коллегой.

Саша поднял глаза на Алекса, потом перевел на Игоря. Высокий, загорелый. Прямой греческий нос, черные волосы, слегка вьющиеся. Одет в тактическую дорогую униформу без знаков различия. На шее болтается пропуск с фото и штрих-кодом. В глазах явно читаемое превосходство уверенного и хорошо устроенного человека. Что-то балканское в чертах лица: такая характерная спесь, соединенная с мелочной хитростью, помноженная на жадность. Золотое шитье поверх гнилого сукна, ржавая сабля в ножнах, покрытых сусальной позолотой. То ли румын, то ли болгарин. Впрочем, какая теперь разница.

Блок 18 оказался недалеко, буквально за поворотом. Там Егорову сделали две инъекции в плечо и бедро, сняли почерневшие от грязи бинты, прилепили вместо них широкие пластыри. Боль сразу стала отступать. Потом отвели в другой блок по внутреннему светлому коридору. Там мягко работал кондиционер, стояли две раскладные кровати. У входа сидел щуплый азиат в полной амуниции, держа автомат на груди. Игорь что-то дружелюбно болтал, помогая улечься в постель, но Саша его плохо слышал. Видимо, начали действовать лекарства. Он уснул мгновенно. Тело успокаивалось, отходило, словно размякало в теплой ванной. Не сдавался только мозг. Там саднила незаживающая рана. Она зудела и все время показывала одну и ту же картинку: кучу наваленных друг на друга мягких, еще не окоченевших тел, которые сгребал с серого асфальта юркий погрузчик. Из самого низа кучи высовывались две длинных женских ноги. Обе ноги были босые, неестественно белые, ровные. Неподвижные.

Спал он всего минут 5. То, что снилось с такой завидной регулярностью, давно уже не беспокоило. Разбудил его ровный тяжелый гул из-за низких облаков. Не было видно, что там такое летит в небе, но это что-то летело на юг, в сторону Киева. Летело страшное злое железо, которое методично превращало испоганенный, оскверненный город в груду щебня и расплавленного железа, неравномерно перемешанного с трупной трухой и пеплом. Столбы сияющего пламени вычищали всю скверну, всю грязь с берегов Днепра.

Ракеты со спецзарядами выравнивали городской пейзаж, обрушивали тоннели метро и бетонные убежища, сплющивали забившихся в них военных и гражданских, чиновников и простолюдинов, женщин и мужчин. Подпрыгивали в Печерских катакомбах нетленные мощи православных святых, мелко сыпалась с потолка труха, крестились у открытых гробов иереи и схимники, смиренно шепча молитвы. Иссохшиеся лики праведных мужей бесстрастно смотрели вверх, сквозь толщу земли, и серые тихие мотыльки, обеспокоенные странным шумом, кружились над мигающими лампадами в танце, известном только им.

Такие же удары обрушились на всю линию обороны, на все точки дислокации украинской армии. Не было никакого спецназа и никаких хитрых планов. Только злое тяжелое железо, вслед за которым гремели танковые траки и бухали промокшие берцы пехоты. Разбегались от горящих казарм немногие оставшиеся в живых, обожженные, скрюченные, кричащие от боли и ужаса, не понимающие, за что на них с неба обрушился этой кошмар.

Группный радист бегло набирал текст на сенсоре, быстро читал ответы и снова бойко постукивал пальцами. Над матово светящим дисплеем склонился и командир.

Алекс не спал. Он внимательно следил за командиром, словно пытаясь разобрать по губам, что они с радистом говорят друг другу. Его мучила боль и неопределенность. Он, безусловно, слышал глухой гул и вполне понимал, что это рвется с таким звуком. Он уже понял, что ситуация повернулась не туда и все идет не так, поэтому что-то быстро пересчитывал в уме.

Командир распрямился, с хрустом покрутил шеей, наклонился вбок, вперед, назад, разгоняя кровь. Неспешно подошел к Алексу, достал пистолет и без слов выстрелил тому в лоб. Голова пленного будто подпрыгнула и упала набок. В сыром воздухе сразу распространился густой запах крови и резкий, чистый – пороха. Потом командир помог Саше встать, разрезал пластиковый хомут.

– А… поиграть как же?

– Да смысла нет. Что мы, кошки с мышью, что ли? Я доложил, решение приняли. Нет смысла его таскать за собой. Нового он ничего не скажет, его подвиги и так известны. Сейчас вертолет за нами будет. На базу пока, там отдых и следующий выход. Все уже, игрушки кончились. Решения приняты по всем направлениям.

– Мы в Киев?

– Ну, туда чуть позже. Скорее всего, уже после войны и дезактивации. Собственно, фронта как такового уже нет. Да, кстати. Команды мы теперь получаем от временно исполняющего обязанности главы государства.

– А президент?!

– А президент на заслуженном отдыхе. Да и какая тебе разница, кто отдает приказ на истребление сверхчеловеков? Главное, что команды такие теперь поступают.

Послышался стрекот вертолетных лопастей. Машина вынырнула совсем неожиданно над самыми вершинами деревьев.

Внутрь погрузились быстро. Труп Алекса брать с собой не стали. Когда взлетели, на развороте Саша заметил, как среди голых стволов метнулись легкие вытянутые тени. Их полет провожала взглядами стая бродячих собак. Видимо, разбежались из ближайших сел, подальше от громких и страшных звуков. Ну, голодными теперь не останутся.

Гул винтов, молотящих над корпусом воздух, неожиданно успокаивал. Снова потянуло в сон.

Когда Саша вышел из забытья, боль в руках и спине была словно облачко, тающее под лучами солнца. На стоящем рядом с кроватью стуле лежал новенький Ipаd. Включился он от его отпечатка в окошке сканера. Сеть здесь была предустановлена и вполне работала.

– В Москве приступила к работе Временная комиссия правительства Северной Евразии.

Короткое видео. Красная площадь. Много полиции. Стоят большие автобусы. Из них по одному выходят люди, редкой цепочкой идут в направлении Мавзолея.

– Сопротивление оккупационных сил России на Украине сломлено окончательно, массовая сдача в плен окруженных боевиков. Передовые украинские части и силы НАТО вошли в Ростов-на-Дону и Воронеж. Объединенная эскадра ЕС находится в прямой видимости Санкт-Петербурга.

– Нет надобности в переговорах с бывшим российским правительством, поскольку его уже не существует.

– В Приморье продолжаются локальные столкновения экспедиционного корпуса японских сил самообороны с отрядами НОАК, занявшими Владивосток и Уссурийск.

– Генеральная ассамблея ООН…

– ЮНЕСКО…

– Лига арабских государств…

– Главным представителем Северной Евразии в генеральном консульстве в Лондоне назначен Анатоль Шагал.

– Ядерные силы бывшей России полностью нейтрализованы и больше не представляют угрозы мировому сообществу благодаря успешно проведенной 10 лет назад операции. Сегодня бывшему генерал-полковнику ВКС РФ была вручена Президентская медаль Свободы.

– На Театральной площади в Москве многонациональный народ Евразии приветствует освобождение от вековой тирании русского шовинизма…

– Представители таджикской культурной автономии по указанию нового мэра Москвы Алима Агалакова патрулируют улицы города в отведенном им секторе…

– Ичкерия, Кабарда, Черкесия и Дагестан объявили о своем суверенитете и направили официальные обращения в ООН.

– Российские сепаратисты несут огромные потери, оказывая сопротивление войскам НАТО в центральных областях страны…

Саша отложил планшет. Вместо азиата у выхода теперь сидел очень широкий в плечах негр. Он меланхолично жевал крекеры и, низко наклонясь, смотрел в своем телефоне что-то интересное. Быстрая английская речь то и дело сменялась какофонией восторженных возгласов. Автомат он прислонил к стулу, а каску вовсе снял, положив у ноги.

Саша встал, сунул ноги в тапочки, в которых его и привезли сюда. Внутри было некое странное ощущение полноты. Он словно сиял изнутри, голова гудела колоколом, сердце колотилось. Негр, конечно, всего этого не увидел. Для него Саша так и выглядел, как есть, – местный белый, исхудавший, блеклого, серого цвета, с отросшими клочковатыми волосами. Глянул на него равнодушно и снова уткнулся в телефон.

Главное, чтобы не было резких движений. Ноги слабоваты, но вполне себе ходят. Шаги нужно делать размеренно, даже чуть шаркая. Еще пара шагов. Еще. Теперь быстро присесть. Лишь бы не зацепиться. Так. Схватить крепко. Резко вверх. И прикладом вниз, еще резче.

Голова у негра при ударе нырнула вниз, так что он носом ударился о собственный телефон. Что-то хрюкнул нечленораздельно. Взгляд снизу вверх, расширенные, непонимающие глаза, красные ниточки в желтоватом белке. Так. Приклад легкий. А теперь вот так, как той самой архаичной дубиной. И еще раз. И еще. Череп крепкий. Кожа на коричневой башке лопнула, брызнула кровавыми каплями. Хрустнула кость.

Столь динамичные усилия сразу сказались плохо. В глазах потемнело. Саша поднял опрокинутый стул, уселся на еще теплое пластиковое сиденье. Черная туша лежала неподвижно, раскинув руки, и тихо хрипела. Сразу такого бегемота не кончишь. Но стрелять рано.

Он посидел полминутки, прикрыв глаза. В голове стучало и гудело. Потом встал, обтер автомат простыней. Оглядел себя, всего забрызганного кровью. Ну что ж, осталось все равно немного… Коллиматор, конечно, разбился. Остальное, правда, вполне рабочее. Саша передвинул флажок предохранителя и передернул затвор. Вылетел золотистый красивый патрон и упал на постель.

Из разгрузки, кое-как ворочая негра, смог достать только один магазин, зажал его под мышкой. Перекрестился и пошел к выходу.

Удача должна быть на его стороне. Когда все плохо, когда самый край, все, дно, включается тайный механизм удачи – и все получается. Его блок и госпитальный были рядом, соединяясь переходом. А в госпитальном был только медик. Тот самый, что делал инъекции. Он слышал, как в палате зашумело, упало что-то тяжелое, но не понял, что происходит. Увидев прямо перед собой окровавленного человека с автоматом в руках, шарахнулся, сбив стойку с разным докторским стеклом. Саша вскинул ствол и выпустил короткую очередь. Попал. Теперь дальше.

Вот выход. Перед блоком никого нет. Но там, рядом, уже пошла суета. Конечно, нештатная стрельба. Саша побежал. Ну, ему так казалось. Шаркая тапками по вытоптанной траве, он скорее быстро хромал в ту сторону, где была палатка Алекса.

И удача не обманула. Алекс вышел ему навстречу сам. Быстро присел, неуловимым движением выхватил пистолет. Все-таки он действительно почти сверхчеловек. Движения были точными, мгновенными, сбалансированными. Они выстрелили одновременно.

И у Алекса посреди высокого красивого лба появилась черная дырочка. А у Саши ничего не появилось. Алекс выпрямился в рост, секунду простоял и упал во всю свою длину на спину, продолжая, впрочем, цепко держать пистолет.

Сзади заорали, уже бежали в его сторону. Загремел тяжелый «браунинг» с крыши бронемашины. Саша повернулся в ту сторону, прицелился от бедра, собираясь встретить бегущих к нему джи-ай длинной очередью, но вдруг почувствовал, что в нем поднимается от ног тяжёлая тупая сила, бьет густой черной массой в голову. Пули прочесывают этот угол полевого лагеря, рвут тонкие стены модулей, разбрасывают осколки ящиков, консервов, куски человечины. Пули не понимают разницы между видами человечества и одинаково рвут любое тело, что обычное, что сверхчеловеческое. Безжалостные пули гудят в воздухе над Сашей, но он уже не слышит их. Он оседает на колени, роняя автомат, и видит, как вспархивает с травы бабочка с крыльями, раскрашенными в черное и оранжевое.

Он отчетливо видит ее овальные черные глаза, слышит даже бесстрастное хлопанье крыльев и сам проникается этим безмятежным полетом. Он поднимается выше и выше, чуя пьянящую легкость и абсолютную свободу.

Потом, когда к телам подошли, оказалось, что у пленного русского нет ни единой раны. Он умер сам. От напряжения лопнуло сердце. Податливое мертвое тело казалось серой оболочкой, пустой и никому не нужной.

Глаза, полностью выцветшие, смотрели прямо в небо, но ничего не отражали.

Негр в медблоке умирал долго и мучительно. Он слышал, как тренькают сообщения в планшете, но прочитать их уже не мог. Боль от расколотого черепа разливалась по всему телу. Сил хватало только на то, чтобы едва сгибать пальцы, погруженные в натекшую кровь. А сообщения все тренькали и тренькали. Это был омерзительно нудный звук, но поделать уже ничего было нельзя.

– Ядерная атака на Восточное побережье США. Предположительно в ряде штатов, в том числе и округе Колумбия, сработали заранее заложенные атомные фугасы.

– Системой NORAD зафиксирован массированный пуск российских ракет. Атомная опасность! Атомная опасность!

А это уже не планшет. Это из рации идет циркулярное сообщение скороговоркой.

– Внимание! Всему персоналу занять места в укрытии. Воздушная тревога. Воздушная тревога.

Где-то уже летит тяжелое злое железо. В траншеи, в яму к пленным кубарем прыгают латиносы и азиаты, негры и местные, светловолосые янки и брюнеты из Калифорнии. Во все стороны от лагеря мчатся через поля джипы и бронетранспортеры. Успеют? Может, кто и успеет.

Игорь тоже прыгает в яму вместе со всеми, вместе с пленными, вместе с янки в сером пикселе, вместе с юными отморозками из Новой полиции. Прижимается всем телом к ровному откосу, закрывает голову обеими руками, стискивает собственное лицо между локтями, пытается стать как можно меньше. Близко-близко перед ним ползет по земле толстенькая волосатая гусеница, никуда не торопится, заползает ему на штанину, изгибается. С отвращением он стряхивает ее, бьет кулаком, разбрызгивая зеленые внутренности. А снизу лезет еще одна, потом еще. Гул в небе становится громче, разрывает воздух небрежным движением. Игорь, все еще втискиваясь в землю, с трудом поворачивает голову набок и смотрит вверх одним глазом. В небе над ним высоко кружит беззаботная бабочка с яркими крыльями.

Летит в небе злое железо, несет в себе пламя, гром и смерть, летят рядом упакованные в контейнеры тысячи стальных флешет, готовых устремиться вниз, пронзить пространство рядом с бабочкой, поднимающейся все выше и выше.

Сашу разбудили только тогда, когда стали трясти всерьез. Он разлепил веки, будто склеенные ото сна. Ничего не понял. Явно был день, но почему день? Лицо, склонившееся над ним, было совершенно незнакомо. Круглая толстая харя, залысины, коричневые волосья мелкими завитками. Лицо разевало широкий рот и издавало звуки.

– Я еще в вертолете? Или меня убили? Кто ты такое?

– Гуманитарщики приехали, говорю тебе! Гу-ма-ни-тар-щики! Да просыпайся ты уже, иди встречай! Ты ж сам весь мой мозг ложкой выел про них. Саня! Слышишь?!

Морда была Гаврюхина. Он вспомнил. Но это было не в Сочи. Совершенно определенно не в Сочи.

Это был не вертолет. Не медблок. Не яма. Так. Спальник подо мной. Руки, ноги… все целое. Он сел, потер лицо ладонями. Потом поднялся, вышел на воздух из завешанной одеялом комнаты. Располага была непривычно пуста.

Солнце садилось. Его уже не было видно, но красный отсвет из-за деревьев бросал на облака розовые пятна. Далеко за поселком резко бабахнул миномет. Потом еще раз. На севере, далеко за линией железки, горели в Бахмуте развалины, пуская чадный дым в низкое небо.

У дальнего конца длинного двора суетились возле белой «газели» бойцы в зеленом пикселе.

Бесшумно и неторопливо пролетела бабочка, черно-оранжевая, будто георгиевская лента. Покружила над Сашей, села на провода, которые тянулись с узла связи. Сложила и расправила крылья, снова сложила. Повернулась и принялась бесстрастно рассматривать его выпуклыми черными глазами.

То, что было и что есть сейчас, существовало одновременно. В глазах бабочки отражались и ядерные всполохи, и закат солнца жаркой сочинской ночью. Отражался и он сам, капитан Егоров, всем своим небритым лицом, бросивший престижную службу и ушедший в ополчение в мае 2014 года.

Они чувствовали друг друга как единое целое. На этом месте только они вдвоем были абсолютной реальностью. Он кивнул ей. Бабочка качнулась на месте, повернулась боком и взлетела, описывая широкие круги в стремительных сумерках.

Он знал это и раньше, всегда знал, но никогда не произносил вслух. Эти слова были абсолютной истиной, они были истинны и непреложны. Он поднял голову и произнес негромко, провожая взглядом исчезающую яркую цветную точку в воздухе:

– Мы будем жить вечно.

Потом набрал в грудь воздуха и заорал на весь двор:

– Мы! Будем!! Жить!!! Вечно!!!

Захохотал от счастья.

От белой «газели» в его сторону обернулся Гаврюха, услышавший что-то знакомое, из старой, прежней жизни. Так счастливо мог смеяться когда-то только один человек на свете, его старый друг Егоров Саша.

Совсем близко кружила одинокая бабочка, медленно поднимающаяся в широко распахнутое небо.

Двор был пуст.

Глеб Бобров

Крамово причастие. Киноповесть

Глава 1

В полной темноте слышно тяжелое дыхание, прерываемое иногда надсадным кашлем. Раздается лязг открываемой металлической двери, и в темноту врываются мельтешащие блики ручных фонарей. В сполохах видны тени, волокущие безжизненное тело голого окровавленного мужчины. Они распахивают решетчатую дверь, швыряют узника в камеру. Грохот запоров. Тени исчезают. Слышны лишь стоны и хрип. Кромешная тьма.

* * *

Следом за последним лязгом запоров слева раздался голос:

– Чувак… ты живой там вообще?

– Не знаю, – просипел в ответ новенький.

– Шевелиться можешь?

– Да… рукой. Как больно…

– Ну, больно. Раз больно – значит, живой. Есть чему болеть… и упираться. А как ты хотел? Как хомячок: пожрать, посрать и сдохнуть? Не… такое тут не прокатит.

– Ы-ы-ы…

– Да ты плачь, если что, не зажимайся. Тут не то что всхлипывают – тут в голосину рыдают. Нормально это здесь…

* * *

– Чего замолк? Живой? – опять раздался голос.

– Можешь подойти? – спросил новенький.

– Кто – я?! Ты шутишь, чувак?

– Чего?

– Не знаю… Хребтину таки добили, видать, когда принимали. Руки уж потом отморозил, ничего не чувствую.

Помолчали.

– Тепло здесь…

– Бойлерная под нами. Трубы проходят, – ответил обитатель камеры.

– Повезло, значит.

– Ага… очень! Хотя… можно сказать и так.

– Не понял? В смысле? Где я?!

– Ты точно хочешь это знать?

После минутной паузы новичок ответил:

– Наверное, уже нет…

– Ото ж… Ты сам-то кто?

– Я? Наверное, дебил… А ты?

– Да, собственно, тоже… Коль уж так слился-то по-глупому, – тяжело вздохнул голос.

– Это как?

– Надо было своих дожидаться, а я… вот, очканул култышкиной судьбы да выползать начал.

– Куда?

– С места боя – выползать.

– Ополченец, что ли? – спросил новенький.

– Ага. Хорунжий… Был. В «самсоновской» сотне.

– Хорунжий – это как ротный?

– Угу. Как «кусок»… В смысле – прапорщик. Полувзводом командовал: один пулемет, два гранатомета, семь калек и ни одного кадрового – шахтеры-пекари-токари и я один с дипломом «Обработка металла давлением». Невероятно полезные на войне корочки.

– А что за култышка?

– Култышка? А… Ну, да месяц назад, еще когда за ЦОФ на Горняке бились, случай был такой неприятный. Там нацики поперли как-то в ночную. Скорее так – разведку боем учинить. Ну, их вначале соседи из мехбата встретили – две «бэхи» спалили, а бэтээр ихний зачадил да назад откатиться успел. Нацгадов частью сразу положили, а остатки потом уж мы по утряни, что зайцев в пролесках, гоняли вдумчиво. Да недосмотрели, в аккурат на стыке меж казачками и мехбатом, в посадке один и затихарился. Зимний маскхалат спас, а может, отрубился, раненый, и звука не давал. Ну, наши и протопали мимо, как прочесывали. Он там потом, бедный, двое суток еще доходил на морозе.

– Умер, что ли?

– Да если бы… – ответил голос. – Когда мы решили в обратку нациков за полужопья потискать, вот там разведка мехбата его и нашла. Дотащили до врачей, те на «скорую» да в реанимацию. Откачали, короче. Только обе ступни и кисть руки пришлось-таки ампутировать.

– А… я слышал за этот случай. Его обменяли через несколько дней. Сержант спецназа, кажется.

– Ага, «спецнасер». Ему потом еще и вторую кисть оттяпали. И ногу повторно – уже до колена. Вот такая култышка от человека осталась: до конца жизни кто-то будет мотню тебе расстегивать и зад подтирать каждый раз…

– Ну а тебе чего?

– Мне – ничего. Когда мне прилетело в поясницу и шесть часов в снегу пролежал под чадящей броней, любуясь на полголовы Кизимы и вывернутые кости Лосяры, то как-то решил ползти, чтобы, шо тот сержантик, не поморозиться. Ну и выполз… прямо к нацикам на бруствер.

– Понятно… Долго пытали?

– Меня? А на кой?! Когда приняли, вначале не поняли, шо за нахрен… пока из-за пазухи кубанка не вывалилась. Ну, тут вместо «здрасте» дали пару раз: берцем с носака все зубы справа вынесли да отсушили прикладом по почкам пару раз. Вот, видать, неудачно в поясницу и попали, как раз по ране. Что-то и хрустнуло там. Меня как колом раскаленным прошило от затылка до пят; никогда в жизни такой боли не испытывал – аж дугой выгнуло. Затрясло, в глазах лимонно-оранжевым взорвалось все, а дальше помню, что на полу в бусике трясусь и рук за спиной, в наручи забитых, уже не чую. Соляры надышался и опять провалился. Так, отрубов с десяти, и довезли меня сюда – в «центральный следственный».

– Меня тоже с пакетом, вымоченным в соляре, таскали все время. Блевал прямо себе в рот, пока было чем.

– Прием серьезный устроили?

– Когда задержали или здесь?

– Вообще…

– Да как сказать-то? Взяли нас под Лесогоровкой, водила попер, не зная броду, через посадку, ну и напоролись. Его почти сразу уняли. Меня уронили раз несколько, а потом пинками доволокли к их блокпосту, а уж оттуда – вонючий пакет на голову, скотчем на уровне глаз затянули, и понеслось-поехало, как харей по щебню. Думал – кранты, а как сюда довезли, то понял, что вначале со мной бережно и заботливо цацкались.

– Что с ногами?

– Здесь первые три дня молотили по пяткам каждый раз, пока не отъезжал. Отливали и снова лупили. Я глотку сорвал орать под конец…

– Ну, то еще терпимо. Ходить – да, а так ниче.

– Прикалываешься?

– Послушай, чувак. Я тут неделю мультики снимаю. Лежу пластом и смотрю, как других приходуют.

– Раз бы прошлись по пяткам или выпороли шлангами, как меня только что – до одури, до визга поросячьего, – узнал бы… Твари… оцинкованное ведро на голову надели, подвесили в наручниках за спиной на крюк и лупили по голым ляжкам с двух сторон так, что от ора собственного оглох на фиг…

– Это понятно. Но ты-то живой, разговариваешь… эмоции какие-то – соображаешь, поди. Шоб ясней было, как тут измордовать могут, я тебе расскажу… Дней несколько заволокли в камеру парня. Это левое крыло, если ты в курсе, там даже дознаватели в бушлатах и балаклавах сидят: дубарь такой, что если в камере не вповалку к друг другу всем скопом, то сам к утру околеешь. Ну, его раз раздели, отвели в пыточную, отмолотили и закинули назад. Потом опять, как оклемался. А третьего дня назад привели, как собачку на поводке, только он задом бежал и повизгивал. Пока еще соображал, сказал, что ему трубу стальную, в солидоле мазаную, в жопу засунули, а в трубу – пару раз сложенную колючую проволоку. Потом трубу вытащили, а жгут в заднице так и остался – вот его за эту проволоку и тягали по коридорам так, шо он быстрее поводыря бегал – колени до кости ободрал. Когда в камеру привели, то прямо у нас на глазах пучок тот выдернули… вместе с кусками кишок. За полтора суток отошел, а пока умер – свихнулся… А ты тут со своим ведром и синими ляхами. Он так выл, что в камере решали, кто его ночью душить будет. Сам, правда, отмучился, свезло нам.

– Мрак… – подытожил новоприбывший. – У нас не убивали, не видел. Рассказывал, правда, один пацан, что притащили дядечку какого-то с фиолетовой мошонкой… такой раздутой, что штаны надеть не могли. Уже в годах был, немолодой. И солидный такой, полненький. Его, говорят, как-то распластали, ноги развели и садовым шлангом по яйцам отхлестали. А неделю назад камеру выводили в полном составе в какую-то галерею без окон…

– Это воздушка, переход между правым и левым крылом, над двором…

– Ага. Вот туда всех и вывели, поставили рожами к оконным проемам и велели смотреть во двор, где этого мужчину привязали тросиком за ноги к «девятке» и гоняли по кругу, пока от его фарша на снегу и асфальте двора красный круг не образовался. А когда все закончилось – погнали всех во двор и дали посмотреть на освежеванный труп. Обещали, что, дескать, со всеми так сделают, кто признательные не подпишет. Говорят, это где-то неделю назад было – ты должен был застать.

– Тут такой цирк круглые сутки при полном аншлаге.

– Круто… Но я тут дня два… или три… ну, где-то так.

– А где сидел?

– Не знаю, камера человек на двадцать. Мужики, бабы, все в одно ведро в углу ходят… Сука, позорище.

– Холодно? Лупить куда водят?

– В общем, терпимо – стена правая теплая относительно, под ней ютились. Пыточная этажом ниже была, там догола раздевали – допрашивали и все такое. И следак там со своими бумагами. Я, например, сразу все подписал, чтоб вконец не забили. Но они все равно молотили меня круглые сутки, как в турецкий барабан, – и днем и ночью, твари. Тащатся они с этого, что ли?

– Раз правая теплая, это, значит, и есть правое крыло. И не следак, а дознаватель. Мы-то – по нациковским раскладам – все государственные преступники поголовно. Нам, значит, за госизмену трибунал положен, а не суд. И, соответственно, здесь делопроизводство военное. Ну да ты по-любому гражданский, выходит, коль «правое крыло» да «бабы в камере»?

– Я? Ну конечно! Работал в Минвосстановления, а повязали, когда мы гуманитарку старикам везли да за линию фронта с перепугу выперлись, как два барана.

– Кормили-то хоть?

– Раз в дороге дали банку кильки в томате съесть. Но то шофер, судя по всему, от себя дал – его потом охрана выматерила за это. Здесь же ни разу не кормили, хотя один в камере говорил, что через день дают холодную кашу с землей вперемешку. Воды вообще не давали, но по углам осклизлой стены, где конденсат стекает, собирают в полиэтиленовую пленку и дают пить тем, кто после допросов.

– Ну а сюда каким боком тебя кинули?

– Сюда – это куда?

– Вот сюда. Ко мне, в темную?

– Не знаю…

– Ну как не знаю, что сказали-то? Команду какую санитарам дали?

– Никакой команды. Били-били, потом сняли с крюка и, пока я на полу обтекал, о чем-то говорили – за волонтеров речь шла. Говорят, что, мол, чистый. Тут подхватили и волоком сюда, не одеваясь.

– Не «чистый», а в «чистую», в «чистяк» то бишь. Понятно… Ты как волонтер идешь у них, значит. Ну, поздравляю. Вас, говорят, уже месяц, поди, как не обменивают.

– В смысле?!

– В смысле, чувак, в «чистую», мать его!

– Объясни?!

– Ты ведь все уже понял? Ведь так? Или таки услышать хочешь?!

– Ну, не томи!

– Камера, где чистят. Зачищают где…

– Ох… Расстрельная?

– Ну да. Зато тепло, не бьют, не мучают. Чего завис?!

* * *

– Не молчи, слышишь…

– Когда?

– Никто не знает. Может, сейчас, а может, никогда. Здесь нет света, нет времени. Одна надежда. Так что ты не замолкай там, слышь! Не молчи…

– Да…

– Та не дакай! Как звать-то?

– Крам…

– Че?! Шо за имя? Нерусский, что ли?

– Имя у меня Марк, а это позывной.

– Позывной?! Гражданскому-то зачем?

– Ну, мы же ездим… там… на «передок»…

– А! Военная романтика. Ну и как, вдохнул полной жопой приключений?

– Отвали…

– Да ладно. Расскажи, ты кем по жизни был?

– Пиарщиком…

– Мляяя, да шо ж у тебя все такое… Это че, в смысле: выборы-швыборы?

– В смысле – да, но и всякого разного хватало – реклама, продвигающие кампании. Мы до космических технологий доросли уже, а тут – война. И пошло все прахом и посыпалось, как и не было ничего.

– Круто. Умный, наверное?

– Да уж не жаловался.

– Не куксись! Просто я в этом ничего не понимаю, но подвох чую кожей.

– Не поможет, кстати, чуйка…

– Ну как сказать.

– А сам? Чем занимался? – спросил Марк.

– Да разное-всякое. На «Проммаше» работал, потом металлоломом занимались – за малым в большие люди не выбился. Уж перед войной небольшое производство металлоконструкций с друзьями наладили – ворота, теплицы, гаражи, заборы и все такое… ну, тоже все прахом пошло.

– А в казаки как попал? Ты ж не селянин, походу?

– По-твоему, казаки – это сплошь поселковые дебилы, ряженые с нагайками за голенищами и пьяными воплями про Любу?

– Не без этого… Или как?

– До войны не знаю, а как началось, то по-разному. Возможно, всякое встречается, да ща и слухи разные ходят, но за наших – за «самсоновских» – никогда стыдно не было.

– Как попал к ним?

– Случайно, хотя можно сказать, что судьба за руку привела. Век бы так, правда, не водили. Одним словом, куда взяли попервах, вот там и пригодился.

– Расскажи…

– Пока все началось, как все, думал, что само рассосется. Помитинговали, побузили, постреляли чуток, но чтоб вот так, с остервенением, со зверством таким друг на дружку до кровавой пердоты! Чтоб с «Градов», с танков да по городам-поселкам – никто ж не верил в такое.

– Ага, классика: «Верхи не могут, низы не хотят». Прямо драматическое столкновение фригидности с импотенцией – и не верил никто, а оно во как вышло.

– Ото ж. Ну, короче, заказ у нас свалился, на полном безрыбье неплохой, можно сказать, – монтировали эстакаду для приема молочки у хозяина на Коминтерна. Мужик с жинкой за лет несколько поднялись на мелком опте – со всего Краснополья надои собирали, ну и решили развиться чуток. Пока война, курс скачет, банки закрылись да съехали в метрополию, чтобы, значит, наличка не пропала. Ну и нам чего – предоплата, все дела. Мы двутавры, швеллеры, уголок с базы нагребли и варим себе спокойно. Заезд на цокольный – это работы от силы дня на три с раскачкой. Но ведь август, жара невозможная, а тут еще и стычки на границах района пошли.

– Коминтерна… в августе! Это ж как подгадали так?! – хмыкнул Марк.

– И не говори! Ну, ты понял, да?! Значит, гвардейцы с нацбатами сбивают с блокпостов ополчение, сминают казачков и перерезают трассу. Краснополье с самого утра оказывается в полукольце. С городом одна нитка осталась связующая плюс грунтовки, где уже снайперские расчеты нациков шарятся. А фермеры наши-то с ночи молоко собирают… Ну, короч, в четыре с копейками уже трескотня под самым Коминтерна: трассера, крупнокалиберные, болванки летают – войнушка в полный рост. У казачков два танка полыхают – один в селе, другой на въезде. Мы залезли в цокольный и только сусликами выглядываем из-под полуподвала. Вскоре, видим, летит хозяйский бусик, жопой вихляет… Да не долетел. В метрах ста от фермы его насквозь прошивает сноп трассеров, ажно стекла, как пар, брызжут в стороны. А в полукилометре БТР выруливает на трассу. Он еще помолотил из КПВТ чуток для острастки по ферме, по крышам больничных корпусов да по домам окраин и попылил от нас ко въезду. Смотрим, от бусика хозяйка к ферме бежит и руками машет. Живая! Мы к ней. Подлетаем. Она очумелая, что несет – не поймешь, глаза стеклянные, а фартук весь в крови, ошметках волос, костей. Сварной наш бабу за руку и на ферму поволок, а мы со слесарями – к машине. Ну а в бусике уже кому помогать?! Хозяин как был пристегнут ремнем, так и сидит, скособочившись. Только от головы кусок позвоночника торчащего остался и кровавые сопли с мозгами на седой бороде. Парное молочко с пробоин струярит прямо в пыль дорожную – там все баллоны посекло осколками. Как хозяйку не задело – ума не приложу, вообще ни царапины…

– Мрак…

– Тут БТР про нас опять вспомнил, чудом залечь успели да отползти. Короче, пулеметчик ихний хозяина, словно викинга, в машине похоронил – сгорел мужик прямо там. Мы его бабу к себе в легковуху – и деру с Коминтерна. На окраинах «самсоновцы» стояли. Попросили раненого забрать. Ну, мы их прицепом прихватили, хоть и на головах уж сидели. У казачка из сопровождения рация трещала всю дорогу. Пока мы до клинической доперли, уже знали, шо в Коминтерна еще трое «трехсотых», два тяжелые совсем. Сопровождающим был Лось, кстати. От он на меня и посмотрел. Так, просто зыркнул молча, всего раз. Слова не сказал. И понял я, что не могу бросить их теперь или отморозиться. Ну, короче, сам вызвался. Пошли второй ходкой за ранеными. Там еще было всякого, завертелось…

– Ясно.

– Так и зашла ко мне война. К Лосю сразу прибился. Вот же ж судьба – как началось, с тем же и закончилось.

– Та да. У меня все с расстрелов начиналось, причем оба раза в Лесогоровке. Походу, и концовка будет такой.

– С расстрелов?

– Угу… Оба раза, заметь. Вот и говорю, словно вешки по болоту, только успевай обеими ногами в топь вовремя встревать.

– Ну, по жизни, выходит, так и есть: смотреть надо, что судьба с-под тебя хотит.

– В первый раз вышло как бы не со мной, а рядышком черкануло. Меня знакомый к осени подписал гуманитарку таскать для Министерства восстановления. Там же быстро: таскаешь, не крысишь – молодец, работай. Да и мне нормально: надо же чем вменяемым заниматься. Пошло-поехало, таскали по всей области, в основном отвечали за Дивнозерский район и что там рядом.

– Понятно: попали под октябрьскую раздачу в Лесогоровке.

– Почти – уже следующим днем, как ваши нацгадов выбили, поехали мы народ эвакуировать.

– Не, то не наши. Там казачки атамана Волчеярова и мехбат корпуса отжигали.

– Какая разница? – отмахнулся Марк. – Мехбат держал периметр, а мы с казаками грузили народ. Ты представляешь, что там творилось? Бабы, дети, все с оклунками, мужики дубьем коров-свиней гонят в райцентр. Там коза потерялась, тут девка с перепугу истерит – в погреб забилась и не лезет. Там бабку, из ума выжившую, прямо на кроватной сетке несут с образами на груди – ор, слезы, мат в три этажа. Офицеры батальона подгоняют, мол, вот-вот врежут по селу опять с минометов. И казаки ваши свирепеют на глазах. Ну, мрак, одним словом. Дергает тут меня наш водила и говорит, что велели нам семью расстрелянного вчера селянина эвакуировать и тело забрать да в районный морг доставить. Нас двое, вдова с тремя детьми, старшему пацану, кстати, лет так хорошо за двадцать, плюс вещи какие-никакие – и труп в придачу. И все это надо загрузить в «логан», в седан. Говорю: «Свят, как ты себе это мыслишь?!» Святонравов, мужик такой… одним словом, конкретный был дядька, говорит: «Задачу нарезали – выполняем. Мы – спереди. Тетку со старшим и двумя малыми сзади. Рухлядь в руки. Убитого – на полиэтилен и в багажник. Двадцать минут не спеша, и мы в районе». Ну, план. Пока участковый и Свят паковали батю, мамка историю свою рассказала. Дело было так… Утром они готовились выезжать с поселка, там житья уже не было с сентября. Обстрелы через день: то там мину ночью проложат точно в центр рынка, словно прозрачный намек; то в крышу кому прилетит очередь из бээмпэшки; то после принятого для куража стенолаза нацгады пару лент из АГСов небрежно уронят вдоль улиц. Батя, значит, пошел на огород курей рубать, взрослый сын у деда через улицу собирал стариков. Пока женщина со своими девками возилась, тут и нацики заскочили в нейтральное типа село. Один БТР зарулил прямо к ним под окна, и кагалом человек в пять нацики ввалились во двор. Муж только в хату заскочить успел, как во дворе – бах! бах! бабах! – пристрелили двух собак и уже в дом входят. А те собачки, говорит, мелкие совсем, обе на цепи сидели, вторая с визгом в будку кинулась, так они ее прямо там и дострелили. Малая в крик, старшая в угол забилась, батя побелел, но молча стоял. Те зашли, потребовали документы. Родители попытались что-то объяснять, но на них сразу гаркнули: «Заткнули пасть, мрази!» Мамка говорит, что за мужика своего и не думала вначале, за старшую боялась: той шестнадцать всего, но девка уже – все при ней. Нацики посмотрели паспорта, сверили с какой-то цидулькой, что у них была, и говорят мужику: «Выйдем, побазарить надо…» Вышли и свернули за дом на огород. Она попыталась два раза нос на улицу высунуть, но те лишь гаркали и загоняли в дом. Старший сын кинулся было домой, но селяне придержали: «Не ходи туда, паря! Здесь постой…» – там охотники почти все, мужики в большинстве серьезные, тормознули пацана. Спасли, можно сказать. Через несколько минут вдруг нацики сваливают со двора, залазят на БТР и уезжают. Мамка во двор – нет мужа. Она на огород. Смотрит – лежит. Две дырки в голове. И выстрелов, говорит, никто не слышал.

– Да с ПББСА вальнули.

– Похоже. Она говорит, что у одного автомат был необычный. Ее мужа застрелили и еще одну женщину, пенсионерку. Ту прямо в доме убили. Какую-то куртку или пальто на голову накрутили и тоже по-тихому убили.

– Узнали, за что?

– Да вроде. Она – пенсионерка, бывшая работница райсовета, была инициатором проведения референдума об отделении. Мужик – водитель. Много кого возил, плюс жили они небедно, две машины в семье. Может, и настучал кто, как жаба придушила. А может, и обидел кого по жизни.

– Ну, не без этого. Знали, поди, за кем шли, – хмыкнул казак.

– Ясно дело. Но вот так походя, как собаку во дворе, отца троих детей, считай, у них на глазах завалить.

– А че ты хотел, Крам?! Это ж нелюди. У каждого вместо души – батальон бесов. Не убедился еще? Бабке знаешь зачем пальто на голову навертели?

– Да. Знаю. Свята похоже шлепнули, но не помогло.

– Это водила который твой?

– Да не мой, а так получилось, что оба раза с ним в Лесогоровке попали.

– Ты говорил, что заехали не туда?

– Да… не туда. Заехал он, зато я подгонял.

– Торопился, чувак?!

– Ну, хотел, чтобы побыстрее сгрузиться и посветлу вернуться, вот и пошли напрямки, через лесок, а там или свернули не туда, или ДРГ промышляла – напоролись, короче.

– И че?

– Хлопок взрыва, «логан» швырнуло, и пока очухались, нас уже под стволы взяли и наружу вытащили. Святу ногу распанахало, он уперся, отвязался на них. Двое подошли, рывком курку, свитер, исподнее задрали на голову, он руки стал опускать, а один сзади в упор из пистолета и выстрели ему в затылок. Только не рассчитал. Свят дернулся и давай назад заваливаться, прямо на нацика. Руки упали вперед, стянули одежу, и кровь такой тугой пульсирующей струей прямо тому на разгрузку, на штаны, на руки. Тот замешкался, а он прямо на него осел спиной и подмял – завалил в сугроб, перепачкал всего, конечно. Не помог трюк с курточкой.

– Да… По-глупому попали.

– Веришь, прямо перед глазами стоит то побелевшее лицо Свята с серо-зелеными ноздрями и пустыми глазами в прорехе куртки между зависшими руками. Его там прямо голой спиной в сугробе оставили.

– Мне тоже глаза Кизимы снились.

– Кизима?

– Я ж рассказывал тебе: когда наш БТР спалили, он вместе с Лосярой погиб, а меня тогда ранило.

– Расскажи…

– Та то долгая байка…

– Куда-то торопишься?

– Та куда уж.

– Ну, за ЦОФ и Горняк ты наверняка слыхивал?

– Еще бы…

– Ну вот… как отбили, то фронт сдвинулся, и стало у нациков грустно, а у нас весело. ЦОФ под нами, Шламовая гора тоже, короч, все опорные высоты наши. Встал там мехбат, артель, ну и лечат болезных. Нас и пехоту выдвинули к линии соприкосновения, и пока там переговоры, замирения, международные наблюдатели и все такое – мы с нациками бодаемся в полный рост, но на уровне разведгрупп – и не более. Вот. Что за мужик был наш ротный, ты, видать, уже понял?

– Лосяра? Из тех, что БТР на скаку остановит?

– О! Точно! В общем, решил Лось, что нацики из-под арты силы вывели, держат там посты и удара ротной группы – да с броней – не выдюжат. Плюс место нашел, где стык был у них меж гвардией и армейцами. А там же заруба страшная меж ними. Ненависть такая, что они друг с дружкой сами постоянно рубятся.

– Это даже я знаю…

– Вот. Собрал, короч, Лось какой разведматериал, что-то там себе насчитал, перетер с кем мог из корпуса и пошел со всем этим делом к Бате. А надо сказать, что там-то все по уму было посчитано. Сбей мы гвардейцев с посадки, то вклинились бы меж Горняком и степью, и, кроме как посреди пашни, нацикам бы сидеть было негде. Откатились бы они до самой речки, а может, и на тот берег сдрыснули. И все хорошо, да при атаке правый фланг открывается для армейцев, а там уже не гвардия – сам понимаешь. И удумали тогда отцы ударить вначале отвлекающим, причем под самый вечер, в сумерках, как бы разведку боем начать. А основной удар следом нанести уже батальонной группой, чтобы наверняка. Естественно, шо отвлекающий Лось взял на себя: решил послать туда мой полувзвод и подкрепить это дело собственной командой. Самсонов три раза спросил Лосяру – уверен ли тот, сможет ли вывести людей и броню? Но тот сказал: «Да. Сам поведу!» Заявил, дескать: «Беру БТР Левака и своих архаровцев – Манжулу там, Кизиму».

– А что за «левый» бэтээр?

– Не «левый», а мой, «машину Левака», значит.

– В смысле, тебя Лев звать?

– В смысле – Яков. Яков Левитин.

– Это позывной?

– Зачем?! С такой-то фамилией…

– А этот… Манжула?

– Тоже фамилия, а вот Кизима – погремуха.

– Та нет, я за Манжулу – это не физкультурник с Ворошиловского?

– Не знаю, но здоровый был волкодав, смешливый такой охранник у Лося.

– Возможно, и он. Помню, работали в поселке на выборах и в школе сабантуй организовали, а после – столы для педколлектива накрывали. Так их учитель физкультуры после трех рюмах конины рассказал, как на поселке мужики соседке кабана валили. Как рассказывал – рыдала вся школа.

– Угу. Почти как здесь, заметь…

– Да уж… Извини, перебил. Так что там со Манжулой?

– Да че, взял Лосяра своих волкодавов, залез к нам на БТР и под сумерки поскакали мы в свою последнюю кавалеристскую атаку под бодро пукающие в голове марши да с шашками набекрень. Так оно все и началось.

– Отказаться не мог?

– Ты че, чувак?! Это ты себе как представляешь?

– Так ведь вас вроде как в жертву принесли?

– С чего это?! БТР, семь бойцов, пулемет, два граника. Выскочили, спешились, помолотили армейцев и откатили за холм под прикрытием брони. Те бы из-за одного БТРа всерьез выкатываться не стали – не вскрыли бы свои позиции. А когда рядом батальон ударил бы, то ни у армейцев, ни у гвардии тем паче уже времени не было отдупляться по-взрослому.

– А что пошло не так?

– Да я и сам не понял, если честно.

– Это как?

– Судя по звуку боя, мы свою задачу выполнили. Пока нас утюжили, Самсонов таки врезал нацикам, и посадку наши отбили. Точно, отбили. А вот нас казачки не вытащили. Сразу не вытащили, а я уполз.

– Не томи, что с вами приключилось?

– С нами? Нас со старта, как только вылетели ураганить и с курсового огонь открыли, тупо подбили. Лосяра первый заметил старт ПТУРа и заорал. Мы слетели с брони, и ПТУР пришел в противоположный от нас левый борт. БТР встал, экипаж горел внутри машины. Двоих казачков, не успевших спрыгнуть, сразу задвухсотило. И всех оставшихся на той стороне тоже положили. Манжула, походу, погиб сразу, а вот Кизиму Лось таки вытащил под огнем из-под БТРа.

– Живого?

– Ну да… вначале. У того взрывом снесло половину лица и нижнюю челюсть. Он стоял раком, болтал головой и мычал. Из провала, разбрызгивая кровь, извивался распотрошенный язык. Я лишь потом понял, что это такое. Не представлял, какой он длинный на самом деле… А потом он вырубился, встряв головой в снег под колесом. Лось что-то орал в рацию, потом попытался достать Манжулу, подпрыгнул вдруг, разложился шпагатом и затих. Нога в берце пяткой заскочила за затылок, а из таза, прорвав штаны, вывернуло бедренный сустав. Как я понял, то его из крупнокалиберной снайперки гахнули в плечо. Пуля прошла сквозь все тело и вышла через таз. Наповал сразу, не мучаясь, отошел наш командир.

– Тебя тоже снайпер?

– Да откуда ж я знаю?! Минут несколько всего того боя-то было. По нам толком-то и не били, говорю же, весь огонь на Батю сразу сместился. Нас только раз шесть минометом накрыло, ну и со стрелковки чуток, для острастки. Ну, вскорости после Лося меня по пояснице словно доской плашмя огрели, что задохнулся аж. Броник на мне был для защиты печени и прочих органов ливера, в него раз несколько тоже прилетело, а здесь вишь как – поясницу не прикрыл. Потом отошел, стал слышать, соображать. Шевелюсь – в спине боль дикая, но ноги слушаются, цела была хребтина, значит. Кизима уже отошел к тому часу. Там, видать, и помимо лица плохо дело было. Я его перевернул когда, то вижу, что на глаза открытые щепа и глина налипла, значит, умер он сразу, еще когда повалился. И под ним словно нассано, только кровью – лужа огромная меж ногами, что твоего кабанчика кололи. Ну да некроз гангрене не помеха – то, видать, ему еще в бедренную артерию прилетело, вот он и истек, пока мы с Лосярой на челюсть его оторванную смотрели.

– Если в бедренную, то не спасли бы никак.

– То понятно.

– Ну а сам как выбирался?

– Да никак поначалу. Лежал, ждал. Бой то стихал, то разгорался. Уже мехбат подключился – начал упырков утюжить с гаубиц и саушек. Темень упала. Я к тому времени отполз метров на двадцать в канаву меж грунтовкой и отвалом. Минут в десять – двадцать нацики с «подноса» по мине ложили в наш сектор, ну а мне и без еще одного осколка в хребте было хоть волком вой… Так лежал, пару раз проваливался. Потом понял, что замерзаю вконец. Мороз несильный был – градусов пять, не больше, но лежа-то в снегу, сколько выдюжишь? До полуночи держался. Переворачивался с боку на бок и качал мышцами пресса, ног, плечами, руками. А оно больно ведь, аж в испарину кидает. Тоньку свою вспомнил… брошенную… непримиренную. Зайку-Зойку малую. В школу уже пошла, а папка пусть и с обидой на меня, но вот здесь вот подохнет он ща без всякого боя. Не повинится, не обнимет. Вот так, держа баб своих перед глазами, и качал себя до согрева каждый раз. До отруба.

– Силен…

– Ага, неимоверно. Только потом, как выбился из сил, стал проваливаться все глубже, и галюны пошли или сны – не понял, короч. Вот тут и дошло: если не выползу – замерзну. Наши или завязли, или думают, что здесь всех положили, и нет от них помощи. Так и пополз – по метру, по два. Пистолет в кубанку, ту за пазуху – и вперед. Прополз метров двадцать, пока не выбился из сил, – кубанку на голову. Отдышался, замерз – пистолет в папаху, ее за пазуху и дальше пополз…

– Долго?

– До рассвета. Я несколько раз выпадал, причем конкретно так, видать, на несколько часов каждый раз. И тут пришла какая-то ясность. Причем невероятная. Со звездами разговаривал…

– В смысле, галлюцинировал?

– Не знаю… Сейчас не знаю. Тогда казалось, что нет.

– И что они тебе говорили?

– Кто?

– Звезды…

– Я не помню. Слов не помню никаких. Но хотелось разрыдаться и просить прощения…

– А потом?

– Потом – стало светать. В морозном яреве, в чистоте пришла такая легкость, что, казалось, вздохни чуть глубже – и улетишь вслед за инеем, словно оторвавшийся тромб. И так страшно, так яростно захотелось жить, что я молил о каждом миге, каждом мгновении, каждом движении… и полз… Последний раз получилось неслабо так, на пригорок выгреб у самой посадки, дымок почуял и последним рывком выбрался к крайнему окопу. Там меня и приняли – в звезды.

Глава 2

– Крам, ты говоришь, Манжулу по жизни знал?

– Если то был ваш Манжула. И то – не «знал», а видел пару раз, когда в Ворошиловском предвыборку отрабатывали. Я же тебе говорил, он тогда подъел сенца и за кабана байку рассказывал.

– Че там вообще было?

– На выборах?

– Нет, с кабаном…

– А… та два придурка свинью резали. Но травил физрук знатно. Вышло у них так. Одна бабка пригласила соседа с приятелем забить хряка. Мужчины солидно приняли по стакану, поймали свина и без затей дали ему в лоб кувалдометром. Тот закатил глазки, дрыгнул для порядка копытцами, обгадился и затих. Дело сделано – пошли мужики водочки выпить. Только налили, как хряк очнулся и стал звать на помощь, причем громко так звал, до самоизумления. Те, хлопнув по Марусин поясок, хряка поймали, подвесили за задние ноги и сунули Пятачку ножа под ребро. Свин пораженно затих. Решили, значит, что все – состоялась казнь. Послали женщину за водкой. Накатили. Начали щетину палить. Свин ожил – стал материться и снова звать соседей. Изрядно окосевшие забойщики заголили провод переноски и дали в свиной пятак двести двадцать. Кабан, подзарядив батарейки, заверещал еще сильнее. Когда физкультурник заглянул выяснить, что так долго делают со свиньей поселковые придурки, то застал двух синяков, пытающихся утопить его голову в ведре с водой. Оба мокрые до нитки, злые, но решительные.

– Теперь, наверное, оба здесь себя нашли.

– Точно! Старшими, как ты говоришь, дознавателями…

– Расскажи еще что-нибудь…

– Например?

– Ну, про выборы свои – кого-то хоть выбрали? И как ты вообще в это движение попал?

– Да как попал… Из цирка!

– Да ты че?!

– Ага. На самом деле – совсем ничего там поработал… так, поставили несколько утренников, провели с пяток концертов да сняли пару раз бабла с народа на всяких тупых шоу. Правда, посмотрел изнутри на цирковую жизнь.

– И шо – весело живут товарищи артисты?

– Та мрак…

– Чё так, чувак?

– Бухают по-страшному, Яков, круче лишь в армии заливаются. Извращенцев много, и вообще. Еще ужасный быт народу трэша добавляет – затрапезные гостиницы, жизнь на колесах, вонь эта вечная. Нездоровая тема в целом. Но главное, что циркачи, насколько я понял, в большинстве ущербные как творческие люди. Это если, конечно, самых известных не считать и владельцев аттракционов – те с советских времен были узаконенными капиталистами и рабовладельцами. А в массе своей актер цирка – это переросший спортсмен, так и не ставший настоящим артистом. Отсюда такие комплексы, что круче только у актрис уездных театров и прочих опербалетов.

– Ну, то такое: внимание там, слава… сама проблема где? Работа, зарплата, путешествия – все есть, ну не всем же с экранов нимбом отсвечивать?!

– Вот именно, что «такое»! Был один мастер по ремонту и созданию аксессуаров для иллюзиониста. У него с этим фокусником был невинный «голубой» роман, а иллюзионист меж тем имел кордебалет, где кобыл штук двадцать – и все как на подбор: под метр восемьдесят каждая. А мастер его дико ревновал и гонял каждый раз, как нажирался, то есть строго раз в неделю, без прогулов. Тот синяки замажет гримом – и на манеж. Так они и жили большим творческим коллективом. Или попроще случай из той же рапсодии. Решил как-то заезжий инспектор манежа после аншлага угостить униформу – богатым опытом поделиться. Пошли квасить к ним в раздевалку. Один мальчик, похожий на волнистого попугайчика, опоздал, и его заставили выпить штрафной стакан мадеры. Пацаны молодые, слабые на крепленое, одни как-то еще по домам разбрелись, а смазливый опоздун, не осилив забега, так и отъехал прямо там. И пока проспался, коварный шпрехшталмейстер успел воспользоваться его беспомощностью. Но главное, что потом, даже не потрудившись натянуть штаны себе и своему сладкожопому баловню, рухнул спать рядом. Скандал вышел гомерического накала. А еще застал совершенно дикий, силы мексиканских страстей, роман между атлетом живой пирамиды и молоденькой клоунессой из шоу лилипутов. Он – запойный алкоголик, она – осатанелая нимфоманка. Как они там это делали, я не хочу даже себе представлять – у него шея была шире, чем у нее плечи. Однако он от нее реально прятался, в том числе зарываясь в сено на конюшне. Первый и единственный человек в моей жизни, выпивавший флакон «тройного» из горлышка. Оно, если помнишь, узкое. Высасывал, как младенец, бутылочку и расплывался в совершено невероятной блаженной улыбке. Таких баночек он мог насосать штук десять за вечер. Как тебе 750 миллилитров неразбавленного одеколона?

– Ну, атлет, че там, где уж нам, любителям.

– Звери – отдельная тема. Ставили шоу «масок ужасов» на Хэллоуин, а в цирк как раз на гастроли номер со слонами привезли. Днем они деток развлекают, вечером мы взрослых пугаем. В это время я с Аленой сошелся. Распорядок у нас был такой: приезжаю вечером – звоню в квартиру. Она вначале открывает лоджию, потом мне. Я бегу на балкон, Алена за мной все двери закрывает. Я раздеваюсь там догола с трусами-носками и стучусь. Она открывает, и я лечу в ванную. Утром все в обратном порядке.

– Прямо так?

– Да. Все служебная часть цирка, от гримерных до форганга, насквозь прованивается аммиаком даже без заходов в слонятник. Одежда там за два-три часа наберет запах до такой степени, что в автобусе люди шарахаются, а у самого от нашатыря глаза слезятся.

– Зато слоники красивые…

– Очень. Знаешь, почему кошки – ну там львы, тигры – на манеже никогда не гадят?

– Ну кто ж хлыстом по роже хочет!

– Там их еще до шамберьера в чувство приводят. Кошки работают, как правило, во втором акте – после антракта. Вот когда их привозят в передвижных клетках и выстраивают перед форгангом в тоннель, то просовывают каждой под лапы стальные листы и колотят по железу молотками. Кошки в истерике делают все дела сразу плюс выходят работать потом в центральную сетку манежа подавленные. Все! Простая физиология и никакой магии.

– Ниче. Здесь бы их еще и гимн петь научили, стоя на задних лапах. Короч, ты познал в цирке, как с контингентом общаться, – на людях это все испробовал?

– Не все, но, кстати, посыл верный. Ты там кто, говорил, по образованию – инженер-технолог? Кузня, прессы, все такое, правильно?

– Ага…

– Вот тебе надо новую деталь, к примеру, отштамповать – какие вопросы ты будешь задавать заказчику?

– Ну, это целый процесс запуска производства. Что делаем, кому, зачем, какими силами и на каких мощностях? Но главный вопрос, разумеется: «Где здесь деньги, чуваки?!»

– На самом деле вопросы «что?», «где?», «когда?» никакой глубины не несут. Для технолога по-настоящему важны лишь вопросы действия: «почему?» и «как это работает?». Все остальное – зона ответственности менеджеров и финансиста. Поэтому как технолога меня интересует только «как?».

– Ну и как? Объясни!

– Приходит как-то лет сто назад клиент – небольшое полукустарное производство: переработка собираемой макулатуры в туалетную бумагу. Бумага, кстати, конкретное говно. У клиента проблема масштабов потери бизнеса – пара рыночных оптовиков заключила прямые договоры на поставки вагонных партий туалетки от некогда всесоюзного производителя. То есть ты понял: мелкие сыграли в крупный опт. Если клиент раньше как-то мог лавировать демпингом и оперативностью, то теперь он стал стремительно терять свой рынок. Заводик на грани закрытия, склад забит, а остановить закупку равно отдать поставщиков конкурентам.

– Наши натравили бы прокурорских, делов-то.

– Это не работает. Дорога проторенная – другие операторы начнут работать вагонными партиями, а прокуратура стоит дорого, да и ну их на фиг вообще, тех прокурорских.

– Эт точно…

– Мы сделали проще. Генерировали слух и следом дали несколько публикаций плюс один телевизионный ролик, где, не называя цель атаки и без малейшего повода для исков, этот самый слух жестко и в лоб подтвердили.

– И что ты за молву подпустил?

– Утечку информации о нарушениях санитарных норм столичным производителем и десятках зафиксированных случаев заболевания резистентной формой псориаза ануса и генитальной зоны после использования туалетной бумаги оппонента.

– Млять… Как вас не отстрелили после этого?

– За что? За слух?!

– Не, ну это конкретно гнусно – не находишь?

– Кто-то пострадал? У чьих-то деток кусок хлеба отняли? Не?! Завод выжил, люди остались с работой – там, кстати, человек десять простых тружеников, помимо заказчика. Налоги опять же в местный, ха-ха два раза, бюджет. Монополисту вагон туда, вагон сюда – конкретно по фигу. И кому «гнусно»?

– Да я за сам подход…

– Мне за мораль в продажах интеллектуальной собственности втирать, что проститутке про гигиену ротовой полости. На самом деле ничего не подло – это действенно и малозатратно. Заводику, кстати, потом еще помогли: подсказка про две банки хлора и флакон синьки в пульпу дали ослепительно-белый цвет бумаги, а увеличение высоты рулона на полтора сантиметра – прекрасную отстройку от аналогов на витрине.

– Вот честно скажи: ты сам-то ею пользовался?

– Прикалываешься?! Нет, конечно. Ты бы видел, из чего и как они ту бумагу делают…

– Ну, я ж и говорю, Крам, что гнусненько.

– А сама жизнь здесь? Да все эти годы, четверть века, я отсидел в этой стране, а не жил! Откусил, украл, вырвал с глотки – вот и добыл. Нет, перекусят тебя, переступят и поглумятся еще. И чем все это закончилось, посмотри?! А ты завелся за слушок – железа совести воспалилась?! Подумаешь, дали монополисту чуток ниже пояса – и что?! У тебя на заводе, к примеру, все в белом ходили, не иначе, да?

– Да че там, того «Проммаша» – сколько я там проработал?! У меня на металлоломе сама жизнь началась. Вот где кузница кадров была и прикладные институты.

– Та я слышал! За «металлистов» еще с девяностых молва ходила.

– Ну, врать не буду, прозрачностью бизнес не грешит. Прямо скажем, достаточно криминализированная сфера деятельности. Однако, как говорится, безвинно ни одно животное не пострадало.

– Что вообще за бизнес – и где там бабки?

– Там, Крам, зарабатывают все от закупки до переработки и от перевалки до сбыта. Оптовик гонит готовый лом в порт или на завод. Там свои схемы. Вокруг тоже народ кормится. Ну и дольщики, понятно дело, – менты с прокурорскими, котлонадзоры и всякие проверяющие.

– Чем занимался?

– Дорос до начальника перерабатывающего участка.

– Это как?

– Ну, закупщик везет нам все подряд. Мы это дело сортируем, пилим в размер по ГОСТу, грузим в полувагоны и по контрактам хозяина отгружаем получателю.

– Куда грузили?

– Много куда. В основном в Турцию, на Измир, Демир гнали, из него строительную арматуру изготавливали.

– Полноценное производство, выходит, было?

– Конечно! У меня была в аренде автомобильная и железнодорожная весовые, три крана – козловой и РДК на площадке и мостовой в цеху, плазменная установка и шесть постов газорезки со всеми коммуникациями. Плюс одиннадцать километров подъездных путей. Одних работяг – с дюжину. Считай, мини-заводик.

– И долго так работал?

– Да лет десять, считай.

– Так ты миллионером должен быть?!

– Ага… ща! Миллионером был хозяин. И главный принцип у него – чтоб никто под ним не забогател. Ну и крутил-вертел всякого, пока люди окончательно не разбежались. Жаль, поздно поняли. Все надеялись, что мы в армии Чингисхана, а оказалось, что это мелкий барыга разлива «дом, машина, любовница в шубе плюс три раза в год оттянуться в Эмиратах, Европе и Таиланде с женой». На этом, как выяснилось, все амбиции его закончились. Зачем мелкому лавочнику в армии генералы? Ему и приказчик не нужен, сам со всем управится. Кстати, так и вышло – опустился потом. Сейчас живут небедно, но он уже не глава корпорации, а тряпочка на подхвате у жены: та маленькое ателье держит. Водила, грузчик, розетку там починить или кран на бачке, ну и сторож временами… А когда-то три корабля в месяц грузили всеми цехами с двух областей.

– Яков, прости, но у нас тут в провинции девять с половиной из десяти – мандавошки, если каждого вот так, как ты, аршином судьбы мерить. В столице большинство олигархов такие же гондоны, раздутые до размеров дирижабля. Просто сели вовремя на капитальную тему, где и насосались до неподъемных размеров. Посмотри, кто страну обрушил: они самые, – точно такие же, как твой металлист. Тот хоть окружение высасывал, а эти само государство обескровили…

– Работал с ними?

– Со столичными практически нет, а с местными бонзами – в полный рост и на всех уровнях.

– Ну вот и заработал, считай. Миллионы, как я понимаю, тоже не прилипали, как собачье говно к штиблетам?

– Там жлобы знатные, твоего железного дровосека в разы круче, не боись.

– Не сомневаюсь. Но рассказывают за бешеные подъемы на выборах?

– Деньги лежат буквально под ногами, но тут же надо воображение иметь и желание что-то созидать, чего-то добиваться. А дровосеки хотят лишь рубить короткие, простые схемы. Давай расскажу тему. Ты знаешь, что в городе есть несколько подземных улиц?

– В смысле – «улиц»?

– В прямом. Прямо под проезжей частью Октябрьской тянется подземная галерея метров в триста. Поперек еще несколько тоннелей. Меж ними серьезные такие бомбоубежища со всеми делами. У ряда некогда государственных зданий и всех трех музеев есть огромные подвалы. Подземные галереи бывшего Свято-Никольского храма, о которых ректорат нынешней Академии культуры, похоже, не подозревает, раскинулись на три близлежащие улочки. Из ДК железнодорожников до самой реки ведет эвакуационный подземный ход, а в бывшие следственные подвалы теперешней седьмой больницы даже днем персонал не спускается. Знаешь что-нибудь об этом?

– Ну, какие-то слухи слышал, но так, краем уха.

– А я занимался этим профессионально несколько лет. Под центром города есть разветвленная сеть коммуникаций, большинство из которых законсервировано или наглухо заброшено. Однако часть в нормальном рабочем состоянии, так как это все – старый центр города, как ты мог заметить. Там только банков с пяток, и все они под вневедомственной охраной МВД. Менты и контролируют допуск на эти горизонты. Это предыстория. Теперь сама тема: во всем мире, особенно в Европе, такие коммуникации давно стали объектом системной коммерциализации. Несколько подземных объектов соединяют проходами, приводят все это в божеский вид, электрифицируют, делают вентиляцию и так далее. Следом краеведы рисуют городские легенды, историки создают мини-музеи, мастера лепят артефакты, бизнесмены строят рестораны и кофейни, а частные предприниматели – бутики и сувенирные лавки. Туристические агентства создают маршруты, а мы ставим рекламные носители и лепим из скучных чинуш мудрых пионеров нового фронтира. За год интенсивной коллективной работы город вдруг обзаводится интересным туристическим центром, а власть получает в старом центре несколько новых улиц для системного кормления. Вопрос: сколько народных депутатов, мэров и губернаторов заинтересовалось этим проектом, когда все это не слова, а тупо видно со спутника, или проще дать команду ментам принести в кабинет карты подземных коммуникаций?

– Ну, если все на самом деле так, то такой проект, конечно же, лучше не трогать…

– Чего?!

– Да того, Крам! Региональные власти находятся в чутком равновесии. Такой серьезный проект в наших местечковых масштабах просто глобален и нарушает этот паритет. «Бабки» ведь со старта видны сумасшедшие. И первые же реальные подвижки, ну или там аукцион, просто сорвут всех с катушек. Центры сил перекосятся, и все пойдет вразнобой. Одной новой недвижимости сколько появится?! И никто не станет считать, какое количество тонн «зелени» надо еще туда инвестировать. И где гарантия, что ты случайно не вложишься в чужой карман, когда все контровесы посыпались? Не, чувак, тот, кто начнет у нас строить такой Лас-Вегас, неминуемо огребет пол-обоймы своих честно заработанных девятимиллиметровых «маслин».

– Вот об этом я и говорю: мандавошки.

– Ты за «космические технологии» говорил – об этом речь?

– Нет, то другое. Ты «Теплый Тема» знаешь?

– Ну конечно, чувак.

– Вот. Приходит раз их региональный директор и заявляет нам: мол, дайте нам креативный нестандарт, чтоб всех порвать – да на весь Союз, да на всю Европу, чтобы круче всех «вааще в натуре»! Причем не на пальцах пришел загибать: все официально – бриф, мокрая печать, как положено. Заявляет: мол, цена – не вопрос, понравится – купим любой проект. Как скажете… Подготовили предложение, расчетную смету. Предложили следующий порядок шагов. Первое. Оплачиваем в частном порядке у спецов Роскосмоса разработку искусственного спутника Земли, представляющего собой круглый пневматический каркас и парус из полимерной пленки со светоотражающим покрытием радиусом в несколько сот метров. Посреди, на весь диаметр диска, светопоглощающая буква «Т» с точечками на ней – логотип «Темы». Вторым шагом заключаем договор на регистрацию и создание объекта, его упаковки, системы раскрытия и координации спутника, чтобы он висел в одном месте и, как положено, отсвечивал – виден был откуда надо. Третьим шагом – оплата вывода спутника на геосинхронную орбиту. Даже посчитали, во что конфетка обходится: десятка «зелени» за разработку, чуть больше за создание. Вывод на орбиту самый дорогой – три-четыре тысячи за килограмм, то есть весь проект укладывается в пределы нескольких миллионов, даже не долларов, за маленькую искусственную Луну с твоим логотипом над европейским куском Северного полушария.

– Насколько это дорого в порядковом исчислении для их обычной рекламной кампании?

– Понты. Один борд стоит от пятисот до штуки баксов в месяц. Плюс сотка на печать постера. Чтобы накрыть город, нужно минимум тридцать, а лучше пятьдесят плоскостей. Вот перемножь все это на количество городов и число областей. Посчитал? Теперь умножь на три – получишь еще и телевизионный медиабаинг. Остальные позиции бюджета просто не бери в голову – ты же на порядок цен хотел посмотреть.

– И сколько им понадобилось времени, чтобы сказать вам «нет»?

– Смеешься? Да они тупо отморозились.

– Чувак, ты вообще понимаешь, что таких, как ты, реально надо отстреливать?

– Жаждущим придется очередь занимать.

– Не, ну серьезно. Дай вам волю, вы все небо загадите рекламой, как эфир или улицы. Я представляю, что вы на выборах творили. Небось покруче наведенного псориаза будет?

– Тебе правда это интересно?

– А че, давай колись, где удача мимо прошмыгнула?

– Впервые мы грянули в литавры еще на позапрошлых. Наш мальчик пошел в мэры и предсказуемо продул Андреичу, который тогда впервые впрягся в хомут Презика и его камарильи.

– Андреичу тогда продул бы любой.

– Да. Задачи побеждать не стояло – следовало отстирать репутацию нашего мальчика, зашедшего вдруг в песочницу взрослых дядей. За ним ведь шлейф веселых приключений тянулся – мать честная. Вот и вышла у него такая себе политическая инициация. Все забыли про легендарные погромы, стрельбу в кабаках и разбитые тачки, а увидели молодого перспективного политика.

– Стоять! Ты не за Венечку Зализняка, случаем, речь ведешь?

– Ага…

– Млять… лучше б псориаз. Ну лады, давай, не перебиваю…

– К следующим мэрским мы пришли, всерьез подготовившись. Убедили мальчика ангажировать лидера местных социалистов Серафима Епифанова – оппозиция, но не националист и опять же социально близок пенсионерам – нашей отборной пехоте. Следом на корню купили всех мало-мальски заметных ажурнолиздов, даже из числа партийных и коммунальных СМИ. Наши неизбалованные провинциальные телевизионщики, газетчики и интернетчики с приходом кодлы Презика вообще от безнадеги желчью икали. Принципиально важно, что мы договорились с вусмерть разосравшимся с областными элитами хозяином телерадиокомпании «Итэра-ТВ» и даже с ее капризным директоратом. И нациков, кстати, до кучи прикупили в пул. Ту же Яну тупо посадили на зарплату, а как она редакцию ломала, уже не наш головняк.

– Яна?

– Редактор «Красного поля». Прикинь – и они работали на Серафима.

– Боже…

– Та ладно! Нормальная, почти не сумасшедшая баба, такой себе гибрид Красной Шапочки и Трезора. Нам важно было не столько какашками в Андреича кидаться, а чтобы против Серафима, отныне нашего с потрохами, нацики свои грандоедские говнометы не расчехлили. Ведь главная фишка была вовсе не в управляемом медийном поле, а в запуске впервые апробированной в городе технологии праймериз.

– Слышь, Крам, а это слово можно при ментах произносить?

– В смысле?

– Ты не выпендривайся – по-русски говори.

– Предварительные выборы. Мы создали симулятор отбора кандидатов горожанами. Как бы не партии и самовыдвиженцы идут в мэры, а город делегирует своего кандидата. Потом нашего Франкенштейна как победителя общественного волеизъявления выставили против Андреича, успевшего за первую каденцию утомить и город, и элиты.

– Ты хочешь сказать, что это ты придумал кампанию «Народный мэр»?

– Да. Мы – придумали. Наш штаб. И придумали, и реализовали.

– А палатки, урны, волонтеры – тоже ваши, выходит?

– И разводняк в телевизоре, когда Зализняк добровольно уступил лидерство Серафиму и вошел в его команду в прямом эфире, – тоже мы. И все газеты-интернеты, и учителя-врачи, и заводчане твои любимые с «Проммаша», и даже митингующие на рынках тетки – тоже мы. За какие-то несчастные четыре месяца мы полностью переформатировали город – от медиа и лидеров мнений до пенсионеров и мамашек на детских площадках.

– Да, помню, еще «Ледокол Епифанов» был.

– Да. Второй этап, перед заключительным, третьим выстрелом: «Команда Епифанова».

– Но вы же все равно проиграли?!

– Кто тебе сказал?

– Ну как, чувак?! Епифанов проиграл, Андреич – мэр.

– А на каких условиях – знаешь?

– Ну так рассказывай, чего резину тянешь.

– Рассказываю. Наверху расклад был такой. В партии за выборы отвечал Колунов, контролировал выборы глава президентской администрации, а Сам ездил по стране: днем размахивал руками и улыбался на митингах, а по вечерам откусывал головы напортачившим донам. Мы тем временем выходим на финишную прямую. Все соцопросы показывают, что Андреич с партией власти в глубоком пике. Значит, скоро в город приедет Сам и вырвет губеру чего-то лишнего в организме. Наступает момент истины. Зализняк идет к элитам и предлагает им сделку. Губерния посылает заигравшегося мальчика прямо по коридору и налево. Веня ночью вызывает меня к себе и говорит: «Марк, делай что хочешь. Бюджет любой. Весь этот гадючник взорвать в клочья! Мне пофиг, что будет. Что хочешь и как хочешь. Срок исполнения – вчера…» Одним словом, команда «фас!».

– Я весь в предвкушении запредельно радиоактивного псориаза.

– Зря смеешься. Там реально могли приехать ребята, вывезти всем штабом в посадку и выдать на самообслуживание каждому по штыковой лопате.

– Не перебиваю!

– Зашли мы с двух сторон. Вначале выпустили на арену местную богемку: контркультурщики, блогеры, гомосеки.

– Даже так?!

– Да. Написали им сценарий в формате классического акционизма, по которому они провели костюмированное действо под девизом «Геи за Андрея».

– Я помню.

– Провели, надо сказать, бездарно, испортили сценарий и украли часть денег. Но то неважно. Пока наши элитки тупили на голубой карнавал и пытались отдуплиться, что происходит, настал день «Ч». К концу голосования они поняли, что проиграли вчистую, и подсчет голосов по беспределу был остановлен на трое суток. И вот тут в двух центральных СМИ вышла небольшая заметка о том, как наш губер и его команда подставили Презика, забив на его процедурный указ. О нашем кризисе трубили все, однако вовремя подоспевшая интерпретация с жирными точками над «i» вызвала настоящий взрыв – дело вышло как умышленный саботаж и шкурное самоуправство элиток к приезду Самого. Но и это не главное. Вся фишка – в использовании технологий мониторинга, которыми пользуется администрация президента. Им ведь надо как-то тотально отслеживать все интернет-пространство государства и сопредельных стран? Вот для этого существует определенный алгоритм мониторинга и отбора – какие из публикаций в какую очередь выдергиваются из медийного потока, с каким грифом и в каком порядке подаются на стол главы администрации? Я этот алгоритм узнал, нашпиговал текст маяками и врезал со всего размаха – ломом да промеж ушей.

– Выходит, губера тогда снял ты.

– Да. Лично. Почти в одиночку. Никто этого не понял, даже наш мальчик.

– Или сделал вид…

– Это – возможно…

– И дальше?

– Когда Сам уехал и местные смыли кровь с вазелином, временно исполняющему позвонил Колун: мол, что у вас там за шапито? Ему доложили как есть. Он дословно велел: «Задрали, жлобы! Дайте пацанам, что они просят, но мэр – наш. За сутки вопрос закрыть». Господина Зализняка и господина Епифанова вежливо пригласили в Белый дом, и к полуночи компромисс был достигнут. Наш мальчик получил весь рынок наружной рекламы города и ключевые места для своих людей в исполкоме горсовета – реклама, транспорт, бюджетный комитет. В качестве суперприза – письменно заверенную договоренность, что через два года он идет в парламент от партии власти. Епифанов получил для городских социалистов должность секретаря городского Совета, а также заверения в крепкой нерушимой дружбе со стороны нового губера и нашего мальчика.

– Серафима кинули?!

– Да.

– Что получил ты?

– После трехмесячных мытарств мне пообещали поднять зарплату и вручили золотой «паркер» за штуку баксов. Чувств унижения – не передать: ощущение безнадежной обиды, как вкус во рту от поцелуя пожилой шлюхи.

– И?!

– Ушел. Я ж ведь злопамятный, как хорек. Подумал: да ладно, сука, оставь себе на похороны!

– Тебя тоже кинули…

– Да.

– Чувак, я ждал этого с самого начала рассказа. Видишь? Достаточно одной оплеухи, чтобы всякий кураж сдуло, как нежнейшую пыльцу с крылышек бабочки. С мизантропией такой трюк не прокатит. Да… Ты спасибо мальчику-то хоть сказал?

– За что?

– Ну как… Спасибо, что деньгами! Ведь тебя на самом деле не кинули, а пощадили – шанс дали. Ты вообще представляешь, в какое чудовище ты бы вырос там, в том гадючнике?! С твоим-то стартовым капиталом и послужным списком – псориазы, «Геи за Андрея», старики небось и бабушки в расход пошли?

– Пошли, конечно, – через два года.

– Да… Кидалово – наше все.

– Тоже вкусил?

– Ну, Крам, спрашиваешь?! Святое дело.

– Знаешь, долго думал потом, мучился – где я лоханулся?

– Придумал?

– Не-а… Пришел к мирному соглашению с самим собой на тему «С мразями работать нельзя». Самое страшное здесь в том, что я убил годы, сражаясь за будущее тех, кому, как мне кажется, лучше было засохнуть на трусах своих отцов.

– Считаешь, что Зализняк – мразь?

– Как минимум козлина неблагодарная и ничтожество.

– Человек, которому удалось в провинции построить бизнес-империю в таком окружении, как наш бывший губернатор? Стать впоследствии народным депутатом и еще неизвестно до каких высот дорасти уже на государственном уровне, кабы не война, – ничтожество?! Ты себя слышишь, чувак, или все еще расцарапываешь ранку былой обиды?

– Хорошо. Веня – икона стиля и праведник.

– Ты не злись, слышишь. Он не праведник, и не мразь, и даже не мандавошка в твоем понимании. Он человек на своем месте, в своих обстоятельствах и в своем праве. Ты работал? Да. Мог украсть? Мог. Украл? Нет. Почему?

– Что значит «украсть»?!

– Вот! Для тебя это вопрос. Неважно, почему ты не украл, хотя он же тебе прямо сказал: «Фас, чувак! Бюджет любой! Делай дело и заработай сколько сможешь. Мне плевать на затраты – дай мне мое! Дай мне результат!» Так было?!

– Не так…

– Ты сам себе не веришь. Так было, Крам, именно так. Совсем неважно, почему ты не крал: честный, брезгливый, трусливый или нерасторопный. Не суть важно. Золотая ложка с медом проплыла мимо рта, и виновата в этом не какая-то запредельная козлина по имени Веня, а ты сам. Выдохни, сделай выводы и расслабься до следующего раза, которого у тебя уже не будет.

– Спасибо.

– Не за что. Я, кстати, не про нашу с тобой камеру, а про сам принцип.

– На металлоломе познал истину?

– Да, представь себе.

– А как же твой дровосек?

– Дровосек кинул меня один раз. Пообещал любому, кто найдет канал сбыта с приемлемой ценой, платить полтора доллара с тонны. На тех наших объемах – пять штук «зелени» в месяц.

– Это зарплата миллионера…

– Конечно. Поэтому я убил три месяца, нашел поставщика и привез контракт на три с половиной доллара за тонну выше, чем искомая точка отсчета.

– Что тебе дали?

– Ничего. Это ведь исторический круговорот ценностей в нашей природе: снизу наверх идут деньги, а сверху вниз – говно. Хозяин сказал своим ртом: «Ну ты же на зарплате, чувак, а не на сдельщине»… В качестве утешительного приза – выделил тяжелый фронт работ, поставили начальником производства на базовую площадку.

– И дальше?

– За полгода я нашел, где лежит бабло. При переработке металлолома остается много мусора – шлам, лед, земля, ржавчина, некондиция всякая – типа тросов и жести. В полувагон в среднем входит шестьдесят пять тонн. Я стал грузить, грубо, шестьдесят тонн переработанного лома и пять тонн мусора. Пока доедет, вся мачмала осыпается на дно. Дюжину за месяц отправил – лично тебе зашла закупочная стоимость одного вагона.

– Дровосек знал?

– Конечно. И даже ругал, и даже громко. Но на словах. Ведь это и он на один вагон становился каждый месяц богаче.

– А как это все принимали?

– В порту или на заводе каждый поставщик держит своего экспедитора. Ты даешь ему стоимость двух тонн с вагона. Экспедитор сдает вагоны фирмы приемщику и в случае проблем дает тому стоимость тонны. Грубо, как иллюстрация.

– Понятно. И что потом?

– Как что?! Очевидно же… Стал грузить десять тонн мусора на вагон.

– Силен. А лавочка чего прикрылась?

– Я ж тебе рассказывал: хозяину было невмоготу, что люди под ним вырастают. А у него жена, любовница, племянники, друзья детства, сын подрастает. Семейное предприятие по умолчанию не может быть корпорацией, там изначально демонтированы карьерные лифты. Работай хоть двадцать часов в сутки, но племянника тебе не перерасти. Но вот его при первой же возможности поставят на самое хлебное место. Разумеется, на место самого успешного, например на твое. Они убивали предприятие всей семьей, и у них это получилось, как бы мы ни сопротивлялись. Однако это их фирма, их выбор и их право, согласись.

– То есть ты утер губы и ушел, даже не отомстив?

– Зачем? Пусть он живет со своей гарпией до ста лет! Страшнее мести не придумать.

– Но ты не стал драться за свою песочницу.

– Десять лет борьбы. Иногда устаешь, особенно когда пациент изо дня в день настойчиво желает самоубиться. А вот ты, как я понял, таки отомстил?

– Не до конца – война всерьез помешала. Однако крови попил знатно.

– Это на парламентских, когда бабку инсульт хватил?

– Ага… пиарщики всего Союза до сих пор мироточат от того инсульта. Вышло так. К началу выборов, где у него была заготовлена оговоренная контрактом победа, наш мальчик подошел на пике формы и даже чуток расслабил булки – на его округ из своих никто не претендовал, а чужих партия власти тогда уже не боялась, как ты понимаешь, от слова «совсем». Однако вылез джокер в лице зонтичного бренда «Лига справедливости».

– О да, помню! Невероятную пургу несли, болезные.

– Да прямо! Нормальное такое предвыборное красноязычие. Что они несли – неважно, обычная популистика, может, чуть более наглая и циничная, чем у оппонентов. По Вениной песочнице пошел никому не известный отставной козы полковник: на лбу броня – две пачки маргарина, но это тоже без разницы. Важны были следующие моменты. Во-первых, «справедливцы» на каждом из своих избирательных округов задействовали оригинальную систему подкупа избирателей. Они применили стратегию сетевых структур и стилизованные под советский военный билет именные книжки с отрывными талонами. Спустился в собственный двор на митинг, прослушал речуган – получи 10 баксов и жди следующего раза. Каждый подъезд окучивал «десятник», дом – «сотник», потом «квартальные» и так далее. В чем фишка: они на каждом из своих избирательных округов формировали лояльное электоральное ядро размером в гарантированную победу: тридцать – тридцать пять тысяч человек. Люди от сорока пяти и старше – только активная голосующая часть населения. У каждого в кармане книжка с двадцатью талонами, а человек уже по два-три раза деньги получил и свыкся, что в кармане лежит двести баксов – две его пенсии. Второй фишкой было то, что это ядро оказалось неуязвимо для обычной контрпропаганды. Телевизор, газеты, раздатка и агитация на сетевую структуру не действуют – своего рода секта. Пойди баптистов поагитируй! И в-третьих, с командой «справедливцев» поработали профессионалы. На митингах они гнали, как ты говоришь, редкую пургу, в лоб паразитируя на советском прошлом и несправедливости нынешней жизни. Но как они это делали?! Просто загляденье. Открытые позы, жестикуляция, самонакачка харизмой – спектакль! Они каждый раз со сцены душу себе и старикам в клочья рвали.

– И ты пошел к ним работать?

– Нет, конечно! За кого ты меня держишь?!

– Прости! Молчу…

– У нас к тому времени был уже неплохой инструментарий: креативное агентство «Перо летучей мыши», неформальная, так сказать, «Гильдия черных журналистов». Но это параллельно. В основном я писал колонки в «КолонтиCOOL» и кормился от аналитической группы одного столичного олигарха с обширными региональными интересами. Грубо, команда фрилансеров широкого спектра со связями и возможностью быстро и качественно отстреливать вполне серьезные проекты. Про нашего мальчика, как ты понимаешь, я тоже не забывал ни на секунду.

– Это понятно. Как он смотрел на «Лигу»?

– Знаешь, надо отдать должное, реакция оказалась на удивление бодрой, не дрогнул, что называется, ни одним мускулом сфинктера. Выписал толкового политтехнолога, до слез мобилизовал менеджеров своей корпорации – собрал нормальную такую рабочую группу, одним словом. Линейно они использовали админку – все достижения и работа властей в округе подавались как личные достижения Зализняка. На него работали коммунальщики и госсектор, депутаты района и города, мэрия и местные администрации. Плюс Веня параллельно организовал подкуп пенсионеров через собственную сеть магазинов, заблаговременно переименованную в «Гастроном Советский». Раз в месяц-полтора его ядро в те же тридцать тысяч адресов стали получать весьма неплохие проднаборы.

– Гречка-масло-колбаса.

– И водочка, сахар, консервы, чай, вода, печеньки недорогие с конфетами. Нормальный был ответ у нашего мальчика. И все бы хорошо, да за должком пришли.

– Ты?

– Ага. Подробностей не знаю, но через аналитическую группу нашего олигарха наконец-то пришел заказ качественно остудить Веню, но не до смерти. А у меня, как назло, заготовочка в кармане. Веришь в такое совпадение?

– В смысле, готовая самоубиться бабушка?

– Представь себе. Бабушку привезли из соседней области. Просто мы поставили задачу, и через пару дней она приехала. Семьдесят два года, но бодренькая и вся в образе. Театральный стаж около сорока лет, вторые-третьи роли, но школа ведь какая?!

– Стоять! Бабушка была актрисой?!

– Да.

– А «скорая», морг, ролик этот долбаный по всем каналам?

– «Скорая» настоящая, из Дивнозерска. Номера, правда, левые, но их все равно на видео замазали. Сцена с родней у морга настоящая, но орали они не за нашу бабульку, а за своего мужичка, машиной сбитого, и было это за неделю до нас. Проклинали Веню заходящимися голосами за кадром уже потом – на переозвучке в студии. Парень, оказавшийся случайным свидетелем с любительской камерой, – профессиональный оператор, да и камера у него далеко не любительская. Истерящая деваха с айфоном – тоже не просто мимо проходила. Ролик монтировали не мы, а настоящие телевизионщики на студийном оборудовании. От меня были сценарий, режиссура и значимые детали. Помнишь тапочек бабушки с дырочкой на подошве, что возле магазина, в «скорой» и у морга так вовремя в кадр попадал? Собственноручно протер на асфальте, ага. А ладонь?! Ладонь с полузажатой пластиковой карточкой, где Венина фотка четко меж скрюченными пальцами подрагивала?! Драматургия античного размаха, а ты говоришь – «бабушка».

– Пригодился тебе цирк, короч. Млять… я за чистую монету принял.

– Тю… ты принял… Веня поверил! Я его видел на прессухе у губера на следующий день: лицо, отлитое из надгробного мрамора, от него в коридорах даже бюсты героев шарахались. Наш мальчик первые дня два все пытался семью найти и озолотить. Представляю, каких люлей выписали гастрономовцам. Сколько сразу уличных зонтов и скамеек там появилось, а то ведь в очередях до этого по два-три часа люди стояли на солнцепеке. Охрана минералку раздавала, выдачу до девяти вечера продлили, логистику выстроили. А вежливость как зашкаливала?! На пользу урок пошел.

– За деталями я не следил. Однако удивил, признаю. Жестоко. Но таки удержался Зализняк с таким-то залетом. Выиграл.

– Наши, кстати, помогли. Первый же сказал – «полечить», а не «грохнуть». Там как вышло потом: Венин политтехнолог, не моргнув сопливым глазом, начал грамотно бить не столько в «справедливцев», сколько в само лояльное ядро – по старикам. Пошли сплошным потоком черные газеты, где подставные менты и левые прокурорские доходчиво рассказывали, что на пенсионеров заведут дела за неуплату налогов и участие в преступном сговоре. Про полковника все говно раскопали, про «Лигу». Да понятненько так разложили, доходчиво, с инфографиками для читать не умеющих. Пошли байки, что на адреса пенсионеров берут адские кредиты – книжки-то именные, с паспортными данными. Ну, фотоматериал соответствующий хлынул – интернет же большой. Потом подмяли кого-то из «тысячников», выцарапали из горла базу данных электорального ядра. Там уже стали просто бить по площадям, публикуя перетасованные списки, чтобы с лупой всю газету штудировали, а не по алфавиту себя в списке искали. Власть надавила на МВД – начались аресты «сотников» и «квартальных» – все это подсветили в СМИ, перед самыми выборами ядро дрогнуло и посыпалось.

– Вы как-то в этом всем участвовали?

– Да. Аналитическая группа опосредованно что-то делала, конечно.

– Это сколько ж стариков в гроб свели инфарктами.

– Свели, не свели – не знаю, но на валидолах, корвалолах и валерьянках, думаю, аптечная сеть поднялась в ту осень нехило. Без меня, я свою вендетку точил, как ты понимаешь, все старался хоть как-то еще разочек дотянуться.

– Хех… плеваться говнецом – запашок изо рта!

– Кабы не война, поквитался бы сполна – плевками не отделался, – достал бы по-любому.

– Ну так тот созыв же распустили. Он и без тебя вылетел из парламента?

– И что? Распустили потому, что страна с резьбы сошла. Завтра новому парламенту выдадут медаль «За дефлорацию иллюзий» и с улюлюканьем разгонят на следующий день. В любом случае он бы вернулся в большую политику – не лошадей же ему начинать разводить в сорок годков?

– А он и так вернется после войны! Ни на фронт, ни в эту камеру такие не попадают. Отсидится, переобуется в который раз, выпишет еще пару технологов, скупит твоих коллег на корню, войдет во власть и станет править с мудрыми оловянными глазами…

– То понятно. Но я бы хотел поиграть в эти шахматы.

– Знаешь, без обид, но я впервые вижу эксперта, так самозабвенно упивающегося своими гнусными навыками.

– Ты повторяешься.

– Не, ну правда. То, чем ты гордишься, на самом деле искусство манипуляций. Лжи. Наведения морока на народ. Это уже не цирк. Вы устроили страшный аттракцион обмана и массовой паранойи. В технических терминах ты – индуктор психозов!

– Про кровь младенцев забыл.

– И про нее – тоже. Именно такие, как ты, твои близнецы однояйцевые, запустили маховик этой войны, на которой гибнут в том числе и дети. Теми же технологиями, что ты самозабвенно рожаешь, превратили половину страны в нацистов-живодеров. Как говорил, «за три месяца переформатировали город»? Так?!

– За четыре…

– Вот. А твои коллеги за пару лет перезагрузили мозги всему государству и превратили мирных граждан в кровавых душегубов.

– Все рассказал?

– Почти… можешь начинать оправдываться.

– В чем?! Ты пытаешься обвинить молоток в своих отбитых пальцах. Мы – инструмент. По другую сторону фронта такие же медийные снайперы и подрывники. Вопрос здесь в вас, наших дорогих соотечественниках, отдавших четверть века уничтожению своей страны и своего дома.

– Лично я ничего не уничтожал, а свой дом защищаю с оружием в руках.

– Да?! Давай посчитаем, сколько металлолома ты вывез, куда вы там его гнали? Но главное здесь не «сколько», а «что». Представь себе на секундочку список шахт, заводов, пароходов, которые вы срезали под фундамент, «попилили в размер» и, разбавив мусором, отправили в порт! Давай вспоминай!

– Резали старое, отслужившее, недееспособное. Отправляли не только в порт, но и на отечественные заводы. Там лом переплавляли в арматуру и строили новые города-заводы-шахты.

– Напомни мне, за пьянством лет, сколько у нас за четверть века понастроили шахт-заводов-городов?.. Молчишь, потому что знаешь – ничего не построили. Турки, наши исторические и убежденные враги, этой арматурой – из бывшего нашего военно-промышленного комплекса – радостно строили Эмираты и саудитов да Китай с Индией. А здесь, на нашей земле, вы прошлись, как саранча, и от былой советской промышленности оставили лишь несколько швейных фабрик, обшивающих по давальческим схемам ленивый Евросоюз. Все остальное вырезано под корень, как, например, на твоем любимом «Проммаше», где из металла скоро начнут строгие ошейники для сторожевых овчарок производить, колючую проволоку и наручники для садо-мазо. Хотя наручники – навряд ли, это уже высокие технологии. Там, кстати, в дважды краснознаменном механосборочном давно хотят торгово-развлекательный комплекс открыть в рамках туристско-рекреационного проекта: с боулингами и ночными клубами, а главное – с гигантским танцполом, где можно будет малолеткам наркоту двигать промышленными партиями.

– Ну…

– Та не нукай. Если брать конкретно нас с тобой, то мы – веселые дуралеи – на полянке мухоморы и другие заветные грибочки собирали, чтоб всем весело и небольно в страну радужных «аленей» отчалить. А вот вы, железные дровосеки, с сумрачными молитвами и закопченными рожами, тем временем наш наивный розовый лес угрюмо пилили под корешок.

– Съезд засчитан, стрелки переведены – молодец, умный мальчик.

– Нет уж, теперь ты без обид – сюда слушай! Я ведь не про тебя конкретно. И ты со своими дровосеками, и мы со своими шапито, и даже те циркачи неопохмеленные, всем миром мы – граждане, словно долгоносики, точили ствол своей страны. Всем было плевать на общее, каждый жаждал лишь свое – частное. Кому флакона «Тройного» хватало, кто тачку жаждал – и чтоб руль кожей игуаны обтянут, а кому третий рынок подавай, потому что у Вована «Центральный» все равно шире и длиннее, чем его оба-два. Вот так, как крысы в колесе, на ходу покусывая друг друга, и добежали – кто до пули под БТРом, кто до колючей проволоки в жопе, а кто до «чистовой». По заслугам – награда. Каждому отсыплется полные жмени… главное, не обосраться перед тем, как последний раз всхлипнешь.

Глава 3

– Мы, когда за ЦОФ у Горняка бились, тоже как-то с выборами столкнулись. Выбирать пришлось, что делать с одним бараном, решившим в одиночку держать оборону – в собачьей будке путевого обходчика за ЦОФом. Ну, он тоже свой выбор сделал. Правда, мы так и не поняли, во имя чего.

– Расскажи.

– Да там история короткая совсем. Горняк случился на вторую неделю, как крышку Старозаводьевского котла захлопнули. Вызывает Лось к полуночи. Мы приехали, а он уже к Бате ускакал. Нам ждать велел. Слышим, у Чалого движняк – у бункера связистов. Гитара, все дела. Подходим, так и есть – казачки наши дуркуют. Чалый по открытой линии нациков чмырит, а Кизима за хамсу струны рвет.

– За хамсу?

– Ну… песня, не слыхал, что ли?!

Ты меня, паскуда, взбаловала,

Все кормила хлебом и хамсой.

Маргарину ты мне не давала,

Оттого я стал такой худой…

– Из зэков, что ли?

– Из шахтеров. Бывший маркшейдер с «Два-бис». Это они с Чалым дурочку лепят: мол, у нас тут бухают. Ну, пока чайку попили, возвращается Манжула. Грит, перед рассветом нацгады пойдут на прорыв. Мехбат сейчас перегруппировывается, чтобы встретить, а мы, «самсоновцы», сидим в засаде. Как наши танкисты нациков охолонят, так мы на плечах бегунцов заходим в поселок ЦОФа. Рота Лося идет правым флангом, отрезая обогатиловку от частного сектора.

– Говорят, там просто бойня была.

– А кто им виноват?! Гвардия погрузилась на свои скотовозы, разбавила колонну броней и, выставив впереди танки, поперла перед рассветом, как на параде. Мехбат от удовольствия радостно крякнул со всех стволов, и от колонны только танковые катки в разные стороны полетели. Колонна врассыпную. Ну, пошло рубилово: пока они зигзагами по пашне, наши их, как в тире, на выбор лупили. Нацики тогда машины побросали и дали деру пешкодралом – полями-то, огородами. Мы шли, как каппелевцы, чуть ли не строем. Без единого выстрела прошли ЦОФ, подходим к поселку, и тут с разъезда – шарах! И следом мать-перемать, мол, не подходите. Один засел, оборону держит круговую в железнодорожной конуре. Ну, мы ему: так, мол, и так, выходи-сдавайся, завтра к мамке отправим. И правда, ведь обменяли бы – их же всех после Старозаводья назад отдали. Но нет, оно уперлось там рогом, орет про «клятых сепаров», рыдает, костерит последними словами, герой-камикадзе, короче. Ну, мы разок врезали с пятка стволов для вразумления мозгов – по окнам. На крышу и в стену пару ВОГов положили, чтоб адреналин, значит, в штанишки хлынул. Слышим – затих. Подошли поближе, увещеваем. Чалый – добрый, метров на тридцать подтянулся, напротив двери встал, басит что-то про «сынок, одумайся». И тут с будки – хрясь!!! Короткая очередь. Мы все на колено, кто залег. Смотрим, а Чалый наш на бок валится, только руки по автомату оскальзывают. И уже понятно, что ранен он смертельно, что все – отойдет прямо сейчас. Знаешь, так бывает: прилетит кому, и – словно воздушный шарик, практически незаметно, но сдулся человек сразу. Ну, все врезали по будочке с подствольников, и пару гранат туда следом. Ухайдокали, короч, на раз, шо и вякнуть не успел. Чалый, понятно, тоже – все. Но к нему вопросов никаких. Казак за дом свой, за веру да за детей-внуков смерть принял достойную. Вот тебе и выбор. А вот этот выпердыш – гвардеец сраный – за что сам скопытился и внуков Чалого без деда оставил? За упырей своих столичных? За вопли «Слава нации! Смерть врагам!», что они, слюной давясь и зенки вылупив, орут друг другу в хари? За что мамка его за пятьсот километров теперь с ума сойдет и даже могилку не обнимет? Ради кого тот выбор он сделал?

– Та понятно, чего там. Могилку, кстати, обнимет. Выходит, Яков, что есть у нас с тобой общий знакомец.

– Ты о чем?

– Так это мы того двухсотого с будочки цофовского разъезда снимали, паковали и на обмен везли. Капрал 132-й мотоманевренной бригады, фамилию не помню. Лет двадцать всего пацану – по накладной помню.

– Понятно…

– Работы тогда много выдалось, хорошо – морозы стояли, а то под конец уже пованивать начали, особо те, что порубанные, как этот.

– Ну так Манжула ж небось тогда «эфку» в окошко ему запулил.

– Не рассматривал, паковали наши эксгуматорщики и представители «миротворческого корпуса» с той стороны. Иришку с бывшего оутдора там встретил, работали вместе. Я ей как-то чуть не вдул, представляешь.

– В обстоятельствах Старозаводья это было бы простительно.

– Ты не понял. Ещё на службе, лет пять назад, роман у нас не случился. У нее сейчас муж на той стороне, дите или двое, не спрашивал.

– Так спросил бы, они ведь могли быть твоими детьми.

– Могли бы, но салат «Огонек» помешал.

– ?

– Стыдно рассказывать.

– Поздно, чувак, колись.

– Новогодний корпоратив в одной из структур Зализняка – рекламном агентстве Стасяна. Сам Стас мужик ничего, но системный пьяница формата «мистер 250».

– Это как?

– Двести пятьдесят – норма. Как стакан вискаря накопится в организме, то бесчувственное тело валится куда придется и лежит одинокой заветренной тушкой, как Ильич в Мавзолее.

– Есть такая порода счастливцев.

– И не говори! Начали чопорно, как положено – поздравительный адрес от Вени, прочувствованные слова местных подхалимов и все такое. Где-то через час-полтора вострубила третья белочка: Стасян стал напоминать очнувшегося от жизни идиота, и лысина, от самого калкана до бровей, налилась пурпуром. Генерального снесли в кабинет, и пошел тут настоящий праздник. А за пару месяцев до того в отдел наружки пришла новенькая. Ну, знаешь, такая стройненькая лисичка-сестричка с персиковыми ушками. Простая, компанейская и ни разу не тургеневская барышня. А у меня как раз с Аленой не ладилось – она хотела узаконить отношения, на пятом-то году совместной жизни, – свадьба, фата, все такое. Мне же казалось, что если она мне девушкой так мозг выносит, то что будет, когда паспорта проштампуют. Одним словом, разбежались мы тогда во второй или в третий раз. Формально – свободен. Иришка мне улыбалась коренными зубами, я ей тоже знаки какие оказывал, а тут корпоратив. Сели рядом, я джентльменю изо всех сил – шампусики там, салатики – и сам коней не гоню. Дальше танцы, кто-то воет, как собака, в караоке. Перекуры, туда-сюда, подхожу к туалету. Занято. А уже так нормальный зов природы – не откажешь. Жду. Открывается дверь и вылетает моя Иришка. Ошарашенно дернулась, глазами не к месту обоссавшейся собаки смазала по моей виноватой улыбке и юркнула мимо. В туалете, сквозь дезик, ощущается запашок свежего говнеца. В напольном чугунном унитазе… не помню, как называется… в трубе слива видно колечко оранжевого катяшка. И тут я вспоминаю, как подкладывал ей на старте банкета морковный салатик. Причем раз несколько передавал. Теперь салатик свернулся уютным калачиком в такой вот конфуз. Где-то на периферии сознания я понимаю, что девочки тоже неспроста в эту комнату ходят, но такая грубая реальность… Не заладились у нас тогда отношения.

– Бывает. Ну а в этот раз как пообщались?

– Никак. О чем мне с ней общаться? Она волонтер на стороне противника. Их армия расстреливает наши города. Она – враг. Топор ей в спину вместе с мужем, детьми и розовыми ушками!

– С Аленой разбежались?

– Да нет, сходились-расходились. Перед войной вроде окончательно расстались, даже наговорили друг дружке всяко-разного. А когда начались обстрелы, позвонила, рыдая: «Приедь, я с ума тут схожу!» Она ведь на Герсталя, это у них тогда летом по автобусной обстановке «Град» ударил – как раз у нее под окнами народ кусками пошматовало. Связь, слава богу, еще была – весь день звонил, до Героев Сталинграда только вечером добрался. На нее даже смотреть было больно. Я сбегал, она что-то приготовила, посидели, то да се. Она: «Останься, прошу…» Мне ее так жалко стало. Через пару месяцев, как во дворах многоэтажек на кострах стали еду готовить и воду через весь город на велосипедах возить, ее вещи к себе домой перевез. Представляю, как ей сейчас, изрыдалась вся, наверное.

– Дети есть?

– Нет. Вначале она аборт сделала. Потом еще один. А когда решилась, то сразу не получилось, надо было курс лечения пройти, а тут война. Без детей пока.

– Прости, обидеть не хочу, но то не у нее два аборта. То у вас – два мертвых ребенка…

– Наверное, ты прав. Да, прав. Мы думали об этом. Она потом хотела, а я… А я – дурак.

– Зато ждет тебя, молится, поди.

– А у тебя – семья?

– У меня? Да бросил я свою Тоньку. И Зайка не удержала.

– Нашел кого-то?

– Ну, не главное. Как бы это объяснить. Твои политологи сказали бы – разошлись у нас с Антониной культурные коды.

– Это как?

– Да как. Мы-то с Фабричного оба. Оно хоть и в городе уже полвека, а все одно поселок. Я с микрорайона, она – с Мертвоносовки.

– Чего?!

– Ну, с Генерала Ватутина – улица, что на кладбище ведет.

– А…

– Познакомились в проммашевском училище. Начали встречаться. Потом женились. Окончил я на «отлично», завод дал направление в машинститут. Уговорились, что я оканчиваю «вышку», а она работает. Потом она пойдет учиться, когда я закончу или приработок найду. Ну, пошла работа-учеба, потом Зойка родилась. Ясли-садики. Каждый раз ревела страшно, когда переводили из группы в группу. Вообще пока малая, такая резкая была. Помню, баба Христя ей под шубку в рукава резинки сделала, чтоб варежки не теряла. Ну, папка как-то раз забирал из садика и недосмотрел, что она одну лишь варежку просунула. Вышли на улицу, и тут Зайка увидела, что за ней что-то волочится. Не поняв, испугалась и как дала деру с таким визгом, что меня самого испугала. Летит-визжит, а за ней варежка на резинке гонится, как собачонка, только что за пятки не прикусывает. Так и жили – я учился, она работала. У меня своя тусовка, свои большие проблемы. У нее коллектив, маленький дом и семья. Тогда уж стали появляться непонятки меж нами. Как-то на новогоднем утреннике в садике вышел неприятный случай. Там был мальчик по прозвищу Ваня-Казюля из неблагополучной семьи. Ну, все родители сдали деньги на новогодний подарок, а его – нет. Вышел Дед Мороз со Снегуркой, все дела, стали раздавать коробки конфетные. Раз – и Зойке не хватило. Воспетка быстро сориентировалась, забрала у Вани и отдала доце. Ну, пришли мои девки домой, рассказывают. Я говорю Тоньке: «Сдурела?! Вот на фига?! Ну, отдали бы мальцу, что – бедно живем?! Я бы Зайке в два раза больше купил». Да и понял бы ребенок, даже тогда. А она вдруг уперлась: «Это чего ради я чужим голодранцам от собственного дитя отрывать должна?!» Разругались в пыль, но она так и не врубилась, из-за чего такая склока вышла…

– А родители что?

– А что родители? Батя у нее умер. Царствие небесное, хороший был мужик дядь Миша. Помню, как ни придет, перед порогом прокашляется, заходит и как ни в чем не бывало: «Ну, как вы тут, ежики?!» Долго умирал от своего силикоза грозовского, но все равно шутил. Как-то пришла медсестра клизму делать, подвесила эту грелку над кроватью, воткнула клистир, ну и ждет, пока стечет. А он загодя набрал воды полон рот из кружки и лежит – струйкой изо рта пускает. Бедную женщину чуть кондратий не хватил, как увидела тот прямоток. Баба Христя тяжело переживала его уход. И когда мы разводились, только головой качала. А была юморная. Раз привела Зойку из садика и спрашивает строго: «Воспитательница говорит, что ты целовалась с Толиком. Это правда?» Малая обреченно кивает. Христя зловещим тоном: «Все! Теперь у тебя будут глисты!»

– А твои?

– Да моим что?! Сын – отрезанный ломоть, своей жизнью живет. Внучку любят безумно. И, похоже, наш развод особо и не обсуждают. Общаются меж собой, в гости друг к дружке ходят. Зойка небось и сейчас уроки учит у одной из бабушек.

– Любишь дочь?

– Ну так зайчонок, как иначе. Все детство дурили малую. Года четыре было, решили санки подарить и спросили – хочет ли? Ребенок завелся. Ну, накидали договорных условий про слушаться и хорошо себя вести. Хотя никто ничего не исполнял, понятное дело, в новогоднюю ночь поставили подарок под елку. Утром слышим топот босых ног до туалета. Бах – встали ноги. Через мгновение назад, в два раза быстрей. Прыг к нам в постель и перепуганным шепотом Тоньку тормошит: «Мама! Санки!!!» На следующий год весной иду, вижу: передвижной зверинец в сквере «Проммаша». Прихожу домой. Тонька: «Поди погуляй с малой». Идем по дороге, я ей сказки рассказываю: мол, куда пойдем, чего бы ты хотела, а хочешь зверинец? Кто ж не хочет?! Ну, говорю, лады, сейчас наволшеблю тебе. Заходим за угол – бах! – ребенок остолбенел. Смотрит на зверинец, на папу – глазам не верит. Вот так наворожил зоопарк пятилетнему ребенку – до сих пор стыдно.

– А разошлись как?

– Как обычно. «Проммаш» уже на ладан дышал, мы со своего ЗПК раз за разом отгружали пресс-формы и другое железо на лом. Я следом сам ушел к металлистам. Она в один из цехов при кладбище: там вся Ватутина либо памятники делала, либо венки плела. Так и жили – Зойка то у одной бабушки, то у другой. Тонька утром бетон и крошку мраморную мешает, днем на полировальной машинке стоит, а вечером, когда уже сил нет меня ждать и любить, сериалы смотрит. А у меня служебный «фольксваген», Любаша из бухгалтерии и вообще совсем другая жизнь.

– Со скандалом ушел?

– Нет практически. Последней каплей была история с Джафаром. Ну, это я его так назвал. Сосед наш Макарыч… сейчас, поди, за Лося ротой командует… так вот он на своей «шестерке» как-то сбил собаку. Огромный волкодав, метис овчарки с носорогом. Сбил, значит, и привез ко мне. Выручай, дескать, Макариха вместе с собакой из дому сраной метлой погонит. Рассказывал, мол, пусть пару дней перележит, а там пристроим. Ну, говорю, заноси. Приходит Тонька. Видит, лежит песик – ровно на половину прихожей хватило. А тот уже отогрелся, очухался, переломанную лапу вдоль тела вытянул и тихонько урчит на входящих. Не рычит, но понятно, что лучше ей к нему не подходить. А у нас и так отношения были уже никуда. Ну, вечер она перетерпела. Утром встает, а там лужа от двери до двери и гора – я такую из себя не выдавлю. Короч, чтобы не утомлять: приехал Макарыч и забрал нас с Джафаром к своей матушке. Так началась моя новая жизнь. А старая… а старая поломалась, как сигарета в трясущихся руках. Через полтора года началась война. Я – здесь, Тонька в ополчении кашеварит, Зайка по очереди у бабушек в Фабричном.

– Понятно. Видитесь?

– С малой да, а с Тоней… ну, о чем нам с ней? Все ж переговорено.

– Она живет с кем-нибудь?

– Не знаю, не интересовался. Мы стали чужими, когда еще в одной постели спали.

– Везучий ты на самом деле. Дочь любит тебя, будет помнить.

– Как папка ее бросил? Мамка, как подрастет, подробностей расскажет про остальное.

– А может, и нет. Возможно, гордиться будет, ведь сама же воюет.

– Чувак! Ты не представляешь той обиды. Это тебе не «паркер» недостаточно золотой. Это, конечно, дар – превратить любимую в мегеру, но кому я нужен такой одаренный?

– Значит, отгорело у тебя к ней.

– Ото ж.

– На фронт бабы пошли. У меня Алена пыталась в Минвосстановлении работать, но не потянула.

– Что так?

– Нервы не выдерживали, срывалась. Раз ума хватило тайком от меня через линию фронта партию наркоты провезти, ну и нарвались. Там чуток и я, конечно, накосорезил: пришел как-то и рассказал ей за бойца Ильина из артбригады. Да спросил, не подумавши, кого из наших старых знакомых можно нагнуть на той стороне – лекарств добыть. Жалко его было, как никого. Попал этот пацан под фосфорную мину – обгорел от берцев до пояса, только что хвостик спереди чудом не пострадал, хотя пропалило ноги местами до костей и сухожилий. Пачка операций, пересадками кожи все руки, спину и живот с него сняли прямоугольниками. Однако вытянули наши врачи. При этом половину медикаментов НЗ на него израсходовали, а лечения там еще на пару месяцев минимум. И нужны обезболивающие. Край нужны, их вообще катастрофически не хватает, и это, как ты понимаешь, не аспиринчик. Они экономят, тянут как могут, колют ему в два раза реже, чем стоило бы, а он на стены лезет. Говорит, что если бы вставал, то уже из окна бы выбросился. Моя это дело услышала, втихаря на ус намотала, сама выяснила в клинике все назначения. Быстро списалась с кем-то по интернету на той стороне, и бывшие коллеги-бизнесюки ей все это дело прикупили. Но главное осталось – как доставить?! Я бы не пустил, понятное дело. Поэтому она типа «поехала к маме»: пристегнулась к евангелической миссии, сделала лицо попроще и рванула вместе с ними на Дивнозерский пропускной.

– Огонь-девка!

– Ага. Туда прошли без затей. Обратно в три, потому что в пять переход закрывается. А ей до места встречи сто километров в один конец. Она успевает, привозит короб лекарств, распихивает ампулы в сумку, по карманам, чуть ли не в трусы. Дом молитвы, машина волонтеров, сумки с вещами для беженцев – и вперед, на родину. На одном из блокпостов в двадцати километрах от перехода их тормозят пьяные гвардейцы: «Лежать-бояться! Кто-чего-куда-какие?! Все вон! Руки на машину! Документы! Вещи к осмотру!» А у нее около ста ампул. И мы ведь знаем, что с трех ударов прикладом по пальцам она расскажет: что это, кому именно и зачем. Она тоже не хуже нас с тобой все понимает. Однако евангелисты не в первый раз тут ездили. Во-первых, никто никуда не вышел. Во-вторых, они велели – велели, Яков! – пригласить к машине старшего. И в-третьих, сами начали петь гимны, или псалмы, что у них там положено в таких случаях петь. Нацики чуть выдохнули от такой резкости. Приходит старший. Как Алена рассказывала, такой себе жирдяй в камуфляже. Очередной неадеквашка с повернутыми вовнутрь глазами. Говорит, ощущала, как внутри его клокотала дикая ненависть и ему без разницы, на кого ее выплеснуть. Навел резкость: что да как? Объяснили, показали документы. Ведь это же протестантская миссия с какими-то международными гарантиями и соответствующими бумагами, как раз для таких вот бабуинов, прикрутивших себе точку на дороге. Тот с пьяных глаз еще попытался быковать, что-то пырхнул напоследок, но пастор с вежливой улыбкой патологоанатома тихо спросил: «Горя ищешь?» Нацик потупил для приличия, вернул документы и отсалютовал им напоследок: «Слава нации!» В бусике молчание. Тот набычился и снова, уже с наездом: «Слава нации!» Молчание. Он начинает звереть. Вновь подошел к машине, положил ствол в оконный проем и цедит: «Отвечать надо – слава героям! Понятно?!» Отошел от машины, гаркает: «Слава нации!» И тут миссия, прекрасно поставленными голосами, слаженным хором в ответ: «Слава Богу!» Тот моргнул полтора раза, посмотрел на подельников на блокпосте и, махнув рукой, обреченно вымолвил: «Ну ладно тогда… Счастливо!» Алена по возвращении всосала залпом полбутылки конины. Потом всю ночь по очереди обнималась с унитазом и колотилась в холодном поту под двумя зимними одеялами.

– Спасли парня?

– Да, но ходит с двумя костылями. И не факт, что когда-нибудь пойдет без них.

– А девка-то твоя – огонь…

– Да кто спорит.

– Она у тебя боговерующая, что ли?

– Кто? Алена?! Да как обычно, пару раз в год на праздники бегает в церковь возле дома.

– Ты и столько не ходишь?

– Да я по работе обычно. Одним словом, верую, конечно, но сам.

– Да… понятно. И я такой. Тоже вот – не верил. Баба Христя – та Зойку с детства учила. Говорит ей: «Если что – ты, внученька, у Бога проси». Заечка ей: «Не знаю, что просить у Бога…» Та в ответ: «Попроси, внученька, чтобы молитва всегда сполнялась». – «Ты че, ба?! Какая молитва?!» – «Ну, „Отче наш“, например…»

– А что бы ты сейчас просил?

– Ну, дать возможность подмыться, трусы свежие, чтобы если что – в морге не краснеть перед санитарами.

– Я серьезно!

– Я тоже. В наших условиях умереть, не обосравшись, – уже достижение.

– Это понятно, а по жизни?

– По жизни… Знаешь, чувак, наверное, чтобы Тонька поняла и простила. Не за баб моих, не за то, что бросил. Поняла – почему. Поняла, как я Зойку люблю. Чтобы зла не держала и душу себе не рвала. Хорошая она баба. Мать преданная и жена была верная. Это я предал – не вытянул я ее вслед за собой. А не вытянув, поменял на свою новую жизнь, где ей уже не было места. И бросил…

– А я бы за Игорька попросил…

– Это кто?

– Мальчик из первого детдома.

– Если не хочешь – не рассказывай.

– Да там нечего рассказывать толком. Оно где-то под небом сидело и вот только сейчас до сердца упало. Работали от министерства новогодние утренники по детдомам. Считай, меньше месяца назад. Подрядился в Дед Морозы. Алену взял Снегуркой. Начали работать утренник – детвора визжит от восторга. Они все лето и осень в подвале просидели, еще не отошли толком, от хлопка дверью падают на пол и, как учили, ручками головы закрывают. Отработали здорово, вдохновенно выступили, раздаем подарки от Минвосстановления. Малышня лезет на руки и обниматься. Одна девочка говорит Алене, что та очень красивая. Моя как-то сдерживается, начинает задирать голову и ловить потекшую тушь. И тут меня как током.

– Ну?! Говори…

– Мальчик. Маленький совсем, лет пять. Обнимает за ногу и вдруг обреченно, не надеясь, говорит: «Забери меня».

– И дальше?..

– И все, мы уходим. Говорим с Аленой, пьем на кухне коньяк. Опять говорим, опять пьем и… ничего не делаем. Потому что сложно. Потому что война. Потому что не знаем, что будет завтра. Потому что сегодня я уже в «чистовой», а она там рыдает на моем диване, а ребенок в детдоме и ждет Дедушку Мороза, суку конченую. И звать его Игорек. И он – самый добрый и ласковый мальчик в группе – каждый день спрашивает у нянечек, найдут ли ему маму и папу. А я лично знаю всех зампредов и всех министров. А я мог в любой день подойти, объяснить и забрать пацана, минуя любые процедуры и любую волокиту. И был бы у Игорька дом, и была бы у него мама. И хрен тогда на того несостоявшегося отца, которого не сегодня завтра грохнут, как собаку. Но я этого не сделал по тысяче убедительных «но». И уже не сделаю. И вот я здесь. Алена без пяти минут вдова, а Игорек спрашивает, где его родители. Возможно, судьба три раза пыталась подарить мне сына. Двоих мы убили в абортарии, а от третьей попытки отвернулись в детдоме.

– Марк, я тебе не судья.

– Мне судьи не нужны, мне бы самому себя простить…

Глава 4

В полной темноте слышен приглушенный разговор. Голоса прерывает лязг открываемой металлической двери, и в темноту врывается чехарда вспышек ручных фонарей. Видны тени. Сквозь решетку камеры бьют всполохи автоматных очередей, раздается грохот. Лязгает железная дверь. Тени исчезают. Слышен затихающий хрип. Кромешная тьма.

* * *

И вдруг откуда-то сверху звучит слабенький голосок: «Папа! Папочка! Слышишь?! Пойдем домой».

– Что?!

– Это я, папочка. Игорек.

– Боже! Что ты тут делаешь?!

– Детдом разбомбили, я за тобой. Пойдем, папочка.

– А мама?!

– Мамочка потом придет, не волнуйся. Идем, нам пора.

– Эй, ребята… а я?!

– Дядь Яша! Подожди. Совсем чуточку осталось.

Сквозь зарешеченное окно из стеклоблоков начало проглядывать сереющее зимнее небо. На полу крошечной камеры лежало обнаженное окровавленное тело…

Декабрь 2015 – январь 2016, светлый день Рождества Христова. Луганск, ЛНР

Примечания

1

ОУН – Организация украинских националистов.

Content

Максим Сергеевич Григорьев, Алексей Ивакин, Стас Кробут, Дмитрий Филиппов, Кирилл Часовских, Глеб Бобров
СВО: фронтовые рассказы

Максим Сергеевич Григорьев На Запорожском направлении

Алексей Ивакин (1973–2020) Чернухино. Ик-23. Повесть

Стас Кробут Эвакогруппа. Повесть

Личный опыт службы в группе эвакуации. Часть 1

Личный опыт службы в группе эвакуации. Часть 2

Личный опыт службы в группе эвакуации. Часть 3

Личный опыт службы в группе эвакуации. Часть 4

Личный опыт службы в группе эвакуации. Часть 5

Личный опыт службы в группе эвакуации. Часть 6

Личный опыт службы в группе эвакуации. Часть 7

Личный опыт службы в группе эвакуации. Часть 8

Личный опыт службы в группе эвакуации. Часть 9

Личный опыт службы в группе эвакуации. Часть 10

Личный опыт службы в группе эвакуации. Часть 11

Дмитрий Филиппов Там, за туманами. Рассказ

1

2

Кирилл Часовских Время бабочек. Повесть

Глеб Бобров Крамово причастие. Киноповесть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Примечания