Лора Перселл

Корсет

Copyright © Laura Purcell, 2018

© А. А. Нефедова, перевод, 2025

© Серийное оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Иностранка®

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Иностранка®

* * *

Посвящается Стеф

О вы, которых жизнь тепла так и легка,

Вы, грязной нищеты не ведавшие люди, —

Вы не бельем прикрыли ваши груди,

Нет, не бельем, но жизнью бедняка.

Во тьме и холоде, чужая людям, свету,

Сиди и шей с склоненной головой…

Когда-нибудь, как и рубашку эту,

Сошью сама себе я саван гробовой.

Но для чего теперь я вспомнила о смерти?

Она ли устрашит рассудок бедный мой?

Ведь я сама похожа так – поверьте —

На этот призрак страшный и немой.

Да, я сама на эту смерть похожа.

Томас Худ. Песнь о рубашке[1]

1. Доротея

Блаженной памяти матушка учила меня семи телесным делам милосердия: накормить голодного, напоить жаждущего, одеть нагого, принять странника, утешить больного, навестить узника и похоронить умершего. Почти всё из этого мы делали с ней, пока она была жива. Когда же пришел ее час, мы с папой похоронили ее, так что и этот пункт можно было вычеркнуть из списка.

Из всех семи дел милосердия я до некоторых пор не отваживалась только на одно: посетить томящихся в тюрьме. Женщины моего круга имеют возможность раздавать еду и одежду бедным, но вот тюрьма… Нам просто некого навещать там!

Однажды за завтраком я попыталась заговорить об этом с отцом. Сказала ему, что по завету мамы хотела бы проявлять милосердие и таким образом. Но мои слова, горячие и неловкие, повисли в воздухе вместе с облачком пара, что поднимался из носика заварочного чайника. Я до сих пор хорошо помню, как папа сузившимися глазами взглянул на меня поверх утренней газеты:

– Благотворительность – это не состязание, Доротея. А эти дела милосердия… вовсе не обязательно делать все семь.

– Да, сэр. Но мама говорила…

– Ты же знаешь, твоя мать была очень… – Он на миг опустил взгляд на газету, подыскивая слово. – У нее были довольно странные религиозные взгляды. Не стоит принимать близко к сердцу то, что она говорила.

Несколько мгновений мы молчали, уставившись на другой конец стола, где пустовал ее стул.

– Мама была паписткой [2], – продолжила я, старательно намазывая тост маслом. – И я совсем не стыжусь этого.

Мне кажется, если бы я даже грязно выругалась в его присутствии, он покраснел бы не так сильно. Его лицо прямо побагровело.

– Я не позволю тебе шляться по тюрьмам! – прокричал он. – И, что бы там ни говорила твоя мать… я твой отец! Ты была и останешься протестанткой! И кончено!

На самом деле, слово отца никогда не было для меня законом. Достигнув совершеннолетия, я унаследовала от матери приличную сумму, которой могла распоряжаться по своему усмотрению. А отец и слова поперек не смог мне сказать, когда я жертвовала из этих денег на благоустройство тюрем.

Тюрьмы, равно как и мамин католицизм, манили меня, как все запретное и опасное. Я участвовала в попечительских советах женских тюрем, организовывала комитеты помощи заключенным Ньюгейта [3] и покупала брошюрки об Элизабет Фрай [4].

Не могу сказать, что благодаря этой деятельности я снискала признание в свете, зато обзавелась целым кругом новых друзей – в основном сочувствующих угнетенным старых дев и жен пасторов. Гораздо более достойные люди, чем расфуфыренные зазнайки, которых отец прочил мне в подруги.

– Как же ты найдешь себе достойную партию, – сокрушался он, – если все время таскаешься по тюрьмам в компании своих безумных благодетельниц?!

– Я вовсе не дурна собой, и у меня есть довольно внушительное приданое от мамы, а если мужчина настолько глуп, что его смущает мое увлечение благотворительностью, значит, он просто не достоин меня.

Папе было нечем крыть, как всегда.

Два года назад Женское благотворительное общество Оакгейта затеяло новый проект: разобрать старый покосившийся сарай, служивший местом заключения, и построить на его месте новую тюрьму. Вот он – мой шанс! Когда женское крыло тюрьмы было готово, Общество решило, что благородным леди будет полезно навещать женщин-заключенных и вести с ними душеспасительные беседы. Естественно, я вызвалась в числе первых.

Я посетила многих несчастных в этой тюрьме. Отчаявшихся, брошенных всеми, жаждущих хоть какого-то утешения. Но никогда я не встречала таких преступников, как она.

Тем утром я кормила Уилки – моего кенара, – когда мне принесли известие от главной надзирательницы тюрьмы о том, что у них появилась новенькая. Я сразу поняла, что речь идет о самом страшном преступлении – убийстве. Сердце сильно забилось от волнения, я приказала подать карету и уже на бегу схватила шляпку и перчатки.

По мере приближения к зданию тюрьмы я нервничала все сильнее, так что даже во рту пересохло. Поистине, никогда не знаешь, чего ожидать от убийцы. Раньше мне казалось, что за каждым убийством стоят серьезные причины: разбитое сердце, месть за смерть родителей, жестокий обман или шантаж. Но это заблуждение. Убийства зачастую совершаются по гораздо более прозаичным мотивам, а иногда даже и вовсе без них.

Я помню миссис Блэквуд, которая утверждала, что «не топила этих милых сладких деток – это они пришли и утопили детей, заставив смотреть на весь этот кошмар». Помню мисс Дэвис, которая говорила, что никогда не держала зла на того молодого темнокожего и вообще ничего не имеет против таких, как он, но, увы, он должен был умереть, ибо ей было предначертано принести его в жертву. Но самым жутким был, пожалуй, случай миссис Рен.

– Да, я убила своего мужа.

– Он бил вас?

– Нет!

– Изменял?

– Что вы! Никогда!

– Тогда что плохого он вам сделал?

– Он совершил ужасное!

Выяснилось, что ему не понравилась ее стряпня. Причем он сказал об этом всего один-единственный раз. Но этого миссис Рен хватило для кровавой расправы над мужем.

– Любая на моем месте поступила бы так же! – заявила она.

Поведение этих женщин могла бы объяснить разве что френология [5]. Как она утверждает, жажда убийства заложена в некоторых от рождения, о чем свидетельствует особое строение черепа. Если не принять вовремя меры или если возникают воспаления определенных органов – убийство становится неизбежным. Напрасно общество игнорирует столь важную науку. Если бы черепа этих женщин исследовали еще в детстве, убийства, возможно, удалось бы предотвратить правильным воспитанием и обучением. А у взрослых деформация мозга зашла уже слишком далеко. А если мы уже не можем изменить натуру этих несчастных, как же мы спасем их души?

На горизонте показалось новое здание тюрьмы. Выбеленный камень сверкал на солнце, даря надежду на раскаяние и искупление. Еще не законченное мужское крыло стояло в лесах, сквозь которые просматривались контуры стен и оконные проемы. Круглые окна женского крыла, напоминающие иллюминаторы, делали все здание похожим на огромный пароход. К железной ограде жались молодые деревца. Когда они подрастут, внутренний дворик станет тенистым и зеленым. Все это производило обнадеживающее впечатление и вселяло мысль о том, что, может быть, не все еще потеряно.

Сторож отпер ворота – новенькие, они открылись почти беззвучно, без скрипа и скрежета. Пока я выбиралась из кареты и оправляла платье, подошел смотритель и вписал мое имя в книгу посетителей. Потом появилась одна из надзирательниц и повела меня по уже хорошо знакомым выкрашенным известью коридорам. И вот я в кабинете главной надзирательницы.

Как только я вошла, она поднялась из-за стола мне навстречу. При этом на кожаном поясе что-то звякнуло. Это была связка ключей, которые совсем не походили на ключи от мрачного узилища – новенькие и блестящие, как и все здесь. В кабинете надзирательницы пахло деревом и известкой.

– Мисс Трулав, вы точны, как всегда, – она вежливо поклонилась, звякнув ключами.

– Конечно, мэм. Сгораю от нетерпения увидеть вашу новенькую.

Лицо надзирательницы приобрело не вполне понятное мне выражение, но совершенно точно без всякого намека на улыбку. Эта женщина казалась воплощением казенного учреждения: неопределенный возраст, правильные, но совершенно заурядные черты лица, монотонный голос.

Форму ее черепа разглядеть было весьма затруднительно, так как на голове у нее сидел кипенно-белый накрахмаленный чепец. Если бы непременно нужно было что-то о ней сказать, то я, пожалуй, предположила бы, что не очень-то ей нравлюсь. Правда, она никак не выказывала этого, так что предположение основывалось скорее на интуиции, чем на конкретных фактах.

– Мисс Трулав, пожалуйста, будьте предельно осторожны с ней. Она действительно крайне опасна.

От этих слов у меня по телу побежали мурашки.

– Вы сказали, она здесь за убийство?

– Да-да, именно.

– Жестокое и кровавое?

– Нет. – Она поджала губы, но голос ее не изменился. – Коварное. Убила свою хозяйку, у которой состояла в прислугах. Убивала постепенно, день за днем.

Значит, это не убийство в порыве гнева. Меня так и подмывало спросить, как именно она это сделала, но я сдержалась, хоть и с большим трудом. Главная надзирательница не такая, как я: она не пытается докопаться до истинных мотивов преступления и уж точно не надеется на раскаяние преступника. Ее задача просто кормить и одевать этих женщин. Похоже, она отказывает им в наличии души.

– Горничная? Сколько ей?

– Вот это как раз самое ужасное. Ей всего шестнадцать.

Боже, совсем ребенок!

Я никогда не имела дела с ребенком-убийцей. Но тем лучше для моих изысканий! У меня будет возможность изучить строение еще не окончательно сформировавшегося черепа и посмотреть, развились ли до конца те самые участки, что отвечают за преступные наклонности.

– Как ее зовут?

– Рут Баттэрхэм.

Какая звучная фамилия! Словно кулак, разрезающий воздух.

– Не проводите ли вы меня в ее камеру?

Главная надзирательница молча направилась к выходу из кабинета.

Некоторое время мы шли по коридорам с чистыми и гладкими полами, пока не остановились около одной из огромных железных дверей. Какая она внушительная – а за ней ведь всего лишь ребенок! – промелькнуло у меня в голове. Эмалевая табличка на двери была пока без надписи: Рут поместили в эту камеру совсем недавно и еще не успели написать ее имя и вынесенный приговор.

Главная надзирательница открыла смотровое окошечко в двери. Затаив дыхание, я заглянула внутрь.

Я всегда буду помнить ее именно такой, какой увидела тогда. Она сидела на краю своей койки, полностью одетая. На коленях у нее лежал толстый просмоленный канат. Сильно ссутулившись, Рут склонила голову набок, так что я не могла точно определить, какого она роста, но на первый взгляд казалось, что не выше среднего. Темные кудри падали ей на виски. Ее, как и других заключенных, перед помещением в камеру коротко остригли. Такая мера защищала от паразитов и придавала преступницам вид кающихся грешниц. Но на облике Рут Баттэрхэм это почему-то сказалось ровно противоположным образом: оттого что ее волосы окутывали голову густым темным облаком, она стала больше похожа на дьяволицу, чем на полную раскаяния грешницу. Поэтому сразу рассмотреть строение черепа мне не удалось. Возможно, увеличена шишка убийства над ухом, но, чтобы понять это, мне нужно ощупать ее голову. Возможно, она даже позволит сделать это.

Весь ее облик излучал какое-то спокойствие. Она перебирала пеньковую веревку, и пальцы ее при этом двигались очень размеренно. Руки девочки казались довольно мускулистыми, но в них не чувствовалось устрашающей силы – обычные руки человека, зарабатывающего свой хлеб физическим трудом.

– Вы, наверное, хотите поговорить с ней? У нас давно не было убийц. С тех пор как повесили мисс Смит. – Главная надзирательница не стала дожидаться моего ответа и зазвенела ключами, открывая дверь.

Девочка подняла голову мне навстречу. На меня внимательно смотрели два темных глаза, обрамленных пушистыми ресницами. Ее руки отпустили веревку, которая с шумом соскользнула на пол.

У меня перехватило дыхание: как она могла так спокойно заниматься своей работой, понимая, что, возможно, именно такая веревка прервет ее жизнь?

– Баттэрхэм, это мисс Трулав. – Главная надзирательница тяжело вздохнула, что я тут же посчитала выражением некоей неприязни ко мне. – Пришла тебя навестить.

Я опустилась на единственный имевшийся в камере стул. Одна из его ножек была короче других. Мне пришлось подобрать подол.

Рут смотрела прямо в глаза, без наглости, скорее, с некоторым любопытством.

В какой-то миг я даже испытала что-то похожее на разочарование. Она оказалась на вид совершенно невзрачной, даже немного мужеподобной, с тяжеловатым подбородком и слишком широко расставленными глазами. Нос выглядел на удивление плоским. Как говорится, плоский нос – плоский ум. Но потом я подумала о том, что мысль об убийстве редко приходит в голову красивым и богатым.

– Я вас не знаю, – промолвила она.

– Еще нет, – улыбнулась я, хотя чувствовала себя довольно глупо.

Голос ее звучал совсем не по-детски. Он был даже каким-то грубоватым, и в нем сквозило усталое безразличие ко всему миру. От его тембра у меня почему-то снова пробежал мороз по коже.

– Я навещаю всех женщин в этой тюрьме. И в первую очередь тех, у кого нет родни.

– Ну, такая богачка, как вы, может позволить себе любой каприз. Даже это.

Она снова принялась за веревку и перевела взгляд на кружку, поднос и Библию, аккуратно разложенные на подоконнике. Ее пальцы с почерневшими от смолы ногтями и сгибами продолжали проворно двигаться.

– Да, я могу приходить и уходить, когда захочу. Но я здесь не для развлечения. Я пришла ради тебя. Пришла предложить утешение, насколько это возможно.

– Хм… – Она не поверила ни единому моему слову. Возможно, за свою короткую жизнь эта девочка никогда не знала доброго отношения.

– Я подожду за дверью, – сказала главная надзирательница. – Смотровое окошко открыто. Так что без шуточек, Баттэрхэм!

Рут не удостоила ее ответом.

Замок щелкнул – и я оказалась наедине с девочкой-убийцей.

Странно, но я никогда не видела преступниц, столь хорошо владевших собой. Взрослые женщины – та же Дженни Хилл – плакали у меня на плече или умоляли о пощаде. Но только не Рут. Она вовсе не походила на заплаканную девочку или ребенка, жаждущего материнского тепла. Рут продолжала теребить на коленях веревку, которая все больше становилась похожей на копну волос.

Она убивала свою хозяйку медленно, методично, день за днем…

Я содрогнулась. Не надо поспешных выводов. Не всегда тишина бывает зловещей. К тому же макушка Рут выглядела довольно широкой. Это было заметно, даже сквозь густые волосы. Возможно, у нее чрезмерно развит участок мозга, отвечающий за чувство собственного достоинства. Или она просто не понимает, что такое утешение. Как я могу ожидать от нее, что она обратится к Господу с искренним раскаянием, если никто никогда не проявлял к ней милости? Этой девочке нужно, прежде всего, понять, что значит друг. И возможно, я смогу им стать.

Я откашлялась:

– Надзирательница зовет тебя Баттэрхэм. Наверное, им так положено. Но я бы хотела обращаться к тебе по имени, которое было дано тебе при крещении. Можно я буду называть тебя Рут?

Она пожала плечами. При этом стало заметно, что платье ей тесновато.

– Как вам угодно.

– Ты знаешь, почему ты здесь, Рут?

– Я убийца. – Она сказала это без тени гордости. Но и стыда в ее голосе тоже не было.

Я молчала, ожидая продолжения. Но Рут просто продолжала молча теребить веревку. Она не пыталась ничего объяснить. И впадать в истерику от отчаяния она тоже, по всей видимости, не собиралась.

Это успокоило меня.

– И кого же ты убила?

Она насупила брови и моргнула несколько раз.

– О, наверное, довольно много людей, мисс.

Я была ошарашена, услышав такой ответ. Получается, были и другие жертвы, о которых не знает полиция?

Эта ее дурацкая веревка уже начинала меня раздражать, мешая сосредоточиться. Может, Рут просто не до конца понимает, в чем ее обвиняют? Я уже наблюдала случаи, когда тяжесть содеянного словно выдавливала, стирала из головы преступника память о совершённом преступлении. У Рут то же самое? Может, она сейчас бездумно, как попугай, повторила то, что ей сказали надзиратели? То, что она убийца, это ее или их слова? С большой осторожностью я стала расспрашивать девочку дальше.

– Правда? И ты сожалеешь о содеянном?

Она растянула губы в кривой улыбке, обнажив два желтых зуба:

– Ну… Да… Хотя… По-разному…

– Это как?! – выпалила я, от удивления непроизвольно подавшись вперед. – Ты считаешь, что можно раскаиваться сильнее или слабее? В зависимости от… чего?

– Ну, были люди, которых я не собиралась убивать. Сначала получилось случайно. – Ее голос впервые слегка дрогнул. – А потом… Я пыталась, пыталась остановить это – но было уже поздно. Этих людей мне искренне жаль… А еще… – Она запнулась и тяжело вздохнула.

– Что еще?

– Некоторых я действительно ненавидела.

Больше всего на свете мне хотелось в этот момент позвать главную надзирательницу. Ведь если девочка говорит правду, полиция знает не обо всех убийствах. Но «настучать» (выражаясь языком заключенных) на нее сейчас – значит потерять всякую надежду завоевать ее доверие. И тогда я уже не смогу обследовать ее голову и понять, кто же она на самом деле.

– То есть… В убийстве тех, кого ты ненавидела, ты не раскаиваешься? – постаралась аккуратно подытожить я.

Она смотрела на меня в упор своими огромными темными глазами:

– А вы как думаете, мисс?

Я была обескуражена, но во мне все еще теплилась надежда. Ведь если она говорит о ненависти, то это в каком-то смысле даже хорошо. Значит, она действовала в исступлении, а не с маниакальным хладнокровием, как я подумала вначале.

Рут смотрела на меня, а пальцы ее ловкими и умелыми движениями продолжали теребить веревку, отчего мне опять стало не по себе.

– Странно, что тебе дали такую грязную работу. Разве ты не предпочла бы вязать носки или шить рубашки? Думаю, я могла бы замолвить за тебя словечко главной надзирательнице.

На ее лице снова появилось какое-то слабое подобие улыбки.

– Надзирательница сама хотела отправить меня в швейную. Пришлось упереться, чтобы остаться в камере. Странно, правда? Они заперли меня здесь, обыскивают всех, чтобы мне, не дай бог, что-то не пронесли. А потом, как ни в чем не бывало, главная отправляет меня шить!

– Но почему бы и нет? Ведь шитье самое мирное и полезное занятие, разве нет?

Она снова криво улыбнулась:

– О, мисс!

– Что? Я не понимаю…

– Как раз в швейной я опаснее всего!

Может, она все-таки слегка не в себе? Я решила ничего не говорить главной надзирательнице о других убийствах, пока не подтвердится, что таковые действительно были. Если все это лишь плод воспаленной фантазии Рут, то главная будет потешаться надо мной за моей спиной.

– Что же опасного в шитье? Да, иглой или спицей можно уколоться, но это вовсе не смертельно. К тому же в швейной всегда присутствует надзирательница. Иголкой никого не убьешь, Рут!

Она уставилась на меня своими темными большими глазами и сказала:

– Правда?

2. Рут

Если бы я родилась мальчиком, всего этого никогда бы не произошло. Я никогда не взяла бы в руки иглу, никогда не познала бы своей силы, и жизнь моя сложилась бы совсем по-другому. У меня было бы гораздо больше шансов, что называется, выбиться в люди и, конечно, защитить свою мать. Но увы, я родилась девочкой, и мне было предначертано разделить судьбу всех девочек из бедных семей: я оказалась привязанной к своей работе, словно игла с продетой в ушко нитью.

Шитье – это как отдельная жизнь. Жаль, что никто этого не понимает. Игла мгновенно принимает на себя настроение того, кто взял ее в руки, а нить затем впитывает эти эмоции. Можно шить с нежностью, можно успокаивать себя шитьем, стежок за стежком, а можно шить с ненавистью. Шитье в ярости всегда оборачивалось для меня спутанными нитками и неровными стежками. Хотя шить в ярости тоже можно. Но лучше дождаться, пока она перейдет в ненависть. Медленную, расчетливую ненависть, тлеющую в кончиках сжимающих иглу пальцев, незаметную ни для кого, кроме тебя самой.

Говорят, ненависть – напрасное чувство, разрушительное и бесполезное. Но это заблуждение. Я овладела своей ненавистью и обратила ее в оружие. Но, мисс, судя по вашему лицу, вам это чувство совсем не знакомо?

Тех, к кому впервые испытал настоящую ненависть, запоминаешь на всю жизнь. Тех, кого ты была готова полюбить, если бы только они позволили. Но от их презрения ты съеживаешься, как платье под дождем. Они умеют показать, как ты выглядишь в их глазах – жалкой и омерзительной, так что самой сделается противно. Чтобы пробудить настоящую ненависть, нужен особый талант к жестокости.

Как у Розалинды Ордакл.

Выглядела она как настоящая фарфоровая куколка, с длинными белокурыми волосами, казалась гораздо взрослее всех остальных учениц и, естественно, была любимицей учителей. Я могла бы рассказать о многих гадостях, что она сделала мне в тот год, когда мне исполнилось двенадцать, в пансионе для девушек миссис Хоулетт. Но по-настоящему достоин упоминания только один случай.

Это произошло ранней осенью, когда дни уже становились короче.

Прозвенел звонок, и мы все высыпали на улицу, на студеный осенний воздух. Сквозь волны серых туч уже проглядывала луна, а на площади зажгли фонари. Я торопливо шла по мостовой, поглядывая, как девочки сворачивают на соседние улицы.

Возвращение домой из школы все обычно вспоминают как самые сладкие моменты школьных лет, но для меня эти моменты были самыми опасными. Я всегда шла быстро, постоянно озираясь и вздрагивая от каждого шороха. Иногда бежала, спеша как можно быстрее добраться до дома.

Напротив школы, на другом конце площади, начинался узенький переулок. Если у меня получалось быстро преодолеть его, я выдыхала, потому что дальше меня уже никто бы не тронул.

Обычно у меня это получалось.

Но не в тот день.

Розалинда уже поджидала меня там, прячась в тени. Увидев ее, я споткнулась и остановилась возле фонаря. Капор скрывал ее светлые волосы, а лицо под ним было жестким.

– Баттэрхэм!

Мне всегда нравилась моя фамилия, но она произносила ее своим похожим на розовый бутон ротиком так, словно это какое-то грязное слово.

В мерцающем свете уличного фонаря я разглядела за ней других девочек из пансионата.

– Пропустите меня! – взмолилась я.

– Ты босячка, Баттэрхэм, ты должна выполнять приказания, а не раздавать их!

В сумерках Розалинда казалась еще красивее, но это была какая-то устрашающая, дьявольская красота.

– Пропустите!

– Разве я тебе мешаю?

Ее грациозная фигурка не перегораживала проход полностью. Но за ней стояли остальные девочки, чьи глаза сверкали в темноте, как глаза крыс. Мне предстояло пробежать сквозь строй. Решусь ли я?

Я рванулась вперед в надежде пробиться между девочками, но Розалинда поймала меня, крепко схватив за талию.

– Неуклюжая, слабосильная! Я бы не взяла тебя в прислуги. И как ты будешь зарабатывать себе на пропитание?

Девочки сгрудились вокруг, плотно обступив нас.

Кто-то ударил меня по носу так сильно, что больно стало даже в горле.

Розалинда была права: тогда я не была сильной. Не могла выкрикнуть ей в лицо все то, что вертелось на языке. И уж тем более не могла вырваться из ее цепких рук.

Чьи-то руки дергали за лиф моего платья, я слышала, как рвется ткань.

– Ты не леди! Такая одежда не для тебя! Твое место в сточной канаве! Ты тварь, крыса вонючая!

Остальные девочки одобрительно загалдели. Сквозь дыры порванного платья сквозил студеный воздух, холодя тело.

– Вы только посмотрите! – с усмешкой бросила она девочкам. – Какая изящная шнуровочка! И как туго затянута! Она еще и модница у нас! У тебя никогда не получится благородный силуэт, Баттэрхэм! Для этого корсет должен быть с другими косточками. – Она все дергала за завязки на моей талии. – Вы только посмотрите на это! Дешевка! Это что, тростник? Или гусиные перья?

Я собрала всю свою волю в кулак и плюнула ей прямо в лицо.

В следующий момент я уже лежала на земле. Она повалила меня, и я довольно сильно ударилась щекой о мостовую. Не успела опомниться, как она уже поставила мне на грудь ногу, обутую в изящный сапожок с каблучком. Адская боль пронзила ребра.

– Видишь? Слабоват твой корсет!

Девочки сгрудились надо мной, отбрасывая зловещие тени. Вокруг вырос лес черных ног.

– Тростниковые косточки не годятся для корсета. Как думаешь, их легко сломать?

И все же ей пришлось попыхтеть дольше, чем она думала.

* * *

Когда я наконец поднялась и потащилась к дому, стало уже совсем темно и улицы опустели: ушли с рыночной площади и молочницы, и продавцы фруктов. Об их бойкой торговле напоминали только разбросанная повсюду кожура апельсинов да кучки навоза. Не было слышно ни криков мальчишек, ни скрежета колес. Только старьевщики сновали туда-сюда, и где-то ходил пирожник – его я не видела, но различала густой запах мясного пирога, смешивающийся с дымом от угля.

Повсюду на мостовой валялся мусор. Я брела прямо по этим отбросам, не разбирая дороги, и меня не покидало ощущение, что и мне место лишь на свалке. Отвергнутая всеми и ненавидящая весь мир, я шла, не разбирая дороги, по лужам, по лошадиному навозу, и каждый шаг отдавался болью в теле. Кожа стала липкой от холодной испарины, и на ней проступили крупинки соли, которые больно кололи меня под нижней рубашкой.

На мне был плащ. Он давно стал мне мал, но я сумела завернуться в него, чтобы хоть как-то прикрыться. Я не хотела, чтобы мама заметила следы ног на моем теле и изорванное платье. Но плащ не помогал скрыть хромоту. И я не могла сдержать стона каждый раз, когда острый край поломанной косточки корсета впивался в ребра. А капор просто тащила за собой, держа за оборванные кружева.

Если не удастся зайти незаметно в дом и быстро скользнуть наверх, придется обо всем рассказать родителям. Только не это! Это будет еще больнее, чем побои.

Наш домик был очень маленьким и скромным. Он ничем не отличался от соседних домов, тянущихся вдоль реки: три комнатушки на втором этаже, две на первом и уборная за домом. У многих нет и такого жилья. Я толкнула ободранную, давно не беленную дверь и вошла. Внутри было прохладно, но очень чистенько. Мама сидела у окна и шила в последних лучах заходящего солнца.

Вокруг нее всегда громоздилась куча отрезов разного материала: дешевого льна, батиста, кусочков муслина. Иногда казалось, что ткани высасывают из мамы цвета, с каждым днем добавляя седины и затуманивая голубизну глаз.

Я на цыпочках направилась к лестнице.

Мама не заметила меня. Она целиком и полностью сосредоточилась на своей работе. Я увидела, как она мастерски, слегка лизнув кончик нитки, с первого раза вдела ее в иголку.

И тут под моей ногой предательски скрипнула нижняя ступенька.

Мама подскочила:

– Рут?

Неловко поднявшись на ноги, она вгляделась в меня через завалы ткани.

– Что с твоим капором?

Может, я еще успею убежать наверх? Я попыталась подняться еще на ступеньку, но мама уже кинулась ко мне, разбрасывая куски ткани на своем пути.

– Да ничего с ним не случилось! – торопливо пробурчала я.

– Да? Не похоже! Сколько раз я говорила тебе беречь его?! У нас ведь нет денег на новый!

Почему она сокрушается только о капоре? Да меня всю по кусочкам собирать надо!

Она схватила меня за плащ и притянула к себе.

– Ну почему ты такая разиня и неряха? У меня совсем нет кружев на замену, да и времени на починку нет… Вот и носи теперь рваный, и пусть все смеются над тобой! Может, научишься бережно относиться к красивым вещам!

Это было уже слишком! Сначала эта унизительная трепка от девочек, а теперь еще и мама бранится! Я часто заморгала – глазам стало так больно, словно в них разом вонзили все мамины иголки и булавки.

– У меня никогда не будет красивых вещей. Никогда!

– Ты что такое говоришь, Рут? Это же был лучший…

– Нет! – крикнула я. – Все мои вещи уродливые! И сама я тоже!

– Уродливые?! – повторила мама сорвавшимся от возмущения голосом.

Но я заметила мелькнувшее на ее лице выражение, она не успела его скрыть. Я увидела в ее красных воспаленных глазах стыд. В глубине души она все понимала. Но произнесла совсем другое:

– Кто тебе такую глупость сказал?

Я снова зарыдала. Тогда я еще могла плакать.

– О, Рут!

Мама притянула меня к себе и крепко обняла. Проклятые косточки корсета опять впились мне в ребра. От этой боли и от родного запаха ткани и увядших розовых лепестков я расплакалась еще сильнее.

– Прости меня, девочка моя! Я же не знала… Кто это сделал? Девочки из школы?

Само собой разумеется, такого никогда не произошло бы с моей мамой: моей миниатюрной, изящной мамой. Я не унаследовала ее красоты со своими слишком широко расставленными глазами и тяжелым подбородком.

Я всхлипнула.

– Бедная моя девочка…

Мама достала надушенный платочек с монограммой в уголке – единственный оставшийся с прежних времен – и стала вытирать им мое лицо.

– Посиди здесь, поплачь, девочка моя. А я пойду принесу тебе ужин. – Она заправила мне прядь волос за ухо. – Не волнуйся, Рут, девочка моя милая, я починю твой капор. Мы что-нибудь придумаем.

Она посадила меня в кресло – залоснившееся и побитое молью, но лучшее в нашем доме. Не могу сказать, что мне было в нем очень удобно, ведь косточки сломанного корсета больно впивались в ребра. Мама положила мне на колени носовой платочек и исчезла на кухне.

Загремела посуда. Пытаясь хоть как-то отдышаться и успокоиться, я взяла носовой платок и стала водить пальцем по вышитой на нем монограмме.

Аккуратные, до боли знакомые родные стежки, уже почти выцветшая нить. Дж. Т. Джемайма Трассел. Так звали мою маму в девичестве. До того, как она встретила папу и пальцы ее стали шершавыми и скрюченными от постоянной работы с иглой и нитью. Я закрыла глаза и погладила монограмму на платочке в надежде, что каким-то чудесным образом это поможет мне стать такой же, как мама в молодости.

– Края я смогу аккуратно обметать, и будут как новые, – услышала я ее голос из кухни. – Кружева придется заменить, но я уверена, что в моих запасах найдется что-нибудь.

И снова звякнула посуда.

– Не так уж сильно твой капор и помят. Если хорошенько отутюжить и натянуть ткань, может, форма и восстановится.

Моя милая мама… Она просто еще не видела, в каком состоянии мое платье, ведь я так и сидела в плаще. Даже ей понадобится приложить немало усилий, чтобы починить это…

И вот она появилась в дверном проеме. На большом блюде мама несла несколько ломтиков хлеба и тонко нарезанный сыр. В другой руке у нее была чашка.

– Чай, моя девочка. Пей, тебе станет легче.

– Зачем такая роскошь? – испугалась я.

– Ничего, один раз можно.

Мама ласково забрала у меня платочек и подала чашку. Я взяла ее. Она была горячая, и моей ладони стало даже немного больно. Но эта боль была какая-то приятная, умиротворяющая.

Мы никогда не пили хороший чай, к которому привыкли вы, мисс. Продавцы чая бесцеремонные обманщики: они красят листья, подмешивают к ним траву… Но даже такой чай был для меня редким угощением.

– Знаешь, девочка моя, – мама подсела ко мне на боковину кресла, – на самом деле, виновата во всем я. Это я настояла, чтобы папа отдал тебя именно в эту школу, где учатся девочки из семей… более обеспеченных. Такие, какой я была в свое время. Следовало догадаться, что они непременно станут дразнить тебя. – Мама поджала губы, как делала всегда, когда шитье было особенно трудным. – Прости меня, Рут. Но тебе нужно научиться не обращать на них внимания. Они на самом деле очень глупые девочки, и им скоро надоест, и они найдут кого-то другого, чтобы издеваться.

Я сделала глоток чая и закрыла глаза, которые уже болели от слез.

– Мама, они ненавидят меня!

– Что еще за глупости? Конечно, нет! Рут, я знаю, о чем говорю, сама училась в школе. Девчонки постоянно травят кого-то. И отношения между ними меняются очень быстро: сегодня не разлей вода, а завтра уже козни друг другу строят. Вот увидят они, как ты прекрасно шьешь, – и будешь среди них настоящей звездой!

Я ничего не ответила, только еще плотнее закуталась в плащ.

– Так, ну теперь давай посмотрим, что можно сделать с твоим капором.

Я просто сидела, даже не притрагиваясь к ужину. В комнате становилось все темнее. От одной мысли о еде меня мутило, равно как и от мыслей о себе самой. Интересно, мои одноклассницы, эти жестокие и тщеславные девчонки, тоже сейчас ужинают? Я представила себе Розалинду Ордакл за обеденным столом: белоснежная накрахмаленная скатерть, изящный канделябр… Она грациозно заправляет за ушко свои белоснежные локоны и нарезает нежного лосося, отправляя в свой изящный ротик по малюсенькому кусочку. Если бы я могла унизить ее так же, как она унизила меня. Если бы я только могла… Взять бы свечу из этого серебряного канделябра и втиснуть между этих белых сахарных зубов. На глазах у всех. Вот тогда бы она узнала, что это такое – быть посмешищем для всех и сгорать от стыда.

– Не надо, мама! – воскликнула я, поставив на пол тарелку с нетронутым ужином. Кусочек сыра блеснул, как молодой месяц. – Если ты будешь чинить мой капор, не успеешь вовремя со всеми заказами.

И тут маму словно осенило. Она широко улыбнулась, не выпуская изо рта булавки.

– Может, ты пока поможешь мне с заказом от Метьярдов? – Она вынула булавки изо рта и положила их на боковину кресла. – Хочешь?

Ее лицо скрывала тень, и я не могла понять, серьезно ли она.

– А вдруг я все испорчу?

– Нет-нет, у тебя получится, я знаю.

С этими словами мама поднялась и пошла в другой конец комнаты.

У меня от страха похолодело в животе. Заказ от Метьярдов! Это же, что называется, святая святых! Лучшие ткани, которые ни в коем случае нельзя испортить. Миссис Метьярд заставляла маму платить за них вперед. Если что-то испортить или не уложиться в срок, придется выплатить штраф.

– Ты только посмотри, какая красота! Такой изящной вышивки у нас еще не было. Перчатки для невесты.

Мама бережно, еле дыша, положила мне на колени тончайший шелк, словно это было спящее дитя. Белоснежная основа, голубоватый уток [6]. Вдоль шва на большом пальце поблескивала тонкая серебряная нить. Очень красивые перчатки! У той, что их наденет в свой торжественный день, сердце будет колотиться на кончике каждого пальчика. Мама уже вышила на левой оранжевый цветок и начала вышивать рядом серебряной нитью веточку мирта.

– Вот смотри: я сама придумала рисунок. Просто вышей то же самое на правой.

У меня пересохло во рту, и я громко сглотнула. Еще секунду назад мне хотелось громить все вокруг. Но мама предложила мне направить энергию в другое русло – созидательное!

– Пойду помою руки, – еле выдавила я из себя.

Она никогда раньше не доверяла мне работу для Метьярдов. Я понимала, что мама идет на риск, доверяя мне столь важный заказ, только чтобы хоть как-то приободрить. Если я откажусь или сделаю что-то не так, она никогда больше не поручит мне такую работу.

Я пошла наверх, сняла плащ и с большим трудом высвободилась из лохмотьев, в которые превратилась моя одежда. То и дело морщась от боли, я натянула на себя новую нижнюю рубашку и платье с длинными рукавами и высоким воротом, чтобы мама не увидела синяки и царапины на моем теле, а потом спустилась вниз, где мама уже зажгла сальную свечу.

– Шелк довольно сложно удерживать в руках, Рут, он очень скользкий. А серебряная нить грубая, она застревает в ткани, с ней надо работать очень аккуратно.

– Хорошо, мама!

Я взяла в руки правую перчатку и устроилась поудобнее. Пару секунд – и серебряная нить вместе с шелковой перчаткой стали мне как родные. Чад от свечи разъедал глаза, распухшие от слез. Серебряная нить поблескивала в свете пламени. Я сощурилась, так что могла разглядеть лишь кончик иглы. А потом мои руки задвигались, словно сами собой.

Я все вышивала и вышивала, стежок за стежком, а в глазах стояли слезы. Мысленно я снова и снова переживала все события этого ужасного дня, вспоминала каждое гадкое слово, брошенное мне в лицо, каждый удар, каждый рывок за волосы.

А потом я стала представлять себе невесту, которая наденет эти перчатки: вот она стоит вся в белом и держит за руку того, кто готов поклясться ей в вечной любви и верности. У меня такого не будет никогда. Мне предстоит шить и вышивать, и, возможно, для многих я стану лучшей швеей, но никто и никогда не назовет меня лучшей девушкой. Пределом моих мечтаний может быть лишь работа за прилавком галантереи. Шикарные женщины будут, смеясь, расплачиваться, надевать расшитые мною перчатки и на крыльях любви выпархивать из дверей магазина в свою шикарную жизнь. Мой удел – вдыхать аромат их изысканных духов и старательно подсчитывать оставленные ими монеты.

Чтобы быть счастливой, требуется всего ничего: смазливое личико да любящий муж, а еще возможность шить и носить красивую одежду. Разве это так много? Но уже сейчас, когда мне всего-то двенадцать лет, я вынуждена признать, что этого никогда не будет. У меня нет ни единого шанса – так зачем мне тогда вообще жить?

– Рут!

Я вздрогнула от резкого оклика мамы и уколола палец. Инстинктивно я сразу отдернула руку, боясь запачкать дорогую ткань кровью.

– Отодвинься подальше от свечи – от нее летят искры. Не дай бог прожжешь перчатки!

Мама подошла, взяла из моих рук перчатку и стала разглядывать вышивку. Она долго вертела ее, и глаза становились все шире.

– Мама, я сделала что-то не так? – испуганно взмолилась я. – Мама, я распущу аккуратно и все переделаю!

– Рут… – нежно отозвалась мама.

– Мамочка, прости меня…

– Девочка моя, это просто невероятно! Как ты это сделала?

Мама не могла отвести глаз от расшитой мной перчатки. Я еще не закончила, и иголка болталась на серебряной ниточке, то вспыхивая отраженным пламенем свечи, то пропадая в темноте.

Я вжалась в кресло, ожидая ругани и побоев.

И как это я позволила себе думать о посторонних вещах за такой важной работой?! Нужно было сосредоточиться только на вышивке, делать все аккуратнее и продумывать каждый стежок.

– Рут, девочка моя, ты где-то видела этот рисунок раньше?

Я в недоумении уставилась на свою работу. Серебряный узор сверкал и переливался. Мне удалось не только скопировать мамину вышивку, но и сделать ее еще интересней. Над оранжевым цветком порхали бабочки. А на веточке мирта красовались ягодки, цветочки и бутончики. Я немного изменила форму листьев, а тычинки у цветов сделала длиннее, и они стали как живые. Теперь мамину вышивку на левой перчатке придется дополнить, потому что по сравнению с моей она стала выглядеть простовато.

– Где ты видела это, Рут? В витрине магазина по пути из школы домой?

Я не знала, что ответить. Скорее всего, где-то видела. Должна была видеть. Ну не могла же я вышить такую красоту, не подсмотрев ее?

– Э… Да… Я видела такие цветочки. В магазине.

Наконец мама оторвалась от созерцания перчаток. Ее глаза, обычно усталые и красные, сияли радостью и восхищением.

– Это замечательно, Рут! Это просто невероятно! Я же говорила, что ты прекрасная швея! Пойдем-ка, покажем папе!

Мама потянула меня за собой. Я повиновалась со вздохом. Опять она пытается заинтересовать папу нашей чисто женской работой. У него были в жизни совсем другие интересы: краски и кисти. Иногда мне казалось, что он и не видит ничего дальше своего мольберта.

Мама говорила, что одно время он неплохо зарабатывал написанием портретов. Богатым дамам очень нравилось, как он умело отображает особую искорку в глазах и как детально прорисовывает каждый сантиметр наряда.

Но у него уже давно не было заказов.

Вот почему мама бралась за все, в том числе и за сложную вышивку для Метьярдов. Ей нужно было, по выражению папы, «держать нас на плаву».

Иногда мне казалось, что отец, продолжая рисовать, действительно куда-то плывет, высоко подняв голову над водой и продолжая рисовать. А мама где-то снизу, барахтается в тине и зарослях камыша.

Мы постучали в дверь его мастерской, дождались короткого «Входите!» и только потом открыли дверь. Яркий свет на пару мгновений ослепил нас. Работать при тусклой свече? Нет, это не для папы! У него в мастерской всегда горела масляная лампа со стеклянным плафоном.

Вдоль стен громоздились многочисленные подрамники и холсты. С одной из картин на нас большими грустными глазами смотрел спаниель, изображенный так реалистично, что его хотелось нежно погладить. Я осторожно ступала по половицам, забрызганным краской. В центре комнаты перед мольбертом стоял отец: статный мужчина с взъерошенными волосами, в рубашке с закатанными до локтя рукавами и в кожаном фартуке. На нем был его неизменный коричневый жилет, а верхние пуговицы рубахи были, как всегда, расстегнуты.

Папа выглянул из-за своего мольберта:

– А, вы пришли сказать папочке «спокойной ночи», да? Я думал, вы давно спите.

Усы его выглядели весьма опрятно, чего нельзя было сказать о шевелюре. Именно от него я унаследовала свои пышные, но не поддающиеся расческе волосы. У папы они спадали копной до самого подбородка. Даже в те времена, когда мы могли позволить себе помаду для волос, с папиными кудрями она не справлялась.

– Рут хотела тебе показать кое-что, – начала мама тем кукольным голоском, которым она всегда говорила обо мне папе. – Она очень старалась весь вечер!

Чувствуя себя явно не в своей тарелке, я взяла у мамы перчатки и протянула их отцу. Я старалась не подносить их близко к нему, чтобы, не дай бог, не запачкать краской.

– О, как здорово! Ты сама это вышила? Очень мило!

Его взгляд скользнул по перчаткам и тут же вернулся к холсту, на котором я успела рассмотреть вид ночного города с отражающимися в реке уличными фонарями.

– Мне нравятся… бабочки, – добавил он.

Мама откашлялась:

– Но это же самая красивая вышивка, которую я когда-либо видела! Да еще и в ее возрасте…

– И… сколько она уже в пансионате?

Мама толкнула меня локтем, было больно, но я смолчала.

– Вообще-то, сегодня у Рут в школе возникли кое-какие проблемы…

Мои щеки мигом запылали. Я сказала обо всем маме по секрету и не хотела, чтобы отец знал.

– Проблемы? – отрешенно переспросил он. – Какие еще проблемы?

– Девчонки из ее класса наговорили ей всяких гадостей, обидели ее. Дразнили за внешний вид. У этих девочек одежда, как я полагаю, дороже, чем та, которую мы можем себе позволить.

– Послушай меня, моя девочка, – сказал папа, махнув в мою сторону кистью. Я инстинктивно прижала перчатки к себе и немного отступила, боясь, что папа забрызгает их краской. – Эти заносчивые дурочки просто не знают, о чем говорят. У тебя есть то, чего не купишь ни за какие деньги и чего у них не будет никогда.

– Например, доброе и отзывчивое сердце, – вставила мама.

На самом деле, в моем сердце клокотала злоба, но маме не стоило этого знать.

– Покажи им истинную себя, Рут. Свой талант. То, что ты вышила, – это же настоящее искусство! Истинная ты именно в этом искусстве, девочка моя. – С этими словами отец снова махнул в сторону перчаток рукой, в которой держал кисть со свисающей с нее большой каплей черной краски. Я еле успела отскочить – и капля шлепнулась на пол у моих ног. Слава богу, не на перчатки! – Ты и есть эти милейшие бабочки и красивейшие цветы. Внутри тебя, в душе твоей, есть то, чего у этих девочек не будет никогда. Как только они увидят это, им останется только восхищаться тобой!

Я молча слушала отца, но его слова совсем не вязались с тем, что я видела в школе. На самом деле, в моей школе, если какая-нибудь девочка замечала у другой то, чем сама не владела, она готова была драться с ней не на жизнь, а на смерть.

– Видишь, Рут? Папа говорит то же самое: эти девочки – просто заносчивые дурочки. Придешь завтра в школу – а они уже и забыли, за что дразнили тебя сегодня. Иди, поцелуй папу и ложись спать. Можешь спать спокойно.

Я отдала перчатки маме и подошла к отцу. Он обнял меня и прижал к себе. Папа был весь в краске, и от него сильно пахло виски. Он долго смотрел на меня своими огромными карими глазами, и я думаю, он наконец заметил, что у меня такие же, как у него, непослушные волосы и такой же большой квадратный подбородок, что эти особенности внешности я унаследовала именно от него. Но, к сожалению, далеко не всегда то, что красит мужчину, делает красавицей женщину. Сомнительное счастье для девочки – быть как две капли воды похожей на отца.

– Послушай, – шепнул мне отец, – вон в том ящичке у меня пистолет. Если тебя в школе тронут еще раз хоть пальцем, скажи мне, хорошо? Я им задам.

И тут первый раз за весь вечер я улыбнулась.

3. Доротея

Выйдя из тюремного двора, я решила во что бы то ни стало изучить во всех подробностях дело Рут Баттэрхэм. Тильда – моя компаньонка – дожидалась в карете, зябко кутаясь в шаль.

– Мы поедем домой, мисс? – спросила она, когда я устроилась поудобнее рядом с ней.

– Почти. Я приказала Греймаршу остановиться в городе.

– О нет, мисс!

Я улыбнулась ей так широко, как только могла:

– Весна уже на пороге. Хочу заглянуть в Ботанический сад. Ты разве против?

Тильда прекрасно понимала, что перед Ботаническим садом мы заглянем еще кое-куда.

И вот мы свернули на узкую мощеную улочку, насквозь пропахшую бренди. Неподалеку полицейский фонарь излучал призрачное голубое свечение.

– Я не хочу идти туда, – запричитала Тильда, – там одни пьяницы и бандиты!

– Ну это же только на пару минут.

Тильда подобрала свои многочисленные юбки:

– Вы только посмотрите на это месиво под ногами. Ну как я пойду?

– На свет голубого фонаря, – пошутила я.

Но Тильда не нашла в моих словах ничего смешного. Она скривилась и перед тем, как выпрыгнуть из коляски и засеменить по грязной мостовой, бросила на меня взгляд, полный негодования.

Тильда не может по-другому: все дело в форме ее головы. Как-то, стоя позади нее, я разглядела небольшой бугорок справа от макушки – признак самоуверенности, даже самовлюбленности и всех прочих качеств, присущих эгоистичной натуре. Она просто по природе своей не способна заботиться ни о ком, кроме себя.

Через десять минут Тильда запрыгнула обратно в коляску. Волосы ее были покрыты сажей.

– Ну?

Тильда долго ерзала, устраиваясь поудобнее. Потом подвинула горячий кирпич ближе к своим озябшим ножкам и только после этого подняла на меня глаза.

– Ботанический сад. Через полчаса, – выдавила она наконец.

Я вынула из кармана часы на цепочке и посмотрела на них:

– Отлично! Трогай, Греймарш!

Мы остановились у ограды Ботанического сада. На росших вдоль нее деревьях набухшие почки, казалось, готовы были вот-вот лопнуть. Кое-где в чистейшей росе уже проглядывала первая весенняя зелень и начинали проклевываться желтые крокусы. Я опустила штору на окошке, чтобы вдохнуть аромат весны. Природа просыпалась…

– Я так простужусь! – тут же запротестовала Тильда.

– В таком случае ты и это используешь в своих интересах! – парировала я.

Молодые девушки уже снова отваживались выходить на улицу, хотя и сразу ныряли в главную оранжерею сада – Темперейт-хауз [7]. Еще пара-тройка недель, и здесь появятся нянечки с младенцами, завернутыми в белые одеяльца со множеством рюшек. Я бы тоже с большим удовольствием влилась в их ряды, рука об руку с Дэвидом. Но этому не суждено сбыться. Пока.

Когда вдалеке на башне пробили часы, на горизонте появился и сам Дэвид. Высокий и стройный, он выглядел выше в своей шляпе. Он шел уверенной походкой, сложив руки за спиной. Небо стало для меня еще ярче, а воздух еще упоительней.

Каждый раз, когда я вижу его, вспоминаю нашу первую встречу и ту радость, которую почувствовала, заметив, как какой-то полисмен со всех ног несется за тем негодяем, что вырвал у меня ридикюль. Мне кажется, я влюбилась в своего спасителя именно в этот момент. И полюбила его еще сильнее, когда он вернул мне пропажу. Ее содержимое было в целости и сохранности, но самое главное, что цела была драгоценная миниатюра моей покойной мамы, которую я всегда носила с собой. Я была так рада, словно вместе с портретом он вернул мне частичку ее души, хотя и понимаю, что это, увы, преувеличение.

От нетерпения я стала потирать щеки.

– Тильда, мой чепец! Поправь мой чепец, пожалуйста!

К тому времени как Тильда закончила возиться с моим головным убором, Дэвид почти поравнялся с нами, и я уже различала скрип его сапог – и вот он наконец заглянул в окошко нашей коляски.

– У меня мало времени, – сказал он вместо приветствия.

Бедный Дэвид казался таким усталым: красные глаза, растрепанные волосы, торчащие во все стороны из-под шляпы. Я даже испытала угрызения совести из-за того, что так безмятежно спала и долго нежилась в постели этим утром.

– Как вы галантны, констебль, – поддразнила я его. – К счастью, мы не намерены отнимать у вас много времени.

– Работы невпроворот, – начал оправдываться он, теребя пуговицы куртки. – Я выскочил буквально на пару минут. В патруль заступлю только сегодня вечером.

– Прости, что потревожила. Но я решилась на это только после того, как сегодня побывала в тюрьме и поговорила с новой заключенной. Она еще совсем ребенок, и зовут ее…

– Рут Баттэрхэм, – продолжил Дэвид, уже расстегивая ворот куртки, и, достав небольшой сверток, протянул его в окошко. – А вот и копия ее дела. Как только я увидел ее, понял, что ты заинтересуешься.

Мое сердце часто забилось. Я широко улыбнулась. Сверток еще хранил тепло тела Дэвида, и я поскорее прижала бумаги к своему сердцу. Сверток даже пах Дэвидом: шерстью и кедровым деревом.

– Ты такой милый…

Он в смущении покачал головой, но не смог скрыть довольной улыбки на своем лице.

– Я не могу этого больше делать, Дотти. Украдкой копаться в делах, делать выписки из них, передавать их тебе. Меня рано или поздно поймают!

– Поймают? Тебя?! Нет, ты для этого слишком умен.

– Я работаю в полиции, Дотти! – С этими словами он застегнул и оправил куртку. – Полиция создана именно для того, чтобы ловить людей. Я понимаю, тебе сложно это понять, ведь ты из совсем другого круга, но когда сам зарабатываешь себе на хлеб, приходится быть осмотрительным.

Говоря все это, он смотрел в сторону, и я позволила себе еще раз полюбоваться им.

У него настоящая, мужская профессия: он всегда на передовой и борется за то, чтобы этот мир стал лучше. Если бы я родилась представителем сильного пола, то выбрала бы именно профессию полицейского. А вот мой чванливый отец, целый день сидящий в мягком кресле с сигарой и газетами, смотрит на таких, как Дэвид, свысока.

– Это в последний раз, – пообещала я.

– Ты уже который раз говоришь это.

– Ну а что ты хочешь от меня услышать?

Он покосился на Тильду, которая делала вид, что полностью поглощена своим вязанием. Но я-то понимала, что на самом деле она следит за нами, а не за своими спицами – как минимум три петли она уже пропустила!

– Ты знаешь что. Когда?

У меня опять кольнуло в груди:

– Ты же знаешь, я согласна. Но только не сейчас. Надо подождать.

Мне было больно смотреть на его разочарованное лицо, на проступившую боль в его глазах, которые я так любила.

– Я жду уже год. Что нам мешает? На работе мне дадут разрешение жениться. Джонсу вот дали, всего неделю назад. А твой отец… Да, ему это, конечно, не понравится. Но он не сможет запретить тебе. Ты уже совершеннолетняя.

Несколько мгновений было слышно только клацанье спиц Тильды.

– И все равно, о нас будут судачить! Думаю, даже твои коллеги стали бы неодобрительно качать головами. Нам надо уехать отсюда, дорогой, но для этого сначала следует подкопить денег.

– Я так не думаю. Мы вполне могли бы остаться в Оакгейте. К тем, кто обзавелся семьей, отношение другое, я могу получить повышение. Сейчас мое жалованье уже фунт в неделю и, вместе с твоим наследством…

– Да, у меня есть деньги, – начала я объяснять, – но я могу распоряжаться ими, только пока я жива. В завещании есть такая оговорка: если я умру раньше отца, оставшаяся часть моего наследства перейдет ему, а не моему мужу или детям.

– И что? – вспылил Дэвид, озираясь, нет ли кого рядом. – Почему ты должна умереть раньше своего отца?

Мне пришлось на миг отвести глаза, и я вновь остановила взгляд на вязании Тильды.

– Замужние женщины, как правило, умирают раньше старых дев. От этого никуда не денешься.

Тильда пропустила еще одну петлю.

Дэвид понял, о чем я говорю, и покраснел.

– О, да… Об этом я и не подумал. Но… Как знать? Может быть, Господь и не благословит нас детьми?

– Как знать… Но ведь нам нужно быть готовыми ко всему. И иметь сбережения на случай моей смерти. Я хочу быть твердо уверенной в том, что в этом случае моя семья не скатится в нищету. Пойми, я сама потеряла мою любимую мамочку. Именно поэтому я так и переживаю, понимаешь?

Он медленно кивнул в ответ. Какая же у него все-таки идеальная форма головы, скрытой сейчас под этим полицейским цилиндром! Редкая пропорция субъективных и объективных качеств. А к тому же милое лицо и чрезвычайно доброе сердце… Я просто не имею права потерять его. Такого мне больше никогда не встретить!

– Я понимаю, но… – Дэвид вздохнул и замялся. – Мне так трудно ждать. Придумывать все новые отговорки, когда мама настойчиво предлагает прогуляться с дочерью очередной подруги. Иногда кажется, что ты играешь со мной, как кошка с мышкой, Дотти. Просто дразнишь.

Эти слова задели меня за живое.

Как все-таки нетерпеливы они, эти мужчины! Солдаты и моряки заставляют своих жен ждать их годами – и женщины терпят это. Но если мужчине приходится хоть чуточку подождать – он тут же начинает ныть.

– Я тоже беспокоюсь, – с дрожью в голосе ответила я. – Боюсь, что твое терпение лопнет, что однажды ты решишь, что жениться на девушке моего круга для тебя непосильная задача, – и женишься на ком-нибудь другом.

Дэвид не стал жарко отрицать такой возможности. Он просто крепко сжал мою руку. Но всего на миг. Затем отскочил от окна коляски и бросил:

– Мне пора.

Я поежилась от холода. Все вокруг вмиг показалось мне серым и холодным.

– Прохожие, не дай бог, заметят, что я задержался тут у вашей кареты.

– Я скоро снова приеду к тебе, – пообещала я.

В знак прощания со мной Дэвид дотронулся до цилиндра, потом кивнул Тильде.

– Скоро! – эхом повторил он и торопливо зашагал прочь.!

* * *

Я заперлась в своей комнате, сказав о!тцу, что буду писать письма. Он вряд ли одобрил бы чтение дела очередной заключенной, содержание которого, без сомнения, было довольно страшным. Ознакомившись с заключением коронера, я так расчувствовалась, что вынуждена была прилечь.

Жертвой – по мнению полиции, единственной – была молодая женщина, которую Рут знала много лет. Хорошенькая, замужняя, но так и не успевшая родить. Она вся высохла от истощения, хотя внутренние органы загадочным образом не пострадали.

Рут была ее служанкой. Она терпеливо ухаживала за умирающей, но в то же время втайне день за днем приближала ее смерть. Она посеяла зерно смерти в тело своей хозяйки уже очень давно – и оно проросло, подобно повилике, что плотно обвивает и в итоге губит стебли, во много раз мощнее и толще себя. Слуги довольно часто убивают своих господ. Я много читала об этом в газетах и теперь буду пристальнее наблюдать за поведением Тильды.

Но это… Такой жестокий и холодный расчет. Убивать постепенно, день за днем, шаг за шагом продвигаясь к своей цели. Наверное, картина не была бы такой ужасной, если бы Рут просто ударила свою хозяйку чем-то тяжелым по голове.

И что еще ужаснее, я вновь вспомнила о том, как медленно угасала моя мама. Хотя причина ее смерти была совсем другой, я узнавала описанные признаки: выпадение волос, тонкий пушок, покрывающий кожу… Жуткая смерть. Страшно подумать, что кто-то мог специально заразить человека подобной болезнью! Невероятно! И ведь она еще совсем ребенок!

За что?

Мне бы так хотелось утешить себя мыслью о том, что Рут здесь ни при чем. Что эта женщина умерла от болезни, как моя мама… Но передо мной лежит копия признания Рут. Теперь сам воздух вокруг нее кажется каким-то зловонным и несущим смерть.

Мой кенар Уилки весело зачирикал. Я приподнялась на локте и стала наблюдать, как он летает по клетке. Кажется, у него там гораздо уютнее, чем в камере Рут Баттэрхэм.

Интересно, что девочка сейчас делает? Дремлет? Или все так же сидит и теребит пеньковую веревку?

Неужели душа ее может быть спасена? Господь уверяет, что да. Даже моя мать, умиравшая так же мучительно, как жертва Рут, подтвердила бы это. Я просто обязана убедить Рут покаяться. Более того: я хотела бы проверить на ней одну мою догадку из области френологии.

С тех пор как френология стала модной и в обществе заинтересовались изучением строения черепной коробки, моралисты принялись задавать каверзные вопросы. Они считали, что френология отказывает человеку в способности самому отвечать за свои действия.

Например, если человек родился с определенными выступами на черепе, выходит, он прирожденный преступник? В таком случае как мы можем его наказывать за то, что является для него врожденным, чего он просто не в силах изменить?

У меня сформировалась собственная френологическая теория: я считаю, что череп ребенка растет в четком соответствии с формированием его души, меняясь с каждым принятым серьезным решением. Если распознать на ранней стадии склонность человека к преступлению и помочь ему встать на путь истинный, то и душа его, и форма черепа изменятся.

Если бы мне удалось наставить на путь истинный эту девочку, Рут, на душе у меня стало бы намного спокойнее. Я даже могла бы описать свою теорию в письме мистеру Комбу – председателю Эдинбургского френологического общества. Представляю, как вытянулось бы лицо папы, узнай он, что теория его дочери, к которой он относился скептически и снисходительно, словно к детскому лепету, признана ученым с мировым именем.

Я припомнила то недоверие, с которым Рут отнеслась к моим словам о том, что я хожу по тюрьмам не для развлечения. Она отчасти права: у меня есть для этого и сугубо эгоистичные мотивы.

– Что плохого в том, что меня вдохновляет попытка привести грешницу к покаянию и наставить ее на путь истинный? Это будет полезно не только для подтверждения моей теории, но и для нее самой! – сказала я, глядя на Уилки.

Он посмотрел на меня своими блестящими глазками-бусинками и принялся весело чирикать.

Поднявшись с кровати, я подошла к своему трюмо и поправила прическу.

– Я буду и дальше посещать Рут Баттэрхэм, – сказала я своему отражению. – И пусть она кажется мне просто ужасной, а воспоминания о смерти мамы почти невыносимыми. Эти разговоры будут полезны для нас обеих. Ей я помогу осознать содеянное и покаяться, а она… даст мне возможность изучить ее череп. И не смотри на меня так! – пригрозила я Уилки, видя в зеркале, как он мечется по клетке. – Если моя теория подтвердится – представь, сколько жизней можно будет спасти!

Тишину нарушил гонг, возвестивший о том, что наступило время обеда. Вибрация от этого резкого звука прокатилась по всему дому, и я ощутила ее даже на своей коже. Уилки забился в самый угол клетки и нахохлился.

Он выглядел испуганным.

4. Рут

После того случая я перестала рассказывать, что происходит со мной в школе. Мама и так выглядела усталой и какой-то выцветшей, напоминающей поредевшую ткань. И я не хотела, чтобы эта ткань пошла дырами. Поэтому тщательно спрятала свое изорванное платье и сломанный корсет и никогда не показывала ей моих синяков и царапин. Каждое утро я торопливо сбегала по лестнице в своем помятом капоре, а вечером старалась как можно незаметнее проскользнуть в свою комнату, пряча обиду. Мама поднимала на меня свои усталые глаза, воспаленные от изнуряющего многочасового шитья, и спрашивала, как прошел день в школе.

Я лгала ей с улыбкой, что у меня все хорошо.

Правду я рассказывала только расшитым мною перчаткам. Мне так нравилось работать над ними! Чувствовать под пальцами гладкий прохладный шелк, пронзать тугую ткань иглой.

Но в один вечер, когда мы, как обычно, вышивали при тусклом свете дешевой свечи, мама осторожно потянула перчатку на себя и забрала ее у меня. И хоть солнце уже давно село, даже в еле различимом свете серебряные нити поблескивали, как маленькие слезинки.

– Это настоящее произведение искусства, Рут! – с гордостью прошептала мама, любуясь моей вышивкой. – Закрепи вот здесь и вот здесь. Завтра я отнесу перчатки миссис Метьярд. Невеста скоро пришлет за ними.

Больше всего на свете мне хотелось вырвать перчатки из рук мамы. Меня останавливала только мысль о том, что материал очень деликатный и они могут порваться. Это же мои перчатки! Мой труд, моя душа! Мне стало плохо от одной мысли, что к ним прикоснется другая женщина.

– Мама, но я еще не закончила!

– Нет-нет, девочка моя! Они само совершенство! – В голосе мамы слышалась не только гордость, но и нежность. Она никогда не говорила со мной так. – Мне не терпится увидеть выражение лица миссис Метьярд, когда она получит эту роскошь. Она непременно заплатит мне больше, в знак признательности за такую искусную работу.

Я никогда не видела миссис Метьярд, но представляла ее себе полноватой приземистой женщиной средних лет. И больше всего на свете мне хотелось бросить деньги прямо в ее лицо с двойным подбородком и забрать перчатки себе. И носить их, скрывая под ними мои мозолистые пальцы с обломанными ногтями. Они помогли бы мне стать настоящей леди.

Мама снова положила перчатки мне на колени, но я понимала, что моим мечтам не суждено сбыться. Девочке в потрепанной старой одежде не пристало носить такие роскошные вещи. Розалинда Ордакл абсолютно права: мне никогда не стать настоящей леди. А для настоящих леди я всегда буду лишь гадким насекомым. Я никогда не буду такой, как они, как бы сильно ни желала этого.

Мама присела ко мне на край кресла, озабоченно наморщив лоб.

– Тебе понравилось вышивать перчатки? – спросила она, ласково поглаживая меня.

Я крепко прижала их к груди:

– Да, мама.

– Тогда не согласишься ли ты помочь мне с другой вышивкой?

Разве я смогу вышить что-то прекраснее, чем эти цветы и бабочки на перчатках? Я закрыла глаза и представила себе бесконечный ряд различных тканей: добротную шерсть, кружевной тюль, хлопок всевозможных оттенков. Как не потеряться в этом разноцветье?

– Конечно, мама!

– Отлично! Потому что я тут подумала, что, возможно, тебе лучше стать швеей, как и я. Будем работать с тобой бок о бок. Будешь моей ученицей и помощницей. Только, понимаешь… В нашей жизни произойдут кое-какие изменения. – Мама запнулась и напряглась, словно натянутая нить. – Например, ты больше не будешь ходить в школу.

Я аж рот открыла от удивления. Мне вдруг стало очень зябко, а наша комната показалась особенно мрачной после моих грез о разноцветных тканях.

– Почему?!

– Для того чтобы больше шить. Понимаешь… – Чувствовалось, что маме надо сказать мне что-то очень важное, но при всей ее решительности она не может собраться с силами. Подбирая слова, она все терла лоб ладонью. – Если честно, нам теперь просто необходимо, чтобы ты работала и зарабатывала деньги. И не несколько часов в неделю, а полный день. И мы не можем больше платить за школу. Прости меня, Рут. Я очень хотела, чтобы у тебя в жизни было больше возможностей выбиться в люди. Но если ты станешь день за днем шить рядом со мной, я обучу тебя всему, что умею. И не только шитью. Ведь в твоем возрасте я ходила в школу, изучала французский и историю. Так что полной невеждой не останешься.

Я должна была бы радоваться этой новости, ведь мне не придется больше терпеть издевательства одноклассниц. И в общем-то я действительно была рада. Только почему так неожиданно?

– Зачем же ты отправила меня в школу, если знала, что не сможешь платить за нее?

– Я думала, что мы сможем, девочка моя… Но…

– Что случилось, мама?

В комнате было совсем темно, но она избегала смотреть мне в глаза.

– Случилось, моя хорошая. Я не ожидала, что это может случиться со мной. В моем возрасте…

– Так что произошло, мама?

– Я беременна, Рут. У меня скоро будет ребенок.

* * *

Ребенок… Разве это не чудесно! Пищащий маленький комочек, который точно не даст мне соскучиться. Хотя, по правде говоря, последние месяцы было не до скуки. Без сна и отдыха мы шили крошечные штанишки и рубашечки. Я никогда не думала, что буду скучать по школе, но в какой-то момент поняла, что очень скучаю. Мне казалось, что шитье станет отрадой для моей души, но на деле оно оказалось настоящим кошмаром. Я стала ненавидеть этого ребенка всеми фибрами своей души еще задолго до того, как он появился на свет.

Шить одежду для маленького было вовсе не так увлекательно, как вышивать для миссис Метьярд: это была монотонная работа, где совсем нет места творчеству и фантазии. Как ни старайся, все равно все будет загажено.

В те дни я открыла для себя, что могу пропустить иглу под кожей подушечки большого пальца, не проронив ни капельки крови. Получалось что-то вроде поросенка на вертеле, только вместо вертела была игла, а вместо поросенка – мой палец.

Сделав так, я долго смотрела на него и уже не могла различить, где кончается моя кожа и начинается игла. Мама каждый раз кричала, что это отвратительно, и частенько ее тут же начинало тошнить. Но я упорно продолжала проделывать этот фокус.

Мой тринадцатый день рождения прошел под разноцветные вспышки фейерверков по случаю дня Гая Фокса. Папа тоже устроил небольшой фейерверк, потому что мне всегда нравился запах пороха. Это стало единственным ярким пятном в моей беспросветной жизни.

Потом один осенний день сменял другой, буйство красок постепенно затухало, уступая место серости, сырости и холоду. Я сидела и шила у окна рядом с мамой, наблюдая, как ветер гоняет взад-вперед по улице сморщенные опавшие листья.

Иногда мне казалось, что вместе с завыванием ветра я слышу и другой звук: натужный хруст. Иногда я просыпалась от него среди ночи. А порой он не давал мне покоя и днем. Ни мама, ни папа ничего не слышали. Но стоило мне только закрыть глаза и прислушаться, как я снова слышала этот ужасный хруст. Предсмертный стон моего корсета под ногой Розалинды Ордакл.

Пусть мама забрала меня из школы и завалила работой, но ничто не могло стереть тот день из моей памяти. Я никак не могла его забыть.

* * *

И вот в один прекрасный день я сидела и шила детское одеяльце. Вдруг открылась дверь, и в дом с большим трудом вошла мама. В руке она держала тяжелую коробку и еще какой-то сверток в коричневой бумаге. Я всегда думала, что будущие мамочки расцветают и хорошеют, но моя мама расплылась и обрюзгла, став похожей скорее на лягушку, чем на распустившуюся розу.

– Фу-х! Кажется, коробки с тканью день ото дня становятся все тяжелее!

Мама попросила меня взять ее и поставить у окна. Она смотрела на меня из-под полуприкрытых век, растирая ноющую спину. Полы одежды были мокрыми от дождя.

– Спасибо, Рут!

Я склонилась над коробкой и сняла крышку. Сильный галантерейный запах ударил в нос: коробка была до верху набита отрезами батиста и холста. Теперь понятно, почему она оказалась такой тяжелой.

Мама развязала ленты чепца и рухнула в кресло. Голова ее безвольно лежала на подголовнике. И все из-за этого скрюченного существа внутри нее. Это что – червь? Паразит? Да, изнуряющие часы за шитьем выжали все соки из моей мамы, но это… Сейчас она выглядела просто как ходячий труп. Я присела у ее ног и начала развязывать шнурки на ее ботиночках.

– Мальчик от мясника не приходил, пока меня не было?

– Нет. Он так и не появился. Уже вторую неделю.

Склонившись над ботинками, я не видела лица мамы, но по ее тяжелому вздоху поняла, как она расстроена.

– О боже! Значит, за нами опять долг!

– Ну так надо отдать его. Разве миссис Метьярд не заплатила тебе больше за мою вышивку на перчатках?

– Ох, Рут, – разочарованно вздохнула мама, – я тоже на это надеялась. Твоя вышивка получилась просто великолепной! И невеста тоже была очень довольна. Но… Ты не знаешь миссис Метьярд.

Слава богу, что в этот момент я отвернулась, чтобы поставить обувь на место, и мама не увидела моего исказившегося от гнева лица. Перчатки! Они все равно мои, хоть и украшают теперь чужие руки.

– Вообще, сегодня мне рассказали кое-что странное о той невесте. Мисс Кейт – дочка миссис Метьярд – дружит с кем-то из слуг семейства Линдсей. Поэтому я спросила у миссис Метьярд, не знает ли она, как прошла свадьба. – Мама подняла голову и посмотрела на меня.

– Так что ты думаешь? Невеста рыдала весь день!

– Наверное, это были слезы счастья, – съязвила я.

– Нет-нет, она выглядела очень несчастной. Перед свадьбой она просто порхала, выбирала материал для платья, столько раз примеряла и подгоняла его… Но в день свадьбы посмотрела в зеркало – и разревелась. Бедняжка весь день рыдала и приговаривала, что она слишком некрасива для такого прекрасного наряда и что красота платья еще сильнее подчеркивает ее уродство! Представляешь? Она и в церкви продолжала плакать! Не знаю даже, как жених вытерпел все это.

Я злорадно улыбалась, живо представив себе эту картину: богатая невеста в шикарном платье, сотрясаемая рыданиями от такого же отчаяния, которое испытывала я, вышивая ее перчатки. Похоже, мое настроение передалось ей через вышивку.

– Какая неблагодарность! Ей ли рыдать? Молодая, богатая, красивая, замуж выходит! Вдовы и нищие старые девы и те так не рыдают. Какое она имеет право!

Мамины щеки глубоко ввалились, в последнее время она была сама не своя – потерянная и ранимая.

– У каждого человека есть право на чувства, Рут! Другое дело, что мало кто настолько свободен, чтобы действовать, руководствуясь исключительно своими чувствами… Быть может, в глубине души она осознавала, что никогда не сможет любить и уважать своего жениха. Вполне вероятно, что этого жениха выбирала не она…

Я отвернулась и вновь принялась за одеяльце. Вообще-то оно было уже готово, но я с деланым усердием принялась обрабатывать края, завязывая узелки и перекусывая нити. Я уже давно не ребенок и прекрасно понимаю, что мама выскочила за папу только для того, чтобы не стать женой ненавистного мужчины, которого прочили ей в мужья ее родители. Но правильный ли выбор она сделала? Пусть нелюбимый муж, но сейчас она носила бы одежду из дорогих тканей и бриллианты. А вместо этого в жизни мамы не было ничего, кроме адовой работы. Она явно заслуживала лучшего. От этих мыслей меня охватил гнев.

– Побереги зубы, Рут! Возьми лучше ножницы!

– Да я уже почти закончила. Одеяльце готово. Что дальше? Чепчики?

– А что, тебе не хочется шить чепчики? Ты все время жалуешься, что шить детские вещи – тупая работа. Ну вот, чепчики можно хоть как-то украсить. Дай волю своей фантазии!

«Да неужели!» – мысленно парировала я. Что я могу? Кружева – слишком дорого, да и вообще, все то, что можно использовать для украшения, было недоступно нам. Конечно, я могла бы обвязать края, но это не так уж интересно.

– Мама, – внезапно перевела я разговор на другую тему, – а что мы будем делать, когда начнутся роды?

– В смысле?

– Нам ведь надо будет послать за доктором?

– О… – опять тяжело вздохнула мама и откинулась в кресле. – Что ты, Рут! У нас нет таких денег. Миссис Симмонс и миссис Винтер обещали прийти помочь.

Эти женщины служили при церкви и были довольно милыми и приветливыми. Но какое это имело отношение к родам? Смогут ли они помочь? Мне вообще никто никогда не рассказывал о том, как рожают. Я только знала, что бывает много крови. И еще, что нужна горячая вода. Мне кажется, что эти женщины из церкви слишком холеные, чтобы заниматься такими вещами.

Я вынула остаток белой нитки из иглы и бросила его на пол. Иголку аккуратно воткнула в игольницу.

– Может, мы попросим папу отложить денег на врача? А, мам? Он ведь на прошлой неделе продал ту картину с собакой.

– Нет-нет, Рут, не надо! – Мама продолжала сидеть в кресле с закрытыми глазами. Она не открывала их, боясь встретиться со мной взглядом. Мышцы ее лица были напряжены, и я понимала, что она усиленно обдумывает что-то. – Второго рожать всегда легче.

– Мама, а ты не боишься?

– Нет, девочка моя!

Я уставилась на нее, надеясь, что она почувствует мое удивление даже с закрытыми глазами.

– Правда?!

– Я довольно легко родила тебя. Не сомневаюсь, что и в этот раз все пройдет гладко.

Ее притворная беззаботность очень испугала меня. Бросив на ходу «сейчас вернусь», я вскочила и убежала наверх.

Мамина связка ключей лежала на ее кровати. Почти все ключи уже порядком проржавели.

Я осторожно стала перебирать их, пока не нашла нужный: от папиной студии.

Мне нравилось тайком приходить в отцовскую комнату и сидеть там одной – именно потому, что мне это запрещалось. Я подолгу разглядывала картины, которые папа называл «отображением своего внутреннего мира». И, конечно, трогала его пистолет.

Я выдвигала ящик стола, доставала револьвер и открывала его. Осторожно, с большим удовольствием разглядывала и трогала барабан. Рядом с револьвером лежали пули, порох и шомполы. Но меня интересовало только само оружие. Я брала его в руки, ощущая приятную холодную тяжесть в своей ладони. Потом бережно клала себе на колени и разглядывала молоточки, боковые замки и серебряные накладки, которыми была украшена черепаховая рукоятка револьвера. Красота! Совсем не дешевый экземпляр. Наверное, у моего деда – маминого отца – был подобный.

У меня мелькнула мысль, что папе следовало бы продать револьвер, чтобы оплатить доктора для мамы. Но как только я в очередной раз взяла эту вещь в руки, сразу поняла, что он никогда не сможет расстаться с ней. Револьвер был своего рода утешением для него: холодный, тяжелый, с неповторимым запахом – металла и смерти.

Мне нравилось открывать ящик стола и в который раз убеждаться, что револьвер на месте. И нравилось, задвигая ящик, слышать, как внутри перекатываются пули.

5. Доротея

Сегодня мой экипаж въехал во двор тюрьмы сразу за Черной Марией [8]. Я только хотела открыть окошко коляски, чтобы приказать Греймаршу остановиться, как он сам натянул поводья. Лошади послушно замедлили бег и замерли возле входа в тюрьму.

Вообще, тюремный транспорт сложно назвать красивым. На фоне ярко-голубого неба Черная Мария, запряженная парой вороных лошадей, больше напоминала катафалк. Я заметила небольшие щербинки на корпусе коляски и царапины на сиденье, сделанные, скорее всего, ногтями. Похоже, заключенная яростно сопротивлялась.

Во двор высыпало много народа: и надзирательницы, и крепкие коренастые мужчины с очень короткими шеями. Без их помощи здесь, похоже, не обойтись.

Полицейские открыли двери коляски. Дэвида вряд ли послали бы на такое задание, но я все равно инстинктивно высматривала его среди вышедших из коляски констеблей в темно-синей униформе. Они вытащили безвольное и почти бездыханное тело. Только по изодранным юбкам можно было понять, что это женщина.

Спустя какое-то время женщина с большим трудом встала на ноги и распрямилась. У нее были спутанные грязные волосы, осунувшееся лицо. И мне очень не понравился ее взгляд.

Казалось, что она вот-вот вырвется и убежит. Женщина действительно предприняла такую попытку, как только раздался удар колокола тюремной церкви. По-видимому, то был просто акт отчаяния. Ее тут же скрутили. Возможно, она хотела нанести полицейским еще пару царапин, пока была в силах сделать это. Несчастная вырывалась и выкрикивала что-то, но ее голос потонул в колокольном звоне.

– Пожалуй, к этой новой арестантке я пока не пойду, – сказала я Тильде.

В камере Рут Баттэрхэм все было чисто, и вела она себя совершенно спокойно – резкий контраст с тем, что я видела только что.

Слабый желтый свет проникал в камеру из-под потолка, где было предусмотрено маленькое круглое окошечко с желтоватым стеклом. Луч света падал прямо на макушку Рут с торчащими во все стороны густыми волосами. Я сощурилась, пытаясь разглядеть под ними форму черепа, но волосы были слишком густыми.

Она подняла на меня глаза, когда я вошла. И я с радостью отметила, что в этот раз она не теребит эту наводящую леденящий ужас пеньковую веревку. На коленях у нее лежала раскрытая Библия. Ладони девочки были грязными, но расслабленными.

– Доброе утро, Рут! Как мне приятно видеть тебя за чтением Библии!

– О, это вы, мисс! – без особой радости в голосе ответила Рут.

– Да, Рут! Я же обещала, что еще приеду к тебе.

Надзирательница закрыла дверь камеры. Я содрогнулась всем телом, услышав лязг замка. В этот раз она не стала предупреждать, что будет следить за нами в смотровое окно. Преодолевая страх, я подсела к Рут.

Девочка внимательно разглядывала меня. Ее взгляд скользил сверху вниз, останавливаясь то на декоре платья на груди, то на манжетах, то на кайме, которой были обшиты юбки. Ее мать ведь была швеей, поэтому не удивительно, что Рут интересуют ткани и наряды.

– Расскажи мне, о чем ты прочитала сегодня в Библии.

Рут вздохнула и медленно закрыла книгу.

– Вот каждый норовит спросить меня об этом. Все думают, что раз я совершала такие ужасные поступки, то никогда в жизни не брала в руки Библию и не переступала порога церкви. А я ведь знаю Библию почти наизусть, и в церковь ходила регулярно!

– Может, ты просто не так поняла, о чем говорит Евангелие? Может, тебе никогда не объясняли, что там написано?

Она нахмурила брови – от этого расстояние между ее глазами стало казаться еще больше.

– Может быть. Но я знаю довольно много. Я думаю, что все люди понимают одинаково, что хорошо, а что плохо. Но они все равно совершают плохие поступки. Потому что хотят этого.

Я заерзала на стуле.

– Но если бы это было так, Рут, если бы все мы всегда делали только то, что хотим, тогда тюрем на всех не хватило бы.

– Почему же, мисс? – спросила она с неподдельной улыбкой. – Вот вы, например, вряд ли всерьез хотели когда-то совершить что-то ужасное, не правда ли?

Наивная маленькая девочка! Я вмиг зарделась, словно мне плеснули кипятком в лицо, и оглянулась, чтобы посмотреть, подглядывает ли за нами надзирательница. Окошко в двери было закрыто.

– Нет идеальных людей, – ответила я вполголоса. – Я сама католичка, поэтому, если у меня появляются дурные намерения, иду и исповедуюсь, прошу священника отпустить мне эти грехи.

– Я призналась во всем полицейским, но они же не отпустят мне грехи, не простят меня…

– Но подписать признание и исповедаться – не одно и то же. Ты же умная девочка и понимаешь это, правда? В полицейском участке ты просто подписала бумагу, в которой говорится, что ты убила свою хозяйку. Но ты же не описывала там своих мотивов и всего, что было у тебя на сердце в тот момент?

Она упрямо мотнула головой. Типичный детский жест.

– И когда мы говорили с тобой в прошлый раз, ты сказала, что это было не первое твое убийство. Что были еще, непреднамеренные. Это правда? Или ты придумала это?

Рут молчала. Она просто держала в одной руке закрытую Библию, а пальцами другой барабанила по ней. Подушечки ее пальцев были черными и мозолистыми. И что они только натворили, эти пальцы?!

– Ты можешь не таясь рассказать мне обо всем, – сказала я, но голос предательски дрожал и звучал как-то неестественно. – В прошлый раз ты начала рассказывать о своей жизни дома. Расскажи дальше, доверься мне! Вот увидишь, тебе станет легче!

– А, так вам просто поговорить не о чем? Будете потом сплетничать… Тогда все понятно.

– Вовсе я не сплетница! – выпалила я гневно и, видимо, слишком громко. В следующий же миг я услышала торопливые шаги надзирательницы, приближавшиеся к камере Рут.

Девочка закрыла глаза.

– Вам просто нужна пикантная история, над которой вы будете хохотать с подружками за чашечкой чая. Нет уж, обо мне и так много сплетничали за моей спиной. – Рут поджала губы.

– Ну, люди все равно будут судачить о тебе. Будут писать в газетах. Может, даже стихи сочинят. Но ведь истину поведать можешь только ты!

Она улыбнулась, хотя улыбка эта не была добродушной. Но, как ни странно, это успокоило меня.

– Может, я и расскажу вам, мисс. Только не надо притворяться, что вы помогаете мне облегчить душу. Это нужно прежде всего вам.

Не успела я открыть рот, чтобы что-то ответить, как в дверях показалась надзирательница. Ее ключи позвякивали, и этот звук был похож на стук дождевых капель по крыше.

– Все в порядке, мисс Трулав?

Поднявшись, я почувствовала, что отсидела ногу, которая предательски задрожала. Мне не хотелось, чтобы надзирательница заметила хоть тень страха в моем поведении.

– Да, спасибо, все в порядке. Я хотела бы еще заглянуть к Дженни Хилл.

Я посмотрела на Рут. Обычно при прощании я протягиваю собеседнице руку, чтобы та пожала ее. Но при одной мысли, что пальцы Рут прикоснутся к моим перчаткам, мне стало нехорошо. Я решила просто кивнуть ей в знак прощания.

– Я заеду к тебе на следующей неделе, и мы еще поговорим.

– Вам это не понравится, мисс.

Боюсь, она права.

6. Рут

Я раскраивала отрез ситца. В ткань были вколоты иголки и булавки, а я стояла на коленях, пытаясь провести мелом четкую ровную линию.

– Начинай ближе к краю, девочка моя, – услышала я голос мамы, сидевшей у окна, – а то будет слишком много отходов.

Я кивнула ей в ответ, но не послушалась.

– Что-то мы стали расходовать больше материала в последнее время…

– Ой, извини, мама. Я еще не очень хорошо научилась кроить.

Мама потерла переносицу и вернулась к штопке чулок.

– Понимаю, милая. Я бы сама раскроила, если бы могла согнуться.

– Да, мама, конечно понимаю, ребенок уже слишком большой.

Вечно этот ребенок! Но на сей раз мне это на руку.

Наверное, намеренно раскраивать так, чтобы было больше отходов, – довольно глупая затея. Но коль клиенты миссис Метьярд одеваются в основном в шелка и батист, думаю, с нее не убудет, если я украду немного ситцевых обрезков. Из них получится прекрасная подкладка.

Я закончила размечать ситец мелом и отряхнула руки.

– Ну, вот.

– Отлично! Можешь теперь вырезать по меткам?

Я потянулась за ножницами – но нащупала что-то очень мягкое. Обернувшись, я увидела остаток отреза сатина нежно-персикового цвета. Ножницы так соблазнительно лежали у самого его края, что у меня даже руки задрожали.

Такой женственный и приятный цвет… Теплый, как дуновение весеннего ветерка. Цвет только что распустившегося бутона розы с капельками утренней росы. Мне захотелось потрогать эту ткань и стать, наконец, этой розой. Я осторожно подняла ножницы и начала тянуть на себя сатин, прикрывая его краем своего передника.

– Что-то сегодня совсем пасмурно и темно, – вздохнула мама. – Твоему отцу наверняка в его мастерской тоже не хватает света. А ведь ему так важно правильно передать на картине тени!

Медленно и очень осторожно я все тянула сатин на себя, собирая его в передник. Я улыбалась и чувствовала себя намного красивее просто от того, что трогаю эту прекрасную ткань.

– Тебе достаточно света, чтобы раскроить?

Чик-чик-чик! – ответили за меня ножницы.

– Только режь чуть дальше от линий – надо оставить материал и на швы!

Да к черту эти швы! У меня сейчас есть дела поважнее!

Кроить при таком тусклом свете – то еще занятие! Долгая и нудная работа. Ножницы кажутся свинцовыми и больно впиваются в пальцы. Глаза болят от напряжения так, словно их натерли наждаком. Я почти не вижу прочерченных мелом линий.

– Мне казалось, что у нас тут внизу еще есть свечи. Но коробка уже пуста, – сказала мама, со вздохом взглянув на меня. – А куда делись спички, ты не видела? Я обыскала всю кухню, но так и не нашла…

– Нет, я их не видела. Сходить за ними в лавку?

– Наверное, надо. Как ты будешь кроить в такой темноте?

Мама отложила шитье и стала искать мелочь. Она осматривала один карман за другим, но все они были пусты. Внезапно она резко остановилась и схватилась за живот.

– Мама? Что случилось?

Она не ответила, просто стояла с закрытыми глазами, прислушиваясь к чему-то, что происходило внутри нее.

– Мама?

Она вздрогнула:

– Все в порядке, Рут. Ребенок шевелится. Поднимись и надень капор, дорогая. А я пока найду мелочь на спички.

Прекрасно! Очень кстати!

Папа был в своей студии. Мимо его мастерской я шла осторожно, на носочках, и почти не дышала, все прислушивалась, не идет ли он к двери. Из студии донеслось что-то похожее на звон стекла. Потом я различила едва слышный вздох. И снова наступила тишина. Я прокралась в свою комнату и плотно закрыла дверь.

Старая рассохшаяся половица находилась как раз под моей кроватью. Обычно я ставила на нее ночную вазу. Я невольно чихнула, забравшись под кровать и далеко не сразу попав в щель ногтем. Там, под этой половицей, хранился мой клад: коробка спичек и несколько свечей, заботливо упрятанных под украденными кусочками ткани. Они были очень разные: мягкие и жесткие, темные и светлые, словно приготовленные для костюма арлекина. Я с нежностью перебирала их в тысячный раз. Такие непохожие друг на друга, разноцветные. Смешной и нелепый клад, но мой.

Но цель у меня была совсем другая: самой восстановить корсет.

Каждую ночь я втайне от всех работала над ним. И с каждым разом он все больше становился похожим на изящный дамский корсет. Правда, по форме он сильно отличался от того, что сломала на мне Розалинда Ордакл. Вставок было меньше, да и полоски для них были короче. Корсет этот змейкой обвивал мою грудь. Очень плотно.

Как ни старалась, я не смогла найти ничего, что могло бы послужить косточками для него. Но я придумала, как обойтись без жесткого каркаса! Вместо него будет шнуровка! Из мешковины, шелковых лент или просто клеенки. Вот она-то и добавит моей осанке благородства. И я сделаю ее своими руками: это будет мой труд, моя кровь, мое творчество!

Я добавила кусочек сатина к моим драгоценностям и уложила половицу на место. Выползая из-под кровати, я вспомнила лицо Розалинды Ордакл, державшей меня за корсет.

И снова услышала отвратительный треск ломающегося тростника. Меня обожгло чувство жгучего стыда…

Как ты думаешь, они теперь легко сломаются?

Нет, дорогуша, этот корсет ты уже не сможешь испортить.

Я поклялась себе тогда, что создам что-то, что будет таким же сильным и прочным, как моя ярость. Это будет не просто корсет. Не просто одежда, а нечто, что не сможет разрушить никто и ничто.

7. Доротея

По случаю моего двадцатипятилетия был устроен прием. Наверное, я должна быть благодарна отцу за то, что он решил потратить на это кругленькую сумму. Он даже нанял музыкантов! Но если быть честной, я уже, наверное, вступила в тот возраст, который леди предпочла бы не афишировать… Мне были противны физиономии больше чем половины тех «уважаемых» людей, которых отец считал необходимым пригласить. И уверена, что они, в свою очередь, и не посмотрели бы в мою сторону, если бы не то обстоятельство, что отец оформил на меня в завещании целое состояние. Как бы то ни было, я должна была писать эти тупые приглашения, обдумывать меню и составлять список необходимых продуктов и крепких напитков. Так что, если подумать, хлопотное это дело – организовывать прием.

В то утро я сидела за своим столиком из вишневого дерева и заканчивала писать записку, которую должна была отнести кондитеру Тильда. Наш повар, конечно, мастер своего дела, но ему не под силу приготовить изысканные меренги и пирамиды из разноцветного желе…

Вдруг раздался стук в дверь.

Уилки громко чирикнул.

– Войдите!

В мою комнату зашел папа, одетый в домашнюю куртку.

– Прости, что отвлекаю тебя, дорогая!

– Ничего, мне это даже на пользу сейчас. А то уже не только глаза, но и мысли слипаются от всех этих бланманже и штруделей.

Отец улыбнулся, увидев беспорядок на моем столе.

– О, Доротея, ты так увлечена составлением меню! Прямо любо-дорого смотреть! Ты жалуешься, что это отнимает слишком много сил. Но, мне кажется, гораздо лучше, если голова твоя будет забита десертами, чем этим, – съязвил отец, пренебрежительно кивнув на книжный шкаф, где теснились книги по френологии и фарфоровые френологические бюсты. И он еще не знает о настоящем человеческом черепе, надежно спрятанном в стенной нише! – Десерты – гораздо более приличная тема. И намного более спокойная.

Я поежилась. Прожив почти двадцать пять лет бок о бок с отцом, я успела уяснить: наши с ним мнения о том, что приличествует женщине, а что нет, в корне не совпадают. Он больше всего боится того, что о нем или обо мне будут судачить. Порой мне кажется, что правила и нормы высшего общества для него гораздо важнее библейских заповедей. И весь мир представляется ему парой огромных глаз, наблюдающих за нами денно и нощно. Я могу соглашаться или с пеной у рта приводить неоспоримые аргументы – но все будет напрасно. Он никогда не изменит своего мнения о женщинах. Так что лучше просто перевести разговор на другую тему.

– Ой, пап, хватит ворчать! – с улыбкой произнесла я, закатив глаза.

Слава богу, он не обиделся, а лишь рассмеялся, слегка откинув голову назад:

– Надеюсь, ты успеешь до начала приема научить меня тому, как стать более приятным собеседником?

– Я тоже надеялась. Но это… – Я с нарочитой брезгливостью указала на рукав его пиджака. – Старая прокуренная куртка в обществе настоящей леди! Фи! Моветон!

– Прости меня, Дора!

– Дотти! – попыталась поправить его я.

Но лучше бы я этого не делала. Улыбка мигом слетела с его лица.

– Ты же знаешь, я никогда не смогу тебя так называть. Дотти я называл твою маму…

Я осеклась и стала в задумчивости перебирать бумаги на своем столе. Очередная картина всплыла в моем сознании: мама сидит в кровати, опираясь на гору подушек, и хриплым, еле слышным голосом пытается что-то сказать мне. Лицо у нее нездорового желтоватого оттенка. Но даже тогда она казалась мне красавицей. Я никогда не испытывала страха, который часто возникает у детей в присутствии больных родственников. Я не боялась своей матери. Но у папы этот страх был. Я замечаю это по выражению его лица при каждом упоминании о маме. Он молчит, но молчание его очень красноречиво.

Папа откашлялся:

– Чуть не забыл: а ты заказала ньюкаслский пудинг? [9]

– Вы что, наконец распробовали его, сэр?

– Ты же знаешь, я равнодушен к сладкому. Но вот миссис Пирс обожает его.

Естественно, я была в курсе, что она тоже приглашена. Я ведь сама писала приглашение. Но меня все равно передергивало от одной мысли, что эта сухопарая чванливая дама с подведенными бровями и лошадиной челюстью будет придирчиво смотреть мне прямо в лицо. Ее называют обворожительной. А я не вижу в ней никакой красоты. Только безмерную заносчивость.

– Ах, боже упаси хоть чем-то не угодить миссис Пирс! – воскликнула я. – Особенно в мой день рождения!

– Это тебе не к лицу, Дора! Я знаю, тебя злит сама мысль о том, что я могу жениться снова. Но твою маму, увы, не вернуть…

– Миссис Пирс не будет тебе хорошей женой! – вспылила я. – Как бы ни превозносило ее общество! У нее вмятина вместо шишки супружеской любви, и область домоводства явно недоразвита!

– Твоя мама умерла уже достаточно давно, – продолжал отец без тени смущения, пропустив мои слова мимо ушей. – Ты никогда не думала о том, что очень скоро сама выскочишь замуж? И что? Я останусь тут совсем один?

Одиночество… Я слегка призадумалась. Рут Баттэрхэм в ее камере, мама на смертном одре – вот что было для меня примером настоящего одиночества. Папа имел в виду совсем не это. Просто в его ситуации некому будет играть на фортепиано, пока он читает свежую газету.

Уилки принялся увлеченно точить когти о кусочек наждачной бумаги.

– Я? Выскочу замуж? Скоро? Умоляю, скажи мне, за кого же? Первый раз слышу о такой перспективе. У тебя кто-то просил моей руки?

– Нет, конечно нет! – раздраженно отмахнулся папа. – Но ты должна как можно быстрее сделать выбор! Еще немного – и все станут за глаза называть тебя старой девой. Я сгорю от стыда! – Повисла небольшая пауза. – Но уж если совсем откровенно, я бы хотел, чтобы ты обратила внимание на одного мужчину.

О ужас! Опять! С каждым годом все труднее отваживать папиных кандидатов в мужья. Члены парламента, владельцы поместий, однажды даже появился какой-то граф! Но никто из них не сто́ит и ногтя моего Дэвида! Бич карманников и верный страж закона, он действительно хороший человек, делающий в своей жизни что-то по-настоящему важное и нужное. Я никогда не чувствовала к другому мужчине и малой толики того, что чувствую к нему. Но если отец сейчас заподозрит хоть что-то…

– Правда? И на кого же?

– Сэр Томас Бигглсуэйд – прекрасный мужчина, отличный охотник. У него обширные связи в обществе, и он владеет поместьем в Глостершире.

Я улыбнулась, но так натужно, словно эту улыбку вырезали на лице ножом.

– Глостершир! Бог ты мой! Как же далеко это от моего кабинета и моих любимых занятий!

– Пф… Ты думаешь, в Глостершире мало тюрем, которые давно нуждаются в ремонте?

– Думаю, достаточно.

Вдруг отец резко переменился в лице и бросил на меня весьма колкий взгляд:

– Послушай, Дора, не вздумай даже заикнуться о своих поездках в тюрьмы во время приема. И упаси тебя бог говорить об этом с сэром Томасом!

– Он что – не одобряет благотворительности?

– Я сейчас серьезно, Дора! Не вздумай рассказывать об арестантах, об этой твоей «науке» и прочем, что не приличествует женщине! Я сыт по горло всякими сплетнями и пересудами о нас. И не желаю, чтобы все вокруг стали говорить, что я не могу обуздать собственную дочь.

Я прикусила губу от гнева. Он что, всерьез думает, что держит меня в узде?

– Папочка, не беспокойся, никто не посмеет сказать ничего подобного. Ну что такого в том, что отец решил дать единственной дочери образование?

– В этом нет ничего предосудительного, но эти твои книги и… черепа… – Лицо папы начало багроветь от ярости. – Помнишь прошлое Рождество? Я уверен, что все до сих пор судачат о твоей выходке. А мне все еще приходится делать вид, что ничего особенного не произошло. Миссис Пирс это тоже совсем не понравилось. И нам еще повезло, что она настолько добра, что списывает все это на твою неопытность и продолжает с такой любовью относиться к тебе.

Нет, ну в чем же состоит моя вина, если молодые люди, бывшие уже явно навеселе, сами попросили меня пощупать их головы и рассказать о том, что выдает строение черепа каждого из них? Я просто поддалась на уговоры. Само собой разумеется, для меня не было никакого удовольствия трогать их напомаженные шевелюры!

– Прости, папа! Это же была всего лишь шутка!

Отец молча и внимательно смотрел на меня. Он нервно почесывал свой щетинистый подбородок. Я надула губы и постаралась придать своему личику выражение глубокого раскаяния, но мне показалось, что в этот момент он видел перед собой сразу двух женщин: одну он любил до дрожи, вторую он так же до дрожи боялся.

– Ты не помнишь этого, Доротея… – начал он, в задумчивости подкручивая усы. – Ты была еще слишком маленькой, когда твоя мама умерла. Ты этого не помнишь… Но твоя мама… так сильно изменилась перед смертью… Она стала такой… странной…

Я все прекрасно помню. Каждую черточку ее лица. Каждое сказанное ею слово. Но она никогда, до самой своей смерти, не казалась мне странной.

– Эта ее… внезапная набожность, взявшаяся невесть откуда. Ты только представь себе, как тогда реагировало на это общество. До принятия Билля об эмансипации католиков [10] было еще очень далеко. Когда она так внезапно перешла в другую веру… Весь свет отвернулся от нас.

Я предпочла отвернуться от папы, потому что не смогла скрыть гримасу возмущения. Выходит, мама должна была предпочесть мнение света спасению души?!

– Сейчас мне кажется, что это было началом болезни. Мне очень трудно вспоминать об этом, Дора. Но я должен сказать тебе это: твоя мама поставила меня в крайне неловкое положение, понимаешь? О нас поползли слухи!

Я так хотела возразить ему, и мне было что сказать! Но я с большим трудом сдержалась, стараясь говорить максимально деликатно:

– Сэр, вы совершенно правы. Это было уже очень давно. Сейчас ваше высокое положение в обществе непоколебимо. Вряд ли кто-нибудь осмелится осуждать вас за – как бы помягче выразиться – легкую эксцентричность вашей дочери.

– Не льсти себе, Дора! – Теперь в голосе отца звучал металл. – То, что ты называешь эксцентричностью, в обществе назовут дурной наследственностью. О тебе скажут, что ты вся в мать!

– Да? А в кого же мне еще быть?

Папа шумно дышал и молчал. Я прекрасно понимала, о чем он думает, и не могла больше сдерживаться:

– Пусть даже миссис Пирс согласится выйти за тебя, я никогда, слышишь, никогда не стану ей дочерью!

– Хватит, Дора! – закричал отец, хлопнув по столу так, что несколько бумажек слетело на пол. – Я больше не шучу! Ты будешь прилично вести себя на приеме! Будешь послушной девочкой, милой и обаятельной и постараешься понравиться сэру Томасу. Ты все поняла?

– Да, папа, вот только…

Но отец погрозил мне пальцем, прямо перед носом:

– И что бы ни случилось, кто бы что ни предложил тебе, ты ни за что не станешь обсуждать эти твои… головы!

– Да, папа, но…

– Никаких «но»!

С этими словами отец быстро вышел из моей комнаты, хлопнув дверью так, что бедный Уилки забился от страха в самый дальний угол клетки, нахохлился и задрожал.

Гордыня… Один из семи смертных грехов, между прочим. Хотя папу это совершенно не смущает.

Я и сама была разгневана. Сердце часто билось, и на языке вертелось много действительно не приличествующих порядочной женщине слов.

Но при этом я понимала, что надо остыть и все обдумать.

Слегка успокоившись, я достала из потайной ниши череп. Мне было приятно гладить его. Он казался таким легким, ведь ему не добавляли веса ни кожа, ни волосы, ни мозг. Я прижалась к нему лбом. Его прохлада успокаивала меня.

Темные, глубокие отверстия зияли там, где когда-то были глаза. Теперь внутри только серая пустота. От мыслей и страхов, которые некогда роились в этой голове, не осталось и следа. Не было ни волос, ни мышц – лишь голая кость. Какими ничтожными кажутся наши заботы, когда вся наша жизнь остается позади!

Уилки наконец перестал трястись от страха, снова взлетел на свою жердочку и принялся тихонько чирикать.

– Я знаю, мой дорогой! Ему просто не дано понять меня!

Убрав череп на место, я достала свое второе «сокровище». Бумага истрепалась на сгибах, а буквы выцвели от времени. В одном из углов виднелись небольшие пятна – похоже, мама пролила чай, когда читала. Я погладила именно это место, пытаясь хоть на миг ощутить тепло ее рук.

Эта брошюра первой попалась мне на глаза, когда отец попросил разобрать бумаги матери после ее смерти. Сверток был перевязан красивой ленточкой. Внутри были письма ее друзей и несколько набросков с различными силуэтами. А сверху лежала брошюра по френологии.

Как жаль, что мамы сейчас нет рядом. Мы бы вместе боролись за признание этой замечательной теории, которую я так детально изучаю в память о своей любимой матери. И на этом приеме мы бы вместе украдкой внимательно рассматривали голову каждого гостя. А потом я с большим удовольствием обменивалась бы с ней впечатлениями.

Интересно, изучила ли она в свое время голову папы? И увидела ли она в строении его черепа то, что вижу я?

8. Рут

Было уже около полуночи. Пустынные улицы освещал тусклый серп луны. И свет от него шел не белый и не серебряный, а какой-то болезненно-желтый.

Я сидела на холодном полу около окна, придвинувшись поближе к еле тлевшей тонкой сальной свече. От нее противно пахло жиром. Я очень боялась, что искры попадут на корсет, над которым я так долго работала. Но выбора не было. Мне требовалось хоть какое-то освещение.

Корсет лежал у меня на коленях, подобно телу птицы с распластанными крыльями. Он ждал, что я вдохну в него жизнь: продерну шнуровку, которая и придаст грации моей фигуре. И, может быть, работая над ним, я сама упаду бездыханной. Но других материалов, с которыми легче было бы справиться, у меня все равно нет и не будет.

Так уж вышло.

Старательно разгладив шнур, я просунула его в ушко толстой иглы для работы с гобеленовой тканью. Между подкладкой и внешним слоем прошила узкие канальцы, в которые предстояло продернуть шнур. Наконец мне удалось немного приподнять концом иглы верхний слой из нежнейшего персикового сатина. Я пропихнула иголку в канал и начала протаскивать ее.

Это было так же сложно, как тащить качающийся зуб. Стараясь действовать осторожно, я натягивала материал на шнур, но с каждым титаническим усилием он продвигался лишь на пару миллиметров. Пальцы были уже стерты почти в кровь, запястья ныли от боли. Но я понимала, что таковы правила этой игры: без боли и почти нечеловеческих усилий у меня не получится то, чего я так жажду. Я закусила губу и продолжала тянуть. Сильнее! Еще сильнее!

Примерно через час такой работы мои пальцы начали кровоточить и пачкать ткань. Мне хотелось сдаться и заплакать. Но я должна была взять себя в руки и терпеть! Именно сдавшись и не сдержав слезы, я позволила тогда этим тварям сломать мой корсет. Я больше не могу быть такой слабачкой. Сильнее! Еще сильнее!

На миг я представила, что этот шпагат обвит вокруг шеи Розалинды Ордакл, и снова потянула изо всей силы. Сильнее! Еще сильнее!

И вдруг услышала крик.

Я вздрогнула и, открыв глаза, принялась озираться в своей холодной мрачной комнате. Это не мог быть крик Розалинды, но он не приснился мне! Он явно доносился откуда-то снизу.

Я бросила корсет на кровать, схватила свечу и выглянула в окно. Улицы были все так же пустынны, их медленно окутывал густой туман.

И снова крик! Это где-то в доме!

Дрожа все телом, я приоткрыла дверь своей комнаты и выглянула в наш маленький коридорчик. Из-под двери родительской комнаты пробивался свет. Я услышала голос папы. Он был очень взволнован. Мама не отвечала.

Сердце забилось еще сильней. Это же не…

Мама снова закричала.

Я в два прыжка очутилась в комнате родителей.

– Мама!!!

Папа стоял в ногах кровати спиной ко мне. Его ночная рубашка была вся мокрая внизу и прилипла к ногам. Со стороны могло показаться, что он описался. Он что-то говорил маме, но это были не извинения. В его голосе не было стыда, только страх.

– Что мне делать? Джемайма, скажи, что я должен делать?

Из-за спины отца я не могла разглядеть маму.

– Папа, ради бога, что случилось?!

Он обернулся, пламя свечи закачалось. Я увидела, что низ его ночной рубашки был в кровяных разводах.

– Началось? Мама рожает?

– Да… Ребенок…

Я рванулась было к маме, но на секунду инстинктивно отступила: резкий животный запах ударил мне в нос. Вся кровать была в этой желто-кровавой жиже.

– Скоро! – еле слышно прошептала мама. – Совсем скоро!

Папа начал торопливо натягивать штаны.

– Я сбегаю за… За… Как их там зовут?

– Не надо! Ночь на дворе!

– Ну они же знали, на что соглашались. Миссис Симмонс, да?

Мама натужно улыбнулась:

– Миссис Симмонс с дочерью в Дорсете. Она полагала, что у нас еще есть пара недель.

– А вторая? Такая полная женщина?

– Миссис Винтер.

– Где она живет? Ах да! Я вспомнил. На, Рут, возьми! – Отец протянул мне горящую свечу и втиснул в дрожащие руки.

Я не понимала, о чем они говорят. Папа начал искать чистую рубашку. А я в ужасе смотрела на маму. Она лежала в таком неприглядном виде, раскинувшись в этой жиже. Хорошо, что больше никто не видит ее сейчас. Каждый раз, когда она стонала, ее набухшие груди так и ходили ходуном под мокрой рубашкой.

– Будь хорошей девочкой и поухаживай за мамой! – велел отец. – Я скоро!

Он взъерошил свои и без того растрепанные волосы и выбежал из комнаты.

От волнения у меня сильно зашумело в ушах.

– Не бойся, Рут! – прохрипела мама. Но от этого мне стало еще страшнее. Она выглядела такой обессиленной. – Рут, мы справимся, я и ты. Мы ведь уже справились с этим однажды. Только с тобой было намного легче. Да, дольше, но зато схватки были реже, а сейчас… А-а-а-а!

Собрав волю в кулак, я заставила себя подойти к маме, встала около нее на колени и взяла ее руку в свою. Она вмиг сжала мои пальцы, словно тисками.

Я не могла найти слов утешения или ободрения для нее, просто держала за руку и смотрела на нее. А она так тяжело дышала. Она ничего не говорила. Просто шумно вдыхала и выдыхала, словно пыталась вытолкнуть из себя эту боль. Казалось, прошла целая вечность. Я устала держать свечу и бросила ее в камин. Она упала в кучку золы и еле тлела там.

К тому времени как папа наконец вернулся, моя рука почти посинела от того, что ее все время сильно сжимала мама. Но я вмиг забыла об этой боли, когда отец произнес:

– Она не может прийти.

– Что?!

Это вскрикнула я. У мамы уже не было никаких сил.

– У ее дочки корь. Она не может оставить ее. И прийти к нам тоже не может – эта болезнь очень опасна и для беременных, и для новорожденных.

– Но она же обещала! Она должна!

Мы с папой долго молча смотрели друг другу в глаза. Первый раз за всю жизнь мы смотрели друг на друга так долго. А он, оказывается, выглядит моложе, чем я думала. Молодой и очень напуганный.

– Все нормально, – сказал он, наконец, скидывая обувь. – Джемми, все нормально. Мы справимся сами! Мы же никого не звали, когда ты рожала Рут, правда?

Думаю, мама заметила его наигранно бодрый тон, точно такой, каким родители обычно разговаривали со мной. Но она ничего не ответила. Казалось, она вообще не воспринимает нас сейчас. Схватки теперь накатывали, как волны, одна за другой.

– Дай-ка я взгляну, – проговорил папа. – Посмотрим, насколько продвинулся малыш.

С этими словами он отогнул одеяло и поднял мамину ночную рубашку, мокрую и запачканную кровью. На мгновенье я увидела сплошное красное месиво между ее ног. А посередине выступало что-то гладкое.

Я попыталась высвободить руку, но мама сжимала ее мертвой хваткой.

– Это голова, – со странной улыбкой сказал папа, словно это ужасающее зрелище доставляло ему эстетическое наслаждение. – Малыш выходит правильно, слава Богу! – Он взглянул на меня и заметил, как я побледнела. Я была близка к обмороку. – Прости меня, Рут! Наверное, тебе, такой маленькой девочке, тяжело видеть все это. Но мне нужна будет твоя помощь.

– Папа, беги за доктором! – умоляла я. – Роды начались раньше – значит, что-то может быть не так!

– Я не могу. Если б я только мог!

– Папа, попроси его приехать в кредит! Я с рассветом пойду в ломбард и заложу все, что у меня есть! Пожалуйста, спаси маму!

– Я не могу, Рут! Старый добрый доктор Барбер видел на прошлой неделе, как я едва не подрался с продавцом вина из-за долгов. Он не поедет к нам. Он понимает, что я не заплачу ему.

– Папа, что я должна делать?

– Пойди вскипяти воды. И маме нужно глотнуть чего-то крепкого, найди хоть что-нибудь. Хоть каплю вина. Или… Вроде у меня еще оставалось немного виски.

– Я не могу отойти от мамы!

Папа взглянул на мою ладонь, уже заметно посиневшую от маминой хватки. Она уже не кричала, а лишь хрипло стонала, шевелила губами, лепеча что-то бессвязное.

– Я посижу пока с ней.

Папа с большим трудом разжал мамины пальцы, высвободив мою ладонь.

Я выскочила из комнаты, не оглядываясь. Ноги были как ватные. Я боялась, что упаду с лестницы. Добравшись до своей комнаты, я рухнула на кровать и еле успела нашарить под ней горшок. В него меня и стошнило.

После этого стало немного легче. Я быстро достала рубашку из грязного белья и надела ее, а поверх накинула теплый платок.

Когда я спустилась вниз, все вокруг показалось каким-то нереальным: и липкая темнота в комнате, и пустынная ночная улица за окном. Я сама казалась себе нереальной, торопясь к колонке среди ночи со звякающим ведром.

Я надавила на рычаг, и колонка сердито забулькала, словно ворча, что ее разбудили в этот неурочный час. С полным ведром я заспешила обратно, и каждый шаг гулко отзывался в темноте. Вода выплескивалась через край и выливалась мне на ноги. С большим трудом я дотащила ведро до кухни.

Найти дрова, разжечь огонь и вскипятить воду оказалось не такой уж легкой задачей. Ну и хорошо! Это хоть как-то отвлекало от мрачных мыслей. Я старалась не думать о том, что происходит там, наверху, прислушиваясь к потрескиванию дров в камине, а не к звукам, доносящимся из комнаты родителей. Вина в доме не было ни капли, но мне удалось найти виски. Его оставалось примерно четверть бутылки. Помешкав секунду, я не стала наливать виски в стакан, схватила бутылку и поспешила в родительскую комнату.

Когда я шла наверх, ноги подкашивались еще сильнее, и я вся дрожала не столько от холода, сколько от страха. Что я там увижу сейчас?

Это было еще хуже, чем я представляла себе: мама стояла на четвереньках прямо посередине комнаты и мычала, словно корова на рынке. Спутанные волосы закрывали ее лицо, а сзади было просто бесформенное кровавое месиво.

Папа сразу выхватил бутылку виски из моих рук. Он сделал большой глоток и только потом поднес бутылку к губам мамы. Она попробовала отпить немного, но тут же закашлялась. Я поставила таз с горячей водой на пол.

– Ну что ты стоишь как вкопанная?! – закричал папа. – Неси чистое белье, перестели постель! И дай какую-нибудь тряпку помыть маму!

Мама снова взвыла от боли.

Он гладил ее по спине, напряженно вглядываясь в то, что было у ее между широко расставленных ног. Его лицо сморщилось, как печеное яблоко.

– Рут, как долго тебя не было?

– Не знаю… Может, час?

– Кажется, даже дольше… А ребенок так и не продвинулся.

Я позволила себе поплакать, меняя постель. Ни мама, ни папа не обратили на это никакого внимания. Мне казалось, что от этого станет легче. Но слезы принесли не облегчение, а лишь еще большую усталость и головную боль. Возможно, именно в этот момент я поняла истинный смысл фразы «слезами горю не поможешь».

Потихоньку занималась заря, хотя светлее не становилось. Просто иссиня-черное ночное небо постепенно серело. В комнате все казалось каким-то выцветшим и потертым.

Мама наконец перестала мычать, но от этого лучше не стало. Она совсем ослабла. Тело ее выглядело почти безжизненным, когда мы перетаскивали ее на застеленную свежим бельем кровать. Она просто упала туда, как мешок. Лицо ее было такого же цвета, как белая наволочка на подушке. Я положила руку на ее лоб – она горела в лихорадке.

Папа места себе не находил:

– Она совсем ослабла! У нее просто не хватит сил тужиться, чтобы вытолкнуть ребенка!

Я открыла окно. Одетые во все черное клерки шли мимо нашего дома, торопясь в свои конторы. Те же, кто работал у реки, направлялись в противоположную сторону.

Отец хлопнул рукой по подоконнику:

– Нет, больше мы ждать не можем! Придется мне взяться за нож!

– Нож!!!

– Ну посмотри сама! – велел мне отец, показывая рукой.

Преодолевая страх и отвращение, я снова посмотрела туда, где среди кроваво-красной, измученной маминой плоти был виден край головы ребенка.

– У нее неполное раскрытие, понимаешь? И у нее нет больше сил. Единственная возможность спасти ее и ребенка – сделать надрез!

Я вздрогнула от ужаса:

– Надрез?! Папа, не смей!

– Я должен!

– Она же истечет кровью и умрет!

– Рут! – Он положил обе руки мне на плечи и посмотрел так серьезно, как никогда раньше. – Рут, соберись! Как только я достану ребенка, тебе надо будет быстро зашить маму!

Если бы он не держал меня крепко за плечи, я упала бы в обморок.

– Зашить?! Маму?! Там, внизу?!

– Да! Иначе никак!

– Нет, папа! Я не могу! Папа, пожалуйста! Нет!!!

– Нам придется, Рут! Если мы не сделаем этого сейчас, и мама, и ребенок умрут!

В этот момент я ненавидела его. И маму тоже. Точнее, то изуродованное и почти бездыханное тело, которым она стала за эту ночь.

Отец вышел и скоро вернулся в комнату с перочинным ножом. Я взяла в руки игольницу, которая представлялась мне теперь набором орудий для пыток. Выбрав самую толстую иглу, я продела в ее ушко прочную толстую хлопковую нить. От волнения я не успевала сглатывать наполнившую рот слюну. Меня бросало в пот и тошнило от одной мысли о том, что предстоит сделать.

Смогу ли я? Веки отяжелели, руки едва слушались после этой тяжелой бессонной ночи. Кажется, сейчас я была вообще не способна держать иглу в руках. А ведь мне предстояло сделать такое… Это в сто раз тяжелее, чем самая сложная работа для миссис Метьярд! Один неверный стежок будет стоить… самого дорогого… Боже, я не хочу даже думать об этом!

Мы с папой встали с обеих сторон от мамы, напоминая двух сообщников, собирающихся совершить ужасное преступление. Света в комнате было немного, но лезвие ножа в руках папы зловеще сверкало.

– Нам надо продезинфицировать иглу и нож. Раскалить их, а потом обмокнуть в виски.

Я принялась машинально выполнять то, о чем он говорил. Моя игла раскалилась докрасна, а потом зашипела в папином виски, над которым взвился едва заметный пар. Резкий запах ударил мне в нос.

– Так!

Папа закатал рукава рубашки. Руки его дрожали.

– Теперь смотри внимательно! Я покажу тебе, что буду делать.

Мы оба склонились над мамой. Она даже не дрогнула, пока я закатывала ее рубашку до самой груди. Голова ребенка по-прежнему полумесяцем выдавалась из почти уже синей маминой плоти.

– Вот, смотри! – Дрожащим пальцем папа прочертил две линии на теле мамы: одну над головой ребенка, другую под ней. – Сначала сверху, потом снизу. Я возьму ребенка руками и выну его. Как только я это сделаю, сразу зашивай! И как можно быстрее! Пока ты зашиваешь, может выйти послед. Не пугайся, просто шей дальше!

Я понятия не имела, что такое послед, но спрашивать не стала.

– А вдруг ты заденешь ножом голову ребенка?

Он побледнел, видимо, такое до сих пор не приходило ему в голову.

– Не задену!

Я все смотрела на эти складки кожи. На набухшие вены между ними. А что будет, если он порежет одну из них?

Игла моя была все еще горячей. Я вертела ее в руках, пока пальцы не привыкли.

– Готова?

Я не видела выражения лица папы, потому что смотрела только на кончик его ножа, нависший над головой ребенка. На миг я подумала, что все это – просто дурной сон. Он же не сделает этого сейчас? Но вот он сделал первое резкое движение рукой. Нет, это не сон! Это ужасная явь!

Мама вскрикнула.

Кровь полилась фонтаном, еще более ужасающим, чем я думала.

Второе резкое движение – и снова мамин крик. Я была рада ему, потому что он заглушил звук рвущейся плоти.

Папа бросил окровавленный нож на пол и обхватил руками голову ребенка, скользкую от крови и слизи. Я словно отключилась на пару мгновений. То, что происходило дальше, отложилось в моей памяти отдельными образами: окровавленное папино обручальное кольцо; разошедшаяся плоть мамы; странные, мечущиеся по комнате тени. Не успела я опомниться, как папа уже бежал мимо меня с каким-то сгустком плоти на руках, крича:

– Давай, Рут, зашивай!

И как у меня тогда хватило решимости подойти к ней? Этот жуткий запах! И кровь повсюду…

«Не смотри! – сказала я себе. – Стань слепой!»

Все вокруг было мокрое. Мои пальцы с трудом хватали и сжимали плоть мамы, сшивая края. Я с шумом вдыхала и выдыхала, и снова втыкала иглу в мамино тело.

Оказывается, сшивать человеческую плоть в сто раз сложнее, чем работать с самой плотной и неподатливой тканью. Нить, пропитанная кровью, была такой тяжелой и так медленно протягивалась.

Не смотреть! Не видеть!

Шов получался неаккуратный, кожа стала в этом месте бугристой и красной.

Из мамы вдруг начало выползать что-то бесформенное и горячее. Это, должно быть, тот самый послед, о котором говорил папа.

Только не смотреть туда! Я сильно зажмурилась. Только не смотреть! Мои руки двигались на ощупь, как тогда, когда я почти в полной темноте расшивала шелковые перчатки. Ослепни! Ослепни!

За спиной у меня сновал туда-сюда папа, что-то растирая без конца.

Иголка была толстой, она хоть и туго, но проходила сквозь кожу, сквозь содрогающуюся живую плоть. Боже, какой ужас!

Резкий крик привел меня в чувства. Через пару мгновений картина вокруг стала четче: я увидела свои окровавленные руки, промежность мамы, рассеченную и все еще кровоточащую, но все же зашитую мелкими стежками… Похоже, я сделала невозможное.

Папа стоял напротив меня. По лицу его текли ручьем слезы.

– Она жива! Она не дышала, но мне удалось…

И снова этот крик, заглушающий все вокруг.

Она… Девочка… Я вытянула шею, чтобы получше рассмотреть ее.

Моя сестра показалась мне просто скрюченным кричащим красным куском мяса. Ее щеки были покрыты слизью. Она уставилась на меня своими крошечными глазками и снова закричала.

Я смотрела на нее без капли ненависти. Ненависть исчезла.

9. Рут

Теперь я просыпалась не от того, что мне опять снился кошмарный сон про рычащего огнедышащего дракона. Стоило моей сестре пошевелиться, как я подскакивала и сонно брела к ее колыбельке.

Мама обещала, что оградит меня от забот о малышке. Но пока она с трудом передвигалась из-за большой потери крови. Она крепко спала все эти долгие темные ночи. Счастливая! А я… Колыбельку поставили в мою комнату. И примерно каждые четыре часа мне приходилось вставать и кормить сестру, ложечкой запихивая в ее слюнявый кричащий ротик размоченный хлеб. Но и в перерывах между кормлениями я спала очень чутко, просыпаясь от каждого еле уловимого звука, доносившегося из колыбельки.

В первых рассветных лучах я склонилась над малюсенькой девочкой, которую папа назвал Наоми, и стала разглядывать ее.

Она родилась без единого волоска. Головка ее была такой маленькой, и мне все казалось, что ей холодно. Я положила ладонь ей на голову – и она тут же прижалась к моей руке. Она не просила есть, а просто хотела, чтобы кто-то побыл с ней рядом.

Я все смотрела на нее, и у меня вдруг странно защемило сердце. Она была очень похожа на меня. То же лицо, только очень маленькое. Такой же нос, такой же огромный подбородок. Мне стало жалко Наоми, и я взяла ее на руки, крепко прижав к себе.

Разве не об этом я молила украдкой? Чтобы в моей жизни появился человек, который понимал бы меня и любил такой, какая я есть! Моя верная и единственная настоящая подруга. Наконец-то!

– Тебе нужен будет чепчик, – сказала я Наоми. – Пойдем.

Даже в такой ранний час папа был в своей студии. Я услышала звон стекла и поняла, что он как-то добыл себе виски. Он говорил, что выпивка помогает ему творить, писать картины. Но я знала истинную причину, потому что по этой же самой причине каждую ночь вскакивала вся в поту от ужаса.

Мучения мамы, конечно, тоже не прошли для него без следа, оставив у него на сердце раны, не видимые никому. Кроме меня.

«Не видеть!» – повторяла я, зашивая маму. И тогда мне казалось, что эти слова помогают. Но все-таки я все видела и запомнила каждую ужасающую деталь.

Я сильнее прижала малышку к себе и пошла вниз по лестнице.

– Без ленточек и кружев, уж прости, – шепнула я ей. – Просто чепчик.

Даже эта задача казалась почти непосильной для меня.

Я положила Наоми на кресло, а сама села к окну, туда, где обычно работала мама. Все лоскуты были для меня какого-то одинакового серовато-грязного цвета. Я стала искать стопку тех, что раскроила на чепчики несколько дней назад. Все они были не подшиты, так как мне казалось, что до рождения ребенка еще есть время. Наверное, такое со многими случается.

– Ну вот. Я сейчас, быстренько.

Наоми повернула свою головку набок и стала с любопытством разглядывать меня своими глазенками, белки которых сверкали в полумраке комнаты.

Я устроилась поудобнее и принялась шить. Стежок, еще стежок. Белая нить по белому хлопку. Стежок за стежком. Белым по белому.

Красное!

Я вздрогнула. Нет, это просто блики в темноте. Нет ничего красного.

Наоми начала хныкать.

Я поежилась и продолжила шить.

Сделала еще три стежка – и мои руки начали дрожать. Кровь, море крови вокруг…

Как только я взялась за иглу, на меня нахлынула паника. Все эти ужасные картины начали опять проноситься перед моим внутренним взором: кричащая мама, ее истерзанная плоть, море крови… Я ничего не могла с этим поделать.

Продолжая шить, стежок за стежком, я думала уже только об этой ужасной кровавой ночи. Но руки работали сами, выполняя привычную работу.

Наоми уже не хныкала, а рыдала во весь голос.

* * *

Я обманула сестренку. Мне потребовалось очень много времени, чтобы просто подрубить чепчик. Моя душа была сплошной раной, зашитой наспех. И шов этот был очень непрочный. Казалось, он вот-вот разойдется. Мне часто приходилось останавливаться и ждать, пока в глазах не перестанет двоиться.

Были моменты, когда кровавые видения исчезали, переставая мучить меня. Я часто думала о пистолете, что лежал в ящичке у папы. Представляла себе, как прижимаю его дуло к своему виску… Какое облегчение это принесло бы мне!

В один из таких моментов я вдруг услышала чьи-то неуверенные шаги. Вздрогнув, я обернулась. Мама, пошатываясь, спускалась по лестнице. Она была бледной тенью самой себя, привидением. Впалые щеки, запекшиеся потрескавшиеся губы.

– Ты зачем встала? Ложись сейчас же! – прошептала я.

– Рут, мне нужна твоя помощь! – Ее голос был каким-то низким, пугающим.

– Что случилось? Тебе плохо?

– Нет. Но я задолжала много работы миссис Метьярд. Будет большой штраф.

Мама дрожала всем телом, прикрытым лишь тонкой ночной рубашкой.

– Мама, ну какая сейчас работа?!

Я подбежала к Наоми, чтобы проверить, не разбудила ли ее своим восклицанием. Малышка крепко спала, зажав в кулачке уголок одеяльца, что я положила ей под щечку, и посасывая во сне его краешек.

– Мама, ну о чем ты? Ты еле на ногах стоишь!

Словно в подтверждение моих слов, она пошатнулась и еле успела ухватиться за перила, но при этом упрямо закачала головой:

– Станет еще хуже, если у нас не будет денег на хлеб и уголь. Мне нужно работать.

Завязав последний узелок, я обрезала нитку и подняла чепчик для Наоми к свету. Сквозь тонкую ткань просвечивали мои пальцы.

– Ты поможешь мне, Рут? Ну пожалуйста! Мне стыдно просить тебя. Я вижу, что тебе и так приходится много делать сейчас по дому и для малышки. Но мне ни за что не справиться одной, даже если работать ночи напролет.

До рождения Наоми я ждала заказов от миссис Метьярд как манны небесной. Сейчас взяться за эту работу для меня было так же страшно, как оседлать резвого скакуна. Я потратила несколько часов, отгоняя кровавые видения, – и все только ради этого маленького простенького чепчика. Как же я справлюсь со сложными заказами от миссис Метьярд?

Я молча подошла к Наоми, приподняла ее головку и надела чепчик. Веки ее глазок слегка подрагивали, пока я завязывала ленточки у нее под подбородком.

– Ну вот! Так-то лучше.

Наоми вдруг открыла глаза и удивленно посмотрела на меня.

И меня опять накрыло этой удушливой волной: вокруг лужи крови, как на бойне, и этот тошнотворный запах… Я часто задышала, в горле у меня мигом пересохло.

– Рут, ты будешь мне помогать?

– Мама, я сейчас, сейчас…

Едва способная видеть сквозь красные пятна, мерещившиеся мне повсюду, я схватила маленькую Наоми и прижала к себе. Ее сердечко стучало рядом с моим.

Мне казалось, что если я буду держать ее на руках, прижимать к себе крепко, то тепло ее маленького тельца прогонит мои видения прочь.

– Что ты делаешь, Рут? Вернись сейчас же!

Я поднялась по лестнице, крепко прижимая к себе Наоми, и вбежала в нашу комнату. Постепенно красные пятна ушли, видение исчезло. Я сидела на краю своей кровати, держа на коленях Наоми, которая продолжала таращиться на меня.

Бедняжка! Что за жизнь у нее с самых первых дней? Личиком явно не красавица, кругом нищета, отец – пьяница. У нее даже нет нормальной матери. Есть что-то вроде сиделки, роль которой поочередно исполняем мы с мамой. Я забрала у Наоми одеяло, которое она так и не выпускала из рук. Какое оно простецкое и заурядное! Она достойна лучшего. Надо его хоть как-то украсить.

Я положила Наоми в колыбельку и накрыла своей шалью.

Мама ждала меня внизу. Смогу ли я шить бок о бок с ней? Как бы не участились мои приступы паники, эти кровавые видения… Как мне пережить все это? Где найти силы? Я видела только один ответ на этот вопрос.

Трясущимися от волнения руками я достала из своего тайника главное «сокровище» и развернула ситцевый сверток. В нем лежало мое произведение: корсет из коричневой плотной ткани со вставками из парусины, персикового ситца и бежевой саржи. Я обшила каналы для шнуровки нитью сливового цвета. Кое-где корсет был запачкан кровью моих стертых пальцев.

То, что у меня в итоге получилось, нельзя было назвать особенно изящным. Миссис Метьярд наверняка скривила бы губы, увидев его. Да я и сама, несмотря на всю свою гордость, видела много недочетов. Корсет был коротковат. Я не учла того, что материал подсядет, когда я продерну шнуровку. Но все-таки я сама сделала его.

Я надела корсет и затянула шнуровку, почувствовав, как она обхватила меня, придавая телу новые очертания. Поверх корсета я надела рубашку. Корсет был совсем не заметен. Только я знала, что он на мне. Это был мой секрет. И мой талисман.

Спускаясь по лестнице, я увидела, что мама сидит у окна и трет глаза, безуспешно пытаясь вдеть нитку в иглу. Глаза ее уже начали слезиться от напряжения. Она пробовала снова и снова, но нить совсем не слушалась.

– Дай-ка мне! – сказала я и, облизнув кончик нити, в один миг продела ее в игольное ушко.

– Спасибо! – грустно улыбнулась мама. – Я разучилась шить всего за пару дней! – попыталась она перевести все в шутку.

Я села в кресло – и спина моя при этом осталась удивительно прямой. Без корсета мое тело расплылось бы по креслу, как бесформенная медуза. А в корсете я просто не могла не сохранять идеальную осанку. Я отодвинула свое кресло в глубину комнаты, подальше от мамы. Это должно помочь сосредоточиться на работе. Не обязательно сидеть у окна, хотя в городе весной все еще достаточно тусклый свет. Мама однажды сказала мне, что за городом весна кажется чистой, светлой и полной сладких ароматов. Но для меня весна – это зловоние, что приносит ветер от вскрывшейся реки, и извечная грязь на мостовой.

– Ты могла бы начать вон с той стеганой юбки? – попросила мама. – Ее надо сдать уже завтра.

Я глубоко вздохнула и принялась за работу.

То ли из-за новых ощущений в корсете, то ли из-за срочности заказа, но видения не так сильно мучили меня на сей раз. Перерывы между ними были длиннее, и проходили они быстрее. Одним словом, мне удалось на время забыться. В какой-то момент я подумала, что даже рада вновь работать с мамой – это будет отвлекать от будничных забот.

Как только начало смеркаться, мама встала и зажгла сальную свечу. Она молчала, но я видела, как наморщен ее лоб. Мама явно пребывала в тягостных раздумьях. Раньше она зажигала свечу только далеко за полночь.

Воспользовавшись тем, что мама отвернулась, я украдкой отрезала немного серебряной нити для украшения одеяла Наоми. Я могла позволить себе вышить только что-то крошечное, чтобы мама не заметила и не догадалась, что я ворую материалы миссис Метьярд.

Гладью, так аккуратно, как только могла, я вышила маленького серебряного ангелочка в нижнем правом углу одеяльца. Он слегка поблескивал в тусклом свете, и я довольно улыбнулась.

– Нет, я так больше не могу! – вскрикнула вдруг мама так громко, что я даже подскочила от испуга. – Здесь слишком темно, я не могу так работать! Темно ведь, Рут?

Я оглядела комнату. Тускло светила свеча. Догорал закат, но солнце еще не зашло.

– Ну… темновато, да.

– Я почти не вижу иглу, Рут! Я вообще ничего не вижу!

– Может, поднимемся наверх? Масляная лампа в папиной студии намного ярче…

Мама явно раздумывала над моими словами. Я молча ждала, вколов иглу. Интересно, что она ответит?

– Боюсь, его краски испачкают ткань.

– Нет, если мы сядем у окна и постелем на пол какое-нибудь старое одеяло.

– Похоже, у нас нет выбора, – тихо ответила мама, – иначе я просто не выполню заказ вовремя. Я думаю, папа не будет возражать.

Когда мы собрали все необходимое для работы, я задула свечу. Дымок от нее пару секунд висел в воздухе. Мы начали подниматься наверх. Обычно я шла позади мамы, слегка подталкивая ее. Но сейчас она все время останавливалась, и я решила ее обогнать. Не дожидаясь маму наверху, я открыла дверь папиной студии и вошла.

В последний раз я была здесь еще до рождения Наоми. Атмосфера в студии казалась довольно унылой: на стенах появилось еще больше следов от краски, груда холстов подросла и съехала вбок.

На столе лежало сломанное перо, а рядом с ним… перочинный нож. Тот самый! Опять перед моим взором всплыли эти ужасные картины: вот он сверкает в ночной темноте, и я слышу, как он рассекает живую плоть!

Что за человек мой отец? Он спокойно точит перья тем же ножом, которым он… Ноги мои подкосились.

– Это еще что такое? – воскликнул папа и ухватил меня за плечи. Мне удалось удержаться на ногах, но я тут же заметила, что и его довольно заметно шатает. От отца сильно несло спиртным.

– Рут, с тобой все в порядке?

– Нож… – едва шевеля губами, произнесла я.

Папа посмотрел в сторону стола. Волосы его были взъерошены больше обычного.

– Я тут просто… писал письмо. – Он произнес это каким-то странным голосом. Что-то лежащее на столе явно беспокоило его, и похоже, это был вовсе не нож.

– Папа, убери его, пожалуйста!

Убедившись, что я твердо стою на ногах, он подошел к столу, взял нож, перо и стопку бумаг и положил все это в карман своего коричневого кожаного фартука. Его руки сильно дрожали.

В дверях наконец показалась мама.

– Джеймс, извини за вторжение, дорогой. Ты не против, если мы поработаем при свете твоей лампы? Внизу шить уже невозможно. Слишком темно.

Папа с удивлением посмотрел на нее. Как и я, он прекрасно понимал, что еще недостаточно темно, чтобы зажигать свечи или лампы.

– Ну… пожалуй, да. Только ничего не трогайте!

Мама схватилась за ручку двери:

– Не будем, конечно! Мы устроимся в уголке и расстелем на полу одеяло. Прости еще раз, что мешаем тебе работать, но…

– Вы мне не помешаете, – резко ответил папа. – Я уже закончил на сегодня. Пойду посижу с Наоми.

Он так хотел поскорее уйти от нас, что просто прошел мимо мамы, даже не поцеловав ее. Судя по звуку его шагов, он не свернул в мою комнату, где спала Наоми, а спустился вниз, на кухню. И я опять услышала звон стекла…

– Разве мы все еще можем позволить себе покупать виски? – спросила я.

Мама с тревогой смотрела вслед папе.

– Мне кажется, он перешел на джин.

Я осторожно разложила на полу одеяло и убедилась, что надежно закрыла забрызганный краской пол и холсты. Мама расположилась в папином кресле, а я на полу. Мы работали почти молча. Мама сосредоточилась на стежках, я – на своем дыхании.

Вдох – выдох. Вдох – выдох. При каждом вдохе я ощущала крепкие объятия моего корсета. Мне нравилось это ощущение, и я старалась дышать глубже. Я чувствовала корсет всегда, даже во время моих ужасных видений. И это ощущение помогало.

Когда я оторвала взгляд от шитья, через окно уже пробивались первые рассветные лучи. Я не чувствовала ни рук, ни ног. И у меня болела спина. С большим трудом я встала на колени. Мама так и сидела под лампой, не разгибаясь, но свет не отражался в ее глазах. Зрачки настолько пересохли, что казались каменными.

– Мама, у тебя всё?

– Почти.

Я видела, что это неправда. Ее стопка аккуратно сложенной готовой одежды была гораздо меньше моей. Я глянула на ее шитье и увидела неровные неаккуратные стежки.

– Я могу взять еще…

– Нет, Рут, иди спать.

Вставая на ноги, я едва не упала. Усталость буквально обрушилась на меня. В один миг сказались и бессонные ночи, проведенные в работе над корсетом, и прерывистый сон, перемежаемый кормлениями и укачиванием Наоми. Еле держась на ногах, я взяла одеяло сестры и вышла с ним из мастерской.

Добравшись до своей комнаты, я увидела, что угольки в камине едва тлеют. В их красноватом свете над колыбелькой склонился папа. В руке у него была бутылка. Не с молоком. С джином.

Мне было противно видеть его пьяного рядом с малышкой. Он дышал на нее перегаром! В глубине души я до сих пор ненавидела его за то, что он заставил меня проделать с мамой. И поведение отца во время ее восстановления после этого кошмара не оправдало его в моих глазах. Кто сейчас ходит за молоком, бегает с рассветом за горячими булочками, обваривает руки в попытке справиться в одиночку со стиркой? Не он!

– От нее что, плохо пахнет? Ее надо помыть?

Папа вздрогнул и резко выпрямился, услышав мой голос.

А я намеренно говорила очень громко.

– Нет, она такая молодец! Так крепко спала всю ночь, не заплакала ни разу!

Странно… Я думала, Наоми станет истошно кричать от голода, пока мы с мамой будем работать, и мне придется то и дело давать ей размоченный хлеб. Но она так сладко спала, что мне стало жалко будить ее. Я просто накрыла одеяльцем ее маленькое тельце. Папа заметил вышитого мной ангелочка и улыбнулся. Точнее, попытался улыбнуться, но на деле вышла лишь странная гримаса.

– Она и правда ангелочек, да? А я вот подвел ее… Так подвел…

Сейчас я жалею, что не подбодрила его в тот момент. Надо было найти слова, сказать ему что-то хорошее. Но я слишком устала, совсем вымоталась. Хотелось только одного: чтобы он скорее ушел из комнаты.

– Ведь это я вернул ее к жизни, помнишь, Рут? Нам обоим сначала показалось, что она мертва. Но я не сдался! Растирал ее, шлепал и тряс, и она ожила! – Папа сделал большой глоток прямо из бутылки. – Мне не надо было делать этого, Рут! Надо было оставить ее в мире ангелов…

Я не помнила, как отец растирал и шлепал Наоми. В этот момент я едва не тонула в крови своей матери.

– Папа, ты пьян! – отрезала я. – Хватит нести всякий бред! Дай Наоми спокойно поспать!

Он резко повернулся ко мне, пошатнулся и схватился за колыбельку, чтобы не упасть. Я ожидала увидеть ярость в его глазах – ведь я раньше никогда не отчитывала его. Но он смотрел сквозь меня, в какой-то только ему одному ведомый ад.

– Я скопировал ее, понимаешь? – вдруг произнес он.

– Папа, ты бредишь?

– Та картина с собакой… Я скопировал ее. Я думал, тот художник никогда не узнает об этом…

Я понимала, что папа пытается сказать мне что-то очень важное. Но у меня уже не было сил думать.

– Папа… У тебя проблемы?

Вместо ответа он снова отхлебнул из бутылки. Потом потрепал меня по голове и быстро вышел из комнаты.

Мне едва хватило сил раздеться. Я не стала убирать волосы. Стянув рубашку и чулки, просто бросила их на пол. Мои пальцы потянулись к ряду крючков на корсете. Я собиралась расстегнуть их, чтобы освободить тело от слишком тесных объятий. Но мне не хватало на это сил! Несколько раз я попробовала сделать это на ощупь, однако металлические крючки больно впивались в кровоточащие от долгой работы пальцы.

– К черту! – прошептала я, упала на кровать и, так и не раздевшись до конца, уснула в тот же миг.

10. Рут

Этот жуткий запах: тухлое мясо, гниющая плоть. Я пытаюсь не дышать и убежать – но все напрасно. Запах становится все сильнее, душит меня.

Откуда он? Я никак не могу понять. Вокруг меня одна липкая темнота.

Я слышу какое-то хлюпанье. Осторожно дотрагиваюсь до запястья левой руки. Ее пальцы еле двигаются в какой-то липкой жиже.

Кап, кап, кап… Алые брызги разлетаются повсюду. Красные шарики на фоне беспросветной темноты. Кап, кап, кап… Все быстрее и быстрее…

Алое, пурпурное, бордовое… Тысячи оттенков, как на папиной палитре. Только это не краска. Текстура и плотность совсем другая. Это другая жидкость, но очень знакомая мне…

И она повсюду: у меня в глазах, в ушах, стекает по лбу, я тону в ней!

Стук в дверь выдернул меня из этого кошмарного сна. Я резко села в кровати. Огляделась. В моей комнате никого не было, и она выглядела как обычно: все тот же обшарпанный пол и те же обветшалые стены. Никакого моря крови вокруг. А по лбу у меня стекала не кровь, а капелька пота.

Наоми тоже проснулась. Она закричала так сильно, как никогда раньше. Мне показалось, что я сейчас оглохну от этого крика.

Кто-то опять постучал в дверь. По скрипу половиц я поняла, что папа спускается вниз. То ли чтобы открыть, то ли чтобы сбежать из дома через кухню. Я не стала больше прислушиваться, вскочила с постели и кинулась к Наоми.

В колыбельке я увидела не милое детское личико, а гримасу ярости. Она, наверное, жутко проголодалась. Иного объяснения и быть не может. Малышка всю ночь и почти все утро ничего не ела. Я взяла ее на руки и понюхала, как уже привыкла делать. Она была абсолютно сухая, но пахла все же как-то странно. Не парным молоком, как обычно, а чем-то скисшим. От крика на лобике проступили вены. Ноздри раздувались, и в них что-то булькало. Я промокнула их краешком одеяла – и на нем остались следы зеленоватой слизи.

Мама крепко спала, и я попыталась разбудить ее, держа Наоми на руках.

– Покорми ее!

– М-м-м…

– Наоми! Она хочет есть! Покорми ее!

– О!

Мама еле открыла глаза и принялась распутывать завязки на своей рубашке. Я передала ей сестру и отвернулась.

Наоми фыркнула, как поросенок при виде еды.

– Проголодалась, бедняжка! – погладила малышку мама. – Мне кажется, ей не хватает моего молока. Ты еще даешь ей размоченный хлеб?

– Да, но что-то она все меньше ест его. А что можно сделать, чтобы у тебя было больше молока?

– Мне поможет только сытная еда и вино.

Именно то, что мы больше не можем себе позволить. Я на минутку задумалась.

– Мама, а ты можешь брать больше работы у миссис Метьярд? Я справлюсь! И тогда, может быть, мы сможем покупать тебе настоящую еду, а не только эту бесконечную картошку.

Не успела мама и рта раскрыть для ответа, как Наоми поперхнулась и закашлялась.

Кашель был какой-то странный: глубокий и лающий. Я обернулась.

Что-то было не так. Наоми выглядела странно. Я подхватила ее, прижала к своему левому плечу и три раза сильно стукнула ее по спине. Она срыгнула молоком.

– Наоми в порядке?

– Похоже, просто подавилась.

Я подняла девочку и посмотрела ей в лицо. Ее немного заплывшие глаза на миг встретились с моими, и она снова закашлялась.

Мне надо было сменить рубашку, поэтому я передала Наоми маме и пошла к себе. Мама качала Наоми, стараясь ее убаюкать.

Даже сейчас, после сна и при свете дня я не могла расстегнуть свой корсет. Крючки словно вросли в петли и не слушались. Мне удалось лишь слегка ослабить шнуровку. С большим трудом я вытащила руки из рукавов рубашки и стянула ее с себя. Теперь корсет был прямо на моем теле, на моей коже. Он двигался вместе со мной, вместе со мной дышал.

Наоми кричала без остановки. У меня уже в ушах звенело от ее крика. Наспех переодевшись, я поспешила к ней. У нее в носу продолжало булькать, зеленой слизи становилось все больше.

Мама потрогала ее лобик:

– Должно быть, она простудилась. Она вся горит.

– Я побегу за доктором!

Но мама тут же остановила меня:

– Успокойся, Рут! Это всего лишь простуда. Ты сотни раз простужалась, когда была маленькой.

– Я могу помочь?

– Мало чем. Будем давать ей кордиал Готфри [11] и держать в тепле. Вот так. Одеяльце до самого подбородка. Если до завтра ей не станет лучше, дадим настойку ревеня и касторовое масло.

Но на следующий день лучше не стало. Наоми становилось все хуже. Она вся горела и слабела с каждым часом. Настойка ревеня и касторка прочистили ее кишечник, но это не помогло. Переодев малышку во все чистое, умыв и освободив носик от слизи, я стала внимательно осматривать ее.

Выглядела она ужасно. Сначала я думала, что она просто вжимает голову в плечи, но потом поняла, что это шея ее распухла и стала в два раза больше, чем раньше. Во рту у нее все покрылось каким-то серым налетом. На шее появились три розовых пятнышка, словно кто-то надавил на кожу в этих местах. Мне стало не по себе.

– Наоми, тебе трудно дышать?

В ответ она опять закашлялась.

Я дала ей еще немного кордиала. Три капельки на ее маленький язычок. Она доверчиво, безропотно приняла лекарство из моих предательских рук.

Но ни она, ни я тогда еще не понимали, что эти руки уже совершили.

* * *

И вот Наоми перестала плакать. У нее просто закончились силы. Она почти все время спала. Мама думала, это признак улучшения. Но даже во сне Наоми часто заходилась в кашле, заставляя меня вскакивать по несколько раз за ночь.

Шить я не могла. Стоило притронуться к игле, как сердце ёкало: а как же там бедная Наоми? Мама одна работала над заказами от миссис Метьярд, склоняясь над шитьем при свете масляной лампы отца. Едва ли не каждый час я приносила малышку маме, чтобы она еще раз попробовала ее покормить.

– Она почти совсем не сосет грудь, – вздыхала мама. – И с каждым днем все только хуже…

Я заглядывала Наоми прямо в ее впавшие глаза, пощипывала землистые щечки и умоляла хоть немного поесть. Но она только кашляла.

Глаза мамы были полны слез.

– Она так исхудала, Рут! Я не знаю, что делать…

Мое сердце сжалось от ужаса. Как и все дети, я знала, что если взрослый человек плачет, значит, положение просто безнадежное.

– Надо позвать врача! – в сотый раз повторила я. В эти дни я твердила это без конца. Тогда я еще верила в медицину, в то, что принято называть натурфилософией.

– Беги к миссис Симмонс. Ее муж был врачом – светлая ему память! Она уж точно посоветует что-нибудь дельное.

Так быстро я не бегала еще никогда. Миссис Симмонс охотно согласилась прийти и посмотреть малышку. Она была очень хорошая и добрая, эта почтенная полная матрона с кружевным воротничком.

Войдя в дом, мы с ней сразу направились в студию папы. Миссис Симмонс сняла перчатку и потрогала огненный лобик Наоми. Потом она заглянула ей в ротик:

– Боже правый!

Мама в ужасе схватила миссис Симмонс за руку:

– Вы знаете, что это?

– Да, я видела подобную картину раньше. – Миссис Симмонс удрученно замолчала.

Мама не могла решиться повторить свой вопрос.

– Так что же это? – набравшись смелости, спросила я за нее.

Миссис Симмонс продолжала молчать.

– Что? Ради всего святого, что?!

– Мне так жаль, дорогие мои… Но это… «удушающий ангел»! [12]

Мама в ужасе вскрикнула:

– Что?!

Миссис Симмонс положила мне руку на плечо. Рука показалась мне свинцовой.

– Мне так жаль, девочка моя. «Удушающий ангел» поцеловал твою сестренку.

Что?! Ангел?! Но это же невозможно!!! Или…

Я выбежала из мастерской, едва не сбив папу с ног.

– Что случилось? – вскрикнул он. – Рут? Что случилось?

Не ответив ему, я вбежала в свою комнату и захлопнула дверь. Я кинулась к колыбельке и едва не рухнула рядом с ней. Одеяло Наоми лежало на полу. В правом нижнем углу сверкал вышитый мной ангелочек. Я подняла это лоскутное одеяльце дрожащими руками… и принялась яростно рвать его!

Ткань была тонкой и легко поддавалась. Быстрее, еще быстрее! Клочок за клочком! Белые нити и вата разлетались по всей комнате. Уже все вокруг было в лоскутках и вате, но я все рвала и рвала… Нужно распустить все до последнего стежка!

– Рут! – окликнула меня мама.

Отдышавшись, я окинула комнату взглядом. Колыбелька была полна лоскутков, обрывков ваты и ниток. Серебряная нить пропала совсем. От ангела не осталось и следа.

– Рут, иди сюда сейчас же!

Я думала, что если разорву одеяло, уничтожу этого жуткого ангела, то Наоми станет лучше. Но… войдя в мастерскую папы, я увидела Наоми, лежащую без движения на столе. Вокруг нее стояли папа, мама и миссис Симмонс. Губы Наоми совсем почернели. Между ними торчал ее болезненно красный язычок.

– Прости меня, Наоми, прости, – в ужасе лепетала я. – Я не хотела…

Глаза Наоми закатились, и мы услышали ее последний хриплый вздох.

Мамины рыдания, попытки остальных вдохнуть жизнь в бездыханное измученное тельце Наоми, слезы горя и отчаянные мольбы – все это я видела как в тумане. Но не могла отвести взгляда от шеи малышки с тремя пятнышками, очень напоминавшими следы чьих-то пальцев. Эти пятнышки изменили цвет: стали не красными, а серыми. Я приложила к ним свои дрожащие пальцы, и они точно совпали с этими отметинами.

11. Доротея

Весна в самом разгаре. Как же я люблю это время года, когда проклевывается первая чистая зелень, свет становится мягким и возникает ощущение, что весь мир освобождается от какого-то кошмарного сна! Снег совсем растаял, исчезла мокрая грязная каша под ногами, но еще не появилась летняя пыль. В такое время можно дышать полной грудью и гулять, не боясь замочить ноги или испачкать обувь.

Розовые лепестки устилают нам дорогу. Мы с Тильдой идем по Ботаническому саду к нашей заветной лавочке. На газонах уже не подснежники и крокусы, а, как вдохновенно писал мистер Вордсворт [13], «нарциссов хоровод».

Быстро нагнувшись, я срываю один цветок, чтобы полюбоваться им. Его лепестки похожи на кусочки свежего сливочного масла.

– Вообще-то здесь запрещено рвать цветы! – укоряет меня Тильда.

– Тише! Это не для меня!

Я все думаю о тех женщинах, которых навещаю в тюрьме. Они отрезаны от всего мира, не видят его пробуждения, не слышат радостного щебетания птиц. Конечно, есть площадка для прогулок, но пройдут годы, пока деревца подрастут. Сейчас же там царит вечная зима.

Мы с Тильдой садимся на белую железную скамью. Та еще не успела прогреться на солнце, и я чувствую холод даже сквозь юбки.

– Не следует вам здесь сидеть, мисс, – как обычно, ворчит Тильда. – Еще только весна и слишком холодно!

Вообще-то она абсолютно права: без движения я сразу стала зябнуть на прохладном ветру. Солнце хоть и стало ярче, но не набрало еще силу. Однако не в моих правилах безропотно соглашаться, поэтому я просто отмахиваюсь от Тильды:

– Пустяки!

Мимо нас проходит няня с коляской и тремя спаниелями. И вот наконец появляется слегка запыхавшийся Дэвид. По воскресеньям у него выходной, и он в штатском. Хотя я понимаю, что в Лондоне полицейским иногда приходится работать и по выходным.

– Констебль Ходжес, какой сюрприз!

На нем серовато-коричневый костюм, жилетка в тонкую красную и зеленую полоску. Эти цвета освежают его лицо. Без полицейского цилиндра он выглядит чуть ниже ростом и не таким серьезным.

– Мисс Трулав!

Он приподнимает коричневую шляпу, что позволяет мне на миг увидеть его волосы. Они не напомажены по последней моде и слегка вьются. Волосы у него какого-то неопределенного цвета и похожи на иголки ежа, но это ничуть не портит Дэвида.

– И как это молодой леди пришло в голову присесть на лавочку на таком прохладном весеннем ветру! И почему ваша компаньонка не ругает вас за это!

Тильда смотрит на Дэвида так, словно готова обрушить на него все ругательства.

– О, ругает, и еще как! Вы просто пропустили это… – отвечаю я с легкой улыбкой.

На щеках его играют солнечные зайчики. Какой же он красивый на фоне этих ранних цветов и свежей зелени! Мне нравится его юмор, его манера постоянно подшучивать. Ведь сами обстоятельства, что свели нас вместе, были довольно смешными. Пока мы перешучиваемся, я украдкой разглядываю его и еще раз убеждаюсь, что ему нет равных. Вокруг меня множество мужчин более благородного происхождения, но Дэвид – единственный, кого я действительно уважаю. А ведь именно уважение – залог крепкого брака. К сожалению, я слишком хорошо знаю, что значит быть под властью мужчины, которого по-настоящему не можешь уважать.

– Пропустил? Правда? Тогда не сочтите за наглость, но я присоединяюсь к ней и тоже стану журить вас за то, что не бережете себя. Да вы только посмотрите на небо! – И правда: его весеннюю голубизну быстро затягивала белая пелена, похожая на молоко. – Позвольте мне немедленно увести вас в теплицу. А то вдруг вы простудитесь? Ваш отец никогда мне этого не простит.

Тильда фыркает, а я сдерживаю смешок. Простуда стала бы моим самым невинным прегрешением, по мнению папы.

Дэвид галантно берет меня под руку, и мы идем в сторону огромной теплицы в середине Ботанического сада. Тильда следует за нами. Подол моего нового цветастого платья запачкался, волочась по дороге. На котелок Дэвида то и дело падают лепестки. Но мы не замечаем этого. Мы вообще не замечаем ничего, кроме тепла наших ладоней и того, как плавно и в такт мы шагаем по дорожке сада. Мы словно парим в танце любви. Мы созданы друг для друга.

Если бы увидела сейчас того самого воришку, что в тот день выхватил у меня ридикюль и пустился с ним наутек, то поблагодарила бы, ведь без него я не встретила бы свою любовь.

Около входа в теплицу нас встречают пышные кусты магнолий. Еще пара солнечных дней, и они зацветут. Тюльпаны на газонах тоже пока не раскрылись. Им нужно еще немного ласки весеннего солнца, и тогда они превратятся в пурпурный ковер. А вот и сама теплица, по форме напоминающая опрокинутый корпус судна. Только вместо дерева и медных скоб здесь более изящные материалы – стекло и блестящий металл. Если бы не запотевшие окна, можно было бы принять эту конструкцию за корабль-призрак.

Дэвид свободной рукой распахивает дверь, и меня сразу накрывает волна теплого воздуха.

Мы вступаем в зачарованное царство пышной зелени. Под самой крышей теплицы раскинули свои огромные листья пальмы. А какие приятные и свежие ароматы! Есть и пальмы пониже, растущие в больших глиняных кадках. Стволы у них шершавые, в маленьких чешуйках-ромбиках, напоминающих кожуру ананаса.

Теплица полна посетителей: здесь можно встретить и парочки с бдительными компаньонками, и шумные компании из нескольких человек. К счастью, я не заметила никого из знакомых, и мое с Дэвидом появление не вызвало ни у кого интереса. Эта теплица – наш маленький мирок, наше тайное место. Мы сворачиваем направо. Широкие листья какого-то экзотического растения скользят по нашим плечам. Пару раз я различаю недовольное ворчание у себя за спиной. Скорее всего, это Тильда, лицо которой задевают отпущенные мною ветки.

– Как у тебя дела? – ласково сжимает мою руку Дэвид. – Мы не виделись, кажется, целую вечность!

– Да, целую вечность, и я рада, что она наконец закончилась.

Дэвид хмурится:

– Что случилось?

– Ничего серьезного… Так, мелкие неурядицы. Я редко бываю в тюрьме в последнее время. И в своих исследованиях в области френологии совсем не продвинулась.

– Да? Странно… Я думал, эта девочка, Рут, будет занимать твои мысли по крайней мере пару месяцев…

Пару месяцев?! Да мне не хватит и нескольких лет, чтобы понять ее душу! Когда я думаю о ней, понимаю, что распутать все хитросплетения в ее сознании так же сложно, как разобрать на волокна ту толстую пеньковую веревку, что она теребила в руках в мой первый визит к ней.

– Она, безусловно, интересует меня, Дэвид. Но я не ожидала, что эта девочка будет настолько… не в себе.

Легкая улыбка трогает губы Дэвида.

– Не ожидала? Дотти, сделать то, что совершила она, мог только сумасшедший человек.

– Я не учла этого. Возможно, ты и прав. Но я уже изучала форму черепов женщин-убийц. Миссис Смит, миссис Рэн… Прочитав твои бумаги, я надеялась, что получу возможность изучить форму черепа человека очень… порочного. Человека на ранней стадии развития порока.

– Ну… я скорее рад, что эта девочка все же не оказалась такой.

– А я вот не рада совсем! Представляешь, как было бы здорово, если бы нам удалось создать некую классификацию особенностей строения черепа человека, явно свидетельствующих о его предрасположенности к тем или иным преступлениям. Ведь эти особенности можно было бы выявлять в раннем возрасте! Сколько горя удалось бы предотвратить! И насколько облегчить работу полиции!

Он некоторое время молчит, обдумывая мои слова, и в наступившей тишине до меня долетают звуки падающих капель.

– Ты же знаешь, Дотти, я не приверженец натурфилософии. Мне не нравится идея о том, что особенности характера человека предопределены формой его черепа. Ведь это означает отсутствие свободы выбора. – Дэвид прокашливается. – Скажи, а какая же она, по-твоему, эта Рут Баттэрхэм? Она что, действительно сумасшедшая?

Сумасшедшая? Нет, не совсем…

– Знаешь, она скорее просто безнадежно невежественна, – медленно говорю я. – Представляешь, уверяет меня, что убила свою сестру, наслав на нее «удушающего ангела»!

Дэвид вздрагивает:

– Это что, дифтерия, что ли?

– Да-да! Весьма распространенная детская болезнь. К сожалению, она очень опасна. Резкий отек глотки – и младенец задыхается. Так вот, представь себе: когда сестренке стало совсем плохо, они позвали соседку, и та сказала, что всему виной «удушающий ангел». Ты же знаешь, что в народе эту болезнь называют именно так. Ну а эта дурочка всерьез полагает, что она – и она действительно верит в это! – призвала этого ангела к своей сестре, чтобы тот убил ее!

Я вижу, что Дэвиду стоит огромных усилий не рассмеяться.

– О господи! И как же она его призвала? Неким магическим заклинанием?

– Нет! При помощи иглы и нитки! Она вышила ангелочка на одеяльце малышки!

Дэвид больше не может сдерживаться, и на его лице появляется снисходительная улыбка:

– О боже! Похоже, ее придется перевести в психиатрическую лечебницу.

– Если меня не увезут туда раньше, Дэвид! На этой неделе я чуть не лишилась рассудка, заказывая все эти цветочки и салфеточки в тон. Папа задумал прием в честь моего дня рождения…

По поджатым губам Дэвида я вижу, что он обиделся.

– О, милый, не надо так! Ты же понимаешь, мне это не в радость, ну ни капельки – ведь там не будет тебя!

– Ну, ты вряд ли была бы рада видеть меня у себя в гостиной… Среди всех этих расфранченных представителей высшего общества… Я выглядел бы нелепо, – тихо говорит он.

– Нелепо? Да нет же, наоборот! Скорее они выглядели бы нелепо рядом с тобой, с этими их глупыми бабочками и шелковыми платочками. Если бы ты появился там, то этим бы показал, что все их наряды – мишура, пустая трата времени и денег. Ты же знаешь, я ненавижу светские приемы и всегда ищу повод отвертеться от их посещения. Но тут…

С наигранно виноватым видом я склоняю голову набок. Конечно, ему не может нравиться эта картина: я в шикарном платье, окруженная не менее шикарно одетыми молодыми джентльменами, эдакими марионетками, которых за ниточки будет дергать в этот вечер мой отец. Да меня и саму она не очень-то прельщала, и меньше всего – этот хваленый сэр Томас Бигглсуэйд. Мне почему-то кажется, что в этот раз будет очень трудно отвадить очередного жениха, которого хочет навязать мне отец.

– И все же, Дотти, разве тебе не хочется просто повеселиться?

– Если честно, я, может, и повеселилась бы немного, но перспектива присутствия там одной дамы не оставляет и шанса на радость и веселье. Меня трясет от одного ее имени! А я вынуждена была пригласить ее по настоянию отца…

– Миссис Пирс? – спрашивает Дэвид с сочувствием в голосе… Если бы не присутствие Тильды, он бы в знак поддержки обнял меня.

– Я ничего не могла поделать. Папа не оставил мне выбора.

– Ох, моя бедная Дотти!

Дэвид приостанавливается и поглаживает рукой огромный лист пальмы.

– А почему бы тебе не…

Я тоже останавливаюсь рядом с Дэвидом и смотрю ему прямо в глаза.

– Почему бы тебе не начать свою жизнь? – продолжает он. – Ты была хозяйкой в этом доме столько лет, тебе будет трудно уживаться с другой женщиной. Даже если твой отец остановил бы выбор на самой достойной.

– Да, Дэвид, похоже, ты прав…

– Ну и пусть! Пусть он женится на ком хочет! Удачи ему! А когда они хватятся тебя, мы будем уже далеко, в нашем маленьком уютном домике. И бог с ними, с деньгами. Мы не пропадем!

Наивная, чистая душа! Как бы я хотела быть хоть немного такой, как он! Я не сомневаюсь, что он смог бы это сделать: все забыть и простить, начать с чистого листа. Но одна мысль о том, что в нашем с отцом доме, в котором долгое время хозяйкой была моя милая мамочка, воцарится эта жуткая особа… Одна мысль об этом рождает во мне столько черных и нехристианских чувств, что они смогли бы отравить нашу жизнь, где бы мы ни были.

– Если честно, мой дорогой, я думаю, что он добивается именно этого: чтобы я вышла замуж и покинула наш дом, и тогда его любовница наконец сможет занять мое место.

Между пальмами мелькает Тильда, и от меня не ускользает ее очередной колкий взгляд.

– А если у них будут дети, то я не смогу получить дом в наследство.

– И что? Как это может повлиять на нашу жизнь?

– Не сильно, я думаю. Но моя мама там, на небесах, вряд ли будет рада такому повороту событий…

В густой листве медленно поднимается облачко пара. Воображение тут же подсказывает, что это дух моей мамы, мятущийся, не знающий покоя и никогда не покидающий меня.

– Это прежде всего ее дом, понимаешь? Папино состояние – это в основном ее деньги. И ты только представь, что все это достанется ужасной миссис Пирс и ее детям!

– Твоей маме больше всего хотелось бы только одного: чтобы ты была счастлива, Дотти!

Я смотрю на его честное молодое лицо, на котором из-за жары выступили мелкие капельки пота. Да, в этих вопросах он никогда не сможет понять меня до конца. У него череп такой правильной формы, без единого изъяна… Достойнейший человек. А у меня же на черепе…

– Я думаю, твоя мама спросила бы тебя то же, что и я вот уже столько раз спрашивал: чего ты медлишь? Чего именно ждешь?

Я пытаюсь подобрать нужные слова для ответа, но не могу. Если честно, я жду какого-то чуда. Жду, что найдется способ выйти замуж за того, кого я люблю, не услышав при этом, как за моей спиной навсегда захлопнутся двери родного дома. Я хочу стать женой Дэвида, не перестав быть дочерью моей матери. Ну не может мир быть таким жестоким, чтобы ставить меня перед выбором: или любовь, или то, что принадлежит мне по праву.

– Ты прав, время идет… – медленно говорю я. – Мне стоит назначить дату…

В это мгновение перед нами появляется Тильда. Щеки ее горят, но явно не от смущения. Она вся красная, как помидор.

– Прошу прощения, мисс, но нам лучше поспешить домой.

12. Рут

Наш дом стал похож на усыпальницу: плотные занавески задернуты, ни один лучик света не проникает в комнаты; все часы остановлены и показывают время последнего хриплого вздоха Наоми. Плакать я больше не могу. Нет ни сил, ни слез. Порой мне кажется, что сердце мое вообще перестало биться.

Ночью меня продолжают мучить кошмары. В них уже не потоки крови, сопровождавшие момент рождения Наоми, а ее мучительная агония. Я вижу ее маленькое личико, белое, как мел. Иногда оно как две капли воды похоже на мое. А иногда я вижу свою руку, плотно сжимающую ее шею. В такие моменты я плачу во сне и молю, чтобы кто-то остановил меня. Но никто не подходит ко мне, чтобы успокоить и приласкать, сказав, что это всего лишь дурной сон. Убитые горем, родители не отходят от тельца бедной Наоми. Они оставили меня одну с пустой колыбелькой в комнате. Меня крепко обнимал только мой корсет. Казалось, он врос в мое тело.

У нас не было отложенных денег, даже «на черный день». Мы очень боялись, что Наоми придется просто положить в общую могилу. Но добрая миссис Симмонс организовала сбор пожертвований на похороны малышки, и этих денег хватило на то, чтобы мы смогли похоронить ее на кладбище при церкви.

– Господи, мне так стыдно, – повторял без конца отец. – Я даже не могу похоронить мою маленькую дочку…

Можно подумать, что это и есть главное свойство хорошего отца – возможность похоронить своего ребенка.

В день похорон Наоми солнце, как назло, ярко светило с самого утра, и на небе не было ни облачка. Мама еле шла, опираясь на руку папы. Лицо ее было закрыто длинной черной вуалью, края которой доходили до середины юбки. Каждый шаг давался ей с большим трудом.

У меня же настрой был совсем другой: я стояла позади родителей и держалась довольно стойко.

Тело Наоми погрузили на обыкновенную тачку. Так и повезли в последний путь бедняжку, закутанную в пеленки. Колеса с неуместной веселостью запрыгали по мостовой.

Мы медленно шли за тачкой. Вокруг нас расцветало молодое лето. Жаркий ветерок доносил всевозможные запахи с реки, а иногда до нас долетал другой запах, шедший явно из тачки: тяжелый и гнилостный, словно от тухлого мяса.

Я обливалась по́том в своей лучшей блузке, которую покрасила в черный цвет специально для похорон. Под ней меня все так же крепко сжимал корсет, отчего было еще тяжелее. Я изнемогала от жары и духоты по заслугам. Но бедная Наоми не заслужила таких нищенских похорон. Ее маленькое тельце тряслось в тачке и покрывалось пылью, летевшей из-под колес. Как жаль, что собранных денег не хватило даже на самый дешевый гробик! Но похороны – это довольно дорогостоящее дело, и очень прибыльный бизнес, мисс, вы же знаете…

На ярко-голубом небе по-прежнему не было ни облачка. Мы зашли на территорию церковного дворика. Повсюду скульптуры ангелов и замшелые каменные черепа, тонущие в зарослях папоротника и крапивы. Мы обступили прямоугольную свежевырытую могилку. Такую малюсенькую… Прямо как выгребная яма…

А ведь совсем недавно мы таким же составом крестили Наоми в нашей маленькой часовне… Но сегодня на лице священника читалось страдание. И голос его был очень хриплым, когда он произносил: «А я знаю, Искупитель мой жив, и Он в последний день восставит из праха распадающуюся кожу мою сию, и я во плоти моей узрю Бога».

Мама стояла, не шелохнувшись, пока не услышала тот гулкий звук, с которым тельце Наоми опустили в землю. В этот момент мама просто сложилась пополам, сотрясаемая рыданиями. Папа с большим трудом удержал ее, рыдая в голос вместе с ней, а мне хотелось быть где угодно и с кем угодно, только не созерцать это душераздирающее зрелище.

Викарий начал свою надгробную проповедь. Он много говорил об особой милости Господа к детям. Вот сейчас, думала я, сейчас кто-нибудь посмотрит на меня и догадается, что я натворила. И у меня просто разорвется сердце. Но никто не бросился на меня с обвинениями в смерти Наоми. Господь не испепелил внезапным ударом молнии. Комья земли посыпались на тельце Наоми. Даже из моих рук. И снова ничего. Викарий благословил меня, как и всех остальных, и напутствовал жить, любить и служить Господу.

* * *

Когда мы вернулись домой, все вокруг выглядело обветшалым и серым, словно под слоем ила. Серые тени тянулись из-под стульев и кресел в сторону кухни, где мухи летали над кадками с недостиранной одеждой.

В раковине громоздилась гора грязной посуды. В последнее время у меня не хватало сил даже на это. На следующий день после того, как Наоми не стало, ко меня пришли первые месячные – печать Каина [14], как я подумала сразу. Так что стирки накопилось больше, чем обычно. В доме пахло кровью, грязью и прогорклым жиром – одним словом, смертью.

Мама была еле живая. Она с большим трудом дотащилась до кресла и рухнула в него.

Папа от двери пошел сразу к коробке, в которую я сложила все вещички Наоми. Он стал перебирать их, вынимать и подолгу разглядывать. Казалось, каждая вещь вытягивала частичку его души. Еще немного, и он совсем зачахнет.

Наконец папа остановил свой выбор на простеньком чепчике, который я совсем недавно сшила для Наоми, все еще хранящем запах маленькой головки моей сестры. Папа бережно сложил его и засунул во внутренний карман, расположенный у самого сердца.

Какая гнетущая тишина в доме! Ни детского плача, ни тиканья часов… Только жужжание мух, это нескончаемое назойливое з-з-з мерзких спутниц гниения и распада.

Папа поднял на меня свои остекленевшие глаза, но я не могла утешить его. Я была просто опустошена горем.

– Я… как же дальше жить? – еле слышно спросил он.

– Работать! Писать картины, чтобы нам было что есть! Или ты разучился? – В голосе мамы было столько металла, что мы с папой невольно вздрогнули.

Я никогда не слышала, чтобы она с кем-то говорила таким тоном. Но когда я взглянула на нее… Она словно постарела на несколько десятков лет за один этот день, превратившись в сгорбившуюся уродливую старуху. Горе лишило ее остатков красоты и грации.

– Джемайма, как я могу думать о работе?! Наша малышка…

– У нас есть еще одна дочь, – все тем же тоном отрезала мама. – И я очень хочу, чтобы хоть она осталась в живых, если ты не против, конечно.

В один миг настроение в доме сменилось с горя на ярость. Папа молча смотрел на маму, часто дыша и раздувая ноздри, как разъяренный бык.

– Так вот ты как думаешь! По-твоему, в смерти Наоми виноват я?!

– Не произноси ее имя! – прошипела мама. – Не смей больше никогда произносить ее имени!

Они снова молча уставились друг на друга, и в их глазах пылала ненависть от взаимных обвинений. Мне так хотелось сказать им правду, чтобы они перестали ругаться, но я и рта раскрыть не смела.

– Но кто знает, смог ли бы врач спасти ее! – сказал наконец папа. – Ты же слышала, что сказала миссис Симмонс: ее муж видел много детей, которые…

– Но у нее хотя бы был шанс! – взвизгнула мама. – Наоми не была бы такой худенькой и болезненной, если бы мы могли позволить себе нормальную еду и достаточно угля! Господи, я как вспомню ее тоненькие ручонки! Да лучше было сразу сдать ее в сиротский приют!

– Возможно, я мог бы писать больше и мои картины были бы лучше, если б мою мастерскую не превратили в свалку женского барахла!

– Мне пришлось работать там, у тебя, Джеймс.

– Пришлось? Что за чушь!

– Да, пришлось. У меня не было выбора!

– Что за бред! Почему тебе понадобилось захламлять единственное место в доме, где я мог творить, своими…

– Потому что я уже почти ослепла! – закричала мама. – Я уже почти ничего не вижу, даже в «святая святых» – твоей мастерской! Ты слишком долго заставлял меня портить глаза за шитьем внизу, почти в полной темноте. И теперь я совсем слепа! Слепа, Джеймс!

В доме повисла гнетущая тишина.

– Слепа? Как это? – ошарашенно пробормотал папа.

– А вот так! Я почти ничего не вижу! – заходясь в рыданиях кричала мама, и слезы ручьями текли из ее потускневших глаз. – И я больше не могу шить! Так что тебе придется самому как-то содержать нас.

В этот момент что-то оборвалось внутри меня и погрузилось на самое дно души, как погружается на дно пруда пропитавшийся водой сухой лист. Потому что я давно обо всем догадалась.

Папа кинулся на кухню и стал шарить по шкафам в поисках выпивки. Послышался звон бутылок. Чпок! – и вот он уже откупорил очередную.

– Ну конечно! – кричала мама в истерике. – Скорее выпить! Это точно поможет всем нам! На Наоми денег не было, но на джин находятся всегда!

Папа схватил бутылку и рванул к двери. Мама устремилась за ним. Она не успела ухватить его за рукав, но успела схватить бутылку. Пару мгновений они отчаянно боролись. Набухшие вены пульсировали у них на шее. Но вот бутылка выскользнула из рук папы, мама вырвала ее и тут же с размаху швырнула о стену. Тысячи мелких осколков разлетелись по полу, и резкий запах заполнил всю комнату.

– Будь ты проклята! Мне надо было оставить тебя там, где я нашел тебя, – гнить в деревне!

– Да, мне надо было остаться там!

Папа с силой оттолкнул маму и взбежал вверх по лестнице. Я слышала, как он хлопнул дверью мастерской и начал громить там все подряд.

Мама снова рухнула в кресло и громко разрыдалась.

Хорошая дочь бросилась бы к ней, обняла ее колени и утешала бы как могла. Или кинулась бы к отцу и стала успокаивать его. Но я просто убежала на кухню, засиженную мухами, – вот мое место! – и захлопнула за собой дверь.

Руки машинально взялись за белье и принялись отжимать его. Холодная чистая вода, в которой я его замачивала, стала гнойно-зеленого цвета. В тазу утонуло несколько мух. Их тельца безвольно качались на поверхности.

Вообще я стирку не люблю, но сейчас была рада занять хоть чем-то свои руки: это немного отвлекало от ужаса всего происходящего. Мне было приятно осознавать, что хотя бы руки мои двигаются в определенном ритме и с определенной целью, ведь в голове царил полный хаос, настоящие содом и гоморра. Я вынесла таз с грязной водой и вылила ее в выгребную яму за домом. Глядя, как она медленно растекается по зловонной куче, я думала о том, как это нелепо: Наоми уже умерла, а я продолжаю стирать ее вещи. Запах ушел, но грязь кое-где осталась. Она крепко пристала к одежде и никак не хотела отстирываться.

Я поставила воду на огонь и стала искать щелок для стирки, но натыкалась только на следы пребывания мышей. На одном из шкафчиков папа сорвал дверцу с петли.

Он же видел того ангела, что я вышила на одеяле Наоми. Почему он не припомнил мне это? Почему не набросился с обвинениями на меня? Наверное, просто не мог поверить в то, что крошечный вышитый ангелочек мог призвать этого «удушающего ангела». Я и сама с трудом верила в это.

Над чанами с водой заклубился пар.

Но ведь все сходится! Сначала та невеста, для которой я вышивала перчатки. Похоже, я передала ей свое отчаяние через нить, которую использовала для цветов и бабочек. Потом корсет. Я сделала его сама, но он получился такой тугой, что я не смогла снять его!

Мои мысли и нить. Я вижу неразрывную связь между ними.

Вода в чанах начала закипать, и на поверхности появились большие пузыри.

А мне теперь надо беречь себя. Ведь раз мама почти ослепла, то всю работу от миссис Метьярд придется делать мне.

И вдруг в голове молнией вспыхнула мысль, которая заставила меня разжать руки и выронить деревянную колотушку. Мама! Я ведь и ее зашивала! Я соединяла края ее рассеченной кровоточащей плоти, но при этом думала вовсе не о прочности стежков. Что я повторяла себе?

Не видеть! Ослепни!

И теперь мама почти ничего не видит.

Вода уже вовсю кипела.

Я стояла как вкопанная и тупо смотрела на пустые полки кухонного шкафа. По мере того, как приходило осознание содеянного, меня охватывал почти животный ужас.

Нет, это все не может быть простым совпадением. И смерть Наоми тоже моих рук дело. Каким-то образом в мои серебряные стежки прокралась часть меня. Самая злобная и черная часть моей души.

По всей кухне уже клубился пар. Я лишь слегка отерла лоб. В животе урчало, но не от голода, а от страха. Что еще я шила или чинила? Да кучу всего! Сотни вещей – и каждая, получается, отравлена мною, моими черными мыслями. Я даже не могла вспомнить, какие именно это были вещи. Их было так много, что я просто не запоминала, работала машинально, торопясь все закончить в срок.

Разве что… Я отчетливо вспомнила, как шила чепчик для Наоми. Шила его долго, в перерывах между ужасными кровавыми видениями. Я помню, как дурно мне было, когда накатывали эти волны крови, грозившие, как мне казалось, затопить весь дом. Жуткие видения, бороться с которыми помогала только мысль о пистолете папы.

Пистолет!

Я бросилась к двери и резко открыла ее, едва не сорвав с петель. Со всех ног кинулась к лестнице, подгоняемая клубами пара, вырывавшимися из кухни. Мама застыла в изумлении:

– Рут, господи, что случи…

В этот момент раздался выстрел. Он гулко отозвался по всему дому, и мне показалось, что он прошел через самое мое сердце.

– Папа!

Я взбежала по лестнице. Во мне еще теплилась надежда, хотя в глубине души я понимала, что безнадежно опоздала. Из-под двери мастерской струился дым, наполняя рот горечью. Порох…

Господи, мне пришлось повидать уже столько ужасного. Лучше было уйти. Но я упрямо шагнула через порог и упала на колени перед последним шедевром папы.

Он пустил себе пулю не в висок, как я думала. Он вставил дуло пистолета в рот. Голова его упала на грудь, а вокруг разлетелись куски того, что еще пару минут назад было его черепом. И перепачканные кровью клочки волос, так похожих на мои…

Кровь стекала по стене, по мольберту, по портрету мамы, который он написал очень давно, когда они только познакомились. Кровь вперемешку с кусками папиной кожи стекала прямо на стопку вещей от миссис Метьярд.

И посреди всего этого кровавого месива невинной белизной сверкал какой-то лоскуток. Малюсенький чепчик Наоми, выпавший из отцовского кармана, сшитый простой белой ниткой.

Моей рукой.

13. Доротея

Сейчас, с высоты своих лет, я понимаю, что в юности человек часто бывает подвержен фантазиям. Я прекрасно помню, какие страхи и причудливые мысли роились в моей голове в шестнадцать лет. Но тем не менее рассказы Рут Баттэрхэм кажутся мне уж чересчур фантастическими.

Я уже посещала таких заключенных, которые с пеной у рта доказывали, что видели демонов, привидения и каких-то существ с других планет, пока их не увозили в дом для душевнобольных. Но Рут совсем не похожа на них, ее рассказы вполне связные, иногда даже глубокомысленные. Если бы ей посчастливилось окончить школу, она была бы очень интересным собеседником. Но эта ее маниакальная идея насчет шитья…

Можно предположить, что она тронулась умом из-за всех перенесенных в детстве тягот. Горе – ядовитое чувство, оно похоже на кислоту: выжигает в человеке все самое лучшее. Обездоленные всегда ищут виноватого в их незавидном положении, и если не находят того самого «козла отпущения», то обращают весь свой гнев на себя самих. Вот почему Рут, на которую несчастья сваливались одно за другим, изо всех сил пытается объяснить их вторжением в ее жизнь неких потусторонних сил, черной магии. По крайней мере, на данный момент у меня сложилось именно такое впечатление.

Сегодня я решила отдохнуть от этих бесконечных хлопот по организации приема в честь дня рождения и съездить в город, чтобы навести справки о родителях Рут.

Я подумала, что это поможет лучше ее понять, а заодно проверить, насколько искренней она была со мной. Я не надеялась узнать много нового о ее сестре, Наоми Баттэрхэм, кроме сухих фактов о ее жизни и смерти. Может, если разузнать об отце – Джеймсе Баттэрхэме, – выяснится что-нибудь интересное.

И мои ожидания оправдались.

Оказывается, Джеймс Баттэрхэм был внебрачным сыном какого-то аристократа.

Я сопоставила найденные мною факты – и мозаика сложилась! В газетах далеко не всегда пишут все прямым текстом, да и в архивах не часто можно найти неоспоримые доказательства того или иного факта. Так что пришлось довольствоваться намеками и сплетнями в пересказе различных журналистов. Так вот: при помощи одного архивариуса – маленького, коренастого, но очень дотошного – мне удалось разузнать следующее: несколько месяцев весь город судачил о некоем лорде М., который неожиданно уволил восьмидесятилетнего привратника, который служил его семье верой и правдой в течение шестидесяти лет, и поставил на его место молодого парня из конюшни. Этот молодой конюх, или кто он там был, тут же въехал в сторожку, причем вместе со своей «овдовевшей сестрой». При этом никто не мог вспомнить ее покойного супруга, хотя росший день ото дня животик этой особы неоспоримо указывал на то, что упокоиться этот ее супруг должен был совсем недавно. И самым странным во всей этой истории было то, что, когда она наконец родила, сыночек вышел как две капли воды похожим на лорда М.!

Скандал! Общество гудело, как рой диких пчел! При этом еще была жива леди М., у которой, естественно, имелись вполне законные дети от лорда М.! Как же тяжело было ей жить, бедняжке, бок о бок с любовницей своего супруга! Каждый день у нее перед глазами мелькало доказательство его измены! Однако лорд так и не признал этого мальчика официально, что дало тому весьма ограниченные возможности в плане образования. И не могло быть и речи о том, чтобы этот ребенок проживал вместе с законными наследниками лорда.

И так бы и сгинул он, и пропал бы, если бы не решил стать художником-портретистом. Высшее общество любопытно, и он стал получать заказы, просто потому что многим хотелось на него посмотреть. К тому же у него действительно был определенный талант. Возможно, он стал бы впоследствии знаменитым, если бы на его пути не повстречалась одна богатая наследница – мисс Джемайма Трассел.

Тайное бегство влюбленных, принадлежавших к разным слоям общества, долго обсуждали по всей округе. Конечно, то, что данное событие убило лорда М., было сильным преувеличением, но факт остается фактом: он действительно умер вскоре после этого. Что же до мисс Трассел, то оказалось, что она своим бегством разорвала помолвку с более чем состоятельным молодым человеком, выбранным ей в мужья родителями. Поэтому они навсегда закрыли перед ней дверь дома и лишили наследства.

Я очень надеялась найти подтверждение тому, что у этой пары была долгая и счастливая жизнь. Сплетни – ни в коем случае не приговор в мире богемы, даже, скорее, наоборот. Я думала, что богатые родственники должны были со временем оттаять, потрясенные стойкостью и силой чувств этой пары. Но увы… Лорд М., мистер Трассел и обманутый нареченный Джемаймы были, мягко выражаясь, очень зависимы от мнения общества. Баттэрхэмы обнищали, и очень быстро.

Вот тебе и всепобеждающая любовь… История Баттэрхэмов – это урок, который сама судьба преподала мне. Следует хорошенько усвоить его, если я действительно собираюсь бежать с моим Дэвидом. Нам нужно серьезно подготовиться к жизни вдвоем, без наследства и покровителей.

Я смогла найти еще только одно упоминание в газетах о Баттэрхэмах: короткий некролог Джеймса Баттэрхэма, вернее, сухое заключение коронера о самоубийстве художника в возрасте тридцати шести лет. И, в принципе, то, что мужчина, задолжавший крупную сумму и серьезно повздоривший с женой в день похорон младшей дочери, решил свести счеты с жизнью, выглядит довольно правдоподобно. Поймите меня правильно: я его вовсе не оправдываю. Это большой грех и очень подло по отношению к родственникам, но… разве не было у него повода для подобных мыслей?

Согласно вердикту присяжных на момент самоубийства Джеймс Баттэрхэм находился в здравом уме. Это означало, что все его имущество подлежало конфискации. При других обстоятельствах это стало бы трагедией для его жены и ребенка, но в данном случае вся стоимость этого имущества пошла в уплату его долгов.

Положение дел жены и ребенка покойного было настолько бедственным, что даже тот художник, что пытался взыскать с Джеймса Баттэрхэма крупную сумму за плагиат, сразу же отозвал свой иск. В итоге все описали и забрали судебные приставы.

Прихожане собрали денег на то, чтобы спасти тельце безвинной Наоми от позорного захоронения в общей могиле. Но для Джеймса Баттэрхэма такого сбора организовать было нельзя. Самоубийство – тяжкий грех. По обычаю, останки Джеймса Баттэрхэма были под покровом ночи брошены в общую могилу без креста, вырытую давным-давно с северной («дьявольской») стороны церкви. Его не отпевали, и никаких надгробных речей тоже не было.

Я вернулась домой, в свою комнату, где Уилки встретил меня радостным щебетом. Мне удалось отмыть пальцы от въевшейся в них типографской краски, но то, что я разузнала, теперь никак не идет у меня из головы. Я начинаю верить, что дети расплачиваются за грехи своих родителей. Лорд М. умер, не вынеся сплетен о себе, Джеймс Баттэрхэм сошел с ума и свел счеты с жизнью, ставшей для него невыносимой, а теперь вот несчастная Рут…

Я зачесываю волосы назад, скрепляю их шпильками и пытаюсь сосредоточиться. Нужно мыслить более рационально. Вынуждена признать: рассказ Рут так взбудоражил меня – гораздо больше, чем я ожидала, – что оценивать все трезво сейчас довольно трудно. И тем не менее я прихожу к одному очень важному выводу: то, что я узнала, само по себе очень печально, но эти факты доказывают, что Рут не лжет и не бредит. Она просто пытается хоть как-то справиться с тем непомерным горем, что обрушилось на нее.

Мне кажется, любой поймет ее.

Слегка подкрасив губы, я внимательно разглядываю свое отражение в зеркале. Честно говоря, мне не очень нравится то, что я вижу.

Я должна снова поехать к Рут. Конечно, я корю себя за то, что совсем забросила других заключенных: Лиз Картер, которую учу читать, и Дженни Хилл, которая постоянно нуждается в утешении. Но… Этим женщинам предстоит провести в стенах тюрьмы годы. Я еще не раз успею навестить их. А вот Рут… С ней другое дело…

К тому же она в прошлый раз закончила рассказ на самом интересном месте: на моменте знакомства со своей жертвой. И мне не терпится услышать эту историю.

Мое сердце колотится так часто! Глаза блестят, на щеках легкий румянец. Там, в камере Рут, лицо мое будет выглядеть намного живее и привлекательнее, чем на этом дурацком приеме в честь дня рождения. Возможно, папа не зря так обеспокоен этими моими визитами в тюрьму…

14. Рут

Говорят, пятна крови можно вывести уксусом. Добавить его в холодную воду и замочить белье. Но темная нутряная кровь въедается в ткань так глубоко, что ее не вывести потом ничем. Можно тереть до тех пор, пока не сотрешь в кровь ладони, – но все впустую.

Именно так и запачкались папиной кровью вещи от миссис Метьярд. Мы с мамой брели вперед, вдвоем неся большой мешок с одеждой и стараясь не наступать на выползавших отовсюду улиток и кучи лошадиного навоза. Лето было в самом разгаре. Повсюду вонь и мухи. Едкая белая дорожная пыль вздымалась из-под копыт лошадей, въедаясь в колеса повозок, и покрывала толстым слоем те травинки, которые еще не сгорели на нещадно палящем солнце. Мы даже не пытались укрыть нашу поклажу от сажи и копоти. Все приобрело какой-то грязно-коричневый цвет, переходящий в желтый в тех местах, где я пыталась отмыть папину кровь. Эти пятна выглядели не как последние капли жизненных сил папы, а, скорее, как содержимое ночного горшка.

Наверное, вы сочтете меня бессердечной, мисс, слыша все это. Мне казалось, что у меня сквозная дыра в том месте, где когда-то билось сердце. Мы с мамой потеряли всё. И всех. И вот бредем по грязной мостовой. Я постоянно окликаю почти ничего не видящую маму, чтобы она не споткнулась или не попала под лошадь. И просто не понимаю, как нам дальше жить.

Миссис Метьярд – это последний кредитор, с которым нам надо рассчитаться. Судебные приставы позволили нам забрать испорченные вещи, поскольку они принадлежали ей. Вот сейчас мы отдадим ей долг – а дальше остается только скитаться по улицам. У нас нет больше дома. А после самоубийства отца с нами никто не хочет знаться.

– Может, мы поедем к твоим родителям и попросим их приютить нас? – начала я ныть. – Я знаю, что им никогда не нравился папа, но теперь…

– Нет! – резко оборвала меня мама. – Я писала им много раз после твоего рождения, умоляя их простить меня и помириться. Но получила ответ только один раз! И там они называли твоего папу такими ужасными словами… Нет, я никогда не смогу простить им этого.

Губы ее снова задрожали, и она, еле сдерживая слезы, добавила:

– Хотя, возможно, они не так уж и неправы… Они, наверное, еще тогда понимали все лучше, чем я. Ведь он в итоге предал нас, разве нет? Оставил одних на семи ветрах. Ну разве не мерзавец? Они именно так и называли его. Как он мог?!

– Мама, он был не в себе. Тот, кто нажал на курок, не был папой.

– Нет? Тогда кто же это был, Рут? Скажи! – Мама смотрела на меня своими помутневшими глазами. Смотрела в упор, хотя почти не видела моего лица. – Скажи, Рут! Кто разрушил нашу семью?!

Она не понимала, что на самом деле это была я.

Мы все шли и шли. Улицы вокруг стали шире. Булыжник под ногами сменился гранитной крошкой. Запах лошадиного пота по-прежнему витал в воздухе, но повозки стали встречаться реже. Их сменили омнибусы, с дороги для которых я еле успевала увести маму на тротуар. Омнибусы были яркие, красочные, обклеенные всевозможными рекламными плакатами. А еще нам стали попадаться богато украшенные двухколесные экипажи. В этой части города уличные торговцы предлагали уже не мидии и маринованные моллюски, а кофе и имбирные пряники. Даже прохожие, что со смесью любопытства и презрения глазели на нас, были здесь другими, из явно более высоких слоев общества: женщины носили разноцветные платья из дорогих материалов, а у мужчин из карманов выглядывали золотые цепочки от часов.

Я вжимала голову в плечи и смотрела только на дорогу, пытаясь спрятать лицо за потрепанными полями капора. Теперь я понимаю, почему Розалинда Ордакл так смеялась надо мной. Вот он – ее мир. А вот это, может быть, ее слуга выгуливает холеных псов…

– Мы уже на Кросс-стрит? – озирается моя почти слепая мама.

– Да!

– Тогда нам надо пройти еще немного вперед. Ее магазин там, по левой стороне.

Магазин Метьярдов был самым последним на этой улице, сразу после парикмахерской. Помещение оказалось больше и просторнее, чем все остальные магазины на этой улице. Оно было похоже скорее на роскошные апартаменты. Я уже видела их вывеску, чуть поблекшую на жарком летнем солнце. И она была обрамлена бриллиантами. Нет, конечно, не настоящими, но эти ограненные прозрачные стекляшки так весело играли в лучах солнца! Несмотря на пыль и грязь вокруг, витрина Метьярдов была отмыта до блеска. В ней стояли манекены. Между ними висели птичьи клетки, увитые цветами, выполненными из разноцветного шелка. Внизу витрина была устлана красным гринсбоном [15]. В углу виднелась красивая корзинка для пикника.

Когда мы подошли ближе, я смогла рассмотреть платья, надетые на манекены. Мне казалось, что я уже разучилась радоваться и улыбаться после всего, что произошло… Но когда я увидела все эти оборочки, рюшечки и атласные ленточки… Жизнь будто снова заиграла всеми цветами, хоть на пару мгновений! Ах, какой муаровый пеньюар нежно-розового цвета из блестящего на солнце шелка! А какие рукава-фонарики на лазоревом дорожном платье! И какой пелисс [16] цвета свежей мяты, с серебряными пуговицами и атласными лентами… Нанковые [17] перчатки, канифасовые [18] шали… Мне так хотелось потрогать все это, а лучше скупить всю витрину… Хотелось до боли… И слезы сами покатились из моих глаз.

– С черного хода, Рут!

Не для нас эти чисто выметенные широкие каменные ступени, расположенные между шикарными витринами.

Мы обогнули дом и вошли в деревянные ворота на скрипучих петлях. За ними был огороженный каменной стеной довольно неухоженный участок земли. Над ним то тут, то там торчали дымоходы. Посреди квадрата грязи горбилось корявое дерево. В шести-семи футах от него в земле виднелся железный люк с большим кольцом на крышке.

– Мама, а что у них там, под люком?

Мама вздрогнула, но не посмотрела туда, куда я показывала. После недолгого молчания она сказала:

– А, ты, наверное, про угольную яму. Миссис Метьярд не хочет, чтобы перепачканные сажей продавцы разгружали свои мешки внутри дома – могут испортить ткани.

Остальная часть этого участка была выложена плиткой. Здесь имелась и колонка, рычаг которой сильно заржавел. Наверное, ею не пользовались уже очень давно.

Для клиентов, попадающих в магазин Метьярдов через парадный вход, все было оборудовано по высшему разряду – ну просто райский уголок! А торговцы и прочий сброд – в том числе и мы с мамой – ходили через черный ход, и здесь уже никакой роскоши не было: нечего перед свиньями бисер метать!

От долгой дороги по изнуряющей жаре у меня на лбу выступили крупные капли пота. Перчатки стали тоже влажными, и на ткани остался отпечаток моей руки. Но какое это теперь имеет значение?

– Рут, говорить буду я. Ты просто стой рядом и не перебивай меня!

У мамы дрожали руки. Ее почти ничего не видящие глаза расширились и стали неестественно большими.

– Почему? А что ты хочешь ей сказать?

– Я буду просить ее пойти нам на уступку: разрешить платить неустойку частями.

– А если она откажет?

– Она не сможет. Она ведь знает, что произошло с нами. К тому же она сама вдова и должна…

Мама что-то говорила еще, но я ее уже не слушала. У меня было неприятное предчувствие, от которого по спине побежали мурашки. Бедная мама все еще верит в то, что есть люди с добрым сердцем. Я так не думаю. Больше так не думаю.

Собравшись с силами, мама постучала в дверь. Послышались шаги и чьи-то низкие голоса. Я вцепилась в свой узелок, со страхом ожидая, что сейчас на пороге появится шикарная дама и с презрением уставится на меня. Но к нам так никто и не вышел. Мама постучала в дверь снова. Мы услышали за дверью громкий окрик, а потом торопливые шаги. Дверь приоткрылась, и в проеме показалась довольно высокая девушка с огромными, беспокойно бегающими глазами. Она была темнокожей, чернее вороньего крыла.

Я наивно улыбнулась ей. Она не ответила на мою улыбку.

– Мне нужно поговорить с вашей хозяйкой, дорогая, – заискивающим голосом проговорила мама. Я не могла понять, узнала ли мама эту девушку или она просто повернула к ней лицо на звук открывшейся двери. – Не могли бы вы попросить миссис Метьярд выглянуть к нам?

– Она занята с очень важной клиенткой! – Голос темнокожей девушки не был сердитым. Но она словно защищалась от нас, боясь, что мы представляем для нее какую-то угрозу.

– Не могли бы вы все же спросить у нее? Мы подождем на улице.

Ноздри девушки слегка раздулись. В этом читалась не гордость и спесь, как у моих бывших богачек-одноклассниц, а, скорее, страх. Так раздувают ноздри лошади, когда вдруг пугаются чего-то. Видно было, что она колеблется, не зная, как поступить. Но наконец девушка кивнула и сказала:

– Думаю, вам лучше войти и подождать здесь.

Она не открыла дверь шире, а просто отступила в глубь коридора, освободив место для нас с мамой. Мы вошли, и я увидела перед собой следующую дверь, ведущую в большую комнату с выбеленными стенами и полом, покрытым плиткой. Оттуда доносился запах сырости и грязных сапог. Вдоль левой стены располагалась огромная раковина, наподобие тех, что можно увидеть в больших судомойнях. И больше в этой комнате не было ничего.

Я помогла маме подняться по ступенькам. Наша провожатая уже повернулась к нам спиной. На ней было платье цвета карамели. Оно выглядело коротковатым для нее и явно жало в плечах.

– Подождите, пожалуйста! – взмолилась я. – Моя мама не может быстро идти!

Девушка не обернулась и даже не кивнула мне, но замедлила шаг и придержала для нас следующую дверь. После этого она перестала казаться мне такой неприветливой.

Мы вошли в комнату, похожую на кладовую. Вдоль стен была натянута толстая проволока, на которой висели отрезы различных тканей. Наверное, это те, что вышли из моды. Или предназначенные для более прохладного сезона. На вешалках висели рваные и помятые шляпы. Темнокожая девушка убрала с грязного старого кресла плетеную корзину, доверху заполненную обрезками разных тканей, и усадила маму в это кресло.

– Ждите здесь!

Когда наша провожатая открывала другую дверь, чтобы выйти из этой комнаты, я увидела на миг ее правую руку и вздрогнула: на ней не хватало мизинца!

Дверь захлопнулась. Мы остались с мамой вдвоем в кладовой.

Здесь было довольно душно, зато не так жарко. Наши тюки мы поставили на пол. Было приятно избавиться наконец от этой тяжести, хотя мои руки болели намного меньше, чем я ожидала. Они стали сильнее, и я могла бы тащить еще больше и намного дольше.

– Надеюсь, миссис Метьярд не рассердится на нас за то, что мы вторглись к ней во время ее разговора с важной клиенткой. Но ведь ее может подменить мисс Кейт, разве нет?

Я даже не знала, что ответить маме, потому что видела, что пока та темнокожая девушка и не собирается звать к нам миссис Метьярд. В просвет под дверью я рассмотрела ноги нашей провожатой. Она все еще не ушла. Видимо, здесь не принято отрывать миссис Метьярд от разговоров с клиентками.

Прошло минут пятнадцать. Я от скуки разглядывала ткани, мечтая о том, какой замечательный корсет могла бы сшить, получив их в свое распоряжение. А мама просто сидела, уставившись в одну точку. Она была бледна и очень напугана.

Наконец я услышала звон колокольчика на двери: клиентка ушла. В коридоре послышались шаги. Мама сцепила руки и глубоко вздохнула. Я услышала голос той темнокожей. Затем резкий окрик:

– Что? В той комнате?

Мне стало интересно, где же обычно мама говорила с миссис Метьярд, но только я собралась спросить об этом, как дверь резко распахнулась…

Мама вскочила с кресла.

Миссис Метьярд…

Даже если меня оправдают и я проживу до ста лет, никогда не забуду этот миг, когда впервые увидела миссис Метьярд. Не знаю почему, но она сразу не понравилась мне. У нее было квадратное лицо с глубокими морщинами на лбу и вокруг рта. Ее лицо можно было бы назвать красивым, но только не милым. Красота эта казалась какой-то колючей, пугающей. На ней было шелковое платье в мелкую крапинку с узкими рукавами по последней моде. Но выглядела она в нем не женственно, а, скорее, напоминала главнокомандующего на параде. Позже я узнала, что миссис Метьярд была замужем за военным, умершим в звании капитана – отсюда ее осанка и манеры.

Она неплохо выглядела для своих пятидесяти. Но мне кажется – хотя, конечно, вам будет странно услышать такое от меня, – мне кажется, что дурной характер человека тоже заметен сразу. Это какое-то животное чувство, когда ты внутренне ощетиниваешься.

Мама сделала неуклюжий реверанс:

– Миссис Метьярд! Простите за мое вторжение! Это моя дочь – Рут.

Я склонила голову.

– Я ждала вашего прихода, – ответила миссис Метьярд, не обратив никакого внимания на меня. – Читала в газетах о том, что сотворил ваш муж.

– Да…

– Какой позор!

Она повернулась и в упор посмотрела на меня.

– Я не могу просить вас простить моего мужа… – как можно более мягким тоном продолжала мама. – Но… – Она указала на принесенные нами тюки. – Я очень сильно подвела вас и пришла просить прощения. К сожалению… Я нанесла вам ущерб… Ввиду непредвиденных обстоятельств пострадали вещи, отданные мне в работу.

Миссис Метьярд метнула полный колючей злобы взгляд в сторону тюков. А я попробовала взглянуть на них ее глазами. Это ведь не просто испорченная одежда – для нее это еще и оскорбление красоте и роскоши ее магазина!

– Ущерб? Да это во сто крат хуже! Это же кровь! Так этот мерзавец застрелился прямо рядом с вашим шитьем? Боже правый! Самовлюбленная скотина!

Мама вздрогнула и съежилась так, словно ей отвесили пощечину.

Именно в этот момент на меня накатило это чувство: ненависть! Тихая, но от того не менее яростная. Я посмотрела миссис Метьярд прямо в лицо и подумала, с каким удовольствием снесла бы эту квадратную голову с плеч.

– Я бы могла…

– Уже не важно! – снова грубо оборвала маму миссис Метьярд. – Все сроки уже давно прошли. Мне пришлось отдать эти заказы другим портнихам, и они запросили двойную цену за срочность! Зато я успела вовремя, и моя репутация не пострадала. Так что я обошлась и без вас!

– Примите мои извинения, миссис Метьярд!

Как нелепо и больно было смотреть на маму, превратившуюся в покорную девочку для битья. Я никогда не видела ее такой безропотной. В юности она была мисс Джемайма Трассел и сама заказывала себе платья у портних, еще и получше, чем миссис Метьярд. Как же она дошла до такого…

– Хорошо, я принимаю ваши извинения. Теперь извольте выплатить ваш долг и покинуть мой дом. Наверное, вы и сами догадываетесь, что я не намерена продолжать работать с вами. Даже если бы я была уверена, что вы никогда больше не сорвете сроков… – С презрением махнув рукой в сторону наших тюков, она добавила: – Эти ткани вы у меня уже купили, так что оставьте их себе. Мне они в таком состоянии точно не нужны. А вот вам наверняка пригодятся.

– По поводу оплаты… – робко пробормотала мама, не поднимая головы и глядя в пол. – Сейчас… я не могу выплатить всю сумму.

– Не можете? А сколько же вы можете сейчас выплатить, Баттэрхэм?

– Сейчас я не могу выплатить ничего…

– О боже!

Я никогда не слышала, чтобы кто-то говорил с такой издевкой.

– Вот незадача! Похоже, мне придется сообщить об этом куда следует…

– Нет! – с мольбой в глазах воскликнула мама, сделав шаг навстречу миссис Метьярд. – Пожалуйста, только не это! Я найду работу и выплачу вам долг. Все-все, до последнего пенни! Просто дайте мне немного времени – это все, о чем я прошу вас!

– Вы?! Работу?! Ну не обманывайте себя! Вы почти ослепли, Баттэрхэм, и работа ваша никуда не годится. Не думаете же вы, что я не заметила этого? Мне просто было жаль вас, и я не говорила об этом. Рано или поздно мы все равно пришли бы к этому разговору, даже если бы вашему мужу хватило достоинства и совести жить дальше.

– Я найду что-нибудь! – Мама в отчаянии попыталась схватить миссис Метьярд за руку, но та с презрением отступила назад. – Я выплачу долг! Так быстро, как только смогу. Но если вы посадите меня в долговую яму, то не увидите этих денег никогда…

Долговая яма… Так вот чего все это время так сильно боялась моя мама! Комната вдруг разом показалась мне очень маленькой, а рулоны тканей, став огромными, словно сжимали меня со всех сторон.

– Я и так уже никогда не увижу этих денег. И хорошо понимаю это. Но я не так недальновидна, как вы думаете. При других обстоятельствах я бы заперла вас в этих стенах, и вы шили бы день и ночь, пока не закрыли бы свой долг. Но то, как вы делаете это теперь, никуда не годится. Я вам даже края подрубить доверить не могу. Вы же видите?

Видите! Как жестоко с ее стороны было выбрать именно это слово…

На миг мне показалось, что мама вот-вот упадет в обморок. Но вдруг ее лицо просветлело. Она указала на меня и просто спросила:

– Рут?

– Что? Она?! Девочка умеет шить?

– И еще как! Это Рут расшила тогда свадебные перчатки для дочери Линдсеев! Она будет работать за меня.

Я в ужасе уставилась на маму.

Все было как в кошмарном сне: с тобой происходит что-то ужасное, но ты не можешь ничего изменить, а можешь только беззвучно кричать: не-е-ет!

Я еле заметно помотала головой.

– Хм… А сколько ей лет?

– В ноябре будет четырнадцать.

Они даже не смотрели на меня. Говорили обо мне как о какой-то вещи, очередном рулоне ткани… Только темнокожая девушка искоса поглядывала на меня. Но она ни разу не посмотрела мне в глаза.

Миссис Метьярд вздохнула:

– Ну что ж, Баттэрхэм, мне это все, конечно, очень не нравится. Не скрою, мне это совсем не удобно. Но по доброте моей душевной я могла бы, пожалуй, пойти вам навстречу.

Мама слушала, затаив дыхание.

– Я, конечно, хотела себе совсем не такую помощницу. И чтобы на время испытательного срока она платила бы мне за возможность шить для моих клиентов. Но… я могла бы прибавить эту сумму к тому, что вы должны мне. Ваша дочь будет работать у меня, а весь ее заработок пойдет в счет уплаты вашего долга. И так до тех пор, пока долг не будет полностью погашен. Что скажете?

Я стояла как вкопанная и смогла произнести только одно слово:

– Мама?

Но она даже не взглянула на меня. Она уже приняла решение. Отрезала резко, словно кусок ткани по ранее нанесенной разметке:

– Но Рут будет жить у вас. У нее будет хлеб и кров?

– За это я, конечно, буду вычитать из ее заработка, пока она не покроет весь долг. Конечно, ей придется работать у меня довольно долго, чтобы полностью рассчитаться. Но от голода или холода она не умрет.

– Ты должна согласиться, Рут! – Только теперь мама повернулась в мою сторону. – Лишь так я смогу быть уверена, что ты не голодаешь, находишься в тепле и в безопасности.

Я схватила ее за руку и сжала так, что мамина кисть побелела.

– Нет! Ты не можешь…

Мне хотелось сказать так много всего, но я не смогла произнести больше ни слова. Мне хотелось сказать ей, что я лучше умру рядом с ней на улице, чем останусь тут, с этой ужасной миссис Метьярд. Что я потеряла всех родных и любимых и просто не могу остаться еще и без нее… Но тут я представила, что будет в противном случае.

Ведь мы не просто окажемся на улице. Эта тварь отправит мать в долговую тюрьму. Я представила маму, медленно умирающую в углу грязной камеры. Без денег, чтобы купить еды или подкупить тюремщиков. Одинокая, беззащитная, вечно голодная, она проведет остаток своей жизни в страданиях.

– Обо мне не беспокойся, Рут! Я что-нибудь придумаю.

Боже, она лжет даже сейчас! Опять этот делано беззаботный тон, которым она всегда разговаривала со мной при отце.

– Я напишу тебе, как только устроюсь.

Напишет? Да она не видит ничего! Не сможет написать и слова, даже если добудет где-нибудь перо, чернила и бумагу!

– Это единственный выход, как ты понимаешь, – вальяжно произнесла миссис Метьярд и стала увлеченно разглядывать свои ногти, демонстрируя этим, что уже подустала от нас – жалких, грязных людишек. – Если ты откажешься, твоей матери грозит тюрьма.

– Ради меня, Рут, – молила мама. – Согласись ради меня!

И тут я почувствовала сразу тысячу уколов совести: по чьей вине моя мать ослепла и овдовела?!

– Мы согласны, – неожиданно твердо и решительно произнесла мама. – Составляйте бумагу, и я подпишу ее прямо сейчас.

– Хорошо. Надеюсь, вы не забудете моей доброты, Баттэрхэм!

Миссис Метьярд удалилась якобы для того, чтобы составить соответствующий документ, но вернулась так быстро, словно бумага была давно уже готова и ждала своего часа на письменном столе. И тут я вспомнила, как она сказала это маме: «Ваша работа давно уже никуда не годится». Какие же мы с мамой глупые и наивные!

По манере шить человека можно узнать так же, как и по его почерку. Миссис Метьярд, должно быть, сразу заметила по сделанным нами вышивкам, что вот уже несколько месяцев над ее заказами трудятся двое… Она видела разницу между мамиными стежками и моими. Она давно поняла, что в доме подрастает вполне умелая дочь, и давно задумала получить меня в подмастерья.

– Что стоишь, распишись как свидетель! – приказала миссис Метьярд темнокожей девушке, стоявшей все это время рядом в ожидании распоряжений.

Девушка подошла, неловко зажала карандаш в левой руке и поставила крестик там, куда указала ей миссис Метьярд.

Меня расписаться не просили. Вцепившись в перила, чтобы не упасть в обморок, я молча стояла и смотрела на происходящее.

Корсет сильно сжимал мое тело. И я чувствовала темную силу в его цепких объятиях. Я шумно сглотнула. Мои стежки уже унесли жизни двоих людей. Теперь они угрожают едва ли не всем женщинам Оакгейта.

* * *

Я не стану говорить о расставании с мамой. Просто не могу. Все казалось очередным дурным сном и было как в тумане. Я никак не могла поверить, что она вот так возьмет и уйдет сейчас. И эти ее лживые заверения, что она напишет мне! Она без конца твердила это…

Если бы у меня было время подумать, я бы сказала маме, что понимаю ее. Потому что сейчас я действительно все понимаю. Для нее это была единственная возможность спасти меня. Мама ведь тогда представить себе не могла, что произойдет дальше. И я бы обняла ее крепче и простояла с ней так дольше, чтобы еще лучше запомнить запах ее кожи и звук ее голоса. Но уже ничего не воротишь…

Как только мама ушла, миссис Метьярд схватила меня за плечо и буквально вытолкала из кладовой в коридор.

– Кейт! – загромыхала она. – Кейт, где ты?

– Я скручиваю ленты, мама! – Этот голос принадлежал явно молоденькой девушке. И говорила она слегка в нос. Я вспомнила: мама упоминала мисс Кейт, дочь миссис Метьярд.

– Переверни-ка табличку на двери, мы закрываемся, – скомандовала миссис Метьярд.

Затем она повела меня по коридору и вверх по короткой лестнице. Она держала меня за плечо так, что я не могла оглянуться. Но шагов за спиной я не слышала, так что девушка, скорее всего, ушла.

Здесь было очень чистенько и тепло. Стены выглядели свежевыкрашенными. Я чувствовала себя так, словно вышла сюда из сырого подземелья.

Мы подошли к одной из дверей. Свободной рукой миссис Метьярд повернула круглую медную ручку – и вот мы уже в торговом зале.

Я была очарована тем, что видела в витрине, но внутри все выглядело во сто крат шикарнее! Помещение было огромным, в два раза больше, чем классная комната в моей школе. Просто бальная зала, по моим меркам! На ковре кремового цвета стояли три круглых столика, покрытые кружевными салфетками. В огромных зеркалах отражались большие напольные вазы со всевозможными перьями; на полках высились пирамиды из коробок с сатином. Стены выкрашены в нежно-голубой цвет. В стенных нишах были разложены шляпы, ряды перчаток и стояли флаконы духов. С белоснежного потолка свисали хрустальные люстры. Мой взгляд скользнул по манекену, по прислоненным к стене рулонам шелка и бархата и остановился на стеклянном прилавке в левом углу зала. Под стеклом были всевозможные ленты, бейки и застежки. За прилавком стояла молодая девушка. Она скручивала очередную ленту.

Трудно в это поверить, но я была очарована ею. Она была так же прекрасна, как парящая в небе птица или закат над крышами.

По ее плечам рассыпались крупные темные кудри. Они обрамляли очень миленькое личико со слегка заостренным подбородком. Маленький носик был немного вздернутым. Но больше всего меня впечатлила ее кожа: она была гладкой и бархатной, цвета того клочка персикового сатина, которым я больше всего дорожила.

Глазки блестели словно бусины, которыми было расшито ее платье, с воротником под горло, в частую черно-белую полоску. Несмотря на то, что я стояла довольно далеко от нее, я видела, что платье туго затянуто и что талия у нее не больше двадцати дюймов.

В тот момент мы могли стать друг для друга кем угодно. Наши отношения были подобны нетронутому отрезу ткани – бери и крои как хочешь.

Я была готова полюбить ее всей душой. Могла выкроить из этой ткани крепкую дружбу. Или даже сестринскую привязанность. Но первый грубый надрез сделала она.

– Это еще что? – скривилась девушка, метнув на меня полный презрения взгляд.

– Перчатки для Линдсеев помнишь? Я же говорила, что заполучу ее даром.

В ответ послышалось какое-то хрюканье. Уж таких звуков от этой милой на вид девушки я точно не ожидала.

– И когда она приступает?

– Уже.

– Отлично!

Кейт положила скрученную в рулончик красную ленту под стекло. Я ожидала, что она схватит меня за плечо так же, как ее мать, и уведет куда-то. Но она просто проплыла мимо, словно я была пустым местом, вышла из зала и свернула куда-то направо.

Миссис Метьярд вытолкала меня за дверь и закрыла ее. Теперь, после света и роскоши, коридор показался мне темным и тусклым.

– Шевелись давай! Что встала? – прикрикнула Кейт.

Мы миновали парадную лестницу с бордовым ковром и направились дальше, то и дело сворачивая куда-то. Я держалась позади мисс Кейт, разглядывая ее полосатую юбку, чувствуя, что мне ни в коем случае не следует идти с ней рядом. Я должна семенить сзади, глядя на то, как колышутся складки платья под ее перетянутой талией. По комплекции она была явно не в мать, но по тому, как она шла, точнее даже почти парила, едва касаясь ногами пола и с высоко поднятой головой, я поняла сразу, что по характеру она такая же гордячка.

В этой части дома не было уже таких чистеньких коридорчиков, выкрашенных кремовой краской. Стены были облезлыми, с большими трещинами. Кейт достала из кармана маленький ключик и открыла им дверь, настолько узенькую, что она была больше похожа на дверцу буфета. До меня донесся затхлый запах сырости. Между стенами из неотесанного серого камня вниз уходила деревянная лестница.

– Под ноги смотри!

Кейт еще немного приподняла юбки своего платья и начала спускаться.

Я осторожно последовала за ней по старой скрипучей лестнице. Третья ступенька наполовину сгнила. Видимо, ее и имела в виду Кейт, так грубо одернув меня. Я пошатнулась, но удержалась и продолжила спускаться в полумрак, ступенька за ступенькой. После перехода с тяжелыми тюками по полуденной жаре мне бы радоваться прохладе, но никакой радости я, честно говоря, не ощущала. Мне стало не по себе, и по коже побежали мурашки. Мое тело словно уже знало что-то об этом помещении, чего еще не знал мой разум.

На полу кое-где виднелись лужи, в углах стен цвела плесень. Около последней ступеньки даже росло четыре гриба.

– Вот этот твой! – сказала Кейт.

Я перевела глаза с грибов туда, куда она указала, и обомлела от ужаса и отвращения: вдоль стены стояли старые соломенные тюфяки. Где-то непрерывно капала вода.

– Мне на этом… спать?

Она кинула на меня холодный презрительный взгляд и вместо ответа пнула носком ботинка второй слева тюфяк:

– Вы с ней будете спать на этом. Она слева, ты справа.

На правой стороне тюфяка лежала аккуратно сложенная серая ночная рубашка. Она словно давно ждала меня здесь.

Кейт уже стояла руки в боки. Ладошки ее были такие миниатюрные… Впрочем, как и вся она.

– Здесь я главная. Это понятно? – Она не мигая смотрела на меня.

– Да. Но…

– Что еще?

– Но что я буду делать у вас? Работать за прилавком? Или?

– Сегодня ничего. Сейчас ты будешь спать.

Я непонимающе уставилась на Кейт. Это что – проявление милости? Тогда почему она проговорила это с такой злобой в голосе?

– Спать? Но сейчас же только четыре часа дня, и миссис Метьярд сказала…

– Не важно! Ты слышала, что я сказала?!

Ярость так и кипела во мне. Она и рта не дает открыть. Будет издеваться надо мной, как только сможет.

– Вы сказали… Вы сказали, что здесь главная вы.

– Правильно. И я приказываю тебе сейчас спать. – Меня пронзил очередной леденящий душу взгляд. – Поверь мне, другой возможности может не представиться.

* * *

Что ни говори, здесь, в камере, мне гораздо удобнее. После того ужасного сырого подвала новая Оакгейтская тюрьма меня уже ничуть не пугает.

Я попробовала прилечь на тюфяк. Он кололся так, словно был набит не соломой, а битым стеклом. На спине я чувствовала это чуть меньше: меня защищал мой корсет. А кто-то другой сейчас сладко спит на моем матрасе, что забрали судебные приставы. Я всегда считала, что он жесткий и неудобный, но по сравнению с этим казался теперь мягким облачком.

В подвале было довольно шумно: приглушенные голоса, доносившиеся откуда-то сверху, дребезжание колес и шарканье ног на улице… Из узенького окошка под самым потолком пробивался слабый луч дневного света. В окно были видны только ноги и обода колес. И с улицы меня точно никто не увидит – чтобы заглянуть сюда, нужно лечь на тротуар, животом в грязь.

Разные эпизоды из нашей жизни предательски всплывали перед моим внутренним взором, не давая покоя. Какой смысл думать о прошлом снова и снова? Ничего уже не изменить. Я сама, своими руками сшила саван для всей своей семьи. И вот мое наказание: этот подвал и издевательства мисс Кейт.

Мне стало не по-летнему зябко. Там, за узеньким окошком, нещадно палило солнце и прохожие обливались потом. Но здесь, в этом сыром подземелье, я замерзала так, что зуб на зуб не попадал. Казалось, что кровь в венах почти заледенела. Сердце мое сжалось и еле билось. Поворочавшись на сыром колком тюфяке, я наконец провалилась в тяжелый сон.

Ночью я проснулась только один раз. Было так темно, что мне показалось, будто кто-то прижал к моему лицу руку в черной перчатке. Я услышала шарканье, какое-то сопение, а потом передо мной возникла рука и стала отпихивать на правую сторону тюфяка.

Я почти забыла, где я, и уже хотела позвать маму. Но когда зашуршала солома, сразу вспомнила все, что произошло накануне: красивые платья в витрине, разноцветные ленты, плачущую маму… И безапелляционный тон мисс Кейт: «Она слева, ты справа!» Точно, я ведь должна делить с кем-то один тюфяк!

Эта девушка, рядом с которой мне теперь суждено спать… От нее исходил какой-то запах. Не то чтобы неприятный, просто странный. Чужой. Я подумала: а что она будет делать, если я закричу среди ночи, когда мне опять привидятся лужи крови повсюду? Как я поняла, на сочувствие здесь рассчитывать не приходится.

Постепенно становилось теплее. В подвале, посапывая на разные лады, спали девушки. Человек шесть, наверное? Сложно сказать. Безликие безымянные девушки. Я лежала в этой липкой темноте и жалела их всех.

Девушка, что спала рядом со мной, не храпела. Она даже не шевелилась. Единственное, что доносилось до меня, – какое-то еле слышное клацанье. Словно она стучала зубами во сне.

Я осторожно перевернулась на спину. Боковым зрением я теперь могла видеть свою соседку. Она лежала неподвижно, как мумия. Руки скрещены на груди, глаза открыты и смотрят в потолок. Белки сверкают в темноте.

Клац, клац, клиц… Что это?! Она что-то вертела в руках, перебирая своими тонкими проворными пальчиками. Это была не монетка. Что-то белое, поблескивающее. И не круглое, а, скорее, длинное, похожее на палочку. Я долго вглядывалась – и вдруг догадалась.

Кость!

15. Доротея

Сегодня я получила самый первый подарок на свой день рождения, который оказался особенно желанным: подобно Саломее [19], я мечтала о голове на блюде. Я наконец смогла подробно рассмотреть голову Рут Баттэрхэм.

Несмотря на то что на улице было довольно холодно и у меня вот уже несколько дней болел живот, я укуталась в меха и поехала в Оакгейтскую тюрьму. На улице в лучах апрельского солнца все вокруг казалось таким чистым и свежим. Но в помещении все было ровно наоборот: яркое солнце высвечивало каждую паутинку и пылинку. Надо бы сказать попечителям тюрьмы, чтобы к лету вымели начисто полы и заново побелили стены… Но это так, к слову.

Когда я подъехала к зданию тюрьмы, заключенные гуляли во дворе под присмотром главной надзирательницы. Поэтому мне пришлось подождать в компании другой тюремщицы – миссис Дженкинс. Но я была только рада: у тюремщицы всегда можно выудить какие-нибудь новые сплетни, а уж у такой, как старая добрая миссис Дженкинс, которая очень любит поболтать, выведать что-то сам бог велел. За пятнадцать минут я узнала от нее намного больше, чем за годы общения с главной надзирательницей.

Например, выяснилось, что Рут решила ходить в часовню при тюрьме. Как здорово! Похоже, я на верном пути к спасению ее души! Мне хочется верить, что это произошло именно благодаря разговорам со мной.

Однако помня, что девочки ее возраста быстро замыкаются, когда взрослые начинают давать оценку их действиям, я не стала с порога заводить с ней разговор о ее молитвах в часовне. Пусть лучше продолжает рассказывать о своей жизни. Ее история интересует меня все больше и больше. Она так красочно описала это пресловутое семейство Метьярдов: жестокая, чванливая мать и наглая, бесцеремонная дочь. Насколько правдиво это описание, пока сказать не могу: не знаю, насколько изощренно она успела научиться лгать и обманывать.

Рут все рассказывала и рассказывала, а я тем временем рассматривала ее лицо. Специалисты в области физиогномики отнесли бы лицо Рут к типу «тигр»: рот довольно большой и сильно выдается вперед, глаза широко расставлены и слегка скошены к носу. «Тигров» считают довольно властными и мстительными натурами, и это соответствует форме ее черепа (насколько я могла судить, рассматривая его): голова у нее крупная, что свидетельствует о неукротимом нраве.

Темные глаза и темные волосы – признак недюжинной силы и выносливости, но еще и резкости, а порой даже дерзости. Волосы, что словно пружины торчат во все стороны, говорят о натуре грубой и не очень развитой. Интересно, какие они на ощупь: жесткие или мягкие, как вороньи перья?

Только выходя из камеры я позволила себе сказать, обернувшись, как бы невзначай:

– Кстати, Рут, я слышала, что ты беседовала с капелланом. Как поговорили?

Рут пожала плечами:

– Ну… нормально, мисс. Только он… Он совсем не такой, как вы…

От этих слов стало так тепло на душе! Конечно, следовало бы быть выше таких пустяков и не радоваться тому, что Рут предпочитает изливать душу мне, а не капеллану. Но я ничего не могла с собой поделать. Я обрадовалась!

– Не такой, как я? Как это?

– Он совсем не слушает, когда я рассказываю, а просто дает мне выговориться. Отвечает часто невпопад. Мне кажется, он повторяет одно и то же. Наверное, ему просто скучно – ведь нас так много!

– Скучно? Я надеюсь, что все-таки нет. Это же его служение Господу, а не просто какая-то рутинная работа. – В этот момент мне стало стыдно перед всеми теми женщинами, которых я перестала навещать в тюрьме после того, как здесь появилась Рут. Ведь если честно, я забросила их именно потому, что их рассказы наскучили мне. – А что же он тебе говорит?

Рут вздрогнула:

– В принципе, всегда одно и то же.

– Так что же это?

– Он говорит о моей озлобленности, об ожесточенности моего сердца, советует отбросить все обиды и простить всех.

И тут я увидела перед собой на миг не жестокую и рассудительную не по годам девушку, а маленькую девочку. На миг с ее лица спала привычная маска угрюмости и суровости. Та девочка, что стояла передо мной, была очень ранимой и лишенной всего, что было так дорого ей.

– Рут! – начала я как можно более ласково. – А ты не думаешь, что он прав? Ну к чему держать в себе обиды, находясь тут, в тюрьме? Зачем тебе здесь эта черная злость?

– Иногда злость – единственное, что греет. Когда вокруг сплошной холод и равнодушие.

Мне стало так жаль Рут…

– Понимаю, а потом ты просто привыкаешь жить с этим чувством в душе. Как со старым другом.

– Да, мисс.

Наши глаза встретились – и я вспомнила себя в подобной ситуации: мне семь, у меня только что умерла мама, и я осталась совершенно одна на семи ветрах, как Рут сейчас. Конечно, я осталась не в тюремной камере, а в богатом доме. И у меня были отец и Тильда… Но при этом я чувствовала такое же одиночество. Я припомнила все самые тяжелые моменты того периода, о которых никто из близких не знал. Мне было не с кем поговорить о последних часах жизни мамы, не у кого было поплакать на груди. Провидение спасло меня: я нашла, чему посвятить себя. Но вот Рут… Ее одиночество привело совсем к другому. Боюсь, к самой грани безумия.

– Рут, ты позволишь мне сделать кое-что еще для тебя? В следующий раз.

На ее лице опять отразилась встревоженность.

– Что же, мисс?

– Мне бы хотелось осмотреть твой краниум.

Я решила использовать именно это слово: часто люди странно реагируют на то, что вы заговариваете об их черепе. Но я, похоже, переоценила Рут: она нахмурилась и непонимающе повторила:

– Краниум?!

– Проще говоря, осмотреть и потрогать твою голову – сосуд, где обитают твои мысли. Понимаешь, мозг человека, на самом деле, состоит из множества отделов. Это как бы шкаф с большим количеством полочек – каждая предназначена для чего-то определенного. Некоторые ученые считают, что мы рождаемся с уже абсолютно развитым мозгом, то есть с заполненными полочками. Но я думаю по-другому. Полагаю, что каждый орган человека развивается в зависимости от того, как часто и для чего именно человек его использует.

Я даже не могу объяснить, что именно читалось в том взгляде, который Рут бросила на меня. Но понимания в нем я не увидела.

– Хочу сказать… – продолжила я, слегка раскрасневшись от напряжения, с которым упорно пыталась донести до Рут свои соображения. – Я хочу сказать, что если тебе в ходе бесед со священником удастся смягчить сердце и изменить к лучшему характер, то и форма твоего черепа, то есть содержимое тех самых «полочек», тоже изменится.

– А это… имеет значение?

– Да. По крайней мере, для меня.

– Для вас? Почему же?

– Потому что если с твоей помощью мне удастся доказать, что моя теория верна, то это поможет миллионам людей! Матери смогут распознавать преступные наклонности своих детей в очень раннем возрасте и наставлять их на путь истинный! Тюремщикам, в свою очередь, будет достаточно просто осмотреть голову заключенного, чтобы понять, исправился ли он на самом деле. Это будет означать, что человек может изменить свое тело – и в первую очередь мозг, – а не мириться с тем, каким он уродился. В конечном счете это докажет, что человек может стать лучше! – Последнюю фразу я почти выкрикнула и замолчала, пытаясь восстановить сбившееся дыхание.

Рут смотрела на меня с любопытством. И мне вдруг стало стыдно за свою излишнюю эмоциональность.

А что, если главная надзирательница слышала меня? Или заключенные в соседних камерах? Они наверняка решат, что у меня началась истерика, что я сошла с ума, раз так надрывно кричала о том, что общество привыкло слышать лишь из уст ученых мужей. И, возможно, будут правы. В глубине души я понимала, что пыталась доказать правильность моей теории, прежде всего, самой себе. То, что это спасет множество жизней, – лишь приятное дополнение, но не основная цель.

Но на Рут моя страстная речь не произвела особого впечатления. Она только потянулась так, что хрустнули суставы.

– Вы хотите обмерить мою голову? Пожалуйста! Они же все равно будут делать это, как я понимаю.

– Они?

– Ну врачи. – Она слегка наклонила голову. С этого ракурса шея ее выглядела особенно тонкой. Казалось, что голова на ней еле держится. – Когда будут меня резать.

Анатомы… Я совсем не думала об этом. Но Рут права: после повешения убийцы его тело продают медикам на препарирование и изучение. Они не погнушаются телом ребенка. Наоборот, оно еще ценнее для них, и они будут готовы заплатить за него больше.

– Постарайся не думать о таких вещах, – попробовала я утешить Рут, хотя мозг уже показывал мне в красках, как будут расчленять тело Рут. Жуткие картины, но у меня никак не получалось отогнать их. – Я понимаю, тебе сложно, но постарайся не представлять… именно это.

Она посмотрела на меня, и какая-то искра блеснула в ее глазах.

– Представлять? Да мне не надо ничего представлять, мисс! Я же видела это! Я была там! – Зрачки ее глаз расширились, и в них отразился кровавый ужас! Она видела трупы. Снимала скальп, обнажая… Что? Хочу ли я действительно знать это?!

– Этот звук до сих пор стоит в моих ушах, – продолжила она осторожно, едва ли не с нежностью в голосе. – Скальпель, пила… И этот запах. Вы забыли о том, кто я, мисс. Я все это видела много раз.

Я словно оцепенела. И не нашлась, что ответить…

16. Рут

Я не пожалела о том, что послушалась указаний Кейт и выспалась, насколько это было возможно. С рассветом девушки, ночевавшие со мной в одном подвале, стали просыпаться. Открыв глаза, я увидела, что все вокруг уже встают, застилают свои тюфяки и направляются к лестнице.

Протирая со сна глаза, я последовала их примеру. Четыре девушки выстроились передо мной в ожидании, когда откроется дверь у верхней площадки лестницы. На всех одинаковые серые рубашки грубого сукна. Две девушки были как две капли воды похожи друг на друга. Может, я просто еще не до конца проснулась?

Я встала последней. Передо мной стояла та самая темнокожая, что вчера подписывала бумаги вместе с мамой. Именно она спала со мной на одном тюфяке. И это она вертела ночью между пальцев какой-то странный предмет, сделанный из кости. Почему-то я обрадовалась, что именно она досталась мне в соседки.

– Как тебя зовут? – прошептала я.

Она не ответила.

– Как тебя зовут? – повторила я.

Она низко склонила голову и ответила так тихо, что я услышала только первую букву. Это была «М».

– Мим?

Девушка не ответила ни да, ни нет.

Я стала с того самого момента звать ее Мим.

Моим босым ногам было зябко на каменном полу. Я дрожала и стискивала зубы, чтобы они не стучали друг о друга. Остальные, похоже не страдали ни от холода, ни от тягостного ожидания. Они покорились своей судьбе, словно рабыни.

Наконец замок щелкнул, и дверь открылась.

– Пошевеливайтесь! – раздался командный голос Кейт.

Мы прошли тем же путем, каким она привела меня сюда: минуя коридоры и кладовую. Повсюду мне мерещилась мама с тюком запачканных кровью тканей. Переступив через очередной порог, мы вошли в комнату с покрытым плиткой полом и остановились около большой обшарпанной раковины. Вчера она была пуста, а сегодня в ней стояло четыре ведра. Без единого звука Мим взяла их и вышла во внутренний двор.

Похоже, сегодня будет еще один изнуряюще жаркий день. Солнечные лучи уже почти совсем прогнали из заброшенного сада туман и росу. Мим подошла к колонке и заработала рычагом. Несмотря на то что он сильно проржавел, вода все-таки пошла.

Никто не проронил ни слова. Кейт что-то перебирала в кладовой. Остальные девушки стояли молча, не смея поднять глаз. У близняшек были длинные каштановые волосы и густые темные брови. И стояли они сейчас с одинаковыми кислыми минами, крепко сжав тонкие губы.

Третья девушка выглядела по-другому. Она была заметно старше, с бледной веснушчатой кожей, похожей на яичную скорлупу, и волосами цвета корицы. Лицо ее совершенно ничего не выражало. Невозможно было сказать, о чем она в тот момент думала.

Мим по одному принесла ведра с водой. Только когда все они уже стояли около раковины, она заметила, что их четыре, а девушек теперь пять. Мим слегка замялась.

– Близняшки из одного! – гаркнула Кейт.

Одна из сестер – та, что была повыше ростом, слегка толкнула меня. Я отступила на шаг в сторону, а она встала за своей сестрой. Похоже, до того, как я здесь появилась, у нее было отдельное ведро.

– Шевелитесь! – опять принялась подгонять нас Кейт.

Девушки быстро разделись догола. Я в панике опустила глаза, не зная, как мне быть. Корсет… Как же его снять? Они засмеют меня, увидев, что я надела его прямо на голое тело, а не поверх рубашки. Но еще больше они станут смеяться, если я буду мыться, не снимая его. В отчаянии я просунула руки под рубашку и попробовала расстегнуть корсет. Бесполезно. Крючки плотно сидели в петлях, корсет, казалось, вцепился в меня мертвой хваткой бульдога.

Я взяла мыло и стала натираться им, двигая руками под рубашкой. Вы, наверное, думаете, мисс, что я вся провоняла – ведь я столько дней уже была в цепких объятиях корсета. Но никакого запаха не было! И на нем не было ни единого развода от моего пота. Материал выглядел точно так же, как в тот день, когда я закончила корсет и надела его.

Кейт сняла с сушилки одежду и бросила ее в нашу сторону. Девушка с волосами цвета корицы первой подошла к этой куче, шлепая босыми ногами по кафельной плитке. Как я поняла, здесь уже давно установлена очередность. И мне, похоже, суждено теперь быть последней. Так и вышло: мне досталось то, что не разобрали другие девушки.

Когда мы оделись, оказалось, что выглядим мы одинаково: простая хлопковая нательная рубашка, однослойная нижняя юбка и платье цвета карамели, что я видела вчера на Мим. Ни на ком из нас одежда не сидела идеально. Зато она была чистой.

Кейт издала очередной звук, похожий на хрюканье, и вышла из кладовой с гордо поднятой головой. Остальные поплелись за ней. Все, кроме Мим. Той пришлось выливать грязную воду из ведер.

Кейт шла впереди, почти плыла в своем очередном красивом платье. Сегодня оно было зелено-голубого оттенка, как хвост у павлина – цвет птичьих перьев, роскошных украшений и горных водопадов. Мне кажется, на миг я даже услышала их шум.

Мастерская находилась на чердаке. Мы поднялись не по парадной лестнице, устланной бордовым ковром, а по другим, довольно шатким и скрипучим ступенькам. Они привели нас в сияющую чистотой комнату с высоким потолком, где стояло два прямоугольных стола и несколько табуретов.

Здесь оказалось довольно тесно. Вдоль задней стены стояли шкафы высотой примерно мне по грудь. Солнечный свет проникал сквозь люки в потолке. Да… Хоть и придется сидеть под самой крышей, а солнышка нам не видать как своих ушей. Но это и понятно – иначе выгорят ткани. В этом мире Метьярдов балом правят именно они. Тафта, шелк, тюль – вот местные божества. Плоть и кровь имеют здесь мало значения.

Каждая из девушек взяла себе табурет и подсела к столу. Кейт с грохотом придвинула еще один к углу одного из столов и скомандовала:

– Рут!

Я и понятия не имела, что она знает, как меня зовут… Как странно звучит мое имя в устах чужого человека…

Я послушно села. Кейт встала у меня за спиной, и я почувствовала тепло ее тела, ощутила ее запах… Она пахла весной, ландышами!

– Мусор! – выпалила Кейт. – Начнешь с мусора!

Не успела я открыть рот, чтобы переспросить, что она имела в виду, как Кейт вывалила на стол целую кучу платьев и сорочек из дешевых материалов. «Мусорная» или «сдельная» работа, как называла такие заказы моя мама. Для шитья готовых вещей особого мастерства не требовалось.

Даже здесь мне не дадут хотя бы прикоснуться к чему-то более дорогому и красивому.

Кейт открыла ключиком ящик под одним из столов и выдвинула его. Там было целое море иголок в различных игольницах. Боже мой, она ведь ничего не знает! Каждая из них в моих руках станет опаснее револьвера!

Сначала взяли себе по иголке близняшки, потом веснушчатая. Я замешкалась.

– Рут! Иглу!

Оружие. Я бы даже сказала, орудие убийства – вот что она предлагала выбрать мне.

– Бери быстрее!

Я взяла самую маленькую иглу и снова села на место. В задумчивости я стала крутить ее между большим и указательным пальцем. Внутри у меня похолодело. Манящая темная сила в моей руке. Да, это не моя игла, но она тоже живая и способна творить то, чего я совсем не желала.

Я шумно сглотнула.

Остальные уже вовсю шили.

Кейт уже грозно смотрела на меня.

У меня не было выбора. Нужно было начать шить.

Клянусь, я старалась. Я запрещала себе думать о чем-либо во время шитья, пыталась притвориться, что меня нет, исчезнуть.

Тщетно.

* * *

К тому времени, как Мим поднялась по скрипучей лестнице и опустилась на табурет рядом со мной, я уже довольно долго мучилась от боли в спине и размышляла над тем, где сейчас моя мама и что с ней. Я была очень рада хотя бы на миг отвлечься, чтобы протянуть Мим одну из дешевых сорочек, наваленных посреди стола.

Мим и я работали над готовой одеждой. Близняшки выполняли работу посложнее: ушивали или расставляли платья. А та девушка, что постарше, была здесь, похоже, правой рукой самой Кейт.

Само собой разумеется, Кейт зорко следила за всеми нами. Она работала за отдельным столом: размечала мелом ткань и кроила. Для этого у нее были большие портновские ножницы, привязанные к столу длинной веревкой.

За все это время никто не проронил ни слова. Я слышала только дыхание девушек. Вдох-выдох, вдох-выдох… Казалось, что все они дышали синхронно, а Кейт в такт орудовала ножницами. Невольно я стала делать стежки в том же ритме.

Иногда я позволяла себе поднять голову и оглядеться. Я бросала взгляд то на обстановку вокруг, то на лица девушек. Совершенно незнакомые, как и те, для кого я шила все эти вещи. Я не знала о них ровным счетом ничего: ни имен, ни подробностей их жизни. Неужели мне теперь годами придется сидеть на этом чердаке и шить? Даже если со временем мои стежки станут идеальными, я никогда не смогу найти себе жениха… Или хотя бы настоящую подругу…

Я начала ерзать на табурете. Корсет довольно ощутимо кололся. Только он понимает меня, только он по-настоящему меня знает.

Так прошло часа три – и вдруг раздался какой-то скрипучий жестяной звук. Я даже подпрыгнула на табурете от неожиданности, не сразу осознав, что это человеческий голос.

– Мисс Метьярд! – произнес он. – Не соблаговолите ли вы спуститься в торговый зал?

Отбросив ножницы, Кейт прошла в противоположный угол комнаты и склонилась над тем, что я поначалу приняла за газовую трубу.

– Покорнейше прошу вас дать мне пару минут. Я уже спускаюсь! – прощебетала она куда-то вниз.

Я застыла от удивления: насколько же сейчас ее милый голосок отличался от того, которым она грубо одергивала нас!

Но кому принадлежал тот сладкий голос на другом конце этой трубы? Неужели миссис Метьярд? Видимо, труба идет прямо в торговый зал, и покупатели могут слышать разговор.

Кейт сняла фартук и стряхнула ниточки со своего лазурного платья. Глядя на нее, все перестали шить. Она посмотрела на Мим, плотно сжав губы.

– Чай! – приказала она.

Девушки шумно отодвинули табуреты и встали. Первой из комнаты вышла Кейт. За ней проследовала Мим. По лестнице мы спускались в другом порядке.

Я все равно плелась последней.

Когда мы спустились, Кейт направилась прямиком в торговый зал, а нас Мим повела на кухню. Дом Метьярдов напоминал кроличью нору: настоящий запутанный лабиринт со множеством извилистых ходов. Никогда не знаешь, что ждет за очередным поворотом. Или просто я еще не успела ко всему здесь привыкнуть?

На кухонной плите посвистывал и пускал клубы пара большой медный чайник. Стены были такими же сырыми, как в подвале, где мы спали, здесь явно развешивали белье на просушку. Посередине располагался длинный, изрезанный кухонными ножами стол со скамейками с двух сторон. На одну из скамеек сразу плюхнулись близняшки. Девушка постарше устроилась напротив них.

Я остановилась в замешательстве. Мне хотелось сесть рядом с Мим, но она хлопотала у плиты. Похоже, она была не только портнихой, но еще и прислугой. Вздохнув, я обошла стол и села рядом с девушкой постарше. Она немного отодвинулась. Из вежливости или от нежелания сидеть со мной бок о бок? Обе близняшки смотрели на меня с одинаково презрительным выражением. Здесь, как раньше в школе, никто не радовался моему появлению.

Несмотря на то что веснушчатая девушка была старше всех и, похоже, занимала среди остальных привилегированное положение, Мим сначала подала еду той из близняшек, что была выше ростом. Потом ее сестре. Затем веснушчатой и, наконец, мне. Сама она села за стол последней. Такой порядок сложился среди них, похоже, довольно давно.

В общем, все правильно: двое всегда сильнее одного. Близняшки держались надменно и гордо. Красавицами они не были, но манерами напоминали моих чванливых одноклассниц. Наверное, здорово, когда рядом с тобой всегда есть верная подруга – сестра, которая точно никогда не предаст тебя. Я вспомнила Наоми и ее нежную щечку на своей груди.

Корсет опять больно впился мне в ребра.

Опустив глаза, я стала рассматривать то, что предлагалось тут в качестве завтрака. Странная жидкость, которую Кейт назвала чаем, выглядела хуже того, что мы с мамой могли себе позволить: заварки почти не было, и сверху плавала какая-то пленка. К этому «чаю» полагался кусок хлеба. Без масла.

– Спасибо, Мим! – сказала я.

Близняшки захихикали.

– Вообще-то мы не разговариваем за едой! – сообщила мне веснушчатая. В ее голосе не слышалось ни злости, ни тепла. Он был таким же, как и ее лицо: не выражал абсолютно ничего.

– Почему?

Она слегка закусила нижнюю губу.

– Не знаю, но так повелось еще со времен сиротского приюта.

– Да? Так вы все оттуда?

– Да. – Она кивнула и принялась жевать хлеб, давая понять, что больше разговаривать не намерена.

Я тоже взялась за хлеб. Мама упоминала пару раз, что у миссис Метьярд свой большой магазин в Лондоне. Я думала, что она нанимает в подмастерья девушек, которые тоже живут в Лондоне, а не берет в помощницы девочек из приюта. Но миссис Метьярд намеренно искала именно таких работниц. Тогда я еще не знала, насколько ужасны были ее мотивы.

– А как вас всех зовут?

Та близняшка, что повыше ростом, раздраженно застонала и закатила глаза, словно я попросила ее прочитать наизусть «Ромео и Джульетту».

– Айви! – выдавила она, указывая на себя. Затем перевела взгляд на свою сестру: – Дейзи! А это Нелл! – кивнула близняшка в сторону веснушчатой. – А теперь заткнись!

– Ну она же только первый день здесь! – прошептала Нелл. – Не надо с ней так!

Айви презрительно хмыкнула.

– Ты, наверное, очень скучаешь по маме… – прошептала Мим.

Я еле сдержалась, чтобы не разреветься.

– Да… А ты… А ты помнишь свою маму?

Улыбка сразу смягчила выражение ее лица, подобно тому, как грубый лен становится мягким и податливым под горячим утюгом.

– Нет. Но у меня есть кое-что от нее. Иногда мамочки, бросая ребенка в Оакгейтском приюте для подкидышей, оставляют какую-нибудь свою вещицу, на случай если когда-нибудь вернутся за ним. Моя мама оставила мне вот эту костяную рыбку.

– Иногда?! Вот чушь собачья! – прыснула со смеху Айви. Она подслушивала и даже не стеснялась этого! – В нашем приюте так не делают уже очень давно. Уже лет тридцать как они просто дают справку. Об этом все знают!

– Так что твоя мама была просто тупая, – жуя, вставила Дейзи. – И к тому же шлюха и картежница.

Мим в ярости швырнула свою тарелку на стол, так что та треснула.

– По крайней мере, ей было не все равно. И она оставила мне хоть что-то. – Ее руки и губы тряслись.

– Скорее всего, случайно, – ухмыльнулась Дейзи. – Поди, хотела сыграть на тебя в карты.

Айви злобно процедила:

– Теперь тебе точно не сносить головы, Чернушка! Смотри, ты тарелку разбила! Ужас какой! Что скажет миссис Метьярд? Надеюсь, никто не проговорится…

– Закрой свою вонючую пасть! – прошипела Мим.

Ее реакция заставила меня содрогнуться. Похоже, она не покорилась своей судьбе. В ней кипела такая же черная ярость, как и во мне. Именно это и свяжет нас.

17. Доротея

Время не остановить, и этот день наконец настал. Мне исполнилось двадцать пять. Моя мама прожила всего на два года больше. Волны меланхолии накрывают с головой, когда я думаю об этом.

Несмотря на пророчества отца о том, что я распугаю всех своей эксцентричностью, от поздравлений не было отбоя. Правда, может, все дело в моем богатом наследстве? Весь день дверной колокольчик просто не умолкал, а служанки сновали туда-сюда, принося все новые и новые подарки. Уилки вся эта суета совсем не радовала. Хотя он был тоже впечатлен тем огромным букетом, который доставили ранним утром и который я велела Тильде поставить в большой напольной вазе рядом с его клеткой. Уилки, устроившись на прутьях клетки, принялся разглядывать цветы.

– Записки при нем не было, – произнесла Тильда, показывая всем своим видом, что она догадывается, от кого эти цветы.

– Да? Очень странно!

Я хорошо знаю язык цветов. Колокольчики, кивающие своими огромными темно-синими венчиками на тонюсеньких стебельках, обозначают «навсегда»; желтая акация – «тайный поклонник»; розовые камелии – «скучаю по тебе». О да, я догадываюсь, от кого этот милый букет.

Интересно, а как мог бы сложиться этот день, если бы я уже была женой Дэвида? Взял бы он отпуск? И смогли бы мы позволить себе хоть как-то отметить мой день рождения? Мне кажется, я предпочла бы провести его в компании сослуживцев Дэвида и их жен, чем в обществе всех этих расфранченных особ, приглашенных на бал, что дает в честь меня отец.

Дэвид – моя возможность встать на путь истинный. Ведь именно он свел меня с этой девочкой – Рут, за спасение души которой я сейчас бьюсь. Это ведь благодаря Дэвиду… Странно, почему я подумала об этом только сейчас?

Надеюсь, букет обошелся Дэвиду не очень дорого. Я сама была предельно экономна: папа выписал чек на внушительную сумму, чтобы я потратила ее на новое платье. Но я израсходовала лишь малую часть. Основная часть пошла в копилку, на мою будущую супружескую жизнь с Дэвидом. Но портниха постаралась на славу. Платье шелковое, бледно-желтое, с клиновидным корсажем и складчатыми воланами на юбке. На рукавах рюши, что в пять ярусов ниспадают с моих красивых плеч. На груди будет брошь в виде большого цветка в тон тем маленьким, что Тильда закрепит в моих волосах. В общем, мне вполне нравится, как я выгляжу. Думаю, не опозорюсь, хотя гости наверняка ожидают от девушки моего статуса и финансового положения чего-то более роскошного.

Я давно поймала себя на мысли, что теперь каждый раз при выборе одежды не могу не думать о Рут Баттэрхэм. Становится не по себе, когда я представляю нескольких молодых портних, что в весьма стесненных условиях корпят над моим новым бальным платьем. Естественно, я не воспринимаю всерьез рассказы Рут о том, что она пропитывала ненавистью нить, которой шила. Но у меня в голове все равно вертится вопрос: вот эти девушки, что шили мое платье, они презирают меня? Неужели они тоже сидели часами, мастеря мой наряд, и проклинали меня, – то есть ту женщину, для которой они работали? Возможно, в дальнейшем стоит делать пожертвования и на улучшение положения швей. Вот тут отец не будет против – мода уж точно женское дело!

Он сегодня очень взволнован. Ему, конечно, нравится, как гости ходят по дому и любуются каждой комнатой, но я ловлю на себе такие его взгляды, какими придирчивый торговец фруктами осматривает свою витрину: ему надо продать весь товар до того, как тот начнет портиться. Переспелые фрукты уже никому не нужны. Как дочь, составившая выгодную партию, я буду по-прежнему гарантом его прочного положения в высшем обществе. Но если не выйду замуж в ближайшее время, пойдут толки и сплетни. И я стану для него настоящей обузой, чего папа хочет меньше всего.

Это очень расстраивает. Я не думаю, что он делает это нарочно, но критики в мой адрес становится все больше. Ему не нравится уже почти все, что я делаю. Он хочет, чтобы я была, словно бабочка в коллекции насекомых: с аккуратно расправленными крылышками, пришпиленная булавкой к своему месту… Только такая бабочка никогда уже не полетит!

Я не могу беспрекословно слушаться его, как должна была бы примерная дочь. Папа не придает значения моей благотворительности, отвергает мою веру. Хотя я не считаю его плохим человеком. В глубине своей души он хороший. Просто поступает плохо гораздо чаще, чем я способна терпеть.

Каждый день я смотрю на голову отца в надежде, что строение его черепа начнет изменяться. Что увеличится зона, отвечающая за чадолюбие, и уменьшатся зоны повышенной возбудимости, воинственности и разрушительных порывов. Я молюсь каждый день о том, чтобы папа преобразился.

Но в этом году перемен не произошло.

* * *

Гости наконец разошлись. Теперь я могу подробно описать, как все прошло. В целом вечер вполне удался. И жаловаться мне грех. Меня долго одевали и причесывали. За несколько недель Тильда насобирала достаточно волос с моих расчесок, чтобы сделать из них накладные локоны. Она постаралась на славу: косы были уложены аккуратными ракушками за ушами, с прикрепленного на затылке шиньона падали крупные локоны. Когда она закрепила в моих волосах живые желтые цветочки, прическа стала выглядеть очень мило, но не помпезно.

Гости болтали без умолку весь вечер. Мне бы хоть немного подобного красноречия!

Как только я начала спускаться по парадной лестнице, услышала звонкий смех из залы. Я вздрогнула от удивления. Миссис Пирс? Уже здесь?

Они с папой решили перед началом бала выпить по бокалу пунша. Миссис Пирс стояла справа от камина, он – слева. Прекрасная картина, если бы только это была другая пара.

Тонко очерченные брови взлетели едва ли не до небес, как только она увидела меня. На лице тут же появилась эта отвратительная фальшивая улыбка. Поставив бокал с пуншем на каминную полку, она пошла ко мне с распростертыми объятиями.

– Мисс Трулав, дорогая моя! Тысяча поздравлений, милочка!

Мне пришлось вытерпеть ее объятия и поцелуи в щеку. Она так сильно пахла жасмином, что я едва не чихнула. Фу, словно откусила кусок туалетного мыла!

– Ну-ка, дайте-ка посмотреть на вас! Какая взрослая! И хорошеете день ото дня! Ну просто вылитый отец!

Я судорожно пыталась выдавить из себя хоть какой-то комплимент в ответ – но ничего подобающего мне, честно говоря, в голову не пришло. Когда миссис Пирс года два назад объявилась в Оакгейте, она все еще носила траур по своему безвременно ушедшему мужу. Ее одежда была только приглушенных тонов, как и велит обычай. Но как только этот период закончился, она стала явно наверстывать, одеваясь так ярко и пестро, что от долгого созерцания ее нарядов у меня начинала болеть голова. Я полагаю, что супруга ее в свое время просто хватил удар от того, что он был вынужден постоянно созерцать эти кричащие тона.

– О, вы так добры! – выпалила я дежурную фразу. – И ваше платье, миссис Пирс, оно такое… такое ярко-оранжевое! Умоляю, скажите мне, как лучше назвать этот оттенок?

– Тыква! – прощебетала она, с наслаждением поглаживая складки на своей юбке. – Я собираюсь задать тон всем здешним кокеткам! А то современная мода такая скучная – кто-то же должен первым добавить красок!

– Именно так! – с улыбкой сказал папа, слегка приподняв свой бокал с пуншем.

В этот момент мне больше всего хотелось бросить эту оранжевую фурию прямо в огонь камина. Господи, какое ужасное желание! Надеюсь, оно никогда не воплотится. Просто… мне было так неприятно видеть ее в нашем доме, расфуфыренную и явно по-хозяйски осматривающую все вокруг. Она постоянно делает себе прически, которые были в моде по крайней мере лет десять назад, и поэтому голова кажется крошечной на фоне затейливо уложенной огромной копны волос. Высокий пышный пучок, проткнутый изящной спицей, длинные валики по бокам – все в старомодном стиле а-ля шинуаз [20].

И как только у папы язык поворачивается говорить, что это я позорю его перед друзьями? Разве я? А не она? Эта претенциозная особа! Но журналы мод приветствуют ее неповторимый стиль – вот в чем загвоздка.

В этот момент зазвенел дверной колокольчик – пришли сразу несколько гостей. Папа настоял на том, чтобы самому поприветствовать их. А мы пока можем поворковать о своем, «о девичьем». Это вульгарное выражение он наверняка перенял у миссис Пирс.

– Мисс Трулав, – льстиво начала она, – о, как мне нравится произносить вашу фамилию, ведь в ней столько романтики, не правда ли! [21]

По тому, как она при этом вскинула голову вверх и назад, по направлению к зоне самоуверенности, я понимала, что она ждет не дождется того дня, когда тоже возьмет себе эту фамилию.

– Я, конечно, не имею права настаивать, чтобы вы поскорее сменили ее, – произнесла она заговорщическим тоном, – но бывают случаи, когда надо действовать быстро, чтобы не упустить свое счастье! – Последовало многозначительное постукивание веером. – Леди Бигглсуэйд, например, звучит тоже весьма достойно!

Подобная фамилия, как мне кажется, под стать одному из персонажей «Посмертных записок Пиквикского клуба»! Хотя… Миссис Ходжес звучит ненамного лучше. Бог мой! Миссис Ходжес! Как это скучно и старомодно. Мне понадобится время, чтобы привыкнуть к этой фамилии.

Слава богу, в этот момент прибыли новые гости, а затем и музыканты. Я извинилась перед миссис Пирс и поспешила к вновь прибывшим, искренне надеясь, что больше не придется в этот вечер вести с ней бесед.

Начало смеркаться, и отец приказал зажечь свечи, в пламени которых хрустальные канделябры в нашей бальной зале засверкали всеми цветами радуги. Среди приглашенных было явно больше женщин: мои бывшие одноклассницы и несколько состоятельных дам, общество которых навязывал мне отец. Они чинно шуршали юбками по натертым до блеска полам. Я заметила среди прибывших гостей и тех, с кем была по-настоящему рада пообщаться. Это сестры Оунинг. Одна из них поставила на пол огромную вазу с розами. Увидев сестер, я подумала, что вечер, возможно, будет не таким уж и скучным. Мне с обеими есть о чем поболтать: Фанни ярый сторонник многих реформ, а Роуз увлечена физиогномикой, которая не так уж и далека от френологии: я изучаю черепа, а она – лица, потому что считает, что черты лица человека способны сказать о его характере больше, чем строение головы.

Я не видела их целую вечность, но помню, как мило мы болтали в прошлый раз. Однако радоваться пришлось недолго. Не успела я вступить в интереснейшую дискуссию с Фанни Оунинг о реформировании пенитенциарной системы, как подошел отец. Он деликатно, но очень крепко взял меня под локоток и настойчиво произнес:

– Доротея, милая, позволь я представлю тебя…

Я сразу догадалась, кому именно он хочет меня представить – сэру Томасу Бигглсуэйду.

Мы с Фанни раскланялись, и при этом я еле заметно закатила глаза, давая ей понять, что мне жаль прерывать нашу увлекательную беседу, но я должна это сделать в угоду отцу. Сэр Томас Бигглсуэйд выглядел вовсе не так напыщенно и глупо, как я ожидала. Солидно, но без пижонства: на нем был камзол благородного красного оттенка с коричневым бархатным воротником. Поддетая снизу жилетка нежно-шоколадного цвета оказалась однотонной и без аляповатой вышивки, модной сейчас в молодежных кругах. К сожалению, свет падал так, что голову его разглядеть я как следует не могла.

– Сэр Томас Бигглсуэйд, позвольте представить вам мою дочь – Доротею Трулав. Вы ведь так давно хотели познакомиться с нею! А это ее школьная подруга – Фрэнсис Оунинг. Как я рад видеть вас, дорогая Фрэнсис! – Папа бросил на меня торжествующий взгляд, как бы говоря: на этот раз просто безупречный вариант, не правда ли? – Доротея, я ведь тебе уже говорил, что у сэра Томаса прекрасная усадьба в Глостершире?

– Конечно, говорил, папа. – Господи, какое нелепое начало разговора! Ума не приложу, что я могу спросить о Глостершире. – Э… Что же привело вас в Оакгейт, сэр Томас?

– Моя сестра. Она живет недалеко отсюда, правда немного в стороне, – ответил он, подавив зевок. – Сестра безутешная вдова, ведущая отшельнический образ жизни. Когда я ее навещаю, то, чтобы увидеть хоть что-то, напоминающее жизнь, приходится седлать коня и скакать во весь опор куда глаза глядят.

Я стояла в некотором оцепенении, не зная, о чем дальше вести с ним разговор.

Сэр Томас относится к тем любителям лошадей, которых по манерам трудно отличить от их конюхов. Так что я могу быть совершенно спокойна: он вряд ли запомнит даже цвет моих глаз, не говоря уж о том, чтобы возыметь какие-то серьезные намерения на мой счет.

– Сестра сэра Томаса – леди Мортон, – прошептал мне прямо в ухо папа. – Помнишь леди Мортон?

Как только он произнес это имя, я сразу вспомнила ее лицо, и мне даже показалось, что у сэра Томаса есть с ней сходство: аккуратный маленький носик и этот узковатый разрез глаз, отчего лицо кажется каким-то заспанным. Эта мысль заставила меня содрогнуться. Ведь леди Мортон была подругой моей мамы, но я и не подозревала, что она еще жива! Стало быть, она уже много лет никуда не выезжает из поместья.

– О! Тогда не соблаговолите ли вы передать мое глубочайшее почтение ее светлости?

– Конечно! – отрезал сэр Томас.

Он даже немного понравился мне. Лицо у него было в общем-то вполне приятное. Волосы песочного цвета небрежно взъерошены на манер эпохи Регентства. Маленькая зона порядка на макушке выдавала в нем довольно небрежного человека, который вечно раскидывает вещи где попало и редко доводит задуманное до конца. Доказательство тому я видела своими глазами: галстук был завязан весьма неаккуратно и, откровенно говоря, совсем не подходил к костюму.

Папа поклонился, словно сэр Томас пропел целую оду в нашу честь, и сказал:

– Я так рад, что вы наконец-то познакомились. Доротея, дорогая, пора звать гостей к столу. Ты, конечно, должна войти в столовую первой как виновница торжества. Я полагаю, сэр Томас достоин того, чтобы сопровождать тебя.

Стоявшая рядом со мной Фанни заметно сникла. Бедняжка! Если бы ее под руку вел мужчина, состояние которого оценивается хотя бы в половину капиталов сэра Томаса, она уже была бы на седьмом небе от счастья. Как жаль, что я не могла «подарить» ей всех тех женихов, которых успела отвадить!

– Я буду очень польщена, папа. Только я думала, что к столу поведешь меня ты!

Отец довольно улыбнулся и потрепал меня по плечу:

– Я? Нет-нет, дорогая! Зачем такой красавице идти рука об руку с пузатым лысеющим стариком? Иди с сэром Томасом, милая, мне это доставит огромное удовольствие!

– Да, папа, с радостью.

Сэр Томас едва заметно поклонился, видимо, в знак молчаливого согласия.

Как только я взяла своего спутника под руку, все уставились на нас. Мое сердце сжалось под шелком цвета свежевзбитого масла. Миссис Пирс нашептывала что-то папе, слегка прикрыв рот веером. Фанни смотрела на меня с завистью, а мистер Доулинг, который пытался ухаживать за мной в прошлом году, – с откровенным огорчением. Я прекрасно понимала, что представляет себе в этот миг каждый из них: шикарная свадебная церемония, я с сэром Томасом рука об руку, и колокольный звон…

Он пах жгучим перцем и лошадьми. Держа его под руку, я почувствовала, что мускулы у него не такие крепкие, как у Дэвида. На секунду представила себя его невестой… Жуть! Каждый шаг в подвенечном платье рядом с ним был бы мучителен для меня: настоящее саморазрушение! Я бы чувствовала себя так, словно лечу в глубочайшую пропасть, из которой мне не выбраться уже никогда.

Гости тоже разбились на пары и последовали за нами через бальную залу в столовую. Я с удовлетворением отметила, что служанки отмыли и натерли до блеска весь наш лучший фарфор и красиво расставили его в серванте. Я не зря потратила столько времени и нервов на составление меню: гости не уставали нахваливать наши угощения. В приглашениях мы написали, что будет сервирован «ужин», но такое изобилие всяких яств и деликатесов подавалось далеко не на каждом званом обеде: разноцветные желе, красиво сервированные фрукты, россыпи орехов, рулеты и десерты из марципана – все это было, конечно, предусмотрено. Единственное, чего не хватало, так это знаменитого «кабинетного пудинга» миссис Пирс. Ах, какая жалость…

– Даже ананас… – заметил сэр Томас. – Превосходно.

Да уж, красноречием он точно не обладает. Сэр Томас обходителен в том смысле, что мои тарелка и бокал не пустовали и не приходилось просить его поухаживать за мной, но в беседе… Он скорее слушатель, чем словоохотливый рассказчик. Иногда я замечала, что он переводит оценивающий взгляд с меня на папу.

Миссис Пирс, естественно, не упустила возможности взять моего отца под локоток и не отпускать весь вечер. Она приклеилась к нему буквально как банный лист. Огненно-рыжий лист со старомодно уложенными волосами. Каждый раз, когда я вижу ее, замечаю все новые и новые настораживающие особенности строения головы. Череп у нее широкий и почти идеально круглый, что свидетельствует о крайней эгоистичности и ярко выраженных плотских желаниях…

– Итак, сэр Томас, – неторопливо проговорила я, вертя ножку бокала, – ваша сестра, леди Мортон, не очень-то старается находить для вас развлечения в Хэзерфилде?

Он слегка вздрогнул:

– Вы правы. Иногда мне кажется, что даже на кладбище веселее, чем в ее имении.

– Позвольте тогда поинтересоваться, что же держит вас у нее?

– О, это мой долг. Там ужасно скучно, но что поделать? Не подобает пренебрегать родственниками.

Я улыбнулась.

– Согласна с вами. Семья превыше всего. Но скажите же мне, леди Мортон нездорова? Почему она избегает общества? Я помню, что она приезжала к маме, даже в последние ее годы. Хотя это было уже так давно… Или леди Мортон неожиданно охватила мизантропия?

Другой бы обиделся, но сэр Томас просто немного отпил из своего бокала и спокойно ответил:

– Неожиданно? Как я понимаю, вы единственная дочь в семье, мисс Трулав. Я брат леди Мортон. Прожив с ней много лет, я могу с уверенностью сказать, что такого угрюмого человека, как она, еще поискать. Но не думайте, что Джорджиана забыла вас. Она часто рассказывает мне о вашей покойной матери. Я уверен, она бы приезжала к вам, если бы не эта ужасная сыпь…

– Сыпь?

– Да, волдыри на коже. Она никак не избавится от них. Красные рубцы, словно ее долго лупили палкой. Только я вам ничего не говорил. Вы же понимаете, какой гнев обрушится на меня, если в обществе поползут слухи…

Несмотря на кажущееся равнодушие ко всему и всем, в глубине души (я уверена) сэр Томас – человек очень впечатлительный и сентиментальный. Зоны интеллекта у него большие, равно как и зона стремления к идеалу, что означает, что он не станет хитрить и искать обходных путей.

– Ох, как я сочувствую леди Мортон! Не волнуйтесь, сэр Томас! Я умею молчать!

– Да? Вот это жаль. А я так надеялся на то, что вы будете столь же словоохотливы и тоже откроете мне какой-нибудь секрет…

Я не знала, что сказать. Атмосфера между нами начала как-то накаляться. Он что, пытается со мной флиртовать?

Некоторое время слышался только звон столовых приборов. В воздухе стоял опьяняющий запах фруктов и шампанского. Я шумно вздохнула:

– Боюсь, в таком случае вечер будет для вас безнадежно испорчен, сэр Томас. Вообще эти домашние балы, наверное, настоящее испытание для такого человека, как вы?

Он сделал еще глоток из своего бокала и вяло улыбнулся мне:

– Я не совсем понимаю, о чем вы…

– Ну вы же молодой баронет, да еще и неженатый. Весь вечер расфранченные мамаши, коих тут немало, будут демонстрировать вам своих нелепо хохочущих жеманных дочек. И каждая мамаша будет молиться, чтобы ваш выбор пал именно на ее красавицу. Ваше положение немногим завиднее, чем у червя на рыболовном крючке.

Сэр Томас молча почесывал шею. Я уверена, что ни одна из девушек не разговаривала с ним в таком тоне. Ну и хорошо. Как показывает практика, если хочешь отвадить очередного женишка – говори что думаешь, без церемоний.

– Вы делаете такой вывод исходя из моего внешнего вида или из ваших представлений о жизни?

– Исходя из моего опыта. Ну давайте начистоту: вы же прекрасно знаете, что на данный момент я – единственная наследница отца. – В этот момент раздался заливистый смех миссис Пирс, от которого у меня стало кисло во рту. – Я не могу передать, как устала от этих бесконечных женихов и переполненных бальных карточек [22].

Сэр Томас посмотрел мне прямо в глаза. Он заинтересован или обижен?

– Я пытаюсь понять, – медленно произнес он, – какого ответа вы ждете от меня. Вы или пытаетесь довольно прозрачно намекнуть, что не хотите выходить из-за стола со мной под руку, или же хотите, чтобы я записался в вашу бальную карточку, так как сегодня она уже почти заполнена. Пожалуй, лучше просто промолчать.

– Тогда я тоже не стану больше надоедать вам своими разговорами, и мы насладимся молчанием друг друга.

Сэр Томас слегка хмыкнул:

– Занятно… А меня вы отнесли к той же бесконечной череде охотников за вашим наследством?

– Было бы крайне жаль, если бы это было так… – произнесла я, многозначительно указывая взглядом в сторону отца и миссис Пирс. Та вцепилась мертвой хваткой в его рукав, и стрела Купидона, пронзавшая тугой узел волос на ее голове, указывала точнехонько в сторону папы. – Извольте, откровенность за откровенность. Мне кажется, что любого охотника за моим наследством ждет неприятный сюрприз.

– Какой же?

Я снизила голос до шепота, но наигранного. Меня было прекрасно слышно не только сэру Томасу.

– Конечно, у меня есть некоторая сумма, что досталась от покойной матери. Но вы же видите, впрочем, как и я, что мой отец вознамерился жениться снова.

Он еще раз посмотрел на миссис Пирс, которая в очередной раз запрокинула голову, заливаясь звонким смехом. На миг лицо сэра Томаса исказила презрительная гримаса, что мне польстило.

– Похоже, что так…

– Так вот, если у них родится дочь, наследство будет поделено между нами пополам. Это самый благоприятный исход в данной ситуации. Но если у них родится несколько дочерей… Или тем более сын…

– Понимаю… – Теперь улыбка совсем исчезла с его лица.

– И я бы очень попросила вас, сэр Томас, если вы услышите сегодня вечером, как кто-то из молодых людей рассуждает о моем наследстве, пожалуйста, просветите его об истинном положении вещей. Я бы не хотела, чтобы общество судачило обо мне и подозревало в каком бы то ни было коварном расчете.

– Вы правы. – Сэр Томас на миг задумался, откинувшись в кресле. – Вы правы. Такие пересуды вам ни к чему.

Ура! И этого тоже отвадила! Причем он наверняка будет думать, что я говорила все это искренне, без всякой задней мысли. А вам, миссис Пирс, придется еще немного подождать с вожделенной сменой фамилии на нашу, кажущуюся вам столь романтичной!

Но сэр Томас не сдавался:

– Простите меня, мисс Трулав, но если все так, как вы говорите, то вам, наверное, рано или поздно придется-таки предпочесть одного из того легиона молодых людей, что бьются за вашу руку и сердце? Брак укрепил бы ваше положение в обществе и позволил бы сохранить хорошие отношения с отцом. Или вы хотите попробовать себя в роли падчерицы? – При этом он бросил на миссис Пирс такой взгляд, в котором однозначно читалось: вы же достаточно умны, чтобы не желать оказаться под одной крышей с такой мачехой.

Кровь бросилась мне в лицо. Одна только мысль о «роли падчерицы», как он выразился, вызвала во мне резкую вспышку гнева! Да еще этот его тон! Тоже мне, советчик! Кто он такой, чтобы советовать мне поскорее выйти замуж? Да он вообще ничего не знает обо мне! Но вообще-то я сама навела его на такие мысли. Мне не следовало быть настолько откровенной с мужчиной, которого я вижу первый раз в жизни.

– Я не намерена выходить замуж в ближайшее время, – довольно резко ответила я.

Сэр Томас немного помолчал, но потом снова пододвинулся ко мне:

– Мне бы не хотелось заканчивать наш разговор на такой ноте, мисс Трулав. Было бы очень печально. Давайте лучше веселиться и говорить о чем-то более приятном.

Я улыбнулась:

– Охотно! И я даже знаю о чем. Давайте я расскажу вам, какие секреты скрывает форма вашего черепа.

18. Рут

Когда я шила дома вместе с мамой, могла сделать перерыв в любое время. Но у Метьярдов такой возможности не было. Стоило мне хоть немного поерзать на стуле, как две пары злобных глаз тут же начинали сверлить меня взглядом. Близняшки зорко следили за мной. Но при этом их руки не сбивались с ритма, продолжая совершать синхронные монотонные движения иглой.

От многочасовой непрерывной работы у меня начиналась резь в глазах, стежки двоились, и я уже жалела всех тех женщин, что купят сшитую мной одежду и начнут стремительно слепнуть.

Когда часы внизу пробили восемь, Кейт наконец-то встала и выплыла из комнаты. Остальные начали закреплять стежки и обрезать нитки. Похоже, здесь работу принято заканчивать в восемь. Слава богу! Если я не ошиблась, мы начали то ли в пять, то ли в шесть утра! На моем указательном пальце остался красный след от наперстка. Руки свело судорогой, и ладони стали похожи на клешни краба. Мне даже страшно было подумать о том, что они успели натворить за сегодняшний день.

В суете сборов я рискнула перекинуться парой слов с Мим:

– Что теперь?

Та уже открыла было рот, чтобы ответить мне – но тут мы все услышали тяжелые и торопливые шаги по лестнице. Половицы угрожающе заскрипели, пол задрожал под нами. Нелл, Айви и Дейзи обернулись и уставились на нас с Мим.

Мим шумно дышала, ноздри ее раздувались. Она застыла от страха.

– Что происходит?!

Вместо ответа я услышала, как дверь сильно ударилась о стену, словно в комнату ворвался смерч. В комнату вбежала миссис Метьярд. Она казалась мне еще выше и внушительнее, чем вчера.

– Где она?! Где эта мерзавка, что разбила мою фарфоровую тарелку? Сейчас она заплатит за этот вандализм…

Господи, да это же была обычная глиняная старая тарелка. Какой фарфор?! Кошкам порой миски красивее ставят! Но никто не осмелился возразить миссис Метьярд. Тем более она не говорила, а рычала так, что от страха все чуть в обморок не попадали.

– Ты думала, тебе это с рук сойдет?! – С этими словами миссис Метьярд схватила Мим за правую руку, за ту самую, на которой не было одного пальца. – Думала, я не замечу? Косоручка паршивая!

– Я случайно, – пропищала Мим.

Но миссис Метьярд тут же отвесила ей звонкую пощечину:

– Не бывает никаких случайностей, дрянь такая! Это просто небрежность и безответственность! И родила тебя мать тоже от безответственности!

Я уже ненавидела миссис Метьярд всеми фибрами своей души и мысленно осыпала ее градом проклятий, но когда увидела в проеме двери Кейт… Я едва не задохнулась от возмущения. Она смотрела во все глаза, ее лицо застыло, как у статуи. В этот момент небесно-голубое платье совсем не красило ее. Оно смотрелось на ней как что-то чужеродное, как вещь из совсем другого мира. Его голубизна только подчеркивала бледность кожи Кейт.

– Мне что, снова воспитывать тебя? – продолжала негодовать миссис Метьярд. – Тебе еще раз объяснить наши правила?

– Нет! – спокойно и с достоинством, без тени мольбы в голосе ответила Мим.

Как же я зауважала ее за это!

Кейт что-то держала в руке, медленно покачивая у бедра.

Это была кочерга, которую я видела внизу у камина.

– Я сделаю это, мама!

– Отлично! Двадцать ударов! По-другому они не понимают.

Кейт быстро вошла в комнату и схватила Мим за левую руку. Она стояла ко мне так близко, что я спокойно могла ударить ее. Запах ландышей снова защекотал ноздри. Потом у меня начало слегка першить от него в горле.

– Нет! – взмолилась Мим.

Но Метьярды схватили ее и выволокли из комнаты.

Мне казалось, что близняшки вот-вот захихикают. Но они невозмутимо глядели куда-то в пустоту. Даже когда дверь захлопнулась и мы услышали шаркающие шаги Мим, удаляющиеся от нас, близняшки продолжали молча смотреть на обшарпанную стену.

– Они же не станут действительно бить ее? – в ужасе прошептала я. – Ну… хотя бы не кочергой?

У меня кольнуло в области ребер… Как же тогда было больно! До сих пор я думала, что страшнее ботинок Розалинды Ордакл не может быть ничего…

Дейзи заправила за ухо прядки волос, свисавшие ей на глаза:

– Не переживай за нее, чернокожие почти не чувствуют боли. Они не такие, как мы.

Что за чушь она несет! Я медленно закатала до локтя рукав на правой руке. Пальцы были все еще скрючены судорогой. Я сжала их в кулак:

– Так это вы наябедничали! Ты и Айви. Из-за вас Мим…

Нелл слегка тронула меня за плечо:

– Лучше Мим, чем ты!

Я ненавидела всех троих и готова была броситься на них с кулаками. Но тут ступени лестницы опять заскрипели. В комнату снова вошла миссис Метьярд. На щеках ее был довольный румянец, маленькие поросячьи глазки сверкали.

– Прошу прощения, мэм, – произнесла Нелл. – Уже девятый час. Я могу отпустить девочек на сегодня? Или мы еще можем сделать для вас что-то?

Выражение лица миссис Метьярд стало не таким напряженным.

– Вообще-то, Нелл, ко мне сегодня заходила леди Мортон. Платье из черного сатина и тюля должно быть готово к концу этой недели.

– На две недели раньше оговоренного срока, я правильно понимаю? – переспросила своим безжизненным, без всякого выражения голосом Нелл. Словно в доме кто-то умер.

Миссис Метьярд слегка улыбнулась, отчего морщины на ее подбородке стали еще заметнее.

– Да, именно так. Разбирайте иголки для вышивания, девочки. Ночь будет длинной в этот раз.

* * *

После того, что я здесь увидела, мне уже стало неважно, о чем я думаю во время шитья. Почему я должна переживать из-за того, что клиенткам миссис Метьярд будут сниться кровавые кошмары, или что они умрут от оспы, если девочек, что шьют для них одежду, бьют до полусмерти?

Бедная Мим! Я никогда раньше не видела ран от ударов кочергой. Стоило мне только представить это наказание, как я тут же съежилась в комок. Жуть! Надеюсь, Кейт не раскалила кочергу перед тем, как бить ею Мим? А насколько сильно след от ожога заметен на темной коже?

Очень скоро я получила ответ на этот вопрос.

Следующий день начался точно так же, как предыдущий: подъем с рассветом, ожидание щелчка замка в двери, пустые ведра. Единственное, что его отличало, – состояние моей души. Будто что-то сломалось внутри меня. Я просто не могла спокойно смотреть на страдания Мим.

Я помогла ей раздеться перед мытьем. Запекшаяся кровь пристала к ее телу вместе с тканью грубой серой ночной рубашки. На плечах было много старых, уже побелевших шрамов. Получается, ее вчера били не в первый раз. А кто же помогал ей до меня? Или она справлялась в одиночку?

Кроме меня, никто не выразил сочувствия Мим. Ни словом, ни вздохом, ни слезинкой. В этот момент я в первый раз решилась рассмотреть их всех – нагих, какими они были, пока мылись. Но то, что я увидела, поразило меня в самое сердце.

У каждой из них на плечах были такие же шрамы.

19. Рут

Мы сидели на кухне и доедали завтрак. Я проглотила свой за пару секунд и снова вспомнила дом…

Да, мы были очень бедны. Но все же куски хлеба, что мама подавала нам, были толще. Теми, что выдавались нам у Метьярдов, можно было досыта накормить разве что воробышка. Если бы он, конечно, не побрезговал.

Я залпом допила то пойло, что здесь называют чаем, и едва успела поставить чашку на стол, как раздался еле слышный стук.

Тук-тук-тук.

– Кто-то из торговцев пришел, – громко сказала Нелл.

Мим презрительно поморщилась.

– Давай живее, Мириам! – поторопила ее Айви. – Опять отлыниваешь?

– Я открою! – сказала я и решительно направилась к двери, пока никто не успел остановить меня.

Пол, покрытый плиткой, был еще влажным. Я шла осторожно, чтобы не упасть, и вспомнила, как первый раз вошла сюда вместе с мамой. Мне казалось, что это было лет десять назад. Помню, как я поморщилась от противного запаха, когда мы оказались в этой комнате.

Кто там, за дверью? Вдруг это моя мама? Вернулась, чтобы сказать миссис Метьярд, что совершила ошибку и хочет забрать меня?

Молясь всем богам, чтобы это было именно так, я открыла дверь.

Но это оказался Билли Рукер.

Полагаю, вы читали о нем в газетах. Может быть, даже видели гравюры с его портретом.

Не могу сказать, что он был красавчиком. Черты его лица казались скорее резкими, но именно поэтому привлекательными. Взъерошенные волосы выбивались из-под кепки. Но что поражало, так это его глаза: огромные и синие. Они были такого глубокого синего цвета, что, увидев их раз, никогда уже не забудешь. И взгляд пронзительный, острый. Каждый раз, когда он смотрел на меня, я чувствовала покалывания во всем теле.

– Привет! – улыбнулся он, отчего на подбородке появилась маленькая ямочка. – Ты, видно, новенькая?

– Я Рут! – как-то по-дурацки ответила я.

– Точно, новенькая. Я Билли Рукер.

Он протянул руку. Я пожала ее. До сих пор помню тепло его ладони, сжимавшей мои бескровные холодные пальцы.

– Можешь помочь мне, Рут?

– Я… не знаю… А что надо сделать?

Он рассмеялся, задорно и беззаботно. Господи, я уже тысячу лет не слышала такого искреннего смеха! Просто наваждение какое-то!

– Тебе что, не рассказали, кто я? Я ваш поставщик тканей. Точнее, мой отец. Я привожу то, что вы заказывали.

– О… Но я не знаю, куда надо класть ткани. Миссис Метьярд и мисс Метьярд в торговом зале, но я могу…

– Не надо! Ткани обычно кладут в ту кладовую, что у тебя за спиной. Пошли!

Он засунул руки в карманы, развернулся и направился через внутренний дворик к воротам. Летний теплый ветерок доносил до меня обрывки веселой песенки, что он насвистывал.

Я догадывалась, что выходить из дома не стоит, что это, скорее всего, грозит ударами все той же кочергой, но мое сердце так сильно сжалось, когда Билли свернул за угол и исчез из виду, что я решилась. Не пойти за ним сейчас значило бы отказаться от глотка свежего воздуха – когда еще снова представится такая возможность? Глубоко вдохнув, я вышла во внутренний двор. Земля была покрыта дорожной пылью. Я вспомнила, как шла здесь с мамой всего два дня назад: через ворота, мимо угольной ямы.

Билли стоял на тротуаре около повозки, в которую была впряжена коренастая пегая кобылка. Ее привязали к фонарному столбу.

– Сплошь осенние тона, – усмехнулся Билли. – Они предусмотрительны и готовят гардероб заранее, ваши богатенькие дамы.

Пока он открывал задние дверцы повозки, я озиралась в поисках мамы. Но по улице шли только молочницы и булочники. Каждый раз, когда я представляла себе маму, одинокую в этом враждебном мире, внутри что-то обрывалось. Вне стен дома Метьярдов все казалось мне теперь таким огромным, громким и устрашающим.

– Вот, смотри! – Билли был уже в повозке. – Это и есть ваши рулоны тканей. Ты возьмешь с одного края, а я – с другого.

Рулоны были обернуты холстиной, которая колола мне ладони. Они оказались нетяжелыми, но довольно громоздкими. Теперь я поняла, почему Билли было бы сложно заносить их в дом в одиночку. Будучи настоящим джентльменом, он взялся за рулон так, что ему пришлось пятиться назад, тогда как я могла спокойно идти и видеть и лестницу, и ворота. Но, по правде сказать, я так и не смогла поднять головы – ведь тогда я бы смотрела на него в упор, что казалось неприличным. Мне вдруг стало так жарко и тесно в моем корсете.

У меня никогда не было друга, да я почти и не видела мальчиков своего возраста – и тут передо мной этот прекрасный синеокий юноша, да еще и такой обходительный… У меня в груди появились странные, незнакомые мне ощущения.

Я была в крайнем замешательстве, а Билли не замечал этого, продолжая весело болтать:

– Вот это тебе особенно понравится. Такой глубокий коричневый. Как жареные каштаны. Или чуть темнее. Прекрасный цвет. Как… Как волосы мисс Кейт!

– А у Нелл волосы цвета корицы! – выпалила я. И тут же зарделась. Вот дурочка…

Но Билли, похоже, понравилось мое сравнение:

– Да? А и правда! Я никогда не думал об этом. Пожалуй, да, именно корицы. А у тебя? Что скажешь о своих волосах?

– Гнездо воронье! – снова выпалила я.

Билли хмыкнул:

– А ты забавная, Рут!

Так мы перенесли из повозки в кладовую двенадцать рулонов. Плечи мои побаливали, но не так сильно, как я ожидала. За эти два дня я уже стала намного сильнее.

Мы с Биллом остановились отдышаться. Кепка его слегка съехала набок.

– Вот, – сказал он, вынув из кармана маленький ножичек. – Хочешь посмотреть?

Он ловко разрезал холстину, которой были обернуты рулоны, и я увидела целую осеннюю палитру: цвет спелой тыквы, охотничий хаки, цвет зрелых лисичек и красного вина, и, конечно, каштановый, как сказал Билли.

– А посмотри на этот бархат! Отделай его мехом – и вот тебе шикарная теплая накидка!

Я протянула руку, чтобы потрогать ткани. Боже, какие мягкие и шелковистые! Мне так хотелось прижаться к ним щекой, почувствовать их кожей. Может, если я буду ласкать материал, а не яростно тыкать иголкой, что-то изменится? Возможно, у меня получилось бы. Но это доброе щедрое чувство улетучивается, увы, гораздо быстрее, чем ненависть.

– Вам, наверное, надо заплатить? – спросила я, с трудом отрываясь от мягкого бархата. – Не знаю, как это здесь принято. Мне сходить за миссис Метьярд? Но она, наверное, не обрадуется, увидев меня в торговом зале…

– Нет-нет! Лучше поскорее возвращайся к шитью, пока эта старая гремучая змея не сцапала тебя, – сказал он, подмигнув мне.

Я неловко и шумно сглотнула.

– Иди, обо мне не беспокойся. Мисс Кейт спустится ко мне, когда сможет.

Разочарованная, я поплелась к выходу из кладовой. Билли положил свой ножичек в карман и последовал за мной. Было приятно в кои-то веки идти впереди, а не тащиться последней за Кейт и всеми остальными работницами. Но когда я свернула по направлению к кухне, где Мим еще наверняка мыла посуду, Билли не последовал за мной, а пошел вверх по парадной лестнице, устланной ковром.

Он шел, все так же насвистывая какую-то веселую песенку. Так беззаботно, словно эта лестница была не запретной и вожделенной, а вполне обыденной и привычной для него. Я замерла в замешательстве. Может, следует остановить его? Но он уже скрылся.

Я неуверенно вошла в кухню. Вдруг мне нельзя было впускать его в дом? А если он украдет что-нибудь? Если Мим избили до полусмерти всего лишь за трещину на дешевой глиняной тарелке, то что же ждет теперь меня? Я вспомнила, что у Мим нет на руке одного пальца…

Мим все еще была на кухне, как я и полагала. Но и остальные работницы тоже продолжали сидеть за столом. Они отдыхали, пока Мим мыла посуду. Если Кейт увидит, что мы вот так сидим тут без дела, нам несдобровать. Но выражение Нелл было скорее радостным, чем виноватым, и она не так сильно сутулилась, как обычно. Даже Айви смотрела на меня без привычной надменности.

– Это он приходил, да? Мистер Рукер?

– Да. А почему ты спрашиваешь?

Айви запрокинула голову и начала хохотать:

– Прекрасно! Значит, весь остаток дня она будет в хорошем настроении.

Я в недоумении уставилась на нее:

– Кто? О чем ты?

Айви ничего не ответила, дав понять, что не желает со мной больше разговаривать.

Нелл поднялась и вышла из-за стола.

– Мистер Рукер – жених Кейт. Он разве не сказал тебе об этом?

От этих слов я почувствовала такую же боль, как от ударов ботинками Розалинды Ордакл. Естественно, у этой Кейт с ее вздернутым носиком и осиной талией все только самое лучшее. И вот почему он сравнил бархат с ее волосами!

А я просто глупая и наивная девочка тринадцати лет.

– Он так балует ее, – начала Дейзи. – Счастливая она, эта сучка! Мне бы кто готовил напитки и покупал кольца! Видела у нее кольцо с огромным сапфиром? Должно быть, весь год копил на него. Сапфир такой огромный, что им можно выколоть глаз кому-нибудь!

Мим вздрогнула, словно уже видела подобную картину.

Сапфир – это как раз самый подходящий камень для Кейт. Бездонный голубой. Глубже только глаза Билли.

– Так, – сказала Нелл, подходя к кухонному шкафу, – раз Билл здесь, пойду-ка отнесу им какао.

* * *

Я никогда не пила какао. Только время от времени чувствовала его запах: сладкий, соблазнительный, с легкой горчинкой. Он иногда долетал до нас снизу. Это был запах мечты, такой же несбыточной, как роскошное бальное платье. Мне казалось, что я даже могу потрогать этот запах, ощутить всю его мягкость и нежность.

Девушки судачили, что Билли делает самый вкусный какао во всем мире, вкуснее даже, чем в самом Лондоне. Но откуда они это знали? Ведь Билли варил какао только для мисс Кейт.

На следующей неделе, когда утром, не успев еще до конца проснуться, я вошла в нашу крохотную комнатушку на чердаке, где мы обычно работали, сразу почувствовала, что что-то происходит. В воздухе стоял какой-то странный запах. Очень странно! Кейт весьма придирчиво следила за чистотой здесь – ведь мы работали с дорогими тканями! Камина в комнате не было – от него много сажи! – а за любую пылинку наказывали так же строго, как в высшем обществе детей наказывают за плохие слова. И все же сегодня здесь как-то странно пахло.

Кейт была внизу. Она расставляла новые рулоны в витрине, иначе бы уже давно заметила этот запах. Но я чувствовала себя такой разбитой, что больше не могла размышлять на эту тему.

Я видела, как Нелл открыла шкаф (сегодня ключ был у нее). Я машинально взяла свои иголки и катушки с нитками. У меня с прошлого дня осталось штуки три простые рубашки, которые нужно было доделать за час. А потом нам всем предстояло начать работать над лифами платьев для очередного бального сезона.

Вчера я оставила свои незаконченные вещи прямо с булавками в плетеной корзинке, которую поставила на свободную полку в шкафу, поближе к дальней стенке. Я ни разу не видела, чтобы кто-то из работниц оставлял свою недоделанную работу без присмотра. Мне казалось, они так поступают, потому что нетерпеливые заказчики могут появиться раньше времени, или потому что за это ругает мисс Кейт. Но я ошибалась…

Корзинка показалась мне какой-то слишком тяжелой, словно в нее кирпичей натолкали. Я поставила ее на стол под пристальными взглядами близняшек. Это меня тоже не смутило – уже успела привыкнуть к тому, что они постоянно на меня пялятся. Так что я решительно запустила руки в корзину, удивляясь только странному запаху.

– У-у-у… – Я с отвращением отдернула ладонь. Она вся была в какой-то слизи, желтоватой и ужасно вонючей. – Что за…

Раздалось чье-то хмыканье. Это Дейзи давилась со смеху.

– Что вы наделали?!

В бешенстве я перевернула корзинку, высыпала все из нее и стала ворошить недошитые рубашки и юбки. Все они были перепачканы слизью. А на самом дне корзины лежали рыбьи кости – остатки вчерашнего обеда. Кое-где на костях и плавниках оставались куски кожи и чешуи. На одном из хребтов была даже голова с глазами. Казалось, они неотрывно смотрели на меня.

Ярость просто переполняла меня. Так хотелось задать им хорошую трепку. Схватить ножницы от стола Кейт и…

Но в этот самый момент я услышала шаги: Кейт поднималась по скрипучей лестнице на чердак.

– Это еще что?! – Лицо ее сделалось вмиг таким же каменным, каким оно было в тот вечер, когда она вызвалась наказать кочергой Мим.

Признаюсь, я струсила. Мой яростный порыв был погашен одним лишь ее ледяным взглядом.

– Я…

На этот раз никто уже не смеялся. Все смотрели только на Кейт, на то, как она быстро переводила взгляд с испорченной одежды на меня и обратно.

Она ведь наверняка сразу поняла, что меня подставили. Зачем бы я стала так поступать? Мим и Нелл знают всю правду. Они заступятся за меня, скажут то, что не смогла произнести я.

Но воцарилась тишина. И с каждой секундой она становилась для меня все более зловещей.

Когда Кейт наконец нарушила ее, произнесенные ею слова прозвучали как выстрел из револьвера:

– Угольная яма!

Я непонимающе уставилась на нее.

– Я сказала, угольная яма! Быстро!

Не успела я толком собрать все обратно в корзину, как она уже подскочила и заломила мне руку за спину. Она вытолкала меня из комнаты, а затем потащила вниз по лестнице.

– Тебе отрабатывать еще три испорченные вещи. Ты никогда не выйдешь отсюда, Рут!

– Я не…

Кейт грубо схватила меня за платье. Я была крупнее и сильнее нее. Если бы она не заломила мне за спину руку, я могла бы вырваться. Но что дальше? Милость миссис Метьярд закончится, если я только притронусь к ее дочери. Ударив ее, я отправлю тем самым маму в долговую тюрьму!

Мы спустились вниз, на первый этаж. Угольная яма… Что она задумала? В какой-то момент я предположила, что она выведет меня во внутренний двор и заставит забраться в ту самую дыру, о которой я спрашивала маму.

Но она привела меня на кухню.

В полу был люк, который я не замечала раньше, жадно поглощая еду, пока Мим сновала туда-сюда, накрывая на стол, а затем убирая с него посуду. Теперь я с ужасом смотрела на обветшалые доски, между которыми зияла чернота. Уж лучше бы в ту дыру!

Свободной рукой Кейт отодвинула задвижку и откинула крышку.

– Что…

Она сильно толкнула меня, и я провалилась в люк.

Боль пронзила руки и ноги. Я закашлялась. Во рту появился горьковатый привкус серы. Вся одежда была в пыли и саже. Крышка с шумом закрылась, и меня обступила кромешная тьма.

Я ничего не видела и даже дышала с большим трудом. В панике я стала ощупывать все вокруг, пытаясь найти выход из этого ада. Но со всех сторон меня обступали холодные каменные стены. Так вот куда ведет та дыра во внутреннем дворе – в нее ссыпают уголь. Грязные черные куски угля. Теперь и я среди них, такая же грязная и черная.

Здесь невозможно было выпрямиться в полный рост. Я легла на влажный пол и съежилась. Темнота словно поглотила меня. Я даже и не думала сопротивляться. Возможно, я просто задохнусь в этой грязи и темноте.

20. Доротея

– Ваш отец желает поговорить с вами.

О боже…

Я промокаю письмо Фанни и попытаюсь придать своему лицу максимально беззаботное выражение:

– Правда, Тильда? Так чего же он сам ко мне не пришел?

Ее раскрасневшееся лицо выглядывает из-за приоткрытой двери моей комнаты. Тильда, переступившая через порог только одной ногой, выглядит довольно комично.

– Понятия не имею. Я просто пришла за вами, как он мне и велел.

– Ну хорошо, – вздыхаю я. – А где он?

– В библиотеке.

Ясное дело, где же еще ему быть. Ну вот, сейчас мне влетит за слишком откровенные беседы с сэром Томасом. Я бы предпочла держать удар в своей комнате, так сказать, на собственной территории. Но отец вызвал меня к себе, что говорило о его явном недовольстве.

Убрав письменные принадлежности со стола, я смотрю на Уилки и начинаю негромко посвистывать. Тот принимается радостно чирикать в ответ, что слегка поднимает мне настроение. Тильда все так же со скучающим видом стоит в дверях, ожидая меня, чтобы сопроводить в библиотеку. Конечно, а то вдруг я заблужусь! По сути, мое положение в этом доме мало чем отличается от положения заключенных в новой Оакгейтской тюрьме.

Я неторопливо, с достоинством спускаюсь в библиотеку, полностью игнорируя Тильду. Осторожно скребу по двери.

– Войдите! – отвечает папа.

Библиотека – одна из тех комнат, что предназначены, прежде всего, для мужчин, поэтому в ней преобладают сдержанные тона: коричневый и приглушенно-красный. Я не очень люблю переступать порог библиотеки, потому что сразу слева от входа под стеклянными колпаками выставлены чучела лисицы и во́рона. Они призваны слегка разбавить монотонность отделанных сафьяном книжных полок, кажущихся просто бесконечными. Похоже, таксидермисты за работой всегда пребывают в плохом настроении: чучела животных у них обычно то ли зевают, то ли угрожающе рычат.

Папа сидит в огромном кожаном кресле за своим столом. Из окна льется солнечный свет, отражаясь в медном абажуре настольной лампы. В руке у него письмо.

– Дора, входи, садись!

Я опускаюсь в кресло напротив него. Морально я готова к очередному скандалу. Папа даже не утруждается передать мне то письмо, что держит в руках.

– Что ж, Дора, у тебя получилось! Я не знаю, о чем именно ты беседовала с сэром Томасом, но в этот раз у тебя получилось!

У меня пересохло во рту. Я просто смотрю на папу, не зная, что сказать. Письмо он положил на стол. Я замечаю красный пенни [23] в уголке и наш адрес, написанный незнакомой рукой. Глядя на это письмо, я думаю: неужели сэр Томас настолько сильно обиделся на мои слова, что даже написал об этом папе?

– Ты, должно быть, произвела на него довольно сильное впечатление, – продолжает отец, – потому что… В этом письме он приглашает нас на обед в усадьбу Хэзерфилд!

От этой новости меня мгновенно бросает в жар.

– Папа, я правильно поняла…

– Да-да! – торжествует он. – А ведь леди Мортон очень редко устраивает приемы, как ты знаешь. Это огромная честь для нас, Дора! Так что сэру Томасу ты, похоже, не на шутку запала в душу!

– Я… Боже, поверить не могу!

– Вот, смотри сама! Написано его собственной рукой!

Папа слегка подталкивает письмо в мою сторону. Оно скользит через весь стол и останавливается прямо передо мной. Почерк у сэра Томаса с сильным нажимом, отчего все линии толстые и кое-где видны небольшие кляксы. Вполне ожидаемая картина! Боже, какая же я дура! Только сейчас я поняла, что человеку с такой формой черепа, как у него, – не терпящему показухи и витиеватых фраз – как раз должно было понравиться, что с ним разговаривают прямо и открыто, что называется, без обиняков. И ему понравилось именно то, что я трезво оцениваю ситуацию и не хочу никого вводить в заблуждение по поводу моего якобы баснословного наследства. И почему я поняла это только сейчас?!

– Бог ты мой! – восклицаю я, чтобы отреагировать хоть как-то. – Мне… Мне придется заказать себе новое платье…

Папа довольно посмеивается:

– Молодец! Я горжусь тобой, Доротея! Ты просто молодец!

Почему-то от его похвалы мне становится не по себе.

– Я знал, что рано или поздно ты образумишься.

В свою комнату я возвращаюсь с тяжелым сердцем. Ох, лучше бы он опять задал мне взбучку!

Хотя… Это всего лишь приглашение на обед. Может быть, сэр Томас решил просто невинно пофлиртовать со мной, чтобы хоть как-то развеять тоску от пребывания в усадьбе своей сестры? Вряд ли он имеет серьезные намерения в отношении меня. После всего того, что я ему наговорила… Восхищаться женщиной и жениться на ней – не одно и то же. Приглашение на обед – всего лишь знак того, что я ему нравлюсь. Хотя и я не могу сказать, что он мне неприятен.

К тому же будет очень интересно посетить эту знаменитую усадьбу и увидеть подругу моей мамы – леди Мортон. Правда, если честно, я думала, что она давно умерла. Сэр Томас слегка преувеличил, или она действительно страдает от этих ужасных волдырей? И ведь что интересно: когда я в последний раз навещала Рут, она упоминала в своем рассказе некую леди Мортон, что заказывала платья у миссис Метьярд. Интересно, это она?

Теперь я припоминаю, что Рут рассказывала, как Мириам была избита кочергой как раз в те дни, когда она работала над платьем для леди Мортон. Но ведь не может быть…

Как сэр Томас сказал? Красные рубцы, словно ее лупили палкой.

Нет-нет, это все-таки слишком нелепо…

Вообще что касается рассказа Рут… Я продолжаю наводить справки, чтобы проверить достоверность всего, что она говорит. Я почти забросила остальных заключенных в этой женской тюрьме – эта девочка просто поглотила все мое внимание! По крайней мере, магазин этой портнихи – миссис Метьярд – это огромный объем материала для меня (уж извините за каламбур). И самое ужасное, что чем больше фактов я проверяю, тем больше подтверждения нахожу тому, что Рут в основном рассказывает чистейшую правду.

Естественно, информации о самой миссис Метьярд пруд пруди – еще бы, такие события пресса просто не могла пропустить! Я и сама помню это скандальное дело, хотя в тот момент еще не посвящала так много времени тюрьмам и заключенным. И все же нам всем пришлось тогда убедиться, что за внешним лоском порой скрывается нечто ужасное. Жаль, что я начала интересоваться преступниками так поздно.

Те изображения миссис Метьярд, что я смогла найти в газетах, очень подходят под описание, которое дала мне Рут: квадратное лицо со свирепым выражением. Трудно судить по газетному рисунку, но мне кажется, что у нее был небольшой выступ на самой макушке, что свидетельствует о безнравственности и жестокости.

Несмотря на то что эта дама имела довольно крепкое телосложение, она не кочевала вместе с мужем по полка́м, как это принято у жен военных. Она предпочитала оставаться в городе, где держала шикарный модный магазин.

Капитан Метьярд погиб в битве при Нсаманкове [24] в тысяча восемьсот двадцать четвертом году. По словам его сослуживцев, он отличался таким же суровым нравом, как и его жена, и требовал неукоснительного соблюдения дисциплины. Он не мог не знать о том, как его супруга обращается со своими работницами, более того, похоже, именно он привил ей эту патологическую беспощадность.

Судьба покарала его за это.

Если честно, я не очень разбираюсь во всем, что касается военных действий, и ничего не слышала о битве при Нсаманкове до тех пор, пока не навела справки о Метьярдах. И вот что нашла в архивах: наши войска были атакованы армией ашанти внезапно, и у них очень быстро закончились порох и пули. В результате они были разгромлены. Сэр Чарльз Маккарти, командовавший войсками в ходе этой битвы, покончил с собой, чтобы не попасть в плен. Мстительные ашанти захватили его тело, обезглавили, а затем вырезали сердце и съели! И это они называли данью уважения достойному противнику. Каково, а?

Голову сэра Чарльза Маккарти, равно как и голову его адьютанта ашанти долго возили с собой как ценные военные трофеи. Я взглянула на керамические бюсты, что украшают мои книжные полки, и содрогнулась. Одно дело – беленькие гладенькие бюсты, и совсем другое – отрезанные человеческие головы. Перерезанные связки и вены… Б-р-р! Вряд ли ашанти интересовались френологией и изучали строение черепа по этим головам.

О том, какая участь постигла тело капитана Метьярда, сведений я не нашла. Но доподлинно известно, что он оставил вдову и маленькую дочь, то есть Кэтрин, которую Рут и называет «мисс Кейт». Прочитав это, я начала было жалеть малышку: ведь моя мама умерла в том же году, что и ее отец. И она осталась с такой жестокой матерью! Но, судя по рассказам Рут, эта Кейт – прекраснейшая иллюстрация пословицы «яблоко от яблони недалеко падает». А уж после того, что рассказала мне Рут о том, как Кейт до полусмерти избила Мим кочергой только за трещину на дешевой глиняной тарелке, мне кажется, что дочь даже превзошла свою мать в жестокости. Все это придает тому, что произошло на суде, еще более зловещую окраску.

Без сомнения, я найду ответы на множество моих вопросов во время следующего визита к Рут. Я уже подготовила краниометр [25] и блокнот. О визите в усадьбу леди Мортон я подумаю потом – мне предстоит визит, обещающий быть намного интереснее.

Завтра! Уже завтра я смогу измерить голову Рут Баттэрхэм!

21. Рут

В полной темноте время течет совсем по-другому. На самом деле я, наверное, пробыла там не так долго. Они же не могли отлучить меня от работы на целые сутки. Я это понимаю. Но тогда мне казалось, что я в этой душной темноте уже целую вечность. Клянусь, я состарилась в этом аду!

Вы ведь верите в то, что существует ад, мисс? Так вот, это был точно он. Темно, как в закрытом гробу, но только без полного забвения, о котором я так мечтала. Мне были оставлены крохи сознания лишь с одной целью – чтобы они мучили меня.

Моя мама видит мир теперь именно таким? Безнадежно бесцветным и холодным? Лежа в этой духоте и саже, я даже подумала о том, что мама, возможно, вовсе и не слепая. Она видит мир таким, каков он на самом деле: мрачным и бездушным. А все остальные просто одурачены химерами.

И я все никак не могла понять, зачем Айви и Дейзи так подставили меня? У Розалинды Ордакл хотя бы были очевидные мотивы. Она презирала меня за бедность и завидовала моему умению шить и вышивать. А унижая меня на глазах у своих сверстниц, она показывала им свою силу. Но тут… Я ведь не сделала ничего плохого этим близняшкам. Они были сиротами, без роду и племени, как я. Почему же мы не могли просто дружить?

Я очень надеялась, что смогу подружиться с Мим и Нелл. Это помогло бы мне, я бы не чувствовала себя такой одинокой. Но они стояли словно вкопанные и молчали, глядя, как Кейт выволакивает меня из комнаты.

Кому-нибудь надо было сказать всего три слова: «Это сделала Айви!» – и я была бы спасена! Но никто из них и не подумал этого сделать.

Если бы я оставалась там дольше, начала бы жалеть себя и от этой жалости сама бы превратилась в уголь. Но только я сцепила руки, ощущая тесные объятия корсета, как что-то промелькнуло перед моими глазами. Я увидела вверху маленькую звездочку. И звездочек этих становилось все больше. Наконец мои глаза, так долго смотревшие в абсолютную темноту, начали кое-что различать. Через щели в деревянной крышке ямы я увидела свет приближающейся лампы.

Я ощутила облегчение и одновременно страх. Если это Кейт, то сейчас она изобьет меня кочергой. Но это не ее шаги. Слишком тяжелые и медленные.

Болт вылетел со звоном, от которого у меня даже зазвенело в ушах. Заскрипели петли крышки – и ко мне ворвался свежий воздух. А потом и свет.

Я вскрикнула и стала закрывать лицо руками, словно некое существо из подземного царства, которое силой тащат на свет. Сверху кто-то позвал меня. Голос был такой мягкий, словно бархатный:

– Ты как там, жива?

Сама того не осознавая, я медленно опустила руки. Мне все еще было больно смотреть на свет. Но я хотела убедиться, что могу верить своим ушам, – ведь голос был явно мужским.

Лампа освещала человека снизу, и я не могла узнать его. Но потом разглядела бездонные синие глаза.

– Мистер Рукер, это вы?

Он приложил палец к губам.

– Т-ш-ш! Тише! Попробуй встать на ноги. Только не спеши, осторожно.

Мое оцепенение исчезло. На смену ему пришла радость, сладостное ликование. Он думал обо мне! Он пришел помочь мне, спасти меня!

Я пролежала в одном и том же скрюченном положении несколько часов, поэтому тело никак не хотело слушаться. При каждом движении суставы трещали и скрипели, как петли крышки угольной ямы.

С большим трудом я встала на дрожащие ноги. Корсет словно поддерживал меня.

– Вот молодец! Отлично!

Билли поставил лампу на пол кухни. Тени заплясали по стенам. Он встал на колени и склонился ко мне:

– Ты можешь протянуть мне руку?

Я ухватилась за него обеими руками. Какие же они грязные, особенно на фоне его чистой бархатистой кожи! Но у меня так сильно болело все тело, что не было сил переживать еще и по этому поводу. Сажа плотным слоем покрывала мои волосы, лицо и одежду.

Билли стал тянуть меня вверх, я перебирала ногами как могла, а потом шлепнулась на четвереньки на пол кухни и зашлась в кашле. Это была все та же кухня, сырая и мрачная, но по сравнению с угольной ямой воздух в ней казался чистым, и я кашляла не переставая.

– Спасибо! – еле выдавила я из себя. Билли просто стучал по моей спине, помогая откашляться. Но я не могла остановиться и кашляла до слез и рвоты.

– Ты только посмотри на себя! – воскликнул он, словно родитель, журящий свое дитя. Билли вынул из кармана белоснежный носовой платок, немного поплевал на него и начал оттирать мои щеки.

Я сразу вспомнила, что вот так же меня отмывала мама. Слава богу, что мои глаза слезились из-за сильного кашля и сажи, – он не отличит эти слезы от слез отчаяния, что невольно брызнули из моих глаз.

Постепенно я пришла в себя. Вокруг было темно, если не считать тусклого круга света на полу под лампой. Наверное, уже очень поздно.

– Ну вот, по крайней мере, я теперь вижу твое лицо.

Он бросил платок на пол рядом с лампой. На белоснежном хлопке красовались серо-черные разводы.

– Я испортила ваш платок… – всхлипнула я.

– Ну можешь сшить мне другой, – подмигнул Билли. Мы оба понимали, что мне это не по карману.

– Как же вы сюда попали, мистер Рукер?

– Зови меня просто Билли, пожалуйста! Метьярды пригласили меня на ужин. А сейчас я просто возвращаюсь домой.

– Но… Как вы нашли меня?

Он подтянулся на руках и сел на раковину.

– Мириам сказала мне, что ты не угодила Кейт. Она очень волновалась за тебя. Не знала, где тебя искать.

Так она все-таки волновалась за меня! Наверное, до полуночи готовила для Метьярдов здесь, в этой самой кухне, но мы друг друга не слышали. Ужас какой! Я чувствовала себя так, словно кто-то ходил по моей могиле.

– Я был почти уверен, что ты здесь, – спокойно продолжал Билли. – Я уже несколько раз доставал отсюда Нелли.

Что?! И он с такой легкостью говорит об этом! Словно это вполне обыденная ситуация.

– Она что, и Нелл сюда бросала?

– Да, и не раз.

На миг мне почудилось, что вокруг не сажа, а тень от Кейт. Словно она промелькнула между нами. А Билли такой добрый – прямо настоящий герой! В который раз спасает из заточения провинившуюся работницу. Я никак не могу понять, почему он помолвлен именно с такой девушкой. Неужели за смазливое личико мужчины готовы терпеть и прощать патологическую жестокость?

– А она не разозлится? – прошептала я. – Я имею в виду мисс Метьярд. Ну, когда узнает, что вы вытащили меня из ямы…

Он снова протянул мне руку и помог подняться на ноги.

– Не переживай. С Кейт я разберусь сам. Она не так страшна, как кажется.

Шрамы на спине Мим говорили о другом.

Билли не отпустил мою руку. Он тихонько отвел меня к двери кухни. За ней уже ждала Нелл с ведром воды и льняным полотенцем.

– Я подумала, что тебе неплохо бы помыться, – сказала она. – Обе госпожи наверху, читают. Кейт придет за нами на чердак примерно через час. Хочешь, поставлю это ведро воды рядом с твоей кроватью? Тогда ты можешь спрятаться под одеялом – и она не увидит тебя.

Я была так благодарна за эту скромную помощь – как никогда ни одной живой душе. Мим, Билл, Нелли – эти трое действительно беспокоились обо мне и проявили заботу. Почти как настоящие друзья.

– Спасибо! – пролепетала я, не в силах иначе выразить благодарность.

Билли отпустил мою руку:

– Нелли позаботится о тебе. Она хорошая, – добавил он и ухмыльнулся. Но Нелли не улыбнулась ему в ответ. – А теперь мне пора домой. У меня есть мама, и она уже волнуется.

Я непроизвольно всхлипнула, услышав слово «мама». Нелл осуждающе посмотрела на Билли.

Тот спохватился:

– Ой, прости меня! Не надо было такое говорить! Ты тоже из приюта?

Я покачала головой:

– Нет. Моя мать была портнихой и выполняла заказы для миссис Метьярд. Она… Ей пришлось продать меня сюда.

Билли тяжело вздохнул:

– Бедняжка. Ты, наверное, скучаешь по ней…

Из-за слез я не могла говорить, поэтому просто кивнула в ответ.

Я была рада, что он не стал больше ни о чем спрашивать, не стал утешать меня какими-нибудь глупостями. Он лишь слегка наклонил голову в вежливом поклоне, похлопал по плечу Нелл и направился к торговому залу, а через него к двери, что вела на улицу, на свободу.

Мы с Нелл долго смотрели ему вслед.

– Везет же ему, – сказала она. В ее словах не было злобы, хотя я видела, что она тоже завидует его свободе, тому, как он может приходить сюда, когда захочет, и уходить, когда пожелает, в то время как для нас этот дом хуже тюрьмы.

– Он спас меня. Сейчас мне кажется, что он – единственный, кого я смогла бы полюбить всем сердцем.

Нелл криво улыбнулась:

– Дурочка ты! Давай уже поскорее отнесем это ведро в подвал, пока не застукали. А то будем с тобой вдвоем валяться в яме.

Нелл отвела меня в подвал и оставила одну, чтобы я помылась и привела себя в порядок, насколько это возможно при тусклом свете, пробивающемся из узкого окна под самым потолком. Я была вся в саже, черная, как ворон. Снова и снова я терла себя мочалкой, пока не проступала чистая кожа. И чем больше я терла себя, тем темнее становилась вода, в которой растворялись грязь и сажа. Постепенно она приобрела дымчато-пепельный цвет.

Я взяла льняное полотенце и принялась тщательно растирать им грудь.

И тут случилось неожиданное: крючки моего корсета наконец-то выскочили из петель. В первый раз за несколько месяцев он расстегнулся и упал к моим ногам.

Я стояла как вкопанная и смотрела на него и на свое нагое тело.

На нем отпечатались глубокие борозды. Наверное, я должна была в этот момент ощутить облегчение, но почему-то я его не испытывала. Особенно странно было видеть свой голый живот. Я уже привыкла, что он спрятан под корсетом. От этого я чувствовала себя совсем беззащитной. Да и вообще, без цепких объятий корсета мне стало совсем неуютно.

Я быстро нацепила прямо на голое тело ночную рубашку и подняла корсет – моего единственного верного друга.

На нем не было никаких пятен. Только шнуровка немного испачкалась сажей. Я аккуратно сложила его и спрятала под подушкой.

Что бы это значило?

Я легла.

Чем больше плохого происходит в жизни человека, тем больше он ценит хорошие, светлые моменты. Старый тюфяк, который я столько раз кляла за то, что он такой колкий и жесткий, показался мне сейчас едва ли не пуховой периной. Он был намного удобнее, чем пол в угольной яме. И все же я не смогла заснуть.

Вообще с тех пор, как меня взяли сюда, я провожу ночи в основном в размышлении о тех дорогих мне людях, которых потеряла. А если и засыпаю, то снятся кошмары: бледное личико умирающей Наоми или стена, забрызганная мозгами отца, – все то зло, что я навлекла на нас, сама того не желая. Но в этот день, когда я наконец уснула, мне приснились только большие голубые глаза, в которых отражается тусклый свет лампы.

«Билли!» – прошептала я нежно, словно смакуя его имя. Это был первый молодой человек, с которым я познакомилась.

Может, молодые люди все такие милые и умные? Хотя вряд ли. Билли какой-то другой, особенный, не как все, хотя я и не могла сказать пока, в чем именно. Только понимала, что те два коротких разговора с ним были лучшими моментами в моей жизни.

Плотно прижав ухо к подушке, я прислушалась. Корсет больше не трещал так жалобно. Он отдыхал.

Я начала даже испытывать легкое чувство вины перед ним. Он что – все видит и знает? И разомкнул свои объятия, потому что я нашла себе здесь друзей?

Может быть, это и к лучшему. Возможно, теперь, когда со мной Мим, Нелл и Билли, мне не нужен больше корсет, чтобы чувствовать себя сильной. С ними я справлюсь с любыми испытаниями. Так я тогда думала.

Теперь, мисс, вы видите, к чему все это в итоге привело.

22. Доротея

– Вы знаете, что они назначили дату?

Главная надзирательница сидит за столом. Перед ней раскрыто дело Рут. Хоть я и сижу с противоположной стороны, мне все же удалось разобрать слово «улучшение», написанное на ее деле карандашом.

– Дату?

– Да-да. Подошла наша очередь, и судья назначил дату суда над Баттэрхэм.

Эти слова главной надзирательницы вызвали какое-то странное ощущение: словно на меня накинули лассо и резко дернули за него.

Осталось не так много времени на мои изыскания.

– Ах да-да. Понятно. Но ведь она же сама во всем призналась. Вряд ли суд над ней продлится очень долго?

– Они продолжают допрашивать свидетелей со стороны обвинения. На тот случай, если она откажется от своих показаний. Или если ее адвокат будет возражать против смертной казни. – Надзирательница принимается в задумчивости барабанить пальцами с коротко остриженными ногтями по делу Рут. – Это вполне возможно.

– А почему бы и нет? Примите во внимание ее возраст! Я была бы рада, если бы ее приговорили к тюремному заключению или даже отправили на каторгу. Ведь если ее повесят, шансов для спасения ее души не останется совсем.

Главная надзирательница сжимает губы.

– Я не стану спорить с вами, мисс Трулав, – цедит она сквозь зубы, хотя по ее лицу ясно, что она совершенно не согласна со мной. – Хотя… Как известно, леопард не меняет своих пятен… [26]

Какая удачная фраза, не правда ли? Как будто заключенные – это дикие звери, а не люди, наделенные бессмертной душой.

– Мне бы очень хотелось увидеть Рут Баттэрхэм сегодня. Вы не проводите меня в ее камеру?

Главная надзирательница шумно захлопывает папку.

– Как раз сейчас она моет в своей камере пол. У нас так принято, это приучает заключенных к трудолюбию. Вы не могли бы побеседовать с ней сегодня в комнате для свиданий?

Я падаю духом. Это никуда не годится! Я же не смогу измерять голову Рут на глазах у других заключенных и их адвокатов! Но и откладывать уже некуда – я так долго готовилась, да и суд уже совсем скоро.

– Нет! – возможно, слишком резко вскрикиваю я. – То есть… Спасибо, вы очень добры, но я предпочла бы говорить с заключенными в их камерах, как и раньше. Мокрые полы не пугают меня.

Главная надзирательница осуждающе вскидывает брови, но не возражает.

Я никогда еще не шла по этим выбеленным известкой коридорам в таком приподнятом настроении. Звяканье ключей на поясе у надзирательницы и скрежет песка под ногами сливаются для меня сейчас в некую своеобразную, но очень приятную мелодию. Солнечный свет, льющийся сквозь арочные окна, так приятно греет руку, которой я прижимаю к себе свою сумочку. Этот момент – я уверена в этом – станет апогеем моего изучения френологии. Рут – эта странная, почти безумная девочка – наконец подтвердит правильность моих теорий.

На двери камеры Рут уже появилось ее имя, написанное печатными буквами. Но приговора пока нет. Именно это и вселяет в меня надежду. У меня еще есть время. Пока человек жив, у него всегда имеется возможность искупить свои грехи. Будущее этой девочки все еще не определено.

Я открываю железную заслонку смотрового окошка в двери ее камеры и смотрю в него. Какое-то взъерошенное создание ползает по полу. Оно кажется мне четвероногим, и я даже на миг отшатываюсь от окна. Как сказала главная надзирательница? Леопард?

Но уже в следующий момент прихожу в себя: это же просто Рут! Она передвигается по камере на четвереньках, натирая пол.

– Добрый день, Рут! – кричу я в окошко двери. – Мы сейчас зайдем к тебе!

Она слегка вздрагивает, услышав мой голос, но я вижу, что она рада видеть меня. Рут бросает щетку для пола в ведро с водой. Она раскраснелась, волосы растрепались.

– Осторожно, мисс, тут довольно мокро!

Главная надзирательница открывает дверь. Рут отступает к своей кровати. Я осторожно вхожу. В камере сильно пахнет уксусом и мылом.

– Надеюсь, я не наслежу, – неловко говорю я. – Ты столько трудилась!

Рут пожимает плечами, словно это не имеет особого значения. Пожалуй, она действительно не привыкла, чтобы ее труд ценили.

Она вытирает руки о передник – и я замечаю, что кожа на руках сухая и в мелких трещинках. Вода в ведре от грязи стала коричневой, и по ее поверхности плавает несколько пузырей.

Я усаживаюсь и кладу сумку с краниометром и книгами по френологии рядом с собой. Содержимое сумки издает приятный гулкий звук.

Главная надзирательница позвякивает ключами:

– Если что – сразу зовите меня!

Она все-таки обижена на меня? Или это предупреждение? Наверное, и то и другое.

Дверь закрывается за ней, и я слышу удаляющиеся шаги.

– Ну вот, Рут… Как ты думаешь, что мы с тобой будем сегодня делать?

– Измерять мою голову. Вы же просили.

– Да-да! – отвечаю я, вскакивая и уже хватаясь за свою сумку. – Это ведь намного интереснее, чем мыть полы, правда?

– Вам виднее, мисс!

Безразличие Рут слегка обескураживает меня, но тут я достаю из сумки блестящий краниометр и книги – и вот она уже смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

– Это еще что такое? Похоже на какой-то хирургический инструмент!

– О нет-нет! Это совсем не больно! – говорю я, с улыбкой слегка притрагиваясь указательными пальцами к своим вискам. – Это такой специальный измерительный прибор. Вроде штангенциркуля или компаса. Помнишь из школы?

Рут непонимающе смотрит на меня:

– Наверное, я ходила не в такую школу, как вы, мисс!

Я усаживаю Рут на единственный в камере шаткий стул и поворачиваю ее голову так, чтобы та приняла нужное мне положение.

– Удобнее всего измерять голову у сидящего человека. Только пожалуйста, держи спину ровно, чтобы голова была на одной линии с позвоночником!

Осторожно взяв ее за подбородок, я слегка тяну его на себя. Ее спина сгибается.

– Если бы вы снимали с меня мерку, чтобы сшить мне корсет, вы бы сейчас наклонили мою голову вперед, – говорит в задумчивости Рут. – А потом нащупали бы самый большой позвонок и приставили к нему конец ленты, чтобы измерить высоту по спине.

– Да? Но я собираюсь измерять не спину, а голову. И совсем для других целей. Кстати, измеряю я не мерной лентой, а вот этим специальным прибором, который называется «краниометр». Так что мне придется ощупать твою голову. Ты ведь не против?

Рут снова пожимает плечами. После этого мне приходится опять придать ее голове правильное положение.

– Вот так, отлично! Давай начнем!

Я торопливо расстегиваю пуговички на перчатках и стягиваю их. Щеки вдруг заливаются краской. Сама не знаю, почему я так стесняюсь снимать перчатки при этой маленькой, но уже успевшей сотворить столько зла девочке. Но я действительно стесняюсь. Без перчаток я чувствую себя такой же маленькой и беззащитной, как черепаха без панциря.

– Сначала… – говорю я нарочито громко, чтобы скрыть свое волнение, – сначала давай измерим зону, отвечающую за склонность к разрушению.

Я приставляю указательные пальцы к внешним уголкам глаз Рут. Она часто моргает. Тихонько провожу пальцами до верхних точек ушных раковин. Вот! Под этими темными пружинами волос и скрыты ответы на многие мои вопросы.

Я так волнуюсь, что еле дышу.

Осторожно коснувшись волос Рут, чувствую, какие они мягкие и сухие. Они густые, но очень послушные и тонкие, как нити паутинки.

Зона разрушения у Рут большая, как я и предполагала. И расположенная прямо над ней зона скрытности тоже немаленькая: три четверти дюйма. Однако к макушке обхват головы сильно уменьшается, что говорит о том, что скрытность не главное качество Рут. И цифры, что показывает мой краниометр, подтверждают это. Вообще мозг Рут, похоже, имеет довольно много крупных зон. Как он при этом помещается в такой сравнительно маленькой черепной коробке? Проведя пальцем от заушной области вверх к макушке, я нащупала шишку воинственности. А если принять во внимание, что и зона, отвечающая за желание быть во всем первой, у нее тоже большая, то становится очевидно, что она сможет дать отпор любому обидчику.

Как и у большинства женщин, в зоне самооценки я нащупываю заметную впадину. Но других впадин, которые я ожидала нащупать, не нахожу. Зона жизнерадостности и зона нравственных качеств намного больше, чем я думала.

– Как часто ты говоришь с капелланом, Рут?

– Я видела его всего два или три раза. Если не считать воскресной службы, конечно.

Неужели изменения могли наступить так быстро? Неужели так быстро могла измениться форма ее черепа? Хотя… Она ведь ребенок! Ей всего шестнадцать, это надо учитывать. Дети растут и меняются очень быстро. Может, и детский череп тоже?

– Сейчас я проведу линию у тебя над левым глазом. И смогу сказать, насколько ты проворна в работе!

Восприятие цветов, аккуратность, творческий подход – все эти качества отражаются в строении лба. Неудивительно, что она стала такой умелой портнихой. Но потом я замечаю нечто, что заставляющее меня вновь взять в руки краниометр: небольшой изгиб чуть ниже середины лба.

Рут замерла и даже не моргает. Она смотрит прямо перед собой, пока я измеряю, перевожу дыхание и снова прикладываю краниометр.

Этот изгиб находится в зоне запоминания деталей, подробностей и всех обстоятельств произошедшего. Как правило, эта зона у детей больше, чем у взрослых. Но даже принимая во внимание эту закономерность, я вынуждена констатировать, что у Рут эта зона просто огромная, что свидетельствует о замечательно долгой памяти.

Меньше всего я ожидала увидеть у Рут именно это. Мне казалось, что ее воспоминания должны быть отрывочными и беспорядочными, отсюда и ее цветистые рассказы. Я полагала, что после всех потрясений ее ум рождает небылицы о сверхъестественных способностях. Но если она действительно помнит во всех подробностях все события, приведшие ее к убийству…

В таком случае она просто лжет мне. Намеренно морочит мне голову. Другого объяснения у меня нет.

– Я закончила! – говорю я довольно резко, находясь под впечатлением от своего открытия.

Она, похоже, намеренно прикидывалась все это время.

Я отворачиваюсь от нее, избегая смотреть в ее лживые глаза, и начинаю делать записи в блокноте. Несмотря на то что я все чаще бываю у нее, она все еще не доверяет мне. Или того хуже: она просто считает меня идиоткой. Глупой барышней, которую можно от нечего делать запугать страшилками о смертоносных иглах.

– Ты можешь встать, Рут.

– А можно полистать ваши книги?

– Если хочешь.

Что бы Рут ни плела мне, ее интерес к моим книгам с цветными диаграммами неподделен. Я продолжаю писать в своем блокноте, а Рут разглядывает книги одну за другой. Она листает их, то и дело удивленно восклицая. Каждый раз, когда она видит схему черепа, разделенного на зоны, она с любопытством ощупывает голову.

– То есть наш мозг словно соткан из лоскутков, примерно так, да? – Рут показывает мне одну из иллюстраций в книге. На ней мозг подразделен на зоны желтого, оранжевого и красного цвета. – Похоже на лоскутное одеяло, нет, мисс?

– Это просто схема. Она приведена здесь для того, чтобы доходчивей объяснить назначение тех или иных зон. Я думаю, в реальности мозг выглядит по-другому, конечно.

Уголки губ Рут опускаются. Она явно разочарована.

– Ой, как жаль. Я думала, что в теле человека есть хотя бы один участок, который выглядит… красиво.

– Полагаю, это душа.

– Внутренности – это просто ужасно, – говорит она, не отрывая взгляда от книги.

Не желая продолжать дискуссию на эту тему, я снова углубляюсь в свои записи. Все труды насмарку! Полученные измерения никак не совпадают с моими расчетами.

Как же я буду составлять диаграмму развития ее черепа, если большинство зон у Рут уже вполне зрелые и большие? Если они еще увеличатся, то станут просто гигантскими. Но ведь Рут будет расти, ей всего шестнадцать! Соответственно, и зоны эти тоже должны будут увеличиться! И если передо мной голова убийцы, то что же тогда сказать о людях, у которых зоны совестливости и раскаяния еще меньше, чем у нее? Они что – дьяволы во плоти?

– Если бы меня не забрали из школы, – вздыхает Рут, – мы бы, наверное, изучали все это там. Я всю жизнь мечтала учиться по книгам, таким, как эта. Тогда мне было бы гораздо легче жить. С ее помощью я бы сразу понимала, кто хороший, а кого следует остерегаться.

Услышав такое от нее, я вздрагиваю.

– Все не так просто, Рут! Основная цель френологии, как мне кажется, – выявить, какими зонами мозга человек пользуется чаще всего, и по возможности устранить пагубный дисбаланс. Иными словами, френология показывает человеку, как ему нужно измениться, чтобы стать лучше.

– Изменить форму черепа? Это как, молотком, что ли? – саркастически улыбается она.

В другой обстановке я бы от души рассмеялась. Но в этой камере, пропахшей едким уксусом и наедине с этой девочкой-убийцей, преступные пальцы которой листают самые дорогие для меня книги, не до смеха. Мне вообще кажется, что я напрочь утратила чувство юмора.

– Пожалуйста, не надо так шутить. Для меня это очень важно.

Рут отводит взгляд в сторону.

Боже, какое облегчение я чувствую, достав из сумочки перчатки и снова надев их на вспотевшие от волнения ладони. Эти аккуратно сшитые кусочки лайковой кожи – моя броня. Похоже, я переборщила и была слишком откровенна с этой опасной девочкой.

И зачем я только попросила ее позволить мне измерить ее голову?

Ох, лучше бы я никогда в жизни с ней не встречалась!

23. Рут

Когда глаза слипаются от усталости, очень трудно во время шитья заставить себя думать о чем-то хорошем. Иногда мне вообще кажется, что я могла бы быть намного лучше, если бы просто больше спала. Но бальный сезон был в самом разгаре, и все дамы желали поскорее обновить свой гардероб и уехать с ним в Лондон. Ведь в столице цены баснословные на все – в том числе и на услуги портних. Но, как это часто бывает с женщинами, спохватываются все эти леди в последний момент: дня за три до отправления. И никак не могут взять в толк, почему их роскошные платья нельзя сшить за одну ночь.

И нам действительно приходилось шить ночи напролет, чтобы успеть за половину обычного срока. «Иначе…» – многозначительно грозила Кейт. Тогда я и понятия не имела о том, как ужасно это «иначе».

Она так и не спросила, как я выбралась тогда из угольной ямы. Наверное, просто забыла, что бросила меня туда. В тот день дверной колокольчик магазина не смолкал, и Кейт почти не выходила из торгового зала.

Мне и Мим было велено шить юбки для пышного платья в шотландскую клетку. На нем должно было быть два ряда воланов – довольно безвкусно, учитывая желто-лавандовый рисунок. Поскольку Кейт не стерегла нас, как Цербер, мы могли разговаривать за шитьем. И я считала, что так лучше для всех. Ведь разговоры отвлекали меня от тягостных мыслей. Например, о том, как я смертельно устала и как ненавижу Айви за то, что она меня подставила, и как я чуть не умерла из-за нее в этой угольной яме. Чем меньше я думаю об этом, тем меньше злобы зашиваю в платье. А ведь той, для кого мы его шьем, и так придется несладко: этот наряд будет откровенной безвкусицей, и ей понадобится вся выдержка, чтобы не расплакаться от колких взглядов и насмешек.

– Я тут пару дней назад говорила с мистером Рукером, – бросила Мим, не отрывая при этом глаз от иглы.

И слава богу! Она не видела, как я вмиг раскраснелась при одном только упоминании его имени.

– Он спросил, есть ли у меня родные, – продолжала Мим.

– Он очень милый, – осторожно отвечаю я. – И галантный, прямо как настоящий джентльмен.

– И он умеет читать, – добавила Мим.

Эти слова так удивили меня, что очередной стежок получился слишком большим. Покачав головой, я принялась распускать его.

И ведь действительно, я никогда не задумывалась о том, что получила лучшее образование, чем эти девочки. Я была уверена, что в Оакгейтском приюте воспитанников учат всему, что может пригодиться им для будущего. Но, видимо, по мнению воспитателей, умение читать – это уже лишнее. Да и разве нужно девочке уметь что-то, кроме шитья и готовки?

Мим продолжала почти шепотом:

– Я всегда знала, что на рыбке, что оставила мне мама, написано какое-то слово. С той стороны, что более шершавая. Я попросила мистера Рукера прочитать его. Он сказал, что там написано Belle’s.

Боже мой! Все это время она каждую ночь перебирала в руках эту рыбку, лежа бок о бок со мной. Я могла прочитать ей это слово уже давным-давно.

Облизав подушечку пальца, я вдела нить в иглу и исправила свой стежок.

– А что это такое – Belle’s?

– Мистер Рукер сказал, что это большой игорный дом в Лондоне.

– Твоей маме пришлось далеко уехать из Лондона, раз устроила тебя в приют здесь, в Оакгейте. – Я постаралась сказать это как можно более спокойно. Это не значит, что мне не было жаль Мим, просто я не хотела обсуждать наших мам в обстановке этой чердачной комнатушки. Ведь иначе та леди, что наденет так старательно расшиваемое мною платье, будет долго и горько плакать.

– Но она собиралась вернуться и забрать меня! – не унималась Мим, уже едва не плача от волнения. – Она бы не оставила мне эту рыбку, если бы не планировала вернуться и забрать меня! А теперь я могу найти ее! Мне бы только как-нибудь добраться до Лондона и отыскать этот игорный дом…

– А что потом?

– Не знаю… – Мим прекратила шить, уставилась в пустоту и дала волю своим мечтам. – Может, мы сядем на корабль и поплывем… в Африку. Главная воспитательница в приюте часто говорила мне: тебе место в Африке!

Да… Похоже, эти воспитательницы были и сами не очень-то образованными.

– Нет, Мим, это просто нелепо. Ты родилась здесь, в Англии! Здесь тебе и место.

– Да-да, я понимаю, – покачала она головой. Было видно, что Мим не согласна со мной, но не желает спорить и ссориться. Хотя я бы на ее месте…

– Та воспитательница часто говорила мне всякие гадости. Но это заставляло меня задумываться. Я узнала, что в Африке жара круглый год. И даже дожди там идут теплые. Люди носят одежду очень ярких цветов. И едят много фруктов, о которых мы здесь и понятия не имеем. Так что в Африке, наверное, не так уж и плохо. И уж вряд ли местные относились бы ко мне хуже, чем миссис Метьярд!

Так вот как Мим справлялась со всем этим кошмаром: она придумала для себя мир, в который когда-нибудь непременно попадет, волшебную страну, где всегда тепло и все люди добры и отзывчивы. Прекрасная сказка… Но ведь это просто сказка, несбыточная мечта! Настоящая Африка – если Мим действительно имеет какие-то африканские корни – наверняка не так уж прекрасна. Но я не настолько жестока, чтобы разрушать ее мечту.

– Можешь поехать с нами, – прошептала Мим, – если хочешь…

Я вздохнула. Если мне суждено выбраться из этого ада – и кто знает, когда это будет? – я бы не рискнула доверить свою жизнь морю. Да и мама ни за что не смогла бы прожить на корабле целых полгода, чтобы добраться до Африки.

– Не стоит брать меня с собой, Мим. Я приношу одни несчастья.

Она положила ладонь на мою руку:

– Ты что! Ты стала моей подругой! Единственной настоящей подругой! Ты не принесла мне никаких несчастий!

Боже мой, как долго я ждала этих слов! Но вот только почему-то они не принесли той радости, о которой я мечтала. Вместо нее я почувствовала безмерную тоску по маме. И слезы опять навернулись на глаза. Бедная моя мама! Почти слепая, без мужа и детей!

– Пока нет.

Послышались торопливые шаги по лестнице. Мы все пятеро замолчали и стали шить гораздо быстрее, чем делали это почти весь день сегодня. В комнате было тихо, мы трудились в поте лица. Именно такую картину и увидела Кейт, когда вошла к нам на чердак.

Она раскраснелась и слегка запыхалась оттого, что быстро бежала вверх по лестнице.

– Рут! – громко начала она.

Так, ну вот… Сейчас мне, похоже, все-таки всыплют за то, что я сбежала из угольной ямы. Я подняла на Кейт глаза, но руки продолжили шить. Эти монотонные движения успокаивали.

– Мисс Метьярд?

– Отложи иглу! Покажи мне свои руки!

Я переглянулась с Мим. Довольно странное приказание… Но я не дерзнула перечить. Нехотя я отложила иглу в сторону.

– Живее!

Я оперлась локтем на лежавшую передо мной гору материала в шотландскую клетку и положила на нее руку ладонью вниз. Кейт взяла меня за плечо, потом подняла мою руку и отвела в сторону.

– Он прав! – проговорила она. Ее тонкие пальчики ощупывали меня, постукивали и скручивали, словно она выбирала кусок мяса. – Ты сильная! – заключила она.

Физическая сила развилась в моем теле почти незаметно для меня самой. Наверное, это все из-за корсета. Ручки Кейт на фоне моих выглядели просто кукольными. От этого я вдруг стала казаться себе каким-то гигантским монстром.

– Я… думаю, да.

– Тогда я выбираю тебя. И не халтурить!

Я в недоумении смотрела на Кейт.

– Я не…

– Кейт, что думаешь? Нам это подойдет? Мы сможем брать больше таких заказов?

Даже Кейт вздрогнула, услышав голос матери над самым ухом. Миссис Метьярд прокралась на чердак незаметно, как хитрая кошка, и, стоя в дверях, сверлила нас взглядом.

– Да, мама. Билли был прав: у Рут руки и вправду очень крупные.

Крупные?! Неужели Билли сказал именно так? Я не смотрела в этот момент на Айви, но от этого было не легче: я чувствовала на себе ее взгляд, полный злорадства.

– Крепче, чем у Мириам?

– Мне кажется, да.

– Хорошо. Значит, этим займешься ты, Рут. И будешь очень стараться! Иначе твоя мать пожалеет!

Как только она упомянула маму, меня словно молнией ударило. А если я не справлюсь с этим заданием? Чем это грозит ей?

– Пожалуйста, миссис Метьярд! – начала я.

– Ну что еще?

– Объясните мне, пожалуйста, что именно я должна буду делать?

Кейт хмыкнула.

– Раньше мы делали корсеты на китовом усе. И сегодня сразу несколько дам заказали именно такие.

– Но я никогда не работала с китовым усом! – запротестовала я.

– Билли работал! Я попросила его научить кого-то из вас обстругивать и протягивать китовый ус. Но для этого нужны сильные руки. Билли сказал, у тебя самые сильные.

Значит, он сказал все-таки «сильные», а не «крупные»!

– Я буду делать эти корсеты в одиночку?

– Нет. Вместе с Билли.

Делать корсеты вместе с Билли – эта перспектива одновременно и радовала, и страшила меня. Как же я буду часами работать с ним бок о бок? Мое сердце будет биться так часто, словно я пробежала огромное расстояние.

– Но ты должна будешь работать очень прилежно и быстро всему научиться! – пригрозила мне миссис Метьярд. – Отец не может надолго отпустить его, так что вы сделаете несколько штук вместе, а дальше ты будешь делать их сама!

Научиться? Боже правый! Да как только я его вижу, у меня руки начинают трястись так, что я с трудом удерживаю в них иглу! А ведь эта работа требует аккуратности, корсет – очень деликатная вещь. Бедной моей маме опять достанется за каждый мой неверный стежок!

– У нас есть небольшой закуток за торговым залом, – продолжила Кейт. – В нем клиенты примеряют одежду. Вот там ты и будешь делать корсеты.

Я буду работать в торговом зале, всего лишь за ширмой! Бок о бок с Билли Рукером! Буду слышать его смех, видеть его улыбку, чувствовать его ладони на своих…

Айви уже не ухмылялась, теперь ее взгляд был полон ледяной ненависти.

* * *

Вы когда-нибудь видели лампу для кружевниц? Она выглядит как трехногий табурет с пятью торчащими вверх подпорками. На той, что в центре, ставится свеча, а на остальных четырех, расположенных по углам, – стеклянные колбы с водой. Вот при такой лампе мы и вышивали ночами. Колбы с водой нужны были для того, чтобы усиливать свет. Может быть, они и усиливали его, но мне все равно казалось, что в комнате очень темно. А вышивать ночами Метьярды заставляли довольно часто.

Со стороны мы, наверное, были похожи на ведьм, колдующих впятером при свете лампы. На лицо Айви падал желтоватый отсвет, и, я клянусь, голова ее словно пылала в огне.

В ту ночь она стала просто настоящей злой ведьмой.

Я сосредоточилась на своей работе: вышивала розы тонкой золотой нитью по черному шелку. И лишь на ощупь могла определить, где кончается черный шелк и начинается кромешная темнота нашей комнатушки. Мне приходилось вышивать почти вслепую. Звездной пылью по тени.

И вдруг свет задрожал.

Я заморгала, почувствовав, как кружится голова. По моим коленям побежали золотые волны. Когда я подняла взгляд, это ощущение только усилилось, словно я тонула в золотом пруду.

– Что происходит?

Айви держала в руках нежно-розовый лиф жакета, который вышивала Мим. Та отчаянно тянула Айви за рукав, глядя на нее огромными от ужаса глазами. Лампа опасно пошатывалась.

– Прекрати! – кричала Мим. – Отдай немедленно!

– Что вы опять ссоритесь?

Айви не ответила. Но она уставилась на меня и зловеще улыбнулась.

Этого и следовало ожидать: она решила отомстить мне за то, что для работы с Билли Рукером выбрали именно меня. О да, Айви очень умна и догадлива! Она прекрасно знает, что больнее всего мне можно сделать, обидев Мим.

– Отдай!!!

– Осторожно! – пропела Айви. – А то еще сломаешь тут что-нибудь!

Нелл, сидевшая рядом со мной, крепко прижала к себе свое шитье:

– Айви, перестань сейчас же! Немедленно! Ты сейчас пожар тут устроишь!

– Да что ты! И что же ты ей скажешь, дорогуша? Так и скажешь: «Это все Айви виновата»? Ты же знаешь, как она любит, когда ябедничают!

На лице Нелл появилось упрямое выражение.

– Я ей ничего не скажу. Но я не хочу сгореть здесь заживо. Прекрати немедленно!

Айви рассмеялась. И смех этот был нехороший, истеричный. Возможно, она просто тронулась умом. Слишком долго пробыла у Метьярдов, в этом бесконечном кошмаре. И ей было уже все равно, останется ли она жить дальше или сгорит, как свечка.

– Отдай лиф Мим, Айви! – строго сказала я. – Она не сделала тебе ничего плохого!

– Не твое дело! Ты сейчас работаешь с мистером Рукером, а не с нами! – С этими словами Айви стала подносить лиф жакета, который расшивала Мим, все ближе к пламени свечи. – Такая изящная вещица… Ах, как жаль будет, если с ней что-то случится…

– Не надо! – Мим стала в отчаянии тянуть жакет на себя. На стыке рукава начал расходиться шов. – Она просто убьет меня, Айви! Не надо! Она убьет меня!

– Нет, только не она! Она будет бить тебя, пока ты не станешь молить о смерти. Но она не избавит тебя от мучений. – Пламя свечи дрожало от дыхания Айви. Запахло жженым сатином. – Она не настолько добра, чтобы убить тебя!

Мы с Нелл подскочили и стали умолять Айви отдать жакет Мим. Даже Дейзи перепугалась и вжалась в уголок. Но Айви было уже не удержать: она просто смотрела прямо на пламя свечи.

И вот на жакете разошелся еще один шов.

– Отдай немедленно!

Неожиданно Айви отпустила жакет.

Мим, так сильно тянувшая его на себя, упала, а стул ее с грохотом отлетел к шкафу.

Дейзи испуганно завизжала:

– Мим!

Я бросилась к ней. Она лежала на полу, свернувшись клубком, с гримасой боли на лице и прижимала к себе розовый жакет так сильно, что костяшки пальцев побелели.

– Мим, тебе больно?

Не думаю, что Айви в тот момент отдавала себе отчет в том, что делает. В порыве безумия она схватила горящую свечу и бросила ее в сторону Мим.

Кто-то вскрикнул. Не знаю кто, потому что я не могла оторвать взгляда от свечи. Как мне показалось, она медленно пролетела по комнате, оставляя за собой световую дугу, и с характерным шипением приземлилась прямо на нежно-розовый жакет.

Я быстро схватила ее и загасила пальцами, даже не почувствовав боли. От свечи отлетела искорка. В воздухе повис запах горелой ткани. И я начала изо всех сил выбивать и растирать жакет. Так сильно, как никогда раньше.

От искорки на жакете осталось только маленькое пятнышко. Маленькое коричневое пятнышко в темно-розовом кружке. Искра не успела прожечь дырку. Но все равно жакет был безнадежно испорчен.

– Что у вас тут происходит?! – гулко прогремела миссис Метьярд. Наверное, шум от нашей борьбы разбудил ее. – Рут! Мириам!

Мы обе лежали на полу, вцепившись в жакет. Мим лежала плашмя под ним, я рядом, на боку. Картина, прямо скажем, не очень приглядная.

– Что у вас тут происходит?

Я не могла заставить себя поднять глаза на миссис Метьярд. Если бы я это сделала, я не смогла бы проронить ни слова. Но я смотрела на Мим. На то, как снова раздуваются от ужаса ее ноздри, и выпалила в порыве безумного сострадания, не успев толком все обдумать:

– Это я виновата, миссис Метьярд. Я уронила свечу. Мим тут ни при чем.

Я полагала, что меня опять швырнут в угольную яму. Ничего, я уже была там. И пойду туда еще раз. Вместо Мим. И, может быть, Билли Рукер опять придет вызволять меня оттуда.

В следующий миг миссис Метьярд подскочила ко мне, схватила за волосы и рванула к себе. Было так больно, словно меня заживо скальпируют. Она протащила меня за волосы мимо стола и поволокла дальше, вниз по лестнице.

Бум, бум, бум…

Я до крови прикусила губу.

Потом вокруг меня была кромешная темнота. Только на одну секунду я увидела отсвет на лице миссис Метьярд, которое, освещенное снизу, казалось еще ужаснее. Оно напоминало лицо мертвеца, только глаза неестественно сверкали.

В какой-то момент я поняла, что она тащит меня не в угольную яму. На этот раз – в какое-то другое место.

* * *

Я так долго мечтала подняться по этой шикарной парадной лестнице, покрытой бордовым ковром, – и вот я наконец попала в комнаты, где обитают Метьярды. Но другим путем. Она долго тащила меня за волосы по этой лестнице, и единственным моим впечатлением о ковре стало то, что он сильно натер мне щеку.

В носу щипало, но все же я уловила этот уже знакомый мне запах ландышей. А еще дров и фиалок. Так вот как пахнет там, где живут Метьярды, где хранится все самое ценное.

Приоткрыв один глаз, я увидела сияющий белой краской плинтус. Он был все ближе и ближе – и вот миссис Метьярд резко завернула за угол и со всего маху приложила меня головой об этот плинтус. Видимо, на какое-то время я потеряла сознание.

Конечно, она выждала, пока я снова приду в себя. Я тут же осознала, что не могу пошевелиться. Моя спина была плотно прижата к шершавой холодной стене. Руки подняты над головой. Я не могла опустить их: скорее всего, их привязали к крюку, вбитому в потолок.

Я находилась в комнате, в которую мне не доводилось заходить раньше. Обои с расплывчатым рисунком, похожим на осенние листья, на полу коричневый ковер. Слева горел камин, перед решеткой которого стоял красивый экран в форме веера.

Справа виднелось окно с задернутыми шторами. Свет шел только от камина и от торшера с бахромой по низу абажура. Мебель была из массивного темного дерева: большой платяной шкаф и зеркало в полный рост.

И около зеркала… манекен. Такой же, как в витрине. Только вместо платья на нем был алый мундир с белыми полосками и светлые брюки. На плечах сияли золотые эполеты, но меня привлек не их блеск, а сверкающие ножны, висящие на талии. Из них торчала рукоять сабли. И венчал все это великолепие черный кивер с перьями, висящий там, где у манекена должна была быть голова.

Должно быть, форма капитана Метьярда, выставленная здесь в его память. Печальная и зловещая картина. Словно капитан Метьярд просто стоял здесь, в этом углу, а потом растворился, и осталась только его военная форма.

Я попробовала пошевелить ногами. Мои руки были связаны и закреплены так высоко, что приходилось стоять на носочках. Было очень неудобно. Хорошо хоть, в этой комнате тепло. Я не могла решить для себя: это наказание легче, чем угольная яма, или нет?

Но очень скоро мои сомнения рассеялись.

Шурша о ковер, дверь медленно открылась. На пороге возникли армейские ботфорты, а затем мне в нос ударил запах крепкого табака.

– Смирно! – гаркнул мужской голос.

Мужчина зашел вразвалочку, пожевывая сигару. На нем была не военная форма, а дорогой охотничий костюм. Седеющие волосы зачесаны назад. На лице странные, неестественные усики. Продолжая пожевывать сигару, он медленно закрыл за собой дверь. И тогда я увидела, что он держит в другой руке тонкую кожаную плетку!

Я вскрикнула и едва не потеряла сознание снова. Капитан Метьярд? Он что, на самом деле жив? Или они держат его тут взаперти? Не может быть! Да и зачем? Если только… Он вернулся с войны не в себе? Он сумасшедший? Он опасен?

Я задергалась, тщетно пытаясь вырваться.

– Неподчинение! – прогремел он, выпуская клубы удушливого дыма прямо мне в лицо. – Это недопустимо, солдат! Я не потерплю этого, слышишь! Не потерплю!

Я не могла вымолвить ни слова, чувствуя, что вот-вот потеряю сознание. Мне было так страшно, что перед глазами расплывались стены, которые, казалось, собирались поглотить меня.

– Ты поставил под угрозу всю роту. Всю роту, черт ее подери!

Он не спеша затянулся, оглядывая меня с головы до ног. Кончик сигары мелькал оранжевой точкой. Он был довольно маленького роста, но это не успокаивало. Мама говорила, что низкорослые мужчины вечно пытаются всем что-то доказать.

– Однажды в моем полку повесили одного, – медленно проговорил он. – Вздернули как раз за неподчинение приказам. Но я дам тебе шанс, солдат. Дам тебе шанс искупить свою вину.

– Пожалуйста, сэр… – просипела я. У меня уже так болели руки! И мне казалось, что они вот-вот вывернутся из плеч.

– Сначала я раздену тебя догола. Потом выпорю. А потом… Потом посмотрим. Посмотрим, усвоил ли ты урок.

– Нет! – закричала я и начала брыкаться. Но это было совершенно бесполезно. Каждое движение отдавалось болью в шее. – Не-е-ет!

Дым от сигары уже застилал мои глаза.

Он прищелкнул языком:

– О! Мне нравится, когда сопротивляются!

Не выпуская изо рта сигару, он сжал меня руками, словно тисками. Его лицо приблизилось. Я вскрикнула, когда он ткнул кончиком сигары мне в шею.

И вот тогда, сквозь боль и страх, я почувствовала, что к табачному дыму примешивается еще какой-то странный запах. Это было что-то похожее на пудру. Какой-то очень женский запах.

Я открыла глаза.

Передо мной был не капитан Метьярд, восставший из ада. Это вообще был не мужчина.

В своих цепких объятиях меня держала миссис Метьярд, глядя остекленевшими, безумными глазами.

– Интересно, ты визжишь так же громко, как моя жена?

Я больше никогда не возьму на себя вину Мим.

24. Доротея

Обычно я наслаждаюсь утренней прогулкой, когда для нее выпадает возможность. Но сегодня утром мне было ни до чего. Нет-нет, в Ботаническом саду все было как всегда прекрасно. Садовники и природа ни при чем. Думаю, причина моего плохого настроения во мне самой.

Садовники усердно орудовали вилами и тяпками, рыхля плодородную почву. То и дело в вывернутом коме земли находился розовый червячок – желанная добыча для птичек. Они кружили над грядками, готовые в любую секунду опуститься на них.

Мне так не хотелось верить в то, что окружающие меня люди по сути своей стервятники: вечно голодные, поджидающие свою добычу в темном углу, нападающие всегда неожиданно. Но после всего, что произошло, меня терзают сомнения. Разве мы не относимся к заключенным в новой Оакгейтской тюрьме с максимальным состраданием? Разве не ложимся костьми, чтобы предоставить им максимально возможный комфорт и занятия по возможности и интересам? Но, похоже, как волка ни корми…

На меня напала такая меланхолия, что я сама взяла за руку Тильду. Просто чтобы почувствовать хоть какое-то человеческое тепло рядом. Она ходит довольно медленно. И вот, пока мы тащились так по дорожкам сада, я успела отметить, что ветер сгоняет облака в большие тучи, а в воздухе все сильнее пахнет сыростью. При такой погоде лучше, конечно, оставаться дома.

Но нет! Иначе я не увидела бы Дэвида, хотя бы мельком. Сегодня он на дежурстве. По крайней мере, насколько я знаю. И он должен проходить через Ботанический сад в строго определенное время. По нему можно часы сверять.

Мой дорогой Дэвид! Уж в нем-то я могу быть уверена на все сто. У кого угодно сердце может быть с двойным дном, но Дэвид кристально чист, и это никогда не изменится. Когда он остановился подле нас и приподнял шляпу в знак приветствия, на его милом лице было написано неподдельное сострадание.

– Мисс Трулав! Простите мою дерзость, но я слышал о том, что произошло в тюрьме, и не могу не спросить, как вы?

Я заставила себя улыбнуться:

– О, спасибо, я ничуть не пострадала. Вы же знаете, что меня не было в лазарете, когда начался бунт. Но они разбили окно и сгорело довольно много постельного белья. Весь наш комитет очень расстроен.

– Это вполне естественно. Вы пережили шок. Вам надо поберечься, прийти в себя. – Наверное, Дэвид и сам испугался той нежности в голосе, с которой произнес это. Поэтому он поспешил сменить тему. – А какое наказание понесут зачинщики?

Возможно, я и сама отчасти виновата. Если бы не перестала навещать заключенных в лазарете, предпочитая им Рут, я бы могла вовремя заметить первые признаки растущего недовольства.

– Зачинщиков на неделю отправили в карцер. Но я боюсь, что наказание придется понести всем заключенным. На собрании комитета было решено, что мы напрасно включили в их рацион мясо. Оно только усиливает криминальные наклонности человека. Теперь их пища будет гораздо более однообразной.

Дэвид удивленно поднял брови:

– Э-э-э… Им это, конечно, вряд ли понравится. Но это точно не лишнее. Пострадавших могло быть намного больше.

– Да, слава богу, обошлось просто синяками и царапинами. Спасибо надзирателям.

– Они и вправду молодцы! Вообще такие происшествия заставляют задуматься. И прежде всего о том, что жизнь, на самом деле, очень коротка и может оборваться в любую секунду. – Он умоляюще посмотрел мне прямо в глаза и добавил: – И если человек действительно очень желает чего-то, ему не следует откладывать осуществление этого желания на потом!

Тильда громко откашлялась. Это ужасно, но она права. Если мы будем говорить с Дэвидом дольше, это перестанет быть похожим на случайную встречу.

Дэвид в задумчивости потер лоб. Вид у него был сконфуженный, как у неопытного мальчишки.

– Что ж, пожалуй, мне пора двигаться дальше. Хорошего вам дня, мисс Трулав! Я рад видеть вас в добром здравии.

– Да! И вам хорошего дня!

Я не понимаю, как не подкосились ноги, унося меня все дальше от Дэвида. А мои глаза! Каких мук им стоило смотреть в другую сторону!

Дэвид не может похвастаться таким же самообладанием, несмотря на свою полицейскую выучку. Уходя от него, я всегда чувствую спиной, что он смотрит мне вслед. И от этого моим плечам становится так тепло! Это неосторожно и неосмотрительно с его стороны, но за это я люблю его еще больше.

Я могла бы быть лицемерной, как все, способной притворяться как в серьезных случаях, так и в мелочах, но я категорически не умею обманывать. И когда мы отошли на безопасное расстояние от Дэвида, я сказала Тильде:

– Не хочу сообщать ему о приглашении на обед в усадьбу леди Мортон. Пожалуйста, не говори об этом при нем. Он очень расстроится.

– Это вы мне, мисс? Да я ни разу даже рта не раскрыла!

Вообще-то, она права. Я слишком подозрительна, слишком недоверчива. Думаю, это из-за того инцидента в тюрьме. И из-за письма главной надзирательницы. Иногда очень трудно понять, как лучше всего вести себя в той или иной ситуации.

Время бежит так быстро, и скоро уже настанет день суда над Рут – а я не продвинулась ни на йоту в своих исследованиях!

Допрос… Как это ужасно! Особенно для ребенка – ведь этой девочке всего-то шестнадцать! И мне не давала покоя одна и та же мысль: что из ее рассказов правда?

Я измерила ее голову – но вопросов от этого не убавилось.

Чтобы женщина в довольно солидном возрасте переодевалась мужчиной? Для меня это звучит как-то дико! Я допускаю такое разве что на сцене театра. Но если это правда, то миссис Метьярд была явно не в своем уме. Хотя, изучая труды именитых психиатров, я начинаю думать, что существует еще много неизученных и неописанных заболеваний мозга. Однажды в подшефную мне тюрьму поступила заключенная с раздвоением личности. И невозможно было предугадать, кем из этих двух личностей она решит стать в следующую секунду. Перевоплощаясь из одного человека в другого, она меняла все: манеры, походку и даже голос! Мне так хотелось измерить ее голову в обоих случаях, но увы: ее перевели в психиатрическую клинику раньше, чем мне представилась такая возможность.

Может, миссис Метьярд тоже страдала раздвоением личности? Или все эти ужасные события действительно происходили именно так, как рассказывает Рут, – и в этом случае я сочувствую ей всей душой, – или она намеренно лжет. И тогда выходит, что она сама выдумала эту отвратительную историю, ради собственного удовольствия. Но что она за человек, если ее сознание порождает такое?!

Возможность проверить достоверность ее слов предоставляется прямо сейчас. Передо мной письмо от главной надзирательницы. Она сообщает, что во время пожара сгорело много постельного белья, поэтому ей теперь нужно вдвое больше заключенных для швейных работ. До сих пор она не заставляла Рут браться за иглу, потому что мы считаем, что нельзя принуждать заключенных заниматься тем, что им явно в тягость. Но сейчас необходимость довольно острая, а Рут умеет шить!

Если честно, я боюсь. Какими бы неправдоподобными и глупыми ни казались мне ее утверждения о том, что зло передается через иглу и нить, мне страшно давать их ей в руки. А вдруг она и вправду причинит еще больше зла?

Ну вот, я все-таки поверила ее россказням и несу всякий бред! Я позволила ей одурачить себя! Она заставила меня поверить в эти сказки!

Хватит! Я не позволю ей больше водить меня за нос! Давно пора положить этому конец! Рут отправится шить! Мы устроим ей своего рода «очную ставку» с иглой и нитью.

Срочно сажусь писать ответ главной надзирательнице. Пока не передумала…

* * *

Знаете, где я была сегодня? Я навещала заключенных в долговой тюрьме!

После бунта и неутешительных результатов измерения головы Рут я пока не хочу посещать новую Оакгейтскую тюрьму. Но мне же нужно какое-то оправдание… Поэтому, когда Фанни Оунинг сказала, что собирается навестить заключенных в долговой тюрьме, я сразу напросилась ехать туда вместе с ней.

И напрасно.

Первое, что меня насторожило, это корзина, которую Фанни стала собирать перед самым нашим выездом. Она положила на дно склянку с чернилами, бутылку вина, сыр, хлеб – все то, что обычно собирают для бедных. Сверху она поместила какую-то тонкую доску, а на нее стала укладывать сверточки поменьше.

– Это еще что такое? – удивилась я.

– Разве ты не видишь? Корзинка с двойным дном!

– Фанни! – недоуменно вскрикнула я. – Ты что, собираешься пронести в тюрьму запрещенные продукты?

Она лишь слегка улыбнулась в ответ:

– Сама все увидишь.

Как и большинство казенных домов Оакгейта, здание долговой тюрьмы является уменьшенной копией подобного здания в Лондоне. Только в столице долговая тюрьма была полностью перестроена лет тридцать тому назад. А до наших бедняков очередь пока не дошла. Здание это, пожалуй, самое угрюмое и унылое в городе: все обито железом, словно крепость.

Мы шли по разбитой мостовой в мрачной тени сплошной высокой каменной стены с железными скобами. И тут мне в нос ударил такой тошнотворный запах, что я едва не упала без чувств.

– Платочек достань! – поспешила напомнить Фанни.

Я послушно достала платок из сумочки и прижала к носу и рту. Фанни настояла, чтобы я накануне пропитала его бергамотовым маслом. Как же я благодарна ей за это!

Огромный и довольно грязный детина стоял сразу за железной дверью, которая больше напоминала огромную решетку. Он бесцеремонно уставился на бедняжку Фанни. Но она, похоже, уже привыкла к его манерам, потому что без тени смущения сказала ему:

– Да-да, это опять я. Привет, Коллинс!

– И что на этот раз ты принесла мне? – нагло спросил он, заглядывая в корзинку, висевшую на руке у Фанни.

– Тебе? Ничего! Это же все для заключенных. А тебе, как обычно, твои шесть пенсов.

– Ты дашь мне шесть пенсов и эту бутылку! – прогремел он. – Иначе иди домой.

Фанни лишь слегка улыбнулась, ведь она предусмотрительно положила на самый верх бутылку дешевого джина. И все равно я считаю, что это наглый грабеж: шесть пенсов и бутылка джина за вход во внутренний двор тюрьмы, мало чем отличающийся от выгребной ямы – с полчищами крыс, снующих туда-сюда.

Внутренний двор был маленьким, квадратным. Взгляд всюду утыкался в старые обветшалые кирпичные стены. Из окон выглядывали отвратительные лица опустившихся людей.

Мы прошли мимо стоявшей в центре повозки. Мальчик лет десяти охаживал маленьким хлыстиком старую кобылу, запряженную в эту повозку.

– На этой развалюхе привозят провиант и передачки?

– Да, – ответила Фанни. – А еще на ней вывозят трупы.

Здесь даже не было отдельных зон для мужчин и для женщин! Они гуляют и общаются все вместе. А их несчастные исхудавшие дети беспомощно цепляются за ноги своих родителей.

Нет, спят мужчины и женщины, конечно, раздельно, но женские камеры расположены – подумать только! – над пивной!

Лестница, по которой нам пришлось подниматься в женские камеры, была липкой и грязной и пахла прогорклым пивом. И тут мне уже не помогал платочек, как я ни старалась плотнее прижимать его к носу. Какая жуткая несправедливость: в чистенькой Оакгейтской тюрьме сидят хладнокровные убийцы, воры и мошенники, тогда как здесь люди содержатся в условиях, близких к скотским, просто за то, что они бедны! Мне стало стыдно, что я никогда не думала об этом раньше. Теперь понятно, почему мать Рут так боялась попасть сюда.

Когда мы наконец дошли до одной из камер, я увидела, что это маленькая клетушка, в которую с трудом можно было поместить хоть какую-то лежанку. И все же в самом центре стоял ободранный и изъеденный жуками старый топчан, провонявший по́том как минимум троих спящих на нем людей. Немолодые женщины. И как только они смогли дожить до такого возраста в столь нечеловеческих условиях?

Они приветствовали Фанни как старую приятельницу.

– Она сокровище, просто сокровище, – тут же обратилась ко мне одна из сморщенных беззубых старух. – Мы бы давно умерли здесь без нее!

Сказав это, она закашлялась и кашляла так долго, что мне стало не по себе.

Когда мы начали вынимать все из корзины, я не удержалась и возмутилась, что этот детина у ворот еще и денег с нас слупил за вход.

– Он дерет три шкуры за все! – вскричала другая старуха. – За еду, за уголь. Мы платим за аренду, а еще за этот топчан, который Марта сама же и притащила сюда!

– И если они узнают, что нам принесли еду, – вскричала третья, показывая пальцем на наши дары, – то они отхапают себе добрую половину!

– Это просто безумие! – шепнула я на ухо Фанни. – Их сажают в эту отвратительную тюрьму за то, что они не могут выплатить свои долги! Но как же им выплатить их, если у них нет возможности ни заработать денег, ни накопить их?!

– А они и не выплачивают. Большинство из них вывезут отсюда в той самой повозке, что ты видела во дворе.

Из короткой беседы с этими старухами я узнала, что цены на всё жизненно необходимое (свечи, уголь и прочее) здесь минимум в два раза выше, чем за высокой стеной. Но это же просто грабеж!

Мы, как могли, помогли старухам прибрать в комнатушке и проветрить ее. Матрас кишмя кишел блохами и клопами. Как можно зимовать в этих адских условиях и при этом быть лишенными самого главного – свободы?! Попрошайки на улицах выглядят тоже довольно жалко, но они хотя бы свободны и бродяжничают, где им вздумается.

– Теперь ты понимаешь, почему мужчины здесь все поголовно так сильно пьют, – сказала мне Фанни. – Но при этом они еще и не держат себя в руках, и часто пытаются насиловать женщин.

Одна из старушек, которую звали Марта, показала мне огромный багровый шрам на шее – след от ножа, с которым напал на нее один из здешних заключенных.

Деньги! Весь этот ад кромешный творится из-за денег! Я чувствовала здесь их омерзительный запах, смешанный с вонью мочи и пота. И звон монет мерещился мне при каждом нашем шаге по дороге обратно. Даже глаза Марты, поблекшие и опухшие, были похожи, как мне показалось, на два грязных пенни.

Дэвид все пытается убедить меня в том, что деньги не имеют особого значения. Но нет! Они имеют значение! И еще какое!

25. Рут

Так вот в чем тайна миссис Метьярд! Не просто жестокая, а сумасшедшая! Ужас той ночи затмил в моем сознании и смерть Наоми, и самоубийство папы. Я чувствовала себя униженной и опустошенной. И от этого было гораздо больнее, чем от синяков и ссадин, покрывавших все мое тело.

Я не хочу рассказывать об этой ночи во всех подробностях. Но после нее многое стало мне ясно. Я поняла, почему все здесь так бессердечны и ведут себя порой так странно, – потому что в любой момент может появиться капитан Метьярд.

Вот почему Айви старается всех подставить. И вот почему Нелл постоянно ходит с опущенной головой, не раскрывая рта. Капитан ненасытен и вечно ищет новую жертву. И каждая из девушек изо всех сил пытается ускользнуть от него.

Миновало три дня. Но я никак не могла прийти в себя. Тело мое было все в синяках, мысли путались. Я словно окаменела, ничего не чувствовала. И даже не вздрогнула, когда из переговорной трубы раздался голос Кейт, требующей, чтобы я немедленно спустилась в торговый зал.

Я не была там с того самого дня, когда зашла сюда с мамой. Мне припомнилось, как я стояла на пороге и с удивлением все разглядывала. Сняв перед дверью ботинки, я босиком вошла в торговый зал. С того дня здесь ничего не изменилось: те же нежно-голубые стены, сверкающие канделябры, теплый и мягкий запах тканей. Сквозь витрины лился яркий солнечный свет, отчего натертые до блеска стеклянные прилавки слепили глаза. Красиво!

Я чуть не расплакалась.

– А вот и она!

Билли Рукер прислонился к стене возле бесконечных рулонов тканей и выглядел несколько неуместно в этом женском царстве. Шляпу свою он снял. У него были густые, не напомаженные волосы. Улыбка Билли – это единственное, что хоть как-то могло поднять мне настроение.

– Китовый ус! – сказала Кейт. – Ты не забыла, Рут?

– Нет!

– Отлично! – улыбнулся Билли. – Вот, я все принес! Подожди, сейчас покажу тебе ножи.

Кейт вздрогнула, а затем начала торопливо отряхивать юбку своего платья.

– Тогда иди уже! Иди за Билли!

Довольно неуклюже я зашла за прилавок и последовала за Билли в закуток в левом углу торгового зала. Это место было отгорожено занавеской баклажанового цвета с золотыми кисточками. Отодвинув ее, Билли вошел в закуток.

– Неплохая работенка, правда, Рут?

И правда, в закутке этом было уютно: белые обои с золотым тисненым орнаментом, большое зеркало на стене, на полу ковер кремового цвета. Но сейчас он был накрыт черной клеенкой. На нем стоял круглый стол, принесенный из торгового зала. На столе были разложены блестящие ножи, а рядом лежала кучка бело-желтых костей. У стола стояло два стула.

Не в силах держаться на ногах, я тяжело опустилась на один из них.

Билли, немного помедлив, тоже сел. Его брови, обычно приподнятые, словно в немом вопросе, теперь были сдвинуты и почти соприкасались, словно два стежка.

– У тебя что-то болит? – В его голосе звучало участие.

Мне так захотелось рассказать ему все, чтобы он пожалел меня. Но я не могла подобрать нужных слов.

– Миссис Метьярд… – всхлипнула я.

Он лишь понимающе кивнул.

Некоторое время Билли просто молча смотрел на меня. И я почувствовала в этом молчании сочувствие. Оно обволакивало, как мягкий теплый плед. И мне хотелось укутаться в это безмолвное сострадание Билли.

И я вспомнила другой момент: как я сидела дома, на Форд-стрит, в нашем старом уютном кресле, скрывая свое израненное тело под плащом. Как суетилась мама, бормоча какую-то бессмыслицу в попытке утешить меня. Билли не говорил ни слова, но для меня так было намного легче. Лучше просто молча сидеть рядом и ждать, пока накатившая на меня волна отчаяния не схлынет, встретив молчаливое сочувствие.

– От мамы твоей нет вестей? – спросил он, нарушив наконец это молчание.

Я покачала головой:

– Понятия не имею, где она и что с ней. Она ведь почти ослепла. А что если… – Я осеклась. Неужели моей маме сейчас еще хуже, чем мне?

Билли смотрел своими бездонными синими глазами не на меня, а на ножи, разложенные на столе.

– Ты вряд ли когда-нибудь услышишь о ней, Рут! Тебе тяжело, я понимаю. Но думай о том, что она не бросила тебя на произвол судьбы. Она оставила тебя там, где тебе, как она думала, будет лучше. Она не виновата в том, что не знала, каково здесь на самом деле.

Меня удивило, что он размышлял обо мне и моей маме. Сквозь пелену моего отчаяния начало проступать какое-то приятное чувство, теплое и нежное.

– Конечно, она не виновата. Но ведь от этого только хуже! Получается, ее жертва была напрасна!

– Именно поэтому ты не имеешь права сдаваться, слышишь? Ты просто обязана выжить! – поспешил ответить Билли.

Но вскоре его лицо прояснилось, и он сел прямо, положив ногу на ногу.

– Ну что ж, Рут, давай-ка я начну учить тебя работать с китовым усом. Мне кажется, тебе понравится!

Он был прав. Лезвия ножей блестели. У них были большие увесистые рукоятки, и мысль о том, что я возьму один из них в руку, грела так же, как мысль о револьвере отца. Кажется, это было тысячу лет назад, в какой-то другой жизни. А китовый ус мне сразу понравился: полупрозрачные пластины, напоминающие кусочки рога. Что-то настоящее, природное, чему я могу придать форму.

– Миссис Метьярд уже сняла все мерки для этого корсета, – сказал Билли, положив передо мной выкройку. – Но Кейт потом научит тебя снимать их.

Билли улыбнулся и добавил:

– Мне было бы не совсем прилично показывать тебе как.

Я шумно сглотнула и зарделась, представив себе на секунду, как Билли приставляет сантиметр к моей груди, а затем измеряет обхват…

– Но… Как ты сам научился всему этому? Продавец тканей ведь корсеты не делает!

Билли протянул правую руку за кусочком китового уса:

– Ну… я же не всегда был продавцом тканей.

– Да?! А я думала… Разве твой отец не хозяин магазина тканей?

– Да-да. Только и мистер Рукер не всегда был моим отцом.

Что? Может, его мать второй раз вышла замуж? Хотя нет, так не может быть. Мальчик все равно носил бы фамилию своего отца.

Посмотрев в мое недоуменное лицо, Билли спросил:

– Ты не догадываешься?

– Ты что… приемный сын?

– Именно. Так получилось. А когда-то я был подкидышем, как и остальные здесь.

Так вот что! Вот почему он так говорил о моей маме. И вот почему Нелл с таким выражением говорила, что ему повезло. Значит, он когда-то тоже был брошенным ребенком. У нас с ним было нечто общее.

Я представила себе сверток с голубоглазым младенцем, лежащий на ступенях сиротского приюта. Боже правый, и как только его мать смогла оторвать от сердца такое прелестное дитя?!

Маленьким ножичком Билли начал обстругивать кусок китового уса.

– Мистер Рукер заметил меня здесь, в магазине миссис Метьярд, когда я разворачивал ткани перед покупателями. Он стал приходить и смотреть на меня. Однажды я отрезал кусок ткани – парчи цвета шампанского. Я запомнил эту ткань на всю жизнь. Он сказал тогда: «Какой прилежный и аккуратный. Хороший парень! Вот бы мне такого». На следующий же день пришла миссис Рукер – посмотреть на меня. Да благословят ее небеса! Я полюбил ее сразу, как только увидел. Они несколько месяцев торговались с миссис Метьярд, но наконец им все-таки удалось забрать меня отсюда.

– Что?! – Я не смогла сдержать этот возглас удивления и рванулась вперед так, что чуть не свалилась со стула. Нет, не может быть, я, наверное, ослышалась! Билли?! Милый улыбчивый Билли – работал здесь?! – Нет! Ты же не…

– Почему нет?

– Ты что, правда работал здесь?!

– Ну да…

– Но тогда как же ты… – Я осеклась, побоявшись продолжить свою мысль. В конце концов, Кейт в торговом зале, и нас отделяет всего лишь занавеска. Но тут звякнул дверной колокольчик, я услышала голоса и испуганно оглянулась.

Билли перешел на шепот. Выражение его лица уже не было таким ласковым.

– А, я понял, ты хотела спросить, почему я решил жениться на Кейт, породнившись тем самым с ее матерью после всего этого.

Мы снова переглянулись. И в этот момент нас связало что-то едва ощутимое. Какое-то молчаливое понимание и согласие. В глазах его засверкали голубые искорки.

До нас донесся голос Кейт. Она говорила как всегда немного в нос и рекомендовала кому-то сатин цвета «полуночной тьмы».

– Кейт никогда не била меня, – сказал он с нежностью в голосе. – Она уже тогда была тростиночкой, но очень остра на язык. Мы все были примерно одного возраста и какое-то время дружили: Кейт, Нелл и я.

– Нелл? – Я просто не могла поверить своим ушам. Это не укладывалось у меня в голове.

– Ну да. Нас с Нелл взяли сюда вместе из приюта. Близняшки и Мириам намного младше. Я уже давно был у мистера Рукера, когда они появились здесь.

Больше всего меня поразило то, как спокойно Нелл смотрит на него и общается с ним. После всего, что произошло… Да как ее не разорвало от ревности? Наслаждаться дружбой с молодым человеком – да не с каким-нибудь, а с таким замечательным, как Билли, – и потом проводить его в явно лучшую жизнь вдали от себя, а теперь еще и регулярно видеть в роли жениха той, что все это время мучает тебя? Нелл, видимо, еще добрее, чем я себе представляю. И гораздо лучше меня умеет прощать. «Повезло же ему», – вот и все, что она сказала.

Взяв нож и кусочек китового уса, я начала повторять движения рук Билли. У меня сразу стало получаться. Осторожные, мягкие движения. Из-под моего ножа вились кудрявые белые стружки, словно масло, нарезанное фигурным ножом для праздничного стола.

– Отлично! Но вот эта часть пойдет на плечо. Дай-ка я покажу тебе, как правильно. Иди сюда. Вот так.

Какие же у него нежные и теплые руки! Почему же мне так тревожно и больно, когда он прикасается ко мне?

– Я все еще не могу поверить, что ты работал здесь и делал корсеты, – не могла я успокоиться. – Да если бы мне удалось вырваться от этих Метьярдов, я бы бежала куда глаза глядят и ни за что не вернулась бы.

Он продолжил работать. Наши пальцы почти соприкасались.

– Справедливость восторжествует, малышка Рут! Я свято верю в это. Со мной обращались здесь ужасно, врать не буду. Но все закончилось хорошо. Понимаешь… Если бы я сдался, стал угрюмым и глядел на всех со злобой, мистер Рукер никогда не обратил бы на меня внимание. А Кейт стала бы моим злейшим врагом. Но я обставил их всех.

– Ты? Обставил? Ну уж нет! – запротестовала я. – Ты все еще зависишь от тех денег, что получаешь от миссис Метьярд. Тебе все еще приходится видеться с ней!

– Да! Но кто унаследует все ее имущество? Все, что она создавала в течение жизни?

– Кейт, я думаю.

– А кто будет на правах мужа распоряжаться имуществом Кейт?

– Ты! – моргнула я.

– А кого миссис Метьярд любит больше всего на свете?

– Кейт? – спросила я с неуверенностью, потому что за все это время я не увидела большой привязанности и любви между миссис Метьярд и ее дочерью.

– А кому достанется любовь Кейт?

Я выдернула свою руку из его руки:

– Ее мужу!

– Так вот, миссис Метьярд может считать себя умнее всех, но это не так. Я заберу у нее любимую и единственную дочь, а впоследствии и магазин. Я отомщу ей, Рут, за все сразу. И для этого мне вовсе не понадобится махать кулаками.

Возможно. Но я сама жаждала другой мести. Мне хотелось просто распять миссис Метьярд.

Я желала видеть, как она страдает.

26. Доротея

Хэзерфилд лежит за крутыми холмами, довольно далеко от города, и дороги частенько размывает, поэтому, если бы не приглашение, мы вряд ли бы решились на поездку. Тем более последние две недели шли дожди, и папа волновался за лошадей. Не дай бог, одна из них подвернет ногу в этой грязи. Но, к счастью, его опасения не оправдались. Мы прибыли вчера в целости и сохранности, и лошади тоже не пострадали. Хотя от многочасовой тряски голова, конечно, побаливала.

Но стоило нам только взглянуть на этот роскошный особняк, как мы поняли, что проделали свой путь не зря. Все те дифирамбы, что мы слышали в адрес этого имения, не были преувеличением. Каменное здание, выдержанное в серо-бежевых тонах, с крышей, покрытой прелестной красной черепицей, очень напоминало шато – французскую загородную усадьбу. Дорожки были засыпаны гравием, а перед особняком располагался шестиугольный пруд. Но эти творения рук человеческих были очень удачно вписаны в местный пейзаж. Бескрайние поля и долины удивляли своей упоительной естественной красотой, утопая в зарослях розово-лилового вереска. Усадьба носила свое название по праву [27]. Вереск как раз начинал цвести. Я почувствовала его тонкий аромат, когда папа помогал мне выйти из коляски.

– Мне кажется или ты действительно ошеломлена этой роскошью и красотой?

– Да, папа, очень красиво, – искренне ответила я.

– И все это однажды будет принадлежать сэру Томасу…

Я оставила эту реплику отца без ответа, потому что была всецело поглощена своей юбкой, которую приходилось придерживать, так как она задиралась при каждом шаге по усыпанной гравием дорожке. Зря я выбрала для дороги платье с такой пышной и легкой юбкой.

– Сэру Томасу? – все-таки ответила я. – Неужели?

– Ну а почему нет? У леди Мортон ведь нет детей.

– Да, но ведь имение это она получила в своем последнем браке! Я полагаю, есть закон или какая-то оговорка о том, что имущество должно наследоваться родственниками мужа.

– Я не уверен, что таковые имеются, Дора. Титул ведь никто не унаследовал, в конце концов!

И мое воображение вмиг нарисовало наиболее вероятные последствия моего безрассудного решения: я в роли леди Бигглсуэйд, хозяйки усадьбы Хэзерфилд, выглядываю из стрельчатого окошечка вон той башни. На мне роскошное платье, дополненное увесистым колье с бриллиантами, и я с тоской смотрю на эти живописные холмы, горюя о своей безвозвратно утраченной любви.

Картина довольно романтичная, но только ужасно глупая. Да я умру здесь от тоски!

Быть женой состоятельного, но нелюбимого человека – это, наверное, все равно что увязнуть в болотной трясине. Это постоянное ощущение медленного, но неотвратимого погружения на дно. Жизнь в роскоши засасывала бы меня все сильнее. Я стала бы такой же чванливой пустышкой, как все эти леди вокруг меня. Такой же, как папа или – не дай бог! – миссис Пирс.

Только с Дэвидом я смогу сохранить желание стать лучше, заниматься делом и помогать ближним.

Мы дошли до большой арочной двери, обитой кованым железом. Она открылась за несколько секунд до того, как мы вознамерились постучать. За ней выстроились в ряд лакеи в париках и пурпурных ливреях. Они одновременно поклонились нам, а затем самый высокий произнес:

– Соблаговолите пройти сюда, пожалуйста! Сэр! Мадам!

Большего контраста с грязной и вонючей долговой тюрьмой я и представить себе не могла! Вокруг мебель цвета каштана с позолотой, канделябры и написанные маслом портреты в полный рост. Будучи единственной наследницей, я всегда жила в уюте и комфорте. Но Хэзерфилд совсем другое: все здесь очень элегантно и как-то радостно. И теперь мне стало понятно, почему леди Мортон не желает покидать своего имения, вне зависимости от сыпи на коже.

Нас проводили в гостиную, выдержанную в медовых тонах. На окнах позолоченные ручки. Потолок украшен фризом. Сэр Томас и леди средних лет с одутловатым лицом поднялись с соседних кресел, чтобы приветствовать нас.

– Прошу вас простить мою сестру, – сказал сэр Томас с коротким поклоном. – Она спустится к нам немного позже.

Я взглянула на стоящую рядом с сэром Томасом даму. Она скрестила руки и отвела взгляд. На ней было довольно красивое платье, только слегка старомодное: такие носили пару сезонов назад.

Сэр Томас позвенел цепочкой от часов. Я откашлялась.

– Ах да! – спохватился он. – Конечно! Я же не представил вас. Мистер Реджинальд Трулав. Мисс Доротея Трулав. Мисс Сельма Поттс.

– Позвольте поинтересоваться, кем вы приходитесь нашим замечательным друзьям? – спросил мой отец, целуя ее руку.

Мисс Поттс слегка зарделась:

– О нет, я им не родственница, я компаньонка леди Мортон.

Услышав это, папа потерял к ней всяческий интерес.

А мне, наоборот, было очень любопытно пообщаться с этой женщиной перед встречей с одиозной леди Мортон. Насколько я смогла разглядеть голову мисс Поттс, часть которой была спрятана под кружевным чепцом, зона скрытности у нее очень маленькая, так что она наверняка не прочь посплетничать.

Папа и сэр Томас уселись в кресла и принялись болтать о гончих собаках и еще о чем-то, мало мне интересном, а мы с мисс Поттс устроились поближе к камину. Иногда я позволяла себе украдкой взглянуть на сэра Томаса. Он же ни разу не поднял на меня свои вечно заспанные глаза. Бедный папа, он явно преувеличил его увлеченность мной!

– Мне так жаль, что леди Мортон не смогла сразу встретить вас, – сказала мисс Поттс. – Очень неловко. Но она вообще-то довольно замкнутый человек, понимаете. И к тому же… Ей требуется много времени, чтобы одеться и привести себя в порядок. – Сказав это, она слегка закусила губу, словно сболтнула лишнего.

Я склонилась к ней.

– Понимаю, о чем вы, – осторожно ответила я. – Это ведь… Сэр Томас обмолвился тут ненароком… У нее что-то с кожей, да?

Мисс Поттс почесала шею и нервно засмеялась:

– О да! Как хорошо, что вы уже в курсе дела! Мы все очень беспокоились, не испугает ли вас ее вид. Бедняжка пудрится и пользуется различными средствами, но это все равно ужасно! А ведь она такая красивая!

Насколько я помню, красавицей леди Мортон никогда не была. Хотя, возможно, ее баснословное богатство обязывало общество называть ее таковой. Думая так, я тем не менее понимающе закивала, давая понять, что осознаю всю глубину трагедии леди Мортон.

– Простите мой бестактный вопрос, но… Не установлена ли причина появления этих симптомов? Может, у леди Мортон были какие-то проблемы со здоровьем?

– Нет, ничего такого. Она ничем не болела, и вдруг это началось, совершенно внезапно. У нее было множество докторов, но ни один так и не смог определить причину болезни. Они называют эту болезнь «Антонов огонь» [28], но леди Мортон, увы, не помогает ни одно из предложенных ей лекарств.

– Даже не знаю… Это, конечно, глупая идея, но, может быть, эти симптомы появились после ношения какого-то конкретного предмета одежды?

Мисс Поттс поправила свой кружевной чепец:

– К сожалению, нет. Я понимаю, о чем вы говорите. Мы все тоже думали, что так она реагирует на какую-то ткань или еду. Мы пробовали исключать разные продукты и ткани – но все напрасно!

Следующий вопрос как-то сам собою сорвался с моих губ:

– А она никогда не заказывала ничего в ателье миссис Метьярд?

Какая же я все-таки дура – предположить такое! Но эта мысль не оставляла меня в покое…

Мисс Поттс закатила глаза:

– Вообще-то заказывала пару раз. Не удивлюсь, если на тканях, из которых они шили, была какая-нибудь зараза от их несчастных работниц. После всего, что выяснилось, я уже ничему не удивляюсь…

И это вы еще не знаете и половины о том кошмаре, что творился у Метьярдов, пронеслось у меня в голове, и стоило больших трудов не высказать это вслух.

Леди Мортон спустилась к нам по огромной парадной лестнице только к самому обеду, когда мы уже неспешно шли в столовую. Папа, сопровождавший мисс Поттс, с еле заметным поклоном поспешил взять под руку леди Мортон.

Мне не удалось сразу разглядеть открытые участки тела хозяйки имения, потому что я шла позади и видела только ее голову. Волосы леди Мортон были рыжеватыми, как и у сэра Томаса, только слегка подернуты сединой. Форма ее головы, в принципе, очень напоминала мою, за исключением одной особенности: у нее была ярко выражена потребность в супружестве и привязанность к дому.

– Как жаль, – шепнула я сэру Томасу, – что ваша сестра овдовела. Судя по форме ее головы, она не может быть счастливой в одиночестве.

– Но с ее лицом шансов снова выйти замуж нет, – хмыкнул сэр Томас.

Жестоко, конечно, но он был прав.

Когда мы наконец расселись за обеденным столом из красного дерева, я позволила себе украдкой взглянуть на лицо леди Мортон. Она была очень бледна и явно нездорова. Кожу покрывал толстый слой пудры, но бугры на ней все равно были очень заметны. Выглядели они словно шрамы от побоев, как и сказал тогда сэр Томас. Высокий воротник и длинные рукава платья не оставляли сомнений в том, что они покрывают не только лицо, но и все тело леди Мортон.

Но ее лицо действительно хранило следы былой красоты. У нее, как и у сэра Томаса, был томный взгляд и маленький аккуратненький носик. Но от мучительных страданий и, возможно, длительного одиночества выражение лица ее все же было каким-то холодным и высокомерным.

– Том нечасто зовет друзей к нам в Хэзерфилд, – сказала она, пригубив вина. Вино, впитавшись в толстый слой пудры, оставило в уголках ее губ ужасный кровавый след. – На вашем месте я воспринимала бы это как особый комплимент!

– Бесспорно! – воскликнул отец. – Мы и не могли иначе воспринять это приглашение! Ведь это не только особый комплимент, но и честь видеть вас, ваша светлость!

По-моему, папа переборщил…

Леди Мортон подождала, пока слуги подадут всем суп, и только потом ответила:

– Вы не удостаивались этой чести довольно много лет. Мисс Трулав уже так выросла! Я помню вас еще совсем маленькой девочкой, юная леди! Сколько вам сейчас лет?

Я думаю, она прекрасно помнила, сколько мне лет, просто хотела таким образом отвлечь всех от созерцания ее лица. И все же этот вопрос был не совсем корректным с ее стороны.

– Двадцать пять, – ответила я, стараясь сохранить беззаботный вид.

– Неужели? – Брови миссис Мортон почти исчезли под толстым слоем пудры, но по движению мускулов на ее лице было заметно, что она вздернула их от изумления. – Как быстро бежит время! Хотя… Вашей матери было и того меньше, когда вы появились на свет. Ваш отец все это время не очень-то старался подыскать вам достойную партию, мисс Трулав?

Когда она задала этот вопрос, я как раз ела суп, так что папе пришлось ответить натужным смехом и за меня тоже, а потом проговорить с легким налетом усталости в голосе:

– Я думаю, Доротея была просто слишком занята, чтобы выбирать себе жениха. Она очень добродетельна и составила себе довольно длинный список дел, которые хотела бы выполнить перед тем, как посвятить себя домашнему очагу.

– И это характеризует мисс Трулав с самой лучшей стороны, как мне кажется! – тут же парировал сэр Томас. – Это гораздо лучше, чем без устали болтать только о нарядах, мопсиках и прочей подобной ерунде, которой забиты головы большинства знакомых мне молодых дам.

– Ах, мальчик мой, все-то ты знаешь! – засмеялась леди Мортон. Смех у нее был холодный и колючий. – И это говорит тот, у кого на уме только королевские скачки в Аскоте и родословная гончих псов!

– А о чем еще я могу думать здесь, в глуши?

– О, я никогда не видел имения, подобного вашему. Здесь есть все, что нужно для счастья, и даже больше! Я бы любовался этими видами хоть всю жизнь! – попытался сгладить неловкость отец. – Скажите, ваша светлость, лай ваших гончих часто слышен в здешних лесах?

– Естественно! А вы и ваша дочь любите охоту? Что-то я не помню…

– В юности я почти не вылезал из седла, но… – отец бросил многозначительный взгляд на меня, – Доротея так и не смогла обучиться верховой езде. Это благородное занятие ей не по душе.

– Тогда пусть приезжает к нам! Мы с Томасом быстро обучим ее. Отдадим ей лошадь мисс Поттс!

– О, вы так любезны, ваша светлость! Вы просто сама доброта! Доротея будет счастлива!

Леди Мортон вернулась к своему супу.

Я заерзала на стуле. Как папа мог так откровенно лебезить перед ней, да еще и говорить за меня? Что же будет дальше, если уже сейчас слово в мою защиту осмелился сказать только сэр Томас, который, похоже, не имеет здесь никакого влияния?

И вообще – охота! Да мне становится дурно только от одной мысли о том, что придется оседлать лошадь и гнать псов бок о бок с леди Мортон! Неужели отец действительно считает, что это занятие мне подходит? То есть ездить в тюрьму – это, по его мнению, ужасно, а скакать по лесу и болотным кочкам и стрелять в беззащитных лис – это благородно?

Пока слуги меняли тарелки и сервировали стол для второго блюда, отец спросил у сэра Томаса, чем он занимался в Глостершире. Тот, поигрывая своим бокалом, ответил что-то вроде «ничего особенного: то одно, то другое». Леди Мортон решила снова вмешаться, дабы компенсировать немногословность брата:

– Как вам суп, мистер Трулав? Не показался ли он вам каким-то… особенным? Я люблю именно этот суп.

– Он был выше всяческих похвал, ваша светлость. Как он называется?

– Это белый суп с миндалем. Я была уверена, что вы сразу вспомните его. Рецепт мне дала ваша супруга.

Над столом повисла неловкая тишина.

Я снова взглянула леди Мортон в лицо. Вкусовые предпочтения человека могут многое сказать и о его характере в целом, но все же они лишь мелкий штрих к портрету. Таких штрихов, безусловно, много, но вот о том, что моя мама любила именно такой суп, я, увы, забыла. И с нетерпением ждала, что еще леди Мортон расскажет о ней, утратив всякий интерес к стоявшей передо мной еде.

Болезненно тонкой и густо напудренной рукой леди Мортон указала в мою сторону:

– Разве рецепт этого супа не сохранился в домовой поваренной книге, мисс Трулав? Очень жаль! Я сейчас же прикажу экономке списать его для вас. Ваша мать очень любила это блюдо. Я так полагаю, потому что очень часто улавливала нотки миндаля в ее дыхании.

– Ну… – протянул явно сконфуженный отец. – Она действительно очень любила супы.

И тут я вспомнила, что суп и каша – это единственное, что она могла есть в свои последние дни. Неужели отец не помнит этого? Но даже после этой простой еды ее мучили страшные боли, ведь ее умирающий организм с трудом переваривал даже это.

– Да и вообще то, что мы едим здесь, в Хэзерфилде, готовится в основном по рецептам вашей матери, моей безвременно ушедшей подруги. – Миссис Мортон перевела взгляд с меня снова на отца, вжавшегося в кресло, и, сверля его глазами, которые только и казались живыми на ее каменном лице, продолжала: – Никогда в жизни не встречала такой неутомимой хозяйки! Если бы не эта прискорбная болезнь… она была просто неудержима!

Отец пробормотал какие-то слова благодарности и промокнул рот салфеткой.

Повисла неловкая тишина. Даже поток папиных льстивых комплиментов иссяк. Леди Мортон ведь сама вдова, могла бы и поберечь чувства моего отца! Как же так получилось, что эта женщина была лучшей подругой моей мамы? Ведь они настолько разные: мама – сама мягкость и деликатность, а леди Мортон надменная и откровенно бестактная.

Я перевела взгляд с жестокой хозяйки этого имения на ее молчаливую компаньонку, мисс Поттс, которая почти слилась со своим креслом. А потом на сэра Томаса.

Он опустил вилку. В его усталых глазах вспыхнула искра беспокойства, о нем же свидетельствовали и плотно сжатые челюсти. Я ожидала, что он хотя бы взглядом упрекнет свою сестру за ее очередную бестактность. Но нет!

Он смотрел прямо мне в глаза.

27. Рут

Есть своя, особая красота в одежде, помогающей исправить недостатки фигуры. Она способна превратить дряблую плоть в нечто совершенно иное. Женский торс без одежды – это всего лишь некая студенистая масса разнообразных оттенков. Но женский торс в корсете выглядит упругим и красиво очерченным. Это своего рода броня – вертикальные стержни в зоне живота, диагональные по ребрам, широкие пластинки для поддержки груди, более узкие – для плечевых зон. Эти пластинки закрепляются горизонтально. Корсет – залог горделивой осанки, он как бы ставит на место все безвольно перекосившиеся части тела. Для меня это самый интересный и даже немного загадочный предмет гардероба.

Понимаю, что воспевать одежду по меньшей мере странно. Но я часами сидела в одиночестве, отмеряла и резала китовый ус, обшивала тканью и сшивала полученные кусочки, думая только о работе. И корсет стал для меня почти божеством.

Я научилась многому в тот год, и не только у Билли. Корсет не был совсем мне в новинку – ведь я уже сшила тот, свой, сидя в темноте, еще до рождения Наоми. И много раз, работая, я мысленно спускалась в нашу подвальную спальню и доставала из-под подушки это свое жалкое творение. О, как бы я его сейчас переделала! Металлические петельки, спиральные стальные спицы, лента в крупный рубчик для шнуровки и саржа для самого корсета. Но с этим придется подождать. Над всеми нами висела зловещая тень недремлющего капитана, так что я не решалась стянуть даже ниточку.

Оставалось только мечтательно вздыхать по ночам, и иногда казалось, что мой корсет под подушкой тоже вздыхает.

Мои корсеты пользовались спросом. Дамы были очень довольны – ведь теперь можно было заказывать все сразу. Не могу сказать, что эта работа давалась мне намного легче, но она позволяла сбегать из чердачной мастерской хотя бы на несколько дней в неделю. Так что я должна быть благодарна силам небесным за возможность заниматься ею.

На чердаке, где не было ни отопления, ни ковров, зимой было очень холодно. А озябшими негнущимися пальцами делать тонкую работу почти невозможно. Но хуже всего было, выпив чашку чая на кухне, опять возвращаться на холодный чердак. Даже Нелл украдкой плакала, взбираясь по лестнице.

Той зимой мне исполнилось пятнадцать. В один из зимних дней я сидела в своем алькове за занавеской и расшивала нитью с перламутровым отливом очередной корсет. Я тянула время, как могла, потому что, закончив работу над ним, мне предстояло снова мерзнуть на чердаке.

Я добавила цветочек там, завитушку здесь, лишь бы подольше оставаться в тепле.

И тут звякнул дверной колокольчик. Я даже не пошевелилась. Миссис Метьярд и Кейт находились в торговом зале. Клиентками они занимались сами.

– Моя дочь выходит замуж, – произнес звучный властный голос, принадлежащий явно женщине зрелых лет. – В новом году, в день ее шестнадцатилетия.

Метьярды наперебой принялись осыпать посетительницу дежурными поздравлениями. Я закрепила очередной цветочек узелком и туго затянула его. Ну вот, опять приданое невесты. Боже, как я ненавижу эти подвенечные платья!

Я продолжила обрезать ниточки и закреплять узелки, не обращая внимания на разговор в торговом зале. Но вдруг кое-что привлекло мое внимание, и я замерла.

– Мне нужны наряды из самых лучших материалов. Цена не имеет значения. Я буду выбирать только из самого лучшего.

Надменная, избалованная… Таких девушек пруд пруди. Но почему от этого голоса у меня мороз по коже?

За занавеской мать молодой посетительницы снова откашлялась:

– Дорогая, ты ведь понимаешь, что платить за это придется твоему отцу, а не мистеру Грину?

– Ну и что? Я потом верну ему эти деньги! Из того, что мой муж даст мне на булавки, ты же знаешь, мама!

– Жених моей дочери занимает высокое положение в обществе и баснословно богат. Надеюсь, вы в курсе! – самодовольно пояснила мать девушки.

– Да-да, конечно, – не менее самодовольно парировала миссис Метьярд. – Я имела честь шить наряды для первой миссис Грин.

Я улыбнулась. Мне очень редко приходилось мысленно вставать на сторону миссис Метьярд, но тут я не могла не признать, что она ответила этой зазнайке весьма достойно. И все же в голосах этих клиенток было нечто, что настораживало и волновало. Мне было не по себе от них. Особенно от этой девушки. Почему ее голос кажется мне знакомым?

– Бывшая жена мистера Грина одевалась крайне безвкусно, – ответила девушка, разворачивая очередной отрез ткани. Очевидно, она и не думала сдаваться и была настроена продолжать эту словесную пикировку. – Я намерена затмить ее. Чтобы все просто забыли о ней. Но платье будет зеленым. И даже не предлагайте мне другие цвета.

– Как мило, – обратилась миссис Метьярд к матери девушки. – Ваша дочь хочет выйти замуж в платье того цвета, что полностью соответствует фамилии ее жениха! [29] Я сама в свое время вышла замуж за военного в алом мундире. И долгие годы весь мой гардероб был исключительно этого цвета.

– Но рядом с алым цвет лица кажется слишком бледным!

– Вы совершенно правы, миссис Ордакл.

Что?! Земля так и уплыла у меня из-под ног. Розалинда Ордакл! Та самая ненавистная одноклассница!

А если она меня увидит? Исхудавшую, почти сироту, зарабатывающую тяжким трудом свой хлеб. Три года назад она относилась ко мне с презрением. Что же она скажет теперь? Да я лучше умру, чем покажусь ей в таком виде.

– Моя дочь тоже собирается замуж, – сказала миссис Метьярд. – Они с женихом сейчас как раз выбирают дату.

Миссис Метьярд наступила мне прямо на больную мозоль. Но, конечно, не нарочно, она ведь ничего не подозревает. А я тут же представила себе эту картину: Розалинда и Кейт, две невесты, все в белом, с флердоранжем в волосах. И обе смеются надо мной.

– Полагаю, у людей вашего положения все совсем иначе, – продолжала язвить миссис Ордакл. – Вашей дочери придется выбирать для свадьбы такой день, когда благородные леди не нуждаются в ее услугах. А после свадьбы вы лишитесь двух умелых ручек – ощутимая потеря для вашего маленького магазина!

И тут миссис Метьярд проявила неслыханную выдержку и ответила крайне вежливо:

– О, вы, безусловно, правы! Но мы с вами своего рода друзья по несчастью, мадам. Вам тоже будет очень одиноко, когда ваша дочь выйдет замуж.

– Да, – почему-то не совсем уверенно ответила миссис Ордакл.

– Мама, иди сюда и посмотри вот на это!

Какое гадкое притворство! «Зеленый, и только зеленый!»

Я сидела на своем маленьком стульчике, и гнев закипал во мне все больше по мере того, как Розалинда пополняла список заказываемых вещей: зеленые перчатки, зеленые зонтики. Изумрудный, хаки, нежный мятный муслин. Ух, я бы ей такой зеленый показала! Да я бы утопила ее в этой зелени!

И вдруг я вспомнила тот ужасный звук – треск моего корсета под ногами Розалинды Ордакл. Мой корсет жаждал мести.

Зеленые перья, зеленые ленты.

– Это будет очень крупный заказ, вы понимаете? Вашим работницам придется шить круглые сутки!

Медленно мое лицо расплылось в улыбке. Без моего стежка не обойдется ни одно платье Розалинды. Я оплету ее своей нитью, как паук опутывает паутиной свою жертву.

Работать сутки напролет? Да не впервой! Пусть я упаду замертво, но не упущу возможности поквитаться с ней.

– Все запомнят тебя, Розалинда, – прошептала я. – Уж это я тебе обещаю. Все только и будут говорить что о новой миссис Грин.

* * *

Оказывается, планы строила не я одна.

В ту ночь Мим ворочалась без сна, не давая мне покоя. При каждом ее движении солома впивалась мне в бока.

– Не вертись, пожалуйста! Я не могу заснуть!

– В таком холоде все равно не заснешь.

Она была права. Мои руки и ноги, кажется, были уже отморожены. Пальцы болели и чесались. Издалека донесся рев гудка – значит, на реке, на берегу которой когда-то был мой дом, туман.

В подвале тоже стоял туман от нашего дыхания, клубившегося в стылом воздухе. Дейзи храпела, и струйки пара вырывались из ее ноздрей, словно ее покидала душа.

– Но близняшки-то как-то заснули!

– Они не чувствуют холода, – ответила Мим. – У них ледяные сердца!

Я лежала на спине и прислушивалась к завываниям ветра. Сегодня ночью он дул особенно яростно. Отморозишь и щеки в два счета! Как же мне жаль тех бедняг на реке, что стынут сейчас на ветру!

Крак-крак – тихо, но настойчиво подавал голос из-под подушки мой корсет, словно пел мне колыбельную. И говорилось в ней о мести, о силе духа и отстаивании своей чести. Я слушала, и мои веки понемногу тяжелели, и я начала проваливаться в сон.

– Я сбегу. Очень скоро!

Услышав шепот Мим, я открыла глаза.

– Это как?!

– Уйду. Сбегу из этого ада. Я уже все придумала, только жду подходящего момента.

Она часто говорила мне, что хочет сбежать и искать маму. И я тоже часто представляла Мим с мамой на борту огромного корабля, медленно бороздящего океанские волны в сторону Африки, с ее жарой и пустынями. В своих мечтах я ликовала из-за победы Мим. Но только не сейчас, под зловещие нашептывания корсета под головой.

– Почему, Мим?

– Почему?! – Белки глаз Мим сверкнули в темноте. – И ты можешь вот так лежать здесь, едва не помирая от холода, и спрашивать почему?

– Нет… Я имела в виду… Почему именно сейчас? Ведь на улице так мокро и холодно… Скоро наверняка выпадет снег. Может, лучше дождаться лета?

– Нет-нет! Летом темнеет очень поздно, и на улице даже ночью бродят люди. А вот зимой никто по сторонам не смотрит. Поднимут воротник и идут себе дальше.

– Но у тебя-то нет воротника, – пыталась я образумить Мим. – Даже тоненького плаща нет!

– Ну и что? Я готова мерзнуть – лишь бы только найти маму.

Я съежилась, представив Мим на улице под снегом в легком платьице. У нашей школы на улице сидел нищий с обрубками вместо ног. Девочки сплетничали, что ступни ему «откусил мороз». Я тогда так и представила его себе: с огромной алчной зубастой пастью. Что страшнее – адский холод или комната капитана?

– Мим, – зашептала я, – не торопись, подумай хорошенько! Я понимаю, сейчас тяжело, но тебе совсем скоро исполнится двадцать один. И ты станешь уже не бесправным подростком, а полноправным взрослым человеком. И сможешь спокойно уйти отсюда при свете дня, никто не будет вправе остановить тебя.

Мим усмехнулась:

– Ты что, правда так думаешь? Что она вот так просто отпустит нас? Да брось ты, Рут, не говори глупостей! Кейт она отпустила?

– Ну это же совсем другое! Они же мать и дочь! Но ты-то… – Я осеклась. А все ли я знаю? Ведь я здесь всего-то полтора года. И тут мне пришла в голову еще одна шокирующая мысль: Нелл уже наверняка больше, чем двадцать один, но она все еще здесь!

– Бежим вместе! – прошептала Мим.

В колючие объятия этого холодного ветра? Но, несмотря на его жуткие завывания, мне вдруг действительно захотелось сбежать вместе с Мим. Ради нее же самой! Ее отчаянная смелость передавалась и мне. Начать жизнь с чистого листа рука об руку с настоящей подругой. Не об этом ли я мечтала?

Если я останусь здесь, моя жизнь будет только ужаснее с каждым днем. Да, здесь со мной останутся Нелл и Билли, но они не такие, как Мим. Они не видят дальше своего носа. Для них существует только ателье Метьярдов и Оакгейт. Мим доберется до Лондона. И, может быть, даже до Африки…

Мы с ней могли бы построить жизнь, где главной была бы наша дружба.

Но как же я сбегу отсюда? Ведь мама подписала какой-то документ. Как же я смогу бросить ее, подвести и уехать за счастьем в чужую страну? К тому же потрескивание корсета под моей подушкой напоминало еще и о предстоящей сладкой мести. Я просто не могу упустить шанс отомстить Розалинде. Нет, сейчас я точно не могу бежать вместе с Мим.

– Ты же знаешь, что я не могу уйти отсюда. Эта карга сразу посадит мою маму в долговую тюрьму.

– Если она найдет твою мать! От нее ведь так и не было весточки?

– Нет, – с грустью ответила я.

– Вот видишь…

Здравый смысл подсказывал, что моей мамы, скорее всего, уже нет в живых, но мне так не хотелось верить в это. Ведь если это сделаю, то буду вынуждена признать, что осталась сиротой… А ведь я потеряла уже стольких дорогих мне людей… Нет, я должна думать, что она жива!

– Мим, ты так отчаянно веришь, что твоя мама все еще в Лондоне… Почему ты не можешь так же верить в то, что и моя мама жива? – добавила я слегка дрожащим голосом.

Мим долго молчала. Потом всхлипнула и взяла меня за руку:

– Ты права. Прости. Но знаешь… Мне просто было бы легче сбежать вместе с тобой.

– Я знаю. Но если я останусь, то смогу помочь тебе. Отвлечь их внимание, чтобы ты успела уйти как можно дальше. Сегодня миссис Метьярд обмолвилась о том, что Кейт и Билли выбирают день для свадьбы. Если и планировать твой побег, то как раз на этот день, разве нет? Будет много суматохи, понимаешь?

– Да! – сжала мою руку Мим. – Я убегу именно в этот день!

Мы больше не разговаривали. Я лежала молча и смотрела в потолок, понимая, что уснуть в эту ночь теперь уже точно не смогу. В день свадьбы Кейт я разом потеряю все то немногое светлое, что есть в моей жизни. Разве мыслимо ателье Метьярдов без ужасного чая Мим, веселого посвистывания Билли, небесно-голубого платья Кейт?

В противоположном углу подвала Нелл вскрикнула во сне. Я повернулась на бок и снова услышала тихое потрескивание корсета, чередующееся с легким побрякиванием рыбки Мим.

28. Доротея

В эти дни я часто думала о леди Мортон. По правилам хорошего тона мы должны тоже пригласить ее к себе, хотя, полагаю, она отказалась бы под каким-нибудь благовидным предлогом. Как представлю это наштукатуренное лицо на пороге нашего дома… Жуть! Да после нее пудру неделями из всех углов выметать! У меня нет ни малейшего желания принимать ее у себя. Как и неотвязную миссис Пирс.

Папа однажды сказал мне, что, когда мама перешла в католицизм, все приличное общество отвернулось от него. Именно этим я объясняла себе отсутствие у нас друзей семьи, интересующихся моим воспитанием, а также то печальное обстоятельство, что моему бедному папе приходится довольствоваться вниманием миссис Пирс. Но теперь у меня возникли сомнения.

Леди Мортон вполне уважительно отзывалась о маме. Тем более, у Мортонов в роду тоже есть католики, поэтому неодобрение с ее стороны было бы по меньшей мере лицемерием. Чем дольше я размышляю надо всем, что увидела в усадьбе Хэзерфилд, – за обедом, а потом и за послеобеденным чаем, – тем больше убеждаюсь в том, что миссис Мортон перестала навещать нас по какой-то другой причине. А именно потому, что не любит моего папу.

Мама дружила с леди Мортон. Просматривая то немногое, что осталось из маминых вещей – и прежде всего карандашные наброски, засушенные цветы и маленькие носовые платочки с незаконченной вышивкой, – я наткнулась и на стопку писем и записочек, адресованных маме и подписанных «Ваша любящая Дж. М.».

И я точно помню, что, когда была совсем маленькой, леди Мортон часто приезжала к нам. Так что она не могла вот так просто взять и бросить нас, как убеждает меня папа. Но тем не менее она так ни разу и не приехала после смерти мамы.

Разве все это не странно? Болезнь болезнью, но можно было хотя бы иногда писать. Хоть что-нибудь. Не может женщина – тем более бездетная – похоронить любимую подругу, а потом совершенно не интересоваться ее единственной маленькой дочерью. Для этого должна быть какая-то очень веская причина. И я почти уверена, что этой причиной является папа.

Папа всячески лебезил перед ней, но все же у меня из головы не идет то ядовитое выражение лица, с которым леди Мортон говорила о «прискорбной болезни» мамы. Такое впечатление, что она винила его в недостаточной заботе о своей жене.

Вчера вечером, готовясь ко сну, я решила расспросить Тильду. В ночной рубашке я сидела перед трюмо, на котором стоял канделябр с двумя толстыми свечами, а Тильда расчесывала серебряным гребнем мои распущенные по плечам волосы, прежде чем заплести их на ночь в косы.

– Тильда! – начала я, глядя на ее отражение в зеркале. – Ты ведь уже работала у нас, когда умирала моя мама?

Тильда застыла с расческой в руках:

– Да, мисс! Я тогда работала на кухне.

– Точно! Теперь я припоминаю. Ненамного старше меня.

– Я думаю… Да, думаю, мне было примерно четырнадцать, мисс.

Да, мне тогда было семь, а ей четырнадцать. Я была еще совсем ребенком и многое не понимала, но Тильда… В четырнадцать лет она могла понять и запомнить уже гораздо больше.

– А ты что-нибудь помнишь, Тильда? Как умирала мама?

Рука Тильды дрогнула, больно дернув меня за волосы.

– Я мало что помню, мисс! Это было очень печально, конечно! Но я тогда целыми днями мыла посуду на кухне. Так что вы, скорее всего, помните больше, чем я, мисс!

А что я сама помню? Неудержимая рвота. Слабое кровообращение. Я часто сидела рядом с мамой, сжимая в ладонях ее ледяные пальцы, и дышала на них, пытаясь хоть как-то согреть.

– В этом и дело. Конечно, я ухаживала за ней, насколько могла в силу возраста. Но даже сейчас я не вполне понимаю, от какой именно болезни она умерла. А что говорили у вас на кухне?

– Это была какая-то… смертельная болезнь…

Тильда разделила мои волосы на пряди и начала заплетать их в косы. Она смотрела на свои руки, избегая встречаться со мною взглядом.

– Но что же это была за болезнь? Ведь кто-то из слуг видел, что именно написал доктор в заключении о смерти?

– О, этого я не знаю, мисс!

– И что, вскрытия тоже не было?

Тильда довольно сильно потянула меня за косу.

– Нет. Ведь ее лечил доктор Армстронг. Он был близким другом вашего отца. И часто навещал вашу маму. До самой ее кончины.

Я очень настороженно отношусь к доктору Армстронгу. Он, как мне кажется, какой-то небрежный, невнимательный, словно занимается врачеванием по принуждению, а не по зову сердца. И я думаю, что так оно и есть, потому что неоднократно слышала, как он говорил папе, что жалеет, что не стал военным.

Может, в этом причина неприязни леди Мортон? Возможно, она полагает, что ему нужно было обратиться к более компетентным врачам. Но папа, естественно, обратился к другу.

Тильда просто не может не знать больше, чем она говорит. Слуги сплетничают. Это у них в крови.

– Я вот о чем беспокоюсь. – Я попыталась зайти с другой стороны. – Мне уже почти столько, сколько было маме, когда она умерла. А вдруг это передается по наследству? Мне просто необходимо знать, на какие симптомы обращать внимание!

В свете свечей я видела, что Тильда снова забеспокоилась и выпустила прядь моих волос из рук.

– Что вы такое говорите? Вы просто пышете здоровьем!

– Я уверена, что это комплимент с твоей стороны.

– Ну я имею в виду… То есть я хотела сказать… Понимаете, у вашей мамы был всегда такой странный блеск в глазах… И щеки были всегда красные. Такие женщины редко живут долго.

– Так ты думаешь, что это была чахотка?

Тильда успокоилась, и ее руки снова работали ловко.

– Может быть, но не знаю точно. Я же не врач.

– Она не кашляла, – мучительно вспоминала я. – Скорее всего, это было что-то похожее на острый гастрит.

– Вам лучше знать, мисс.

Какое-то время мы молчали. Я смотрела на свое отражение в зеркале, слегка подрагивающее в свете этих больших свечей, и все пыталась отыскать в своем лице черты мамы. Но я не очень похожа на нее… Ни лицом, ни формой черепа. Но вот по темпераменту мы с ней очень близки. У нее всегда была тысяча дел, которые она делала одновременно. И так до…

– Может быть, попросить папу показать мне свидетельство о ее смерти?

– На вашем месте я бы не стала, – быстро ответила Тильда.

И она права. Только зря расстраивать папу. Он на самом деле не так уж силен духом. У него настоящее отвращение ко всему, что связано с болезнью и смертью. Я почти не отходила от мамы до самого последнего ее вздоха. Спала с ней в одной комнате. А папа лишь появлялся иногда на пороге и осторожно заглядывал к нам.

Скорее всего, это его поведение – еще одна из причин, по которой леди Мортон перестала навещать нас. Тому, кто не знает папу так, как знаю его я, подобное поведение наверняка покажется трусостью или даже жестокосердием.

Я почувствовала боль в висках.

– Довольно, Тильда! Ты сегодня слишком туго заплела косы.

– Простите, мисс!

Тильда подала мне ночной чепец:

– Будут ли еще поручения?

– Нет. Спокойной ночи!

Тильда сделала небольшой реверанс и удалилась.

Без сомнения, она знает больше, чем рассказала мне. У нее очень большая и хорошо развитая зона скрытности, что не могло ускользнуть от моих наблюдательных глаз. Но она ни в чем не виновата. Люди далеко не всегда скрывают какие-то факты из злого умысла. Возможно, она просто не хочет расстраивать меня подробностями мучительной кончины моей матери. И даже если леди Мортон и мой папа действительно ссорились, Тильда вряд ли когда-нибудь расскажет мне об этом.

И все равно мне как-то не по себе. Неприятно уже от одной мысли о том, что, возможно, леди Мортон так или иначе винит папу в смерти мамы.

Но я заметила, что горе порой очень искажает видение реальности. Оно заставляет человека верить во всякие немыслимые и нелогичные вещи.

Вот та же Рут Баттэрхэм. Ее мозг с таким трудом справляется со всем тем ужасом и горем, выпавшими на ее долю, что рисует ей просто безумные картины – и ведь она всерьез верит в них!

Взять, к примеру, то, как она решила отомстить той, что так обидела ее в детстве. Какие-то детские фантазии! Это несерьезно, даже для ее шестнадцати лет!

Рут может продолжать наслаждаться своими бреднями сколько хочет, но меня она не проведет – ведь я уже обмерила ее голову! Она принимает меня за доверчивую дурочку – но я простила ее за это. В конце концов, пострадавшая здесь явно не я.

Это Рут должна признаться и покаяться в своих грехах.

День суда над ней все ближе. Нельзя терять ни минуты – нужно спасать ее душу! Нужно очистить ее покаянием перед тем, как она предстанет перед Господом.

Сколько ж можно лгать самой себе?

29. Рут

Кейт сняла все необходимые мерки, составила огромный список того, что нам надо будет сшить для Розалинды Ордакл. Пожалуй, этот заказ станет первым, над которым я буду работать с удовольствием.

Для лифа своего свадебного платья Розалинда выбрала ткань оттенка болотной тины. От одного взгляда на этот жуткий цвет начинало тошнить. Трудно выбрать что-то хуже, даже если очень постараться.

Я как можно сильнее сжала в кулаке планки из китового уса, которые обстрогала для корсета Розалинды. Мне казалось, что они слегка потрескивают в моих руках, словно я держу их у самого камина. Я уже знала, как ей отомщу. Знала задолго до того, как сделала первый стежок.

На столе, справа от наполовину готового корсета Розалинды, лежал мой собственный, стоивший мне многих усилий и бессонных ночей после того, как моя одноклассница так жестоко обошлась с ним. Она назвала его ненадежным и непрочным, но теперь она сполна почувствует его силу! Он так же крепок, как моя ненависть к Розалинде Ордакл!

Нежно и аккуратно я расправила свой корсет. Он показался мне таким маленьким! Я заметно выросла с тех пор, как этот корсет перестал сжимать меня в своих крепких объятиях. Теперь ему пришло время обхватить другое тело. И сгубить его!

Я вырезала из своего корсета маленький квадратик – небольшой кусок той самой коричневой ткани, что с любовью прятала под половицей. Прошлась пальцем по его краям, ощущая приятную мягкость нитей, поднесла к губам и поцеловала его. А потом поместила этот кусочек ткани в корсет Розалинды, между зеленой тканью и подкладкой. Придет время, и эта секретная черная метка займет место прямо у ее сердца.

После того как я это сделала, незаконченный корсет, казалось, ожил. Возможно, это была всего лишь игра света, но мне почудилось, что его планки начали слегка двигаться, словно при дыхании: вдох-выдох, вдох-выдох…

– Где она?! Где эта девка?!

Не успела я и глазом моргнуть, как занавеска цвета спелого баклажана резко раздвинулась – и передо мной выросла миссис Метьярд.

– Я отойду в туалет, Баттэрхэм. Ты отвечаешь за торговый зал!

– Но…

– Никаких но! – прогремела она.

Вздохнув, я отодвинула в сторону планки, обшитые тканью болотного цвета. Зато глаза хоть немного отдохнут!

Миссис Метьярд быстро исчезла. Я с опаской вышла из своего закутка и осторожно ступила на кремовый ковер. За окном была мрачная зима, но в торговом зале все сверкало и блестело. И вот я стою не перед, а за этой красивой блестящей витриной, в свете блестящих канделябров. Я – хозяйка всего этого великолепия. Пусть только на пару мгновений. Разноцветные перья, легкая тафта, ладанки, шелка… – все это мое и только мое!

Но нет! Уже нет…

В следующую секунду я увидела у окна Билли. Он надевал свою кепку. Волосы его были взъерошены больше обычного, словно он несколько раз подряд провел по ним рукой спереди назад. Мое сердце часто забилось…

– Добрый день, Рут! Ты… наверняка слышала все, о чем мы тут говорили.

Я достала из-под прилавка ленточку и начала усердно разглаживать ее, пытаясь скрыть волнение.

– О чем именно?

– Мы с миссис Метьярд говорили о свадьбе. Она, в конце концов, состоится. Первое оглашение в церкви уже в следующее воскресенье.

Слава богу, мои ладони были под прилавком и он не увидел, как они задрожали.

Билли, оказывается, был уже давно здесь, в двух шагах от меня – а я в это время так погрузилась в размышления о мести Розалинде Ордакл, что даже не слышала его голоса!

Может быть, я вообще слышу его в последний раз. Став мужем Кейт, он вряд ли будет часто появляться здесь. Он станет проводить время дома, в своем уютном гнездышке, с Кейт и их голубоглазыми малютками. Теперь Билли будет заботиться о них, а не вызволять в очередной раз меня или Нелл из угольной ямы. Я потеряю еще одного близкого друга.

– Э… Ты ничего не хочешь мне сказать? – Его бездонные голубые глаза смотрели прямо в мои.

– Я… – Боже, что я несу! Сейчас самый неподходящий момент говорить о себе! Надо как-то показать ему, что я думаю о его чувствах, а не о своих. – Думаю, это большое облегчение для вас обоих. Что ты чувствуешь сейчас?

Билли цокнул языком:

– Ну… не стану врать. Я очень волнуюсь, конечно. Но я очень счастлив.

Мне было одновременно и радостно, и больно слышать это. Возможно, в глубине души он это понимал. Или прочитал по выражению моего лица. Так или иначе, он быстро сменил тему:

– Ты тут, наверное, пашешь как вол, раз даже не слышала наш разговор. Очередной корсет, да? У тебя прекрасно получается, это все говорят. Даже намного лучше, чем у меня в свое время. Можно мне войти в твой закуток и посмотреть?

Я зарделась от смущения:

– Лучше не надо… Этот еще не готов.

– Ну, шедевры не создаются быстро. Это новомодный, из двух половинок [30], да?

– О нет-нет! Только не для этой девушки! Ей будут помогать одеваться сразу несколько служанок. Так что это цельный корсет на планках, обшитых замшей. Обхват его всего двенадцать дюймов, хотя он все равно кажется каким-то громоздким. Она, наверное, упадет в обморок, когда ее зашнуруют. Он приклеит ее живот к позвоночнику!

О, как бы я хотела увидеть это! Розалинда, еле дышащая в моем корсете! Раздавленная в его тисках. Но это будет только начало! Моя настоящая месть намного страшнее!

– Ох уж эти модные веяния! – подмигнул Билли. – Она, небось, и косточек туда хочет как можно больше, да?

– Ее корсет, – сказала я честно, – самое настоящее кладбище.

Билли рассмеялся. Если бы он знал о моей мести, ему бы стало не смешно…

Я бросила взгляд в сторону переговорной трубы. Но мы стояли достаточно далеко от нее. Там, наверху, нас не слышат.

– Это так странно… – тихо проговорила я. – Всего месяц… просто в голове не укладывается…

– Что? Что я женюсь на Кейт?

О нет! Саму свадьбу я представляла очень хорошо (хотя от этого мне становилось совсем грустно), но ведь после всех этих объятий и поцелуев начнутся будни совместной жизни. И я не знаю, как они станут ладить друг с другом.

– Вы с Кейт… Такие разные…

– Да, разные. Но для брака, для семьи это скорее хорошо. Знаешь, Рут… Кейт совсем не похожа на свою мать. Иногда мне кажется, что ты думаешь о ней хуже, чем она есть на самом деле.

Я молчала и с деланой увлеченностью разглядывала образцы цветных лент. Меня так и подмывало рассказать ему о том, как она била меня кочергой. Но зачем? Они уже помолвлены, и все уже решено.

– Может быть, я сделаю для нее корсет, – пробормотала я. – Как прощальный подарок…

– О, отличная идея! Она будет очень рада!

Святая простота! Он подумал, что я серьезно! Я позволила себе улыбнуться.

Нет, Билли! Корсет из моих рук ей точно радости не принесет!

30. Доротея

В последнее время я умудряюсь появляться в Оакгейтской тюрьме именно тогда, когда там что-то происходит.

Вот и в этот раз, когда моя коляска подъехала к воротам, никто не вышел нам навстречу. Кучеру пришлось сойти с козел и искать кого-нибудь, кто помог бы ему открыть створки. Я тоже вышла из коляски. Слава богу, в этот день не было дождя, и из-за облаков то и дело проглядывало солнце. Две наши гнедые кобылы стояли, опустив голову и помахивая хвостом.

Наконец Греймарш вернулся с каким-то детиной. У того был крючковатый нос и довольно плоское лицо. Он сильным рывком открыл ворота и тут же вознамерился удалиться. Но я окликнула его:

– Ворота необходимо охранять круглосуточно. Ты куда это собрался?

– Извините, мадам! – весьма флегматично ответил он таким тоном, что было понятно: ему плевать, и он просто хочет, чтобы я поскорее отстала от него. У парня был довольно узкий лоб, что выдает человека, что называется, недалекого и весьма бесцеремонного.

– Что здесь происходит? Объясни сейчас же! Я член правления тюрьмы, ты обязан подчиняться мне!

– Отлично! Тогда вы, может быть, сможете хоть что-то сделать…

Только пройдя через ворота и попав во внутренний двор тюрьмы, я наконец поняла, о чем он говорит.

Вокруг не было никого: ни заключенных, ни надзирателей. Двор выглядел грязным, здесь явно давно не подметали.

Войдя в здание, я обнаружила, что и на подоконниках осел толстый слой пыли.

В воздухе стоял едкий запах уксуса и еще чего-то, горелого, словно здесь прижигали раны. Я испугалась, решив, что заключенные опять пытались устроить беспорядки. Но потом этот запах показался мне до боли знакомым… Боже, это же камфорное масло! Этот запах прочно ассоциировался у меня с той комнатой, где угасала моя мама.

– Мисс Трулав!

Навстречу мне шла запыхавшаяся словоохотливая миссис Дженкинс. Щеки ее алели от волнения и нетерпения все мне рассказать.

– Вы никогда в жизни не догадаетесь, что у нас тут произошло! У нас тут настоящий мор!

– Мор?!

Она быстро закивала:

– Да-да, именно! Язвы по всему телу, диарея… Женщин косит одну за другой!

Мне стало не по себе. Я быстро вынула свой надушенный бергамотом платочек и прикрыла им нос.

– Умершие есть?

– Нет! – ответила миссис Дженкинс, как мне показалось, слегка разочарованно. – Не все женщины заболели. Ваша Рут Баттэрхэм, например, совершенно здорова.

Почему-то меня это совсем не удивило.

– Я могу отвести вас к ней, но к другим, уж простите, не поведу. Не могу допустить, чтобы вы заразились.

Я запыхалась, пока мы шли по лестнице, и где-то под ребрами у меня начало покалывать. Слава богу, миссис Дженкинс меня ни о чем не спрашивала. Она сама трещала без умолку и была рада, что у нее хоть ненадолго появилась слушательница.

Похоже, все началось в тот день, когда одна из женщин упала в обморок во время работы в прачечной. На это мало кто обратил внимание, потому что стирка – достаточно тяжелый труд, к тому же в прачечной всегда очень жарко и сыро, и чем жарче становилось на улице, тем чаще женщины падали при стирке в обморок.

Но эта заключенная не смогла встать на ноги, даже когда пришла в себя. Главная надзирательница обнаружила странную сыпь у нее на теле. Пока ждали врача, еще три женщины потеряли сознание.

– Мы просто в панике! – продолжала разгоряченная миссис Дженкинс. – Мы стираем дважды в неделю, и в стирке задействовано больше половины заключенных! Слава богу, что никто из надзирательниц не заразился!

Я схватила ее за руку:

– Как вы сказали? Заболевают только заключенные? Точно? Никто из надзирательниц не чувствует недомогания?

– Нет! – ответила она. – Просто удивительно!

Мы дошли до камеры Рут. Казалось, что зараза обступает меня со всех сторон, хотя все смотровые окошки были закрыты.

Дрожа от страха, я вошла к Рут. Та сидела у окна и теребила вонючую паклю. Затхлый запах сливался с резкими запахами уксуса и камфорного масла. Даже мой надушенный платочек не помогал.

Я закашлялась.

Рут подняла на меня глаза:

– Мисс! Я не думала, что вы придете. У нас ведь тут настоящий лазарет…

– Я не знала об этом. Рут, пожалуйста, убери веревку, я не могу на нее смотреть! Разве тебя не перевели на шитье?

Вздрогнув, Рут отодвинула от себя кучу разобранной на волокна пакли и отряхнула руки. Черные маленькие ворсинки взметнулись вверх, словно пылинки сажи.

– Да, я шила до тех пор, пока мы не закончили с постельным бельем. Но сейчас… Нам нельзя работать вместе с другими заключенными, чтобы не заразиться.

Мне показалось, или уголки ее глаз слегка дрогнули? Не произнесла ли она слово «заразиться» с легкой иронией, словно зная, что…

Нет, это просто мои нервы шалят. И придет же в голову такая чушь!

– И как тебе это? – спросила я, держась подальше от Рут. – Как тебе снова работать иглой? Насколько я поняла, желания заняться шитьем у тебя не было.

– Ну я привыкла шить, даже когда мне этого не хочется. Так что мне все равно.

Она сложила руки на груди. Грязные черные пальцы. Обломанные ногти. И я снова вспомнила все то, что она рассказывала мне. Всю ту ненависть, с которой она говорила о Розалинде Ордакл. Может быть, она и ко всем женщинам, заключенным в этой тюрьме, относится с такой же ненавистью? И поэтому попыталась…

Ну и дура же я, доверчивая и наивная глупышка!

– А о чем ты думала, когда шила постельное белье для других заключенных? – выпалила я. – Надеюсь, это были благочестивые мысли?

Она слегка склонила голову набок, отчего шея ее напряглась:

– А вы-то как думаете?

У меня от страха опять побежали мурашки по спине. Глупая Дотти, ты снова попалась! Она ведь ждала этого вопроса! Она все это время лжет, чтобы поиздеваться надо мной. И над испуганным выражением моего лица в те моменты, когда я слепо верю ей. Грош цена моим исследованиям, если я буду вот так доверять ее лживым россказням.

– Понятия не имею. Я спросила просто из любопытства. Рут, сядь, пожалуйста, на стул. Я бы хотела снять еще кое-какие мерки с твоей головы.

Она покорно уселась, и я принялась снова измерять различные зоны ее головы. Ворсинки пакли запутались в ее волосах, и мне пришлось расчесать ее перед тем, как начать замеры.

Я не могла сосредоточиться, потому что думала о тех женщинах, что сейчас страдают от неизвестной болезни буквально за стеной. Но все же сделала достаточно замеров, чтобы констатировать: ни одна из зон ее черепа не изменилась. Ни на йоту.

Согласно моей теории изменения все-таки должны были произойти. Ну хоть ничтожные. Даже если предположить, что она на самом деле ни разу не ходила к капеллану… Но она же врет мне уже не первый день! Соответственно, зоны, отвечающие за низменные качества, должны были увеличиться, а за нравственные – наоборот, уменьшиться.

Или все мои теории и выеденного яйца не стоят…

– Вы сегодня такая молчаливая… – заметила Рут. – Что-то не так с моей головой?

Я сложила краниометр.

– Нет-нет, все хорошо. Ты сама как себя чувствуешь? Я просто очень обеспокоена этой вспышкой болезни в тюрьме. И я бы очень не хотела, чтобы и ты заразилась.

– Вы так добры, мисс. Но меня зараза не пугает совсем. Лучше мне заболеть и умереть от нее. Все же не виселица…

– Ну, та болезнь, что у вас сейчас распространилась, не смертельная. От нее не умер никто из заключенных нашей тюрьмы, – уточнила я.

Рут не мигая смотрела на свои дрожащие перепачканные руки.

– Нет. Никто не умер. Пока.

31. Рут

Следующие несколько дней я провела в мастерской на чердаке и чувствовала себя как-то странно. Мы шили часами в атмосфере напряженного ожидания, пытаясь по обрывкам фраз и прочим мельчайшим признакам догадаться, какие же изменения нас ждут. Миссис Метьярд часто перешептывалась по поводу «холодных закусок» или говорила Кейт: «Работницы справятся с этим, надо только приодеть их». Она улыбалась, но в ее улыбке сквозило раздражение. Миссис Метьярд не радовала предстоящая свадьба Кейт, она ее злила.

Сама Кейт стала раздражительной и нервной, движения ее приобрели резкость и угловатость, а приказания она отдавала как-то рассеянно. Но я заметила и другие изменения: она стала красивее и человечнее.

Как же я ненавидела ее.

Мы потихоньку перешептывались за шитьем, когда миссис Метьярд была внизу, в торговом зале. До первого оглашения предстоящей свадьбы оставалось уже меньше недели. Мы с Мим сидели дальше всех от двери, чуть поодаль от близняшек и Нелл. Частенько мы соприкасались головами, работая над нижними юбками, в которые надо было для придания им нужной формы вшивать конский волос.

– Они решили устроить праздничный ужин, – прошептала я Мим, указывая глазами на Кейт. – В следующее воскресенье, после церкви.

– Миссис Метьярд ничего не говорила!

– Пока нет. Но скажет. Я все слышала. Они хотят собрать друзей, а мы должны будем подносить им еду.

Мим на миг прекратила шить. Ее рука, на которой не хватало одного пальца, замерла.

– Они будут… заняты.

– Да, им будет не до нас, – понимающе кивнула я.

– Они просто не смогут следить за нами весь вечер.

– Нет. Не смогут.

У меня лопнула мозоль на среднем пальце. Я поднесла его к губам и хотела обсосать свой палец, но запах сукровицы был так ужасен…

Мим бросила мне кусок ткани, и я замотала ранку. Если бы я могла так же обмотать и скрыть от чужих глаз и свое беспокойство! Мои руки стали совсем грубыми, кожа вокруг ногтей воспалилась и кровоточила. И у меня постоянно болела голова. Я не помню, когда это началось, но мне кажется, это совпало с началом моей работы над корсетом Розалинды.

Ненависть к ней разрослась в моей голове, как гигантский нарыв, готовый лопнуть. Неужели эта жажда мести приведет меня к болезни?

– Я сбегу, – еле слышно произнесла Мим, разглаживая очередную нижнюю юбку на конском волосе. Судя по голосу, она была полна решимости. – Я сбегу, когда у них будет званый ужин.

Эти слова больно укололи меня в самое сердце. Да, Мим права, это самый подходящий момент для побега. Но без Мим я буду… как платье без украшавшего его прекрасного банта.

Я снова принялась шить.

– Не рассчитывай на близняшек! И не попадись им на глаза! Если Айви увидит, что ты намерена сбежать, она сразу доложит хозяевам!

– Я сбегу сразу после полуночи, когда гости начнут расходиться.

– Может быть, сказать мистеру Рукеру? – спросила я с сомнением в голосе. Он вызволил меня из угольной ямы, но никогда не спасал из лап «капитана». Неужели я действительно смогу убедить его обмануть свою невесту в этот праздничный для нее день? – Или, может, Нелл? – в задумчивости добавила я.

Мим покачала головой:

– Нет-нет! Не говори никому. Я доверяю только тебе!

– Обещаю!

Она коротко улыбнулась мне. Я вспомнила, как в первый раз увидела ее. Тогда она показалась такой неуверенной в себе и измученной. Помню, как она собиралась позвать миссис Метьярд из торгового зала. Мое сердце сжала тревога.

Мне так хотелось сказать ей, что я люблю ее. Что она – первая и единственная моя подруга. Сказать, что давно простила ее за то, что она подписала тогда ту бумагу, сделавшую меня рабыней Метьярдов.

Но тут Кейт резко подняла голову:

– Мириам! Рут! Перестаньте болтать! Не заставляйте меня звать маму!

До самого конца дня мы не проронили больше ни слова.

* * *

С тех пор как я попала в Оакгейтскую тюрьму, я часто думаю о смерти. О самом моменте смерти, а не о загробной жизни. Меня, скорее всего, повесят. Но виселица – не самая страшная смерть из тех, что я видела.

Иногда я пытаюсь представить, что буду чувствовать в день казни. Вот я просыпаюсь утром, зная, что это – мое последнее утро. Возможно, я стану плакать. Но чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что я буду чувствовать себя так же, как и в день первого оглашения предстоящей свадьбы Кейт и Билли и побега Мим.

То утро выдалось светлым и морозным. Пока мы мылись, в ветвях деревьев без устали пели зарянки. Нам принесли новые платья, в которых мы должны были идти в церковь, а потом прислуживать гостям во время обеда. В платьях не было ничего примечательного: дешевая ткань цвета дорожной пыли. И все равно мне было довольно непривычно надевать его: словно костюм для сцены.

Мы еще не успели выйти – а я уже сбегала в туалет три раза. В доме Метьярдов мне все в этот день казалось зловещим, и даже по пути в церковь какой-то животный страх не покидал меня.

Землю между булыжниками мостовой покрывали белые крупинки льда. Полусгнившие листья и ветки тоже припорошило инеем, словно сахарной пудрой. Все вокруг казалось слишком ярким, и даже пение птиц звучало зловеще.

Я шла рядом с Мим и Нелл, не в силах проронить ни слова. Близняшки вышагивали впереди, а миссис Метьярд и Кейт шли позади нас – мать под руку с дочерью, как всегда. Они должны были позволить нам приходить в церковь на воскресную службу – если бы они этого не делали, пошли бы перетолки, – но они ни на секунду не спускали с нас глаз. Смотрели в оба, чтобы никто из нас не удрал.

А ведь Мим решилась сделать сегодня именно это: сбежать! Меньше чем через двадцать четыре часа она снова будет на этой мостовой. Но уже свободной! Будет спешить в свою новую жизнь!

Мне снова нестерпимо захотелось в туалет.

В церкви было очень много народа и сильно пахло мокрой шерстью. Мы выбрали свободную скамью и уселись на нее, плотно прижавшись друг к другу. В кои-то веки нам нравилось сидеть вот так вместе. Понемногу мы отогрелись.

Прихожане болтали в ожидании начала службы, но мы по-прежнему сидели молча. Кейт расположилась на самом краю скамьи. Она слегка раскраснелась от быстрой ходьбы по улице и сияла, как витражи на окнах церкви. Только от моих внимательных глаз не ускользнуло, что ее нижняя губа подрагивает.

Я дрожала всем телом. Мим плотно прижалась ко мне, но я не видела ее лица, так как она опустила на него вуаль, которая почему-то напоминала мне саван.

И вот наконец началась служба: чтение псалмов, пение церковного хора… Эти знакомые звуки успокоили меня. Мне уже не было так страшно. Сердце мое перестало быстро колотиться в груди. Может быть, я бы и совсем успокоилась… Но тут священник произнес:

– Я оглашаю намерение вступить в брак Кэтрин Марии Метьярд, незамужней девушки из нашего прихода, и Уильяма Рукера, неженатого юноши из прихода Святого Луки. Я спрашиваю в первый раз: если кому-то из вас известны законные препятствия для их брака, вы обязаны заявить об этом сейчас!

Никто не видел и не слышал, как разрывалось от боли и страданий мое сердце, когда я сидела и слушала это оглашение. Может быть, только Господь знал о моих страданиях. Но не сделал ничего, чтобы облегчить их.

Воскресенье никогда не было для нас выходным днем. По возвращении из церкви мы должны были сразу же браться за шитье. Это воскресенье не стало исключением, но сегодня нам дали другую работу. Вместо холодного чердака нас согнали в кухню. Нелл разжигала печь, Мим подметала полы, а мы с близняшками выколачивали ковры.

– Фартуки! – прогремела миссис Метьярд, войдя на кухню. – И колпаки. Только надеть их вы должны после того, как сделаете всю грязную работу. Понятно, Мим? Все должно быть белоснежным!

Она вывалила на стол одежду. Ее квадратный подбородок был напряжен, губы сжаты, отчего морщины вокруг рта казались еще глубже. А глаза, обычно маленькие, словно бусины, были выпученными, как у вытащенной на сушу рыбы. У кого-то я уже однажды видела такое выражение лица… А, точно: у мальчика, чей пони, запряженный в повозку с сеном, испугался и понесся. Так выглядит человек, лошадь которого понесла, и он понимает, что не в силах удержать ее.

Кейт куда-то запропастилась. Думаю, она надевала одно из своих платьев с двадцатидюймовой талией. Никто из нас не знал ничего о ее нарядах: к огромному неудовольствию своей матери, она заказала их в другом магазине мод.

Очень скоро с кухни потянуло теплом, и по дому разлились запахи различных яств. Нам из этого точно ничего не достанется: для гостей готовили жареный бекон, хрустящий белый хлеб, печеный картофель в сухарях с петрушкой, пирог с дичью и кексы с тмином.

Сумерки не заставили себя долго ждать. Не успели мы оглянуться, как солнце уже село, окрасив небо из нежно-голубого в персиково-розовый цвет, а затем в различные оттенки синего, фиолетового и, наконец, серо-черного. В эту игру охотно вступали величественно проплывавшие по небу облака. Тени стали длиннее. Пробили часы в торговом зале. Нам пришло время надеть колпаки.

Как же нелепо и жалко мы выглядели в этих колпаках, с голыми шеями. Ну просто образцовые служанки, приговоренные к гильотине. Мим пристроилась за мной, когда мы разбирали подносы. Она тихонько заправила мне непослушный локон за ухо.

Я знала, что это прощание.

И вот настала моя очередь взойти по парадной лестнице, устланной бордовым ковром, в жилые комнаты Метьярдов. Поднос начал подрагивать в моих руках, когда я снова ощутила эти запахи: ландыша, фиалки, дерева и угля. Они уже никогда не станут для меня приятными и всегда будут возвращать в лапы «капитана», хотя сейчас эта комната и заперта на ключ.

Еду и напитки сервировали в гостиной. Я никогда не была в столь роскошно убранной комнате. Толстые восковые свечи на стенах. Их пламя отражается в зеркалах и на каминной полке цвета темного дерева. На стенах обои: маки на теплом светлом фоне. В комнате стояло несколько столов с мраморными столешницами для еды и напитков и несколько уютных диванчиков для гостей. Кейт расставила повсюду вазы с тепличными цветами. Все было просто великолепно: идеальная сцена в ожидании актеров.

Я стояла у стены за кулисами и теребила портьеру.

И ждала, что один из актеров вот-вот покинет эту сцену.

32. Рут

– Бог однажды подарил нам дитя! Да-да! Розовощекого мальчика. Боже, как давно это было! Но ангелы, увы, забрали младенца к себе на небо. Ах, мое сердце едва не разорвалось от горя! Но как только я увидела Билли, клянусь богом, я тут же сказала мистеру Рукеру: провалиться мне на этом месте! Он так похож на нашего Альфреда!

Приемная мать Билли выглядела совсем не так, как я ее себе представляла. Она была ирландкой – и я тут же подумала, что у Билли действительно было что-то ирландское в манере говорить, хотя и без акцента. Миссис Рукер оказалась довольно полной и такой грузной, что при резких движениях, я думаю, сносила всё и всех вокруг. Она без умолку, активно жестикулируя, рассказывала гостям о своем прекрасном приемном сыне. А мистер Рукер – коренастый, с уже наметившейся лысиной – умильно слушал ее, временами поправляя очки.

– Конечно, когда Билли объявил нам, что хочет жениться на Кейт, мы были очень удивлены. Но, в конце концов, почему бы и нет? Он ни в чем не уступает ей, и даже… – тут миссис Рукер перешла на шепот, – кое в чем превосходит ее. Но это между нами…

Оттуда, где я стояла, подпирая стенку, словно какой-то предмет мебели, все это выглядело как веселое пиршество. Гости пили шампанское, шутили и смеялись. Кейт сияла и была, естественно, королевой этого вечера. Она совсем не походила на ту Кейт, которую я увидела в свой первый день у Метьярдов. Вся ее резкость исчезла. А колье из фальшивых бриллиантов добавляло блеска глазам.

Платье, по поводу которого так негодовала миссис Метьярд, было цвета ночного неба, с серебряной вышивкой. Оно шло к ее темным локонам, перехваченным серебряной лентой. Кейт была ослепительна. Прекрасна от макушки до самых пяток.

И меня снова охватило это тоскливое ощущение, с которым я ничего не могла поделать. Зависть? Нет, это чувство было намного сильнее. Я не просто хотела иметь то, что было у нее. Я хотела быть ею! Если бы я могла поменять местами наши души, то сделала бы это в мгновение ока!

Кейт смущенно подняла глаза на Билли, приподняла свой бокал и улыбнулась ему. В этот момент она казалась непобедимой. Такой ничего не страшно.

Я не привыкла долго стоять на одном месте, поэтому начала тихонько переминаться с ноги на ногу.

Было уже довольно поздно, но гости и не думали расходиться. Один из молодых людей – я его видела в церкви – вдруг заиграл на скрипке. Места для танцев не было, но гости с удовольствием подпевали и притоптывали в такт.

Билли поймал мой взгляд и подмигнул. Он был не похож на того Билли, к которому я так привыкла. Уголки накрахмаленного воротничка щекотали его щеки. На нем были сюртук и однотонный жилет вместо привычных в клетку или полоску. Его волосы, которые всегда так мило топорщились в разные стороны, были укрощены гребнем и помадой. Он выглядел прекрасно, но это уже был не тот милый Билли.

Я иногда замечала кислую мину Айви в противоположном углу комнаты. Нелл, Дейзи и Мим уже по нескольку раз сбегали на кухню за новыми бутылками шампанского и чистыми тарелками. Мы с Айви оставались в гостиной, прислуживая гостям. Но насколько внимательно близняшка следила за всеми нами? Не заметила ли она какой-то перемены в лице Мим? И что-то та долго не возвращается из кухни… Я бы многое отдала, лишь бы узнать, о чем сейчас думает Айви. От выражения ее лица меня бросило в дрожь.

Часы пробили три часа ночи, и только тогда гости начали потихоньку расходиться. Кто бы мог подумать, что они так засидятся? Нелл и мне велено было подавать гостям одежду: шали, шляпы и теплые пальто… На обратном пути в гостиную мы прошли мимо близняшек. Айви переменилась в лице, увидев нас, словно что-то пошло не так. Но она не сказала ни слова.

Я была близка к обмороку.

Внизу царила тишина. На кухне Мим тоже не было. Ее уже нет в доме – я чувствовала это.

Плакать нет смысла – слишком поздно. Я заставила себя дышать как можно спокойнее и вернулась к оставшимся гостям. Теперь, когда скрипка и звон бокалов смолкли, слышался лишь протяжный вой ветра да стук хлопающих форточек.

У нее ведь нет даже тоненького плаща!

Я подавала дамам шали и протирала бокалы в состоянии, близком к панике. Вот сейчас! Сейчас кто-нибудь хватится Мим и спросит меня, когда я последний раз видела ее. Все закричат, забегают и погонятся за ней, как стая гончих псов.

Но когда я поднялась в гостиную, чтобы забрать грязную посуду, миссис Метьярд по-прежнему улыбалась.

По пути на кухню я украдкой выглянула в окно. Полная луна проглядывала между облаками. Звездочки сверкали, и каждая из них напоминала острие иглы. Было очень холодно. Шел легкий снег.

А ведь на Мим лишь тонкие ботинки…

Потихоньку гости разошлись. С каждой секундой я дрожала все сильнее.

И вот наконец Нелл поставила в раковину очередную стопку тарелок и спросила:

– Ты Мириам не видела?

Я замотала головой. Чересчур поспешно.

Не успели мы улечься спать, как раздался стук в дверь со стороны магазина. И стучали не как обычно. Кто-то лупил в дверь всей ладонью.

Мне казалось, что эти ладони бьют не по двери, а по моей голове.

– И кого это принесло в такое время? – пробормотала Нелл, зябко кутаясь в тонкий драный плед.

У меня голова гудела от страха и недосыпа.

– Наверное, опять какой-то нализавшийся бродяга. Ну его! Пусть уходит!

Но он не уходил, а все колошматил и колошматил в дверь. Стук становился все сильнее и сильнее. Мне казалось, что голова вот-вот лопнет.

– Рут, наверное, придется все же открыть дверь!

Я вышла из кухни и сделала несколько неуверенных шагов в сторону двери. Кейт уже сбега́ла по лестнице, одергивая сбившиеся юбки. Она успела распустить волосы, и кудри почти прикрывали лицо, пружиня при каждом шаге. Миссис Метьярд следовала за ней не так торопливо, чинно отмеряя каждый шаг.

Билли и остальные гости уже ушли. Никто не видел, как я подглядывала за происходящим, спрятавшись в темном углу.

Я стояла на том же самом месте, что и в самый первый день – на пороге, – глядя в торговый зал. Сейчас, в ночной тьме, он не казался мне таким необыкновенно прекрасным. Головы и манекены выглядели в свете луны, скорее, как привидения. Разноцветные перья напоминали серо-коричневое оперение огромной хищной птицы. А отсвет стеклянных прилавков был и вовсе каким-то зловещим.

Кейт открыла дверь.

В торговый зал ворвался холодный ветер. Ленты затрепетали, несколько перышек взвилось в воздух. И вот я увидела на ступеньках довольно крепкого мужчину, который силой удерживал руку той, что отчаянно пыталась вырваться.

– Я тут нашел кое-что, что явно принадлежит вам, миссис Метьярд! – Это был наш молочник, мистер Браун – плотный мужчина с бычьей шеей. – Я сразу подумал: да это же та самая негритянка, что шьет у миссис Метьярд! Разрази меня гром! Поймал ее у постоялого двора. В наших краях негритянок нечасто встретишь…

Платье Мим прилипло к телу. Она была вся грязная, с расцарапанной щекой и дрожала от холода. И все же я никогда не видела ее такой красивой.

– Слава богу! – пролепетала Кейт. – Я думала, мы не найдем ее уже никогда. Моя мама только что заметила…

– Да нет… Эта дурочка не убежала бы далеко. Только не в такую ночь, как сегодня.

Мим все это время отчаянно вырывалась из цепкой хватки мистера Брауна. Она продолжала сражаться за свободу.

– А она дикая, да? Чуть не вырвалась, пока я ее сюда тащил. У вас найдется чем связать ее, мисс?

– Думаю, вот эта веревка подойдет…

Кейт дрожала от холода. Еще бы! С голыми плечами в нарядном платье…

– Мама, помогите нам!

Миссис Метьярд не сказала ни слова. Она стояла, словно окаменев, в центре торгового зала, на холодном ветру, и молча смотрела, как Мим снова и снова пытается вырваться. Эта неподвижность не предвещала ничего хорошего.

– Осторожно, мисс! А то, не дай бог, она еще и вас ударит!

Вдвоем Кейт и мистер Браун скрутили Мим руки и связали их. Ее кожа вмиг побелела под туго затянутой веревкой.

– Отпустите меня! – исступленно кричала она. – Я не вещь, не ваша собственность!

– У меня есть бумаги, в которых написано иное!

Боже! Бедная Мим! Стоило ли так рисковать? Терпеть этот дикий страх, и эту боль – ради часа свободы? Мне надо было отговорить ее. Если бы я была ей настоящей подругой, я бы остановила ее.

– Не знаю, как благодарить вас, мистер Браун. Вы наш спаситель!

Я едва сдержала горькую усмешку. Этому амбалу что, заняться было нечем? Почему он не мог просто пройти мимо?

Миссис Метьярд молча проследовала к прилавку и что-то достала. Кошелек. Она вынула из него монету и протянула молочнику.

– Вы слишком добры, мэм! Я просто сделал то, что должен был. Но я потрачу это на рюмку рома, чтобы прогреться после этой холодной ночи.

– В следующий раз, когда вы принесете нам молоко, мы угостим вас завтраком, – пообещала Кейт. – Если бы не вы, Мириам могла ведь попросту замерзнуть, или на нее напали бы какие-нибудь бандиты…

Мистер Браун расхохотался:

– Бандиты? Ну ей они не страшны. Она бы отбилась.

Миссис Метьярд сделала пару шагов вперед. Она явно была намерена прекратить этот разговор:

– Еще раз спасибо вам.

Снова миссис Метьярд раскрыла рот только тогда, когда шаги молочника окончательно стихли:

– Дезертир! – Это слово произнесли накрашенные ярко-красной помадой губы, за которыми скрывалось два ряда мелких женских зубов, но голос был не тот, каким обычно говорила с нами миссис Метьярд. «Капитан» вернулся! – Тебя надо поставить к стенке и расстрелять!

Она схватила Мим и потащила ее к тому пятну света, что образовалось в комнате от светившего за окном уличного фонаря. У меня в животе заурчало от страха.

Мим опять была в руках этого сумасшедшего «капитана»!

Это он держал и тряс ее.

Он вернулся!

33. Рут

Сначала они избили ее первым, что попалось под руку, – палкой от метлы. «Капитан» держал Мим за волосы, а Кейт, не жалея сил, орудовала метлой. При каждом замахе рукой на ее пальце сверкало сапфировое кольцо. Мим не проронила ни звука.

Когда глухие удары стихли, нас отправили в подвал спать: близняшек, Нелл и меня. Мой тюфяк без Мим казался таким непривычно огромным и холодным.

– И на что она только надеялась? – произнесла Нелл в темноту. – Она же не могла не понимать, что это невозможно. Особенно в такой мороз!

Дейзи откашлялась:

– Чернокожие, я думаю, не чувствуют холода. По крайней мере, не так, как мы… – Но по ее голосу было понятно, что даже такое бездушное существо, как она, не верит в это.

В эту ночь заснуть из нас не смог никто. Мы лежали, глядя в облупившийся потолок, и думали только об одном: что же сейчас происходит там, над нашими головами? Я прислушивалась к каждому шороху и скрипу, но Мим не было слышно. Это хорошо или плохо?

В следующие несколько дней Нелл не работала с нами на чердаке: ей было велено готовить и заниматься уборкой вместо Мим. У нее это получалось намного лучше. Если бы мне не было так страшно и тревожно за Мим, я бы радовалась более крепкому чаю и яичнице. Но сейчас я не могла думать ни о чем, кроме того, что Мим нет рядом со мной: ни на кухне, ни на чердаке, ни на тюфяке.

Мы все были ошарашены ее исчезновением. Даже Айви и Дейзи молчали. Странно, но не хватало их колючих взглядов и едких замечаний. По крайней мере, они напоминали мне, что я еще жива.

Сейчас единственное, что у меня осталось, это корсет Розалинды, в который я должна была вшить всю мою безграничную ненависть к ней, чтобы он стал моим орудием мести. И я старалась из последних сил. Теперь я чаще работала на чердаке, а не в закутке торгового зала. К тому времени, как мы закончили трудиться над нарядами Розалинды, наши пальцы стали зеленовато-желтыми из-за въевшегося в них изумрудного красителя для ткани.

– Я ненавижу всех невест! – воскликнула Айви. – Но эту особенно! Вы только посмотрите, что стало с моими руками из-за нее! Да пусть у нее вся кожа слезет вместе с этими нарядами!

Я улыбнулась.

Примерно через неделю после того званого ужина Кейт привела нас всех в торговый зал, чтобы мы помогли ей упаковать наряды Розалинды в красивую бумагу и коробки. Она никогда раньше не привлекала нас к такой работе. На ней было ее обычное полосатое платье. И выглядела она, если честно, просто ужасно на фоне всех изысканных и модных тканей. Ее нос, как мне показалось, еще сильнее задрался кверху. Под глазами появились темные круги. А ее талия, и без того тонкая, стала еще тоньше. Но мне совсем не было жалко ее.

– Давайте уже! – рявкнула она. – Айви складывает, Дейзи заворачивает в бумагу, Рут накрывает коробки крышками.

– Зеленая бумага, зеленые коробки и зеленые ленты – как неожиданно! – съязвила Дейзи.

Кейт грубо ткнула в нее пальцем:

– Начали! Без разговоров!

Надо отдать должное Розалинде, во вкусе ей не откажешь. Все было заказано по последнему писку моды: облегающие рукава, высокие корсажи, множество самых разнообразных складочек и оборочек. Пока Айви старалась сложить очередное платье так, чтобы не помять рюшечки на вороте, я все пыталась представить себе, что сказал бы Билли, увидев все эти наряды для Розалинды. И прежде всего, конечно, мой корсет болотного цвета.

Почему он больше не появляется здесь? С того самого дня! Если он и мог прийти и спасти нас, то это нужно было делать прямо сейчас. Он ведь жил здесь и должен знать о тех ужасах, что творятся в комнате «капитана».

Наверное, Кейт написала или сказала ему, чтобы он не приходил. Но неужели он не подозревает, что случилось что-то ужасное? Возможно, он уже полностью под каблуком Кейт и безропотно выполняет все ее приказания. Но мне не хотелось об этом думать. Он такой же, как мы, и не может стать таким, как они!

Я механически продолжала накрывать крышками коробки, а сама все думала о Билли. Оливковые ленточки, бледно-голубые коробки… Я перевязывала их лентами и туго затягивала.

На какое-то время эти механические действия под тиканье часов, шуршание бумаги и поскрипывание лент успокоили меня. Но внезапно дверь распахнулась, и на пороге появилась Нелл с перекошенным веснушчатым лицом:

– Она не шевелится!

– Что? – напряглась Кейт.

– Я пошла поменять ей горшок. В нем все черное и… она не шевелится.

Все застыли.

С лицом Кейт произошло что-то странное: вместо персикового цвета оно приобрело оттенок прокисшего молока.

– Ничего. Я расшевелю ее!

Она черно-белым облаком пронеслась мимо стеклянного прилавка, отпихнула Нелл и взлетела по парадной лестнице. Над нашими головами хлопнула дверь.

– Кто не двигается? – потребовала объяснить я. – Ради Бога, Нелл, кто?

– Мириам… – еле слышно произнесла Нелл.

Ну конечно же! Кто-то ведь должен был выносить горшки Метьярдов и приносить им еду. И это была Нелл. Нелл! Она каждый день видела Мим и миссис Метьярд! С самого дня побега! Видела и молчала!

– Почему ты не сказала мне, что видела ее?! – закричала я, глотая слезы. – Почему не предложила передать ей от меня хоть какую-то весточку?!

Нелл направилась к двери.

– Ты сама знаешь почему!

– Потому что струсила!

Во взгляде Нелл мелькнула боль, и я запоздало вспомнила, как она рискнула принести мне ведро воды после моего заточения в угольной яме.

– Пусть так, Рут! Думай что хочешь. Но если бы ты ходила туда каждый день и видела эту женщину, расхаживающую в мужской одежде, ты тоже не сказала бы ни слова!

– Она что, все еще в форме своего покойного мужа? – спросила Айви.

– Всю неделю! Иначе почему она, по-твоему, не появляется в магазине? Она не может предстать в таком виде перед клиентами. Она совсем помешалась.

– Но что с Мим? – настаивала я. – Что они сделали с ней?!

Нелл закрыла лицо руками:

– Боже, это так ужасно! Они запретили мне давать ей еду и воду. И они связали ее так, что она не может сесть, но и стоять она тоже не может.

Мне хотелось схватить Нелл и трясти ее, пока я не вытрясу из нее душу.

– Что? Они запретили тебе? И ты подчинилась им? Ты видела, как она день ото дня угасает от голода и жажды, и не могла дать ей хоть каплю воды?

– Я не могу! – взвизгнула Нелл, шлепнув ладонью по двери. – Каждый раз, когда я появляюсь в той комнате, я вижу там ее… Его! С этой огромной саблей. Что я могу?

У меня за спиной Дейзи продолжала шуршать бумагой, заворачивая наряды Розалинды. Она просто делала свою работу, словно Мим была для нее пустым местом.

Я набросилась на нее:

– А ты что? Скажешь сейчас, что чернокожим не нужна еда? Что они не чувствуют голода?

Все эти шикарные платья, развешанные по всему торговому залу; белая марля, которой прилавок был укрыт, словно огромной паутиной – как меня тошнило от всего этого! Неужели никто не ощущал всего того ужаса, которым пронизан каждый наш стежок? Неужели эти чопорные клиентки не чувствуют, что в каждом сшитом здесь наряде таится смерть?

Дейзи бросила на меня один из своих ядовитых колких взглядов:

– Ты полегче давай! Если Мим в ящик сыграет, то «капитану» понадобится новая жертва. И я тебе честно скажу, это буду не я!

– И не я, – сплюнула Айви. – Так что каждый сам за себя!

Нелл безвольно оперлась о стену. Похоже, у нее все-таки есть сердце.

– Мы ничего не можем поделать, Рут! – прошептала она.

Нет! Кто хочет – найдет возможность…

* * *

Пока миссис Метьярд пребывала в своем капитанском бреду, Кейт занималась магазином, а Нелл – домом и кухней, за ящиками с нашим шитьем следить особо было некому. Поэтому никто не заметил, как я спрятала три иголки в рукаве.

Стемнело рано, как это обычно бывает зимой, и вскоре стало совсем темно. Все вокруг было цвета угольной ямы. Или цвета волос Мим. Мы закончили шить в одиннадцать. Кейт появилась в нашей чердачной мастерской и отвела нас в сырой и промозглый подвал. Я переоделась в ночную рубашку и улеглась на свой тюфяк.

А потом стала ждать.

Не знаю, сколько прошло времени, но я все прислушивалась и вглядывалась в темноту. Постепенно мои глаза привыкли к ней, и я смогла различать предметы вокруг. Вот тюфяк близняшек, вот лестница, ведущая наверх, к двери в коридор.

Где-то над моей головой по подоконнику барабанил дождь. Я представляла себе, как его капли собираются в лужи на мостовой, как стекают по стенам дома Метьярдов.

В воздухе висела тревога, словно на меня вот-вот кто-то бросится.

И вот наконец я сползла с тюфяка и встала.

Девочки по-прежнему храпели.

Я начала тихонько пробираться по холодному полу, стараясь не задеть чей-нибудь горшок. Иголки я зажала в правом кулаке, согревая их своим теплом. Левой рукой шарила вокруг себя, чтобы ни на что не наткнуться.

Вдруг я почувствовала что-то шершавое: деревянные ступени! Перил нет – так что придется взбираться ползком. Так безопаснее. Хотя какая уж тут безопасность? Я ведь направляюсь прямо в логово льва!

Задрав ночную рубашку, я встала на четвереньки и начала осторожно взбираться вверх по лестнице. Третья снизу ступенька сгнила, я помнила это, но забыла считать шаги. Если я провалюсь…

Не успела я об этом подумать, как почувствовала гнилую доску под пальцами. Раздался зловещий скрип. Айви что-то пробормотала во сне.

Я замерла и прислушалась. Неужели она не слышит, как колотится мое сердце?

– Если она тебя поймает, то просто убьет!

Нелл! Это ее еле слышный шепот…

– Я знаю, – тихо ответила я.

– Ты не сможешь освободить ее. Это намного хуже, чем угольная яма.

– Я просто хочу отнести ей немного еды.

Я услышала, как Нелл перевернулась с боку на бок на своем тюфяке.

– Знаю. Я оставила для нее на кухне.

С третьей попытки я смогла при помощи самой длинной иглы открыть замок. Затем осторожно выскользнула в коридор и тихонько прикрыла за собой дверь.

Вокруг царили непроглядная темень и тишина. Было слышно только еле различимое тиканье часов.

Я стала оглядываться по сторонам. Все вокруг казалось каким-то незнакомым, призрачным. Привычные вещи словно поменяли очертания, отчего казались зловещими в этом мраке.

Я просто двигалась на запах еды – горелого хлеба и прогорклого жира, что тянулся из кухни.

Осторожно пробираясь туда, я вслушивалась в унылую дробь дождя и протяжное завывание ветра и не заметила, как налетела на край стола, сильно ударившись о него бедром. Я стиснула зубы и подождала, пока боль не утихла. На своей ночной рубашке почувствовала что-то мокрое. Кровь? Нет, просто вода. Нелл оставила краюшку хлеба и кружку воды у самого края стола, чтобы мне легче было взять их в темноте.

Держа в обеих руках хлеб и воду, я теперь не могла передвигаться на ощупь. Ручка кружки была такой холодной… Тело мое била крупная дрожь. С трудом добравшись до парадной лестницы, я начала взбираться по ней.

При каждом моем шаге вода плескалась в глиняной кружке. Никогда не слышала ничего более громкого.

Я сжала хлеб в кулаке так, что он превратился в плотный комок. Ничего, от этого он не станет менее сытным для Мим. Правда, если на ковре останутся крошки… Ох, лучше не думать об этом. Лучше вообще ни о чем не думать.

Я много раз повторила себе, что мне все равно и я не боюсь смерти. Что я готова на все ради моей единственной подруги – Мим. И все же, когда я добралась до верхней ступеньки и подо мной скрипнул пол, нервы сдали. Я начала дрожать, как осенний лист. Все тело трясло так, что стучали зубы.

Что я здесь делаю? Я в своем уме?

Я не могла точно вспомнить, какая из дверей ведет в комнату «капитана». Помнила только его плетку. Направо или налево? А если она… то есть он услышал скрип половицы? И уже притаился за дверью, чтобы схватить меня?

Слезы катились градом по моим щекам. Кусая губы до крови, я все-таки двинулась дальше. Направо? Вроде да… Господи, ну почему в темноте все двери кажутся абсолютно одинаковыми?

Немного воды из кружки пролилось на ковер – мои руки слишком сильно дрожали, но было уже все равно.

И вот передо мной две абсолютно одинаковые двери. Невозможно понять, за какой из них скрывается весь этот ужас. Но времени на размышления нет. Надо делать выбор. Быстро!

Я выбрала правую дверь.

Она оказалась не заперта и медленно открылась, поскрипывая петлями.

В комнате слабо мерцал свет. Несколько секунд я различала только какие-то пятна. Но постепенно глаза привыкли, и я рассмотрела все: камин с тлеющими в нем угольками, длинный канат, подвешенный к потолку, связанные им руки – так же, как мои тогда, – и измученное тело…

– Мим? – рванулась я к ней.

В ответ послышался лишь еле слышный вздох.

Это была она. Я слышала ее дыхание столько раз. Неизменно рядом со мной: и за работой, и во сне.

Почувствовав некоторое облегчение, я ослабила хватку руки, сжимавшей кружку. И вдруг заметила движение.

Какая-то тонкая темная фигура медленно поднялась на ноги, и я почувствовала сладкий аромат, перебивавший даже пропитавший все запах от трубки «капитана». Ландыши!

– Пошла вон!

– Кейт?

– Пошла вон! Ты что, оглохла?

Я слышала ее, но как будто издалека. Кровь стучала в моих висках, и этот шум оглушал меня. Я с трудом держалась на ногах.

– Что вы творите с Мим?

Кейт сделала еще один шаг вперед, и я увидела ее в тусклом мерцающем свете угольков, тлеющих в камине. Из него вылетела искра. Она растаяла, немного не долетев до ее волос. Сейчас они были не завиты в кудри, а заплетены в толстую косу, которая спускалась по ее спине. Она выглядела как черный ангел среди пламени.

– Пошла вон! – рычала она. – Или мне позвать мать?

С этими словами она потянулась за кочергой, стоявшей около камина.

Господи, прости! Мне не хватило смелости.

Я бросила хлеб и кружку и убежала.

34. Рут

Не ждите от меня счастливого конца этой истории, мисс. Мим умерла. Но священник здешней церкви говорит, что смерть – это не самое ужасное, что может произойти с человеком. И я думаю, что он прав. Потому что то, что случилось со мной потом, было намного – поверьте мне! – намного хуже смерти.

Они дождались воскресенья, когда магазин был закрыт. Меня ни разу не попрекнули моей ночной вылазкой наверх. И никто не говорил о том, как именно умерла Мим. Нелл сказала, что ей запретили заходить в комнату «капитана». И при ней Метьярды ни разу не заговаривали про Мим. Никто из нас и не подозревал, что бедняжка уже мертва. Так и было до того воскресенья.

Мы работали над плиссированными юбками для бальных платьев. Это очень тяжелый труд – точно подгонять все эти мелкие складочки. Небо было затянуто тяжелыми тучами, которые угрожающе нависли над землей. Солнечного света, казалось, не было вообще. Каждый раз, когда сверкающее острие моей иглы появлялось из-под очередной складки плотного материала, я удивлялась: какой же свет оно отражает? Ведь его здесь просто нет! Без Мим и Нелл нам приходилось работать еще дольше. Однажды мы работали двадцать пять часов подряд.

И я была очень рада услышать наконец чьи-то шаги на лестнице, ведущей к нам на чердак. У меня появилась возможность немного передохнуть и отвести взгляд от иглы. Но тут я увидела вошедшую в комнату Кейт, и от моего облегчения не осталось и следа.

Под мышкой она держала очень знакомый мне сверток. В нем оказались ножи и маленькая пила, которые Билли принес для того, чтобы делать корсеты. Это мои вещи, и видеть их в руках Кейт было очень неприятно, словно она копалась в моем нижнем белье.

– Ты нам нужна, Рут. Вставай и пошли!

Я c шумом отодвинула свой стул:

– Кому-то нужен новый корсет?

– Я сказала, пойдем со мной!

У меня было слишком много недоделанной работы, но я не посмела спорить с ней, помня ту ночь и ту Кейт – в отсветах огня, с выпученными от ярости глазами. Она так и не наказала меня за то, что я прокралась наверх. Пока не наказала.

Под злобным взглядом близняшек я вышла из мастерской вслед за Кейт. Мы спустились вниз, в жилые комнаты. При дневном свете все выглядело совсем по-другому. Яркие краски и богатая мебель казались теперь какими-то зловещими. К тому же здесь стоял какой-то странный запах. И это были не цветочные ароматы, к которым я привыкла. Их заглушало что-то другое…

По мере того как мы приближались к комнате «капитана», незнакомый запах становился все сильнее, все нестерпимее. А когда мы остановились у двери, у меня во рту появился привкус, от которого чуть не стошнило.

– Мим… – прошептала я.

Кейт открыла дверь ключом. Ее руки дрожали. Бледно-голубые вены змеились по белой коже. Потом я вспоминала эту картину. Чтобы вспомнить, как выглядят вены живого человека, по которым течет кровь.

Дверь со скрипом открылась.

Я никогда не забуду того смрада, ударившего мне в нос. Это тошнотворное зловоние, казалось, разъедало глаза. Мы с Кейт закашлялись.

– Шевелись уже! Пошла! Быстрее! – Она толкнула меня вперед, навстречу смраду, зашла в комнату следом и снова заперла дверь на ключ.

Только после этого я смогла оглядеться.

«Капитан» сидел на корточках у камина. Пляшущие языки пламени придавали ему какой-то злобно-торжествующий вид. Края парика были влажными, само лицо раскраснелось от близости к огню.

– Пламя скрывает все, – бормотал он. – Огонь умеет хранить тайны.

Я не выдержала… Этот жар камина, это зловоние, и эта ужасна картина… Я без сил рухнула на колени, как подрубленная.

– Вставай! Вставай сейчас же!

Кейт тянула меня за рукав, волочила за собой по ковру. Мне было все равно. Я остолбенела от ужаса и почти не чувствовала боли. Я была готова умереть прямо сейчас – только бы не видеть всего этого.

Мим лежала в платяном шкафу.

Точнее, ее истерзанное и скрюченное тело со вспухшим животом. Голова Мим была полностью лысой. Голой, как коленка. Кто-то из этих двух монстров побрил ее налысо. Сразу было понятно, что она мертва уже как минимум сутки. Окоченение уже прошло, и началось тление. Какой ужас, моя красавица Мим превратилась в это!

– Что вы наделали?! – застонала я. – Что вы наделали?!

У меня не было сил плакать.

Рядом со мной что-то лязгнуло. Это Кейт бросила на пол сверток с моими инструментами.

– Ты была ее подругой, – еле выдавила она из себя. – Так что имеешь право.

Я все еще не могла понять, к чему она клонит, поэтому просто стояла и смотрела на все эти ножи и пилу, словно они были свидетелями моей прошлой жизни.

– Отрезать! – скомандовал «капитан». – Мы сожжем ее! Иначе они сразу опознают тело по руке без пальца!

«Капитан» взял кочергу и пошевелил ею угли.

Треск искр едва не оглушил меня. Казалось, что все это просто какой-то очередной кошмарный сон.

– Отрезать?!

– Да, ты должна отрезать ее правую руку пилой, – пояснила Кейт, словно речь шла об очередном заказе. – Мы сожжем ее в камине.

Каждое слово прибивало меня к земле, словно тяжелый камень. Я, конечно, сделала уже много плохого в своей жизни, но на такое пойти никак не могла. Они хотели, чтобы я разрезала на части труп моей лучшей подруги!

– Ни за что! – исступленно закричала я. – Вы не заставите меня сделать это!

«Капитан» злорадно ухмыльнулся.

Кейт продолжила хладнокровно:

– У тебя нет выбора. Если ее тело найдут с обеими руками, то его сразу опознают, и полиция придет к нам. Так что отрезать ей руку – это единственный выход. И никто, кроме тебя, не может этого сделать.

– Я не буду! Делайте со мной что хотите!

– Не с тобой. С твоей матерью…

На мои глаза мгновенно навернулись слезы. Мама… Я представила себе на миг ее бездыханное тело. Такое же ужасное, как тело Мим.

– Но… Вы ведь даже не знаете, где она и что с ней! – неуверенно пробормотала я.

«Капитан» злорадно ухмыльнулся, выдохнув облако дыма:

– Еще как знаю! Я слежу за этой паршивой бабой и заставлю ее выплатить долг. Ее когда-то считали красавицей? Ха! Сейчас она страшнее пугала! Она уже продала свои волосы. Теперь придется продать зубы.

Они схватили меня за руки. Одна справа, другая слева. Встряхнули и поставили на ноги.

Что я могла поделать?

Идеи, одна страшнее другой, роились в моей голове. А если выхватить один из ножей и напасть на них? Смогу ли я убить их обеих? Но ведь даже это не воскресит Мим! Да и маме моей от этого станет, скорее всего, только хуже. И самое главное: тогда я не смогу отомстить им, заставить их мучиться и долго страдать!

Вам это может показаться очень странным, мисс, но когда я вспоминаю сам процесс отрезания руки Мим… я вспоминаю в основном красоту. Эта тонкая сеточка вен. Внутренняя сторона ладони Мим, которая всегда казалась мне такой неожиданно розовой на фоне темной кожи остальных частей ее тела… Правда, сейчас ладонь была уже серой с белыми прожилками, словно мраморная. Мим была красивее и Розалинды, и Кейт. Даже в смерти она затмила их.

Как только я окончательно отделила руку Мим от ее тела, «капитан» тут же бросил ее в огонь. Пляшущие языки пламени охватили ее пальчики, и они исчезли в клубах едкого дыма.

Я снова упала на пол, и меня стошнило прямо на край платья Кейт.

Месть – это блюдо, которое подают холодным. Так ведь говорят, да? Я старалась собраться и остыть, лежа на полу этой жуткой комнаты. Собрать всю волю в кулак и дать ненависти затаиться как можно глубже в моем сердце.

Я сама умею причинять боль, у меня есть для этого свой, особый способ. Разве не поэтому сейчас я здесь, рядом с этими монстрами? Но, возможно, теперь это спасет меня, даст шанс освободиться.

И ведь никто не заподозрит меня. А если я сейчас возьму один из ножей и покромсаю их обеих, то меня точно поймают и повесят. И это убьет мою маму. Но если я сейчас затаюсь, то сумею отомстить им, не оставив никаких улик.

Лицо Кейт постепенно приобретало зеленый оттенок, как наряды Розалинды.

– Мы не сможем сжечь ее тело полностью. Будет много дыма и этот жуткий запах… Сбегутся все соседи. Надо как-то избавиться от ее тела.

– Проклятье, ты права! – пробормотал «капитан», неотрывно глядя в камин и кочергой толкнул руку Мим поглубже в горящие угли. Что-то затрещало и зашипело.

– До реки мы ее не дотащим. И если ее тело всплывет… Станет сразу понятно, что ее бросили в воду уже после смерти.

Об этом Кейт следовало подумать заранее, до убийства, подумала я.

– Может, нам просто похоронить ее, закопать в землю? Но у нас на заднем дворе нет столько места. Если только… – Кейт на миг замерла и уставилась прямо на меня. – Точно! Угольная яма! Капитан, она достаточно глубокая? Мы можем бросить ее тело туда и засыпать негашеной известью. А когда останутся одни кости, зароем их. Почувствуют ли соседи запах из угольной ямы?

Для них Мим была всего лишь запахом, который надо как-то скрыть. Она не была достойна, по их мнению, даже скромной могилки на кладбище при церкви или же маленькой мраморной урны. Ее удел гнить в угольной яме – обители червей, жуков и пауков. Это даже хуже, чем безымянная могила моего отца, которую лучи солнца освещают хоть иногда.

– Это наш единственно возможный оборонительный рубеж, – прогремел «капитан», со звоном отбросив кочергу. – Я буду на передовой, ты возьмешь на себя тыл.

Поднявшись и расправив складки своего красного мундира, «капитан» схватил тело Мим за левую руку и культю правой. Я обмотала ее первым, что попалось под руку, – куском муслина, но кровь все равно просачивалась и так и норовила оставить следы на мундире «капитана» как главную улику против этой бездушной твари.

– Ты можешь не тащить тело вместе с нами, – сказала Кейт, судорожно сглотнув, и взялась за распухшие ноги Мим.

Ах, какое неслыханное благородство! Словно они не понимают, что теперь каждый раз, находясь на кухне, я буду осознавать, что тело моей единственной подруги разлагается прямо у меня под ногами.

– А что, твой парень не поможет тебе стащить тело в угольную яму? – съязвила я.

К моему удивлению, Кейт вздрогнула:

– Ни слова Билли обо всем этом, поняла? Скоро свадьба – не сметь!

Я презрительно фыркнула.

А что бы подумал Билли, узнав, для чего мне пришлось использовать инструменты, которые он мне дал? Отшатнулся бы в ужасе от этого свертка, в котором лежит теперь и пила со следами запекшейся крови Мим? Или ему было бы все равно?

В тот момент я просто презирала его. Презирала за то, что он знал, какая Кейт на самом деле, и все равно собирался жениться на ней.

– Я думаю, Билли знает, что здесь происходит.

Кейт снова вздрогнула:

– Никто ничего не знает, Рут! У нас никто до этого не умирал.

Они подняли тело бедняжки Мим и вытащили из комнаты, сгибаясь под его тяжестью. Она все-таки заставила их потеть и кряхтеть, все-таки причинила им боль. Как могла. Хоть так.

Но они заслуживали гораздо худшего.

И вот я опять одна в этой жуткой комнате «капитана». Плеть, кочерга и трос, свисающий с крюка на потолке, уже не пугали меня. На ковре остались пятна крови и следы рвоты – единственные свидетельства того, что Мим когда-то была живой.

Метьярды лишили меня всего. В моих воспоминаниях не осталось ни одного светлого момента. Когда Наоми умерла, мама отрезала себе на память прядку ее тонких волосиков. Я была бы рада иметь на память прядь волос моей первой и единственной подруги, но Метьярды лишили меня даже этой возможности. Все, что осталось от нее, это пятна на ковре. Ладонь, брошенная в камин, к тому времени уже совсем обуглилась.

Ладонь… Я почти никогда не видела ее пустой. Даже ночью, во сне, она сжимала ту маленькую игрушечную рыбку, которую оставила ей мать.

Но где же эта рыбка?

В исступлении я перерыла весь платяной шкаф. Она ведь наверняка взяла ее с собой, когда сбежала. Мим просто не могла ее оставить! Может, она обронила ее в борьбе с мистером Брауном? Или она в кармане того самого платья, что сейчас на ее теле, и будет похоронена в угольной яме? Я искала ее с таким остервенением, словно от этой рыбки зависела вся моя жизнь. И мне казалось тогда, что так оно и было.

Вот! Что-то твердое в самом углу. Наконец рыбка у меня в руке! Один плавник откололся от хвоста. Кровь Мим окрасила надпись Belle’s, которая из белой теперь стала буро-коричневой.

– Я клянусь тебе, – прошептала я этой рыбке, единственному, что осталось у меня от моей подруги, – клянусь тебе, что отомщу им за всё. И моя месть будет намного – намного – страшнее, чем те страдания и мучения, что тебе пришлось претерпеть из-за них.

35. Доротея

Трудно передать словами те чувства, которые охватили меня после очередного рассказа Рут.

Бедная девочка!

Удивительно, насколько история, прочитанная в газете, отличается от рассказа очевидца или тем более участника события. Заметка не вызывает такой бури эмоций и переживаний. Она воспринимается скорее как художественный вымысел. Например, вы видите кричащий заголовок: «ВЛАДЕЛИЦА АТЕЛЬЕ ЗВЕРСКИ УБИЛА ШВЕЮ». Прекрасно! А на следующей странице вы почти ожидаете что-то вроде: «РЫЦАРЬ ПОБЕДИЛ ПЯТИГЛАВОГО ДРАКОНА».

Но Мириам – не выдумка! Она жила! И была убита! Зверски. Жуткая смерть. Слава богу, останки ее тела уже найдены и погребены по-христиански.

Я стараюсь не думать о том, что рассказала мне Рут, и занимаюсь обычными домашними делами: чищу клетку Уилки, меняю ему воду. Но что бы я ни делала, все равно пристально смотрю на свои пальцы… и воображение рисует мне то руку Мириам, охваченную языками пламени, то пилу в руках Рут.

Я часто спрашивала себя: на что способны эти руки с потрескавшейся кожей и обломанными ногтями. Ответ на этот вопрос оказался намного страшнее, чем я предполагала. И весь ужас в том, что я верю ей!

Мне не так важна достоверность каждой детали. Например, я уже никогда не смогу узнать, действительно ли миссис Метьярд была настолько предана своему покойному супругу – или натерпелась от него издевательств, – что у нее появилась потребность перевоплощаться в него. Вполне возможно, это лишь плод бурной фантазии несчастной девочки. Но то, как зверски они убили Мириам и как жутко обошлись с ее телом… Это правда, я знаю.

Пока я металась по дому, не в силах отделаться от того ужаса, который охватил меня после очередного рассказа Рут, Дэвид переживал по поводу другого, но не менее ужасного происшествия: обрубок женского тела – без конечностей и головы – был найден в конюшне некоего мистера Дэниэла Гуда. Так вот, этот самый Дэниэл Гуд бесследно исчез. Его ищут уже шесть полицейских нарядов – но так и не могут найти. Этот маньяк до сих пор на свободе! История сама по себе чудовищная, но меня больше волнует Дэвид, который с таким жаром рассуждает о ней.

– Этот случай с расчлененным трупом в конюшне еще раз доказывает, насколько слаба наша система, Дотти! – с пеной у рта доказывал Дэвид. – Один ненормальный маньяк водит за нос всю полицию нашей столицы. Столицы, Дотти! Это позор! Нам не хватает организации. Нам нужно больше людей. Добросовестных, сильных мужчин, готовых навести порядок.

Не успела я и рта раскрыть, намереваясь спросить, к чему он клонит, как он тут же сказал, что уже принял кое-какие меры. Он, оказывается, подал заявление на перевод в Лондон, туда, где «человек может добросовестным трудом сделать себе имя».

Я сама виновата. Разве не я твердила ему, что нам нужно переехать в другой город, чтобы пожениться? Что его доход должен быть значительно выше. Так что он сделал ровно то, о чем я говорила, и мне теперь придется покинуть дом своей матери, мою лучшую подругу Фанни, Рут и даже, возможно, Уилки… Ну зачем я забегаю так далеко вперед? Возможно, из этого ничего и не выйдет. Если столичная полиция настолько бездарна, как Дэвид ее описывает, они могут зацепиться за какую-нибудь формальную мелочь, не увидеть всех достоинств Дэвида и отказать ему.

Неужели я так эгоистична, что в глубине души желаю именно такого исхода? И надеюсь на какое-то чудо, которое позволит выйти замуж по любви так, чтобы за мной не захлопнулась навсегда дверь родного дома. Неужели это так много?

С другой стороны, Мириам хотела всего лишь добраться до Лондона и найти там свою мать. И вот как жестоко она поплатилась за попытку осуществить свою скромную мечту…

Я кутаюсь в шаль, беру с собой пачку бумаг и иду в сад. Там есть небольшие качели в густой тени. Пчелки жужжат вокруг бутонов роз и герани. От травы исходит приятный свежий аромат. Здесь мне будет спокойнее. Вокруг никого – только старый садовник Джим, копающийся в цветниках у меня за спиной. При свете дня все кажется не таким страшным.

Но я ошиблась.

Все это время меня мучил еще один вопрос: почему я так насторожилась, услышав от Рут имя «миссис Грин»? Довольно распространенная фамилия, ничего в ней особенного. Но… Точно! Меня встревожило именно упоминание зеленого цвета! Пару лет назад мы с Фанни и Роуз поклялись, что больше никогда не наденем ничего изумрудно-зеленого.

Тогда мы узнали, что зеленый краситель для ткани содержит мышьяк, раствором которого пропитывают белую ткань, даже не обрабатывая ее потом для того, чтобы закрепить цвет. Когда человек надевает одежду, сшитую из такой ткани, мышьяк смешивается с потом и проникает в кожу. А потом, если на коже образуются язвы и трещинки, мышьяк попадает в кровь. Ужас! Умереть, как отравленная крыса!

Слава богу, от проникновения мышьяка через одежду не умер никто из моих знакомых. Наши портнихи всегда использовали только высококачественные ткани, которые не приносили никакого вреда.

Но именно так умерла Розалинда Грин!

Она была просто помешана на зеленом цвете: зеленые обои в спальне и будуаре, зеленый в каждом наряде. Все как рассказывала Рут. Розалинда считала это данью уважения своему мужу и тому огромному состоянию, которым он одарил ее. К тому же она была писаной красавицей, поэтому зеленый очень шел ей.

И все было прекрасно до поры до времени…

Но потом началось… Сначала у нее стала шелушиться кожа под глазами, на носу и вокруг губ. Она не сильно беспокоилась по этому поводу. Просто чаще стала мазать лицо кремом. Но со временем появились волдыри! Они лопались, мокли и очень плохо заживали, оставляя мелкие шрамы на ее лице. У нее начали чернеть и сходить ногти!

К тому времени, когда вызвали врача, ее уже рвало зеленой желчью, и в ночной вазе Розалинды все тоже было зеленым. В это трудно поверить, но ее близкие утверждали, что и белки ее глаз позеленели, а сама она стала жаловаться, что видит мир словно сквозь какую-то зеленоватую пелену.

Какая жуткая смерть! И в газетах о ней писали во всех деталях. Потом у бедняжки начались судороги. О! Я помню такие судороги у моей несчастной мамы! Наконец, у нее пошла зеленая пена из ноздрей, рта, ушей и даже уголков глаз! Как будто…

Рут наверняка знала об этой смерти из газет.

Она нарочно описала мне все в подробностях, чтобы как можно сильнее напугать меня. Хотя почему я ей не верю? У нее ведь и самой окрасились ногти, пока она работала над всеми этими зелеными нарядами для Розалинды. Мышьяк – очень ядовитое вещество. Он проник в кровь Розалинды и убил ее. Глупо отрицать это и подозревать что-то иное.

Но почему же у меня мурашки бегут по коже?

Розалинда Грин стала просто жертвой своей мании. И вообще давно подмечено, что даже клопы не селятся в комнатах с зелеными обоями. К тому же между зелеными обоями и стеной быстро появляется плесень, что, в свою очередь, приводит к тому, что обои начинают выделять неприятно пахнущий газ. А поскольку Розалинда обитала в зеленых комнатах и носила одежду исключительно зеленого цвета, ничего удивительного, что в конце концов она умерла. Ужасная смерть, и еще ужаснее то, что это она стала одной из тех смертей, которым радовалась исстрадавшаяся и так жаждавшая отмщения Рут. И все же не Рут стала причиной смерти Розалинды.

Ах эта Рут! И почему я только продолжаю навещать ее? Разговоры с ней не продвигают мои исследования в области френологии, да и душа моя после них точно не становится чище.

Ведь уже очевидно, что эта заключенная не в себе. Она очень упряма и вряд ли успеет раскаяться и искупить свои грехи. И форма ее головы совсем не меняется.

Я начинаю думать, что мне не избежать моей страшной участи.

И что мне надо бежать с Дэвидом прямо сейчас – иначе будет поздно!

Звонит дверной колокольчик. Я сразу убираю все свои бумаги и вскоре замечаю одного из наших лакеев, направляющегося ко мне через лужайку с серебряным подносом в руках.

– Письма для вас, мисс Трулав!

На подносе два конверта. Один из дешевой бумаги и слегка помятый. Я сразу узнаю руку, которой написан адрес: это от главной надзирательницы. Второй конверт из дорогой бумаги цвета лаванды. С сургучной печатью. И почерк ровный, красивый, незнакомый мне.

– Спасибо!

Я жестом отсылаю лакея – и он тут же удаляется. Но в этот момент боль пронзает мою ладонь.

– Ай! – Я нечаянно схватила осу, и она сразу ужалила меня.

– Все в порядке, мисс Трулав? Могу я вам чем-то помочь?

– Нет-нет, все хорошо.

Я бросаюсь вскрывать конверты, не обращая внимания на то, что ладонь распухает все сильнее. И болит она так, словно в нее вонзили сразу сто иголок.

Сначала открываю письмо от главной надзирательницы. Что же в нем? Новости о предстоящем суде над Рут? Или о новой заключенной? Открываю письмо и быстро читаю его. Моргаю несколько раз и перечитываю.

С огромным прискорбием сообщаю вам о безвременной кончине первой заключенной в нашей тюрьме. Дженни Хилл умерла сегодня в шесть часов утра. Все наши усилия спасти ее оказались напрасными. Мы вызвали врача, чтобы он осмотрел всех женщин, уже пострадавших от этой загадочной болезни. Мы делаем все возможное, чтобы спасти жизни всех остальных заключенных нашей тюрьмы.

Дженни!

Я осеняю себя крестом, произношу заупокойную молитву о ней. Губы почти не слушаются. Как же я могла бросить ее ради своих эгоистичных целей, ради этих исследований? Теперь я никогда больше не смогу навестить ее и поговорить с ней. Бедняжка! Неужели она и умерла в одиночестве? Ее посадили в тюрьму за попытку самоубийства. Как жаль, что Бог не дал ей покончить с собой только для того, чтобы забрать ее душу вот так вот – в гулком одиночестве тюремного лазарета.

Я виню себя.

Я виню Рут.

Довольно долго я просто сижу и плачу. Но постепенно начинаю размышлять о том, какие последствия эта смерть будет иметь для остальных заключенных и тюрьмы в целом.

Общеизвестно, что в тюрьмах довольно часто распространяются болезни. Мы думали, что нам удастся избежать этого в новом чистом здании. Но увы, зараза все же проникла и в нашу тюрьму.

Хорошо, что они вызвали врача. Он расскажет, как нам быстрее избавиться от этой напасти. Постельное белье тут явно ни при чем.

Дело не может быть в Рут!

Я чуть не забыла о втором письме! Может быть, хоть в нем будет что-то радостное? Прочту его и побегу в ванную. Надо подержать ладонь под холодной водой. Так сильно жжет и чешется!

Конверт из дорогой плотной бумаги горячего тиснения. Сначала я смотрю в нижний угол, чтобы понять, кому же принадлежит этот солидный аккуратный почерк.

Письмо от сэра Томаса Бигглсуэйда.

Мне начинает казаться, что заросли кустов смыкаются вокруг меня. Я уже не слышу пения птиц. Даже боль от жала осы отступает на второй план.

Ведь молодой человек может писать юной леди только с одним-единственным намерением.

Он пишет, что переговорил с моим отцом и получил его одобрение.

Он делает мне предложение.

36. Рут

Я выбрала синий c зеленоватым отливом – цвет павлиньего пера. Разве я могла выбрать другой цвет? Этот отрез лежал в самом углу кладовой, едва видный под рулонами сукна и ситца. Но почему-то именно этот однотонный синий привлек мое внимание. Я развернула отрез и погладила его, ощутив приятное, мягкое прикосновение к своей коже.

Вполне возможно, эта ткань лежала здесь очень давно и ждала меня с того самого дня, когда я впервые вошла сюда вместе с мамой. Я снова и снова думала о ней, отмеряя эту яркую синюю ткань, которую легко было резать, – ножницы шли по ней, как нож по маслу. Материал более податлив, чем человеческая плоть.

Может быть, я сошла с ума? Возможно. Но, по крайней мере, во мне больше не живет этот животный страх. Он покинул меня, потому что сознание перешло тот рубеж, за которым страху уже нет места.

Отрезав нужный кусок ткани, я сложила его, перекинула через руку и неспешно проследовала с ним через торговый зал в свой рабочий закуток.

– Это еще что?! – тут же загремела миссис Метьярд.

Да-да, это была уже миссис Метьярд! Она сняла военную форму и этот ужасный парик. И, похоже, не испытывала никаких угрызений совести по поводу того, что натворила.

– А ну иди сюда! Ты что, оглохла? – Она с силой отдернула занавеску. – Ты чем тут занимаешься?

– Работаю!

Я невозмутимо села за стол и открыла мешок с ножами. На некоторых из них так и осталась запекшаяся кровь.

Как же эти инструменты не похожи на ту маленькую игольницу у нас дома…

– Работа ждет тебя наверху, на чердаке! Ты думаешь, я позволю тебе прохлаждаться тут, когда нужно сшить столько всего для свадьбы?

Я взяла в руки один из ножей:

– Я не виновата в том, что вы убиваете своих помощниц.

Услышав это, она переменилась в лице. Было видно, что капитан попытался снова вырваться наружу. Но миссис Метьярд удалось сдержать этот натиск. Я не знаю, что она сделала бы в следующую секунду, но тут раздался голос Кейт:

– Мама, мне нужна помощь. Скорее!

Миссис Метьярд окинула меня долгим холодным взглядом и молча ушла.

Самое время начать работу.

Этот корсет будет без лямок. Из двух частей. Застежка спереди. Косточек будет совсем немного. Отделаю кружевом снизу и сверху. А потом вышью на нем коричневым, лиловым и зеленым павлиньи перья, на груди и по бокам. Это будет настоящий шедевр. Как сказал бы папа: искусство, в котором отразилось твое настоящее я. Смертоносная красота.

Мне не нужно было никаких замеров: я прекрасно знала фигуру Кейт и тот самый обхват талии в двадцать дюймов. А может быть, сделать восемнадцать? Или даже шестнадцать? Размозжить эту бессердечную, раздавить ее, чтобы между паутиной моих стежков не осталось уже ничего.

Синий цвет. Уходящие за горизонт волны синего передо мной. Как море, то самое море, по которому Мим могла бы плыть со своей мамой к далекой жаркой родине. Мим могла бы стать свободной и счастливой, если бы не Кейт. Теперь она должна почувствовать всю ту боль, которую причинила Мим. Кейт получит сполна, и Мим поможет мне в этом.

Потому что в этом корсете будет не только китовый ус. Я добавила туда кое-что еще: маленькие кусочки той рыбки, с которой не расставалась Мим. Теперь они станут сдавливать ту, что убила их владелицу. Мим будет душить свою убийцу единственным доступным ей сейчас способом. И еще я зашила туда кусочки своего старого корсета, на которых остались следы моей крови. Мы вдвоем с Мим против Кейт.

За все долгие часы, что я сидела над этим корсетом, моя рука не дрогнула ни разу. И глаза не болели. Я не ходила есть со всеми. Прокрадывалась на кухню, когда там уже никого не было, быстро жевала несколько кусочков хлеба и делала пару глотков воды. Ну как я могла есть там, зная, что спрятано в подполе?

– Что ты делала весь день? – набросилась на меня Айви, когда мы уже ложились спать. – Ты что у нас теперь, избранная? Зазналась?

Я рассмеялась ей прямо в лицо.

– Да она совсем рехнулась! – съязвила Дейзи.

– Да отстаньте вы от нее! – послышался усталый голос Нелл.

Они ни разу не спросили, зачем в тот день я с моими инструментами потребовалась Кейт. И их не тревожила кровь бедняжки Мим, взывающая к справедливости.

Интересно, а они слышали, как я, потрескивание по ночам?

Может быть, это трещал мой старый корсет у меня под подушкой.

А может быть, это было мое сердце, которое постепенно превращалось в камень.

37. Доротея

Скорее всего, это переутомление. Я ничем больше не могу объяснить мое плохое самочувствие. Последние несколько дней я какая-то вялая и рассеянная. Боюсь, что у меня разыгрались нервы, – что, как я всегда полагала, бывает только у глупых, взбалмошных девиц. Не думала, что когда-нибудь такое постигнет и меня…

Но сегодня, сидя в коляске рядом с Тильдой, я не могла заставить себя наслаждаться живописными пейзажами или трелями птиц. Я, что называется, ушла в себя и не обращала никакого внимания на то, что происходит за окном.

Я прикоснулась к лифу платья, где было спрятано письмо сэра Томаса Бигглсуэйда. Нет-нет, я спрятала его туда не потому, что стала сентиментальной и хотела носить его у самого сердца. Но Тильда видит и замечает все, поэтому я не смогла придумать ничего умнее, чтобы скрыть от нее конверт.

Бедный сэр Томас! Он пишет очень красноречиво, гораздо лучше, чем я ожидала от такого мужчины. Я не верю в то, что на предложение мне руки и сердца его подвигла безмерная любовь ко мне. Мы же виделись всего два раза! Но все-таки он заслуживает самого лучшего обращения, и я ни в коем случае не хочу обидеть его. Может быть, мне стоит признаться ему в том, что у меня давно есть тайная любовь – мой Дэвид? И что он и является истинной причиной моего отказа сэру Томасу. Почему-то мне кажется, что он бы все понял и вошел бы в мое положение. Но… Нет! Это было бы слишком безрассудно и неосмотрительно. А вдруг он проговорится о Дэвиде моему отцу?

Если Дэвиду удастся получить место в Лондоне, я смогу сбежать с ним уже в следующем месяце!

Назойливое чувство вины мучит меня, словно больной зуб. Мне так хочется быть хорошей дочерью и приносить папе лишь радость. Любая другая девушка на моем месте была бы очень признательна своему отцу за то, что он отыскал ей такого достойного жениха, как сэр Томас. Ведь он действительно достойный, а не какая-нибудь Синяя Борода. Ох, лучше бы он был Синей Бородой! Тогда было бы не так тяжело писать ему письмо с отказом.

Когда мы подъехали к высокой железной решетке, огораживавшей территорию Оакгейтской тюрьмы, я сразу увидела, что леса с мужского крыла сняты. Его свежеокрашенные белые стены блестели на ярком солнце. И к нему все подвозили и подвозили материалы для внутренней отделки. Ворота отворились еще до того, как наш кучер остановил лошадей.

– Такого оживления я здесь давно не видела, – сказала я Тильде. – Как ты думаешь, что случилось?

Тильда на миг оторвалась от своего вязания и взглянула на меня:

– Понятия не имею, мисс!

Словно с тюрьмы сняли какое-то заклятие. Даже воздух показался мне иным: чище и не таким тяжелым, с легким приятным запахом свежей глины.

Неужели эпидемия прошла?

В нетерпении я взлетела по ступенькам в кабинет главной надзирательницы. Она сидела за столом и писала характеристику на кого-то из заключенных. Она кивнула и поднялась, с едва уловимой неохотой, которая, однако, не ускользнула от моего взгляда.

– Ну что? Был доктор? – запыхавшись, выпалила я. – Что он сказал?

– Он приходил вчера. Я как раз собиралась писать вам об этом. Но вы приехали сами, так что я имею удовольствие сообщить вам новости лично.

Я в нетерпении кивнула.

– Это была цинга, мисс Трулав!

– Цинга?

– Вы же помните, что в рацион заключенных внесли изменения после того бунта? Так вот им стало остро не хватать питательных веществ. С сегодняшнего дня мы снова включили в рацион апельсины и уже подали прошение в комитет о разрешении вернуть в него и мясо. Надеюсь, скоро заболевшие пойдут на поправку. Очень жаль, что все выяснилось уже после смерти бедняжки Дженни Хилл.

Я была готова прыгать от радости. Только упоминание о кончине Дженни Хилл сдерживало меня от этого.

– Цинга? Ну да, конечно же, цинга! И как мы сами не догадались?

Главная надзирательница нахмурила брови и смерила меня изучающим взглядом. Мое поведение, наверное, казалось ей странным, но я ничего не могла с собой поделать. Волна радости просто захлестнула меня. А я ведь, грешным делом, уже подумала…

Пустяки, не важно!

– Вот почему никто из работников тюрьмы не заразился, – продолжала главная надзирательница. – И вот почему некоторых заключенных недуг обошел стороной. Ваша Баттэрхэм, например, пышет здоровьем!

Улыбка мигом сползла с моего лица.

– Вы, наверное, пожелаете навестить ее? – спросила она, позвякивая связкой ключей на поясе.

– Нет! – неожиданно поспешно и резко ответила я. – Не сегодня. Я заехала сейчас просто узнать, как здесь обстоят дела. Слава богу! Какие хорошие новости!

– Ну не знаю, насколько цингу можно считать хорошей новостью, мисс Трулав, но теперь мы хотя бы знаем, что справимся с этой болезнью. Это лучше, чем лихорадка!

Да, конечно. И гораздо лучше, чем тайное проклятие.

38. Рут

Корсет Розалинды получился таким смертоносным, что пострадала и я сама: у меня начались сильные головные боли, ногти на руках пожелтели, а указательный палец на правой руке и вовсе покрылся мелкими язвами. Даже пушок на моих руках приобрел зеленоватый оттенок. А вот от корсета Кейт на моих руках не осталось и следа. Кожа на ладонях осталась бледно-розовой, без трещин и прочих изъянов, если не считать мозолей.

Я оставила его на видном месте в торговом зале. Положила в красивую коробку, но крышкой накрывать не стала. Как благородно он смотрелся на фоне дешевого ситца василькового цвета, которым была выстлана коробка изнутри! Глазки павлиньих перьев я вышила золотой нитью, и они словно подмигивали.

Я взяла карточку и написала на ней: «Будущей миссис Рукер». Получилось довольно коряво, ведь мои руки привыкли шить, а не выводить красивые буквы.

Ну вот и все.

Миссис Метьярд безапелляционно заявила нам, что мы все должны будем присутствовать на свадьбе. Она приняла такое решение не из какого-то там благородного порыва, а из корыстных соображений: чтобы не было пересудов.

– Я не пойду! – заявила я девочкам. – И мне плевать, что она со мной сделает.

Нелл нахмурила свои и без того почти сросшиеся брови.

– Я тоже не горю желанием идти, но… Нам придется. У нас нет выбора, Рут! Не давай миссис Метьярд очередного повода «учить» тебя.

Айви покрутила у виска и сказала, что мы полные дурочки, раз не хотим воспользоваться выходным.

– Если бы у меня хватило на это смелости, – мечтательно закатив глаза, сказала Дейзи, – я бы поставила ей подножку, чтобы она растянулась на ковре по пути к алтарю.

В день свадьбы Билли и Кейт нас разбудили немного позже. Солнце не желало светить этим новобрачным. Порывистый ветер швырял в окна и в лица прохожих тяжелые капли холодного дождя.

Метьярды просто открыли в какой-то момент нашу дверь – и больше не обращали на нас никакого внимания. Девочки помылись и оделись без привычного надзора Кейт. По крайней мере, так сказала мне Нелл. Я не знаю, меня там не было.

Я осталась лежать на своем тюфяке с открытыми глазами, уставившись в стену. Боль и жажда мести выжгли меня изнутри. Я ничего не чувствовала и не могла заставить себя встать или даже думать о том, чем грозит мне дальнейшее лежание. Я вложила остатки своих жизненных сил в корсет Кейт.

Я так и не увидела ее в свадебном платье. Уже не помню, какой представляла себе невесту тогда, очень давно, вышивая цветочки на перчатках невесты для Линдсеев, но мне казалось, что этот день не станет самым счастливым в жизни Кейт, и к концу его она будет мало похожа на тот образ идеальной невесты, который я тогда рисовала себе. За последние несколько недель она как-то осунулась от постоянных волнений, а кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок. В глазах, раньше искрившихся весельем, появился лихорадочный блеск.

– А где эта мерзавка Баттэрхэм? – взвизгнула наконец миссис Метьярд.

Не успела она умолкнуть, как Айви тут же пропищала:

– Она все еще нежится под одеялом!

Надо мной послышались торопливые шаги. Все ближе и ближе. Вот сейчас я опять начну дрожать от страха. Голос миссис Метьярд становился все громче. Она пребывала в ярости и изрыгала проклятия. Но я по-прежнему лежала, глядя в стену, и ничего не чувствовала. Я словно видела себя со стороны. Казалось, дух мой витал где-то в безопасности, со стороны взирая на мое бренное тело и на все, что происходит вокруг.

– А ну сейчас же вставай! Не заставляй меня спускаться и…

– Мама, мама! – раздался голос Кейт за ее спиной. – Ради бога! Уже нет времени!

– Эта тварь смеет своевольничать! Да я сейчас…

И тут зазвонил дверной колокольчик. Как вовремя! А то последние слова она произнесла совсем другим тоном, уже похожим на голос капитана.

– Рукеры приехали, – доложила Нелл.

Тишина. Я понимала, что, скорее всего, они обе – мать и дочь – стоят сейчас у двери в подвал и смотрят на меня. Но я даже не обернулась.

В этот момент я пыталась представить себе Билли, ждущего сейчас на пороге магазина свою невесту. Я полагала, что он мой друг, но, по правде говоря, Билли не было рядом со мной, когда мне это было нужнее всего. Он сделал свой выбор. Он выбрал Кейт. И никто уже не вызволит измученное тело Мим из-под груды угля.

– Мама, поторопись! Оставь ее!

– А если она удерет? Или… – миссис Метьярд перешла на шепот, – …вызовет полицию?

Я вздрогнула и съежилась под одеялом.

– Все окна заперты. Ей не выйти! Скорее, мама! Сегодня же моя свадьба!

Миссис Метьярд взвыла от негодования.

И со звоном захлопнула дверь.

А я теперь точно знала, что должна делать.

* * *

Миссис Метьярд забыла запереть наш подвал, и я смогла легко добраться до входной двери в магазин.

Смогу ли я вскрыть замок? Мне удалось открыть дверь в подвал при помощи иголки, но и замок там был довольно маленький и хлипкий. Здесь понадобится что-то посерьезнее: пинцет или перочинный ножичек. А может, что-то из моих инструментов для корсетов?

Если я только смогу вырваться на свободу, то сразу побегу к полицейским и все им расскажу. Приведу их к угольной яме, к телу Мим. Тогда она хотя бы будет похоронена по-человечески. И они посадят миссис Метьярд за решетку в два счета. Она не успеет причинить вреда моей маме.

Но хватит ли мне смелости?

Дрожа всем телом, я заставила себя встать и одеться. Мой первый корсет, мое драгоценное детище… Он, конечно, слишком маленький для девушки пятнадцати лет, но я не могу его тут оставить. Я завернула в него корку хлеба и то, что осталось от рыбки Мим, а затем спрятала все это в небольшой мешочек.

Безумие! Наверняка было безумием идти на такой риск! Но все же я делала это, словно кто-то руководил мною. Не прекращая дрожать от страха, я направилась за инструментами в свой закуток. На некоторых лезвиях все еще виднелись следы крови Мим. И эта кровь поможет мне! Если у меня получится, мы сбежим обе!

Взяв инструменты, я вернулась в торговый зал. Сердце мое готово было выпрыгнуть из груди, голова раскалывалась, в ушах стоял какой-то звон.

Но тут я кое-что заметила!

Кейт взяла из коробки тот корсет, что я приготовила ей в подарок!

По моему лицу пробежала тень злорадной улыбки.

Мне ни разу не доводилось входить в этот дом через парадную дверь торгового зала, но сейчас я намерена покинуть его именно так. Я выбрала длинный нож с тонким лезвием. Вставила его кончик в замок. Механизм оказался сложным, ведь этот замок должен был защищать торговый зал от воров. Не то что ржавый старый хлипкий замочек на двери в наш подвал. Я начала вертеть ножом в разные стороны. Послышался скрежет металла, но я никак не могла понять, получается у меня что-то или нет.

Ладони вспотели, и рукоятка ножа легко проворачивалась в них. Внезапно нож выскользнул из рук и полетел на пол, чуть не угодив мне в ногу. Сверкнув лезвием, он вонзился, дрожа, прямо в ковер.

Я взяла другой инструмент, напоминающий небольшое шило (им я обычно пробивала петли в корсетах), и снова стала ковырять им замок. Пот лил с меня градом. Но обратного хода уже не было. Когда миссис Метьярд вернется домой, она обязательно заметит царапины на замке и сразу поймет, что я пыталась сделать, даже если я вернусь в подвал прямо сейчас.

Крак!

Дверь внезапно поддалась и приотворилась. Холодный воздух ворвался в торговый зал. Пустая улица, по которой ветер гнал пыль, словно ждала меня. И она показалась мне такой огромной…

Я стояла на пороге магазина и часто дышала. Да, здесь было ужасно, но бежать отсюда в полную неизвестность тоже страшно.

Но я должна! Там же мама!

Дверной колокольчик весело зазвонил, празднуя мою свободу, когда я переступила через порог. Шел мелкий дождь, пронизывая воздух еле заметными диагональными нитями. Повозки громыхали по мостовой мимо редких прохожих. Слава богу, из-за угла не появился молочник мистер Браун и не поймал меня.

Я медленно побрела по улице, дрожа от холода и страха. Куда же мне идти? Я с трудом сдерживала шаг, стараясь не привлекать к себе внимания, словно я обычная девушка, бредущая куда-то по своим делам. Но при этом вздрагивала от любого громкого звука.

Я миновала нашу церковь и оказалась там, где никогда раньше не была. Все дальше я уходила от реки, от моего старого дома на Форд-стрит и от школы. Я прожила в Оакгейте всю жизнь, но не знала, где находится полицейский участок, так что мне придется просто брести по улицам и искать его, пока не сотру ноги в кровь.

Наверное, я прошла около мили, когда тротуар внезапно закончился на одном из перекрестков. Дворники давно не убирали улицу. Чтобы перейти на другую сторону, мне придется наступить в грязную лужу. А что делать?

Я сошла с тротуара. Ноги тут же оказались по щиколотку в жидкой грязи. Я не знала, куда мне дальше идти. Было так холодно, что пальцы начали неметь. Но все равно это было прекрасно: я была свободна! И шла, куда вели меня ноги, и благословенный дождь орошал мое грязное, но улыбающееся лицо. Даже цоканье лошадиных копыт показалось мне сладчайшей музыкой.

Но внезапно до моих ушей долетел какой-то непонятный шум.

И он становился все громче…

Прямо за моей спиной раздалось ржание лошади.

Обернувшись, я увидела несущийся на меня двухколесный экипаж. Лошади были все в пене, а из-под их копыт разлетались комья грязи. В последний момент я отпрыгнула в сторону, благодаря Бога, что не попала под колеса повозки.

Я все еще возносила эту молитву, когда услышала свист кнута и лицо обожгла боль. Я споткнулась, упала и уронила корсет.

Звуки до меня с трудом долетали, но я все же догадалась, что экипаж резко затормозил. Лошади остановились, открылась дверь, и я услышала знакомый голос:

– Вот она! Вот эта мерзкая тварь!

Цепкие пальцы с шершавой кожей схватили меня и поставили на ноги. Сквозь заливавшую глаза кровь я опять увидела ее лицо.

– Мы успели вовремя, – торжествовала миссис Метьярд. – Эта неблагодарная скотина собиралась сбежать!

39. Доротея

Надо рассуждать трезво, без капризов и суеверий! Я уже давно дома. Сижу за своим столом, снова разбираю бумаги, а Уилки привычно скачет в клетке. Но все равно мне до сих по как-то не по себе.

Я пытаюсь написать ответ сэру Томасу. Получаются в основном кляксы. Уже который раз откладываю очередной лист и начинаю заново. Ох, как же это тяжело – писать отказ сэру Томасу. Ведь если бы я не была влюблена в Дэвида, то с радостью приняла бы его предложение. И мама – если б была жива – очень была бы рада видеть меня женой брата своей лучшей подруги.

Не знаю, довелось ли ей в свое время познакомиться с сэром Томасом. Но если учесть, что он долгое время жил в Глостершире, то вряд ли. И все же, пока я пишу ответ сэру Томасу, у меня возникает все больше вопросов. Почему сэр Томас вдруг сам решил познакомиться с моим отцом именно сейчас – ведь прошло столько лет со смерти мамы? И почему леди Мортон решила вызвать брата к себе в Хэзерфилд именно сейчас, а не тогда, когда мама была еще жива и здорова?

Я теряюсь в догадках, но что-то подсказывает мне, что за предложением сэра Томаса стоит все-таки леди Мортон. Может быть, у нее подходят к концу средства, оставленные покойным супругом, и она хочет женить брата на богатой наследнице? Но я ведь честно рассказала сэру Томасу о миссис Пирс и о том, что мое наследство существенно уменьшится, если ее союз с отцом увенчается появлением младенца. А может быть, сэр Томас полагает, что, став зятем моего отца, он сумеет расстроить этот брак?

Я испытываю двойственные чувства, пока пишу отказ сэру Томасу. Письмо получается какое-то корявое и несуразное. Я уже который раз начинаю заново – и все равно не выходит. Откладываю очередной исписанный лист в сторону… И снова думаю об этой девочке…

В архиве я нашла много газетных статей о следующем периоде ее жизни. Это дело получило такую скандальную окраску, что о нем писали не только в местной прессе, но и в лондонских газетах. Судя по тому, что я вычитала из этих статей, Рут повезло: полиция все-таки пришла в дом Метьярдов по доносу кого-то из соседей. Если бы не это, я даже не знаю, что стало бы с бедняжкой Рут.

Неизвестно, действительно ли она пыталась бежать, но то, что ее нашли полумертвой в одной из комнат на первом этаже – это не подлежит сомнению. Судя по заметкам в прессе, она страдала от обезвоживания, у нее подозревали гангрену.

Ну а что удивительного в том, что Рут выросла такой искалеченной? Сначала пьяница-отец, потом маниакальная миссис Метьярд – и все это как раз в период становления личности! Ребенок не может вырасти ангелом в среде маньяков и убийц. Зло в такой среде разрастается, как искры от горящих углей.

Они оседают черными пятнами в душе и постепенно расползаются.

Одно убийство порождает другое.

Но можно ли было этого избежать? Вот этот вопрос и мучит меня. Тяга к убийству – это все-таки врожденное качество? Или оно возникает и развивается постепенно по причине недостаточного воспитания и неблагоприятного окружения? Если бы Рут провела свое детство рядом со мной, в моем доме – совершила ли бы она свое злодеяние?

Открываю нижний ящик стола и достаю человеческий череп. Его созерцание уже не успокаивает меня, как раньше.

Я ощупываю его снова и снова, но кости прочно соединены между собой и не смещаются ни на йоту. И я первый раз в жизни готова признать, что форма черепа человека остается неизменной, предопределяя его судьбу. Как Иуде было предопределено предать Господа нашего. Человек, похоже, не может изменить ничего. Его мысли роятся в черепе неизменной формы, как мухи в стеклянной банке. И есть люди, одержимые несгибаемой злой волей, которые непременно доведут дело до конца.

Взять, к примеру, миссис Метьярд.

Ей не пришлось ждать своего приговора так долго, как Рут. Суд над миссис Метьярд состоялся всего через несколько дней после ее ареста. Ей оставили совсем мало времени на покаяние, если оно, конечно, было возможно. Пожалуй, это не по-христиански, но я не думаю, что у этой женщины был шанс на спасение. Да и человеком ли она была? Хотя мне трудно судить – ведь я знаю о ней в основном по рассказам Рут. И я нигде не нашла отчета психиатра о ее состоянии. Не знаю, действительно ли она надевала военную форму, пытаясь перевоплотиться в своего покойного супруга. Я даже склонна полагать, что эта личность капитана – плод бурной фантазии Рут. Все описания настоящего капитана Метьярда, которые я смогла найти, свидетельствуют о том, что он был довольно гадким человеком и точно не являлся ни заботливым мужем, ни примерным отцом. И все же что-то ведь заставляло ее мучить этих несчастных девочек и даже убивать их…

Возможно, это были шишки над ушами?

Интересно, а в какой камере старой тюрьмы она сидела?

Стала бы я посещать ее? Стала бы ощупывать ее голову, если бы представилась возможность?

40. Рут

Дальше я почти ничего не помню, потому что была без сознания. Жаль, что я не слышала, как полицейские ворвались в дом и надели наручники на миссис Метьярд, как их звон провозгласил нашу долгожданную свободу.

Мне никто так и не рассказал, как это было на самом деле, но я всегда полагала, что в полицию обратился кто-то из прихожан нашей церкви. Сначала в церкви перестала появляться Мим, а потом и я пропала. И это вызвало подозрения.

Мне повезло: дело получило широкую огласку. История о моих мучениях дошла до ушей добросердечных людей, и меня сразу же отвезли в благотворительную больницу. Хотя я ничего этого не помню, потому что все еще лежала без сознания.

Мое первое воспоминание после того как меня схватили на улице, – это белоснежная больничная палата, где моя кровать стояла вплотную к двум другим таким же железным больничным койкам. В первые секунды я подумала, что уже на небесах. Но потом заметила, что белье довольно жесткое и с желтыми пятнами. В раю наверняка получше…

И тут я почувствовала боль. Болела распухшая левая нога. Я попробовала приподняться, чтобы посмотреть на нее, но у меня не хватило сил.

На койке в противоположном углу кто-то громко рыгал.

От медсестры, прошедшей мимо меня, несло портвейном. Я распознала этот запах среди окружающего зловония.

– Пойду делать перевязки, – буркнула она.

Кожа на ее руках была грубой и шершавой.

Сорок шрамов на спине от ударов плетью и отрезанный мизинец на левой ноге. Могло быть намного хуже…

Больничная атмосфера, конечно, далеко не самая приятная, но все же здесь было намного лучше, чем в подвале у Метьярдов. Во-первых, светлее. Во-вторых, кормили сносно, и кровать казалась удобнее. И самое главное: мне давали опиумную настойку, чтобы унять боль.

Когда человек постоянно испытывает сильную боль, он не может думать больше ни о чем. Она вгрызается в тебя, сдирает кожу с костей. Я даже не могла до конца осознавать, что наконец свободна. Не могла я думать и над тем, как меня вызволили из этой злосчастной комнаты «капитана». И я ни на секунду не задумывалась о том, как мне жить дальше. Так продолжалось до тех пор, пока меня не пришла навестить Нелл.

На ней было коричневое платье, соломенная шляпа и невзрачная серая шаль. Ее медно-рыжие волосы давно пора было помыть. На руках, в которых она крепко сжимала свою карточку гостя, были перчатки, но они кое-где уже разошлись по швам.

– Нелл!

Она выглядела здесь как-то не к месту, в этой одежде, явно с чужого плеча, а не в знакомом мне платье, в котором я привыкла видеть ее у Метьярдов. Но выглядела она гораздо бодрее. Увидев знакомое лицо, я чуть не расплакалась.

– Ты как? – заботливо спросила она, поправляя мне подушку и одеяло.

– Я… Ну… Я, похоже, жива…

– Но уж точно не заботами миссис Метьярд! Но за тебя отомстят, Рут! Я пришла еще и затем, чтобы сказать тебе это. Они повесят ее.

При этих словах мое сердце дрогнуло. Я испытала что-то вроде удовлетворения. Но ведь они повесят ее не за издевательства надо мной! Мне хотелось узнать, прежде всего, нашли ли они Мим и освободили ли ее, наконец.

– А за что ее повесят?

Нелл долго испытующе смотрела на меня, пытаясь понять, есть ли у меня самой хоть какие-то догадки.

– Ее обвинили в убийстве… Убийстве Мириам.

Почему-то от этих слов Нелл мне стало еще горше. Словно только теперь Мим по-настоящему умерла, несмотря на то, что я видела ее бездыханное тело.

– Вот и хорошо, – выдохнула я. – Желаю им обеим вечно гореть в аду за то, что они сотворили с Мим! Ведь это туда потащила меня Кейт тогда с моими инструментами – к телу Мим! В комнату «капитана»! Они заставили меня…

Я только покачала головой, не в силах произнести больше ни слова.

– Тебе надо было рассказать нам, – пытаясь успокоить меня, вкрадчиво сказала Нелл. – Не надо было нести эту ношу в одиночку.

Можно подумать, Айви и Дейзи проявили бы хоть каплю сострадания! А сама Нелл? Она ведь не сделала ничего, чтобы помочь бедняжке Мим! Я решила так: раз они не помогали ей при жизни, то они не достойны знать ничего о ее смерти. Но я все равно не смогу объяснить этого Нелл. Особенно сейчас, когда она пришла навестить меня и принесла такие хорошие новости.

Я представила себе миссис Метьярд, болтающуюся в петле. Это подействовало даже лучше, чем опиумная настойка. Но у меня остались еще вопросы.

– А что с Кейт?

Нелл шумно выдохнула:

– А что с ней может быть?

– Ее разве не повесят рядом с матерью?

– Нет. У них нет доказательств против нее.

– Ты что, не могла все рассказать? Если ты струсила, то я, черт возьми, не струшу! Пойду и расскажу все полицейским!

– Да кто тебе поверит! – огрызнулась Нелл. – Для суда она уважаемая замужняя женщина. Кейт даже сама выступила с обвинением против своей матери. Ты бы ее слышала. Послушать ее, так она бедная невинная овечка. Можно подумать, это не она лупила нас палкой.

Я стиснула зубы. Что-то я задержалась тут, на этой больничной койке. Не видела ни того, как тело Мим было поднято из угольной ямы, ни того, как оно было захоронено по-христиански. Все! Больше я не пропущу ничего!

– Я хочу присутствовать на казни! – решительно сказала я. – Хочу видеть, как повесят эту ведьму!

– И я. Пойдем вместе. Я уверена, что тебя скоро выпишут отсюда. В благотворительных больницах долго не держат: новые пациенты поступают каждый день.

– Мне нужно выйти отсюда поскорее. Надо найти маму.

Некоторое время мы молчали, хотя каждая из нас думала об одном и том же: как нам жить дальше? Ведь реальная жизнь ждет нас там, за окном.

Больная напротив меня зашлась в кашле.

– Неужели это правда, Нелл? Неужели мы будем свободны, не будем ее рабынями?

– Да! – ответила Нелл, схватив меня за руку. – Но меня теперь никто не берет на работу. Я со дня ареста миссис Метьярд кочую по ночлежкам. Но все равно, Рут, это самые сладкие ночи в моей жизни. Я никогда не была такой счастливой! Я свободна. Свободна! И мы сможем жить свободно вместе!

Я улыбнулась:

– Давай прямо сейчас поговорим с медсестрами. Я уверена, что лучшее лекарство для меня – это увидеть миссис Метьярд в петле!

* * *

Как оказалось, персонал больницы был только рад препоручить меня заботам Нелл. Те, кто попадает в больницу по решению благотворительного фонда, могут оставаться там не дольше шести недель. Они истекли, и никто из моих поручителей не изъявил желания взять на себя расходы на мое дальнейшее содержание. Нелл была права: они уже были заняты спасением других несчастных. На этот раз пострадавших от взрыва на фабрике. Нужно было позаботиться о десятках раненых, с ожогами и оторванными конечностями. Мой ампутированный мизинец ничто по сравнению с этим.

Не считайте меня неблагодарной, мисс. Благотворители вроде вас спасли мне жизнь. Жаль только, что они не позаботились о том, какой она будет, эта моя дальнейшая жизнь. Дом, где я жила, стал местом преступления, и работы у меня теперь не было. Из одежды у меня не было ничего, кроме изорванного и запачканного кровью платья, в котором я пыталась бежать из дома Метьярдов. И в этом же платье меня потом много дней продержали в комнате «капитана».

У Нелл дела обстояли ненамного лучше. В тот день, когда она пришла за мной, на ней было все то же коричневое платье и расходящиеся по швам перчатки. А на шее виднелись красные пятна – следы блошиных укусов.

И все же она улыбалась и прямо светилась от счастья, когда взяла меня под локоть и спросила, глядя в глаза:

– Ну что, готова? Пошли?

Словно мы собирались просто прогуляться в прекрасную погоду.

– Ох, не знаю. Кажется, да. Все это так… странно…

Нелл потрепала меня по плечу:

– Нет, Рут! Та жизнь, что была у тебя до сегодняшнего дня, – вот что было странно!

Взявшись за руки, мы проследовали по длинным коридорам больницы, а затем вышли на улицу. И тут я чуть не упала в обморок – мир словно разом обрушился на меня. Свет казался слишком ярким, а воздух слишком холодным. У входа в больницу ожидали помощи человек двадцать с разными хворями: у одного мужчины изо рта шла кровь; мать с осунувшимся лицом и огромными темными глазами качала надрывно кричащее дитя; старуха кашляла так сильно, что едва не падала. И каждый из них молил Господа, чтобы его приняли.

Засмотревшись на эту печальную очередь, я оступилась и чуть не упала.

Нелл подхватила меня:

– Осторожно! Тебе, наверное, тяжело вот так сразу… После стольких лет заточения у Метьярдов…

Тяжело? Да это еще мягко сказано! Тот восторг, который охватил меня, опьяненную первыми глотками свободы, когда я открыла ножом входную дверь торгового зала, давно прошел. Сейчас я не упивалась свободой, а чувствовала себя беззащитной и уязвимой. К тому же оказалось, что идти без мизинца на ноге гораздо труднее, чем я ожидала.

И вокруг так много людей! Я буквально повисла на руке Нелл, осознавая, что без нее не смогу ступить и шага. Мы прошли мимо лавки старьевщика и точильщика ножей. И только тогда я поняла, что даже не знаю, куда мы направляемся.

– Нам еще далеко? Прости, что плетусь так медленно.

– Ну довольно далеко, если честно. У меня нет денег, чтобы жить в таком шикарном районе.

Мимо моих ног прошмыгнула крыса. Я пошатнулась и чуть не упала. Боль снова пронзила меня. Если уж этот шикарный район кишмя кишит крысами, то что же творится там, где живет Нелл…

Выживу ли я в этом мире? Мне сейчас, конечно, лучше, чем в комнате «капитана», но работать вряд ли смогу. Я планировала искать маму по ночлежкам и богадельням. Но хватит ли на это сил?

– Нелл, скажи честно, ты действительно не против, чтобы я жила с тобой? Я не хочу, чтобы из-за меня у тебя было еще больше проблем. У меня нет денег, чтобы оплачивать жилье даже пополам…

Я говорила все это, и в то же время спрашивала себя: а что мне делать без нее?

Но Нелл крепко держала меня за руку.

– Мы с тобой в одной лодке, Рут. Мы выжили в этом кошмаре у Метьярдов.

– Так у тебя есть деньги?

– Немного, – осторожно ответила Нелл. – Надолго нам с тобой не хватит. Надо как можно скорее найти работу.

– Но откуда они у тебя?

Нелл замолчала и уставилась себе под ноги.

– Какая разница… – произнесла она наконец.

Боже, я боялась именно этого! Она довольно ладно сложена, и у нее такие красивые рыжие волосы. Я не винила ее. Но мое сердце сжалось: неужели ей пришлось заработать эти деньги, торгуя своим телом? Разве мало страданий выпало на ее долю? И имею ли я право жить на деньги, доставшиеся ей таким образом?

После этого мы шли дальше в неловком молчании. Улицы становились все у́же и темнее. Дома вокруг были обшарпанными, закопченными и беспорядочно теснились, закрывая неровными крышами небо. То тут, то там из окон прямо на мостовую выплескивали содержимое ночных горшков. Пока оно не попало никому из нас на голову, но от этого было не легче – того и гляди вляпаешься.

Беспризорники кидались друг в друга камнями. Кто-то из них, заметив, как я хромаю, крикнул мне «поскакушка». Голова моя сильно кружилась, я едва стояла на ногах. В животе отчаянно урчало, ведь я так давно ничего не ела.

Неужели моя бедная мама жила вот так с того самого дня, как оставила меня у Метьярдов?

Когда Нелл взяла меня под локоть и сказала, что мы пришли, я уже почти падала без сил. Квартал выглядел мрачно: лабиринт узких улиц со сточными канавами прямо посреди дороги. И все же я похромала вслед за Нелл, мечтая хоть немного отдохнуть и что-нибудь попить.

Но моим мечтам не суждено было сбыться.

Не успели мы и пары шагов ступить, как перед нами словно из-под земли вырос рослый детина. Жилистые руки его были опутаны выступающими венами.

– Три пенса с каждой! – прорычал он и протянул грязную ладонь.

Нелл порылась в своей сумочке и протянула ему монетки. Он молниеносно выхватил у нее их, попробовал каждую на зуб, подозрительно поглядывая на нас обеих.

– Это за одну ночь. Первая дверь налево.

Позже я узнала, что в этом доме было четыре комнатушки, в каждой из которых ютилось по несколько человек. Но тогда я так устала, что и думать не могла о том, чтобы осматриваться. Я просто плелась за Нелл.

Окна были такими грязными, что через них почти не проникал свет. Из-за этого в комнате было темно как ночью, хотя на самом деле был только ранний вечер. Но даже в этой полутьме и в моем полуобморочном состоянии я сразу поняла, что это был настоящий грабеж средь бела дня. Три пенса! В таком доме только свиней держать.

Мы поплелись в дальний угол, в котором не было никого, и наконец сели. Но не на стулья, которых здесь просто не было, а прямо на грязный холодный пол. Пред нами было два старых сырых матраса, пахнущих плесенью. Я со стоном вытянула больную ногу. С потолка что-то капало прямо мне на голову. Я посмотрела вверх, но было слишком темно, и я так и не разглядела дыру в крыше.

– Ты что, все это время жила здесь? – с сомнением спросила я Нелл.

Она пожала плечами:

– Я уже успела привыкнуть.

Не думаю, что можно привыкнуть к такой мерзости и нищете. Затхлый, гнилой, зловонный воздух. В другом конце комнаты начали перебранку двое огромных бородатых мужчин. Посыпались удары и грязные ругательства. Остальные в страхе жались по стенам.

Если честно, я бы предпочла переночевать в угольной яме миссис Метьярд.

– А где туалет?

– Вон там в центре комнаты стоит ведро, видишь?

Я уставилась на нее в ужасе:

– Одно ведро на всех? И тут что… Ходят в туалет прямо на глазах у всех?

Нелл криво улыбнулась вместо ответа:

– Я же тебе сказала, что нам надо как можно скорее найти работу.

И тут темноту прорезал какой-то слабый писк. Плакал, похоже, младенец. Боже, грудной ребенок здесь?! Получается, Наоми жила еще не в самых жутких условиях?

Я стала вглядываться в лица людей, отмеченные печатью нищеты и отчаяния. Но я все еще надеялась узнать маму. Она прожила больше года в таких вот нечеловеческих условиях. Но я не верю, что лицо ее так же сильно исказилось. А вдруг я, обшаривая все ночлежки Оакгейта и вглядываясь в лица бродяг и нищенок, просто не узнаю свою мать?

А младенец все плакал.

Моя рука отчаянно чесалась. Я скребла ее чуть ли не до крови. Вши, блохи, клопы… Какая еще живность тут обитает?

– А ты уже пыталась найти работу? – робко спросила я Нелл.

– Конечно! – вспылила она. – Я обошла почти всех портних и модисток города. Никто не хочет нанимать меня. Только не эту из дома Метьярдов! Повредит репутации – вот что они говорят.

Сердце мое часто забилось. И меня ждет та же участь? А я думала, что буду вышивать и зарабатывать этим на пропитание себе и маме… Я ведь ничего другого не умею!

– А зачем ты говоришь всем, что работала у Метьярдов? Притворилась бы, что приехала из соседнего городка.

– Только не здесь. Они все проверяют. Да и невозможно это, сразу выведут на чистую воду. Наши имена попали в газеты.

Об этом я не подумала… Не успела я и дня насладиться свободой, как вот она опять – миссис Метьярд, словно клеймо, выжженное на мне каленым железом.

– А если придумать себе другое имя?

Нелл вздохнула и закатила глаза так, словно была вынуждена в сотый раз втолковывать некую прописную истину:

– Они все равно требуют рекомендацию с предыдущего места, Рут. Ты что, никогда не устраивалась на работу?

Нет, конечно! Какая же я глупая и наивная! Весь мир словно сжался до размеров этого мерзкого крысятника, в котором мы сидели.

– Может, нам лучше пойти в соседний город? – робко спросила я. – Куда-нибудь, где этих газет не читали и нас не узнают? Мим вообще собиралась добраться до Лондона.

Нелл хмыкнула:

– Нет, конечно. Ты прости меня, Рут, я не хочу сказать о ней ничего плохого, но она была мечтательницей. У нее не было денег даже на место в дилижансе. Она могла, конечно, попытаться добраться туда пешком, но без еды и питья ни за что не осилила бы такую дорогу. – Нелл многозначительно кивнула на мою больную ногу. – Вряд ли ты добредешь хотя бы до соседнего городка. А даже если дойдешь, то в таком виде, что ни о какой работе уже не может быть и речи. Когда ты доберешься туда, будешь выглядеть как грязная вонючая нищенка.

Я шумно сглотнула. Она права, конечно, эта девочка, брошенная с самого рождения и твердо знающая, что мир жесток и не следует уповать на милосердие людей. И рядом с ней я, впитавшая с молоком матери надежду на то, что есть все-таки еще люди с добрыми сердцами.

– И что же нам теперь делать?! – спросила я, и вопрос этот прозвучал как вопль отчаяния. – Я уже сейчас выгляжу измученной. Пара-тройка ночей здесь – и я буду…

– Жива! – отрезала Нелл. – И свободна! Это самое главное. А теперь ложись и спи. Ты все еще слаба. Утро вечера мудренее.

Да? Что-то мне не очень верится в это. Под плач младенца, шуршание крыс и ругань мужиков я не засну никогда.

– Почему? – почти плакала я. – Почему ты так уверена, что завтра будет лучше?

– Потому что завтра… – Нелл сделала многозначительную паузу и злорадно улыбнулась. – Завтра миссис Метьярд повесят!

41. Доротея

Как же быстро радость может смениться горькой печалью!

Рассветные сумерки рассеялись, оставив за собой серебристые дорожки инея и крупные капли росы. Греймарш подготовил наш экипаж, и мы поехали на почту, где я собиралась отправить свое письмо сэру Томасу тайком от папы. У меня словно камень с души свалился, когда я протянула конверт пожилой служащей. Она поправила очки и прочла адрес.

– Что-то еще, мисс? – спросила она, нарочито громко произнеся последнее слово. И ведь она действительно хотела пристыдить меня. Незамужняя отправляет письмо мужчине! Она испепеляла меня взглядом, в котором читалось нечто вроде «я все знаю!» Но я велела себе не обращать на это внимания.

– Нет-нет! – ответила я, положила перед ней монету и вышла из почтового отделения.

На улице я вздохнула полной грудью. Все, я отослала отказ сэру Томасу. Какое счастье! Я отказала ему в изысканнейших выражениях. Письмо мое пронизано сочувствием и благодарностью. Он не усомнится, что я отказываю ему с тяжелым сердцем, хотя оно и не принадлежит ему. Мама не стала бы винить меня за столь тонкий и изысканный отказ брату ее подруги.

Другое дело папа… Но я очень надеюсь, что, когда он узнает обо всем, мы с Дэвидом будем уже в Лондоне.

С почты мы поехали в Ботанический сад, где цветение набирало силу. Унизанные каплями росы нити паутины украшали, словно ожерелья, скромные венчики фиалок и примул. Мелкие лепестки, подобно белому и розовому конфетти, ковром укрывали все вокруг. Деревья уже отцвели. Из почек проклюнулись листочки. Луковичные цветы высоко подняли свои бутоны. Вся краса вырвалась из подземного заточения на свет божий.

Моя встреча с Дэвидом была очень краткой, но от этого не менее упоительной. Секунды, проведенные вместе, были похожи на свисающие с ветвей капли дождя. У него не было новостей о заявлении на перевод в Лондон. Но мы оба в первый раз осознали, что не можем никак повлиять на исход этого дела и, соответственно, на наше будущее. Очевидно было одно: мы должны пожениться в обозримом будущем и начать новую жизнь как муж и жена.

– Вы сегодня в хорошем настроении, мисс Трулав! – улыбнулся он.

Он был прав. И я бы могла часами стоять рядом с ним и вдыхать запах его влажного шерстяного сюртука, чувствуя за спиной взгляд бдительной Тильды. Но мне пришлось вернуться домой.

Вот там-то меня и ждал неприятный сюрприз.

Экипаж, стоящий у дверей нашего дома, я заметила издалека и сразу узнала эту пару серых лошадей. Настроение мое вмиг испортилось. Что ей надо в моем доме? Я в это время не принимаю. Ей наверняка сказали, что я уехала по делам.

И тут меня словно током ударило: возможно, она специально пожаловала именно в это время. Я заглянула в экипаж и увидела, что внутри никого нет. Ей должны были доложить, что меня нет, но она все равно вошла.

Вошла, чтобы поговорить тет-а-тет с папой.

– Похоже, у вас гости, мисс! – отметила Тильда. Впрочем, в ее голосе не было никакого удивления.

Мы молча прошли в дом через парадную дверь. Все выглядело каким-то ненастоящим, словно это не мой дом, а кукольный домик. Когда Тильда взяла у меня чепец и перчатки, я услышала громкий визгливый смех.

– Я поднимусь к себе, – сказала я.

Но они, наверное, услышали цокот копыт у дверей или мои шаги.

– Дора? Дора, это ты? – раздался папин голос из-за двери библиотеки.

Я остановилась в замешательстве у парадной лестницы. Внутренний голос подсказывал, что надо как можно скорее взбежать по ней и скрыться в своей комнате. Но на меня смотрели Тильда и лакей. Как я могла ослушаться папу под их пристальными взглядами?

И снова раздался голос отца из библиотеки.

– Зайди сюда, Дора! Мне надо поговорить с тобой.

Каждый шаг давался с болью, словно я шла по битому стеклу. Я вспомнила рассказ Рут, как она, дрожа всем телом, пробиралась к комнате «капитана» в кромешной темноте. Сейчас было светло, но я чувствовала себя точно так же.

Я открыла дверь библиотеки.

Красные гардины были задернуты. Витрины с чучелами ворона и скалящейся лисы слегка запотели.

Папа стоял у стола рядом с миссис Пирс, держа ее за руку.

– Моя дорогая Доротея! – просияла миссис Пирс.

Ее огромная нижняя челюсть, ее платье горчичного цвета и очередная нелепая прическа – все это уже казалось мне оскорблением. Но слышать от нее имя, данное мне при крещении, имя моей матери – вот это было для меня почти невыносимо!

Пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы сделать небольшой реверанс и поздороваться.

– У меня для тебя прекрасные новости, моя дорогая! – промурлыкал отец. Верхняя пуговица его рубашки была расстегнута, и вообще он выглядел как-то неопрятно. Лоб блестел от пота. – Ты готова услышать о настоящем чуде?

Я знала, что он сейчас скажет. И больше всего на свете мне хотелось сейчас рвануться к нему, закрыть его рот рукой и закричать, что я запрещаю ему говорить это. Он не смеет! Никогда! Я не хочу! Но я могла бы вести себя так только с моим папой. А сейчас передо мной стоял совсем не он. Это был совершенно другой, незнакомый человек, не имеющий ко мне никакого отношения.

– Рад сообщить, что миссис Пирс приняла мое предложение и согласилась стать моей женой. Я самый счастливый человек на земле!

Она просияла:

– О, Реджинальд!

Так странно теперь вспоминать об этой сцене. И больше всего меня удивляет моя отстраненность в тот момент. Я не испытывала абсолютно никаких эмоций и была холодна, как лед, словно находилась в другом месте, очень далеко от этих двух совершенно чужих мне людей. И только слегка вздернутая верхняя губа выдавала мое отвращение.

– Подумать только… – выдавила наконец я.

Зрачки папы резко сузились, глаза потемнели.

– Разве ты не хочешь нас поздравить? – требовательным тоном спросил он, поправляя свой жакет. – И разве ты не хочешь обнять свою…

Наши взгляды встретились.

«Ну, давай! – мысленно велела я ему. – Давай, скажи это!»

Но тут инициативу перехватила миссис Пирс. Она ринулась ко мне, утопив в удушливом облаке жасмина.

– Ну же, поцелуй свою новую мамочку! – проворковала она.

42. Рут

Вы когда-нибудь присутствовали при казни через повешение? Это прозвучит странно, но там довольно весело. В этот день была огромная толпа зрителей. Сплошь пьяные лица в огромных красных пятнах. Каждый хотел устроиться так, чтобы ему было получше видно. Дети гоготали и распевали, прихлопывая в ладоши:

Вот я свечку запалю

И топорик навострю,

А последнему – головушку срублю! [31]

В воздухе пахло дымом и жареным мясом. Теперь мне всегда не по себе от этих запахов – я сразу вспоминаю руку Мим в пламени камина…

Нелл никакие воспоминания не мучили.

– Эх, жаль, нет денег даже на каштаны, – посетовала она, с любопытством глазея на виселицу.

Я крепко сжимала ее руку, потому что все еще неуверенно стояла на ногах, в том числе и от голода. Какой-то грузный детина протиснулся вперед. Нас окружало море ухмыляющихся лиц. Мне казалось, я вот-вот упаду в обморок. Прямо перед нами стоял помост с тремя петлями, обещая потеху толпе. Кто же эти двое, что будут повешены вместе с миссис Метьярд?

Жаль, что среди них не будет Кейт!

А третья петля плачет по мне! Я заслуживаю именно такой участи за смерть Наоми, папы, Розалинды и всех, кто носил сшитую моими смертоносными руками одежду.

Представив, как мне набрасывают петлю на шею, я поежилась. Интересно, это так же больно, как было в тот момент, когда они отрезали мой мизинец на ноге? Надеюсь, что виселица все же больнее.

Солнце вышло из-за облаков как раз в тот момент, когда колеса тюремной повозки загремели по мостовой.

Толпа неистово загудела.

– Ты ее видишь? Где она? – кричала мне Нелл.

Нет, я не видела ее. Я просто слышала стук колес, возвещающий скорую смерть. Толпа бросилась к повозке. Те, кто стоял в первых рядах, начали стучать по ней кулаками и плевать на нее.

– Поцелуй меня, красотка! – проорал какой-то пьянчуга. Толпа загоготала. Все это выглядело как народная забава, а не последние минуты перед казнью.

– Вон! Вон там, наверное, они! – закричала Нелл. Она словно обезумела. Глаза ее расширились, она почти не мигала. – Скорее! Давай протиснемся ближе к помосту, пока они все орут и веселятся!

Нелл схватила меня за руку и потащила прямо в толпу. Мы подошли так близко, что стало слышно поскрипывание веревки, раскачивающейся на ветру.

– Отлично! – выдохнула Нелл. Ее рыжие волосы блестели на солнце. – Ты даже представить себе не можешь, как долго я ждала этого дня, Рут!

Да-да, еще дольше, чем я… Неудивительно, что она так ликует сейчас.

Наконец повозка остановилась.

Троих приговоренных вывели из повозки, и потом толпа стала толкать их к виселице. Миссис Метьярд шла последней. Ее руки были связаны, словно для молитвы. Она сильно похудела, но держалась все так же прямо.

– Вот она! – закричала Нелл, больно вцепившись мне в руку. – Хоть бы она наделала в штаны прямо перед всеми!

К нашему разочарованию, на лице миссис Метьярд не отражалось ни малейшего страха. Она выглядела изможденной, возможно даже измученной, но не перепуганной, как двое других: полная женщина без конца грязно ругалась и махала своими толстыми руками, а девочка немногим старше меня (может, лет восемнадцати) вовсю заливалась слезами. Но миссис Метьярд твердой походкой шла к виселице с высоко поднятой головой и каменным выражением лица. Я узнала это лицо. Это был капитан Метьярд, идущий на смерть под огнем врага.

Приговоренным к повешению предложили мешки на голову. Полная женщина и заплаканная девушка сразу согласились. Но миссис Метьярд уверенно покачала головой. Ее горделивая поза не изменилась даже после того, как ей накинули на шею петлю и туго затянули ее.

– Вот и хорошо! – прошептала я Нелл. – Мы сможем видеть ее агонию.

Нелл энергично закивала. Мы обе с ней в этот момент жаждали одного: крови! мести!

Капеллан прокричал молитву, но толпа так гикала и улюлюкала, что слов было не разобрать. Люди хрипло, но дружно повторили за священником «Аминь!» Раздался щелчок, пронзивший все мое тело, – и люки под ногами смертников открылись. В воздухе задергались три пары ног.

Когда-то я читала, что однажды веревка оказалась слишком длинной и висельнику просто оторвало голову. Где-то в глубине души я надеялась, что с миссис Метьярд произойдет то же самое. Но она извивалась и беспомощно болтала ногами, как и двое других.

Я не отрываясь смотрела на ее лицо. Вот кожа на нем побагровела, и оно начало раздуваться. В глазах полопались сосуды. Толпа все так же свистела и улюлюкала.

Капитан. Миссис Метьярд. Снова капитан. Они мелькали на этом искаженном предсмертными муками раздувшемся лице. И вот наконец на ее губах показалась пена, и ноги перестали дергаться.

По обеим сторонам от нее уже качалось два бездыханных тела с головами в мешках, похожие на пугала. Постепенно они перестали дергаться и обмякли.

Наступила гробовая тишина. Было слышно только поскрипывание веревок. То, что висело в той петле, уже не было миссис Метьярд, и даже капитаном. Это был просто огромный кусок мяса – скорый пир для стервятников.

* * *

Толпа расходилась очень медленно. Собрались поглазеть на казнь все довольно быстро, а вот уходить никто не спешил.

– Давай присядем, – умоляла я, держа Нелл за руку. – У меня так кружится голова…

Она приобняла меня и повела дальше.

Проклятая миссис Метьярд! Раны, нанесенные ею, будут болеть у меня еще долго, хотя она сама уже мертва. Видя, как она задыхается, я ликовала, но не чувствовала себя полностью отомщенной. И не буду чувствовать никогда. Мысль о том, что теперь она недосягаема для моей мести, была невыносима.

– Нам придется подождать, – сказала Нелл, оглядывая море шляп и картузов вокруг нас и перепуганных лошадей, плотно стоящих по периметру площади. – Если мы сейчас сядем, нас затопчут! Просто облокотись на меня!

Все шли очень медленно, удовлетворенные зрелищем, едва волоча ноги. Кто-то постоянно наступал мне на подол платья.

– Идем, идем, Рут!

Слава богу, что рядом со мной Нелл. По сути, она мне ничем не обязана. Но она добра ко мне, таскает везде едва ли не на себе и платит за жилье. Может, я наконец обрела то, о чем так давно мечтала: свободу и настоящую подругу?

Вот бы мне еще найти работу и денег на пропитание!

Наконец мы подошли к краю площади, где стояли повозки. Богатеям не пристало смотреть на казнь, стоя в толпе вместе с бродягами и пьянчугами. Им приходилось довольствоваться видом из маленького окошечка повозки.

Кроме прочего мусора на мостовой было много лошадиного навоза. Обходить его оказалось довольно сложно, особенно для хромоножки вроде меня. Я смотрела только себе под ноги и даже немного испугалась, когда Нелл внезапно остановилась.

– Что случилось?

Нелл вцепилась в мое платье так, что оно чуть не треснуло по швам.

– Нелл, что происходит? Ты делаешь мне больно, Нелл!

Но не успела я произнести ее имя, как оно словно отозвалось эхом, и звал ее голос, до боли знакомый мне:

– Нелл! Рут! Бегите скорее сюда!

Билли сидел на облучке повозки ярдах в тридцати от нас и махал рукой.

Мое сердце бешено заколотилось.

– Мы что… – только и смогла я выговорить.

«Он вовсе не твой друг!» – снова и снова кричал мне внутренний голос. Этот человек с таким добрым лицом и картузом, из-под которого выбиваются его непослушные волосы, – муж Кейт! Он предатель! Он целовал те самые руки, которые забили Мим до смерти. Я должна ненавидеть его.

Но в моей душе, конечно же, не было ненависти к нему. Нет-нет! Его улыбка по-прежнему была для меня спасением, глотком чистого воздуха. Я вспомнила, как в первый раз увидела его в проеме служебной двери с рулонами тканей на спине. И как он спас меня из угольной ямы. И как учил делать корсеты.

– Ну пойдем к нему, – решила Нелл после некоторого колебания. – Хоть посидишь у него в повозке.

Как только мы добрались до Билли, ноги мои подкосились, и я чуть не упала.

– Держись, Рут! Иди сюда!

Билли схватил меня под мышки так быстро, что я даже не успела насладиться ощущением его рук на моем теле. Секунда – и вот я уже сижу бок о бок с ним.

Теперь здесь место Кейт? Повозка уже успела пропитаться ее злобой? Эта мысль не давала мне покоя, и я не могла думать ни о чем другом.

Нелл, похоже, поняла, о чем я думаю. Она уперла руки в бока и громко спросила:

– А что, госпожа Рукер не поехала проститься со своей собственной матерью? Ой, только не говори мне, что у нее опять болит живот!

Билли сел рядом со мной:

– Нет-нет. Она… Она в последний момент сказала, что не хочет этого видеть.

– Странно! На суде она вела себя так, словно всю жизнь мечтала видеть именно это.

– Ну… – только и произнес Билли.

Его кобыла перебирала ногами. Мы молчали. До нас доносились обрывки фраз из проплывавшей мимо толпы. Мне не стало легче от того, что мы смогли сесть в повозку Билли. Сердце мое билось еще сильнее. Я оказалась между двух огней: моей разгневанной подругой и мужчиной, к которому я – помоги мне Боже! – все еще питала нежные чувства. Было не по себе.

– Мне уже лучше, – с наигранной улыбкой сказала я, пытаясь спуститься с повозки. – Пойдем дальше. Я бы хотела найти маму сегодня.

Билли придержал меня своей теплой рукой:

– Ну-ну, не торопись ты так! Я отвезу тебя потом, куда тебе надо.

– А я не знаю, куда мне ехать, – честно призналась я. – И Нелл не знает. Нам некуда идти.

И только сейчас я осознала, что и Нелл еле на ногах держится после всех этих ночей в ужасных ночлежках. Ее шляпа обвисла, словно пожухлые листья капусты. Я, наверное, выгляжу еще хуже. Нам ведь уже давно негде было помыться и не во что переодеться. Мы воняли, как последние бродяги. У меня вспыхнули от стыда щеки, когда я подумала о том, какими нищенками мы предстали перед Билли. Особенно в сравнении с его молодой женой…

– Вы, наверное, так и не смогли найти работу? – спросил Билли. Он делал вид, что разглядывает вожжи, которые держал в руках. – Следовало ожидать. У Кейт то же самое. Она не может работать в магазине моего отца. Пока… пока все немного не уляжется.

– Ну так попроси ее написать нам рекомендацию! – сказала Нелл, сцепив руки на груди. – А то нам нечего показать. А у Кейт ведь теперь другая фамилия. Так что это может нам помочь!

Билли задумался на мгновение.

– У меня есть идея получше, Нелл! Я сам найму вас обеих!

– Что?! – вскрикнула я.

– Мы же переехали в собственный домик. Напротив моих родителей. Так что нам нужна будет прислуга.

Ветер играл с гривой кобылы Билли. Мы с Нелл ошарашенно переглянулись. Он что – серьезно?

Меня терзали сомнения. Смогу ли я видеть его каждый день в роли моего доброго и всегда улыбающегося хозяина? Ну уж нет! Ведь тогда мне придется видеть и Кейт! Заправлять их супружеское ложе. Нет уж, она достаточно помучила меня! Она чуть не заставила меня сгнить в угольной яме, а потом потребовала расчленить труп моей лучшей подруги. Сколько ей измываться надо мной?

– Ты как никто знаешь, сколько мы претерпели от рук этой злобной женщины, Билли, – закричала разгоряченная Нелл. – И ты предлагаешь нам снова поступить к ней в услужение?

– Не к ней, а ко мне. И это временно. Пока не найдете другую работу. Мы с тобой знаем друг друга очень давно, Нелл! Ты можешь мне верить: пока Кейт в моем доме, я не позволю ей обижать вас.

Нелл молчала, кусая губу.

– Я сначала должна найти маму! – запротестовала я, видя, что Нелл уже готова сдаться. – Не могу думать о работе, пока не найду ее.

– Почему нет? – согласился Билли. – Я могу давать тебе свободный вечер раз в неделю – иди и ищи. И знаешь еще что: люди становятся словоохотливее, слыша звон монет…

Вот тут он совершенно прав. Но все же… Смогу ли я? Жить опять бок о бок с Кейт? Видеть их каждый день как мужа и жену? Я не верю в то, что Кейт действительно никогда больше не обидит меня. Если госпожа Рукер захочет меня убить так же, как она убила Мим, разве ее муж сможет ей помешать?

Я робко заглянула в его глаза. Увидела в них тревогу. Мое сердце сжалось – оно так хотело верить ему.

– А что Айви и Дейзи? – спросила Нелл все еще обиженным тоном. – Их ты тоже нанял в качестве прислуги? Мы теперь соберемся все вместе под крылом семейства Рукеров?

– А, так ты ничего не знаешь? – ухмыльнулся Билли. – Дейзи выскочила за полицейского. Окрутила его в два счета! А сестричку она пристроила официанткой в паб к его брату.

Наконец-то мы все весело рассмеялись. Представив себе вечно недовольную всем Айви услужливо разносящей пиво, я обрадовалась почти так же, как при виде задыхающейся в петле миссис Метьярд.

Наверное, я слишком сильно расхохоталась, потому что тут же почувствовала боль в спине, – и смех едва не сменился слезами.

– Ну посмотри на себя, – нежно сказал Билли. – Ты же только недавно из больницы. У тебя просто нет сил скитаться. Поехали со мной, обе. Я прежде всего накормлю вас.

Гордость, самоуважение – все это прекрасно. Но если человек замерз и очень голоден, он удивительно быстро поддается соблазну пренебречь и тем, и другим. Небо снова затянули тучи, и сразу стало холоднее. Часы на площади пробили четыре. Мы ничего не ели весь день. И куда нам идти: если не к Билли – то обратно в эту вонючую ночлежку? Уж лучше сразу в тюрьму!

Наверное, не стоило смеяться над Айви. По крайней мере, она в тепле и не голодна.

– А ты не считаешь, что тебе надо сначала посоветоваться с твоей женой, а потом уже приглашать нас к себе в дом? – спросила Нелл.

– Я же тебе сказал: в этом доме я хозяин. И думаю, что она будет рада видеть вас. – Билли повернулся ко мне. Даже сквозь щетину была заметна ямочка на его подбородке. – Она часто вспоминает тебя, Рут! Твои талантливые руки! Какой же прекрасный корсет ты сделала для нее! Она почти не снимает его!

Меня бросило в жар. И как я могла забыть? Павлины на голубом, со стержнями из китового уса – мое самое смертоносное произведение искусства!

Миссис Метьярд страдала сильно, но так недолго… Зато Кейт… Прислуживая в доме Билли, я смогу смаковать каждую минуту ее страданий. Видеть, как ей становится хуже. Она поплатится за все! Я опять вспомнила, как прокралась ночью с кружкой воды и горбушкой хлеба в комнату капитана и увидела ее, издевающуюся над уже почти бездыханной Мим. Она поплатится за это! Ох как поплатится!

– Она что, и правда надевает его?

– Говорю же, она его почти не снимает. Это ее любимый корсет! Давай уже, забирайся, Нелли! Если вы не захотите остаться в моем доме, я вас удерживать не стану.

Мы опять переглянулись с Нелл.

– Что скажешь? – спросила я ее.

Она пожала плечами.

– Ладно поехали! Просто на чашку чая!

* * *

Дом Билли стоял как раз на набережной реки. Обычное двухэтажное строение из серого кирпича. А ведь на противоположном берегу – как раз напротив, вон там! – на Форд-стрит я когда-то жила с мамой и отцом.

На окнах висели красивые занавески. Везде было чисто выметено. Что не удивительно – ведь хозяйка здесь Кейт. Она всегда поддерживала в нашей мастерской на чердаке идеальный порядок и безупречную чистоту. Но смогу ли я быть ей хорошей прислугой?

Дул пронизывающий ветер с реки. Пегая кобыла Билли замотала головой и громко заржала. У довольно крутых и скользких сходов к реке в грязи играли дети. Рыбаки тем временем чинили свои сети. Над нами, жалобно крича, кружили чайки.

– Вот мы и приехали, – радостно сказал Билли. – Слезайте. Я проведу вас в дом, а потом, пожалуй, отведу эту мадам в стойло.

Взявшись за руки, плечом к плечу (так нам казалось безопаснее), мы с Нелли вошли в дом вслед за Билли. Обстановка здесь была скромная, но после больницы и ночлежек дом показался просто дворцом. В нем пахло какао и свежей овсяной кашей. Наши животы одновременно громко заурчали.

Этот дом казался больше, чем тот, в котором я жила с родителями: в нем были две спальни (для Кейт и для Билли), кухня с кладовой, две маленькие гостиные и комната для горничной. Правда, в тот день мы, конечно, всего этого не видели. Билли проводил нас сразу в гостиную, где на старом потертом диванчике рука об руку сидели Кейт и ее свекровь.

– Ну вот и все! – сказала миссис Рукер, словно появление Билли стало ответом на тот вопрос, что задала ей Кейт.

Из-под полуприкрытых век я все-таки взглянула на нее. Странное чувство испытала я, снова увидав Кейт, словно передо мной было живое свидетельство пережитых мной кошмарных событий. Но я должна была собрать волю в кулак и смотреть ей прямо в глаза. Прежде всего, чтобы понять, насколько сшитый мной корсет уже смог ухудшить ее состояние.

Она похудела? Сложно сказать. Рядом с тучной миссис Рукер любая девушка покажется тростинкой. Она сидела ссутулившись, а черно-белое полосатое платье делало ее лицо еще бледнее. Когда она сглотнула, на шее напряглись все мускулы. Пожалуй, она действительно немного похудела. Но это вполне могло быть от переживаний во время суда над ее матерью.

– Все кончено?

Билли скрестил руки на груди и склонил голову так, что подбородок почти касался его груди.

– Хорошо… – дрожащим голосом проговорила Кейт.

– А это еще кто такие? – возмутилась миссис Рукер. – Хоть сегодня ты мог бы не тащить в дом своих очередных друзей?

– Нет-нет, мама! Этих девушек просила меня найти Кейт!

С этими словами Билли снял шляпу и вошел в комнату, а мы так и остались стоять на пороге.

– Это – Нелл, а это – Рут!

Мы с Нелл недоуменно переглядывались, даже не кивнув миссис Рукер. Что?! Это Кейт просила Билли нас разыскать? И когда он собирался нам об этом сказать? У меня было нехорошее предчувствие: у Кейт просто не могло быть благих намерений.

Она потерла глаза рукой:

– Да-да, конечно! Я рада вас видеть, девочки!

Мы не могли заставить себя ответить.

– Билли обещал нам чай, – ледяным тоном проговорила Нелл.

– Да, пожалуйста, садитесь и… угощайтесь! – Кейт махнула рукой в нашу сторону – знакомый жест.

Смущенные, мы проследовали за Билли на кухню. Она оказалась больше, чем в доме Метьярдов, и в ней казалось гораздо теплее, но здесь сильно пахло илом и затхлой водой. На подоконнике было полно дохлых мух.

– Мух многовато, да, – произнес Билли, проследив за моим взглядом. – Мы же прямо у реки.

Если бы он только видел ту комнату, где мы провели несколько ночей, он бы и не подумал извиняться за этих мух.

– Может, ты бы избавила нас от этих мух, если бы стала кухаркой, Нелл? Можно, например, купить липучки и развесить их по кухне. Они продаются буквально за углом. – Билли открыл дверцу шкафа и достал из нее жестянку с чаем. – Я думаю, что ты могла бы работать именно кухаркой. Ты хорошо готовишь и управляешься на кухне.

Все это выглядело так странно и нелепо… Словно один из моих больничных полубредовых снов под воздействием опиума. Мы что, действительно добровольно согласимся быть в услужении в том доме, где живет Кейт?

Нелл внимательно следила за руками Билли.

– А я-то думала, что ты угостишь нас своим знаменитым какао! – съязвила она.

Билли рассмеялся, ставя на огонь воду. Но смех этот был не тот, к которому я привыкла. Было в нем что-то неестественное.

– Учти, это первый и последний раз, когда я подаю чай тебе! Если ты поступишь ко мне в услужение, то всегда будет ровно наоборот! – сказал он.

– А кто тебе сказал, что я уже согласилась работать у тебя? Я еще в раздумьях.

Я чувствовала себя третьей лишней. Когда вода наконец закипела, атмосфера между ними уже накалилась до предела. Я представила себе их обоих маленькими детьми. Вот они играют на площадке детского приюта. А потом попадают в дом Метьярдов, вместе, рука об руку, как брат и сестра. Неудивительно, что Нелл сейчас так негодует. Как ей, должно быть, было больно видеть, что ее друг детства влюбился в ту, которую она так ненавидит? Но разве не больнее во сто крат ей теперь, когда этот друг детства предлагает пойти к нему в услужение?

– А я что буду делать? – спросила я Билли. – Натирать до блеска твое столовое серебро?

На этот раз Билли улыбнулся своей привычной милой улыбкой:

– А вот и не угадала, Рут! Я думал, ты станешь горничной Кейт.

Что?! Он это серьезно?! Надеюсь, он шутит. Я бы, конечно, многое отдала за то, чтобы иметь возможность спать в чистом и теплом месте, но это… Это уж слишком!

– У тебя ведь так хорошо получается шить, латать и все такое прочее… – безмятежно продолжал Билли, помешивая чай.

Мне казалось, что мои внутренности наматываются на эту чайную ложку.

– Рут, ведь из тебя получится отличная горничная, не правда ли? Конечно, надо сперва найти твою маму!

Он повернулся к нам с чашками горячего чая. Нелл хмуро посмотрела в свою чашку.

Мне показалось, что это был лучший чай в моей жизни. У меня давно пересохло в горле. И я вдруг поняла, что уже не уверена, что хочу отказаться. Мое тело рассуждало не так категорично, как разум. Перспектива пить каждый день ароматный чай и сытно есть была так заманчива…

– Спасибо, – сказала я, в следующий же миг устыдившись своей благодарности.

– Ну вот, – проговорил Билли, сцепив на груди руки, – пойду-ка я теперь займусь нашей лошадкой. Думаю, Кейт придет сюда и поговорит с вами, как только она…

Он не смог подобрать нужного слова. Уместно ли здесь слово «скорбеть»? А если нет, то как описать ее состояние? Что она чувствует сейчас, в тот день, когда повесили ее мать? Билли тоже не знал ответа на этот вопрос: он просто вышел из кухни, не закончив фразу.

Мы с Нелл сидели на кухне в неловкой и гулкой тишине. Я уставилась на свою кружку и смотрела, как от нее поднимается пар. Между рамами окна билась очередная муха.

– М-да… – протянула Нелл, – горничная мисс Кейт… Забавно!

Я сделала большой глоток чая. Он был таким вкусным! От этого смеяться над предложением Билли и отвергать его было еще труднее.

– Представляешь? Я бы утыкала булавками все платья Кейт. А ты смогла бы плевать ей в суп.

Нелл едва заметно улыбнулась.

– И все же… это работа.

Я вытянула свою больную ногу. Вкусный горячий чай, слова Нелли, обворожительная улыбка Билли – все это затуманивало мое сознание. Но нет! Нет и нет! Я просто не могу снова быть на побегушках у Кейт! После всего, что произошло? Или все же…

– Может, поищем место где-то еще? – неуверенно произнесла я. – Ты сказала, что тебе отказали во всех ателье. Но мы же не пробовали наняться горничными.

Нелл с сомнением посмотрела на свои руки, вцепившиеся в кружку горячего чая. Они были все исцарапаны. Грязь въелась глубоко в кожу. Под обломанными ногтями чернота. Девушку с такими руками никто не подпустит к своему дому и на пушечный выстрел, не говоря уж о том, чтобы доверить ей разбирать белье.

– У нас ведь с тобой нет такого опыта… А почти все требуют рекомендации!

Она права. Еще одна дверь захлопнулась прямо у меня перед носом. Да, я сбежала из дома Метьярдов, но так и не стала свободной! Я просто попала из одной западни в другую. На этот раз ловушка называется «нищета». Даже не та бедность, которая позволяла мне с родителями вести хоть и очень скромную, но все же человеческую жизнь, а безысходная и беспросветная нищета.

– Я просто думаю… Ох, не знаю, смогу ли я одевать ее, расчесывать ее паршивые волосы… – призналась я Нелл в своих сомнениях.

Она поймала мой взгляд, и ее лицо исказила гримаса отвращения:

– Фу, я бы тоже не смогла. Может, я слишком разборчива… Но… Понимаешь, я просто не знаю, что нам делать.

Меня бросило в дрожь, когда я только на миг представила себе Нелл под очередным мужчиной… Нет, я не способна обречь ее на это! А сама я этим вряд ли смогла бы много заработать. Сколько себя помню, мне всегда говорили, что я уродина. Так что за одну ночь я не заработала бы и половины того, что заплатили бы Нелл.

– Давай скажем Билли, что нам нужно время обдумать его предложение, – сказала я наконец. – Тогда мы сможем вернуться к нему, если будем совсем в отчаянном положении.

Нелл кивнула. Она изо всех сил старалась держаться.

Хотя… Разве мы не в отчаянном положении прямо сейчас?

43. Рут

Продержались мы недолго.

Мы стучались во все двери, но с нами не желали даже разговаривать. Одна из горничных вдруг сказала, что могла бы предложить нам работу: мыть кухонную посуду и ночные вазы. Она впустила нас в дом и сообщила, что пойдет позовет свою хозяйку, чтобы та могла поговорить с нами. Но она, конечно, прекрасно знала, что ее хозяйка прибежит сама.

И действительно, вскоре мы услышали, как та сбегает по лестнице. Женщина настолько торопилась, что чуть не скатилась с лестницы кубарем. Она вытаращилась на нас:

– Это что – действительно вы? Те самые, из дома Метьярдов?

Ее не интересовало, умеем ли мы хорошо мыть посуду и есть ли у нас рекомендации. Ее вопросы были гораздо более бестактными: «Расскажите, как она била вас!», «А она никогда не… приставала к вам?», «А ту темнокожую девочку вы хорошо знали?», «А разве вы не чувствовали неприятного запаха на кухне?»

Да, миссис Метьярд вела себя еще хуже, но она была просто психически больной. Эта же оказалась бессердечной тварью.

– Мы пришли к вам не для того, чтобы говорить об этом, – сухо ответила я. – Нам нужна работа!

Но эта сволочь была готова нанять нас только при одном условии: если мы обязуемся по первому требованию развлекать ее гостей рассказами о нашей жизни у Метьярдов. И чем ужаснее будут подробности, тем лучше. Другими словами, нам предлагали променять на звон монет наше достоинство и память о Мим, чтобы щекотать нервишки господ и дам.

Нелл молчала, словно обдумывая предложение этой бездушной дамы.

– Об этом не может быть и речи! – отрезала я со всем достоинством, на которое только была способна в тот момент. Я резко встала, больная нога подкосилась, но мне удалось удержаться. – Да, нам очень нужны деньги, но мы не готовы продать за них наши души. Всего вам хорошего! Пойдем, Нелл!

Позже я пожалела об этом. Ведь на самом деле я уже не могу быть такой непреклонной, какой хотела показаться ей. Изо дня в день мы искали мою маму где только могли – но безрезультатно. А к вечеру нас одолевал такой голод, что мы были вынуждены попрошайничать. Ночи превратились в сплошное мучение, спать мы почти совсем не могли. А потом случилось самое ужасное.

Мы, как обычно, брели куда глаза глядят, стуча в каждую дверь в поисках работы. Нелл шла чуть впереди, потому что ориентировалась в городе лучше меня. В то утро мы тащились мимо темного заднего двора, который я раньше никогда не видела. Слева от нас вдруг выросло огромное мрачное здание с зарешеченными окнами. Увидев его, я съежилась, словно видела это здание в каком-то кошмарном сне.

– А это что? – спросила я Нелл.

Она чуть замедлила шаг и посмотрела в ту сторону, куда я указывала.

– О, это долговая тюрьма! Здесь мы точно работу не найдем.

Я вдруг вся задрожала. Может, это просто оттого, что подул ветер, а солнце еще не успело прогреть воздух… Я сделала еще пару шагов вперед, но не могла отвести от тюрьмы глаз.

Вы когда-нибудь видели здание, которое способно злорадствовать? Да-да, вы не ослышались, оно зловеще подмигивало мне каждым окном со стальной решеткой, и казалось, что каждый его серый грязный кирпич хочет поведать мне свою страшную тайну.

Я остановилась:

– Можем мы спросить здесь о моей маме?

Нелл шумно вздохнула, оглянувшись на меня через плечо:

– Если мы не найдем работу в ближайшее время…

– Ну пожалуйста!

Видимо, у меня было такое выражение лица, что Нелл сжалилась надо мной.

– Хорошо, – нехотя кивнула она. – Прости! Моя мать просто бросила меня и сбежала, понимаешь. Поэтому я забываю, что люди обычно всем сердцем любят своих матерей.

Я дрожала от страха, как осиновый лист, когда мы подошли к тяжелым железным воротам. Трясущимися руками я постучала в них. Какая же глупая трусиха! Ведь миссис Метьярд обещала не заявлять на маму в полицию. Я пожертвовала собой, продала себя ей с условием, что она никогда не заявит о долге моей мамы. И все же…

В воротах открылось маленькое окошечко. Из него на меня смотрел налитый кровью глаз.

– Тебе чего?

– Мне? Э… Я бы хотела кое-что узнать… – Боже, какой у меня по-детски гнусавый голосок! – Не могли бы вы сказать мне, нет ли среди заключенных некоей Джемаймы Баттэрхэм?

– Может, и мог бы!

– Пожалуйста! Я очень прошу вас! Это моя мать!

Глаз глядел на меня не моргая:

– Деньги вперед!

– Что?! Платить за то, чтобы вы просто посмотрели в список заключенных?

Нелл отодвинула меня от окошка и закричала:

– А если окажется, что ее у вас нет? За что мы тогда будем платить?

– За то, что вы узнали, что у нас ее нет! – без тени смущения ответил глаз.

Я в нерешительности посмотрела на Нелл, а потом повернулась к окошку.

– Сколько? – дрожащим голосом спросила я.

– Шесть пенсов!

Я почти рухнула на эти ворота. Шесть пенсов! Это ночь для нас двоих в грязной ночлежке, но хотя бы под крышей! Я уставилась в мостовую, чтобы Нелл не видела моих слез. Нет, я не могу просить ее отдать этому сторожу деньги за наш ночлег, ведь они наверняка последние!

– Ладно, пойдем! Она вряд ли может быть здесь, – сказала я Нелл и натянуто улыбнулась. – Ведь миссис Метьярд обещала…

Но Нелл уже выворачивала карманы, считая монетки в потной ладошке. Собрав все, что было, она посмотрела мне прямо в глаза:

– Вот, шесть пенсов, но… Это наши последние деньги, Рут! Больше нет. Совсем.

Моя голова раскалывалась. Так нечестно! Это просто бесчеловечно! Что мне выбрать – перестать искать маму или обобрать до нитки мою единственную подругу? Ноги еле держали меня, и хотелось громко выть.

– Я тут весь день ждать не буду! – гаркнул налитый кровью глаз.

В отчаянии я сделала пару шагов назад. Нет, я не могу просить Нелл об этом! Тем более зная, как она добыла эти деньги.

Но мне и не надо было просить.

Она приняла решение за меня и протянула все монетки в окошечко.

– Говорите! – потребовала она.

* * *

Увы, моя мама уже давно была мертва. Наверное, вы и сами уже догадались. Миссис Метьярд обвела ее вокруг пальца. Они обе подписали документ, который принесла ей Мим, но миссис Метьярд указала в нем не всю сумму маминого долга. В тот же день она донесла на нее в полицию по поводу оставшегося долга и упекла-таки мою бедную мать в долговую тюрьму, несмотря на все обещания. Она сгноила ее там. Так что все мои страдания, каждая их минута, были напрасны. Я вполне могла сбежать от Метьярдов хоть в первый же день.

Мы с Нелл пошли к реке. И сидели молча, глядя на ее илистые воды. Протяжно вскрикивали чайки, словно не нашедшие покоя души утопленников. Я больше не могла плакать. Казалось, я выплакала все свои слезы.

Вокруг была сплошная грязь, пахло ржавчиной и отбросами. Но по сравнению с запахом, доносившимся от стен долговой тюрьмы, это был просто райский аромат.

Я отчаянно пыталась думать о чем-то другом, но воображение упорно мучило меня картинами того ужаса, который пришлось пережить моей маме перед смертью.

Мисс Джемайма Трассел… Кто бы мог подумать, что эта благородная леди закончит свои дни в долговой тюрьме? Ее прах должен был покоиться в родовой усыпальнице в деревенской церквушке. Но нет. Увы…

Сторож сказал, что они сжигают трупы заключенных, если их никто не забирает. Чтобы предотвратить распространение болезней.

Мамочка, милая моя мамочка… От нее остались только кости да горстка пепла. И даже эти останки выбросили куда-то на свалку.

Что же стало с маминым носовым платочком? Тем самым, стареньким, с почти разошедшейся вышивкой? Жаль, что я не могу оплакать ее, сжимая в кулаке этот платочек. А еще я бы с удовольствием придушила им Кейт.

Я поклялась перед Богом, что убью ее. Не только за ее прегрешения, но и за все то, что натворила ее мать. Я убью ее даже в том случае, если это будет стоить жизни мне самой.

Билли хочет, чтобы я была ее служанкой? Чинила ее одежду? С удовольствием! Она получит от меня красную шелковую агонию и лиловый хлопковый ужас.

Я обернулась к Нелл. Вокруг нее роился гнус. Нищета никого не красит. Ее прекрасные рыжие волосы потускнели, кожа побледнела, грязь въелась в каждую ее клеточку. Нет, я просто не могу заставить и ее умереть вместе со мной.

– Мы пойдем в услужение к Билли! – уверенно произнесла я. – Давай вернемся к ним. У нас нет выбора.

Нелл безвольно склонила голову:

– Как же мы дошли до такого… Если бы у меня была хоть пара монет, я бы продолжала презирать их. Но… Я так хочу есть, Рут!

– Знаю.

Она сжала мою ладонь в своей. Чайки все так же жалобно кричали.

– Я-то справлюсь, Рут! На кухне мне будет не так уж и плохо. Но ты? Горничной Кейт? Ты уверена? Ты правда уверена, что сможешь?

Я представила себе корсет, который сделала для Кейт: тщательно прошитые канальцы, вставки, пропитанные ненавистью. Час за часом он сдавливает ее. Я увидела перед собой лицо Кейт с синими губами в тон этого корсета.

– О да! – вырвалось у меня из груди. – Я смогу! Наверное, я была рождена именно для этого!

* * *

Уже смеркалось, когда мы наконец встали и поплелись назад, к дому Билли и Кейт. Лодочники уже зажгли свои фонари, бликующие на черно-масляной поверхности воды. Мы довольно быстро нашли нужное здание: я узнала его зеленую дверь. Стояла и молча смотрела на нее, чувствуя, как на улице становится все холоднее.

Ужасное ощущение: собираться делать то, против чего восстает душа. Я знала, что мне опять придется войти в ее дом. Как всем нам рано или поздно придется пройти через дверь, ведущую в потусторонний мир. На какой-то миг я даже подумала, что лучше мне действительно умереть прямо в эту секунду. Даже Нелл как-то странно смотрела на эту зеленую дверь, словно она вела в ад.

– Может, обойдем и постучимся с заднего двора? – предложила я. – Вряд ли там откроет именно она…

Нелл молча кивнула.

Насмешка судьбы, подумала я. Сколько раз я впускала Билли в дом Метьярдов именно через дверь кухни, с заднего двора.

Но я ошиблась.

Когда дверь открылась, я увидела огонь в печи, уставленной горшками разных размеров. Перед нами стояла женщина с поварешкой в руке. На ней был забрызганный передник.

Это была Кейт.

Ее вид поразил меня и отозвался болью в груди и в горле. Я думала, что буду думать только о том, как мне пострашнее наказать ее. Но это было выше моих сил! Видеть ее, улыбающуюся мне, всего через несколько часов после того, как я узнала, что моя мама давно мертва… Ей повезло, что я была так слаба в тот момент – иначе задушила бы ее на месте.

– Заходите, девочки! – Она отступила в глубь кухни. Улыбка Кейт постепенно растаяла под нашими холодными взглядами. Несколько кудряшек прилипло к ее потному лбу. Она поправила волосы свободной рукой. – Заходите поскорее и закройте дверь, иначе эти мухи прилетят на свет и съедят нас всех заживо.

Мы переступили через порог и закрыли дверь. На наши озябшие лица пахнуло теплом. Не знаю, что она готовила, но пахло очень вкусно.

Кейт помешала в горшках и сняла с огня один из них.

– Вы грязные, – без тени стеснения сказала она.

– Вот потому мы и зашли с заднего двора, – парировала Нелл, – чтобы не запачкать ваш чудесный чистый дом, миссис Рукер!

Кейт снова повернулась к печи.

– Так и есть. Ты же знаешь мои правила, Нелли! Если вы пришли сюда, чтобы поступить на работу, то обе прежде всего тщательно отмоетесь.

О да! Ее правила мы знали очень хорошо! Но я не успела и рта раскрыть для ответа, как Нелл уже выпалила:

– Да уж, нам придется изрядно потрудиться, чтобы оттереть всю грязь. И вытравить запах долговой тюрьмы!

Кейт побледнела, но продолжила помешивать еду в горшках. Прежде чем она нашлась с ответом, на пороге кухни показался Билли.

– Я не ошибся? Это голос Нелл? – Он улыбался нам во весь рот. – Как здорово видеть вас обеих! Вы наконец решили поступить к нам в прислугу?

– Смирили наконец свою гордыню! – вставила Кейт.

Мы обе чуть не задохнулись: мы не просто смирили свою гордыню, а втоптали ее в грязь.

– Давай-ка для начала накормим и напоим их, Кейт, а то они того и гляди упадут в обморок!

Кейт передала Билли поварешку и вытерла руки о передник.

– Одну минутку! У меня есть кое-что твое, Рут! Я нашла это после того, как… после нашей свадьбы.

После того, как ее мать ударила меня хлыстом, а потом затолкала в повозку – вот что она хотела сказать.

Она открыла дверцу одного из шкафчиков и стала рыться в нем. Когда я увидела то, что она достала оттуда, меня передернуло, словно я погладила отрез бархата против ворса.

Знакомая коричневая бумажная ткань и персиковый сатин, разлохмаченный снизу, где я вырезала маленькие квадратики. Сверху, среди завязок, лежали остатки рыбки Мим.

Я думала, что уже никогда не увижу их, как мизинец моей ноги. Ужасно было смотреть на дорогую мне вещь, оказавшуюся в руках Кейт! Я выхватила у нее корсет и прижала его к груди.

– Он валялся в грязи на дороге, – сказала она, не поднимая на меня глаз.

Наверное, она ожидала, что я рассыплюсь в благодарностях. Но я молчала. Просто не могла выдавить из себя ни слова. Повисла неловкая тишина.

– Вот это по справедливости, – сказал Билли от печи. – Ты ведь сделала такой восхитительный корсет для Кейт!

А что, в те ночи, когда он был в постели с ней, его интересовал только ее корсет?

– Да-да, это лучше что ты сделала! – поддакнула Кейт, все еще неловко переминаясь с ноги на ногу. – У тебя действительно талант! Я так рада, что именно ты будешь моей горничной!

Знала бы она…

44. Рут

Странное это было время – те лето и осень, что я работала горничной в доме Рукеров. Мы с Нелл ютились в маленькой комнатушке под самой крышей, где помещались только железная кровать и умывальник. По сравнению с ночлежками и подвалом у Метьярдов, это были, конечно же, роскошные условия, хотя бы без вшей. Нелл вкусно готовила, и мы больше не голодали. Но нас не оставляло беспокойное предчувствие надвигающейся беды. Только Билли не ощущал этого, но он редко бывал дома.

Большую часть времени Кейт проводила в своем кабинете, изображая благородную леди и жалуясь на скуку. Она не могла дождаться, когда Рукеры наконец разрешат ей работать у них в магазине. И это, кажется, было единственной причиной ее недовольства. Мой корсет, похоже, не причинял ей никакого вреда. Я никак не могла взять в толк, почему его смертоносное влияние оказалось таким медленным. Каждый день я предлагала ей надеть именно его. И каждый вечер я расстегивала его с легкостью. Это очень огорчало меня. Я надеялась, что он сожмет ее, словно в тисках, как сжимал меня когда-то мой корсет. Что он выжмет из нее всю жизнь, заставит рыдать и не даст свободно дышать. Видимо, для этого нужно больше времени.

Однажды вечером, еще в самые первые дни, я прокралась в комнату Кейт. Здесь пахло ландышами – ее любимым ароматом. Каждая складка одежды, все баночки с кремами на ее трюмо, расческа с застрявшими в ней темными волосами Кейт – все было пропитано им.

На улице было тихо, только фонарщик совершал свой вечерний обход. Я закрыла за собой дверь.

Наверняка найдется очередная вещичка, которую надо зашить. Или я просто ушью пару ее платьев в груди. Вот и посмотрим, действительно ли она похудела. Чем больше моих стежков на ее одежде, тем быстрее они доконают ее.

Я осторожно открыла дверцу шкафа. Запах розмарина ударил мне в нос. В темноте все платья казались черными или серыми. Ну просто траурный гардероб! Она никогда не просила меня одеть ее в траур по миссис Метьярд. Может быть, у нее просто не хватало на это смелости. А это, наверное, и есть ее свадебное платье. Самое бледное. И на нем больше всего кружев. И пуговички из слоновой кости. Наверное, Билли расстегивал их в ту ночь…

Я отодвинула остальную одежду, чтобы получше рассмотреть подвенечный наряд Кейт. Он явно выбивался из всего гардероба – словно невеста-призрак, бестелесная и одинокая. Рядом не было платьев подружек невесты, и некому было вести ее к алтарю.

Я выдвинула один из ящичков. Здесь лежали рядами аккуратно сложенные чулки. Наверное, так приятно надевать каждый день чистую пару и не чувствовать пустоты там, где должен быть мизинец. Я провела по ним рукой, и раздался какой-то шорох.

Приглядевшись, я увидела, что на дне ящика лежат какие-то бумаги. Слегка отодвинув чулки, я обнаружила стопку аккуратно сложенных вырезок из газет.

В комнате было совсем темно, и я взяла вырезки и подошла с ними к окну, чтобы рассмотреть в свете уличного фонаря. И тут почувствовала во рту вкус крови.

ЗВЕРСКОЕ УБИЙСТВО БЕЛОШВЕЙКИ

В ПОДВАЛЕ ТЕЛО НАЙДЕНО

МЕТЬЯРД ПРИГОВОРЕНА К СМЕРТИ

Я не читала о суде над миссис Метьярд. К чему? Я видела тело Мим, я вдыхала запах тления. Но Кейт вырезала и сохранила все газетные статьи.

Под заголовками текст был слишком мелкий, к тому же он расплывался то тут, то там – видимо, на него попала вода. Или слезы? Но иллюстрации я хорошо разглядела: вот люк в угольную яму, вот сама миссис Метьярд на скамье подсудимых. Боже, какая же у меня жуткая жизнь!

Щелкнула дверная защелка.

– Рут?

Я чуть дар речи не потеряла от неожиданности. В дверном проеме в тусклом свете появилась фигура Кейт.

– Я… – Меня бросало то в жар, то в холод. – Я просто искала…

Она зашла и закрыла за собой дверь.

От моей смелости не осталось и следа. Я снова дрожала от страха перед ней, мгновенно вспомнив ее с кочергой в руке и горящими в отсветах огня глазами.

– А, ты нашла эти вырезки, – сказала она безучастно.

– Чернила линяют, они испачкают ваши чулки.

– Знаю. Не надо было их сохранять.

На шее у Кейт появилась странная тень, напоминающая острие кинжала.

– Выбросить их? Мадам?

Она помолчала.

– Нет. Я… Нет! – Она подошла ко мне и вырвала вырезки из моих рук. При свете свечи казалось, что у Кейт огромные синяки под глазами. – Ни слова Билли об этом!

Это была не просьба.

– Да, мадам!

Внизу хлопнула входная дверь. Послышался голос Билли. Он вернулся домой из магазина отца.

Я поспешила прочь. Но не успела я сделать и трех шагов, услышала голос Кейт:

– Я… я… я так скучаю по ней!

Я застыла.

Повисло молчание, но в моей груди все клокотало.

Слова вырвались сами собой, я ничего не могла с этим поделать:

– По ней? А по чему вы скучаете больше – по избиениям работниц или по доведению их до голодной смерти?

Вот моя основная миссия – мстить ей! Сейчас Кейт покажет, чья она дочь! Я направилась к двери, собрав всю волю в кулак.

– Это была моя мать… – Голос Кейт дрожал от слез.

Это так сильно удивило меня, что я застыла в дверях, обернулась и уставилась на нее. Пламя свечи прыгало в такт ее рыданиям. В полутьме, сгорбленная от горя, она показалась мне действительно исхудавшей, изнуренной горем.

– Ее лицо – это мое самое первое воспоминание… И каким бы… омерзительным… оно ни стало для меня потом… оно останется со мной навсегда.

– Твоя мама, – прошипела я, с ударением на слово «мама», – убила мою! Она бросила слепую, убитую горем женщину в долговую тюрьму и безжалостно сгноила ее там!

Кейт потупила взор.

– Да, я знаю…

– Мой тебе совет: брось эти вырезки в огонь, и пусть они сгорят так же, как ее душа горит сейчас в аду!

– Да как ты…

На лестнице послышались шаги. Кто-то кашлянул.

– Извините, мадам! – произнесла Нелл, сама невинность.

Она вошла в комнату с маленьким подносом. На нем стояла чашка, над которой поднимался приторно-сладкий аромат.

– Я принесла ваше вечернее какао.

* * *

В начале октября мой смертоносный корсет, что я сделала для Кейт, наконец-то дал о себе знать.

Как-то утром я вошла в ее комнату, чтобы застелить постель. Она уже сидела в пеньюаре перед зеркалом своего трюмо. Я вгляделась в ее отражение: она действительно заметно осунулась, у нее стали проступать ключицы, да и лопатки тоже. Они проглядывали из-под пеньюара, похожие на подрезанные крылья. Мой корсет скоро превратит ее в ходячий скелет, обтянутый тонкой бледной кожей.

Билли уже полностью оделся и собирался идти на работу.

– Когда уже ты наконец возьмешь меня с собой в магазин, Билли?

– Погоди еще немного, дорогая! Отдохни пока!

Он нежно потрепал ее по голове. Ее волосы казались редкими. Я расправляла постельное белье, не поднимая глаз и усердно делая вид, что ничего не слышу и занята только своей работой. Постель пахла Билли. Его неповторимый запах, напоминающий овсяную кашу… К нему примешивался и другой запах – пота и еще чего-то животного. Но я решила не обращать на него внимания.

– Да я только и делаю, что отдыхаю! Я с ума сойду!

– По-моему, мама сегодня не работает в магазине. Может, пойдешь к ней? Поболтаете…

Я начала аккуратно складывать ночную рубашку Кейт. В ее чепце виднелись пряди темных волос. И на подушке тоже.

Кейт издала привычный хрюкающий звук:

– Я не могу! Она так смотрит на меня!

– Как?

– С подозрением! И эти ее бесконечные расспросы… «А ты знала, что происходит?», «А давно ты об этом знала?», «А твоя мать обижала моего мальчика?» Я просто не могу смотреть ей в глаза, Билли. Не могу!

Билли вздохнул и убрал руку с головы Кейт.

– Это все из-за меня. Мне надо было пойти в полицию, как только я смог вырваться из того ужасного дома. Нужно было рассказать все Рукерам, моим родителям, тогда сейчас тебе не было бы так неловко. И Мириам бы…

– Не вини себя. Ты был еще мальчиком.

– Но я уже понимал, что то, как там обращались с нами, было неправильно. Мне следовало все рассказать родителям. Но я так боялся, что они… разлюбят меня.

– Я тоже была тогда еще девочкой. Даже если бы к нам нагрянула полиция, я солгала бы им. Точно знаю, что солгала бы.

Я изо всех сил ударила подушку Кейт.

И действительно, Билли тоже отчасти виноват в смерти Мириам. Но даже если бы он пришел в полицейский участок и рассказал там все, кто бы ему поверил? Ведь у него не было никаких доказательств. Их вообще не было, пока в угольной яме не появилось разлагающееся тело. И разве хозяину запрещено бить своих работников? Так что полицейские вряд ли стали бы даже слушать Билли.

– Кейт, я пойду. Отец ждет.

Я уже собиралась выйти, но тут вспомнила про ночную вазу Кейт и наклонилась за ней. В ней было всего несколько капель какой-то темной жидкости.

– Счастливый… Вот бы и меня тоже ждали на работе! Скажи Нелл, что я буду завтракать здесь. Пусть принесет завтрак на подносе.

Сделав небольшой реверанс, я вышла из комнаты.

Пока я спускалась вниз, злость во мне так и кипела. Она это серьезно? Она действительно страдает? Да она целыми днями слоняется, не зная, чем заняться. Только и гоняет нас с Нелл, словно вельможная дама. Я снова вспомнила те жуткие дни, что провела в комнате «капитана» после свадьбы Кейт. Господи, когда уже мой корсет добьет ее!

Чтобы дойти до туалета, расположенного в самом дальнем углу дома, нужно было пройти через кухню. На подоконнике стояли несколько маленьких синих тарелочек с липучкой для мух. Попалось уже штук двадцать. Одна из них в агонии шевелила лапками.

Нелл склонилась над раковиной, оттирая очередную сковороду. Щеки ее уже горели от напряжения, и румянец скрывал веснушки.

– Она хочет завтракать наверху! – бросила я Нелл на бегу.

– Ну конечно! – закатила та глаза.

Когда я открыла дверь, чтобы пройти дальше к туалету, за мной устремилась муха и начала весело кружить над ночной вазой Кейт.

– Зря радуешься, здесь тебе нечем поживиться!

– Слушай, а… красного там нет?

Я оглянулась на Нелл:

– Красного? Ты о чем?

– Ну… Кровь…

– Нет.

Нелл слегка подернула плечами:

– Странно. Мы здесь уже несколько месяцев, но мне не приходилось ни разу отстирывать кровь с вещей Кейт. А тебе?

– Ты что, думаешь… – Я не успела закончить свою мысль. Стоило только представила себе это, как я тут же споткнулась о порог и вспомнила, что не далее как вчера утром Кейт жаловалась на тошноту.

– В принципе, этого и следовало ожидать, так ведь? – спросила Нелл и стала еще энергичнее тереть сковороду. – Надеюсь, Билли не рассчитывает, что я буду еще и нянькой для его ребенка. Ты можешь себе это представить? Сопливое хнычущее отродье, в жилах которого течет кровь Метьярдов.

Я не успела ответить, пулей вылетела из кухни и хлопнула дверью так, что она едва не слетела с петель. Я еле успела добежать до туалета, где меня тут же стошнило.

Малыш…

В моем представлении все малыши выглядели как Наоми – невинное дитя, которое я очень любила, но нечаянно убила.

И не важно, кто его мать. Это ведь будет ребенок Билли – сладкий пупсик с такой же лучезарной улыбкой. Невинное милое дитя.

Меня снова стошнило. Ночная ваза Кейт стояла на подоконнике. В ней по-прежнему было немного темной мочи, в которой уже успело утопиться несколько мух.

Мой корсет делает свое дело. Она стремительно худеет, у нее выпадают волосы.

Но он что – убивает вместе с ней и ребенка Билли?

45. Рут

Несколько дней я собиралась с духом, чтобы спросить ее.

Она сидела перед трюмо, а я стояла позади и расчесывала ее волосы. Какими тонкими и ломкими они стали! Они сыпались сквозь мои пальцы, словно сухая трава. Я слышала ее дыхание. И пахнуть она стала как-то странно. Уже не ландышами, а скорее… чесноком!

– Может, сегодня не будем надевать корсет, мадам? Наверное, он слишком туго сидит на вас? И из-за этого у вас тошнота и голова болит.

– Нет, надень! Просто затяни его чуть слабее.

Нехотя я пошла к платяному шкафу и достала один из ее старых корсетов из специальной ткани.

– Нет, не этот, – запротестовала Кейт, махнув рукой. – А тот, который ты мне сделала!

Я достала свое творение двумя пальцами. Теперь мне было уже неприятно касаться этой синей ткани. Я чувствовала притаившуюся в ней смерть.

– Я просто подумала… – еле слышно проговорила я.

– Рут, да что, в конце концов?

– Я… Думаю, у вас есть одна небольшая тайна…

Губы ее задрожали. Она подняла на меня глаза, полные слез:

– Ты о чем?

– О том… Почему у вас давно не было месячных. Эта ваша тошнота и частые походы в туалет. Я ваша служанка, мадам, и поневоле замечаю такие вещи.

На некоторое время в комнате воцарилась зловещая тишина. Я слышала только стук своего сердца. Мне казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди.

И вдруг Кейт разразилась слезами.

Это было невыносимо. Я уронила корсет с павлинами на пол. Мне казалось, что я буду ликовать и торжествовать, видя ее муки и страдания. Но это выглядело ужасно. В плачущей Кейт не было ничего красивого. Ее лицо превратилось в красное мокрое месиво.

– О Рут! Что же мне делать?

– Что вам делать, мадам?

– Я не хочу!

Так значит, это правда… Застыв в ужасе, я смотрела на нее не мигая. Ее слезы все капали и капали на трюмо. У нее пока еще не начал расти живот, но это ведь дело времени.

Я должна защитить этого малыша.

– Я не хочу ребенка, не хочу… – выла Кейт. И только тогда до меня дошел смысл ее слов: этот ребеночек больше нужен мне, чем ей!

Сначала мне хотелось задать ей хорошую трепку, чтобы она пришла в себя. Да все женщины в этом мире были бы счастливы носить под сердцем дитя Билли Рукера! Хотя… Рождение Наоми было ужасным, разве нет?

Я опять вспомнила маму, стоящую на четвереньках и мычащую, как корова. Такая перспектива, конечно, не может не страшить.

– Послушайте, – сказала я так нежно, как только могла, – у меня тоже были такие настроения, пока моя сестра не появилась на свет. Я совсем не радовалась тому, что она вот-вот родится. Но потом она родилась – и все оказалось не так уж страшно. Она плакала не так часто. Правда!

– Нет! Даже если это будет ангел во плоти – не хочу! Я не хочу никакого ребенка! И дело не в ребенке, а во мне самой! Ведь его появление сделает меня…

– Кем?

– Матерью! Но я просто не могу быть матерью! – Ее узкие тощие плечи сотрясались в жутких рыданиях. Такой я не видела ее никогда. Но, как ни странно, глядя на нее, я снова разозлилась.

– Зачем же вы тогда вышли замуж? Разве вы не знали, что после свадьбы, скорее всего, произойдет именно это?

– Нет, я… Я не знаю! – Она закрыла лицо руками. – Я хотела, чтобы были только я и Билли!

Как же она может не хотеть этого малыша? Чудесный пупсик с огромными голубыми глазами, как у его отца! Ну разве это не счастье?

Я решила дать ей спокойно выплакаться и начала собирать грязную посуду на поднос. Взяла чашку с недопитым какао. В нем плавало свернувшееся молоко. Наверное, Нелл забыла бутылку с молоком на подоконнике.

– Рут, пожалуйста, только не говори Билли!

– Это не мое дело, – фыркнула я. – Но я больше не стану надевать вам корсет. В вашем положении этого нельзя делать.

– Ты будешь делать то, что я тебе прикажу! – крикнула Кейт, обернувшись ко мне, и на какую-то долю секунды я увидела перед собой точную копию лица ее матери. Эти расширенные глаза. Эта маниакальная одержимость! И страх потери контроля… – Здесь решаю я!

– Нет! В этом вопросе нет!

Я выбежала из комнаты с трясущимися от гнева руками.

О боже! Что же мне теперь делать?!

* * *

Я так и не смогла придумать ничего путного. Прошел октябрь, начался ноябрь, но Кейт так и не объявляла о своей беременности. Я понимала, что она при всем желании не сможет долго скрывать этого. Хотя, как оказалось, Кейт умела мастерски притворяться.

Миновал мой шестнадцатый день рождения. И вскоре, когда я мыла пол внизу в холле, услышала голос Билли:

– Рут! Рут!

Я ощутила тепло его ладони на моей спине и подняла на него глаза, так и продолжая стоять на четвереньках со щеткой в руке. Как приятно было ощущать его руку на своей спине! В глазах его была такая тревога, что я невольно съежилась.

– Да?

– Не могла бы ты подняться к Кейт и посидеть с ней? Моя мама скоро придет и сменит тебя.

– Что случилось? – быстро спросила я. Наверное, слишком быстро. Мне показалось, что слово «убийца» уже проступает у меня на лбу.

– Ей очень плохо. У нее кровоточат десны, а белки глаз совсем желтые. Наверное, у нее желтуха!

Я медленно распрямилась и бросила щетку в ведро с водой. Я могу скрести пол хоть до дыр, но вины своей не смою никогда. Ни один из моих смертоносных стежков уже нельзя распустить. Я представляла себе малыша, которого носит под сердцем Кейт, очень похожим на Наоми. Это была девочка, как две капли воды похожая на мою сестричку, только с бездонными глазами Билли. И я убиваю ее. День за днем убиваю младенца. Опять…

И зачем? Смерть Кейт не воскресит Мим. И маму мою тоже не воскресит. Моя месть абсолютно бессмысленна. И горька, как желчь.

– Ты пошлешь за доктором?

– Наверное… – Билли провел рукой по своим взъерошенным волосам. – Кейт сказала, что не хочет вызывать врача…

На лице Билли отразилось столько эмоций! Я вынесла в этой жизни многое, но видеть его страдания было невыносимо.

Я разбила его сердце.

– Немедленно пошли за доктором! – закричала я. – Не слушай Кейт, шли за доктором немедленно!

Билли ошарашенно смотрел на меня.

Я перевела дух и закричала снова:

– Она беременна, Билли!

Услышав это, он согнулся так, словно я ударила его ломом по животу.

– Я не знал… Я не знал… – бормотал Билли, закрыв лицо руками. – Я бы тогда не…

Я бы тоже нет!

– Это точно, Рут?

– Билли, у нее не было крови уже несколько месяцев!

– А Нелл знает?

Я уставилась на него в изумлении. Довольно странный вопрос.

– Точно никто из нас, конечно, не знает. Но уж коль скоро у нее нет месячных, и ее все чаще тошнит…

Он шумно сглотнул, кивнул и уставился куда-то в стену.

– Сэр?

– Э… Да-да, ты права!

Он потрепал меня по голове, словно любимую собачку, и поспешил прочь. Дверь за ним шумно захлопнулась.

Монстр! Я бежала вверх по лестнице – и это слово преследовало меня. Миссис Метьярд в комнате «капитана», забивающая работниц плеткой до полусмерти. Я, сидящая за ширмой и вшивающая смерть в корсет, стежок за стежком. Мы обе – просто монстры!

Кейт лежала поверх застланной постели. Она была вся в поту. Корни ее заметно поредевших волос потемнели от пота.

И на ней опять был мой корсет.

С яркой ткани на меня смотрели павлиньи глаза. А я, дурочка, думала, что этот корсет – мое оружие. Нет, он – это я сама, моя горечь, моя боль. Настоящая я, как сказал бы мой отец: убийца невинных младенцев. В этот раз еще даже не рожденного.

– Мои ладони, – стонала Кейт. – Рут, они горят!

Раздобыв миску с водой и тряпку, я вернулась к ней. Промокнула ей лоб и обтерла ладони. На ощупь Кейт не была горячей, совсем.

Сапфировое кольцо соскользнуло с ее пальца и покатилось со звоном. Я подняла его и положила на трюмо. Оно заиграло в свете падавших из окна лучей.

– Я хочу ванну! – сказала Кейт.

Не опасно ли это сейчас? Может, дождаться доктора? Но если я соглашусь искупать ее, то хотя бы смогу снять с нее этот корсет!

– Пожалуйста, Рут!

– Пойду за водой.

Нелл готовила на кухне завтрак. Она медленно, тщательно помешивая, растворяла какао в чашке. Вокруг нее жужжали мухи, прилетевшие на приторно-сладкий запах и на приманку липучек.

– Кейт не будет есть сейчас, – сказала я. – Ей очень плохо. Билли пошел за доктором.

Нелл уронила ложку:

– Билли? За доктором? Правда?

Я скорчила гримасу:

– Ну, я надеюсь. Я сказала Билли, что Кейт беременна.

– Ох, зря ты это…

– Почему?

Нелл пожала плечами:

– Кейт вряд ли обрадуется тому, как Билли узнал. Он должен был узнать это не от тебя.

– Нелл, что сделано, то сделано. Помоги мне набрать воды.

Вдвоем мы наполнили водой железную ванну. Вода была чуть теплой, чтобы у Кейт не поднялась температура. И вот на поверхности воды отражаются три фигуры: Кейт, Нелл и моя. Наши отражения искажаются и покачиваются. Мы словно три ведьмы, склонившиеся над котлом с зельем.

Нелл вытерла рукавом пот со лба.

– Я вернусь на кухню!

Мне так не хотелось, чтобы она уходила сейчас. Не хотелось оставаться наедине с Кейт, липкой от пота и что-то бормочущей себе под нос.

Все это время я думала, что тело Кейт просто идеально. Но сейчас… Мне было страшно увидеть то, что скрывала ее рубашка. Груди ее не выступали под белой тканью, теперь рубашка просто спадала с костлявых плеч.

Над верхней губой, где блестели бисеринки пота, я заметила легкий пушок.

– Спасибо, Нелли!

Нелл уже устремилась было к двери, но Кейт схватила ее за запястье своей костлявой рукой, на которой выпирали синие прожилки вен.

– Мадам! – Нелл с силой высвободила свою руку и убежала вниз.

– Нелли не простила меня! Она никогда не простит! – выла Кейт. – Она не понимает!

О, это было еще ужаснее, чем присматривать за младенцем!

– Пустяки! Давайте я помогу вам…

Не успела я договорить, как Кейт перекинула свою худющую ногу через край ванны и плюхнулась в воду.

Волосы ее раскинулись по воде, рубашка всплыла над коленями.

– Пойми, когда это делала я, было не так больно. Именно поэтому я всегда вызывалась делать это.

Я подумала, что у нее просто истерический припадок. Горячка. Волосы ее намокли и стали тонуть. Она задрожала, у нее зуб на зуб не попадал. По крайней мере у нее спадет температура.

– Попробуйте успокоиться, мадам. Не шевелитесь, а то мы выплеснем слишком много воды. Я прогрею полотенца.

С таким же успехом я могла говорить по-китайски. Она обводила комнату остекленевшими глазами.

– А ты прощаешь меня, Рут? Скажи, что прощаешь!

Нет, это сильнее меня! Я больше не могу смотреть, как она сходит с ума. Я сделала шаг назад – но она схватила меня за руку.

– У меня не было выбора! Прости меня!

Как я могу? Я обернулась и посмотрела сверху вниз на нее, такую дрожащую, жалкую. Она сжимала мою руку так крепко, что ее пальцы побелели. Рубашка намокла и прилипла к телу. Я увидела очертания ее лона и сосков…

А потом я увидела и это…

– А это что, мадам? У вас на спине?

Я слегка наклонила ее голову вперед – и волосы полностью закрыли лицо Кейт.

Полосы, диагональные, выпуклые. Некоторые явно толще других. Это что, от моего корсета? Нет-нет, такого просто не может быть! Я отвела в сторону мокрый ворот ее ночной рубашки. И все поплыло у меня перед газами!

Вся ее спина была исполосована сероватыми шрамами. Такие были у всех нас – своеобразная метка работниц Метьярдов. Только у Кейт их было как минимум в два раза больше, чем у Мим! И еще следы от ожогов!

Она усмехнулась сквозь слезы:

– Я была так рада, прямо счастлива, когда появилась Нелл! Я подумала: наконец-то она переключится на кого-то другого!

Я просто не верила своим ушам. Но все же спросила:

– Миссис Метьярд… Она что, и вас тоже била?

И в этот момент многое стало проясняться для меня. Из множества фрагментов, как из кусочков мозаики, начала наконец собираться единая картина. Но чем явственнее она становилась, тем тяжелее становилось у меня на душе. Вот почему Кейт вызвалась тогда сама наказать меня кочергой. То, с какой стремительностью она утащила меня в угольную яму, спеша, чтобы нас не увидела ее мать. И то, что она оказалась около умирающей Мим в ту ночь…

Она не добивала ее. Она пыталась помочь…

– Нет! – Я закрыла лицо руками, но было поздно: я уже никогда не забуду увиденное! – Нет, я не могу поверить в это!

– Я предала мать, – проговорила Кейт, и моя ладонь, застывшая на ее плече, казалось, почувствовала холод ее голоса. – И моя расплата близка!

Все вокруг опять поплыло у меня перед глазами. Меня вдруг тоже бросило в жар. Я прижала мокрые ладони к вискам, стараясь прийти в себя и не упасть. Нет-нет, это бред, этого не может быть. Ну не могла же она сама пойти в полицию и рассказать им о теле Мим?

– Капитан… Ты счастливая, Рут… Тебе не пришлось видеть его… Настоящего…

В следующую секунду дверь едва не слетела с петель. В комнату ворвался сначала живот старшей миссис Рукер, а затем и она сама, держа в руках внушительную бутыль капель Фаулера [32].

Она только мельком взглянула на нас – и прогремела:

– Благослови тебя бог, Кэтти! Ну-ка быстро выньте ее из воды!

Я попробовала, но у меня сильно дрожали руки. Как же мне лучше подхватить ее? Того и гляди сломаю ей что-нибудь…

– Оставь, я сама! – С этими словами старшая миссис Рукер отпихнула меня от ванны. – А ты растопи камин, да побыстрее. Быстрее!

Словно оглушенная, я потащилась за углем. На лестнице я увидела Нелли и Билли. Они о чем-то шептались. Он закрыл лицо рукой.

Меня опять чуть не стошнило.

Что я наделала?!

46. Доротея

Тюремная часовня – это обычная серая комнатушка, не вызывающая никакого ощущения особой святости и близости к Богу. Ни витражей, ни икон. Даже распятие в алтаре деревянное, без позолоты. Все же это тюрьма.

Мне очень трудно открыть свою душу Богу в такой обстановке. Все здесь какое-то приземленное, даже немного устрашающее. Официальная религия. Здесь нет даже намека на что-то надмирное, ничего, возвышающего духовное над бренным.

По воскресеньям мы с папой ходим на службу в церковь Святой Елены (она англиканская). Там довольно мило и своеобразно, и приятно видеть, что в ней постоянно что-то меняется. Но душа моя тоскует по тем редким мгновениям, которые я могу провести в настоящей церкви. Такой, где пахнет ладаном и служат на латыни, где я могу исповедаться. Но такая возможность представляется мне не более двух-трех раз в год.

Одно это обстоятельство – уже веская причина покинуть Оакгейт. Я не могу быть самой собой и не смогу стать тем, кем хотела бы стать, пока живу под одной крышей с отцом. Под его опекой, хотя и в доме моей матери! Правда, очень скоро он станет и домом этой…

– Не думай, что в быту для тебя что-то изменится! – твердит мне папа изо дня в день. – И, если будешь хорошей девочкой, – добавляет он, – думаю, скоро получишь очень приятные известия!

От его заговорщической улыбки у меня сжимается сердце.

На глаза наворачиваются слезы. Я не смахиваю их. Я складываю руки для молитвы, надеясь, что этот жест поможет хоть на миг отвлечься от внешнего мира и услышать мою душу и Божий глас. «Боже, дай мне сил вынести все это!» – снова и снова повторяю я.

Где-то в тюрьме лязгает засов.

Папа со дня на день все узнает – ведь сэр Томас наверняка написал мне письмо с предложением с его разрешения. Несомненно, он (или леди Мортон) не замедлит сообщить моему отцу, что они получили от меня отказ. И что будет потом? Мне зададут порку как нашкодившей девчонке? Или я к этому времени уже покину этот дом, освободив место для новой папиной жены?

– Ни слова отцу! – почти умоляла я Тильду вчера вечером. – Обещай мне, что ни при каких обстоятельствах не расскажешь ему о моем ответе сэру Томасу. Или о Дэвиде. Или…

– Мисс Доротея! – перебила меня эта нахалка. – За все те годы, что я служу вам, вы могли бы заметить, что я умею хранить секреты. Вы можете критиковать то, как я вас причесываю, или как чиню вашу одежду, – но уж в том, что я не умею держать язык за зубами, вы меня упрекнуть не можете!

Вообще-то она права… Но не успела я подумать об этом, как она посмела дать мне совет! Нет, где это видано, а? Служанка дает советы своей хозяйке!

– Будьте очень осторожны, мисс! Мне грех жаловаться на вашего отца – он всегда был справедлив ко мне. И все же вся прислуга знает, что с ним шутки плохи.

Что эта гусыня имела в виду?! Мне всегда хватало одной улыбки или вставленной к месту шутки, чтобы папа растаял. Я всегда умела и поднять ему настроение, и настоять на своем. Но после того, как он женится на миссис Пирс… это, скорее всего, изменится. Возможно, его серые глаза станут при виде меня подергиваться легкой пеленой так же, как это происходит сейчас каждый раз, когда я упоминаю о маме.

Ох, только бы Дэвида взяли в полицию Лондона! Тогда мы сразу могли бы тайно обвенчаться и подыскать там гнездышко для себя. Хотя в глубине души я понимаю, что истинным домом для меня навсегда останется дом моей матери. И я точно не смогу спокойно обустраиваться в Лондоне, зная, что здесь происходит…

Я вздыхаю. В моей жизни все окончательно запуталось. Уж лучше сосредоточиться на рассказах Рут.

В этой скромной тюремной часовенке ее повествование кажется еще менее правдоподобным. И Бог, и Рут кажутся здесь чем-то далеким. Неудивительно, что здесь, в тюрьме, ей тяжело раскаиваться в своих грехах. Мне тут даже дышать тяжело.

И все-таки в ее рассказах есть нотки раскаяния. Она говорит так, словно знает, каково это – искренне сожалеть о содеянном. Это трудно объяснить. Она должна была знать, что именно благодаря Кэтрин Метьярд ее мать арестовали. Газеты смаковали эту новость и трубили об этом на все лады. Кэтрин проходила как главная свидетельница. Все обвинение против миссис Метьярд опиралось в основном на показания ее дочери, которые были изложены в газетах почти дословно. Более того, в какой-то момент казалось, что Кэтрин будет признана соучастницей преступлений миссис Метьярд! Мало кто верил, что она никак не была причастна ко всем тем ужасам, о которых так подробно рассказывала. Расследование в этом направлении прекратили только из-за доказательств того, что Кейт сама подвергалась издевательствам.

Рут намеренно избегает тех фактов, которые идут вразрез с излагаемой ею версией произошедшего. Почему? Она насквозь лживая? Или просто у нее такая бурная фантазия? Не знаю. Вообще в последнее время мне все реже удается понимать истинные мотивы и намерения людей.

Внезапно открывается дверь. Слегка вздрогнув, я поднимаю глаза. Это в часовню зашел капеллан. Он остановился, держа под мышкой какую-то книгу. Вид у него абсолютно неприметный – под стать всей обстановке этой тюремной часовни: средний рост, темные каштановые волосы, невыразительные черты лица. Но улыбка у него, похоже, вполне искренняя.

– Мисс Трулав! Вот уж не ожидал увидеть вас здесь! Надеюсь, я не помешал?

Я встаю с колен с коротким вздохом:

– Ждала ответ на свой вопрос от Господа нашего. Но вы прервали только Его молчание…

Он тоже слегка вздыхает, что немного утешает меня. Я воспринимаю это как своего рода рукопожатие и одновременно выражение понимания с его стороны.

– Нам, смертным, нелегко услышать глас Божий. Мы в вечной суете и ждем ответа от Него немедленно. Но для Бога тысяча лет – всего лишь один миг. Не падайте духом. Его ответ никогда не бывает запоздалым.

– Я очень на это надеюсь. Ибо времени у меня все меньше…

Капеллан садится на грубый деревянный стул. И снова улыбается, но уже не так широко.

– Я, конечно, всего лишь такой же простой смертный, но если вы того желаете, я был бы рад выслушать вас и предложить вам свой совет.

Я молчу в сомнении. Он ведь не священник и не может отпускать грехи. Но в моей голове роится столько мыслей, а в груди все прямо клокочет! Этот человек знает многое о Боге, и о Рут тоже. По крайней мере, он может высказать обоснованное мнение.

Кивнув, я подхожу ближе и присаживаюсь через стул от него. Каждое мое движение отдается гулким эхом в пустой часовне.

– Вы очень добры. К сожалению, я забыла, как ваше имя?

– Саммерс.

– Мистер Саммерс! – начинаю я, уставившись на свои руки. Они, конечно, совсем не такие, как у Рут: кожа на них ровная и нежная, края ногтей беленькие и чистые, аккуратно подстриженные. – Мистер Саммерс, мне стыдно, но я вынуждена признать, что сомневаюсь в правильности решений моего отца.

Он шумно выдыхает.

– Понимаю… Э… Надеюсь, вы помните заповедь о почитании родителей?

– Да, конечно!

– И тем не менее… Простите меня, мисс Трулав, за неделикатный вопрос… Но можно у вас спросить… Скажите, пожалуйста, а сколько вам лет?

– Двадцать пять.

Он кивает. Сам он, как мне кажется, еще моложе меня.

– Я всегда думал, что это нормально для ребенка, в каком-то возрасте начать подвергать сомнению то, что говорят ему окружающие его взрослые. Это просто очередной этап развития его ума. Так ребенок готовится к тому, чтобы самому принимать решения и делать свои собственные суждения, как это и подобает взрослому человеку. Возможно, вы, мисс Трулав, сейчас как раз на этом этапе. Так что это не грех, а признак взросления. Ваш ум готовится к тому, чтобы опираться на суждения супруга, а не отца.

О Господи, именно так! Я уже сейчас с большей готовностью полагалась бы на Дэвида, чем на папу. В моих глазах Дэвид как мужчина раз в десять достойнее моего отца! Мне, конечно, не очень нравится мысль о том, что я должна буду жить по чьей-то указке, но уж если так суждено, то мои помыслы и поступки были бы намного благороднее, если бы я опиралась на суждения именно Дэвида. Разве нет?

– Скажите мне, мистер Саммерс, а вы верите в то, что человек может измениться? Полностью измениться. Что преступник может стать благочестивым, а добрый человек – злодеем?

Он слегка отшатывается от меня.

– Вы полагаете, что ваш отец изменился?

– Нет-нет. Он такой же, каким был всегда. Этот вопрос не имеет отношения к моему отцу. Это интересно мне самой.

– Ну, мисс Трулав, в таком случае, я полагаю, вы уже сами знаете, каков будет мой ответ. Разве служил бы я капелланом в тюрьме, если бы не верил в то, что человек может исправиться?

– Нет, конечно. Но очень часто – и особенно в тюрьме – меня мучит вопрос: в какой момент человек теряет голову настолько, что ожесточается? Со мной так грубо обошлись именно те, к кому я всегда была добра. Я всегда думала, что они раскаются. Но теперь… Я не знаю, как мне поступить.

Он сцепляет руки. Кажется, мои вопросы застали его врасплох.

– Простить можно все, мисс Трулав. Но не все умеют прощать. Господь не оставит своей милостью того, кто, в свою очередь, не пренебрегает милостью Божией. Но не все люди выбирают путь праведный. Некоторые идут своим, иным путем. И это неизбежно.

В этот момент я кажусь себе такой никчемной и беззащитной. Столько лет изысканий в области френологии и теологии… – и вот результат: форма черепа человека не меняется, а Слово Божие далеко не всегда преображает человека. Кажется, земля уходит у меня из-под ног.

Может, нужно смириться с этим? Принять то, что некоторые люди рождены плохими и останутся таковыми на всю жизнь?

– А что же с теми, кто сбился с пути истинного, мистер Саммерс? – У меня дрожит голос, как у совсем наивной и маленькой девочки. – Которых мы никак не можем вернуть? Что же с ними?

Он смотрит на меня с такой грустью в глазах:

– Боюсь, у Господа к ним такое же отношение, как и у закона, мисс Трулав: злодеяние должно быть наказано.

47. Рут

Любовь… Нежность… Когда-то я испытывала эти чувства. И когда-то, очень давно, я умела прощать, потому что в глубине души была доброй.

Мне надо снова отыскать в себе эти чувства. И сделать это надо прямо сейчас.

Моя игла снова и снова ныряет в цветной ситец. Она ищет вместе со мной. Но на ее кончике так ничего и не появляется. Исцеление. Здоровье. Ну где-то же они должны быть!

Сумерки постепенно заползают в комнату через окно. Я отодвинула все занавески. На улице уже довольно темно. Видно только несколько тусклых фонарей. Чайки кричат все реже и тише.

Откуда я могла знать? Она всегда была такой резкой и бесцеремонной. Этот ее вечно гордо вздернутый носик, словно рядом плохо пахнет и этот запах исходит именно от тебя… Нет! Я не смею сейчас думать об этом! Только о хорошем! Только аккуратные, ровные и нежные стежки!

– Рут, чем ты занята? Нам нужна твоя помощь!

В комнату ворвался Билли и уставился на меня. Под его синими глазами появились темные круги. Он закатал рукава, отчего стали видны сильные руки, покрытые редкими волосками.

– Кейт совсем плохо!

– Я сейчас поднимусь!

– Мама хочет, чтобы ты… Погоди, а что ты опять шьешь? Это что – занавески?

И вот я опять сгораю от стыда. Как же мне объяснить все ему?

– Я шью шаль. Для Ке… Для хозяйки.

– У нее достаточно шалей, Рут!

– Ей нужно… Ей… – Нет, все не то! Я молча качаю головой. У меня нет времени объяснять ему… – Скажите мне, сэр! – почти потребовала я, набравшись смелости. – Это действительно она? Неужели она сама пошла в полицию и рассказала им все?

Пару секунд Билли смотрел на меня так, словно видел впервые. Потом он тяжело вздохнул, вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

Он облокотился о косяк, словно был не в силах стоять.

– Да, это была она. Я никогда не думал, что Кейт решится на это. Она изменилась после того, как Мириам…

Что бы ни происходило, я не имею права думать о Мим сейчас. Эта шаль не должна впитать ни одной плохой мысли о Кейт.

– Вы ведь все это время пытались сказать мне именно это. Вы не зря сказали мне тогда, что Кейт вовсе не такая, как ее мать.

Билли вздохнул. Или это была горькая усмешка…

– Да? Я так сказал? Не знаю, верил ли я сам в это хоть когда-нибудь… Я просто хотел… Но ведь ты сама все понимаешь, правда? Ты ведь прекрасно понимаешь, как приятно мне было забрать у миссис Метьярд то, что было так дорого ее душе.

Я отложила шитье. Наши глаза встретились, и в этот миг я увидела того самого Билли, который впервые появился на пороге дома Метьярдов: тощего испуганного сироту из приюта, робко озирающегося по сторонам, мальчика с огромными грустными голубыми глазами.

– Вы хоть когда-нибудь любили ее? – сорвалось с моих губ.

– Ты не смеешь задавать мне такие вопросы!

Я виновато склонила голову. Он никогда раньше не повышал на меня голос. Я вообще ни разу не видела, чтобы он сердился.

– Да, сэр. Простите меня! Этого больше…

– Нет, Рут, это ты меня прости! Я не хотел обидеть тебя! Просто… – Билли закрыл лицо руками. – Господи, как же все запуталось!

Он теперь мой хозяин, и мне следует сделать вид, что я не замечаю его слез. Но вместо этого я рванулась к нему и крепко обняла. Так, как мечтала все эти годы. Он прижался ко мне и заплакал, как ребенок:

– Рут! О, Рут! Я такого натворил! Зачем я снова пошел в этот дом? Я ведь совсем не хотел! Но как я мог оставить ее там одну?

Мне было одновременно и нестерпимо больно и радостно слышать все это. Омытые слезами, эти огромные голубые глаза были еще прекраснее. Я никогда не смогу пробудить в мужчине ни любви, ни желания, но я смогла много больше: Билли, вечно улыбающийся и насвистывающий веселые песенки, не смог скрыть своих потаенных страданий и сотрясается передо мной в искренних горьких рыданиях!

Как бы мне хотелось теперь исцелить его душу, чтобы он снова стал прежним Билли!

– Что же нам теперь делать?! – исступленно кричал он. – Господи, ребенок! Если она теперь умрет, то врач наверняка подумает…

– Я не позволю им умереть! – успокаивала я Билли. – Я все распущу! Обещаю тебе, Билли, я найду способ распустить все до последнего стежка!

Он ошарашенно смотрел на меня своими мокрыми от слез глазами:

– Распустишь? Ты о чем?

Странная штука – любовь, она вытаскивает на свет самое сокровенное, развязывает язык в два счета, правда? Я никогда не произносила это вслух даже наедине с самой собой. Но стоя вот так, с Билли, ощущая его слезы на своей коже и волосах… Я больше не могла молчать. Я закрыла глаза и глубоко вздохнула:

– Это проклятье… Необъяснимый зловещий дар, Билли! Эта смертоносная сила в том корсете, что я сделала для Кейт. Это моя вина. Только я виновата. Я хотела отомстить ей. Хотела, чтобы она страдала.

– Что?!

– Я думала, что она тоже убивала Мим! – закричала я. – Я сделала этот корсет для того, чтобы он уничтожил Кейт! Чтобы наслать на нее болезнь, от которой она умрет!

Открыв глаза, я увидела, что Билли смотрит на меня в полном недоумении.

– Ты… Что ты сказала?!

Я взяла в руки неоконченную шаль и стала размахивать ею перед Билли:

– Ты никогда не удивлялся тому, что с моим появлением очень многие клиенты миссис Метьярд начали болеть? Так вот, это все моих рук дело! Мои стежки! У меня такая способность – я могу насылать на людей болезни, слепоту и даже смерть!

Выпалив все это, я почувствовала громадное облегчение. Я поделилась с ним всем, о чем до сих пор молчала. Всем, чем была отягощена моя черная душа: Наоми, папа, мама… Когда я дошла до кусочков рыбки Мим, вшитых в корсет Кейт, мне стало так легко, что я готова была воспарить над этой комнатой.

Билли смотрел на меня из-под своих насупленных бровей. Ни одна мышца его лица даже не дрогнула. Я попыталась хоть как-то истолковать это для себя. Это точно не оцепенение от ужаса. Нет. Он не верит мне. Он не может принять это, взять в толк.

– Ты не в себе, Рут! От всего этого у тебя просто помутился рассудок.

– Нет! Это все чистая правда! И я докажу вам всем это! Когда я доделаю эту шаль – она излечит Кейт! Мне только надо…

Билли схватил меня за руку:

– Давай еще раз. Я правильно понял? Ты только что призналась мне, что пыталась убить мою жену?

Как напряженно он смотрит на меня! Прямо буравит взглядом! И чувствую, что он жаждет, чтобы я сейчас сказала «да»!

Я шумно сглотнула:

– Да, сэр! Простите меня! Я никогда не хотела причинить вам боль…

– Боже правый!

Не сказав больше ни слова, он выбежал из комнаты. Щелчок дверного замка был словно удар ножом мне прямо в сердце.

Он ушел… Ушел и больше никогда не вернется ко мне.

Я зарылась лицом в недошитую шаль и дала волю слезам.

48. Доротея

В тюрьме я то и дело слышу, как одна заключенная говорит другой, что у нее «червячок в голове». Так они называют какую-нибудь навязчивую идею или мысль, которую никак не удается отогнать. В моих кругах такое обычно называют «капризом» или «прихотью». Но выражение заключенных кажется мне более точным. Ведь ощущается это именно так: словно в мозгу действительно завелся какой-то маленький червячок. И он зарывается все глубже и глубже, вгрызаясь в мозг.

Карета трясется по холмам в направлении Хэзерфилда, и меня швыряет из стороны в сторону так, что я не могу выпустить из рук кожаный ремень – того и гляди свалюсь. Ветер отчаянно завывает за окном, деревья сильно качаются. Облака несутся так быстро, словно играют с солнцем в сумасшедшие прятки. Наверное, не стоило отправляться в столь дальнюю поездку в такую погоду. И уж точно совсем не мудро и очень рискованно с моей стороны было принять предложение о встрече, на которую я тороплюсь. Но во всем виноват тот самый червячок в моей голове. Я не успокоюсь, пока не выслушаю того, что этот мужчина вознамерился мне сказать.

Должна признаться: когда пришло второе письмо от сэра Томаса, я была потрясена до глубины души. Я еще не вскрыла конверт – а руки мои уже дрожали. Я думала, что найду внутри одно из двух: либо строки, пронизанные безутешным отчаянием, либо упреки, полные горечи и ревности. Но я ошиблась. Сэр Томас благодарил меня за мои тщательно подобранные добрые слова и… просил о личной встрече со мной, если я, конечно, не сочту это абсолютно неприемлемым…

Он пишет, что ни в коем случае не желает бросить тень на мою репутацию, но предупреждает, что считает себя обязанным сказать мне с глазу на глаз нечто очень важное. И встретиться он предлагает на кладбище приходской церкви Хэзерфилда.

Как же это понимать? Я годами изыскиваю возможности украдкой повидать Дэвида, но мне ни разу не приходило в голову сделать местом встречи кладбище! Естественно, это одно из немногих мест, где мужчина и женщина могут появиться, не вызвав подозрений, но все же… Хотя, наверное, я стала слишком сентиментальна. После бесед с этой девочкой – Рут – вместо прежнего меланхоличного очарования все связанное со смертью стало вызывать у меня отвращение.

Но вот мы выехали на относительно ровную дорогу. Бросив взгляд в окно, я вижу высокий шпиль, взмывающий к облакам, такой же острый, как игла Рут.

– Мы приехали! – говорю я и стучу по крыше повозки, приказывая Греймаршу остановиться.

Я не хочу, чтобы он увидел сэра Томаса. Если папа узнает об этой встрече, беды не оберешься. Когда цокот копыт наконец смолкает, я оборачиваюсь к Тильде:

– Ты останешься здесь и будешь ждать меня! – Я говорю это голосом, не терпящим возражений, но у Тильды, в свою очередь, такое строение черепа, что она просто не может не подвергать все сомнению.

– Вам не пристало, мисс! – шипит она. – А вдруг кто-то увидит вас? Одну?

– Увидит меня? Здесь? Да тут на мили вокруг сплошной вереск!

– А что, если сэр Томас… обидит вас?

– На кладбище? У стен церкви? Тильда, ты просто никогда не встречала настоящего джентльмена…

– Я просто хочу защитить вас, мисс!

Эти слова застали меня врасплох. Я так много внимания уделила зоне упрямства и зоне тщеславия на ее голове, что совсем забыла изучить зону, ответственную за способность быть надежным другом. Сейчас она скрыта под шляпкой, но мне кажется, что я все равно вижу ее очертания. Ведь то, на что указывает строение этой зоны, мелькнуло сейчас и в ее взгляде. Она знает нечто, что не может мне рассказать, но и забыть тоже не может.

К такому повороту я, признаться, не готова… Пытаясь скрыть свое волнение, я говорю Тильде чуть громче обычного:

– Знаю, Тильда! Ты очень предана мне. А сейчас будь добра, делай, как я тебе сказала – и не станем ссориться! Не волнуйся – если ты мне понадобишься, я закричу.

Экипаж тем временем остановился. Я сама открываю дверь, не дожидаясь Греймарша, и не очень ловко выпрыгиваю наружу. Боже, какой сильный ветер! Он словно не хочет, чтобы я шла в сторону церкви, и готов сбить меня с ног. Но я, опустив голову, все же иду, преодолевая его сопротивление. Хотя на душе становится еще тревожнее. Ведь этот ветер – словно знак свыше! Небо не хочет этой встречи!

Подойдя ближе к церкви, я вижу, что она довольно старая, но очень аккуратненькая, как и кладбище вокруг. Трава уже пожухла, но видно, что ее регулярно постригают. Вдоль дорожек стелются ветви карликовой ивы. Кругом покосившиеся надгробные плиты, затянутые мхом, между которыми тихо стенает ветер.

В какой-то миг я подумала, что увижу сэра Томаса распростертым на одной из могил и сотрясаемым рыданиями. Но, похоже, я просто начиталась романов… Он стоит у входа в церковь, полы его плаща полощутся на ветру, а цилиндр низко надвинут на лоб.

Увидев меня, он приветственным жестом поднимает трость и идет навстречу. У меня от страха пересыхает в горле.

Горя от стыда, я не смею поднять на него глаз. Но даже если бы осмелилась, что с того? Его голова, ключ к его характеру, все равно скрыта цилиндром.

Он открывает скрипучую калитку кладбища, жестом приглашая меня войти. Я захожу, не поднимая головы. Если бы мой ответ на его письмо был другим, он, возможно, именно здесь заключил бы меня в объятия. Наверное, мы обвенчались бы именно в этой церкви. И скорее всего, он думает сейчас о том же самом.

Сэр Томас откашливается.

– Очень любезно с вашей стороны, что вы согласились прийти, мисс Трулав! Весьма признателен!

Я молча подхожу к одной из надгробных плит, поросших черным лишайником, и слегка опираюсь на нее. И только тогда говорю:

– Судя по вашему письму, дело неотложное, сэр.

– Да! – отвечает он, закусив губу. На его лице нет и тени волнения. Глаза, как всегда, словно заспанные, походка неторопливая. – Понимаете, есть кое-что… Я не простил бы себе, если бы не рассказал вам это.

Наверное, у меня лицо стало таким испуганным, что он поспешил добавить:

– Нет-нет, не беспокойтесь! Я не стану умолять вас изменить ваше решение и неволить вас! – Сэр Томас криво улыбнулся. – Хотя мне почти жаль, что я не могу себе этого позволить…

– Я знаю, что вы привыкли выражаться без обиняков, сэр! Но при этом я не сомневаюсь в вашей порядочности. А теперь, пожалуйста, будьте так добры поскорее сказать мне, что хотели, чтобы избежать ненужных огорчений.

Он тяжело вздыхает, и я впервые вижу на его лице озабоченность. Я снова опускаю глаза. Позолота надписи на могильном камне уже почти совсем стерлась… Я и не думала, что действительно небезразлична ему. Но этот тяжелый вздох…

– Мне все-таки придется огорчить вас, мисс Трулав. Тут уж ничего не поделаешь. Эта история огорчила и меня самого, а я, как вы успели понять, не тот человек, который делает из мухи слона. Но я успел, в свою очередь, понять, что вы сильная и сможете выдержать этот удар. Если, услышав то, что я скажу сейчас, вы порвете со мной всяческие связи… Что ж, осмелюсь сказать, что я это переживу.

Его голос звучит твердо и ясно, несмотря на завывания ветра. Удивленная, я вопросительно смотрю на него. Это точно не слова пылкого влюбленного. Но… Кажется, в них звучит сочувствие? Как во взгляде Тильды, в котором читается участие, порожденное знанием некоей тайны.

Сэр Томас перекладывает трость в другую руку.

– Не хочу задеть вашу девичью гордость, мисс Трулав, но вы же поняли – должны были понять во время того приема, – что моя сестра хотела бы видеть меня женатым мужчиной.

Он прав, это действительно задевает мою гордость, даже несмотря на то, что я давно это подозревала.

– Вы сделали мне предложение по настоянию сестры?

– Да… – тянет он. – Я приехал в эти края, познакомился с вашим отцом и сделал вам предложение по просьбе моей сестры. Но это не повод считать меня безвольным подкаблучником. Я бы не согласился на такое, если бы и сам не увлекся вами и… если бы у моей сестры не было серьезных оснований для такой просьбы.

Я готовилась парировать его возмущение, но, в конце концов, это мое достоинство задето, и теперь в моем голосе звучит яд.

– И эта причина – деньги, как я понимаю? Усадьба вашей сестры обветшала?

Он смотрит не на меня, а на церковь. Может, просит Господа дать ему сил продолжать этот разговор?

– Вы ошибаетесь, мисс Трулав! Если соблаговолите вспомнить, вы сами рассказали мне о планах вашего отца снова жениться. И было это задолго до того, как я сделал вам предложение. Но вы правы: именно намерение вашего отца жениться на миссис Пирс привлекло внимание моей сестры к тому, что вы сами до сих пор не замужем.

Возразить нечего. Во мне нарастает беспокойство. Алчность, по крайней мере, легко понять.

– Простите мою наивность, сэр, но если вы не любите меня и не рассчитываете на приданое, то я никак не могу взять в толк, зачем вы сделали мне предложение.

– Мы с сестрой действовали с одной-единственной целью, – отвечает он, все так же глядя на церковь. – Мы просто хотели взять вас под свою защиту.

Деревья на кладбище так сильно качаются… Вот почему мне кажется иногда, что даже земля дрожит под ногами. А этот странный свист в ушах… Это, должно быть, ветер…

– Защиту? Разве мне нужна защита? Сэр Томас, вы, кажется, намекаете, что я в опасности?

– Моя сестра серьезно полагает, что вам угрожает опасность. Серьезная опасность, мисс Трулав!

– Что за вздор! Вы же видите – я вполне здорова! – Я попыталась сказать это как можно веселее, но мой голос звучит неестественно, будто я слышу себя со стороны.

– Простите меня, но, кажется, вы не совсем здоровы. У вас такой вид, словно вы вот-вот в обморок упадете. Присядьте на эту каменную стену.

Я разрешаю сэру Томасу посадить меня, чувствуя себя беззащитной и глупой.

– Я не успела позавтракать, – пытаюсь отшутиться я. – Мне нужно немного перекусить. Но что касается серьезной опасности…

Он хватает меня за руку.

– Я скажу то, что должен, прямо сейчас, и быстро. Пожалуйста, очень прошу вас, не перебивайте меня. – Сэр Томас говорит решительно, но мягко. – Такие вещи надо делать быстро. Это как выдергивать зуб.

Я в недоумении киваю.

– Вы знаете, что ваша мать и моя сестра были близкими подругами. Вы также наверняка знаете, что ваша мать дала почву для бесконечных пересудов, перейдя в католическую веру. Я рад сообщить вам, что их дружба пережила и этот поворот судьбы. Моя сестра не отвернулась от вашей матери. Она бы с радостью продолжила ходить с ней в театр и приглашать ее на балы, если бы ваш отец не… исключил свою жену из общества. – Сэр Томас тяжело вздыхает. – Она так и не смогла вернуться. Увы, она заболела и умерла.

Он просил меня не перебивать его, но я не смогла сдержаться.

– Папа говорит, что ее переход в католичество был одним из проявлений ее болезни. Он говорит, что после этого она день ото дня вела себя все более неразумно. И он утверждает, что все это стало следствием воспаления мозга… – Я осеклась, понимая, что просто бездумно повторяю слова отца, в правдивости которых сомневаюсь уже очень давно.

– Ну вы же сами не верите в это! И вряд ли полагаете, что переход в католичество – это признак сумасшествия? – Он сильно сжимает мою руку. На моих глазах проступают слезы. – Вот и моя сестра так не считает!

Я вспоминаю то белое, почти каменное лицо и глаза, устремленные на моего отца… Слава богу, что я сижу, иначе земля уплыла бы из-под моих ног.

– Леди Мортон, как я понимаю, человек весьма смелых суждений. Умоляю, скажите мне, что же думает она по этому поводу?

– Буду откровенен. Моя сестра говорит, что ваш отец считал себя опозоренным и исключенным из общества из-за своей жены. Моя сестра была свидетелем ссор между ними. И он делал все возможное и невозможное, чтобы контролировать каждый ее шаг. И все же он не смог ничего сделать. И тогда он… – сэр Томас говорит так тихо, что мне приходится наклониться к нему. – …Он отравил ее!

– Да как вы смеете! – взрываюсь я.

Он отскакивает от меня, подняв руки. Я начинаю жалеть об этом уже в следующую секунду – теперь, когда его нет рядом, ветер грозит сбросить меня на землю. С большим трудом я встаю. У меня сильно кружится голова…

– Он отравил ее! – громко повторяет сэр Томас. – А его друг доктор Армстронг помог ему скрыть преступление!

– Какая…

– Дослушайте до конца! Моя сестра не заявила о своих подозрениях в полицию… – Сэр Томас хмурится, словно категорически не согласен с решением сестры. – Но она не сделала этого только потому, что опасалась за ваше будущее. Ведь если бы вашего отца обвинили в убийстве… И она до последнего не верила, что он может причинить вред своему единственному ребенку… Но знайте, что сейчас она сожалеет о том, что не пошла тогда в полицию! Дело в том, что нынешние обстоятельства начинают очень напоминать те, что привели к безвременной гибели вашей матери! Сейчас ваш отец не может полностью вас контролировать! Он никак не может выдать вас замуж. Это препятствует его женитьбе на миссис Пирс и бросает тень на него самого. Вы понимаете, к чему я клоню?

Что за ужасная чушь! Это даже похлеще рассказов Рут! Я просто задыхаюсь от негодования. Мне казалось, что сэр Томас – очень хороший человек, настоящий джентльмен. Но я жестоко обманулась.

– Вы решили наказать меня? – чуть не плача кричу я. – Выдумали эту ужасную историю, обидели меня до глубины души за то, что я отказала вам и тем самым задела ваше самолюбие? Я никогда не смогла бы полюбить вас, но я думала о вас много лучше…

Он удрученно качает головой:

– Я сказал вам то, что должен был. Теперь моя совесть чиста.

И он еще говорит о совести после всего того, что наплел мне тут! И все же…

У папы на голове есть эти шишки – признак хитрости и изворотливости. И Тильда неоднократно говорила, что с ним шутки плохи. Но ведь это совсем другое! Одно дело – быть строгим хозяином, и совсем другое – убийцей собственной жены!

– Мисс Трулав, вы так бледны… Не позволите ли мне… – Сэр Томас переминается с ноги на ногу, он явно чувствует себя очень неловко. – Не позволите ли мне проводить вас до коляски?

– Нет, не смейте! И не смейте мне больше писать! И говорить со мной! Вы нанесли мне кровную обиду!

У меня все-таки еще есть достоинство! С гордо поднятой головой я резко отворачиваюсь от него и почти бегу мимо могил к выходу с кладбища. У меня дрожат руки, и мне не удается закрыть за собой калитку. Я слышу, как она гремит на ветру. Это все, что долетает до меня сквозь гул в ушах.

Не могу думать об этом сейчас. Не могу позволить себе думать. Мне надо просто преодолеть на ватных ногах расстояние до коляски. Дойти и не упасть в обморок. Я не должна давать сэру Томасу даже намека на то, что могу поверить его словам.

И я действительно не верю.

Я отказываюсь верить.

49. Рут

Несмотря ни на что, шаль вышла довольно красивой. Я набросила ее на худые плечи Кейт, и она тут же прилипла к ее мокрой от испарины коже. Даже после ванны от нее исходил этот чесночный запах, который я заметила еще утром.

Везде, где было возможно, мы зажгли свечи. Миссис Рукер сидела в кресле-качалке Кейт и давала указания Нелл. Только я устроилась у постели Кейт, которая отчаянно пыталась сфокусировать свой взгляд на мне. Сейчас ее глаза не блестели совсем.

За дверью спальни были слышны мужские голоса. Доктор пощупал у Кейт пульс, заглянул ей в рот и нахмурился. Я представила себе, как он сейчас разговаривает с Билли и мистером Рукером. Но он не в силах объяснить им мою силу.

Возможно, доктор захочет осмотреть меня саму. Изучить как редчайший экземпляр. Мне все равно! Мне сейчас важно только одно: чтобы шаль спасла Кейт!

– Я прощаю тебя! – шепчу я Кейт прямо в ухо. – Иногда мы делаем ужасные вещи сгоряча…

Кейт никак не отреагировала на мои слова.

– Почему никто не протирает ей лоб? Вы что, не видите, что пот течет бедной девочке прямо в глаза?!

Голос миссис Рукер заставил меня отскочить от кровати и кинуться за сухими тряпками.

Нелл разорвала несколько старых простыней, и сложила их стопкой у изголовья кровати Кейт.

Я взяла одну из этих полосок, сложила ее в несколько раз… и подумала о том, скольких разных тканей касались сегодня мои руки: постельное белье, моя собственная одежда, полотенца, занавески… Весь мир вокруг меня состоит из разных тканей. А человеческое тело? Разве это не ткань? Раз я смогла разрезать его, неужели я не смогу сшить его снова?

Бам!

Мы все так и подскочили от этого звука! Это рука Кейт ударилась о перекладину кровати. Кейт издала какой-то низкий мычащий стон, а потом все ее тело напряглось, как натянутая струна.

Миссис Рукер тоже подскочила и начала быстро креститься.

– Помогите! – истошно закричала Нелл.

Когда доктор вбежал в спальню, спина Кейт сильно выгнулась, словно неведомая сила поднимала ее за живот. Это было ужасное, жуткое зрелище, но я не могла отвести взгляд. Кейт беспомощно хлопала руками вокруг себя. Изо рта у нее струйками текла рвота.

– Это судороги! – закричал доктор. – Пропустите меня!

– Шаль! – завопила я. – Только не снимайте мою шаль с ее плеч!

Но никто не обратил на меня никакого внимания. Все смотрели только на Кейт, которая извивалась и корчилась от боли.

Неужели на ее долю выпало мало боли и страданий?

Колени подогнулись, и я упала. В этот момент мне было все равно, смогу я подняться или нет.

Когда я была маленькой девочкой, мечтала, что стану вышивать цветочки на изящных перчатках и создавать прочую красоту. Что же произошло? Как же так вышло, что на самом деле я смогла создать только это – распятое в агонии тело на смертном одре?

– Приподнимите ей голову, иначе она прикусит язык!

Это ведь она послала в тот день Билли, чтобы найти нас. Зная, что ее мать скоро повесят, она все равно не переставала думать обо мне. Хотела дать мне кров и работу. Она подняла мой корсет из грязи, потому что понимала, что он для меня значит. Я никогда не смогла бы полюбить ее, но плохим человеком она точно не была. Она не заслужила такой смерти!

– Рут! Рут, помоги нам!

У меня не было сил подняться. И эти жуткие запахи: чеснок, пот, рвота…

– Билли! Кто-нибудь, приведите Билли!

И вдруг Кейт обмякла. Что-то стучало у нее в груди, словно камешки в стеклянной бутылке. Миссис Рукер закричала.

Они все выглядели так зловеще и странно, собравшись вокруг кровати Кейт: доктор ощупывал пальцами ее шею, миссис Рукер отирала ей щеки, а Нелл стояла чуть поодаль и стонала, прижимая к груди тряпку, мокрую от пота несчастной.

Повисла тишина.

– Она умерла! – констатировал доктор, безвольно опустив голову.

Кто это заметался там, словно зверь в клетке? Я слышала истерические крики. Кто-то топал по полу ногами и кричал:

– Убийца! Боже, я убийца!

Мне так и не удалось распознать голос.

Раздался топот мужских сапог. Поздно. Слишком поздно. Билли и его отец подбежали к кровати, но тут же отшатнулись от представшего перед ними зрелища.

– Мне очень жаль, мистер Рукер! Я делал все, что мог! – сказал доктор.

Я тоже делала все, что только могла. Но смертельное влияние моих стежков, похоже, оказалось сильнее.

Я думала, что Билли склонится над Кейт, поцелует ее лоб, возьмет за руку… Но он просто стоял и что-то говорил. По крайней мере, губы его шевелились. Но я ничего не слышала. Я ощущала себя так, словно была глубоко под водой, и меня несло подводным течением.

Постепенно все взгляды устремились на меня. Мне казалось, что весь мир вокруг раскачивается и вот-вот рухнет.

Сколько лиц… Носы, брови, застывшие в крике ужаса рты… И в каждом лице я видела Кейт.

У меня в ушах что-то зазвенело, забулькало и захлопало.

– Я вызываю полицию! – сказал мистер Рукер.

50. Доротея

Рут однажды призналась мне, что разучилась плакать. Но сейчас она рыдает в три ручья. Тяжелые слезы дождем катятся из ее глаз. Если бы я не знала ее достаточно хорошо, я приняла бы ее за потерявшегося ребенка. Но ни один ребенок на свете не может сочинить такую жуткую историю. И эти руки, что лежат сцепленные на арестантской форме, – это тоже далеко не нежные детские ручки. И разве крокодилы не плачут, чтобы подманить добычу?

Помолвка папы и обвинение сэра Томаса в его адрес сделали свое дело – я стала очень раздражительной. Всхлипывания Рут, которые раньше вызвали бы во мне сострадание, сейчас только нервируют. Я встаю со скрипучего стула и начинаю ходить взад-вперед по ее камере, словно я тоже заключенная.

– Твои грехи и так очень тяжелы, Рут! Ну зачем ты добавляешь к ним ложь?

Она закрывает лицо руками. Неужели она наконец покается? Или Рут просто не хочет, чтобы я видела ее лицо? А вдруг она просто смеется сейчас надо мной?

– Время страшных сказок кончилось. Тебя будут судить уже завтра. Завтра!

Господи, какая маленькая эта камера! И то, что я хожу по ней туда-сюда, совсем не успокаивает, а наоборот – раздражает еще больше.

– Почему ты не хочешь спасти свою душу? Ты же все равно не обманешь Господа! Сознайся в содеянном сейчас, пока еще не поздно!

– Да, я виновата! Виновата во всем! – всхлипывает она.

От раздражения я издаю рык, пугающий меня саму.

– О да! Ты убила Кейт с помощью заколдованного корсета! Ты что, завтра скажешь то же самое на суде?

– Это же суд надо мной, мисс, я не могу давать на нем показаний!

Услышав это, я раздражаюсь еще сильнее. Ведь она права! Я совсем забыла, что ей завтра придется сидеть и молчать…

– Какая разница! Если ты и дальше будешь рассказывать эти сказки, то этим только прибавишь лжесвидетельство ко всем своим прочим прегрешениям!

Она снова громко всхлипывает, сгибаясь пополам. Копна ее темных кудрей оказывается прямо перед моим лицом.

А ведь под ними – ее череп! Забывшись на мгновение, я, не спросив ее разрешения, запускаю руки прямо в гущу ее волос. Ощупываю ее голову – но чувствую только твердую, неподвижную костную ткань. Каким бы ни был скрытый под ней мозг, он, похоже, не может менять форму этой кости.

– Судя по твоему черепу, ты не сумасшедшая. И не обманщица! И не убийца! Кто же ты?

Мои слова отразились эхом в равнодушных холодных стенах камеры. Я перешла на крик, сама не заметив этого. Мне стыдно. Задыхаясь, я падаю на стул. Рут по-прежнему сидит, сильно наклонившись вперед.

Нет, я больше не могу выносить этого. Больше не могу! Мне и самой несладко сейчас.

– Почему вы мне не верите? – всхлипывает Рут. – Билли вот поверил. Он поверил и… возненавидел меня. О, как это ужасно! Билли ненавидит меня!

– Ты убила его жену! – вскрикиваю я так резко, что пугаюсь сама. – Да еще и превратила весь этот кошмар в какую-то жуткую небылицу! Рассказываешь, что ты необыкновенная, что у тебя необъяснимая способность убивать, не оставляя никаких улик! Но улики были, Рут! Я так полагаю, тебе ничего не известно о пробе Марша? [33] И ты можешь сколько угодно притворяться, что многое знаешь о том, как устроено человеческое тело внутри, но… на поверку выходит, что ты не знаешь и сотой доли! Твоя хозяйка вовсе не была беременна! При вскрытии не было обнаружено никаких признаков беременности! Она просто резко похудела – вот почему у нее прекратились месячные!

Рут быстро отнимает руки от лица. Они падают, словно занавес в театре. На щеках у нее красные пятна, но выражение глаз так изменилось! В них надежда и любопытство, и такие искренние, что я едва дышу.

Надежда…

– Так я не убила ребенка Билли?

– Нет. Кейт не была беременна. У Билли не было ребенка.

Она снова плачет, но на ее лице появляется слабая улыбка…

– О, слава богу! Слава богу! – Она почти смеется. Но потом берет себя в руки. – Боже, бедная Кейт! Если бы она только знала… Тогда ее последние дни не были бы такими мучительными. Она ведь тоже думала, что беременна. И Нелл так думала. Мы не знали…

Она продолжает что-то говорить, а меня вдруг осеняет. И осознание это – словно луч яркого света, пронзивший кромешную тьму. Словно спадающая с глаз пелена.

Она ведь действительно не знает!

Я сейчас задохнусь. Эта новость не принесет ей радости, подобной той, которую принесли людям библейские откровения. Но я не могу не сказать ей. Меня так и распирает. Из раза в раз я приходила к ней, полагая, что она знает истинную причину смерти Кейт.

Я слышу торопливые шаги по коридору. Они быстро приближаются. Вот уже кто-то открывает засов камеры. Они вот-вот войдут.

– Рут! – пытаюсь как-то начать я.

Ее жизненный опыт и образование не позволили ей, конечно, сложить из всех известных деталей целостную картину. Но я-то? Как же я не догадалась?

– Мисс Трулав, прошу прощения, но я вынуждена попросить вас покинуть камеру. У Баттэрхэм завтра суд. К ней пришел адвокат.

– Я должна поговорить с ним! – с непривычной для себя горячностью кричу я. – Я должна…

А что же я скажу ему? Какие доказательства я могу ему привести? Все равно уже нет времени, чтобы собрать их. Все время я потратила на поиски подтверждения моим научным теориям – и как оказалось, впустую!

Главная надзирательница берет меня за руку и ведет к двери.

– Думаю, нам надо оставить адвоката и его подзащитную наедине. Пусть говорят без посторонних ушей. У них не так много времени на это.

Время… Я представляю его сейчас как огромные песочные часы. И песок равнодушно утекает, его все меньше и меньше…

– Рут! – отчаянно кричу я. – А ты рассказывала все это адвокату? Или капеллану?

Если мне удалось докопаться до истины, может, и они смогут?

Но Рут качает головой:

– Я доверяла только вам…

Меня охватывает отчаянье. Я хочу вцепиться в дверной косяк, как зачастую делают смертники, и кричать, что не выйду отсюда ни за что. Но дверь гулко захлопывается за мной.

– Рут! – кричу я что есть сил. – Я верю тебе!

Не знаю, слышала ли она. Меня увлекают по коридору, все дальше и дальше от нее.

* * *

– Дора? Ты слушаешь меня?

Я перевожу взгляд с тарелки, на которой остывает свежая яичница, на папу. Тот, в свою очередь, говорит, размахивая вилкой с наколотым на нее куском.

– Я запрещаю тебе выходить из дома! – говорит он, размахивая вилкой. – Ты неважно выглядишь!

Да, я чувствую себя плохо. Меня тошнит и постоянно кружится голова. В последние несколько недель я явно пренебрегала своим здоровьем. Вот почему у меня бурлит в животе, пропал аппетит, и даже кофе кажется каким-то странным на вкус.

Ну конечно. Я даже не хочу думать о других причинах.

Беру в руки чашку и смотрю в нее, а не на отца.

Чем больше я нахожу у себя внешнего сходства с ним, тем хуже мне становится.

– Ничего подобного! – отвечаю я так беззаботно, как только могу. – Просто сегодня будет суд над одной из моих подопечных. Вот я и переживаю за нее.

– И это все?

Это, конечно, не все. Ведь миссис Пирс уже молчаливым призраком сидит с нами за столом. Она делает все, чтобы поскорее вытравить из этого дома дух моей доброй и милой мамы. Но я все же киваю. И делаю еще один глоток кофе. Он всегда был таким горьким?

Перед моим внутренним взором вновь всплывает обеспокоенное лицо сэра Томаса. Нет, только не это!

Папа, похоже, сейчас тоже о нем думает.

– А ты давно не получала писем? Может, пришло что-то опечалившее тебя? Или, наоборот, что-то… интересное? – Его серые глаза буравят меня, словно острые иглы. Папа никогда не умел тонко намекать.

– Не припомню такого. Правда, я планировала разобрать почту завтра. И Фанни давно ждет от меня письма.

Папа в задумчивости жует. Накалывает на вилку очередной кусок ветчины:

– Кажется, пару дней назад пришло какое-то письмо из Хэзерфилда.

Я долго промокаю рот салфеткой, скрывая от папы свои дрожащие губы.

– Да бог с тобой, папа! Конечно, нет! Леди Мортон не переписывается со мной. Я, наверное, не слишком интересна для нее…

– Ну значит, мне показалось…

– Наверное…

– Но я хочу, чтобы ты знала, что я не потерплю и тени непочтения к этой семье. Особенно сейчас, когда наш род наконец возвращается на должное ему положение в обществе. Я приложил много усилий, чтобы мы были представлены сэру Томасу и чтобы это знакомство переросло в… Если вдруг случится что-то оскорбительное для него… Я не снесу такого унижения, Дора. И дорогая миссис Пирс, конечно, тоже.

Я резко встаю из-за стола. С трудом, но удерживаюсь на ногах.

– Прошу простить меня, папа. Я пойду к себе. Мне нужно подготовиться к этому заседанию суда.

Он громко хмыкает.

– Посмотри на себя! У тебя руки дрожат! Я запрещаю тебе!

– Я просто должна быть там. Я обещала этой женщине. Она сирота, и у нее нет друзей.

Не отрывая от меня глаз, папа берет с колен салфетку и вытирает рот.

– Тогда я буду вынужден сопроводить тебя туда, чтобы проследить, чтобы ты вела себя подобающим образом.

Я понимаю, что ничего не смогу с этим поделать. Или я пойду туда с отцом, или не пойду вообще. Мой выбор очевиден. Я должна услышать все свидетельства обвинения. Это либо укрепит меня в моих подозрениях, или окончательно развеет их.

– Я не уверена, что тебе будет приятно присутствовать на слушании этого дела, – предупреждаю я отца. – Возможно, тебя оно огорчит.

Сама того не желая, я вызвала у него усмешку.

– Если уж ты – юная леди – можешь вынести это, то смогу и я. Или ты считаешь, что я уже старый осел, особо ранимый в силу своего возраста? У меня есть еще порох в пороховницах, хотя ты, наверное, давно записала меня в дряхлые старики.

О да, есть, конечно. Наверное, я как его дочь во многом недооценила его.

51. Доротея

Еще на подходе к залу суда я слышу, как он гудит, словно пчелиный рой. Греймаршу пришлось высадить нас почти за триста ярдов. Он тут же принялся судачить с другими кучерами.

Я рада, что могу опираться на руку отца, пробираясь между людьми и лошадьми к дверям. Понятное дело – ведь о деле Рут растрезвонили даже далеко за пределами нашего городка. Еще бы! Отравила свою хозяйку! Это же самый изощренный и бесчеловечный способ убийства!

У входа за порядком следит целая толпа полицейских. Среди их безразличных лиц, кажущихся одинаково квадратными из-за формы их котелков, я всегда ищу одно – то, что для меня милее всех. На миг встречаюсь глазами с Дэвидом. С трудом, но сдерживаю свою реакцию. Просто чуть крепче вцепляюсь в рукав папиного пальто. И все же от проницательного взгляда моего отца ничто не ускользает.

– Ты что, знакома с этим молодым человеком? – тут же рявкает он.

– С каким, папа?

– С тем молодым констеблем, что так и пялится на тебя!

– Ой, я даже не… Вообще его лицо кажется мне знакомым. Может, я проходила пару раз мимо него в тюрьме… – Я пожимаю плечами, делая вид, что полицейские пялятся на меня почти каждый день.

Папа, в свою очередь, не сводит с Дэвида глаз, пока за нами не закрываются тяжелые двери зала заседаний.

Наши места на галерее для публики. Народу тьма, в зале душно. Пробиваемся вперед настолько, насколько это позволяет внешний вид и положение в обществе моего отца. Некоторые люди расступаются перед ним, отдавая дань его возрасту и одежде, но другие не обращают на него никакого внимания. Я смотрю вниз, в зал суда, и у меня кружится голова. Мы немного опоздали. Заседание уже началось.

Я пропустила представление стороны обвинения и стороны защиты, а также вступительную речь. Они уже вызывают первого свидетеля обвинения: Уильяма Рукера. Я видела, что его имя стоит в списке первым. Вытянув шею, чтобы лучше видеть происходящее, я замечаю, как со своего места встает довольно молодой мужчина. Всегда интересно впервые видеть человека, о котором до этого столько слышала… Билли кажется мне не таким уж красивым, но одет опрятнее, чем я ожидала. Та девушка, что сидит рядом с ним, – это, должно быть, Нелл. Я узнала ее по волосам. Они именно такие, как описывала Рут.

Уильям и Нелл переглядываются так, словно им предстоит сейчас прыгнуть с высокой скалы в бурный поток. Билли направляется к трибуне для дачи показаний.

Пока он идет туда, я перевожу взгляд на Рут. Она выглядит такой маленькой, такой испуганной и подавленной. Как много нового она уже услышала до моего появления в суде? Судя по выражению ее лица, во вступительной речи уже была названа истинная причина смерти Кейт. Какие мысли пронеслись в ее голове, когда на нее обрушилось все это? И что мучит ее сейчас?

Она с таким обожанием смотрит на Билли своими темными огромными глазами, что у меня сжимается сердце. Билли не удостаивает ее даже кратким кивком головы.

Он произносит присягу. Холеный мужчина в мантии и парике встает и начинает допрашивать его.

– Мистер Рукер, я предполагаю, что вам будет больно слышать многие из моих вопросов и тем более отвечать на них. Поэтому, прежде всего, мне хотелось бы принести вам глубочайшие соболезнования от всех нас.

Билли бормочет слова благодарности. Он до сих пор одет в траур, хотя его черный сюртук уже поблескивает у швов. Вообще он полностью соответствует образу безутешного молодого вдовца из рабочего класса.

– Как мы уже слышали, в крови вашей покойной супруги обнаружено огромное количество мышьяка. Но для того, чтобы установить истинную причину смерти вашей жены, нам нужно не только доказать, что мышьяк стал причиной ее смерти, но и выяснить, как и кем он был куплен и как попал в ее организм. Прежде всего, позвольте задать вам такой вопрос: как вы думаете, существовала ли причина, по которой она сама могла бы принять эту дозу мышьяка?

– Нет, насколько мне известно.

– То есть вы полагаете, что мышьяк был подсыпан ей третьим лицом?

– Да, я так полагаю.

Адвокат листает свои записи:

– Медицинские эксперты пришли к выводу – как вы все уже слышали, – что Кэтрин Рукер принимала небольшие дозы мышьяка в течение довольно длительного времени. Незадолго до ее смерти доза была резко увеличена, что и привело к появлению симптомов, описанных нами ранее во вступительной речи. У вас есть какое-либо предположение, как мышьяк мог попадать в организм вашей покойной жены в течение этого времени?

Отец стоит за моей спиной и переминается с ноги на ногу, явно нервничая. Я ведь не говорила ему, что мы будем присутствовать на слушании дела об отравлении. И я не предупреждала его о том, что симптомы Кейт очень схожи с теми, которые были у моей мамы перед смертью.

– Боже, Дора, это ужасно! Как… – На него начинают шикать, и он умолкает.

– Я не знаю, – отвечает Билли. – В небольших количествах мышьяк содержится во многих продуктах и вещах, разве нет? У нее было, например, какое-то средство для кожи. В его состав входили, кажется, бензойная смола и бузина… А потом… Моя мать дала ей пару капель раствора Фаулера. Как я позже узнал, в них тоже содержится мышьяк.

– А сколько этих капель дала ваша мать вашей покойной супруге?

– Всего пару капель. Это было… в последние часы жизни моей покойной супруги. – Сказав это, он наклоняется вперед и опирается на перила, словно под тяжестью нахлынувших воспоминаний. – Это все, что я могу припомнить. Я сам видел, как моя мать давала Кейт эти капли.

Адвокат демонстрирует всем бутылочку капель Фаулера. Она почти полная.

– Как вы полагаете, мистер Рукер, мышьяк попадал в организм вашей покойной супруги с едой и питьем?

– Да, я думаю, именно так.

– Тогда позвольте спросить вас, имеете ли вы какие-либо подозрения на тот счет, кто именно мог подсыпать мышьяк в еду и питье вашей покойной супруги?

Все вытягивают шеи и замирают, чтобы лучше услышать его ответ. Билли все еще держит руки у висков. Он шумно сглатывает и произносит:

– Я полагаю, что это дело рук ответчицы – Рут Баттэрхэм.

Зрители шумно вздыхают, слышны возгласы. Разве они не ожидали именно этого? Разве они не слышали самого обвинения? Та, кто действительно могла бы сказать что-то сенсационное, просто закрывает глаза. Она выглядит так, словно ей выстрелили прямо в сердце.

Когда публика затихает, допрос продолжается.

– Вы полагаете так на основании признания ответчицы, которое мы слышали сегодня утром, о том, что она – вольно или невольно – убила Кэтрин Марию Рукер?

Билли качает головой:

– Нет. Я полагаю так потому, что в день смерти моей жены Рут сама сказала мне, что пыталась убить Кейт.

По залу опять прокатывается гул. Адвокату приходится повысить голос, чтобы перекричать его:

– А какой у нее был, по-вашему, мотив?

– Она всегда недолюбливала Кейт. И винила ее за всю ту боль, что мать Кейт причинила ей. А ее матерью была… миссис Метьярд! – Билли выкрикивает это имя с содроганием. – Вы же помните, та самая убийца!

Разумеется, они будут смаковать это обстоятельство не один час. Подробно описывать, в каком состоянии была найдена Рут в доме Метьярдов и что миссис Метьярд творила с ней. Повлияет ли это как-то на присяжных? Не знаю. Но я рада, что этим обстоятельствам будет уделено много внимания. Если бы Билли назвал предполагаемым мотивом ревность. Если бы он только на мгновение обернулся и увидел, с каким обожанием смотрит на него Рут… Но присяжные, скорее всего, видят все это.

Я пропустила первые несколько вопросов перекрестного допроса, потому что в это время отец настойчиво пытался утянуть меня домой, говоря, что я очень бледна. К тому времени, как я заканчиваю спор с отцом и могу снова вслушаться в происходящее, речь защитника Рут уже в самом разгаре. Ей назначили в адвокаты пожилого, я бы даже сказала дряхлого мужчину. Он говорит довольно монотонно и невнятно. Да, такой вряд ли сможет добиться оправдания. Но, может быть, ему удастся хотя бы смягчить приговор? Что она рассказала ему?

Он спрашивает, имела ли покойная супруга Билли привычку пить какао. И Билли отвечает, что имела.

– Мистер Рукер, а кто обычно приносил какао вашей жене?

– Обычно это делала… Рут. Она была ее служанкой. Именно она приносила ей завтрак и отвечала за прочие подобные вещи.

Тот, кто совсем не знает Рут, сказал бы, что в этот момент она нахмурилась. Но я, хорошо знающая ее, понимаю, что на самом деле это замешательство и смущение. И похоже, оно передалось и ее адвокату.

– И что… к ее еде и напиткам больше никто не притрагивался? У вас ведь в это же время в прислугах была еще одна девушка. Некто Элеонора Суонскомб.

– Нелли никогда не сделала бы ничего подобного.

– Почему вы так уверены?

Голубые глаза, смотрящие сейчас прямо в лицо адвокату Рут, холодны как две ледышки.

– Я знаю ее с самого детства. Она мне как сестра. Я, без сомнения, доверил бы ей свою жизнь.

После столь пышного представления следующая свидетельница, Элеонора Суонскомб, кажется совсем невзрачной. На ней видавшее лучшие дни серое платье, а на руках – перчатки с обрезанными пальцами. Но, отдать ей должное, она не выглядит испуганной. Она сцепляет руки, словно ей неприятно здесь находиться, и спокойно осматривает зал. В отличие от Билли, она не избегает взглядом Рут, напротив, решительно смотрит на скамью подсудимых. На лице ее нет и тени стыда за свой обман, свое предательство.

Обвинитель задает ей именно те вопросы, которые я ожидала услышать. После того как оглашается, что Нелл появилась в доме Метьярдов в очень юном возрасте и очень хорошо знала и мистера Рукера, и Кейт, ставшую впоследствии супругой мистера Рукера, следствие приходит к выводу, что Нелл стала почти членом семьи. Прокурор упоминает и о том, что Нелл была очень добра к Рут и часто навещала ее в больнице.

– И что вы можете сказать о характере обвиняемой?

Нелл поворачивается к Рут.

– Она была… очень несчастной молодой девушкой. Сирота. Это и сломило ее, мне кажется. Она всегда была очень ревнивой, злилась. Иногда мне казалось, что она что-нибудь учинит над собой.

– Проявляла ли она когда-нибудь враждебность по отношению к жертве?

– Да, проявляла.

– И тем не менее она настояла на том, чтобы вы пошли вместе с ней в услужение к миссис Рукер?

– Да.

– А вам не показалось странным, что она так рвется работать у той женщины, которую так не любит?

– Да, это показалось мне очень странным.

Ответы Нелл краткие, без тени эмоций. Как и описывала Рут, она говорит каким-то странным безразличным тоном. Словно ничто на этом свете не может удивить ее, выбить из колеи.

Обвинитель спрашивает Нелл, ходила ли Рут когда-нибудь за покупками в бакалейную лавку и оставалась ли когда-нибудь в кухне одна. Нелл подтверждает и то и другое. Она повторяет слова Билли о том, что именно Рут делала какао для Кейт и подавала ей его.

– А было ли на кухне что-нибудь, что могло бы быть использовано в преступных целях? Крысиный яд, например?

– Тебе не пристало слышать все это! – шепчет мне прямо в ухо отец. Его усы неприятно колют меня. Он разгорячен и явно обеспокоен. – Ты моя дочь, и мой долг…

Я так сосредоточена на ответе Нелл, что не слушаю его.

– Думаю, да… Наверное… В доме было очень много мух. И в кухне всегда было много липучек.

– А могли бы вы мне сказать, кто должен был покупать эти липучки и развешивать их?

– Рут!

Я не могу ничего с собой поделать.

– Нелл, ты грязная лживая шлюха!

Отец возмущенно дергает меня за рукав, но никто больше не обращает внимания на мои слова.

– Дора, пойдем! Я сыт по горло!

О, я не сомневаюсь! И судя по его состоянию, многое показалось ему уж слишком знакомым…

– Еще одну минуту, папа!

Нелл завершает дачу показаний и возвращается на место. Она расцепляет наконец руки и берет шаль, чтобы накинуть ее себе на плечи перед тем, как отправится на свое место. И тут я вижу это!!!

Мгновенная голубая вспышка из-под перчатки. Вряд ли кто-то, кроме меня, заметил это. На ее левой руке. На безымянном пальце.

Картина в один миг стала яснее ясного. Все факты выстроились в ряд, как аккуратные стежки Рут. Я так живо представила себе все это: вот двое подростков – юноша и девушка из сиротского приюта – стоят, дрожа от страха, у входной двери в ателье миссис Метьярд. А вот служанка и ее хозяин о чем-то шепчутся на лестнице дома в Уотер-Мьюз.

Но они не как брат и сестра, нет.

Они влюблены друг в друга. И уже очень давно.

У меня голова идет кругом. Билли совсем не тот невинный агнец Божий, которым я себе его представляла. Он купил то сапфировое кольцо вовсе не для Кейт. Она была лишь его хранительницей, неким промежуточным звеном. И вот теперь оно у своей законной владелицы. Когда он сказал Рут, что не мог оставить в доме Метьярдов ее одну, то он имел в виду вовсе не Кейт! Он говорил о Нелл! Вся его забота была всегда прежде всего о ней! Они задумали это убийство уже очень давно.

Это он дал ей денег на ночлежку. И они заранее сговорились, где Билли остановит свою повозку в день казни миссис Метьярд. И Нелл изо дня в день неуклонно шла к своей цели, а Рут использовала как козла отпущения.

Головокружение, с которым я еле встала сегодня с постели, только усиливается. В глазах у меня все расплывается, словно в кривом зеркале. До меня еле долетает голос бакалейщика, отвечающего на вопросы обвинителей.

В своем магазине он видел и Нелл, и Рут. Он сам за прилавком не стоит, у него есть для этого приказчик. Затем он пускается в пространное пояснение состава пропитки липучек от мух. Суть сводится к тому, что если липучка эта покупается нарезанной на квадратики, то количество раствора, которым пропитан один квадратик, содержит три четверти грана мышьяка. И мышьяк этот можно вытянуть из этих квадратиков, замочив их в воде.

Папа решительно тянет меня за рукав.

– Пропустите! – кричит он. – Моей дочери срочно нужно на улицу, ей дурно!

Может быть, это игра моего воображения, но мне кажется, что отец в этот момент намного бледнее меня самой. У него такой вид, словно его поймали с поличным.

– …очень опасное вещество… – продолжает свои рассуждения прокурор.

– Да, именно так. Поэтому я заставляю приказчиков записывать всех тех, кто покупает липучки, в журнал. Они записывают имя, дату и адрес.

Судья берет в руки журнал и начинает его листать.

Люди, ворча, расступаются перед нами, не желая пропустить ничего важного. Наше место тут же занимают две пожилые полные дамы. Да, мне нездоровится, но я совсем не желаю покидать зал заседания. У Рут ведь нет никого, кроме меня. И больше никто здесь не пожалеет ее.

Чуть хуже, но я все еще слышу то, что происходит в зале суда.

– Скажите, мистер Нэзби, сколько раз в вашем журнале упомянуто имя Элеоноры Суонскомб?

– Ни разу.

– А имя Рут Баттэрхэм?

Ответ бакалейщика на этот вопрос я уже не слышу. Папа силком вытаскивает меня из здания суда на улицу.

Я чувствую, что у него дрожат руки, и, судя по запаху, он весь в поту.

– Это было ужасно, Дора! – набрасывается он на меня. – И почему тебе взбрело в голову присутствовать на заседании именно по такому ужасному делу?

Судя по крупным каплям пота, стекающим у него по лбу, он уже знает ответ на этот вопрос.

52. Доротея

Приговоренных к смерти содержат в камерах, расположенных прямо в подвале здания суда. Они далеко не такие светлые и чистые, как камеры Оакгейтской тюрьмы. Здесь только холодные кирпичи и железные решетки. Дэвид ведет меня к камере Рут – и вдруг мимо нас пробегает крыса. Я вскрикиваю и в ужасе приподнимаю подол.

– Не бойся, она не укусит. Заключенные гораздо опаснее.

Какой-то у него усталый голос. И вид странный… Это не только потому, что здесь так мало света. Он сутулится и прячет руки в карманах. Что-то его явно тревожит.

Я не уверена, что способна сейчас воспринять еще больше плохих новостей. Мое сердце и так едва не разрывается от сострадания к ни в чем не повинной Рут. Но Дэвид так удручен… Я просто должна поддержать его.

– Что-то случилось, Дэвид? Ты как в воду опущенный…

Он долго смотрит на меня и молчит.

Я продолжаю:

– Конечно, обстановка не располагает к веселью, но…

– Это из-за Лондона! – перебивает меня Дэвид. – Мне отказали в переводе.

Я почти физически ощущаю тот тяжелый груз забот, что он переложил этими словами на мои плечи, и оступаюсь. Мне приходится крепче схватиться за его руку.

– О!.. М-м… Понятно…

– Я собирался сказать тебе об этом уже после того, как ты навестишь эту девушку. Я понимаю, что тебе сейчас и без того несладко, – извиняется Дэвид.

Он прав. Моя голова просто разрывается от тягостных мыслей. Но все равно это ведь не приговор для нас. Можно что-нибудь придумать! Если бы только я могла все как следует обдумать… Но я не могу. Я так обессилела от постоянного головокружения и тошноты, что едва держусь на ногах. Сейчас я увижу Рут в последний раз. Я теряю ее. И теперь мне придется оставить всякие надежды на Лондон. Получается, мне все же придется присутствовать на свадьбе отца и миссис Пирс, будь она неладна! Разве эта свадьба не будет прилюдным унижением папы? А мне придется играть роль покорной падчерицы.

Стараюсь взять себя в руки. Я не смею думать об этом сейчас. Поплачу позже, дома, одна, в свою подушку. Сейчас я должна поддержать Рут. И, конечно, бедного Дэвида.

– Ох, милый, мне так жаль… Такой удар для нас обоих… – Я сжимаю его руку в своей, пытаясь таким образом выразить сожаление и одновременно подбодрить его. – Ведь ты, как никто другой, достоин служить в Лондоне. А тебе не объяснили почему?

Дэвид медленно качает головой:

– Не знаю. Все очень странно… Словно черная кошка пробежала между мной и другими полицейскими. Уже неделю все в участке ведут себя как-то необычно. Сержант стал пристально смотреть на меня. Ума не приложу почему…

По правде говоря, чуть ли не каждый вздох отца кажется мне подозрительным теперь. Этот червячок в моей голове… Вместо того чтобы набраться смелости и приказать Греймаршу отвезти меня к зданию суда, чтобы в последний раз увидеть Рут, я дождалась, пока отец уедет, и пошла пешком, взяв кэб довольно далеко от дома.

Как я ни уговариваю себя забыть все, что наговорил мне сэр Томас, на деле веду себя так, словно поверила каждому его слову и ожидаю, что буду отравлена в любой момент.

– Ну, по крайней мере, за то, что ты привел меня сюда, тебя не накажут, – пробую я утешить Дэвида. – Я ведь состою в попечительском комитете тюрьмы, так что мой визит сюда выглядит вполне естественно.

Хотя в этих темных камерах, пахнущих сыростью и отчаянием, по правде говоря, ничего естественного нет. Вот одна из заключенных – грязная и беззубая – в исступлении колотит по решетчатой двери своей камеры. Остальные сидят или неподвижно лежат, глядя в одну точку в ожидании смерти. Ее дыхание ощущается здесь повсюду. Она незримо присутствует в этих стенах.

Рут стоит на коленях в углу своей камеры. Она молится. Я никогда раньше не видела ее молящейся и такой бледной.

– Я вернусь через пятнадцать минут, – говорит Дэвид, открывая передо мной дверь ее камеры и слегка сжимая мою руку.

Рут наверняка слышала, как я вошла. Но она продолжает произносить молитву, и только завершив ее, открывает глаза и поворачивается ко мне. Бедная девочка! Она выглядит хуже побитой собаки.

– Мисс! Как я рада, что вы пришли!

Между нами словно рухнули все преграды, и мы бросаемся друг другу в объятия. У нее все еще сильные руки, но она уже пахнет каким-то тлением и плесенью.

– Вы ведь знали, да? – наивно спрашивает она. – Давно знали? С самого начала. Об отравлении.

– Конечно, я знала! И я все это время думала, что и ты знаешь! Как жаль! Я должна была поговорить с тобой об этом с самого начала! Тогда я могла бы многое объяснить и помочь тебе!

Рут шумно выдыхает:

– Да я сама дурочка! Ну просто идиотка! Все талдычила полиции, что это я убила Кейт. Но я ведь так ни разу и не рассказала им, как именно! Они ни разу толком не допросили меня, да и с адвокатом не было времени как следует поговорить и все ему рассказать. Ведь… – Она вдруг замолкает и смотрит куда-то вдаль, словно сквозь меня. Повисает тишина. А потом она говорит так, словно пелена спала с глаз ее: – Ведь на самом деле не я ее убила!

– Эти двое, должно быть, задумали убийство много лет назад. Они годами шли к тому, чтобы убить Кейт и завладеть деньгами ее матери. И каждый раз, когда он делал ей какао… А ты, с твоими фантазиями, так удачно подвернулась и дала им возможность свалить вину на тебя. – Слезы душат меня, я с трудом продолжаю говорить: – Но зачем они так сделали? Судя по твоим рассказам, в последние дни своей жизни Кейт была подавлена и сокрушалась о том, что предала свою мать и виновата в ее смерти. Почему они не могли просто сказать, что это было самоубийство?

Я снова вспоминаю, с каким обожанием Рут смотрела в день своего суда на Билли. Нелл, возможно, патологически жестока, но она совсем не глупа. И не слепа. Возможно, она просто хотела расправиться с соперницей.

– Нет, мисс, вы меня не понимаете! – кричит Рут, хватая меня за руки. – Я не убивала Кейт! – Она расплывается в улыбке и чуть не плачет от радости. Я удивленно смотрю на нее. – Не было в моем корсете никакой смертоносной силы! Моя ненависть никак не повлияла на Кейт. Не она ее убила, а яд!

– Что ты хочешь этим сказать, дорогая?

Она сотрясается в рыданиях, но улыбка не сходит с ее лица. И улыбка эта такая искренняя, и так красит ее!

– Не было вообще никогда никакой смертоносной силы в моих стежках, ведь так? Наоми, отец… В их смерти нет моей вины! Я никого не убивала!

Даже если бы я дала ей ключ от ее камеры и сто фунтов в придачу, она не была бы такой счастливой, как в этот момент. Переживания последних дней окончательно сломили ее рассудок.

– И все равно тебя обвинили в этом убийстве и собираются повесить. Бедная девочка! Вот… – С этими словами я слегка отстраняюсь от нее и открываю свой ридикюль. – Тот констебль, что привел меня сюда, – мой друг. Он не обыскивал меня. Я принесла тебе небольшой подарок. – Иголочка поблескивает золотом в моих руках. Она сейчас едва ли не единственный источник света в этой камере. – Прости меня за то, что мой подарок опять напомнит тебе о том, чем ты занималась всю жизнь. Но ничего другого я не смогла бы пронести для тебя тайно. Этой иглой шила моя мать. Ее жизнь тоже трагически оборвалась. Я подумала, что этот небольшой подарок хоть как-то утешит тебя там… на самом краю…

Рут с трепетом берет у меня иглу. Мне кажется, что в ее руке позолота сверкает еще ярче.

– Спасибо, мисс! Она мне точно поможет. И мне уже не так страшно. – Она переводит взгляд с иголочки на меня. – Моя душа ведь может быть спасена, правда? Я же не убийца! Я же предстану перед Господом и снова увижу маму?

Слезы застят мои глаза. Это именно то, чего я так просила у Господа для Рут: шанс на спасение. Откуда у меня во рту этот навязчивый горьковатый привкус?

– Но разве ты не злишься на них? Меня бы так и распирало от ярости! Билли и Нелл просто использовали тебя: они убили Кейт, и это сойдет им с рук!

Рут ненадолго задумывается. А потом пожимает плечами.

– Раньше я бы возненавидела их. Но теперь, после бесед с вами и капелланом… Мне просто жаль их.

– Жаль? Но как же так? Разве ты не хочешь отомстить им?

– Я должна простить их, разве не так? Иначе как я попаду в рай. Как жаль, что я не могу послать прощального подарочка Билли. Хоть какую-нибудь мелочь. Просто в знак того, что я не держу на него зла.

Задумавшись на секунду, я протягиваю Рут мой носовой платок.

– Он чистый! – уверяю я Рут. – Хотя где тебе взять нитку сейчас, я даже не…

Не успеваю я договорить, как она выхватывает у меня платок и садится прямо на каменный пол камеры. Она выдергивает свои волосы, один черный волос за другим, и продевает их в ушко подаренной мной иглы.

Какая же она все-таки странная… И как же я буду по ней скучать…

– Что же ты собираешься вышить?

– Просто букву в уголке, как было на платочке моей мамы! – радостно отвечает Рут. – Я вышью букву «Р». С нее начинается и мое имя – Рут, и его фамилия – Рукер. В знак примирения.

Билли. Как же она хочет послать подарок именно ему. И ни слова о том, что она прощает и Нелл, что хочет примириться и с ней. А ведь мне кажется, что именно она – Нелл – тщательно спланировала это убийство.

Рут все еще любит Билли. От этой мысли у меня снова сжимается сердце. Она любит этого мужчину, который отправил ее на виселицу по ложному обвинению, чтобы защитить Нелл. Я не хочу передавать ему этот платок, на котором Рут вышивает с такой нежностью.

– Ты хочешь, чтобы я была там? Завтра, – тихо спрашиваю я.

– Нет-нет, мисс! Не надо! Это ужасное зрелище, да и я вряд ли смогу разглядеть вас в толпе. Я возьму с собой эту иголочку и буду знать, что вы молитесь за меня.

– Да. Я буду молиться. Я обещаю тебе.

Ох, эти умелые проворные руки! Неужели ее повесят? Это же просто уму непостижимо! Безжалостно забрать жизнь у этой умной и яркой девушки!

– Попытайся побороть в себе страх, дорогая. Я понимаю, что то, что ты видела во время казни миссис Метьярд, было… очень неприятно, но… Знаешь, такие вещи часто выглядят намного страшнее, чем это есть на самом деле. Держись! Наберись смелости и думай о том, что тебя ждет мир намного прекраснее этого. – Я сама не верю в то, что говорю… Но я не смогла придумать ничего лучше. А что вообще можно сказать в подобном случае?

Ее пальцы продолжают быстро вышивать, стежок за стежком, но по движению губ Рут я понимаю, что она опять думает о том, что будет завтра.

– Казнь миссис Метьярд была действительно ужасной. Висеть вот так в петле, хватать ртом воздух и понимать, что ты больше никогда не вздохнешь… Но ведь мои мучения не будут долгими, правда? Я умру довольно быстро. Говорят, если подпрыгнуть в тот момент, когда под ногами открывают дверцу, то веревка сразу переломит тебе шею…

Однажды она рассказала мне, как ее родители говорили при ней фальшиво веселым тоном, и сейчас, мне кажется, я слышу его отголоски. Возможно, она действительно надеется, что Господь спасет ее душу, но она очень боится. Изо всех сил притворяется бесстрашной, но на самом деле дрожит, как осиновый лист.

Прямо на моих глазах на белоснежном платочке появляется черная буква «Р». И эти умелые руки повиснут безвольно завтра в полдень… Она в два счета вышила эту букву, используя в качестве нити свои волосы! Очень ловко, но не могу сказать, что мне эта вышивка нравится… Сотворенная из блестящих черных волос, она напоминает траурную черную брошь или мертвую птицу.

– Вы же передадите это Билли? – умоляюще смотрит на меня Рут, возвращая платочек.

Как хорошо, что у меня на руке перчатки и я не касаюсь голыми руками этой зловещей метки…

– Вы же найдете их дом в Уотер-Мьюз? Он прямо у реки, с зеленой дверью.

Я как можно скорее прячу платок в своем ридикюле:

– Обязательно передам, Рут!

– И вы скажете ему, что это от меня?

– Я все сделаю!

Когда я слышу шаги Дэвида, то осознаю, что первый раз в жизни не рада им. Каждый шаг словно отрывает Рут от меня. Навсегда. Я долго смотрю в ее огромные, темные, слишком широко расставленные глаза. Это ведь в последний раз. Череп Рут, так и не изученный мною до конца, унесет ее тайны с собой в могилу.

А мой?

– Благослови тебя Бог, Рут! Не бойся!

Она хватает мою руку своей потной ладошкой. Очень крепко, словно я могу вырвать ее из холодных объятий смерти.

– Спасибо вам, мисс! За все!

Дверь камеры открывается.

– Пора, Дотти!

Только не плакать! Я дам волю слезам только дома, в своей комнате. Снова крепко обнимаю Рут и выхожу из ее камеры, опираясь на руку Дэвида. Он закрывает дверь, и тень от решетки падает в камеру.

Она такая молодая! Смуглая, неуклюжая… Ничего общего со светловолосой и грациозной мамой. И все же, обернувшись и снова различив ее фигуру, запертую в этой железной клетке, я осознаю какое-то неуловимое сходство между ней и моей матерью.

Полные страха глаза, пытающиеся глядеть в лицо смерти. Молодые тела, обреченные на безвременную кончину.

Обе эти женщины доверились не тому мужчине.

И обе были жестоко обмануты.

* * *

Уилки неторопливо подлетает к открытой дверце клетки. На миг задерживается на порожке, осматриваясь вокруг. Он всегда так осторожничает: сначала хорошенько оглядится – и только потом покидает свое жилище. В этом смысле моя маленькая птичка мудрее большинства людей.

Не увидев ничего подозрительного, Уилки расправляет крылышки и взлетает.

Когда надо мной порхает мой кенар, мне чуть легче смотреть на ридикюль, лежащий на столе. Я сама не могу летать, но мысли летят намного быстрее Уилки. Так же, как он, они исследуют каждый уголок и свободно расправляют крылья.

Но все сводится в итоге к одному-единственному вопросу: чему мне верить?

Догматическим постулатам френологии? И принять наконец, что я никак не смогу повлиять на те особенности строения своего черепа, которые вижу в зеркале? Ведь эти коварные шишки все еще на месте, они нисколько не уменьшились, и даже тот идеальный мужчина, с которым я готова связать свою жизнь, не смог ничего изменить.

Или мне нужно поверить в слова капеллана о безусловном милосердии, о том, что все можно простить. Вот Рут, например, похоже, прониклась ими и избрала именно этот путь. Но разве капеллан не сказал мне тогда и то, что злодеяние должно быть наказано? Я никак не могу решить, что же для меня важнее – прощение или справедливость? Я должна выбрать что-то одно.

Два желтых перышка выпадают из хвоста Уилки и, кружась, неторопливо летят вниз, на пол. Я наблюдаю за ними. Может, это и есть некий ответ? Некий знак свыше?

Раньше я бы сделала свой выбор сразу, не задумываясь. Но сейчас, после общения с этой девочкой… Она словно стала частью меня, я слышу ее голос наравне со своим. И это вовсе не дрожащий от страха и слез голос, который я слышала вчера в камере смертников, а яростный призыв, полный ненависти и требующий мести.

И снова этот вопрос: во что же мне верить? В то, что столько смертей вокруг Рут – это просто цепочка совпадений? Для каждой из них есть свое вполне логичное объяснение. Но… Все же меня не покидает ощущение, что есть в этой девочке что-то сверхъестественное, какая-то магическая сила, которой нет научного объяснения.

И разве я не навязала ей разговор о казни в то время, как она вышивала на моем платке? А если она в глубине души так и не простила Билли Рукера? Этот клочок ткани с вышивкой черными волосами, по-моему, совсем не похож на подарок. Это похоже на напоминание о смерти – memento mori.

Я достаю из ящика своего стола лист упаковочной бумаги коричневого цвета, двумя пальцами вытягиваю платочек из ридикюля и кладу его в самый центр этого листа. Платок пахнет одновременно и бергамотом, и камерой смертников. Осторожно, не дотрагиваясь до него, заворачиваю его в бумагу и перевязываю ленточкой. Ну вот, теперь он скрыт от моих глаз – но эта черная буква «Р» будет всегда всплывать перед моим внутренним взором. Черная. Цвета воронова крыла.

Руки мои дрожат. Ногти на них сильно слоятся. Со дня суда уже прошло несколько дней, но голова так и не стала меньше кружиться. Возможно, это просто результат сильных переживаний, обрушившихся на меня в последнее время. Или инфекция, которую я могла запросто подхватить в тюрьме.

А возможно, я уже на том же пути, что и моя мама…

Уилки скачет по письменному столу и щелкает клювиком. У него тоже бездонные глаза чернильного цвета.

– А вы, сэр? – обращаюсь я к нему. – Что вы думаете?

Конечно, он не может мне ответить. Но мой внутренний голос дает окончательный ответ. Я не дурочка, в конце концов. Хватит обманывать саму себя. Где-то в глубине души я всегда знала, что должна сделать.

Я доставлю этот платок по назначению.

Когда, еле держась на ногах, я подхожу к его двери, часы бьют одиннадцать. За дверью полная тишина. Сжав сверток в кулаке одной руки, я поднимаю другую и стучу с той решительностью, которой на самом деле не испытываю.

Что я ему скажу? Придет ли мне на ум что-нибудь дельное? Может быть, и нет. Но я должна. Должна! Ради нее.

Стою и жду у двери. Но слышу только, как бешено колотится мое сердце. И этот постоянный шум в ушах. Ни шагов, ни скрипа ручки двери – ничего. Тишина. Может, он не услышал? Стучу еще раз, сильнее и громче, так что даже пальцам руки становится больно.

Тишина.

Честно говоря, я даже рада этому. Мне не придется сейчас смотреть ему в глаза и опять что-то выдумывать. Наскоро пишу на листочке бумаги записку с именем, подсовываю его под ленточку и оставляю сверток у порога. Ветра нет, так что сверток не унесет ветром. Конечно, его может взять кто-нибудь другой, но на этот риск мне придется пойти.

Я снова в безопасности – в своей комнате. Уилки уже вернулся в свое жилище. Закрываю за ним дверцу и сама чувствую себя зверем в клетке. В беспокойстве мечусь по комнате. Время стало вдруг тянуться так медленно…

Это последние мгновения жизни Рут. Они кажутся такими долгими для меня и слишком быстро пролетают для нее. А может быть, она торопит время, желая только одного – чтобы все поскорее закончилось?

Снизу раздаются голоса. Отец вернулся домой. Слышу, как он разговаривает с лакеем, отдавая ему пальто и перчатки. Он опять был у этой миссис Пирс. По звуку его шагов я понимаю, что он направляется прямо в свой кабинет. Раньше он заглянул бы сразу ко мне. Но теперь я этого уже не жду.

Осталось всего пятнадцать минут.

Неужели Билли и Нелл сейчас там, около виселицы? Следовало об этом подумать. Они вряд ли усидели в своем уютном доме на Уотер Мьюз. Скорее всего, они сейчас пробиваются сквозь толпу поближе к помосту, откуда им будет все хорошо видно. Коварные отравители – самые трусливые из всех убийц – станут смотреть на казнь невинной девочки, которую отправили на смерть вместо себя.

Часы начинают бить полдень.

Я падаю на колени, воздеваю руки к небесам и истово молюсь за Рут. Молюсь со слезами на глазах, так исступленно, как никогда раньше. Я вижу ее милое лицо, искаженное в агонии. Три удара. Четыре. Пять. Тело Рут дергается в петле. Семь…

Картина предстает передо мной как живая, словно я там, на площади. Между ударами часов я слышу, как Рут жадно хватает губами воздух.

Нет, это не она.

Это он…

Я встаю на ноги, смотрю на свое отражение в зеркале и… улыбаюсь. Наконец-то я во всем разобралась. И сделала правильный выбор. Я поверила тебе, Рут!

Она всегда говорила мне только правду.

Вынимаю заколки из своих волос. Шишки над моими ушами – признак склонности к убийству – кажутся сейчас просто огромными. И нет больше смысла скрывать или делать вид, что я их не замечаю. Я выполнила свою миссию.

Открываю дверь.

По коридорам уже носится взад-вперед прислуга. Тильда стоит на лестничной площадке, заламывая руки.

– Что случилось? – кричу я. – Что-то с папой?

Тильда в ответ начинает громко рыдать.

Осторожно, не спеша, я спускаюсь по лестнице и вслед за лакеем направляюсь в кабинет отца. Все вокруг суетятся, не замечая меня.

– Врача! – истошно кричит кто-то. – Скорее врача!

Тело отца обмякло в кресле. Они запрокинули ему голову, расстегнули ворот, сняли галстук. Но все напрасно. На его шее толстая красная глубокая борозда. На шее и в глазных яблоках следы лопнувших сосудов. Кожа землисто-серого цвета.

– Господи Боже! – кричу я. – Да как же это?! Его словно повесили!

На столе лежит открытый сверток. Платок с вышивкой Рут зажат в кулаке отца. Краешек ткани выглядывает из-под его стиснутых пальцев. Слуги мечутся вокруг его бездыханного тела, не замечая вышитую черными волосами блестящую букву «Р».

Благодарности

При создании книги «Корсет» мне посчастливилось работать с замечательной командой. Это прежде всего мой агент Джульетта Мушенз, редакторы Элиссон Хэннесси и Мэриголд Атки вместе с их милыми ассистентами Коллумом Кэнни и Лилид Кендрик, дизайнер Дэвид Манн, менеджер по маркетингу Джанет Аспей и менеджер по рекламе Филиппа Коттон. И конечно, не могу не отметить текстовых редакторов, корректоров и прочих волшебников из «Блумсбери Рэвен». Огромное спасибо всем вам, без вас у меня ничего бы не получилось.

Хочу от всего сердца поблагодарить всех членов моей семьи и моих друзей и подруг, которые поддерживали меня весь этот очередной год моих писательских неврозов. Прежде всего, конечно, благодарю моего мужа Кевина, который неизменно вытаскивает меня из любой эмоциональной ямы. Не могу не поблагодарить и Луизу Денье за то, что придумала имя кенара Уилки. Оно звучит вполне по-викториански.

Также хотелось бы упомянуть и поблагодарить Дженнифер Розбруг за ее онлайновый курс шитья исторических костюмов, из которого я узнала много нового о том, как делали корсеты на китовом усе. Мне не хватило смелости, чтобы перейти от теории к практике… А еще я благодарю Элиссон Мэтьюз Дэвид за то, что она собрала так много интересных и полезных фактов в своей книге «Жертвы моды» (Fashion victims). В частности, именно в этой книге я нашла реальную историю, прочитав которую вдохновилась на описание трагической смерти Розалинды Ордакл.

Все рассуждения Доротеи на тему френологии основаны на книге «Самоучитель по френологии и физиологии» О. С. и Л. Н. Фаулер (The Self-Instructor in Phrenology and Physiology by O. S. and L. N. Fowler), а также отчасти на «Практическом пособии по толкованию черт лица человека» под редакцией Воута (Vaught’s Practical Character Reader). Много интересного на эту тему можно также найти по следующей ссылке: http://historyofphrenology.ofg.uk /

И в самом конце этого раздела я хотела бы попросить всех вас пролить слезу о печальной судьбе реально жившей тринадцатилетней швеи Энн Нейлор, которая трагически погибла в 1758 году от рук матери и дочери, которых звали одинаково – Сара Метьярд. Именно история этой девочки легла в основу сюжета о бедняжке Мириам. Подробное описание жизни и трагической гибели Энн Нейлор можно найти в архивах записей судебных заседаний в тюрьме Олд-Бейли.

Кратко об авторе

Лора Перселл долгое время была менеджером по продаже книг. Она живет в Колчестере с мужем и увлекается разведением морских свинок. Ее первая книга, изданная «Блумсберри», – The Silent Companions («Безмолвные компаньоны») была выбрана для читки на канале Radio 2, а также вошла в число книг месяца по версии престижной группы книговедов Голдсборо.

laurapurcell.com

Сноски

1

Томас Худ (1799–1845) – английский поэт, писатель, сатирик. Здесь его известное стихотворение «Песнь о рубашке» приведено в переводе Д. Д. Минаева. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Паписты – уничижительный термин, используемый протестантами по отношению к католикам.

3

Ньюгейт – главная тюрьма Лондона на протяжении 700 лет, с 1188 по 1902 г.

4

Элизабет Фрай (имя при рождении – Элизабет Герни; 21 мая 1780 г., Норвич, Англия – 12 октября 1845 г., Ремсгейт) – английская социальная активистка, реформатор тюремной системы Англии, известная как «ангел тюрем».

5

Френология – популярное в первой половине XIX в. научное течение, изучавшее взаимосвязь психики человека со строением его черепа.

6

Основа и уток – ткацкие термины. Основа – нити, идущие вдоль, уток – продернутые поперек.

7

Здесь речь идет о главном Ботаническом саде в пригороде Лондона – Королевском ботаническом саде Кью. В его состав входит и крупнейшая викторианская теплица мира – Темперейт-хауз.

8

Полицейская тюремная карета. – Примеч. ред.

9

Ньюкаслский пудинг, известный также под названиями «пудинг канцлера» и «кабинетный пудинг» – это традиционный английский десерт, представляющий собой бисквитный пудинг, который готовится в формочке на пару и подается со всевозможными сладкими соусами.

10

Билль об эмансипации католиков – законодательный акт, принятый британским парламентом 24 марта 1829 года и существенно расширявший права католиков Соединенного королевства.

11

Кордиал Готфри, известный также под просторечным названием «друг матери», – сироп с опиумной вытяжкой, активно использовавшийся для лечения прежде всего младенцев в Англии в XIX в.

12

«Удушающим ангелом» в Англии называли дифтерию, эпидемия которой пришлась как раз на период, описываемый в романе.

13

Уильям Вордсворт (1770–1850) – английский поэт-романтик, представитель так называемой «озерной школы». Воспевал Природу и Человека. Его называют одним из лучших английских поэтических пейзажистов.

14

Каинова печать – печать, которой, согласно Библии, Бог заклеймил Каина после убийства им брата Авеля. В переносном смысле – «клеймо преступления».

15

Гринсбон – плотная хлопчатобумажная ткань саржевого плетения (в елочку).

16

Пелисс – верхняя женская одежда, надевавшаяся поверх платья, прообраз пальто.

17

Нанка – особо тонкая хлопчатобумажная ткань, изготовленная впервые в Китае, в провинции Нанкин.

18

Канифас – плотная льняная ткань.

19

По библейскому сюжету, Саломея, падчерица царя Ирода, пожелала получить в подарок голову Иоанна Крестителя.

20

А-ля шинуаз – в переводе с французского «по-китайски». Женская прическа, в которой волосы по бокам подвиваются валиком, а сзади укладываются в высокий тугой узел и украшаются декоративной шпилькой. Вошла в моду в 1813 г.

21

Фамилию героини можно перевести как «истинная любовь» (true love – англ.).

22

Бальными карточками назывались книжечки, которые были у каждой дамы и в которые кавалеры записывались на тот или иной танец с ней.

23

Красный пенни – стандартная почтовая марка красного цвета номиналом в 1 пенни, использовавшаяся до 1876 г.

24

Битва при Нсаманкове, которая состоялась 21 января 1824 г. в ходе Первой англо-ашатинской войны (войны против империи Ашанти, располагавшейся на территории современной Ганы, в Африке). В ходе этой битвы британские войска потерпели сокрушительное поражение.

25

Краниометр – антропометрический инструмент, применяемый для измерения размеров черепа, созданный в XIX в. Полем Брока.

26

Старинная английская пословица, означающая, что никто не может изменить свою натуру. – Примеч. ред.

27

Heather (англ.) – вереск, поэтому название усадьбы можно дословно перевести как «Вересковая долина».

28

«Антонов огонь» – так в простонародье называли гангрену.

29

Green (англ.) – зеленый.

30

Такие корсеты впервые появились в 1829 г. Они скреплялись крючками спереди и сзади, благодаря чему женщина могла справиться с ним сама, без помощи прислуги.

31

Известная английская считалочка.

32

Капли Фаулера – раствор, содержащий 1 % арсенита калия и предложенный Томасом Фаулером во второй половине XVIII в. в качестве лечебного и тонизирующего средства.

33

Проба Марша – распространенное название качественной реакции на мышьяк в химии и криминалистике. Названа по имени английского химика Джеймса Марша (1794–1846), опубликовавшего информацию о ней в 1836 г. До открытия этой пробы триоксид мышьяка часто использовали отравители.

Content

Лора Перселл
Корсет

1. Доротея

2. Рут

3. Доротея

4. Рут

5. Доротея

6. Рут

7. Доротея

8. Рут

9. Рут

10. Рут

11. Доротея

12. Рут

13. Доротея

14. Рут

15. Доротея

16. Рут

17. Доротея

18. Рут

19. Рут

20. Доротея

21. Рут

22. Доротея

23. Рут

24. Доротея

25. Рут

26. Доротея

27. Рут

28. Доротея

29. Рут

30. Доротея

31. Рут

32. Рут

33. Рут

34. Рут

35. Доротея

36. Рут

37. Доротея

38. Рут

39. Доротея

40. Рут

41. Доротея

42. Рут

43. Рут

44. Рут

45. Рут

46. Доротея

47. Рут

48. Доротея

49. Рут

50. Доротея

51. Доротея

52. Доротея

Благодарности

Кратко об авторе

Сноски