Манон Стефан Рос

Грета

Manon Steffan Ros

GRETA

Copyright © Manon Steffan Ros, 2024

© К. В. Красник, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Лейки Шон с благодарностью за то, что она пряталась под столом

Глава 1

В школе, конечно, все пошло наперекосяк. Чего и следовало ожидать. В понедельник ее закрыли, а в остальные дни почти никто из нашего класса не пришел на занятия. Неужели, думал я, все чувствовали себя лучше (или безопаснее) дома, наедине со своими мыслями и сводками новостей?

Вскоре учителя запаниковали; стали твердить, насколько важен для нас этот год и мы должны проявить усердие, несмотря ни на что. Все понимали, что они говорят об экзаменах, но никто из учителей не находил в себе смелости в этом признаться, потому что, господи, кто вообще будет думать об экзаменах в такое время?

В четверг утром на общем собрании мистер Ллойд сказал:

– Грета хотела бы видеть нас сильными. Мы должны жить дальше. Ради нее.

Затем он издал приглушенный звук – нечто среднее между всхлипом и стоном, который всем показался комично нелепым, поскольку так мог бы хрипеть умирающий человек. Мистер Ллойд стоял перед нами и плакал, как ребенок; его плечи сотрясались, будто в приступе веселья. Крупные слезы бежали по лицу. Мне вдруг отчаянно захотелось рассмеяться, но я сдержался; мы молча смотрели на него, захваченные необычным зрелищем – мужчиной с разбитым сердцем.

Невозможно было поверить в то, что мистер Ллойд способен так рыдать. Он был высоким, крепко сбитым фанатом регби. И нисколько не походил на директора школы. Частенько сквернословил и отличался взрывным характером. В его кабинете на стене висела картинка с изображением карьера; поговаривали, что она прикрывает дыру, которую мистер Ллойд проделал кулаком в тот день, когда кто-то в школе запустил пожарную сигнализацию четыре раза за одно утро. Я не очень-то в это верил. Особенно после того, как увидел его слезы.

Самыми сложными оказались моменты, от которых мы не ждали ничего плохого. Например, время между уроками, когда мы переходили из одного класса в другой. Грета была одной из нас – возможно, немного лучше других, – однако никто по-настоящему не обращал на нее внимания, поскольку все привыкли к ее присутствию. Однако теперь люди, казалось, не могли отвести взгляд от пустоты, которая осталась от Греты; они переговаривались между собой тихим полушепотом, словно уже находились на похоронах.

На той неделе плакали все. Наверное, стоило закрыть школу до следующего понедельника, поскольку мы все равно ничего не смогли усвоить, кроме, пожалуй, того факта, что люди скорбят по-разному. Думаю, не закрыли школу потому, что многие чувствовали себя там лучше, чем дома. Все пребывали в шоке, особенно наш класс. На уроках мы не могли не коситься на пустой стул Греты, не могли не плакать. Даже трудные подростки. Кое-кто из самых крутых прятался под капюшоном толстовки и прикрывал глаза рукой, отчего выглядел еще более уязвимым, чем те, кто рыдал открыто и громко. Плач выглядит в сто раз хуже, когда пытаешься сдержать слезы.

Я был в порядке.

Нет, правда. Все происходившее напоминало кино, как будто, проснувшись однажды утром, я застал окружающий мир слегка искаженным и поблекшим; теперь все обязаны были следовать определенному сценарию, играть роли. Включая меня. Я тоже немного поплакал, в меру, как и положено парню. Когда мама села рядом на диван и рассказала о случившемся с Гретой – ее ладонь на моей щеке, лицо блестит от слез, – я отлично сыграл потрясение. В школе послушно склонил голову во время минуты молчания. Делал вид, будто с трудом сдерживаю рыдания, крепко сжимая губы и часто сглатывая. Я вел себя так, как они хотели.

Притворялся, что чувствую себя отвратительно, но это было неправдой. Возможно, я был немного не в себе, однако мой разум, мое сердце и мои нервы оставались невозмутимыми. Даже когда я видел фотографии Греты по телику или в сети, даже когда думал о ее окровавленном теле в карьере, мне не хотелось плакать.

Разве это не странно?

Впрочем, возможно, и с остальными происходило то же самое: потрясенные, неспособные принять факт смерти Греты, они заставляли себя плакать, поскольку так уж положено, когда кто-то умирает. Может быть, мистер Ллойд рыдал на собрании, думая, что так и полагается вести себя директору школы. Мы не скорбим по-настоящему сразу после трагедии. Никогда.

– Кто мог это сделать? – спросила Кира в классе английского языка, пробегая кончиками пальцев по спинке стула, на котором еще на прошлой неделе сидела Грета. – Я не понимаю. – Тушь прочертила волнистые черные дорожки на ее лице.

Разумеется, ответа не знал никто. Никто не знал, зачем было убивать Грету Пью и оставлять ее холодное, мокрое от дождя и крови тело в карьере.

* * *

Большинство газет напечатало школьную фотографию Греты, снятую три месяца назад. Дружелюбная улыбка, отливающие золотом волосы перекинуты через плечо. Косметики почти никакой, из украшений только небольшие сережки-гвоздики – думаю, с крошечными, сверкающими бриллиантиками; такие обычно дарят девочкам, когда им прокалывают уши. Грета выглядит мило и очень по-детски. Людям кажется особенно жутким, что кто-то мог убить такую симпатичную, невинную девушку.

Глядя на фотографию, я вспоминал тот день, когда был сделан снимок. По какой-то причине моя память сохранила его, словно сцену из фильма, хотя никто – ни тогда, ни после смерти Греты – не замечал, как странно она себя вела. Девчонки перед съемкой в классе расставили на партах зеркальца или телефоны со включенными камерами. В воздухе висел плотный, удушливый запах лака для ногтей. Кира и Элла снимали дозволенные в школе сережки-гвоздики, заменяя их на длинные крупные серьги, надевали по несколько браслетов и цепочек с распятиями, сердечками и крупными сверкающими инициалами, блестевшими на фоне их бледных ключиц.

Только не Грета.

Она стерла с лица влажной салфеткой тушь, помаду и следы карандаша. Сменила большие золотые кольца в ушах на крошечные сережки с розовыми бриллиантами в виде сердечек. Застегнула на рубашке две верхние пуговицы, которые обычно были расстегнуты, демонстрируя краешек розового или леопардового лифчика. Распустила хвост и расчесала волосы, пропустив их сквозь пальцы с короткими, чистенькими, розовыми ногтями.

Все девушки пытались выглядеть старше, сексуальнее. Грета – моложе, невиннее.

– Ну ты даешь, – сказала Кира, и Грета уставилась на свое изображение в телефоне. – Выглядишь лет на двенадцать!

Грета засмеялась, довольная. Она добилась, чего хотела.

Так вела себя Грета. Однако теперь, после ее смерти, среди всеобщего хаоса никто об этом не вспомнил. Как только она испустила последний вздох, память о ней стала неотвратимо искажаться, как оно обычно и бывает с умершими.

* * *

Когда я вернулся домой из школы в конце первого дня после случившегося, мама сидела в гостиной в пижаме; рядом на полу стояла пустая кофейная чашка. По телику шли новости, и я увидел на экране нашу школу, из которой вышел пятнадцать минут назад. На автобусной остановке женщина в черном костюме с серьезным, строгим лицом сжимала в руке микрофон.

– …Грета Пью была образцовой ученицей, популярной и доброй…

– Как дела? – спросила мама, пытаясь меня обнять.

Я увернулся. В нашей семье было не принято целоваться и обниматься, и меня это полностью устраивало.

– Нормально. Почему ты в пижаме? Ты что, не ходила на работу?

– Отменили. Сегодня утром я должна была пойти к Элери Дженкинс. Она подружка Лиз, мамы Греты. Бедняжка. Элери сказала, что пока не готова никого видеть.

Меня раздражало, когда мама говорила о людях, на которых работала, как о своих друзьях. Она уборщица. Им на нее плевать. Мама брала за работу меньше других, отлично с ней справлялась и никогда не сплетничала о нездоровых привычках или семейных неурядицах своих работодателей. Ей платили жалкие гроши за то, что она делала их идеальные жизни еще идеальнее, – это вряд ли можно назвать дружбой.

– В четверг я должна ехать к Лиз. Не знаю, что делать. Она точно не захочет, чтобы я приходила.

По телику показывали школу в прямом эфире. В кадр попал дорожный знак у парковки – «20 миль в час», с рисунком члена.

– Как было в школе, Шейни? По телевизору весь день только об этом и говорят. Показывали фотографию вашего класса – ты там тоже есть.

– Какую?

– Прошлогоднюю.

Черт. В прошлом году я выбелил волосы и выглядел просто ужасно: бледный, жалкий, нескладный. Таким меня увидел весь мир. Классика. Что за жалкий повод для славы…

– Есть чего пожевать?

Мама отвернулась от телевизора, чтобы внимательно окинуть меня взглядом. Это было даже приятно – мама редко на меня смотрела. Люди почти не смотрят на тех, с кем живут. Она вглядывалась в меня, будто пыталась вспомнить, кто я такой, словно я был не в себе.

– Ты точно в порядке?

– Конечно.

В тот вечер мама разогрела в духовке несколько пицц, и мы набросились на них под тоскливый гротеск телевизионных новостей. По всем каналам говорили о Грете. Смотреть было довольно странно, особенно когда показывали места, которые мы хорошо знали. Иногда мама восклицала: «О, смотри, это же Огвен-Бенк!» или «Это Парк-Мериг!», а потом принималась плакать, когда репортеры опять возвращались к убийству. Плакальщица из нее была так себе: вся в соплях, глаза опухшие. Такой трудно сочувствовать.

Фото Греты невинно улыбалось мне с экрана. Внезапно я ощутил укол вины за то, что плохо подумал о маме. Надо быть добрее к ней, хотя бы в мыслях.

Я молча таращился в телевизор, чувствуя себя очень странно. Неужели все это происходит на самом деле, здесь и сейчас?

Забавно слышать, как незнакомые люди обсуждают твой родной дом, о котором совсем недавно не имели ни малейшего представления. Разумеется, большинство телезрителей ничего не знали о Бетесде, поэтому репортеры пытались в нескольких словах описать наш городок. Некоторые говорили так: «Здесь берет начало замечательный туристический маршрут, ведущий в горы Сноудонии». Однако большинство были не столь добры. «Сонный городишко, живший за счет добычи сланца, которая давно пришла в упадок» или «Безработица достигла рекордных показателей в северных регионах Уэльса, и Бетесда, соседствующая с Бангором, страдает от ее последствий».

– Кем они себя возомнили?! – восклицала мама. Я с ней соглашался, пусть каждое слово репортеров и было правдой и я понимал, как наш городок выглядит в глазах остального мира.

Они видели забитые досками окна магазинчиков на Мейн-стрит и разноцветный мусор, который ветер гонял по парковке в Кей-Стар, но ничего не знали об отношениях местных, их готовности прийти на выручку соседу и других чудесных качествах Бетесды. Не знали и знать не хотели, полагая, будто отсутствие на улицах «БМВ» и «ренджроверов» каким-то образом послужило причиной жестокого убийства шестнадцатилетней девочки.

Они отчаянно хотели верить, что с ними такого случиться не может.

– Подонки, – сказал я, и впервые мама, услышав от меня плохое слово, не сделала мне замечания.

* * *

Позже я получил сообщение от Диона.

Никому ни слова. Запомни.

Я ничего не ответил.

Глава 2

– Офигеть! – На следующий день по дороге в школу Гвин накинул на голову капюшон, как будто это могло сделать его невидимым. – Здесь копов как собачьего дерьма. Они повсюду.

Он был прав. За каждым углом, на каждой улице стоял полицейский, внимательно следя за всеми, кто проходил мимо, как будто ожидал, что убийца набросится на следующую жертву прямо напротив кафе Бренды или около школы. Средь бела дня.

Чем ближе к школе, тем хуже. Копы у ворот, копы на автобусной остановке, копы, кольцом окружившие фотографов и репортеров, которые сгрудились на тротуаре, подобно разъяренной толпе. В те дни, сразу после смерти Греты, каждый входивший в школу оказывался в центре внимания.

– Как-то, блин, поздновато для всего этого, – сказал Гвин, кутаясь в стеганую адидасовскую куртку, словно мог таким образом спрятаться от камер.

И он снова был прав. Не припомню, когда последний раз видел полицейского на улицах Бетесды до того, как убили Грету. Копы выглядели несколько потрясенными, как будто их привезли из другой страны и они понятия не имеют, где что находится и кто здесь живет. Раньше они показывались, только чтобы унять драку или утихомирить народ на вечеринке в парке, которая стала слишком уж шумной.

– Делают вид, что теперь они на нашей стороне, – ответил я, протискиваясь через толпу.

Обычно полицейские посматривали на нас с брезгливым выражением, положив руки на пояс, из последних сил сдерживаясь, чтобы не потянуться за тазером[1]. Они ненавидели нас вплоть до последнего уик-энда, а теперь явились, чтобы защитить от алчных затворов фотокамер.

Мы словно прославились на весь мир. Повсюду сновали репортеры, пряча лицо за черными прицелами длиннофокусных объективов. Народ в школе стал одеваться опрятнее, использовать больше косметики, сбавлять шаг у ворот в надежде быть замеченным.

Конечно, и в школе полицейских тоже хватало. Но эти по большей части были в штатском – мужчины в строгих костюмах, женщины – в одежде скучных, глухих тонов: черных, серых, коричневых. Сразу было понятно, кто у них за главного. Она обратилась к нам на общем собрании в конце первого дня. Чрезвычайно важно, чтобы мы поделились любой информацией о Грете.

– Даже если вам кажется, что это не имеет к делу никакого отношения, – вещала старший детектив-инспектор Карен Дэвис. – Мы должны выяснить о Грете как можно больше, чтобы узнать, что с ней случилось.

Честно говоря, я не понял, какой в этом смысл. Никто из нас не смог бы объяснить, почему Грете вышибли мозги. Предположим, полиция узнает, что она плохо себя вела в школе или продавала наркотики… Разве это поможет? А что, если Грета была обыкновенной девчонкой – не умной, красивой, ангельски невинной принцессой с первых страниц газет, а просто… нормальной?

Детектив Дэвис была невысокого роста. На собрании она попросила называть ее Карен, сопроводив свои слова дружелюбным кивком и грустной улыбкой. Однако она имела вид человека, которого даже родители называют «миссис Дэвис». Все в ней было воплощением идеального порядка: костюм, короткие черные волосы, даже походка – небольшие уверенные шаги, которыми она пересекала школьные коридоры. Я часто пытался вообразить ее в домашней обстановке – мне было интересно, как она любит расслабляться. Однако я и представить себе не мог, что подхожу к ней, чтобы поговорить о Грете. «А вы знали, что…» или «Не уверен, что вы в курсе, но…». Она выглядела как детектив из телесериала. Как будто в нашей школе снимали паршивую криминальную драму и Грета играла трагическую роль исчезнувшей звезды.

* * *

Вы должны кое-что знать о таких, как я.

Мы – невидимки.

Скорее всего, вы не поймете. Наверняка вы другой, один из тех, кто имеет значение. Живете в большом симпатичном доме, купленным мамой и папой. Ваш дом не принадлежит другим людям, и вы не снимаете его за плату, которую на самом деле не можете себе позволить. У вас своя комната без плесени на стенах. Наверно, ваши родители живут с вами, а если нет – у них точно кто-то есть. Каждый из них в кого-то влюблен или предпочитает порхать между любовниками – это не важно. Они сделали свой выбор, поскольку уверены, что всегда будут желанны и кому-то нужны. Они ходят на работу. Иногда отправляются вместе с вами на отдых.

Вы добились успеха хоть в чем-то. Возможно, у вас проблемы с математикой или физкультурой, но есть нечто, в чем вы хороши. У вас есть талант, а значит, и надежда. Летом вы устраиваете барбекю, а на Рождество каждый член семьи получает новую пижаму, чтобы мамочка могла запостить милую фотку на «Фейсбуке». Ваша мама наверняка нравится вашим друзьям, ведь она красива, поскольку у нее на это есть деньги.

Гвин и Элла были такими. И Грета тоже.

Но не мы.

Не Дион и не я. И даже не Кира.

Таких, как мы, не замечают; мы существуем лишь для того, чтобы в классе (или футбольной команде) набралось достаточное количество учеников (или игроков). В чем-то мы даже похожи на вас: так же общаемся, вместе ходим гулять; поэтому иногда кажется, что мы одинаковы, что люди на земле созданы равными. Но если мы вдруг исчезнем, никто не заметит, всем будет наплевать. «Какой еще Шейн? – спросят люди, а потом: – О боже, точно, ШЕЙН! Совсем о нем забыл! Сто лет его не видел!» Через несколько месяцев они напрочь забудут мое лицо.

Удручает? Иногда. Но все не так уж и плохо. Поскольку, как я сказал, мы – невидимки.

Обычно мы предпочитаем проводить время вместе, Дион и я – парочка подростков в джоггерах и толстовках. Мы ошиваемся в конце вашей улицы, сидим на задворках аллеи или гуляем между «Теско»[2], закусочной и парком.

Возможно, я не совсем правильно выразился… Мы не то чтобы невидимки, ведь нас все же видно, правда? Однако вы не отдаете себе в этом отчета. Мы недостаточно важны для того, чтобы ваши мозги зафиксировали наше присутствие.

Поэтому…

Мы точно знаем, в какое время и куда вы направляетесь, когда проезжаете мимо нас на машине.

Когда ваша мамочка покупает одну бутылку вина в «Спаре», вторую – в «Теско», а потом еще одну – в магазинчике на углу, мы это замечаем.

Когда ваш папочка останавливает машину на придорожной парковке, после того как сказал вам, что задержится на работе, мы слоняемся неподалеку с сигаретами в зубах и прекрасно слышим, как он говорит кому-то по телефону, что она очень сексуальна и ослепительна и он не может дождаться момента, когда наконец доберется языком до ее тела.

Вот что я имею в виду: люди не понимают. Если бы старший детектив-инспектор Дэвис была хорошим сыщиком, она бы искала таких, как я. Тех, кто знает намного больше, чем им положено.

* * *

Во время перемены шел мелкий дождь (под таким хорошо играть в футбол), но нам все равно полагалось находиться на улице. Однако последним уроком был английский, и, когда прозвенел звонок, мисс Эйнион сказала:

– Если хотите, можете остаться в классе.

В прежние времена мисс Эйнион была не слишком добра – обычно всем своим видом она показывала, что не любит людей, особенно молодых.

Большинство учеников вышли: кому-то хотелось покурить, кто-то отправился к друзьям из других классов. Мэри, которая предпочитала проводить время в одиночестве, явно не хотела никуда идти, но, заметив, что в классе осталась лишь наша компания, посмотрела на нас большими глазами диснеевского животного, собрала рюкзак и ушла. Бедная Мэри. Кажется, она еще больше замкнулась в себе, хотя и не дружила с Гретой. Ссутулилась сильнее прежнего, словно норовила сжаться в комок, спрятавшись внутри своего тела.

– У мисс Эйнион случится нервный срыв еще до середины четверти, – сказала Элла, кивнув на дверь, после того как учительница покинула класс, чтобы выпить чашечку кофе.

– Успокойся, – ответил Гвин.

– Она чуть не плакала на уроке! Разве ты не заметил?

– Все сейчас чуть не плачут на уроках. У людей шок…

Дион вытащил из рюкзака большой пакет чипсов, открыл и бросил на середину стола. Обычно мы не делились едой, но с недавних пор каждый пытался быть чуть добрее и оказывать другим незамысловатые знаки внимания. Я взял одну чипсину. Сладкий перец. Мой любимый вкус.

– Интересно, где она сейчас? – вдруг спросила Элла.

Я терпеть не мог эту ее манеру есть чипсы. Сначала она тщательно слизывала с них всю соль и кусочки перца, потом клала на язык и принималась обсасывать. Все парни обожали Эллу за пышные формы и прямые черные волосы, за сходство, весьма далекое, с девушками из музыкальных клипов. Только не я. Ее лицо вечно было покрыто толстым слоем косметики – я представлял себе, как вся эта гадость меня запачкает, если я ее поцелую. И потом, я считал, что такая, как она, и близко не подойдет к такому, как я. Нет смысла тратить время на девушек, для которых ты никогда не будешь достаточно хорош. Она немного задавалась.

– Ты о ком? – спросил Гвин.

– А ты как думаешь? О Грете!

Мы замолчали. Элла обвела нас тревожным взглядом. Думаю, она с самого начала догадывалась, что всем будет неловко после ее слов.

– В смысле, она сейчас в больнице? В похоронном бюро? А может, в полицейском участке? Откуда мне знать!

– Скорее всего, она в одном из тех громадных холодных шкафов, которые показывают в «Месте преступления»[3], – тихо ответил Дион, вытаращив глаза. – В мешке на молнии.

Я почти слышал скрип их мозгов, пока они пытались себе это представить. Усилие так явно отразилось на лицах, что я опустил взгляд на пол, как обычно делал во время школьных собраний, притворяясь, что читаю молитву. Мы воображали Грету в темном ящике бангорской больницы, неподвижную и холодную. Возможно, кожа ее стала синей, как у трупов в телике. Лицо обезображено, разбитая голова по-прежнему покрыта кровью. Красные сгустки застыли в светлых волосах, блестящих и липких.

Когда я поднял взгляд, Дион смотрел на меня. Его лицо ничего не выражало, как будто ему было все равно. Пугающе безразличное лицо.

Кира положила руку на соседний стул. Стул Греты. Она не плакала, но лишь потому, что ей было слишком грустно. Думаю, Кира переживала смерть Греты сильнее всех. Раньше я не знал, что горе может быть настолько тяжелым. Таким, что даже заплакать не дает.

Я пытался вспомнить, когда сам плакал в последний раз. Как следует, по-настоящему, а не для того, чтобы не выглядеть бесчувственным. Но это было давно, очень-очень давно.

* * *

Той ночью я не спал – сидел в телефоне и читал, что пишут о Грете.

Мне нравилась моя комната, маленькая и тесная. Больше похожая на гнездо, чем на спальню. Я никогда не приглашал друзей к себе домой. Обычно мы тусили на улице, а в дождь – на автобусных остановках, поэтому я мог не переживать о том, чтó они подумают о моей комнате. На узкой кровати лежали несколько пушистых одеял и целых четыре подушки. Одежда запихана в шкаф и прикрыта еще одним одеялом. На полке в изножье кровати примостился телевизор и игровая приставка, так чтобы я мог играть и смотреть ящик, не вставая. Стены окрашены в бледно-кремовый цвет, который со временем стал выглядеть грязным. Почти вся поверхность оклеена постерами с видами неизвестных городов и суперкарами, которых мне не суждено узреть в реальной жизни.

Раньше на стенах висели постеры с футболистами, но из-за них мне снились кошмары. Все эти лица, смотрящие на меня, пока я сплю… Я был тогда совсем ребенком.

Вместо того чтобы ровно лежать под одеялом, как это делают другие, я устраивал в постели некое подобие норы и забирался в нее, укрывшись самым мягким из одеял – с изображением волка, воющего на луну. В этой позе я обычно и спал, сквозь сон прислушиваясь к далекому гулу машин на шоссе в нескольких улицах от нашего дома. Но так было до смерти Греты. А потом, сколько бы я ни сворачивался калачиком, сколько бы ни закрывал глаза, пытаясь сосредоточиться на звуках окружающего меня города, мыслями я неизбежно возвращался к ее телу. Думая о том, как ей, должно быть, холодно и неудобно в мешке для трупов или в гробу. Я понимал, что это глупо. Конечно, ей не могло быть холодно или неудобно – она была мертва. И все же меня не оставляло чувство, что с моей стороны как-то странно и даже немного жестоко лежать, свернувшись в своей кровати, живым и теплым.

Поэтому я смотрел в телефон и надеялся, что это меня усыпит.

Все там было вполне ожидаемо: большинство людей выражали сочувствие, некоторые писали, что Грета была слишком юной, чтобы гулять так поздно одной, что Бетесда – скверное место и страшные события случаются здесь постоянно. Правда, никто не мог вспомнить, когда последний раз здесь кого-то убили. Никто из ныне живущих в Бетесде этого не застал. И тем не менее всем хотелось верить, что наш город – жестокое и печальное место.

Я лежал в кровати, и свет экрана падал мне на лицо. Я слышал бормотание телика, который мама смотрела в своей спальне. Она наконец переключилась с новостного канала на своих «Настоящих домохозяек»[4]. Мама часто включала их перед сном – говорила, что ей нравится засыпать под чьи-нибудь голоса.

Я зашел на сайт одной из самых популярных газет и в третий раз прочитал статью про Грету. Под статьей люди со всего мира оставили сотни комментариев.

Спи спокойно, прекрасный ангел – Маргарет, Милтон-Кинс

Вот почему Британии нужно оружие. Убийца должен быть найден и уничтожен. – Кевин М., Канзас-Сити

Покойся с миром, Грета. Сочувствуем скорбящей семье. Грустно видеть такую красивую юную девушку, ушедшую так рано. – Мишель и Перт, Австралия

Я прочел каждый. От начала до конца. В половине второго ночи положил телефон на тумбочку, поставил на зарядку и закрыл глаза. Но сон все не шел. Я думал о том, как странно все эти люди отзывались о Грете.

Темноту пронзал яркий, резкий свет телефона.

Почти каждый обращал внимание на внешность.

Красавица. Похожа на ангела. Блондинка. Голубые глаза. Восхитительная. Симпатичная. Восхитительная юная девушка. Невинная красота. Они считают случившееся более драматичным, а утрату более невосполнимой только потому, что Грета была красивой блондинкой с голубыми глазами.

За всем этим скрывалась какая-то пронзительная и неприятная истина, но я решил не ломать над ней голову. Я очень устал. Со смерти Греты прошло слишком мало времени, чтобы углубляться в размышления. Я мог лишь собраться с силами и двигаться дальше, от одного дня к другому – и этого было довольно.

Глава 3

В четверг произошло кое-что необычное.

Может быть, важное, а может, и нет. Одно из тех событий, которые нельзя оценить, пока они не станут прошлым.

Я вернулся из школы, мамы не было дома. Такое не раз случалось – она часто работала допоздна, иногда до восьми вечера (особенно летом, когда люди всерьез принимаются за уборку загородных домов). Записки она не оставила, так что я просто сделал себе сэндвич с арахисовой пастой и бананом и завалился на диван, наслаждаясь тишиной.

До смерти Греты я не знал, что после больших несчастий людям нужно время, чтобы вернуться к молчанию. Им кажется, что шум отвлекает от мыслей, помогает заглушить боль. Конечно, они стараются разговаривать на пониженных тонах, иногда даже шепотом, однако при этом не умолкают ни на секунду.

У мамы всегда был включен телевизор, даже когда она его не смотрела. В школе нас грузили войнами, химическими формулами и бесконечно печальными романами, а в остальное время мы все о чем-то болтали.

С тех пор как умерла Грета, я впервые оказался в тишине.

За последнюю неделю школа изменилась до неузнаваемости. Все очень быстро уставали и много плакали. Повсюду сновали полицейские, фотографы по-прежнему дежурили у ворот. Однако меня всегда удивляла стремительность, с которой необычные обстоятельства превращаются в норму. Спустя пару дней мы уже не могли точно вспомнить, какой была жизнь в те времена, когда копы не рыскали по газону вдоль ограды по периметру школы, а на уроках никто не рыдал. Мы перестали обращать внимание на тех, кто выбегал из класса с мокрыми глазами. Такое поведение сделалось рутиной.

Образ Греты тоже изменился; она обрела святость, каждое воспоминание о ней стало сокровенным. Откуда-то откопали ее тетрадку по математике за восьмой класс и передавали друг другу под партами во время уроков, будто священную книгу запрещенной секты, хотя в ней была куча ошибок и Грета ненавидела математику. Доска около класса по ИЗО, на которой висел ее прошлогодний рисунок одуванчика, превратилась в место паломничества – возле нее собирались стайки девчонок, шептались о чем-то, иногда плакали.

Но больше всего изменились учителя. Наверное, мистер Ллойд велел им вести себя помягче, особенно в нашем классе; на нас никто не кричал и не отчитывал. Через четыре дня мы перестали готовить домашнюю работу. Половина девчонок прикидывались слишком расстроенными, чтобы ходить на физкультуру, и суровая миссис Дойл, обожающая издеваться над учениками, лишь понимающе кивала. На английском Гуто Вин назвал Роджера из «Повелителя мух» придурком, а мисс Эйнион, вместо того чтобы выйти из себя и оставить Вина после уроков, лишь глубоко вздохнула:

– Пожалуй, достаточно, Гуто.

В некотором смысле это было здорово, но мне хотелось, чтобы все опять стало нормальным и мы смогли ощутить твердую почву под ногами.

Когда мама вошла в комнату, я дремал на диване с телефоном в руке. На маме была рабочая одежда, выглядела она очень уставшей, осунувшейся. Несколько секунд она не сводила с меня глаз, потом медленно потащилась на кухню, чтобы поставить пакеты с покупками.

– Все хорошо?

– Да. А у тебя?

– Даже не спрашивай. – Я услышал щелчок чайника, глухой стук дверей шкафчиков, в которые мама складывала продукты, купленные на сегодняшнюю зарплату. – Черт возьми, Шейн, разве так сложно убрать за собой? Тут повсюду крошки.

– Извини.

Она вздохнула, и вскипевший чайник издал еще один щелчок. Теперь от повисшего молчания мне стало не по себе, и я почти потянулся за пультом, чтобы включить телевизор и услышать хоть чей-нибудь голос.

– Извини, Шейни. – Я знал, что мама это скажет. Она была мастером извинений. – Встала сегодня не с той ноги.

Мама редко раздражалась, обычно у нас все было гладко. Мы никогда по-настоящему не ссорились. Похоже, у нее и правда выдался тяжелый день.

Я не сразу узнал причину ее скверного настроения. Мама приготовила ужин, и мы устроились перед телевизором с тарелками пасты с томатным соусом; густой пар призраком висел перед нашими лицами, пока мы смотрели новости. Разумеется, на экране снова была Грета. Шел репортаж о ее родителях (слезы на глазах, приглушенные голоса). Они сидели перед тем самым снимком любимой дочери, умоляя всех, кто владеет информацией, поделиться ею с полицией. Под вспышками фотокамер они выглядели растерянными путешественниками, застигнутыми грозой. Когда они молчали, возникала неловкая пауза, как будто актеры на сцене забыли свои реплики.

Я заметил, что мама перестала есть.

– Что такое? – спросил я.

– Меня от них тошнит.

Она выплюнула эти слова так, будто они мешали ей дышать и она бы задохнулась, если бы не произнесла их.

Я отложил вилку в сторону. Раньше мама никогда не сказала бы такого, особенно про родителей, у которых погиб ребенок. Она много лет убирала в доме Греты и всегда хорошо отзывалась о ее семье. Мама была хорошим человеком, одной из тех добрых душ, которые часто улыбаются и никому не скажут дурного слова – даже тем, кто этого заслуживает.

– Мама!

Она начала плакать, вернее, издала один громкий всхлип, который давно просился на волю. Я с изумлением смотрел на нее. Наверно, мне стоило подойти и положить ей руку на плечо или обнять, но я остался на месте.

– Мам?

И тогда она мне все рассказала.

* * *

Каждый четверг мама ездила убираться к семейству Пью. Выходила из дома около девяти утра. Провожала меня в школу, выпивала чашечку кофе, смотрела новости, мыла посуду и только потом отправлялась в Брин-Мар. К ее появлению Грета уже была в школе, а ее предки – на работе. Мама наводила порядок, загружала и разгружала стиральную машину, гладила белье. Миссис Пью оставляла плату в конверте на каминной полке, под антикварными часами, которые с трудом отбивали время и казались очень уставшими.

Брин-Мар – большая старая ферма с обширным участком, который включает в себя почти целую гору, надменно глядящую вниз на Бетесду. Семья Пью была достаточно богата, чтобы нанимать людей для грязной работы. Кельвин, отец Греты, считался фермером; каждый день с рассветом он выезжал на квадроцикле проверить свою гору, однако неизменно возвращался домой еще до полудня. Он платил людям, чтобы те чинили ограды, чистили сараи и занимались прочей скучной и неприятной работой, которую Кельвин делал бы сам, будь он настоящим фермером. Мама говорила, что он обычно появлялся в доме, когда она убирала кухню или одну из ванных комнат. По ее словам, Кельвин всегда вел себя очень вежливо – приятный, простой человек, чуть ли не глупый.

Лиз Пью была одной из тех богатых элегантных дам, которые все время улыбаются, потому что не имеют причин этого не делать. Высокая, красивая, с блестящими светлыми волосами, которые всегда выглядят так, будто их хозяйка только что вышла из салона красоты. Она работала в шикарном магазине одежды – такие обычно называют бутиками, что, в общем, означает «шикарный магазин одежды» – в Бангоре, но мне кажется, она ездила туда скорее от скуки, чем ради заработка. Она была из тех людей, что часто жалуются на недостаток денег, но успевают при этом дважды в год смотаться в отпуск за границу и заскочить в Честере в салон, чтобы обрезать несколько миллиметров волос за полторы сотни фунтов.

Все обожали Лиз Пью.

Я этому не удивлялся. Она мило улыбалась и вежливо подтрунивала над собеседниками, всегда выглядела приветливой, словно все жители Бетесды – ее близкие друзья. Даже на родительском собрании или на школьном концерте она ухитрялась с каждым перекинуться словом, рассмешить кого-нибудь. С мужем они казались идеальной парой – когда стояли рядом, обязательно держались за руки, что выглядело вполне естественно. Многие, очень многие считали Лиз своей лучшей подругой. У нее была привычка наклоняться к собеседнику, смотреть ему в глаза и мягко улыбаться. Она вызывала доверие.

Вы уже догадались, что мне она не нравилась. Я не велся на ее игры в идеальную подругу, идеальную жену и идеальную мать – отчасти из-за того, что произошло на последнем родительском собрании.

В нашей школе их всегда устраивали в холле: учителя сидели за столами, расставленными по периметру зала, спиной к стене, пока родители вместе с детьми ожидали своей очереди для неловкой пятиминутной беседы, которая велась на особом языке. «Элоиза немного интроверт» означало, что у Элоизы нет друзей и она съедает свой обед одна в туалете. «Фрэнки весьма энергичный мальчик» следовало понимать в том смысле, что Фрэнки ведет себя как гиперактивный психопат. Разумеется, о Грете ничего такого не говорили. В тот вечер она пришла на собрание с мамой, Кельвина с ними не было.

Лиз болтала с одной из своих подружек, которая одевалась и разговаривала, как Лиз, но не могла добиться, чтобы волосы ее струились так же идеально, с чем, впрочем, давно смирилась. Ей было довольно и отдаленного сходства с подругой, бедняжка даже не мечтала быть с ней на равных. На обеих надеты дорогие платья светлых кремово-бежевых тонов, словно им предстоял званый ужин, а не унылое ожидание в мрачном, несколько вонючем школьном холле. Интересно, считаются ли для взрослых родительские собрания «выходом в свет»?

Нам с мамой требовалось поговорить с мистером Френсисом, учителем географии. Мама прокладывала путь в толпе, пока не оказалась рядом с Лиз.

– Сэ-э-э-э-э-э-эм! – воскликнула та, обнимая мою родительницу и слегка касаясь губами ее щеки. – Я так рада тебя видеть!

– Привет, – ответила мама.

Она не любила обниматься. Ее щеки зарделись – реакция девочки-подростка, которой внезапно перепало слишком много внимания от популярной одноклассницы. Лиз ничего не заметила. Она повернулась, чтобы представить маму собеседнице.

– Это Сэм, и она потрясающая, – сказала Лиз. – Одна из самых дорогих мне людей в Бетесде. Вы прекрасно поладите. Будете дружить домами![5]

Мама улыбнулась, ее лицо просветлело. Наверное, она ни разу не слышала, чтобы ее называли потрясающей, тем более такие светские львицы. Затем Лиз посмотрела на меня:

– И Шейн! Ты так вырос! Уверена, о тебе здесь чудесно отзываются, не так ли? Я знаю, ты очень стараешься!

Я заметил рядом с ней Грету, уткнувшуюся в телефон. Грета ждала, пока ее мать перестанет нести чушь и они смогут наконец пойти поговорить с учителем. Почему-то мне стало ее немного жаль – никогда раньше не думал, что Грету не затрагивает бешеный торнадо ее мамочки.

Я вежливо улыбнулся и ничего не ответил. Лиз понятия не имела о моих успехах в школе и о том, старался я или нет. Я мог с таким же успехом валяться целыми днями дома с сигаретой во рту и играть в «Call of Duty»[6]. Однако Лиз умела так улыбаться, что казалось, будто ей действительно не все равно, словно она говорит искренне, от чистого сердца. Такой вот талант. Невозможно было не поддаться ее очарованию, хотя бы немного, невозможно было ее не любить.

В этом Грета на нее походила.

Мама немного поболтала с Лиз и ее подругой, потом увидела, что мистер Френсис освободился, и извинилась. Было очевидно, что она не хотела уходить. Лиз поцеловала маму еще раз – на прощание.

– Надо обязательно как-нибудь вместе выпить кофе!

Мы пошли дальше сквозь толпу.

Я размышлял о том, что на самом деле маму никуда не пригласили (хотя могло показаться иначе), и в тот момент различил среди шума голосов и скрипа ботинок по паркету голос Лиз, которая, повернувшись к подруге, тихо сказала:

– Бедняжка. Она моя уборщица.

Сучка.

Я ощутил холод и тяжесть в груди. Эта женщина, эта улыбчивая, вежливая и дружелюбная богатая женщина посмела пожалеть мою маму за то, что та на нее работает. Бедняжка? Маме не нужна ее жалость. Я развернулся, чтобы посмотреть Лиз в глаза, но та склонилась к подруге и что-то ей говорила, понизив голос. И тут я обратил внимание на Грету. Она смотрела на свою мать с абсолютным презрением. Грета услышала ее слова и поняла, насколько ужасно они прозвучали. Потом взглянула на меня. Мы смотрели друг на друга без улыбки, не мигая. В ту секунду я прекрасно понимал Грету, и мы оба это почувствовали.

* * *

В четверг мама решила не ехать, как обычно, в Брин-Мар. На следующий день после того, как нашли Грету, она отправила Лиз сообщение, что-то вроде:

Мысленно с вами

Ответа не последовало, но мама его и не ждала. Всю неделю она не находила себе места. Я слушал вполуха, как она говорит сама с собой, загружая стиральную машину или сортируя мусор:

– Не могу же я туда поехать и заниматься уборкой, как будто ничего не случилось? Скорее всего, они не хотят никого видеть…

Она решила подождать, пока Лиз сама с ней не свяжется, а до тех пор держаться подальше от старого фермерского дома. Больше всего на свете мама боялась кому-то помешать.

В девять часов зазвонил телефон. Мама наслаждалась редким свободным утром, смотрела какую-то ерунду по телику и жевала тосты. Шла одна из тех передач про смену стиля: женщине из Манчестера только что поменяли образ, и выглядела она ужасно – мама подумала, что ее платью не помешает глажка. Она не спешила отвечать на телефон – обычно ее донимали звонками благотворительные фонды или мошенники в попытке выманить деньги, которых у нее не было.

Сердце пропустило удар, когда она увидела имя на экране. Звонила Лиз Пью.

– Алло?

– Сэм, ты придешь? В доме страшный бардак.

Мама была поражена. Голос Лиз звучал звонко, как колокольчик, словно ничего не случилось.

– Лиз… ты… – Мама не смогла закончить фразу, и на несколько секунд между ними повисло молчание, в котором утонули все невысказанные слова.

– Ты там? – спросила наконец Лиз.

– Мне так жаль, – произнесла мама.

Долгий, глубокий, медленный вздох.

– Спасибо.

– Я не думала, что ты захочешь…

– Можешь приехать прямо сейчас?

– Да, конечно.

Через десять минут мама, взволнованная, вся на нервах, была в Брин-Маре. Наверняка здесь все будут плакать… Нужно ли ей здороваться с полицейскими (должно быть, их тут целая толпа) или не стоит обращать на них внимание? Надо ли убирать во всех комнатах или только там, где нет людей?

Во дворе фермы стояло несколько машин. Значит, в доме принимали посетителей. Мама не могла решить, хорошо это или плохо. Все машины были новее и больше побитого старенького маминого «фиата», однако она просидела в салоне еще несколько минут под защитой древней колымаги, с которой ее связывало много миль и дорог.

Как обычно, мама вошла через заднюю дверь. В доме было тихо; около кладовки, где держали швабры и ведра, стояли стиральная машина и пылесос, хранились плащи и сапоги, никого не было.

Мама глубоко вздохнула и прошла на кухню.

Лиз едва на нее взглянула. Мать Греты сидела за обеденным столом, заваленном фотографиями и распечатками газет – жуткая скатерть, усеянная улыбками Греты и отвратительными заголовками: «Мертвая уэльская школьница была образцовой ученицей», «В поисках чудовища: кто убил Грету Пью», «Уэльский ангел: город скорбит». Больше на кухне никого не было. Хаос последних дней повсюду оставил свои следы: жир и крошки на столешницах, грязная посуда, застывшие липкие пятна на белом фарфоре, остатки пищи в тарелках (хлеб заворачивается по краям, соусы неприятно пахнут), пол усеян едой.

– Спасибо, что пришла, – сказала Лиз на удивление спокойным, ровным голосом, не отрывая взгляда от газетных заголовков, кричащих о ее мертвой дочери.

Она выглядела такой нормальной.

Не просто нормальной, подумала мама. Волосы уложены в идеальную прическу, на лице – изысканный макияж. У Лиз был свой особенный, фирменный парфюм – какие-то дорогущие духи, которые обычно продают в массивных пузатых бутылочках и преподносят на годовщины и дни рождения. Сейчас мама чувствовала их аромат, перемешанный с вонью гниющей еды и чуть слышным запахом тоста и кофе, оставшегося от завтрака.

– Лиз… – Мама шагнула к ней. – Мне очень, очень жаль. Я не знаю, что сказать.

Лиз подняла взгляд, как будто удивившись. Потом медленно кивнула:

– Спасибо… – (Словно мама постирала ее шелковую блузку или отдраила кухонный шкаф.) – Ты не могла бы прибрать по всему дому? Люди приходят, чтобы выразить соболезнования. И Бедвир приехал из университета, а ты знаешь, он тот еще свин.

– Да, конечно, – прошептала мама, думая о том, что Лиз, должно быть, совсем не в себе, раз ведет себя так обычно.

В воздухе чувствовалось опасное напряжение, как будто в любой момент Лиз могла завыть или начать крушить все вокруг. Горе всегда непредсказуемо, а такое горе… Впрочем, мама плохо его понимала, поэтому решила больше об этом не думать.

– И возьми, пожалуйста, домой постиранные вещи, – добавила Лиз. – В корзине куча белья, все надо погладить. За день с этим точно не справиться.

Мама приступила к работе. Она передвигалась по дому очень тихо, стараясь никому не попадаться на глаза. Люди приходили и уходили, почти никто не замечал маму – лишь несколько человек кивнули в ее сторону, когда их провожали в кабинет. Бедвир сидел в гостиной и смотрел «Нетфликс». На маму он даже не взглянул, не говоря уже о том, чтобы поздороваться. (Скорбь здесь ни при чем. Он всегда был снобом.) Кельвина мама так и не встретила, хотя слышала его за дверью кабинета – единственной комнаты, которую она никогда не убирала. Он разговаривал по телефону приглушенным голосом и, казалось, готов вот-вот заплакать.

Через несколько часов осталось лишь одно неубранное место.

Мама стояла и смотрела на дверь, на которой висела небольшая деревянная табличка, сувенир из детства. По дереву был выжжен рисунок лошадки, под ним круглые буковки с петельками: ГРЕТА.

Ее спальня.

Мама не знала, что делать. Комната была хорошо ей знакома: серые блестящие стены, тщательно подобранная обстановка. В отличие от Бедвира Грета была аккуратной, так что мама обычно лишь проходилась по ковру пылесосом, протирала пыль и меняла постельное белье (иногда забирала со стола пустой стакан или кофейную чашку). Однако сейчас она не могла себя заставить даже открыть дверь. Лиз точно не захочет, чтобы кто-то убирался в спальне ее дочери… После того, что случилось…

– Постельное белье надо поменять. – Лиз появилась в коридоре со стороны кабинета, нагруженная подносом с пустыми чашками. Все больше гостей требовали ее внимания, а заодно и новых порций чая и кофе. – И думаю, школьная форма тоже нуждается в стирке.

– А разве… полиция… Им не нужно… – Мамин голос звучал так, будто она все время извинялась. Она понятия не имела, как разговаривать с Лиз.

– Полиция уже все посмотрела. Они разрешили убраться.

Мама кивнула, понимая, что меньше всего на свете ей хочется переступать порог этой комнаты.

Но разумеется, у нее не оставалось выбора. Это была ее работа.

Поэтому мама зашла в комнату Греты Пью, убитой чуть меньше недели назад, и вылизала там каждый миллиметр. Слезы бежали по ее лицу, пока она пылесосила ковер, на котором остались крошки от печенья (Грета часто таскала запрещенные до обеда снеки). Плакала, заменяя постельное белье, едва уловимо пахнущее шампунем Греты и ее духами с ароматом персика. В прилегающей к спальне ванной комнате ей пришлось вытирать глаза рукавом, когда она счищала пятнышко от косметики на раковине, вынимала волосы из слива душа, убирала капли зубной пасты с зеркала.

Ей казалось, что она уничтожает последние следы Греты из самого родного для девочки места.

Потом мама села на кровать, собираясь с силами, чтобы попрощаться с Лиз. Мама не хотела, чтобы люди знали, что она плакала, – в конце концов, здесь никто не выглядел расстроенным, и было бы странно, если бы единственным, кто пролил слезы по Грете Пью, оказалась уборщица.

Мама огляделась и увидела школьные книжки Греты, такие же, как у нас дома: «Братья по крови», «Макбет», «Повелитель мух». Посмотрела на фотографии Греты и ее друзей в рамочках на стене, на выпрямитель для волос, все еще воткнутый в розетку, на блестящую пару красных ботинок на высоком каблуке в гардеробе, с белыми этикетками на подошвах (ботинки терпеливо ждали, когда их наденут).

Мама прислушивалась к тому особому молчанию, которое остается после того, кто ушел навсегда. Ей казалось, что во всем мире не найти печальнее места, чем спальня мертвой девушки. Она услышала шаги Лиз, ее вежливый голос, напутствующий гостей, и почувствовала, как внутри что-то сжалось в твердый комок. Мою маму нельзя назвать суровым человеком. Напротив, мягкий характер сделал ее слабой и уязвимой. Однако в тот день, сидя на кровати мертвой Греты, мама почувствовала горечь и ожесточение, потому что Лиз не скорбела по своей убитой дочери.

* * *

– Люди скорбят по-разному, – сказал я маме, когда она замолчала. – Похоже, Лиз до сих пор не оправилась от шока.

Я сам удивился тому, что встал на защиту Лиз. На самом деле я не верил тому, что говорил. Я знал о Лиз намного больше мамы, и все, что я знал, говорило не в ее пользу. Но мне не нравилось видеть маму циничной. Она всегда думала о людях только хорошее, и я хотел, чтобы она оставалась такой.

– Наверное, ты прав, – грустно ответила мама. – Вот только… Что-то с ней не так, Шейни.

– Ты же не думаешь, что это она?..

– Господи, нет! Конечно нет. Такого у меня и в мыслях не было! Наверно, это я еще не оправилась от шока… Один Бог знает, через что ей пришлось пройти…

– Но?..

– Я ей не верю. Я… не думаю, что она хорошая.

* * *

Маме стоило почаще доверять своей интуиции. Она редко прислушивалась к ней в прошлом, и напрасно.

Она не догадывалась, что я посвящен в тайны семьи Греты.

Никто не знал, как близки мы с ней были.

Нас сблизил тот вечер на родительском собрании, когда я заметил проблеск настоящей Лиз. Именно поэтому Грета решила со мной подружиться. Бесцветный школьник с незаметной внешностью стал для нее важен только потому, что узнал правду о ее матери.

Я бы хотел, чтобы другие были в курсе. Хотел услышать от них слова утешения: «Мне очень жаль, что это случилось с твоей подругой», или «Я знаю, как вы были близки», или «Надеюсь, ты в порядке». Но никто ничего не знал, поскольку в запутанном, полном манипуляций мире Греты ей не позволялось иметь такого друга, как я. Невыразительного. Бедного. Парня. Поэтому никто никогда не узнает.

Теперь, когда ее нет, я единственный, кто помнит, кем мы были друг для друга.

Очень важно, чтобы так было и дальше.

Глава 4

– Не переодевайтесь, парни, – сказал мистер Ллойд. – Урок отменяется.

– Что? Почему? – спросил Гвин, в котором вечно кипела кровь; он жил ради переменок, футбола и физкультуры. Этим утром уроки математики и истории разбудили в нем жажду действий.

– Детектив Дэвис хочет поговорить с вами в холле, – ответил мистер Ллойд. На его лбу блестели капельки пота. Под мышками темнели широкие полукруги. Мистер Ллойд был одним из тех людей, что никогда не стоят спокойно, вечно переминаются с ноги на ногу, чешут шею или хрустят костяшками пальцев. Казалось, ему бы не помешал жесткий регби-матч. – Очень жаль. Давайте шевелитесь. – Он вышел из раздевалки, грузно топая по грязным плиткам пола.

Почти все парни расстроились, только не я – регби я ненавидел. Мне следовало стыдиться, поскольку назвали меня в честь Шейна Уильямса[7] (мама и папа познакомились одним дождливым пьяным вечером после победы Уэльса в какой-то важной игре). Однако, во-первых, я предпочитал футбол, а во-вторых, папе уже много лет запрещено было со мной видеться. Впрочем, ему не очень-то этого и хотелось.

Когда мы пришли в холл, девчонки уже были там – большинство в восторге оттого, что хоккей на траве отменили. Мистер Ллойд и старший детектив-инспектор Дэвис встали перед нами, позади них на стульях расположились два копа в форме. Мисс Анвен тоже была там; на ее лице, казалось, навсегда застыло тревожное, хмурое выражение. Точно не знаю, чем она занималась; она приходила в школу каждый день, чтобы общаться с грустными детьми, с плохими детьми и с детьми – чертовыми психопатами. Та еще работенка. Догадывалась ли мисс Анвен, когда подавала резюме и заполняла заявление о приеме на работу, что ей придется иметь дело с убийством (а не только с поколением детей, испорченным эгоизмом родителей)? Ее будни чем-то напоминали работу пожарного, который пытается затушить пламя водой из детского ведерка.

– Давайте, ребята, – сказал мистер Ллойд, – садитесь. Карен хочет поговорить с вами отдельно как с одноклассниками Греты.

Мы взяли стулья, на которых обычно сидели семиклашки, – с узкими, неудобными сиденьями. Я почувствовал себя большим и долговязым.

Дион сел рядом.

Я выпрямил спину, стараясь на него не смотреть.

– Не отниму у вас много времени, ребята, – сказала Карен, дружелюбно улыбаясь. – Для начала хочу спросить: все ли у вас в порядке?

Несколько недель назад на уроке английского мисс Эйнион объяснила нам, что такое риторический вопрос.

– Это вопрос, который не требует ответа, – изрекла она тем раздраженно-разочарованным тоном, которым обычно к нам обращалась.

Грета подняла руку:

– Я не понимаю.

От любого другого ученика такая реплика прозвучала бы грубо, но открытое, доброе лицо Греты, ее вопрошающий взгляд всегда казались очень искренними, словно она в самом деле хотела понять.

– Ну что ж… Например, вопрос «Сколько раз я должна тебе напоминать?» – риторический, поскольку не нуждается в ответе. Или «Кому какое дело?» Ты, конечно, можешь на него ответить, но в этом нет никакой необходимости.

Грета кивнула, и мисс Эйнион заговорила о чем-то другом. Но я продолжал наблюдать за Гретой, заметил тоненькую морщинку на ее лбу и понял, что на самом деле она не согласна, на самом деле она недовольна объяснением. Думаю, она считала, что на все вопросы можно ответить, так или иначе.

Я не был уверен, нужно ли считать вопрос детектива Дэвис «Все ли у вас в порядке?» риторическим или просто глупым. На какой ответ она надеялась? Все молчали. В открытое окно влетел чей-то далекий смех.

– Я знаю, что вам нелегко. Пожалуйста, не забывайте, что мисс Анвен всегда здесь и готова выслушать вас, а в кабинете завуча находится полицейский психолог, к которому вы можете заглянуть в любое время. Даже просто поболтать.

Мне было известно, что некоторые девочки к нему ходили, но лично я предпочел бы сутки играть в регби под проливным дождем.

Детектив Дэвис, очевидно, ждала от нас какой-то реакции. Она внимательно вглядывалась в наши безразличные, замкнутые лица и явно чувствовала себя неловко.

– И мы тоже, разумеется, здесь. Если кто-то о чем-то вспомнит… Даже если вам покажется, что это не заслуживает внимания… Пожалуйста, – произнесла она с расстановкой, напирая на каждое слово, – приходите к нам поговорить.

Я заметил, как несколько человек обменялись взглядами, другие о чем-то перешептывались. Скорее всего, о том, как сложно понять, какие именно подробности о Грете требуются копам. «Она выпивала каждый день банку диетической колы», «У нее была привычка играть с волосами – заплетать косичку, а потом сразу распускать», «Она жевала уголок губы, когда старалась не смеяться». Так много можно сказать о человеке, и все будет иметь значение – или ничего.

– Послушайте, – произнесла детектив Дэвис ниже на пол-октавы, словно болтала с нами по-приятельски, а не пыталась выудить информацию, – каждый день мы узнаём о Грете все больше и больше. Вы понимаете, о чем я говорю, – о настоящей Грете.

Она замолчала.

Я почувствовал на себе взгляд Диона и посмотрел на него в ответ.

Как много им было известно?

– Идеальных людей не существует. Нам необходимо, чтобы вы были предельно откровенны. Чем лучше мы узнаем Грету, тем больше шансов поймать того, кто это сделал. Нам нужны все подробности, включая те, о которых не говорят родителям.

Мысли кипели в моей голове. Так много воспоминаний, так много фактов, которые старший детектив-инспектор Дэвис отчаянно желает выведать… Которые я никогда не выложу ни одному копу. У каждого из нас были свои тайны, однако мы не стали бы делиться ими с этой низкорослой опрятной женщиной. Сама идея о том, что ей можно что-то доверить, казалась абсурдом.

– Я буду в школе весь день, – добавила детектив Дэвис. – Приходите ко мне поболтать, хорошо? Незначительная подробность может стать уликой, которая позволит раскрыть дело.

Кривая усмешка почти проступила на моих губах, когда я услышал последнюю фразу. Детектив Дэвис пыталась выражаться, как полицейский из телевизора, в надежде нас впечатлить. Однако нечто в ее голосе подсказывало нам: она понимает всю тщетность своих усилий. Мы не станем с ней разговаривать.

О некоторых вещах просто не говорят.

* * *

Нам было запрещено покидать школьную территорию во время перемен или обеда, однако мы, конечно, ее покидали. Не каждый день, но по пятницам обязательно: по пятницам наша шайка всегда отправлялась на Мейн-стрит в кафе Бренды. Мы ходили туда с девятого класса, поначалу для того, чтобы почувствовать себя взрослыми и крутыми, обедая в кафе. Потом это стало традицией. Ритуалом.

В тот день мы вышли из школы на заднюю улочку, чтобы не угодить в толпу репортеров и фотографов, по-прежнему карауливших у ворот. Болтали о всякой ерунде: Гвин распинался о Лиге чемпионов, о том, как слабо играет «Арсенал»; другие жаловались на домашнюю работу по валлийскому, которую никто не сделал. Кафе Бренды было наполовину пустым – только старики, как обычно, склонялись над пластиковыми столами, глотая некрепкий чай и пощипывая выпечку. Они торчали там каждый день. У Бренды было принято делиться местными новостями: кто на ком женился, кто с кем изменяет, кто родил, а кто умер. Я любил это кафе. Оно больше походило на уютную гостиную в доме. Большинство предпочитало ходить к Красту, выше по улице – там все было приличней и дороже.

Мы являлись к Бренде каждую неделю и давно стали частью кофейной тусовки, однако в тот день старики не отводили от нас взгляда, пока мы не сели за свой стол. На секунду разговоры смолкли, и я заметил, как один из стариков посмотрел на свои руки и его лицо стало очень грустным.

– Бедная девочка, – сказала Бренда, глядя на пустой стул, где обычно сидела Грета.

Для них она навсегда осталась школьницей с невинным личиком, приходящей сюда по пятницам, чтобы заказать сэндвич с ветчиной и салатом и банку «Доктора Пеппера». Садилась на одно и то же место, никогда не забывала говорить «пожалуйста» и «спасибо». Благодаря нашей традиции посещать эту дешевую забегаловку каждый из завсегдатаев установил свою особую связь с Гретой.

Она приходила к Бренде каждую неделю, понимаете, поболтать с друзьями и все такое. Мы никогда по-настоящему не общались, но она нас знала. Милая девочка. Добрая.

После того как Бренда ушла с нашими заказами, Гвин кивнул на пустой стул.

– Вы заметили, как она садилась? – спросил он.

– У каждого тут свое место, – равнодушно произнесла Элла.

– Да, но куда бы мы ни пошли, она всегда садилась так, чтобы видеть дверь. Помните? Все время смотрела наружу.

Он был прав. В школьной столовке, в бангорском «Макдоналдсе», на вечеринке в Крикетном клубе или даже на уличной скамейке в субботу вечером Грета неизменно садилась так, чтобы иметь самый лучший обзор. Лицом к миру, не к друзьям. Взгляд порхает туда-сюда, словно кого-то пытается отыскать. Почему я никогда этого не замечал?

– Ну и что? – спросила Кира. – Ей нравилось смотреть на людей.

– Я не говорю, что это важно… – начал Гвин.

– Ну и заткнись тогда, – раздраженно бросил Дион. – Хватит копаться в каждой чертовой детали только потому, что она мертва. Угомонись уже.

Бренда принесла еду, и все замолчали. Никто не обратил особого внимания на слова Диона, все давно привыкли к его повадке терьера, который лежит тихо, пока не цапнет.

Кира уже съела половину сэндвича с тунцом, когда вдруг сказала:

– Может, нам стоит поговорить с детективом Карен?

– И что мы ей скажем? – спросил я.

– Мы расскажем, какой была Грета на самом деле. О том, какие мы на самом деле. Они ведь совсем нас не знают.

Все посмотрели на Киру, кроме Эллы, которая пробормотала, глядя в свою тарелку:

– Я же тебе говорила, Грета бы этого не хотела…

– Она этого не хотела, когда была живой, – ответила Кира, стараясь говорить тихо, чтобы не привлекать внимания стариков, вернувшихся к своей болтовне. – Возможно, нам следует сказать правду. Просто чтобы они знали…

– Нет. – Мой голос был спокоен. – Так нельзя. Нам хорошо известно, чего хотела Грета. Сейчас ее все вспоминают как ангела, как идеальную девушку. Даже слишком идеальную. Не как обычную школьницу.

Внезапно я кое-что вспомнил. Воспоминание отличалось от прочих, поскольку возникло само по себе и на несколько секунд задержалось в моем сознании, вытеснив все мысли. Уверен, такое случалось со всеми, кто знал Грету: живые, полноцветные обрывки прошлого возникали словно из ниоткуда. Однако то воспоминание было только моим.

Место действия – карьер, солнце пытается пробиться сквозь густые тяжелые тучи. Куски сланца еще блестят после утреннего дождя, однако по краям влага медленно подсыхает. Грета в ярко-оранжевом дождевике, капюшон на голове, хотя дождь давно прошел. Я вижу под капюшоном ее волнистые спутанные волосы – она не потрудилась их расчесать.

Грета смотрит на меня, одновременно улыбаясь и плача.

– Шейни! Ты принес мне «мишек гамми»?

– Такой уж она была, – сказала Элла, и я сразу вернулся в кафе; воспоминание исчезло. – Ее больше нет, Кира. Мы не можем ничего с этим поделать. Давайте оставим ее в покое.

Когда кто-то умирает, поначалу мысли о нем приносят больше боли, чем радости.

– Но ее кто-то убил! – прошептала Кира сдавленным голосом, и я, хоть и ненавидел себя за такие мысли, не мог не подумать, как она меня раздражает своими слезами, и страхом, и тем, что продолжает говорить, говорить, говорить о том, чего уже не изменишь. Слишком сильно Кира любила Грету – смерть лучшей подруги сделала ее жалкой.

Грета вела бы себя иначе, она не была такой слабой.

* * *

Всю неделю я избегал Диона, но тем вечером согласился встретиться с ним в парке. Мы часто ходили туда по вечерам, если не лил дождь, поскольку парк, хоть он и располагался рядом с городком, был достаточно диким, чтобы создать иллюзию, будто мы находимся далеко от мира. Дорога туда пролегала мимо старой, давно заколоченной пекарни, покрытой бездарными граффити – «Лаури любит Родса», «CYMRU!»[8], «Система тебя ненавидит», – а дальше по пешеходному мостику через речку Огвен и детскую площадку с качелями и горками, после которой уже начинались парковые заросли, пронизанные милями тропинок. Если же вам доставало терпения и в запасе имелось четыре свободных часа, вы могли отправиться дальше к Трегарту, или Майнидд-Лландигаю, или даже через гору к Райуласу. Там же проходила тропинка к дороге, ведущей в карьер.

Мы всегда встречались у качелей, потому что именно туда обычно приходили все, кому некуда податься. Однако в тот вечер на площадке тусовались какие-то девятиклассницы и десятиклассники, так что мы с Дионом отправились на прогулку вдоль реки. Мы закурили (он стянул несколько сигарет из маминой пачки). Ночь была темной, как экран в конце фильма; светились лишь кончики сигарет и блики на речных волнах.

– Думаешь, Кира пойдет в полицию? – спросил Дион.

– Нет. Она только выставит себя дурой. Никто никуда не пойдет.

– Тебя что-то не видать в последнее время.

Я не мог разглядеть лицо Диона, но его безразличный голос как будто намекал на то, что он сыт по горло моими глупостями.

– Мама не хочет, чтобы я болтался по улицам. Ты ее знаешь. Она думает, что я сейчас у Гвина.

– Все считают, что где-то притаился убийца.

– Ну, так оно и есть, Дион.

Странно, но раньше я об этом не думал. Все твердили об опасности, о том, что мы не должны выходить из дому в одиночестве, что надо держаться подальше от парка, карьера и реки, если только мы не гуляем большой компанией. К подобным наставлениям взрослые обычно прибегают в попытке контролировать своих бесконтрольных детей. Это один из многих способов внушить нам страх перед внешним миром. Ведь на самом деле нам ничего не угрожало. Да, Грета умерла, но ведь она была другая, не такая, как мы. Она была…

Она была мертва. И кто-то ее убил.

– Ты говорил кому-нибудь о субботнем вечере?

– Не будь идиотом.

– Даже не думай. В этом нет никакого смысла, Шейн, понимаешь?

– Я вроде не тупой.

– Нет, но ты добрый. Ее больше нет. Мы не можем это изменить.

– Но что, если это случится с кем-то еще?

Дион вздохнул. Я увидел, как вспыхнула его сигарета, когда он сделал затяжку.

– Больше никого нет. Была только Грета.

Глава 5

Я не мог не думать о карьере.

Он снился мне по ночам – то были бессвязные видения, сумбурные образы сланцевых камней и острых горных вершин. Карьер наблюдал за нашим домом всю мою жизнь, он был частью пейзажа, как небо, горы, Мейн-стрит, столбы с проводами. И вдруг я осознал его присутствие – ослепший глаз высоко в горах.

На первом же уроке истории в средней школе я узнал, что когда-то наш сланцевый карьер был самым большим в мире. Потом, сто лет назад – слишком давно, чтобы кому-то было до этого дело, – случилась большая забастовка. Бетесда выступила против больших боссов ради справедливого распределения благ.

Жаль, что из этого ничего не вышло.

Впрочем, забастовка меня волновала мало – в отличие от карьера. Раньше тут возвышалась гора, поросшая травой и деревьями, ее поверхность обустроили природа, ледники и климат. А потом пришли люди, начинили ее взрывчаткой и взрывали, взрывали, раз за разом, понемногу меняя облик горы. Из ее недр добывали сланец – гладкий, красивый, отливающий синеватым пурпуром камень; его разламывали на куски, чтобы крыть черепицей дома и высекать надгробия для мертвых. Всю свою жизнь – суровую, тяжелую, опасную – люди, жившие у подножия горы, копались в ее внутренностях, и теперь в ней зияла дыра, словно печальное напоминание о прежних днях. Они умудрились выпотрошить целую гору.

После смерти Греты я вдруг почувствовал тяжесть исчезнувшего утеса, как будто наш город на протяжении всей истории носил по нему траур. Ходить по дороге вдоль сланцевого карьера было все равно что ступать по мертвому телу. Карьер, не отрывающий взгляда от городка, судил все наши поступки. И Грета после смерти присоединилась к нему – она тоже стала сломанной горой; пурпурные сланцевые синяки горели на ее теле.

* * *

В первую неделю после смерти Греты я был одержим идеей выяснить все, что известно полиции про ее последний субботний вечер – сколько информации они успели нарыть. Подробности, о которых я знал, путались в моем сознании и мешали спать по ночам. В газетах и теленовостях продолжали мусолить историю Греты. Какие-то факты лежали на поверхности, другие были откопаны полицией непостижимым для меня образом. Впрочем, все это не имело значения. Копы не знали и половины того, что произошло.

Я не любил писать сочинения в школе, наверно, потому, что у меня плохо получалось. Но вообще писать мне нравилось. Например, составлять списки. Меня приохотил к этому один учитель много лет назад, еще в начальной школе, заметив, как трудно мне выразить словами то, что было на уме. Все тогда твердили, что я должен с кем-нибудь поговорить об отце. А тот учитель сказал, что я могу все мысли записать в тетрадку – для себя. Временами это и впрямь помогало привести мозги в порядок, когда голова была забита кошмарными, смутными образами, которые с трудом там помещались.

Я давно не составлял списков. Наверное, просто забыл, как сильно они мне помогали. Но тут почувствовал, что пора это сделать. Взял ручку, которую одолжил у кого-то в школе и не вернул, достал чистый блокнот, зачем-то подаренный мне мамой на Рождество, и решил записать все, что полиция знала о Грете и ее последнем субботнем дне.

• Утром Грета отправилась за покупками в Лландидно с матерью. Они накупили себе шмоток и решили там пообедать. (И Грета, и ее мама относились к еде очень строго, так что, скорее всего, ограничились зеленым салатом, а может быть, чашкой кофе. Грета однажды призналась мне, что, вообще-то, любит поесть, но сладкое, шоколад или хлеб позволяет себе только в самые тяжелые времена, а потом всегда чувствует себя ужасно, как будто еда буквально ложится в нее мертвым грузом.)

• Вернувшись домой, Грета пошла в свою комнату готовить домашнее задание. В 15:27 на ее странице в соцсетях появилось селфи: Грета улыбается, сидя на кровати со скрещенными ногами. На ней черная толстовка, капюшон накинут на голову. (Считается, что толстовка выглядит круто на тех, у кого водятся деньги, и жутко – на нищебродах. Грета обычно смотрелась круто, я – внушал опасение.) Фотка собрала сотни лайков и длинные цепочки комментариев: «Выглядишь потрясно!», «Красотка», «Крутая толстовка!», «Увидимся вечером».

• На протяжении всего дня Грета то и дело отправляла сообщения в групповой чат для Эллы и Киры. У полиции имелись распечатки бесед. Я их не видел, но девчонки нам их пересказали: болтовня о вечерней тусовке в парке, о том, кто что наденет, жалобы Эллы на родителей, сочувствие Греты. Обычная переписка. Ничего странного.

• В половине седьмого ужин с родителями: домашние кебабы с салатом, бутылка вина – семья Греты считала себя современной и очень прогрессивной. (Еще один классовый маркер: пить с родителями нормально, если цедишь маленькими глотками дорогое вино в столовой шикарного особняка, а не глушишь дешевое пойло в муниципальном жилище.) Впоследствии Лиз и Кельвин Пью уверяли, что за столом речь шла про летние каникулы и вероятное путешествие в Париж. Грета была полна энтузиазма. После ужина Кельвин предложил отправиться на вечернюю прогулку, но Грета отказалась под тем предлогом, что ей много задали на дом.

• В половине восьмого Кельвин отвез Грету в Бетесду и высадил у дома Эллы. Подруги зашли за Кирой и все вместе отправились в парк.

• На Грете были джинсы, белые кроссовки, розовая футболка, белый свитер с надписью «Adidas» на груди и новая джинсовая куртка. С собой Грета взяла небольшую красную сумочку, в которой лежала бутылочка водки, телефон, косметика и пауэрбанк – на случай, если батарейка разрядится.

• В парке было много народа, однако Грета почти весь вечер держалась своей компании. Думаю, полиция правильно вычислила нашу группу: Грета, Кира, Элла, Дион, Гвин и я. Кажется, они решили, что ядро составляют девочки-лучшие-подружки, а парни иногда с ними гуляют. Мы расположились на торчащих из земли камнях среди деревьев; вокруг сновали подростки, по большей части из нашей школы. К нам постоянно кто-то подсаживался, вливался в разговор.

• Все пили и громко болтали. Каждый был немного пьян, некоторые с трудом держались на ногах. Подрались две девятиклассницы, но нас это не касалось – мы не обратили на них внимания. Люди всегда дерутся, когда выпьют.

• Грета должна была, как обычно, провести ночь у Киры, поскольку жила далеко и не могла сама добраться до дома.

• Никто толком не помнил, как закончился вечер. Такое нередко бывало – люди разбредаются, засыпают под деревьями, исчезают с кем-то в кустах. Гвин с самого начала целовался с Эллой – не знаю, почему они до сих пор не стали парой. Кира подцепила взрослую девушку из выпускного класса, у которой была припаркована машина позади «Быка», и куда-то ушла с ней полчаса назад. Никто не обратил на них внимания: люди то и дело уходили во тьму, чтобы перепихнуться. Мы с Дионом болтали с девчонками из параллельного класса, хотя нам с ними ничего не светило.

• Несколько свидетелей заявили, что под конец вечера Грета со всеми общалась, громко смеялась и была пьяна. Ее речь звучала неразборчиво, двигалась она неуверенно, часто спотыкалась. Впрочем, так вели себя почти все, Грета не была исключением. Она казалась счастливой.

• Незадолго до одиннадцати какая-то девочка из восьмого класса шла по парку, направляясь к Мейн-стрит (она назвала точное время, потому что договорилась о встрече с мамой). Девочка сказала, что видела Грету среди деревьев. Та двигалась нетвердой походкой в сторону карьера с сумочкой через плечо – восьмиклассница запомнила эту подробность, поскольку Грета безуспешно пыталась застегнуть на сумочке молнию.

• Закончив свои дела, Кира стала разыскивать Грету, но та не отвечала на телефон. Полиция раздобыла статистику звонков и узнала, что Кира тем вечером пыталась дозвониться до Греты девять раз. У девчонок существовал свой «девичий кодекс». Он вступал в силу, когда одна из них уходила в отрыв и оказывалась там, где ей быть не положено. В таких случаях подруги ее прикрывали, обманывая родителей. Поэтому Кира пошла домой, полагая, что Грета повела себя как плохая девочка и замутила с каким-нибудь парнем. Это было не похоже на Грету, но ничего не значило – с кем не бывает.

• На следующее утро Кира опять позвонила Грете, но наткнулась на автоответчик; сообщения в социальных сетях оставались непрочитанными. Однако Кира по-прежнему не волновалась, рассудив, что Грета вырубилась пьяной в чьем-то доме, а телефон разрядился.

• В полдень Лиз попыталась связаться с Гретой, чтобы забрать ее домой. Не дозвонившись, она набрала Киру, которая, следуя «девичьему кодексу», сказала неправду, спасая Грету от неприятностей: Грета, мол, поздно проснулась, а сейчас принимает душ. Лиз предупредила, что приедет к двум, чтобы успеть забрать дочь до воскресного обеда. Вот тогда Кира начала паниковать: если Грета не объявится, все узнают, что Кира солгала. Она отправила сообщение в наш общий чат, наверно надеясь, что Грета провела ночь с Дионом или с Гвином. Что было, конечно, в высшей степени маловероятно.

• Примерно в то же время мужчина из Трегарта отправился на утреннюю воскресную пробежку. Он завернул на набережную Огвена и бежал вверх по течению к карьеру, пока не остановился на гребне холма, чтобы перевести дыхание. С того места открывается прекрасный вид на озеро, так что мужчина подошел к самому краю, чтобы посмотреть вниз. Затем он обернулся и заметил что-то странное среди сланцевых плит. Что-то или кого-то. Он ринулся вперед, полагая, что может помочь, но, конечно, было слишком поздно. Грета была мертва уже несколько часов.

• Ее сумочка исчезла вместе со всем содержимым. Одежда не пострадала – Грету не изнасиловали, не было никаких следов борьбы. На голове зияла большая рана от удара тяжелым предметом. Повсюду валялись крупные куски сланца, любой из которых мог послужить орудием убийства.

• Разумеется, вызвали полицию; пока копы мчались по направлению к Бетесде, Кира обзванивала всех подряд.

• За дочерью приехал Кельвин, и Кира поневоле призналась, что понятия не имеет, где находится ее лучшая подруга, но она уверена, что с Гретой все в порядке. Скорее всего, та у кого-то в гостях и скоро должна проснуться с ужасным похмельем. Пока Кира пыталась найти оправдания для Греты, воскресную утреннюю тишину разорвали сирены полицейских машин, летевших к карьеру. Позже Кира сказала, что при одном взгляде на них лицо Кельвина «сморщилось, как бумажный пакет». Он повернулся к Кире и спросил: «С ней все будет хорошо, правда?»

• Среди немногих фактов, которыми Кира сочла нужным поделиться с полицией, было признание: этот момент на крыльце останется с ней навсегда. Слова Кельвина и отчаяние, написанное на его лице, словно предвещали надвигающийся кошмар. Именно тогда, по словам Киры, она впервые заподозрила, что случилось нечто по-настоящему ужасное.

Вот и все. Такой получился список. У меня ушел на него целый вечер. Я спрятал блокнот под матрас, чтобы мама не нашла, и каждый вечер перечитывал, пытаясь мыслить, как полицейский. Должно быть, копы предполагали, что Грета кого-то подцепила в тот вечер, или заранее договорилась о встрече, или была пьяна и по глупости ушла к карьеру одна. Возможно, они подозревали, что кто-то похитил ее и убил после того, как она отказалась с ним спать. Что-нибудь в таком роде.

Я очень надеялся, что они думали именно так.

Потому что на самом деле они ничего не понимали.

Казалось абсурдным, что полиция не в состоянии выяснить некоторые подробности.

Как они могли проглядеть тот факт, что Кельвин с дочери глаз не спускал? Иногда он будто бы ослаблял контроль – позволял ей выходить на улицу и гулять с друзьями, а потом тщательно просматривал ее телефон и историю браузера. Иногда доходило до того, что он запрещал Грете носить обтягивающую или открытую одежду, а затем покупал ей именно такие вещи.

Как от внимания копов ускользнула привычка Лиз накачиваться вином до отупения каждый вечер? О ней ходили истории, смахивающие на сюжеты дешевых романов, которые читают ради острых ощущений, или фильмов, какие не принято обсуждать.

Полиция узнала из школьных журналов, что училась Грета на пятерки, выяснила, что комнату свою она держала в чистоте, определила, какую одежду она любила носить, и даже прослушала ее музыкальный плейлист в поисках зацепок. Копы перетряхнули ее компьютер и перечитали все школьные сочинения, надеясь, что она допустила промах и выдала информацию, которая поможет следствию. Размышляя об этом, я не мог сдержать печальной улыбки. Было забавно и грустно наблюдать, как полиция пыталась отыскать правду о Грете в предметах, которые от нее остались.

Проблема старшего детектива-инспектора Дэвис заключалась в том, что ей не дано было узнать Грету, как бы она ни старалась. Настоящую Грету. Дэвис лишь находила подсказки, которые Грета ей оставила. Полиция была умна, но Грета оказалась умнее. Она так аккуратно и тщательно выбрала улики, которые потом отыщут копы, как будто…

Как будто все спланировала заранее.

* * *

– Какую песню вы бы поставили на своих похоронах?

Шел урок по религиозному воспитанию; тема – отношение религии к смерти. Его вел студент-практикант, один из тех «клевых» парней, которые хотят быть для каждого лучшим другом. Он приходил на занятия в футболках с изображениями «Нирваны» и «Рэд Хот Чили Пепперс», накинув сверху обычную рубашку. Мы позволяли ему верить в то, что он клевый, – так было проще. В сущности, славный парень, даром что жалкий подлиза. Мы не потрудились запомнить его имя.

– «Ухожу под землю»[9], – ответил кто-то, воображая, будто выдал нечто оригинальное.

Никто не засмеялся.

– Гимн Уэльса, – сказал Гвин. – Обожаю его слушать перед началом матчей.

В тот момент я об этом не подумал (такая мысль показалась бы странной), но гимн Уэльса как нельзя лучше подошел бы Гвину: все рыдают, гроб укрыт уэльским флагом, как на похоронах героя войны.

Кира назвала какую-то композицию в стиле ска[10], которую ей в детстве ставила мама. Элла выбрала что-то из репертуара Тейлор Свифт, чтобы заставить всех плакать. Мы с Дионом ничего не сказали, однако я подумал, что выбор должен остаться за мамой, поскольку она больше всех расстроится и песню придется слушать ей, а не мне. Если она выберет какую-нибудь фигню из девяностых, так тому и быть.

Мне не приходило в голову, что мама, скорее всего, умрет раньше.

Элла толкнула Грету локтем:

– А ты что выбрала?

Грета сморщила носик и покачала головой, как будто все это было ей не по душе.

– Не глупи! Я буду старая, когда умру, и музыка, которая мне сейчас нравится, давно выйдет из моды.

– Верно подмечено! – воскликнул студент, весьма довольный тем, что мы всерьез обсуждаем вопрос, имеющий отдаленную связь с темой урока. Пожалуй, он считал это великим достижением.

– Я не могу ничего выбрать, – сказала Грета, охватывая пальчиками фиолетовый блестящий карандаш, как лоза оплетает и душит дерево. – Ведь я еще не прожила свою жизнь!

Глава 6

Ненавижу похороны.

Когда я учился в седьмом классе, умерла тетушка Кэт. Помню, как в крематории Бангора викарий говорил о ней приглушенным церковным голосом, словно она была мать Тереза:

– Добрая, щедрая женщина… Всегда улыбалась, несмотря на несчастья…

Я украдкой смотрел по сторонам, размышляя, не ошиблись ли мы похоронами. Последний раз я видел тетушку Кэт около нашего дома с безумным выражением на лице и выпученными побелевшими глазами. Она вопила страшным голосом, что под ее кроватью прячутся мужчины с пилками для ногтей. Несколько часов спустя тетушку вернули на ту самую кровать, напичкав исхудавшее тело таблетками, а спустя пару дней кто-то обнаружил ее в позе эмбриона под одеялом, сжимающей в руке кухонный нож. Она умерла от страха перед монстрами, затаившимися под кроватью.

С тех пор я знал, что похороны – не более чем ритуал, приукрашенный молитвами, непонятно кому предназначенными, и редко подходят людям, для которых их устраивают.

Я не хотел идти на похороны Греты, понимая, насколько обезличенной будет церемония: множество людей, повсюду камеры и репортеры, желающие запечатлеть скорбь для очередной передачи новостей. И вообще, кому охота идти смотреть, как плачут люди? Это неуважительно.

– Не говори ерунды, – сказала мама. – Мы должны пойти.

– Зачем? Никто не заметит, что нас нет.

Я надел школьную рубашку. Был четверг, но школу закрыли до конца недели, чтобы все могли сходить на похороны и не спеша погоревать. У меня не было другой приличной рубашки. Еще я надел черный галстук, который мама купила в секонд-хенде, черные школьные брюки и туфли.

– Дело не в этом. Давай, пошли.

Мама была одета, как пять лет назад на похоронах тетушки Кэт (в этой же одежде она совершала редкие вечерние вылазки в город): черные брюки, черная рубашка, туфли на высоких каблуках (непривычная деталь) и черный пиджак, сильно поблекший от стирок. Мои брюки тоже казались скорее темно-серыми, цвета грозы.

Выглядели мы ужасно.

Поминальную службу устроили в Иерусалимской церкви на Мейн-стрит, в величественном старинном здании, высоком и массивном, построенном во времена, когда у людей была вера. Заполненная толпой в черном, церковь выглядела непривычно, странно; все говорили очень тихо, как будто любой звук мог быть расценен как неуважение к памяти усопшей. На улице у церковных дверей фотоаппараты и телекамеры фиксировали каждое движение, мельчайший признак печали. Репортеры стремились поймать в объективы симпатичных молодых девушек в слезах. Они желали видеть людей сломленными, потерявшими веру перед лицом трагедии и, разумеется, получали то, что хотели. Они не слышали о прошлом церкви, о том, какой она была раньше. Здесь мы проводили наши школьные рождественские концерты. Сюда Грета ходила в воскресную школу, когда была маленькой, чтобы узнать все о Боге, Иисусе Христе, и грехе. Поколения неверующих прихожан-тинейджеров выреза́ли свои инициалы на спинках скамей, от всего сердца веря в то, что Бога нет и никто за ними не следит.

Разумеется, пришло много людей. Мы с мамой приехали рано, однако смогли найти свободные места только на верхней галерее с краю. Вся наша компания была рассеяна по церкви: Кира с мамой, Элла с Гвином (их родители по бокам), Дион с парнями из футбольной команды. Думаю, на похороны явилась почти вся школа. Мистер Ллойд устроился в первых рядах, – казалось, его пытается задушить собственный пиджак.

В последнем ряду галереи я заметил Зовите Меня Карен, сидящую с мрачным видом в костюме, который ничем не отличался от ее повседневной одежды. Около нее стоял мужчина в длинном черном плаще, и я сначала решил, что это ее муж, но нет – разумнее предположить, что это был полицейский в штатском. Оба пытались не выделяться, их лица изображали уместные серьезность и печаль. Однако я достаточно хорошо изучил Карен, чтобы понять: она внимательно разглядывает окружающих. Ее взгляд шнырял по церкви, замирая на каждом лице, прощупывая членов семьи Греты, перебирая всех ее друзей. Старший детектив-инспектор наверняка размышляла о том, пришел ли убийца в церковь. Возможно, он стоял на виду у всех, стараясь вести себя так, как обычно ведут себя на отпевании убитой девочки.

Интересно, что чувствовала Карен на похоронах незнакомого человека? Не казалось ли ей, что она бесцеремонно вторгается в чужую жизнь? Позволяют ли себе люди вроде нее иногда отдыхать от своей жуткой работы, состоящей в порхании от одной трагедии к другой, и просто погрустить?

Внезапно Карен поймала мой взгляд. Мы смотрели друг на друга несколько секунд, пока я не отвернулся, ощущая колючий страх в животе, надеясь, что она не придаст значения тому, что я за ней наблюдал.

Зазвучал орган, и все замолчали. В помещение вкатили гроб – современный, плетеный, как корзинка, солнечно-летнего цвета. Он был покрыт красивыми цветами – такие не продают в оранжереях и не дарят на День святого Валентина. Они будто выросли на полях вокруг Джерлена, под деревьями в парке или в тени каменных оград на земле, принадлежащей отцу Греты.

Я не из тех парней, которые плачут, но цветы оказали на меня странное действие. С трудом проглотив комок в горле, я старался сдержать слезы, сбитый с толку собственными чувствами. Цветы были идеальны для Греты.

– Разве они не прелестны? – сказала она мне однажды, обхватив пальцами светло-желтый бутон одуванчика, наклоняя его к стебельку. – Папа их ненавидит. Только посмотри на этот желтый цвет! Они идеальны!

В ее губах дымилась сигарета, пепел медленно осыпался вниз.

– Можешь его съесть, если хочешь, – ответил я. – Цветок, листья, корни – весь целиком.

Она посмотрела на меня и рассмеялась, потом сделала затяжку, зажав сигарету между пальцами.

– Не будь дураком, Шейни.

Я заставил воспоминание исчезнуть. Только не здесь. Не сейчас.

Если бы Грету попросили выбрать цветы для своих похорон, она – я почти уверен – выбрала бы те, что лежали на крышке ее гроба. Интересно, кто решил их заказать? Я бы сильно удивился, узнав, что у членов ее семьи обнаружился хороший вкус или они настолько хорошо знали Грету. Как бы то ни было, этот последний выбор для Греты оказался верным.

Кроме цветов, все было неправильно. Надгробная речь мистера Ллойда… Что ж, он знал Грету не лучше, чем любой директор школы знает своих учеников. Отрывки из Библии прозвучали так, словно их зачитывали на чужом языке – ни о каком утешении или надежде не стоило и говорить. Дальше по программе шли гимны, которые мы привыкли распевать на собраниях в школе. Взрослые делали вид, будто поют с искренним чувством, дети бубнили себе под нос.

Я наблюдал за семьей Греты, занимавшей передние скамьи.

Лиз была красивой женщиной – некоторые парни дразнили этим Грету, однако у нее был наготове хлесткий ответ: «Конечно, она секси, она же моя мать!» Лиз плакала не переставая на протяжении всей службы, прильнув к мужу. Кельвин был неподвижен и молчалив. Не рыдал, не держал за руку ни жену, ни сына. Бедвир всегда был придурком, но сейчас я ему сочувствовал: его мать, по крайней мере, могла прижаться к мужу, а Бедвир маялся поодаль – вроде бы рядом и все же каким-то образом в одиночестве. Должно быть, странно вдруг оказаться единственным ребенком в семье. На отпевании присутствовали бабушка Греты, двое ее дедушек, дяди, тети, двоюродные братья и сестры, далеко не такие красивые, как покойница. Бедвир удивленно поглядывал на людей, заполонивших церковь, словно не веря, что все они пришли попрощаться с его сестрой. Сам он, казалось, не пролил ни слезинки.

Второй по счету гимн пели на валлийском – «Calon Lân», что означает «Чистое сердце». Этот гимн обычно поют на свадьбах и похоронах, потому что его знают все, кто говорит по-валлийски. Он часто звучит перед началом матчей в регби, его горланят, возвращаясь домой из паба, – алкоголь дает певцам право настаивать на том, чтобы их услышали. Мне этот гимн не нравится. Он начинается словами «Nid wy’n gofyn bywyd moethus» («Я не прошу богатой жизни»), а потом утверждает, будто для того, чтобы петь, нужно лишь чистое сердце. «Не прошу богатой жизни». Как ее можно не просить? Кому, на хрен, нужно чистое сердце, когда ты голодный и замерзший?

Конечно, я пел вместе со всеми. Мама к тому времени давно плакала. Как и большинство собравшихся. Мало кто держался.

Однако, вместо того чтобы думать о чистом сердце, я вспоминал вечеринку в карьере, на которой всем было хорошо, потому что шли каникулы, стояла жара и мы были пьяны или под кайфом. Старшие парни расставили свои машины в круг со включенными фарами. Мы танцевали в центре, под прицелом скрещенных снопов света, словно за секунду до аварии. Солнце недавно опустилось за пурпурные сланцевые плиты, небо было розовым, как зацелованные губы.

Грета танцевала.

Не знаю, почему я обратил на нее внимание, – я тогда встречался с девушкой шестнадцати лет из Бангора. Ее звали Ева, и она казалась слишком доброй, слишком безумной и слишком опытной для своего возраста. Под ярким светом фар кружилось множество девчонок, но я запомнил только Грету. Она была пьяна, а может быть, приняла стимуляторы, поскольку дергалась всем телом, словно стараясь вытряхнуть что-то из себя. Они с Кирой украсили лица блестками, и щеки Греты сверкали, точно она плакала искрящимися, волшебными слезами. Танцуя, она улыбалась и была прекрасна. Неотразима. Однако в ней чувствовалась какая-то опасная хрупкость, как будто улыбка в любой момент могла треснуть, подобно разбитому сердцу. Почти все видели в ней обычную красивую девочку, но некоторые смогли разглядеть нечто, вселившее в нас смутную тревогу.

Сопровождать Грету в крематорий после службы позволено было только членам семьи, но позже вечером в Брин-Маре устраивали поминки. Это было разумное решение: на поминки в здании городского совета или у Краста явился бы весь город. А до Брин-Мара путь был неблизкий. Туда доберутся лишь самые упорные из скорбящих и любителей смаковать чужое горе.

– Поехали, подсобишь мне, – предложила мама, пока мы ждали своей очереди покинуть церковь.

Она согласилась помочь на поминках: подавать еду, наливать чай, мыть посуду – работа служанки, на мой взгляд. Собирались ли ей заплатить? У меня не хватило дерзости этим поинтересоваться. Несложно было представить, как мама отказывается от денег. Или как Лиз даже не думает их предлагать.

– Еще чего, – ответил я.

Брин-Мар был последним местом, где я хотел очутиться. Мыть тарелки после людей, проливавших фальшивые слезы по Грете, которую они даже не знали? Я не собирался никому прислуживать.

– Хорошо. Тогда тебе придется самому приготовить себе ужин. Не приводи никого домой. И не выходи вечером, ладно? Это опасно.

* * *

Тем вечером прошли настоящие поминки.

Католики, кажется, называют их бдением. Мы не были религиозны, но «бдение» – подходящее слово для того вечера. После смерти Греты мы жили как во сне; чтобы нас разбудить, требовалось что-то по-настоящему громкое, грубое и грязное.

Настоящее горе не довольствуется утиранием влажных глаз вышитым платочком. Словами «Сожалею о ваше утрате», сказанными шепотом. Стихотворением на открытке с соболезнованиями.

Оно шумное. Уродливое, полное проклятий и обнаженных в оскале зубов… Горе – это истекающее кровью разбитое сердце.

Родители сошли бы с ума. Полиция запретила нам выходить из дому без взрослых, однако мы привыкли закрывать глаза на их запреты. Большинство взрослых считали своих детей хорошими, зрелыми и разумными. И мы действительно были хорошими – лжецами. Они нас не знали.

* * *

В парке было полно народу, никогда столько здесь не видел. Мы постарались на славу. У входа в парк ничего не было заметно – на детской площадке пусто, как и на дорожках, а вот глубже в лесу мерцало множество цветных китайских фонариков, подвешенных на ветках. Из колонок, установленных на старых пнях, звучала музыка. Какой-то художник написал имя Греты большими витиеватыми буквами сверху вниз на стволе самого большого дерева. Надпись мерцала во тьме, словно привидение.

– Так бы и я не отказалась умереть, – сказала Элла, и хотя это прозвучало довольно грубо и бессердечно, никто не сделал ей замечание.

Вся компания была в сборе. Гвин, Кира и Элла приехали с официальных поминок в Брин-Маре, где провели целый час. Они устроились рядом со мной и Дионом на сырой мшистой земле и пускали по кругу четыре бутылки «просекко», которые Гвин стащил из шкафа на кухне, – его мама завязала со спиртным, когда решила похудеть.

– Грете бы здесь понравилось, – заметила Кира. – С ума сойти… Ее на самом деле больше нет.

– Все время об этом думаю, – вздохнул Гвин. – Как только проходит первый шок, понимаешь… что она просто исчезла. Навсегда. История ее жизни подошла к концу. Теперь, когда похороны прошли… Больше ничего не будет.

Элла тихо вздохнула. Не знаю, заметил ли кто-то еще… Как будто слова Гвина ее раздражают. Я удивленно посмотрел на нее.

– Ты к чему ведешь? – спросил Дион, скручивая косяк.

Гвин пожал плечами:

– Мы будем жить дальше, так? Окончим школу, может, поступим в колледж, найдем работу. Женимся, нарожаем детей. Обычная фигня. А ее история закончилась.

Я снова посмотрел на Эллу. Она недовольно надула губы, будто ждала поцелуя.

– У Греты все бы получилось чудесно, – кивнула Кира. – Она сдала бы экзамены, поступила в универ. Вышла бы замуж за прекрасного человека и родила от него красивых умных детишек.

– Бога ради, может, хватит уже? – произнесла Элла голосом твердым, как сланец, и все повернули к ней лица.

* * *

Я мало рассказал вам про Эллу.

О ней вообще говорили нечасто, потому что она была подругой Греты, а та всегда находилась в центре внимания. Грета, Кира и Элла дружили с начальной школы. Грета считалась самой симпатичной, умной, богатой и популярной. Кира неважно училась, но вызывала интерес как человек с непростой судьбой. Ее немного боялись. А Элла? О ней сказать нечего. Она жила в приличном доме с родителями и братом. Не была ни бедной, ни богатой. Симпатичная, изящная брюнетка с приятными формами, хотя до Греты ей было далеко.

Она вроде как мутила с Гвином, который вырос в одном с ней жилом комплексе, а их родители были друзьями. Несложно представить, как однажды они поженятся, произведут на свет двух детей – маленьких копий Эллы и Гвина, – купят дом в том же комплексе и станут проживать в нем жизнь своих родителей. Такая судьба казалась мне завидной. Утешительно скучной.

Я несколько раз спал с Эллой, и, кажется, Дион тоже – в прошлом году. В конце каждой вечеринки она была согласна уйти с кем попало, даже если партнеру было на нее плевать. Ей тоже было на всех плевать. Она оставалась девушкой Гвина, и все это знали.

Однажды, примерно год назад, я прогуливал физкультуру и решил заглянуть в раздевалку; там среди курток обнаружил Эллу. Странно было видеть ее одну, к тому же я знал, что у нее тоже должна быть физра.

– Не знал, что ты ненавидишь спорт, – сказал я, немного расстроенный ее присутствием, поскольку надеялся пробежаться по карманам курток в поисках мелочи и шоколадных батончиков.

– Сегодня гимнастика. Я в ней полный ноль.

– У нас регби. Тупая игра.

Мы помолчали. Я прислонился к стене, она не отрывала глаз от телефона. Было неловко. Раньше мы оставались одни только после пьянки, но теперь все было иначе. Непонятно, должен ли я что-то говорить или нет.

– Думал сделать домашку по географии, но как-то лень… – Я никогда не умел поддерживать беседу, но чувствовал, что обязан сказать хоть что-то. – Ты сделала? Мне точно влетит, если я опять ее не сдам.

– Все из-за шорт, – проговорила Элла, по-прежнему глядя в телефон. По голосу было понятно, что она сказала нечто важное: произнесла слова с трудом, очень тихо. Речь точно не шла о домашке по географии. – Во время гимнастики мы должны носить шорты и футболки. Поэтому я ее не люблю.

– Ясно. – Я ничего не понимал.

– Ненавижу шорты.

– Почему?

Она вздохнула и раздраженно посмотрела на меня:

– А то ты не знаешь.

– Чего?

– Не старайся быть добрым, ладно? Мне не нужна твоя жалость.

– Ты о чем?

Она отложила телефон и взглянула на меня блестящими глазами. Она почти плакала, а я понять не мог, что сделал не так.

– Что случилось, Эл?

– Когда я в шортах, все видят мое тело, понятно? – сказала она дрожащим голосом. Ее нижняя губа тоже дрожала. – Я не хочу, чтобы смотрели на мое ужасное тело.

Я невольно окинул взглядом ее стройную, привлекательную фигуру и подумал, что явно упускаю что-то из виду.

– Ничего не понимаю. Ты не ужасная.

– Ужасная! – Она провела по глазам рукавом, оставив на белой ткани черную полоску туши, похожую на порез. – Все меня ненавидят!

Потом я не раз прокручивал в голове то, что должен был сказать. О том, что она симпатичная, крутая, забавная и большинство девушек сделали бы что угодно, чтобы стать такими же популярными. Я должен был сказать Элле, что никогда не слышал в ее адрес грубого или злого слова и если для нее это хоть что-нибудь значит, то лично я считаю ее очень привлекательной.

Однако я ничего не сказал, потому что не умел говорить добрые слова. Стоял как истукан и потрясенно молчал. Когда Элла заплакала, я принес ей носовой платок и сидел рядом, пока она не успокоилась.

– Не смей никому рассказывать, – сказала Элла, высморкавшись. – Хорошо? Мне жалость не нужна.

– Ладно, – ответил я, уязвленный ее злым тоном. – Но имей в виду: никто тебя не ненавидит. И ты выглядишь… классно.

Она закатила глаза:

– Тебе никогда не понять, ты же парень.

Элла ушла, чтобы умыться и обновить макияж, оставив после себя запах духов и память о своей беззащитности.

Мы никогда не упоминали о том, что произошло, но, глядя, как она смеется в классе или идет по парку, держа за руку Грету или Киру, я часто вспоминал ее слезы. Мы больше не спали вместе – для меня это было бы неправильно, поскольку теперь я знал слишком много, чтобы относиться к ней легкомысленно.

Элла была хорошей. Часто старалась сделать людям приятное, поэтому я так удивился, когда она вышла из себя тем вечером после похорон Греты.

* * *

– Чего? – Кира с недоверием смотрела на Эллу. Все были немного пьяны, к тому же Дион пустил косяк по кругу.

– Все это ерунда, – сказала Элла, сжав губы в тонкую линию. – Да вы посмотрите на них! Смотрите! – Она показала на группу восьмиклассниц, которые плакали, обсуждая Грету. – Они ведь даже не знали ее! Наверняка ни разу с ней не общались!

– Это не значит, что им нельзя грустить, – произнесла Кира, огорошенная яростью Эллы. – Разве это так важно?

– Конечно важно! Все говорят о ней так, будто она была особенной! Меня это достало! Бред собачий!

Гвин прикрыл глаза с таким выражением, словно давно опасался чего-то подобного; я тоже кое-что подозревал, хотя не говорил ни слова. Предполагалось, что в эту тайну я не посвящен.

– Не слушайте ее, она обижена и расстроена… – сказал Гвин.

– Даже не начинай, – перебила его Элла; я никогда не видел такого выражения на ее лице. – Тебе лучше помолчать. Мы все знаем, почему ты так расстроен.

– Я что-то пропустила? – спросила Кира, переводя взгляд с одного лица на другое.

Элла с трудом поднялась на ноги. Она была в стельку пьяна, и ей потребовалось время, чтобы обрести равновесие.

– Мы делаем вид, что Грета была идеальна, а на самом деле она плевать на нас хотела. Все это так на нее похоже. – Она повела руками вокруг, ее затуманенные глаза смотрели на китайские фонарики, блестящую краску, на людей, пирующих в память о Грете. – Даже после смерти у нее получилось остаться идеальной. Она умерла прежде, чем успела где-то ошибиться. А мы проживем достаточно долго, чтобы все проебать. Нам ее не победить.

Она развернулась и, пошатываясь, двинулась по тропинке, ведущей в город. Если бы ей позволили уйти, все сложилось бы иначе. Все решили бы, что Элла напилась и возревновала к своей симпатичной мертвой подружке, ставшей пеплом, пока дым от ее сгоревшего тела летел над Бангором по направлению к морю.

Но Кира не собиралась ее отпускать. Конечно нет. Кира готова была вступиться за лучшую подругу даже после смерти. Она вскочила на ноги, сверля взглядом спину Эллы, лицо пылало от ярости.

– Ты что, совсем охренела? Грету убили! Сегодня, блядь, были ее похороны!

Элла повернулась к нам.

– Это я охренела? – Не спеша, полным яда голосом ответила она риторическим вопросом на риторический вопрос Киры. – Почему бы тебе не спросить его, где он был ночью, когда убили Грету? – Она показала пальцем на Гвина. – Последний раз я видела его в субботу, когда он держал Грету за руку и шел с ней в лес.

Глава 7

На следующее утро в нашем доме звучали голоса.

Я сказал «утро»? Прошлой ночью я вернулся домой очень поздно, не раньше двух, и после всего, что случилось, после «просекко» и водки любое время суток показалось бы мне ранним утром. Вечеринка приняла безумный поворот. Гвин, не переставая плакать, признался, что спал с Гретой в вечер ее смерти.

– Я хотел вам рассказать, но боялся, что меня обвинят в том, чего я не делал. Она потом ушла куда-то… Сами знаете, как это бывает…

Он был в отчаянии, и, конечно, мы ему поверили. Гвин не мог обидеть Грету. Только не он. Гвин был слишком добрым. Облегчение, которое тот почувствовал, поделившись своей тайной, вырвалось наружу потоками слез. Он рыдал, пока его лицо не опухло до неузнаваемости.

– Не мог… никому сказать, чтобы не подумали…

Я сделал вид, будто очень удивлен.

Проснулся я, наверное, в середине дня, с пересохшим горлом и горьким вкусом табака на языке. Во вчерашней одежде, включая куртку. Телефон был разряжен. Похоже, я здорово надрался.

Я встал и направился в ванную. Услышав голоса, подумал, что мама, как обычно, смотрит телевизор и гладит белье.

Удаляя зубной щеткой послевкусие вчерашнего вечера, я понял, что мама с кем-то разговаривает. Я узнал этот голос.

Черт! Старший детектив-инспектор Карен. Старший детектив-инспектор Зовите Меня Карен, невысокая женщина, которая отчаянно старалась втереться к нам в доверие. Слишком умна – до глупости. Ей никогда не поймать убийцу.

Что она здесь вынюхивает?

Я открыл дверь ванной, тихо выскользнул в коридор. Наш дом не отличался большими размерами, и я прекрасно слышал каждое слово, произнесенное на первом этаже. Осторожно сел на верхнюю ступеньку лестницы.

Вот дерьмо!

Мама плакала.

– Послушайте, я знаю, как это для вас тяжело.

Мама откашлялась, прочищая горло, и детектив Карен продолжила:

– Но мы должны установить факты. Конечно, мы проверяли телефон Кельвина Пью и знаем про сообщения, но не могли бы вы рассказать нам о них? Изложить свою версию?

Мама шмыгнула носом. Я все сильнее сжимал кулаки.

Что еще за гребаные сообщения?

– Я знала его со школы. Кельвина. И Лиз, конечно. Знала их обоих, хотя вряд ли они помнят. По крайней мере, он меня не вспомнил, когда я устроилась к ним работать. Сначала он казался славным. По-настоящему хорошим. Мне он нравился, понимаете… Ну, вы с ним встречались. Обаятельный мужчина. Кажется таким… не знаю… безобидным? Простодушным. Он не заслужил всего этого. Ни в коем разе.

Я подумал о Кельвине. Об отце Греты.

– В каком смысле хорошим?

– Пока я убирала, он варил мне вкусный кофе. У них есть дорогая кофемашина, и Кельвин говорил, что ему нравится варить в ней кофе. Когда я заканчивала уборку, он угощал меня латте, и мы немного болтали на кухне. С уборщицами обычно так себя не ведут – понимаете? – как с друзьями. Лиз в это время была на работе.

– Вы вступали с ним в сексуальную связь, мисс Джонс?

Господи Иисусе…

– Нет. Одно время он мне нравился. Уделял мне много внимания! У меня давно никого не было. Начинаешь забывать, каково это – когда на тебя так смотрят… Чувствуешь себя живой. С возрастом становишься… невидимой. Вы молодая и симпатичная – вам этого не понять.

Маме нравился отец Греты? Он готовил ей чертов дорогой кофе? Я попытался представить себе, как они сидят на огромной кухне в Брин-Маре, но у меня не получилось. Кусочки пазла не желали сходиться.

– О чем вы говорили?

– Обо всем. Я делилась своими проблемами. Иногда… иногда он отвечал мне тем же. Говорил, что у них с Лиз все не очень хорошо. Что их брак долго не продержится. Тогда-то я и подумала, а не могло быть так, что… Ну, что он меня хочет.

Я услышал, как мама вздохнула; мое сердце разрывалось между сочувствием и отвращением. Неужели мама и правда думала, что богатый напыщенный тип вроде Кельвина Пью бросит жену ради такой, как она?

– Потом однажды… Черт, на самом деле это такая ерунда… Мы пили кофе, он говорил о том, что Лиз почти на него не смотрит. И вдруг дотронулся до меня ногой под столом. Совсем чуть-чуть. И я сразу поняла, чего он хочет.

Когда я это услышал, мне сильно захотелось кому-нибудь вмазать. Ублюдок. Пытался воспользоваться моей мамой!

– Что случилось дальше?

– Я отодвинулась. Не знаю почему. Я считала его милым и симпатичным, но ведь он платил мне за уборку дома, и если бы мы… Он бы тогда как будто заплатил мне и за это тоже. Тем более что иногда я находила в конверте небольшую прибавку сверх оговоренной суммы. Он клал ее туда после наших бесед, поэтому мне это казалось… Не знаю… Странным.

– Понимаю. Он пытался еще вас трогать?

– После того случая все изменилось. Кельвин больше не хотел, чтобы я убирала так часто, и старался устроить, чтобы Лиз была дома, когда я прихожу. Не знаю почему. Наверное, почувствовал себя отвергнутым.

Наступило молчание, затем раздался другой голос. Мужской. Еще один полицейский.

– Мы поговорили с мистером Пью, после того как просмотрели его телефон. Он сказал, что это вы трогали его ногой под столом и пытались с ним флиртовать.

Я услышал удивленный возглас – мама была поражена и совершенно не готова к такому.

– Клянусь Богом, я этого не делала! Я бы не стала! Я ни с кем не флиртовала много-много лет и уж точно не посмела бы флиртовать со своим работодателем. Я… Я даже не знаю, что сказать. Вести себя так не в моих правилах.

– Мы только повторяем его слова. – Голос детектива Карен звучал намного мягче и добрее. Этот номер был у них прекрасно отработан. Хороший полицейский – плохой полицейский. Все так чертовски очевидно. Интересно, они распределяли роли по дороге или спонтанно, на месте?

– Вы же ни в чем меня не подозреваете? – спросила мама слабым голосом.

– Мы просто хотим установить все факты, имеющие отношение к жизни Греты, – сказал полицейский. – Итак, те сообщения…

– В них нет ничего особенного. Сначала Кельвин просто благодарил меня за хорошую работу. Писал, как сильно меня ценит. Потом спрашивал, все ли у меня хорошо, и, если я сразу не отвечала, писал снова. В конце каждого сообщения – смайлики с поцелуями. Я старалась отвечать по-деловому. Ничего личного. Никаких поцелуев. Потом он написал, что я могу позвонить ему в любое время и он приедет, как только я захочу, ночью или днем. Для разговора или чего другого.

Чего другого. Чертов ублюдок.

– Вы ему звонили? Он приезжал сюда?

– Никогда. Мне не нравилось его внимание. Сначала я думала, что он милый, но он все больше походил на похотливого старикашку. Такой неприятный типчик, понимаете? Не опасный, наверное. Просто неприятный.

– Да.

– Вам не кажется, что от милого до неприятного всего один шаг?

– И все же вы продолжали у них убирать. Почему? Если вам было там некомфортно?

У полицейского был очень строгий голос, к тому же он проглатывал некоторые согласные звуки. Однако его вопрос разозлил меня не поэтому. Только человек, у которого всегда водились деньги, мог его задать.

– Мне требовались деньги, – ответила мама тихо, как будто стыдясь. – У меня не было выбора.

– Мисс Джонс, вы когда-нибудь становились свидетелем споров между миссис и мистером Пью? Возможно, с участием Греты? – спросила детектив Карен добрым голосом.

– Нет, они всегда были чем-то заняты, я редко видела их вместе. А Грета обычно пропадала в школе.

– Спасибо, мисс Джонс. Вы нам очень помогли.

Я услышал, как скрипнули диванные пружины; гости собирались уходить. Сначала я хотел улизнуть, но потом подумал: какая разница? Они пришли не по мою душу. Так что я остался сидеть и увидел, как они вышли из гостиной и направились к входной двери. Меня не замечали, пока я не заговорил.

– Мама не слабая.

Все трое уставились на меня. Мама покачала головой, расстроенная тем, что я все слышал.

– Вы считаете ее слабой, потому что она приезжала к ним, после того как Гретин отец к ней приставал.

– Мы так не думаем. – Детектив Карен улыбнулась мне, словно шестилетнему обормоту, которого пытаются заставить вести себя хорошо. – Тебя ведь Шейн зовут?

– Вам следует им заняться.

– Шейн, перестань, – попросила мама. Она не желала ничего слышать.

– Какой человек ставит своего работника в такое положение? Он флиртовал, отправлял сообщения и приставал к маме, прекрасно зная, что ей придется ездить к нему домой, придется проводить с ним время под одной крышей. Что можно сказать о человеке, который так себя ведет?

* * *

Мы с мамой не обсуждали то, что я услышал. Я понимал, что она ни в чем не виновата, однако по непонятной причине продолжал на нее злиться. Мы не проронили ни слова за все утро, но, выходя из дома, она крикнула:

– Я ушла!

Я крикнул в ответ:

– Ладно, пока!

И мы оба поняли, что между нами все в порядке.

У всех свои тайны. Когда мама была не со мной, она превращалась в незнакомку. Меня она тоже не знала и в то же время, как ни странно, знала лучше всех.

Идти никуда не хотелось, я все еще мучился от похмелья. Поставил телефон на зарядку и увидел множество сообщений от Гвина: его имя мелькало на экране снова и снова. Он был в панике из-за того, что сказал вчера вечером. Я ответил на последнее.

Приходи пж. Я схожу с ума.

Успокойся, Гвин.

Не знаю, говорить ли копам.

Жди. Буду через полчаса. Придурок.

Родителей Гвина дома не было, о чем я немного пожалел, потому что считал его маму одной из самых добрых женщин на свете. Она всегда разговаривала со мной, как со взрослым, расспрашивала о маме, о школе, о том, чем я занимался в последние дни. Папа Гвина тоже был добрым, даже его младшая сестренка была ничего. Гвину здорово повезло.

– Какого черта мне делать?

Он задал этот вопрос после того, как принес нам по банке колы. Мы расположились на заднем дворе, где Гвин провел все утро, валяясь на полотенце и прикидываясь погруженным в учебу. Я не помнил, когда последний раз делал домашку. Книги Гвина («Пришел инспектор» и «О мышах и людях») тоже имели заброшенный вид. Мы ставили на них банки с колой.

– Ничего, – ответил я. – Держи рот на замке. Да тебе и сказать-то нечего. Ты же спал с Гретой, а не убивал ее.

– Конечно нет. Но мне стоило сказать им. Я просто запаниковал.

– Ты и сейчас паникуешь. Хватит об этом думать. Все уже в прошлом.

– Но они наверняка выяснили, что она… была с кем-то? Перед смертью?

– Не знаю. Если ты предохранялся… Предохранялся?

– Да, но…

– Ну вот! Они же сказали, что Грету не насиловали.

– Я ее не насиловал!

– Знаю, дебил. Хватит волноваться.

– Не могу. Меня это сводит с ума. Кажется, лучше во всем признаться…

– Дай мне подумать.

– Знаешь… Все это фигня, конечно, но до того, как я узнал, что случилось с Гретой… Не мог дождаться, чтобы вам рассказать…

Я прикончил свою колу и принялся за банку Гвина, пытаясь усмирить похмелье.

– О чем?

– О том, что отымел Грету. Хотел позвать вас с Дионом и посмотреть на ваши лица, когда вы узнаете. Гордился собой! – Он ждал моей реакции. – Довольно убого, да?

– Вовсе нет. Я поступил бы так же.

Гвин вздохнул с облегчением:

– Ты серьезно?

– Да. Она была красоткой. И никогда не спала с парнями из школы, так что я тоже стал бы хвастаться.

Одна мысль, однако, не давала мне покоя.

Зачем Грета спала с Гвином? Так на нее не похоже… Тем более она знала, как сильно он нравится Элле. К тому же Гвин был далеко не самым симпатичным и популярным парнем в школе. Конечно, Грета напилась… но не до такой же степени.

Воспоминание, острое, как заноза, ворвалось в мою память, и я услышал мягкий голос Греты.

В коротком топике и шортах она лежала под солнечными лучами в Кае-Ду. Ее живот был коричневым, как орех, и очень гладким. Глаза скрывались за зеркальными стеклами солнцезащитных очков, и я старался не смотреть на нее, чтобы не видеть своего отражения. Слева от пупка темнела небольшая родинка.

– Боже, как здесь хорошо, – сказала она тихим, ленивым голосом, словно только что проснулась.

– Мое любимое место.

Я никогда не ходил туда без Греты. Длинное узкое поле, с которого открывался красивый вид на карьер и горы, было огорожено с одной стороны стеной из сухой кладки, с другой – сланцевой оградой. Даже не поле, а скорее мертвая пустошь, затерянная среди прочих мест.

– Мне больше нравится карьер, – ответила Грета, глядя на него через долину.

В тот день сланцевые плиты блестели особенно ярко, казались фиолетовыми, однако карьер по-прежнему оставался всего лишь дырой. Будто кто-то пытался отыскать сокровища, но сдался, раскопав гору до середины.

– Не люблю карьер. Он весь… разломанный.

– Может, поэтому он мне и нравится. – Губы Греты сложились в подобие призрачной улыбки. – Вокруг много гор. И только у одной из них вырвали сердце.

* * *

– Когда ты видел ее последний раз? – спросил я Гвина, стараясь прогнать мысли о родинке на животе Греты.

Прошлым вечером Гвин пытался все рассказать, но был слишком пьян и расстроен – разобрать его мычание я толком не смог.

– Я предложил Грете вернуться вместе, но она сказала, что должна с кем-то повидаться у ворот, и меня это немного обидело. Подумал, что она стыдится меня, и просто дал ей уйти.

Ворота находились на пути к карьеру.

– Она не сказала, с кем встречается?

– Нет. Сам знаешь, Шейн, какой она была. Сплошные загадки и тайны.

Раньше я не думал, что так считали все, кто общался с Гретой. Я узнал об этом, только когда ее не стало.

Мы провели с Гвином много часов, болтая о Грете, школе, футбольных матчах и обо всем на свете. Он был моим другом, которому требовалось с кем-то поболтать. На некоторое время все как будто пришло в норму.

– Как думаешь, ее сланцем убили?

– Не знаю. А ты слышал, что «Арсенал» пытается купить нового форварда из «Интера»?

Кто-то может назвать нас бессердечными, однако такова жизнь – даже в самые трагические времена людям необходимо говорить о простых, повседневных вещах. Мы понимали друг друга.

Когда вернулись родители Гвина и его сестра, мы притворились, будто учим уроки. Не думаю, что их это заботило, особенно маму, которая была счастлива, что Гвин с кем-то нормально проводит время после смерти Греты. Конечно, она не знала, что ее дорогой маленький сыночек прижимал своим телом Грету к дереву незадолго до того, как ее убили.

Я спросил Гвина, не получал ли он сообщений от Эллы.

– Нет, – ответил он. – Она злится. Но ведь я не сделал ничего плохого… Она не моя подружка, так что я ей не изменял.

– Ты ей нравишься, Гвин. Тебе бы не помешало с ней подружиться. Ты же не хочешь, чтобы она начала трепать языком?

– Думаешь, она может?

– Ну, честно говоря, да. Она до сих пор ревнует тебя к Грете. Почему бы тебе не пригласить ее на свидание?

– Типа начать с ней встречаться?

– Да. Ты бы хотел?

– Не знаю. Может быть. Элла славная, да?

– Да, с ней всегда знаешь, чего ждать.

Тогда я об этом не подумал, а теперь пытаюсь сообразить: не хотел ли я этим сказать, что Элла скучная? Насколько хорошо я ее знал? Была ли она действительно славной девушкой, несмотря на отчаянную ревность к подруге, которую избили до смерти и бросили истекать кровью?

Глава 8

После визита старшего детектива-инспектора Карен к нам домой мне стало неприятно встречать ее в школе.

Казалось, она торчит там постоянно. Ходит по коридорам, одетая в один из своих строгих костюмов, беседует с учителями, часто кивая и наклоняя голову с притворным сочувствием. В школе было слишком много полиции. Ее присутствие никого не успокаивало. Напротив, возникало ощущение, что мы нуждаемся в защите.

Конечно, в нашем классе допросили всех. В первый же день после убийства полицейский забросал нас вопросами. Где мы были в субботу вечером? С кем гуляла Грета? Не хотим ли мы что-то рассказать? Официозный, скорострельный допрос, обреченный на неудачу. Через неделю они явились к нам снова, чтобы поговорить не спеша. Мы их ждали. Кира и Элла, как лучшие подруги Греты, были допрошены дважды: в школе и дома.

– Что они хотят знать? – спросил Гвин за обедом в столовке.

Вот-вот должна была наступить наша очередь отвечать на вопросы. Каждого ученика уведомили об этом письмом, в котором говорилось, что при беседе с офицером полиции может присутствовать родитель, а также сообщались дата и время допроса. Многие привели с собой матерей. Гвин позвал папу и маму. Разумеется, я не хотел, чтобы мама пошла со мной; думаю, она тоже не горела желанием.

– Допрос проходит неформально, – спокойно ответила Кира, кусая сэндвич. – Сначала задают вопросы про тот вечер, потом хотят побольше узнать о Грете, о том, какой она была.

– Они спросили меня, кто из мальчиков ей нравился. – Элла скорчила рожицу. – Пытались выяснить, в кого она была влюблена, как будто нам двенадцать лет.

Я молча жевал свой сэндвич с сыром и думал, что Элла все-таки странная. Как будто влюбиться может только ребенок. Когда Элла пыталась выглядеть взрослой, она казалась еще моложе, словно маленькая девочка, играющая в женщину. Я не понимал, как такая наивная простушка, которую видно насквозь, может нравиться Гвину.

Моя очередь пришла во время урока географии. Ожидая в коридоре, когда меня позовут, я гадал, слышно ли окружающим, как сильно колотится мое сердце.

– Заходи, Шейн.

Я открыл дверь и попытался скрыть удивление. В этот скучный темный кабинет обычно приходили, чтобы отбыть наказание или дождаться родителей, если стало плохо. Стол цвета плесени и неудобные пластиковые стулья исчезли, уступив место длинному низкому дивану винного оттенка, парочке мягких кресел и журнальному столику, на котором разместились ваза со свежими цветами и упаковка салфеток на случай внезапных слез.

Старший детектив-инспектор Зовите Меня Карен сидела в одном из кресел. В другом устроился молодой привлекательный полицейский, тоже в штатском; выглядел как футболист, актер сериалов или модель, рекламирующая джинсы. Он сразу поднялся мне навстречу с доброй широкой улыбкой на лице и протянул руку. Я, конечно, ее пожал – было бы грубо этого не сделать. Однако в том, что взрослый мужчина, облеченный властью, хочет пожать мне руку, ощущалось нечто покровительственное. Он старался внушить мне, что мы равны.

Я ему не доверял.

– Джейк, офицер полиции. Я здесь, чтобы помочь Карен.

Он был офицером полиции. Конечно, я ему не доверял.

– Все хорошо, Шейн? Присаживайся. – Карен улыбнулась мне, но я все равно почувствовал себя неловко.

Мне не нравилось, что она побывала у меня дома, что ей стали известны секреты моей мамы. Карен знала о том, что маме нравился Кельвин, и, скорее всего, как и я, представляла себе удушливую атмосферу на кухне в Брин-Маре, когда мама туда приезжала (воздух всегда густеет между людьми, которых тянет друг к другу).

Конечно, я воображал это намного ярче, чем Карен. Вряд ли она лежала ночами без сна, прокручивая этот кошмар в голове снова и снова.

Иногда сама идея о том, что маму мог привлекать такой мужчина, как Кельвин, пугала меня больше, чем убийство Греты.

Я прогнал эти мысли и сел на диван. На нем лежали подушки с вышитыми овечками. Господи боже.

– Приятное разнообразие, правда? – сказал Джейк, вернувшись в свое кресло. – Не такой убогий вид, как раньше.

– Я пыталась создать пространство, в котором ученикам будет комфортно… Уголок, не похожий на другие места в школе, – произнесла Зовите Меня Карен голосом, который считала мягким.

– Напоминает кабинет психолога, – выпалил я и сразу поправился: – Как я его себе представляю. Видел такие по телику.

Черт, я уже запинаюсь, как будто пытаюсь что-то скрыть.

– Я сказал ровно то же самое, – ухмыльнулся Джейк. – Правда ведь? – Он повернулся к Карен.

– Да, так и сказал. – Она тоже слегка улыбнулась.

Интересно, подумал я, они заранее обсудили, сколько им позволено улыбаться, учитывая обстоятельства? Репетировал ли Джейк свои реплики по утрам? Может быть, он прошел специальный курс «Как беседовать с молодыми людьми, чтобы завоевать их доверие»? Скорее всего, у него был красный диплом.

– Ты знаешь, зачем мы здесь, Шейн, – сказала Карен, вернув на лицо мрачное и серьезное выражение. – Нам известно, что вы с Гретой были друзьями.

Я почувствовал укол страха в животе. Как много они пронюхали?

Без паники. Они ничего не знают. Ты умеешь притворяться лучше их.

– Да, – ответил я, аккуратно приправив интонацию щепоткой грусти.

– У вас была своя компания, правда? Вы часто встречались по вечерам. Вместе обедали раз в неделю. Ты мог бы сказать, что был близок с Гретой?

Я успел отрепетировать свои ответы. Только тот, кому есть что скрывать, ответил бы отрицательно на последний вопрос Карен – все хотели верить в свою близость с популярной мертвой девочкой, а я должен был прикидываться таким, как все.

– Да. Она была славной.

Оба сочувственно покивали. Джейк наградил меня печальной улыбкой.

– О чем вы обычно говорили? – спросил он.

– О домашних заданиях, например… – Я тяжело сглотнул, надеясь, что они подумают, будто мне тяжело отвечать и я пытаюсь это скрыть. – Она любила таскать у меня конфеты и шоколадки. Я позволял ей. Мы часто над этим смеялись. Я был не против.

Карен опустила глаза в свой блокнот, но я успел разглядеть в них проблеск разочарования. Отлично. У меня получилось внушить ей, что я маячил на окраине Гретиной жизни и плохо ее знал.

– Вы когда-нибудь… Между тобой и Гретой были романтические отношения? – Карен задала этот вопрос так, будто уже знала ответ.

Я помотал головой, пытаясь выглядеть пристыженно. Немного поерзал на месте, как будто смущаясь.

– Нет. Она ни с кем не встречалась. Насколько мне известно.

– Ты ни о ком не слышал? О парне – или мужчине, – в которого она была влюблена или с которым спала? – спросил Джейк.

Я нашел в себе достаточно сил, чтобы посмотреть ему в глаза:

– Нет, даже на вечеринках.

– Ты знаешь кого-нибудь, с кем Грета часто ссорилась, ругалась? Возможно, к ней кто-нибудь ревновал?

– Нет-нет, она ни с кем не ругалась. Не помню никаких скандалов или сцен. – Я прочистил горло. – Думаю, к ней многие ревновали. У Греты было все, о чем можно мечтать: красота, ум, деньги… Но она этим не хвасталась.

Зовите Меня Карен кивнула, что-то записала в блокнот, – возможно, поставила крестик, указывающий на то, что мне ничего не известно.

– Расскажи нам о том вечере. – Джейк наклонился ко мне, словно был моим другом, который решил посплетничать. – Когда она умерла.

– Мы были в парке на вечеринке. – Я посмотрел на свои руки, словно с трудом заставлял себя вспоминать. – Вся компания.

– Пили? – Очередной глупый вопрос от Карен.

Я кивнул:

– Пили и курили травку.

Карен слегка подняла брови, удивленная моим признанием.

Черт! Кажется, я сболтнул лишнего. Срочно напомни им, что ты лишь глупый напуганный школьник.

– Вы же не скажете маме?

Джейк улыбнулся:

– Об этом не волнуйся, приятель. Продолжай.

Слава богу, они мне поверили.

– Все проходило как обычно. Нормальная вечеринка, ничего особенного.

– Ты видел Грету?

Я быстро покивал.

– Да, она пила со всеми. Была в хорошем настроении.

– О чем она говорила? – Карен безостановочно что-то строчила в блокноте.

– О сочинении, которое нужно было сдать в понедельник… С Кирой о новой одежде… Кажется, она ездила с родителями за покупками.

– Той ночью Грета должна была ночевать у Киры?

Я кивнул.

– И все же Кира не подняла тревогу, когда Грета не пришла. Как ты думаешь – почему?

– Ну… Грета могла переборщить с выпивкой и остаться у кого-то дома. Иногда люди засыпают прямо в парке до утра.

– Может быть, Грета встречалась в тот вечер с парнем? – Карен выпалила этот вопрос резким тоном, стараясь застать меня врасплох.

Поэтому я притворился очень удивленным:

– Вряд ли! Нет… Ну то есть мы, конечно, иногда встречаемся, но все живут с родителями, поэтому нам некуда пойти, чтобы… вы понимаете.

Зовите Меня Карен и Джейк долго меня допрашивали, однако лгать им оказалось несложно. Достаточно было притвориться кем-то другим. Парнем, за которого они меня принимали. Я вел себя как глупый неудачник, восхищенный знакомством с популярной мертвой девочкой. Они наверняка решили, что мы с Гретой не были друзьями, хотя и входили в одну компанию, что я ее раздражал и вечно ошивался рядом. Для полиции я оказался очередным тупиком, человеком, никак не связанным с тем, что помогло бы им разобраться в смерти Греты.

– Последний вопрос, – сказала Карен. К тому времени наша беседа длилась уже полчаса. – Шейн, мы с тобой встречались у тебя дома. Когда я приходила поговорить с твоей мамой о ее отношениях с отцом Греты.

Я ожидал этого, но все равно почувствовал волнение. Когда Карен была у меня дома, я не притворялся. Она видела частичку моего настоящего «я», и мне не хотелось, чтобы это повторилось.

– Да.

– Ты выглядел довольно сердитым.

Наступила тишина. Я услышал шаги в коридоре – кто-то цокал на высоких каблуках, отсчитывая секунды, словно маятник часов.

– Я и был сердит.

Джейк понимающе покивал:

– Можешь объяснить, по какой причине?

Я кивнул в ответ, как будто ему удалось завоевать мое доверие и я не замечал его игры.

– Я услышал, как Кельвин подкатывал к моей маме. Мне это не понравилось.

– Как думаешь – почему? – спросила Карен, и я осмелился взглянуть на нее так, словно считал ее вопрос глупым.

– Потому что он женат! И потому что она уборщица… Это же ненормально, разве нет?

Конечно, им нельзя было соглашаться. Но я знал, что они со мной согласны. Я не хотел, чтобы они понимали, насколько я умный. Пусть считают, что я испытывал к матери болезненную ревность, поскольку долгие годы она была только моей.

– Тебе ведь не нравится Кельвин, да? – спросила Карен.

– Не очень. То, что случилось с Гретой, ужасно. Он этого не заслужил. Но я не думаю, что он хороший человек. Он поставил маму в неприятное положение.

– А как ты относился к нему до смерти Греты? До того, как услышал, что он пытался ухаживать за твоей мамой?

– Я плохо его знал. Кажется, Грете приходилось скрывать, что она гуляет по вечерам, что у нее есть друзья-мальчики и все такое. Наверное, отцы всегда так относятся к своим дочерям. – Я знал, что это чушь, но реплика прекрасно подходила к моей роли. – Конечно, я его часто видел в городе. Такой типичный фермер. Но никогда не обращал на него особого внимания.

Я не только обращал на него много-много внимания, но и не раз представлял себе, как можно его убить: отравить, столкнуть с горы, ударить топором по голове. Но полиции об этом знать необязательно.

– Спасибо, приятель, – сказал Джейк, когда я поднялся с дивана. Допрос был окончен. – Если вспомнишь о чем-нибудь, маякни нам, хорошо?

Я кивнул, размышляя, проходил ли он специальный курс по молодежному сленгу. Зовите Меня Карен коротко улыбнулась и тоже сказала «спасибо». Я вышел из кабинета, уверенный в том, что остался в их памяти беспомощным, глупым школьником, который ничего не знал о случившемся с Гретой.

* * *

Взрослые не жалеют времени, чтобы манипулировать детьми.

Особенно родители, учителя и полиция. Мне всегда было любопытно, отдают ли они себе в этом отчет, считают ли такое отношение разумным и уважительным.

Мне повезло. Моя мама была другой. Но большинство моих друзей ощущали тоскливое чувство стыда оттого, что их школьные оценки не злили родителей, а разочаровывали. Они таскали на себе тяжкий груз ожиданий. Предполагалось, что они должны быть умными, творческими, спортивными – выделяться хоть в чем-то, иначе папы и мамы решат, что дети их подвели. Мои друзья старались изо всех сил отвечать ожиданиям своих родителей. Теперь представим, что мы говорим не о родителях и детях, а, например, об отношениях друзей или мужа и жены. Что, если бы муж сказал жене, провалившей экзамен: «Я на тебя не сержусь. Я просто разочарован»? Разве его слова не показались бы жестокой и несправедливой манипуляцией?

Почему тогда для родителей это нормально?

То же самое с учителями, с их сектантской верой в то, что школа – единственный путь к успеху (которому они даже не способны дать адекватное определение). Они настойчиво убеждают нас в том, что выдержать экзамен по английскому, физике и математике крайне важно. Они несокрушимо верят, что нам необходимо уметь высчитывать проценты, выучить закон сохранения и превращения энергии и зазубрить пролог к «Ромео и Джульетте», для того чтобы обеспечить себе счастливое будущее. Эти учителя остаются в далеком прошлом, когда их лучшие ученики оканчивают университеты с десятками тысяч долга и могут устроиться разве что продавцом бургеров в автокафе или уборщицей в отеле, в то время как их одноклассники, ставшие строителями, электриками или сантехниками, владеют домами и в состоянии позволить себе отпуск за границей. Теперь представим, что речь идет о разговоре между друзьями. Разве не будет подлым соврать другу о том, какой именно путь приведет его к успеху, прекрасно зная, что он собирается построить свою жизнь на вашей лжи?

Почему тогда для учителей это нормально?

Полиция, по крайней мере та, что я знаю, стоит на страже закона, используя страх. Копы редко бывают рядом, когда в них нуждаются. Требуется целый час, чтобы полиция, оповещенная о домашнем насилии, приехала туда, где обнюхавшийся кокаина муж угрожает жене ножом. А когда женщины жалуются на то, что завсегдатаи местного паба фотографируют их под мини-юбками и проталкивают телефоны со включенными камерами в разрезы их платьев, полиция понимающе кивает, и только. Зато когда, торопясь отвезти мать в больницу, вы превышаете скорость на четыре мили в час, они тут как тут со штрафом наготове. Однажды мамину школьную подругу арестовали за выращивание каннабиса, который помогал ей облегчить боль от изнуряющего острого артрита. Подруга получила условный срок и следующие пять лет выплачивала назначенный судом штраф. На скамье подсудимых она едва могла выпрямиться от боли. Представьте, что кто-то заботится о вашей безопасности, постоянно держа вас в страхе. Что, если бы парень поступал так со своей девушкой? Оставлял без внимания угрозы в ее адрес, но внимательно следил, чтобы она платила штрафы за нарушения правил? Мы бы назвали это абьюзом.

Почему тогда для полиции это нормально?

Я был уверен, как ни в чем другом, что каждый вопрос о Грете имел под собой двойное дно. Когда копы спрашивали меня, какой она была, они хотели знать, каким был я. Стараясь выяснить, о чем мы с ней разговаривали, чем она увлекалась, с кем дружила, они отчаянно надеялись, что я себя выдам. Ждали, чтобы кто-нибудь, запутавшись в показаниях, перешел в разряд подозреваемых. Тогда его можно будет арестовать и предъявить обвинения, и все мы вернемся к обычному притворству, делая вид, будто полицию волнуют наши безопасность и благополучие.

Им не нужна справедливость. Они лишь хотят победить в суде.

Поэтому, когда Джейк пожимал мне руку и улыбался, когда он называл меня приятелем, дружелюбно кивал и вел себя так, будто я ему очень нравлюсь, я знал, что он неискренен. Он научился играть роль моего товарища ради своих целей. Я ему не доверял, я не доверял Зовите Меня Карен, я не знал никого, кому мог бы довериться.

* * *

– Кажется, она нервничает, – сказала Кира.

Минуло несколько дней. Шел урок физкультуры, наш класс занимался бегом по пересеченной местности. Дион и Гвин неслись по полю к ближайшему холму вместе со всеми. Гвин старался, потому что ему было важно прийти первым, а Дион просто выпускал энергию, постоянно бурлившую в нем. Многие парни имели хорошую спортивную форму и владели разными техниками бега, однако Дион, который летел вперед так, словно за ним кто-то гнался, был быстрее всех.

Я не собирался ни за кем бежать. Вместе с Кирой и Эллой я давно перешел на шаг. Зовите Меня Карен стояла рядом с физручкой мисс Риз на нетбольной[11] площадке, откуда открывался хороший обзор.

Кира права. Карен в самом деле казалась нервной. Вид она имела обычный, аккуратный и строгий, движения ее были такими же уверенными и четкими, как всегда, однако мы видели, как сжимаются и разжимаются ее кулаки, пока она беседует с учительницей.

– Интересно, чего она хочет от мисс Риз?

– Мисс Риз хорошо знала Грету. Та была в команде по нетболу и в футбольной команде для девочек, – ответила Элла, которая тоже играла в обеих командах и отличалась спортивным азартом.

Наверное, подумал я, ее раздражало, что Грета и в спорте была лучшей.

– Странно, что Карен допрашивает ее во время урока.

– Она в отчаянии, – сказала Кира невозмутимо. – Вызывает одних и тех же учеников, болтается вокруг школы, не зная, что делать дальше, потому что никаких зацепок больше нет. Переживает, что до сих пор не поймала злодея.

– Или злодейку, – машинально поправил я.

– Маловероятно, если верить статистике.

– Они наверняка составили психологический портрет убийцы, – заметила Элла. – Вывели определенный типаж.

– Ага, – согласился я. – Белый мужчина. Между восемнадцатью и… не знаю… пятьюдесятью? Бывают на свете престарелые убийцы?

– Скорее, шестьдесят, – ответила Кира. – Обаятельный, популярный.

– Вряд ли. – Я наблюдал за Дионом, который сверкающей черной точкой перевалил за гребень холма, пока остальные пыхтели далеко позади. – Он наверняка социальный изгой, чудила, не способный никуда вписаться.

– Нет, – одновременно сказали Кира и Элла.

Элла наматывала на кулак косу, похожую на толстую черную змею. Ее взгляд не отрывался от Зовите Меня Карен.

– Кира права. Обаятельный, популярный. Много друзей.

Я посмотрел на Эллу. Под слоем тональника ее кожа была бледнее обычного, глаза казались уставшими. Я почти не задумывался от том, как смерть Греты отразилась на Элле, хотя много размышлял о чувствах Киры просто потому, что Кира мне нравилась больше – я считал ее умнее и честнее.

– С чего вы взяли? – спросил я.

– О чудилах волноваться не стоит, – ответила Элла, продолжая наматывать косу и смотреть на Карен. – Бойся того, кто притворяется нормальным.

Мы остановились около спортивного зала и смотрели, как Карен идет по направлению к школе какой-то неловкой походкой, короткие темные волосы заправлены за уши. С другой стороны поля за ней наблюдала мисс Риз, уперев руки в бока, словно решала, какую оценку поставить старшему детективу-инспектору.

Интересно, что такого плохого сделали Кире и Элле нормальные люди?

Мы пошли дальше, девушки болтали о Карен, о том, что она носит одну и ту же одежду и улыбается одинаковой улыбкой, а я размышлял, можно ли считать и меня одним из «нормальных». Из тех, кто кажется дружелюбным и славным, скрывая глубоко внутри горечь и злобу.

Я знал, что был несправедлив к Элле.

Она была завистливой и заносчивой врединой и, скорее всего, относилась предвзято и ко мне тоже. Но должен признать, что Грета и Кира нравились мне больше в первую очередь из-за внешности.

Выглядела Элла сногсшибательно.

Но не так, как Грета. Элла не останется красивой надолго, ее привлекательность – расхожий товар, какой обычно предпочитают мужчины. Это не ее вина, конечно, но я не мог не ощущать по отношению к ней какую-то брезгливость. Ее темные волосы были всегда уложены идеально. Одежда тщательно подобрана, чтобы подчеркивать изгибы тела и не выглядеть при этом дешево или претенциозно. Но что мне всегда не нравилось, так это густой и липкий макияж, слишком бледный в сравнении с природным тоном ее кожи. Губы Эллы были намазаны коричневой помадой и блестели, словно мокрые, брови изгибались ровными арками, ни одного лишнего волоска. Я и представить себе не мог, как она выглядит на самом деле, поскольку Элла с восьмого класса ежедневно носила на лице плотный слой косметики.

Меня это бесило. Я не хотел в этом признаваться, но ее неуверенность в себе меня раздражала; ее потребность в одобрении окружающих, усилия, которые она затрачивала на то, чтобы выглядеть привлекательно, выводили из себя. Я понимал, что это несправедливо, однако какая-то часть меня считала Эллу банальной, глупой и нелепой из-за того, что она так тщательно следила за собой. Даже после того, как ее лучшая подруга была убита. Даже тогда она не забывала нацепить фальшивые ресницы.

Грета была другой.

Да, она тоже пользовалась косметикой, любила симпатичные вещи, которые ей шли, но она за всем этим не пряталась. Иногда после уроков физкультуры Грета даже не подправляла макияж. Наверное, дело в том, что она была симпатичнее Эллы и могла больше себе позволить.

Конечно, Элла все понимала. Наверное, нелегко, несмотря на все усилия, всегда и всюду занимать второе место. Думаю, временами она ненавидела Грету.

Идя по дорожке позади Киры и Эллы, я внезапно осознал, что теперь Элла стала самой красивой девочкой в классе. Уверен, она тоже об этом думала. Возможно, эта мысль пришла к ней сразу, как миновал первый шок. Она стояла перед зеркалом, подправляя макияж после слез, и вдруг внимательно всмотрелась в свое смазливое раскрашенное лицо.

Я шел за Кирой и Эллой обратно в школу, изредка что-то говорил, слушал вполуха их разговор о Карен, уроках и Грете и размышлял о том, что никогда не смогу заставить себя полюбить Эллу. Не значит ли это, что я был одним из тех мужчин – жестоких, склонных к резким суждениям, скрывающих от всех свою истинную натуру?

Глава 9

Мне не нравились мужчины.

Их мало кто любит. Но мне с этим особенно не повезло, поскольку я должен был стать одним из них. Обычно парни с нетерпением ждут признаков взросления: когда на ногах начнут расти волосы, а голос опустится до низкого бархатного рычания. Я не понимал, что со всем этим делать. Хотел быть как все, но не хотел становиться мужчиной. Что за странное противоречие!

Я так и не решился поэкспериментировать с плотными, жесткими волосками, что вырастали у меня на подбородке и над верхней губой. Дион, Гвин и другие парни иногда позволяли себе жалкие усики или баки – я брился каждое утро, с тех пор как на лице показалась первая растительность. Я с отвращением наблюдал за своим взрослением и переменами в теле и пришел в ужас, когда мои футболки стали пахнуть мужским потом.

Однажды, когда мне было четырнадцать лет, я остановился перед своим отражением в зеркале у лестницы и подумал: «Мальчик исчез. Теперь я буду плохим?» Даже когда я был мелким и глупым, я понимал, что не все мужчины злые, жестокие и равнодушные к чувствам других. Но тогда почему я не знал ни одного хорошего? Почему все они – мы – были такими неприятными?

Я не любил учителей-мужчин, держался от них подальше, молчал на их уроках, пытаясь слиться с толпой. Правда, с учительницами я вел себя примерно так же, но при этом был менее скован и даже иногда позволял себе получать удовольствие от занятий.

Не поймите меня неправильно. Я знал, что где-то есть хорошие мужчины. Непохожие на моего отца и дедушку, на Кельвина Пью и его невоспитанных, высокомерных, богатеньких приятелей, которые пролетали по улицам на своих новых пикапах, сидя выше всех остальных водителей, возвращаясь с вечеринки по дороге на регби, глядя на мир мутными глазами и безостановочно обмениваясь грязными сплетнями. Из-за них деньги внушали отвращение и казались противными. Каждый раз, чувствуя запах монет на пальцах – металлический, отдающий кровью, – я представлял себе, что именно так пахнут под одеждой Кельвин и его друзья – кровью и ржавчиной.

Даже хорошие мужчины казались мне не более чем нормальными. Готов предположить, что они составляют большинство и считаются хорошими только потому, что выгодно отличаются от моего отца или Кельвина. В домах своих друзей я тайком наблюдал за их отцами, пытаясь понять, каково это – жить с обоими родителями. Например, предки Гвина. Они выглядели по-настоящему счастливыми, хотя были вместе еще со школьных времен. Когда мы с Гвином играли в приставку или слушали музыку, до нас долетали их голоса, они часто смеялись над шутками друг друга. Однажды, покидая их дом, я проходил мимо кухни, где мама Гвина что-то мешала в большой кастрюле на плите, а отец вынимал тарелки из посудомойки; из небольшой колонки в углу доносилась песня «Крэнберрис» «Продолжая»[12], и они оба подпевали. Не суетились, не хихикали, не валяли дурака – просто от души пели вместе. Один – низким голосом, другая – высоким. Отец заметил меня и улыбнулся:

– Ты домой, Шейн?

С тех пор, думая о романтической любви, о счастливых отношениях, я всегда вспоминаю родителей Гвина, поющих вместе на кухне.

Его отец был хорошим. Надежным. По утрам уходил на работу, вечером возвращался. Загружал посудомойку, читал Гвину и сестре перед сном. Иногда ездил с Гвином на футбольные игры в Энфилд, обязательно покупал жене цветы на День святого Валентина, говорил, что она красива, даже когда она выглядела плохо. Тот самый мужчина, о котором мечтает каждая женщина.

Однако он вряд ли имел представление о том, сколько молока осталось в холодильнике и надо ли зайти за хлебом в магазин по пути с работы. Не знал, по каким дням детям требуется чистая форма для физкультуры, ничего не ведал об их записях к врачу, о размере их обуви, о том, хорошо ли умеет читать его дочка. Ему не нужно было продумывать каждый ужин, пытаясь приготовить нечто такое, что было бы полезно и чтобы всем понравилось и не стоило целое состояние, а еще хотя бы немного отличалось от того, что подавалось к столу на прошлой неделе.

На самом деле ему не приходилось много думать.

Мне казалось, что для мужчин установили очень низкую планку. Чтобы считаться хорошим мужем и отцом, достаточно не изменять жене и не избивать ее. Если я приготовлю еду один раз в месяц, то стану продвинутым мужем. Если засуну одежду детей в стиральную машину, а потом развешу сушиться – достигну уровня бога.

Слишком просто.

Я не мог винить маму за то, что она не нашла себе мужчину после отца, – тот нанес ей большой ущерб. Даже если бы удалось отыскать «хорошего», он лишь добавил бы ей работы. Стоило ли так убиваться ради того, кто станет смотреть с тобой телик по вечерам, а ночью греть ноги в кровати?

Мама правильно все рассудила. Лично я не собирался жениться. Если когда-нибудь встречу девушку, вероятно, буду любить ее слишком сильно, чтобы сделать своей женой.

Может быть, это не имеет никакого отношения к Грете и все дело в природе вещей, только я не мог понять, зачем мужчины и женщины связывают себя такими крепкими, сложными узами. Почему для каждого так важно найти себе пару? Я видел, как безутешны бывали мои сверстники, когда с кем-то расставались, как изнывали от тоски (среди них Гвин и Элла).

Даже моя мама недолгое время считала, что Кельвин стоит ее внимания, хотя могла бы быть умнее после того, что с ней случилось в прошлом.

Грета тоже была влюблена.

Мы все это знали. Вернее, догадывались, потому что никто не решался задавать вопросы, проявлять любопытство. Однажды в парке, в пятницу вечером, пьяная Элла спросила Грету заплетающимся голосом:

– Ну и с кем ты встречаешься? Еще один старичок?

Грета сделала вид, будто Элла ничего не сказала. Просто продолжила разговор, смеясь над чем-то, и мы все притворились, что вопрос не прозвучал, хотя каждый отметил мимолетную неловкость, возникшую из-за тайны Греты.

Тогда я впервые услышал про «старичка» и устыдился того, что это причинило мне боль – острый укол где-то в груди. Я сразу захотел узнать больше. Кто этот мужчина? Почему ты не хочешь, чтобы мы о нем знали? Мы с ним знакомы? Насколько стар старичок? Чем вы с ним занимаетесь?

Естественно, я держал рот на замке, однако стал обращать особое внимание на поведение Греты: в какие вечера ее не было с нами, почему она покидала компанию уже через час, то и дело поправляя прическу, на лице больше косметики, чем обычно. Я замечал, как она смотрит в телефон с отсутствующим видом, и меня сводила с ума ее манера улыбаться, как будто она только что прочитала послание от возлюбленного; иногда и после того, как Грета убирала телефон обратно в сумочку, ее взгляд оставался затуманенным каким-то чувством.

– Твой парень не возражает, что мы дружим?

Я отважился задать ей этот вопрос, когда мы сидели в горах, высоко над карьером, а грозовые тучи угрожающе подступали все ближе. Неделями я набирался смелости, чтобы это спросить, но она отмахнулась от меня, как от назойливой мухи, привлеченной ароматом ее персиковых духов.

– Не будь дураком.

Ее слова, конечно, ничего не объяснили.

Когда дождь обрушился на нас, мы не сдвинулись с места. Быстро промокли, одежда стала тяжелой, но мы молча наблюдали, как тучи проходят над головой в сторону долины.

И все же я знал, что она с кем-то встречалась, может быть даже с несколькими парнями. До самой смерти. Обычно по уик-эндам, поздно вечером.

– Я столько раз врала ради нее, – сказала мне Кира намного позже. – Никто этого не знает. «Девичий кодекс» действует и после смерти, тебе так не кажется, Шейн?

– Да, пожалуй. – Мы сидели на скамейке у школы после учебного дня, поедая просроченное мороженое, которое магазин отдавал бесплатно. Мы взяли по несколько порций, притворяясь, будто берем для друзей, с намерением слопать по три вишнево-шоколадных рожка. – Кто он такой?

– Она не хотела о нем говорить. Я даже не знала, был ли это один и тот же парень. Родителям она врала, что остается у меня, а в десять или одиннадцать вечера куда-то уходила. – Кира откусила верхушку мороженого и передернула плечами от холода на зубах.

– Интересно, знают ли копы?

– Сомневаюсь. Сообщения она сразу стирала. Часто меняла телефоны. И кажется, пользовалась шифровальными приложениями: удаляешь – и никаких следов не остается.

Я засунул язык в середину рожка, стараясь достать до шоколада. У Греты были бы серьезные неприятности, узнай отец о ее встречах. Ради какого парня стоило так рисковать?

Правда, у Греты были бы неприятности и в том случае, если бы отец узнал о нашей с ней дружбе. И я не имел ни малейшего понятия, зачем так рисковать ради меня.

– Обычно ее забирали на машине на дороге за карьером, – сказала Кира. – Неподалеку от места ее смерти, вообще-то. Господи, думаешь, я должна сказать полиции?

– Нет, – ответил я твердо. – Если только… Она когда-нибудь говорила, что тот парень вел себя грубо? Думаешь, он мог с ней плохо обращаться и все такое?

– Боже, нет. Ее лицо всегда светилось, когда она собиралась к нему на свидание или получала от него сообщение. Я пыталась расспрашивать, но Грета отвечала, что ничего мне не скажет, но я должна быть счастлива за нее.

– Вот видишь. Скажешь копам, что Грета встречалась по ночам со взрослым мужчиной – скорее всего, женатым, – и они смешают ее имя с грязью. Люди станут говорить, что она заслужила такой конец.

– Шейн!

– Это правда. Им нравится думать, что она была идеальной, невинной девственницей. Толпе не нужны реальные люди из реальной жизни.

Кира какое-то время молча кусала мороженое, откинувшись на спинку скамейки и положив свободную руку на живот.

– Элла бы рассказала.

– Конечно. Элла живет в маленьком безопасном мирке, в котором папа и мама ее любят, полиция защищает, а с хорошими людьми не случается ничего плохого. Благослови ее Бог, но она первой осудила бы Грету, узнав о ее взрослом поклоннике.

Кира пожевала губу. Она понимала, что я прав.

– Мне кажется, я видела их однажды. – Голос Киры стал тише. – В пятницу вечером я пошла на прогулку, потому что к маме приехал ее парень и я почувствовала себя лишней. Никто больше не гулял, поэтому я зашла в магазин купить чего-нибудь выпить, а потом направилась в парк и дальше – по дороге в сторону Трегарта.

Я нетерпеливо кивнул.

– Только начинало темнеть. Знаешь, такое время в конце дня, незадолго до темноты, когда все будто излучает синий свет? Сколько ни смотри, никогда не заметишь, как синий превращается в черный.

Я знал.

– Потом я пошла домой. На голове капюшон, в ушах наушники. Не слышала машину, пока она не оказалась прямо передо мной. Я отпрыгнула в сторону.

– Внутри была Грета?

– Я узнала ее волосы. Грета была не просто блондинкой, правда, Шейн? Блестящие, мягкие волосы… Больше ни у кого таких нет. Черная машина, внедорожник. Вроде бы «мерседес». Довольно новая, хотя откуда мне знать? Кажется, на переднем стекле что-то налеплено. Может быть, разрешение на парковку. А может, и ничего.

Я перетряхнул свою память в поисках такой машины, но безрезультатно. В городе ее точно не видел.

– Ты успела разглядеть водителя?

– Я бы не смогла указать на него в ряду мужчин, если ты об этом. Он ехал довольно быстро. Кажется, у него были темные волосы, одет в белую футболку. Вот и все.

– А номер ты не запомнила?

Кира посмотрела на меня, вздернув бровь.

– Мы не в «Криминальном дозоре»[13], Шейн. Конечно, я не запомнила номер. – Она разорвала упаковку третьего рожка и опять бросила взгляд в мою сторону. – А зачем тебе номер? Думаешь, тот парень ее убил? Все-таки мне лучше сказать полиции.

– Да нет, просто любопытно. Слушай, можешь сказать копам, если хочешь. Если тебе станет лучше. Но мне кажется… Не стоит спешить с выдачей информации, которая испортит репутацию Греты. Это все, что у нее осталось. Мы не должны ее предавать.

Кира кивнула. Я знал, что она не станет со мной спорить. Если можно было на что-то положиться, так это на ее верность друзьям.

Я дал ей плохой совет и прекрасно это понимал, как и то, что, манипулируя Кирой, превращаюсь в нехорошего мужчину.

* * *

Мистер Ллойд выглядел как футбольный тренер-садист из плохого американского фильма. Высокий качок с широкой и крепкой, будто стена, грудной клеткой; у него была короткая шея со вздутыми венами, как у многих мужчин, таскающих тяжести. Помню, как на первом собрании я не мог оторвать взгляд от этих вен, похожих на изображения рек с географической карты. Они придавали директору весьма грозный вид.

Конечно, о нем ходили слухи, как и о всех учителях. Говорили, что он очень вспыльчив и склонен к внезапным приступам ярости… Однако в этом было столько же правды, сколько в рассказах про учителя рисования, будто бы живущего в кладовке, и техника-лаборанта, вынужденного скрываться под чужим именем, после того как он проходил ключевым свидетелем по делу о наркотиках. Все это были выдумки, помогавшие немного скрасить унылые будни. Мы отказывались принять тот факт, что люди, которые нами управляют с девяти до трех каждый день, посредственные обыватели со скучными жизнями. Таким не дали бы столько власти.

И все же я искренне верил, что мистер Ллойд – вспыльчивый грубиян, хотя бы из-за его размеров. Когда Уэльс играл в регби и нам было позволено вместо уроков смотреть матч на большом экране в холле, мистер Ллойд громко вопил на игроков – тело напряжено, голова и шея пылают ярким угрожающе-пунцовым цветом. «Давайте!» – кричал он. И «Какого дьявола?!» – когда судья принимал неверное решение. Я его не боялся, однако на глаза ему не лез, давно усвоив, что лучший способ избежать внимания злого мужика – слиться с окружением. Но я понимал, почему его боятся другие.

Проходили годы, и постепенно я изменил свое мнение. Медленно, сам того не замечая, проникся к нему неким подобием симпатии.

Конечно, он выносил нам мозг, но быть занудой – непременная обязанность каждого директора школы. Он отпускал глупые шуточки на собраниях с идиотской ухмылкой на лице, и все улыбались вместе с ним. Да, мистер Ллойд стал мне нравиться. Он ходил на все школьные игры по футболу и регби, даже когда играли семиклассники, и потом обязательно появлялся в раздевалке, чтобы сказать, какие все молодцы, независимо от того, как они играли.

Когда на стене в холле вывешивали результаты последних экзаменов, он покупал кучу закусок и напитков на собственные деньги. Если оценки были хорошие, поздравлял нас и говорил, что гордится; если плохие – находил, за что похвалить, утешал и ободрял. Рассуждал о возможностях, которые по-прежнему открыты перед нами, несмотря на оценки. Когда началась подготовка к экзаменам на аттестат зрелости, он собрал нас в холле, немного побубнил насчет того, что теперь пора взяться за ум и начать работать, и закончил речь такими словами: «Конечно, вам известно, что экзамены – не конец света. Не стоит думать, будто самый умный в классе проживет самую успешную жизнь. Так это не работает. И помните: ваши результаты не несут в себе моральной оценки. Вы не становитесь плохим или хорошим человеком в зависимости от того, сдали вы математику или провалили. Просто старайтесь выдать все, на что способны». Учителя удивленно смотрели на него, потому что обычно вдалбливали нам ровно противоположные истины.

Потом случилась та история с Дионом.

В девятом классе Дион, словно смертоносный ураган, копил в себе тьму и силы на протяжении многих недель, поскольку его мать снова подсела на азартные приложения. Я его знал достаточно хорошо, чтобы правильно истолковать молчание. Напряжение возрастало день ото дня, и вместе с ним – мой страх. Я знал, что он что-нибудь выкинет. Только не мог понять, что именно.

Дион никогда не дрался – для этого он был слишком умен. И вышло так, что, когда он наконец слетел с катушек, меня не было рядом.

Это был кошмар.

Вам не стоит об этом знать.

Достаточно упомянуть, что к нему домой опять наведались из социальной службы, где уже разработали для него определенную стратегию, и обязали посещать психолога (на протяжении полутора месяцев Дион приходил к нему раз в неделю и просто сидел в кресле битый час, не говоря ни слова). Мы все были уверены, что теперь-то его отчислят из школы.

Мистер Ллойд пригласил Диона к себе в кабинет – одного, без мамы, поскольку та не очень ладила с официальными лицами; к тому же Дион в ее присутствии неизбежно укрылся бы за крепостными стенами молчания.

Дион не хотел идти. Не видел смысла. Но победили любопытство и скука после недельного заточения в комнате. К тому же он много слышал о буйном нраве мистера Ллойда и желал на собственной шкуре испытать его легендарный гнев. Он почти мечтал об ударе кулаком в лицо, мечтал стать первым в истории учеником, кому наконец врежет мистер Ллойд.

Но Дион его недооценил.

Секретарша, старательно отводя глаза в сторону, проводила Диона в кабинет директора. Мистер Ллойд поднял голову от компьютера, улыбнулся, пригласил его сесть, закрыл дверь. Взял себе банку колы и сделал долгий глоток.

– Прости, ты будешь? У меня под столом целый ящик на всякий случай. Только вот, боюсь, без сахара не найдется.

Дион покачал головой, слишком напряженный, чтобы пить колу.

– Как твои дела? – спросил мистер Ллойд спокойным тоном. – Предпочитаешь, чтобы я тебя исключил?

Дион неопределенно пожал плечами.

– Я все размышляю, стоит ли тебя исключать. Административный совет этого хочет, но оставил решение за мной. – Он сделал еще один глоток. – Я пытаюсь понять, какой выбор сделает тебя счастливым.

Дион решил, что его опять заманивают в ловушку. Учителя были мастера прикидываться. То один, то другой решал взяться за какого-нибудь проблемного ученика, как будто получил роль в паршивом голливудском фильме девяностых, где по сюжету алгебра, Шекспир или квантовая физика должны были спасти пропащего парня от страшной судьбы. Дион не собирался этому потворствовать. Он промолчал.

– Они могут отправить тебя в спецшколу, но не думаю, что ты там долго продержишься. Я смотрел твои оценки. Они не такие уж плохие. У тебя тут друзья. Я не хочу, чтобы ты продолжал сюда ходить, если не имеешь такого желания. Если школа заставляет тебя делать плохие вещи и попадать в неприятности. Я не могу позволить тебе и дальше вредить моим ученикам, Дион.

Мистер Ллойд не отчитывал его, лишь раскладывал перед ним разные варианты. Никакой злобы, никакого разочарования. Голос ровный и спокойный. Мистер Ллойд был не из тех, кто умеет симулировать спокойствие.

– Если хочешь знать мое мнение, после того как я исключу тебя из школы, ты окажешься в тюрьме. Я тебя не осуждаю. Но, оставшись здесь, продолжая спокойно учиться, ты сможешь найти себе нормальную работу и устроить нормальную жизнь.

Мистер Ллойд был прав, и это страшно бесило Диона. Тот понимал, что ничего не стоит сказать директору: «Отвали» – и уйти из школы, навсегда избавившись от глупых правил и скучных уроков, но можно также проглотить свою гордость и сделать наконец правильный выбор.

Потом Дион сказал мне, что поведи себя мистер Ллойд по-другому… Если бы директор отчитал его или показал, что делает ему одолжение, вышел из себя или сказал, что разочарован… Короче, если бы он прибег к любой из многочисленных взрослых манипуляций, Дион бы ушел. Но мистер Ллойд повел себя иначе. Дион понял, что может принять верное решение и не чувствовать себя проигравшим.

– Тогда я остаюсь, – сказал он голосом напряженным, как кулак.

– Отлично, – ответил мистер Ллойд. – И приходи ко мне, если почувствуешь, что теряешь контроль, хорошо?

Дион кивнул – хотя не был уверен, что придет.

Разговор закончился, но Дион оставался в кабинете, глядя на стену; ему было необходимо знать правду насчет мистера Ллойда. Он должен был понять, на самом ли деле директору можно доверять, или все это лишь хитроумная игра.

– Что-то еще, Дион?

– Ходят слухи, что картинка с карьером закрывает дыру в стене, которую вы пробили кулаком.

Мистер Ллойд поднял брови и широко улыбнулся.

– Что, правда? – весело спросил он. – Зачем мне крушить стену?

– Не знаю, – ответил Дион, чувствуя себя дураком.

– Посмотри, если хочешь.

Дион посмотрел. Разумеется, под картинкой не было никакой дыры. Дион даже провел ладонью по стене – слой штукатурки был ровным и старым.

– Репродукцию подарил мне прошлый директор. Она мне не нравится, если честно: слишком старая и мрачная. Я бы лучше повесил фотографию сборной Уэльса по регби, но не думаю, что это одобрят.

Дион вернул картинку на место и отступил на шаг.

В его собственном доме все стены были в дырах.

– Значит, увидимся на следующей неделе, Дион, – бодрым голосом сказал мистер Ллойд и больше никогда не возвращался к этому разговору, не бросал на Диона многозначительных взглядов в коридорах и никак не выделял его среди прочих учеников.

* * *

Однако мне кажется, что лишь после смерти Греты, когда все стало странным и школа мистера Ллойда облачилась в траур, я понял, как сильно он мне нравится. Он оказался в центре внимания; все ждали от него правильных слов: что теперь делать, как жить дальше. Откуда ему было знать? Он был всего лишь учителем физкультуры, который продвинулся по карьерной лестнице чуть выше, чем предполагал.

* * *

Только много месяцев спустя, может быть через год после смерти Греты, Элла рассказала нам о том, что ему пришлось пережить. То была информация из вторых рук – мама Эллы дружила со школьной подругой жены мистера Ллойда. Иногда они собирались с другими женщинами на пьяные бранчи и апдейтили истории своей жизни. Мне была знакома привычка Эллы приукрашивать правду, поэтому я не мог всецело доверять ее версии событий. Впрочем, я часто делал то же самое и чем чаще вспоминал ее слова, тем больше деталей к ним прибавлял, пока наконец история мистера Ллойда не превратилась в кино по мотивам реальных событий, которое крутилось в моей голове. Я доверял своей интуиции, подсказывавшей мне, что история правдива. Он был хорошим парнем.

Смерть Греты почти уничтожила мистера Ллойда.

Он так и не признался в этом друзьям. Долгое время не говорил даже Шэрон, своей жене, хотя порой отчаянно нуждался в ее поддержке. Не хотел переводить внимание на себя. В тот воскресный день, когда ему впервые рассказали о несчастье, кошмар проник в его тело и остался там на многие годы.

Тяжелая ноша.

Он всегда относился к Грете с той отстраненно-благосклонной симпатией, какую учителя обычно питают к прилежным ученикам, – с Гретой было легко, она никогда не давала повода для наказаний и волнений. Многие преподаватели отмечали ее ум и красоту, любили за то, что она была крутой, – но не мистер Ллойд. У него не водилось любимчиков, и он ни к кому не испытывал ненависти, даже к тем детям, которых возненавидеть было проще простого.

В тот день он проводил время в гараже, копался в двигателе машины Шэрон, который в последнее время завел привычку дребезжать на ходу. Увидев полицейских, он подумал, не стряслось ли что-то с его пожилой мамой или с одним из братьев Шэрон. Детей у Ллойдов не было. Они мечтали о ребенке с молчаливым, болезненным отчаянием, тоскливо перебирая детские комбинезоны в магазинах и пряча подальше свои чувства, когда кто-то объявлял о своей беременности. Они сдали все тесты и выяснили, что проблема в яичниках Шэрон. Спустя пару дней, переварив этот факт, она пришла к мужу и попросила его о разводе. Шэрон любила его и не могла лишить возможности стать отцом. Мистер Ллойд просто заключил ее в объятия – низенькую кругленькую женщину с невероятно кудрявыми светлыми волосами и большими глазами газели, – и они простояли так долгое время, ничего не говоря. А потом он сказал, что любит ее, вот и все. Желание иметь детей не исчезло, но они были по-своему счастливы.

По какой-то причине, следя за тем, как полицейские выбирались из машины, хлопали дверцами и надевали шляпы, мистер Ллойд думал о своем несуществующем ребенке. Сколько ему сейчас было бы лет? Мальчик или девочка? Как бы он выглядел?

Следующие несколько недель он провел в непрерывном напряжении; у него крутило желудок; каждую минуту он готов был откликнуться на все, что потребует его внимания. Конечно, ему пришлось поехать в Брин-Мар, чтобы выразить свои соболезнования, что далось ему непросто. Почему никто не плачет, разве это нормально? Почему Лиз болтает с ним о смерти своей дочери как о чем-то банальном, вроде дорожного движения в городе, трехдневных выходных или стоимости проезда в автобусе?

Должно быть, она в шоке, думал мистер Ллойд, пытаясь забыть о том, что всегда считал семейку Пью немного странной, даже подозрительной.

От присутствия в школе полиции его мутило; ему казалось, что он теряет контроль над ситуацией, что атмосфера безопасности и счастья, которую он стремился создать и поддерживать, нарушена вмешательством незнакомых людей.

Ему не нравилась Зовите Меня Карен.

Мистер Ллойд беседовал с женой вечерами за ужином, к которому едва притрагивался. Шэрон готовила все более сложные и изысканные блюда, чтобы заставить его нормально поесть, и, когда он отказывался, долго лежала без сна, беспокоясь о муже и переживая о мертвой девочке, которую совсем не знала, потом вставала и съедала все, что осталось на столе. Мистер Ллойд морил тоску голодом, а жена свою кормила.

Однажды Шэрон спросила про Зовите Меня Карен, но мистер Ллойд только пожал плечами. Он старался как можно меньше делиться с женой, боясь ее волновать, не замечая, как отчаянно она пытается вывести его на откровенный разговор, чтобы он не закрывался от нее в своем страдании. Мистер Ллойд уставился в свою тарелку, он выглядел большим и сильным и вместе с тем очень слабым, неспособным даже съесть порцию салата.

– Она старается быть дружелюбной, – ответил он, что на самом деле значило: «Она притворяется доброй». – Но дети на это не ведутся. Они либо боятся ее, либо считают глупой.

Шэрон кивнула и нахмурилась:

– Она говорит с тобой?

– Постоянно. Постоянно.

Как ни странно, это раздражало его сильнее прочего, потому что мистер Ллойд хотел быть с детьми: проводить с ними время, следить за их состоянием. Но как только у него выдавались свободные пять минут, он слышал: «Могу ли я с вами поговорить?» или «Возможно, вы вспомните что-нибудь еще?»

Каждый вечер он покидал школу последним. Зачем-то делал обход – так обычно проверяют дом, прежде чем отправиться спать. Все ли двери заперты? Плотно ли закрыты окна? Никого не бросили? Никого не забыли?

Иногда он позволял себе поплакать.

После срыва на том первом собрании мистер Ллойд запер слезы и эмоции на замок и сторожил их, как страшную тайну. Он больше никогда не рыдал на собраниях, не плакал во время надгробной речи на похоронах. И когда лежал с женой ночью на кровати, тоже не плакал – она обвивала его руками и гладила по волосам, как ребенка.

Но в молчаливых, застывших коридорах ранними вечерами, когда закат истекал кровью по зубчатым отрогам карьера, просачиваясь в окна школы, сверкая на старых фотографиях, подсвечивая полоски от резиновых подошв на полу, брошенные шкафчики и вешалки для одежды, он плакал. Ему казалось, что эта чудовищная трагедия разрушила все. Теперь здесь было место для скорби. И конечно, он рыдал крупными, некрасивыми слезами по Грете, которая должна была остаться просто одной из множества школьниц, ноющих про домашнее задание или забытый дома учебник математики.

Школа, потерявшая ученика, навсегда останется для мистера Ллойда самым печальным местом на свете. А убийство Греты – самым трагическим событием.

Неделя за неделей Зовите Меня Карен появлялась в школе, чтобы отыскать улики, которых там не было, выдергивая случайных учеников с уроков и допрашивая их, казалось, без всякого разумного основания.

– Вы можете объяснить мне, почему выбрали именно эту группу учеников? – однажды спросил ее мистер Ллойд, после того как она закончила говорить с компанией семиклассников. – Они намного младше Греты. Сомневаюсь, что между ними и убитой существовала хоть какая-то связь.

Он был с ней неизменно вежлив, но Зовите Меня Карен часто огрызалась, пребывая в постоянном раздражении из-за отсутствия зацепок.

– Эта информация не для разглашения.

Тебе просто нечего разглашать, подумал мистер Ллойд. Ты наугад хватаешь детей с уроков.

– Для школьников может быть стрессом допрос в середине урока. Многие плачут. Родители спрашивают меня, почему их детям задают вопросы, хотя они не имеют никакого отношения к Грете.

– Во время каждой беседы в кабинете присутствует офицер полиции, специалист по работе с детьми. И это беседы, а не допросы. И психолог присутствует тоже, конечно.

– Насколько я знаю, вы опять допрашивали учителей. Учительницу по валлийскому вызывали три раза, хотя она никогда не учила Грету и, насколько мне известно, не общалась с ней вне школы.

Зовите Меня Карен посмотрела снизу вверх в глаза мистеру Ллойду, расправила плечи и глубоко вздохнула.

– Мистер Ллойд, я пытаюсь поймать убийцу. У вас имеются возражения?

– А я пытаюсь заботиться о гребаном городе, сломленном горем. – Мистер Ллойд сказал это очень тихо, глядя в пол и пожалев о грубом слове через секунду после того, как его произнес. Он не верил Зовите Меня Карен и считал, что она не справляется с работой, которую ей поручили.

– Тогда давайте не мешать друг другу заниматься своим делом. – Она подвела итог резким тоном и направилась прочь в поисках очередного случайного ребенка.

Ей никогда не понять наш городок, его благородство, негласную заботу людей друг о друге. Она лишь хотела раскрыть дело, посадить кого-нибудь за решетку и почувствовать себя молодцом. Мы все нуждались в тепле и внимании не меньше, чем Грета. Карен отказывалась принять тот факт, что каждый ученик в школе, каждый житель нашего города не менее важен, чем убитая девушка.

Мистер Ллойд знал, что у Карен нет ни малейшего шанса раскрыть преступление. Она не понимала мир, в котором оно совершилось.

* * *

Он был хорошим мужчиной, мистер Ллойд – порядочным от природы. Далеким от совершенства и не лишенным недостатков, зато знающим, как заботиться о других. Благодаря ему я понял, что ошибался насчет мужчин; может быть, мне необязательно становиться таким, как большинство. Немало мужчин походили на мистера Ллойда: хорошие, заботливые, по-своему добрые; они не крушили кулаками стены, держали жен за руку, когда смотрели телевизор по вечерам, и любили жителей своего городка, включая сложных подростков, не крича о своих чувствах на каждом углу.

Глава 10

Я зациклился на Кельвине Пью.

Какое-то время думал о нем больше, чем о Грете. Как только наступало затишье, выдавалась свободная минутка, я мысленно переносился в тот дом, где они с мамой пили кофе, поверяли друг другу тайны, встречались взглядами над кухонным столом. Не мог ничего с собой поделать. Представлял его лицо, когда он флиртовал с ней, рисовал в воображении точный изгиб его улыбки. О маме я тоже думал – о том времени, когда ей нравился Кельвин Пью. Какие взгляды она на него бросала? Наряжалась ли перед работой, красилась, укладывала волосы в прическу, душилась дешевыми духами, которые я подарил ей на Рождество?

Чем хуже мысли, тем труднее от них избавиться.

На уроке математики, по пути домой из школы, раскуривая сигарету с Дионом и Гвином, в очереди за выпивкой в «Теско»… Мысли эти мельтешили в моей голове до тех пор, пока я не убедился в одном.

Я ненавидел Кельвина Пью.

Стоял ранний промозглый вечер, после смерти Греты прошла пара недель. В то время сидеть по вечерам дома одному казалось мне странным и неправильным, поэтому я отправился в маленький магазинчик на углу, чтобы купить шоколадный батончик. Мама опять уснула перед телевизором, а я маялся, не в силах найти себе занятие. Делать домашку – скучно, играть онлайн с парнями – слишком спокойно. Мне нужно было пройтись. Я выскользнул из дома, зная, что мама не проснется, не станет гадать, куда я подевался.

Мэри стояла передо мной в очереди, но я заметил ее, лишь когда почувствовал аромат ее духов. Это был необычный, старомодный запах, словно она пользовалась парфюмом своей бабушки, с нотами розы, фиалки или ландыша. Раньше я об этом не думал, но духи делали Мэри особенной, выделяли среди других девочек в школе.

Она стояла, слегка горбясь, вытянув длинную шею. На ней был старый плащ, висевший мешком, спортивные штаны и потрепанные кроссовки. Тонкие волосы неопределенного цвета доставали до плеч. Я не видел ее лица, но и так хорошо его знал: бледное, с серыми глазами, узкими губами. Плоское. Она тоже была одной из невидимок; казалось, на ее плечах лежит невидимый груз, как у взрослых женщин, на которых жизнь взвалила слишком много работы, ответственности и забот. Таких, как моя мама.

Я наблюдал, как Мэри пробивает упаковку чипсов и достает деньги. Услышал ее хриплое монотонное «спасибо». Она заметила меня, только когда повернулась, чтобы выйти из магазина, но и тогда ничего не сказала. Мы не были друзьями. Ничего не значили друг для друга. Не уверен, что обменялись хоть словом.

– Мэри, как дела? – сказал я, сам себе удивляясь.

Не знаю, зачем я с ней заговорил. Почему так мягко, по-доброму произнес ее имя. В моей голове все это было как-то связано: Грета, Кельвин и то, что случилось с Мэри.

– Нормально, – ответила она, широко раскрыв глаза от удивления.

Потом опять пригнула длинную шею, накинула на голову капюшон и пропала в дождливом сумраке, оставив за собой аромат иных времен.

* * *

Это был учитель.

Он называл себя репетитором, поскольку не имел специального образования и не преподавал в школе. Мама записала Мэри на уроки рисования, когда та училась в седьмом классе, потому что плата была невысока; немногочисленная группа учеников собиралась в здании городского совета каждый вечер четверга. Больше всего на свете мама мечтала, никому в этом не признаваясь, развить в Мэри талант, который сделает ее особенной, но годы проходили, а дочь не выказывала никаких признаков одаренности. У Мэри неплохо получалось перерисовывать в тетрадку персонажей аниме, поэтому выбор пал на живопись.

Репетитора звали Том, и он вел кружок по рисованию, потому что не мог зарабатывать собственным творчеством. В молодости он подавал надежды, даже ненадолго приобрел известность как пейзажист, смело работающий с акрилом, но потом его картины вышли из моды и к ним потеряли интерес. Теперь он подрабатывал дизайнером в частных фирмах, придумывал логотипы для местных кафе и магазинов, а по вечерам обучал рисованию детей, которые грозили превзойти его талантом или, напротив, обнаружить непоправимую бездарность.

Никто из нашей компании, разумеется, не посещал этих занятий, хотя Кира могла бы, если бы решила, что это круто, – она здорово умела рисовать. Большинство детей занимались в кружках и секциях: рисование, танцы, хоккей. Я никогда никуда не ходил, Дион тоже. С нас двоих и школы хватало. И потом, откуда взять на это деньги?

Далеко не сразу мы узнали, каков Том на самом деле.

Я часто видел его в городе – один из тех типов, которые из кожи вон лезут, лишь бы их заметили. Он старательно косил под богему, отпустил волосы до плеч – черные, блестящие, тщательно прилизанные, они доставали до воротничка. Лицо его выглядело суровым и привлекательным. Темные глаза вечно были полуприкрыты, крупный розовый рот привлекал внимание. Он жил в нескольких городах от Бетесды – достаточно далеко, чтобы никто не мог познакомиться с ним поближе, узнать про жену и двух взрослых детей.

Когда Мэри стала посещать его уроки, жизнь ее изменилась.

Том сказал ей, что она великолепна. Очень-очень талантлива! Ей следует всерьез подумать об Академии художеств, о занятиях живописью, может быть, об иллюстрировании книг или даже создании графических романов. Когда она входила в класс, Том улыбался. Разговаривая с ее мамой, которая первое время встречала дочь после уроков, называл девочку «моя звезда». Советовал, на работы каких мастеров следует обратить внимание, и Мэри, вернувшись домой, штудировала их картины, чтобы через неделю доказать Тому, что внимательно его слушает.

Мэри расцвела, как одуванчик по весне, отбросила застенчивость, громко смеялась в школе. Она станет художницей. Впереди ее ждет настоящая жизнь, а не череда серых, предсказуемых лет.

Она крепко держалась за эту надежду. Правда, недолго. Сколько он ей позволил.

Том был злым.

На свете очень-очень много злых мужчин – я знал это, как никто другой. Однако злость Тома не выражалась через насилие и крик, поэтому он мог притворяться перед самим собой хорошим парнем. Его ученики – четыре-пять застенчивых, неуверенных в себе детей – перед ним трепетали. Жестокий по природе, Том презирал чужие работы и плевать хотел на чувства учеников. Он глумился над их рисунками, закатывал глаза перед смелыми акварелями или линогравюрами. Обзывал работы обидными словами, слишком длинными и сложными для понимания.

Иногда, впрочем, он вел себя замечательно.

Пребывая в хорошем настроении, порхал по классу, рассыпая похвалы направо и налево, величая всех учеников художниками. Вносил в их работы крошечные поправки, делавшие скучные рисунки интересными, демонстрировал, как держать карандаш, чтобы совершенно преобразить набросок. В такие дни его занятия наполнялись волшебством. Все ощущали себя частью дружной компании творцов, достойных своего учителя. Добрый Том чуть ли не вызывал привыкание. Все жаждали его внимания, одобрения. Даже дети, подобные Мэри, прежде равнодушные к искусству, вдруг принимались мечтать о карьере художника – хотя бы для того, чтобы сделать приятное Тому.

Спустя несколько месяцев стало ясно, что Мэри ему больше не нравится.

Потом, когда часть правды вылезла наружу, других учеников выспрашивали про Мэри и Тома, но ничего не узнали. Ему удалось завоевать удивительную преданность у детей, которые прекрасно все понимали. Поделиться правдой они посмели лишь с самыми близкими друзьями, а те открыли ее своим близким друзьям, и так жестокость Тома постепенно вышла наружу.

Люди узнали, как он издевался над Мэри.

В своем маленьком мирке Том пользовался безграничной властью. Взрослый мужчина за сорок стал высмеивать работы застенчивой четырнадцатилетней мышки, потешался над ними, потом выходил из себя. Его бесило неумение Мэри запечатлеть на бумаге человеческие черты, передать движение в пейзажных зарисовках. Он говорил, что Мэри недостаточно старается, хотя она старалась, старалась изо всех сил, мечтая о былых похвалах.

Том опрокинул ее мольберт, когда Мэри слишком смело смешала зеленые краски, и накричал на нее, когда она в страхе сжалась и отпрянула.

Он разорвал пополам карандашный портрет ее племянника – самый удачный рисунок, над которым Мэри корпела дома часами, до рези в глазах. Гордая собой, она принесла рисунок в класс, намереваясь поместить его в рамку и подарить учителю. Том разложил перед ней на столе половинки листа, чтобы Мэри хорошенько рассмотрела своего разорванного ребенка.

– Ты можешь рисовать лучше, – процедил он голосом, полным скрытой угрозы.

Когда Мэри изображала любимых героев аниме, Том демонстрировал их всему классу как наглядное объяснение того, почему Мэри никогда не станет художником:

– Видите? Никакой оригинальности. Никакой техники. Здесь просто не на что смотреть. – И, покосившись на девочку, которая безуспешно боролась со слезами, Том добавлял с деланым удивлением: – Ну надо же, какая чувствительная! Вы все должны научиться не принимать критику близко к сердцу. Мир искусства очень жесток.

И все кивали, соглашаясь, поскольку было очевидно – именно этого ждал от них Том, однако каждый понимал и другое: Мэри плачет, потому что Том подарил ей надежду на счастливое будущее, а потом ее отобрал.

Все чувствовали, что это неправильно и кто-то должен заступиться за Мэри. Но они были подростки, а Том – взрослый. Возможно, в его поведении нет ничего странного. Возможно, именно так принято вести себя в мире взрослых.

Не знаю, что еще он сделал Мэри. Я слышал разные истории: одни были явно придуманы любителями нагнетать драматизм, в другие я почти верил. Уверен, что Том ее не трогал: не толкал, не пихал, не бил и ничего другого не делал. Не думаю, что он присылал ей грязные сообщения или навещал ее дома. Он лишь измывался над ней в классе, находя в этом извращенное удовольствие. Сначала щедро одаривал похвалами и вниманием, а потом глумился, наблюдая, как его грубость уничтожает Мэри, гасит слабый огонек в ее глазах. Ему нравилось, что другие ученики не смеют заступиться за девочку, хотя и считают себя ее друзьями. Им было проще сидеть и помалкивать.

Вовсе необязательно прикасаться к человеку, чтобы причинить ему боль. Необязательно нарушать закон, чтобы кого-то сломать. Некоторые превращают это в искусство.

Один из уроков оказался последней каплей. Том хвалил работы всех учеников, не жалея времени и слов: «Гарет, игра света и тени на твоей картине просто чудесна», «Очень атмосферный рисунок, Амели. Такая изысканная меланхолия». Когда очередь дошла до Мэри, которая подготовила необычный, яркий, весьма оригинальный натюрморт – ваза с фруктами, словно поменявшиеся цветами, – Том лишь сказал: «Нет». Потом вздохнул, поймав взгляд Мэри, и перешел к следующему ученику.

Это переполнило чашу.

На следующий день в школе Мэри не поднялась со стула после переклички на собрании, даже не шевельнулась, чтобы пойти на урок. Просто сидела, и все. Учительница попыталась с ней заговорить:

– Мэри? Ты в порядке?

Та молчала. Приблизившись, учительница увидела, что ногти Мэри обкусаны до мяса.

– Ты не против пойти со мной к мистеру Ллойду? – спросила учительница мягко.

Мэри едва заметно кивнула и позволила увести себя к директору.

Не знаю, о чем они говорили, но в тот день Мэри отправили домой до конца недели – отдыхать и отсыпаться. В следующий четверг Мэри не пришла на урок рисования. Вместо нее туда заявился кое-кто другой – мистер Ллойд. Он попросил учеников подождать снаружи, потому что ему надо перекинуться словечком с Томом. Минут десять в классе было тихо, потом дверь распахнулась и в коридор стремительно вышел мистер Ллойд. Весь урок Том вел себя крайне нервно и раздражительно.

Мистер Ллойд повесил натюрморт у двери своего кабинета, где вазу с фруктами мог видеть каждый. Когда Мэри вернулась к занятиям, директор вместе со школьным учителем рисования уговаривал ее вступить в школьный клуб любителей искусства, но безуспешно. Рисовала Мэри отлично; Том, как ни странно, был хорошим преподавателем, но всякую охоту к рисованию он отшиб. Даже запаха краски было достаточно, чтобы выбить Мэри из колеи.

* * *

История с Мэри послужила причиной нашего с Гретой первого спора. Мы часто бродили в дремучих лесных зарослях по склонам холма за нашим городком, хотя они и являлись частным владением. Никаких дорог там не было, поэтому нам приходилось, бесконечно спотыкаясь о ползучие растения и ранясь колючками, перебираться через упавшие мертвые сучья, которые хрустели под ногами, как старые кости. В зарослях всегда было сумрачно, и мне это не нравилось, но я покорно следовал за Гретой.

– Здесь никого нет, – говорила она, словно это было очень важно.

Грета не могла допустить, чтобы ее увидели со мной.

– Хотела бы я с ней пообщаться.

Мы набрели на поваленное дерево и устроились на нем покурить и полакомиться конфетами.

– Бедная Мэри.

– На самом деле ничего такого с ней не случилось, – ответил я. – Том, конечно, козел. Таких, как он, много. Тут ничего не поделаешь.

Прядь волос прилипла к губам Греты, и она легким движением заправила ее за ухо. На ней была необъятная серая толстовка, джинсы и неказистые, видавшие виды грязные ботинки для прогулок. Встречаясь со мной, она никогда не заморачивалась насчет одежды, что, с одной стороны, меня сильно расстраивало (я был недостаточно важен, чтобы ради меня наряжаться), но с другой – утешало (Грета чувствует себя достаточно свободно в моей компании, чтобы не напрягаться со шмотками и косметикой).

– Еще как случилось, – произнесла она суровым тоном, кажется искренне расстроенная моим отношением. – Это может разрушить ей жизнь. Он отнял у нее надежду. Его следует посадить в тюрьму.

– Хорошо, и за какое преступление? – возразил я, хотя не чувствовал к Тому никакой симпатии. Иногда бывает интересно поспорить – просто забавы ради. – За то, что он порвал рисунок? Или ругал работы Мэри? Я не говорю, что Том вел себя хорошо, но закона он не нарушал.

– Значит, закон никуда не годится.

Я сунул руку в полосатый розово-белый пакет с конфетами, стоившими кучу денег, и выбрал одну из тех, что остались. Мусс из белого шоколада. Просто блеск. Грета последний раз затянулась и бросила окурок на землю, покрытую толстым слоем сухих сосновых иголок. Я вскочил, чтобы поскорее его затоптать.

– Черт возьми, Грета, хочешь здесь все спалить? Ты ходячее бедствие.

– Странно, что людей сажают за неоплату счетов, а такие, как Том, продолжают безнаказанно издеваться над детьми. Он по-прежнему ведет свой кружок!

– И родители по-прежнему отдают туда своих малявок. Им прекрасно известно, в чем его обвиняют, но это их не волнует.

– Для них рисование важнее безопасности детей.

Я посмотрел на Грету. Она пыталась прикурить от зажигалки, в которой почти не осталось газа. В тот день Грета казалась особенно взволнованной. История Мэри сильно ее задела, и я не знал почему.

– Тебе стоит с ней подружиться.

– С Мэри? – Грета посмотрела на меня. Под ее левым глазом осталась тонкая линия от вчерашнего макияжа, похожая на черную венку. Минуту Грета размышляла над моими словами, потом покачала головой: – Не-а.

– Почему? Она была бы в восторге. Вы могли бы принять ее в свою компанию.

– У меня нет компании!

Я улыбнулся:

– Конечно есть. Ты, Элла и Кира. Популярные девочки.

Грета опять помотала головой, высокомерно поджав губы:

– «Популярные»! Я тебя умоляю.

– Ты знаешь, что это правда.

Зажигалка наконец воскресла, и Грета глубоко затянулась.

– Я не могу ни с того ни с сего предложить ей дружбу. Это будет выглядеть так, будто я захотела с ней общаться только потому, что над ней издевались.

Я достал еще одну конфету. Шипучка со вкусом колы. Вкуснотища.

– Ну, это ведь правда…

Грета по-драконьи пыхнула дымом из нозд-рей. Кажется, мои слова заставили ее задуматься. Я был уверен, что она на меня накинется, но Грета продолжала молчать.

– Вы можете стать тайными друзьями. Никто не узнает. Будете встречаться в горах, в поле или, я не знаю, в зарослях на холме.

Я отвернулся, чтобы Грета не разглядела моей боли. Ведь я и был таким тайным другом, которого приходится прятать от других.

* * *

После того дня мы почти не разговаривали о Мэри. Жизнь продолжалась, случались новые драмы, которые следовало обсудить.

Время не стоит на месте.

Лишь однажды, через несколько недель после нашего разговора, я увидел, что между ними что-то есть. Не дружба, нет. Скорее, тонкая, неуловимая связь.

Шла перемена. Я шагал вслед за Гретой и Кирой на урок истории и на ходу копался в сумке – искал батончик мюсли (был один из тех дней, когда мне постоянно хотелось есть). Нащупав батончик под учебниками, я поднял взгляд.

Мэри шла мимо нас, в противоположном направлении, на какой-то свой урок, и я заметил легкую, застенчивую улыбку, адресованную Грете, когда они встретились взглядами. Мэри быстро опустила глаза и прошла мимо. Тогда я понял, что Грета все-таки поговорила с Мэри, что между ними установились тайные отношения, о которых мне никогда не узнать.

Интересно, сколько секретных друзей было у Греты – таких, как я, – и всегда ли она выбирала людей с разбитой жизнью?

Глава 11

Итак. Старший детектив-инспектор Карен.

Она всем заправляла. Никаких сомнений. Остальные полицейские следовали ее указаниям, ходили за ней по пятам, как за Иисусом. Когда она приехала к нам допросить маму, я раскусил ее игру. Добрый полицейский, злой полицейский – такое увидишь разве что по телику. Не думал, что они проделывают это в реальной жизни. Опыт подсказывал мне (и я был склонен ему доверять), что на самом деле всякий коп – злой полицейский; просто те из них, что расследуют важные преступления вроде убийства, действуют хитрее и коварнее. Притворяются такими, как мы, чтобы внушить нам чувство безопасности.

Карен прикидывалась добренькой, поэтому с ней следовало быть начеку.

В первый понедельник после похорон мы с Дионом отправились на перемене прошвырнуться по искусственному газону на стадионе – он сказал, что хочет покурить. Спортивные площадки пустовали из-за дождя. Гвин с Эллой где-то обжимались – парень явно последовал моему совету. А Кира до сих пор злилась на всех после того вечера четверга, когда Элла сказала, что видела Гвина с Гретой в ночь убийства. Кира осталась в классе по рисованию, перед листом бумаги размером с обеденный стол и высокими банками с красками: красной, розовой и черной. Когда Дион позвал ее с нами на улицу, она огрызнулась:

– Отвали, понял?

Так что мы пошли вдвоем, решив, что у Киры выдался один из ее молчаливых дней.

– Хорошо, что никто с нами не пошел, – сказал Дион, пытаясь прикурить прикрытую ладонями сигарету. – Я тут кое-что разнюхал.

– Да ну?

– Мне не нравится эта история с Гвином и Гретой. Кто-нибудь точно расколется. Расскажет копам.

– Думаешь?

– Да.

Я вздохнул и отрицательно мотнул головой, когда он предложил мне затянуться. Я разлюбил табак.

– Они приезжали ко мне. Детектив Карен и толстый коп с грязными волосами.

– Что? К тебе домой?

– Да. Точнее, не ко мне. Мама убирается в доме Греты, помнишь? Ну, то есть раньше убиралась. Не знаю, станет ли она там работать теперь.

– Ага. – Дион явно был доволен, что копы не приехали допрашивать меня.

– Он к ней приставал. Кельвин. Отец Греты. Пытался замутить с моей мамой.

Я сказал это спокойно и тихо, но Дион хорошо меня знал. Он чувствовал, как я сдерживаю злобу, различал ее признаки. Мои слова его не удивили; он лишь кивнул и выпустил облако дыма:

– Богачи считают, что все на свете продается.

Дион был молчаливым парнем, но во многом разбирался и умел найти верные слова.

– Спасибо, Дион.

– Не будь мудаком.

Я улыбнулся и опустил взгляд.

– Я тут наводил справки о Карен.

– Это еще зачем?

– Да так. Мне не нравится, что она знает про нас все, а мы про нее – ничего.

– Но ведь она про нас не знает. На самом деле ей почти ничего не известно.

– Ну мало ли что может пригодиться.

Господи Иисусе! Дион вообразил себя героем паршивого фильма про мафию семьдесят пятого года.

– И что?

– Она выросла в Кармартеншире. В семье фермеров. Обожала пони в детстве и все такое. Сейчас живет в Рексеме. С мужем по имени Найджел. Они участвуют в марафонах, по выходным ездят в трейлере на природу – обожают активный отдых на свежем воздухе. У них двое детей, Оливер и Гетти. Обоим по пять лет, посещают валлийскую школу, но дома разговаривают по-английски.

– Какого черта?! Откуда ты все это узнал?

– Какая разница? Она полицейский, поэтому на «Фейсбуке» использует псевдоним Карен Джамироквай в честь какой-то тупой группы из девяностых.

– Я реально не пойму, зачем нам это знать.

– Иногда по вечерам она возвращается домой, но чаще остается на ночь в «Травелодже»[14], потому что заканчивает поздно. Хотела бы найти в Бетесде нормальное жилье, но других отелей здесь нет, а снимать дом она не хочет.

– Ты не пробовал домашку поделать?

– Теперь кое-что важное. Она уверена, что от нее что-то скрывают про Грету. Нечто серьезное. Подозревает, что это как-то связано с семьей и что мы знаем больше, чем говорим.

– Выходит, она не такой уж плохой детектив. – Я безрадостно улыбнулся. – Откуда тебе известно, что творится у нее в голове?

– Она наводит о нас справки. Расспрашивает людей, не употребляем ли мы наркотики, спим ли друг с другом. Она не перестанет копать, Шейн. Убийство Греты на первых страницах всех газет, по всем каналам. Они не успокоятся, пока не посадят кого-нибудь за решетку.

Я помотал головой:

– Думаешь, я этого не знаю?

Дион бросил окурок на газон.

– Тебе как будто плевать.

– Дебил, они наблюдают за нами. За каждым шагом. Если заметят, что мы на нервах, нам конец. Веди себя нормально, понял? Притворись, что ничего не происходит. Пока мы молчим, все будет в порядке.

– Да. Да, ты прав. – Дион кивнул, и я посмотрел на его крепко сжатые губы. Я и не догадывался о том, как сильно он переживает. – Но послушай, мы должны избавиться от…

Дион был самым психованным из всех психов, которых я знал. А знал я их немало. Мы были знакомы с раннего детства, и я еще не забыл, как он заманивал кошек в сарай своего дяди, чтобы выяснить, каково это – причинить боль живому существу. Точно не знаю, что он сделал с одним худеньким тихим мальчиком по имени Джейкоб, когда мы учились в седьмом классе. Однажды после школы они пошли покурить в карьер. Джейкоб вернулся домой в десятом часу вечера, в описанных штанах, дрожа от страха. Он ни в чем не обвинил Диона, но в школу больше не вернулся и, кажется, несколько месяцев спустя пережил нервный срыв.

Я не боялся Диона, он бы никогда не причинил мне вреда – нас многое связывало. Но если честно (а я редко бывал честен с самим собой), я думал, что остальные должны его бояться. Особенно пугало его невероятное умение скрывать свою психованную натуру.

Сейчас он не выглядел ни суровым, ни опасным. Я все держал под контролем, а он был ребенком, который боялся, что его выведут на чистую воду.

– Я с этим разберусь, – сказал я спокойным голосом.

– Да, но как? Если тебя поймают…

– Твою мать, Дион! Меня не поймают.

– Куда ты их денешь?

– Я тебе не скажу. Так будет лучше. Перестань об этом думать. Это уже прошлое. Этого никогда не было.

– Ладно. Спасибо, Шейн.

На дальнем конце поля раздался звонок, словно громкий призыв к оружию, и мы двинулись обратно в школу сквозь мягкую дымку дождя.

* * *

Валлийское крыло располагалось в конце длинного коридора, к которому вели несколько ступенек. Три класса и одна кладовая.

Кабинет мисс Дженкинс находился по левую сторону. Мисс Дженкинс – одна из самых добрых учительниц в школе и, пожалуй, одна из самых лучших. Никогда не злится, но и не допускает никакого безобразия. Я не испытывал ненависти к ее урокам, хотя был совершенно безразличен к книгам и литературе в целом; по мне, так поэзия – это просто бессмысленная трата слов. Но по крайней мере, мисс Дженкинс пыталась учить нас интересно.

Позади ее класса располагалась большая кладовка, забитая обычным барахлом: стопками книг, старой бумагой с заворачивающимися краями, видеокассетами (смотреть которые мы не могли из-за отсутствия видеомагнитофона). На внутренней стороне двери висели сумка и плащ учительницы. Здесь пахло пылью, бумагой и немного духами мисс Дженкинс.

Одну стену кладовки почти полностью занимала огромная старая фотография в тяжелой раме. Это был портрет мужчины в очках с толстыми линзами и блестящими, будто мокрыми, волосами, зачесанными назад. Он не улыбался, не злился, не грустил. Один из тех портретов, которые следят за вами, куда бы вы ни пошли. То был известный писатель из Бетесды, хорошо знакомый любителям книг. Я не из их числа, поэтому фотография казалась мне какой-то жуткой святыней вроде постеров с поп-звездами, которые девочки вешают в своих спальнях.

В тот день я ушел из столовки пораньше, сказав парням, что иду погонять в футбол. А сам направился по коридору в валлийское крыло, прямиком в класс мисс Дженкинс. Там обедали три шестиклассницы. Когда я открыл дверь, они замолчали.

Секрет успеха умелого лжеца состоит в том, чтобы верить собственной лжи. Хотя бы немного.

– Пришел за книгой, – угрюмо буркнул я, и девочки отвернулись. Я не представлял для них интереса.

Проскользнув в кладовку, я устремился к фотографии Карадога Причарда – так звали писателя; точнее, к длинному низкому стеллажу со старыми книжками, о которых все давно забыли. Они были покрыты пылью, но не такой густой, как раньше.

Несколько недель назад я их трогал.

Теперь я вытащил часть книг и просунул руку в образовавшуюся дыру. Да, все на месте. Я достал то, что там лежало, и спрятал в рюкзак. Вернул на место книги, потом подумал и взял одну. Я сказал шестиклашкам, что мне нужна книга, – было бы странно выйти к ним с пустыми руками.

Мой взгляд упал на заглавие – «Un Nos Ola Leuad» – «Одной лунной ночью»[15]. Автор – Карадог Причард, чувак с фотографии. Я поднял на него глаза; он пристально следил за мной сквозь разделяющие нас годы.

Спасибо за алиби, подумал я и вышел из кладовки, из класса, из валлийского крыла, из школы с Гретиным мобильником и ее сумочкой в рюкзаке, сжимая в руке книгу, которую никогда не прочту.

Глава 12

Спальный мешок. Одежда (немного). Наличка (побольше). Дешевый, на раз смартфон, купленный в супермаркете за пятьдесят фунтов. К нему несколько сим-карт, которые невозможно отследить. Батончики мюсли и другая непортящаяся еда для первой части плана, например: безвкусная выпечка с подозрительно долгим сроком годности, чипсы, орешки, лапша…

– Лапша? – спросил я. – Где ты ее будешь готовить?

– Сырой доширак очень вкусный, – ответила Грета.

Я поднял бровь, она порвала упаковку и протянула мне пластинку твердой лапши. Пластинка хрустнула на моих зубах, и я воскликнул:

– Боже, это и правда вкусно!

– Вот-вот.

Грета нашла для нас особое место – старый амбар, принадлежащий ее отцу, как, похоже, почти все в округе. Впрочем, это ветхое строение у подножия горы, в тени карьера, рядом с быстрым горным ручьем, для Кельвина не представляло никакой ценности и располагалось далеко от фермы. Отец Греты никогда им не пользовался. От городка амбар тоже был удален достаточно для того, чтобы местные подростки не бегали туда курить и трахаться.

Мы стояли в центре амбара, рассматривая вещи, которые взяла с собой Грета.

– Ты могла бы пожить тут немного. Я буду приносить тебе еду. И все остальное.

Она помотала головой, ее волосы исполнили странный танец в солнечных лучах.

– Спасибо, Шейни, но мне лучше уйти до того, как они поймут, что я пропала. В городе меня никто не найдет.

Грета никогда не выглядела прекраснее, чем в те дни, когда мы поверили в возможность ее побега.

Я не хотел, чтобы она уходила, хотя сам ненароком внушил ей эту идею. Мы гуляли вдоль стены, которая вела в лес, и Грета сказала, что отец решил каждый вечер проверять ее телефон в поисках неподобающих сообщений, приложений и сайтов.

– Боже. У мамы случился бы инфаркт, увидь она хоть половину того, что я видел онлайн. – Я захохотал, но тут же пожалел о своих словах, подумав, что Грета могла счесть меня извращенцем. Но она лишь яростно закивала:

– Вот именно! Я уже узнала из интернета больше, чем в школе, включая и всякое плохое, но ведь нам нужно быть в курсе всего, разве нет?

– Угу.

– А теперь мне приходится стирать сообщения сразу после того, как их прочитаю, и я удалила некоторые приложения, потому что не хочу, чтобы он их нашел… Там ничего такого нет, но я против того, чтобы папа в них лазил!

– Ну да, понятно.

– Клянусь, Шейни, они просто психи. Как бы я хотела, чтобы они хоть немного походили на твою маму. Им стоит платить ей за мастер-класс «Как быть родителями», а не за уборку.

– Лучше за то и другое сразу, – сказал я полушутя. – Ты могла бы просто сбежать…

– Вообще-то, нет, потому что… – Тут она запнулась, и я увидел, как эта идея медленно просачивается в ее сознание. – А ведь я могла бы, правда?

– Да. Ты уже не ребенок. Имеешь право поехать куда угодно, устроиться на работу. Начать все с нуля.

Она как будто стала выше ростом – расправила плечи, вскинула голову. Не знаю, замечал ли кто-нибудь, кроме меня, ее привычку облизывать губы, когда сильно волнуется или чем-то заинтересована. Эта ребяческая повадка, невинная и милая, всегда вызывала у меня желание улыбнуться, хотя я обычно его подавлял, чтобы не казаться слащавым.

– Они будут меня искать, – сказала она спокойно и мягко, и я понял, что она ждет от меня возражений.

– Да, поэтому тебе нельзя оставлять следы.

– Думаешь, я смогу?

– Кто угодно может убежать откуда угодно. Нужно только решиться.

Она подарила мне улыбку – искреннюю, широкую, зубастую улыбку, не пытаясь выглядеть красиво, жеманно, сексуально или круто, – то была настоящая, подлинная улыбка Греты.

Весьма редкое явление для человека, который часто улыбается.

Несколько дней спустя я был призван для очередной прогулки. Именно тогда Грета впервые взяла меня за руку, чтобы повести в поля, находящиеся в опасной близости от ее дома, а потом вниз по долине, через топкое болото, сквозь рощу тонких всклокоченных деревьев, за которыми прятался заброшенный амбар.

Мое сердце бешено колотилось о ребра, пока я представлял себе причины, по которым она привела меня в это место. Мы были здесь одни, вдали от целого мира, она держала меня за руку… Может быть, она хотела…

– Я собираюсь бежать, Шейни! Это гениальная идея, и я это сделаю!

Конечно, она и не думала заниматься со мной…

Грета толкнула амбарную дверь и провела меня внутрь. Это было довольно тесное помещение с грязным окном под самой крышей, в которое билось ветвями дерево. В углу лежали какие-то камни – там, похоже, хотели возвести перегородку, но потом передумали. Сам амбар был сложен из крупных серых булыжников, покрытых облупившейся штукатуркой; толстые деревянные балки поддерживали крышу и стены. На одной из них кто-то вырезал «Т. РАЙЛИ 1969» – надпись выглядела такой же старой и обветренной, как сам амбар.

Грета принесла с собой спальный мешок и какие-то мелкие предметы, сложила все это у дальней стены и посмотрела на меня, ожидая реакции, пока до меня медленно доходила суть происходящего.

– Ты убежала из дома, чтобы жить в амбаре на земле отца? – спросил я, тщетно пытаясь скрыть недоверие в голосе.

– Не будь дураком. Просто хочу припрятать тут вещи. Пытаюсь понять, что мне пригодится.

Каждые несколько дней мы встречались в амбаре, составляли списки необходимых вещей, пробовали выстроить план побега. Иногда во время дождя мы устраивались на камнях внутри амбара, прислушиваясь к стуку капель по гофрированной металлической крыше. Но чаще стояла хорошая погода, и мы располагались снаружи, под деревьями, на влажном мху, от которого быстро намокали штаны; сигаретный дым вперемешку со вкусом конфет на языке придавали окружающему миру мускусный, сладкий аромат.

Она казалась такой счастливой.

У нее было множество идей. Она не торопила события, пытаясь собрать побольше денег, – ей нельзя было взять сразу много, чтобы не вызвать подозрений. Родители считали, что Грета тратится на шмотки и косметику, на посиделки с друзьями в дорогих кафе, а на самом деле она складывала купюры в пустую косметичку и прятала ее среди одежды в шкафу.

– Я уже собрала несколько сотен! – с улыбкой сказала Грета однажды днем, когда мы сидели снаружи амбара. Она светилась ожиданием побега. Я никогда не видел ее такой довольной.

– Черт, как ты успела столько достать за пару недель?

– Сказала папе, что мне нужны новые штаны для физкультуры. Он дал мне кучу денег. Думаю, он не попросит показать ему штаны. А если попросит, отвечу, что оставила их в школе. – Она опять улыбнулась. – Еще я сказала, что участвую в спектакле по случаю окончания четверти и должна ходить на репетиции, хотя на самом деле встречаюсь с тобой и планирую побег. Он дает мне денег на снеки и на ужины. Папа обожает театр, музыкальные пьесы и все такое, любит, когда я выступаю.

– Если пьесу поставят, а тебя в ней не будет, он поймет, что ты ему врала.

– К тому времени я буду уже далеко. Господи, иногда ты такой тупица. – Она покачала головой и рассмеялась.

Я не выдержал и тоже улыбнулся.

Она все рассчитала.

Ее план был таким.

Грета намеревалась бежать в пятницу, когда соберет достаточно денег; родителям скажет, что идет к Кире готовить допоздна школьный проект. Мы обсуждали, как лучше это преподнести, чтобы не вызвать подозрений. Грете придется немного поговорить о проекте за ужином, выдать несколько идей, притвориться расстроенной оттого, что нужно сидеть взаперти пятничным вечером, вместо того чтобы любоваться красивым закатом.

Грета скажет, что после школы сразу пойдет к Кире и останется у нее до вечера субботы.

– Почему не до воскресенья? – спросил я, когда мы обсуждали детали. – Так у тебя будет больше времени.

– Они почуют неладное. Слишком долго. Все должно быть как обычно.

Грета не собиралась идти к Кире. Она пропустит в пятницу школу, подделав записку от родителей про прием у врача, который якобы займет весь день.

Для родителей уход Греты из дома в пятницу будет выглядеть совершенно обычно, она же бросит на папу, маму и дом последний взгляд. В рюкзаке – теплая одежда и собранные деньги. Поразмыслив, Грета решила не оставлять родителям прощальной записки. Они этого не заслужили – неизвестность добавит им страданий.

Грета представляла себе этот момент множество раз: крик «Я ушла!», хлопок двери за спиной, дыхание свежего ветерка, мысль о том, что она никогда больше сюда не вернется.

Потом она двинется по дороге в сторону городка, перепрыгнет через ворота, пересечет шоссе и свернет к амбару. Я буду ждать ее там – ну конечно, – и она переоденется из школьной формы в обычную одежду, которую я купил на ее же деньги. Соберет волосы и спрячет под тесную шапочку. Большой туристский рюкзак – такие обычно носят путешественники – будет уже упакован.

Мы немного покурим и пожуем конфеты, пока не спадет утренний траффик. Свой старый телефон она оставит мне – я должен буду от него избавиться, – а себе возьмет новый, недорогой, который нельзя отследить. В контактах записан только один номер – мой.

Только ты по-настоящему меня понимаешь.

Потом она уйдет.

Через гору, вниз по узкой обрывистой тропе к городу, расположенному в следующей долине. Дорога туда займет бóльшую часть дня. В том городке полно туристов, поэтому Грета не будет бросаться в глаза. Она сядет на автобус до следующего города, на окраине Уэльса. Там есть большой вокзал, где Грета купит билет на поезд, чтобы исчезнуть.

– Исчезнуть куда? – спросил я, когда она закончила объяснять мне свой план.

– Может быть, в Лондон, – ответила она со счастливым лицом. – Не знаю. Туда, где я смогу затеряться. Где никто меня не узнает!

– Но мне-то ты скажешь?

– Пришлю сообщение, чтобы ты знал, что со мной все в порядке.

Во всем этом не было никакой необходимости, о чем я сразу сказал. Ей лишь надо сесть на автобус в Бетесде, потом – на поезд в Бангоре и оттуда отправиться куда угодно. Она же не ребенок. Ей не нужно прятать волосы под шапочкой или перебираться через горы, чтобы никто не узнал ее в транспорте.

– Тебе шестнадцать, – напомнил я. – За тобой не устроят полицейскую охоту. Ты вправе уехать.

– Они могут заполучить запись с камер наблюдения и выследить меня, – ответила она тихо.

Думаю, Грета понимала, что в ее планах много ребяческого, незрелого – все эти излишние предосторожности, как будто она заложница, задумавшая бежать из плена. Ее возбуждение меня беспокоило – она полагала, что в Лондоне, прямо на вокзале, ее встретит новая жизнь.

– Чем ты займешься в Лондоне?

– Найду работу. А потом, может, отправлюсь за море.

– Ты знаешь только английский и валлийский.

– Ну, я имею в виду Америку или Австралию.

Я не хотел возвращать ее на землю, но не мог не думать о том, какая работа ждет шестнадцатилетнюю девочку в большом городе вроде Лондона и в каких местах она должна будет жить на ничтожный заработок, который ей предложат. Зная, насколько тяжела жизнь Греты, я понимал, почему она мечтает убежать. Но я также понимал, какой кошмарной будет ее жизнь после побега. Она никогда раньше не волновалась о деньгах, а теперь ей, возможно, придется выбирать между едой и теплом, и ночами она будет ежиться от холода под грязными одеялами в промозглой съемной комнатушке, скучая по чувству безопасности. Я знал, что тогда она обязательно вспомнит Брин-Мар, где батареи зимой всегда были теплыми, в холодильнике водилось много вкусной еды и весь мир был доступен из уединенного, роскошного фермерского дома.

Грета собиралась сменить одну беду на другую, но я не мог сказать ей об этом. Не смел погасить лучи радости, которой она светилась, с тех пор как замыслила побег. Я сильно за нее боялся, но ни с кем не поделился. Никто не знал о ее планах.

Не представляю, почему Грета мне доверяла.

Мне было известно, о какой жизни она мечтала. Она хотела сойти с поезда и снять дешевый номер в сомнительном, но живописном отеле в Камден-Тауне[16]. Наутро со стаканчиком кофе в руке отправиться на прогулку по уличному рынку, наслаждаясь оттенками и текстурами одежды на прилавках и на вешалках у дверей лавок. Она будет вдыхать ароматы черного кофе, жареного лука, благовоний и травки, а потом заметит женщину, посматривающую на нее из-за прилавка.

Грета рисовала себе ровесницу матери, с коротко подстриженными волосами цвета фуксии и незамысловатым макияжем: красные губы, черные густые тени, морщины и складки на бледной коже напоминают схему дома. На женщине надета черная кожаная куртка с ремешками и пряжками, слишком тяжелая для такого хрупкого тела, под курткой – красное платье. Невозможные каблуки. Посмотрев на Грету, которая оставила свои лучшие вещи дома, женщина сказала бы: «У меня были точно такие же волосы в детстве».

Они немного поболтали бы о краске для волос, косметике и одежде, а потом женщину – Грета хотела, чтобы ее звали Вив, Касс или Бетти, – заинтересовал бы акцент. Грета, которая, не забывайте, проживала свой первый или второй день в новом мире, ответила бы, что родилась в Северном Уэльсе – без уточнений. На самом деле она буквально только что приехала… Вив, случайно, не знает, где тут можно найти работу? Вив какое-то время разглядывает Грету, как будто пытается проникнуть взглядом под одежду, кожу и кости, чтобы разглядеть ее душу. «Пошли посидим в магазинчике. Сверну нам по сигаретке».

В этом месте действие фильма совершает скачок примерно на месяц вперед или чуть больше. Грета стоит за тем же прилавком, торговля процветает. Она подстриглась под каре (отец предпочитал, чтобы Грета носила длинные волосы) и покрасила кончики волос в холодную синеву. Теперь она носит одежду, которая не подошла бы для Бетесды: платья с узором тай-дай, тяжелые ботинки и бейсболки ярких цветов. Живет она вместе с Вив, которая оказалась классной и в то же время заботливой – все время твердит о том, что Грета худая, пытается уговорить ее на добавку домашнего жареного картофеля и часто нудит о невероятной пользе завтрака.

Дальше воображение Греты застилал плотный туман, в котором мелькали смутные возможности работы в модельном бизнесе, переезд в Нью-Йорк, большие деньги, шикарный особняк и слава. Всего этого, впрочем, Грета хотела не так сильно, как Вив, Камдена и платьев с узором тай-дай.

– Ты когда-нибудь грезил наяву? – спросила она однажды, а потом подробно рассказала, какую именно одежду хотела бы продавать в Лондоне, описала текстуру ткани, точные оттенки цветов. Она опять собирала рюкзак – как делала при каждом посещении амбара. Думаю, это бессмысленное занятие добавляло реальности ее побегу. Она все вытаскивала, потом снова складывала и плотно упаковывала обратно.

– Типа того, – ответил я.

Конечно, мы говорили о разном. Мои грезы были мелкими. Например, я мог представлять себе, как девушка пригласит меня на свидание или как я забью невероятный гол во время школьной игры в футбол. Пару раз я позволял себе помечтать о том, как сдаю все экзамены на отлично, повергая в шок учителей, приятелей и маму. Воображал, каково это – быть достаточно умным, чтобы поступить в университет, потом устроиться на волшебную работу, где ты получаешь кучу денег и можешь позволить себе что угодно…

Ничего из этого никогда не случится. Я запретил себе грезить о прекрасных вещах. Зачем разбивать сердце, сокрушаясь о том, что находится вне зоны доступа? С Гретой было иначе – ее фантазии могли стать реальностью.

– Тебе стоит попробовать, это чудесно. Можно создать в воображении любую жизнь, какую захочешь!

– Зачем?

– Ради бога, не будь циником. Когда у меня все плохо и никак не получается уснуть, я представляю себе, как буду жить в собственном доме, свою внешность, какие занавески повешу на окна, как обустрою кухню и что посажу в саду.

Я улыбнулся, хотя не находил в этом ничего смешного. Напротив, это было очень грустно.

– Большинство людей грезят о доме, в котором ты живешь сейчас. Ты ведь это знаешь, да?

– Знаю. Только не я. Я представляю себе магазин в Камдене, где хочу работать, представляю, чтó буду там продавать, и где буду обедать, и с кем отправлюсь вечером в паб.

При последних словах я почувствовал болезненный укол ревности, хотя она не сказала ничего странного. Разумеется, Грета будет встречаться с разными людьми после побега. Станет болтать с ними (не со мной) о своей работе и планах на будущее, кушать «мишек гамми» из общего пакета и, как обычно, выберет себе всех зеленых. Найдет еще одного Шейна. Я уже ревновал к ним всем.

Мне хотелось спросить: а как же я? Что она ко мне чувствует? Кем я был для нее? Лучшим другом? Потенциальным бойфрендом? Станет ли она мне писать? Присылать фотки? Позволено ли мне будет приехать и пожить с ней, урвать кусочек ее новой, чистой, гламурной жизни? Или я больше никогда о ней не услышу? Состарюсь, так и не увидев взрослой Греты?

Я ей нравлюсь?

Я не смог задать ни один из этих вопросов. Думал, что не имею права. По необъяснимой причине она мне доверяла, хотя я был почти мужчиной, а мужчины всегда ее подводили. Если спросить, нравлюсь я ей или нет, Грета поймет, как это важно для меня – как будто она, а не я несет ответственность за мои чувства. Я наблюдал, как она перепаковывает одежду, и понимал, что мыслями Грета уже в Лондоне. Меня снова бросят, как бросали раньше, и я буду в порядке. Люди вроде меня всегда в порядке.

– Забавно. – Грета улыбнулась, как будто самой себе. – Я столько раз представляла себе Вив из Камдена, что мне кажется, будто она живет там на самом деле. Ждет меня в Лондоне. Я знаю, как выглядят ее руки, мне знаком запах ее духов, ее голос.

– Даже мне кажется, что я ее видел.

– Но ведь на самом деле ее нет! Разве это не безумие? Мой мозг ее просто выдумал!

Конечно, этот материнский образ – заботливая, щедрая, любящая Вив – был создан ее фантазией. Вив воплощала в себе то, чего Грета желала больше всего на свете, – человека, с которым будет легко, который станет о ней заботиться, несмотря ни на что. Яркая, увлекательная, безопасная жизнь в Лондоне была порождена не воображением Греты, но ее потребностью.

* * *

Разумеется, Грета не поехала в Лондон. Однажды она не пришла в амбар, где мы договорились встретиться. Я долго сидел в проеме двери, наблюдая за моросящим дождем и пытаясь понять, куда она подевалась. Ее вещи по-прежнему лежали внутри, поэтому я знал, что в Лондон она не уехала, и очень волновался. Наконец я решил, что у нее просто не получилось уйти из дома. Возможно, родители захотели, чтобы Грета осталась, или к ним нагрянули нежданные гости…

Буду ли я приходить сюда после ее отъезда? Мысль казалась непривычно сентиментальной. Мне нравился амбар – в нем было тихо, он стоял в стороне от всех дорог; никто не будет знать, где я нахожусь. Я мог бы его обустроить, залатать дыру в крыше, заделать оконные щели, чтобы они не пропускали воду. Я понятия не имел, как все это сделать, но мог узнать из роликов на «Ютубе». Иногда оставался бы здесь ночевать. Разводил бы снаружи небольшой костерок…

В тот день от Греты ничего не пришло – меня это не удивило, поскольку она боялась мне писать из-за отца, который завел привычку рыться в ее телефоне. Она сама решала, когда со мной связаться. А назавтра в любом случае я должен был увидеть ее в школе.

Я сидел на пороге амбара, где мы строили планы на будущее Греты, а о моем не говорили вовсе, слушал тихий шорох дождя в кронах ясеней и пытался решить, насколько все это было честно. Она собиралась уехать в новую жизнь, а я должен был ей помогать. Она рассказала все мне, одному лишь мне, но не желала дружить со мной открыто, у всех на виду. Она могла бы намекнуть Кире или Элле, что мы гуляем вдвоем, что я не такой, как другие, что мы делимся секретами. Девчонки не выдали бы нас ее отцу. Но Грета никому ничего не сказала, никто про нас не знал, и все же я был рядом, готовый помочь.

Конечно, я заслуживал большего. Я ощутил прилив злости – непривычное чувство. Почему я мирился с ее отношением? Почему она считала, что я должен с ним мириться?

Злоба, впрочем, быстро прошла. Я никогда не любил это ощущение, особенно ту его разновидность, что так нравилась парням, любившим пустить в ход кулаки, сорваться на судью во время матча, на учителя, на родственника. Некоторые специально искали того, кто их выбесит, чтобы полезть в драку. Только не я. Я не мог позволить себе срываться.

На следующий день Грета выглядела ужасно.

Нет, не ужасно – она никогда не выглядела ужасно в школе; она улыбалась, блистала, была уверена в себе. И все же не была собой. Ее движения казались вымученными, улыбка – напряженной, искусственной. И она ни разу не посмотрела в мою сторону, ни разу не встретилась со мной взглядом.

Вечером Грета не позвонила.

И на следующий вечер тоже. И на следующий. Никаких ночных разговоров, никакого звонка из телефона-автомата или с городского номера из Брин-Мара, чтобы позвать меня в амбар к шести часам вечера или к стене у леса к пяти. Я старался не думать об этом, но, разумеется, не мог думать ни о чем другом. Что-то случилось. Может быть, она нашла нового друга и теперь испытывала неловкость, оттого что была близка с кем-то вроде меня, настолько на нее непохожим?

Есть такое выражение – «быть призрачным». Молчание Греты превращало меня в призрак, бледный, никому не нужный, нигде не существующий, нигде…

Грета позвонила через восемь дней из телефона-автомата. Я слышал какой-то писк на линии, ее голос звучал очень слабо, как будто издалека.

– Прости, – сказала она, как только я ответил. – Не могла раньше добраться до телефона.

– Ты в порядке? – Когда она позвонила, я валялся на кровати и играл в приставку; теперь я рывком принял вертикальное положение. – Мне прийти?

– Нет, не стоит. Папа следит за мной. Он все узнал.

– Про Лондон?

– Про то, что я врала. Шейни, все плохо.

– Как он узнал?

– Встретил учителей в регби-клубе. Они ему сказали, что я не участвую в спектакле.

Так я и думал. Это была плохая ложь.

Я раздраженно вздохнул. Вот сволочь! Какое наказание он придумал для Греты? В какую клетку ее запер? Приказал сидеть дома? Отнял телефон? Или еще хуже: наблюдал за каждым ее шагом, держась поблизости, чтобы убедиться, что ни одно движение Греты не ускользнет от его внимания?

– Ты все еще можешь убежать, – сказал я. – Отправиться в Лондон. Тебе шестнадцать. Он не имеет права тебе помешать.

Грета молчала. Я размышлял, каким телефоном-автоматом она воспользовалась, пытался представить ее, стоящую под ярким электрическим светом: тонкие мягкие пальчики сжимают трубку, голубые глаза широко распахнуты, пока она прислушивается к моим словам.

– Камден-Таун. И… Как ее звали? Вив! Она будет там.

– Я не могу, – прошептала Грета.

И я понял, что это не физическое «не могу», а эмоциональное: она не могла перешагнуть через то, что с ней случилось. Каким-то образом (я так и не узнал, что он ей сделал или сказал) отец уничтожил ее мечту.

Постепенно он ослабил свою хватку, снова позволил ей гулять, пользоваться телефоном, мы опять стали встречаться, по-прежнему тайно. Но никогда больше не ходили в амбар. Я не знал, остались ли там ее вещи, упакованные и готовые к путешествию в новую жизнь. После смерти Греты я думал о том, чтобы отправиться туда и проверить, но так и не решился. Я не был сентиментальным, но какая-то часть меня хотела верить, что вещи все еще там, ждут Грету – маленькая частица ее надежды, которую я не хотел тревожить.

Глава 13

Господи боже, Лиз Пью выглядела потрясающе на экране.

Плохо так говорить, но горе было ей к лицу. Она превосходно играла роль сломленной матери, чья жизнь никогда не будет прежней. Я удивлялся, как люди не замечали ее игры. Для меня притворство Лиз было очевидным.

– Как ты можешь! – возмутилась Элла.

Во время большой перемены на улице шел дождь, поэтому мы устроились в школьном холле. Элла сидела на коленке у Гвина, не замечая, как ему неудобно.

– Она потеряла дочь! И вообще, Лиз хорошая! Хвати нести ерунду.

– Я не говорю, что это не печально, – возразил я, отметив, что мои слова никого больше не удивили. – Понятно, что она расстроена. Просто Лиз немного играет на камеру. Это нормально – ей полагается выглядеть убитой горем.

– Она и правда убита горем! – огрызнулась Элла.

– Не сомневаюсь, – ответил я. Но я сомневался. Еще как.

Мы замолчали. Школьный холл гудел от шума, типичного для дождливого дня: смех, ругань, стук запрещенного мяча о плитки пола.

– Мне тоже кажется… – начала Кира тихим голосом.

– Да ладно! – прошипела Элла.

– …что Шейн в чем-то прав. Не делай вид, будто не знаешь, какие отношения были у Греты с мамой.

– Все ссорятся с родителями!

– Не так, как она! Я знаю, ты сочувствуешь Кельвину и Лиз, но это просто смешно. Грета рассказывала нам о них. Ты должна ей верить, несмотря на то что ее нет.

– Ты злая! – ответила Элла, и все услышали в ее голосе сомнение. Лиз нравилась Элле, и та не позволяла себе думать о матери Греты плохо. Бедная Элла, такая нормальная, предсказуемая, скучная… Обреченная до конца своих дней ревновать к убитой лучшей подруге. – Лиз не стала бы притворяться! Как вы могли такое подумать?!

* * *

Щелчки фотозатворов похожи на звук, с которым точат ножи. Все хранят почтительное молчание, пока старший детектив-инспектор Зовите Меня Карен занимает свое место рядом с Лиз и Кельвином Пью. Позади них – школьная фотография Греты, ее улыбка почти бесстыдна, почти оскорбительна в комнате, полной грустных лиц.

Кельвин, в джинсах и рубашке (скорее всего, отглаженной моей мамой), выглядит так, будто не спал много месяцев. Он не плачет, но кажется усталым и очень печальным. Кельвин держит руку жены на белом столе перед собой – красная квадратная ладонь сжимает нежные белые пальчики. Он почти ничего не говорит, только: «Пожалуйста, если вам что-нибудь известно, сообщите полиции», – срывающимся, скрипучим голосом с сильным валлийским акцентом.

А Лиз… Что ж, она ведет себя по-другому.

Я никогда раньше не видел ее в спортивных штанах.

Разумеется, она много лет занималась бегом – именно так люди вроде нее снимают стресс. По мне, так занятия спортом никогда не помогут решить настоящую проблему.

Лиз всегда бегала в правильной одежде: яркие дизайнерские леггинсы, облегающие футболки, новые кроссовки каждую тысячу километров. В остальное время она носила платья, юбки, иногда джинсы – при условии, что туфли и верх были достаточно элегантны.

Но в первые недели после смерти Греты Лиз появлялась перед камерами исключительно в темно-синих спортивных штанах, туфлях-лодочках и белом свитере. Волосы забраны в косу – еще одна новая деталь; макияж приглушенных тонов едва различим на лице. Лиз оставалась симпатичной, но теперь это была особая, непритязательная красота.

Она плакала. Не разражалась безудержными, уродливыми рыданиями, от которых краснеет и распухает нос. О нет, никаких непристойных проявлений горя она себе не позволяла – лишь крошечные жемчужные слезки симпатично бежали по ее щекам.

Прежде чем заговорить, она глубоко вздыхала. Несколько раз сглатывала, как будто ей не хватало воздуха. Великолепная игра. Публика решала, что она очень стойкая, еще до того, как Лиз произносила первое слово.

– Грета была моим лучшим другом, – шептала она. Лгунья. Она знала, что лжет. – Не пойму, зачем кому-то причинять ей боль.

* * *

Многие матери тратят всю жизнь на то, чтобы мучить своих детей. Большинство, мне кажется. Не знаю, намеренно или нет. Год за годом, в мелочах и по-крупному, пока дети сами не станут родителями и история не повторится.

Некоторые, как, например, мама Эллы, делают это с помощью любви. Они слишком хорошие. Элла и мама были подружки – ходили по магазинам, менялись одеждой. Обожали друг друга. И хотя им было хорошо вместе, даже весело, их близость должна была усложнить для Эллы взрослую жизнь. Она не сможет вечно жить с мамой, а все, кого она встретит, кого полюбит, принесут ей в лучшем случае легкое разочарование. Она никогда не найдет того, кто будет любить ее так же, как мама.

Лиз была не такой. Ее поведение отличалось особой жестокостью. Я ничего не знал, пока Грета не завела об этом разговор и уже не могла остановиться. И хотя она рассказала мне жуткие вещи, я не удивился. Лиз казалась милой, доброй, идеальной, поэтому мне было несложно представить, как она мучает свою дочь.

На наших одиноких прогулках Грета говорила о своей матери чаще всего. Она умела рассказывать истории – как будто включала кино в моей голове, из тех, что родители обычно не позволяют смотреть своим детям.

* * *

– Сними это, милая, – сказала Лиз с вымученной улыбкой. – Тебе не идет.

Грета посмотрела на мать, которая не отрывала взгляда от ее бедер. Любимая игра Лиз – улыбаясь, говорить обидные слова, разглядывая ту часть Гретиного тела, которая не угодила матери в этот раз. Ноги. Попа. Живот. Для всей школы Грета была потрясающей, но Лиз видела в ней только недостатки – мелкие, незначительные изъяны.

– Мне нравится, – ответила Грета, возвращаясь к тостеру.

Грета испытывала новую тактику. Она решила не сдаваться, не менять одежду, но и не спорить.

– Что ж, это главное. – В голосе Лиз прозвучало легкое удивление. Она думала, что Грета сразу уйдет переодеваться. Лиз привыкла управлять дочкой.

– Ага. – Мысленно Грета твердила свою старую мантру: Ятебяненавижу, ятебяненавижу, ятебяненавижу, ятебяненавижу.

– В холодильнике остались фрукты. – Лиз загружала посудомоечную машину бокалами и кружками со стола. – В них куда меньше калорий, чем в тостах.

После этих слов Грета достала горячие хлебцы из тостера, хотя любила поподжаристей. Открыла шкафчик с бутербродными пастами, вареньями, конфитюрами, медом и «мармайтом»[17]. Бедная Грета – ей было хорошо знакомо это ощущение, когда злость растет мыльным пузырем, в любой момент готовая лопнуть и излиться криком или слезами. Она стиснула зубы, полная решимости не выдавать раздражения. Достала с полки две банки – шоколадную пасту и арахисовую. Просто потому, что в них больше калорий.

Ощущая на себе взгляд матери, Грета намазала оба тоста абсурдно толстым слоем шоколада, использовав чуть ли не четверть банки, а сверху добавила вязкую арахисовую массу с крошками орехов. Выглядело не очень аппетитно, но это не имело значения.

Грета облизала нож.

Поднесла тост ко рту и откусила большой кусок, глядя матери прямо в глаза. Лиз наблюдала за ней молча, со странной полуулыбкой.

– Ты мне омерзительна, – сказала она дочери.

– Отвали, – ответила Грета. И слово пулей просвистело по кухне.

* * *

Подобные стычки убивали Грету. Она сидела со мной в тени изгороди, у стены или на длинной гладкой сланцевой плите, каких много в карьере, и перечисляла оскорбления, услышанные от матери. Иногда слова были жестоки, иногда просто раздражали.

Ты всегда можешь подложить поролон в лифчик…

Не все умны от природы…

Я тебе сочувствую, у тебя такая кожа…

Да, но восьмой размер сейчас то же, что двенадцатый десять лет назад…

Тебе, наверное, сложно дружить с такой красавицей, как Кира…

И так далее, укол за уколом, придирка за придиркой, пока самая популярная девушка в классе не почувствует себя уродиной.

Последняя выходка была особенно ужасной.

Мы встретились во вторник – за три дня до смерти Греты – на самом верху карьера. Светило солнце, в вагончиках, скользящих вниз с горы по канату подвесной дороги, было полно народу. Громкие возгласы отражались от сланца и кружили вокруг нас.

– Купил тебе кое-что, – сказал я, достал упаковку «мишек гамми» и бросил ее Грете.

Она поймала пакет и грустно улыбнулась. Я сразу понял: случилось что-то плохое. Лучше бы она плакала.

– Что произошло?

– Мама. – Она вздохнула. – И кажется, папа… Ох, Шейни, со мной так стремно дружить. Вечно о чем-то ною.

– Да, ты невыносима, – согласился я, слегка улыбнувшись. – Что стряслось?

– Иногда, – начала она тихим голосом, – я думаю, что они могут причинить мне боль. По-настоящему.

Она рассказала не все. Так было даже хуже, потому что пустóты в ее истории заполняло мое воображение. Нет ничего страшнее чудовищ, которых может состряпать твой разум.

Между Лиз и Кельвином разразился жуткий скандал. По-настоящему жуткий, с битьем посуды и разрыванием на кусочки содранной со стены свадебной фотографии. В большом шикарном доме, на дорогой дизайнерской кухне звучали самые грубые, жестокие слова, которые только можно себе представить. У Лиз опять случилась интрижка. Это «опять» Грета произнесла безразличным тоном (ее отношение к такого рода вещам возмущало меня). В другом доме, на противоположном конце долины, семейная пара средних лет – лучшие друзья Лиз и Кельвина до того вечера – ссорилась по той же причине. Разумеется, о случившемся больше никто не узнает, но Кельвин-то знал. И Грета тоже. Она спряталась в своей спальне, прижав наушники к ушам и врубив музыку на максимальную громкость. Переписывалась с друзьями о чем угодно, только не о том, что происходило в доме; сплетничала об учителях, пока на кухне что-то с грохотом разлеталось вдребезги.

Вдруг в ее комнату ворвался Кельвин, весь в слезах. Он был пьян, но слезы вызвало не вино.

«Она чертова психопатка, Грет… Пожалуйста, пожалуйста, помоги мне!»

Грета вытащила наушники и воззрилась на отца.

«Я не могу…»

В этот момент на пороге появилась Лиз. Сейчас она не была красива – перекошенное лицо горело яростью и казалось гротескным, глаза сверкали.

Грета хотела бы найти в себе силы, чтобы схватить телефон и сфотографировать мать, а потом выложить в соцсетях Настоящую Лиз.

Если бы у нее хватило на это смелости, думаю, дело о ее убийстве велось бы совершенно иначе. Возможно, кое-кто другой отправился бы гнить в тюрьме.

Лиз воззрилась на Кельвина, потом на Грету. В комнате повисло тяжелое, напряженное молчание.

«Как ты посмел обвинить меня в измене?»

Она опять повернулась к дочери, и, как мне позднее сказала Грета, в ее взгляде не было ничего, кроме яда.

«Ты всегда все портишь!»

– Вот стерва! – не выдержал я.

Мы с Гретой сидели на плите, наблюдая за дурачками, с визгом и хохотом летящими вниз по канатной дороге. Я не спросил, что Лиз имела в виду, когда возмущалась обвинениями Кельвина. Этот вопрос казался мне слишком личным.

– Она чудовище. – Грета открыла пакет с «мишками» и сунула в него руку. – Один Бог знает, что она сделает в следующий раз.

– Ты могла бы убежать, – сказал я, пока некрасивая сцена, только что описанная мне Гретой, обретала в моей голове все более яркие цвета и четкие формы. Страшный фильм, который я не смогу стереть из памяти. – В Лондон.

– В этот план я больше не верю, – ответила Грета. Простая, печальная истина, с которой ничего не поделаешь.

– Расскажи кому-нибудь. В школе, например.

– Помнишь Мэри? И ее жуткого учителя по рисованию?

– Да…

– Она все рассказала. И посмотри, что случилось.

Я хотел с ней поспорить, сказать, что в ее случае все будет по-другому, что, если один из родителей нарушил закон, полиции придется ее выслушать, и в любом случае ей уже исполнилось шестнадцать, и они больше не вправе ею командовать.

Но я знал, что Грета станет возражать. Она чувствовала себя беспомощной и лишенной надежды, и чем больше решений я бы предлагал, тем больше отговорок она бы нашла, чтобы все оставалось как есть.

– Кем я себя возомнила, когда хотела бежать? – произнесла она с грустной улыбкой. – Как будто я могу просто уйти, оставить все позади и даже не оглянуться.

– Ты можешь уехать хотя бы на время, а потом вернуться, когда станешь старше. Когда у родителей уже не будет столько власти над тобой.

Она посмотрела на меня, и я заметил в ее взгляде мерцающую пустоту. Думаю, в тот момент я отчасти утратил ее расположение, хотя ничего не почувствовал. Должно быть, она понимала, что я, со своим горьким прошлым, разрушенной семьей, болезненными воспоминаниями, никогда не пойму, почему ей не сбежать из дому. Почему просто не исчезнуть и не выйти из-под контроля.

Грета отвернулась. Капли дождя бежали по ее лицу. Она была прекрасна, как никогда.

Глава 14

Один раз мы сбежали.

Грета и я. Не очень далеко, но все же. Когда я вспоминаю наш побег, мне кажется, передо мной глава из другой книги.

Хотел бы я, чтобы вся моя история была такой, как эта глава.

Это случилось примерно за полгода до ее смерти. Грета жила тогда словно на гребне волны: была чем-то обеспокоена, сама не своя. Казалось, в ней бурлила какая-то сила. (Хотя в то время я не обращал на это особого внимания.) Она постукивала ручкой по учебникам на уроках, озиралась по сторонам, словно кто-то должен был вот-вот зайти в класс. Грета как будто ждала каких-то важных событий, а может быть, просто своей собственной судьбы.

* * *

Наступил день моего рождения. В тот четверг утреннее солнце весело сверкало между занавесками, которые я забыл задернуть прошлым вечером, а капельки осевшей на стекле влаги блестели, словно крошечные жемчужины. Мама купила «поп-тартсы»[18] на завтрак, подарила мне новую футболку с логотипом любимой группы, кроссовки и лампу, меняющую цвета. Испекла шоколадный торт с буквой «Ш», выложенной из вдавленных в глазурь драже «эм-эн-эмс».

Вы не поверите, но я любил свои дни рождения. Думаю, это чувство осталось со мной с детства, когда маме приходилось немало трудиться, чтобы устроить мне праздник. Я всегда получал «поп-тартсы» и забавную открытку с глупой мордочкой зверька. И еще торты – в форме паровоза, Человека-Паука, игровых приставок и футбольных полей, а позднее более изысканные – с любимыми сладостями, посыпанными шоколадной крошкой. В раннем детстве мы устраивали праздники и несколько раз приглашали моих друзей, пока дети не стали слишком большими, а дом – слишком маленьким. Тогда мама завела традицию ездить со мной в Рил. Мы добирались туда на поезде, ели всякую вредную еду, и я получал пять фунтов, которые мог потратить как вздумается. Перед тем как вернуться, покупали в дорогу комиксы. Даже когда я подрос, мы продолжали ездить в Рил на выходные после дня рождения – просто погулять и почувствовать себя беззаботными, как в отпуске. Из комиксов я вырос, поэтому на обратном пути мы сидели в телефонах, однако поездка оставалась для нас чем-то важным. Особенным.

Конечно, в конце концов мы перестали ездить, потому что все традиции умирают. Да и какой подросток празднует день рождения, отправляясь с мамой по магазинам? Кажется, мы никогда этого не обсуждали. Мама просто давала мне деньги, которые раньше тратила на поездку, а сам праздник стал более рутинным: фильм по телику, приличный напиток, рыба с каким-нибудь гарниром на ужин. Торт по утрам и торт на десерт.

– Ну, как отпраздновал? – спросила Грета, поворачивая ко мне смутное в сумерках лицо.

Назавтра после моего дня рождения мы сидели в тени каменного уступа на горе и поедали «мишек гамми».

– На ужин была рыба с картошкой фри. Завтра, может, поеду в Бангор, потрачу подаренные деньги.

– Звучит не очень, – сказала она, нахмурив лоб. – Похоже на обычный уик-энд.

– Мы едим рыбу с картошкой только на дни рождения, – ответил я.

Она кивнула и, слизав сахар с губ, о чем-то задумалась, как будто ляпнула что-то не то. Грета была на редкость спокойной, в хорошем настроении, и я не хотел его портить.

– Раньше мы ездили в Рил – каждый год.

Грета посмотрела на меня и издала хриплый смешок:

– Рил? Почему туда?

– Не знаю. Он далеко – знакомых не встретишь. И потом, там классно.

– Правда? – спросила Грета с сомнением, по-прежнему улыбаясь.

– Да! Там есть парк с аттракционами, разные веселые штуки, маленькие магазинчики, где продается все на свете. И пляж! И мороженое.

– Звучит здорово. – Грета зачерпнула большую пригоршню «мишек». – Мы должны туда поехать.

– Да… – после паузы ответил я, понимая, что она это не всерьез.

Люди часто говорят: «Надо обязательно вместе выпить кофе» или «Приходи как-нибудь в гости», хотя на самом деле ничего такого не имеют в виду. Я не хотел спорить с Гретой, поэтому просто сказал «да».

– Завтра, – сказала она. – Можно поехать завтра, в субботу. Сядем в разные вагоны на время, пока не отъедем подальше. На всякий случай, чтобы папа не заметил.

– Чего? – Я выпрямился, ощутив прилив возбуждения и надежды. – Ты серьезно?

Грета пожала плечами:

– Конечно. Почему нет?

Мне захотелось ее толкнуть. Сказать: «Потому что мы никогда не гуляем вместе на людях», и «Я ни разу не проводил с тобой всю субботу», и «Потому что у тебя наверняка есть друзья поинтереснее». Но я очень хотел поехать. Хотел побыть с Гретой.

– Есть поезд в десять минут одиннадцатого на Бангор.

– Супер, – ответила она, допивая сладкий сок со дна пакета. – С тебя конфеты.

* * *

Между Рилом и Бетесдой не больше пятидесяти километров, но кажется, что не меньше тысячи. Наш маленький городок затерян в глубине долины, защищен со всех сторон и укрыт тенью высоких гор, чьи скалистые пики тянутся к тяжелым серым небесам, всегда полным дождя. Долина покрыта зеленью – мшистыми лесами, сквозь которые в разные стороны кровеносными сосудами расходятся ветвящиеся дороги, безмолвные, невозмутимые, окутанные древней красотой.

Рил был резким, как вопль.

Оживленная трасса вела из гористой местности к плоским равнинам побережья, усеянным городами и поселками (тем больше, чем ближе к Англии), к Манчестеру и Ливерпулю. Туда обычно приезжали отдохнуть те, кого достала городская жизнь. Рил считался столицей прибрежного Северного Уэльса.

Он был вульгарным, громким, настоящим, и я его обожал. Обожал парки аттракционов с расшатанными «американскими горками» с облупившейся краской. Обожал залы игральных автоматов, сверкающих, словно драгоценности. Обожал наглых, вороватых чаек, которые ошиваются вокруг бургерных и лотков с мороженым, поджидая удачного момента для изящного нападения.

Грета никогда не бывала в Риле.

Она вертела головой, озираясь по сторонам, все то время, что мы шли от вокзала к центру города. Таращилась на забегаловки с покосившимися вывесками, на ряды обшарпанных викторианских домов, на водянисто-голубое небо в просветах между зданиями. Она замаскировалась, надев пуховик и черную бейсболку; на лице никакой косметики. Впрочем, Грета выглядела великолепно и в самой простой одежде. Даже тогда от нее пахло деньгами – безымянная черта, которую невозможно ни определить, ни сымитировать.

Было странно находиться с ней на людях. Она притягивала взгляды, сама того не замечая. Я чувствовал гордость и считал себя недостойным идти с ней рядом. Пытался угадать, считают ли нас парой.

Никогда в жизни я не праздновал лучше день своего появления на свет.

Мы сразились в «стрелялки» на игровом автомате; сначала я разбил ее в пух и прах, но потом Грета взялась за меня всерьез и дважды победила. Затем она потратила двадцать фунтов, пытаясь зацепить свинообразную мягкую игрушку в «хватайке», хотя я ее убеждал, что дело это безнадежное, – так уж настроена машина. Потом целый час мы играли на двухпенсовых автоматах, где надо бросать монетки на полку с металлическим рычагом, который подталкивает мелочь к краю. Грета обожала эти штуки, просаживала в них кучу денег, часть которых иногда возвращалась с торжественным грохотом, только чтобы снова оказаться в автомате, – кому охота таскать с собой гору двухпенсовиков?

Мне было так хорошо, что я почти не смотрел на Грету. Только слушал ее восторженное повизгивание, разочарованную брань, глупые смешки, когда она таскала мои двухпенсовики. Я забыл, что она была Гретой, а я – Шейном.

Когда мы вышли из павильона, жмурясь на ярком солнце, она поднесла пальцы к моему носу:

– Я пахну деньгами.

На ее руках остался металлический, отдающий кровью запах монет.

На «американских горках» мы были единственными пассажирами, и Грета схватила мою руку в неподдельном ужасе, когда вагоны медленно двинулись вверх.

– Они ведь могут сломаться, правда, Шейн? И мы взаправду упадем. Эта штука такая хрупкая, вот-вот треснет… Я не хочу умирать!

Я не придал особого значения тому, что она держит меня за руку, не ощутил ни нервной дрожи, ни проскочившей между нами искры – все было в порядке вещей. Она завопила, когда вагоны наконец обрушились вниз и описали петлю; извергала проклятия, в которых смешались блаженство и страх, а я хохотал во весь голос. После «американских горок» мы залезли в медленный вагончик, кативший через павильон ужасов, потому что у Греты дрожали коленки и она просто хотела спокойно посидеть.

– Мы на самом деле могли погибнуть, – сказала она, когда двери павильона открылись и наш транспорт, дернувшись, отправился в путь.

– Исключено, – ответил я. – Их постоянно проверяют. Ни разу не слышал, чтобы кто-то погиб на «американских горках».

Пластиковый призрак, покрытый фальшивой паутиной, закачался перед нашими глазами. Мы не обратили на него ни малейшего внимания. Из тьмы донеслись звуки расстроенного пианино, как в плохом мультфильме о привидениях.

– Они скрывают все несчастные случаи, – уверенно проговорила Грета, устраиваясь поудобнее.

– Не говори ерунды.

– Так и есть! Мы почти погибли. – Она улыбнулась. – Представь себе, что мы умерли. Что бы сказали в школе?

Я посмотрел на нее, стараясь понять, о чем она думает.

– Сказали бы, что я сошел с ума, раз поехал праздновать день рождения с такой страхолюдиной.

Я слегка толкнул ее в плечо, она захихикала. Рядом возник вампир: с клыков капала кровь, деревянная шевелюра вся в трещинах. Где-то вдали зажегся свет, демонстрируя фигуру, подвешенную за нос к фонарному столбу.

– Что за бред? Она даже на человека не похожа. Интересно, из чего ее сделали.

Вагончик медленно продвигался вперед мимо утомленного оборотня и жалкого вида банши. Мы смотрели на них с легким удивлением – они на самом деле были ужасны, только в ином смысле.

– А вот и твой бойфренд пожаловал, – я показал на линялого йети, дергающего лапой вверх-вниз в тщетной попытке кого-то напугать.

Грета рассмеялась и повернулась к трем ведьмам с пластиковыми лицами, хлопотавшими у пыльного котла из пенопласта:

– Ого, смотри, твои бывшие собрались. Наверное, говорят о тебе всякие гадости.

Я тоже рассмеялся. Мы ехали через скопище картонных надгробий, затянутых фальшивой паутиной, и хохотали, высмеивая и поддевая друг друга. Управляющий аттракционом только покачал головой, когда мы выбрались из вагончика.

– У вас там совсем не страшно, – заметил я спокойно.

– Сделайте вот что, – посоветовала Грета, – в середине поездки остановите вагоны и вырубите свет. Пусть люди посидят в темноте.

Мужчина кивнул, глядя на Грету, явно смущенный.

– Или, – добавила она с очаровательной улыбкой, – разбросайте вдоль дорожки тела погибших на «американских горках». Тогда ваши гости точно в штаны наложат.

Появившаяся было улыбка тут же исчезла, хотя мужчина успел снова кивнуть – по инерции. Мы пошли прочь, я едва сдерживался, чтобы не рассмеяться.

– Разбросать тела? – выдавил я. – Какого черта на тебя нашло?

– Ну, это и правда было бы страшно.

В тот день Грета казалась другим человеком.

Я никогда не слышал у нее такого смеха – искреннего, громкого, раскованного хохота от всей души. Он привлекал внимание прохожих, вызывая ответные улыбки. Ее походка стала легче, энергичнее. Грета оказалась забавной – кто бы мог подумать?

Когда мы гуляли по набережной, пошел легкий дождь, сквозь который продолжало светить солнце. Золотистый песок на пляже подражал цвету Гретиных волос; за пляжем глубокой синевой лежал океан, из которого на самом горизонте тянулись к небу тонкие стебли дюжины ветровых турбин.

– Давай съедим по хот-догу, – предложила Грета, схватив меня за рукав и потянув к фургончикам, в которых торговали бургерами и сосисками гриль.

Продавщица смотрела в телефон, затягиваясь электронной сигаретой и выдувая пахнущие черникой клубы дыма.

– Может, найдем что-нибудь получше? – возразил я, подумав, что это место не для Греты. – Пошли!

– Ты говорил, что, когда был маленьким, приезжал сюда с мамой и ел бургеры или хот-доги. На день рождения.

Я покраснел – мне стало стыдно оттого, что я поделился этими воспоминаниями с Гретой.

– Ну да, сто лет назад…

– Два хот-дога, пожалуйста, – обратилась к продавщице Грета. – Мне с кетчупом и луком. Будешь лук, Шейни?

– Конечно не буду. Кто вообще любит лук?

Женщина улыбнулась, прислушиваясь к нашей шутливой перебранке. Она точно решила, что мы пара. Наверное, многие из тех, кто смотрел на нас в тот день, считали, что мы флиртуем друг с другом.

А мы просто гуляли по набережной, поедая дымящиеся хот-доги, которые оказались горячими, острыми и очень вкусными. Я старался не смотреть на Грету, чтобы она не ощутила неловкости, однако украдкой продолжал за ней наблюдать. Она отхватывала от хот-дога большие куски и даже чавкала. Я улыбнулся, вспоминая ее манеру есть в школьной столовой, аккуратно надкусывая сэндвич, как и полагается воспитанной леди, словно для девушки есть с аппетитом – неприлично. Грета прикончила хот-дог первой и, проглотив последний кусок, отряхнула руки, после чего довольно громко рыгнула, без тени смущения. Я рассмеялся, пораженный, что девушка может вести себя столь восхитительно дурно.

– Это было чудесно. – Она еще раз рыгнула и усмехнулась. – Отрыжка со вкусом лука.

– Ну и ну, ты и правда отвратительна. – Я растянул в улыбке набитый рот, демонстрируя остатки булки и сосиски на зубах.

– Спасибо, и тебе того же.

– У тебя кетчуп на подбородке.

Грета остановилась и наклонила ко мне лицо. Я стер кетчуп большим пальцем и облизнул его. Очень интимный и простой жест. Интересно, Грета тоже чувствовала, что этот день сблизил нас, как никакой другой?

Мы пошли дальше.

– Почему ты ездил с мамой в Рил на дни рождения? Обычно дети устраивают вечеринки дома, идут с друзьями в боулинг или еще куда-нибудь.

Я сунул кулаки глубоко в карманы куртки, не желая возвращаться к реальной жизни, которая осталась в долине вместе с нашими семьями и прошлым.

– У нас не было денег, – ответил я спокойным, невыразительным голосом, каким говорил в школе и с друзьями. Голосом, который не выдает эмоций.

Грета немного помолчала и мягко произнесла:

– Извини.

– Да ладно. Тут не за что извиняться. Так оно было, вот и все.

– Мы никогда не говорим о тебе, Шейн. Только о моих проблемах.

Я пожал плечами:

– Говорить особо не о чем. Как только начинаю болтать о себе, сразу становится скучно.

– Помню, когда мы были маленькими и ходили в садик… Все эти истории про твоего отца…

Невозможно было придумать более подходящего момента для разговора о моем отце. В тот день мы с Гретой словно стали другими людьми, находились далеко от дома, и я чувствовал себя в безопасности, потому что владел ее тайнами, которыми ни с кем не собирался делиться. В Риле все было идеально.

Но о своем отце я не собирался говорить даже с Гретой. Ни за что.

– Это было очень-очень давно, – сказал я, надеясь, что она додумается не развивать эту тему. – Теперь я живу с мамой.

– Она крутая. Конечно, я не очень хорошо с ней знакома. Но твоя мама всегда казалась мне доброй.

Не то что моя. Грете не требовалось произносить эти слова – я и так их услышал.

– Это правда. Она мне нравится. В смысле, я на самом деле ее люблю. – Я почувствовал на себе ее удивленный взгляд и повернул к ней голову. – Что?

– Ничего… Просто это так мило. То, что ты сказал. Большинство парней в нашем возрасте все время жалуются на родителей.

– Мне не на что жаловаться. Она хорошая.

И я рассказал Грете про маму. Про то, как она целыми днями убирает в разных домах, где бывает невероятно грязно – некоторые даже воду в унитазах не удосуживаются спускать, – и от мамы ожидают, что она со всем разберется без жалоб. Про то, какая она умная – читает книги из библиотеки и, делясь со мной прочитанным, выглядит умнее любого из наших учителей. А еще про то, как мама выключает в доме все радиаторы, кроме того, что стоит в моей комнате, а сама спит в пижаме под двумя шерстяными одеялами, потому что не может позволить обогреть и свою комнату тоже.

– Офигеть! – сказала Грета. Она и не подозревала (подобно многим другим), что кто-то так живет.

– На Рождество мама начинает копить с сентября – на пирог с начинкой, шоколадки и прочее. Покупает всего по две штуки и половину отдает в «Банк продовольствия»[19].

Я не стал уточнять, что она это делает, потому что несколько лет назад нам самим пришлось дважды воспользоваться «Банком» перед Рождеством: нам передали коробки с пирогами, лимонадом, шоколадками и печеньем. Мама считала, что, жертвуя «Банку» продукты каждый год, она выплачивает долг, хотя мы с трудом могли это себе позволить, а сами давно не пользовались его услугами.

– Тебе повезло.

Грета вернула меня в настоящее, и сначала я не понял, что она имеет в виду. Повезло брать продукты в «Банке продовольствия»?

– С твоей мамой. Мне кажется, ты во многом на нее похож.

– Не знаю… Надеюсь, что так.

Пока мы шли, я смотрел на свои ботинки, чувствуя себя как-то странно. Мне не нравилось, что я столько выложил о своей жизни. Малоинтересные истории, но больше у меня ничего не было, для меня эти вещи многое значили.

– Как говорится, счастья за деньги не купишь. – Она тоже сунула руки в карманы. – Тупое клише, но, думаю, это правда.

Бедная Грета. Ей никогда не понять.

Счастья за деньги не купишь, но можно купить дом и кровать, сделать их теплыми и уютными. Можно купить еды для себя и для тех, кого любишь, о ком заботишься. Деньги позволят тебе поступить в университет, отправиться куда-нибудь на каникулы, приобрести школьную форму. За деньги продаются билеты в павильон ужасов, на «американские горки» и даже дурацкие хот-доги. Разумеется, счастье можно купить за деньги. Для этого они и придуманы.

Я не стал объяснять этого Грете, потому что наш день был близок к совершенству и мне не хотелось напоминать ей, какие мы разные, поскольку в тот момент казались невероятно похожими. По пути на вокзал мы заглянули в несколько благотворительных магазинчиков, где она примеряла разные пафосные шляпки, чтобы меня рассмешить, а я купил себе неплохие джинсы. Грета откопала старую фамильную Библию, которую кто-то сдал в лавку: первую страницу украшал старомодный, с наклоном почерк предыдущего владельца. Она провела большим пальцем по надписи и улыбнулась:

– Надо ее купить. На память. Хотя не думаю, что ей место в моем доме.

Грета вернула Библию обратно на полку, а я всю жизнь жалел о том, что не купил ей эту книгу.

В поезде мы снова сидели порознь, чтобы нас никто не увидел и не доложил ее отцу, хотя и в одном вагоне – со своего места я видел ее затылок под бейсболкой. Интересно, понравился ли Грете этот день так же, как мне? Была ли она искренней, когда сказала на платформе: «Я полюбила Рил, никогда не забуду нашу прогулку»?

И еще я гадал: чувствует ли она, так же как я, тугой узел, который затягивался в животе все крепче, по мере того как поезд приближался к дому, словно возвращаться туда было небезопасно, неправильно.

В тот день я не уловил и намека на грядущие трагические события. Грета не делилась со мной тайнами, мы не ругались, не полюбили друг друга. Для меня эта поездка стала открытием настоящей Греты. Там она действительно была самой собой: немодной, смешной, раскованной. Не старалась кем-то казаться, не страдала. После ее смерти мне хотелось, чтобы все узнали, что Грета могла быть такой, но, конечно, этого не случилось.

Поезд тащился вперед, покидая прибрежные равнины ради темных горных расщелин, и мой разум тоже возвращался к своим теням. Грета прошла на свое место, прошептав: «Прости», доставая наушники, чтобы заглушить звуки обратной дороги домой. Однако в тот день она была со мной. Я узнал настоящую Грету.

Глава 15

Бедная Кира.

Она была лучше всех. Жесткая, но всегда справедливая и добрая. Прямодушная с теми, кто ведет себя плохо. Элле и Грете доставалось от нее по мелочам, а нас, парней, она регулярно ставила на место: «Сбавь обороты, ты выглядишь как придурок» или «Хватит сплетничать, девочки, на забывайте про „девичий кодекс“, нам надо держаться вместе».

Я помню, как…

В общем, Кира. С одной стороны – крепкий орешек, с другой – на удивление мягкая; такое сочетание делало ее хорошей, милой.

Кельвин тоже так считал.

Она не часто ночевала в Брин-Маре. Во-первых, это было неудобно – далеко от города. Во-вторых, хотя девочки и дружили с детского сада, родители Греты были Кире не по душе. Ничего конкретного, просто Кира предпочитала, чтобы Грета ночевала у нее, а не наоборот.

Однако за три недели до смерти подруги Кира приняла приглашение и приехала с ночевкой в Брин-Мар. Из-за дождя гулять в парке было нельзя, а дом Киры оккупировали друзья ее мамы. Поэтому Кира, в виде исключения, поехала к Грете.

Вся компания знала об этом от Эллы, которая ныла, что должна ехать к бабушке и не может тоже отправиться в Брин-Мар. Думаю, она ревновала к тому, что Кира и Грета проведут целый вечер без нее. Элла могла ныть до бесконечности.

О случившемся тем вечером я узнал только после смерти Греты.

Это была обычная «ночевка с подругой» с фоном из глупого фильма ужасов, одного из тех, где психопаты жестоко убивают блондинок в какой-то глуши. Грета и Кира почти его не смотрели: одна красила ногти, другая играла в телефоне. Болтали обо всем на свете. О нас, наверное, о школе, работе, общих знакомых. Кира рассказала мне потом (спустя долгое время), что Грета стала наезжать на Эллу.

– Она меня достала, – сказала Грета, тщательно покрывая лаком ноготь большого пальца на ноге. Светло-розовым, как ползунки или сахарная вата. Детского цвета.

– И чем же?

– Тем, как она относится к Гвину. Делает вид, даже перед нами, что он ей не нравится. Почему бы ей просто не признаться?

– Она стесняется… Да! – Кира убила монстра.

– Я просто… не знаю. Ей как будто… восемь лет. Тебе так не кажется?

Кира вздохнула:

– Хватит сплетничать. Нормальная она. Ты и обо мне болтаешь за спиной?

– Еще бы! – Грета улыбнулась.

Кира показала ей средний палец. Обе были в пижамах. Грета – в шелковой, розовой, с мультяшными персонажами «Красавицы и Чудовища». Она выглядела такой юной.

– Ты лучше всех.

– Ага, конечно.

– И раз ты такая хорошая, принеси мне с кухни еще одну банку колы.

– Отвали! Сама иди.

– Ну пожа-а-алуйста. У меня ногти еще не высохли.

И Кира, добрая душа, заботливая и послушная, встала и вышла из комнаты.

Было поздно – почти одиннадцать; на темной кухне светилась только маленькая лампочка над плитой. Кира быстро прошла к массивному холодильнику и достала две банки колы.

В этот момент на кухню вошел Кельвин. Явно под градусом.

Кира считала родителей Греты винными снобами – такие глумятся над любителями пива, делая вид, будто их «две бутылки „мальбека“ перед сном» не имеют ничего общего с алкоголизмом. Кельвин застыл у двери с широкой улыбкой. Кира вынужденно улыбнулась в ответ. Ей не нравились мужчины.

– Еще не спите, значит! Мне показалось, я слышал голоса.

– Спустилась взять что-нибудь попить, – ответила Кира.

Кельвин кивнул:

– Может, хочешь перекусить? У нас где-то был шоколад…

– Мы уже много съели, спасибо.

Тут Кира должна была вежливо кивнуть в ответ и покинуть кухню, но Кельвин продолжал стоять у нее на пути. Оба замерли в неловком молчании, Кельвин по-прежнему улыбался.

– Ты сильно выросла, Кира.

У Киры сжалось сердце.

Рассказывая мне о том вечере, она заметила, что женщины всегда знают, когда мужчина собирается к ним подкатить, потому что проходили через это тысячи раз. Даже в возрасте Киры. Ты выросла. Стала женщиной! Ты расцвела. Выглядишь намного старше своего возраста! Будь я на двадцать лет моложе… Слова озабоченных мужчин. Они всегда означают одно: девушке придется как-то выбираться из паршивой ситуации, в которую она не имела желания попадать.

– Будь я на двадцать лет моложе… – Кельвин сделал шаг вперед и взял банки из руки Киры. – Тебе стаканы нужны?

Если он до меня дотронется, получит по яйцам, подумала Кира, а вслух сказала:

– Нет, спасибо. Спокойной ночи.

Она протянула руки за колой, и на секунду ей показалось, что Кельвин банки не отдаст. Он смотрел ей в глаза, а потом – и это было самое неприятное, сказала Кира – перевел взгляд на ее грудь, затем опять на лицо, чтобы изучить ее реакцию.

Тут скрипнула дверь гостиной, и Кельвин, отдав банки Кире, подался назад. На кухню, зевая, вошла Лиз – прическа в легком беспорядке, макияж слегка смазан вокруг глаз.

– Кира, как дела? – спросила она, даже не посмотрев в ее сторону. Лиз не заметила напряжения между мужем и лучшей подругой дочери. Слава богу, она устала и была пьяна. Притащилась на кухню за очередной бутылкой вина из холодильника.

– Хорошо, спасибо. – Кира сама удивилась спокойному звучанию своего голоса.

Кельвин подошел к жене и обнял ее за плечи. Лиз моментально расслабилась, обвила его руками, и они ненадолго замерли.

– Прости, Кира, сама не знаю, что на него нашло! – проговорила она с улыбкой.

– Спокойной ночи, – сказала Кира, чувствуя себя неловко, как того и хотелось Кельвину.

– Чем я это заслужила? – произнесла Лиз счастливым голосом, наслаждаясь редким вниманием супруга. Она повернулась к Кире спиной, а Кельвин пялился теперь на лучшую подругу своей дочери, поглаживая тело жены, изгибы ее тела.

– Ты просто очень сексуальна, – сказал он, водя рукой по спине Лиз и не отрывая взгляда от Киры.

* * *

– Я знаю, что отец Греты извращенец, – сказал я Кире, когда она поделилась со мной этой историей по телефону. – Он пытался подцепить мою мать.

– Вот козел, – выпалила Кира, и я представил себе ее лицо – маленький рот в форме сердечка напряжен, словно кулак. – Но секс тут ни при чем. Он просто хотел меня помучить. Ему нравится власть.

– Господи… – вздохнул я. И как только женщины выносят всех этих жутких мужчин?

– С твоей мамой та же история… Он понимал, что ставит ее в неловкое положение. Он не хотел ее, Шейн, лишь демонстрировал свою силу.

Я помалкивал. Не знал, что сказать, – почти готов был извиниться за Кельвина от имени всех нормальных мужчин вроде меня. Но это было бы глупо.

– Я не поэтому тебе все рассказала, – продолжила Кира. – Я тут кое о чем подумала… Не знаю, стоит ли сообщать об этом полиции.

– Про что?

– Про то, что Грета сказала мне после…

* * *

Кира вернулась в комнату Греты с колой. Когда она вошла, подруга стояла у зеркала с пинцетом, выдергивая лишние волоски, нарушавшие ровные контуры бровей.

– Фильм кончился, поставь другой, – сказала она, не обернувшись.

Кира послушно отыскала фильм про очередного серийного убийцу и уселась на ковер, пытаясь вести себя нормально. Однако она не чувствовала себя нормально. Кельвин заставил ее ощутить вину, как будто она сделала что-то плохое.

Грета спросила, что случилось, почему она такая тихая.

– Просто устала, – ответила Кира, но девушки дружили давно, и Грета поняла: что-то не так. Да и у Киры плохо получалось притворяться (она делала это ради Греты, которая была ни в чем не виновна).

Когда они потушили свет и забрались под одеяла – Кира на раскладушке, хозяйка комнаты на своей большой кровати, – Грета снова спросила:

– Ты точно в порядке?

– Все хорошо, не волнуйся.

Между ними повисло молчание. Было слышно, как ветер, прилетевший с карьера, пытается проникнуть в дом сквозь толстые стены. Кира уже думала, что Грета уснула, когда та вдруг прошептала в темноте, словно привидение:

– Это из-за папы, да?

* * *

– Она знала. – Голос Киры в телефоне был тихим и мрачным. – Она знала, каким он был. Не могла не знать.

– И что ты ответила?

– Ничего. Промолчала. Притворилась, будто уснула, но, думаю, она поняла, что я не сплю.

Мои мысли спотыкались одна о другую. Что все это значило? Это из-за папы, да? Что, по мнению Греты, он сделал?

– Шейн, должна ли я сказать об этом полиции?

– Почему ты меня спрашиваешь?

– Потому что ты рассудительный. И, знаю, все понимаешь. Я не хочу ни в кого тыкать пальцем, но он и правда извращенец. Полиция ведь должна об этом знать.

Я уже собирался напомнить Кире, что разговаривать с полицией – всегда плохая идея. Их работа – раскапывать факты, и мы не обязаны помогать им только потому, что эти тупицы не способны сами докопаться до истины.

Но постепенно все в моей голове встало на свои места. О да, это будет идеально.

– Ты права, им стоит сказать. Только не звони. Не надо устраивать шумиху на выходных.

– Думаешь, лучше дождаться понедельника?

Шел вечер субботы. Времени вполне достаточно.

– Так бы я поступил.

Я был хитрым лгуном, мастером манипуляции, поэтому решился еще на один шаг. Я не хотел лгать Кире. Не испытывал от этого ни капли удовольствия, которое обычно получал, выкручиваясь из трудного положения с помощью лжи. Но Кира была доброй девушкой, и правда доставила бы ей слишком много боли.

– Думаешь, он это сделал? Отец Греты?

– Убил ее? – Голос Киры стал громче. – Нет! Не может быть. Он ее обожал.

– Я тоже так думал. Но теперь ни в чем не уверен. Нам ведь почти ничего не известно.

Она молчала, и я знал, что этой ночью Кира не будет спать, пытаясь во всем разобраться. Семя было посеяно.

Глава 16

– Хочешь куда-нибудь съездить? В Бангор, например.

Мама посмотрела на меня, удивленно открыв рот. Она только что вымыла посуду после завтрака и стояла на кухне, глядя в телефон; мои слова застали ее врасплох.

– Чего?

– Не смотри на меня так! Я просто спросил.

Мама подняла бровь:

– Ты что, головой ударился?

– Ладно, забудь.

Я вышел из кухни, зная, что она пойдет за мной.

Она пошла за мной.

– Шейн, что случилось?

Я сел на диван и вздохнул:

– Это все… из-за Греты:

Мама опустилась в кресло.

– Я всегда ей немного завидовал, понимаешь?

Мама кивнула. Она понимала.

– У нее было все. Большой дом, большая комната, путешествия, красивая одежда…

– Если помнишь, я училась с ее мамой. Лиз была такой же. Я тоже ей завидовала, хотя знала, что мои родители стараются изо всех сил.

– Все это ерунда! Теперь у нее ничего нет. Выходит, она ничем не лучше нас.

– Ну, сейчас я точно не завидую Лиз, – сказала мама с усталым видом. – Все деньги на свете не вернут ей дочку.

Между нами повисло странное молчание, заполненное множеством недосказанных фраз.

– Я рад, что ты моя мама.

Она удивленно воззрилась на меня.

– Не смотри так. Родители Греты ведут себя отвратительно. Да и другие не лучше – только и думают, как побольше заработать, живут ради выходных, в отрицании того, что их дети растут и меняются. Ты не такая.

– О Шейн…

– Только не раскисай. Я просто подумал, что сейчас свободен и мы могли бы погулять, съездить в город или еще чем-нибудь заняться. У меня осталось немного денег со дня рождения…

– Ох, я бы с удовольствием, дорогой, но сегодня я убираю у Греты. Они попросили приезжать и по субботам тоже. Из-за гостей.

– Вот как… – Я попытался изобразить разочарование. Когда мама была в душе, я заглянул в ее телефон и увидел отметку «Лиз» в рабочем расписании на сегодня. – Это надолго? Мы могли бы поехать потом.

– Думаю, уборка займет не один час…

– Ну… Хочешь, я поеду с тобой? Помогу тебе. Вместе управимся быстрее…

– Не знаю, Шейни. Там не очень приятно после всего, что случилось.

– Ладно, не страшно. Пойду погуляю с Дионом.

– Хорошо… – Мама задумалась.

Я знал, что последует дальше. Был уверен, что мама не упустит возможности провести со мной лишнее время.

– Эх, к черту! Поехали со мной. Пропылесосишь спальни, пока я разбираюсь с кухней и ванными. Бедвир так и не выучил, какой стороной туалетного ершика надо пользоваться.

– Супер. А потом куда-нибудь сходим.

– Спасибо, Шейни.

– Не за что.

Разумеется, мама не додумалась спросить, почему ее сын-подросток вдруг захотел провести с ней время – даже согласился помочь с уборкой у людей, которых презирает. Я не должен был ей лгать. Только не маме. Но у меня не оставалось выбора. Она не была наивной, но мамы всегда глупеют, когда речь заходит об их чадах. Так легко использовать их любовь в своих целях. Больше всего они мечтают проводить время со своими детьми.

Мне никогда не встречалась женщина, похожая на мою маму.

Думаю, никто не замечал, какая она особенная. Для всех она была обычной разведенкой за сорок. Всю жизнь провела в родном городке. Успела добраться до середины курса парикмахеров в Бангоре, когда забеременела и бросила учебу.

Смерть сестры. Смерть матери, которая курила до самого конца, когда рак легких почти не позволял ей дышать. Отец оставил семью ради жестокой, непостоянной и сексуальной женщины. И напоследок – жизнь с худшим мужчиной на земле, моим отцом, который мучил маму самыми изощренными, изобретательными способами, пока не сделал ей лучший в мире подарок, исчезнув навсегда.

Люди смотрели на маму и видели неухоженную женщину в бесформенной, бесцветной одежде, согласную выскребать грязь из самых темных углов чужих богатых жилищ за мизерную плату. Они понятия не имели, через что ей пришлось пройти. Даже я не знал и половины, однако того, что знал, было вполне достаточно.

Вам, верно, невдомек, сколько на свете таких, как моя мама, для которых встать утром с кровати и вести нормальную жизнь равносильно подвигу.

Иногда она бывала веселой. Когда мы смотрели «Обед в пятницу вечером» или «Отца Теда»[20], она хохотала так сильно, что даже начинала похрюкивать. В хорошем настроении могла притвориться, будто участвует в кулинарном шоу.

– …И-и-и-и-и вы просто высыпаете фасоль на тост – немного, так, чтобы корочка оставалась хрустящей и не промокла…

Я старался не смеяться, потому что это было глупо и повторялось уже сотни раз, но в итоге не мог сдержаться – она была забавной и такой мне очень нравилась. В такие мгновения мне казалось, что я вижу настоящую маму, какой она могла бы стать: счастливую, беззаботную, спокойную.

* * *

Да, я предложил маме провести со мной время только для того, чтобы попасть в Брин-Мар. Нет, в других обстоятельствах я бы ничего такого не сделал.

Но я хочу, чтобы вы кое-что себе уяснили. Все, что я написал о маме, – правда, и я рад, что это сделал. Она в самом деле была лучше других родителей. Я в самом деле был рад, что она моя мать, хотя мы были бедны и я многого не мог себе позволить. С бедными родителями вы стали неудачником еще до рождения.

По дороге в Брин-Мар, молча сидя в тесном салоне машины, я заметил Мэри. Она шла из магазина домой с пакетом продуктов, сгорбившись так, словно тащила на спине множество безнадежных лет.

Я подумал о ее боли, о том, что никто не понес наказания. У меня сложилось ощущение, будто я хорошо знаю Мэри, хотя оно было ложным. Возможно, думал я, это из-за того, что я слышал о ее травме. Может быть, каждый, кто встречался с Мэри, ловил себя на желании с ней поздороваться, подарить хотя бы мимолетную сочувственную улыбку. Впрочем, насколько я знал, ей мало кто улыбался.

В тот день дома была только Лиз, которая изобразила восторг оттого, что я вызвался помогать маме. Она почти на меня не смотрела, а мне было неловко смотреть на нее, поскольку я не хотел видеть ее горе. После рассказов Греты я проникся презрением к ее матери, а теперь боялся, что мне станет жаль Лиз, если я посмотрю ей в лицо. Выглядела она плохо, – по ее словам, мучилась мигренью, поэтому все уехали из дома, чтобы дать ей отдохнуть. Она собирается прилечь. Не могли бы мы, пожалуйста, пропустить сегодня ее спальню?

Лиз сказала это маме, не глядя в мою сторону. Возможно, боялась смотреть на меня, так же как и я на нее.

Мама была мастером своего дела. Она немного прибралась в спальнях и принесла мне пылесос. Двигалась мама четко, словно робот, в точности зная, где что должно находиться. Странно было видеть, как хорошо она ориентируется в чужом доме.

Я пытался умерить свое любопытство просто потому, что этот дом был для меня окружен ореолом святости – ведь здесь жила Грета, а теперь ее не стало.

Однако сложно, находясь в чужом жилище, не сравнивать его со своим.

Возьмем комнату Бедвира. Она была больше, чем весь наш первый этаж, и по-своему идеальна. Большой телевизор, последней модели компьютер, одежда и кроссовки, за которые я был готов отдать жизнь. Кровать шире, чем у мамы, над ней на стене красуется эмблема сборной Уэльса по регби. Однако по всей комнате разбросан трехдневный запас грязных тарелок и чашек, а шикарная новая одежда валялась на полу там, где ее сняли. Я не удивлялся бардаку, хотя сам никогда бы такой не устроил. Парни вроде Бедвира просто не понимают, как сильно им повезло.

Повезло? Грета умерла!

– Я пошла на кухню. Пылесось хорошо, Шейни, не забывай про углы.

Пылесос был дорогой, один из тех прозрачных, в которых виден весь мусор (выглядит отвратительно, но почему-то считается стильным).

– Ладно.

– Если в чем-то не уверен, лучше спроси меня.

– Я умею пылесосить, мама.

На самом деле у меня это здорово получалось. Свою спальню я не очень старался поддерживать в чистоте – мама периодически об этом нудела, – но, должен признать, есть что-то успокаивающее в уборке. В Брин-Маре я должен был только пылесосить, однако постоянно отвлекался на разные мелочи: выпрямлял ряды книг на полке, поворачивал бутылки и тюбики этикетками вперед, ставил ровно кроссовки. Довольно быстро я покончил с комнатой Бедвира, спальней для гостей и гостиной. Теперь меня ждала комната Греты – от одной мысли о ней сжималось сердце, частью от страха, частью от возбуждения.

Я открыл дверь и проскользнул внутрь с пылесосом так, словно мне было запрещено сюда заглядывать.

С последнего моего посещения ничего не поменялось. Ну, почти ничего. Черт. Бедная Грета.

Я снова увидел ее сидящей на кровати: колени подтянуты к подбородку, волосы струятся золотым шелковым полотном, по щекам бегут черные слезы.

– Шейн, что мне делать? Помоги мне!

Я опустился на кровать. Кто-то здесь недавно спал, наверное Лиз. Простыни смяты, подушка слегка продавлена.

– Я так влипла. Больше не могу. Мне некому об этом рассказать, кроме тебя. Пожалуйста!

То был единственный раз, когда мы находились одни в этом доме, только я и она. Лиз и Кельвин отправились в какой-то отель отмечать юбилей свадьбы. В городе можно найти достаточно развлечений, чтобы ненадолго забыть о своих чувствах к человеку, с которым живешь столько лет под одной крышей.

Мне не нравился Брин-Мар. Грета казалась здесь не такой, как всегда. У себя дома она не умела быть собой.

Совсем недавно… Месяц назад? Нет, пожалуй, раньше – недель шесть. Никто не знал, что я приехал в Брин-Мар: ни Кира, ни Лиз, ни мама. Никто не догадывался, как хорошо я изучил эту комнату. Никто не мог и подумать, что я сидел в кресле у стола, нюхая одну за другой бутылочки с духами Греты в попытках заставить ее улыбнуться.

– Что ты делаешь? – спросила она сквозь слезы, когда я выстроил все флаконы в одну линию, симпатичные и блестящие, словно драгоценности.

– Почему на них нет названий?

– Названия на коробках. Бутылочки выглядят лучше без этикеток.

Она смахнула слезы, переключившись на мой интерес к ее парфюмерной коллекции.

Я свинтил колпачок с одной бутылочки, прыснул в воздух, принюхался к капелькам ароматного тумана.

– Ого! Как сладко! – Вернул колпачок обратно. – Пахнет как коробка конфет, которые любят бабульки. Сплошной сахар, никаких добавок. Я называю их «Диабет первого типа».

Грета захихикала и вытерла глаза рукавом.

Я потянулся за следующей бутылочкой.

– Черт, слишком остро, слишком сладко, перебор. Словно кто-то смешал тикку[21] с пудингом. – Я торжественно поднял бутылочку. – Нарекаю ее «Милкшейк из Мадраса»!

Грета рассмеялась, теперь уже по-настоящему, и я не мог не улыбнуться в ответ. Редкий момент – не считая того дня в Риле.

Я взял еще один флакон:

– Боже, эта пахнет штукой, которой чистят туалеты. Отныне и вовеки веков она получает название «Аромат отбеливателя унитазов».

– Ты такой придурок! – Смеясь, Грета запустила в меня плюшевым медведем, который валялся на кровати.

Я тоже засмеялся. Я сделал ее счастливой. Я, и никто другой. У меня получилось, ей стало лучше.

В спальне было очень тихо. Вещи Греты здесь, а ее самой нет. Казалось, комната тоже умерла.

Чтобы отвлечься от грустных воспоминаний, я попытался представить себе, чем здесь обычно занималась Грета. Вот она тянется к будильнику утром школьного дня, вот сидит перед зеркалом, выпрямляя волосы, или валяется на кровати, делая домашку под музыку.

Вероятно, Лиз тоже об этом думала, когда лежала здесь прошлой ночью. Перебирая в памяти сцены из Гретиного детства, рождественские утра, а еще…

Я поднял подушку и поднес к лицу, пытаясь почувствовать аромат Греты. Однако он исчез навсегда, уступив место запаху мужчины. Жирных волос и одеколона после бритья. Я отвернулся – запах был неприятным – и положил подушку ровно на то же место. На розовом покрывале лежал толстый светлый волос. Прошлой ночью здесь спала не Лиз. Это был Кельвин.

* * *

Мама сказала, я хорошо справился. Похвалила искренне – не так, как родители обычно хвалят уродливые школьные рисунки своих детей. Я пропылесосил и протер пыль, разгрузил посудомойку. Под конец предложил маме выбросить мусор из всех корзин в спальнях. Она сказала, что это прекрасная идея. Так у меня появился идеальный повод выйти во двор и сделать то, ради чего я сюда приехал.

Когда мы уезжали из Брин-Мара, сумка Греты и ее мобильник были надежно упрятаны под водительское сиденье грязного «лендровера» Кельвина – на этой машине никто, кроме него, не ездил. В ней пахло дизелем, гелем после бритья и еще чем-то земным и свежим. На пассажирском сиденье валялась обертка от шоколада, на заднем – полупустая бутылка воды. В остальном – полный порядок.

Я стер свои отпечатки чистящим средством, которое прихватил из дома.

– Должна признать, у тебя прекрасно получается, когда ты стараешься, – сказала мама по пути домой, и я не сразу понял, что она имеет в виду уборку, а не умение избавляться от ключевых улик в деле об убийстве.

* * *

Мы не пошли гулять или пить кофе. Наведались вечером в «Мак», заказали гигантские бургеры и отправились с ними в Англси – есть там одна автомобильная парковка, с которой открывается чудесный вид на пролив и висячий мост. Я пытался заплатить за еду, но мама сказала, что я заработал ее в Брин-Маре.

– Боже, как хорошо! – Она вгрызлась в бигмак, плеснув розовым соусом на левую щеку. – Спасибо, что помог, Шейни.

– Не за что.

– Боюсь, тебе не стоило заходить в комнату Греты. Нужно мне было самой там убрать. Не подумала об этом.

– Ничего страшного.

Мы молча жевали бургеры, и я чувствовал, что она ждет от меня каких-то слов.

– Странно, как люди меняются после смерти.

Мама посмотрела на меня. Небо над мостом медленно темнело, горы Бетесды мрачно нависали вдалеке за Бангором. Я не видел отсюда карьер. Невозможно было представить себе, что одну из тех гор смогли выпотрошить и взорвать.

– Что ты имеешь в виду?

– Из-за того, что Грета умерла молодой, всем кажется, что она была идеальной.

Мама не отводила от меня взгляда, пока я забрасывал в рот картошку фри.

– Разве Грета была не такой, как о ней говорят?

– Все не такие, как о них говорят, – ответил я, чувствуя, что сказал лишнее. – Но может быть, она в самом деле была идеальной. Я не так уж хорошо ее знал.

Глава 17

Мужчину из «мерседеса» – внедорожника звали Джеймс Оливер Льюис, на момент смерти Греты ему было тридцать шесть лет. Он жил в получасе езды от Бетесды – за тридевять земель, если считать четырехполосное шоссе и горный массив с острыми пиками. Льюис – один из дружков Кельвина по гольфу – познакомился с Гретой, когда их компания завалилась в Брин-Мар пропустить по стаканчику после игры. Красивый, обаятельный. Могу лишь гадать, что происходило у них с Гретой, но думаю, он часто делал ей комплименты, улыбался, притворяясь хорошим, добрым, надежным.

Его вычислила Кира. Мысль о бойфренде Греты крепко засела у нее в голове, словно заноза – болезненная, зудящая, бесячая. Почему Грета ничего не сказала? Зачем держала это в тайне от лучшей подруги, которая не осуждала ее и всегда готова была предоставить надежное алиби?

Что, черт возьми, делало его таким особенным?

Лишь самые близкие друзья способны разгадать секреты юной девушки. В данном случае Кира сумела заметить то, что мы с Дионом упустили из виду.

Первый раз она обратила внимание на Льюиса во время похорон; он стоял в толпе друзей Кельвина, излучавших достаток: черные костюмы, белые рубашки, черные галстуки. Он был самым молодым и самым симпатичным – в стиле голливудских сороковых: волосы тщательно зачесаны набок, карие глаза, крупный, соблазнительной формы рот.

Внимание Киры привлекла не внешность. Ей было плевать на красоту.

Он плакал.

Втайне от всех, даже от своих друзей. Сглатывал слезы, а когда не получалось, прикладывал к глазам носовой платок. Кира подумала, что его поведение выглядит странным, однако, в конце концов, это были похороны; другие тоже плакали. Его слезы ничего не значили. И все-таки странно. На поминках в Брин-Маре Кира увидела, как тот же мужчина украдкой бросал взгляды на каминную полку, где стояла фотография Греты. Сглатывая, сглатывая, сглатывая слезы.

Просто сентиментальный тип, – подумала Кира. – Возможно, у него тоже есть дочь. Одна из слабых (и в то же время сильных) сторон Киры заключается в ее умении сопереживать другим. Каждый реагирует по-своему, каждый чувствует по-своему, каждый скорбит по-своему. Никого не следует осуждать. Возможно, думала она, люди тайком осуждают ее за суровый нрав.

Кира была недовольна собой за то, что не сказала полицейским о любовнике Греты из «мерседеса». Она помнила, как я предупреждал ее о том, что они перед всем миром выставят Грету бесстыдной соблазнительницей. Однако тайна казалась слишком большой, темной и непонятной. Мужчина с похорон мог оказаться убийцей Греты. Однако Кира уже подозревала другого. В конце концов, не могли же оба убить ее подругу?

Если бы Кира не переживала о черном «мерседесе» – внедорожнике, если бы он не мучил ее так сильно, она никогда бы не заметила машину. Я не особо верю в совпадения – если долго о чем-то думать, рано или поздно это увидишь.

«Мерседес» был припаркован в маловыразительном месте – на пустой улице в Бангоре, рядом с пиццерией. Сомневаясь, что это та самая машина, Кира обошла ее сбоку, чтобы взглянуть на лобовое стекло. На стекле был прикреплен длинный прямоугольный лист бумаги, что-то вроде разрешения на парковку.

Бинго!

Она стала ждать хозяина, притворяясь, будто рассматривает объявления о продаже квартир, висевшие на окне агентства по продаже недвижимости.

Из пиццерии вышел мужчина, который плакал на похоронах, а с ним – девушка. Кира затряслась мелкой дрожью. Она глубоко вздохнула и резко отвернулась к окну с объявлениями, чтобы ее не заметили.

Стояла там и смотрела на отражение своих глаз. Они казались ей темными, подернутыми дымкой; неясный образ в стекле выглядел значительно старше ее самой. Мужчина и девушка забрались в машину, девушка смеялась:

– Кому нравятся анчоусы? Ты странный…

Она не его дочь, – подумала Кира. – Дочери обычно знают, какие добавки к пицце любит отец. Мысли в ее голове наскакивали одна на другую: мужчина с похорон ездит на «мерседесе» – что это значит? Та самая машина? Кто эта девушка?

Пытаясь сохранять невозмутимость, Кира повернулась и сделала вид, будто смотрит в телефон. Двигатель «мерседеса» завелся, и, прежде чем машина тронулась с места, Кира увидела, как мужчина наклонился и поцеловал девушку на пассажирском сиденье. Той было не больше восемнадцати, скорее всего – меньше. Блондинка. Симпатичная.

Точно не его дочь.

Кира подняла телефон и сфотографировала удаляющуюся машину. Конечно, все это ничего не доказывало, но Кире не требовались доказательства.

Это был тот самый мужчина.

* * *

Кира решила взять машину тети.

Та была на работе, так что никто ничего не заметит. Конечно, у Киры не было прав, но водить она умела – приходилось ездить пару раз по вечерам в промзону. Да и каковы шансы, что ее поймают? Полиция обычно не тормозит тех, кто не нарушает правил. А поскольку копы в очередной раз доказали свою беспомощность, так и не узнав о существовании мужчины из «мерседеса», Кира поняла, что вершить справедливость придется ей самой.

Бесстрашный Дион невозмутимо сел на переднее сиденье – едва заметная нервная дрожь намекала на его готовность к драке. Я устроился на заднем, пристегнув ремень в уверенности, что Кира всех нас убьет.

Она рассказала нам о мужчине из пиццерии. Я ответил, что доказательств нет. Но убеждать ее было бесполезно.

Кира оставалась непреклонной, а я втайне привык доверять ее мнению.

– Он вел себя странно на похоронах. У него такая же машина. Я видела его с юной девушкой. Все это косвенные улики, но для меня их достаточно.

Дион был с ней согласен. Не знаю, поверил ли ее словам или просто искал выход своей злости, но он слушал Киру, сжав кулаки. Через неделю Дион выяснил имя мужчины.

Для этого ему пришлось одним солнечным воскресеньем проторчать несколько часов у входа в гольф-клуб. Он спрятался среди деревьев и смотрел ролики на телефоне, пока у входа не появился «мерседес» – внедорожник. Из машины вылез мужчина в элегантном новом костюме для гольфа и открыл багажник. Вскоре подъехали другие тачки – компания Кельвина. Дион таился и наблюдал. Мужчины дружески подтрунивали друг над другом, прохаживаясь насчет стоимости новой клюшки и слабого гандикапа[22]. Дион хорошо знал таких парней. Они друзья и в то же время – беспощадные конкуренты; что такое верность, преданность, они не знают. Дион следил за тем, как они пожимают друг другу руки, слушал их лающий смех; казалось, все на свете достается им очень легко.

Кельвин не приехал. Все еще пребывал в трауре.

Дион придумал несколько способов узнать имя мужчины из «мерседеса». Проще всего было подойти к тому после игры, когда компания выйдет из клуба, с широкой улыбкой на лице: «Эй, Стив! Как делишки?» Если повезет, он ответит: «Извини, парень, я не Стив. Меня зовут Ричард, Графф или Говард». Возможно, друзья станут над ним прикалываться, как это иногда делают взрослые: «Ха-ха-ха, значит, на самом деле ты Стив, да, Робби?» или «Пацан думает, что Нила зовут Стив!»

План был далек от идеала, но мог увенчаться успехом. Дион был терпелив и расчетлив.

Однако все оказалось намного проще. Удача в тот день была на его стороне: после того как компания зашла в клуб, Дион приблизился к «мерседесу» и изучил разрешение на парковку. Оно было выдано больницей, где мужчина работал врачом-консультантом. Джеймс Оливер Льюис.

На заднем сиденье «мерседеса» стояло детское кресло с узором из бабочек, рядом лежал плед с изображением единорога. Дион подумал, видела ли эти штуки Грета, когда садилась в машину. Знала ли имена детей и жены.

– Не понимаю, зачем мы туда едем, – сказал я, пока Кира везла нас по четырехполосному шоссе.

Она оказалась хорошим, благоразумным водителем: часто проверяла зеркала, не забывала включать поворотники, не превышала скорость. Сдала бы на права как нечего делать.

– Я же сказала: просто хочу посмотреть.

– Мы уже все видели на «Фейсбуке».

Так оно и было. Узнав имя, мы выяснили все остальное. Нашли его фотографию с симпатичной, улыбчивой, счастливой женой Микаэлой и красивой светловолосой дочкой Эвелин, сделанную в их доме в Колуин-Бэе, – в получасе езды от Бетесды, за тридевять земель. Пост на странице Микаэлы подтвердил то, что мы и так уже знали. Фотография коробочки для украшений, внутри – пара крошечных сережек с розовыми бриллиантиками в виде сердечек. Таких, как на школьном портрете Греты.

Похоже, он подарил их жене и любовнице в одно и то же время. Фотографию выложили примерно за две недели до того, как нас снимали в школе.

Муженек сделал мне подарок без повода! Замечательный! #сердечки #любовь #любимый

* * *

В Колуин-Бэй мы отправились субботним вечером. Кира остановила машину у подъездной аллеи. Красивый коттедж, входящий в состав дорогого жилого комплекса: идеально подстриженные газоны, одинаковые чистенькие домики. «Мерседес» – внедорожник припаркован у фасада, рядом – небольшой, лилового цвета самокат с яркими ленточками на ручках.

Кира решила пойти одна.

Мы остались наблюдать из машины. Она двигалась, как взрослая женщина, целенаправленно и уверенно – так девушки в нашем возрасте обычно не ходят. День выдался жарким, лицо Киры блестело от пота, – казалось, это какой-то странный грим.

Дион сидел, подсунув под себя руки.

– Надо было пойти с ней.

– Сама справится.

Кира подошла к дому и постучала. Дверь открыла маленькая девочка в коротком дождевике и юбке-туту[23]. Кира не смогла сдержаться – улыбнулась и похвалила наряд. Мы не слышали, о чем они говорили, хотя окна в машине были открыты, но хорошо видели выражения лиц и все понимали. Потом Кира передала нам каждое слово.

– Твой папа дома? – спросила она.

Вскоре он появился на пороге со стаканом какого-то напитка в одной руке и кухонным полотенцем в другой. Сначала улыбнулся, затем узнал Киру, и улыбка исчезла с его лица – очевидно, вместе с присутствием духа. Наверняка он заметил Киру на похоронах. Она была симпатичной – мужчины вроде него таких запоминают.

– Эвелин, иди поиграй наверху.

Несмотря на юный возраст, Эвелин сразу поняла по голосу отца, что спорить не стоит, и побежала по лестнице, мелькая оборками.

Джеймс смотрел на Киру. Он был в ужасе.

– Я подруга Греты, – голосом острым, как клинок, произнесла Кира. Джеймс открыл было рот, но не смог произнести ни слова. Ни объяснений, ни оправданий.

Кира ждала – руки в карманах короткого кожаного жакета, – не отрывая взгляда от его лица. Ему не удастся от нее избавиться, ничего не сказав.

Он обвинялся в том, что в тридцать с лишним лет захотел подружку-школьницу.

В том, что Грета держала его в тайне.

В измене жене.

В непозволительном отношении к девушкам, в том, что имеет наглость приходить вечером домой к своей маленькой девочке, читать ей перед сном, покупать лиловый самокат и вести себя как человек, способный любить.

В том, что молодая девушка, кем бы она ни была, села к нему в машину около пиццерии.

В том, что он – один из таких мужчин.

– Я не убивал ее, клянусь… – наконец произнес он, запинаясь, слабым голосом.

Стремительным, красивым движением Кира вытащила руку из кармана и ударила его по лицу. Небольшая, изящная кисть сложилась в кулак, твердый, как граната. Пока он поднимал руки к окровавленному носу, Кира не спеша развернулась и пошла назад к машине.

– Грязный козел, – сказала она. Негромко, но так, чтобы он услышал.

* * *

Первые несколько километров Кира была спокойна, потом ее начало трясти.

– Господи… Не могу поверить, что я это сделала.

– Ты была великолепна! – воскликнул Дион, которого ничто так не приводило в восторг, как внезапная агрессия. – Такая невозмутимая!

– Костяшки болят, – пожаловалась Кира, шевеля пальцами на руле. – Его дочка точно ничего не видела?

– Точно, – успокоил я. – Ты вела себя по-геройски, Кира! Грета была бы в восторге.

– Серьезно? Оттого что я врезала ее бойфренду по морде?

– Ты знаешь, о чем я.

Кира посмотрела на меня в зеркало заднего вида и кивнула. Ее глаза возбужденно мерцали, и мы оба догадывались, что самое трудное еще впереди. Киру ждала тяжелая, важная, болезненно откровенная беседа с полицией о Кельвине. Это будет посложнее, чем ударить по лицу слабого мужика.

* * *

Когда мы вернулись в Бетесду, она показалась нам прекрасной, как никогда. Тускло-оранжевый закат, словно в фильме, заливал теплым светом дома и жителей нашего уютного, дружелюбного городка. Мамы толкали перед собой коляски с детьми, повязав куртки вокруг талии, закат сверкал на их лицах и волосах. Старики собирались у дверей пабов, курили и смеялись над давно знакомыми шутками; дым их сигарет медленно тянулся вдоль дорог, словно доброе привидение. Девушки прогуливались, держась за руки и притворяясь, что не замечают парней. Пары среднего возраста не спеша шли в паб, касаясь друг друга плечами, обретя любовь и покой в мире привычных вещей.

Потрясающей красоты горы тянулись к небесам – они всегда выглядели лучше всего на закате.

Среди них выделялся карьер – отливал своим неповторимым пурпурным блеском. Я знал, что его сланцевые плиты хранят тепло уходящего дня, и надеялся, что кто-то сейчас гуляет там, прикасаясь к камням.

Я любил Бетесду.

Ни одно место на свете, ни одного человека я не полюблю так сильно. Мне нравились истории, укрытые за фасадами ее домов, нравились лица в очередях магазинов и тот факт, что на каждой улице кто-нибудь знал мое имя. Я не раз видел, как здесь спасали людей, которые оступились, – им помогали соседи или друзья друзей. Мы хорошо знали друг друга, как знали все тропинки вокруг карьера и гор, и прощали тех, кто сбивался с пути.

Это был мой дом, и он заботился обо мне.

Глава 18

Кира решила поговорить с полицией на уроке английского. Я был не против английского, а вот она ненавидела каждую его секунду, особенно когда приходилось читать роман, пьесу или – хуже всего – стихи. Тем, у кого накопилось много собственных историй, незачем забивать себе голову чужими.

Как только мисс Эйнион объявила, что мы будем обсуждать символизм «Макбета», Кира подняла руку. Мисс Эйнион вздохнула и уставилась на нее поверх очков.

– Мне нужно выйти, мисс.

– У тебя было достаточно времени перед уроком…

– Не в туалет. Хочу поговорить с психологом.

Несколько лиц повернулось в ее сторону. В словах Киры не было ничего странного, многие ученики пользовались тем же предлогом, чтобы уйти со скучных уроков. Во время физики у дверей психолога собиралась длинная очередь.

Однако все знали, что Кира близко дружила с Гретой и не стала бы притворяться, поэтому решили, что ей в самом деле нужно с кем-то поговорить.

– Да, конечно, – тихо сказала мисс Эйнион. Возможно, она подумала, что совершила ошибку. «Макбет» – жестокая пьеса, не стоит изучать ее в классе, где недавно кого-то убили. Пожалуй, ей следовало выбрать что-нибудь помягче.

– Что происходит? – шепотом спросил меня Дион.

– Они были лучшими подружками. Кира расстроена. Расслабься.

Я поймал взгляд Киры, когда она собирала учебники в рюкзак. Вот-вот она расскажет психологу о Кельвине. Меня охватило нездоровое возбуждение.

Что-то должно было случиться.

* * *

События начали развиваться через несколько часов.

Кира поделилась с психологом, а потом и с офицером полиции тревогой, которую вызывает у нее Кельвин. Рассказала о том, что случилось тем вечером в Брин-Маре, и передала слова Греты. После дальнейших расспросов взволнованной Карен, которая не могла усидеть на месте, Кира призналась, что ей давно не дают покоя разные мысли насчет Кельвина и Лиз. Например, она не понимала, почему Грета никогда не хотела идти домой, почему проводила так много времени у Киры, а в прошлом году даже встретила вместе с ней Рождество. Грета не отвечала на звонок от мамы или папы, если кто-то был рядом. Часто описывала отношения с родителями как «долбанутые» или «разлаженные».

(Все это, разумеется, вполне нормально. Кто хочет проводить время с предками? Зачем торчать на ферме у черта на куличках, когда можно скоротать вечер в уютном доме лучшей подруги? Но теперь все, что касалось Греты, моментально превращалось в улику. Факты, о которых поведала Кира, указывали на серьезные проблемы в Брин-Маре.)

После беседы с полицией Кира отпросилась с уроков, уверяя, что слишком расстроена, чтобы возвращаться в класс. Полицейский подкинул ее до дома, где она провела остаток дня за просмотром сериала. В школе после обеда была биология, которую Кира тоже не любила. Она лежала под пледом с ноутбуком на коленях, когда неожиданно для себя громко и отчаянно разрыдалась.

Кира чувствовала, что была права насчет Кельвина: он и впрямь был плохим, плохим человеком, однако мысль о том, чтó она сделала, наводила на нее страх.

Вечером, когда мама вернулась с работы, мы поужинали тунцом с макаронами, и я отправился готовить домашку, но вместо этого просто валялся на кровати, изучая в телефоне таблицу Лиги чемпионов, и ждал, пока что-нибудь произойдет. Мама гладила перед телевизором на первом этаже. Вдруг я услышал ее крик:

– Вот черт!

Я быстро спустился по лестнице. Мама гладила одну из рубашек Кельвина, рядом на стуле лежала стопка отутюженной одежды из Брин-Мара. Еще несколько рубашек болтались на плечиках в гостиной, бесцветные и неподвижные, словно висельники. Сквозь пар от утюга с экрана телевизора на меня смотрел Кельвин, бледный как смерть.

Конечно, я знал, что это случится, но не думал, что так быстро. Молодой полицейский вывел Кельвина из задней двери дома в Брин-Маре под яркий свет прожекторов: глаза арестованного широко распахнуты, нижняя челюсть отвисла, словно в беззвучном вопле. За кадром вещал очень серьезный голос ведущего новостей:

– Отец Греты Пью был арестован сегодня вечером по подозрению в ее убийстве…

– Боже мой… Он?

– Удивлена?

Мама уставилась на меня растерянным взглядом:

– Ну конечно! Я хорошо его знаю, Шейн. Он не мог…

– Да ладно? А как же все эти слухи…

– Какие слухи?

– Ты же сама говорила, что он странный. Такой… фальшивый. Думает, что самый крутой в городе, кичится своим богатством, считает, что важнее остальных, раз владеет горой…

– Это не значит, что он способен убить собственную дочь!

Мама повернулась обратно к телевизору. С этим мужчиной она провела много времени, доставала его волосы из душевого слива, пила с ним дорогой кофе, улыбалась в ответ на его улыбки. Она все еще помнила о своей симпатии к Кельвину, о том, как почти в него влюбилась.

– Это значит, что он умеет притворяться. Никто его не знает на самом деле. Несколько недель назад ты сама сказала, что тебя тошнит от Кельвина и Лиз. Может, тебе стоит прислушаться к своей интуиции?

– Никто никого не знает на самом деле, – пробормотала мама, скорее, самой себе и опустила взгляд на рубашку, которую гладила. Его рубашку в полоску. – Черт, черт, черт!

– Я удивлен, что они и Лиз не арестовали.

– Прекрати! Я не воспитывала тебя таким злым.

– Не будь наивной. Если бы они были бедны, как мы, ты бы так не удивлялась.

– Ни черта подобного! – Думаю, мои слова ее не столько рассердили, сколько ранили. Жестокие и несправедливые слова. Но все было бы намного проще, если бы мама поверила, что Кельвин убил Грету.

– Посмотри на рубашку, которую гладишь. Она стоит в шесть раз больше, чем тебе платят.

Прежде чем выйти из комнаты, я бросил последний взгляд на экран. На заднем плане виднелся «лендровер», в котором лежала улика, способная отправить Кельвина Пью в тюрьму до конца его жизни.

* * *

На следующий день школа гудела от новостей, у ворот торчало еще больше репортеров. Кира не пришла. Прошлым вечером она прислала мне сообщение.

Блядь.

Конечно, я ответил, что она ни в чем не виновата – полиция обязана провести расследование в связи с ее показаниями о Кельвине. Но Кира была слишком доброй и чувствовала вину за то, что сказала правду. Она привыкла подмечать в людях только хорошее – это всегда было ее слабым местом.

Дион, Гвин и я устроились рядом в классе; девочки собрались в кучку, чтобы обсудить новости. Одна лишь Мэри сидела в стороне, смотрела в телефон и выглядела не такой печальной, как обычно; мне даже показалось, что она слегка распрямила спину. Возможно, ей стало чуть легче от вида мерзавца, которого собирались наказать.

Гвин, напротив, выглядел утомленным, как человек, который не спал всю ночь из-за свалившихся на него проблем. Не думал, что он станет так сильно переживать. Он был бледен, как раннее утро.

– Выглядишь хреново, – бодрым голосом сказал Дион.

– Еще бы! – прошептал Гвин, как будто новость о Кельвине не передавалась по всем каналам, а была нашим личным секретом. – Он этого не делал…

– А тебе откуда знать? – спросил Дион, пожалуй, чуть агрессивнее, чем следовало.

Я предостерегающе на него посмотрел, но он не отводил взгляда от Гвина. Хоть Дион и пытался выглядеть так, словно все это ему неинтересно, я знал его лучше, чем Гвин, и почти видел, как гудят его напряженные нервы. Его взгляд набрасывался на Гвина, как дикий зверь на добычу.

– Может, это сделал ты?

– Не будь идиотом! Он нормальный мужик. Мы все его знаем. – В голосе Гвина слышалась паника. – Папа учился с ним в школе, он сказал, что Кельвин ни за что…

– У полиции наверняка есть причины для его ареста, – заметил я.

– Какие, например?

– Откуда мне знать!

Как потом оказалось, полицейский, который оформил Кельвина в участке, не умел держать рот на замке. В тот же вечер он выпивал «У Джорджа» с отцом Эллы и после парочки пинт разболтал подробности на весь паб.

* * *

– Достаньте все из карманов.

Голос полицейского за конторкой звучал монотонно – показывать чувства на этой должности считалось непозволительным, к тому же офицер понимал, что невозмутимость напугает арестованного более всего прочего.

Кельвин уставился на него поверх столешницы. Белый, как бумага, кожа на лице напоминает страницы старой книги, на носу – тонкие прожилки вен, характерные для любителя хорошего вина.

– Ну?

Кельвин смотрел на офицера полиции так, словно тот обращался к нему на иностранном языке.

– Простите…

– Что у вас с собой? Кошелек? Ключи? Телефон?

– А-а… – Кельвин выложил на стол все, что было в карманах.

Черный, кожаный, туго набитый бумажник. Сотрудники полиции найдут в нем тридцать шесть фунтов и сорок пять центов наличными, много кредитных карточек – включая одну золотую, которая есть только у богачей, – членский билет регби-клуба, чек за покупку рубинового ожерелья в ювелирном магазине Карнарвона и фотографию маленьких Греты и Бедвира – оба широко улыбаются с вершины горы.

Дорогой перочинный нож с разными инструментами: открывалкой, штопором, парочкой острых лезвий.

Швейцарский армейский нож с тонкими обрывками шерсти, – очевидно, им пользовались на ферме. Никому не хочется угодить в полицию с такой штукой в кармане (пусть Грету и убили ударом тяжелого предмета по голове).

Телефон. Последняя модель айфона с тяжелым металлическим чехлом для защиты – не тот, который Кельвин представил полиции раньше для досмотра. В этом хранилось кое-что любопытнее переписки о ценах на овец и договоренностей насчет очередной игры в гольф. На заставке красовалась гора за Брин-Маром, но полицию больше заинтересовала история сообщений. Конечно, Кельвин ее удалил, но только непроходимые тупицы считают, что можно безвозвратно стереть что-либо из телефона.

– Я требую адвоката! – сказал Кельвин, когда офицер полиции забрал его телефон.

Разумеется, эти слова стали началом его конца. Они прозвучали как фраза человека, которому есть что скрывать. И ему действительно было что скрывать, хотя и не то, что искала полиция.

Потому что Кельвин не убивал Грету.

Просматривая удаленную переписку на его телефоне, полиция узнала, что он спал с одной из подружек Лиз, а еще – с Фионой, улыбчивой девушкой из кафе Краста, которой едва исполнилось восемнадцать. Кельвин состоял с ней в отношениях по крайней мере восемнадцать месяцев, и сообщения, которыми они обменивались, заставили покраснеть всех полицейских в комнате. Стало известно, как мерзко и оскорбительно Кельвин отзывался о жене в общении с друзьями и как они обсуждали девушек возраста Греты – по-сексистски грязно и унизительно.

Нашлись и сообщения, отправленные дочери. «Где ты?» – много раз. Потом: «Иди домой, немедленно!» В вечер смерти Греты: «Домой лучше не приходи, шлюха». Грета редко на них отвечала, но те несколько слов, которые она решалась отправить, были похожи на судорожное дыхание жертвы душителя. «Я скоро приду. Пожалуйста, не сердись». И последние слова, обращенные к отцу, прежде чем она была жестоко убита:

Пожалуйста, папа, будь добрее.

Самую некрасивую правду о человеке можно узнать из его телефона. Это самое честное зеркало на свете.

Когда я услышал подробности ареста Кельвина, то сразу подумал о Зовите Меня Карен. Что она чувствовала, когда это читала? Ужасалась, как все остальные, испорченным, запутанным отношениям отца и дочери, раскрывающим свои тайны с каждым сообщением, каждым резким словом? Или ощущала глубоко внутри возбуждение, оттого что поймала наконец своего преступника? Может быть, она радовалась тому, что Кельвин оказался плохим и ему можно предъявить обвинение?

Кельвина проводили в камеру и заперли в холодной пустой коробке. Нары, туалет, взгляд полицейского сквозь окошко в двери: не самое подходящее место для такого, как Кельвин. Ванная в его доме была больше этой камеры.

Он замер в центре и с жалким видом глазел на стену. Во внешнем мире Кельвин выглядел мужчиной крупного телосложения, а здесь казался грузным. Во внешнем мире его лицо, подобно складкам и отрогам горы, оставляло впечатление суровой привлекательности – здесь же оно было просто старым. У него забрали обувь на случай, если ему придет в голову повеситься на шнурках, поэтому Кельвин стоял в одноразовых казенных тапочках, старый и грузный, не чувствуя успокаивающей тяжести телефона и бумажника в кармане. Грязный старикашка, жуткий тип. Психопат. Извращенец.

Кельвин простоял так долгое время. Неподвижно. В молчании. Не представляя, что делать дальше.

Наверное, он думал о том, чего лишился навсегда: о жене, о сыне (Бедвир не захочет с ним общаться, после того как узнает о сообщениях). Наверное, Лиз подаст на развод, а потом избавится от фермы. Кельвин потеряет свою гору.

Однако он не допускал и мысли, что его всерьез обвинят в убийстве Греты. Он этого не делал, поэтому доказательств его вины существовать не может.

Разумеется, он не знал, что я подложил в его «лендровер» сумочку и телефон Греты. Сколько времени потребуется полиции, чтобы их найти? Несколько часов? Думаю, не больше одного дня.

Пожалуйста, папа, будь добрее.

Да, я позаботился о том, чтобы Кельвина Пью обвинили в убийстве дочери. В чем он был виновен на самом деле? Точно не знаю. Но я не забыл слез Греты. Не забыл, как мне приходилось скрывать нашу дружбу, чтобы Кельвин не пришел в ярость. И не забыл, как он относился к моей маме, пытаясь ею помыкать, касаясь ее ногой под столом.

Я ни о чем не жалел тогда и не жалею теперь. Кельвин Пью не убивал свою дочь, но он был виновен во многом другом.

Глава 19

Никто никого не знает на самом деле.

Никто. Шейн, с которым знакома моя мама, отличается от Шейна – друга Диона и Гвина. А с Гретой я был кем-то третьим. Таковы люди. Мы меняемся, чтобы приспособиться к тем, кто нас окружает. Это нормально, хотя не вполне честно.

– Почему ты не хочешь никому говорить про нашу дружбу? – спросил я Грету за несколько месяцев до ее смерти.

Мы сидели наверху карьера на большом плоском осколке сланца, все еще теплом после солнечного дня. Этим сланец отличается от других камней: он впитывает и долго хранит тепло.

– Дело не в этом, – ответила Грета.

Она лежала на спине, ее светлые волосы почти доставали до земли. Темные очки отражали солнце. Она была прекрасна.

– А в чем?

Грета приподнялась, опираясь на локти.

– В моем отце.

– Хорошо, ну а Кира, Дион и остальные?

– Папа узнает. Уверена. И будет очень злиться. Извини.

– Не понимаю.

– Это сложно.

– Скорее, странно.

– Если бы только странно…

Грета вздохнула и снова откинулась на спину.

Тогда я не понял значения ее слов.

Я мало что понимал.

Вам стоит это уяснить.

Да, это я убил Грету.

Наверное, вы и сами догадались. Нет, не из ревности к ее бойфренду – мы с ней не были парой. Я был не прочь – думаю, она дала бы мне понять, если бы этого хотела, – но такого рода отношения не казались мне важными. Найти девчонку несложно. Другое дело – встретить друга, которого ты по-настоящему знаешь и который, в свою очередь, знает все о тебе. Вот кем мы были – друзьями. Настолько близкими, что стоило хранить это в тайне.

В каком-то смысле во всем была виновата Лиз. Если бы не она, ничего бы не случилось.

Помните то родительское собрание? Лиз вела себя до омерзения дружелюбно с моей мамой, а потом прошептала на ушко своей подруге: «Бедняжка. Она моя уборщица».

Грета тогда посмотрела на мать, в ужасе от ее подлости и снобизма. А потом перевела взгляд на меня, и мы уставились друг на друга через весь школьный холл. Я – малопримечательный, незаметный переросток. Она – красивая, идеальная девушка. В тот момент мне было наплевать на то, что она лучше. Ее мамаша пожалела мою за то, что та работала у нее уборщицей. Мне не требовалось внимание Греты. Я не хотел иметь ничего общего ни с ней, ни с ее спесивой, недосягаемой семейкой.

Похоже, этим я ей и понравился – моим презрением к Лиз.

Позже, когда мама болтала со своими одноклассниками, я вышел в коридор посмотреть на старые школьные фотки. Мне было скучно. Фотографии – некоторым больше ста лет – висели на стенах. Длинные ряды детских лиц за стеклом, застывшие, отрешенные. Я пялился на них, они пялились на меня.

– Все эти школьники давно мертвы.

Она встала рядом. Грета Пью. В обычное время ее внимание отозвалось бы во мне нервозностью, но выходка Лиз до сих пор не отпускала меня, так что появление Греты вызвало во мне лишь раздражение.

– Ага, – ответил я. – Половина выглядит так, словно уже собралась на тот свет.

Грета смотрела на лица за стеклом. Мы с ней были одного роста.

– Забавно – сразу можно понять, кто был плохим. Например, вот этот, смотри.

Грета указала пальцем на круглолицего парня в середине фотографии. Она была права. Кривая улыбка каким-то образом выдавала жестокость; такая улыбка обычно превращается в смех при виде чужой боли.

– Интересно, как сложилась его жизнь.

– Мы этого никогда не узнаем. – Глаза Греты не отрывались от лица парня.

Я не выдержал и сказал:

– Возможно, он стал уборщиком.

Грета вздохнула и перевела взгляд на свои ботинки:

– Извини. Мама всегда такая.

– Не всегда. Обычно она устраивает целое шоу, демонстрируя свои добрые чувства.

– Боже, да. Как будто все, кого она встречает, ее лучшие друзья. – Грета повернулась ко мне и прислонилась к кирпичной стене. – Ты не поверишь, сколько раз я слышала, как мне повезло быть дочкой Лиз и Кельвина. «О-о-о! Твоя мама такая чудесная!»

Я удивленно воззрился на нее. Я всегда был уверен, что Грета и ее мама – одного поля ягоды и прекрасно ладят.

– Тебе и правда повезло. Ты при деньгах и живешь в чудесном доме. Мне мама сказала.

– Так и есть, – согласилась Грета. – Но, Шейн, если бы тебе предложили сделать выбор, какую жизнь ты бы предпочел? Свою или мою?

Я собирался сказал, что выбрал бы ее жизнь, но потом заметил, как блестят глаза Греты – словно она заплачет, если я отвечу неправильно. Я удивлялся все больше и больше. Грета не была плаксой. За все те годы, что мы вместе учились, я ни разу не видел ее расстроенной.

– Твою, – сказал я неуверенно.

– Значит, ты ничего не понимаешь.

– Ладно, Грета… – Я не знал, что сказать дальше. Было странно называть ее по имени. Мы молча смотрели друг на друга.

– Никому ни слова, Шейн, ладно?

Я кивнул.

– Мои родители плохие. Один лишь факт, что я их дочь, вызывает у меня желание умереть.

* * *

Она ни с кем больше о них не говорила. Только со мной. Мы подружились благодаря случайному стечению обстоятельств. Грета на секунду сняла свою маску, и я услышал ее подлинный голос. Она открылась мне, когда заметила, что я разглядел проблеск настоящей Лиз и осмелился сказать о ней что-то плохое. Так себе повод, но для Греты этого оказалось достаточно.

Когда начинаешь говорить правду, бывает трудно остановиться.

Мы встречались у реки, в парке или в карьере. Никогда не переписывались, потому что она боялась отца. В холодные или дождливые дни, когда я был уверен, что Грета останется дома, она звонила на наш городской телефон со своего и спрашивала полушепотом:

– Придешь в карьер через полчаса?

Мы устраивались под деревом или под мостом у реки. В теплую погоду гуляли, а потом садились в тени одной из каменных оград на земле ее отца.

– Он редко сюда приходит. Фермер из него никудышный.

Мы болтали или слушали музыку на телефоне. Грета много плакала. Не каждый раз, но часто.

– Тебе нужна помощь, – сказал я однажды, вдавливая жвачку в бороздку между камнями в ограде.

Грета пришла на встречу в слезах, а на все мои вопросы отвечала одно: «Мама. Гребаная мама».

– Помощь?

– Да. Антидепрессанты, например. Моя мама принимает их всю жизнь.

Грета покачала головой.

– Мне не нужны таблетки. Мне нужно сбежать.

– В смысле? Убежать из дома?

– Это мы уже проходили. Бесполезно. Они меня найдут.

Я вздохнул. Мы много месяцев тайно встречались с Гретой, часто говорили про школу, обсуждали друзей и все на свете, но я по-прежнему не понимал, почему она все время расстроена. Казалось, она вот-вот раскроет мне какую-то страшную тайну.

– Родители тебя достают, но они все такие. Так устроен мир.

Грета затравленно посмотрела на меня:

– Ты ни черта не знаешь!

– Потому что ты ничего не говоришь.

Она повернулась ко мне – ее лицо осталось в тени ограды, длинные ноги в синих джинсах по-детски скрещены, джемпер розовый, как топик маленькой девочки. Карьер мерцал на другой стороне долины, словно фиолетовый синяк.

Грета мне кое-что рассказала.

Лиз Пью, красивая, сексуальная, популярная Лиз, терзалась ревностью к собственной дочери. Она обзывала Грету глупой, уродливой и толстой. Каждый вечер новая порция вина вызывала приливы беспричинной ненависти, и тогда мать выискивала малейший повод, чтобы наорать на Грету или наказать ее. Идеальная, любящая жена, Лиз жаждала внимания мужчин. Каждые несколько лет Кельвин узнавал об очередной измене, узнавал со злостью, тоской и слезами. Затем прощал, и все повторялось. Таков был цикл их семейной жизни. На людях они для виду держались за руки, улыбались друг другу. Притворялись. Не могу себе представить, как у них получалось так убедительно имитировать счастье.

Кельвин, как мы знаем, плохо подходил на роль проповедника супружеской верности – у него самого водилось достаточно грехов. Однако его пристальная слежка за дочерью была в сто раз хуже любой измены. Он всегда должен был знать, где находится Грета, – ни одному парню не разрешалось к ней приближаться. Впрочем, иногда отец позволял ей пойти погулять с друзьями, выпить, потусить. После таких вечеров Кельвин приходил к ней в комнату, садился на кровать и мягким голосом требовал отчета: «Ты встречалась с мальчиками? Чем вы занимались?» Его лицо странно блестело, когда он задавал эти вопросы, как будто ему не терпелось узнать все подробности.

– А он пробовал… ну, ты понимаешь, – спросил я как-то у Греты.

Она передернула плечами:

– Он ни разу ко мне не прикасался. И мама ни разу меня не ударила. Они не сделали ничего, Шейн, на что я могла бы пожаловаться.

– Это неправда. Они ужасные!

– Да. – Грета наклонилась ко мне, и я приобнял ее одной рукой, почувствовав, как она дрожит. Трудно в это поверить, однако, несмотря на всю ее красоту, я не хотел Грету. По крайней мере, не в физическом смысле. Возможно, это покажется странным, но она мне слишком сильно нравилась для такого.

– А с Бедвиром они так же себя ведут? – спросил я, прижимая к себе ее худое, хрупкое тело.

– Вообще-то, нет. Мама его обожает, а отец придирается – замечает все ошибки. Говорит, якобы в шутку, что Бедвир жирный и плохо играет в регби, – и это вовсе не смешно, потому что папа и правда так считает.

В тот день мы провели вместе много времени.

После смерти Греты я долго не позволял себе об этом вспоминать. Ощущение ее тела под моей рукой (я чувствовал тонкие, хрупкие, как у птицы, косточки сквозь одежду). Ее тихие всхлипы. Я не позволял себе об этом думать, потому что иначе…

Грета была так несчастна. Я один знал о том, что ее мучило, она была моим другом, и мне было не все равно; я пытался найти выход.

– Расскажи учителю.

– Ни за что. Они ничего не сделают. Все считают маму и папу идеальными родителями. Они просто решат, что я истеричка, и станет только хуже.

– Убеги из дома.

– А дальше? Меня станут искать, я постоянно буду оглядываться через плечо. Разве это жизнь?

– Хорошо, тогда просто потерпи еще немного. Тебе осталось пару лет до универа. А там – свобода!

– От родителей нельзя освободиться.

Один раз, под мостом на берегу Огвена, мы заговорили об убийстве. Идея была моя.

– Мы можем их убить, – сказал я легкомысленным тоном, чтобы мои слова можно было истолковать как шутку.

Но Грета хорошо меня знала. Она молча смотрела мне в глаза, пока я затягивался сигаретой; вода бежала мимо нас под мостом с тихим плеском, словно делилась своими тайнами. Грета не вздрогнула, не вскрикнула, не стала ругаться.

Ее невозмутимость меня почти напугала.

Она лишь устало кивнула, спросив:

– И как мы это сделаем?

– Не знаю. Пока не думал.

– Устроим пожар? Они много раз поджигали дом по пьяни.

– Плохой вариант. Они могут выбраться, и все останется по-прежнему, только у тебя не будет дома.

– Может, отравить их? Я слышала об одном грибе, что растет в лесу…

В итоге мы решили, что это слишком сложно. Грета не была уверена в своих силах и не хотела, чтобы убийство двух людей легло грузом на мою совесть. Но она ни разу не сказала, что это неправильно, что она не хочет смерти родителей.

* * *

Грета не всегда была печальной.

Самым тяжелым воспоминаниям я перекрыл доступ. Думать о той Грете, которая пряталась за своими страданиями, было слишком больно.

Например, о том, как она выдавливала в рот сразу полпачки «тангфастикса», чтобы язык онемел от кисло-сладкого мармелада.

Или о том, как Грета критиковала романы и стихи из учебной программы, а потом смеялась над своим раздражением по таким пустякам, вскакивала на большой камень, поваленное дерево или глыбу сланца и принималась с выражением декламировать отрывки нелепых поэм, которые помнила, на ходу придумывая целые куски взамен забытых.

Помню, как мы уснули среди теплых сланцевых плит, потому что солнце палило нещадно, а потом проснулись много часов спустя, на закате, когда карьер накрыла тень, а озеро внизу налилось густыми черными чернилами.

Ее красота. Во время одной неспешной беседы под палящим солнцем я сказал, что общество придает слишком большое значение красоте, на что Грета ответила:

– Да, и ты тоже.

Я стал отрицать, но, конечно, она была права. Я часто судил о людях по их красоте, привлекательности, сексуальности. Любую девушку подсознательно оценивал по ее внешности. Рассказывая историю Греты (или свою?), я слишком много времени уделял внешности героев. И я действительно наслаждался красотой Греты. Мне нравилось на нее смотреть. Все, что ее касалось, было исполнено для меня очарования.

Запах ее волос.

Короткие тонкие пальчики.

То, как она задумчиво хмыкала, прежде чем ответить на вопрос, как любила напевать, хотя была начисто лишена музыкального слуха.

– Я слышал собак, Грета, которые пели лучше, чем ты.

– Спасибо, Шейн. Люблю тебя.

Глава 20

Почти ровно через полгода после убийства Греты Кельвину Пью были предъявлены официальные обвинения. Поводом послужили найденные в его телефоне сообщения, адресованные дочери и демонстрирующие ревнивый тиранический характер, а также сумочка и телефон убитой, обнаруженные под сиденьем «лендровера». В ходе дальнейшего расследования выяснилось, что мистер Пью был жестоким мужчиной, обожавшим мучить молодых женщин и девушек.

Три свидетельницы средних лет дали показания о том, как подсудимый систематически ставил их в унизительное положение; в дальнейшем это повторили еще двадцать девушек.

Мистер Пью божился, что не понимает, откуда в его машине взялись сумочка и телефон, и высказал предположение, что их подкинула жена, убившая Грету и задумавшая подставить супруга. Лиз была задержана и допрошена, но вскоре ее отпустили, не предъявив обвинений. Впрочем, вред был уже нанесен. На суде Лиз предстала перед всеми неуверенной в себе изменницей, на протяжении многих лет унижавшей и оскорблявшей свою дочь. Жизнь для нее никогда не будет прежней. В глазах всего города Лиз была виновна не меньше, чем ее муж.

Мистера Пью приговорили к пожизненному сроку без права на досрочное освобождение. Он продолжал настаивать на том, что не убивал свою дочь, однако его поведение и поступки, вскрывшиеся на суде, убедили всех и каждого, что он способен на убийство. Он был чудовищем. Люди хотели верить в его вину.

Брин-Мар был выставлен на продажу и куплен задешево парочкой из Южной Англии. Они поменяли ферме имя, окрестив ее Скалой, и в кои-то веки никто не стал брюзжать, возмущаясь, что дом в Уэльсе носит английское название. Брин-Мар[24] – красивое имя, но для всех в Бетесде оно теперь звучало как проклятие.

Лиз исчезла. Кто-то говорил, что она переехала в Южный Уэльс, – считай, на другую планету. И это звучало весьма правдоподобно. Другие уверяли, что Лиз поменяла имя и даже форму носа и не выходит на улицу без парика, чтобы ее никто не узнал. Не думаю, что это правда. В любом случае это не имело значения. Она уехала. Бедвир тоже покинул Бетесду навсегда, и я надеялся, что он больше не видится с матерью.

Гвин и Элла по-прежнему встречались. Выпив лишнего, Гвин иногда вспоминал, до чего мила была Грета, и прикидывал, как развивались бы их отношения, останься она в живых. В конце концов, Гвин был последним, кого она поцеловала. Разумеется, рядом с Эллой ни о чем таком он не заговаривал, и никто из нас так и не открыл ему правды: что бы ни случилось, у Гвина и Греты не могло быть общего будущего.

Мэри уехала из города сразу по окончании учебного года. Кажется, в тот же день. Она бежала от своего прошлого, и ее трудно за это винить: Том все еще вел свои классы, очаровывая учеников, прежде чем их мучить. В последний школьный день, когда учителя спрашивали нас о будущем, Мэри ответила с несвойственной ей многословностью:

– Я поеду в Камден-Таун торговать одеждой…

Никто, кроме меня, не мог знать о планах Греты насчет Лондона, но Мэри явно была в курсе. Интересно, сколько секретных друзей имелось у Греты, сколькие втайне любили ее и втайне по ней горевали?

Кира во время процесса над Кельвином замкнулась в себе. Она чувствовала вину за весь этот шум. Но как только присяжные огласили вердикт, Кира расслабилась, вернулась к нам и стала прежней.

– Ты помогла упрятать преступника за решетку, – сказала Элла, которая всерьез задумывалась о карьере адвоката. – Грета тобой бы гордилась.

Дион тоже гордился, хотя и держал свои чувства при себе. Он не знал всей правды, потому что не имел к ней отношения, однако версия, в которую он верил, была лучше истины, поэтому я не стал ему ничего говорить.

Дело в том, что Дион считал, будто знает все. Ему казалось, что мы с ним храним большую, страшную тайну.

Вы должны понять, что я не убийца. Я лишил человека жизни. Но это не одно и то же.

* * *

Спотыкаясь и падая, я шел от карьера сквозь плотную ночную тьму, не в силах унять дрожь. Зазвонил телефон, завибрировал как безумный в нагрудном кармане. Дион. Не знаю почему, но я взял трубку.

– Ты где? – спросил он.

Я попытался ответить, но язык отказывался мне повиноваться, словно я рисковал задохнуться, если произнесу хоть слово.

– Шейн? Ты домой ушел? В парке никого нет.

– Блядь…

Я смог выговорить лишь это, но Дион хорошо меня понял. Случилось что-то очень плохое.

– Что произошло? Ты где?

– Черт…

Луна освещала тропу среди деревьев. Казалось, она смотрит на меня, осуждающе раскрыв рот. Луна видела все.

– Скажи мне, Шейн, где ты.

– Парк. – Мои зубы стучали. – По дороге к карьеру.

– Я иду.

Интересно, что подумал Дион, когда я появился перед ним, весь в крови, спотыкаясь о корни деревьев? Он многое повидал в жизни, мало что могло его удивить, но при виде меня он застыл с широко раскрытыми глазами. Его лицо было одного цвета с луной.

– Черт. Чертчертчерт.

Он бросился ко мне.

Он бросился ко мне. Любой другой убежал бы прочь.

– Ты ранен?

Я помотал головой.

– Ты весь дрожишь. Сядь!

Я повалился на мох у края тропы. Дион стоял надо мной, изумленно меня разглядывая. Было холодно, из его рта шел пар, словно он курил.

– Кто? – спросил он.

– Грета, – ответил я слабым голосом. Его глаза стали еще больше.

– Она?..

Я кивнул.

– Ччччерт.

Я вымок от пота, хотя мне тоже было холодно. Я это сделал. Только что.

– Что случилось?

Я сказал ему то, что велела Грета:

– Ее отец.

– Что?

– Мы были в карьере. Грета и я.

– Ты с ней встречался?

– Да. Гвин ее достал.

– И?..

– Появился отец. Я спрятался, он меня не заметил. Стал кричать на Грету. Блядь, меня сейчас стошнит.

– Все в порядке, успокойся. Все хорошо.

– Обзывал ее шлюхой, орал, что она спит со всеми подряд. Полный псих, Дион. Никогда такого не видел.

– Он убил ее?

– Куском сланца. Черт, Дион, она упала как подкошенная. А он оставил ее там валяться, просто сел в машину и уехал. Даже не заплакал.

Дион стал ходить туда-сюда, как затравленное животное.

– Я подошел к ней. Не знал, жива она или нет. У нее было разбито лицо. – Я поднял руку и показал Диону сумочку. – Я взял это.

– Блядь! Так, ладно, хорошо. – Дион заходил еще быстрее, вперед-назад, вперед-назад. – От этого надо избавиться.

– В смысле? Зачем?

– Потому что все подумают на тебя. Решат, это ты убил ее, Шейн! Сечешь?

– Я пойду в полицию! Расскажу все, что видел!

– Ага, конечно. Кому, думаешь, они поверят: парню, который живет в съемном жилье, или хозяину крутой фермы?

– И что мне делать? – В моем голосе звучала паника, хотя в голове уже вырисовывался смутный план.

– Выбросить сумочку в реку.

– Думаешь?

– Да!

– Но… Не лучше ли будет ее спрятать?

– Нет, блядь, не лучше! Ты с ума сошел.

Дион бросился ко мне, но я прижал сумку к животу.

– Давай оставим ее на случай, если никто не поверит в то, что Грету убил отец. На самый крайний случай.

Дион застыл, раздумывая над моими словами. Вряд ли он был способен хорошо соображать в тот момент. Я втянул его во все это, даже не подумав.

– Мы должны избавиться от сумки. Тебе нельзя держать ее дома.

– Где-нибудь спрячу.

– Хорошо. Теперь нужно валить по домам, пока никто не нашел тело. Чувак, ты весь в крови.

– Разве?

Я посмотрел вниз и увидел пятна на белой толстовке. На кровь не похоже. Слишком черные.

Пахли они, как мясо.

– На лице тоже.

В этот момент я понял, что ощущаю вкус крови во рту. Кровь засохла толстым слоем на моем лице и на губах.

Я отвернулся, и меня вырвало на мох.

Никогда у меня не будет такого друга, как Дион. Он накинул капюшон мне на голову, когда я дрожал и был ни на что не способен, оттер рукавом кровь с моего лица и волос, смочив его в водах Огвена.

Мы стояли у реки, и Дион омывал мне лицо, будто посвящая в какую-то странную религию. Слезы бежали из наших глаз. У него – из-за смерти Греты, у меня – из-за его необъяснимой любви ко мне.

Он надел мою измазанную кровью толстовку под свою, чтобы никто ничего не заметил. Отправив меня домой, пошел к себе, снял ее – единственную улику против меня – и лишь через несколько дней выкинул в соседский мусорный бак, незадолго до приезда мусоровоза. Если бы кто-то поймал Диона с толстовкой, если бы кто-то увидел нас вместе… И все же он кинулся мне помогать, не медля ни секунды.

Поскольку мама убирала в Брин-Маре, полиция должна была прийти к нам домой. Держать у себя сумочку и телефон я не мог, но понимал, что они мне еще пригодятся. Поэтому спрятал их в кладовке при классе в валлийском крыле, полагая, что это последнее место на свете, где будут что-то искать. За ветхими книгами, которых никто не читал много десятков лет. Сумочка и телефон могли лежать там годами.

Да, Дион знал, что я подбросил улики в «лендровер» Кельвина. Но он ни разу не спросил меня, убил ли я Грету. Либо даже мысли не допускал, либо простил заранее – и за убийство, и за вранье. Так поступают настоящие друзья. Они думают о тебе только самое лучшее.

* * *

После того как Кельвина Пью отправили в тюрьму, Дион выглядел очень довольным.

– Мы солгали, зато виновный наказан. Это главное.

Я был с ним согласен. Думаю, первый раз в жизни Дион чувствовал, что сделал что-то важное. Его поступки на что-то повлияли. Он взялся за ум и после выпускного поступил в колледж на механика. Он был хорошим парнем. Часто приезжал в город по выходным, и мы по-прежнему тусили в парке, а когда стали достаточно взрослыми, переключились на паб. В некотором смысле мы навсегда остались теми двумя пацанами на речном берегу, смывающими кровь под ошеломленным взглядом луны, дающими клятву хранить нашу тайну до конца жизни.

Однажды, спустя много лет, мы сидели в бангорском парке, потягивая парочку пинт, когда увидели мистера Ллойда с женой и подошли поздороваться. Бывший директор сильно сдал, но его улыбка осталась такой же искренней.

– Вы были добры ко мне, – сказал Дион. – Я многому у вас научился, несмотря на низкие оценки.

– Оценки тут ни при чем, – ответил мистер Ллойд.

Я подумал, что он прав, и порадовался, что он по-прежнему тот человек, на которого я хотел быть похожим.

У нас с мамой все шло своим чередом. Безнаказанное убийство не так уж сильно меняет жизнь. Пока проходило судебное разбирательство и всплывали разные подробности, мне было непросто. То, что я сделал, возвращалось ко мне снова и снова. По ночам снились кошмары, и я провалил пару экзаменов. Но ни разу ни о чем не пожалел, ни разу. Лиз и Кельвин Пью были плохими. Я был рад, что жизнь отомстила им за их обращение с Гретой.

Но боже, как я по ней скучал…

Не по девочке из новостей. Не по прекрасному ангелу, за которого все молились на школьных собраниях, в память о котором на газоне перед школой установили мемориальную скамью.

Нет.

Я скучал по девушке, которая уснула на сланцевой плите, среди фиолетовой пульсации карьера. По девушке, которая курила со мной под мостами и слушала нелепую попсу восьмидесятых на телефоне.

Вы хотите знать, как это произошло? Умираете от любопытства. Этого момента вы ждали и ради него продолжаете читать. Что несколько странно, вам не кажется? По-моему, навязчивый интерес к смерти граничит с извращением, особенно когда речь идет об убийстве, особенно когда жертва – юная, симпатичная блондинка.

Вы станете меня судить. Но знайте, что и я вас тоже сужу. Потому что вы всё еще читаете.

Глава 21

– Иди за мной, ладно? По дороге к карьеру.

Тем вечером в парке Грета произнесла эти слова еле слышно. Я пребывал в дурном настроении. Мне надоело скрывать нашу дружбу. Надоело бояться ее отца. Я хотел, чтобы друзья узнали про нас.

Мне претила собственная покорность. Однако я не сомневался, что, несмотря на раздражение, послушно пойду за Гретой.

Она двинулась во тьму пьяной, нетвердой походкой и канула во мраке. Я раздумывал, стоит ли идти за ней, когда из-за деревьев показался Гвин и глянул в сторону удалявшейся фигуры.

– Это Грета?

– Кажется, она пошла на свидание.

Гвин кивнул, слишком пьяный, чтобы скрывать свое раздражение.

Конечно, я последовал за ней. Она была моим другом. Я догнал ее возле вересковой пустоши.

– Гвин тебя искал.

Она посмотрела на меня. Черные глаза, бледная, полупрозрачная кожа.

– Мы с ним трахнулись. Папа сойдет с ума, если узнает.

– С Гвином?!

Она мотнула головой. Она была пьяна.

– Не думал, что он в твоем вкусе.

Ее слова причинили мне боль. Не то чтобы я на что-то надеялся, но такого не предполагал никак.

Лучше бы она сделала это со мной.

– Он такой простодушный, Шейн. Совсем ребенок. Моложе своих лет, понимаешь? Мне хотелось узнать, каково это.

Мы немного помолчали. Она заплакала, хлюпая носом, но я не придал ее слезам особого значения: мы были пьяны, а Грета часто ревела.

– Сердишься? – наконец спросила она.

– Из-за Гвина? Нет. – Это была правда. Возможно, раньше я бы и стал ревновать, но не теперь. – Ты как, о’кей?

– А ты гей? – Из-за алкоголя язык у нее чуть заплетался.

– Почему ты плачешь? Куда мы идем?

– В карьер.

– Уже поздно, Грета.

– Это не важно.

И мы пошли дальше под пристальным взглядом луны. Сначала по парку, затем по продуваемой ветрами тропе наверх, мимо канатной дороги, хрустя осколками сланца под ногами. Наконец она замерла и уставилась на озеро – смолисто-черный сгусток пустоты далеко внизу. Лунный свет туда не добирался.

– Осторожно! – предупредил я. – Не поскользнись.

Грета повернулась ко мне. Ее глаза блестели.

– Извини, Шейн.

Перед самыми ужасными событиями мир вокруг нас будто искривляется и неуловимо меняет очертания. Восприятие обретает особенную резкость, отдельные фрагменты – четкость и застылость. В одну секунду я протрезвел.

– Ты о чем?

– Я больше не могу.

– Не можешь что?

– Жить. Папа ведет себя все хуже. Он и к Кире приставал… Не знаю точно, что он сделал, но могу себе представить.

– Ужасный тип. Надо кому-то сказать!

– Не могу, Шейни. У меня не осталось сил.

Она была пьяна, стояла глубокая ночь, и я чувствовал, что нахожусь на пределе; и все же я понимал, что Грета говорит от самого сердца. Я слышал твердость в ее голосе и не находил слов, чтобы ее переубедить.

Она приняла решение умереть.

– Ты собираешься прыгнуть?

– Если ты мне не поможешь.

Я изумленно смотрел на нее. Внутри Греты была тьма, плотная и непробиваемая.

– Как я могу помочь?

– Сегодня ночью, Шейн, я собираюсь умереть. Либо прыгну в озеро, либо ты меня убьешь.

– Убить тебя? Не будь дурой.

– Если я прыгну, никто ничего и не узнает. О том, как папа мучил меня, Киру, и даже маму, и многих других, кем бы они ни были. Никто не узнает, какая на самом деле моя мать. Все просто решат, что у меня была хандра – ах как печально! – а потом спишут все на подростковую депрессию. Моя история станет банальной драмой.

– Но ведь так оно и есть!

– Если ты это сделаешь… Если сможешь… Во всем обвинят папу.

– Чего?! – воскликнул я.

Грета сошла с ума. Однако ее голос звучал так разумно, что в моей голове мелькнуло: а может быть, это я слетел с катушек?

– Слушай, давай все обсудим? Составим план. И если ты по-прежнему этого захочешь…

– Нет! Здесь. Сейчас. Либо поможешь мне, либо нет. Решать тебе. Я пойму, если откажешься.

– Грета!

– Все улики укажут на папу, Шейн. Его посадят. Я не хочу, чтобы ему все сошло с рук. Хочу, чтобы он страдал. А если он будет страдать, то и мама тоже.

– Что у вас случилось? – спросил я запинающимся от страха голосом. Я тоже плакал. – Что он тебе сделал?

– Не спрашивай. – Она испустила короткий, судорожный вздох, но сразу же взяла себя в руки. – Просто помоги мне. Пожалуйста.

Она сама выбрала камень. Крупный прямоугольный кусок сланца. Я стоял, не в силах пошевельнуться от сознания того, что должно было произойти. Все казалось неизбежным, как будто я не мог отказаться. Все наши встречи, все эти сласти, сигареты, слезы вели нас к этому моменту. Задумала ли она это заранее? Не потому ли со мной подружилась? Решила, что меня легко будет уговорить сделать то, что она хочет?

Грета принесла камень и положила у моих ног, аккуратно, словно новорожденного ребенка.

– Извини, Шейн.

Она раскрыла мне объятия, утешая меня перед тем, что я должен был совершить.

Мы обнимались, и я знал, что, даже если проживу до старости и мне доведется любить многих, никто не станет для меня ближе ее.

– Теперь сделай это!

Я взял камень. Он все еще хранил тепло прошедшего жаркого дня, словно был живым существом.

– Спасибо, Шейни.

Я подумал о Кельвине, о том, как он относился к Грете, представил себе все, что он мог с ней сотворить и в чем она не в силах мне признаться.

Подумал о том, как он приставал к милой, доброй Кире… и бог знает что еще с ней сделал.

Он будет страдать.

Я поднял камень над головой и резко опустил его вниз. В последний момент Грета вскинула руки. Не могла сдержаться. То был инстинктивный жест самозащиты.

* * *

Иногда я просыпаюсь в тишине ночных часов, мокрый от пота.

Днем все кажется проще. Я могу сказать себе, что поступил правильно: убедив меня, Грета нашла способ добиться справедливости. По-другому было нельзя.

Но, как и вы, я прекрасно понимаю, что обманываю себя. Это была ошибка.

Ночью мой разум слишком устает, чтобы сражаться с правдой. Я быстро засыпаю, однако через несколько часов пробуждаюсь в мокрой от пота постели, в комнате, тишину которой нарушает лишь биение моего сердца. Тогда у меня не остается сомнений, что я поступил неправильно, совершил плохой поступок. За который никогда не смогу себя простить.

Дело не в том, что я ее убил. Не сомневаюсь – она бы прыгнула сама… Но я мог спасти ее раньше. У меня была возможность, но я ею не воспользовался. Тогда я не понимал, а сейчас, черт возьми, сейчас я вижу, что́ мы могли бы сделать вместе, Грета и я, чтобы вытащить ее из этой трясины.

Если бы она сказала учителю…

Если бы она просто перестала притворяться, что все хорошо. Если бы плакала в школе, как плакала наедине со мной. Если бы позволила себе выглядеть так же кошмарно, как себя чувствовала. Осталась бы в классе после валлийского и тихо спросила: «Мисс, можно с вами поговорить?..»

Иногда мне кажется, что это должен был сделать я, взять на себя ответственность за Грету. Но увы, один человек не может спасти другого. В нашей реальности так не бывает, хотя фильмы, книги и песни твердят об обратном.

Самое важное слово в нашем мире не «любовь», не «счастье», не «удовольствие», не одно из тех пустых, бессмысленных слов, которые пишут на сердечках, сделанных из дерева или сланца. Это не то слово, которое можно прочитать на футболках или чашках.

Самое важное слово на свете – это «помогите».

* * *

Мы все по ней скучаем. Некоторые молча, в глубине души, другие – вслух, постоянно о ней заговаривая, как будто стараясь всем доказать, что ее не забыли. Элла выкладывает фотографии Греты с эмодзи-сердечками и эмодзи-слезами. Мы по-прежнему видимся, хотя компания и распалась. Нам все время кажется, что кого-то не хватает, мы как будто находимся в постоянном ожидании. Всегда садимся лицом к дверям, чтобы видеть улицу. Иначе не можем.

* * *

Луна, открыв рот, наблюдала, как я ударил мою дорогую, любимую, сложную, надломленную подругу, а потом разглядывала ее разбитое, чужое лицо. Я замер на месте. Эхо карьера вернуло мой крик, выпотрошенная гора оставалась разломанной и разбитой. Камень в моих руках – гладким и теплым, как живая плоть.

Благодарности

Я хочу поблагодарить сотрудников издательств «Y Lolfa» и «Amazon Crossing», в особенности Мейнир Вин Эдвардс, Александру Торреальба, Лорен Грэндж, Фейт Блек Росс, Херриет (Хетти) Хаммерсмит, Алисию Ли и Эрин Фитцсиммонс.

Спасибо Кристоферу Комбемейлу из «Ster-ling Lord Literistic» за поддержку, упорный труд и вдохновение.

Спасибо «The Welsh Books Council» и «Wales Literature Exchange» за их неустанную работу по продвижению валлийских писателей. Я безмерно им благодарна.

I Efan, Ger, a Morfudd am fod mor amyneddgar, annwyl, a hwyliog. TTF am byth[25]. ♥

I Robin. Diolch[26]. ♥

Сноски

1

Тазер – электрошоковый пистолет. С 2007 года полицейским Англии и Уэльса официально разрешили пользоваться тазерами при задержании несовершеннолетних. – Здесь и далее примеч. перев.

2

«Теско» – крупная британская сеть супермаркетов.

3

«Место преступления» («CSI: Crime Scene Investigation») – популярный американский детективный сериал (2000–2015).

4

«Настоящие домохозяйки» («The Real Housewives») – американское реалити-шоу про жизнь богатых неработающих женщин (2006–2015).

5

В оригинальной фразе «A house on fire» (идиоме, означающей «быстро завязать дружбу») содержится намек на то, что мама Шейна занимается уборкой в доме у Лиз.

6

Дословно «Зов долга» (англ.) – популярная компьютерная игра в жанре шутера.

7

Шейн Уильямс (р. 1977) – игрок сборной Уэльса по регби.

8

Так слово «Уэльс» пишется на валлийском языке.

9

«Ухожу под землю» («Going Underground») – песня британской рок-группы «The Jam».

10

Ска – музыкальный стиль, появившийся на Ямайке в середине ХХ века.

11

Нетбол – разновидность баскетбола, традиционно женский вид спорта.

12

Речь идет о сингле «Linger» (1993) группы «The Cran-berries».

13

«Криминальный дозор» («Crimewatch») – британский детективный сериал (1986–2016).

14

«Травелодж» – международная сеть дешевых отелей.

15

В этом романе уэльского поэта и писателя Карадога Причарда (1904–1980), действие которого также происходит в Бетесде, идет речь о непростых отношениях между сыном и матерью.

16

Камден-Таун – район на северо-западе Лондона, в прошлом индустриальный, а ныне известный своими уличными рынками и музыкальными площадками.

17

«Мармайт» – бутербродная паста британской компании «Юнилевер», изготавливаемая на основе переработанных дрожжей, очень соленая, пахучая и острая.

18

«Поп-тартс» – популярное печенье компании «Келлогс» с разнообразными сладкими начинками, которое обычно разогревают перед употреблением.

19

«Банк продовольствия» (англ. food bank) – благотворительная организация, которая занимается сбором продуктов для нуждающихся.

20

Британские комедийные сериалы.

21

Тикка – индийское острое блюдо, чаще всего из курицы или баранины.

22

Гандикап – в гольфе: показатель мастерства игрока.

23

Туту – пышная фатиновая юбочка.

24

Название Bryn Mawr переводится с валлийского как Большой Холм.

25

Эфану, Геру и Морфудду за то, что они такие терпеливые, милые и веселые. От всего сердца и навсегда (валл.).

26

Спасибо, Робин (валл.).

Content

Манон Стефан Рос
Грета

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Благодарности

Сноски