Ник Брэдли

Четыре сезона в Японии

© Nick Bradley, 2023

© Shawn.ccf, makieni / Shutterstock.com / FOTODOM

© dhtgip / Shutterstock.com / FOTODOM

© Флейшман Н., перевод на русский язык, 2025

© ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

Посвящается Э. Брэдли и коту Пэнси

Не сдаваться дождям

Не сдаваться дождям,

не сдаваться ветрам,

Стойким быть перед снегом

и летней жарой.

Крепким тело беречь,

неподвластным страстям.

Не пускать в душу гнев и обиду.

Хранить на лице лишь покоя улыбку.

В день довольствуясь лишь четырьмя чашками риса,

супом мисо и горсткой овощей,

Беспристрастно за всем наблюдать,

ни к чему не питая корысти.

Все видеть, все слышать и стараться постичь,

не забывая усвоенных истин.

Жить в скромном доме с соломенной крышей,

под сенью соснового бора.

И если на востоке болеет дитя,

идти и выхаживать, вновь наполняя здоровьем.

Если на западе иссякли у матери силы,

пойти и помочь ей в жатве риса.

Если на юге кто-то достиг края жизни,

пойти и сказать, чтобы он ничего не боялся.

Если на севере распри и склоки,

пойти примирить враждовавших.

В засуху смачивать землю слезами,

холодным летом скитаться по долам.

Пусть все остальные считать меня будут никчемным,

никто не заметит и не похвалит,

И все же таким человеком

хочу быть я.

Миядзава Кэндзи (1931)

Фло. Весна

– Да что с тобою все-таки творится в последнее время, Фло-тян?[1] – Киоко сделала глоточек пива и поставила стакан обратно на столик рядом с миской, полной стручков эдамаме[2].

– И правда, что у тебя стряслось? – спросил Макото, стряхивая пепел на тарелку с куриными косточками, и снова затянулся сигаретой. – Ты в последнее время ходишь поникшая.

Фло стиснула пальцами стакан с чаем улун и неестественно хохотнула:

– Поникшая? Да нет, все у меня отлично.

Киоко, Макото и Фло сидели за низеньким столиком в одном из уютных идзакая района Синдзюку[3], славившемся хорошим импортным пивом. Отправились они сюда сразу после работы. Фло поначалу пыталась отнекиваться от приглашения, ссылаясь на сильную усталость и нежелание очутиться в толпе горожан, любующихся цветением сакуры, ведь стоял самый разгар ханами[4]. Тогда Киоко цепко подхватила ее под локоток и препроводила к дверям конторы – точно охранник, выводящий из общественного места нарушителя спокойствия.

– Ты пойдешь с нами, – заявила она, не обращая внимания на вялое сопротивление Фло, – хочешь ты того или нет.

И вот, уже сидя в заведении, Фло не могла не признать, что очень даже рада оказаться где-то, кроме работы, дома или кафешки по соседству в компании ноутбука. Только эти три места и разнообразили ее жизнь в последние несколько месяцев. Поначалу Киоко с Макото предложили пойти в парк Уэно – посидеть на свежем воздухе под кронами цветущих вишен. Но когда Фло начала распространяться о том, сколь, по ее мнению, переоценивают цветение сакуры в сравнении с осенним роскошным убором кленов, Киоко прервала ее и настоятельно предложила навестить их любимый идзакая. Этот небольшой паб в традиционном японском стиле имел весьма скромное убранство с тростниковыми татами[5] и низкими простыми деревянными столиками. От табачного дыма, то и дело выпускаемого Макото, в воздухе стояла духота, даже при том, что этим вечером в заведении оказалось на редкость мало народу.

– Ты в последнее время прямо сама не своя, – произнесла Киоко, и на лбу у нее пролегла тонкая морщинка. – Никуда с нами больше не выбираешься! Не отвечаешь на мои эсэмэски. Даже каллиграфичка без конца справляется, почему тебя нет на занятиях. Мне пришлось соврать Чиё-сенсэй, будто ты заболела.

Фло ничего не ответила. Поставив на стол стакан с чаем, она проводила взглядом сизое облако дыма, что Макото неумышленно направил в сторону соседнего столика. Ужинавшие там две девушки недовольно поглядели на него, однако Макото этого даже и не заметил.

Киоко была одета в свой обычный офисный наряд: розовый свитерок поло и сливочно-белые брюки; волосы собраны в аккуратный конский хвост, на лице угадывался очень сдержанный макияж. Идеальна, как всегда! Фло даже немножко завидовала тому, насколько красиво выглядит Киоко, не прилагая к тому никаких усилий. Офисная одежда Фло, напротив, была поношенной и старой, что определенно не сошло бы с рук любому японскому служащему. Свободные слаксы и блузка с воротничком – это все, на что Фло была способна ради поддержания рабочего стиля.

Их спутник Макото, можно сказать, ничем не отличался от любого офисного труженика города Токио – единственным нюансом его облика служил стильный темно-бордовый галстук, что Киоко в прошлом месяце купила ему в торговом квартале Гиндза. Сейчас, сидя в идзакая, узел галстука Макото уже подраспустил.

– Уж прости, если чересчур прямолинейно, – заговорила вновь Киоко, немного смягчив тон, и на это Фло не смогла не улыбнуться: Киоко всегда отличалась исключительной прямолинейностью в общении. Одно из тех качеств, что Фло в ней как раз очень ценила. – Я просто боюсь… Не знаю, как сказать… Что ты больше не считаешь нас друзьями.

– Да нет же! – аж подскочила Фло. – Ну что ты! Конечно же нет!

Киоко была одной из ее ближайших подруг в Токио. Нельзя сказать, чтобы лучшей, – это предполагало бы определенную степень доверительности, чего Фло не разделяла ни с одним человеком в этом городе. За исключением Юки. Когда Фло с Киоко только начали где-то вместе бывать после работы, – в частности, записались на уроки каллиграфии в Тибе, к востоку от Токио, – у Фло даже теплилась надежда, что они станут ближе, но в какой-то момент Киоко с головой погрузилась в свою влюбленность. К счастью, ее парнем оказался Макото – обходительный, умный и приветливый сотрудник, с которым Фло была уже знакома и который успел снискать ее симпатию. Так что Фло более чем с радостью проводила время с этой парочкой, никогда не чувствуя себя третьей лишней.

И если не считать последних нескольких недель, совместный ужин по средам сделался для их дружной троицы настоящим ритуалом, особенно с тех пор, как у Фло убавились присутственные дни в офисе. В сравнении с прочими сотрудниками она оказалась в весьма завидном положении, заканчивая свою рабочую неделю в среду, с тем чтобы четверг, пятницу и субботу посвящать литературным переводам. Однако Фло уже целую вечность никуда не выбиралась с друзьями. Когда они в последний раз где-то зависали? Месяц назад? Или два?

– Даже Макото заметил, что ты сильно изменилась, – быстро проговорила Киоко, переключившись с японского на английский, дабы вытеснить Макото из беседы. – А уж он-то обычно ничего не понимает в женщинах!

Макото навострил уши, старательно вслушиваясь в отменный английский Киоко, и даже отчасти понял. Киоко хихикнула, заметив его напряженные усилия.

– Это верно, – согласился он тоже по-английски, хотя и с сильным акцентом.

Бедняга Макото!

Он сидел рядом с Киоко, причем оба они расположились по другую сторону стола от Фло. Макото уже хотел было снова стряхнуть пепел на тарелку с косточками, но Киоко мягко тронула его за запястье. Он кивнул и послушно потянулся к пепельнице, которую Киоко подвинула поближе.

– Ну, давай рассказывай, Фло-тян! – снова перешла на японский Киоко. – Нам-то ты можешь открыться.

Фло прикусила губу. Опустила взгляд к мобильнику – сообщений по-прежнему не поступало.

В общем и целом Фло держалась с друзьями открыто и честно, однако свою личную жизнь все же хранила в тайне, даже от этой парочки. И теперь, когда они знали друг друга уже так давно, она не представляла, как вообще поднять эту тему. Фло как будто возвела вокруг себя гигантскую стену, этакий неодолимый защитный барьер, и ее страшила сама возможность того, что он разрушится, стоит ей попытаться кого-либо к себе впустить. Куда спокойнее – и куда безопаснее – она чувствовала себя замкнувшись. Нет, она ни за что не расскажет им про Юки! Ни о том, как они встретились, ни о том, как съехались. А уж тем более – о планах Юки через месяц перебраться в Нью-Йорк и устроиться там в книжный магазин, одновременно изучая на языковых курсах английский. Именно ее отношения с Юки – сильнее, чем что-либо, – в последнее время вгоняли Фло в состояние депрессивного психоза.

Так что нет, ей не следует даже заикаться об этом! Поэтому Фло сделала то, что сделал бы любой на ее месте: использовала этот вопрос как возможность поговорить о других переживаниях, также омрачающих ей жизнь. Они не меньше угнетали душу, но их можно было свободно обсуждать в компании.

– Просто я… – начала она и запнулась.

– Да? – с готовностью кивнул Макото.

– Продолжай, – подбодрила ее Киоко, не в силах скрыть нетерпение.

– В общем… у меня в последнее время появились кое-какие сомнения…

– Какого рода? – не удержалась Киоко.

У Фло поникли плечи, и она опустила взгляд к столику, не в состоянии поддерживать зрительный контакт с друзьями.

– Наверно, это прозвучит несколько патетически… – Она чуть помолчала. – Но… я просто не знаю, верно ли распоряжаюсь своей жизнью.

Киоко и Макото разом притихли, ожидая, что она скажет дальше. Макото загасил окурок в пепельнице.

– В том смысле, – продолжила Фло, – что сейчас я даже не уверена, что мне доставляет какую-то радость то, чем я занимаюсь.

– Ох, Фло-тян… – Безупречное лицо Киоко подернулось морщинками, выразив ее глубокую озабоченность услышанным. – Быть может, работа в офисе мешает твоей переводческой деятельности? Если так, то мы можем еще сильнее сократить твои присутственные дни. Можно…

– Нет, – помотала головой Фло. – Дело не в этом.

– Или скучаешь по Портленду? – предположил Макото. – Тоскуешь по семье?

– Ну да… – Фло запнулась и неуверенно продолжила: – Да, я, конечно же, скучаю по маме. Естественно! И иногда по Портленду. Но это не то, что сейчас меня терзает.

– Так поделись же! – Киоко и Макото одновременно подались вперед.

Фло было трудно избавиться от ощущения, будто ее допрашивают, но собеседники ее не раздражали. Они были ее друзьями. А разве не так должны поступать настоящие друзья – заботиться друг о друге? И как неделикатно было по отношению к ним, что Фло их так долго игнорировала!

Подтянув повыше рукава свитера, Фло оперлась голыми предплечьями на край стола.

– Просто… Я не уверена, что, как прежде, получаю удовольствие от чтения книг. – Она снова запнулась, чувствуя, как глупо прозвучали эти слова. Киоко с Макото глядели недоумевающе, и Фло продолжила: – Я хочу сказать, что всегда считала, будто самое важное в моей жизни – это литература и переводы. Я столько труда вложила в перевод той книги, так старалась довести ее до публикации…

– Так ведь отличная получилась книга! – перебила ее Киоко. – И ты проделала потрясающую работу. Ты просто невероятный переводчик, Фло! – Тут Макото легонько пихнул ее локтем, закуривая очередную сигарету, и Киоко немного качнулась назад: – Извини… Продолжай, пожалуйста.

– Да нет, все нормально, – отозвалась Фло. Ей всякий раз бывало не по себе, когда Киоко принималась ее хвалить. Или вообще кто-либо. Какими пустыми казались ей эти слова! Но, опять же, ей не следовало бы с кем-то делиться этими мыслями. – Я очень довольна своей работой, но теперь я чувствую… знаете… какую-то опустошенность. Не хочу выглядеть неблагодарной, но… Бог ты мой, я сейчас чувствую себя просто каким-то стенающим нытиком! О, горе мне, горе! – театрально помотала головой Фло и сделала еще глоток чая.

Что она устроила тут, в самом деле? Что за плач в жилетку? Сидела бы и просто молчала в тряпочку, вместо того чтобы нагружать друзей своими переживаниями!

– Ничего подобного, Фло-тян, – тихо сказала Киоко. – Нисколько. Любая проблема – это проблема, будь она большая или маленькая.

– Мне кажется, я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, – глубокомысленно кивнул Макото.

– Ты о чем? – прищурилась на него Киоко.

Макото с притворной досадой цыкнул зубом.

– Фло достигла того, о чем мечтала.

– Откуда тебе знать ее мечты? – раздраженно закатила глаза Киоко.

– Ну, не именно ее мечты, – возразил Макото. – Но в общем плане я кое-что смыслю в человеческих стремлениях. – Он глубоко затянулся и выпустил еще одно гигантское облако дыма в направлении девушек за ближайшим столиком. На сей раз те, сморщившись, стали энергично разгонять перед собою воздух. Однако Макото, погруженный в свои мысли, задумчиво изрек: – Порой бывает опасно достигать своей мечты.

– Ты кем вообще себя возомнил?! – вспылила Киоко, мотая головой. – Сидит тут, смолит сигареты и пытается делать глубокие философские заявления! Изображает из себя голливудскую кинозвезду! И вообще, не перебивай! Фло-тян только стала объяснять, что у нее на душе, – и тут ты несешь какую-то околесицу про мечты, как будто и так уже знаешь, о чем она хочет сказать. Помолчи лучше! Выслушай.

– Но я, кажется, и так уже понимаю, что она имеет в виду, – тряхнул головой Макото.

– Дай ей закончить.

– А может, ты мне дашь закончить?

Наблюдая их шуточные препирательства, Фло не могла не рассмеяться. Она понимала, что они сейчас разыгрывают все это исключительно ради нее, точно комедийный дуэт мандзая[6], – чтобы подбодрить ее и поднять настроение.

Наклонившись вперед, Фло подняла ладонь:

– Пожалуйста, не ссорьтесь! Я просто хотела сказать… Пожалуй, Макото отчасти прав. Вот вы что будете делать, когда осуществите свою самую большую мечту? Что будете делать дальше?

Макото закурил новую сигарету, и подавшись назад, самодовольно сложил руки у груди:

– Я так и думал, что ты именно это имела в виду! – Он быстро глянул на Киоко, которая в этот момент трясла головой, отчаянной мимикой сопровождая слова Макото. Никак на это не отреагировав, он снова воззрился на Фло и продолжил: – Это все равно как бойцы в Street Fighter II.

– Что?! – ошарашенно уставилась на него Киоко. – Это-то тут при чем?

– Да дай мне наконец договорить! – произнес Макото, явно теряя терпение.

– Тебе всё лишь бы «Уличные бойцы», – проворчала Киоко. – Всё на свете сводишь к этой игрушке! Причем сам-то в ней не шибко и силен: я всякий раз надираю тебе задницу.

– Тш-ш-ш!

Фло снова от души рассмеялась, а Макото с Киоко постарались сохранить серьезные лица.

– Я что пытаюсь до тебя донести… – продолжал Макото. – Когда осуществляешь одну мечту, то просто начинаешь стремиться к следующей… Так, наверное… – неуверенно добавил он и умолк.

Киоко вздохнула.

– И ради этого нам пришлось так долго тебя выслушивать? Столько слов… Ради чего, спрашивается?

Макото склонил голову набок:

– Ну, когда это родилось у меня в мозгу, то выглядело вполне себе мудро и конструктивно. Пока не вылилось в слова.

– Может, тебе следовало все же побольше слушать и поменьше болтать? – сердито зыркнула на него Киоко, после чего с улыбкой посмотрела на подругу.

Фло улыбнулась в ответ. Она, конечно, чувствовала себя слегка приободренной, однако не успела еще выговориться.

– Просто я все читаю и читаю, одну за другой, книги, которые меня никак не вдохновляют.

Киоко, внимая ей, кивнула, и Фло продолжила:

– Мне необходимо найти свою книгу для перевода, но, похоже, этого никогда не случится.

Макото загасил в пепельнице очередной окурок, выпустил дым через ноздри.

– Случится, Фло-тян! – внимательно поглядел он на Фло. – Нужная книга явится к тебе в нужное время. Просто наберись терпения.

* * *

Вечером, расставшись с друзьями в здании железнодорожной станции Синдзюку, Фло возвращалась на поезде домой. Киоко на прощанье нежно пожала ей руку, Макото просто улыбнулся и взмахнул ладонью, после чего парочка двинулась через переполненный зал в направлении своей платформы. Обычно Фло старалась не тянуть до последней ночной электрички – с тех пор, как ехала однажды в плотно набитом вагоне и в нем кого-то вырвало. Снова испытать подобное ей как-то не хотелось.

Сидя в вагоне, Фло машинально в очередной раз проверила сотовый, однако новых сообщений не было. Она пошарила по соцсетям, но и там никаких уведомлений не нашлось. Вместо этого она наткнулась на массу выложенных фотоснимков, вызвавших у нее сомнительный интерес. Напомнивших, что она не в отпуске, и давно не ужинала в дорогом ресторане, и у нее нет детей, и она не замужем, и что Юки в ближайший месяц уедет, а Фло останется совсем одна, если не решит уехать тоже.

Ее последний пост в соцсетях был оставлен еще два месяца назад – что-то вроде рецензии на книгу, которую она перевела для небольшого издательства. В последнее время у Фло пропало даже желание продвигать плоды собственного труда. Впрочем, нельзя сказать, чтобы сейчас у нее было так уж много этих «собственных трудов».

Фло начала было писать новый твит на переводческую тему. Время от времени она добавляла к давней теме, посвященной излюбленным японским словам и выражениям, свежий пост.

木漏れ日 (komorebi) – просачивающийся сквозь деревья солнечный свет.

Впрочем, теперь этим словечком никого не удивить. Она встречала его в многочисленных блогах с названиями типа «Горячая десятка непереводимых японских слов». Смешно сказать – все эти десять слов были тут же даны с переводами!

Удалив твит с komorebi, Фло попыталась написать другой:

諸行無常 (shogyo mujo) – изменчивость всего мирского.

Криво усмехнувшись, удалила и эту запись.

Поезд неспешно катился по рельсам кольцевой линии Яманотэ, и Фло тоскливо провожала взглядом высокие здания из серого стекла и светящиеся рекламные щиты центрального Токио, мелькающие за окном на фоне вечернего неба.

Когда это она начала принимать японскую столицу как нечто привычное, обыденное, как само собой разумеющееся? У нее на родине, в штате Орегон, и вообразить не могли то, что она лицезрела каждый божий день, и тем не менее Фло уже настолько привыкла к городскому пейзажу Токио, что он казался ей ничем не примечательным. Даже немного скучным. Что за дикая, казалось бы, мысль! Токио – и скучный! Но даже всеобщие гуляния по случаю ханами больше не будоражили ей душу – так она и заявила сегодня Киоко.

Может, она просто пресытилась Токио и ей следует на пару с Юки перебраться в Нью-Йорк?

Юки уедет в будущем месяце. Так что рано или поздно Фло все же придется принять окончательное решение…

Она прошлась взглядом по вагону, ища что-нибудь, способное отвлечь сознание от терзающих тревог. Сейчас даже о рабочих делах думать было бы предпочтительнее, хотя, разумеется, в последнее время работа не сильно обременяла.

С тех пор как Фло перешла на неполную занятость, она фактически могла сама определять свой график. Киоко, будучи ее непосредственным начальником, исключительно щедро относилась к Фло по части рабочего времени и должностных обязанностей. Но, как ни странно, стоило Фло сократить период своего пребывания в офисе, как ей начало недоставать всех этих людей, постоянно трудившихся бок о бок. Все на работе горячо поддерживали ее робкие вылазки в мир литературного перевода. Коллеги искренне радовались за Фло и желали ей успеха на этой стезе.

Когда в свет вышел первый перевод Фло – сборник научно-фантастических рассказов ее любимого японского писателя Ниси Фуруни[7], – они даже устроили небольшую встречу, посвященную книге. Киоко и Макото сделали ей приятный сюрприз, организовав не просто презентацию, а целый праздничный ланч в отгороженном приватном пространстве того самого идзакая, где они побывали сегодня, и принеся туда книжки, которые она могла бы подписать для всех желающих.

Поздравить Фло с публикацией пришли даже сыновья писателя, которого уже не было в живых. Его отпрыски оказались на редкость колоритной парочкой! Старший из братьев, Охаси, явился в официальном кимоно и пурпурно-малиновой бандане. Он с удовольствием раздавал автографы случившимся на презентации поклонникам. В прошлом Охаси был известным исполнителем ракуго[8], пока не сделался жертвой алкоголизма. После нескольких лет пьянства и, как следствие, бродяжничества он победил свои проблемы и снова стал востребован как ракугока в многочисленных театрах района Синдзюку. На протяжении всего вечера он ходил с чашкой горячего чая, попивая его маленькими глотками, в то время как его младший его брат, Таро, с протезом вместо левой ноги, потихоньку цедил из бокала пиво. Потомки автора попросили Фло прочитать в ее переводе небольшой отрывок из опубликованного в сборнике рассказа «Копия кошки». Фло воспроизвела текст на английском, а Охаси – тот же самый фрагмент на японском. Он выступил первым, и Фло пришла в восторг от его несомненного искусства чтеца, от того, как Охаси резко менял голос, озвучивая разных персонажей, от точно выверенных пауз и изящной жестикуляции, с помощью которой он оживлял читаемый текст. Фло перевела взгляд на Таро, слушающего, как читает старший брат, и заметила слезы в его глазах и выражение ликующей гордости, что почти даже успокоило ее собственные нервы.

Но больше всего в тот вечер ее угнетала подспудная тревога. Гостям презентации Фло демонстрировала счастливое и бодрое выражение лица, однако ее душу разъедала неудовлетворенность – досада на саму себя. Она не одну неделю энергично анонсировала в интернете выход книги, приглашала всех на презентацию. И вот теперь, когда гости действительно явились, на Фло давило тяжелое бремя: их невозможно было подвести. От нее требовалось сделать так, чтобы их приход не был напрасным.

В сравнении с выступлением Охаси, профессионального эстрадного исполнителя, ее чтение выглядело куда бледнее. Когда она читала вслух, голос ее звучал с неестественной напыщенностью, и под прикованными к ней взглядами слушателей Фло чувствовала себя не в своей тарелке, спотыкаясь на самых простых словах родного языка. Так, она прочла предложение, что прежде казалось ей уморительно смешным, и даже осмелилась оторвать глаза от книги ради зрительного контакта с собравшимися, – но, к своему ужасу, обнаружила, что ни один из них даже не улыбнулся. Ее неуверенная подача напрочь убила весь юмор. Мало того! В тот день, когда Фло начала репетировать перед презентацией, она вдруг обнаружила на первой странице опечатку. Опечатку! И это после стольких вычиток! Она исправила ошибку в книге прямо ручкой, но в итоге все равно запнулась в этом месте.

Разумеется, все были в высшей степени великодушны, излучали всяческую поддержку и горячо аплодировали Фло, когда она закончила читать. Но она все равно не могла избавиться от позорного ощущения, что не оправдала надежд. Фло чувствовала, что все слишком вежливы, чтобы признать в открытую ее провал, и это наполняло ее разочарованием. Ведь, может быть, именно так они втайне и думали?

И сейчас, сидя в поезде, Фло снова и снова прокручивала в памяти тот вечер.

Казалось, это было так давно!

Возьмется ли она еще когда-нибудь переводить книгу?

Прежде Фло полагала, что будет запредельно счастлива, когда ее перевод выйдет в свет. И она действительно испытывала огромную радость – этого было не отнять. Она чрезвычайно гордилась своей кропотливой работой над сборником. И тем не менее с этой публикацией в ее жизнь просочилась некая подавленность, неуверенность в себе, чувство незащищенности, которых она не знала прежде. В каком-то смысле теперь, после того как ее перевод вышел в тираж, Фло стала куда более мнительной. Намного менее убежденной в своих силах, нежели тогда, когда работала над осуществлением мечты.

Макото попал в самую точку!

«Порой опасно достигать своей мечты».

Любой другой сейчас с восторгом оказался бы на месте Фло – в этом она даже не сомневалась. Очевидно, что-то в ее натуре давало сбой.

Фло потянулась, зевнула и даже поморщилась от внутреннего напряжения. Снова и снова, бесконечными изматывающими петлями кружили эти мысли в ее мозгу.

Она опять достала телефон, открыла приложение TrashReads. И хотя все ее существо инстинктивно сопротивлялось, отчаянно вопя: «Не делай этого! Нет! Не заглядывай туда!», Фло все равно нашла страницу с переведенной ею книгой.

Вот она – с рейтингом 3.3. Неплохо! Хотя и не бог весть сколько. Будь это оценка ресторана в Google, она бы, наверное, не пошла туда ужинать. Фло была бы рада, будь этот рейтинг хоть чуточку повыше. Но когда она увидела там свое имя в качестве переводчика, в ней вновь взыграла гордость. Вот оно – черным по белому. Фактическое доказательство того, что она действительно литературный переводчик.

Фло давненько уже не просматривала отзывы и рецензии пользователей сайта. На краткое мгновение палец ее завис в нерешительности над ссылкой «Последние». Она поколебалась, припомнив на мгновение, как обожглась в прошлый раз. Но сегодня ей как никогда требовалось подбодрить дух. Почувствовать моральную поддержку.

Она коснулась пальцем ссылки…

И у нее аж вытянулось лицо.

Что за хрень я только что тут прочитал???!!

В целом этот так называемый научно-фантастический сборник вроде бы ничем не отличается от других сборников коротких рассказов. Некоторые опусы вполне ничего, некоторые – полнейшая белиберда. Я читал его, тяжко вздыхая: «О господи!» – потому что было невероятно скучно. Но когда дошел до пятого рассказа, меня просто пробило! КАКОГО ЧЕРТА?! Этот писатель, Ниси Фуруни (о котором я и в жизни-то не слыхал!), накропал несколько отстойных рассказишек, и они годами не переводились (что, собственно, немудрено!). Так вот: пятый рассказ – это просто вынос мозга!!! Я даже не смог одолеть его до конца! ОН НАПИСАЛ О ПЛАНЕТЕ, НАСЕЛЕННОЙ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ЖЕНЩИНАМИ-СЕКС-РОБОТАМИ?! Это ж каким надо быть конченым сексистом и женоненавистником! Я купил эту книгу лишь потому, что увидел на обложке имя японского автора, и я рассчитывал почитать нечто, скажем… исключительно в японском духе. Но я не затем заплатил свои деньги, чтобы читать о некой планете с секс-роботами женской наружности! Если бы мне приспичило окунуться в сексистские мужские фантазии, я бы взял книгу любого белого американца среднего класса и нормальной ориентации, которых нам в изобилии подарила история литературы. Но я никак не ожидал такого от неевропеоида! Я даже не сразу смог переварить прочитанное!

А еще: все неяпонки в его книге – светловолосые и голубоглазые, что можно расценивать как полнейший расизм. Хотя, возможно, это всего лишь издержки перевода, но все же я советовал бы обойти эту книжку стороной.

Недочитавший

Фло одолела отзыв до конца, и сердце у нее упало. Она знала, что рано или поздно это случится. И все же перевела этот рассказ, несмотря ни на что.

Но самое обидное, что по-настоящему задело Фло, – так это то, что человек, написавший отзыв (как бы ни хотелось ей выцарапать таким «рецензентам» глаза – от себя и от Ниси Фуруни – за то, что столь нелегкий труд автора и переводчика удостоили лишь поверхностным онлайн-обзором с бестолковыми гифками!), к сожалению, был отчасти прав.

Пятый рассказ в книге – «Планета сладких утех» – граничил с неприличным эпатажем. Однако Фло яростно спорила с редактором, отстаивая его включение в сборник. Ниси Фуруни изобразил эту планету скорее как антиутопию, нежели утопию, но чтобы это понять, требовалось дочитать произведение до конца. На самом деле это было своего рода исследование японских сексуальных традиций и исторически сложившегося в стране принципа невмешательства в сферу секс-услуг. Своим рассказом автор предполагал разжечь в японском обществе полемику, вызвать у людей сочувствие к работницам этой индустрии, и японский читатель, современник автора, мгновенно уловил бы этот замысел.

Но особенно задели Фло последние строки отзыва: «Возможно, это всего лишь издержки перевода…»

Быть может, это и в самом деле ее промах? И при переводе она упустила в оригинале что-то важное?

Да, это она виновата, что читатель не сумел проникнуться рассказами сборника!

От этих мыслей Фло почувствовала себя особенно несчастной, потому что сама любила произведения Ниси Фуруни, и ей искренне хотелось познакомить с ними как можно более широкую аудиторию.

Она с досадой закрыла приложение и в очередной раз поклялась, что больше никогда и ни за что в него не сунется.

Ее охватило глухое уныние.

Чтобы отвлечься, Фло достала из рюкзачка книжку – «Теннисный клуб в Токио», – которую прислал ей знакомый редактор-японец с тем расчетом, что Фло возьмет ее как следующий свой переводческий проект. Однако произведение не сумело как-то зацепить ее интерес. Обычный школьный любовный роман о юноше и девушке, которые играют в теннис. Фло прочитала уже, наверное, миллион подобных книг и ничего нового для себя на этих страницах не обнаружила. Все равно что сочинительство по готовым формулам и алгоритмам!

Глаза ее автоматически проскальзывали по большим фрагментам текста, и теперь даже пришлось отлистать несколько страниц назад, чтобы просмотреть те части, которые Фло прочитала в полудреме.

Закрыв книжку, она еще раз оглядела вагон. Помещение было в изобилии украшено рекламными постерами нового боевика-блокбастера по мотивам то ли аниме, то ли манги, сделанного посредством компьютерной графики. У всех персонажей были волосы торчком, окрашенные в совершенно дикие цвета, и немного дурацкий вид.

Фло продолжила разглядывать вагон. Сидевший напротив нее парень тяжело повалился набок и посапывал. Везет же некоторым!

Прикорнувшие в поезде люди никогда не раздражали Фло. Ее обычно возмущало иное, более наглое поведение. И все же безрассудство этого экземпляра, настолько нарезавшегося в общественном месте, что теперь он безмятежно спал на сиденье метро, словно у себя дома на футоне[9], вызвало в ней даже восхищение. Сама она о подобном не могла и мечтать, однако способность других людей к столь вольготному существованию и на Фло действовала немного раскрепощающе. Мужчине, расположившемуся напротив, было немногим за двадцать пять, и выглядел он как всякий другой ничем не примечательный представитель «офисного планктона». Возможно, возвращался с корпоративной вечеринки, где старшие коллеги заставили его выпить лишку.

Улыбнувшись, Фло снова углубилась в книгу, пытаясь заставить себя следить за сюжетом романа, пока внезапный всплеск активности напротив не вырвал ее из повествования, возвращая в реальность. Незнакомец вдруг подскочил с места и метнулся к выходу из вагона, едва успев до закрытия дверей. Фло даже выдохнула с облегчением, увидев, как он выскользнул между уже смыкающимися створками. Она хотела было вернуться к чтению, но тут увидела предмет, оставшийся лежать там, где только что сидел молодой человек.

Небольшую книжечку в простенькой бумажной черно-белой обложке.

Фло быстро стрельнула взглядом по вагону – было уже совершенно пусто, так что ее преступление оставалось без свидетелей.

Она была не в силах себя остановить.

Быстро подхватив с сиденья, Фло сунула книгу в рюкзачок. На следующей ей выходить.

* * *

Зачем нужны друзья, если у тебя есть книги?

Фло Данторп уже не в первый раз в жизни задавалась этим вполне риторическим вопросом. И теперь, стоило ей открыть дверь своей маленькой квартирки, как в мозгу завертелась та же мысль. В каком-то смысле на этом принципе она и построила свое существование. Ее квартира была буквально завалена книгами – и на английском, и на японском языках. Стеллажи были забиты ими до отказа. Даже на полу возле кровати стояли несколько покосившихся стопок. Впрочем, пройдясь взглядом по полкам, Фло увидела немало зияющих брешей, откуда ту или иную книгу взяли и не поставили назад. Глядя на эти провалы, она тут же вспоминала, какие корешки виднелись там прежде. Так что вскоре ей предстояла большая работа: разобрать наконец книги на полу и водворить их обратно на полки. Еще одно дело, требующее внимания… А также следовало в скором времени принять кардинальное решение: то ли упаковать всю эту библиотеку в большие коробки (как Юки) и отправить кораблем в Нью-Йорк, то ли оставить все как есть.

Фло задержалась, разуваясь в гэнкане[10]. Прошло всего несколько дней, как вещи и книги Юки стояли по коробкам. Фло не нашла в себе духу предложить помощь в сборах, и они поссорились из-за того, что Фло нарушила обещание отправить их книги в Америку совместным грузом, одной партией.

– Я просто не могу понять, Фло, если ты едешь со мной, то почему не хочешь послать свои книги вместе с моими? Ведь так выйдет дешевле!

В ответ Фло неопределенно хмыкнула, что-то промычала и охнула, всячески уклоняясь от ответа и откладывая решение. Эти книги требовались ей здесь и сейчас – для работы, как она объяснила. Она не могла расстаться со своими справочниками – они являлись неотъемлемой частью ее работы. И сбагрить куда-то эти стопки книг у кровати, ожидающих прочтения, она не могла: а вдруг следующий ее проект как раз окажется в одной из них? И вообще, что плохого, если она отправит книги позднее? Ну, подождет потом их прибытия в Нью-Йорке. Что с того? А может, она вообще определит их куда-нибудь на хранение в Японии! Ведь рано или поздно они сюда вернутся, правда?

– Ладно, допустим, – глаза Юки потеплели. – Но все это заставляет меня думать, что ты просто не хочешь ехать со мной.

– Разумеется, хочу! – тут же вскинулась Фло, пытаясь принять веселый вид.

Но Юки было не занимать проницательности, особенно когда дело касалось Фло.

Они разругались, и в итоге было решено, что Юки поживет пока что у друзей. Мол, им требуется пространство, чтобы поостыть, к тому же перед отъездом неплохо провести какое-то время с однокурсниками из колледжа.

Из этих размышлений в настоящее Фло вернуло короткое «мяу» и знакомый звук мягких лапок Лили, идущей по татами. Хорошо хоть кошка осталась!

– Tadaima[11], – сказала Фло кошке по-японски, как только разулась и прошла в квартиру. Она сразу же села возле стола и прикрыла колени пурпурным пледом.

Лили с легкостью запрыгнула на колени Фло и принялась сосредоточенно утаптывать когтистыми лапами мягкое покрывало. Пока кошка мяла плед, Фло любовалась круглым черным пятнышком у той на груди. Лили была длинношерстная и вся-вся белая, за исключением этого пикантного пятнышка. Она особенно любила именно это пурпурное покрывало, и когда Фло лежала на спине, кошка частенько забиралась к ней на живот и тихонько разминала материю маленькими лапками с острыми коготками.

Фло стала поглаживать мягкую белую шерстку Лили, почесала ее под подбородком. От удовольствия кошка начала громко мурлыкать и вскоре принялась лизать покрывало.

– Наверно, ты голодна, Лили-тян?

Фло по-прежнему обращалась к кошке по-японски. Такую привычку они с Юки завели дома с того самого дня, как подобрали Лили. У Юки был хороший английский, однако они решили, что найденная на улице Токио кошка английского не разумеет, и потому Фло даже после отъезда Юки продолжила общаться с ней по-японски.

– Хочешь поужинать?

Фло поднялась, чтобы покормить питомицу, которая, оказавшись на полу, мгновенно устремилась к миске. Некоторое время Фло постояла в крошечной кухоньке, рассеянно наблюдая, как Лили поглощает свою еду. Затем приняла душ, надела пижаму и устроилась поудобнее на мягком напольном сиденье, чтобы дочитать наконец «Теннисный клуб в Токио». Книга все-таки немного увлекла Фло, однако не смогла как следует ее заинтересовать. Фло уже подбиралась к концу романа и наверняка знала, что не захочет брать его в перевод.

Лили мягко потопталась рядом и свернулась подле нее на татами, громко мурлыкая в ответ на то, что Фло стала чесать ее свободной рукой.

Завибрировал мобильный – высветилось сообщение от Юки:

«Привет! Завтра как договаривались? Как насчет прогуляться вдоль реки в Накамегуро, полюбоваться цветением сакуры? Нам многое надо обсудить».

Фло положила телефон на низкий столик, не находя в себе сил ответить сразу. Да, им необходимо встретиться, но она совершенно не представляла, что сказать.

* * *

На следующее утро Фло проснулась очень рано и надела любимое платье. То самое, что было на ней, когда они с Юки столкнулись однажды в книжном магазине и очень долго разговаривали о любимых книгах, затрагивая все новые и новые темы, пока на них не стал недовольно поглядывать управляющий.

До условленного места Фло доехала на поезде в окружении целой толпы японцев, торопящихся насладиться ханами. Она поглядела на экран телефона, отчаянно надеясь как-то отвлечься от переживаний в связи с грядущим разговором, однако это лишь усугубило ее нервозность.

Если бы она взяла с собою книгу! «Теннисный клуб» Фло закончила читать минувшей ночью и, спеша на встречу с Юки, не взяла с собой другого романа. Она порылась в рюкзаке, надеясь найти хотя бы тетрадь или блокнот с заметками, и внезапно обнаружила ту самую книжку, что накануне вечером оставил в поезде незнакомец.

Фло покрутила ее в руках, разглядела обложку.

「水の音」

ヒビキ

Хибики

Всплеск воды

В мозгу у Фло тут же завертелись шестеренки. Это название – «Всплеск воды» – определенно являлось аллюзией к известнейшему хайку Мацуо Басё[12] «Старый пруд». Фло раскрыла титульную страницу. Она не ошиблась: эпиграфом к книге служило именно это хайку, приведенное здесь полностью.

古池や　蛙飛びこむ　水の音

Заброшенный пруд.

Вот лягушка нырнула.

Всплеск воды в тиши.

Фло повнимательнее изучила обложку. Смотрелась она просто и изящно, но была малоинформативной. Белая однотонная бумага с лаконичными черными знаками, указывающими название и имя автора, а ниже – всего лишь концентрические круги на потревоженной поверхности воды, нарисованные черной тушью.

Она никогда не слышала о таком писателе – Хибики.

Повертев книгу в руках, Фло погладила обложку пальцами, ощущая приятную бумажную текстуру. Заглянула на загнутые внутрь клапаны: ни аннотации, ни рекламных отзывов, ни фото автора. А кто, интересно, издатель?

Она посмотрела на корешок.

千光社

Senkosha

Никогда о таком не слышала! Часть этого слова – senko – на азбуке кандзи[13] означало «тысяча огней», а sha – просто «фирма». Фло эта задумка понравилась. Над иероглифом помещался издательский знак, выглядевший как иероглиф кандзи – 己, исстари имевший значение «ты». Также с этого знака, похожего на зеркальную S, начиналось набранное латиницей название издателя:

己enkosha

Очень даже умно!

Фло открыла первую страницу и собралась было почитать, как из динамиков объявили:

– Накамегуро. Накамегуро. Следующая остановка – Накамегуро.

Фло поспешно убрала книгу обратно в рюкзачок, решив непременно прочитать ее потом.

* * *

Юки уже поджидала ее на станции, за турникетами. На ней были джинсы и тонкий светло-голубой свитерок. И Фло внезапно почувствовала себя очень неловко от того, что так вырядилась для их встречи.

– Привет!

– Привет! – Фло не могла заставить себя поднять взгляд.

Они молча двинулись вдоль реки. Рядом было много парочек и веселых компаний, приехавших любоваться цветением сакуры. Те, кто шел им навстречу, выглядели несказанно счастливыми, то и дело фотографировали друг друга, несли в руках баночки пива, контейнеры с уличной едой и здешние секционные ланчбоксы – бэнто[14].

Фло подумалось, что у нее, наверное, сейчас несчастный вид. В душе все было черно, как будто густо замарано черным фломастером.

На очередном мостике они наконец остановились и уставились вдаль. Целую вечность, казалось, не проронив ни слова.

Наконец Юки удалось нарушить молчание:

– Так что?

– Что? – эхом откликнулась Фло.

– То есть обсуждать мы ничего не будем?

Фло как можно сильнее вонзила ногти в ладони.

– Ехать ты никуда не собираешься.

– Этого я не говорила!

– Тебе и не надо это говорить. Мне и так все ясно. – На губах Юки играла невеселая улыбка. – Послушай, Фло… Давай не будем тянуть с этим. Так ты еще сильнее все усугубляешь.

Сердце у Фло заколотилось сильнее.

– Но ведь именно ты уезжаешь!

– Перестань, Фло. Мы ведь уже это обсуждали! В этом нет ничьей вины. Но совершенно очевидно то, что ты ехать не хочешь.

Фло попыталась возразить, но не сумела найти нужных слов.

– Прости, если это все оказалось давящим. Но, как и всегда, повторю тебе, Фло: ты должна делать то, что хочешь сама. То, что для тебя самой лучше.

– Но я хочу поехать с тобой. Правда!

– Говорить-то ты это говоришь, Фло, однако твои действия свидетельствуют об обратном. – Голос у Юки сделался напряженнее и резче. – Ты не купила себе билет. Ты ничего из вещей не упаковала. Да и на работе ты никого не предупредила, что собираешься уехать. Ты постоянно говоришь, мол, здорово, отлично, очень рада. Но ты ни разу не сказала мне, что чувствуешь на самом деле. Я постоянно угадываю. В конце концов, кто из нас скрытный японец, а кто – открытый и легкий американец, выкладывающий все как на духу! Это невыносимо, Фло! Ты меня измучила.

Фло отвернулась от Юки. Ее взгляд застыл на реке, что медленно текла внизу. Слезы защипали глаза.

– Послушай… Ехать или не ехать – решение за тобой. Я уезжаю.

За то время, что они вместе снимали квартиру, Фло уже в полной мере оценила это качество Юки – стальную уверенность. Этакую энергичную целеустремленность. Юки были неведомы сомнения в себе. В отличие от Фло.

– Было бы чудесно, если б ты поехала со мной, – с губ Юки снова сорвался вздох. – Все остается в силе. Но я не хочу, чтобы ты сделала это… вот так вот… – Пауза. – С тех пор как отклонили мою рукопись, ты сильно изменилась, Фло. Но ведь ты в этом не виновата! Я иду дальше, но ты, мне кажется, до сих пор винишь в этом себя. И с тех пор ты как будто охладела даже к собственной работе. Подумай о том, чего хочется именно тебе. Вот чего ты хочешь, Фло?

Ногти у Фло уже впечатались в запястья. Если б они могли проникнуть еще глубже! Упоминание об отклоненной рукописи Юки, над которой они трудились вместе, больно уязвило ее.

– Я хочу поехать с тобой, – прошептала Фло. – Правда… Юки…

Молчание.

Леденящая тоска охватила все существо Фло. Она почувствовала, что не в силах оторвать взгляд от неспешно движущихся внизу темных вод. Она лишь стояла и неподвижно смотрела на реку под мостом.

– Фло?

Она даже не шевельнулась.

– Фло, скажи же что-нибудь!

Она неспособна была говорить. Ее вновь стремительно окружала глухая стена, запирая ее внутри. Теперь для Юки там не оставалось окошка, чтобы заглянуть.

– Фло… Знаешь, ты ведешь себя… ну прямо как ребенок!

Глаза Фло были по-прежнему прикованы к воде – к этой медленно текущей, нескончаемой ряби.

Фло всегда наглухо закрывалась, когда боялась сказать что-нибудь не то или неверно проявить свои чувства. Она молчала в ответ, не в силах произнести ни слова.

– Ладно, Фло. Хорошо. Если тебе так больше нравится, пожалуйста. Выбор за тобой. А я лучше поеду домой. Мне в ближайшие пару недель кучу дел надо переделать! И если ты не хочешь со мной даже разговаривать, то какой смысл тут стоять? Если все же захочешь со мной поговорить, то знаешь, где меня найти. Фло? Фло!.. Ладно, как хочешь. Повторюсь: это твой выбор. – Небольшая пауза, всего на мгновение, и потом все же: – Прощай.

Не оборачиваясь, Фло поняла, что стоит в одиночестве.

Но все равно не могла оторвать взгляда от мерно текущей внизу воды.

Всплеск воды

Хибики

Перевод с японского

Фло Данторп

Заброшенный пруд.

Вот лягушка нырнула.

Всплеск воды в тиши.

Мацуо Басё

Весна

春

Глава 1

一

У Аяко был строгий распорядок дня, от которого она не любила отступать.

Каждое утро она поднималась с рассветом, съедала незамысловатый завтрак из риса, супа мисо, нескольких пикулей и небольшого кусочка рыбы, которую запекала в газовой духовке. Аккуратно сложив после сна футон и убрав его в шкаф, она облачалась в одно из своих многочисленных кимоно, тщательно выбирая узор на одежде в соответствии со временем года. После этого Аяко преклоняла колени на татами перед скромным буцуданом[15] с двумя стоя-щими рядом черно-белыми фотографиями: на одной был запечатлен ее муж, на другой – сын. Поскольку сделаны они были с большим интервалом во времени, мужчины на снимках казались примерно одного возраста.

И оба слишком рано покинули этот мир.

Сдвинув вбок входную дверь, Аяко покинула свой старенький традиционный японский домик на склоне невысокой горы и, чуточку прихрамывая, отправилась знакомыми задворками и улочками Ономити к маленькому кафе, которое она держала в самом центре крытой сётэнгаи[16], начинавшейся напротив железнодорожного вокзала. Вышла она пораньше, пока толпы служащих в деловых костюмах, с портфелями и зонтиками не заторопились на поезд до Хиросимы, пока все улицы и тропинки не заполонили – кто пешком, кто на велосипеде – школьники разных возрастов. Успев даже до того, как местные домохозяйки потянулись к торговым лавкам, чтобы купить рыбу, овощи и мясо на ужин.

Аяко любила свой городок в столь ранний час.

Приятным развлечением для Аяко было каждое утро шествовать одним и тем же маршрутом и ежедневно подмечать на нем какое-нибудь изменение. День за днем она проходила мимо таких же ранних пташек, как она сама, с неизменной приветливостью улыбалась им, кивала и с каждым по очереди здоровалась. Все в городе знали Аяко, и она знала почти каждого в лицо. Сама бы про себя такого не сказала, и все же факт оставался фактом: она была чрезвычайно известной жительницей Ономити. Время от времени по пути к своей кофейне Аяко встречала какого-нибудь туриста из Токио, Осаки или других мест и тогда склоняла голову и приветствовала его точно так же, как и любого земляка.

Впрочем, не столько люди привлекали ее внимание во время этих утренних прогулок (людей ей с лихвой хватало за день в кафе!), сколько завораживал непрестанно меняющийся пейзаж самого городка.

Свое небольшое каждодневное путешествие Аяко расценивала как время, проведенное наедине с собой, дающее возможность привести в порядок мысли и понаблюдать за миром вокруг. И в обязательном порядке она каждый день останавливалась в одной и той же точке – высоко на склоне горы, на бетонном переходе с железным ограждением, откуда открывался лучший вид на раскинувшийся внизу город. Здесь она всякий раз простаивала какое-то время, упираясь в металлические перила своими щуплыми уцелевшими пальцами (а также короткими культяпками потерянных пальцев) и любуясь многочисленными домиками, уютно примостившимися вдоль побережья. Она скользила взглядом по домам со светло-голубыми черепичными кровлями, плотно прижавшимися друг к другу, точно рыбья чешуя, между морем и горой. Затем ее взор сдвигался дальше, вглубь прекрасного пейзажа, обозревая Внутреннее море Сэто[17] и мириады островов, как будто реющих на горизонте. Лодки и паромы привычно скользили туда-сюда по безмятежной водной глади. Однако со сменой времен года, даже с каждым новым днем цепкий глаз Аяко замечал какое-то изменение, и это являлось в ее жизни неиссякающим источником радости.

Весной цветущая повсюду сакура сияла в утренних лучах солнца, игриво посверкивающих на поверхности тихого моря. Летом Аяко на том же месте вытирала пот со лба маленьким полотенчиком, а со всех сторон стрекотали свои песни цикады. Осенью взгляд Аяко неизменно притягивали яркие, красочные кроны, испещрявшие склоны горы. Зимой она поплотнее закутывалась в теплое тяжелое кимоно, разглядывая увенчанные снежными шапками горные пики, что проступали у горизонта, на далеких островах Сикоку, и в морозном утреннем воздухе становилось заметным дыхание.

Иной раз, лицезрея эти покрытые снегом вершины вдали, Аяко различала тихий, низкий, зовущий рокот гор, пытающийся вырвать ее из благословенной повседневной рутины, однако она решительно игнорировала этот призыв, сколь бы ни было сильно2 в нем притяжение, и продолжала свой путь на работу.

Подняв на окнах своего кафе порядком заржавевшие стальные рольставни, Аяко бралась за длинную череду всевозможных мелких дел. Нарезать на кухне овощи с мясом и сложить все это в большую кастрюлю на плите, чтобы приготовить на день карри[18]. Еще раз перемыть везде полы. Аяко работала одна, да у нее и не было надобности в помощниках. Главными ее товарищами всегда были собственные мысли.

И все же в это весеннее утро в голове у нее крутилось беспокойство совершенно иного рода.

«А ему здесь понравится?»

Аяко изо всех сил старалась вытеснить эту мысль из сознания. Ей в любом случае требовалось приготовить карри, а также всевозможные закуски для сегодняшних посетителей: хрустящие маринованные огурчики цукэмоно, разного вида онигири[19] и прочие мелкие вкусности, менявшиеся в ее меню каждый день в зависимости от времени года и доступных ингредиентов.

Женщина быстро глянула на старые, еще отцовские часы в углу кафе – их размеренное тиканье идеально аккомпанировало постукиванию шинкующего лук ножа.

«Поезд придет завтра».

Аяко переложила лук на сковородку и снова взялась за нож, ловко орудуя им левой рукой – несмотря на отсутствие нескольких пальцев, – потом поднесла ко лбу тыльную сторону правой.

Что-то ее даже пот прошиб!

«Надеюсь, он доедет без проблем? Один на поезде, да еще из самого Токио…»

«Все, хватит!» – громко скомандовала она себе, со стуком кладя нож на столешницу, после чего тщательно вымыла и насухо вытерла полотенцем руки.

Аяко села за стол, взяла кистевую авторучку[20], чистый лист бумаги и принялась писать сегодняшнее меню своим красивым плавным почерком. Выполнив это, она почувствовала себя намного спокойнее: процесс написания иероглифов всегда оказывал на нее благотворное действие. Исписанный листок с меню Аяко отнесла в ближний конбини[21] и сделала у них на ксероксе в достатке черно-белых копий.

Все будет отлично! Что ей волноваться? В конце концов, ведь он же ее внук!

* * *

– Что-то стряслось у тебя нынче, Ая-тян?

Аяко повернула голову. Сато-сан, как всегда, был первым посетителем ее кафе. Сидел перед стойкой, держа перед собой чашечку свежесваренного кофе. Сато любил кофе черный и крепкий. Наружность же его составляла полную противоположность напитку: копна длинноватых, убеленных сединой волос красиво обрамляла доброе, приветливое лицо; полные губы всегда улыбались, окруженные белой ухоженной бородой и усами.

Сато поднес чашку к губам, чтобы сделать глоток, однако замер, вскинув взгляд и, видимо, заметив сквозь пар тревогу на лице Аяко.

– Да нет, ничего, – ответила она, быстро опустив глаза к столешнице.

Аяко продолжила свое занятие: влажными руками брала из миски комок белого риса, придавала ему форму треугольного онигири, после чего закладывала начинку из умэбоси[22] и все это ловко заворачивала в нори. Такое угощение Аяко в течение всего дня вручала посетителям бесплатно.

Пожав плечами, Сато сделал для пробы глоток. И тут же сморщился, обжегшись.

– Ну ты nekojita![23] – хохотнула Аяко. – У тебя, гляжу я, точно язык как у кошки!

– И ведь каждый раз обжигаюсь! – поставил он чашку на блюдце, мотая головой. – Каждый божий день!

Они расхохотались, и Аяко, еще подрагивая плечами от смеха, окунула ладони в подсоленную воду, что делала перед каждым новым онигири, которые, слепив, выкладывала аккуратными рядами на блюдо, чтобы потом завернуть по отдельности в пищевую пленку. Глядя на смеющуюся Аяко, Сато покраснел. На лице у него явственно читалось удовольствие от того, что удалось ее развеселить.

– Этот вот тебе! – Она выбрала один онигири и отложила в сторонку.

Сато ничего не ответил, но слегка поклонился. Он откинулся на спинку высокого барного стула, скрестив руки на своей модной белой рубашке, из верхнего кармана которой высовывались очки для чтения в толстой черной оправе. Поглядел в окно, откуда открывался вид на простирающееся вдаль Внутреннее море.

– Ну, что-то все-таки случилось, – сказал он то ли самому себе, то ли Аяко. – Уж я-то вижу!

Аяко вздохнула, на миг оторвавшись от лепки рисовых треугольничков.

– Просто… – начала она.

Но тут тихонько зазвенел колокольчик, привязанный ко входной двери, и Аяко привычно воскликнула:

– Irasshaimase![24]

– Здравствуйте, Аяко! – раздался жизнерадостный голос Дзюна.

Сразу вслед за ним в кофейню вошла его жена Эми.

Аяко кивнула Сато. Тот быстро кивнул в ответ и повернулся поздороваться с Дзюном и Эми.

– Ohayo[25], Сато-сан! – сказала молодая женщина.

– Ohayo! И вам обоим доброго утречка!

Не спрашивая, Аяко тут же принялась готовить кофе с молоком и одной ложечкой сахара для Дзюна и черный чай без молока и сахара для Эми.

Дзюн с Эми тоже подсели к деревянной стойке рядом с Сато, и тот предупредительно убрал с ближнего стула свою кожаную сумку, чтобы Эми смогла сесть посередине.

С появлением молодой – обоим по двадцать с небольшим – семейной пары угрюмое настроение, царившее в кофейне, мигом рассеялось. На лице Сато расцвела широкая улыбка, да и Аяко глядела уже не так сурово, как обычно.

На Эми была широкая шляпа-федора, светло-голубые джинсы и бело-голубая полосатая блузка. Дзюн одет был в неряшливую, заляпанную краской клетчатую рубашку и джинсы с большими прорехами. Аяко при виде его нередко задавалась вопросом: а не пора ли Дзюну приобрести новые брюки?

Однажды Сато уже пытался ей втолковать, что нынче такая мода – носить рваные штаны, на что Аяко возмущенно сдвинула брови:

– Ты что, хочешь сказать, они их такими покупают?! Уже драными? Но это же полное сумасшествие! – Она недоуменно покачала головой. – Будь я на месте Эми, то всё бы давно зашила, пока он спит. Вконец обезумели!

На что Сато тогда лишь покатился со смеху.

– Ну, как там ваш ремонт? – полюбопытствовал Сато, развернувшись на стуле, чтобы оказаться лицом к Эми и Дзюну.

Дзюн сделал глоток кофе и поставил чашку обратно на стойку.

– Неплохо. Пока, во всяком случае.

– Дело продвигается, – добавила Эми, энергично кивая Сато.

Тот огладил свою короткую бородку.

– Ну, как я уже говорил, – сказал он, – если могу чем-то помочь, только скажите!

– Вы очень добры, Сато-сан, – поклонился ему Дзюн. – Единственное, о чем я вас бы попросил, – это и дальше советовать мне столь же хорошую музыку, чтобы лучше двигалась работа.

Сато поводил ладонью в воздухе, смущенно отмахиваясь от комплимента, хотя в уголках его рта и затаилась гордая улыбка.

Аяко нахмурилась. Она не любила ту музыку, что предпочитал Сато. На вкус Аяко, она была чужой и резкой – Аяко больше склонялась к джазу или классике, а не к тому рок-н-роллу или электронной дребедени, которыми торговал Сато в своей лавке.

– А напомни-ка мне, пожалуйста, – обратилась Аяко непосредственно к Эми, – сколько постояльцев сможете вы принимать разом? То есть когда откроетесь, конечно.

– Ну, то старое здание, что мы реконструируем под хостел, не такое, скажем, и большое, – ответила Эми и принялась считать на пальцах: – Один общий номер для одиночных путешественников. Там пять двухъярусных кроватей. – Она тепло улыбнулась Аяко. – И еще две спальни для пар.

– А еще, – присоединился Дзюн, – у нас будет общее пространство типа комнаты отдыха, где гости смогут посидеть, что-нибудь выпить, пообщаться. – Помолчав немного, он продолжил: – Устраивать настоящую кухню не позволяет пространство, так что готовить еду у себя мы не сможем… Но надеемся, что все же сумеем предложить гостям горячие и холодные напитки. – Поглядев в лицо Аяко, Дзюн почтительно опустил голову. – Ну, на самом деле мы надеемся, что сможем рекламировать у нас в хостеле местные рестораны, советовать посетить хорошие кафе и идзакая, пока люди путешествуют по нашим краям и… м-м… Ну, в общем, как-то так. – И он умолк под убийственным, полным скепсиса взглядом Аяко.

Ее определенно не вдохновляла мысль, что у нее будет дополнительный приток посетителей.

– А еще, – добавила Эми, торопясь сменить тему, – у нас будут специальные стойки для велосипедов.

Сато понимающе кивнул:

– А-а, рассчитываете заманить к себе туристов, что едут на великах через Симанами Кайдо[26], да? – И, продолжая легонько кивать, он отхлебнул уже подостывший кофе. – Славно придумано! Славно.

* * *

Когда Эми с Дзюном ушли, чтобы начать свой новый трудовой день, посвященный ремонту и строительству, Сато тоже засобирался: пора и ему было открыть свою музыкальную лавку.

– Надеюсь, у них с хостелом все получится, – сказал Сато, закидывая на плечо ремень сумки. – Хорошо, когда в городе есть молодежь!

Аяко стала убирать со стойки грязные чашки.

– Не то что прочие юнцы, опрометью несущиеся в этот Токио! – На последнем слове Аяко закатила глаза, как обычно делают жители маленьких городков, не понимающие столь неодолимой тяги к мегаполису. – Надеюсь, их бизнес пойдет успешно. Особенно при ожидаемом пополнении.

Сато медленно крутанул головой, точно сова.

– Что? Эми беременна? – вскинул он бровь. – А по ней вроде и не видно… Кто это тебе сказал?

– Никто. – Аяко насмешливо фыркнула, тряхнув головой. – Мужчины такие ненаблюдательные!

– Да ладно! И как же ты могла об этом догадаться?

– Ну что ты? Это же очевидно! Неужто не заметил, как у нее щечки зарумянились?

– У нее всегда румянец был…

– Да, но не такой.

– Хм-м… – Сато поскреб кожу под бородой. – Не бог весть какое доказательство!

– А к тому же вот это… – Она взяла в руку нетронутую чашку Эми с еще горячим черным чаем.

– Ну, не выпила свой чай. И что?

– Сато, ты, я вижу, совершенно не разбираешься в женщинах, – поглядела она с насмешливым укором.

Может, Аяко так кокетничала с ним сейчас? Вот уж чего Сато никогда не мог сказать наверняка!

– Ну ладно, хорошо, поверю на слово. – Покраснев, он от смущения затеребил ворот рубашки.

– Когда женщина беременна, у нее появляется отвращение к определенной еде и напиткам, к каким-то запахам и вкусам. До сих пор Эми всегда выпивала чай до дна – ни капли в чашке не оставалось. А сейчас и вовсе не притронулась. Я все это время наблюдала за ней краем глаза. Так вот: при виде чая у нее на лице проступало отвращение. Ее даже от запаха чая воротило! – Аяко вылила оставленный напиток в раковину. – Вот тебе и доказательство! – с издевкой произнеся последнее слово, она покачала головой.

– Ну, Ая-тян… – Сато цыкнул зубом. – Ничего-то от тебя не ускользнет!

– Конечно не ускользнет, – снова нахмурилась она своим мыслям.

– Ладно, пойду я уже. – Сато снял с вешалки свой легкий сливочно-белый пиджак и перекинул через предплечье. Было уже слишком жарко, чтобы ходить в пиджаке, так что Сато, похоже, предстояло носить его в руках целый день. – До встречи!

Он дошел до выхода и уже взялся за дверь, заставив звенеть колокольчик, как его окликнула Аяко:

– Сато-сан! Подожди-ка!

Обернувшись в дверях, он увидел, как к нему, обегая стойку, торопится Аяко, сжимая что-то в руке.

– Вот твой онигири, – вежливо протянула она двумя руками угощение.

– Ах да! – Он поклонился в ответ: – Спасибо, Ая-тян!

– И не сообщай никому новость о беременности Эми. Слышишь? – покачала она указательным пальцем. – Может, она пока не хочет, чтобы кто-нибудь узнал.

Сато легонько постучал пальцем по носу – мол, договорились, – положил онигири в свою сумку, после чего развернулся на пятках и быстро зашагал прочь по длинной сётэнгаи. Его потертые найковские кроссовки сильно диссонировали со стильной хлопковой рубашкой и брюками.

Проводив гостя взглядом, Аяко поклоном поприветствовала торговца ножами из лавки напротив, после чего зашла обратно в кафе, чтобы перемыть чашки и блюдца да подготовиться к наплыву посетителей в обеденное время.

В час ланча у нее в кафе всегда было хлопотно и непредсказуемо. Сам бизнес или загруженность заведения зависели большей частью от погоды, а также от того, в большом или малом количестве являлись в город туристические группы. В Ономити – в отличие, скажем, от Киото – не было такого числа иностранных туристов, которые бы бродили везде, снимая на телефон храмы и святилища. Однако бывало много местных путешественников – японцев, которые, в принципе, занимались тем же самым, но в более спокойной, «ономитинской» манере, без суеты. Всё ж таки Киото[27] был большим городом – бывшей столицей как-никак!

Здесь постоянно бывали гости из числа поклонников режиссера Озу[28], едущих, чтобы своими глазами увидеть одно из мест действия его «Токийской повести». Также приезжали поклонники писателя Сиги Наоя[29], который часть действия своего романа «Путь во тьме ночи» поместил именно в Ономити. В кафе Аяко нередко осаждали вопросами всевозможные отаку[30], одержимые совершенно разными вещами: кино, литература, манга, велотуризм и прочее, – но все эти вопросы, как правило, касались Ономити в целом. Ей приходилось показывать на собственноручно нарисованных картах, как пройти к дому, где жил такой-то поэт или где такой-то писатель останавливался проездом. Бывало, ей даже приходилось делать фотокопии таких импровизированных карт, чтобы раздать их туристам. Но, похоже, все меньше и меньше молодых людей вообще знали, кто такой Озу, не говоря уж о паломничестве к тем местам в Ономити, что были связаны с фильмом. Со временем их городок старел и разрушался. Впрочем, отчасти в этом и крылось его тихое очарование.

Иногда, особенно теплыми весенними днями – в самый разгар цветения сакуры, – в городе случался многочисленный наплыв гостей. В такую пору народ выстраивался в очереди перед лавками с рамэном, а самой Аяко приходилось даже отказывать посетителям: ей не по силам было справиться с такой толпой ни в плане обслуживания, ни в отношении объема блюд, имевшихся у нее в меню на этот день.

У молодых предпринимателей, конечно, вызвало бы возмущение то, как Аяко вела свои дела. Она не занималась бизнесом ради прибыли. У нее хватало сбережений, чтобы спокойно жить в провинциальном городке с его низким прожиточным уровнем. Кафе для Аяко было благословенной повседневной рутиной. Здесь она встречалась со знакомыми, здесь ей всегда находилось что делать. Ей требовалось в течение дня занимать свой разум и тело делами, чтобы ночью удавалось более-менее поспать. Это была своего рода духовная практика: неизбежные мелкие бытовые хлопоты, не дававшие ей покоя, в то же время не позволяли задуматься о более крупных, жизненно важных вопросах.

Больше всего Аяко любила те дни, когда посетителей случалось немного и ей не приходилось обслуживать толпу народа, сбиваясь с ног. Порой ей даже удавалось сделать небольшой перерывчик в течение дня, чтобы почитать книгу или послушать джаз, самой выпить чашечку кофе в промежутке между утренним и обеденным потоками гостей. Или – в обычные дни, когда к ней наведывались только местные жители, – она могла вволю поболтать с ними о том о сем, послушать, что происходит в городе. Сама Аяко никогда не распространяла слухи, однако любила узнать, что рассказывают другие. Самым же интересным для нее было сопоставлять, насколько различаются рассказы разных людей об одном и том же событии. Она была проницательной женщиной, и ничто не ускользало от ее внимания.

Будь у нее другая жизнь, она могла бы стать судмедэкспертом или следователем отдела по расследованию убийств, опрашивала бы подозреваемых или осматривала тело на месте преступления, пытаясь разобраться, что произошло.

Однако в пору ее юности это считалось непозволительным для женщины.

Свое небольшое заведение Аяко обычно закрывала около половины пятого. Запирала дверь, с характерным грохотом опускала на окнах металлические роллеты, отчего эхо разносилось по всей сётэнгаи. И, отправляясь домой, она неизменно выбирала самый длинный маршрут.

Будь то снег или дождь, палящее солнце или пронизывающий ветер, ничто не могло удержать Аяко от прогулки к вершине горы. Этот путь она проделывала каждый день – шла длинной извилистой дорожкой, вьющейся по склону горы, срезала путь мимо Храма Тысячи огней и поднималась к самому пику. Оттуда, с самой верхней точки, с неугасающим восхищением обозревала и родной городок, и окружавшие его горы. В сырые или чересчур ветреные дни она порой надевала поверх кимоно старомодное шерстяное тонби[31] и брала с собой зонтик. В жаркие солнечные дни прикрывала голову соломенной шляпой и засовывала под пояс оби веер.

Вволю налюбовавшись окрестным видом, она неспешно спускалась вниз, обычно проходя по узкой улочке, прозванной у жителей Ономити Neko no Hosomichi – «кошачьей тропой». Придя сюда, Аяко доставала из сумки баночку-другую консервированного тунца и крабовые палочки, чтобы угостить здешних кошек.

Кормя их, Аяко ласкала и гладила каждую по очереди. Самые храбрые пушистики укладывались на спину на серой каменной мостовой, давая почесать себе брюшко. Для каждой кошки у нее имелась кличка, но абсолютным любимцем среди всей этой мохнатой братии был одноглазый черный кот с маленьким круглым белым пятнышком на груди, которого Аяко назвала Колтрейном – в честь своего любимого джазового музыканта[32]. И если Колтрейн выходил покрутиться вместе со всеми и давал себя погладить, значит, по мнению Аяко, день выдался удачным.

Вот и в этот день, когда Аяко, присев на корточки, наглаживала другую кошку, Колтрейн тоже появился, запрыгнув на низкую каменную ограду. Заметив его краем глаза, Аяко тихо улыбнулась.

– Привет, Колтрейн! – Медленно повернула к нему голову женщина. – Как насчет ужина?

Кот облизнулся и уставился на нее своим большим зеленым глазом.

Женщина покачала перед ним крабовой палочкой, и глаз у того раскрылся еще шире.

Колтрейн проворно спрыгнул со стены и приблизился к протянутому угощению. Внимательно обнюхал, откусил для пробы и лишь потом неторопливо принялся за еду. Положив ему остатки палочки, Аяко принялась ласково поглаживать кота.

Всякий раз, когда она гладила Колтрейна, ее мозг сосредоточивался на недостающих фалангах пальцев. У нее возникало странное ощущение, будто бы они есть. И это ее слегка обескураживало. Она ощущала под пальцами его густую прекрасную шерсть, и стоило ей отвести взгляд, казалось, будто пальцы все на месте. Словно они волшебным образом приросли назад. И это впечатление сохранялось, пока она не глядела снова на руку – и, видя короткие обрубки, вновь вспоминала об отсутствующих пальцах на руке и на ноге. Но если она снова отворачивалась, продолжая гладить кота, они как будто бы опять появлялись.

Покончив с крабовой палочкой, Колтрейн еще раз облизнулся. От этого кота Аяко всегда напитывалась жизненным оптимизмом. Он потерял глаз, но продолжал жить так, будто у него все отлично. Аяко почесала Колтрейна под подбородком и достала для него еще одну палочку – она всегда приберегала парочку на случай, если он припозднится к кормежке.

– Ну что, Колтрейн, – произнесла она, рассеянно поглаживая его по мягкой шерстке, – он приедет завтра.

Кот с аппетитом подобрал остатки и поглядел на Аяко, ожидая еще.

– Пока не знаю, что это будет означать для меня. – Она вздохнула. – Но так или иначе он приезжает.

Колтрейн вопросительно мяукнул своим необычно высоким для кота голосом.

– Да все уж кончилось! – показала ему Аяко пустые ладони. – Ни одной не осталось.

Кот с недоумением смерил ее взглядом.

– Да, ты все съел. – Аяко поднялась, и Колтрейн стал тереться о ее ноги. – Все кончилось, – повторила она, отсутствующе глядя вдаль.

Покормив и погладив кошек, Аяко спустилась с горы еще чуть ниже, к своему старому деревянному домику, где и провела остаток вечера, читая книгу и тихонько слушая музыку с компакт-диска на маленьком музыкальном центре.

Аяко мало куда выходила развеяться. Иногда отправлялась в идзакая поужинать с кем-нибудь из завсегдатаев своей кофейни: с Сато, начальником станции Оно и его женой Митико или с Дзюном и Эми. И то лишь после того, как они столько раз просили составить компанию, что Аяко уже неудобно было отказаться. Она не любила излишних возлияний, хотя с удовольствием пропускала пару бокалов сливовой наливки, ежели на то была компания. Но чаще всего Аяко проводила вечера дома, сама с собой. Она редко засиживалась допоздна: из-за раннего подъема вечером ее уже клонило в сон.

Однако этой ночью ей никак не удавалось уснуть. И хотя она в обычное время приготовилась лечь спать и выключила везде свет, мысли о приезде внука не давали покоя. Она крутилась и вертелась с боку на бок на своем футоне. Отчаявшись заснуть, Аяко вновь включила свет и встала. Вышла в коридор, сдвинула в сторону сёдзи[33], ведущую в другую спальню.

В универмаге она купила новый комплект – футон с постельными принадлежностями – и заказала доставку на дом. Шкафы в комнате много лет пустовали, но теперь Аяко поместила туда свежее белье и полотенца для внука.

Она поглядела на висевший на стене каллиграфический свиток.

Понравится ли ему у нее? Будет ли ему здесь уютно?

Аяко вздохнула.

Если и нет, ей уже ничего с этим не поделать. И все-таки она стремилась к совершенству.

К недостижимому совершенству.

Погасив свет в гостевой комнате, Аяко сходила налить себе стакан воды и открыла сёдзи, ведущую в маленький садик. Сев на террасе, залюбовалась японским кленом, окутанным в этот час мягким лунным светом. Затем ее взгляд прошелся по остальным частям сада, и Аяко мысленно сделала для себя пометки, что надо сделать там по мелочам в ближайшее время. Подняв взгляд к небу, она увидела россыпь звезд и луну, проливающие свой яркий свет на город.

Она медленно пила воду из стакана.

Был идеальный весенний вечер – не жаркий и не слишком холодный. Как раз такой, чтобы чувствовать себя комфортно. И все же для Аяко весна являлась самым тяжелым временем года. Это было время перемен. Время потерь и возрождения. Какой бы прекрасной ни была погода, Аяко ненавидела весну. И в особенности ей не нравилось то исступленно-восторженное настроение, в которое впадали все вокруг, стоило расцвести сакуре. Аяко предпочитала, чтобы все развивалось в нормальном спокойном русле, когда в мире царила стабильность. К тому же ей печально было наблюдать, как столь восхитительные цветки появлялись лишь на краткое, мимолетное мгновенье – и исчезали прочь. Вот они есть, живые и прекрасные, – и вот их уже нет. Как и самое дорогое в ее жизни…

Именно весной ее сын Кендзи покончил с собой. От этой мысли у Аяко снова защемило в груди. С внуком все должно сложиться по-другому. Она сделает все, что от нее зависит.

Наконец, когда женщина уже битый час просидела на террасе, ее все-таки потянуло в сон. Аяко плотно задвинула дверь, поставила к раковине пустой стакан и забралась обратно на футон, под одеяло. Веки у нее устало сомкнулись, но в голове продолжали кружиться мысли, точно в неприятном предчувствии. Она медленно погрузилась в тревожное забытье, и странные сновидения начали один за другим вырастать у нее в голове. То она убегала от жутких чудовищ, то в кафе роняла и разбивала вдребезги чашки с блюдцами, то пыталась поймать Колтрейна, а он выскакивал на оживленную улицу… Это была ночь совершенно сумбурных кошмаров, и Аяко несказанно обрадовалась, когда наконец настало утро.

Глава 2

二

– Ну же, Кё, взбодрись! Не навсегда же это, в самом деле!

Кё напряженно глядел на блестящие плитки пола, не в силах встретиться с матерью глазами.

Они стояли в вестибюле Токийского вокзала, у самых турникетов, ведущих к высокоскоростному поезду «Синкансэн». У Кё при себе был только легкий рюкзачок, перекинутый через левое плечо, – основная часть его багажа была отправлена службой доставки Black Cat еще накануне.

– Я так и не понял: зачем это надо? – пробормотал он, не решаясь оторвать взгляд от пола.

– Ты знаешь зачем, Кё, – резко ответила мать. – Мы с тобой это уже обсуждали.

Людей на вокзале было полным-полно, они перебегали туда-сюда во всех направлениях, пересаживаясь с дальних пригородных поездов на местные токийские линии, что развозили пассажиров по городу. Однако именно этот турникет к суперэкспрессу служил как бы воротами ко всей остальной Японии. Кё огляделся, все так же избегая маминых глаз, и в сознании у него люди на вокзале разделились на две категории: токийцы и приезжие.

Проще всего было выделить служащих, приехавших из мелких городов: они выделялись мятыми костюмами, небольшими дорожными сумками на колесиках и странным, чуть ли не испуганным взглядом тревожных глаз. На лицах у них – в отличие от Кё и его матери – выражалась паника перед царящей в городе суетой и огромной массой людей, крутящихся рядом. Одежда, которую носили эти провинциалы, была не самой новой и явно не из дорогих магазинов. Еще на них были безвкусные панамы и кепки. Функциональные, конечно, но давно вышедшие из моды. Как говорится, бел, да не сахар.

В противоположность им мать Кё была одета в строгий элегантный деловой костюм с белой накрахмаленной блузкой под пиджаком, ногти блестели безупречным маникюром, а длинные черные волосы благодаря шампуню с кондиционером выглядели идеально. Сам Кё был одет в щеголеватые шорты и футболку с эмблемой музыкальной группы, купленную на прошлой неделе на концерте. Волосы его были подстрижены по последнему слову моды столичной молодежи.

И подумать только – при всем том ему предстояло теперь жить среди провинциалов! Кё даже передернуло при этой мысли.

– Послушай… – уже намного мягче произнесла мать. – Мне на самом деле пора идти, не то я опоздаю на работу. У меня сегодня пациенты вереницей.

Кё мрачно кивнул, смиряясь с судьбой.

– И еще кое-что… – Мать достала из внутреннего кармана пухлый конверт и вручила Кё. На конверте ее рукой было написано полное имя юноши и адрес бабушки. – Там достаточно, чтобы купить билет на экспресс, а оставшееся отдашь бабушке, когда доедешь. Это чтобы покрыть ее расходы на твое проживание. А если тебе еще что-нибудь понадобится, просто дай знать, и я переведу деньги. Договорились?

Кё наконец поднял глаза, встретившись с мамой взглядом. Выглядела она очень уставшей. Уставшей, но сосредоточенной. Специалистом, готовым начать новый рабочий день. Глядя на ее лицо, Кё не мог не улыбнуться, и уголки рта у него непроизвольно изогнулись вверх.

– Спасибо, мама! – Он забрал конверт.

– Не благодари, – отмахнулась она ладонью. – Скажи спасибо твоей бабушке.

– Но… – смутился Кё. – Я ведь ее, считай, не знаю.

Мать глубоко вздохнула.

– Ну, вот теперь у тебя и появится возможность как следует ее узнать. Верно?

– Верно, – отозвался Кё, засовывая конверт в боковой кармашек рюкзака.

– Кё, – с раздражением поглядела на него мать, – положи конверт куда-нибудь в более сохранное место. Отсюда он просто выпадет!

Кё послушно расстегнул рюкзак и положил конверт в главное отделение, после чего застегнул ремни. Мать за всем этим пронаблюдала, молча кивая. Когда он снова закинул рюкзак на плечо и мать убедилась, что все ценное в безопасности, она поглядела на часы.

– Ну что, мне надо поторопиться. А тебе уже пора купить билет. Ближайший «Синкансэн» отправляется через пятнадцать минут, он доставит тебя до Фукуямы. Там ты просто пересядешь на местную электричку и меньше чем за полчаса доберешься до места – это всего несколько остановок. Сегодня вечером бабушка будет тебя ждать. Хорошо?

– Хорошо.

– Уверен, что справишься?

Мать напоследок еще раз окинула его взглядом, глаза ее заблестели от подступивших слез.

Кё кивнул, слабо улыбнувшись.

– Береги себя, – тихо сказала она, вытирая краешки глаз. – И скоро уже увидимся. Это не навсегда. Ладно?

Кё кивнул, проглотив застрявший в горле комок.

– Ладно.

Взглянув на табло терминала, Кё узнал стоимость билета на высокоскоростной «Синкансэн». Достал конверт с наличными, что вручила ему мать, и полистал купюры в десять тысяч йен, прикидывая в уме, сколько их нужно отсчитать.

Затем достал телефон, загрузил приложение с расписанием поездов и задумчиво его просмотрел.

Если он поедет местными электричками со всеми остановками вместо экспресса, ему на дорогу понадобится всего два дня. Он мог бы остановиться на ночь в Осаке в каком-нибудь интернет-кафе, или найти фамирэсу[34], работающее до утра, и подремать там в кабинке с чашкой кофе, или просто посидеть где-нибудь на улице, не привлекая к себе внимания. Всего один лишний день пути, но это сэкономит кучу денег! Кё жизнерадостно внушал себе, что из окна пригородного поезда гораздо лучше сможет оценить красоту местных пейзажей, и все же – при всем этом позитивном настрое – потаенная часть его души неудержимо влекла юношу к темным водам одного из каналов Осаки.

Приняв решение, Кё кивнул.

Сунув телефон обратно в карман шортов, он двинулся прочь от выхода к «Синкансэну», озираясь и ища поезда местного сообщения. Поднявшись на эскалаторе на нужную платформу, Кё купил у дамочки в киоске онигири и банку холодного кофе, затем нашел подходящий поезд, который должен был отправиться через пару минут. Юноша занял место в электричке, надел наушники и включил музыку, мысленно хваля себя за столь блестящую идею.

Еще он решил, что сообщать матери или бабушке о том, что его планы изменились, бесполезно. Мать все равно не увидит его сообщений до конца рабочего дня, а у бабушки вообще не было мобильного телефона, не говоря уж о смартфоне с мессенджером LINE, чтобы можно было ей отправить послание, так что с ней связаться по пути не было никакой возможности.

И ничего! Все будет хорошо. Задержится-то он всего на денек-другой! Может, даже и пару дней проведет в Осаке – как следует осмотрит достопримечательности. Какой вообще резон так мчаться в Ономити? И что изменится, если он приедет позже? Ну, будет потом приятный сюрприз.

И когда поезд медленно тронулся от платформы, Кё уже полностью настроился на предстоящее приключение.

Он ненадолго задремал, а когда открыл глаза, девица сидела на прежнем месте. Кё сразу приметил ее, когда она только села напротив него в вагон в Йокогаме. Она тоже посмотрела в упор на проснувшегося Кё, и он смущенно отвел взгляд. Зашарил в рюкзаке, доставая альбом для эскизов. Он слушал старенький аудиоплеер Walkman, доставшийся ему в наследство от отца. Кассета с музыкальным миксом, что он сам записал для себя дома, тихонько прокручивалась на маленьких катушках. Многие сочли бы странным, увидев, как он слушает допотопный кассетник, в то время как большинство людей пользуются MP3-плеерами, айподами или слушают музыку со смартфонов. Однако Кё очень ценил свой Walkman. Это была надежная вещь.

Нельзя сказать, чтобы Кё недолюбливал смартфоны (это было бы довольно странно для девятнадцатилетнего парня), но именно сейчас он избегал пользоваться смартфоном, потому что ему было все неприятнее видеть, как его друзья, бывшие одноклассники, без конца постят фотографии о своей новой студенческой жизни, в то время как сам он застрял в подвешенном состоянии непоступившего.

Мысли юноши вернулись к последним разговорам с матерью. Их и без того нечастое, отрывочное общение теперь омрачалось ее тревогой насчет его будущего. Тот факт, что Кё провалил поступление на медицинский, в ее сознании каким-то образом ассоциировался с тем, что он катится к неминуемой гибели.

Кё не любил разочаровывать мать. С самого начала они как будто держались вдвоем против всего мира. И те немногие радости, что случались в ее жизни, происходили главным образом от его успехов, не бог весть каких заметных. При воспоминании, какое лицо было у мамы в тот вечер, когда стали известны результаты экзаменов, Кё снова переполнило чувство вины. Ведь именно он доставил матери такое огорчение!

Его постыдный провал.

Он постарался поглубже похоронить эти мысли в сознании. Необходимо было вообще от них избавиться.

Чтобы скоротать время, Кё принялся рассматривать сидящих вокруг людей. Он внимательно изучал взглядом каждого пассажира, пытаясь определить, откуда этот человек и куда направляется, каков его род занятий. Выискивал в людях наиболее броские черты – то, что делало их непохожими на других. Он сидел с раскрытым альбомом и от нечего делать просто зарисовывал туда все, что видел. Поскольку его попутчики почти поголовно уткнулись в свои телефоны, было достаточно легко рисовать на них карикатуры: вот их глазные яблоки буквально засасываются экранами, и на смартфонах разеваются огромные рты, жадно поглощающие физиономии владельцев.

Поглядев некоторое время в окно, Кё отметил для себя, а потом и зарисовал, как металлически-серые высотки Токио сменяются рисовыми полями, как пейзаж постепенно становится гористым. И когда он сидел тихонько, рисуя карандашом мужчину с огромным, как баклажан, носом, за окном внезапно поплыли величественные очертания горы Фудзи. Кё мигом снял наушники, и его слух тут же заполнили восхищенные ахи и вздохи, поскольку все, кто находился в поезде, повернули туда головы, указывая на прекрасный вид вдали. Небо в этот день было ясным, и видимость была идеальной. Гора смотрелась великолепно – с мягкими белыми облачками, словно целующими ее в макушку.

Кё спешно принялся зарисовывать силуэт горы, пока она не скрылась из виду. Затем проработал кое-какие детали по памяти, подрисовал снежную шапку и окружающие облака. Далее принялся изображать небольшую лягушку – это был персонаж, выдуманный им самим, – медленно взбирающуюся на эту гору. В его альбоме было уже полно рисунков с этой самой лягушкой, и знакомые нередко спрашивали Кё, почему у него везде пририсован этот персонаж, на что юноша лишь небрежно отмахивался: потому, мол, что нравится.

Однако это была не вся правда. Дело в том, что вместе со стареньким Walkman от отца ему достались еще несколько вещиц. Среди них была вырезанная из дерева игрушечная лягушка. И в данный момент этот Лягух ехал в рюкзаке у Кё. Мать сообщила мальчику только одно: что отец сам вырезал эту игрушку из куска японского клена. Но для Кё эта поделка представляла собой гораздо большее: связь с отцом, которого он никогда не знал. Кё всегда клал деревянную лягушку перед сном в изголовье. И делал так сколько себя помнил. С самого раннего детства у Кё была только мать, которая растила его и воспитывала, стойко вынося все трудности матери-одиночки и старательно держась за свое место врача.

Когда Кё был помладше и ему приходилось одному развлекать себя дома, он сажал лягушку на стол в своей комнате и играл с ней – ставил ее в различные ситуации, воображая, будто бы это его отец, который способен общаться с ним из загробной жизни. Иногда его Лягух выступал в роли сыщика, который, надев шляпу с плащом, расследует убийства. Бывало, Лягух становился пожарным и заливал горящие здания водой из старого пруда. Бывал он и ронином – оставшимся без господина самураем – и скитался по долам и весям, помогая слабым и обездоленным. А еще порой просто играл роль отца, дающего какой-либо совет или говорившего слова утешения, когда мальчик слышал, как мать плачет ночью в соседней комнате. Лягух мог быть кем угодно – тем, кем хотел бы видеть своего отца Кё. Он мог меняться, становиться совершенно не как все. Совсем не то, что отцы его друзей, которые всегда были одинаковыми. Его Лягух был героем, сражающимся со всем, что бросит против него коварный мир.

Когда Кё пошел в начальную школу, мать не разрешила ему взять Лягуха с собой, несмотря на настойчивые просьбы мальчика. И правильно сделала, иначе над ним бы стали издеваться одноклассники. Кё хорошо помнил, как перед поступлением в школу мать прочитала ему целую лекцию о том, что важно влиться в коллектив, что он не должен выделяться среди ребят или казаться странным. Что ему придется научиться ладить с людьми. Что школа существует еще и для того, чтобы он мог обрести друзей и научиться быть полноценным членом общества. В конце каждого учебного дня Кё, как и многие другие ученики, отправлялся в репетиторскую школу дзюку, чтобы как следует выучить все то, что требуется в дальнейшем для экзаменов. А собственно школа, скорее, была нацелена на обучение различным социальным навыкам.

И Кё прислушался к советам матери – как, в общем, делал всегда. Она была исключительно умной женщиной. Он научился вписываться в общество, изо всех сил стараясь быть похожим на своих одноклассников.

Вот только от отсутствия Лягуха в эти школьные часы он ощущал тоскливую пустоту.

И чтобы пустоту заполнить, на задней сторонке школьных тетрадей Кё начал делать маленькие зарисовки с его участием. Изображал его по памяти, а потом пририсовывал «облачка» со словами, наделяя его таким образом речью, наряжал в разные костюмы. А еще он начал рисовать Лягуха в юном возрасте – и в этой мальчишеской версии Кё увидел самого себя. Иногда он рисовал их вдвоем: в похожем облачении, на пару совершающих разные отважные деяния. Нового, более юного персонажа Кё назвал Лягух Меньшой.

Когда одноклассники увидели его рисунки, то не сочли это странным или дурацким. Как раз наоборот! Мальчики решили, что его самурай Лягух невероятно крут – kakkoii, – и попросили Кё нарисовать им на тетрадях такого же. Девочкам его персонаж тоже приглянулся. Сыщика Лягуха они назвали миленьким – kawaii, – потребовав, чтобы Кё и им изобразил такого же на обложках дневников. Так и пошло. И в начальной, и в средней, и даже в старшей школе Кё имел репутацию великого рисовальщика и карикатуриста, и одноклассники часто просили его изобразить на доске разных персонажей и всевозможные сценки с их участием.

И вот, сидя в поезде, Кё добавил последние штрихи к своему рисунку «Лягух, восходящий на гору Фудзи», добавив ему тросточку и широкополую шляпу и тем самым придав некоторое сходство с каким-нибудь старинным странствующим поэтом вроде Мацуо Басё. Под рисунком Кё приписал: «Непреклонность».

Наконец он оторвался от скетчбука и поднял глаза.

Девица улыбалась. Причем глядя на него в упор.

Почувствовав, как щеки полыхнули жаром, Кё вновь уставился в рисунок. С непринужденным видом, игнорируя внимание девицы, он раздраженно пролистал страницы альбома, пока не наткнулся на большой, в целый разворот, рисунок, где Лягух Меньшой в форме старшеклассника среди других учеников, толпящихся перед листками на доске объявлений, изучает свои результаты экзаменов. Вид у Лягуха был подавленный, прямо убитый горем, а под рисунком резкими рублеными буквами было написано: «Провал».

Кё закрыл альбом и уставился в окно.

* * *

Кё по натуре был созерцателем. И вот, сидя в поезде, он наблюдал за окружающим миром и сосредоточенно рисовал в лежащем на коленях альбоме, набрасывая карандашом наиболее яркие фрагменты своего долгого одинокого пути.

Что же он там изображал?

Вот Лягух Меньшой в шортах и футболке поло сидит один в целом вагоне, а его поезд тем временем неторопливо катится, слегка покачиваясь, по рельсам путей местного сообщения.

Вдруг в вагоне оказывается совсем пусто.

Охваченный жаждой приключений, Лягух Меньшой перепрыгивает из одного поезда в другой.

И вот он уже глядит, выпучив глаза, из окна экспресса на бесчисленно проносящиеся мимо мелкие станции, названия которых на скорости не прочитать. И на дрейфующие мимо облака… Они расстилаются, мягкие и безмятежные, по небесной лазури. Они отражаются в воде затопляемых рисовых полей. А Лягух-отец, лениво возлежа на одном из облаков, летит на нем, как на ковре-самолете, над голубыми черепичными кровлями традиционных японских домиков с их фарфоровыми рыбами, словно взмывающими в небо с обоих концов конька[35].

Эти подробности пейзажа медленно проплывали в окне вагона, и Кё выполнял их разными типами карандашной штриховки по белому фону.

У Кё в голове рождалось множество замыслов, целые сотни, но он никогда не претворял их в жизнь. Одним из самых любимых его занятий было глядеть в окно, где бы он ни находился, анализируя свои наблюдения. Перед его мысленным взором возникали определенные объекты, которых не было на самом деле. То, что появлялось перед Кё, скорее, походило на дополненную реальность. Когда он видел за окном настоящие горы, из-за них выскакивал гигантский Годзилла, обрушиваясь на лес, разрывая когтистыми лапами стволы, пыхая огнем на оставшиеся деревья. Повергая весь мир в хаос и кошмар.

Или карандаш, которым Кё рисовал, внезапно обретал рот и глаза и заговаривал с ним. «Привет, Кё, как поживаешь?» – словно спрашивал он и с забавной мордахой махал юноше ладошкой.

Окружавшие его реальные объекты начинали жить своею жизнью, и являвшиеся ему в голову абсурдные идеи быстро развеивали тоску действительности. Кё подолгу глядел на эти объекты, размышляя: «А что, если?.. Что, если?..»

Вот и сейчас Кё сидел в поезде, с интересом наблюдая за всем, что попадалось ему на глаза, только дополненным теми несуществующими деталями, которые способен был подбросить разум. Время от времени он запечатлевал это в альбоме, и сам процесс рисования приносил Кё наивысшее успокоение.

Самой же заветной в его жизни мечтой было стать художником манги.

Но при этом у Кё имелась одна серьезная проблема. Как бы прекрасно у него ни получалось воспроизводить в своем мультяшном мире реальные объекты, как бы он ни наслаждался самим процессом рисования, как бы великолепно ни придумывал своих персонажей, ему невероятно трудно было довести историю до конца.

Обычно он сидел и мысленно говорил себе: «Точно! Сейчас набросаю коротенькую мангу. У нее будут начало, середина и конец».

Засучив рукава, Кё брал карандаш и бумагу, садился – и глядел на пустой белый лист.

А белый лист как будто так же в упор таращился на него. И Кё переводил взгляд в окно.

«Но сперва…» – говорил он себе.

И предавался новым реально-умозрительным видениям.

Одним из главных недостатков выбранного Кё путешествия на перекладных – поездами местного сообщения – помимо долгого сидения на неудобных жестких скамьях были постоянные паузы в пути. Каждый состав рано или поздно прибывал на свою конечную станцию, и Кё вместе с другими пассажирами вынужден был выходить на платформу и ждать другой электрички, что повезет их дальше по долгому маршруту. Иногда юноше везло: поезд уже стоял в ожидании, и требовалось лишь перебежать на другой край платформы. В этом случае пассажиры устремлялись к вагонам суетливой толпой, надеясь поскорее урвать себе удобное местечко на следующий отрезок пути.

Хотя чем дальше углублялся Кё в провинцию, тем более предупредительно люди относились к тому, что их попутчикам тоже требуется хорошее место. Пока он даже не мог понять, то ли это доброта такая, то ли глупость.

Всякий раз, перебираясь в другой поезд, Кё видел, как все та же девушка садится с ним в один вагон. Кё изо всех сил старался не глазеть на нее, но было в этой девице что-то такое, что снова и снова притягивало его взгляд. Глаза у нее были большие и очень умные. В поезде она все читала какой-то роман. На одном из участков пути Кё удалось разглядеть имя автора на обложке: Нацумэ Сосэки[36]. Но вот название прочитать не получилось. Юноше отчаянно захотелось узнать, что именно читает незнакомка, но всякий раз, как он бросал взгляд на книгу, название скрывалось под ее тонкими изящными пальцами.

В какой-то момент девушка резко подняла глаза, поглядев на Кё в упор, и улыбнулась.

Он мгновенно опустил взгляд к своему альбому, продолжив оттенять штриховкой напавшего на Лягуха велоцираптора с таким видом, будто и не думал отвлекаться от своего занятия.

– А что ты рисуешь?

Дернувшись от неожиданности, Кё едва не выронил карандаш. Он поднял взгляд на девушку. На этот раз она сидела прямо перед ним в четырехместном отсеке, который, как поначалу казалось Кё, он занимал один. В вагоне было уже пусто, и, с головой уйдя в рисование, юноша не заметил, как незнакомка пересела на сиденье напротив.

С максимально беззаботным видом Кё поскорее закрыл альбом.

– Ничего, – обронил он. – А ты что читаешь?

– Ничего, – передразнила она, склонив голову набок. Ее глаза весело заблестели.

– Я заметил, что это Сосэки, – сказал Кё. – Но не разглядел название. Хорошая вещь?

– Трудно сказать. Я пока что прочла всего пару глав. – Откинувшись к спинке сиденья, она изучающе поглядела на Кё. – Она о молодом человеке, что только поступил в Токийский университет. А одна женщина в поезде пытается его соблазнить.

У Кё вспыхнули щеки.

– Я тебя в электричках вижу с самой Йокогамы. Что, тоже двинул в дальнюю дорогу? Куда направляешься?

– В Хиросиму, – не раздумывая ответил Кё.

Ответ был размытым: и не ложь, но и не до конца правда. Она могла бы интерпретировать это и как город Хиросима, и как префектура Хиросима – на свое усмотрение.

– А ты? – вскинул бровь Кё, переводя вопрос на попутчицу.

– В Ономити, – с теплой улыбкой ответила она, и Кё едва не поморщился. – А чем ты занимаешься в Хиросиме? Учишься в универе?

У Кё вновь загорелось лицо, и он замялся с ответом. Врать язык не повернулся.

– Ну, скажем… не совсем.

– Что, еще в школу ходишь? – неожиданно спросила она.

– Нет, – мотнул головой Кё. – Как раз только закончил.

– Ясно. И для чего тогда ты едешь в Хиросиму? – не унималась она. – Нашел работу? Или у тебя там родственники?

Кё вдруг осознал, что она засыпает его вопросами, а он сам получил от нее не так-то много информации. Она ставила его в очень неловкое положение. Но тем не менее продолжил вежливо отвечать на расспросы.

– Нет, не новую работу, – мотнул головой Кё. – Это, скажем, долгая история…

Улыбнувшись, она указала на окно с медленно проплывающим за ним пейзажем.

– Ну так у нас вдоволь времени, не так ли?

Кё вздохнул.

– В общем, мне стыдно признаться, но…

– Стыдно признаться? – усмехнулась она, сдвигаясь на сиденье поближе. – Звучит интригующе! Продолжай.

– Короче, я ронин-сэй[37].

– А-а-а! – поняла она и стукнула в ладонь кулаком. – Провалил вступительные экзамены в универ, да? Студент-самурай без хозяина!

– Типа да.

– И ты едешь в Хиросиму, чтобы записаться на курсы ёбико?[38]

– Э-э… В общем, да. – Кё поглядел в окно, на мелькающие там один за другим домики.

– И нечего тут стыдиться! – заявила она. – В жизни бывают вещи гораздо хуже.

Девица вздохнула и затихла. Некоторое время они ехали в молчании. Кё отпил немного кофе. Девушка поглядела на банку.

– А можно и мне глотнуть?

– Конечно, – осторожно протянул он ей напиток.

– Спасибо. – Девица взяла у него кофе, приложилась к нему так, будто они были уже сто лет знакомы, потом вернула обратно.

– Можно я задам вопрос? – смущенно спросил Кё.

– Естественно. Это он и был? – хмыкнула девушка.

А что он хотел получить на такую робкую попытку?

– Нет… э-э… Просто… – стал мямлить он, изо всех сил набираясь храбрости.

– Ну давай, выкладывай. – Она скривила мину: – «У тебя есть парень?»

– Нет! – От шока стеснительное лицо Кё полыхнуло румянцем, а девица весело расхохоталась.

– То есть тебе это не интересно? – Она хлопнула ладонью по колену. – Вот черт!

– Нет, я о другом хотел спросить… – Кё собрался с духом. – А зачем ты едешь в Ономити?

– В универ, – быстро ответила она. – То есть учусь я в Хиросимском университете, а живу в Ономити. Это еще более длинная история, и мне бы сейчас не хотелось в это углубляться. Можно лучше я буду задавать тебе вопросы? Потому что это гораздо веселее.

«Смотря для кого», – подумал Кё.

– Что ты собираешься изучать в университете, когда туда поступишь? – спросила девица и, не успел он что-либо ответить, выпалила: – Искусство?

– Нет, – помотал головой Кё. – Это…

– Подожди! Не говори. Дай мне угадать!

– Хорошо.

– Японскую литературу?

– Не-а.

– Инженерные науки?

– Тоже нет.

– Хм-м-м… – Она прищурилась и несколько мгновений изучающе глядела ему в лицо, после чего хлопнула в ладони и направила один палец на него: – Я поняла. Медицину!

– В яблочко, – кивнул Кё.

– Я знала, что угадаю.

– Молодец.

– И какой мне за это приз?

– Вот этот карандаш, – протянул он ей карандаш, которым только что рисовал.

– Серьезно? – смешливо фыркнула она. – Мне кажется, у тебя ему будет лучше. Я не могу принять этот карандаш. – Склонив голову, девица отпихнула его от себя ладонью.

– Прошу тебя его принять, – с низким поклоном снова протянул ей карандаш Кё. – Быть может, он хорошо тебе послужит.

– Премного благодарна, – церемонно поклонившись в ответ, сказала она. – Я буду хранить его как сокровище, а когда ты сделаешься знаменитым мангакой, я всем буду рассказывать, как ты подарил мне в поезде вот этот карандаш.

– Ну, этого-то точно никогда не случится! – фыркнул Кё.

– Почему? Вполне возможно, что случится, – подняла бровь девица. – Я посмотрела, как ты рисуешь: очень достойно. Потому-то я сперва и решила, что ты собираешься поступать на художественный. Я даже, можно сказать, удивлена, что при таком таланте ты решил удариться в медицину. Хотя откуда мне знать… – пожала она плечами.

Кё посмотрел в окно. Обоих внезапно охватила неловкость. Не найдя, что сказать, юноша оставил ее слова без ответа.

Вскоре она снова нарушила молчание.

– А где ты собираешься заночевать? – поинтересовалась она.

На мгновение Кё почудились в ее голосе нотки неуверенности, осторожности, но он сразу отмахнулся от этой мысли.

– В Осаке.

– И я тоже! – Глаза у нее радостно заблестели. – Можем стать друзьями-попутчиками.

– Конечно, – кивнул Кё, не совсем понимая, что это будет подразумевать.

– Я Аюми, – смело протянула ему руку девица, которая точно не являлась японкой.

– Кё, – ответно пожал ее руку юноша, беспокоясь, не влажные ли у него ладони.

Весь оставшийся путь до Осаки они болтали обо всем на свете – от манги до музыки и фильмов, и для Кё время пролетело незаметно. Он так увлекся разговором с новой знакомой, что ни разу даже не взглянул на телефон.

И не заметил, сколько пришло уведомлений, пока его мобильник покоился в рюкзаке.

* * *

Когда они доехали до Осаки и вышли из поезда, был уже вечер, и над ними раскинулось темное ночное небо. Кё еще ни разу не ездил в Осаку один, но ему было вполне комфортно окунуться в темп жизни этого крупного города. По большому счету, из одного мегаполиса он просто приехал в другой.

Кё с Аюми миновали турникеты – и у него как будто стеснило грудь. Теперь им предстояло попрощаться, но Кё был сильно не уверен, что этого хочет. Когда они дошли до тихого местечка за турникетами, юноша остановился, и они повернулись друг к другу, встретившись глазами.

– Ну что? – произнесла Аюми.

– Что?.. – эхом отозвался Кё.

У нее с собой был небольшой чемоданчик на колесиках; юноша помог ей вынести его из поезда и спустить по лестнице. Дальше она катила его сама.

– В общем, мне надо бы оставить чемодан в камере хранения, – сказала Аюми. – А потом, если хочешь, мы где-нибудь вместе перекусим.

– Конечно, – ответил Кё, чувствуя, как теснота в груди отходит.

– Классно! Тогда подожди здесь, – велела она и потянула чемодан к ячейкам.

* * *

Неловкость между ними возникла намного позже, спустя довольно много времени после того, как они съели по порции рамэна.

В кафе они продолжили болтать о вкусовых пристрастиях. Поспорили о достоинствах рамэн-тонкоцу из Фукуоки, горячей поклонницей которого оказалась Аюми, в сравнении с мисо-рамэном из Саппоро, которое Кё объявил самым лучшим блюдом, что пробовал когда-либо в жизни. Даже обсудили, как важно готовить лапшу аль денте – и хотя бы на этом твердо сошлись во мнении.

На середине трапезы девушка неожиданно перебила его:

– Я, кстати, люблю пиво. Ты будешь?

Кё беспокойно огляделся.

– Но мне еще девятнадцать.

– Тш-ш-ш! – приложила она палец к губам. – Не так громко, дурачок!

Не дожидаясь от него ответа, Аюми крикнула хозяину кафешки: «Sumimasen!»[39] – и заказала им на двоих две порции пива.

Взяв свой студеный бокал, Кё чокнулся с Аюми, поддержав ее душевное «Kanpai!»[40]. Она залпом осушила половину и, проглотив, с чувством выдохнула:

– Ох-х-х!

Кё между тем медленно потягивал свой напиток, опасаясь опьянеть.

Пока Кё одолевал первый бокал, девица успела приговорить два.

Он настоял на том, что рассчитается за ее рамэн и пиво, и Аюми с церемонной щедростью его поблагодарила, предложив, что в следующий раз платить будет она.

Затем они перебрались в небольшой бар, снова взяли по порции пива. Когда напитки уже наполовину были выпиты, Аюми вновь перебила Кё посреди его монолога о том, почему, на его взгляд, «Акиру»[41] явно переоценили.

– Слушай, а ты где собираешься ночевать? – решительно спросила она.

Застигнутый врасплох, Кё начал лепетать что-то бессвязное:

– Я… даже не…

– Послушай, – подняла она указательный палец. – А не хочешь где-нибудь устроиться вдвоем?

Кё даже не нашелся, что ответить.

– Слушай, ничего такого не будет. – Говоря это, она слегка качнулась, и от того, как она это произнесла, у Кё упало сердце. – Просто так мы сможем сильно сэкономить. Как пара друзей-путешественников. Что скажешь?

Кё опустил взгляд на недопитое пиво. Аюми свою порцию давно прикончила.

– Не уверен…

– Ну же, давай! Я, знаешь ли, не кусаюсь.

Однако у самого Кё были совсем иные планы. Он стремился попасть к одному мосту в Дотонбори. Все это время юноша планировал посетить это место в Осаке. Но как к такому глубоко личному, особенному для всей его жизни месту привести того, кого он только что повстречал в поезде? К тому месту, где один эгоистичный поступок отца решил его прошлое, настоящее и будущее? С чего вообще начать объяснять кому-то постороннему, почему для него это настолько важно? Кё едва знал эту девчонку, чтобы вдаваться в такие подробности.

– Слушай, я сейчас отлучусь в дамскую комнату, – встав и склонившись к самому его уху, сказала Аюми. – А ты закажи нам еще по пиву, ладно? И ни о чем не беспокойся.

И Кё остался за столиком в одиночестве, глядя на свой недопитый бокал с еще слегка пенящимся пивом.

Он выждал минуту, еще не приняв решение, но уже зная, что должен сделать.

Спустя пару минут он допил пиво, достал из рюкзака конверт с деньгами, положил у своего пустого бокала достаточно и даже с запасом, чтобы рассчитаться за двоих, после чего поклонился бармену, решительно вышел из бара на Мидосудзи – главную улицу Осаки – и мгновенно растворился в оживленной вечерней толпе.

«Трус! – презрительно сказал голос у него в мозгу. – Неудачник».

Скорее всего, так оно и было.

Все, что от него требовалось, – вкратце обрисовать девице ситуацию. Это заняло бы не больше пяти минут. И тогда он не бросил бы Аюми в баре без слов и объяснений.

Он не смог перед ней открыться, потому что трус.

Трус и неудачник.

Безнадежный отсев.

«Студент-самурай без хозяина».

Разочарование для своей вечно занятой матери и покойного отца, храброго военного фотографа.

Кё бродил по бурлящим ночной жизнью улицам района Минами, наблюдая, как в барах отдыхают компании друзей: смеются, поют песни и вообще приятно проводят время. Два выпитых бокала пива погрузили его в состояние уныния и пустоты, а вовсе не той бесшабашной радости, которой отличались другие припозднившиеся выпивохи.

Он зашел в попавшееся по дороге фамирэсу и устроился за столиком с мангой Урасавы Наоки «Мальчишки ХХ века», которую купил по дороге в лавке подержанных книг, тоже работавшей допоздна. «Трудно будет, – подумалось ему, – расстаться со всеми удобствами жизни в крупном городе. Будет не хватать этого ощущения бурления жизни кругом».

Будучи честным с самим собой, Кё должен был признать, что выбрал наиболее медленный поезд, потому что просто не хотел ехать в Ономити. У него не было ни малейшего желания жить у бабушки в глухом провинциальном городке. Ему неприятно было сознавать, что все его друзья начинают новую университетскую жизнь, в то время как он застрял в западне проваленных экзаменов и будущей пересдачи. И сейчас он сидел, сгорбившись над столиком, в фамирэсу, потягивая чашку за чашкой сладкий кофе с молоком, читая мангу и зарисовывая в альбоме приходящие в голову идеи. Пытаясь собраться с духом. Припоминая, как безо всяких объяснений бросил Аюми в баре, юноша недовольно морщился. Но большей частью Кё просто спал, опустив голову на сложенные руки.

Уже перед самым рассветом он вышел из кафе и побрел по пустынным улицам – мимо нескольких забулдыг, пристроившихся спать прямо на дороге, мимо лужиц рвоты, оставшихся после минувшей ночи. Путь он держал к району Дотонбори – туда, где над одноименным каналом перекинулся мост Эбису. Сбоку на здании светился знаменитый неоновый бегун[42], только в этот ранний час возле него не было делающих селфи туристов и улицы были безлюдны. Кё множество раз осмотрел это место в интернете и даже проиграл в уме то, как все произойдет.

И вот, когда солнце только начало медленно всходить на небосвод, Кё согнулся над парапетом низко висящего над водой моста. Печальное отражение юноши поглядело на него с поверхности воды.

Много лет назад из этой самой воды полицейские вытащили вздувшееся тело его отца. Из этой холодной, спокойной и темной воды. И в том, как она величавым потоком текла прочь, местами перекатываясь легкой рябью, было что-то манящее, влекущее к себе. Он наконец пришел к тому месту, где отец свел счеты с жизнью. Кё миллион раз представлял в воображении этот момент. И теперь действительно здесь оказался.

Он вытащил из рюкзака маленькую деревянную лягушку и поставил на край парапета.

Прислушался.

Но различил лишь тихий звук неспешно бегущей внизу воды.

Глава 3

三

Аяко уже второй день толком не могла ни на чем сосредоточиться. Даже у себя в кофейне она с трудом улавливала, что говорят ей посетители. Домашний телефон, который обычно жил у нее на книжной полке под салфеткой, теперь расположился на низком столике в центре гостиной – со вчерашнего вечера, когда Аяко позвонила матери Кё сообщить, что мальчик в Ономити не приехал.

На вокзале она прождала целых два часа, пока не убедилась окончательно, что среди прибывающих его нет. Мимо то в одну, то в другую сторону проезжали, грохоча по рельсам, поезда. Всякий раз перед прибытием очередного состава с переезда доносилось «дзинь-дилинь», и Аяко, встрепенувшись, думала, не это ли поезд Кё.

Она сидела на одной из скамей в зале ожидания небольшого вокзала, вглядываясь в лица проходящих мимо пассажиров в надежде увидеть Кё, но тщетно. В здании имелось два входа-выхода: главный – со стороны моря и другой – ближе к горе, который был намного меньше и использовался в основном местными, которым требовалось в северную часть городка. Большинство людей – в особенности не знавшие города приезжие – шли через главный, южный выход. И Аяко прекрасно это понимала, но все равно то и дело беспокойно вытягивала шею, проверяя, не идет ли кто к дальнему, северному выходу, на другую сторону путей.

В этот день у турникета дежурил сам начальник станции Оно. Это был приятный, общительный мужчина, хорошо знавший Аяко. Заметив, как взволнованно она крутит головой, будто кого-то высматривая, Оно подошел к ней в промежутке между прибытиями поездов.

– Кого-то дожидаешься, Аяко-сан? – остановился он прямо перед скамейкой, где она сидела. – Смотрю, давно уже тут сидишь, а? – Он упирался ладонями в бока, нисколько не стесняясь большого пивного брюха, солидно выпирающего над ухоженными форменными брюками. Очки его медленно, но верно сползали к кончику носа.

– Здравствуй, Оно-сан! – низко склонила голову Аяко. – Жду вот внука, который должен приехать из Токио. Его поезд уже давно должен прибыть…

– Надо же! Странно, – заморгал Оно, указательным пальцем возвращая очки в исходное положение.

– А отмен никаких не было? Или, может быть, аварий?

– Сегодня абсолютно никаких. Работаем как часы.

Аяко беспокойно поерзала на скамье.

– Но послушай, – сказал ей начальник станции, – тебе ведь вовсе нет нужды сидеть тут и ждать. Скажи мне только, сколько ему лет и как он выглядит. Я буду отслеживать все билеты из Токио, и если его замечу, сразу позвоню тебе: или домой, или в кафе. Как тебе такое, а?

– Благодарю, Оно-сан! – снова опустила голову Аяко, слегка смутившись. – Просить об этом уже будет чересчур.

– Да брось, ничего подобного! – небрежно отмахнулся Оно.

В тот день Аяко не стала совершать свой ежедневный подъем на гору и отправилась сразу домой. Придя, она немедленно взялась за телефон, нашла в записной книжке номер матери Кё и позвонила.

– Моси-моси?[43] – послышался сквозь легкое потрескивание голос невестки.

– Сэцу-тян?

– Матушка?

Аяко по-прежнему обращалась к матери Кё как к Сэцу-тян, а та все так же называла Аяко матушкой. Теперь они не так уж часто общались, но когда это все-таки случалось, обеим казалось правильнее использовать именно эти давнишние обращения.

– Сэцу-тян, я очень извиняюсь, если оторвала тебя от дел! Возможно, ничего и не случилось… Просто Кё-куна не оказалось в том поезде, на котором он должен был прибыть.

– Странно… – Сэцуко помолчала. – Это очень странно, матушка! Потому что утром я оставила его на токийском вокзале у самого турникета к «Синкансэну», и у него было достаточно времени, чтобы купить билет и сесть в поезд. Он должен был приехать еще несколько часов назад.

– Вот именно! – покивала Аяко, несмотря на то, что по телефону собеседница ее не видела. – Я тоже так думала. Я сразу записала расписание прибытия ближайших поездов, которое ты мне продиктовала, и даже если бы какой-то отменили, или мальчик опоздал бы на посадку, или где-то задержался, чтобы перекусить, он все равно давно бы уже приехал.

– Верно, матушка, – сквозь зубы произнесла Сэцуко. – Мне ужасно жаль. Я постараюсь связаться с Кё по «Линии», и когда от него будут какие-то вести, я вам перезвоню. Прошу простить, но я сейчас крайне занята.

– А что за линия?

– Это приложение к смартфону так называется, матушка. LINE по-английски, – терпеливо объяснила Сэцуко. – Оно позволяет отправлять текстовые сообщения.

– Понятно, – ответила Аяко. Она совершенно не представляла, о чем толкует ее невестка, но, слишком переживая за Кё, просто поверила ей на слово. – А ты не могла бы дать мне номер мобильного телефона Кё? Просто на всякий случай. Я ведь могу позвонить ему с городского.

– Ну конечно же! Как глупо, что я раньше не сообразила вам его дать!

Сэцуко продиктовала номер телефона Кё, и Аяко занесла его в свою записную книжку.

– Только знаете, матушка, мне кажется, будет лучше, если я сперва свяжусь с ним по «Линии», а затем вам перезвоню, – торопливо сказала Сэцуко. – Потому что если он будет в поезде, то не сможет принять от вас звонок.

– Совершенно верно, – снова кивнула Аяко, довольная тем, что ее внук достаточно воспитан, чтобы не отвечать на звонки в поезде.

Наконец обе, попрощавшись, повесили трубку, и Аяко оставила телефон на столе. Вечером она время от времени набирала номер Кё, но ее сразу переключало на голосовую почту. И всякий раз, как Аяко слышала записанный для автоответчика голос Кё, ее бросало в дрожь: он был так похож на голос ее сына Кендзи! Словно тот говорил сейчас с ней из могилы.

Сэцуко перезвонила Аяко уже в девять вечера, сказав, что от Кё пока нет вестей. Но попросила Аяко не тревожиться и уверила, что с ним все будет в порядке. Дескать, она в этом не сомневается.

Эту ночь Аяко вновь спала беспокойно, урывками. Не в силах уснуть, она то и дело садилась на футоне и пристально глядела на телефон, стоящий на столе. Когда же на нее накатывал наконец сон, ей виделись тревожные кошмары: будто одноглазый кот Колтрейн мяукает, воет и скребется к ней в дверь, потому что накануне она пренебрегла им и не пришла покормить.

Аяко едва дождалась, когда же рассветет.

Утром, когда она завтракала, зазвонил телефон, и женщина молниеносно схватила трубку.

– Слушаю? – прошамкала она с рыбой во рту, стараясь поскорее проглотить пищу.

– Матушка, пожалуйста, не волнуйтесь, – послышался в трубке спокойный голос Сэцуко. – Есть вести от Кё. Утром он прислал мне сообщение. По какой-то причине этот балбес решил поехать поездом со всеми остановками. Ночь он провел в Осаке и сейчас собирается на местной электричке ехать в Ономити. Сказал, что будет у вас сегодня во второй половине дня. Мол, очень сожалеет, что заставил вас переживать. Но все же, пожалуйста, матушка, отругайте его как следует, когда приедет. И скажите, чтобы позвонил мне: я тоже ему устрою на-гоняй.

– Спасибо, что дала мне знать! – с некоторым облегчением выдохнула Аяко.

Они еще немного поговорили. Сэцуко всячески извинялась: и что ее чадо доставило бабушке столько волнений, и что она не может больше говорить, потому что интервал между пациентами закончился. От извинений Аяко отмахнулась, велев Сэцуко самой ни о чем не переживать и сообщив, что багаж Кё утром уже прибыл службой доставки Black cat и ждет юношу у него в комнате.

Наконец Аяко повесила трубку, но все равно была не в силах унять тревогу.

Осака…

Почему он задержался на ночь не где-нибудь, а именно в Осаке?

Аяко стала готовиться к новому дню. По обыкновению, она остановилась перед двумя черно-белыми фотографиями в своем незатейливом буцудане. И в этот день молилась дольше обычного.

Одну молитву – к мужу. Одну – к сыну.

И обе – за внука.

* * *

Поезд, в котором сидел Кё, проехал черный тоннель и вынырнул на белый свет, очутившись в ярких красках весеннего дня. Юноша испытал большое облегчение, увидев, что в этом поезде из Осаки не оказалось Аюми.

В руках у Кё был его неизменный скетчбук. На твердой обложке аккуратными иероглифами кандзи значилось его имя – черными чернилами на белом стикере, который он сам приклеил на переднюю сторонку:

Обычно ему приходилось подробно расписывать или устно объяснять его тому, кто интересовался, как пишется его имя. Кё говорил, что здесь используется иероглиф кандзи со значением «эхо» (как на этикетке японского виски), которое произносится как «Хибики», а не «Кё». Этот иероглиф с юных лет вызывал в нем восхищение. Верхняя его часть – 郷 – означала «селение», нижняя – 音 – «звук». Когда Кё был маленьким и еще только учился писать свое имя, он нарисовал в воображении картину совершенно пустого селения с единственным колоколом, звонящим над домами, эхо которого отражается от стен и гуляет по безлюдным улицам. И потом этот образ, эта картинка возникала в его сознании всякий раз, помогая вспомнить, как пишется иероглиф его имени.

Когда поезд въехал в префектуру Хиросима и уже приближался к своей конечной остановке в Ономити с тянущимися справа горами, слева внезапно открылось Внутреннее море Сэто с бесчисленными островами, словно проплывающими вдалеке.

Голубое море… И белое пространство на альбомном листе… Невозможно передать синеву океана в черно-белых тонах! Однако благодаря искусным карандашным штрихам в рисунке проступила безмятежность этих холодных вод… Есть! Сделано.

И не морской ли кайдзю[44] высовывается там из величественной глади?..

В вагоне было пусто. Кё сидел один в четырехместном отсеке, закинув ноги на сиденье напротив. Разумеется, он снял сандалии, прежде чем поднимать ступни на скамью, и все же кондуктор всякий раз, проходя мимо юноши, бросал на его ноги беспокойный взгляд. Кё повнимательнее вгляделся в лицо кондуктора: глаза – как две черные бусины, мятая рубашка, перекошенный галстук и крючковатый нос. Он тоже превратился в мультяшную карикатуру в скетчбуке, представ там огромным черным вороном с преувеличенно крупной головой и в кондукторской форме, который пытливо вглядывается в подошвы Лягуха Меньшого, вытянувшего свои лапки на сиденье напротив, пошире растопырившего свои выпуклые пальцы.

Все это Кё проделывал, пытаясь отвлечь себя от мыслей о том, что будет, когда он доберется наконец до Ономити. Он не мог не признать, что ему не давала покоя эта сумасшедшая лавина сообщений в LINE, равно как и пугающее количество пропущенных звонков с неизвестного номера.

Он без остатка, всеми мыслями погрузился в зарисовки, в мангу и музыку, чтобы только не анализировать все то, что происходило сейчас в его жизни. Не думать о том, что он уехал из Токио. О том, что испытал в то раннее утро в Осаке, глядя с парапета моста Эбису в холодный мрак медленно текущей воды.

– Ты уверена, что хорошо себя чувствуешь, Аяко? – озабоченно спросил Сато. – Ты нынче сама не своя!

Аяко мрачно зыркнула на Сато, отчего тот даже отшатнулся на табурете и вскинул ладони. Будь рядом другие посетители, он, возможно, еще и получил бы отповедь. Но сейчас, когда Эми с Дзюном ушли к себе работать, в кафе остались лишь они вдвоем.

Лицо у Аяко немного смягчилось, и она тяжко вздохнула.

– Давай рассказывай! – набрался храбрости Сато. – Вижу же, что-то случилось. Со мной-то ты можешь поделиться!

Сварив для себя кофе, Аяко сдвинула чашку с блюдцем на противоположный край стойки, обошла ее и села на высокий табурет рядом с Сато. Из стереосистемы неназойливо лился джаз – альбом «Kind of Blue» Майлза Дэвиса. На улицах городка воцарился покой: все школьники уже засели за парты. На сётэнгаи лишь изредка раздавалось чье-то «С добрым утром!» да время от времени проплывала чья-то лодка по заливу за окном. Так что кофейня была пока что в полном распоряжении Аяко и Сато.

– Да ничего особенного, Сато-сан. – Аяко с удовольствием вдохнула горячий кофейный пар.

– Ну, порой даже какая-то мелочь может вывести из равновесия.

– Это да. Просто… – Аяко нахмурилась. – Я последние две ночи почти не спала.

– Хм-м-м… – тоже сдвинул брови Сато. – Как-то не похоже на тебя, Ая-тян!

Она сделала глоток.

– Что ж, думаю, ты все равно бы об этом узнал… рано или поздно. И, если честно, уж лучше раньше, чем позже. Что ж… – Она испустила какой-то горловой рык. – В общем, ко мне приезжает пожить внук из Токио.

– О-о! – радостно засветилось лицо Сато. – Так это же замечательно!

Аяко искоса глянула на него.

– Думаешь? – И, неопределенно покачав головой, продолжила: – Он должен был приехать еще вчера, но по какой-то причине этот оболтус вместо высокоскоростного «Синкансэна» сел на электричку со всеми остановками, и в итоге дорога у него заняла лишний день.

– Ой, да ладно! – хохотнул Сато. – Подумаешь! Не так оно и плохо, согласись? Я молодым парнем доставлял куда больше волнений! Сколько ему лет?

– Девятнадцать. – Аяко опустила чашку на блюдце. – Но дело-то не в этом, Сато-сан. Разумеется, я испугалась, когда он не приехал вовремя. Но, видишь ли, куда больше меня тревожит то, что он остановился на ночь в Осаке.

Улыбка Сато погасла, он сложил руки на груди.

– Да уж, скажем…

– Будь это Киото, Кобэ, или Химэдзи, или другой какой-то город, я бы так не переживала.

– Хм-м, да-а… – согласно кивнул Сато ее словам.

– Просто меня как-то пугает то, что он остановился именно в Осаке, учитывая, что случилось там с Кендзи.

– Понимаю, – произнес Сато. – Но, Ая-тян, быть может, это всего лишь совпадение?

– Да знаю я, знаю! – пренебрежительно отмахнулась она. – Но от этого мне все равно не легче, понимаешь?

Сато лишь кивнул, зная, что сейчас никак ей словом не поможет.

– Шкуру спущу с этого мальчишки, пусть только явится! – проворчала Аяко.

– Ох, Ая-тян, – засмеялся Сато. – Ты уж полегче с ним, ладно? Все мы когда-то были молодыми. И все делали ошибки.

– Он должен хорошо усвоить, Сато-сан, – сказала, поднимаясь, Аяко, – что у всего в жизни есть свои последствия.

* * *

Когда юноша открыл глаза, перед ним за окном четко нарисовался замок Ономити. Должно быть, Кё ненадолго провалился в сон. Величественное здание проявилось высоко в небе, словно плывя среди облаков. Сперва Кё даже решил, что ему это снится, но потом увидел и саму гору, на которой примостился замок.

– Следующая остановка – Ономити. Ономити! Выход на правую сторону! – послышался из громкоговорителя резкий каркающий голос ворона-кондуктора. – Ономити! Следующая остановка – Ономити. При высадке соблюдайте осторожность и, пожалуйста, не забывайте свои вещи в вагонах поезда. Спасибо, что воспользовались услугами Западной железнодорожной компании! Надеемся увидеть вас снова!

Зевая и потягиваясь после сна, Кё подхватил свой рюкзак и стал ждать, когда поезд остановится у платформы. Наконец двери раздвинулись, и юноша легко соскочил на перрон.

Была середина дня, и вместе с Кё из поезда вышло совсем немного пассажиров. Еще меньше людей стояло на платформе, готовясь сесть в полупустой экспресс, чтобы добраться до Хиросимы.

Кё не торопясь побрел с платформы к турникету, пропуская вперед остальных. За ограждением стоял человек, который самолично проверял у пассажиров билеты, кланялся каждому и всех по очереди благодарил за поездку.

С ума сойти!

В Токио уже давно никто не занимался такой работой! И вообще у большинства людей имелись пластиковые проездные, которые просто прикладывали к считывающему устройству. И даже те, кто пользовался бумажными билетами, все равно вставляли их в автоматы и точно так же проходили через турникет – и никакой нужды в этом очкастом экземпляре с пивным пузом, что забирает у прибывших билеты и лично каждого с поклоном благодарит! В большущих очках, съехавших к кончику носа, и с выпирающим над ремнем огромным животом, этот дядька очень напоминал изрядно отъевшегося тануки[45].

Это ж в какое захолустье его занесло?!

Когда Кё вручил свой билет сотруднику вокзала и пошел через турникет, то был немало изумлен, когда мужчина обратился непосредственно к нему.

– Э, мистер… звините, сэр! – сказал Тануки и, поправив очки, вгляделся в Кё сквозь линзы после того, как изучил его билет.

– Да? – удивленно оглянулся Кё уже за турникетом. У Тануки оказался столь ярко выраженный хиросимский акцент, что Кё с трудом разобрал его слова.

– Уж не сочтите за неучтивость, но то не вы, часом, прибыли с Токьо? – спросил тот.

Кё был в шоке. Почему этот незнакомец задает ему такой вопрос? К тому же при этаком непривычном уху говоре юноша вообще с трудом понимал, о чем его спрашивают.

– Э-э… нет, – ответил Кё. И чисто технически он не соврал, ведь сегодня утром он выехал из Осаки.

– Вуверены? – Дядька вперился в него взглядом сквозь очки, снова поползшие к кончику носа.

Кё даже вспыхнул злостью. Кем возомнил себя этот енот, что задает пассажиру подобные вопросы?! Или его, Кё, разыскивает полиция?

– Сегодня утром я выехал из Осаки, – с некоторым вызовом ответил Кё.

– Из Осаки, а? – кивнул мужчина. – Потому что в билете сказано, что вы с пересадками из Токьо. А еще у вас акцент совсем не такой, как в Осаке. И если ж на то пошло, выговор у вас такой, будто сами с Токьо. – Тут Тануки, видимо, заметил, что Кё сделался пунцовым от возмущения, потому что резко сменил тактику: – Хотя откуда мне знать, а? – хохотнул он себе под нос.

– А могу я услышать веское объяснение тому, что вы задаете мне вопросы столь личного характера? – сложив руки на груди, спросил Кё высоким и натянуто-учтивым тоном.

Сборщик билетов уяснил, что не на шутку разозлил пассажира, а потому, вытянувшись по струнке, перешел на стандартный японский:

– Прошу меня извинить, сэр, за невежливость. – И мужчина низко поклонился.

– Ничего, все в порядке. – Кё уже сделалось неловко оттого, что он вспылил.

– Простите меня, сэр! – не унимался мужчина. – Просто одна моя хорошая знакомая ждет своего внука, который должен приехать к ней из Токио, и я обещал ей доглядеть за парнем. И вы вполне похожи на ее описание. Но все равно примите мои глубокие извинения! – Он поклонился еще ниже, едва не задев носом турникет.

– Все в порядке, – снова сказал Кё, которому было ужасно стыдно, что он вышел из себя. – Не стоит волноваться.

Развернувшись на пятках, юноша поспешно покинул станцию. За спиной он еще успел услышать, как билетный дядька что-то бормочет под нос на своем хиросимском диалекте.

Кё даже передернуло. Сможет ли он вообще когда-нибудь привыкнуть к непонятной здешней речи?

– Слушаю? – Аяко уже на втором гудке схватила трубку телефона у себя в кафе.

– Аяко-сан? – послышался резкий скрипучий голос, который мог принадлежать только начальнику станции Оно.

– Оно-сан?

– Да, это я. Как ты догадалась?

– Есть какие новости?

– Он приехал. Во всяком случае, я совершенно убежден, что это он.

– Уверен?

Помолчав немного, Оно шумно вздохнул.

– Ну-у… Трудно не заметить фамильное сходство, Аяко… Если ты понимаешь, о чем я… – Он неловко замялся.

У Аяко сердце заколотилось быстрее, она с облегчением выдохнула.

– Ты с ним разговаривал?

– Ну да, хотя он, по-моему, малость опешил от моих расспросов. Ну, это молодой токиец с эдакой правильной, обходительной манерой изъясняться… Я прям почувствовал себя неотесанным деревенщиной со своим хиросимским наречием! Он сказал, что приехал из Осаки, – мол, премного благодарен за внимание, – а вовсе не из Токио. Но я точно тебе скажу, что говорит он как токиец.

– О, это наверняка он и есть! В Осаке он останавливался на ночь.

– А, вот отчего мы друг друга не поняли! Должно быть, он решил, что я интересуюсь, откуда он утром выехал. Надо было мне правильнее ставить вопрос!

– Ты не видел, куда он пошел?

– Ну, он вышел с вокзала, потоптался немного у набережной, а потом побрел в сторону сётэнгаи. Не удивлюсь, если он уже идет к тебе в кофейню.

– Большое спасибо, Оно-сан! Я тебе очень признательна.

– Да не за что. Всегда пожалуйста!

Повесив трубку, Аяко почувствовала себя спокойнее. Это однозначно был он.

Но ей все равно не удавалось как следует сосредоточиться на работе. Она то и дело посматривала на телефон в ожидании звонка и чуть ли не ежесекундно оглядывалась на входную дверь. Не обращая внимания на досужую болтовню последних посетителей, зашедших к ней на ланч, Аяко все вслушивалась, не звякнет ли над дверью колокольчик.

Первым, почти обескуражившим Кё впечатлением от городка явилось то, что Ономити был словно вымершим. Здесь почти не видно было людей. А те немногие, что попадались навстречу, казались такими старыми, что их вполне можно было тоже считать вымирающими.

Кругом царила скука. Пустота и скука. Единственными звуками, доносившимися до его ушей, были гудки да звонки с железнодорожной станции. Кё направился от вокзала в сторону моря, медленно и осторожно ступая через широкую полосу дерна. Наконец он дошел до набережной и вгляделся в водную гладь. Неужто и впрямь перед ним вяло плескалось о бетонную стену море? Оно, скорее, походило на большое озеро. Кё не раз доводилось ездить с матерью на денек к морю – в такие места, как Камакура, Тигасаки или Эносима, и он хорошо помнил, как огромные волны, словно в кино, разбивались о скалы на берегу, взметая в воздух белые брызги.

Однако раскинувшееся перед ним море Сэто ничего подобного не вытворяло. Оно просто покоилось. Почти что неподвижно. По небольшой акватории туда-сюда плавно скользили лодки. На противоположном берегу пролива виднелась судоремонтная верфь, и огромными буквами на двух стоящих рядом зданиях с торцов было написано: «MUKAISHIMA DOCK».

«Подумать, как оригинально! – фыркнул про себя Кё. – Древнее мужичье не сильно парилось, придумывая острову название».

Буквально название Мукайсима значило «Вон тот остров». Выглядел остров промышленным, однако все постройки там смотрелись проржавевшими и обветшалыми.

И весь этот город в целом, казалось, большей частью разрушался, ржавел, осыпался и разваливался. Как Кё вообще собирался здесь жить?

Покачав с досады головой, парень свернул с набережной и направился к здешней сётэнгаи.

По пути он набрел на бронзовую статую женщины в кимоно, что присела на корточки рядом с бронзовым же плетеным чемоданом, к которому был приставлен тоже бронзовый сложенный зонт. На табличке Кё прочитал: «Хаяси Фумико»[46].

Кто бы это мог быть, черт возьми?

Нечто очень старомодное. Скучное. Отстойное.

Кё прошел мимо нескольких закрытых ставнями магазинов. Навстречу ему то и дело попадались люди весьма преклонных лет, которые, согбенные, медленно ковыляли по улице. Спина у них была согнута чуть не под прямым углом к ногам – многие передвигались опираясь на ходунки, опустив голову. И тем не менее, когда Кё оказывался рядом, эти старики неведомо как его замечали и с мелодичной приветливостью произносили:

– Konnichiwa[47].

Кё, хочешь не хочешь, приходилось отвечать на эти приветствия.

Здесь, в этом городе, что, все друг с другом постоянно разговаривают?!

Пройдясь еще немного, Кё внезапно обнаружил, что, отойдя от главной торговой улицы, скоро окажется в жилом, «спальном» районе. Что, уже? И это всё? Получалось, он шел каких-то несколько минут – и пересек город из одного конца в другой? Неужто этот городок и впрямь настолько маленький?

Задержавшись у торгового автомата, Кё купил себе баночку кофе, вскрыл ее и присел на корточки, чтобы проверить телефон. Мать в своих сообщениях по «Линии» строго указывала ему идти прямиком к бабушкиному кафе, а не домой к ней. С первыми же глотками кофе ужасное предчувствие скрутило ему живот. Его ждала серьезная взбучка.

В этом он ничуть не сомневался.

Желая как-то оттянуть время, Кё открыл в телефоне одну за другой пару соцсетей и пролистал фотографии, что выкладывали его недавние одноклассники. То в новых университетских общагах, то на церемонии посвящения в студенты, то с видами городов, где они теперь жили, то на фоне впечатляющих университетских корпусов, где теперь учились, то со своими новыми друзьями-однокурсниками… На фотографии своей бывшей девушки, Юрико, в официальном кимоно, надетом для церемонии поступления на медицинский факультет престижного Токийского университета, Кё ненадолго задержался. Ну как же иначе! Юрико не могла не покрасоваться в этом кимоно перед одноклассницами! Занеся палец над экраном, юноша почувствовал укол зависти.

Кё вздохнул.

«Кликнув» пальцем на три точки над снимком, Кё выбрал во всплывающем меню «отключить звук».

Батарея была уже на последнем издыхании, так что ему следовало поспешить.

Допив кофе, Кё взглянул на часы: четыре часа дня. Сильно позднее, чем он обещал прибыть. А потому он двинулся обратно, к крытой сётэнгаи – к бабушкиному кафе.

Как ни шел он неохотно, нога за ногу, а все равно вскоре оказался перед входом в заведение.

На вывеске большими латинскими буквами значилось:

CAFÉ

EVERREST

И была изображена гора.

Вздохнув еще раз, Кё осторожно толкнул дверь. Над головой негромко звякнул колокольчик.

* * *

– Irasshaimase! – не оглядываясь, машинально выкрикнула Аяко свое обычное приветствие.

Несмотря на то что она без конца поглядывала на дверь с той минуты, как Оно позвонил со станции, в тот момент, когда звякнул колокольчик над входом, она даже не подняла глаз.

– Бабушка? Здравствуй, – послышался робкий голос от дверей.

Аяко вскинула взгляд – и увидела его.

От неожиданности она выронила чашку, и та разбилась об пол.

Женщина потрясенно вскинула руки к лицу.

Перед ней стоял он.

Юноша девятнадцати лет с теми же глазами, тем же подбородком, такими же губами.

Только волосы были пострижены по новой моде – но это, несомненно, был он.

– Бабушка, позволь, я помогу тебе убрать?

И стоило ему заговорить, Аяко пришла в себя, словно стряхнула наваждение. Этот юноша, который идеально изъяснялся на стандартном японском языке с легким токийским налетом, был не ее Кендзи. Кендзи говорил на хиросимском диалекте.

Кендзи уже давно не было в живых.

Это был его сын.

Ее внук.

На которого она должна быть очень сердита.

– Оставь, – резко сказала она юноше, попытавшемуся собрать осколки. – Лучше просто сядь и посиди тихонько. Ты и так доставил массу беспокойств.

Кё осторожно передал уже собранные куски бабушке и сел за столик, на который та ему указала. Последние посетители покинули кафе еще до его прихода, и теперь Аяко угрюмо занялась обычной перед закрытием уборкой. К тому моменту, как она подмела оставшиеся осколки, гнев ее уже медленно бурлил, точно кипящее в кастрюле карри. Она оплошала, выпустив свои эмоции наружу, – показала, насколько волновалась за него, насколько ей это небезразлично. Так переживала, что даже разбила одну из своих любимых чашек, которой теперь придется искать замену. Её заставили вспомнить про любовь к близким и привязанность, и от этого Аяко злилась еще пуще.

Что ж, теперь она будет молчать, пока не закончит свои хлопоты.

Кё между тем безгласно наблюдал, как бабушка делает уборку.

Он заметил, как засветились радостью ее глаза, когда она его увидела. Что это было? Облегчение? Любовь? Что-то на миг отразилось в ее чертах, исчезнув так же быстро, как и появилось. И теперь он видел лишь каменное выражение лица, пока бабушка сновала по кафе, убирая чашки, блюдца, тарелки и миски, время от времени и его самого сдвигая в сторону, чтобы как следует все подмести. И в душе Кё испытывал все более растущее чувство вины и стыда от того, что заставил ее так переволноваться.

Не сказав ни слова, Аяко вышла из кафе, опустила рольставни, и Кё последовал за ней. В молчании они двинулись по улицам городка, но всякий раз, когда мимо них кто-либо проходил, этот человек здоровался с Аяко, и она вежливо ему отвечала, не обращая внимания на заинтригованные взгляды земляка, вопросительно устремленные на Кё. У Аяко явно не было желания посвящать кого-либо в подробности – она просто шла на пару шагов впереди, ведя юношу за собой. И лишь когда они стали подниматься на гору к ее дому, она наконец нарушила молчание.

– Ты абсолютно безответственный, – резко сказала она. – Никому не позвонил. Не поставил в известность.

Кё угрюмо шел рядом.

– Когда даешь слово, ты должен его держать, – продолжила она, остановившись погладить черного одноглазого кота, что пристроился посидеть на мопеде Honda Super Cub. Лаская кота, она, впрочем, не прекратила распекать Кё: – Просто неслыханная глупость! Так заставить переживать свою мать! Ладно я – мне наплевать, что с тобою сделается! Но ты хоть раз подумал о том, что почувствует твоя бедная мать?! Нет! Потому что ты эгоист. Эгоистичный, безответственный мальчишка.

Кё хранил молчание, давая ей выплеснуть гнев. Рано или поздно она должна была утихнуть!

Между тем они приблизились к старинной каменной ограде с калиткой посередине. Продолжая метать громы и молнии, Аяко с силой нажала на огромную ржавую железную ручку, всем телом навалилась на створку, и та под завывание петель наконец распахнулась. Вдвоем они прошли в закрытый со всех сторон сад, что окружал, вплотную подступая к стенам, небольшой и очень красивый деревянный домик в традиционном японском стиле с новенькой, блестящей черепичной кровлей.

Наконец они ступили на гэнкан, оказавшись в приятной прохладе дома. Аяко посмотрела юноше в глаза и строго вопросила:

– Ну, что ты можешь сказать в свое оправдание?

Помолчав, Кё склонился в низком поклоне:

– Я глубоко извиняюсь, бабушка. Такого больше не повторится.

– Еще бы это повторилось! – мигом парировала Аяко, ткнув его пальцем в грудь. – Go ni haitte wa go ni shitagae[48]. – Похоже, его бабушка любила ввернуть пословицу. – Пока ты живешь здесь со мной, чтобы этих глупостей больше не было. Понял?

– Да, бабушка.

– Хорошо. А теперь позвони матери.

– Да, бабушка, я только заряжу телефон.

– Зарядишь телефон? Не валяй дурака – воспользуйся домашним.

– Мне нужно проверить, нет ли там сообщений. Мама могла послать мне что-то по «Линии».

– Вот непутевый! – покачала головой Аяко. – Делай как знаешь, но, ежели не хочешь неприятностей, советую связаться с ней в ближайшие пять минут.

Кё зашел в небольшую застеленную татами комнатку, которую временно должен был считать своей. Опустил на пол рюкзак. На стене в углу краем глаза заметил висящий свиток.

И когда он стал шарить в рюкзаке в поисках зарядки к телефону, то обнаружил, что конверт с деньгами исчез.

Глава 4

四

Всю оставшуюся весну они друг с другом, считай, не разговаривали.

Аяко продолжала заниматься своими обычными каждодневными делами, большей частью не обращая на юношу внимания. С тех пор, как он начал посещать подготовительные курсы, ей особо и не нужно было его наставлять. После такой задержки в пути, а также после оплошности с конвертом, который Кё потерял вместе со всеми деньгами, Аяко приняла решение угостить мальчишку старой доброй молчанкой. Разумеется, она слышала, как он тихонько всхлипывал у себя в комнате в самую первую ночь, и это ее расстроило: Аяко вовсе не была бессердечной. Но она считала, что не стоит к нему заходить и проявлять какое-то сочувствие. «Нет, пусть лучше пока помучается», – решила женщина. А она тем временем что-нибудь предпримет и исправит ситуацию.

На следующий день Аяко вышла из дома пораньше и завернула на вокзал, чтобы поблагодарить Оно за звонок и заодно обмолвиться о потерявшемся конверте. В тот же день начальник станции зашел к ней в кафе с новостями. Как и следовало ожидать, конверт был найден одним из пассажиров и передан сотрудникам вокзала в Хиросиме. Коллега Оно переслал ему конверт через кондуктора. Аяко в знак благодарности угостила Оно чашкой кофе и порцией карри в счет заведения.

Этот юный оболдуй положил деньги в боковой кармашек рюкзака, и в какой-то момент пути конверт, естественно, выпал! Хорошо еще, у Сэцуко хватило сообразительности подписать на нем имя этой бестолочи и адрес Аяко в Ономити. Учитывая такую предусмотрительность, Аяко предположила, что мать Кё уже не раз сталкивалась с подобным.

И хотя Аяко жалко было мальчишку, она вовсе не собиралась сменять гнев на милость. Он должен был как следует прочувствовать, что накосячил. Жизнь порой жестоко наказывает за ошибки, и как раз этот урок Аяко и хотела преподать внуку: если нарушил слово, не явился вовремя или потерял конверт с деньгами, не стоит ждать, что тебя за это погладят по головке.

К тому же, лишенный общения, он с еще бо2льшим усердием занимался на подготовительных курсах, что, в сущности, тоже было неплохо.

* * *

Кё, со своей стороны, чувствовал себя безмерно несчастным.

Он тосковал по Токио. По друзьям. По настоящей жизни. Улицы Ономити казались ему пустыми и мертвыми. Да и среди жителей он почти не замечал людей своего возраста – были или слишком пожилые, или совсем еще дети. И никого, чтобы как-то посередине. Конечно, он почтительно здоровался со стариками на улицах, но их, словно стена, разделяла огромная разница лет. Точно так же, когда он встречал тут и там школьников в разного вида форме: у Кё больше не было с ними точек соприкосновения. И пусть он лишь недавно закончил старшую школу, разрыв с прежним окружением теперь казался ему размером с пропасть. Он больше не мог назвать себя старшеклассником – это уже не являлось частью его сущности. И в то же время он не смел назвать себя и полноправным членом общества – shakaijin – или же студентом. Кё слышал, что в Ономити тоже имелся университет, но то ли он был слишком уж маленьким, то ли располагался в другой части городка, далеко от того места, где он жил, потому что юноша ни разу еще не видел ни одного местного студента. Ближайшим крупным и значительным университетом был Хиросимский, главный кампус которого находился в городке Сайдзё, на севере префектуры. Но Кё по-любому никоим образом не относился к этому социальному слою. Он был в неопределенном статусе. «Самурай без хозяина», «ронин-сэй».

Каждый день он ходил на подготовительные курсы с другим таким же «ронином», и его жизнь превращалась в блеклую однообразную рутину, к которой каждое утро пробуждала бабушка.

Завтрак уже ждал его на столе.

В первое же утро Кё допустил неосторожность, решив по наивности утрясти вопрос с едой.

– Бабушка?

– Что?

– А хлопья у тебя есть?

– Хлопья? Ты это о чем?

– Ну, просто мама мне на завтрак обычно дает хлопья или тосты…

– Тосты?!

– Да… Просто, понимаешь… Рис и мисо, еще и рыба на завтрак – это, если честно, не мое…

Кё поднял взгляд и, увидев выражение ее лица, решил, что фразу лучше не заканчивать.

– Ешь!

Бабушка выпроваживала его на улицу в то же время, как уходила сама, и к центру городка они шли вместе. Более того, однажды утром, когда Кё слишком замешкался, она в самом буквальном смысле стала выталкивать его из дома.

Первые пару дней юноше никак не удавалось уснуть на новом месте, а потом, когда на рассвете он все же засыпал, то уже не слышал будильника. Тогда Аяко своими сильными руками и железной хваткой, невзирая на отсутствие нескольких пальцев, натурально вытаскивала Кё из постели. Бабушка шла рядом с ним до самого входа на курсы и отправляла его на занятия раньше времени, чтобы он битый час сидел в аудитории наедине с учителем. Будучи хорошо знакома с этим педагогом, Аяко настояла на том, чтобы Кё позволили сидеть в аудитории и тихонько готовиться к занятиям. Остальные учащиеся с подозрением косились на Кё, гадая, зачем он всякий раз является сюда раньше времени, да еще и по собственной воле.

Как и у Кё, на курсах у всех «ронинов» было примерно одинаковое настроение – этакая глубоко засевшая неудовлетворенность собой. Они показали себя презренными неудачниками, и у всех оставался лишь один, последний шанс получить необходимое для поступления на медицинский количество баллов. В аудитории каждый глядел на других как на врагов, конкурентов за место в университете, и никто даже не пытался заводить с кем-либо дружбу. Преподаватели тоже хорошо это понимали, и это облегчало им работу. Никто из учеников не дерзил учителям, никто не дурачился. Им не хотелось над чем-то или кем-то потешаться или находить в чем-то смешную сторону. Это была уже не школа, а частное учебное заведение, и теперь, если они второй раз облажаются и получат плохие отметки, то сами будут виноваты – останутся по жизни не у дел.

Со временем Кё тоже начал растворяться в однообразном течении дней – под стать своей бабушке. Стараясь не попадаться ей под руку и не навлекать на себя ее гнева. Потому что в гневе Аяко была страшна.

Вечера ему давались нелегко – в отличие от Токио, где, ежели не получалось уснуть, Кё мог тихонько выскользнуть из квартиры и пойти гулять по оживленным улицам. Мог набрести на манга-кафе и в уютной обстановке что-то почитать, мог пойти в игровой центр или заглянуть в конбини и купить себе какое-нибудь лакомство. Здесь же, в Ономити, город к ночи будто вымирал. Вечерами становилось так тихо, что было слышно, как по воде пролива скользят лодки. Разумеется, здесь тоже имелись круглосуточные магазины, но их было ничтожно мало, да и находились они невесть где. Впрочем, у Кё не хватило бы храбрости потихоньку улизнуть из дома, пока бабушка спит. Так что он до сих пор не познакомился с небольшим «островком» вечерней жизни Ономити, где бары работали допоздна. Но и те, по сравнению с Токио, закрывались слишком рано. К тому же формально он еще не дорос до того, чтобы покупать алкоголь.

Первое время Кё засиживался у себя в комнате до глубокой ночи, тихонько рисуя в своем скетчбуке и слушая музыку, но это влекло за собой проблемы по утрам, когда бабушке приходилось силой вытряхивать его из постели.

Так что с течением времени его распорядок дня подстроился под ее режим.

После занятий на курсах Кё сразу отправлялся к ней в кофейню, и, когда он заходил, Аяко лишь молча кивала ему. В углу кафе специально для него был оставлен столик с табличкой «Заказан»: за ним Кё сидел и занимался до закрытия. Когда кто-либо из посетителей пытался расспрашивать о нем Аяко, она лишь качала головой и отводила взгляд, давая понять, что вопрос исчерпан.

По большей части Кё был сосредоточен на учебниках, но постепенно начал наблюдать за отдельными посетителями, приходившими в кафе регулярно: что они собой представляют, чем выделяются внешне, что именно заказывают. Изо дня в день он сидел за своим столиком и занимался, а закончив уроки, доставал альбом и ручку и принимался рисовать завсегдатаев кафе, но только втихаря, чтобы его не застукала за этим бабушка. Особенно привлекал его внимание один пожилой мужчина – Сато-сан, который поворачивал голову в точности как полярная сова, а потому Кё его в этом образе и запечатлел. Бабушку он изображал так же, как и отца, – лягушкой.

Рисуя, юноша прислушивался к тому, как посетители говорят на своем хиросимском наречии, и мало-помалу его слух привык к здешним особенностям говора и интонациям. В сущности, хиросимский диалект не так уж сильно отличался от стандартного японского языка, принятого в Токио, разве что звучал немного отрывистее и резче. Здесь любили вворачивать в речь разговорные обороты и словечки и обычно пренебрегали вежливыми формами desu и masu[49]. И хотя Кё пока что не мог разговаривать как исконный хиросимец, он все же стал намного лучше понимать местное наречие. Он даже сделал у себя в блокноте заметку с отличиями между стандартным японским языком и хиросимским диалектом:

Мужское (грубо-разговорное) местоимение Я – washi вместо ori.

Женское местоимение Я – uchi вместо atashi.

Глагол «быть» – oru вместо iru.

Глагол «достигать» – tau вместо todoku.

Прилагательное «сложный» – itashii вместо muzukashii.

Прилагательное «простой» – miyasui вместо kantan.

Прилагательное «нудный» или «утомительный» – taigii (особенно любимое у местных словечко!) вместо mendokusai.

Прилагательное «теплый» – nukui вместо atatakai.

Существительное «синяк» – aoji вместо aza.

В конце рабочего дня бабушка, как всегда, наводила порядок и закрывала кафе, после чего они вместе отправлялись на прогулку.

Тропа к Храму Тысячи огней достаточно круто поднималась в гору, и на первых порах юноше было трудно держаться вровень с бабушкой. Запыхавшись, он часто останавливался и переводил дух, и Аяко была вынуждена существенно замедлять шаг, чтобы Кё от нее не отстал. Когда они проходили всего лишь половину пути, юноша уже обливался потом, а потому Аяко вскоре решила немного скорректировать маршрут, учитывая его физическую подготовку. Теперь она избегала крутого пути к дому, которым ходила всегда (хоть он и был куда короче), предпочтя ему более пологий, потихоньку вьющийся по склону вокруг горы старинными узкими улочками между ветхими деревянными домишками. Многие из них были уже пустыми и обвалившимися. Для Аяко этот маршрут оказался несколько сентиментальным, ибо напоминал ей о давно прошедших днях и тех людях, что жили в этих домах, – многие из них уже покинули этот мир. Однако для юноши это были всего лишь груды полугнилой древесины. Да, этот маршрут отнимал гораздо больше времени, но постепенно сделал Кё крепче и выносливее. И спустя неделю-другую Аяко была уверена, что теперь ее внук без особого труда одолеет и крутой подъем.

Это была, конечно, не самая высокая гора – Аяко даже склонялась считать ее холмом, а не горой! – однако отдельные ее участки были довольно обрывистыми – этого Аяко не могла не признать. Когда они в первый раз стали восходить к вершине, парень согнулся – у него сбилось дыхание – и в промежутках между резкими вздохами взмолился:

– Бабушка… а может… лучше подняться… канатной дорогой?.. На сётэнгаи… я видел… указатель…

Но Аяко мотнула головой и погрозила ему пальцем:

– Вот в чем беда ваша – нынешней молодежи!

Юноша тяжело дышал, под мышками темнели большие пятна пота.

– Вы хотите любоваться прекрасным видом, – продолжала между тем Аяко, – но не желаете заставить ноги поработать.

– Но… все же… – Кё поднял на нее глаза и вытер со лба пот. – Из того, что я видел… канаткой пользуются… в основном пожилые… Не так ли, бабушка?

– Пф-ф! Вот еще! – пренебрежительно махнула та рукой. – Или ты уже один из них?

Юноша не нашел, что ей ответить.

– И не умничай тут передо мной! – Развернувшись, Аяко быстрой походкой пошла дальше.

– Да, бабушка.

Она услышала, как парень старается следовать в шаге от нее.

– Ты и так ходишь по очень тонкому льду. – Аяко не смогла сдержать улыбки, однако скрыла ее от внука.

Когда они первый раз поднялись на вершину горы, вишня была еще в цвету, и Аяко не без удовольствия увидела на лице внука изумление. Они медленно двинулись по парку Сэнкодзи под пышными кронами сакур, и постепенно обычная приглушенная скука в глазах Кё стала сменяться восторгом. Юноша достал телефон, включил камеру и принялся с азартом делать снимки. Аяко не стала мешать ему фотографировать, однако не могла при этом не представлять своего сына – молодого мужчину, беззаботно и жизнерадостно запечатлевающего мир на свой зеркальный Nikon. Сейчас она видела на лице Кё ту же юношескую неискушенность, наивную открытость, что наблюдала в облике сына, когда тот фотографировал, будучи с головой поглощенным творческим процессом.

Со временем Аяко стала замечать это сходство все чаще, особенно когда Кё рисовал. Он был настолько увлечен своим искусством, что не замечал, как бабушка за ним наблюдает. Она даже разглядела карикатурный набросок, где Сато-сан изображался совой, и это было так здорово подмечено и нарисовано, что Аяко едва не расхохоталась. И в то же время Кё был настолько похож на Кендзи, что это казалось просто сверхъестественным и даже немного жутким. Перед мысленным взором женщины всякий раз возникал ее сын, который в этой самой комнате, за этим самым столом упражнялся в каллиграфии. И теперь, когда Кё перед ней рисовал, у Аяко было ощущение, будто она наблюдает за призраком. Это нервировало и выбивало ее из колеи.

Как это случалось каждый год, жители городка поднимались в парк Сэнкодзи на горе, раскладывали под кронами голубые тарпаулиновые подстилки и располагались отмечать ханами. Многие нередко приходили сюда после работы, пока цвет с вишен не облетал, и приятно проводили время в обществе друзей. А по выходным здесь бывало еще более людно, поскольку народ прибывал целыми семьями и большими компаниями, чтобы провести в парке целый день: с угощениями, напитками и неспешными разговорами под ветками сакур. Перед субботой здесь буквально за одну ночь вырастали и разворачивались ятаи[50], где продавались как излюбленные хиросимские деликатесы вроде окономияки[51] или жареных устриц, так и общенациональные блюда вроде жареной на гриле кукурузы или якисоба[52].

– Бабушка? – внезапно подал голос Кё у нее за спиной.

– Что? – полуобернувшись, искоса глянула на него Аяко.

– Можно я куплю себе что-нибудь в ятаи?

– Нет, испортишь аппетит, – не задумываясь, отрезала Аяко.

Когда они молча шли по парку, где под кронами повсюду расположились отдыхающие, откуда-то слева послышался зов:

– Ая-тян!

Обернувшись, они увидели небольшую компанию, по случаю ханами устроившую под деревом пикник.

Окликнул Аяко Сато, который сидел на голубой подстилке в обществе Дзюна и Эми, а также начальника станции Оно и его жены Митико.

С досадой вздохнув, Аяко хотела сделать вид, будто никого не заметила. Не то чтобы ей не нравилась эта компания – как раз наоборот. Однако сейчас у нее не было времени на досужую болтовню. Ей с Кё надо было идти домой ужинать, а ее внуку на нынешнем этапе жизни вообще не на пользу было рассиживаться с людьми, коротавшими вечера за выпивкой, разговорами и бездельем. Ему требовались незыблемая дисциплина и строгий режим. Устойчивость, а не легкомыслие.

Кё же, напротив, широко улыбнулся позвавшей бабушку компании. Молодую пару – Дзюна и Эми – он уже видел в кафе, когда занимался там за столиком, и заключил, что на вид они ненамного старше его. Они всегда приветливо улыбались, глядя на него, и если бы не присутствие Аяко, то между ними наверняка бы уже не раз завязался разговор.

Друзья помахали руками Аяко и Кё, подзывая их к себе, а потому тем ничего не оставалось, как подойти и поздороваться. И бабушка с внуком бок о бок неторопливо двинулись к сидящей под деревом компании.

– Задерживаться не будем, – тихо обронила Аяко.

Кё тяжко вздохнул, что не осталось ею незамеченным.

– Ну, салют обоим! – воскликнул Сато, когда они приблизились к расстеленному на траве голубому тенту. – Куда путь держите?

– Да вот, вышли прогуляться, – ответил Кё.

Аяко уничтожающе стрельнула в него взглядом.

– О! Так вы и есть тот самый знаменитый внук из Токио? Приятно познакомиться! – сказал Дзюн и тут же поклонился: – Yoroshiku onegai shimasu[53].

Кё в ответ тоже церемонно склонился в поклоне и по традиции произнес:

– Yoroshiku onegai shimasu.

Начальник станции Оно неуверенно улыбнулся Кё, и тот мгновенно его узнал.

Тануки!

– Да, мы уже встречались, – сказал он с лукавой искоркой в глазах: то ли от саке[54], что распивала компания, то ли припомнив их предыдущее общение. – Приятно снова вас увидеть! Надеюсь, вам здесь нравится, а?

Сидевшая рядом с ним женщина тут же пихнула его локтем под ребра:

– Ты что, меня даже не представишь?

– Сама, что ли, не можешь? – отозвался Оно, морщась и потирая бок.

– Меня зовут Митико, – сказала женщина и качнула головой, указывая на Оно: – И я жена этого увальня. Приятно познакомиться, Кё-сан! Надеюсь, вам нравится в нашем маленьком тихом городке. Конечно, он немного не дотягивает до ярких огней Токио, но если мы в силах сделать ваше пребывание здесь более-менее сносным, только дайте знать!

Она приветливо улыбнулась юноше, а по ее манере говорить Кё заключил, что родом эта женщина точно не из Ономити. То есть говорила она на хиросимском наречии, но ее говор немного отличался от других. Мысленно сложив ее имя и фамилию, Кё нашел забавный каламбур.

– Заранее прошу прощения за мои слова, но…

Глаза у всей компании устремились к нему. Кё был в центре внимания – и вместе с тем чувствовал себя на лезвии бритвы, потому что тихо кипевшая рядом Аяко недвусмысленно давала понять, что ему не следовало говорить того, о чем не спрашивают, а надо было лишь вежливо представиться.

– Только, пожалуйста, не сочтите меня невежливым, но… Если вас зовут Митико, значит полное ваше имя – Оно Митико, что означает «милое дитя Ономити»?

Тут Кё смущенно осекся, чувствуя себя очень глупо за такую долгую сентенцию. При том, что все они общались на неформальном, разговорном диалекте, Кё не мог избавиться от своего нормативного японского, и от этого его речь казалась напыщенной и неестественной: как будто на их искреннее дружелюбие он не отвечал взаимностью.

Толстяк Оно уперся взглядом в землю, словно пряча его от испепеляющих глаз жены.

– Вы совершенно правы, Кё! – С теплотой посмотрела она на юношу и тут же, надувшись, недовольно зыркнула на мужа. – И если бы тогда я знала, что этот олух каждый выходной рыскает по Хиросиме, ища себе невесту по имени Митико, чтобы потом у него была своя маленькая хохма, над которой он мог бы при случае поугорать с друзьями, я бы ни за что не вышла за этого мужчину!

– Да будет тебе, дорогая! – сказал жене Оно. – Это же не единственная причина, по которой я на тебе женился!

Оно, словно ища поддержки, поглядел на других мужчин – Сато и Дзюна – и еле заметно улыбнулся:

– Ну хороший же прикол, правда?

– Изощренный – однозначно, – хохотнул Сато.

Все дружно рассмеялись, и Кё почувствовал теплое расположение к этой веселой компании. Даже Митико перестала дуться и расплылась в улыбке.

– Может, все-таки присядете, присоединитесь к нашему пикничку? – предложил Сато, освобождая место для них обоих на шуршащем голубом тарпаулине и одновременно указывая на расставленные в середине емкости с угощениями и напитками. – Еды и питья тут на всех хватит!

Кё сделал было шаг вперед, но тут же почувствовал на плече железную хватку бабушки.

– Большое спасибо, Сато-сан! Это несказанно щедрое предложение, – с очень вежливой прохладцей произнесла Аяко. – Но нам с Кё пора домой. Просим нас извинить. Как-нибудь в другой раз!

Кё упал духом. Дзюн, самый молодой мужчина в компании, застыл с выражением сочувствия на лице, в одной руке держа тарелку с якисоба, а в другой – пиво Asahi. При виде пластикового лоточка с окономияки в центре подстилки у Кё едва не побежали слюни. Он не в силах был оторвать от него глаз.

Сато проследил за его взглядом.

– Угощайся, пожалуйста! – Он протянул руку за контейнером и предложил юноше: – Возьми с собой, вечером дома поужинаешь.

Кё почти успел склониться в благодарном поклоне и коснуться пальцами лоточка, как снова вмешалась Аяко:

– Спасибо, Сато-сан, но мы, скорее всего, не сможем принять твое угощение. – И, повернувшись к Кё, сердито сказала: – Сато-сан любезно предложил тебе еду. Тебе следовало бы его поблагодарить.

– Благодарю вас, Сато-сан, – поклонился юноша, – но я, пожалуй, не смогу это принять.

Сато поставил окономияки обратно на тент, пожал плечами:

– Ну, как знаешь.

– Приятного вам вечера! – поклонилась на прощанье Аяко и потянула внука прочь. – Увидимся завтра в кофейне.

И они продолжили свой путь, оставив веселую пирующую компанию за спиной.

– А что, Тануки… То есть Оно действительно ездил в Хиросиму, чтобы найти девушку по имени Митико? – поколебавшись, спросил юноша.

Повернувшись к нему, Аяко рассмеялась:

– Ну разумеется нет! Они на ходу придумали эту смешную байку, чтобы ты расслабился и чувствовал себя не так ужасно, сморозив глупость.

Кё покраснел. Аяко же прыснула смехом.

– И вообще, для тебя он – начальник станции Оно, а никакой не Тануки. А еще я велела тебе не болтать!

– Извините, бабушка, – попытался возразить Кё, – вы велели мне там не задерживаться. Но не сказали, чтобы я не разговаривал.

Аяко проигнорировала его слова.

В молчании они прошли к смотровой башне на гребне горы. Именно здесь чаще всего и заканчивались прогулки Аяко. Поднявшись к самой верхней обзорной точке, они останавливались, любуясь на Внутреннее море и вздымающиеся в отдалении горы.

Но сегодня, несмотря на восхитительный весенний пейзаж, душу юноши начало затапливать разочарование. Его словно поглощал мрак безысходности. Плечи уныло поникли. И Аяко хоть и краем глаза, но сразу это заметила.

– В твоей жизни будет еще много разных поводов для праздника, – тихо сказала она, продолжая созерцать прекрасный вид. – Но ты пока не заработал себе право что-то праздновать. Пока не заслужил.

Кё мрачно кивнул, и Аяко кольнуло чувство вины.

Не слишком ли жестко она обходится с парнишкой?

Замолчав, она прокрутила в сознании несколько фраз, прозвучавших настолько четко, словно бы она произнесла их вслух:

«Ты умница, Кё-кун. Работай и дальше с таким же усердием, чтобы мать могла тобой гордиться!»

Однако эти слова лишь эхом прокатились в ее сознании, затрепетали на кончике языка… Но так и остались несказанными.

Вместо этого Аяко обронила:

– Ну что, пойдем уже?

* * *

Спускаясь с горы, они, как правило, ненадолго останавливались на Neko no Hosomichi. Впервые оказавшись с бабушкой на кошачьей тропе, Кё недоумевал: зачем они вообще тут задержались – в окружении целой стаи уличных кошек? Но увидев, как из сумки, с которой Аяко ходила каждый день, она достает баночки с тунцом и упаковки крабовых палочек, Кё понял, что для бабушки это своего рода ритуал. День за днем Кё подмечал, что вечернее настроение Аяко напрямую зависит о того, соизволил ли появиться в переулке черный одноглазый котяра. И если кот приходил, бабушка становилась чуточку добрее и сговорчивее.

И вот сегодня, оставив компанию в парке Сэнкодзи дальше праздновать ханами, Кё с облегчением увидел, что черный кот-мачо уже ждет, когда его вместе с другими придут кормить и гладить. Вскочив наверх каменной стены с обветшалой черепицей, он глядел на Кё с Аяко, позевывая и облизываясь. Так что юношу при виде его даже немного отпустило напряжение.

– О! Сегодня пришел, – сама себе радостно сказала Аяко. – Это славно!

С сознанием долга она сперва покормила остальных кошек, после чего, прищелкнув языком, стала воркующим голосом подзывать черного кота, чтобы он тоже спустился поесть. Наконец котяра изволил соскочить с ограды, и Аяко, уже не обращая внимания на других хвостатых, всецело сосредоточилась на нем.

Кё тем временем терпеливо дожидался окончания кормления, пристроившись чуть поодаль у низкой каменной стены. Остальные кошки с аппетитом доедали консервированного тунца и крабовые палочки, что положила им Аяко. Кё же тайком фотографировал на телефон, как Аяко гладит и ласкает черного кота, хоть и боялся, что если бабушка это заметит, то сильно рассердится.

Вечерело. Солнце еще не начало заходить, и было достаточно светло, чтобы отчетливо все видеть, хотя небо уже подернулось пунцовым заревом и улицы городка опустели. С вершины горы все так же доносилась разноголосая веселая болтовня: посиделки в парке по случаю ханами были в самом разгаре. Внизу через узкий пролив, отделявший остров Мукайсима от Хонсю, медленно скользили суденышки. По другую сторону пролива высились в доках грузовые краны, к вечеру красиво подсвеченные голубыми, желтыми, зелеными и оранжевыми огнями.

Аяко все гладила кота, а Кё украдкой глядел на ее руки с недостающими пальцами. Интересно, наберется ли он когда-нибудь храбрости спросить бабушку, как она их лишилась? Он как-то раз спросил об этом мать, но та сделала вид, будто не слышала. Похоже, вся семейка любила хранить секреты!

– Кто же у нас тут такой хороший мальчик, а, Колтрейн? – ворковала меж тем Аяко. – Кто у нас такой красавчик?

Кё навострил уши:

– Вы зовете его Колтрейном?

– Именно, – не оборачиваясь, ласково ответила Аяко. – Потому что так его зовут.

– Кто же его так назвал?

– Я. А что такого?

– Ничего. Просто… Он что, назван в честь Джона Колтрейна?

– Возможно. И что?

– Разве у него было не два глаза?

– Два. И что с того?

– Ну… Мне неловко об этом говорить…

– Да что такое-то? – недовольно поглядела на него Аяко. – Выкладывай!

– Ну… Разве это не проявление расизма – назвать его Колтрейном… э-э… только потому, что он черный?

Аяко с мгновение ошарашенно глядела на него, сдвинув брови, а потом продолжила наглаживать кота.

– Что за глупый вопрос! Лучше б ты вообще ничего не спрашивал.

Кё промолчал, испытывая легкое ощущение победы от того, что своим вопросом попал в яблочко. И вместе с тем к нему уже подкрадывалось сожаление. Быть может, ему и впрямь не стоило этого говорить?

– Если тебе так нужно знать, то я назвала его Колтрейном не из-за окраса. И уж тем более это никак не связано с его одноглазостью. Причина в том, как он двигается. У него просто завораживающая грация! И если ты обратишь внимание на это, то поймешь сам.

– На то, как он двигается?

– Именно. – Аяко глубоко вдохнула и продолжила: – Когда я увидела этого котика в первый раз – то, как вальяжно бродит он по улицам, у меня в голове зазвучала музыка Джона Колтрейна. Вот прямо в тот же миг! – Она на пару секунд умолкла, после чего, покачав головой, снова заговорила с котом: – Кого это он назвал расистом? А? Ну что за голова садовая!

Последовало неловкое молчание. Колтрейн меж тем прикончил тунца и принялся за крабовые палочки.

– Извините, бабушка… – Кё стал нервно покусывать ногти. – Я, если честно, никогда не слушал его музыку.

Аяко вместо ответа фыркнула. Эта музыка регулярно играла у нее в кафе и дома по вечерам. Очевидно, парень совсем не обращал на нее внимания.

Вернувшись домой и поужинав, каждый из них занялся своими обычными ежевечерними делами.

Кё сел за низкий стол у себя в комнате, включив музыку на Walkman. Достав телефон, он открыл галерею фотокамеры и внимательно вгляделся в снимок, на котором Аяко кормила черного кота. Затем увеличил хвостатого и начал зарисовывать у себя в альбоме его темный силуэт.

Аяко устроилась в гостиной с романом. Она читала «Каппу» Акутагавы Рюноскэ[55]. Эту повесть Аяко перечитывала уже много раз, и обыкновенно с легкостью и погружалась в повествование, и отвлекалась от него. Но сегодня женщине никак не удавалось сконцентрироваться на тексте. Ее глаза скользили по строкам, однако мозг отказывался внимать их содержанию. Аяко посмотрела на часы. «Может, если пораньше искупаться, – подумала она, – это как-то прояснит мозги?»

Дом у нее был уже старый, а потому в нем отсутствовала нормальная ванная комната с уборной. Имелась раковина на кухне, где можно было умыть лицо и руки или почистить зубы, был и уличный туалет, но именно ванны не было. А потому Аяко с Кё каждый вечер, прежде чем укладываться спать, отправлялись в ближайшее сэнто[56] и окунались там в горячую купальню. Вернувшись домой, Аяко обыкновенно заставляла Кё убирать по местам посуду, что она успела помыть после ужина.

Сегодня в голове у нее клубились мрачные мысли, не давая ни на чем сосредоточиться, и Аяко решила, что чем скорее она примет ванну, тем будет лучше. Она поднялась и подошла к комнате внука, остановившись в проеме. Несколько секунд постояла, вытянув шею и пытаясь разглядеть, что же там рисует Кё. У него был включен телефон, и по недавно сделанной фотографии, где она, Аяко, кормила Колтрейна, Кё делал набросок карандашом. Женщину поразило то, как замечательно у него это выходит: ей мгновенно захотелось получить рисунок с ней самой и ее любимым котом. Но она не желала в открытую это признать.

– Пошли, – буркнула она, с удовольствием увидев, как Кё от неожиданности подскочил. – Пойдем-ка уже в сэнто!

Быстро захлопнув альбом, юноша посмотрел время на смартфоне.

– Ого, но еще раньше, чем обычно!

– Все иногда меняется, – резко сказала она и поглядела на скетчбук. – Что ты там такое чиркаешь?

– Ничего.

– Не ври мне, – прищурилась она. – Что-то же ты делаешь?

– Я не вру, бабушка, – ответил Кё. – Просто рисую от нечего делать.

– Рисуешь? Хм… – Аяко засомневалась. Она вперила взгляд в стену и глубоко задумалась, прежде чем озвучить то, что пришло ей на ум. Как будто она могла раскаяться в том, что собиралась сказать. И все же она указала на висящий в углу комнаты свиток: – Kaeru no ko wa kaeru[57].

Она снова ввернула в речь пословицу, однако Кё почти не следил за ее словами. Он глядел на свиток со стихотворением Мацуо Басё, который видел уже неисчислимое количество раз, но на который никогда не обращал особого внимания.

– Простите, что?

Аяко раздраженно фыркнула.

– Твой отец был талантливым каллиграфом. Ты разве не знал?

При упоминании об отце глаза Кё загорелись, эмоции в нем словно накалились докрасна. Аяко еще ни разу не упоминала при юноше своего покойного сына – его отца, и это произвело на Кё поразительный эффект.

Устремив взгляд к свитку, юноша стал внимательно его изучать, словно бы видел впервые.

Аяко вслух процитировала написанное там, цепко вглядываясь в лицо внука:

Furuike ya

kawazu tobikomu

mizu no oto[58]

Вскочив, юноша подошел к свитку, стал водить пальцами по строкам стиха.

– Знаешь, кто сочинил это хайку? – спросила Аяко.

– Басё. Это все знают, – ответил Кё, закатив глаза, но, к счастью, он стоял к бабушке спиной, и та этого не видела. Когда он повернулся к ней, глаза у него лихорадочно блестели. – Но постойте… Это отец сделал каллиграфию на свитке? Но почему тогда не подписался? – указал он на пустующий нижний угол.

– Потому что это был один из великого множества отбракованных им свитков. Просто мне удалось спасти его и припрятать. – Аяко вздохнула. – Кендзи раз за разом выводил это стихотворение, и каждый вариант казался ему недостаточно хорошим. И он выбрасывал свитки один за другим, потому что все они, как он обычно говорил, «не дотягивали до совершенства».

– Но он же так прекрасен! – произнес Кё.

– Я знаю, – кивнула Аяко. – Но Кендзи воспринимал это по-своему.

– Но…

– Кё, – оборвала его бабушка. – Мыться. Сейчас же!

В молчании они дошли до сэнто, и там их пути разошлись: Аяко направилась в женскую баню, а Кё – в мужскую.

В просторной мужской купальне Кё оказался в одиночестве: других посетителей, готовых составить ему компанию, в этот час не нашлось.

Мозг его бешено работал. У него было столько вопросов об отце!

Ну почему никто не рассказывал ему того, что он так отчаянно жаждал услышать?!

Аяко между тем уже жалела, что затронула вопрос о Кендзи и его свитке. Правильно ли с ее стороны ворошить прошлое и трясти им перед мальчишкой? Какая ему польза от всех этих историй? К тому же секреты все-таки не ложь. А правда иногда умеет больно ранить. И кто знает, какой из этих путей жестокий, а какой – скорее великодушный?

И куда более глубокое раскаяние охватило ее душу – раскаяние в собственной неудаче. И страх потерпеть ее опять.

Как бы ей на этот раз сделать все как надо?

Как устроить все наилучшим образом?

Так они и сидели по разным купальням, каждый в своих мыслях.

И в тишине слышался лишь звук мерно падающих с крана капель воды.

Аяко и гора: противостояние

Часть I

Иногда пятничными вечерами Аяко уходила посидеть с друзьями, что днем захаживали к ней в кафе, и оставляла Кё дома одного, загодя приготовив ему ужин и отдав строгие распоряжения никуда не отлучаться и заниматься чем-нибудь полезным. И, как правило, в эти часы уединения юноша в тишине и спокойствии предавался своему искусству. Обычно к нему приходил Колтрейн – лежал на коленях, пока Кё рисовал. Или же кот терся о ноги юноши, напоминая о себе, когда тот уделял ему мало внимания.

В один из таких вечеров Кё правой рукой ласково поглаживал лежащего на коленях Колтрейна, а левой обводил чернилами контуры новой своей ёнкомы – четырехкадровой манги. Он задумался, не принять ли участие в конкурсе манги, что устраивал его любимый еженедельный журнал Light & Shade, когда Колтрейн внезапно зашевелился и навострил уши.

– Что такое, приятель? – спросил он кота.

Колтрейн на мгновение зажмурился, после чего извернулся, соскочил с колен и выскользнул через щель, что оставлял для него Кё, не до конца задвигая полупрозрачную сёдзи. Потирая уставшие глаза, юноша пошел вслед за котом в гостиную, где заметил открытое окошко, через которое и попал в дом Колтрейн. На полу страницами вниз лежала большая раскрытая книга, которая, видимо, свалилась с полки, когда туда запрыгнул кот.

Подняв книгу, Кё пролистал ее – и обнаружил приклеенные к страницам газетные вырезки.

Юноша мгновенно узнал снимки: это были фотографии, сделанные его отцом.

Покореженный металл, окровавленные тела, обломки бетона… Все это в черно-белых тонах.

Сев за низкий столик в гостиной, Кё открыл книгу в самом начале и стал перелистывать страницу за страницей – неторопливо, со странной смесью благоговения и отвращения вглядываясь в каждое фото.

Были запечатлены душераздирающие сцены: разбросанные по земле тела, глядящие в объектив солдаты, разбитые танки, истощенные дети, страшные взрывы, огонь и пламя, разрушенные здания, обугленные остатки сожженных дотла деревень… И больше всего потрясло Кё осознание того, что его отец со своей фотокамерой побывал во всех этих местах. Что он видел все это собственными глазами.

Кё не мог не задержаться на одном снимке, который ему уже доводилось видеть: мертвенно-бледный ребенок лежал ничком в луже грязи, а над ним склонился черный пес.

Как отец мог просто смотреть на это через объектив? Как он мог не пытаться вмешаться?

Не силиться остановить сумасшествие?

Да и для Аяко, вероятно, было тяжело хранить у себя такую коллекцию вырезок.

Кот снова потерся о ногу, и свободной ладонью Кё рассеянно погладил его мягкую шерстку, другой продолжая переворачивать страницы. В какой-то момент он наткнулся на вырезку из колонки новостей, сообщавшую о гибели его отца. Поспешно перевернул страницу, не желая снова читать про самоубийство. Именно эту заметку он когда-то и видел. Тогда Кё еще учился в средней школе и обнаружил в ближайшей токийской библиотеке печатный альбом с военными фотографиями отца. Там помещалась и эта статья. Кё помнил ее почти дословно. Теперь ту книгу уже трудно найти, ее давно не переиздавали, и все же Кё удалось купить подержанный экземпляр в одной из лавок в районе Дзимботё, как раз специализировавшейся на фотоальбомах. Хозяин лавки любезно помог Кё заполучить книгу, и вскоре она благополучно скрылась в одной из коробок в его прежней комнате – в квартире мамы.

Но у него еще никогда не было возможности увидеть, как эти снимки смотрелись в газетах, и сейчас, на фоне слегка пожелтевшей второсортной бумаги, фото отца казались более драматичными и пронзительными, чем их репродукции на мелованных листах высококачественного фотоальбома, что хранился у Кё. Наиболее темные тона здесь уходили в глубокую черноту, белый, напротив, словно взрывался на их фоне. В газетном варианте все это выглядело резче и контрастнее. Здесь фотографии казались еще более суровыми и жесткими.

Неожиданно из книги вылетел небольшой газетный листок и, порхая, опустился на пол. Кё тут же наклонился его поднять, заметив, что эта вырезка не была вклеена в книгу. Покрутив ее в руке, юноша пристально вгляделся в изображение. Там, рядом с заметкой, была фотография его бабушки Аяко. Причем явно сделанная не отцом Кё. На снимке она стояла среди снегов, с рюкзаком за спиной и вскинутым над головой ледорубом.

И выглядела намного моложе, чем сейчас. Но это несомненно была она.

Кё прочитал небольшую статью.

МЕСТНОЙ ЖИТЕЛЬНИЦЕ УДАЛОСЬ ВЫЖИТЬ НА ГОРЕ СМЕРТИ

Табата Аяко (на фото) из Ономити в настоящее время находится в одной из токийских больниц, где восстанавливается после перелома ноги и сильного обморожения кистей рук. В минувшую пятницу она была обнаружена горноспасателями у подножия горы Танигава, префектура Гунма.

Табата предприняла этот подъем к вершине горы в одиночку, опрометчиво не сообщив в местные органы ни о своем маршруте, ни о планируемой дате восхождения.

Гора Танигава прозвана в народе Горой Смерти: с тех пор как ее впервые разведали в 30-х годах прошлого века, она унесла большое число человеческих жизней. За один и тот же период времени на Танигаве погибло около 800 человек, а на Эвересте, по округленным подсчетам, 200. Так, в 1943 году со склона горы исчезла целая альпинистская группа, и по сей день из-за жестокого и непредсказуемого характера Танигавы на ней часто пропадают скалолазы. Сходы лавин и суровый штормовой ветер – обычные явления на этом коварном горном пике.

Это не первая неудача, постигшая Табату Аяко на Горе Смерти. Несколько лет назад ее муж, Табата Кендзо, погиб на ней, штурмуя вершину Танигавы в составе крупной группы альпинистов.

Табата Аяко отказалась давать нам какие-либо комментарии, однако поговаривают, что она решила совершить это восхождение, чтобы по- чтить память своего мужа, чье имя увековечено на мемориальной доске на склоне горы наряду с именами других альпинистов, погибших при том несчастном случае.

Спасатели, обнаружившие Табату Аяко у подножия горы, сообщают, что при подъеме она попала в бурю со сходом снегов, однако непостижимым образом сумела продержаться в одиночку на горе и даже, несмотря на сломанную ногу, благополучно спуститься вниз.

«На редкость двужильная леди», – обмолвился о ней член горноспасательной команды.

Кё перечитал заметку несколько раз, вдоль и поперек, то и дело бросая изумленный взгляд на черно-белое фото. Уму непостижимо! Его бабушка чуть не погибла, штурмуя вершину опасной горы! Как же так вышло, что он ничегошеньки об этом не знал?!

Впрочем, чем больше он об этом размышлял, тем очевиднее все проявлялось. Ее кафе называлось Ever Rest. И Аяко была буквально одержима ежедневными подъемами к вершине горы в Ономити. И у нее не хватало нескольких пальцев. Теперь, когда он как следует об этом задумался, все действительно сходилось. Но в то же время совершенно немыслимым казалось то, что Кё до сих пор не ведал о такой важной подробности ее жизни.

Почему же мама никогда не говорила ему, что Аяко была на волосок от смерти?

Он вложил вырезку обратно в бабушкин скрапбук[59] и, закрыв книгу, поставил обратно на полку. Он и понятия не имел, что делать с этим новым знанием. Его мозг еще переваривал полученную информацию. И всю оставшуюся ночь юноша мысленно возвращался к найденной статье, и недоуменно мотал головой, и чесал в затылке, гадая, почему же мать ни разу, ни словом не обмолвилась об этом.

Фло. Лето

Фло потерла глаза.

Она опустила на стол страницами вниз небольшую книжку в мягкой обложке – уже заломанный в корешке, залистанный экземпляр «Всплеска воды» – и тяжело вздохнула. Оглядывая непривычный, «горный» интерьер кафе, Фло сделала глоток кофе из изящной белой фарфоровой чашки. Кофе был чудесным, но от затянутого дымом воздуха этой приютившейся в подвале кафешки в Китидзёдзи уже щипало глаза. Она просидела здесь каких-то полчаса, но из-за множества курильщиков, смолящих сигареты одну за другой, не могла толком сосредоточиться на тексте.

В данный момент Фло билась над парой заковыристых японских каламбуров, попавшихся в повести, которую она пыталась переводить. Один из них был связан со словом kaeru, которое легко служило омофоном для трех совершенно разных японских слов с разным иероглифическим написанием:

蛙 – «лягушка», 変える – «перемена», 帰る – «возвращение домой».

И у нее никак не получалось сохранить в переводе эту игру слов, соединявшую игрушечную лягушку Кё и его желание вернуться в Токио.

Другой каламбур заключался в том, как обыгрывались имя Сато и его привычка пить сладкий кофе. Это имя иероглифически записывалось как 佐藤 и в то же время служило омофоном для 砂糖 – sato, что означало «сахар». Фло безнадежно застряла на том, как перевести эти слова на английский, не потеряв присутствующего в японском оригинале комизма.

Впрочем, надо сказать, это неплохо помогало ей отключиться от происходящего в ее собственной жизни, о котором она желала бы напрочь забыть.

Именно в это довольно специфическое кафе Фло пришла по нескольким причинам. Одной из них было то, что здесь отсутствовал Wi-Fi. Несколько дней назад она, поддавшись внезапному порыву, отослала перевод части книги под названием «Весна» знакомому редактору в Нью-Йорке и теперь с ужасом ожидала его ответа в электронной почте. Во-вторых, в этом кафе варили восхитительный и очень крепкий кофе, хотя и обходился он несколько дороже – более 600 йен за чашку. А в-третьих, после ланча Фло рассчитывала прогуляться по парку Инокасира.

Несмотря на то что нынче был четверг и для нее – неприсутственный день в офисе, Фло не особо смогла продвинуться с переводом. Свой день она начала с того, что приступила к следующему разделу «Всплеска воды», однако безуспешно, и закончила тем, что стала снова пересматривать те фрагменты «Весны», которые до сих пор не давали ей покоя. Все утро Фло недовольно морщилась, находя массу неточностей и огрехов в том тексте, что уже отослала редактору. Какой промах с ее стороны! Сделала она это опрометчиво, второпях, даже толком не перечитав написанное сообщение: «Подумала вот, может, Вам будет любопытно знать, над чем я сейчас работаю…» – и теперь сильно в этом раскаивалась.

Над Токио навис сезон дождей, и у нее дома без кондиционера стало душно. Когда Фло только открыла с утра глаза, казалось, все шло не так и плохо, но постепенно воздух в ее маленькой квартирке становился более спертым и тяжелым, и даже Лили сделалась невыносимой: кошка то и дело прохаживалась по клавиатуре, подвывала и мяукала, требуя внимания. В конце концов Фло заключила, что идея работать дома вообще была неудачной. Она постоянно отвлекалась на электронную почту или принималась рыскать по глобальной сети, выискивая новые культурные и исторические факты о городке Ономити в префектуре Хиросима.

Одной из опасностей работы литературного переводчика как раз и является такое попадание при поиске в бесконечную «кроличью нору». Что бы она ни пыталась найти – гуглила ли насчет пальто тонби, что носила в холода Аяко (Фло уже узнала в интернете, что оно сильно смахивало на пальто с накидкой Шерлока Холмса), или гадала, как лучше вплести в текст тот факт, что японцы старшего поколения любят накрывать домашний телефонный аппарат тканевой салфеткой (ей все казалось, что она недостаточно осветила этот момент), – она так или иначе зависала на определенном предложении, и это едва ли не съедало ее утро.

Учитывая, что Фло никогда не бывала в Ономити, ее обуяло ненасытное желание узнать как можно больше об этом городке. Последние ее изыскания в интернете крутились вокруг одного из фестивалей в Ономити, проходящего в первых числах ноября, – Betcha Matsuri. На этом празднике трое мужчин из местных наряжаются страшными великанами и проходят по улицам городка, в шутку поколачивая детишек бамбуковыми палками. Касание тростью одного из страшилищ сулит ребенку ум, другого – дарит удачу. Фло просмотрела бесконечное количество фотографий, на которых родители подставляют своих кричащих или замерших от страха малышей под палку великана. Но стоит оказаться в этой ловушке интернетных фотографий, и процесс перевода книги, понятное дело, застопоривается.

Еще один немаловажный вопрос отвлекал Фло от работы: не съездить ли ей в Ономити? Она прикидывала так и эдак: то ли лучше побывать в этом городке, пока она работает над переводом, то ли после того, как он будет закончен. Ей казалось, будет неправильным не посетить этот город вообще, но в то же время Фло опасалась, что увиденное ею в действительности разрушит сложившийся у нее после прочтения книги образ.

Вымысел против реальности. Что в данном случае важнее?

Эти и многие другие вопросы постоянно не давали ей покоя. А потому Фло решила наконец выбраться из четырех стен, съездить в Китидзёдзи и найти тихое уютное кафе. Все, что ей требовалось, – это сама книжка с карандашными пометками и ноутбук. Заведение, где Фло устроилась поработать, имело наивысшие оценки в интернете. В отзывах особенно хвалили здешний кофе, а также карри, подававшееся на ланч. И если она пока не собиралась отправиться в Ономити, то ей следовало хотя бы побывать в традиционном японском кафе, чтобы у нее возникло ощущение, будто она и впрямь сидит в кофейне у Аяко.

Нечто вроде переводческой методики погружения.

Так, по крайней мере, она объясняла это себе.

* * *

И вот Фло вперилась взглядом в экран ноутбука.

Оттуда ей, как будто выжидательно, подмигивал курсор.

Фло нахмурилась, прищурила глаза, сконцентрировав на этом крохотном курсоре все свои тревоги. Четкий ритм его моргания словно намеренно давил ей на самолюбие. «Быстрее! – будто поторапливал он. – Ты о-о-очень медленно работаешь! Сколько можно сидеть с этой главой?»

Именно из-за этой внутренней перепалки Фло сейчас хмурилась и тяжело глядела на мигающий курсор вместо того, чтобы заняться чем-то более продуктивным – перечитать, к примеру, часть «Лето», за которую она собиралась взяться теперь.

Всякий раз, как Фло пыталась приступить к делу, у нее возникала неприятная мысль, что одолеть она сумела всего четверть книги. И все, что она с таким трудом проделала, являлось лишь верхушкой огромного айсберга. И до сих пор не было никакой гарантии, что ее старания вообще когда-либо увидят свет. Возможно, никто никогда не станет это читать, и все ее труды будут томиться в цифровом вакууме на жестком диске. Или превратятся в призрачное электронное вложение, которым она сможет поделиться лишь со своей наставницей, своим сенсэем Огавой.

И все же лучше было взяться за работу, нежели перескользнуть в памяти на предыдущую – так внезапно оборвавшуюся – затею с переводом. На ту, что они делали вместе с Юки. Мягко говоря, все вышло совсем не так, как хотелось бы.

Вспомнив об этом сейчас, в кафе, Фло поморщилась, и официантка, заметив это выражение ее лица, подошла спросить, все ли в порядке. Фло приветливо улыбнулась и ответила ей, что все хорошо.

Все нормально. Без проблем.

«Ты постоянно говоришь: мол, здорово, отлично, очень рада. Но ты ни разу не сказала мне, что чувствуешь на самом деле. Я постоянно вынуждена угадывать».

На этом ее рабочему настрою можно было окончательно сказать «прощай».

Фло достала телефон и открыла «Инстаграм»[60]. Пролистала ленту Юки с недавно выложенными фотографиями из Нью-Йорка: с катанием по парку на велосипеде, бруклинскими пивнушками, музеями, аппетитными бейглами, улыбкой в камеру из толпы, дружескими пикниками… Вид у Юки был счастливый. Как у человека, принявшего наиболее верное решение в жизни.

Чего никак нельзя было сказать о самой Фло.

* * *

Когда Фло взялась за первый рассказ, написанный Юки на японском, история ее буквально захватила. Фло не могла от нее оторваться. Ей хотелось читать и читать. И потому она уговорила Юки, точнее, даже заставила написать еще несколько рассказов. Ей хотелось, чтобы повествование продолжалось, даже когда у Юки не соталось желания писать. И каждую неделю Фло подступала, требуя новый текст и упорно называя рассказы главами. В конечном итоге Фло стала обозначать все это книгой.

– Ну? И где новая глава? – вопрошала она в те воскресные вечера, когда не получала нового текста.

– Да черт подери! Пожалуйста! Дай мне хоть какой-то перерыв! Я не хочу больше писать.

На такое заявление Фло обычно отвечала пассивно-агрессивным способом, говоря нечто вроде:

– Ну ладно… Если уж тебе так не хочется, то хорошо, не надо… Но мне просто очень, очень жаль…

Тем самым она вынуждала Юки отлучиться в какое-нибудь работающее допоздна кафе и через час вернуться домой с опусом, наспех нацарапанным на линованных листах бумаги гэнко-ёси, которой японцы обычно пользуются для записи иероглифов.

Фло любила читать рукописные сочинения Юки.

Отчасти она завидовала легкости повествования, позволявшей с ходу записывать иероглифический текст на расчерченную бледными квадратиками бумагу. То, что для Юки было само собой разумеющимся и даже скучным делом, для Фло являлось пределом мечтаний. Как бы ей хотелось научиться так же выражать собственные мысли на кандзи, на катакане и хирагане, выписывая иероглифы на этой восхитительной бумаге гэнко-ёси!

Она всякий раз восхищалась иероглифами кандзи в исполнении Юки: в их очертаниях было что-то совершенно изумительное, уникальное. И первой читая эти рукописные заметки, написанные еще некрепкой авторской рукой, Фло чувствовала себя особенной, исключительной. Это словно делало связь между ними крепче: писатель и переводчик. Именно ей, Фло, выпала честь читать эти первоначальные наброски, которых никто больше не увидит. Со всеми вычеркиваниями и исправлениями. С ошибками, мелкими огрехами.

К тому же она планировала перевести все это на английский.

Теперь, задним числом, Фло понимала, что с ее стороны это было чистейшим эгоизмом.

Даже по прошествии нескольких месяцев она испытывала чувство вины из-за поднятой ею, – как оказалось, никому не нужной – суеты.

Несколько долгих месяцев они работали в этом напряженном взаимодействии, пока Юки не удалось собрать свои заметки в единую рукопись. Потом они вдвоем долго ее редактировали, приводя текст в порядок. Затем попытались выдвинуть свою работу на разные конкурсы, предложить для публикации, но всякий раз Юки ждал официальный отказ, в котором неизменно говорилось нечто вроде: «Это чрезвычайно интересно и к тому же в высшей степени прекрасно написано. Мы тоже прониклись большим сочувствием к рассказчице. Однако не уверены, что Ваша книга соответствует нынешним требованиям японского общества или политике конкретно нашего издательства. Желаем Вам всяческой удачи и выражаем надежду, что Ваш проект найдет себе подходящего издателя».

А потому, несмотря на яростные протесты Юки, Фло решила, что им стоит попытаться опубликовать эту книгу сперва за рубежом. Если бы им удалось издать ее в Штатах, это могло бы впоследствии привлечь к ней внимание и в Японии. Фло написала заявку в издательство, для образца даже перевела пару глав. И поначалу все это выглядело вполне обнадеживающе.

Ее американский редактор, Грант, казалось бы, положительно отнесся к прочитанному материалу, и Фло с подругой несказанно радовались перспективе перевести книгу Юки на английский. Фло была полностью уверена, что все складывается успешно. И даже Грант в этом ничуть не сомневался. По его словам, именно такая литература в основном и была востребована в наши дни у американских читателей.

Для Юки же это оказалась совершенно чуждая стихия. Фло не только избрала этот текст для перевода, но и втянула близкого человека в свою профессиональную жизнь. Такая вовлеченность Фло в работу изумляла Юки с их первой встречи.

– Ты очень отличаешься от других, Фло.

– Это как? – вскинула бровь та. – Надеюсь, не в плохом смысле?

В тот момент она не могла удержаться от мысли, что японский глагол chigau означает не только «отличаться», но также и «ошибаться».

– Ты не такая, как большинство гайдзинов[61] – уж извини, что употребляю это словечко. Ты приложила много усилий, чтобы хорошо выучить японский. И до сих пор поверить не могу, что ты перевела на английский Ниси Фуруни! Для меня он и на японском-то сложный!

– Да ладно! Не льсти мне!

– Я серьезно, Фло. Это выше всяких похвал!

Фло покраснела от смущения. В этот момент она и почувствовала, что может раскрыться перед Юки.

Это было так давно… Тогда многое казалось таким многообещающим! До того, как Фло предприняла столь энергичную кампанию по созданию книги, ее переводу и пристройству в издательство.

До того, как самолет унес Юки в Нью-Йорк.

Когда Грант связался с ней, дав окончательный и официальный ответ на заявку, Фло переживала намного сильнее, чем Юки. Получив в тот день короткое письмо по электронной почте, Фло сперва даже не знала, как преподнести эту скверную новость.

От: Грант Кэссиди

Кому: Фло Данторп <flotranslates@gmail.com>

Тема: роман Житель острова Кюсю

Многоуважаемая Фло!

Боюсь, у меня плохие вести. При том, что невозможно не оценить все достоинства присланного Вами произведения, мы никак не можем одобрить публикацию мемуаров совершенно неизвестного в Японии человека. Я искренне сожалею, но это определенно пойдет в ущерб нашему издательству.

И тем не менее не стоит падать духом! Дайте мне знать, над чем вы работаете дальше, хорошо? И если пожелаете обсудить это по телефону, я буду тому только рад (несмотря на некоторые неудобства, связанные с часовыми поясами).

Искренне Ваш,

Грант

Как ни парадоксально, Юки этот отказ нисколько не расстроил. Для Фло, как оказалось, все это значило намного больше. Вряд ли можно было сказать, что именно вследствие отказа в публикации Юки посетила мысль перебраться в Нью-Йорк.

* * *

– Приветствую вас, – произнес кто-то рядом. Причем по-английски.

Фло все так же отрешенно глядела на мигающий курсор. Ее сознание словно отделилось от тела, вороша былые ошибки и неудачи. Голос, говоривший по-английски, заставил ее прийти в себя, вспомнить, что она сидит в маленькой кафешке в Китидзёдзи. Оторвав взгляд от экрана, Фло подняла голову. За соседним столиком сидел приятный пожилой мужчина. Одет он был в обычную повседневную рубашку, но тем не менее выглядел элегантно. Очевидно, незнакомец уже вышел на пенсию. У него было худощавое интеллигентное лицо и умный пытливый взгляд.

– Здравствуйте, – вежливо ответила Фло тоже по-английски.

– Откуда? – коротко полюбопытствовал он, опустив остальные слова, как и многие японцы в разговорной речи. Возможно, это был просто буквальный перевод японского «Dochira kara?», что слово в слово соответствовало английскому «Where from?».

И вот опять: разум Фло, точно пришпоренный, понесся куда-то прочь.

– Из Америки? – продолжил спрашивать мужчина, вновь возвращая ее в реальный мир.

Фло нервно заерзала. Этот вопрос, который ей задавали уже бессчисленное число раз, приводил ее в бешенство.

– Я из Портленда, штат Орегон, – медленно произнесла она, выдавив улыбку.

– А я жил в Дейтоне, штат Огайо, – сказал незнакомец, приступив к своей порции карри.

– Чудесно, – кивнула Фло. – У вас замечательный английский!

– Вы читаете на японском? – спросил он, указывая ложкой на лежавшую перед Фло книжку.

– Не совсем.

– Да, японский – сложный язык, – заметил мужчина, словно желая ее утешить.

Ей требовалось как-то выбраться из этой ситуации. Она рассчитывала спокойно посидеть в уединении и поработать над переводом. Так что теперь оставалось лишь уйти.

– Прошу извинить, – быстро поднялась Фло, складывая ноутбук и книгу в сумку. – Мне надо идти.

На улице шел дождь, и она схватила первый попавшийся зонтик с общей стойки у выхода из кафе.

Мужчина явно опешил от ее столь торопливого ухода, однако лицо его мгновенно расслабилось.

– Приятной вам поездки по Японии! – напутствовал он Фло, вежливо склонив голову и помахав ладонью.

* * *

Выйдя на улицу, Фло раскрыла зонт – и обнаружила, что схватила дырявый. Усмехнувшись про себя, побрела прочь от кафе. От дождя, просачивавшегося сквозь прорехи в зонте, быстро намокала футболка. На душе было отвратно, что она так резко обошлась с пожилым незнакомцем. Дядечке просто было одиноко и хотелось немного поболтать.

Правда заключалась в том, что жизнь Фло складывалась совсем не так, как ей бы хотелось, и сейчас она просто выместила свою злость на незнакомом человеке. Будь она в нормальном расположении духа, то с удовольствием прервала бы работу и послушала его рассказы о жизни в Дейтоне. Она в очередной раз услышала бы избитый в не-японской литературе ход: как молодой европеец, путешествуя по Японии, встречает старого и мудрого японца, который прививает своему новому протеже древнюю философию дзен-буддизма. Оба они находят, чему научиться друг у друга, и оба растут в личностном плане. И всё в таком духе.

Но сейчас ничего душещипательного она в этой истории не видела. Здесь был Токио. И настоящая, холодная, равнодушная ко всему жизнь. И у Фло не было времени сидеть и слушать чьи-то умозаключения.

Что-то с ней все-таки было не так! Почему она не могла полноценно общаться с другими людьми? Сама же Юки ей это и сказала: потому что она невыносима. У себя в Портленде Фло была тоскливой неудачницей – и с переездом в Японию ничего, по сути, не переменилось. Она по-прежнему оставалась совершенно ни на что не годным индивидом, неспособным общаться ни с кем из нынешнего мира – только с выдуманными персонажами, живущими на страницах книг.

Это унылое, гнетущее ощущение заволакивающей душу тьмы – вот оно, нахлынуло опять.

И пока она шла к парку Инокасира, мысли ее наматывали в голове один мрачный круг за другим.

* * *

Фло нравилось приходить в парк, потому что здесь ей удавалось отключить сознание и просто гулять по дорожкам, не задумываясь о том, куда идти. Неторопливая ходьба и пассивное созерцание окружающего позволяли Фло спокойно помедитировать над проблемами, возникшими в ее жизни.

Дождь наконец прекратился, и выглянувшее из-за тучи светило быстро подсушивало промокшую одежду. На солнце дневной зной сделался совсем непереносимым, но когда Фло вышла на дорожку, что тянулась вокруг посверкивающего бликами озера, густые кроны деревьев подарили ей желанную тень. Фло поглядела на озеро, по которому на гребных лодках и педальных катамаранах, выполненных в виде лебедя, катались туда-сюда отдыхающие парочки. И мысли ее мгновенно устремились к Юки.

Они расстались, но по-прежнему пытались изображать дружеские отношения. Мучительная связь между ними поддерживалась через «Инстаграм»[62]: Фло не могла заставить себя не просматривать фотографии недавней подруги, которые всякий раз наполняли ее душу сожалением. Почему она не улетела вместе с Юки? Зачем решила остаться одна в Токио? Что, черт возьми, с ней не так? Когда Фло сказала Юки, что с головой ушла в перевод Хибики, то получила совершенно искренний ответ: «Как это здорово, Фло! Приятно слышать, что ты счастлива».

Но Фло вовсе не чувствовала себя счастливой. Она действительно безоглядно ушла в работу над «Всплеском воды». Сама даже не понимала, как это получилось. Она никак не ожидала, что эта случайная книжица увлечет ее так сильно – настолько, что втянет Фло в свой вымышленный мир. Погружение в жизненные сложности Кё и Аяко явилось для нее отрадным отвлечением от собственного существования. Потому что, стоило ей остановиться и как следует задуматься о своих проблемах (разрыв с Юки, неопределенность в карьере, а еще – ее бестолковая неуклюжесть как личности) – особенно когда она ждала на платформе поезд, чтобы ехать в офис компании, – и Фло ничего не могла с собой поделать. Она начинала подумывать о том, чтобы прыгнуть под состав.

Она не раз уже слышала эти городские байки про так называемых «прыгунов». Типичные сплетни про гайдзинов!

Рассказывали обычно что-то в таком духе: «чей-то приятель» стоял на платформе, возле торгового автомата, ждал себе спокойно поезда. Откуда ни возьмись выскочил какой-то парень и сиганул прямо перед несущимся без остановок экспрессом. Поезд шибанул его со всей мощи, так что тот, отлетев от передней кабины обратно на платформу, вметелился в торговый автомат, врезавшись в стеклянную витрину. Грохот удара, звон стекла, хруст ломающихся костей. Отвратительный шлепок размякшей плоти. Кровь, что смешивается с газировкой, пузырящейся из битой витрины.

Может, так все и произойдет?

Фло понимала, что выглядеть это будет отвратительно, но все равно продолжала представлять, как она разом со всем покончит. В точности как Кендзи во «Всплеске воды». Чтобы погибнуть от собственных рук. Только Фло ни за что бы не выбрала для этого воду – она предпочла бы поезд. Чтобы быстро и безболезненно – так она, во всяком случае, надеялась. Эти мрачные мысли частенько овладевали ею, особенно когда Фло чувствовала себя уставшей и вымотавшейся. Впрочем, работа умела отвлечь ее от этих жутких размышлений.

Летний зной плыл вокруг дрожащим маревом, и громкий стрекот цикад вызывал в ее воображении Аяко и Кё в той части повести, что называлось «Лето»: над ней Фло как раз и работала. Чтение об этой парочке – бабушке с внуком – словно вырывало ее из воцарившейся в душе безнадеги. Аяко и Кё стали для нее ближе, чем кто-либо в реальном мире. Они в любой момент были рядом, всегда ждали ее на страницах повести. Верные и безотказные.

Так, забывшись в своих мыслях, Фло брела все дальше по тропе. Миновала небольшое святилище, устроенное на островке посреди озера. Передумав, Фло вернулась и прошла к святилищу. Ступила внутрь, кинула в ящичек для пожертвований монету в пять йен, позвонила в колокольчик, сложила вместе ладони и про себя вознесла молитву. Помолилась за то, чтобы Гранту понравилась переведенная часть книги – «Весна», которую она ему послала. А если нет, то чтобы вскоре она нашла себе в перевод что-либо не менее достойное.

Обливаясь потом под палящим дневным солнцем, Фло вернулась под сень деревьев и продолжила прогулку вокруг озера. Наконец она решила подкрепиться в тайском ресторанчике, расположившемся в черте парка. И, приступив уже к еде, заметила на телефоне уведомление – пришло письмо по электронной почте.

Фло тут же открыла сообщение и прочитала:

От: Грант Кэссиди

Кому: Фло Данторп <flotranslates@gmail.com>

Тема: Всплеск воды

Дорогая Фло!

То, что Вы прислали, невероятно интересно. Есть ли уже перевод продолжения? Дадите почитать?

Г. К.

От неожиданности Фло испустила ликующий вопль. Неужто ее молитва сработала? Да еще так быстро!

Но почти сразу она растерянно прикрыла ладонью рот.

Ну что за идиоткой она была, когда, поддавшись порыву, отправила первую переведенную часть Гранту?! Больше-то ему пока нечего предложить… И она ведь даже не связалась с выпустившим книгу издательством!

И даже не знает, кто автор этой книги.

Лето

夏

Глава 5

五

Накрапывал дождь. Тихий стук падающих капель был единственным царящим в доме звуком.

– Что ты рисуешь?

Кё с Аяко довольно долго пребывали в молчании, наслаждаясь тишиной и покоем праздного воскресного дня.

Юноша сидел на деревянной террасе сразу за выходом, возле раскрытой сёдзи, любуясь уютным бабушкиным садиком и делая зарисовки в альбоме. Он прислонился к деревянной дверной раме, укрытый от дождя навесом, а Колтрейн свернулся калачиком на полу, привалившись к его ноге. Аяко за низким столиком в гостиной потягивала зеленый чай и глядела наружу сквозь непрекращающийся дождь. Она то придирчиво осматривала любовно остриженные деревья, то наблюдала за стайкой карпов кои, плавающих в маленьком пруду под японским кленом – его зеленые листья блестели от влаги. Но то и дело ее взгляд устремлялся к внуку: она наблюдала за его рисованием. С тех пор как приехал Кё, Колтрейн повадился бывать у них в доме чаще. Это и злило Аяко, и в то же время доставляло ей удовольствие. Она немного ревновала из-за той привязанности, что зародилась между мальчишкой и котом, но в то же время это говорило в пользу Кё: Колтрейн неплохо разбирался в людях.

Наступил сезон дождей. Причем досаждали им не только беспрестанные дожди – и мелкие, и ливни, – но и духота, сильная влажность да липкая испарина на коже. По мере наступления лета температура потихоньку повышалась, однако не было еще ни ясного неба, ни солнечных дней. Только темные тучи зловеще нависали над городом, а дни были влажными, серыми и безрадостными.

– А? – отозвался Кё, оторвав взгляд от рисунка и обернувшись к сидевшей невдалеке Аяко. – Да ничего такого! Просто комиксы.

– Дай-ка мне посмотреть! – сказала Аяко и протянула руку за альбомом.

Кё передал ей набросок, уже готовясь принять жесткую бабушкину критику.

Он нарисовал ёнкому – небольшой пародийный сюжет в четырех кадрах к висевшему у него в комнате свитку с творением Басё. С той минуты, как Кё узнал, что эта каллиграфия сделана отцовской рукой, слова хайку просто не шли у него из головы. В нем загорелся интерес к «Старому пруду», и в мозгу возникла необычная интерпретация. В манге, что он сейчас рисовал, как раз и обыгрывались образы стиха Басё.

На первом кадре Кё изобразил своего фирменного Лягуха, решившего наведаться в сэнто. На втором явившийся в баню и снявший одежду Лягух направлялся к помывочному отсеку с душем. В большой общей купальне отмокали несколько других посетителей, и Кё изобразил их шок при виде лягушки ростом с человека в дверном проеме. На третьем изображалось, как Лягух, высоко подпрыгнув в воздух, плюхается «бомбочкой» в общий бассейн, разбрызгивая воду по сторонам на других купальщиков, и те, брезгливо морщась, вылезают наружу. На четвертом, завершающем, кадре манги в купальне не было уже никого, кроме Лягуха, который расслабленно лежал, раскинув лапки, с полотенцем на голове – весь бассейн в его распоряжении! – а вокруг него плавно расходились круги по воде.

Внизу, под комиксом, Кё написал и само хайку – от начала до конца.

– Хм-м… – промычала Аяко, внимательно рассматривая его мангу и легонько постукивая пальцем по губам.

– Что, бабушка? – заволновался юноша.

– Хорошо нарисовано, – сказала она. – Даже очень хорошо! Мне нравится, вот только…

– Что «только»? – не дождавшись продолжения, спросил Кё.

– Здесь чего-то не хватает.

Кё глубоко вдохнул и шумно выпустил воздух через сжатые зубы.

Аяко недовольно зыркнула на него:

– Слушай, я всего лишь высказываю свое мнение! Ты вообще хочешь его услышать или нет? – Она попыталась было вернуть ему в руки альбом. – Потому что если ты считаешь, что и так уже все знаешь сам, то отлично, продолжай заниматься своим делом и забудь обо всем на свете. Получай удовольствие!

Кё с сомнением покачал головой.

– А вот если ты будешь хоть иногда прислушиваться к другим людям, то, может быть, узнаешь что-то новое.

– Конечно, бабушка. – Он постарался не выказать своим тоном раздражение. – Продолжай, пожалуйста!

Аяко снова внимательно просмотрела мангу.

– Как я уже сказала, мне нравится твой стиль. Рисуешь ты изумительно! Этот твой персонаж лягушка – потрясающий. Он просто великолепен! Но, на мой взгляд, в твоей манге не хватает одного: там не ощущается сам художник. Не ощущаешься ты.

– Я?

– Ну да, ты. – Она почесала пальцем нос. – Ты вот взял стихотворение Басё, интерпретировал его на свой лад – и это прекрасно. Пожалуйста! Но не будет ли лучше, если ты построишь свое творение на основе собственной жизни? Потому что ты ведь не хочешь просто пересказать то, что Басё и так уже до тебя сказал, верно? Ты хочешь сказать свое слово, донести что-то новое. – Тут она поглядела в глаза Кё. – Ты же понимаешь, что я имею в виду?

– Наверное, да, – кивнул он.

– Что значит «наверное»? – вскинулась Аяко. – Или ты понимаешь, или нет.

Она сунула альбом в руки Кё. Он опустил глаза, посмотрел на свою мангу еще раз. И теперь, увидев ее словно заново, сразу понял, что она сделана не так, как надо. Что это зря потраченное время. Ничего хорошего! Не стоит усилий! Даже Лягух, карикатурно изображавший его отца, казалось, глядел на него с издевкой. Кё сердито мотнул головой, чувствуя в себе вскипающее желание вырвать из альбома эту страницу, скомкать и швырнуть в мусорное ведро.

Очередная неудача. Лучше бы вообще не брался рисовать!

Но он все же устоял перед сильным разрушительным порывом. Отвернув лицо к саду, Кё пробормотал себе под нос:

– Я все равно так и не понял этого дурацкого стиха.

– Что? – спросила Аяко, прикладывая ладонь к уху, чтобы лучше слышать. – Говори громче! Мне тебя не слышно.

Кё, мигом уяснив, что рискует снова нарваться на гнев бабушки, несколько смягчил свои слова. Повернувшись к ней лицом, он сказал куда спокойнее:

– Я просто сказал, что не понимаю этого хайку.

– Что значит – ты его не понимаешь?

– Ну, мне неясно, почему оно стало таким знаменитым. Понимаешь? – искренне взглянул он в глаза Аяко. – Почему с ним все так носятся?

– Ну, я не шибко-то смыслю в таких вещах… – ответила, приподняв бровь, Аяко. – Но думаю, оно прославилось потому, что принесло собой нечто особенное.

– Особенное?

– Ну да. Иное. Не такое, что появлялось до него.

– И чем же оно так отличалось?

При всей своей обычной язвительности, сейчас Аяко сделалась тихой и задумчивой. Некоторое время она молча глядела на дождь, полившийся уже вертикальными струями, слушала, как он барабанит по крыше, как журчит по водосточным желобам вдоль склона горы к ливневым стокам.

Колтрейн от души потянулся во всю длину, выпустил и тут же поджал когти, после чего снова погрузился в сладкую дрему.

– Давай рассуждать, – терпеливо заговорила Аяко. – Какое в этом хайку сезонное слово?

– Лягушка?

– Правильно. И какое время года оно представляет?

– Весну.

– Снова верно!

– Но что такого особенного в лягушке Басё? Я все равно не понимаю.

– Видишь ли… – Аяко поставила локоть на стол и подперла лицо ладонью. – До этого стихотворения в каждом хайку, где упоминались лягушки, они непременно пели. Ведь каждый год по весне лягушки устраивают настоящий гвалт, и это всем известно. Потому-то за лягушкой и закрепилась репутация довольно шумного соседа: и в поэзии, и в изобразительном искусстве она всегда предстает поющей или музицирующей. Вот почему за века написано столько картин с лягушками, играющими на музыкальных инструментах или широко раскрывающими рот, будто они поют.

– Я понял, – еле слышно произнес Кё.

– Но у Басё лягушка не поет, верно?

– Видимо, нет.

– То есть когда во второй строке у него появляется лягушка, читатель или слушатель ждет, что она запоет. Но у Басё этого не происходит. Он обманывает наши ожидания. И не успеешь что-либо понять, как лягушка прыгает в воду, и нам остается только тихий всплеск воды. Никакой лягушачьей песни – лишь «бульк» и ровные круги по поверхности старого пруда.

– То есть Басё нарушает устоявшиеся правила?

– Можно и так сказать. Он сделал нечто особенное. Не как все. Все прочие поэты заставляли своих лягушек петь, а Басё сделал свою беззвучной. Порой то, что осталось непроизнесенным, не менее важно, чем сказанное.

Кё молчал примерно с минуту.

– Умно! – наконец сказал он.

– Вот именно. А его последняя строка – «Всплеск воды в тиши» – порождает в сознании картинку, где по пруду расходится кругами короткая волна, и ты понимаешь, что даже этот тихий «бульк» и эта картинка длятся всего мгновение. Ведь круги на воде тоже спустя какое-то время исчезнут.

Оба они поглядели в сад, окутанные шумом дождя. Крупные частые капли неустанно лупили по поверхности прудика.

Колтрейн сладко зевнул.

– Как и все мы, – вздохнув, добавила Аяко.

– Ну что? Пошли уже.

Они снова глядели на нескончаемый дождь – на сей раз из укрытия кафе.

Кё сложил свои принадлежности в рюкзак, с сомнением поглядел наружу.

– Правда?

Аяко поставила на стол стопку небольших кофейных чашек.

– Что означает твое «правда»?

Кё глубоко и шумно вдохнул.

– Ну, просто…

– Что «просто»?

– Видишь ли, я тут открыл в телефоне приложение с прогнозом погоды… – Он показал Аяко экран, заполненный темными дождевыми тучами. – Тут пишут, что лить будет аж до полуночи.

– Пф-ф! Приложение! Ты что, делаешь все, что тебе там говорят?

– Нет, конечно, но…

– Так и что? Предлагаешь торчать здесь до полуночи?

– Нет, этого я не говорил. – Кё сунул мобильник обратно в карман. – Но я подумал, что, может быть, стоит все же пропустить сегодня прогулку и отправиться сразу домой?

Усмехнувшись, Аяко мотнула головой и продолжила прибираться перед закрытием.

– Из-за какого-то дождичка?

– Мы под ним вымокнем насквозь.

– О-о-о! Так наш маленький лорд Кё[63] боится ножки замочить? – язвительно проговорила Аяко. – Что ж мы будем делать, если промокнут носки с сих высочайших пяток!

– Ну, прогулка под проливным дождем явно не доставит удовольствия. Как ты считаешь?

– Не знаю, – ответила Аяко. – С чего ты так решил? Ты, я вижу, вбил себе это в голову, даже не выходя наружу? И вообще, кто сказал, что все должно доставлять удовольствие?

Аяко развязала тесемки на фартуке и повесила его у двери на крючок, с которого сняла свое старомодное тонби и накинула поверх кимоно. Из стойки перед выходом взяла наугад пару зонтов.

Выйдя из заведения, Аяко опустила металлические рольставни, а Кё вытащил из рюкзака и натянул непромокаемую ветровку. Дождь вовсю колотил по прозрачной крыше из оргстекла, защищающей сётэнгаи, и, поглядев наверх, Кё увидел, как капли с силой разбиваются о листы пластика, разбрызгиваясь по сторонам. Его даже передернуло от мысли, каково оно там, под дождем, без укрытия.

Он снова достал из кармана телефон, запустил приложение с погодой и тоскливо поглядел на бесконечный ряд значков, означающих проливной дождь.

– Убери эту чертову штуку и пошли! – проворчала Аяко.

Взяв от кафе влево, они двинулись по крытой галерее в направлении вокзала. Затем свернули в узкий проход, ведущий к мосту над железнодорожными путями. Кё заметил, что в последнее время Аяко стала водить их другим маршрутом. Вместо того чтобы кружить узкими улочками, потихоньку взбирающимися по склону горы, теперь они сворачивали за вокзалом и поднимались по крутой тропе прямиком к вершине. По левую руку открывался замок, а по правую – гостиница для путешественников View Hotel. Эта крутая дорожка вверх была вымощена булыжником и бетоном, имела ступеньки, а также перила, за которые можно было держаться. В темное время суток путь здесь освещали старинные чугунные газовые фонари.

И вот под проливным дождем Аяко с Кё под зонтами двинулись по дорожке на гору.

У Кё на этом крутом склоне всякий раз начинали ныть все мышцы. В первые несколько раз, когда бабушка водила его таким путем, им приходилось по нескольку раз останавливаться, чтобы юноша мог перевести дух, и он, отдуваясь, хватался за железные перила. Сегодня, будучи уже в лучшей физической форме, он ничуть не отставал от Аяко. Вот только от воды, стремительно сбегающей по бетону, у него быстро промокли кроссовки и носки. Вид из-под зонта казался серым и унылым, и Кё в основном глядел себе под ноги, не получая от прогулки ни малейшей радости.

Наконец они поднялись на вершину горы и медленно двинулись по дорожке через парк Сэнкодзи к обзорной площадке. Многочисленные разномастные якаи, раскинувшиеся здесь во время празднования ханами, теперь либо стояли заколоченными, либо пропали вообще, исчезнув вместе с цветом сакуры, и в парке было безлюдно. Только у Аяко хватило ума подняться сюда в такую жуткую погоду!

На смотровой башне они задержались на пару минут, и Кё согнулся, пытаясь отдышаться. Кроссовки с носками давно были мокрыми насквозь, футболка под непромокаемой курткой пропиталась потом. Какой, спрашивается, смысл в зонте? Ну, по крайней мере, шорты оставались сухими еще наполовину.

– Слышишь? – раздался позади него голос Аяко. – Посмотри-ка вон туда!

Распрямившись, Кё обернулся к бабушке. Она указывала рукой куда-то к горизонту.

Дождь между тем заметно притих. Кё проследил взглядом за пальцем Аяко: вдалеке из разрыва в темно-синем небе проглянуло солнце. Его лучи все больше просачивались из-за тяжелых дождевых туч и, местами касаясь поверхности моря, заставляли ее рябить бликами, переливаться и сверкать.

– «Не сдаваться дождям, не сдаваться ветрам…» – процитировала Аяко стихотворение Миядзавы Кендзи.

Опершись о мокрые перила, они восхищенно наблюдали, как в небе над городом прямо из воздуха проявляется широкая двойная радуга. Дождь уже полностью закончился, остался лишь небольшой ветер. Кё потянулся было в карман за телефоном, чтобы сфотографировать редкий вид. Уловив его движение, Аяко проговорила, не отрывая глаз от прекрасного пейзажа:

– Эта штука без надобности, Кё-кун. Ею невозможно передать это чувство вот сюда, – постучала она кулаком в грудь.

Кё с досадой пихнул мобильник обратно в карман, взялся ладонями за влажные перила и, в точности как Аяко, напряженно вгляделся в пейзаж.

Две-три минуты они стояли в молчании. Их овевал легкий морской ветер; нежный золотистый свет близящегося заката отражался на лицах.

Аяко громко вздохнула.

Кё, погруженный в свои мысли, глядел, как по спокойной глади пролива медленно движутся лодки.

– Ну что, пойдем?

* * *

Вечером, вернувшись домой после привычного омовения в сэнто, Кё оставил скетчбук открытым на том самом рисунке, что сделал после их прогулки под дождем, и отлучился в уличную уборную. Улучив момент, Аяко пробралась в комнату внука, чтобы взглянуть на его работу.

Взяв в руки альбом, она всмотрелась в единственный пока что кадр манги.

На нем был изображен Лягух, сидящий на стуле спиной к окну и с несчастнейшей физиономией вглядывающийся в смартфон. На экране виднелось открытое приложение с прогнозом погоды, где вещали, что на улице вовсю идет дождь. Однако за спиной у Лягуха, в окне – вне пределов его зрения – раскинулась радуга, которую Кё выполнил в цвете. Притом весь рисунок – за исключением этой радуги – был сделан черно-белым, что выделяло ее еще сильнее.

Аяко просияла. Рисунок был само совершенство!

В этот момент в комнату вернулся Кё.

– Что ты делаешь?

– Любуюсь твоим рисунком, Кё-кун, – радостно ответила Аяко. – О, это просто изумительно!

– Это личное! – Кё резко вырвал у нее из рук альбом. – Не надо просто так трогать мои вещи.

– Знаешь что… – тут же приняла боевую стойку Аяко. – Это мой дом! И не смей так со мною разговаривать! Ты кем себя тут возомнил?!

– Мне что, здесь не позволено иметь собственные соображения или личные вещи?

Аяко на миг растерялась, не зная, что сделать или сказать. Она совсем не хотела, чтобы их разговор принял такое направление. Ей действительно очень понравился его рисунок, и Аяко хотела сказать об этом внуку. Однако сейчас парень явно пренебрег правилами субординации. И перед ней стоял выбор: то ли как следует ударить, то ли отступить.

Но отступать Аяко не собиралась. Это было совсем не в ее стиле. Никто не смел так с ней разговаривать, и никому это не сошло бы с рук! Она умела держать все под контролем. Всегда.

– Неслыханная наглость! – покачала она перед ним пальцем.

Кё был потрясен. В тот момент, когда он обнаружил, что Аяко разглядывает его альбом, в нем мгновенно вспыхнул гнев. Но еще сильнее он сражен был тем, сколь стремительно светлый благодушный настрой у бабушки сменился лютой яростью. Ее едва не трясло от злости. Лицо сделалось каменным. Что он, в сущности, такого сделал? Понятно, что он ей не ровня. Однако вопрос стоял принципиально. Ей не следовало брать его личные вещи без разрешения. Но как ей это объяснить?

– Сейчас же извинись! – потребовала Аяко.

Кё промолчал. Он не мог заставить себя заговорить, а потому просто глядел в пол.

– Нет? Тебе что, нечего сказать в свое оправдание?

Убрав из-под его носа палец, Аяко положила ладонь себе на грудь. Глаза ее вонзились в него остро и цепко, точно два ледоруба.

– Ты – жалкое дитя. Твоя мать тебя ужасно избаловала, но здесь никто не станет терпеть твоих глупостей. Это мой дом! Слышишь? Мой дом и мои правила. И никто не смеет со мной так разговаривать. Никто и никогда.

Аяко буквально колотило от злости. Кё молча стоял, накрываемый лавиной ее гнева. Этим неистовым потоком сносило их обоих, но Аяко не в силах была остановиться.

– Ишь, себялюбец какой нашелся! Ведешь себя как ребенок! Думаешь, что все ради тебя из кожи станут лезть? А сам-то ты что при этом делаешь? Ничего! Просто впустую растрачиваешь свою жизнь, как бестолковый шалопай. Только все грезишь о чем-то, а другие при этом вкалывают до изнеможения, чтобы тебя обеспечить. И какую благодарность, какую учтивость они получают в ответ?

Тут ее взгляд упал на вырезанную из дерева лягушку, стоявшую у него на столе. Это взвинтило Аяко еще пуще. Ну прямо детский сад! Она видела, как Кё брал эту игрушку в руки перед сном. И она продолжила кипеть:

– Дитё малое – вот ты кто! Никчемный малолетка! – Умолкнув ненадолго, Аяко закричала на него: – Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! И отвечай, когда я к тебе обращаюсь! Или ты трус?! Веди себя как взрослый, наконец! – И уже хладнокровнее добавила: – Будь же наконец мужчиной.

На этом Аяко вышла из комнаты, и в течение нескольких дней они не перемолвились и словом.

Спустя дня три по пути с курсов к кафе Кё все-таки связался с матерью. Он остановился возле уличного торгового автомата, сел на лавочку и позвонил ей с мобильного.

– Привет, мама!

– Привет! Ну как ты? Как у вас дела?

– Ужасно.

– А что случилось? Что-то не так с учебой?

– Нет… Совсем другое… В общем…

Кё вздохнул.

– Из-за бабушки? – понимающе произнесла мать.

– Да.

– Ага… – В трубке послышался ее нетерпеливый вздох. – Рассказывай.

– Ну, мы тут на днях поссорились, и она больше со мной не разговаривает.

– Поссорились? Что у вас там стряслось?

– Она стала без спросу смотреть мой альбом, и я… В общем, я понимаю, что не должен был так резко с ней разговаривать… Короче, я ей нагрубил, потому что был возмущен тем, что она разглядывает мои рисунки без разрешения, и после этого все покатилось под откос.

– Ох, Кё-кун… – Мать громко вздохнула в трубку. – Что ты натворил!

– Я натворил?! Это она! Я пытался с ней поговорить, извиниться, но она полностью меня игнорирует. Ведет себя так, будто меня нет.

– Да, это совершенно в духе твоей бабушки. – И, помолчав, добавила: – Вы оба страшно упрямы.

– Упрямы?! Я-то чего? Это она такая, мама!

– Ну вот видишь? Опять!

– Я просто не знаю, сколько еще смогу выдержать. Я очень тоскую по дому. Она кошмарный человек.

– Не говори так, Кё!

– Ну, меня просто бесит, что она всегда считает, будто права. Понимаешь?

Мать выдержала долгую паузу. В трубке повисло неловкое молчание.

– Послушай… Уже, считай, лето, – без особого энтузиазма продолжила она. – Может, приедешь домой на пару дней во время Обон?[64] Глядишь, и отдохнете ненадолго друг от друга.

Мысль о возвращении домой заполонила сознание Кё, от радости сердце забилось быстрее. Ведь он еще сможет повидаться с друзьями, вернувшимися на лето из университета!

– Да, я хочу домой.

– Но, видишь ли… – тут же дала она задний ход. – Я постоянно буду на работе, на дежурстве, у меня будет большой поток пациентов, и ты останешься предоставлен самому себе… Но…

– Ясно.

Да, пациенты у нее на первом месте. Как всегда.

– Я в любом случае подумываю сама вас навестить осенью, когда в больнице будет поспокойнее.

Кё слегка приободрился при мысли, что мама приедет к ним в гости.

– Если тебе удастся оторваться от работы.

– Я приеду осенью. Мы сможем все вместе побывать на Миядзиме[65], полюбоваться краснеющими кленами. Как тебе такое предложение?

– Было бы замечательно! Может, при тебе она будет со мной добрее.

– Неужто между вами все настолько плохо?

– Да пока мы не поссорились, все было, в общем-то, в порядке. Но теперь она глядит сквозь меня, точно я дух бесплотный. Ни на прогулку меня больше не зовет, никуда. Просто меня игнорит!

– А ты пытался как-то извиниться?

– Да даже когда я пытаюсь с ней заговорить, она меня будто не замечает.

– А написать ей пытался?

– Написать?

– Ну да. Письмо с извинениями.

– Но почему я вообще должен перед ней извиняться?! Почему именно я должен вести себя по-взрослому? Она сказала, что я дитё малое, но иногда сама ведет себя как большой ребенок!

– Знаешь, Кё-кун, твоя бабушка совсем не плохой человек. У нее была очень нелегкая жизнь, она много горя перенесла. Ты когда-нибудь задумывался об этом? Ты должен разговаривать с ней уважительно, учтиво. Нельзя болтать с ней так же вольно, как ты привык общаться со мной. Она человек другого поколения. Многое в их жизни было принято не так, как теперь у нас.

– Вот это точно!

– Постарайся принести ей извинения, даже если потребуется написать ей послание.

– Хорошо.

– Понимаешь, в своем старом, давно устоявшемся мире она никогда не призна2ет, что сделала что-то неправильно, даже если ты считаешь совсем иначе. Если ты извинишься и возьмешь на себя полную ответственность за произошедшее, то, думаю, она тебя простит. Бог знает, у меня с ней в прошлом тоже бывали кое-какие стычки. Но она умеет простить и забыть. Она хороший человек, Кё-кун! И у нее доброе сердце.

– Возможно.

– Просто сделай попытку. Посмотрим, что получится.

Кё шумно выпустил губами воздух, раздумывая.

– Ладно, попробую.

Мать тихо хмыкнула в ответ.

– Черт… Слушай, мне надо бежать. Таймер уже обзвонился. Пока, мой милый! Скучаю по тебе!

В отдалении из трубки слышалось настойчивое пиканье.

Не успел Кё сказать «Я тоже по тебе скучаю», как она отключила связь. В горле у него словно застрял тяжелый комок.

Судя по всему, мама надеялась, что он сам все уладит. Предложение вернуться домой прозвучало неискренне: это явно доставило бы ей лишние неудобства. И все же мысль о том, что мать приедет погостить осенью, подбодрила Кё. А до той поры ему следовало наладить отношения с бабушкой, чтобы мама могла полностью сосредоточиться на работе и своих пациентах, ни на что не отвлекаясь. С тех пор как он провалил вступительные экзамены, Кё уяснил, что отныне обязан всячески облегчать жизнь матери. Даже если это означает извиняться перед бабушкой.

И он медленно побрел в направлении ее кафе, меньше всего желая до него дойти.

* * *

Аяко несколько раз едва не сорвалась с выбранного курса.

Ей требовалось иногда напоминать себе, что она наказывает мальчишку за то, что он так непочтительно с ней говорил. То и дело она едва не забывала о случившемся и слова задерживались уже на самом кончике языка. Особенно когда он рисовал. Ей так хотелось расспросить Кё, над чем он сейчас работает! Однако Аяко была слишком горда, чтобы первой нарушить молчание. Вместо этого она украдкой взглядывала на его рисунок из-за плеча, когда Кё не замечал, что она смотрит. Пару раз она вовремя удержалась, чтобы не выдать какой-нибудь комментарий к его новому наброску.

Аяко перестала брать с собой Кё на прогулку, и при этом ей сильно недоставало внука. Оставаясь, как когда-то, наедине с собой, теперь она чувствовала себя очень одиноко. Мало того, ощущение опустошенности усугублялось и долгим отсутствием Колтрейна. Тот не показывался уже с неделю, и Аяко начала за него тревожиться.

Сато и другие завсегдатаи кафе, разумеется, заметили это резкое охлаждение между Аяко и Кё, да и по городку в скором времени принялись судачить, что они больше не прогуливаются по горе вдвоем, как раньше.

– Что стряслось-то между вами, Ая-тян? – спросил как-то утром Сато. – За что ты его так демонстративно игнорируешь?

Сато на тот час оказался единственным посетителем кафе, так что у Аяко не было причин для волнения, но тем не менее от его вопроса она напряглась.

– Не суйся не в свое дело! – резко огрызнулась она.

В ответ Сато даже рассмеялся.

– Нет, ну если серьезно, Ая-тян, – упорно продолжал он, – тебе не кажется, что ты слишком уж сурова с парнем?

– Он это заслужил. Его требуется поучить хорошим манерам.

– А я вот слышал, что он делает успехи на подготовительных курсах.

– Да? – подняла бровь Аяко.

– Да, слышал от одного из тамошних педагогов. – И, встретив встревоженный взгляд Аяко, поспешно добавил, вскинув ладони, точно в защиту: – Он мой постоянный покупатель.

Аяко продолжала суетиться по кухне, перенося чашки с одного конца в другой, а потом обратно безо всякой на то надобности. Придумывая себе работу там, где ее не требовалось. Обычно в это время она готовила чашку кофе для себя и присаживалась рядом с Сато, чтобы поболтать, однако сегодня упоминание о внуке завело ее с полоборота.

Сато между тем удобно откинулся на спинку стула.

– Ну да, я слышал, у него отличные оценки. Он очень старается.

– Что ж, это нормально! Так и должно быть.

– Ну да.

– Быть может, это я так хорошо на него действую.

Сато снова хохотнул.

– Да уж не сомневаюсь! Особенно по части учения.

Сато допил остатки кофе и широко потянулся.

– И все-таки жизнь состоит не только из учебы, – тихо заметил он.

Аяко резко мотнула головой и насупилась.

– Не лезь не в свое дело, Сато! Хорошие манеры и уважение к старшим никто не отменял.

Он снова рассмеялся.

– Ты все-таки полегче с ним, Ая-тян. Времена-то уже не те!

Когда Сато наконец ушел, Аяко села на его опустевший стул и стала в одиночестве пить кофе.

Может, она и впрямь слишком сурова с мальчишкой? Может, он уже и так достаточно ею наказан?

Она снова качнула головой, отгоняя непрошеные мысли.

Будь она проклята, если сама пойдет с извинениями!

* * *

На следующее утро Аяко, как обычно, проснулась очень рано и на низком столике в гостиной обнаружила записку. Она два раза просто прошла мимо послания, прежде чем решила удостоить его внимания. Мальчишка, должно быть, оставил его в гостиной с вечера – после того, как она выключила везде свет и отправилась спать. Взяв верхний листок, Аяко прочитала:

Дорогая бабушка!

Пожалуйста, прими мои искренние извинения за то, как я с тобой держался. Я вел себя непозволительно. Я никогда больше не стану разговаривать с тобой так необдуманно и резко. Я бесконечно признателен тебе за проявленную ко мне доброту, и с моей стороны то, как я в тот вечер разговаривал с тобой, было дерзостью и неуважением. Я приношу самые глубокие извинения за такое поведение и очень прошу меня простить.

Искренне твой,

Кё.

P. S. Пожалуйста, прими этот рисунок от меня в подарок.

Аяко опустила взгляд на другой лист бумаги, потолще и поплотнее, оставшийся там, где только что лежало послание.

На нем был комикс с лягушкой и радугой.

Юноша аккуратно вырезал рисунок из альбома и подписал в нижнем правом углу на катакане: Хибики.

Должно быть, Хибики – псевдоним, что решил взять себе Кё как художник. Аяко улыбнулась. На кандзи слово «хибики» имело и другое значение – «отраженный звук, эхо». Псевдоним звучал замечательно! Она задумчиво провела подушечкой пальца по искусному изображению Лягуха.

Услышав, как в комнате рядом зашевелился Кё, Аяко вздрогнула, словно очнувшись. Быстро спрятав письмо и рисунок в кимоно, под широкий оби, она занялась обычными утренними хлопотами, готовя завтрак и настраиваясь на рабочий день.

* * *

С тех пор как он оставил бабушке в гостиной письмо, она с ним так ни разу не заговорила. Кё терялся в догадках, возымело ли его послание хоть какой-то эффект. Утром Аяко по-прежнему его игнорировала, ни словом не обмолвившись ни о письме, ни о рисунке. Впрочем, выйдя к завтраку, Кё заметил, что и то и другое со столика исчезло, а это означало, что бабушка прочитала записку и приняла подарок. Если, разве что, листки не сдуло со стола порывом ветра… Но нет, этого никак не могло произойти.

Ну что же… Он сделал все, что мог. Попытался извиниться. Так что теперь был ее ход: то ли захочет она принять извинения, то ли нет. Ему же не оставалось ничего иного, как отправляться на подготовительные курсы и учиться. Впрочем, в этот день юноше оказалось труднее обычного сосредоточиться на том, что говорил преподаватель.

Чем ему заниматься здесь все лето? Может, мама все же позволит ему вернуться в Токио?

Станет ли с ним снова общаться бабушка? Или ему суждено весь оставшийся год прожить в этой молчанке?

Все эти вопросы бередили его не переставая, и Кё не видел никакого просвета впереди.

Несколько дней после того, как он оставил бабушке письмо, прошли без особых событий. На третий день после курсов Кё сидел за своим обычным столиком и занимался, когда внезапно заметил, что в кафе как будто что-то изменилось. Но что именно? Словно бы появилось легкое разнообразие в интерьере.

Наконец он понял, в чем дело.

На стене висело нечто новое. В рамочке.

Неужто его рисунок с Лягухом?

Кё на всякий случай проморгался – рисунок остался на месте. Юноша не смог сдержать радостной улыбки, но тем не менее вернулся к занятиям. Он настолько забылся, уйдя мыслями в учебу, что не заметил ни того, как постепенно иссякли посетители, ни того, как бабушка стала прибираться перед закрытием. Очнулся лишь тогда, когда Аяко наконец с ним заговорила.

Он рассеянно поглядел на нее, не уловив, что она сказала.

Бабушка, ожидающе глядя на Кё, застыла рядом с ним.

– Прости, что? – робко переспросил юноша.

– Я сказала «пойдем», – спокойно ответила Аяко. – Пойдем прогуляемся!

Глава 6

六

Кё проснулся весь в поту от очередного кошмара, крепко сжимая в руке деревянную лягушку. Поглядел на экран телефона – было только четыре утра.

Сердце бешено колотилось, и он понимал, что уснуть еще раз вряд ли удастся. Во рту пересохло. Кё поднялся, тихонько сдвинул дверь и прошел к раковине, чтобы налить себе стакан воды. Выпив, вернулся в свою комнату и снова лег на футон.

Однако приснившийся кошмар продолжал прокручиваться у него в голове, и сон, естественно, не шел. Было еще слишком рано, хотя за окном уже брезжил рассвет. Даже Аяко пока не проснулась. Кё снова поднялся и сел за столик, решив на сей раз запечатлеть свой кошмар на бумаге. Если он сможет хотя бы нарисовать его, то, возможно, сумеет противостоять ему в ясном свете дня, и кошмар потеряет над ним свою власть.

Сжав в руке карандаш, Кё раскрыл альбом потными пальцами и принялся небрежно набрасывать один за другим кадры манги, торопясь, пока видение в голове было свежо.

Разбегающиеся круги на воде и исчезающее с ее поверхности тело отца. Затем – страшная неподвижная тишина поглощает все вокруг. Потом круги начинают бурлить, свиваясь водоворотом, и притягивают Кё ближе к воде. Крупным планом – лицо Кё, изо всех сил борющегося с колоссальным притяжением водоворота. Затем – так же крупно – изображение его пальцев, отчаянно пытающихся ухватиться за что-то твердое. Но под его напряженно сжимающейся рукой все ломается и крошится.

Затем – смена перспективы. Вид на него сверху. С вывернутыми чуть не до излома руками и ногами его все же затягивает в воду.

Ноги касаются поверхности воды, и он просыпается, мокрый от пота, сжимая в руке фигурку лягушки, с пересохшим ртом, измученным жаждой.

И этот кошмар никогда не заканчивался.

Стало слышно, как в соседней комнате зашебуршала Аяко.

– Кё? – позвала она, позвякивая на кухне посудой. – Ты просыпаешься?

– Сейчас приду, бабушка!

Он торопливо вырвал из скетчбука черновые наброски и спрятал в шкафу.

От летней жары эти кошмары мучили его все назойливее и чаще.

* * *

– Но, Аяко, я хочу лишь сказать: неужто ты и впрямь хочешь постоянно держать его в этой кофейне, точно взаперти?

Не отвечая Сато, Аяко закатала рукава юкаты[66], сгрузила посуду в раковину и принялась яростно ее тереть.

– Даже нехорошо как-то выходит, согласись! – продолжал тот. – Парень проделал такой путь – аж из самого Токио, и ему представилась возможность узнать побольше о своих корнях, изучить те места, где жили его предки. У него есть шанс увидеть все, что есть интересного в Ономити. Даже более того – перед ним сейчас вся префектура Хиросима. Столько можно познать нового! А ты каждый божий день приковываешь его к учебникам. Просто мне это кажется немного, знаешь ли… – продолжал разглагольствовать Сато, несмотря на то, что Аяко от его слов хмурилась все сильнее. – Скажем, необдуманным.

– Он приехал сюда работать, а не развлекаться.

Сато кивнул, сделал глоток кофе и отвернулся к стене. Несколько мгновений он внимательно глядел на нее, склонив голову набок, затем поднялся и подошел поближе к картинке с лягушкой и радугой, которая, вставленная в рамочку, висела на стене.

– Вот те раз! Что это у нас тут такое? – сказал он сам себе. – Этого ведь раньше здесь не было, верно?

Аяко все так же терла щеткой чашки и блюдца, ополаскивала их и ставила на сушилку возле раковины.

Она покачала головой. Что этот Сато вообще о себе думает? Вечно сует нос в чужие дела! Доброхот нашелся! Нахальный проныра!

– Хибики, – задумчиво произнес у нее за спиной Сато. – А кто этот Хибики? Какой-то местный художник?

– У? – чуть повернула голову Аяко при упоминании имени.

– Аяко, кто нарисовал картинку, что висит у тебя на стене? – уже громче спросил Сато. – Тут вот в правом нижнем углу написано: «Хибики». А кто он такой, этот Хибики?

Аяко закрыла кран, вытерла руки полотенцем и обошла барную стойку, на ходу расправляя фартук. Остановившись рядом с Сато, она вытащила из-за широкого пояса веер и принялась энергично обмахивать лицо.

– И как тебе? – осторожно спросила Аяко, схлопнув на пару секунд веер и указав им на картинку. Другую руку она уперла в бок.

– Хм-м-м… – поскреб бородку Сато. – Ну, что же…

Аяко вновь раскрыла веер и продолжила беспокойно обмахиваться.

– Мне нравится, – сказал Сато и, улыбнувшись, добавил: – Даже очень нравится. Отличная работа, ты не находишь? А этот художник откуда-то из наших мест? Что-то ни разу не встречал его работ.

Аяко, у которой грудь распирало от гордости, не сдержала улыбки. Одно дело, что она сама считала рисунок с лягушкой удачным, и совсем иное – услышать похвалу в его адрес от кого-то постороннего, не члена семьи. Это звучало особенно вдохновляюще. А главное – у Сато в сознании этот псевдоним, Хибики, еще не был связан с ее внуком. Знай Сато с самого начала, что именно Кё нарисовал эту картинку, она бы не получила от него беспристрастного суждения. Но вот то, что Сато похвалил рисунок, не зная автора, придавало его словам правдивость.

– Аяко? Так кто такой этот Хибики? – снова спросил Сато и, повернувшись к ней, внимательно поглядел ей в глаза. – И чего это ты вдруг такая скрытная стала? Ни на один мой вопрос не ответила!

– Я? Скрытная? – Быстро замахав перед лицом веером, Аяко спрятала улыбку. – Ну да, – фыркнула она. – Хибики-сан – это местный художник. Удивительно, что ты еще ни разу не видел его работ.

– Да, славный рисунок, – снова покивал Сато. – Мне очень нравится! – Тут он вдруг выпучил глаза: – А можешь дать мне его контакты?

Аяко резко перестала обмахиваться, стараясь не выдать, что ее застали врасплох, но все же не удержалась и спросила:

– А тебе зачем?

– Да вот есть у меня для него работенка.

– Ну да, конечно! – Она зашла за стойку, сунула сложенный веер обратно за оби и, отвернувшись от Сато, добавила: – На самом деле Хибики-сан – мой постоянный посетитель. Могу даже устроить вам встречу – сегодня, например. Если желаешь.

– Твой постоянный посетитель?

– Ну да.

Сато почесал в затылке:

– Странно, что я ни разу с ним не встречался…

Когда Сато ушел, обещав зайти в кафе попозже, чтобы познакомиться с таинственным Хибики, Аяко стала напевать себе под нос под звучавший с CD-проигрывателя джаз. После разговора с Сато ее охватил небывалый душевный подъем.

«Ну что за глупое тщеславие!» – тут же покачала она головой. С чего бы ей так гордиться тем, что хвалят рисунок мальчишки? Она-то никакого отношения к этому не имеет. Да и повод-то для гордости – всего лишь замечание Сато, сделанное мимоходом. Но тем не менее это наполнило ее радостью и сделало день счастливым. Настроение у нее сегодня было гораздо лучше обычного! Аяко уже предвкушала, как Кё придет к ней в кафе после занятий. Так, с мыслями об этом, она бодро отработала свой день. Постоянные клиенты не могли не заметить ее приподнятого состояния, однако, боясь испортить хозяйке настроение, никто не отважился поинтересоваться, что это на нее нашло.

Если Аяко была так искренне счастлива, то это уже само по себе казалось замечательным. И глупо было омрачать такую редкость досужим любопытством!

Кё безропотно шел по улице вслед за Сато, пока не очень понимая, куда и зачем его ведут.

Когда он пришел после курсов в бабушкину кофейню, то не успел он что-либо сказать, как та отрекомендовала его Сато как местного художника Хибики. Сато в первый момент откровенно обомлел, а бабушка смешливо прыснула в ладошку. Затем они начали весело переговариваться и смеяться между собой, словно ничего смешнее в мире не бывало.

Кё же был попросту сбит с толку.

– Слушай, Кё-кун, хочу спросить: если ты сейчас не шибко занят и если это не сильно оторвет тебя от занятий, могу я задействовать тебя сегодня ненадолго? – спросил его Сато, после чего, повернувшись к Аяко, добавил: – Ты ведь не против, Ая-тян?

– Разумеется нет, – просияла Аяко. – Только пусть к закрытию вернется.

И вот Кё шел вдоль длинной сётэнгаи в противоположную от вокзала сторону. В воображении у него еще светилась столь редкая бабушкина улыбка. Рядом бодро шагал Сато, насвистывая You Really Got Me группы The Kinks.

– Сато-сан? – подал наконец голос Кё.

– Да, Кё-кун?

– Я хотел спросить: не будете ли вы так любезны объяснить мне, что вообще происходит?

– Да, конечно! Прости, Кё-кун! – хохотнул в бородку Сато. – Мы некрасиво себя повели по отношению к тебе. Мне кажется, твоя бабушка изволила надо мною подшутить. И мы действительно настолько, похоже, увлеклись собой, что забыли посвятить тебя в происходящее. Уж извини, пожалуйста!

Неспешно идя по улице, Сато привлекал к себе, пожалуй, не меньше внимания встречных горожан, чем Аяко. Ему тоже каждый улыбался и, здороваясь, уважительно кивал. Но, в отличие от бабушки, Сато отвечал на приветствия с неиссякающей жизнерадостностью. Он был очень доброжелательным и общительным – резкая противоположность грозной Аяко.

– Так вот, Кё-кун, – продолжал Сато. – Я тут увидел твой рисунок на стене в кофейне. – Он повернул к Кё голову и подмигнул: – Или мне следовало сказать «рисунок местного художника Хибико-сан»?

– А-а, «Лягух и радуга»? – кивнул юноша.

– Да, тот самый.

Сато легонько потянул Кё за локоть, и они свернули с главной улицы в переулок, ведущий в сторону набережной. Впрочем, до самого моря не дошли: где-то на середине улочки Сато остановился возле небольшого магазинчика.

– Вот мы и пришли, – указал он рукой на дверь.

Кё поглядел на старую черно-белую вывеску, где по-английски было написано SATO CD’s. Он был больше чем уверен, что апостроф стоит не на месте, однако не стал ничего говорить.

– Вот, гляди… – произнес Сато. – Моя империя!

С воодушевлением он широко взмахнул руками, явственно ожидая от Кё реакции.

– Здесь замечательно, – вежливо похвалил юноша.

Подняв бровь, Сато с подозрением вгляделся в лицо Кё.

– Не бог весть какая большая, конечно… – добавил он, – зато моя.

Сато потянул на себя, открывая, стеклянную дверь магазина, и тут же звякнул колокольчик. Он перевернул на двери табличку, где от руки было написано по-английски: «Вернусь через 5 минут». И Кё с изумлением понял, что все то время, что Сато отсутствовал, дверь оставалась открытой. Хотя тут же, обведя быстрым взглядом витринные окошки, он усомнился, что какой-то вор действительно позарится на что-то в этой убогой дыре.

– Заходи давай, заходи! – придержал для него дверь Сато.

Они вошли, и юноше сразу ударила в ноздри смесь запахов старого картона, кофе и пыли. Когда глаза после яркого солнца снаружи привыкли наконец к сумрачному помещению, Кё был поражен при виде сотен – а может, и тысяч – компакт-дисков, аккуратно расставленных на многочисленных полках, в книжных шкафах и на открытых стеллажах вдоль стен и посередине зала. На стенах там и сям были расклеены постеры, как правило рекламирующие концерты живой музыки, преимущественно на площадках Хиросимы и Фукуямы. Впрочем, кое-где виднелись и более старые афиши к концертам в Ономити, а также и в Михаре, где Кё ни разу не бывал, но знал, что этот город находится в двух остановках, если ехать на поезде в Хиросиму. Еще на стенах висели от руки написанные объявления вроде:

В БРИТАНСКУЮ ПАНК-КАВЕР-ГРУППУ

ТРЕБУЕТСЯ БАРАБАНЩИК

ПРОДАЕТСЯ ГИТАРА «ГИБСОН»

ЛЮБИШЬ ЭЛЕКТРОННУЮ МУЗЫКУ ИСЛАНДИИ?

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В НАШ КЛУБ!

– Как я уже заметил, ничего особенного. Но это моя маленькая империя, – повторил Сато. – Угостить тебя каким-нибудь напитком?

– Нет, мне и так хорошо. Большое спасибо!

– А я вот, кажется, где-то тут заныкал себе кружку кофе… – Сато почесал макушку. – Куда же я ее поставил?..

Он обошел стойку с кассой, пошуровал среди пустых футляров для CD, квитанций и конвертов и наконец нашел полупустую кружку с кофе, который, естественно, за долгое время его отсутствия совсем остыл. На кружке – опять же по-английски – было отпечатано: «I WANNA ROCK‘N ROLL ALL NIGHT!» Кё вновь непроизвольно обратил внимание на апостроф и его обратное написание.

Сато, задумавшись, отхлебнул перестоявшего кофе, после чего надел очки для чтения и выудил с полки книжного шкафа, что стоял позади стойки, виниловую пластинку. Он ловко извлек ее из футляра-конверта и, положив на проигрыватель, опустил иглу где-то посередине первой записи. Обложка альбома была преимущественно белой, с небольшой фотографией по центру: посреди улицы пожимали руки двое мужчин. Причем один был охвачен пламенем[67].

– Pink Floyd любишь? – спросил Сато.

– Ни разу не слышал.

– Да ладно! – Сато изумленно уставился на него из-за массивной черной оправы очков. – Ну, это просто преступление! Давай-ка послушай.

Из огромных колонок, закрепленных высоко на стенах, поплыл этакий мистический, атмосферный звук, мало отличающийся от того, что извлекают водя мокрым пальцем по ободку фужера. Сато приготовился слушать, взяв со стойки пару карандашей. Как только в игру вступил ударник, Сато принялся в такт барабанам отбивать ритм карандашами по кофейной кружке.

– Скажи, классно? – Отбросив карандаши, он стал в воздухе перебирать струны гитары.

– Да, – вежливо ответил Кё. – Так и… э-э… А что вы хотели обсудить со мною, Сато-сан?

– Ах да! – И Сато снова вперился в него взглядом, немного убавив громкость. – Так вот… Для начала я вообще хотел тебя спросить, могу ли я воспользоваться твоими… как бы это сказать… профессиональными услугами художника?

– Моими услугами?

– Ну да. Как сам можешь видеть, – он обеими руками обвел помещение, – мое заведение хорошо бы слегка осовременить. Во-первых, здесь немного темновато, а во-вторых, мне хотелось бы, чтобы моим покупателям было проще открывать для себя новые стили. Так сказать, приобщаться к новой музыке. Вот я и подумал: сможешь ли ты малость оживить это пространство своими рисунками? Ничего особо сложного, имей в виду, не надо. Просто что-то, что придаст оригинальности.

– Моими рисунками?

– Ну да! Какими-нибудь, знаешь ли, сюжетными картинками. Выбери то, что самому тебе нравится. Чтобы украсить интерьер.

– Ой, Сато-сан… Я сильно сомневаюсь…

– Слушай, я не хочу на тебя как-либо давить… – Сато вскинул ладонь, растопыренную подушечками к Кё. – Я не рассчитываю на что-то серьезное – просто немного оживить стены. Внести разнообразие. Эта пыльная старая дыра уже давно требует обновления… – Помолчав немного, Сато прошел к одной из секций магазина. – Вот смотри. Видишь, какие тут старые, от руки написанные указатели?

Он указал на приклеенные к полкам таблички, бросающиеся в глаза в разных местах магазина. Все они были написаны одним и тем же черным маркером на выцветшей старой бумаге и указывали, к примеру, следующее:

ロック РОК

クラッシック классика

セール・半額 ！ ТОВАР ЗА ПОЛЦЕНЫ!

– Может, ты смог бы придумать для них какую-то замену? – почесал в бороде Сато. – Изобразить, к примеру, каких-нибудь мультяшных персонажей? Или просто написать все это более красиво и современно? Я, честно говоря, не представляю. Техническую сторону вопроса оставляю всецело за тобой. Что ты об этом думаешь?

– Даже не знаю, Сато-сан… Мне надо обсудить это с бабушкой.

– Я думаю, она не будет против, Кё-кун! Но, конечно же, обсудим.

– Хорошо… – неубедительно произнес Кё.

– Если у тебя нет на это времени или желания, то ладно, ничего страшного. Но если ты надумаешь тут что-то сделать, я буду очень признателен! Расплатиться могу дисками или кассетами. Этого добра – сколько душе угодно, – усмехнулся он.

– Ну что вы, Сато-сан! – покраснел Кё. – Вы очень великодушны! Но мне кажется, мои рисунки – не то… что… недостаточно хороши для вашего магазина.

– Глупости какие! Ну что за ерунду ты говоришь? – Тут Сато замер, пристально вглядываясь в лицо Кё. И, будто сам с собою, неожиданно выпалил: – Бог мой, порой ты выглядишь и говоришь ну точь-в-точь как твой отец!

Повисло напряженное молчание, лишь фоном продолжала играть музыка. Кё казалось, что в нем мгновенно вскипели, бурля, самые разные вопросы. Его мозг усердно заработал, пытаясь сложить нужную фразу, составить хоть какой-то вопрос. «Вы знали моего?..» «Откуда вы знали моего?..» «Когда вы были знакомы?..» «Вы дружили с?..» И не успел он соединить слова в правильную цепочку – хотя бы даже в сознании, – как внезапно почувствовал в магазине присутствие кого-то очень знакомого.

Они с Сато больше не были в этих стенах одни.

С другой стороны стойки, откуда-то от ног Сато, донеслось негромкое «мяу». Сато поглядел на пол, и его глаза радостно оживились.

– Ба, кто к нам пришел! Мик! Иди сюда! – позвал он. – Как здорово, что ты решил к нам присоединиться!

На стойку запрыгнул одноглазый черный кот с круглым белым пятнышком на груди. Сато, улыбаясь, погладил его ладонью.

– Прошу прощения, Сато-сан… Но это, часом, не… – смущенно пробормотал Кё. – Это разве не Колтрейн?

– Колтрейн? Вы так его зовете? Ну а я вот зову его Миком – в честь Мика Джаггера, потому что он ходит с характерной такой вальяжностью. В точности как Мик Джаггер по сцене! А еще болтается по всему городу. Этакий перекати-камень, rolling stone. – Тут Сато заговорил, обращаясь уже к черному коту: – Каждый день сюда приходит, чтобы послушать мои записи и чтобы приласкали-погладили. Правда, Мик?

Кё протянул к коту руку и почесал за ухом. Колтрейн-Мик зажмурился от удовольствия, потом широко зевнул и улегся на спину, а Кё стал почесывать ему подбородок и поглаживать брюшко.

– Он явно к тебе неравнодушен! – заметил Сато. – Обычно никому не позволяет этого делать.

– Мы с ним хорошо знакомы, – улыбнулся Кё.

Довольно скоро Кё вышел из музыкальной лавки Сато, туманно пообещав подумать, чем сможет ему помочь, хотя пока вовсе не был уверен, что способен что-то сделать.

Сато, как всегда дружелюбный и приветливый, сказал, что если для Кё это слишком хлопотно и неудобно, то пусть не заморачивается. Но вдруг – тут Сато широко улыбнулся – у него все же возникнет «желание или вдохновение»?

Однажды вечером, несколько дней спустя, Кё с Аяко сидели дома, в гостиной, на приглушенной громкости слушая Дебюсси. Сквозь умиротворяющую музыку неумолчным фоном пробивался стрекот цикад в саду.

Кё перебрался рисовать в гостиную, предпочтя расположиться за низким столиком здесь, нежели у себя в комнате. Ему нравилось слушать музыку, что Аяко включала по вечерам. Сама она сидела с противоположной стороны стола, читая роман и наслаждаясь звучанием классики. И все же время от времени отрывала взгляд от книги и смотрела на то, что рисовал Кё. Вот и сейчас она наблюдала, как он заштриховывает черновой набросок с полярной совой в очках для чтения и в одеждах самурая: своим мечом тот разрубал пополам табличку со словом «ЦЕНЫ». Сова была один в один Сато! При виде ее Аяко хохотнула.

– Что-то смешное? – спросил Кё, не поднимая глаз от рисунка.

– А? – отозвалась Аяко, пойманная его вопросом врасплох.

Юноша поглядел на нее.

– Я говорю: попалось что-то забавное? – указал он авторучкой на книгу в бумажной обложке у нее в руках.

Аяко опустила взгляд на страницу.

– О да!

В этот вечер они уже успели посетить бани, однако Кё снова весь вспотел. Бабушке в легкой юкате, которую она надела перед походом в сэнто, не было ни жарко, ни холодно, и, судя по ее настроению, чувствовала она себя вполне комфортно. Аяко то и дело довольно пошевеливала под столом оставшимися пальцами ног, на которые были надеты чистые белые носки. Кё, напротив, было жарко, душно и неуютно. Время от времени он хватал лежавший рядом на столе веер и яростно им обмахивался. Аяко даже предположила: не от того ли он и запарился, что так энергично работает веером?

– Да что с тобой такое? – строго спросила она.

– Ничего. – Положив на стол ручку, Кё пару секунд глядел в стену, раздумывая, стоит ли о чем-то говорить.

– Давай выкладывай! Видно же, что какая-то мысль не дает тебе покоя. Все пыхтишь и ерзаешь весь вечер! Минуты спокойно не посидишь! Вот как мне спокойно сосредоточиться на книге, если ты все возишься тут рядом?

Кё не знал, как лучше подойти к этому вопросу. В доме Аяко отсутствовали кондиционеры, и по ночам ему было невыносимо. Он часами ворочался на своем футоне, полностью скидывая тонкую простынку, которой поначалу укрывался. Под себя он подкладывал полотенце, потому что немыслимо потел. В современной токийской квартире, где они жили с матерью, в каждой комнате имелся кондиционер, и летом те работали не переставая.

Однако в доме у Аяко не было такой роскоши, и потому душные летние ночи Ономити казались Кё невыносимым испытанием. Когда ему все же удавалось уснуть, он видел странные, беспокойные сны – как тот, к примеру, часто являвшийся кошмар, что он запечатлел на рисунке. Или другие, где он пытался догнать Сато, чтобы расспросить его об отце, но тот в последний момент превращался в сову и улетал. А потом Кё лишь издали наблюдал, как Колтрейн преследует старую сову и та совершенно не замечает неотвратимой гибели, как бы Кё его ни окликал.

От всего этого нервы Кё в последние дни были уже на пределе, и он с трудом мог сосредотачиваться на учебе. Но сейчас, под прямым и требовательным взглядом Аяко, юноша не представлял, как облечь свои страдания в слова.

– Здесь просто слишком жарко, бабушка.

– Ну разумеется, жарко! – фыркнула Аяко. – Лето на дворе!

– Я понимаю, но…

– А чего ты ожидал?

– Ну, просто я не привык к такому пеклу. Здесь намного жарче, чем в Токио.

– Да ладно, не настолько-то и жарче!

– Но здесь чрезмерно влажно. А у тебя даже нет кондиционера.

– Пустая трата денег! – качнула головой Аяко. – К тому же вредно для тела.

– Но, бабушка, мне с трудом удается уснуть.

– Пф-ф! Чушь какую ты несешь, мальчишка! Ты просто еще хлипкий. Со временем привыкнешь.

– Но я не могу нормально высыпаться, и из-за этого мне трудно сосредоточиться на учебе. – Кё снова опустил взгляд к бумаге.

– Неужто? – подняла бровь Аяко.

Она положила раскрытую книгу на стол корешком вверх и озабоченно поглядела на внука. Тот снова принялся за рисунок, мгновенно полностью уйдя в свое занятие. Понаблюдав за ним немного, Аяко спросила:

– Ты делаешь эти рисунки для Сато?

– Да, пытаюсь набросать что-нибудь подходящее. – Кё недовольно сдвинул брови. – Только мне совсем не нравится.

– А мне кажется… – начала она, но тут же осеклась. – Хотя, по-моему, тебе все равно, что я об этом думаю.

– Это совсем не так, – поднял на нее взгляд Кё. – Не все равно.

– Что ж, судя по тем рисункам, что я уже видела, – заговорила Аяко, – где Сато изображен в виде полярной совы… Я думаю, они великолепны. Ему несомненно понравятся!

Кё стало распирать от гордости, однако вслух он ничего не сказал.

Прежде чем продолжить разговор, Аяко о чем-то глубоко задумалась.

– Кё, – сказала наконец она.

– Что?

– Как у тебя дела с учебой?

– Вполне неплохо.

– Расшифруй, пожалуйста, это «вполне неплохо». Мне непонятно, что это означает.

– Это означает «хорошо». – Он почесал нос кончиком ручки. – Даже, скажем, отлично.

Аяко пристально поглядела на него:

– А что говорят преподаватели?

– Вроде они мною довольны.

– Насколько довольны?

Улыбнувшись, Кё вынул из кармана телефон.

– Секундочку…

Он пролистал галерею снимков и наконец выбрал один:

– Вот…

Кё ткнул пальцем в снимок, и тот развернулся во весь экран. Он передал мобильник бабушке.

Она взяла его на широко расправленной ладони, словно боясь неосторожным касанием что-то испортить, и внимательно всмотрелась в фотографию. Это был список имен с указанными в соседней графе баллами, отпечатанный на белом листе бумаги и пришпиленный к пробковому стенду.

– Что это ты мне показываешь, Кё?

Обойдя стол, юноша сел рядом с Аяко и увеличил фото, попутно объясняя:

– Это таблица достижений, которую у нас на курсах вывешивают каждую неделю. Чтобы было наглядно видно, кто как учится. Что-то типа рейтинга.

Поводив пальцем по экрану, он максимально увеличил список.

– А вот и я, – указал он на вторую строчку в списке.

– Погоди… – У Аяко быстрее забилось сердце. – Ты хочешь сказать, что ты на втором месте среди всех учеников курсов?

– Ага.

– Кё! – Она легонько хлопнула его по руке. – Что ж ты ничего мне об этом не говорил? Это ведь замечательно!

– Ну, не знаю… – пожал плечами Кё.

Красный от смущения, он забрал у бабушки телефон и сунул в карман.

Обойдя стол, он опустился перед своим скетчбуком и продолжил рисовать.

Аяко глядела на него во все глаза. Второе место… Фантастический результат! Надо непременно сообщить об этом его матери!

– И все же, – решила подколоть его Аяко, выпятив подбородок, – второе место?

– А что? – вновь оторвался от рисунка Кё.

Аяко наклонила голову, глядя на него с притворной издевкой.

– Почему же не первое?

Хорошенько обдумав ответ, Кё ответил в духе самой Аяко – припомнив пословицу:

– Saru mo ki kara ochiru[68]. Верно, бабушка? – весело спросил он. – Не так ли ты обычно говоришь?

– Вот только не нахальничай!

И они дружно рассмеялись.

– Но, может быть, – в том же игривом тоне продолжал он, – если ты поставишь мне в комнату кондиционер, я стану первым.

– Ха-ха-ха! – развеселилась Аяко. – Ишь, разбежался!

– Но если серьезно… – не отступал Кё. – Почему у тебя здесь нет никаких электрических приборов? Нет даже телевизора!

– У меня есть стереосистема и телефон, – улыбнулась и Аяко, наслаждаясь их шуточной перепалкой. – А еще – книги.

– Тебе обязательно нужен телевизор.

– Чтобы смотреть тот хлам, что там показывают? Нет уж, спасибо большое!

– Но ты могла бы подключить к нему, скажем, Playstation или Nintendo Switch и играть в разные видеоигры.

– Playstation?! – с брезгливостью изрыгнула Аяко. – Nintendo Switch? Видеоигры? Тебе, мой мальчик, телевизор для игр уж точно не нужен!

– Так тебе пригодится – для хороших игр. – И Кё продолжил рисовать, бормоча себе под нос: – И вообще, бабушка, ты просто побоишься мне проиграть.

Аяко поглядела на юношу с улыбкой. От веселья глаза у нее повлажнели. Она взялась ладонью за подбородок и ненадолго задумалась. Внезапно хлопнула кулаком по раскрытой ладони.

– Ну, это мы еще посмотрим! – выставила она палец.

Поднявшись из-за стола, Аяко принялась что-то искать в шкафу. Кё даже оторвался от рисования, с любопытством глядя, как она роется глубоко внутри. Наконец он закрыл альбом, отодвинул его в сторону и положил сверху ручку.

– Ага, вот оно… – послышалось из недр шкафа. – Я знала, что она где-то здесь.

Бабушка вернулась к столу, держа под мышкой большую игральную доску и пару чаш с крышками – белую и черную.

– Ежели хочешь поиграть, – заговорила она, расставляя чаши на столе, – то будет тебе игра!

Сдув с доски пыль, Аяко разложила ее между ними на столе.

– Го? – улыбнулся Кё, оглядывая разбитую на квадратики доску. – Хорошо, сыграем. Ты какими – белыми или черными?

– Я черными, – сказала Аяко, ставя перед собой чашу с «камнями». – А ты – белыми.

– Так нечестно! – возмутился Кё. – У черных преимущество!

Аяко в ответ лукаво улыбнулась:

– Жизнь вообще несправедлива.

Сосредоточенно глядя на доску, Кё снял с чаши крышку и выудил один белый «камешек». Задумчиво подержал его в руке. Выждал паузу…

– А не напомнишь, какие там правила?

На что Аяко рассыпалась легким смехом.

* * *

Когда на следующий день в заведение к Аяко зашел один из завсегдатаев, Хаяси-сан, у нее в голове внезапно вспыхнула идея. У Хаяси был магазин подержанной электроники и мелкой домашней техники, находившийся по той же стороне сётэнгаи, через несколько дверей от ее кафе. Готовя ему кофе – как обычно, со сливками и двумя порциями сахара, – Аяко поинтересовалась, не сможет ли он сегодня доставить к ней домой кое-что из своего товара. Хаяси сперва немного удивился ее просьбе, однако согласно кивнул. А потому, когда Аяко и Кё вернулись с привычной прогулки к вершине горы, сразу за входной дверью, в гэнкане, их ожидала посылка. Как и все жители городка, Аяко вечно оставляла дом незапертым.

– А что там? – спросил, разуваясь, Кё.

Он с любопытством оглядел необычной формы коробку с наклейкой HAYASHI ELECTRONICS.

– А! Это для тебя.

– Для меня?

– Ну да, – фыркнула Аяко. – Для кого ж еще? Давай бери и неси в комнату. Не век же ей стоять у входа!

Кё послушно взял коробку и отнес в свою комнату.

Аяко ненадолго присела в гостиной, притворяясь, будто ей неинтересны звуки вскрываемой у парня в комнате упаковки. Краем глаза она заметила, как внук вынул из коробки электрический вентилятор. Услышав резкий радостный вздох, она ретировалась на кухню, делая вид, будто занята приготовлением ужина.

Вскоре она услышала за спиной тихие шаги, потом – дрожащий от волнения голос Кё:

– Спасибо тебе, бабушка!

Не отвечая, Аяко продолжила мыть овощи под краном, пряча от внука улыбку.

Глава 7

七

Жутковатый зеленый свет на фоне черного ночного неба подсвечивал иссохший остов Гэнбаку Дому – Атомного купола Хиросимы[69]. Солнце закатилось за город, и теперь улицы были наводнены людьми, желающими отдать дань уважения и памяти тем, кто погиб здесь много лет назад. Луна, большей частью скрывавшаяся за облаками, проливала вокруг тусклый свет. Через многочисленные мосты грохотали по рельсам трамваи. Фары автомобилей усеивали дороги медленно движущимися огоньками, словно по городу неторопливо летали светлячки. Берега реки Мотоясу были забиты молящимися перед мемориалом людьми.

Аяко и Кё стояли бок о бок на мосту, наблюдая за происходящим.

Купол разрушенного здания мрачно вырисовывался над темными водами реки, по которой медленно двигались зажженные бумажные фонари – сотни и сотни разноцветных фонарей: красных, желтых, пунцово-розовых, оранжевых и голубых. Все они плыли по течению мимо пустой кирпичной оболочки полуразрушенного серого здания, частично обвалившиеся стены которого, лишенные защиты кровли, сейчас подсвечивались зелеными юпитерами.

6 августа 1945 года в воздухе, едва ли не над куполом этого здания, сдетонировала атомная бомба, практически сровняв город Хиросиму с землей, испепелив, уничтожив многих его жителей безжалостным молниеносным пламенем. А те, кому «посчастливилось» не погибнуть в огне – покалеченные, обожженные, изрезанные рубцами и шрамами, отравленные радиацией, – до конца своей жалкой жизни страдали от лучевой болезни. Их кожа покрывалась струпьями и слезала, являясь неизбывным саднящим напоминанием о трагедии.

Гэнбаку Дому – в прошлом крупное общественное здание – остался стоять, но лишь пустым наружным скелетом того, что было там прежде. В то время как развалины погибшего города со временем были расчищены, Атомный купол был укреплен железными балками и сохранен в память о зверствах, которые люди способны замысливать и совершать по отношению друг к другу. Современная Хиросима возродилась из пепла – яркий, жизнерадостный и прекрасный город, однако призрачный скелет Гэнбаку Дому суровым молчаливым памятником все так же стоит на своем месте, чтобы никто и никогда не забыл о случившемся.

* * *

За несколько часов до этого придя с бабушкой на вокзал Ономити, Кё уныло донимал Аяко вопросами вроде:

– Зачем вообще мы едем в Хиросиму?

– Увидишь, когда приедем.

В последние пару дней у них выстроились такие планы: мать Кё тоже приедет в Хиросиму, встретится с ними, затем отправится вместе с сыном и Аяко в Ономити, переночует и на следующий день вернется в Токио. Однако незадолго до посадки в «Синкансэн» Сэцуко срочно вызвали в больницу, и в последнюю минуту ей пришлось поездку отменить. Аяко с пониманием отнеслась к ситуации невестки и все же немного переживала за внука: услышав новость, Кё сразу пал духом. Из-за этого он пребывал теперь в апатичном, брюзгливом настроении, и потому Аяко давала ему некоторую поблажку. Впрочем, не слишком-то большую. Она все думала, как бы отвлечь парня от грустных мыслей. Разрядить немного атмосферу.

– И почему мы поедем таким медленным поездом? – продолжал он ныть. – Он же еле тащится! Час двадцать! Могли же ведь сесть на сверхскоростной с Син-Ономити – было бы намного быстрее.

– Ну надо же! – смешливо фыркнула Аяко. – Теперь, значит, он хочет поезд побыстрее! А куда ж делся тот господин, что решил весь путь от Токио до Ономити проделать на перекладных со всеми остановками? Что случилось с тем молодым человеком, которого я когда-то знала?

Кё помотал головой, но в уголках его рта Аяко все же заметила улыбку. Ей удалось его слегка расшевелить!

Юноша глядел из окна вагона на вечерний пейзаж. Они проезжали один городок за другим, мимо сонно проплывали дома. Аяко читала книгу под названием «Черный дождь»[70].

Кё беспокойно ерзал на сиденье, его нога без конца дергалась и подскакивала. Батарейки в Walkman давно сели, и купить новые перед отправлением он не успел. Читать в дороге ему было нечего, а рисовать не получалось: с того момента как он узнал, что мама приехать не сможет, работа не шла. Он пытался разработать более длинный сюжет для манги, однако сейчас пребывал в слишком растрепанных чувствах, чтобы браться за скетчбук.

Аяко хмуро поглядела на его дрыгающуюся ногу. Продолжила читать книгу, однако эта беспокойная нога ее раздражала.

– Ты прекратишь это когда-нибудь? – не выдержала наконец она. Сказала это по-доброму, не отрываясь от чтения.

– Извини. – Кё перестал дергать ногой и на минуту вообще притих. Но потом принялся рассеянно барабанить пальцами по узкому подоконнику.

Потерпев еще немного, Аяко закрыла книжку и со вздохом убрала ее в сумку.

– Ну что с тобой такое сегодня? – спросила она, хотя и без того знала: парень расстроился из-за матери.

Кё пожал плечами, не желая признаваться.

– Ничего.

– Почитать ничего с собой не взял?

– Не-а. Забыл.

– А почему бы тебе что-нибудь не нарисовать?

Кё вздохнул.

– В том-то и проблема!

– В каком смысле?

Кё недовольно насупился.

– Я уже пытался что-нибудь нарисовать, и ничего не вышло.

– Не вышло? – удивилась Аяко.

– Я просто тупо глядел на пустой лист, и в голову ничего не приходило.

Бабушка на мгновение задумалась.

– А такое у тебя уже случалось?

– Так-то нет… Но в последнее время я пытался придумать какую-то более длинную мангу. Начал вроде бы нормально. Но попытался продолжить на следующий день – и просто ничего на ум не пришло. Я так и не нашел, чем закончить сюжет.

Аяко шумно выпустила губами воздух.

– Так вот из-за чего ты так переживаешь!

– А вдруг я вообще больше не смогу рисовать?

Тут она не сдержала смешок:

– Как это патетично!

– Могла бы проявить какое-то сочувствие, – даже обиделся Кё.

Аяко положила ладони на колени.

– Извини, конечно. Но, видишь ли, один день – не показатель.

– Что ты имеешь в виду?

– Только то, что ты однажды попытался рисовать, и у тебя в тот день не получилось.

– Ну да, верно.

– Может, тебе стоит немного расслабиться и отдохнуть?

Кё, словно от безысходности, потер пальцами лицо.

– Но как я собираюсь нарисовать целую мангу, если не могу заставить себя даже поднести ручку к бумаге? – Он снова тяжело вздохнул. – Все это кажется мне пустым и никому не нужным. Хоть вообще ничего не делай!

Кё вновь уставился в окно.

Да что на самом деле с ним случилось? Он и самому себе не мог этого объяснить. С ним еще ни разу такого не было. Обычно он просто садился рисовать – и что-то приходило в голову. Само, без всяких размышлений. Но в тот день у него возникло ощущение, будто альбомный лист таращится на него в ответ. Именно нетронутая белизна альбомной страницы приводила его в смятение. Ее пустота словно бы насмехалась над ним. Кё даже пытался заштриховать отдельные фрагменты будущей манги, чтобы свести на нет эту ужасающую чистоту листа, но всякий раз, как ручка зависала над белым участком, он решал, что это место следует все же оставить незатененным и перейти к другому. И это происходило в его мозгу снова и снова. Раз за разом ручка застывала над пустым листом, и сама кисть руки будто сопротивлялась, не давая прикоснуться к бумаге. Юношу охватил страх. Он перевернул страницу скетчбука, попытался начать заново – и повторилось то же самое. Снова издевающаяся белизна пустого листа!

Кё даже попробовал вернуться к своим старым работам в альбоме, открыл те рисунки, что уже давно закончил. У него возникла мысль: попытаться, быть может, скопировать какие-то прежние комиксы – линию за линией, штрих за штрихом, тогда, глядишь, возникнет ощущение, будто он что-то делает. Однако когда Кё взглянул на давно выполненные работы, они вызвали у него сильное недовольство: показались неказистыми и ужасными. Как же они были отвратительны! Это наполнило его чувством собственной несостоятельности, которое давило на сердце, от которого крутило в животе. Колоссальное, изничтожающее все внутри ощущение безнадежного провала.

Тогда Кё решил, что не стоит слишком уж зацикливаться на этом, и принялся перечитывать манги своих любимых авторов. На некоторое время это и впрямь отвлекло его от собственной проблемы. Но постепенно, по мере чтения произведений, которые он всегда любил и которыми восхищался, все то же ощущение несостоятельности начало накатывать на него вновь, пульсируя в крови и терзая сознание. Он никогда не станет таким же мастером, как они!

Все эти мысли бурлили и кружились бесконечными витками в его голове, и Кё не мог изложить их Аяко в сжатом виде. Он был не в состоянии четко сформулировать то, что сейчас мучило его сознание и плоть, облечь это в слова. Его способом самовыражения всегда являлось рисование, и теперь, потеряв эту способность, Кё чувствовал себя сокрушенным вдвойне. Он словно дважды онемел.

В то же время он боялся, что, если попытается объяснить это бабушке, она просто поднимет его на смех.

И тут ему в голову закралась мрачная догадка: а не подобные ли мысли овладели его отцом перед гибелью?

Говорят, изображение лучше тысячи слов. Но что произойдет с человеком-визуалом, потерявшим веру в свой способ самовыражения? Он лишится тысячи слов, способных выразить его чувства. Похоже, опасная это штука – желание творить.

Лучше уж быть специалистом-механиком в области человеческого тела. Врачом. Как того желала его мать.

И никаких разочарований!

Аяко поглядела на внука.

Судя по поникшим плечам и кислому выражению лица, с ним явно что-то происходило. Он как будто вынашивал в себе глубокую, глухую печаль. Это сразу напомнило женщине о Кендзи, и старые зарубцевавшиеся раны вскрылись опять. Она припомнила, как видела своего сына точно таким же отчаявшимся, и готова была сделать все возможное, лишь бы избавить его от этой боли и душевных страданий. Но она не знала, что предпринять, и не умела найти нужных слов. Ни тогда, ни теперь. Особенно если учесть, что ни Кендзи, ни Кё никогда не выпускали наружу то, что происходило внутри.

Да у нее и самой голова была занята совсем другим! Эта дата для Аяко всегда была особенной, а сегодняшний день стал в определенном смысле необычным.

Каждый год она приезжала в Хиросиму почтить память о трагедии, посмотреть на горящие бумажные фонари, медленно плывшие по реке к Атомному куполу. Она приезжала сюда вместе с матерью с самого детства. Потом, когда матери не стало, продолжила эту традицию с мужем. Пока не потеряла и его. А затем – и сына…

В этот день – впервые за долгие годы – она приехала сюда не одна. Внутренне Аяко пыталась проникнуться той задумчивой скорбью, с которой обыкновенно шла на церемонию. Но сегодня с ней рядом был Кё со своими мыслями и переживаниями, и теперь Аяко пребывала в растерянности, не зная, что и думать, что сказать, какие чувства испытывать. Его проблемы казались мелкими и незначительными, особенно в сравнении со сброшенной атомной бомбой. Но тем не менее они не давали ему покоя. Именно в этот момент и именно для него они были важны как ничто прочее.

Аяко стала прикидывать про себя, что ей следует сказать внуку. Но что она смыслила в рисовании манги? Сама она никогда этим не занималась. Однако хорошо знала кое-что другое: что такое неудача и ощущение несостоятельности. Что такое горькая потеря. Ей знаком был тяжелый и упорный труд ради достижения цели. И она знала как никто, что значит не сдаваться. Быть может, что-то из ее собственной жизни, из ее личного опыта, из ее болезненных уроков сможет сейчас помочь мальчишке? Ей требовалось лишь перевести все это на тот язык, который он смог бы понять.

Наконец Аяко обратилась к внуку:

– Кё?

– Да, бабушка?

– Знаешь, не перегружай мыслями голову. Постарайся расслабиться. Завтра будет новый день. Возможно, сегодня тебе кажется, что у тебя ничего больше не получится или что это с трудом тебе дается. Но этот день закончится, как и всякий другой. Вечером сядет солнце, взойдет луна, а завтра наступит новый день. И ты встретишь его со свежей головой и свежим взглядом на мир.

Кё тихо внимал ей не шевелясь, опустив глаза в пол.

– Будут дни, когда ты возьмешь ручку – и почувствуешь себя всемогущим героем. Ты будешь творить, не в силах остановиться, и достигнешь всего, что поставишь себе целью. И, возможно, даже больше, чем надеялся добиться изначально. – Аяко опустила взгляд к своим рукам – к оставшимся на них пальцам. Ее взгляд затуманился, сейчас она как будто видела и те фаланги, которых лишилась. – Но будут и другие дни. Когда ты, взяв в руки инструмент, почувствуешь его чужим и неудобным. Будет казаться, что все вокруг не так, как надо. И свет слишком яркий, и тени слишком темные. И каждый мазок кистью или штрих ручкой будет казаться неточностью или ошибкой.

Прежде чем закончить, она пристально поглядела на Кё, и он, подняв голову, тоже посмотрел ей в глаза.

– Но такова жизнь, Кё. Она идет то вверх, то вниз. – И, улыбнувшись, добавила: – Yama ari tani ari[71].

– Да, – кивнул Кё. – Горы и долины.

– Необязательно каждый день рисовать по манге. Они могут занимать по несколько дней или месяцев, а то даже и лет. Возможно, будет такая, которую ты не закончишь и за всю жизнь.

– Возможно.

– Но самое главное – это чтобы ты заявлял о себе. Чтобы брал ручку и рисовал хотя бы что-то небольшое. Пусть хоть по штриху за раз! И так ты достигнешь чего-то большого. Не одним гигантским прыжком, а десятью тысячами крошечных шажков.

У Аяко затуманились глаза. «Нет, так не пойдет», – подумала она. Глупо, когда от чего-то столь обыденного вдруг накатывают эмоции. К счастью для нее, поезд уже подъезжал к вокзалу Хиросимы. Поглощенные разговором, оба не заметили, как добрались до места.

– Вот мы и прибыли, – сказала Аяко, указывая на табличку на платформе за окном. – Ну что, пойдем! Давай-ка поспешим. Не мешкай.

Они высадились на платформе вместе с толпой других пассажиров. Из-за церемонии поминовения улицы были запружены людьми, но Кё по-прежнему не понимал, что происходит. Мало того, при виде такой толпы в груди у него стало тесно.

– О боже! – процедил он, когда они пробирались к трамвайной остановке напротив вокзала. – Как же тут много людей!

Аяко даже рассмеялась:

– Вот уж не думала, что токиец может такое сказать о Хиросиме! Это не такой уж и большой город. А мне казалось, ты у нас лихой, прожженный горожанин!

Кё покраснел.

Юноша с удивлением обнаружил, что за время, проведенное в маленьком городке Ономити, быстро привык к тихому и неспешному течению жизни. И там было столько пространства для относительно малого числа людей! Даже на днях, когда они побывали с бабушкой на проходившем в Ономити фестивале фейерверков, Кё поразило, как много людей собралось вдоль набережной, чтобы посмотреть на салюты, вспыхивающие разноцветными огнями и пляшущие в небе над гладью моря. В одном из ятаи они купили по порции якитори[72] и вместе любовались фейерверками. Кё даже надел синий дзинбей[73], чтобы хорошо смотреться рядом с Аяко в юкате. И все же в тот момент даже Ономити показался ему переполненным людьми.

Теперь он предпочитал покой и тишину.

Как же ему снова привыкнуть к потным столпотворениям Токио и тамошней толкотне?

Или он уже превратился в деревенскую мышь? Впрочем, если и так, Кё пока не готов был себе в этом признаться.

У вокзала они сели на трамвай, идущий к Мемориальному парку мира, и лишь тогда Кё сообразил, куда они едут и зачем. Он уточнил на телефоне дату, и тут же все в его сознании связалось воедино.

Аяко заметила, что парень вынул из кармана телефон, и тут же уловила перемену в его настроении. Теперь она гадала, что произошло. Быть может, пришло сообщение от матери?

В трамвае они почти не разговаривали, как не болтали и остальные пассажиры. Кё и сам проникся царящим в городе духом торжественной скорби. Выйдя на нужной остановке, они медленно, в молчании обошли Парк мира в лучах заходящего солнца. Помолились у мемориального огня, затем сходили к «детскому памятнику» посмотреть на тысячи белых бумажных журавликов-оригами, сложенных в память о девочке Сасаки Садако и других ребятах, погибших от атомного взрыва.

И теперь Аяко и Кё стояли бок о бок на мосту, молча созерцая печальные виды.

Кё никогда прежде воочию не видел Атомного купола. Он читал о нем, смотрел по телевизору и, разумеется, знал о произошедшей много лет назад трагедии. Но совсем другое – лицезреть это страшное место вблизи, собственными глазами. Внутри тут же забурлили многочисленные вопросы. Все то, о чем он так хотел расспросить бабушку, но до сих пор не осмеливался.

Юноша повернулся к Аяко, поглядел ей в лицо.

– А у тебя… – начал он, но смущенно осекся.

– Да, – кивнула Аяко, в точности поняв, что именно он хочет спросить. – Здесь был мой отец. Твой прадедушка.

– Как это случилось?

– Я точно не знаю. Лишь то, что рассказывала мне мама. Я тогда только родилась.

Голос у нее еле заметно задрожал, и Аяко умолкла.

– Бабушка, не надо, если…

– Он работал здесь, в Хиросиме. – Она шмыгнула носом и продолжила: – Ездил сюда каждый день из Ономити. – Аяко поглядела себе под ноги. – В тот день он не вернулся домой.

– Прости, бабушка…

– Глупости! – резко оборвала она, мотнув головой. – В этом нет твоей вины.

Некоторое время Кё молчал, не представляя, что сказать.

А потом откуда-то слева послышались крики. Что-то призывно вопил вдалеке молодой мужской голос.

Аяко и Кё повернули головы на крики. Голос орал уже ближе и отчетливее:

– Кё! Ты, что ли?!

Прохожие тоже начали поворачивать головы. Наконец стал виден молодой человек, продирающийся сквозь толпу по направлению к Кё и Аяко.

Кё мигом узнал приближающегося юношу.

– Что это за бестолковый крикун? – пробурчала Аяко, не замечая, что стоящий рядом с ней Кё расплылся в лучистой улыбке.

– Это, бабушка, мой бывший одноклассник из Токио. Его зовут Такеси. Не знаю, откуда он тут взялся, но он отличный парень. Это один из моих лучших друзей.

– Поверю тебе на слово, – буркнула Аяко, когда Такеси оказался уже совсем рядом, едва сдержавшись, чтобы не добавить, что выглядит тот как полный дундук.

У юноши было круглое полное лицо, честный открытый взгляд, и изначальная ледяная холодность к нему Аяко мгновенно растаяла. Запыхавшись от бега, он радостно улыбался, глядя то на Кё, то на Аяко.

– Я знал… что это… ты! – говорил он между резкими вдохами. – Я тебя еще раньше… заметил в толпе… Но не сразу врубился… что это ты.

– Ну да, это я, – усмехнулся Кё. – Бабушка, знакомься, это Такеси. Такеси, это моя бабушка.

Мигом подобравшись и вытянувшись в струнку, Такеси низко поклонился Аяко и произнес наивежливейшим тоном, что ей когда-либо доводилось слышать:

– Для меня невероятная честь познакомиться с вами!

Аяко – тоже с поклоном, как подобает, – ответила на приветствие. Такой открытый простодушный парень не мог не вызывать симпатию!

– А ты как здесь оказался? – полюбопытствовал Кё.

– Я? Так я учусь же в Хиросимском универе, – сказал Такеси и, оскалив зубы, постучал по ним пальцем: – На стоматологии.

– Весьма похвально, – молвила Аяко.

Кё же за этими словами услышал свой подтекст: «Вот он вызывает похвалу, Кё. А ты – нет. Почему про тебя нельзя сказать такое?»

Такеси сконфуженно отмахнулся ладонью, но так же вежливо продолжил объяснять Аяко:

– Я пока что первокурсник.

Тут он развернулся к Кё:

– А я и не знал, что ты в Хиросиме. А ты что здесь делаешь?

– Я сейчас живу в Ономити, у бабушки, – без энтузиазма произнес Кё. – Мы приехали на поминальную церемонию.

– В Ономити?! – тут же встрепенулся Такеси и, счастливо улыбнувшись обоим, обратился снова к Аяко: – Это там, где Озу снимал свою «Токийскую историю»? Мне прямо до смерти хочется там побывать!

– Да, именно там, – с улыбкой подтвердила Аяко. Этот обаятельный молодой человек польстил ее гражданской гордости. – Вы очень осведомлены. Непременно приезжайте к нам погостить!

– Сочту за огромную честь! – радостно закивал Такеси.

Разговаривая с ними, он постоянно крутил головой, поворачиваясь то к Аяко, то к Кё, дабы никто не обвинил его в пренебрежении.

– Кстати, я тут не один – с друзьями по универу. – Он указал рукой на небольшую компанию вдалеке. Внезапно Такеси подскочил, будто сраженный молнией: – Слушай, Кё, давай-ка присоединяйся к нам!

Кё перевел взгляд на Аяко, заранее зная, что та не разрешит.

– Ох, Такеси… Это, конечно, чудесное предложение, но я не думаю, что…

– Просто замечательное приглашение! – вмешалась Аяко, не дав Кё закончить. – Кё, не будь таким невежливым, прими предложение.

– Но бабушка, – даже опешил Кё, – мы же предполагали вместе поехать обратно на поезде!

– Я вполне способна сесть на поезд сама, Кё, – возразила Аяко. Она встретилась взглядом с Такеси и, указав глазами на Кё, добавила: – Вы уверены, что хотите позвать его в свою компанию?

Такеси рассмеялся.

– Конечно! Давай, Кё, к нам. Не будь таким скучным домоседом! Можешь остаться на ночь у меня – найдем в общаге место. Или, если хочешь, посадим тебя на последний поезд до Ономити. Как уж тебе удобнее!

– Пообщайся с друзьями, Кё, – твердо сказала Аяко. – Я совершенно спокойно сяду на поезд и доберусь до дома одна. – И тихонько добавила ему на ухо: – Ты заслужил немного встряхнуться.

– Хорошо, – ответил Кё, оборачиваясь к приятелю. – А это правда ничего, что я пойду с тобой?

– Да! – хором ответили ему Аяко и Такеси.

Аяко проводила внука взглядом, пока тот с приятелем не исчез в толпе. Один раз, прежде чем скрыться из виду в массе людей, он остановился, обернулся к ней и помахал рукой. Она помахала в ответ, не зная, как расценивать то выражение, что в последний момент появилось на его лице. Какие чувства стояли за этим прощальным взглядом? Опущенные уголки рта. Глаза, блестящие в тусклом вечернем свете. Печаль? Но с чего вдруг? Ей казалось, Кё будет только рад провести какое-то время со сверстниками – немного, так сказать, выпустить пар.

Она стояла посреди огромной толпы, будто оглушенная. Мальчишки рядом не стало – и она вновь оказалась наедине со своими мыслями.

Может, она всего лишь неосознанно проецировала на внука свою тоску? В последнее время в голове у нее все чаще прокручивались недавние слова Сато: что пребывание в Ономити дает, мол, парню возможность побольше узнать о своих предках. Аяко предполагала, что совместная поездка к Мемориалу мира послужит началом, первым шагом на этом пути, но тут – по счастливой случайности – подвернулся его школьный приятель. Наверняка Кё устал от постоянного общества престарелой дамы. Старуха и юноша – сколь бесконечно разными они были! И в то же время ни один не мог существовать без другого.

Аяко в последний раз взглянула на остов Гэнбаку, склонила голову, сложила в молитве ладони, после чего развернулась и сошла с моста, медленно пробираясь сквозь толпу.

Когда она ехала в трамвае в сторону Хиросимского вокзала, то размышляла обо всем, что произошло с тех пор, как Кё приехал к ней гостить. Она не могла не заметить, что в парне произошла перемена, – это было достаточно очевидно. Несколько воскресений назад Аяко завела новую традицию – водить внука к Эми и Дзюну, в их перестраиваемый под гостиницу таунхаус. Помимо той работы, что делал Кё для магазина Сато, Аяко решила привлечь его помогать молодой семейной паре, рассчитывая поглубже включить внука в жизнь городка.

По пути он пробовал даже возмущаться:

– Что?! Я что, должен работать на них за просто так?

Аяко вздохнула. Совершенно токийское мышление!

Здесь, в провинции, взаимные услуги крайне ценились, имея наиболее высокий обменный курс. Но тогда у нее не было времени объяснять это Кё.

– Для тебя это будет хорошая практика, – просто сказала она. – И для ума полезно!

Пару воскресений спустя Аяко пошла прогуляться по горе. Судя по всему, Кё к этому часу уже закончил ремонтные работы, поскольку она обнаружила его сидящим нога на ногу в тени деревьев на щербатом валуне. Взгляд юноши скользил по водной глади, на коленке балансировал неизменный альбом.

Замерев на месте, Аяко разглядывала Кё с расстояния. На нем в тот день были майка с шортами, и хорошо видно было, насколько преобразилось его тело за прошедшее время. Он выглядел куда более подтянутым и крепким, нежели в тот весенний день, когда только приехал в Ономити. От их ежедневных прогулок к вершине горы у него развились мышцы на ногах. Руки – благодаря помощи в ремонте Эми и Дзюну – тоже как будто стали мускулистее и сильнее.

Он превращался в крепкого, здорового молодого мужчину.

И в то же время, подумалось Аяко, на лице его по-прежнему отражались какие-то переживания. Какая-то непреходящая тоска, что он привез с собой из Токио.

Он стал настолько походить на своего отца! Вот уж с чем было не поспорить…

И именно это не давало Аяко покоя.

Трамвай, грохоча, катился по рельсам, и женщина легонько покачивалась туда-сюда в такт его движению. И все те же вопросы и сомнения неотступно крутились в ее мозгу.

Справится ли она на этот раз?

Не совершит ли промашку вновь?

Вскоре она села в поезд, следующий до родного городка, и попыталась выбросить эти мысли из головы.

Аяко устроилась у окна, одна в своем отсеке, достала из сумки книжку, попыталась читать. Но мозг постоянно переключался с текста на другие вопросы. Слова романа просто проплывали мимо сознания, никак не зацепляясь.

Наконец она перевела взгляд от книги к окну и так и сидела, вглядываясь в ночной мрак и по большей части видя собственный призрачный силуэт. Бесплотную фигуру, глядящую на нее из темноты.

* * *

Кё уже пропустил в идзакая три стакана пива и чувствовал себя слегка навеселе. Пространство потихоньку поплыло вокруг него, а он пытался сфокусироваться на том, что говорила сидящая рядом девушка.

– Так ты что, и правда манга-иллюстратор?

– Ну, типа да… хотя и не совсем…

– У него офигенные рисунки! – вклинился Такеси, перегнувшись над столом. – Кё, покажи ей свой альбом!

– Ух ты, классно! – восхитилась девица.

Сидевший через стол парень курил сигарету и поглядывал на Кё с подозрением.

Кё порылся в рюкзаке, доставая скетчбук. Он предпочел бы никому не показывать свои работы, однако Такеси изо всех сил старался похвастаться школьным другом, и Кё не хотелось подвести его и показаться неблагодарным. Настроение у него немного улучшилось, и хотя сам он студентом еще не был, но тем не менее проникся духом студенческой вечеринки в компании ребят из университета, которые ели, пили и веселились. Кё сперва тихо и незаметно присоединился к ним, но Такеси, будучи шумным и чрезвычайно общительным, всем и каждому стал рекомендовать его как «друга-иллюстратора из Токио».

И из-за такого представления Кё чувствовал себя немного не в своей тарелке.

Сидящий через стол парень тоже заставлял его ощущать неловкость.

После того, как в Парке мира Кё на прощанье помахал рукой бабушке, его душу будто сжимала тоска. Ему казалось, что он бросил ее там одну. Когда он обернулся, чтобы взглянуть на нее напоследок, то был потрясен этим неожиданным образом: престарелая слабая женщина, в одиночестве стоящая на мосту. Она уже не казалась ему такой сильной и грозной, как прежде. Бабушка выглядела так, словно за те несколько шагов прочь, что он успел сделать, она состарилась на десять лет. Когда он увидел в этот миг Аяко на мосту – немного сгорбившуюся в своем кимоно и махавшую ему рукой на фоне зеленой подсветки Атомного купола, – Кё охватило сильное желание вернуться и остаться с ней. В тот момент он еще мог извиниться перед Такеси и поехать с бабушкой домой, чтобы точно знать, что с ней все в порядке. Но тут Такеси жизнерадостными криками велел ему поторопиться, иначе они потеряют друг друга в толпе, и Кё неохотно двинулся прочь, стараясь идти в одном темпе с другом.

– Ну, ты как вообще, чувак? – Такеси тут же стряхнул с себя официальность, которая была необходима перед бабушкой Кё. – Даже не представлял, что тебя тут встречу!

– Да как бы все в порядке, – пробормотал Кё.

– Кё… Да ты, смотрю, как-то похудел! И весь такой подтянутый, дружище. – Он немного помолчал, словно сомневаясь, стоит ли высказывать свое наблюдение. – Еще и хиросимский диалект успел усвоить, да?

– Я? – изумился Кё. – Пока что не заметил.

– Да ладно, не парься, чувак! – рассмеялся Такеси. – На самом деле, мне кажется, это даже круто. Я и сам был бы рад разговаривать как эти ребята, но боюсь, они решат, что я над ними прикалываюсь. Понимаешь?

Они поспешили к друзьям Такеси, стоявшим небольшим кружком.

– Ну что? Все мы члены одного клуба и хотим завалиться в какой-нибудь идзакая.

– Отлично. А что за клуб?

– Забыл уже! Я сразу в несколько записался. Может, по бадминтону? – При виде искреннего недоумения на лице Кё Такеси покатился со смеху: оба знали, что Такеси по жизни не спортсмен. – А вообще там много симпатичных девчонок, так что не парься!

– Да я… – растерялся Кё.

Тут Такеси хлопнул себя ладонью по лбу, будто что-то внезапно вспомнил.

– Ой, блин, совсем забыл… Ты что, все так же с Юрико?

– Не, – помотал головой Кё. – Мы расстались.

– Что ж, сочувствую, чел…

– Ничего, все нормально. Если честно, я даже рад. И счастлив, если у нее все хорошо.

– А что случилось-то между вами? Если ты, конечно, не против, что я расспрашиваю.

– Да все как-то само развалилось, когда я не поступил в медицинский, – помрачнел Кё. – Я сразу же выпал из ее жизненных планов. Как будто в каком-то смысле я теперь тянул ее назад. Да, если честно, в мои планы это тоже не входило.

– Да, непруха, чел… – понимающе покивал Такеси. – Представляю, как нелегко тебе пришлось весной! – Тут он легонько ткнул Кё кулаком в плечо: – А мне-то ты чего ни на одно сообщение не ответил?

– Извини, я просто… – Кё осекся. – Я…

– Да ладно, не парься! – сказал Такеси, спасая своего вконец растерявшегося приятеля. – Признаться, я сам, как начал учиться в универе, перестал поддерживать связь с ребятами из школы. Меня, конечно, мучает совесть, но мне ужасно некогда. Знаешь, как это бывает? Хотя, естественно, друзья всегда остаются друзьями, верно?

Кё кивнул, но ничего не ответил. Сам-то он не был настолько занят, чтобы не отвечать никому из друзей. По правде сказать, он просто стыдился своего поражения и не хотел тащить остальных с собой на дно. А потому спрятался от всех и не отвечал ни на одно из сообщений, пока они не перестали приходить, а он наконец не почувствовал себя в полной изоляции. В последнее время Кё даже получал удовольствие от тихой провинциальной жизни в Ономити. Это никак его не угнетало. Вот только он чувствовал, что ему недостает общения со сверстниками, не хватает их легкого и упрощенного языка.

– А ты на Обон-то домой рванешь? – спросил его Такеси. – Может, потусуемся вместе, когда будешь в Токио?

– Спасибо, конечно, но я планировал на Обон остаться у бабушки в Ономити.

Кё еще не обсуждал этот вопрос ни с матерью, ни с бабушкой. Он даже не был уверен, действительно ли сам этого хочет – или просто использует как ширму, чтобы не встречаться со своей старой компанией в Токио. Он не хотел сидеть у них грузом на шее. Все они наслаждались новой студенческой жизнью и были счастливы – и только он среди них был пессимист и неудачник. Ронин-сэй, которому нечему радоваться. И поэтому он счел для себя невозможным снова примкнуть к прежней компании, когда все собрались после вступительных экзаменов.

Уже в паре-тройке метров от компании друзей-студентов Такеси остановился:

– Ну что, чел, ты готов?

– Вполне.

– Я постараюсь познакомить тебя с самой красивой девчонкой, – пошутил Такеси. – Дай только знать, какая тебе понравится.

– Да брось, не надо! – махнул ладонью Кё. – Давай просто наверстаем упущенное. Я ужасно рад тебя видеть!

Всей гурьбой они завернули на Хондори – главную торговую улицу Хиросимы: крытую, невероятно длинную и запруженную людьми галерею, которая ни в какое сравнение не шла со скромной сётэнгаи Ономити. Здесь, в большом городе, бродили целые толпы молодых людей одного с Кё возраста – крепких и задорных, наслаждавшихся жизнью. И эта атмосфера вселенского веселья настолько не увязывалась с царящим в Парке мира духом молчаливой скорби!

Шумная, суматошная Хиросима будто бы вернула его в Токио: вокруг царило всеобщее оживление. Такси, трамваи, служащие в деловых костюмах, подтянутые офис-леди, студенты, бары, кафе, рестораны, книжные лавки, игровые центры, манга-кафе, котокафе, мейд-кафе[74]… Хиросима могла предложить практически все, что имелось в Токио. Перед юношей снова открывались необозримые возможности. В Ономити у Кё, в сущности, не было выбора. Там нечем было заняться, кроме как рисовать, учиться на курсах, заниматься ремонтом у Эми и Дзюна, а также вести беседы с бабушкой во время игры в го или совместных прогулок. Но здесь, оказавшись снова в большом городе, гуляя по улицам в компании ровесников, он почувствовал, как все его существо стремительно наполняется ощущением свободы.

Они засели в одном из сетевых идзакая вблизи Хондори, и вот теперь Кё и сам не заметил, как разговорился с девушкой, изъявившей желание посмотреть на его рисунки. С пьяной неловкостью он пошарил в рюкзаке, пытаясь нащупать скетчбук. При этом парень по другую сторону стола все курил и глядел на него с неприязнью.

– Ага, вот он, – произнес Кё, выуживая наконец альбом.

Девушка выхватила из его рук скетчбук и принялась быстро листать, разглядывая.

– Вау! Вот это да! – воскликнула она, не переставая перелистывать страницы. – Просто потрясающе!

Улыбнувшись, Кё вежливо отмахнулся от ее похвалы.

– Да ничего особенного, просто наброски.

– Ути какой кавайный! Прелестный какой лягушонок! А еще сова классная! И енот!

Сидящий напротив парень тоже просмотрел альбом, затем поднял глаза на Кё:

– А на каком факультете ты учишься?

– Ну… я в универе не учусь, – ответил тот.

– То есть ты профессиональный иллюстратор? – Он поглядел в глаза Кё.

– Не совсем… Точнее, нет.

– У тебя есть свой сайт?

– Нет.

– Или, может, профиль в «Инстаграме»[75]?

– Есть, но я ничего там не выкладываю. Я вообще стараюсь поменьше сидеть с телефоном.

– У тебя есть какие-то опубликованные работы?

– Нет.

– Тогда, прости за неделикатность… – Парень загасил окурок. – Но с какой стати ты называешь себя иллюстратором манги?

Кё даже не нашелся, как отреагировать на столь прямолинейный вопрос.

Он растерянно огляделся в поисках ответа.

Девушка перестала листать альбом и теперь ожидающе глядела на Кё, а въедливый парень сверлил его взглядом с другого края стола. Такеси тем временем с кем-то увлеченно болтал.

– Не знаю, – наконец ответил Кё. – Я не могу назвать себя иллюстратором.

– Кто ты тогда по профессии? – Парень сложил руки на груди. – У тебя есть вообще работа?

– Нет, я ронин-сэй, – признался Кё.

Парень презрительно фыркнул.

– Тебе, должно быть, очень нелегко! – Девушка отдала альбом Кё и легонько похлопала его по запястью. – Но рисунки у тебя совершенно замечательные! – сочувственно улыбнулась она.

Парень самодовольно откинулся на спинку стула и закурил новую сигарету.

– О себе обязательно нужно заявлять в глобальной сети, если ты намерен стать иллюстратором или мангакой, – продолжал он, на сей раз обращаясь уже только к девушке, как будто Кё рядом не существовало. – Я вот тоже балуюсь немного…

Чувствуя себя словно на время покинувшим телесную оболочку, Кё отстраненно наблюдал, как парень вынул смартфон, загрузил аккаунт в соцсети с несколькими тысячами подписчиков. Рисунки у него были сильно стилизованными, перенасыщенными цветом.

Кё нервно сглотнул.

– Как круто! – воскликнула девица, мигом позабыв про Кё. – Погоди, а как ты там называешься? Я тоже хочу подписаться!

Парень написал на бумажке свой никнейм. Дальше Кё лишь отстраненно наблюдал, как девушка находит это имя в интернете и принимается листать изображения на телефоне, воркуя над каждым рисунком.

Кё глотнул пива. Оно было кислым и противно теплым.

У него появилось неодолимое желание уйти. Исчезнуть из этого места. Подальше от этой компании, для которой он был чужим. Он положил на стол несколько купюр, чтобы перекрыть стоимость его пива и закусок, поднялся, подхватил рюкзак и направился к выходу. Почти у самой двери его перехватил Такеси:

– Стой, чел! Ты куда?

Кё положил ладонь ему на плечо и постарался принять спокойный и непринужденный вид. На самом деле он был искренне признателен другу.

– Хочу все же успеть на последний поезд, – объяснил Кё. – А вообще спасибо!

– Ты уверен, что успеешь? – Торопливо достав телефон, Такеси стал искать расписание. – Как-то поздно уже, чел… Оставайся-ка лучше у меня! Мы еще немножко тут побудем и пойдем. Но давай все же гляну расписание… Хи-ро-си-ма… – проговаривая вслух, напечатал он в поисковике. – О-но-ми-ти…

– Да ладно, дружище! – Кё решил воспользоваться возможностью сбежать, пока Такеси отвлекся на мобильник. – Спасибо, что пригласил! Я офигенно оторвался. – Из шкафчика у самого входа Кё вытащил свои кроссовки и как можно быстрее надел их. – До связи, ладно? Я лучше помчусь, пока не опоздал на поезд.

На этом Кё развернулся и выскочил за дверь.

Он успел услышать, как Такеси кричит ему вслед:

– Кё! Погоди! Ты уже на него не успел!

Оказавшись на улице, Кё зашагал побыстрее, стараясь как можно дальше уйти от этого идзакая. И город с готовностью поглотил его.

Глава 8

八

Аяко сняла трубку на четвертом гудке.

Наутро после поминальной церемонии она безмятежно завтракала, как вдруг затрезвонил телефон. Сперва Аяко даже замерла от удивления. Потом отложила палочки, дожевала кусочек рыбы, проглотила и лишь тогда приблизилась к нарушителю покоя, освобождая его от расшитой тканевой салфетки.

Кто бы мог звонить ей спозаранку?

– Моси-моси? – с некоторой нерешительностью сказала она в трубку.

– Здравствуйте! Я разговариваю с Табата Аяко-сан? – раздался на другом конце линии хрипловатый голос мужчины средних лет.

– Да, это я, – ответила Аяко. – А кто это?

– С вами говорит офицер Идэ. – Он чуть помолчал, видимо, для пущего эффекта. – Отделение полиции Хиросимы.

Невольно ахнув, Аяко вскинула ладонь ко рту. Она застыла, не в силах что-либо сказать.

– Вы бабушка Табато Кё-кун?

– С ним все хорошо? – сквозь пальцы спросила она.

– Да-да, в порядке. – Голос полицейского зазвучал уже не так напряженно. – Пожалуйста, не волнуйтесь. Он, похоже, немного заблудился нынче утром, так что мы подобрали его и привезли в кобан[76]. Не могли бы вы сегодня за ним приехать?

– Безусловно, офицер. Я приеду как можно скорее. Не подскажете мне адрес?

– Разумеется. Есть у вас ручка под рукой?

Офицер Идэ продиктовал ей адрес полицейского участка, и Аяко тщательно все записала в блокнотике, всегда лежавшем возле аппарата. Когда они уже готовы были попрощаться, Аяко все же не удержалась от мучившего вопроса:

– Офицер Идэ?

– Да?

– А что, у него, у моего внука, какие-то неприятности? Он что-то натворил? – волнуясь спросила она и, помолчав, добавила: – Ему ничего не угрожает?

– Всё хорошо, – дружелюбно заверил ее полицейский. – Прошу вас, не беспокойтесь, Табата-сан. Просто утром, когда мы его нашли, он был немножко… э-э… ну, скажем, не в себе. Он был в Парке мира, у моста. Двое патрульных подошли к нему, поговорили – и он держался очень вежливо и подобающе. Но все же нас слегка обеспокоило, что ему, с его же слов, еще девятнадцать лет, и нам показалось, что в пять утра все же не следует быть настолько… дезориентированным. В общем, нам просто хотелось убедиться, что юноша благополучно доберется до дома. Хотя…

В эфире повисла недолгая пауза.

– Что? – не выдержала Аяко.

– Хм… Возможно, я подробнее скажу вам при встрече… Но он, похоже… скажем… не хотел, чтобы мы вам звонили.

– В самом деле?

– Да, – коротко хохотнул Идэ. – Не говорите ему, что я вам это сказал, но мне показалось, он боится вас куда сильнее, чем нас, полицейских.

У Аяко кровь ударила в лицо – отчасти от гнева, отчасти от смущения.

– Благодарю вас, – холодно ответила она. – Скоро увидимся, офицер Идэ. И когда я приеду, у меня найдется несколько добрых слов для этого юноши. Он еще пожалеет, что вы не заперли его в камере и не выбросили ключ.

Идэ снова хохотнул, на сей раз уже немного нервно.

Повесив трубку, Аяко заказала такси до вокзала и стала собираться в дорогу. И только уже одевшись, она сообразила, что сегодня не сможет открыть кофейню. А потому позвонила на мобильный телефон Сато и спросила, не сможет ли он подойти туда и повесить на двери табличку, что, мол, по личным обстоятельствам заведение сегодня закрыто.

– Ну разумеется, Ая-тян! – воскликнул Сато и озабоченно спросил: – Все у тебя в порядке?

– Ох, этот мальчишка…

– А что случилось? – встревожился он.

– Одни неприятности!

– Ты все-таки полегче с ним, – посоветовал Сато.

– Не суйся не в свое дело, – огрызнулась Аяко. – И не забудь вывесить на дверях табличку!

Повесив трубку, она вышла из дома и направилась к главной улице, куда и попросила подать такси. Вокзал Син-Ономити, где останавливался суперэкспресс «Синкансэн», был слишком далеко от ее дома, чтобы идти туда пешком. А улочки, ведущие к дому Аяко, были пригодными для велосипеда или мопеда, но слишком узкими для автомобиля.

Сегодня она предполагала ехать в Хиросиму высокоскоростным поездом.

* * *

Кё неспешно перемещался по Нагарекаве – району ночной жизни Хиросимы. Он садился за стойку каждого попадающегося на пути питейного заведения, заказывал для начала пива, затем переходил на виски, с подавленным видом беседуя с барменами о всякой дребедени.

– А вам известно, откуда происходит слово «виски»? – спросил один из барменов у Кё, когда тот заказал себе выпить.

– Из Шотландии?

– Это да, но вы знаете, что оно означает?

– Нет, – ответил Кё. – И что?

– Оно произошло из гэльских[77] слов uisge beatha, что означает «вода жизни».

Кё пьяными глазами поглядел на янтарную влагу в стакане.

Вода жизни!

Вода часто несет в себе жизнь. Но также может нести и смерть.

Он бесцельно перебирался из заведения в заведение. Смотрел, как развеселые гуляки танцуют в Mac Bar’е под регги Боба Марли и песню группы Violent Femmes «Blister in the Sun», когда весь зал единым хором истошно орал: «Отпусти меня-а-а!» Затем он отправился в клуб Barcos и стал наблюдать, как уже совсем другая толпа молодежи поет и танцует под совсем другую музыку – что-то вроде хип-хопа и ритм-н-блюза, – нежели ценители инди в Мac’е. Так Кё заходил в очередной кабак, заказывал выпивку, некоторое время стоял, глядя на чужое веселье, после чего выходил и отправлялся в следующий. Где бы он ни оказался, везде лишь наблюдал за происходящим со стороны и ни разу ни в чем не участвовал. Он везде был чужим. Разноцветные огни баров и клубов перемигивались и сияли, подсвечивая то один, то другой стакан с выпивкой у Кё в руках. Басы из динамиков нещадно били по ушам. Сам же он продолжал отрешенно наблюдать, как танцуют парни и девчонки его возраста. Все они выглядели счастливыми и совершенно довольными жизнью. А у Кё голова была занята одной-единственной мыслью, рикошетом скакавшей по черепной коробке: как он вообще когда-то был точно таким же?

Пошатываясь, он вышел из очередного клуба и вскоре очутился в маленьком баре, где подавали пиво и гёдза[78]. Кё заказал себе порцию гёдза и стакан пива, но выпить сумел лишь половину, после чего повалился на стойку и уснул. Уже перед рассветом хозяин заведения растолкал его, сказав, что закрывается, и Кё пошел бродить по улицам Хиросимы. Ему требовалось сесть на какой-нибудь поезд до Ономити, но юноша и понятия не имел, где именно находится и как добраться до вокзала.

Утренние машины развозили из прачечных чистые полотенца по негласным борделям под условным наименованием «мыльные бани», мимо которых проходил Кё, и забирали огромные тюки грязного белья, чтобы отстирать его для будущих клиентов. У него на глазах некий мужчина вышел, покачиваясь, из такого заведения, и Кё охватила еще бо2льшая тоска. От долгой ходьбы уже гудели ноги, ступни стерлись до волдырей, но он продолжал идти мимо всех этих злачных мест, мимо секс-шопов, баров и притихших ночных клубов – средоточия бурной ночной жизни Хиросимы, уже окутанной серыми утренними сумерками, пока вновь не очутился на окраине Парка мира.

Он перешел первый мост, поглядел на тихую воду реки и пришвартованные по берегам лодки, полюбовался теплым солнечным сиянием, что пробивалось кое-где между зданиями, тянущимися до самого горизонта. В час восходящего солнца город был поистине прекрасен. Кё даже запечатлел бы его на фото, если бы на телефоне не сел аккумулятор.

広島 – «Хиро Сима» – «Широкий остров».

Вот что означали иероглифы названия! Теперь, глядя на все эти мосты, перекинутые через множество прорезавших город речушек и каналов, Кё начал понимать, почему город получил такое имя. Юноша побрел дальше по парку – к тому мосту, на котором они накануне стояли с бабушкой.

Остановившись на середине моста, Кё устремил взгляд на Атомный купол. Сейчас, в теплом рыжем сиянии солнца, остов здания смотрелся совсем иначе.

И тем не менее, чем больше Кё думал об этом, тем живее представлял, как на город неумолимо и стремительно опускается атомная бомба. Минувшей ночью он рисовал в воображении, как она падает опять: сметая все с лица земли, уничтожая всех тех людей, что пели и танцевали в ночных клубах, всех тех, кто вчера молился здесь, по берегам реки. Это не поддавалось осмыслению: как столько ярких и неповторимых жизней были одновременно оборваны страшной мгновенной смертью? Как продолжало жить и работать все остальное человечество, зная, что люди способны устроить друг другу такой немыслимый кошмар? Как вообще кто-то мог спокойно жить дальше? Юноша стал думать о том, что повидал, должно быть, его отец, будучи военным фотографом. Неудивительно, что он сделал то, что сделал…

Поглядев с моста на воду, Кё почувствовал, как в нем самом словно взбаламучивается непроглядная чернота.

Вода была тихой и спокойной. Ему внезапно захотелось испытать то же, что испытал тогда отец.

Как приятно было бы окунуться в воду.

Эта чарующе манящая прохлада, так контрастирующая с пеклом летнего дня…

Кё положил рюкзак на землю.

Забрался на каменный парапет моста.

И спрыгнул.

Всплеск в тишине.

* * *

Аяко мчалась в сверхскоростном поезде, мысленно подгоняя его вперед.

Вопросы у нее в голове проносились еще молниеноснее. Что происходит? Не потеряла ли она контроль над ситуацией? Как мальчишка оказался в полицейском участке? Не промахнулась ли она, отпустив его вчера вечером с приятелем? И как правильнее было поступить?

Она принялась нервно подергивать ногой, и когда какой-то клерк, сидевший на одном с ней ряду, презрительно покосился на нее, Аяко притихла.

Но очень скоро стала барабанить пальцами по окну.

Клерк снова было кинул презрительный взгляд на ее руку, однако, увидев, что нескольких пальцев там не хватает, в страхе вперился в свою газету. Аяко уже привыкла к тому, что многие при виде ее руки делают предположение, будто она якудза. Поначалу это сильно раздражало Аяко, но потом стало даже забавлять, что мужчины всех возрастов при ее виде так поджимают хвост! Впрочем, нынче утром она слишком переживала из-за внука, чтобы обращать на это внимание.

В Хиросиме Аяко сошла с поезда и направилась через синкансэновский выход с другой стороны станции – не тот, который использовала накануне. У вокзала было полно свободных такси. Аяко вскочила в первую же открытую дверцу и зачитала водителю адрес полицейского пункта, что продиктовал ей по телефону офицер Идэ.

В такси она мысленно прорепетировала ту выволочку, что собиралась устроить мальчишке.

Все, хватит! Это была последняя капля.

* * *

Двое патрульных выловили Кё из воды, обойдясь с ним без особой любезности.

– Какого хрена ты тут делаешь?! – наорал на него полицейский помоложе, когда они выволокли кашляющего и отплевывающегося юношу на берег реки. – Идиот безмозглый! Зачем ты это сделал? Ты что, совсем шизик? Тронутый на голову?

– Нашел ты себе неприятности, пацан… – поморщился офицер постарше.

Они отвели Кё к патрульной машине, запихали на заднее сиденье, кинули с ним рядом его рюкзачок и отвезли в ближайший кобан. От воды, стекающей с его мокрой одежды, сиденье сразу стало скользким.

Спустя недолгое время полицейские вытолкали Кё из машины и препроводили в крохотный районный участок.

За столом сидел крупный мужчина с широким добрым лицом. Волосы его были коротко острижены по бокам, чуть подлиннее – на макушке. Предплечья казались огромными, точно пара окороков, покрытых туго натянутой кожей.

– Садись давай, придурок! – велел юноше молодой патрульный, указывая на стул по другую сторону стола от старшего офицера.

Кё стремительно трезвел, хотя и пребывал еще в довольно хмельном и потрепанном виде. Он заметил, как недовольно поморщился начальник, услышав грубую речь молодого полицейского.

– Вот, офицер Идэ, нашли купающимся в реке возле Гэнбаку Дому, – доложил начальнику старший патрульный.

– Я не купался, – упрямо заявил Кё.

– Тогда что ты там делал, дебил? – вскинулся молодой. – Пытался утонуть?

Офицер Идэ внимательно поглядел в лицо Кё:

– Вы случайно упали в реку?

Не зная, что лучше сказать, Кё ответил правду:

– Нет. Я спрыгнул.

– И почему вы туда спрыгнули? – склонился к столу Идэ.

– Не знаю. – Кё опустил глаза к полу под ногами. Знать-то он, конечно, знал, но не хотел об этом говорить.

От мокрой одежды его уже начало трясти.

Идэ помолчал, задумчиво глядя на дрожащего Кё, потирая лицо ладонью и что-то взвешивая в уме.

– Яхата, – обратился он к старшему патрульному, – сходи и найди в «потеряшках» какую-нибудь сухую одежду.

– Слушаюсь, – отозвался тот.

Некоторое время Кё и Идэ сидели в молчании, в то время как полицейский помоложе время от времени ругался себе под нос, бурча «идиот» или «дебил».

– Фудзикура, – резко сказал ему офицер Идэ, – прекрати уже, слышишь?

Вскоре вернулся Яхата с теплым спортивным костюмом и полотенцем и вежливо вручил все это Кё. Юноша удалился в соседнюю каморку, чтобы как следует обтереться и сменить одежду. Когда же он вернулся назад с аккуратно завернутой в полотенце мокрой одеждой, Идэ что-то резким авторитетным тоном выговаривал патрульным.

– А теперь вы оба заберете мокрую одежду, съездите к прачечной самообслуживания и пропустите через сушилку. Когда высохнет, привезете обратно.

– Что, вдвоем? – переспросил младший полицейский, явно ошеломленный услышанным.

– Да, вдвоем, – резко сказал Идэ. – Шагом м-марш!

Оба патрульных ушли, и в комнате остались только Кё и офицер Идэ, глядевшие друг на друга через стол. Кё стал смущенно озираться. На одной стене висела подробная карта местности, на другой – плакаты, объясняющие, что то-то и то-то расценивается как преступление. На третьей стене помещались фотографии и фотороботы находящихся в розыске преступников, совершивших тяжкие преступления, и рядом были указаны суммы вознаграждения за информацию, способствующую их поимке. Кё вдруг подумалось: а если он сейчас сбежит из кобана, появится ли и его лицо в этом ряду? И сколько, интересно, предложат денег за того, кто просто прыгнул в реку?

– Ну так что? – сложил перед собой руки Идэ.

Кё вопросительно посмотрел на него. Офицер глядел с дружелюбной улыбкой.

– Что скажешь в свое оправдание?

– Я правда очень сильно сожалею.

Идэ широко улыбнулся:

– Что ж, хорошее начало. – Он придвинулся поближе к столу, приготовил лист бумаги и ручку. – Ну, а теперь, когда мы остались одни… Поведай мне в первую очередь, где ты живешь?

– В Ономити. У бабушки.

– Теперь сообщи мне свое имя, имя бабушки, а также ее адрес и номер телефона. Я с ней свяжусь и попрошу приехать тебя забрать.

– Да, сэр, – ответил Кё и тут же сам удивился, почему назвал его сэром.

– И еще… – продолжал полицейский, – ты мне как есть объяснишь, почему сиганул в реку в пять утра.

Кё нервно поерзал на сиденье. Потом вздохнул.

– Я все могу вам рассказать, офицер Идэ, – произнес он дрожащим голосом. – Только, пожалуйста, не говорите моей бабушке, что я прыгнул в реку. Не то она меня убьет.

– Ну, таких обещаний я дать, конечно, не могу. Возможно, нам все же придется ей сказать, что тебя вытащили из воды. Это если она приедет раньше, чем высохнет твоя одежда, – с усмешкой добавил он. – Но если тебе надо выговориться, я готов выслушать твою историю и обещать, что ни одна душа не узнает то, что ты мне скажешь. Если только это не будет противоречить закону. Я человек слова, так что можешь мне довериться.

Кё был еще слегка под хмелем. К тому же ему было нечего терять.

– Офицер Идэ, я еще никому в жизни об этом не говорил. Но я всегда знал, что мой отец покончил жизнь в Осаке, когда я был совсем маленьким. Он был военным фотографом, причем достаточно известным, и я всегда предполагал, что такой глубокий след в его душе оставило все то, что он видел своими глазами и фотографировал. Он принял излишнюю дозу лекарства вкупе с большим количеством алкоголя, спрыгнул в канал в Дотонбори и утонул. Я знаю, это звучит глупо и, возможно, вы мне не поверите, но клянусь, я вовсе не пытался…

– А зачем тогда ухнулся в реку?

– Не знаю. Быть может, хотел понять, прочувствовать на себе то, что он испытал перед смертью. Я никогда не знал своего отца, и думал, что, может быть, сделав то, что сделал когда-то он, я каким-то образом почувствую себя к нему ближе. Но я вовсе не хочу умирать, честное слово!

Последняя фраза не совсем соответствовала правде.

Однако Кё чересчур боялся боли. Хотя ведь и сама по себе жизнь – боль. В этом и заключалась головоломка, которую он не в силах разгадать. Впрочем, он никогда и ни с кем не делился этими мыслями. Даже сейчас.

И все же офицеру Идэ Кё стал рассказывать о себе так, как никому и никогда не открывался. Ни школьным друзьям, ни бывшей девушке. Ни – уж тем более – матери. Свои размышления об отце Кё держал под надежным замком, глубоко в себе. Но по какой-то причине этот случайный полицейский оказался более доступным и открытым для таких признаний, чем кто-либо из его семьи. И все то, о чем Кё так хотел побеседовать с матерью, с бабушкой, с близкими друзьями и о чем он не решался с ними заговорить, теперь понеслось неудержимым потоком.

– Я смирился с поступком отца, но меня все равно выводит из равновесия то, что никто из моих родных никогда мне о случившемся не говорил. Я вынужден сам складывать воедино обрывки информации, что за многие годы случайно обронили члены семьи. Мне никогда не удавалось с кем-либо о нем поговорить. Ни разу не нашелся тот, кто бы просто сел со мною рядом и рассказал о моем отце. Ну, понимаете? Каким человеком он был, чем увлекался, чем любил заниматься…

Выговорившись, Кё вытер со щек слезы и наконец поднял глаза, встретившись с Идэ взглядом. Тот ни разу не прервал юношу, пока тот говорил, и сейчас продолжал сидеть в неподвижном молчании. Кё не мог разобрать выражения его лица. Смятение? Или, может, сочувствие? Наконец Идэ чуть подвинулся в кресле, и Кё разглядел в его глазах беспокойство, заботу. В его радужках словно проявился цвет, которого раньше не было.

И тем не менее Кё не все поведал офицеру Идэ. Далеко не все! Наиболее мрачные и мучительные мысли о том, чтобы и самому расстаться с жизнью, он оставил запертыми глубоко в душе. Возможно, если ему удастся и дальше их там прятать, он все же сможет, наверное, убедить себя, что жизнь стоит того, чтобы жить.

* * *

Аяко на такси подъехала к полицейскому пункту и быстро вошла внутрь. Сердце бешено колотилось.

Мальчишка сидел за столом напротив крупного, упитанного полицейского. Оба громко покатывались со смеху на креслах, держа в руках по миске рамэна и палочки для трапезы. Стоило Аяко ступить в кабинет, мужчины притихли и поставили лапшу на стол, положили рядом палочки. На лице парня мгновенно отразился стыд, и он опустил голову, уставившись себе под ноги. Сидевший за столом офицер, увидев столь разительную перемену в поведении юноши, вскочил и церемонно поклонился Аяко.

– Должно быть, вы Табата-сан, – произнес он, разогнувшись. – Меня зовут Идэ. Мы с вами уже разговаривали по телефону, но я очень рад познакомиться лично!

– Приношу вам глубокие извинения за все неприятности, что вам доставил мой внук, – сказала Аяко, кланяясь как можно ниже, чтобы подчеркнуть всю постыдность своего положения.

– Прошу вас, не стоит извиняться! – взмахнул ладонью Идэ. – Все целы-невредимы.

– Ты! – Аяко развернулась к внуку и заговорила с яростью: – Как смеешь ты сидеть тут, веселиться?! Сейчас же извинись перед офицером Идэ, что причинил ему беспокойство!

– Прошу меня простить, – послушно сказал Кё.

– Ну что вы, право! – отмахнулся полицейский. – Это моя работа. Он составил мне отличную компанию нынче утром. Мы хорошо поговорили. Не правда ли? – Офицер Идэ повернул голову к Кё: – Ну, давай, как договаривались…

Кивнув, Кё поднялся с места и низко поклонился Аяко:

– Мне очень стыдно, бабушка, что заставил тебя так переживать. Этого больше не повторится. С моей стороны было бездумно и безответственно так себя вести. Прости меня, пожалуйста!

Идэ просиял до ушей, глядя на них обоих.

При виде его улыбки Аяко раскалилась яростью. Почему этот толстяк-полицейский не воспринимает случившееся всерьез?!

– Марш отсюда, живо! – рявкнула она внуку. – Нам пора.

Кё подхватил рюкзак и поспешил на улицу.

Аяко последовала было за ним, но уже в дверях услышала за спиной голос Идэ:

– Э-э… Табата-сан?

– Да? – обернулась к нему Аяко.

Идэ все так же стоял за своим столом.

– Можно задержать вас на пару слов?

– Разумеется.

– Я… э-э… Мне бы не хотелось, если можно так выразиться, никого обидеть своим вмешательством…

– Офицер Идэ… – Внезапно Аяко почувствовала себя невероятно уставшей. – Пожалуйста, скажите то, что вы хотели мне сказать.

– Просто, видите ли, ваш внук поведал мне кое-что… – Он, волнуясь, почесал пальцем подбородок. – То, что я обещал ему никому не рассказывать.

– Прошу извинить, что он оказался для вас такой обузой, офицер…

– Нет-нет, – покачал головой полицейский. – Это вовсе не так. Он очень славный парень.

– Учитывая, что мне пришлось два раза брать такси и мчаться на «Синкансэне» из Ономити, дабы вызволить его из вашего участка, сейчас он отнюдь не видится мне в лучшем свете.

– Да, но все же… – Идэ замялся. – Безусловно, но…

– Прошу прощения, не хочу показаться неучтивой, но что вы собирались сказать мне, офицер?

Аяко стояла, скрестив на груди руки и нервно притоптывая ногой.

– Не знаю, Табата-сан, – слегка ретировался Идэ.

– Вы не знаете?

Полицейский вздохнул.

– Наверно, мне хотелось бы сказать только вот это: пожалуйста, будьте с ним немного мягче. Он хороший парень – совсем не такой, как все эти городские панки, что сюда, к нам, попадают. Он честный и вполне достойный человек – и, кстати, очень вежливый. Вам и всей вашей семье стоит им гордиться. Ему многое необходимо вам сказать, и я уже посоветовал Кё поговорить с вами. Но, как мне показалось, есть много такого, что ему хотелось бы услышать от вас. Ну, понимаете, о его отце. То есть о вашем сыне…

Лицо Аяко полыхнуло жаром, ее всю затрясло.

– Это всё, офицер?

– Прошу меня извинить, Табата-сан, – поклонился ей Идэ. – Быть может, я вышел за рамки дозволенного.

– Хорошего вам дня.

Она резко развернулась и поспешно вышла на улицу, чтобы не высказать ничего неуместного этому служителю закона.

* * *

В молчании они ехали в обычном пассажирском поезде.

Аяко испытывала большое облегчение, что Кё цел и невредим. Утром, когда ей позвонили, ее охватило жуткое дежа-вю: точно такой же звонок прозвучал много лет назад из полиции Осаки. Успокоило ее и то, что парень, собственно, ничего серьезного не натворил. Да, она потратила целый день на то, чтобы его забрать, и это порядком раздражало, но в конечном счете Аяко обнаружила, что ее гнев вскоре сменился чем-то иным. Манера держаться у мальчишки явно изменилась. Когда Кё глядел на нее, во всем его облике ощущалось нетерпение. Жажда узнавания. Быть может, офицер Идэ сказал ему нечто такое, что изменило его настрой. Сама же она до сих пор и словом не перемолвилась с внуком. Это был тот редкий случай, когда она не знала, какую тактику в общении с ним лучше выбрать.

Вид у него был раскаивающийся, хотя Кё и не старался сам с ней заговорить, за исключением тех нескольких извинений, что он пробормотал, пока она покупала билеты на поезд.

И все же что-то сильно раздражало Аяко в этом глупом полицейском. С чего он взял, что вправе давать ей какие-либо советы по семейным вопросам? Какое ему дело? Как он вообще мог рассуждать о ее Кендзи? Откуда ему знать хоть малую толику тех страданий и горя, что Аяко пережила за свою жизнь? И с чего он вдруг решил, что смеет указывать ей, как обращаться с мальчишкой? Какая наглость! Если она захочет как-то наказать Кё, то это ей решать, а не ему!

У Кё между тем тоже много чего прокручивалось в голове. Он раз за разом вспоминал разговор, произошедший у него с офицером Идэ, и обдумывал подробнее то, что они обсуждали. Некоторые советы полицейского даже теперь внушали юноше ужас: «Поговори с бабушкой. Спроси ее обо всем, что тебе так необходимо узнать. Не надо закупоривать все эти мысли и чувства в себе. От этого никому не будет легче». Все это казалось проще простого, когда говорилось в полицейском участке и между ними двоими.

Юноша даже проникся мыслью изменить свои взаимоотношения с бабушкой. Откровенно поговорить с ней об отце, которого Кё никогда не знал. А также узнать побольше о ней самой, о том, как она сама едва не рассталась с жизнью. О том, что она чувствовала там, на Танигаве – в одиночестве и леденящем холоде. Ему хотелось узнать, что побудило ее двинуться по следам своего мужа на Гору Смерти. Не те ли чувства охватили ее тогда, что испытывал Кё, прыгая с моста в воду, как когда-то сделал его отец? Быть может, в их роду существовала неисправимая склонность к депрессии? И все же сейчас, когда Кё сидел рядом со своей деятельной, полной жизненной энергии бабушкой, подобные мысли казались ему совершенно нелепыми. Как вообще начать с ней что-то обсуждать? Он с трудом заставил себя извиниться за доставленное беспокойство. А уж задавать Аяко непростые вопросы об их семье и вовсе не представлялось возможным! Тем более он знал наверняка: она ни за что не станет на них отвечать – быть может, лишь сильнее разъярится.

И что ему делать? Как лучше поступить?

Так, всю оставшуюся дорогу домой они ни разу не заговорили.

* * *

Шли дни. Оба хранили напряженное молчание.

Это вовсе не было наказанием молчанкой, что уже устраивала Аяко внуку. Нет, они все так же разговаривали, но о бытовых, самых обыденных вещах. Они общались, но между ними ощущалась какая-то натянутая неловкость, и Аяко опасалась, что если заговорит с мальчишкой о чем-нибудь серьезном, то перестанет себя контролировать. Аяко обнаружила, что гнев ее быстро рассеялся, но слова офицера Идэ по-прежнему изводили ее, не давая покоя.

Кё, в свою очередь, слишком робел, чтобы по совету Идэ спрашивать у бабушки о том, что так хотел узнать. Он несколько раз порывался с ней заговорить, но в последний момент все же отступал. Видно, и впрямь был трусом! Неудачником.

Он искренне планировал остаться в дни празднования Обон с бабушкой, и не возвращаться в эти дни в Токио. Кё обсудил это с матерью по телефону, и она даже обрадовалась, что он так решил. Ему хотелось, чтобы мать проявила по этому поводу какие-то эмоции, а потому ее лаконичная реакция «О? Вот как?» насторожила его. Мать словно испытала облегчение, что он не приедет.

Нарисовав для Аяко ее любимого Колтрейна, Кё оставил лист с наброском на столе в гостиной. Снизу он даже подписал кличку кота, хотя потом сообразил, что в этом нет необходимости. И так было очевидно, кто именно там изображен.

Аяко чисто символически поблагодарила его, затем заключила рисунок в рамочку и тоже повесила в кафе на стену.

Юноше отчаянно хотелось, чтобы все было по-прежнему. Однако казалось, будто они все больше отдаляются друг от друга.

* * *

Когда наступил праздник Обон, бабушка разбудила Кё очень рано.

Вместе они, как всегда, в молчании позавтракали, после чего Аяко выпроводила внука из дома, и вдвоем они двинулись по узкой улочке, на которой Кё еще ни разу не был. Наконец они пришли к небольшому кладбищу, плотно заставленному маленькими могилками и обнесенному уже состарившейся каменной стеной, за которой виднелся храм. Кё уже видел это кладбище со стороны, гуляя по городу, однако никогда не бывал внутри.

Аяко взяла деревянное ведерко с черпаком на длинной ручке и принялась наполнять емкость водой. Кё, естественно, уже видел такие ведерки и бывал на подобных кладбищах, когда навещал могилы родственников с материнской стороны в Токио вместе с мамой и ее родителями. Но именно на этом кладбище он не был ни разу и никогда еще не совершал этот ритуал вместе с Аяко.

Она вручила ему деревянное ведро с водой, и Кё вслед за бабушкой понес его к могиле. Кроме того, у Аяко с собой имелась сумка, полная еды и напитков – подношений умершим, которые следовало разложить в основании могильного камня.

Когда они приблизились к фамильному захоронению, Кё увидел высеченные в камне имена своих предков. Было там и имя его отца – Табата Кендзи. Сперва Аяко и Кё омыли руки водой из ведерка, после чего принялись прибираться на могиле, понемногу плеская из черпака на камень. Было довольно раннее утро, еще не жарко, однако цикады уже вовсю заливались своей непрерывной всепоглощающей трескотней.

Когда Кё поливал из ведерка могилу отца, ему показалось, будто сквозь него прошел электрический разряд.

Не говоря ни слова, они вдвоем омыли могилу, затем разложили у основания камня угощения для усопших: баночки пива Asahi, миканы[79], разные сласти.

– Ну что, – подала голос Аяко, – не хочешь с ними о чем-нибудь поговорить?

Кё немного помолчал, размышляя, что бы сказать своему отцу, и деду, и всем лежащим здесь предкам, которых он ни разу не видел и никогда не знал. Поскольку Кё еще ни разу ни с одним из них не разговаривал, то совершенно не представлял, что сейчас сказать.

– Я очень жалею, что никогда тебя не знал, – произнес он наконец. – И жалею, что никого из вас не знал. И я очень хотел бы узнать о вас побольше.

Аяко поглядела на Кё, и на нее внезапно нахлынули чувства.

Какой же бессердечной она была, что никогда не рассказывала бедному парнишке о его погибшем отце!

Переведя взгляд снова на могилу, Аяко заговорила так, будто Кё не было рядом:

– Ты был талантливейшим фотографом! Это несомненно. Это действительно так… – Голос ее задрожал. – Но бог ты мой, как же я давила на тебя, пытаясь подчинить! И как же мы ссорились с тобою! Правда, Кендзи?

Аяко опустила голову, а Кё чуть отступил от могилы, чтобы не мешать бабушке говорить.

– Я до сих пор казню себя, Кендзи, – продолжала она. – Мне не следовало допускать, чтобы ты направил свой прекрасный дар фотографа на войну. На этот кровавый ужас и насилие… Сколько всего страшного ты, верно, там перевидал! Лучше бы я отпустила тебя в горы, как твоего отца. Лучше бы я поощряла твою так рано открывшуюся страсть к природе! Но все это я делала лишь потому, что любила тебя, Кендзи. Ты ведь это понимаешь, правда? Лишь потому, что я боялась, что горы отнимут тебя у меня, как отняли твоего отца. И тогда ты, естественно, устремился туда, где было гораздо опаснее. Чисто из неповиновения! И все же мне не следовало прекращать с тобой общаться, как я это сделала. Я пыталась все в жизни контролировать. Я думала, что, ежели не стану с тобой больше разговаривать, это заставит тебя перестать ловить пули на поле боя. Я считала, что поступаю правильно.

Кё заметил, как по щеке у Аяко скатилась слеза.

– Прости, Кендзи. Я подвела тебя.

Кё шагнул к бабушке. Он хотел протянуть к ней руку, коснуться ее, утешить, сказать, что все хорошо. Но рука словно не слушалась его.

Аяко испустила горький вздох. Кё рядом с ней протяжно выдохнул.

Оба сложили в молитве ладони. Постояли.

Затем в молчании пошли домой.

Аяко и гора: противостояние

Часть II

Хотя Кё и снедало любопытство, что же случилось с бабушкой на горе, у него не хватало духа просто подойти к ней и задать все интересующие вопросы. Отчасти он боялся, что Аяко отреагирует не лучшим образом, если он начнет расспрашивать ее о прошлом. И если он расскажет бабушке, что знает о ее альбоме с вырезками, у нее может возникнуть мысль, будто он рылся в ее вещах, чего на самом деле не было. Ведь это Колтрейн спихнул книгу с полки! Но Аяко и слушать бы не стала обвинения против кота.

Смущало Кё и то, что в таком случае ему придется признать тот факт, что он обнаружил фотографии отца, и юноша боялся, что тогда бабушка еще сильнее замкнется на этой теме и он уже никогда и ничего не услышит из того, что она хранит глубоко в себе.

А потому он продолжал, как прежде, посещать подготовительные курсы и понемногу рисовать, пока не представляя, как распорядиться тем открытием, что ему случайно подвернулось.

Однако иной раз в дело вмешивается судьба.

Кё уже примерно месяц помогал Эми и Дзюну с ремонтом в их будущем хостеле. Это был старый красивый таунхаус, в котором на данный момент, по большому счету, не хватало разве что новых окон и дверей.

Впервые Кё там оказался, когда однажды воскресным утром его привела Аяко. Поначалу юноша плохо понимал, что к чему, кроме того, что бабушка желала от него помощи молодой семейной паре. Как только Аяко ушла, он почувствовал себя комфортнее и повеселел, а Дзюн и Эми стали засыпать его вопросами: как ему на курсах, нравится ли в Ономити, была ли у него возможность попутешествовать в другие части префектуры Хиросима. Кё обнаружил, что разговаривать с этой молодой парой приятно и легко. До сих пор у него здесь не было возможности как следует пообщаться с ровесниками или хотя бы просто с близкими ему по возрасту людьми – если не считать той злополучной ночи в Хиросиме – и для Кё было долгожданным облегчением беседовать с кем-то открыто и непринужденно.

Миновав сад, где были разложены разные электроинструменты, лежали доски и стоял верстак, они прошли в будущий хостел. По пути юноше объяснили, что его привлекли, дабы таскать разные тяжести, чего уже запрещалось делать Эми – стало заметным ее интересное положение.

Итак, Кё с Дзюном приступили к работе, расчищая одну из комнат и циклюя там пол, а Эми понемногу столярничала за верстаком, время от времени делая перерывы, чтобы отдохнуть, положив ладонь на подросший животик, или дать мужчинам совет. Прежде чем приняться за дело, Дзюн вставил в портативный CD-плеер диск, и они работали под хип-хоп группы Tha Blue Herb, которой, как выяснилось, увлекался и Кё. Сам он, между тем, получал большое удовольствие как от физического труда, так и от взаимного дружеского подтрунивания. Во время работы они болтали о том, какую музыку слушали, какие телешоу смотрели, в какие видеоигры любили играть.

В одно из воскресений Кё и Дзюн привычно шлифовали половицы.

– Так что, – спросил Кё, – в какие видюхи ты играл?

– Ох… У меня уже давно нет времени, чтобы во что-либо играть! – усмехнулся Дзюн.

– Он очень сильно занят, – сказала Эми и, прищурившись на мужа, добавила: – А скоро, став отцом, он будет занят еще больше. Будет нашим добытчиком!

– Однако в моем сердце навсегда осталась слабость к гонкам Mario Kart на приставке Super Famicon, – с нежностью произнес Дзюн, подмигнув юноше.

– А я вот на ней ни разу не играл, – признался Кё. – Зато играл на Switch.

– Небось, уже вчерашний день? – усмехнулся Дзюн.

– Видишь, мой муж стареет! – с издевкой шепнула гостю Эми и рассмеялась.

Все вместе они сели отдохнуть, выпить зеленого чая, который Эми разлила из термоса по трем одноразовым пластиковым стаканчикам. Еще она достала из сумки три момидзи мандзю[80], что оказались очень кстати к чаепитию.

– Слушай, – поглядел на юношу Дзюн, отпив из исходящего паром стакана, – а как вообще ты ладишь с бабушкой?

Кё сперва не нашелся с ответом. Пауза так затянулась, что Эми даже прыснула смехом.

– Что, у нее такой грозный вид? – нервно хохотнул Кё.

Эми с Дзюном, улыбаясь, закивали.

– Немного да, – сказала Эми. – Но очень доброе сердце. А это самое главное!

– Она нас всячески поддерживает, – добавил Дзюн, вытирая лоб тыльной стороной ладони. – Когда нужна какая-то помощь или ценный совет, она всегда готова помочь.

Кё посмотрел вниз, на свои ноги в рабочих шлепанцах.

– Ну… – начал было он, но тут же засомневался, продолжать ли.

– Что? – посмотрела на него Эми.

Кё с сомнением покачал головой, но все же не смог удержаться от вопроса:

– Ребята, а вам известно, что случилось с ней на той горе?

Оба его собеседника притихли, неловко переглянулись.

– Мы мало что об этом знаем, Кё, – заговорил наконец Дзюн. – Мы относительно недавно в Ономити. Знаем лишь по слухам.

– Да, – кивнула Эми, – вряд ли мы можем точно рассказать, что случилось с твоей бабушкой. А вот Сато, например, знает куда больше.

Кё опустил взгляд, рассматривая голые деревянные доски пола.

– А почему бы тебе не спросить об этом у нее самой, Кё? – предложила Эми. – Уверена, тебе она все расскажет. Это же никакой не секрет – все ведь в городе знают, что она чуть не погибла на горе Танигава. Это вовсе не тайна…

Кё кивнул, соглашаясь, а потом склонил голову набок, будто в глубоких размышлениях.

– К тому же, как мне кажется, – задумчиво добавил Дзюн, словно разговаривая сам с собой, – единственный человек, который по-настоящему знает, что произошло в тот день на горе, – это твоя бабушка.

Эми обошла их маленькую компанию, составляя один в другой стаканчики и собирая в руку обертки от пирожков. Затем удалилась вглубь комнаты, чтобы выбросить мусор.

– А что, Кё, – заговорил заметно повеселевшим голосом Дзюн, – как насчет того, чтобы устроить в этих стенах твою выставку?

Юноша ошеломленно огляделся.

– Здесь?

Он еще раз внимательнее осмотрел помещение, представляя висящие на стенах рамки с рисунками.

– Ну да, – подтвердила вернувшаяся Эми. – Мы тут подумали: когда наконец откроется наш хостел, не сделать ли здесь небольшую экспозицию твоих работ? Мы увидели два твоих рисунка у Аяко в кафе, и нам показалось, они просто изумительные. Так как насчет того, чтобы выставить побольше произведений, над которыми ты работал в последнее время? Можем пригласить кучу друзей и устроить настоящий праздник с торжественным открытием гостиницы. Будет здорово!

Оба в ожидании ответа уставились на Кё.

– Ох… даже не знаю… – с сомнением произнес он. – Звучит очень заманчиво и все такое… Но я совсем не уверен, что у меня есть то, что я хотел бы выставить на публику.

– Ну, мы на тебя не давим, – тепло сказал ему Дзюн. – Просто вдруг тебя это заинтересует?

Кё слабо улыбнулся в ответ. В душе у него бродили сомнения.

Фло. Осень

– Ты уверена, что без меня с тобой все будет нормально? – спросила Фло, проводя ладонью по мягкой шерстке Лили.

Кошка не удостоила ее ответа.

Улегшись на коленях у Фло, Лили мирно дремала, ничуть не проникаясь теми сложными чувствами, что терзали сейчас ее хозяйку. Маленькая грудная клетка кошки медленно вздымалась и опускалась в такт посапыванию. Глаза были плотно зажмурены, а голова приткнулась в изгиб руки Фло. Как и всегда, Фло восхищалась удивительной мягкостью длинной шерсти Лили, нежно проводя по ней пальцами.

Стараясь не потревожить безмятежный сон кошки, Фло подняла голову и поглядела на уже сложенный рюкзак, ждущий ее в другом конце квартиры. Она быстро проверила в уме, все ли намеченное выполнила, готовясь к предстоящей поездке. Самое главное – обеспечить чистое белье, полотенца и постельные принадлежности для Огавы, которая на время отсутствия Фло согласилась приглядеть за кошкой. Огава была ее учителем японского языка в ту пору, когда Фло жила в Канадзаве, перебравшись туда из Портленда много лет назад по программе JET[81]. Огава как раз собиралась приехать в Токио повидаться с подругами, так что время своей поездки Фло подгадала идеально. По всей квартире она заботливо расклеила стикеры-указания, где что лежит, а также написала для Огавы пространное послание с подробнейшей инструкцией, когда и чем кормить Лили в ее отсутствие.

Фло осторожно шевельнула рукой, чтобы взглянуть на часы. Лили во сне заворчала. Чтобы успеть на поезд, следовало уже выходить. Вот только сейчас, когда теплый кошачий животик покоился у нее на коленях, мысль о том, чтобы бросить Лили и квартиру на чужое попечение, казалась Фло полной глупостью.

Да и не сумасшествие ли в целом ехать в такую даль, в Ономити, в поисках неведомого Хибики? Неужто она не могла как-то получше распорядиться своим временем?

Лили вновь переложила голову на руку Фло, устраиваясь поудобнее.

* * *

В последние несколько месяцев Фло лихорадочно пыталась найти возможность связаться с автором «Всплеска воды», известным ей только как Хибики. Она поискала эту книгу в интернете и выяснила, что вышла та не так уж много лет назад. Отзывов на нее в глобальной сети было раз-два и обчелся – в основном положительные, хотя были и негативные. Все сходились во мнении, что эта книга в Японии вообще не популярна.

Следующим шагом Фло было погуглить имя автора. При столь загадочном псевдониме оказалось довольно трудно найти какую-то информацию о писателе. Подавляющее большинство результатов сводилось к японскому виски с аналогичным названием. Также это слово на кандзи означало «эхо», что вносило еще бо2льшую сумятицу в итоги поисков.

Наилучшим вариантом действий было бы напрямую связаться с издателем Senkosha. Самым подходящим результатом поиска оказалась сомнительного вида страница сайта с адресом электронной почты, по которому Фло немедленно написала сообщение. Увы, тут же ей пришло сообщение от mailer-daemon об ошибке. Дескать, такой адрес не обнаружен. С момента ее первого посещения срок действия страницы истек, и теперь, когда Фло пыталась зайти туда еще раз, сервером выдавалась ошибка 404. К счастью, она успела записать почтовый адрес фирмы Senkosha, указанный в самом низу странички. Попутно она отметила для себя, что, как и в повести, это был адрес в Ономити. Фло тут же смекнула, что к чему: часть слова Senkosha – Senko – была отсылкой к названию древнего буддийского храма Сэнкодзи в Ономити, Храма Тысячи огней. И Фло готова была поспорить, что повесть опубликована каким-то маленьким издательством в этом городке или даже выпущена самиздатом. Она была почти убеждена, что автор книги – местный. Да и действие повести происходило в Ономити, так что все складывалось одно к одному.

Однако на этом след терялся.

Фло уже пришла идея все бросить – написать или позвонить редактору, сказать, что не смогла связаться ни с автором, ни с издательством. От этой мысли у нее похолодела кровь. Как это непрофессионально с ее стороны как переводчика – начать переводить книгу и даже отослать ее часть будущему издателю, не получив на это разрешения! Грант будет вне себя: она напрасно отняла у него время. И, возможно, он ничего больше не предложит ей для перевода.

Именно Киоко с Макото предложили Фло отправиться в Ономити, чтобы найти след издательства и, быть может, отыскать самого Хибики.

– Ты обязательно должна туда поехать! – в унисон убеждали они Фло, сидя с ней однажды в идзакая.

– Нельзя так просто сдаваться! – уверенно добавила Киоко.

– Но я боюсь, что это только навредит моему переводу… – попыталась спорить она. – Реальность может сильно разойтись с написанным.

– Ерунда какая! – воскликнула Киоко. – Напротив, это только обогатит твой текст.

Именно они купили ей билет на экспресс до Ономити. Фло была и обескуражена этим жестом друзей, и крайне смущена. Не то чтобы билет стоил так дорого, но ей было очень неловко его принимать. Она снова и снова пыталась отнекиваться, но в точности как тогда, когда она весной пыталась отказаться от совместного похода в идзакая, была не в силах справиться с железной хваткой Киоко, которая, сжав ее запястье, сунула в руку билет.

Втайне Фло была благодарна друзьям, заставившим сдвинуть это дело с места, чего она ни за что бы не сделала сама. Ей необходим был решительный толчок. Макото даже распечатал для Фло пачку постеров с QR-кодом и крупным заголовком:

– Попробуй, Фло-тян! – указал он сигаретой на листок. – Попробуй отсканировать телефоном.

Фло неохотно отсканировала QR-код – и тут же попала на веб-страницу, которую создал для нее Макото. У сайта было очень простенькое оформление на английском и японском языках с лаконичным вопросом «Вы – Хибики?» и просьбой «Пожалуйста, свяжитесь со мной». Ниже указывался адрес электронной почты Фло, а завершало все это изображение черного одноглазого кота.

– Это Колтрейн, – неуверенно пояснил Макото. – Ты рассказывала о нем. Не уверен, что он выглядит именно так, но я подумал, что благодаря этому настоящий Хибики поймет: его ищут в связи с книгой.

– Ой, Макото… – У Фло слезы навернулись на глаза.

– Нет, ну скажи, глупость? – смешливо фыркнула Киоко. – Он распечатал целую сотню этих дурацких листочков! И ума не приложу, зачем оформил все на двух языках.

– Я просто пытаюсь помочь!

– Ох, балбес… – покачала головой Киоко. – Ну что, скажи на милость, Фло будет делать с целой сотней флаеров?

Фло рассмеялась, но тут же и расплакалась.

– Что случилось? – сразу посерьезнела Киоко.

– Ты вовсе не обязана брать эти листовки, Фло-тян, – сказал Макото. – Извини, что придумал тебе лишний гемор…

– Нет, вовсе нет, – покачала головой Фло, пытаясь скрыть смущение. Стена, которую она так старательно возводила вокруг себя, в мгновение обвалилась, и теперь Фло ощущала себя ужасно открытой и незащищенной. Но, похоже, ни Киоко, ни Макото этого как будто не заметили. – Спасибо вам. Обоим. Вы – самые лучшие!

Друзья просияли.

* * *

На токийском вокзале Фло заглянула в телефон. Пришло сообщение от Огавы:

Привет, Фло-тян!

Я уже в твоей квартире. Ключ нашла без труда. Лили мяукала и ластилась, так что пришлось ее сразу угостить. Надеюсь, ты не была бы против.

Благополучно тебе съездить в Ономити! И спасибо, что пригласила остановиться у тебя в квартире вместе с Лили! Мы прекрасно друг о друге позаботимся.

Желаю тебе чудесно провести время! Будем с нетерпением ждать твоего возвращения.

Огава.

Так что Лили определенно попала в хорошие руки, и Фло почувствовала облегчение. На миг палец ее завис над иконкой «Инстаграма»[82]. В последние месяцы они с Юки все реже обменивались сообщениями, и тем не менее Фло написала, что собирается поехать в Ономити. Послание до сих пор не было помечено как прочитанное. Фло мысленно прикинула, который час сейчас в Нью-Йорке. В последнее время – попутно с тем, как их общение делалось все более редким, – в аккаунте Юки все чаще появлялись фото с одной и той же девушкой. У Фло не хватало духу спросить, вместе ли они.

Она подняла глаза к табло отправления: посадка на ее «Синкансэн» вот-вот должна была закончиться.

Когда Фло еще только подумывала о поездке, ей приходила в голову идея отправиться до самого Ономити пригородными поездами и остановиться на ночь в Осаке, как это сделал в книге Кё, однако щедрый жест Киоко и Макото избавил от лишних заморочек. От одной даже мысли, что ей столько времени придется сидеть в электричке, на душе делалось тяжело. А сэкономленные на билете деньги могли пойти на проживание.

Закинув на плечи рюкзак, Фло решительно прошла через турникет.

* * *

Она уже давно не ездила на высокоскоростном поезде.

Пользовалась им Фло еще задолго до того, как переехала в Токио. Живя в Канадзаве, она много путешествовала по Японии. Поначалу ее, видимо, немного задевал тот факт, что она вынуждена жить в провинции, а потому по выходным и праздникам Фло ездила на «Синкансэне» по таким крупным городам, как Осака, Фукуока или Токио, и завидовала своим друзьям по JET-программе, живущим в этих оживленных мегаполисах. Там были магазины, где продавали американскую еду. Там были рестораны, где подавали блюда иностранной кухни. Там устраивали шумные вечеринки. Там распахивали двери музеи и картинные галереи. Библиотеки, где были книги на английском. Книжные лавки, где тоже были книги на английском. Там имелись даже клубы любителей англоязычных книг! А что самое важное – во всех этих крупных сообществах радушно принимали неяпонцев.

Но только найдя работу в столице и переехав в Токио, Фло поняла, чего она лишилась, расставшись со своим скромным окружением в тихой Канадзаве. В сельской части Японии у нее было куда большее погружение в японский язык и культуру: в глубокой провинции мало кто владел английским. Она заметила, что там ее способности к изучению японского стремительно прогрессируют, в то время как у ее друзей, осевших в крупных городах, этот процесс застопорился, поскольку из чувства языковой принадлежности они цепко держались за свой англоговорящий круг. Работая над переводом «Всплеска воды», Фло нередко ловила себя на том, что согласно кивает, читая о впечатлениях Кё, переехавшего из большого города в провинцию. Это действительно были два совершенно разных мира.

Фло поглядела в окно на затянувшие все небо серые тучи. Было слишком пасмурно, чтобы увидеть гору Фудзи.

За окном поезда шел дождь, и, несмотря на то что стояла осень, ее любимое время года, пейзаж казался мрачным и навевал тоску. Наблюдая за каплями, усеивавшими окно вагона, Фло припомнила фразу, которую «стащила» в свой перевод из «Войны и мира»: «Dropps dripped» – «Накрапывал дождик». Она наткнулась на нее в переводе романа на английский Р. Певира и Л. Волохонской, который читала все минувшее лето.

Хотя сможет ли хоть кто-то хоть когда-то прочитать то, что у нее получилось? Если она не сумеет связаться с автором, точно без шансов.

На этом участке пути высотные токийские здания из стекла и металла сменились открытыми всем ветрам рисовыми полями, которые то и дело уступали место домам небольших городов-спутников, все больше редеющих по мере удаления от мегаполиса. Фло достала из рюкзака «Путь в ночном мраке» Сиги Наоя, который ей безумно нравился. Постепенно, по мере чтения, возбуждение от путешествия стало переходить в усталость, глаза затуманились. Фло поставила на телефоне будильник, откинула голову и закрыла глаза, наслаждаясь ощущением быстро мчащегося поезда, который разгонялся, точно готовящийся пуститься в небо самолет. Она погрузилась в дремоту, и ей приснился короткий, но очень напряженный сон: Фло гонялась по узким извилистым улочкам Ономити за Колтрейном, пытаясь забраться на гору. И казалось, поймать его она никогда не сумеет: Фло все время оказывалась шагах в десяти позади кота. И вот наконец она повернула за угол – и наткнулась на холодные безжизненные тела Аяко и Кё, лежащие на земле. Фло пыталась их разбудить, растолкать, однако они не шевелились.

Вздрогнув, она проснулась от сигнала будильника.

В Фукуяме тоже шел дождь.

* * *

Нервничать Фло начала, когда пересаживалась в Фукуяме на пригородный поезд. В ее душу закрались сомнения, вызванные неизбежно надвигающейся реальностью приезда в Ономити. Она стала думать, что, может быть, было бы лучше вообще туда не ездить. Конечно же, если она увидит реальное место действия до того, как закончит перевод, это сорвет весь рабочий процесс. Это вообще может испортить ее текст! Но как она получит разрешение на перевод повести, если не пообщается с издателем или автором?

Между тем, сев на пригородную электричку Западной японской железнодорожной компании и увидев ту же синюю полоску на боку состава, что упоминал в книге Кё, Фло мысленно перенеслась к его путешествию. Вагон мерно постукивал по рельсам, и чем ближе она подъезжала к Ономити, тем больше убеждалась, что совершает ошибку. Из окна ей уже открывалось Внутреннее море Сэто, однако сейчас, когда хмурое низкое небо отражалось в воде, оно казалось металлически-тусклым, как оружейный ствол.

И от этой царящей за окном серости Фло вспомнила о романе Юкио Мисимы «Золотой храм»[83], который читала много лет назад, в колледже, еще до переезда в Японию. Текст книги был очень туманным, и она оставила у Фло не самые лучшие воспоминания, но ее эмоциональный фон отпечатался на долгие годы. Преподаватель в Рид-колледже задал им прочесть эту книгу в рамках курса японской литературы двадцатого века – единственного, собственно, курса о Японии, который предлагался литературным факультетом. Тогда очень многое пришлось ей не по душе в романе Мисимы: и сама его книга, и то, что она узнала об авторе. Фло даже посмотрела фильм Пола Шрейдера[84], и это еще сильнее осложнило ее отношение к писателю. Мисима, совершающий харакири на крыше правительственного здания… Какой вообще в этом смысл? Зачем это делать писателю? Зачем столь одаренному человеку, имеющему столько всего, ради чего стоит жить, вот так сводить счеты с жизнью? Эта мысль заставила Фло вновь задуматься о Кендзи, отринувшем свою жизнь и талант фотографа. Зачем он совершил этот шаг? Бывает ли вообще какой-то смысл в подобных поступках? И тут же, эгоистично замкнув все на себя, Фло припомнила самые мрачные моменты собственной жизни, когда у нее тоже появлялись похожие суицидальные идеи.

Если же оставить в стороне автора и его жизнь, то в сознании сейчас больше крутилась та часть его романа, где монах, от чьего лица ведется повествование, становится одержим священным буддийским строением и испытывает ревнивую любовь к Храму Золотого Павильона – Кинкаку-дзи. Сюжет там основан на реальной истории жизни монаха, который на самом деле в 1950 году поджег Золотой Павильон в Киото. Но один фрагмент романа сейчас был особенно созвучен мыслям Фло: когда монах впервые приезжает к храму и видит его таким, каков он есть на самом деле. До этого момента он лишь читал о храме и любовался его фотографиями, но никогда не видел своими глазами. Когда монах приезжает к храмовому комплексу, чтобы увидеть это сооружение, в голове он уже создал свой образ – идеальный образ. И видя наконец Золотой Павильон, герой глубоко разочарован: погода пасмурная, небо в тучах, а сам храм – свинцово-серый и безжизненный. Монах обескуражен, он чувствует, что это творение недостойно его любви.

И тут откуда ни возьмись среди туч возникает небольшой разрыв – и на храм проливаются лучи солнца. Золотая кровля начинает сверкать и переливаться, а феникс на самой верхушке как будто взмывает в небо, расправив крылья. В единый миг монаха поражает истинное величие храма, который он уже заочно нежно любил.

И сейчас именно эта сцена романа бередила сознание Фло.

Что, если и она, как тот монах, сотворила в своем воображении такой Ономити, какого нет на самом деле? Что, если реальность не соответствует вымышленному образу? Или – что еще хуже – Фло вдруг влюбится в этот городок так же, как монах – в Золотой храм? Ведь ей все равно придется так или иначе вернуться к прежней жизни в Токио…

А наиболее леденившая душу мысль была такой: вдруг Хибики (если она даже его найдет) ответит отказом?

В этот самый момент тучи слегка разошлись, открыв небольшие участки синего неба, и высоко на склоне горы показался величественный замок Ономити[85]. Пытаясь отвлечься от тревожных мыслей, Фло сфотографировала его и загрузила снимок в «Инстаграм»[86].

Макото мгновенно лайкнул ее пост. «頑張れ！ – Удачи!» – пожелал он.

Юки тоже онлайн – Фло заметила это, когда просматривала сообщения, – и все же ее фото оставлено без реакций. Фло вздохнула. Признаться, фото она выкладывала, скорее, для того, чтобы привлечь внимание Юки, однако это не сработало.

– Ономити! Следующая остановка – Ономити! Выход на правую сторону!

* * *

Перед ней раскинулось Внутреннее море Сэто. Серое, хмурое и неприветливое, обдуваемое всеми ветрами. Она и правда оказалась здесь!

Море простиралось перед ней, и Фло неминуемо подумала о том, какие чувства испытывал Кё, оказавшись здесь также впервые.

Никакого Тануки на проверке билетов не было – работали автоматические турникеты, которые, по всей видимости, установили недавно. Первое впечатление Фло об Ономити было вовсе не таким, как у Кё: город показался ей оживленным. Разумеется, он был намного тише Токио, однако повсюду крутился народ.

В точности как и в книге, перед ней была гора, здание железнодорожного вокзала и крытая торговая галерея – сётэнгаи – слово, которое Фло замучилась переводить на английский, остановившись в итоге на тяжелом и неудобном для выговаривания «крытый маркет сётэнгаи».

Она немного покрутилась на лужайке перед вокзалом, не зная, куда лучше пойти.

Нашла бронзовую фигуру писательницы-феминистки Хаяко Фумико – памятник, который Кё назвал «отстойным». Самой Фло эта композиция таковой не показалась. Она еще ни разу не читала творений Фумико, но знала, что Юки их обожает.

Все вокруг вроде бы было таким, как представляла себе Фло, но все же слегка неожиданным. Она много раз видела фотографии этого места в интернете, однако ничто не могло сравниться с тем, что она почувствовала, оказавшись здесь в реальной жизни. Ощущая на лице мягкий морской бриз, видя зависшие над проливом тучи, слыша тихое бормотание снующих мимо прохожих.

Итак, первое, что ей требовалось сделать, – заселиться в мини-отель и избавиться наконец от рюкзака.

А потом можно будет изучать окрестности.

* * *

Мини-отель располагался в старинном перестроенном таунхаусе – матия – у самого моря, основательно реконструированном для удобства постояльцев. Заправлявшая этим заведением семейная пара приняла Фло довольно гостеприимно, и оба выглядели в точности такими, как она и представляла Дзюна и Эми. Фло еле сдержалась, чтобы не спросить их имена, уверенная, что они окажутся Эми и Дзюном, но в то же время боясь, что они представятся иначе. «Наверняка их зовут по-другому! – подумала она. – Ведь у реальности и литературного произведения не должно быть такой прямой взаимосвязи». К тому же что-то в этой паре не соответствовало персонажам из книги: эти казались более серьезными и сосредоточенно-хмурыми. Когда же Фло поднималась на второй этаж к своей комнате, то действительно услышала, как они обращались друг к другу совсем иначе, и у нее даже немного сжалось сердце: тут она ничего не могла с собой поделать.

Комната Фло была просто отличной, учитывая те деньги, что она заплатила. Окно глядело на тянущуюся вдоль берега дорогу, и из него открывался прекрасный вид на Внутреннее море. Она немного постояла у широкого окна, любуясь водными просторами.

Ей до сих пор не верилось, что она здесь!

* * *

Немного отдохнув с дороги, Фло взяла объемистую сумку с ручками, где лежала пачка распечатанных Макото листовок, и отправилась бродить по городу. Перво-наперво надо было сделать то, зачем она сюда приехала: в блокноте был записан адрес издательства Senkosha. Фло уже пыталась дозвониться по указанному там же номеру телефона – еще когда не удалось отправить электронное сообщение, – но в ответ получила только: «Данного номера не существует». Не особо рассчитывая на удачу, она тем не менее целеустремленно двинулась по указанному адресу, цепляясь за сомнительный проблеск надежды. Время от времени Фло останавливалась, прикрепляла одну из листовок Макото к доске объявлений или просто к столбу, но по большей части как можно внимательнее осматривала город.

Гуляя по Ономити, она поймала себя на том, что хочет вернуться к отдельным моментам своего перевода и слегка переработать текст. Фло узнавала те местечки, описания которых уже переводила, но при виде реально существующего объекта принималась автоматически подыскивать для него более удачное слово или фразу. «Если ничего не удастся найти, – утешила себя Фло, – это, по крайней мере, повысит точность перевода».

Хотя, опять же, если ей не удастся найти Хибики, то ни один читатель не сможет этот перевод оценить.

Поднявшись по неожиданно крутому склону, Фло оказалась на том месте, куда вел адрес Senkosha… И застыла в растерянности. Там, где должно было находиться издательство, расположилось заброшенное офисное здание с закрытыми дверями и объявлением, что скоро оно будет снесено.

Некоторое время Фло стояла неподвижно. Ее сердце бешено билось.

Этого не может быть! Или она просто не туда пришла?

Фло еще раз сверилась с картой, открыв приложение на смартфоне. Нет, все правильно! Издательство должно быть здесь.

К счастью, по другую сторону улицы расположился полицейский пункт, именуемый в Японии словом «кобан», и Фло направилась туда, чтобы спросить дорогу. В ту же минуту ей вспомнились злоключения Кё в Хиросиме и то, как в итоге он очутился в участке перед офицером Идэ. Перевести это словечко – кобан – оказалось непросто. Если бы Фло просто избавилась от него, заменив его полицейской будкой, это, пожалуй, изъяло бы из текста соответствующую часть японской культуры. К тому же, на ее взгляд, это сильно ассоциировалось с будкой Доктора Кто. Японский кобан представлял собой небольшое отдельное строение с продуманным рабочим местом для одного полицейского, который был призван обеспечивать общественный порядок в ближайших кварталах и помогать местным жителям. Расследованием же преступлений занимались более крупные отделения полиции. Большинство людей обращались в кобан, если что-то теряли или, наоборот, находили, если было нужно сориентироваться на местности или спросить дорогу, что Фло и намеревалась сейчас сделать.

Ну вот, опять она всеми мыслями ушла в перевод!

Тряхнув головой, чтобы переключиться на более насущные вопросы, Фло заглянула в кобан. Сидевший за столом полицейский замер с обескураженным видом.

– S-s-sorry, – заикаясь, сказал он по-английски и помахал рукой: – No English. Excuse me[87].

– Ничего, не беспокойтесь, – по-японски сказала Фло. – Все в порядке. Я знаю японский.

Офицер с облегчением выдохнул и улыбнулся:

– Фу-уф! Заставили вы меня поволноваться! Английский хуже всего давался мне в школе. Не поверите – заваливал все зачеты и контрольные! – хохот-нул он и добавил: – Должен сказать, вы прекрасно говорите по-японски.

– Я к вам с очень коротким вопросом, – скромно проигнорировала его комплимент Фло и достала блокнот с адресом. – Я ищу контору по этому вот адресу. Но, по-моему, пришла не туда. Единственное, что я здесь обнаружила, – вот это заброшенное здание, предназначенное к сносу.

– Да, мисс, – покачал головой полицейский. – Боюсь, вы не ошиблись. Это совершенно верный адрес. Еще несколько месяцев назад это было офисное здание, но когда съехала последняя фирма, арендовавшая там помещение, муниципалитет приговорил дом к сносу. На его месте быстро построят что-то другое: или продуктовый магазин, или патинко[88], или что-то в этом духе.

– Понятно… – Фло прикусила губу. – Надо полагать, вы не знаете такое издательство, как Senkosha?

– Senkosha? – полицейский потер подбородок. – А вы точно не хотели сказать «Сэнкодзи»? Это во-он тот храм наверху, – указал он на гору.

– Ладно, не берите в голову, – сказала Фло. – Спасибо вам большое!

– Пожалуйста, мисс. Желаю хорошо провести время!

* * *

Фло не знала, кому еще позвонить, а поговорить с кем-то ей было необходимо, чтобы как-то прояснить сознание. Причем немедленно, не откладывая ни на миг. Мрачная безнадега вернулась, грозя накрыть ее с головой. И потому Фло позвонила Огаве, которая, к счастью, почти сразу ответила:

– Фло-тян? Ты как там, в порядке? Мы с Лили только-только улеглись рядышком. Я ее о-бо-жаю! Ты, кстати, знала, что она без ума от фиолетового покрывала?

– Огава-сенсэй…

– Да? – Но тут же Огава отвлеклась на мяукающую кошку: – Лили, я не могу тебя гладить и в то же время разговаривать с твоей мамочкой! Подожди, пожалуйста. – Она снова заговорила с Фло: – Что случилось, Фло-тян?

– Простите, Огава-сенсэй, но я просто не знала, кому еще можно позвонить.

– Фло-тян, что произошло?

Остановившись у торгового автомата, Фло разглядывала витрины старых магазинов. Она представила, как Кё звонит своей матери, и подумала: не тот ли это автомат, у которого стоял юноша, когда ему потребовалось поговорить с ней? Все эти эпизоды она уже перевела. И все его слова…

Фло вздохнула – и изо всех сил постаралась изобразить радостное оживление:

– Как там Лили?

– С ней все хорошо. Точнее, у нас у обеих все отлично, Фло-тян. У тебя что-то не так?

Фло не знала, с чего начать. Мгновение – и это единственное окошко закрылось. Каким бы ни был начальный порыв с кем-то связаться, выговориться, теперь ей казалось, что для нее намного проще – и куда менее обременительно для других – вновь воздвигнуть вокруг себя стену и не дать Огаве узнать, что на душе на самом деле.

– Нет, – сказала Фло, – все хорошо. Просто беспокоюсь насчет кошки.

– О, она просто прелесть! Но ты за нас не волнуйся, а постарайся провести время с удовольствием, – ласково проговорила Огава. – Не часто тебе выпадает возможность отдохнуть!

У Фло не хватило духу признаться, что для нее это вовсе не отпуск.

Она приехала сюда, чтобы разыскать Хибики. Это была единственная причина ее поездки, и теперь, потеряв надежду, Фло была полна отчаяния.

– О, кстати! – воскликнула Огава, как будто вспомнив что-то очень важное. – Надеюсь, ты не будешь против, Фло-тян… Просто я решила подсуетиться заранее и купила для тебя подарок. Его привезут прямо тебе на дом, в Токио.

– Подарок?

– Ну да… – будто засомневавшись, сказала Огава. – Надеюсь, ты не подумаешь, что я вмешиваюсь в твой быт, но я заметила, что у тебя все шкафы и полки плотно заставлены книгами, и купила очень модный стеллажик, который всех приводит в восторг. У него, знаешь, форма извивающейся змейки, и что замечательно – такие модули хорошо друг с другом стыкуются, и ты сможешь потом комбинировать их в один большой стеллаж. Это придумал один японский дизайнер, но сейчас они популярны по всему свету.

Слушая ее, Фло не могла избавиться от стыда за беспорядочные залежи книг, которые оставила в своей квартире. Бедная наставница! Какой же бардак встретил ее там!

– Ох, Огава-сенсэй… Вам правда не стоило этого делать.

– Прошу тебя, Фло-тян! Доставь мне маленькое удовольствие!

Наконец они попрощались и повесили трубки. Напоследок Огава еще раз успела спросить:

– Фло-тян, у тебя точно все в порядке?

И Фло снова упрямо ответила, что дела идут хорошо. Просто замечательно!

«В конце концов, кто из нас скрытный японец, а кто – открытый и легкий американец, выкладывающий все как на духу!» – прозвучал в сознании голос Юки.

Фло даже не представляла, что теперь делать.

Никуда не торопясь, она прошла по всей сётэнгаи и наконец наткнулась на кофейню, которая, как ей показалось, немного походила на кафе Аяко и находилась почти в том же месте, где и представляла Фло. Заведение было очень старым, внутреннее его убранство было оформлено, пожалуй, в духе эпохи Тайсё[89]: все кругом деревянное и полированное. Немного причудливо и в каком-то смысле по-европейски. Фло села за столик, и ее принялся обслуживать худощавый мужчина средних лет в белой рубашке без галстука и в черных элегантных брюках. Принеся Фло кофе, он сделал ей комплимент насчет хорошего владения японским. Фло стала благодарить его… и вдруг заметила на стене графику в рамочке. Вскочив, она подошла поближе, чтобы рассмотреть.

Вот оно!

Тот самый Лягух!

Здесь он смотрел прогноз погоды по телевизору. И в окне на заднем плане была радуга. Почти как на рисунке Кё! А в нижнем углу иероглифами катаканы было начертано: Хибики.

Мужчина в белой рубашке с интересом наблюдал, как гостья разглядывает рисунок в рамочке. Наконец она обернулась.

– Скажите, это кофейня Аяко? – в лоб спросила Фло.

– Аяко? – Он озадаченно потер подбородок.

– Да. Пожилая дама, у которой не хватает нескольких пальцев на руке. Ведь это ее внук нарисовал?

Мужчина был совсем обескуражен.

– Боюсь, я вообще не понимаю, о чем вы…

– Кто этот Хибики?

– Увы, не имею понятия, – с неловким смешком ответил он. – Я всего лишь взялся подменить здесь свою подругу. Она уже лет пять владеет этим заведением. А ей кофейню продала пожилая чета, пожелавшая уйти от дел и спокойно пожить на пенсии.

– Понятно, – отступила от рисунка Фло.

Она вернулась за столик и продолжила пить кофе. И в то же время не могла оторвать взгляд от рисунка. Единственным различием было то, что в версии Кё Лягух смотрел метеоприложение на смартфоне, а здесь, на рисунке, – прогноз погоды по телевизору. Фло обвела взглядом стены, ища изображение Колтрейна, но такового тут не оказалось.

«Они все равно должны быть где-то здесь, – подумала она. – Они существуют на самом деле!»

* * *

Фло попыталась выбросить из головы неудачу с поисками Хибики и просто насладиться своим пребыванием в Ономити. Обратный билет до Токио был только на воскресенье, так что времени имелось предостаточно. К своему удивлению, она прекрасно выспалась ночью и набралась сил.

На следующий день Фло погуляла по городу, повсюду разыскивая некое подобие магазина компакт-дисков Сато, однако не нашла ничего, даже отдаленно похожего. Зато набрела на лавку, торгующую принадлежностями для художников: на вывеске там красовалась кошка. Фло тут же сделала снимок и загрузила его на свою страницу в соц-сети.

И снова ноль реакций от Юки. Но Фло заметила, что ее уже не так сильно и задевает. Было любопытно наблюдать: по какой-то причине чем больше она физически дистанцировалась от Юки, тем спокойнее воспринимала их разрыв. Быть может, это следствие ее «полного погружения»? Ведь сейчас она в реальности осматривала город, который так долго изучала в воображении при переводе! И теперь она загружала фотографии Ономити, скорее, для Киоко, Макото и Огавы, чтобы держать их в курсе своего путешествия, а не для того, чтобы лайк от Юки подарил ей маленькую дозу гормона счастья.

Вечером Фло не спеша бродила по узким улочкам, кружившим туда-сюда по склону горы. Подниматься на ее вершину – туда, где находился храм Сэнкодзи, Храм Тысячи огней, – она пока не планировала. Фло наметила это на следующий день: прогнозировали улучшение погоды.

Она зашла пообедать в небольшой уютный идзакая и, прислушавшись к рекомендациям официанта, насладилась прекрасными блюдами, радуясь и более низким ценам, и большей свежести местных ингредиентов, нежели в любом заведении Токио. Постепенно она начала проникаться прелестью этой поездки, забывая обо всех волнениях и перипетиях своей жизни, что ждали по возвращении домой.

На следующий день Фло встала пораньше и отправилась на поезде в Хиросиму. Она вволю погуляла по улицам города, угостилась местным окономияки в ресторанчике, что присоветовали ей Киоко с Макото, осмотрела Атомный купол, Парк мира и мемориал, помолилась за погибших. Затем она поехала на остров Миядзима. Пофотографировала нереальные, мистически-красные осенние клены, покормила местных оленей крекерами, полюбовалась закатом солнца, что садилось за знаменитые тории – ярко-красные ворота, словно плывущие по воде бухты. Оказавшись на острове, Фло не преминула купить четыре коробки момидзи мандзи – той самой выпечки, которой в книге лакомился Кё у Эми и Дзюна. Три пирожка она планировала преподнести Киоко, Макото и Огаве в качестве омиягэ – небольшого сувенира из поездки, а четвертый – оставить себе. Глядя на багряные японские клены, Фло подумала о том, что полностью согласна с мнением Аяко насчет осенних красных крон и цветения сакуры.

И все же что-то в глубине души по-прежнему не давало ей покоя.

Фло отчаянно хотела познакомить англоязычных читателей с Кё и Аяко. Ей казалось, что книга получалась замечательной. К тому же Фло очень хотелось закончить начатое.

И ей требовалось отыскать Хибики.

* * *

В последний день своего пребывания в Ономити Фло отправилась на вершину горы – к Храму Тысячи огней. По пути туда она то и дело натыкалась на разные мелкие достопримечательности, напоминавшие ей об Аяко и Кё.

На этой улочке Фло провела изрядно времени, гладя подходивших к ней кошек и делая премилые фотографии. Одну она выложила к себе на страницу. Макото, Киоко и Огава тут же ее лайкнули. Когда же Фло заглянула туда спустя полминуты, то, к своему удивлению, обнаружила и комментарий от Юки: «Классно, что ты так замечательно проводишь время!» Фло криво усмехнулась и сделала еще один пост:

Кошачий факт: по-японски «кот/кошка» – neko, что предположительно происходит от слов «спящее дитя».

Поднимаясь в гору по одной из каменных лестниц, Фло неожиданно увидела черного кота. На миг у нее даже замерло сердце. А вдруг это Колтрейн? Однако тут же она заметила, что оба глаза у него на месте: это явно был не он. Тем не менее она сфотографировала его и загрузила на свою страницу снимок.

Еще более странное чувство Фло испытала, проходя мимо местного кладбища. Наверняка это было то самое, что посещали Аяко с Кё. То, где погребен отец Кё, Кендзи. Фло обошла все кладбище, пытаясь отыскать могилу с надписью «ТАБАТА», но так ее и не нашла.

Она погуляла по парку Сэнкодзи, в воображении представляя, как изумительно красиво здесь весной, в пору цветения вишни. «А точно было бы лучше, если бы я приехала сюда с Юки? Пожалуй, что нет», – размышляла Фло, медленно бродя по дорожкам парка. Сейчас ее всецело занимало совсем иное. Ей хотелось поделиться своими чувствами в связи с этим городком – причем не только со своей бывшей партнершей, не только с Киоко, Макото и Огавой. Это было настолько прекрасное, восхитительное место! Как бы она желала, чтобы о нем узнали все на свете! Но если она не сумеет найти Хибики и получить у него разрешение познакомить с Ономити весь англоязычный мир, это будет во много раз ужаснее. Фло еще сильнее ощутила свою ответственность: как переводчик она призвана служить мостом между культурами, связывая тех, кто в силу языковых причин не мог общаться друг с другом напрямую. И теперь осознание того, что на ее пути к этому возникло серьезное препятствие, что этот самый мост пока что отгорожен от нее стеной, вызывало у Фло разочарование и невыразимую тоску.

Поднявшись на самую макушку горы, она снова сделала фото и выложила его в соцсети. И в этот момент слева ей как будто послышался непонятный звук.

Повернувшись, она увидела двоих: худощавую пожилую женщину в кимоно, а рядом с ней – юношу лет девятнадцати-двадцати в обычной молодежной одежде. Оба стояли, любуясь живописными просторами Внутреннего моря Сэто, и были погружены в какой-то интересный разговор. Причем говорила пожилая, а юноша только внимал.

В какой-то момент оба повернулись лицом к Фло.

Сомнений быть не могло!

Однако, пока она изумленно глядела на них, оба начали медленно таять в воздухе, превращаясь в ничто. Фло могла уже видеть сквозь них окрестный пейзаж. Она часто заморгала – и они исчезли совсем.

Их никогда там не было, как бы ей ни хотелось обратного… Это был всего лишь обман разума.

Осень

秋

Глава 9

九

Лето шло на убыль, потихоньку воцарялась осенняя прохлада. По утрам и вечерам погода постепенно становилась мягче и комфортнее, температура и влажность снижались. Кё с Аяко заметили, что вечерами уже намного легче уснуть, однако по утрам все чаще ловили себя на том, что, выбравшись из постели, дрожат от бодрящей свежести. Листья японского клена у пруда в садике Аяко начали окрашиваться великолепным царственным багрянцем.

В ногу со сменой сезонов шли и местные конбини: постепенно возвращалась горячая снедь, которая на лето напрочь исчезла с полок. Снова с прилавков манили ароматным паром сочные никуманы[90], одэн[91] и корн-доги, соблазняя озябших покупателей и даря им возможность легче пережить холод. В торговых автоматах многие этикетки на табло сменили синее «Холодное» на красное «Горячее».

В то время как школьники Ономити и студенты университетов наслаждались последними днями летних каникул: ездили на ближайшие пляжи, гуляли на фестивалях, путешествовали где-то с семьей, – Кё все так же посещал подготовительные курсы ёбико с их жесткой и тщательно систематизированной программой. Занятия там шли на протяжении всего лета и с приходом осени не заканчивались. Вступительные экзамены в университет должны были состояться зимой, и Кё, как и другие «ронины», должен был работать как можно усерднее в оставшееся у него драгоценное время.

Так что лето у него прошло без каких-либо примечательных событий.

Днем он занимался на курсах, а вечерами работал над рисунками. По воскресеньям Кё с утра помогал с ремонтом Дзюну и Эми, а в оставшееся время мог гулять по городу сколько душе угодно.

Ever Rest Аяко в эту пору оказался более востребованным, чем обычно. В летние каникулы в Ономити приезжали туристы не только из других городов Японии, но и со всего мира, чтобы полюбоваться этим притягательным старинным городком. Ее крошечное заведение было до отказа забито экскурсантами и вольными путешественниками, которые стекались сюда, нагулявшись по улицам, в надежде подкрепиться в одной из японских кофеен, оформленных в традиционном стиле. Из-за этого Кё начал чувствовать, что зря занимает в кафе такое ценное пространство, рассиживась за столиком, которым могли бы пользоваться приносящие деньги клиенты.

И в этот период повышенного спроса в кафе и необходимости упорной учебы Аяко с Кё, как следует обдумав ситуацию, решили, что вечерами ему лучше заниматься в другом месте. Аяко предложила местную библиотеку. Кё согласился.

За то время, что Кё прожил бок о бок с Аяко, она начала больше доверять ему в плане учебы. Он по-прежнему получал отличные оценки. Позволив внуку заниматься в библиотеке и самому контролировать необходимое для этого время, она давала ему лишнюю возможность по-настоящему повзрослеть. Если он хотел учиться, то вполне мог это делать. Если хотел употребить свое время на что-либо иное, так и пожалуйста!

Больше она его ни к чему не принуждала.

В те дни, когда поток посетителей был особенно плотным, Кё помогал бабушке в кофейне: принимал заказы, обслуживал столики как официант. Естественно, Аяко не допускала его к варке кофе и приготовлению блюд, но была в высшей степени признательна юноше за помощь. Кё нравилось общаться с гостями, приехавшими из разных частей Японии, расспрашивать, откуда они родом, делиться с ними информацией о местных особенностях – знаниями, которые он успел накопить за время пребывания в Ономити.

Но больше всего Аяко бывала благодарна внуку, когда в кофейню наведывались иностранцы. Она, в принципе, понимала английский, но стеснялась на нем говорить. Когда она училась в школе, английский преподавали прямо как латынь – словно уже мертвый язык. Предложения «препарировались» и подвергались анализу исключительно в целях изучения грамматики. Попрактиковаться же в разговорном английском у Аяко не было возможности. У Кё, напротив, имелось преимущество благодаря совершенно иному подходу к изучению языка: и в средней, и в старшей школе английским с ними занимался его носитель, так что у Кё не было ни малейших сложностей с приемом заказов у заглянувших к ним в заведение иностранцев. Аяко испытывала огромную признательность и даже гордость, видя, как бегло внук разговаривает и даже перешучивается с иностранными гостями.

Тем не менее, когда наплыв посетителей стал спадать, Аяко с присущей ей упрямостью отстранила юношу от дел, уверяя, что теперь особой надобности в его помощи нет и ему следует в первую очередь сосредоточиться на учебе, а не топтаться возле нее в кафешке.

На самом деле Аяко решила, что Кё нуждается в большей свободе. Не могла же она держать его при себе всю оставшуюся жизнь, назойливо указывая, что и как делать! Ему следовало научиться быть независимым, управлять собой и своим временем.

Сам же Кё, как ни странно, не имел ни малейшего желания отлынивать от учебы. Он с удовольствием погрузился в уже привычный режим, и идея сидеть в библиотеке, тихо повторяя теоретический материал, была для него куда предпочтительнее праздного и бесцельного шатания по улицам – чем, собственно, он и занимался почти весь прошлый год. Библиотека была отличным местом для занятий, а также для того, чтобы спокойно работать над мангой, будучи никем не потревоженным. После библиотеки он отправлялся к Аяко, та закрывала кафе, и вместе они шли на свою горную прогулку.

Когда Кё в первый раз зашел в библиотеку, то был немало удивлен, увидев за столом выдачи книг знакомое лицо.

Супруга начальника станции Оно – Митико – подняла на вошедшего взгляд:

– День добрый, Кё-кун!

– О! Здравствуйте, Митико-сан!

Она показала Кё, как работает библиотека, устроив ему маленькую экскурсию вдоль немногочисленных стеллажей с книгами, то и дело приговаривая:

– Да-а, здесь совсем не то, что в Хиросиме. Уж такая маленькая здесь библиотека, такая маленькая!..

Она провела его вдоль всех стеллажей, показав, где какие разделы находятся: художественная литература, документальная, публицистика, книги по истории, научные издания, книги по истории искусства и, разумеется, манга. Кё был вне себя от радости, когда увидел там все части манги Осаму Тэдзуки «Аяко»[92] и даже двухтомное издание автобиографической манги «Жизнь, плывущая по течению» Йосихиро Тацуми[93]. Он не задумываясь попросил их ему выдать.

Затем Митико проводила юношу в читальный зал, где стояли небольшие столики, отделенные деревянными перегородками, так что можно было сидеть и работать, и никто бы при этом не отвлекал.

Так совместные будни Аяко и Кё стали понемногу претерпевать изменения, и теперь бабушка с внуком расходились уже на весь день. Впрочем, всегда помня друг о друге.

* * *

Как-то раз в начале осени Кё сидел в библиотеке и увлеченно рисовал. Внезапно резкий мужской голос вырвал его из состояния сосредоточенности.

– Что ты тут делаешь? – отрывисто спросил некто через несколько столиков от Кё.

Юноша инстинктивно вскинул голову, решив, что неизвестный обращается к нему, однако увидел в стороне мужчину средних лет, подступившего к девушке примерно одного с Кё возраста, которая сидела, уединившись за столиком, спиной к нему и читала книгу.

Внешность у мужчины была крайне неопрятная. Сальные волосы, лоснящееся лицо, замызганная одежда – он весь был словно пропитан потом. Серая щетина на щеках. Жидкие, редеющие волосы и среднее, невзрачное телосложение. Одет он был в старый заношенный дождевой плащ, несмотря на то что дождя в этот день не было и в помине.

Что же касается девушки, ее Кё видел только со спины. Впрочем, это не помешало ему заметить, что одета она слишком стильно для провинциального Ономити – в джинсы и красивую кофточку с рисунком в осенних тонах. На спинке стула болталась легкая зеленая куртка с меховой оторочкой на воротнике. Невзирая на сердитый окрик, девушка продолжала невозмутимо сидеть перед раскрытой книгой, молча вперившись в нее взглядом, словно и не слышала вопроса мужчины. Лица незнакомки Кё не видел, но обратил внимание на ее легкие каштановые волосы, увязанные в высокий хвост, и длинную изящную шею. Судя по позе, возглас мужчины не произвел на нее никакого эффекта.

Теперь Кё то вновь сосредоточивался на рисовании, то украдкой наблюдал за этой странной парой.

– Что это ты тут читаешь? – снова спросил мужчина.

Девушка не спеша взяла со стола узорчатую закладку, вложила между страницами и закрыла издание.

– Книгу, – ответила девица. – Я просто пытаюсь спокойно почитать.

В ее голосе было что-то очень знакомое. Где же Кё мог его слышать?

– Что еще за книгу? – гаркнул в ответ мужчина, причем громкость его голоса поднялась до неприемлемого в библиотеке уровня шума.

– Художественную прозу, – тихо, но четко ответила девушка.

– Пф-ф! Пустая трата времени! – возмутился мужчина. – Зачем вообще читать беллетристику? Там все равно одно вранье!

– Вранье?

– Ну да! Все писатели – лжецы. – Мужчина, казалось, был чрезвычайно доволен своим заявлением. Он надменно качнулся чуть назад и сложил руки на груди.

– И что ты подразумеваешь под словом «лжецы»? – Положив книгу на стол, девушка терпеливо и спокойно поддерживала разговор с этим неприятным незнакомцем. Кё был уже полностью уверен, что знает ее, только никак не мог вспомнить откуда.

– А вот то, что они выдумывают в своих книгах то, чего нет на самом деле! – громко и с запалом заявил мужчина, раздраженно обводя рукой библиотеку. – Лжецы и есть! Лучше б ты почитала книжку по истории или что-то из науки. Не трать свое время на врунов!

Девушка чуть помолчала, обдумывая ответ.

– Осмелюсь с тобой не согласиться.

– Да ну?!

– Да, я считаю, ты изначально подменяешь понятия. Ложь – это неправда, которую говорящий излагает намеренно, чтобы ввести слушателя в заблуждение. И обычно это делается для достижения какой-то выгоды…

– Беллетристы за свою писанину получают деньги, так? Вот тебе и выгода!

Проигнорировав заявление перебившего ее мужчины, девица продолжила развивать свою мысль:

– Однако художественная литература – это принципиально иное. Это негласная договоренность между автором и читателем. Само даже слово «художественная» предполагает, что все это плод вымысла. И оба – и писатель, и читатель – это сознают. Так что здесь нет никакого обмана! При этом и автор, и читатель намеренно избавляются от недоверия и скептицизма для того, чтобы…

– Пф-ф! Чушь какая!

– Что ты разумеешь под словом «чушь»? Ты не согласен с тем, что я сказала?

Кё с изумлением заметил, что в ее голосе сквозит скорее искренний интерес, чем раздражение.

– Ты несешь какой-то вздор! Книги нехудожественные – исторические, научные и прочие в том же духе – пишут в поисках истины и выстраивают на фактах. А беллетристика – сущее вранье. Она не строится на правде!

– Хорошо. А откуда тебе знать, где правда, а где ложь? – склонила она голову набок. – Или ты веришь всему, что написано в каком-нибудь справочном издании, только потому, что тебе сказали, будто там правда? Думаешь, никто и никогда не писал в документальной или научно-популярной книге неправду?

– Глупости какие! – покачал головой мужчина. – Бестолковая девчонка!

Кё все это время наблюдал за ними, внимательно прислушиваясь к разговору. И размышляя над сказанным. Отчасти он даже чувствовал себя посрамленным. Ему хотелось подойти к этому странному индивиду средних лет и заставить его перестать чихвостить бедную девчонку, которая всего лишь хочет почитать. Однако чем больше он слушал ее спокойные и взвешенные ответы, тем больше понимал, что она полностью контролирует беседу и нисколько этого человека не боится.

Случись этому господину выступить таким же образом против его комиксов, Кё давно бы уже сдался и просто согласился с его словами в надежде, что тот оставит его в покое и пойдет заниматься своими делами. Сказал бы: «Да-да, манга – пустая трата времени. Ненужный хлам. Согласен. Терпеть ее не могу!»

А эта девчонка-бедолага… Она просто села почитать, а этот человек – форменный грубиян! – ни за что ни про что отнимал у нее и время, и силы.

Но если бы Кё подошел к ним и вмешался, не выглядело бы это как снисходительное заступничество в отношении девушки, которая и сама прекрасно справляется с ситуацией?

Или это он просто нашел себе предлог для невмешательства?

И все-таки от этого мужчины исходило слишком много шума, а здесь как-никак была библиотека.

В голове у Кё прокручивались, обгоняя друг друга, разные доводы и возражения, однако сам он при этом ничего не делал. Только слушал.

– Слушай, а парень-то у тебя уже есть? – между тем спросил у девушки мужчина в плаще.

– Полагаю, это, сэр, совершенно не вашего ума дело.

– Грубиянка! При такой манере разговаривать это маловероятно.

Кё уже хотел было подняться из-за столика, подойти к ним и сказать, чтобы этот человек отстал наконец от девушки, но тут к странной парочке приблизилась Митико. Полномасштабным библиотекарским натиском она немедленно двинулась на засаленный источник шума.

– Пожалуйста, Танака-сан, – вежливо проговорила она. – Мы с вами это уже обсуждали! Нельзя заявляться сюда и мешать другим читателям! Сюда приходят затем, чтобы в тишине сосредоточиться на книгах. Нельзя так вот просто врываться и с кем-то болтать, когда вам вздумается. Это библиотека!

– Но… но…

– Никаких «но»! – вскинула Митико указательный палец. – Или садитесь за столик и тихонько что-нибудь читайте, или уходите. Мы же не хотим опять вызывать сюда офицера Андо, верно?

Девушка тем временем сунула книжку, которую читала, в широкую сумку. На обложке Кё успел заметить картинку с котом в черно-белом смокинге. Подхватив сумку за ручки, она встала.

– Все хорошо, не беспокойтесь, – учтиво произнесла она, кланяясь и донимавшему ее мужчине, и Митико. – Я и так собиралась уходить. Прошу простить, что причинили беспокойство!

Она заторопилась к выходу, но прежде чем скрыться за дверью, оглянулась. Встретившись глазами с Кё, девушка улыбнулась.

Теперь он абсолютно был уверен, что они уже встречались. Вот только где?

И что могла выражать эта улыбка? То, что она потешалась над этим странным мужчиной? Или насмехалась над Кё, дразня его за то, что сдрейфил и не кинулся на помощь?

Эта улыбка прожгла юношу насквозь.

И лишь сейчас, как следует разглядев ее лицо, Кё почувствовал, как подскочило сердце. Щеки у него мгновенно покраснели.

Это была та самая девица из поезда! Та, которую он бросил в одном из баров Осаки и сбежал…

Аюми.

Он быстро опустил взгляд на свой незаконченный рисунок.

Когда Кё снова поднял глаза, девчонки не было.

Он стал поскорее набрасывать новый рисунок, отчаянно пытаясь запечатлеть ее лицо, пока оно не затерялось в памяти. Однако ему никак не удавалось уловить ее черты и отразить их в карандашных контурах и черно-белых полутенях.

– А ты можешь поподробнее рассказать, как встретила моего дедушку?

Аяко подняла взгляд от стола и изучающе всмотрелась в лицо Кё – пожалуй, даже более внимательно, чем только что глядела на доску с го. Нынешняя партия шла почти на равных, и Аяко пришлось сосредоточиться как следует.

Мальчишка определенно делал успехи!

– Как я встретила дедушку? – переспросила она, впрочем, без обычной скупости на слова. – И почему тебе вдруг захотелось это знать?

– А что, нельзя спросить?

– Нет, спросить ты можешь. Просто я вправе не ответить. – Закашлявшись, Аяко покачала головой. – Я ведь тебе уже рассказывала! Мы познакомились в университете. Занимались вместе в альпинистском клубе.

Кё задумчиво подержал в ладони белый камешек и, наконец, опустил его на доску.

Вздохнув, Аяко протянула руку и перевернула только что положенный им камень другой стороной.

– Что, опять не тем боком? – насупился Кё.

– Ну да! Иначе зачем бы я стала его переворачивать?

Юноша вгляделся в другой камешек.

– Да они, считай, одинаковые с обеих сторон, – проворчал он под нос. – Не вижу никакой разницы!

– Ну, это ты ее не видишь, верно?

Они сидели в гостиной за столом-котацу[94]. Кё с Аяко завели себе такую традицию для холодных осенних вечеров: сидеть, сунув ноги под котацу с подогревом, и играть в го. Как только по утрам и вечерам сделалось слишком свежо, Аяко вытащила из шкафа толстое стеганое одеяло, сняла с низкого столика столешницу, раскинула на оставшемся каркасе одеяло, а затем накрыла его столешницей.

Сато однажды принес им большущую сумку с миканами, которые вырастил в своем саду, так что теперь они всегда лежали горкой в вазе на столе. Затем Дзюн и Эми, беременность у которой теперь была совершенно очевидна, заглянули к ним с объемным пакетом хурмы. Кё заметил, что в городке было принято меняться и угощать друг друга продуктами, и в очередной раз подумал, насколько это разнится с холодной разобщенностью токийцев. Здесь, в Ономити, жители, казалось, беспрестанно дарили и получали в дар сезонные продукты, выращенные в собственных садах и хозяйствах: рис, картошку, миканы, лимоны, хурму и прочее. А ведь еще были разные мелочи ручной работы, которые горожане производили в качестве хобби: керамика или резьба по дереву! Так что здесь все поголовно одаривали друг друга вниманием.

Кё иногда – чисто гипотетически – размышлял, что если в таком городке случится кому лежать в канаве, то в считаные секунды кто-нибудь непременно подойдет и справится, не стряслось ли чего. В Токио же Кё не раз доводилось видеть, как жители равнодушно проходили мимо даже окровавленных людей. В Ономити такого ни за что бы не произошло! И Кё стал постепенно обнаруживать в себе чувство гордости за этот город. Юноша проникся уважением к его жителям и теперь втайне считал себя одним из них.

Время от времени между Аяко и Кё вспыхивал спор на ту или иную тему. Как правило, бабушка любила завести и настроить против себя внука, когда была его очередь ходить в го. Ему требовалось некоторое время, чтобы определиться с ходом, и пока он решал, Аяко втягивала его в какую-нибудь нелегкую дискуссию или даже спор, дабы отвлечь внимание. Это была ловкая и хитроумная тактика, которую Аяко разрабатывала для себя годами. Это было сущее трюкачество! Отвлечение противника. Победа любой ценой. И если требуется – с чудесами изворотливости.

Последний их разговор за игрой выглядел примерно так:

Аяко: Пойдешь завтра голосовать на выборах?

Кё: Я не голосую.

А: В смысле – не голосуешь?

К: В том смысле, что не голосую.

А: С чего вдруг ты такое говоришь?!

К: Я не верю в политику.

А: Ты не веришь в политику? Что за вздор!

К: Почему вздор?

А: Потому что, веришь ты в нее или нет, она все равно есть! Она существует!

К: Но от этих выборов никогда ничего не изменится, как бы ты там ни голосовала. Все политики – лжецы.

А: Вот именно поэтому ты должен пойти и проголосовать!

К: В этом нет никакого смысла!

А: Нет, есть. Твое голосование не даст расслабиться тем из них, кто врет.

К: Но ведь они все равно будут врать и дальше. Разве нет? Так какой тогда смысл?

А: Ты бессовестный эгоист! Сколько людей положило жизнь за то, чтобы у тебя было право голосовать. Представь! Женщин когда-то вообще не допускали к выборам!

К: Но я-то не женщина. И я готов умереть за свое право не голосовать.

А: Глупый ты мальчишка! Тебя не следовало бы пускать даже в автобус. И не следовало бы разрешать гулять по общественному парку. И вообще допускать к общественной жизни, если ты отказываешься голосовать. А еще ты не имеешь права ни на что жаловаться!

К: Вот и отлично! Я и не собираюсь на что-то жаловаться. Просто оставь меня в покое. Хорошо?

А: Безмозглый мальчишка! Тупица! Нюня!

К: И вообще! Разве не мне как раз позволено на что-то жаловаться? Ведь это из-за ваших голосований мы оказались в том бардаке, что сейчас творится. Разве не ваша вина в том, что все сложилось именно так, а не иначе? Так что на самом деле винить надо как раз тех, кто отдает свой голос.

А: Ходи уже! Сколько можно ждать? Целый час пялишься на эту доску!

К: Ну, я бы сделал ход куда раньше, если бы ты не стала поучать меня насчет политики.

Так они могли спорить и препираться часами, не приходя ни к каким выводам, по большей части просто придерживаясь противоположных точек зрения и тем самым заводя один другого. Таково было их обоюдное развлечение, сопутствовавшее очередной партии в го. Кё постепенно свыкся с коварной тактикой бабушки и иногда даже и сам предпринимал те же действия против Аяко.

Сейчас была ее очередь делать ход.

– Бабушка, можно я кое о чем тебя спрошу?

– О чем?

– Ну… А как ты поняла, что дедушка – именно тот человек, который тебе нужен? Как ты это поняла, когда вы встретились?

Аяко застыла с черным камешком в руке и поглядела на внука сквозь прищуренные веки. Что этот мальчишка задумал на сей раз?

– Что ты имеешь в виду? – спросила она, прощупывая почву.

– Я имею в виду… – Кё уткнулся локтем в стол, подпер ладонью подбородок и уставился в темноту за окном. – Как ты почувствовала, что в него влюбилась?

Аяко пристально вгляделась в его лицо. Оно казалось искренним.

– А что? – посмотрела она на игровое поле.

– Просто интересно.

– Хм-м… – Аяко хищно глянула на белые камешки Кё, которые намеревалась захватить. – Трудно сказать… Что меня больше всего восхитило в твоем дедушке?.. Ну, скажем, восхищение у меня вызывала его страсть к горам. Тогда, в университетские годы, у нас были общие интересы, и мы оба были страшно увлечены скалолазанием. Я никогда до этого не встречала человека, который был бы так же сильно одержим горами, как я. Это непередаваемое ощущение, когда оказываешься там, наверху, целиком во власти природы. Далеко не многие понимают это чувство! Не всякому дано понять, почему альпинист рискует жизнью ради того, чтобы испытать эту великую связь. Но, кроме всего прочего, он относился ко мне с уважением. Он был хорошим человеком.

– А если бы у вас были разные интересы? Это что, означало бы, что вы несовместимы?

Аяко покусала губу. Она бросила быстрый взгляд на фотографию мужа, стоявшую в небольшом домашнем буцудане. Он улыбался ей с черно-белого снимка. Рядом с ним улыбался и Кендзи. Оба словно побуждали ее к ответу. Аяко снова поглядела на внука:

– Совсем не обязательно. Мне кажется, главное, чтобы человек вообще питал страсть к чему-то сто2ящему. Мы с твоим дедушкой… – Тут Аяко замялась, но, поколебавшись, продолжила: – …и даже твой отец – на первых порах, до того, как он сильно увлекся фотографией… Все мы были одержимы любовью к горам. Во всех нас сидит эта страсть… – Аяко сильно закашлялась. – Как бы то ни было, я отклонилась от темы. Дело тут не в том, чем именно мы были увлечены, а скорее, в самой способности испытывать и понимать какую-то страсть. Очень многие люди живут вообще не имея ни мечты, ни амбиций, ни какой-то цели в жизни. Им хочется лишь ходить на работу, каждую ночь ложиться спать – и они довольны и счастливы. И в этом, знаешь ли, нет ничего плохого. У разных людей разные приоритеты в жизни! Как говорит старая пословица, Junin toiro[95]. Но когда ты встречаешь человека, который так же, как и ты, чем-то сильно увлечен… Не знаю… в этом все же есть что-то очень притягательное. Тебе не кажется? Особенно если вас роднит одна и та же страсть к чему-то.

– То есть все дело в его личных качествах?

– Да. А еще он был очень симпатичным. С такой, знаешь, суровой мужской красотой. – Она указала на фотографию мужа. И пока Кё отвлекся на снимок, быстро заскользила взглядом по доске. Малец наверняка где-то лопухнулся, и ей надо было немедленно этим воспользоваться. – А вообще с чего вдруг ты стал задавать мне такие глубоко личные вопросы? – Тут Аяко обнаружила искомое: прореху в позиции Кё. Его белый камешек скоро будет захвачен. Всего лишь несколько ходов! Вот только… – Ты повстречал ту, что запала тебе в душу?

Кё явно занервничал, когда она перевела стрелки на него. Это было более чем очевидно. Так что теперь-то он точно у нее в руках!

– Даже не знаю… – Кё не был уверен, что готов, так сказать, раскрыть карты.

– Это звучит чересчур расплывчато. Или ты встретил кого-то, или нет.

– Я кое-кого увидел и что-то почувствовал, но…

– Что «но»?

– Как понять точно, что это именно те чувства?

– Ну, хорошо. Вот что тебе в ней понравилось? Внешность? – Аяко положила черный камешек обратно в чашу и помахала ладонью: – Вы, мужчины, всегда падки на внешность! Все вы судите слишком поверхностно!

– Нет, дело не во внешности… – возмущенно замотал головой Кё. – В смысле, она симпатичная, но не это главное. Дело больше в том, что она говорит.

– И что именно тебе понравилось в том, что она говорит? Ее голос?

– Дело даже не в том, что она говорила, а как она это говорила. Хотя нет, не так… Наверное, то, что она говорила, мне тоже пришлось по душе. – Кё немного помолчал, задумавшись. Затем продолжил: – Быть может, это как раз и есть то, что ты говоришь о страсти к чему-то. То, как она рассуждала о литературе: сразу стало понятно, что она этим очень увлечена. И ее не волнует, что кто-то считает глупым или пустым то, что она любит. А еще она, кажется, очень смелая. Бесстрашная.

– Литература, говоришь? – улыбнулась Аяко.

Оба поглядели на игровое поле.

– Ты когда будешь ход делать, бабушка? Уже целую вечность думаешь!

Аяко покачала головой. Она сбилась со своей комбинации по захвату его камня.

Ему удалось-таки ее отвлечь.

– Какая подлая, бесчестная выходка! – пробормотала она себе под нос.

– Что такое происходит с мальчишкой? – спросил Сато.

Раздраженно фыркнув, Аяко опустила на стойку кувшин, из которого только что взялась наливать воду для Эми и Дзюна.

И так без конца! В последнее время все только и спрашивают про ее внука. Как будто с ней больше не о чем поговорить! Она уже скучала по унылым городским сплетням, что приносили ей до его приезда. А ныне как будто целый город хотел знать, что происходит с Кё! И это означало, что ей уже не удастся спокойно посидеть и послушать, к примеру, о Ямаде-сенсэе, директоре старшей школы Ономити, которого жена застукала в Хиросиме идущим за ручку с любовницей. Вот такие истории Аяко любила слушать, тихонько хихикая (хотя, естественно, сама никогда сплетни не передавала)! Но теперь складывалось впечатление, что всем куда любопытнее расспрашивать ее, как дела у Кё, нежели рассказывать ей разные пикантные новости из жизни городка, которые ей так хотелось бы послушать.

– Все нормально у него, – резко ответила она.

– Просто, как ты понимаешь, мне не хватает его общества. Я ужасно доволен тем, что он нарисовал для моей лавки, – кивнул Сато и, чуть отпив кофе, быстро проглотил. – Невероятно доволен! Я тут подумываю попросить старину Терати напечатать новую вывеску с тем логотипом, что Кё мне нарисовал, чтобы повесить над входом. Увеличу и распечатаю широким таким баннером – и наконец избавлюсь от этой отвратной старой вывески! Все равно там апостроф был не там, где надо. Кто бы мог подумать!

– А можно посмотреть? – спросил Дзюн.

– Да, пожалуйста! – Сато достал смартфон и принялся показывать Дзюну фотографии законченных рисунков Кё, что тот ему принес. – Я их все отснял.

Он передал мобильник Дзюну, и тот принялся листать изображения на экране. Эми разглядывала картинки из-за его плеча.

– Ха-ха-ха! Ну и сова! Прямо вы, Сато-сан, – один в один! И компакт-диски вместо глаз! – указала на экранчик Эми. – Очень умно! Да, отличные рисунки. – Тут она потеребила мужа за плечо и спросила его на ухо: – Интересно, станет он устраивать у нас свою выставку?

– Да, – кивнул Дзюн, – это было бы здорово. Так мы могли бы выразить свою признательность за его помощь в ремонте. Может, сделать это сразу после церемонии в День совершеннолетия?[96] Можно было бы устроить по этому поводу праздник! – Эми повернулась к Аяко: – Как думаете, ему такая мысль понравится?

– Вот уж не знаю! – вздохнула Аяко. – Это лучше спросить у него.

Теперь, когда Аяко видела, что все восхищаются искусством ее внука, настроение у нее заметно поднялось. Да, ей и впрямь порой хотелось, чтобы все перестали донимать ее вопросами о мальчишке, но в то же время это всеобщее восхищение наполняло ее гордостью.

А еще ей постоянно не давала покоя мысль о том, что лучше для самого Кё. Жизнь преподала Аяко много разных уроков. В частности, она заметила, как изменился Кендзи, когда фотография переросла из увлечения в серьезный род занятий. Она не хотела, чтобы то же самое произошло с Кё. У него сейчас было по уши дел с предстоящими вступительными экзаменами, и именно Аяко было доверено следить за тем, чтобы он вел себя как следует и успевал в учебе. Все это художество, постоянно отвлекавшее Кё, быть может, и не играло в пользу его будущего. Но глубоко в душе Аяко признавала: у парня несомненный талант.

К вершине горы ведут много путей. Это она знала очень хорошо.

А еще время и жизненный опыт научили ее, что некоторые маршруты куда проще остальных.

Она должна была помочь ему подняться на вершину. И если бы она могла ходить за него и совершать за него же ошибки, все вышло бы намного проще. Но такое не представлялось возможным.

Аяко продолжила наливать в стаканы воду для сидевших перед стойкой завсегдатаев, что возбужденно обсуждали свои планы на ее внука и его творения. Сама же она за все это время не проронила ни слова. В голове бесконечно вертелись одни и те же мысли.

В конце концов, каждый должен пройти собственный путь в жизни.

Самостоятельно.

Один.

Глава 10

十

Когда поезд подъезжал к станции Сайдзё, на платформе уже отсыпа2лись после возлияний несколько пожилых гуляк. Кё из окна вагона поглядел на мужчин, лежавших на скамейках или просто на асфальте: они даже не замечали, как другие пассажиры с невозмутимой вежливостью переступают через их простертые конечности. Многие из спящих были вполне прилично одеты – в сорочки с отглаженными воротничками и деловые брюки. При некоторых даже имелись шляпы, которые большей частью попа2дали с голов и теперь покоились рядом.

Кё взглянул на часы – еще только полдень.

Это путешествие юноше пришлось держать в строжайшем секрете от бабушки.

Аяко уж точно не понравилось бы, что он решил побывать на фестивале саке!

* * *

Расположенный примерно посередине между Ономити и Хиросимой, Сайдзё представлял собой довольно маленький городок, где располагался основной кампус Хиросимского университета. Раз в год, в октябре, здесь проходил фестиваль саке. К моменту прибытия Кё он был уже в полном разгаре. Продолжался всего пару дней, однако начинался с самого утра и шел до позднего вечера.

Высадившись с поезда, Кё переступил через спящих на платформе выпивох и направился к турникетам. Приложив билет, уже двинулся через створки, как вдруг услышал знакомый голос, радостно позвавший:

– Кё!

Обернувшись, увидел раскрасневшееся, улыбчивое лицо друга.

– Такеси! Привет! Ну, ты как?

Они слегка обнялись.

– Да вот, пока что трезвый. – Такеси утер потный лоб полотенцем. – Почти.

Стоял жаркий день октября, именуемого также koharu[97]: что-то вроде бабьего лета, ворвавшегося в октябрь с ясной голубизной неба и ярким, от души греющим солнцем.

– А где твои друзья? – огляделся Кё.

– За ограждением, – указал он большим пальцем себе за спину. – Двигай за мной!

Они стали проталкиваться через плотные компании гуляющих к основной площадке фестиваля. Когда добрались до ворот, Кё оплатил взнос и получил в руки пакет участника, а также специальный браслет, позволяющий входить и выходить через ворота. Такеси помахал уже имевшимся у него браслетом перед охранником, и они вошли в закрытую зону. На входе Кё немного нервничал: ведь чисто формально, по закону, он был еще слишком молод, чтобы употреблять алкоголь. Впрочем, его двадцатилетие было уже, можно сказать, на носу, да и смотрелся он совершеннолетним. Разумеется, он опасался новых неприятностей с бабушкой, хотя и понял уже, что в тот раз ему надо было просто отнестись ко всему спокойнее.

– Ну что, Кё, – развернулся к нему Такеси с распахнутыми от возбуждения глазами, обводя руками множество прилавков вокруг, где работники фестиваля разливали саке из огромных бутылок по пластиковым стаканчикам. – Давай-ка отведаем, что у нас тут есть изо всех сорока семи префектур!

– Нет уж, увольте! – помотал головой Кё. – Не хочу закончить праздник как те бедолаги, что вырубились прямо на платформе.

– Что, серьезно?! – На лице приятеля изобразилось изумление. – А я вот как раз думал нынче попытаться!

Засмеявшись, друзья обошли площадку, пробираясь позади веселящихся компаний. Большинство из них сидели на синих тарпаулиновых тентах, расстеленных на земле, – прямо как во время ханами. Вокруг было множество лотков с различной уличной снедью: сушеными кальмарами и рыбой, жареной лапшой и прочими жирными и солеными закусками, склоняющими утробу к возлияниям. В это время снаружи от ограждения бродили огромные толпы народа: возле супермаркетов шумели подвыпившие подростки, в парках играли музыканты, на земле тут и там без всякого стыда спали перебравшие – на закрытой территории было как будто гораздо более тихо и мирно. На деревьях были развешаны бумажные фонарики, но поджигать их пока не спешили.

Они приблизились к сидевшим кружком университетским друзьям Такеси.

– Ты не волнуйся, – шепнул он на ухо Кё, – это совсем не та компания, что в прошлый раз. Здесь очень хорошие ребята, мои однокурсники. Все со стоматологического. Хотя нет, парочка – с другой специальности.

Разувшись, Кё тихонько пристроился рядом с Такеси на синем тенте. Все по очереди представились Кё, и он сразу заметил, что компания сразу приняла его очень тепло. Это разительно отличалось от того, как он чувствовал себя на студенческой вечеринке в Хиросиме. Нынешняя компания показалась ему взрослее и солиднее, а потому Кё решил представиться как полагается, со всеми формальностями.

– Очень приятно познакомиться! Меня зовут Кё, и я ронин-сэй, – с поклоном проговорил он. – Готовлюсь к вступительным экзаменам на медицинский. Yoroshiku onegai shimasu[98], – еще раз церемонно поклонился он.

– Очень приятно познакомиться, Кё-сан! – вежливо сказали они почти хором, так же кланяясь в ответ. – Yoroshiku onegai shimasu.

– Удачи тебе на экзаменах! – пожелал худощавый парень в круглых очках с тонкой проволочной оправой, сидевший с противоположной стороны тента.

– Да-а! Удачи! – вскричали все дружно. – У тебя все получится!

– Я, кстати, тоже ронином был, – сказал парень справа с теплой сочувственной улыбкой.

– Правда, что ли, Фудзияма? – присоединился парень напротив. – Вот уж не знал! И я тоже!

Кё улыбнулся, с удовольствием вливаясь в веселую компанию, расслабившись и чувствуя себя полностью в своей тарелке. Поначалу он немного нервничал, когда решил честно представиться ронином, а не прятаться, как в прошлый раз, за старания Такеси выставить его художником. Теперь же он вежливо слушал, как новые знакомые по очереди рассказывают о своих неудачах при первом поступлении и о сдаче экзаменов на второй год. Слушая эти истории о падениях и подъемах, Кё – впервые перед сверстниками – уже не так мучился стыдом из-за своего положения в жизни. От того, как одобрительно они кивали и подбадривали его, Кё поверил, что ситуация его отнюдь не безнадежна. Что другие тоже через это прошли, и теперь у них все отлично. Постепенно в его голове стали рождаться новые соображения, и все его существо начало наполняться неведомым доселе оптимизмом.

Однако эти идеи не обрели еще достаточной словесной формы, чтобы Кё мог их как следует обдумать. Он до сих пор толком не представлял, к чему на самом деле стремится в будущем. На данный момент просто наслаждался небывалым душевным подъемом от общения с новыми людьми. Он перепробовал все виды саке, что посоветовали ему друзья Такеси. Одни напитки оказались сладкими, другие – крепковатыми, а некоторые были как сухое вино. Однако все до единого несли Кё ощущение свежести и новизны.

* * *

Кё с Такеси сидели рядом, периодически вставая, чтобы сделать кружок по прилавкам с саке и попробовать новые сорта. Прохаживались они медленно и степенно. По телу понемногу разливалось тепло, наполняя юношу спокойствием и удовлетворенностью.

В очереди за якисоба Кё нарушил немного затянувшееся молчание:

– Слушай, ты извини за прошлый раз! Понимаешь… – Тут он замялся.

– Пожалуйста, даже не заикайся! – замотал головой Такеси.

– Нет, – поднял ладонь Кё, – я должен извиниться. Мне не следовало так вот сбегать от тебя. Особенно после того, как ты представил меня своим друзьям.

– Ладно, не буду врать… – сказал Такеси. – Я, конечно, удивился, когда ты так внезапно сделал ноги. Но, видишь ли, они мне не друзья. Просто по первости в универе я пристраивался в любой клуб, надеясь познакомиться с народом. Но потом, в тот вечер, я поговорил с девчонкой, с которой вы там все болтали, – Фумико, вроде бы? – и она мне передала, что тот чувак тебе сказал. И для меня все сразу прояснилось.

Кё кивнул.

– И все же я не должен был убегать без объяснений.

– Ты не обязан ни в чем объясняться, – развернулся к нему Такеси. – Мне просто жаль, что я так тебя подставил.

– Да, очень душный тип, – сказал Кё. – Жаль, не могу натравить на него свою бабушку!

– А ведь они друг друга стоят, как думаешь?

Кё хохотнул.

– Вот уж точно устроили бы кровавую баню! – Парни дружно ухмыльнулись.

Тут подошла их очередь. Юноши заказали по порции якисоба и направились обратно к компании. Неожиданно Такеси развернулся к Кё, положив ладонь ему на плечо:

– Погоди-ка секундочку… Пока мы не вернулись, хочу кое-что тебе сказать.

– Давай.

Такеси чуть помолчал. Затем шумно выдохнул. Кё попытался удержать с ним зрительный контакт, но глаза у приятеля стали метаться по окружающему парку, ни на чем конкретно не останавливаясь, тем более на Кё.

Наконец Такеси заговорил:

– Слушай, когда будешь в Токио, не говори никому, что я… в общем… решил отчислиться.

– Отчислиться?! – Кё не мог скрыть потрясения. – Из универа?!

Такеси кивнул.

– Но почему?

– Просто мне кажется, я это не потяну, – вздохнул Такеси.

– Чего не потянешь? Учебу? Там что, такая дикая нагрузка?

– Нет, дело не в этом, – покачал головой друг. – Учиться-то очень даже просто! Но мне кажется, я не смогу всю оставшуюся жизнь вставать с утра пораньше и глядеть в чужие рты. Это совсем не мое. – На минуту задумавшись, Такеси продолжил: – Я даже не знаю, как преподнести это предкам. Они меня точно убьют.

– Уверен, они поймут твое решение, – ответил Кё, сам не очень веря своим словам.

– Думаешь? – наконец поглядел ему в глаза Такеси. – А я вот сомневаюсь. Это же стоматология! Мой отец – зубной врач. И его отец был дантистом. Это у нас передается из поколения в поколение! Отец уже решил, что, когда я закончу универ, возьмет меня к себе в клинику в Отяномидзу. Не представляю, как я ему такую новость выложу…

– А может, ты закончишь стоматологический, а потом просто станешь заниматься чем-то другим? Может, так твои родители будут довольны?

– Да, я уже об этом думал. Устроиться в какую-нибудь компанию, поставляющую стоматологические материалы или технику. Прикидывал такое. Но при мысли о том, что буду заканчивать универ по этой специальности, я понимаю, что нас ждет врачебная практика. И я представляю, что целыми днями буду смотреть, как эти стариканы после осмотра гоняют по рту розовый ополаскиватель и сплевывают в металлическую плевательницу. Всякий раз, когда я это вижу, мне кажется, что меня стошнит. Да даже сейчас, как представлю эту картинку, едва не выворачивает. Или меня просто охватывает ощущение тоски и безнадежности. И ведь это на всю жизнь, прикинь? То есть всю оставшуюся жизнь я буду смотреть, как люди ополаскивают рот, сплевывают в раковину и утирают слюни с подбородка! И так раз за разом, день за днем – до самой смерти.

Они стояли, разговаривая, а захмелевшие гуляки вокруг веселились, пели, выкрикивали тосты и смеялись.

Кё чувствовал безмерное сочувствие другу, но не знал, что сказать, чтобы тому стало легче.

– А что еще хуже, – продолжал Такеси, – мы как-то раз присутствовали на операции. Там чуваку разреза2ли десну, а потом распиливали и удаляли зуб. И я смотрел, как препод по хирургии стал пинцетом вытаскивать оттуда куски зуба. Я тогда не позавтракал, а тут еще вся эта кровища… Мне казалось, у него сейчас вся челюсть хрустнет и развалится и вся эта кровь и обломки костей засосутся в трубочку, которую медсестра совала ему в рот. – Такеси весь покраснел. – Следующее, что я помню, – как очухиваюсь на больничной койке, а медсестра говорит, что я упал в обморок. Мол, рухнул бревном назад и ударился головой. Полный вырубон!

– Вот черт…

– И мне теперь так стыдно! – Он покачал головой. – Ну да, можешь себе вообразить: стоматолог, вырубающийся при виде крови! Какое там оперативное лечение? Кто бы мог подумать, что я такой слабонервный!

Они еще немного постояли молча, держа в руках контейнеры с якисоба. Такеси залпом опрокинул стопку саке и поморщился: должно быть, оказалось не по вкусу.

– Так и куда ты двинешь вместо этого? – спросил наконец Кё и тут же об этом пожалел.

– Так это… – Его друг вытер лоб тыльной стороной ладони, все так же держа в руке контейнер. При этом одна ниточка лапши протянулась у него по щеке, но Такеси ее даже не заметил. – В том-то и вопрос, Кё. Большой вопрос! Куда мне в таком случае податься? Понятия не имею!

– А ты можешь перевестись на какой-то другой факультет?

– Не знаю.

Они обвели взглядом прочих отдыхающих, маленькими компаниями сидящих на земле и предающихся веселой атмосфере питейного фестиваля. Кё теперь казалось, будто его как отрезало от всего этого: он не знал, что посоветовать другу.

Они еще некоторое время неловко потоптались на месте. Такеси хмурился, обдумывая то, что собирался сказать. Потом почесал пальцем нос.

– Знаешь что? – поглядел он на Кё.

– Что?

– Я всегда сильно тебе завидовал кое в чем.

– Завидовал? Мне?

– Ну да, именно. – Такеси улыбнулся, однако в его улыбке затаилась печаль. Точно серебряная монетка в глубоком пруду – блеснула на миг среди камней и пропала. – У тебя есть то, что тебе по-настоящему дано. То, что тебя сильно увлекает, чем ты всегда был увлечен. Ты художник. И неважно, чем займешься в жизни. Ты всегда им был и всегда будешь.

Кё смущенно вспыхнул, замотал головой:

– Да брось…

– Это правда, Кё, – очень серьезно поглядел на него Такеси. – Ты художник, какой бы путь в жизни ты ни выбрал. У тебя действительно талант к рисованию, и ты всегда можешь этим заниматься – когда душе угодно. И неважно, на кого в итоге выучишься. Даже если по окончании универа ты пойдешь куда-то в фирму менеджером – да даже если решишь вообще не поступать, а идти работать куда-нибудь в магазин или на стройку, – с тобой всегда будет твое искусство. Это то, что никогда и никому не отнять. Это нечто совершенно особенное, Кё. Многие за такое и убить готовы!

– Но при этом я готовлюсь поступать на медицинский, чтобы учиться на врача, – без энтузиазма произнес Кё.

Тут он умолк, опустив глаза. Сам не понимая, закончил этим фразу или нет.

Нарушив долгую паузу, Такеси заговорил опять.

– Вообще-то ты не обязан это делать, чел, – сказал он, склонив набок голову. – Ты можешь заниматься тем, что тебе нравится. Это твоя жизнь. Не надо проживать ее ради кого-то другого!

Ничего нового и необычного в этом утверждении не было, однако его слова потрясли Кё.

Они уже собрались вернуться к своей компании, но Такеси снова придержал друга.

– Спасибо тебе, что выслушал! – Он положил ладонь на плечо Кё и открыто поглядел ему в глаза. – Ты, пожалуй, единственный человек, с кем я могу поделиться такими вещами.

– Да не за что, – похлопал его по спине Кё. – Всегда пожалуйста!

Они вернулись к ребятам, и когда Кё вновь поглядел на приятеля, по лицу Такеси было трудно понять, что у него в голове такая сумятица. Он шутил и смеялся с другими, словно ни о чем на свете не заботясь.

Кё поглядел в свой пустой стаканчик от саке. От слов Такеси его всего как будто лихорадило.

«Ты не обязан это делать… Это твоя жизнь».

Спустя какое-то время праздник закончился, и все потянулись прочь с огороженной территории, неспешно побрели по дороге, ведущей к железнодорожному вокзалу. Компания студентов-медиков оживленно гудела и переговаривалась, некоторые предлагали вернуться в город и еще где-нибудь тяпнуть. Особенно агитировал продолжить празднество Такеси, который к этому моменту раскраснелся и оживился не на шутку.

Но Кё чувствовал, как внутри него все больше нарастает удовлетворенное спокойствие.

В целом он выпил не так уж и много и совсем не ощущал себя пьяным.

Такеси потянул его за рукав, уговаривая пойти вместе со всеми в город и добавить, но Кё отказался. Ему пить больше не хотелось. Для Кё праздник закончился. Пора было возвращаться домой.

И вот он стоял на другой платформе в одиночестве, ожидая, когда подойдет поезд, идущий в противоположном направлении от оживленного центра Хиросимы. Обратно к Ономити. Он глядел на свою пьяненькую компанию, которая смеялась и дурачилась, махала ему руками и что-то выкрикивала, пока их не подобрал подошедший пригородный поезд с синей полосой на боку. Такеси и его друзья тут же прижались носами к стеклу, корча забавные рожицы и махая на прощанье, и Кё весело рассмеялся. Поезд медленно тронулся, унося их в прохладную вечернюю тьму – навстречу продолжению попойки уже в городе.

И Кё остался один.

Поезд был почти пустым, да и дорога обещала быть недолгой.

Достав свой любимый Walkman, Кё включил запись на пинк-флойдовской композиции «Wish You Were Here»[99], добыл он ее в секции старых подержанных кассет магазина Сато. Кё надел наушники, достал скетчбук и принялся рисовать, пытаясь мысленно сфокусироваться на тех переживаниях, что крепко засели в нем после разговора с Такеси. И они уже начали обретать некие причудливые образы на белой странице альбома.

Однако юноше недолго удалось порисовать в одиночестве: кто-то уселся на сиденье напротив.

Он вскинул взгляд и в доли секунды узнал, кто перед ним: девчонка из библиотеки. Та, с которой однажды он ехал в поезде. Та, что была в Осаке.

Аюми.

Улыбнувшись, девица помахала ему ладошкой.

Кё оцепенел, не зная, что делать.

«Черт…»

– Привет, – судя по губам, сказала она.

Кё снял наушники.

– О! Здравствуй.

– Я до сих пор храню карандаш, который ты мне дал. А еще я видела тебя в библиотеке. Я тебя помню. А ты помнишь меня?

– Аюми, – буркнул Кё, наклоняя голову, чтобы скрыть мигом зардевшиеся щеки. – Извини, что так вышло!

– Верно, Аюми, – усмехнулась девушка. – А ты представился как Кё, я не ошиблась?

– Точно, – сказал Кё, чувствуя, как после краски на лице его всего прошибло потом.

Она внимательно поглядела ему в лицо.

– Я вообще-то должна бы злиться на тебя – что ты от меня сбежал. Совсем уж трусливый поступок! Хотя ценю тот факт, что ты оставил деньги, чтобы оплатить счет. Так что, может быть, я даже тебя прощу.

Кё был не в силах подолгу выдерживать ее пристальный взгляд. Но все же теперь, когда он вновь увидел ее так близко, девица показалась юноше еще красивее, чем прежде. По легкому румянцу на щеках можно было заключить, что она тоже в небольшом подпитии. И сегодня волосы у нее не были убраны в высокий хвост, как тогда, в библиотеке.

Кё совершенно не представлял, о чем с ней говорить. Отчасти его подмывало объясниться, почему он сбежал тогда в Осаке: дескать, хотел побывать в том месте, где его умер его отец. Но разве посвятишь в такие вещи человека, которого пока так мало знаешь? А потому Кё просто уставился в ночную тьму за окном. Однако в вагоне было очень яркое освещение, и он абсолютно ничего не мог разглядеть снаружи – лишь отражение того, что было внутри. Даже когда пытался хотя бы отвести взгляд от собеседницы, то видел отражение их обоих.

Наконец Кё заметил на сиденье через проход оставленную кем-то хиросимскую газету Chugoku Shimbun и притворился, будто пытается рассмотреть там заголовки. Некоторое время они сидели в тягостном молчании. Пустой вагон пригородного поезда, слегка покачиваясь, не торопясь катился по рельсам. Остановка за остановкой, они медленно приближались к Ономити.

Время неумолимо истекало.

Но Кё не знал, что ей сказать.

Слова. Слова. Слова…

Она поглядела на его скетчбук, в который он крепко вцепился вспотевшими от волнения руками. Влажные пальцы размазывали рисунок, над которым он только что работал, и их кончики были испачканы черными чернилами.

– Все так же рисуешь? – спросила она, указывая на альбом.

– А… ну да.

– Здорово! А как дела на подготовительных курсах? Все еще хочешь стать врачом?

– Не уверен… – ответил Кё и осекся.

– А вот я тебе скажу, что тебе следует стать художником манги. Ты очень талантлив! Ты, конечно, сукин кот, который способен бросить девчонку одну в баре в Осаке, но очень одаренный сукин кот.

Кё побагровел уже до кончиков ушей.

Девица же невинным голоском продолжала:

– Скажи, а ты изображаешь то, что видишь глазами, или то, что рождается у тебя в голове? – спросила она, указывая на соответствующие части тела.

Заговорив с ней, Кё смог немного отключиться от чувства вины и охотно поддержал беседу:

– Пожалуй, и то и другое.

Девушка молча кивнула, явно ожидая продолжения. Глаза ее заблестели.

– Кое-что появляется у меня в воображении, – с готовностью продолжил он, – и иногда это переплетается с реальностью. Я даже не знаю, что возникает раньше… Ну, понимаешь… То ли я вижу нечто, а потом с этим объектом начинает происходить что-то странное, то ли сама эта идея зарождается в мозгу…

– А когда ты начал рисовать? Или когда стал видеть все это в сознании? – указала Аюми на странные спиралевидные изображения эмоций, которые он только что запечатлел в альбоме. Черное и белое, будто в неразрывном танце сплетающееся на странице. Девушка умела разговаривать так просто и непринужденно, что Кё, сам того не замечая, снова начал открываться ей.

– Наверное, когда мне было где-то пять.

– Так рано?

– Ну да… – Кё смущенно сглотнул, но все же, не в силах остановиться, продолжал рассказывать о себе: – Мама обычно брала меня с собой на работу, потому что растила меня одна. Отец… в общем, он умер, когда мне было два. Короче говоря, она врач, и она просто брала меня, маленького, с собой в больницу. Я сидел в регистратуре с медсестрами, и они по очереди за мной присматривали.

Широко распахнув глаза и кивая, девушка внимала ему так, словно ничего интереснее на свете не слышала. И Кё продолжал рассказывать, не сознавая даже тот факт, что, наверное, еще никому в жизни не рассказывал о своем детстве так подробно.

– Я был слишком маленьким, чтобы читать, а телевизора или чего-то такого в регистратуре не было. И потому иногда я просто тихонько сидел, глядя на стену. У меня не было ни бумаги, ни ручек или карандашей, чтобы рисовать.

– Жесть, – обронила Аюми.

– Ну, не так все плохо, – легонько качнул головой Кё. – Именно тогда я и начал создавать картинки в голове. Я разглядывал узоры на обоях и принимался оживлять в воображении то, что видел. Как будто смотрел свой собственный телик! Стоило дать волю воображению – и у того маленького пятнышка на стене вырастали ноги, оно превращалось в гигантского паука, а этот вот длинный, узкий и витой узор на обоях, – яростно жестикулировал он, словно описываемая им стена висела сейчас в воздухе между ними, – становился постаревшим рыцарем, что действуют в старинных европейских романах. И рыцарю предстояло убить этого паука, который тем временем соединился с другими пятнышками на обоях и превратился в дракона. Но рыцарь был уже старым и знал, что это, скорее всего, его последняя битва…

Тут Кё запнулся и поглядел на девушку, опасаясь, не оттолкнул ли ее своей болтовней.

Что, черт возьми, он несет? Машет в воздухе руками, вещает о каких-то старых рыцарях, сражающихся с драконами на обоях… Теперь она точно решит, что он шизик!

– Извини, – покачал он головой. – Тебе это все, наверное, кажется полным сумасшествием, да?

– Вовсе нет! – улыбнулась Аюми. – Даже завораживает. К тому же, ты знаешь, я понимаю, что ты чувствовал.

– В самом деле? – в недоумении спросил Кё. – Это как?

– Я знаю, что значит потерять одного из родителей в таком раннем возрасте. – Она поглядела в пол. – Моя мама умерла, когда мне было три.

Она печально посмотрела в глаза Кё, и он молча кивнул. Им не требовалось слов, чтобы выразить это, поскольку каждый знал, что чувствует другой.

Поезд между тем сильно тряхнуло, и он остановился.

Ономити.

* * *

В молчании они сошли на перрон, друг за другом миновали турникет с проверкой билетов.

«Трус! Неудачник!»

С каждым шагом эти слова словно повторялись у него в мозгу:

«Трус! Неудачник!»

– О! Гляди! – воскликнула Аюми, указывая на сотни разноцветных разукрашенных фонариков, что стояли на земле повсюду, куда ни кинешь взгляд. – Совсем забыла! – приглушенно сказала она, будто сама себе. – Сегодня же фестиваль огней! Какая красота, когда кругом фонарики!

Они переглянулись. В колеблющихся вечерних тенях, подсвеченная снизу фонарями, девушка сейчас предстала перед Кё этаким таинственным призраком.

– Мне надо домой, – сказал юноша. – Бабушка будет ждать.

– Это верно, – ответила Аюми.

Что он уловил в ее тоне?

– До свидания! – сказал Кё.

– До свидания, – опустила голову она.

Они развернулись и пошли каждый в свою сторону.

У Кё внутри словно что-то горело. Обернувшись, он увидел, как ее уменьшающаяся с каждым шагом фигурка исчезает на темном участке дорожки, неровными полосами прорезаемой светом фонарей.

– Подожди! – окликнул он, не удержавшись.

– Да? – удивленно оглянулась она.

– Мы еще увидимся?

– А как же? – Аюми пожала плечами. Ему показалось, или она тоже улыбнулась? – Если хочешь, заходи повидаться в кафе Yamaneko[100]. Я работаю там по средам. Ты ведь знаешь, где это?

Он кивнул, хотя и понятия о том не имел. Выяснить же можно и попозже!

– Тогда пока.

– Пока…

Она уже хотела идти дальше, как вдруг что-то вспомнила:

– Ах да!

– Что? – поглядел ей в глаза Кё.

– Можешь приходить, – широко улыбнулась она, и глаза ее заблестели в свете фонарей, – если обещаешь, что больше не сбежишь, как в прошлый раз.

У Кё внутри все словно скрутило. Но ведь она всего лишь шутит?

– Обещаю.

– Тогда до встречи. – Она развернулась и торопливо ушла, не увидев, как его щеки снова краснеют.

Еще некоторое время он, мысленно ругая себя, глядел в темноту – ей вслед. Затем тоже повернулся и пошел домой.

– Кафе Yamaneko… Кафе Yamaneko… – снова и снова бубнил Кё по пути.

Итак, Yamaneko.

* * *

Когда Кё вернулся домой, бабушка еще не ложилась спать. Дожидаясь его прихода, она сидела, сунув ноги под котацу, и читала книгу.

– Okaeri[101], – сказала она, перелистнув страницу, но даже не подняла взгляд.

– Tadaima, – ответил Кё, снимая в гэнкане обувь, и прошел в дом.

Он сел напротив нее за столик и уставился на доску с го.

– Твой ход, – напомнила Аяко, все так же не поднимая глаз.

– Да? – забывшись в приятных грезах, отозвался юноша.

Опустив книгу, бабушка прищурилась, внимательно глядя на внука.

Что это с ним такое? Может, перебрал?

– Ну, как прошел фестиваль саке? – поинтересовалась она, прекрасно зная, где он провел день.

– Вполне неплохо, – рассеянно ответил Кё.

Аяко подняла бровь. С мальчишкой что-то явно происходило, раз он даже не попытался скрыть свою поездку на фестиваль.

Спустя некоторое время Кё нарушил молчание:

– Бабушка?

– Что такое?

– А где находится кафе Yamaneko? Сдается мне, я был там один раз, но не могу припомнить, где это.

– А зачем оно тебе? И с чего это вдруг ты решил поддержать бизнес моих конкурентов? – попыталась отшутиться Аяко. – Чем тебе моя кофейня не нравится? Хочется кофе – заходи ко мне и пей!

– Да просто так.

– Если бы просто так, то ты бы, наверное, об этом не расспрашивал. Так ведь?

Кё пожалел, что не смог немного обождать. Ведь он мог бы выяснить это с помощью смартфона, когда уединится в своей комнате.

– Ну пожалуйста!

– Что «пожалуйста»?

– Скажи мне, пожалуйста, где это!

Вздохнув, Аяко отложила книжку.

– Ну, давай мне бумагу и ручку. Набросаю тебе карту.

– Спасибо, бабушка!

Слушая объяснения Аяко, которая тут же схематично нарисовала карту, Кё чувствовал, как сердце колотится все сильнее. Кафе оказалось внизу, в прибрежной части города, и как только бабушка начала изображать туда дорогу, юноша сразу уяснил, где это, но тем не менее выслушал ее до конца. Отчасти он даже удивлялся, почему ему было просто не посмотреть это на телефоне, чем узнавать у бабушки. Но видно, в глубине души у него была потребность с кем-то поделиться своим радостным волнением.

Аяко, в свою очередь, не видела ничего особенного в том, что у нее спрашивают дорогу: для нее это было привычной ситуацией. Но вместе с тем, объясняя внуку, где находится кафе, она не могла не чувствовать, что с парнем произошла какая-то внезапная перемена. Хотя и не могла уловить, какая именно. Ничего плохого в этом не было! Кё слушал ее вежливо и внимательно, но все же что-то происходило – это было видно по его отстраненному и словно остекленевшему взгляду.

Что-то в нем определенно изменилось.

Глава 11

十一

Прошло совсем немного времени, как до Аяко стали доходить кое-какие слухи. В маленьких городках вести разносятся невероятно быстро! Если, скажем, Кеико – девушка, работающая в билетной кассе небольшого кинотеатра у вокзала, – увидела, как однажды вечером двое зашли в кино, то довольно скоро она сболтнула об этом почтальону Ото, доставившему ей почту. А почтальон Ото за чашечкой зеленого чая обмолвился парой словечек со священником Тада, завернув поболтать к нему в храм. Вполне естественно, что священник Тада не замедлил поделиться этим с Миюки, по вторникам приходившей прибираться в храме. А та не могла не рассказать своей матери то, что поведал священник. Было совершенно в порядке вещей, что мать Миюки шепнула об этом на ухо библиотекарше Митико. Ну а дальше был лишь вопрос времени, когда Митико сообщит об этом мужу, пришедшему домой пообедать, а тот, в свою очередь, расскажет новость Сато, зайдя в идзакая Ittoku за вокзалом, чтобы пропустить стаканчик после работы. И Сато, как можно предположить, ни минуты не колеблясь, на следующий же день затронул эту тему за утренним кофе у Аяко.

– Слышал, у юного Кё появилась девушка, – с тихой усмешкой обмолвился он.

– Что? – резко повернула голову Аяко, точно кошка, услышавшая внезапный шорох.

Тут Сато стало очевидно, что она и понятия об этом не имеет, и он самодовольно ухмыльнулся.

– Да вот поговаривают, он тут давеча ходил в кино с некой юной леди, – с беззаботным видом сообщил Сато. – Смотрели «Токийскую историю».

– Интересно, с чего бы ему смотреть такой старый черно-белый фильм? – Оставшимся указательным пальцем Аяко задумчиво почесала подбородок.

– Может, у его девушки просто хороший вкус? – склонил голову набок Сато.

Аяко поглядела на него прищурившись:

– И что за девушка?

– Зовут Аюми. – Взяв чашку с горячим кофе, Сато подул на пар. – Работает в кафешке Yamaneko.

– Аюми?

Теперь все встало на свои места.

– Кажется, да. – Сато сделал глоток кофе, и его самодовольная мина вмиг сменилась досадой: он вновь обжег язык. Поставив чашку на блюдце, Сато поскорее хлебнул воды со льдом из стакана, как всегда поставленного Аяко рядом, и, выпучив глаза, погонял ледяные кубики по рту.

Аяко устремила взгляд в окно, на далекую морскую гладь.

– Я поняла, что с ним что-то происходит…

– Лав из ин зе эр[102], – еле внятно напел по-английски Сато из-за кубиков льда.

– И кто эта девушка? – снова спросила Аяко и тут же принялась выдавать вопрос за вопросом: – Она из местных? А как ее фамилия? Что о ней известно? Ты кого-нибудь знаешь, кто бы хорошо был с ней знаком?

Сато отрицательно покачал головой и наконец проглотил воду.

– Насколько мне известно, она не из местных. – Замолчав, он вскинул ладонь, давая понять: стоп! – Слушай, Ая-тян, давай-ка ты, пожалуйста, не кипятись и ничего не порти!

Аяко это уязвило.

– Мне просто интересно. Это как-никак мой внук!

– Да. Но ты ведь не хочешь все испортить и ее отпугнуть?

– Я всего лишь хочу узнать о ней побольше. – Аяко упрямо выпятила подбородок. – Это что, преступление? Поинтересоваться, с кем мой внук болтается по городу!

Сато поерзал на стуле.

– Ну… Единственное, что я знаю, – что она учится в университете.

– И на кого она учится? В каком университете?

– В Хиросимском. В кафе лишь подрабатывает. Живет в Ономити и на поезде мотается на лекции. Мне все это Оно, начальник станции, поведал.

– Любопытно… – Аяко легонько постучала пальцем по губе. – Почему, интересно, она не предпочла жить в большом городе или в Сайдзё, в кампусе, как остальные студенты?

– Как я уже сказал, может, у девушки просто хороший вкус. – Самодовольная улыбка стала постепенно возвращаться, про обожженный язык он уже забыл.

– Ну да. Или не от мира сего. – Аяко в раздумьях уставилась в стену. – Интересно…

– Да ладно тебе! – усмехнулся Сато. – Давай только, пожалуйста, без деспотичной хватки, не то спугнешь бедную девчонку!

– Пф-ф! – фыркнула, приходя в себя, Аяко. – Я и не собиралась!

Она принялась варить себе кофе, думая о том, как бы получше взяться за этот вопрос.

Первое, что требовалось сделать, – встретиться с девицей. Это было очевидно.

Аяко необходимо было точно знать, что происходит.

В последнее время она заметила в мальчишке сразу несколько перемен. Причем чем дальше, тем более тревожных. Аяко было отрадно наблюдать, как ее внук привыкает к ритму жизни их маленького городка. Он делал успехи на подготовительных курсах, и это не могло ее не радовать. Но вот что больше всего восхищало Аяко, так это расцвет его творческих способностей. Она считала, что у парня несомненный талант, и видела в этом еще и новую возможность для себя – возможность исправить те ошибки, что в прошлом допустила с Кендзи. Именно Аяко отбила у сына охоту к альпинизму и теперь не могла не признаться себе, что активно им манипулировала, не допуская, чтобы он ходил в горы, как его отец. Теперь она ясно видела, что должна была сделать тогда: не мешать Кендзи развивать свое увлечение.

Вот только ее внуку совсем не нужно было, чтобы какая-то девчонка пришла и все в его жизни порушила. Юношеская любовь – это прекрасно, но всему свое время. Если эта девица просто морочит ему голову и не питает серьезных ответных чувств, это может сильно сказаться на его психике. А это, в свою очередь, может повредить его увлечению графикой. Наверняка должен быть способ встретиться с девушкой и выяснить ее намерения! Кё сейчас совсем не нужно в жизни новых драм, и вообще хочется как можно меньше подобной чепухи. В данный момент Кё необходима ясная голова, чтобы или сосредоточиться на учебе и успешно сдать вступительные экзамены, или (что, как показалось Аяко, ему самому было куда больше по душе) стать художником манги. Именно ей мать Кё доверила приглядеть за сыном, и Аяко никак не могла допустить, чтобы в последнюю минуту все пошло прахом просто потому, что он влюбился.

Порядок и безопасность в его жизни – вот что сейчас было главным для Аяко.

И если эта девица станет для Кё преградой на его пути к счастью…

Значит, ей придется уйти. И точка.

На этот раз, решила Аяко, она все сделает как надо.

Когда Кё в первый раз приблизился к кафе Yamaneko, внутри у него все трепетало.

Он медленно прошел по ведущей к заведению прибрежной дороге, обогнул открытую часть кафе, пытаясь заглянуть внутрь через окна, но безуспешно. Стоял яркий солнечный день, и все, что было видно в стеклах окон, – лишь отражение внешнего мира. А также его долговязой фигуры и растерянной физиономии.

Он двинулся в обратную сторону, снова обходя кафе, разглядывая его деревянную белую вывеску с нарисованной на ней эмблемой – карикатурной дикой кошкой. Саму японскую дикую кошку – yamaneko — Кё ни разу в жизни не видел, а потому не мог судить, насколько художник отдал должное этому виду кошачьих. Животное на картинке было, скорее, похоже на самую обычную кошку с наглой и самонадеянно ухмыляющейся мордой.

– Так что, Кё, заходить-то будешь или нет? – послышался от дверей насмешливый голос Аюми. Она высунула голову наружу: – Или желаешь еще несколько кругов тут описать?

– Ах да, извини! – пробормотал Кё.

– Или, может, – хихикнула она, – ты собирался, как в прошлый раз, сбежать без всяких объяснений?

– Э-э… – У Кё все внутри похолодело. Он действительно до сих пор как следует не извинился за то, что бросил ее одну в Осаке. Его опять накрыл стыд.

– Ладно, не переживай! – Она махнула рукой. – Не буду больше это припоминать, обещаю… Наверное.

Вслед за Аюми Кё зашел в кафе.

Внутри заведения оказалось намного ярче, чем казалось снаружи. Интерьер был украшен старыми вывесками и сувенирами, всевозможной атрибутикой эпохи Сёва[103]. По стенам висели выцветшие постеры с рекламой табака, кока-колы, леденцов, лимонада «Рамунэ» и прочих продуктов. Столы и стулья были разномастными, мало подходящими друг к другу и, несомненно, были свезены с разных блошиных рынков и из антикварных лавок. Кё непроизвольно задумался: «Что бы сказала бабушка о подобном убранстве?» Скорее всего, оно шло сильно вразрез с традиционными эстетическими взглядами Аяко. Хотя самому Кё интерьер пришелся по вкусу.

Кафешка напомнила ему те заведения, что попадались на различных остановках железнодорожной линии Тюо, идущей через Токио, – в таких местечках, как Накано, Коендзи, Ниси-Огикубо, Асагая и Китидзёдзи. В центральной части Токио – в таких районах, как Сибуя или Синдзюку, – были даже сетевые закусочные, где пытались воспроизвести подобную эстетику, но это всегда выглядело немного искусственно. В Yamaneko же царил дух подлинности.

Аюми усадила его у деревянной барной стойки, и у Кё было время оглядеться, пока она занималась остальными посетителями. На стенах висели фотографии местных видов, причем все были сделаны здешними фотографами с указанием имен и контактов для связи. Это походило на своего рода выставку-продажу.

К подобным вещам Кё относился довольно настороженно. Еще в Токио друзья не раз пытались подбить его повесить свои работы в подобных заведениях, но его эта идея никогда не вдохновляла. Ведь неизбежно встал бы вопрос о плате за возможность выставить свои работы… А где гарантия, что кто-то купит хоть одну из них? После того как Дзюн с Эми предложили показать его произведения публике в их новом хостеле, Кё невольно начал обдумывать, как обустроить небольшую экспозицию. И в то же время он беспокоился, что они захотят получить с него вознаграждение. Так что он сам больше не поднимал эту тему, опасаясь, что они и вправду потребуют плату. Но, с другой стороны, их предложение звучало очень искренне, так что, возможно, никаких меркантильных условий за этим не стояло.

Вскоре Аюми вернулась к нему с кувшином, и Кё, улыбнувшись, благодарно склонил голову.

– Ну так что? – спросила она, ставя на стойку рядом с ним стакан и наполняя его из кувшина. Кубики льда брякнули о его стеклянные бока – несколько из них попали в стакан вместе с водой. – Что тебе подать?

Кё встряхнулся от мыслей. Он ведь даже не заглянул в меню!

– Э-э…

– Ты голоден?

– Немножко, – признался он.

– Хорошо. Пасту любишь?

– Ага. Даже очень!

– А как насчет кофе?

– Конечно.

– Сейчас организую.

И она упорхнула в сторону кухни. Кё успел разглядеть в проеме лишь молодого парня в белой одежде повара. Аюми дала ему какие-то указания, после чего быстро вернулась за стойку и занялась кофемашиной.

– Ну что, – снова заговорила она, доставая из холодильника молоко и наливая его в металлический кувшинчик, чтобы взбить капучинатором, – как у тебя дела?

– Все хорошо, спасибо. А у тебя?

– Отлично.

Немного помолчав, Кё все же отважился извиниться:

– Наверно, с моей стороны это невежливо – так долго с этим тянуть… Но… – Он снова умолк, глядя, как она выжидающе стоит с кувшинчиком в руках. – Но… Мне действительно очень стыдно, что я так повел себя в Осаке. Это было непростительно. – И он низко поклонился.

– Пожалуйста, забудь уже! – Немного напряженно поклонилась она в ответ и тут же отвернулась, продолжая готовить кофе.

Кё внутренне сжался. Может, ему вообще не следовало об этом говорить?

Он достал мангу Таникавы Сакутаро о двух мастерах го, которую сейчас читал, и попытался принять беспечный вид, однако его глазам едва удавалось сфокусироваться на странице: он наблюдал, как умело Аюми управляется с кофемашиной, делая ему латте. На ней была такая же бело-синяя полосатая блузка, какие носил здесь весь персонал. Ловкими движениями девушка перелила вспененное молоко в чашку с кофе, затем взяла длинную тоненькую палочку и принялась водить ею по пене. Кё даже подался вперед, чтобы лучше видеть. Она создавала какое-то изображение, но юноше никак не удавалось разглядеть, что именно Аюми рисовала. Когда она наконец развернулась к Кё с чашкой кофе, он торопливо отпрянул назад на сиденье и снова уткнулся глазами в мангу, делая вид, будто читает.

– Вот, держи! – Аюми аккуратно поставила перед ним чашку с блюдцем.

На пене была нарисована кошка: на Кё глядела ее круглая самодовольная морда.

– Ничего себе! – Он был сильно впечатлен. – Как ты научилась делать такое?

– Дома как следует потренировалась! – улыбнулась Аюми. – Если честно, на это ушло много времени.

– Классно! – Кё достал телефон и сфотографировал картинку на пене. – У меня бы ни за что так не получилось!

– Получилось бы, даже не сомневаюсь! – радостно улыбаясь, сказала Аюми. – Это любому по плечу, если как следует поупражняться. А после того, как я увидела твои рисунки, могу поспорить, у тебя легко это получится.

– Мне уже даже не хочется его пить, – сказал Кё, приподнимая чашку и разглядывая ее со всех ракурсов. Сбоку был изображен логотип кафе с кошкой. – Боюсь испортить созданную тобой красоту!

– Ну, знаешь, как говорится… bijin hakumei[104].

Значит, Аюми тоже любит пословицы? Как и его бабушка.

Тут из кухни крикнули, и вскоре Аюми принесла юноше тарелку обжигающе горячих спагетти с мясным соусом и баклажанами. Было около двух часов дня, и Кё обнаружил, что остался единственным посетителем в кафе. Аюми присела на стул рядом с ним, и, пока он ел спагетти и пил кофе, они с интересом поболтали.

По большей части разговаривали о книгах и манге. Аюми посоветовала ему нескольких писателей, а Кё, в свою очередь, отрекомендовал своих любимых художников манги. Так, за беседой, незаметно пролетели два часа, прежде казавшиеся такими долгими.

– Вот черт! – спохватился Кё, глянув на старые настенные часы. – Ведь уже почти четыре!

Еще немного, и он опоздает к тому моменту, когда бабушка закрывает кафе и они вместе идут на вечернюю прогулку. Достав бумажник, он попытался расплатиться, но Аюми не позволила. Тогда он попросил у нее номер телефона, обещав, что они снова увидятся и он пригласит ее куда-нибудь уже за свой счет.

Из кафе Кё ушел уверенной походкой и с ликующе-довольным видом. Разумеется, у него когда-то уже была девушка, но в Аюми крылось нечто особенное. Она была очень умна, умела правильно и красноречиво говорить и внимательно слушать. Она была начитанна и прекрасно разбиралась в литературе, и Кё понял, что от нее он может узнать много нового. В то же время он чувствовал, что, несмотря на его молодой возраст, Аюми относится к нему с большим уважением. Кё не хотел пока что забегать вперед с выводами, но сейчас он пребывал в небывало радостном возбуждении.

В течение следующих нескольких недель Кё с Аюми встречались очень часто.

Когда у нее бывали выходные, они гуляли, болтая обо всем на свете. А в те дни, когда она работала в кафе, Кё сидел у стойки с чашкой кофе, занимаясь графикой, и, если у нее выпадала свободная минутка, они разговаривали. Нет нужды говорить, что юноша предпочитал те дни, когда ему ни с кем не приходилось делить ее внимание, и у него сложилось впечатление, что его подруга чувствовала то же самое. Он обнаружил, что с Аюми очень легко общаться и разговаривать о чем угодно. Она училась в Хиросимском университете, но что именно изучает – не сообщала, оставляя ему возможность угадать это самостоятельно.

Сперва Кё предположил литературу – из-за того спора, свидетелем которого был в библиотеке.

– Нет, – покачала она головой. – Я слишком люблю литературу, чтобы ее изучать. У меня никогда не было желания превращать любимое занятие в работу. Боюсь, это вообще отвадит меня от чтения.

Тогда Кё высказал догадку насчет медицины.

– Абсолютно без вариантов: для меня это нечто ужасное. К тому же я невероятный ипохондрик. – Аюми рассмеялась, в глазах у нее засверкали веселые искорки. – Если я стану изучать все эти болезни и расстройства, то каждое из них начну находить и у себя.

Наконец, когда Кё уже сдался, не имея больше вариантов, Аюми сказала, что изучает юриспруденцию.

– Юриспруденцию? – изумился он. – Вот уж ни за что бы не подумал!

– Наверное, я пошла туда потому, что люблю интересные истории, – задумчиво сказала девушка. – Люб-лю аргументы и доказательства. Пожалуй, это единственное, что показалось мне близким к литературе, хотя литературой не являлось. Ведь судебные дела – это, по сути, выслушивание историй из жизни разных людей. – Она мгновение помолчала, глубоко задумавшись, и рассмеялась: – А еще мне действительно очень хочется по завершении универа работать юристом.

Кё мрачно кивнул. После разговора с Такеси он много размышлял о том, чего хочет в жизни.

– А ты, значит, надеешься выучиться на медика? – в свою очередь спросила она.

– Угу, – вздохнул Кё.

– Как-то в голосе не слышно энтузиазма, – озабоченно заметила она.

– Не знаю…

– Ну, что могу сказать… – медленно и задумчиво заговорила она. – Я много чего, конечно, не знаю… Но я считаю, что если ты собираешься посвятить чему-то всю оставшуюся жизнь, то, видимо, должен быть уверен, что действительно хочешь этим заниматься. Иначе просто сделаешь себя несчастным. Согласен?

Кё кивнул.

Ему представился Такеси, который изо дня в день наблюдает, как пациенты ополаскивают рот и сплевывают в чашу.

Полощут и сплевывают.

Полощут и сплевывают…

Для Аяко это явилось последней каплей.

До нее уже дошли слухи, что оценки Кё на курсах стали хуже, но по большей части ее тревожило не это. По-настоящему ее беспокоило то, что заметила Аяко, когда делала ксерокопии с альбома внука.

Она давно сообразила, что может тайком взять его альбом, когда они оба отправляются в сэнто на вечернее купание. Эта хитрость доставляла ей ни с чем не сравнимое удовольствие.

Мысленно Аяко полностью оправдывала свои нечестные действия: она делала копии работ своего внука – отчасти чтобы просто сохранить их себе на память, но в немалой степени и на всякий случай. Этот урок она усвоила с Кендзи, когда однажды, много лет назад, он внезапно сжег часть своих фотографий. Кендзи уничтожил их, судя по всему, просто наугад, без всякого отбора, и это потрясло Аяко. А затем, несколько дней спустя, она всей душой прочувствовала его мучительное сожаление. Он заперся у себя в комнате и отказывался с кем-либо общаться – даже с ней. Для Аяко это было ужасно. Она не представляла, как наладить контакт с собственным сыном. И – самое худшее – она не знала, что ему сказать и чем утешить.

Но теперь, ксерокопируя работы внука, она знала: ежели Кё совершит нечто подобное, у нее будет возможность вмешаться и спасти положение. Она сохранит его рисунки! Да, действовала она не совсем честным образом, но это было исключительно на благо мальчишки!

Кё всегда оставлял скетчбук на столе, собираясь в сэнто, и для Аяко не представляло сложности незаметно прибрать перед уходом альбом и спрятать под поясом юкаты. Сделав вид, будто направляется в женскую баню, она дожидалась, когда внук зайдет в мужское отделение, и убегала в конбини, находившийся недалеко от бани, чтобы сделать копии с его новых рисунков. Хозяин магазина, Сакакибара-сан, любезно оставлял у себя за кассовой стойкой листки с копиями, и на следующее утро Аяко их забирала, заходя к нему, чтобы размножить свое рукописное меню.

Сделав дело, она незаметно возвращалась в баню, быстренько окуналась, затем тайком несла скетчбук домой и клала в точности на прежнее место, а мальчишку на это время отвлекала тем, что заставляла вытирать и убирать в шкафчик вымытую после ужина посуду.

Но вот однажды, отправившись, по обыкновению, в магазин делать копии, Аяко обнаружила, что за минувшую неделю Кё почти ничего не нарисовал. И когда на следующий день она взялась просматривать в кафе коллекцию его рисунков, то заметила очевидную тенденцию: творческая продуктивность Кё резко сократилась с тех пор, как он повстречал эту девицу по имени Аюми.

«Так дело не пойдет!» – решила Аяко.

Она, помнится, отшутилась от совета Сато, когда они в прошлый раз говорили о девчонке, но теперь это зашло слишком далеко. Она обязана выяснить, что происходит! Одно дело, если эта барышня просто отвлекает Кё от учебы. Но если она препятствует его мечте стать художником, то это вообще никуда не годится!

Решительно тряхнув головой, Аяко написала и повесила на дверь записку:

Вернусь через 10 минут. Аяко

Она прошла до конца сётэнгаи, там, свернув с крытой улицы, оказалась в узком проулке, торопливо проскочила лавку Сато с компакт-дисками, надеясь, что тот ее не заметил, и направилась к тянущейся вдоль берега дороге. Там она некоторое время шла по тротуару, пока не добралась до искомого заведения. Внимательно изучила вывеску:

Yamaneko

Тряхнув головой, Аяко уверенно вошла внутрь.

Усевшись перед стойкой, стала ждать, когда к ней кто-то подойдет. Взяла в руки меню, всмотрелась в логотип с дикой лесной кошкой. «Аляповатое какое заведение!» – подумала Аяко, просматривая перечисленное в списке. Чтобы скоротать время, принялась было складывать листок с меню, придавая форму веера, но тут, глянув вдоль стойки, была застигнута врасплох симпатичной девушкой в безукоризненно аккуратной форме, которая подошла к ней с любезной улыбкой. Аяко быстро сунула импровизированный веер в рукав кимоно и сурово поглядела на официантку.

– Irasshaimase[105], – слегка поклонилась девушка. – Желаете у нас подкрепиться? Или, быть может, принести вам какие-то напитки?

Вся ее наружность, манера держаться и говорить были исключительно вежливыми.

И чрезвычайно уверенными.

– Есть я ничего не буду, – сурово ответила Аяко. – Я пришла поговорить с девушкой, которая, как мне сказали, здесь работает. Зовут Аюми.

Официантка заметно встрепенулась, однако с места не двинулась.

– Аюми – это я, – улыбнулась она, показав ямочки на щеках. – Чем могу быть вам полезна?

– Для начала… не могли бы вы поведать, какие у вас намерения в отношении моего внука?

– Мои намерения?

– Да. Что вам от него нужно?

– Что я хочу от Кё? – Девица сложила перед собой пальцы домиком. Ни дать ни взять будущий законник! – Полагаю, ничего особенного мне от него не нужно. Нам приятно общество друг друга. Мы стараемся узнать друг друга лучше. Он очень интересный парень. У вас замечательный внук! Вы, должно быть, им гордитесь.

Пропустив мимо лесть, Аяко перешла сразу к сути:

– То есть ничего серьезного у вас к нему нет?

– Я очень серьезно к нему отношусь. И он мне сильно нравится. Мы с удовольствием проводим время вместе. – Аюми чуть помолчала. – Простите, не хотела бы показаться грубой, но разве этот вопрос касается вас?

У Аяко едва не отвисла челюсть. Вопрос прозвучал не сказать чтобы агрессивно, но определенно с вызовом. Она изучающе поглядела девице в лицо, ища какой-то признак слабости и трещину в защите.

– Он мой внук. Разумеется, этот вопрос меня касается!

– Но это его жизнь, и он может заводить дружбу с кем пожелает, верно?

– То есть вы хотите быть с ним просто друзьями? И у вас нет к нему никакого романтического интереса? Вы уже сказали ему об этом?

– Мне пока что трудно заключить, чего я жду от наших отношений. Как я уже сказала, мы лишь узнаём друг друга лучше. Не сочтите за неуважение, но времена изменились. И мы не обсуждаем с вами о-миаи[106], верно? Мы разговариваем о вашем внуке и о том, с кем он предпочитает проводить время по собственной воле. В конце концов, это его жизнь.

Тут Аяко пришла в ярость. Да как смеет эта девица с ней так говорить?! Какая наглость!

– Вы кем себя тут возомнили? Так разговаривать с посетителем? – прошипела она. – У вас что, вообще нет никакого уважения к клиентам? – На последней фразе голос ее зазвучал выше, и теперь уже все сидевшие в кафе стали поворачивать к ним головы.

Выражение лица у девушки разом изменилось: она, очевидно, вспомнила, что находится на работе. Причем не адвокатом в зале суда, а девчонкой в фартуке, обслуживающей посетителей в кафе. Щеки у нее зарделись. Хотя Аяко ничего у них не заказала, формально она сейчас была клиентом, а, как гласит пословица, kyakusama wa kamisama[107].

– Прошу меня извинить, – низко поклонилась Аюми. – Мои слова были неуместны.

– Вот именно, – заговорила Аяко обычным голосом. – Вам повезло, что я решила не звать управляющего. А теперь слушайте меня внимательно, барышня.

Она ткнула указательным пальцем в сторону девушки и с немалым удовольствием отметила для себя, как расширились у той глаза при виде отсутствия на кисти Аяко нескольких пальцев. Это, несомненно, должно было послужить грозным сигналом.

– Этот юноша много пережил в своей жизни, и сейчас у него тоже нелегкая пора. И я не хочу, чтобы его сбивал с верного пути или доставлял ему душевную травму тот, кто даже не воспринимает его всерьез. Я не так уж много прошу: просто оставьте его в покое на это сложное для него время. – Аяко смерила девицу взглядом с ног до головы. – Но даже и потом я бы не желала, чтобы вы с ним встречались. Если только вы не поймете, чего именно от него хотите, и не проявите хоть каплю уважения. А пока что потратьте время на то, чтобы подумать, что именно вам нужно. Не стоит морочить ему голову! Я не позволю, чтобы вы стали помехой в его жизни.

Так Аяко кипела и клокотала, а Аюми стояла перед ней, тихо кивая, точно отруганное дитя.

– Я понимаю, – тихо ответила Аюми. – Извините, что доставила вам огорчение. С моей стороны это было крайне неучтиво. Я передам Кё, что мне не следует с ним видеться, пока он не сдаст вступительные экзамены. Я скажу ему, что он должен всецело сосредоточиться на учебе и что мы не сможем видеться, пока экзамены не будут позади.

– Да, это все, чего я от вас прошу, – проворчала Аяко. – Неужто это так трудно?

– Я сделаю именно так, как вы просите, если вы считаете, что для Кё так будет лучше, – сказала Аюми и с грустью добавила: – Я хочу лишь, чтобы он был счастлив.

На этом Аяко резко поднялась со стула и, не сказав больше ни слова, вышла из кафе. Она как можно скорее поспешила к своей кофейне и лишь на подходе к заведению позволила себе спокойно вздохнуть.

Но все равно сказанные ею недавно слова непрестанно крутились в мозгу.

«Я не позволю, чтобы вы стали помехой в его жизни».

Они преследовали ее до конца рабочего дня, и лишь когда Аяко, опуская старые рольставни, увидела приближающегося к кофейне Кё, то начала понемногу отходить от того, что именно сказала девице.

Когда они вдвоем прогулялись к вершине горы и на обратном пути задержались, чтобы покормить и погладить Колтрейна, Аяко наконец успокоилась, утвердившись в своем решении.

Да, она сделала то, что должна была сделать.

В конечном итоге это был правильный поступок.

* * *

Кё ответил на звонок.

Судя по его репликам, нетрудно было понять, что именно сказала ему мать.

– Совсем не обязательно отправляться туда прямо сегодня. Слышишь? – попыталась утешить его Аяко. – Можем подождать, пока она сможет поехать с нами.

– Нет, – решительно возразил Кё. – Если мы не поедем сегодня, листья опадут без нас.

Сэцуко снова отменила давно запланированную совместную поездку – они собирались полюбоваться осенними листьями на острове Миядзима. А потому Кё с Аяко отправились туда вдвоем, сев на пригородный поезд. Настроение у обоих было подпорчено, поскольку Аяко ясно видела, что парень впал в уныние: мать снова не сдержала обещание. В то же время Кё понимал, что Аяко пытается его успокоить, и это раздражало, заставляя испытывать неловкость. Он имел право на огорчение!

Однажды Кё обмолвился бабушке, что до сих пор не видел воочию «плывущих» красных ворот тории[108] у Миядзимы.

– Что, правда ни разу не видел? – ошеломленно переспросила Аяко.

– Ни разу.

– Но это же одна из трех главных достопримечательностей Японии! – воскликнула Аяко: она была в шоке. – Как ты мог этого не видеть?

– Если бы ты не держала меня на таком коротком поводке, я бы, может быть, и побывал там.

– Следите за своей речью, молодой человек! – погрозила пальцем Аяко.

Когда они проходили через здание вокзала, направляясь к электричке до Миядзимы, их поспешил поприветствовать начальник станции Оно. Кё с Аяко тоже пожелали ему доброго утра.

– Представляешь, Кё! – взволнованно воскликнул Оно. – Ты только-только разминулся с Аюми. Она уехала в Сайдзё.

– Ясно. – Кё взглядом попытался дать понять Тануки, что тот собщил это крайне невовремя. Юноша до сих пор ничего не говорил об этом Аяко. Да и от Аюми в последние дни не было ни звонка, ни весточки. Кё поглядел на бабушку, но та, к счастью, внимательно разглядывала табло движения поездов.

– Куда путь держите? – полюбопытствовал Оно, уловив недовольство Кё и решив быстро сменить тему.

– В Миядзиму, – ответил Кё.

– Ух ты! Завидую! Поделитесь потом фотографиями?

Подошел поезд, и, попрощавшись с Оно, бабушка с внуком сели в вагон. Начальник станции помахал им вслед с удаляющейся платформы.

За окном медленно проплывали горы и селения. Кроны деревьев на склонах холмов были багряными, желтыми, янтарными, золотыми, оранжевыми. Кё осторожно потягивал горячий черный кофе, купленный в привокзальном автомате, Аяко неспешно пила из маленькой фляжечки, что взяла из дома, зеленый чай.

У Кё с собой была книга, которую Аюми дала ему при последней встрече. Называлась она «Опустевшие берега». Написал ее некий Ниси Фуруни. Аюми много рассказывала об этом авторе, сообщив, что это ее любимый писатель и что Кё непременно должен прочесть именно это произведение. Кё не слишком-то любил длинные повести и романы, предпочитая мангу, однако заставил себя взяться за эту книгу, поскольку хотел угодить Аюми. А еще девушка вполне справедливо заметила, что, если Кё хочет стать художником манги, он должен постичь искусство рассказчика, а наилучший способ его освоить – читать книги. Юноша успел с удовольствием втянуться в роман Фуруни, однако сегодня, сидя в поезде, лишь рассеянно просматривал приложения в смарт-фоне.

– Что ты постоянно делаешь в этой штуке? – не выдержала Аяко. – Прямо не отрываешься от телефона!

– Ничего.

Кё убрал смартфон и шумно вздохнул.

Сказать по правде, он ждал какого-нибудь сообщения от Аюми, однако не хотел посвящать в это бабушку.

– Расстраиваешься, что у матери не получилось поехать с нами? – спросила Аяко.

– Да.

– Не обижайся на нее! Она старается изо всех сил.

– Я знаю.

– Тяжело растить ребенка в одиночку…

Кё кивнул.

– Странно получается, если вдуматься.

– Что именно? – не поняла Аяко.

Кё поднял на нее глаза.

– Нас с тобой обоих вырастили матери-одиночки.

– Да, – глухо отозвалась Аяко. От его слов у нее словно перехватило дыхание. – Это верно.

Наступила неловкая пауза. Только сейчас, сидя вдвоем в углу вагона, они внезапно заметили этих огромных «слонов». Они оба в раннем возрасте остались без отцов. У них было невероятно много общего.

Еще в детстве Аяко, выросшая при единственном родителе, поклялась, что создаст для своего дитя полную, крепкую и безопасную семью. Однако судьба спутала все карты, и очень скоро она также потеряла мужа, а ее сын лишился отца. И ее внук оказался таким же обделенным ребенком. Ему выпали почти те же переживания в нежном возрасте. Если бы они могли обсудить это друг с другом! Но у них никогда не находилось нужных слов.

– Что читаешь? – решила переменить тему Аяко.

– Так, одну книжку, – уныло ответил Кё.

– Какую именно? – не удовлетворилась его ответом бабушка.

Кё показал обложку. «Опустевшие берега».

– О-о! – с удивлением воскликнула Аяко. – Можно сказать, классика. Один из моих любимых авторов! С каких пор ты взялся за Ниси Фуруни? Это Митико тебе в библиотеке присоветовала?

– Нет. Одна знакомая дала почитать.

– Какая знакомая?

– Ты ее не знаешь, – бросил Кё, замыкаясь в себе.

Аяко поглядела в окно. Значит, та девчонка дала ему книжку!

Что ж, по крайней мере, в литературе у нее хороший вкус.

* * *

На станцию Миядзима-гути они прибыли примерно в пору ланча, и Кё стал уговаривать бабушку купить лапшу-рамэн, однако Аяко не поддалась. У нее уже имелись твердые планы, куда сводить внука пообедать, к тому же времени до отправления парома к острову было достаточно. Она привела Кё в старый, покосившийся деревянный ресторанчик возле причала.

Кё внимательно просмотрел меню.

– Унадон?[109]

– Да, – просияла Аяко. – Лучше, чем здесь, нигде не готовят. Скоро сам оценишь!

Они заказали две порции угря на рисе, и Аяко с радостью заметила, как заблестели у внука глаза, когда перед ним появилось блюдо. Ни один из них не оставил на дне миски ни рисинки!

Когда покончили с ланчем, как раз подошло время отправления парома, который перевез их на остров Миядзима. Погода стояла идеальная: в голубом небе медленно плыли низкие облака. Солнце часто скрывалось за ними, лишь иногда заставляя воду ярко посверкивать. В его лучах деревья на острове сияли насыщенным осенним многоцветьем.

Все пассажиры парома перешли к тому борту, откуда лучше просматривались красные тории, которые во время высокого прилива как будто плыли по воде.

Сойдя на берег, Аяко с Кё не торопясь двинулись с остальной группой по древней, вымощенной камнем дорожке к смотровой площадке напротив синтоистского святилища. На пути им то и дело попадались дикие олени, бродившие под густыми кронами кленов. Некоторые из них подходили ближе, выпрашивая еду.

– А ну кыш отсюда, паршивец! – яростно отгоняла то одного, то другого оленя Аяко.

– Но они же такие милые! – возмутился Кё. – Как ты можешь так говорить?

– Вот погоди: укусит тебя кто-нибудь из них в задницу, – усмехнулась Аяко, – или боднет как следует. Посмотрим тогда, какими они для тебя будут милыми!

Когда группа приблизилась к святилищу, Аяко потянула внука за рукав:

– Рано еще. Пойдем прогуляемся.

Она повела Кё в противоположном от прочих туристов направлении, и они стали уверенно подниматься к вершине горы. На этой дорожке Аяко с внуком оказались одни: бо2льшая часть прибывших просто слонялись вдоль берега, любуясь «плывущими воротами», а затем спускали некоторые суммы в местных ресторанчиках и сувенирных лавках, после чего садились на паром и отплывали обратно на «большую землю». Разумеется, Аяко предпочла более интересный и требующий усилий маршрут.

Когда они добрались до вершины, Кё исполнился признательности к бабушке. Он с восторгом разглядывал открывшиеся сверху виды, расцвеченные яркими осенними кронами. Глядя вниз, на бухту, он сознавал, что потраченные на подъем силы того стоили: на просторах интернета он видел великое множество фотографий «плывущих ворот» святилища, но ни разу не встречал запечатленных с этого ракурса. Бабушке в который раз удалось показать ему мир с новой, неожиданной стороны!

Он сфотографировал этот чудесный пейзаж на телефон, рассчитывая потом изобразить его графически. При этом Аяко не преминула его пожурить:

– Вечно ты с этой штуковиной!

Уже собравшись убрать мобильник, Кё получил от Аюми сообщение по LINE:

Привет, Кё!

Мне надо с тобой поговорить. Можем встретиться завтра?

Аюми

Он внимательно перечитал текст. В душе забилась тревога. «Мне надо с тобой поговорить»…

Аяко между тем направилась обратно к дорожке вниз. Сунув телефон в карман, Кё поспешил следом. Однако послание Аюми обеспокоило его не на шутку.

Спустившись к обзорной площадке, они некоторое время с восхищением наблюдали, как солнце садится за ворота святилища. В небе разлилось розово-пурпурное великолепие, и Кё торопился сделать как можно больше снимков, пока светило полностью не скрылось с глаз.

Аяко наблюдала за внуком, нежданно глубоко растрогавшись и не в силах оторвать взгляд от его лица, от его глаз, его мимики… Фотографируя, Кё словно преображался. Именно сосредоточившись на чем-то творческом, он как никогда становился похож на Кендзи. Именно это выражение лица до глубины души трогало Аяко, когда Кё что-то рисовал. Оно словно возвращало ее в те времена, когда ее сын с кистью и чернилами корпел над каллиграфией, выводя замысловатые изгибы иероглифов, или когда сидел ссутулившись над негативами, выбирая наилучшие снимки для увеличения и печати. У Аяко даже возникла мысль: не потому ли она так активно настраивает Кё на рисование, что это словно возвращает к ней того Кендзи, которого она потеряла много лет назад, даже еще до его гибели?

Любуясь священными воротами, они какое-то время постояли рядом у края воды. Наконец Кё, которому не терпелось написать ответ Аюми, снова достал телефон и начал набирать текст.

– Знаешь… – начала Аяко, однако умолкла, как будто не желала ему мешать.

Подняв на нее взгляд, Кё отправил мобильник в карман, уловив в бабушкином тоне нечто особенное.

– Что?

– Да неважно, – небрежно махнула она ладонью.

– Продолжай, бабушка! – настойчиво сказал Кё. – Скажи мне то, что хотела сказать.

Она сперва отрицательно покачала головой, но все же передумала.

– Ты удивительно похож на отца, – заговорила Аяко, глядя прямо перед собой на медленно скрывающееся за красными воротами солнце. – Особенно когда фотографируешь или рисуешь. Ты его вылитая копия – когда он был в том же возрасте. И у тебя то же умение ценить красоту.

Кё внимательно вгляделся в бабушкино лицо в ласковых лучах закатного солнца.

Сердце у него забилось сильнее, по телу разлилась теплая волна. Кё тоже устремил взгляд к горизонту. Так они и стояли рядом в молчании, пока их не окутали серые вечерние сумерки. И лишь после этого направились к парому, чтобы вернуться домой.

Он ведь даже ни о чем не спрашивал! Она сама заговорила об отце.

Аяко и гора: противостояние

Часть III

Однажды вечером, когда они, по обыкновению, сидели за котацу, сунув ноги в тепло, и играли в го, Кё наконец набрался храбрости спросить у бабушки о том, что прочитал о ней в старой газетной вырезке. Прошел не один месяц с тех пор, как ему попала в руки та книга, и Кё понимал, что Аяко ни за что не поверит в случайность его находки, а потому помалкивал о том, что знал.

– Бабушка, – осторожно начал он, – можешь рассказать мне о том, что произошло на горе Танигава? Пожалуйста.

Аяко медленно подняла на него взгляд.

Кё внутренне напрягся, приготовившись к грядущей буре.

Однако бури не последовало.

Аяко тихо хохотнула, лицо у нее как будто расслабилось. Она и впрямь рассмеялась!

– О! Ты про мое фиаско? – Бабушка покачала головой. – Кто тебе рассказал? Сато, что ли? Этот старый балабол?

– Да просто дошли слухи. Несколько людей обмолвились об этом, – сказал Кё, очень надеясь, что она купится на его вранье.

Аяко положила на доску черный камешек.

– Твой ход.

Кё снова заколебался. Стало слышно, как на стене тикают часы.

– Но бабушка… – Он потянулся за белым камешком. – Ты не расскажешь мне, что тогда произошло?

– Что произошло когда?

– На той горе.

– Конечно же, я тебе все расскажу. Хотя это потребует кое-какой предыстории.

Кё с готовностью кивнул.

Глубоко вдохнув, Аяко начала свой рассказ.

– Горы я для себя открыла, когда была еще подростком. Все мои детские годы мать проводила в тоске и скорби, а потому я, став чуть постарше, под любым предлогом уходила в горы, растворяясь в природе. Это было единственное занятие, способное меня успокоить. То, что заставляло меня понять, что в мире есть нечто большее, нежели мой гнев и мамина тоска. Я росла обиженной и злилась на весь свет. И до сих пор во мне словно сидит эта злость. Мне кажется, будто, лишившись отца в столь раннем возрасте, я не могла не вопрошать Вселенную: «Почему мне с самого начала выпали такие плохие карты?»

Кё был поглощен ее рассказом, чувствуя себя ближе к бабушке, чем когда-либо прежде. У них действительно было много общего! Он сидел неподвижно, боясь пропустить даже слово.

– Но когда я стала выбираться на природу, то почувствовала, что там, в окружении стихий, отсутствие контроля меня раскрепощает. Там все мои проблемы становились крохотными, незначительными, и гигантские масштабы гор внушали мне надежду и уверенность. Они действовали на меня умиротворяюще. А спустя несколько лет я наткнулась на сочинение Табэи-сан.

– Кого? – не понял Кё.

– Ты что, никогда не слыхал про Табэи Дзюнко-сан?[110] – От изумления Аяко даже открыла рот.

Юноша покачал головой.

– Ну, вообще надо бы такие вещи знать! Потому что это первая в мире женщина, поднявшаяся на вершину Эвереста. А еще, разумеется, потому что она японка. Когда я прочитала ее очерки, они словно разожгли во мне огонь. Я осознала, что даже самая обычная японская девушка вроде меня способна на великие достижения. Что мир природы не накладывает на человека тех ограничений, которые придумывает общество.

Всю жизнь мне говорили, что я как женщина должна делать, а чего не должна. И вдруг в моем поле зрения оказалась та, что проигнорировала весь этот вздор. Та, что просто устремилась к заветной цели и показала всем, на что способна, своими поступками, а не только словами. Короче говоря, я захотела узнать как можно больше о Табэи-сан. И перечитала о ней все, что только смогла найти.

Уже учась в университете, я познакомилась с твоим дедушкой. Мы оказались в одном клубе скалолазания, и очень скоро я почувствовала, что влюблена в него без памяти. В нем было нечто эдакое, особенное… Он был, конечно, симпатичным, и за ним бегали девчонки. Но в то же время он был не таким, как все. Он был поистине одержим горами! В точности как я. Многие парни записывались в наш клуб чисто ради общения – чтобы найти новых друзей или познакомиться с девушками. Но в твоем дедушке этого не было совсем. Больше всего в жизни он любил именно горы.

Каждый выходной мы совершали альпинистские вылазки, и, кажется, всякий раз мы с ним вдвоем замыкали группу, чтобы по пути поговорить. Но в тот день, когда я действительно в него влюбилась… Ладно, глупости все это!

Кё жестом попросил ее продолжать.

– Ну, я как сейчас помню тот день, когда он отдал мне свой онигири, потому что я забыла взять с собой перекус. Он уверил меня, что у него в рюкзаке две порции, и я полностью съела тот, что он мне дал. Это, пожалуй, был самый вкусный онигири в моей жизни! А уже после я заметила, что он-то свой не ест… И по его улыбке поняла, что онигири у него был всего один и я его уже употребила. Он сказал, что больше удовольствия ему доставило смотреть, как я его уплетаю, чем если бы он съел его сам. И для меня это было всё: я влюбилась по уши и без оглядки! Знаю, сейчас это может прозвучать странно, но всякий раз, вручая кому-то в кафе онигири, я делаю это в память о нем.

Помолчав немного, Аяко подобралась, распрямила спину и продолжила:

– Но главным для меня было то, что твой дедушка уважал мои альпинистские достижения и ставил их превыше любых ожиданий тогдашнего общества в отношении меня. Он говорил, что мы одна команда. Собственно, так оно и было. Вместе мы открыли это кафе, вложив все те деньги, что он унаследовал после ухода его родителей. И назвали его Ever Rest – что-то вроде «Непременно отдохни». Нам обоим пришелся по душе этот каламбур! Задумка была в том, чтобы по очереди то ходить в горы, то отдыхать после похода. И всегда, когда один в походе, другой работает в заведении. Кофейня служила для нас местом отдыха.

Но когда родился твой отец, Кендзи, все переменилось. Во время беременности я уже не была такой физически активной, и, положа руку на сердце, винила крохотного Кендзи, что он препятствовал моей самой великой в жизни страсти. Тем не менее твой дедушка, как ни удивительно, остался верен данному когда-то слову и вместо того, чтобы заставлять меня сидеть дома и присматривать за ребенком, предложил мне ту свободу, за которую большинство женщин моего возраста готовы были сражаться. Те несколько лет пролетели в полном блаженстве! Но все хорошее рано или поздно приходит к концу.

Аяко вздохнула.

Кё положил ладонь на стол, но не решился брать бабушку за руку. Глаза у нее стали влажными.

– Потом в нашей жизни случилась гора Танигава.

– Дедушка погиб на той горе?

Аяко кивнула, шмыгнув носом. Она положила черный камень, который все это время был у нее в руке, обратно в чашу и, вперившись отсутствующим взглядом в игровую доску, погрузилась в свои мысли.

Наконец она заговорила, по-прежнему не поднимая глаз:

– Для твоего деда это был первый большой поход за долгое время. Я сама уговаривала его снова отправиться в горы, а друзья из альпинистского клуба сумели найти спонсоров, давших деньги на восхождение. Я велела ему идти не раздумывая, а с ребенком, мол, твоим отцом, я управлюсь сама. Теперь была его очередь порадовать себя походом в горы. Вот только я и думать не могла, что из этого похода он не вернется…

С кривой невеселой улыбкой Аяко поглядела на доску с го.

– Так и началась моя жизнь матери-одиночки. Я забросила скалолазание и полностью сосредоточилась на ребенке. Я пыталась жить лишь его успехами, поддерживала его талант к фотографии. Однако ему хотелось пойти по отцовским стопам, а я, понятное дело, изо всех сил старалась удержать его подальше от гор. Но это… В общем, мы оба с тобой знаем, чем все обернулось… Я была с ним слишком сурова. Отчасти меня, наверное, возмущало то, что приходится поднимать ребенка в одиночку. И что я оказалась лишена любимых гор. Но когда он загорелся интересом к скалолазанию, я страшно испугалась. И сделала все возможное, чтобы держать его от этого подальше. Да, знаю, чаще всего первой моей реакцией является гнев. И знаю, что никогда не была добрейшей на свете мамой. Теперь я все понимаю. Это моя самая большая ошибка в жизни.

Она вытерла с щеки слезу.

Кё прикусил губу.

– Бабушка, тебе не обязательно мне все это рассказывать, если тебе больно.

– Нет, – покачала головой Аяко, – я сама хочу рассказать тебе про себя. Тебе важно это знать.

После того как твой отец покончил собой, я всерьез думала тоже наложить на себя руки. Я потеряла все, что было мне дорого, и не понимала, что сделала неправильно. У меня было чувство, будто некая великая сила мироздания карает меня за что-то, глумится надо мной. Будто ей доставляет удовольствие забавляться таким образом – со мной, с моей жизнью, с дорогими мне людьми. Все, что я любила, было вырвано из моей жизни. И мне было не для чего больше жить. По утрам я с трудом заставляла себя встать с кровати. Слишком много выпивала. Постоянно со всеми ссорилась. Я напрочь потеряла волю к жизни. Дистанцировалась от тебя и твоей матери. Я едва ли не потеряла саму себя.

– Я никогда об этом не слышал… – покачал головой Кё. – Мама ничего подобного не рассказывала.

– Ну, она многого и не знала! Была всецело поглощена собственной скорбью, а также работой и воспитанием тебя.

– Так, и что произошло потом?

– Меня снова нашел альпинизм, – с улыбкой сказала Аяко. – И все свое существование я посвятила горам. Я вернула былую физическую форму. К тому же, перестав печься о своей жизни, я шла на все больший риск. Я выжимала из своего тела максимум возможного и больше не боялась никакой боли. Я и так уже все потеряла! И когда я крепила веревку на скале или отвесной ледяной стене, то делала это совершенно беззаботно. Я выбирала самые безумные маршруты, по которым никто не отваживался взбираться. И это вроде оказалось не напрасным. Мое мастерство сделалось непревзойденным. Я ощущала себя будто заново родившейся. Я стала таким скалолазом, каким всегда мечтала быть. И мне все так же было безразлично, жива я или нет. Я жаждала лишь одного – идти вперед и покорять вершины.

Внезапно умолкнув, Аяко поглядела на часы:

– Скоро пора в баню.

– Что ты, бабушка! – даже опешил Кё. – Прошу тебя, закончи свой рассказ!

– Ну, тут немного осталось рассказывать, – нахмурилась Аяко. – Из-за своей самонадеянности я совершила непростительную глупость: решила, что в одиночку заберусь на гору Танигава, прихватив с собой часть праха твоего отца. Мне хотелось поднять частицу Кендзи на эту гору и оставить возле мемориальной таблички в память о твоем дедушке. Я стала буквально одержима этой идеей. Пустила побоку все соображения безопасности и отправилась туда одна посреди зимы, примерно приурочив это восхождение к дате гибели твоего деда. Единственное, чего мне хотелось, – это соединить прах Кендзи с духом его отца. Ведь тело моего мужа так и не нашли… И мне не давала покоя мысль, что его дух бродит по горам, одинокий и неприкаянный. А так он был бы там уже не одинок – с ним оказался бы твой отец.

И вот я в одиночку двинулась в поход, понимая, что если выйду пораньше, еще глубокой ночью, то у меня будет достаточно времени, чтобы за день подняться на вершину и спуститься вниз. Я не знала, что в тот день на горе не будет ни одного человека. Если бы я решила уточнить прогноз, то услышала бы по радио о быстро приближающемся шторме. И если бы я хоть кому-то поведала о своих планах, мне не разрешили бы лезть на гору. Но я твердо нацелилась подняться на вершину, чего бы это ни стоило.

И так я незаметно для всех одна отправилась штурмовать гору. Пренебрегая всеми опасностями, среди ночи, в темноте тронулась в путь.

Поначалу все шло отлично. Я сразу взяла максимально быстрый темп, который задействовал все мышцы тела, не давая ему окоченеть, и была глубоко уверена, что этот подъем мне по силам. Казалось, я способна вынести любую боль. Когда взошло солнце, темп я не сбавила, продолжая двигаться с хорошей скоростью. Вдалеке уже видела скалу с памятной табличкой о твоем дедушке и чувствовала небывалое воодушевление. Я знала, что вот-вот осуществлю задуманное.

И вот я добралась до таблички, понадежнее втиснула маленькую урну с прахом твоего отца в укромную щель в скале, вознесла молитву к ним обоим и к горе.

А потом, развернувшись, увидела на горизонте темные штормовые тучи. Я прекрасно понимала, что это означает, однако меня обуяла гордыня. А еще мне было все так же безразлично, жизнь меня ждет или смерть. На тот момент было правильнее немедленно начать спуск, однако я решила иначе. Перед моими глазами была вершина Танагавы, и я решила на нее взойти. Просто для себя! И я рванула вперед, пока не заметила, что буря надвигается как-то слишком быстро. Ветер подул с невероятной силой, срывая с горы заледеневший снег, который больно бил по телу. Мой темп сильно замедлился. Казалось, я барахтаюсь в каком-то сиропе. «Кошки» на ногах повисли свинцом, и каждый шаг давался с величайшим трудом. Я еле-еле продвигалась вперед.

Кё в ужасе поднял ладони к лицу.

– Но почему же ты продолжала идти?

– Это, что называется, «вершинная лихорадка», – усмехнулась Аяко. – Когда альпинист становится настолько одержим идеей достичь вершины, то никакие доводы разума его уже не остановят. Он просто не в силах развернуться и уйти!

– И что было дальше?

– Я прошла еще немного, пока не осознала, насколько все становится опасным. Когда ветер дует с такой силой, что валит тебя с ног, то невольно начинаешь понимать, что все это не шутка. Что природа намного сильнее, чем ты мог себе представить. Я прочувствовала, насколько хрупка и беззащитна моя плоть перед стихиями Вселенной. И я ужаснулась. Может, ты не поверишь, но в тот момент в моем сознании прозвучал голос твоего деда, будто бы скомандовавший: «Поворачивай назад, Ая-тян!»

И я действительно пошла назад. Я осознала, что совершила ошибку. Что предпринятое мною в тот день было по сути самоубийством. И вместо блаженного удовлетворения я испытала страх. В глубине души, как оказалось, я все же хотела жить. Но когда я повернула, чтобы начать спуск с горы, до меня наконец дошла вся серьезность ситуации. Пронзительный ветер поднял снег, превратив его в густой белый туман, яростно клубившийся вокруг, и теперь я совершенно не представляла, где я и куда надо идти. Запаниковав, я споткнулась о камень, упала и почувствовала в лодыжке резкую боль. Попыталась встать, но острая мучительная боль пронзила уже всю ногу. Как оказалось, я ее сломала.

Ее рассказ внезапно прервала трель мобильника. Звонила мать Кё.

– Одну секундочку, бабушка, – поднялся юноша. – Прости, пожалуйста!

Он выскочил из комнаты, и Аяко услышала, как лихорадочно и вместе с тем вежливо он говорит матери, что, да, у всех все хорошо, но что сейчас он, мол, никак не может разговаривать.

Подавшись на сиденье назад, Аяко поглядела в окно на усыпанное звездами небо. Что еще она может поведать мальчишке? О чем эта история на самом деле? Быть может, стоило бы рассказать ему, как она провела ту ночь, укрывшись под козырьком скалы от бушевавших вокруг ветров и изо всех сил стараясь не заснуть, не впасть в беспамятство. Боясь угаснуть во сне и превратиться в очередную замерзшую тушку, принесенную, как и все прочие, в жертву Горе Смерти. Как она бодрствовала там, на горе, в полном одиночестве, зная, что обязательно должна двигаться. Она хорошо знала опасности такой ночевки, однако сильный шторм вынудил ее сделать остановку.

Там, на склоне горы, Аяко явились муж и сын. И велели ей продолжать идти. Велели выжить. И именно это придало ей сил, чтобы сползать с горы на четвереньках. Но ни одной живой душе она об этом не рассказывала. Аяко понимала, что если она скажет кому-то, что видела на горе призраков, это наверняка спишут на галлюцинации, возникшие из-за ее физического состояния. Но Аяко знала, что они были совершенно реальными. Что это было нечто гораздо большее, чем просто видения. И для нее это было очень важно – то, что они есть где-то там. Она действительно их видела, и они велели ей не сдаваться. Убедили ее бороться за жизнь.

Наконец за стол, сконфуженно улыбаясь, вернулся Кё, и Аяко продолжила:

– Не буду слишком надолго растягивать рассказ, поскольку ты и так в курсе, чем все закончилось. Ведь сейчас я сижу и разговариваю с тобою, верно? Так что ты знаешь: с горы я все-таки спустилась. Но некоторые подробности четко отпечатались у меня в мозгу. Я хорошо помню, как сидела скрючившись под навесом, стараясь не заснуть. Помню, как закончилась буря и внезапно вокруг меня воцарилась тихая неподвижная ночь. Я помню, как глядела в черное, глубокое ночное небо и вдруг почувствовала то, чего не было во мне уже давно: что я хочу жить. Оказавшись на волосок от гибели, я внезапно осознала, что еще не готова умирать. Я испытала благоговейный трепет и удивление перед тем миром, в котором мы существуем. Я поняла, насколько невероятно само наше существование. Насколько зыбка возможность нашего бытия. И сколь невелик тот шанс, что мы сумели выжить как биологический вид на этой крошечной планете. Меня охватило желание идти вперед – и испытать на своем веку еще много такого, что мы обобщенно называем «жизнь». Меня с величайшей ясностью вдруг осенило, насколько человеческая жизнь важна и драгоценна.

И я принялась бороться со своим телом. Оно призывало меня лечь и заснуть, но я прекрасно знала, что если это сделаю, то больше не проснусь. И я начала ставить перед собой крохотные цели. Я знала, что должна спуститься с горы, и это будет немыслимо долгий путь. Но я просто сказала себе: «Послушай, все, что надо сейчас сделать, – это встать на четвереньки. Только это, больше ничего». И я заставила себя принять это положение. Но как только я это сделала, то сказала себе: «Вот и отлично! А теперь доберись-ка до того большого камня. Всего лишь до камня. Ты сможешь!» И я доползла до него. А как только оказалась у камня, поставила перед собой новую, такую же маленькую цель.

Так я и передвигалась в полнейшей тишине звездной ночи – потихоньку, по чуть-чуть сползая с горы под луной, не давая себе ни капли передышки. Я понимала, что должна спуститься как можно ближе к подножию горы, если хочу вернуться домой живой, и что я не могу надеяться на то, что кто-то придет меня спасать. Утром поднялось солнце, и от этого все стало только хуже. Оно стало просто жарить меня на камнях. Запас воды иссяк, рюкзак я бросила, и у меня не было никакой горелки, чтобы растопить лед для питья. Тело казалось перегретым, раскаленным, но я знала, что это всего лишь реакция на экстремальные условия. Я изо всех сил сопротивлялась подспудному желанию скинуть с себя одежду, хорошо зная, что стоит снять хотя бы куртку – и я труп. Все, что было мне необходимо, – как можно скорее спуститься. Время мое было на исходе. Каждая потерянная впустую секунда приближала к смерти.

Но по мере того, как я сползала вниз, я все острее сознавала, насколько меня мучит жажда. Единственное, о чем я способна была думать, – это вода. Я даже как сумасшедшая расхохоталась при мысли обо всей иронии ситуации: я находилась в окружении воды, застывшей в лед, – но не могла сделать ни глотка! Язык распух и стал сухим, мне постоянно мерещилось журчание воды. Единственное, что рисовало мне воображение, – лужа. Я представляла прудик в своем саду – тот, что под японским кленом, – и воду, стекающую в бассейн по бамбуковому желобу. Я даже слышала «кап-кап-кап» и видела расходящиеся от капель круги! Это доводило до умопомрачения. Вода. Самое элементарное. То, что в повседневной жизни мы воспринимаем как само собой разумеющееся. И этого, такого элементарного, у меня не было ни капли!

Тем не менее я продолжала спускаться. Но как же расстроилась, добравшись до ближайшего из горных приютов! Хижина пустовала, в ней не оказалось ни души. Я задержалась там на какое-то время. Сперва расплакалась, думая, что мне конец, что я скоро умру. Идти оставалось еще очень далеко, и меня ждала смерть от обезвоживания. Однако, проплакав минут двадцать, я поняла, что пользы от слез никакой. И продолжила свой путь, по чуть-чуть переползая на четвереньках, имея четкую цель – спуститься с горы. Твердо решив выжить.

В какой-то момент я была близка к тому, чтобы опустить руки, но не сдалась. Именно тогда я поняла, что, если мне суждено вернуться домой, моя жизнь не будет прежней.

– И что было дальше?

– Я продолжала спускаться. Я не сдалась. Добралась до самого подножия горы, где меня и нашли спасатели. Они быстро отправили меня в больницу. Дни восстановления были странными и непривычными. Некоторые люди держались со мной так, будто им было неловко. Будто я потерпела неудачу.

Но я-то знала правду, Кё! Я вовсе не потерпела неудачу. Нисколько! Я одержала победу! Это была поворотная точка в моей жизни. Момент, который невозможно забыть. Это был оглушительный успех. То, чего я никогда не стану стыдиться. Из своей ошибки я извлекла ценный урок: я поняла, что жизнь священна.

Тут Аяко поглядела на часы:

– Всё. Мыться!

* * *

Кё долго не мог уснуть.

Стоило закрыть глаза, и он видел перед собой Аяко, в полном одиночестве стоявшую на горе и глядевшую на звезды. И его коробило при мысли о тех эгоистичных помыслах, что посещали его когда-то – насчет собственного самоубийства. Ему припомнился тот дурацкий «заплыв» летом в Хиросиме, и Кё еще сильнее устыдился. Ведь у него и в мыслях не было, что почувствует при этом бабушка! Если он совершит в точности то же самое, что когда-то сделал ее сын… Каким же безответственным и неразумным он был!

Однако юноша многое почерпнул из рассказа Аяко. Чувства вины и стыда постепенно рассеялись, сменившись глубоким и пылким уважением к бабушке. Ей довелось пережить гораздо более тяжелые моменты, и все же она сохранила силу духа. Это наполнило Кё новым вдохновением.

На следующее утро он начал работу над графической серией, которую планировал закончить к намеченной на январь выставке в гостинице у Эми с Дзюном. Рисовал он втайне, ничего не показывая бабушке, поскольку опасался того, что она скажет по этому поводу.

Фло. Зима

Фло с книгой в руке спряталась поглубже под котацу, стараясь не озябнуть. Проведя пальцами по волосам, поразилась тому, как они успели засалиться. За все это время она ни разу не вымыла голову и не приняла душ.

Две недели назад пропала Лили. Случилось это как гром среди ясного неба. Однажды Фло вернулась из кофейни и заметила, что в квартире чересчур свежо. Она, как обычно, оставила окно чуть приоткрытым – и, по-видимому, это была ошибка, учитывая, что на дворе стояла зима. Лили не слишком любила бродить по округе, но с удовольствием сидела на балкончике, наблюдая за суетящимся вокруг миром.

Всерьез Фло встревожилась, когда Лили не пришла на ее зов ужинать. В квартире кошки не оказалось, и даже когда Фло стала звать ее, выйдя из дома, Лили не появилась.

С тех самых пор Фло никуда не выходила из квартиры, боясь, что Лили вернется в ее отсутствие.

Две недели она не отвечала на звонки и не открывала ноутбук. День за днем перечитывала разные части уже обтрепавшейся по уголкам книги Хибики, делая заметки на полях или выписывая что-то в тетрадь, всегда лежавшую под рукой. Книжка едва не разваливалась на части: корешок весь измочалился, грозя расползтись, текст был исчеркан карандашом, многие страницы – загнуты по углам; по всему блоку торчали разноцветные закладки-стикеры. Фло давно забыла про эту свою систему цветовых обозначений. Казалось, в той уже не было особой надобности. Теперь она просто сфокусировалась на тексте целиком, желая каждый день проводить побольше времени с Аяко и Кё. По крайней мере, над этим миром у нее был хоть какой-то контроль.

На улице стояла пакостная и беспросветная погода. Да и на душе было ничуть не лучше.

* * *

Фло открыла ноутбук, чтобы дать объявление о потерявшейся кошке. Она предполагала распечатать побольше листовок в ближайшем конбини и расклеить их по всему городку. А что еще она могла предпринять? Делалось дурно при мысли, что Лили мерзнет на незнакомой улице одна. Да, Лили была уличной кошкой, когда они с Юки ее подобрали. Фло хорошо помнила, как ее нашли – эту милую белую длинношерстную кошку с крохотным черным пятнышком на груди, зелеными глазами и большущим пушистым хвостом. Бедняжка жалобно мяукала на холоде, забившись в узкий переулок, а они с Юки как раз вышли прогуляться. Но вдруг за то долгое время, что Лили жила у Фло, кошка забыла, как выживать на улице? Вдруг она голодает? Или всего вокруг боится? Или кто-то ей что-то повредил?

Требовалось обязательно найти Лили!

Однако стоило Фло открыть крышку ноутбука, как зазвонил телефон: Киоко.

Не отвечая, Фло оставила его пиликать – так она, собственно, поступала со всеми звонками в минувшие две недели. В электронной почте наверняка уже скопилась тьма-тьмущая входящих сообщений, равно как и на мобильнике. Но Фло упрямо все игнорировала.

Наконец звонки прекратились, и спустя считаные мгновения высветилось сообщение:

Возьми трубку. Сейчас же! Или я к тебе приду.

У Фло свело в животе. Ей не хотелось ни с кем разговаривать. Она вообще не желала общаться с реальными людьми. Единственным, чего она хотела, было остаться наедине с Кё и Аяко – и еще чтобы Лили вернулась домой.

Киоко позвонила опять.

На сей раз, на миг задержав палец над значком «Отклонить», Фло все-таки сняла трубку.

– Алло?

– Привет, Фло! Ты в порядке?

– Конечно в порядке. – Фло и сама заметила, как автоматически-бесчувственно прозвучал ее голос. – Что случилось?

– В смысле «что случилось»? – Киоко чуть не поперхнулась. – Это у тебя что случилось, что ты уже две недели не отвечаешь на звонки и сообщения? Фло! Что, черт возьми, происходит? Я же волнуюсь! У тебя точно все в порядке?

Фло напряглась. Защитная стена стремительно росла все выше. Но не успела она ответить что-то вроде «Да, все нормально, просто сидела с переводом», как Киоко добавила:

– Только не говори, что у тебя все норм и ты была занята. Фло…

Она закрыла глаза.

– Лили сбежала, – тихо, дрожащим голосом сказала Фло.

– Да ты что?..

– Да.

– Фло, мне безумно жаль! Я прямо… Но почему ты ничего нам не сказала? Мы бы помогли ее искать! Хочешь, мы с Макото заедем к тебе после работы?

Фло протяжно выдохнула:

– Но это не всё, Киоко…

– Говори, что у тебя случилось, Фло!

Она постаралась собраться с духом. Облечь свои чувства в слова на чужом языке. Одной фразой подытожить все то, что произошло в ее жизни на протяжении этого года. Про себя она легко могла бы перечислить все, что случилось: потеря Юки, потеря Лили, потеря Аяко и Кё и, разумеется, полный провал в поисках Хибики. Но как перевести на японский эти совершенно непереводимые чувства, завладевшие ее сознанием и плотью? Как вложить в слова всю свою боль, чтобы ее могли понять и прочувствовать другие? Неужто такое возможно?

– Киоко… – начала она.

– Да?

– Послушай… – Фло изо всех сил пыталась одолеть стену отчуждения, однако возвела ее уж слишком высоко. – Все нормально, честное слово.

– Ну кто бы сомневался! – аж вскрикнула с досады подруга.

– Да что такое?

– Ты, как всегда, держишь все в себе. – Киоко вздохнула. – Это невыносимо!

Невыносимо. Опять это слово.

– Но я постараюсь измениться. – У Фло на глаза навернулись слезы.

– Люди не меняются, – устало сказала Киоко. – Они такие, какие есть.

Фло различила в трубке на заднем плане какой-то офисный шум.

Она попыталась заглушить нарастающую комком в горле боль. Должно же быть какое-то слово, идеально вмещающее в себя все то, что она сейчас чувствует! Если б только оно сейчас вспомнилось!

– Мне надо идти, Фло, – сказала Киоко. – Мне правда очень жаль, что так вышло с Лили, но сейчас я сильно занята. Если я тебе понадоблюсь, я на работе, звони. Хотя и не уверена, что ты это сделаешь. До свидания, Фло.

– Киоко, я…

Но та уже повесила трубку.

Фло безутешно разрыдалась, уткнувшись в одеяло. Плакала она, пока не заснула, а пробудилась уже в глубокой темноте.

«Невыносимо». Фло и саму себя уже измучила. Естественно, она для всех невыносима!

Но тут же в голове закружились и другие слова Киоко:

«Люди не меняются. Они такие, какие есть».

И все же она могла бы что-то предпринять. Прямо сейчас. Сделать хоть что-то, чтобы отыскать Лили.

Вернувшись к ноутбуку, Фло прикинула, как лучше оформить объявление о пропаже кошки. В первую очередь ей требовалась качественная фотография Лили. Фло помнила, что совсем недавно посылала ее фото Огаве, а значит, снимок должен был сохраниться где-то в переписке. Когда она в последний раз открывала почту, то видела его сверху во «Входящих», над несколькими десятками прочих сообщений, в том числе письмом от Гранта с тяжелой для нее темой «Есть какие новости?».

Однако увидев тему самого последнего письма, Фло немедленно его открыла.

От: Хенрик Олафсон

Кому: Фло Данторп <flotranslates@gmail.com>

Тема: Я знаю Хибики

Уважаемая Фло!

Прогуливаясь по Ономити, где я в последнее время живу, я набрел на очень странную листовку с QR-кодом. Прочитав мое имя, вы, несомненно, сделаете вывод, что я: а) не Хибики и б) не японец. Тем не менее я в самом деле очень хорошо знаком с Хибики – это близкий мне человек. Смею ли я спросить, в чем заключается Ваш интерес к Хибики и для чего Вы хотели бы с ним связаться? Это как-то связано с его повестью «Всплеск воды»? Я полагаю, одноглазый кот на Вашем объявлении – Колтрейн?

С наилучшими пожеланиями из Ономити,

Хенрик.

У Фло замерло дыхание.

Может, это розыгрыш? Какая-то разводка? С чего вдруг человек с характерным скандинавским именем живет в Ономити? И почему он пишет ей о японском авторе? Может, это турист, решивший над ней приколоться?

И все же Фло быстро написала ответное письмо, вкратце объясняя ситуацию и умоляя Хенрика как можно скорее связать ее с Хибики. К письму она прикрепила вордовский файл с черновиком своего перевода частей «Весна», «Лето» и «Осень».

Отправив сообщение, продолжила в ночи составлять объявление о пропаже кошки, чуть ли не каждую минуту проверяя почту.

И в конце концов ответ пришел.

* * *

Устроившись в «Синкансэне», Фло достала ноутбук, блокнот с записями и – как же без нее! – еле живой экземпляр повести. Экспресс отошел от вокзала и стал плавно набирать скорость, вскоре оставив Токио далеко позади. Вооружившись ручкой, Фло принялась записывать самый первый, черновой вариант перевода последней части книги, прихлебывая горячий кофе из банки, купленной на платформе в автомате. Этот рукописный вариант из блокнота Фло затем набирала на ноутбуке, по ходу дела внося небольшие стилистические коррективы.

Когда она покинула квартиру, шел снег, и теперь, уставившись в окно, Фло видела мириады снежных хлопьев, которые кружились в воздухе и медленно опускались к белому покрывалу, что окутывало ландшафт, растворяющийся в снежном тумане. Она перевела взгляд на откидной столик перед собой, на ноутбук с блокнотом. Пришла пора заканчивать последнюю часть книги – «Зима»!

С самой осени Фло усердно трудилась над завершающей частью, ловко уворачиваясь от неудобных вопросов редактора насчет авторского и издательского разрешения на публикацию. Она держала Гранта в состоянии неопределенности: дескать, пытается найти контакт и уже имеет пару многообещающих зацепок. Дабы успокоить редактора, Фло отправила ему три уже законченные части книги, и теперь, работая над четвертой, высылала перевод маленькими порциями. Словно воспользовалась тактическим приемом Шахерезады, который некоторое время работал, но теперь уже терял свое очарование.

«Мне все это, конечно, нравится, Фло. Но разрешение-то у Вас есть? Если нет, мы мало что можем сделать».

Последнее сообщение она оставила без ответа.

Трудно было поддерживать нормальный рабочий темп с мыслью о том, что, возможно, она переводит эту книгу чисто для себя. Но Фло все равно требовалось что-то делать – чем-то занять свои мысли. И к тому же – что самое главное – этот процесс просто доставлял ей удовольствие. Осталось перевести лишь несколько последних страниц, и Фло была уверена, что скоро закончит. Но теперь перспектива завершения работы заставляла ее нервничать. Что она будет делать, когда в ее жизни больше не будет Кё и Аяко? При мысли о том, как она запишет последнее предложение в блокнот, а затем наберет его на ноутбуке, ее душу все сильнее охватывал страх.

На этом всё? Дело сделано? И что дальше?

Она опять отвернулась к окну и посмотрела на плывущий мимо зимний пейзаж, пытаясь разобраться в своих чувствах. Отчасти тянуло плакать, отчасти хотелось смеяться.

Она вытащила из сумки телефон – и обнаружила сообщение от Киоко:

Фло, извини! Я слишком резко вела себя при нашем последнем разговоре. В основном из-за заморочек на работе. Но мне очень стыдно: я не должна была вымещать это на тебе.

Фло тут же набрала ответ:

Ничего, все в порядке. На самом деле ты права: в последнее время я слишком замкнулась.

Помедлив немного, она дописала:

Просто год для меня выдался очень тяжелым. Может, встретимся как-нибудь за чашкой кофе? Я все тебе расскажу, обещаю! Прости меня, Киоко! Ты очень хорошая подруга, и я не хочу тебя терять. Пожалуйста, пока что не ставь на мне крест. Я постараюсь исправиться. Обещаю.

Фло нажала «Отправить», и к глазам подступили слезы. Казалось, в последние дни – после исчезновения Лили – буквально все вызывало у нее плач.

Нервно побарабанив пальцами по окну, она представила Аяко, которая делала то же самое, когда ехала в Хиросиму забирать Кё из участка. Фло же направлялась в Фукуяму, где ей предстояло сделать пересадку.

Она решила снова перечитать электронное письмо, полученное от Хенрика прошлой ночью.

От: Хенрик Олафсон

Кому: Фло Данторп <flotranslates@gmail.com>

Тема: Re: Re: Я знаю Хибики

Уважаемая Фло!

Премного благодарен Вам за ответ. Я обсудил это с Хибики, и, хотя ему немного не по себе от того, что его повесть переводится на английский, я все же убедил его с Вами встретиться и обсудить этот вопрос. Между нами говоря, мне кажется, он немного сконфужен этой новостью, поскольку считает свою книгу неудачей. Он никак не может понять, почему, если никто не читает ее на японском, кто-то вдруг захочет прочесть на английском. Сам я, кстати сказать, прочитал некоторые фрагменты вашего перевода и считаю, что Вы проделали потрясающую работу!

Может быть, Вы приедете к нам в гости в Ономити? Не уверен, что удастся его убедить, но, несомненно, встреча с Вами пойдет ему на пользу. Он уже стар и упрям, давно закоснел в своих привычках. Так что не могу ничего гарантировать! Но все же прошу Вас: дайте мне знать, если решите нас навестить. Было бы очень приятно с Вами познакомиться, какое бы решение он ни принял в плане перевода.

Искренне Ваш,

Хенрик.

Пальцы у нее вспотели от волнения, и когда Фло водила пальцем по экрану, внимательно вчитываясь в каждую строчку, на телефоне оставался влажный след.

За окнами проплывала Осака. Ехать оставалось довольно долго, так что надо было как-то убить время. Ее по-прежнему подмывало предпринять еще какую-нибудь попытку выяснить, кто же он такой, этот Хибики. А вдруг в интернете найдутся его фотографии с Хенриком? И не может ли быть, что сам Хенрик и скрывается под именем Хибики? Возможно ли такое?

Ради дополнительной информации Фло погуглила имя «Хенрик Олафсон». И первым результатом поиска была «Википедия» со статьей о книжном стеллаже.

Стеллаж на размещенной рядом фотографии был ошеломительно знакомым. Фло некоторое время пристально глядела на него, увеличив изображение до максимума. Очертанием книжная этажерка походила на зеркальную букву S – почти как извивающаяся змейка.

Осененная догадкой, Фло чуть не выронила телефон.

Это был такой же по конструкции стеллаж, что заказала для нее онлайн Огава! Он же сейчас висел у нее в квартире! С самой осени! Тогда, вернувшись домой, Фло сразу распаковала и собрала его. Ее сразу восхитил уникальный дизайн этой конструкции и изящная, приятная глазу форма. Все было продумано до мелочей, все находилось в нужных местах. И всегда можно было с легкостью его разобрать и перевезти куда-то в плоской упаковке. Фло мгновенно переставила на полки стеллажа свои уже валящиеся набок стопки книг – и больше не знала с ними забот!

Однако эта необычная форма… Фло как будто ее где-то видела, причем еще раньше… Она взяла со столика «Всплеск воды» и всмотрелась в логотип издательства на корешке.

己enkosha

Она перевела взгляд с иероглифа на логотипе к фотографии стеллажа и обратно.

Иероглиф кандзи и форма стеллажа определенно были одинаковой змеистой формы!

Фло торопливо прочла оставшуюся часть статьи в «Википедии». Судя по всему, стеллажи такой конструкции пользовались чрезвычайной популярностью по всему свету. По данным на 2013 год, всего в мире их было произведено 30 миллионов, а ежегодно продавалось около полутора миллионов.

Фло внезапно перестала читать. Сердце затрепыхалось от волнения. Она быстро вернулась к началу статьи, где было указано имя японского дизайнера. Кентаро Таникава. К нему тоже имелась ссылка, которая вела на отдельную страницу в «Википедии». Фамилия показалась Фло очень знакомой. Конечно, она была достаточно распространенной, и все же в книге упоминался человек по имени Таникава Сакутаро – художник-мангака, создавший мангу про игру в го.

Она кликнула по ссылке, и загрузилась новая страница.

Фло шумно хватанула ртом воздух, увидев его место рождения. Ономити!

Другие пассажиры хмуро покосились на нее, но ей было совершенно все равно.

Хибики и Таникава Кентаро! Это точно он! Логотипом издателя на книжке был именно книжный стеллаж, а вовсе не иероглиф кандзи для onore!

Фотографии Кентаро в статье не оказалось, и в целом информация была довольно скудной. Но все же в течение следующего часа пути Фло с жадностью вбирала в сознание все, что только смогла о нем найти.

Таникава Кентаро родился в Ономити в 1950 году. Даты смерти не значилось. Учился в старшей школе Ономити, пока в самом конце шестидесятых не переехал в Токио, поступив в колледж дизайна. Окончив его в начале семидесятых, Таникава уехал из Японии на целых двадцать лет и стал первым в истории японским дизайнером при одном широко известном и сверхраскупаемом скандинавском производителе мебели, работающем преимущественно с деревом. У него сложилась тесная связь с продакт-менеджером фирмы Хенриком Олафсеном, и вдвоем они разработали дизайн и организовали массовое производство книжного стеллажа Onore. В выдержке из интервью, взятого у Таникавы в 2005 году, говорилось, что идея такой конструкции пришла к нему при виде иероглифа кандзи для onore – устаревшего варианта местоимения «ты». Разрабатывая свой стеллаж, он имитировал очертания иероглифа, взяв за концепцию исходное значение этого кандзи: стеллаж для тебя, удовлетворяющий твои потребности как читателя. Использовать такую этажерку можно было как саму по себе, так и в составе других модулей Onore для создания более крупных книжных стеллажей. «Тут все зависит от тебя, читатель», – такой цитатой заканчивалось интервью.

Какой-либо четкой информации по поводу того, как в итоге сложилась судьба Таникавы, не было, равно как нигде не упоминалась и книга «Всплеск воды». В наиболее поздней статье о Кентаро сообщалось, что он по-прежнему ездит с гостевыми лекциями в колледжи дизайна по всей Японии. Также в этой статье было сказано, что в данный момент он проживает в Ономити.

Пока Фло читала это, в голове у нее все бурлило и гудело. Таникава Кентаро и есть Хибики! Она наконец узнала его настоящее имя!

Как же близко она была к цели!

Фло закрыла глаза. Еще всего несколько остановок…

* * *

Приехав в Ономити, Фло немедля направилась по тому адресу, что прислал ей в письме Хенрик.

Красота зимнего Ономити разительно отличалась от его осеннего великолепия. Все улочки были устланы мягким белым снегом, поскрипывающим под ногами. Фло побрела по дорожкам, ведущим к вершине горы, во внезапном порыве решив сперва завернуть на Кошачью тропу. С тех пор как пропала Лили, она не знала покоя. А вдруг ее сбила машина? Или, может, она нашла себе другой дом? Или попала в бесчисленное сообщество бродячих токийских кошек, которые перебиваются на улице сами как могут?

Больше всего Фло тревожило именно неведение. И преследовала еще одна беспокойная мысль: а вдруг Лили вернется, пока она в отъезде? Что, если кошка всего-навсего заблудилась и теперь наконец найдет дорогу домой?

Как много вопросов без ответов!

Опустившись на корточки, Фло погладила полосатую кошку, которая ела из баночки остатки консервированного тунца. Несчастные бездомные создания! Одни на холоде, и никто о них не позаботится… И она бессильна была что-либо сделать. Если бы она была так же властна над жизнью, как над словами в своем переводе!

В какой-то момент подняв взгляд, Фло вдруг увидела его.

Престарелого черного кота. Одноглазого, с едва проступающей проседью на шерсти. С крохотным белым пятнышком на груди.

Не может быть!

Усевшись на каменной стене, он не торопясь разглядывал ее.

Фло тоже во все глаза уставилась на него; сердце у нее гулко застучало.

Колтрейн.

Он лениво соскочил со стены и с вальяжной уверенностью двинулся куда-то по узким улочкам. Фло пошла за ним, выдерживая небольшую дистанцию. Время от времени кот останавливался, глядел на нее своим единственным зеленым глазом, как будто поджидая, после чего вновь продолжал путь. Наконец они остановились перед дверью в каменной стене. Фло поглядела на табличку с фамилией жильца:

谷川 Таникава

Колтрейн сел посреди улицы напротив двери и поглядел на Фло, задумчиво жмурясь. Достав телефон, она на всякий случай проверила адрес.

Точно! Оно!

Она добилась своего. Она нашла Хибики!

Колтрейн поглядел на стену, затем – на Фло.

Но вместо того чтобы открыть дверь и пройти через калитку в сад, Фло просто застыла. Она как будто приросла к этому месту. Даже пальцы ног в кроссовках словно бы онемели.

«Так ты будешь заходить или нет?» – как будто спрашивал у нее Колтрейн.

Однако кот не мог знать, что в ее сознании сейчас кружился целый водоворот разных мыслей – переполняющих ее, грозящих затянуть глубоко в омут и утопить. Она была всего лишь переводчиком! И стала им, потому что не хотела быть на виду, боялась оказаться в центре внимания. Не хотела иметь дело с реальными людьми и настоящими эмоциями. Всю свою жизнь она пряталась за вымышленных персонажей, держа их за друзей. Они никогда не разочаровывали ее, никогда не подводили. Они всегда были рядом.

Как она убедит этого человека, что он должен разрешить ей перевести и опубликовать на английском его книгу? А вдруг он скажет «нет»? Что, если он обиделся на то, что она стала переводить его повесть без разрешения? Что, если он велит ей выметаться из его дома? Ей никогда не доводилось общаться с живым писателем. Ниси Фуруни умер задолго до того, как она вообще прочитала хоть одно из его произведений. Разрешение переводить его сборник фантастических рассказов от сыновей Фуруни было получено, можно сказать, по чистой случайности. Ей никогда еще не приходилось вести переговоры с автором или предлагать перевести его сочинения…

Куда проще было бы сейчас незаметно уйти. Просто исчезнуть, избежав любой возможной конфронтации.

Колтрейн все так же с интересом наблюдал за ней. Наконец, зевнув, кот легко запрыгнул на верх стены. Помедлил, глядя на Фло с высоты.

«Ты что, разве не можешь это сделать? – словно говорил он. – Хотя бы сейчас. Это же так просто!»

– Я не могу, – выдохнула она.

И лишь произнеся эти слова вслух, Фло поняла, насколько они истинны. Она тряхнула головой, однако мысль не уходила.

– Мне страшно, – прошептала Фло.

Колтрейн отвернулся и спрыгнул по другую сторону стены. Фло услышала тихий шорох приземлившихся на хрусткий снег четырех лап. И она осталась в одиночестве перед домом Хибики, дрожа от волнения и страха.

Она была настолько близка к реальной цели! Но мысль о том, что ее, может быть, ждет очередная неудача, казалась невыносимой.

«А вдруг он не захочет, чтобы книга вышла на английском? Что, если все твои старания и долгий труд были напрасными?»

Фло попыталась поднять ногу и шагнуть к двери, но ощущение было такое, будто она шла сквозь липкую патоку. Кроссовки сделались неподъемно тяжелыми. С неимоверным трудом она сделала два маленьких шага, от которых мало было толку.

«А что, если сейчас ты совершаешь то же самое, что прежде делала с Юки? Заставляешь кого-то делать то, чего он не желает».

Фло попыталась поднять руку, но тут же почувствовала, насколько слабо и беззащитно ее тело перед лицом стихий.

«Ты невыносима. Ты неудачница. Трусиха».

Тяжело сглотнув комок, она дрожащими пальцами взялась за ручку на двери.

Ставить перед собой крошечные цели – вот что ей сейчас следует делать. В точности как Аяко на горе: по чуть-чуть, по капельке. Сжав в ладони ручку, Фло провернула ее, услышав ржавый скрип. Следующая малюсенькая цель: навалившись на тяжелую дверь, Фло толкнула ее посильнее. Древние уже петли запищали, придя в движение.

«У тебя все получится, – твердо сказал у нее в голове голос Аяко. – Ты сможешь».

Зима

冬

Глава 12

十二

На город, принеся с собой ледяной холод и уныние, опустилась зима.

Медленное угасание осени прошло в ярком всплеске красок, но сейчас все это разноцветье исчезло: облетело, опало, оставив природу блеклой, опустошенной. Японский клен над прудиком в саду Аяко тянулся вперед оголенными ветками. Карпов кои из пруда забрали, переправив на зиму в другое жилище.

Но хуже всего было то, что в самом доме воцарилась ледяная атмосфера. И на сей раз холод исходил не от Аяко, а от Кё.

* * *

Все произошло внезапно. После загадочного послания от Аюми они с Кё договорились встретиться. И в один из дней он пришел в Yamaneko, подгадав к самому закрытию. Именно тогда он и прочувствовал грозное присутствие бабушки в своей жизни.

Когда Кё вошел в кафе, вид у Аюми был расстроенный, и юноша понял, что предстоит нелегкий разговор.

– Я просто считаю, что нам с тобой не следует видеться, пока ты не сдашь вступительные экзамены, – заявила девушка.

– Это почему же?

– Потому. – Она прикусила губу. – Ты должен сосредоточиться на занятиях.

– Я и так сосредоточен на занятиях.

– Я знаю, но… – Она глубоко вздохнула, устремив взгляд к некой далекой морской точке за окном. – Я не хочу отвлекать тебя от учебы или от других не менее важных дел в твоей жизни.

– Ты нисколько не отвлекаешь меня, Аюми, – возразил Кё, изо всех сил пытаясь подавить в голосе дрожь. – Наоборот, помогаешь!

– Я тебе обещаю, – сказала она, опустив взгляд, – что мы с тобой отправимся куда-нибудь в однодневное путешествие. Но лишь после того, как ты сдашь экзамены. Договорились?

– Договорились, – неуверенно повторил Кё.

– Куда захочешь. Только скажи! – широко улыбнулась она. – Могу даже взять у друзей машину.

– Отлично.

Оба неестественно друг другу улыбнулись.

Кё многое хотелось ей сказать и много о чем спросить. Ведь они, по сути, даже не встречались! Просто гуляли вместе, разговаривали. Причем именно Аюми больше, чем кто-либо, поощряла его заниматься искусством, а не учебой. Теперь он вообще ничего не понимал!

Тем не менее, если все действительно закончится именно так, как она обещала, это будет отлично. Разумеется, Кё было грустно сознавать, что они с Аюми не смогут видеться в ближайшие пару месяцев. Он уже привык к их интересным разговорам и совместному времяпрепровождению. Всякий раз, когда Кё шел с ней повидаться, он испытывал величайшую радость и волнение. Сердце колотилось быстрее, ладони потели. Однако когда они наконец встречались, начинали разговаривать и смеяться, все это волнение странным образом улетучивалось. И Кё успел привыкнуть к этой составляющей своей жизни. Общение с Аюми сделалось для юноши необходимой частью существования, и с исчезновением этой радости в его жизни образовалась пустота.

А еще в его душе поселился страх: вдруг он что-то напортачил в отношениях с Аюми и она больше не хочет его видеть?

Постепенно, с течением дней, Кё вернулся к учебе и заставил себя забыть о том, что произошло. Ведь все нормализуется, как только он одолеет вступительные экзамены! Осталось совсем недолго, и потом он сможет вздохнуть спокойно и отправиться с Аюми в небольшое путешествие.

Все непременно будет хорошо!

Да, и все было бы вполне неплохо, если бы Аяко не допустила одну оплошность.

Однажды вечером Кё увлеченно трудился над четырехкадровой мангой, которую планировал отправить на конкурс. Работа доставляла ему удовольствие, однако он был каким-то непоседливым и беспокойным. Заметив это, Аяко попросила внука помочь ей прибраться в доме. Кё стал послушно исполнять порученную ему работу: хорошенько подмел гэнкан, потом взялся вынести мусор. И когда он приступил к этому последнему заданию, то увидел нечто такое, отчего скакнуло и куда-то ухнуло сердце.

В самом низу корзины для бумажного мусора, стоявшей в бабушкиной комнате, обнаружилось изрядно помятое меню кафе Yamaneko.

Так он догадался, что случилось.

Кё честно придерживался договоренности с Аюми. Он не видел смысла устраивать перед ней разборки, понимая, что от этого она будет чувствовать себя еще более неловко. Однако с этих пор ему стало тяжело проводить время с Аяко, поскольку теперь он знал, что именно она столь грубо вторглась в его личные дела. На сей раз бабушка зашла чересчур далеко, и Кё больше не мог ей доверять. Ему не хотелось даже находиться в одной комнате с человеком, который способен на такую ложь и коварство. Это было уже слишком!

Аяко чувствовала: во внуке что-то резко переменилось. В один день с ним все было в полном порядке, а на следующий его как подменили. Кё слонялся без дела, смотрел угрюмо. На ее вопросы отвечал односложными репликами. Он перестал ходить с ней на прогулки после вечернего закрытия кафе и отказывался играть в го. Он допоздна бродил по улицам в одиночестве, а вернувшись наконец домой, сидел у себя в комнате – точно как в те дни, когда только приехал в Ономити, – работал над рисунками и слушал музыку с плеера.

Эта девчонка, видимо, что-то ему рассказала. Выболтала, должно быть, про встречу с Аяко в кафе. Не иначе! Лишнее доказательство тому, что от этой девицы ничего хорошего не жди! Если она не смогла даже вести себя как приличный человек и держать язык за зубами насчет их частной беседы, то ей определенно нельзя доверять.

И все же то, как мальчишка на это отреагировал, резко выдворив бабушку из своей жизни, сильно огорчало Аяко.

И что за странное ощущение давило на нее теперь? Сиротливое одиночество?

* * *

– Да что с тобой такое?

– Ничего.

– Почему у тебя такое лицо? Точно у бульдога, случайно проглотившего осу.

– Неважно себя чувствую.

– Заболел, что ли?

– Нет.

– Температуры нет?

– Нет.

– Что тебя беспокоит?

– Пожалуйста, не могла бы ты оставить меня одного? Я работаю над рисунком.

– Пожалуйста!

* * *

– Может, все же сходишь со мной завтра прогуляться? Колтрейн по тебе скучает!

– Мне не хочется.

– Да что такое в тебя вселилось?

– Ничего. Я просто полностью сосредоточился на учебе. Разве не этого ты добивалась?

– Да, конечно. Но знаешь ли… all work and no play, как говорят англичане…[111]

– Я делаю стрип манги[112].

– А можно взглянуть?

– Она еще не закончена.

– Разве ты не можешь показать мне то, что успел сделать?

– Я никому не хочу ее показывать, покуда не закончу.

– Ясно… А хочешь еще послушать мои альпинистские истории?

– Может, лучше в другой раз? Сейчас я немного занят.

– Ладно, как хочешь.

– Кё?

– Да?

– А может, закончим уже начатую партию в го?

– Мне не хочется.

– Но я хотела бы убрать доску. Она занимает место на столе.

– Тогда просто возьми и убери.

– Но игра-то не закончена!

– Считай, что ты победила.

– Но… если приглядеться, похоже, выигрываешь ты.

– Уверен, что в итоге ты все равно бы победила.

– Кё?

– Что?

– Пожалуйста!

– Я не хочу.

– Прошу тебя, давай закончим партию!

– Я больше не хочу играть с тобой, бабушка. Наигрался.

Аяко смахнула скатившуюся по щеке слезу. Она стояла в дверях бывшей комнаты своего сына и глядела на внука, сидевшего к ней спиной.

Она резко тряхнула головой. Ну что, в самом деле, на нее нашло? В последнее время Аяко сама себе удивлялась. Что вообще вызвало такой наплыв эмоций? Всколыхнувшееся раскаяние теребило ее душу, всякий раз не давая уснуть до глубокой ночи и терзая вопросом, простит ли ее внук. Что же случилось с ее защитой, которую, по ее убеждению, никто и никогда не в силах был прорвать? Она уже очень давно ничего подобного не испытывала. Никакие ее слова не долетали до мальчишки – стена между ними была слишком высока.

Наконец Аяко поняла, как следует поступить. На следующий день она снова отправилась к кафе Yamaneko.

На сей раз она попросила передать Аюми, чтобы та вышла наружу. Женщина заметила, как разом потускнело радостное лицо официантки, когда та увидела, кто именно ее позвал. Аяко было приятно сознавать, что ее боятся.

Она сразу же набросилась на девушку:

– Не знаю, что ты там сказала Кё, но, похоже, можешь быть собой довольна!

Аюми замерла.

– Прошу прощения, но о чем это вы?

– Он злится на меня. А это значит, что ты выболтала ему все, о чем мы говорили. Не могла промолчать, да? Рот не закрывался?!

– Извините, Табата-сан, но я ни словом не обмолвилась Кё о том, какой между нами состоялся разговор, – вежливо и спокойно ответила девушка. – Честное слово! Я ни за что не стала бы этого делать.

Аяко уставилась на нее в упор.

Неужто где-то просчиталась?

– Но ты наверняка что-то сболтнула ему обо мне, – упрямо сказала она.

– Уверяю вас, я ничего ему не говорила, – покачала головой Аюми. – Я сказала ему только то, что вы и велели: дескать, я хочу, чтобы он полностью сфокусировался на учебе. Сказала, что мы сможем встречаться, когда он сдаст экзамены. И даже обещала поехать с ним куда-нибудь на денек отдохнуть, чтобы это отпраздновать.

Аяко изучающе вгляделась в лицо Аюми.

Оно казалось честным и открытым. Похоже, девица говорила правду.

– Почему же он больше со мной не разговаривает? – Голос у Аяко дрогнул. – Что ты такое сделала?..

– Хотите, я скажу ему, что это никак не связано с вами? – любезно предложила Аюми. – Честное слово, Табата-сан, я не хочу, чтобы между вами возникли проблемы.

– Глупая девчонка! – помотала головой Аяко. – Что ты наделала?..

И, наконец, после долгой борьбы вся ее грозная защита развалилась.

Аюми поспешила в кафе, чтобы принести стакан воды и упаковку бумажных платочков. Вручив это женщине, она ласково, успокаивающе погладила Аяко по спине, пока та утирала слезы и прочищала нос.

– Прости, – сказала Аяко. – Мне очень неловко.

Юноша был крайне удивлен, когда смартфон сообщил, что по LINE пришло сообщение от Аюми. Он сидел за низким столиком в своей комнате, отстраненно поглаживая Колтрейна и внося последние штрихи в четырехкадровую мангу, предназначенную для конкурса. Однако высветившееся на телефоне уведомление мигом разрушило всю концентрацию. Увидев «АЮМИ», он мгновенно открыл сообщение.

Привет! В субботу утром я буду играть на университетском концерте в Сайдзё на кото и сямисэне[113]. Мне бы хотелось, чтобы ты пришел. Сможешь?

Кё почесал в затылке. На концерте? Она что, музыкант? И разве они не договаривались, что не будут общаться, пока он не сдаст экзамены? Он написал ей целый шквал вопросов, пытаясь получить больше информации, однако стер все, так и не отправив. Слишком уж много всего разом закружилось в мозгу!

Наконец он набрал короткое «Конечно!» и отослал.

Аюми ответила мгновенно:

Отлично! Можем поехать на поезде вместе. Тогда у вокзала в 9 утра?

«ОK!» – написал ей Кё.

Тут же от Аюми пришло еще одно послание:

Ах да! И, пожалуйста, пригласи с собой бабушку! Это очень важно. Без нее я тебя не пущу.

Кё в недоумении положил телефон на столик экраном вниз.

Бабушку?! Зачем? Это что, так обязательно? Ему совсем не хотелось ее звать.

Весь оставшийся вечер он заполнял заявку на конкурс, после чего запечатал ее вместе с мангой в конверт. С этим наконец было покончено. Осталось лишь завтра отнести все на почту.

Утром Аяко услышала, как Кё, проснувшись, зашевелился у себя в комнате.

Их совместные завтраки проходили теперь в молчании. Аяко уже оставила попытки как-то разговорить внука, и они просто сидели друг против друга, тихо пережевывая рис и суп мисо. Иногда мальчишка стал уходить с утра, даже не позавтракав. Она догадывалась, что по пути на курсы он покупал в универсаме какой-нибудь готовый онигири, поскольку иногда находила в мусоре магазинную обертку. И это было очень для нее обидно. Аяко ощущала это как личный, умышленный укол – особенно после того, как рассказала внуку, что для нее значит приготовить и дать кому-то с собой онигири. Это глубоко ее расстраивало. Ей приходилось с горечью отправлять в канализацию несъеденный им суп. А еще нередко оказывалось, что она готовила слишком много риса, и теперь его приходилось заворачивать в пленку и убирать в холодильник. Аяко даже перестала жарить рыбу на гриле по утрам, поскольку не было никакой гарантии, что Кё станет ее есть.

Но в это утро он остался завтракать дома, и Аяко была очень этому рада.

Они, по обыкновению, молча пережевывали еду, но бабушка чувствовала, что у мальчишки есть что-то на уме. Наконец Кё, проглотив очередной кусочек, решился заговорить.

– Ты, вероятно, очень занята, – начал он. – Да и, возможно, это тебе совсем не интересно…

– Что?

Кё фыркнул.

– В общем, в ближайшую субботу одна моя подруга участвует в концерте японской народной музыки в Сайдзё. Она пригласила нас обоих на концерт. Я сказал, что спрошу у тебя, но ты, наверное, будешь занята.

– В субботу? – с притворным удивлением переспросила Аяко. Она подперла щеку рукой, в которой держала бамбуковые палочки, и изобразила раздумья. – Ну да, я буду свободна.

– Свободна?

– Конечно! И с удовольствием съезжу на концерт.

– А как же кафе?

– Да ничего, закрою на денек. Или препоручу его Эми и Дзюну.

– Правда? – Кё безуспешно пытался скрыть разочарование. – Но ты вовсе не обязана туда ехать!

– Не обязана, – согласилась Аяко, вновь приступив к рису. – Но я хочу.

– Ладно, я так ей и отвечу.

После завтрака Аяко убрала миски, вымыла их в раковине.

– Ну, я пошел. До встречи! – сказал Кё.

– Хорошего тебе дня! – отозвалась Аяко.

Она просияла.

«А что? План девчонки, глядишь, и сработает!»

Студеным утром в назначенный день Аяко надела нарядное зимнее кимоно, а Кё – строгий костюм.

Они направились к вокзалу. Кё неуклюже шагал по улице в своем черном официальном наряде и при галстуке, в накрахмаленной белой сорочке, которую не надевал ни разу с тех пор, как приехал в Ономити. Чувствуя себя неловко, он сунул руки в карманы, заранее зная, что сейчас Аяко отчитает его за это. Но бабушка вместо этого взяла его под руку, прижавшись сбоку, и так они и шли до самой станции. Кё еще ни разу не видел ее в этом белом кимоно и был поражен тем, как эффектно оно смотрелось. Поверх кимоно Аяко надела черный пояс оби. И на оби, и на кимоно был легкий изящный узор, объединявший их в единый ансамбль: маленькие снежинки словно кружились по ткани, раздуваемые ветром.

Когда они пришли к вокзалу, Аюми уже ждала.

В одной руке у нее был футляр с сямисэном, через другое плечо был перекинут рюкзачок. Девушка тоже была одета в красивое кимоно. Оно было более современным и ярким, чем у Аяко, нежно-голубого цвета с цветочным узором по краям, и идеально ей подходило.

При виде Аюми в таком прелестном наряде Кё не смог скрыть изумления.

Между тем Аяко и Аюми улыбнулись друг другу, низко склонившись в приветственном поклоне.

– Рада нашей встрече, – сказала Аюми.

– Я тоже очень рада нашей встрече, – ответила Аяко.

– Yoroshiku onegai shimasu, – церемонно произнесли они в унисон, отдавая дань традиции.

Кё не был глуп. Он чувствовал некую искусственность в этой сцене приветствия. Причем они ведь даже никак не представились друг другу! Что-то было не так, но сейчас его это мало волновало. Он трепетал от счастья, что снова видит Аюми.

– Кё! – внезапно рыкнула на него бабушка. – Не будь таким невоспитанным! Сейчас же забери у девушки рюкзак и футляр с инструментом.

Пока троица дожидалась поезда, к ним подошел поболтать Тануки. По большей части толстяк Оно рассыпался в комплиментах дамам по поводу того, как прекрасно они выглядят. Время от времени он взглядывал на Кё и качал головой:

– Экий ты щёголь в этом костюме! А? – И весело улыбался до ушей. Потом Тануки фыркнул под нос, словно его осенила потрясающая шутка: – И в какой цветущей клумбе оказался, а? – Он легонько ткнул юношу под ребра и многозначительно пошевелил бровями.

– Ну, один из цветков, скажем, куда свежее остальных, – весело вставила Аяко.

– Не будь ты так сурова к юной леди! – пошутил Оно. – У нас никогда не получится быть такими молодыми и сияющими, как ты, Аяко. Да, надо бы мне быть поосторожнее, а то еще Сато станет ревновать!

Аяко игриво хлопнула Оно по руке, а Аюми рассмеялась в ладошку.

Наконец подошла электричка, они втроем сели в вагон и поехали в Сайдзё.

В поезде Аяко и Аюми разговаривали о том о сем – по большей части о любимых кафе и ресторанах в Ономити. Они сошлись на том, что больше всего обеим нравится тайский ресторанчик при гостинице View Hotel рядом с Замком Ономити. Когда же Кё сказал, что еще ни разу там не был, они стали на два голоса его распекать, словно он совершил самый большой в жизни промах. Всю дорогу они преимущественно болтали друг с другом, а к Кё обращались, разве чтобы понасмехаться над ним – пусть даже ласково и вежливо, но это все равно казалось юноше издевкой. Время от времени Аюми что-то говорила Аяко приглушенным голосом, прикрыв рот ладонью и в то же время поглядывая на Кё, после чего они перешептывались и хихикали.

Игнорируя их насмешки, Кё в основном просто глядел в окно.

Концерт проходил в неожиданно большом зрительном зале. Имелись даже отпечатанные на бумаге программки, где перечислялись все произведения и исполнители. Аяко и Кё сели на свои места, ожидая, когда начнется выступление. Кё внимательно изучил программку, отметив номера, в которых была задействована Аюми.

Концерт оказался немного затянутым. Произведений исполнялось очень много; кто-то играл лучше, кто-то хуже. Сидеть пришлось долго. И если Аяко замерла как вкопанная, Кё время от времени принимался беспокойно ерзать в кресле. Но всякий раз, когда на сцену выходила Аюми, он словно цепенел, весь подаваясь вперед. А когда она играла на сямисэне в ансамбле, юноша оставлял свою расслабленно-сгорбленную позу и вытягивался на краешке сиденья, глядя на сцену так, словно боялся упустить малейшее движение ее пальцев. Замечая это, Аяко довольно улыбалась про себя.

Ближе к окончанию концерта Аюми вышла на сцену одна, чтобы исполнить сольный номер на кото. Степенно пройдя по деревянным подмосткам, низко поклонилась аудитории, после чего отступила к центру. Там, аккуратно придержав кимоно, опустилась на широкую подушку и приняла традиционную позу сэйдза[114] перед инструментом. Аюми закрыла глаза, внутренне концентрируясь, и наконец ее тонкие пальцы начали перебирать струны, нарушая воцарившуюся в зале, полную восхищения тишину.

Кё зачарованно глядел на ее игру, совершенно растворившись в звуках, что эхом разносились по затихшему залу. Он даже затаил дыхание, словно боясь, что любой маломальский звук разрушит волшебное заклинание, которое Аюми творила своей музыкой.

Аяко незаметно вглядывалась в лицо внука. То, что он влюбился без памяти, было очевидно. Теперь она убедилась в этом воочию. И его нетрудно было понять! Чем больше она об этом думала, тем правильнее все становилось на свои места.

Аяко чувствовала себя очень глупо, что вмешалась в их отношения. Но она сделала это исключительно из любви к внуку. Когда-то много лет назад она учинила примерно то же самое с отцом и матерью Кё. Даже странно: Аяко до сих пор не поймала себя на том, что повторяет давнюю ошибку! Но на сей раз все могло сложиться по-другому – гораздо лучше. Ей не следовало отталкивать от себя Кё.

Она должна была перестать вмешиваться и все контролировать. Это, собственно, и являлось причиной всех ее проблем. Ей следовало дать ему жить своей жизнью.

Аяко слышала это в чудесных вибрациях звука, пульсировавших вокруг.

В задумчивом звучании кото.

* * *

После концерта Аюми переоделась, сменив праздничное кимоно на футболку с джинсами. Мероприятие длилось довольно долго, и зрителям раздали небольшие бэнто, чтобы они могли перекусить.

Обратно поехали так же втроем, поездом; он шел до их города около часа, и около пяти вечера они были уже на вокзале в Ономити.

Кё и Аюми смущенно переминались с ноги на ногу, стоя друг против друга и не зная, что сказать или сделать. Они робко переглядывались, а Аяко в упор рассматривала стеснительную парочку, потешаясь про себя их юношеской неловкости.

– Ну что, – наконец нарушила она тишину, – поздравляю с прекрасным выступлением, Аюми-сан!

– Благодарю вас, что пришли! – поклонилась им обоим Аюми.

Кё густо покраснел, не в силах что-либо с собой поделать.

– Аюми-сан, – церемонно продолжила Аяко, повернувшись к девушке, – не согласишься ли ты с нами поужинать?

– Поужинать? – вмешался потрясенный Кё. – Я не ослышался?

Аяко сурово зыркнула на внука.

– Я обращаюсь к Аюми-сан, а не к тебе. – Она возмущенно тряхнула головой и снова повернулась к девушке: – Так что ты на это скажешь?

– С удовольствием, – просияла Аюми и поклонилась. – Если только это не доставит вам неудобств.

Они оставили вещи Аюми в автоматической камере хранения на вокзале, и Аяко повела молодых людей на ужин. Они пересекли железнодорожные пути, подойдя к тому склону горы, что был с противоположной стороны от моря. Кё терялся в догадках, куда направляется бабушка. Быть может, в Ittoku – идзакая, что позади вокзала? Однако они прошли дальше и вскоре оказались на узкой дорожке, ведущей на самый верх горы.

Поднимаясь по крутой тропе, вымощенной древними булыжниками и снабженной стальными перилами, Кё заметил, что движутся они в сторону замка Ономити. Он уже понял, куда они идут, однако не выдавал своей догадки.

Поднявшись по ступеням, они прошли между старинными чугунными фонарями, проливавшими неровные пятна света на дорожку и отбрасывавшими по сторонам тени, похожие на кошек. Наконец, оказавшись на вершине горы, они миновали угольчатый силуэт замка Ономити. Он был уже давно закрыт для публики.

– Раньше пускали внутрь, – сказала Аяко своей юной спутнице.

– Даже если ты не был крупным феодалом? – усмехнулась Аюми.

– Да, – кивнула Аяко. – Он и открыт был много лет назад именно для публики. Но потом по какой-то причине его решили закрыть. До сих пор еще можно разглядеть стоящую там искусственную фигуру человека. Видишь эту жуть?

– Ужас! У меня аж мурашки по коже, Аяко-сан!

– Погодите-ка, – с лукавым видом вклинился в их разговор Кё. – А как ты узнала, что мою бабушку зовут Аяко? Она ж еще ни разу тебе не представилась, а видитесь вы, насколько мне известно, в первый раз.

У Аяко застыло лицо.

– Ой, Кё! – легко нашлась Аюми. – Я тебя умоляю! Все в Ономити знают Аяко-сан! Она очень известный человек.

Улыбнувшись, Аяко кивнула девушке, а потом с наигранной сердитостью сделала внуку выговор:

– Экий ты неотесанный!

Когда они зашли в ресторан, Аяко первым делом спросила что-то у официантки, и та проводила гостей к столику у окна. На нем стояла табличка «Зарезервировано», и Кё рассмеялся про себя. Для него это было последним подтверждением того, что весь этот день был спланирован заранее. Аяко загодя заказала столик, причем сделала это до того, как утром они вышли из дома, поскольку мобильного у нее не было.

Кё не знал, как это им удалось, но не сомневался, что Аюми с Аяко как следует заранее все организовали.

Однако его это ничуть не рассердило. Напротив, глубоко растрогало.

Для бабушки такие вещи – постановки и розыгрыши – были совсем не характерны. Этим жестом она словно просила у него прощения. На самом деле Аяко ни за что бы не высказала извинений напрямую, но этого проявления доброты для Кё было более чем достаточно.

Сев за столик, они заказали закуски и основные блюда, одинаковые на всех: тайский суп «том ям», зеленый карри с курицей, карри массаман с говядиной и лапшу пад-тай с тофу. Кё откинулся на спинку стула, любуясь видом из окна. Внизу раскинулся вечерний город: с теплым рыжеватым сиянием уличных фонарей, маленькими крапинками света, отмечающими окна домов, магазинов и административных зданий. За ним простиралась чернота воды, сливающаяся с полумраком неба, на фоне которого еле вырисовывались очертания гор и островов. Кое-где тускло мерцали единичные звезды. Однако в центре обзора, притягивая к себе взгляд, горели синие, оранжевые, желтые и зеленые огни, освещающие далекие краны Мукайсимской верфи. Задние красные фонари и белые фары автомобилей медленно скользили по кривым извилистым улочкам городка. И в вечерней тьме это было нечто непередаваемое.

Оживленно беседуя, они насладились тайскими вкусностями, и Аяко незаметно для Кё и Аюми оплатила счет. Наевшись до отвала, все трое в темноте спустились с горы и вернулись к вокзалу, чтобы забрать из камеры хранения небольшой багаж Аюми.

Кё пошел проводить ее к стоянке такси. Он вызвался помочь ей отнести вещи, а Аяко тактично осталась ждать у здания. Прежде чем сесть в машину, Аюми повернулась к Кё и, блестя глазами в свете фонарей, быстро проговорила:

– Кё, мне твоя бабушка очень понравилась!

Юноша почесал в затылке, переступил с ноги на ногу.

– Осталось уже недолго, экзамены совсем скоро, – продолжала Аюми. – А когда ты их сдашь, мы отпразднуем. Обещаю. Я уже решила, куда тебя свозить.

– Куда же? – поднял бровь Кё.

– К горячему источнику Дого Онсэн в Мацуяме.

– Это тот, что в повести «Боттян»?[115]

– Ага, – кивнула Аюми. – Он самый!

– Супер! – улыбнулся Кё.

Чуть опустив голову, Аюми скользнула в открытую дверцу такси.

– Передай бабушке огромное спасибо за сегодняшний ужин. Все было просто восхитительно!

– Передам.

– И будь с ней поласковее, Кё. Она хороший человек. И очень тебя любит, пусть даже этого не показывает.

– Я знаю. Буду. Обещаю.

– Доброй тебе ночи!

– И тебе доброй ночи.

Кё проводил взглядом медленно тронувшуюся машину. Аюми помахала рукой из окошка, и юноша тоже – ей в ответ. Когда такси скрылось за углом, Кё вернулся к бабушке.

Они медленно двинулись по темным ночным улочкам домой.

– Кё? – нарушила молчание бабушка.

– Да?

– Мне она нравится, – мягко произнесла Аяко. – Даже очень.

Глава 13

十三

Спустя пару недель неожиданно пропал Колтрейн.

Поначалу он просто не показывался там, где Аяко с Кё обычно кормили кошек, и никто не придал этому особого значения. Верный своей бродячей натуре, Колтрейн приходил и уходил когда ему было угодно – в нем жила любовь к свободе. И все же обычно он пропускал кормежки не дольше одного-двух дней, а поскольку на сей раз не показывался целую неделю, в Аяко с каждой прогулкой все сильнее росла тревога. Каждый раз приближаясь к тому месту, где Колтрейн обычно ждал угощения, она томилась ожиданием и надеждой.

Кё чувствовал, как огорчается бабушка, и тоже скучал по коту: теперь Колтрейна не было рядом, когда он рисовал. Но тут уж ни Аяко, ни Кё ничего не могли поделать: это от них никак не зависело. Исчезновение кота подействовало на обоих неожиданно сильно. Они никогда не говорили о его отсутствии, однако атмосфера была напряженной. Однажды Кё даже наведался в лавку Сато, чтобы узнать, не появлялся ли у него Мик.

– Нет, я его не видел, – мрачно ответил Сато. – Уже несколько дней не заходил… С неделю даже, если не больше.

* * *

Пролетело Рождество, наступал Новый год. Изначально Кё планировал вернуться в Токио к Осёгацу[116], однако из-за пропажи Колтрейна и упаднического настроения Аяко передумал ехать даже на эти три официальных праздничных дня.

– Тебе надо повидаться с матерью, – сказала бабушка, когда Кё сообщил ей об изменении своих планов.

– Я лучше составлю компанию тебе.

– Вот еще! – отмахнулась она. – Мне и одной будет отлично! Поезжай в Токио. Мать по тебе наверняка скучает.

– Она обещала приехать на День совершеннолетия.

– А вот это замечательно! – ответила Аяко, хотя в душе и опасалась, что его мать снова не явится.

Три дня Осёгацу бабушка с внуком провели в основном за котацу, спрятав ноги в тепло под одеялом и без спешки поедая большой набор «Осэти рёри»[117], который Аяко заказала в ближайшем магазине.

– Меня бы не хватило заморачиваться всеми этими разносолами, – брюзгливо проворчала Аяко. – Это ж сколько хлопот!

Вместе они поели праздничных рисовых лепешек моти, угостились гречневой лапшой. Сходили полюбоваться восходом солнца с вершины горы, чествуя таким образом наступление нового года. Затем сходили в Храм Тысячи огней на хацумодэ[118], вознеся первые в этом году молитвы.

Накануне церемонии совершеннолетия Кё уже перед сном обнаружил, что из комнаты пропала деревянная фигурка лягушки.

– Бабушка? – подошел он к ней с утра.

Аяко сидела за столом в гостиной, читая книгу.

– Да?

– Ты не видела Лягуха?

Аяко подняла взгляд от страницы:

– Ты про старую игрушку, что всегда держал возле кровати?

– Да, про нее. – Кё остановился напротив Аяко. – Ты часом не видела ее? Она куда-то делась.

– Да, – кивнула Аяко, – я отдала ее Дзюну и Эми.

– Зачем? – У Кё даже отвисла челюсть.

– Для малютки Мисаки, разумеется! – удивилась его реакции Аяко. – Их новорожденной дочурки.

Юношу прошиб холодный пот. Он изо всех сил постарался не взорваться.

– Но бабушка… Почему ты отдала эту вещь, не спросив у меня?

– Пф-ф! – фыркнула, насупившись, Аяко. – Зачем такому взрослому человеку, как ты, деткая игрушка? Я решила, ты будешь не против. Подумала, что будет очень славно подарить ее малышке Мисаки. Для нее это радость!

– Но ты могла бы сперва спросить об этом меня!

– Может быть… – Аяко выпятила подбородок. – Но что за важность-то такая? Ты же взрослый человек!

– Потому что… – Кё опустился за стол и положил руки на колени. – В общем… эту фигурку вырезал отец. Из куска японского клена. Только и всего.

Суровость мгновенно спала с лица Аяко, глаза влажно заблестели.

– Ох, Кё… Я ведь не знала… Я сейчас же схожу и принесу ее обратно! – Она решительно поднялась и поспешила в гэнкан обуваться.

– Не надо, – покачал головой юноша и вскинул подбородок. – Не беспокойся.

– Но ведь… – Бабушка обернулась, глядя на него с таким участием, таким состраданием, какого Кё еще ни разу за ней не замечал. – Я и не думала…

– Ничего, все в порядке. – Он повел плечами. – Она мне больше не нужна. Пусть лучше будет у Мисаки-тян.

– Ты уверен? – Она все же протянула руку за теплым тонби. – Я ведь правда могу сходить и забрать.

– Все хорошо, – тихо сказал Кё. – Я рад, что ты отдала ее малышке. Теперь у Лягуха будет новый дом!

Вернувшись в гостиную, Аяко села на прежнее место, положила ладонь на стол.

– Я очень жалею.

– Ничего. Честное слово.

Кё поглядел на нее и ободряюще улыбнулся.

Не успела Аяко ответить, как с улицы послышалось характерное утреннее приветствие почтальона Ота. Кё с Аяко вышли поздороваться, и Ота вручил им небольшой конверт на имя Хибики. Изучив эту надпись, Аяко передала его внуку. Тот немедленно вскрыл послание и прочитал:

Уважаемый Хибики-сан (если позволите так к Вам обратиться)!

Будучи членом жюри на конкурсе манги, в котором Вы недавно приняли участие, я обратил внимание на Вашу работу. Мне в высшей степени понравилась Ваша четырехкадровая манга «Сыщик Лягух», которая при всем своем несовершенстве произвела на меня неизгладимое впечатление. Увы, несмотря на мое несогласие с другими членами жюри, Вам не удалось завоевать первый приз. И я очень об этом сожалею.

Тем не менее по присланной Вами работе я понимаю, какой в Вас кроется потенциал, а потому хотел бы встретиться с Вами, если такое возможно. Не могу ничего обещать, однако на данный момент мне, пожалуй, не помешает помощник. Человек, который будет работать в моей студии. Особой славы или богатства предложить не могу, но, возможно, смогу посвятить Вас в то, как устроена манга-индустрия. Сам я именно так и пришел в профессию, и для признанных художников это вполне обычная практика – брать учеников и способствовать их профессиональному росту. Разумеется, поначалу Вам предстоит только обводить и заполнять контуры, но и это явится полезным погружением в процесс создания манги.

Мне ничего о Вас не известно, но в Ваших рисунках я разглядел кое-что особенное. Как бы то ни было, Вы не обязаны немедленно давать мне ответ. И мне думается, для начала было бы неплохо, если бы Вы просто побывали у меня в студии в Кукубундзи, в Токио, чтобы мы могли познакомиться лично и получше друг друга узнать. Если у Вас есть портфолио, то, пожалуйста, привезите его, а если имеются какие-либо замыслы насчет более масштабных произведений, я с удовольствием рассмотрю их и выслушаю.

Если Вам интересно мое предложение, пожалуйста, дайте знать. Связаться со мной можно по адресу, указанному на визитке, которую я вложил в письмо.

Искренне Ваш,

Таникава Сакутаро.

Кё не мог поверить своим глазам! Он передал листок с письмом Аяко и, пока та читала, внимательно рассмотрел визитную карточку с адресом студии в Кукубундзи. На логотипе визитки был черный кошачий силуэт.

– А кто такой этот Таникава-сенсэй? – Аяко подняла взгляд на внука.

– Это величайший художник! – У юноши расширились глаза. – Помнишь ту мангу про игру в го, что я читал? Ну, где два мастера го бьются за звание лучшего в Японии?

– Очень смутно…

– Так вот, он ее и нарисовал! И вообще все произведение написал полностью!

– Что ж, это потрясающая новость! – просияла Аяко.

– Именно!

– И как ты намерен поступить?

И только тут Кё спохватился. Медицинский факультет, экзамены, расписанная на годы вперед жизнь…

– Но сначала – главное, – сказала Аяко, поглядев на часы. – Сейчас мы завтракаем, потом одеваемся и идем на вокзал встречать твою маму. А обо всем прочем есть время подумать.

Кё метнулся в свою комнату, чтобы отнести письмо.

– Я горжусь тобой, – сказала Аяко.

Впрочем, произнесла она это очень тихо, и Кё не услышал ее слов.

Они встретили мать Кё у вокзала. Она была красивой и строгой, в элегантном кимоно приглушенной расцветки и с неброским узором. Сразу видно: мать взрослого сына и деловая дама. Кругом толпились молодые люди, официально одетые для церемонии, в сопровождении друзей и членов семьи, приглашенных в качестве гостей.

Сэцуко стояла перед зданием вокзала, тыкая пальцем в смартфон и поджидая Аяко с Кё. Увидев их, сунула телефон в сумочку и помахала рукой:

– Кё! – Лицо ее засветилось радостью.

– Привет, мама!

– А ты, я вижу, постройнел. И вообще в великолепной форме!

Мать с сыном быстро обнялись. Обычно они избегали объятий, но сегодняшний день был для обоих особенным.

Отступив на шаг, мать оглядела Кё с ног до головы, обратив внимание на его официальное кимоно.

– Сегодня ты как никогда на него похож. Вылитый отец!

Кё залился румянцем.

Женщина перевела взгляд на Аяко и низко, церемонно поклонилась:

– Здравствуйте, матушка!

– Здравствуй, Сэцу-тян! – с таким же поклоном ответила Аяко.

– Давно как не виделись! Не представляю, как и благодарить вас, что позаботились о Кё. Надеюсь, он не доставил вам чрезмерных беспокойств?

– Ну, были моменты… – усмехнулась Аяко и тут же покачала головой: – Нет, мне он был только в радость. Истинное удовольствие общаться с ним!

Кё, чувствуя себя неловко, почесал локоть сквозь рукав кимоно.

– Ну что, пошли? – предложила Аяко, давая понять, что им следует идти с другими стайками людей к зданию мэрии, где и должна была состояться церемония вступления в совершеннолетие.

После церемонии и виновники торжества, и гости некоторое время пооколачивались возле здания администрации. Большинство молодых людей были в строгих костюмах, некоторые – как Кё – в черных официальных кимоно. Все девушки были одеты в вычурные, экстравагантных оттенков фурисодэ[119] с меховой оторочкой по вороту и длинными, низко свисающими рукавами. Тут же развернулись сразу несколько небольших фотосессий. То одни, то другие застывали перед камерой, принимая разные позы. Сверкали фотовспышки. «Еще разок!.. Давайте-ка еще снимочек!» – выкрикивали тут и там.

Мать и бабушка Кё тоже по очереди с ним сфотографировались. Откуда ни возьмись появился даже Сато и запечатлел всех троих на свой старенький зеркальный Canon SLR. Затем все вместе сели в лохматый и местами помятый автомобиль Сато, и он повез их за мост к острову Инносима. Там они пообедали в новом модном ресторанчике японской кухни, которым владел один из старых «дружбанов» Сато.

Любуясь на Внутреннее море – такой вид открывался из огромных панорамных окон современного ресторана, – они не торопясь съели по роскошному бэнто-ланчу, весело переговариваясь и со смехом слушая рассказ Сато о церемонии его собственного совершеннолетия.

Море за окнами простиралось вдаль, поглощаемое еле заметным горизонтом.

Вечером Аяко организовала небольшое торжество в честь Кё в новооткрывшемся хостеле Эми и Дзюна.

Вот только Аяко не знала, какой сюрприз приготовил для нее внук. За несколько дней до праздника Кё помог Дзюну развесить свои рисунки на стене гостиницы.

Увидев название манги – «Аяко и гора: противостояние», – Аяко слегка оторопела.

Вдохновленный рассказом бабушки о том, как она поднималась на гору Танигава и вопреки всему сумела выжить, Кё создал – в графике и красках – целую серию работ, изображающих ее схватку с природой. Белое пространство холста являло собой снежную стихию, настигшую ее в горах. Манга последовательно рассказывала, как Аяко поднималась на Гору Смерти; как помещала урну с прахом отца Кё и возносила молитву возле таблички, увековечившей память о его дедушке; как сражалась с бурей, намерившись достичь самой вершины. Затем шла сцена того, как она сломала ногу, как укрылась от шторма под козырьком горы, как на четвереньках и по-пластунски сползала по склону вниз.

Поначалу, как только Аяко увидела рисунки, она немного огорчилась. Ей показалось бестактным выставлять на широкое обозрение столь личные моменты. Однако чем больше она вглядывалась в каждый рисунок по очереди, тем больше начинала любить их и понимать. Особенно по душе ей пришелся последний: Аяко лежала в снегу на спине, на первый взгляд, казалось, сломленная – если бы не торжествующая улыбка на лице.

«Он все понял! – с восхищением подумала Аяко. – Он постиг то, что я тогда пережила».

И тут же в ней стремительно, одна за другой, всколыхнулись и другие эмоции: ощущение вины, стыд, тоска, неудовлетворенность. Но Аяко решительно тряхнула головой. Нет, пусть даже для этих чувств и есть основания, на них нельзя зацикливаться! Сейчас им не место в ее жизни. Она позволила им лишь на миг захлестнуть сознание, зная, что вскоре они пройдут, – и действительно: спустя несколько секунд они откатились, как волна, сменившись радостью и гордостью. И Аяко полностью прониклась новыми чувствами: радостью от того, что она жива и способна наслаждаться жизнью; гордостью за то, что все преодолела, даже вопреки себе самой; а главное – гордостью за внука и за то, каким взрослым он стал.

Расчувствовавшись, Аяко была вынуждена прикрыть лицо носовым платком, сделав вид, будто у нее течет из носа.

От волнения и выпитого пива у Кё слегка кружилась голова. После той ужасной ночи в Хиросиме он почти не притрагивался к хмельному, но сегодня все виделось в гораздо лучшем свете. Сегодня в воздухе словно витала надежда!

Открыв новую банку Asahi, он налил себе бокал – и вдруг заметил в дверях Аюми с убранными в конский хвост волосами. Она огляделась и, наконец заметив Кё, помахала ему рукой. Юноша показал ей на пустой бокал, и Аюми в ответ кивнула. Налив второй, Кё поднес ей пиво.

– Привет! – сказала она и, благодарно кивнув, взяла напиток. – Ну что, от души поздравляю!

– С чем?

– С этим вот всем! – Аюми широко раскинула руки, едва не выплеснув напиток. – С твоей выставкой! С окончанием работы!

Кё снова покраснел.

– А еще… – она лукаво прикусила губу, – поздравляю, что теперь ты совершеннолетний и можешь наконец совершенно легально пить пиво. – И она чокнулась с ним бокалом.

Кё рассмеялся:

– Да, за это стоит выпить!

– И кстати, Аяко рассказала мне про письмо от Таникавы-сенсэя – от известного мангаки.

– Ах, это… – Он опустил взгляд.

– Ты чего такой угрюмый? Это же потрясающая новость, Кё! Такой шанс в жизни не часто выпадает! Теперь ты отправишься в Токио, верно? Чтобы лично с ним пообщаться.

– Не знаю…

– В смысле – не знаешь?!

– Ну… видишь ли, мне тут, в Ономити, очень нравится. И… – Он нерешительно запнулся. – Я буду скучать по бабушке… И по тебе.

– Слушай, Кё… – Аюми легонько толкнула его в грудь. – Если я увижу, что через какой-то месяц ты в этом городке начнешь хандрить, то я серьезно рассержусь. Черт подери! Еще и Аяко подключу! Мы с ней, объединившись в одну команду, разбудим в тебе здравый смысл. Так надерем тебе задницу! Езжай в Токио, Кё! Следуй за своей мечтой!

– Может быть, – кивнул юноша, – но…

– Не «может быть», а точно! Это твоя жизнь, Кё! И для тебя это сейчас очень важно.

Он криво усмехнулся:

– Наверное, ты права.

– Я знаю, что права. Я всегда права. – Она расплылась в широкой улыбке. – А вообще обсудим это детальнее в машине по дороге к Дого Онсэн…

Ее прервало настойчивое звяканье стекла. Все в зале поглядели на Сато, который постукивал бамбуковой палочкой по пустой бутылке из-под пива Kirin.

– Прошу внимания! – начал свою короткую речь Сато. – Пользуясь приятной возможностью, я хочу поздравить Кё с совершеннолетием. Возраст – это всего лишь число, и все мы знаем, что, когда Кё приехал в наш маленький провинциальный городок, он уже был настоящим токийским джентльменом. – Тут Сато устремил взгляд на Кё и обратился непосредственно к нему: – Нам посчастливилось провести с тобой почти целый год. Ты стал достойным членом нашего небольшого сообщества в Ономити. Мне ты «освежил» магазин, Эми и Дзюну помог с ремонтом этого замечательного хостела. – Сато ненадолго умолк, обводя взглядом комнату. – И что самое важное, ты подарил нам нечто совершенно уникальное – новое изумительное прозвище для нашего дорогого начальника вокзала Оно: Тануки!

Все рассмеялись и зааплодировали.

Тануки глянул на юношу сквозь очки, и Кё смущенно улыбнулся в ответ. Тогда Оно подмигнул ему с добродушной улыбкой.

Между тем Сато продолжил:

– Ты помогал своей бабушке, причем не только в кафе. – Кашлянув в кулак, Сато едва заметно ухмыльнулся. – Возможно, тебе даже удалось слегка смягчить ее нрав.

Он хохотнул под нос. Все в гостиной засмеялись, а Аяко покачала головой.

– Ни в жизнь, и не надейся! – воскликнула она, весело блестя глазами после нескольких приговоренных порций умесю[120]. – Полегче со словами, Сато!

– А если серьезно… – продолжал тот, указывая рукой на картины на стенах, и все вслед за ним тоже снова оглядели висевшие вокруг замечательные холсты. – Ты приехал в Ономити обычным человеком, Кё. И мы… все мы надеемся, что наш скромный городок помог тебе стать настоящим художником. Потому что сегодня, Кё, мы можем с уверенностью сказать, что ты действительно художник и всегда будешь им.

Лицо юноши полыхнуло жаром.

– И мы надеемся, что, куда бы судьба тебя ни занесла – а тебе суждено достичь в жизни большего и лучшего, нежели этот маленький городок… Все мы надеемся, что, какой бы путь ты ни выбрал в жизни, где бы ни оказался, наш Ономити навсегда останется в твоем сердце. – С этими словами Сато пару раз немного пьяно стукнул себя в грудь. Глаза его слегка затуманились.

– Так выпьем же за Кё! – подскочил к нему Тануки. – Kanpai!

Все дружно подняли бокалы, поддерживая тост:

– Kanpai!

Кё встретился взглядом с Аюми – та, смеясь, прикрывала рот ладошкой.

Сделав глоток пива, юноша поискал глазами мать. Ее не было нигде в гостиной, и наконец из окна он заметил, что Сэцуко снаружи – разговаривает по телефону.

Речь Сато она пропустила.

Было тихое студеное утро, и Кё проснулся от разносящихся по дому ароматов завтрака. Поднявшись с футона, босыми ногами прошлепал в гостиную. Бабушка с матерью молча готовили завтрак. Заняв местечко за низким столом, Кё стал ждать, пока кто-то заметит, что он встал. Юноше было немного зябко на утреннем холоде, однако котацу уже был включен, и он с удовольствием сунул ноги под одеяло, чтобы согреться.

– Доброе утро! – сказала мама, заметив его наконец.

– До-оброе! – зевнул Кё.

Аяко с Сэцуко вскоре расставили на столе еду и, тоже подсев к котацу, принялись сосредоточенно жевать.

Тут продребезжал лежавший на столе мобильный матери. Она взяла его и прочитала сообщение.

– Ох ты ж… – Она положила телефон обратно. – Мне очень неловко…

Аяко кивнула.

Кё обреченно вздохнул.

– …но мне сегодня же надо вернуться в Токио. Прости, Кё! Я знаю, что ты хотел съездить со мной в Хиросиму – показать мне Атомный купол, отведать тамошние окономияки. А еще мне правда хотелось посмотреть на «плывущие ворота» на Миядзиме… Но сейчас надо скорее вернуться на работу. – Сэцуко доела остатки супа мисо. – Мне правда очень жаль!

– Ничего, все нормально, – ответил Кё. – Переживем. Правда, бабушка?

– Ну разумеется! – бодро отозвалась Аяко. И вдруг, словно вспомнив о чем-то важном, требовательно поглядела на внука: – Кё, ты уже показал матери письмо?

Кё состроил страшные глаза и покачал головой.

– Нет.

– А что за письмо? – спросила Сэцуко.

– Покажи матери.

Кё сходил в свою комнату за письмом, отдал его маме. Та пробежала послание глазами.

– Что ж, это замечательно, Кё! – улыбнулась она. – Очень приятно, что именитый художник так тепло отозвался о твоих работах. И я была глубоко тронута тем, что вчера ты порадовал нас целой экспозицией. Но… – Замолчав, она слегка поморщилась. – Я все же надеюсь, что это не отвлекает тебя от грядущих экзаменов. Тебе необходимо их сдать, чтобы поступить на медицинский факультет. И у тебя сейчас никак нет времени, чтобы витать в облаках или рисовать. Ты сможешь заниматься этим в свободное время. Это всего лишь хобби.

Кё поник. Он бросил взгляд на бабушку: в глазах у нее тоже читалось разочарование.

– Но что, если я хочу воспользоваться приглашением и стать учеником Таникавы-сенсэя? – быстро и решительно заговорил Кё. – Что, если именно этим я хочу заниматься? Если я не хочу поступать на медицинский? Если я вообще не хочу становиться врачом?

Мать сухо рассмеялась:

– Не говори глупостей, Кё! В искусстве нет и не может быть стабильности. Не зря же говорят: «Вечно голодные художники». Сдай вступительные экзамены, выучись на врача – и тогда в твоей жизни будет уверенность и стабильность. А рисовать сможешь для удовольствия в свободное от работы время.

Кё глумливо усмехнулся:

– В свободное от работы время?

– Ну да, – кивнула мать, – на досуге. В качестве хобби. Мы ведь это уже обсуждали!

– Вот у тебя не бывает этого «свободного от работы времени», – сказал Кё, дрожа от возмущения и стараясь не встречаться с матерью взглядом. – Ты еле сумела вырваться на мое совершеннолетие. Это вообще первый раз, когда ты приехала меня навестить. У тебя никогда не хватало на меня времени. Тебе и дела до меня никогда не было! Как же мне стать художником в свободное от работы время, если ты в свое свободное время даже не смогла справиться с ролью матери?

– Кё! – вскричала Аяко, со стуком опустив на стол миску с остатками супа. – Не смей так разговаривать с матерью!

Кё уставился на бабушку, приоткрыв рот. Взгляд ее был холодным и колючим, на лице полыхала ярость.

Как она могла его предать?!

Кё тихо поднялся из-за стола.

– Спасибо за завтрак.

Развернувшись, он поспешно направился к гэнкану. Обулся, потом забрал висевшую на вешалке сумку со скетчбуком и карандашами.

– Кё, милый! – встрепенулась мать. – Ты куда? Ты же еще в пижаме, дорогой мой! Нельзя идти на улицу в таком виде!

Кё снял с вешалки пальто, без слов развернулся и вышел за дверь.

– Кё! – попыталась вскочить из-за столика Сэцуко. – Подожди!

Аяко придержала невестку, уверенно положив ладонь ей на запястье.

– Я схожу за ним. Все будет хорошо. Не беспокойся.

Аяко надела тонби и решительно вышла за дверь.

Она знала, где искать внука.

* * *

Кё сидел на скале, высоко над Ономити. Это было его любимое место, чтобы рисовать город. Юношу лихорадило. Но теперь он точно знал, чего хочет в жизни.

Он не собирался уезжать. Хотел остаться здесь, в Ономити. Не хотел сдавать экзамены и вообще становиться врачом. Не хотел возвращаться в Токио. Он хотел остаться. Здесь его настоящий дом.

Если бы можно было как-то остановить время, сделать стоп-кадр, чтобы сейчас не принимать никаких решений относительно будущего!

В глубине души Кё сознавал, что бабушка нисколько его не предала. Пока он поднимался к вершине горы, гнев и обида постепенно вытеснились из его сознания. Когда он вернется домой, то сразу же извинится перед ней. И перед матерью тоже – за непочтительность. Но вот за что он никак не станет просить прощения – так это за что, что сейчас у него в душе.

Что плохого в том, чтобы стремиться к мечте, следовать зову сердца?

В конце концов, это его жизнь. Разве он не волен распорядиться ею так, как считает нужным?

Юноша подпер голову руками и закрыл глаза. И тут же миллионы разных судеб стали проплывать в его сознании, терзая мириадами потенциальных возможностей. Некоторые даже развернулись перед ним подробнее.

Женитьба, дети. Развод. Пьянство и безработица. Или – хороший доход. Счастливая семья. Или – вечно голодный художник. Скверные отзывы. Боль. Радость. Впереди – великая задача, похожая на скалистую горную вершину. Вот он – тест на неудачу или успех! Осуждение сверстников. Похвалы из уст кумиров. Выброшенный на свалку. Умирающий в полной безвестности. Или – всеобщее уважение. Врач. Спаситель многих жизней. Почтенный член общества. Или – неприкаянный бродяга. Неудачник, живущий где-нибудь на Окинаве и обучающий туристов серфингу. Машины. Дети. Смерть младенца в колыбели. Мотоциклы. Попытка удержать давно потерянную юность. Утрата в семье. Родители, пережившие своих детей. Жена, потерявшая мужа. Горе. Рак. Взаимное отвращение. Романы на стороне. Супружеская измена. Кража. Убийство. Разбой. Война. Голод. Несправедливость. Бессилие. Неудовлетворенность. Ошеломительная неудача. Оглушительный провал. Лягушка. Смыкающаяся над ним прохладная вода. Чем больше он обо всем этом думал, тем сильнее шла кругом голова. Как распорядиться своей жизнью? По какому пути пойти? Единственное, чего ему хотелось, – рисовать. Стать художником.

Стать художником. Жить в Ономити с бабушкой. Узнать побольше о ней и о ее отце.

И как раз в этот момент Кё увидел сюжет своей будущей жизни. Яркой удивительной мангой она словно всплыла в его сознании – от первого до последнего кадра. Это было блестящее прозрение, рожденное из противостояния и боли. Внезапно перед ним проявилась вершина горы – ледяная, суровая, кристально чистая высота. Солнце ласково целовало ее продуваемую всеми ветрами вершину.

Кё глубоко вздохнул – отчасти от нахлынувшей радости, отчасти от смиренного принятия судьбы. Простершийся перед ним путь обещал быть долгим и нелегким. Но теперь он точно видел собственную стезю. Все, что ему оставалось, – просто работать. Штрих за штрихом, кадр за кадром. В точности как бабушка, медленно спускавшаяся с горы, он каждый день будет ставить перед собой маленькие задачи. Достигая крохотных целей по крупицам, которые в итоге составят великое целое. Он будет все время двигаться вперед и не сдаваться. Сейчас у него, сидящего в одиночестве на вершине горы, в распоряжении имелось лишь настоящее. Прошлое и будущее в данный момент не имели значения. Единственное, что у него было, – его дело, и в этом заключалась сегодняшняя радость бытия.

Все вдруг показалось простым и ясным. Ответ был прямо у него перед глазами.

В голове нарисовались первые кадры новой манги: силуэт женщины в кимоно, поднимающейся на гору; затем – устремляющей взгляд в морскую даль. Под ней, далеко внизу, лежал маленький городок Ономити. Это была сильная непреклонная женщина с суровым обликом и сосредоточенным лицом. Она шла, слегка прихрамывая, и у нее на руках не хватало нескольких пальцев, а в глазах читались пережитая боль, опыт и мудрость. Она прожила долгую жизнь, полную лишений и невзгод, отголоски которых, точно круги по воде, приходилось одолевать каждый день. Она о многом могла поведать. Не все ее рассказы услаждали слух, а некоторые были совсем мрачными. И все же она была важной и значимой личностью. Она была настоящим человеком, достойным того, чтобы о ней знали все. Люди должны знать историю ее жизни! И Кё способен ее рассказать.

В его воображении в левом верхнем углу первого кадра будущей манги тут же возникло диалоговое окошко-облачко со словами:

У Аяко был строгий распорядок дня, от которого она не любила отступать

Кё достал из сумки новенький скетчбук, открыл на первой странице и принялся рисовать.

Аяко и гора: противостояние

Последний рывок к вершине

Аяко плотнее завернулась в пальто.

Она решительно поднималась по склону; ноги уже горели от такого темпа. Однако ей требовалось поторопиться.

На этот раз она точно знала, что должна сделать.

Холодный ветер пронзал насквозь, и Аяко ощущала это всеми суставами. Она явно старела.

Спеша взобраться на гору, она думала о своей жизни: о совершенных ошибках, пережитых радостях и отчаянии. О вершинах и низинах. О горах и ложбинах.

Внизу простирался родной городок, но сейчас она не замечала никого и ничего. Все ее мысли были прикованы к вершине. Она точно знала, где сейчас ее внук. Сидит на скале, на своем любимом месте. На том же самом, где когда-то уединялся ее сын.

Ее сын. Ее прекрасный обаятельный сынишка, которого у Аяко отняла безжалостная жизнь.

Ее муж. Любимый, добрый и великодушный муж, которого отняли у нее стихии природы.

Ее отец. Отец, которого она даже не успела узнать. Отнятый чудовищным атомным взрывом.

В ее жизни были горести, ошибки, тяготы и испытания.

Но теперь Аяко была старой и мудрой. И она знала, что делать.

С новой силой она двинулась дальше. От внутреннего напряжения все начало ныть и гореть. Однако сейчас ничто не могло ее остановить.

Люди каждый день штурмовали горы! Кто-то – огромные, кто-то – низкие. Все так или иначе поднимались. Но были и такие, кто никогда ни перед чем не сдавался. Кого вроде бы ничто не могло сломить.

А потом так случалось, что ломало и их…

Аяко поскорее вытеснила эти мысли из головы и вновь сосредоточилась на мальчишке.

Она точно знала, что скажет, как только его найдет. Она скажет, что очень любит его. Что безмерно гордится им.

И она поведает ему все-все, что он только захочет узнать об отце. О том, как она его любила. О том, как гордилась своим сыном. О том, какой суровой и неумолимой порой бывает жизнь, отнимающая у нас то, что так дорого. Однако в этом нет ничьей вины. Жизнь порой жестока и несправедлива.

Но самое главное, что Аяко хотела донести до своего внука, – это что его жизнь принадлежит лишь ему одному, и он вправе поступать с ней так, как считает нужным. И что, какой бы выбор он ни совершил, она всегда будет поддерживать его, будет любить его и им гордиться.

Она станет его страховочным тросом.

Она поможет в его восхождении к вершине.

Дыхание у нее участилось. Напрягшись сильнее, Аяко прибавила темп, спеша догнать внука. Она чуть ли не бежала по склону, хватая ртом воздух, пытаясь отдышаться.

И наконец увидела Кё, сидящего на макушке огромного камня. Теперь она очень четко различала юношу. Держа в одной руке ручку, он что-то рисовал в своем альбоме.

Другая его рука поглаживала черного кота.

Аяко изготовилась к последнему броску.

Но что это за чувство, которое будто тянет ее назад, мешает подняться к нему ближе? Руки и ноги женщины налились свинцовой тяжестью. Она выдохлась. Все мышцы болели. Аяко хорошо видела внука и горячо любимого Колтрейна, однако тело не позволяло идти быстрее. Она больше не могла нормально шевелить ногами.

Быстрее! Ей так хотелось подняться быстрее!

Она поставила перед собой небольшую цель. Взяла себя в руки.

И в голове неумолчным эхом зазвучали ее твердые, уверенные слова:

«Дойди вон до того фонаря. Дойди до фонаря.

Ты можешь. Это в твоих силах.

Еще немного. Главное – не останавливайся.

Ты сможешь это сделать».

Послесловие переводчика

Впервые я встретилась с Хибики у него дома в Ономити. Там же я – уже лично – познакомилась с его близким другом Хенриком, а также с их верным приятелем – одноглазым черным котом Колтрейном.

– Этот дом достался мне от матери, – объясняет Хибики, провожая меня внутрь, когда я останавливаюсь, чтобы разуться у входа. – Она отписала его мне в завещании.

Бо2льшую часть своей жизни он провел в Скандинавии, однако перебрался в Ономити, когда мать Хибики тяжело заболела. Всерьез взявшись за дело, отремонтировал и частично перестроил старый дом и теперь оказывает местным домовладельцам услуги по реновации их жилищ: сочетая традиционное японское столярное мастерство со скандинавскими строительными методиками, стараясь вдохнуть новую жизнь в стареющие здания городка.

Домик чист и любовно ухожен. На стене гостиной, на сплетающихся между собой в характерной конфигурации полках, хранятся виниловые пластинки, книги, компакт-диски. Хенрик приносит нам кофе во френч-прессе и удаляется в другую комнату. На стареньком проигрывателе крутится пластинка – негромко играет классическая музыка, и я задаю Хибики все накопившиеся у меня вопросы, а он неторопливо, задумчиво поглаживает кота. За окном идет снег, и из гостиной виден прекрасно ухоженный японский сад со старым прудом и неизменным кленом, облетевшие ветви которого сейчас покрыты снегом. Впервые за многие месяцы – а у меня выдался долгий и очень трудный год! – я чувствую, как будто что-то внутри высвобождается, словно наконец расслабляется давно напрягшаяся мышца. Рядом с Хибики я чувствую покой и умиротворение.

Хибики – довольно пожилой мужчина. Одет он в рубашку с блейзером и слаксы. У него целая копна густых седых волос и аккуратно подстриженная белая бородка. А смех у него низкий, густой и очень заразительный. Его манера держаться сразу же напоминает Сато из книги, и когда я проговариваюсь об этом, Хибики, тихо хохотнув, с улыбкой говорит:

– О-о, так вы это заметили?

Он исключительно вежлив и скромен. Говорит, что даже не ожидал, что его «Всплеск воды» будут читать хотя бы на японском, а уж тем более – в переводе. Еще в начале разговора он небрежно упоминает, что до сих пор не понял, с чего это я вдруг решила переводить его сочинение.

И это больше всего поражает меня в нашей беседе: он вообще не заговаривает ни о своей повести, ни о переводе, который я уже успела сделать. Естественно, я приехала полностью готовой к вопросам и ответам по поводу произведения, и где-то в глубине души не отпускает напряжение: мне необходимо получить от него разрешение на публикацию, и я уверена, что он непременно спросит о каком-то сложном японском слове или предложении, что поставит меня в тупик, покажет мое невежество, мою некомпетентность. Однако у меня складывается впечатление, что он даже не ознакомился с теми фрагментами, что я присылала.

Ему каким-то образом удается перевернуть наше «собеседование» с ног на голову – и вот уже сам Хибики задает вопросы обо мне. У него как будто совершенно искренний интерес к моей жизни. «Что же подвигло вас стать переводчиком? Что заставило взяться за изучение японского языка? И как вам живется в Японии? Что изначально привело вас в нашу страну? И как вам, сложно жить за рубежом? А вы всегда мечтали переводить художественную литературу?» – Он засыпает меня вопросами, одним за другим, все это время поглаживая кота и попивая кофе, глубокомысленно кивая на мои неуверенные ответы. Как ни странно, его пытливое общение действует на меня успокаивающе, и моя взволнованная, с запинками японская речь постепенно делается ровной и текучей.

Мне он рассказывает о том, как покинул Японию.

– Бо2льшую часть своей взрослой жизни я провел за границей. В основном потому, что никогда не чувствовал себя здесь комфортно, на своем месте. Отец мечтал, чтобы я стал врачом, однако меня всегда манило искусство. Особенно графика и дизайн! Я мечтал стать художником манги, но отец никогда бы этого не допустил.

– Так вы рисовали мангу? Как и Кё?

– Я никогда не был настолько талантлив, как он, – усмехается мой собеседник. – Хотя мучился той же проблемой: мне с трудом удавалось закончить начатое. Мать делала все возможное, чтобы поддержать мое стремление к мечте, но это давалось ей непросто. Она яростно спорила с отцом, чтобы он позволил мне поступить в колледж дизайна в Токио. Подозреваю, это и явилось началом моих странствий подальше от Японии и от отца. С матерью я поддерживал переписку, и все же отчасти я чувствую себя безмерно виноватым, что оставил ее тогда.

Сделав большой глоток кофе, Хибики продолжает рассказ:

– Впрочем, я так и не смог отказаться от своего желания сочинять истории. О, как же мне хотелось что-то создать! Что угодно! Но только нечто цельное, полностью завершенное. Однако всякий раз, как я садился работать, меня охватывала жуткая паника из-за того, сколько еще предстоит сделать и что подумают об этом другие люди, и у меня будто отнимались руки. Между тем моя дизайнерская деятельность за границей быстро пошла в гору, и с каждым годом становилось все сложнее заниматься чем-то более личным. А потом заболела мама, и я вернулся в Ономити, чтобы быть возле нее и за ней ухаживать. Я чуть ли не все время проводил в больнице возле ее койки, надеясь и молясь, что она поправится. На тот момент я уже долгое время не занимался мангой, однако теперь начал писать коротенькие эпизоды про Кё и Аяко. И я зачитывал их матери, сидя возле ее постели. Писал я все это главным образом для нее. Она всегда увлеченно читала книги, но к концу жизни маме становилось все труднее концентрировать внимание.

Тут Колтрейн издает неожиданно громкое «мяу», возможно заметив за окном что-то интересное. Хибики успокаивающе почесывает его за ухом.

– Я никогда не планировал публиковать свой опус, но Хенрик буквально заставил меня отправить рукопись моему старому школьному другу, который некогда работал в одном крупном токийском издательстве. На ту пору он уже вышел на пенсию и решил организовать себе маленькую типографию – Senkosha; полагаю, просто чтобы как-то себя занять. «Всплеск воды» стала их первой и единственной книжкой. К большому сожалению, не так давно этот мой друг скончался.

Я спрашиваю о процессе написания повести, о том, что он чувствовал, завершив произведение, после того как столько лет мечтал о полностью законченном творении.

– Дело даже не в том, чтобы дойти до конца, а в полной реализации задуманного, – отвечает Хибики. – Вот чему мне требовалось научиться! Речь о самом пути, собственно о процессе. Творческая работа циклична – это все равно что смена времен года, перетекающих одно в другое, круг за кругом, снова и снова.

Кажется, мы разговариваем уже несколько часов, и только когда Хенрик возвращается в гостиную, беседа начинает подходить к концу. Во мне поднимается уже знакомая паника: ведь формально я так и не получила его согласия на перевод и публикацию.

Но тут он, словно прочитав мои мысли, говорит:

– Фло-сан, пожалуйста, переводите на здоровье мою книгу на английский! Благословляю вас на этот труд! Самому мне не особо интересно, что с ней будет дальше, но нетрудно заметить, что это очень важно для вас. Вот что на самом деле имеет значение сейчас! Кто я такой, чтобы преграждать путь к вашей мечте?

Низко кланяясь, я от души благодарю. Мы произносим слова прощания, и, не успев уйти из гостиной, Хибики внезапно останавливается, словно осененный какой-то идеей:

– Но если вы станете переводить мою книгу, Фло, вы должны мне кое-что пообещать.

– Что именно?

– Вы должны пообещать, что сделаете ее и вашей собственной. – Он проникновенно глядит мне в глаза. – Вложите в нее что-то от себя лично. Чтобы читатели ощутили в ней ваше присутствие.

– Обещаю, – снова низко кланяюсь я.

Он разворачивается к Колтрейну, уютно свернувшемуся калачиком на татами. Лапы кота подрагивают во сне.

– Хорошо быть котом! – улыбается Хибики. – Они тоже о чем-то грезят, но никогда не позволяют своим грезам ими завладеть. Вот в чем отличие людей: в нас сидит уверенность, что мы должны претворить свои мечты в реальность. И это приносит нам и несказанное счастье, и мучительное неудовлетворение.

* * *

Литературный перевод – отнюдь не точная наука. Для тех, кто заметит в моем тексте вопиющие ошибки, неточности, какие-то языковые ляпы, говорю: это целиком и полностью моя вина, и я приношу свои извинения, что в процессе перевода, быть может, где-то утеряла изначальную красоту японского текста. И все-таки надеюсь, что мне удалось в целости передать сам дух оригинальной повести, а ее герои – Аяко и Кё – и в моей английской версии сохранили свою истинную сущность.

Здесь мне следует объяснить кое-какие свои решения по оформлению текста. Как правило, я не использовала курсив для выделения чисто японских терминов и для удобства восприятия избавила их от диакритических знаков. Впрочем, излюбленные пословицы Аяко я выделила курсивом.

Полные имена даются в соответствии с японскими требованиями: сначала фамилия, за ней – имя (например, Табата Аяко).

Хотя мне довелось лично встретиться с автором и долгое время провести с его текстом и персонажами, я по-прежнему очень мало знаю о Хибики. Он крайне скрытный человек и предпочитает оставаться в тени. Он не дал ни одного интервью в связи с публикацией его книги издательством North America и вообще предпочел сохранить свою личность в тайне, поэтому некоторые имена в книге были изменены. Призываю читательскую аудиторию уважать пожелание автора. От себя же не могу не выразить благодарность Хибики за то, что разрешил перевести его сочинение на английский.

Также он любезно разрешил написать здесь, в послесловии, о нашей короткой встрече и, дав несколько предложений и советов по тексту, кое-что исправив в целях анонимности, выразил свое окончательное одобрение.

Искреннее вам спасибо, Хибики-сенсэй, Хенрик и Колтрейн! Также моя горячая благодарность Киоко, Макото и Огаве-сенсэй. И Лили, разумеется, – где бы ты сейчас ни обреталась.

Фло Данторп

Токио, 2023 г.

Примечания

1

– тян, – кун, – сан и пр. – именные суффиксы, играющие важную роль в общении у японцев. Они указывают на социальный статус собеседников относительно друг друга, на их отношения и степень близости. Так, не вникая в мелкие детали, – сан – нейтрально-вежливый суффикс, – кун – более теплый вежливый суффикс, часто используемый при обращении старших к младшим, особенно к юношам и мальчикам, – тян указывает на близость и неофициальность отношений, чаще применяется в обращении к женщинам и девушкам. (Здесь и далее – прим. перев.)

2

Эдамаме – популярная в Японии закуска к пиву, являющая собой отваренные в соленой воде или на пару недозрелые соевые бобы в стручках.

3

Идзакая – тип неформального питейного заведения в Японии с непринужденной атмосферой, вроде гастропаба, где можно отдохнуть, выпить и хорошо закусить после рабочего дня. Синдзюку – один из наиболее оживленных районов Токио, шумный и яркий «неоновый район».

4

Ханами – национальная весенняя традиция всеобщего любования цветущими сакурами.

5

Татами – маты толщиной примерно 5 см, которыми в Японии застилают полы домов. Их плетут из речного тростника игуса и набивают тонким слоем рисовой соломы (или, на сегодняшний день, синтетической ватой).

6

Мандзай – традиционный комедийный жанр в Японии, предполагающий выступление двух артистов: цуккоми (реалист-прагматик) и бокэ (букв. «маразматик»), которые устраивают на сцене стремительную импровизированную перепалку.

7

Ниси Фуруни – вымышленный писатель, произведения которого упоминаются в первой книге Ника Брэдли – сборнике рассказов «Кошка и Токио».

8

Ракуго – японский литературный и театральный жанр, возникший в XVI–XVII вв. Это литературные миниатюры (от анекдота до довольно длинного рассказа), исполняемые профессиональными рассказчиками на эстраде или на представлениях камерного театра комедии ёсэ.

9

Футон – традиционная японская спальная принадлежность: плотный матрас с постелью, как правило, разворачиваемый на ночь на полу и убираемый на день в шкаф.

10

Гэнкан – зона у входной двери в японских домах и квартирах, где принято разуваться и оставлять обувь. Обычно делается немного ниже или выше уровня остального пола и отделяется небольшим порогом, благодаря чему в дом не попадают дорожная пыль и грязь.

11

Tadaima – здесь: «Я дома! Я вернулся». Эту фразу по традиции произносят японцы в качестве приветствия, возвращаясь домой.

12

Мацуо Басё (1644–1694) – японский поэт и теоретик стихосложения, сыгравший большую роль в становлении поэтического лирического жанра хайку (хокку). Путешествуя по Японии, он создал около тысячи произведений, явившись также родоначальником нового литературного жанра лирических путевых дневников.

13

Кандзи – китайские иероглифы, используемые в современной японской письменности наряду с хираганой (слоговой азбукой, применяемой в основном для записи окончаний слов, союзов и постфиксов после корней на кандзи), катаканой (другой слоговой азбукой для записи иностранных, заимствованных слов, а также в качестве выделения отдельных слов на письме), арабскими цифрами и ромадзи (латиницей).

14

Бэнто – японский термин для однопорционно упакованной еды. Традиционно бэнто включает в себя рис, рыбу или мясо, а также один или несколько видов сырых или маринованных овощей в нарезанном виде.

15

Буцудан – небольшой буддийский семейный алтарь в традиционных японских домах, перед которым, как правило, молятся утром и вечером.

16

Сётэнгаи – пешеходная торговая улица с магазинами, закусочными и питейными заведениями, разновидность японского торгового центра. Нередко имеет сверху широкий навес, защищающий от плохой погоды, что превращает ее в большую торговую галерею.

17

Сэто (Сэто-Нанкай) – Внутреннее Японское море – межостровное материковое море в составе Тихого океана между островами Хонсю, Кюсю и Сикоку.

18

Имеется в виду японское карри – гарнир к рису из тушенных в пряном, но не остром густом соусе небольших кусочков овощей и мяса.

19

Онигири – блюдо японской кухни из пресного риса, слепленного в виде небольшого треугольничка или шара. Обычно внутрь кладут начинку (рыба, курица, омлет и пр.) и для удобства употребления заворачивают в лист сушеных водорослей нори.

20

Кистевая ручка, или фудэпэн, в виде щеточки со встроенным в корпус чернильным картриджем изобретена в Японии в 1972 г. специально для нанесения иероглифов на бумагу.

21

Конбини (от англ. convenience store – букв. «удобный магазин») – чрезвычайно распространенные в Японии небольшие круглосуточные универсальные магазины шаговой доступности.

22

Умэбоси – часто называемые «соленой сливой», солено-квашеные плоды японского абрикоса умэ. Традиционная приправа японской кухни.

23

Nekojita (от neko – «кошка») – так шутливо называют в Японии людей, не любящих или не способных употреблять очень горячую пищу или напитки.

24

Irasshaimase! – традиционное японское приветствие, используемое, как правило, в общественных местах для создания теплой и гостеприимной атмосферы. Аналог русского «Добро пожаловать!».

25

Ohayo – неформальное приветствие, сокращенное от «доброе утро».

26

Симанами Кайдо – живописная система мостов длиной почти 70 километров, соединяющая Хиросиму (остров Хонсю) с островом Сикоку и проходящая через шесть островов во Внутреннем море. Через эти мосты проходит популярный веломаршрут.

27

Город Киото на острове Хонсю являлся столицей Японии с древних пор – с 794 по 1869 г. Сейчас считается культурной столицей.

28

Ясудзиро Озу (1903–1963) – японский кинорежиссер, один из общепризнанных классиков японской и мировой режиссуры. Драма «Токийская повесть» вышла в 1953 г.

29

Сига Наоя (1883–1971) – японский писатель, мастер короткого рассказа, романист, драматург.

30

Отаку – личность, имеющая чересчур глубокие увлечения или хобби на уровне определенной субкультуры. За пределами Японии этим термином обычно называют фанатов аниме и манги.

31

Тонби – безрукавное (с прорезями для рукавов кимоно) мужское шерстяное пальто с широкой, закрывающей руки накидкой, еще называемое стрекозиным пальто; пришло в Японию в конце XIX в. и было популярно до 1930-х гг.

32

Джон Колтрейн (1926–1967) – чернокожий американский джазовый саксофонист и композитор.

33

Сёдзи – в традиционных японских домах сдвижная дверь, окно или разделяющая внутреннее пространство жилища перегородка из прозрачной или полупрозрачной бумаги, крепящейся к деревянной решетчатой раме.

34

Фамирэсу (производное от англ. family restaurant) – популярные в Японии сетевые (часто круглосуточные) рестораны со стандартным меню и широким разнообразием блюд, где можно недорого и сытно пообедать всей семьей.

35

Имеются в виду сятикохо – мифические рыбы с головой тигра, фигурки которых помещаются с двух сторон на кровлю дома как оберег от пожара. Считалось, что сятикохо способны вызывать дождь.

36

Нацумэ Кинноскэ, известный под псевдонимом Нацумэ Сосэки (1867–1916), – японский писатель, педагог, один из основоположников современной японской литературы.

37

Ронин-сэй – так называют в Японии провалившего экзамены в университет выпускника школы, вынужденного ждать следующего шанса к поступлению (ронином в феодальной Японии назывался самурай, не сумевший уберечь хозяина или лишившийся его покровительства, однако оставшийся верным своему служению).

38

Ёбико – частные подготовительные курсы для «ронинов», готовящихся к поступлению на следующий год.

39

«Извините!» (яп.).

40

Kanpai! (букв. «Сухое дно!», иначе говоря – «Пей до дна!») – универсальный японский тост в начале возлияний.

41

«Акира» – полнометражный аниме-фильм 1988 г. режиссера Кацухиро Отомо по мотивам одноименной манги.

42

Огромная неоновая вывеска, изображающая бегущего трехсотметровку спортсмена, является не только рекламой старейшей японской кондитерской компании Ezaki Glico, но также неофициальным символом района Дотонбори и визитной карточкой Осаки.

43

Moshi-moshi – японское приветствие, используемое обычно в ответ на телефонный звонок, аналог русского «Алло!». Происходит оно от глагола mousu – максимально учтивого синонима к глаголу «говорить».

44

Кайдзю (яп. «странный зверь») – гигантский монстр (к примеру, Годзилла), чаще всего нападающий на большие города.

45

Тануки – японское название лесной енотовидной собаки. За пределами Японии так называют традиционных японских зверей-оборотней, которых в самой Японии называют бакэдануки.

46

Хаяси Фумико (1903–1951) – японская писательница, много путешествовавшая по стране. Литературную известность получила после выхода автобиографического романа-дневника «Скитание» (1930).

47

Популярное японское дневное приветствие, аналог выражения «Добрый день».

48

«Входя в чужую деревню, подчиняйся ее правилам» (яп.). (Ср.: «В чужой монастырь со своим уставом не ходят».)

49

В общении с малознакомыми и неизвестными людьми, с коллегами на работе японцы, как правило, добавляют в конец фразы вежливые суффиксы masu (к глаголу действия) и desu (обозначающий состояние).

50

Ятаи (букв. «прилавок магазина») – в Японии деревянный передвижной ларек с небольшой кухней, складной миниресторан на колесах, где готовят небольшой набор «уличных» блюд. Посетители имеют возможность сидеть и угощаться прямо за прилавком на складных стульях.

51

Хиросимский вариант окономияки (от окономи – «что вам нравится» и яки – «жареный») представляет собой обжаренную конструкцию из блинчиков с разными ингредиентами, замешанными в тесто или же помещенными между ними (лапшой, рыбой, овощами, жареным яйцом и пр.), щедро смазанную соусом и посыпанную стружкой из сушеного тунца или водорослей.

52

Якисоба – блюдо из разряда стритфуда: пшеничная или яичная лапша, обжаренная в соусе вместе с мелкими кусочками свинины, курицы или говядины (реже – с морепродуктами), пекинской капустой и (или) морковью.

53

Досл. «Пожалуйста, отнеситесь ко мне с добром» – традиционная японская приветственная фраза, означающая взаимное изъявление добрых намерений относительно будущего и предполагающая такой же ответ от собеседника.

54

Саке – один из традиционных японских алкогольных напитков крепостью 14–16 градусов, получаемый путем сбраживания сусла на основе риса и рисового солода. Иначе говоря, «рисовое вино».

55

Сатирическая повесть японского писателя Рюноскэ Акутагавы 1927 г. о человеке, якобы оказавшемся в стране, населенной каппами – японскими водяными.

56

Сэнто – японская общественная баня с обязательной последовательностью процедур: посетитель бани предварительно моется в душевом отсеке, сидя на специальном табурете, и лишь после этого окунается в общий бассейн с горячей водой.

57

«Дитя лягушки – тоже лягушка» (яп.). (Ср.: «Яблоко от яблони недалеко падает», «От свиньи поросята, а от лося – лосята».)

58

«Заброшенный пруд.

Вот лягушка нырнула.

Всплеск воды в тиши».

59

Скрапбукинг – вид рукодельного искусства, способ оформления альбомов с помощью вырезок (от англ. scrap – бумажная вырезка, клочок, book – книга).

60

Принадлежит корпорации Meta, которая признана в РФ экстремистской и запрещена.

61

Гайдзин (gaijin) – грубо-разговорное сокращение от слова «гайкокудзин» («человек из внешней страны»); иначе говоря, инородец, чужак.

62

Принадлежит корпорации Meta, которая признана в РФ экстремистской и запрещена.

63

Намек на роман детской англо-американской писательницы Фрэнсис Бёрнетт «Маленький лорд Фаунтлерой» (1885–1886).

64

Обон (или Бон) – японский трехдневный буддийский праздник поминовения усопших, отмечаемый в середине августа. Также называется Праздником фонарей – их вывешивают в темноте близкие, дабы души покойных смогли найти дорогу домой.

65

Миядзима («Остров Храма») – другое название острова Ицукусима во Внутреннем Японском море. На острове располагается синтоистское святилище Ицукусима.

66

Юката (букв. «одежда для ванны») – традиционная легкая летняя одежда из хлопка, льна или пеньки, напоминающая покроем кимоно. Обычно надевается в жару не только в домашней обстановке, но и на летних фестивалях, и потому зачастую имеет более яркие, броские расцветки, нежели кимоно.

67

Имеется в виду обложка альбома группы Pink Floyd, выпущенного в 1975 г., Wish You Were Here.

68

«И обезьяна с дерева падает» (яп.). (Ср.: «И на старуху бывает проруха».)

69

Гэнбаку Дому (Genbaku Dōmu) является Мемориалом мира в Хиросиме. До того момента, как 6 августа 1945 г. американцы сбросили на Хиросиму атомную бомбу, в этом здании располагался выставочный центр Торгово-промышленной палаты. Это единственное здание, руины которого остались стоять в тот день близ эпицентра взрыва (точнее, в 160 м).

70

Kuroi Ame («Черный дождь», 1965 г.) – роман Масудзи Ибусэ. Основан на реальных событиях, связанных с атомной бомбардировкой Хиросимы.

71

«Есть горы, есть и долины» (яп.). (Ср.: «Жизнь полна взлетов и падений».)

72

Якитори (букв. «жареная курица») – очень популярное в Японии блюдо из стритфуда: кусочки курицы с потрохами, зажаренные над углями на бамбуковых шампурах и политые каким-либо соусом.

73

Дзинбей – комплект легкой летней одежды (изначально мужской и мальчиковой, хотя она все чаще используется и как женская), состоящей из куртки, скроенной как кимоно, и коротких (редко – длинных) штанов.

74

Мейд-кафе (или мэйдо-кафе) – японские косплей-кафе с улыбающимися молоденькими официантками в характерных европейских викторианских одеждах горничных.

75

Принадлежит компании Meta, которая признана в РФ экстремистской и запрещена.

76

Кобан – наименьшая организационная единица японской полиции, небольшой полицейский пункт шаговой доступности.

77

Гэльский (гаэльский) – язык горных шотландцев (гэлов).

78

Гёдза – японские жареные пельмени из теста с добавлением крахмала и начинкой из мяса и овощей.

79

Микан – завезенный из Китая мелкий кисло-сладкий японский апельсин, в западных странах называемый мандарином.

80

Mомидзи мандзю (Momiji manju) – популярная японская выпечка. Пирожки в форме кленового листа из тонкого бездрожжевого теста из пшеничной, гречишной или рисовой муки и с начинкой из адзуки – пюре из сладкого бобового джема.

81

JET Programme – учебная программа, спонсируемая японским правительством, которая позволяет выпускникам университетов других стран работать в Японии в качестве помощников преподавателей иностранных языков, консультантов по спортивному воспитанию и пр.

82

Принадлежит корпорации Meta, которая признана в РФ экстремистской и запрещена.

83

«Золотой храм» («The Temple of the Golden Pavilion», 1956 г.) – роман в форме псевдоисповеди японского писателя и драматурга Юкио Мисимы (1925–1970).

84

Имеется в виду биографический художественный фильм Пола Шрейдера «Мисима: Жизнь в четырех главах» (1985).

85

Замок Ономити был построен в 1964 г. на средства городской Торговой палаты в качестве помещения для музея и обзорной площадки. В 1992 г. замок был закрыт для посещения, а в 2021 г. снесен по решению городских властей. Так что к моменту написания книги его, увы, уже не существовало.

86

Принадлежит корпорации Meta, которая признана в РФ экстремистской и запрещена.

87

«П-п-простите… Английским не владею. Извините» (англ.).

88

Патинко – чрезвычайно популярные в Японии игровые автоматы, внешне похожие на вертикальный пинбол. Так же называются и салоны с этими автоматами, представляющие собой своего рода небольшое японское казино.

89

Тайсё («Великая справедливость») – девиз правления императора Ёсихито и, соответственно, период в истории Японии – с 1912 по 1926 г.

90

Никуман – приготовленный на пару пирожок из тонкого дрожжевого теста с начинкой из мяса, овощей, грибов шиитаке и пр.

91

Одэн – «зимнее», очень сытное японское блюдо, представляющее собой крепкий бульон, в котором томятся на слабом огне, не смешиваясь между собой, всевозможные ингредиенты: яйца, дайкон, изделия из рыбного фарша, водоросли, конняку (вид растений, из которых готовят блюда и спонжи) и многое другое.

92

Манга-трилогия японского аниматора и мастера манги Осаму Тэдзуки (1928–1989), выходившая в 1972–1973 гг. Семейная драма о Японии после Второй мировой войны, явившаяся своего рода памятником эпохи.

93

В русской версии это гэкига (манга для зрелой аудитории) японского автора Йосихиро Тацуми (1935–2015) «A Drifting Life», опубликованная в 2008 г. и известная как «Жизнь в картинках».

94

Котацу – старинное японское изобретение, помогающее согреться дома в холодную пору. Представляет собой низкий деревянный каркас стола с крепящимся снизу обогревателем (в старину ставилась небольшая жаровня с углями), накрытый тяжелым одеялом, на который сверху положена столешница. В теплое время года одеяло убирается, и котацу превращается в обычный низкий стол.

95

«Десять людей – десять цветов» (яп.). (Ср.: «На вкус и цвет товарищей нет».)

96

В Японии ежегодно во второй понедельник января отмечается государственный праздник День совершеннолетия (Сэйдзин-но Хи), когда официально вступают в совершеннолетие юноши и девушки, которым в течение минувшего года исполнилось 20 лет. На устраиваемой местными властями церемонии они получают торжественные напутствия, посещают храм, после чего праздник продолжается в барах, ресторанах и караоке.

97

«Маленькая весна» (яп.).

98

«Пожалуйста, отнеситесь ко мне с добром» (яп.).

99

«Жаль, тебя здесь нет» (англ.).

100

«Дикая кошка» (яп.).

101

Okaeri nasai – «Добро пожаловать домой». Менее формальная форма приветствия – Okaeri. Традиционно используется в паре с приветствием Tadaima («Я дома»).

102

«Любовь витает в воздухе» («Love Is in the Air», 1978 г.) – популярная песня австралийского певца Пола Янга.

103

Сёва («Просвещенный мир») – девиз японского императора Хирохито и соответствующий период в истории Японии – с 1926 по 1989 г.

104

«У красоты век недолог» (яп.).

105

«Добро пожаловать» (яп.).

106

О-миаи – старинная традиционная схема заключения договорных браков в Японии как союза между кланами или семьями.

107

«Клиент – бог» (яп.). (Ср.: «Клиент всегда прав».)

108

Тории – символические ворота, которые обычно устанавливали перед входом в синтоистский храм.

109

Унадон – блюдо японской кухни, состоящее из порции пропаренного риса и филе угря (унаги), приготовленного на гриле и политого подслащенным соевым соусом.

110

Табэи Дзюнко (1939–2016) – японская альпинистка, одна из сильнейших альпинисток мира. Первая женщина, ступившая на вершину Джомолунгмы (1975), не раз покорявшая горы высотой свыше 8000 м.

111

Полный вариант пословицы – «All work and no play makes Jack a dull boy» (букв.: «С одной работой, без забав Джеку жить тоскливо». Ср.: «Умей дело делать – умей и позабавиться».)

112

Стрип комиксов – лента из 2–4 кадров, выстроенных в горизонтальный ряд.

113

Кото – старинный японский щипковый музыкальный инструмент в виде длинной полутрубной цитры с подвижными кобылками. Сямисэн – трехструнный щипковый музыкальный инструмент с длинным безладовым грифом и небольшим корпусом.

114

Сэйдза (букв. «правильное сидение») – японский термин для обозначения одной из традиционных поз сидения на полу: выпрямив спину и поджав под себя голени.

115

Имеется в виду повесть «Боттян» («Мальчуган», 1906 г.) Нацумэ Сосэки.

116

Осёгацу («первый месяц в году») – Новый год в Японии, отмечаемый с 1 по 3 января.

117

Осэти рёри – традиционная японская новогодняя снедь. Состоит из изрядного количества небольших по размеру блюд, которые обычно подаются холодными в специальной лакированной коробке юбако с множеством вставок. Каждое из блюд имеет свое значение и несет определенное пожелание на грядущий год.

118

Хацумодэ (букв. «Первое посещение храма») – японская традиция первого в новом году посещения синтоистского святилища.

119

Фурисодэ («развевающиеся рукава») – традиционный японский наряд незамужних девушек и невест: кимоно с длинной свисающей частью рукава.

120

Умесю – традиционный японский ликер (чаще известный у нас как сливовое вино), получаемый путем настаивания незрелых плодов японского абрикоса умэ на спиртовой основе с добавлением сахара.

Content

Ник Брэдли
Четыре сезона в Японии

Не сдаваться дождям

Фло. Весна

Весна 春

Глава 1 一

Глава 2 二

Глава 3 三

Глава 4 四

Аяко и гора: противостояние Часть I

Фло. Лето

Лето 夏

Глава 5 五

Глава 6 六

Глава 7 七

Глава 8 八

Аяко и гора: противостояние Часть II

Фло. Осень

Осень 秋

Глава 9 九

Глава 10 十

Глава 11 十一

Аяко и гора: противостояние Часть III

Фло. Зима

Зима 冬

Глава 12 十二

Глава 13 十三

Аяко и гора: противостояние Последний рывок к вершине

Послесловие переводчика

Примечания