Билли О'Кэллахан

Дом смерти

Billy O'Callaghan. The Dead House

© Billy O'Callaghan 2017

First published by The O'Brien Press Ltd., Dublin, Ireland, 2017

Published in agreement with The O'Brien Press Ltd.

© Раскова Д., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2024

Посвящается моим бабушкам Нелли и Пегги

с благодарностью за истории, которые они мне рассказывали и продолжают рассказывать.

Порой, когда поднимается сильный ветер, мертвые поют.

Прогулка

Я шагаю вперед

Подальше от

Океанского когтя точеного

Солнце в Западном Корке

Бьет в заржавленный глаз

Я сижу на крючке

Меня тянут на берег

И бьют

Бьют наотмашь о камни

Дрожащая белая кожа

Комком на когтистом полу

Я боюсь обернуться

И обнаружить

Лишь себя,

Море

И ветер

Эндрю Годсел

(1971–2003)

Пролог

Сегодня я хочу рассказать историю, которая много лет лежала под спудом и, как я искренне надеялся, должна была остаться там на веки вечные. Но обстоятельства последних нескольких часов вновь обнажили события прошлого, и я не могу больше делать вид, что ничего тогда не видел.

Такова моя правда, такова история, какой я ее помню. Я по меньшей мере хочу, чтобы она стала моей исповедью. Нет, не только хочу. Я в этом нуждаюсь. Даже теперь я неосознанно цепляюсь за возможность того, что в этой истории проявится какая-нибудь важная, но остававшаяся до сих пор незамеченной подробность, что в кромешной тьме обещанием избавления мелькнет едва заметная искра, деталь, которую я когда-то неправильно понял или проглядел. Бог, надежда, что-то в этом роде. Логика, которой стоит держаться наперекор любым противоречиям. Потому что, как все мы знаем, время способно размывать факты. Но что, если оно же способно их прояснять? Теперь, когда на кону стоит столь многое, мне остается только надеяться, что я не упустил подходящий момент, так долго храня молчание.

А если окажется, что я заблуждаюсь, что открытый разговор ничего не изменит, тогда, прошу, скажите честно, разве у меня есть выбор? Надежда на лучшее, даже перед лицом худшего, – это то, что лежит в основе нашей жизни. Разве не поэтому многие из нас молятся?

Полагаю, в конечном приближении вся эта история держится на единственном насущном вопросе:

Верите ли вы в существование привидений?

Потому что именно с этого все начинается – с веры. Порой мы замечаем или испытываем нечто, не поддающееся объяснению, и либо можем признать, что стали свидетелями смещения границ реальности, либо выбираем отвернуться. Этот вопрос мучает даже философов: верите ли вы? Мозг строит для нас мир, чертит линию – что приемлемо в качестве правды, а что нет. Нам привычно подвергать сомнению реальность сверхъестественного, в нас воспитывают веру в то, что в мире нет ничего, кроме видного на поверхности. Мало чему в жизни, какой мы ее знаем, нельзя найти простого научного объяснения. И все же, когда завывает ветер, мы оказываемся в одиночестве и только желтое дрожащее пламя свечи отделяет нас от кромешной тьмы, наши инстинкты, а может быть, внутренняя потребность испытать нечто запредельное и находящееся за гранью возможного, кричат об обратном.

Как я уже сказал, с этого все начинается. С веры. Я стал свидетелем необъяснимого, и, если быть до конца честным, даже теперь, после всего, что произошло и, кажется, продолжает происходить, где-то в глубине души я сомневаюсь. Налет скептицизма оттирается так же трудно, как и искренней веры. Что я знаю точно, по крайней мере для меня иначе и быть не может, так это то, что события прошлого не остаются в прошлом. Мертвые отказываются уходить на покой, они не хотят даже тихо лежать в земле. И поймите, я не прошу вас поверить. Я прошу только, чтобы вы уделили мне время и обдумали этот вопрос, а также выслушали меня непредвзято. Ведь мне необходимо с кем-нибудь поделиться.

Часть I

Меня зовут Майкл Симмонс. Я женат на женщине по имени Элисон, и у нас есть дочь, семилетняя Ханна, на которую мы с женой нарадоваться не можем. Мы живем на Корнуолльском побережье, возле деревушки под названием Саутвелл. Наш дом располагается в полутора милях от нее. Это скромное, но более чем достаточное для нашей семьи каменное строение с акром прилежащей земли, которая отделена от остального мира лесом и выходит к морю. Дом дарит нам иллюзию уединения, но в то же время находится в пределах слышимости колокольного звона. Идеальный компромисс. К тому же при всем старании нам не удалось бы найти более красивого места для жизни, чем Саутвелл, уютно раскинувшийся в холмистой местности, известный своими крутыми улочками и переулками и окруженный бескрайними зелеными просторами. Для детей ничего лучше не найти. Даже в сырые зимние дни он сохраняет свою особую красоту. Воздух здесь чист, мы гуляем вдоль обрывов, а в летние месяцы плаваем и ищем на пляжах янтарь. Машины ездят по узким дорогам с особой осторожностью, и все знают друг друга по имени.

Сейчас я на пенсии, куда меня отправили раньше срока из-за небольших проблем со здоровьем: сердечный приступ, но я отделался легким испугом. Наша семья живет в достатке, не приближаясь к границе настоящего богатства. Сфера изящных искусств приносила мне довольно неплохой заработок. Я отдал этому бизнесу почти двадцать лет жизни: сначала служил в агентстве, позже, когда заработал себе имя и собрал достаточное число контактов, продолжил в качестве арт-дилера на фрилансе. Я представлял небольшую, однако не то чтобы незначительную группу талантливых деятелей искусства, в основном художников, но и скульпторов тоже, среди них был даже один практически известный концептуальный художник из Литвы. И все же я совсем не скучаю по бумажной волоките и в целом считаю, что жизнь бездельника идеально мне подходит, хотя время от времени меня тянет вернуться к работе, когда на кону стоят хорошие деньги или я чувствую себя обязанным взяться за дело. Я выступаю необходимым посредником: чаще всего пишу письмо или одним телефонным звонком знакомлю кого-нибудь из моих прежних клиентов с художником, связь с которым еще не успела прерваться.

Так мы и перебиваемся за счет накоплений, пенсии и этого нестабильного дополнительного дохода.

Мы с Элисон познакомились в довольно зрелую пору жизни. Мой возраст приближался к сорока, она была года на три моложе. Одиночество в ту пору приносило нам обоим своего рода непритязательное удовлетворение. Я, как и многие холостяки среднего возраста, успел смириться с тем, что любовь – или нечто хоть отдаленно ее напоминающее – обошла меня стороной. Эли была когда-то замужем, но неудачно. Такое случается. Сближение стало сюрпризом для нас обоих. Наверное, наше счастье могло бы быть более полным, но живем мы и правда хорошо.

Элисон родом из Ирландии, что добавляет нашему существованию особый колорит. Она родилась в небольшом местечке в графстве Уиклоу, милях в двадцати от Дублина. С тех пор эту деревню полностью поглотила столица и ее стало не узнать, но в прежние годы расстояние в двадцать миль, наверное, ощущалось совсем иначе, и поэтому речь Элисон сохранила странный деревенский акцент, легкое растягивание определенных слов. Иногда она скучает по дому, по природе и сельской местности в целом, по размеренному ритму и плавной жизни, но находит успокоение в том, что мы живем недалеко от мест ее детства и нам удается летать в Ирландию дважды или трижды в год. Мы снимаем коттедж в Коннемаре или графстве Клэр, ходим по барам, исследуем Буррен или острова. Элисон хочет, чтобы Ханна знала свои корни и чувствовала себя как дома в тех местах. Думаю, это правильно.

Несмотря на то что романтическая связь возникла между нами около девяти лет назад, мы с Элисон были знакомы и раньше. Поскольку мы существовали на периферии одного и того же бизнеса, нам часто приходилось разговаривать по телефону и поддерживать относительно постоянную переписку по электронной почте. Пару раз нам даже доводилось оказываться в одном помещении, на вечеринке или на выставке, так что издалека мы уже мельком видели друг друга. Я помню стройную гибкую женщину, которая выглядела лет на пять моложе своего возраста, с черными волосами, убранными наверх, что подчеркивало ее утонченность. Изящная, с бледной кожей, почти эфемерная в определенном свете. От одного взгляда на нее становилось трудно дышать. Элисон владела небольшой галереей в дублинском районе Темпл-Бар: два побеленных этажа, где выставлялись – и прилично продавались – весьма солидные тяжеловесы. В последние несколько лет ее галерея устроила выставку с последующей продажей картин для некоторого количества художников под моей эгидой. Мне нравилось иметь дело с Элисон, потому что она не кривила душой, когда речь заходила о деньгах, что нечасто встретишь в среде арт-дилеров, и потому что она проявляла искреннюю, даже страстную заинтересованность в работах, которые выбирала для своей галереи. Однако больше всего мне нравилось просто с ней разговаривать. Мы всегда чувствовали себя друг с другом легко и непринужденно, и, оглядываясь назад, я могу сказать, что в наших взаимоотношениях и тогда явно ощущался намек на нечто большее. Но в долгом бездействии виноват только я сам. Это я сохранял между нами дистанцию. За моими плечами были отношения, ничего серьезного, но тем не менее они оставили в моем сердце отметины, и, наверное, я боялся выставить себя дураком и разрушить прекрасное чувство, которое потенциально могло между нами возникнуть.

* * *

Когда работа становится центром вашей жизни, весь мир начинает подчиняться заведенному вами порядку, и выйти из этих рамок бывает непросто. Есть какой-то вселяющий в душу уверенность покой в том, чтобы сидеть за своим столом рядом с телефонным аппаратом и компьютером, в любой момент иметь возможность отправить фотографии картин, вступить в переговоры или в спор по поводу цены, прибегнуть к лести – и все это не вставая с кресла, с которым вы сроднились и которое сроднилось с вами, и то и дело посматривая на бликующие воды Темзы и прохожих, то полураздетых на жарком солнце, то с головой укутанных от дождя. Здесь все находится под контролем, хорошо знакомая среда, кафе и рестораны, железобетонная рутина и известные границы действительности, про которые вы точно знаете: здесь можно надавить, а здесь лучше остановиться.

У кого вообще есть время праздновать новоселье в выходные?

– Ну же, тайный мой советник, – произнес по громкой связи голос Мэгги, в котором сквозили нотки шутливой угрозы, – найди уж время, будь так любезен.

Мэгги была моей художницей и более того – одной из моих по-настоящему близких подруг. Мэгги Тернер. Я открыл ее картины несколько лет назад по чистой случайности и выжал из нашего знакомства максимум, хотя ее рано или поздно непременно нашел бы кто-то другой, потому что в мире искусства не бывает так, чтобы никто из дилеров в конечном счете не обратил внимания на столь одаренного художника. Но я оказался первым, и, кажется, это что-то да значило.

Я тогда приехал в Манчестер по чьему-то приглашению после знакомства на одной вечеринке. Я даже не помнил точно, кто это был, но вышло так, что меня зажали в уголке в самый подходящий нетрезвый момент. Гений Мэгги явил себя, пусть и не в полную мощь, будем честными, в одной-единственной безрадостной акварели, которую повесили для заполнения стены на выставке выпускных работ местного колледжа искусств и дизайна. Я тысячу раз бывал на подобных мероприятиях и на этот раз добросовестно исполнял свои обязанности: ходил по залу, пытался дать каждой из картин шанс, – но с каждым шагом все сильнее мечтал оказаться в другом месте, где угодно, только бы подальше от этой выставки. Я кивал, когда подобало кивнуть, останавливался, чтобы изучить технику, композицию, смелость мазка, перспективу, тень, – и все это время ощущал на себе застенчивые взгляды, почти исступленную тревогу, исходящую от двадцати молодых людей, которые чувствовали себя в каких-то метрах, а потом и сантиметрах от собственного будущего и уже видели над головами мерцание звезд. Я не могу точно описать, что именно тогда искал. Наверное, след чего-то, не поддающегося определению. Намек на большее. Нечто особенное. Оно ощущается мгновенно. Картины нельзя было назвать плохими; эти ребята явно смогут зарабатывать себе на жизнь, преподавая рисование в школе или выбрав весьма прибыльную стезю графических дизайнеров в рекламном бизнесе, а может, будут попутно удовлетворять свои художественные потребности или питать упрямые надежды, проталкивая пару картин в год в клубы, общества, библиотеки или навязывая их людям, которые считают возможным купить себе звание обладателя безупречного вкуса. Однако работы всех выпускников носили на себе печать подобия. Всех, кроме нее.

Ей до окончания колледжа оставался еще год, и ее самой даже не было на выставке. Ее картину повесили рядом с несколькими работами младшекурсников, очевидно, для того, чтобы продемонстрировать выдающееся мастерство студентов, но я много раз видел этот трюк прежде и знал, что настоящая его цель в том, чтобы выгодно подчеркнуть достоинства более отшлифованных картин. Это, как мне кажется, многое говорит о субъективной природе искусства, а еще о ходе рассуждений в головах тех, кто разбирается в искусстве и, предположительно, знает, как лучше.

Рядовому наблюдателю ее акварель вряд ли показалась бы слишком эффектной. Морской пейзаж в духе экспрессионизма, на бумаге, небольших размеров, но с правильно подобранным паспарту, как будто бы незавершенный. Выступающие из-под воды рифы цвета металлического кадмия и агата, лента пляжа цвета охры и подобие наездника и лошади, уносящихся вдаль. Все остальное – ребристая поверхность моря и неба. Мне понравились грязноватые переходы между цветами, неправильные оттенки, из которых складывались море и его гнилостные волны. Мне понравилось, как просто и безыскусно она подписала в уголке свое имя, Мэгги, розовой мареной, словно сами буквы, похожие на травинки неожиданного цвета или остатки покосившегося частокола, не просто принадлежали картине, но могли привнести в нее нечто свое, имели дополнительный смысл.

– Вы уверены? – спросила она тонким, как папиросная бумага, голосом, глядя на меня широко раскрытыми глазами, когда я без приглашения прибыл в такси к ее дому, предварительно вытянув адрес у ворчливой преподавательницы колледжа.

Она боялась мне поверить, не была к этому готова. Я мог ее понять. Иногда будущее пугает. Она стояла передо мной, укутанная в халат детского вишнево-розового оттенка, в джинсах не то с дырками, не то с вырезами на коленках, и прислонялась бедром к кухонному фронту, в то время как я сидел на краешке единственного в квартире кресла и вдыхал острый запах олифы, пробивавшийся даже через аромат ирландского рагу, томившегося на плите за ее спиной.

– Вы нарисовали свет, – сказал я, хорошо понимая, что имею в виду, но не зная, как выразить это словами, хотя суть на самом деле была простой. – Вы поняли, что́ важнее всего в том, что вы видите. Это инстинктивное знание. И очень редкое.

Я не уговаривал ее бросить колледж. Это был полностью ее выбор. Что я сделал, так это выразил уверенность, что колледж вряд ли сможет ее чему-то научить. Учебные заведения нужны и важны, и, когда дело доходит до таких не поддающихся определению областей, как искусство, они помогают посредственным художникам научиться сглаживать шероховатости и придавать своим картинам презентабельный вид. Но если вся суть картины заключается именно в шероховатостях, тогда учеба может быть губительна. Мэгги слушала, не поднимая головы, а я все говорил, и отсутствие реакции пугало меня, поэтому я продолжал говорить. Я расхваливал ее стиль, композицию, но не забывал упомянуть и недостатки в жалкой попытке сохранить непредвзятость, а потом я просто говорил первое, что приходило в голову, чтобы не оказаться с ней один на один в тишине. Как изменился Манчестер с тех пор, как я в последний раз сюда приезжал, но как при этом многие вещи остаются неизменными, например дождь. Через минуту после того, как я окончательно выдохся, Мэгги пришла в чувство. Она оглянулась по сторонам, словно впервые заметила детали пространства, в котором живет. Однокомнатная квартира была довольно бедной и ветхой, но неплохо прибранной. Узкая односпальная кровать была, можно сказать, заправлена, в раковине горой лежало несколько чашек и тарелок, которые остались после завтрака, а возможно, и со вчерашнего вечера. Единственную полку в углублении стены над небольшим телевизором занимали не первой свежести книги в мягких обложках, в основном вестерны и романы золотого века научной фантастики – странное сочетание, которое перестало казаться таковым после того, как я ближе познакомился с владелицей этих книг. В углу у окна стоял миниатюрный комод, заставленный всевозможными безделушками: фарфоровые фигурки кошечек, собак и лошадей, узкая вазочка из рифленого стекла с единственным, вероятно, украденным и уже завядшим нарциссом. Ее родители умерли, сестра Розмари жила в Канаде и была замужем за стоматологом. Когда я собрался уходить, Мэгги обняла меня, а потом сделала шаг назад, и я заметил на ее щеках слезы. Она была тогда очень молода, двадцать, может быть, двадцать один год. Хрупкое существо, почти эльфийка с шикарной копной волос цвета тикового дерева, с крупным красивым ртом, сулящим обман, и самыми большими глазами, какие я видел в жизни. Это были глубокие пруды переливчатого стекла, которые иногда становились желтоватыми, в другие же моменты приобретали более темные оттенки.

За первый месяц я продал три картины ее кисти и с тех пор в течение почти десяти лет двигался в ритме шести – восьми картин в год, и, по мере того как имя Мэгги становилось все более известным в художественных кругах, цены на них росли. Деньги ее никогда особенно не интересовали, она ни разу не поставила под сомнение мои решения о продаже. Время от времени в ее творческом процессе возникали периоды простоя, когда ее работы меняли направленность, и нам приходилось выдерживать по шесть или девять тощих месяцев, прежде чем она находила в себе силы вновь произвести на свет нечто пригодное для продажи. В эти месяцы я обычно чаще звонил ей или навещал, не для того, чтобы лишний раз подтолкнуть к работе над картинами, а просто чтобы поболтать, поддержать контакт, пригласить ее на кофе или на ланч, а после без особых обсуждений покрыть ей задолженность по арендной плате, помочь свести концы с концами. Я считаю, наивность оберегала Мэгги от смерти, и я полюбил ее как младшую сестру.

Однако ее последний непродуктивный период был иным. Он продлился год, может быть, чуть дольше. Продолжительность этого творческого застоя беспокоила меня меньше, чем его причина. Как водится, без мужчины не обошлось. Его звали Пит. Типичный городской житель, красивый, дипломат и зонтик, все при нем. Он занимался какой-то финансовой деятельностью, название которой для всех, кроме правоохранительных органов, звучит как солидная махинация. Кажется, их познакомили общие друзья на вечеринке, и на какое-то время она целиком ушла в эти отношения. Ей вскружили голову его аппетиты и амбиции, дело даже зашло так далеко, что начались робкие разговоры про свадьбу. Я беспокоился о Мэгги. За годы, что я ее знал, у нее были мужчины, пара вполне достойных, чего нельзя было сказать об остальных, но ей каким-то образом удалось сохранить наивность и невинность, несмотря на шрамы. А еще остаться явным романтиком, таким, какой разбивается на осколки, если его бросить. Больше всего на свете я хотел, чтобы она была счастлива, и – клянусь – не расстроился бы, если бы она больше никогда не прикоснулась к кисти и краскам. Но я рано понял, что она сделала еще один неверный поворот. Мне все было ясно как день, даже необязательно было видеть синяки. Когда мы разговаривали по телефону, все выдавал ее голос: он не дрожал, но нес в себе какую-то тень – след боли или страха, подкладку из темноты. Я видел этого Пита всего один раз. Он был высок и худ, не сильно мускулист, но была в нем какая-то грозная жесткость. Он имел привычку выдерживать такие долгие паузы в разговоре, что я нервно сглатывал и боролся с желанием отвернуться. Мэгги только смеялась, когда я спрашивал, все ли у нее в порядке, или без лишних расспросов предлагал ей кров на ночь или на сколько понадобится, если ей захочется срочно сбежать. Она смеялась так, словно я только что придумал классную шутку, и говорила, что нет, все хорошо, ничего особенного не произошло, просто ссора, обычная ссора, что она слишком много работает или что заработался он. И вот несколько месяцев спустя мне поступил звонок из Канады, от Розмари. Она спрашивала, знаю ли я, что Мэгги попала в больницу. Я не знал, и это ранило меня сильнее, чем я мог выразить словами. Оказалось, Мэгги стала жертвой настоящей кровавой расправы: гематомы на шее, губах, под глазами, две трещины в ребрах, сломанное правое запястье (к счастью, Мэгги рисует левой рукой). Медсестрам пришлось обрить ей половину головы, чтобы наложить двадцать два шва в виде подковы над левым ухом. «В этом месте я ударилась головой о дверь», – объяснила Мэгги тонким, как у птички, голосом, не поднимая на меня глаз от стыда. Когда я увидел ее в постели, разбитую на столько крошечных кусочков, мне захотелось плакать, а через секунду я задумался над поиском и приобретением оружия. Так далеко я еще никогда не заходил даже в мыслях, но это был единственный момент в жизни, когда мне на самом деле казалось, что я способен на убийство.

Так ей пришлось во всем признаться. Полиция отнеслась к произошедшему с сочувствием, но интерес быстро схлынул: случаи домашнего насилия непросто расследовать. Офицер полиции, молодая женщина в штатской одежде такой вопиющей невзрачности, что жетон ей следовало бы повесить на шею, заглянула в палату Мэгги и присела у ее койки. По тому, как она сложила губы, и по взгляду, который медленно перемещался между лежащей Мэгги и прислонившимся к подоконнику мной, можно было сделать вывод, что она много лет подряд занимается этим дважды в неделю и наизусть знает все возможные расклады. Голосом, полным выученной доброты, она сообщила нам, что полиция принимается за тщательнейшее расследование дела и постарается максимально усложнить жизнь этому негодяю. Они заявятся к нему на работу, сообщат во всеуслышание, что будут осматривать его письменный стол и машину, конфискуют одежду, чтобы изучить ее на предмет следов крови, волос или частичек эпителия. Они даже подбросят пару намеков его коллегам, особенно женского пола, чтобы ему не пришлось больше сомневаться: все в курсе его подвигов. Однако, добавила женщина, опустив взгляд, не стоит ожидать слишком хороших результатов, потому что вероятность найти что-то существенное стремится к нулю. Несмотря на имеющееся в реальности весьма недвусмысленное медицинское заключение, однозначно утверждающее, что нанесенные Мэгги травмы на сто процентов являются последствием продолжительного особо жестокого обращения, доказательства того, что травмы нанес именно обвиняемый, в лучшем случае можно было назвать косвенными, и основывались эти доказательства на показаниях с чужих слов. Он вел себя осторожно, что подразумевает, что поступал так и прежде и это сходило ему с рук, а значит, шансы добиться обвинительного приговора ничтожно малы. В реальности дело даже вряд ли дойдет до суда. Тем не менее офицер сдержала свое слово и трижды приходила к Питу на работу без предупреждения, а однажды даже запланировала визит так, что он выпал на обеденный перерыв, когда Пит отсутствовал на рабочем месте. Наконец, когда все линии расследования зашли в тупик, его привели на допрос и для того, чтобы причинить как можно больше неудобств, продержали максимальное разрешенное количество времени в маленькой холодной камере без окна. Разумеется, по совету адвоката и собственного здравого смысла, а возможно, и опыта, позволяющего понять правила этой игры, Пит все отрицал, а затем появилась молодая особа, которая готова была поклясться, что ту ночь, о которой шла речь, он провел с ней. Всю ночь до самого утра. Ее ложь была видна невооруженным взглядом, но у полиции не осталось никаких вариантов, только отпустить подозреваемого на свободу и скрепя сердце снять все обвинения.

Три недели спустя Мэгги выписалась из больницы прямо в мои заботливые руки. В то время я снимал трехкомнатную квартиру в Кенсингтоне, комфортное и просторное жилье на втором этаже дома в районе Коннахт-Вилладж, и поселил Мэгги в свободной комнате, залитой уютным весенним светом и выходящей южными окнами на Гайд-парк. Первые дни и недели восстановления она проводила на диване, укутанная в толстые свитера или старый фланелевый халат. Смотрела сезон за сезоном программы про поиск выгодных покупок, ремонт или кулинарию, избегая мыслей о мире за пределами моей квартиры и стараясь забыть человека, которым была совсем недавно. Иногда, если я достаточно упорствовал, а также благодаря тому, что мои навыки готовки не дотягивали даже до сносных, мне удавалось уговорить ее одеться, и мы выходили поужинать в один из местных ресторанов. Эти вечера, пожалуй, можно было назвать приятными, но я понимал, скольких усилий требовал от нее каждый выход в люди, так что чаще всего мы довольствовались беззастенчиво вредной, но все же куда более удобной опцией и ужинали китайскими или индийскими блюдами, которые заказывали на дом по телефону и съедали в удобной позе прямо на диване.

И вот однажды за просмотром спортивной рубрики вечерних новостей она потянулась ко мне и поцеловала в уголок рта.

– Я почти готова уехать, – сказала она, – если ты не против. Я просто хотела тебя поблагодарить.

Она выглядела лучше, пусть и не на все сто процентов, и я не мог думать ни о чем, кроме тепла ее губ. Что это значило? К чему это могло привести? Я кивнул с напускным спокойствием, которого не ощущал.

– Каков твой план?

– Поеду в Ирландию.

Она сказала, что уже однажды была там много лет назад, совсем ребенком, и я понял по ее улыбке, что в своих фантазиях она снова там.

* * *

Она провела вторую половину марта и первую половину апреля в Западном Корке. В полном одиночестве она объехала полуостров Беара на арендованном автомобиле, останавливаясь переночевать в первом попавшемся гостевом доме, возле которого ее заставала темнота. Она проводила как можно больше времени на улице, познавала суровую природу этой местности, впитывала пейзажи и впечатления. Худшие из шрамов на ее теле зажили, волосы немного отросли, после чего Мэгги решилась на симпатичную, пусть и немного мальчишескую стрижку, которую можно было принять за дань моде, если не знать доподлинно, насколько мало в ее мире значили мода и стиль. Но даже несмотря на то что до полного выздоровления ей было еще далеко, не ехать в это путешествие было невозможно. Она говорила, что до боли мечтает об уединении в окружении гор и моря. И я ее понимаю. Отчасти это было бегство, потому что всем нам время от времени нужен побег от действительности, даже если единственной целью является убедить себя в том, что в нас еще сохранилась хотя бы малая частица необходимой отваги. С другой стороны, она искала то, что утратила и отвергла, то, что помогало ей быть собой. Думаю, после всего пережитого Мэгги просто необходимо было вновь почувствовать себя целой.

– Здесь есть все, что мне надо, – сказала она по телефону. – Даже воздух как-то по-особому дик. Я чувствую, что каждый день набираюсь цвета.

Так она говорила на третий или четвертый вечер. Она покинула Бэнтри и остановилась неподалеку от Гленгарриффа в гостинице под названием «Эклс», притягательно старомодном местечке с разумными ценами, приличной едой и сногсшибательными видами на залив. Она уже успела сходить на прогулку по городку и спустилась к причалу, откуда паром делал короткие вылазки на остров Гарниш. Тюлени цеплялись за камни, как неповоротливые черные моллюски. На пирсе в нескольких шагах друг от друга стояли двое пожилых рыболовов, туристов из Германии или Нидерландов, братьев или по крайней мере родственников, если поразительное сходство между ними и правда существовало и не являлось следствием только того, что оба были одеты в одинаковые шорты по колено и зеленые синтетические ветровки. Не отрывая взгляда от воды, они разговаривали обрывочными фразами в промежутках затишья, когда обе удочки были закинуты. Она сказала, что с радостью осталась бы там на несколько недель и даже больше, потому что там было что посмотреть и столько всего чувствовалось, но Мэгги успокаивала себя тем, что, поскольку она на самом деле путешествует кругами, дорога рано или поздно снова приведет ее в это место, и она, возможно, решится остаться в другой раз, если желание не ослабнет. Однако в ее планы входило исследовать полуостров медленно и против часовой стрелки, придерживаясь ленивой нормы в пятнадцать или двадцать миль в день, совсем ненамного быстрее, чем пешком, чтобы иметь возможность более полно впитать детали пейзажа. Конечно, погода вносила в ее планы свои неприятные коррективы: небо цвета грязи и камня, западный ветер, который распахивал душу настежь и изучал самые потаенные ее уголки. Но дождь – естественное состояние этого мира, мягкий и неумолимый мех, который скрадывал расстояния и повисал на склонах холмов как дым сказочных костров. Познакомиться с этим краем при более благоприятных погодных условиях означало бы увидеть только притворство и фальшь.

Прошла приблизительно неделя с тех пор, как я вновь услышал ее голос, но ее длительное молчание нисколько меня не насторожило. Мэгги всегда была на своей волне, часто уходила в себя и имела сложности с пониманием времени и возможных последствий этого непонимания. Да и сам я был так занят в своем тесном мире искусства, что мне некогда было беспокоиться.

Я тогда вернулся домой с открытия одной галереи в Челси, где из любезности к одному из моих рабочих контактов преодолел свой обычный барьер терпимости и выбрал три или четыре приемлемых картины из непомерного количества шлака, а потом заставил себя осилить полбокала дрянного красного вина и потратил еще примерно полчаса на ни к чему не обязывающие разговоры. Когда зазвонил телефон, я стоял босиком на кухонном полу и намазывал маслом тост.

– Я не вернусь, – объявила она, не удостоив меня и словом приветствия. – Никогда. Я нашла одно место, и оно идеально мне подходит. Это все, о чем я мечтала.

Я присел с чашкой чая и стал слушать. Знал, что лучше не перебивать. В порыве радостного возбуждения она описывала небольшой коттедж в Аллихисе, безумно красивую, отрезанную от остального мира развалину, построенную до Великого голода, в конце восемнадцатого, самое большее в начале девятнадцатого века, а фундамент, скорее всего, был заложен и того раньше. Коттедж располагался на отдельном холме, на пяти-шести акрах земли, имел спуск к океану и доступ к неровной береговой полосе, и красота там царила такая, какую иные пейзажисты ищут всю жизнь и не могут найти. И продается за бесценок, практически даром.

– Ты сказала «развалина».

– Ну да, признаюсь, состояние далеко от безупречного, но чего еще ожидать от постройки девятнадцатого века? В Лондоне за такие деньги и садового сарайчика не купишь.

Правда, разумеется, скрывалась между строк. В коттедже, к которому не были подведены электричество и водопровод, в последний раз кто-то жил в период между войнами, и с тех пор он стоял пустой и был отдан на волю стихий. «Состояние далеко от безупречного» – это аукционный эвфемизм, вуалирующий тот факт, что объект потребует существенного ремонта и снаружи, и внутри. То, что осталось от кровли, давно прогнило, крысы довершили дело, и дымовая труба провалилась внутрь. Признаки разрушения несущей конструкции имелись и в торцовой стене, возможно, пострадал и фундамент. Единственным источником питьевой воды был колодец в пятидесяти ярдах от дома, теперь частично обвалившийся внутрь.

Но все эти проблемы можно было решить при помощи денег, а для Мэгги настоящая ценность этого места превышала ценность стен и крыши. Она увидела коттедж с дороги, просто проезжая мимо, когда бледный полуденный свет на мгновение просочился сквозь голубоватые костяшки туч и океан уходил вдаль как подвижная пластина, покрытая рябью и скрывающая под собой целую подводную галактику. Одного беглого взгляда было достаточно, чтобы полностью перевернуть ее мир.

– Не могу описать словами, что я тут ощутила, Майк. Это такое уединение, которого я никогда в жизни не знала. Здесь и правда кажется, что ты отрезан от всего живого. В самом лучшем смысле отрезан. Потому что на самом деле изоляцию вовсе нельзя назвать полной. Аллихис всего в нескольких минутах на машине или где-то в пятнадцати или двадцати пешком. Это небольшая деревенька, но в ней есть приличного размера магазин, почта, пара-тройка пабов на выбор. Этого более чем достаточно. Если же понадобится что-то еще, всегда есть Каслтаунбер – ближайший отсюда городок более внушительных размеров в каком-то получасе езды вдоль южного побережья полуострова. Не знаю, как объяснить, такое ощущение, что здесь две разных реальности. Вот действительность, но за ней есть что-то еще. Через минуту после того, как ты видишь этот дом, появляется чувство, что, когда дует ветер и собирается буря, стены смыкают вокруг тебя плотное кольцо. На дворе двадцать первый век, но здесь все словно как прежде, все находится во власти мифа.

Дорога из Реентриска до коттеджа была узкой и извилистой, рассказывала она, такую дорожку, наверное, прокладывали для лошадей и повозок, и она не предназначалась для более тяжелого транспорта. Когда дом впервые появился в поле зрения, внизу и справа, Мэгги пришлось остановить машину на краю и последние пару сотен ярдов вниз по склону преодолеть пешком, придерживаясь едва заметной тропинки, заросшей диким вереском.

Ни один художник ни о чем большем и мечтать не мог: живописные виды холмов и океана, громадные небеса, а лучше всего – свет, странный призрачный свет, необычайно тяжелый и находящийся в постоянном движении. Даже одного того, что ты дышишь этим воздухом, было достаточно, чтобы захотеть плакать и смеяться одновременно. Весь мир здесь сводился к камню, океану, небу, ветру и дождю, ведь все остальное воспринималось как мимолетное, и тебя накрывало с головой ощущением незыблемости всего окружающего, пониманием того, что все, что попадает в поле зрения в эту минуту, существовало всегда – и всегда будет существовать. Праведники строили в таких местах монастыри в попытке поймать хотя бы шлейф этой магической силы, которая заставляла время остановиться. Ничем не ограниченные просторы дикой природы навевали особую меланхолию. Они делали человека карликом, заставляли его чувствовать себя крошечным, подчиненным явлениям большего масштаба, но в то же время неожиданно вселяли чувство полноты жизни. Мэгги сказала, что внутри такой стихии ее восприятие менялось, а чувства неизбежно обострялись.

Как и следовало ожидать, внутри коттедж сохранился очень плохо. Осыпающаяся штукатурка, выбитые стекла, дурной запах гнили и разложения, чайки, грызуны, а в одной из двух спален, той, которая смотрела окнами на запад, на океан, побелевшие остатки какого-то более крупного существа, собаки или лисицы, но теперь от них остался только горючий материал из костей, расположенных в естественном порядке, потому что разложению этого живого организма ничего не препятствовало. Возвращение дома в пригодное для жизни состояние, разумеется, потребует огромных, даже пугающих усилий, но Мэгги знала, что любые усилия будут оправданы.

Не позднее чем через час после того, как Мэгги увидела коттедж, она связалась по телефону с агентом по недвижимости из Каслтаунбера, женщиной по имени Майрид, которая сверилась с кадастром и почти мгновенно вернулась с хорошей новостью: агентство имело право продажи этого особняка в пользу одной адвокатской конторы из Корка. Документы о регистрации права собственности отсутствовали, наверное, были утрачены, если вообще когда-то существовали, но эта правовая проблема была не слишком существенной, подобное нередко возникало при работе со старыми объектами недвижимости, особенно в сельской местности. Мэгги встретилась с агентом на следующее утро, и они вместе прогулялись по территории вокруг коттеджа. Майрид оказалась невысокой улыбчивой женщиной лет сорока, с длинными рыжеватыми волосами и румяными щеками, по которым можно было предположить раннюю менопаузу, но с не меньшей вероятностью это мог быть результат утренней спешки и борьбы с последствиями бурной ночи. Вооружившись небольшой красной папкой с распечатанной информацией и парой карт государственной топографической службы Великобритании, она показывала Мэгги участок, очерчивала его границы и почти непрерывно говорила о погоде, о том, как эта местность выглядит летом, о своем детстве по другую сторону от Аллихиса, о том, как за последние годы многое изменилось, но, что еще важнее, многое осталось неизменным. Кроме того, она предоставила Мэгги список надежных подрядчиков, которые могли бы заняться необходимыми восстановительными работами по приемлемой цене, но честно предупредила, что итоговый счет, скорее всего, будет внушительным, ведь в коттедже предстояло сделать капитальный ремонт.

– Вы уверены, что это то, что вам нужно? – спросила она, оглядывая Мэгги после осмотра дома, когда они снова вышли под слабый дождь. Позади них визжали и бегали кругами по остаткам кровли молодые крысы, которых побеспокоили разговоры людей после стольких лет полного одиночества и вседозволенности. – Это место уже так давно пустует. Противоестественно долго, будем честны. Ходят разные слухи. Здесь одиноко, в таком месте проще всего заметить что-то странное. У нас в портфолио есть и другие объекты, в гораздо более приемлемом состоянии, и виды оттуда открываются ничуть не хуже. И соотношение цены и качества в них лучше. Больше задаток, но на ремонт можно закладывать гораздо меньшую сумму. Если хотите, можем вернуться в офис, я покажу вам другие варианты. Обещаю, вы не разочаруетесь. Мы можем предложить вам настоящую красоту. Уверена, вы найдете дом, в который сможете сразу въехать, если вам будет угодно.

В ее должностные обязанности не входило отговаривать клиента от покупки дома его мечты, но, возможно, Майрид улавливала какие-то ощутимые вибрации или же до нее уже дошли истории о прошлом коттеджа и сплетни, которые стойкими пятнами сохранялись в коллективном сознании городов и сел. Однако, скорее всего, она просто хотела поступить правильно. Невозможно было игнорировать и уж тем более не заметить бросающуюся в глаза хрупкость Мэгги: глаза, привыкшие заглядывать за границу обыденного, смотрели потерянным остановившимся взглядом, глубокие складки на щеках словно заключали ее рот в скобки, на отдельных участках лица остался едва заметный блеск – напоминание о сильных отеках и недавней бледности.

Но Мэгги только улыбалась и качала головой. Нет, это место откликалось в ней. Ей не было дела до других домов теперь, когда она увидела этот, когда погуляла по территории и подышала этим воздухом. С улыбкой, исходившей откуда-то из самой глубины, Мэгги сказала, что в этом месте чувствует себя как дома.

И это было правдой. Я тоже чувствовал это, даже через телефонные провода. Мне было знакомо это ощущение по другим сферам жизни. Такую страсть невозможно было подделать.

– Мне неудобно просить, – сказала она после долгого молчания на линии, – но мне нужны деньги.

Она почти целый год не рисовала ничего годного для продажи, а когда выложила наличными сумму за покупку дома, которую в конечном счете удалось скостить до девятнадцати тысяч фунтов вместо изначально затребованных двадцати двух с половиной, то осталась совсем с пустыми карманами. Я доел свой тост и сообщил, что это не проблема и через пару дней нужная сумма окажется у нее на счету. Оглядываясь назад, именно поэтому я считаю себя ответственным за все, что произошло в дальнейшем. Даже если то место идеально ей подходило, в глубине души я все равно чувствовал, что она совершает ужасную ошибку. В ее состоянии полная изоляция от мира могла ей только навредить. И все же я ничего тогда не сказал. Кажется, я тогда развязал ей руки. Потакая ее желанию, я облегчил путь к достижению цели, сделал его слишком комфортным. Но что еще я мог сделать? Мы были друзьями, наверное, даже больше, чем просто друзьями. Ей многое пришлось пережить. Я хотел помочь. Хотел, чтобы она была счастлива.

– Ты примерно представляешь сумму?

Я почувствовал, как она пожимает плечами.

– Сумма понадобится немалая, – ответила она. – Майрид уже поговорила с архитектором. И я хочу, чтобы работы начались немедленно. Первым делом возьмемся за основное: поддерживающие конструкции, новая крыша, водопровод, электрика. Так коттедж станет жилым.

– О какой сумме все-таки идет речь? Приблизительно?

– Если учесть остатки моих сбережений, – ответила Мэгги, и я услышал в ее голосе дрожь, – мне понадобится еще тридцать тысяч. Возможно, даже больше. Это посильно для тебя?

Я не сомневался ни минуты. Сказал, что да.

* * *

Поверхностного осмотра было достаточно, чтобы проявились масштабы катастрофы. Стены требовалось выровнять и укрепить, фундамент сделать влагонепроницаемым, старую кровлю полностью заменить, установить новые окна и двери, сделать кухню, ванную, провести коммуникации. Кроме того, колодец нуждался в прочистке, дом – в водопроводе и системе отопления, а также генераторе электричества. День ото дня проект становился все более масштабным, и все же в течение шести недель основные работы были окончены, и, хотя финальная сумма расходов сильно превышала первоначальную смету и едва не перевалила отметку в пятьдесят тысяч, Мэгги только пела дифирамбы самоотдаче подрядчиков и высоким стандартам их мастерства. Она въехала в коттедж в конце второй недели ремонта, когда меньшая из двух спален была относительно готова. Мэгги спала на матрасе, разложенном на деревянных поддонах, а чтобы не мешать строительной бригаде, проводила ставшие долгими дни поздней весны на пляже и исследовала окрестности: бродила по холмам и дорогам, вступала в беседы с местными, искала интересные места вроде медных рудников, круга друидов, скал и прибрежных рифов, на которых гнездились бакланы, старинного камня, по преданию, связанного с детьми Лира – одной из трех трагедий ирландской мифологии. Она говорила, что отчаянно стремится понять душу этого места и найти общий язык с его необузданными стихиями.

Поскольку я дал обещание или, по крайней мере, пусть и без особого энтузиазма, но принял ее приглашение, в первую пятницу июня ранним утром я прилетел в Корк, взял в аренду автомобиль в аэропорту и выдвинулся на запад. Дорога была длинной. Я не спешил, позволил себе наслаждаться пейзажами и как мог старался не тревожиться, хотя это и полностью противоречило природным инстинктам. Утро было теплым и ясным, просто идеальным, какими бывают утра в начале лета: небо в крапинку бледно-голубого цвета, как скорлупа яиц дрозда, насколько хватает глаз – сочная зелень, подарок благодатной весны. Я сделал остановку в Скибберине, посчитав этот городок подходящим промежуточным пунктом путешествия, плотно позавтракал в тесном, но симпатичном кафе на шесть столов, в котором кофе подливали мгновенно, и уже в одиннадцать часов снова сел за руль. По радио активно разыгрывали билеты на предстоящий концерт Вана Моррисона и крутили его песни, включая несколько старых хитов, которые я не слышал много лет, и они порядком скрасили мне оставшиеся два часа пути.

Трудно сказать, что именно я ожидал увидеть по прибытии, но коттедж среди скал смотрелся просто великолепно. Я остановился сразу за тремя автомобилями, которые уже были припаркованы на обочине дороги, заглушил мотор и вышел, чтобы рассмотреть пейзаж. В ярком солнечном свете мне открылась поистине поразительная картина: уходящие в сторону холмы, покрытые зеленью поля, низкие стены-ограды из слабо скрепленных камней, канавы, поросшие ежевикой и дроком, а дальше – широкая серебристо-голубая полоса океана до самого горизонта. До Аллихиса оставалась еще пара миль, но с дороги не доносилось никаких звуков. Время от времени невдалеке кричал пролетавший мимо буревестник или баклан. Мы так часто лишаем свою жизнь воздуха, нагружаем себя всем, что можем унести, страдаем под спудом малозначимых явлений. Я сделал глубокий вдох и шумно выдохнул – впервые за несколько недель, впервые с момента госпитализации Мэгги уж точно – и почувствовал, как расправляются плечи, постепенно уходит напряжение из грудной клетки. Тогда я начал понимать выбор, сделанный моей подругой.

Я не успел спуститься по каменистой тропе, когда входная дверь в коттедж открылась и из дома выбежала Мэгги. Я остановился и приготовился к ее стремительному объятию, но чувства, которые породила во мне близость ее тела, по-прежнему были непредсказуемы. Она крепко обняла меня и начала, смеясь, целовать все мое лицо и рот. Оставалось только одно: сдаться. Изменения, произошедшие в Мэгги, поразили меня. Ее волосы отросли после суровой больничной стрижки, которая не добавляла ей привлекательности, стали густыми и обрели женственную форму. Мэгги была босиком, в выцветших джинсах и белой хлопковой блузке без рукавов. Казалось, что ей удалось сбросить прошлое и переродиться на новом уровне свободы. Улыбка Мэгги источала любовь и счастье, и я обнял ее и с полной отдачей ответил на поцелуи, чувствуя в себе самом отголосок этой новой радости.

Потом она разжала объятья и повернулась, чтобы мы могли вместе осмотреть открывавшиеся виды.

– Ну как? Что скажешь?

– Видал я места похуже, что еще сказать.

Она рассмеялась и ударила меня по руке.

– Вот паршивец. Пойдем в дом. Только тебя ждали. Я даже не была уверена, что ты приедешь.

Я протянул ей руку и вслед за ней преодолел последние несколько шагов вниз по тропе. Уже на пороге дома Мэгги остановилась, снова обняла и поцеловала меня.

– Спасибо, Майк, – вздохнув, произнесла она, и я чувствовал на подбородке и шее слезы ее облегчения. – Спасибо за все. Кроме тебя, у меня больше никого нет.

– Сказала она, а сама за все пять минут, что я здесь, еще не предложила мне пива.

– Пива. У тебя одно на уме, что с тобой поделать? Пойдем. Все уже собрались. И я хочу тебя кое с кем познакомить.

– С кем?

– Увидишь.

– Прекрати.

– Что прекратить?

– Все это. Улыбочки. Загадочные взгляды.

– Что, уже и улыбаться нельзя? Это что, преступление?

– Предупреждаю, Мэгги, никаких игр.

Но она снова взяла меня за руку и потянула в дом, и теперь, когда я проделал такой долгий путь, у меня не оставалось другого выхода – только следовать за ней.

Внутри коттедж производил приятное впечатление. В нем легко было ощутить себя как дома. Мэгги с пользой провела прошедшие недели и добилась больших результатов. Многое еще предстояло сделать, кое-где в доме ощущались незавершенность и незаконченность конструкций, но невооруженным глазом было видно, что Мэгги уже живет в своем коттедже и начинает постепенно наполнять его следами своего присутствия. Особенно уютной получилась гостиная: никаких картин там пока не было, но стены были выкрашены в нежный оттенок розового «фанданго» и желтый, который она назвала «бабуш»; на полу небрежно лежали два больших недорогих ковра, один с узором из турецких огурцов, второй лоскутный с зелеными и голубыми фрагментами вперемешку. С их помощью Мэгги спасалась от холода каменных плит пола. Я оглянулся и с удовольствием отметил, что, кроме всего прочего, она перевезла и книги, вестерны и научную фантастику в бумажных обложках. Луис Ламур, Зейн Грей, Брэдбери, Хайнлайн. Коллекция значительно выросла за последние десять лет и теперь занимала три полки в нише рядом с небольшим открытым камином.

Однако основной изюминкой гостиной, без всяких сомнений, была пара высоких подъемных окон, выходящих на запад. Старинные рамы (или очень качественные копии) перетягивали на себя все внимание и открывали эффектный вид на протяженную береговую линию и океан. Комнату заливал естественный свет, и долгий день обещал окончиться алым закатом, что проливало истинный бальзам на сердце человека с художественным вкусом.

На разных концах кремового трехместного дивана с обивкой из искусственной кожи сидели две женщины, которые наклонились друг к другу и что-то весело обсуждали, но стоило мне войти в комнату, как обе мгновенно замолчали. Отголосок смеха еще звенел в воздухе. Какое-то время они не меняли поз, слегка нагнувшись друг к другу, и мое сердце застучало сильнее, когда я узнал в женщине, сидевшей ближе ко мне, Элисон. Небольшая стереосистема в углу напротив двери создавала в комнате приятный ненавязчивый фон из скрипичных трелей, и я в тот же миг почувствовал тайные намеки, которые вторым пульсом застучали в моей крови.

Элисон поднялась, и через мгновение ее примеру последовала вторая женщина. Затем ко мне подошла Мэгги с банкой обещанного пива и немного разрядила атмосферу. Дышать стало легче. Мэгги в непринужденной манере представила меня, и я сначала пожал руку второй женщине, поэтессе по имени Лиз, которая была подружкой Мэгги еще в Лондоне, но пару лет назад переехала в Западный Корк. Она разговаривала с северным акцентом, но, по ее собственному выражению, ее больше прельщала реальность юго-западной Ирландии, и поэтому теперь она обосновалась в Бэнтри, то есть они с Мэгги стали практически соседками. Лиз была молодой и симпатичной женщиной, но слегка неотесанной и потускневшей, как бывает с людьми, которые смогли найти себе пристанище только в эзотерике и витают в эмпиреях. Возраст около тридцати, едва ли больше, пышная копна волос соломенного оттенка, плотно сжатые губы, привыкшие к молчанию, и больше десяти сантиметров металлических и пластиковых браслетов на левом запястье. К тому времени Лиз выпустила две книги стихов в небольшом независимом издательстве, выход третьей был намечен на конец года. Она зарабатывала на жизнь, преподавая на вечерних курсах в Бэнтри два дня в неделю и организуя субботний мастер-класс в Скибберине. Кроме того, Лиз на регулярной основе публиковала рецензии на книги в двух еженедельных газетах, одной национальной и одной местного значения.

– Полагаю, вы уже знакомы с Элисон, – сказала Мэгги, и Элисон взглянула на нее и кивнула.

Не зная, как себя вести, я протянул ей руку и пробормотал, что очень рад, что мы наконец получили возможность познакомиться после всех наших разговоров по телефону и электронных писем.

– Ну все, ребята, – проговорила Мэгги. – Это, в конце концов, новоселье, а не саммит. Кто мы с вами? Политики? Хватит рукопожатий. Давайте здороваться как положено.

Элисон замерла на месте, но потом перед ней словно рухнула какая-то стена и она снова рассмеялась, и мы обнялись, поцеловали друг друга в щеки, как друзья, которыми мы почти были, и как любовники, которыми нам вскоре предстояло стать.

Мэгги, стоявшая возле нас, открыла предназначавшуюся мне банку пива и тут же приложила ее ко рту – из отверстия внезапно брызнула пена.

– Так-то лучше, – сказала она. – Празднование объявляется открытым.

* * *

Когда первая неловкость прошла, наше общение свернуло в более радостное, пусть и изрядно хмельное, направление. Я всегда комфортно себя чувствовал в компании женщин, особенно красивых, возможно, из-за того, что с самого раннего возраста привык не ожидать от такого общения ничего серьезного, слишком хорошо осознавая собственные ограничения. И, по моим ощущениям, женщинам обычно нравилась моя компания. Даже теперь я не то чтобы дурен собой, хотя и красавцем меня тоже ни в коем случае назвать нельзя. Однако ближе к сорока годам я набрал примерно с десяток лишних килограммов. Я философски решил смотреть на это не как на признак распущенности, а скорее как на простое и естественное в своей неизбежности возрастное изменение, а может быть, и вовсе единственно возможную в моем случае физическую форму мужчины средних лет. Благодаря моим довольно высокому росту и широким плечам избыточный вес никогда не был слишком заметен, как бывает у мужчин другой комплекции, однако он придавал мне дополнительную мягкость, лишал уверенности в себе или, по крайней мере, чувства собственной важности по сравнению с тем, каким я был в ранние годы. Амбициозности во мне точно поубавилось. И женщины, по-моему, это чувствовали. Рядом со мной они расслаблялись и даже могли рискнуть и немного пофлиртовать, не волнуясь о том, что этот флирт приведет к неприятным последствиям. Я был довольно успешен в своей профессии и, как уже успел упомянуть, достиг определенной финансовой стабильности, но мой настоящий талант заключался в умении распознавать дарование других людей и с трудом поддавался количественному исчислению, так что мои достижения никак не угрожали чувству собственного достоинства моих собеседниц. Я не умел сражать наповал, и, когда дело доходило до романтических отношений, женщины если и бросали взгляды в мою сторону, то быстро отводили их. Так я научился адаптироваться и, как говорится, принимать то, что не мог изменить. В определенный момент мужчины привыкают к одиночеству, и любое общение с противоположным полом воспринимается ими как поощрительный приз.

Всю пятницу мы болтали и пытались наверстать упущенное, по крупицам раскрываясь друг другу. Мэгги лежала на боку в огромном бежевом кресле-мешке, направляла нас друг к другу и вела разговор, задавая вопросы, ответы на которые ей самой уже были известны. Пиво, а затем и виски, развязывало языки. Я чувствовал себя счастливым, я был как дома. Кажется, все ощущали себя так же. Я с удовольствием слушал, как Лиз разъясняет наиболее важные аспекты жизни и истории этих мест, особенно древней истории, туманных закоулков прошлого, где миф и реальность сливались воедино. Ее увлечение было под стать одержимости, охватившей Мэгги, словно в их сердцах горел один и тот же огонь. Элисон, специализировавшаяся, как и я, на деловой стороне искусства, казалась более сдержанной в проявлении эмоций, но вела себя совершенно расслабленно, много смеялась. Ей явно все нравилось: и место, и компания. Ближе к вечеру, ровно перед тем, как мы все вместе решились сотворить из хаоса спагетти болоньезе, Элисон сняла туфли и забралась с ногами на диван со своей стороны. Ногти на ее ногах были покрашены алым лаком, который в сумраке гостиной становился похожим на свежепролитую кровь, и я пытался отвести глаза от ее ступней, но никак не мог. Думаю, она это знала и несколько раз перехватывала мой взгляд, однако ничего не сказала и, кажется, была совсем не против. Оглядываясь назад, я понимаю, что такое поведение было частью ритуала заигрывания, но я ощущал это как нечто большее. Возможно, виной тому виски или какая-то химия, искры, о которых поют в песнях, но я тогда почувствовал, что вижу ее душу, как будто, едва заметно открываясь, она демонстрировала мне ту часть себя, которая порой навсегда остается закрытой от окружающих.

Спать мы пошли далеко за полночь. Мэгги и Лиз заняли одну комнату и большую двуспальную кровать, Элисон достались маленькая спальня и раскладушка, а мне – одеяло и диван. Я долго лежал без сна, но затем все-таки заснул в промежутке между двумя и тремя часами ночи и спал хорошо, по большей части благодаря количеству выпитого алкоголя. Проснулся я при этом довольно рано, еще не было семи. Я вскипятил воды, заварил чая и пил его из большой кружки, глядя на океанский простор. Занимался светлый и ясный день с обещанием чего-то прекрасного, и хромовое одеяло воды сохраняло иллюзию полного спокойствия, которая разрушалась, когда оно наплывало на заостренные черные зубья прибрежного рифа. Через несколько минут я почувствовал чье-то присутствие, обернулся и увидел в дверном проеме Элисон, которая молча наблюдала за мной. По ее словам, ей тоже не спалось. Она приняла из моих рук кружку чая, положила в него три ложки сахара. Потом мы сели за небольшой кухонный стол. Мы почти не разговаривали. И это казалось таким правильным, таким органичным. Я украдкой смотрел на Элисон, стараясь запомнить как можно больше деталей самым незаметным образом, и теперь, припоминая события тех дней, я точно знаю, что именно в те минуты окончательно и бесповоротно в нее влюбился.

Еще заспанная, она была одета в бледно-голубое хлопковое летнее платье с узором из беспорядочных букетов зелено-желтых цветов, наверное, нарциссов. На узкие плечи она накинула лимонного цвета шерстяной кардиган, защищаясь от утренней прохлады. Она сидела, опустив карие глаза и полуприкрыв веки, только изредка поднимая их и улыбаясь так мило и смущенно, как будто ее застали за каким-то очень интимным занятием.

– Давай пройдемся, – предложил я.

– Сейчас?

Я пожал плечами.

– Просто спустимся к воде, посмотрим, что так впечатлило Мэгги. В конце концов, свежий воздух точно нам не помешает. Немного проветрим головы. А может быть, нам совсем повезет – и где-то там внизу мы даже обнаружим аппетит.

Мы молча шли рядом плечом к плечу. Мокрая от ночной росы трава густо росла за коттеджем и становилась более длинной и худосочной по мере того, как мы спускались вниз. Земля под ногами становилась неровной. Я кожей ощущал разделявшее нас расстояние в полметра, а потом, когда под ногами показалась узкая осыпающаяся тропинка, ведущая к каменистому пляжу, я почувствовал, как ее прохладная ладонь скользнула в мою. Она держала меня за руку некрепко, деликатно, почти как ребенок. Я старался сохранять разум, говорил себе, что она в туфлях на невысоких, но все же каблуках и схватилась за меня только из страха поскользнуться – факт, который нашел подтверждение в том, как быстро она убрала руку, стоило нам выйти на более ровную поверхность. И все же я ощутил внезапно охватившее меня чувство пустоты. Мы спустились на пляж и какое-то время стояли так близко, что я чувствовал ее мягкое мерное дыхание, и волны шелестели у наших ног, а потом отступали назад, оставляя только серую челку пены на мелком песке. Хотя не было ни ветерка, Элисон укуталась в кардиган и крепко зажала края в кулаке на груди.

– Здесь красиво, но как-то одиноко. – Она посмотрела на меня. – Тебе не кажется?

Я согласился.

– Я могла бы быть счастлива в подобном месте, но только рядом с кем-то еще. Представь, каково спускаться на этот пляж лютой зимой, темным ноябрьским утром, когда дует ураганный ветер и берег секут волны метровой высоты. Не уверена, что выдержала бы такую жизнь. Уж точно не одна.

– Мэгги уже хватило общения с другими людьми, – ответил я. – Теперь, по ее словам, она нуждается в уединении. Я с ней не вполне согласен, но понимаю, почему ей хочется сбежать от всего мира. Здесь она планирует творить, брать новые художественные высоты, и, если она будет одна, по крайней мере, никто ей не причинит вреда. Достаточно того вреда, который уже был ей причинен.

Но, оглядываясь по сторонам, я в точности понимал, что Элисон имеет в виду. Я и сам чувствовал то же самое. Летнее утро маскировало это место, затуманивало его суть.

Однако наша прогулка превзошла все мои ожидания. Я и не думал, что буду так рад просто разделить эти утренние часы с такой женщиной, как Элисон. Я старался не придавать нашему общению чрезмерного значения, не делать поспешных выводов, но при этом позволил себе радоваться минутам, проведенным вместе, хорошо осознавая, как быстротечны могут быть мгновения счастья. Мы решили прогуляться по берегу в сторону юго-запада: так мы не могли бы уйти далеко, потому что путь преграждали каменные глыбы и обнаженные скалы. Я думаю, тем утром мы оба ощущали не выраженную словами потребность в ограничениях. Справа нас теснил океан, и меня не покидало ощущение, что мы оказались на краю света. Если не считать нежного шума волн и шуршания камней под ногами, в мире не было больше ни единого звука. Я говорил только потому, что Эли задавала мне вопросы, в основном касающиеся дел: о том, какие картины я недавно продал, о новых, еще не законченных работах, которые произвели впечатление на меня и, возможно, если сойдемся в цене, приятно поразят и ее. А потом настал ее черед, и она по собственному желанию рассказала о плюсах и минусах жизни в Дублине, о театрах, дорожных пробках, росте числа групповых преступлений, внутригородской борьбе за сохранение традиций в условиях пронизанного духом яппи позерства и бахвальства твердой валютой после недавнего экономического подъема, о необычных рынках и старых пабах, в которых до сих пор то и дело встречаются персонажи Джойса, так напоминающие георгианцев во всем, кроме щегольского акцента. Не поднимая на меня глаз, она упомянула и о том, что была замужем, очень коротко и сто лет назад, одна из ошибок длиной в восемь месяцев, которые иногда совершают двадцатилетние девушки. Юный политический демагог по имени Лоренс, который беспрестанно твердил о спасении мира, а сам, как скоро выяснилось, вполне сгодился бы на роль профессионального натурщика при создании образа эгоистичного подлеца; всегда готовый прыгнуть в центр внимания, противник всего и сразу, если не считать разбазаривания чужих денег, постоянно лебезящий перед любым, кто теоретически способен заплатить за него в баре, и ныряющий в постель за любой юбкой. Мать, конечно, предупреждала Элисон, да и все остальные тоже, но в том возрасте она не слышала ничего и никого, кроме пения птиц. И вот однажды утром, как только Элисон бросила трубку после звонка очередной его девки, тучи расступились. Проснувшись примерно через час, ее муж обнаружил, что все его пожитки упакованы в чемоданы. Дальше на выручку пришел отчим Элисон, он занялся бумажными вопросами и при помощи небольшой суммы денег и многочисленных угроз добился официального развода. Элисон не видела Лоренса около двенадцати лет и больше слышать о нем не хотела. Последние новости, донесшиеся до нее, состояли в том, что он осел в Америке, наверное, нашел себе какую-нибудь мазохистку с тугим кошельком, которая восторженно принимала его фирменное вранье, липкое, как мед.

Мы приближались к невысоким скалам, и пляж становился все уже и уже, пока вовсе не исчез в россыпи каменных обломков. Я уловил краем глаза какое-то движение, поднял руку, прикрывая глаза от света, но на следующие несколько секунд весь мир замер.

– Там кто-то есть, – сказал я, не понимая, почему собственные слова меня так встревожили. Голос был спокоен, но нетверд. Я откашлялся.

– Что?

– Там, наверху. На скалах. Кажется, женщина. Девушка.

Мы остановились и подняли головы. Каменная гряда темными слоями преграждала нам путь.

– Что ты видел?

– Не знаю точно. Какое-то движение. Вроде это была девушка. Длинные темные волосы, белая одежда. Промелькнула на периферии зрения.

Она внимательно рассматривала камни, и я тоже.

– Я никого не вижу.

– И я.

– Может быть, это была чайка? Или пена от волны? Я знаю, сейчас полный штиль, но иногда вода бьется о камни и поднимается довольно высоко.

– Мне показалось, что это был человек. Девушка. Она стояла среди камней и смотрела вдаль. Всего полсекунды. И потом исчезла.

Элисон задержалась взглядом на каменной гряде, затем пожала плечами.

– Может быть, кто-то из местных ищет береговых улиток? Мы тоже их в детстве собирали. Я и моя сестра Хелен. Отец каждое лето отвозил нас на пару недель в графство Уэксфорд. У нас там жили родственники, в деревне на севере полуострова Хук, прямо рядом с городком Фетард-он-Си. Две сестры моего отца и пожилая женщина, то ли его тетя, то ли двоюродная бабушка. В деревне был паб под названием «Конанс», там с превеликим удовольствием принимали литорины и сердцевидки. Жена владельца их консервировала. В детстве я их не очень жаловала, хотя сейчас точно не отказалась бы, а вот туристы, насколько я помню, не гнушались, ели их прямо из банок вместе с топленым маслом. Отрада для души, говорили все вокруг, правда, вряд ли польза для сердца. – Она взяла меня под локоть. – Пойдем назад, Майк. Кажется, я созрела для завтрака.

Когда мы вернулись в коттедж, Мэгги и Лиз уже не спали. Лиз сидела за кухонным столом с огромной кружкой кофе, кремовой в красный горох, подняв колени к подбородку. Она без энтузиазма смотрела вокруг сквозь узкие щелки глаз. Мэгги у плиты жарила бекон и сосиски. Она стояла босиком и с голыми ногами, в одной серой футболке на несколько размеров больше и розовых по-детски скромных трусиках, которые выглядывали из-под футболки каждый раз, когда она за чем-то тянулась. Улыбка, с которой она повернулась к нам, была полна намеков, но мы никак на нее не отреагировали, потому что нам и в самом деле нечего было скрывать. Я сел за стол напротив Лиз, Элисон налила нам обоим кофе из кофейника и села рядом со мной. Дверь слева от меня была приоткрыта. Через нее в кухню проникал свежий воздух утра, а если кто-то решил бы покурить, выходил наружу дым. Со своего места я видел тропинку, по которой мы только что гуляли, и участок берега вдалеке, тусклый на фоне сверкающей воды. Однако каменистой гряды отсюда видно не было. Я уговаривал себя, что не заметил там ничего особенного, это был не более чем плод моего воображения, обман зрения. И все же эта история не шла у меня из головы.

– Как там на пляже? – спросила Лиз, не обращаясь ни к кому конкретно.

Элисон улыбнулась.

– Замечательно. В такой час у воды довольно прохладно, но прогулялись мы чудесно.

– Славное утро, – сказал я, но потом осекся.

Элисон посмотрела на меня.

– Майку показалось, что он видел что-то среди камней.

– Не что-то, а кого-то. Будто бы девушку. Ты никого не замечала в этих краях в последние недели, Мэгги?

Она повернулась спиной к плите и задумалась, потом пожала плечами.

– Кажется, нет. Рабочие, конечно, попадаются. Возможно, я просто не обращала внимания. Но вообще тут вокруг много домов, и до деревни недалеко. Пляж никому не принадлежит, кто-нибудь все время будет здесь появляться. Наверное, ты видел кого-то из соседей. Я ни с кем пока толком не познакомилась, разве что здоровалась с парой человек в деревне. Но любопытство – это то, из чего соткана жизнь в сельской местности, так ведь? Особенно у детей. Кто-то новый въезжает, и им тут же надо все разведать. Так, кому сколько яиц положить?

* * *

Это был хороший день. После ленивого завтрака мы по очереди сходили в душ, потом набились в машину и поехали исследовать полуостров. Мэгги настаивала на том, что поведет, и, поскольку нам с Элисон досталось заднее сиденье, даже несмотря на то что мы постарались сесть как можно дальше друг от друга, я постоянно чувствовал на себе взгляд в зеркале заднего вида. Мне трудно было игнорировать такое повышенное внимание и относиться к нему без улыбки или раздражения, но Эли, кажется, даже ничего не замечала. Справедливости ради, пейзаж требовал нашего полного погружения. Все вокруг: земля, отлитая по сбивчивым лекалам, каскад полинявших диких трав с выпирающими то тут, то там ребрами сланца и известняка, холмы и долины вдалеке от береговой линии, встающие стеной горы с полосками ирландского дрока, голые и словно чуждые этим краям, лишенные иллюзорной мягкости под ясным и безоблачным утренним небом. И везде, всегда – запаивающий пейзаж со всех сторон океан. Душ пробудил Лиз или, по крайней мере, помог сгладить острые углы ее похмелья, и теперь она сидела вполоборота на пассажирском сиденье и развлекала нас льющимся без остановки страстным потоком сказок и историй о временах Великого голода. Потом она достала из рюкзака сильно затрепанную книгу с потемневшими страницами в мягкой обложке и начала зачитывать вслух старые стихотворения, неразрывно связанные с этими краями, молитвы и горестные стенания по мужчинам, ушедшим в море, или возлюбленным, уплывшим в Америку. Она сначала прочитывала перевод, а затем ирландский оригинал, пусть и недостаточно бегло, однако так мы слышали музыкальный ритм этих текстов и ощущали их болезненную меланхолию. Затем, в качестве отступления, Лиз повела рассказ о древних ирландцах. Места, подобные этим, существующие в отрыве от остального мира, пронизывает история, сказала она, и постоянная близость прошлого, явленная в большом количестве мифов, нередко способна исказить представления о реальной действительности.

Ее поэзия всегда тяготела к мифологии и описаниям природной стихии, но с момента возвращения в Ирландию, а особенно с той поры, как Лиз осела здесь, в Западном Корке, она полностью погрузилась в древние тексты и решила написать эпическую поэму, основанную на местном фольклоре. Она объяснила, что в течение многих тысяч лет, начиная с самых ранних поселений и вплоть до семнадцатого века, Ирландия существовала как клановое общество, живущее в рамках так называемого закона брегонов. Верховные короли правили из города Тары, древней столицы в графстве Мит, но власть их нельзя было назвать крепкой и, по общему мнению современных исследователей, настоящее господство в каждом регионе почти наверняка находилось в руках глав кланов, местных вождей. Лиз и прежде писала длинные тексты, но они не шли ни в какое сравнение с масштабами теперешних задумок, и через два года после начала работы она по-прежнему чувствовала, что зашла в эту воду только по щиколотку. Но это было неважно. Освободившись от надежд на завершение своей поэмы, она оказалась, говоря языком художника, ровно там, где всегда хотела быть: ее устраивали ритм работы и то, как медленно и неуверенно она учится быть счастливой и жить, не чувствуя под собой ног.

– Когда изучаешь ирландский язык, особенно древнеирландский, важно понимать, что единственные абсолютные величины здесь – это океан и небо. А когда надвигаются дожди, даже эти определения размываются. Здесь история – это бурлящий котел фактов и преданий. Они неразделимы, и пытаться отсеять одно от другого – это все равно что пытаться соскрести масло с бутерброда. Чтобы нащупать суть ирландской культуры, нужно уступить место магии.

За окном так сильно блестела вода, что болели глаза, и при этом невозможно было отвести взгляд, и я, как часто случалось в такие моменты, пытался представить, чего может искать художник в этом пейзаже, какие он улавливает детали и черточки, которые, как правило, ускользают от меня. Передо мной все состояло из цвета: тончайшие полутона раскинувшихся полей и проблески морской линии, камней, волн и небес, – и я знал, что это тоже чудо, и признавался в собственных осечках. Потому что вода была голубой, но в то же время не голубой. Она была серой, зеленой, цвета потемневшего от времени серебра – и эти оттенки выходили далеко за пределы такого упрощенного понятия, как краски. Вода была сразу всех цветов и ни одного из них, только особенно чуткий глаз мог увидеть этот цвет, узнать и понять его. Я, как обычно, видел все очень упрощенно. Я, как обычно, был слеп к глубинам и нарративам окружающего мира.

В начале первого Мэгги предложила нам остановиться в Каслтаунбере, маленьком, но шумном городке с оживленной пристанью. Красивое место, в котором приятно погреться на солнце. Мы были рады выбраться из машины и размяться. Мы гуляли по улицам, часто останавливались возле магазинчиков с сувенирами, где мои спутницы изучали трости из терновника, вырезанные в особой небрежной манере, выбирали открытки и по очереди примеряли твидовые кепки, которые приносили им столько радости и так и просились, чтобы их купили.

Потом мы пообедали сэндвичами на подрумяненном хлебе и стаутом марки «Бимиш» в одном из пабов в начале главной улицы. Паб носил название «Хулиган», в нем царили умышленный полумрак и прохлада. Это место изо всех сил старалось выглядеть в десять раз старше, чем было на самом деле: незакрытые потолочные балки, голые каменные стены и опилки на полу – интерьер казался настолько подчеркнуто традиционным, что трудно было не относиться к нему с легким скепсисом. Но еда была добротной, а стаут и того лучше. Я выпил одну пинту, заказал вторую. Элисон и Лиз к своим бокалам особо не прикасались, а Мэгги, наш верный водитель, вынуждена была ограничиться апельсиновым соком и даже не пыталась скрыть разочарования. В другом конце комнаты очень пожилой мужчина и парень, которого можно было принять за его внука или даже правнука, мальчишка лет десяти, сбивчиво и торжественно играли на скрипках, в которых отражался свет свечей, и не обращали внимания ни на кого, кроме друг друга и музыки.

Когда мы вышли из паба в начале третьего, солнце опустилось ниже. Город заливал золотистый свет, стояла тишина. Мы пошли обратно к причалу, туда, где была припаркована наша машина, и какое-то время наблюдали за тем, как автомобили в длинном заторе по очереди и с явными затруднениями спускаются задним ходом по крутому пандусу на борт небольшого парома. Туристы из одного из припаркованных рядом автобусов группами топтались на месте, в основном это были люди среднего или пожилого возраста, если судить по акценту и самонадеянным нарядам в виде шортов и сандалий – американцы. Правда, дети и подростки тоже присутствовали, худые безучастные мальчики в солнечных очках и улыбчивые девочки-японки, которые поспешно фотографировали лодки, друг друга и огромных чаек, протягивающих крылья небу. Эти фотографии, возможно, казались в тот момент жизненно важными, но им была уготована судьба полного забвения уже через месяц или год.

Вместо того чтобы вернуться тем же путем, Мэгги повезла нас на восток, в сторону деревни Адригол. Свет дня постепенно густел, подчеркивая каждую деталь пейзажа. Справа от нас океан распадался на мазки от кобальта до оттенка неба, с которым сливался. Начинала ощущаться усталость, какая наваливается порой в летний день так, что остаются силы только дышать. Мы сидели каждый у своего окна, рассматривали цвета и полутона окружающего мира, ни один из нас ничего не говорил и даже по сути ни о чем не думал. В Адриголе мы свернули с главной дороги на север, на узкую объездную дорожку, которая пересекала перевал Хили между грядой Слив-Мискиш и горами Каха. Мы остановились в высокой точке перевала на небольшой покрытой мелким гравием парковке, чтобы насладиться видами.

Я много где успел побывать за свою жизнь, но на перевале Хили у меня возникло ощущение, что я каким-то образом перенесся на другую планету. Нетронутая дикая природа докуда хватало глаз в равной степени пугала и впечатляла, ее саднящая обнаженность не давала мне покоя. Грубо отесанные гранитные глыбы, грязно-белые россыпи овечьих стад вдалеке, покатые склоны, покрытые буйной зеленью, местами густой, как болотная ряска, на вершинах холмов вытравленной солнцем и ветром до песчаных оттенков, заполоняющей проходы между скалами, что возвышались над местностью.

Только Элисон догадалась взять с собой фотоаппарат. Она же занялась расстановкой нас вдоль дороги, по отдельности и в разных комбинациях, на фоне раскинувшегося за нашими спинами пейзажа. Когда настал ее черед встать в кадр вместе со мной, Мэгги взяла у нее из рук камеру, попросила нас встать поближе, чтобы Эли положила руку мне на плечо, а я приобнял ее за талию. У меня есть два таких снимка – наши первые фотографии вместе. Один, увеличенный до размера 25 × 30 сантиметров, висит у нас в холле. Второй я храню в своем бумажнике. На фото мы выглядим такими счастливыми в компании друг друга и такими молодыми. Время идет, и я все сильнее это ощущаю. Элисон, такая худенькая на моем фоне, выглядит замечательно в том простеньком бледно-голубом хлопковом летнем платье, красиво подчеркивающем ее плечи и стройную фигуру, а я кажусь здоровым и подтянутым, полным сил, в джинсах и старой рубашке в клеточку с засученными до локтей рукавами. Мы смотрим в объектив и улыбаемся, но явно с определенным нетерпением, как будто фотограф отнимает у нас драгоценные секунды, а не сохраняет их навсегда. Тогда мы никак не могли знать, что разделим отведенные нам на земле годы, но это, наверное, не мешало нам надеяться. Хотя лично я думаю, что в тот момент, когда в наших венах так бурлила кровь, всем нам было не до мыслей о будущем. Были только тот момент и то, что осталось в прошлом. Все остальное – лишь мечты.

Трудно было представить себе более славный день. Оглядываясь назад, я чувствую в нем некую призрачность, он вышел слишком идеальным, чтобы быть правдой, благодаря густому золотому свету и в большей степени тому, как время словно бы замкнулось в кольцо. Вокруг нас бурлила жизнь, требуя нашего внимания, но в этой компании я чувствовал себя отстраненным, защищенным от всего мира. Я думаю, Элисон ощущала себя так же. Я помню аромат воздуха в тот день, близость ее теплого тела, такого живого под хлопковым платьем, сплошное бьющееся сердце. Мы делились друг с другом самим своим существом, и я знал лишь одно: так хорошо я не чувствовал себя уже очень давно.

По обратную сторону перевала дорога стала более извилистой. Мы снизили скорость и на каждом повороте наслаждались новыми неожиданными видами долины, раскинувшейся под нами. Наш путь теперь лежал в Лораг, где нас снова встретил океан, после чего мы направились вдоль берега на запад, в Аллихис. Время будто бы сжалось, мы наблюдали пейзажи, опустив стекла, и вели тихие затухающие разговоры, чтобы мили бежали быстрее. Мы поднимали самые безобидные и непринужденные темы: встречи со знаменитостями, любимые фильмы и актеры, пять музыкальных альбомов, без которых мы не могли жить, пять песен, лучше всего отражающих нашу суть, как будто это было возможно при помощи одних только песен. Лиз призналась, что неровно дышит к странным средневековым напевам группы «Пентэнгл» и «Стилай Спэн» и рождественским христианским гимнам вроде «Радуйтесь». Мэгги рассказала, что видела Ронни Вуда из «Роллингов» в дьюти-фри в аэропорту Хитроу, но не нашла в себе смелости подойти за автографом. Элисон же удивила всех нас, сообщив, что ее самый любимый фильм – это «Полицейский и бандит», и не из-за того, что она считает его величайшим произведением кинематографа (хотя, по ее словам, в нем есть очарование, перед которым невозможно устоять), а благодаря тому, сколько удовольствия он дарил ее отцу. Ее папа умер от кровоизлияния в мозг, когда Элисон было всего семь лет, у нее сохранилось совсем мало воспоминаний, но одно было очень ярким и живым: она лежит рядом с ним на диване и дрожит от счастья, слыша и всем телом чувствуя папин смех всякий раз, когда на экране появляется Джеки Глисон. Она призналась, что до сих пор всегда плачет, когда смотрит этот фильм, и рассмеялась от смущения из-за того, что рассказала о себе больше, чем планировала. Она кивнула, заметив мое внимание, и, отвернувшись, продолжила изучать проносившиеся мимо холмы.

Потом мы снова погрузились в сонное молчание и к пяти часам вернулись в коттедж. Лиз и Элисон остались на улице, желая насладиться теплым воздухом и видом на океан, а я решил помочь Мэгги вытащить из дома несколько стульев.

В кухне я поймал на себе лукавый взгляд ее насмешливых глаз.

– Что такое?

– Да ничего. Просто вы с Элисон… Это мне показалось или между вами проскочила искра?

– Как всегда, тебе показалось, – сказал я на грани раздражения.

Мэгги взяла один из кухонных стульев и понесла его к задней двери.

– А ты ее уже поцеловал? – спросила она, не оборачиваясь, на самом пороге.

– Давай договоримся: я прошу тебя не лезть в чужие дела, а ты соглашаешься.

– Но это же и мое дело тоже. Это же я помешиваю этот котел. И разве есть какой-то вред в дружеском совете?

Я вздохнул.

– Угомонись, Мэгги. Слишком жарко для твоих инсинуаций.

– Ну, в общем, ты долго не тяни. Я только это хотела сказать.

Мы сидели на улице до темноты, выпивали, но умеренно, памятуя о возлияниях накануне. Мы просто расслабленно потягивали пиво и радовались компании друг друга. На ужин были две большие замороженные пиццы, которые мы разогрели в духовке и съели прямо на коленке. Мэгги и Лиз разделили между собой простую сырную, а мы с Элисон – острую пепперони с грибами. В какой-то момент, когда еще было светло, Лиз предложила прогуляться по пляжу. День подходил к концу, песок был еще горячим, и вода показалась нам теплой и приятной, когда мы скинули обувь и зашли по щиколотку в море. Мэгги считала, что нам непременно нужно искупаться, несмотря на то что ни у кого не было купальных костюмов, но скромность Элисон победила. Я поймал ее взгляд и смутил ее тем, что улыбнулся той улыбкой, которая означала полную беспомощность, но Элисон пока неоткуда было об этом узнать. Думаю, я с радостью предался бы этой забаве, но испытал такое же счастье – и облегчение, – когда купание все-таки отменилось.

Сумерки шли океану. Солнце жаркими волнами выжгло небо и скользнуло прочь, превратив воду в кровь и черноту. Стояла тишина, нарушаемая только звуками дурачеств Лиз и Мэгги, которые брызгались и раскатисто смеялись. На востоке проявилось первое созвездие, неизвестные нам по имени серебристые крупинки, сохранявшие порядок в вечном движении по ночному небосводу. Я вышел из воды и сделал несколько шагов по пляжу. Элисон стояла поодаль, и, когда она повернулась и помахала мне, я тоже поднял руку, улыбнулся и помахал ей в ответ. Я закатал джинсы до колен и расстегнул рубашку, и легкий бриз приятно обдувал мою кожу.

И снова слева на камнях мое периферийное зрение уловило какой-то белый проблеск. Сердце застучало быстрее. Каменистая гряда явно что-то скрывала, хотя казалась безлюдной. Я хотел было пойти к ней, но остановился. Должно быть, Элисон наблюдала за мной, потому что в этот момент она вышла из воды и позвала меня.

– Майк? Что там? Ты опять что-то увидел?

Я пожал плечами.

– Не знаю. Какое-то движение. Наверное, просто показалось. Это все пиво. Видимо, я просто не привык к полной тишине и неподвижности.

Ее лицо было так близко, темные глаза блестели. Я чувствовал ее дыхание на своей коже. Я не планировал делать этого, а просто потянулся к ней и поцеловал. Совершенно бездумно. Не смог сдержаться. Она не пыталась сопротивляться, совсем нет. Наоборот, ее ладонь скользнула в мою, она закрыла глаза и прижалась ко мне, нежно и осторожно, но с неожиданной уверенностью, и я ощутил, как меня затягивает ее темнота. Это было чувство свободного падения, без страха удариться о землю. Я поддался ему, потерял счет секундам, а когда мы наконец оторвались друг от друга, удивился, что мир вокруг нас почти не изменился. Сердце стучало прямо у меня в горле, я сделал глубокий вдох и ощутил, как оно трепещет в груди, готовое взорваться, но в двадцати – тридцати шагах от нас Мэгги и Лиз, не подозревающие о наших сейсмических сдвигах, продолжали плескаться и взывать то о милосердии, то об отмщении и сама ночь не сдвинулась ни на дюйм в сторону сливовой тьмы. Я хотел что-то сказать, но ладонь Эли по-прежнему лежала в моей, мы переплели пальцы, и, взглянув на каменную гряду, я ничего не увидел.

– Чайка, – шепнула Элисон во второй раз за этот день. Наверняка возвращалась в гнездо после длительных поисков пищи на побережье. Одинокая белая вспышка, что устраивалась на ночлег среди камней. Я кивнул, но отвернулся и увлек за собой Элисон, чтобы больше не видеть никаких птиц.

* * *

– Ну так расскажи нам, Майк, часто ли ты видишь привидения?

Мэгги стояла на коленях в центре комнаты и зажигала свечи. Каждый раз, когда она чиркала новой спичкой, желтое свечение на миг выхватывало из темноты ее лицо, но, когда Мэгги задувала спичку, ее словно проглатывала ночь, засасывала обратно в бездну. Горели свечи, но пока в недостаточном количестве, чтобы развеять мрак, и ее черты едва угадывались вплоть до момента возгорания следующей спички, повисая, скорее, как воспоминание.

В ее тоне слышалась старая добрая насмешка – снисходительная, но и дружелюбная, – которая прекрасно срабатывала на публике, но в то же время не отрицала любопытства и сомнений. Я откинулся назад в кресле и делал вид, что обдумываю ответ. Мы все чувствовали себя усталыми и счастливыми в конце этого долгого дня, и Мэгги уже откупорила первую из двух бутылок «Джемисона», заблаговременно купленных в винном магазине в Каслтаунбере, и наполовину наполнила четыре стакана, не обращая внимания на наши благочестивые возражения.

На самом деле я был не против подобных поддразниваний.

– Я бы не сказал, что часто, нет. Но я так много общаюсь с художниками, что, врать не буду, ничто необычное мне не чуждо. Да что там, иногда и просто сверхъестественное. Так что да, я кое-что видал в своей жизни. Не думаю, правда, что это связано с привидениями. Да и то, что я видел на пляже, тоже таковым бы не назвал.

– Опиши, что ты видел.

Я смотрел на зажженные свечи. Продолговатые и неподвижные желтые языки пламени внушали почти молитвенное спокойствие и делали комнату уютной и укромной, но в то же время усугубляли темноту, подчеркивали глухие углы. Рядом со мной, на расстоянии вытянутой руки, а то и ближе, сидела на диване Элисон. Она подобрала под себя ноги и всем весом налегла на левую руку, которая покоилась на подлокотнике. Она смотрела на меня. Мне необязательно было поворачиваться, чтобы чувствовать ее взгляд и легкий намек на улыбку, которая успела стать такой частой гостьей на ее лице.

– Не уверен, что смогу, – ответил я. – Утром мне правда показалось, что это был человек. Девочка или молодая женщина. Ведь в том, чтобы увидеть на тех камнях человека, не было, в сущности, ничего необычного. Но теперь я уже не знаю. Как-то это нереально. У меня словно есть все кусочки пазла, но они никак не складываются в единую картинку. А вечером я увидел краем глаза некое белое пятно и даже не успел сфокусировать зрение на нем. Уверен, все дело в том, что было уже темно. – Я пожал плечами. – Как сказала Элисон, это, наверное, была чайка, не более того. Или игры моего разума.

С улицы послышались шаги, прервавшие наш разговор. Мы знали, что это всего лишь Лиз, но в воцарившемся молчании сквозила тревожность, которая, скорее всего, объяснялась ночной духотой. Через несколько секунд Лиз вошла в дом с большим целлофановым пакетом в руках. Он был квадратной формы, как настольная игра или виниловая пластинка.

Мэгги по-прежнему стояла на коленях на полу, и теперь ее поднятое лицо светилось медом в свете окружавших ее многочисленных свечей.

– Где ты была? Я налила тебе виски.

– О, спасибо. Мне нужно было кое-что взять из машины.

– Лиз, тебе нельзя было подниматься одной. Господи, такая темнотища. И тропинку еще нужно как следует замостить. Ты могла бы запросто упасть или подвернуть лодыжку.

Лиз подняла повыше принесенный пакет.

– Я вспомнила, что привезла это из дома, чтобы нам тут было за чем скоротать время. И разумеется, я знала, что без алкоголя не обойдется. Но нужно сказать, свечи идеально дополняют картину.

– А что это? – спросила Мэгги и потянулась к пакету. – «Змеи и лестницы»?

Я наклонился вперед и стал наблюдать за тем, как она вынимает из пакета плотный лист белого картона. На нем располагались две дуги из написанных от руки аккуратных печатных букв алфавита, как растянутая бесцветная радуга, а под буквами такой же дугой – ряд цифр от одного до девяти и заканчивающийся нулем. В верхнем левом углу Лиз нарисовала солнце с лучами, похожими на паучьи лапки, и написала рядом слово «Да», а в верхнем правом углу значились полумесяц и слово «Нет».

– Это же доска Уиджи, – сказал я. – Я видел такие в кино. Ты сама сделала?

– Пару дней назад. Я подумала, будет весело поиграть с ней вместе. Старые дома по швам трещат от воспоминаний, жаль было бы упустить такую возможность.

Я осушил стакан. Не знаю, почему мне стало так не по себе. Даже тогда я далеко не был уверен, что могу назвать себя абсолютным скептиком, но и в рамки религии, какими бы широкими они ни были, тоже явно не вписывался. Жизнь, какой я ее знал, сама по себе была достаточно сложным явлением, необязательно было добавлять в этот котел еще и религиозные предрассудки. Но стоило мне закрыть глаза, как я снова оказывался на пляже, на этот раз в одиночестве, в первых лучах зари, в мрачном и тусклом свете межсезонного утра. И шел я в направлении каменистой гряды.

– Я слышала о таких спиритических досках, – сказала Элисон, – но всегда их опасалась.

Она поднялась с дивана и начала убирать со стола. Я смотрел на нее и пытался прочитать ее мысли, но не мог определить, что вижу: признаки тревоги или радостного возбуждения. Ночь выдалась совершенно безветренной, и в комнате было тепло. Я расстегнул рубашку, но этого оказалось недостаточно, и я поднялся с кресла и встал в дверном проеме. На улице было совсем темно, если не считать мельчайших брызг света от невидимой луны, рассеявшихся по поверхности океана. Я стоял и вдыхал темноту, ее соль и хлорофилловую сладость, и обернулся, только когда Мэгги меня позвала. Остальные уже расселись, каждая со своей стороны стола, спиритическую доску положили по центру. Я взял открытую бутылку и присоединился к ним. Напротив меня оказалась Лиз, слева Элисон, справа Мэгги.

– Так, и что мы будем делать?

Лиз повернула доску к себе. Возле ее правой руки лежали маленький блокнотик со спиралью и ручка и стояла одна из мерцающих свечей. Она положила в центр доски перевернутый стакан.

– Ничего сложного. Каждый из нас положит на стакан по пальцу, вот так, и я начну задавать вопросы. Надеюсь, кто-нибудь нам ответит.

– Надеешься? – Элисон хрипло хохотнула, но этот звук, показавшийся мне неожиданно резким, быстро прервался.

– Гарантий, конечно, никаких нет. Но если спиритические доски вообще работают, то в этом коттедже сам бог велел. На западном побережье полно таких мест, таких домов, оставленных на произвол судьбы после Великого голода. Тогда все местное население либо разбежалось, либо повымерло. Многие тела даже не были толком захоронены. Они просто лежали на том месте, где их застигла смерть, пока время и земля не поглотили их. Прошлое в этих краях густое, как деготь.

Мой пульс участился. Я допил остатки виски из стакана и покатал их на языке. Сквозь алкогольный жар проступили ароматы и вкусы земли: минеральная горечь почвы, торфа и чистой воды. Я ощутил новую тяжесть в горле и верхней части грудины. Я улыбнулся себе под нос, но сделал это с оглядкой на своих подруг, на случай, если они за мной наблюдают. Затем я налил себе еще виски.

Напротив меня Лиз закрыла глаза и шепотом попросила нас сделать то же самое. Каждый вытянул руку и положил указательный палец на донце перевернутого стакана, после чего мы закрыли глаза. Что-то в этой глубокой и неожиданно тесной темноте, возможно, в сочетании с выпитым мной алкоголем, неприятно повлияло на меня, навлекло головокружение, которое словно пошатнуло мою психику. Я задержал дыхание, и это помогло, но не сильно, и примерно через минуту я сдался и открыл глаза.

Свечи, кажется, разгорелись ярче. Женщины застыли вокруг меня, как каменные изваяния, и добросовестно ждали, по крайней мере на поверхностном уровне. Они были открыты состоянию транса. Однако сидели они плотно сжав губы, их натянутые нервы готовы были отреагировать на малейшие звук или прикосновение. Я едва не ударил ладонью по столу, но сдержался. Их напряжение было совершенно реальным. Вместо этого я сосредоточился на стакане в центре стола и начал ждать. Оглядываясь назад, я могу уверенно сказать, что чувствовал: что-то вот-вот произойдет.

– Здесь есть кто-нибудь? – спросила наконец Лиз голосом как минимум на тон выше своего обычного тембра. В уголках губ Элисон слева от меня мелькнуло подобие улыбки, скорее всего, от страха. – Если здесь есть духи, просим подать нам знак. Можно постучать, заговорить через одного из нас, помочь нам передвинуть стакан по доске. Просим подать нам знак, что вы нас слышите.

– Чувствуете? – прошептала Мэгги. Она открыла глаза и уставилась на стакан, потом подняла голову и умоляюще посмотрела на Лиз.

– Это Майк.

– Нет, это не я.

В попытке отстоять свою невиновность я поднял руку.

– Я все равно ощущаю это. Что-то вроде вибрации.

Я снова дотронулся до стакана. Она была права. Едва заметное дрожание, как будто стекло уловило далекий радиосигнал.

– Что происходит?

– Тут что-то есть, – ответила Лиз тихим голосом, полным ужаса. – Кажется, оно тянет из нас энергию. Подождем.

Вибрация усилилась. Мы все чувствовали ее. Стекло было холодным на ощупь, но волны поднимались вверх к моему плечу. Примерно так же покалывает рука или нога после долгого онемения. Постепенно стакан начал дрожать, и мы с замиранием сердца наблюдали за ним, пока эта вибрация не превратилась в единственную единицу измерения времени. Все остальное перестало существовать. Слева от меня едва слышно заплакала Элисон. Я понял это по слабому перебою дыхания. Дорожки слез на ее щеках поблескивали в свете свечей. Я протянул к ней руку и взял ее свободную ладонь, не заботясь о том, что подумают остальные, и она переплела свои пальцы с моими. Кожа на ее ладони была прохладной и сухой, такой знакомой после утренней прогулки, и на какое-то мгновение дрожание стакана утратило важность для меня. Однако оно постепенно усиливалось. Через минуту стакан начал раскачиваться, мы видели это собственными глазами.

– Господи. Он же двигается.

– Давайте все успокоимся.

– Это что, по-настоящему? – спросила Мэгги. – Надо было на видео записать.

Лиз подняла свободную руку, требуя тишины, и опять заговорила своим новым тембром.

– Кто здесь с нами? Прошу обозначиться. – Она оглянулась, словно ожидая что-нибудь увидеть. – Используйте нашу энергию, чтобы сообщить нам свое имя.

Дрожание прекратилось. Мы задержали дыхание и посмотрели друг на друга. Мэгги засмеялась.

– Ну ты, Майк, и шутник.

– Я же сказал, – отозвался я громче, чем рассчитывал. Я злился без особой на то причины и понимал это, но ничего не мог с собой поделать. – Это не я.

– Ясно. Тогда Лиз.

– Погодите.

– Что такое?

– Он снова двигается, – прошептала Элисон. – Господи, мне уже нехорошо.

Затем стакан начал уверенно скользить по спиритической доске, как будто в хаотическом порядке перебирая буквы. Я видел доску в перевернутом виде, поэтому мне было сложно следить за движением, но Элисон открывался более удачный обзор, и она крепче сжала мою руку. Я слышал ее тяжелое хриплое дыхание, которое внезапно прервалось, когда стакан остановился на доске. Напротив меня Лиз бормотала что-то себе под нос, поспешно записывая буквы в блокнот. Потом она подняла блокнот, повернула так, чтобы его озарял свет свечи, и на секунду задержалась взглядом на сделанной ею записи.

– Должно быть, это на ирландском, – сказала она, набрала в легкие побольше воздуха и прерывисто выдохнула. – Кажется, дух сообщил: «An Máistir». Учитель.

Элисон заплакала сильнее.

– Боже, я же говорила, это опасно. Давайте прервемся, пока не случилось что-то плохое.

– Не переживай, – сказала Лиз в попытке успокоить подругу, но, насколько я видел в полумраке, сама она была встревожена. – Я не в первый раз это делаю. Все хорошо. Правда. Ничего плохого не случится. Мы в любой момент можем остановиться.

– Я хотела бы остановиться уже сейчас.

– Эли, прошу, – отозвалась Мэгги, – давай еще хотя бы несколько минут. А потом прекратим, если тебе захочется. Это же так весело.

– Я иначе представляю себе веселье, – ответила Элисон, но протянула руку и снова положила кончик указательного пальца левой руки на стакан в центре доски.

После недолгих сомнений мы все последовали ее примеру. Стакан тут же начал вибрировать, затем медленно покачиваться из стороны в сторону и в конце концов снова стал ездить по доске. Он делал это плавно, но небрежно, выбирая буквы словно бы в смятении и останавливаясь поверх них на считаные секунды. Пару раз я был уверен, что движение прекратилось, но потом стакан снова оживал и продолжал ползать по доске.

– Ну? И что же он говорит?

Лиз долго смотрела в блокнот.

– Сложно понять, где заканчивается одно слово и начинается другое. Мне казалось, будет не так сложно. Когда я раньше использовала доску Уиджи, все было гораздо проще. Но это слова на ирландском, а я даже в школе в нем ничего не понимала. Насколько я разобрала, призрак спрашивает: «Можно к вам?» Или что-то в этом духе. То есть он именно это имеет в виду, может быть, не совсем дословно. Кажется. Он просит разрешения присоединиться к нашей компании.

Она взглянула на меня, и я увидел в ее глазах страх, но, кроме него, в них светился какой-то электрический восторг, радостное возбуждение, которое в желтом сиянии свечей перерастало в нечто маниакальное.

– Да, – сказала она громче и подняла глаза к потолку. – Можно. Добро пожаловать, Учитель.

Почти целую минуту в комнате было тихо. Но потом мы услышали шум, доносившийся из одного из углов. Сначала он был едва различим, но постепенно становился все сильнее и громче. Это было шуршание, словно какой-то маленький грызун пробирался через опавшие листья. Пламя одной из трех свечей, стоявших на столе, той, что была ближе к Мэгги, затрепетало и угасло. Мэгги взвизгнула, потом издала смущенный смешок. «Извините», – прошептала она, и это по непонятной мне самому причине вызвало у меня улыбку.

– Ты жил в этом доме? – спросила Лиз, игнорируя нас и шум из угла комнаты, не теряя сосредоточенности, и под нашими пальцами стакан поплыл к верхнему левому углу доски, дотронулся до слова «Да» и отодвинулся назад на пару дюймов.

– Ты и умер здесь?

Снова «Да» – и стакан откатился назад.

– Как ты умер?

На этот раз вместо движения вперед стакан начал раскачиваться, и все быстрее и быстрее, дойдя до полного неистовства.

– Хватит, – взмолилась Элисон. – Мы его злим. Надо остановиться.

– Как ты умер? – повторила Лиз.

Стакан снова ожил под нашими пальцами. Он с громким стуком кружился на спиритической доске, потом внезапно замер. Мы задержали дыхание, пока спокойствие не прервал мощный грохот на потолке прямо над нашими головами, словно что-то тяжелое упало с высоты, и стакан снова пополз по поверхности. Он метался между буквами T, E, A и D. Мы смотрели на Лиз, но она только пожала плечами. Ее широко раскрытые глаза горели желтым в отблесках свечей, а губы двигались, не производя ни единого звука. Сначала отдельные буквы, потом все слово вместе. Проходили секунды. Затем стакан снова забегал по доске: T, E, A, D, T, E, A, D, T, E, A, D. Медленно, потом быстрее, пока мы не начали предвосхищать, какая буква последует. T, E, A, D.

– Ради всего святого, – произнесла Мэгги хриплым голосом. – Спроси же у него, что означает это слово.

Стакан резко остановился. Затем очень медленно, будто бы выделяя каждую букву, он начал двигаться по новому маршруту. R, O, P, E.

– О господи.

– Веревка. Ты что, покончил с собой?

Стакан снова показал «Да».

– Почему?

Gan aon bhia. Мало пищи. Ocras. Голод.

Ночь стояла чрезмерно жаркая, но я буквально застыл. Я смотрел на стакан и пытался осознать, что же все-таки происходит на моих глазах. По логике, кто-то явно без особого труда манипулировал ситуацией, но мои подозрения падали не на Мэгги и уж тем более не на Элисон. Если уж кто-то и выдумал подобный розыгрыш, наиболее подходящим кандидатом казалась Лиз. Как мы все успели понять, она была поглощена историей Ирландии, а кроме того, уже вскользь упоминала о своем интересе к оккультизму, об увлечении, вероятно, граничащем с одержимостью, но не казавшемся ей чем-то противоестественным, ведь, по ее словам, поэзия в самом чистом смысле является не более чем передачей посланий свыше, алхимией, которая помогает материализовать эфемерное. Это было известно Йейтсу, а также Блейку, Шелли, Донну и Теду Хьюзу. Я хотел бы верить, что для нее все происходящее не более чем игра, но одного взгляда на ее полное решимости, освещенное пламенем свечей лицо было достаточно, чтобы убедить меня в обратном.

В течение следующих нескольких минут она настойчиво продолжала задавать вопросы. Ответы поступали медленно, часто обрывками фраз, но, по крайней мере, уже на английском языке, хотя бывали и отступления, теперь только в отдельных словах. Лиз записывала каждое послание в блокнот и пыталась расшифровать их смысл по скоплению букв, но, даже когда ответы приходили на известном нам языке, полный смысл этих слов оставался за пределами нашего понимания. Учить их. Молиться. Часто всплывавшее имя «Кром», по словам Лиз, принадлежало раннему языческому божеству.

Затем заговорила Мэгги. Ее голос казался каким-то рассеянным, но в то же время низким и сосредоточенным; такой звук производит дождь, когда бьется в стекло. Не могло быть сомнений: голос принадлежал Мэгги, но в то же время каким-то странным образом не принадлежал ей. Она сидела справа от меня, но теперь под углом к столу. Ее взгляд сосредоточился на какой-то далекой точке за спиной у Лиз, хотя в том углу царила беспросветная тьма. Пламя двух оставшихся горящими свечей дрожало и подскакивало, их свет искажал полупрофиль Мэгги, растягивая тень, удлиняя ровные черты ее лица.

– Он жил здесь, – произнесла она. – Это был его дом. В этой комнате он повесился. На этих потолочных балках. Десять дней он не ел ничего, кроме травы. В те времена местные выживали, поедая крыс, насекомых, любых птиц, которых могли поймать. И кое-что другое.

– Что другое?

– Неурожай, напавший на этот край, не спешил уходить, первый голодный год стал ужасным, но это было только начало. Из-за красного прилива пропали все съедобные моллюски и ракообразные, а на второй год и сельдь осталась в северных районах, вне досягаемости рыболовецких лодок. Есть было нечего. Худо пришлось всем. В миле отсюда в направлении Аллихиса в родах умерла жена одного рыбака. Одной из женщин удалось спасти ребенка, вспоров матери живот, но он родился недоношенным, на семь недель раньше срока, и умер в первую же ночь. Рыбак прогнал ту женщину, забаррикадировал дверь и поджег свою лачугу. Дом сгорел за час. Внутри были еще трое детей, и те, кто осмелился подойти ближе, говорили, что они умерли во сне, задохнулись раньше, чем до них добрались языки пламени. Рыбак стоял в дверном проеме, непоколебимый, как дерево, и смотрел в темноту, пока ему на голову не обрушилась крыша. Все последующие дни соседи копались в золе, собирая все ценное, что можно было спасти.

– Мэгги? – проговорила Лиз, стараясь сохранять спокойствие. – Что ты такое говоришь? Откуда ты все это знаешь?

Мэгги по-прежнему смотрела куда-то вдаль. Когда она молчала, мы слышали ее хриплое дыхание, похожее на шелест бумаги.

– Я не знаю, – тихо проговорила она. – Все это просто возникает у меня в голове. Картинки, слова. Я это вижу. Трудно объяснить. Такое ощущение, что кто-то шепчет мне на ухо. Я не слышу голоса, но чувствую. Знаю, о чем идет речь.

Мы все еще не убирали пальцев с перевернутого стакана. Теперь он не двигался, но таинство еще не подошло к концу.

– Учитель проводил занятия в дальнем уголке этого участка, иногда уводил учеников вниз, на пляж. Дети приходили издалека, от Кахиркина на севере до Нокроя на юге. Когда настали сложные времена, стали приходить и взрослые. Он учил их чтению и арифметике, но в основном преподавал древние способы поклонения богам. Разумеется, в этих краях служило много поколений священников, они прекрасно себя чувствовали в лучшие времена, когда для сотворения молитвы достаточно было произносить несложные тексты. Их присутствие терпели, но им так и не удалось проникнуть в суть жизни, потому что рассказываемые ими истории никак не ложились на местную почву. На этой земле были свои боги, древние, не чета молодым вроде Иисуса Христа. Эти боги распоряжались солнцем, приливами и отливами, временами года, они были жестоки и мстительны к тем, кто смел ослушаться, но щедры к покорным. Они защищали тех, кто умел правильно попросить. Людей необходимо было этому учить, особенно когда картошка гнила на корню и все остальное перестало приносить урожай. Им необходимо было исправить положение, наверстать упущенное.

– Насколько дурным было положение?

– Очень дурным. Люди начали умирать на обочине дороги, в канаве. Если ветра не было или он дул с определенной стороны, причитания по покойникам разносились на много миль вокруг. В начале второго года голода он убил девушку. Совсем юную, шестнадцати или семнадцати лет от роду. Он увел ее из группы учеников на пляж. На девушке было рваное платье, она ничего не ела более трех дней. Держась за руки, они спустились по дорожке, преодолели полосу песка и направились к камням, где их никто бы не увидел, и, когда он раздел ее и наклонил вперед, обтянутые бледной кожей ребра и позвоночник торчали, словно борозды на поле, по которому прошлись с плугом. Когда он вошел в нее, девушка вскрикнула, тихо и несчастно застонала, и он почувствовал теплое течение ее крови. Она хваталась одной рукой за камни, чтобы поддержать равновесие, другой держала голову, давясь болью и умоляя его остановиться. Но это было выше его сил. Он продолжал, пока сам не утратил контроль, и тогда он повалился на нее сверху, тяжело дыша и сотрясаясь, ее изящное хрупкое тело казалось таким холодным и неподвижным, что, если бы не периодические стоны, можно было бы подумать, что она уже умерла. Он поцеловал грязный изгиб ее шеи, кожу, покрытую потом и пылью, до крови искусанную клещами, а потом просунул пальцы под спутанные волосы, поднял ее голову на полметра и, прежде чем она успела вскрикнуть или собраться с силами, пять или шесть раз ударил ее лицом о камень. Она умерла почти мгновенно, но он не останавливался, пока не размозжил ей череп, а потом умылся ее густой кровью, обмазал ею грудь и промежность, поднял ее тело и начал баюкать на руках, после чего зашел в воду и опустил труп в океан. Так он принес жертву, это была часть ритуала: посеять зерно, забрать жизнь в попытке утолить голод Мананнана, владыки морей, а также Кайлиха и Крома Круаха, злобного дракона, бога дня, бога солнца.

Меня мутило. Я хотел встать из-за стола и просто убежать куда глаза глядят, в любом направлении, лишь бы подальше отсюда. Но я этого не сделал. Я не мог пошевелиться, как и все остальные. Мы просто сидели и слушали эту историю с нарастающим ужасом, пока слова лились, как дождь, хлестали потоками.

Все знали. Абсолютно все, даже члены семьи той девушки: ее отец и сестра. Знали, что́ он сделал и для чего. Что он сделал это ради всех них. Но самое плохое – все они вступили в сговор и сотворили это сообща. Они помогали выбрать девушку, а затем, отвернувшись, сгрудившись на месте занятий и изучая небо или землю, но не встречаясь глазами друг с другом, молча разрешили ему сделать то, что он задумал, ведь он сумел убедить всех в необходимости этой меры. Но прошел месяц, потом еще один, и ничего не изменилось. Гнев богов не ослаб, молитвы не были услышаны. Может быть, их вера слишком залежалась. К октябрю сам он слег. Начал есть траву, как делали многие, просто чтобы вспомнить, что такое полный рот еды. Он проводил свои дни в отчаянии, корчась от боли, желудок днем и ночью сжимался от болезненных спазмов, словно завязывался узлом. Поговаривали, пусть и шепотом, но в этом слышалась правда, что дальше на север, в графствах Мейо и Голуэй, где неурожай был еще опустошительнее и где перестала расти даже трава, кто-то начал поедать мертвечину. Те, кто рассказывал такие истории, и те, кто их слушал, качали головой и пытались отогнать даже мысль об этом, но естественное отвращение перед подобными актами теряло остроту, так глубока была нужда.

На пятый день болезни он увидел у окна свою жену Ане. Она умерла за семь лет до этого от желтой лихорадки, на втором году их брака. Тогда он почти все время проводил на воде в ожидании возвращения весны, а нужно было находиться с нею рядом, потому что, хотя он и знал, что жена больна, но не подозревал, насколько, и не догадывался, что недуг так скоро заберет ее жизнь. Жена умерла в одиночестве, в насквозь пропитанной потом постели, которую он позже вынужден был вынести на улицу и сжечь. Долгое время после ее смерти, несколько месяцев, а то и целый год, она везде ему мерещилась. Затем мало-помалу она исчезла из его жизни, и в последние дни, до тех пор, как она начала снова ему являться, он с трудом припоминал ее лицо. Он без сил лежал на полу в углу пустой комнаты и, подняв голову, заметил жену снаружи у окна. Она заглядывала в дом, изучала комнату. Увидев ее, он почувствовал только успокоение, возможно, даже облегчение. Больше всего его поразила в ней не бледность, а знакомая ему хрупкость, тонкие плечи, узкие бедра. Она не улыбалась, но и печали в ее чертах не было. Она просто ждала, как делала это много раз при жизни, глядя на океан и ожидая его возвращения. С того самого дня она часто являлась ему, стояла на пороге, когда он ложился на пол поспать, сопровождала его на рассвете и закате на пляж, куда он ковылял в поисках чего-нибудь съестного, даже самого малого: краба, мидии, кусочка несвежего мяса, комка бурых водорослей, чего угодно. Она всегда молчала, потому что слова им были не нужны. Выражение ее лица было неизменно умиротворенным, маской бесконечного терпения. Он не сразу, но понял, что жена ожидает того момента, когда он окончательно осознает свой дальнейший путь.

Дни шли за днями, он все слабел, пока не ослаб настолько, что не мог без труда встать на ноги. Тем последним утром своей жизни он, спотыкаясь, выбрался под дождь, упал на колени на поле, прилегавшее к дому, и начал набивать рот травой. Десны так сжались, что не могли больше удерживать зубы, и те начали выпадать. Он долго лежал на боку на том клочке земли, до самого вечера, совершенно беспомощный. Из его носа и обкусанного рта текла зеленая слизь. Волны спазмов не давали ему отключиться и уснуть, его мучил жестокий понос, желудок исторгал желтую кислоту и слизь с кровью. Иногда, открывая глаза, он видел солнечный диск, как дыру, оставленную в небе мушкетным выстрелом, прикрытую тонкой кожей облаков. Но чаще облака наплывали на солнце в несколько слоев, и на небе не оставалось ничего, сплошная серость и угроза скорого дождя. Затем, ближе к вечеру, он снова увидел жену, она стояла совсем рядом, и стоило ей сдвинуться с места, как сдвинулся и он – сначала с трудом поднялся на колени, потом встал и последовал за ней в дом, наконец сдавшись перед лицом неизбежного.

Он подготовился. Уже привязал веревку и соорудил петлю. Осталось только привести свой план в исполнение.

Рассказ Мэгги последовательно вел нас, но я обнаружил, что ясно представляю эти события, словно они разворачиваются передо мной в режиме реального времени. Я так и видел, как он забирается на стул, собрав последние остатки сил, затем на стол, подходит к краю, просовывает голову в петлю и затягивает ее сильно, чтобы веревка впивалась в горло, а большой узел оказался прямо под левым ухом. Так конец наступит быстрее. Теперь, даже если шейные позвонки выстоят, яремная вена точно окажется пережата. Он видел, как люди вешаются, и знал, как это делается. Он закрыл глаза, чтобы лишить себя последнего взгляда на окно, на белесую пелену света, льющегося через узкий проем без ставней, в котором гордо вставали целый мир и те немногочисленные приятные вещи, что еще сохранялись в нем. Но от полной черноты перед глазами у него на мгновение закружилась голова, и, снова открыв глаза, он увидел Ане. Она стояла в окне, и ее фигура пропускала свет, а не загораживала его. Когда он подался вперед на краю стола, чтобы приблизиться к ней, она протянула к нему руки и впервые за полжизни обнажила зубы, улыбнувшись мужу.

Пламя свечей снова затрепетало. Элисон, которая рыдала, крепко схватившись за мою руку, тонким надорванным голосом из темноты взмолилась, чтобы мы немедленно остановились. Напротив меня Лиз кивнула и положила стакан набок. В ее глазах по-прежнему разливался желтый огонь отраженных свечей, и я заметил, что она тоже плакала. Я встал, включил свет и принес свежепочатую бутылку виски. Мы молча выпили, наверное, не до конца понимая, что сказать.

После всего, что случилось, и после пары глотков виски внутри ощущалась какая-то преграда. Произошедшее повисало в воздухе, как тонкий запах перца, как медленный яд, который ты едва ли сможешь забыть, если уже попробовал. Элисон вцепилась мне в руку и объявила, что ни при каких условиях не ляжет спать одна, что она обойдется одеялом и креслом и к черту приличия. Она сказала, что продолжает видеть эту сцену перед глазами. Снова и снова. Эта история оставила в ее сознании шрам, и она не понимает, почему все представало перед глазами так живо. Слова произносила Мэгги, но почему видеть это могли мы все? Мэгги справа от меня кивнула, но она выглядела отстраненной, словно еще не успела вернуться оттуда, куда ее увлекли. Она держала свой бокал обеими руками, но только изредка отпивала, а в ее глазах сохранялось то странное выражение – взгляд человека, который повидал слишком многое, чьей душой кто-то завладел.

* * *

Примерно через час дом затих. Я уступил свой диван, сочтя это необходимым проявлением галантности, и помог Элисон расстелить постель, объявив, что сам с радостью расположусь в кресле. Я и правда был совсем не против того, чтобы отдыхать сидя, и еще не закончил с виски. Некоторое время спустя Лиз отвела Мэгги в спальню, и их тихий разговор еще несколько минут слышался через стену и наполнял воздух гостиной едва уловимыми вибрациями. Я слышал сам звук, но слова оставались бесформенными, не поддавались расшифровке.

Элисон выскользнула из платья и поспешно нырнула под одеяло в одном белье. Просить меня об этом не было необходимости, я и сам отвел взгляд, но все равно краем глаза заметил светлый промельк ее тела. Думаю, она заметила, но ничего не сказала. Натянув одеяло по самый подбородок, она открыто смотрела на меня, когда я поднялся из кресла и начал расстегивать рубашку.

– Сегодня так тепло. Как ты относишься к тому, чтобы оставить окно открытым?

– Я не против, – отозвался я. – Только давай я сначала выключу свет. Иначе мошки налетят.

Я аккуратно сложил рубашку, положил ее на спинку одного из кухонных стульев и быстро надел футболку, прежде чем снять джинсы. Но стоило мне выключить свет, как я мгновенно ощутил, что погружаюсь в нечто более необъятное и страшное, чем темнота. Элисон тихо и беспомощно вздохнула, после чего к черноте присоединилась еще и тишина, которая, кажется, продлилась довольно долго. Я устроился в кресле, допил последний глоток виски и наконец начал задумываться о сне, когда Элисон прочистила горло и спросила очень тихим и расстроенным шепотом, не мог бы я обнять ее и посидеть немного рядом. Я поставил стакан на стол и на ощупь пошел к дивану в полной темноте, и, когда я открыл объятия, она прижалась ко мне так сильно, что я ощущал биение ее сердца, горячее вибрато ее дыхания на моей шее под подбородком, жар ее щек, которые еще не остыли от недавних слез. Мы сидели в такой позе столько, сколько могли, пока нам не стало неловко и мы не легли вместе на диван, не ожидая друг от друга ничего, кроме успокоения и поддержки.

Наступление рассвета удивило меня. Я ощутил перемену освещения в гостиной и открыл глаза. Было еще совсем рано, наверное, около пяти, и все в доме замерло. Элисон спала у меня на груди. Обычно я встаю с постели сразу, как проснусь, не задумываясь о времени, но сегодня я заглушил в себе этот порыв. В лапах темноты события вчерашней ночи утратили четкость. Что-то точно произошло, мы заигрались, однако края этой таинственной ткани уже начали обтрепываться. Ночью реальность искажается, в ней освобождается много места для разных чудовищ. Безмятежность сероватого рассвета, напротив, казалась безукоризненной.

– Ты спал.

Элисон переложила голову мне на плечо. Подняла на меня взгляд без тени улыбки. Край одеяла сполз ей на поясницу, и в хрупком раннем свете утра ее глаза светились тусклым оловом. Она смотрела серьезно и внезапно показалась мне такой юной, девушкой лет девятнадцати или двадцати, ничего не знающей о мире и напуганной тем, что он может ей предложить.

– Кажется, да, – отозвался я и неожиданно для самого себя приблизил губы к ее губам.

На время этого медленного поцелуя весь мир замер. Остались только мы, сомкнутые воедино и внезапно такие счастливые. Мы старались ничем не нарушать приятную тишину и ограничивали разговоры долгими вздохами и шепотом, слова наши были тихими и мягкими, как пыль, и такими же бесформенными. Так продолжалось до тех пор, пока нас не пробудили от блаженной дремы первые звуки движения в спальне за стеной. Я поднялся и снова устроился в кресле, и уже несколько минут спустя тихим стуком в дверь о себе заявила Мэгги.

– Вы проснулись? Скажите сразу, не помешаю ли я вам.

– Заходи, – ответил я. – Все вполне пристойно.

Мэгги зашла в комнату и окинула нас взглядом.

– А жаль, – сказала она себе под нос, а потом подошла к окну и выглянула наружу.

Небо смягчилось от росы, украсившей длинные тонкие травинки, поля за домом засияли. И только океан по-прежнему оставался темным.

Я встал из кресла и быстро надел джинсы.

– Сделаю нам кофе, – сказал я и направился в кухню, где поставил кофеварку на плиту.

Снова оказавшись у двери в гостиную, я увидел, что Мэгги присела на край дивана и наклонилась к Элисон. Она шептала что-то, что вызывало у обеих улыбку. Потом они подняли взгляд, Мэгги еще раз посмотрела на меня, на этот раз с легкой насмешкой, оценивающе два раза оглядела с ног до головы. Я ждал, не выдавая никакой реакции, решив разыгрывать спокойствие, и, когда кофе закипел, вернулся на кухню, поставил на стол три кружки и налил в них кофе. Только тогда я позволил себе дышать свободно.

На завтрак были яичница-болтунья, тонкие ломтики местного черного пудинга, немного подогретый содовый хлеб и кофе. Готовил и накрывал на стол я, довольный тем, что могу расслабиться благодаря знакомой рутине. За столом Лиз вела себя тихо. Когда я поставил перед ней тарелку, она начала водить по яичнице зубцами вилки, рисуя узор из линий и крестиков, и прошептала, не обращаясь ни к кому конкретно, что у нее так болит голова, словно по ней колотили топором. Я невольно улыбнулся. Она откусила кусочек хлеба, пожевала и проглотила, но решила не продолжать и откинулась назад на стуле, отхлебывая кофе из кружки.

– Господи, – продолжала она, – о чем я только думала? А когда мне все-таки удалось заснуть, меня до самого утра мучили кошмары. Все, с виски я завязываю. Вчера вечером был последний раз.

Я сам удивился своему аппетиту. Яичница и кофе вселили в меня новые силы. Еда была такой свежей – и яйца, и молоко, и хлеб, – и все вкусы и ароматы будто бы обострились благодаря то ли утренней чистоте и прохладе, то ли тому чувству, что пробудила во мне Элисон. Я хотел в последний раз прогуляться по пляжу, но каким-то образом на часах было уже девять и на прогулку совсем не осталось времени. Мой рейс отправлялся в три, но нужно было еще зарегистрироваться. На обратную дорогу в аэропорт я закладывал два с половиной часа. Или даже три, если на пути попадется пробка, что, впрочем, было маловероятно, если учесть, что я уезжал в воскресенье, однако такой вариант не следовало исключать. Поэтому вместо прогулки я решил просто постоять возле задней двери, вдыхая запах моря и изучая игру теней. День обещал быть жарким, воздух практически не двигался, только под внешним воздействием. Часть меня, какая-то очень малая часть, начала жалеть, что я не смог позволить себе остаться на подольше.

– Спасибо, что приехал, – сказала Мэгги, присоединившись ко мне в дверном проеме, и уже вместе мы вышли на улицу. Она приобняла меня за талию и прижалась ко мне. – Надеюсь, ты хорошо провел время.

Я поцеловал ее в макушку.

– Заканчивай давай.

– С чем?

– Сама знаешь. Со своими инсинуациями. Хотя бы раз в жизни не влезай, куда тебя не просят.

– Я сказала невинную фразу.

– Где ты – и где невинность.

– Я оскорблена.

– Ну да, правда часто бывает оскорбительна.

– Наверное. В любом случае я только хотела сказать, что рада за тебя. Честно. Элисон славная. Вам обоим это все пошло на пользу.

– Давай-давай, продолжай, – сказал я. – Подначивай. Но между нами ничего не было.

Она рассмеялась.

– Расслабься, Майк. Все ведь хорошо. Все достойны быть счастливыми, хотя бы время от времени. Ты что, покраснел?

Я неотрывно смотрел на океан, чтобы не встречаться с ней взглядом. Ей всегда удавалось читать меня как заголовок на передовице. Вдалеке вода приобретала все более насыщенный цвет с каждой приливной волной, переходя от разных оттенков камня до неосвещенного сапфира. Я чувствовал, как глубоко в меня попал намек Мэгги. Я ощущал в душе что-то вроде вихря, как будто оказался на самом краю и меня вот-вот затянет внутрь, как будто именно это мне и нужно. Поле перед нами усеивали одуванчики и пучки цветущей якобеи, яркие, как золотые монетки или крошечные солнца среди скудных кустарников, и я осознавал, что вижу то же, что видят художники, но совсем под другим углом. Я видел детали, а не большую картину и уж тем более не колоссальную важность того, что лежало в основе.

– Как ты будешь здесь совсем одна?

– Предлагаешь взять меня под защиту?

– Да ну тебя.

Мэгги крепко обняла меня.

– Спасибо, что беспокоишься, Майк. И за этот вопрос спасибо. Но со мной все будет в порядке. Когда я впервые увидела это место, что-то внутри меня шевельнулось. Это мое место. Здесь я будто бы мыслю яснее, а может быть, здесь мне вовсе нет необходимости мыслить. Теперь я снова смогу работать, творить. Я это точно знаю. И это очень много значит, по крайней мере для меня. Без этого стремления я ничто и никто. Пустая скорлупка. В моей жизни нет никакого смысла. – На секунду лицо ее озарила улыбка, и Мэгги вздохнула с явным чувством глубокого удовлетворения. – Знаешь, раньше я никогда об этом не думала. Пришлось приехать сюда, чтобы это понять.

– Ну что же, если тебе потребуется помощь, помни, что у тебя есть мой номер. Я серьезно. Приеду тем же днем.

– Я знаю. Спасибо.

Мы не обсуждали события прошлой ночи. Я подумывал завести с ней разговор на эту тему, спросить, откуда пришла к нам та история, куда Мэгги уносилась во время того, как слова потоком лились сквозь нее. Но передумал. Позже я объяснял себе свое молчание тем, что утром все скрывавшееся в мрачной глубине ночи чудесным образом рассеялось. Но правда заключалась в том, что внутри меня осталось жало страха, и из-за этого я испытывал смятение и даже в определенной мере стыд. Все мы по-прежнему ощущали этот страх, и в выражении лица Элисон, напуганной почти до истерики, все еще читалась его печать. Но я был единственным мужчиной в той комнате. Знаю, это абсурдная логика, но притворяться, что это не так, было бы по меньшей мере нечестно. От меня ожидалось большее, пусть даже эти ожидания были моими собственными. Что-то здесь произошло, этот рассказ явно не был выдумкой Мэгги, но я не мог заставить себя заговорить с ней об этом. Мы все считаем, что для самых дорогих людей готовы пройти сквозь стены, что ради них мы бросимся на амбразуру. Но узнать это невозможно, пока не наступит тот самый момент. Я любил Мэгги как сестру, но, когда дело дошло до правильных поступков, мне не хватило силы и смелости. Вместо этого мы, молча обнявшись, стояли на пороге и смотрели на океан.

Внезапно мне так захотелось не уезжать. Спиритическая доска Уиджи была ошибкой, но в остальном эти выходные прошли практически идеально, лучше и вообразить себе невозможно. И место, и компания, и ощущение побега от повседневности – все эти удовольствия я испытывал, не отдавая себе отчета в происходящем. Теперь же, когда настало время от них отказаться, я чувствовал пустоту. И эта пустота отзывалась такой болью, в которую я сам не мог поверить. Работа всегда занимала первое место в моей взрослой жизни, и мне казалось нелепым, что я способен ощущать такую ностальгию о чем-то столь мимолетном. И все же это чувство невозможно было отрицать.

Перед самым отъездом я улучил пару минут наедине с Элисон, но нам особенно нечего было друг другу сказать, я не мог давать никаких обещаний, разве только что позвонить, как доберусь до дома. Когда настал момент прощания, нам обоим стало неловко, и объятие и поцелуй вышли неуклюжими и не такими жаркими, как, наверное, должны были быть.

После этого я пошел к машине, и этот подъем на гору, где я ее припарковал, запечатлелся в моей памяти на удивление отчетливо. На мне была свежая рубашка, которая почти сразу начала прилипать к спине, и под мышками образовались влажные пятна. По какой-то причине, которую я сам себе не до конца мог объяснить, я твердо решил не оборачиваться, пока не доберусь до дороги. Я знал, что Мэгги внизу ждет момента, чтобы помахать мне рукой, а рядом с ней и Элисон. Тропинка едва заметно пахла серой и была сухой и черной, как пепел, за исключением участков, где на поверхность пробивалась слюда, – там тропинка начинала блестеть. Во время подъема меня сопровождала мелодия, доносившаяся из открытой задней двери коттеджа, фортепиано и голос, который постепенно терялся, чем дальше я отходил, но тем не менее я узнал голос юного Брюса Спрингстина, возможно, благодаря самой мелодии. Когда я наконец обернулся, мир вдалеке показался мне таким волшебным – иллюзией, которую навевает зрелище дикого зверя в состоянии покоя. Мэгги помахала мне, и я тоже поднял руку – до встречи, мол. Меня не отпускало ощущение, что я вот-вот увижу что-то, к чему совсем не готов, и поэтому я пытался не сосредоточиваться на деталях. Я видел только трех женщин, стоящих вместе возле дома: к тому моменту Лиз тоже присоединилась к подругам. Они были так хороши собой, полны молодости и жизни, но в то же время выглядели ранимыми, слабыми перед лицом жизненных невзгод. Они махали мне, я чувствовал на себе их улыбки и махал в ответ. Отсчитав несколько секунд, я сел в машину, опустил стекло, завел мотор, поехал и всю дорогу практически не сбавлял максимально допустимой скорости. Я был неописуемо рад свету дня.

Часть II

В следующие несколько недель я позволил себе с головой нырнуть в работу. Внутри меня разверзлась какая-то бездна, пустота, которую я не знал чем заполнить – и поэтому спасался тем, что допоздна засиживался в офисе, часами не выпускал себя из-за стола, обзванивая нужные номера до самой ночи, гоняясь за выгодными покупателями и в Великобритании, и за рубежом, составляя программы выставок и заключая сделки. Таков мой защитный механизм уже много лет. Я не оставил в своей жизни места ни для чего, кроме работы, если не считать нескольких деньков в начале июля, когда мы с Элисон смогли насладиться замечательными, пусть и быстротечными совместными выходными в шикарном отеле в Эдинбурге, после того как меня вытащили на север заниматься продвижением выставки одного из моих художников.

Я так давно не был в отношениях и успел неосознанно выстроить вокруг себя такую оборонительную стену, что был искренне поражен тем, как естественно мы с Элисон чувствовали себя в компании друг друга. Но когда двери закрывались у нас за спиной и мы оказывались наедине, тишина казалась такой же непринужденной, как и разговор. Я где-то читал, что такая безмятежность может считаться одной из мер любви, хотя ни один из нас совершенно не был готов использовать такое громкое слово. Она стояла в изножье кровати так раскованно, словно была в комнате одна, и освобождала небольшой чемодан от идеально сложенных вещей, выкладывая его содержимое на кровать. Сменный комплект одежды: юбка, блузка, свитер. Белая хлопковая ночная рубашка без рукавов. Необходимые предметы гигиены. Тонкий путеводитель по городу карманного формата и роман под названием «Загадка прибытия», заложенный примерно посередине бело-зеленым корешком посадочного талона авиакомпании «Эйр Лингус». Я наблюдал за ней из серо-голубого велюрового вольтеровского кресла, которое, кажется, было создано специально для меня. Ветерок время от времени шевелил приоткрытые тюлевые занавески, и в те несколько минут мне не было нужно больше ничего на свете. Помню, я тогда подумал, что никогда в жизни не был так счастлив. Я ощущал себя в царстве блаженства, которое, как я раньше считал, было уготовано кому угодно, но не мне: актерам, рок-звездам, людям, которые умеют ходить по острию и при этом притворяться, что им так удобно, что их не трогают и не беспокоят нескончаемые удары со стороны то чувства вины, то собственных моральных обязательств. Не для таких, как я. И вот я сидел в кресле, такой расслабленный и счастливый, каким едва ли когда-либо в жизни себя чувствовал.

Она закончила не торопясь разбирать чемодан, а потом распустила волосы и без намека на смущение начала раздеваться. Когда она взглянула на меня – один-единственный раз, – ее едва заметная улыбка смягчила обстановку, и я понял, что нам нет необходимости играть друг перед другом какие-то роли. Позже в желтом свете полуночных городских огней, изможденные настолько, что сна ни в одном глазу, мы прижимались друг к другу и разговаривали прерывистым шепотом. Она рассказала, что с новоселья разговаривала с Мэгги всего один раз. Мэгги позвонила вечером примерно через десять дней после нашего отъезда и застала Элисон в галерее. Ничего серьезного, просто захотела немного поболтать. Элисон не нашла поводов тревожиться, разве что уловила в голосе подруги какую-то отстраненность, но ее можно было списать на качество связи или на воображение. Я понимал, о чем она. Мэгги часто становилась такой, когда творила. Как будто попадала в пелену тумана и обживалась внутри нее. Но было ли что-то еще? Или все же ничего особенно странного? Никаких причин для беспокойства? Ведь я и сам получил от нее пару звонков. Ее голос не раз раздавался из динамика моего автоответчика, когда я поздно возвращался домой.

В первый раз она просто сообщила, что у нее все в порядке, без происшествий, разве что неполадка с водопроводом, несущественная, но ей тем не менее приходилось мыться в старой оловянной ванне, доставшейся ей при покупке коттеджа. Она не выбросила ее во время разбора дома, имея в голове смутные планы выставить ее на улицу и наполнить цветами. Теперь Мэгги пришлось добрые полдня потратить на очистку при помощи проволочной щетки, чтобы привести ванну в состояние, отдаленно напоминающее рабочее. И все же эти труды более чем стоили того, и было нечто поистине животворное в том, чтобы втащить ванну в гостиную и начать подогревать воду в кастрюлях на плите. Мэгги рассказала, что иногда лежала в теплой ванне час или даже больше, смотрела в окно, наблюдала за солнцем, клонившимся к западу. Кроме этой незадачи с водопроводом, все было хорошо. Она подумывала разбить небольшой огород, посадить кое-какие озимые овощи, несмотря на то что в этом сезоне, возможно, заниматься этим было уже поздно. Капуста, репа, морковь, несколько гряд картошки. «Ткань самой жизни», – подумал я, слушая ее голос в трубке и позже прокручивая в голове ее слова. Размышления человека, который всем доволен.

Второй раз она позвонила через пару недель. И снова попала на автоответчик. Разговор получался однобоким: она задавала вопросы, которые повисали в тишине и оставались без ответа, и отвечала на уточнения, которых я не имел возможности сделать. Все ли у меня в порядке? Поступил ли я правильно и позволил ли Элисон сделать из меня честного, пусть и не совсем приличного мужчину? Да, она снова, к моей радости, принялась за живопись. В основном графика, иногда нечто более экспериментальное, очень сильно разбавленная акварель. Никаких особых прорывов, просто попытки ухватить оттенок неба и наклон берегов. Но она надеется, если все пойдет гладко, к концу года предоставить мне работы, годные к продаже. Она хочет запечатлеть кромлех, который нашла на одном из полей над коттеджем, а также сумеречные холмы и штормовой океан. Сказала, что в голове уже начала это делать. Она чувствует линии, подбирает цвета, которые произведут наибольшее впечатление. Она ощущает вдохновение. А коттедж? Да, коттедж прекрасный, идеальный, радость всей ее жизни. В дни с повышенной влажностью воздух становится белесым, а когда дует ветер, ей слышатся голоса. Так что недостатка в общении у нее нет.

Волосы Элисон лежали плетьми цвета воронова крыла на подушке. Она сонно улыбалась, когда мои губы медленно двигались вдоль ее ключицы и шеи к проколотому уху, в котором не было сережки. Потом она широко раскрыла глаза и засмеялась, когда я скользнул рукой по животу и ребрам до скромного бугорка ее левой груди. С этой минуты и до конца выходных мы говорили о чем угодно, только не об этом. Кажется, мы оба подсознательно понимали, что не осилим больше разговоров о Мэгги и в противном случае, вполне вероятно, повредим тому, что зарождалось между нами. Следующие пару дней мы бродили по городу, впитывали его историю, культуру, осматривали достопримечательности и другие интересные места. Бывали моменты, совершенно реальные и земные, и не только в постели, но и в каком-нибудь уютном ресторане, когда мы кормили друг друга кусочками ягнятины или тушеной говядины, или просто на прогулке, когда шли, держась за руки, вдоль Королевской Мили или по кладбищу Грейфрайерс, что мне вдруг приходила в голову мысль: «Я хотел бы, чтобы так было в моей жизни всегда». В глубине души я понимал, что мы провели вместе всего одни выходные, что не успели столкнуться даже с малейшими трудностями, а значит, я не видел полной картинки, но в последующие недели, когда мы оба снова погрузились в ежедневные заботы, согревающий свет той эдинбургской идиллии ни на мгновение не затухал. Тогда я осознал – или принял, – что был одинок во всех смыслах этого слова уже слишком долго.

Теперь мы сидели у телефонов, как на привязи. Я звонил ей почти каждый вечер или она набирала меня, если только один из нас не был сильно занят. Наши разговоры переваливали за полночь. Мы делились подробностями того, как прошел день, и сначала случайно, а потом с постепенно возрастающим энтузиазмом напоминали друг другу, как хорошо мы проводили время вместе, не просто хорошо, а замечательно. А еще как сильно мы оба ждем возможности почувствовать то же самое снова и снова. Теперь, когда мы были в разлуке, весь мир казался пустым. Мы вкратце обсудили возможность еще одних совместных выходных, где-то не очень далеко, но непременно в красивом месте, наподобие Парижа, а потом я предложил ей просто приехать в Лондон, и уж тогда я покажу ей, что такое по-настоящему большой город. Она рассмеялась и уточнила, действительно ли я имею в виду размер, и я, разумеется, подтвердил ее догадку и сказал, что в городах очень многое зависит от размера и что у нас в Лондоне есть абсолютно все: достопримечательности, звуки, история, даже шопинг. Жизнь во всех ее проявлениях, и великолепных, и ужасных. По моим представлениям, именно так отношения начинают превращаться в нечто большее, чем быстро проходящие симпатии. Я начал смотреть на вещи под другим углом, и, несмотря на то что в тот момент еще не был достаточно смел, чтобы облечь свои мысли в конкретные слова, я тем не менее уже начал обдумывать, каким может быть наше совместное будущее. Чем придется поступиться, чем я готов пожертвовать, чтобы эта связь между мной и Элисон стала постоянной.

Самой серьезной из проблем, которым на самом деле не было числа, оказалось найти окошко в ставшем слишком плотным рабочем графике. Приблизительно в это время один из моих художников выиграл серьезную премию за картину, которую мы с ним оба считали недостаточно яркой для демонстрации его таланта. Тем не менее работа была посвящена достаточно провокационной теме, чтобы броситься в глаза экспертам и таким образом привлечь очень мощное (пусть и кратковременное) внимание средств массовой информации – результат желанный, но отнимающий невероятное количество времени и сил. Большую часть июня и начало июля я каждый день разбирался с запросами на интервью и публичные выступления, встречи с колумнистами из газет и журналов, репортерами с разных телеканалов, а также занимался переговорами с несколькими крупными европейскими и американскими галереями по вопросам предоставления выставочного пространства. Поскольку сам художник воспринял свой успех как редкую возможность вписать себя в канву социальной жизни, он согласился с моим предложением не спешить и не давать финансовой стороне вопроса взять верх. Но в этом деле мы оба были новичками и поэтому довольно быстро обнаружили, что некоторые предложения решительно нельзя отвергнуть. Но стоило успокоиться одной безумной круговерти, как началась вторая. Один из моих новых клиентов, китайский скульптор, изгнанный из родных пенат на парижский чердак, внезапно поймал модную волну на одной из организованных мной в Нью-Йорке выставок. В совсем юном возрасте он оказался в компании людей, наиболее активно вовлеченных в демократическое движение в его родной стране и протестовавших против ограничений, накладываемых «культурной революцией». Он участвовал в протестной акции на площади Тяньаньмэнь, помогал рисовать плакаты и растяжки, стал свидетелем жестокой расправы над участниками, попал в тюрьму и испытал много унижений в наказание за ту роль, которую сыграл в один из самых страшных дней для его народа. После освобождения из заключения, после двух с половиной лет чудовищных физических и психологических пыток (частых избиений, лишения сна, насильственных погружений вниз головой в бочку с ледяной водой, проводившихся дважды в день, и одного дикого группового изнасилования, организованного охранниками) он смог через Гонконг улететь в Тайбэй, откуда добрые люди помогли ему перебраться в Европу. На выставке в Нью-Йорке, которая далась мне большим трудом, так что я даже вынужден был просить о помощи некоторых людей, которые давно мне задолжали, были представлены первые его важные работы за пределами китайской диаспоры. Кроме того, именно на этой выставке он решил явить миру свой шедевр, скульптуру поражающих воображение размеров из угля и алебастра, которая одновременно отражала личный катарсис скульптора и бросала мощный вызов тирании и угнетению, громко заявляя, что человеческий дух можно подвергнуть мукам, но никогда нельзя сломить, нельзя заставить замолчать навсегда. Кто-то видел в скульптуре ужас, другие выбирали видеть в ней надежду, но все до одного, и критики, и зрители, глядя на нее, не сомневались, что перед ними настоящее произведение искусства.

Так и шло мое лето, между работой и Элисон, и, признаюсь, сердце мое разрывалось между этими двумя полюсами настолько, что времени на беспокойство о Мэгги у меня попросту не оставалось. Ночь, проведенная над спиритической доской, теперь казалась все менее и менее реальной, пока я постепенно не забыл эмоции, которые ощутил в той необычной темноте. И все-таки внутри меня шевелился какой-то страх. Я написал и отправил Мэгги письмо в июле, потом еще одно в августе. Это были короткие послания, единственный способ оставаться с ней на связи. Она не ответила ни на одно из них, отчего мое беспокойство только усилилось, но я старался не слишком поддаваться тревожным мыслям. Бумажные письма были не в моде. Мало кто теперь их пишет, а находят время ответить и вовсе единицы. К тому же я знал, как устроены художники, знал, во что они превращаются, когда наступает продуктивный период, когда все, кроме холста, воспринимается как излишние хлопоты. Но Мэгги необязательно было писать письмо. Достаточно было бы позвонить мне, даже оставить короткое сообщение на автоответчике, чтобы просто дать мне понять, что все в порядке. Поскольку она так и не позвонила, тревога стала отнимать у меня покой.

Когда терпеть это волнение не осталось сил, я достал ежедневник, отменил и перенес пару событий и купил билет до Корка. Безжалостное лето выпило из меня все соки, и ментальные, и физические, но я хорошо поработал и заслужил несколько выходных. В конце концов, за пять дней ничего серьезного на работе не должно случиться. План я продумал очень схематично: без спешки заселиться в гостиницу в Дублине и снова нырнуть в объятия, которые я уже начинал считать плодом своего воображения. Поездка в Западный Корк будет совсем короткой, на неполный день, чтобы не отвлекаться от главного. И причина благородная, и, как я и Элисон согласились в телефонном разговоре, душевное спокойствие гарантировано.

* * *

Многое изменилось с моего прошлого посещения этих мест. Сентябрь подходил к концу, вслед за ним неизбежно удалялось лето. До и после обеда погода была теплой и приятной, а небо бледно-голубым, почти бесцветным, но на намеки приближающейся зимы уже нельзя было закрывать глаза. Вероятно, из-за того что я уже знал дорогу, на этот раз она показалась мне не такой длинной. Перед вылетом я перекусил в Хитроу двумя сэндвичами с беконом и кофе и решил не поддаваться соблазну пообедать в Скибберине, что позволило мне сэкономить приличное количество времени. На дорогах за перевалом Хили было практически пусто, но по мере приближения к западной оконечности полуострова, а именно к Аллихису, я стал замечать, что свет за окнами арендованного автомобиля меняется и небосвод накрывает нечто вроде призрачной белесой пелены. Тонкая бледная кожица облаков растянулась, докуда хватало глаз. Я съехал на обочину дороги ровно в тот момент, когда по радио начался трехчасовой выпуск утомительно однообразных новостей. Я послушал пару минут – и заглушил мотор.

Тишина навалилась на меня всем весом. Лишенная летнего солнца, раскинувшаяся передо мной земля стала совсем безмолвной, а океан вдали казался плоским и сухим белым камнем, совсем не таким, каким я его запомнил. Но даже с этой высоты и расстояния коттедж производил большое впечатление. Недавно отремонтированные детали утратили новизну и начали демонстрировать первые следы воздействия времени и природы. Тени теперь подходили этому месту лучше, чем прежде.

Меня снова поразило отсутствие птиц.

Я начал спускаться по тропинке, думая о том, как сложно будет удержать равновесие в сезон дождей, когда земля под ногами превратится в скользкую грязь. Мэгги планировала укрепить эту тропу, но пока все было по-прежнему, земля и шлак. Я шел медленно, и гравитация, как огромная рука, давила мне на спину. Впереди внизу маячил коттедж. Я содрогнулся. Все было тихо, но меня с головой накрыло чувство, что я шагаю навстречу чему-то очень неправильному. Я понимал, что это глупо, но ничего не мог с собой поделать.

Оказавшись на ровной поверхности, я замедлил шаг и стал заглядывать в пустые окна и прислушиваться в надежде найти подтверждение тому, что я здесь не один. Но мир словно замер.

Входная дверь стояла приоткрытой на несколько сантиметров. Я открыл ее чуть шире и позвал Мэгги по имени, потом еще раз, немного громче. Ответа не последовало. Я не услышал ни звука, если не считать собственного торопливого дыхания. Меня так и подмывало развернуться и убежать. Никогда не желал ничего сильнее. Но вместо этого я шагнул через порог.

В доме дурно пахло. Неприятный душок ощущался уже в дверном проеме, но стоило мне сделать несколько шагов вглубь дома, как запах гниения усилился, сладковатая вонь тухлого мяса в последней степени разложения. Гостиная, которую я помнил такой радостной и яркой, теперь была неубрана и сильно захламлена. Стены покрывали листы бумаги, иногда расположенные внахлест под неаккуратными углами. На них либо чернели пятна угля, либо выделялись беспорядочные и бессмысленные широкие мазки черного и красного цветов. Я привык видеть картины Мэгги в сыром виде на очень раннем этапе работы и всегда полагал, что готов ко всему в ее живописи, даже если (или когда) она явно переходит границы привычного и дозволенного. Рассмотреть работы в подробностях было трудно из-за плохого освещения, поэтому я подошел ближе и, вглядевшись, вроде бы распознал элементы ее стиля, свойственную ей ловкость мазка, смутно знакомый рисунок линий. Но правда заключалась в том, что эти картины – если их вообще можно было так назвать – казались чем-то не просто новым, но и вовсе не поддающимся определению. Краска шматками лежала на бумаге, без особого смысла и фокуса, без явного содержания, как припухшие следы жестокой порки.

Я отвернулся, не желая больше это видеть, не желая слишком об этом задумываться. Но повсюду, куда падал взгляд, царил беспорядок. Огарки свечей десятками лежали на столе и камине, а старые настольные часы из грецкого ореха и вишни, унаследованные от бабушки по отцу, те, которые Мэгги непременно перевозила с собой из дома в дом, теперь мертво лежали на каминной полке, остановленные весьма жестоким способом: из циферблата торчал гвоздь.

В других комнатах было ничем не лучше. Мойка в кухне задыхалась от неделями не мытой посуды, пол по периметру шевелился от каких-то маленьких, ускользающих от взгляда существ. И снова мне нестерпимо захотелось убежать, выбраться наружу подальше от этой вони и тревожного холодка, подальше даже от этой земли, которая словно пульсировала каким-то известным только ей ужасом. У меня складывалось ощущение, что за мной не просто наблюдают. Меня изучают. Скорее всего, даже с насмешкой. В доме царил полумрак, как будто в оконные стекла втерли нечто, рассеивающее дневной свет, и я отчетливо почувствовал, что до меня вот-вот кто-то дотронется, что меня кто-то схватит. Я испугался. Признаюсь, это так. И логике это не поддается. Безмолвие и ощущение распада пробудили во мне первобытный ужас. Подчиняясь единственному желанию сбежать, я поспешно продолжил осмотр дома. Спальня Мэгги превратилась в хаос из разбросанных и разорванных книг, валяющихся в беспорядке предметов одежды, мятых тюбиков, из которых, как языки из приоткрытых ртов, высовывались краски, из запачканных ковриков и скомканной бумаги, кисточек, торчащих под странными углами из пивных стаканов, и всяких склянок. Холсты больших и средних размеров стояли прислоненные к стенам группами по три-четыре, с яркими пятнами разных форм и размеров, накладывающимися друг на друга причудливым образом, ничего не значащими, но оставляющими на зрителе какой-то отпечаток, словно тая в себе хитрый намек. Огромная двуспальная кровать была не прибрана, простынь съехала настолько, что открывала вид на запачканный матрас, и темная шерстяная шаль, которая играла роль занавески, свисала с карниза на единственном узком окне. С одной стороны она доходила до самого подоконника, с другой не дотягивалась до него на несколько сантиметров. День был разлит вокруг странной белизной, но Мэгги нигде не было видно.

На улице воздух показался мне тяжелым, влажным от жары и приближающегося дождя. Я быстрым шагом отошел от дома, потом остановился и сделал несколько глубоких вдохов. Запах, стоявший внутри коттеджа, не покидал меня, но теперь его перебивал аромат океана. Я сказал себе, что могу уехать, что вполне заслужил это право. Я искал ее – и искал со всей тщательностью. Я исполнил свой долг, и этого достаточно. Только на самом деле этого было мало. Мне необходимо было знать правду. С тех пор как я приезжал сюда в прошлый раз, многое пошло наперекосяк, словно нарушился какой-то баланс. И Мэгги явно находилась где-то неподалеку и нуждалась в помощи.

Я осмотрелся. Сначала пейзаж показался мне пустынным: спутанная зелень даже после такого жаркого лета во всей своей дикой густоте сбегала с холмов к океану сплошной волной с редкими островками камней, на которых останавливался взгляд. Наконец мне в глаза бросилось что-то внизу, на берегу. Какое-то движение, бледный отблеск на фоне похожей на камень воды, но, когда я стал приглядываться и сделал несколько шагов вперед, в нем начала просматриваться фигура девушки или женщины с длинными черными волосами, очевидно, обнаженной. Она стояла на скалах спиной ко мне и лицом к океану.

Я едва не закричал в голос. Женщина не была похожа на Мэгги. Разве что мимолетное сходство, но пропорции не вполне ее. Женщина, которую я видел перед собой, показалась мне выше, и ее волосы явно были темнее и длиннее. Но на расстоянии нельзя было ни в чем быть уверенным, так же как и верно оценить пропорции. Столько всего изменилось за последние несколько месяцев. Я поспешил вниз к пляжу, боясь поскользнуться и потерять равновесие, и земля то вырастала передо мной, то уходила из-под ног канавами и расщелинами, так что иногда казалось, что фигура и правда передо мной, что это точно девушка или молодая женщина, незнакомка; в другие же моменты она исчезала из виду. Меня охватило смятение, я ускорил шаг и в конце концов практически перешел на бег, а затем дорожка расширилась, и я оказался на пляже. Задыхаясь, я понял, что совсем один. Галька и ракушки хрустели у меня под ногами, а потом все стихло и из звуков в мире остался только шелест волн, белой полосой наплывающих на берег.

Не сомневаясь, что Мэгги нырнула в воду и именно для этого и раздевалась, я ждал, затаив дыхание, вглядывался в поверхность океана, искал малейшие признаки присутствия в нем человека. Но передо мной только вздымались волны, гряда за грядой, нежно, но настойчиво, и примерно через минуту, окончательно убедившись, что в воде никого нет, я медленно побрел к каменистой гряде слева от себя, которая все еще была влажной и блестела после недавнего отлива.

Заметив Мэгги, я испугался. Глубоко зарывшись в песок за первой грядой, она стояла на коленях перед мольбертом с холстом среднего размера. Судя по всему, ей не было дела ни до чего, кроме воды и неба. Услышав, как ее зовут по имени, Мэгги обернулась. Никогда в жизни я не пугался так сильно. На коленях стояла и молча шевелила губами состарившаяся женщина, настоящая руина. Спутанные волосы грязными волнами спадали на плечи и паутиной закрывали лоб. Щеки и глаза впали так сильно, что на лице остались только углы и острые края скул, носа и подбородка. Запачканное краской простое платье без рукавов из серого хлопка, тонкое, как ночная рубашка, подчеркивало ее крайнюю худобу; я видел тончайший абрис ее костей под белесой полупрозрачной оболочкой платья. Она безучастно наблюдала, как я спускаюсь по камням, и, кажется, не узнавала меня. Даже когда я произнес ее имя, она не сразу вышла из транса и словно осталась в тумане, который отделял ее от мира и, напротив, позволял крепче цепляться за внутренние опоры.

– Мэгги? С тобой все хорошо?

– Хм-м? Да, хорошо. Спасибо.

Ее голос казался каким-то смазанным, буквы складывались в слова как будто в оцепенении.

– Я был у тебя в доме. Ты несколько недель не звонила. Я волновался за тебя.

Мэгги продолжала смотреть на меня не отрываясь, и наконец в ее взгляде что-то шевельнулось, какие-то признаки жизни. Она улыбнулась. Я взял ее ладони в свои и помог подняться с колен, и, стоя на полоске песка, разъединяющей две каменные гряды, мы долго стояли обнявшись, как ближайшие друзья, между которыми существовала неразрывная связь. От ее волос и кожи неприятно пахло, это была смесь острого уксусного пота и разложения, которая в иных обстоятельствах заставила бы меня отпрянуть от нее как от огня, но я чувствовал такое облегчение и одновременно такой ужас, что и подумать не мог о том, чтобы выпустить ее из своих объятий. Она всегда была стройной, но теперь ее грудная клетка и бедра врезались в меня как каменные плиты и, гладя ее по спине, я ощущал ладонью острые позвонки. Я боялся, что в моих объятиях она сломается, если я прижму ее к себе чуть сильнее, но тем не менее крепко держал ее, не желая отпускать. Я еще не был готов отказаться от нее. Я снова поцеловал ее щеки и почувствовал, как она улыбается, но примерно через минуту мы наконец разжали объятия, по большей части благодаря ее деликатным движениям.

– У тебя там дверь была открыта.

– Это же не Лондон, Майк. Здесь безопасно оставлять ее открытой.

– А еще мне кажется, у тебя завелись мыши.

Она пожала плечами.

– Я их иногда слышу. Скребутся ночами в стене, спускаются с крыши. Так пищат, словно плачут младенцы. Днем же я ощущаю их только у себя над головой. Они как привидения или даже как ветер. Хорошо, что только бегают, да и все.

– Хочешь, съездим в Каслтаунбер? Купим мышеловки. Может быть, какую-то отраву. Заодно все обсудим. Если захочешь, можешь даже ужином меня угостить.

– Нет. Я не могу. Да и вообще, это всего лишь мыши. Пусть живут. Они никому не мешают.

Через ее плечо я видел картину, над которой она работала перед моим появлением. Оголенный морской пейзаж с изогнутой перспективой, лишенный благоуханного послеобеденного покоя. Ее океан был ржавым, складывался из небрежных мазков красновато-коричневых оттенков, а громадные комковатые небеса угрожающе нависали над торопливыми волнами. То ли по случайности, то ли нарочно, но ей удалось достичь эффекта, который раньше казался мне невозможным: в картине не было почти никакой техники, вся ее мощь опиралась только на сюжет. Я хотел что-то сказать, расспросить ее на эту тему, подобрать слова, которые выразили бы одновременно и благоговение, и обеспокоенность, но картина словно требовала молчания. Я преодолел себя и отвел от нее глаза.

Свет сгустился вокруг нас, как бывает всякий раз, когда позднее осеннее солнце догорает и оставляет после себя только тепло. Я с удивлением обнаружил, что уже пять часов вечера. Ничего не обсуждая, мы собрали ее вещи, она взяла холст и оставила мне все остальное: мольберт, коробку с тюбиками краски, стаканчик с кисточками. Но только после того как мы преодолели каменную гряду и направились к коттеджу, Мэгги до конца осознала, где находится и который час. Она остановилась, изучила пляж, а затем медленно повернула голову и под углом осмотрела океан широко раскрытыми глазами, слегка приоткрыв рот. Я стоял рядом, нагруженный ее инструментами, и ждал.

– Тебе не кажется, что тут очень красиво? – произнесла она, словно впервые видя этот пейзаж или как минимум впервые в этом свете и под этим углом.

Я согласился, и она повернулась, взглянула на меня и улыбнулась. Это была улыбка с привкусом печали. Никуда не торопясь, мы пошли дальше, и я позволил ей вести разговор. Она расспросила меня про работу, сильно ли я занят, много ли езжу по делам, много ли продал хороших работ, каково состояние рынка, на подъеме ли он или, наоборот, переживает спад. Потом улыбка снова пробралась в ее взгляд, и тогда она спросила, как идут дела у нас с Элисон, нарушил ли я, наконец, свои безупречные правила приличия. Дул едва различимый мягкий ветерок с океана, и в те несколько минут, пока мы поднимались к дому, все снова казалось почти нормальным. Она шла рядом, всегда на расстоянии примерно половины вытянутой руки, хотя, скорее всего, придерживалась его бессознательно, и, если не сильно присматриваться, без труда можно было поверить, что она снова превратилась в ту Мэгги, которую я знал много лет. Бойкая, смешливая, озорная и полная искренней беззаботности женщина, обладающая спокойствием, столь необходимым для того, чтобы видеть все в правильном свете. Разумеется, я цеплялся за иллюзию и понимал это, потому что расстояние между нами разрасталось как долина, и все же я не мог не пытаться, я так хотел в нее верить.

– Я рисую каждый день, – ответила она на вопрос, который я не задал. – Кое-что во мне переменилось. Трудно облечь это в слова. Думаю, все дело в одиночестве, в полной изоляции. Сейчас я просто дышу работой, как никогда прежде. По ощущениям, я насквозь пропиталась этим краем. А еще начала утрачивать представления о времени. Понимаешь, это место, которое не может постареть. Иногда оно меняет обличия, в зависимости от ветра и погоды, но все всегда возвращается на круги своя. Ориентиры никогда не сбиваются. Все дело в существовании в рамках чего-то более масштабного. Достаточно оглядеться, чтобы почувствовать, что я имею в виду, но для полного понимания необходимо смотреть очень внимательно. Как раз этим я сейчас и занимаюсь. Я начала видеть окружающие меня поверхности по-новому. И цвета тоже. Ты когда-нибудь ребенком смотрел на мир через цветное стекло или кусочек пластмассы? Измени оттенок – и меняется все вокруг. Если делать это долго, начинаешь чувствовать себя свободно, расслабляешься. Я не могу сказать, что теперь полностью свободна, но двигаюсь в этом направлении. Теперь, когда я беру в руки кисть, я не только рисую пейзажи, я рисую то, что внутри, рисую их скрытый потенциал.

Я хотел бы порадоваться за нее. Ее голос теперь приобрел плотность, определенную затаенную ярость, которую в другое время и в другом месте, в учебной аудитории или в студии, можно было бы принять за страсть. Однако здесь, в таком уединенном краю, это вызывало у меня тревогу, и я с трудом держал лицо, стараясь не проявить своих истинных чувств. Я улыбнулся и кивнул, сказал, что у меня километровый список ожидающих и что я с удовольствием возьму с собой те картины, которые она считает законченными.

Но Мэгги покачала головой.

– Сами картины больше ничего не значат. Долгое время я не могла этого понять, но теперь точно знаю. Стоит мне закончить работу, как она перестает для меня существовать. Иногда я повторно использую холсты, иногда испытываю необходимость сжечь их или выбросить в океан, отдать их волнам. Значение имеет только работа, физические действия, которые я совершаю. В них заключается искусство, больше ни в чем. Остальное только коммерция. Все эти годы я не подозревала, что для меня важно, но последние несколько месяцев открыли мне правду. Мое – это ловить моменты. Не более того. А когда поймала, что-то происходит. Они остаются на холсте, но при этом уже мертвы. Это всего лишь картины. Картинки. Я заканчиваю – и им конец.

– Но тебе же нужен доход, – сказал я. – Тебе же нужно жить, Мэгги.

Прибрежная полоса слева от нас убегала на восток, докуда хватало глаз, упиралась в горизонт и плавно перетекала в пологий берег. С другой стороны плоским и неподвижным с виду полотном лежала вода. Мэгги смотрела вдаль, где уже терялся из виду самый край пляжа, а когда заговорила, голос ее походил на журчание воды, на невнятное бормотание во сне.

– Каждое утро я встаю до рассвета и иду на холм, где сажусь в центр каменного круга друидов. Стараюсь успеть до восхода солнца. Я хожу туда, даже когда идет дождь, хотя в такие дни я не рисую, просто сижу на траве. Я не молюсь, но это состояние похоже на молитвенное. Наверное, мое поведение можно назвать нарушением границ чужой частной собственности, там ведь ферма, она кому-то принадлежит, но я там никогда никого не видела и никто пока меня не прогонял. На самом деле создается впечатление, что тот участок земли совсем запущен. И неудивительно. Камни, образующие круг, излучают какое-то волшебство. Особую энергию. Фермеры держатся от таких вещей подальше. Как я и говорила, в таких местах столетиями ничего не меняется.

В это я охотно верил. Над многими людьми до сих пор властвуют предрассудки, особенно в сельской местности, где добро и зло – не черное и белое, а широкий диапазон оттенков серого. Природа течет в наших венах, как сок по древесным стволам, и человеку бывает очень трудно нарушить привычки тысячи поколений.

– Сам круг особенного впечатления не производит, – продолжала Мэгги. – Можно встретить и более солидные конструкции. У нас тут всего семь камней, один примерно мне по пояс, другие по колено или даже ниже. Трава высокая и сочная, так что рассмотреть камни в подробностях не так уж и легко, некоторые завалились набок или сместились, но, если подумать, сколько времени они стоят в этом кругу, кажется чудом, что от них вообще хоть что-то осталось. Но в том месте царит такая тишина, которую не встретить больше нигде. Там даже воздух какой-то другой. Не знаю, как объяснить, он там словно живой. Словно мир его слушает. В хорошую погоду, когда на небе только-только начинает пробиваться солнце, ничто не закрывает обзор в три стороны. Тогда я чувствую прошлое в каждом вдохе. Две, три тысячи лет проскальзывают между ударами сердца. Люди постоянно говорят про места, в которых живут привидения, и это точно одно из них. Я не уверена, что дело именно в призраках, скорее всего, здесь просто очень крепка связь с прошлым, по сравнению с другими уголками земли.

– И именно там тебе нравится рисовать?

– Там у меня лучше всего получается. Хотя я ходила бы туда, даже если бы никогда не держала в руке кисти. Это место приветствует меня, позволяет мне раскрыться. Берет за душу. Наверное, я закончила там штук двадцать холстов и сделала сотни эскизов. Иногда я меняю углы зрения, и оказывается, что свет всегда разный. Никогда занятие живописью не приносило мне столько удовольствия, ведь я так хорошо чувствую это место. Там воздух бежит прямо по венам. Я никогда не ощущала такой связи с другими местами. Не знаю, как еще тебе объяснить. Пять лет назад эти картины и наброски составили бы неплохую выставку. А может быть, даже и хорошую.

– Послушай, – подхватил я, – если ты не хочешь, чтобы я их продавал, так хотя бы, может быть, покажешь?

Она пожала плечами.

– Не могу. Их уже нет.

– Как? Вообще ни одной?

– Это неважно. Их я знаю досконально. Каждый мазок. Они пропали, но их не стало уже в тот момент, когда я закончила их писать.

– Что ты с ними сделала? Сожгла?

– Некоторые сожгла. Другие порезала, закрасила или сбросила со скалы. Последнее мне нравится больше всего, потому что они остаются на поверхности океана, и я сверху могу наблюдать, как их уносит вдаль. Хотя и огонь тоже мне нравится. Жечь так приятно. Краски шепчутся и сильно пахнут. И дым становится разноцветным.

Мне больше хотелось разозлиться, чем испугаться, но обе эти эмоции будто бы произрастали из одного источника.

– Бог мой, Мэгги, – произнес я, – так не может продолжаться. У тебя скоро закончатся деньги, а может быть, уже закончились. Судя по тому, что я видел, дому не помешает дополнительный ремонт. Картины могут тебе в этом помочь, если только ты позволишь.

– Знаю. Но я пока не готова думать обо всем этом. Пока я просто хочу рисовать. Больше ничего не имеет значения, ни деньги, ни комфорт. Ничего.

– А это? – Я указал рукой на холст, который она несла под мышкой.

Мэгги опустила взгляд.

– Это часть моего распорядка дня. Утро я провожу в кругу друидов. Днем и вечером спускаюсь сюда и пытаюсь ухватить суть океана.

Я сделал вид, что внимательно изучаю ее работу, хотя к тому моменту уже успел рассмотреть ее в деталях и больше не мог себя заставить даже смотреть в ее сторону. Мэгги, то ли по привычке, то ли из чувства долга, подняла холст на уровень груди. Она дышала поверхностно, практически попадая в ритм сердцебиения.

– Потрясающе, – сказал я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал правдоподобно и оптимистично. Картина и правда была потрясающей, в самом буквальном смысле слова. – Когда смотришь на нее, трудно даже дышать, я весь холодею изнутри. Что-то в ней есть. Не знаю, какая-то угроза. Стихия. Я испытываю что-то сродни страху. Если бы я увидел такую картину на стене в галерее, мне было бы непросто распознать в ней твой стиль. Никогда ничего подобного не видел. Если остальные твои работы похожи на эту, выходит, твоя живопись поменяла направление, стала более мрачной.

– Так я теперь смотрю на мир, – сказала она, снова пожав худенькими плечами, и отвела от меня взгляд, сосредоточившись на какой-то отдаленной точке пляжа. – И если хочешь знать правду, мир таков и есть. Правильно ты боишься. Нам всем следует бояться. Просто никто не присматривается, поэтому и не видит. Но стоит заглянуть поглубже, как все становится понятно. Это единственная правда о мире, другой нет.

* * *

Мы поднялись к дому, следуя все той же разбитой тропой. Под ногами были песок, земля и камень, по которому стелилась жесткая трава. Мэгги шагала босиком и, кажется, не испытывала дискомфорта, но потом перед нашими глазами немного справа возник коттедж, и я почувствовал мгновенную перемену в ее поведении. Мэгги остановилась и повернулась ко мне.

– Ну что ж, – едва слышно, почти шепотом произнесла она, – спасибо, что приехал. В этом не было необходимости, но все равно спасибо. Приятно знать, что кто-то о тебе заботится. И скоро я пришлю тебе несколько работ. Обещаю. Сможешь их продать, если понравятся, или устроить выставку. Или даже просто раздать – по твоему усмотрению. Оставлю этот выбор тебе. – Она потянулась ко мне и дотронулась до руки чуть выше запястья. – Я многим тебе обязана, Майк. Дело не только в деньгах. Я обязана тебе всем.

Я покачал головой, пока не готовый принять на себя такую ответственность.

– Единственное, что ты обязана мне пообещать, – это беречь себя и стараться почаще выходить на связь. Нехорошо настолько отрезать себя от окружающего мира. Звони хотя бы время от времени. О большем не прошу. Звони мне или Элисон. Или даже Лиз. Просто сообщай, что держишься на плаву.

– Хорошо. Обещаю. Моя вина, что я затащила тебя сюда без причины, заставила поволноваться. Слишком много времени прошло. Честно говоря, я понятия не имею, куда оно делось. Отныне обещаю быть внимательнее. Буду писать и звонить при любой возможности. Как минимум раз в неделю.

Оттуда, где мы стояли, была видна только часть крыши дома, переложенная труба и кровля, тусклая и темная, как земля.

– Можешь оставить мольберт здесь, да и краски тоже. Я потом за ними спущусь. Становится поздно. Тебе лучше не ездить по этим дорогам после наступления темноты. Можешь заночевать в Каслтаунбере. Туристический сезон закончился, так что в гостинице точно место найдется. А можешь поехать в Бэнтри, если предпочитаешь место поживее и не против проехать лишние несколько миль.

У меня пересохло во рту, привкус океана ощущался в каждом вдохе и выдохе, даже горло от него начало немного побаливать. Несколько секунд я не знал, что ответить.

– Я подумал, – наконец выговорил я, – может быть, мне заночевать здесь?

– Со мной?

– Да, речь об одной ночи. Если можно. Честно тебе скажу, я так утомлен, представить себе не могу, что вновь сегодня сяду за руль. В последнее время работал по пятнадцать часов подряд, а потом перелет и долгая дорога из Корка. Не беспокойся, я тебя задерживать не стану. Да и завтра уеду рано утром. У меня в Дублине дела. Кресла будет вполне достаточно. Я хочу одного – приклонить куда-нибудь голову и поспать. Даже если всего несколько часов.

– Боюсь, я не готова к гостям. Дома ничего нет, я давно не была в магазине.

– Ничего страшного. Это не проблема. Я могу заскочить в Аллихис, купить что-нибудь поесть. Рыбу с картошкой, что-то такое. Можно даже ничего не готовить, просто хлеб и сыр. Что захочешь.

По профилю в три четверти можно было сделать вывод, что Мэгги вот-вот заплачет.

В этот момент случилось что-то странное, словно внахлест мелькнуло прошлое и реальность раздвоилась. Я увидел, что красота исчезла с ее лица, но словно бы витала вокруг нее, присутствовала, но отдельно, как вуаль. В то мгновение человек, которым она была раньше, мерился силами с тем, кем она стала. Я наблюдал за ней неотрывно и заметил, как в уголках ее глаз шевельнулось не что иное, как страх. Мэгги медленно и печально покачала головой.

– Тебе нельзя остаться, Майк. Прости. Мне нужно быть одной. Ему не нравятся чужие люди в доме.

– Кому не нравятся?

– Учителю.

Слово, сказанное ею самой приглушенным голосом, ударило ее словно пощечина. Мэгги отвернулась, и ее глаза, огромные, будто стеклянные, снова нашли очертания крыши над кустарниками. Я инстинктивно перевел взгляд в том же направлении, но не заметил того, что видела она. Вместо этого во мне вспыхнуло воспоминание: гниение, запах тухлого мяса, который я почувствовал в коттедже. Однако я не заметил ничего необычного, все было безмятежно, как прежде. Сзади доносился тихий шепот вечернего прибоя, а мы стояли близко, но не прикасаясь друг к другу, и свет дня догорал вокруг нас и мягко уступал сгущающейся тьме, смазывающей края окружающего мира. Я почувствовал тошноту.

– Я буду писать, – шепнула она. – И звонить. Обещаю. А теперь уезжай.

Я смотрел на нее.

– Что ты такое говоришь?

– Он тебя знает. Он помнит. И не хочет, чтобы ты здесь был. Тебе придется уехать.

– Мэгги, это полное безумие. Та ночь была просто игрой, невинной забавой. Ничего такого не произошло.

– Прошу тебя, Майк. Если у тебя вообще есть ко мне хоть какие-то чувства. А я знаю, что это так. Беспокоиться тебе не о чем. Все хорошо, я позвоню тебе завтра по номеру Элисон.

Нужно было отказаться уезжать или, по крайней мере, не уезжать без нее. На моей стороне были логика и все разумные аргументы: до чего она себя довела, ужасные условия ее жизни и, что самое важное, очевидное ухудшение ее психологического состояния. Даже если закрыть глаза на прямое упоминание сверхъестественной сущности, которая обрела над ней власть в ситуации ограниченного контакта с другими людьми, картины Мэгги явно демонстрировали ее полную оторванность от реальности. Задним числом я понимаю, что́ должен был бы сделать. Моей прямой обязанностью было сопротивляться, спасти Мэгги, даже если только от нее самой. Но позорная правда заключается в том, что я испугался.

Я убеждал себя, что боюсь за Мэгги. Ей всегда был свойственен определенный надрыв, и годы физического и психологического насилия, за которыми последовала такая внезапная и полная изоляция от внешнего мира, стали слишком тяжелой ношей. Избиение, из-за которого она попала в больницу, было колоссально, невообразимо жестоким, но даже после того, как шрамы и переломы начали заживать, воспоминания не давали ей отойти от края бездны. То ли по случайности, то ли нарочно Мэгги воспользовалась одиночеством и вычерпала из самых потаенных уголков сознания все то, что долго подавляла, пока трещины не превратились в глубочайшие расселины.

Но было здесь что-то еще. Дом, вся эта местность сыграли свою пагубную роль. В городе, среди людей и дорожных пробок, реальность представляет собой толстое стеклянное полотно, плотное и непроницаемое. Здесь же она совсем не столь устойчива и однозначна. Как в океане, в ней есть течение и прибой. И, по аналогии с океаном, ее спокойствие так легко можно нарушить.

Такое будничное упоминание потустороннего явления обеспокоило меня, но эта тревога была, если честно, исключительно эгоистической, ее подпитывал страх, что происходящее с Мэгги каким-то образом затронет и меня. Что-то в этом пейзаже, даром что он был прекрасен и очень вдохновлял своим особым освещением и атмосферой древнего волшебства, тревожило меня буквально на глубинном уровне. Уединенная жизнь может быть очень коварной, и, несмотря на то что я явно крепче и, вероятно, менее чувствителен, а мое сознание не настроено на подобные вибрации, это вовсе не означает, что меня невозможно сломить.

Я нашел отговорку. Уговорил себя, что, пытаясь без запроса вломиться в ее жизнь, я, скорее всего, поставлю под угрозу и без того шаткий баланс у нее в душе, а может быть, и вовсе повергну ее в какой-нибудь необратимый психоз. Как-то же Мэгги дожила до сегодняшнего момента, не без потерь, но, по крайней мере, сохранив базовый уровень функциональности, и, даже притом что ее страдания были налицо, она явно нашла для себя механизм преодоления и, разумеется, продолжит справляться, пока я не вернусь с подмогой.

– Хорошо, – сказал я, сдавшись. – Тогда я поеду.

Я поставил на землю мольберт и ящик с красками, подошел к ней и снова обнял. Она не противилась, но тело ее не отозвалось на мое объятие: руки плетьми висели вдоль тела, худая и вялая фигура прислонилась ко мне, и понять, что она все еще жива, можно было только по размеренному тихому дыханию. Я держал ее в своих объятиях столько, сколько мог, не желая отпускать, но при этом полное отсутствие взаимности и даже реакции причиняло мне боль. Наконец, я поцеловал Мэгги в щеку и сделал шаг назад.

Такой, какой она была в тот момент, я продолжаю представлять ее себе и теперь. Опустившаяся, волосы давно не мыты, узкие плечи ссутулились под весом какого-то внутреннего горя, обнаженные руки худы, как тростинки, тонкое хлопковое платье несвежее и засалившееся после стольких дней, а то и недель непрерывной носки, маленькие босые ступни кажутся бледными на темном фоне каменистой тропы, огромные глаза того же болотно-зеленого оттенка, какими я их всегда знал, бездонные омуты, теперь блестят, как будто она погрузилась в некий полутранс. Я видел ее красивой в лучшие дни, каких было немало, но именно такой, какой она предстала в тот момент, она навсегда отпечаталась в моем сознании, возможно, из-за испытываемого мной чувства вины, понимания, что своей небрежной отстраненностью я поспособствовал ее перерождению.

Не зная, что еще сказать, я повернулся к ней спиной и пошел вверх по тропинке к дому. Невольно я выбрал такую траекторию, чтобы не приближаться к нему. Как и в прошлый раз, подъем к машине заставил меня запыхаться. Когда я наконец оглянулся, Мэгги стояла на том же месте, где я ее оставил. Ее фигура таяла в сумерках. Я поднял руку в знак прощания, но она не помахала мне в ответ. И вдруг вдалеке, на расстоянии примерно ста метров, на фоне вечернего океана в поле моего зрения снова возникла фигура то ли девушки, то ли женщины среди скал. Она была все так же темноволоса и обнажена, и тело ее бледной упрямой нитью выделялось на фоне камней и воды. Пока я смотрел на нее, девушка, казалось, отвернулась от океана, будто почувствовав, что ее одиночество нарушено. С такого расстояния понять, куда направлен ее взгляд, было невозможно, но у меня внутри все похолодело. Я сел в свою арендованную машину и завел мотор. Я и так уже видел слишком много.

* * *

Дублин жил по сезону: бурые и угрюмые улицы, освещенные тусклыми фонарями, иссекали порывистые ветра, небо висело низкой плотной пеленой, отчаянно намекавшей, что дальше будет только хуже. Разумно было бы найти комнату в Каслтаунбере или Бэнтри, последовав совету Мэгги, но оба они располагались слишком близко к Аллихису. Я знал, заночуй я где-то в тех краях, точно не смогу воспротивиться желанию наутро вернуться к коттеджу. Думаю, я боялся того, что там обнаружу. Вместо этого я двинулся в путь, хоть и был не в том состоянии, чтобы садиться за руль, и, поскольку дорога была относительно свободной для вечера среды, к восьми часам я добрался до Корка, а в районе половины десятого был уже в Дублине. Я приехал усталый и разбитый после долгой дороги, без приглашения, но нельзя сказать, что совсем уж непрошеным гостем. Я от всей души радовался, что выкроил эти пять дней отдыха в своем календаре.

Той ночью я отказывался думать о чем-либо, кроме первоочередного и сиюминутного. Я был жив, и не было ничего дурного в том, чтобы позволить себе насладиться моментом. Мы с Элисон поужинали чем-то кисло-сладким навынос из китайского ресторана и по чистой случайности уговорили пару бутылок более чем приличного чилийского мальбека. Я помню, что в какой-то момент со мной случилась вспышка прозрения. Я смотрел, как она идет босиком на кухню за второй бутылкой, и вдруг что-то в моей голове со щелчком встало на место, в одно мгновение я понял все о нас и о себе. Элисон задержалась в дверном проеме и оглянулась на меня через плечо, а когда заметила, что я смотрю на нее, улыбнулась так открыто, что я понял окончательно и бесповоротно: между нами любовь, и это именно то, чего я хотел от жизни. Все остальное было просто суетой, и только это чувство было реальным.

Мы долго сидели рядом на диване, не меньше двух часов. Наши руки и плечи соприкасались, разговор бежал свободно, как вино. Звук ее голоса был упоителен, словно песня, его мягкие вибрации проникали внутрь меня и разжигали огонь, и я не стесняясь говорил ей об этом, одновременно смущая ее и делая очень счастливой. Алкоголь нам был вовсе не обязателен, но он помогал сглаживать углы, под его воздействием мне было легче избегать темы моей поездки в Корк. Элисон не давила на меня, уверенная, что я все расскажу, когда буду готов, но мне до этой готовности было еще далеко, воспоминания о случившемся были слишком свежи и слишком меня тревожили. Вместо этого мы обсуждали разные другие вещи, болтали обо всем и ни о чем, и сами слова были не так важны, как наше взаимодействие. Разумеется, речь шла о работе, о новых художниках, попавших в поле моего зрения, о том, что ей удалось продать за последние недели, и в целом о мире искусства, о радостях и печалях жизни в Дублине и Лондоне, о моей недавней сделке в Нью-Йорке, о местах, в которых мы бывали и в которых по разным причинам мечтали побывать или куда хотели бы однажды вернуться. Для Элисон это были Куба, Сицилия, Египет; для меня – Маркизские острова, Французская Полинезия, мир, куда сбегали Гоген, Брандо, Роберт Льюис Стивенсон. Эти слова лились как бальзам на душу, они были мимолетными мечтами, но они же помогали нам стать ближе. А потом, осушив третий или четвертый бокал, она наклонилась ко мне, поцеловала и сказала, глубоко вздохнув, как хорошо ей рядом со мной. Какой правильной кажется наша связь. Я прижал ее к себе и не решился поделиться так удивившим меня ощущением, что я сильно скучал по ней в разлуке, что часто думал о ней в течение дня, а когда поздно вечером звонил телефон, мое сердце начинало стучать сильнее от осознания, что это звонит она.

* * *

На следующее утро я очнулся от глубокого, как омут, сна в одиночестве. Впервые за несколько месяцев, а может быть, и лет я проспал больше семи часов и несколько минут лежал без движения в той большой чужой кровати, сбитый с толку и лишенный ориентиров, прежде чем смог навести резкость на мир со всеми его формами и углами. Комната была обставлена приятно глазу и довольно скудно, в бледных цветах, которые казались еще бледнее в рассеянном свете дня, проникающем в комнату через высокое французское окно в каплях дождя. За стеклом изнуренно трудилось дублинское небо. Затем в памяти начала проявляться прошлая ночь, как медленно проступает изображение при погружении фотобумаги в химический раствор, и эти воспоминания принесли с собой покой, навевающий зевоту. Я лежал абсолютно голый под тяжелым одеялом и дышал мелкими глоточками, боясь, что каким-то образом нарушу эту идиллию.

Дверь в комнату была открыта, и за ней по радио тихонько играла мелодия, которую я узнал, но не мог точно вспомнить название, а из кухни доносилось шипение и причмокивание обжариваемого на сковороде бекона. Я прислушался, но движения Элисон были совершенно бесшумны, если она вообще была в кухне. Хотел позвать ее в надежде заманить обратно в постель, но вместо этого скинул одеяло, поднялся, медленно оделся, параллельно наблюдая за тем, как на Норд-Секьюлар-Роуд образуется урчащая пробка. Небо уже обложило тучами, которые грязным грузом давили на все эмоции, даже на улыбки. Не самое приятное ощущение.

– Ты проснулся, – сказала она, когда я зашел в кухню.

Я кивнул, подошел к плите, рядом с которой Элисон стояла с деревянной лопаткой в руке, и поцеловал ее в губы, после чего сел за стол. Она заварила чаю, и я начал было его разливать, но заметил, что тот пока заварился слишком слабо, и остановился. Вместо этого я откинулся на спинку кресла и стал наблюдать за Элисон. Она небрежно убрала волосы наверх, обнажив хрупкую шею. На ней был просторный бледно-голубой фланелевый халат на пару размеров больше, уютно подвязанный на талии двойным узлом пояса того же оттенка. Я смотрел, как она разбивает на сковородку яйца, и про себя улыбался тому, как по-детски она подвернула рукава, обнажив несколько сантиметров кожи на запястьях, очевидно, потому что не хотела, чтобы они ей мешали. В этот момент мне пришло в голову, что этот халат, который явно был ей велик, мог принадлежать кому-то другому, и я отвернулся, не желая слишком погружаться в ее личную историю. Разумеется, у каждого человека есть прошлое, которое нередко врастает в каждую клеточку тела и от которого бывает так трудно окончательно избавиться. Я не винил Элисон и не был на нее в обиде за то, что у нее была своя жизнь, отдельная от меня, но тем утром мне просто не хотелось вникать в такие детали.

– Ты хорошо спал?

– Да. Я даже не ожидал, что удастся так выспаться. А ты?

Она быстро улыбнулась. Я снова кивнул, на этот раз самому себе, и еще раз попробовал налить нам чаю.

– Думаю, дело в вине. От него я всегда засыпаю мертвым сном.

– Не знаю, – ответил я. – Я лично не списывал бы все только на вино.

По радио странный бесполый голос скорее обсуждал, чем объявлял прогноз погоды. Из-за вопросительной интонации в каждом предложении казалось, что диктор ведет непрекращающийся разговор с самим собой. Акцент у него немного гулял, слегка вычурный гнусавый среднеатлантический выговор без особого успеха прикрывал время от времени проступающие гортанные нотки горного ирландского диалекта. Но пониманию это нисколько не мешало: важными в том прогнозе погоды были ветер и дождь – и разные их вариации. Я ждал, когда зазвучит музыка, и постарался не сильно расстраиваться, когда заиграла популярная мелодия из тех, что теперь то и дело выдают за современную классику, но им, по моим представлениям, до этого статуса еще жить и жить не менее двадцати пяти лет.

Через несколько минут Элисон поставила передо мной тарелку с тремя полосками жареного бекона, двумя сосисками, грибами, помидором и яичницей из двух яиц, слегка поджаренных с обеих сторон, ровно так, как я больше всего люблю. Потом она села рядом и начала мазать маслом тосты для нас обоих. Это очень меня веселило, хотя ей я этого не показывал. Я взял у нее кусочек, оторвал корочку и с ее помощью проткнул желток одного яйца. Элисон отхлебнула чай, и лицо ее наполнилось таким светом, который, кажется, можно было назвать счастьем, и на моих щеках вспыхнул румянец, что было совсем мне не свойственно.

– Яичницу нужно есть горячей, – сказал я, не придумав, что еще сказать в такой момент.

Мы завтракали почти молча. Я обычно ем на завтрак что-то простое, вроде мюсли или овсяной каши, и то если не сильно спешу, а такие лакомства я никогда не удосуживался готовить себе сам и ел нечто подобное, только будучи не дома, а в каком-нибудь отеле. Но тем утром на меня напал зверский голод, и особенно вкусными мне показались сосиски, я таких никогда в жизни не пробовал. На мой вопрос Элисон сказала, что они сделаны из свинины и какого-то сорта яблок, фирменный товар одного из местных мясников.

– Так расскажи про Мэгги, – сказала она, позволив мне доесть и наливая нам обоим по второй кружке чая. – Насколько там все плохо?

– Не то чтобы плохо… Не уверен, что «плохо» – это верное слово. Ведь как понять, что дела «плохи»? Ты же знаешь, какой она бывает. Я говорю про картины. Она столько себя в них вкладывает.

– Но ты обеспокоен.

– Обеспокоен? Нет. Не то чтобы. Я бы не сказал, что обеспокоен.

– А я бы сказала именно так. Ты вчера двести миль проехал. Если бы все было хорошо, ты бы рассказал мне еще вчера вечером. Но ты этого не сделал. И я почувствовала, как ты напряжен.

– Напряжение было вызвано не только этим.

– Да ну тебя, Майк. Я серьезно.

– Ну, наверное, можно сказать, что я и правда немного обеспокоен. Но на это есть все причины. То место. Господи. Как можно там жить? Она полностью оторвалась от реальности. Я склонен излишне остро реагировать на события и иногда задумываюсь: а что, если все не так плохо, как мне кажется. Но что-то мне подсказывает, что на этот раз я не ошибаюсь. Ты наверняка все понимаешь. И знаешь, через что ей пришлось пройти, что у нее были неприятности.

– Мягко говоря. Неприятности – это когда унитаз засорился или соседи врубили хеви-метал в три часа ночи. То, что произошло с Мэгги, и близко этим словом не назовешь.

– Вот именно. И поэтому такая уединенная жизнь вряд ли ей полезна. Я всегда так считал, с самого начала, а теперь в этом убедился. Но разговаривать с ней на эту тему бессмысленно.

Элисон держала кружку кончиками пальцев обеих рук и прихлебывала чай мелкими и быстрыми глотками. На ее левом запястье поблескивала изящная золотая цепочка, которую я купил для нее в Эдинбурге. Она лежала на ее коже так свободно и небрежно. Никаких других украшений на ней не было, как и лака на ногтях. Ее руки были чистыми и бледными и своей хрупкостью напоминали лапки небольшого зверька.

– Так, – проговорила она, не отнимая кружку от губ, – а она хотя бы рисует?

– Только этим и занимается.

– Правда? И это стоящие работы?

– Я не знаю. По идее, я должен бы знать. Но сомневаюсь. Из того, что я видел, можно сделать вывод, что Мэгги перешла черту одержимости. Я даже думаю, что у нее сейчас какой-то срыв. Ты бы ее видела, Эли. Она в ужасном состоянии. Она будто утратила над собой контроль. Господи, мне дико неприятно это говорить, я знаю, как это, должно быть, звучит, но она практически одержима. Все время, что я провел рядом с ней, мне казалось, что она под гипнозом. Волосы спутаны, худоба такая, что кости торчат, а еще мне показалось, что она очень давно не мылась, возможно, несколько недель. Такое состояние вряд ли может быть осознанным выбором. А новые работы, ее картины… Господи.

– Ты их видел?

– Не совсем. Внимательно изучить точно ничего не успел. Скорее мельком. Когда я осматривал дом сразу после приезда, то нашел несколько картин в спальне, они были прислонены к стене. Но в комнате стоял полумрак, трудно было рассмотреть подробности. На самом деле единственным моим желанием в тот момент было поскорее оттуда выбраться. Это место навевает очень дурные мысли и ощущения. Как следует рассмотреть я сумел только самую последнюю ее картину, над которой она работала на пляже, когда я приехал. И она еще не закончена. Не знаю, может быть, это я с ума схожу. У каждого художника свой творческий процесс, так? И нет закона, запрещающего этому процессу эволюционировать. Возможно, таким и должно быть ее теперешнее творчество. Психика Мэгги еще не оправилась от того, что ей пришлось пережить. Не знаю, что и думать. Но меня не покидает ощущение, что что-то тут не так. Что-то, не зависящее от самой Мэгги. Знаю-знаю, как это звучит. Даже мне самому эти слова кажутся безумными. Но дело в том, что она уничтожает большую часть своих работ. Если верить ее словам. Это же ненормально. У нее всегда была такая склонность, но в прошлом все объяснялось перфекционизмом, она постоянно пыталась сделать так, чтобы картина соответствовала ее представлениям об идеале. И раньше ее всегда можно было вразумить, она ко мне прислушивалась. Теперь все иначе. То, что она теперь пишет, даже из того немногого, что мне удалось увидеть, непохоже на прежние работы. Совсем не ее стиль. Я знаю ее картины едва ли не лучше всех в мире, я мог бы найти ее картину среди тысяч профессиональных подделок. У нее своеобразный нажим кисти на холст и особого рода мазки. Возможно, наблюдая за ее эволюцией как художника столько лет подряд, я каким-то образом уловил суть и настроение работ. Поэтому мне всегда удавалось понять изменения в выбранном ей направлении, даже если некоторые повороты выходили довольно дикими. Но если бы передо мной положили ее теперешние картины, я в жизни не приписал бы их авторство Мэгги. Вот насколько она изменилась. Некоторые элементы при ближайшем рассмотрении распознать можно, но все-таки с большой натяжкой.

– Ты уверен, что не преувеличиваешь?

– Думаешь? – Я пожал плечами. – Может быть, и преувеличиваю. Больше я ни в чем в жизни не уверен. По крайней мере, когда речь идет о Мэгги. Как это возможно? В чем я точно не сомневаюсь, так это в том, что коттедж постепенно разваливается на части. Помнишь, как у нее было уютно? Теперь ты вряд ли узнала бы это место. Везде грязь, мыши вернулись и гнездятся под крышей, по стенам развешаны листы бумаги, испачканные краской и углем, а запах! Ты и представить себе такого не можешь. Там стоит запах смерти и разложения. Обычно я не придаю большого значения тому, что считается нормой, однако я не могу смириться с тем, что кто-то живет в таких нечеловеческих условиях, а уж тем более не верю, что такой выбор можно сделать добровольно. Скажи, если тебе кажется, что я слишком сгущаю краски, я буду только рад умерить свой пыл. Но пока я чувствую себя именно так.

Элисон встала из-за стола и поставила кипятиться воду, чтобы сделать нам еще чаю. Она ничего не говорила, просто стояла и смотрела в окно, полагаю, на дорогу и тротуар возле дома, стиснув борта халата в кулаке на уровне шеи. Я ждал, стараясь не смотреть на Элисон, но ее движения в пространстве между чайником и раковиной постоянно привлекали мое внимание. По радио заиграла песня, что-то банальное и безвкусное, голос молодой девушки, неотчетливо произносивший слова, нельзя было назвать совсем безликим только благодаря запоминающейся мелодии с характерными барабанами и басами, кажется, достаточными для того, чтобы слету попасть во все хит-парады. Еще этой популярности, разумеется, способствовала ее готовность демонстрировать девять десятых своей задницы, а потом изображать, что ее чрезвычайно оскорбляет, когда ее называют потаскушкой или проституткой.

– Примерно месяц назад я звонила Лиз, – проговорила наконец Элисон. – Помнишь Лиз?

– Поэтессу? Да, конечно.

– Мы с ней поддерживаем контакт. Мы тогда в гостях у Мэгги очень сблизились и часто созваниваемся, просто чтобы поболтать. Я тебе рассказывала, что стала приносить ее книги в свою галерею? Выставляю несколько экземпляров с автографами автора возле стола регистрации. Никакой комиссии, я просто захотела ей помочь и внести некоторое разнообразие в работу галереи. И ее книги продаются, особенно ими интересуются туристы. В общем, как ты помнишь, она сейчас живет в Бэнтри.

– Я помню, что она рассказывала про мифологию тех краев.

Чайник закипел и отключился. Элисон ошпарила заварочный чайник, опустила в него три пакетика и залила водой.

– Она мне рассказывала, что несколько раз заезжала к Мэгги. Мол, не так часто, как следовало бы, но разве кто-то может ее обвинять? У каждого своя жизнь. С кем не бывает. Но она была у Мэгги три или четыре раза за лето, не так-то уж и плохо. Первый раз она заехала к ней всего через пару недель после того, как мы все приезжали на новоселье. Они хорошо провели время, пообедали ветчиной и салатами из кулинарии, которые Лиз привезла с собой, поболтали и посмеялись над вероятностью того, что одна из них отхватит себе кого-нибудь из местных фермеров. Эдакого грузного краснощекого детину, какие встречаются на почте или в супермаркете в Аллихисе, такие еще сами стригут себе волосы и без конца покусывают щеку изнутри, а в церкви или на дороге ведут себя так уверенно, будто, как в стародавние времена, сидят в седле. Такой вот у них был беспечный разговор, идеальный для летнего дня. Но когда Лиз вернулась в коттедж примерно через три недели, что-то уже изменилось. Мелочи, сказала она. Гора чашек и тарелок, забытых в мойке, следы отсутствия уборки в гостиной. Сама Мэгги, казалось, была в порядке, разве что немного рассеяна. Она часто и подолгу задерживалась на чем-то взглядом, иногда переходила на шепот. Как будто шипение воздуха. Она упомянула, что больше времени проводит на улице, что начала работать над карандашными эскизами и подумывает о том, чтобы взяться за кисти. Лиз узнала это ее смутное состояние отстраненности, потому что сама иногда ощущала, как стихотворение захватывает ее полностью. Однако в случае Мэгги отстраненность казалась более сильной, и Лиз подумала, что, возможно, дело все-таки в чем-то другом. Таблетки, самокрутки, что-то такое, что притупляло ощущение реальности.

Я наливал в кружку свежую заварку и думал о том, что сказала Элисон. Наркотики. С одной стороны, в этой версии был смысл, но она явно не объясняла всех странностей. В какой-то мере она вызывала больше вопросов, чем давала ответов.

– Психические заболевания лучше подходят в качестве объяснения, – наконец произнес я. – Биполярное аффективное расстройство или шизофрения. Говорят, даже самое незначительное отклонение может оказать на человека серьезное влияние. Возможно, пребывание в больнице запустило в Мэгги какие-то процессы. Или уединенный образ жизни на берегу. После Лондона жизнь, в которой ничего не происходит, психика может воспринять как настоящее потрясение.

Элисон внезапно побледнела. Она поставила кружку на стол, неотрывно глядя на меня.

– Эли? В чем дело?

– Лиз упомянула еще кое-что, – сказала она едва слышным голосом. Мне пришлось наклониться к ней, чтобы разобрать слова. – Они стояли в дверях, и, когда Лиз собиралась уходить, она вдруг что-то услышала. Шум шел из спальни, словно в доме был еще кто-то кроме них. Такой звук, как будто по полу что-то тащат или ползет какой-то человек. Лиз испугалась, но Мэгги вела себя совершенно спокойно. «Это просто Учитель», – сказала она невозмутимым голосом, а потом улыбнулась на прощание, сделала шаг назад и закрыла за собой дверь.

– Боже. Почему же ты мне раньше не рассказала?

– Не знаю. Наверное, не хотела раздувать проблему. Той ночью, когда мы достали спиритическую доску, я дико напугалась. Это была глупая идея. Ты, наверное, решишь, что я веду себя как ребенок, но почти целую неделю после той ночи я не могла заснуть, приходилось оставлять свет в ванной, примыкающей к спальне, и подкладывать подпорку под дверь, чтобы она не закрывалась. И даже при включенном свете я мучилась, потому что мне постоянно снились жуткие кошмары. Непередаваемые ужасы. На пару ночей мне даже пришлось позаимствовать у подруги собачку, чрезмерно активного бишона-фризе по имени Тафти. Я укладывала его спать со мной в одной комнате, чтобы не оставаться одной.

Мы что-то впустили той ночью в наш мир, Майк. Ничто не переубедит меня в обратном. И ко мне это нечто будто бы прилепилось. Глупо, конечно, но я никак не могла избавиться от этого чувства. Важно то, что ощущалось это реальным. Господи, у меня от одной мысли мурашки бегут. Я даже представить не могу, каково сейчас Мэгги. Спать там в полном одиночестве, без какой-либо защиты. Что хочешь говори про Дублин, Лондон, другой город. Даже если маленький. Но там закричишь – и кто-то услышит. Может быть, не прибегут на помощь, но всё же услышат. Я умерла бы на месте, если бы вынуждена была поменяться с Мэгги местами хотя бы на одну ночь. Если бы мне пришлось ночевать одной в том доме.

– Ночевать? Судя по тому, что я видел там вчера, судя по состоянию дома, ты и часа бы не выдержала. Даже при свете дня.

– Мне было так плохо, что я в конце концов позвонила Лиз, и мы обсудили эту историю. Я никак не могла отделаться от воспоминаний. Ну и сам знаешь, каково это – когда не можешь спать. Что бессонница творит с организмом. Каждый раз, когда я закрывала глаза или на минуту задумывалась, память подбрасывала мне новые подробности той ночи. Я умоляла Лиз признаться, что она все подстроила, что это была просто шутка, что она все время нарочно двигала стакан и заставила Мэгги подыграть. Я даже заплакала, вот как сильно меня все это измучило. Но Лиз поклялась, что ничего не подстраивала. Я ей поверила. Поверила невольно, сердце решает такие вещи в обход ума и здравого смысла. Ты можешь сколько угодно перечислять доказательства, но невозможно заставить себя чему-то поверить. Как, впрочем, и не поверить. Я знаю, что видела и что чувствовала. Хотелось бы мне ошибаться, но, увы, это правда. И Лиз чувствовала себя примерно так же.

В течение нескольких следующих дней мы много разговаривали. Мне нужно было обменяться мыслями с кем-то, кто понимал, о чем речь. Знаю, я могла бы обсудить все с тобой, но, честно говоря, я чувствовала себя глупо. Наверное, не хотела подвергать риску то, что между нами зарождалось. Мне совсем не хотелось, чтобы ты посчитал меня какой-то сумасбродкой. Просто мужчины по-другому смотрят на вещи, так ведь? Я не имею в виду всех мужчин в мире, но в общем и целом. У вас есть встроенный прагматизм. С Лиз мне было легко делиться, наверное, потому, что друг перед другом нам не было страшно показаться дурочками, а еще потому, что мы обе, по сути, искали объяснение, по крайней мере сначала. Мы пытались нащупать хоть какое-то, пусть притянутое за уши, но логическое объяснение произошедшему. Розыгрыш, чье-то озорство, которое зашло слишком далеко, какой-то кабель под половицей, наличие которого объясняло бы вибрацию стакана, массовая галлюцинация, вызванная сочетанием алкоголя, обстановки в доме и неизбежных ассоциаций доски Уиджи со сверхъестественным. Все казалось реальным, но чего-то все же не хватало, и наконец, когда мы обе поняли, что никогда не найдем простой ответ, мы переключились на попытки вспомнить точные слова сообщений с того света. И кое-что обнаружили.

– Ты про сообщение на ирландском?

Элисон помолчала и посмотрела прямо мне в глаза.

– Точно. An bhfuil cead agam teacht isteach. Лиз эта фраза ужасно беспокоила. Она выписала ее той ночью и хранит в блокноте. И кажется, она немного неточно ее тогда перевела. Сначала, в ее прочтении, дух – или как его назвать – в общем, Учитель просил разрешения к нам присоединиться, что мы, разумеется, восприняли как часть игры и, к своему стыду, даже были в каком-то смысле рады его приветствовать. Мои познания в ирландском ограничены примерно пятнадцатью словами, так что я не могла тогда предложить своей помощи, но после нашего разговора я обратилась к словарю, и в целом ее перевод показался мне вполне приемлемым, особенно если учесть обстоятельства. Однако, к сожалению, теперь мне кажется, что, если смотреть шире, в переводе Лиз немного смещен акцент. Более точным переводом этой фразы было бы: «Можно войти?»

Меня всего передернуло. На секунду я вновь перенесся в коттедж, за стол, я видел перед собой лицо Мэгги, желтое и дрожащее в свете свечи.

– Незначительная разница, но все же разница, – продолжала Элисон. – Даже по телефону я слышала, что Лиз очень расстроена. И взволнована. Это было слышно по тому, как она молчала. Паузы были нагруженными. В новых словах крылись какие-то новые намеки. В тот же день она села в машину и поехала к коттеджу. Она ездила туда еще дважды, но каждый раз находила дом пустым. В первый раз она дошла только до двери, а потом искала по всей территории, даже спускалась на пляж и звала Мэгги. Но ответа так и не получила.

На улице начался дождь. Он сбегал потоками по стеклу, угрюмо скрывал свет дня. Из-за него мне захотелось закончить с чаем и вернуться в теплую и безопасную постель. По радио музыку снова прервал выпуск новостей, и тот же бесполый голос, что и прежде, начал с напором произносить те же слова, которые я уже слышал: политический белый шум, задолженность перед банком, террорист-смертник, подорвавший себя в какой-то далекой стране, землетрясение в одном из городов на севере Индии мощностью в семь с половиной баллов по шкале Рихтера, ущерб уже исчисляется в несколько сотен миллионов долларов. Я слушал из какого-то неуместного чувства долга и думал, с каких это пор мы начали исчислять ущерб от природных катаклизмов в долларах, а не в количестве погибших и раненых. Остатки жира на тарелке начали застывать, превращаясь в подобие воска. Подняв взгляд, я заметил, что Элисон смотрит на меня, положив подбородок на кулак. Мне захотелось крепко ее обнять.

– О чем думаешь?

Я пожал плечами.

– О чем тут можно думать?

– О том, что нам нужно сесть в машину и ехать.

– Что? Нет. У нас всего несколько дней, Эли. Я знаю куда более приятные способы провести это время.

– Да перестань, я же знаю, ты это несерьезно. Если мы поедем вдвоем, все будет иначе. Ты немного успокоишься, если услышишь еще чье-нибудь мнение о ситуации. Это поможет тебе во всем разобраться. Ты переживаешь. Можешь сколько угодно отпираться, но я же вижу. К тому же Мэгги наша подруга.

– Я слишком драматизирую, вот и все.

– Допустим. Тогда мы просто хорошо проведем день. Прокатимся на машине. И будем вместе.

Несколько секунд я молчал. Потом вздохнул.

– Понимаешь, она такая хрупкая. А еще, сколько я ее помню, в погоне за счастьем она всегда слепа. Ее последний бойфренд Пит был тот еще тип. Костюмы на заказ, все от лучших дизайнеров. Вроде какой-то финансовый гений, по уши в современной экономической повестке. Я бы сказал, он неплохо наживается на теперешнем кризисе. Не удивлюсь. Но для Мэгги он был как свет в окошке. Когда я узнал, что из-за него Мэгги попала в больницу, я на всякий случай положил под переднее сиденье железный лом. Думал, вдруг повезет. Теперь я думаю, может, и хорошо, что он мне тогда не попался. Я за всю жизнь никому не причинил физической боли, но в те несколько дней я был готов наворотить дел. Господи, Эли, ты бы ее видела тогда! Она вся опухла от побоев, глаза были как щелочки. Он бил ее кулаками и даже ногами, выбил зубы, сломал руку, сломал ребра. Изнасиловал ее. Это мне по секрету сказала одна из медсестер. Они поняли это по характеру синяков и ссадин. Медсестра назвала это «злонамеренным нападением». Она шепотом сказала мне, что такую жестокость видит очень редко. Подробностей не сообщила, но я по глазам понял весь ее ужас. Мы с Мэгги никогда это не обсуждали, и я ничем не выдал того, что мне рассказали в больнице, но она же неглупая. У нее была кровь в моче, и какое-то время врачи были очень обеспокоены состоянием ее почек. Если бы я не знал, что на больничной койке именно она, если бы медсестры не уверили меня, я бы, наверное, даже ее не узнал. Так плохо она выглядела со следами побоев. Она просто лежала в палате, такая спокойная, неподвижная, смиренная, словно большего и не заслуживала. У меня до сих пор перед глазами следы его пальцев у нее на горле, видимо, он пытался ее задушить. Так что да, я действительно за нее тревожусь. И всегда тревожился, потому что она неспособна распознавать опасность. Даже если с тем домом и с тем местом все в полном порядке, меня все равно не покидает ощущение, что с Мэгги сейчас не все в порядке. Уединение, возможно, положительно влияет на творчество, а простор и дикая природа дополнительно вдохновляют ее, давая ей время, пространство и свободу, необходимую для работы, для познания собственных глубин или чем там занимаются художники. Но полностью отрезать себя от мира – это нездорово. Я знаю Мэгги. Если мы не будем осторожны, если не сделаем все, что возможно, чтобы помочь, она сломается окончательно и бесповоротно.

* * *

Дорога в Корк действовала успокаивающе, как бальзам на душу. Внешний мир не проникал в салон машины, если не считать радио, которое мы настроили на волну старых песен и приглушали до тех пор, пока не слышали что-то приличное: «Криденс», Боба Сигера, Нила Янга, что-то из «Роллингов». В такие моменты я или Эли подкручивали тумблер, делая звук чуть громче комфортного. Мы подпевали в тех местах, которые помнили, путали слова, но наслаждались каждой минутой вместе. Мы столько смеялись. Причина нашего путешествия никуда не делась, но, казалось, ее все же можно было хотя бы ненадолго отложить. Я то и дело бросал на Элисон взгляд, желая рассмотреть скрытые стороны ее натуры и научиться расшифровывать счастливые мысли, заставлявшие ее улыбаться. Иногда она поднимала руку и убирала за ухо выбившуюся прядь, но в основном ее руки покоились на коленях, пальцы были сцеплены в замок, и каждый раз, когда я что-то произносил, она немного напрягала челюсть – едва заметный признак абсолютного внимания.

На подъезде к Эрлингфорду спустился туман, который существенно скрадывал обзор, но при этом украшал позднее утро. Я старался не превышать скоростных ограничений, и мы особенно не обсуждали то, что ждало нас впереди. После того как мы подписались на это путешествие, нам обоим больше не нужны были слова. Вместо этого мы разговаривали о нас, ступали медленно и осторожно. Обсуждали, когда мне нужно вернуться домой, чем я буду заниматься до конца года, как нам обоим лучше расчистить рабочие календари. Тот факт, что ей до Лондона чуть больше часа лета, а я без труда могу добраться до Дублина, наполнял нас оптимизмом. Я знал, что у меня будет несколько свободных дней в начале ноября, и хорошо бы ей удалось найти себе замену в галерее, но существовал пусть и зыбкий, но шанс до этого провести вместе еще и выходные. За окнами в каплях дождя стих ветер. Города, которые мы проезжали, стояли блеклые и неподвижные, как призраки, и поля, разбавленные туманами, казались невообразимо мягкими, почти эфемерными.

Мы остановились, чтобы подкрепиться, в Кашеле, в небольшом богемном кафе с декором в ярко-желтых и насыщенных розовых тонах. Мы заказали по две чашки хорошего кофе, а перед этим съели по сэндвичу с ветчиной, сыром и чатни на итальянском хлебе. Это была приятная и необходимая остановка, возможность посидеть и расслабиться, на пятнадцать или двадцать минут забыть обо всем и побыть обычными счастливыми людьми. Мы ели и смотрели на мелкий дождь за окном, представляя, каково это – жить здесь, в таком городке, и не знать жизни за его пределами, как свойственно людям определенного возраста, если не теперь, так когда-то в прошлом. Эли предположила, что кому-то, возможно, вполне подходит такой образ жизни, в то время как другим этот городок показался бы тюрьмой, так что все очень индивидуально. А нас снова звала за собой дорога.

До Аллихиса мы добрались примерно через три часа. Чем ближе мы оказывались к побережью, тем гуще становился туман, и в конце концов пелена его стала такой густой, что детали пейзажа стерлись и место гор заняли дым и тени. Когда я остановил машину, нас окружила полная тишина. Мир замер. Мы устало сидели в жарком салоне, морально готовясь к тому, что может нас ожидать, пока не начали ощущать запах гари. На секунду я испугался, что у меня сгорел двигатель, но запах был другой, не такой резкий. Пахло горелым деревом.

Элисон отстегнула ремень безопасности.

– Что-то горит.

Я покачал головой.

– Нет. Уже сгорело.

Мы вышли из машины и поспешили вниз по склону, держась за руки, чтобы не упасть, и зажимая рты свободными ладонями. Вокруг нас все было белым, как сахарная вата, обманчивая сгущенная чистота, иллюзия которой разрушалась с каждым вдохом. Затем перед нами возникли почерневшие очертания коттеджа. Я резко остановился, Элисон врезалась в меня. Я ощущал на шее ее сухое дыхание и, почувствовав, как ее беспокойство умножается на мое, крепче сжал ее ладонь.

– Господи, Майк, – прошептала она, словно боясь, что ее кто-нибудь услышит. – Что здесь произошло?

Слова, которые она произнесла таким жестким голосом, стоя так близко, больно царапнули меня. Запах гари не оставлял в легких места, наши лица – по крайней мере, мое точно – застыли в гримасе ужаса. Погода была совершенно безветренной, и поэтому мы слышали, как справа вдалеке волны с нежным шумом наплывают на тихий пляж.

– Ты думаешь, она выбралась?

Я не позволил себе задаться этим вопросом. Мне хотелось сказать «да», разумеется, хотелось, но, когда я попытался произнести хоть слово, ничего не вышло. У коттеджа больше не было крыши, кровля сгорела, балки провалились внутрь дома. Элисон начала тихо плакать. Я обнял ее за плечи, поцеловал в щеку, которая за эти несколько секунд успела покрыться тонким слоем пепла. Я прижал ее к себе, но только на мгновение. Мне необходимо было знать правду.

Вместо того чтобы пойти прямо в дом, я обошел окрестности. Масштаб разрушений был огромен. Крыша практически полностью провалилась, рухнула труба. Стекла лопнули от высокой температуры, стены покрывал пепел, от задней двери не осталось и следа. Я прислонился к дверному косяку и выкрикнул имя Мэгги, но в горле першило, и голос показался мне каким-то чужим. Его звук задержался в едком воздухе слишком надолго. Жар, который, должно быть, достигал температуры внутри печи, разрушил предметы на химическом уровне. В результате дом был полностью выпотрошен. Я снова позвал Мэгги, и имя снова повисло в воздухе, сначала полное надежды и даже любопытства, но вскоре проникнутое равнодушием, а в конце концов и вовсе отчаянием. Когда звук окончательно стих, я приложил ко рту платок и вошел в дом. Осторожно, осознавая, что на меня в любой момент могут упасть стены, я двигался сквозь комнаты, но толком так ничего и не увидел. Кухню, гостиную и спальню пламя полностью очистило от мебели, одежды, картин. Ущерб был так велик, что я с трудом припоминал, как эти комнаты выглядели до пожара. У меня под ногами хрустели черепки посуды, и несколько оставшихся потолочных балок стонали, как старые мачты на корабле, вынужденном терпеть безветренную погоду. Несмотря на то что огонь погас несколько часов назад, жар затаился в самых узких и дальних уголках вместе с набившим оскомину удушливым запахом серы. Только вторая спальня, меньшая из двух, та, в которой Мэгги еще не успела продумать интерьерное решение, избежала самого худшего. В ней каким-то невероятным образом сохранились в нетронутом виде несколько холстов, прислоненных окрашенной стороной внутрь к детскому стульчику из дуба. Три картины среднего размера и две чуть меньше, примерно двенадцать на восемнадцать дюймов. Я схватил их, прижал к груди и заторопился на улицу.

Элисон стояла в пяти-шести метрах от дома. Нам не было видно друг друга, пока я не подошел совсем близко, и, наверное, примятая трава заглушила звук моих шагов, потому что она тихонько вскрикнула, несмотря на то что напряженно ждала меня. Я положил картины на землю, она быстро подошла ко мне и обняла. Запах пожара запутался в моих волосах, пристал к коже, и мне казалось, что он останется со мной навсегда, что, сколько бы ни мылся, я никогда не смогу окончательно от него избавиться. Через мгновение Элисон вынула из моего зажатого кулака платок, нашла на нем самый чистый уголок и начала вытирать сажу с моих глаз, носа и рта. Я не сопротивлялся, дышал ртом и ждал, пока в голове прояснится. Я был весь потный и начал замерзать.

– Она?..

Я мотнул головой.

– Ты уверен?

– Ее там нет, Эли.

Она начала было говорить что-то еще, потом прервалась и начала снова:

– Есть ли вероятность, что она…

– Я увидел бы следы. Пожар был очень сильный, но он не расплавил бы костей. Наверное, она выбралась наружу.

– Может быть, на помощь пришел кто-то из деревенских? Если они увидели дым и почувствовали запах гари, они обязаны были прийти, так ведь? Они могли вытащить ее из дома.

– Это возможно. Но, судя по всему, дом горел всю ночь. К тому же это довольно уединенное место. Я не уверен, что кто-нибудь заметил бы признаки пожара. Дым, наверное, не было видно из Аллихиса. Скорее всего, она ушла из дома, может быть, даже до того, как начался пожар, и ходит где-нибудь неподалеку.

– Что ты хочешь делать?

Я вздохнул.

– Я хочу вернуться с тобой в Дублин и пару часов полежать в ванне. Попытаться смыть с себя этот запах и вернуться к какому-то подобию нормальной жизни. Но дело в том, что я… точнее, мы должны найти ее. Если она на самом деле повредилась умом, случиться может все что угодно. В таком тумане небезопасно блуждать по округе.

– Хорошо, тогда давай не будем тут стоять.

Туман стенами окружал со всех сторон, и ничего не было видно. Я пытался понять, как действовать дальше.

– Во-первых, я сейчас отнесу эти картины в машину, – сказал я, присев на одно колено и подбирая холсты с земли. – Туман и влажность испортят их, если мы их тут оставим. Кто знает, вдруг у меня в руках шедевр.

Элисон кивнула.

– Я тогда пойду проверю пляж.

– Нет. Жди меня у подножья холма. Я вернусь через две минуты, даже быстрее. Не хочу, чтобы ты ходила туда одна. Не хочу, чтобы мы разделялись, в такую погоду этого делать нельзя. Да и дорога тут такая опасная, сплошные ямы, которые не видно из-за травы. В два счета можно лодыжку подвернуть. Вряд ли тебе захочется оказаться в такой ситуации совсем одной. Подожди, спустимся на пляж вместе.

Мы снова пошли к подъему, она держалась рядом и время от времени касалась моего предплечья. Мои руки были заняты картинами, которые я прижимал к груди. Видимость все ухудшалась, белизна вокруг нас теперь была почти абсолютной. У подножья холма мы остановились, она неуклюже потянулась ко мне и поцеловала в губы, после чего я спешно пошел к машине, придерживаясь края тропинки, даже в тот момент полностью осознавая опасности этого бренного мира. Наверху я открыл машину и положил холсты на заднее сиденье. Затем на мгновение прислонился к дверце. Я весь дрожал. Мир был тих и неподвижен, как запертая комната, но я слышал отдаленный шум океана, наползающего на берег, и меня не отпускало чувство, что в пелене тумана таится нечто, обладающее разумом.

Я поспешил обратно вниз по склону и остановился, как только земля под ногами выровнялась. Элисон не было там, где я ее оставил.

– Эли?

Туман стал практически непроницаемым. Я напрягал слух, уверенный, что она где-то рядом, возможно, на расстоянии вытянутой руки. Я повернулся и произнес ее имя, немного повысив голос, затем еще чуть-чуть. Я больше не пытался скрыть отчаяние, мне было все равно. Но я был один. Затухающий день отвечал только собственным сердцебиением, тихим, скользким и неотступным биением прибоя. Паника внутри меня росла, я снова и снова выкрикивал имя Элисон, и голос, прорубавший туман, едва ли был похож на мой собственный. Это был хрип ужаса, рычание человека, способного увидеть худшее, даже ослепнув. Затем я наконец услышал вдалеке свое имя, «Майкл», расколотое пополам, словно его произносил человек, раскачивающийся на качелях, по-детски дразня меня, и даже сквозь вату тумана я узнал голос Элисон.

Мне пришлось сдержать порыв слепо ринуться в никуда. Компас потерял ориентацию в пространстве. Я сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, потом присел на корточки. Ничего больше не мог придумать. Мое имя снова прозвенело в тумане, ритмично раскачиваясь на мотив считалочки, и я сосредоточился, чтобы разобраться, с какой стороны оно доносится. После четвертого раза я почувствовал, что понимаю, откуда кричат. Впереди, немного справа. Я пошел на голос, очень медленно, нарочно ничего не отвечая, аккуратно ставя ногу на осыпающуюся тропу. Я слышал и другие звуки, которые время от времени оказывались так близко, что я вздрагивал и задерживал дыхание, но старался не обращать на них внимания, потому что более важный голос продолжал звать меня, такой знакомый и внезапно незнакомый. Он гнал меня вперед, как неспешный зов береговой сирены.

А потом я заметил ее, прямо по курсу. Очертания, не более, серый мазок на белом фоне. Я едва не побежал к ней навстречу. Она стояла на краю пляжа, лицом к океану. Ее волосы были распущены. У меня на глазах она начала снимать одежду, одну вещь за другой: кардиган, блузку, юбку по колено. Мое имя продолжало раздаваться в воздухе, теперь монотонно, едва различимо, то ближе, то дальше, то первая его половина, то вторая, обе с одинаковым нажимом. В ответ я произнес ее имя, но не мог выдавить из себя ничего, кроме шепота, и, наверное, она его не услышала, потому что не повернулась на звук и не перестала звать. Когда я подошел на расстояние вытянутой руки, она сняла нижнее белье, и туман словно немного рассеялся, потому что я отчетливо видел ее тело, молочную кожу, бархатные ягодицы в капельках влаги, вызванные прохладой мурашки, бежавшие по бедрам.

– Элисон, – прошептал я, так близко, что она точно должна была услышать.

Я потянулся к ней, но вместо того, чтобы обернуться, она сделала несколько шагов вперед, в волну. Бездумно я двинулся за ней и ровно в тот момент, когда она собиралась нырнуть, схватил ее за руку. Она начала отбиваться, но я крепко держал ее за предплечье. Она извивалась в воде, пыталась вырвать руку, дернула плечом, обнажив правую грудь с маленьким красновато-коричневым камешком соска, и вдруг откинула с лица волосы, и я увидел, что передо мной не Элисон, а юная девушка, которой я бы дал от пятнадцати до девятнадцати лет. Ее почти можно было назвать красивой. Пока я изумленно смотрел на нее, ее кожа начала менять цвет, приобрела сначала серый, потом грязный илистый оттенок, а глаза, смотревшие на меня снизу вверх, из небесно-голубых стали мутного цвета зеленых речных водорослей. На одном виске зияла рана от какого-то тупого предмета или от удара о камень, в черной глубине, как в патоке, скрывались жемчужные желтые секреты. Распластавшись в воде передо мной и не отрывая от меня глаз, она улыбнулась, а затем зашлась беззвучным смехом, и вода с примесью гнили сочилась из ее ноздрей и уголков рта. И хотя я ослабил хватку, ее рука, холодная и твердая, как мокрый камень, нащупала мое запястье и до боли сжала. Я понял, что она задумала, всего за секунду до того, как это произошло, и девушка скрылась под водой, увлекая меня за собой.

Холод сковал меня по рукам и ногам. Я открыл глаза во мгле и на мгновение не почувствовал разницы с тем, каково было на суше, охваченной туманом, пока не попробовал вдохнуть. Вода была тяжелее воздуха, она совсем не пропускала свет, но ощущение замкнутого пространства и слепого замешательства осталось прежним. Я хаотично двигал конечностями, выпустил немного воздуха из легких, а потом в скоплении пузырей передо мной и вокруг меня начали проступать выбеленные лица, словно бы детские. Длинные щупальца волос покачивались в медленном танце, а глаза были широко раскрыты и мертвы, но каким-то образом они видели меня, они меня знали. Я закричал и почувствовал громкую вибрацию собственного голоса в груди и гортани, но на меня со всех сторон давила вода, пронизанная человеческим шепотом. Мне до боли хотелось сделать вдох, но меня держал океан, и я дергал ногами, извивался, изо всех сил стараясь выбраться, всплыть на поверхность и вдохнуть. Я зажмурился и почувствовал, как разум покидает меня, как мной начинает овладевать безумие, но внезапно вернулся обратно в реальность. Я лежал навзничь на песке и смотрел пустым взглядом в белый простор вокруг себя. Постепенно ко мне вернулся слух, я услышал тяжелое прерывистое дыхание. Плач. Не мой, а Элисон. Протянув руку, я почувствовал, как она берет мою ладонь в свою. Потом она приблизила ко мне лицо, чтобы я мог ее увидеть. Я позволил ей себя поцеловать и помочь мне подняться, и мы стояли рядом в мокрой насквозь одежде, и нас так сильно трясло, что мы оба чувствовали дрожь в костях друг у друга.

– Что с тобой стряслось, Майк? Как ты оказался в воде?

– Я же просил тебя подождать, – выдохнул я.

Она убрала волосы от лица, я увидел у нее на щеке грязь или песок, попытался большим пальцем стереть их и только потом догадался, что это не грязь, а ссадина.

– Я так и хотела сделать, – ответила она. – Хотя мне не улыбалась мысль даже о нескольких минутах одиночества. Но кто-то прошел мимо меня в тумане. Какая-то фигура или тень. Я точно не знаю. Прошла очень быстро, но я не успела рассмотреть детали. Я была уверена, что это Мэгги. Теперь же эта уверенность ослабла. Я окликнула ее, но она исчезла так же внезапно, как появилась, остался только звук удаляющихся шагов по длинной траве. Вот я и пошла следом. А что еще мне было делать? Когда я дошла до пляжа, туман немного рассеялся, и она предстала передо мной. Девушка. Не Мэгги, но девушка, похожая на ту, которую ты описывал. Она стояла лицом к океану среди камней, обнаженная, точно как ты тогда рассказывал, ее волосы были распущены.

– Ладно, – произнес я, – давай возвращаться.

– Куда?

– К машине. А потом в Корк. В Дублин. Куда угодно, только бы подальше отсюда. Господи, как же я промерз.

– А как же Мэгги?

– Мэгги здесь нет. Даже если с ней все в порядке, сюда она не вернется. Дом разрушен. Поспрашиваем в деревне. Может быть, кто-то из местных помог ей выбраться. Будем надеяться, они хоть что-нибудь знают.

– Как ты оказался в воде, Майк? Что ты увидел?

– Ты разве не слышала, как я тебя звал?

– Кажется, слышала. Но туман был таким густым. Майк. Прошу тебя. Расскажи. Что ты увидел?

– Забудь, – ответил я. – Просто давай уедем отсюда.

Она взяла меня под руку, и мы стали подниматься по тропе, помогая друг другу. Наступил вечер, время, когда быстро меняется свет. Белизна сгустилась, и туман почему-то стал более мягким и податливым. Едкий запах гари продолжал отравлять каждый вдох, но мы терпели и шли вперед, строго придерживаясь тропинки и стараясь не оступиться. Когда очертания коттеджа снова проступили перед нами серым пятном немного справа, мы взяли влево и обошли его по широкой дуге. И даже тогда ощущение угрозы, исходящей от него, было подавляющим. Пока мы проходили мимо, Элисон попыталась бросить последний взгляд на дом, но я не дал, я закрыл обзор своим телом. Потому что она и так уже видела слишком много. Точнее, мы оба. А еще потому, что мне было страшно. Окна выбило из-за высокой температуры, и с обеих сторон от дверного проема зияли черные дыры. Я нарочно не смотрел в сторону дома, не сомневаясь в том, что увижу, если рискну взглянуть на него хотя бы один раз. Это будет Мэгги в оконном проеме, молчаливая и изувеченная морально и физически, измазанная сажей, провожающая нас взглядом. А в другом окне – мужчина, уже знакомый мне. Учитель. Я не смотрел, потому что в этом не было необходимости. Там царило безумие, и я уже успел отведать его. Я знал, что они так и останутся там навсегда, и точно так же в некотором смысле они всегда будут со мной. Будут наблюдать, улыбаться. Будут ждать. Я прижал руку Элисон к себе и ускорил шаг, мечтая скорее сбежать.

* * *

В сумраке и тумане Аллихис выглядел городом из загробного мира. Свет дня еще не до конца потух, но витрины магазинов и окна домов уже зажглись, как и немногочисленные уличные фонари, которые возвышались над покатой улицей огненными оранжевыми факелами. Не было видно ни гор, ни полей, ни океана, ни единого намека на них, и все же какие-то незримые нити объединяли это пространство в цельное полотно.

Поскольку было еще рано, в пабе царила тишина. За маленьким круглым столом возле неразожженного камина сидела молодая светловолосая пара, кажется, немцы, если верить звучанию их тихого разговора. Ухмыляющийся молодой человек с узким худым лицом прижимался к девушке, которая, явно не смущаясь тем, что играет главную роль в этой паре, просматривала стопку фотографий. У барной стойки на высоком стуле сидел пожилой мужчина в пальто и кепке со сложенными на груди руками и закрытыми глазами. Он или спал, или просто думал о жизни после полпинты стаута и рюмки чего покрепче в промежутке. Мы шагнули через порог и остановились в центре паба, но никто не обращал на нас никакого внимания, пока третий мужчина, коренастый тип средних лет, не принес со склада большой красный пластмассовый ящик с бутылками. Он прошел мимо, скользнул за стойку бара, поставил ящик на пол и только потом повернулся к нам.

– Чем могу вам помочь? – спросил он дребезжащим голосом, который, наверное, не раз менялся за долгие годы, но в конце концов стал хорошо ему подходить. Потом он осмотрел нас сверху вниз, Элисон с особенным вниманием. – Там что, снова дождь? Боже мой, что за погода, никакого покоя нет.

– Вы не могли бы рассказать нам про вчерашний пожар? – спросил я, и старик слева от нас открыл глаза. Я точно знал, что если бы в тот момент обернулся, то увидел бы, что и немецкая пара смотрит на нас.

– Про какой еще пожар?

– В паре миль от трассы, – ответила Элисон. – В коттедже. Это…

– Я знаю тот коттедж. Но про пожар не в курсе.

– Там живет наша подруга. Мэгги Тернер. Она художница. Возможно, она вам знакома. Она переехала в начале лета, сделала в доме большой ремонт. Мы только что оттуда, дом полностью разрушен. Камни еще горячие, чувствуете, как от нас пахнет гарью? Мы обеспокоены. Мы пытались ее искать, но туман такой густой. Надеемся, здесь кто-то что-то знает.

Бармен смотрел по очереди на каждого из нас.

– Вчера ночью не было ветра. Туман установился поздно вечером. Густой и мутный, как вода в колодце. В таком тумане могло быть не видно дыма. Но я знаю женщину, про которую вы говорите. То есть я ее видел. Да и все здесь видели. Нечасто и не в последнее время, но в первые пару месяцев после того, как она сюда перебралась, она часто заходила выпить кофе. Наверное, всякий раз, когда приезжала за покупками или на почту. Иногда она просила воспользоваться телефоном. Хорошая девушка. По крайней мере, мне так показалось. Всегда была погружена в себя, но при этом приветлива. Улыбалась. Вы говорите, ее зовут Мэгги? Да, кажется, она. В любом случае имя мне знакомо. Она англичанка, да? Я запомнил это. По акценту понял. Робкая, но симпатичная девушка.

– Не такая уж и робкая, судя по всему, – пробормотал в свой стакан старик за стойкой, – раз решилась поселиться в том доме.

Я подошел к нему ближе.

– Что вы имеете в виду?

Он поднял на меня взгляд и сразу отвел, но я успел заметить проблеск белого воротничка у него на шее. Священник. Возраст трудно определить, но жизнь его явно потрепала, на щеках темно-красные пятна, подвижный рот не перестает двигаться даже в состоянии покоя.

– Уединенный дом. У воды. Оторванный от всего. Это неподходящее место для молодой женщины, я бы так сказал. Да и вообще ни для кого, если вам интересно мое мнение. Коттедж Учителя. Все в округе знают эти истории, и многие могут поклясться именем Иисуса Христа, что они исключительно правдивы. Но ваша подруга не первая, кто попал под очарование этого места. И, возможно, не последняя. Тот дом на многое способен.

– Байки, – фыркнул бармен и подмигнул немецкой паре. Кто-то из них издал невнятный смешок. – Один из лучших способов скоротать дождливый вечерок. Слова служителя церкви я, конечно, не то чтоб оспаривал, но…

– Говори что хочешь, Джиммин. – Священник не отрывал взгляда от стакана. – Но я многое повидал на своем веку. Меня туда на аркане не затащишь с ночевкой. И уж точно не в одиночестве. Да и тебя, поверь мне, тоже. Можешь возражать, если я не прав, но я поставил бы на то, что ты откажешься. Все это не просто байки.

Он по-прежнему не поднимал глаз и, кажется, чего-то ждал. Возможно, читал про себя молитву. Потом он медленно потянулся за стаканом, поднес его ко рту и осушил одним глотком. Бармен стоял с холодной улыбкой на лице и, когда стакан вернулся на стойку пустым, снова наполнил его почти до краев.

После этого разговор особенно не клеился. Мы с Элисон тоже выпили виски, который в нас влили едва ли не насильно, без намека на воду, чтобы его разбавить, или на необходимость оплаты. Я ограничился парой маленьких глотков, зная, что мне предстоит сесть за руль. Сам алкоголь несильно на меня подействовал, но жар, обжегший рот и гортань, помог унять дрожь. Я пытался хотя бы вкратце рассказать, что произошло, но из меня сыпались обрывочные, почти бессмысленные фразы, и никто из присутствующих в баре не только не подбодрил и не успокоил меня, но даже и глаз на меня не поднял после того, как я закончил. Я знаю, как, должно быть, звучали мои слова, но также знаю, что именно увидел в глазах старика у стойки и – пусть и не столь явно – в глазах бармена, когда упомянул девушку на скалах. Мы с Элисон стояли рядом, потягивая виски, в мокрой одежде, с которой океанская вода капала на каменные плиты пола, а когда наши стаканы опустели, я положил сырую банкноту на стойку бара, мы пробормотали слова прощания и ушли. Говорить больше было не о чем, разве что друг с другом. Тем временем на улице стало совсем темно, городок был тих и неподвижен. Мы забрались в машину, включили обогреватель на полную мощность и несколько минут молча сидели в салоне. У меня было такое чувство, будто я пытаюсь очнуться ото сна, который никак меня не отпускает. Потом я завел мотор и медленно поехал вдоль побережья на северо-восток, обратно к Каслтаунберу. Элисон оставалась в машине, а я заглянул еще в три паба, пока наконец не нашел работающий телефон-автомат и не позвонил в полицию. Я оставил свои данные, объяснил, как со мной связаться, и заявил и о пожаре, и о том, что пропал человек.

Так все и закончилось.

Вернувшись в Дублин уже поздно ночью, мы по очереди приняли самый горячий душ, который можно себе представить, после чего без сил упали в постель в объятиях друг друга. Я проснулся первым примерно через семь часов. В окна спальни стучался робкий солнечный свет. Было не рано и не поздно, мне ничего не снилось, по крайней мере, я не запомнил никакого сна. Элисон еще спала, закинув на меня руку и бедро под одеялом. Я пробежался кончиками пальцев по деликатным изгибам ее тела, по позвоночнику с его ямками и косточками, по прохладным пластинам ее ребер, гладким, как сложенные крылья, лопаткам. Со всей нежностью я поцеловал ее, пока она не улыбнулась мне сквозь сон и не ответила на мой поцелуй, и в следующие два часа мы не позволяли ничему помешать нашей близости, никаким непрошеным мыслям, ничему, что могло бы разрушить так упорно воздвигаемое нами здание. Когда через несколько дней настало время прощаться, я не хотел уезжать. Элисон плакала, и я едва сдерживал слезы. Что-то во мне навсегда изменилось.

Часть III

Все это произошло девять лет назад. В каком-то смысле давно. Целую жизнь назад, если считать мерилом времени жизнь нашей дочери Ханны. Теперь я вспоминаю о том, что случилось, не каждую неделю и даже не каждый месяц. Как я говорил в самом начале, жизнь благосклонна ко мне, и я могу сказать, что счастлив. Ханна заполняет собой наши дни, она прелестный ребенок. Каждый раз, когда она меня видит, ее лицо озаряется особым светом, и сердце мое тает. Я знаю, что, скорее всего, так будет не всегда, что в семнадцать лет девочки иногда становятся совсем иными, чем были в семь. Но пока у нас все замечательно. Я совсем не скучаю по миру искусства и по городской жизни. Такое ощущение, что я много лет существовал с огромной дырой внутри, с пустотой, масштаб которой до конца осознал только тогда, когда она заполнилась. В этом смысле я вечный должник Элисон. Иметь то, в чем нуждаешься и чего хочешь, а также знать, что у тебя это есть, – наверное, самое точное определение удовлетворенности жизнью.

Но иногда наступают моменты, когда для меня будто бы прекращает вращаться земля. Обычно это происходит, когда нужда гонит меня в уборную или в кухню за стаканом воды и я вынужден вылезать из постели глубокой ночью или когда я отправляюсь на утреннюю прогулку до деревни и обратно, послушно исполняя рекомендации врача. То есть когда я один. Именно тогда воспоминания овладевают мной, а вместе с ними приходят и вопросы. Я уже не ищу ответов, я принял, что иногда их просто невозможно найти. Да и девять лет – солидный срок.

Тело Мэгги так и не было найдено. Полиция исследовала обстоятельства возникновения пожара и быстро исключила вариант насильственной смерти. Следы грызунов подкрепляли версию о том, что крысы прогрызли проводку либо на чердаке, либо в стенах, и соломенная кровля, особенно после долгого жаркого лета, могла загореться от возникшей искры. Это был наиболее логичный сценарий, на который указывали все вещественные доказательства. По мнению экспертов, температура в доме могла достигнуть очень высоких значений, толстые каменные стены сыграли роль котла, но при этом жара явно не было достаточно для того, чтобы расплавить кости. Беглого взгляда хватило, чтобы понять, что Мэгги не было в доме в момент возгорания, но пятеро специалистов все же потратили почти целый рабочий день, перебирая золу с тщательностью, буквально граничащей с безумием. Они знали, что искать, знали, что остается от человека после пожара. Хотели удостовериться. И после их поиска никто больше не сомневался в том, что Мэгги в доме не было.

К концу первой недели после ее исчезновения в траве в центре круга из камней, про который она мне рассказывала, был найден грязный и мокрый кардиган, и это сначала внушило всем надежду на положительный исход поисков. Кардиган тщательно изучили на предмет обнаружения следов золы, но результаты оказались спорными, и все согласились, что могло случиться одно из двух: либо Мэгги забыла его там еще до пожара, либо все стерли дождь и ветер.

Я часто разговаривал с полицейскими, чтобы обрисовать им, в каком состоянии находилась Мэгги, по крайней мере, насколько я сам мог его понять. Таких разговоров случилось никак не меньше пяти за пару недель. Мы садились в служебном буфете всякий раз с разными парами офицеров из одной и той же четверки (трое мужчин и одна женщина), пили плохой чай или еще более отвратительный кофе из тяжелых белых кружек с темными от старой заварки стенками. Это были разговоры не слишком формальные, непринужденные, без наводящих вопросов или неблаговидных намеков, без инсинуаций или попыток переложить на меня часть вины, но все это были беседы с должностными лицами, где все детали фиксировались в блокнотах и позднее могли перекочевывать в журналы документации или даже полицейские компьютеры. Мне было все равно. Я все рассказывал – и рассказывал добровольно. Говорил себе, что эти люди – представители закона, что они знают, как отделить зерна фактов от плевел моих бессвязных речей, и имеют представление, что дальше делать с этими фактами, даже если мне это неизвестно.

Они слушали, один офицер всегда сидел напротив, другой сбоку от меня. Особенно внимательна была женщина, широкоскулая, лет тридцати на вид. Что-то выдавало в ней сельское происхождение, а каштановые волосы были коротко острижены, как у коллег-мужчин. Такая прическа даже выгодно смотрелась с фуражкой. Она или один из ее коллег постоянно кивали в знак одобрения, пока я заново переживал свои поездки в Аллихис. Иногда я замедлял темп речи, замечая, что они записывают какую-то деталь в блокнот, инстинктивно желая помочь, но чаще всего предпочитал не поднимать на них глаз, потому что малейшее изменение в выражении их лиц заставляло меня мысленно возвращаться к только что сказанной фразе и думать, что еще важное я упустил и продолжаю не замечать. Когда мне удавалось опустить глаза, речь бежала быстрее и легче, никто не сомневался в ее правдивости. Мысли лились потоком, я беспорядочно вспоминал новоселье и наше прекрасное времяпрепровождение до спиритического сеанса. Хорошее, плохое, незабываемое. Описания моего возвращения в коттедж через несколько месяцев резко контрастировали с легкими и приятными впечатлениями о первой поездке, но я чувствовал, как мои слушатели подавались ближе, предполагая, что именно здесь может таиться ключ к разгадке. Я водил кончиками пальцев по тонким волокнам деревянного стола и рассказывал о том, в каком состоянии я нашел тогда коттедж, какие потрясение и ужас я испытал, когда обнаружил Мэгги на пляже в таком отстраненном настроении и неопрятном виде. Тогда я не осознавал, разве что на глубинном уровне, который до поры до времени можно было игнорировать, что это последний раз, когда я видел ее. Я пересказывал им наши разговоры без малейшей самоцензуры, уверенный, что слова хранили какую-то особую ценность, какой-то намек, который помог бы найти объяснение произошедшего. Утаил я только то, что лежало за пределами логики и объективности, а именно мимолетные проблески неведомого и дурные предчувствия.

Мне было приятно, что офицеры полиции проявляли ко мне сочувствие и в какой-то степени понимали, как глубоко задело меня исчезновение Мэгги, но в то же время я чувствовал в их поведении определенную отрешенность. Я принес несколько фотографий, какие-то примерно пятилетней давности, другие сделала Элисон на том новоселье, и полицейские некоторое время передавали их друг другу, после чего наконец выбрали одно фото для распространения в средствах массовой информации. В этом снимке действительно был пойман характер Мэгги: молодая девушка повернулась к камере, на губах еще не погасла яркая улыбка, волосы убраны назад, лицо озаряет невидимое волшебство этого мира. Они выбрали хорошее фото, и все же мне стало ясно, что их взгляд был поверхностным, что они не пытались или активно противились тому, чтобы глубоко вникнуть в суть фотографии, по-настоящему понять человека, который улыбался им с глянцевой бумаги. Но причины такого поведения стали мне ясны сразу же, как только я обратил на это внимание.

Розыскные дела стали печальным, но неизбежным фактом современной жизни. По стране каждый день насчитываются десятки пропавших людей. Нелепая и невероятная цифра для Ирландии с ее относительно малочисленным населением. Некоторые не хотят, чтобы их искали. Многих находят мертвыми, кто-то сам лишает себя жизни, другие становятся жертвами насильственных действий. Обычно критическими считаются первые сорок восемь часов после исчезновения. Позже шансы на положительный исход стремятся к нулю. Работа над делами с такой безжалостной статистикой требует холодного ума и сердца. Одного только числа пропавших в сводках достаточно, чтобы с дистанции сошли все, кроме самых крепких, и личное отношение к делам такого рода равноценно самоубийству.

Процедура от встречи к встрече отличалась не так уж сильно. Мы виделись раз пять-шесть, и я рассказывал, а они слушали, прихлебывая чай, наблюдая за мной, и подмечали то, что им казалось достойным внимания. К сожалению, такого в моих рассказах было немного. Они разослали ориентировку по Мэгги и сначала сообщили о ее возможном психическом состоянии полицейским участкам в радиусе ста миль от места пожара, а затем, после того как история появилась в газетах, радиус поиска расширился до масштабов всей страны.

Из Ванкувера прилетела Розмари, сестра Мэгги. Она долго не давала этой истории затухнуть. Она умела взаимодействовать со средствами массовой информации так, как мы с Элисон не могли: разговаривала с журналистами, давала интервью на радио и даже организовала размещение постеров с фотографией Мэгги на витринах магазинов. Но что-то в ее лице, какое-то искреннее изумление выдавало ее полный отказ не только принять то, что случилось, но и поверить нашим словам. В спокойные моменты, сидя в баре в лобби отеля со второй или третьей рюмкой водки, она смотрела на нас с Элисон и на Лиз, которая иногда приходила с нами, как человек, ожидающий, что мы сейчас признаемся в колоссальном розыгрыше. Она, конечно, знала Мэгги лучше всех, но все же в каком-то смысле ее младшая сестра оставалась для нее незнакомкой, потому что Мэгги невозможно было узнать до конца. Мэгги всегда существовала словно бы в другом измерении, всегда наполовину в комнате рядом с тобой, а наполовину где-то еще, всегда витала в облаках. Розмари настаивала, что нам была известна только малая ее часть, снова и снова повторяла эти слова, чтобы мы поняли и приняли их в расчет. Я услышал за этими словами отчаяние, твердое желание опираться на логику – все это помогало Розмари оставаться собранной и сильной. Но из личного опыта я знал, что такие барьеры – всего лишь временная мера защиты. И в конце концов усталость сломила Розмари, и из ее глаз полились слезы, и их поток невозможно было остановить.

Сначала в участок поступило несколько сигналов о том, что похожую женщину видели в разных местах. Особенно полицию заинтересовал один из них. Это случилось ближе к концу второй недели после исчезновения Мэгги. Звонок поступил после передачи по национальному радио. Человек сообщил, что меньше часа назад видел женщину, подходящую под описание пропавшей, в дублинском Феникс-парке. Чуть за тридцать, рост примерно сто шестьдесят сантиметров, худощавая, длинные темные волосы, неаккуратный внешний вид, явно плохо понимает, где она. Звонок проверили, следов мошенничества не было обнаружено, но после досконального двухчасового прочесывания парка полиция пришла к выводу, что женщина была опознана ошибочно.

Ближе, чем в тот раз, к обнаружению Мэгги мы уже не подходили.

* * *

Время шло. Дни складывались в недели, и наконец поиски начали сворачиваться. Какое-то время расследование еще худо-бедно продвигалось и оставалось открытым, но растущая стопка новых случаев исчезновения людей означала, что нашему скоро вынужденно присудят статус менее приоритетного. Это расстраивало всех причастных к делу, но все всё понимали. Скорбь заслуживает уважения, но колеса жизни продолжат вращаться при первой же возможности – либо забирайся в кузов, либо останешься далеко позади.

В самом начале ноября в Лондоне я увидел кое-что такое, от чего у меня в жилах застыла кровь. Лондон был не тем городом, где мне хотелось бы находиться, но меня связывали с ним обязательства, и я чувствовал, что у меня нет выбора. Стоило мне приземлиться, как работа поглотила меня с головой. Сделки, оставшиеся незавершенными, новые картины, которые нужно было выставить и продать… Все всё понимали, но никто не понимал по-настоящему.

Тем холодным снежным днем через пару дней после Хэллоуина, о котором я хочу рассказать, я был в районе улицы Пикадилли, ехал в такси куда-нибудь пообедать с одним из давних клиентов, который прилетел из Мадрида только ради того, чтобы переговорить со мной. Его интересовала покупка как минимум одной последней картины Мэгги, а может быть, и нескольких.

Сначала я даже и не думал расставаться с ними, но через несколько часов после того, как принес их домой, понял, что оставаться в моей квартире им категорически нельзя. Их близость наполняла меня буквально необъяснимым ужасом. Я повесил некоторые из них в гостиной, и квартира сразу потемнела, как будто они высасывали из всего окружающего жизнь. При этом они идеально смотрелись у меня на стене, как будто их писали специально для моего интерьера. Я часами сидел в гостиной и старался не смотреть на картины, но не мог противостоять этой тяге. Той ночью мне снились самые жуткие кошмары. Проснувшись, я помнил только отдельные фрагменты, но на каком-то чувственном уровне знал, что там были кровь, крики и гомерический смех. В том сне присутствовала Элисон, и я либо видел, как с ней делают страшные вещи, либо делал их сам. Хуже того, я получал от этого удовольствие. На следующее утро, прежде чем вскипятить воду на чай, я снял картины со стен, завернул их в льняные простыни и запер в гардеробной.

Мы попали в пробку, в чем не было ничего необычного для времени между полуднем и часом дня в Лондоне. У меня с собой была газета, я просматривал статьи, глубоко не вчитываясь. А потом я поднял взгляд и в окне увидел Мэгги. Она стояла посреди толпы, но не двигалась, как камень на пути быстрого потока. Она не улыбалась и не шевелилась, просто следила глазами за тем, как мое такси скользит мимо.

Меня накрыла паника, своим криком я так напугал водителя, что он ударил по тормозам, и меня с силой отбросило на спинку кресла. Я выпрыгнул из машины, когда она еще не прекратила движение, сильно подвернул лодыжку и едва не попал под фургон доставки, который на большой скорости ехал в противоположном направлении, но, когда я наконец оказался на тротуаре, Мэгги там уже не было. Я ее не видел. На улице было людно, но все же я двинулся наперерез толпе, на каждом шагу морщась от боли, но вглядываясь в лица, мучительно ища ответа.

В конце концов меня нашел водитель такси. Отчасти, несомненно, он беспокоился, что я не оплачу проезд, хотя мне показалось, что он еще и искренне волновался за меня и мое самочувствие. По крайней мере, до какой-то степени. Это был мужчина моего возраста, может быть, чуть старше, по имени Альберт, невысокий коренастый выходец из одной из стран Карибского бассейна, с глазами глубокого карего оттенка, тяжелыми веками и суетливым ртом, в котором поблескивал нижний левый клык, немного искажавший симметрию лица, когда он разговаривал или вздыхал. На его лице и в широко раскрытых глазах читалось напряжение, в нем было что-то смутно дерганое, то ли от любопытства, то ли от отчаяния, как будто ему недавно довелось испытать некое страдание, которое еще не успело до конца стереться из памяти. Даже если он сам не заметил ничего из ряда вон выходящего, смотрел на меня он явно с пониманием того, что я что-то увидел.

Он помог мне дойти до такси, которое поспешно припарковал в неположенном месте, частично заблокировав выезд из переулка, так что череда ползущих мимо машин сигналила нам и злые физиономии неслышно бранились через лобовое стекло, а я не мог придумать ничего лучше, как пожимать плечами, глядя на одних, и игнорировать других. Я сел в салон и объяснил водителю, что увидел одну знакомую, но он уселся вполоборота ко мне, не заводя мотор, и ждал продолжения. И я рассказал ему. Многое, но не все. Рассказал достаточно. Он был одет в белую рубашку с короткими рукавами, в ноябре в таких слишком холодно, а его лицо и крупные руки были сочного каштанового цвета. Мои слова проваливались в какую-то яму. Когда водитель положил руку на подголовник соседнего кресла, я заметил бледное переплетение шрамов на внутренней стороне предплечья вплоть до запястья.

– Вы ищете, – в конце концов произнес он. – А пора прекратить. Иногда лучше не искать. Лучше не видеть.

Конечно, он был прав, но рана на сердце была еще свежа.

Затем, примерно пять недель спустя, я начал ощущать боль в груди. Сначала я пытался ее игнорировать. Элисон должна была приехать ко мне на Рождество, и я хотел, чтобы наша встреча прошла безупречно. Оглядываясь назад, я понимаю, что, скорее всего, осознавал, что проблема существует и она реальна, но тогда было проще от нее отмахнуться, списав на симптомы недавнего стресса. Правда заключается в том, что мы мало думаем о собственной смертности, особенно когда средний возраст по-прежнему кажется не более чем чьей-то неприятной выдумкой. Наверное, мы не можем себе этого позволить, особенно если надеемся продолжать функционировать на привычном нам «нормальном» уровне. Мы стараемся не обращать внимания на признаки конца, который ожидает каждого из нас, по крайней мере, до тех пор, пока не возникнут серьезные предупреждения в форме резкого прострела в плече и шее, мгновенного онемения конечности, тупой боли, наполняющей гортань, омертвения и опустошения, подобного тому, что ощущаешь, когда хочешь плакать, но не можешь. И все же все мы справляемся привычными способами. Для меня таким способом всегда было подольше засидеться на работе, постепенно сводя на нет кипу накопившихся задач в течение двенадцати–, а то и пятнадцатичасового рабочего дня. Так я пытался убедить себя, что после приезда Эли нам с ней ничто не будет мешать. Работы было много: звонки, электронные письма, счета-фактуры, посещения галерей, встречи с владельцами галерей, художниками, покупателями, – но так мне было легче, потому что мне нужна была деятельность, нужен был этот бесконечный бег с препятствиями.

Поскольку сначала мои проблемы со здоровьем ограничивались покалываниями в области сердца, я решил, что это естественная реакция на травму, которую нанесло мне исчезновение Мэгги. Я сам себе поставил диагноз «стрессовое расстройство с эффектом отсроченного шока». Но в течение следующих пары дней и ночей боль стала обостряться, пока я, наконец, не испугался настолько, чтобы обратиться за медицинской помощью.

Врач был очень худой, очень молодой с виду индус, одетый в белый халат поверх не подходящих друг другу по цвету серо-зеленых свободных брюк и клетчатой рубашки. Он тщательно осмотрел меня, потом сел за стол сбоку и начал что-то писать в нелинованном блокноте. Не поднимая на меня глаз, он сообщил, что я стою на грани сердечного приступа. Так и сказал: на грани. Одного этого слова было почти достаточно, чтобы вывести меня из равновесия. Если я подождал бы еще хотя бы день, могло быть слишком поздно. Но важнее всего в тот момент было стабилизировать мое состояние. Кровяное давление становилось опасным. Он протянул мне сложенную пополам бумагу, но это был не рецепт для аптеки, а направление в больницу, и меня отправили ожидать в приемной, пока врачи совершали нужные звонки и искали место в палате.

Все происходит мгновенно. Жизнь может измениться быстрее, чем упадет подброшенная монетка. Многое из того, что ждало меня дальше, больше походило на сон. Я помню больничную койку, тишину в абсолютно белой комнате, снег с дождем, летящий в стекла. Я помню, как очнулся после аортокоронарного шунтирования и увидел у своей кровати Элисон, ее умытое слезами лицо и неестественно растянутые уголки губ, она держала меня за руку так, словно я был воздушным змеем и мог бы улететь, стоило ей ослабить хватку, от малейшего ветерка. Помню, как лежал ночами без сна, желтый свет из коридора просачивался под дверь палаты, а я был уверен, что для меня больше не наступит утро, был уверен, прислушиваясь к шагам где-то вдалеке, что отпущенное мне время близится к концу. В такие моменты я пытался не думать о Мэгги, но мне казалось, что она всегда рядом, где-то на границе пространства, вне поля моего зрения, но наблюдает за мной, и ее можно увидеть, если мне повезет достаточно быстро повернуть голову в правильном (или неправильном) направлении.

* * *

Мои проблемы со здоровьем повлекли за собой необходимые изменения в стиле жизни. Но еще более серьезным последствием стало то, что мы с Элисон сосредоточились на действительно важных для нас вещах. С того момента наша преданность друг другу укрепилась. Когда меня выписали из больницы, прямо накануне Нового года, Элисон уже уютно обосновалась в моей квартире. Она сказала, что за галереей присматривает пара ее друзей, а она будет присматривать за мной. Позже, как-то ночью, она добавила, что я тогда сильно ее напугал. Она лежала рядом со мной в темноте и, кажется, боялась шелохнуться. Она была почти уверена, что потеряет меня. До этой ночи Элисон относилась ко мне так, словно я развалюсь на части от одного прикосновения. Признаюсь честно, ко мне самому закрадывались подобные мысли. Мне казалось, что малейшее переутомление представляет для меня угрозу. Но этой ночью я понял, что я не хрупкое существо. Да, мне кое-что пришлось пережить, но я же выжил. И если я пока еще неокончательно здоров, то скоро точно поправлюсь. Время исправит неверные шаги. И я не сломаюсь. Я прочистил горло, посмотрел в темноту и спросил, выйдет ли Элисон за меня замуж. Сначала она молчала, несколько секунд я даже думал, что она уснула, но потом почувствовал, как сбилось ее дыхание, и понял, что она плачет. «Хорошо», – сказала она, когда нашла в себе силы ответить.

Так у нас все и сложилось. Элисон продала галерею за сумму, которая производила неплохое впечатление, если получить ее наличными, но после полной оплаты ипотечного кредита у нее на руках остались лишь незначительные карманные деньги. Я сбавил обороты на работе, снял с себя часть обязанностей и готовился к полному уходу на покой. У меня были накопления, да и пенсию мне предстояло получать едва ли не в две трети зарплаты, так что на жизнь нам точно хватало. Не на королевскую, конечно, но кому на самом деле нужна королевская жизнь?

Сначала нашим домом продолжала быть моя квартира, которая была достаточно большой для двоих и отвечала нашим нуждам, но потом, примерно через год или полтора, путешествуя по Корнуолльскому побережью, мы оказались в Саутвелле и увидели дом, в котором теперь живем и который, кажется, был построен специально для нас. До цивилизации от него можно было дойти пешком, но все же он находился в сельской местности. Низко нависающее небо, лесные массивы, раскинувшиеся внизу морские виды – все это внушало нам чувство, что весь мир состоит из нас одних и того, что мы видим, а больше в нем ничего не существует. А еще морской воздух, должно быть, добавлял нашим отношениям пыла, потому что к концу второго года жизни здесь Эли забеременела, на что мы оба втайне надеялись, но чего ни один из нас по-настоящему не ожидал: для нас как-то само собой разумелось, что наше время уже позади.

Детали с годами стираются. Важные моменты необязательно забываются, но теряют остроту и очарование. Жизнь, сам процесс проживания жизни гораздо интереснее. Но и до сих пор случаются ночи, когда я лежу без сна рядом со спящей Элисон или сижу за кухонным столом, потому что хочу почитать книгу и попить чай, не желая ее беспокоить, и думаю о том, как близок я был к смерти, как витиевато пришлось сложиться звездам, чтобы встать на мою защиту. Если бы я остался в постели в тот день и не пошел к врачу, если бы продолжал убеждать себя, что боль всего лишь последствие моего переутомления и с ней можно разобраться при помощи пары таблеток снотворного, то, искренне верю, жизнь могла бы незаметно меня покинуть. В квартире, где я был совершенно один. Понимание того, что мое сердце могло бы разорваться и некому было бы подержать меня за руку или услышать мои сдавленные крики о помощи, не дает мне забыть о своей болезни и является одной из главных причин, почему я стараюсь не рисковать и не пью снотворное даже теперь, спустя девять лет после операции. Это лотерея. И однажды я в ней уже выиграл.

Нам с Элисон легко друг с другом. Кажется, так было с первого дня. Бывают у нас и трудные дни, как у каждой семейной пары, но это не главное. Удовлетворенность, как я говорил выше, – это слово, которое лучше всего описывает нашу совместную жизнь, и это чувство стало только глубже после рождения Ханны. Мы семья, мы живем ради друг друга. Так и должно быть. И поскольку мне так повезло, к своему стыду, должен признаться, что со временем я все реже и реже возвращаюсь мыслями к Мэгги. Конечно, я ее не забыл; благодаря ей мы с Элисон нашли друг друга, и она всегда была очень важным для меня человеком, слишком дорогой подругой, чтобы бесследно исчезнуть из моей жизни. Воспоминания легко всплывают на поверхность, и, хотя они иногда пробуждают улыбку, в них обязательно прячется печаль, которая способна высосать свет даже из самых ясных и радужных дней. Но я уже много лет ни с кем о ней не разговаривал, даже с Эли. Не совру, если скажу, что ее краски выцвели и померкли и ей просто не осталось места в моих ежедневных разговорах. Возможно, если бы я умел молиться, она не уплыла бы от меня на такую глубину, а может быть, это и к лучшему, что я не умею. Ведь теперь у меня совсем другие обязанности.

* * *

Как я уже рассказывал, наш дом построен на покрытом лесом участке земли с небольшим уклоном площадью примерно в акр. Благодаря естественному ландшафту задняя половина дома приподнята чуть выше, а из небольшой кухни и зимнего сада открывается поразительный вид на океан. Его гладь нарушает разве что россыпь коричнево-черных островков. Океан дышит, кровоточит на закате и меняет кожу тысячу раз на дню. На востоке полуостров слегка загибается, на этом месте виднеется причал, за которым снова длинной грядой вырастают желтовато-белые скалы. Нам принадлежит неплохой участок возделываемой земли, значительную площадь которого занимает газон, но имеется и достойных размеров огород. Урожай он приносит в основном летом: салат, лук и капусту; плюс несколько гряд картофеля, который мы выкапываем ближе к осени.

Я слежу за газоном и подстригаю его, по большей части по привычке, а еще из любви к порядку, что, наверное, некоторым образом характеризует меня как человека. Примерно через сорок или пятьдесят шагов от края газона начинается лес, густая роща ольхи, берез и карликовых дубов, которая защищает нас от сильных океанских ветров. Кто-то из прошлых владельцев проложил между деревьями тропу, которая соединяет дом с пешеходной дорожкой вдоль побережья, но, несмотря на то что их намерения, насколько я понимаю, носили исключительно практический характер, эта тропа сквозь лес со временем приобрела особый романтический флер. Она узкая и извилистая, легкий ветерок с океана тихонько шепчется с кронами деревьев – не захочешь, а возьмешь свою возлюбленную за руку и поведешь на прогулку. Местные часто говорят о нашей рощице, она стала частью здешнего фольклора, и я понимаю почему. Конец долгого и ленивого летнего дня, поздний свет красного заката пробивается сквозь полог из листьев, а ты идешь бок о бок с любимой, и соловей распевает свою песню. Не могу представить другого такого места на земле.

За пределами этой рощицы на расстоянии каких-то нескольких ярдов от края скалы бежит пешеходная дорожка, но густые заросли шиповника служат защитной стеной естественного происхождения, и Ханна может спокойно играть там без особого присмотра. Она любит лес, любит везде лазить и строить шалаши, пытается по пению и оперению определять птиц. Ей нравится наблюдать, как осенью листья меняют оттенки, и собирать их с земли, когда они опадают, чтобы отнести букет в школу. Сейчас она приближается к тому возрасту между нежным детством и высокомерным цинизмом, свойственным раннему пубертату, когда все краски мира ярко вспыхивают. Природа завораживает ее: пауки и их паутина, молочно-белые крабы размером с монетку, которые то прячутся в норках на берегу, то, наоборот, выскакивают оттуда, какофония мелких звуков, что сопровождают человека каждый день и проявляются тогда, когда он позволяет себе на секунду остановиться и замолчать.

Она может все выходные проводить на улице, играть, исследовать, воображать, мечтать, и, даже когда идет дождь, Ханна прячется под крону деревьев и не прекращает свои занятия. На самом деле дождь даже добавляет игре что-то новое, новые запахи и звуки.

Но сегодня перед обедом, после двух очень сухих и спокойных недель в апреле, ливень полил сплошным потоком и загнал Ханну с улицы домой. Еще одно воскресенье. Боже, как же дурачит нас время. Когда я вспоминаю, что воскресенья в моем собственном детстве, казалось, длились бесконечно, меня поражает, какими быстротечными могут быть годы, как они укладываются слоями друг на друга, и до любого момента в прошлом можно дотянуться в своей памяти без особого труда.

Элисон в кухне готовила бутерброды. С сыром и солеными огурчиками, такие у нас в семье пользуются безоговорочным успехом. Я сидел в кресле возле окна в гостиной, лениво просматривал какой-то журнал. Должно быть, я услышал, как открывается задняя дверь, и повернулся на звук поспешных шагов Ханны. Девчонки шести-семи лет обычно предпочитают бегать, а не ходить, а дождь всегда достаточная причина перейти на бег, если кому-то вообще нужны причины. Но я знал, еще до того, как она оглянулась, что дело не только в дожде.

Первым делом я инстинктивно подумал про лес, решил, наверное, что там может кто-то скрываться, кто-то чужой. Саутвелл – место безопасное, но теперь нигде нельзя чувствовать себя совершенно безопасно. Прошли те времена. Мы все смотрим новости и знаем, каких чудовищ носит земля.

Из-за ливня мир за окном казался размытым, все стало серого цвета, лес невдалеке приобрел нездоровую бледность скелета. Я провел рукой по стеклу в дорожках дождя, но, разумеется, ничего не изменилось.

Ханна зашла в гостиную и посмотрела на меня широко раскрытыми, полными неуверенности глазами. Я видел, что она что-то обдумывает, прорабатывает у себя в голове, и в какой-то момент почувствовал, что дочь вот-вот что-то скажет, но она промолчала, через полминуты отвернулась и села на пол перед телевизором. На экране с выключенным звуком шли гонки на ипподроме в Ньюмаркете. Ханна следила за бегущими галопом лошадьми до самого конца гонки, а я смотрел на нее и ждал.

– Пап?

– Да, милая.

– А розыгрыш – это всегда весело?

Она сидела не шевелясь, растрепанные волосы соломенного цвета потоками спадали на спину и узкие плечи. Голос казался спокойным, но за этим чувствовалось усилие, и в конце фразы я все же расслышал в нем дрожь.

– Не всегда, – ответил я. – Иногда они бывают забавными, иногда остроумными, а иногда просто злыми.

– Я так и подумала.

На экране женщина, одетая по-зимнему, хотя зимы уже и в помине не было, и с микрофоном на длинной ручке, брала у кого-то интервью – как я понял, это был жокей выигравшей в забеге лошади, на удивление пожилой мужчина в розово-зеленом костюме. Забрызганное грязью лицо с ястребиными чертами не выражало особой радости по поводу победы.

– Мне кажется, кто-то пытается меня разыграть, – сказала Ханна и, обернувшись, посмотрела на меня через плечо. – И это злой розыгрыш.

– Что случилось?

Она немного подумала.

– Ничего особенного. Я просто кое-что слышала. Чей-то голос.

– Какой голос?

Дочка пожала плечами.

– Даже не знаю. Просто голос. Но такой, будто кто-то потерялся, например, в тумане. Женский голос. И он звал тебя.

– Меня?

– Да, она кричала твое имя. Майк. Так я слышала. И не один, а много раз подряд.

– Ты уверена?

– Не знаю.

– На свете много кого зовут Майк. Может быть, это кто-то звал ребенка на пешеходной тропе вдоль побережья?

– Я же говорю. Это была та женщина.

– Какая женщина? – спросил я, пытаясь говорить спокойно и не сорваться. – Ты ее знаешь?

– Она выходит на тропинку. Иногда стоит на краю леса. Как ее зовут, я не знаю. Но видела ее фотографию. В мамином ящике. Она со мной не разговаривает, но точно меня видит. Думаю, она знает, кто я. Иногда я играю, поднимаю голову, а она стоит. И смотрит. И другие тоже.

Сердце колотилось так сильно, что я чувствовал его у себя в горле. Мне резко перестало хватать воздуха.

– Другие? – прошептал я, когда смог найти в себе силы, и перевел взгляд на окно, на лес, лежащий невдалеке. Если бы не дождь, который лил сплошной стеной, было бы совсем тихо.

– Девочка, чуть постарше меня. С длинными черными волосами. И высокий мужчина в черном. Они молчат и стоят немного подальше, у нее за спиной. – Дочь тихонько прочистила горло. – Они меня пугают, – добавила она шепотом.

Я выбежал на улицу. За несколько секунд дождь промочил меня до нитки, а потом кроны деревьев зонтом защитили меня. Я оказался в клетке. Мое дыхание было громким, дождь настойчиво шумел в листве, как гремучая змея, но все кругом было неподвижно. Я огляделся и пошел по дорожке, пока деревья не расступились и передо мной не возникли пешеходная туристическая тропа и скалы. Я был совершенно один, докуда хватало глаз. Море передо мной слилось с небом, они превратились в одну серую колышущуюся массу, которая стирала все очертания и с виду казалась тихой и безобидной, пока гигантская волна не разбивалась о скалы где-то внизу, за зарослями шиповника.

Эпилог

Сегодня мы только и можем, что сидеть до поздней ночи и пытаться понять, что происходит. Элисон плачет. Я открыл бутылку приятно состарившегося односолодового виски, которую берег для особого праздничного события или момента, когда без виски будет не обойтись. Кажется, такой момент настал. Став отцом, я отрекся от крепких алкогольных напитков, но успеваю опустошить уже все длинное горлышко бутылки, когда меня наконец пробирает целебный жар, и то слегка.

– Неужели это правда происходит? – спрашивает Эли.

Мы разожгли камин и выключили весь свет. Эли сидит и рассматривает огоньки завороженно, будто в трансе. Тени танцуют на ее освещенном желтом лице, широко открытые глаза блестят. Я вижу, что она плакала.

– Думаю, да, – говорю я. – Как иначе воспринимать слова Ханны?

– Она ведь могла что-то подслушать, так? По случайности?

– Не понимаю как. Мы много лет об этом не разговаривали.

– Тогда это просто совпадение. Семья на прогулке. Может быть, мы просто сгущаем краски, дорисовываем то, чего нет.

Я пожимаю плечами и одним глотком допиваю свой виски. Потом начинаю считать про себя, прежде чем обновить. Досчитав до двадцати пяти, я беру в руки бутылку и наливаю себе еще.

– Что, по-твоему, это значит, Майк?

– Думаю, они чего-то хотят. И от них не отвязаться.

– Господи боже мой.

– Да уж.

– И она слышала голос. Твое имя.

– Знаю. Но искали они не меня, нет.

Мы замолкаем, и есть в этой тишине нечто зловещее. Я сижу на месте, а потом не выдерживаю, поднимаюсь и начинаю ходить по дому. Свет везде выключен, но у меня есть ощущение, что яркого света я боюсь сейчас сильнее, чем тьмы. Ведь в темноте я, возможно, не увижу того, кто меня поджидает. Я медленно поднимаюсь по лестнице, стараясь не скрипеть ступенями. Дверь в спальню Ханны закрыта, и я несколько секунд стою, прижавшись к ней, прислушиваюсь к тишине, затем опускаю ручку и приоткрываю дверь на несколько сантиметров. В комнате горит ночник-торшер, который отбрасывает на потолок светящиеся звездочки и полумесяцы. Дочка спит на боку поперек кровати. Она сбросила одеяло во сне, и ее раскинутые ноги в пижамных штанах тянутся к углам матраса. Шторы задернуты, они полностью закрывают вид на лес и воду, и я этому рад. Я тихонько захожу в комнату, снова укрываю ее одеялом и наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в лоб. Ханна шевелится, морщит нос, но не просыпается.

Внизу Элисон наполнила мой стакан виски почти до краев и пьет из него. Я не объясняю, где я был, и ей не нужно спрашивать.

– Мне холодно, – говорит она, а потом опускается на пол и придвигается ближе к огню.

Я не сразу, но сажусь в свое кресло. Единственные звуки, которые нас окружают, – это тихое потрескивание дров в камине и сухое тиканье часов. Снова наступает полное молчание, оно оглушает, и я впускаю его, зная, что бороться бессмысленно. Затем на меня обрушивается желание спрятаться, я тянусь за бутылкой виски. Вдалеке кто-то кричит. Я привык к крикам чаек и убеждаю себя, что это снова они. Элисон, неготовая к сомнениям, сидит не поднимая глаз.

* * *

Жизнь, в которой ты не понял чего-то важного, не стоит того, чтобы жить. Я потратил долгие годы на попытки похоронить в сердце произошедшее в Аллихисе, но эти воспоминания как мертвое тело в болоте. Для них время остановилось, я помню все до мельчайших, как угольная пыль, деталей, и они готовы вспыхнуть и загореться снова после времени, проведенного во тьме. Прошлое не хочет оставаться в прошлом.

Когда я начал вспоминать свою историю, я, кажется, надеялся найти какое-то объяснение. Но под повязкой оказалась одна лишь рана. Мы тогда по глупости открыли какую-то тайную дверь, выпустили на волю сущность с неуемным аппетитом. Нечто чудовищное.

Прошло девять лет, и я почти забыл о случившемся, наверное, рассчитывая, что мы заплатили высокую цену и оставили все в прошлом. Но сбежать окончательно невозможно, и мы с Элисон зря остановили свой бег. И теперь они, кажется, снова нашли нас.

Ханна говорит, что слышала, как меня зовут по имени, и я ей верю, но, по-моему, она неправильно все поняла. Думаю, на самом деле меня не звали, а предостерегали. И это пугает сильнее всего. Потому что это нечто уже здесь, и от него не сбежать. Я уже многое потерял, но мне еще есть что терять – и немало.

Поэтому я боюсь.

Благодарности

Книги обязаны своим появлением на свет многим людям, каждый из которых вносит в них свой мелкий, но очень важный вклад.

Эту историю я носил в сердце много лет и даже десятилетий, но только после нашей с Чжан Иньтай поездки по полуострову Беара в 2011 году я нашел способ ее рассказать. Поэтому, если бы не Чжан, не было бы и «Дома смерти». Я обязан ей многим – и этой книгой тоже.

Другие также внесли существенную лепту. Кто-то помогал поддерживать огонь, кто-то своей верой подталкивал меня вперед в те моменты, когда моя уверенность в своих силах таяла без следа: Пит Даффи, Ронни Макгинн и Билли Маккарти, товарищи по ремеслу и соседи по дому для писателей Rambling House; Энн Риордан, Эмма Тернбулл, Дениз и Джон Джулиано, Клиодна Линч, Джулия, Флориан, Валентин, Хельмут и Кристин – замечательная семья Шванингер, Сильвия Поттер, Джек Пауэр, Шоко Каненари, Эмилио Хосе Бономе Арес, Ясемин Язиджи, Седа Пексен и Айсу Эрден. Глубочайшей и искреннейшей благодарности с моей стороны заслуживают Мартин Маккарти и Брайан Уэлан, мои друзья-писатели, чье мнение я ценю исключительно высоко. Именно они читали рукопись и подбадривали меня тогда, когда другие оставались равнодушны.

Это само собой разумеется, но я все же скажу, что семья – моя главная опора. Мартин, Кейт и мой лучший друг Лиам, в последнее время чаще всего вызывающие у меня улыбку; Айрин, Янн и Джазз, проживающие все мои истории вместе со мной; и, разумеется, мои родители, Лиам и Реджина, самые щедрые люди, которых я знаю, люди, которые скрепляют нашу семью и помогают двигаться вперед, даже когда мы спотыкаемся.

Но что важнее писательства (а для меня писательство – это обычно самая простая часть), так это жизнь. И если перефразировать слова великого Криса Кристофферсона, именно жизнь – самая трудная вещь. Эта книга обязана своим появлением на свет моему агенту и подруге Светлане Пиронько из агентства Author Right Agency, которая отстаивает мои интересы.

Я также обязан отметить участие в моей судьбе Совета графства Корк (и особенно Шинейд Доннелли из библиотечного отдела, которая всегда оказывала мне большую поддержку) и поблагодарить за писательскую стипендию 2015 года, позволившую мне уделить время исключительно обдумыванию идеи, что давно не давала мне покоя, и воплощению ее на бумаге.

И наконец, искренняя благодарность сотрудникам O'Brien Press / Brandon Books, особенно редактору, заваленной по самую макушку работой терпеливой Иде ни Лири, которая умудрилась уместить мои слова в такую красивую книгу. Особое спасибо Майклу О'Брайану, который видит в моей работе то, что я надеюсь в нее вложить.

Content

Билли О'Кэллахан
Дом смерти

Пролог

Часть I

Часть II

Часть III

Эпилог

Благодарности