Медвежий Хребет

МАРФА ИГНАТЬЕВНА

Письмо заканчивалось так:

«Приезжайте к нам на заставу. Пограничники очень хотят увидеть мать Анатолия Маслова, а больше всех этого хочу я, который был другом и сослуживцем Вашего сына. Приезжайте, побудьте на Толиной могиле — и, может, Вам станет легче. Если решите, дайте мне знать — я похлопочу в округе об оформлении необходимых документов. Не сердитесь на меня за назойливость. К о н с т а н т и н».

Марфа Игнатьевна сидела на сундуке у окна и, по-старчески дальнозоркая, далеко отставив от лица серый в клетку листок, всматривалась в крупные, с нажимом, но без малейшего наклона буквы. Была она невысокая, полная той нездоровой полнотой, которая свойственна сердечнобольным. Голова седая, под глазами отечные, в синих прожилках мешки. А глаза беспокойные, горящие сухим огнем.

Приезжайте на заставу… Об этом Константин писал еще тогда, когда был сержантом, вскоре после гибели Толи в сорок пятом году. Потом он долго не давал о себе знать: уезжал на учебу в офицерское училище. И вот теперь письма от него опять идут с той самой заставы, где он служил с Анатолием и куда вернулся начальником.

Марфа Игнатьевна и раньше подумывала о поездке на заставу, на могилу сына. Но останавливали болезни, которые во множестве вдруг обнаружились после смерти Толи. И самое страшное — сердце, припадки… Поедешь на заставу, увидишь родную могилу — и не выдержишь. И тем не менее именно болезни натолкнули сегодня Марфу Игнатьевну на решение ехать.

Читая письмо, она почувствовала себя дурно. В темени заломило, подступила тошнота, сердце останавливалось. Она навалилась грудью на край стола, положила голову на руки. В себя она пришла довольно быстро и тут впервые со всей ясностью поняла, что больна серьезно, опасно, что смерть, может, на пороге. И тогда она испугалась, что умрет, не повидав могилы сына. А испугавшись, решила немедленно ехать.

Выпив ковш воды, Марфа Игнатьевна пересела к столу и на оберточной бумаге — другой в доме не было — расплывающимися бледными чернилами написала Косте, что она просит помочь ей приехать на заставу как можно скорее. Запечатав письмо, принялась ходить по комнате, тяжко ступая по скрипучим половицам.

Вот так она когда-то всю ночь проходила по дому, получив похоронную на Анатолия. Давно это было, а кажется, будто вчера… Она ходила в ту ночь, натыкаясь на стол и табуретки, глядя перед собой остановившимися глазами, и не могла заплакать. Только на третьи сутки появились слезы. Плакала Марфа Игнатьевна по ночам, днем глаза были сухи и словно горели неутолимым огнем. Соседки пробовали утешать ее, помогать ей по хозяйству, но она сказала им, что должна побыть одна. Соседки не обиделись, они посудачили, по-своему жалея Марфу Игнатьевну, однако больше к ней не заходили. Первое время она продолжала работать портнихой в швейной артели, но здоровье будто выпивалось горем: быстро старела, слабела. Тогда она уволилась и перешла на пенсию. На улице Марфу Игнатьевну встречали редко, дома она чаще всего сидела на сундуке у окна и думала о сыне.

Рождение Анатолия спасло Марфу Игнатьевну от тяжелого, безвыходного отчаяния, охватившего ее вскоре после замужества. Замуж она вышла по любви. Да и как было не влюбиться в лихого красавца Степана Маслова! В городок он приехал из самой Москвы и ходил, забивая местных щеголей, в модной шерстяной паре, в лакированных полуботинках, при галстуке. Худощавый, с тонкими, но необычайно сильными руками, он держал себя смело, напористо. Кое-кто из парней, ревнуя Степана к его успеху у девушек, вздумал проучить его, однако, отведав раз-другой железных кулаков, бросил эту мысль. С девушками Степан обходился весьма свободно, сдабривая свои вольности шутками и ласковыми словами. Поговаривали, будто он пьет, но Марфа пьяным его не встречала.

Неизвестно, чем она привлекла этого первого танцора и кавалера. Но однажды в сумерках, после танцев, он повел ее под руку по пыльной аллее чахлого городского сада, где на скамейках сидели разряженные нэпманы, и, не замедляя шага, сказал:

— Я решил на тебе жениться…

Маленькая, со школьными косичками, в ситцевом платье, она с испугом и радостью взглянула на него снизу вверх. Тряхнув кудрявой головой, он улыбнулся и властно привлек ее к себе: он не сомневался, что ответ будет таким, какой ему нужен. И она прошептала торопливое: «Да, да…» В двадцать лет хорошо ли разбираешься в людях?..

Через неделю после свадьбы Степан вернулся с работы — он работал счетоводом в конторе — совершенно пьяным. Едва держась на ногах, икая, он прошел в комнату. Марфа только и успела горестно воскликнуть:

— Степушка, что же это ты!

Он ударил ее в лицо, сшиб на пол, принялся топтать ногами, пьяно рыча:

— Ты кого… учишь, кого… учишь?

Избив ее, он ушел из дому до утра.

И пошло, пошло. Степан пил чуть ли не каждый день. Напившись, он избивал ее и уходил к знакомым женщинам. Марфа была потрясена тем, что открылось в натуре Степана. Что делать, что делать? И некому было дать добрый совет: родители у Марфы умерли во время голода в двадцатом году, единственная из родни — тетка, жившая в этом же городке, не захотела ее слушать, выпроводила: «Ступай с богом. Сама выскочила замуж, сама и разбирайся…»

С рождением Анатолия в поведении мужа мало что изменилось. Разве только бить ее он стал не в лицо, а по голове или в грудь — чтоб не было явных следов. Но Марфа держала в руках беспомощное, смешное и крикливое существо, и жить было радостно, несмотря ни на что.

С годами Степан бросил ходить к женщинам, реже бил жену — когда Анатолия дома не было, — но напивался по-прежнему. Покачиваясь, он входил в квартиру, исподлобья бросал взгляд на сына и, не раздетый, в грязных сапогах, плюхался на кровать. Пробормотав вперемежку с ругательствами несколько слов о том, что в этой вятской дыре загублена его молодость, он засыпал.

Так и жила Марфа Игнатьевна — в горьких думах о муже, в заботах о сыне. А где-то, касаясь ее лишь краем, шла иная жизнь: люди строили города в тайге, выращивали хлеб, летали на Северный полюс, изобретали машины, рыли каналы в пустынях, сочиняли стихи…

Началась Отечественная война, и на другой день Степан Маслов получил повестку о мобилизации. Провожали его жарким и пыльным июньским днем. На вокзале была неразбериха, суета. Мобилизованные и провожающие в тесноте, в толкучке искали нужные теплушки; кто шутил, кто плакал. Чей-то тенорок затянул песню, но сразу же оборвал ее.

Марфа Игнатьевна, муж и сын стояли у вагона и молчали. По радио объявили, что эшелон отправляется через десять минут. Степан, строгий, трезвый, вздохнул и наклонился к жене:

— Ну, Марфа, прощай… Не поминай лихом за то, что перековеркал тебе жизнь. Так получилось… А сына береги…

Марфа Игнатьевна лишь нагнула голову и украдкой взглянула на Анатолия. Тот одной рукой держал отцовский дорожный мешок, а другой трогал отца за локоть. Сухощавый, тонкий в кости, но сильный, мускулистый, с яркими полными губами, с вьющимися волосами — как он был похож на отца в юности! Но характером он в нее, Марфу Игнатьевну: добрый, чуткий, привязчивый.

Степан Маслов обнялся с сыном, призадумался. И вдруг оживился, будто вспомнил что-то хорошее.

— Подождите здесь, — сказал он жене и сыну. — Я сбегаю на минутку в одно место…

Он побежал в буфет, выпил прямо из горлышка пол-литра московской: не выдержал-таки. В поезд он садился уже на ходу, красный, возбужденный. Из раскрытых дверей вагона успел крикнуть жене и сыну:

— Расколошматим немцев — ждите с победой!.. Приеду гулять на свадьбе Тольки!..

Через полгода пришло извещение, что боец С. П. Маслов пал смертью храбрых в боях за Советскую Родину на дальних подступах к Москве.

Анатолий, узнав о смерти отца, заплакал. Утешая его, Марфа Игнатьевна тоже прослезилась. От мужа она всю жизнь ничего не видела, кроме побоев и издевательств, и все-таки было жаль его, мертвого. Гладя сына по вздрагивающей голове, Марфа Игнатьевна думала о том, что Анатолию скоро исполнится восемнадцать, скоро и ему пришлют повестку. И сердце ее тревожно сжималось.

Анатолия она провожала с того же узкого, тесного перрона. Но толкучки и суеты теперь не было, вокзал был почти безлюден. По асфальту курилась поземка. Анатолий, довольный, радостный — наконец-то и он в армии! — поцеловал ее в лоб, а у нее помертвело лицо.

Давно уже скрылся в сумерках поезд, а она все стояла одна на платформе и смотрела ему вслед.

Работала Марфа Игнатьевна в артели, изготовлявшей для фронта стеганые куртки, брюки, варежки. Склонившись к стрекотавшей швейной машине, она гадала, на какой участок фронта попадет Толя. Но письмо от него пришло совсем из другого конца — с Дальнего Востока. Выяснилось, что Анатолий при формировании частей был направлен в пограничные войска и служит ныне на одной из застав на Амуре.

Марфа Игнатьевна понимала, что жизнь на дальневосточной заставе не так опасна, как на фронте. Но знала она из писем сына и то, что там, на дальневосточной границе, стоят японцы, враги, которые хотят нанести нам удар в спину и с которыми рано или поздно придется разделываться.

Анатолий писал ей аккуратно два раза в месяц. И вдруг с августа сорок пятого года письма прекратились…

Константин долго не отвечал Марфе Игнатьевне. Она уж стала беспокоиться, удастся ли ему устроить ее поездку на заставу? Как посмотрит на такую поездку окружное начальство? Наконец, когда Марфа Игнатьевна потеряла всякую надежду, ее вызвали в райвоенкомат и вручили командировочное удостоверение, пропуск в пограничную полосу, требование на проезд, деньги. Следом пришла и весточка от Кости.

Собралась Марфа Игнатьевна быстро: сунула в саквояж буханку хлеба, круг колбасы, десяток вкрутую сваренных яиц, закрыла ставни, повесила на дверях замок, хоть было лето — накинула на плечи черную шаль и пошла на станцию.

Военный комендант станции обычно любил показать свою власть: там, где дело можно было сделать за две-три минуты, растягивал его на час, два, а то и на полдня. Но Марфе Игнатьевне он оформил билет без промедления; удивляя своих подчиненных, проводил ее к поезду, устроил в вагоне.

В купе, кроме Марфы Игнатьевны, ехали молодожены — оба агрономы, оба юные, оба белобрысые — и средних лет, страшно костлявый, железнодорожник. Молодожены все время не расставались друг с другом: они вместе гуляли по коридору, вместе бегали на остановках за покупками, вместе ходили умываться. Занятые друг другом, окружающих они не замечали. Железнодорожник тоже не обращал внимания на Марфу Игнатьевну. Он лежал, прикрывшись кителем, на верхней полке — нижнюю, что поделаешь, пришлось уступить этой суровой, молчаливой старухе — и читал какие-то технические книги. Временами он взглядывал в окно и басом, спугивая молодоженов, оповещал, что сейчас будет такая-то станция. Железнодорожник ни разу не ошибся, и Марфа Игнатьевна подумала: «Вот и ладно, с ним не проеду свою остановку».

Она целыми часами сидела у окна, как у себя дома на сундуке. Мелькали рощи, поляны, речки, мосты, деревни; по дорогам пылили грузовики. В вагоне было жарко, душно, сердце начинало давать перебои — тогда Марфа Игнатьевна выходила в тамбур, на сквозняк. Прислонившись к толстому, плохо промытому стеклу, она думала о том, что когда-то по этой же дороге проехал на Восток ее сын…

Питалась Марфа Игнатьевна по-дорожному, утром и вечером, когда проводники разносили чай. Она резала окаменевшую колбасу, размачивала в чае засохший хлеб. Железнодорожник, ходивший есть в вагон-ресторан, не догадывался проводить ее туда, чтоб она хоть раз попробовала горячего. Молодожены, выскакивавшие на каждой остановке за вареной картошкой, свежими огурцами или молоком, не догадывались купить и ей того же.

На пятые сутки миновали Иркутск. В купе вошел сержант железнодорожной милиции и козырнул заученным жестом:

— Попрошу предъявить документы…

Он вернул документы агрономической чете и железнодорожнику, а паспорт, пропуск и командировочное удостоверение Марфы Игнатьевны вертел, поглядывая на женщину. Молодожены этого не заметили, а железнодорожник приподнялся на локте, насторожился: что-нибудь неладное?

Вздохнув, сержант спросил:

— Стало быть, вы мамаша Анатолия Маслова?

— Да, — ответила Марфа Игнатьевна.

— Возьмите, — протянул сержант документы. — А ведь я знал Анатолия Маслова… Правда, в лицо не видал, но служили в одном отряде, слыхал про него… Я ведь бывший пограничник. Отслужил на границе — пошел в милицию. Вроде боевые традиции продолжаю.

Уже от дверей сержант сказал:

— Товарищ Маслова, я вот пройду состав, проверю документы, а потом зайду к вам. Потолковать хочу немножко… Можно?

— Можно, — ответила Марфа Игнатьевна.

Но поговорить с ней милиционеру не удалось. Когда он вернулся в купе, Марфы Игнатьевны там не было: вышла в тамбур. Однако сержанту очень хотелось поговорить, и он рассказал пассажирам все, что знал об Анатолии Маслове.

— Вот он какой был, — закончил сержант. — А это, стало быть, его мамаша… Передайте ей мой поклон, мне сейчас сходить…

Возвратившись из тамбура, Марфа Игнатьевна не узнала попутчиков. Они были взволнованы и словно чем-то сконфужены. Молодая жена, покашливая, спросила ее, не душно ли в купе. Молодой муж, не дожидаясь ответа, помчался к проводникам требовать, чтобы включили вентиляцию. Железнодорожник то советовал ей прилечь отдохнуть, то предлагал почитать одну из своих технических книг, то приглашал пообедать в ресторане. Молодожены бегали на остановках за покупками, о которых она и не просила.

Это неожиданное внимание смущало и утомляло Марфу Игнатьевну. Раньше, когда спутники будто не видели ее, она чувствовала себя лучше.

…На рассвете, стараясь не разбудить еще спавших пассажиров, Марфа Игнатьевна сошла на маленькой станции. Солнце едва выглядывало из-за леса, было свежо. На стеблях поблескивала роса. Прижав саквояж к груди, Марфа Игнатьевна осмотрелась и заметила, как к ней от вокзальчика почти бежал высокий военный в зеленой фуражке. «Костя», — догадалась Марфа Игнатьевна.

Это был он. Подтянутый, в начищенных до блеска сапогах, скрипя ремнями, Костя остановился возле нее. Лицо — такое же, как на фотографии, где он с Анатолием: курносый, бугристые надбровные дуги, глубоко запрятанные, чуть косящие глаза. Только резче стали складки у рта.

— Здравствуйте, Марфа Игнатьевна, — сказал Костя и обнял ее.

Она, приподнявшись на носки, поцеловала его в щеку.

— Вот хорошо, что вовремя поспел к поезду… Мне ночью позвонили из округа, чтоб встречал… Ну, я в бричку — и скорей сюда… Пойдемте, Марфа Игнатьевна, там стоит бричка. От станции до заставы недалеко, километров тридцать… Разрешите саквояж…

Костя говорил возбужденно, хотя старался сдержать себя. Марфа Игнатьевна тоже разволновалась, на ее лице появились бурые пятна.

Они приблизились к пароконной армейской бричке, стоявшей под старой развесистой березой за вокзалом. Ездовой — коренастый пограничник с облупившимся от солнца носом — козырнул начальнику, а Марфе Игнатьевне сказал:

— Здравия желаю, мамаша.

— Здравствуй, сынок, — ответила она.

Ее подсадили, устроили там, где было больше сена. Лошади тронулись.

Дорога шла лесом. То и дело бричку подбрасывало на ухабах и рытвинах, из-под колес клубилась красноватая пыль, оседала на одежде, похрустывала на зубах. Марфу Игнатьевну швыряло то с боку на бок, то от Кости к ездовому. Сердце заходилось, и она боялась, как бы не случился припадок. Но все обошлось благополучно, и часа через четыре они добрались до места.

Свежевыбеленный одноэтажный домик заставы и хозяйственные постройки хоронились в зелени: вокруг единой семьей росли белая и черная береза, тополь, лиственница, сосна. Пониже, у берега, который лизали свинцовые волны Амура, рдели кусты шиповника и краснотала.

Увидев остановившуюся во дворе бричку, пограничники высыпали на крыльцо, нестройно, вразброд поздоровались с Марфой Игнатьевной. На нее смотрели с уважением, жалостью и любопытством.

Константин предложил ей отдохнуть с дороги, умыться, позавтракать, но она попросила проводить ее на могилу Анатолия. Поддерживая Марфу Игнатьевну под руку, он повел ее к сопке. Пограничники, не решаясь пойти за ними, издали наблюдали за начальником заставы и матерью Маслова.

— Вот, значит, как оно, — раздумчиво сказал один из солдат.

— Да, брат, — в тон ему ответил другой.

Могила находилась у подножия небольшой сопки. Она была обложена дерном и обнесена деревянной изгородью, выкрашенной в зеленый, пограничный цвет. В изголовье стоял обелиск с латунной пятиконечной звездой. Вокруг могилы щетинилась чащоба молодой лиственницы.

Поджав губы, опустив голову, Марфа Игнатьевна неподвижно стояла у могилы и сухими, горящими глазами смотрела на нее. Жаркий июльский ветер теребил ее седые пряди, трепал черную шаль.

Словно очнувшись, Марфа Игнатьевна огляделась по сторонам. В кустах, подальше, она увидела еще четыре могилы.

— Чьи это? — спросила она.

— Наших пограничников. Погибли в том же бою, под Рождественской, — ответил Константин, стоявший поодаль.

Марфа Игнатьевна обошла эти могилы и постояла у каждой из них так же долго, как и у могилы сына. Потом вернулась к могиле Анатолия, села на лавку около ограды и сказала Константину:

— Ну, а теперь расскажи мне все… Как это было…

— Да я же писал вам, — ответил тот, болезненно морщась.

— Все равно. Рассказывай…

…Анатолий и Константин снаряжали диски к автоматам и переговаривались: сейчас, на боевом расчете, им объявили, что они входят в состав штурмовой группы.

— Сколько лет охраняли границу, а нынче сами перейдем ее, — сказал Анатолий. — Надо за все рассчитаться с самураями…

— Будь спокоен, рассчитаемся, — отозвался Константин. — Ведь они у меня брата убили на Халхин-Голе. Как вспомню, сколько они зла причинили нам, — аж сердце закипает… Да и не только нам… А китайцам разве меньше?

— Скорей бы уж начиналось…

— Теперь скоро…

— Письмо бы успеть написать матери…

— После напишешь, Толя. Когда на той стороне побываем… Интересней письмо будет!

— Это верно…

С заставы штурмовая группа вышла во второй половине ночи. Цепочкой, пригнувшись, спустились к Амуру. Расселись в надувные лодки и поплыли к маньчжурскому берегу. Августовская ночь была тепла и непроглядна. Ни звука, ни огонька.

Анатолий сидел на корме и чувствовал рядом плечо Константина, и от этого на душе становилось спокойнее. Сколько раз прикасался он своим плечом к этому плечу в наряде на границе, на занятиях, во время перекура! На заставу они прибыли одновременно и сразу сдружились. Оба были старшими пограничных нарядов, комсомольцами. Была разница: Константина, обладавшего твердым, требовательным характером, произвели в сержанты, Анатолий же так и остался ефрейтором. Впрочем, требовательный сержант и мягкий, уступчивый ефрейтор подходили друг к другу и дружили крепко.

Лодка ткнулась в прибрежные камни. Пограничники один за другим выпрыгнули на землю и в своих широких плащ-накидках словно растворились в темноте.

Их, по-пластунски ползших к пограничному кордону, долго не замечал часовой, мурлыкавший песенку о веселых гейшах. Он обнаружил опасность лишь тогда, когда около него выросли тени. Он хотел крикнуть, но голоса не было: спазмы сдавили горло. Японец дернулся всем телом и, падая, выстрелил из карабина.

На кордоне поднялась суматоха. Японцы — кто одетый, кто в одних трусах — выскакивали из блиндажей и бежали к траншеям. Трещали автоматные очереди и пистолетные выстрелы, рвались ручные гранаты. Покрывая все, ахнула противотанковая граната: это пограничники подорвали дот. Анатолий, старавшийся держаться поближе к Константину, делал то же, что и остальные пограничники: стрелял из автомата, швырял гранаты.

Через час все было кончено: кордон пылал, помогая рассвету доконать ночные сумерки. Часть гарнизона была перебита, часть взята в плен; нескольким японцам удалось уйти в тыл. Пограничники потерь не имели.

Эта победа воодушевила всех: штурмовая группа расчистила полевой части путь в глубь Маньчжурии. И на рассвете через Амур стали переправляться стрелковые батальоны.

Штурмовая группа шла дальше, преследуя отступающего врага. Разведка донесла, что уцелевшие после разгрома ближних кордонов японцы стекаются в белоэмигрантскую станицу Рождественскую, спешно роют окопы, готовятся к обороне. Командир штурмовой группы, в которую влилась группа с соседней заставы, решил с ходу атаковать Рождественскую.

Но когда цепь пограничников просяным полем приблизилась к окраине станицы, японские пулеметчики открыли из своих «гочкисов» кинжальный огонь; били с каких-нибудь сорока метров. Сразу все смешалось: кто упал, сраженный очередью, кто залег в просе. Анатолий, в горячке, пробежал еще с десяток шагов, исступленно крича «ура» и стреляя из автомата. Оглянувшись, он увидел, что остался один. Не успев ни о чем подумать, рухнул в просо: очередь из «гочкиса» ударила его ниже колен.

В себя Анатолий пришел от острого запаха: кто-то совал под нос пузырек с нашатырным спиртом. Он приподнял опухшие веки, но перед глазами зарябили круги.

— О, он оживает! — радостно сказал мужской голос по-русски.

— Это очень приятно. Влейте ему в рот спирта, — ответил другой голос тоже по-русски.

Наконец Анатолий пришел в сознание окончательно. Он лежал на траве, в тени, под навесом сарая. Приподнявшись на локтях, он увидел справа трех японских офицеров, похожих друг на друга, как стертые пятаки: все трое были тщедушные, в очках, улыбающиеся. Анатолию захотелось зажмуриться от ужаса, но он этого не сделал и снова опрокинулся на спину. И это тотчас отдалось ноющей болью в перебитых ногах.

Один из японцев, майор, видимо старший, сказал:

— Нам очень приятно, что вы очнулись.

— Да, да, очень приятно, — подтвердили двое других.

Офицеры говорили на чистом русском языке — так, как могут говорить в японской армии только офицеры разведки.

— Пока вы были без сознания, — продолжал майор, — мы позаботились о вашей ране, сделали перевязку. Видите, насколько гуманна японская императорская армия.

И без всякой паузы закончил:

— А теперь нам нужны от вас некоторые сведения. Дадите их — и мы вам даруем жизнь, свободу, деньги…

Анатолий молчал, прерывисто дыша. Майор подошел ближе, присел на корточки:

— Молчание — знак согласия, как говорят у вас, русских. Отвечайте исчерпывающе: кто вы, из какой части, кто командир? Численность части? Ее задачи? Ну, ну, быстрей… Нам некогда… Да не бойтесь, о ваших показаниях никто не узнает: жители спрятались, сидят в подвалах, а мы… мы уйдем отсюда…

Анатолий не отвечал, глядя мимо японца. Тот начал терять терпение:

— Соображайте живей… Ну, я слушаю… — Он встал, присмотрелся к лежавшему пограничнику. — Не хочешь отвечать? Тогда будет плохо… Ну?

Майор что-то гортанно крикнул по-японски. Два других офицера и выскочившие из дома солдаты подбежали к нему. Он указал пальцем на Анатолия. Японцы подскочили к пограничнику, связали ему за спиной руки и стали избивать. Били палками, прикладами, сапогами. Били по лицу, по голове, по животу. Сам майор несколько раз ударил носком по раненым ногам.

Анатолий погрузился в забытье. Ему плеснули в лицо водой. Майор еще улыбался:

— Ну, как самочувствие? Ты мне что-то хочешь сказать? Не хочешь? Тогда будет плохо…

Он снова скомандовал по-японски. Солдаты подхватили пограничника, поволокли в глубь двора к сухому кедру. Поставили спиной к дереву и привязали крест-накрест веревками. Майор, закуривая, бросил:

— Последний раз предлагаю: или жизнь, или… Нет, смерти я тебе не обещаю. Но хорошая пытка будет…

Кололи штыками, жгли каленым железом, загоняли иголки под ногти, сорвали бинты с ран, посыпали солью. Пахло кровью, подпаленным мясом. Анатолий, бледный, в поту, в изодранной окровавленной одежде, обессилев, висел на веревках; голова безжизненно поникла. Когда он был в сознании, он только мычал. А когда терял сознание — стонал, плакал, выкрикивал в бреду бессвязные фразы. Японцы, вытянув шеи, вслушивались: «Мама, родная…» Майор давал знак, пограничника приводили в чувство — и пытки продолжались сызнова.

Анатолий молчал.

Майор, утомленный, достал платок, вытер шею.

— Пойдемте в дом, отдохнем, — сказал он офицерам. — А около русского поставить часового. Русские даже с перебитыми ногами могут уйти…

Возле Анатолия остался часовой. Забросив на плечо винтовку с ножевым штыком, он ходил взад-вперед размеренно, как на учениях. Солнце припекало, горячий воздух был недвижим. Жужжали золотистые жирные мухи. Часовой тупо наблюдал за их роем.

На просяном поле послышалась стрельба. Часовой замер. Анатолий приподнял голову, открыл глаза. О чем он сейчас думал? О товарищах или о смерти? О воинском долге или о матери? О родном городке или о Москве? А может, о том, что ему лишь двадцать лет и он еще не успел в своей жизни поцеловать ни одной девушки?

В небе зарокотали моторы. Анатолий встрепенулся, он по звуку узнал свои, советские, самолеты. Кровоточащие, изуродованные губы раздвинулись: Анатолий улыбался.

Шестерка штурмовиков, развернувшись, начала бомбить и обстреливать станицу. Стрельба на просяном поле усилилась, там кричали «ура»: пограничники, и среди них Константин, шли в атаку.

Бомба разорвалась на дороге, вблизи двора, где висел Анатолий. Японцы, выскочив из дома, побежали огородами из станицы. Часовой тупо посмотрел им вслед, приловчившись, ударил штыком в грудь пограничника и, пыля сапогами, затрусил за ними.

…Константин давно умолк, а перед Марфой Игнатьевной все стояли видения, вызванные его рассказом. Сгорбившись, она молчала.

Потом он водил ее по казарме, и обоим было очень тяжело. Вот койка, застланная серым суконным одеялом, на подушке — свернутое треугольником вафельное полотенце. В ногах, на железном пруте, — фанерная табличка с надписью: «Ефрейтор А. Маслов». Так теперь эта койка и стоит, всегда застланная. Вот отливающий вороненой сталью автомат в пирамиде, из него стрелял Анатолий.

Над койкой Анатолия — его портрет в дубовой рамке. Марфа Игнатьевна неотрывно смотрела на портрет: как живой, худенький, глазастый, одна бровь выше другой, яркие полные губы…

В канцелярии Константин показывал письма об Анатолии, пришедшие на заставу из разных уголков страны. Отстуканное на машинке на блестящей белой бумаге письмо известного писателя. Короткое, как донесение, письмо летчиков Н-ской части. Нацарапанное детской рукой на тетрадном листе письмо от пионерского отряда имени Анатолия Маслова.

— Имени Анатолия Маслова, — прошептала Марфа Игнатьевна.

Она пожелала посмотреть на китайскую сторону, на станицу Рождественскую. Константин ответил, что отсюда Рождественскую не увидеть: скрыта отрогами Хингана. Но Марфа Игнатьевна, задыхаясь, цепляясь за руку Константина, все равно забралась по лестнице на дозорную вышку и стала рядом с часовым. Рождественскую она, конечно, не увидела, но китайский поселок почти у самого берега, наискосок от заставы, был виден хорошо. По улицам ходили мужчины и женщины, одетые одинаково: в синие штаны и куртки. В пыли, играя, возились полуголые китайчата. Над самым большим в поселке домом трепыхался алый флаг. «Такой, как у нас», — подумала Марфа Игнатьевна и спросила Константина:

— Китайцы хорошие люди?

— Конечно! Это ж наши союзники, друзья…

— Про то знаю. Я о другом… Характер-то у них какой?

— Характер? Добрые, честные. А трудолюбивые… Еще веселые, любят петь наши песни: все больше о Москве, о мире…

— Хорошие, значит, люди, — сказала Марфа Игнатьевна и стала спускаться с вышки.

Вечером она присутствовала на боевом расчете. На перекличке старшина первым, словно живого, выкликнул ефрейтора Анатолия Маслова. Правофланговый ответил:

— Ефрейтор Анатолий Маслов погиб смертью храбрых…

Марфа Игнатьевна стояла неподвижно, как в строю, и слушала молодые, звонкие голоса, отзывавшиеся на выклик старшины.

Ужинала она на квартире у Константина. Он познакомил ее с женой — некрасивой, стеснительной женщиной — и с дочерью. Востроглазой, белесой девчонке с тощей косичкой было лет шесть.

«Такая дочь могла бы быть и у Толи», — подумала Марфа Игнатьевна, гладя девочку по голове.

Как ни упрашивали хозяева, ночевать у них Марфа Игнатьевна не осталась. Ей хотелось побыть наедине с собой, разобраться в тех чувствах и мыслях, которые вызвал у нее этот день. Пока что ясным было одно: не только она любит и помнит Анатолия.

Ей поставили кровать в комнате политико-просветительной работы. Константин пожелал спокойной ночи и ушел. Она тотчас же легла, не погасив света. В комнате, на дальней стене, тоже висел портрет Анатолия. Встретившись с его взглядом, Марфа Игнатьевна привычно заплакала. Она плакала и чувствовала: с ней происходит что-то необычное. Не сразу она поняла, что сегодня слезы приносили ей облегчение.

КИТАЙСКАЯ ГРАНИЦА

Тимофею все казалось, что машина идет слишком медленно. Шофер, что ли, попался осторожный или мотор старый, но полуторка ползет, как черепаха, пешком можно обогнать. Правда, дорога трудноватая: узкая, петляет между горами, то взбегает, то спускается; справа нависли базальтовые скалы, в расщелинах которых еще лежит снег, слева, за полосатыми черно-белыми столбиками, зияет обрыв. За обрывом, далеко внизу, под апрельским ветром зелеными волнами ходят сосновые ветви.

Кроме Тимофея, в кузове полуторки вдоль бортов на самодельных скамейках сидели еще четыре пограничника: низкорослый веснушчатый солдат в кавалерийской куртке и в сапогах со шпорами, весельчак и говорун, два связиста из отряда, вместе с кавалеристом добиравшиеся до самой отдаленной, фланговой заставы, и младший сержант Лаврикин, который, как и Тимофей, ехал до заставы Сторожевой. Связисты, едва машина выехала со двора штаба отряда, стали устраиваться спиной к спине и сейчас, несмотря на то, что в кузове довольно основательно трясло, дремали как ни в чем не бывало.

Младший сержант — в новенькой шинели, до отказа затянутый ремнем, с нежным румяным лицом, с длинными, изогнутыми девичьими ресницами, а глаза суровые, властные — всю дорогу молчал, не ввязываясь в разговор. Отмалчивался и Тимофей, занятый своими мыслями: скоро ли застава, как-то встретят его там? Если ехать с такой скоростью, то и к вечеру, пожалуй, не добраться до Сторожевой. Интересно, как она выглядит? Побыстрей бы уж доехать…

Но вот Тимофей не выдержал и повернулся к Лаврикину:

— Товарищ младший сержант, далече еще нам до места?

Тот ответил после паузы, сухо, глядя поверх головы Тимофея:

— Километров сорок, а то и сорок пять…

— А может, и пятьдесят. Все наши, — вмешался кавалерист.

— Уж, чую, больно медленно едем, — пожаловался Тимофей.

Младший сержант ничего не сказал, а кавалерист тотчас же зачастил:

— Это верно. Медленно. Темпы не наши. Да что требовать с водителя? Молод, зелен. За рулем, видать, первый год. Кстати, слыхали историю про этого водителя? Нет? Ну, так я сейчас расскажу… Вот, значит, как-то отправился он в рейс. Муторный был рейс: пришлось несколько раз останавливаться, возиться то со свечами, то с покрышками, то с аккумулятором. Да… Ну, ехал он, ехал, начало смеркаться, поднялась пурга — дело зимой-то, — как быть? Решили заночевать. Водитель и писарь, который сопровождал груз, разбили палатку возле машины, легли. Спят. Но посреди ночи писарь слышит: кто-то трясет его за плечо. Он спрашивает: «Кто? Что?» А водитель ему: «Я… Худо, брат, со мной… Глаза здорово режет… Я знаю, это от кислоты. Я днем возился с аккумулятором, руки не вытер, брался за глаза… А теперь ничего не вижу, ослеп, наверно…» А у самого голос ломается. Ну, и писарь, понятно, забеспокоился: «Как же ты это так? Стало быть, ничего не видишь?» — «Ничего». — «Совсем ничего?» — «Совсем ничего». Писарь подумал и говорит: «Послушай, Паршин, так ведь и я ничего не вижу. Потому — в палатке темно…» Он зажигает спичку: «Видишь?» Тот как заорет: «Вижу!» Ну, и смеху было, ослеп, называется…

Один из связистов сказал сонным голосом:

— Ох, и брехун же ты. Не было этого с Паршиным. Ты знаешь, какой он шофер? Имеет нагрудный знак отличника. Разумеешь? Брехун ты, — повторил связист и стал опять дремать.

— Возможно, с Паршиным не было, — согласился кавалерист, — с другим было. А вот этот случай с поваром я уж доподлинно знаю… Слушайте…

Слушать его охотников не находилось. Однако кавалерист, мало смущаясь этим, продолжал сыпать историю за историей — то ли выдуманные, то ли в действительности случавшиеся.

Тимофей напряженно смотрел вперед, по ходу машины. Проселочная дорога, размытая весенними водами, медленно приближается к машине и вдруг резко кидается под колеса. Базальтовая скала — поворот. И опять проселок кидается под полуторку. И опять поворот. С бледно-голубого, будто вымытого, неба солнце посылает уже горячие лучи, но за ветром это не ощущается.

Чтобы скоротать время, Тимофей принялся считать повороты. Быстро насчитав до двадцати пяти, он оставил это занятие. Мысли невольно вернулись к заставе. Скорей бы уж, скорей доехать до Сторожевой. Название-то какое — сразу ясно: граница.

Граница! Он мечтал о ней со школьной скамьи. Начитавшись книжек и насмотревшись кинокартин о пограничниках, он в мыслях уже жил на заставе, бурной непогодной ночью уходил с верной овчаркой в секрет, нежданно сталкивался с вооруженным до зубов нарушителем.

Масла в огонь подлил дядя, майор-пограничник, приехавший с турецкой границы на Кубань в отпуск. Тимофей к тому времени закончил семь классов и работал учетчиком на станичном маслозаводе. Огромный, шумный, веселый дядя спросил Тимофея:

— Что, племяш, скоро ведь и в армию? Небось хочется?

— Еще как! — ответил Тимофей, разглядывая два ряда орденских планок на дядином кителе.

— И куда ж собираешься? В авиацию или на флот?

— В пограничные войска…

Дядя шумно обрадовался, принялся хвалить Тимофея, а потом целый вечер рассказывал разные увлекательные истории из своей пограничной жизни. Нет, граница — это просто здорово!

Когда подошел день призыва в армию, Тимофей твердо знал, что ему говорить на призывной комиссии.

— Прошу направить меня в пограничные войска, — заявил он председателю комиссии.

— Туда уже не требуется, — махнул рукой военком. — Могу на флот послать.

— Я прошу… очень… в пограничные войска, — жалобно повторил Тимофей, чувствуя, что почва под ногами заколебалась.

— Экий ты. Подавай тебе границу…

Все-таки военком нашел Тимофею место в команде, направлявшейся на пополнение пограничных войск Дальнего Востока. Но когда Тимофей прибыл в областной город и прошел учебный пункт, он приглянулся интенданту из округа и его оставили в городе. Он сидел в отделении тыла, выписывал накладные на сапоги, гимнастерки и портянки и удрученно посматривал на машинистку Клару — не первой молодости кокетливую женщину с крашеными, пышно взбитыми волосами. Машинистка особенно раздражала Тимофея, вернее не сама машинистка, а ее «ундервуд», который беспрерывно стучал. Это было похоже на длинные пулеметные очереди.

«Кому слушать настоящий пулемет, а мне — этот проклятый «ундервуд», — думал Тимофей, стараясь не смотреть в сторону Клары.

В конце концов он не выдержал и попросил начальника — подполковника интендантской службы — отпустить его на границу. Одутловатый, болезненно желтый и вечно куда-то торопящийся подполковник сначала удивился этой просьбе, а следом обиделся:

— Странно, Речкалов. Человек вы грамотный, с работой справляетесь. И где работаете — в штабе округа! Это понимать надо. Впрочем, не хотите — как хотите… Я отчислю вас…

Так Тимофей получил назначение на заставу Сторожевую. Да скоро ли она? Солнце садилось, стало прохладно. Дорога пошла ровнее, без этих сумасшедших поворотов. Тайга отступила от нее, начались неширокие поля, кое-где уже подсохшие и вспаханные.

Связисты по-прежнему благополучно спали, младший сержант Лаврикин хмурился, ни на кого не обращая внимания. Кавалерист, кончив очередной рассказ, замолк, чтобы передохнуть. Но он тут же обрадован-но воскликнул:

— Гляди, ребята, кто к нам дует!

По пашне от полевого вагончика к проселку бежала женская фигурка, размахивая руками. Шофер, тоже заметивший женщину, остановил машину. Связисты моментально проснулись, недовольно покряхтывая и позевывая.

— О, да это же Таня Бакушева, — сказал один из них. — Из Николаевки. Завклубом работает. А отец ее председатель колхоза…

Девушка подбежала к машине, запыхавшаяся, со сбившимся пестрым платком, который открывал гладкие черные волосы.

— Подвезите, мальчики, — сказала она низковатым грудным голосом, как-то не шедшим к ее тонкой, маленькой фигуре. На ней было щегольское, коричневого хрома пальто и желтые сапожки на высоких каблуках. Девушка посмотрела на всех озорными глазами и, не слушая, что говорил ей высунувшийся шофер, ухватилась за борт и перекинула ногу. Мелькнул плотно обтянувший колено шелковый чулок. Кавалерист, довольный, хмыкнул, а Тимофей отвернулся.

— Садитесь со мной, — любезно предложил кавалерист и, сидя, звякнул шпорами.

— Иди, Таня, к нам, — позвали связисты, подвигаясь.

— Сейчас выберу, к кому поближе сесть, — ответила девушка, бесцеремонно разглядывая пограничников. — Кто из вас самый симпатичный?

И, засмеявшись, села рядом с Тимофеем. Он, пожалуй, и был здесь самый симпатичный парень. Широкоплечий, рослый — видно, что шинель ему коротковата. Черные брови, почти сросшиеся у переносья. Прямой, правильной формы нос. Привлекали глаза — живые, искрящиеся, они были то голубыми, то вдруг темнели. Впечатление портили большой рот и синеватый шрам у правого глаза — упал с груши при мальчишьем набеге в соседский сад.

Машина тронулась.

— Что, мальчики, приуныли? Развлекайте меня, а то скоро слезу, — сказала девушка и опять засмеялась. — Фу, устала. От Николаевки до полевого стана пешочком протопала. Трактористам свежие газеты носила, интересуются новым снижением цен. Зато обратно еду со всеми удобствами… Ну что же, в рот воды набрали? Рассказывайте что-нибудь смешное.

Тут вступил в свои права говорливый кавалерист: он буквально не давал никому слова вставить. Слушая его, девушка хохотала, всплескивала руками, откидывалась на спинку скамейки. Она то и дело задевала Тимофея. Он незаметно отодвигался, косясь на соседку. Мысли двоились: хотелось думать о заставе, о предстоящей службе, а вместо этого думал о сидящей рядом девушке. Видать, сорвиголова…

Минут через пятнадцать слева от проселка, под сопкой, показалась Николаевка — небольшое, но разбросанное село. Постучали по крыше кабины, и шофер затормозил. Девушка легко спрыгнула с машины, со смехом послала пограничникам воздушный поцелуй и, торопясь, зашагала к селу. Тимофею почему-то подумалось, что воздушный поцелуй адресован ему…

Когда девушка скрылась из виду, кавалерист вздохнул, а Лаврикин хмуро обронил:

— И чего садилась из-за трех километров? Лучше пешком бы шла…

И никто не понял, что хотел сказать этим младший сержант.

Застава показалась внезапно. Машина обогнула сопку, и впереди вырос белый каменный дом в два этажа. Над ним бился на ветру немного поблекший красный флаг.

Тимофей Речкалов жил на заставе уже пять дней, а волнение, вызванное приездом сюда, не проходило. Напротив, оно нарастало. Словно должно случиться что-то значительное, радостное…

На Сторожевой Тимофея встретили хорошо. Начальник заставы капитан Мелекян, выслушав его рапорт, поздоровался, познакомил с подошедшими пограничниками. Все пожали Тимофею руку, кроме Лаврикина, который сказал, что они уже знакомы, и отошел. Солдаты расспрашивали новичка, из каких он мест, давно ли служит. Старшина, он же секретарь комсомольской организации заставы, Ишков отвел Тимофею место в казарме, поводил по расположению, показывая, что и где находится.

Сама застава и приземистые деревянные постройки — конюшня, собачий питомник, склады, баня — прилепились у подножия крутобокой сопки. Вокруг был лес. Все расположение огорожено проволочным забором, но ворота деревянные, добротные, резные. Вдоль проволоки выстроились тополя; когда-то, лет пятнадцать назад, их посадил садовод из Тамбова, призванный в армию. Это был как бы второй забор. Сразу за воротами стояла вышка метров семи-восьми, на которой днем нес службу часовой.

В помещении заставы старшина Ишков показал Тимофею столовую и кухню, просторный учебный класс, комнату службы. Задержались в комнате политико-просветительной работы, где Тимофей разглядывал портреты пограничников, прославивших Сторожевую. Ишков его не торопил:

— Посмотри, посмотри, друже. Это наша гордость…

Капитан и старшина по очереди побеседовали с Тимофеем. Внешне они не были похожи друг на друга: Мелекян — высокий, с тонкой талией, с курчавой головой, быстрый, порывистый, Ишков — маленький, почти квадратный крепыш, странно полысевший в двадцать три года, спокойный, медлительный. Но у Тимофея создалось впечатление, что они очень схожи. Может быть, потому, что оба имели привычку смотреть собеседнику пристально в глаза и оба одобрили решение Тимофея служить непосредственно на границе…

Тимофея определили в отделение младшего сержанта Лаврикина, недавно окончившего школу сержантского состава, стрелка и спортсмена. Лаврикин часто ездил на всевозможные состязания. Вот и сейчас он возвратился с отрядного кросса: второе место занял, не так уж плохо.

Сам Лаврикин не понравился Тимофею, но остальные пограничники, простые, сердечные парни, пришлись по душе. Один из них, повар Нажметдинов, даже дружбу предложил. Произошло это так. В первый же ужин Нажметдинов поставил перед Тимофеем миску рисовой каши с молотой говядиной и краюху пшеничного хлеба и, поглаживая тощие бакенбарды, строго спросил:

— Хватит?

— Конечно, хватит, — ответил Тимофей.

— Добавки не будешь просить?

— Нет…

— Тогда другое дело, — смягчился повар. — Тогда ты мне нравишься… Дружить будем…

Тимофей вопросительно посмотрел на повара, но тот с серьезностью подтвердил:

— Эге, дружить будем.

Позже Тимофей узнал, что у Нажметдинова была странность, нечто наподобие профессиональной болезни: он не любил людей, которые требовали добавки, и считал их почти что личными недругами. Зато тем, кто не нуждался в добавке, он открыто симпатизировал.

Уже на третий день Тимофей побывал в наряде. Когда ему объявили, что он идет в наряд, он покраснел от радости и волнения. Но здесь же выяснилось, что наряд внутренний: дневалить на конюшне. Тимофей с нескрываемым разочарованием спросил, а когда же его пошлют в наряд на границу. Ишков коротко ответил: когда будет надо.

Вчера Тимофей впервые побывал на границе. Но не в наряде, в наряд он пойдет сегодня после обеда со старшиной Ишковым, а просто начальник заставы знакомил его с участком. На конях они объездили по тропкам и без тропок все пади, сопки. Мелекян показывал проволочные заграждения на границе, места, где лучше нести службу, пути, по которым чаще всего пробирались нарушители.

Таких путей насчитывалось по крайней мере три: один — кустарником вдоль протоки, два других — по падям, которые охватывали сопку Змеиную справа и слева. Мелекян припомнил некоторые истории, происшедшие на участке Сторожевой. Вот здесь — это было еще при самураях, в сорок четвертом — пограничники встретили двух девушек, собиравших грибы в лесу. Такие были молоденькие, миловидные, а оказались диверсантками, агентами сразу двух разведок: японской и американской. А вот тут пограничники задержали шпиона, пытавшегося уйти за кордон с ценными сведениями. Прикидываясь дряхлым стариком, он нес в посохе свернутый в трубочку план укрепленного района. А вот там наряд из четырех бойцов вступил в бой с двенадцатью вооруженными бандитами. Наряд погиб, но не пропустил врагов на нашу землю. Это Масадзе, Плавников, Пилипенко и Турсунбаев. Тимофей видел их портреты в комнате политико-просветительной работы. Безусые, стриженные под ноль ребята, его однолетки…

Рассказывая, Мелекян присматривался к солдату: как слушает? Тот слушал с такой жадностью, с таким мальчишечьим восторгом, что офицер не мог этого не заметить. Не нравилось ему только то, что Речкалов неумело, скованно сидел в седле. Придется приналечь на кавалерийскую подготовку, ведь на границе нередко случается пользоваться лошадью.

…С заставы Ишков и Тимофей вышли в пять часов вечера. Близился закат. Ветер, неизбежный весною в Забайкалье, дул в спину, подталкивал. Тимофей, бережно поддерживая висевший на груди автомат, шагал возле Ишкова и, сам того не замечая, улыбался. Ишков спросил:

— Радуешься, друже?

— Радуюсь, товарищ старшина, — ответил Тимофей. — В первый свой наряд иду на границу…

— Хорошо, что радуешься. Только не спеши, а то скоро устанешь.

— Да это ветер подгоняет…

Оба негромко рассмеялись.

Пройдя по проселку метров пятьсот, наряд свернул в лес. Под сапогами зачавкало: прошлогодняя трава и опавшая хвоя еще не просохли, местами серел осевший снег. В лесу было безветренно, но прохладно.

Взбираясь на сопки, опускаясь в пади, обходя сосны, пни и валуны, пограничники добрались до берега реки: по ней и проходила государственная граница. Лед на реке уже потемнел, зияли трещины: ледоход был не за горами.

— Здесь заляжем, — чуть слышно сказал Ишков, указывая на громадный обросший мхом валун. — Я у этого края, ты — у того…

Ложась, Тимофей стукнул прикладом о камень и тотчас же услышал голос старшего:

— Так нельзя, друже. На границе нужно делать все без шума, понял? Чтоб ты все и всех слышал, а тебя — никто… Не высовывайся слишком из-за камня… И чтоб видел ты всех и все, а тебя чтоб никто… Вот ты блеснул биноклем на солнце… А нарушитель это может засечь, понял?

— Понял, товарищ старшина, — смущенно, но не переставая улыбаться, ответил Тимофей.

— Ну, то-то. Наблюдай в оба.

Противоположный китайский берег ничем не отличался от нашего: покатый спуск, у кромки тальник, подальше, на сопках, — сосны, черные пни, желто-зеленые мшистые валуны. Берега были неразличимы как близнецы.

На границе стояла удивительная тишина. Лишь изредка чирикала какая-нибудь пичуга да шелестели ветки сосен. От речки клочьями полз неплотный седоватый туман.

Сузив от напряжения глаза, стремясь не мигать, Тимофей вглядывался в сопредельный берег. Сопки, пади, сосны. Безлюдье. Безмолвие. Ничего подозрительного.

Он старался наблюдать в своем секторе, как учил его Ишков. Иногда Тимофей давал глазам отдохнуть, но это плохо помогало: с непривычки они слезились, появилась легкая резь.

Истек час. На границе по-прежнему было спокойно. Тимофей на пару секунд смежил веки, чтобы передохнуть, переменил положение: тело затекло. И снова услыхал голос Ишкова:

— Почему, друже, не докладываешь? Не видишь разве?

Тимофей открыл глаза. Где, где? Что там такое? Чего он не видел? Он дрожащей рукой поднес бинокль к глазам. Ах, вот в чем дело… На том берегу в одном месте сильно качался тальник. А ветер-то утих! Вот это да!

Воротник шинели стал тесным, во рту у Тимофея пересохло. Он сжал автомат.

— Ну что? Теперь-то замечаешь? — Ишков перешел на шепот.

— Так точно, вижу… Вон в тальнике…

— Ну, то-то. Следи в оба!

Но из тальника лениво вышел черный горный медведь. Как заведенный, поводя головой из стороны в сторону, он приблизился к полынье. Постоял малость, будто в раздумье, напился и, опять смешно покачивая некрупной головой, скрылся в лозняке.

Тимофей сперва растерялся, но в следующую минуту рассердился. Тьфу ты, черт, ждал нарушителя, а тут этот дурацкий медведь. Тимофей даже сплюнул с досады. Ишков молча посмотрел на него.

С наступлением темноты наряд снялся с места и направился по дозорной тропе вдоль границы на юг. Идти было трудно: луна скрылась в тучах, в тайге темно, как за пазухой; то и дело попадаются пни, камни, ямы, сучья. Того и гляди, ногу сломаешь или глаз выколешь. Тимофей ушиб колено о камень, поцарапал щеку веткой, один раз упал в волчью яму. А главное — он устал. Пока лежал, руки и ноги немели, хотелось встать, пройтись, размяться, а вот теперь, прошагав километров восемь, он взмок.

«Хорошо еще, что мы в шинелях, а не в полушубках», — подумал Тимофей.

Дошли до протоки. Старшина сделал знак рукой: заляжем. Уже спустя десяток минут вспотевшего Тимофея стало пробирать на морозце. Зубы сами собой застучали.

«Нет, в полушубке было бы сподручней», — подумал Тимофей. Впрочем, он отказался от этой мысли, когда они опять встали и отправились в обратный путь. Фу, до чего же тяжело бродить в ночном лесу, то поднимаясь на сопку, то спускаясь в распадок.

Недалеко от заставы с Тимофеем приключился конфуз. У развилки тропок Ишков спросил его:

— Куда нам, друже? Налево?

— Налево вроде, — неуверенно ответил Тимофей.

— А может, направо?

— Нет… Да…

А кто его разберет: налево сосняк и направо сосняк. Совсем одинаковый. Все приметы теряются во мраке. Тимофей топтался на месте.

— Так, друже, не годится, — сказал Ишков. — Двинешь не той тропой — и проплутаешь: ужин перегорит в духовке, нас поджидаючи… А может случиться и того хуже — врага упустишь… Ну, гляди сюда: вот на фоне неба лиственница с раздвоенной вершиной. Не туда смотришь… Вот тут, тут… Нашел? Она должна остаться от нас справа, понял?

— Понял, товарищ старшина…

— Ну, пошли…

На заставе Ишков доложил Мелекяну, что происшествий на границе не случилось. Начальник заставы сидел в канцелярии, все убранство которой — письменный стол, стул да макет участка границы, и составлял план работы. На столе, рядом с чернильным прибором, стоял стакан крепкого чая. Мелекян положил ручку, провел, приглаживая, ладонью по своим вьющимся волосам и с удовольствием потянулся.

— Как прошел ваш первый наряд, товарищ Речкалов? — обратился он к Тимофею.

— Да так себе, товарищ капитан… Ничего особенного, — ответил тот.

Потом Тимофей с Ишковым чистили оружие, сапоги и шинели. Тимофей с огорчением отметил, что его одежда и обувь гораздо грязнее, чем у старшины. А ходили и лежали едва ли не рядом. В довершение ко всему оказалось, что Тимофей порвал сучком погон. Пришлось портняжить.

Пошли ужинать. Нажметдинов, заспанный, всклокоченный, в кое-как напяленном колпаке, достал им из печки битки с жареным картофелем, блины, поставил по стакану сладкого топленого молока. Ишков все это быстренько подчистил, но Тимофей жевал вяло, без аппетита. А тут еще Нажметдинов одолевал вопросами: не боялся ли он в первом наряде, как себя чувствовал, на каком фланге были?

— Ничего я не боялся… Я просто устал, — сказал Тимофей.

— Эге, это тебе не в штабе сидеть, — беззлобно пошутил Нажметдинов.

Утром Тимофей поднялся невыспавшимся, разбитым, хотя проспал семь часов. Мышцы, в особенности икры, ныли. Прибрав койку, нехотя сделав зарядку, умывшись, перекусив, Тимофей отправился на занятия.

Шло изучение Дисциплинарного устава. Младший сержант Лаврикин однообразно читал:

— Всякое дисциплинарное взыскание должно соответствовать степени вины и важности совершенного проступка. При определении вида и меры взыскания принимаются во внимание: характер проступка, обстоятельства, при которых он был совершен, прежнее поведение виновного, а также время нахождения его на службе и степень знания порядка службы…

Устроившись в углу, Тимофей старался слушать со вниманием, но постепенно им овладела дремота. Стриженая шишковатая голова сама собой свесилась на грудь. Лаврикин, прекратив чтение, скомандовал:

— Вста-ать!

Солдаты, загремев табуретками, вскочили. Тимофей поднялся с опозданием, тараща глаза.

— Всем сесть, кроме Речкалова! — подал команду Лаврикин. Он подошел к Тимофею почти вплотную. — Вы что, явились на занятия спать?

— Да я… — начал Тимофей, но Лаврикин закричал фальцетом:

— Молчать! Не разговаривать! Как стоите? Станьте по стойке «смирно»!

— Не кричите, товарищ младший сержант, — тихо сказал Тимофей, и его голубые глаза потемнели.

— Не пререкаться! А то дам взыскание на всю катушку — тогда запоете! — еще визгливее закричал Лаврикин. Нежные, девичьи щеки у него горели.

Положение спас дневальный, объявивший перерыв в занятиях. Лаврикин повернулся на каблуках и вышел из комнаты. Нажметдинов тронул за рукав возбужденного Тимофея:

— Успокойся, Тима. Дремать на занятиях, конечно, не полагается. Но ты, вижу, после наряда-то еще не очухался… А этот Лаврикин крикун какой-то. Любит орать на солдат: «Дам взыскание на всю катушку!» А у него вся катушка-то состоит из одного наряда вне очереди… Больше он дать не может, прав нет… Ладно, ты не расстраивайся… Эге, я ему сегодня в обед подсуну порцию меньше, чем положено. Будет знать…

Эта немудреная шутка успокаивающе подействовала на Тимофея. Он попробовал улыбнуться:

— А мне, Ахмед, дашь больше?

— Больше — не могу. Могу — меньше.

Следующим по расписанию занятием была кавалерийская подготовка. Проводил ее сам начальник заставы. Как впаянный, сидел он на золотистом жеребце. Жеребец перебирал тонкими сухими ногами, натягивал поводья. Мелекян тенорком командовал:

— Марш-марш!..

Пограничники один за другим на скаку рубили лозу, снимали шашкой кольцо с подставки, перемахивали через тальниковый забор. Очередь дошла до Тимофея. Продев лакированный ремешок фуражки под подбородок, чтоб не слетела на скаку, он вытащил из ножен клинок и хотел пришпорить лошадь, но Мелекян отрицательно помахал в воздухе рукой и подозвал Тимофея к себе. Тот, недоумевая, подъехал.

— Вы, товарищ Речкалов, пока займитесь другим. То, что делают остальные, вам еще не по плечу. Да и устали вы после первого наряда. Сейчас вы лучше потренируйтесь в правильной посадке. С вами будет заниматься старшина Ишков. Езжайте с ним на манеж…

Последними были два часа пограничной подготовки. Вчера начальник заставы провел по следопытству теоретические занятия, а сегодня старшина Ишков дополнял их на практике. Накануне, в разные часы, он проложил на учебном поле множество следов. Ишков прошелся по сухой и росистой траве, по твердому и мягкому грунту, в сапогах и в тапочках, с грузом и налегке. Одни следы были проложены нормальным шагом, другие бегом, третьи прыжками. Кроме того, старшина провел по полю коня, двух сторожевых собак и поросенка, которого откармливал Нажметдинов к первомайскому празднику.

Ишков неторопливо водил солдат по полю и показывал следы. Он их читал, как книгу. Заинтересованный, оживившийся, смотрел Тимофей на сплетение отпечатков ног, лап и копыт. Вот бы научиться, как старшина, определять следы, их принадлежность, давность, направление! Тимофей позабыл про усталость и не заметил, как истекли два часа.

…После ужина Лаврикин и Тимофей стали собираться в наряд: сегодня они шли на границу вместе. И тот и другой были недовольны этим. В молчании снаряжали они магазины к автоматам, готовили гранаты, ракетницы, подгоняли обмундирование.

«Четыре часа провести с этим Лаврикиным… ничего себе», — думал Тимофей.

На дворе стоял теплый вечер. Ветра не было. В небе, словно перемаргиваясь с огоньками в окнах заставы, мерцали крупные звезды.

Двигались той же тропой, что и вчера с Ишковым. Тимофей чувствовал нынче себя увереннее да и уставал поменьше. Мелькнула мысль: ничего, втянусь — дело пойдет.

Лаврикин шел, не обращая, казалось, на младшего своего наряда ни малейшего внимания. Но едва из-под ноги оступившегося Тимофея покатился камень, как он зашипел:

— Вы что, по бульвару гуляете? Кто так ходит?

— Я нечаянно, — сдерживаясь, ответил Тимофей.

— Прекратить разговорчики, — оборвал Лаврикин и пошел дальше.

Пройдя еще с километр, залегли в распадке. Ночная темь обступила со всех сторон. Теперь пограничники не столько наблюдали, сколько слушали. Не раздастся ли подозрительный шорох? Долго ничего не было, но затем до слуха донесся еле слышный крик. И даже не крик, а какой-то протяжный стон. Тимофей вздрогнул, обернулся к старшему наряда. Но тот лежал совершенно безмятежно. Не слышит, вероятно? Далекий стон повторился.

— Товарищ младший сержант, — зашептал Тимофей. — Чую, стонет кто-то…

— Кто стонет? — отрывисто спросил Лаврикин. — Что вы панику поднимаете?

— Человек, наверно, стонет. Прислушайтесь…

— Это, к вашему сведению, не человек, а филин, — раздельно произнес Лаврикин. — Тоже мне, пограничник… Филина испугался…

Тимофей не знал, что ответить. Ему было обидно за свою ошибку, за то, что Лаврикин так грубо его отчитывает. И в то же время он сознавал, что тот прав: я на самом деле растерялся, испугался.

На другой день в столовой, во время обеда, Лаврикин намеренно громко рассказал об этом случае командиру другого отделения сержанту Красинскому.

— Речкалов просто струсил, — закончил он.

— Струсил? — повел покатыми плечами Красинский, деловито обсасывая сахарную кость. — Скорей подрастерялся, молодой же солдат…

Разговор слышали все. Нажметдинов, выглянув в раздаточное окошко, в сердцах стукнул поварешкой. Тимофей поперхнулся борщом, покраснел, в голове застучало: «Зачем он так? Нет, я не трус…»

Он открыл рот, чтобы ответить Лаврикину чем-нибудь резким, злым, но от дверей раздался знакомый рокочущий баритон старшины Ишкова:

— К чему делать такие поспешные выводы, Лаврикин? Смел или труслив человек — на такой мелочи не проверишь…

— Правильно, — отозвался Нажметдинов и опять стукнул поварешкой — на сей раз от удовольствия.

Ишков уселся за общий стол, ему подали борщ. Он взял хлеб, ложку, однако прежде чем начать есть, сказал:

— Но ты, Лаврикин, надеюсь, растолковал Речкалову, как и когда кричит филин? И вообще о голосах птиц и зверей, об их повадках говорил с солдатом? Ты ж понимаешь, как это важно…

— Нет, не говорил.

— Жаль, жаль. Ну, тогда я расскажу хоть один случай. Слушай, Речкалов. Да и остальным не помешает. — Ишков звучно откашлялся. — Однажды нес я службу на берегу протоки. Лежу в дозоре на опушке, поглядываю, послушиваю. Засекаю: кукушка кричит. Что ж, кукушка. В здешних местах эта птица привычна. Про себя загадал: сколько лет жизни накукует? Кукушка прокричала три раза и смолкла. Меня, понятно, досада взяла…

Солдаты заулыбались, кто-то проговорил: «Натурально, охота подольше пожить». Ишков продолжал:

— Только успел я подосадовать, слышу: кукушка опять прокуковала три раза. И опять тишина. И опять кричит три раза. Кричит негромко, но внятно. Сомнение меня взяло: что она так кукует, будто по расписанию? О своих подозрениях сообщаю напарнику, он смеется: ерунда, мол. Все-таки я решил проверить. Пустился на хитрость. Приставил ко рту руки и крикнул трижды по-кукушечьи. Слышу: кукушка мне отвечает. Э, прикидываю, что-то тут не то. Еще раз перекликнулся с этой кукушкой. И вдруг в кустарнике затрещало. Оттуда человек прямо на нас. Взяли мы его. Оказался лазутчиком. Немного спустя таким же манером задержали и другую «кукушечку»… Вот как иногда бывает, Речкалов… Понял, друже?

— Понял, — ответил Тимофей.

— И ты понял, Лаврикин?

Тот пробурчал невнятное.

— Ну, то-то, — сказал Ишков и опустил ложку в густой наваристый борщ. — А сейчас будем подкрепляться. Харч уже остыл…

Пообедав, пограничники вышли из столовой. В ней остались только Ишков и Тимофей. Тимофей тоже пообедал, но медлил, не уходил, бросая взгляды на Ишкова. Выпив компот, тот потянулся за фуражкой:

— Спросить хочешь, друже?

— Хочу, если разрешите… Вот вы рассказывали, как нарушителей задержали… Когда это было?

— Года полтора с гаком назад, — подумав, ответил Ишков.

— А после этого… у вас были задержания?

— Нет, не было.

— А на заставе?

— И на заставе не было. У нас, друже, давно спокойно на участке…

— Вот как, — протянул Тимофей. — Спокойно… Так, чую, срок службы кончишь и в лицо живого нарушителя не увидишь…

— А тебе шибко хочется его, живого, встретить? — убирая со стола грязную посуду, шутливо бросил Нажметдинов.

— Хочется, — ответил Тимофей.

Ишков неторопливо и веско сказал:

— Возможно, и встретишь. Сегодня все спокойно и завтра все спокойно, а послезавтра, глянь, пожалует гость. На границе всякое бывает…

Перед вечером Ишков отправился на охоту, пригласив с собой Тимофея. Тимофей не был любителем охоты, но ему хотелось прогуляться, и он согласился. Ишков прихватил двустволку и вещевой мешок. Они пошли на озеро, находившееся в тылу заставы. Весенний перелет был в разгаре. Над головой проносились, тяжело рассекая воздух крыльями, дикие гуси и утки. Бесчисленными стаями плавали они и на оттаявшем озере.

Схоронившись в камыше, Ишков и Тимофей затихли. Ждать пришлось недолго. Вверху захлопали крылья. Ишков вскинул ружье и, почти не целясь, выстрелил. Гусь серым камнем полетел вниз. Через несколько минут показалась утиная стая, за ней вторая. Загремели выстрелы: Ишков стрелял влет без промаха.

— Хватит, друже, — сказал он чуть погодя. — Пошли до дому…

Они собрали в мешок трофеи — два гуся и семь уток — и зашагали к заставе. По пути им встретилась сверкавшая лаком «Победа». Когда они поравнялись, машина остановилась и из нее высунулся пожилой мужчина с седой клинообразной бородкой, волосы же из-под кепки торчали совершенно черные.

— Здорово, старшинка, — приветствовал он Ишкова. — Каково охотничал?

— Неплохо, Иван Кузьмич, — улыбнулся Ишков. — Куда направление держите?

— На четвертую ферму, паря. Там окот овец начался… Ну, будь здоров! Привет Мелекяну!

«Победа» поехала дальше, качаясь на ухабах.

— Кто это? — спросил Тимофей.

— Бакушев. Председатель здешнего колхоза «Пограничник».

— Бакушев? — переспросил Тимофей. — У него дочь есть? Таня?

— Есть. А ты уже успел узнать про это?

— Мы с ней в дороге случайно встретились…

Тимофей вспомнил озорное, смеющееся лицо девушки.

Странно, но почему-то всю обратную дорогу он думал о Тане Бакушевой.

После двухдневного пребывания в отряде, на партийном активе, вернулся капитан Мелекян. Едва лошади капитана и его коновода въехали в распахнутые ворота заставы, повалил снег, закрутил ветер — и понесло, понесло, словно Мелекян привез с собой непогоду.

Ох, эти весенние метели в Забайкалье! Начинаются они неожиданно, коварно. Смотришь — небо бездонное, чистое, пригревает солнце, дует ласковый ветерок. Но вот ветер резко усиливается, он уже воет, ревет, сшибает с ног. По небу ползут низкие, набухшие снегом тучи. Пройдет каких-нибудь полчаса, а непогода уже властвует вовсю: как в падучей, бьется ледяной ветер, несет снеговерть, вокруг темно, ничего не разберешь.

«Худо тому, кого застанет буран на дворе, — подумал Тимофей, прислушиваясь к завываниям ветра за окном. Стены казармы содрогались. — Сейчас каждый норовит укрыться под крышу, а тут сами идем. Что поделаешь, служба такая…»

И, поеживаясь, он стал готовиться в наряд.

Ну, и намучались они с Ишковым в этом наряде! Дозор был дневной, но тьма, как ночью. Ноги тонули в рыхлом, глубоком, по колено, снегу, ветер рвал одежду, швырял на землю, снежные хлопья секли лицо, забивали глаза, рот. В чащобе было тише, но на открытых местах доставалось. Черт бы побрал этот буран!

На заставу Тимофей возвратился полуживым. Он настолько ослабел и замерз, что пальцы не слушались и он не мог расстегнуть полушубок. Ишков подошел и, блестя плешиной, помог ему:

— Окоченел, друже? Да, намаялись мы. Треклятая погодка…

— Еще как намаялись! — с сердцем ответил Тимофей, стаскивая мокрые разбухшие сапоги. — А какой прок от того?

— То есть как это какой прок? — не понял Ишков.

— Да так… Мы маялись с вами, а нарушитель и не думал идти…

— А ты откуда знаешь, думал он или не думал? — насупил Ишков белесые брови.

— Я-то точно не знаю. Но участок-то наш спокойный, чуете?

— Чую, чую… Чую вот что: не понимаешь ты границы. Я тебе повторяю: сегодня спокойно и завтра спокойно, а послезавтра может такое завариться, понял?

Тимофей, не отвечая, ожесточенно протирал паклей разобранные части автомата.

Ишкову не понравился этот разговор: парень охладевает к службе. Ишков доложил начальнику заставы, тот ответил, что и отделенный жалуется на Речкалова: небрежно несет службу.

— Лаврикину-то особенно нельзя верить, — заметил Ишков.

— Конечно, — согласился Мелекян. — Но вам-то я верю… Короче говоря, надо разобраться в этом деле…

…Днем Тимофей, Нажметдинов и еще один пограничник были посланы патрулировать дорогу в районе Николаевки. Двигаясь по проселку, наряд, если это требовалось, проверял у встречных документы, осматривал автомашины.

Подошли к окраине села. Первая с краю изба была недавно отремонтирована. Под солнцем поблескивала некрашеная железная крыша. Изба и двор были обнесены забором, белеющим свежевыструганными досками. Два окна выходили прямо на улицу, под ними чернели кусты еще не распустившихся черемухи и дикой яблони.

Когда наряд поравнялся со двором, калитка со скрипом отворилась и на улицу вышмыгнула девушка. Это была Таня, Тимофей тотчас узнал ее. Только одета она была нынче по-иному: в темно-синее пальто и красный берет, а на ногах — те же желтые сапожки.

— Здравствуйте, мальчики, — сказала Таня, щуря глаза.

— Здравствуйте, — вразброд отозвались пограничники.

Девушка пошла с ними рядом.

— В клуб иду. Сегодня у нас вечерком танцы под радиолу. Кто свободен — приходите, милости просим. Да и домой заглядывайте, я и папа всегда будем рады…

«Насчет папы не ручайся», — подумал Тимофей.

Девушка шутила, смеялась, по-озорному сверкала глазами. Тимофей был готов побиться об заклад, что Таня чаще, чем на других, взглядывала на него. Да и приглашение заходить не на него ли рассчитано? Таня не подавала виду, что Тимофей ей знаком, но он ясно видел, что она узнала его.

Пройдя квартал, девушка свернула к клубу:

— До свиданья, мальчики! Жду в гости!

И в упор посмотрела на Тимофея. Ему даже стало неловко, хотя в то же время и приятно.

«А что ж, можно и встретиться, — размышлял после на досуге Тимофей. — Все, чую, будет веселее…»

Через неделю ему удалось получить увольнительную в село. Надраив пуговицы, наваксив сапоги, попрыскавшись одеколоном, Тимофей направился в клуб. Он пришел рано — клуб был еще закрыт. Тимофей хотел сходить домой к Тане, но не решился и принялся изучать метровую яркую афишу у входа в клуб. Афиша извещала, что в двадцать часов состоится лекция о любви и дружбе, после лекции — танцы. Лектор был из области, афиша это подчеркивала. «Интересно, — подумал Тимофей. — Послушаем».

Постепенно начали подходить парни и девушки. Они с любопытством поглядывали на незнакомого рослого пограничника, переговаривались, щелкали кедровые орехи. Пришла сторожиха — хромая женщина с перевязанной щекой — и сняла замок с дверей. Вместе с другими Тимофей вошел в помещение. Зал был невелик, мест на сорок; стены украшены портретами, плакатами, монтажами. Тимофей усмехнулся: Таня постаралась. Он уселся у стенки под фотомонтажом «Миру — мир!»

Клуб заполнился быстро. На сцену, дробно стуча каблуками туфель, вышла Таня и объявила:

— Внимание, товарищи! Сейчас будет прочитана лекция на тему «О любви и дружбе». Читает лектор областного лекционного бюро товарищ Ключиков.

В зале жидко захлопали, когда на трибуну взобрался маленький, сгорбленный человек с морщинистым лицом и седой головой. Разложив перед собой толстую кожаную папку, Ключиков высморкался, а затем сказал:

— Многоуважаемые товарищи, разрешите мне приступить к своей актуальной лекции…

Говорил Ключиков однотонно, шепелявя, уткнувшись в бумаги. Он говорил о двух индивидах, вступающих в определенные отношения между собой, потом взялся приводить на эту тему высказывания разных деятелей в области политики, науки, литературы, искусства, образования, здравоохранения и даже физкультуры. На цитаты ушло минут тридцать, после чего лектор снова вернулся к «двум индивидам».

Зал, набитый молодежью, изнемогал от тягучей скуки. Но лектор, далеко не исчерпавший запас цитат, продолжал бубнить. Тимофей силился вникнуть в смысл произносимых лектором фраз и вдруг почувствовал, что его клонит ко сну. Тьфу ты, не хватало, чтобы уснул на лекции…

В задних рядах заскрипели скамьи, послышался шепот. Словно по сигналу, зал сдержанно загудел. Ключиков вскинул глаза и, мигом оценив обстановку, закруглился. Провожали его гораздо более дружными хлопками, чем встречали.

Тимофей поднялся со скамейки и стал возле стены. Парни убирали стулья и скамейки, освобождая место для танцев. В центре зала уже восседал, свесив чуб, первый на селе баянист Кеша Гворин.

Раздались звуки вальса, и пары закружились. Тимофей рассматривал танцующих, искал глазами Таню. Она танцевала в паре с какой-то толстощекой девушкой. Встретившись с ним глазами, она, к удивлению подруги, замешкалась, остановилась. Шепнула что-то толстощекой, та пронзительно — так и съест — посмотрела в сторону Тимофея.

Лавируя между танцующими, Таня подошла к Тимофею и протянула руку:

— Здравствуйте, Тимофей. Очень приятно, что пришли.

«Уже знает, как зовут», — поразился Тимофей, пожимая сухие, горячие пальцы.

Таня стала рядом, касаясь его плечом. Как тогда, в машине… Она глядела на Тимофея открыто, не стесняясь.

— Ну, как вам лекция? Не уснули?

— Чуть-чуть не приключился такой грех, — улыбнулся Тимофей.

— Да уж лектор… Что он, такой, понимает в любви? — Она взяла Тимофея за локоть. — Потанцуем?

Тимофей правой рукой обнял девушку за талию, и они закружились. Тимофей танцевал легко, уверенно. Таня, желая сделать Тимофею приятное, спросила, как у него успехи по службе. Наверное, он уже отличник? Тимофей, не ожидавший подобного вопроса, растерялся, но тут же нашелся, отшутился: «Это военная тайна». А какой он отличник, середнячок он…

Они танцевали вместе весь вечер. Достав в перерыве карманные часы, Тимофей ахнул: пора на заставу, увольнительная кончается. Таня перестала улыбаться.

— А я надеялась, вы меня проводите после танцев…

— К сожалению, не смогу.

— Ну, а в майский праздник придете в гости? Папа будет рад…

— К сожалению, также не смогу. У нас служба…

Таня отчужденно сказала:

— Не можете — и не надо. А домой меня проводит Кеша. Прощайте!

Она повернулась и, не оглядываясь, направилась к величественному гармонисту. Тимофей пожал плечами: какая муха укусила? И стал пробираться к раздевалке.

Мелекян следил за ходом занятий по огневой подготовке.

Над стрельбищем светило майское солнце. От нагретой земли шел пар. Зеленела молодая трава. Щурясь от солнечного света, Лаврикин скороговоркой сообщил солдатам условия упражнения и спросил:

— Ясно?

— Ясно, — не очень уверенно откликнулись из строя.

— Тогда приступим к стрельбе. Рядовой Речкалов, на огневой рубеж — шагом марш!

Отгремели выстрелы, и показчик позвонил из блиндажа по телефону, что в мишени Речкалова пробоин нет.

— Эх, вы, — Лаврикин выразительно посмотрел на Тимофея и хотел вызвать на линию огня очередного пограничника, но Мелекян приказал объявить перерыв. В отделении сержанта Красинского, которое занималось в тылу на пригорке изучением материальной части карабина, сразу же задымили цигарками.

— Товарищ Лаврикин, ко мне! — позвал Мелекян.

Лаврикин подбежал, козырнул, четко отрапортовал. Мелекян поманил его пальцем:

— Подойдите поближе… Вы знаете, почему Речкалов не выполнил упражнения?

— Знаю, — отчеканил Лаврикин.

— Знаете? Скажите.

— Потому что нерадивый солдат. Нет у него старания.

Мелекян поднял брови:

— А мне сдается, причина другая… Именно: вы лишь прочли условия упражнения, а практически ничего не показали. В результате у Речкалова была неправильная изготовка, да и за спусковой крючок он дергал при выстреле… О показе забываете, товарищ Лаврикин…

Когда вновь приступили к занятиям, Мелекян сам еще раз прочитал условия упражнения и взял в руки карабин. Опустившись на колено, опираясь о левый локоть, он быстро лег на землю. Проверил прицел. Разбросав ноги, плотно прижавшись к прикладу, стал целиться. Плавно, с затаенным дыханием нажал на спусковой крючок.

Из четырех пуль в мишень попали четыре.

— Вот так нужно изготавливаться и стрелять, — сказал Мелекян, вставая и отряхивая пыль с колен. — Теперь товарищ Речкалов стреляет…

Увы, и эти четыре патрона Тимофей сжег впустую. Лаврикин бегло усмехнулся, докладывая об этом начальнику заставы. Тот решил проверить солдата при помощи ортоскопа — специального прибора, показывающего правильность прицела. И тут выяснилось, что Тимофей брал низкую мушку и пули шли вниз. Мелекян показал ему, как брать правильную мушку, и на третий раз Тимофей выполнил упражнение.

— Вот и добились успеха, — удовлетворенный, сказал Мелекян. — Отныне так стреляйте всегда…

— Попробую, — довольно равнодушно ответил Тимофей и пошел в строй.

Мелекян проводил его задумчивым взглядом. Да, что-то с солдатом происходит. Спасовал перед трудностями пограничной службы? Ведь бывает и так: рвется человек на границу, мечтает о подвигах, а померзнет в нарядах в стужу, помокнет на дожде, поваляется в грязи, недоспит, устанет — и романтика пограничной службы, о которой он судил по красивым плакатам, его уже не влечет.

Не приключилось ли с Речкаловым подобное? Нет, не должно бы. Видимо, есть какая-то иная причина. Нужно поговорить с солдатом по душам.

Против ожидания Мелекяна, такой разговор состоялся вскоре — вечером того же дня.

Сгорбившись, Тимофей сидел на скамье у казармы и прислушивался к доносившимся со спортивной площадки смачным шлепкам мяча и азартным выкрикам волейболистов. Обычно он сам любил погонять мяч через сетку — рост позволял! — но сегодня не было настроения. Хотелось побыть одному.

В казарме кто-то звенькал на балалайке. Балалаечник был начинающий: сыграв два-три такта, он сбивался и брался сначала. Назойливая балалайка сердила Тимофея. Он не заметил, как к нему подошел начальник заставы.

— Виноват, товарищ капитан, — с запозданием вскочил Тимофей.

— Пограничник ходит без шума, — улыбнулся Мелекян. — Садитесь…

Они присели на скамью. Мелекян снял фуражку, пригладил кудри, спросил:

— Любуетесь закатом?

— Просто сижу, товарищ капитан.

— А я, признаться, люблю наблюдать закат. Знаете, вокруг все меняет краски, становится другим… Да и вообще люблю забайкальскую природу, привык, видно, к ней… А вам нравится тут?

Тимофей помедлил с ответом:

— Нравится. Но на Кубани красивее.

— На родине всегда краше, — живо подтвердил Мелекян. — Для меня Ереван — самый великолепный город на свете… Кстати, как там наша всесоюзная житница поживает? Пишут вам с Кубани-то?

— А как же! Вечор весточку получил от матери…

Мелекян спросил, о чем, если не секрет, пишет мать. Тимофей ответил, что не секрет, и передал станичные новости: колхоз поднимает около тысячи гектаров залежи, Фрося, сестра, выходит замуж за агронома Некипайло, скоро будут справлять свадьбу.

— Свадьба — это неплохо, — улыбнулся Мелекян. — Заявляю, как старый холостяк… Ну, а мамаша, часом, не интересуется, как идет ваша служба на границе?

— Интересуется…

— Напишите ей…

— А о чем напишешь? — сказал Тимофей. — Это раньше граница была боевая… А в настоящий момент — тишь да гладь да божья благодать… Писать-то не о чем…

«Ишь ты, божья благодать… Но дело проясняется», — подумал Мелекян и заметил:

— Спокойствие на границе — вещь относительная.

— Нет, не относительная! — с внезапной горячностью возразил Тимофей. — Ведь кто наш сосед? Новый Китай, наш друг!

— Ну и что?

— А то. С чего нам ждать из-за границы врагов, если там друзья!

Со спортивной площадки, шумно переговариваясь, оправляя на ходу гимнастерки, застегивая ремни, возвращались пограничники. Мелекян подозвал их:

— Вот, товарищи, у нас здесь интересная беседа завязалась. Товарищ Речкалов доказывает, что мы, пограничники, — лишние люди на китайской границе…

Пограничники недоуменно переглянулись, а Тимофей запротестовал:

— Я так не говорил, товарищ капитан! Я говорил, что у нас здесь соседи — друзья, большие друзья! Да кто ж об этом не знает. Вон даже, рассказывают, в колхоз к Бакушеву приезжала китайская делегация, опыт перенимать…

— Новый Китай — наш верный союзник и друг, — вставил Ишков. — Но при чем тут охрана границы?

— А при том, — уже не столь запальчиво сказал Тимофей. — Чего ж нам ждать из Китая к себе врагов? Это ж, чую, не турецкая граница… У нас спокойный участок — не только на заставе, во всем округе…

— Эге, — выступил вперед Нажметдинов, — вот как ты разбираешься в обстановке! А про сто миллионов долларов, отпущенных на шпионаж и диверсии против нас, ты знаешь? А про то, что гоминьдановское подполье работает на американцев, ты знаешь?

— Дельно говорите, товарищ Нажметдинов, — кивнул Мелекян. — К этому следует добавить еще одно. А разве через Китай американская разведка не может попытаться засылать к нам агентуру? Тем более, если мы будем охранять свой участок так, как советует товарищ Речкалов…

В группе пограничников фыркнули:

— Ну, уморил Речкалов!

— Начудил!

Тимофей вскочил:

— Ничего не начудил! Вот вы меня все убеждаете. А когда у нас на заставе было последнее нарушение границы? Полтора с лишним года назад! Вот!

Дежурный по заставе сержант Красинский вышел на крыльцо и трубным голосом оповестил:

— Выходи строиться на боевой расчет!

Солдаты, с разрешения Мелекяна, побежали в казарму. У скамьи остались Мелекян, Ишков и Лаврикин. Хмурясь, Лаврикин сказал:

— Этот Речкалов, товарищ капитан, просто-напросто разгильдяй. Еще рассуждать начинает. Посадить его на гауптвахту — сразу все понял бы…

— Неправда, он не разгильдяй! — Ишков рубанул воздух ладонью. — Он хороший парень. Ищет боевых дел, подвига. Но пока… ошибается… Не понимает, что граница всегда есть граница… А у тебя, Лаврикин, один репертуар: «разгильдяй», «на всю катушку», «на губу»…

— Меня в школе учили требовательности к подчиненным, товарищ старшина, — холодно сказал Лаврикин.

— Это не требовательность, а дерганье людей, если не сказать большего, — с непривычной для него резкостью проговорил Мелекян. — И вы оставьте это… А Речкалова мы сумеем убедить, что он заблуждается. Да и сама жизнь убедит…

Май на исходе гремел беспрерывными грозами. Но дожди были уже весенние, теплые. На окрестных сопках лиловым пламенем полыхали кусты цветущего багульника. Под окнами заставы — кипень распустившейся черемухи. Одевались зеленью тополя.

Снег стаял даже в самых тенистых, холодных местах, и на границе наступил так называемый период чернотропья.

Тимофей уже по-настоящему втянулся в пограничную жизнь. Теперь он не уставал смертельно в ночных нарядах, без труда переносил любые виды боевой учебы. Службу он старался нести исправно, но прежний огонек в нем все не разгорался.

…Закончились политические занятия, и пограничники высыпали во двор.

Кто свертывал папироску, кто уселся на скамейке, кто побежал размяться на турнике. Тимофей с Нажметдиновым сколачивали команды волейболистов, чтобы разыграть молниеносный турнир. Не успели они это сделать, как раздался требовательный крик дежурного:

— Речкалова к начальнику заставы!

Переглянувшись с Нажметдиновым, Тимофей поправил погоны, развернул широкие плечи и зашагал вслед за дежурным в канцелярию заставы. Приведя Тимофея, дежурный доложил и вышел.

— Садитесь, товарищ Речкалов, — указал Мелекян на единственный стул. — Я позвал вас на минутку…

Он походил по просторной комнате — от окна к двери, от двери к окну. Остановился возле Тимофея:

— Помните, товарищ Речкалов, наши разговоры о границе? Так вот, должен вам сообщить: вчера ночью на участке соседней заставы взят нарушитель. Нарушитель был вооружен, вступил с нарядом в бой. Даже тяжело раненный продолжал отбиваться…

Тимофей привстал со стула, изумленно раскрыв глаза. Мелекян остановил его жестом:

— Сидите, сидите… Нарушитель, как установлено, — матерый лазутчик. На китайской стороне он убил солдата Народно-освободительной армии и лодочника. Потопив у нашего берега лодку, двинулся в тайгу и напоролся на наряд…

Помолчав, Мелекян жестко добавил:

— Запомните: он мог появиться и на участке нашей заставы. И еще запомните: каждый лазутчик — это враг не только Советского Союза, но и Китая. Враги у друзей всегда общие… Хорошенько подумайте над тем, что я вам сказал…

Из канцелярии Тимофей вышел взволнованный. Вот это да! Вот на чьей стороне правда-то! Получается, что нужно смотреть не в оба, а в десять глаз.

Вечером Тимофей был на границе. Как и раньше, наряд прошел без происшествий.

Кроме того, что Нажметдинов не переваривал просивших добавку, у него имелась еще одна слабость: он писал стихи. Этим делом он чаще всего занимался на кухне, когда поблизости не было старшины. Мучительно морща лоб и шевеля губами, Нажметдинов вгонял непослушные слова в строфы.

Вечером, перед отбоем, он читал сочиненное Тимофею. Тимофея он выбирал по двум причинам: во-первых, тот был терпелив, а во-вторых, из-за своей неосведомленности в этой области не критиковал стихи, как это делал, скажем, Ишков. Критиков же Нажметдинову не требовалось, ибо он был уверен: если его стихи и не гениальны, то в крайности достойны быть помещенными в стенной газете. Но несчастье: стенную газету редактировал Ишков.

Увлечение поэзией для Нажметдинова было и сладостным и тягостным. Сладостным потому, что волновало предчувствием славы. Тягостным потому, что раздваивало его планы на будущее: идти работать после демобилизации в один из ресторанов Казани или податься в поэты? Окончательное решение вопроса не приходило, но на всякий случай Нажметдинов по примеру Александра Сергеевича Пушкина отпустил бакенбарды…

Бывало, что Нажметдинов читал стихи Тимофею и утром. Это происходило при условии, если повар вставал ночью кормить вернувшиеся с границы наряды и вынужден был бодрствовать полчаса или час. Именно в это время муза являлась к нему на кухню.

Так случилось и сегодня, в воскресенье. Едва успев раздать завтрак, Нажметдинов отозвал Тимофея к окошку и поспешно развернул измятый тетрадный лист. Оглянувшись вокруг — нет ли Ишкова? — он прокашлялся:

День и ночь стою в дозоре,

Все стою, не ем, не пью:

Потому, возможно, вскоре

Нарушителя схвачу!

Прочитав, Нажметдинов, заранее торжествующий, спросил:

— Ну, как? Актуально?

— Актуально, — ответил Тимофей. — Но мне малость непонятно… Почему у тебя пограничник день и ночь не ест, не пьет?

— Почему? — озадаченно переспросил Нажметдинов, не ожидавший, что и Тимофей начнет наводить критику. — Потому, что граница — это не ресторан «Волга»!

Оба замолчали и посмотрели в окно. С рассвета накрапывал дождь, но сейчас, часам к десяти, небо прояснилось, выглянуло солнце.

«Воскресник состоится», — решил Тимофей.

Дело в том, что колхоз «Пограничник» осваивал под посевы несколько новых участков земли. На больших массивах корчевку пней производили машинами, а на маленьком участке у сопки Голубиковой молодежь колхоза решила корчевать вручную. На этот-то воскресник и собирались идти пограничники со Сторожевой, чтобы помочь колхозным комсомольцам.

Когда совсем прояснилось, старшина Ишков скомандовал:

— Кто на воскресник — выходи!

Пограничники — кто с лопатой, кто с киркой, кто с топором — вышли во двор. Там их поджидал Мелекян. Он весело сказал:

— Ну, товарищи, не ударьте лицом в грязь. Покажите свою хватку!

Пограничники подошли к сопке Голубиковой одновременно с колхозниками. Быстро разбившись на группы, заработали. В одной из групп, трудившихся у кустарника, Тимофей увидел Таню. Она оттаскивала с толстощекой подружкой выкорчеванные парнями пеньки и временами посматривала в сторону Тимофея. «Приметила», — подумал тот и, крякнув, ударил киркой по обгорелому пню.

Вскоре на машине подъехал Бакушев. Он потрогал свою клинообразную седую бородку и, оценивая ход работ, похвалил пограничников, сказал Ишкову:

— Через полчаса, старшинка, подброшу сюда пару подвод. Возить пни, сучья… Веселей так будет…

Работая, Тимофей украдкой наблюдал за Таней. Она ходила вяло, не смеялась, не шутила, была скучной, не похожей на себя. Один раз они столкнулись взглядами, и Таня улыбнулась, но не прежней озорной улыбкой, а робкой, неуверенной. И от этой неожиданной улыбки Тимофей почувствовал какое-то острое желание немедленно подойти к девушке. Но как это сделать?

Как набат, поплыл рельсовый звон, оповестивший о перерыве на отдых. Тимофей, в нижней рубашке, утирая мокрый лоб, уселся на зеленой траве около кустов багула. Нажметдинов лег на разостланную шинель, запрокинул голову и принялся смотреть в небо, по которому кучерявились белые облака: он обдумывал новые стихи. Тимофей сидел, обхватив колени, покусывая былинку.

В кустах зашуршало, и оттуда выглянула толстощекая девушка, подруга Тани. Она знаками подзывала к себе Тимофея.

— Ты, Ахмед, полежи, я сейчас, — сказал Тимофей, поднимаясь.

— Давай, давай, — отозвался тот, не поворачивая головы.

Когда Тимофей приблизился к девушке, она округлила глаза и прошептала:

— Иди вон к той сосенке. Таня ждет…

И скрылась в кустах. Тимофей зашагал к сосне. Через десяток шагов он увидел белый платок Тани. И вдруг заколебался: «Не повернуть ли назад? Что у нас с ней может быть? Не блажь ли это?» Но Таня сама уже шла навстречу Тимофею, не поднимая глаз, все с той же робкой улыбкой.

— Не сердись, Тима, что я тогда в клубе… Не могу без тебя.

Тимофей, смущенный, покрасневший, не знал, что сказать. А Таня неожиданно обняла его, крепко поцеловала в губы и, закрыв лицо, бросилась наутек.

Тимофея будто жаром обдало. Фу… Черт, а не девка. От такой голову потеряешь.

Медленным шагом он вернулся к Нажметдинову. Повар, вероятно утомленный творческими муками, спал. Во сне он блаженно ухмылялся.

— Проснись, Ахмед, — толкнул его в бок Тимофей.

Нажметдинов сел, протер глаза. И вдруг начал ругаться:

— Зачем разбудил? Кто тебя просил? Ты представляешь, что я во сне делал? Я девушку целовал! А-а, какая девушка! А ты разбудил… Кто просил?

— Я же не знал, Ахмед. Прости, — пряча улыбку, сказал Тимофей.

— Прости, прости, — по обыкновению быстро смягчился Нажметдинов. — Ладно… Зачем будил?

— Рассказать хотел… Да, чую, не стоит.

— Говори! — приказал Нажметдинов.

— Меня сейчас девушка поцеловала. Не во сне, наяву…

Нажметдинов защелкал языком:

— Счастливый ты человек!

— Счастливый? Не знаю, — сказал Тимофей.

Призывая к работе, ударили в рельс.

Незаметно наступил август, запылил на всех путях-дорогах. Днем в окрестных лесах одуряюще пахло настоенной на жаре хвоей. В поле под горячим ветром братски жались друг к другу колосья пожелтевшей ржи. Подсолнухи на огородах с рассвета до заката по-солдатски держали равнение на солнце. И совсем не соответствовал августовскому теплу и свету по-зимнему зябкий свист малиновки, прижившейся в ближнем колке.

Ишков жадными глазами оглядывал все кругом: он шел дозорной тропой в последний раз. Итак, кончился тот срок службы на границе, который определен ему воинскими законами. Последний наряд — и получайте, товарищ старшина, документы о долгосрочном отпуске и требование на проезд в жестком вагоне. До свидания, товарищ старшина, не забывайте нас!

Да, не забудешь ни этих мест, ни товарищей. Сколько тут хожено зимой и летом, ночью и днем. Было все: мерз, мок, в жару изнывал, недосыпал! Эх, забайкальские края, стали вы родными, близкими для пограничника, привык он к вам, полюбил вас.

Ишков мог бы остаться в Забайкалье. Мелекян предлагал ему перейти на сверхсрочную службу. Председатель колхоза Бакушев обещал устроить Ишкова по специальности — комбайнером в МТС. Только оставайся, срубим избу, подыщем невесту, погуляем на свадьбе. Но в том-то вся загвоздка, что невеста у Ишкова уже есть, ждет его домой на Алтай.

После ужина на заставе состоялся вечер песни. Загудели басы, залились тенора. Ишков спел «Всю-то я вселенную проехал», Нажметдинов исполнил татарскую песню, Мелекян — армянскую. Звучали украинская, казахская, грузинская песни. В заключение хором спели про то, как по диким степям Забайкалья тащился бродяга с сумой на плечах…

Это было последнее мероприятие, проведенное секретарем комсомольской организации заставы Сторожевой Ишковым.

…Утром, чуть свет, едва громкоголосые пичуги на тополях вокруг заставы сыграли подъем, к воротам подкатил грузовик. Из кабины вылез Паршин — тот самый, который привез на Сторожевую Тимофея. На крыльцо казармы вышел Ишков.

— Ну что, поехали, товарищ старшина? — спросил шофер, постукивая сапогом по шине: не спустила ли?

— Давай, друже, чуток задержимся, — попросил Ишков.

— А что такое?

— Да, понимаешь, у нас на участке сегодня ночью дельце случилось… Пойди в казарму, там все узнаешь подробно…

После заката погода испортилась: куражится ветер, по небу бродят косматые тучи, в разрывы между ними иногда пробивается тусклая луна.

Таня вернулась из клуба поздно, после киносеанса. Включила свет — словно огромной ладонью стерло темноту в комнате. Отца дома не было: уехал на совещание в районный центр. Садясь в машину, отец не переставал ругаться: зачем ему ехать на это совещание? В райисполкоме собирали для накачки председателей колхозов, отстающих с уборкой урожая, а «Пограничник», слава богу, рассчитался по всем статьям. Но председатель райисполкома распорядился категорически: всех собрать, всех подстегнуть полезно. Вот и поработай с таким руководителем.

Без отца Таня всегда скучала. Она была к нему так привязана, быть может, оттого, что выросла без матери, утонувшей при купании в озере, когда дочери не было и года. Бакушев, жалея дочь, остался вдовцом. Так и жили они уже двадцать лет вдвоем.

Таня села у стола, раскрыла книгу. Но читать не хотелось. На сердце было тоскливо, одиноко. Теперь такое настроение у нее было частым. Таня понимала, откуда оно: Тимофей. Если бы раньше ей сказали, что можно так влюбиться, она бы засмеялась. Еще чего не хватало! Она шутила с парнями, заигрывала, озорничая, даже целовалась, но все это было не то. А вот теперь этот пограничник вошел в сердце, вошел прочно, может, навсегда. Почему случилось так — Таня не могла понять. Да и не это ее мучило. Мучило другое: нравится ли она ему хоть немножко?

Подперев голову кулаками, Таня закрыла глаза. На дворе непогодь разыгрывалась: ветер уже свистел, завывал, в окна стучали в испуге ветки яблонь и черемухи. На минуту Тане почудилось, что в ставню стучат не только ветви. Отец? Нет, он стучит в дверь, да и не должен он так быстро обернуться.

И вдруг ее сердце сильно забилось: Тимофей! Она сознавала, что нелепо ожидать его в такой час, но чувствовала: это он.

Таня взглянула на окно, послушала. Ухо поймало короткий, трехкратный стук. Она живо встала, заскрипев задвижкой, отворила дверь и вместе с промозглым ветром впустила в избу позднего гостя.

Это был мужчина лет тридцати, с худощавым, заостренным книзу лицом, слегка сутулившийся. На нем — серый коверкотовый плащ и такая же кепка.

— Добрый вечер, хозяюшка, — сказал мужчина, застенчиво улыбаясь… — Простите за поздний визит, но так получилось…

— Здравствуйте, — Таня не скрывала разочарования. — Прошу: проходите сюда…

— Ох, наслежу я вам своими сапожищами, — с мягким смешком заметил мужчина и шагнул к столу. С его одежды струйками стекала вода.

— Ничего, ничего, я подотру… Что на улице, дождик?

— Еще какой! Недавно припустил. Вот прислушайтесь…

Действительно, по крыше мерно колотил ливень.

— Одни дома скучаете? — спросил мужчина, оглядывая комнату.

— Да… Отец еще не вернулся. Вы, вероятно, к нему?

— К нему. Но если его нет, то вы, может статься, дадите мне справку. Видите ли, я думаю с попутной машиной добраться до Шелопугино. А у вас из колхоза ходят туда машины. Вот подвезли бы…

— Завтра как будто идут две машины в Шелопугино. Но раненько — часа в четыре утра…

— Ого, — засмеялся мужчина, — рановато. Всех снов не успеешь пересмотреть. Правда, я не возражал бы, чтоб уехать сейчас. Срочное задание. Но выбора, как говорится, нет. Придется ждать…

Он сидел напротив Тани и смотрел на нее открытым, улыбчивым взором. Таня тоже посматривала на него. Мужчина был ей не знаком, прежде она не встречала его. Приезжий, что ли? Будто угадывая ее мысли, мужчина конфузливо сказал:

— Ох, и память у меня! Сижу, разговариваю, прошу подвезти, а представиться забыл. Виталий Фомич Порываев, геолог. Тут у нас недалеко работает геологоразведочная партия. Я оттуда, — он порылся в карманах. — Чтоб знакомство было настоящим, вот мои документы: паспорт, пропуск в пограничную зону, профсоюзный билет… Граница как-никак…

— А профбилет зачем? Его не надо, — сказала Таня, знакомясь с документами. Они были оформлены правильно. — Значит, едете на перекладных?

— Выходит, так… Ну, не буду вас больше задерживать. Спать, наверное, хотите? Да и я пойду в заезжую вздремну…

Он надел кепку. И в этот момент Таня увидела у него на плаще у плеча свернувшуюся змеей травинку. Она пригляделась: болотник! Так называл народ траву, которая росла в заболоченной низине возле речки. Но ведь река — это граница, что мог там делать геолог ночью? Странно…

— Ну, спокойной ночи, — сказал мужчина, поднимаясь. — Большущее спасибо…

— Погодите! — Таня была готова поклясться, что глаза мужчины на какое-то мгновение блеснули настороженно. — Постойте! Я хочу вам показать свою находку, подобрала тут один минерал… А то когда еще встречу геолога?

— Пожалуйста, к вашим услугам, — ответил тот.

Таня неспешно встала со стула, вышла в соседнюю комнату. Снимая со стенки ружье, она подумала: «И эта травинка и настороженность — не пустяк. Лучше задержать — и на заставу. Там во всем разберутся… Окажется все в порядке — извинюсь…» Таня зачем-то поправила ремень. Ружье… Но патронов к нему нет. Под старость отец забросил охоту. Да шут с ними, с патронами, была не была.

Два черных ствола косо взглянули на гостя. Он, подчиняясь окрику, потянул вверх руки. Но тут же с бранью, разом отпрянув, метнулся к девушке. Они сцепились, упали.

Мужчина, ярясь, тянулся к горлу. Таня отбивалась, кусалась. Теряя последние силы, хрипло вскрикнула:

— На помощь! Помогите!

Часы на квадратном комоде в переднем углу отбили двенадцатый час.

…Тимофей, неожиданно для Лаврикина, опустился на колени, припал к рыхлой почве:

— Смотрите, товарищ младший сержант!

— Что там? — Лаврикин подошел, нагнулся.

Луч следового фонаря вырвал из темноты кусок супесчаной земли с ясным отпечатком человеческой ступни. След был крупный, мужской, слегка заметенный бурым песком. Лаврикин почувствовал, как слабеют у него ноги.

— Вы считаете, что это… чужой след? — спросил он осипшим от волнения голосом.

— Конечно, — тоже волнуясь, прошептал Тимофей. — Пограничники поодиночке на границе не ходят…

Мигая длинными ресницами, Лаврикин присмотрелся:

— След ведет за границу…

— По-моему, наоборот. Это уловка: как рак, двигался — спиной вперед…

— Неужели?

— Чуете, носок-то как вдавлен? Сильнее, чем каблук. А при нормальной ходьбе наоборот…

— Это верно. Но след свежий…

— Да, нарушитель поблизости…

Лаврикин непроизвольно вздрогнул. Что это? Он трусит? Только бы не заметил этого Речкалов. Громче, чем нужно, Лаврикин скомандовал:

— Вы замерьте след. А я дам ракету…

Тимофей измерил длину и ширину следа веревочкой, обратив внимание на то, что след левой ноги отличался от следа правой: на подметке царапина в виде скобки.

Лаврикин, помешкав, выстрелил из ракетницы. Взлетела ракета, и деревья и кусты зажглись мерцающим светом.

Сигнал на заставу дан, теперь вперед по следу! Пограничники почти бежали по бурелому, по ямам, кручам, камням. Ветер, колючий, как хвоя, бил в лицо, спирало дыхание.

След то нырял в чащобу за сопкой Змеиной, то подводил к самой реке, терялся у берега, чтобы найтись совсем вдалеке. Нарушитель был опытный: он петлял по лесу, прыгал с кручи в сторону, ветками заметал свой след.

Лаврикин стал отставать. Он не смел себе в этом признаться, но его страшила встреча с нарушителем. И он старался отдалить эту встречу.

— Давайте нажмем! — обернулся к нему Тимофей. — Наверно, уже недалеко…

— Понимаете, что-то с сердцем. Выдохся…

«Выдохся? Ты ж спортсмен», — подумал Тимофей.

Ветер, швыряясь песком и галькой, дул все свирепее. Резанул проливной дождь. Дождевая завеса была плотной и острой, как стекло. Ливень грозил размыть след, и тогда уж нарушителя найдешь лишь со служебной собакой. Необходимо было торопиться.

— Крепитесь, товарищ младший сержант, — подбадривал Тимофей. — Еще немного…

Мокрых от дождя и пота, след вывел их к Николаевке, к крайней избе.

— Это дом председателя колхоза, — тихо сказал Тимофей.

— Да, здесь живет Бакушев, — подтвердил Лаврикин.

Нужно было что-то предпринять, а он стоял и ждал, надсадно дыша. Нервный озноб прошел по спине. Надо идти в избу, но там нарушитель. Влепит в тебя пулю или саданет финкой — и прости-прощай физкультура и спорт…

Тимофей выжидательно уставился на Лаврикина. Скрывая дрожь, Лаврикин с трудом выдавил из себя:

— Речкалов… вы это самое… заходите в избу… А я здесь… буду вас поддерживать…

Тимофей вскинул голову, посмотрел отделенному прямо в глаза и, прижав автомат, толкнул дверь сапогом. Незапертая, она распахнулась.

Вбежав в комнату, Тимофей увидел барахтающихся на полу людей.

— Стой! Руки вверх! — крикнул он.

С пола, сбычившись, поднимался мужчина в сером плаще. Женщина — Тимофей с тревогой узнал в ней Таню — продолжала лежать, постанывая: изо рта у нее вытекала струйка крови.

Еще не выпрямившись, мужчина прыгнул к Тимофею. «Стрелять или нет? — мелькнула мысль. — Нет, можно угодить ненароком в Таню». Тимофей ударил прикладом нападавшего, но тот успел обхватить его руками за талию. Они повалились. Катаясь, Тимофей норовил прижать врага к полу, а тот пытался вытащить нож, который висел у пограничника на поясе. Врагу удалось выдернуть из ножен финку, и он пырнул Тимофея в грудь. Но удар получился неточным, нож, скользнув, лишь порезал плечо. Тимофей, изловчившись, ударил нарушителя прикладом по затылку. И в эту самую секунду в дверях появился Лаврикин. Бледный, с прыгающей челюстью, он выкрикнул:

— Стой! Стрелять буду!

— Не надо стрелять, — сказал, вставая, Тимофей. — Свяжите этого типа…

Таню уложили на диван, накрыли одеялом. Тимофей подошел к задержанному, снял с него левый сапог. Осмотрев подошву, показал Лаврикину:

— Чуете, вот эта самая царапина — скобка… У, сволочь! — он замахнулся на нарушителя сапогом и хотел выразиться поэнергичнее, но вовремя вспомнил про Таню.

…Осень выжелтила березовые листы, и на сопках среди зеленой хвои вкраплены теперь золотые пятна березняка. Вот-вот начнется листопад. В воздухе лениво летают паутинки. Безветрие. Тишина.

Тимофей в новеньком, отутюженном мундире шагает прямо по целине от заставы к селу. Он торопится, ему надо скорей к Тане: во-первых, передать ей привет от Ишкова, приславшего первую весточку с Алтая, а во-вторых, просто повидаться.

Освещаемый не по-сентябрьски теплым предзакатным солнцем, Тимофей уходит все дальше и дальше, но долго еще маячит вдалеке, посреди высокой порыжевшей травы, его зеленая фуражка.

АРТИСТ ЭСТРАДЫ

Скорый остановился на разъезде — десяток одноэтажных и однообразных стандартных домиков под бурой полуразрушенной сопкой — ровно на минуту. Лихо, по-казачьи свистнув, он умчался так же внезапно, как и появился, оставив на деревянной, в лужах, платформе двух мужчин. Один был молод — лет тридцать с небольшим, — кареглазый, с белыми тугими щеками; другой — пожилой, с пористой и морщинистой кожей, с бескровными губами. Одеты оба были в темно-синие шляпы и такого же цвета демисезонные пальто. Пожилой держал в руке фибровый чемодан.

— Что-то не вижу ни торжественной встречи, ни цветов, — полушутливо, полусерьезно сказал молодой.

Пожилой предупредительно показал свободной рукой влево:

— Взгляните, Викентий Павлович, к нам идут. Сейчас мы все устроим, не беспокойтесь…

К ним по платформе, торопливо отстукивая каблуками, шла совсем юная девушка в расстегнутом клетчатом пальто, в белом берете; лицо у нее было смуглое, тонкое, нос тоже тонкий, с горбинкой. Следом за девушкой вышагивал парень в черной кожаной куртке и в таких же брюках-галифе, на голове у парня возвышался довольно замасленный танкистский шлем.

Подойдя к приезжим, девушка перевела дух и одним дыханием сказала:

— Здравствуйте, товарищи, кто из вас будет товарищ Баев?

Молодой развел руками и пропел:

— Откуда ты, прелестное дитя?

У него был тенор, не сильный, но чистый и сочный, своеобразного тембра.

— Значит, вы и есть… товарищ Баев! — воскликнула девушка не столько радостно, сколько испуганно. — Я ваш голос сразу узнала…

— Значит, я и есть Баев, — он улыбнулся, сделал жест в сторону спутника. — А это мой аккомпаниатор и администратор Семен Семенович Фалькович. Прошу любить и жаловать.

Девушка неловко, совочком, сунула каждому из них руку:

— Галина Долгих… Колхозным клубом заведую… Вот приехала вас встречать… Мы с шофером давно уже ждем… Эй, Федя, чего стоишь, бери чемодан! — прикрикнула она на парня в кожаном. Тот, с любопытством разглядывая приезжих, подошел к Фальковичу:

— Разрешите?..

— Разрешает, разрешает, — почти весело проговорил Баев. — Ну что ж, тронулись?

Впереди, показывая дорогу, пошла девушка, за ней приезжие, позади шофер нес чемодан. Фалькович шепнул Баеву:

— А у вас, Викентий Павлович, сегодня как будто хорошее настроение…

— Неплохое, неплохое, Семен Семеныч… Вас это удивляет? Ведь оно у меня не так уж часто бывает?

— Нет, почему же, — ответил Фалькович и неопределенно повел плечами.

С платформы сошли на гравийную тропинку, миновали крайний дом и остановились: на шоссе, отражаясь в мокром асфальте, стоял полуоткрытый, с брезентовым верхом, «газик».

— Прошу, — забегая вперед, сказал шофер.

— Прошу, — повторила девушка.

Фалькович сделал было шаг к машине, но, оглянувшись на Баева, раздумал. А того не узнать: нахмуренный, губы недобро сжаты. Фалькович все понял.

— Послушайте, милая, — обратился он скороговоркой к девушке, — вы хотите везти нас в этой машине?

Она кивнула, а шофер заметил с профессиональной гордостью:

— Не извольте сомневаться. «Козлик» — машина авторитетная. Не подведет…

— Для кого авторитетная? — спросил Баев, и его белые щеки порозовели. Он старался говорить сдержанно, но с каждым словом тон его становился все крикливее. — Для вас, может быть, авторитетная, а для меня нет! Это колымага, а не машина! И к тому же открытая — горло застудишь… Я в ней не поеду! К черту! Почему не прислали «Победу»? Я вас спрашиваю: почему? Что, в колхозе нет «Победы»?

Эта резкая перемена настроения, эта крикливость были так неожиданны, что и шофер и девушка сначала не нашли, что ответить. Они стояли у машины растерянные, переминаясь с ноги на ногу. Наконец девушка сказала упавшим голосом:

— «Победа» у нас есть, товарищ Баев Только…

— Что только?

Опять вмешался шофер:

— «Победа» на капремонте!..

— На капремонте, на капремонте!.. Какое мне дело? А на этой я не поеду, так и знайте!

— Некрасиво все-таки получается, — сказал Фалькович, ни к кому не обращаясь. — Певец со всесоюзным именем — и вдруг ехать в каком-то «козлике»… — Он вздохнул. — Некрасиво… Но не беспокойтесь, Викентий Павлович, мы сейчас все устроим…

— Ничего не надо устраивать, Семен Семеныч, — сказал Баев, застегивая пальто на все пуговицы. — Не умеют встречать — поедем назад. Взгляните в расписание, когда будут обратные поезда.

Ни на кого не глядя, Фалькович полез в карман за расписанием. Шофер, почему-то чувствуя себя виноватым, поставил чемодан на землю и почесал за ухом. А девушка, сбитая с толку, совершенно подавленная раздражительностью и крикливостью артиста, сморщила нос, закусила губу. На глаза навернулись слезы.

— Прошу вас, без истерик, — грубовато сказал Баев. — Терпеть не могу этого. Может, вы тут и ни при чем… но рыданиями меня не возьмете…

— А вообще-то вы правы, — сказал вдруг шофер, скрипнув своей кожаной одеждой и повернувшись к Фальковичу. — Факт, некрасиво получается… Народ вас с концертом ждет третий день, а вы…

Баев посмотрел на шофера, ничего не сказал, обменялся взглядом с Фальковичем. После паузы бросил:

— А все вы, Семен Семеныч! Втравили меня в эту гастрольную поездочку. Именно поездочка! В Чите в гостинице нет номера с ванной, в Борзе на концерте была такая духота, что я вспотел, в этом скором поезде не смогли пообедать: нет ресторана… Ну, провинция!.. Как вам угодно, а я не привык работать в таких условиях. В Москву нужно, в Москву!..

И без всякого перехода заключил:

— А в колхоз придется ехать… раз народ ждет. Заодно и председателя посмотрим, скажем ему пару теплых слов…

Фалькович и Галина забрались на заднее сиденье, разделенные чемоданом, Баев сел рядом с шофером, и «газик», фыркнув, покатил по шоссе. Утро было тихое, теплое. Только что выпал дождь — августовский, еще не холодный. В воздухе бродили свежие запахи скошенного хлеба, полыни. По обочинам шоссе разметались забайкальские казачьи степи: поближе желтела стерня, подальше, на пологих сопках, желтела трава — там паслись отары. Впереди, у горизонта, гигантскими воротами вставала радуга. В эти ворота и спешил въехать «газик».

В машине царило натянутое молчание. Шофер крутил «баранку»; Баев, сняв шляпу, с развевающимися по ветру длинными волосами, скучающе посматривал по сторонам; Фалькович клевал носом; а девушка глядела прямо перед собой на белую, незнакомую с солнцем шею Баева. Ей была видна и лежащая на спинке сиденья рука артиста — тоже белая, холеная.

У Галины не проходило чувство обиды. Ей было горько не только потому, что концерт, которого уже давно ожидали в селе, едва не сорвался, не только оттого, что артист так грубо говорил с ней. Главное — было больно разочароваться… Дело в том, что Викентий Баев был любимым певцом Галины, она его почитала, как может почитать артиста девушка в семнадцать лет, — верно и фанатично. Когда ей доказывали, что настоящие певцы — это Лемешев или Козловский, а Баев — это так себе, эстрадный тенор, она могла всерьез разругаться, отстаивая своего любимца. Она ловила выступления Баева по радио, дома у нее накопился целый набор его пластинок.

Викентий Баев действительно редко пел арии из опер и был преимущественно эстрадным певцом, исполнявшим лирические песни. Это были песни о солдате, приехавшем на побывку в родную деревню, о невесте, ждущей милого, о клене, который преданно любил березку. Особенно хорошо он пел о пограничниках, о далеких заставах. Часто слова этих песен были поэтически невыразительными, порою просто слабыми, но чудесные мелодии и проникновенное исполнение Баева скрадывали это, и песни волновали сердце.

Викентия Баева Галина представляла себе молодым, красивым и, конечно, добрым, сердечным. С тревогой и трепетом ждала она встречи с артистом. По дороге на разъезд шофер Федя, затеяв разговор о приезжающем теноре, сказал, не выпуская папиросы изо рта:

— Голос у него взаправду приятный… А какой он из себя личностью?.. Я помню, к нам на фронт приезжала одна певица, известная, лауреат, фамилия только сейчас забылась. Так, поверишь, голос… ну, чисто девичий — серебряный колокольчик, а сама — старуха толстенная, в три обхвата…

— Что ж, по-твоему, — рассердилась девушка, — Баев должен быть лысым и толстым стариком? Скажешь тоже…

Баев оказался и молод и довольно интересен, но душевности и простоты у него не было. Сразу видно: избалован славой и известностью. Какой шум поднял из-за «газика»! Как ему не совестно…

Машина шла ходко, наматывая на шины километр за километром. Пейзаж постепенно менялся. Безлесные степи уступили место кустарнику и молодому березнячку, потом лес стал взрослее, гуще, появились сосны и лиственницы. Сопки сделались круче, каменистее, они подступали к самому шоссе, сдавливая его своими зелено-бурыми мшистыми боками. Населенные пункты не попадались, и окрестности были почти безлюдны. Лишь изредка в отдалении чернело зимовье или маячил всадник. Один раз предосеннее блеклое небо перечертил серебристый пассажирский самолет, летевший в Китай.

Ехали уже третий час, и, кроме шофера, все дремали. Шоссе просохло и слегка пылило вслед машине. Теперь оно извивалось, петляло беспрерывно. На одной из этих петель и произошла авария.

Проскочив поворот, шофер внезапно увидел впереди большой камень, сорвавшийся с сопки, но не успел вывернуть руль, и «газик» с силой стукнулся радиатором о гранитную глыбу. Раздался скрежет металла, звон разбитого стекла. В машине вскрикнули, застонали, выругались.

Ругался Баев. Он первым выбрался из остановившегося «газика», ощупывая и вытирая платком поцарапанную щеку:

— К черту! Еще водителем называется!.. Смотреть надо же!..

Следом вылезли с широко раскрытыми глазами и трясущейся челюстью Галина и Фалькович со сбитой на затылок шляпой, лицо бескровное, как его губы.

— Живы? — спросил Баев. — Отделались легким испугом и синяками?

Галина и Фалькович были не в состоянии говорить и только ошеломленно посматривали то на дымящийся покореженный мотор, то на серо-зернистый валун, лежавший на асфальте, то на жестикулирующего Баева.

— А что же виновник этого развлечения не вылезает? Скромничает, что ли? — Баев опять чертыхнулся, подошел к накренившейся машине и заглянул внутрь.

— Семен Семеныч! Девушка! — крикнул он через секунду громко и тревожно. — Идите сюда!

Когда Фалькович и Галина заглянули в машину, они увидели неподвижное тело шофера. Федя лежал на руле, шлем слетел с головы, лицо залито кровью.

— Боже мой! — в ужасе прошептал Фалькович. — Что случилось?

— Как видите, случилось несчастье, — сказал Баев и спрятал в карман платок. — Вот что, давайте вынесем его. Посмотрим, в чем дело…

Шофера осторожно уложили на выгоревшую жухлую траву возле канавы, Баев присел на корточки рядом. Он осмотрел лицо, ощупал тело, потрогал пульс:

— Очевидно, сильный ушиб… И лицо порезано стеклом… Нужно привести его в себя, обмыть и забинтовать раны…

Галина смотрела на окровавленное лицо шофера и стояла, как в столбняке, — она с трудом разобрала обращенные к ней слова Баева:

— А вы сходите за водой. Здесь должен быть какой-нибудь ручей…

Она нашла в машине ведерко и, пошатываясь, побрела в распадок. Ныло ушибленное плечо, в голове теснились обрывки каких-то бессвязных мыслей. Когда она вернулась, Федя уже пришел в сознание и полулежал-полусидел, облокотясь на сложенное подушкой пальто Баева.

— Что ж вы так долго ходили? — сказал Баев Галине. — Вас только за смертью посылать…

Она, не отвечая, опустилась на траву. Баев сбросил пиджак, небрежно сказал девушке: «Прошу прощения», снял с себя шелковую голубую рубашку и остался в майке. С помощью Фальковича и Галины он обмыл шоферу лицо, с треском разорвав рубашку, перебинтовал порезы. Они были глубокими, сильно кровоточили: повязка сразу намокла от крови. Федя, постанывая, сказал:

— Хлещет, проклятущая…

Все уселись на земле возле шофера, и Баев, покусывая былинку, спросил:

— Однако что ж нам теперь делать?

Выяснилось, что авария произошла приблизительно на полпути между разъездом и селом. Впереди, километрах в двух, была животноводческая ферма колхоза; рассчитывать на попутные машины трудно, они здесь редки.

— Я вот что предлагаю, — сказал Баев. — Идти на ферму и оттуда позвонить в село, в колхоз. Чтоб нам выслали машину…

Фалькович деликатно кашлянул:

— Кгм… Пешком? Не лучше ли подождать попутную машину?

— Нет. Мы не можем терять ни минуты. Вы же видите: человек истекает кровью… — и Баев встал.

— Ну уж, истекаю, — подал слабый голос шофер.

Фалькович опять кашлянул:

— Кгм… Но, Викентий Павлович, ведь он же сам не в состоянии двигаться… И потом чемодан… Его же не потащишь…

— Чемодан тащить не надо. Оставим здесь. Никуда не денется. Придет машина из колхоза, заберет. Ну, а шофера придется тащить на себе. Я потащу…

Баев говорил отрывисто, повелительно.

Когда он подошел к шоферу, тот запротестовал:

— Да что вы, товарищ артист… Я ж вас перепачкаю кровью…

Баев крякнул и взвалил шофера себе на спину. Федя смущенно и жалобно улыбнулся:

— Как на фронте… Помню, одного товарища вот так же пришлось выносить…

— Сидите тихо. Обхватите мою шею…

Поддерживая ноги шофера руками, Баев зашагал по шоссе. Галина взяла его пальто и шляпу и вместе с Фальковичем пошла следом. По-прежнему ныло плечо и по-прежнему в голове мелькали обрывки бессвязных мыслей. Она смотрела на мерно шагающего артиста с раненым Федей на спине, механически переставляла ноги. Фалькович шел рядом, прихрамывая и астматически дыша.

Шофер показался Баеву сначала легким, но чем дальше, тем становился тяжелее. Шоссе то поднималось на сопку, то сбегало вниз, извиваясь, словно уж. Баев вспотел. Хотелось смахнуть щекотавшие лоб капельки пота, но руки были заняты, а просить шофера он не стал. Сердце билось резко, учащенно, ноги расслабленно дрожали. Пройдя метров пятьсот, Баев остановился, хрипло проговорил:

— Сделаем привал…

Когда он опять встал, Галина тронула его за руку:

— Разрешите мне… помочь вам нести…

И Фалькович сказал:

— Викентий Павлович, я тоже помогу…

— Нет, не надо. Мне не тяжело… Будем делать привалы…

А шофер молчал: он вновь потерял сознание.

…Мокрые от пота, запыленные, изнемогающие от жажды, они добрались до фермы, когда солнце уже склонялось к закату. Заведующий фермой — сухой старичок с одним глазом, в сатиновой косоворотке, подпоясанной тоненьким кавказским ремешком, увидев их, вскочил со стула и с тех пор не садился. Он бегал вокруг них, сокрушенно щелкая языком, приговаривая: «Ай-я-яй…» Старичок суетился и вроде бы ничего не делал, но в действительности он успел позвонить по телефону в правление колхоза, вызвал фельдшера, распорядился насчет воды и молока с хлебом, отвел комнаты для отдыха.

Комнатушка, где Баев и Фалькович прилегли отдохнуть, была темная, низенькая, с единственным оконцем, выходившим прямо в поле. Фалькович куда-то вышел, и Баев, полулежа на кровати, почему-то почувствовал себя одиноким. В дверь постучали.

— Да, да, — сказал Баев, привстав.

Дверь со скрипом открылась, и в комнату вошла Галина. Девушка была взволнована и порывалась что-то сказать. Баев указал на колченогий стул:

— Прошу… Чему обязан?

— Товарищ Баев, вы не взыщите, что зашла не вовремя… Я хочу сказать… Простите меня…

— Простить? — Баев пожал плечами. — За что?

— А вот за что… Я плохо о вас подумала… Я подумала: капризуля, белоручка…

— Капризуля? Белоручка? — Баев улыбнулся, но улыбка получилась через силу, кривая.

— Ну да… То есть нет… Я ошиблась и очень рада этому… То — сверху, а внутри у вас — настоящее, хорошее…

Баев некоторое время молчал, покачивая головой, глядя мимо девушки в окно, где золотилось жнивье, а дальше зеленел лес, а еще дальше синели отроги Хингана.

Он хотел ей сказать, что когда-то служил в армии, воевал на фронте. Четыре года, давшие закваску на всю жизнь…

Но он ничего не сказал и только улыбнулся. На этот раз улыбка была простой, сердечной, может быть, немного грустной.

СТЕПНОЙ ПОЖАР

Арсалан Жигжитов пасет свою отару в пади Ойно. Коренастый, в овчинной шубе с цветной оторочкой на груди и рукавах, в шапке-малахае и самодельных кожаных сапогах, он неподвижно сидит на низкорослой лошади монголке; скуластое лицо обтянуто темно-бурой кожей, концы редко встречающихся у бурят усиков, по-запорожски загнутые вниз, пожелтели от трубки, которая постоянно торчит у Жигжитова во рту; узкие, косого разреза, глаза наблюдают за отарой.

Овец много, штук семьсот. Желтовато-серые, сливающиеся с майской степью, они бредут по склону сопки и, низко наклоняя морды, едят траву. Это племенные, тонкорунные овцы. Жигжитов смотрит на них и вспоминает, что недавно, года три назад, в отаре были только грубошерстные овцы. Председатель колхоза Бадма Цыренов сказал ему: скоро тонкорунные овцы будут во всех отарах колхоза, во всей Аге и, может, во всем Забайкалье. Так Бадме говорили большие люди, которые приезжали из Москвы…

Жигжитов неразговорчив, но зато очень любит вспоминать и размышлять. А что чабану вдали от людей делать, как не думать? Многие чабаны свои мысли вкладывают в тут же сочиняемые песни, протяжные, тягучие и бесконечные, как агинская степь. Но Жигжитов не поет: думать надо молча.

Чабаном быть трудно. Все время кочуешь, день и ночь, в любую погоду в степи, с отарой. То гроза, то волки нападут, то выпадет глубокий снег, и овцы не могут копытами достать из-под него корм, то шурган. Шурган, однако, самое худое: ветер несет снег, камни, срывает юрту, гонит отару, а ты, обмороженный и голодный, несколько суток подряд едешь за овцами, пока не загонишь их в распадок, где потише, или пока не кончится шурган. Много овец гибнет во время шургана, а бывает — и люди…

С десяток ярок — молодых неягнившихся овец — откалываются от отары. Жигжитов трогает плеткой коня и едет к ним; не вынимая трубки, гортанно кричит:

— Холой, холой![1]

Ярки вскидывают головы и трусят к отаре. Жигжитов останавливает лошадь, неторопливо, с достоинством поворачиваясь, оглядывает небо и ближние сопки, прислушивается, как шелестит под ветром трава, даже не шелестит, а свистит. Ветер в степи никогда не прекращается. Ночью он едва заметен; днем иногда потише, и тогда трава высвистывает низко и грубовато: «ш-ш-ш», иногда посильнее, и тогда свист травы высокий и нежный: «с-с-с». С удовольствием ощущая на лице прохладный ветерок, Жигжитов продолжает размышлять.

Трудно, а все-таки хорошо быть чабаном. Ему, Арсалану Жигжитову, и представить нельзя, где бы еще он мог работать, кроме как здесь, в степи с отарой. Сорок лет прошло с того дня, когда он увидел эти сопки и это небо: мать родила его прямо в степи. Из этих сорока лет тридцать он пасет овец. И будет пасти, пока жив. И отец у него был чабаном, и дед был чабаном. Сын тоже пойдет в чабаны, обязательно пойдет. Куда же ему еще? А Хандама не понимает этого, спорит. Упрямая женщина, заладила: «Наш Намжил должен быть агрономом или учителем. Вот Бато Жалсараев выучился на агронома. Удомбра, дочь старика Чимитдоржиева, теперь артистка, в театре поет. А Дамба Далаев паровозы в Улан-Удэ строит, инженер он. Наш Намжил кончит школу — поедет в институт!» Глупая женщина, хоть и жена. Все заделываются учителями и инженерами, а кому же овец пасти? Как Хандама не понимает, ведь сама-то чабан. И кто сказал, что петь в театре важнее, чем кочевать с отарой?

Жигжитов передвигает трубку из одного угла рта в другой — это значит, что он недоволен, — и, вполоборота повернув голову, смотрит на соседнюю сопку, где чуть-чуть дымит юрта. Вспомнив, что сейчас в юрте не только жена, но и сын, Жигжитов скупо улыбается.

Намжил приехал вчера перед самым закатом — с попутной машиной. Придерживая чемоданчик, он выпрыгнул из кузова, и полуторка, утробно урча, покатила. Намжил поправил на голове ушанку и, размахивая свободной рукой, зашагал к юрте по выбитой овечьими копытами тропе. До юрты было около километра; пока Намжил шел, огромное алое солнце село, из падей поползли сумерки. Недалеко от стойбища навстречу мальчику бросилась, негромко рыча, лохматая собака. Узнав хозяина, она не полезла к нему, чтобы лизнуть в лицо или руку, не упала на спину, визжа и катаясь по земле от радости: чабанские собаки не сентиментальны. Она лишь перестала рычать и, повернув, побежала впереди Намжила.

Вот и стойбище. Вокруг юрты — бочки с водой, телеги, возле одной из них — верблюд, два горба которого всегда кажутся мальчику двумя крутыми сопками. По склону бродит несколько лошадей, коров и коз. Чуть в стороне хотон — место, куда на ночь загоняют овец. Овцы уже в хотоне, значит отец и мать дома.

Намжил подходит к юрте и стучит в деревянную дверь.

— Кто? Заходи, — слышится ворчливый женский голос.

Стараясь не рассмеяться, Намжил снова стучит. Дверь изнутри толкают, и она распахивается. Нагнув голову, из юрты выглядывает мать. Она восклицает: «Намжил!» — и порывисто прижимает мальчика к себе.

Намжил переступает порог и видит отца. Тот сидит, подогнув под себя ноги, на коврике около низкой печки, курит короткую трубку. Увидев Намжила, отец делает неторопливый знак рукой: подойди поближе — и треплет его по плечу.

От нагретой чугунной плиты в юрте жарко. Намжил снимает ушанку, коричневое с барашковым воротником пальто. Затем мать поливает ему из медного, с узким горлышком, кувшина, и он умывается над тазом.

Мать усаживает его за низенький некрашеный столик:

— Кушать будешь один. Мы покушали…

Ставя еду на столик, рассматривает сына, качает головой, щурит карие, в сети морщинок, глаза:

— Вырос как…

Намжилу это приятно слышать. Конечно, он вырос. Ведь ему скоро уже десять лет, он закончил третий класс, осенью пойдет в четвертый, а потом и в пятый — вот как. А мама нисколько не выросла, хотя, конечно, он знает, что взрослые не растут. Все такая же маленькая, худая; тот же синий терлик[2] на ней, те же простенькие серьги в ушах. И папа совсем не изменился. Намжил вертит по сторонам стриженой головой, с его круглого лица не сходит улыбка, глаза блестят, будто смазанные маслом.

Да и в юрте все по-старому. Около стенок стоят никелированные кровати с шишками, застланные красными атласными одеялами на вате; у них, как у интернатских кроватей, упругая сетка: хорошо валяться. Между кроватями — большущий сундук, в нем, как известно Намжилу, хранятся лучшие наряды мамы и папы; на сундуке уместились рядом радиоприемник «Родина» и швейная машина. Поближе к двери — второй сундук, в нем продукты: мука, мясо, соль, крупа. Над сундуком — полочки для всякой хозяйственной утвари; на самой верхней выстроились в ряд любимые мамины чашки с блюдцами, украшенные голубыми цветочками…

Висящий вверху фонарь «летучая мышь» освещает юрту несильным, но ровным светом. Едва уловимо пахнет сеном, которым устлан пол.

Уплетая вареное мясо, лепешки, кислое молоко, Намжил рассказывает о своей жизни в школьном интернате. Он хвастает четверками и пятерками, забывая упомянуть о тройке по арифметике. Мать слушает его, полуоткрыв рот, как-то жалостливо приподняв широкие черные брови, и часто прерывает восклицаниями и вопросами. Отец же все время молчит, посасывая трубку, лишь изредка произносит свое любимое словечко «но». Намжил знает, что отец употребляет это «но» в любых случаях, только разным тоном: и когда хвалит и когда ругает, когда хочет спросить и когда отвечает сам, когда верит и когда не верит. Мама сердится, слыша «но», а Намжил всегда понимает, что хотел сказать своим словечком папа. Вообще Намжил, хотя и не признается себе в этом, больше любит отца, гордится им и втайне решил: вырасту большим, буду, как он, неторопливый, важный и вместо многих слов буду говорить «но».

После ужина мальчик достает из чемодана учебники, показывает их отцу и матери. Затем извлекает футбольный мяч, купленный в сельмаге, и, пыжась, надувает его. Футбол — новое увлечение, и Намжил обещает отцу продемонстрировать завтра, как в него играют.

Перед сном Намжил по-русски читает вслух «Мистера Твистера», выученного наизусть в интернате. Он адресуется больше к отцу, но тот по-прежнему сдержан и только в конце, когда измученный мистер Твистер возвращается в гостиницу, произносит явно одобрительное «но». А мать сперва ворчит, потом начинает ругать американского миллионера.

Мальчика уложили спать на одной из никелированных кроватей с шишками. Он лежит и думает: как хорошо, что он снова в родной юрте. Конечно, в селе, где интернат, весело: школьные товарищи, футбольная команда, клуб, правление колхоза, контора машинно-тракторной станции, народу много. Но дома лучше: здесь папа и мама, и пахнет степной травой, и овцы блеют в хотоне. Завтра он, Намжил, поедет с отцом пасти отару. И все лето будет пасти.

Сквозь дрему мальчику слышатся тихие голоса:

— Ученый у нас Намжил. А дальше шибко ученым станет. В институт поедет. Учителем станет, агрономом станет…

— Но?

— Но, но, — сердится мать. — Я знаю, чего ты хочешь. Хочешь, чтоб Намжил стал простым чабаном. Как ты. А чем он хуже других? Вот у старика Чимитдоржиева дочка артистка, поет в театре…

Пробуждается Намжил, когда вся юрта уже полна дневного света. В раскрытую дверь врываются лучи солнца. В юрте прохладно, и Намжилу не хочется вылезать из-под одеяла. Он осматривается: никого нет. В дымовое отверстие, куда выведена длинная труба от печки, свесившись, заглядывает ласточка. Ее белое оперение на груди напоминает Намжилу белую рубашку учителя Цигмита Жамбаловича, который поставил ему тройку по арифметике. Смешно сложив пухлые губы, Намжил свищет, и ласточка улетает.

Не вставая с постели, он дотягивается до сундука, включает приемник. Какая-то тетя простуженным голосом рассказывает сказку про Иванушку и гусей-лебедей. Детская передача, надо послушать. Намжил поудобнее устраивается на подушке, подпирает щеку кулаком. Но в юрту входит мать.

— А, проснулся, — ласково улыбается она. — Гоняла с отцом отару на водопой. Сейчас обед буду готовить. Ну, вставай, вставай…

Обед?! А он еще и не завтракал. Вот так проспал. Намжил вскакивает с кровати и, не слушая больше радио, одевается.

…Он подъехал к отцу и поздоровался. Жигжитов медленно повернулся и молча кивнул. Сидя на одинаковых гнедых лошадях, оба оглядывали отару.

Солнце было уже высоко. По небу кочевали пепельные грозовые облака. Когда они не закрывали солнце, сопки виделись пологими, плавно переходящими одна в другую. Когда же облака наползали на солнце, очертания сопок делались неверными, меняющимися; облачная тень скользила с сопки на сопку, и от этого они казались то ближе, то дальше.

Над чабанами пролетел рогатый жаворонок, за ним — монгольский жаворонок, покрупнее, с белыми полосами на желтых крыльях. В отдалении над землей низко проплыла пара журавлей, вытянув голенастые ноги. Через некоторое время, взмахивая крыльями чаще обычного, прошумела стая длинношеих рыжеватых дроф.

— И-и, — прошептал вдруг Намжил и ткнул пальцем: метрах в ста, хоронясь в траве, вниз по склону шмыгнула огненно-рыжая лиса, волоча за собой пушистый хвост.

Намжил хотел поскакать за лисой, но отец удержал его. За лисой, обгоняя друг друга, прыгали серые зайцы. Чья-то тень упала сверху. Жигжитов и Намжил подняли головы и увидели большого коричневого орла.

— И-и, — опять прошептал Намжил: тощий волк, вывалив набок красный язык и не обращая внимания на людей и овец, протрусил невдалеке.

Жигжитов поглядел на вершину сопки. Звери бегут оттуда, в одном направлении летят птицы. Что их там могло напугать? Оставив сына с отарой, Жигжитов поехал вверх по склону. Но, еще не доезжая до вершины, он увидел, как впереди, из-за гребня сопки, повалил белый дым, сначала редкий, а затем все гуще и гуще. Метнулись языки пламени.

Жигжитов повернул лошадь и, натянув поводья, поскакал вниз к отаре. Осадив коня, он крикнул сыну:

— Скачи к юрте! Помоги матери! Гоните скот в падь! Пожар!

Намжил оторопело хлопал ресницами. Тогда отец ударил его лошадь плеткой, и та резво взяла с места.

Жигжитов ургой[3] стал поворачивать отару. С другой стороны ее заворачивала злобно лаявшая собака. Овцы тревожно блеяли, то теснились в кучу, налезая друг на друга, то разбегались.

«Не бросились бы в огонь», — думал Жигжитов.

Наконец удалось сбить отару и погнать ее по склону в распадок. Овцы бежали, неуклюже раскидывая ноги и тряся задами.

Когда Намжил подскакал к стойбищу, мать уже выгоняла из хотона пятерых захромавших и поэтому не взятых на пастьбу овец. На руках у нее тонко поблеивал слабый больной ягненок. Она, как и Намжил, была перепугана, губы тряслись. С трудом проглотив слюну, запинаясь, мальчик передал ей слова отца.

— Скот спасать… А юрту не успеем спасти. Пропадет все, — лицо матери сморщилось, и по щекам покатились слезы. Но она тут же перестала плакать, вытерев глаза рукавом.

Мать и Намжил, поминутно оглядываясь, погнали овец, коров, коз, верблюда. Последний вышагивал важно, смотря прямо перед собой и отвесив нижнюю губу. В пади они встретились с отарой. Жигжитов махнул рукой: гоните дальше по пади.

Тучи дыма висели в воздухе, голубое небо словно закоптилось. Огонь все ближе подбирался к стойбищу. Он стлался по земле, взбегал по высокому стеблю или кусту, перепрыгивал через ложбинки. Стойбище, как раз на случай пожара, было специально опахано плугом. Но ветер сегодня выдался слишком сильным, и пламя перемахнуло через вспаханную полосу.

Вспыхнул клок овечьей шерсти, зацепившийся за куст. Пламя полезло вверх по березовым жердям хотона, перекинулось на телегу, а оттуда на юрту.

Заметив, что загорелась юрта, Хандама отвернулась, сгорбилась. Ей стало совсем страшно. А Намжил не мог оторвать взгляда: огонь извивался над юртой, валил черно-бурый дым от горящего войлока. Рухнул, прогорев, верх юрты, и Намжил не выдержал, заплакал. Он еще долго оборачивался и долго шмыгал носом.

Скот гнали падью к речке. Справа отару охраняли Хандама и сын, слева — пес, Жигжитов с обычным непроницаемым лицом ехал позади. Овцам была открыта одна дорога — к воде. И они бежали туда, торопясь, толкая друг друга. Какая-нибудь овца спотыкалась, падала, и на нее наступали сотни копыт…

Раздавалось блеяние, мычание, крики, ржание, лай. Было жарко от непрерывного движения и близко подступавшего огня. Пожар шел следом: по пади — медленнее, по сопкам, сдавливавшим падь своими боками, — быстрее, обгоняя. Люди и животные оказались в огненном полукольце.

Речка показалась неожиданно, за поворотом, падь упиралась в нее почти под прямым углом. Собственно, это была не речка, а ручеек — мелкий, метра два шириной. Передние овцы остановились было на берегу, но взвилась урга, задние нажали — и отара вошла в воду, сразу взбаламутив ее.

На той стороне Хандама, не выпуская ягненка из рук, устало опустилась на траву. Но Жигжитов взмахнул ургой, и овец погнали дальше. Хандама поняла: муж боится, что огонь переберется через речку, и хочет отогнать отару еще. Кряхтя, она поднялась и пошла, как и раньше, справа от овец.

— И зачем еще кочевать? Сюда огонь не достанет, — проворчала она, но, обернувшись, умолкла: ветер перебросил искры через речку, и трава горела уже на этом берегу.

Спустя час добрались до другой речки. Она, подобно первой, была мелка, но зато гораздо шире. Вот тут пожар уже не пройдет.

Стали переправлять отару. Многие овцы выбились из сил, их пришлось перетаскивать на руках. Пока Жигжитов, Хандама и Намжил переносили овец, пес, косясь на подступавший огонь, стерег еще не переправленных овец. Оставалось всего несколько животных, когда пламя обожгло собаку. Она взвизгнула и сама погнала овец к реке, но было уже поздно: огонь окружил их со всех сторон, отрезал путь к воде. Напрасно люди с того берега звали собаку: из дыма и пламени лишь с минуту слышалось исступленное блеяние и хриплый и потому до жути похожий на человеческий голос вой пса, от которого у Намжила по спине забегали мурашки. Когда вой смолк, Намжил во второй раз за этот день заплакал.

Пал бесновался у кромки берега. Огонь вздымался, припадал к земле, горящие стебли с шипением гасли в воде. Через речку перекатывались клубы уже начавшего редеть дыма.

И вдруг сверху закапало. Из-за дыма не было видно, что все небо обложило тучами. Дождь пришел оттуда, откуда и пожар, — с северо-запада. Как будто он все время гнался за пожаром и в конце концов настиг. Холодный и косой, он зашумел в степи. Пожар, добиваемый дождем, нехотя затухал.

Ливень, с перерывами, продолжался целую ночь. Промокшие до нитки, окоченевшие и голодные чабаны не сомкнули глаз, стерегли отару, чтобы не разбежалась. Жигжитов отдал сыну свою овчинную шубу, но это мало помогало. Намжил совсем обессилел и плохо разбирал, что говорила мать:

— Бедный сынок… Ну, потерпи немного. Скоро утро…

Солнце встало ясное, доброе. Словно понимая, что нужно обсушить людей, оно принялось щедро пригревать. От одежды, от животных, от почвы поднимался пар. Посиневший, стуча зубами, Намжил смотрел на солнечный диск и думал: «Вот еще покушать бы…»

Подъехал старик Чимитдоржиев, который издавна пасет свою отару по соседству от Жигжитова. Чимитдоржиеву за пятьдесят, но он крепок и бодр, и только седые брови выдают его возраст. Спрыгнув с лошади, он поздоровался со всеми и даже Намжилу пожал руку.

— Худо у вас, знаю, — сказал старик, вздохнув. — Видел огонь. Всю ночь вас искал. Привез еду…

Он развязал брезентовую сумку и достал лепешки, вареную баранину, масло, соль.

— Спасибо, — сказала Хандама и подала первый кусок Намжилу.

— Дай мне покурить, — попросил Жигжитов. — Потерял свою трубку…

— На́ трубку. На́ табак. Бери. Пусть у тебя остается. — Помолчав, старик добавил: — Наше стойбище пожар не тронул. Ваше все сгорело… Проезжал, видел… Один котел уцелел, только треснул…

Хандама, не успев прожевать кусок, заплакала. Чимитдоржиев вздохнул, поднялся:

— Поеду к председателю… Помогать вам надо…

Он вскочил на лошадь и исчез за сопкой.

Поев, Намжил завернулся в шубу и попробовал уснуть. Но сна почему-то не было. Мать продолжала всхлипывать. До мальчика донесся ее голос:

— Все пропало… Кровати пропали… Швейная машина пропала… Мое шелковое платье пропало…

— Не надо, Хандама, — сказал отец.

— Твой шерстяной костюм пропал… Твои туфли пропали… Радио пропало… Все пропало…

— Колхозные овцы не пропали. А вещи снова наживем…

Удивленный разговорчивостью отца, Намжил открыл глаза. Отец сидел, по обыкновению поджав под себя ноги, и покуривал трубку. Лицо у него испачкано сажей, малахай обгорел. У матери на щеке ссадина, волосы растрепаны. Намжил осмотрел свои руки, они грязны и в царапинах.

— Не надо, мама, — сказал он, не узнавая своего огрубевшего голоса.

Говоря так, Намжил старался подражать отцу: мужское ли дело расстраиваться из-за каких-то тряпок. Он и не подозревал, что в душе отец жалеет набор трубок, который привез из Читы с совещания чабанов. Самому Намжилу до слез жалко учебники и особенно футбольный мяч, но мужчина не должен думать о пустяках.

— А, сынок, — сказала Хандама. — Мы десять лет наживали своим трудом. Ты думаешь, это легко?

Часа в три приехала грузовая автомашина. Из нее вылезли председатель колхоза Бадма Цыренов и бухгалтер. Одеты оба по-городскому: в пальто, в шляпах, при галстуках; но на ногах — сапоги; у председателя — роговые очки; бухгалтер косит так, что кажется: он постоянно смотрит на кончик своего носа, это у него после фронтовой контузии.

— Здравствуйте, — пробасил председатель и, как старик Чимитдоржиев, пожал руку Жигжитову, Хандаме и Намжилу. — Спасибо, что сохранили отару… Сегодня мы провели правление. Колхоз решил выделить вам новую юрту, продукты, одежду… Денег даем…

— Ты знаешь, Арсалан, — сказал бухгалтер, рассматривая кончик своего носа, — я всегда сторожу колхозную копейку. А тут голосовал двумя руками…

Жигжитов в знак благодарности наклонил голову, Хандама прослезилась, а Намжилу внезапно стало очень весело и захотелось завертеться волчком.

— А колхозники еще и сами помогут вам, — сказал председатель.

— Чабаны помогут, — подтвердил бухгалтер.

Оказалось, что на машине привезли юрту. Ее поставили за полчаса, как принято — входом на юг. Дальнейшая беседа велась уже в юрте.

Вскоре заскрипела подъезжавшая телега. Это старик Чимитдоржиев привез кровать — никелированную, с сеткой, с шишками, точь-в-точь такую, какая была у Жигжитовых.

— Берите, — сказал старик и по привычке вздохнул. — Мне она все равно не нужна. Берег для дочки. Да она не едет, шибко занята в театре. Берите, берите…

Потом приезжали другие чабаны и привозили кто что мог.

Только что рассвело. Жигжитов, Хандама и Намжил сидели в юрте за столиком и завтракали. Намжил еще не проснулся как следует. Чтобы стряхнуть сонливость, он затеял разговор.

— Папа, — сказал он, — мы сегодня будем пасти в пади Цокто?

— Но, — ответил отец, и Намжил понял: да, пасти будут в этой пади.

Намжил сказал:

— Мама, видишь, как хорошо все кончилось. Прошло немного времени, а у нас уже почти все есть. Даже радиоприемник…

— Есть, есть, — с досадой ответила мать. — Только хуже… Тот был… как называется… «Родина». А этот — какая-то «Искра»…

— Да это одинаково, мама.

— Нет, не одинаково…

Она разливала густой зеленый чай по кружкам и заправляла его молоком, сливочным маслом и солью, делая так называемый сливан, любимый бурятами.

— Не одинаково, — ворча, повторила она. — У меня были чашки с голубыми цветами. А на этих какие? Не поймешь, какие…

— Но, — сказал Жигжитов и передвинул трубку из одного угла рта в другой.

После завтрака Жигжитов и Намжил погнали отару на пастбище. Когда они спустились в падь Цокто, Жигжитов сказал:

— Паси здесь. Я съезжу посмотрю, где трава получше.

Он поехал в падь Ойно. Солнце поднималось, испаряя росу на цветах и траве.

«Скоро стричь овечек будем», — подумал Жигжитов.

Наступил июнь; тепло в нынешнем году запоздало, и теперь появились сразу и майские и июньские цветы. Лиловым цветом цвели колокольчики и альпийские астры, желтым — маки и лютики, алели огоньки и саранки, кое-где еще голубел ургуй. После выпавшего ливня и установившейся жары пошла в рост молодая сочная трава. Даже там, где прогулялся пал, даже в пади Ойно, она зеленела ярко и неистребимо.

В НАЧАЛЕ МАЯ

Евгений щеткой чистил сапоги.

— На свидание собираешься? — услышал он голос ефрейтора Пичуева.

— Возможно, и на свидание…

Пичуев подошел ближе — цыгановатый, с щегольскими бачками, с тонкими, подбритыми бровями. Глянув сверху вниз на Снежкина, он усмехнулся:

— Возможно? А ты ответь прямо… Не бойся, Пичуев не отобьет твою Машу или Дашу… У Пичуева своих девах хватает…

Евгений выпрямился. Кровь отлила от лица, и на нем явственно проступили веснушки. Гладкие, цвета соломы волосы растрепались и смешно торчали в разные стороны.

— Слушай, Пичуев… Какой же ты все-таки… — Евгений замолчал, не находя слова. Пичуев все усмехался:

— Ну, давай, давай… Ругни Пичуева…

Он подождал, но, видя, что Снежкин молчит, повернулся и лениво, вперевалку, зашагал прочь. Солдат посмотрел ему вслед. «Какой же он все-таки… Какой…» Но нужное слово так и не пришло.

Приведя себя в порядок, Евгений отправился доложить старшине заставы. Старшина, старый служака-сверхсрочник с обкуренными запорожскими усами, долго поворачивал солдата, как Тарас Бульба сына («А ну, повернись, Снежкин»), разглядывал спереди, сзади, сбоку, проверял, хороша ли заправка, пришит ли чистый подворотничок, вычищены ли сапоги. Наконец улыбнулся в усы:

— Вид подходящий. Разрешаю идти в городской отпуск. И смотри, чтоб все было нормально.

— Все будет нормально, товарищ старшина, — улыбнулся, в свою очередь, Евгений.

Он вышел с заставы, когда солнце показывало уже почти полдень. Пограничный городок, на окраине которого размещалась застава, был по-воскресному оживлен. Взрослые неторопливо гуляли по вымощенным белым камнем тротуарам или сидели, беседуя, у ворот на низких некрашеных скамейках, а ребятишки ошалело носились по мостовой. Щедро пригревало солнце, теплый ветер колыхал флаги, еще не снятые после первомайского праздника.

Евгений шел, стараясь сдержать шаг: ведь времени еще много. У Нины он должен быть в час. Но ноги сами несли его вперед, к тому бревенчатому дому с зелеными резными наличниками, где живет Нина.

Он встретился с нею впервые в феврале, на вечере в районном Доме культуры. К началу киносеанса он тогда опоздал и к своему месту пробирался в темноте, задевая за чужие ноги. Наступив в последний раз кому-то на ноги и услышав плачущий женский возглас: «Ой! Да осторожнее вы!» — он плюхнулся на стул. Тот же женский голос справа сказал: «Ну, и медведь. Чуть пальцы не отдавил». Евгений покосил глазами, но дипломатично промолчал. Человек скромный, стеснительный, он чувствовал себя виноватым. И вдруг улыбнулся неожиданной даже для самого себя озорной улыбкой, подумал: «Ничего, милая, это не смертельно».

Когда кончилась картина и в зале зажегся свет, уже знакомый Евгению женский голос сказал:

— Так и есть. Поцарапал туфли…

Багровый от смущения, он кашлянул и повернулся к соседке. Глянул на нее, и его сердце непривычно дрогнуло. Рядом с ним сидела обыкновенная девушка — светловолосая, сероглазая, с чуть вздернутым носом, в простеньком коричневом платье, но он глядел на нее и не мог отвести взгляда.

— Вы не на меня, вы лучше на туфли посмотрите, — сердито сказала девушка и тут же добавила: — Ну, да ладно, бог с ними…

Потом начались танцы. Как-то случилось так, что Евгений и соседка очутились в одном месте и стали у стены, наблюдая за танцующими.

— А вы что не танцуете? — спросила девушка.

— А как же!.. Вот именно… — невпопад ответил Евгений и, чувствуя, что вновь начинает краснеть, сказал более членораздельно: — Я вообще не танцую…

У гардеробной они тоже оказались вместе, и, когда девушка переобувалась в валенки, Евгений помог ей. Вместе вышли на улицу и побрели по безлюдным, переметенным поземкой тротуарам. Дул неласковый «сивер», поскрипывал снег: под валенками девушки чаще и глуше, под сапогами Евгения реже и тоньше. Солдат всю дорогу пытался заговорить — и молчал, порывался взять девушку под руку — и не брал, робел. На душе было смутно, тревожно.

Они стали встречаться, правда редко и накоротке. Видеться бы с нею каждый день, но известно, что такое солдатская служба: перевести дух некогда. Да и у Нины свободного времени в обрез: днем работает в сберкассе, вечером учится в школе рабочей молодежи. Встречались обычно в Доме культуры, а когда потеплело — на скамейке у городского сада. А вот на сегодня, на первый день Нининого отпуска, Евгения позвали к девушке в дом. Приглашая его, Нина засмеялась:

— Хочу тебя маме показать. Но учти: она у меня строгая…

Вспомнив об этом, Евгений вздохнул.

Он вышел на центральную улицу. Она была длинной, но неровной и тянулась параллельно реке, рассекавшей городок на две равные части. Река освободилась ото льда, но на берегах еще были нагромождены льдины — большие и малые, самой причудливой формы, голубые, белые, грязно-серые. Льдины, подтаяв, иногда разламывались и осыпались со звоном. Улица вместе с рекой круто повернула влево. Миновав поворот, Евгений заметил невдалеке на берегу группку людей. Люди суетились, махали руками, кричали что-то неразборчивое. Покрывая все крики, вырвался истошный женский вопль: «А-а-а…» Услышав его, Евгений вздрогнул и бегом, оступаясь, стал спускаться к реке.

С разбегу он налетел на здоровенного парня, стоявшего об руку с девушкой. В глаза почему-то бросились кудрявый смоляной чуб парня и значок ГТО на лацкане его серого пиджака и накрашенные пухлые губы его подруги.

— Что произошло? — бросил Евгений парню.

Тот зачем-то облизнулся и охотно ответил:

— Да, понимаешь… мальчонка убежал от матери к реке… Поскользнулся на льду и упал в воду…

— Ах, это ужасно, — подхватила девушка с накрашенными губами. — Он тонет… А мой Игорек не умеет плавать, — и она крепче вцепилась в его руку.

— Не то что совсем не умею, Верочка… Просто не уверен в своих возможностях…

Не слушая больше их, Евгений, расталкивая людей, побежал к реке. На ходу сбросил фуражку, и она зеленым колесом некоторое время катилась по гальке следом за ним. Вскочив на льдину у самой воды, солдат остановился, оглядел реку. Ага, вот он! Метрах в двадцати от берега показалась черная стриженая голова. Лицо бледное, ни кровинки. Ртом жадно ловит воздух…

— Держись! Не робей! — крикнул Евгений мальчишке и бултыхнулся в воду.

Ледяная вода обожгла тело, дыхание перехватило. Сразу же намокшие гимнастерка и брюки, тяжелые яловые сапоги потянули вниз. Подумалось: «Как глупо: сбросил фуражку, а надо бы сапоги…» Сапоги можно было сбросить сейчас, в воде, но следовало торопиться: голова мальчишки опять скрылась под водой.

Отмеривая саженками, Евгений плыл к утопающему. Мальчишка держался молодцом, не сдавался, но, когда подплывший Евгений обхватил его за туловище одной рукой, он как-то весь обмяк, стал вялым, безвольным. Солдат встряхнул его, это не подействовало: мальчишка потерял сознание, теперь он не помогал и не мешал своему спасению.

Левой рукой обхватив щуплое детское тельце, правой загребая желтую кипящую воду, Евгений поплыл назад. Сильное течение отжимало от берега, тянуло на дно.

«Ничего, ничего, — подбадривал себя Евгений, — только бы в омут не затащило, а так будет все нормально…» Он вспомнил грозного усатого старшину и опять подумал: «Все будет нормально, товарищ старшина!..»

У берега судорога свела ему окоченевшие ноги, волна ударила в лицо, и он едва не захлебнулся. Оранжевые круги зарябили перед глазами. Не выпуская мальчишку, почти ничего не видя и не слыша, он рванулся из последних сил и свободной рукой судорожно, мертвой хваткой, поймал что-то твердое: с берега вовремя сбросили доску.

Мокрый, посиневший, с еще тяжелой головой, Евгений сидел на камне и водил глазами по сторонам. Кто-то подал ему фуражку, и он машинально надел ее. Мать мальчишки — немолодая, простоволосая, в разорванной синей блузке, с провалившимися глазами — на секунду оторвалась от сына, которого только что откачали: вдоволь наглотался воды, и подошла к Евгению.

— Спасибо, родной, — сказала она, заплакала и снова засеменила к сыну.

Из толпы ласково посоветовали:

— Ты, солдат, не сиди. А то, чего доброго, простудишься…

Евгений тряхнул головой, встал. Сердце билось все еще часто и резко, но бодрость уже возвращалась. Он улыбнулся своей неожиданной озорной улыбкой:

— Верно, продрог малость… Да это не смертельно…

Заметив давешнего парня с девушкой, Евгений с той же озорной улыбкой сказал ему:

— А значок ГТО сними. Он тебе ни к чему!..

Парень оторопело заморгал, а спутница еще сильнее вцепилась в его руку:

— Ах, это ужасно! Но ты, Игорек, не обращай внимания…

Загасив улыбку, Евгений поднялся по склону, пересек главную улицу и дальними переулками стал пробираться на заставу. Нелепо было идти сейчас к Нине в мокром обмундировании, в хлюпающих водой сапогах и в сухой фуражке. Как все это внезапно и быстро получилось. Шел к девушке в гости, а попал в реку. Экая досада — сорвалась встреча. Ведь Нина будет ждать его. А что скажет мать, когда он не придет? Еще обидятся… Но когда же он сможет теперь зайти к ним?..

Такая возможность представилась скоро, спустя два дня. На заставе, узнав о поступке Евгения, горячо одобрили его. Сам старшина сказал: «Добре, Снежкин», а ефрейтор Пичуев, вперевалку подойдя к Евгению после боевого расчета, нарочито громко произнес: «Пичуев одобряет твои действия. Молодец!» Начальник заставы объявил Евгению благодарность и предоставил внеочередной городской отпуск. И вот, наглаженный и начищенный, Евгений опять идет по центральной улице вдоль реки. Народу меньше: будничный день. Но солнце светит все так же празднично, щедро, все так же веет теплый ветер.

У знакомого домика с зелеными резными наличниками, с высоким крыльцом без перил Евгений остановился, неуверенно постучал в окно.

— Кто еще там? — отозвался тонкий жесткий голос, и на крыльцо вышла худая женщина в марлевом чепчике. Продолговатые, темно-серые, как у Нины, глаза смотрели сурово, изучающе.

— Здравствуйте, — сказал Евгений.

Женщина неприветливо ответила:

— Здравствуй, кавалер.

Из-за плеча женщины выглянуло раскрасневшееся лицо Нины. Она радостно вскрикнула и, по-домашнему босая, сбежала с крыльца:

— Мама, да это Женя! Тот самый, что сынишку Авдеевых спас!

— А, так это ты, — протянула хозяйка, и ее глаза подобрели. — Ну, здравствуй еще раз, Евгений. Проходи в дом.

— Пойдем, пойдем, Женя. — Нина тормошила его и быстро-быстро говорила: — Будем чай пить. Я как раз только что пирожки испекла. Видишь, даже фартук не успела снять…

Чай пили втроем в тесноватой, недавно побеленной комнате с выцветшими фотографиями на стенах, с домашними лимонами на подоконниках. Было прохладно, уютно. Мать Нины молчала, изредка посматривая на Евгения. Выпив три стакана, она поднялась:

— Ну, мне пора по хозяйству. А вы сидите. Или хотите — пройдитесь погулять.

В дверях она обернулась и сказала:

— Ты, Евгений, не обижайся, если встретила неприветно, кавалером обозвала… Всякое видала я в жизни. Вот и строга к людям… А настоящих уважаю…

Когда они остались вдвоем, Нина подошла к притихшему Евгению, положила ему руки на плечи:

— Какой же ты у меня, оказывается, славный… — и поцеловала в губы.

…Держась за руки и ни о чем не разговаривая, они спустились с крыльца и пошли по улице. Позади остались окраинные дома, огороды. Евгений и Нина выбрались на проселочную дорогу, по-летнему сухую и пыльную. Солнце припекало сильнее и сильнее, покрывая загаром все, что можно покрыть. Даже молоденькие сосны, росшие по обочинам дороги, казалось, приняли свой бронзовый загар под солнечными лучами. А вот березы никакой загар не возьмет: они стоят на взгорье по-прежнему белые-белые. Лишь кое-где на их ветках из лопнувших почек выглядывает юная зелень, обещая пышную листву.

ВЗРОСЛЫЕ ДЕТИ

Стариков провожала жена Полуянова, Фекла Ильинична. Была она маленькая, сухощавая, и если смотреть сзади, то казалась подростком. Но, когда она оборачивалась лицом, блеклым и сплошь изрезанным морщинами, из-под белого пухового платка виднелись пряди волос почти одинакового с платком цвета.

Фекла Ильинична наблюдала, как муж и Феоктистов садились в автобус. Пассажиры беспокоились, толкались у подножки, торопливо влезали в машину; шофер — с выпяченной грудью, в стеганке, в валенках с калошами — стоял рядом с очередью и покручивал усики. Когда старики добрались до подножки, получилась заминка. Девушка в рыжей плюшевой шубе, тугощекая, с вздернутым под прямым углом носиком никак не могла развернуть свой застрявший в проходе чемодан. В хвосте очереди зашумели.

— Ну и чемодан, красавица, у тебя. Как сундук. В нем только приданое складывать. Давай подсоблю, — зычно сказал Полуянов и одной рукой помог девушке втащить чемодан.

Следом за девушкой старики влезли в автобус.

Потом, когда посадка закончилась и все устроились, Полуянов и Феоктистов спустились на землю. Фекла Ильинична дала каждому из них по сетчатой сумке, битком набитой стеклянными банками и свертками:

— Смотрите, дорогою ничего не берите отсюда. Детям передайте все в сохранности. Да не забудьте их поцеловать за меня…

— Исполним в точности, Фекла Ильинична, — надтреснутым тенорком сказал Феоктистов, принимая сумку.

Его покрыл своим басом Полуянов:

— И тебя не забудем поцеловать на прощание, — нагнувшись, он небрежно поцеловал жену в щеку.

Феоктистов, вызвав ухмылку шофера, бережно поцеловал ей руку. Фекла Ильинична прослезилась, полезла за платочком. Шофер снова ухмыльнулся и сказал как бы про себя:

— И так оттепель, а тут еще водицы подпускают…

Да, на дворе, спутав все календари, была оттепель. Сейчас бы свирепствовать сорокаградусному декабрьскому морозу, висеть плотному молочному туману, а вместо этого по-весеннему греет солнце, с крыш срываются сосульки, на тротуарах лужи. По этой причине Полуянов вместо катанок надел фетровые бурки на кожаной подошве, а Феоктистов — яловые сапоги.

Полуянов услышал шофера, бросил ему:

— Помолчал бы, паря. Не твое это дело…

Шофер гмыкнул и пошел к машине. Феоктистов забеспокоился:

— Садиться надо, Дмитрий. Сейчас поедем.

— Идем, Никита, идем… Ну, Феклушка, будь здорова. Не скучай…

Они поднялись по ступенькам — сначала рослый Полуянов, за ним мелковатый Феоктистов. Двери захлопнулись, и через минуту автобус двинулся. Фекла Ильинична прямо по лужам прошла несколько шагов за машиной. Через стекло она видела лица стариков; затем лицо мужа исчезло, а Феоктистов все еще продолжал смотреть на нее…

Голубовато-синий автобус миновал обледенелые улицы шахтерского городка и выбрался на таежную дорогу, тоже обледенелую. По льду и ухабам он катил так же уверенно, как его собратья катили в этот миг по асфальту Москвы.

На рытвинах машину покачивало. Пассажиры, разместившись на мягких удобных сиденьях, подремывали или вполголоса разговаривали. Курносая девушка, обладательница чемодана-сундука, который стоял у ее ног, достала книгу, начала читать. Шофер, не оборачиваясь, сказал:

— Ох, и странный вы народ, пассажиры. Гляжу на вас и удивляюсь. Вот садились — толкались, чуть ли не дрались, а в автобусе даже свободные места остались. Так чего же вы спешку пороли?

— А пассажиры все такие, — на этот раз миролюбиво отозвался Полуянов. — Им всегда мерещится: опоздают, не сядут, не уедут…

— Вот то-то и оно… А я бы на месте некоторых не торопился. Особенно, ежели семейный. Дорога, прямо скажу, рисковая: спуски, повороты да еще обледенела… Тут каждый божий день аварии…

И шофер стал рассказывать о разных авариях и катастрофах. Полуянов, про себя посмеиваясь, поддакивал ему. Девушка отложила книгу и прислушалась, испуганно раскрыв глаза.

Феоктистов не отрывался от окна, в стекле отражалось его худое изможденное лицо с бескровным, будто провалившимся ртом. Сразу метрах в трех за шоссе вставала тайга. Верхушки сосен качались под ветром, между стволами то желтел песок, то белел выпавший еще в сентябре снег, то серели кусты безжизненного сейчас багульника.

Феоктистов глядел на мелькавшие за окном сосны и думал, что вот впервые за много лет они с Дмитрием едут в отпуск не на курорт, а в Читу, к своим детям. Уж так повелось: каждый год они получают путевки. Ему, Феоктистову, нельзя не лечиться: с язвой желудка шутки плохи. А Дмитрий не хочет отставать от друга, хотя никаких особых болезней у него нет. Просто привыкли быть вместе. Даже воскресные дни всегда проводят вместе: или подаются на рыбалку, или в кино — и тогда с ними Фекла Ильинична, — или Феоктистов приходит к Полуяновым в гости. А вот на этот раз отправились в Читу. Маша родила, и Дмитрий загорелся: надо посмотреть внука, да и дочь давно не видел…

Автобус основательно тряхнуло — проезжали через ветхий, с вывороченными бревнами мост, — и Феоктистов стукнулся лбом о стекло. Сидевший рядом Полуянов придавил его к стенке. Отодвигаясь от Феоктистова, сказал шоферу:

— Может, тоже хочешь под откос? Как те, про которых ты нам страсти обсказывал…

Шофер спросил:

— Не верите, папаша?

— Кой-чему верю. Но про аварии, сдается, больше врал. Охотник, видать? Умеешь сочинять, аж страх на нас нагнал. Правда, Никита? — и Полуянов захохотал.

У шофера вспыхнули уши, он шепотом выругался и надолго замолчал, обиженный. А Полуянов затеял беседу с курносой девушкой: куда едет, к кому, где учится? И опять подшучивал над ее чемоданом, в который легко можно уместить все приданое…

Феоктистов, чуть улыбаясь, слушал друга и думал: неугомонный старик. Впрочем, он и на старика не похож — сильный, бравый, свежий как огурчик, разве что облысел, но сейчас он в шапке, этого не видно. А с другой стороны, Дмитрий, конечно, самый настоящий старик, коль заимел внука. Подумать только: Маша — уже мать. Так и его Андрюшка скоро заделается отцом.

Вспомнив о сыне, Феоктистов загрустил: давно не виделись, хотя от шахтерского городка до Читы не так уж далеко. Он все ездил по санаториям, а Андрюшка тоже никак не мог выбрать времени наведаться к отцу. Вот уже и женился, а сноху он, Феоктистов, до сих пор не видел. Впрочем, и Дмитрий не видел еще своего зятя. А все-таки молодец Дмитрий, что поднял их, наконец, на поездку в Читу. Теперь посмотрят своих детей, взрослых детей, как говорит Фекла Ильинична. Когда-то он и Дмитрий строили планы: Маша и Андрюшка подрастут — оженим их. Но в жизни получилось по-другому. Да, в жизни часто бывает не так, как хочется.

Феоктистов вздохнул и, поворочавшись, совсем затих, ушел в себя…

Лет тридцать назад по вербовке Феоктистов приехал из-под Рязани в Забайкалье. Обжигающим летним днем, стараясь не выпачкать лапти в угольной пыли, появился он на дворе шахты. У входа в контору столкнулся с таким же крестьянским парнем, как сам. Подобно Феоктистову, парень робел, раскрыв рот, глазел на копер, высоко поднимал ноги, чтобы не замазаться жирной черной пылью. Только обут был он не в березовые лапти, а в ичиги: парень был из местных. Ни Феоктистов, ни Полуянов и подумать тогда не могли, что эта встреча на всю жизнь.

Их послали на один участок — откатчиками вагонеток. Парни трудились старательно, неплохо зарабатывали. По существовавшей в то время моде в их комнатушке в общежитии начали появляться пол-литровые бутылки: что это за шахтер, который не хлещет водку? Но пьяный разгул скоро надоел ребятам, и дурное слетело с них, как шелуха.

Года через два они стали забойщиками, и тут их дружба подверглась испытанию. Работала в конторе счетоводом Феклуша Брыкина — стройная, худенькая, как подросток, с косичками. Ничего в ней не было примечательного, разве только пела душевно. По вечерам, слушая пение Феклуши в женском общежитии, парни томились от невысказанного чувства. Потом Феоктистов стал томиться в одиночестве: Полуянов куда-то уходил, как впоследствии выяснилось — к Феклуше, она пела при нем. Полуянов был решительнее, напористее, и Феклуша вышла замуж за него. На свадьбе Феоктистов сидел бледный, не поднимая глаз, чтобы не выдать себя. Но все понимали его состояние, в том числе и молодожены. Один из подвыпивших гостей, здоровенный щербатый крепильщик, вздумал утешать Феоктистова: «И чего она в этом Митьке нашла? Ей-богу, они не пара. Он во-он какой, а она малюсенькая. Как жить будут? Нет, ты ей больше подходишь…» У Феоктистова в это время в руке был столовый нож. Он сжал его и, еще сильнее побледнев, наклонился к крепильщику, прошипел: «Что мелешь?.. Если ты еще раз… такую грязь про них… полосну вот этим ножом…» И столько бешенства было в глазах у маленького, всегда тихого Феоктистова, что силач-крепильщик мигом протрезвел: «Да что ты, что ты! Пошутил я, ей-богу, пошутил», — и пересел на другой конец стола.

Феоктистов слишком любил Феклушу и слишком сдружился с Дмитрием, чтобы порвать с Полуяновыми. И они это понимали и ценили.

В ту же осень Феоктистов женился. Жену, гораздо старше его, добрую, болезненную, он не любил, а жалел. Родив сына, она уже не вставала с больничной койки и вскоре умерла от рака.

Чуть позднее родилась дочь у Полуяновых. Вот тогда-то друзья — сперва шутя, а затем всерьез — стали поговаривать: вырастут дети — поженим. Маша и Андрюшка сидели за одной партой, вместе пропадали на реке, ходили в лес за грибами, бегали на лыжах. Кончив школу, уехали в Читу; Маша стала медицинской сестрой, а Андрюшка пошел по комсомольской линии. И там, в большом городе, неразлучные с детства, они разошлись в разные стороны. У каждого появилась своя семья.

С отъездом сына Феоктистов все чаще прихварывал, а потом и совсем занемог, обнаружили язву: сказалось плохое питание в войну. Он вынужден был уйти из-под земли, стал слесарить в мастерских. А Полуянов по-прежнему в забое: не сдается.

Автобус остановился, и это вывело Феоктистова из задумчивости. В окне он увидел деревенскую улицу, избы под тесовыми крышами. «Это Алексанино», — пробасил Полуянов. С треском открылись двери; кто-то вышел, кто-то зашел.

До вечера еще несколько раз останавливались в таежных деревушках, иногда выбирались поразмяться. Ночевали в районном центре с хорошей чайной. Старики поужинали скромно, без вина («Выпьем в Чите, в гостях»), и отправились спать в заезжий дом.

Утром снова в дорогу. Теперь пошел асфальт, и шофер вел машину с ветерком. Шоссе то шло параллельно железной дороге, то пересекало ее. Дважды подолгу стояли у шлагбаумов, пропуская товарные поезда.

Чем ближе к Чите, тем чаще деревни и поселки. А у самого города они лежали один к другому и постепенно переходили в городские окраины. Чита, которую старики давно не видели, поразила их. В городе много асфальта, вдоль тротуаров высажены деревья, высятся многоэтажные здания.

— Вот это да! — восторгался Полуянов. — Не узнать Читу! Помню, последний раз лет восемь назад тут был. Деревянные домишки, кругом песок, ни деревца… А сейчас!

— Вот то-то и оно, — протянул шофер, которого восторг Полуянова до известной степени примирял со стариком.

Но на автобусной станции, когда выходили из машины, Полуянов опять нанес самолюбию шофера жестокий удар:

— Ну, будь здоров, паря! И совет тебе, не сочиняй про аварии, а то распугаешь пассажиров, пешком будут ходить…

Шофер только головой покрутил: «Ох, и въедливый вы, папаша».

Нагруженные чемоданами и сумками, старики отправились разыскивать нужный адрес. Дом, в котором жила Маша, находился недалеко от автобусной остановки, но они взмокли, пока добрались до него. И в довершение всего — квартира Маши на четвертом этаже.

— Эк, куда забралась, — переводя дух, сказал Феоктистов, а Полуянов громко чертыхался.

На звонок вышла сама Маша. Увидев отца, она вскрикнула: «Папка!» — и бросилась к нему на шею. Потом, так же пронзительно закричав: «Дядя Никита!» — обнялась с Феоктистовым.

— Ну, ладно, ладно, — грубовато сказал Полуянов, а у самого заблестели глаза. У Феоктистова тоже запершило в горле.

— Почему же вы не дали телеграммы, что едете?.. Мы бы встретили, — Маша теребила за рукав то отца, то Феоктистова.

— Нарочно так. Как оно?.. Сюрприз, — сказал Полуянов, принимая свой прежний внушительный вид. — Приглашай в комнату, что ж мы так и будем стоять на лестнице?

В коридоре старики разделись. Увидев их шахтерские мундиры с голубыми петлицами, на которых вышиты дубовые листья, с орденами и медалями за выслугу лет, Маша всплеснула руками:

— Ой, какие вы нарядные!

— А что же, — Полуянов расправил плечи, звякнув наградами, и подмигнул Феоктистову. — Мы еще хоть куда…

И, спохватившись, добавил:

— Ну ладно, а где внук-то? Показывай…

В комнате, склонившись над кроваткой, долго разглядывали розовое крохотное, с кулак, лицо ребенка. Он крепко спал, посапывая, пуская пузыри.

— На меня похож, — удовлетворенно сказал Полуянов. — Как считаешь, Никита?

— Вроде похож, — подтвердил Феоктистов.

— А как назвали-то?

— Дмитрием. В честь тебя, папка.

Полуянов крякнул, сказал: «Ну, спасибо, уважили», — и отвернулся. Глаза у него снова повлажнели.

Маша суетилась вокруг стариков, предлагая умыться, пообедать, прилечь с дороги. Она была вся в отца: высокая, рукастая, не очень складная.

— Мы не устали, чего нам отдыхать, — сказал Полуянов.

— А обедать будем, когда придет хозяин, — вставил Феоктистов.

— Хорошо, — согласилась Маша. — Ваня придет после шести, уже скоро… Давайте договоримся так: вы посмотрите за Митенькой, когда проснется, а я побегу в магазин, надо кое-что купить к обеду…

— Давай, дочка, орудуй, а мы внука посторожим… Да, чуть не забыл: там, в коридоре, сумки, гостинцы от матери. Одна ваша, вторая — Андрею с женой…

Когда Маша ушла, старики сняли мундиры, раскрыли чемоданы. Пока один брился и умывался в ванной, другой нес вахту у кроватки. Но маленький Дмитрий спал как убитый, даже не шевелился, чем вызвал неудовольствие у Полуянова:

— Ив кого он такой смирный? Хоть бы покричал…

Возвратилась Маша с целой сеткой бутылок, а вскоре пришел и муж. Полуянов и Феоктистов слышали, как они поцеловались в прихожей, Маша что-то сказала ему шепотом, он воскликнул: «Приехали? Вот молодцы! Пойдем знакомиться!»

Муж Маши — в простом мешковатом костюме, со съезжающим набок галстуком, с добрыми, узко поставленными глазами, которыми он как-то по-стариковски посматривал поверх роговых очков, — понравился Полуянову. «Но уж больно хлипкий», — подумал Полуянов.

За обедом завязался шумный перекрестный разговор. Феоктистов рассказывал Маше о Фекле Ильиничне, о том, как она скучает по дочери, а та говорила ему о Митеньке, о том, что через несколько дней кончается послеродовой отпуск и она возобновит работу, а Митеньку будут относить в ясли. Муж описывал Полуянову операцию, которую сегодня провел в больнице, а тот рассуждал, почему в этом году в декабре такое потепление.

Первым захмелел Полуянов, выпивший больше всех. Феоктистов, ссылаясь на язву, пил неохотно. Мало пил и хозяин. Полуянову стало жарко; расстегнув мундир и обтерев платком плешину, он зычно заговорил:

— Ты, Иван Григорьевич, вижу, неплохой человек. Душевный, компанейский. Маше с тобой хорошо… Ты уж прости, что я запросто, на «ты»… Правильно поступаю? Ну, ладно. Да… И специальность у тебя хорошая, благородная… Хирург… Но, — Полуянов поднял узловатый, слабо гнущийся палец, — скажу тебе: с шахтером не сравнишься!

Иван Григорьевич с улыбкой развел руками, а Феоктистов сказал:

— Чего, Дмитрий, расхвастался? Ты прямо по пословице: всяк кулик свое болото хвалит…

— А ты не прибедняйся! — загорячился Полуянов. — Мы с тобой тридцать лет уголек рубаем! Может, тыщу вагонов нарубали, а может, миллион. А что такое уголь — каждый знает. Вся страна уважает шахтерский труд! И нас с тобой уважают! Посмотрят на наши ордена, даже не на ордена, а на руки, на лицо и увидят: угольная пыль въелась в кожу. Значит, шахтеры! А шахтерам — честь и хвала!

И сразу, понизив тон, добавил:

— А теперь споем нашу, забайкальскую. Бежал бродяга с Сахалина… Затягивай, Никита.

Тихонько, чтобы не разбудить ребенка, Феоктистов запел надтреснутым тенорком. Его так же тихонько поддержали Маша и Иван Григорьевич. Но Полуянову этого было недостаточно, он загудел во весь свой бас. А потом пустился в пляс, топая тяжелыми фетровыми бурками. Феоктистов, не вставая с места, пристукивал яловыми сапогами.

Проснулся малыш — без плача, только глазенки таращил. Все подошли к нему. Но он, пососав грудь, опять уснул.

— Ну, и нам пора на боковую, — сказал размякший Полуянов.

Иван Григорьевич возразил:

— Давайте еще посидим. Завтра воскресенье, отдохнем как следует…

— Нет, надо ложиться, — сказал Феоктистов. — Завтра пораньше пойдем к Андрюшке…

Старикам приготовили постели. Феоктистов лег на диван, а Полуянову зять уступил свою кровать, ее перетащили и поставили рядом с диваном. Сам он устроился на полу, возле Машиной койки.

Полуянов никак не мог уснуть, наверное, из-за духоты: на улице теплынь, а батарея горячая как огонь. Старик встал и приоткрыл дверь в коридор. Из комнаты напротив, где спали Иван Григорьевич и Маша, доносился шепот, и Полуянов невольно замер прислушиваясь.

— Спасибо тебе, Ваня, — говорила Маша.

— За что спасибо?

— Ты так гостеприимно встретил их…

— Ты, Машка, глупенькая. Как же я мог иначе? Они славные старики. И вообще старость надо уважать…

— Поэтому ты и винцо попивал? Из уважения? Ведь ты же его терпеть не можешь.

Полуянову показалось, что он видит, как в темноте улыбается дочь. Но голос зятя прозвучал серьезно:

— А что ты думаешь? Старики народ обидчивый. С ними надо бережно…

«Бережно… Ишь ты, философию развел», — подумал Полуянов, но на сердце у него стало удивительно приятно и покойно. Он вдруг сообразил, что вроде бы подслушивает, что это неудобно и надо уйти. Но он против воли еще помешкал. Зять сказал:

— Помимо всего прочего, один из них подарил мне отличную жену!..

Послышался звук поцелуя, и Полуянов поспешно на цыпочках ретировался.

За завтраком он был необыкновенно задумчив и сдержан; Феоктистов, наоборот, оживлен, весел. Он изображал малышу на пальцах козу-дерезу, подсмеивался над Полуяновым:

— Не ешь много, Дмитрий. Мы же в гости сейчас идем. Да отцепись от холодца-то…

На дворе продолжалась оттепель. Небо синело в лужах, текли ручейки, с хрустальным звоном разбивались сосульки. Солнце пригревало, как в апреле. Старики, распахнув шубы, не спеша шагали по тротуару. Но постепенно темп городского движения захватил их, и они заторопились вместе с толпой. Отливавшая черным лаком легковая машина едва не забрызгала их, когда они проходили мимо трехэтажной школы из белого кирпича.

— Черт, чуть не окатила, — проворчал Полуянов. — А красавица…

— Мы еще с тобой такой не видали, — сказал Феоктистов. — Сдается, новой марки…

Вынырнувший из-за их спины школьник в форменной фуражке тотчас дал справку:

— Это, дяденька, «ЗИМ»…

— Хм… учитель нашелся, — буркнул Полуянов. — Все знаешь? А вон что там? — и ткнул пальцем в сторону строительной площадки, над которой вздымалась стрела крана.

— Это, дяденька, горный техникум строится, — без запинки, как на уроке, ответил школьник.

Полуянов одобрительно покачал головой и еще что-то хотел спросить мальчика, но тот, увидев своего товарища, с гиком пустился к нему, размахивая сумкой с книгами и разбрызгивая лужи.

Андрей, как и Маша, жил в большом коммунальном доме, только этажом ниже. Но все равно старикам пришлось отдуваться, когда добрались до квартиры. Феоктистов нажал кнопку звонка. Низкий женский голос спросил через дверь:

— Вам кого?

— Феоктистова… Андрея Никитича, — запинаясь от волнения, проговорил Феоктистов.

За дверью зашушукались, другой — высокий, красивый — женский голос спросил:

— А вы кто?

— Я отец его…

Дверь приоткрылась, и Феоктистов с Полуяновым вошли в прихожую. Там было полутемно. Присмотревшись, Феоктистов увидел двух женщин. Они были миловидны и похожи друг на друга, только одна старше, другая совсем юная, лет двадцати. Одеты обе в китайские, с огромными цветами, халаты.

— Я отец Андрея, — повторил Феоктистов, — здравствуйте. А это мой друг Дмитрий Федорович Полуянов…

— Здравствуйте, — сказала молодая, не подавая руки; это ей принадлежал звонкий, красивый голос. — Я жена Андрея…

Феоктистов, протянувший было руку, отдернул ее, затоптался на месте. Водворилось молчание. Молодая женщина глядела куда-то мимо гостей, а старшая принялась изучать свой маникюр. Наконец она сказала глуховато:

— Мой муж сейчас в Москве. Мы думали, что нас приехал навестить его сослуживец. А это вы…

— Андрей в командировке, — сказала молодая. — Вы неудачно зашли…

— Да, Андрей Никитич где-то в районе.

Повторилось молчание, еще более неловкое. Феоктистов переступал с ноги на ногу, чувствуя, как краска заливает ему шею. Мельком взглянул на Полуянова: у того на лицо наползали бурые пятна. Оба поняли, что надо уходить.

Уже в дверях Феоктистов вспомнил о сумке.

— Возьмите. Это вам с Андреем, — сказал он. — Гостинцы…

— К чему это? — поморщилась молодая женщина.

Но мать взяла сумку:

— Если есть грибы и ягоды, то…

Щелкнул английский замок, и старики не расслышали окончания фразы. Они почти сбежали с лестницы. На улице Полуянов дал волю своему гневу:

— Черт знает что! Даже сесть не пригласили!

— Подожди, не надо, — сказал Феоктистов, и его изможденное лицо сморщилось, как от зубной боли.

— Ладно, молчу. Но все-таки это свинство!

На обратном пути старики не проронили ни слова. На щеках у Полуянова прыгали желваки. А Феоктистов брел, оступаясь, и думал об Андрее, о его жене, о том, что сейчас произошло. Кого Андрей взял в жены, почему не сделает из нее человека, какой он сам теперь? Феоктистов пытался внушить себе: все, что случилось в квартире сына, это пустяк, не заслуживающий внимания. Но сердце ныло сильнее и сильнее.

Когда вошли в подъезд, Феоктистов сказал:

— Дмитрий, я завтра еду домой. Не серчай, так мне лучше…

Полуянов взглянул ему в глаза и понял: отговаривать бесполезно. Почесав в раздумье переносицу, он ответил:

— Ну ладно. Только и я с тобой…

За обедом старики объявили о своем желании ехать. Маша от неожиданности выронила ложку, а Иван Григорьевич развел руками:

— Как же так? Мы тут целый культпоход для вас наметили. В театр, кино, музей, на эстрадный концерт…

— Эстрадный концерт? Не до концертов нынче. У Никиты неотложное дело, надобно срочно ехать. Ну, а мы привыкли всегда быть вместе. Не серчайте. Когда-нибудь еще свидимся…

Весь обед Феоктистов морщился, будто у него болели зубы. А Полуянов туманно, намеками, рассуждал о взрослых детях, которым наплевать на родителей. Маша и муж бледнели, принимая намеки на свой счет. Полуянов видел это, жалел их, но удержаться не мог.

Утро, когда старики уезжали домой, было мрачным и холодным. Оттепель за одну ночь сменилась стужей. Висел туман, такой густой, что казалось, он давил на город; в сумраке горели уличные фонари, машины двигались медленно, с зажженными фарами — словно ощупью. Мороз перехватывал дыхание, норовил пробраться сквозь одежду и обувь. Но Полуянову в добротной шубе и фетровых бурках было терпимо. Тепло было и Феоктистову, которого Иван Григорьевич заставил надеть в дорогу свои валенки.

В СОСНОВОЙ ПАДИ

Начальник заставы младший лейтенант Клымнюк — немолодой, с проседью, в офицеры вышел из старшин-сверхсрочников, — обдумывая каждое слово, отдавал приказ на охрану государственной границы. Временами он брал указку и водил ею по висевшей на стене карте или по примостившемуся в углу макету участка заставы.

Перед ним стояли рядовой Самсония и сержант Потапов. Первый — смугловатый, горбоносый грузин со щеточкой черных усиков, низенький, поджарый. У второго все крупно, солидно: мясистый с оспинками нос, резко выдающиеся скулы, широкий, плотно сжатый рот. Оба с автоматами на груди, в темно-серых ушанках, в кирзовых сапогах, в полушубках. У Самсония полушубок был ниже колен, а у Потапова он не доставал до колен: сержант был выше на голову.

Сначала и Потапов и Самсония внимательно слушали начальника заставы. Но вот Самсония украдкой покосился на застывшего рядом сержанта, раз, другой переступил с ноги на ногу. Офицер, недовольный, сказал:

— Вас что-то отвлекает, Самсония? Надо быть внимательнее.

— Слушаюсь, — встрепенувшись, ответил солдат; он покраснел и, не взглянув больше на Потапова, досадливо подумал: «А все из-за тебя…»

Если бы в эту минуту спросить Самсония, в чем виноват перед ним Потапов, он бы ответил: я думал о сержанте и потому плохо слушал начальника заставы, вот и получил замечание. Логики в таком объяснении было бы, признаться, мало. Но Николай Самсония — человек горячий и не очень считающийся с логикой. Если он кого-нибудь начинал недолюбливать, то делал это со всей силой своего южного темперамента.

А сержанта Сергея Потапова он недолюбливал. Трудно сказать, с чего это пошло. То ли с того дня, когда сержант, принимая отделение, выстроил солдат и, оглядывая их зелеными холодноватыми глазами, сказал Самсония: «Заправочка хромает. Затяните пояс туже. Гимнастерку сзади расправьте. Сделайте, как положено»; то ли с того занятия по тактической подготовке, когда сержант строго взыскал с Самсония за неправильную перебежку; то ли с того наряда, когда Потапов и Самсония впервые вдвоем вышли на границу и сержант сделал солдату внушение, чтобы тот тщательнее маскировался.

Но так или иначе, а Самсония было ясно: отделенный к нему придирается. Только и слышишь: «Устраните ошибку и не допускайте ее впредь… Делайте, как положено… Как устав велит…» Слова-то какие: впредь, как положено… Сразу видно: сухарь, формальная душа. Ругать умеет, а похвалить — шалишь! За месяц службы на заставе Потапов ни разу не похвалил Самсония. Правда, особых поводов для этого не было, но все-таки… Ведь объявил же Николаю две благодарности прежний командир отделения, младший сержант Казакевич. Вот был сердце-человек: веселый, свойский, по мелочам не придирался. С ним можно было запросто на «ты»… Жаль, сняли Казакевича.

А этот строгость на себя напускает, как будто он начальник заставы или по крайней мере старшина. Лишний раз не улыбнется. Скучно с таким, ей-богу, скучно!

Особенно не любил Самсония бывать с Потаповым в пограничных нарядах: несколько часов один на один. На заставе легче: там людей больше.

Именно об этом думал Николай Самсония, когда его и сержанта дежурный вызвал в канцелярию. Именно эта мысль и отвлекла его в то время, когда начальник заставы отдавал боевой приказ.

После замечания, сделанного ему офицером, Самсония старался слушать в оба уха.

— Повторяю, — сказал Клымнюк. — Основная ваша задача — охрана пади Сосновой, у реки. Понятно, товарищ Потапов?

— Так точно, понятно! — ответил сержант.

— А вам, товарищ Самсония?

— Мне тоже понятно, товарищ младший лейтенант.

— Хорошо.

И тут Самсония снова подумал о сержанте Потапове: «А вот интересно, как бы ты повел себя, если б вправду столкнулся с нарушителями… Выговаривать за плохо почищенные пуговицы ты мастер… А посмотреть тебя в серьезном деле…»

Начальник заставы, провожая наряд, вышел на крыльцо. Здесь же находился дежурный по заставе, командир второго отделения сержант Каночкин — подвижный, известный в подразделении остряк, к месту и не к месту приводящий строки из стихов и песен. Наклонившись к Потапову, Каночкин громким шепотом заговорил:

— Ну как, комсомольцы — беспокойные сердца? Смотрите, вам с Самсония даже луна подсвечивает. И такой на небе месяц — хоть иголки подбирай! Верно, нарушитель не иголка, но и его подобрать можно…

Самсония засмеялся: остроумный человек этот Каночкин! А Потапов без улыбки сказал:

— Да, видимость определенно хорошая.

Было светло как днем. Приземистый домик заставы, просторный, широкий двор с плетеным тальниковым забором, вышка у ворот, проселочная дорога, заснеженные сопки, поросшие соснами и березами, — все было облито ровным голубоватым светом.

— Видимость хорошая, значит нужно больше заботиться о маскировке, — сказал Клымнюк и, помолчав, добавил: — Ну, желаю успеха.

Он подождал, пока пограничники, миновав ворота, зашагали по дороге к лесу, и вернулся в канцелярию. Посмотрел еще раз на карту, на макет, нашел падь Сосновую… В этом районе с двух до шести будут нести службу Потапов и Самсония. Потапов и Самсония… Он не случайно послал их вместе, он вообще старается их чаще посылать вдвоем. Самсония ершится, так пусть побыстрее привыкает к новому командиру.

Младший лейтенант, ссутулив острые плечи, сел за письменный стол, побарабанил длинными тонкими пальцами по настольному стеклу, взглянул на «ходики»: через полчаса следует отправить новый наряд, затем съездить для поверки на границу, затем, если останется время, часикам к шести проверить, правильно ли решила дочь задачи. Он захватил с собой ее тетрадь — обязательно надо просмотреть до восьми, до ухода Варюшки в школу.

В помещении заставы стояла тишина. Только в канцелярии приглушенно тикали часы да за стеной, в комнате, где отдыхали пришедшие из наряда пограничники, кто-то вкусно, с переливами похрапывал.

…Обойдя свой участок, Потапов и Самсония возвратились к пади Сосновой. Падь лежала вблизи реки и густо заросла сосняком. Отсюда и ее название — Сосновая. Рядом с падью возвышалась небольшая, но крутая сопка Плешивая. Это наименование тоже было оправданным. У подножия сопки рос сосняк, но чем выше, тем он был реже, а на самой вершине все было голо. Казалось, сосны, взбиравшиеся на сопку, не выдерживали подъема и одна за другой сдавались, оставаясь на месте; ни у одной не хватило сил добраться до вершины…

На этой-то сопке и расположился наряд. Потапов и Самсония легли за поваленную сосну, на подтаявший, почерневший снег, похожий на соты. Обзор отсюда был отличный: вот извилистая падь, вот прямая лента замерзшей реки.

Было тихо, безветренно. Пахло хвоей, прелыми прошлогодними шишками и травами. Наступил март: дни теплые, солнечные, со звоном ручьев, с птичьей разноголосицей, а ночами все же крепко подмораживало.

Самсония, поеживаясь, взглянул на звезды: как будто около шести. Проверил по часам: без четверти шесть. Через пятнадцать минут сменяться. «Вернемся на заставу — обогреюсь, отдохну…» Вообще-то он промерз основательно. Когда идешь, то еще ничего, а вот когда ляжешь, как сейчас, пробирает. Да, это тебе не Абхазия… далеко до нее, до чайных плантаций родного колхоза! Сейчас там кончились зимние дожди, стоит теплынь, настоящая весна… А здесь климат суровый. Он, Самсония, не привык к забайкальским морозам, хотя, правда, самые сильные холода уже не повторятся. Потапову, конечно, что — он сибиряк, таежный зверобой, ему любой мороз нипочем.

Ночь прошла, как и предыдущие, без происшествий. Но Потапов и на этот раз сделал Николаю несколько замечаний. Между прочим, он сказал: «Не только маскируйтесь, но и наблюдайте более тщательно. Не полагайтесь, Самсония, на хорошую видимость. Враг использует не только темную ночь, но и лунную. Свой расчет он может построить на том, что мы в такую ночь будем менее бдительны. Ясно?»

Самсония хотел отрубить: «Я сам знаю», но сдержался. Ладно, скоро на заставу, в тепло, к товарищам. От мыслей о тепле ему стало даже вроде теплее. В этот момент Самсония услышал тихий двухкратный стук камня о камень — условный сигнал старшего. Что случилось? Энергично работая локтями, Самсония подполз к сержанту. Тот спросил шепотом:

— Ничего не заметили?

— Никак нет, товарищ сержант.

— Вот и плохо. Я же предупреждал: и в лунную ночь нарушитель может пойти… Посмотрите как следует на реку…

Солдат долго шарил взглядом по бугристому белому льду. Как будто ничего подозрительного. И вдруг увидел то, что мгновенно заставило его забыть о тепле, о предстоящем отдыхе: по льду реки к нашему берегу двигались два неясных белых пятна: одно впереди, второе несколько сзади. Нарушители? Солдат почувствовал, что ему стало опять холодно, гораздо холоднее, чем раньше. Он часто-часто задышал.

— Увидели, товарищ Самсония? — спросил Потапов; он не отрывал глаз от пятен, и его голос звучал по-будничному спокойно.

— Так точно, увидел…

— По-моему, это нарушители… Возвращайтесь на свое место и продолжайте наблюдать. Когда ступят на нашу землю, обойдете их справа, отрежете от границы. Я зайду слева и окликну. Действовать решительно, поняли?

Самсония отполз на прежнее место. Сердце колотилось, но он не трусил, а просто волновался. Еще бы, такой случай! Неожиданно для себя Самсония подумал: «А сержант, смотри-ка, молодец: вовремя заметил».

Пятна на льду медленно приближались. Вот они уже почти у самого берега. Теперь можно определить, что это два человека, одетые в белые маскировочные халаты.

Неизвестные подползли к берегу, пологому, усеянному обледенелой галькой, проползли несколько десятков метров по пади и, поднявшись на ноги, принялись торопливо сбрасывать халаты. В эту секунду их окликнул сержант.

Тот, что стоял ближе к Потапову — он уже успел скинуть халат на землю, коренастый, в сером ватнике, в брюках, заправленных в сапоги, — резко повернулся на оклик и, выбросив вперед руку с пистолетом, выстрелил на звук. И тотчас же отпрыгнул в сторону, втянув голову, бросился мимо сержанта по пади в глубь леса. Потапов дал вдогонку очередь и побежал за нарушителем. Оба скрылись за соснами.

Второй нарушитель, так и не успевший освободиться от халата, в завязавшейся суматохе метнулся к границе. Стреляя наугад перед собой, он бежал прямо на Самсония, который успел переползти и спрятаться за сосной. Когда бежавший поравнялся с сосной, Самсония нажал на спусковой крючок автомата. Нарушитель вскрикнул и с разбегу упал к ногам пограничника. Судорожно загребая руками гальку, дернулся несколько раз и затих. Темный круг крови расплывался на смятом белом халате.

Вытирая вспотевший лоб, Самсония нагнулся над телом: нарушитель был мертв.

— Так тебе и надо, — произнес Самсония.

Он вытащил ракетницу и выпустил в небо две ракеты — сигнал на заставу. Потом вспомнил о сержанте. По звукам автоматных очередей и пистолетных выстрелов Самсония определил, в каком направлении преследовал нарушителя Потапов, и, проваливаясь по щиколотки в жесткий снег, побежал на помощь.

Потапова он нагнал минут через десять. Сержант без полушубка (скинул, чтоб бежать легче), сильно припадая на левую ногу, перебегал от сосны к сосне и изредка стрелял короткими очередями.

Взглянув через плечо на Самсония, он отрывисто спросил:

— Ну как?

— Порядок, — переводя дух, ответил Самсония. — Наповал…

— Так… А этого надо взять живьем… В крайнем случае — подранить… Ну, вперед…

Сержант сделал шаг и охнул:

— Черт!..

— Что у вас?

— Оступился… Бежать больно… Ну ничего… Вперед!

Они побежали вдвоем. Нарушителя почти не было видно. Лишь иногда он серой тенью мелькал между стволами. Перебегая от сосны к сосне, отстреливаясь, он старался оторваться от наряда. Но пограничники также — от дерева к дереву, стреляя на ходу, — неуклонно шли за ним.

Сколько прошло времени? Пятнадцать минут, полчаса, час? Все смешалось в голове Самсония. Одно только он помнил хорошо: сменил уже третий магазин. Солдат здорово устал, устал от этого беспрерывного бега, от этого треска выстрелов, от этого тупого стука пуль о кору. Во рту пересохло, руки дрожали, усталость тяжестью наливала ноги.

Но сержант, хромая и чертыхаясь, все бежал и бежал. И Самсония, закусив губу, старался не отставать от него.

Впереди показалась поляна: снег, кусты багульника. И тут нарушитель перестал стрелять. Ранен? Убит? Или, может, подвох? Но нет, на краю поляны пограничники заметили замершую фигуру с поднятыми руками. Потапов и Самсония подбежали к нарушителю, скрутили ему руки, связали, заставили лечь на землю.

Они стояли рядом, разгоряченные, мокрые, злые.

— Товарищ Самсония, — облизывая запекшиеся губы, сказал Потапов. — Обыщите нарушителя и осмотрите местность. А я его пока покараулю…

Ничего, кроме пистолета, Самсония не нашел; в пистолете не было ни одного патрона. Поведя в сторону задержанного автоматом, солдат сказал:

— У него, товарищ сержант, боеприпасы кончились. Вот он и сдался…

— Просчитался я, — заговорил вдруг нарушитель, подняв от земли лицо, как будто стамеской, изрезанное глубокими морщинами. — Хотел оставить для себя пулю… Забыл в горячке…

— Да, ты просчитался, — и Самсония опять повел автоматом. — И твои хозяева просчитались.

Нарушитель отвернулся, а сержант сказал:

— Самсония, прекратите разговоры с задержанным…

Он шагнул к сосне, застонал и грузно опустился на снег, привалившись спиной к стволу.

— Что с вами? — Самсония подбежал к Потапову, присел на корточки. — Товарищ сержант, что с вами?

— Помогите снять левый сапог… Разрежьте голенище.

Самсония выхватил нож, распорол голенище, осторожно стянул сапог: он был полон крови.

— Вы… ранены?..

— Да… Подстрелил меня этот…

Кончив бинтовать сержанту ногу, Самсония сбросил с себя полушубок:

— Разрешите, товарищ сержант… Подстелю под вас.

— Да вы-то сами как? Простынете…

— Не обижайте меня, товарищ сержант, — тихо сказал Самсония и стал расстилать полушубок.

В пади, между соснами, клочьями повис предутренний туман. Луна и звезды поблекли, начало светать.

Нарушитель лежал как неживой, сержант сидел тоже неподвижно, и лишь Самсония задумчиво прохаживался взад-вперед, поглядывая в сторону заставы: оттуда вот-вот должны были подойти товарищи. Он думал о сержанте Потапове, и ему казалось, что он всегда считал Потапова настоящим пограничником и хорошим командиром. Логики в этом, признаться, было мало. Но Николай Самсония — человек горячий и не очень считающийся с логикой. Уж если он начинал кому-либо симпатизировать, то делал это со всей силой своего южного темперамента.

В лесу становилось все светлее. Потянуло ветерком. Где-то за сопкой послышались топот копыт и конское ржание: это с группой пограничников, поднятых по тревоге, скакал младший лейтенант Клымнюк, который так и не успел проверить, правильно ли решила его дочь задачи.

ПОПУТЧИК

Плохо приходится простому смертному там, где нет железной дороги, а автобусы ходят как бог на душу положит. Остается одно — езда на попутных машинах, но что это за удовольствие — известно.

На сей раз мне, однако, повезло. Я не голосовал — не поднимал руку — на шоссе, не предлагал шоферам закурить ленинградского «Беломора», чтобы тут же как бы невзначай сказать: подбросишь, что ли? Нет, мои друзья разыскали в Улан-Удэ знакомого им водителя райпотребсоюза, и тот повез меня до самого районного центра, куда доставлял мануфактуру.

Я ехал с почетом, с удобствами, как автоинспектор. Развалившись на мягком кожаном сиденье, дымя папироской, я следил, как гудронированная дорога неслась навстречу «ЗИСу»; врывавшийся в кабину прохладный ветерок приятно овевал мое лицо, а я припоминал, как чувствовал себя месяц назад в кузове полуторки, нагруженной каменным углем…

И уж совсем напоминало сказку то, как я добирался из районного центра до Байкала. В городке, у одноэтажного деревянного особнячка райисполкома, я заприметил «газик». По опыту я знал, что возле райисполкома почти всегда можно найти колхозные машины. «Газик» оказался из той самой деревни, куда я хотел попасть.

Шофер ответил на мой вопрос охотно, даже с веселостью. Он полулежал на сиденье, опершись на локоть, и поглядывал в приоткрытую дверцу. Был он молод и щеголеват. На буром скуластом, без всяких морщинок лице неожиданно по-рязански голубели глаза — узкого бурятского разреза, а нос тоже рязанский, картофелиной: в парне, очевидно, текла и бурятская и русская кровь; одет в серую коверкотовую пару, брюки отутюжены; несмотря на июльскую жару, на шее — галстук, повязанный крохотным узлом; светло-желтые полуботинки надраены так, что отражали солнце; парень свежевыбрит, и от него тянуло устойчивым запахом тройного одеколона, такого популярного в районных парикмахерских.

— Значит, в Смоляную? Нам по пути! — бодро воскликнул я, вытаскивая из кармана пачку заветного «Беломора».

Шофер сел, расправил складки на брюках и взял у меня папиросу.

— Подвезите и меня. До Сухова, не доезжая Смоляной, — раздался за спиной негромкий голос.

Я обернулся и увидел мужчину лет сорока пяти, в пыльнике песочного цвета, с рюкзаком за плечами; в одной руке он держал увесистый чемодан, в другой — темно-синюю велюровую шляпу, которой обмахивался; на лбу, казавшемся огромным из-за пролысин, блестели капельки пота; в лице не было ничего примечательного: нос, глаза, рот, подбородок — все правильной, аккуратной, но лишенной какого-либо своеобразия формы. Мужчина улыбнулся, во рту у него были самые разномастные зубы: естественные, золотые, стальные. Может быть, поэтому улыбка запоминалась — какая-то пестрая, яркая.

Шофер тоже улыбнулся и, закурив, сказал:

— Я, товарищи, со всем удовольствием. Но я стрелочник. Надо у начальства спрашивать. Да вот он, председатель колхоза-то…

По ступенькам крыльца застучал яловыми сапогами коренастый седоусый старик в белой косоворотке и в соломенной шляпе с черной ленточкой. Спустившись на землю и не подходя к машине, старик проговорил высунувшемуся шоферу:

— Крой, Гоша, до дому. Совещание. На три дня. Чего ж будешь тут болтаться? Пригонишь за мной в четверг, к вечеру.

— Опять совещаться, Ерофей Иннокентьич?

— Опять, — председатель расстроенно махнул рукой и повернулся, чтобы уйти, но шофер сказал:

— Ерофей Иннокентьич, вот товарищи просят подбросить…

— А чего ж, подбрось, — ответил тот и, не взглянув на нас, стал подниматься по ступенькам.

— На мази! — шофер подмигнул нам и понизил голос. — Прокачу с ветерком!.. И недорого — по десятке с носа…

Мужчина в пыльнике поспешно полез за бумажником, а я замялся, не зная, как поступить. Шофер вдруг захохотал откинувшись:

— Да я ж шучу! Это у меня для пассажиров наипервая шутка!

«Не очень-то остроумно», — подумал я, но от сердца отлегло.

— А вы решили: левач. Ага? — шофер делал частые затяжки, докуривая. — А я ни в жизнь не замараюсь… Ну, давайте знакомиться. Георгий Батожапов. Зовите Гошей…

Я назвал себя, случайный попутчик представился Бизениным, Александром Никитичем. Шофер помог Бизенину снять рюкзак, втащить в машину чемодан. Бизенин устроился со своими вещами на заднем сиденье, я — рядом с шофером, поставив себе под ноги саквояжик.

— А далеко отсюда Байкал? — спросил я, когда мы все уселись.

— До озера приблизительно двадцать километров, — отозвался сзади Бизенин.

— До моря, — с ударением сказал Гоша. — До моря километров двадцать…

«Газик» развернулся и покатил по улице. Было около шести вечера. Солнце клонилось к закату, и зной спадал. За городком тотчас потянулись поля со всходами пшеницы, кукурузы и картофеля. За полями по обеим сторонам дороги вставал вдали лес. Гоша действительно вез нас с ветерком: машина мчалась, из-под колес брызгами вылетал гравий, позади клубилась плотная пыль.

— Славная дорожка, — сказал Бизенин. — Раньше здесь, помню, была не езда, а мука.

— Кусочки тут разные попадаются, — ответил Гоша. — Как среди людей: и хорошие есть и плохие…

Слева, на опушке леса, показались постройки.

— Деревня? — полюбопытствовал я.

— Ага, — подтвердил Гоша. — Колхоз «Путь к коммунизму» в ней…

— Не рыболовецкий?

— Не. Полеводческий. Рыболовецкие дальше, у Байкала… А колхоз крепенький. Миллионер. Председатель толковый, не слабже нашего Ерофея Иннокентьича. Этот по полеводству мастак, ну, а наш — в рыбном промысле. Омуля знает, как свои пять пальцев, ага! Умный мужик Ерофей Иннокентьич, грамотный. А вот все равно учится. Заочно в средней школе. В его-то годы! Недавно секретарь райкома в колхоз приезжал, спрашивает: как, мол, Иннокентьич, с учебой. А наш отвечает: так, мол, на мази — будущей весной аттестат зрелости получу. Секретарь смеется: вроде ты уже зрелый. А наш серьезом: выходит, не совсем…

Рассказывая, Гоша улыбался сухими коричневыми губами, поглядывал то на дорогу, то на меня. Парень был словоохотлив, и я невольно вспомнил водителя «ЗИСа», с которым ехал из Улан-Удэ. Тот весь путь молчал, и даже на переправах через Селенгу, где шоферы в ожидании парома собираются в кружок и судачат, не раскрывал рта, будто набрал в него мутно-зеленой речной воды.

За поворотом, прямо у дороги, завиднелось большое село.

— Готовьте гривенники! — засуетился Гоша, сбавляя скорость. — У нас так заведено!

Село, как принято в Бурят-Монголии, было обнесено оградой из березовых и сосновых жердей; ворота тоже жердевые, легкие; группка голопузых русских и бурятских ребятишек побежала открывать их, углядев нашу машину. Гоша, а за ним и я выбросили ребятам несколько монет. С ликующими воплями и смехом, толкая друг друга, они ловили их на лету или хватали в траве. Бизенин замешкался и не успел швырнуть своих гривенников. Он это сделал при выезде из села, там также были ворота, у которых хлопотала ребятня.

Вскоре за селом пошли болотистые кочки, сплошь поросшие ядовито-зеленым хвощом, среди которого изредка ирисы вытягивали, как головы, свои цветки удивительной синевы. Колеса «газика» затарахтели по дереву: весь болотистый участок был выложен бревнами; в машине трясло, как на катере.

На взгорке, вокруг одинокой лиственницы с капом — болезненным наплывом на стволе в виде шара — торчали покосившиеся кресты, обелиски с жестяными звездами. Один крест, новенький, выкрашенный в ярко-красное, привлек мое внимание.

— А чего удивляться, — сказал Гоша. — Такой был дед Федосей, всю жизнь вихлялся: и вашим и нашим. А когда помирал, наказал: поставьте крест по-старому, но покрасьте в красный цвет, по-новому.

— Это что за дед Федосей? — спросил Бизенин, наклоняясь к шоферу. — Не Федосей ли Петрович? Чмыхов?

— Он самый.

— Ну, вы зря о нем так. Старик был просто неглуп — и все.

— Не! — Гоша мотнул головой. — Старик все выгадывал, хитрил. Двойная душа… А вы его почем знаете-то?

— Да я из местных… Давно, правда, здесь не был, но помню…

— Худо, выходит, помните, — проворчал Гоша. — Из тутошних… А чего ж вы тогда Байкал озером зовете?

Бизенин ничего не ответил, и некоторое время мы ехали молча. Потом Гоша опять разговорился. Он рассказывал о зверях, которые водятся в прибайкальских лесах, о повадках омуля, о кинофильме, который недавно крутили в колхозном клубе, о деревнях, встречавшихся нам по пути. Деревни были часты и походили одна на другую: рубленые избы под железной крышей, с побеленными наличниками, в окнах — неизменная герань в консервных банках, на улицах мотоциклисты, черноголовые и русоголовые мальчишки, сверкающие пятками, чтоб распахнуть перед нами ворота. Гоша и я с шутками раздаривали мелочь. Бизенин бросал деньги реже и долго затем наблюдал, как ребята искали их в бурьяне. Однажды он хотел швырнуть монеты, но они выскользнули из пальцев и упали в дорожную пыль; мальчишки их не заметили. Бизенин пробормотал с огорчением:

— Пропали деньги…

Мы ехали по тайге. Прямо у дороги, высунь руку — достанешь, стояли высоченные сосны вперемежку с такими же рослыми, развесистыми березами; встречались луга с травой по пояс; много цветов, особенно розовой гвоздики, над которыми кружили крупные цветастые бабочки и стрекозы.

Я слушал Гошу, посматривал по сторонам, боясь упустить что-либо интересное. Настроение у меня было превосходное: я ехал в надежной машине, с ней в тайге не пропадешь; скоро Байкал, к которому я на этот раз добирался с другой стороны, мало посещаемой туристами, — то-то будет о чем рассказать!

Байкал я, как ни караулил, прозевал. «Газик» юркнул вниз, следом взбежал на пригорок, слева сильно дохнуло холодом, и Гоша подтолкнул меня локтем:

— Видите, ага?

Лишь присмотревшись, я различил впереди и слева, в просвете между сосновыми стволами, что-то серо-голубое, сливающееся с небом.

— Байкал! — воскликнул я.

— Не. Само море дальше. Это залив. Провал, по-нашему…

Гоша объяснил, что когда-то давно, в прошлом веке, берег в этом месте за несколько дней опустился, провалился и здесь образовался залив; люди и скот из прибрежных деревень успели выбраться, а все постройки ушли под воду, и до сих пор, как уверял Гоша, еще всплывают бревна.

Залив заслонили деревья. Через четверть часа опять слева от нас показалась вода, теперь это был уже собственно Байкал — неоглядный, зеленоватый, прозрачный; хотя до воды было метров пятнадцать, дно просматривалось хорошо. Байкал лениво колыхался, мелкой волной набегал на берег — песчаный, усеянный ракушками, галькой, корягами, щепками; песок был не желтый, а почти белый. Носились чайки, бросаясь к воде и выхватывая из нее рыбу, кричали коротко, резко и надрывно. Вдалеке смутно выступал противоположный берег.

Снова многолетние лиственницы с пепельной, в прозелени, обомшелой корой скрыли Байкал. Машина запрыгала по избитой колее; кое-где колдобины были заполнены изжелта-черной дождевой водой. Гоша озабоченно крякал. «Газик», урча, зарываясь по брюхо в грязь, вылезал из ямы, чтобы следом залезть в другую.

— А если в объезд? — подал голос Бизенин. — Помнится, берегом тоже есть дорога. Посуше, да и выгадаем маленько в расстоянии…

— Выгадаем, выгадаем, — проворчал Гоша, — ничего не выгадаем… Там сплошняком песок, засядем…

Впрочем, мы едва не засели и здесь. Колдобина попалась настолько глубокая, что даже наш ГАЗ-67 с его проходимостью вдруг забуксовал. Из-под шин, как струя из брандспойта, выскакивали ошметки грязи; машина зарывалась, оседая набок. Но Гоша дал задний ход, потом рывок — и она выбралась на сухое.

Грязь сменилась песком. И тут буксовали, но все обошлось благополучно. Лишь однажды застряли. Но Гоша и я выскочили, набирая песок в туфли, наломали веток, сунули их под колеса. Все это мы проделали довольно быстро, так что Бизенин и вылезти не успел. «Газик» тронулся.

Дорога то уводила в глубь леса, то подходила почти вплотную к Байкалу, и тогда мы видели зеленую гладь, на которой покачивались рыбацкие лодки кавасаки, бревенчатые причалы, далеко уходящие в море, вывешенные на берегу для просушки сети, полотняные палатки, в которых живут рыболовецкие бригады; у одной из палаток чубатый парень в резиновых сапогах и тельняшке выжимал вместо гири обвязанный веревкой голыш, а рядом трещал костер с треногой, к ней были наклонно приставлены насаженные через рот на палки серебристые омули, длинные и узкие; это, как объяснил Гоша, готовили особое жареное блюдо — омуль на рожне.

Солнце садилось за горизонт, и от него по воде шла расширяющаяся багровая полоса. Становилось все прохладнее; засмеявшись — на дворе-то июль! — я поднял воротник пиджака. Сумерки растекались из тайги и затопляли прибрежный кустарник, отмель. Деревни попадались совсем редко.

Гоша отчего-то загрустил и, поправляя левой рукой галстук, начал рассказывать о том, что девушка, за которой он ухаживает, водит его за нос: проводит время с другими парнями; а девушка — на загляденье, от такой можно голову потерять. Голос у шофера был недовольный, жалующийся. Я, благодушно улыбаясь, успокаивал Гошу: дескать, все это недоразумение, пустяки, коли любит, так дело выйдет. Бизенин молча слушал. Взглянув случайно в отражательное зеркальце, я увидел его облысевший, огромный сумрачный лоб, изборожденный крупными, будто черви, морщинами. Мы встретились глазами, и Бизенин внезапно сказал:

— Хотите, я поделюсь с вами историей, тоже вроде о любви. Интересная история. Только не про себя… Про моего знакомого… Иванов его фамилия…

Гоша даже обернулся на миг, а я сказал:

— Давайте, давайте, чего ж…

Бизенин сделал паузу и заговорил:

— Ну, так вот. Иванов, значит, его фамилия. Жил он, этот Иванов, в тайге. У озера или речки — уж не помню, но колхоз был рыболовецкий. Однако Иванов не был рыбаком. Он работал счетоводом в правлении. Одевался по-городскому, манеры у него тоже городские, культурные, книги себе выписывал. Красавцем его, вероятно, нельзя было назвать, но парень в общем заметный, на виду. Короче, девчата по нему сохли. Иванов… как бы выразиться… гулял со многими, а жениться пока не собирался. Молод был, не желал себя раньше срока связывать. Да… И вдруг… женился. Черт его знает, как это произошло. Была в колхозе рыбачка одна. Звать ее… не помню, да это и неважно. Дивчина, как все: ходит на лов, пахнет от нее рыбой, руки в порезах, красные от воды. Но лицом — ничего и фигурой тоже. Вероятно, характером она Иванова привлекла… Ласковая такая, сердечная, терпеливая. И любила его сильно. Ну, поженились они. Живут год, второй. Появился ребенок, мальчик. И тут Иванов вроде забеспокоился: охота ему опять пойти на гулянки, к девчатам, охота пожить вольно, по-казацки. А дома — пеленки, вонь, мальчик выписанные книжки рвет. Вышел как-то Иванов на порог, задумался, и стало ему так тягостно, что он испугался. Страшно стало в этой тайге, где родился, страшно стало этой большой воды. И о жене подумал с каким-то отвращением.

— Отвращением? — перебил Гоша.

— Ну да, — неспешно, как бы взвешивая слова, сказал Бизенин. — Этот Иванов сам поделился со мной… Так вот, захотелось, понимаете, ему иной, настоящей, красивой жизни. Не здесь, в глухомани, а в городе, среди других людей… Да… Назавтра Иванов собрал вещи и, не сказавшись, уехал. Сначала жалел жену, ребенка, а потом забывать стал. Он писал, посылал маленько деньжат, жена возвращала. Ну, он и забыл… Жил он в городах хорошо. Сперва в Улан-Удэ жил, в Чите жил, а впоследствии и на запад, в Тамбов, перебрался. Заделался он, понимаете, бухгалтером, солидным человеком. Деньжата не переводились. И с женщинами сходился без труда. Я же говорю: был он видный, крепкий… Ну, признаться, он не очень задерживал их. Получалось все так, что новая семья не склеивалась, а женщин было много. И все любили его, а он расставался с ними легко. Да… Почему-то почти все они, лаская, называли его мальчиком, мальчишкой. Наверно, похож был, что ли… Так, понимаете, и текли годы… А однажды… — Бизенин поперхнулся, закашлялся. — А однажды, когда он расставался с женщиной, вышло нехорошо. Обычно, прощаясь, женщины говорили приблизительно такое: «Будь счастлив, мой мальчик… Вспоминай меня хоть иногда…» Сентиментально, конечно… Ну, а эта женщина сказала: «Проваливай, старый хрыч. Надоел ты мне…» Понимаете, для Иванова это как обухом по затылку. Женщина невыдержанная, грубая, но он пришел к себе на холостяцкую квартиру, придвинул зеркало и убедился: да, лицо в морщинах, облысел, зубов не хватает. Старый хрыч… И ему стало жутко, как тогда, у избы, в тайге… Он начал припоминать: сколько лет прошло? Что-то около двадцати. А что с семьей? Он краем уха, от своей родни, слыхал, что жена его по-прежнему в тайге, в деревне, бригадиром, а сын кончил рыбоводный техникум и тоже в колхозе. Живут вдвоем… Иванов давно не писал им, а тут взял и написал покаянное письмо. И оно было искреннее… Этот Иванов признавался мне… Да… Ответа не получил. Но странно: именно то, что он не получил ответа и на последующие письма, заставило его собрать свои манатки и сесть в поезд. Он не мог не ехать. Понимаете, и воспоминания его погнали и желание найти теплый угол под старость. Старость-то бездомная — это страшная штука… Вот и отправился Иванов домой…

Бизенин умолк. Ровно гудел мотор, царапали по брезентовым бортам сосновые и лиственничные ветки.

— Ну, а дальше-то? Как семья-то его встретила? — спросил Гоша.

— Это мне неизвестно, — ответил Бизенин. — Я простился с Ивановым на вокзале… Можно лишь предполагать…

— Ага, — сказал Гоша, и меня поразил его злой тон. — Можно предполагать. Погонят его с треском, вашего Иванова. От ворот поворот! Сволочь он, все выгадывал!

— Зря вы про него так, — тихо, с запинкой сказал Бизенин.

Я взглянул в зеркальце, но в машине было уже темно, и я ничего не разобрал в отражении; кажется, голова Бизенина была опущена.

Мне захотелось сказать Гоше, что он, пожалуй, и в самом деле зря так резок, что семья, может, еще примет Иванова и он искупит вину, но промолчал. Мне почему-то подумалось: а не про себя ли рассказал Бизенин эту историю. У меня не было веских поводов думать так, и все же я уверялся, что это именно так. То легкое, благодушное, веселое настроение, которое не покидало меня весь путь от районного центра, после рассказа Бизенина исчезло начисто, и теперь на сердце были грусть, досада и тревога.

— Ну, а вы как считаете? — Бизенин вдруг дотронулся до моей спины, и я вздрогнул от неожиданности. — Примут ли Иванова в семье?

— Не знаю, Александр Никитич, не знаю, — сказал я, неизвестно на что сердясь.

Мы молчали. Машина мчалась таежной дорогой. Нас то мерно покачивало, то мотало из стороны в сторону. Голубое небо потемнело и словно загустело; отблески солнца, уже невидимого, окрашивали облака в оранжевый цвет ближе к горизонту и в сиреневый подальше от горизонта. Почти совсем стемнело, но Гоша все еще не включал фары.

На дороге замаячило нечто живое и бесформенное. «Газик» сбавил ход. Спустя минуту мы нагнали стадо коров, без пастуха возвращавшихся с пастбища.

— Выходит, скоро деревня, — сказал Гоша, ни к кому не обращаясь. — Сухово…

Я слышал, как завозился сзади Бизенин, натягивая на себя пыльник и надевая шляпу. Справа, на сопке, замелькали огоньки. Бизенин обеспокоенно спросил:

— Это Сухово? Но почему справа?

Гоша сказал:

— Деревню переселили наверх, через дорогу. То место, где стояла раньше, внизу, у берега, затопит. Как пустят Иркутскую ГЭС, Байкал-то поднимется…

Машина, заскрипев тормозами, остановилась, и облако пыли накрыло ее. Бизенин взял свои вещи, произнес: «Счастливого пути», — и вылез. Гоша что-то буркнул в ответ, а мне хотелось сказать Бизенину что-нибудь теплое, обнадеживающее, но я не нашел слов и лишь сказал:

— Будьте здоровы…

Гоша включил фары, лучи света выхватили из сумрака мрачные и недвижные сосны, кусты и траву в росе. Но перед тем, как машина взяла с места, я поглядел направо: Бизенин, закинув на плечи рюкзак, держа в руке чемодан, зашагал к светящимся оконцам. Он шел ссутулясь, тяжело переставляя ноги. Тропка вела в гору, и ему подниматься было трудно.

СОПКА ТРЕХ

Начальник пограничного отряда полковник Смышляев выглядел человеком замкнутым и неразговорчивым. Его худощавое, выбритое до синевы лицо с глубоким шрамом на щеке было непроницаемо, а глаза из-за роговых очков смотрели куда-то мимо спутников. На все мои попытки завязать беседу полковник или отмалчивался, или ограничивался предельно лаконичными репликами: «Угу… Мда… Вот-вот». Только один раз он открыл рот, чтобы сказать целую фразу. Она относилась к коноводу, который слишком отстал от нас. Коновод — щуплый молоденький пограничник первого года службы, с круглыми, навыкате, неизменно удивленными глазами — был единственный, кого взял в эту поездку полковник, хотя начальника отряда положено было сопровождать довольно значительной группе офицеров. Я подумал, что Смышляев сделал это, конечно, нарочно: меньше людей — меньше разговоров.

Полковник принял отряд и ехал, чтобы подробнее ознакомиться с положением дел на одной из застав левого фланга. Узнав об этом накануне, я попросился к нему в попутчики: мне тоже по своим корреспондентским обязанностям нужно было попасть на этот участок. Полковник согласился, впрочем, без особого, как я мог убедиться, восторга.

Мы ехали необозримой даурской степью: ни деревца, ни кустика. На плохо накатанном проселке блестели лужи, вокруг на стеблях травы горели под солнцем тяжелые капли росы. Это лето выдалось дождливым. Каждый день, словно по расписанию, с утра начинало парить, а к вечеру разражался ливень с грозой. Он хлестал всю ночь, до рассвета. А утром снова парило. Вот и сейчас над серо-зеленой ковыльной степью уже колышется знойное марево, уже идет от набухшей влагой каменистой земли теплый густой пар.

По тому, как уверенно и небрежно сидел полковник на своем буланом, можно было определить, что он завзятый кавалерист. Об этом же говорило и то, что полковник отказался от «Победы» и предпочел ехать верхом. Я же, скажу откровенно, никогда не считался лихим джигитом и поэтому километров через пятнадцать, хотя мы отнюдь и не скакали галопом, почувствовал себя несколько тоскливо, заерзал в седле. Немалую роль в ухудшении моего самочувствия сыграла молчаливость Смышляева: нечем было отвлечься от неудобств верховой езды.

Но неожиданно полковник, ехавший немного впереди, натянул поводья и остановил коня. Когда я приблизился к нему, он показал рукой, затянутой в кожаную перчатку, в сторону от дороги:

— Видите сопку? Такая пологая, похожая на опрокинутое блюдце?

Я ответил, что вижу, и пригляделся к полковнику. Что заставило его заговорить?

— Это Сопка трех, — сказал полковник.

— А вы разве здесь раньше служили?

— Служил, — Смышляев помолчал и сказал: — Давайте завернем на сопку, это недалеко…

Мы свернули с дороги и метров через восемьсот подъехали к сопке.

— Въедем на вершину, — сказал полковник.

На вершине он слез с коня. За ним спешились и мы; коновод взял лошадей и отошел.

Пощелкивая тальниковым прутиком по сверкавшему хромовому сапогу, Смышляев осматривал сопку. Он выглядел как всегда, но, когда он снял очки и, не протерев их, вновь надел, мне показалось, что полковник взволнован. Он немножко побродил по сопке, словно отыскивая что-то в ковыле, а после подошел ко мне и присел на разостланной плащ-накидке.

— Хотите, товарищ корреспондент, я расскажу вам одну историю? Историю, которую вы, надо полагать, назовете «Из боевого прошлого», — и он улыбнулся. Я впервые видел его улыбку — яркую и мгновенную, как вспышка.

— Хочу, товарищ полковник. Тем более, если она связана с этим наименованием — «Сопка трех»…

— Связана. Ну, слушайте… Сопка трех — это значит сопка имени трех пограничников. Это Моржов, Калинкин… ну и еще один…

— Кто же третий?

— Допустим… Смышляев.

— Это вы? — живо спросил я.

— Допустим… я, — сдержанно ответил полковник. — Не в этом суть… Ну, слушайте и не перебивайте…

Вот что рассказал мне полковник Смышляев.

…Лето 1938 года, как и нынешнее, гремело грозами и истекало дождями. В тот год ливни были еще более затяжными: по нескольку дней кряду. Старшина заставы Моржов, потомственный уральский сталевар, коммунист, ветеран службы, который через неделю должен был уезжать в долгосрочный отпуск домой, ходил по комнатам и, запрокинув кверху широкое, выдубленное ветрами и солнцем лицо, мрачно рассматривал потолок.

— Потечет, ей-богу, потечет, — бормотал он, слегка окая. — Хоть не уезжай с заставы… Льет как из ведра…

По крыше дробно стучали дождевые капли. За окнами серело утро, будто прикрытое низкими грязно-желтыми тучами, которые нескончаемой вереницей тянулись из Маньчжурии.

Моржов осмотрел все помещения, кроме ленинской комнаты. Когда он зашел в нее, то увидел на скамейке двух молодых красноармейцев-однолеток: Василия Калинкина и Кирилла Смышляева. Оба были возбужденными, громко говорили, не очень слушая друг друга.

— О чем шумит комсомол? — усмехнулся Моржов, подходя к ним. — Только не разом, по одному…

— Так вот, товарищ старшина, — вскочил с места стриженный под ежик Смышляев, нервно одергивая гимнастерку. — Я, как комсорг… ну, и как товарищ… говорю Калинкину: нехорошо ты, Вася, поступаешь. Ты же комсомолец, обязан показывать пример. А что получается на сегодняшний день? На сегодняшний день товарищ Калинкин имеет замечание от командира отделения за неаккуратную чистку коня.

— Командир отделения придирается, — зычным басом покрывая тенорок Смышляева, сказал Калинкин. — Моя Королева завсегда чистая… — и он потер подбородок кулаком; это значило: Калинкин не на шутку сердится.

— Ха, Королева… На твою Королеву смотреть стыдно!

— А ты видел?

— Видел!

— Тише, комсомол! — Моржов поднял руку. — Криком вопросы не решают. Я вот что скажу вам…

Договорить старшина не успел. По коридору раздался топот сапог, и в ленинскую комнату вбежал дежурный со сбившейся на ухо фуражкой:

— Ага, весь наряд здесь… В полном сборе… — выдохнул он. — Товарищ старшина, вам и Смышляеву с Калинкиным приказано ехать по тревоге к высоте «315»… Самураи у границы…

Через несколько минут со двора заставы, разбрызгивая лужи, на рысях выехал наряд во главе со старшиной Моржовым. Когда пограничники подскакали к сопке, дождь ослабел, небо чуть прояснилось, видимость стала лучше. Привстав на стременах, откинув капюшон, Моржов поднес к глазам бинокль. Но японцев было видно и без бинокля. По ту сторону границы, впритирку к проволочному заграждению, топталось около взвода японцев, человек двадцать пять. Оружие было составлено в козлы. Моржов отметил: два крупнокалиберных пулемета, остальное — винтовки. Возле оружия стоял невысокий поручик в золотых очках, с жидкими усиками над вытянутой, словно для поцелуя, губой. Опираясь обеими руками на рукоять чересчур большой для его роста сабли, поручик то и дело поглядывал на советскую территорию.

Моржов вздохнул: что им, чертям, надо на границе? Уже не первый день подходят к самой проволоке и проводят тут учебные занятия то по тактике, то по строевой. Как будто этим нельзя заниматься подальше от государственной границы…

Может, и на этот раз дело кончится занятиями? Но поручик, заметив пограничников, взмахнул саблей и что-то крикнул; солдаты, торопясь, толкаясь, бросились разбирать оружие. Вслед за тем они рассыпались в цепь. Поручик вторично крикнул и взмахнул саблей. Два японца подскочили к проволоке, разрезали ее саперными ножницами и развели в стороны, образуя проход. В него размеренной поступью, ощетинившись стволами, двинулась зеленая цепь.

Моржов опустил бинокль и повернулся к красноармейцам. Увидев их взволнованные, побледневшие лица, он усмехнулся:

— Не трусить, комсомол… За нами застава, страна…

— Мы не трусим, товарищ старшина! — звонко выпалил Смышляев.

— Мы готовы, товарищ старшина! — как эхо, прогудел Калинкин.

— Дельный разговор, — серьезно сказал Моржов. — Помните: в случае чего — принимаем бой… А теперь спешиться и положить коней…

Лошади Моржова и Смышляева легли, как требуется, на бок. Но Королева плясала, упрямилась.

— Видишь, какая она? — сказал Калинкин Смышляеву. — Не желает в грязь плюхаться. Потому к чистоте привыкла…

Наконец легла и Королева. Пограничники устроились за телами животных, как за укрытием. Проверили оружие, сбросили плащи, чтоб было свободнее, расстегнули новенькие, сегодня лишь полученные кожаные подсумки.

Японцы дали первый винтовочный залп. В траве прошелестела длинная пулеметная очередь. И снова залп, и снова очередь. По знаку Моржова пограничники ответили залпом из своих трехлинеек. Зеленая цепь замешкалась, но затем пошла еще быстрее.

— Огонь! Огонь! — окая сильнее, чем всегда, командовал Моржов.

Пограничники били частыми, но прицельными залпами. Вот один японец, который, не переставая, визжал «Банзай!», упал, будто споткнувшись на ходу; другой, юркий, вертлявый, обгонявший соседей, опрокинулся навзничь. Цепь залегла, ведя массированный огонь; перебивая друг друга, загавкали пулеметы.

Пуля попала в лошадь старшины, и та с пронзительным ржанием вскочила и побежала прочь. А в Королеву вошла целая очередь. Лошадь дернулась, на секунду приподняла морду и сейчас же уронила ее, забрызгав грязью Калинкина. Она дрожала мелкой дрожью, сучила ногами и смотрела на хозяина влажным и меркнущим взглядом.

«Королева пропадает», — понял Калинкин и, прежде чем выстрелить, легонько потрепал ее по шее.

Часть японцев между тем по пади поползла в обход пограничников, а остальные, прячась в ковыле и стреляя, лезли напролом.

— От заставы намереваются отрезать, — сказал Моржов. — Занять круговую оборону!.. Будем драться до последнего…

Он прильнул к винтовке, но тотчас со стоном откинулся: пуля ударила его в левое плечо; рука безжизненно повисла.

— Ах, ты так, ты так… — пробормотал он, пытаясь перезарядить винтовку одной рукой. Но пальцы срывались с затвора неустойчивой винтовки, сбивался прицел. Моржов приказал Смышляеву заряжать ему винтовку и продолжал стрелять здоровой рукой.

Был ранен и Калинкин. Он сам не заметил, как это случилось. Но теплая струйка крови потекла из пробитой ноги в голенище. Голова закружилась от слабости, к горлу подступила тошнота. Калинкин сорвал фуражку, дождевые струи обдали разгоряченную голову прохладой; стало лучше.

Винтовочные выстрелы и пулеметные очереди беспрерывно гремели над сопкой. Из-за сизой, с рваными краями, тучи выглянуло солнце, но, как бы испугавшись, вновь скрылось. В степи потемнело, дождь заколотил с прежней яростью.

Японцы все ближе и ближе подбирались к пограничникам. Вторая пуля угодила Моржову в живот. Скрючившись, он все-таки попробовал стрелять, но третья пуля перебила правую руку. Старшина отвалился от лошади и упал на край лужи: вода под ним окрасилась в розовый цвет.

— Смышляев, — еле слышно позвал Моржов. — Принимай командование… Бейте провокаторов… А я помираю… Прощай, комсомол…

Он еще хотел сказать, чтобы написали домой, в Нижний Тагил, куда он уже никогда не попадет, чтобы его жена и сыновья — у него ведь их трое — знали, как погиб коммунист Моржов, но вместо слов изо рта хлынула кровь.

— Прощайте, товарищ старшина, — прошептал Смышляев, а Калинкин только вытер рукавом мокрое от дождя и слез лицо.

Боеприпасы иссякали. Пограничники стреляли редко, лишь наверняка. Наверняка… Делать это было нетрудно: японцы находились совсем близко. Отчетливо видны их смуглые лица с запекшимися губами.

— Слушай, Кирюха, — вдруг заговорил Калинкин, — а ведь ты прав… Королеву-то я давеча плохо вычистил…

Смышляев хотел что-то ответить, но в горле запершило, и он махнул рукой: ладно, мол, Вася, потом об этом. Прижавшись щекой к нагретому ложу винтовки, он целился и неторопко, плавно, как учили на занятиях по огневой подготовке, нажимал указательным пальцем на спусковой крючок. Метрах в сорока из травы, приподнимаясь на коленях, выглянул один из самураев — похоже, по золотым очкам, сам поручик. Смышляев спустил курок, и японец, будто отвешивая земной поклон, рухнул вперед.

— Получай, собака, за старшину!

Калинкин прекратил стрельбу. Не оборачиваясь, Смышляев кинул:

— Нет патронов? Ползи к Моржову, обыщи его подсумки…

Калинкин не отвечал, и Смышляев повернул к нему голову: товарищ, мертвый, вытянувшись, лежал на спине; на виске у него виднелось небольшое черное отверстие; правая рука, сжатая в кулак, упиралась в подбородок — так и казалось, что Вася потирает его в сердцах.

Смышляев еще не успел осознать, что остался в одиночестве, когда свинец нашел и его. Что-то с силой толкнуло в лицо, и он упал на круп лошади. Но сознание не ушло. Смышляев приподнялся на локтях, липкая кровь склеивала ресницы, и он ничего не видел. Зато он слышал… Он слышал, как близко, почти рядом, переговариваются японцы Неужели конец? И тогда в памяти всплыло одно лицо: не материнское, доброе, старчески припухлое лицо и не изрезанное мелкими морщинами властное лицо отца. Это было смеющееся девичье лицо со старательно выложенной на лбу челкой, над которой он в свое время немало подтрунивал. Смышляев никогда не думал, что любил эту девушку всерьез. Очевидно, любил, коль она вспомнилась в такую минуту…

Опять послышалась чужая гортанная речь, однако она звучала вроде дальше. Голоса сделались глуше. Не понимая, что происходит, Смышляев прислушался. До его уха донесся недальний и тяжкий топот конских копыт. Это скакали с заставы.

Кончив рассказ, полковник достал портсгар и закиурил. Наступило молчание, которое не хотелось нарушать. Я смотрел на полковника, на его щеку, перечеркнутую рубцом, и не понимал, почему я посчитал его за суховатого, даже черствого человека.

Покурив, Смышляев легко, пружиня, встал, сделал жест коноводу:

— Ну, поедем… А на прощанье помянем их… Славные были ребята…

— Герои были, — раздумчиво, словно самому себе, сказал коновод.

Полковник снял свою основательно выцветшую фуражку, подставив ветерку редкие волосы. Я и коновод тоже обнажили головы. Отсюда, с вершины, открывались сквозные даурские просторы; на ближних сопках пестрели отары овец; дальше, к горизонту, возвышались копры шахты; внизу, на проселке, гудели две трехтонки, в кузове которых полевыми маками алели косынки колхозниц.

ПОЕЗДКА НА ЮГ

Мисайлов был не в духе. Сердило все: начальник отдела, внезапно решивший отправить его в командировку; тут же врученный билет — в плацкартный, а не в купированный вагон; толкучка в метро, когда добирался домой; обед на скорую руку, прожевать некогда; жена, которая не смогла за четверть часа собрать необходимое в дорогу.

На жену Мисайлов накричал. Он стоял возле раскрытого чемодана, водруженного на стул, и тыкал костлявым пальцем:

— А бритвенный прибор где? Забыла!.. Да разве сорочку так укладывают, помнется же… Думать надо! И живей, живей поворачивайся!..

Жена, полная, вся в ямках — ямки были на щеках, подбородке, шее, руках, — только наклонила голову, и проворнее заработали ее белые, красивые кисти. Она знала, что у мужа часто случается скверное настроение; иногда оно прорывалось грубым окриком, но это ее не пугало: привыкла, да и подобные вспышки быстро проходили. Тревожило иное: нагрубив ей, муж замыкался в себе, делался сухим, вежливо-бесстрастным, каким-то чужим.

Так было и на этот раз. Накричав, Мисайлов отошел к окну и стал смотреть на улицу. Жена украдкой обернулась: бледноватый профиль мужа с маленьким, вздернутым, как у девушки, носом четко выделялся на фоне обклеенной цветными обоями стены; губы поджаты, но на щеке подергивается мускул; одна рука, откинувшая борт пиджака, засунута в карман брюк, другая барабанит по стеклу. Жена беззвучно вздохнула и пошла в ванную за мыльницей, зубной щеткой и пастой.

Мисайлов продолжал глядеть в окно. Привычная картина, уже десяток лет он видит ее: тихий, мощенный булыжником переулок, одноэтажные деревянные домики дачного типа за палисадниками, в листве сирени; в таком домике живут и Мисайловы… Пройди пару кварталов — и вздыбятся громады зданий, проляжет асфальтовая магистраль с шумливой толпой, сумасшедшим движением машин, дальше — станция метро «Аэропорт». А здесь, в переулке, — тишина, покой, булыжник, проросший травою, в соседском садике по-деревенски кудахчут куры. Этот уголок Всесвятского перемены как будто обходили стороной. Можно подумать, что это не в Москве, а где-нибудь в Краснодаре — и то не в центре, а поближе к окраинам.

Вспомнив о Краснодаре, Мисайлов перестал выбивать на стекле дробь. Краснодар, Краснодар. Да ведь именно туда ему командировка, в родной город; его поездки всегда на восток: Чита, Хабаровск, Владивосток, а тут сослуживец заболел, и теперь — Краснодар. Фу, черт, с этой спешкой из головы вышибло.

Но в следующую минуту Мисайлов вновь забыл о Краснодаре: вернулась жена, уложив все, закрыла чемодан и сказала:

— Ну вот, Сенечка, и готово.

— Благодарю, — отчужденно ответил Мисайлов.

В прихожей заверещал звонок. Ввалился шофер — в замшевой куртке с застежкой-«молнией», с папироской в зубах, надменный. Не поздоровавшись, он встал в дверях, и его вид словно говорил: поехали, поехали, мне ждать некогда. Мисайлов не переваривал этого нагловатого парня, водителя «Победы», закрепленной за начальником отдела.

— Идите к машине, — сказал он. — Я сейчас…

Шофер, точно относилось не к нему, постоял еще, а потом, посвистывая, медленно удалился. Мисайлов кинул на руку бежевый пыльник, надел шляпу, взял чемодан и, не поцеловав жену, лишь буркнув «до свидания», шагнул за шофером.

Садясь в машину, он бросил взгляд на окна своего дома. Ему почудилось, что в одном из них за тюлевыми шторами мелькнул знакомый силуэт. И Мисайлову на миг стало жаль жену.

К Казанскому вокзалу добрались, когда до отхода поезда оставалось десять минут. Едва высадив Мисайлова, шофер дал газ и умчался. А Мисайлов побежал на платформу. Он бежал и про себя возмущался: на этой персональной «Победе» не езда, а наказание, перед каждым светофором стоит, чуть не опоздали, в метро и то скорее доехал бы…

Разгоряченный, вспотевший, Мисайлов отыскал в переполненном вагоне свое место. Так и есть: боковое да еще и верхнее. Безобразие, не могли уж достать место поприличней. Не на прогулку же едет — в командировку.

Мисайлов забросил на полку чемодан, снял шляпу, посмотрел вокруг: купе все забито. Словно подтверждая эту мысль, примостившийся у окна капитан-артиллерист, в кителе, но уже в тапочках, по-дорожному, сказал картавя:

— Запоздавший товарищ прибыл. Стало быть, у нас в купе полный боекомплект… Кстати, вы играете в преферанс?

— Нет, — суховато ответил Мисайлов.

— Не играете? Как же так, милейший? — с нескрываемым осуждением сказал другой пассажир, старичок в золотых очках, с профессорской бородкой-эспаньолкой, но в необычайно пестрой пижаме, на поверку — режиссер из Минска. — Не играть в преферанс — это, видите ли…

— Стало быть, полного боекомплекта в купе нет, — снова заговорил артиллерист. — Придется позаимствовать у соседей…

Основательно тряхнув, поезд тронулся.

— Машинист с женой поссорился, — произнес старичок с профессорской бородкой неизменную в таких случаях дорожную остроту.

За окном мелькали подмосковные поселки, с ревом проносились электрички. На стекле багровел закат. Проплыл проводник в белоснежном накрахмаленном кителе, похожий на моряка торгового флота. Он разносил постели и обещал почаще включать вентиляцию.

В цельнометаллическом вагоне, нагретом за день июльским солнцем, было душно. Вентиляторы работали, но прохлады не ощущалось. Мисайлов сдвинул лопатки — потная рубашка прилипла к спине. Это было неприятно. Он пошел, чтобы переодеться, но туалет был занят. Тогда Мисайлов вернулся в купе, сбросил пиджак и надел пижаму.

Старичок с эспаньолкой, капитан-артиллерист и приглашенный из соседнего купе бритоголовый здоровяк в шелковой сиреневой тенниске уже разыгрывали пульку. Двух девушек-студенток в синих лыжных брюках и кучерявых, как барашки, они загнали наверх. Девушки, свесясь, то смотрели в окно, то на преферансистов, о чем-то шептались и фыркали. Нижнее боковое место в купе занимала рыжеволосая, широкая костью женщина лет двадцати пяти, с грудным ребенком. Она ехала, как понял Мисайлов, в Новороссийск к мужу, офицеру Черноморского флота. Женщина или играла с малышом, или принималась кормить его грудью: ей все мерещилось, что ребенок голоден. Преферансисты, отрываясь от карт, и зеленые студентки давали ей советы на этот счет. Мальчонка, немного полежав спокойно, вдруг запищал.

«Совсем весело будет», — подумал Мисайлов и вышел в тамбур.

Стемнело; в вагоне зажглись лампочки. Проводник обошел купе, предлагая чай. Мисайлов не стал пить чай, а отправился в вагон-ресторан. Там было очень людно, и Мисайлов с трудом отыскал свободное местечко за столом. Он долго ожидал, когда официантка подойдет к нему, долго ожидал заказанных блюд, долго ожидал, чтобы расплатиться. Котлеты показались несвежими, хлеб черствым, чай холодным. Настроение после ужина сделалось еще хуже.

«И это называется ресторан, — рассуждал Мисайлов. — А попроси жалобную книгу — не дадут…»

В купе продолжали трудиться преферансисты. Рыжеволосая женщина и студентки уже спали. Мисайлов забрался на свою полку и накрыл голову подушкой, чтобы меньше слышать шум и скорей уснуть. Но все равно долетали восклицания преферансистов по ходу игры; особенно донимал звучный, с переливами, баритон режиссера:

— Так вы, милейший капитан, вовсе не употребляете спиртного? Но как же играть в преферанс без коньячку? Это, видите ли…

Потом старичок, будто что-то припомнив, обратился к ворочавшемуся Мисайлову:

— Мы вас не беспокоим?

— Нет, — ледяным тоном ответил Мисайлов, поправляя подушку.

— Ну и великолепно, — заключил старичок, не заметивший этого тона. — Спите, спите на здоровье. Приятных сновидений, милейший!

Мисайлов заснул незаметно и пробудился утром; в окна сквозь занавески пробивался солнечный луч. Первое, что услышал Мисайлов, — это переливчатый режиссерский баритон:

— Так вы, капитан, не употребляете? Но что за преферанс без коньячку? Признаться, я вас не понимаю…

«С какими словами я уснул, с такими и проснулся. Будто не было ночи», — подумал Мисайлов и посмотрел вниз.

Женщины еще не вставали. Преферансисты, усталые, пожелтевшие, вяло заканчивали игру.

— Ну, вот и баста, — сказал режиссер, он был, вероятно, у них за главного. — Объявляется антракт. Перекусим, соснем парочку часиков и возобновим… Милейший капитан, дайте ваш ножик, я открою консервы. А то мой настолько туп, до Новороссийска верхом доедешь — не обрежешься, хе-хе…

«Уж эти актерские остроты», — поморщился Мисайлов.

Старичок с набитым ртом пробубнил:

— А пулечка у нас славнецкая получилась. И как сразу компания составилась. Я надеюсь, мы на курорте продолжим, хоть и будем в разных санаториях…

— Так точно, в Геленджике сохраним полностью наш боекомплект, — сказал капитан, картавя.

— Аминь! — закончил бритоголовый здоровяк, и все засмеялись.

«Одержимые, — подумал Мисайлов. — Карты для них — все. Так и курорт свой загубят. Вместо лечения, пляжа, экскурсий будет одно — преферанс, я знавал этаких…»

Почти весь день Мисайлов отсутствовал в купе: разговаривать с попутчиками не желал, молчать было неудобно. Он трижды наведывался в ресторан, на каждой остановке выходил из вагона, остальное время торчал в тамбуре у раскрытого окна. Спать он завалился рано, засветло, но проснулся поздно, когда в купе все встали.

Мисайлов потянулся и, чувствуя себя в самом хорошем расположении духа, отвел оконную занавеску. Поезд мчался уже по кубанской земле. Прибитая росой, лежала тяжелая пыль на изъезженном шляхе; в казачьих станицах белели хаты, спрятанные в яблоневых и вишневых садах; к речке, выбегающей из камышей, брело на водопой стадо пятнистых черно-белых коров, шедший позади стада старик пастух помахал поезду широкополой войлочной шляпой, какие на Кубани носят адыгейцы; чередовались поля пшеницы, кукурузы, подсолнечника и снова пшеницы; по пшеничному полю, недалеко от железнодорожного полотна, двигался самоходный комбайн, рядом, словно стараясь попасть в ногу, ехала полуторка, и в ее кузов из бункера текло зерно; в стороне, поближе к горизонту, маячил второй комбайн.

«Скоро Краснодар», — подумал Мисайлов, и на сердце стало еще радостнее.

Мисайлов соскочил на пол и весело сказал: доброе утро. Пассажиры отвечали ему с некоторым удивлением. В туалет почти не было очереди, и он быстро умылся. Умываясь, без всякого раздражения подумал, что все-таки боковое место — неважное: вон сколько угольной копоти и пыли в ушах, на шее.

Завтрак в вагон-ресторане Мисайлов нашел удачным: котлеты были поджарены в сухариках, от булки так волнующе пахло, что разыгрывался аппетит, компот был сладкий, не разбавленный водичкой. Официантка, та самая, которая всегда медленно обслуживала, показалась определенно симпатичной девушкой: молоденькая, застенчивая.

Мисайлову не хотелось вставать из-за столика. Маленькими глотками он допивал компот и радовался своему хорошему настроению. Оно у него выпадало не часто, и он ценил эти минуты.

Посматривая на официантку в белом переднике и с белой кружевной наколкой на волосах, Мисайлов размышлял, почему вот это приятное настроение для него — редкий гость. Черт возьми, ведь иногда же по утрам встаешь бодрым, веселым, а затем какая-нибудь мелочь выбьет из колеи — и пошло… Все представляется неустроенным, не таким, как надо, и начинаешь брюзжать — правда, молча, в душе, но порою и сорвешься, накричишь. И самому неловко, и удержаться не можешь.

Мысли о том, что у него, в сущности, неважный, какой-то брюзгливый характер, появлялись у Мисайлова только при хорошем расположении духа, как сейчас. В другое время, когда он бывал недоволен окружающим, это на ум не приходило.

Но почему у него, раздумывал Мисайлов, тяжелый характер? Не родился же он таким. Мисайлов объяснял это во многом тем, что вдоволь горя хлебнул в жизни. Действительно, жизнь не очень-то баловала его. В восемнадцатом, когда Мисайлову было два года, белоказаки зарубили мать шашками. Вернувшийся после гражданской войны из конницы Буденного отец забрал сына, и они уехали из станицы в Краснодар. И там отец нелепо погиб: выпрыгнул на ходу из трамвая, споткнулся и угодил под колеса. Мальчик остался один, беспризорничал, затем — детский дом. Здесь его нашла тетка. Оказывается, в Краснодаре жила старшая сестра матери, отец почему-то никогда не вспоминал о ней. Тетка была замкнутой, набожной, не терпевшей новых порядков — может, из-за того и не называл ее имени отец. У тетки Мисайлову жилось по крайней мере не хуже, чем в детском доме. Когда Мисайлов заканчивал школу, тетка умерла. Но он не был одинок: он любил и верил, что нет и не будет на свете для него человека ближе и дороже, чем одноклассница Муся Шихина. Это была первая любовь — чистая, бескорыстная. Беглого взгляда или случайно оброненного Мусей слова было достаточно, чтобы Мисайлов вновь и вновь убеждался: он счастливейший из людей. Условились так: он едет в Москву и поступает в электротехнический институт, она остается в Краснодаре (родители не отпускают), учится в мединституте. Через четыре года закончат учебу и поженятся. Наивные планы юности!.. Мисайлов по конкурсу не попал в электротехнический; чтоб не терять года, устроился в финансово-экономический институт: там был недобор. А на втором курсе получил закапанное слезами письмо от Муси, в котором она просила простить ее и сообщала, что вышла замуж за своего преподавателя. Мисайлов тогда даже заболел, слег в постель…

Институт он окончил успешно, но поработать довелось немного: Мисайлова мобилизовали в армию. Отечественную войну он встретил на белорусской границе командиром стрелкового взвода. Он пережил трагедию 22 июня, когда на сонные города упали первые бомбы и снаряды. Мисайлов со своим взводом дрался как черт, а спустя неделю был ранен и взят в плен… Ну, о том, что пережил в концлагерях для военнопленных, лучше не вспоминать. Бежал из плена и до конца войны партизанил в Югославии. Летом сорок пятого возвратился в Москву. Два ряда орденских планок, простреленное плечо да седые виски — вот, пожалуй, и весь след от военного лихолетья…

После войны Мисайлов женился; жена его обожала, он ее тоже любил, хотя и не так, конечно, как когда-то Мусю Шихину. Это были отличные годы; Мисайлову дали работу в министерстве. Да, работа интересная и ответственная, но не она ли наложила отпечаток на характер? Может, нервишки шалят? Ведь когда ты бухгалтер-ревизор, то полезнее быть придирчивым, нежели благодушным.

А возможно, он сам как человек виноват? Работа работой, но за собой-то надо следить, иначе брюзжание станет нормой поведения. Да и ворчишь-то порою без всякого, считай, повода. Черт его знает, как это все происходит, однако нехорошо. Нехорошо и тебе и людям.

Мисайлов еще раз взглянул на симпатичную официантку и поднялся.

Поезд приближался к Краснодару. Из купе здесь сходил один Мисайлов, остальные ехали до самого Новороссийска. Мисайлов пожелал пассажирам счастливого пути и взялся за ручку чемодана. Со странной грустью, смешанной с раздражением, он убедился, что попутчики прощаются с ним без сожаления.

На перроне была толкучка. Мисайлова, в волнении остановившегося, чтобы рассмотреть здание вокзала, толкали, какая-то колхозница, повязанная до подбородка голубым платочком, так поддела его в спину плетеной кошелкой, что он охнул и выругался.

Здание вокзала Мисайлову не понравилось. Во время оккупации оно было взорвано. При восстановлении его расширили и надстроили, возвели башенки. Но не из-за этих приевшихся башенок нахмурился Мисайлов, а из-за того, что не узнал вокзала. Здание было другим, незнакомым.

На вокзале Мисайлова никто не встречал. Отправляясь в командировки, он не давал телеграмм, чтоб встречали: зачем себя связывать, зачем быть обязанным?

Мисайлов выбрался на привокзальную площадь, к стоянке легковых такси. Водитель ближней машины, парень в тюбетейке, любезно распахнул дверцу, подхватил чемодан, помог Мисайлову сесть. Безошибочно определив, что пассажир командированный, водитель посоветовал ехать в гостиницу «Кубань»: там легче устроиться.

«Какой обходительный. На чай, верно, выпрашивает. А я не дам», — подумал Мисайлов, и настроение у него окончательно испортилось.

Расплачиваясь с шофером, Мисайлов не прибавил ему ни копейки. Но того это нисколько не огорчило. Шофер небрежно сунул деньги в нагрудный карман и, пожелав Мисайлову удачи, укатил на своей мышиного цвета «Победе». Мисайлов решил: притворяется, а сам небось злится, что не получил чаевых, шоферы — они все такие.

В гостинице, как заявил администратор, свободных номеров не было. Но, прочитав командировочное удостоверение Мисайлова, он поправился: один номер есть, для товарища ревизора вполне подойдет. При этом администратор почмокал толстыми, вывернутыми губами, будто отведал нечто вкусное.

В номере Мисайлов разделся, умылся и сел бриться. Бреясь, он по партизанской привычке пользовался простым куском мыла. Что ж, некоторые привычки тех лет крепко засели. Да и не всегда мыльный порошок имеется в продаже, так что бог с ним, обойдемся мылом.

Переодевшись, Мисайлов вышел на улицу. Постовой милиционер — в белых перчатках, а лицо загорелое, чернеющее — назвал ему улицу, где помещался трест. Мисайлов засомневался в осведомленности милиционера, но все же направился по указанному адресу. Он приблизительно помнил, где эта улица.

Когда ехали в такси, Мисайлов не успел толком разглядеть города. А сделать это не терпелось. Поэтому он двинул пешком. Был полдень — отчаянная пора, если это в июле и если это в Краснодаре. Пекло южное солнце. Мягкий, податливый асфальт, как снег, сохранял отпечатки ног пешеходов, шин автобусов и троллейбусов. Зной донимал и в тени, отбрасываемой пропыленными неподвижными липами и зданиями. Иные здания Мисайлов узнавал, но большинство — новые, незнакомые; часто попадались скверики и цветники, их здесь раньше тоже не было: они появились на месте домов, взорванных гитлеровцами при отступлении.

Чем дальше от центра, тем больше знакомых домов, уже не столь больших и нарядных. Но знакомых людей, как ни присматривался Мисайлов к встречным, не было. Раза два или три ему показалось, что физиономия вот этого человека, пожалуй, что-то напоминает. Но пешеход проходил, и Мисайлов не мог ничего припомнить. И опять, как в вагоне, он испытал грусть и раздражение.

В трест Мисайлов пришел перед обеденным перерывом. Управляющий и главный бухгалтер собрались было уходить, но, узнав, кто такой Мисайлов и с чем он явился, остались. До завтрака ли, когда ревизор из Москвы.

Управляющий, крупный и рыхлый, с казачьими усами, в парусиновом костюме, суетился, а главный бухгалтер — пожилая высохшая женщина в пенсне — была, наоборот, медлительна и чопорна. Мисайлову они оба не понравились. На управляющего он даже повысил голос. Тот пригласил его в гости — отобедать. Мисайлов поблагодарил и отказался. Управляющий, простодушно улыбаясь, начал уговаривать. Мисайлов слушал-слушал и вдруг вскипел:

— Понимаете, не могу. Я вас ревизую — и к вам в гости? Думать надо!

«Ну, психопат, — надулся управляющий. — Я же без всякой задней мысли…»

А главбуха Мисайлов довел до слез. После вспышки он стал вежливым и холодным. Ровным тоном он отчитывал бухгалтера за то, что в первом просмотренном им отчете одна графа заполнена не так, как нужно. Упущение пустяковое, женщина это понимала, и потому особенно было обидно. Она сняла старомодное, на цепочке, пенсне и заплакала; слезы закапали часто-часто, смывая пудру с дряблой кожи.

— Поплакать можно после шести, — сказал Мисайлов, и щека у него задергалась. — Пока что давайте работать…

Обложившись папками с документами, он невозмутимо шелестел бумагой, прикидывал на счетах, иногда делал выписки. В шесть часов он поднялся и, кивнув главбуху, ушел.

Пообедал Мисайлов в ресторане при гостинице. У себя в номере стоял у раскрытого окна, барабанил пальцами по стеклу и глядел на улицу. Толпа теперь гуще и наряднее. Но по-прежнему ни одного знакомого лица…

Вечер наступил внезапно, как это происходит на юге. Еще несколько минут назад было светло; но солнце село, и чернильная темнота сразу, почти без сумерек, обволокла город. В витринах и на высоких железных столбах вспыхнули огни.

Мисайлов соображал, как ему провести вечер. Порешил пойти в кино, но перед тем отдохнуть. Он прилег на диван, да и уснул. Когда пробудился, была уже полночь.

Мисайлов подосадовал, разделся и плюхнулся на широченную деревянную, наподобие боярской, кровать. Окно не было затворено, однако духота донимала. Мисайлов потел, то и дело просыпался. Лишь под утро он заснул как следует. Ему приснилось: он в неизвестном городе, а навстречу ему идут и идут женщины, и все они схожи с Мусей Шихиной.

Все утро Мисайлов думал о Мусе, но затем пришел в трест, и мысли потекли в ином направлении. Целый день он нагонял страх на бухгалтерию, а вечером опять торчал в номере у окна и размышлял, куда бы податься. Но он никуда не пошел, решив, что лучше завтра, в воскресный день, уедет в городской парк.

Парк только что открылся, когда Мисайлов миновал фигурные металлические ворота. Прямо у входа — клумба, на которой цветы высажены так, что показывали, какое сегодня число. Мисайлов вспомнил: это в парке делали еще до войны.

Несмотря на ранний час, парк не был безлюдным. Бабушки и молодые мамаши катали в колясках детишек; на скамейках, преимущественно отдаленных, виднелись парочки; в музыкальной раковине пиликали настраиваемые скрипки, там готовился к репетиции симфонический оркестр.

Мисайлов не спеша брел по аллеям; они были обсажены то дубами, то каштанами, то липами. От ярких южных цветов струились запахи, смешивавшиеся в один — неопределенный и резкий, как у цветочного одеколона «Кармен», который Мисайлов употреблял после бритья.

Выбравшись к восточной окраине парка, Мисайлов несколько минут, не отрываясь, смотрел на Кубань. Река, поблескивая, текла внизу, в километре от парка. За рекой кудрявились серо-зеленые, точно присыпанные пеплом, вербы, а дальше, за лесом, смутно голубели отроги Кавказского хребта. По железнодорожному полотну, пролегшему почти вплотную к парку, прогрохотал поезд из Новороссийска; у раскрытых окон и дверей толпились полуголые бронзовые курортники. Проезжая мимо парка, паровоз дал продолжительный гудок. Будто отвечая ему, с Кубани пробасил гудок парохода, а следом загудели машиностроительный завод и электростанция, разместившиеся на берегу реки.

Перекличка гудков вывела Мисайлова из забытья. Он отошел от решетчатой ограды и направился к ближайшей лавке — присесть. Она была свободной, и Мисайлов усмехнулся: «Сяду, пока какая-нибудь парочка не захватила».

Он смахнул носовым платком пыль с лавки и устало опустился. Скамейка закачалась под ним; она была длинная, узкая и старая, с подгнившими столбиками; с краю на ней, как приметил Мисайлов садясь, были вырезаны какие-то слова.

«Вот так портят общественное добро. И куда администрация смотрит? Нет порядка», — подумал Мисайлов и наклонился вбок, чтоб разобрать слова. Они были сделаны ножом глубоко и, вероятно, давно, потому что почернели.

«Муся + Сема», — прочел Мисайлов, еще ни о чем не догадываясь. И вдруг дрогнул, снова взглянул на черные печатные буквы, вырезанные на доске. Обернулся. Так и есть: сзади, за лавочкой, на лужайке рос мощный, в три обхвата, дуб. И Мисайлов понял: это тот дуб, под которым они с Мусей любили сидеть, это та скамейка, на которой он когда-то вырезал их имена. Помнится, он хотел еще вырезать два сердца, пронзенные одной стрелой, да не управился: сторож спугнул.

Взволнованный, с блуждающей улыбкой, Мисайлов встал и, торопясь, зашагал к соседней аллее, обсаженной пирамидальными тополями; это было второе любимое место его и Муси, здесь они частенько прогуливались. А еще раньше, ребенком, он гулял здесь со своей неразговорчивой теткой, тянувшей к небу постное монашеское лицо. А еще раньше, совсем-совсем давно, его, возможно, приводил сюда отец, и летом не расстававшийся с буденовкой.

Мисайлов шел по просторной гравийной аллее, по обеим сторонам которой свечками торчали тополя, и чувствовал себя неожиданно помолодевшим, юным, почти мальчиком. Это было странно и непонятно, но все-таки приятно, и он отдался этому новому ощущению.

Ему захотелось сейчас же, сию секунду, попасть на улицу, где живет или жила Муся, увидеть ее дом.

Плохо соображая, что с ним происходит, Мисайлов покинул парк и на ходу сел в трамвай. В прицепном вагоне было тесно, шумно и жарко. Мисайлова прижали к стенке, в давке измяли костюм, испачкали белые парусиновые туфли. Но ему было не до этого.

Все с той же блуждающей улыбкой он выскочил на остановке из трамвая. Улица изменилась мало, Мисайлов тотчас узнал ее: зернистый булыжник мостовой, на котором мальчишки ухитряются играть в футбол, красный кирпич тротуаров, газон, подстриженный коротко, как новобранец, на углу — бетонная тумба для рекламных объявлений. Сколько раз Мисайлов ходил по этой улице с Мусей, а еще чаще — один, поглядывая на деревянные резные ворота! За воротами, в глубине двора, — кирпичный домик о трех окнах, увитых виноградной лозой. Было время: на его стук голубая занавеска в крайнем окне отодвигалась, и из-за фикуса выглядывало девичье лицо…

Сначала Мисайлов прогуливался по противоположному тротуару, затем пересек мостовую и подошел к калитке, но в последний момент перерешил и не тронул чугунное кольцо.

«Как это, наверно, глупо выглядит со стороны», — подумал Мисайлов и пожал плечами.

Он вернулся в гостиницу. Обедать не спустился и до вечера вышагивал по половику, постланному от окна до двери номера. Он усмехался, тер лоб, пожимал плечами, хотел рассердиться на себя — и не рассердился, хотел рассердиться на кого-нибудь — тоже, странное дело, не получилось.

Встретившись назавтра с управляющим и главбухом треста, Мисайлов приветливо поздоровался, но была неловкость, стесненность. Начал работать, и это ощущение улетучилось.

После работы, называя себя в душе мальчишкой, Мисайлов опять попал на ту же улицу. Он прошелся взад-вперед мимо резных ворот и собирался уже поворачивать к гостинице, когда калитка с чугунным кольцом заскрипела и на улицу вышла старушка с сеткой-авоськой. Мисайлов всмотрелся в старушку, и сердце его забилось гулко, с перебоями: это была Мусина мать. Мисайлов приблизился к ней:

— Здравствуйте, Прасковья Романовна…

Старушка подслеповато поморгала, перебросила авоську с руки на руку:

— Чегой-то я тебя, молодой человек, не признаю…

— Я Мисайлов, — запинаясь, объяснил он, — Семен Мисайлов…

— Мисайлов? Сема? Неужто ты? Ну, здравствуй, здравствуй… Ох-хо-хо, житие наше…

И тогда, лет двадцать назад, мать Муси была пожилой, а сейчас просто старуха: седые космы, лицо сплошь в морщинах, сгорбилась, шепелявит. Пожалуй, только любимое ее «Ох-хо-хо, житие наше» и осталось от той Прасковьи Романовны.

— Ну как, Сема? Женатый?

— Женат.

— Ну и ладно. — Прасковья Романовна засуетилась. — Я побегу, на базаре рис дают, а ты заверни к нам. Муся-то нынче дома… Заверни, заверни… Ох-хо-хо…

Она засеменила, энергично размахивая сеткой, а Мисайлов приоткрыл калитку.

Это было как во сне: он постучал согнутым пальцем в крайнее окошко, занавеска отодвинулась, и выглянула Муся. Она, по всей вероятности, узнала его, потому что замерла, испуганно поднеся ладонь к горлу. А он, отведя локтем виноградные листья в паутинках, слегка откинувшись, жадно смотрел на нее. Да, Муся: выпуклый, бугристый лоб, за который ее в школе прозвали «Сократом», широкие мужские брови, миндалевидные неподвижные глаза, рот с опущенными уголками. Она располнела, подбородок был двойной.

Они глядели друг на друга, потом Муся отпрянула от окна. Спустя мгновенье она хлопнула дверью и выбежала на крылечко, забыв придержать расходящиеся полы клетчатого халатика:

— Сема! Ты!

Она улыбнулась, но была очень бледна. Он также силился улыбаться и также был бледен. Они стояли — Муся на верхней ступеньке, Мисайлов на нижней — смущенные, нерешительные.

— Постарел, Сема, — тихо сказала Муся, спустившись и дотронувшись до его руки. — Виски седые…

— А ты… а ты не постарела…

Муся, наконец, опомнилась, хотя бледность с ее щек не исчезла. Она как-то с облегчением вздохнула:

— Какими судьбами здесь?

— Да вот в командировке…

— Ну, пойдем, Сема, в дом. Прости за домашний вид…

Муся провела его в гостиную, усадила на диван с зеркальным верхом, села рядом, затем вскочила, принесла хрустальную вазу с яблоками и грушами:

— Пробуй, пожалуйста, наших, краснодарских! Да рассказывай же, где ты, что ты…

Мисайлов, тоже начавший понемногу успокаиваться, развел руками: не представляю, как об этом рассказывать. Из соседней комнаты прошлепал босыми подошвами мальчик лет четырех, в розовых трикотажных трусиках, заспанный, кислый. На Мусю он не походил нисколько.

— Мамка, ты почему ушла? — плаксиво спросил он, косясь на Мисайлова.

— Это младший сынишка, — сказала Муся и взяла мальчика на руки. — Ты что же, Вовик, так рано проснулся?

— Я не рано, — ответил мальчик.

— Ладно уж, не любишь днем спать. — Муся засмеялась и похлопала его по плечу. — А ты, Сема, фрукты-то ешь!

Мисайлов выбрал наливное яблоко, помял костлявыми пальцами. На противоположной стене заметил большую фотографию в овальной золоченой рамке: Муся и горбоносый, с косым пробором и усиками, очевидно — армянин.

— Это муж, — сказала Муся. — Сейчас он в Анапе. Повез старшего сына в пионерский лагерь. Наверно, задержится, сам отдохнет немного… А ты представляешь, сколько моему первенцу? Четырнадцать лет…

— Большой, — вздохнул Мисайлов. — У тебя двое ребят-то?

— Двое. А у тебя есть дети?

— Нету, — сказал Мисайлов и огляделся. В комнате много стульев — гнутых и негнутых, жестких, полумягких, плюшевые кресла, рояль, который загораживал вход в другую комнату, болгарский книжный шкаф, столики и тумбочки. Раньше, кажется, было попросторнее. И цветов нет.

— А фикусы где? — спросил Мисайлов.

— Продали. Муж говорит: и так тесно, вещи ставить некуда…

Муся срезала столовым, нержавеющей стали, ножом кожуру с яблока и подала мальчику, тот сочно захрустел.

— Как же ты, Сема, без детей? Я вот без них не могла бы. И без своих и без чужих. Я ведь и по специальности-то педиатр…

— Послушай, Муся… Ты любишь мужа? — спросил Мисайлов и поразился, как прямо, без обиняков он задал этот вопрос.

Муся вскинула ресницы — они у нее все такие же длинные, изогнутые, как будто чуточку подкрашенные:

— Он отец моих сыновей. И в общем он хороший… Ну, а ты любишь жену?

Мисайлов кивнул и опять поразился, как Муся просто и откровенно спросила его самого.

— Знаешь, Сема, — сказала она, — все тогда так сложилось странно, что ли… Я же любила тебя, честное слово! Любила… А тут стал бывать Арам, да и в институте каждый день встречались. Привыкла к нему. Мама очень настаивала… Словом, вот так и получилось… Молодая, глупая…

— Неправда, — возразил Мисайлов, — молодость — это замечательная пора…

Он взял ее руку в свои жесткие ладони и сказал:

— Поедем-ка в городской парк, а?

Муся не колебалась ни секунды, он это видел:

— А Вовика с кем оставить? Мама на базаре.

— Возьмем его с собой, — сказал Мисайлов и положил на скатерть так и ненадкушенное яблоко.

В парке их можно было принять за отдыхающую семью: Вова с огромным красно-синим мячом бежал вприпрыжку, Муся и Мисайлов шли сзади, и он одной рукой поддерживал ее за локоть, а в другой нес дамскую замшевую сумочку. Они посидели на ветхой скамейке под дубом, побродили по тополевой аллее и по всему парку.

Говорили без умолку: Муся частила, возбужденно глотала окончания слов, жестикулировала, Мисайлов — точно запинаясь, с изумленно вскинутыми бровями. Они вспоминали о своих встречах, о школе, о друзьях. И в эти воспоминания вклинивался сумбурный рассказ Муси то о том, как на пятерки учится старший сын, то о том, как отец вел подпольную работу в оккупированном Краснодаре, а они с мамой в эвакуации в Ереване долго не знали, что гестаповцы схватили его и повесили, то о том, как она воюет с Арамом против покупки уже абсолютно лишних вещей, а мать по-мещански его поддерживает: все в дом прибыток. А Мисайлов так же отрывочно, перескакивая, рассказывал о Югославии, о товарищах по министерству, о том, что жена когда-то пела на сцене, но голос у нее все-таки заурядный, и сейчас она сидит дома.

Мисайлов шел, и его по-особому грело тепло смуглой Мусиной руки. Словно рядом была не сорокалетняя женщина с красивой фигурой, которую обтягивало полупрозрачное летнее платье, с припухлыми подкрашенными губами, с шестимесячной завивкой, а худенькая, длинноногая девчонка с довольно тощей косичкой, прозванной крысиным хвостиком. В те школьные годы для него было высшим наслаждением дотронуться до ее руки или волос, о большем он тогда не знал, и оно не было ему нужно. И сейчас ему ничего, кроме теплоты локтя, не надо…

Они снова вернулись к скамейке под дубом. Мисайлов уже больше молчал, а Муся все повторяла:

— А помнишь, Сема… А помнишь…

Дневной зной спадал. Забили фонтаны, проехала дождевальная машина. Сильней запахло цветами. На горке заиграл духовой оркестр — резко выделялись удары медных тарелок. Посетителей в парке стало гораздо больше. Мимо скамейки, где сидели Муся и Мисайлов, проходили люди, глядели на них. Прошла какая-то дама с окрашенными перекисью водорода кудряшками, на непомерно высоких каблуках, впилась взглядом в Мисайлова, Мусе подчеркнуто поклонилась. И Муся ей поклонилась подчеркнуто, не таясь.

Мисайлов улыбнулся благодарно и грустно. Муся тоже улыбнулась отраженной грустной улыбкой.

Не стесняясь прохожих, он погладил ее по голове и увидел: в волосах сединки, да и в уголках глаз морщины. «И ты, Муся, постарела». Он осторожно гладил ее волосы, и эта школьная ласка заставила ее впервые за этот день заплакать. Вова, подбежавший за мячом к скамейке, грозно спросил Мисайлова:

— Ты зачем обижаешь мамку?

— Я не обижаю, — сказал Мисайлов. — Хочешь, я куплю тебе мороженого? Сливочного?

— Не хочу, — насупился мальчик, но Мисайлов встал и принес мороженое в вафельном стаканчике.

— Ладно уж, давай, — согласился Вова, все еще хмурясь.

Перед закатом Мисайлов купил в оранжерее Мусе букет роз. Ужинали в ресторане, на открытой веранде; при этом Вова объелся мороженым и опрокинул на свою матроску бутылку лимонада, за это и получил от матери шлепок.

Домой их Мисайлов отвез на такси.

Потом он еще раз был с Мусей в парке, ходил в кино и оперетту. И по-прежнему ему с ней было легко и просто. Он ни в чем ее не обвинял, ничего от нее не хотел — ни в большом, ни в малом. Он чутьем угадывал, что она благодарна за это и что ей тоже хорошо с ним.

И город стал ему ближе. Проходя по улицам, он узнавал теперь дома, о которых забыл. С помощью Муси отыскались два школьных дружка, и он с ними просидел в номере всю ночь, сдабривая беседу портвейном. Что бы он ни делал: встречался ли с Мусей, работал ли, ехал ли в троллейбусе — ему хотелось быть добрым, сердечным, отзывчивым.

В тресте это не могли не заметить. Принеся управляющему на подпись чек и поручения, главбух, как бы между прочим, сказала:

— Отмяк наш ревизор…

— От кубанской жары, полагаю, — отозвался управляющий, обмахиваясь папкой, как веером. — Но это неплохо… Придираться да фыркать меньше будет.

— Придирки бросил. Но строг, как был. Да строгость за дело — не беда…

— Ну, ну, — неопределенно промолвил управляющий и придвинул чековую книжку.

А Мисайлов и сам чувствовал, что он помягчел за эти дни. Встреча с женщиной, которую любил, встреча со своей юностью встряхнула и словно бы омолодила его. Мисайлов вспоминал, как он вел себя недавно в поезде Москва — Новороссийск и многое другое, и ему было досадно и горько. Нет, в сущности, он основательно очерствел, как там ни крути. Удивительно, до чего он стал брюзгливым! Ведь смешно сказать: чай покажется слишком горячим — и все идет насмарку.

Конечно, надо быть непримиримым к недостаткам, бороться с ними, но не брюзжать. Тем более — не капризничать, черт возьми.

Мисайлов давал твердое обещание, что постарается быть другим, таким, как с Мусей. Но он далеко не был уверен, что это удастся ему просто и безболезненно. Да и удастся ли вообще?

Он припомнил жену и то, как бывал несправедлив к ней. Ему захотелось увидеть воочию ее лицо и ямку на подбородке, которую он давно не целовал, услышать ее голос и самому что-нибудь сказать ей. Но он наперед знал, что ничего не расскажет жене об этой поездке. Мисайлов никогда не обманывал жену, не имел от нее никаких секретов, но на этот раз он промолчит, а почему — он сам толком не понимал.

Мисайлов уезжал в воскресенье, утром. Накануне всю ночь за окном вились жгуты молний, гремел гром, монотонно шумел ливень. А рассвет выдался ясный, солнечный. У карнизных лужиц чирикали воробьи. Большие лужи на мостовой разбрызгивались машинами. Радужно посверкивали капли на листьях липы. Дышалось свободно, привольно.

Перед тем как отправиться на вокзал, Мисайлов зашел к Мусе. Мужа все еще не было. Прасковья Романовна завздыхала:

— Ну, прощевай, Сема, прощевай… Ох-хо-хо, житие наше… — Муся с сынишкой вышли проводить его за ворота.

— Ну, Муся, до свиданья… Спасибо тебе… Владимир Арамович, будь здоров, — сказал Мисайлов почти весело, а лицо побледнело, как тогда, на крылечке.

— До свиданья, Сема. Не поминай лихом, — прошептала Муся.

А Вова сказал громко и даже торжественно:

— Ты, дядя Семен, приезжай еще.

Они остались у ворот, Мисайлов пошел дальше. Достигнув угла, обернулся порывисто, будто его подтолкнули: Муся и Вова стояли и смотрели ему вслед. И он, прежде чем завернуть за угол, прощально поднял руку.

МЕДВЕЖИЙ ХРЕБЕТ

Поселок лежал в котловине. В нем всегда было тихо: ветры гудели где-то вверху. Зато вся ливневая вода с гор попадала в поселок, а во время листопада, как сейчас, его засыпало листьями.

Был конец сентября. На окрестных склонах, чередуясь с неизменно зелеными соснами, желтели березы и лиственницы. Сухие, невесомые листья срывались и, кружась в воздухе, обгоняя друг дружку, падали, устилали крылечки, подоконья, крыши сборных деревянных домов, дворы и улочки. Попадая под ногу, они шуршали, хрустко ломались.

Едва рассвело, когда Истомин и Кульчицкая покинули поселок. Опираясь на геологические молотки, как на палки, они обогнули крайний двор — склад экспедиции — и тропкой выбрались из котловины. Кульчицкая пошла дальше, а Истомин задержался, по привычке оглянулся, прощаясь с базой; поселок внизу еще спал, лишь в одном домике из трубы штопором вывинчивался сизый дымок. Истомин поправил на спине рюкзак и размашистым шагом пустился догонять Кульчицкую.

— Вы что же, решили от меня удрать? — крикнул он и засмеялся.

Кульчицкая остановилась, обернулась к нему. Он долгим взглядом посмотрел на нее, точно видел впервые. Румяные щеки, над верхней губой забавный пушок, как у подростка; из-под беличьей ушанки торчали выгоревшие каштановые пряди. Истомин попытался вспомнить: а какая у нее фигура? Сейчас на Кульчицкой, так же как и на нем, были лыжные брюки и ватная куртка, подпоясанная ремнем; спину горбил двадцатикилограммовый рюкзак. Может, поэтому Кульчицкая показалась Истомину коренастой, сутулой, неуклюжей, мужеподобной.

«Ну, да ничего, — подумал Истомин. — Это ничего…»

— Я не удираю, Лев Иванович… Верите, хочется поскорее добраться до места, — сказала Кульчицкая, когда он догнал ее и они пошли рядом.

— Успеем, Ирочка. Времени у нас в запасе много.

Здесь, на хребте, было прохладнее. Ветер раскачивал верхушки сосен, полуголых берез и лиственниц с потерявшими упругость, но еще не слетевшими хвойными иголками. Трава, кусты багула и ольховника, поседевшие от инея, зябко жались друг к другу. Но из-за гребня сопки выплыло солнце, и через час-другой вместо инея заискрилась роса, а трава и кустарник постепенно приняли свою естественную осеннюю окраску — бурую и темно-серую.

И все вокруг точно повеселело от солнечных лучей; даже гранитные скалы уже не представлялись мрачными и дикими. Истомин зашагал впереди, прокладывая путь между валунами, кустарником и валежинами.

Он говорил Кульчицкой:

— Этот участок заснят. Я был тут… Взгляните: интересное обнажение гранитов. Два дня сидел на нем… Нащупал кварцевые жилы! Отослал образцы в лабораторию. Жду, что покажет анализ. Надеюсь, есть молибденит…

— Хорошо бы, — сказала Кульчицкая.

Стало жарковато, и они решили раздеться. У валуна, похожего на круглый стол, сбросили рюкзаки, сняли стеганки, скатав, пристроили их к рюкзакам. Истомин остался в фиолетовом, с оленем, свитере, поверх которого был выпущен воротник клетчатой ковбойской рубашки, а Кульчицкая — в малиновом свитере; она оказалась по-девичьи худенькой, с тонкой талией, с маленькими острыми грудями. Истомин поглядел на нее и сказал:

— Тяжело вам, Ирочка?

— Ерунда, — Кульчицкая вытерла носовым платком пот со лба. — Я же не первый раз… И, кстати, Лев Иванович: если не хотите со мной ссориться, не вздумайте жалеть меня… или что-нибудь в этом роде… Достаточно того, что вы дорогу пробиваете…

— Слушаюсь, — сказал Истомин и усмехнулся. — Я не буду жалеть вас…

Он помог ей надеть рюкзак, закинул за плечи свой, и они снова двинулись. Миновали тесное ущелье, в котором, обдавая брызгами, шумел водопад, взобрались на вершину, откуда были видны и водопад внизу, и соседние гольцы, и далекий белок — покрытая вечным снегом горная верхушка. Они постояли, посмотрели. Истомин тронул спутницу за локоть:

— Правда, Ирочка, красиво?

— Весьма, — ответила она и высвободила руку.

Они пробирались по тайге, временами отдыхая на коротких привалах. У ключа, выбивавшегося из-под камней, остановились на большой привал. Истомин, ничего не позволяя делать Кульчицкой и этим сердя ее, быстро собрал бересту и сушняк, соорудил таган, развел костер. Он отшучивался, ласково улыбался спутнице.

Попили сладкого горячего чаю с сухарями и отправились дальше. Пейзаж был все такой же: сосны, лиственницы, гранитные глыбы, бурелом. Хребет назывался Медвежьим, и неспроста: на каждом шагу следы медведей — то отпечатки лап с глубоко вдавленными в землю изогнутыми когтями, то исцарапанный когтями сосновый ствол, то вырванная с корнем карликовая береза-круглолистка, то развороченный муравейник, то измятая брусника: здесь мохнатый отъедался ягодой, готовясь к зимней спячке. Но сами звери не попадались, и Истомин шутил:

— Можете, товарищи топтыгины, вообще глаз не казать. Мы не будем за это на вас в претензии… Правда, Ирочка?

— Конечно. Мы не жаждем с ними встречи, — сказала Кульчицкая, отдуваясь.

Было ясно, что она начинает уставать: дышит учащенно, под глазами синие полукружья, вся в поту. Да и сам Истомин отчетливо ощущал, как дрожат у него икры и ноет поясница.

Солнце еще не закатывалось, но воздух опять похолодел. Косые тени от деревьев и валунов делались все длиннее. Впереди, в камнях, у пнистой опушки журчала речка. Истомин сдернул ушанку и, подражая забайкальским таежникам, со смехом ударил ею о земь:

— Шабаш, паря! Тута, однако, отаборимся…

Кульчицкая неожиданно произнесла:

— Давайте, Лев Иванович, еще пройдем. Покуда не стемнеет…

— Мне приказано вас не жалеть… Слушаюсь! Но вы хоть сами себя пожалейте, — сказал Истомин и властно снял с нее рюкзак.

Спустя несколько минут на опушке уже потрескивал костер; язычки пламени усердно лизали дно котелков, подвешенных на тагане. Сбросив горные ботинки, в одних шерстяных носках, Истомин и Кульчицкая спустились к речушке, долго, фыркая от удовольствия, умывались. Кульчицкая, попросив Истомина отвернуться, вымыла ноги. Он последовал ее примеру.

Когда они вернулись к костру, вода в котелках побулькивала, переливаясь через край, отчего дрова в костре шипели по-змеиному. Кульчицкая в один котелок опустила щепотку чаю, в другой — рис, сушеный лук и соль.

Они с аппетитом съели рисовый суп, попили, как выразилась Кульчицкая, в охотку чаю и теперь отдыхали у огня на смолистых сосновых ветвях, покрытых стеганками. От костра тянуло теплом и дымом. Истомин сидел, по-восточному скрестив ноги, покуривал трубку, пошевеливал прутиком угли.

— Почему казак гладок — поел да на бок… Так и вы, Ирочка, — сказал он, поворачиваясь к ней. Кульчицкая улыбнулась, кажется — впервые за день.

«Это хорошо», — подумал Истомин, не спуская с нее взора.

Она действительно лежала на боку в метре от него, подперев подбородок ладонью. Истомин совсем близко видел в красноватом отсвете от заката и от костра ее пухлые щеки, чуть приоткрытый рот, острые груди.

— Послушайте, Ирочка, — промолвил он вдруг осипшим голосом. — Послушайте…

Он замолчал, выбил недокуренную трубку и повторил:

— Послушайте…

Его тон заставил Кульчицкую приподняться в замешательстве и тревоге. Но его это словно подхлестнуло. Он на коленях мгновенно переполз к ней, обнял и стал целовать в твердые влажные губы. Она уклонялась молча и ожесточенно…

Но его объятия были, как железный обруч. Все-таки ей удалось упереться руками в его лицо и на какой-то миг оттолкнуть от себя. Он вновь бросился к ней, и тогда она ударила его кулаком в глаз.

Удар был непредвиденно силен. Голова Истомина мотнулась назад, перед ним зарябило оранжевое. Он замер, пораженный: его бьют! Кульчицкая, воспользовавшись этим, вскочила на ноги.

— Ну, знаете, — хрипло прошептал он и сжал кулаки.

Но вместо того чтобы шагнуть к ней, резко повернулся и пошел от костра. Кульчицкая, раскрыв глаза, следила за его широкоплечей ссутулившейся фигурой, пока та не исчезла в лесу. Затем опустилась на корточки и заплакала.

Она плакала и думала о том, что вот и подтвердились предостережения товарищей. Не надо было идти ей с Истоминым: да, это пошлый, распущенный человек. А она-то, глупая, не верила. Ну, нынче убедилась…

А Истомин бродил по лесу, щупал горевший глаз и вполголоса ругался:

— Подумаешь, недотрога… Ах, ты драться… черт подери! Будь ты мужчиной, я б тебе прописал! Подумаешь, персона… Да у меня не такие были…

Истомин побродил еще, но солнце село, все обволокла вязкая темнота, стало пробирать холодком, и он вернулся к стану. Костер почти погас, лишь кое-где тлели угли. Кульчицкая лежала спиной к костру, глаза закрыты: не поймешь, спит или нет.

«Госпожа, — подумал Истомин. — Дров не может подбросить…»

Он сунул в костер сушняк и большую валежину, чтоб она горела всю ночь, и тоже улегся спиной к огню. Поворочавшись, крепко, без сновидений, уснул.

Пробудился Истомин, когда уже рассвело и в котелках на тагане кипела вода; Кульчицкая развязывала мешочек с рисом. Не глядя друг на друга, они позавтракали и тронулись в путь.

В распадках клубился туман, настолько плотный, что за ним ничего не разобрать. Он держался до полудня, а потом рассеялся, как не бывал. Потянулась горелая тайга — здесь прогулялся лесной пожар, — сменившаяся кедрачом. Сумеречно: солнечные лучи не проникали сквозь мощные кроны. Ноги погружались в мягкий темно-зеленый мох…

Весь день Истомин и Кульчицкая почти не разговаривали. Когда ему все-таки случалось обращаться к ней, он сухо произносил: товарищ Кульчицкая. А она называла его по-прежнему — Лев Иванович, будто ничего не произошло. Истомин сердился: «Оскорбила человека, а теперь я не я, и хата не моя…»

На ночлеге после ужина он тотчас завалился спать, даже не пожелав Кульчицкой спокойной ночи.

Так они шли неделю. На восьмые сутки достигли верховьев Каменки — порожистой речки, клокотавшей пеной. Вокруг громоздились каменные россыпи; камни обросли лишайником — белым, серым, черным. Богатый шишками, рос кедр-стланик.

Этот участок и предстояло заснять. Не мешкая, Истомин и Кульчицкая приступили к делу. Они пересекали участок по заданному маршруту: отбивали молотком кусочки гранита и базальта, складывали в рюкзак образцы, достав из сумки полевой дневник, описывали в нем обнажения пород.

Работа была для обоих привычная и увлекательная и поэтому продвигалась споро. Через несколько дней снова вышли к петлявшей реке. Вода бурлила, словно кипела в котелке на тагане, несла коряги, ветки и листья. Камни высовывали из пены свои неровные ослизлые лбы. Нужно было перебраться на ту сторону, заснять там участок и уже другим, более коротким маршрутом возвращаться на базу.

Истомин покосился на Кульчицкую: она мялась, переступала с ноги на ногу.

«Трусишь? То-то», — усмехнулся он и сказал:

— Товарищ Кульчицкая, придется по камням перебираться. Я буду первым…

Она кивнула.

Истомин натянул глубже шапку, поправил рюкзак и, выбирая камни поровнее, стал перепрыгивать. За ним прыгала Кульчицкая; делать это было не так уж трудно, потому что камни располагались близко друг от друга.

Уже у берега приключилась неприятность. Оставался последний камень. Когда Истомин небрежно, рисуясь, прыгнул на него, подошва ботинок скользнула, и он упал в воду. Кульчицкая сперва застыла на своем камне, затем закричала: «Помогите! Помогите!» — и устремилась к берегу.

Река была мелкой, но поток подхватил Истомина и потащил. Его трижды стукнуло о камни, прежде чем он, вдосталь наглотавшись ледяной воды, прибился к берегу. Кульчицкая, суетясь, протянула ему палку, он ухватился за нее и вылез на сушу. Вода стекала с него ручьями.

— Черт подери, — сказал Истомин, трясясь; он промок до нитки, и у него зуб на зуб не попадал.

Кульчицкая, не говоря ни слова, бросилась разжигать костер, а Истомин скинул рюкзак, сел на землю, снял ботинки и носки. Потом начал раздеваться, развешивая одежду на кустах.

Делая вид, будто собирает дрова, Кульчицкая отошла в сторону. Истомин, в нижнем белье, подергиваясь, чтобы хоть немного согреться, развязал рюкзак, достал запасную смену белья, но она тоже намокшая, липкая от растаявшего сахара. Он вытащил из рюкзака фляжку со спиртом, налил в алюминиевый стаканчик и, не разводя, хлебнул. В горле и груди как наждаком провели. Хотел было натереть спиртом ступни, да раздумал: это длинная история, нужно поскорее управиться, а то Кульчицкая пожалует. Он высушил над костром белье, брюки, дневник и выпил еще стаканчик. Его перестало лихорадить.

Истомин продолжал сушить вещи, когда подошла Кульчицкая. Он глянул на нее мельком, и ему сделалось досадно и конфузно. Прыгал, скакал, как мальчишка-хвастун, свалился в реку, дуралей. А эта персона заверещала: «Помогите!» — или что-то подобное, как будто в забайкальской глухомани есть Освод…

В этот день они больше не работали. Истомин обсушивался, брился, а Кульчицкая, вооружившись иглой, починяла одежду и готовила еду или дремала у костра, вытянув ноги. К вечеру небо набрякло тучами. Сразу похолодало.

Утром, когда они проснулись, все было засеяно снежной крупой. Сухая, жесткая, она неприятно скрипела под ботинками, словно толченое стекло.

— Давайте закругляться, — сказал Истомин. — Пахнет зимой…

Но подул ветер-верховик, разогнал тучи; взошло солнце и слизнуло крупу. Истомин обрадовался вернувшемуся теплу, потому что его познабливало.

Назавтра его тоже знобило, голова разламывалась, было больно глотать. Странно покалывало под лопатками. Рюкзак стал многопудовым и неудобным. И шагать, и нагибаться, и говорить было как-то трудно, неловко.

«Не расклеился ли я? — подумал Истомин. — Надо было вчера ступни спиртом растереть-то…»

А там появился жар, кашель — натужный, утробный, и Истомин убедился окончательно, что захворал.

На привале он впал в забытье.

Очнулся от прикосновения чего-то холодного. С усилием разомкнул веки и увидел Кульчицкую; склонившись, она прикладывала к его лбу мокрый носовой платок. Преодолевая слабость и подступавшую к горлу тошноту, Истомин сел, навалившись спиной на валун. Кульчицкая не отходила, лицо ее было бледным, выгоревшие кудряшки почему-то обвисли.

«Опять струсила, — вяло подумалось Истомину. — С такой в тайге пропадешь…»

Кульчицкая тихо спросила:

— Вам дурно, Лев Иванович? Вы занемогли?

— Дурно, — Истомин попробовал усмехнуться, но вместо усмешки получилась гримаса.

Он начал вставать и тут же, обмякнув, опустился на землю: перед глазами все плыло. Попросил пить и пил, лязгая зубами об алюминиевую кружку, расплескивая воду и не утоляя жажды.

Кульчицкая принялась развязывать свой рюкзак:

— У меня есть кальцекс. Я обычно ношу с собой. Это поможет…

Истомин внезапно обозлился:

— Черт подери… с вашим кальцексом! Тут, наверно, ангина и воспаление легких, может, и плеврит… А вы — кальцекс…

— Как же нам тогда быть, Лев Иванович? — спросила Кульчицкая, не меняя тона, и затянула рюкзак.

— А так… Вы разведете костер, я возле него буду… Вы закончите нашу работу… Сегодня… Ее осталось самая малость… А завтра уйдете на базу… Оттуда пришлете за мной…

— Хорошо, Лев Иванович, — ответила Кульчицкая, постукивая по носку ботинка геологическим молотком.

Она вернулась после заката, доложила, что остаток участка заснят, напоила Истомина чаем и принялась искать топор.

— Для чего топор? — сказал Истомин. — Кругом сухих дров… Сколько угодно…

— Я хочу нарубить молодых кедров.

— Для чего?

— Сделать волокушу.

— Для чего?

Он спросил и вдруг понял: она потащит на волокуше его, Истомина. Кульчицкая молчала, и он сам сказал медленно и четко:

— Это будет очень трудно…

— Ерунда! Кстати, я вас уже просила не жалеть меня, — она говорила не то серьезно, не то со смешком.

— Слушаюсь, — шепнул Истомин и закрыл глаза.

Рано утром Кульчицкая сварила завтрак. Но Истомин отказался есть и лишь попил чаю; ослабев, он уже не вставал. Кульчицкая, напротив, поела с удовольствием.

Затоптав костер, она помогла Истомину вползти на волокушу, положила туда же рюкзаки.

— Ну, поехали, — сказала она и впряглась в волокушу.

Тащить ей было тяжело, Истомин сердился: для чего она затеяла эту музыку и почему он давеча не возразил? Хвоя на дне волокуши представлялась ему жесткой, лежать было неудобно, донимал холод.

Кульчицкая, сильно подавшись вперед, тянула волокушу, часто останавливалась, сверяясь с картой. Грудь ее под стеганкой ходила ходуном, пот заливал глаза. Отдуваясь, Кульчицкая пила из фляги остывший чай, а Истомина заставляла выпить разведенного спирта, съесть плитку шоколада. Он насильно пил, жевал казавшийся горьким шоколад, и его едва не вырывало, но делалось теплее.

В сумерках заночевали в расщелине, под высокой кремнистой скалой. Пока Кульчицкая искала невдалеке дрова для костра, к волокуше приблизился невесть откуда взявшийся медведь. Когда Кульчицкая, возвращаясь, заметила его, она пронзительно вскрикнула. Медведь подскочил от неожиданности и, виляя куцым задом, скрылся за скалой. Вся дрожа, Кульчицкая подбежала к Истомину:

— Боже мой! Он вам ничего не сделал?

— Нет, только обнюхал, — Истомин приподнялся на локтях. — А вы… напугались?

— Я за вас испугалась, — ответила Кульчицкая и принялась раздувать огонь.

— Спасибо… Но… послушайте, — сказал Истомин хрипло. — Лучше оставьте меня здесь…

Кульчицкая некоторое время молчала и вдруг всхлипнула. Истомин вздрогнул:

— Что с вами?

— Как у вас язык повернулся такое предложить мне? — сквозь слезы произнесла Кульчицкая. — Как вам не совестно…

Истомин завозился, вздохнул. Черт подери, ему вправду стало стыдновато. Тащат его, здоровенного мужика, а он еще кочевряжится. В воду сковырнулся, дуралей, расхворался, наделал хлопот. Сам во всем виноват. А она молодец — тащит и хоть бы что…

— Ну, ладно… Ирочка, — сказал Истомин. — Простите…

Ночью ему было плохо. Он стонал, метался, поминутно просил пить, бредил то какой-то Галей, то какой-то Калерией Федоровной, то каким-то авансовым отчетом. Лишь под утро забылся, но и во сне кашлял так, что Кульчицкая не могла сомкнуть глаз.

В середине следующего дня разыгралась метель. Порывами бил ветер, несло снежные хлопья. Подмораживало. Кульчицкая, согнувшись, тащила против ветра волокушу, на которой, занесенный снегом, неподвижно лежал Истомин. Она оступалась, падала, вновь вставала, пока не добралась до заброшенного зимовья.

Не веря чуду, она обошла низенький бревенчатый домик и, наконец, нащупала дверь. Кое-как втащила в зимовье Истомина; голова у него болталась, как у неживого.

Внутри домика было пасмурно и пусто; грязные стекла крохотного окна чуть пропускали свет. Стены почернели от копоти, на земляном полу тряпье, мусор; ни стола, ни лавки, одни голые нары; на них Кульчицкая устроила Истомина. К нему пришло сознание, он застонал. Она присела рядом, уговаривая, как маленького:

— Ну, потерпите немножко. Скоро база. Там доктор…

Истомин перестал стонать и сказал, басок его был свистящий, отсыревший:

— Слушаюсь… Но я боюсь врачей… И вообще всех… в белых халатах… Знаете почему?.. Ребенком мне однажды… в больнице делали уколы… Мучительно… После как-то зашли… с мамой в парикмахерскую… Я увидел тетей и дядей… в белом… и расплакался… Решил: будут колоть… Давно это было…

Говорил он через силу, с напряжением, блестя испариной. Кульчицкая сказала:

— Лев Иванович, лучше помолчим. Вам вредно… А база уже скоро. Отвезут вас на самолете в Читу, и все отлично…

Она вышла из зимовья, дверь за ней со стуком закрылась, а Истомину почудилось, что это над ним захлопнулась крышка гроба. Он скрипнул зубами: что за страхи, ведь он не один, сейчас с дровами придет она, затопит печь. Будет тепло, хорошо.

Сегодня сознание было яснее.

Истомин ждал Кульчицкую и размышлял о ней. Да, да, молодчина она, настоящий человек, товарищ. Он поймал себя на том, что, пожалуй, прежде никогда не относился к женщине вот так, уважительно. Было все, что угодно, не было только уважения.

Ночью Истомин опять бредил. Ему мерещился снег, но не тот, что хлестал нынче по стенке зимовья, а тот — в овраге под Оршей: изрытый сапогами, в кровавых пятнах. И на снегу он, Истомин, раненный в бою… Намокла солдатская шинель от крови, намокло в нагрудном кармане гимнастерки письмо от матери с Рязанщины, и он думает: «Неужто погибну? Нет, останусь жить и буду жить правильно, честно. Всегда, во всем…»

Кульчицкая меняла компрессы, слушала бормотанье Истомина и думала: когда же она по-настоящему полюбит? Когда придет человек, которого она назовет другом и мужем?

Ей дважды казалось, что она любила. Еще когда училась в школе, в село на побывку приехал лейтенант-танкист, сын председателя колхоза Гусевского — статный, чернявый, посверкивающий золотыми погонами и шитьем на мундире. Стояла ранняя весна, но лейтенант демонстративно не носил шинели. Выбирая сухие места, чтобы не замарать начищенных хромовых сапог, он прогуливался по селу, верхом катался у всполья на отцовском чубаром жеребце, заглядывал по вечерам в клуб. Ирина увидела его в воскресенье, на берегу реки. Столпившись, народ ждал начала ледохода. Вот дрожь прошла по льду, будто его свело судорогой, он затрещал и стал ломаться. Мальчишки заверещали от восторга. Танкист улыбнулся и посмотрел в сторону девчат. Ирина не сомневалась, что улыбка предназначена ей одной, и, конечно, была далека от истины. Танкист охотно улыбался всем девушкам, но держал себя с достоинством, ни с кем не заговаривая. Ирина украдкой следила за ним, как бы невзначай попадалась ему на улице и страдала от равнодушия бравого офицера и появившихся в это время в ее дневнике двоек.

Он уезжал, когда все окрест зазеленело, и только старый тополь возле усадьбы Кульчицких скрипел, лишенный зелени: весь в листьях, но это листья жухлые, прошлогодние, мертвые. Ирина наблюдала из-за оконной занавески, как лейтенант катил на бричке, зажав чемодан коленями, и плакала: пусть и я засохну, как этот тополь. Но она не засохла. Месяца три грустила, а там образ лейтенанта-танкиста, несмотря на золотое шитье мундира, потускнел и в конце концов начал забываться. Так она убедилась, что это была не та любовь, о которой мечтают.

В институте Ирина дружила с однокурсником Толей Кукленко — самым вихрастым и самым остроумным студентом. Она до сих пор не позабыла его афоризмов. Как это? «Гражданин всегда врал, что его часы никогда не врут». «Гражданин подков не гнул, но гнул свою линию — и преуспевал…» На первом курсе это было для нее верхом остроумия, а на третьем — примитивным и плоским. А Толя привязался к ней, объяснился, просил выйти замуж за него. Она отказала, он здорово переживал. Вот и все…

…Тащить волокушу по снегу было легче. Солнце светило ярко, но уже не грело. Снег днем не таял, и голубые сороки с длинными хвостами узорили его своими лапами. Пестрые хохлатые сойки, обнаружив людей, гортанно вскрикивали на ветках. От леса тянулся кустарник, переходящий в болото. Оно подмерзло, и Кульчицкая рискнула двинуть напрямик — болотом.

И вот наступил час, когда они достигли знакомой котловины. Лиственницы также уже облетели, между деревьями домики поселка внизу хорошо различались. Там было все покойно: Истомин и Кульчицкая запаздывали всего на пару дней, и поэтому никто не вышел в тайгу им навстречу. Человеческие фигурки шагали по улицам, заходили в дома.

Не вышли навстречу — и не надо. Ерунда! Мы сами дошли! Кульчицкая, плача и смеясь, опустилась на волокушу около Истомина, достала из кармана брюк зеркальце и гребешок. Истомин видел близко-близко ее свалявшиеся каштановые пряди, которые она яростно расчесывала, втянутые щеки, бывшие когда-то такими полными, потрескавшуюся и шелушащуюся кожу на исхудавшей, щуплой шее.

— Дайте мне зеркало, — еле слышно попросил Истомин.

Он не узнал себя: желтый, как мертвец, глаза в отеках, оброс щетиной; губы запеклись, черные; усы уже не топорщились. Было жалко себя, Кульчицкую, жалко еще чего-то, чему и слова не подберешь. Он вернул зеркало и спросил:

— Какое сегодня число?

— Пятнадцатое октября… Да, пятнадцатое октября.

— День моего рождения, — сказал Истомин и неудержимо закашлялся. — Тридцать четыре года…

— Так много? — вырвалось у Кульчицкой. — А мне двадцать четыре… На десять лет старше!

— Да, старше, — прошептал Истомин, борясь со слабостью. — И не сердитесь на меня, Ирина. Я очень виноват…

— Я не сержусь, — она произнесла это как-то бегло и, как посчитал Истомин, равнодушно. «Что ж, — думал он, — в сущности она права. В лучшем случае она может питать ко мне одно равнодушие».

Но Истомин ошибался. Кульчицкая понимала, что спасла его, и у нее было ощущение, точно она заново дала жизнь человеку. Подобное чувство испытывают матери при рождении ребенка, но Кульчицкая еще не была матерью и не знала об этом.

Люди в поселке не замечали стоявшую на краю котловины Кульчицкую, и тогда она стала осторожно спускать волокушу по заснеженной тропинке вниз.

НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ

Убирая со стола остатки ужина и посуду, Варвара Михайловна смахнула на пол столовый нож.

— Гость будет, — сказала она и, кряхтя, нагнулась, чтобы поднять нож.

Виктор Авдеевич, который в душе сам верил в приметы, усмешливо отозвался:

— Гость? Как же, жди! Врут твои приметы всегда…

Он сидел перед печкой в плетеном кресле, положив вытянутые ноги на маленькую скамейку, и посасывал обычные после ужина леденцы: это была давнишняя привычка. Синяя в белую полоску бумазейная пижама обтягивала его располневшее тело; на ногах — войлочные шлепанцы. Возраст Виктора Авдеевича определить трудно: в гладко причесанных, будто прилизанных, волосах ни сединки; лицо белое, холеное, с заливным румянцем на щеках, и тоже без единой морщинки. На вид Виктору Авдеевичу можно дать лет тридцать пять, не более, а на самом деле ему было за сорок.

Обсосав леденец, Виктор Авдеевич добавил:

— Да и кто, спрашивается, пойдет в такую погодку?

Погода действительно была не для прогулок. За стенами домика бесновался забайкальский ветер, как это он умеет делать, когда захочет. Он гремел крышей, хлопал калиткой, ломал старые тополя, росшие под окнами. Временами, когда ветер достигал особенно большой силы, домик содрогался от его порывов. Хлестал дождь — первый, весенний, обильный дождь.

Время подходило к девяти. Виктор Авдеевич полистал истрепанный, многолетней давности «Огонек», закрыл трубу в печи, помог жене перемотать нитки.

— Ну, Варюша, теперь на боковую, — сказал он.

Варвара Михайловна пошла разбирать постель, а он прислушался к вою ветра. Непогодь не унималась. Виктор Авдеевич подумал: как хорошо, что они с женой сидят в такой вечер дома, в тепле и уюте.

Сильно стукнуло в ставню. Было похоже, что налетел порыв ветра, но стук повторился еще и еще раз — настойчивый, нетерпеливый.

— Ну вот, — без всякой усмешки сказал Виктор Авдеевич жене и поднялся. — Пожаловал гость… А впрочем, может быть, гостья. Но, так или иначе, торжествуй: примета оправдывается…

— Кто же это? — тихо спросила Варвара Михайловна. Ее крупное одутловатое лицо было недоумевающим и даже испуганным.

— Кто? Незваный гость… А он, как известно, хуже татарина, — отозвался Виктор Авдеевич.

Он накинул на плечи пальто и вышел в сени. Было слышно, как он возился с тяжелым засовом. Через минуту хлопнула наружная дверь, и Варвара Михайловна услышала в сенях два мужских голоса: низкий, гудящий — мужа и высокий, звонкий — незнакомый.

Первым в комнату вошел Виктор Авдеевич, оборачиваясь назад и повторяя на ходу:

— Да кто вы в конце концов и кто вам нужен?

Следом за ним порог переступил паренек лет семнадцати. Парень был невысокого роста, поджарый, с худым скуластым лицом, конопатым, как сорочье яйцо; из-под кепки с немыслимо коротким козырьком торчали рыжеватые волосы; на толстых обветренных губах — улыбка.

Стряхнув с пальто воду, парень, не ожидая приглашения, прошел к стулу и сел. От его сапог на полу остались большие мокрые следы. Виктор Авдеевич почему-то подумал: «Ну и ножка. Не меньше чем сорок пятый размер. Такой ножкой только саранчу давить: много захватит…»

Сняв кепку и осмотревшись, парень сказал:

— Ну, здравствуйте еще раз. Хотите знать, кто я такой? Отвечаю: Григорий Перевалов, это документально…

Варвара Михайловна подумала, что сейчас этот молодой человек достанет свой паспорт и подтвердит, что он Григорий Перевалов. Но паспорта молодой человек не показал; потом выяснилось, что он просто неравнодушен к слову «документально».

Парень продолжал:

— Отвечаю на другой вопрос: кто мне нужен? Нужны вы, дорогие товарищи Неустроевы. У меня к вам письмо из Свердловска.

Виктор Авдеевич и Варвара Михайловна переглянулись. Виктор Авдеевич, не скрывая радости, сказал:

— Так вы, товарищ Перевалов, ошиблись адресом. Неустроевы живут рядом, у них номер дома сорок пять, а у нас сорок семь…

— Да, да, ошиблись, — подтвердила Варвара Михайловна. — Неустроевы рядом. А мы — Тебеньковы…

На мгновенье Перевалов опешил: его рука, полезшая во внутренний карман пальто за письмом, замерла. Но он тут же хлопнул себя по коленке и захохотал:

— Тебеньковы? Вот, черт, спутал дома, спутал, документально!..

Он еще долго хохотал, встряхивая рыжеватой шевелюрой. Виктор Авдеевич и Варвара Михайловна молча стояли — он у окна, она у кровати — и ждали, когда этот шумный и не очень воспитанный молодой человек уйдет. Кажется, ясно, что не туда попал. Что ж тут рассиживаться?

Но Перевалов, как видно, не собирался быстро уходить. Перестав хохотать, он начал говорить, и на его лице опять появилась та широкая улыбка, с какой он вошел в комнату. Говорил он звонко, отрывисто, рубя слова.

— Вот это письмо, — Перевалов стукнул рукой по нагрудному карману, — везу от мамаши Неустроева. Напористая такая старушка. Узнала, что еду в Читу, ну и принесла. Конечно, взял. Хотя в Чите я проездом. Завтра направляюсь, — он сделал многозначительную паузу, — направляюсь на целинные земли, документально. Слыхали небось об этом движении?

— Читали в газетах, — вежливо подтвердил Виктор Авдеевич.

— Да, едем поднимать целину! Тут у вас в Приаргунье образуется новая МТС. Ну и мы туда. Нас из Свердловска четверо, все четверо токари с Уралмаша. По путевке комсомола едем! А директором у нас будет Георгий Евстигнеевич Ступин. Ох, и сильный мужик! На Кубани он тоже МТС заворачивал. Герой Социалистического Труда. Лауреат. Теперь — сюда. Я с ним в управлении сельского хозяйства встретился. Виски уже седые, а глаза… Как глянул на меня — огонь! «Ну, Гриша, — говорит, — будем вместе целину поднимать?» Сильный мужик этот Ступин, документально…

Когда парень произнес фамилию Ступина в первый раз, Виктор Авдеевич не обратил на нее внимания. Но когда Ступин был назван вторично, память сработала, и брови у Виктора Авдеевича приподнялись. Варвара Михайловна этого не заметила. Тем более не видел этого Перевалов, который говорил увлеченно, не очень заботясь о том, слушают ли его:

— Даю слово: обязательно выучусь на комбайнера. В лепешку расшибусь, а выучусь! Документально! И вот представьте себе картину… Жаркий летний день. Волнами ходит пшеница. И по ней идет мой комбайн. Я стою на мостике и крепко сжимаю штурвал. А в лицо — степной ветер. Вдруг вижу: по дороге пылит «газик». Подъезжает. Из него вылезает Ступин, запыленный, усталый. «Здорово, Гриша!» — «Здравствуйте, Георгий Евстигнеевич». — «Ну, как дела?» — «Да вот дал две… нет, три нормы». Эх, сильно!

Перевалов проговорил еще минут десять, жидким тенорком, фальшивя, спел:

Едем мы, друзья,

В дальние края,

Станем новоселами

И ты и я…

Наконец он надел кепочку и, все так же улыбаясь, ушел к Неустроевым, забыв попрощаться.

Виктор Авдеевич закрыл за ним дверь и, вернувшись, стал раздеваться.

— Какой невоспитанный юноша! Видит, что нам пора спать, а сидит, — сказала Варвара Михайловна, взбивая подушку. — Из этих, энтузиастов…

«Невоспитанный юноша» и «энтузиаст» звучали у нее одинаково неодобрительно. Виктор Авдеевич промолчал и лег на кровать.

Варвара Михайловна почти мгновенно засопела, а он никак не мог заснуть. Он глядел на неясные в ночной темноте очертания предметов и думал о Ступине. Неужели это тот самый Гошка Ступин, с которым они учились в сельскохозяйственном институте? Давно это было, лет двадцать назад. Он хорошо помнит Гошку: чернявый, тощий, крикливый, на всех собраниях выступал. Активист. Кончил институт и попросился на Кубань, в станицу.

А у Виктора Авдеевича судьба сложилась по-другому. На последнем курсе он женился на Варе, она была курсом младше его и училась в этом же институте. На третий день после того, как они стали женой и мужем, у них состоялся важный разговор. Они сидели в институтском парке и на виду у прохожих целовались. Что поделаешь, своей квартиры у них тогда не было.

Поцеловав мужа, Варя вдруг сказала деловым тоном:

— Нам нужно подумать о будущем.

У Виктора Авдеевича особых планов на будущее не было, и потому он опять потянулся с поцелуем, но жена остановила его:

— Подожди. Давай серьезно поговорим о нашем будущем… Я вот думаю, зачем тебе ехать после института куда-то в деревню, в дыру? Да и работа агронома не по тебе: все время в поле, под дождем или на солнцепеке. Нет, с твоим здоровьем это пагубно, я не допущу…

Виктор Авдеевич никогда не обижался на здоровье, но, слушая жену, благодарно кивал головой: конечно, надо беречься, ведь и мама ему постоянно об этом твердила.

— Да и сама я не намерена месить грязь на полях. Институт этот мне ни к чему. Я решила так: ты закончишь институт, и мы поедем в Читу, к моим родителям. У них там домик, хозяйство…

Виктор Авдеевич заметил: как бы не влетело за то, что не поедет по назначению. Жена решительно рассекла воздух ладонью: ничего не будет, он же беспартийный. И с улыбкой добавила, что свои агрономические знания они могут применить дома. Хозяйство большое — корова, свиньи, козы, птицы много, огород есть; а домик какой — красота!..

О хозяйстве и о красивом домике Виктор Авдеевич слушал с интересом. В этот вечер они долго и обстоятельно планировали предстоящую жизнь и больше уже не целовались.

Домик в Чите и вправду оказался милым: не очень просторный, но добротный, срубленный из лиственницы, под железной крышей. Выкрашенный в зеленый цвет, он терялся среди зелени тополей, в изобилии росших здесь, в нагорной части города. Двор был обширный: поближе кладовая, сарай, стойла и клетки для живности, подальше — огород, делянка с яблонями.

Чтобы власти не придрались, Виктор Авдеевич устроился экспедитором в одной конторе, оклад пустяковый. Главное — свое хозяйство. Он настоял на том, чтобы на огороде сажали не только картошку; в Чите выгоднее разводить огурцы, помидоры; коз — продать, лучше другую корову купить, а эту обменять: мало молока дает.

Старики, словно дождавшись молодой, энергичной хозяйской руки, вскоре отдали богу души, и в доме стало попросторнее.

Виктор Авдеевич и Варвара Михайловна жили в достатке: хозяйство шло хорошо, каждый день Варвара Михайловна приторговывала на рынке. На здоровье никому из них тоже жаловаться не приходилось.

А годы бежали — один за другим, и как-то незаметно Варвара Михайловна из стройной, по-спортивному подтянутой, с вьющимися белокурыми волосами превратилась в рыхлую полуседую женщину с одутловатым лицом. А он, Виктор Авдеевич, совсем сохранился, лишь немного располнел.

Детей у них не было, и это не огорчало обоих: дети требуют столько сил и здоровья…

Лежа в жаркой постели, Виктор Авдеевич вздыхал, ворочался и разбудил-таки Варвару Михайловну.

— Ты почему не спишь? — спросила она, позевывая. — Сердцебиение у тебя, может? На, проглоти…

Варвара Михайловна взяла с ночного столика таблетку и стакан воды.

До этого он не чувствовал никакого сердцебиения, но вот теперь, приняв лекарство, уловил, как сильно стучит сердце. Варвара Михайловна опять захрапела, а он стал разглядывать смутные очертания предметов.

И опять он думал о Ступине. Черт возьми, повезет же так человеку! Этот Ступин в институте не хватал звезд с неба. И вот на тебе — лауреат, Герой труда.

А он, Виктор Авдеевич, сдавал все предметы хорошо. А сумел бы и вообще на пятерки учиться, если б захотел. Конечно, он гораздо способнее этого Ступина, а вот поди ж ты…

Раньше, слушая или читая о знатных людях, Виктор Авдеевич никогда не испытывал зависти к их славе. Это были неизвестные ему люди, и он ничего не видел за их фамилиями. Сейчас же за фамилией Ступина, которую тут произнес этот незваный гость, говорливый сопляк, вставал знакомый человек. Человек, который учился в институте хуже Виктора Авдеевича, а однажды даже, помнится, списал у него реферат. И вот, пожалуйста, добился такой славы, почета.

Виктор Авдеевич попробовал убедить себя: а какое мне, собственно, дело до Ступина? И кто он вообще, этот Ступин? Не знаю я никакого Ступина…

Но это не удалось.

Острая, неведомая прежде зависть охватила Виктора Авдеевича. И злоба — на кого, он и сам не понимал. Он ворочался, тяжко вздыхал, и у него все время было такое чувство, будто его обворовали: то, что могло бы принадлежать ему, взял другой. И снова он не мог разобраться: кто же его обворовал?

Виктор Авдеевич не спал всю ночь. Утром он встал хмурый, с головной болью, румянец на щеках поблек. В комнате было светло, солнечно: Варвара Михайловна уже открыла ставни.

Он подошел к форточке и распахнул ее.

— Что ты делаешь? — удивленная, сказала Варвара Михайловна. — Закрой, тебя же просквозит…

— Пусть будет открыта, — ответил Виктор Авдеевич, уставившись в окно, словно силясь что-то разглядеть сквозь ветки тополей.

Свежий воздух из форточки, обтекая Виктора Авдеевича, все дальше и дальше пробирался в комнату. Когда он достиг пышно взбитой постели, покрывало на ней качнулось, будто испуганно вздрогнуло.

Примечания

1

Холой — непереводимое слово, которым чабан призывает отбившихся от отары овец.

2

Терлик — халат.

3

Урга — длинный шест с ременной петлей на конце.

Content

Медвежий Хребет

МАРФА ИГНАТЬЕВНА

КИТАЙСКАЯ ГРАНИЦА

АРТИСТ ЭСТРАДЫ

СТЕПНОЙ ПОЖАР

В НАЧАЛЕ МАЯ

ВЗРОСЛЫЕ ДЕТИ

В СОСНОВОЙ ПАДИ

ПОПУТЧИК

СОПКА ТРЕХ

ПОЕЗДКА НА ЮГ

МЕДВЕЖИЙ ХРЕБЕТ

НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ

Примечания