Прощальный поклон ковбоя

Стив Хокенсмит. Прощальный поклон ковбоя

Steve Hockensmith

ON THE WRONG TRACK

Copyright © (As Revised) Steve Hockensmith, 2023

All rights reserved

© (As Revised) Steve Hockensmith, 2023

© А. В. Александров, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление

* * *

Как всегда, посвящается Мар

Пролог, или Навстречу неприятностям

Мало что способно так быстро испортить удовольствие от созерцания природы, как звуки рвоты. Разве можно наслаждаться великолепием творения, когда рядом с тобой кто-то харкает, как кошка, отрыгивающая погадку?

Поэтому, несмотря на окружающую со всех сторон застывшую поэзию – последние лучи вечернего солнца, которые льются из-за далеких гор и окрашивают неприветливые солончаковые просторы пустыни в нежно-розовые тона сахарной ваты, и так далее и тому подобное, – вместо созерцания красот мне пришлось заниматься крайне далеким от поэзии делом: хлопать по спине брата, который, перегнувшись через перила, расцвечивал проносящиеся внизу рельсы гораздо менее приятными для глаза красками.

Мне не доводилось пересекать океаны, и я никогда не видел, как страдают от морской болезни, но, думаю, примерно так же. Железнодорожная болезнь сразила Старого еще до выкрика кондуктора: «Посадка заканчивается!»

– Лучше? – спросил я, когда брат немного отдышался.

Густав кивнул, но тут же снова ухватился на перила и продолжил с того же места, где остановился. Я вздохнул и принялся снова похлопывать братца по спине, надеясь, что из обзорного вагона никто не выйдет, чтобы обозреть нас.

В конце концов Старый совершенно иссяк и спазмы прекратились. Тем не менее он так и остался висеть на перилах, с тоской глядя на рельсы, стрелой уносящиеся в темноту, что сгущалась на востоке.

– Можем сойти на следующей станции, – предложил я.

– Вот еще, – буркнул Старый, как я и ожидал.

В то время как разумные мужчины стремятся к карьере банкира, адвоката, воротилы бизнеса, а то и президента Соединенных Штатов, мой брат поставил перед собой гораздо более возвышенную в его представлении цель. Он вознамерился стать сыщиком. И не просто сыщиком, а сыщиком с большой буквы, как великий Шерлок Холмс, ныне покойный. Конечно, никто в жизни не принял бы парочку наемных ковбоев вроде нас за владеющих дедуктивным методом джентльменов, однако благодаря сочетанию упрямства (особенно у моего брата) и удачи (точнее, целого ряда неудач) нам все же удалось устроиться сыщиками… или вроде того.

Мы находились в поезде в качестве секретных агентов, инкогнито, как герои грошовых романов, что мажутся гримом, надевают парики и прикидываются итальянскими торговцами рыбой или кем-нибудь еще в том же духе. Наша скромная маскировка ограничивалась вымышленной фамилией и чистой одеждой, и все равно я чувствовал себя неловко – как мальчишка, которого сестры уговорили вырядиться в девчоночье платье.

– Очень тебе сочувствую, – сказал я. – Зато, может, поймешь теперь, каково мне. Меня с самого начала тошнит от всей этой затеи.

Старый посмотрел на меня молча, но взгляд его говорил без всяких слов.

«Есть простой выход, – читалось в нем. – Брось все это».

Я поднял в ответ бровь, что означало: «Может, и брошу».

Брат пожал плечами и отвернулся: «Нет, не бросишь».

Я сдался и, выругавшись, пнул перила.

Конечно, далеко не дебаты Линкольна и Дугласа[1], но, с другой стороны, особого красноречия нам и не требовалось. Когда столько лет бродяжничаешь вместе, как мы с братом, для споров уже не нужны слова: один многозначительный взгляд заменяет десять минут препирательств.

Это вовсе не значит, однако, что я когда-либо лишал брата удовольствия наслаждаться музыкой моего голоса. Пусть взгляда и достаточно, однако хорошая долгая перепалка дает гораздо большее удовлетворение.

– Ну и ладно, давай, тяни блевотину до самого Окленда. Что остается делать, если ты не слышишь благоразумный голос собственного желудка? Придется сидеть себе тихонько и наслаждаться видами.

– Ну и прекрасно, – проворчал Старый. – Тихонько сидеть у тебя получается лучше всего, а? Я, в отличие от тебя, ищу возможность заняться делом.

– Да неужели? – протянул я, собираясь возразить, что сейчас сам займусь делом: пну Густава как следует по заднице.

Но меня прервал глухой удар. Звук донесся откуда-то снизу, и я перегнулся через перила рядом со Старым как раз вовремя, чтобы увидеть большой темный округлый предмет, вылетевший из-под вагона. Этот предмет крутился на лету, и в какое-то мгновение не только я вылупился на него, но и он вылупился на меня.

Потому что у него были глаза. А также нос, рот, уши и усы.

Это была голова мужчины.

Теперь уже мне скрутило живот. Мой брат, с другой стороны, получил ту самую возможность заняться делом… во всяком случае, так он решил.

Глава первая. Бродяги в седле, или Два ковбоя пересекают три штата, но не находят работы

Потратив весь последний год на чтение детективов, я отлично знаю, как они должны начинаться. Некто приходит в контору главного героя или в гостиную – если главный герой мистер Шерлок Холмс – и выкладывает душещипательную историю. В ней может содержаться чуток крови, а также несколько загадочных деталей, смысла в которых не больше, чем в попытке взнуздать облако дыма. К примеру, девушка находит отца мертвым в постели, на лице у него улыбка, в грудь воткнут кинжал из чистого золота, а на голове стоит миска окровавленных грецких орехов. Сыщик кивает, отправляет девушку восвояси, поворачивается к другу – обязательно должен быть друг! – и произносит что-нибудь вроде: «Разрази меня гром, Дикки, это самый таинственный случай в моей практике!» После чего герои вдвоем направляются на ореховую ферму и – бац! – начинается детектив.

Так что мне, видите ли, несколько сложно объяснить мое столкновение лицом к лицу с летучей головой. Да, история явно детективная, но начать ее как следует никак невозможно: нет ни конторы, ни гостиной, ни кровавых орехов. Нет даже настоящего сыщика. Все, что у меня есть, – неграмотный ковбой, вообразивший себя Холмсом прерий, и его далеко не столь амбициозный напарник.

А напарник, кстати говоря, это я: Отто, он же Верзила Рыжий, Амлингмайер. Тогда как парень с грандиозными идеями на свой счет – это мой старший брат Густав, на коровьих тропах больше известный как Старый Рыжий. Нет, он вовсе не седобородый трухлявый пень, бубнящий о ревматизме и временах Гражданской войны: Густав стар духом, а не годами. Ему всего двадцать семь лет, но, судя по угрюмому виду, каждый год для него – очередной тяжелый мешок, навьюченный на спину.

Впрочем, в последнее время братец стал чуть менее угрюмым, возможно потому, что наконец нашел в нашем скорбном мире нечто интересное для себя. Это произошло около года назад, летом 1892 года. Мы перегоняли скот, и однажды вечером у костра десятник вытащил журнал с рассказом под названием «Союз рыжих», и его герой Шерлок Холмс стал для Густава Моисеем, Эйбом Линкольном и Санта-Клаусом в одном лице. Мало того что брат снова и снова заставлял меня перечитывать ему этот рассказ (у самого Густава знакомство с алфавитом заканчивается где-то на букве «джи») – ему требовались все новые и новые детективные истории. Так мы познакомились с Ником Картером, Кингом Брейди, Стариной Сыскарем и прочими героями грошовых романов. Но по-настоящему мой брат уважал только Холмса. Даже так называемые детективы из прерий, ковбои-пинкертоны вроде Чарли Сиринго и Берла Локхарта, Старого не впечатляли.

«Ловить конокрадов и прочих мазуриков не так уж трудно. У большинства этих бедолаг мозгов не наберется и с наперсток, – уверял он. – А вот мистер Холмс – тот имеет дело с парнями поумнее… Да только у него и у самого ума поболее».

Вскоре братцу стало мало просто слушать рассказы и рассуждать о Холмсе – он начал ему подражать. Расследовать. Делать дедуктивные выводы.

Из-за чего мы огребли целую кучу неприятностей.

Тем не менее, когда Густав решил попробовать себя в роли профессионального сыщика, я не дрогнул. Мне случалось наблюдать, как он применял дедуктивный метод для разгадки настоящих тайн, и зуб даю: щелкал он их как орешки. Кроме того, я был обязан Старому, и очень многим. Если ему охота поиграть в сыщика, то я, по крайней мере, могу изобразить его партнера.

Увы, кроме меня в эту игру больше никто не хотел играть. У детективного агентства Пинкертона есть двенадцать контор в штатах Монтана, Вайоминг и Айдахо, и за май и июнь мы со Старым обошли их почти все. Вакансий для нас не нашлось.

А вот чего нашлось в избытке, так это презрения к безработным ковбоям. Ближе всего к возможности заработать мы подобрались на территории Юта, где начальник отделения Пинкертона в Огдене, мерзко хихикая, сказал, что постоянно ищет таких вот «никчемных бродячих всадников» вроде нас – потому что за их голову назначена награда.

– Сколько нам еще скитаться, Густав? – спросил я, когда мы заливали это последнее унижение пятицентовым пивом. – На оставшиеся деньги мы можем заехать еще в несколько городков, но дедуктивная работа, которую ты пытаешься найти, есть, наверное, только в Нью-Йорке, или в Лондоне, или в Бельгийском Конго… Ну извини: дотуда мы не доберемся.

– Пока и не надо лезть так далеко, – возразил Старый. – Здесь Солт-Лейк-Сити в двух шагах. Почему бы не попытать счастья там?

– А дальше?

Брат пожал плечами.

– А дальше попробуем снова где-нибудь еще. А потом еще где-нибудь, и еще, если надо. Неважно, сколько раз мы свернем не туда: рано или поздно выйдем на верную дорогу. Главное – не останавливаться и продолжать искать ее.

Я мог бы посмеяться над тем, что Густав Амлингмайер, которому в каждой ложке меда видится бочка дегтя, вдруг читает проповеди о том, как важно не терять надежду. Но братец первым отпустил колкость и вдобавок больно задел меня за живое:

– Сдаваться плохо, Отто, но есть кое-что и похуже: когда даже попробовать кишка тонка.

– Все у меня с кишками в порядке, – запротестовал я. – Просто не люблю, когда их из меня вытягивают.

Старый нахмурился, закатил глаза и покачал головой – быстрый, давно привычный жест, означавший у него «опять отговорки». Возможно, дело в том, что его, столь упорно преследующего свою мечту, бесило мое прохладное отношение к собственному будущему.

Не так давно я решил: если уж Густав собирается стать доморощенным Шерлоком Холмсом, то мне самой судьбой предначертана роль его биографа – доктора Ватсона. Я всегда любил травить байки, и мне не составило особого труда взяться за перо, чтобы изложить любительские сыщицкие приключения моего брата на бумаге.

Однако набраться храбрости и сделать что-то со своей проклятой писаниной оказалось далеко не так просто.

– Нельзя же вечно таскать с собой эту кипу бумаги. Пожалей хотя бы лошадь, если себя не жалко, – проворчал Старый. – Чего ты ждешь? Что напишут из «Харперс» и сами попросят у тебя рукопись?

Я поднял стакан и сделал медленный длинный глоток пива, укрывшись за шапкой пены. Глотая, я молился о вмешательстве какого-нибудь случая: пьяная драка, паника на улице, зов трубы архангела Гавриила, все что угодно. Но так и не дождался. Оставалось только ответить брату или утонуть в пиве.

– Ну? – подтолкнул меня Густав, как только я оторвался от стакана.

– Мне просто нужно еще немного времени, чтобы подумать, вот и все.

– О чем тут думать? Книга готова.

– Да, но, может, стоит ее чуточку ужать. Я же тебе ее читал, и ты сам сказал, что немного занудно.

– Как и ты сам, но я же не держу тебя связанным в седельной сумке.

Я снова отхлебнул из стакана, но там осталась только пена, и пауза вышла короткая.

– Слушай, – сказал я, – мы уже об этом говорили. Просто… жду удобного момента.

– Так и просрешь свой момент.

Я вздохнул. Бывали дни, когда братец не произносил ни единого слова, за исключением «осторожно, сусличья нора» и «здесь и заночуем», или когда извечный походный рацион из бобов и пеммикана приводил к неизбежным последствиям: «Ого, ну и залп!» Однако если речь заходила о моей робости как начинающего писателя, Густава было не заткнуть.

– Кстати, насчет посрать… – начал я, намереваясь соскочить с темы трусости наиболее подобающим способом: сбежать.

Но ретироваться не понадобилось, так как произошло давно чаемое мной вмешательство: повод сменить тему наконец явил себя в виде тощего морщинистого старика, напоминающего кусок вяленого мяса, который направился к нам от стойки бара. Я бы сказал, что дед пьян в стельку, но, пожалуй, одной стельки тут бы не хватило. Лишь чудом он не рухнул прямо на столик, но ему все же удалось, покачиваясь, остановиться чуть не доходя.

– Привет. – Ему пришлось сделать заметное усилие, чтобы выговорить это простое слово одеревеневшим от виски языком. – Я вас помню.

– Я тоже тебя помню, – кивнул я, не пытаясь сделать вид, будто бережно храню в памяти нашу встречу.

Утром мы видели этого типа в конторе Пинкертона: старикан лет шестидесяти с кислым лицом сутулился над письменным столом в дальнем углу. Мне и самому когда-то довелось немного поработать в конторе – клерком в зернохранилище в Канзасе, – и я отнес пожилого зануду к хорошо знакомому типу: вечно недовольный бездельник. Таких сколько угодно и среди ковбоев, но, кажется, особенно часто они сидят по темным углам в конторах.

Старик не проронил ни слова, пока его босс измывался над нами, и лишь угрюмо хмыкнул, когда я упомянул, что знаменитые пинкертоны, те же Чарли Сиринго и Берл Локхарт, начинали как и мы: никчемными бродягами. Теперь я не ожидал ничего другого, кроме новых насмешек над нами, и готовился выслушать от нового знакомца прибереженную с утра издевку.

Видимо, эти ожидания достаточно ясно читались у меня на лице, потому что старик попытался изобразить приветливую улыбку. Подобное выражение радушия с непривычки стоило ему немалых усилий: лицо у него обветрилось и задубело, и от растягивания губ кожа едва не заскрипела.

– Может, я сумею вам помочь. – Слова выползали у него изо рта медленно и тягуче, как овсянка. – Понимаете… я Берл Локхарт.

– Тот самый Берл Локхарт? – изумился Густав, оглядывая его с ног до головы.

Стоявший перед нами персонаж ничуть не походил на героя романа – разве что речь там шла о параличном конторщике или пьянчуге-газетчике. Потертые штаны, заляпанная чернилами рубашка, плохо повязанный галстук и мятый полинявший воротничок первым делом наводили именно на такие мысли. Только одна деталь намекала на некоторую лихость: револьвер 44-го калибра с перламутровой рукояткой, болтающийся на бедре. Оружие смотрелось на старике так же нелепо, как женские панталоны на бычке.

– К вашим услугам. – Кривая ухмылка старика стала шире.

– Счастлив наконец-то познакомиться лично, Берл. – Я протянул ему руку. – Странно, что мы не встретились раньше. Видишь ли, я Буффало Билл, а это вот Энни Окли[2].

Старик словно окаменел. Он перестал покачиваться, моргать и даже дышать; живыми остались только губы, сжавшиеся в тонкую щель, которая перерезала лицо на манер туго натянутой колючей проволоки, и правая рука, которая не поднялась навстречу моей, а поползла вниз, к рукоятке револьвера.

Внезапно передо мной оказался совершенно другой человек – не столько отощавший, сколько очистившийся от всего лишнего, так что остались только жилы, кости и ожесточение. И этот новый, намного более устрашающий тип действительно показался мне смутно знакомым. Я вспомнил изображения Берла Локхарта, виденные в газетах и журналах. Если добавить морщин и щетины, убрав мясо и мускулы… Господи, это и правда он!

Перед нами стоял тот самый человек, который вступил в перестрелку с братьями Джеймс, подружился с Билли Кидом и предал его, а еще уложил под земляное одеяло больше конокрадов, грабителей и бродяг, чем любой другой служитель закона на всем Западе.

Это был не просто человек. Это была живая легенда… А я практически плюнул ему в лицо.

И теперь он намеревался плюнуть в лицо мне – свинцом.

Глава вторая. Локхарт, или Из огня да в полымя

Я не просто сморозил глупость – она грозила стать последней в моей жизни. Берл Локхарт славился тем, что быстро вспыхивал, как порох, и еще быстрее стрелял, и, похоже, мне предстояло убедиться в этом на собственной шкуре.

– Ох-х, – прохрипел я, настолько обескураженный промахом, что обычно бойкий язык застрял у меня в глотке, точно горсть опилок. – Э-э.

К счастью, мой обычно молчаливый брат внезапно разговорился.

– Простите, мистер Локхарт, Отто вовсе не хотел вас обидеть. Видите ли, у него просто голова иногда не дружит с языком. Мы будем очень рады, если вы присядете к нам и позволите вас угостить.

– Да-да, сэр, – поспешил вставить я. Руку, протянутую навстречу Локхарту, который так ее и не пожал, я поскорее повернул ладонью вверх и предложил Берлу сесть. – Для нас будет честью пропустить с вами стаканчик.

Не знаю, помогли бы нам простые извинения, но извинения, сдобренные обещанием алкоголя, Локхарт принял благосклонно.

– Ну что ж… ничего страшного, – пробормотал он, опускаясь на свободный стул рядом со мной. На лицо старика вернулась улыбка, хотя уже не столь широкая и с оттенком горечи. – Кто узнает старого Берла Локхарта в этой сбруе?

Действительно, в мятом конторском костюме – не говоря уже о щетине и мутных глазах – Локхарт вовсе не походил на галантного ковбоя-детектива, каким его изображали в журналах. Однако в грошовых романах сыщики то и дело выдают себя то за просоленных морских волков на деревянной ноге, то за слепых нищих, то еще за кого, – может, и сейчас Берл специально вырядился таким образом.

– Скажите, мистер Локхарт, – я подался к нему поближе и понизил голос, – вы что, маскируетесь?

Локхарт поднял на меня кустистую седоватую бровь, видимо пытаясь понять, не насмехаюсь ли я снова.

Убедившись, что я говорю серьезно, он угрюмо хмыкнул и согласился:

– Пожалуй, можно и так сказать. На дворе новый век, парни. Одного пороха и храбрости уже мало: сейчас всем подавай «ключевые улики», «дудукцию» и прочие штучки. Теперь у настоящего сыщика должно быть в рукаве больше трюков, чем у чертова фокусника из шапито. Грим, хреновы увеличительные стекла, колбы, горелки и прочая том-эдисоновская дребедень. Надо, мол, быть современным. Все должно быть по науке. – Локхарт продемонстрировал нам свое отношение к новомодной научности, харкнув на пол. – Задницы надушенные, – добавил он на случай, если мы не поняли. – Ладно… где выпивка-то?

Хотя у брата из ушей буквально вырвался пар от вскипевшей крови, Старый оставил косвенное оскорбление в адрес мистера Холмса без ответа.

– Что будете пить? – спросил он.

– Виски. Два, чтобы было чем запить.

Густав повернулся ко мне и кивнул в сторону стойки:

– Ну, ты слышал.

В обычных обстоятельствах я бы откинулся на спинку стула, забросил ноги на стол и сказал: «Конечно, слышал… и мне то же самое». Но поскольку обстоятельства были не совсем обычные и крайне неловкие, пришлось воздержаться, чтобы не подливать масла в огонь.

– Два виски, сию минуту, – жизнерадостно подтвердил я, вскочил и направился к стойке.

Потный, с отвисшим брюхом бармен вовсю пялился на наш столик, поэтому, сделав заказ, я спросил, действительно ли угощаю выпивкой самого́ великого Берла Локхарта.

– Да, это он, Локхарт… хотя насчет «великого» не скажу. – Бармен извлек два немытых стакана и принялся наполнять их коричневатой, воняющей перцем жидкостью, которую бесстыдно выдавал за виски. – Заявился сюда еще вчера днем с двумя пинкертонами из местных. Да и заночевал бы здесь, на полу, если бы они его не выволокли.

– Не говорил, зачем приехал в город?

Бармен покачал головой.

– Сказал только, что по какому-то секретному делу… но сам не стал секретничать. Я сперва подумал, что шпик вынюхивает Майка Барсона и Оги Уэлша, раз уж за их головы обещали награду по десять тысяч. За последние шесть месяцев ребятки грабанули четыре поезда недалеко от Огдена, и некоторым кажется, что отсюда и надо начинать охоту.

К упомянутым некоторым относились почти все газеты страны. Компашка Барсона и Уэлша, она же банда Лютых, той весной остановила столько поездов Южно-Тихоокеанской железной дороги, что им впору было вступать в профсоюз железнодорожников – мы со Старым в поисках новых рассказов о Шерлоке Холмсе уже натыкались на книжонки с названиями вроде «Барсон и Уэлш: робингуды железных дорог». Наши родители были фермерами, поэтому мы не питали нежных чувств к железным дорогам и не особенно переживали, что ЮТЖД не удается выдернуть эту занозу. Я даже скорее был на стороне занозы.

– М-да, не думаю, что Лютым стоит особенно переживать по поводу Локхарта, даже если он их догонит, – сказал я бармену.

– Это точно. Только глянь на него.

Мы украдкой покосились на проспиртованного пинкертона, который распинался о чем-то перед моим братом, не удостаивая нас внимания. Интерес Локхарта был целиком и полностью сосредоточен на стаканах, стоявших на стойке передо мной. Он буквально пускал слюни.

– Ему только бы самому поскорее догнаться, – заметил бармен.

– Раз так, не буду заставлять его ждать.

Я бросил на стойку пару монет, сгреб стаканы и двинулся обратно к столику.

Когда я подошел, Локхарт вещал что-то про «Джей с крестом» – техасском ранчо, где мы с Густавом работали несколько лет назад. Как оказалось, Локхарт сам отпахал там один сезон перед тем, как заделаться пинкертоном. Общие воспоминания расположили старика к нам, и он принялся занудно, в мельчайших подробностях описывать само ранчо и окружающую его местность, которую мы знали не хуже, а то и лучше него. Я поставил перед ветераном сыска стаканы, сел и стал старательно изображать интерес.

– Эх, были времена, парни, – завершил Локхарт пространный рассказ о перегоне скота, которым мы со Старым и сами занимались все последние годы. – Ни тебе колючей проволоки, ни железных дорог. Теперь все изменилось… и перемены уже не остановить.

Локхарт собрался было опять харкнуть на пол, но передумал и решил перебить горечь во рту, высосав последние капли виски.

– Господи, – вздохнул он, – сплошь перемены и перемены, конца-краю не видно.

– Людям тоже надо меняться, – возразил Старый.

– А это как понимать? – резко перепросил Локхарт, несмотря на только что заплетавшийся язык.

Я поспешил разъяснить замечание Густава, пока брат не испортил дело честным ответом.

– Да мы сами только об этом и думаем, мистер Локхарт. Пора менять работу – вот как вы в свое время. Скот перегоняют все меньше и меньше. Бродячие ковбои вроде нас больше нигде не нужны. Вот мы и решили попытать счастья в «Пинкертоне». Если такой славный ковбой, как Берл Локхарт, поменял профессию – ну, может, и у нас получится.

Конечно, Берл Локхарт был так же далек от страсти Старого к детективничанью, как волосы у меня на заднице от марша Шермана[3]. И Локхарт без труда дедуцировал бы это, если бы заметил, как брат злобно уставился на меня в тот момент.

К счастью, пожилому пинкертону и так уже было на кого уставиться: к нашему столику приблизился щегольски одетый тип в котелке.

– Пора, Локхарт, – объявил он. – Он уже здесь.

– О, явился не запылился? – огрызнулся Локхарт. – Ну, пусть подождет минутку, черт его дери, я еще не закончил с ребятами. – Он принялся шарить по карманам, но на свет появлялись лишь комки свалявшейся пыли и труха, и лицо старика начало наливаться краской. – Дайте же кто-нибудь карандаш, мать вашу.

Хлыщ в котелке достал из кармана жилетки клочок бумаги и огрызок карандаша, и Локхарт выхватил их у него, выругавшись себе под нос.

– Да-да, сэр… у старого Берла Локхарта еще есть друзья… – бормотал он, чирикая карандашом.

Закончил он эффектно: поставил несколько точек, вонзая карандаш в стол, как нож. Затем сунул бумажку мне и, покачнувшись, встал.

– Вот! Простите, устроиться в «Пинкертон» помочь не могу. Честные старомодные служители закона вроде меня, привыкшие обходиться револьвером, этим крючкотворам больше не нужны. Но уж поверьте мне: с такими соплежуями и связываться не стоит.

Пронзив взглядом прибывшего за ним посланца, старик сунул огрызок карандаша к себе в карман и побрел прочь.

– Спасибо вам, мистер Локхарт! – крикнул я ему вслед, еще даже не зная, за что именно благодарю.

Хлыщ задержался рядом со мной и братом. Слегка сдвинув котелок на затылок, он смерил нас холодным взглядом.

– Хотите стать пинкертонами?

– Хотим, – подтвердил Старый.

Тот покачал головой и фыркнул.

– Лучше телятам хвосты крутите, ковбои. – И он пошел вслед за Локхартом к двери.

Я уже собирался объяснить, чем лучше заняться ему или, точнее, что именно засунуть себе под хвост, но Густав осадил меня, ткнув локтем под ребра.

– Ну? – буркнул он, указывая на записку Локхарта.

Старый пинкертон успел сложить клочок бумаги, и сначала я прочитал написанное снаружи:

П-к К. Кермит Кроу, ЮТЖД

Юнион-Стейшн

Развернув бумажку, я обнаружил, что содержание записки еще более лаконично. Послание Локхарта состояло всего из четырех букв:

ОК

Б. Л.

– Ну вот, как всегда, – вздохнул я. – В кои-то веки нам вроде посчастливилось… но нет.

Я уже собирался скатать записку Локхарта в шарик и забросить за плечо, но брат протянул руку и выхватил ее у меня из рук.

– Постой-ка.

Он уставился на бумажку, хотя для него корявые письмена Локхарта с тем же успехом могли быть китайскими иероглифами.

– Ведь все же ясно, нет? – сказал я. – Это самое короткое рекомендательное письмо, которое только можно написать. И адресовано оно в железнодорожную компанию. А именно в Южно-Тихоокеанскую железную дорогу. Мы же не будем связываться с этими сукиными детьми. – Тщетно прождав ответа несколько секунд, я уточнил: – Ведь не будем?

Старый продолжал пялиться на записку. Он пережевывал в уме некую мысль, и вкус ему явно не нравился. Но, пережевав, он ее не выплюнул.

– Думаю, всему свое время, – сказал он, встал и направился к двери.

Глава третья. 267 и 268, или Мы узнаём, кого не берут в ют

В детстве нам с братьями и сестрами не так уж часто приходилось слышать ругань. Муттер[4] грубостей не терпела и даже за простое упоминание черта могла намазать язык мылом.

Однако, когда наш фатер[5] или дядюшка Франц принимались костерить железные дороги, для того, чтобы смыть изрыгаемые ими непечатные выражения, не хватило бы и тонны щелока.

Даже наша добрая муттер иногда вторила им, хотя иауф дойч[6], думая, что мы не поймем. Пусть это и обнажало чуточку лицемерия в обожаемой всеми нами женщине, ее можно было понять: жизнь фермера тяжела и без того, чтобы жирные толстосумы из восточных штатов драли за перевозку урожая больше, чем покупатели готовы заплатить за сам урожай.

Прошло почти десять лет с тех пор, как Густав последний раз ходил за плугом, но если речь заходила о железных дорогах, он, судя по всему, по-прежнему злился, что твой грейнджер[7]. За доказательствами ходить далеко не надо: достаточно посмотреть на мой зад, обильно украшенный набитыми седлом мозолями. Старый неизменно требовал путешествовать верхом – даже туда, куда любой другой добрался бы поездом, – и за все годы наших скитаний ни разу не допустил, чтобы мы поддержали грабительскую монополию железных дорог, задирающих цены и отбирающих землю, покупкой хотя бы одного билета.

Что объясняет, почему при первых же словах, вырвавшихся у меня, когда я догнал Густава на улице у того салуна в Огдене, наша муттер потянулась бы за куском мыла.

– Ну ладно, ладно, не кипятись, – ответил мне брат, непринужденно – даже слишком непринужденно – прислонившись к коновязи, у которой стояли наши лошади. – Надо же хотя бы узнать, что значит эта записка, разве нет?

– А если то и значит, про что я думаю? – огрызнулся я. – Работу на железной дороге.

– Тогда подумаем.

– Ты же гонял нас крюками по тысяче миль, лишь бы не отдавать этим грабителям ни единого пенни. А теперь всерьез думаешь потрудиться на Южно-Тихоокеанской железной дороге?

– Я всегда готов подумать… в отличие от некоторых, – ответил Старый, но в его голосе я уловил странное колебание.

– Если ты такой любитель думать, почему бы не подумать о том, что бесило муттер ифатера? Раздутые грузовые тарифы, разоряющие фермеров, люди, гибнущие из-за того, что магнатам жаль раскошелиться на исправные тормоза для вагонов. Ты что, все забыл?

Мой брат медленно и грустно кивнул, как человек, признающий мудрость полученного совета, но в то же время оставляющий за собой право проигнорировать его.

– Это было много лет назад, – сказал он.

– Попробуй сказать это Лютым. Ты же знаешь, они от сохи, как и наши родители. В газетах пишут, что ребята никогда не стали бы грабителями, если бы ЮТЖД в прошлом году не отобрала у них землю под новую линию.

– Ну… сколько мы работали на всяких засранцев, – вяло отмахнулся Старый. – Разница только в том, что они владели скотом, а не вагонами для скота.

– Да, но когда мы работаем на засранцев-скотопромышленников – мы ковбои. А на хрена мы сдались железной дороге? Разве что в охранники пойти, бродяг избивать.

Густав покачал головой.

– Вряд ли. Сдается мне, есть причина, почему ЮТ ищет парней вроде нас. Сам только что сказал.

Обычно мой брат не любит теоретизировать, не имея всех фактов, поскольку и мистер Холмс морщил свой длинный нос, не одобряя подобные напрасные измышления. Однако теперь Густав был готов сделать исключение, чтобы убедить меня – как, возможно, и себя самого.

– Банда Лютых, – сказал он.

– Думаешь, железнодорожное начальство собирает специальную команду?

– А как иначе, ведь Барсон и Уэлш потрошат их как свиней.

Я немного подумал. Предположение, не лишенное смысла… но это нисколько не меняло дело.

– Лютые – это яма, которую ЮТ выкопала сама себе, – пожал я плечами. – Не понимаю, с какой стати нам прыгать туда за ними.

– Чтобы подтвердить наше намерение стать служителями закона, – объяснил Старый.

– Или просто служителями, – фыркнул я.

– Это же не навсегда. Рано или поздно мы будем настоящими сыщиками.

На сей раз я лишь поднял бровь.

– Попробуй взглянуть на дело с другой стороны, – настаивал Густав. – Когда едешь на поезде, важен не сам поезд, а то, куда он тебя привезет. Понимаешь?

– А что, если вообще сел не на тот поезд?

Мне показалось, что это очень остроумное возражение, но Старый нашел достойный ответ:

– Всегда можно сойти.

Он произнес это не как прописную истину, а как обещание.

– Правда? Вот так запросто?

Густав кивнул:

– Вот так запросто.

– Если нам что-то не понравится, мы просто свалим? – уточнил я, не осознавая, что, говоря «мы», совершаю фатальную ошибку.

Брат снова кивнул.

– Ладно, – вздохнул я. – Твоя взяла. Пока что.

Старый тем не менее не слишком торжествовал по поводу своей победы. Казалось, он даже слегка сожалеет, что мне не удалось его переубедить.

Найти местную контору ЮТ оказалось несложно: она находилась в самом центре колоссальной паутины из дерева и стали, простирающейся от Огдена на полстраны. Южно-Тихоокеанская и Объединенная Тихоокеанская железные дороги, а также несколько местных линий сходились к западу от города, и их рельсы сплетались в один узел у огромной горы кирпича под названием Юнион-Стейшн. Накануне, направляясь в Огден, мы обогнули этот лабиринт, но теперь направились в самое его сердце.

Когда мы подъехали достаточно близко, чтобы слышать свистки, лязг и пыхтение поездов, лошади начали опасливо коситься по сторонам и вздрагивать – как и мой брат. Весь он стал дерганым, хотя пытался это скрыть, то и дело утираясь платком.

– Что, передумал? – спросил я.

– Просто немного нездоровится, вот и все. – Он в очередной раз промокнул лицо, уже снова взмокшее от пота. – Знаешь, когда найдем этого «п-ка» Кроу, говори лучше ты. У меня сейчас, наверное, не очень получится.

– Ну а у меня вряд ли хорошо получится клянчить работу, на которую я не хочу наниматься.

– Все равно… у тебя же язык лучше подвешен, Отто. Надо, чтобы ты взял это на себя.

Я посмотрел на Старого и встретил его взгляд, в котором читалось слово, которое он так и не смог заставить себя выговорить: «Пожалуйста».

Мой брат вверял свою мечту в мои руки. И я не мог отказать ему, сколько бы ни злился.

– Ладно, – проворчал я. – Давай сюда записку от Локхарта.

Густав хлопнул меня по спине, что случается даже не раз в сто лет, а скорее раз в тысячу. Есть еще одно слово, которое мы редко говорим друг другу, но сейчас Старый его произнес:

– Спасибо.

Мы нашли контору Южно-Тихоокеанской железной дороги, затерявшуюся в дальнем крыле станции, и я спросил полковника Кроу самым уверенным тоном, как будто мы старые приятели.

– У меня для него записка от Берла, – пояснил я прыщавому молодому клерку в ответ на его вопросительный взгляд и добавил со значением: – Берла Локхарта.

Клерк резво ускакал куда-то дальше по коридору, и я, воспользовавшись случаем, еще раз взглянул на Старого. Здесь, вдалеке от дыма и суеты депо, он немного успокоился, но лицо оставалось таким бледным, что брат походил на рыжеусый соляной столб. За пару месяцев до этого Густава тяжело ранили – он получил пулю в благодарность за свою дедукцию, – и мне подумалось, что, пожалуй, он еще не настолько оправился, как мне раньше казалось.

– Дальше по коридору, последняя дверь справа, – объявил нам вернувшийся клерк, улыбаясь, но не нам, а какой-то известной ему одному шутке. – Полковник вас ждет.

Я представлял себе мистера Кроу коренастым, с выпяченной бочкообразной грудью – вроде Эмброуза Бернсайда[8]. Но нас встретил щуплый малый, в котором едва ли уместилась бы и кружка пива, не говоря уже о бочке. Не знаю, каким полком он командовал, но служил, скорее всего, в армии генерала Мальчика-с-пальчика.

Несмотря на карликовый рост, зычности голоса Кроу было не занимать. Он рявкнул:

– Дверь за собой закройте! – И реплика прозвучала как щелчок хлыста. – Так, – сказал полковник, едва я выполнил приказ, – кто вы такие и что вам надо?

– Меня зовут Отто Амлингмайер, – представился я с, как мне хотелось бы надеяться, невозмутимым спокойствием. – А это мой брат, Густав. Берл Локхарт отправил нас к вам с вот этим.

Я вытащил записку и положил ее перед Кроу на письменный стол. Тот развернул ее, хмыкнул, потом скатал в шарик и сунул в карман темного сюртука.

– У кого-то из вас есть опыт работы в полиции? Охрана, армия, что-нибудь подобное.

Я изобразил дерзкую улыбку и похлопал по кобуре с кольтом, собираясь соорудить мало-мальски правдоподобную чушь о нашей карьере пистолеро[9]. Но, взглянув на недобрый прищур Кроу, понял, что он мгновенно учует легчайший запах гнили, и решил говорить правду.

– Боюсь, что нет, сэр. Мы просто ковбои. Повидали, конечно, всякое, но жестяных звезд никогда не носили.

Я был почти уверен, что Кроу даст нам такой же совет, что и пинкертон в котелке, забиравший Локхарта из салуна: «Валите-ка вы обратно на скотный двор, ковбои». Но вместо этого он сухо кивнул.

– Отлично. Знаете, кто я такой?

Так как честный ответ об отсутствии опыта, кажется, сработал в нашу пользу, я решил не скрывать и свое невежество.

– Не имею ни малейшего понятия, сэр, – и полковник вознаградил меня еще одним кивком.

– Верю. Превосходно. Как раз таких ребят я бы и искал, если бы искал таких ребят.

– Не понял, – растерялся я.

– Шпионов! – Кроу выплюнул это слово, словно залетевшую в рот жужжащую пчелу.

– Так, постойте. Вы думаете, что мы?.. – начал я.

Полковник отмел вопрос, взмахнув рукой с коротенькими пальцами.

– Нет-нет. Не вы. Но потому вы мне и нужны. Из-за них. Из-за шпионов.

– Простите за вопрос, сэр, – вмешался в разговор Густав, – но… чьих шпионов?

– А сами-то как думаете? – огрызнулся полковник. – Этих вонючих немытых мужланов, Барсона и Уэлша. Они раз за разом грабят наши поезда! Причем именно в те дни, когда там везут жалованье и, – он понизил голос и перешел на злой хриплый шепот, – золото. – Кроу стукнул кулачком по столу, кипя яростью, и я начал опасаться, что его разорвет, как перегретый котел. – Есть только одно объяснение: шпионы внутри Южно-Тихоокеанской железной дороги! Информаторы! Изменники, будь они прокляты!

Пока он распинался, лицо у него опасно наливалось краской, но полковнику все же удалось сделать глубокий успокаивающий вдох, прежде чем он успел схлопотать удар.

– Мы делаем все возможное, чтобы извести эту заразу под корень, но дело непростое, – продолжил он, когда краска гнева немного схлынула с лица. – На банду Лютых уже охотятся наши лучшие люди. Не могу же я просто открыть дверь и нанять новых сотрудников… тем более когда любой, кто приходит в ЮТ в поисках работы, может оказаться шпионом. Поэтому я ввел новое правило: нанимаю только тех, кого у меня нет причин нанимать и если они, в свою очередь, вовсе не хотят на меня работать.

– Так вот почему Берл Локхарт послал нас к вам, – протянул Старый. – Чтобы не ошибиться самому, вы поручили доверенным друзьям выбирать парней и гнать их сюда.

Полковник одобрил дедукцию брата кивком.

– Точно. Вижу, Локхарт сделал хороший выбор. Он, конечно, уже не тот, что раньше, но в людях пока еще не разучился разбираться. Правда… он же не был пьян, когда дал вам эту записку, а?

– Никак нет, сэр. – Я понял, что честность больше не в наших интересах: настало время безбожного вранья. – Кажется, он был немного с похмелья, но трезв как стеклышко.

– Что ж, прекрасно. – Полковник спрыгнул со стула и выпрямился во весь рост, хоть и не стал при этом выше, а затем поднял правую руку: – Повторяйте за мной: я торжественно клянусь…

Старый поднял руку. Секунду поколебавшись, я сделал то же самое.

– Я торжественно клянусь, – хором повторили мы.

– Что я не грязный ублюдочный шпион…

Мы с братом вылупились на полковника.

– Клянитесь! – гаркнул тот.

Мы поклялись.

– И что я сделаю все возможное, чтобы защитить имущество и пассажиров Южно-Тихоокеанской железной дороги.

Мы поклялись и в этом тоже.

– И да поможет мне Бог.

Густав и я повторили и эти слова, хотя мне они показались скорее мольбой, чем обещанием.

Кроу выдвинул один из ящиков стола и выудил оттуда парочку тускло поблескивающих жестянок. Одну он протянул мне, другую брату.

Это были звезды. Бляхи. Специально для Старого я прочел надпись на моей вслух:

СЛУЖБА ПОЛИЦИИ

267

ЮТЖД

Брат уставился на свою звезду – за номером 268 – и потер ее большим пальцем, как будто ему хотелось почувствовать холод металла и убедиться, что значок настоящий.

– Значит, – предположил Старый, – мы будем ловить Барсона и Уэлша.

Кроу нахмурился.

– Вовсе нет. Я же сказал: этим занимаются мои лучшие люди. А вы сядете на следующий экспресс, который идет через горы. Пройдете обучение в Сан-Франциско. О, кстати… – Полковник вытащил из того же ящика стола карандаш и конторскую книгу. – Как там вас зовут?

Пришлось отвечать и за себя, и за Старого, потому что лицо брата выражало крайнее потрясение: казалось, открой он рот – и вырвется крик. Мечта Густава наконец осуществлялась, но по его виду можно было подумать, что она обернулась кошмаром.

Глава четвертая. Терра инкогнита, или Полковник Кроу бросает в бой новобранцев

Пока Кроу разъяснял, в чем будет заключаться наша работа, кивать и отвечать «да, сэр» пришлось мне, поскольку брат пребывал в полном оцепенении – можно было всунуть ему в руки сигары и продать в табачный магазин в качестве манекена индейца.

Полковник сказал, что мы поступаем под начало некоего Джефферсона Паулесса из штаб-квартиры ЮТ в Сан-Франциско и будем получать десять долларов в неделю. Добраться до места нам предстояло на специальном поезде Чикаго – Окленд Объединенной Тихоокеанской и Южно-Тихоокеанской железных дорог, именуемом «Тихоокеанский экспресс», который утром прибыл в Огден и вскоре собирался отправиться дальше. В поезде нам полагалось скрывать свою связь с железной дорогой, поскольку для донимающих ЮТ «переобувшихся сукиных детей» мы, по словам Кроу, представляли собой «терра инкогнита».

Старый так и сидел в оцепенении и даже не поднял бровь, когда в заключение полковник открыл окно и приказал нам вылезать.

– Лучше никому не видеть, что вы у меня были, – пояснил он.

Парочка ковбоев, вылезающая из окна средь бела дня, пожалуй, привлекает больше внимания, чем те же двое парней, спокойно выходящие на улицу через дверь, однако я почел за лучшее промолчать, ибо полковник Кроу произвел на меня впечатление буяна, по сравнению с которым Джордж Кастер[10] покажется образцом здравого смысла и хладнокровия.

– Билеты возьмете у стойки Южно-Тихоокеанской железной дороги внизу. Они уже там, на имя Диссимуло, – сказал полковник, пока я не слишком грациозно пропихивал свою немаленькую тушу через окно: моего далеко не старого братца прозвали Старым в шутку, в моей же кличке – Верзила – нет ни капли иронии. – Паулессу я отправлю шифрованную телеграмму о том, что вы приезжаете.

Густав неуклюже вылез за мной, а Кроу высунулся из окна и, согнув ручонку, отсалютовал нам.

– Удачи, парни.

– Значит… это и все? – спросил я, вяло салютуя в ответ. – У нас нет никаких заданий до те пор, пока не доберемся до Сан-Франциско?

– Конечно, есть, – нахмурился Кроу. – Я полагаю, это ясно и без слов.

Мы со Старым молча вылупились на него, давая понять, что слова все-таки не помешали бы.

– Если злодеи нападут на «Тихоокеанский экспресс», – рявкнул полковник, – убейте их всех!

После этого он нырнул внутрь и захлопнул за собой окно.

– Пожалуй, лучше бы он все-таки обошелся без слов, – заметил я.

В депо неподалеку, пыхтя, направлялся одинокий локомотив, и мой брат следил за его приближением с тоскливой задумчивостью.

– Не ожидал, что дело пойдет так быстро, – признался Густав.

– Но это не значит, что и мы должны торопиться.

– Мы взяли бляхи. – В голосе Старого звучала странная покорность судьбе. – Согласились работать.

– Работать в Южной, черт ее дери, Тихоокеанской, – напомнил я. – Ей-богу, братишка, Майк Барсон и Оги Уэлш нам ближе, чем этот чокнутый недомерок.

Густав покачал головой, стряхивая с себя сонное оцепенение.

– Барсон и Уэлш – преступники, – твердо сказал он. – А мы сыщики.

– Железнодорожные сыщики, – поправил я.

– Сыщики.

– Если все так просто, чего ж ты огорошен? Когда Кроу сказал, что отправляет нас следующим поездом, ты так побледнел, что чуть усы не выцвели.

– Я же говорю, дело пошло слишком быстро, вот и все. – Старый развернулся и зашагал вдоль стены здания. – И нам тоже надо идти быстро, иначе опоздаем на поезд.

Ругаясь, ворча и волоча ноги, я все же потащился следом.

После того как мы собрали свое барахло, переоделись в лучшую одежду – то есть ту, на которой поменьше пятен и заплат, – и заселились в меблированные комнаты, мой брат сделал серьезный шаг, скорее даже, гигантский скачок для людей вроде нас. Он продал лошадей. В этом был определенный резон, ведь нам вряд ли позволили бы засунуть их под сиденья в поезде. Но мне показалось, что была и другая причина: Густав отреза́л пути к отступлению.

Когда пришло время возвращаться на станцию, мы уселись в запряженную мулами конку, и поездка мне очень понравилась, поскольку давала массу возможностей раскланиваться с миленькими продавщицами из магазинов. Старый же остался равнодушен к их прелестям – и не только потому, что мой застенчивый брат едва не падает в обморок при виде юбки. Хотя мулы трусили весьма неспешно, братец, выпучив глаза, уставился на убегающие вдаль пути, как будто линия конки не упиралась в Юнион-Стейшн, а обрывалась в Большой каньон. Когда я спросил, как Густав себя чувствует, он буркнул «отлично» и еще крепче вцепился побелевшими пальцами в ближайшую стойку.

Мы доехали до станции, и я взвалил на себя бо́льшую часть нашего барахла, но Старый все равно отставал. Сказать, что он шел как на эшафот, – ничего не сказать. Он будто шел на эшафот с привязанными к ногам гранитными плитами.

– О господи. – Я бросил свою ношу и встал, дожидаясь брата. – Если заболел, так и скажи.

– Я… не… болен, – неубедительно прохрипел Старый, проковыляв мимо меня в направлении станции.

Нам выдали билеты на имя Диссимуло, как и обещал полковник Кроу, хотя клерк за стойкой и пронзил меня злобным взглядом, когда я с трудом выговорил якобы собственную фамилию.

– Диссимуло. Что еще за имя такое? – спросил я Густава, когда мы отправились на поиски носильщика, чтобы он забрал наши вещи.

– Кажется, и-итальянское, – заикаясь, пробормотал брат.

– Тогда буду звать тебя Джузеппе. А ты можешь называть меня Леонардо.

– Как насчет просто Дурень? – огрызнулся Старый устало, словно насмешки в мой адрес были некой тяжелой обязанностью, выполнять которую он мог только чудовищным напряжением остатков сил. – Если уж брать чужое имя, так почему бы не придумать нечто более подходящее?

Предложение показалось мне не лишенным смысла, и поэтому вскоре я сдал наши седла и сумки в багаж, указав имя «Густав Холмс».

– Ты же всегда хотел стать новым Холмсом. Ну вот, я тебя им и сделал, – сказал я брату, который устроился на одной из длинных скамей, тянувшихся, как ряды кукурузы, через весь огромный зал станции.

Старый кивнул, глядя на кучу сундуков, ящиков и мешков, в которую закинули и наше барахло.

– Надеюсь, ты не отдал носильщику вещь, которую не хочешь потерять.

– Не беспокойся, самое необходимое у меня вот здесь. – Я похлопал по потертому ковровому саквояжу, который мы купили в ломбарде, перед тем как сесть на конку. Там было все, что могло понадобиться нам в ближайшие дни: смена одежды, зубные щетки, бритва и помазок, рассказы о Холмсе и еще пара предметов, которые, я надеялся, не пригодятся, – наши револьверы в кобурах. Но в саквояже не было никаких невосполнимых вещей, о которых говорил брат.

– Отто, – сказал Старый, – немедленно дуй туда и вытащи свою книгу из седельной сумки. У нас еще есть несколько минут. Достаточно времени, чтобы отправить рукопись почтой. – Он промокнул покрытое испариной лицо носовым платком. – Да, признаю, чувствую себя крайне дерьмово. Но если я могу забросить свои несчастные кости в поезд, то и ты мог бы дотащить свою книгу до почты, черт возьми.

– Так что же именно у тебя болит, брат? Может, отбитая совесть?

Я, конечно, просто хотел сменить тему. Старый ответил тем же, хотя и не столь элегантно: просто покачал головой, поднялся и направился к дверям в западной стене станции.

«Тихоокеанский экспресс» ждал нас снаружи.

Я невысокого мнения о железных дорогах, но это не помешало мне восхититься красотой поезда. Увидев его, я понял, как чувствует себя человек, входящий в помпезный оперный театр. От такого количества роскоши и блеска вполне можно на мгновение забыть об унылом убожестве повседневности.

И это был только локомотив: темно-зеленый с красными полосами и позолотой, отполированный до такого блеска, что укрепленный над путеочистителем громадный прожектор казался лишним: уж наверняка начищенный паровоз будет сиять в лунном свете яснее самой яркой звезды. Еще я углядел суетливого толстячка в комбинезоне – без сомнения, машиниста, – который перетирал тряпкой рукоятки и рычаги в кабине, словно наводил глянец на бриллиант.

За локомотивом был прицеплен столь же великолепный угольный тендер, но за ним виднелись почтовый вагон компании «Уэллс Фарго» и багажный вагон, которые по ослепительности не превосходили ящики с капустой. Зато дальше шли три пульмановских вагона, вагон-ресторан и, наконец, обзорный вагон, сияющие такими яркими зеленым, красным и золотым цветами, что, казалось, на них еще не просохла краска.

Видимо, изумление отразилось у меня на лице, потому что кто-то рядом сказал:

– Красавец, правда?

Я оглянулся и увидел невысокого человечка с кудрявой шевелюрой, смотревшего на меня сверху вниз из открытой боковой двери багажного вагона. Его рот расплылся в широчайшей улыбке, так что кончики навощенных усов смотрели прямо вверх.

– Это точно, – согласился я.

– Что ж, наслаждайся, пока не поздно. Не успеем проехать и двадцати футов по путям, соберет столько пыли, что и не вспомнишь, какого он цвета: зеленого, красного или серо-буро-малинового.

Я посмеялся шутке, после чего незнакомец пожелал нам счастливого пути и вернулся к работе: он проверял багажные бирки и делал пометки на листке бумаги, прикрепленном зажимом к планшету.

Мой брат, казалось, не слышал ни слова из сказанного: он вылупился на два длинных деревянных ящика, лежавших бок о бок у ног проводника багажного вагона. Гробы.

– Не бойся, – сказал я. – Уверен, это не для нас.

– Пошли, – буркнул Старый и направился к коренастому джентльмену лет пятидесяти – не то кондуктору, не то капитану парохода, если судить по фуражке и кителю.

– Здравия желаю, адмирал, – сказал я, протягивая свой билет. – Не подскажете, как найти наши места?

Кондуктор уставился на меня с таким неприкрытым отвращением, как будто я вручил ему свежую коровью лепешку. Только тогда я вспомнил деталь, ранее не казавшуюся особо важной, тем более что на поезде я ездил всего раз в жизни, и то еще мальчишкой: железнодорожники буквально ненавидят ковбоев.

Причина, думаю, в том, что наше ремесло привлекает буйные натуры, которых не назовешь особенно благовоспитанными пассажирами. А также в том, что сами ковбои ненавидят железные дороги за множество грехов, в том числе за упадок уважаемого ремесла перегона скота. Вдобавок ребята в прерии считают особым ухарством разбить выстрелами прожектора ночного поезда, что тоже не способствует теплым отношениям.

Хотя мы с Густавом и взяли себе новые фамилии, одежку мы не поменяли, и всякому было ясно, что мы не врачи, не адвокаты и не индейские вожди: любому из них в поезде обрадовались бы больше, чем нам.

– У носильщика спрашивайте, – раздался грубый ответ. Я мог лишь догадываться, что голос принадлежал кондуктору, потому что шевеления губ было не видно: они прятались за переходящими в козлиную бородку густыми усами, закрывавшими рот и подбородок кустистой черной с проседью порослью.

– Как думаешь, может, дать ему хорошего пинка? – спросил я у Старого, когда кондуктор отошел и принялся за что-то отчитывать проводника багажного вагона. – Я к тому, что на то они и бляхи, чтобы иногда злоупотреблять властью, верно?

Густав не ответил. Он задумчиво рассматривал ступеньки, ведущие вверх, в вагон.

– Передумал? – спросил я.

Он как будто только и ждал от меня толчка.

– Нет. Тут и думать не о чем. – И, ухватившись за поручень, втащил себя в вагон. Потом развернулся и протянул вниз руку, будто это мне требовалась помощь. – Ну что, идешь?

Брат не часто задает мне такой вопрос: обычно он просто шагает вперед, как будто я что-то вроде запасной шпоры у него на сапоге. Кажется, Густаву даже не приходит в голову, что в один прекрасный день я могу пойти своим путем. Однако сейчас эта мысль его посетила, как посетила и меня.

Впрочем, мысли не всегда значат так уж много. Думать можно что угодно, но есть незыблемые правила. Например, не бросать брата. И тут был как раз такой случай.

Я ухватился за протянутую руку Старого и позволил ему втащить меня в вагон «Тихоокеанского экспресса».

– Добро пожаловать на борт, – сказал Густав, когда мои ноги оказались на площадке.

– О, благодарю вас, мистер Холмс.

Он отпустил мою руку и слегка улыбнулся.

Тогда я еще не знал, что нескоро снова увижу улыбку брата.

Глава пятая «Тихоокеанский экспресс», или Мы устраиваемся в поезде и сразу расстраиваемся

Когда-то, первый и единственный раз в жизни, я совершил поездку по железнодорожной ветке компании «Атчисон, Топека и Санта-Фе», где вагоны, как и следует ожидать, заплатив два доллара за проезд из Пибоди, штат Канзас, в Додж-Сити, были набиты самой изысканной публикой. Фермеры, солдаты, ковбои, карманники и торговцы шарлатанскими снадобьями теснились от стены и до стены и практически от пола до потолка. И тем не менее никогда еще я не чувствовал себя таким одиноким.

Всего за несколько недель до того наводнение стерло с земли Амлингмайеров – и ферму, и семью, – и я ехал к единственному родственнику, оставшемуся у меня к западу от Миссисипи. Мы с братом не виделись четыре года, с тех пор как он решил стать ковбоем, и я боялся, что не узнаю Густава – или что он просто не придет и узнавать будет некого. Единственной гарантией его появления был клочок бумаги: телеграмма, бланк которой он никогда не смог бы заполнить сам.

Густав, конечно, появился. Я заметил его сразу же, как сошел с поезда. Он изменился, но стал только больше самим собой: видавший виды, раздражительный и угрюмый.

Но, что самое главное, он приехал. Приехал за мной. И с тех пор всегда был рядом, куда бы нас ни заносило. Значит, если Старый решил, что нам место в «Тихоокеанском экспрессе», так тому и быть.

Что касается самого экспресса, то в нем было гораздо красивее, чем в том, первом, поезде. Вагон, в котором я ехал из Пибоди, мог соперничать роскошью разве что с курятником: облупившаяся краска, запах пота и дыма, занозистые сиденья, в сравнении с которыми церковные скамьи показались бы пуховыми перинами.

«Тихоокеанский экспресс» представлял собой нечто совершенно иное. Пульмановский вагон, куда поднялись мы со Старым, мог бы стать вестибюлем роскошного отеля, который сжали наподобие гармошки. По бокам тянулись ряды диванов с обтянутыми красным бархатом соблазнительными выпуклостями. Сверху шли украшенные изящной резьбой панели темного дерева, словно двери, опрокинутые набок и уложенные друг за другом. За ними – я знал это из статей в «Харперс» о путешествиях – скрывались спальные полки, которые проводники опускали на ночь. Казалось, когда придет время, вместо того чтобы карабкаться на верхнюю полку, можно будет просто запрыгнуть туда, чуть-чуть согнув колени, – таким толстым и упругим был ковер на полу.

Я бы так и стоял, впитывая в себя всю эту красоту, – чтобы перебить зудящие сомнения насчет того, стоило ли вообще садиться в поезд, – но другим пассажирам пялиться было не интересно, им не терпелось пройти дальше. Суета нарастала с каждой секундой, а извинения, которыми сопровождались толчки и тычки локтями, звучали все менее искренне. Казалось, если мы сейчас же не найдем наши места, нас просто выпихнут через ближайшее окно.

К счастью, помощь отыскалась легко. Все до единого пассажиры были белые, в темных костюмах, поэтому негр-проводник в накрахмаленной белой куртке выделялся, как снежок в полном ведре угля.

Вполне возможно, проводник – худощавый малый средних лет, представившийся Сэмюэлом, – жаловал ковбоев не больше, чем кондуктор. Однако он дружелюбно заговорил с нами и, выхватив у меня из рук саквояж, повел нас по узким проходам и тамбурам поезда.

– Вам, джентльмены, туда. В двух последних спальных вагонах мест нет: семьдесят два пресвитерианца из Сан-Рафаэля, Калифорния. Будем слушать гимны до самого Окленда! Они возвращаются… прошу извинить, мэм… с Колумбовой выставки в Чикаго[11]. Мы уже несколько месяцев возим людей на выставку и обратно. Так вот… да, сэр, немедленно принесу… видите, здесь веревка. Это сигнальный шнур. Для тормоза. Идет до самого машиниста. Не дергайте за нее, если не хотите, чтобы на вас свалился сосед. У нас… сэр, в углу есть плевательница, будьте так добры… новые пневматические тормоза. Еще спасибо за них скажете, когда покатим вниз в долину Сакраменто на скорости шестьдесят пять миль в час! Вот мы и пришли: ваши места. Устраивайтесь поудобнее. Если что понадобится – кстати, у вас немного усталый вид, сэр, если позволите заметить, – сразу зовите Сэмюэла!

Несмотря на всю свою занятость, проводник не уходил и продолжал стоять, широко улыбаясь, даже после того, как мы с Густавом устроились на небольшом диванчике, который нам предстояло делить.

– Спасибо, Сэмюэл, – поблагодарил я. – Вы были невероятно любезны.

Негр кивнул, и его улыбка приобрела неестественно напряженный вид.

– Ага, спасибо, – пробормотал Старый, ерзая на сиденье в попытках устроиться поудобнее. Он весь взмок и явно нервничал, а нависший над ним стервятником Сэмюэл явно не способствовал комфорту.

Кто-то откашлялся, и, обернувшись, я увидел джентльмена лет сорока в клетчатом костюме, который добродушно-насмешливо смотрел на меня через проход. Лицо у него было розовым и плоским, как ломоть ветчины, а на голове возвышался помпадур[12] столь впечатляющих размеров, что я не удивился бы, обнаружив там великого путешественника Сигерсона[13] с проводниками-туземцами, карабкающегося на вершину волосяной горы.

Джентльмен поднял руку и потер указательным и средним пальцами о большой.

– О! – Я засунул руку в карман и выудил пенни. – Вот, пожалуйста.

Монетка смотрелась столь маленькой и жалкой в ладони длинной руки Сэмюэла, что он вроде бы даже не сразу разглядел ее там.

– Благодарю вас, сэр, – наконец кисло выдавил он. И поспешил прочь, чтобы помочь облаченной в траур вдове дальше по проходу загнать ее сыновей, парочку хохочущих кудрявых близнецов, на сиденья.

Взглянув на своего учителя этикета, я сразу понял, что первый экзамен провален.

Он качал головой и хихикал: такова была оценка моих чаевых.

– Лучше нет друга в долгом путешествии на поезде, чем любезный проводник, – заметил он. – И если хотите, чтобы он оставался вам другом, лучше время от времени раскошеливаться на десятицентовик.

– Это что же, надо давать взятку, чтобы проводник делал свою работу? – простонал Старый, не отрывая взгляда от вдовы. Она была в полном трауре и с вуалью, и шуршание черного крепа, обрамляющего длинные юбки, напоминало скорбный шепот.

– Это не взятка, а благодарность, – жизнерадостно ответил наш попутчик, выдержав уважительную паузу, пока вдова проходила мимо. – Я по роду занятий коммивояжер, на одном месте подолгу не задерживаюсь. А когда проводишь столько времени в тесных вагонах поездов, будешь признателен всякому, кто сделает твою жизнь хоть чуточку комфортнее. Да что там, вряд ли найдешь на всей Южно-Тихоокеанской железной дороге хоть одного разъездного торговца, который даст проводнику меньше пяти центов за одно только «здравствуйте».

Коммивояжер продолжал распинаться на эту тему – и на другие – еще несколько минут. Как выяснилось, его звали Честер К. Хорнер и последний месяц он провел на Колумбовой выставке, рекламируя «чудо-пищу будущего»: якобы чудодейственную «здоровую пасту», изготовленную из вареного арахиса. Означенное варево – «ореховое масло» – по описанию не показалось мне ни чудесным, ни хотя бы съедобным, но Хорнер проповедовал его достоинства с таким евангелическим рвением, что я все же согласился попробовать немного за ужином.

Это был один из немногих моментов, когда собеседник позволил мне вставить слово: торговец так разошелся, что едва не утопил меня в потоке своего красноречия. Впрочем, я не возражал. Все знают, что я и сам люблю нагородить с три короба, поэтому всегда ценю это мастерство в других. Старого, однако, Хорнер лишь раздражал, и через пару минут брат перестал даже делать вид, что слушает.

Вместо этого он практиковался в своем холмсианском мастерстве: разглядывал рассаживавшихся по местам пассажиров.

Старый высматривал хромоту, пятна на рукавах, потертые портфели – все, что могло пролить свет на жизненные обстоятельства незнакомца или его душу. Но через какое-то время я почувствовал, как Густав напрягся, и понял: братец увидел нечто такое, чего видеть не хотел.

Мы сидели лицом к хвосту поезда, и сиденье прямо напротив нас до сих пор пустовало. Но вот появился некто, намереваясь его занять, и Густав пришел в ужас по той же причине, по которой я пришел в восторг: некто оказался симпатичной молодой леди.

Конечно, если вы чопорны и старомодны, непосредственное соседство одинокой женщины достаточно юного возраста с двумя незнакомыми мужчинами сомнительного класса может показаться не вполне приличным. И я боялся – а Старый, похоже, надеялся, – что леди тоже найдет его таковым, поскольку она немного замешкалась, переводя взгляд со своего места на нас.

– Добрый день, мисс, – сказал я, вскакивая на ноги. – Если угодно, ради вашего удобства мы попросим проводника пересадить нас на другие места.

Я сыграл ва-банк в надежде, что галантность предложения освободит нас от необходимости выполнять его.

– Благодарю вас, но меня ваше общество ничуть не стеснит, – ответила молодая женщина, и ее улыбка говорила, что она рада каждой возможности шокировать блюстителей нравов.

Она принялась устраиваться на сиденье напротив, а Старый пробормотал приветствие – даже не вполсилы, а в осьмушку силы – и сразу же отвернулся к окну, переключив внимание на последних запоздавших пассажиров.

– Боюсь, мой брат не слишком общителен, мисс. Он плохо себя чувствует, – поспешил объясниться я. – Зато я говорю за двоих, так что скучать вам не придется.

Знаю, это было дерзко, но улыбка задержалась на лице нашей спутницы, как бы приглашая к продолжению разговора. К тому же девушка была так чертовски мила, что я, пожалуй, попытался бы очаровать ее даже в том случае, если бы она хмурилась или злобно брызгала слюной. У нее были большие карие глаза и крепкий, слегка вздернутый носик, а в уголках полных губ таилась шаловливая улыбка, которая намекала на озорство юности, хотя пассажирка была явно старше меня. На вид я дал ей двадцать пять – ближе по возрасту к Густаву, чем ко мне. Темные волосы красавицы были собраны в пучок, открывая… м-да, если я пущусь в описание ее длинной стройной шеи, выйдет уж вовсе непристойно, поэтому скажу лишь, что внешность ее была весьма приятной для глаза.

Так что можете себе представить, как меня обрадовал смешок, которым она ответила на мою тираду.

– И отчего это мне кажется, что вы не преувеличиваете, мистер?..

– Амли… ай! …олмс.

– Простите?

– Холмс, – повторил я, вытаскивая носок сапога из-под каблука Старого. – Отто Холмс. А это мой брат, Густав. С кем имеем удовольствие познакомиться?

– Диана Кавео.

Я уже собирался ответить словечком «очаровательно» – неуклюжей претензией на светскость, позаимствованной из какой-то журнальной статьи о высшем общества. К счастью, опозориться окончательно я не успел, поскольку всех отвлек шум, поднявшийся в конце вагона.

По проходу шел человек, и с каждым его шагом недовольный ропот становился все громче. Это был невысокий, безобидного вида мужчина в очках и безупречно сшитом костюме преуспевающего бизнесмена. При нем не было ни пистолета, ни открытой бутылки виски, и от него не пахло ни навозом, ни помоями, ни дымящейся серой. Тем не менее его появление в поезде явно вызвало у большинства отвращение. Видите ли, мужчина этот совершил непростительную в приличном обществе ошибку: он имел наглость родиться китайцем.

– Китаец вернулся, – раздалось недовольное ворчание одного из пассажиров. – И нового друга с собой притащил.

– Ну право же, – хмыкнула его соседка. – Двести долларов за билет, и к нам подсаживают этих. – Последнее слово она подчеркнула особо.

Если вид китайского джентльмена развязывал языки, то внешность шедшего за ним «друга» быстро завязывала их обратно. Это был сухопарый, небрежно одетый тип, глаза которого метали молнии на всякого, чье ворчание становилось слишком громким.

– Ба! – прошептал Густав, завидев его.

Я произнес гораздо больше слов, ибо сразу узнал спутника китайца – несмотря на удивительный факт, что за какие-то четыре часа типу удалось отрастить висячие черные усы.

– Какая встреча! Рад видеть вас снова, мистер Локхарт!

Китайский джентльмен скользнул на одно из свободных мест в следующем ряду за мисс Кавео, а Берл Локхарт задержался у сиденья напротив. Он некоторое время пялился на меня, не то силясь вспомнить, не то решая, стоит ли вспоминать.

– Вы меня с кем-то путаете, – наконец изрек он. – Моя фамилия Кустос.

После чего повернулся к нам спиной и сел.

– Посадка заканчивается! – проорал кондуктор.

Заверещал свисток. Вагон дернулся.

«Тихоокеанский экспресс» отправился в путь.

Глава шестая. Расстройство, или Поезд отправляется, а мы не справляемся

Я повернулся к брату, чтобы поинтересоваться его мнением насчет «Кустоса», но Густаву уже было не до того. Он уперся руками в стекло, за которым уплывала назад платформа, и часто-часто дышал.

– Тебе дурно? – спросил я.

– Нет-нет, – прохрипел он, не отрывая взгляда от стрелок, запасных путей и грузовых вагонов, мимо которых мы проезжали. – Просто… – Он сглотнул, пытаясь успокоить дыхание. – Сейчас пройдет.

– Ну, если не пройдет, давай что-нибудь предпримем. Например, сойдем с поезда.

На сей раз Старый смог издать в ответ только глухое рычание.

Я невольно покосился на мисс Кавео и обнаружил, что ее взгляд прикован к нам.

– Я ведь говорил, моему брату нездоровится, – поспешил объяснить я. – К тому же мы не слишком часто путешествуем поездом.

– Так я и подумала, – ответила она несколько прохладнее, чем минуту назад. – Позвольте спросить, а что привело вас в «Тихоокеанский экспресс»?

Я открыл рот, не успев подумать, что именно вышеупомянутый рот может сказать, и замер с отвисшей челюстью, поняв, что заготовленного ответа у меня нет.

– Хм-м…

– Дела, – вмешался мой брат, поворачиваясь к мисс Кавео. Он не мог заставить себя взглянуть ей в глаза, поэтому вместо этого обратился к сумочке, лежавшей у нее на коленях. – Вам это будет неинтересно, мисс.

– Не спешите с выводами, мистер Холмс. Интересы у меня весьма широкие.

Прямое обращение леди, да еще и именующей его ни много ни мало мистером Холмсом, многократно усилило застенчивость братца, и его взгляд опустился еще ниже, как будто он вел разговор с туфлями леди. Поскольку Густав был не в силах смотреть выше ее лодыжек, мисс Кавео снова обратила свое внимание на меня.

– И какого рода дела у вас в Калифорнии?

У меня все еще не было ответа. К счастью, он мне и не понадобился. Нас прервал худой долговязый парень, появившийся в конце вагона и неожиданно громко провозгласивший:

– Всем добрый вечер!

На пареньке была синяя форма с начищенными до ослепительного блеска пуговицами, а на голове красовалась кепка с выгравированной на латунной пластинке надписью «Разносчик». Он шел по проходу вприпрыжку, словно его тощие ноги были сделаны из резины, и содержимое плоского подноса у него в руках гремело, как камушки в консервной банке.

– А вот и я, Кип! – объявил разносчик. – Вода со льдом, мороженое, леденцы, туалетные принадлежности, все достойные журналы, известные мужчинам, а также парочка недостойных! Что вам нужно – все достанем! Кипа зовите, товар купите – только деньги платите! Без обмана и торга, все недорого!

Кип остановился у нашего сиденья и повернулся к нам с приветливой улыбкой. Когда он разглядел нас с братом как следует, улыбка стала еще шире, и, как мне показалось, я понял почему. Мальчишке было лет четырнадцать-пятнадцать – тот возраст, когда ковбои еще видятся вольными рыцарями прерий, ведущими полную отваги и приключений жизнь. В действительности, конечно, ковбои лишь измученные бродяги, за гроши ломающие горб на изнурительной работе, но попробуй-ка сказать такое парню, прочитавшему хоть один выпуск «Библиотеки Дика из Дэдвуда»[14].

– Сэмюэл передал, что кого-то из вас мутит, – сказал Кип. – Чем могу помочь?

Я пожал плечами.

– Ну разве что у тебя сыщется снадобье от упрямства. Как по мне, причина хвори именно в нем.

– Само пройдет, – буркнул Старый.

– Ничего страшного, дружище. Не стоит стыдиться. У пассажиров сплошь и рядом крутит живот. – Кип извлек из ящика бумажный пакетик и протянул его Густаву: – Попробуйте. Мятные леденцы. Народ божится, что помогает. За счет заведения.

Брат взял пакетик и пробормотал благодарности, но доставать леденец не спешил.

– У тебя, случаем, нет последнего выпуска «Харперс»? – спросил он.

– Какой же я иначе разносчик? – Кип покопался в своем товаре и быстро вытащил журнал. – Двадцать центов, пожалуйста.

– Двадцать центов?!

– Надо было спрашивать, пока поезд не отошел от станции, – ответил Кип. – Тогда было еще двенадцать.

– А когда доедем до гор, сколько будет? – спросил я. – Целый доллар?

– О, я даже не пытаюсь продавать журналы после Рино, – ухмыльнулся парень. – Никто не сможет их себе позволить, разве что в поезде окажется Рокфеллер.

Пока я пререкался с Кипом, Старый выкопал два десятицентовика и вложил их в протянутую ладонь разносчика.

– Загляну потом узнать, помогли ли мятные леденцы, – сообщил парень и подмигнул, как бы добавляя: без обид, бизнес есть бизнес. Он отдал журнал и пошел дальше, расхваливая леденцы, орешки и «поучительное чтение, мили так и тают».

Именно этого Густав и жаждал – чтения, чтобы таяли мили. Он нетерпеливо пролистал журнал и ткнул пальцем в страницу:

– Вот!

Братишка хоть и неграмотный, но не слепой: он нашел портрет Шерлока Холмса рядом с новой повестью товарища великого сыщика, доктора Ватсона.

Мисс Кавео чуть подалась вперед, чтобы посмотреть, на что показывает Старый.

– Шерлок Холмс? – Она взглянула на брата с веселым удивлением. – Вы его поклонник?

Густав так покраснел, что лицо почти слилось с волосами.

– Да, – буркнул он.

Сидевший у леди за спиной Берл Локхарт издал стон – нечто среднее между лошадиным ржанием и злобным козлиным блеянием. Он находился в пределах слышимости, и я разобрал нечто вроде «пудель британский».

– В мире нет сыщика, который мог бы сравниться с мистером Холмсом, – проговорил Старый, чуть возвысив голос. Он впервые посмотрел леди прямо в глаза, но было ясно, что обращается он к кое-кому другому. – Ни единого.

Издав новый стон, Локхарт вскочил и зашагал по проходу прочь, бросив китайца, который, оглянувшись, нервно смотрел ему вслед.

– Я тоже очень уважала Холмса, – сказала мисс Кавео Густаву, не обращая внимания на выходку Локхарта. – Вряд ли мы увидим равного ему сыщика.

– О, я в этом не так уж уверен, – возразил Старый. Не знаю, что он имел в виду: собственные дедуктивные способности или неизбежное возвращение своего героя. Будто двенадцатилетний мальчишка, отказывающийся принять, что Санта-Клауса не существует, братец продолжал питать трогательную уверенность, что Холмс жив, хотя всему миру было известно обратное.

– Он вам, случайно, не родственник? – спросила мисс Кавео, распахнув глаза в притворном удивлении.

– Седьмая вода на киселе, – отшутился я. – Хотя, думаю, каждый с фамилией Холмс скажет то же самое.

Леди усмехнулась и указала на журнал в руках Густава.

– И как же называется новая повесть о вашем родиче?

На сей раз братец не просто покраснел: лицо у него так потемнело, что стало похожим на один сплошной кровоподтек. Он стыдится своей неграмотности, а необходимость признаться в ней в присутствии представительницы противоположного пола наверняка лишила бы его дара речи на следующие восемьсот миль пути.

Я быстро взглянул на страницу «Харперс».

– «Горбун». – Потом покачал головой, глядя на Старого: – Не верится, что ты забыл очки в меблированных комнатах. Уже третью пару за год теряешь.

Отговорка получилась столь жалкая, что следовало бы пристрелить ее из милосердия, как Густав и поступил, полностью проигнорировав мое замечание.

– Убери пока, хорошо? – сказал он слабым голосом, закрыл журнал и отдал мне. – Сейчас у меня нет настроения.

Он откинулся на спинку сиденья и отвернулся к окну. С нашей стороны смотреть было особенно не на что: лишь унылая пустынная равнина, простирающаяся до сереющих вдали гор. А вот в окнах по другую сторону прохода скоро обещал появиться потрясающий вид, и вдали на юго-западе уже виднелся далекий отблеск: Большое Соленое озеро.

Что ж, поскольку Старый не интересовался ни своим журналом, ни красотами природы, меня это вполне устраивало, ведь теперь я мог посвятить все свое внимание тем красотам, которые находились прямо передо мной.

– Сдается мне, скоро нам откроются прекраснейшие виды, – сказал я мисс Кавео.

– Когда перевалим через горы Сьерра-Невада, мистер Холмс, вас будет уже тошнить от прекрасных видов, – мило ответила она. Если ее и смутила резкость моего братца, то она никак этого не показала.

– Так, значит, вам не впервой ехать в Калифорнию?

– О нет. Вообще-то я возвращаюсь домой.

– Из Чикаго?

Она кивнула.

– Приехала туда на Всемирный женский конгресс, а потом поработала волонтером в Женском павильоне на Колумбовой выставке. На обратном пути ненадолго остановилась в Солт-Лейк-Сити – нельзя же было не посмотреть Мормонскую Скинию, а вот теперь…

– Покорнейше прошу простить, что перебиваю, мисс, – Хорнер свесился через проход и влез в наш разговор, как нога коммивояжера влезает в щель закрывающейся двери. – Не мог не услышать, что вы ездили на Всемирный женский конгресс. Значит, вы суфражистка?

– Можно и так сказать, – сухо ответила мисс Кавео.

– О, признаюсь, я весьма удивлен, – проворковал Хорнер. – Если верить газетам, все суфражистки – страхолюдины и мужененавистницы. О вас же не скажешь ни того, ни другого. – И он хищно осклабился.

Минуту назад готовый помогать леди отбросить приличия, теперь я ощутил себя блюстителем нравственности, долг которого – стереть наглую ухмылочку с физиономии торговца. Однако прекрасная дама вовсе не нуждалась в рыцаре в сияющих доспехах.

– Я не питаю ненависти к мужчинам, – заявила мисс Кавео. – Хоть и нахожу некоторых из них крайне раздражающими. Особенно самонадеянных.

Хорнер расхохотался, будто девушка выдержала некий придуманный им самим экзамен.

– Этот раунд вы проиграли, мистер Хорнер, – хихикнула сидящая напротив коммивояжера матрона средних лет, одетая в строгое черное платье со сборками и высоким воротником, с тщательно причесанными светлыми с проседью волосами. Никому бы и в голову не пришло указывать такой почтенной даме на неподобающее соседство с мужчиной. – Браво, – обратила она свое полное добродушное лицо к мисс Кавео. – Нечасто увидишь, чтобы так грациозно отмахивались от мух. Вы не поверите, но когда-то они роились и вокруг меня. И особо назойливых, вроде этого молодчика, я просто прихлопывала, вот так! – И дамочка игриво шлепнула коммивояжера по колену черным кружевным веером.

Хорнер и мисс Кавео рассмеялись, и это решило дело. Милый дуэт, на который я так надеялся, превратился в оживленный квартет. Немолодая леди, представившаяся Идой Кир из Сан-Франциско, оказалась ничуть не менее говорливой, чем Хорнер. Пока мы огибали Великое озеро, поезд несколько раз останавливался набрать воды и угля, но болтовня не затихала ни на минуту.

Разговор ненадолго вернулся к суфражисткам – миссис Кир придерживалась мнения, что женщины доказывают свое превосходство над мужчинами уже одним тем, что не вмешиваются в политику, – а потом перешел на Женский павильон на Колумбовой выставке и, наконец, на саму выставку.

В результате мне приходилось больше помалкивать, поскольку я не был столь начитан и осведомлен, как попутчики, и никогда не бывал в Белом городе[15] в Чикаго. Оставалось лишь отпускать простонародные шуточки да пытаться острить, например, когда Хорнер вспомнил о речи какого-то университетского умника, которая произвела шум на выставке на прошлой неделе: дескать, фронтир уже закрыт и времена первопроходцев в нашей стране остались позади[16].

– Если хочет увидеть фронтир, то мы с братом могли бы показать, – вставил я. – Где-где, а в прериях мощеных дорог не сыскать.

– Полагаю, профессор изъяснялся метафорически, в эзотерическом смысле… как обычно изъясняются профессора, – возразила миссис Кир, блеснув глазами. – Он имел в виду наш национальный дух. США – уже не страна фермеров и скотоводов. Теперь у нас есть современная промышленность, прекрасные города. Мы меняемся.

– Но не всем нравятся перемены, миссис Кир. – Мисс Кавео покосилась на Хорнера. – Вот поэтому суфражисток и представляют страхолюдными мужененавистницами.

– Ну а я согласен с Отто, – парировал шпильку Хорнер. – Рано еще говорить о фронтире как о музейной реликвии. – Он указал на окно с моей стороны прохода и безлюдную пустыню за ним. – Там дикие земли, и люди в них дикие. Мы же не вежливых мальчиков опасаемся, правда? Барсон и Уэлш ограбили этот поезд – «Тихоокеанский экспресс»! – всего два месяца назад, и они до сих пор на свободе. Пока не доедем до Окленда, может произойти все что угодно. Завал на путях, разобранные рельсы, динамит. Боже упаси, только бы они не повредили мост. Эти безумные скотопасы так ненавидят ЮТ, что не удивлюсь, если они пустят целый поезд под…

– Гос-спади!

Увлеченные разговором, собеседники уделяли Старому примерно столько же внимания, сколько куче сваленных в углу пальто на рождественских танцах в амбаре, поэтому его внезапная – и оглушительная – реплика заставила всех подпрыгнуть. Не произнеся больше ни слова, он, пошатываясь, поднялся и зашагал нетвердой походкой в сторону хвоста поезда.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы оправиться от потрясения, после чего я рассыпался в извинениях и поспешил за братом. Как ни странно, я был не одинок: китайский джентльмен тоже встал и последовал за ним еще раньше меня.

Но не успели мы догнать Густава, как раздался оглушительный визг.

Глава седьмая. Чань, или Доктор дает лекарство, а Локхарт дает доктору пинка

В конце коридора, немного не доходя до дверей в следующий пульман, Густав свернул налево. Пару часов назад, когда Сэмюэл показывал нам места, мы прошли мимо находящегося там туалета, и я приметил кое-что, чего мой брат заметить не мог: надпись на двери «Леди».

Поэтому первые визги, раздавшиеся немедленно после того, как Старый вломился в уборную, были, конечно, женские. Впрочем, к ним быстро присоединились и мужские: в кои-то веки страх моего брата перед женским полом оправдался, и он издал крик падшей души, обнаружившей себя в аду.

– Читать не умеешь? – взвизгнула женщина вслед вываливающемуся из туалета Старому. За визгом последовала рука, которая, пока братишка пятился, успела трижды обрушить на его голову сумочку. Затем рука исчезла, дверь захлопнулась, а братец ринулся прочь из вагона.

Я, в компании китайского джентльмена, последовал за ним через тамбур в следующий спальный вагон.

– Густав! – позвал я.

Он не останавливался.

– Мистер Холмс, подождите, пожалуйста, – присоединился ко мне китаец.

Старый остановился.

И не только потому, что услышал волшебное слово «пожалуйста». Густав был по-прежнему смертельно бледен и пучил глаза, однако любопытство, очевидно, пересилило и тошноту, и неловкость.

– Да?

– Не могли бы мы переговорить? – Китаец подошел чуть ближе к брату. – С глазу на глаз, если можно.

Его взгляд скользнул дальше, где за спиной у Старого из следующего вагона на нас пялилась целая конгрегация любопытных пресвитерианцев.

– Ладно, – согласился Густав. – Сюда.

Он зашел в небольшую нишу у следующего туалета, на котором висела табличка «Джентльмены». Старый остановился перед дверью.

– Чего вам?

– Не мог не заметить ваше… недомогание. Думаю, я сумею помочь, – начал китаец. Он говорил с акцентом, и я не мог разобрать отдельных слов, но в целом понимал его лучше, чем некоторых южан или янки из Новой Англии, с которыми мне приходилось встречаться. – Имбирь иногда очень хорошо помогает при укачивании, а у меня кстати…

– Мне не нужны никакие патентованные средства, – грубо прервал его Густав. Тошнота, видимо, ненадолго отступила, но теперь его затошнило снова, уже по другой причине. – Продавайте свои тоники кому другому.

– Я не хочу вам ничего продавать, мистер Холмс, – возразил китаец, засовывая руку в карман пиджака. – Я врач. Доктор Гэ Ву Чань.

Он говорил тихо и двигался плавно, как ковбой на подступах к необъезженному жеребцу. Когда доктор вытащил руку из кармана, в ней оказался зажат небольшой пакетик из коричневой бумаги.

– Я взял с собой немного имбирного чая. Для себя. И буду рад предложить вам…

– Хватит, – прервал его хриплый голос: из туалета вышел Берл Локхарт. Впрочем, там он, видимо, не облегчался, а скорее нагружался: стоило ему заговорить, и нас обдало обжигающим нос духом дешевого виски, словно жаром из топки кузнеца. Удивительно, как его висячие усы не вспыхнули ярким пламенем.

– Иди на место, – велел он Чаню.

– Но мистеру Холмсу… – начал тот.

– Назад, на место.

Чань смерил старого пинкертона взглядом, потом повернулся к моему брату и протянул пакетик с чаем:

– Попробуйте обязательно.

– Спасибо, док. Может, и попробую. – Теперь Густав говорил гораздо более дружелюбным тоном. Но даже принимая пакетик от доктора, он не сводил глаз с Локхарта.

– Всего хорошего, джентльмены, – с этими словами Чань направился обратно в наш вагон, выпрямив спину, как солдат на плацу. Возможно, некоторые считали его нецивилизованным иностранцем, однако, судя по манерам, одежде и умению держаться, дикарями были Локхарт, Старый и я.

– Эй, Кустос, – буркнул Густав, – по какому праву вы командуете этим коротышкой?

– Эй, Холмс, – парировал Локхарт, – не суй нос не в свое дело.

И с этими словам тоже оставил нас. Только, в отличие от Чаня, пошел не в вагон, а, развернувшись на каблуках, ретировался в мужской туалет. Прежде чем Локхарт успел закрыть дверь, я увидел, как он достает из кармана фляжку, и у меня мелькнуло подозрение, что там вовсе не имбирный чай.

– И что, по-твоему, все это значит? – спросил я брата.

Он лишь покачал головой и вздохнул.

– В том и беда: я сейчас вообще не могу думать. Надо найти что-то… – он обвел рукой окружавшие нас со всех сторон деревянные панели, – другое. Пошли.

И он направился дальше по проходу к хвосту поезда.

Пробираясь через следующий пульман, мы обнаружили, что предсказание Сэмюэла сбылось: импровизированный пресвитерианский хор действительно уже затянул гимн. Мы поспешили ускользнуть от приторных песнопений в вагон-ресторан.

Призывные ароматы из кухни напомнили мне о том, что я ничего не ел с самого завтрака. Старому же они, видимо, напомнили о том, что его тошнит. Он ускорил шаг и ринулся в последний вагон поезда, где находился обзорный салон.

В данный момент обозревать было особенно нечего: Большое Соленое озеро осталось позади, а пустыню вокруг него сложно назвать пиршеством для глаз: скорее это пустая тарелка. Тем не менее салон пользовался популярностью: пассажиры стояли группками и разговаривали, увлеченно играли в юкер и вист, сгорбившись над складными столиками, и толпились вокруг круглого дивана с яркой обивкой, занимающего центр салона.

Даже в самом общительном своем настроении Густав не обрадовался бы такому скоплению представителей человеческого рода в отдельном помещении, поэтому я ничуть не удивился, увидев, как он пробирается сквозь толпу к дальней стороне вагона. Там находилась последняя дверь – за ней поезд кончался. Она выходила на небольшую обзорную площадку, окруженную латунными перилами. Дальше были только рельсы.

Старый вышел на площадку, и я последовал за ним, закрыв за собой дверь. Уже наступал вечер, и быстро остывающий воздух пустыни несся мимо так стремительно, что на дворе будто стоял не душный август, а ветреный октябрь.

Мы оказались одни.

– Ага… здесь не так уж плохо, – проговорил Густав, обозревая открывшийся перед нами вид: голый рыжий песок с пучками пыльных колючих кустов и далекие пики, едва начавшие рыжеть в последних лучах солнца. Он тяжело облокотился на перила, словно едва держался на ногах. – Может, удастся наконец отдышаться.

– А с чего ты вообще начал задыхаться? Вот что мне хотелось бы знать.

Брат только небрежно отмахнулся.

– Да просто этот болтливый коммивояжер действовал на нервы своей трепотней о банде Лютых и крушениях поездов.

– Тебя начало мутить задолго до того, Хорнер еще и рта не открыл.

– Ну да, наверное. Но ничего страшного. Мне просто…

– Немного нездоровится? Позволь тебе заметить, что отговорка уже звучит несколько жидковато… хоть и с самого начала было не особо густо.

– Я же сказал, не волнуйся. Все у меня в порядке.

– Ну да, конечно. Ты прямо пышешь здоровьем.

На бледное лицо Старого начали возвращаться краски, но не слишком здорового оттенка. Его щеки не розовели: он постепенно зеленел.

– Послушай, братишка, – решился я, – знаю, как тебе дороги детективы и все такое, но здесь что-то не так. Может, та пуля, что ты словил в Монтане, снова гуляет у тебя в кишках, понятия не имею. Но что бы там ни было, тебе надо притормозить и заняться собой. Ты вымотан как собака, а вдобавок у тебя в кармане бляха Южно-Тихоокеанской железной дороги. Так дело не пойдет.

Густав выпрямился во весь рост и посмотрел мне в глаза.

– Очень даже пойдет.

В этот самый момент поезд резко дернулся, и окружающий пейзаж покачнулся. Начался спуск: теперь мы ехали под гору, в долину Гумбольдта в штате Невада, и клочковатые кустики полыни и пустынной травы понеслись мимо заметно быстрее.

Рывок поезда прижал брата к ограждению – и выдавил наружу содержимое его желудка.

Я похлопал Старого по спине и произнес несколько слов утешения, пока он страдал, перегнувшись через перила. Но как только Густав снова обрел дар речи, перепалка возобновилась с новой силой.

– Ну и ладно, давай, тяни блевотину до самого Окленда! – брякнул я наконец. – Что остается делать, если ты не слышишь благоразумный голос собственного желудка? Придется мне тихонько сидеть и наслаждаться видами.

– Ну и прекрасно, – проворчал Старый. – Тихонько сидеть у тебя получается лучше всего, а? Я, в отличие от тебя, ищу возможность заняться делом.

– Да неужели?

Прежде чем я успел выдать заготовленный остроумный ответ, снизу донесся глухой удар, после чего из-под вагона вылетел некий предмет, размерами и формой напоминающий дыню.

И вот, дорогой читатель, мы вернулись туда, откуда начали: мы со Старым встретились лицом к лицу с человеческой головой.

Если вы, как и я, имеете общее представление об анатомии, то явление следующего предмета уже не покажется столь удивительным. Голова, в конце концов, обычно прикреплена к телу, а даже если нет, то можно не сомневаться, что где-то неподалеку найдутся торс, конечности и все прочее.

Когда мы с Густавом заметили тело, оно еще катилось вниз по насыпи, удаляясь от проносящегося мимо поезда.

– Господи, – прохрипел я. – Думаешь, надо?..

Но брат уже подумал: он рванулся в обзорный вагон.

Я успел сделать всего несколько шагов, когда раздался чей-то крик:

– Стой! Это же сигнальный шнур! Что ты?..

В следующую секунду я уже летел по воздуху, пока мой полет не прервал дверной косяк. Сработал тормоз, и «Тихоокеанский экспресс» со скрежетом остановился.

Глава восьмая. Охота за головой, или Мы ищем чужую голову, рискуя своими

Кое-как поднявшись, я ощупал лицо в поисках заноз, но косяк наградил меня лишь разбитой губой. Из вагона слышался хор стонов, словно выступал страдающий зубной болью домашний ансамбль, и, войдя в обзорный салон, я обнаружил большинство пассажиров лежащими вповалку друг на друге.

– Я очень извиняюсь, мэм, – бормотал мой брат, слезая с – кто бы мог подумать! – миссис Кир. Ее пышные юбки и солидная фигура, несомненно, послужили отличной подушкой, когда сработали тормоза.

– Ничего страшного, – ответила леди, все еще сжимая в руке сложенные веером игральные карты, хотя ее партнеры и складной столик, за которым они играли, вместе с остатками колоды разлетелись по всему вагону. – Не первый раз на меня бросается мужчина, хотя никогда еще это не происходило столь буквально.

Старый помог ей подняться и тут же попятился.

– Надо позвать кондуктора, – заявил он, не обращаясь ни к кому конкретно. – Там на путях мертвец.

И Густав поспешил прочь из вагона, что было, пожалуй, вполне разумно, учитывая убийственные взгляды наших попутчиков.

– Надеюсь, вас не обидит мой вопрос, мистер Холмс… – произнес женский голос, и я увидел мисс Кавео, выбирающуюся из-под онемевшего от ужаса проводника. – Ваш брат – он в своем уме?

– Мисс, если он и сошел с ума, то это заразно, потому что я тоже видел тело. – И я поспешил за Старым.

Он уже успел открыть дверку в ограждении, спрыгнул на землю и шагал вдоль путей. Когда я его догнал, мы уже прошли половину расстояния до останков.

Опускались сумерки, и тени вокруг росли с каждым нашим шагом, поглощая пятна крови, разбрызганной по рельсам, шпалам и песку. Сам доктор Ватсон когда-то писал о здешних местах в «Этюде в багровых тонах», и его описание Великой Соляной пустыни вполне точно: «унылая бесплодная земля, страна безлюдья и тишины». Действительно, кроме наших шагов не было слышно ни звука, и я вполне мог поверить, что на сто миль вокруг нет ни единого живого существа.

А тело, до которого мы вскоре дошли, жизнь, вне всяких сомнений, покинула.

– Кажется, невысокого роста, даже если приставить обратно голову, – заметил Старый, когда мы остановились у трупа. – Но зато крепкий, мускулы так и распирают рубашку. Судя по одежде, человек рабочий… хотя не ковбой и не фермер. Ботинки покупные, со шнурками, потертые, но не грязные.

Мы почти бежали до самого тела, но, когда брат выдавал свои дедуктивные выводы, оказалось, что он ничуть не запыхался. Как будто шанс поиграть в сыщика послужил своего рода волшебным зельем: «Оригинальный натуральный эликсир Холмса против кручения кишок». Глядя на Старого, никто не догадался бы, что его только что выворачивало наизнанку.

Густав повернул голову к востоку. Небо там уже превратилось в черно-лиловую глухую стену, если не считать нескольких бледных булавочных проколов – первых звезд быстро надвигающейся ночи.

Головы нигде не было видно.

Развернувшись обратно, брат всмотрелся во что-то у меня за спиной.

– Принесите фонари! – крикнул он кучке людей, приближающейся к нам со стороны «Тихоокеанского экспресса». – Нам тут придется поискать!

После короткого обсуждения один из мужчин – даже издалека я разглядел, что это был рослый проводник, возможно Сэмюэл, – побежал обратно к поезду. Трое его спутников пошли дальше. Когда они подошли ближе, стало видно, кто это: кондуктор, машинист и Берл Локхарт.

– Если хоть один из вашей банды даже шагнет в сторону поезда, не успеете оглянуться, как получите дырку в голову! – заорал Локхарт, вытаскивая револьвер 44-го калибра и взводя курок.

– Нет здесь никакой банды, мистер Кустос! – прокричал я в ответ. – Только два парня с головами и один без. И все безоружные!

Кондуктор, крупный мужчина, так размахивал руками во время ходьбы, что выглядел как несущийся вперед паровоз, готовый смести с пути любого.

– Кто из вас дернул сигнальный шнур? – рявкнул он.

– Я, – спокойно ответил Густав. – Потому что увидел тело. – Он кивнул на мертвеца. – Вот это вот тело, что лежит у путей. И голову тоже видел. Она вылетела из-под поезда и ускакала бог знает куда.

– Ой, – смутился Локхарт, остановившись вместе со спутниками за несколько ярдов до нас, и опустил револьвер, – так это вы.

Помимо худших в мире фальшивых усов, у старого пинкертона, судя по всему, вдобавок были еще и глаза не очень.

– Ты знаешь этих людей, Локхарт? – спросил кондуктор.

Мы со Старым переглянулись: стало быть, Локхарт уже не был инкогнито.

– Парочка ковбоев, – ответил старый сыщик. – Хотят стать полицейскими.

– Мы, – объявил Густав кондуктору, доставая свою бляху, – агенты железнодорожной полиции Южно-Тихоокеанской железной дороги.

Братец явно надеялся добиться таким образом определенного уважения. Но вместо этого кондуктор лишь закатил глаза.

– Опять эти фокусы Кроу! – простонал он. – А я-то думал, откуда у этих оборванцев деньги на «Тихоокеанский экспресс».

Машиниста откровение брата впечатлило ничуть не больше.

– Дерьмо, – бросил он и, наклонившись, сплюнул на землю, как раз когда появился Сэмюэл с двумя зажженными фонарями.

– Филеры, – пояснил кондуктор, мотнув головой в нашу сторону.

– Ну-ну, – скупо проронил Сэмюэл. Если у него и было свое мнение о железнодорожной полиции, то он оставил его при себе.

Густав взял один из фонарей, и мы вместе стали осматривать песок и пучки травы к северу от путей, пока Локхарт, Сэмюэл и кондуктор шли по южной стороне. Машинист остался стоять на насыпи, недовольно ворча, пока остальные, свесив головы, медленно удалялись от него.

– Я ничего из кабины не видел. Должно быть, мужик на путях лежал. Если он был жив, когда мы на него наехали, ну… – Машинист снова сплюнул, для чего ему пришлось податься довольно далеко вперед, чтобы табачная слюна не попала на выдающееся брюхо. – …Да пошел он. Хочется умереть, так бросься с обрыва и не утруждай никого собой. А может, бродяга ехал на сцепке или под вагоном. Соскользнул и упал. Если так… – Он сплюнул еще раз. – Поделом ублюдку безмозглому.

Все это бессердечное ворчание в буквальном смысле на расстоянии плевка от человеческих останков вывело меня из себя, и я уже собирался обернуться и поинтересоваться, кто это здесь ублюдок безмозглый, но тут Густав указал на невысокие заросли кустарника слева от нас:

– Там.

Он поднял фонарь повыше, и тени вокруг нас сдвинулись и укоротились, открыв нечто круглое и мокрое впереди.

– Нашли! – крикнул я.

Сэмюэл, Локхарт и кондуктор пересекли насыпь и подошли к нам, а Старый присел на корточки и поднес фонарь поближе. Голова лежала, уткнувшись лицом в песок, и можно было различить лишь черные вьющиеся волосы, местами содранные вместе с кожей и открывающие блестящую кость и мозги. Густав протянул руку, перевернул голову, и нам открылось лицо усача с выпученными глазами и широко открытым, словно от удивления, ртом.

Я, наверное, выглядел в тот момент примерно так же, поскольку уже видел это лицо – и не только на лету из-под поезда. Оно принадлежало железнодорожнику, с которым я перекинулся парой слов на Юнион-Стейшн, тому самому, который советовал наслаждаться красотой «Тихоокеанского экспресса», пока она не исчезла под слоем пыли и сажи.

– Господи всемогущий! – ахнул Сэмюэл. – Джо!

– Джо? – переспросил Локхарт.

Кондуктор повернулся к мрачной сцене спиной и наклонился, уперевшись руками в колени.

– Пе-зул-ло, – выдохнул он, явно пытаясь удержать в желудке ужин, чтобы тот не присоединился к подарочку, оставленному Густавом в песках Великой Соляной пустыни. – Проводник багажного вагона.

Машинист наконец сдвинулся с места и сделал несколько неуверенных шагов в нашу сторону.

– Уилтраут, что ты говоришь?.. – Он подошел к телу. – Это что, Джо Пецулло?

Толстяк вяло кивнул.

– Стало быть, на рельсах он не лежал, – заметил мой брат. – Он был в поезде.

Кондуктор – очевидно, его фамилия была Уилтраут – снова кивнул.

– Ехал в багажном вагоне.

Сумерки сгущались, стало совсем темно. Старый развернулся и направился обратно к экспрессу, унося с собой фонарь. Локхарт и я поспешили за ним, предоставив Уилтрауту, Сэмюэлу и машинисту возвращать голову своего товарища на законное место.

Когда мы подошли к хвосту поезда, нам пришлось лавировать, продираясь сквозь толпу: из вагона высыпала пара-тройка десятков зевак, которые тут же забросали нас вопросами: «Что происходит?», «Неужели там действительно мертвец?» и даже «Грабить нас будете?», но мы отвечали лишь выкриками «Разойдись!» и «С дороги!». Однако от толпы избавиться не удалось, и за нами потянулась цепочка людей, словно утята, поспешающие за мамашей-уткой.

– Возвращайтесь на свои места, болваны чертовы! – крикнул через плечо Локхарт. Но каждый, видимо, считал, что «болваны чертовы» относится к кому-то другому, и никто не отставал.

Добравшись наконец до багажного вагона, мы обнаружили, что боковая дверь сдвинута назад до отказа, образовывая проем шириной по меньшей мере шесть на семь футов – вполне достаточно, чтобы человеку вывалиться наружу.

– И как же машинист не заметил открытой двери, когда шел к хвосту поезда? – спросил Локхарт.

– Должно быть, шел с другой стороны, – предположил я и повернулся к Густаву, ожидая, что ему захочется вставить слово, но брат уже перешел к следующему вопросу.

– Кип, – произнес он, и только тут я заметил, что юный разносчик находится в преследующей нас толпе. – Ты знаешь Джо Пецулло? Проводника багажного вагона.

– Конечно. Мы дружим. – Кип двинулся к багажному вагону… и замер с поднятой ногой. – О боже. Так это Джо там на путях, верно?

Старый поднял фонарь в вагон и поводил им из стороны в сторону. Свет выхватил из темноты штабели ящиков, сундуков и мешков, а также стоящую на полу откупоренную бутылку, до середины заполненную янтарной жидкостью.

– Пецулло закладывал за воротник? – спросил брат у паренька.

– Я… я не знаю, – заикаясь, тихим дрожащим голосом ответил разносчик.

Густав сверлил взглядом бутылку, Локхарт стращал револьвером тени в вагоне, а столпившиеся у вагона пассажиры просто стояли и пялились, словно на ярмарке, где уродец живьем пожирает курицу. Пришлось мне подойти к Кипу и положить руку на худое плечо мальчишки. Он взглянул на меня блеснувшими в тусклом свете фонаря глазами и молча кивнул в знак благодарности.

– Эй! – раздался приглушенный голос откуда-то неподалеку. – Что там происходит?

– А это еще что за фигня? – спросил Старый, разворачивая фонарь.

Локхарт указал на следующий вагон в сторону паровоза.

– Это из почтового вагона, – пояснил он. – Должно быть, курьер «Уэллс Фарго».

– Кажется, его фамилия Моррисон, – вставил Кип, шмыгнув носом.

– А есть дверь между багажным и почтовым вагонами? – спросил его Густав.

– Нет, они не… – начал парнишка.

– Отвечайте! – снова окликнул нас Моррисон. – Кто здесь?

В его голосе звенел ужас, который легко можно было понять, учитывая, сколько курьеров с поездов-экспрессов за последние несколько лет влетели прямо в райские врата с помощью динамита грабителей. На беду, в толпе нашелся остряк, который решил разрядить атмосферу и выкрикнул ответ, опередив более здравомыслящих людей:

– Это я! Джесси Джеймс, восставший из мертвых! А со мной мои друзья – банда Лютых!

– Кто это сказал? – проревел Локхарт, поворачиваясь к зевакам и размахивая револьвером. – Клянусь, отстрелю идиоту голову к чертовой матери!

Не желая смерти даже столь раздражающему знакомому, как Честер К. Хорнер – ибо Моррисону ответили голосом коммивояжера, – я двинулся вперед, чтобы встать между Локхартом и толпой. Но не успел я сделать и двух шагов, как за спиной грохнул выстрел, и шляпа сорвалась у меня с головы и улетела в ночь. В следующую секунду зеваки уткнулись лицом в песок, попадав на землю.

– Не подходи! – заорал Моррисон. – Я вооружен!

– Мы знаем! – крикнул я в ответ. Распластавшись на животе, я чуть приподнял голову, чтобы понять, откуда стреляют.

У боковой двери почтового вагона было два зарешеченных отверстия, слишком маленьких, чтобы их можно было назвать окнами. Из одного из них торчало дуло винтовки.

– Не стреляй, Моррисон! – крикнул Локхарт. – Мы не грабители! Это просто какой-то засранец решил пошутить.

– Почему я должен тебе верить?

– Это я, мистер Моррисон! Кип Хики! – подал голос парнишка. – Верьте мне, нас никто не грабит!

– А может, они тебе ствол к виску приставили! Может, заставляют тебя это говорить.

– Но меня не заставляют! – возмутился Кип.

– А может, и заставляют!

– Но не заставляют же!

– А может, и заставляют!

Пока они спорили, я осмотрелся в поисках брата. И обнаружил его в самом безопасном месте: под поездом, прямо у двери багажного вагона. Фонарь все еще был при нем, и между тягами и досками под «Тихоокеанским экспрессом» скользили странные маслянистые тени.

Среди этих теней выделялся длинный угловатый силуэт, растянувшийся под вагоном на каких-то железках прямо за Старым. Я моргнул, надеясь, что глаза одумаются и придут в чувство, но они упорно настаивали: передо мной очертания человеческой фигуры.

– Вот дьявол, Густав… кажется, там еще один мертвец запрятан.

Но я ошибся. Это был не мертвец, а вполне живой и бодрый мужчина, и он спрыгнул на пути прежде, чем брат успел обернуться.

Глава девятая. Эль нумеро уно, или Коронованный монарх попадает в королевскую переделку

Раздался глухой удар, и Густав кубарем выкатился из-под вагона. Фонарь вылетел у него из руки и, перевернувшись несколько раз в воздухе и ненадолго разорвав темноту яркой вспышкой, угодил Локхарту прямо в лицо. Каким-то чудом колба не разбилась и пинкертона не залило горящим маслом, превратив его в шестифутовую спичку.

– Оу-у! – взвыл Локхарт.

– Что там? – крикнул Моррисон.

– Меня кто-то пнул, – проворчал Старый.

– Человек под вагоном, – подтвердил я.

– Ба-бах! – вступила винтовка Моррисона.

– А-а-а! – завопили все остальные.

Единственным человеком, которому нечего было сказать, был тот, кто приложил моего брата сапогом. Фонарь погас, и я видел только скрюченный ерзающий силуэт, однако было ясно, куда он направляется: на другую сторону поезда. Стоит только проползти под вагоном, и скрыться в бескрайней черноте пустыни не составит труда.

– Вон он! – закричал я. – Держи его!

Никто из лежавших рядом, однако, не мог броситься в погоню, ибо, лежа на животе и прикрывая голову руками, особо далеко не убежишь. Поэтому Локхарт, решив, что пуля быстрее, поднял револьвер и направил его под вагон… и почти прямо в меня.

Помимо того, что я оказался в неуютной близости к линии огня, я бы не доверился меткости старого пинкертона даже в полдень, не говоря уже о ночной темени. И даже если бы Берлу удалось не всадить пулю в меня, вокруг было полно металла – колеса, рельсы, тяги, – от которого та легко могла бы срикошетить не по адресу.

– Погодите, мистер Локхарт… – начал я.

Но времени для разговоров уже не оставалось. Густав был ближе и просто протянул руку и выкрутил револьвер из пальцев Локхарта.

Тот вытаращился на него в изумлении, которое тут же перешло в ярость.

– Ах ты, тупой сукин…

Его прервал вскрик и глухой удар с другой стороны поезда.

– Эй! – крикнул я в темноту. – Есть там кто? Поймали его?

– Он у меня, – ответил низкий голос. – А что у вас там творится?

– Курьер палит в нас из ружья!

– О боже ты мой. Моррисон! Это я, Бедфорд, кочегар. Сними палец с крючка, а то еще попадешь в кого!

– Но нас же грабят! – прокричал в ответ Моррисон. – Разве нет?

– Нет никаких грабителей! Зато клоунов полно! Давай-ка успокойся, ладно?

– Э-э… ладно, – глухо пробормотал курьер почтового вагона. – Но дверь я все равно не открою.

Ствол медленно втянулся в амбразуру и исчез.

Когда люди, залегшие перед вагоном, начали подниматься, вместе с ними поднялся неожиданный шум: это был смех.

Сейчас пассажиры выглядели лишь серыми силуэтами во мгле, но я успел хорошо разглядеть их раньше, в поезде. Это были ремесленники и коммерсанты, неплохо устроившиеся люди, которые возвращались домой в неплохо устроенную жизнь. Неудивительно, что они смеялись и болтали, как в антракте представления «Дикий Запад». Произошедшее казалось им спектаклем. Они просто еще не повидали в жизни достаточно смертей.

Пожалуй, для завершения вечера не хватало только перестрелки, и Берл Локхарт, кажется, был не прочь ее устроить. Он выхватил свой револьвер у Густава, как только оба поднялись.

– Не смей вставать у меня на дороге!

Старик шагнул еще ближе к Густаву, оказавшись с ним буквально нос к носу. Удар, полученный от фонаря, так перекосил накладные усы, что один ус едва не угодил в глаз, однако тут не было ничего даже отдаленно смешного, стоило лишь взглянуть на угрюмое выражение костистого лица Берла.

– Ладно, – ответил Старый. – В следующий раз, как соберетесь сотворить глупость, отойду в сторонку и не буду мешать.

– Ах ты, мелкий наглый…

– Слушайте, парни, – прервал их я, как-то умудрившись втиснуть свое немаленькое туловище между спорщиками, – пойдем посмотрим, кто прятался под вагоном, а?

Я повернулся, чтобы оттащить Густава подальше, но необходимости в этом уже не было: из-за паровоза, обогнув его, показались несколько человек с фонарем, и Локхарт со Старым понеслись им навстречу бок о бок, как пара чистокровных жеребцов, бегущих ноздря в ноздрю.

Фонарь держал Уилтраут, кондуктор. За ним шли машинист и мускулистый негр в измазанном сажей комбинезоне – судя по всему, кочегар с паровоза. Но вместо лопаты с углем он волок за собой заросшего бородой типа в настолько изодранных лохмотьях, что, казалось, наряд состоял из старых швабр. Бродяга пытался упереться в землю каблуками, что ничуть не замедляло поступь негра – лишь ботинки влекомого оставляли в песке две борозды.

– Отпусти меня, чудовище! – велел бродяга, и его голос оказался неожиданно низким, а выговор – неожиданно изысканным. Он даже слегка картавил. – Или ты не уважаешь особ королевской крови?

– Никто не ранен? – спросил нас Уилтраут, не обращая внимания на протесты пленника.

Пассажиры принялись качать головами, бормоча «нет», и кондуктор повернулся к почтовому вагону.

– А с тобой, Моррисон, я еще поговорю, – молвил он сурово.

Не вполне в этом уверен, но мне показалось, что в почтовом вагоне кто-то тихо заскулил.

– Итак. – Уилтраут снова повернулся к нам и кивнул на негра: – Тут Бедфорд говорит, что этот проходимец вылез из-под вагона. Кто-нибудь видел, откуда он взялся?

– Да, сэр. – Я указал на багажный вагон: – Он во-он там ныкался.

Уилтраут направился к багажному вагону и стал светить фонарем под ним, а Бедфорд и машинист с подозрением уставились на пленника, причем оба разве что не рычали и не скалили зубы.

– Да, он ехал под вагоном, – объявил кондуктор, разглядывая тележку. – Вон его котомка. Ты где залез под поезд? Когда мы набирали воду в Уэльсе? Или в Промонтори?

Неожиданно дернув плечами, бродяга высвободился из лап Бедфорда. Но вместо того чтобы броситься наутек, принялся неторопливо, с преувеличенным достоинством отряхивать свои пестрые лохмотья. Вокруг заклубились облака пыли, завиваясь дымком в луче фонаря. Под конец тип взъерошил бороду, и та из пепельно-серой превратилась в угольно-черную.

– Я сажусь и схожу, где пожелаю, – ответил оборванец, закончив свой туалет. – Подробности вас не касаются.

– Ах, неужели? – холодно спросил Уилтраут. Он повернулся к толпе с улыбкой, напоминающей оскал мумии. – Все в порядке, господа. Ситуация под контролем. Возвращайтесь на свои места, поезд скоро тронется.

– О, ничего подобного! Я знаю, что вы задумали, – глумливо перебил его бродяга. – Гоните прочь свидетелей, чтобы выбить из меня ложное признание. Не-ет, не выйдет. – Он сделал шаг вперед и раскинул руки в стороны: – Леди и джентльмены! Выслушайте меня! Я, Эль Нумеро Уно, король хобо[17], не имею никакого отношения к смерти того человека!

Заявление произвело в толпе эффект брошенной в пруд наковальни: по собравшимся заметались волны возбужденных голосов.

– Избиения не будет, – заверил мой брат бродягу. – Только расследование по всем правилам.

Локхарт издевательски хохотнул.

– Для расследования достаточно взглянуть на пятна на одежде этого грязного проходимца, – сказал Уилтраут и поднес фонарь поближе к Эль Нумеро Уно. – Свежая кровь.

Вместо болтовни из толпы пассажиров послышались ахи и охи. Какой там Буффало Билл – самому старине Уиллу Шекспиру не удалось бы поставить столь захватывающее представление.

– Естественно, меня забрызгало кровью! – возразил король хобо. – Бедолагу затянуло под колеса в каких-то четырех футах от меня. Я своими глазами видел, как голову сорвало с шеи, точно виноградину с лозы. Но больше я ничего не сделал, только увидел. Покойный вывалился из поезда безо всякой моей помощи.

– Думаешь, мы тебе поверим? Тебе, грязному бродяге? – взвыл Кип, выпучив полные слез глаза. Разносчик наставил на бродягу палец, словно дуло пистолета: – Это ты убил Джо! Убил моего друга!

– Извини, парень, – перебил мальчишку Старый, медленно и скорбно качая головой, – но улики это не подтверждают.

– Улики? – ухмыльнулся Локхарт.

– Факты. – Густав указал на багажный вагон. – Этот Эль Нумеро Уно прятался вон там, верно? Так скажите тогда, как он мог залезть на подножку вагона, открыть снаружи дверь, выкинуть проводника и забраться обратно на то же место, сам не превратившись в фарш? А если вы ответите на все эти «как», то я попрошу вас назвать мне хотя бы одно хорошее «зачем».

Локхарт ответил оглушительным сортирным фырканьем. Вполне возможно, пинкертон издал его вовсе не губами: было слишком темно, чтобы сказать наверняка. И все же в этом вопросе я буду придерживаться принципа презумпции невиновности.

– И «как», и «зачем» ясно как день, – заявил Локхарт. – Этот король воров вовсе не ехал под вагоном с самого начала. Он спрятался в багаже, когда поезд стоял на станции. Проводник багажного вагона нашел его и получил за свое усердие нож под ребра, после чего бродяга выпихнул его через боковую дверь. А когда поезд остановился, наш Эль Жоперо Гранде понял, что кто-то заметил тело, и ему потребовалось новое убежище. Вот он и залез под вагон.

Аудитория вскипела эмоциями: две дюжины удовлетворенных возгласов и кивков. Толпу лишили перестрелки, зато теперь перед ней разыгрывалась дуэль, и в тот момент казалось, что побеждает Локхарт.

– Вздор! – вскричал Эль Нумеро Уно. – Ноги моей не было в этом…

Бедфорд ухватил бродягу за плечо своей огромной ладонью и встряхнул, так что в воздух поднялось облачко пыли.

– Заткнись, ты! – рявкнул негр.

– Ба! – проворчал себе под нос Старый, выпрямляясь во весь рост, и добавил уже громче: – Эй, Бедфорд, давай-ка еще разок.

– Что еще разок?

– Потряси его хорошенько.

Бедфорд выглядел озадаченным, однако не собирался упускать еще одну возможность выбить бродягу, как старый ковер. Он помотал оборванца из стороны в сторону, подняв столько пыли, что Уилтраут и машинист раскашлялись. Если учесть, что кочегар вроде Бедфорда обладает достаточной силой, чтобы закидывать в раскаленную топку тонны угля каждый день, Эль Нумеро Уно повезло, что от такой встряски у него не отлетели руки и ноги. Впрочем, он не выглядел особенно обрадованным этим обстоятельством.

– ПРЕ-кра-ТИ не-МЕД-лен-НО, дья-ВОЛ ты ЧЕР-ный! – отрывисто протестовал он, и голос его то затихал, то усиливался, пока Бедфорд размахивал бедолагой, как полотенцем.

– Благодарю, достаточно, – сказал наконец брат, и кочегар отпустил Эль Нумеро Уно.

– Варвары, – пробурчал бродяга и принялся наново оправлять свое тряпье.

– Скажи мне, Бедфорд, – начал Старый, – ты обваливал Эль Нумеро Уно после того, как поймал его?

– Обваливал?

– Ну, знаешь, как обваливают в муке перед тем, как зажарить. Потому что если нет, то, я бы сказал, подозреваемый в пыли с головы до ног. А если это пыль, то… откуда она на нем взялась?

Бедфорд и его коллеги-железнодорожники лишь сверлили брата злобными взглядами, предоставив отвечать пленнику.

– От езды под вагоном! – завопил Эль Нумеро Уно на манер возгласа «аллилуйя!». Оборванец рассмеялся и провел пальцами по волосам, снова подняв облако пыли. – Ну конечно же! Прокатитесь под вагоном через пустыню Большого Соленого озера, и будете выглядеть так, словно искупались в тальке. В точности как я!

– Помилуйте, – фыркнул Локхарт. – Ну да, он грязный. И что? Он же, черт возьми, бродяга.

– Это наверняка он! – выпалил Кип, едва не всхлипывая. – Нет другого…

– Хватит! – рявкнул Уилтраут. Он поднял фонарь высоко над своей кондукторской фуражкой и словно стал на фут выше. – Южно-Тихоокеанская железная дорога работает по расписанию, а мы уже и так опаздываем. Все по вагонам!

– Подождите, – попросил Густав. – Мне нужно поискать улики, прежде чем…

– Быстро!!! – заорал Уилтраут. Когда он снова раскрыл рот, то говорил уже не с моим братом, а словно сквозь него: – Нам осталось меньше девяноста минут до Карлина, Невада. Пусть тамошняя полиция разбирается с трупом.

– А с этим что делать? – спросил Бедфорд, ткнув большим пальцем в сторону Эль Нумеро Уно.

– Пусть сидит в багажном вагоне, пока не доедем до города. – Уилтраут перевел взгляд на нас с братом. – Полагаю, будет глупо с моей стороны спрашивать, есть ли у вас с собой наручники.

– Вы полагаете совершенно верно, – подтвердил я.

Лицо кондуктора выразило отвращение, но не удивление.

– А у вас, Локхарт?

Услышав знакомое имя, толпа снова загудела.

– Говорил же тебе, это он, – сказал какой-то малый неподалеку.

– Не думал, что он уже такой старый, – ответил его приятель.

Если Локхарт их и услышал – а не услышал бы только глухой, – то не показал виду.

– Дайте веревку, и я позабочусь об этом сукином сыне.

Эль Нумеро Уно попятился, шаркая ногами, пока не уперся в крепкую, как кирпичная стена, грудь Бедфорда.

– Не подпускайте его ко мне!

Локхарт ухмыльнулся.

– Пока я тебя только свяжу.

Короля бродяг смена формулировки не успокоила, но вряд ли его настроение кого-то заботило. Бедфорд сграбастал несчастного огромными ручищами, подтащил к багажному вагону и швырнул внутрь, как будто Эль Нумеро Уно весил не больше мешка с перьями. После этого могучий кочегар запрыгнул в вагон сам и подал руку Локхарту. Затащив старого пинкертона к себе, негр с оглушительным грохотом захлопнул боковую дверь.

– Если не желаете заночевать здесь, прошу немедленно вернуться на свои места, – объявил Уилтраут тоном, в котором ясно слышалось, что он не только не шутит, но и будет рад возможности доказать это.

Все побежали к пульманам, но братец зашагал в противоположном направлении, к Уилтрауту.

– Послушайте, мне нужно всего две минуты, чтобы поискать…

– Посадка заканчивается! – прокричал Уилтраут прямо в лицо Старому.

После этого кондуктор удалился, а Густав остался стоять, отирая забрызганное слюной лицо.

– По-моему, он тебе отказал, – заметил я.

– Без всякого сомнения, – сказал голос у нас за спиной. И принадлежал этот голос той, кого не должно было здесь быть, учитывая, что даме не подобает болтаться в толпе, каких бы современных взглядов она ни придерживалась. – Боюсь, это также означает, что нашему кондуктору вы не очень нравитесь, мистер Холмс, – продолжила мисс Кавео, и я развернулся на каблуках лицом к ней. Она не спеша направлялась к пульману в сопровождении Честера К. Хорнера.

– Что ж, – ответил Старый, внезапно уставившись вниз, так что можно было подумать, будто он закрыл глаза, – в мои обязанности не входит кому-то нравиться.

– И слава богу, – сказал я ему.

– Ну, Отто, проявите же уважение, – упрекнула меня мисс Кавео. – Ваш брат продемонстрировал недюжинные способности к рассуждению. Осмелюсь предположить, ваш покойный «кузен» мог бы им гордиться.

– Это точно, – встрял Хорнер. Потом он склонился к уху леди и добавил: – Жаль только, нашему попутчику не хватает дедуктивных способностей, чтобы отличить дамскую комнату от мужской.

И, рассмеявшись собственной остроте, он помог мисс Кавео подняться по ступенькам в вагон.

– И почему такая девушка подпускает к себе этого осла ближе чем на милю… – проворчал я, качая головой.

– Женщины, – бросил Старый таким тоном, как будто одно это слово являлось ключом ко всем тайнам бытия. – Главный вопрос вот в чем: что она вообще здесь делала?

Я пожал плечами.

– Любит приключения.

Брат издал протяжный, исполненный страдания вздох, хотя я не знал, что послужило причиной мук: моя недогадливость или нечто совершенно другое. В поезд поднялись последние пассажиры, и пришло время решать: садиться в вагон или провести очень сухую, очень холодную и очень длинную ночь в пустыне.

Густав, казалось, всерьез взвешивал варианты. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох и задержал холодный ночной воздух в легких, прежде чем выпустить его обратно.

Затем, распахнув глаза, он направился к «Тихоокеанскому экспрессу» на дрожащих, как желе, ногах.

Глава десятая. Черные занавески, или Пассажиры отходят ко сну, а Густав выходит на работу

Пока пассажиры чесали языками снаружи, проводники не бездельничали. В наше отсутствие спальный вагон преобразился. Вместо рядов мягких диванчиков нас встретил узкий проход, окруженный с обеих сторон темными бархатными занавесками. За этими занавесками находились наши кровати: верхние опустили из потолочных шкафов, а нижние сложили из сидений.

Зрелище было не слишком веселое: когда мы уходили, вагон напоминал длинную гостиную, теперь же он превратился в тесный и душный мавзолей.

Но настоящая гробница находилась перед нашим пульманом, в багажном вагоне. Быстро разнесся слух, будто железнодорожники поместили туда тело проводника багажного вагона… засунув его в большую кастрюлю из кухни вагона-ресторана.

«Что за чушь», – едва не вырвалось у меня, когда я услышал эту новость от Хорнера, который к тому же многозначительно поднял брови и подмигнул, словно рассказывал не вполне пристойный анекдот. Конечно, тело помяло при падении, но в кастрюлю его не засунешь. Тут нужна по меньшей мере ванна.

Я придержал язык из уважения к проходившим мимо дамам. «Тихоокеанский экспресс» уже набрал ход, и наши попутчики готовились ко сну. В результате мимо нас двигался сплошной поток женщин, направляющихся в дамскую комнату (куда Густав ненадолго заглянул сегодня) и возвращающихся оттуда.

Как выяснилось, путешествие в спальном вагоне имеет неожиданную интересную сторону, о которой я и не подозревал: ослабление общепринятых правил приличия. Большинство дам переоблачились в ночные рубашки, надев поверх лишь тонкий халатик или накидку, и мне приходилось тщательно скрывать, насколько смущают меня волнующие виды.

Мой брат был неспособен к подобному лицедейству: он даже не скрывал ужаса и продвигался по проходу бочком, уткнувшись лицом в занавески и прижав руки к бедрам, чтобы ненароком не дотронуться до женского тела.

Старый направился в туалет в головном конце вагона – предварительно убедившись, что это мужской туалет, – мне же было велено следовать за ним, но сначала достать с полки наш саквояж. Однако Хорнер уже пустил язык в галоп, и ускользнуть от болтливого соседа было не так-то легко.

– Готов поспорить, «Тихоокеанскому экспрессу» конец, – вещал коммивояжер. – Он должен ходить до октября, пока не закроется выставка, но вряд ли выкарабкается. Банда Лютых ограбила самый первый поезд в мае, а теперь бродяга убивает одного из железнодорожников! Когда об этом узнают, никто не поедет на экспрессе, даже даром и с доплатой.

– А я вот не уверена, – возразила миссис Кир. Она все еще была в дневном наряде, поскольку Хорнер вовлек ее в разговор до того, как дама успела сбежать в ватерклозет. – В конце концов, что одному опасность, другому развлечение. Не думаю, что ограбление и несчастный случай отпугнет так уж много пассажиров. Посмотрите хоть на меня: я сама была на том первом поезде до Чикаго и видела Барсона и Уэлша собственными глазами. И все же поехала снова.

Я и не подозревал, что рот у Хорнера открывается настолько широко: челюсть отвисла так низко, что можно было бы закатить в горло пончик.

– Вы были на экспрессе, когда… о, простите нас, мисс Кавео. Вам достаточно места, чтобы пройти?

Мне с трудом удалось удержать взгляд на уровне глаз юной леди, когда она присоединилась к нам. По плечам я видел, что Диана переоделась в ночную рубашку с рюшами и кружевами, и было нелегко преодолеть искушение взглянуть ниже.

Мы расступились, чтобы дать соседке пройти на свое место, причем невозможно было не заметить, что Хорнер, в отличие от миссис Кир и меня, отступил не так уж далеко. Однако мисс Кавео вовсе не спешила скрыться за шторками на своей полке, а вместо этого задержалась в проходе.

– Обсуждаем волнующие события дня?

– Да, мисс, – ответил я. – Правда, мы не открыли бы вам ничего нового, ведь вы сами были снаружи и все видели.

– Надеюсь, вы не собираетесь сказать, что я вела себя неподобающим для леди образом? – Она произнесла эти слова с улыбкой, однако тон предупреждал, что отвечать следует осторожно, если не хочешь лишиться расположения дамы.

– О нет. Просто рад, что с вами ничего не случилось, когда вокруг засвистели пули.

– Мистер Хорнер тоже очень переживал. Когда раздались выстрелы, он сразу бросился на меня, повалил на землю и улегся сверху. Закрыл меня своим телом.

Хорнер прижал обе руки к сердцу и поклонился настолько низко, насколько это было возможно в тесном коридоре.

– Любой джентльмен на моем месте поступил бы так же.

– Воистину, не перевелись рыцари на свете, – сухо заметила мисс Кавео.

– Воистину, – поддакнула миссис Кир, и обе женщины слегка усмехнулись.

– А вы с братом были в самой гуще событий, – повернулась ко мне мисс Кавео.

– Густав любит погуще, это да.

– Это что, его профессия? – спросила миссис Кир. – Или, скорее, хобби?

– Да-да, чем вы оба вообще занимаетесь? – встрял Хорнер.

На мне скрестились три вопрошающих взгляда. Я судорожно искал выход – то есть придумывал правдоподобную ложь, – но тут раздался знакомый резкий окрик:

– Отто!

Я обернулся и заметил в дальнем конце вагона Старого, причем вид у него был раздраженный.

– Прошу меня извинить. Кажется, мамочка зовет.

Я отдернул занавеску у нашей полки, схватил саквояж и поспешил прочь по проходу. Прежде чем удалиться на достаточное расстояние, я успел услышать, что Хорнер снова перевел разговор на встречу миссис Кир с Лютыми. Он настаивал, чтобы мисс Кавео осталась и вместе с ним выслушала рассказ – скорее всего, чтобы полуодетая юная леди не ускользнула к себе на полку.

Ближе к концу вагона мне преградила путь пара в одинаковых ночных рубашках: мальчишки-близнецы, которые сели на поезд со вдовой в трауре. Вполне симпатичные, лет шести, с круглыми, как у бурундучков, щеками, блестящими глазами и такими пышными золотистыми кудрями, что, пожалуй, сорванцы могли бы прятать в них рогатки и лягушек, и мать нипочем бы не нашла.

– Тебя как зовут? – спросил меня один из них.

– Отто. Но друзья называют меня Верзила Рыжий. А вас как звать?

– О-о, – протянул один близнец.

– А-а, – подхватил второй.

Мальчишки переглянулись с разочарованным видом.

– Я Марлин. А он Харлан, – сказал тот, что заговорил первым.

– Мы слышали, Берл Локхарт едет с нами в поезде, – добавил его брат. – Подумали, вдруг это ты.

– Спасибо, ребята, это большая честь. Но я не пинкертон. – Я показал за спину большим пальцем. – Но насчет Локхарта все правда. Он вон там, сзади. Малый в клетчатом костюме и с прической наподобие енотовой шапки. – Я наклонился и понизил голос: – Он едет под чужим именем, понимаете? Всем представляется Честером К. Хорнером. Но, уверен, если как следует попросите, Берл покажет вам свои шестизарядные револьверы.

– Вот это да! – сказал Марлин.

– Идем! – сказал Харлан.

Они протиснулись мимо меня и устремились назад по проходу.

– Я уж думал, ты сквозь пол провалился, – сказал Густав, когда я подошел к нему. Брат стоял последним в очереди в туалет, хотя его наверняка бы пропустили вперед – он был бледен и покрыт испариной. Его снова мутило.

Поймав мой испытующий взгляд, брат поспешил отвернуться к тому, кто стоял перед ним в очереди: доктору Гэ Ву Чаню.

– Ведь вас же так друг другу и не представили, не так ли? Доктор Чань, это мой брат, Отто.

– Здорово, док.

Я ожидал поклона, на который сразу ответил бы, и тогда мы могли бы столкнуться головами, что неизменно случается с комическими китайцами на представлениях в мюзик-холлах. Однако вместо этого доктор Чань протянул руку, и мы обменялись рукопожатиями. Косичку он не носил, а по тому, что носил, – темному костюму, очкам в проволочной оправе, начищенным до антрацитового блеска ботинкам – его можно было бы легко принять за родовитого плутократа, чьи предки прибыли в Америку на самом «Мэйфлауэре», – если, конечно, не обращать внимания на глаза.

– Рад знакомству, – сказал Чань, и это прозвучало искренне. Когда ты единственный китаец в поезде, битком набитом белыми, наверное, будешь рад всякому, кто заговорит с тобой, а тем более пожмет руку. – Я как раз говорил вашему брату о некоторых известных мне средствах от…

– Да-да… спасибо, док, – перебил Густав. Он кивнул на проход в нескольких футах от нас, за которым находился передний тамбур, а дальше – багажный вагон. – Наш друг Локхарт, кажется, так оттуда и не выходил.

Чань напрягся.

– Всё так и есть. Мистер Локхарт до сих пор там, – неохотно согласился он, как будто мой брат затронул тему, недопустимую по правилам этикета. – А откуда вы его знаете?

– О, пожалуй, можно сказать, что мы коллеги, – отмахнулся Старый от вопроса, будто от пушинки на рукаве. – Вы из Чикаго едете?

– Да, – кивнул Чань, все еще настороженно. – Я провел там всю весну, готовился к Колумбовой выставке. Вы, может быть, слыхали о нашей пагоде? Китайская экспозиция.

Мы с Густавом кивнули. Последние месяцы я читал брату вслух статьи о выставке из журналов и газет, а Хорнер и миссис Кир вспоминали о чудесном китайском храме, который там посетили.

– Я один из организаторов, – сказал Чань, и в его сдержанном тоне звучала гордость. – Планировал провести там все лето и руководить работой павильона. К несчастью, возникло личное и довольно срочное дело, которое требует моего присутствия в Сан-Франциско.

– Но с Локхартом вы встретились только в Огдене.

– Ваша правда, – медленно проговорил Чань, явно встревоженный осведомленностью моего брата о его передвижениях. – От Чикаго до Огдена меня сопровождал другой коллега мистера Локхарта, а он будет моим спутником до конца поездки.

– Ясно, – сказал Старый.

Мне, кажется, тоже стало все ясно. Пусть железные дороги и построены главным образом на горбу китайцев, это вовсе не значит, что сами китайцы могут свободно по ним ездить. Скорее наоборот: на пути экспресса лежат городки, где убийство наглого «желтого дьявола» сочтут похвальным и общественно полезным поступком.

Мы с Густавом ни к кому не питали подобной ненависти, потому что наши родители были рьяными аболиционистами и не терпели разговоров о превосходстве или неполноценности одних, других или третьих. Правда, по причинам, так и оставшимся неизвестными нам, наша добрая старая муттер питала сильнейшее предубеждение против категории людей, именуемых техасцами.

Как бы то ни было, вовсе не нужно самому испытывать чувства, чтобы уразуметь их, и я понимал, что китайцу, если он торопится и располагает деньгами, остается одно: нанять пинкертонов, чтобы путешествие прошло гладко.

– Ну что ж, удачи в вашем «срочном деле», – сказал Густав. – У меня остался еще один последний вопрос, и мы пойдем.

– Пойдем? – Я не знал, что мы с братом куда-то идем: мне казалось, что мы посетим туалет, а затем сразу завалимся спать.

– Вы, случайно, не видели, не выходил ли кто из этой двери прямо перед тем, как сработали тормоза? – спросил Чаня Старый и снова кивнул на проход в багажное отделение. – Или, может, сразу после.

Китаец пожал плечами.

– Нет. Я не смотрел в эту сторону. Перед тем как мы остановились, я читал. А потом глядел в окно, высматривая бандитов, как и все остальные.

– А Локхарт? Он уже вернулся на свое место к тому моменту, когда поезд остановился?

Чань нахмурился, и на секунду мне показалось, что братец все же перешел границы и терпение доктора лопнуло. Но когда тот заговорил, я понял, что злится он не на Густава.

– Нет. Мистер Локхарт так и не вернулся.

– Скажите на милость, – заметил Старый… и вдруг замолчал. Он просто остекленело пялился на доктора, как будто тот его загипнотизировал.

– Пойдем? – позвал я.

Это разрушило оцепенение.

– Спасибо, док, – сказал Густав. – Доброй ночи.

– Мистер Холмс… могу я тоже задать вопрос? – спросил Чань. Не дожидаясь ответа, он торопливо и нервно продолжил: – А почему вы интересуетесь этим делом?

– Что ж… пожалуй, хватит уже тянуть вола за хвост, а?

Показав свою бляху на путях, Старый убрал ее обратно в карман, но теперь извлек ее снова и приколол к жилету. И кивнул мне в знак того, что я должен последовать его примеру.

– Мы железнодорожные сыщики, – провозгласил он – чересчур самодовольно, как мне показалось.

Я положил наш саквояж на пол и, достав свою медную звезду, приколол ее к рубашке, после чего тихо кашлянул.

– Вверх ногами, – прошептал я братцу.

Старый хмуро глянул на свою грудь и начал возиться с бляхой.

– Ладно, – проворчал он, укрепив звезду как следует, – пойдем.

– Пойдем? – в который уже раз спросил я.

– Работать, – наконец соизволил объяснить Старый.

Он подхватил саквояж и зашагал прочь. Я поспешно пожелал ошеломленному Чаню доброй ночи и последовал за братом.

– Закрой за собой дверь, – велел Густав, когда мы вошли в тамбур перед багажным вагоном. Он опустил багаж на пол, присел и начал копаться в вещах.

Когда Старый встал, в руке у него был револьвер.

Глава одиннадцатая. Послание в бутылке, или моя теория о Пецулло не способна устоять

– Ты что, медведя углядел или еще кого? – спросил я, когда брат застегнул пояс с кобурой. – А то не пойму, зачем нам сейчас нацеплять оружие.

– Если хочешь, чтобы тебя считали полицейским, надо и выглядеть как полицейский. Вооружайся.

Густав пихнул ко мне носком сапога наш дорожный саквояж.

Я отпихнул его назад.

– Кто тебе сказал, что я хочу выглядеть как полицейский?

– Ладно. – Старый махнул рукой, как машут капризному ребенку, разрешая встать из-за стола. – Давай, иди спать, или умасливай дам, или что еще там для тебя важнее убийства. Без тебя обойдусь.

– Брат, да посмотри на себя: ты еле на ногах стоишь. Отдохни немного, бога ради.

– Отдохну, когда будет время, а сейчас надо ловить убийцу.

Я вздохнул.

– Знаешь, как я ненавижу, когда ты начинаешь говорить фразами из грошовых детективов?

– А я еще больше ненавижу, когда ты не можешь поднять задницу и…

– Ладно, ладно, – перебил я, поднимая руки в знак перемирия. – Хватит пререкаться. Давай на секунду прервемся и обговорим все по-холмсовски. Я еще не успел как следует подумать, но тут, по-моему, и думать особенно нечего: твой «убийца» – это бутылка виски.

В ответ на это впечатляющее, как мне казалось, заявление брат лишь чуть-чуть приподнял брови с выражением стоического терпения на лице.

– В багажном вагоне стояла бутылка, ты помнишь? – продолжал я. – Прямо у боковой двери. Вот тебе и вся дедукция. Наполовину пустая бутылка и наполовину налившийся виски проводник багажного вагона. Этот Пецулло, наверное, открыл боковую дверь, чтобы отлить, подышать свежим воздухом или поблевать, как ты, и… фьють! Поезд дернулся, и бедолага полетел прямо под колеса. Ничего особенно загадочного. И что теперь делать? Арестовать бутылку?

Старый покачал головой. Но не для того, чтобы ответить на мой вопрос, а скорее чтобы показать, насколько разочарован услышанным.

– Фьють, да?

Я пожал плечами.

– Почему нет?

– Потому что та бутылка стояла. – Густав посмотрел на меня и замолчал в ожидании ответа, но я не знал, что сказать. – Как вышло, – наконец заговорил братец, не дождавшись от меня ничего, кроме непонимающего взгляда, – что, когда поезд резко затормозил и пассажиры повалились как кегли, полупустая бутылка у открытой боковой двери не только не выкатилась наружу, но даже не упала?

– Ох, – сказал я. – Твою ж мать.

Видимо, кто-то поставил туда бутылку уже после того, как поезд остановился, причем поставил с единственной целью: заставить тупиц вроде меня сделать неверный вывод.

Не говоря ни слова, я опустился на корточки и вытащил из саквояжа кольт.

– Ничего особенно загадочного, – проворчал брат, пока я пристегивал кобуру. – Элементарно.

Когда я был готов, Старый повернулся к двери и повернул ручку.

Точнее, попытался повернуть. Дверь в багажный вагон была заперта.

– Вот зараза… а у меня ни отмычки, ни проволоки, – насупился Густав.

– Может, просто постучать?

– Лучше не объявлять о нашем приходе.

Старый еще раз подергал ручку, будто та могла сжалиться и открыть нам сама. Но ручка не сжалилась.

– Проблемы, джентльмены?

Мы обернулись и обнаружили вошедшего в тамбур Кипа. При виде наших блях и револьверов парнишка-разносчик тихо присвистнул.

– Ого… так вы и правда железнодорожные сыщики.

Его наша экипировка явно впечатлила – я же почувствовал себя полным идиотом. Бляха у меня на груди казалась дурацкой детской забавой, вроде маскарадного костюма. Надо привыкнуть носить ее.

– Хотите попасть в багажный вагон? – спросил разносчик.

– Ага. Служебное дело, – ответил Старый, ничуть не смущаясь.

– Могу вас впустить. – Кип поставил на пол ящик со всякой всячиной и принялся рыться в карманах. – Я храню товар в багажном вагоне, поэтому у меня есть мастер-ключ.

Глаза у Густава вспыхнули, точно раскаленные угли.

– Мастер-ключ? То есть ключ от всех замков?

– Так точно. В бригаде он у всех есть. Откроет любую дверь в поезде.

– Значит, у всех? – пробормотал Старый, и огонь в его глазах подернулся пеплом: братишка опять впал в задумчивый транс.

– Не волнуйся, – сказал я Кипу, – через пару минут он очнется. А если нет, просто накинем ему на голову одеяло и оставим здесь до утра.

Кип улыбнулся, но улыбка быстро сошла с его лица. Он уже обшарил все карманы и теперь начал сызнова.

– Куда же это он запропастился? – бормотал юный разносчик.

– Не можешь найти ключ? – Густав, моргая, очнулся от ступора.

Парнишка раздраженно похлопал себя по карманам штанов.

– Пропал.

– Когда ты в последний раз им пользовался?

Кип пожал плечами.

– Уже довольно давно. Ходил за особым товаром для того коммивояжера, который напротив вас сидит. Он попросил кое-что такое, что я обычно не ношу с собой, когда хожу по поезду. Новинка из Парижа. Только для джентльменов, которые умеют держать язык за зубами.

Он прищелкнул языком и подмигнул. Похоже, мальчишка не старше шестнадцати мнил себя многоопытным повесой.

– Это еще до того, как поезд остановился, – уточнил Старый.

– Ага.

– А не могло ли быть, что?..

Но тут разговор о ключе потерял всякий смысл, поскольку дверь в багажный вагон распахнулась.

– Ну что ж, ладно. Я… – Уилтраут, разговаривая с кем-то через плечо, шагнул в тамбур.

Врезавшись в моего брата, кондуктор крякнул и замолчал.

– А вам что надо, Холмс? – глумливо спросил он, разглядев, кого пихнул пузом. В имени «Холмс» звучало столько яда, что язык должен был почернеть и отвалиться.

– Выполнять свою работу, – отрезал Старый и протиснулся мимо него в дверь. За ним последовал я, а потом и Кип.

– О, мой герой и защитник… наконец пришел освободить меня! – радостно приветствовал Густава Эль Нумеро Уно довольно бодрым голосом для человека, на которого намотали столько веревки, что хватило бы стреножить дюжину телят. – Но не переживай: если не считать того, что меня привязали к трону, я не подвергался жестокому обращению. Пока.

Бродяга и правда был примотан к стулу с правой стороны вагона, у небольшого письменного стола, где, помимо прочего, стояла та самая бутылка, но уже без виски. В углу притаилась небольшая печка, труба которой уходила в потолок. Все остальное пространство занимал лабиринт уложенных друг на друга ящиков и мешков. Единственный ничем не заваленный груз находился на левой стороне, напротив Эль Нумеро Уно: два гроба и нечто длинное и бесформенное, укрытое испачканными кровью простынями. Рядом с телом Пецулло – поскольку это явно было тело покойного, завернутое в саван из подручных материалов, – стояла большая закрытая крышкой кастрюля.

Тут же на одном из гробов примостился Локхарт. Он наконец избавился от пучка сметенных с пола цирюльни волос, который пытался выдать за усы, и без этого украшения, свисавшего из-под носа, как летучая мышь с притолоки, снова стало заметно, насколько он изможден и опустошен.

При виде нас, однако, пустота мгновенно заполнилась яростью. Пинкертон, покачиваясь, встал и передвинул руку к блестящей перламутровой рукоятке револьвера.

– Вот вас-то нам и надо! – поспешно сказал я, выступая вперед и закрывая собой брата. – Мы пришли сменить вас, мистер Локхарт. Сидите тут, стережете заключенного, но ведь это наша обязанность, раз ЮТ нам платит и все такое. Причем, хотел бы заметить, исключительно благодаря вам. Поезд прибывает в Карлин через… что скажете, мистер Уилтраут? Через час? Здесь все равно делать нечего, только задницу отсиживать. И уж поверьте, мы с братом это умеем ничуть не хуже вас. А вы пока могли бы отдохнуть. Думаю, вы и так уже достаточно сегодня потрудились.

По мере того, как я говорил, Локхарт постепенно остывал, и к концу моей тирады пламя в его глазах почти угасло.

– Не понимаю, почему парень вроде тебя хочет стать сыщиком, – хрипло пробормотал он заплетающимся языком. От старикана так разило спиртным, что можно было окосеть, просто постояв рядом: загадка опустевшей бутылки из-под виски волшебным образом разрешилась. – С таким-то подвешенным языком шел бы лучше в политики.

Локхарт заковылял к выходу, так сильно кренясь на левый борт, что, если бы вытянул длинную костлявую руку, почти достал бы до пола.

– Ладно, – сказал он, остановившись передо мной. – Тебя еще как-то можно терпеть.

И пошел к двери, якобы случайно толкнув по дороге Густава.

– Ну что ж, скоро будем в Карлине, – объявил Уилтраут, когда Берл проковылял мимо. – Пожалуй, доверю вам стеречь человека, привязанного к стулу… это все равно только на пятьдесят минут. У меня еще дела. Постарайтесь не разгромить поезд, пока меня не будет.

И тоже ушел.

Эль Нумеро Уно изумленно покачал головой.

– Ну и ну… вас тут любят почти так же сильно, как меня.

– Просто некоторых раздражают приятная внешность и обаяние, – пояснил я.

– Они-то хотя бы никого не убивали, – огрызнулся Кип.

– Так и я не убивал, мой мальчик, – возразил Эль Нумеро Уно. – Я не просто опытный бездельник и самоотверженный алкоголик: по убеждениям я трус… в смысле пацифист.

– Для грязного хобо ты уж больно заковыристо лопочешь, – бросил Кип.

– Я все же король хобо, не забывай, – снисходительно напомнил Эль Нумеро Уно.

– Простите за дерзость, ваше величество, – вмешался я, – но мне доводилось слышать и о других претендентах на этот титул.

– Я слышал о двух-трех десятках, – вставил Кип.

Король хобо широко улыбнулся.

– Одним больше, одним меньше…

Я усмехнулся, а юный разносчик возмущенно покачал головой. Его взгляд скользнул к закутанной в белое фигуре, лежащей на полу, и стоящей рядом с ней кастрюле.

– Вы и правда думаете, что этот оборванец не убивал Джо? – спросил он, обращаясь к моему брату.

– Угу, – кивнул Старый, который, сидя на корточках, изучал пол вокруг стола.

– Что же, по-вашему, произошло?

– Не могу сказать. – Он встал и указал на бутылку: – Это принадлежало Пецулло?

Кип неохотно кивнул.

– У него всегда был где-то припрятан виски. Я сперва не хотел говорить, но, думаю, Джо уже все равно. Он считал Правило Д вроде как… необязательным.

– Правило Д? – переспросил Старый.

Ответил ему Эль Нумеро Уно:

– На железной дороге есть правило: на работе пить запрещено. Если поймают на нарушении, занесут в черный список на всю жизнь. – Бродяга опустил голову, словно сокрушаясь о постигшей человечество трагедии. – Варварство. К счастью, в моей профессии пить на работе практически обязательно.

Брат взглянул на пленника, приподняв бровь.

– Вы были пьяны, когда Пецулло вывалился из вагона?

– Увы, нет. Я был трезв и помню каждую секунду этого ужаса.

– Может, заметили что-то? Указывающее на то, что случилось с проводником.

– Нет. Он появился совершенно внезапно. Во всяком случае, частично появился.

Поезд трясло, а Эль Нумеро Уно был опутан веревками, но мне показалось, что по телу оборванца прошла дрожь.

– Ничто не предвещало. Я даже не слышал крика.

– Не слышал крика… – медленно повторил Старый, словно пытаясь выговорить незнакомое иностранное слово.

– Джо, наверное, так напился, что даже не осознал случившегося, – вздохнул Кип. Он подхватил свой лоток и подошел к большому несгораемому шкафу, стоявшему рядом с письменным столом. Отперев замок, парнишка убрал товар внутрь. – Ну что ж… пойду, пожалуй, спать. Завтра рано вставать, разносить утренние газеты. – Он приподнял фуражку в знак прощания и направился к двери. – Доброй ночи, джентльмены.

Мы тоже пожелали ему доброй ночи – даже Эль Нумеро Уно, – и он ушел.

– Тяжело парнишке, потерял друга, – сказал я.

Густав подошел к гробам.

– Смерть – всегда тяжело. – Он встал на колени и провел рукой по крышке одного гроба, потом второго. – Забавно… проповедники твердят, что смерть – великий уравнитель. Однако и сейчас можно сказать, кто богат, а кто беден. – Старый стукнул костяшками пальцев по более темному гробу. – Латунная отделка и красное дерево для джентльмена. – Потом стукнул по другому гробу, и тот ответил странно глухим звуком. – Веревочные петли и сосна для бедняка.

Он опустился на более солидный гроб, как на скамейку, в точности как Локхарт до этого. В другое время я бы напомнил брату об уважении к мертвецам, но сейчас Густав с его мертвенной бледностью и запавшими глазами смотрелся на гробе вполне естественно.

– Знаете, просто чудо, что и вы не оказались среди наших друзей в этих ящиках, – заявил он нашему пленнику. – Боже милосердный, забраться под вагон поезда!.. Вряд ли убежденный трус решится на такое.

– Не станешь королем хобо, если не готов иногда рисковать, – напыщенно произнес Эль Нумеро Уно, попытавшись выпятить грудь. Но тут же снова ссутулился и усмехнулся с иронией: – Я, конечно же, предпочитаю ездить на глухой сцепке. Как всякий нормальный человек.

– На глухой сцепке? – переспросил я.

Хобо кивнул, явно довольный представившимся случаем поведать о своих навыках.

– Это место между вагонами, где нет дверей. Например, между почтовым вагоном и тендером или между багажным и почтовым вагонами. С поезда тебя там никто не увидит, зато ты как на ладони для тех, кто не в поезде. Заснешь и проснешься на следующей станции от удара полицейской дубинкой по голове.

– А бродяги когда-нибудь пытаются проникнуть внутрь поезда?

Эль Нумеро Уно воспринял вопрос Густава как пощечину.

– Не знаю ничего о бродягах, – вспыхнул он, – а также об оборванцах и побирушках. Я хобо, сэр.

– Простите невежество моего брата, – вмешался я, стараясь изобразить возмущение, хотя не имел понятия, чем именно хобо лучше любого другого бродяги. – Ему следовало поставить вопрос так: «Ваше величество, случается ли вашим подданным или менее достойным скитальцам неофициально занимать места в вагонах?»

Эль Нумеро Уно удовлетворенно кивнул и улыбнулся.

– Очень хорошая формулировка, – одобрил он. – В товарных вагонах – сколько угодно, но хобо ни за что не полезет в вагон пассажирского поезда. Воры и бандиты, впрочем, неоднократно пытались. Какой-то болван несколько лет назад даже проник в поезд вот в таком ящике. – Он кивнул на гробы. – Когда недоумок решил выскочить и ограбить поезд, проводник багажного вагона услышал шум и достал револьвер, так что дуралей получил пулю в живот, даже не успев крикнуть «руки вверх!». После этого проводник просто запихнул тело обратно в гроб, и бедолагу похоронили на конечной станции.

Когда Эль Нумеро Уно закончил свой рассказ, Густав вскочил и уставился на гроб, на котором сидел, будто тот укусил его за задницу.

– Ты чего? – спросил я.

Старый нагнулся и стал ощупывать гроб, обращая особое внимание на края и отделку. Он даже сделал именно то, чего я боялся: ухватился за крышку и попытался приподнять ее, но та даже не шелохнулась. Закончив с гробом красного дерева, Густав перешел к его скромному сосновому соседу.

– Плотно закрыты. Оба, – наконец объявил он. – Он не мог в них спрятаться.

– Кто «он»? – спросил Эль Нумеро Уно.

– Убийца. – Взгляд Густава переместился с гробов на покачивающиеся штабеля ящиков, коробок и мешков, заполнявшие остальное пространство в вагоне. – На гробах есть бирки. Прочитай-ка их мне, Отто.

Мы с братом пересеклись в середине вагона – я направился к гробам, а Густав вернулся к горам багажа. Дойдя до первого штабеля, Старый встал на четвереньки и уткнулся лицом в пол, словно собирался подметать его усами.

– Ты ищешь улики или тебе плохо? – спросил я.

– Улики, – вздохнул он, не оборачиваясь.

– Так, на всякий случай.

– Знаете, надо отдать вам должное, – сказал Эль Нумеро Уно, блеснув улыбкой из-под темной бороды. – Много я повидал железнодорожных филеров, но первый раз вижу парочку с ярким характером.

– О, этого у нас сколько угодно. А вот здравого смысла не хватает. – Я присел на корточки у маленькой пожелтевшей карточки, прикрепленной шпагатом к гробу красного дерева. Карандашная подпись на бирке была небрежной, но разборчивой. – Дорогой ящик принадлежит миссис С. Дж. Форман, Сан-Хосе.

– Это наверняка вдова с детьми, – сказал Густав, уползая в лабиринт багажа. – Там упакован покойный мистер Форман.

Я враскорячку переместился вбок и нашел бирку на втором гробе.

– А сосновый ящик… да будь я проклят!

Старый высунул голову из-за потертого сундука:

– Это еще почему?

– Потому что гроб зарегистрирован на имя доктора Гэ Ву Чаня из Сан-Франциско.

– Хм… тогда будь и я проклят. – И Густав снова исчез из виду.

– Что он там ищет? – спросил меня Эль Нумеро Уно. – Вы же не думаете, что убийца в поезде?

– Это два разных вопроса, – заметил я. – Ответ на первый: не знаю. А на второй… не знаю.

– Что ж, если где-то рядом прячется убийца, я рад, что сижу здесь связанный с двумя охранниками, – ухмыльнулся хобо. – Как ни странно, я в самом безопасном месте на этом поезде.

И конечно, в тот самый момент мой брат испустил леденящий кровь вопль.

Глава двенадцатая. Необычный груз, или Мы находим подколодную змею, и не одну

Метнувшись в залежи багажа, я умудрился задеть плечом один особенно шаткий штабель и вскоре завопил уже сам, прижатый к полу лавиной чемоданов, мешков и сундуков.

– Что случилось? – крикнул Эль Нумеро Уно.

– Ничего такого, чем можно похвастаться, – простонал я из-под груды тюков.

Через секунду мне помог подняться тот самый человек, на помощь которому я так спешил.

– В следующий раз, – выдохнул Старый, запыхавшийся от натуги, – просто спроси, жив ли я.

Я потер затылок, на котором осталась внушительная шишка от мешка, набитого, судя по всему, молотками. Опустив глаза, чтобы найти едва не покалечившую меня поклажу, я обнаружил очень знакомую седельную сумку.

Меня отправила в нокдаун моя же рукопись.

Раньше я думал, что мечты не отягощают человека, а, наоборот, окрыляют, вроде того как горячий воздух поднимает воздушный шар. Теперь я знаю правду. Мечта может весить с десяток фунтов, и когда она падает тебе на голову, это больно.

– Знаешь, – заметил Густав, – она бы не стукнула тебя по голове, если бы ты…

– Ну да, ну да, а то я не знаю. Какой смысл повторять одно и то же.

– Смысл в том, чтобы ты наконец уже отправил свою проклятую рукопись в «Харперс»: давно пора.

– Можно поговорить об этом в другой раз? – Я взглянул за плечо брата. – Клянусь, я слышал, как там визжала маленькая девочка. Ты ее, случайно, не видел?

– Пошли, – проворчал Старый. – Посмотрим, как ты запоешь, когда сам увидишь.

Он повел меня в темный угол вагона.

– Я кое-что заметил. – Густав сморщился, посмотрев на беспорядочное нагромождение багажа, оставленное нами позади. – Теперь уже не раскопать, спасибо тебе большое. След вел вот сюда… и тут я наткнулся на это. – Он указал на странный ящик, высотой примерно нам по пояс, в ближайшем штабеле.

В одной из сторон виднелась небольшая, закрытая на задвижку дверца, затянутая проволочной сеткой. В полумраке едва можно было разглядеть внутри кучу опилок и не то моток веревки, не то свернутый кожаный кнут.

Я нагнулся, чтобы лицо оказалось вровень с ящиком, и твердо решил не издавать ни звука, увидев картину, которая так напугала Густава.

– Давай-давай. Вот так, – подбадривал меня братишка. – Ты сейчас как раз на том самом месте…

И вдруг веревка прыгнула на меня, разинув пасть, и яростно вцепилась зубами в проволоку.

В отличие от Старого, я не визжал, как маленькая девочка. Я заорал, как очень крупная девочка с гораздо более сильными легкими.

– Господи боже, да скажите же, что там происходит! – воскликнул Эль Нумеро Уно.

– Мы нашли змею. – Поначалу от неожиданности я плюхнулся на пол, а теперь поднялся и принялся отряхивать штаны на заднице. – Но не бойтесь. Она в клетке.

– А с чего тогда весь этот крик?

– Хотите, подтащу поближе и покажу?

Хобо заткнулся.

– Что за змея такая, будь она неладна? – спросил я у Старого.

Брат пожал плечами.

– Слишком темно. И я уж точно не собираюсь вытаскивать ее из клетки, чтобы рассмотреть получше.

Рептилия отползла от света и свернулась клубком, снова обратив заостренную голову в нашу сторону. У нее на ящике тоже была бирка, но не такая, как на гробах: вместо клочка бумаги сбоку болтался маленький латунный диск с выбитым на металле номером.

У меня в кармане лежало четыре таких кругляшка с такими же номерами, как еще на четырех, привязанных к нашим седлам и седельным сумкам. Это был удобный способ получения багажа, но у него имелся один недостаток: невозможно было понять, кому принадлежит багаж, если он не твой.

Ну или почти невозможно.

– Ба! – пробормотал Густав, взглянув на ящик над клеткой со змеей, а потом на другой, под ней. На обоих красовались одинаковые эмблемы: надпись «Чудо здоровья – ореховое масло профессора Пертви» над арахисом в скорлупе, от которой исходили волнистые линии, изображая сияние, словно от золота.

– Там написано то, о чем я думаю? – спросил Старый.

Я прочел этикетки вслух, потом проверил номера на бирках. На ящиках с ореховым маслом стояли номера 144 и 146, на змеиной клетке – 145.

– Стало быть, все три предмета сдали носильщику одновременно, и сделал это один и тот же человек, – изрек брат. – Тот трепливый коммивояжер.

– Зачем малому вроде Честера Хорнера таскать с собой змею?

– Давай-ка отложим догадки на потом. – Густав повернулся и принялся собирать саквояжи, шляпные коробки и прочее барахло, загромождавшее узкий проход между горами багажа. – Сначала надо кое с чем разобраться.

– И что ты имеешь в виду? – уточнил я, помогая разбирать завалы.

– След, – ответил Густав. – След крови.

– Он сказал «кровь»? – выпалил Эль Нумеро Уно.

– Это слово действительно прозвучало, – подтвердил я.

– Ну так развяжите меня тогда! Не смейте оставлять меня здесь одного связанным, как рождественская индейка!

– Вы не один, ваше величество, – возразил я. – Вы нас не видите, но мы не далее чем в тридцати футах. Если некий безумец встанет из одного из гробов и набросится на вас с тесаком, просто ведите себя естественно: кричите. И мы мигом подскочим.

– Вот спасибо, – буркнул хобо. – Успокоили дальше некуда.

К этому моменту мы уже почти закончили разбирать рассыпавшийся багаж, и я заметил, что брат отложил две сумки в сторону.

– У тебя какие-то особые виды на наши седельные сумки?

– Просто хочу, чтобы все лежало на своем месте, – пояснил Старый. – Ну ладно, хватит прибираться. Я уже вижу след.

Густав присел на корточки и указал пальцем на едва заметные темные разводы на полу. Не вставая, подобрался поближе и показал на следующее пятно в нескольких футах от первого, и еще одно: следов было много.

– Это не капли, – заметил я. – Кровь размазана. Наверное, Пецулло волокли к боковой двери.

– Вот и я так дедуцировал, – пробормотал Густав, переваливаясь, точно утка, вдоль кровавого следа. – Притащили его откуда-то вот… отсюда.

Мой брат – и кровавый след – остановились у здоровенного ящика, придвинутого к задней стенке вагона.

– Что здесь написано?

Старый указал на выведенные синим мелом на стенке ящика три слова рядом с направленной вверх стрелкой.

У меня возникло искушение ответить как-нибудь вроде «Осторожно, острые пики», или «Шляпа ты ковбойская», или просто «А сам-то как думаешь?». Однако у меня есть правило: никогда не насмехаться над неграмотностью Густава, потому что я умею читать и писать только потому, что брат и остальные члены семьи Амлингмайеров взвалили на свои плечи всю работу на ферме, чтобы ваш покорный слуга мог продолжить образование дальше второго класса.

– Этим концом вверх, – пояснил я и постучал костяшками пальцев по крышке ящика. Звук получился высокий и громкий: дешевые доски и пустота за ними. – Как думаешь, что там внутри? Хватит места для рояля и мужика, чтобы на нем играть.

Старый вздрогнул, как будто услышал, что в ящике засели Барсон и Уэлш с револьверами наизготовку.

– О, это наверняка бюро из универсального магазина или что-нибудь вроде того, – ответил братец небрежно и совершенно серьезно.

А потом поднес палец к губам и приник к ящику, изучая стенки и края. Особое внимание он уделил нескольким глубоким бороздам на досках в левом углу. Покончив с царапинами, братец привстал на цыпочки и осмотрел ящик сверху, а потом молча указал на три одинаковых, идеально круглых отверстия.

Я покрутил руками в воздухе, изображая дрель. Похоже, дырки были просверлены.

Густав кивнул, и по его настороженному взгляду я видел, что мысли у нас сходятся: нам вспомнилась история о спрятавшемся грабителе, которую рассказал Эль Нумеро Уно.

Перед нами, конечно, были не дырки от сучков. Это были отдушины.

Не сговариваясь, мы оба вытащили кольты и направили их на ящик, готовые проделать в нем еще несколько дырок.

– Если там и правда кто-то есть, откуда нам знать, нет ли и у него ствола? – прошептал я.

– Дырки не от пуль, – возразил Старый так тихо, что я едва расслышал. – И у Пецулло тоже не было огнестрельных ран. Если проводника и убили, когда он открыл этот ящик… ясно одно: его не застрелили.

– Не очень утешает.

– Не очень. Но ничего не поделаешь. Надо открыть этот поганый ящик. Стой здесь.

Густав пошел в другой конец вагона, оставив меня наедине с ящиком. Я стоял, сжимая скользкую от пота рукоятку кольта, и прислушивался, пытаясь уловить подозрительные звуки изнутри: голоса, щелканье взводимого курка, рычание тигра, все что угодно. Но слышал только собственное дыхание и перестук колес.

Старый вернулся, держа в руках гвоздодер.

– Ладно, – прошептал он, – прикрой меня, а я тут…

Я покачал головой, убрал «миротворец» в кобуру и выхватил гвоздодер у него из руки.

– Мы оба знаем, кто справится с этим быстрее.

Густав сухо кивнул, отошел сторону и снова достал кольт. Я нашел подходящее место – с той стороны, где, судя по всему, кто-то уже ковырялся, – и поддел доску гвоздодером. Отодрать боковину не составило особого труда, поскольку гвозди были короткие и неплотно сидели в древесине.

– Спокойно! Мы вооружены! – рявкнул Старый, когда стенка отошла от ящика. – Руки вверх и!.. О. Вот оно что. Ба!

– Что такое? Там кто-то есть? – закричал Эль Нумеро Уно, который, видимо, сделал правильные выводы, когда мой брат пришел за гвоздодером.

– Не кто-то, – прокричал я в ответ, – а что-то! Причем целая куча.

– Ну и? Что это?

– Кирпичи, – ответил Густав, в недоумении глядя на буро-красные бруски, аккуратно разложенные на дне ящика.

– Вы сказали «кирпичи»?

– Да, кирпичи! – проорал мой брат. – А теперь, может, заткнешься на секунду?

Старый наклонился, чтобы разглядеть содержимое ящика получше. Там лежало сорок девять кирпичей – в один слой, семь рядов по семь штук в каждом.

– Кто бы тут ни прятался, мы о нем уже кое-что выяснили, – заявил я. – У него чертовски крепкая задница. Я лично запасся бы подушками, чтобы подложить под себя. Но как знать, вдруг это я такой слабенький.

– Только от шеи и выше, – буркнул Старый и взял кирпич из внешнего ряда. Он отличался от своих соседей – весь в маленьких черных точках. Густав перевернул его и посмотрел на сторону, обращенную к полу.

Она была покрыта темной запекшейся кровью с прилипшими к ней черными кудрявыми волосками.

– Ну что ж, теперь все ясно. Это оно, – проговорил брат, и ввернул фразу, позаимствованную из рассказа о Холмсе, который док Ватсон назвал «Серебряный»: – Место преступления.

– Стало быть, безбилетник обилетил Пецулло?

Старый положил кирпич на место и медленно выпрямился – так медленно, словно тянул себя за волосы из болота.

– Очень похоже на то. – Брат устало прислонился к ящику. – Теперь вопрос вот в чем: куда делся негодяй?

– Может, выпрыгнул из поезда, когда мы остановились, и убежал в пустыню, – предположил я. – А значит, ты можешь немного отдохнуть. Кто бы ни прикончил Пецулло, завтра убийца получит свое и без твоей помощи. Солнце превратит его в угольки еще до того, как он попадет в ад.

Старый немного подумал, и мои рассуждения, похоже, показались ему соблазнительными во всех отношениях. Но потом он вздохнул и устало покачал головой.

– Не складывается. Эль Нумеро Уно его бы заметил. – Брат выпрямился и побрел прочь, сначала еле-еле, но с каждым шагом набирая ход. – Надо вывернуть этот поезд наизнанку. Найдем Уилтраута – попросим у него помощи, чтобы носильщики тоже искали.

– Тогда пусть и Локхарт помогает, – сказал я, торопясь за ним.

Мой брат издал рык, который скорее ожидаешь услышать от бешеной собаки.

– Эй, а как же я? – спросил Эль Нумеро Уно, когда мы выбрались из лабиринта багажа и прошли мимо. – Не можете же вы бросить меня здесь одного!

– Не просто можем, а даже обязаны, – ответил я ему. – Но не волнуйтесь, ваше величество. Мы же обыскали весь вагон, помните? Здесь с вами ничего не буде-а-а-а!

Если вы никогда не слышали слово «буде-а-а-а», значит, вы наверняка не видели, как человек взлетает в воздух, сталкивается на лету со своим братом и тяжко брякается на бок, так что вся требуха едва не вываливается наружу, как сласти из пиньяты.

А именно это и приключилось со мной.

«Тихоокеанский экспресс» затормозил, да так резко, что и мы с Густавом были далеко не единственными, кого швырнуло на пол. Стул Эль Нумеро Уно опрокинулся, а башня из багажа, которую мы с братом только что восстановили, обрушилась на пол. Раздался надрывный скрежет металла, а когда поезд наконец замер, пугающий грохот сменился не менее пугающей тишиной.

– Господи боже, – буркнул я и спихнул сапог Старого с лица. – Если бы машинист ударил по тормозам чуть сильнее, нас размазало бы по стене вагона, как обои.

Эль Нумеро Уно откашлялся.

– Вас не затруднит?..

Я подполз к нему и привел трон в вертикальное положение.

– Да уж, быстро мы доехали до Карлина, – пробормотал мой брат, поднялся на ноги и заковылял к боковой двери вагона. Но как только он потянулся к ручке, дверь из пульмановского вагона распахнулась.

В проеме стоял Кип, выпучившийся на нас из тамбура с таким неподдельным ужасом, что захотелось оглянуться и посмотреть, не подбирается ли ко мне с тыла сам сатана с вилами наперевес. Но тут разносчик сделал нетвердый шаг в вагон, и я увидел, что причина его ужаса находится не у меня за спиной, а у него самого.

– Эй, вы двое, – прохрипел из-за плеча Кипа человек, сверкая глазами над закрывающим лицо платком. – Расстегните пояса с револьверами, чтобы упали на пол.

Он поднял кольт и опер его на плечо Кипа. Ствол щекотал ухо парнишки, и тот издал тихий, напоминающий мяуканье стон.

– Если не разоружитесь, пока я сосчитаю до трех, у сопляка на месте мозгов будет пуля.

Я быстро взглянул на брата. Он молча стоял и оценивающе разглядывал грабителя, не возражая, но и не уступая.

– Раз, – начал бандит. – Два.

Глава тринадцатая. Мифы и легенды, или Воплощение грошового романа в жизнь едва не кончается для нас смертью

– Да ладно, ладно, – примирительно сказал я и ухватился за пряжку ремня, увидев, что Густав расстегивает свой. – Мы знаем, что идет после двух. Можешь не утруждаться.

– И не горячись, – добавил мой брат, когда наши револьверы оказались на полу. – Парнишка тут ни при чем.

– А это уж мне решать, – ухмыльнулся бандит.

Трудно было поверить, что угроза исходит от столь невзрачного существа: словно раскаты грома из лакричной палочки. Мужчина был худ как щепка, с прищуренными, близко посаженными глазами, какие обычно встречаются в глуши, где не знают об опасностях инбридинга скота, домашней птицы и прочей живности. Одет он был как издольщик, в истрепанные джинсы и пропитанную по́том фланелевую рубашку. Наряд был настолько грязным, что, когда злодей втаскивал Кипа в проход к пульмановским вагонам, вокруг поднялось облачко пыли.

– За мной, – велел нам мужчина.

– Удачи, – шепнул Эль Нумеро Уно, когда мы со Старым направились к двери.

– Спасибо, ваша милость, – поблагодарил я. – Мы справимся. Сидите здесь и никуда не уходите.

– А у меня есть выбор?

Мы прошли вслед за бандитом через тамбур. Он не отрывал револьвер от уха Кипа, а тот не отрывал исполненного ужаса взгляда от нас с братом. Когда мы вошли в спальный вагон, я услышал впереди приглушенные голоса и всхлипы: то были пассажиры, затаившиеся за занавесками на своих полках.

– А-а, почетные гости! – раздался незнакомый приветливый голос. – Заходите, джентльмены, добро пожаловать!

Тощий бандит затянул Кипа в нишу рядом с мужским туалетом, и перед нами открылся вид на коридор. Примерно в двух третях длины вагона от нас стояли двое вооруженных мужчин, оба в насквозь пропыленной одежде для верховой езды и с открытыми лицами. Один был худощавый, чисто выбритый, приятной наружности, с любезной улыбкой; второй являл собой оборотную сторону медали: жирный, волосатый, смуглый, с грубой хмурой физиономией.

У их ног корчилась сгорбленная фигура в забрызганной кровью ночной рубашке.

– Иди вперед к остальным, Гуннар, – велел красавчик. – Посмотри, может, тебе удастся уговорить курьера поучаствовать в веселье. – Он указал блестящим длинноствольным кольтом на Кипа: – И парнишку с собой прихвати. Если там что не так, можешь его прикончить.

– С удовольствием.

Замызганный коротышка схватил жертву за воротник и поволок повизгивающего разносчика обратно в багажный вагон.

– Если с парнем что случится – пожалеешь, Гуннар, – предупредил я.

Впрочем, угроза показалась пустой даже мне самому, а глаза бандита, прежде чем тот исчез за дверью, сузились: он улыбался.

– Стало быть, – спокойно сказал Старый головорезу, который раздавал приказы, – ты и есть Майк Барсон. В газетах тебя называют красавчиком. – Он повернулся ко второму, который хмуро воззрился на Густава, словно тот был мухой в супе: – А ты, значит, Оги Уэлш.

– Банда Лютых к вашим услугам, – раскланялся Барсон.

– Раз уж мы знакомимся, так давай по всем правилам, – буркнул Уэлш и нацелил револьвер прямо Старому в голову. – Иди сюда. Пожмем друг другу руки.

Только два пассажира осмелились выглянуть и посмотреть на нас, когда мы шли по проходу: юные Харлан и Марлин. Близнецы так выпучили глаза, будто мы уже превратились в призраков. Когда мы подошли к Барсону и Уэлшу, человек, валявшийся у их ног, повернулся, и перед нами предстало окровавленное, все в ссадинах лицо Берла Локхарта. Черты были искажены болью, но не от телесных ран: в глазах читались страх и отчаяние.

– Какие отважные головорезы, – фыркнул я, не успев вовремя сдержаться. – Избили безоружного старика. Что дальше делать будете? Ребенка пистолетом колотить?

Моя короткая отповедь, казалось, глубоко задела Барсона. Его улыбка увяла, и ее сменило выражение, которое можно было описать только как грусть.

Реакция Уэлша была совершенно другой.

– Ребенка пистолетом колотить? – повторил он, когда мы с Густавом подошли почти вплотную. – Ладно… почему нет?

Он обошел Локхарта, перевернул револьвер рукояткой вперед и ткнул Густава в живот. Старый судорожно втянул в себя воздух и повалился на пол.

– Эй, что за хрень господня…

Уэлш прервал мои богохульные речи, выбросив револьвер вбок и обрушив его на мое лицо, как тяжелый кастет. Я не лишился зубов только потому, что основную тяжесть удара принял нос, отчего из ноздрей хлынула кровь. Качнувшись назад, я все же устоял на ногах и шагнул навстречу крайне удивленному Уэлшу, намереваясь отплатить ему с лихвой голыми руками.

– Стоять! – прорычал волосатый толстяк и сунул рабочий конец револьвера мне прямо под окровавленный нос, так что пришлось скосить глаза, чтобы посмотреть на дуло.

– Позволь дать совет, дружище, – ласково проговорил Барсон. – На сей раз лучше тебе упасть.

Он говорил так, словно у меня был выбор. Но уверяю вас, после того как Уэлш врезал мне по макушке, мое стремительное путешествие на пол было вовсе не добровольным.

В наступившем вслед за этим мутном тумане я смутно слышал проклятия, кряхтение и удары. Когда в мозгах начало проясняться, я понял, что часть этих звуков исходила от меня самого. Из нас со Старым вышибали дух, и это могло бы случиться в буквальном смысле, если бы кто-то не прокричал:

– Хватит!

К моему – и, думаю, не только моему – удивлению, эти слова произнес не красавчик Майк Барсон.

Их произнесла Диана Кавео. Более того, на случай, если Уэлш предпочтет ее не услышать, она спрыгнула с полки и упала на колени между его сапогом и моим животом.

– Вы уже показали свою силу! Незачем их убивать!

Уэлш замер – хотя, видимо, не из милосердия, а в замешательстве, не зная, кого бить первым. Рядом с ним возник Барсон, еще более веселый, чем раньше.

– Только женщины и останавливают нас, если мы заходим слишком далеко, – заметил он. – Мисс, вы совершенно правы. Хватит, Оги.

Но у Уэлша было еще кое-что припасено напоследок: он смачно отхаркнулся и плюнул на нас с братцем по очереди. Мисс Кавео бандит все же пощадил.

– Леди и джентльмены, могу ли я рассчитывать на ваше безраздельное внимание? – протрубил Барсон. Он поймал мой мутный взгляд снизу вверх и, готов поклясться, подмигнул. – Что ж, думаю, все уже достаточно сосредоточились. – Он запустил руку в карман, извлек сложенный лист бумаги и развернул его одним резким движением запястья. – Мы хотим сделать официальное заявление!

Налетчик откашлялся, сделал глубокий вдох и взялся свободной рукой за лацкан куртки, словно политик на трибуне.

– Два месяца назад банда так называемых преступников, именуемая Лютые – то есть мы, – задержала специальный поезд Южно-Тихоокеанской железной дороги – то есть «Тихоокеанский экспресс» – в окрестностях Карлина, Невада, – то есть прямо на этом месте. Путем дружелюбного убеждения так называемая банда проникла в вагон компании «Уэллс Фарго» и получила в свое распоряжение находившийся там специальный груз. «Уэллс Фарго» и Южно-Тихоокеанская железная дорога впоследствии сообщили, что в результате этого происшествия понесли ущерб размером в четыре тысячи четыреста долларов наличными. Мы хотели бы сделать небольшое уточнение. В действительности мы не в состоянии оценить нашу прибыль от этого предприятия. Достаточно сказать, что теперь мы являемся гордыми владельцами сотни золотых слитков Казначейства США. Поскольку личное обогащение никогда не являлось основным мотивом наших действий, мы готовы расстаться с вышеупомянутым золотом ради высшего блага. Мы грабители и не отрицаем, что это определение к нам подходит, но наши преступления бледнеют в сравнении с преступлениями гораздо более жестокой банды: дирекции Южно-Тихоокеанской железной дороги. Эти нераскаянные злодеи сочли уместным назначить награду за нашу поимку или убийство, поэтому мы считаем, что будет справедливо отплатить им тем же. Настоящим мы назначаем цену в восемь золотых слитков за голову всех без исключения членов правления ЮТ, а также по два слитка за головы их преступных пособников: Джефферсона Паулесса и полковника К. Кермита Кроу. Награду мы доставим тайно, при условии представления доказательств того, что правосудие свершилось. А сейчас мы возвращаемся в наше суверенное королевство в горах Гумбольдта и приглашаем всех железнодорожных полицейских, пинкертонов, агентов «Уэллс Фарго» и независимых охотников за головами навестить нас в любое удобное время. Обещаем всем теплый прием.

Барсон поднял глаза от листка, и его светло-голубые глаза блеснули в тусклом свете. На секунду показалось, что он ждет аплодисментов.

– Вот и все, – заключил он. – Это исключительно светский визит, и я рад сообщить, что пассажиры этого поезда не испытают никаких неудобств. К вам у нас нет претензий: все претензии только к Южно-Тихоокеанской железной дороге и ее лакеям.

Упомянув про лакеев, он взглянул на мисс Кавео и покачал головой с грустью и досадой:

– Мисс, могу я дать вам совет немедленно предложить свои услуги полиции Южно-тихоокеанской железной дороги? Из вас получится гораздо более впечатляющий охранник, чем из этих двоих. – Взгляд Барсона скользнул по нам с братом, словно мы представляли собой тошнотворное зрелище, которое он с трудом выносит. – А вот вы, мистер Локхарт… возможно, это звучит безумно, но я даже разочарован, что вы, как оказалось, не представляете никакой угрозы. Судите сами, вот мы и встретились: лучший защитник закона на Западе и лучшие грабители. Живые легенды, лицом к лицу. А вы, как оказалось, скорее просто миф. – Он вздохнул и пожал плечами. – Ну что ж, писаки, что кропают грошовые романы, выжмут из этого все возможное. Они-то умеют представить ход событий куда помпезнее, чем было на самом деле.

Он поднял текст своей речи повыше и разжал пальцы. Бумага зигзагообразно спланировала к нам, словно упавший с дерева лист.

– Для газет, – пояснил налетчик.

– Всем оставаться в вагоне, пока мы не уйдем, – прорычал Уэлш, когда бумажка с тихим шуршанием опустилась на колени Старого. – Если увидим, что кто хотя бы нос из окна высунул, собственноручно перережу глотку этому разносчику.

Он задрал над нами ногу и, переступив, развернулся на каблуках, чтобы держать нас под прицелом, пятясь по проходу.

Барсон приподнял шляпу и поклонился мисс Кавео:

– Надеюсь, мы с вами еще встретимся при более приятных обстоятельствах.

– Если мы снова встретимся, уверяю вас, ничего приятного в этом не будет, – отрезала она.

Красавчик ухмыльнулся.

– Мисс, если бы у каждого мужчины с бляхой была половина вашей храбрости, я бы занялся вязанием и никогда больше не выходил из дома. Счастливого пути.

И он последовал за Уэлшем, осторожно переступая через Локхарта, Густава и меня, как человек в новых ботинках, минующий дымящиеся лепешки в коровьем загоне. В отличие от Уэлша, он не стал даже приглядывать за нами, а просто зашагал в другой конец вагона. Но вид его спины почему-то наводил еще большее уныние, чем револьвер Уэлша.

Как только дверь в передний тамбур захлопнулась за Барсоном, к нам присоединился еще один пассажир: доктор Чань.

– О, мистер Холмс… что у вас с лицом! – огорчился он, увидев меня.

– Господи, док, – простонал я, – не пугайте.

Я потрогал челюсть: пока на месте. Щеки: дырок нет. Нос…

– Вот дерьмо!

Меня пронзила такая острая боль, что закружилась голова, а и без того полутемный коридор вокруг завертелся, как грязная вода, уходящая в сливную трубу. Правда, приступ миновал так же быстро, как начался, и когда мир снова предстал передо мной, в нем стало намного светлее, поскольку сверху вниз на меня озабоченно смотрела мисс Кавео.

– Извините за выражение, – сказал я. – И спасибо за ваш поступок. Это было ужасно смело.

– Ужасно глупо, вот как это было, – слабым голосом проворчал Старый. – Мисс, вас могли бы убить.

– К счастью, в тот момент я об этом не подумала. – Ее взгляд скользнул по проходу к двери в багажный вагон. – И не стоит извиняться за ругань, Отто. Я и сама сейчас не прочь выругаться.

Нос все еще немилосердно болел, но леди назвала меня «Отто» – и это был бальзам на мои раны.

– У вас могут быть внутренние травмы, – заявил Чань. – Вы, все трое, должны лежать неподвижно, пока я не…

– Спасибо, уважаемый док, – сказал Густав, пытаясь встать с пола, – но я так не думаю.

Он покачнулся и стал падать на ковер, однако с ближайшей полки высунулась рука и схватила его за плечо.

– Пожалуйста, прислушайтесь к совету врача, мистер Холмс, – сказала миссис Кир, удерживая Старого неожиданно крепко. – Вы ужасно выглядели еще до того, как вас избили. А теперь вам совершенно точно нужен отдых.

– Ага, расслабься, приятель, – вставил Честер К. Хорнер с полки над почтенной матроной; огромный каштановый помпадур так помялся от подушки, словно весь скальп съехал набок и встал дыбом. – Все равно вы ничего не сможете сделать.

Локхарт, пошатываясь, поднялся.

– А я вам скажу, что сейчас сделаю. Пойду и убью этих сукиных детей!

– Мистер Локхарт, не надо, – возразил Чань. – А как же мальчик? А ваши раны? Позвольте мне…

– Убери от меня свои грязные обезьяньи лапы! Мне не нужна твоя помощь!

Действительно, теперь, когда старый пинкертон встал, стало видно, что он прав: ему и правда не требовался доктор. У него, как и у меня, был разбит нос, а на лице и руках виднелись кровоподтеки, но помимо этого он на удивление мало пострадал от полученной взбучки.

– Кто-нибудь, дайте револьвер! – заревел старикан. – Они забрали Тетушку Вирджи!

Мы со Старым настороженно переглянулись. Может, старику все же заехали каблуком по голове?

– Тетушку Вирджи? – переспросила мисс Кавео.

– Мой револьвер! Смит-вессон сорок четвертого калибра с перламутровой рукояткой! Они его отобрали!

– Понимаю, каково вам сейчас, мистер Локхарт, – заговорил я успокаивающим тоном. – Они и у нас револьверы отобрали. Мне это ничуть не нравится, но нельзя же…

– У кого-то в этом чертовом вагоне есть пистолет, и я его получу! – закричал Локхарт, брызгая на всех вокруг пахнущей виски слюной. – Я не собираюсь стоять здесь, пока эти ублюдки уходят!

– Успокойтесь, – оборвал его Старый. – Пока у бандитов Кип, у нас связаны руки.

Локхарт ответил кратким выражением, которое, согласно общепринятому мнению, является вершиной непристойности. Фраза считается настолько грязной, что пассажирки, которые уже высунули головы со своих полок, разом ахнули.

Но мисс Кавео, вместо того чтобы затрепетать и обмякнуть от подобной вульгарности, казалось, наоборот, исполнилась решимости. Она подошла ко мне и встала лицом к лицу с Локхартом, словно говоря: если он намерен бежать из вагона, размахивая револьвером, то ему придется опрокинуть не только нас с братом, но и ее.

Наступившую напряженную тишину нарушили два громких раската, один за другим: выстрелы впереди, в багажном вагоне.

– Хрень господня! – вскричал я, но ахать на сей раз никто не стал. Дело было серьезнее, чем простое нарушение приличий. – Кип!

Снаружи послышались и другие звуки: крики, ржание лошадей, топот копыт.

Хорнер откатился обратно к себе на полку и прижал нос к окну.

– Они уезжают!

Мы с Густавом рванулись вперед по проходу, отпихивая с дороги остолбеневших пассажиров, а мисс Кавео, Локхарт и Чань бежали за нами по пятам. Дверь в конце тамбура была все еще заперта, но из мужского туалета выскользнул проводник Сэмюэл, достал мастер-ключ, и через миг мы ворвались в багажное отделение.

Мы нашли пленника лежащим на спине на полу, с безжизненными глазами, устремленными на витающий над ним, словно темные облака на грозовом небе, пороховой дым.

Глава четырнадцатая. Сюзи-крик, или «Тихоокеанский экспресс» возвращается на место преступления

Чань бросился вперед и опустился на колени перед телом, однако было ясно, что все врачи мира здесь бессильны: король умер.

В Эль Нумеро Уно всадили две пули: одну в живот и одну в сердце. Он так и остался привязанным к стулу, который от выстрелов опрокинулся назад.

Чань растопырил пальцы и осторожно закрыл хобо глаза.

– Черт подери, – выдохнул я. – Вот зачем надо было его убивать?

– Думаешь, этим сукиным детям нужна причина, чтобы кого-нибудь убить? – ехидно спросил Локхарт.

– Причина у них была, – возразил Густав, всматриваясь в пол, в стены, в багаж и во все вокруг. – Просто мы ее пока не знаем.

– Может, он подслушал, как они обсуждали планы банды, – предположила мисс Кавео. – Или узнал место, где прячутся Лютые.

Я сделал шаг и встал между ней и телом. Мне нравился твердый характер Дианы, но это не означало, что я, как последний мужлан, позволил бы ей смотреть на мертвеца.

– Мне кажется, сейчас здесь неподходящее место для дам.

– А мне кажется, что сейчас не время думать о приличиях, – парировала мисс Кавео.

Пожалуй, ее можно было понять, но каждый все равно остался при своем мнении.

– Сэмюэл, – вмешался мой брат, – не поможете ли вы пассажирам вернуться обратно в пульман?

– И ты тоже. Пошел, – буркнул Локхарт, дергая Чаня за рукав. – Если что с тобой случится, с меня шкуру спустят.

Доктор и мисс Кавео начали было возражать, но Сэмюэл уже взялся за дело: расставив длинные руки, он погнал всех к двери, как опытный пастух гонит стадо.

– Леди и джентльмены! – закричал проводник поверх голов, обращаясь к столпившимся в тамбуре любопытствующим пассажирам. – От имени Южно-Тихоокеанской железной дороги хотел бы предложить всем бесплатные освежающие напитки из вагона-ресторана. Я начну принимать заказы, как только вы вернетесь на свои места. У нас есть бренди, виски, пиво, вино, портвейн, шерри…

Толпа зевак мгновенно схлынула, и Сэмюэлу с минимальными увещеваниями удалось выпроводить и последних, наиболее упорных – раздосадованного Чаня и разъяренную мисс Кавео, – и захлопнуть за ними дверь.

Когда я развернулся обратно, Локхарт поднимал с пола нечто увесистое: мой пояс с револьвером. Боковая дверь была распахнута, и старый пинкертон, нацепив мою кобуру поверх ночной рубахи, направился в ту сторону.

– Простите, мистер Локхарт, но это мой…

– Тихо! – пролаял Берл, нарушая собственный приказ. – Там снаружи кто-то бродит.

Он выхватил мой кольт и направил его в темноту, причем ствол плясал в его нетвердой руке.

Старый тоже схватил свой пояс с револьвером и занял позицию напротив Локхарта.

– Да, там кто-то есть, – сказал он, щурясь, как мне казалось, в глухую черную стену ночи.

– Полегче, парни, – предупредил я. – Не спешите стрелять, пока мы не выяснили, что стало с Кипом.

Палец пинкертона на курке напрягся еще сильнее.

– Не надо учить старика Берла Локхарта, как разбираться с заложниками! Я свое дело знаю! – И он взвел курок.

– Подай голос, Кип, если ты там! – прокричал я, встав рядом с Локхартом – чтобы в случае чего выхватить у него свой револьвер.

Глаза начали привыкать к темноте, и я разглядел ландшафт: в основном заросшие кустарником скалистые утесы, поднимающиеся к далеким горам. Слева, однако, был уклон к оврагу, и внизу я различил приближающуюся к поезду фигуру.

– Это я! – крикнул Кип. – Я не ранен!

Локхарт осел, будто придавленный разочарованием. Ему явно больше хотелось увидеть Барсона и Уэлша мертвыми, чем нашего газетчика живым.

– Залезай обратно в поезд! – прокричал я. – Мы тебя прикроем!

Кип рванулся в багажный вагон, и в этот момент раздался другой голос, из вагона перед нами:

– Не бойтесь, бандиты ушли! Я их прогнал!

Это был Моррисон, нервный курьер компании «Уэллс Фарго», который едва не отстрелил нам головы на первой остановке поезда.

– Отличная работа, Моррисон! – ответил грубый голос с противоположной стороны, от пульмановских вагонов. – Слава богу, твое ружье годится не только для того, чтобы сбивать шляпы с пассажиров.

– Похоже, это Уилтраут, – сказал я.

– И где только черти его носили? – буркнул Локхарт.

Кип с кондуктором подошли к боковой двери с разных сторон, а через пару секунд появились машинист и кочегар. Густав, Локхарт и я спрыгнули к ним на землю.

– Почему мы остановились? – спросил Уилтраут. – Завал на путях?

– Точно, – подтвердил Бедфорд, негр-кочегар. – Не очень-то большой, правда. Несколько досок, подпертых камнями. Уберем быстро.

– Узнаёте место? – спросил машинист Уилтраута, кивая на близлежащий овраг. – Сюзи-Крик. Это же здесь они остановили вас тогда, правда? – Он подался вперед и изверг черно-коричневую струю густого табачного сока. – Даже странно, почему Барсон и Уэлш не построят здесь для вас станцию, капитан.

– Расчищайте пути, – огрызнулся кондуктор, которого выпученные глаза и пышные бакенбарды делали похожим на козла, готового боднуть противника. – Этот поезд через десять минут должен быть в Карлине.

– Постойте, – сказал Густав, когда машинист и кочегар пошли прочь, но те даже не замедлили шаг. – Нам надо обсудить кое-какие вопросы, перед тем как мы двинемся в город.

– И какие, например? – спросил Локхарт.

Старый описал найденный нами ящик с оторванной боковой стенкой и окровавленный кирпич.

– И что ты хочешь сказать? – спросил Уилтраут, когда Густав договорил. – Думаешь, одного из грабителей погрузили в поезд в ящике?

Он вряд ли бы выглядел более недоверчиво, если бы ему сказали, что безбилетник прятался в кальсонах самого кондуктора.

– Я не знаю, как еще это можно объяснить, – ответил брат. – Поэтому Пецулло и мертв. Он обнаружил одного из бандитов в ящике.

– Слушай, – перебил его Локхарт с раздраженным видом человека, который вынужден объяснять нечто не требующее объяснений. – Перед тем как они попали на поезд, Уэлш и Барсон ехали верхом. Они же оба все в пыли. И этот мелкий ублюдок, который наставил пистолет на разносчика, – тоже. Никто из них из ящика не вылезал.

Густав медленно кивнул, впервые взглянув на Локхарта с чем-то вроде уважения. Но братец выдвинул свою теорию и не собирался так просто отказываться от нее.

Он обратился к Кипу:

– Скольких человек ты там видел?

Парнишка вышел из тени, взъерошенный и напряженный, и я видел, что он пытается натянуть ту же маску холодной мрачной решимости, как у окружающих мужчин. Однако ему не вполне это удалось, и вопрос Старого вызвал новую искру ужаса у Кипа в глазах.

– Я… я не знаю, не мог рассмотреть. Тот, что вытащил меня из поезда… он бросил меня на землю и велел, чтобы я не открывал глаза. – Разносчик с извиняющимся и униженным видом пожал плечами. – Ну… я и не открывал.

– Эти парни не шутили, Кип, – ободрил я его. – Ты все правильно сделал.

И Локхарт, и мой брат, судя по их лицам, придерживались другого мнения, однако им хватило такта не высказывать его вслух.

– Тут дело вот в чем, – продолжил Густав. – Если безбилетник нашел другое место, где спрятаться, после того как Пецулло открыл ящик, то откуда нам знать, может, он и до сих пор в поезде? А как только мы въедем в город, бандиту будет проще простого соскочить и…

Уилтраут прервал его, подняв руку и нетерпеливо покачав головой.

– Достаточно, – сказал он. – Прежде чем слушать дальше, я сам хочу посмотреть на этот твой таинственный ящик.

– Хорошо.

Старый снова забрался в багажный вагон и направился в лабиринт багажа гораздо более уверенным шагом, чем раньше: желе в его ногах снова превратилось в кость.

– Здесь, – сказал он, когда все прошли за ним в темный угол, где стоял ящик.

Стенка, которую мы с братишкой отодрали от ящика, прилегала так плотно, словно мы никогда ее и не касались. Густав протянул руку.

– Кирпич со следами крови лежит в…

Старый замолк, словно орга́н, в котором кончился воздух посреди мелодии. Пальцы сорвались с досок, за которые Густав тянул. Передняя стенка даже не дрогнула.

Он попытался еще раз, схватив крышку за края и резко дернув.

Ничего не произошло. Ящик был надежно заколочен.

Глава пятнадцатая. Поиски, или Мы снова сходим с поезда… и едва не попадаем под него

– Да кто ж ты такой, Холмс? Мошенник или сумасшедший? – спросил Локхарт моего брата. Но потом, не дав Густаву ответить, махнул узловатой рукой, словно отгоняя назойливую муху: – А, неважно. Мне плевать.

Худой старик резко развернулся, отчего подол его ночной рубашки взвился на почти неприличную высоту, и зашагал прочь, бормоча что-то о «проклятых тупоголовых любителях». Уилтраут выглядел ничуть не менее кисло.

– У меня поезд опаздывает и сотня пассажиров на грани истерики. А на твой бред у меня времени нет. – Он грубо схватил Кипа за плечо и развернул к себе. – Бери свое барахло и иди за мной. Любое пойло за полцены, пока все до последнего пассажиры не заснут, ясно тебе?

– Они снова заколотили ящик! – крикнул Старый вслед кондуктору, который уводил Кипа. – Не можете подождать минуту, пока мы его откроем?

– Ради тебя не буду ждать и секунды, – бросил Уилтраут, не оборачиваясь и не замедляя шаг. – Не знаю, что вы задумали, но с меня хватит!

Дверь со скрипом отворилась и тут же захлопнулась. Локхарт, Уилтраут и Кип ушли.

– Не хватит, – буркнул Густав.

– Правда? А по мне, так вполне достаточно, – возразил я. – Господи боже, братишка… они нам просто не поверили.

– Значит, надо заставить их поверить.

Старый повернулся и с ненавистью уставился на ящик, будто ожидая от него извинений. Смерив поклажу взглядом, он закатил глаза и застонал, словно медведь, страдающий запором.

– О-о, да боже ж мой! Ты только посмотри!

Я вгляделся в ящик и увидел… ящик.

– Ничего не вижу.

– Вот именно, – сказал Густав. – Это как та «собака ночью» в деле Серебряного. Иногда дело не в том, что есть. А в том, чего нет.

Только тогда я сообразил, чего не увидел Старый.

Надпись на ящике «этой стороной вверх» исчезла. И царапины по бокам тоже.

– Но это ведь, конечно, не новый ящик, – предположил я.

– Конечно, нет.

Старый показал вниз. На полу виднелись царапины, в том числе дуга глубоких свежих борозд, которой час назад не было.

Кто-то просто развернул ящик, так что передняя стенка теперь была обращена к стене вагона.

– Ну вот опять, – вздохнул я.

Густав отступил на шаг и вытащил свой «миротворец».

– Эй, там! У нас револьверы, и они наставлены прямо на вас. Без глупостей!

Братец кивнул мне, я ухватился за ящик и медленно развернул его. Оторванную боковину прибили на место, но явно второпях, так что даже не понадобился гвоздодер, чтобы снять ее.

И перед нами предстали те же самые безбилетники – из красной обожженной глины. Но кое-что все же изменилось: измазанный кровью кирпич исчез.

– Значит, – сказал я, – бандиты остановили поезд чтобы пробраться сюда, развернуть ящик и позаимствовать кирпич?

Вместо ответа Старый развернулся сам и бросился прочь.

– Кто-то заметал следы, – донесся его голос из-за груды багажа. – Этот кирпич был единственным доказательством того, что Пецулло убили.

– Ну, теперь тут ничего не поделаешь, – заметил я, пробираясь за ним. – Нет ничего проще, чем зашвырнуть кирпич в пустыню, а у нас нет времени, чтобы…

Где-то впереди раздался глухой удар.

– Густав?

Ответа не последовало.

Я бросился следом. Добежав до конца вагона, я оказался в одиночестве – если пребывание в обществе мертвого хобо, привязанного к стулу, можно считать одиночеством. Мой брат исчез.

– Густав?

– Здесь!

Я подошел к боковой двери и разглядел согбенную темную фигуру, рыскающую по пустыне футах в пятидесяти от поезда. Либо это был самый крупный в мире койот, либо Старый, бегающий зигзагами в темноте, согнувшись пополам.

– Ты что там делаешь? Поезд может тронуться в любую секунду! – Нос у меня распух и болел от недавнего удара, и с каждым выкрикиваемым словом он как будто надувался все больше, точно каучуковая велосипедная шина. И все же я не удержался и добавил: – Ты что, совсем с ума сошел?

– Надо поискать, пока есть возможность, – бросил Старый, не поднимая головы. – Может, наткнусь на тот кирпич или на что-то еще…

Через каждые несколько шагов он резко разворачивался, но внезапно остановился и вытащил что-то из кустика полыни.

– Ба!

– Будет тебе «ба», когда поезд уйдет!

– Он прав, возвращайся скорее в вагон! – добавил Моррисон, курьер «Уэллс Фарго». Видимо, он наблюдал за нарезаемыми братом зигзагами со своего насеста в почтовом вагоне. – Теперь, когда тронемся, машинист не остановится, даже если дернуть сигнальный шнур!

– Послушай умного человека, брат! Давай возвращайся!

– Ох, только не ной, – отмахнулся Густав. – Мне надо еще осмотреть дно того оврага, чтобы…

Остаток фразы перекрыл оглушительный вздох паровоза. Поезд резко дернулся вперед, и я вывалился через открытую дверь наружу, в пустыню.

Бывают более неприятные приземления, чем приземления на песок. Увы, одно из них – падение на распухший разбитый нос. И именно это случилось со мной.

Я испустил вопль, в сравнении с которым свисток паровоза показался бы нежным голубиным воркованием. А когда слезящиеся глаза слегка прояснились, обнаружил новую причину для воя: гигантские стальные колеса, катящиеся в нескольких дюймах от моего лица. Я отпрянул и, покачиваясь, поднялся, стараясь не обращать внимания на боль, фейерверком вспыхнувшую в голове. Мне надо было успеть на поезд.

Хватило дюжины нетвердых шагов, чтобы поравняться с багажным вагоном. Но поравняться и забраться внутрь – далеко не одно и то же. Боковая дверь находилась в добрых трех футах над землей, и она двигалась быстрее с каждой секундой, в то время как я уже начал терять скорость.

Нужно было прыгать, и как можно быстрее. Что я и сделал.

Верхняя моя половина приземлилась в вагон, а нижняя осталась снаружи. Упади я, и меня бы перемололо в двести фунтов фарша, не успел бы и пикнуть. Я отчаянно шарил руками, ища, за что ухватиться, и пальцы наткнулись на нечто влажное, но прочное.

Когда мне наконец удалось вскарабкаться в вагон, я встретился взглядом с пустыми глазами Эль Нумеро Уно. Как оказалось, ухватился я за окровавленную грубую ткань его плаща.

– О-от-то-о-о!

Я оглянулся и увидел пару рук, уцепившихся за порог двери. Густав тащился за поездом, и его ноги болтались так близко к колесам, что их могло срезать под корень в любую секунду. Я высунулся наружу, насколько мог, схватил Старого за запястья и потянул что было сил.

К счастью, сил у меня достаточно, и я закинул брата в вагон, как тюк сена в телегу. Он рухнул в нескольких футах от меня, прокатился по полу и остановился у гробов.

– Ты как? – спросил я.

Братец сел на полу и выдохнул нечто неразборчивое, а я закрыл боковую дверь, чтобы заглушить лязг колес и вой ветра.

– Что-что?

– Я сказал «прекрасно». И «спасибо».

– Да всегда пожалуйста… хотя нет. Так ты меня до сердечного приступа доведешь.

Старый виновато кивнул:

– Да и себя тоже.

Я начал искать кусок ткани, чтобы накрыть Эль Нумеро Уно: как-то неуютно было беседовать под взглядом его остекленевших глаз.

– Что ж, надеюсь, оно того стоило, – сказал я, в итоге накрыв короля хобо газетой, найденной в письменном столе Пецулло.

– О, еще как стоило. Если бы я не пошел туда, то не нашел бы вот это. – Густав сунул руку в карман и вытащил нечто напоминающее крошечную фарфоровую миску.

Она выглядела скорее как изящная чайная чашечка, чем посудина, из которой едят кашу, но вот ручки не было. А взяв мисочку в руки, я обнаружил на внутреннем ободке ярко-синий узор наподобие шашечек. На боку красовалась веточка с изящными листьями.

– Очень красиво, – заключил я, отдавая миску брату. – И очень странно.

– О, это ты еще не видел по-настоящему странного.

Старый сунул руку в другой карман и вытащил кусок овчины, на котором еще оставалась шерсть. Мех был соломенно-желтый, гораздо ярче, чем встречается у овец.

– А это что такое? Какая-то шкура?

– Нет, не шкура. Смотри сам.

Братец кинул мне округлый клок шерсти. Как только мои пальцы коснулись его, я почувствовал, что густые завитки гораздо более гладкие и шелковистые, чем бывают у животных.

Рассмотрев находку получше, я понял почему.

Старый оказался прав. Это был не мех, и не шерсть.

Это определенно были человеческие волосы.

Глава шестнадцатая. Судьбоносная декларация, или Мы с Густавом собираем улики и обнаруживаем, что одна заблудилась

– Господи боже… скальп? – пробормотал я.

Брат кивнул, и вид у него был одновременно озадаченный и обрадованный, как у человека, который поднял из колодца ведро и обнаружил там двадцатифунтового сома.

– Ты же не думаешь, что Барсон и Уэлш орудуют вместе с индейцами, правда? – спросил я Старого.

Тот покачал головой.

– Не только индейцы снимают скальпы. А этот уже старый, так что, вполне возможно, какой-то сукин сын купил его в салуне за несколько центов.

– И что это нам дает?

Густав посмотрел на меня с прищуром, означающим «некоторые ничему не учатся», как смотрел обычно перед тем, как разразиться цитатой из мистера Холмса.

– Лишние данные – это как лишние деньги, – изрек он. – Такого не бывает.

На сей раз это была не цитата: братец попытался состряпать собственную мудрость на манер великого сыщика. Несмотря на выразительность фразы, мне показалось, что в ней отсутствует главное: истина.

– Ну, не знаю, Густав, – сказал я. – Мне вот помнится другое: «В искусстве раскрытия преступлений первостепенное значение имеет способность выделить из огромного количества фактов существенные и отбросить случайные. Иначе ваша энергия и внимание непременно распылятся, вместо того чтобы сосредоточиться на главном».

Самодовольное выражение на лице Старого сменилось раздражением, поскольку он прекрасно знал цитату, выдвинутую против него: это были слова самого Холмса, поучавшего бедного смиренного Ватсона в «Рейгейтских сквайрах».

– Ну да, я тоже умею цитировать, – усмехнулся я. – Ты столько раз заставлял меня читать эти рассказы, что удивительно, как мне удается сказать хоть что-то своими словами.

– Может, ты кое-что и запомнил, но ни черта не понял, – проворчал Густав. – Валяющийся у поезда скальп – это не «случайный факт».

– Ну ладно, ладно. Не шелести панталонами, бабуля.

Я еще раз осмотрел клок волос. Сверху вились шелковистые светлые локоны. Но снизу, заметил я, было что-то похожее на холстину. Перевернув скальп, я увидел на изнанке плотную сетку мелких петель.

Я упер язык в щеку, чтобы было легче прикусить его, если не удастся сдержать смех.

– А знаешь, скальп твой довольно странный. – Я протянул его Старому. – Снаружи-то света не было. Может, тебе лучше еще разок глянуть.

Густав выхватил у меня волосатый кругляшок, перевернул – и сразу же понял, что никакой это не скальп. Старый хмуро посмотрел на меня в ожидании издевки.

Я прикусил язык.

– Это парик, – наконец пробормотал Густав.

– Парик? Не-ет! – Я наклонился и сделал вид, что снова рассматриваю изнанку. – Нет, ну надо же… да, ты прав! Вроде тех, что делают для лысых. Их, кажется, еще накладками называют.

– Да бога ради, брось подмазываться, – угрюмо произнес Старый. – Да, я ошибся. Что вовсе не делает меня идиотом.

– А вот на эту тему я бы еще поспорил. Поскольку, если взять сегодняшний день…

– Отто!

– Что?

– Заткнись.

– Ну… раз ты так вежливо просишь.

Следующую минуту Густав просто сидел и думал, а я стоял и смотрел, как он этим занимается. Как правило, брат выходит из ступора с какими-то новыми дедуктивными выводами. Однако на сей раз результатом было лишь ругательство.

– Дерьмо, – простонал он, сгорбился и закрыл лицо руками.

Братец не успел вспотеть, пока бежал за поездом, но за несколько минут, проведенных в вагоне, лоб у него покрылся испариной.

– Совсем запутался, – с тоской констатировал Густав. – Вот сижу и соображаю: «Стало быть, парик носил тот малый, что сидел в ящике. Так он и скрылся, после того как сбросил мертвого Пецулло с поезда: переоделся и смешался с пассажирами». А потом: «Если он так просто пробрался в пульмановские вагоны, зачем вообще было прятаться в багажном? Почему просто не купить билет?» А дальше: «Постой… но если он не купил билет, как тогда загрузил ящик в поезд?» И тут вдруг, ни с того ни с сего: «А мисочка? Сраная расписная мисочка, черт ее дери! Она-то какого хрена здесь делает?»

– Похоже, ты слишком много соображаешь.

– Я соображаю слишком мало. И вообще толком не соображаю.

Мне представилась прекрасная возможность в очередной раз поддеть брата, но я ею не воспользовался.

– Слушай, – сказал я, – ничего не могу сказать про парик, безбилетника и миску. Но у меня есть идея насчет ящика. Чтобы выяснить, кто загрузил его в поезд, нужно всего лишь найти декларацию. У Пецулло она должна быть: не мог же он держать весь список багажа в голове.

Старый кивнул, но устало, почти безнадежно.

– Хорошая мысль, брат. Но разве ты не заметил? На ящике нет бирки.

– Оторвали, скорее всего, – согласился я. – Но такой большой ящик? Было бы странно, если бы Пецулло не сделал в декларации какую-то пометку. Ну, вроде «тяжелый груз», или «особый тариф», или «геморрой – выбросить к черту». Что-нибудь такое.

– А как выглядит декларация? – спросил Густав, немного приободрившись.

Я ткнул пальцем в планшет с мятыми бумагами, висящий над столом Пецулло, замеченный мной еще раньше, когда я рылся в ящиках в поисках савана для Эль Нумеро Уно.

– Как-то так, наверное. – Я снял планшет и, быстро просмотрев бумаги, с улыбкой оглянулся на брата. – Нашел.

Работая когда-то конторщиком в зернохранилище, я привык корпеть над учетными книгами, сплошь исписанными именами и цифрами, да так мелко, что лишь чудом удавалось разобрать их без увеличительного стекла, как у мистера Холмса. Декларация Пецулло, в отличие от конторских бумаг, была написана ясно и четко, как вывеска над дверью салуна.

Она состояла из четырех столбцов: пассажир, пункт отправления, пункт назначения и багаж. Нужно было попросту просмотреть четвертый столбец и найти пометку об огромном ящике, способном вместить бизона, а потом перейти в первую колонку и определить, кому он принадлежит.

По крайней мере, мне так казалось. Но я быстро заметил, что со средними столбцами загвоздка. Вместо «Огден – Окленд» там значилось «Окленд – Огден».

Взглянув в верхний правый угол первой страницы, я заметил цифры, которые раньше пропустил: 06/07/93.

Мы выехали из Огдена восьмого июля. А значит, декларация составлена не на багаж до Окленда. Это была декларация предыдущего рейса из Окленда.

Я вернулся к столу Пецулло и перерыл все ящики. Там нашлось еще несколько старых деклараций, но документа для поезда Огден – Окленд, отбывающего восьмого июля, я не нашел.

– Вот зараза, – расстроился я. – Похоже, они избавились от декларации, как избавились и от окровавленного кирпича. Если бы этот свиноголовый кондуктор дал нам хоть пять минут, чтобы поискать вокруг поезда с фонарями, может быть…

Я повернулся к брату и обнаружил, что тот снова впал в транс, ссутулившись и уставившись невидящим взглядом в пол.

На этот раз Густав очнулся быстрее и без ругательств.

– Зачем отрывать бирку от ящика? Зачем красть декларацию? – спросил он тоном, не требующим ответа, поскольку уже знал ответы сам. – Если след заметают, то, спрашивается, куда он ведет?

– И куда, например?

– Например, к кому-то, кого надо выгородить, – ответил Старый. – К тому, кто остался в поезде.

Глава семнадцатая. Карлин, или Экспресс останавливается, но странности продолжаются

Поезд слегка дернулся, и ритмичный стук колес под полом начал замедляться.

– Пойдем глянем, – сказал Густав и заковылял к боковой двери.

Я отодвинул ее в сторону, и перед нами замелькали в полумраке угловатые силуэты зданий: все чаще и крупнее. Разбросанные по полям фермерские дома и сараи уступили место нагромождению складов и лавок.

Экспресс наконец прибыл в Карлин, штат Невада.

– Допустим, убийца Пецулло действительно все еще в поезде, – принялся рассуждать я. – Но теперь он может смыться, разве нет?

– Это зависит.

– От чего?

– От того, хочется ли ему смыться.

Старый глубоко вдохнул прохладный ночной воздух и выдохнул медленно, будто не желая расставаться с чем-то очень ценным.

– Кому может прийти в голову сорвать багажную бирку и украсть декларацию? – спросил он. – Явно не хобо. И не фермеру, сделавшемуся разбойником. Это должен быть тот, кто знает, как делаются дела на железной дороге.

– В смысле, кто-то из работников ЮТ? – Я невесело усмехнулся. – Может, полковник Кроу вовсе и не сошел с ума.

– Эй, давай-ка не спеши. Нам не обязательно нужен железнодорожник, – остановил меня Густав. – Пассажир вполне может знать, как на поездах управляются с багажом… если ездит достаточно часто.

«Тихоокеанский экспресс» шел уже так медленно, что его можно было бы обогнать пешком, чуть ускорив шаг. Мы приближались к станции.

– Ну что ж… тебе, пожалуй, лучше пойти в туалет и привести себя в порядок, – заявил Старый. – Скоро нам предстоит разговор с полицией; не хочу, чтобы у тебя был такой вид, будто бык копытом на лицо наступил.

– О, вот спасибо, брат! Какая милая забота с твоей стороны, прямо не ожидал.

Я направился в сторону пульмановских вагонов, но Старый остался стоять.

– Идешь? – позвал я.

Он устало покачал головой:

– Хочу здесь еще немного порыскать.

– Ой, да ладно. Мало, что ли, рыскал уже? Ты совсем спекся, передохни.

Густав ссутулился, прислонившись к стене, но при моих словах выпрямился и сложил руки на груди.

– У меня открылось второе дыхание.

Я с сомнением оглядел его с ног до головы.

– Забавно. А у меня такое впечатление, что ты едва дышишь.

– Смотри сам от трепотни не задохнись.

– Ладно, дело твое. Поосторожнее только, – сдался я. – А я удаляюсь в уборную совершать вечерний туалет.

Уже войдя в тамбур, я развернулся и, пока не закрылась дверь, сунул голову обратно в вагон:

– Просто для сведения: у тебя и у самого такой вид, будто по тебе стадо пробежало.

– Да уйдешь ты уже, наконец, черт тебя раздери?

И я ушел.

Войдя в туалет, я первым делом посмотрел на себя в зеркало и удивился, как оно не треснуло, отразив мою физиономию. Щеки и подбородок покрывала корка запекшейся крови вперемешку с песком, а распухший нос размерами и расцветкой напоминал переросшую редиску. В моем распоряжении была лишь раковина размером с небольшую плевательницу, и я постарался как можно быстрее (а ближе к носу – как можно нежнее) оттереть грязь с лица.

К тому моменту, как поезд остановился, я успел придать себе некое подобие человеческого облика. Несколько раз плеснув напоследок водой на лицо и подмышки, я вернулся к багажному вагону и тихо постучал в дверь. Несмотря на пережитые ночью треволнения, судя по доносящемуся с полок храпу, большинству пассажиров чудесным образом удалось уснуть. Густав не открыл, даже после стука погромче, поэтому я выпрыгнул из вагона на темную платформу маленькой станции и отправился искать братца. В кирпичном здании кассы неподалеку горел свет, и оттуда слышались мужские голоса – не то возбужденные, не то злобные.

– Идите и вы туда, – сказал у меня за спиной Кип.

Обернувшись, я увидел юного разносчика, появившегося из тени у вагона «Уэллс Фарго».

– Локхарт набрался дальше некуда, – пояснил он. – И такого наговорил вашему брату, что я не знаю…

Наверное, Кип продолжал и дальше, но я уже не слушал. Я побежал.

Даже не успев открыть дверь, я услышал слова «хренов труш бешхребетный», выкрикнутые так громко, что я узнал бы этот голос из самого Огдена. Голос принадлежал Локхарту, и я ничуть не сомневался в том, на кого орет старый пинкертон, хотя точно знал, что мой брат далеко не трус и не «бешхребетный».

– Последний раз повторяю, я с вами не поеду, – говорил брат, когда я ворвался внутрь. – Но мы ведь вас не останавливаем. Охота ехать и словить пулю – да сколько угодно.

– Так и сделаю, если долш-шен!

Локхарт уже успел одеться, если можно так выразиться: штаны-то он натянул, но в теперешнем своем состоянии смог застегнуть только одну верхнюю пуговицу на поясе, и из ширинки игриво выглядывал хвост заправленной в брюки ночной рубахи. Пиджак пинкертон тоже надел, хотя тот был явно слишком тонок для долгой скачки по пустыне холодной ночью. Впрочем, нельзя сказать, что Берл не позаботился о том, как согреться в пути: в оттопыренном правом кармане пиджака просматривались очертания фляги.

Локхарт медленно повернулся на каблуках, по очереди пронзая взглядом каждого, кто находился в комнате. Нас собралось пятеро: Густав, я, Уилтраут, и еще двое незнакомых мне мужчин.

– Ну, никто не хош-шет отправиться в погоню со старым Берлом Локхартом? – Он закончил свой круг на мне, и когда заговорил снова, голос его звучал не столько угрожающе, сколько умоляюще. – Никто?

– Простите, мистер Локхарт… но я остаюсь с братом, – сказал я. – К тому же, если вы о том, чтобы гнаться за Лютыми, не нужно ли дождаться?..

– Трушы бешхребетные! – проревел Локхарт и, пошатываясь, исчез в ночи.

Повисла неловкая, смущенная пауза. В конце концов, чем ответить на столь унизительную характеристику, полученную от национального героя, пусть даже пьяного до помрачения ума?

Первым заговорил один из незнакомых мне мужчин – сутулый полусонный малый со всклокоченными волосами, которого, судя по недовольному виду, только что вытащили из теплой постели.

– Ну, – сказал он, проходя через низенькие воротца в отсек вроде загончика, заставленный столами и конторскими шкафами. – Пожалуй, попробую еще раз связаться с Огденом. – Сутулый уселся перед телеграфным аппаратом и застучал ключом.

– Что я пропустил? – спросил я у брата. – Ну, кроме ругани старины Берла, конечно.

– Начальник станции – тот вон – сообщил в Огден и в Сан-Франциско об ограблении, – пояснил Старый, кивая на мужчину у телеграфа. – Я отдал ему речь Барсона, чтобы тоже отстукал. Нам так ничего и не ответили, но Локхарт рвется в погоню за Лютыми. А я сказал, что у него еще в поезде есть дела.

Услышав слова брата, Уилтраут фыркнул, как старая свинья у корыта с помоями.

– Дела в поезде? И что бы это могло быть? У вас было одно дело: защищать нас от Барсона и Уэлша. И вы с треском провалились. Просто чудо, что грабители не сорвали очередной куш.

Рядом с кондуктором стоял второй незнакомец, джентльмен средних лет с зализанными назад седыми волосами и седыми же усами, подстриженными так аккуратно, что они казались серебристым голубиным перышком, примостившимся на верхней губе. Кондуктор хлопнул седого по спине:

– Слава богу, что хоть наш Моррисон не потерял головы.

Стало быть, я уже видел этого джентльмена – по крайней мере, ствол его винтовки.

Это был тот самый нервный курьер из вагона «Уэллс Фарго».

– Просто выполняю свой долг.

По его губам скользнула быстрая неуверенная улыбка, и перышко усов на подергивающихся губах взлетело и тут же опало.

– И как все было? – спросил его Густав.

– Они велели мне открыть боковую дверь, а я… ну, я не открыл. – Моррисон пожал плечами, будто стыдясь, что ему нечего больше рассказать. – Я вообще их не видел. Они держались в тени вагона.

– Да? А на какой стороне поезда?

– На левой, – ответил Моррисон, немного подумав. – А что, это важно?

Но мой брат не успел ответить – или, зная его, оставить вопрос без ответа, – как дверь с платформы отворилась и появилась Диана Кавео.

Она выглядела свежей, словно стояла не глубокая ночь, а позднее утро: темные волосы уложены, ночную рубашку сменил элегантный костюм серого сукна. Войдя, она одарила нас улыбкой, и я с благодарностью ответил тем же, довольный, что девушка, очевидно, уже не злится на меня за указание Сэмюэлу выпроводить ее из багажного вагона. Уилтраут, впрочем, не улыбнулся.

– Пассажиров просим оставаться в вагонах, – пропыхтел он. – Поезд скоро отправляется.

– О, я на минутку, – ответила мисс Кавео, продолжая лучезарно улыбаться. – Мне только нужно заблаговременно отправить телеграмму в Сан-Франциско. Новость об ограблении наверняка дойдет туда намного раньше поезда, а я не хочу, чтобы родные обо мне беспокоились.

Уилтраут заморгал, изо всех сил стараясь не закатить глаза к небу.

– Мы не можем занимать телеграф личной перепиской. Утром будем в Рино, отправите свою телеграмму оттуда.

– Ну пожалуйста, капитан, – настаивала мисс Кавео, пытаясь польстить ему напыщенным титулом, которым железнодорожники именуют кондукторов. – Мои родители будут вне себя, и, уж конечно, одна малюсенькая телеграмма…

– Если я позволю каждому пассажиру отнимать у нас драгоценное время на «малюсенькие телеграммы», мы простоим здесь всю ночь, – перебил Уилтраут тоном, в котором, помимо произнесенного, читалось: «глупая ты баба». – А теперь немедленно возвращайтесь на свое место.

Непреклонность кондуктора, очевидно, сломила дух леди, и ее спокойная насмешливая личина спала, обнажив нечто гораздо более слабое, слезливое и очень женственное.

– Вы не понимаете. Мне пришлось досрочно уехать с выставки, потому что батюшку разбил удар, а моя бедная матушка – ей так тяжело, так тяжело, что любая тревога, даже самая крошечная, может… ее… – Дрожащий голосок оборвался, и мисс Кавео, поднеся к лицу нежные пальчики, смахнула влагу, блеснувшую в уголках глаз.

– О, ну вот, смотрите, что вы наделали, грубиян вы этакий, – пожурил я Уилтраута. – Ну в самом деле: «Дорогие мама и папа, точка. У меня все хорошо, точка» – сколько это отнимет времени?

– Одна телеграмма – не проблема, капитан, – скромно добавил Моррисон. – И больше пассажиров нет. Почему бы не уважить леди?

Старый предпочел не вмешиваться. Он стоял с отсутствующим видом, словно наблюдал за событиями в телескоп.

– А-а… обратитесь к начальнику станции, – буркнул Уилтраут. – Если у него найдется время отправить ваше сообщение, то и ладно. Но только покороче.

– Благодарю вас. – Мисс Кавео кивнула сперва Уилтрауту, потом Моррисону.

Кивнула она и мне, после чего, уже отойдя, слегка подмигнула.

Как только она оставила нас, дверь с платформы распахнулась снова. Уилтраут вздохнул, издав звук, больше напоминающий рычание, видимо готовясь отшить следующего пассажира, требующего одолжений. Но вошедший явно не соответствовал стандартам «Тихоокеанского экспресса» – разве что его нанимали соскребать с поезда грязь между рейсами.

Это был тучный, с бурундучьими щеками человечек, в одежде настолько измятой, что, похоже, он в жизни не снимал ее, не говоря уже о том, чтобы гладить. Увидев меня со звездой на груди, он расплылся в широчайшей, почти безумной улыбке.

– А-ха! Похоже, сунул нос не в свое дело, топтунчик?

Человечек расхохотался собственной шутке, брюхо у него заколыхалось, полы мятого плаща распахнулись, и под ними блеснуло тусклым металлом нечто приколотое к рубашке.

У него тоже была звезда.

– Ну, может, ты и не знаешь, но ты везучий сукин сын, – сказал он мне, не переставая смеяться. – Последнего железнодорожного сыщика, который попал в лапы к Барсону и Уэлшу, нам пришлось снимать с телеграфного столба.

Полицейский перевел взгляд на Уилтраута, и его безумная веселость приобрела злобный оттенок.

– Но ты-то, пожалуй, еще более везучий, а, кэп? Если работник ЮТ пережил одну встречу с Лютыми, это везение. Но две? Настоящее чудо. Итак! – Он оглушительно хлопнул пухлыми ладошками. – Говорят, на сей раз вы мертвяков привезли.

– Давайте покончим с этим поскорее, – кислым тоном проговорил Уилтраут и, едва не сбив человечка с ног, вышел на платформу.

– Значит, вы шериф?.. – спросил Густав, когда и остальные потянулись за кондуктором.

– Констебль Лек Ривс, гордость и отрада Карлина, штат Невада.

– Ну да, ну да, – пробормотал Старый, явно сомневаясь, что констебль способен пробудить подобные чувства.

Прежде чем мы вышли, я украдкой оглянулся на мисс Кавео, надеясь, что она тоже посмотрит в мою сторону. Увы, ей было совершенно не до меня: она нависла над начальником станции и что-то шептала, а тот записывал ее слова на листке бумаги.

Я повернул голову вперед как раз вовремя, чтобы заметить стремительно приближающийся затылок Моррисона, и резко остановился, едва не воткнувшись распухшим носом в напомаженные волосы курьера.

– Что за черт? – воскликнул Уилтраут.

Заглянув за плечо Моррисона, я увидел, почему все остановились.

Впереди, рядом с поездом, в темноте боролись двое мужчин, и, судя по тому, как яростно они молотили друг друга, драка шла не на жизнь, а на смерть.

Глава восемнадцатая. Диссимуло, или Я представляюсь – и прощаюсь со старым

– Похоже, мелкий побеждает, – хохотнул констебль Ривс, даже не пошевелившись, чтобы разнять дерущихся. Наоборот, он, казалось, невероятно обрадовался: я бы не удивился, если бы он вытащил деньги и предложил сделать ставки. Впрочем, неясно было, на кого из дерущихся поставил бы полицейский, поскольку оба были довольно субтильные.

– Давай-ка, – бросил мне Густав, и мы вдвоем растащили драчунов.

Когда пыль рассеялась, выяснилось, что мне достался доктор Чань, а Старому – Кип.

– Что здесь происходит? – спросил Уилтраут, когда мы отпустили обоих. Я опасался, что кондуктор взревет, как усевшийся на капкан медведь, но он ограничился глухим рычанием. – Немедленно объяснитесь.

Кип поднял с земли упавшую кепку и натянул на голову.

– Хорошо, что я решил посторожить здесь. И поймал китайца: он хотел тайком залезть в багажный вагон через боковую дверь.

– Никуда я тайком не лез! – запротестовал Чань.

– Тише! – оборвал его Уилтраут и указал пальцем на ближайший пульман. – Там пассажиры, которые хотят выспаться.

Он говорил так, будто сам Чань пассажиром не являлся – и, с точки зрения кондуктора, возможно, так оно и было. Для него доктор выглядел скорее нежелательным грузом.

Чань кивнул и, сделав паузу, отдышался и оправил костюм, чтобы приобрести респектабельный вид, без которого человеку в его положении не выжить.

– Простите, – сказал он тихим и ровным голосом. – Я просто хотел убедиться, что мои вещи в целости. Вечер был бурный, и я испугался, что багаж могли повредить. Я ни в чем не обвиняю вашего юного охранника, который набросился на меня. Я сам виноват. Прошу прощения за беспокойство.

Удовлетворенный Уилтраут сухо кивнул.

– Ладно, ничего страшного. Возвращайтесь на свое место, поезд скоро отправляется.

– Но он же хотел залезть в вагон! – взвизгнул Кип.

Уилтраут заставил парнишку замолчать, бросив на него взгляд, подобный внушающей ужас грозовой туче на горизонте.

– Простите, – осторожно спросил Чань, явно не желая навлечь на себя очередную бурю, – но где же мистер Локхарт?

– Ему представляется, будто он может в одиночку схватить банду Лютых, – ответил ему мой брат. – Скорее всего, отправился на ближайшую конюшню, чтобы нанять лошадь.

– Или в ближайший салун, чтобы подкрепиться перед дорогой, – вставил я.

Маска спокойствия слетела с лица Чаня, обнажив изумление, граничащее с паникой.

– Но он не может так поступить. Он не может сойти с поезда.

– Уже сошел, – отрезал Уилтраут. – А теперь, позвольте, у нас дела.

– Но…

– Позвольте, – с нажимом повторил кондуктор.

Китайцу недвусмысленно велели проваливать с глаз долой. Однако он не поспешил обратно в пульман, а вместо этого побежал прочь от поезда, к станции.

– Я найду его… я его верну. Не уезжайте без нас. Пожалуйста.

– «Пожалуйста» здесь не поможет, – ответил Уилтраут. – Когда уедем, тогда и уедем.

Констебль Ривс, прислонившись к столбу неподалеку, наблюдал за этой сценой с ухмылкой. Когда Чань проходил мимо, он выпрямился.

– Я бы на вашем месте не задерживался в Карлине. В здешних местах вашу породу не любят.

Полицейский продолжал улыбаться, однако было неясно, дружеский это совет или скрытая угроза. Как бы то ни было, доктор остановился… на секунду.

– Я быстро, – сказал он, оглянувшись на Уилтраута.

Кондуктор пожал плечами.

– Мне все равно.

И Чань зашагал дальше. Если бы он хоть взглянул на меня, проходя мимо, – клянусь, я сразу побежал бы за ним. Однако он, без сомнения, давно усвоил, что просить о помощи парней вроде меня бесполезно – если, конечно, не предлагать плату, как в случае с Локхартом.

Китаец смотрел прямо перед собой.

– Может, надо?.. – повернулся я к Густаву.

– Может, – перебил он. – Но прямо сейчас нельзя.

– Конечно нельзя, – рыкнул Уилтраут. – У вас одна задача: выгрузить проклятые трупы из моего поезда. Быстро.

Я повернулся к Старому и ткнул большим пальцем в сторону кондуктора.

– Мы же не обязаны выполнять приказы этого надутого индюка, а?

– Не-а, – подтвердил брат. – Но дело в том, что я все равно собирался передать тела констеблю. Просто чтобы мы могли заняться другими делами.

– Ну, раз так… да, это, пожалуй, разумно.

Мы обошли кипящего от злобы Уилтраута и направились к экспрессу.

– А китаец, случайно, не Берла Локхарта собирается искать? – спросил Ривс.

– Как вы догадались? – удивился я.

– О, я знаю Берла. Когда слышишь, что некий Локхарт собрался поймать Лютых, но сначала зайдет в салун, о ком же еще может идти речь. Когда-то он знал все об ограблении поездов и банков, как и о женщинах легкого поведения. Давал жару в свое время. – Ривс хохотнул и хлопнул ладонями по громадному брюху. – Но, с другой стороны, я тоже… а посмотрите на меня теперь.

Пока констебль предавался ностальгии, мы со Старым забрались в багажный вагон и остановились рядом с Эль Нумеро Уно, который так и лежал на спине, привязанный к стулу, с задранными вверх ногами, как мертвый Эль Кукарача[18].

– Вы не собираетесь подняться в вагон и осмотреть обстановку, прежде чем мы выгрузим этого беднягу? – спросил мой брат Ривса.

– С чего бы?

– Ну, это все же место преступления, разве не так?

Констебль заржал, будто Густав рассказал ему анекдот про ирландца, мормона и умирающую от жажды пуму.

– Место преступления? Друг, никакое это не место преступления. – Ривс махнул пухлой рукой в сторону путей за поездом. – Вон там место преступления. Пути Южно-Тихоокеанской железной дороги. Округ Элко. Хребет Гумбольдта. Это все там. А я пришел только забрать трупы. Что происходит в пустыне – вообще не мое дело.

– А чье же тогда? – спросил Старый.

– Шерифа округа, конечно. Но открою тебе маленький секрет: ему тоже плевать.

И Ривс снова залился смехом.

Уилтраут, Кип и Моррисон дружно уставились на констебля, и на секунду я ощутил искру железнодорожной солидарности с ними. Если бы Лютые повесили нас всех до единого, вот что сказали бы представители закона: «Не мое дело». Неудивительно, что ЮТ завела собственную полицию.

Ривс приехал на фургоне, и через минуту мы со Старым погрузили туда короля хобо вместе с троном и всем прочим.

– Не утруждайтесь резать веревку: мы его так и закопаем, – заявил нам констебль. – Добрые люди из Карлина не станут раскошеливаться на гроб для дохлого бродяги.

Пецулло мы перенесли в два приема.

Несмотря на возню с перемещением двух тел, Густав терпеливо нес свою ношу, а именно ноги. Казалось даже, что силы возвращаются к нему с каждой минутой. У него и правда наконец открылось второе дыхание, которого хватало даже на то, чтобы попутно засыпать Ривса вопросами. Гордость Карлина не возражал, поскольку явно принадлежал к породе болтунов, готовых трепаться о бейсболе, погоде и о чем угодно, где угодно и когда угодно, кроме разве что собственных похорон.

Он поведал, что тело Пецулло отправится в местную похоронную контору, где его положат в гроб и будут ждать вестей от родных проводника багажного вагона. Эль Нумеро Уно, с другой стороны, отправится прямиком в безымянную могилу, как только помощник констебля проснется и выкопает яму. Что же до Лютых – ну что ж, это проблема Южно-Тихоокеанской железной дороги.

– Попомните мои слова, – распинался констебль, – железнодорожная полиция или охотники за головами – вот кто в конце концов уложит этих парней. Но не шериф, и уж никак не погоня. Потому как никто не станет рисковать головой за ЮТ, если ему не платят… а даже если и платят, точно, ребята? – Ривс подмигнул нам со Старым на манер тайного рукопожатия, намекая, что мы понимаем друг друга, потому что скроены из одного и того же дрянного материала. Мне чудом удалось не блевануть.

Когда констебль уже вскарабкался в фургон и распрощался – хотя не получил теплых ответных пожеланий, – начальник станции выбежал на платформу, размахивая листком бумаги:

– Наконец ответили из Огдена, капитан!

За ним вышла мисс Кавео.

– Ну, читайте же, – велел Уилтраут.

– Это от Кроу. – Начальник станции расправил сутулые плечи, как будто не мог зачитать послание полковника, не встав по стойке смирно. – «Направляю вагоны с лошадьми и агентов ЮТ, чтобы начать погоню. Газетам о заявлении Б. и У. и награде не сообщать. “Тихоокеанскому экспрессу” отправляться в Окленд как можно скорее. Приказы для Диссимуло без изменений». – Щуплые плечи начальника станции снова ссутулились. – Всё.

– Что такое «Дис-сим-у-ло»? – недоуменно спросил Кип.

– Это по-латыни. Как, ну… caveat emptor[19], например, – пояснила мисс Кавео, хотя сомневаюсь, что наш юный друг знал упомянутое словосочетание, пусть и охотно применял сам принцип. – Значит «держать в секрете».

Моррисон повернулся к Уилтрауту, вскинув седые брови, так что они едва не уползли на затылок.

– Секретные приказы?

– Не смотри на меня, – огрызнулся кондуктор. – Понятия не имею, о чем это Кроу.

– А я имею, – сказал я. – Диссимуло – это вымышленная фамилия, которую нам с братом дал полковник.

– Почему же вы назвались Холмсами? – разозлился Уилтраут.

Я пожал плечами.

– Ну, просто это лучше нам подходит.

– Я, пожалуй, согласна, – кивнула мисс Кавео. – Но все же хотелось бы узнать ваши настоящие имена.

Я старательно изобразил церемонный поклон.

– Отто и Густав Амлингмайеры, к вашим услугам.

– Амлингмайеры? – захихикал Кип. – Господи, «Дис-сим-у-ло» и то лучше!

– Так, – спросил Старый мисс Кавео, – если «Диссимуло» значит «держать в секрете», то как насчет клички Локхарта Кустос? Она тоже что-нибудь означает?

– Упиться до потери сознания? – предположил я.

Леди покачала головой и пояснила:

– Защитник.

– Для меня все это означает только одно: пустую трату времени, – проворчал Уилтраут. – Посадка заканчивается. Поезд отправляется.

– Подождите, – возразил я. – Чань с Локхартом еще не вернулись. Нельзя же просто взять и бросить их здесь.

Уилтраут зашагал к пульманам.

– Приходилось бросать и людей получше в гораздо худших местах.

– Вы не набрали воды, – напомнил начальник станции. – Наверное, есть еще несколько минут.

Уилтраут развернулся и уставился на начальника, как будто тот отвесил комплимент его изящной заднице.

– Конечно, решение за вами, капитан, – смиренно добавил начальник станции.

– И не забывайте об этом. – Уилтраут выдернул из кармана часы на цепочке и посмотрел на них так, что, наверное, внутри расплавились все шестеренки. Затем он перевел взгляд на меня. – У вас десять минут.

– Спасибо… капитан. – Я повернулся к начальнику станции: – Не подскажете, где тут ближайшие конюшни и салуны…

Список оказался коротким: в ближайшей округе имелись только две конюшни и два питейных заведения.

– Послушай, брат, – сказал Густав, когда я собрался туда, – я пока не могу пойти. Мне нужно здесь еще кое-что сделать.

«Кое-что», конечно, означало «поразнюхать», и меня несколько задело, что Старому важнее искать улики, чем спасать человека, которому нужна помощь.

– Хорошо, – согласился я. – Придется искать Чаня и Локхарта одному.

– Нет, не придется. – Мисс Кавео подошла ко мне и взяла под руку, словно я собирался сопровождать ее на бал дебютанток. Однако в ее стальной хватке не было ничего ни девичьего, ни скромного. Она посмотрела на меня снизу вверх и улыбнулась, хотя в глазах тоже блеснула сталь. – Я иду с вами, – сказала леди.

Глава девятнадцатая. Котел Торнтона № 2, или Я нахожу в Карлине нового кули, после чего обстановка накаляется

Около минуты я потратил на тщетные попытки переубедить мисс Кавео. Я знаю, что прошло именно около минуты, благодаря Уилтрауту, который поспешил сообщить мне об этом.

– Осталось девять минут, – буркнул он, хмуро глядя на карманные часы.

– Иди, – сказал Старый.

До этого он не вмешивался в наш с леди спор, который трудно было даже назвать спором, поскольку спорил один я. Она только тянула меня за руку и повторяла, что мы зря теряем время.

Брат перевел взгляд на нее.

– Поосторожнее.

Невозможно было понять – то ли он предостерегает ее, то ли предостерегает меня на ее счет, а времени разбираться уже не оставалось. К тому же мисс Кавео тащила меня за руку, как упряжка лошадей, и мне оставалось лишь отпустить тормоза и покатиться за ней.

– Ну… с чего начнем? – спросил я, когда мы обогнули станцию и выбежали на пыльные улицы Карлина. – С конюшен или салунов?

Леди молча взглянула на меня, подняв бровь.

– Ну конечно, с салунов, – согласился я.

Мисс Кавео наконец отпустила мою руку, но продолжала идти рядом; будь она на фут выше ростом, мы шли бы плечом к плечу, но ее плечо доставало мне только до локтя. И она продолжала смотреть на меня снизу вверх.

– Может, лучше смотреть, куда вы ступаете? – предположил я.

– Мне просто интересно, когда вы наконец спросите.

Я повернул голову и встретился с ней взглядом – теперь мы оба шли быстрым шагом, не глядя вперед.

– О чем спрошу?

По ее милому личику пробежала тень веселья, но так и не превратилась в улыбку.

– Почему я настояла на том, чтобы пойти с вами. Когда вы пытались меня отговорить, то лишь твердили, что это неприлично. Но ни словом не обмолвились о причине.

Я пожал плечами – и отвел глаза первым. Мы шли по самой середине улицы, и я повернул налево к единственному зданию, где еще светились окна.

– Не думал, что у вас и правда есть веская причина.

– Вот именно. Потому что ни о чем не спрашивали.

– Ну хорошо. Почему вам так хочется помочь доктору Чаню?

– А вам почему?

Я покачал головой, хмыкнул и едва не брякнул что-нибудь о непостижимой женской природе. Однако воздержался, поскольку вполне постижимо, как отреагировала бы на подобное замечание суфражистка.

– Потому что он вроде нормальный парень, – сказал я.

– И только? И это никак не связано с вашей работой?

– Мисс, вот что я вам скажу: для меня помощь хорошему человеку гораздо важнее работы.

– Вам не нравится быть железнодорожным сыщиком?

– «Сыщиком» еще ладно, а вот «железнодорожным» – не очень.

Я опустил взгляд и увидел, что Диана все еще пристально смотрит на меня.

– Знаете, а вы задаете очень много вопросов. Чем это я вас так заинтриговал? Мужественной внешностью или остроумными шутками? Или дело в моем грубом животном магнетизме?

Теперь уже отвела глаза она. В ночном сумраке трудно было сказать наверняка, но, кажется, мне наконец удалось вогнать ее в краску.

– Дело в вашей работе, – сказала она.

– Вот как? Думаете последовать совету Барсона и податься в сыщики?

Это, конечно, было сказано в шутку и даже вызвало у леди смех, который оказался несколько грубее, чем ожидаешь от такого нежного создания. Но этот смех тут же был перекрыт выкриком, донесшимся из здания перед нами:

– Я сказал, тащи еще выпить, китаеза!

Чтобы разгадать смысл, дедукция не потребовалась: мы нашли Чаня – и как раз вовремя.

Крик раздавался из облезлого салуна, соперничающего элегантностью и гостеприимностью с хибарой издольщика. На облупившейся вывеске над барными дверями значилось: «Котел Торнтона № 2». Если предположить, что № 2 классом ниже, чем № 1, то № 3 был бы выгребной ямой с баклажкой посередине.

– Терпеть не могу повторяться, но это неподобающее место для леди, – заявил я. – Подождите на улице.

Мисс Кавео даже не замедлила шаг.

– Вы действительно повторяетесь, мистер Амлингмайер. А ваше замечание не понравилось мне и в первый раз.

– Ну тогда попробую по-другому. – Снова взяв мисс Кавео под руку, я удержал ее перед дверью в салун. – Я прошу вас остаться здесь вовсе не потому, что вы леди, и даже не потому, что вы так прекрасны и мне не хочется, чтобы вы попали в беду. А потому, что именно я ношу эту дурацкую бляху, и мой долг – не допустить, чтобы с доктором или с вами что-то случилось. Вам интересна моя работа? Прекрасно. Не мешайте мне ее делать. Пожалуйста.

Пока я говорил, недовольная гримаска леди исчезла, и к концу моей речи Диана вернулась к своей обычной насмешливой манере.

– О, какая вдохновляющая речь, Отто. Южно-Тихоокеанская железная дорога может вами гордиться.

– А я вот не вижу повода гордиться ими. – Я развернулся к «Котлу Торнтона», но продолжал смотреть на свою спутницу. – Так подождете?

Она кивнула и добавила:

– Но поторопитесь. Мистер Уилтраут уже наверняка досчитал до пяти минут.

Я не стал упоминать, что и так торопился всю дорогу и что минут осталось, скорее всего, только четыре. Когда мужчина одерживает верх в споре с женщиной, затевать новый – последнее дело.

– Что за хрень здесь происходит?! – заорал я, врываясь через барные двери в салун. Крикнул я главным образом ради пущего эффекта, но вопрос тем не менее был хороший.

Берл Локхарт распластался навзничь на ближайшем карточном столе. На животе у него валялись монеты и купюры, грудь вздымалась и опадала, а оглушительный храп отдавался эхом под потолком. Вокруг сидели трое мужчин – единственные посетители этого грязного притона – с картами в руках и застывшими улыбками на чумазых рожах. Двое были промасленными железнодорожниками, а третий, судя по пропыленному и оборванному виду, – старателем в поисках первой большой удачи. Доктор Чань стоял рядом, без очков и в растерзанном костюме, с нахлобученным на голову наподобие шляпы раскрытым журналом. Седобородый мужик в побуревшей от пота рубахе уставился на меня из-за стойки.

– Ну?! – Я остановился, расставив ноги, уперев руки в боки и выпятив грудь в надежде, что приколотая к ней звезда отвлечет внимание от бедра и отсутствия там револьвера.

– Н-ничего, – заплетаясь промямлил один из железнодорожников. – М-мы п-просто немного по-повеселились…

– Китаец хотел забрать нашу «ленивую Сьюзен»[20], – перебил его старатель. Это был здоровый немытый мужик, даже более здоровый и немытый, чем я сам, и бляха железнодорожного сыщика явно не произвела на него впечатления. – Я сказал, что пусть забирает старого пьянчугу, если немного поизображает из себя кули.

– Он обещал помочь мне перенести мистера Локхарта в поезд, если я куплю выпить ему и друзьям, – сказал Чань, злясь и стыдясь одновременно. Он стащил с головы журнал и бросил его на пол. – А теперь отказывается.

Здоровяк ухмыльнулся:

– А я еще не напился.

– Тогда вали отсюда и найди себе корыто, – сказал я. – Эти джентльмены – пассажиры Южно-Тихоокеанской железной дороги, и они возвращаются в поезд. Прямо сейчас.

Я сделал шаг к столу, намереваясь поднять Локхарта и вытащить на улицу. Железнодорожники не собирались мне мешать – они съежились на стульях в полной покорности.

Их дюжий приятель, напротив, был настроен непримиримо.

– Вот же гадство. – Он развернулся на стуле лицом ко мне, одновременно загораживая собой Локхарта. – Китаеза говорил, что они со стариком едут на «Тихоокеанском экспрессе», но я не поверил. Что дальше – начнут с черномазыми порядочных людей садить? Неправильно это. Кто-то должен положить конец беспределу… а, парни?

– Т-точно, Пат, – промямлил один из парней.

– Пожалуй, Пат, – безвольно кивнул другой.

– Ну вот и договорились. – Пат указал грязным и толстым, как сосиска, пальцем, на Чаня. – Этот вот китаеза ни на какой поезд не сядет.

Я вздохнул и медленно, устало покачал головой, как будто мне надоело день-деньской выбивать из людей подобную дурь.

– Тогда такой вопрос, – сказал я. – Слыхали когда-нибудь про Рыжего Верзилу Амлингмайера?

Локхарт ответил хриплым всхрапом. Остальные промолчали.

– Нет? – продолжил я. – Ну ладно. Всегда рад возможности разнести о себе славу. Итак… могу отметелить вас по одному или по двое, но не советую бросаться всем сразу: только помешаете друг другу, и мне будет слишком легко.

– Ха! – фыркнул Пат. – Если ты так крут, как хвастаешься, то что у тебя с лицом?

– Ты об этом? – Я пошевелил пальцами перед распухшим носом. – Встань, покажу.

Пат и вправду послушался: хрустнув костяшками и выругавшись, оторвал задницу от стула. Пока громила не успел выпрямиться и твердо встать на ноги, я сделал шаг вперед и ударил.

Да, прием не вполне честный, зато вполне надежный. Пат опрокинулся назад, перелетел через стул и с воем рухнул на пол, зажимая руками нос.

– Ну, мальчики… кто следующий? – спросил я его собутыльников.

Но они даже не смотрели в мою сторону. Один, выпучив глаза и побелев, уставился на Пата, а второй, еще сильнее выпучив глаза и побелев, вытаращился на что-то у меня за спиной.

–Папа́! Папа́, что они с тобой сделали? – вскричала мисс Кавео, врываясь в салун.

Как только я повернулся к ней, мое естественное раздражение сменилось леденящим ужасом, поскольку в этот момент я заметил бармена – и дробовик у него в руках. Седобородый здоровяк еще не успел вытащить дуло из-за стойки, и только поэтому у меня пока оставались шея и голова, которые юная леди пыталась спасти.

– Он жив? Что случилось? – запричитала мисс Кавео, бросаясь к лежащему на столе Локхарту. – Папа́… ты меня слышишь? Это Луллабель! Луллабель с тобой!

Локхарт исторгнул из себя очередной оглушительный всхрап.

– Господи, только не это! Перегар! – Мисс Кавео развернулась к бармену: – Только не говорите, что вы продали ему алкоголь!

– Конечно, продал. А почему нет?

– Вы не понимаете. У моего отца токсофилифалия печени! – Карие глаза мисс Кавео наполнились слезами, губы задрожали, и она осуждающе взглянула на Чаня. – Что же ты за слуга такой? Ты ведь знаешь, что папа́ может умереть от одного глотка!

Несмотря на пережитые передряги, китаец сумел достойно подыграть: повесил голову и промямлил невнятное извинение.

Мисс Кавео принялась гладить жидкие волосы Локхарта.

– Я везу его в Сан-Франциско в специальную лечебницу. В последнее время отец так мучился, – сказала она железнодорожникам. – Может… может, он решил покончить с собой.

– Я тут ни при чем, – заныл бармен, уже спрятавший дробовик под стойку. – Старый хрыч набрался еще до того, как заявился сюда.

– Заткнись, Торнтон, – осадил его один из железнодорожников. Он повернулся к мисс Кавео, хотя и не нашел в себе сил посмотреть ей в глаза. – Мне очень жаль, что так вышло, мисс.

– Мы не хотели, – вставил Пат, который, прижимая грязную пятерню к носу, пытался подняться с пола.

– Надеюсь, вы нас простите, мисс, – вступил второй железнодорожник. – Ваш папаша ввалился сюда и потребовал виски, кричал, что он Берл Локхарт. Ну… честно говоря, мы подумали, что он свихнувшийся пьяница.

– Всему виной токсофилифалия, – всхлипнула «Луллабель». – Она уже поразила ему мозг!

Я успокаивающим жестом приобнял ее за плечи.

– Успокойтесь, мисс Бернхард. Надо живо отнести вашего отца в поезд. Я слышал, среди пассажиров есть доктор. Может, он разбирается в этой токсо… м-м… ну, в болезни вашего папаши. Можно попросить, чтобы он осмотрел больного.

– Да… надо попробовать, – прошептала мисс Кавео, глотая слезы. – Нельзя терять надежду. Я должна… мне надо быть сильной…

Она тихо заплакала, и когда мы с Чанем поволокли Локхарта к двери, я заметил, что не она одна: клянусь, Пат тоже тер глаза.

На улице я улыбнулся юной леди, не скрывая восхищенного удивления.

– Мисс, вы, без сомнения, самая наглая врунья, которую я когда-либо встречал… и благодарю за это судьбу.

– Как и я, – выдохнул Чань, который пыхтел рядом со мной, как мул в упряжке, роль плуга в которой играло бесчувственное тело Локхарта. – Спасибо вам.

– Пожалуйста, джентльмены, – ответила мисс Кавео. – Но, право слово, какая же это ложь. Просто я… умею быть убедительной.

За нами из темноты донеслось эхо шагов, и я отпустил Локхарта и сжал кулаки. Ремень с кобурой, болтавшийся на поясе Локхарта – мой ремень! – не помог бы, если бы Пат и его собутыльники в очередной раз передумали: кобура была пуста. Мой кольт исчез.

К счастью, ни в оружии, ни в кулаках не было нужды: за нами по улице несся Кип.

– Быстрее! – крикнул разносчик. – Уилтраут хочет… – Кип резко остановился и ткнул пальцем в Локхарта: – Он мертв?

– Мертвецки пьян, – ответил я.

– Тащите его в поезд скорее. – Кип обогнул Локхарта и ухватил его за ноги. – Ваши десять минут пять минут как истекли.

Мы, как могли быстро, поволокли бесчувственного пинкертона дальше.

– Так что, мой братец отправил тебя нас искать или все же сам тоже пошел? – спросил я Кипа.

– О нет, он никуда не пошел, – ответил парнишка. – Наоборот, отказывается сдвинуться с места.

Мы завернули за угол и увидели станцию. Перед нами около локомотива столпилась кучка мужчин, которые тянули тело, разлегшееся перед паровозом. На секунду мне показалось, что придется возиться еще с одним трупом, но потом я разглядел, что тело на путях вполне живое и брыкается. Да еще как брыкается – Бедфорд, кочегар, получил сапогом в промежность и рухнул на колени.

– Все, хватит! – взревел Уилтраут. – Открывай заслонку, расплющим ублюдка!

– В этом нет нужды, адмирал! – крикнул я. – Брат, мы вернулись!

Густав сел на рельсах.

– Ладно. Теперь можно ехать, Уилтраут. – Старый встал и подошел к Бедфорду, который все еще корчился, согнувшись пополам и задыхаясь. – Прости, что залепил по твоим драгоценным, клянусь, я не специально.

И Густав, обогнув паровоз, пошел к нам, стоявшим у лесенки в спальный вагон. Уилтраут тащился за моим братцем, изрыгая ругательства, от которых облезла бы краска на церкви. Старый не обращал внимания на оскорбления, словно кондуктор был рассерженной пчелой, которую брат по какой-то причине дал обет не прибивать. Но тот не унимался и продолжал орать, брызгая слюной, пока мы затаскивали Локхарта в пульман.

– Тебе конец, слышишь ты меня? – подытожил Уилтраут, запрыгивая за нами в вагон и захлопывая за собой дверь. Он протопал через узкий тамбур к брату, по дороге отпихнув в сторону Кипа, Чаня и даже мисс Кавео. – При первой же возможности телеграфирую в Огден и Сан-Франциско. Попомни мое слово: скоро прибудут настоящие сыщики из ЮТЖД. Если тебе повезет, они просто выбросят тебя вместе с идиотом-братом из поезда. Но я очень надеюсь, что тебе не повезет. А теперь исчезни и не попадайся мне больше на глаза.

Уилтраут не стал ждать, пока Старый отступит в сторону, а грубо оттолкнул его плечом к стене и протопал в пассажирское отделение. Не успев выпрямиться, брат опять покачнулся – как и все остальные: «Тихоокеанский экспресс» рванулся вперед. Карлин остался позади, и мы снова понеслись в ночную черноту пустыни.

Глава двадцатая. Орехи, или Мы вдыхаем аромат будущего, и пахнет оно скверно

Пока экспресс выезжал из Карлина, через спальный вагон тянулась целая процессия: Чань, мисс Кавео и Кип впереди, за ними мы с братом, а между нами, словно пропитанный виски гамак, болталось обмякшее тело Локхарта. Мы пытались не поднимать шума, идя едва ли не на цыпочках, но тщетно: пьяный пинкертон храпел так оглушительно, что с полок один за другим высовывались возмущенные разбуженные пассажиры. Лишь одна пассажирка увидела в этом смешное.

– Ну и слава богу, что храпит. Иначе было бы не понять, жив ли, – заметила миссис Кир, свешиваясь с полки, пока мы с Густавом силились запихнуть Локхарта на его место. – Знаете, а вы очень великодушны. После того, что он наговорил вам вечером, могли бы с полным правом сбросить его с поезда.

Крякнув напоследок, мы наконец затолкали Локхарта на полку.

– Мы будем отомщены, мэм, – сказал я. – Когда очнется с похмелья, пожалеет, что остался в живых. Убить его сейчас было бы милосердием.

Честер К. Хорнер высунул голову в проход – его помпадур скособочился еще сильнее, чем в прошлый раз, и, казалось, балансировал на макушке, как мохнатая бурая университетская шапочка.

– Хочешь проявить милосердие, Отто? – проворчал коммивояжер. – Замолкни и дай людям поспать.

Увидев, что мисс Кавео с нами, он похотливо ухмыльнулся.

– А вы все шляетесь с мальчиками, в такой-то час? – Потом покачал головой и шутливо поцокал языком. – Диана, Диана, Диана… если хотите приобрести дурную репутацию, могли бы обратиться ко мне. – Он хрюкнул и нырнул обратно на полку, прежде чем я успел надавать ему по ушам.

– Не обращайте внимания, дорогая, – успокоила миссис Кир нашу спутницу. – Шляйтесь сколько угодно. Эх, мне бы ваши годы. – Она подмигнула мне и тоже исчезла за занавеской.

– Не знаю насчет «шляться», – громко прошептала мисс Кавео, – но после таких приключений спать совершенно не хочется. Никто не желает проводить даму в обзорный вагон?

Само собой, я бы с радостью проводил юную леди хоть в кипящие бездны ада, но опасался выказывать чрезмерное рвение.

– А что, неплохая мысль. Я, в общем, не так уж и устал, – сказал я. – Только, пожалуй, мне больше подойдет вагон-ресторан: мы с братом и крошки не съели с самого завтрака.

– Правда не съели? – рассеянно пробормотал Старый, потирая ладонью живот.

– И меня возьмите, – влез Кип. – Я так издергался, что, наверное, никогда уже не засну.

На том и порешили. Наша спасательная вылазка превратилась в экспедицию в ресторан, за одним исключением: Чань отпросился спать, сказав, что нуждается в покое и отдыхе больше, чем в еде. Но прежде, чем откланяться, он сердечно поблагодарил всех, выделив вашего покорного слугу особенно теплым рукопожатием.

– Спасибо вам. Вы ведь не обязаны были меня искать. А если бы вы не пришли… боюсь даже подумать, что могло случиться.

– Не стоит благодарности, док. Как сказал один великий философ, вершить справедливость – дело каждого.

Пожалуй, излишне было уточнять, что это за «великий философ». Уж Густав-то точно знал.

Пока мы шли в вагон-ресторан за Кипом и мисс Кавео, брат приотстал от наших спутников на некоторое расстояние.

– Так, значит, – сказал он мне лишь чуть громче, чем шепотом, – Локхарт не пытался нанять лошадь, когда вы его нашли?

– Разве что во сне.

Старый задумчиво хмыкнул и замолчал.

– А ты закончил, что собирался сделать на станции, пока я искал отбившихся от стада? – спросил я.

Он неохотно пожал плечами.

– Кое-что сделал.

– Может, расскажешь?

– Не сейчас.

Густав кивнул на шедших перед нами разносчика и леди, но мне показалось, что у его неразговорчивости была и другая причина. Брат выглядел бледным и осунувшимся; казалось, каждый шаг дается ему труднее предыдущего. Дурнота накатывала на Старого волнами весь день, и сейчас, похоже, наступил очередной прилив.

– Слушай, – предложил я, – может, тебе лучше вернуться на нашу полку и…

– Потом. Расследование еще не закончено.

Старый ускорил шаг и обогнал меня, хотя по нетвердой походке было видно, каких усилий это стоило. Но я не стал его останавливать, решив, что чем скорее он нападет на след тарелки горячей пищи, тем лучше.

Электрическое освещение в поезде пригасили, так что проходы походили на туннели, и, миновав тамбуры между третьим спальным вагоном и вагоном-рестораном, мы словно вышли из угольной шахты в солнечный летний день.

– Чем могу служить? – спросил кто-то, и я, проморгавшись, разглядел говорившего.

Это был Сэмюэл, проводник. Он сидел за столом, сплошь уставленным обувью, держа в одной руке полуботинок, а в другой щетку. Два проводника помоложе, каждый с ботинком в руке, сидели за такими же полными столами, а остальные негры, – судя по одежде, повара и официанты – развалились на стульях вокруг.

– Кухня закрыта, – сказал мужчина в заляпанном жиром фартуке и сел ровнее, а вслед за ним выпрямились и другие. Некоторые улыбались, когда мы вошли, но их улыбки мгновенно растаяли, как сосульки в горячей духовке. Вот так же мигом портится прекрасное настроение у ковбоев на ранчо, когда в барак вваливается десятник.

– Мы вас не побеспокоим, Сэмюэл, – сказал я. – Просто попали в переделку в городе, а мы с братом весь день ничего не ели.

– Да вы и не побеспокоили, – не очень убедительно заверил нас Сэмюэл. Он отложил башмак, который полировал, и направился в тесную кухню вагона. – Устраивайтесь, где вам удобно, я сейчас.

Мы прошли гуськом в дальний конец вагона-ресторана и уселись за один из столиков. Проводники и официанты угрюмо смотрели на нас, но, когда мы сели, успокоились, и скоро послышались смешки и приглушенные голоса.

– Ну вот, – объявил Сэмюэл, вернувшийся с подносом, на котором лежали нарезанный хлеб на тарелках, нож для масла и большая банка без крышки. – Простите, что ничего не можем приготовить, но, надеюсь, это поможет вам продержаться до утра.

– Спасибо, Сэмюэл, – поблагодарила мисс Кавео.

– Ага, спасибо, – добавил я. – Ничего нет лучше, чтобы утихомирить голодный желудок, чем… – Я подался вперед и заглянул в банку, ожидая увидеть джем, варенье или желе. Вместо этого моему взору предстала вязкая коричневая масса. – А это что за пакость?

– «Чудо-пища будущего», – сказал Старый тихим прерывающимся голосом.

Его, кажется, не просто мутило. Брат оказался рядом с мисс Кавео, и мысль о том, что он может случайно коснуться рукой или ногой красивой молодой девушки, явно приводила его в ужас. Будь Густав черепахой, втянулся бы сейчас в свой панцирь.

– Ореховое масло, – несчастным голосом прохрипел он.

– Точнее, «Чудо здоровья – ореховое масло профессора Пертви», – поправил нас Сэмюэл. – Мистер Хорнер отдал нам целый ящик, чтобы пассажиры пробовали, если пожелают.

– Я, пожалуй, не желаю, – сказал Кип, скептически глядя на содержимое банки.

– Как по мне, настоящее чудо будет, если эту чудо-пищу кто-нибудь действительно съест, – выдал я.

Густав, судя по его виду, готов был выдать остатки содержимого желудка.

– Просто надо сначала немного помешать, – посоветовал Сэмюэл и, взяв нож, погрузил его в желто-коричневую слизь.

Когда он начал мешать, вокруг распространился такой удушающий запах арахиса, что я едва не потерял сознание… а мой брат, кажется, потерял.

– Бога ради, уберите это, – простонал он, упершись ладонью в стол, чтобы не упасть. Другой ладонью он зажал себе рот.

– Да, сэр! Сию минуту, сэр! Уже уношу, сэр!

Сэмюэл подхватил банку и унес ее обратно в кухню, пока на нашем столе не появилось кое-что еще более мерзкое, чем ореховое масло.

Густав согнулся пополам и глубоко дышал, я хлопал его по спине, Кип принес стакан воды, а мисс Кавео обмахивала Старого листком меню.

– Все в порядке, только не суетитесь, – выдохнул Старый через минуту, смущенный всеобщим вниманием к своей персоне. – Говорите кто-нибудь, ради бога. Ты. – Он метнул на меня взгляд, в равной степени повелительный и умоляющий. – Рассказывай, что произошло там в городе.

И я стал рассказывать. Все уселись поудобнее, и повествование о нашем чудесном спасении из «Котла Торнтона» помогло брату отдышаться и немного прийти в себя. Он внимательно слушал, пока я расписывал дело во всех подробностях, и даже терпел разнообразные отступления и попытки острить, которыми я приправлял историю. Густав прервал меня лишь раз, когда я дошел до «очень своевременного дебюта мисс Кавео в качестве драматической актрисы».

– Это было весьма дерзко – зайти туда и выдать себя за другую, – заметил Старый.

– Вообще-то это не дебют, – возразила Диана. – В школьном театре мне приходилось играть и леди Макбет, и Джульетту. Опыт весьма пригодился сегодня вечером. Надеюсь только, что получилось не слишком патетично.

– Вы были восхитительны, – заверил я. – Сама Ирен Адлер не сыграла бы лучше.

От такой грубой лести Старого, похоже, затошнило снова.

– Так вы, стало быть, кое-что знаете о театре? – спросил он мисс Кавео. – Актерская игра, грим, парики и все такое.

– О, совсем немного, – беспечно ответила она. – Но вы еще не дослушали до конца. – Она снова обратилась ко мне, чисто, словно овечьими ножницами, обрезав ниточку вопросов Густава. – Не томите же, Отто. Удалось ли нам сбежать?

– Слушайте, и всё узнаете в свое время, – ответил я и продолжил рассказ.

Старый пребывал в глубоком мрачном раздумье до конца моего повествования, а когда я замолчал, лишь глухо буркнул: «Интересно».

– Интересно? Мне кажется, наше приключение заслуживает большего. По меньшей мере «невероятно» или даже «потрясающе», – рассмеялась мисс Кавео. – А чем занимались вы, пока мы пытались ускользнуть из лап кровожадных обитателей Карлина, штат Невада? Судя по всему, на станции тоже было довольно… интересно.

Юная леди, по обыкновению, слегка кокетничала, но с моим братом это было все равно что щекотать могильный камень.

– Ничего особенного, – пробормотал он, обращаясь к скатерти. – Уилтраут торопился отправиться дальше и… ну… я не так убедителен, как некоторые.

Здесь он ошибся. Судя по всему, непробиваемая угрюмость моего братца убедила мисс Кавео, что пора уходить. Она заявила, что уже поздно, поблагодарила Сэмюэла, который принес банку простого старомодного меда и отирался поблизости, и отодвинула стул. Мы с Кипом встали, проявляя хорошие манеры, Старый же лишь неуклюже подался вперед, оторвав задницу от стула не больше чем на дюйм, и тут же плюхнулся обратно. Отломив кусок хлеба, он принялся мрачно жевать, глядя вслед мисс Кавео.

– Просто персик, – вздохнул Кип, когда леди уже не могла нас слышать.

– О, она действительно нечто, – сказал я, пытаясь не смотреть Диане вслед слишком мечтательным взглядом и не задерживать его где не следует на тот случай, если она повернется помахать на прощание рукой.

– Ага, прямо в точку, брат, – согласился Густав. – Эта женщина – нечто.

Не знаю, что вызвало у него подозрения относительно мисс Кавео, но я отчетливо прочел их у него в глазах, как и слова, которые Густав не произнес вслух.

«Эта женщина – нечто, – думал он, – вот только не пойму, кто она такая».

Глава двадцать первая. Пища для ума, или Кип и Сэмюэл предлагают нам пожевать нечто новое

Что бы там ни думал мой братец, сейчас расспрашивать его не стоило. Даже когда мы вдвоем, Густав не очень любит раскрывать карты, а уж если поблизости Кип, Сэмюэл и еще полдюжины слушателей, он и вовсе засунет их в сапог.

Поэтому пока мне пришлось довольствоваться большим куском намазанного медом хлеба и неразборчивым «и что теперь?», но брат давно привык, что я говорю с набитым ртом, и понял меня без труда.

– А теперь хотелось бы задать несколько вопросов им. – Он посмотрел на Сэмюэла, а потом перевел взгляд на Кипа.

– Нам? – удивился Сэмюэл. Он расслабленно стоял, прислонившись к стулу, у соседнего столика, но теперь выпрямился и чуть ли не щелкнул каблуками.

Кип замер, не донеся кусок хлеба до рта.

– Вопросы?

– Ага. Вам. – Старый собрался откусить еще хлеба, но в последнюю секунду передумал, положил недоеденный кусок на тарелку и отодвинул ее от себя. – Вы больше всех ходите взад-вперед по поезду, если не считать Уилтраута. Если бы произошло нечто подозрительное, так вы бы наверняка заметили.

– Что значит «подозрительное»? – спросил Кип.

– Кто-то странно себя ведет, болтается там, где не положено, – такого рода вещи. Мне особенно интересно насчет тамбура багажного вагона. Вы, случаем, никого там не заметили? Может, кто-то ходил туда-сюда не по делу?

Проводник и разносчик переглянулись. Сначала пожал плечами Кип, потом Сэмюэл, после чего они повернулись к брату и пожали плечами уже вместе.

– Ничего такого не видал, – сказал Сэмюэл. – Занят был все время.

– Извиняйте, – добавил Кип. – Я тоже.

Старый скорчил такую физиономию, как будто случайно проглотил жевательный табак.

– Ну а как насчет твоего ключа, Кип? – спросил он. – Нашелся?

– Не-а. Пришлось взять у Уилтраута запасной. Боже, кондуктор мне всю плешь проел.

– И ты так и не понял, куда подевался твой ключ?

– Вообще не понял. Пошел за той новинкой, – он подмигнул, – ну, которую коммивояжер попросил, а когда пришел к багажному вагону… сами видели. Пропал ключ.

– И ты никому его не давал? Нигде не оставлял?

– Не-а.

– Иногда попадаются пассажиры с шустрыми пальцами, – вмешался Сэмюэл. – Меня ничуть не удивляет, что у парня стибрили ключ. Бывают такие ловкачи, что пломбы из зубов повыковыряют, пока хлеб жуешь.

Я проглотил хлеб и провел языком по зубам.

– Мои пока на месте.

– Не слишком ли высокий класс поезда для карманников? – усомнился брат.

– Выше класс карманов, по которым можно шарить, – возразил Сэмюэл. – Вы, топтуны, должны выслеживать воров и шулеров, но мы никогда не знаем, есть ли кто от компании на поезде… потому как вы и за нами тоже следите.

Тут я и понял, почему работники ЮТ так не любят железнодорожных полицейских. Нас держали не столько за охрану, сколько за шпионов.

Можно было подумать, что после таких слов лучше сбавить напор, но Старый, наоборот, надавил с новой силой:

– Стало быть, ни один из вас не заметил сегодня вообще ничего необычного? – Вид у брата был кислее некуда.

Кип и Сэмюэл одновременно замотали головами.

– Нет, ничего интересного для вас, – повторил Сэмюэл.

– Ладно, а когда мы останавливались из-за Пецулло и бандитов? Не будете же вы говорить, что это обычное дело.

– Когда Джо сбросили с поезда, я ничего не видел, кроме простыней, – заявил Сэмюэл. – Искал в кладовке вторую подушку для миссис Форман, той вдовы с близнецами, а когда сработал тормоз, на меня обрушилась куча белья. Пока откопался и вылез, все уже уткнулись носами в окна, грабителей высматривали.

– Значит, ты был там один? Никто тебя не видел?

– Конечно, один. В те кладовки двух человек и ломом не затолкнешь. Так что придется поверить мне на слово. – Проводник слегка расслабился и даже усмехнулся уголком рта. – Но когда нас остановила банда, там была другая история. Как только поезд встал, у меня появилось дурное предчувствие: в такой-то час да в таком-то месте. Уж больно похоже на прошлый налет Лютых… а вы ведь знаете, как они относятся к нам, железнодорожникам. Вот я и залез в туалет во втором пульмане, решил спрятаться там, пока все не закончится. Но я оказался не один такой умный. Там уже сидел Уилтраут – и слышали бы вы, как он заорал, когда я туда к нему вломился.

Проводники и повара в начале вагона переглянулись, раздался смех. Было ясно, что они уже слышали рассказ Сэмюэла и от души посмеялись над своим «капитаном». Для Кипа, однако, это оказалось неожиданной – и далеко не печальной – новостью.

– Уилтраут все это время прятался в нужнике? – Парнишка залился звонким смехом. – О, ну теперь ему хана! Завтра к полудню слух разнесется по всей дороге. На каждой станции обеспечен пламенный прием!

Я посмеялся вместе с Кипом и остальными, но Старый не присоединился к общему веселью. Он молча смотрел на Сэмюэла или, скорее, сквозь него, и колесики так яростно вращались у него в голове, что, казалось, можно расслышать тарахтение, заглушающее стук рельсов у нас под ногами.

– Эй, Кип, – сказал я, когда смех затих и наступила неловкая пауза, – а что видел ты?

– Ну, рассказывать особо нечего. Когда мы остановились из-за Джо… – Собственные слова отрезвили его, как пощечина, и улыбка сползла с лица. – Я сидел в мужском туалете в первом пульмане, – мрачно продолжил он. – И да, один. Был занят делом, которое большинство предпочитает справлять без свидетелей, понимаете ли. А потом, когда нас остановила банда Лютых, лежал на своей полке, читал журнал.

Старый заморгал и очнулся от забытья.

– А где это?

– В первом пульмане есть две свободные полки в самом начале вагона. Уилтраут спит на нижней, а верхняя моя. Я выкатился посмотреть, что происходит, и… – Парнишка опустил голову и залился краской. – Какой-то ублюдок в маске выскочил неизвестно откуда и сунул мне в ухо ствол. Дальше сами знаете. Появились Барсон и Уэлш, сволокли Локхарта с полки и…

Указательный палец Густава взметнулся вверх, как флажок.

– Постой-ка. Они схватили Локхарта?

– Да-а-а, – протянул Кип, как ученик перед учителем, испугавшийся, что ответил неправильно.

– То есть это не он на них выскочил?

– Нет. Он немного растерялся.

– Зато выпил немало, – вставил я.

– Как Барсон и Уэлш узнали, где Локхарт? – продолжал Старый, не обращая на меня внимания. – Откуда им вообще было известно, что он в поезде?

– О. Хм. Да черт их знает. – Кип слегка улыбнулся. – Слушайте, а у вас неплохо получается, а? Может, пора снова начать называть вас мистером Холмсом?

– Сгодится и «Старый», – ответил Густав, явно польщенный, несмотря на все усилия скрыть это. – Я так понимаю, банда Лютых и «Тихоокеанский экспресс» встречаются не первый раз. Вы, парни, и в прошлый налет были в поезде?

Кип широким жестом руки обвел Сэмюэла, остальных проводников и кухонную обслугу.

– Все мы. На паровозе были другие работники: машиниста и кочегара меняют примерно каждые восемь часов. И в вагоне «Уэллс Фарго» ехал не Моррисон, а другой курьер. А в остальном все те же люди.

– И что тогда случилось?

– Я мало что видел, – неохотно признался Кип, пожав плечами. – Честно говоря… ну, в тот раз я сам в сортире спрятался.

– Не волнуйся, парень, – подмигнул ему я. – Смешно, только если прячется Уилтраут.

– Я вам скажу, что́ в тот раз было по-другому, – вмешался Сэмюэл. – Налетчики и в самом деле ограбили поезд. Подтащили Уилтраута к вагону с деньгами, приставили к виску ствол и велели курьеру открывать – а не то… И отвалили с богатой добычей, или не очень – это смотря кому верить.

Брат задумчиво нахмурился.

– Странно, что они не попробовали повторить номер. Они же взяли Кипа. Почему бы не воспользоваться заложником, чтобы надавить на Моррисона?

– Барсон сказал, что они явились со светским визитом, – напомнил я. – Объявить о награде за головы Кроу, Паулесса и членов правления ЮТ.

– Угу, – встрял Кип. – Похоже, просто хотели сделать объявление.

– Но его никто не услышит, – возразил Старый. – У нас приказ не говорить ничего газетчикам.

– О, все равно слух разнесется. И очень быстро, – заявил Сэмюэл с уверенностью капеллана, зачитывающего стих из Евангелия. – Держать что-то в секрете в ЮТ – все равно что носить воду в решете.

Густав медленно кивнул и зашарил по карманам.

– Ладно. Осталось еще два вопроса. Во-первых, не приходилось ли вам видеть что-нибудь подобное? – Он вытащил маленькую фарфоровую мисочку, которую мы нашли вечером в пустыне. Сэмюэл и Кип посмотрели на нее, потом друг на друга, словно задаваясь вопросом, не слишком ли сильно Оги Уэлш приложил моего братца по голове.

– Нет, – хором сказали они.

Старый согласно хмыкнул, словно и не ожидал другого ответа, и убрал вещицу в карман.

После этого он вытащил клок золотистых волос и бросил на стол кудрями вверх.

– А это?

Челюсть у Кипа отвалилась так низко и так резко, что едва не оказалась на столе рядом с париком. Сэмюэл, с другой стороны, сразу понял, что перед ним. Он коротко хмыкнул и взял накладку.

– Таких-то я сколько угодно видел. Даже приходилось помогать нескольким джентльменам прикреплять их к голове. – Он бросил накладку на стол. – Но эту не узнаю́. Может, надо мистера Хорнера спросить о ней. Думаю, у него глаз наметан на такие вещи.

– А это еще почему? – удивился я.

– О, разве можно сплетничать о пассажирах, – ухмыльнулся проводник и провел рукой по своим тронутым сединой волосам, как будто поправляя вихор.

Я кивнул и улыбнулся: до меня наконец дошло, почему прическа Хорнера так скособочилась после того, как он залез к себе на полку. Коммивояжер снимал накладку на ночь, как большинство снимает шляпы, а поскольку зеркала на полке не было, оставалось лишь натягивать парик на макушку на ощупь и надеяться на лучшее.

– А ты, Кип? – Густав уже охрип от своих бесконечных вопросов. – Ты ни на ком не видел этого парика?

– Ох, черт, нет. Если бы увидел, так до сих пор бы смеялся. – Разносчик протянул руку и осторожно потрогал накладку, словно какую-то экзотическую лесную зверюшку, которую Старому вздумалось приручить. – Господи… уж лучше лысым ходить. Где же вы нашли эту штуку? И почему она так важна?

– А, просто валялась под ногами. Может, ничего и не значит.

Брат взял накладку со стола и запихал обратно в карман, а потом откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул. Вид у него вдруг стал такой усталый, будто собственная кожа превратилась в непосильную ношу.

– Закончил? – спросил я.

Старый кивнул:

– Да, по крайней мере, с ними.

– Ну, раз так… выглядишь ты дерьмово, говоришь дерьмово, да и ведешь себя тоже дерьмово. Не пойти ли тебе поспать?

Густав выпятил губы и уставился на меня. Он молчал так долго, что я заподозрил, будто он заснул с открытыми глазами.

– Ладно, муттер, – наконец проговорил братец. – Пожалуй, ты прав.

Опершись ладонями о стол, он медленно встал. Я тоже поднялся и, поскольку брат не снизошел до подобных мелочей, сказал всем «спасибо» и «спокойной ночи».

– Стойте, – сказал Кип, когда мы направились к выходу. – Старый… что происходит?

– Да, – добавил Сэмюэл. – Вы так себя ведете, будто убийца Джо все еще на экспрессе.

– На то есть причины.

Разговоры проводников и кухонной обслуги мгновенно стихли, и были слышны лишь клацанье, дребезжание и постукивание, доносившиеся со всех сторон: дерево, металл, стекло, фарфор, кожа – все вокруг вибрировало и билось друг о друга, миллион невидимых глазу соударений в секунду.

– Тот, кто убил Джо, до сих пор в поезде, – сказал Густав.

Он повернулся на каблуках и направился в сторону пульманов.

Все до одного молча провожали его глазами, не то подозревая, что он сошел с ума, не то надеясь на это.

– Ну что ж, – бодро помахал рукой я, – приятных сновидений, парни!

И я зашагал за братом в темноту.

Глава двадцать вторая. Нутряное чувство, или Старый выкладывает свои сомнения, а я обкладываю старого

– Значит, так, Густав, – начал я, когда мы двинулись сквозь тускло освещенные вагоны к нашему пульману.

Брат, шедший на пару шагов впереди, обернулся и хмуро взглянул на меня:

– Потом.

– Я просто подумал…

– Не сейчас.

– Но ты даже не слышал…

Он снова обернулся, уже изрядно разозлившись:

– Тихо.

– Неужели нельзя и вопрос задать, даже когда?..

Старый развернулся ко мне, и я едва успел остановиться, не налетев на него. Однако он жестом поманил меня подойти еще ближе, так что мы едва не наступали друг другу на носки. Брат снова махнул рукой, и я пригнулся и наклонил голову, поднеся ухо так близко, что мог слышать не только его шепот, но и свист ветра в волосках у него в носу.

– У тебя есть вопросы. Ладно. Может, на парочку и отвечу, – прошептал Густав. – Но сначала вопрос тебе: если убийца до сих пор в поезде, как знать, не подслушивает ли он нас сейчас?

– Ох, – прошептал в ответ я, вдруг вспомнив об окружающих нас со всех сторон черных занавесках, за которыми вполне может скрываться убийца. – Понял. Могу еще немного подождать… хотя, пока мы так близко, хочу кое-что тебе сказать.

– Да?

– Давно пора попробовать мятные леденцы, которые тебе Кип дал, – и не только чтобы унять брюхо. У тебя жутко воняет изо рта: дыхнешь на убийцу, он и окочурится.

Густав недовольно фыркнул и повернулся ко мне спиной. Дальше мы шли молча и не заметили ни души, пока не добрались до нашего спального вагона.

В дальнем конце вагона у нижней полки скрючилась маленькая фигурка. Подойдя поближе, мы увидели, что это доктор Чань и что он не один. Китаец что-то тихо говорил Уилтрауту, который отвечал далеко не столь тихо.

– Ах ты, грязная обезьяна! – рыкнул кондуктор. – Да как ты смеешь?

Что именно доктор посмел, мы так и не узнали. Заметив наше приближение, Чань пробормотал Уилтрауту что-то еще и заторопился к своей полке – в нашу сторону. Доктор держался с достоинством, несмотря на пережитые за день испытания, и даже сейчас шел опустив глаза, но гордо выпрямив спину.

Я рылся на полке в поисках саквояжа, а Чань поравнялся с нами, тихо поприветствовал и прошел дальше.

– Спокойной ночи, доктор Чань, – отозвался Старый. – Кстати… раньше не было возможности сказать: соболезную вашей утрате.

– Да, док, примите наши соболезнования, – вставил я.

Китаец замер в проходе, словно заледенев.

– Мы заметили, что один из гробов в багажном вагоне ваш, – пояснил я. – В смысле… на нем бирка с вашей фамилией.

– О. Да. Конечно, – подтвердил Чань, но ничуть не оттаял. – Мой кузен скоропостижно скончался в Чикаго. Помогал мне в китайском павильоне на выставке. Само собой, мой долг – лично сопроводить тело в Сан-Франциско.

Густав кивнул.

– Естественно.

Однако в ответе Чаня не было ничего естественного: он говорил словно по заученному, как политик, который в сотый раз повторяет одну и ту же речь.

– Ну… еще раз спокойной ночи, – сказал доктор чуть менее напряженно, а потом проскользнул к себе и буквально нырнул на полку.

Я посмотрел на Густава и пожал плечами, словно спрашивая: «Что это он вдруг?» В ответ брат тоже пожал плечами: «Понятия не имею» – и потопал в сторону туалета. Когда мы миновали полку Уилтраута, кондуктор уже скрылся за занавесками, как и Чань.

– Ну все, отговорки закончились, – сказал я, когда мы закрылись в туалете. – Говори.

– Ладно, – вздохнул Густав и приоткрыл окно, впустив внутрь струйку холодного ночного воздуха. – Но ты бы хоть уточнил немного, что именно хочешь узнать.

– Я бы уточнил, но вопросов столько, что до утра можно спрашивать.

Старый расстегнул ремень с кобурой, положил его на пол, а потом подошел к раковине и, открыв кран, сунул под него голову.

– Почему бы не начать с Карлина? – Я плюхнулся на пол; сиденье в тесной каморке было только одно. – Чем ты там занимался… ну, пока не бросился под поезд.

– Всяким разным, – ответил Густав, вытираясь. – Вопросы задавал в основном.

Он взглянул на свое отражение в зеркале над раковиной, и увиденное ему, похоже, не понравилось. Да и кому бы понравилось: братишка был так бледен, что со своими ярко-рыжими усами и шевелюрой напоминал красно-белую карамель. Розовыми на лице остались только царапины и кровоподтеки.

Старый еще побрызгал водой себе на лицо, но не смог смыть очевидную нам обоим крайнюю усталость.

– Поговорил с машинистом и кочегаром. – Брат прислонился к стене и медленно сполз вниз, пока не уперся задницей в пол между раковиной и унитазом. – Выяснил, что именно они видели из кабины во время так называемого ограбления. Но они мало что заметили. Остановились, увидев завал на путях, и один из банды запрыгнул к ним и держал на мушке все время. Налетчик был в маске, одежде для верховой езды и весь в пыли.

– Ну а как, по-твоему, должен быть одет грабитель поездов? – спросил я, стаскивая один за другим сапоги. – В вечернее платье с жемчугами?

Старый с тоской посмотрел на сапоги на своих раскинутых по полу ногах, явно желая избавиться от них, но сомневаясь, что достанет мочи справиться со столь монументальной задачей.

– Сам подумай. – Крякнув от боли, он выпрямил спину и ухватился обеими руками за правый сапог, как за извалявшуюся в масле свинью, готовую с визгом ускользнуть в любой момент, и раздраженно дернул, не прекращая говорить: – Парень, который запрыгнул в кабину, явно не вылез из ящика. А значит, мы так и не нашли никого, кто видел бы того безбилетника.

– А разве Моррисон не сказал, что бандиты подошли к вагону и говорили с ним? Может, кто-то из тех был чертиком из коробочки.

– Но зачем Барсону и Уэлшу прятать кого-то в ящике с кирпичами, чтобы их приспешник просто вылез оттуда и потрепался с курьером? – Густав наконец освободился от правого сапога и вступил в смертельную схватку с левым. – Лютым вполне хватило бы людей, чтобы передать свое послание, – тем более, судя по всему, кто-то из железнодорожников или пассажиров с ними заодно. А тот малый из ящика… как ни посмотрю, не могу понять, зачем он им был нужен.

– Но если безбилетник не работал на Барсона и Уэлша, то какого черта ему прятаться в ящике?

– Не имею ни малейшего понятия. Я пытался просто анализировать данные, как сделал бы мистер Холмс. Но эти проклятые данные заплетены в такой крендель, что теперь и мозги не распутать.

Старый стянул второй сапог и, обессиленный, привалился к стене. Глаза у него покраснели, а набрякшие под ними темные мешки делали брата похожим на рыжеусого енота. Веки у Густава дергались, и невозможно было понять: то ли он борется со сном, то ли силится не потерять сознание.

У меня еще оставались вопросы, целая куча, но задавать их было не время. Наступил момент кое-что сказать.

– Брат, если ты еще сам не заметил, дело тут не только в мозгах. На следующей остановке сойдешь с поезда, хватит.

Полуприкрытые глаза Густава широко распахнулись.

– Что?

– Сам знаешь. Ясно как день: ты еще не оправился от той пули, что схлопотал недавно. Господи боже, еще не прошло и двух месяцев, как у тебя заросла дырка в животе, а ты трясешься через Сьерру-Неваду на хре́новом поезде. Думаю, тебе такое не по силам.

Пока я говорил, брат опустил голову и вытащил из кармана трубку. Затем извлек кисет с табаком и начал медленно и тщательно набивать трубку, продолжая смотреть вниз и старательно избегать моего взгляда.

– У нас есть работа, – возразил он, когда я замолк. – Люди погибли.

– Да знаю я, разрази меня гром. И не хочу, чтобы и тебя пришлось хоронить.

Старый сунул трубку в рот, чиркнул спичкой, но тут же передумал, бросил спичку в унитаз и, со вздохом вынув трубку изо рта, перевернул ее и высыпал табак обратно в кисет.

– Я вовсе не болен, Отто. Ничего со мной не случится.

– Да ну? А как по мне, ты не блюешь сейчас только потому, что за последние двенадцать часов ничего не ел, кроме корки хлеба.

Густав рассовал кисет и трубку по карманам, снова нарочито медленно, будто оттягивал некое неприятное дело в надежде, что выполнять его все же не придется.

– Ничего со мной не будет, – повторил он.

– Да, это я уже слышал, но не понимаю, откуда такая уверенность. Стоит тебе сойти с поезда, и уже через минуту-другую начинаешь идти на поправку. А как только заходишь обратно, так сразу снова плохо… и ничего не хочешь с этим делать.

– С этим ничего не поделаешь, только терпеть.

Брат управился наконец с кисетом и похлопал себя по карману.

– Откуда ты знаешь? – не уступал я. – Черт, да ты даже не развернул те мятные леденцы от Кипа. Он говорил, что они помогают, когда мутит, забыл? И чай с имбирем, который док Чань дал. Господи, да почему не попробовать-то? Заодно и проверишь их действие.

Старый покачал головой, не поднимая взгляда, хотя причин смотреть вниз уже не осталось.

– Мне от них никакого проку.

И по его лицу пробежала легкая тень. Мимолетная, буквально одна секунда. Большинство не обратило бы внимания, но братья замечают друг за другом такие вещи.

Неведомо по какой причине Густав спохватился, что сболтнул лишнее.

– Откуда тебе знать, что пара леденцов не поможет? – спросил я. – Разве ты пробовал?

Густав и так выглядел обмякшим дальше некуда, но умудрился обмякнуть еще сильнее, словно мой вопрос превратил его хребет в пудинг.

– Угу, – буркнул он.

– В поезде?

Ответ был очевиден еще до того, как брат медленно и скорбно кивнул. Я даже не собирался применять дедуктивный метод, но, видимо, последние годы, проведенные в обществе мистера Холмса, помогли мне сложить общую картину.

– Глазам не верю, – буркнул я, хотя поверил мгновенно: откровение брата было как удар под дых. – Значит, железная дорога тебе не в новинку? Все эти годы мы не вылезали из прерии, везде только верхом… но вовсе не потому, что ты ненавидишь поезда. Просто тебя укачивает.

Старый молча смотрел на меня, явно взвешивая первый пришедший в голову вариант: послать меня куда подальше. Но в то же время в глазах у него читалась усталость: ему давно осточертело хранить свой секрет.

– Боже, Густав, – выдохнул я. – Ты мне врал.

– Неправды я не говорил.

Я уставился на брата в изумлении, словно у него вдруг выросли рога или он ткнул меня вилами в бок.

– Ага, так вот, значит, твое оправдание: ты не лгал, а просто позволил мне самостоятельно сделать выводы? Теоретизировать, не имея всех данных, как сказал бы твой любимый мистер Сноб. Я-то, как дурак, думал, что ты верен своим принципам, а на деле ты верен только своему капризному брюху. – Я с отвращением покачал головой. – Сколько лишних миль верхом. Сколько дней на солнцепеке и ночей на морозе. А лишних волдырей от седла на заднице! И ты даже не удосужился объяснить мне почему.

– Ты прав, Отто. Просто… я… ну…

Густав зажмурился, и было видно, что он шарит в темной кладовке у себя в голове, куда прячут то, что хотят затолкать подальше. На секунду мне показалось, что он выкопает оттуда какую-то глубоко похороненную истину. Но когда Старый выпрямился, расправил плечи и открыл глаза, я понял, что раскопки закончены.

– Да, нам есть о чем поговорить, согласен. Как брат с братом. Но это подождет. – Он постучал пальцем по бляхе, висевшей у него прямо поверх сердца, словно щит. – На первом месте сейчас вот это.

– Да неужели? – Я взглянул на свою звезду – тусклую, запыленную. Жалкую. И все же способную придавать некоторым чувство невероятной важности. – Значит, вот что для тебя на первом месте?

Старый то ли не понял, о чем я, то ли сделал вид, что не понял.

– Когда где-то рядом бродит убийца? Само собой, – отрубил он.

– Ну что ж. – Я поднялся с пола и снял свою бляху. – Раз эти жестянки так много для тебя значат, так почему не навесить сразу две? – Я кинул звезду на колени Густаву. – С меня хватит игры в полицейских.

Подхватив сапоги, я повернулся к брату спиной и шагнул к двери, но она захлопнулась прямо у меня перед носом. И в туалете появился кое-кто еще.

Или, скорее, что-то еще. Нечто темное, гадкое и ужасно свирепое.

Это была змея не меньше трех футов в длину, аспидно-черная, как душа банкира, за исключением белой каемки вокруг ощеренной пасти. Тварь подняла голову и раскачивалась из стороны в сторону, пробуя воздух длинным темным языком.

– Хрень господня! – вскрикнул я.

Змея не ответила. Она распахнула пасть еще шире и бросилась ко мне.

Глава двадцать третья. Змеиные глаза, или Змея нацеливается на нас, и я бросаю полотенце на ринг

Зубы рептилии впились в мой левый сапог. К счастью, моя левая нога в этот момент находилась совсем в другом месте.

Сапоги я нес перед собой и, увидев, что очередь в сортир удлинилась на сорок покрытых чешуей дюймов, опешил и выронил обувь из рук. Сапоги упали прямо перед змеей, и та черной молнией набросилась на левый. Тварь атаковала сыромятную кожу снова и снова, яростно мотая головой из стороны в сторону.

Пока змея грызла сапог, как порцию жевательного табака, я исполнял техасский тустеп на цыпочках, пытаясь не наступить на извивающуюся под ногами гадину.

– О господи! Вот дерьмо! О господи! Вот дерьмо! – причитал я, не переставая приплясывать.

В крохотной уборной забраться было особенно некуда, но я все же нашел одно место и тут же его занял: плюхнулся задом на раковину и задрал ноги как можно выше. Мой брат с неожиданной бодростью вскочил и забрался на единственный оставшийся незанятым насест: на унитаз. Крышка была открыта, и Старый, конечно, не стал тратить время на то, чтобы опускать ее. Теперь он сидел враскорячку на корточках, поставив ноги в одних носках на стульчак.

– Откуда здесь взялась эта змеюка? – выдохнул я.

– А ты как думаешь, твою мать? – огрызнулся Густав. – Она же не сама захлопнула дверь.

Это означало, что мы получили наконец искомое доказательство, пусть и в виде извивающейся на полу буквы «S»: в «Тихоокеанском экспрессе» совершенно точно находится убийца, и он еще не насытился расправой.

Поняв тщетность яростной схватки с сапогом, змея принялась метаться взад-вперед от стены к стене, подняв голову на добрых шесть футов над полом. Она немного походила на медянку, которых я видел сотни раз в детстве в Канзасе, только более темная и блестящая и гораздо более свирепая.

– Думаю, ей не меньше нашего хочется отсюда выбраться, – заметил мой брат.

– Это вряд ли. Никто и ничто не хочет выбраться отсюда сильнее меня.

– Узнаёшь ее?

– Ну, нас друг другу не представили, но, думаю, это та змея, которая сидела в ящике в багажном вагоне.

– Само собой из багажного! Я спрашиваю, знаешь ли ты, что это за змея?

– Знаю только, что черная и кусачая и что я знать ее не хочу. А ты встречал таких когда-нибудь?

– Никогда.

Змея в конце концов осознала, что выхода нет, и явно этому не обрадовалась. Она перестала ползать кругами и уставилась на нас. Никогда не видел у живого существа таких непроницаемых бездушных глаз – что дула двустволки.

Гадина свернулась на оставленной братом на полу кобуре с кольтом и затрясла хвостом, как гремучая змея, хотя греметь было нечем. Потом высунула язык в мою сторону и уползла куда-то под раковину, где я не мог ее видеть.

– Выше ноги, Отто! – вскричал Густав. – Как можно выше!

Я изо всех сил пытался задрать ноги, но они уже устали и норовили опуститься.

Что-то ткнулось снизу мне в лодыжку.

– Вот зараза! Она меня кусает?

– Пытается, но не может. – Старый пытался говорить спокойно, но получалось не очень. – Ты держись, еще немного – и она уста…

Я почувствовал новый толчок снизу, и на сей раз меня кольнуло что-то острое, будто на долю секунды к левой пятке прижали булавку.

Змея дотянулась до моей ноги пастью, только не смогла запустить в нее зубы. В следующий раз у нее наверняка получится.

– Вот же дерьмо, – выдохнул брат, спрыгнул со своего насеста и попытался схватить револьвер.

Змея тут же бросилась к нему, прежде чем он успел дотянуться до кобуры. Старый попятился и уперся лопатками в дверь.

Он зашарил левой рукой за спиной в поисках дверной ручки.

– Если удастся выскочить отсюда так, чтобы она не выскользнула, я приведу подмогу, – пообещал он, дернул ручку двери… и ничего не произошло. – Нет! Проклятая дверь… ай!

Змея превратилась в черную стрелу, нацеленную прямо на лодыжки Густава, но брат уже успел сделать шаг к своей фаянсовой башне, и змея проскочила у него между ног. Впрочем, она мгновенно развернулась и едва не успела цапнуть моего братца, когда он снова взбирался на унитаз.

Но на этом тварь не успокоилась: она стала взбираться вверх по гладкой белой фаянсовой стенке, пока голова не показалась над ободком унитаза.

– Эта сука ползет за мной! – вскричал Старый, в изумлении выпучив глаза. – Быстро! Отвлеки ее!

– Как я ее отвлеку?

– Откуда мне знать! Насвисти песенку, предложи миску молока, сделай хоть что-нибудь!

Я спрыгнул с раковины и на затекших ногах проковылял к полке с полотенцами под окном туалета.

– Змейка-змеюшка-змеюка, сюда, – позвал я.

Тварь не обратила на меня ни малейшего внимания: она шевелила раздвоенным языком, уставившись на щиколотки Старого, как на пару жареных ребрышек, которые ей не терпится сожрать.

Я выдернул из стопки полотенце и щелкнул им, как кнутом, прямо у змеи перед носом.

– Алле! – крикнул я, как в цирке.

Маневр оказался достаточным даже для змеи. Словно приняв вызов на дуэль, она изогнулась и заскользила ко мне, поблескивая обсидиановыми глазками.

Взгляд рептилии был не просто ледяным – он превращал в лед всё, на что падал, и у меня вдоль хребта побежал холодок, словно кто-то сыпанул за шиворот пригоршню снега. Не в силах больше терпеть этот смертельно холодный взгляд, я швырнул полотенце вперед.

Змею накрыло почти целиком, и она начала извиваться и биться под толстой тканью. Пока тварь не выпуталась, я швырнул сверху еще одно полотенце, потом еще и еще, пока полка не опустела. Теперь вместо извивающейся черной змеюки передо мной возникла белая махровая куча, которая продолжала судорожно шевелиться.

И я схватил всю эту кучу целиком.

Змея извивалась так отчаянно, что совладать с ней было не легче, чем с бичом. Одно полотенце упало на пол, за ним другое.

Когда я дотянулся до окна, в руках у меня оставалось последнее полотенце, и я вышвырнул его – вместе со змеей внутри – в несущуюся мимо ночную черноту.

Что-то опустилось мне на плечо, и я с трудом удержался, чтобы не сигануть в окно вслед за змеей.

– Молодец, брат. – Густав снял руку с моего плеча, когда я обернулся к нему. – Ты как?

– Спроси через пять минут… у меня пока разрыв сердца.

Я подошел к двери и дернул за ручку. Мне повезло не больше, чем Старому до того.

– Придется вынести створку, – объявил я.

– Угу. Но надо осторожно. – Брат поднял с пола сапоги и, усевшись на стульчак, принялся натягивать их. – Как знать, может, тот, кто натравил на нас змею, караулит под дверью.

– О, надеюсь, что так! – Я тоже принялся поспешно обуваться. – Такую змеюку и растоптать не страшно.

Густав присел за ремнем с кобурой и заодно поднял с пола кое-что еще – золотистую побрякушку чуть больше серебряного доллара.

– Ну что, хочешь получить обратно? – спросил он и бросил мне бляху ЮТ.

– Не очень, – ответил я… и приколол звезду на рубашку. – Но все равно буду носить. Только предупреждаю: в ту же секунду, как закончим дело, я отправлю эту бляху вслед за змеей. А может, и тебя тоже, если не проясним пару вещей. А теперь возьми-ка в руки ствол… потому что я готов.

Я был так зол, что вышиб дверь одним ударом.

Глава двадцать четвертая. Ключевая информация, или Мы получаем ответы, но ни один не подходит

В коротком коридорчике перед туалетом нас никто не ждал. Но и пусто там не было: на полу у двери стоял небольшой ящик, забранный проволочной сеткой.

Я пихнул змеиное логово сапогом, а Старый убрал кольт в кобуру и наклонился к дверному замку, который я только что выбил сапогом.

– Что за шум? – раздался чей-то голос.

Кип и Уилтраут свесились со своих полок, и лица оказались друг над другом, как головы на тотемном столбе.

– Что происходит? – недовольно, но тихо спросил Уилтраут.

– Повздорили немного с одной пассажиркой, адмирал. – Я развел руки в стороны фута на четыре: – Вот такой примерно длины, тощая и черная.

– Змея? – Кип обратил выпученные глаза к полу. – Боже! Она где-то ползает?

– Наверное… где-то в полумиле отсюда. Я вышвырнул ее в окно.

Уилтраут скатился с полки и решительно зашагал к нам, и Кип тоже спрыгнул со своей и побежал следом. Оба были полностью одеты, хоть и помяты.

– Что еще за вздор про змею? – потребовал объяснений кондуктор, как-то умудряясь кричать шепотом. – И что, черт возьми, вы сделали с дверью?

– Я ее открыл, – пояснил я.

Старый наконец оторвался от дверной ручки.

– Кто-то запер дверь снаружи – а мы со змеей были внутри.

Пухлая физиономия Уилтраута стала такой красной, что кустистые усы могли в любой момент вспыхнуть.

– Что еще за змея, черт вас возьми?

– Индийская болотная гадюка[21]. Она была в ящике в багажном вагоне, – ответил за нас Кип, и голос его зазвучал глухо. – Джо показал мне ее вчера, еще до того, как мы выехали из Огдена.

– Что за идиот притащил индийскую болотную гадюку в мой поезд? – задохнулся Уилтраут.

– Тот, кто продает арахисовую пасту, – ответил Густав.

– И носит парик для мужиков, – добавил я.

Уилтраут смерил нас взглядом, словно говоря, что не нам бросать камни в идиотов, что бы они ни продавали и ни носили.

– Кто?

– Мистер Хорнер, капитан, – поспешил пояснить Кип. – Я слышал, он похвалялся этой змеей перед другими пассажирами. Якобы купил ее на выставке. – Разносчик покосился на нас с Густавом, словно мы были призраками. – Капля ее яда убивает дюжину слонов.

Кто-то ахнул высоким голосом, и, обернувшись, мы обнаружили, что из прохода между полками на нас в ужасе смотрит бледная худая женщина в ночной рубашке, с такими же прямыми и черными волосами, как занавески вокруг. Клянусь, я и не заметил бы леди, если бы не дети, которых она прижимала к несуществующему бюсту: мальчики-близнецы.

– Дюжину слонов… – пробормотал не то Харлан, не то Марлин. Оба были в ночных рубашках и ухмылялись с дьявольским ликованием, присущим мальчишкам.

– Вот это да-а… – протянул второй близнец с неприкрытой завистью в голосе, явно думая: «Вот бы мне такую».

– Тихо, мальчики, – сказала миссис Форман и сильнее прижала их к себе, а сама умоляюще посмотрела на нас: похоже, ей хотелось услышать успокаивающую ложь, вне зависимости от того, что происходило на самом деле. – Вы говорите о ядовитой змее, которая ползает по поезду?

– Ничего подобного, мэм, – умиротворяющим тоном пропел Уилтраут. – Это простое недоразумение. Вот и все. Позвольте проводить вас на место. – Кондуктор наклонился и взъерошил близнецам густые золотые кудри. – Так что, парни, кем хотите стать, когда вырастете: кондукторами или машинистами?

– Никем, – ответил Харлан или Марлин, пока их с братом и матерью выпроваживали на место.

– Мы будем грабить поезда! – пискнул его близнец.

Вскрика не последовало, и оставалось лишь предполагать, что Уилтраут преодолел искушение залепить подзатыльники по кудрявым головам мальчишек.

– Значит… замок закрыли ключом, а не приперли чем-то? – спросил я Густава.

Он угрюмо кивнул.

– Теперь можно не сомневаться: у злодея есть мастер-ключ. Иначе никак не достать змею из багажного вагона и не запереть нас в сортире. Хотя интересно… – Он повернулся к Кипу: – Зачем туалеты запираются снаружи?

– Проводники должны запирать их, когда поезд стоит на станции, – объяснил Кип. – Оттуда все валится прямо на рельсы, и если пассажиры будут ходить…

– Скоро на всех станциях будет смердеть, как у пастуха в портках, – закончил за него я.

– Или, хуже того, как в портках у ковбоя, – сострил парнишка.

– Эй, учитывая, что с нами только что стряслось, странно, что от моих не смердит, – буркнул я.

– Кип, а тот ключ, что у тебя пропал, он подошел бы к этой двери? – с усталым нетерпением прервал нас Старый. Сражение со змеей заставило его раскочегарить котел, но теперь, когда опасность миновала, пар улетучивался почти так же быстро.

– Мастер-ключ подходит ко всем дверям, – ответил Кип. – Надеюсь, впрочем, есть какое-то другое объяснение. Было бы ужасно, если именно моим ключом…

– Отправляйся к себе на полку, – рявкнул, выйдя из коридора, Уилтраут; очевидно, вдова Форман и сыновья уже устроились, а Харлана и Марлина, возможно, еще и связали для верности.

– Но я…

– Живо, Хики!

Разносчик сгорбился и поспешил на свое место.

– Вас двоих тоже касается: полезайте к себе на полку и больше не показывайтесь, – велел Уилтраут. – Не знаю, что все это значит… – Он оскалился на пустой ящик и выбитую дверь, и стало понятно, что кондуктор скорее поверил бы, будто на нас напали бешеные феи. – Ясно одно: где бы вы ни объявились, начинаются неприятности. Попробуйте хотя бы поспать без шума.

Я думал, Старый возразит, что ему нужно искать улики, поэтому полный вперед и плевать на шум, но тот лишь покорно кивнул, зашел в уборную и тут же вышел с нашим саквояжем.

– Ах да. Только один вопрос, и мы уйдем. – Старый остановился рядом с кондуктором. – Чем вас так разозлил доктор Чань?

Сначала Уилтраут ответил обычной хмурой миной. Однако, дослушав вопрос, он сменил выражение лица. До этого он смотрел на сломанную дверь, как на бесценный персидский ковер, изгаженный парой щенков. Теперь же кондуктор казался скорее задумчивым, чем злым.

– Он просил меня пустить его в багажный вагон… одного. Даже предложил взятку. Само собой, я отказал.

– Само собой. – Старый побрел к нашей полке. – Что ж… спокойной ночи, Уилтраут.

– Ага, утром увидимся, капитан, – добавил я.

Уилтраут так глубоко погрузился в свои мысли, что вместо «спокойной ночи» ограничился невнятным бурчанием.

Когда мы проходили мимо первых полок, я заметил подглядывающего за нами Кипа.

– Спокойной ночи, – шепнул он. – Смотрите, чтобы болотные гадюки вас не покусали.

– Приятных кошмаров… в смысле, снов, – ответил я, подмигнув.

Наконец мы дошли до своей полки. Старый зашвырнул на нее саквояж и с тоской посмотрел ему вслед, явно сомневаясь, хватит ли сил залезть наверх самому.

– Ладно, отойди, – сжалился я. – Давай я первый.

Забравшись на полку, я протянул руки и ухватил Густава. От него не было особого толку из-за слабости, но я все же затащил братишку на полку и перекатил через себя к стенке, до которой от занавески, похоже, оставалось аж дюймов пять. Мне, не обиженному природой, – не зря же прозвали Верзилой – было бы тесновато на этом ложе и одному. Тем не менее, изрядно повозившись и потолкавшись, мы с братом наконец улеглись рядом, как два покойника, засунутых в один гроб.

– Ну… и что теперь? – спросил я.

– Теперь спать. – Старый вытащил из саквояжа ремень с кобурой и водрузил мне на грудь. – Вот. Будешь сторожить первым.

– Ага, конечно. Разбудить тебя, когда пройдет час или когда мне сунут нож в печень, в зависимости от того, что случится раньше.

– Годится.

Видимо, на этом Старый хотел закончить разговор, но, зная, что я не успокоюсь, продолжил:

– Тот, кто напустил на нас эту индийскую гадюку, должен понимать, что сейчас мы наготове. Думаю, второй попытки ночью не будет.

– А мы разве наготове? Валяемся на полке, где любой может нас достать.

– На то у тебя и кольт. – Старый повернулся спиной к проходу – и ко мне – и прижался лицом к чуть приоткрытому окошечку, через которое с тихим посвистыванием внутрь прорывался холодный ветер. – Не буду врать: сил нет дежурить первым. Но если дашь немного вздремнуть, могу тебя подменить.

– Да чихать мне на подмену. Могу хоть всю ночь сторожить. Я о другом: нам надо поговорить как брат с братом.

– Не сейчас, Отто. Клянусь, я слишком устал, чтобы говорить.

– Но…

– Утром.

– Но…

– Утром.

– Ладно. Хорошо. – Я повернулся на бок, и «миротворец» Густава съехал на полку рядом со мной. – Тогда спокойной, черт тебя дери, ночи.

Старый лишь закутался плотнее в одеяло, как суслик закапывается в нору, чтобы спастись от койота.

Так мы и лежали спиной к спине, каждый думая о своем, разделенные плотной завесой тишины.

Конечно, молчать вот так было нам не внове. Если брат не излагает дедуктивные выводы, обычно он открывает рот, только чтобы глотнуть воздуха, поесть да иногда издать тяжелый вздох. Мы, само собой, разговариваем, но часто подолгу молчим – и есть много такого, о чем не говорим никогда.

Пять лет назад наше детство – родных, ферму, друзей – унесла река, разлившаяся так широко, что, казалось, поглотила целый мир, но Густав ни разу не просил меня рассказать об этом. После наводнения я стал старшему брату обузой, как хромой теленок, привязанный к отбившемуся от стада бычку, однако и об этом Старый никогда не заговаривал. Для некоторых вещей не требовались слова, поскольку сам факт, что мы остаемся рядом, говорил сам за себя.

Или так мне казалось. Теперь выяснилось, что Густав по неведомым своим причинам кое о чем умалчивал.

Его тошнит от поездов. Ну и что? Зачем такое скрывать?

Я лежал и отчаянно надеялся, что Старый все же нарушит молчание. И через пару минут так и случилось.

Он захрапел.

Глава двадцать пятая. Полуночники, или Пока у меня блуждают мысли, кто-то блуждает в поезде

Было так поздно, что уже скорее рано, но заснуть на посту я не боялся. Ночевки на перегоне скота научили меня держать глаза открытыми. А если и нет, непросто погрузиться в сон, зная, что где-то рядом притаился убийца.

Со всех сторон слышались сопение и храп, и чем дольше я прислушивался к этим звукам, тем больше пугался.

«А вдруг это убийца», – думал я, услышав особенно громкий всхрап.

Или: «Неужели можно заснуть, когда на руках свежая кровь?»

Или: «А может, убийца вовсе и не спит. Только и ждет, когда я захраплю».

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, я прислушался к звукам, доносившимся с полки прямо под нами, и различил тихое ритмичное посвистывание, которое в тот момент показалось мне сладчайшей музыкой. Даже столь вульгарный звук, как храп, имеет свою прелесть, если срывается с алых губ прекрасной юной леди.

Кочевники вроде нас с Густавом нигде не задерживаются подолгу и не заводят подружек, если не считать платных на четверть часа. Но, сложись все иначе и доведись мне где-то осесть, Диана Кавео была бы именно той женщиной, на которую я бы обратил внимание. Красива, умна и всегда оставит за собой последнее слово.

Конечно, она лет эдак на пять старше меня, не говоря уже о том, что ступенек на пять выше по социальной лестнице. Но подобные практические соображения не в силах обуздать воображение мужчины, и в голове у меня замелькали различные сценарии, столь же невероятные, сколь невозможные для пересказа.

Возможно, именно поэтому я не услышал шуршание раздвигаемых занавесок и поскрипывание осторожных шагов в проходе. Услышал я только прерывистое дыхание мужчины – и то лишь потому, что он дышал мне чуть не в самое ухо, словно рядом раздували кузнечные меха.

Кто-то подкрался к нам по проходу, сообразил я, очнувшись от видений Эдема, где пребывал в обществе моей спящей Евы. И незнакомец совсем близко, прямо за нашей занавеской, в дюймах от моей головы.

Пусть упомянутую голову много раз называли тупой и непрошибаемой, но даже Старый не дерзнул бы утверждать, что она устоит перед свинцом. Хватило бы одной пули, чтобы аккуратно продырявить черепушки нам обоим. Оставался лишь один шанс: пробить убийце дыру в голове первым.

Резко отдернув занавеску в сторону, я выставил вперед кольт.

Я ожидал увидеть глаза злодея, но передо мной предстал обтянутый кожей череп, белый и гладкий, как новехонький бейсбольный мяч. Обладатель черепа, наклонившись, рассматривал что-то под нашей полкой. Он резко выпрямился – и на меня с ужасом уставился не кто иной, как Честер К. Хорнер.

Даже в тусклом свете было видно, как он побледнел. Впрочем, Хорнер быстро опомнился и, упрятав смятение под зубастую улыбку коммивояжера, шутливо поднял руки вверх.

– Простите, что разочаровал… я не Барсон и не Уэлш.

Он опустил руки, а я опустил кольт.

– Я чуть не обмочился, Отто, – продолжал коммивояжер шепотом. – Забавно, ведь только что ходил отлить. Пора уже запомнить: никакой выпивки на ночь в поезде. От качки и тряски жидкость взбалтывается, и не успеешь опомниться, как мочевой пузырь закукарекает, что петух на насесте. Уж кому-кому, а мне-то не стоило забывать. – Говоря все это, Честер пятился к своей полке, прямо напротив моей через проход. – Ну, до завтра. – И, юркнув на полку, он задернул за собой занавески.

Все произошло так быстро, что я оторопел, толком даже не поняв, приснился мне ночной гость или нет. Но, свесившись с полки и посмотрев вниз в надежде выяснить, что замышлял Хорнер, раз уж он приходил не по наши со Старым души, я увидел доказательство реальности происходящего.

Занавески на полке под нами были раздвинуты – не полностью, всего примерно на фут. Но этого было достаточно, чтобы сунуть нос внутрь.

Хорнер подглядывал за мисс Кавео.

Я смотрел вниз, возмущенный наглостью коммивояжера… хотя и сам невольно присоединился к нему. Сверху взгляду открывалось не так много, но достаточно, чтобы трудно было отвести глаза.

Темные локоны, рассыпавшиеся по подушке, нежная сонная ручка со слегка согнутыми пальчиками, белое как фарфор запястье, обнаженное предплечье, исчезающее в кружевном рукаве…

Сердце застучало так громко, что едва не перебудило всех пассажиров, и я свесился чуть ниже, чтобы задернуть занавески, намереваясь отвести при этом глаза. Но глаза отказались отводиться, и я еще лучше рассмотрел спящую красавицу.

Она не была образцом женского совершенства, какие изображают на картинах и в журналах. Иные нашли бы в ней изъяны: нос чуть крупноват, кожа в веснушках, талия, пожалуй, не слишком осиная. Но для меня эти детали лишь подчеркивали, что это настоящая живая женщина, а не богиня или бесплотный идеал, делая Диану еще более желанной.

Она жила в одном мире со мной, и я мог протянуть руку и коснуться ее.

Как и книги, лежавшей с ней рядом. Ослепленный видом женщины в одной ночной рубашке, я не сразу заметил брошюрку.

Это были «Правила и инструкции эксплуатационного отдела», издание Южно-Тихоокеанской железной дороги.

Я выпучил глаза.

Мисс Кавео пошевелилась и пробормотала во сне нечто неразборчивое.

Что бы это ни было, я не собирался так и висеть головой вниз в надежде, что леди повторит свою реплику.

Задернув занавеску нижней полки, я ретировался к себе и, затаив дыхание, прислушался – не заметила ли меня мисс Кавео. Но ни ахов, ни взвизгов, ни криков не последовало, и я расслабился, решив, что она не проснулась.

Братец-то мой уж точно не просыпался: он лишь всхрапнул и перевернулся на другой бок.

Как правило, Густав спит более чутко, чем я: он перегонял скот еще в те времена, когда, очнувшись, можно было обнаружить нож сиу под скальпом, и обычно хватается за револьвер даже от муравьиного чиха. Должно быть, братишка совсем вымотался, если проспал мою встречу с Хорнером.

Пусть Густав и разозлил меня, но не настолько, чтобы лишать его сна. Поэтому я продолжал бдение, пока мог, коротая время в мыслях о Диане Кавео. Но теперь они обрели совсем другое направление.

Старый очевидно не доверял ей и к тому же не раз предупреждал, что мне не следует доверять и себе, когда дело касается женщин. И она уже показала себя искусной вруньей… или убедительной, если говорить ее словами.

И все же я никак не мог поверить, что леди по-настоящему коварна. Да, странный выбор чтения на ночь, но, возможно, тому есть вполне невинное объяснение.

Надо будет разговорить ее завтра, а заодно выманить побольше смешков и улыбок. Может, красавица даже снова возьмет меня под руку.

Чем черт не шутит, может, даже посчастливится сорвать поцелуй.

Последнее было уже на грани грез и сна. Мисс Кавео превратилась в миссис Кир, а та превратилась в мою сестру Грету, обернувшуюся змеей, которая, в свою очередь, – что еще страшнее – обрела облик Уилтраута.

Я ткнул Густава под ребра. Ни говоря ни слова, он завозился, и мы поменялись местами. Оказавшись у окна, я опустил веки, как занавес на сцене театра.

Завтра утром они поднимутся к последнему акту спектакля.

Глава двадцать шестая. Все прочее, или Мы с Густавом сглаживаем углы, но вылезает новый

Я проспал, казалось, всего несколько секунд, и меня вывел из дремы упоительный аромат свежесваренного кофе. Устоять было невозможно, несмотря на всю усталость. Открыв глаза, я увидел улыбающегося Сэмюэла с чашкой кофе в руках.

Густав исчез.

– Утро доброе, мистер Амлингмайер, – Сэмюэл чуть раздвинул занавески и поднес чашку мне под нос. – Знаю, вчера у вас был тяжелый день, так что дал вам поспать подольше. Но скоро попрошу освободить полку. Во всем поезде до сих пор не сложены только две, и одна из них ваша.

Я привстал на локте и потянулся к кофе. Мне были привычны ранние подъемы на ранчо и на перегонах, когда еще до рассвета повар колотит поварешкой в кастрюлю и ею же лупит заспавшихся по головам. Сейчас я ощутил себя королевичем, которому подают кофе в постель.

Я отхлебнул и причмокнул губами.

– Спасибо, Сэмюэл. Жаль, моему брату не повезло: за ним никто так не ухаживал.

Сэмюэл улыбнулся.

– Он уже несколько часов на ногах. Это его идея – принести вам кофе.

– Вот как.

Кофе внезапно приобрел горьковатый привкус.

– Он ждет вас в вагоне-ресторане, – добавил Сэмюэл.

Кофе был крепкий, но не такой уж горячий, и я опустошил чашку в два глотка.

– Уже встаю. Но можешь передать моему брату, что я появлюсь только после того, как приведу себя в порядок. Мне еще нужно побриться.

Сэмюэл продолжал стоять, глядя на меня, а я полез в саквояж. Заметив, что проводник не уходит, я улыбнулся и сунул руку в карман.

– За беспокойство, – сказал я, вытащил пятицентовик и вручил его Сэмюэлу.

– Учитесь потихоньку, – хмыкнул проводник и удалился.

Неловко стянув с себя грязную вчерашнюю одежду и переодевшись в свежую, я спрыгнул вниз и направился в уборную. Отражение в зеркале выглядело чуть получше, но до красавца мне было далеко. Багровый отек на носу превратился в розовую припухлость, и если вчера казалось, что у меня вместо носа слива, теперь я просто походил на краснорожего пропойцу.

Когда я вышел, пульман почти опустел, и было несложно понять причину: в вагоне царил бедлам. Кудрявые сорванцы миссис Форман разыгрывали ограбление поезда Билли Кидом – хотя тот никогда не грабил поезда, – испуская дикие вопли и предсмертные хрипы. Мне тоже пришлось разок умереть, исполняя роль невезучего шерифа: видимо, близнецы считали, что она мне в самый раз.

Спасаясь бегством из вагона, я миновал последнюю верхнюю полку с задернутыми занавесками – Локхарта. Она находилась над полкой Чаня, и постель доктора тоже до сих пор не убрали. Учитывая настроение, в котором проснется Локхарт, – и тяжелое похмелье, – можно было понять, почему Сэмюэл почел за благо его не тревожить. Чем дольше проспит старый пинкертон, тем лучше для всех.

Проходя через следующий спальный вагон, я столкнулся с идущим навстречу кондуктором, и нам пришлось исполнить неловкий парный танец, чтобы разойтись.

– Твой брат, этот наглый доставучий сукин сын, ждет тебя в вагоне-ресторане, – буркнул Уилтраут.

Нет, он вовсе не произносил бранные эпитеты вслух, но его тон не допускал ничего другого.

Через минуту мне пришлось исполнить еще один танцевальный дуэт, на сей раз с Кипом и его лотком грошовых удовольствий.

– Слушайте, Отто, – сказал парнишка, пока мы толкались между креслами, – брат ждет вас…

– Да знаю, знаю. В вагоне-ресторане. – Я закатил глаза. – Господи!

Тучный бюргер-пресвитерианец, сидевший рядом, метнул на меня укоризненный взгляд.

– Помилуй меня, грешного, – поспешно добавил я.

Одурачить толстяка не удалось, но, по крайней мере, он хмуро уткнулся в развернутую на обширных коленях «Сатердей ивнинг пост».

– Сэмюэл и Уилтраут мне уже сказали, – пояснил я Кипу.

– Уверен, капитан прямо счастлив быть у Старого на побегушках. Ваш братец совсем его за… – Кип осекся, боясь оскорбить потенциальных клиентов, – …мучил.

– А что он такого сделал?

– Донимал всех дурацкими вопросами. «А вы не видели мужчину с кудрявыми светлыми волосами?», «А вы не видели лысого у багажного вагона?», «А вы, случайно, не потеряли чашечку без ручки?».

Разносчик покачал головой и стряхнул с себя всегдашний нагловато-насмешливый вид.

– Знаете, Отто… вообще-то мне нравится, что ваш брат такой упертый. Джо Пецулло был мне другом, в конце концов. Но Старый Рыжий – далеко не самый обходительный человек в мире, правда? Я к тому, что Уилтраут не единственный, кого он уже успел замучить сегодня. Может, попросите братца сбавить обороты, а то еще выкинут вас из поезда из-за чайной чашечки.

– А что тут плохого? – фыркнул я.

Кип непонимающе посмотрел на меня, но настроения объясняться не было. Не уверен, что я бы смог, даже если бы хотел. Брат меня изрядно разозлил, а бляха на груди бесила еще больше. Но я пока сам не определил, насколько зол и что с этим делать.

– Благодарю за совет, дружище, – сказал я разносчику. – Я учту.

Кип кивнул и пошел своей дорогой, крича: «Свежие газеты, свежая родниковая вода, свежая клубника… и свежие сплетни совершенно бесплатно!»

Вскоре я вошел в переполненный вагон-ресторан и сразу заметил Старого, который сидел за столиком у крошечного кухонного закутка.

Не знаю, что его терзало – муки совести или омлет, недоеденная половина которого лежала на тарелке, но вид у Старого был глубоко несчастный.

Увидев меня, он даже поднял руку и робко помахал, словно не был уверен, что я его узнаю. Я сухо кивнул в ответ и пошел к нему.

Подойдя чуть ближе, я заметил рядом с его тарелкой грошовый роман. Заголовок надрывался громче Кипа, так что читался даже через полвагона: «Сыновья Джесси Джеймса: правдивая история банды Лютых». Под ним красовались два пестро одетых бандита, походивших на Барсона и Оги Уэлша немногим больше, чем единорог на тяглового мула.

«Так вот зачем я понадобился, – горько подумалось мне, – просто нужно что-то прочитать».

– Доброе утро, – пробормотал я ровным, как блин, голосом и плюхнулся на стул напротив.

– Доброе, – тихо ответил Густав. – Нос выглядит получше.

Я пожал плечами.

– Куда уж хуже.

Я бы мог добавить, что Старый-то как раз выглядит еще хуже вчерашнего. Лицо белое, как накрахмаленная простыня, а мешки под глазами так отвисли, что Кип мог бы набить их арахисом и продавать пассажирам.

Но я промолчал. Не потому, что пощадил чувства Старого: просто не было настроения препираться.

Густав, видимо, ждал, что я заговорю первым – в конце концов, кто из нас двоих болтун? Однако на сей раз я не нашел что сказать, а молча отвернулся и стал смотреть в окно.

За ночь «Тихоокеанский экспресс» преодолел желтовато-серое море солончаков Большого Бассейна и въехал в горы. Теперь за окном вместо убогого однообразия мелькали изумрудные сосны, перемежающиеся увенчанными белоснежными снегами скалистыми утесами, на дне обрывистых ущелий сверкала бирюзовая вода, – как бы не закружилась голова от такого калейдоскопа видов.

Что касается Старого, то «как бы» к нему не относилось. Он проследил за моим взглядом за окно, где открылось очередное ущелье, и глаза у братца завертелись, как пароходные колеса.

Он отодвинулся и повернулся к окну спиной, пробормотав что-то неразборчивое.

– А? – отозвался я.

Густав нервно поерзал на сиденье, потеребил вилку и уткнулся взглядом в пол.

– Я сказал: «Знаешь, я виноват», – наконец выдавил он.

Я вылупился на него, как будто Густав начал декламировать на латыни. «Виноват» – это слово начисто отсутствовало в лексиконе брата.

– На самом деле нет, не знаю, – возразил я.

– Ну… теперь знаешь.

– Ладно, извинение принимается, – сказал я. – Может, хочешь рассказать, в чем именно виноват?

Брат снова заерзал, извиваясь на сиденье, как червяк на крючке.

– Не особенно. Но, думаю, мне не отвертеться, да?

– Правильно думаешь.

Старый кивнул и сдавил пальцами голову, словно пытаясь поставить ее на место.

– Сложно объяснять, когда сам толком не понимаешь. Дурно мне в поездах, вот и все. Тошнит, голова кружится. И каждый раз так, с самой первой поездки. – Он пожал плечами. – Может, дело в том, что я не могу управлять паровозом. Лошадь, коляска, фургон – там есть вожжи. Но эти проклятущие штуки? – Он вяло указал рукой вокруг. – Сиди тут и надейся, что за чертовыми рычагами сидит парень, который хоть немного соображает. Но даже если так: а вдруг смоет мост или грабители разберут пути? Или другой поезд пойдет не туда, по нашим путям, прямо навстречу? Даже и не узнаешь об этом, пока…

Густав говорил громче и громче и вдруг резко замолк, заметив косые взгляды с соседних столиков.

– Слушай, это я понимаю, – сказал я. – Чего я не понимаю: почему ты мне ничего не рассказывал.

Старый смущенно вздохнул.

– Наверное, от гордости. Отчасти. Но не только. Помнишь… после того как… ну, знаешь, наводнение и все прочее. Когда я вызвал тебя в Додж-Сити.

Я кивнул.

«Наводнение и все прочее», уничтожившее нашу ферму, а заодно и всех родных, – с него и начались наши с братом скитания.

– Я не смог заставить себя сесть на поезд даже ради того, чтобы поехать за тобой и похоронить наших честь по чести. – Голос у Густава стал глухим, а глаза покраснели и увлажнились. – Чувствовал себя полной скотиной.

Взгляд Старого снова устремился в пол. Но потом братец откашлялся и заставил себя посмотреть мне в глаза.

– А дальше ты приехал в Додж: младший брат, который смотрит на меня, будто яфатер, муттер и Буффало Билл в одном лице. Перепуганный мальчишка, которому нужно было во что-то верить, наверное. Нужен был герой. Я не мог сознаться, что тоже чего-то боюсь. Поэтому, когда мы отправились в прерии, предпочел промолчать.

Густав горестно покачал головой. Обычно при этом он смотрит на меня и закатывает глаза, но сейчас брат был разочарован в самом себе.

– А потом я боялся, что ты узнаешь правду, – продолжил он. – И не просто потому, что я морочил тебе голову. Еще и столько лишних дней в седле. Я не знал, согласишься ли ты и дальше тянуть ковбойскую лямку только из-за моих страхов. Не знал, останешься ли ты со мной. Понимаешь, я вроде как привык, что ты всегда рядом, Отто. И… ладно, черт с ним. Думаю, больше тут говорить не о чем.

Брат устало осел на стуле. И неудивительно. Он копнул глубоко – так глубоко мы с ним никогда еще не погружались. Для него этот разговор был пахотой, тяжелой работой.

Но он все сделал правильно.

– Ты был неправ тогда в Додж-Сити, – сказал я.

Лицо Старого напряглось, как будто он ожидал худшего.

– Знаю-знаю, не надо было.

Я покачал головой.

– Это не про то, что ты сделал, а про то, зачем. Мне вовсе не нужен был герой, Густав. Мне просто нужен был брат – и ты приехал. А насчет лошадей вместо поездов все эти годы… ну, если я согласился ради принципа, неужели я бы не сделал то же самое, а то и больше ради тебя?

В первую секунду Густав, кажется, не знал, как реагировать. Потом все-таки попытался отреагировать – а именно попытался улыбнуться, – но смог только слегка изогнуть прыгающие губы.

– Пожалуй, так и есть.

– Конечно, сделал бы… и сделаю. – Я наставил на него палец и погрозил. – Заметь, это вовсе не значит, что мне теперь больше нравится работать на ЮТ. Но я понимаю, насколько это важно для тебя. Иначе ты бы не сел на экспресс. Если ты смог пересилить свой страх поездов, наверное, и я могу немного потерпеть. Поэтому доведу дело с тобой до конца – до Окленда или еще докуда, как получится.

Густав оставил тщетные попытки улыбнуться и просто кивнул.

– Спасибо, Отто.

– Ладно, забыли, – ответил я. У нас с братом это не просто вежливая фраза: скорее всего, мы и правда больше не вернемся к этому разговору.

Несколько секунд прошли в молчании, пока мы оба переваривали случившееся: Старый открыл мне сердце, и неизвестно, как изменятся наши отношения.

Молчание прервал мой желудок, который издал требовательный рев «покорми меня!», не допускавший возражений. Как говорится, не хлебом единым жив человек, а я бы добавил, что и одного кофе тоже недостаточно. Поэтому я подозвал официанта и заказал копченую селедку, оладьи, яичницу, колбасу, бекон, булочки, картошку и, если найдется, лошадь, потому что так проголодался, что готов был сожрать ее целиком.

– Ну ладно, – сказал я, когда официант ушел, пошатываясь под грузом моего умопомрачительного заказа. – Как идет расследование? Кто-нибудь видел, как Уилтраут крадется в темноте со змеей? Или как незнакомец в кудрявом светлом парике раскуривает сигару декларацией?

Брат сел прямее, явно обрадованный сменой темы.

– Никто ничего не видел. Но я еще не всех опросил. К тому же есть и другие способы получить нужные данные.

Он развернул грошовый роман на столе и подтолкнул его ко мне.

С обложки на меня смотрели «Сыновья Джесси Джеймса». Так жителей Запада представляют себе только школьники и жители восточных штатов: аккуратно подстриженные, приодетые, с серебристыми револьверами в обеих руках и огнем в глазах, сверкающих готовностью сражаться за правое дело. Они были идеалом, а мы со Старым – суровой реальностью.

– Где ж ты это откопал? – Я стукнул костяшками пальцев по журналу. Он был такой же затрепанный, как рассказы про Холмса в сумке брата, с загнутыми уголками страниц и мятой обложкой.

– У Кипа. У него не нашлось ничего о банде Лютых, всё раскупили, только это и осталось. Его личная собственность.

– И он тебе взял и отдал свой журнал?

Густав принялся смахивать со стола воображаемые крошки.

– Продал… за доллар.

– Вот мазурик! – усмехнулся я и покачал головой одновременно с досадой и восхищением.

Потом открыл журнал и пробежал глазами несколько предложений.

– Боже милостивый, – простонал я, поскольку мозг у меня едва не взорвался.

Чтение повестей дока Ватсона часто вселяло в меня неуверенность в собственном умении обращаться с пером и бумагой. Биограф Холмса плетет красочный гобелен, в то время как из-под моих неловких пальцев выходят лишь грубые узлы. Это была одна из причин, по которой написанная мной книга так и лежала в седельной сумке, а не на столе редактора какого-нибудь нью-йоркского журнала.

Грошовый роман, однако, производил ровно противоположный эффект: прочитав первые несколько предложений, я почувствовал себя Марком Твеном.

– И что ты надеешься там узнать? – спросил я Густава.

– Вчерашнее «ограбление» никак не хочет перевариваться, примерно как вот это. – Он покосился на недоеденный омлет и скорчил такую гримасу, будто ему подали разогретое свинячье дерьмо. – Думаю, чем больше я узнаю о Лютых, тем больше шансов, что удастся разгадать их планы.

– Банда грабит поезда, а Барсон с Уэлшем в ней за главных. Вот и все, что надо знать… и это больше, чем ты вынесешь отсюда. – Я щелкнул пальцем по сыновьям Джесси Джеймса.

– Как сказать. Может, где-то там закопаны важные данные.

– Ну ладно, если настаиваешь, – вздохнул я. – Сообщи, когда дойдем до важных данных.

Я задрал подбородок и выпятил грудь, как актер, декламирующий из Шекспира.

– «Ба-бах! Ба-бах! – зачитал я с мрачной торжественностью. – Гремят выстрелы! Банда Лютых снова ограбила поезд Южно-Тихоокеанской железной дороги! Железнодорожники проклинают злодеев! Леди падают в обморок! А некоторые – да-да! – некоторые аплодируют! Кто же эти отчаянные сорвиголовы? Как мирные фермеры стали самыми грозными бандитами Запада? Читайте! Читайте! Читайте!» – Я поднял глаза на брата: – Читать дальше?

Но Старый не ответил. Он остолбенел, увидев что-то у меня за спиной, у двери в спальный вагон. Я обернулся, чтобы посмотреть, и язык мгновенно присох к нёбу от ужаса.

К нам несся Берл Локхарт, и в руке у него блестел сталью револьвер.

И внезапно все погрузилось во тьму.

Глава двадцать седьмая. Могучая куча вопросов, или Я распутываю, а Локхарт снова запутывает

– Что за черт? – вырвалось у меня.

Свет снова появился почти мгновенно, но уже другой: слабое мерцание электрических ламп, а не ослепительное сияние солнца. За окном было черно, как ночью.

– Снегозащитная галерея, – нервно пояснил Густав. – Сегодня уже третья.

– Ох, – выдавил я.

Я читал об этих галереях – деревянные туннели длиной в несколько миль, чтобы в горах рельсы не заносило снегом. Стоило бы насладиться видом – или, скорее, его отсутствием, – но у нас были дела поважнее.

Например, старик с револьвером у меня за спиной.

– Доброе утро, мистер Локхарт, – сказал Старый, и его рука скользнула к кольту. – Чем могу служить?

Пинкертон поднял пистолет… и шваркнул его на стол передо мной.

– Вот, – прокаркал он. – Возвращаю долг.

После чего развернулся и зашагал прочь, не произнеся больше ни слова.

В этот момент, кроме самого Берла, в вагоне-ресторане никто не шевелился. Все застыли – и официанты с тарелками, и пассажиры, не донесшие чашки до рта, и мы со Старым с отвисшими, как забытые качели, челюстями.

Никто не шелохнулся, пока Локхарт не уселся за свободный столик и не уткнулся в раскрытое меню. Как только это произошло, все снова пришло в движение, и гул голосов и звяканье приборов о тарелки возобновились с прежней силой, будто ничего не случилось.

Наконец я нашел в себе силы взглянуть на револьвер.

– Эй, это не мой.

Вчера вечером Локхарт забрал мой револьвер, потертый черный кольт 45-го калибра – непритязательный инструмент для изрыгания свинца.

На столе же передо мной лежало настоящее произведение искусства.

Это был посеребренный смит-вессон 44-го калибра с перламутровой рукояткой, покрытой изящной гравировкой с витиеватыми буквами «Б. Л.». И на оружии были зарубки: семь коротких бороздок на внешнем изгибе рукоятки.

– Умереть не встать… это же револьвер самого Локхарта, – благоговейно, словно молитву, прошептал я. Перед самим стариком я, конечно, уже не испытывал никакого трепета, но это была реликвия легенды о Локхарте. – Похоже, это пара к Тетушке Вирджи, которую у него вчера отняли Барсон и Уэлш.

– Тебе стоит поговорить с ним об этом, – Густав кивнул в сторону столика Локхарта. – Все равно надо задать ему несколько вопросов, вот заодно и задашь.

– Я?

– Ну а кто? Я даже не могу спросить у него, который час, чтобы Берл не оскорбился.

– Или ты его не оскорбил.

Старый пожал плечами.

– Мы с ним не поладили. Но ты-то другое дело: поладишь хоть со слоном, хоть с муравьем. Или, по крайней мере, заговоришь им зубы. Если кто из нас и способен вытянуть из старика ответы, не получив по зубам, то только ты.

Я забарабанил пальцами по столу, взвешивая перспективы: лишиться нескольких зубов или прочесть еще несколько страниц «Сыновей Джесси Джеймса».

– И какие тебе нужны ответы?

Густав не улыбнулся, но в глазах у него появился блеск, которого я давно уже не видел.

– Во-первых, где он взял револьвер. Вчера вечером в вагоне оружия у него не было. Что он делал в Карлине до того, как напился в стельку? Почему тогда в Огдене решил отправить нас к полковнику Кроу? И почему Чань так рвется в багажный вагон?

– Что-нибудь еще? – спросил я. – Может, выяснить размер сапог, девичью фамилию матери или любимый цвет?

– Нет, – вздохнул брат. – Это все.

– Ну что ж. – Я сгреб со стола блестящий смит-вессон Локхарта и встал. – Пожелай мне удачи.

– Удачи. И… спасибо, брат.

– Это мой долг, – я щелкнул пальцем по бляхе, хотя, говоря о долге, вовсе не имел в виду Южно-Тихоокеанскую железную дорогу.

Когда я направился к столику Локхарта, иссохший старый пинкертон заказывал что-то у официанта, тыкая пальцем в меню, но взгляд его запавших глаз был устремлен на меня. Если вчера старикан выглядел как чуть разогретый мертвец, то сегодня – как мертвец остывший: серый, ссохшийся и окоченевший. Он уставился на меня неподвижным ледяным взглядом, от которого и у белого медведя отмерзли бы яйца.

Я подошел к нему, бережно держа «сорок четвертый» обеими руками перед собой – как приношение, а не как оружие, которое собираешься пустить в ход.

Остановившись у столика, я осторожно положил револьвер перед Берлом.

Официант рванулся в кухню в поисках укрытия.

– Благодарю вас, мистер Локхарт, но я не могу это принять, – сказал я. – Тот жалкий «миротворец», который я одолжил вам вчера вечером, не стоит и десятой доли от цены вашего.

Локхарт небрежно дернул костлявым плечом.

– Я должен тебе ствол. – Он, не глядя, кивнул в сторону смит-вессона. – Это ствол.

– Безусловно. Да еще какой. А не позволите ли спросить, как он у вас оказался? Это же не безделица, которую можно купить у Кипа.

Берл пронзил меня взглядом, однако злобы в нем не было. Скорее, пинкертон просто боялся посмотреть куда-то еще. Например, опустить глаза на шестизарядный револьвер, который лежал между нами, точно сияющие доспехи короля Артура.

– Это Тетушка Полли, один из лучших револьверов, которые прошли через мои руки, таковых немало. Вчера вечером пушка лежала у меня в сундуке, иначе, пожалуй, ее сейчас бы здесь не было. Я чуть не открутил руку этому сукину сыну кондуктору, чтобы пустил меня в багажный вагон и дал ее откопать. Так что давай, бери… и будь благодарен, что она у тебя есть.

Я даже не пошевелился, чтобы взять револьвер.

– Сдается мне, Тетушка Полли ужасно вам дорога, мистер Локхарт.

Пинкертон горестно хмыкнул.

– Я скажу тебе, как она мне дорога. Знаешь, что я сделал с твоим кольтом?

Он, конечно, понимал, что нет, поэтому я лишь молча покачал головой.

– Вчера я так распалился, когда погнался за Лютыми, что даже не потрудился захватить Тетушку Полли, – начал он. – Некогда было. Собирался догнать Барсона и Уэлша и выпустить им кишки, как свиньям. А как же иначе после всего того, что они наделали и наговорили? Они же, считай, бросили мне вызов. Но знаешь, что мне требовалось первым делом? Пропустить стаканчик. Успокоить нервы – так я себе сказал. Что ж, одного стаканчика не хватило. Двух тоже. И трех не хватило. И вот я уже обмениваю твой кольт на выпивку. И, помнится, думаю: «За этот сраный кольт мне дадут полбутылки дрянного пойла, только и всего. Эх, черт, будь при мне Тетушка Полли, выставили бы все бутылки до последней». Ну да, я бы и ее обменял. Вот так вот.

Локхарт щелкнул пальцами, и его тонкие губы изогнулись в унылой гримасе, напоминающей подкову.

– Ну, сам видел, что в итоге вышло, – хмуро продолжал он. – А наутро я проснулся на полке, не зная, как там оказался, а этот болтливый разносчик говорит, что мое бренное тело приволокли в вагон китаец, женщина и тупой увалень с грошовой бляхой. – Он ткнул пальцем в револьвер, все еще не в силах взглянуть на него. – Так что говорю серьезно: забирай себе Тетушку Полли. Я и так уже отдал этим ублюдкам Тетушку Вирджи и больше не заслуживаю такого оружия.

Несмотря на все, что наговорил Локхарт, я вовсе не собирался брать его смит-вессон. Это был не просто револьвер. Это было олицетворение всего благородного, что когда-то видел в себе Локхарт. Забери я Тетушку Полли, пусть он даже сам мне велит, – и старик возненавидит меня навсегда.

– Если уж Берл Локхарт недостоин этого револьвера, не понимаю, как может быть его достоин «тупой увалень с грошовой бляхой», – сказал я. – Хотите отдать Тетушку Полли – дело ваше. Но подождите, пока появится более достойный хозяин, чем я или вы. Пожалуй, старушка Полли еще побудет с вами – ведь вы, в конце концов, по-прежнему Берл Локхарт.

Челюсть у старика заходила вверх-вниз, словно он пытался разжевать застрявшую в зубах жилку, а потом пинкертон выпихнул из-под стола стул напротив себя, и уголки его рта проделали долгий путь вверх, изогнувшись в улыбке.

– Садись, – велел сыщик.

Я поблагодарил и сел, а Локхарт сделал паузу, чтобы выпить воды. Когда он оторвал стакан от губ, улыбка исчезла.

– Как там тебя, забыл…

– Отто Амлингмайер, мистер Локхарт. Но друзья называют меня Верзила Рыжий.

Пинкертон фыркнул: очевидно, что шестифутового рыжего верзилу Мелким Сивым не назовут.

– Что ж, пожалуй, чем плакаться, надо поблагодарить тебя за то, что затащил меня обратно в поезд. Ну… спасибо, Верзила. И прости за «тупого увальня».

– Меня и хуже обзывали. Причем родные, – пожал плечами я. – А вчерашнее не стоит благодарности. Обычное дело. К тому же именно доктор Чань первым пошел вас искать.

– А кто же еще. – Локхарт раздраженно отмахнулся, как от струи сигарного дыма. – Не думай, что он это по доброте душевной. У косоглазых мелких паразитов вечно какие-то аферы, а его аферу я знаю. Он просто испугался.

– Испугался? Чего? Что ему придется ехать до самого Окленда без няньки?

Я выпучил глаза, как будто встревоженный, что вопрос прозвучал так резко. Но на самом деле резкость была намеренной, и она сработала.

– Заруби себе на носу, – рявкнул пинкертон, и его длинное лицо покраснело. – Берл Локхарт не нянька сраным китаезам!

В вагонах-ресторанах так тесно, что можно случайно разрезать стейк соседа, даже не заметив, что залез в чужую тарелку, поэтому за другими столиками слышали каждое наше слово. Большинство посетителей чудесным образом именно в этот момент одновременно закончили завтракать, встали и бросили на стол монеты, даже не пересчитав.

– Прошу прощения, мистер Локхарт, – сказал я, когда вагон вокруг опустел. – Я ничего такого не имел в виду.

– О, не извиняйся, – отмахнулся Берл, понизив голос, хотя все, кто мог бы подслушать, уже толкались у выхода. – Знаю, как это выглядит со стороны. Агентство Пинкертона пытается выбросить меня на свалку, но все равно… даже для них это слишком. Я вовсе не Чаня здесь охраняю.

– Так и знал, что вас не послали бы нянчиться неизвестно с кем! Самого Берла Локхарта! Наверняка дело серьезное.

Я взбивал пену лести так густо, что непонятно, как Локхарт видел меня сквозь пузыри, однако он, похоже, ничего не заподозрил.

– В точку, Рыжий, – сказал он и кивнул. – Чань – пустое место. А вот то, что он везет в Сан-Франциско, – это да.

– Так вы здесь, в поезде, охраняете… покойника?

Пинкертон снова улыбнулся, на сей раз только губами, но не глазами.

– Заметил имя китайца на бирке гроба, значит? Вот я и говорю: ушлые мерзавцы. Никакой это не гроб – это сундук с сокровищами.

Локхарт перегнулся через стол и поманил меня к себе. Когда я подался вперед, он перешел на заговорщицкий шепот:

– Дело вот в чем. Чань помогал собирать экспонаты для китайского павильона на Колумбовой выставке. У китаез там всего полно: и картины ихние, и музыка, и танцовщицы, и еда. И сокровища тоже были. Толком не знаю, какие именно: может, рубины с бриллиантами или золотые короны, кто их знает. Сам не видел: груз уложили там, в Чикаго.

– Понял, – кивнул я. – В гроб.

– Точно. Чань почти все одолжил у крупного коллекционера на Западе и отдал в залог кучу собственных денег. А на прошлой неделе банк этого коллекционера лопнул, и сукин сын потребовал от должников вернуть ценности, в том числе и побрякушки эти. Если Чань их не вернет, коллекционер заберет себе все его денежки.

– Так вот почему доктору обязательно нужно доставить все в Сан-Франциско.

– Да. К тому же, говорит, его «священный долг перед предками» сохранить это барахло. – Локхарт покачал головой. – Безумный урод узкоглазый.

– А полковник Кроу об этом знает? – спросил я, стараясь, чтобы в голосе звучала обида за то, что новый босс не поделился секретом со мной.

– Знает. Я брал билеты через него, а то китайца еще и не посадили бы на экспресс. Это Кроу и придумал мне кличку Кустос. Черт, да что за фамилия такая? – Лицо у Локхарта стало кислым. – А фальшивые усы – моя идея. Наверное, хотел показаться «современным детективом», как тот британский обсос, которого твой брат так любит.

Я делано рассмеялся, радуясь, что Густав сидит далеко и ничего не слышит.

– Знаете ли, в грошовых романах одними усами не ограничиваются, мистер Локхарт. Там еще появятся и деревянная нога, и повязка на глаз… – Меня посетило внезапное вдохновение, и вместо «чучела попугая», как собирался, я упомянул другую деталь: – Кудрявый блондинистый парик.

Я наблюдал за Локхартом в ожидании, что он как-то выдаст себя: моргнет или дернется. Но он лишь в очередной раз фыркнул.

– Пожалуй что так. Кроу-то говорил, чтобы я не утруждался с усами. Мол, не вяжется с моим «мудус опера»[22]. Черт меня забери, если понял, о чем он… но, наверное, надо было послушать.

– Так вы с Кроу старые приятели?

Локхарт покачал костлявой ладонью наподобие качающихся весов.

– Вроде того. Знаю и его, и Джеффа Паулесса много лет. Было время, большие шишки с железной дороги в очереди стояли к старому Берлу Локхарту… – Пинкертон погрузился в раздумья, и его взгляд скользнул куда-то за меня. А потом резко, едва ли не со щелчком вернулся ко мне. – Однако ты заявился с целой кучей вопросов.

Я натянул широчайшую улыбку и смущенно пожал плечами.

– Ничего не могу с собой поделать. Немного стыдно признаваться, но… у моего брата есть Шерлок Холмс, а у меня… – Я разразился неловким смехом. – У меня всегда были вы.

Локхарт так расцвел от гордости, что я даже испытал чувство вины.

– А-а, Рыжий, тут нечего стыдиться. У всех есть герои. Вот когда я был мелким сопляком, все пацаны мечтали стать как Кит Карсон. Думаю, нам всем нужен герой, на которого можно равняться. Ошибка только пытаться стать им. Потому что это не настоящий человек: это мечта.

Его улыбка стала задумчивой, а слезящиеся глаза снова затуманились.

– Посмотри на меня. Все еще пытаюсь быть Берлом Локхартом… но я-то уже давно не тот. Черт, может, я никогда им и не был.

– Ну-ну, бросьте… – Я хотел снова его улестить, но на сей раз не смог найти нужных слов. Может, Локхарт и правда старый дурак, но кто я такой, чтобы дурачить его еще больше?

Неловкая тишина накрыла нас, как мокрое одеяло. Но вскоре Локхарт разорвал ее хриплым смешком.

– Вот я разболтался, а? Да еще со свежеиспеченным сыщиком Южно-Тихоокеанской железной дороги. У тебя-то все только начинается, много еще веселых деньков впереди.

– И все благодаря вам, – подчеркнул я. – Вы были ужасно добры, что послали нас тогда к полковнику Кроу.

– Да ладно, просто изображал важную птицу перед двумя молодыми ковбоями, похожими на меня в былые дни. Заодно и Кроу оказал услугу. Он совсем отчаялся найти агентов, которым можно доверять, так что и на мать свою бы бляху навесил, если бы та позволила. Черт, да он, пожалуй, и меня возьмет, когда агентство Пинкертона меня наконец выкинет. – Он опустил руку в карман, достал флягу и открутил пробку одним привычным поворотом кисти. – Ладно, старый Берл Локхарт остался в прошлом. За будущее!

Он отсалютовал мне флягой, закинул голову и сделал большой глоток.

– Ну, спасибо, что уделили мне время, сэр, – сказал я и встал, не дожидаясь, пока Локхарт предложит составить ему компанию. – Я лучше пойду. Мой брат придумал задавать всякие вопросы пассажирам. Для нашего официального отчета, понимаете? Пока что сыщики из нас не очень, авось хоть на бумаге получится что-то получше изобразить.

Локхарт снова поднял флягу.

– Смышленый мальчик. – Его слова звучали искренне, но в то же время в них слышались и насмешка, и грусть. – Не сомневаюсь, далеко пойдешь.

Тут старика осиял золотистый ореол – в буквальном смысле: «Тихоокеанский экспресс» наконец выехал из длинной снегозащитной галереи и в вагон снова хлынул солнечный свет.

Я повернулся к столику брата, спеша поделиться с ним тем, что узнал.

Мне было что порассказать, вот только рассказывать было некому. Старый исчез.

Глава двадцать восьмая. Арчи, или Мы узнаём, кто пытался убить нас накануне вечером… или нет

– Твой брат ушел несколько минут назад.

Я обернулся и увидел ухмыляющегося Локхарта.

– Сидел и наблюдал за нами, хоть и притворялся, что вроде не смотрит. Ушел только после того, как увидел, что я его засек. Он в обзорном вагоне.

– Спасибо, мистер Локхарт. Густав иногда прямо как матушка-наседка.

Я попытался говорить как можно бодрее, чтобы не подавать виду, насколько меня застало врасплох коварство старика. Мне-то показалось, что я умаслил его дальше некуда, но, похоже, и сам ушел изрядно замасленный.

Задержавшись ровно настолько, чтобы смести плотные яства, которые официант оставил на столе, я отправился на поиски Старого.

Обзорный вагон был переполнен: пассажиры стояли группками и болтали, сидели в креслах у окон, толпились у круглого дивана в середине салона. Густав забился в уголок, повернувшись так, чтобы не видеть снежных пиков и скалистых утесов и ущелий, пролетавших мимо. Все его внимание было поглощено гораздо более прозаической сценой: мужчина и женщина играли в карты за небольшим столиком, а вторая леди, сидя рядом, делала вид, будто читает.

Я говорю «делала вид», поскольку хорошо известно, что крайне затруднительно читать книгу, не глядя на страницы. А глаза Дианы Кавео неотрывно следили за игроками: миссис Кир и Честером К. Хорнером. Мисс Кавео сидела за миссис Кир слева, а Старый за ней чуть справа: целая цепочка подглядывания.

– Что происходит? – спросил я, протолкавшись через толпу поближе к нему.

– Тише ты. И голову убери. Хочу посмотреть, чем кончится игра. – Густав лишь мельком глянул на меня. – Ты очень приметный сукин сын, знаешь?

– Эй, а ты сам-то чей сын?

Брат вздрогнул.

– Ты прав. Прошу прощения у тебя и умуттер. Я хотел сказать, что ты заметный, как лошадиная задница. А теперь, бога ради, может, уберешься?

Старый держал в руках «Сыновей Джесси Джеймса», и я выхватил их, плюхнулся на ближайшее сиденье, перевернул журнал вверх ногами и накрыл лицо.

– Так лучше? – прошептал я.

– Сгодится.

Несмотря на свои причитания, Густав казался почти довольным. Если мы уже начали пререкаться, значит, между нами все налаживается.

– Ну, – сказал он, – как поговорил с Локхартом?

Я ввел его в курс дела, а мисс Кавео тем временем продолжала следить за миссис Кир и Хорнером. Счет вел коммивояжер, и чем дольше шла игра – уж не знаю, какая именно, – тем дольше, казалось, приходилось подбивать итог. Столбцы цифр неуклонно росли.

Густав молча выслушал мой отчет, лишь иногда кивая или наклоняясь то в одну, то в другую сторону, когда перед ним вылезала чья-нибудь задница. При виде Хорнера рядом с мисс Кавео я вспомнил увиденное на ночной вахте и рассказал брату о подглядывании коммивояжера, его лысине и инструкции ЮТ на кровати мисс Кавео.

Старый не моргнул глазом, услышав о ночных похождениях Хорнера. Но когда он узнал о своеобразных вкусах леди в выборе чтения, глаза у него чуть не вылезли на лоб.

– Это та самая инструкция? – спросил он, кивая на книгу, которую якобы читала мисс Кавео.

– Не-а. Тут обложка другого цвета, да и сам томик потолще.

На лице братца появилось выражение глубочайшей сосредоточенности. Если раньше его подозрения тлели, то теперь они, видимо, вспыхнули ярким пламенем.

– Только давай без ложных выводов, – поморщился я. – Респектабельные девушки не лезут в такие грязные дела.

Густав оторвал взгляд от мисс Кавео ровно настолько, чтобы глянуть мне в глаза.

– Тебе ли не знать.

– Ну… – протянул я и замолчал.

Меня уже дурачили «респектабельные девушки». Что я знал о Диане Кавео? Сорви с нее милую оболочку – и, возможно, Лиззи Борден[23] покажется в сравнении с ней Девой Марией. Эх, сорвать бы эту милую оболочку…

– Ба! – пробормотал Густав.

Словно решив подтвердить замечание моего брата о том, чего можно ожидать от респектабельной леди – то есть практически всего, – мисс Кавео отложила книгу, подошла к Хорнеру и, шаловливо улыбаясь, шепнула что-то ему на ухо.

После быстрого разговора с миссис Кир – очевидно, прозвучали извинения за прерванную игру и обещания скоро к ней вернуться – Хорнер и мисс Кавео начали вместе пробираться сквозь толпу. Дойдя до дальнего конца вагона, они вышли наружу на обзорную платформу. Даже сидя в самом начале, мы почувствовали порыв холодного воздуха, ворвавшийся внутрь, прежде чем они закрыли за собой дверь.

– А там прохладно, – заметил Старый.

Я только крякнул.

– Забавно, что эта парочка вдруг решила уединиться.

Я снова крякнул.

– Интересно, о чем это им понадобилось поговорить.

Я крякнул еще громче.

– О господи, Отто… неужели ты ревнуешь?

– Нет, не ревную, – буркнул я. – Просто хочу оторвать этому дегенерату его большую лысую голову.

Густав провел рукой по усам, взвешивая варианты, и, видимо, результат взвешивания ему не понравился.

– Может, подождешь с расправой несколько минут?

Я повторил его жест, потерев пальцами чисто выбритый подбородок.

– Н-ну… наверное. Почему?

– Потому что я предлагаю пойти к ним туда.

– Правда? Думаешь, выдержишь?

Я кивнул на ближайшее окно. Поезд взбирался по спирали вдоль крутого обрыва, и земля уходила вниз так быстро, что казалось, будто мы летим.

– Что ж, – слабым голосом сказал Густав, – могу обещать только одно: если снова придется блевать, прослежу, чтобы на тебя ничего не попало.

– И на том спасибо. – Я сунул «Сыновей Джесси Джеймса» в карман куртки и вытянул руку с раскрытой ладонью в сторону конца вагона. – Веди же, брат.

Когда мы протискивались боком мимо карточного стола, нам улыбнулась и кивнула миссис Кир, которая уже уговорила чопорную пару средних лет сыграть с ней в пинокль.

– Мои друзья дома обычно ставят по полпенни за очко, – успели услышать мы. – Иначе, говорят, какой смысл вести счет! Но даже не знаю… я-то сама не очень хорошо играю…

Когда мы дошли до двери на обзорную платформу, Старый взялся было за ручку, но застыл как вкопанный.

– Отто, кажется, мне придется тебя кое о чем попросить, – сказал он.

– О чем?

– Толкни меня.

И он открыл дверь.

Впрочем, помощь братцу не потребовалась. Он практически вывалился наружу. Я выскочил следом, чтобы увидеть мисс Кавео и Хорнера, прежде чем они прервут то, чем занимались.

Но, очевидно, они просто разговаривали. Стоя рядом у ограждения, они о чем-то живо переговаривались, а за ними вилась уходящая вниз лента рельсов.

Как только я закрыл дверь, Густав прижался к ней спиной, стараясь держаться как можно дальше от перил.

– Привет, – выдавил он.

Хорнер и мисс Кавео повернулись к нам, и вид у них был ледяной – не в том смысле, что они не слишком обрадовались нашему появлению, а в том, что, судя по всему, оба изрядно замерзли. Горный воздух буквально хрустел, как галета, и я сунул руки в карманы, чтобы согреть их – и не вцепиться Хорнеру в глотку.

– Искренне надеюсь, что мы не помешали, – солгал я.

– Ничуть, – приветливо ответил Хорнер. – Мы наслаждались видом.

Налетевший порыв ветра растрепал юбки мисс Кавео и взъерошил мне волосы. Я смотрел на пышный парик Хорнера, надеясь, что он взовьется ввысь, как воздушный змей, но увы: тот был так надежно прикреплен к черепу, что даже не шелохнулся.

– Ну что ж, достаточно видов на сегодня, – сказал Хорнер. – В следующий раз, если захочу оценить величие гор, куплю, пожалуй, стереоскопические слайды. По крайней мере, так ничего себе не отморозишь!

Он двинулся к двери.

Но Старый продолжал загораживать проход.

– Я бы хотел поговорить, мистер Хорнер.

Коммивояжер сделал еще шаг. Он не был особенно внушительным, но превосходил Густава, и мне не понравилось, что он теснит моего брата. Я, в свою очередь, немного потеснил его, так что почти полировал грудью блестящие пуговицы на пиджаке торговца.

– Боже, мне вдруг стало так одиноко! – Мисс Кавео натянуто рассмеялась. – Право же, джентльмены, здесь полно места. Нет нужды…

– Я замерз, – оборвал ее Хорнер. Его всегдашняя панибратская манера внезапно исчезла, словно пальцами затушили фитиль. – И я иду в вагон.

– Сначала поговорим, – процедил Старый сквозь стиснутые зубы. Он впился в Хорнера яростным взглядом, сузив глаза, и казался бы безумным, если бы я не знал истинную причину: брат пытался сосредоточить все свое внимание хоть на чем-то, лишь бы вытеснить из поля зрения – и из головы – вид из поезда, с грохотом ползущего в гору.

Ему удалось убить двух зайцев одним выстрелом: Густав не рухнул в обморок, а его противник сдал назад.

– Намотаешь десять тысяч миль по рельсам – и вдруг такое обращение, – небрежно бросил Хорнер и вернулся к стоявшей у перил мисс Кавео. – Неудивительно, что некоторые так не любят Южно-Тихоокеанскую железную дорогу.

– У нас возникла небольшая проблема с вашим змеем, – заявил Старый.

Свеженадеванная ухмылка Хорнера снова пропала.

– Что? Проблема? С Арчи?

Я покосился на брата.

Брат покосился на меня.

– Арчи? – повторили мы хором.

– Да, его так зовут, – огрызнулся Хорнер. – Что случилось?

– Случилось то, что кто-то пытался нас убить, – сказал я. – Запер нас в комнате для мальчиков вместе с Арчи вчера вечером.

– Боже! – выдохнула мисс Кавео.

Хорнер отреагировал совсем иначе: недоверчивым смешком.

– Шутите.

– Нет, сэр, – покачал головой Старый. – Просто чудо, что он нас не укусил.

Хорнер снова засмеялся, еще более визгливо и невесело.

– А знаете, что случилось бы, если бы Арчи вас укусил?

Мой брат пожал плечами.

– Ну скажите.

– Ничего, – сказал Хорнер. – Арчи не ядовитый.

– Не ядовитый? – переспросил я. – Индийская болотная гадюка?

– Ох. – Глаза у торговца широко распахнулись. – Вот дерьмо. – Он глянул на мисс Кавео: – Прошу прощения.

– Не стоит, – раздраженно отмахнулась леди от напоминания о приличиях. – Просто объясните, в чем дело.

Хорнер медленно и смущенно кивнул.

– Ну да, конечно. Слушайте. Арчи – вовсе не индийская болотная гадюка. Насколько мне известно, их вообще не существует. Просто его так называли на выставке в Чикаго. Змей продавался на Ост-Индском базаре, а я купил его для смеха, показать дома ребятам.

Густав скептически нахмурился.

– Откуда вы знаете, что это не болотная гадюка?

– Да потому что в детстве я видел таких змей каждый день круглое лето, – ответил Хорнер. – В Огайо, где вырос. Это черный полоз. Они злобные, если загнать в угол, но я точно знаю, что не ядовитые. Иначе я бы трижды умер, не дожив до двенадцати лет.

Мы со Старым переглянулись. Теперь уже мой брат выглядел смущенным, и немудрено. Слегка унизительно узнать, что тебя загнала на унитаз тварь немногим опаснее разозленной белки.

– И как вам удалось загнать Арчи обратно в клетку, чтобы он вас не укусил? – спросил Хорнер. – Вы же ничего ему не сделали, надеюсь?

– Боюсь, нам пришлось… ссадить Арчи с поезда, – признался я.

– Что-что?

– А зачем вы говорили всем, что это болотная гадюка? – вмешался брат, прежде чем торговец начал причитать о потерянном любимце.

Хорнер обреченно вздохнул.

– Я коммивояжер. Если сказать, что я только что купил самую ядовитую змею в мире, люди это запомнят, будут говорить обо мне. В «Тихоокеанском экспрессе» полно коммерсантов, бакалейщиков и потенциальных клиентов. Они-то, может, и отдыхают сейчас, но не я. Я никогда не отдыхаю.

– Ладно, – согласился Густав. – Пожалуй, в этом есть определенный смысл.

– О, как приятно слышать, – фыркнул Хорнер. – Мне можно идти?

Брат сунул руку в карман куртки.

– Еще два вопроса.

Поезд выехал на холмистую равнину, заросшую елями и соснами, и, поскольку мы уже не висели над бездонной пропастью, Старый почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы оторваться от двери и подойти к Хорнеру.

– Это о чем-нибудь вам говорит? – Он вытащил чашечку, которую нашел в пустыне.

– Ну разумеется, – скривился Хорнер. – Или время пить чай, или вы совсем чокнулись. Какой ответ правильный?

Старый убрал чашечку и полез в другой карман.

– А это?

Золотистые кольца волос парика заиграли на ветру, как живые.

– А при чем тут это? – буркнул коммивояжер, и его физиономия окрасилась в багрец, который прежде мне доводилось видеть лишь на некоторых сортах винограда.

– Не знаете, что это? – спросил я невинно.

В этот момент мисс Кавео все поняла: ее взгляд перебежал с накладки на голову Хорнера, потом обратно, и в глазах вспыхнули веселые искорки.

– А при чем тут я? – взвился коммивояжер.

– Мы ищем владельца, а вы, говорят, разбираетесь в таких вещах.

Хорнер пробормотал нечто неразборчивое и выхватил накладку из руки Густава.

– Ладно, дайте взглянуть, – мрачно сказал он и помял пальцами верх парика. – Качественная вещь. Но маленькая. Не такая большая, как носят некоторые.

Взглянув на массу буро-коричневых волос на макушке торговца, я понял, что он имел в виду: его лысина была слишком обширной, чтобы закрыть ее тем жалким клочком, который он держал в руках.

– Такое сгодится для тех, кто только начал лысеть, – продолжил Хорнер. – Для человека около тридцати. И, ясное дело, оставшиеся волосы у него должны быть кудрявые. Это, – он слегка встряхнул накладкой, – будет выглядеть весьма нелепо, если свои волосы прямые.

Хорнер резко повернул голову вправо, к мисс Кавео, потом влево, ко мне, показывая остатки собственных волос, прямых как солома.

– Но если вам так уж нужно выяснить, кто владелец… – Коммивояжер перевернул накладку и провел пальцами по грубой изнанке. Потом кивнул и удовлетворенно хмыкнул, нащупав что-то у края, где внешний ряд прядей был вплетен в напоминающий кожу материал подложки.

Внутри пряталась маленькая розовая бирка. Хорнер вытащил ее и прищурился.

– …Поговорите с мессиром Филипом из Сан-Хосе.

– Этот мезир Фил-лип… продавец париков? – уточнил я.

– Нет, – Хорнер бросил парик обратно Старому, – наверное, кузнец. А засовывать свое имя в мужские парики – просто хобби. – Коммивояжер повернулся к мисс Кавео: – Спасибо вам, – непонятно за что поблагодарил он и снова шагнул к двери. На этот раз Густав пропустил его, и правильно сделал: торговец шел с такой решимостью, что мог бы пробить и кирпичную стену.

– Прежде чем вы спросите, – сказала мисс Кавео, когда Хорнер захлопнул за собой дверь, – позвольте вас уверить: мне этот парик тоже не подойдет.

– Благодарю вас, мисс, – серьезно ответил Старый, засовывая накладку в карман.

– Теперь не нужно просить вас его примерять, – добавил я.

Внезапный вопль заставил меня выпрямиться, а Густав так дернулся, что едва не упал. Мисс Кавео, с другой стороны, больше опешила от нашей реакции, чем от рева паровозного свистка, и, пока мы переводили дыхание, смотрела на нас одновременно насмешливо и сочувственно.

Машинист дал еще один оглушительный длинный свисток, и поезд начал замедлять ход. Лес по обеим сторонам поредел, потом совсем исчез, и мы въехали в небольшой городишко. Большинство домов и лавок были приземистыми и убогими, но среди них, словно ледяной пик среди грязи, возвышалось внушительное, сияющее белеными стенами строение.

– А это что за чертовщина? – спросил я.

– «Саммит-хаус», – ответила мисс Кавео. – Отель. Мы достигли самой высокой отметки на дороге: Саммит, Калифорния. – Еще улыбка. – Дальше покатимся по наклонной.

Поезд уже еле полз, а рядом тянулась длинная деревянная платформа: мы подъезжали к станции.

– Мисс Кавео, – сказал Густав, когда поезд, дернувшись, наконец остановился. – Надеюсь, вы не против, если мы зададим вам пару вопросов…

– Простите, пожалуйста, – выпалила мисс Кавео. Она углядела что-то за спиной моего брата, и ее улыбка начала угасать, как будто в лампе кончалось масло. – Только что вспомнила: у меня неотложное дело. Если не поспешу, то…

Мисс Кавео продолжала что-то говорить, но мы не слышали: она уже продиралась через обзорный вагон по другую сторону двери.

– Из-за чего вдруг такая спешка? – спросил я.

– Из-за них, видимо, – сказал Старый, оглянувшись через плечо.

Двое мужчин, стоявших перед зданием станции, всего ярдах в тридцати, настолько погрузились в разговор, что даже не заметили нашего внимания. Один был молодой, в котелке, заломленном под лихим углом: казалось, шляпа висит у парня на ухе. Он лихорадочно чиркал в блокноте огрызком карандаша.

Второй, бочкообразный джентльмен лет сорока, был одет наполовину для города, наполовину для ранчо: сверху пиджак, галстук и соломенная шляпа, а внизу сапоги со шпорами и пояс с револьверами.

А еще у него была бляха.

Глава двадцать девятая. Саммит, или Важная птица отсылает нас по неважному делу

– Он из ЮТ, – объявил мой брат.

Из вагона невозможно было разглядеть как следует, но форма и цвет бляхи казались знакомыми. Но даже если нет, Старый способен определить пол комара со ста шагов, так что я ему поверил.

– Ну конечно, – сказал я. – Должно быть, явился навесить нам медали.

– Пойдем, – буркнул Густав, открывая дверь в ограждении со стороны платформы. – У него будут к нам вопросы… а у меня есть вопросы к нему.

Когда мы немного отошли от вагона, я заметил суету у головы поезда. Бригада станционных рабочих отцепляла второй локомотив, призванный, без сомнения, помочь втащить поезд в гору. Пассажиры же воспользовались остановкой и высыпали из вагонов, чтобы подышать свежим воздухом и размять ноги.

Из гущи толпы вырвалась дородная фигура.

– Мистер Паулесс! – вскричал Уилтраут, несясь в том же направлении, что и мы, – к детективу ЮТ. – Мистер Паулесс! На пару слов, прошу!

Мужчина с бляхой повернулся и посмотрел на него.

Мы с Густавом переглянулись.

Очевидно, нам предстояло познакомиться с нашим боссом: Джефферсоном Паулессом, главным детективом железнодорожной полиции Южно-Тихоокеанской железной дороги.

Уилтраут добежал до него раньше нас и первым делом повернулся и указал в нашу сторону, что-то злобно нашептывая. Тем не менее, несмотря на яд, залитый Уилтраутом в уши шефу, Паулесс протянул нам руку, когда мы подошли.

Последовали краткие представления, и мы узнали, кто таков спутник Паулесса: репортер «Сан-Франциско экзаминер» по имени Джонни Шрамм.

– Так вы те самые ребята, которых полковник Кроу вчера нанял, – холодно проговорил Паулесс. – Знатный выдался первый денек на службе.

Критика это, шутка или ирония – разобрать было невозможно. Одутловатое лицо детектива не отражало чувств, пряча их за слоем жира на щеках и подбородке.

– Ага, – тут же встрял Шрамм, – вид у вас немного потрепанный. Банда Лютых оправдала свое название, а? – Газетчик занес карандаш над блокнотом, готовый записывать.

Паулесс слегка качнул головой, так коротко, что, мигнув, можно было и не заметить.

– Пытались, – сказал я и пожал плечами.

После чего закрыл рот. А Старый и вовсе рта не раскрывал.

– А Берл Локхарт? – не унимался Шрамм. – Это правда, что он был в поезде? Какое он оказал сопротивление?

– Джонни, Джонни, Джонни. – Паулесс положил мясистую лапу на плечо репортера – по-отечески, но строго. – Разве не видишь, насколько парни устали? Дай им передохнуть минутку, прежде чем донимать вопросами.

– Ну… – Шрамма этот ответ явно не устроил.

– Я скажу тебе, с кем обязательно надо поговорить, – вмешался Уилтраут и указал на почтовый вагон: – С Милфордом Моррисоном, курьером компании «Уэллс Фарго». Вся банда собралась у почтового вагона и угрожала Моррисону. Думаешь, он им открыл? Никак нет. Вот кто настоящий герой.

– Да? – Шрамм чиркнул в блокноте, поблагодарил Уилтраута и унесся к почтовому вагону.

– Он ничего не добьется, – успокоил Уилтраут Паулесса. – Моррисон ни грабителям не открывает, ни репортерам. В Рино нас поджидали двое, но сумели добиться от курьера только одного: «Уходите».

Детектив сухо кивнул.

– Вот и славно.

– Извините за вопрос, – подал голос Старый, – но зачем приводить репортера, если не хотите, чтобы с ним разговаривали?

– Я Шрамма не приводил, – возразил Паулесс. – Об ограблении уже пошли слухи, как и о награде за членов правления, и газетчик сам заявился сюда, чтобы встретить экспресс. Думаю, следующим поездом он отправится в Карлин, как и я.

– Мистер Моррисон? Вы там? – Шрамм постучал в боковую дверь почтового вагона. – Джон Шрамм из «Экзаминер»! Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

– Уходите! – отозвался Моррисон из вагона. – Мне нечего сказать.

Паулесс удовлетворенно хмыкнул, но добавил:

– Впрочем, так он Шрамма надолго не задержит. Уилтраут, нам с вами надо найти место, где можно поговорить. Вы двое, – он повернулся к нам с братом. – В городе может быть еще один агент ЮТ, в «Саммит-хаусе». Его зовут Дэн Вудгейт. Сбегайте туда и узнайте, там ли он. Если да, тащите его сюда.

Когда мы с Густавом отдалились на достаточное расстояние по улице, идущей вверх по склону к возвышающемуся над городком, словно крепость, отелю, я ткнул большим пальцем за спину, в сторону Паулесса.

– Что скажешь о нем?

– А-а, он просто отослал нас, чтобы сначала выслушать Уилтраута, – мрачно ответил Старый. – Когда вернемся, наверное, отберет у нас бляхи.

– Вот ублюдок неблагодарный. – Я пнул ногой камень. – И это после всего, что мы сделали для Южно-Тихоокеанской железной дороги…

Мой брат молча ускорил шаг.

Пять минут ушло на то, чтобы дойти до отеля, еще пять – чтобы убедиться, что ни внутри, ни поблизости нет никакого Дэна Вудгейта, и еще пять, чтобы спуститься обратно к станции, где нас поджидал Паулесс.

– Ну что ж, спасибо, что поискали, парни, – поблагодарил агент ЮТ. – Вудгейт, наверное, ушел утром, как только получил телеграмму. Начальство сплошь в мыле из-за треклятой награды: все наши люди или охраняют членов правления, или едут в Неваду ловить Барсона и Уэлша. К вечеру вы будете единственными агентами ЮТ западнее Сьерры, которые не охраняют какой-нибудь особняк.

Паулесс даже не попытался забрать наши бляхи. Наоборот, вместо того чтобы дать нам пинка, он стал дружелюбным, как брат по масонской ложе.

Я огляделся в поисках Уилтраута, думая, что, видимо, ошибся в нем. Кондуктор не только не нажаловался, но и, очевидно, замолвил за нас словечко.

Он стоял рядом с поездом и говорил со Шраммом, который чиркал в блокноте, кивая и улыбаясь. Очевидно, репортер отступился от Моррисона и вместо этого решил взять интервью у героического кондуктора, который столь храбро встретил кровожадную банду Лютых, рискуя жизнью и здоровьем. По крайней мере, так история, скорее всего, будет представлена в «Экзаминер».

Тут Уилтраут заметил, что я на него смотрю, и ответил таким испепеляющим взглядом, что хоть тавро им выжигай. Он отошел от Шрамма и заорал:

– Посадка заканчивается! – словно только и ждал нашего появления.

– В путь, парни, – сказал Паулесс. – И держите ухо востро. Если по дороге в Окленд что-то случится, помогать вам некому.

Мы распрощались и пошли к поезду. Густав передвигался с резвостью норовистого кентуккийского жеребца. Со сломанной ногой. Который знает, что его ведут на бойню.

– Ничего не понимаю, – проворчал он. – Паулесс даже не попросил у нас отчета. Никаких вопросов. Вообще ничего.

– Посадка заканчивается! – снова рявкнул Уилтраут, исключительно для нас. Все уже сели в поезд, кроме нас с братом и самого кондуктора.

Старый подволок ноги к лесенке нашего вагона и встал на нижнюю ступеньку.

Там он и остановился, наполовину в поезде, наполовину снаружи. Прислушавшись, наверное, можно было бы различить, как кровь отливает у него от лица при мысли о том, что ждет впереди: длинный спуск с гор, в ходе которого остается лишь надеяться, что новейшие пневматические тормоза экспресса спасут нас от падения в глубокое ущелье.

Я хлопнул Густава ладонью по спине.

– Просто помни, брат: я здесь, у тебя за спиной, – сказал я. – Бога ради, не упади на меня.

Густав вздохнул, покачал головой и втащил себя в вагон.

Как только мы сели, Уилтраут запрыгнул в тамбур в начале вагона, и поезд тронулся. Состав начал все быстрее клониться вперед, и брат ухватился за поручень.

– Держись крепче, Амлингмайер, – едко заметил Уилтраут. – Мы можем разогнаться до пятидесяти-шестидесяти миль в час… если, конечно, не сойдем с рельсов.

– Разве у вас нет никаких дел? – поморщился я.

– Дел у меня по горло, – огрызнулся Уилтраут. – На то я и кондуктор экспресса. Но не воображайте, что благодаря вашим связям наверху я буду терпеть…

– Связям наверху? – перебил Старый. – О чем вы?..

Дверь спального вагона распахнулась, и появился Берл Локхарт.

– Вот ты где! – сказал он Уилтрауту. – Не видел, китаец сел в поезд?

– Я не видел, чтобы он выходил, – пожал плечами кондуктор.

– А ты, Верзила? – Локхарт перевел взгляд с меня на Густава. – Или ты?

– Не видел доктора Чаня со вчерашнего вечера, – ответил брат.

Я пожал плечами.

– Та же история.

– Значит, возвращаемся в Саммит, – заявил Локхарт. Он кивнул на Кипа, который высунулся у него из-за плеча и уставился на нас. – Потому что Хики тоже его не видел.

– Точно, – кивнул разносчик, выпучив глаза. – Китаец как сквозь землю провалился.

Глава тридцатая. Инерция, или Мы со старым обнаруживаем, что обратного пути нет

– Чаня нет в поезде?

Мой брат выпрямился так резко, что я удивился, как голова не отделилась от шеи.

Уилтраут, напротив, осел и покачал головой.

– Вздор, – сказал он.

– Говорю тебе, нет его! – выпалил Локхарт, обдав нас перегаром. – Я обшарил весь поезд от головы до хвоста, мелкого мерзавца нигде нет.

– Ты его пропустил, вот и все. – Уилтраут говорил таким тоном, словно сам не знал: то ли он раздражен, то ли ему скучно. – Обычное дело. Люди впадают в истерику, а потом оказывается, что ребенок, или дедуля, или мадам просто засиделись в сортире. – Он с ядовитой ухмылкой взглянул на Кипа: – Уж кому знать, как не тебе.

– Смотрел я в чертовых сортирах, – отрезал Локхарт.

Кондуктор беспечно пожал плечами.

– Значит, китаец прошел мимо, пока ты там искал. Вы разминулись. Такое случается постоянно.

– Но только не с Берлом Локхартом. – Жилистый пинкертон придвинулся вплотную к Уилтрауту: кусок вяленой говядины против рождественского окорока. – Останавливай поезд прямо сейчас, не то я дерну сигнальный шнур и остановлю сам.

– Ну так давай, дергай! – проревел Уилтраут с внезапной яростью – или страхом под маской ярости. – Тогда потопаешь обратно в город на своих двоих. Потому что поезд не просто не пойдет в Саммит – он не может туда пойти. У нас снова только один паровоз, и мы уже проехали целую милю вниз. В котле не хватит мощности снова подняться в гору. Так что возьми себя в руки. Разыщу я твоего плюгавого друга.

По мере того, как кондуктор говорил, Локхарт все больше съеживался, будто только возмущение и раздувало его до человеческих размеров. Еще минута-другая, и старик превратился бы в нечто крошечное, сморщенное и бесформенное, вроде черносливины.

– Не друг он мне, – прохрипел Локхарт. Он попятился, опустив глаза, и указал кивком головы на дверь: – Ладно, пошли.

Уилтраут отправился первым, за ним Локхарт и Кип. Старый тоже присоединился к процессии, а следом и я. Мы молча двинулись гуськом по проходу мимо вдовы Форман с ее буйными близнецами, затем мимо мисс Кавео, которая оторвалась от книги и бросила на нас вопросительный взгляд.

Как только мы миновали молодую леди, Старый остановился и развернулся ко мне, прижав палец к губам. Еще несколько секунд мы молча стояли, пока Уилтраут, Локхарт и Кип заходили в тамбур, чтобы перейти в следующий вагон. Но прежде, чем дверь за ними успела закрыться, Кип неожиданно вернулся к нам.

– А вы что, не будете помогать искать Чаня? – удивился он.

– Не так, как Уилтраут. – Густав опустился на колени и заглянул под ближайшую полку – которая как раз и принадлежала китайцу. – Ба!

– Док Чань, конечно, невысокого роста, – заметил я, – но под сиденьем ему все же никак не уместиться.

– А я его и не ищу.

Брат встал с остекленевшим взглядом, как обычно, когда его ум уносится куда-то вдаль, оставляя тело позади.

– Ну так и что же вы там нашли? – спросил Кип.

– Ничего, – отсутствующим голосом ответил Старый.

– Это ничего, похоже, тебя впечатлило, – сказал я.

Густав задумчиво кивнул.

– Иногда ничего о чем-то говорит, когда нечто не сказало бы совершенно ничего.

На нас уже смотрели несколько пассажиров, включая мисс Кавео, которая отложила книгу и развернулась на сиденье в нашу сторону.

– Мой брат – философ, – пояснил я.

Она улыбнулась.

– Рассуждает он скорее как нигилист.

– Если вы в том смысле, что несет ахинею, то вынужден согласиться.

Веселье леди быстро угасло.

– Я не ослышалась, вы ищете?..

Старый шагнул вперед и встал между нами.

– Простите, мисс. Нет времени на болтовню. – Он указал в начало вагона и бросил мне: – Вдова. Вся надежда на нее.

Брат потащил меня за собой, и я лишь пожал плечами вместо извинений, но мисс Кавео явно не готова была их принять: ее глаза метали молнии – а также ножи, пули и пушечные ядра – вслед Густаву.

– Обязательно быть таким грубым? – спросил я Старого.

– А тебе обязательно быть таким тупым?

Он выдержал паузу и заговорил снова только после того, как мы отошли от леди на достаточное расстояние.

– Это «ничего» под сиденьем Чаня… не так уж сложно выудить из него нечто. – Он оглянулся на Кипа, который шел за нами. – Бьюсь об заклад, уж ты-то все понял.

– Ну, – начал разносчик неуверенным тоном, – наверное, там должен был лежать саквояж или дорожный мешок. Или где китаец хранил одежду и прочие пожитки. Сэмюэл положил бы вещи туда, после того как сложил постель китайца.

– А если багаж Чаня исчез, значит?.. – подсказал брат.

– Ладно, до меня не сразу, но все-таки дошло, – сказал я. – Ты думаешь, что док потихоньку сошел с экспресса ночью.

– Возможно. И, кажется, знаю, как это выяснить. Но сначала… простите, мэм. – Старый остановился, глядя на миссис Форман и ее одинаковых кудрявых чудовищ.

Вдова сидела прислонившись к окну и закрыв лицо вуалью. Понять, спит она или бодрствует – а также жива она или мертва, – было решительно невозможно.

Харлан и Марлин, с другой стороны, вели себя живее некуда. Они скакали на сиденье напротив матери, подлетая так высоко, что рано или поздно один или другой непременно должны были приложиться головой о потолок.

Раздалось шуршание, словно ветер разворошил кучу сухих листьев: миссис Форман встала, шелестя крепом и кринолином траурного платья. Она повернулась к нам, и под темной тканью вуали я различил намек на смущенную улыбку.

– Простите. Мальчики вам мешают?

– Ничуть, мэм, – заверил ее Густав со всей сердечностью, на которую был способен (а способностями по этой части он не блистал). Брат положил руку на спинку сиденья, где скакали близнецы, стараясь не показать, что ему нужна опора, и уставился в окно взглядом, который мог показаться пронизывающим, хотя Старый просто силился не замечать мелькающие за стеклом скалистые пики и ущелья. – Вообще-то, мне нужно поговорить с вами по официальному делу.

Близнецы прекратили скакать.

– Но я-то чем могу помочь? – спросила миссис Форман с дрожью в и без того робком голосе.

Удивительно, какое действие на некоторых оказывает бляха. Нацепите звезду даже на столь невзрачного в физическом смысле человека, как мой брат, – и людей бросает в пот, стоит ему лишь приподнять шляпу.

Конечно, есть и те, на кого бляха оказывает совершенно противоположный эффект: например, на шестилетних мальчишек.

– А вы нашли ту змею? – спросил не то Харлан, не то Марлин.

– Или будете про ограбление спрашивать? – влез его брат. – Мы почти ничего не видели: мама не выпустила нас с полок.

– Но мы слышали, что они с вами сделали.

– Ух, Лютые надрали вам зад!

– Харлан, Марлин… ведите себя прилично, – слабым голосом одернула сыновей миссис Форман. – И помните, что я говорила про ругательства.

– Да, мама, – хором пропели мальчишки.

Один из близнецов повернулся к другому и приложил ладонь к уху брата.

– Надрали зад, – громко прошептал он.

Кип усмехнулся, а мальчишки словно только того и ждали. Оба покатились со смеху и снова запрыгали на сиденье, выкрикивая:

– Зад! Зад! Зад!

– Мальчики, – проговорила миссис Форман безнадежным тоном матери, знающей, что ее не услышат.

– Вообще-то, я не про ограбление хотел спросить, – возразил даме Старый, – а про доктора Чаня. Китайца.

Харлан и Марлин замерли и навострили уши.

– А он здесь при чем? – В голосе вдовы слышались озадаченность и легкая обида, словно она не понимала, почему столь низкопробная тема обсуждается в присутствии благородной леди.

– Я случайно заметил, что наш кондуктор о чем-то говорил с доктором Чанем вчера вечером, – пояснил брат. – На повышенных тонах. Ваши места совсем рядом с полкой мистера Уилтраута, вот я и подумал, что вы могли услышать, отчего это он так распалился.

– Но почему вы просто не спросите об этом мистера Уилтраута или доктора Чаня? – удивилась миссис Форман, отчасти ответив таким образом на вопрос Густава. Если бы она ничего не слышала, то так бы сразу и сказала.

– Мы пока не можем найти доктора Чаня, – попытался объяснить Старый. – А мистер Уилтраут… ну…

Брат не мог сознаться прямо, что уже спрашивал кондуктора, а теперь проверяет, сказал ли тот правду. Поэтому я поспешил на помощь с враньем: по моему опыту, в приличном обществе оно обычно срабатывает лучше всего.

– Мы его спрашивали, мэм. Но он говорит, мол, так хотел спать, что даже не помнит сути разговора. – Я со значением покачал головой. – Бедняга пережил такое потрясение, сами понимаете.

– Что ж.

Вдова окинула взглядом аудиторию: двое побитых мужчин, все в синяках, и долговязый, не в меру ретивый парень в форме газетчика. Даже несмотря на бляхи, доверия мы внушать не могли, и миссис Форман не спешила признаться, что подслушивала.

К счастью, ее сыновья не отличались подобной щепетильностью.

– А мы слышали! – заявил один, подскакивая на невиданную высоту.

– Мы слышали всё! – добавил второй, взмывая в воздух рядом с братом.

– Мальчики… – начала было миссис Форман, но те уже закусили удила.

– Китаец сказал, что хочет проверить свой багаж!

– А кондуктор сказал ему «нет»!

– А китаец тогда и говорит: «Я дам вам двадцать долларов, если пустите меня в багажный вагон!»

– А кондуктор ему…

Близнецы переглянулись с одинаковым выражением безумного веселья на ангельских личиках, одновременно прыгая на сиденье.

– «Ах ты, грязная косоглазая обезьяна!» – хором завопили они.

– А потом!.. – продолжил не то Харлан, не то Марлин.

– …Совсем поздно!

– …После того как вас чуть не укусила змея!..

– Ух ты! Змея!

– …Мы слышали, как китаец вернулся!

– И в тот раз он сказал только!..

– «Па-жа-лу-ста!» – выкрикнули мальчики одновременно, после чего рухнули на сиденье бок о бок и залились смехом.

– Это все, что вы слышали во второй раз? – уточнил Густав. Он очень внимательно слушал рассказ мальчишек: казалось, вот-вот начнет скакать вверх-вниз вместе с ними. – «Пожалуйста»?

– Вот и все, что он сказал.

– Но мы слышали, как кто-то возился.

– Будто вылезал из постели.

– Мы выглянули посмотреть, когда стало тихо.

– Но китайца уже не было.

Тут старый снова впал в свое привычное оцепенение, задумчиво уставившись куда-то поверх голов близнецов, пока остальные таращились на него. Поскольку вопросов брат больше не задавал – да и вообще не издавал ни единого звука, – наших маленьких соглядатаев пришлось благодарить мне самому.

– Отличная работа, парни. – Я наклонился и взъерошил и без того всклокоченные волосы Харлана или Марлина. – Уши у вас острые под этими кучеряшками.

Обычно, воспарив, Густав медленно спускается с облаков на землю. Но на сей раз он рухнул стремительно, едва ли не с грохотом.

– Ба!!! Точно! Боже милостивый! – Он так быстро повернулся к вдове, что та съежилась. – Мэм! – Густав сунул руку в карман, но тут же осекся и смущенно выдохнул: – Ох. – Он вынул руку из кармана и рассеянно потер подбородок.

– Да? – поторопила его миссис Форман, хотя вряд ли ей так уж хотелось узнать суть дела.

– Мэм, – начал сызнова Старый. – Надеюсь, вы простите мой вопрос, но… речь о вашем муже. Он скончался в молодом возрасте?

– Мой муж? – ахнула вдова, и тонкий креп ее вуали слегка всколыхнулся. Очевидно, она никак не ожидала вопроса о дорогом ее сердцу покойнике. – Вообще-то да. Ему было всего тридцать.

– У него случился сердечный удар, – торжественно объявил один из сыновей.

– В Чикаго, – добавил второй, не менее солидно.

– Мальчики, – произнесла миссис Форман тверже, почти как угрозу.

– На выставке.

– В парке развлечений.

– Мальчики, – повторила вдова.

– На выставке «Улица Каира».

– Там тетеньки показывали танец живота.

– Мальчики!

Харлан и Марлин уставились на свои ботинки, внезапно помрачнев, затихнув и даже не шевелясь.

– Соболезную, мэм, – еле выдавил Густав, сгорая от смущения, будто вдова сама запрыгнула на сиденье и попыталась изобразить танец живота. – Смею надеяться, вы не против, если я спрошу еще. Ваши сыновья… они похожи на отца? То есть внешне.

– Да.

Миссис Форман, кажется, хотела сказать что-то еще, но воздержалась, как будто чего-то ждала. До меня запоздало дошло, чего именно: носового платка от одного из стоящих перед ней «джентльменов». Не дождавшись рыцарского жеста ни от кого из нас, она потянулась к сумочке и, достав собственный изящный платочек, промокнула глаза под вуалью, несмотря на отсутствие слез.

– Я видела дагеротипы Кристофера, моего покойного мужа, сделанные в детстве. – Она обратила скорбный любящий взгляд на Харлана и Марлина. – Сходство просто поразительное. – Потом она взглянула на Старого, и голос у нее сделался таким ледяным, что, будь на ее порозовевших щеках слезы, они превратились бы в сосульки. – А почему вы спрашиваете?

– О, просто у вас такие красивые мальчики, – забормотал Густав, отчаянно пытаясь изобразить светский тон, но тут же начал неуверенно заикаться. – Н-не в том смысле, что вы некрасивая. То есть как вдова. Н-ну, знаете. Согласно приличиям, как настоящая леди и вдова… – Он осекся и тяжело вздохнул. – Мэм, вы, без сомнения, уже заметили, что я совершенный невежа. К тому же я ужасно устал и не очень хорошо себя чувствую. Поэтому позвольте мне извиниться за беспокойство и пожелать вам с сыновьями приятной поездки в Сан-Хосе.

Миссис Форман приняла извинения едва заметным кивком, но не стала ни отвечать, ни тем более возражать брату.

Мы с Кипом тоже распрощались и получили столь же ледяной ответ от вдовы – но не от близнецов. Марлин и Харлан разулыбались и помахали нам, а потом высунулись в проход и долго смотрели, как мы идем за Старым к голове спального вагона. Обернувшись, чтобы помахать мальчикам на прощание, я заметил, что наблюдают за нами не только они.

Из дальнего конца вагона поверх книги на нас смотрела мисс Кавео.

Я помахал и ей. И она помахала в ответ.

– Что за дела со вдовой? – спросил Кип, когда мы подошли к двери тамбура.

– Могу показать… если поможешь нам, – сказал Густав мрачно и в то же время нетерпеливо, будто опаздывал на собственные похороны. – Но предупреждаю сразу: может быть опасно.

– Опасно? – Кип порозовел под своими веснушками. – Это как-то связано с бандой Лютых… или убийством Джо Пецулло?

– И с тем, и с другим.

– Ух ты… ну, раз так… если говорите, что опасно… – Разносчик сбросил маску ужаса и самоуверенно ухмыльнулся. – Уж не сомневайтесь, конечно помогу. Что надо сделать?

Брат хлопнул парнишку по спине.

– Доставай мастер-ключ, парень… и готовься.

– К чему? – спросил я.

– К ответам, – сказал Старый и направился к двери в багажный вагон.

Глава тридцать первая. Ответы, или Мы находим решение, но проблемы остаются

Густав провел нас в багажный вагон, держа ладонь на рукоятке кольта. Как только мы вошли, он принялся рыскать вокруг, а нам с Кипом велел забаррикадировать дверь.

– Что-что? – переспросил я.

– Сделайте так, чтобы никто не мог войти, пока мы не впустим, – отозвался Старый и исчез в лабиринте багажа. – Придвиньте стол Пецулло к двери или заклиньте ручку. Все что угодно. Лишь бы никто не вломился, пока мы не найдем то, за чем пришли.

– И что это? – Кип подошел к единственному оставшемуся в вагоне стулу – его пару похоронили где-то в невадской пустыне вместе с мертвым хобо, – подтащил к двери и засунул под ручку.

Густав, вернувшись, одобрил импровизированную баррикаду коротким кивком. Потом взял со стола гвоздодер Пецулло и, сделав несколько шагов, бросил его на простой сосновый гроб, который Чань сопровождал в Сан-Франциско.

– А-а, черт! – выпалил Кип в ужасе. – Не шутите так!

Я подошел к гробу и опустился на колени рядом.

– Не дрейфь, парень, мертвеца там нет. – Я оглянулся через плечо на Старого: – Ведь нет?

Ответ брата не вселил особой уверенности: он пожал плечами и отошел на пару шагов, чтобы не мешать мне… или чтобы не задохнуться от смрада, если басня Локхарта о набитом «сокровищами» гробе окажется лишь басней. Под ногами у братца что-то хрустнуло, и Густав присел, пытаясь разглядеть, что именно впечатал в доски пола.

– Осколок стекла. – Он поднял голову и огляделся. – Не видели пустую бутылку из-под виски, которая была здесь вчера?

Мы с Кипом помотали головами.

– Должно быть, разбилась, – сказал Кип, все еще нервничая по поводу предстоящего разграбления праха. – Резких остановок было больше чем достаточно.

– Пожалуй. Но тогда возникает вопрос: кто подмел осколки? – Густав с трудом, медленно выпрямился, пошатываясь от тряски вагона. – Впрочем, сперва надо разобраться с другими вопросами.

– Так что, начинать разбираться? – спросил я.

Старый кивнул. Я поддел гвоздодером доску.

– Стойте! – взвизгнул Кип. У него, видимо, пропал всякий вкус к приключениям. Казалось, разносчик вот-вот отдаст обратно завтрак. – Зря вы это задумали, парни. Уилтраут только чудом вас не уволил. Откроете гроб – он сделает так, что вас даже в поезд ЮТ никогда больше не пустят, а уж на работу тем более не возьмут.

– Как-нибудь переживу. – Я повернулся к брату: – А ты?

– Угу. – Старый еще раз кивнул.

Сначала я действовал осторожно и лишь немного приподнял крышку, чтобы образовалась тонкая щелочка. Не заметив облака трупных газов, я, осмелев, открыл крышку с одной стороны и заглянул внутрь.

– Там внутри солома, – с облегчением сообщил я. И Кип, и Густав тут же решились подойти ближе.

Несколькими рывками я полностью отодрал крышку, готовясь закрыть глаза рукой, чтобы не ослепнуть от блеска рубинов, сапфиров и карбункулов. Но свертки черного бархата среди соломы, представшие нашим глазам, были совершенно лишены блеска.

Сверху их лежало с дюжину: одни величиной с яблоко, другие – с тыкву, но чаще небольшие, так что внизу оставалось еще много места для других.

Я взял один из свертков поменьше и осторожно развернул, а Кип и Старый приникли с обеих сторон, глядя во все глаза.

Под последним слоем бархата действительно обнаружилось нечто холодное, твердое и блестящее. Но не драгоценный камень.

Это была фарфоровая вещица – и очень знакомая.

У меня в ладони лежала чашечка без ручки, точно такая же, как та, что Старый нашел в пустыне после ограбления. Как будто сомневаясь, брат достал свою чашечку-близняшку и поднес к моей. Они походили друг на друга, как Харлан и Марлин. Размер, синий узор по ободку, рисунок с листьями сбоку – все совпадало.

Пока я снова заворачивал чашечку, Старый осторожно уложил свою находку в солому, словно возвращал яйцо в гнездо. Затем вытащил самый большой сверток и приоткрыл его ровно настолько, чтобы рассмотреть большой расписной чайник.

– Ничего не понимаю, – пожаловался Кип. – Что это еще за барахло?

– Ну, в китайском павильоне на выставке якобы были бесценные сокровища Востока. – Я указал рукой на гроб, забитый причиндалами для чаепития: – Похоже, это они и есть. Или, может, часть из них.

Кип скептически нахмурился.

– Дурацкий старый чайник – «бесценное сокровище»?

– А почему нет? Откуда нам знать, может, этот чайник ровесник Адама. Чем вещь древнее, тем дороже. Ха, да может, лет через сто даже твои грошовые романы поднимутся в цене.

Парнишка покачал головой.

– А по мне, так все равно хлам.

– Доктор Чань так не считал, – медленно проговорил Густав. – Потому-то и пытался попасть в багажный вагон: проверить, в порядке ли его груз. Он ни за что не сошел бы с поезда, бросив национальные сокровища.

– Но его саквояж… – начал я.

– Сбросили с поезда, чтобы выглядело так, будто док слинял, – перебил Старый. – Раз Чаня убрали с дороги, забрать его вещи с полки проще простого.

– Эй, постойте! – взвыл Кип. – Что значит «убрали с дороги»?

– Китаец, скорее всего, мертв, – мрачно заявил Густав. – Кто-то заманил его сюда и ударил бутылкой из-под виски. – Он взглянул на меня: – Признаю, это чистое теоретизирование, и мистер Холмс такого бы не одобрил, но хорошо ложится на факты.

– Может, и так, – согласился я. – И все-таки я надеюсь, что на сей раз ты ошибся.

Старый вздохнул.

– Мне бы тоже хотелось надеяться.

– Постойте же! – Кип всплеснул руками. – Зачем кому-то понадобилось убивать китайца?

– Наверное, потому, что он рыскал вокруг багажного вагона, – ответил я. – Здесь есть нечто такое, что наш убийца пытается спрятать.

– Например?

– Например… ну да, хороший вопрос. – Я повернулся к брату. – Не хочешь объяснить?

– Как раз собирался. – Густав запустил руки в гроб и зашарил под сеном на дне. – Джо Пецулло нашел первый тайник, поэтому план и изменился. Ба! Вот, пожалуйста.

Брат крякнул и вытащил руки из гроба. В них он сжимал массивный, напоминающий кирпич предмет, который отблескивал золотом – и не без причины. Сверху были выбиты слова и цифры, которые я прочел вслух.

Монетный двор США

21 7 / 16 карат

400 унц.

– Вот дерьмо, – прошептал Кип.

– Ну-ну… зачем же ругаться, черт подери, – пробормотал я и повернулся к брату: – Значит, вот как чашечка оказалась в пустыне? Выбросили часть китайской посуды, чтобы освободить место для этого.

– Угу.

Старый опустил тяжело брякнувший слиток на пол и отряхнул ладони. У него на пальцах, как и на золоте, чернели песчинки.

– А откуда же тогда взялся парик? – спросил я. – Только не говори, что это тоже древнее китайское сокровище.

Старый встал и подошел ко второму гробу – роскошному, который везла в Калифорнию миссис Форман.

– В искусстве раскрытия преступлений, – произнес он, – первостепенное значение имеет способность выделить из огромного количества фактов существенные и отбросить… – Он вытащил из кармана парик и уронил его на гроб.

– …Случайные, – закончил я, печально кивнув.

– Знаете, – заметил Кип, – ни шиша не могу понять, о чем вы тут.

– Не волнуйся, парень, – успокоил я его. – До тебя еще дойдет.

До меня-то дошло. В конце концов.

Я видел светлые кудрявые волосы на маленькой накладке на макушку, и я видел светлые кудрявые волосы на головах близнецов Форманов. Я видел бирку на парике, где значилось, что он из Сан-Хосе, и видел бирку на гробе, где было написано, что тот направляется в Сан-Хосе.

Я видел улику, улику, улику и еще улику. Но не видел, что они стыкуются, словно рельсы, по которым мы едем, и образуют след, ведущий к конечной станции: к гробу, который мне предстояло открыть.

Однако Густав этот след увидел. И внезапно, словно мне дали хорошего пинка под зад, я вспомнил еще одну причину, по которой таскался за братцем, пока он гонялся за своей мечтой стать сыщиком.

Ей-богу, Старый действительно был силен в дедукции.

Я засунул лапу гвоздодера под край крышки, поднажал – и в вагоне сразу же потянуло смрадом разложения.

– О боже… стойте! – застонал Кип. – Воняет точно не золотом!

– Могло быть и хуже, – заметил Старый, и я, поняв, к чему он гнет, продолжил ковырять крышку.

Учитывая, что стояло лето, а покойный мистер Форман упокоился не меньше четырех дней назад – двое суток ушли только на доставку тела из Чикаго в Огден, – вонь должна была сшибать с ног, а по факту она лишь била в нос.

Вскоре стало ясно, почему трупный запах не такой сильный. В отличие от простого соснового ящика Чаня, миссис Форман раскошелилась на гроб красного дерева с крышкой на петлях. Поэтому особых усилий не потребовалось, – поддев крышку, я поднял ее и заглянул внутрь… где лежало еще штук двадцать золотых слитков.

Я не успел сосчитать точное количество, потому что Густав велел поскорее закрыть гроб.

– Мы увидели вполне достаточно, – сказал он. – Тело Формана исчезло, хотя пролежало в гробу довольно долго, чтобы остался душок.

Я опустил крышку, затем развернулся и сел на нее, поставив локти на колени и упершись подбородком в ладони. Прямо перед глазами у меня мелькали какие-то мутные образы – окончательные ответы, – и оставалось лишь правильно прищуриться, чтобы картинка прояснилась.

– Может, кто-то из вас наконец объяснит, что за хрень здесь происходит? – взмолился Кип.

Старый видел, что я напрягаю мозги, пытаясь решить задачу, и слегка кивнул, вытянув руки ладонями вверх в мою сторону.

Он давал мне шанс попробовать объяснить все самому. И я им воспользовался.

– Ну… думаю, суть в том, что вчера банда Лютых вовсе не грабила поезд, – начал я неторопливо, чтобы язык не забегал вперед мыслей. – А наоборот, загружала. Я сижу на том самом золоте, что украли с «Тихоокеанского экспресса» два месяца назад.

Густав кивнул, и я заговорил быстре.

– Когда бандиты остановили поезд в мае, то вовсе не ожидали найти столько золота в почтовом вагоне… и, судя по всему, не знали, что делать с добычей. Слитки тяжелые, на лошадях никак не увезешь. Всадники должны передвигаться быстро, налегке. Вот они и закопали золото прямо на месте, недалеко от Карлина. В стране каждый знает, как выглядят Барсон и Уэлш, – спасибо газетам. Попытайся они перевезти груз на фургоне, и мили бы не проехали, как их бы засекли. И они придумали, как перевезти золото по-другому. Напихали в ящик кирпичей… для веса?

Брат снова кивнул.

– Потом погрузили ящик на экспресс, – продолжал я. – Наверное, с помощью работника ЮТ или пассажира, который сдал его в багаж. Бандиты собирались, подъехав к месту, где спрятано золото, остановить поезд, выбросить кирпичи, загрузить золото, а потом… черт, брат. Думаешь, они и правда собирались попытаться? Это ж какие яйца нужно иметь!

Густав снова кивнул, явно довольный, что я догадался обо всем сам, хотя последний шаг и оказался довольно трудным.

– Какие яйца, что попытаться? – вмешался Кип, утомленный частыми остановками в рассказе.

– Тот ящик… в нем были отдушины, – пояснил я. – Мы решили, что кто-то залез в поезд в Огдене. Но план-то был совсем другой: кто-то собирался прокатиться без билета уже после ограбления. Уэлш и Барсон хотели приставить к золотишку охрану!

– Да только Пецулло заметил отдушины и открыл ящик, что стоило ему жизни, – наконец подключился Густав. – А потом ящик нашли мы, и он стоял открытый, когда Лютые остановили поезд. Налетчики поняли, что незаметно протащить кого-нибудь на экспресс не удастся и нужно искать для золота новое место.

– Здесь, – сказал я, хлопнув по крышке дорогого гроба, на котором сидел.

– Формана они выбросили в пустыне, – продолжил Старый.

– А когда тащили тело, потеряли парик, – вставил я.

– Также они выбросили часть сокровищ Чаня.

– Но уронили чашку.

– Конечно, нельзя было допустить, чтобы план бандитов разгадали. Вот поэтому один из них заговаривал зубы Милфорду Моррисону с левой стороны поезда, пока остальные возились с грузом с правой.

– Но бедняге Эль Нумеро Уно деваться было некуда, верно? – добавил я. – Он, должно быть, все видел.

– И стал засечкой у кого-то на стволе, – закончил за меня Густав.

Пока мы говорили, Кип изумленно переводил взгляд с брата на меня и обратно, а теперь покачал головой и рассмеялся.

– А вы прямо сладкая парочка, если не грызетесь.

Мы со Старым смущенно переглянулись.

– Однако вы перескочили через один адски важный вопрос, – продолжил парнишка уже серьезным тоном. – Кто убил Джо?

– А ты сам подумай, – предложил Густав. – Кому первому Пецулло рассказал бы про ящик? У кого есть ключ, с которым можно ходить в багажный вагон и обратно, сколько пожелаешь? Кто знал, что китаец пытался пробраться к добыче? И чья полка находится у мужского туалета и прохода в багажный вагон, откуда можно тихонько улизнуть и напустить на нас змею?

Кип некоторое время моргал, непонимающе уставившись на брата, но в конце концов понял, о ком идет речь. А поняв, кажется, сам не знал, радоваться или возмущаться.

– Ну да, конечно… ведь все сходится? – восхитился разносчик. – Уилтраут. Теперь и правда сходится.

– Почти. Объясни-ка мне вот что, – повернулся я к брату. – Кто украл у Кипа мастер-ключ? У кондуктора уже есть свой, да еще и запасные имеются. Зачем тащить у Кипа? И как он провернул кражу?

– Этого я пока не вычислил, – признал Старый. – Может, Уилтраут хотел сбить нас со следа, чтобы мы подозревали пассажиров, а не работников. Или ему помогает кто-то еще. Или это просто случайность. – Последнее слово Густав выдавил с отвращением, будто выплевывал попавший в рот кусок гнилого мяса, и, судя по лицу Старого, привкус так и остался на языке.

– А знаешь, у нас так до сих пор и нет твердых доказательств, – заметил я. – И мы до сих пор толком не знаем, что замыслила банда Лютых. Зачем отправлять золото на запад? Как им забрать его, если с багажом не едет никто из разбойников? Кажется, мы еще не со всем разобрались.

Брат подошел ко мне и тяжело опустился рядом: пузырь возбуждения, поддерживавший его, лопнул.

– Ты прав… но, по крайней мере, мы напали на след. – Он постучал по гробу, на котором мы сидели, каблуком левого сапога. – Золото. Уилтраут рано или поздно должен отдать добычу бандитам, иначе ему перережут глотку. Вот так мы его и расколем. Не такой уж он крутой, каким хочет казаться. Может, сдаст банду, чтобы спасти свою шкуру.

– А может, лучше телеграфировать в штаб-квартиру ЮТ, – предложил я. – Они пошлют своих людей следить за гробами, когда поезд придет в Окленд. А когда ребята из банды сунутся, чтобы забрать золотишко… бам! Тут мы их и повяжем. – Я осторожно погладил кончиками пальцев все еще опухший нос. – Авось еще доведется поговорить по-свойски с Барсоном и Уэлшем.

– Было бы неплохо, – задумчиво кивнул Старый. – Очень даже неплохо.

Пока мы с братом трепались, Кип обошел вокруг нас и присел на корточки рядом с гробом доктора Чаня.

– Что, хочешь забрать себе немного золотишка? – спросил я. – Или чайный сервиз приглянулся?

– А вы, ребята, все же кое-что упустили, – ответил Кип. – То, что объяснило бы всё.

Парнишка протянул тонкую руку над крышкой гроба – и выдернул кольт у Старого из кобуры.

– Извиняйте, ребята, – весело сказал он, отпрыгнув на несколько шагов назад. – Не могу позволить вам играться с золотом. Надеялся, что до этого не дойдет, но что ж поделать…

Он наставил револьвер на Густава и взвел курок.

Глава тридцать вторая. Парнишка, или Жизнь у кипа бьет ключом, а наши жизни в опасности

– Не смешно, парень, – сказал я, пытаясь изобразить строгого папашу, выговаривающего слишком заигравшемуся ребенку. – Положи револьвер, а то еще подстрелишь кого-нибудь.

– Думаю, он и собирается кое-кого подстрелить, – сказал Старый. Он стукнул обоими кулаками по крышке гроба. – Вот же дьявол! И как я раньше не просек!

– Ну-ну, не расстраивайтесь так, мистер Амлингмайер, – сказал Кип своим обычным дружелюбным тоном. – Вас же вечно мутило, как с похмелья, и все же вы подобрались к разгадке ближе других. Черт, да сам Берл Локхарт так ничего и не понял.

– Мистер Холмс тебя раскусил бы, – пробормотал Густав.

– Может, и так, – согласился Кип. – Знаете, я и сам люблю истории про Шерлока Холмса. Вот был хитроумный засранец. У-у! Только представьте себе: Холмс против банды Лютых!

В глазах парнишки появился злобный блеск, какой бывает у мальчишек, когда они бросают двух котов в бочку – просто чтобы посмотреть, чем кончится дело.

– Значит, мы все еще против них? – спросил Густав.

– Ну, сейчас вы только против меня. – Кип улыбнулся, но улыбка тут же превратилась в злобный оскал. – А я хочу, чтобы вы встали против той двери. – Он указал револьвером на боковую дверь багажного вагона.

Старый не шелохнулся. Я последовал его примеру.

Кип покачал головой.

– Я уже убил вчера двоих. Не заставляйте меня доводить счет до четырех. – Он выпятил губы и наклонил голову. – Хотя знаете что? Может, так оно и лучше. Как думаете, сколько Джесси Джеймсу случалось убивать в один день? Или Билли Киду. Уж наверняка не четверых. Может, я и обойду прежних героев!

– Брось эти игры, – сказал Старый. – Не будешь ты здесь стрелять.

– А почему нет? – удивился Кип. – Мы в самом шумном вагоне, а между нами и пассажирами три двери. Подумаешь, какой-то хлопок; поезд так грохочет, что никто не услышит. А если даже услышит, что с того? Вы ведь сами велели мне заклинить дверь, забыли? Никто сюда не сунется, пока я сам не позволю. Поэтому зря надеетесь, что я забоюсь. – Он нежно, почти сладострастно погладил пальцем спусковой крючок. – Нет уж, не забоюсь.

Я не был уверен, стоит ли верить засранцу, но одно знал твердо: пока мы сидим на заднице и между нами и Кипом только пара гробов, у нас нет ни малейших шансов. Стоя хотя бы можно броситься на разносчика, когда подвернется подходящий момент… если, конечно, подвернется.

Я толкнул брата плечом и поднялся. Густав взглянул на меня снизу вверх с кислой миной и тоже медленно выпрямился. Кольт у Кипа в руке неотрывно следовал за нами.

– Благодарю вас, джентльмены, – сказал парнишка, когда мы встали спиной к двери. Он опустился туда, где только что сидели мы: на крышку гроба Формана. – А теперь, Отто, если вас не затруднит… откройте дверь.

– А знаешь, – сказал я, – пожалуй, затруднит.

– Ну тогда скажу по-другому. – Кип слегка повел запястьем, направив кольт чуть выше и правее. – Открывайте дверь, или я разрисую ее умными мозгами вашего братца.

Я повернулся и взялся за задвижку.

– Господи, парень, – буркнул я, дергая за засов, – откуда ты такой подлый?

– И вовсе я не подлый, – заверил меня Кип. – Я дерзкий.

Я сдвинул дверь фута на три – и в вагон ворвался рев, словно на нас налетел смерч. Вместе с ветром внутрь полился тусклый свет: узкие яркие полосы, то вспыхивающие, то стремительно гаснущие снова. За дверью было черно.

Мы так заигрались в полицейских и разбойников, что не заметили, что маленькие оконца багажного вагона потемнели. «Тихоокеанский экспресс» въехал в очередную снегозащитную галерею.

– Закрывай! – закричал Кип.

Я с радостью исполнил его желание. Если бы парень заставил нас выпрыгнуть внутри галереи, мы с братом ударились бы о стену и отлетели обратно, прямиком под колеса, и последних из рода Амлингмайеров размолотило бы на мелкие кусочки, так что пришлось бы раскладывать ошметки по могилам наугад.

Кип, видимо, тоже этого испугался. Не наших потрохов, конечно: это его вполне бы устроило. Но ему не хотелось бы, чтобы в пульманах заметили брызги крови на окнах или увидели наши тела, разбиваемые под колесами. Лучше избавиться от нас, когда экспресс выкатится из галереи.

И уж конечно он не собирался просто заставить нас выпрыгнуть: так мы разве что ноги переломаем. А пословица «Мертвые молчат» говорит совсем о другом. Кип отправит нас к праотцам еще до того, как мы выйдем в эту дверь.

Такие мысли пронеслись у меня в голове за пару секунд, пока я задвигал дверь. План за столь короткое время придумать невозможно, но все же я кое-что успел: делая вид, будто закрываю задвижку, я лишь повозил ее туда-сюда. Дверь осталась незапертой.

Отвернувшись от двери, я увидел, что Кип ничуть не менее лихорадочно пытается найти решение. Он склонил голову набок и снова поглаживал пальцем спусковой крючок.

«Какой смысл ждать? – разгадал я мысли разносчика. – Два раза дернуть пальцем – и я впереди самого Джесси Джеймса!»

– Стало быть, ты и убил своего приятеля Пецулло, – заговорил Старый.

Глаза у Кипа широко распахнулись, будто он успел забыть, что его мишень умеет говорить.

– Он обнаружил отдушины и кирпичи, – продолжал Густав, – но, прежде чем доложить Уилтрауту, показал находку своему юному приятелю, который и вышиб ему мозги первым, что попалось под руку.

Парнишка покрутил «миротворцем» Густава в воздухе.

– Валяйте. Рассказывайте, что было дальше, мистер Холмс.

– Ладно. Давай посмотрим…

Брат нахмурился и провел рукой по усам – совсем не как человек, которого вывели на расстрел, а скорее как фермер в универсальном магазине, запамятовавший, что обещал привезти дочери. Пусть смерть уже занесла над нами свою косу, но Старый не мог упустить возможность предаться дедукции.

– Эта история, будто у тебя украли мастер-ключ, – начал он, – полная хрень. Чтобы нас отвлечь. Чтобы мы смотрели на пассажиров, а не на железнодорожников.

Кип кивнул, улыбнулся и снова покрутил кольтом.

– Потом, когда банда Лютых якобы тебя зацапала, ты рассказал им, где Локхарт и мы с братом находимся, – продолжил Густав. – И рассказал им про Пецулло и про ящик. Вот тогда план и поменялся. Тебя увели как заложника, а на самом деле ты помогал загружать в гробы золото вместо трупа Формана и безделушек Чаня.

Парнишка снова кивнул, не сводя глаз с брата. Я поискал в себе решимость броситься на него, но не обнаружил. До Кипа было пять-шесть больших шагов, а ему требовалось лишь чуть пошевелить пальцем, чтобы всадить пулю мне в брюхо.

Старый продолжил теоретизировать:

– От Чаня тебе пришлось избавиться, потому что он никак не унимался: хотел проверить, все ли в порядке с его китайским старьем. Увидев, что кто-то поковырялся в гробах, док поднял бы шум. И ты… как-то заманил его сюда, верно? – Брат хлопнул себя ладонью по лбу. – Вот зараза! Я бы сразу понял всю эту чертову галиматью, если бы поезд не растряс мне мозги. Твоя полка прямо над полкой Уилтраута! Когда Чань вернулся и просил «пожалуйста» – он говорил с тобой!

Кип расплылся в довольной улыбке. Он наслаждался: его соблазнила возможность услышать о своих преступлениях, словно ему читали рассказ из журнала с детективами.

– Китаец попросил меня выйти в тамбур, чтобы переговорить наедине, – разоткровенничался он. – Предложил десять баксов, чтобы я пустил его в багажный вагон. Представляете, Уилтрауту он предлагал двадцатку! Видимо, решил, что разносчика можно купить за полцены. Если бы я отказался, наверное, предложил бы пятерку Сэмюэлу.

Кип вздернул брови и рассмеялся собственной шутке, словно мы были покупатели, а он надеялся всучить нам пакетик лимонных леденцов.

– А дальше вы правильно догадались. Я огрел дока бутылкой из-под виски. Не убил, конечно, но и что с того. Выкатил его наружу из вагона на мосту неведомо где. Теперь кормит речную рыбу. – Юный мерзавец рассмеялся. – Смешно, правда? Китаец везет с собой гроб без мертвеца, а теперь он сам мертвец без гроба!

Он так чванился своим остроумием – не только шутками, но и убийством тоже, – что, кажется, и правда ждал от нас похвалы. И даже сложно его обвинять, ведь мой брат сам начал разговор, и теперь они болтали, словно две матроны, сравнивающие рецепты пирога с ревенем.

Густаву хотелось выяснить все детали случившегося до единой. Меня же грыз совершенно другой вопрос.

– Господи, Кип, – не выдержал я. – Зачем? Все эти смерти… ради чего? Неужели так ненавидишь железную дорогу? Или настолько хочешь денег?

– И это ты меня спрашиваешь? – Улыбка на мальчишеском лице Кипа не исчезла, а наоборот, стала еще шире. – Думал, уж кому-кому, а вам двоим должно быть понятно. Раньше-то я о таком только читал, а теперь все взаправду. Я вырос в скучнейшей дыре, где если солнце поутру взойдет – уже новость! А теперь участвую в большом деле, просто с ума сойти. Лучшее время в моей жизни!

Поезд дернулся, и уклон стал круче, так что я испугался, не сдвинется ли дверь в сторону сама по себе. Мы с братом налетели друг на друга; мне удалось устоять, но у Густава подкосились колени, и он повис на мне.

– Когда банда Лютых первый раз остановила экспресс в мае, я вовсе не испугался. Я был в восторге! – продолжал распинаться парнишка, слишком увлеченный собственным рассказом «Приключения Кипа Хики», чтобы обращать внимание на нас. Его слабая рука, видимо, устала, как и ноги Старого, потому что разносчик оперся локтями на колени и взял револьвер двумя руками. – Я потихоньку выбрался из поезда, когда они уезжали. Меня чуть не застрелили! Но я упал на колени и стал умолять Оги и Майка взять меня с собой. Вот только они поступили умнее: придумали план. И теперь я самый настоящий член банды!

– И убийца, – добавил я.

– Слушай, на китайца мне насрать, но Джо мне было жалко. А когда я напустил на вас змею, то почувствовал себя очень даже виноватым… на пару минут. Потом уже просто бесился, что ничего не вышло. – Плечи у мальчишки слегка дрогнули, едва заметно: сказывалась усталость от четырехфунтовой пушки в руках. – Ну что ж. Лучше поздно, чем никогда.

Дуло кольта начало опускаться, но парнишка снова поднял его – и наставил на меня.

– Тебе от нас так просто не избавиться, Кип, – сказал Старый, выпрямляясь и делая шаг влево, так что оказался между мной и пистолетом. – За нами следят. Выйдешь отсюда один – это сразу заметят.

Кип фыркнул.

– Ха, да как будто я ничего не знаю. Видел, как она шепталась с Джефферсоном Паулессом, когда вас двоих послали собирать ромашки или чем вы там занимались.

– Она? – переспросил я.

– Мисс Кавео, – сказал Густав.

– Черт, вот милашка, хоть и филер! – протянул Кип. – Пожалуй, умный ход. При виде такой красотки… мужчины теряют бдительность, раскисают. – Он посмотрел на меня. – И глупеют. Ага, думаю, она еще очень пригодится, когда придет время.

Я едва не бросился на крысеныша в ту же секунду.

– О чем это ты?

Кип вздохнул и закатил глаза.

– Чего вы от меня хотите? Рассказать план во всех подробностях? Может, еще и в лицах разыграть?

– Почему бы и нет? – отозвался Старый таким тоном, будто это вполне обычная просьба к тому, кто собирался застрелить тебя еще пять минут назад.

Справа за спиной у Кипа мелькнул свет, и я взглянул туда, а разносчика в этот же самый момент отвлекло что-то слева от нас.

Оконца вагона снова осветились. Поезд выехал из галереи.

– Извиняйте, ребята. – В голосе Кипа слышалось искреннее сожаление, и я с беспощадной ясностью понял, что наши дополнительные пять минут истекли. – Некогда больше разговаривать. И у вас…

Я качнулся влево и распахнул боковую дверь, впустив в вагон ослепительный свет. Кип зажмурился и отвернулся – этого мгновения мне хватило, чтобы уцепиться за куртку Густава и, увлекая его за собой, выпрыгнуть наружу.

Хлопнул выстрел, но мне было не до того, чтобы переживать, не попал ли Кип в меня или Старого. Навстречу стремительно неслось нечто коричнево-серо-зеленое – обычно называемое «земля» – бог знает с какой скоростью.

Какой смысл волноваться о пулях? Не факт, что мы переживем падение.

Глава тридцать третья. Умри, или Мы с Густавом катимся и чуть не докатываемся

Я падал так долго, что успел подумать: «Боже, если хочешь меня убить, сделай одолжение, убей побыстрее!» И последовал удар – сильный.

Мой левый бок врезался в траву, гравий и комки земли. Потом в землю вдавился правый бок. Потом спина. Затем снова левый бок. И так далее.

Я кувыркался, как брошенные кости, и ничего не мог с этим поделать – только катиться дальше. Переваливаясь по земле, я боялся главным образом за свою голову: пусть у меня мозгов и поболее, чем у некоторых, однако если половина останется на каком-нибудь камне, то это непременно скажется на умственных способностях.

К счастью, когда я наконец остановился, мозги – а также кости и прочая жизненно важная требуха – оставались там, где и положено: внутри моего тела. Я лежал на боку на пологой насыпи, лицом к уходящим под уклон рельсам. Еще целых секунды две я глазел на уносящийся вниз «Тихоокеанский экспресс», после чего состав скрылся из виду, а вскоре затих и шум.

– Отто? – послышался голос Старого. – Отто!

– Эй, брат, – прохрипел я. – Все хорошо?

– Нет. Но я пока жив.

Я перекатился на другой бок, кривясь от острых камушков и комков земли, впивавшихся в истерзанную плоть. Густав растянулся ярдах в двадцати, головой вниз по склону, а сапогами к рельсам.

– А у тебя как дела? – спросил он.

– Для мертвеца – просто замечательно. Ведь я мертв, правда?

Старый хмыкнул.

– Ты жив.

– Ох… уже легче.

Я облегченно вздохнул – и тут же решил в ближайшее время этого не делать. Ребра так болели, что я предпочел бы и вовсе не дышать. Оставалось лишь лежать неподвижно, пока не почувствую себя в силах встать. Через месяцок-другой, пожалуй.

Но тут я резко сел. Хотя каждое движение причиняло боль, другая боль была гораздо сильнее.

– Диана!

– Знаю, Отто.

– Этот бешеный засранец… господи, кто скажет, что еще он может выкинуть?

– Знаю, Отто.

– А мы здесь, валяемся невесть где!

– Отто! – Брат так и лежал на спине, но немного приподнял голову и посмотрел на меня. – Я… знаю.

Он не просто велел мне прекратить ныть. Это было обещание: «Мы так просто не сдадимся».

И, чтобы доказать серьезность своего обещания, Старый начал подниматься. После долгих мучительных усилий, сопровождавшихся отборной руганью, он наконец встал. Когда брат сделал первый шаг вверх по насыпи, я уже тоже шел вверх, каким-то образом убедив свое тело, что оно способно идти, сколько бы ноги ни ныли по поводу вывихнутых лодыжек, свернутых коленных чашечек и прочих увечий.

Мы со Старым встретились на гребне насыпи и осмотрели окрестности. Во все стороны простиралась огромная прекрасная пустота. По другую сторону рельсов плато обрывалось вниз так резко, что от полета сквозь облака нас отделял только один шаг. За обрывом был лишь воздух, а вдали виднелись утыканные соснами горы, точно такие же, как и вокруг нас. Где-то посередине, должно быть, находилось глубокое ущелье, но мы стояли далековато от края, чтобы заглянуть в него.

Вдоль уходящих вверх, в сторону Саммита, путей теснились скалистые утесы и деревья. Вдоль путей вниз, в сторону долины Сакраменто, – другие скалистые утесы и деревья, а где-то там между ними несся «Тихоокеанский экспресс».

– У нас есть выбор, – сказал Густав. – Подниматься обратно в Саммит, отправить телеграмму, чтобы упредить экспресс, и надеяться, что мы не опоздаем. Или спускаться дальше бог знает куда и делать бог знает что.

Я повернулся и еще раз посмотрел вверх. Уклон был такой крутой, что рельсы казались длинной извилистой лестницей в небеса. Учитывая скорость, с которой поезд летел вниз из Саммита, к тому моменту, как мы со Старым незаметно сошли, состав покрыл не меньше пятнадцати миль. Я попытался вычислить, сколько времени потребуется моим несчастным ногам, чтобы донести остальные части тела до города, но бросил, когда понял, что результат исчисляется не в часах, а в сутках.

– Не-а, – вздохнул я. – Нет у нас никакого выбора.

И мы побрели вниз.

Мы старались держаться поближе к путям на случай, чтобы нас могли заметить с проходящего поезда, если он вдруг появится. Но вокруг были лишь скалы и сосны, разве что коршуны иногда описывали над нами ленивые круги. И больше ни одной живой души.

– А я все думаю о мисс Кавео, – признался я, хромая так, будто меня только что сбросила необъезженная лошадь.

– Я тоже, – отозвался Старый. Но его явно грызла не столько тревога, сколько недоумение.

– Ты просто пытаешься понять, почему так долго не мог ее раскусить, – буркнул я несколько более раздраженно, чем намеревался. – Не понял, что она, как и мы, работает на ЮТ.

– Не отрицаю, это… огорчительно. У меня возникло подозрение, что она агент ЮТ, после Саммита, но следовало догадаться раньше. – Густав повернулся ко мне, и в глазах у него я разглядел новую тревогу. – Но тут дело не только в моей уязвленной гордости. Я волнуюсь за мисс Кавео не меньше тебя. Вся надежда на ее острый ум и решительный характер.

– Было бы спокойнее, если бы нашелся еще и револьвер в придачу, – сказал я.

– Ну да. Но не забывай, что в Карлине именно она вытащила твою задницу из-под пуль. Когда быстро соображаешь, можно обойтись без стрельбы.

– Пожалуй, тогда она чуть приоткрыла карты, а? – Я едва не улыбнулся, но одернул себя: никакого веселья, пока не убедимся, что мисс Кавео в безопасности. – А какие еще были намеки?

Старый отвернулся и покачал головой, явно удивляясь, как его родной брат мог быть настолько слеп, чтобы не разглядеть такое множество улик. Но все же, проглотив желчь, он начал сухо излагать факты:

– Когда она наблюдала, как Честер Хорнер и миссис Кир играют в карты в обзорном вагоне… ты же заметил, что старуха передергивала, подтасовывала? В общем, она шулер.

Вообще-то, я ничего не заметил, но настроения признаваться в этом не было.

– Это было ясно как день, – заявил я.

– Ну а когда дошло до серьезной суммы, мисс Кавео вмешалась и выдернула этого остолопа из-за стола. Там, на площадке, когда мы появились, она наверняка говорила ему: «Мистер, вас только что облапошили».

Мне снова захотелось улыбнуться, хотя лицо оставалось мрачным. Было приятно узнать, что мисс Кавео уединилась с Хорнером исключительно по долгу службы, хотя прыгать от радости мне пока, пожалуй, не стоило.

– Не проходит и десяти минут, как поезд прибывает в Саммит, – продолжал Старый, – где на станции ждет Джефф Паулесс, и леди мгновенно убегает. Очевидно, что они знакомы, и она опасалась, как бы он случайно ее не выдал. Бьюсь об заклад, она следила за нами, и должна была следить и дальше.

– Следила за нами?

– Ну конечно. Мы новички, полковник нанял нас буквально с улицы. И первый же поезд, на который мы сели, останавливают грабители? Само собой, в ЮТ возникают подозрения. Из Карлина мисс Кавео якобы отправила телеграмму родным, помнишь? Думаю, телеграмма была Кроу и Паулессу. А они, наверное, велели ей по-тихому присматривать за нами. Только, по-моему, сама мисс Кавео не думает, что мы замешаны. Когда мы отбывали из Саммита, Паулесс, похоже, нам уже доверял, а Уилтраут бурчал, что, мол, у нас друзья наверху.

– Ну да, ну да… теперь и сам вижу. Должно быть, мисс Кавео поговорила с Паулессом, когда нас отослали искать неведомо кого. Замолвила за нас словечко.

Густав кивнул.

– Были и другие намеки. Полковник Кроу взял билеты Локхарту и Чаню, как и нам, однако Диана оказалась прямо между нами – лучше места не придумаешь, чтобы следить за всеми. И эта инструкция ЮТ, которую ты…

Брат внезапно остановился как вкопанный, словно кто-то дернул сигнальный шнур и сработали тормоза.

– Смотри. – Он указал на здоровенный угловатый серый валун у подножия утеса, возвышавшегося у путей примерно в четверти мили от нас.

– Что там? – не понял я.

Старый вздохнул.

– Да смотри же, черт тебя дери. Разуй глаза!

Я посмотрел еще раз – и увидел, что валун не просто угловатый, а совершенно прямоугольный. И что передо мной не серый камень, а посеревшие от солнца и дождей доски.

Иными словами, это никакой не валун, а сарай.

– Скорее! – крикнул я и понесся вниз, не обращая внимания на истошные мольбы коленей о пощаде.

Вскоре буханье сапог за спиной затихло, и я понял, что изрядно опередил брата. Но не стал замедлять шаг и оглядываться. Меня терзало предчувствие, что этот сарай – наша последняя надежда, и не терпелось выяснить, скрывается ли в нем спасение или же окончательное поражение.

– Эй! Эй, есть кто? – заорал я. – Дело срочное! Эй!!!

Но никто не ответил, и когда я, задыхаясь, подбежал к сараю, стало ясно почему: на двери висел замок. Здесь никого не было.

Я с досадой пнул дверь, и тонкая прогнившая доска треснула под сапогом.

– Твою ж мать!

– Сарай для инструмента… обходчиков… наверное, – выдохнул Густав, пробежав последние несколько шагов.

Я снова от души пнул дверь.

– Хрень господня!..

Господь не оставил богохульство без вознаграждения и направил носок моего сапога в более прочную доску, так что на сей раз треснула, похоже, моя нога.

– Вот же дерьмовая ублюдочная проклятущая хрень!

– Да-да, – согласился Густав, – примерно так.

Он добавил своих ругательств и двинулся вокруг сарая.

– Надо доломать дверь, – сказал я, ковыляя за ним.

– Да ладно, ты просто на нее злишься.

– Нет. Вдруг внутри найдется что-нибудь полезное.

– Например? Запасной поезд?

Уже второй раз за пять минут Старый остановился так резко, будто уперся в стену амбара. Но на сей раз я шел сразу за ним и врезался ему в спину. Едва не упав, я выругался, а потом наконец увидел то, при виде чего остолбенел брат. Только на меня это подействовало противоположным образом.

– Да ты только глянь! – воскликнул я и подпрыгнул, издав победный клич. – Запасной поезд!

Глава тридцать четвертая. Амлингмайер-экспресс, или Мы катимся по наклонной

Конечно, агрегат, обнаруженный нами среди пучков сухой травы и куч щебня за сараем, никак не походил на могучий локомотив – скорее он напоминал снятую с петель дверь от стойла с колесами снизу и торчащей сверху железякой вроде коромысла.

У железнодорожников такая колымага называется ручной дрезиной. Судя по проржавевшим колесам, шестерням и рычагам, ее не смазывали с тех самых пор, как Ной начал строить свой ковчег.

Подбежав к дрезине, я ухватился за нее снизу и, немного попыхтев и попотев, сумел оторвать колеса со своей стороны от земли. Дрезина была чертовски тяжелая, но не настолько, чтобы нельзя было сдвинуть с места.

– Наверное, проще толкать ее к рельсам, – сказал я. – Чтобы лишний раз не поднимать.

Нагнувшись, я изготовился толкать, ожидая, когда Старый встанет рядом.

Я ждал.

Снова ждал.

И наконец оглянулся на брата. Он так и стоял в оцепенении на том же месте. От радости я совершенно забыл, как братишка относится к поездкам по железной дороге.

Старый смотрел на меня так, будто и сам желал об этом забыть… но не мог.

– Густав…

– Нет, – сказал Старый. Он зажмурился, словно пытаясь удержать что-то внутри головы. – Нет.

А потом глаза у него распахнулись, он подошел и встал рядом со мной.

Я понял, что перед этим Густав говорил вовсе не со мной. Он приказывал засевшему внутри страху отправляться куда подальше.

Нам понадобилось меньше двух минут, чтобы подтащить дрезину к путям, и впятеро больше времени и вдесятеро больше сил, чтобы поставить ее на рельсы. Наконец нам все же удалось взгромоздить колымагу на нужное место, и мы, хотя наверняка заработали грыжи, не стали отдыхать ни секунды. Мы вскарабкались на дрезину – я спереди, Старый сзади – и ухватились за рукоятки, которые приводили ее в движение.

Я посмотрел на стоящего напротив брата, и наши взгляды встретились. Весь в синяках и царапинах, потный и бледный, Густав так трясся, что колени, казалось, гремели, как маракасы.

– Готов? – спросил я его.

– Черта с два, – простонал он.

И надавил на коромысло.

Участок пути, огибавший сарай обходчиков, находился на относительно ровной земле, и нам пришлось попотеть, чтобы сдвинуться с места. Сперва проржавевшие колеса визжали как свиньи, но когда мы набрали скорость, скрип стих. Качать коромысло тоже стало легче, а когда снова начался уклон, мы покатились уже без всяких усилий.

Наконец дрезина разогналась и понеслась вниз под действием силы тяжести, и я издал радостный вопль.

– Амлингмайер-экспресс тронулся! И-и-ха-а! – Брат, конечно, меня не поддержал. – Держись, Густав! Бьюсь об заклад, не пройдет и получаса, как доедем до станции!

Я хотел его успокоить, но как тут успокоишь, если, чтобы перекрыть лязг дрезины, металлический гул колес и свист ветра в ушах, приходится орать во всю глотку.

– Мы подозрительно легко движемся! – прокричал в ответ Старый, вцепившись руками с побелевшими костяшками в рукоять. – Что с этой штукой не так?

– Ты о чем?

– Обходчики не бросили бы исправную вещь! Значит, в ней что-то сломано!

Перед нами возвышалась гигантская, напоминающая колонну скала, и путь огибал ее под таким крутым углом, что дрезина накренилась и колеса оторвались от одного рельса на несколько страшных секунд. Мы держались на голой деревянной платформе дрезины только милостью Божией и силой вцепившихся в коромысло рук, хотя, честно говоря, я не особо верил ни в то, ни в другое. Поэтому потянулся ногой к тормозу – T-образной металлической педали на правой стороне дрезины – и надавил.

Ничего не произошло.

Я попробовал еще раз, с тем же результатом. Педаль ходила вверх-вниз, но мы ехали все быстрее и быстрее. Брат получил ответ на свой вопрос, пусть и немного поздновато.

У дрезины был сломан тормоз.

Я поднял глаза на Густава, собираясь предложить ему сброситься с платформы, пока сама она не сбросилась с обрыва. Но Старый не смотрел ни на меня, ни на тормоз. Он с открытым ртом уставился мне за спину, и я понял: что бы там ни было, лучше мне этого не видеть. И все же я заставил себя оглянуться и посмотреть через плечо. Но когда я повернул голову, смотреть было уже не на что: нас поглотила тьма.

Мы въехали в очередную снегозащитную галерею. С обеих сторон неслись стены из толстых досок, совсем близко: слегка подпрыгни – и дотронешься. Что в нашем случае означало: один легкий толчок – и мы всмятку.

Еще несколько секунд назад мы рисковали бы сломать себе шею, спрыгнув с дрезины. Теперь вариантов не осталось: только ехать до конечной.

Определить, с какой скоростью мы несемся сквозь тьму, было сложно, разве что судить по ветру в спину и редким вспышкам света в щелях между досками. Но если бы от меня потребовали дать научную оценку, я бы сказал, что скорость была не меньше… ну, скажем, миллиона миль в час. Плюс-минус.

Хотя руками я вцепился в рычаг, а ногами упирался в платформу, пустота за спиной ощущалась очень остро: соскользнешь – ни стенки, ни перил, только несущиеся навстречу шпалы.

Глядя брату прямо в глаза, я откровенно высказал свое мнение о сложившейся ситуации:

– А-а-а-а-а-а-а-а-а!

На что он ответил:

– И-и-и-и-и-и-и-и-и!

А потом, казалось, заверещала даже сама дрезина: ее жужжащий гул стал на октаву выше. Путь вместе с галереей изогнулся крутой наклонной дугой, и, глянув вниз в вовремя мелькнувшем луче света, я увидел, что колеса снова оторвались от одной рельсы – и не собирались опускаться.

– Наклонись влево! Влево! – завопил я.

К счастью, Старый тоже заметил опасность, но наклонился вправо, в то время как я согнулся влево: мне не хватило присутствия духа сообразить, что наши «право» и «лево» не совпадают.

Дрезина с громким лязгом встала на оба рельса, а потом, когда через несколько секунд путь выпрямился, выпрямились и мы с Густавом. Склон стал более пологим, и мы впервые с начала нашей недолгой поездки покатились по почти ровной земле.

Я втянул в себя воздух – казалось, впервые за долгое время, – а братец приподнялся на носках, пытаясь поверх моей головы разглядеть, что нас ждет впереди.

– Мы уже замедляемся, – сказал я с облегчением. – Еще немного, и можно будет просто сойти…

– Наклонись вправо! – заорал Густав.

– С чьей стороны? – задал я нелепый вопрос.

Вместо ответа Старый наклонился влево. Я перенес весь свой вес на правую ногу, и как раз вовремя: дрезина вошла в такой крутой изгиб, что мы будто не поворачивали, а вертелись волчком. И снова дрезина зажужжала тоном выше, а платформа накренилась, как пролет разводного моста.

– Вправо! Вправо! Вправо! – орал брат.

Я просто орал, безо всяких слов.

Но до критической точки мы так и не дошли, и как только путь распрямился, дрезина выправилась. Колеса грянулись обратно на рельсы, так что мы с Густавом едва не слетели: оба упали на колени в нескольких дюймах от края.

Пока мы стояли, скрючившись, на досках и пытались отдышаться, вокруг внезапно посветлело, и это в буквальном смысле был свет в конце туннеля. Но только обернувшись навстречу этому свету, я увидел кое-что еще: стремительно растущее размытое темное пятно в центре.

Когда до меня дошло, что это поезд, прыгать было уже почти поздно.

Глава тридцать пятая. Встречи и расставания, или Мы натыкаемся на друзей… со скоростью сорок миль в час

Может показаться, что слово «счастье» не вполне уместно в рассказе о столкновении с поездом. Да и вообще, сложно себе представить, что о таком событии кто-то сможет рассказать – разве что перепуганные очевидцы.

Но именно к счастью упомянутый поезд в момент столкновения шел не навстречу, и это дало нам с братом лишнюю секунду, чтобы успеть спрыгнуть с дрезины, прежде чем она врезалась в последний вагон «Тихоокеанского экспресса».

К несчастью же, в то время как я, прокатившись по земле, обзавелся лишь несколькими свежими синяками и кровоподтеками поверх старых, Густав вскрикнул от боли – ему явно повезло меньше.

Перекатившись в последний раз, я вскочил и побежал, боясь найти брата с торчащим из бока сломанным ребром или железнодорожным костылем. Поэтому, когда он привстал с искаженным от боли лицом и схватился за правую лодыжку, я испытал определенное облегчение.

– Сломал? – спросил я, опускаясь на колени рядом.

– Не похоже.

Он поставил ногу на землю и попытался опереться на нее, но тут же, выругавшись, повалился на спину, задрав сапог вверх.

– Это что еще за чертовщина?.. – раздалось басовитое ворчание у нас за спиной.

Обернувшись, я увидел Уилтраута, который стоял футах в двадцати, уставившись на хвост экспресса. Наша дрезина с погнутым коромыслом торчала из-под обзорной площадки.

– Как, черт возьми, вас угораздило оказаться за поездом, да еще в этой колымаге? – спросил кондуктор, пока больше ошеломленный, чем разгневанный.

– Некогда объяснять, – отрезал Старый, снова привставая и одновременно пытаясь не наступать на больную ногу. – Вы Кипа нигде не видели?

– Или мисс Кавео, – добавил я.

– Некогда объяснять вот это?! – Уилтраут указал трясущимся пальцем на плоды наших усилий, и по мере того, как гнев вытеснял удивление, голос кондуктора звучал все более яростно. – Некогда объяснять разрушение имущества Южно-Тихоокеанской железной дороги и угрозу…

Я вскочил и направился к нему.

– Слушай, ты, надутый тупой сукин…

– Отто! – оборвал меня Густав. – Сейчас не до того.

Я замолчал. Брат, конечно, был прав. Разрази его гром.

– Слушай… ты, – рыкнул я на Уилтраута. – В этот самый момент женщине, агенту полиции Южно-Тихоокеанской железной дороги, грозит смерть – от руки твоего разносчика, который уже убил двух человек в твоем же поезде. Если хоть волос упадет с ее головы, будь уверен, ты, капитан, я сообщу и Джефферсону Паулессу, и полковнику Кроу, и «Сан-Франциско экзаминер», и всем остальным, кто согласится послушать, что ты и пальцем не шевельнул, чтобы предотвратить преступление. Итак… видел ты Кипа или мисс Кавео?

В продолжение этой тирады Уилтраут злобно сверлил меня взглядом, так крепко стиснув зубы, что они едва не трещали, как грецкие орехи. Но когда я закончил, он взял себя в руки и ответил:

– Нет. Я их не видел.

– А я видел, – сказал кто-то из обзорного вагона.

На площадку уже высыпали зеваки, включая Хорнера и миссис Кир, и Сэмюэлу пришлось протискиваться сквозь толпу.

– Минут пять назад, – уверенно сказал он. – Кип о чем-то шептался с леди, весь такой серьезный. А потом они вдвоем пошли в багажный вагон. Мне это показалось странным, но… – Проводник пожал плечами, как бы говоря: «Откуда мне было знать?»

– Ладно, – распорядился Старый, – некогда распускать сопли. Сэмюэл, найди нам оружие, быстро.

Пассажиры, столпившиеся вокруг проводника, заохали и начали перешептываться, Уилтраут же, казалось, собрал волю в кулак, чтобы не взорваться, как бутыль нитроглицерина под ударом молотка.

– Поспрашивай людей, – продолжал Густав, не обращая внимания на вызванное его словами смятение. – Уверен, у кого-нибудь из пассажиров припрятан ствол.

Сэмюэл угрюмо кивнул и собрался уходить, но ему на плечо опустилась пухлая рука.

– Мисс Кавео и правда в опасности? – спросила миссис Кир Старого.

– Мы думаем, что да, мэм.

– И вы подозреваете Кипа? Юного разносчика?

– Миссис Кир, посмотрите на нас хорошенько, – предложил я и поднял руки, демонстрируя свежие ссадины и порванную, заляпанную грязью одежду. – Вот что Кип сделал с двумя взрослыми мужчинами за последний час. А за минувшие сутки он натворил гораздо больше. Да, он еще совсем мальчишка. Но, уж поверьте моему слову, весьма скверный.

– Ну что ж. – Леди (я до сих пор мысленно именовал ее так, даже зная о ее шулерских фокусах) сунула руку в сумочку и, вытащив блестящий дерринджер, передала его Сэмюэлу. – Пусть мисс Кавео и филерша… но мне она нравится.

– Спасибо, мэм. – За отсутствием на голове шляпы я слегка поклонился. Матрона ответила книксеном.

– Если найдешь еще оружие, неси к боковой двери багажного вагона. Встретимся там, – велел Густав Сэмюэлу.

– А заодно найди мистера Локхарта, – добавил я. – Пусть возьмет Тетушку Полли.

Я повернулся к Старому, ожидая упрека за то, что пригласил пинкертона. Но брат произнес лишь два слова:

– Помоги встать.

Он не мог даже ступить на ногу, чтобы не потерять сознание от боли, и прыгал на другой, закинув руку мне на плечо. Получалось медленно: с моим ростом и его покалеченной лодыжкой мы едва ковыляли, точно трехногий мул.

– Что важнее, – спросил я, после того как мы сделали несколько нетвердых шагов к двери в вагон, – жизнь мисс Кавео или твое достоинство?

– Леди важнее, конечно. Что за дурацкий вопрос?

Вместо ответа я подхватил братишку под колени левой рукой и поднял.

– О боже, – простонал Густав, но опустить его обратно все же не потребовал.

Я снова двинулся вперед, уже гораздо быстрее, несмотря на большого усатого ребенка, которого нес в руках. Густав не был такой уж тяжелой ношей: жира в нем не больше, чем в лакричной палочке. Проходя по обзорной площадке, я заметил нервно поглядывающего на нас Честера К. Хорнера.

– Эй, Хорнер, не хочешь помочь? – спросил я, прикинув, что за торговца можно спрятаться, если начнется стрельба.

– Ну, я… я думаю, лучше предоставить это дело профессионалам, – промямлил он, на сей раз не столь вальяжно.

– Отличная мысль, – съязвил я, проходя мимо. – Дай знать, когда они прибудут.

Уилтраут шел рядом, глядя прямо перед собой, видимо пытаясь не встречаться глазами с прилипшими к окнам пассажирами.

– Почему поезд остановился? – спросил его Старый.

– Понятия не имею, – буркнул кондуктор. Он по-прежнему не поворачивал головы, и я заподозрил, что ему немного неловко разговаривать с человеком, которого несут на руках. – Я еще не успел переговорить с машинистом. Видимо, кто-то опять дернул проклятый сигнальный шнур.

Когда мы дошли до багажного вагона, я опустил Густава на пол, и он встал на одну ногу, балансируя, как длинноногая болотная птица. Вскоре из ближайшего пульмана показался Сэмюэл, держа в руках три пистолета: дерринджер миссис Кир, короткоствольный карманный кольт 41-го калибра и миниатюрный револьвер 22-го калибра, ржаво-коричневым цветом напоминавший собачье дерьмо. Я взял кольт, брату отдал дерринджер, а коричневое чудо предложил Уилтрауту, но тот отказался, мотнув головой. Кондуктор держался на почтительной дистанции от боковой двери, и мне стало окончательно ясно: под грубостью и грозной внешностью скрывается заячья душонка.

– Не возражаешь, если я оставлю его себе? – спросил Сэмюэл.

– Возражаю? С чего бы. Бери, конечно. – И я вернул ему револьвер 22-го калибра.

– Джо Пецулло хороший был парень, – тихо проговорил чернокожий проводник. – А этот горлопан-разносчик никогда мне не нравился.

– А где Локхарт? – спросил Старый.

– Ему надо… подготовиться.

– То есть протрезветь, – пояснил Локхарт, выходя на негнущихся ногах из пассажирского вагона. В кобуре на правом бедре поблескивала Тетушка Полли. – Но кофей уже распивать некогда, так что не взыщите. Итак… что тут стряслось?

Я как мог быстро ввел пожилого пинкертона в курс дела. Когда Берл вышел на солнце из тени вагона, стало заметно, что лицо у него блестит от влаги – то ли он облился водой, то ли обливался потом.

– Ну и история… хоть роман детективный пиши, – проворчал Локхарт, когда я закончил. – Хотите, значит, сначала снаружи попробовать? Правильно. Лучше, чем в вагоне: у нас в поезде женщины и дети. Но все же надо прикрыть и дверь в тамбуре. – Он хлопнул Сэмюэла по плечу: – Присмотри там, хорошо? И ты тоже, жирдяй. – Он коротко взглянул на Уилтраута и кивнул на лесенку в пульман.

Сэмюэл чуть задержался, словно все же надеялся увидеть перестрелку.

Уилтраут залез в вагон без малейшего промедления.

– Терпеть не могу, когда случайные люди лезут под обстрел, даже если они того заслуживают, – заметил Локхарт, глядя кондуктору вслед. Он вытащил Тетушку Полли из кобуры и взвел курок. – Ну что, парни… приступим?

Я помог Старому подковылять ближе к вагону, а Локхарт постучал в боковую дверь узловатыми костяшками пальцев.

– Кип, сынок, нам надо поговорить, – сказал пинкертон, прижавшись спиной к вагону и направив Тетушку Полли вверх на дверь. Сомнений о том, каков будет характер разговора, не оставалось. – Кип, ты там?

Ему никто не ответил.

– Надо попробовать открыть дверь, – сказал Густав, хоть и без всякого энтузиазма. Да и меня тоже такая перспектива не очень прельщала: если дверь не заперта, то первый, кто туда сунется, рискует поймать пулю.

Тем не менее я собрался вызваться первым, но Локхарт убрал Тетушку Полли в кобуру и положил ладони на дверь.

– Я захожу, Кип, – предупредил он. – Только не теряй голову. Я просто хочу поговорить.

Он оттолкнул дверь в сторону, невольно подставляясь под огонь: мишень тощая и сморщенная, и все же попасть нетрудно. Однако выстрелов не последовало.

Локхарт попытался вскарабкаться в вагон, но едва смог закинуть туда ногу. После того как он повисел несколько секунд, неуклюже подергиваясь, я засунул кольт за пояс и забрался внутрь, преувеличенно кряхтя и отдуваясь, чтобы окончательно не унизить старого пинкертона.

– Давайте я тут проверю, босс, – шепнул я, присев на корточки.

– Ну… ладно, – просипел Локхарт, как будто, поколебавшись, решил не спорить, и спрыгнул на землю. – Только осторожно.

– Ага, – добавил Густав, подняв дерринджер миссис Кир и направив его в темноту вагона. – Очень осторожно.

Я кивнул и вытащил позаимствованный кольт.

– Эй, Кип… это Отто, – сказал я, крадясь в глубину вагона. – Я на тебя не в обиде. Мы с Густавом не пострадали. Давай ты отпустишь мисс Кавео, и решим дело мирно. Что скажешь?

Кип ничего не сказал – потому что в вагоне его не было.

– Пусто, – объявил я, осмотрев помещение, а потом открыл дверь тамбура – медленно, чтобы у кого-нибудь не дрогнул палец на спусковом крючке, – и жестом пригласил Сэмюэла и Уилтраута войти.

– Проверь золото, – велел Старый.

Я отошел и спихнул крышки с гробов-копилок банды Лютых.

– Похоже, всё на месте.

Уилтраут выпучился на содержимое гробов – его явно потрясло доказательство того, что мы с братом не бредили.

– Если не веришь глазам, можешь потрогать, – предложил я.

Сэмюэл заглянул мне через плечо.

– А я бы, пожалуй, не стал трогать такую кучу золота. Не захочется выпускать из рук.

– Они не могли уйти далеко, – заявил Локхарт, озирая окрестности. Поблизости от путей начинался густой лес, а за ним уходили под облака скалистые утесы, где вполне могли обитать ангелы, играющие на арфах. – Бежать некуда.

– Может, Моррисон их заметил, – предположил Старый. – Остановки не по расписанию его нервируют. Странно, что не видно его винчестера.

– Хорошая мысль, – одобрил Локхарт с едва уловимым оттенком раздражения в голосе и зашагал к почтовому вагону.

Я выпрыгнул из багажного вагона и снова обхватил Густава за плечи. Мы последовали за Локхартом, а Сэмюэл и Уилтраут пошли за нами.

– Я так и не видел никаких доказательств того, что Кип в чем-то замешан, – заметил кондуктор.

– Молись, чтобы доказательства не появились в ближайшие минуты, – огрызнулся я. – Потому что если леди…

– В укрытие! – рявкнул Локхарт. Он вжался в стенку багажного вагона и жестом велел нам сделать то же самое.

Через несколько секунд возни мы выстроились цепочкой вдоль вагона.

– Что случилось? – спросил я Локхарта.

– Дверь почтового вагона, – шепнул он. – Она открыта.

Я наклонился и глянул вперед. Дверь, похоже, была приоткрыта совсем чуть-чуть: из нашего укрытия не разглядишь даже щелки. Однако была видна тонкая темная струйка, стекающая из вагона на землю: струйка алой жидкости.

На меня эта картина подействовала как удар шпор в бока, и я не задумываясь рванулся вперед.

– Отто, стой! – крикнул мне брат, но натягивать уздечку было поздно. Через пару секунд, представляя хихикающего Кипа над бездыханным телом мисс Кавео, я уже отодвигал дверь почтового вагона в сторону, чтобы немедленно отправить убийцу прямиком в ад.

Однако внутри обнаружился лишь Милфорд Моррисон, преданный работник компании «Уэллс Фарго», лежащий лицом вниз в луже собственной крови. Ему заткнули рот его же жилетом, связав руки за спиной шпагатом так туго, что посинели пальцы. Череп курьера со снесенным затылком представлял собой кровавую супницу, полную осколков костей и остатков мозгов.

Старый заметил, как я отпрянул.

– Кто там? – спросил он, хромая ко мне с Сэмюэлом в роли костыля.

– Бедняга Моррисон, – вздохнул я. – Ему вышибли мозги.

Я заглянул внутрь вагона, стараясь не испачкаться в крови, и увидел письменный стол, ячейки для сортировки писем и бандеролей, сейф и незастеленную койку в углу. Чего я не увидел – и что, пожалуй, могло бы пригодиться Моррисону, – так это швабры: пол покрывал толстенный слой пыли, на котором отчетливо, как на снегу, виднелись отпечатки обуви покойного курьера.

– Никаких следов Кипа, – доложил я. – Если не считать трупа, конечно.

– Свежего, – хладнокровно заметил Локхарт, встав рядом со мной. – Убит не больше пятнадцати минут назад.

– Моррисон… убит? – хрипло пробормотал Уилтраут. Он так и застыл на месте, хотя остальные уже собрались у почтового вагона.

– Ничего не понимаю, – пожаловался Сэмюэл. – Зачем было убивать Моррисона?

– Хотел бы сам спросить у этого мелкого ублюдка, – сказал я, отворачиваясь от вагона. – Он должен быть где-то поблизости…

Я взглянул на брата и осекся. Глаза его едва не вылезли из орбит, и смотрел он вовсе не на разбитый череп Моррисона.

Густав таращился на его руки.

– Черт бы подрал мою глупость, – прошептал он.

Старый подался вперед, заглянул внутрь вагона, и новая ужасная мысль согнала остатки краски у него с лица. Не обращаясь ни к кому в отдельности, он вскричал:

– Машинист! Почему мы не видели машиниста?

Локхарт быстро отошел на несколько шагов от вагона, чтобы лучше рассмотреть локомотив.

– Не думаешь же ты, что этот парень настолько безумен… – начал он.

– Назад! – послышался чей-то голос. – Отойдите от поезда!

Впереди из кабины паровоза вывалилась темная фигура. Это был коренастый малый в комбинезоне – новый кочегар. Оказавшись на земле, он сразу побежал к нам, размахивая руками.

– Назад! – выкрикнул он хриплым и дрожащим от страха голосом. – Не подходите, или мне конец!

За ним из кабины высунулась еще одна фигура – с револьвером в руке и улыбкой на лице.

– И не только ему! – крикнул нам Кип, а потом прицелился и спустил курок.

Не знаю, куда он метил – в спину кочегара или кому-то из нас в грудь, – но попал он в Сэмюэла, и проводника, на белоснежной куртке которого расплылась уродливая красная клякса, отбросило на моего брата. В итоге оба упали на каменистую насыпь.

Все остальные тоже попа́дали на землю в поисках укрытия, а паровоз вздохнул и двинулся вперед.

«Тихоокеанский экспресс» отбывал без нас.

Глава тридцать шестая. День Берла Локхарта, или Пазл складывается, а поезд разваливается на части

Все что-то выкрикивали – ругательства, вопросы, приказы, нечленораздельные возгласы, – пока общий гвалт не прервался жутким, душераздирающим треском, будто одновременно разорвали тысячу газет. В наступившей тишине раздался крик Уилтраута:

– Тамбур оторвало! Они отцепили спальные вагоны!

Я оглянулся и понял, что имел в виду кондуктор: спальные вагоны остались на месте, а паровоз удалялся, таща за собой только тендер, почтовый и багажный вагоны.

– Черт подери! – взревел Локхарт. – Пока мы играли в прятки, этот хитрый говнюк отцеплял пульманы!

– Vaya con Dios[24], засранцы! – крикнул Кип со своего насеста в кабине и на прощание еще раз выстрелил в нашу сторону.

Все снова уткнулись лицом в траву. Приподняв голову через пару секунд, я увидел катящийся мимо багажный вагон, за которым, словно призывно машущие руки, трепыхались обрывки прорезиненного тамбура.

Я вскочил и бросился в погоню.

– Отто, постой-ка! – воскликнул брат. – Это не…

Остальное заглушил стук колес удаляющегося вагона.

Возвращаться и переспрашивать было некогда. Безумная пальба разносчика дала мне шанс, но ненадолго. При выстреле из револьвера вырывается целое облако порохового дыма, и оно, вместе с клубами черной копоти из трубы паровоза, скрыло мой отчаянный рывок к поезду. Как я надеялся.

Когда я подбежал к двери, дым уже рассеивался. Нужно было прыгать, и как можно быстрее, пока не налетел на пулю.

И тут передо мной возникла рука, протянувшаяся сверху, словно Всевышний пришел мне на помощь. Костлявая и хрупкая на вид, на ощупь она неожиданно оказалась стальной – и, ухватившись за нее, я подпрыгнул. Резкий рывок – и у меня под коленями оказались доски багажного вагона, а рука исчезла.

– Спасибо… мистер Локхарт, – выдохнул я, стоя на четвереньках, как запыхавшийся пес. – Я и… не знал… что вы здесь.

– Может, я стар и часто бываю под мухой, но бегать еще не разучился. – Пожилой пинкертон хлопнул в ладоши и потер руки, как делают некоторые, прежде чем приняться за хороший стейк. – Ну что ж, двое взрослых мужчин – не чета этому щенку-недомерку. Сопляку еще надо приглядывать за машинистом и леди. Так что остается только до него добраться.

– И сделать так, чтобы он не тронул заложников, – добавил я.

– Ну да, ну да, – отмахнулся Локхарт, словно заложники были мелочью, которая утрясется сама собой. – Итак… хочешь посмотреть, как бандиты останавливали поезда в дни Берла Локхарта?

Я смутно подозревал, что следует ненадолго остановиться и поразмыслить. Но сердце стучало в груди, вагон раскачивался, ветер ерошил волосы призрачными ледяными пальцами и, что самое важное, мисс Кавео грозила смерть, поэтому я не собирался мешкать и заниматься дедукцией. Инерция действует не только на поезда: ей подвержены и люди.

– Мистер Локхарт, кажется, сегодня ваш день, – провозгласил я. – Какой план?

Как оказалось, слово «план» было чересчур великодушным определением того, что предлагал Локхарт: «самоубийственный трюк» подошло бы гораздо лучше. Берл же именовал свой замысел по-своему: прыжок из слепой зоны.

Он рассказал, что у грабителей поездов в прежние времена имелся особый прием: забраться в слепую зону между тендером и почтовым вагоном, а потом перебраться через уголь и взять машиниста и кочегара на мушку. Я, конечно, возразил, что мы находимся вовсе не в слепой зоне, но Локхарт не считал это серьезным препятствием. Дескать, залезем на крышу багажного вагона, переберемся на крышу почтового, а оттуда спрыгнем в тендер.

Чистое безумие с единственным существенным доводом в его пользу: выбора у нас не было.

Чтобы забраться на крышу, предстояло протиснуться в маленькое оконце, а потом, встав на раму, вскарабкаться выше. Я полез первым, поскольку, будучи выше ростом, имел больше шансов дотянуться до крыши.

Когда наступил самый опасный момент – надо было задрать ногу и встать на подоконник, – я ощутил, что мне внезапно сдавило ноги.

Локхарт схватил меня за лодыжки.

Старик мог легко стряхнуть меня с поезда, как стряхивают крошки с простыни, и у меня в голове мелькнули последние слова Густава, которые он выкрикнул, когда я погнался за поездом. «Это не…» – вот и все, что я успел услышать. Может, брат предостерегал меня именно от этого? Мол, «это не лучшая мысль – дать Локхарту уговорить себя вылезти в окно, потому что он выпихнет тебя наружу и ты лишишься остатков мозгов!».

Хотелось бы сказать, что меня спасла лишь холодная холмсовская логика. Но на самом деле спасла меня паника. Обезумев от ужаса, я задрыгал ногами, высвободился из хватки пинкертона, ступил на подоконник и выпрямился. Из крыши рядом торчала печная труба, и я, ухватившись за нее, собрал все силы и подтянулся.

У меня получилось. Я полежал немного лицом вниз, глубоко дыша. И чуть не рассмеялся, вспомнив о своем страхе. Локхарт пытался придержать меня, только и всего. Зачем было помогать мне залезть в поезд, чтобы потом сбросить?

Однако я не мог избавиться от гнетущего чувства. Ведь брат действительно предупреждал меня о чем-то, я сердцем чуял. Но сосредоточиться на этом сейчас, распластавшись на крыше несущегося поезда, было невозможно.

Затащить Локхарта на крышу оказалось на удивление легко: жилистый старик весил так мало, что, пожалуй, его унесло бы ветром, не будь при нем Тетушки Полли в качестве балласта. Оказавшись наверху, мы медленно и осторожно двинулись вперед, держа револьверы наготове. Поезд снова накренился вперед, и уклон становился круче, а слева к самым рельсам все ближе подбирался отвесный обрыв. Вскоре начало казаться, что мы можем просто скатиться по крыше до самого паровоза, как дети по снежной горке.

Однако нам еще предстояло прыгать – с багажного вагона на почтовый, а оттуда на тендер. Локхарт сиганул первым, взмыв в воздух грациозно, как горный орел… и рухнул вниз, как лось, сброшенный с воздушного шара. Он споткнулся, закачался и покатился к краю крыши. Мгновение – и вот уже только моя рука, вцепившаяся в его пояс, удерживала старика от падения. Я прыгнул следом, даже не успев ничего подумать.

– Спасибо, Верзила, – выдохнул Локхарт, после того как я помог ему взобраться обратно. – Было бы чертовски обидно бесславно погибнуть, прежде чем успею погибнуть со славой.

Он развернулся лицом к паровозу. Черный дым из трубы летел нам прямо в лицо. Сквозь его завесу едва различались пути, серпантином изгибающиеся вдоль склона горы, как завитый локон на вывеске парикмахера.

– Ну, пора, – сказал Локхарт. – Тянуть дальше нельзя: в любой момент въедем в галерею, и нас размажет по крыше. Давай пойдем по-индейски, друг за другом. Вряд ли Кип нас ждет, но на всякий случай лучше не высовываться обоим сразу, как два горшка на заборе.

Я кивнул и двинулся вперед, но Локхарт схватил меня за руку. Когда я оглянулся, он поднял Тетушку Полли:

– Дамы вперед.

– Уверены?

Старый пинкертон ухмыльнулся, показав щербатый рот с кривоватыми и серыми, как могильные камни, зубами.

– Сынок… старый Берл Локхарт родился уверенным.

Скрючившись, он двинулся первым. Ковыляя следом, я пытался представить, что увидит Берл, добравшись до конца почтового вагона. Помимо лезущего в глаза дыма, перед ним должен открыться вид на тендер и кабину паровоза.

Но где будет Кип? Где он держит заложников? Может ли следить за ними и одновременно быть начеку на случай, если нагрянут незваные гости?

Я решил, что знаю ответ на последний вопрос: конечно может, будь он проклят. В конце концов, разносчику удалось убить Моррисона, отцепить пассажирские вагоны и взять на мушку машиниста и кочегара, да еще при этом таскать за собой мисс Кавео в качестве пленницы. Тому, кто способен провернуть такой фокус в одиночку, под силу что угодно.

Или нет?

Последние несколько минут я пригибался, бежал, прыгал, карабкался – действовал безо всяких размышлений. Но теперь, приостановившись и задумавшись на секунду, я среагировал иначе: замер и покрылся холодным потом от ужаса.

– Мистер Локхарт, постойте, – прошептал я.

Даже не знаю, услышал ли он меня. Старик уже дошел до конца вагона и высунул голову, высматривая Кипа… который спокойно поджидал его, потому что ему вовсе не нужно было следить за пленниками.

– Черт! Вот он! Там! – взвизгнул Кип, и теперь я точно знал, о чем предупреждал меня брат – запоздав лишь на одну секунду.

Кип действовал не один.

Ему кто-то помогал.

Глава тридцать седьмая. Ад на колесах, или Ситуация делает резкий поворот к худшему

При мысли, что сообщницей Кипа может быть Диана Кавео, мои и без того отбитые кишки завязались узлом.

Однако и альтернатива ничуть не ободряла. Если мисс Кавео ни при чем, значит, она в плену в кабине паровоза – или же совершенно в другом месте, но в виде мертвого тела.

Поэтому, когда сообщник Кипа окликнул Локхарта грубым, совершенно мужским и неприятно знакомым голосом, в бочке моего отчаяния добавилась ложка облегчения.

– Не двигайся! – рявкнул Оги Уэлш. – Если не хочешь, чтобы личико леди украсила дырка между глаз!

– Нажмешь на курок – и ты труп, – ответил Локхарт. Он стоял совершенно неподвижно, за исключением правой руки, которая скользнула за спину и помахивала мне Тетушкой Полли.

Я понял, о чем он меня просит, и, пусть и не видя в этом смысла, протянул руку и забрал у него револьвер.

– Ты не в том положении, чтобы угрожать, старик!

Локхарт пошевелил пальцами, но на сей раз я ничего не понял. Чего он от меня хочет? Чтобы я его пощекотал?

– Советую бросить револьвер, мистер Локхарт! – крикнул другой мужчина, и, хотя его голос звучал успокаивающе, меня он ничуть не успокоил: Майк Барсон тоже был здесь.

– Оги немного нервничает, – сказал он, – а ведь и так пролилось уже достаточно невинной крови, вам не кажется?

Локхарт лихорадочно зашевелил пальцами, и до меня наконец дошло, что́ он задумал. Я схватил короткоствольный кольт, который мне дал Сэмюэл, и вложил пинкертону в руку.

– Ладно, – сказал Локхарт. – Вы победили.

Он медленно вытащил кольт из-за спины, потом поднял его над головой и, подержав немного, отбросил в сторону.

– Благодарю вас. Вы поступили правильно, – дружелюбно сказал Барсон. – А теперь не хотите ли спуститься сюда, к нам? Места тут маловато, но мы будем рады потесниться ради самого Берла Локхарта.

Чтобы не оказаться на виду, я немного отполз назад и распластался на крыше, пока Локхарт неохотно поднимался на ноги. Он сделал шаг вперед и прыгнул. Снизу послышалось шуршание и кряхтение: старый сыщик приземлился на уголь в тендере.

Разговор возобновился, но теперь тише, поскольку нужда кричать отпала, и мне пришлось рискнуть и подползти поближе к краю, чтобы расслышать слова. Поднимать голову я не осмеливался. Пока.

– …Видел, как вы запрыгнули. Весьма резво для джентльмена вашего возраста, – услышал я голос Барсона из кабины. Даже теперь, после стольких перипетий, он говорил небрежным дружелюбным тоном, будто они с Локхартом случайно встретились где-то в салуне. – Рад видеть, что Оги не слишком сильно потрепал вас вчера вечером. Ничего личного. Мы просто хотели вас разозлить, только и всего, чтобы вы и прочие железнодорожные шпики сошли с поезда и попытались нас выследить. Мы не собирались вас унижать. Наоборот, вы всегда служили для меня героем. Когда я был еще сопливым мальчишкой…

– А там, на крыше, никого больше нет, а? – перебил Уэлш грубым сиплым голосом, столь отличающимся от медового тона Барсона.

– О, ну разумеется. Ведь со мной сам Шерлок Холмс, – съязвил Локхарт. – Спускайся, Шерли! Они тебя раскусили!

Я, конечно, не принял приглашение всерьез и продолжал лежать, едва дыша.

– Ох, черт… совсем забыл, – выдержав паузу, продолжил Локхарт. – Ведь старина Шерлок помер? Стало быть, я один.

– Ха-ха, – издевательски засмеялся Кип.

– Лучше бы ты кого привел, старик, – скажем, этих рыжих сукиных детей, – буркнул Уэлш. – Мы бы оказали им особый прием за все неприятности, что они нам доставили.

– Осторожнее с желаниями, – огрызнулся Локхарт. – Эти двое хоть и неопытные, зато упертые. Смотри, еще свалятся тебе на голову, когда не ждешь.

– Офигенно далеко им валиться, да, парни? – вставил Кип. – С тысячу миль!

– Заткнись, сопляк! – рявкнул Уэлш.

Локхарт присвистнул.

– Тысяча миль? Только не говорите, что пробираетесь в Калифорнию и намерены сесть на пароход в Перу или еще куда. А я-то, дурак, думал, что «робингуды железных дорог» бьются с ЮТ на своей земле.

– Представьте себе, вся банда в этом совершенно уверена, – непринужденно бросил Барсон, гладко и мягко, словно размазывал масло по горячему хлебу. – В этот самый момент наши подручные находятся в горах Гумбольдта, ведут полковника Кроу, Джефферсона Паулесса и прочих по ложному следу. Веселая погоня! А мы тем временем улизнем в Сан-Франциско. Мы с Оги теперь знамениты, приходится путешествовать инкогнито, понимаете ли. Ну, вам ли не знать, мистер Локхарт.

В разговор вступил новый голос, хотя для меня он был и не нов.

– По вашим словам, банда думает, будто вы бьетесь с Южно-Тихоокеанской железной дорогой, – сказала мисс Кавео. – Так что же вам на самом деле надо?

Она говорила твердо и уверенно, совсем не как женщина, подвергшаяся насилию или раненая. Однако я не позволил себе успокоиться. Не стоит предаваться надеждам, пока бандиты могут в любой момент покалечить ее или учинить что похуже.

– А знаете что, мисс? Я вам расскажу, – промурлыкал Барсон. – Тогда вы сами поймете, насколько это безобидно, и с радостью нам поможете.

– Помогу вам? – фыркнула мисс Кавео.

– Станете нашей… добровольной сопровождающей, – пояснил вальяжный бандит. – Возможно, понадобится пополнить запасы угля и воды, прежде чем мы найдем удобное место, чтобы избавиться от поезда. Если встретится слишком несговорчивый начальник станции, вы поможете нам его убедить.

– Стоя под дулом револьвера.

– Именно! Больше ничего от вас не потребуется, – радостно подтвердил Барсон, не обращая внимания на презрение в голосе мисс Кавео. – А потом мы уедем за границу, и Южно-Тихоокеанская железная дорога избавится от двух своих злейших врагов. О, вы станете настоящей героиней.

Барсон все говорил, быстрее и быстрее, и его гладкая маслянистая манера речи сделалась совсем уж елейной.

– Видите ли, мисс, когда мы с Оги по случайности напали на это золото, все для нас изменилось. Перспектива богатой жизни… начинаешь смотреть на вещи не так мрачно. Нам расхотелось воевать с железной дорогой. К сожалению, остальные парни в банде мыслят не столь практично. Они думают, что мы везем золото обратно в Калифорнию, чтобы начать настоящую войну с ЮТ – заплатить наемным убийцам, купить динамит… даже взорвать вокзал в Окленде!

Хотя я не мог слышать, как Барсон вздохнул, и видеть, как он покачал головой, но прекрасно представлял это, лежа в своем укрытии.

– Безумие. Наши ребята – по-настоящему хорошие люди, но в глубине души навсегда останутся обиженными фермерами. Они озлоблены, и это будет стоить им головы. А мы с Оги изменились. Стали другими.

– И кем же вы стали? – язвительно поинтересовался Локхарт.

– Профессионалами, – ответил Барсон. – Кстати говоря, пора…

– Я хочу кое-что сказать, – перебила мисс Кавео.

– Сядь и заткнись, – грубо велел ей Уэлш.

– Прошу, леди, не злите его, – взмолился испуганным голосом человек, которого я еще не слышал: скорее всего, машинист.

– Нет. Не сяду. Пока мне не дадут высказаться. Я знаю, что нас ждет, и…

– Закрой свой поганый рот!

– А то что, мистер Уэлш? Вы меня застрелите? Не так уж страшно, учитывая, что вы все равно рано или поздно это сделаете.

– Господи, леди… ну помолчите же.

– Вам нельзя оставлять свидетелей, которые знают ваш план, – продолжала мисс Кавео, не обращая внимания на взывания машиниста. – Но скажите мне: чего вы добьетесь, убив нас? Стоит вам повернуться спиной, и вы окажетесь в опасности. Пока вы будете смотреть на следующую жертву, полиция подкрадется к вам сзади. Может, сейчас вы и контролируете ситуацию, но это «сейчас» грозит закончиться в любой момент.

Если бы я помедлил еще немного, она, наверное, сказала бы прямо: «Господи, Отто… ну сделай же что-нибудь!» К счастью, до меня дошло, к чему она клонит, и без такой откровенности. Когда Локхарт пошутил насчет Шерлока Холмса, Диана поняла, что с ним я или брат, и отвлекла внимание бандитов. Теперь настал мой час.

Я встал на колени и направил Тетушку Полли на кабину паровоза.

Они были передо мной как на ладони. Как намекнула мисс Кавео, Барсон, Уэлш и Кип стояли ко мне спиной. И одного взгляда на бандитов хватило, чтобы разгадать последнюю загадку: откуда взялись Барсон и Уэлш. Одежда Лютых насквозь пропиталась пылью, как вчера у Эль Нумеро Уно. Стало быть, убив короля хобо, они последовали его примеру и забрались зайцами под вагон. В почтовый вагон «Уэллс Фарго» они проникли позже – скорее всего, в Карлине, когда Кип якобы сторожил поезд, а остальные ушли в здание кассы.

Чтобы понять все это, Старому хватило взгляда на посиневшие пальцы Моррисона – теперь до меня тоже дошло, что он был связан несколько часов, – и слой пыли на полу почтового вагона. Мне же эти факты нужно было сунуть кулаком в лицо.

Впрочем, расстраиваться по поводу собственной слабости в дедукции было некогда. Сейчас предстояло понять нечто более важное: как выжить в ближайшие минуты.

Барсон, Уэлш и Кип сгрудились в середине кабины лицом к рычагам управления и к мисс Кавео – с растрепанными волосами, пятнами на платье и синяком слева от подбородка, о котором кому-то предстояло горько пожалеть. Однако она держалась так прямо и смотрела так уверенно, как будто езда на угнанных паровозах – ее милое хобби, вроде участия в маршах суфражисток, хорового пения и велосипедных прогулок по полям.

Напротив, мужчина в рабочем комбинезоне, скорчившийся у рычагов, трясся от страха, выпучив глаза, которые торчали, как два бейсбольных мяча на почерневшем от сажи лице. Локхарт распластался на куче угля в тендере, и, хотя Барсон и Кип смотрели на леди, их кольты по-прежнему были нацелены на старого пинкертона. Уэлш же наставил сестру Тетушки Полли – Вирджи – на мисс Кавео. Блестящий револьвер потускнел от темных брызг крови Милфорда Моррисона.

Мне не удалось бы убить Барсона, Уэлша и Кипа, чтобы кто-то из них не выстрелил. Можно было пожертвовать мисс Кавео или Локхартом. Или же избрать трудный путь, путь служителя закона – и пожертвовать собой.

– Всем стоять! – крикнул я. – Вы у меня на мушке!

– Ну наконец-то, – буркнул Локхарт.

– Право же, мистер Амлингмайер, мне уже казалось, что пора запускать сигнальную ракету, – добавила мисс Кавео.

Но настроения обмениваться шутками с дамой у меня сейчас не было.

– Без фокусов, – предупредил я, щурясь на Барсона, Уэлша и Кипа. Я надеялся, что мой прищур выглядит угрожающе, хотя объяснялся он просто: от бьющего в лицо ветра и дыма глаза слезились, как от лукового сока. – Опустите оружие и положите на пол.

Кип посмотрел на Барсона. Барсон посмотрел на меня. Уэлш не сводил глаз с мисс Кавео. Но ни один из них не опустил револьвер.

– Нет. Думаю, это тебе лучше разоружиться. – Барсон говорил спокойно и добродушно, и даже с двадцати футов я разглядел искры веселья в его пронзительно-голубых глазах. – Неприятно говорить, но в противном случае Оги прострелит голову твоей подружке. А я знаю, что ты этого не хочешь.

– Ты прав, не хочу. – Я слегка сдвинул руку, направив револьвер прямо в улыбающуюся физиономию красавчика. – И потому убью тебя – да-да, Барсон, тебя, – ровно через три секунды, если твой напарник не опустит револьвер. Один, два…

Я считал быстро, чтобы не дать Барсону – и себе тоже – времени подумать. Бандит не знал, выстрелю ли я, да и сам я тоже не знал, но в конечном счете рисковал больше всех он.

– Ладно, ладно! – выпалил Барсон, потеряв наконец невозмутимое хладнокровие. – Делай, как он говорит, Оги.

Уэлш злобно выругался, но все же опустил Тетушку Вирджи, а потом оглянулся на меня через широкое плечо, и ненависть читалась на жестоком, поросшем щетиной лице налетчика так же ясно, как надпись над дверью склепа.

– Для начала неплохо, – заметил я. – А теперь оружие на пол.

– Конечно-конечно, – поддакнул Барсон, и Кип с Уэлшем начали медленно опускать револьверы.

– Мисс, – сказал я, – почему бы вам не отойти?..

Я бросил лишь мимолетный взгляд на мисс Кавео, но этого Барсону хватило, чтобы воспользоваться моментом. Он крутанулся на месте, поднимая свой «миротворец», и одновременно шагнул назад и прижал машиниста к себе. Раздался выстрел, пуля глухо ударила в стенку почтового вагона где-то подо мной. Не то от отдачи, не то от толчка будущего живого щита, Барсон вдруг качнулся назад и надавил спиной на красный рычаг, торчавший среди циферблатов и клапанов.

Я упал на живот, и над головой у меня просвистело несколько пуль. Уже лежа, я почувствовал, что тряска вагона перерастает в яростную скачку необъезженного жеребца. Ветер в ушах свистел все громче и набрал такую силу, что я начал опасаться, не сорвет ли меня с крыши.

Рискнув приподнять голову, я увидел далекие утесы слева и опасно близкую скалу справа. Поезд летел вдоль борта ущелья со скоростью, которая была бы небезопасной даже на равнинах Канзаса.

Барсона угораздило налететь спиной на регулятор[25].

Поезд вошел в вираж, и я едва не соскользнул с крыши, как блин с намасленной сковородки. Неожиданно раздался металлический лязг, за которым последовали истошный вопль, глухой удар и жуткий хруст. Кто-то упал с паровоза – и превратился в месиво под бешено вращающимися колесами.

Время прятаться прошло. Как только пути выпрямились, а с ними и поезд, я выпрямился тоже – с Тетушкой Полли наготове.

В меня никто не стрелял; мало того, меня даже не заметили. Машинист и не мог ничего заметить: его скрюченное тело лежало на полу, а остатки головы разбросало выстрелом по всей кабине. Рядом боролись Локхарт и Уэлш, соревнуясь, кто первым дотянется до Тетушки Вирджи, а мисс Кавео отбивалась от Кипа лопатой кочегара, сопляк же, тяжело дыша и ругаясь, размахивал, очевидно, опустевшим кольтом как молотком.

Барсон исчез.

Я не мог стрелять ни в Уэлша, ни в Кипа, не рискуя попасть в Локхарта или мисс Кавео, поэтому на Тетушку Полли уповать не приходилось. Вся надежда была на меня. Однако, уже собираясь прыгнуть и вступить в схватку, я увидел впереди нечто такое, что едва не выпрыгнул из собственной шкуры.

Ярдах в двухстах впереди рельсы изгибались вокруг скалы так круто, что казалось, будто это не поворот, а конец пути. Любой машинист перед таким виражом нажал бы на тормоза, сбросил пар и скрестил пальцы – а мы летели на полной скорости.

Даже успей я нажать на тормоз – при условии, что сумел бы найти его в оставшиеся секунды, – было бы уже поздно. «Тихоокеанскому экспрессу», созданному для рельсов, предстояло отправиться в свой первый полет.

– Мы сейчас разобьемся! Прыгайте все! – крикнул я и тут же последовал собственному совету – только прыгнул не в сторону, а вниз, в тендер.

Это напоминало прыжок в стог с кучей кирпичей внутри. Несмотря на пронзившую спину боль, мне удалось быстро съехать по черной горе угля и направить Тетушку Полли на голову Уэлша – как раз когда тот упер Вирджи в бок Локхарта и спустил курок.

Моя пуля продырявила Уэлшу лоб над правым глазом.

Сыщик и бандит упали одновременно, сплетясь, словно две половинки одного тела, которое внезапно покинула жизнь.

– Оги! – вскричал Кип, отшвырнул револьвер и бросился к Уэлшу.

Я присел рядом, надеясь, что Локхарт еще дышит. Но чуда, как бывает в грошовых детективах, не произошло. У старого пинкертона не оказалось в кармане Библии, которая остановила бы пулю. Я не дождался ни последних слов о том, что надо держаться и спасти леди, ни лихого подмигивания перед лицом смерти. Старина Берл Локхарт был просто мертв.

– Спасайся, парень! – крикнул я Кипу, поднимаясь. – Надо прыгать! Прямо сейчас!

Но тот не слушал. Он пытался высвободить Тетушку Вирджи из руки Уэлша. По лицу разносчика струились слезы, и он тщетно дергал мертвые пальцы, сжавшиеся в смертельной хватке.

Меня тронули за левую руку, и, повернувшись, я увидел рядом мисс Кавео.

– В какую сторону? – спросила она.

Справа от путей всего футах в шести неслась мимо отвесная скала. Слева не было ничего, даже земли, насколько можно было разглядеть из поезда.

Мгновенная смерть с одной стороны, с другой – не такая мгновенная. Я выбрал второе. А кто поступил бы иначе?

– Доверьтесь мне, – сказал я, когда мы, взявшись за руки, шагнули к двери кабины. – Мне кажется, у меня уже начинает получаться.

Мы прыгнули вместе, и вместе полетели вниз. Последнее, что я помню перед ударом и наступившей темнотой, – пальцы Дианы, переплетенные с моими.

Глава тридцать восьмая. Мисс Корвус, или Я знакомлюсь со старым другом

Первое, что я почувствовал, когда начал приходить в сознание, – боль. Кажется, кто-то перепутал мою голову с наковальней, и все тело еще дрожало от ударов молота.

Потом я почувствовал, что рядом брат. Старый явно был здесь – хотя я понятия не имел, где это «здесь». Может, я услышал его дыхание или унюхал холмсовский запах табачного дыма и пота от его одежды, хотя вряд ли. Я не применял дедуктивный метод, просто ощутил присутствие Старого.

– Густав, – сказал я.

– Эй, брат. Как самочувствие?

– Бывало и лучше. Часто. А вот хуже, пожалуй, еще не было.

– Вы сильно ударились головой, Отто, – произнес другой голос, – голос, который я услышал с превеликим облегчением. – Мы за вас боялись.

Я осторожно открыл глаза, надеясь, что первым делом их ослепит милое личико мисс Кавео. И действительно едва не ослеп, но не от женской красоты: я лежал на спине лицом к слепящему послеполуденному солнцу.

Сморщившись, я снова закрыл глаза.

– Ударился головой, значит? – повторил я. – Ну, я ведь могу жить и без этой бесполезной штуки. Верно, Густав?

– Всю жизнь живешь.

Повернув голову на голос брата, я рискнул приоткрыть глаза. Старый обнаружился рядом и выглядел, наверное, не лучше меня: осунувшийся и измученный, в болтающихся, как на пугале, грязных изорванных лохмотьях. На лице у него не сияла лучезарная улыбка: не осталось сил даже улыбнуться. Но я видел, что братишка пытался, и этого было достаточно.

Рядом с Густавом сидела мисс Кавео – настолько близко, что даже удивительно, как это он не растаял, точно масло у плиты. Ее темные волосы были спутаны и растрепаны, лицо покрывали царапины и ссадины, платье порвано и перепачкано грязью.

Выглядела она божественно.

Пока я завороженно глядел на нее снизу вверх, в глазах у меня прояснилось, и я различил, что размытые пятна за спиной брата и мисс Кавео – это камни и скалы и что они движутся. Вернее, мне так казалось: на самом деле двигались мы.

Мы втроем, умостившись на жалких остатках разбитой дрезины, неслись вниз с горы со стремительностью ревматической улитки.

– Ты поехал за мной, – сказал я Старому.

– Как только удалось. Конечно, ничем помочь уже не успел.

– Не скромничайте, Густав. Вы же знаете, что это неправда, – упрекнула его мисс Кавео.

Лицо брата словно окунули в клубничное варенье.

Леди повернулась ко мне:

– Мы с вами спрыгнули с паровоза и покатились вниз, на валуны, где вы ударились головой и потеряли сознание. Я кое-как выбралась обратно на пути, но вас-то мне было не вытащить. К счастью, скоро появился ваш брат, и нам удалось сообразить импровизированную веревку и вытащить вас.

– Импровизированную веревку?

Румянец у Старого сделался багровым.

Мисс Кавео лукаво улыбнулась.

– Скажем так: я наконец нашла хоть одно достоинство в нелепо чрезмерной скромности, требуемой от моего пола в приличном обществе.

Я ничего не смог с собой поделать: взгляд скользнул на ее юбки. Она сидела в такой позе, что точно сказать было невозможно, но они действительно выглядели не столь пышными, как обычно.

Конечно, кружевное дамское белье не зря считается неприличной темой для обсуждения, и я решил сменить тему, чтобы бедный Густав, пережив столкновение с бандой, не умер от смущения всего час спустя.

– А что стало с паровозом?

– Слетел с рельсов, как вы и боялись, – сказала мисс Кавео. – Поезд на дне каньона, разбит на миллион обломков.

– И все еще горит, – добавил Старый. – Я был примерно в полумиле, когда взорвался котел, и то до сих пор в ушах звенит.

Я молча кивнул, вспоминая обо всем, что в буквальном смысле вылетело в трубу.

Локхарт, Кип, Барсон и Уэлш, Моррисон, безымянный машинист, сокровища Чаня. Даже краденое золото, скорее всего, расплавилось в огне и утекло в трещины и расселины скал, словно клубок змей, прячущихся от полуденного солнца.

И внезапно я осознал, что мое сокровище тоже пропало. Седельная сумка осталась в багажном вагоне – вместе с моей рукописью.

Долгое время я делал вид, будто эта стопка потрепанных, заляпанных чернилами листков не существует. А теперь, когда она действительно перестала существовать, я попытался выбросить мысль о ней из головы. Казалось неуместным горевать о такой мелочи, когда погибло столько людей, хотя я лишился не просто книги, а надежды, от которой сам, по своей же трусости, отмахивался.

– Ясно, – пробормотал я, едва не всхлипнув. – А как там Сэмюэл?

Густав сообщил, что тот в полном в порядке: выстрел Кипа лишь задел его. Оказалось, что проводник, даже с рукой на перевязи, рвался вместе со Старым отправиться за мной, – и отправился бы, если бы не Уилтраут.

Брат говорил неохотно: не то чтобы ему не хотелось рассказывать, но, похоже, первым делом ему не терпелось обсудить со мной нечто другое, о чем он пока не хотел или не мог говорить.

– Мисс, – робко начал он, – покорнейше прошу простить за такой вопрос… но теперь, когда Отто пришел в себя… в общем… может, расскажете наконец, кто же вы такая, а?

Леди рассмеялась.

– Действительно, мы ведь до сих пор не представлены, правда? – Она протянула брату руку. – Диана Корвус.

Старый взял кончики ее пальцев и осторожно встряхнул, как некую деликатную хрупкую вещицу.

– Мисс Корвус, – промямлил он.

Даже лежа на спине, после того как мной, казалось, выстрелили из пушки в кирпичную стену, я и то пожал ей руку с бо́льшим жаром.

– Так, значит, вы, что называется, филерша? – уточнил я.

Она кивнула.

– Но, боюсь, ужасно неопытная. Это только третья моя поездка в качестве агента Южно-Тихоокеанской железной дороги. Мое дело – высматривать мошенников, шулеров, воров…

– И продажных железнодорожных сыщиков, – добавил Старый.

– Да, и продажных железнодорожных сыщиков, – согласилась мисс Корвус. Теперь, мысленно называя ее «мисс Корвус», я испытал легкий укол сожаления, словно Диана Кавео была когда-то моей возлюбленной, с которой нас разлучили навсегда. – Полковник Кроу поручил мне присматривать за вами. Если бы я заметила что-то подозрительное, Джефферсон Паулесс рассчитался бы с вами и уволил.

– Хм-м, – сказал я. – Убийства, банда Лютых, крушение поезда… не-а, вообще ничего подозрительного.

Мисс Корвус обратила вопросительный взгляд на Густава.

– Вообще-то, я кое-что заметила… конечно, не сказала бы, что очень подозрительное, но явно странное. Тот пакет, который вы отдали начальнику станции в Карлине, – что в нем было?

Я тоже уставился на Старого:

– Пакет? В Карлине?

Брат заерзал и закашлялся.

– Я сам хотел тебе сказать, Отто, но ждал подходящего момента… У меня от тебя нет секретов.

Он взглянул на мисс Корвус, явно смущенный ее присутствием, однако попросить леди отойти и дать нам поговорить наедине не решился.

– После нашего вчерашнего разговора мне хотелось что-нибудь для тебя сделать, – продолжил Старый. – Ты помогал мне заниматься тем, о чем я мечтал, хотя самому тебе не очень-то и хотелось. Вот я и подумал, что могу сделать за тебя то, о чем мечтаешь ты, – пусть даже ты сам не знаешь, о чем мечтаешь.

После столь невнятного объяснения я не смог даже сформулировать вопрос, и пришлось ограничиться недоуменным: «А?»

– Помнишь, я отослал тебя из багажного вагона, когда подъезжали к Карлину? – смущенно пробормотал Густав. – Я достал твою рукопись из сумки, а когда ты пошел искать Локхарта, отнес книгу начальнику станции и попросил отправить в «Харперс уикли».

– Что-что?!

– Книгу? – удивилась мисс Корвус.

– Да, книгу, – буркнул я. – Мою книгу. Которую я сам написал. Чтобы распоряжаться ею по своему собственному усмотрению. – Я направил на Старого палец и потряс им, как палкой, которой мне хотелось отходить братца. – Ах ты, хитрый, надутый, упрямый осел! – И я раскрыл ладонь и хлопнул его по коленке, стараясь не попасть по больной ноге. – Благослови тебя Господь!

– Значит… ты не очень на меня злишься?

– Еще как злюсь! Но это не значит, что я тебе не благодарен!

На лице Густава отразилось облегчение, на лице мисс Корвус – недоумение, а что до меня, то я не смог удержаться от смеха.

Брат только что вернул мне мечту. Сам того не подозревая, в тот день он научил меня жить по-настоящему. Не нужно быть бесстрашным, чтобы добиваться того, о чем мечтаешь. Надо лишь взглянуть своим страхам в лицо… и послать их ко всем чертям.

Если Старый смог заставить себя сесть на «Тихоокеанский экспресс», то я уж как-нибудь переживу возможный отказ из «Харперс уикли» – а также из «Кольерс», «Скрибнерс» и всех прочих изданий, вплоть до «Журнала для домохозяек», если на то пошло. У меня есть история, которую я хочу рассказать. Черт, да теперь у меня их две!

Еще час тряски на амбарной двери на колесах, и мы с Густавом и мисс Корвус торжественно прибыли в забытую богом дыру под называнием Сиско. На спасение остатков экспресса тут же отправили запасной паровоз, и вскоре нас окружили знакомые лица пассажиров. Мало кто из них готов был смириться с тем, что от багажа остались лишь угольки на дне ущелья: со всех сторон раздавалось слово «компенсация». «Судиться» звучало почти так же часто.

Пока все вокруг ворчали, мы с мисс Корвус мило болтали – хотя у меня еще слегка заплетался язык – о моей книге, о наших со Старым приключениях и обо всем, что я мог придумать, дабы поддержать разговор. Иногда, в паузах между приступами дурноты, к нам даже присоединялся Густав, застенчиво, но упорно споря с нашей новой подругой о судебном процессе над Лиззи Борден, за которым и Диана, и Густав (с моей помощью) следили по газетам месяцем ранее.

Пожалуй, я с самого Канзаса, когда Густав и наши сестры Ильзе и Грета спорили на разные важные темы – например, как правильно лущить кукурузу или кто испортил воздух на кухне, – ни разу не видел, чтобы Старый так долго разговаривал с женщиной. Я радовался, что брат преодолел второй свой величайший страх, страх перед женщинами, – причем радовался искренне, поскольку он не строил безумных планов ухаживать за нашей спутницей. Подобные безумные планы принадлежали исключительно мне.

Вечером, когда поезд прибыл в Окленд, на пассажиров набросилась дюжина представителей ЮТ, осыпая пострадавших бесплатными билетами, талонами в вагон-ресторан, обещаниями и соболезнованиями, чуть ли не вытянув губы трубочкой в готовности поцеловать каждого в задницу. Ни мне, ни брату, ни мисс Корвус ничего такого не полагалось. Вести о крушении дошли до города на несколько часов раньше поезда, и, пока не набежали репортеры, нас быстренько увели со станции, хотя мы со Старым едва ковыляли.

Нам обоим велели ожидать дальнейших распоряжений в ближайшей гостинице. Леди куда-то исчезла – и больше мы ее не видели.

Если бы я знал, что мы с Дианой расстаемся надолго, а то и навсегда, – кто знает, что я ей сказал бы? Скорее всего, что-нибудь ужасно искреннее и ужасно неловкое: «Рад знакомству и надеюсь, что еще представится возможность познакомиться поближе» или «Я не прощаюсь, я говорю до свидания». Или даже: «Диана Корвус, мне кажется, я в вас влюбился». Ведь я ударился головой, не забывайте.

Но она услышала от меня совсем другое.

– Всего хорошего, мисс. Надеюсь, еще встретимся в штаб-квартире ЮТ.

– И я надеюсь, – ответила она. Хорошее настроение Дианы странно испортилось после того, как нас приняли агенты ЮТ, и голос ее звучал необычно серьезно, почти мрачно. – Вы с братом особенные… и я непременно скажу об этом полковнику Кроу и Джефферсону Паулессу.

– Слыхал? – сказал я, когда суетливый чиновник Южно-Тихоокеанской железной дороги увел мисс Корвус за собой. – Диана назвала нас особенными.

– Она просто хочет сказать, что постарается нам помочь.

– Помочь? Но мы же герои, разве нет?

Густав издал нечто среднее между угрюмым смешком и рычанием. Он-то знал, что ждет нас впереди, – и на следующий день момент настал.

Глава тридцать девятая. Конец пути, или Амлингмайер-экспресс прибывает на конечную станцию

Сидя на крыльце гостиницы, где прохладный ветерок обдувал наши многочисленные шишки и синяки, мы заметили тучную фигуру, быстрым шагом приближающуюся к нам. Еще за квартал было видно, что это Джефферсон Паулесс и явился он не для того, чтобы мирно поболтать на солнышке. Когда наш босс подошел к крыльцу, мы уже встали, чтобы провести его к себе в крохотный номер.

– Утренние газеты видели? – спросил детектив Паулесс, как только мы закрыли за собой дверь.

– Конечно, – сказал я. – Заголовки такого размера, что больше одной буквы на страницу не влезает. «Разносчик разносит смерть» – хлестко. «Последний бой Локхарта» – тоже неплохо.

– «Рыбак выловил китайца», – вставил Старый, дохромал до кровати и уселся, вытянув больную ногу вперед.

– Да-да, хоть одна хорошая новость, – сказал я.

Было приятной неожиданностью узнать, что доктор Чань выжил после стычки с Кипом: любитель порыбачить на утренней зорьке обнаружил китайца без сознания на берегу реки Траки. К тому времени, когда Чань очнулся и смог убедить нужных людей, что его рассказ о разносчике-убийце – не бред и не галлюцинация любителя опиума, экспресс уже прошел Саммит и был вне досягаемости.

– Сказать по правде, это единственная статья во всех утренних газетах, которую я смог переварить без тошноты, – сказал я Паулессу. В номере был один стул в углу, но я не стал садиться – и не предложил сесть боссу. – Интересно, почему это нас даже ни разу не упомянули? Раз уж мы столкнулись с самой знаменитой бандой в стране и одержали верх.

– Забавно, что везде пишут, будто Барсон и Уэлш все еще скрываются в Неваде, – добавил Старый, хотя, судя по тону, не находил в этом ничего забавного.

– Мы сообщили газетам только то, что нам известно. – Паулесс говорил ровным голосом, и взгляд его остался холодным. – Я слышал вашу версию. Однако все доказательства взлетели на воздух вместе с паровозом.

Я скрестил руки, чтобы спрятать невольно сжавшиеся кулаки.

– Думаете, мы лжем? – резко ответил я. – А как же мисс Корвус? Разве она не подтвердила наш рассказ?

– Не впутывайте сюда леди, – рыкнул Паулесс. – Откровенно говоря, ей эта история тоже не на пользу.

– Постойте-ка, – сказал Густав. – Если не верите нам и ей, зачем же приехали в Окленд? Барсон и Уэлш живы? Ладно. Чего же вы тогда не ищете их в горах Гумбольдта?

– У меня здесь другие дела.

– О, ну конечно, мистер Паулесс, – скривился Старый. – Разобраться с нами и с мисс Корвус, а также проследить, чтобы в газетах напечатали нужные статьи.

В отличие от меня, Паулесс не стал прятать сжавшиеся кулаки: они походили на тяжеленные красные кирпичи, которые он явно хотел обрушить на голову моего брата.

– Здорово Барсон и Уэлш обвели вас вокруг пальца? – не унимался Густав, словно подначивая Паулесса дать волю гневу. – Только по дурацкой случайности мы с Отто оказались там, где оказались, и остановили их. Вряд ли вы спешите доложить об этом членам правления ЮТ, тем более когда несчастные ублюдки умирают от страха из-за фальшивой награды, которую Барсон якобы назначил за их головы.

Паулесс лишь мрачно смотрел на брата, не споря и не соглашаясь. А тот все не унимался:

– И еще одно: Майк Барсон заявил, что при первом ограблении экспресса банда захватила сотню слитков Казначейства США. Но компания «Уэллс Фарго» и ЮТ признали только пять или шесть тысяч долларов наличными. Что ж, пусть Барсон вор и убийца, но я знаю, что здесь правда на его стороне – потому что мы с Отто видели эти слитки собственными глазами. Так что, думаю, вам попросту не хочется, чтобы правда вышла наружу, поскольку и так хватает хлопот с грабителями. Признаете, что потеряли целый банк, – и каждый деревенский олух с лошадью и старым кремневым ружьем захочет ограбить поезд.

Сколько бы ни подстрекал Густав, главный железнодорожный детектив даже не шелохнулся, и, если бы не наливающееся краской лицо, можно было бы принять его за восковую фигуру в натуральную величину, какие выставляют, нарядив в модные тряпки, в витринах универсальных магазинов.

– А кроме того, – снова подал голос Старый, – ведь есть еще и награда. Если признать, что Барсон и Уэлш погибли вчера, как мы утверждаем, то Южно-Тихоокеанская железная дорога должна мисс Корвус и Отто порядка двадцати тысяч долларов. Знаю, это не так уж много для ЮТ, но зачем платить, если можно и не платить?

Густав наконец замолк, и в комнате повисла тишина. Паулесс застыл с таким видом, будто готов стоять целую вечность, лишь бы доказать, что у него толстая кожа, нечувствительная к уколам моего брата.

– Ну? – спросил я у шефа.

– Закончил? – спросил шеф у Старого.

Густав пожал плечами:

– В зависимости от того, что вы скажете.

Паулесс наконец пошевелился – поднял правую руку с вытянутыми к потолку пальцами.

– Поезд разбит, – сказал он и загнул один палец. – Машинист погиб. – Еще палец. Шеф продолжал считать: – Курьер погиб. Газетчик погиб. Проводник багажного вагона погиб. В бейсболе разрешается три ошибки. У вас уже целых пять.

– Но… – начал Старый – и замолчал. Он знал, что последует продолжение, иначе нас просто уволили бы безо всяких разговоров.

– Но, – кивнул Паулесс, – все это можно оставить позади. О многом можно забыть со временем. Ты умный парень. Юная леди так сказала, и я вижу, что она права… хотя не ожидал, что ты такой трепливый. Остается один вопрос: можно ли вам доверять? Будете ли вы верными работниками Южно-Тихоокеанской железной дороги? Если да, приходите завтра в депо в Окленде: будете работать охранниками. Когда докажете свою благонадежность, поговорим о других назначениях.

Паулесс шагнул к Густаву и снова вытянул правую руку, теперь уже предлагая брату пожать ее.

– Мы поняли друг друга?

Уж я-то его понял – и взбесился.

«Оставьте себе драгоценные бляхи, – вот что сказал Паулесс. – Называйте себя сыщиками. А завтра отправляйтесь в депо, чтобы избивать бродяг и получать свои десять долларов в неделю. И может быть, когда-нибудь я и разрешу вам заниматься сыском. А до тех пор заткнитесь и не мешайтесь под ногами у серьезных людей».

Густав принял руку Паулесса и пожал ее. Любой бы решил, что брат собирается заключить сделку с дьяволом. Но я ни на секунду не сомневался, что это не так.

Еще утром, после того как мы пролистали газеты, Старый снял свою звезду и очень аккуратно положил ее на комод у двери. А когда мы направились вниз, чтобы понежиться на крыльце, я так же аккуратно положил рядом свою. Они лежали, будто шпалы. Или будто следы копыт, если вам так больше нравится. Но, как ни крути, указывали в одну сторону.

– Я понимаю вас, мистер Паулесс, – сказал Густав, пожимая тому руку, – но ваши условия нам не подходят.

Главный детектив отбросил ладонь брата, будто обжегшись.

– Ничего личного, – невозмутимо продолжил Старый. – Вы просто пытаетесь прикрыть свою задницу. Полностью понимаю и сочувствую. Но мы с Отто – мы не будем ломать кости и лгать ради Южно-Тихоокеанской железной дороги. Я прав, брат?

– Ты совершенно, абсолютно и полностью прав, брат.

Густав указал на комод – и на дверь.

– Вон наши бляхи. Можете забрать, когда будете уходить.

– Да уж обязательно заберу, – огрызнулся Паулесс. – И зарубите себе на носу: вы не уволились. Это я вас уволил. Вы просто бродяги-ковбои – мусор, негодный для службы в железнодорожной полиции. Если попробуете рассказывать сказки репортерам, я расскажу им свою. И будьте уверены, моя сказка окажется гораздо правдоподобнее вашей.

После чего, развернувшись, он направился к двери спокойным размеренным шагом. Задержавшись у комода, он взял бляхи и положил на их место две пятидолларовые бумажки – то, что нам причиталось за три дня работы на Южно-Тихоокеанской железной дороге. И ушел, притворив за собой дверь с тихим щелчком, который, казалось, разнесся по всему зданию ударом грома.

Старый мрачно смотрел на дверь.

– Мы сожгли за собой мост, Отто.

– Как по мне, не мост и был, – возразил я. – Есть и получше.

– Угу. – Брат перевел взгляд на меня. – Я тоже так думаю.

С тех пор прошло три недели, и наши раны наконец зажили. Лодыжка у Старого еще побаливает, но он уже кое-как ходит самостоятельно, а я тем временем пишу новую книгу. Каждые несколько дней мы отправляемся на пароме в Сан-Франциско и заглядываем в контору Южно-Тихоокеанской железной дороги – Густав попросил начальника станции в Карлине указать ее как обратный адрес на пакете, отправленном в «Харперс». Поездки не навевают приятных воспоминаний, но я не жалуюсь: в один прекрасный день мы обязательно встретим там кое-кого, кто работает в ЮТ, и эта встреча все окупит.

Старый искал контору Пинкертона в Сан-Франциско, хотя говорит, что пока не готов идти туда – не в таком виде. И хотя синяки уже почти сошли у него с лица, другая, более глубокая рана продолжает кровоточить.

– Я опоздал на два дня и на десять баксов – и вот что из этого вышло, – проворчал Густав вчера. – Старина Холмс раскрыл бы дело, даже не доехав до первой станции.

Я знаю, что рано или поздно братишка выйдет из этого состояния, ну а не выйдет – выведу его сам.

Вчера вечером я нашел в справочнике адрес агентства Пинкертона: Маркет-стрит, 600. В один прекрасный день, когда эта рукопись будет на пути в Нью-Йорк, я отведу туда Густава.

Об авторе

Дебютный роман Стива Хокенсмита «Союз рыжих», сочетающий жанры ретродетектива и вестерна, стал финалистом конкурсов премий «Эдгар», «Шэймас», «Энтони» и «Дилис». После этого появилось еще несколько книг в той же серии, а также детективы, объединенные темой карт Таро, «Пятерка пентаклей» и «Десятицентовик», и роман «Гордость, предубеждение и зомби. Рассвет ужасов», ставший бестселлером по версии «Нью-Йорк таймс». Кроме того, совместно с популяризатором Ученым Бобом Флюгфелдером Хокенсмит написал детский детектив «Опасная высоковольтная лаборатория Ника и Теслы» и еще пять книг в этом цикле.

Плодовитый автор рассказов, Хокенсмит уже более двадцати лет регулярно публикуется в журналах «Альфред Хичкок» и «Эллери Куин мистери».

Вебсайт автора: stevehockensmith.com

Notes

Серия из семи дебатов, состоявшихся в 1858 году между Авраамом Линкольном, кандидатом в сенаторы от Республиканской партии, и действующим сенатором-демократом Стивеном Дугласом. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

Женщина-стрелок, участвовавшая в ковбойских представлениях Буффало Билла «Дикий Запад».

Вернуться

Поход армии северян под руководством генерала Шермана в ходе Гражданской войны в США.

Вернуться

Мать (нем.).

Вернуться

Отец (нем.).

Вернуться

По-немецки (нем.).

Вернуться

Движение фермеров в США, возникшее после Гражданской войны и в числе прочего выступавшее за регулирование деятельности железных дорог.

Вернуться

Генерал армии северян во время Гражданской войны в США, впоследствии губернатор штата Род-Айленд; знаменит пышными бакенбардами.

Вернуться

Стрелок (исп.).

Вернуться

Американский кавалерийский офицер, известный отчаянной храбростью и необдуманными действиями.

Вернуться

Всемирная выставка в Чикаго в 1893 году, одна из самых масштабных в истории; была посвящена 400-летию открытия Америки и получила официальное название в честь Христофора Колумба.

Вернуться

Прическа с высоко зачесанными надо лбом волосами.

Вернуться

«Норвежский исследователь Сигерсон» – псевдоним Шерлока Холмса, упомянутый в рассказе «Пустой дом», действие которого происходит через три года после мнимой смерти детектива в схватке с профессором Мориарти у Рейхенбахского водопада.

Вернуться

Серия грошовых романов Эдварда Л. Уилера о приключениях ковбоя-разбойника Дика из Дэдвуда, публиковавшаяся в 1877–1897 гг.

Вернуться

Комплекс выставочных павильонов Колумбовой выставки.

Вернуться

Имеется в виду выступление историка Фредерика Джексона Тернера, создателя «теории фронтира», оказавшей огромное влияние на американскую историографию и массовое сознание.

Вернуться

Бездомный странствующий рабочий.

Вернуться

Таракан (исп.).

Вернуться

Букв.: покупатель, будь бдителен (лат.). В англоязычных странах – стандартное предупреждение покупателю, что продавец не несет ответственности за качество товара.

Вернуться

Вращающийся поднос для закусок.

Вернуться

Вымышленная «самая ядовитая в Индии» змея, фигурирующая в рассказе А. Конан Дойла «Пестрая лента».

Вернуться

Modus operandi – образ действия (лат.).

Вернуться

Лиззи Борден получила известность из-за обвинения в убийстве отца и мачехи.

Вернуться

Идите с богом, счастливого пути (исп.).

Вернуться

Главный орган управления паровоза, регулирующий тягу.

Вернуться

Content

Прощальный поклон ковбоя

Стив Хокенсмит. Прощальный поклон ковбоя

Пролог, или Навстречу неприятностям

Глава первая. Бродяги в седле, или Два ковбоя пересекают три штата, но не находят работы

Глава вторая. Локхарт, или Из огня да в полымя

Глава третья. 267 и 268, или Мы узнаём, кого не берут в ют

Глава четвертая. Терра инкогнита, или Полковник Кроу бросает в бой новобранцев

Глава пятая «Тихоокеанский экспресс», или Мы устраиваемся в поезде и сразу расстраиваемся

Глава шестая. Расстройство, или Поезд отправляется, а мы не справляемся

Глава седьмая. Чань, или Доктор дает лекарство, а Локхарт дает доктору пинка

Глава восьмая. Охота за головой, или Мы ищем чужую голову, рискуя своими

Глава девятая. Эль нумеро уно, или Коронованный монарх попадает в королевскую переделку

Глава десятая. Черные занавески, или Пассажиры отходят ко сну, а Густав выходит на работу

Глава одиннадцатая. Послание в бутылке, или моя теория о Пецулло не способна устоять

Глава двенадцатая. Необычный груз, или Мы находим подколодную змею, и не одну

Глава тринадцатая. Мифы и легенды, или Воплощение грошового романа в жизнь едва не кончается для нас смертью

Глава четырнадцатая. Сюзи-крик, или «Тихоокеанский экспресс» возвращается на место преступления

Глава пятнадцатая. Поиски, или Мы снова сходим с поезда… и едва не попадаем под него

Глава шестнадцатая. Судьбоносная декларация, или Мы с Густавом собираем улики и обнаруживаем, что одна заблудилась

Глава семнадцатая. Карлин, или Экспресс останавливается, но странности продолжаются

Глава восемнадцатая. Диссимуло, или Я представляюсь – и прощаюсь со старым

Глава девятнадцатая. Котел Торнтона № 2, или Я нахожу в Карлине нового кули, после чего обстановка накаляется

Глава двадцатая. Орехи, или Мы вдыхаем аромат будущего, и пахнет оно скверно

Глава двадцать первая. Пища для ума, или Кип и Сэмюэл предлагают нам пожевать нечто новое

Глава двадцать вторая. Нутряное чувство, или Старый выкладывает свои сомнения, а я обкладываю старого

Глава двадцать третья. Змеиные глаза, или Змея нацеливается на нас, и я бросаю полотенце на ринг

Глава двадцать четвертая. Ключевая информация, или Мы получаем ответы, но ни один не подходит

Глава двадцать пятая. Полуночники, или Пока у меня блуждают мысли, кто-то блуждает в поезде

Глава двадцать шестая. Все прочее, или Мы с Густавом сглаживаем углы, но вылезает новый

Глава двадцать седьмая. Могучая куча вопросов, или Я распутываю, а Локхарт снова запутывает

Глава двадцать восьмая. Арчи, или Мы узнаём, кто пытался убить нас накануне вечером… или нет

Глава двадцать девятая. Саммит, или Важная птица отсылает нас по неважному делу

Глава тридцатая. Инерция, или Мы со старым обнаруживаем, что обратного пути нет

Глава тридцать первая. Ответы, или Мы находим решение, но проблемы остаются

Глава тридцать вторая. Парнишка, или Жизнь у кипа бьет ключом, а наши жизни в опасности

Глава тридцать третья. Умри, или Мы с Густавом катимся и чуть не докатываемся

Глава тридцать четвертая. Амлингмайер-экспресс, или Мы катимся по наклонной

Глава тридцать пятая. Встречи и расставания, или Мы натыкаемся на друзей… со скоростью сорок миль в час

Глава тридцать шестая. День Берла Локхарта, или Пазл складывается, а поезд разваливается на части

Глава тридцать седьмая. Ад на колесах, или Ситуация делает резкий поворот к худшему

Глава тридцать восьмая. Мисс Корвус, или Я знакомлюсь со старым другом

Глава тридцать девятая. Конец пути, или Амлингмайер-экспресс прибывает на конечную станцию

Об авторе

Notes