Анастасия Князь

Скиталец. Лживые предания

© Анастасия Князь, 2025

© Bagriel, иллюстрация на форзацы, 2025

© Darya Bler, иллюстрации, 2025

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2025

Купалья ночь

333 год Рассвета

Лишь несколько ночей в году Скитальца никто не гнал от своего порога, и сегодня была именно такая ночь. Пламя костра вилось в звёздное небо, покуда вокруг танцевали распустившие косы девушки. Свирель и флейта задавали мотив, а гусли и хлопки вторили, делая мелодию звонче, и люди запевали песню, заклиная Купалью ночь:

Как же ночка коротка

На Купальи летни дни,

На Купальи летни дни

Люба ночка да мала!

Морен сидел у корней, скрытый в тени ветвистого дерева, и издали наблюдал за празднеством. Куцик хохлился у него на плече. Его, большую хищную заморскую птицу, пугали скопление людей, музыка и шум. Морен не держал его, Куцик спокойно мог улететь и найти для себя место потише, спрятаться в ветвях вяза, под которым они сидели, но он упрямо оставался подле хозяина. Повернув голову, следил жёлтым глазом за танцующими и иногда клевал Морена в маску на лице – выпрашивал что-нибудь поесть, чувствуя, что хозяин в хорошем расположении духа.

Праздники в деревнях всегда сопровождались играми, плясками и весёлым раздольем, но Купальи ночи воистину были особенными. Три дня и три ночи длились гулянья, в которые славили начало лета и зарождение жизни. У леса разжигали большой костёр, и пока мужчины, сидя на брёвнах полукругом, играли музыку, девушки танцевали вокруг огня. Распустив волосы, сняв обувку и пояса, они оставались в одних лишь просторных рубахах до пят, а украшением служили цветы да яркие ленты на запястьях и стопах. А головы танцующих укрывали венки, сплетённые из лесных и полевых цветов да веточек.

По реке венок пущу

И так милого найду!

И так милого найду,

Под венец за ним пойду!

Одна из девушек, с пышной копной ярко-каштановых кудрей, остановилась перед Мореном, подмигнула ему, крутанулась, обернув юбку вокруг стройных ног, и изящной ланью прыгнула через костёр. То одна, то другая красавица в танце открывала босые ножки на усладу мужским глазам. Некоторые, разбежавшись, не успевали остановиться, когда их ступни касались земли, и падали в объятия юношей, случайно или намеренно – никто не знал. Говаривали, если прыгнуть через костёр и попасть в руки мужчины, то будет верный знак: свёл вас сам огонь и это и есть твой суженый. Назавтра те девушки, кому не повезло найти пару сегодня, отправят по реке венки, гадая на наречённого. Кто выловит венок из воды, тот и позовёт под венец – такая была примета, поэтому каждый венок красавицы плели сами, нарвав заранее любимые цветы.

А в лесу цветёт цветок

Красным заревом в ночи!

Коль отыщешь, принесёшь,

За тебя люба пойдёт!

Музыка зазвучала быстрее, флейта вышла на первый план, застучали ложки. Кто не умел играть, хлопал в ладоши, бил себя по коленям в такт или затягивал песню. Девушки смеялись, случайно встречаясь друг с другом в танце, сплетали пальчики и кружили, будто влюблённые пташки по весне. Иногда к ним присоединялись юноши – они ловили пляшущих девушек, а тех из них, кого удавалось схватить, утаскивали с собой под общее улюлюканье и смех.

Морен прятал под маской улыбку. В праздники считалось дурным прогнать гостя или хоть чем-то обидеть его – так и беду накликать можно, – потому сегодняшним утром Скитальца встретили как родного. Его не звали в круг, не предлагали сыграть или станцевать, а девушки не дарили венки из полевых цветов. Но зато его усадили за праздничный стол, накормили и позволили остаться, а к ночи даже пригласили к костру вместе со всеми. Именно за это Морен и любил праздники – вечный изгнанник, которого боятся люди, в такие дни не чувствовал себя изгоем.

Но коварен тот цветок,

Лес его не зря хранит!

А Купалья ночь скора…

Как же ночка коротка!

Стройная мелодия запнулась, струны лютни неприятно звякнули и затихли. Один из музыкантов оборвал игру, за ним второй, третий, и музыка остановилась. Волной прокатились по толпе шепотки. Наступила зловещая тишина, и Морен услыхал полный паники и животного страха крик:

– Псы! Охотники!

Деревенские бросились врассыпную. Мигом поднялся шум, голоса ревели от ужаса, многие повскакивали с мест, роняя инструменты. Девушки кинулись в лес, надеясь укрыться среди теней и деревьев. Морен встал на ноги, и Куцик спорхнул с плеча, издав пронзительный клич. Сквозь голоса, топот и крики явственно слышались лошадиное ржание и стук копыт. В освещённый огнём круг, сбивая с ног людей, ворвались всадники – Охотники Единой Церкви, облачённые в плащи из кроваво-красной кожи.

Кони их встали на дыбы перед костром, вселяя ещё больше страха в убегающих людей. Далеко не все жители деревни успели скрыться, многие бросались наутёк не разбирая дороги, поэтому запинались и падали. Тех же, кто замешкался или просто оказался недостаточно проворен, всадники ловили под локоть или за шиворот рубахи и толкали да швыряли обратно к костру. Постепенно Охотников, пришедших из темноты, становилось всё больше, и они замыкали круг, не давая сбежать тем, кого удалось поймать. В большинстве своём пленёнными оказались девушки. Всадники теснили их к огню, глумились и посмеивались:

– Ведьмы! Только ведьмы и потаскухи так ходят.

– Потаскухи и есть. Волосы распустили, так и сами, видать…

– Уверен, они и ноги вместе не удержат. Так, глядишь, и для нас местечко найдётся, а?

Среди пойманных оказалась и та, с гривой каштановых волос, что танцевала перед Мореном, – она закрывала собой девчонок помладше, и те жались к ней, цепляясь за её руки. Смеясь, один из Охотников – крупный, коренастый, с багровым лицом и массивной челюстью – подвёл коня к костру, не обращая внимания на его нервное ржание, и схватил девушку за локоть. Рванул к себе, отделяя от других, и бросил ей в лицо с глумливой ухмылкой:

– Сжечь бы тебя, да жалко такую красоту – и в костёр.

– Пусть сначала пользу принесёт, – вторил ему другой всадник. – Замолит, так сказать, свои грехи, а потом уж и в костёр.

Девушка попыталась вырваться, но держащий её только рассмеялся и притянул ближе. Лошади нервно трясли головами вблизи огня и пугали деревенских не меньше Охотников, заставляя цепенеть от ужаса, – разъярённый конь куда опаснее голодного волка. Но Охотник не замечал или не желал замечать страха людей и своей лошади. Явно веселясь, он полез рукой в перчатке под платье пойманной, желая пощупать грудь. Девушка вырвалась и плюнула ему в лицо. Толпа всадников рассмеялась, и только оскорблённый Охотник побагровел ещё сильнее, вытирая слюну с лица.

– Ах ты…

Он потянулся к мечу, но властный мужской голос за его спиной холодно молвил:

– Оставь её. Язычников надлежит сжечь. Пусть же сгорят в собственном костре, раз не побоялись разжечь его, – вмешался другой Охотник.

– Ну уж нет! Сначала я проучу их, покажу, кто здесь главный. А подружки её и трусливые дружки пускай посмотрят.

Когда он спрыгнул с коня, Морен не выдержал. Не обнажая меч, он вышел из тени в круг света и крикнул:

– Отпустите их!

Всадники обернулись к нему без особого интереса. Их глазам предстала невысокая фигура в тёмных одеждах под распахнутым плащом. Глаза Морен прятал под шляпой с загнутыми полями, а половину лица – за чёрной тканевой маской, уходящей под ворот куртки. Кто-то из Охотников даже усмехнулся, оценив одиночку в странных потрёпанных одеждах, вооружённого коротким мечом. Они ему не чета, ведь каждый Охотник был облачён в яркий, с иголочки плащ из красной кожи, расшитый золотой нитью орнаментом в виде солнца. У каждого – прикреплённый к седельным сумкам арбалет и меч на поясе. Их шляпы украшали маховые орлиные перья и золочёные бляшки с собачьей головой, держащей в пасти остроконечное солнце. Такие же бляшки, как знак отличия, висели на груди и поясах. Богатые, дорогие одежды и добротное снаряжение, но главное – их было много, а он один.

– Герой выискался, – с презрительной усмешкой бросил ему в лицо коренастый. – Язычников защищаешь?

– Оставьте их в покое. Они не сделали ничего дурного.

– Языческие празднества запрещены. Они понимали, на что шли.

И вновь этот холодный надменный голос, но лишь теперь, когда Морен подошёл ближе, он сумел разглядеть самого Охотника. Худой, со впалыми щеками и вострым лицом, он был сильно старше остальных. Крючковатый нос, тонкие сжатые губы, впалые глаза с залёгшими под ними синяками – впечатление он производил отталкивающее. А ещё, в отличие от других, голова его была гладко выбрита, что говорило о принадлежности к свещенникам [1]. Вот только свещенники не облачались в красные плащи, если только их не лишали сана за какой-либо проступок.

– А похоть, насколько я знаю, грех, – произнёс Морен, оглядывая остальных, ведь следующие слова предназначались уже им: – Не боитесь?

– В меру можно всё, – ответил ему коренастый. – Иди куда шёл, а то за ними в костёр отправим.

Морен извлёк меч из ножен и подошёл ближе. Железные пластины, нашитые на штаны и куртку, отразили пламя костра тусклыми бликами. Куцик опустился к нему на плечо, открыл клюв и прокричал мужицким голосом:

– Псы! Охотники!

– Я вежливо попросил отпустить их, – обратился Морен к Охотнику, что всё ещё стоял подле девушек.

Тот окинул его взглядом, ухмыльнулся самодовольно и достал меч. Девушки испуганно вскрикнули и зажали рты ладонями, когда он шагнул к Морену. Но прежде чем случилось непоправимое, старший Охотник подскочил и преградил ему путь. Конь его при этом взбрыкнул, переминаясь с ноги на ногу.

– Стой! С проклятым не стоит связываться.

– С проклятым? – переспросил коренастый, точно не понял.

Но когда он вгляделся в Морена, глаза его распахнулись, отражая страх.

– Я бы предпочёл, чтоб меня называли по имени, – вмешался Морен. – Или хотя бы Скитальцем.

– Имя сути не изменит. – Старший окинул взглядом остальных. – Едем, нам до́лжно было разогнать языческое празднество, Бог сам покарает их за грехи.

Охотники понуро опустили головы. Коренастый взобрался на коня и следом за остальными развернул его в сторону деревни. Оставив людей в покое, не оборачиваясь, они скрылись во тьме так же, как и появились.

Когда топот копыт утих, деревенские стали расходиться. С опаской и затаённой благодарностью они поглядывали на Морена, пара девушек даже поклонились ему, прежде чем поспешить домой. Из леса показались и остальные, кто прятался там в ожидании, когда утихнет буря. Но лишь незнакомка с каштановыми кудрями смело подошла к Скитальцу как к давнему другу и улыбнулась ему.

– Я хочу отблагодарить вас.

– Я, по сути, ничего не сделал.

– А вот и неправда, вы за нас вступились. Говорят, вы чудовище, нечисть, и лика человечьего у вас нет. А по мне, так это они звери, что в человечьей шкуре прячутся. – Она вздохнула. – Жаль только, они вернутся. Всегда возвращаются.

– Неподалёку построили церковь? Не припомню Охотников здесь прежде.

– Верно, в Предречье. Её только недавно достроили, ещё и двора нет, а Охотников уже нагнали. А они вот нас гоняют. Вы не подумайте, мы супротив Бога не идём, да и праздник наш прежде ему не мешал. Другое им от нас нужно.

– Это что же?

Она игриво улыбнулась, повернулась к нему полубоком, повела плечом, словно зазывая за собой. Морен вскинул брови и не сдвинулся с места. Тогда она рассмеялась и заговорила вновь:

– Давай так: в благодарность я тебя к себе отведу, ночь у меня переждёшь. Наверняка не откажешься от сытного ужина да крыши над головой. А я расскажу тебе одну тайну. Хочешь снова стать человеком?

Но Морен замотал головой и только сейчас, опомнившись, убрал меч.

– Я не верю в сказки.

– А отец Ерофим, наш новый епархий, верит, оттого и отправляет к нам Охотников. Слышал когда-нибудь про огненный цветок?

– Что это?

– О-о-о, заинтересовался? – протянула она со смехом. – Раз в год распускается он, лишь на Купальи ночи. В лесу после захода солнца расцветает папоротник огненным цветом и сияет закатным заревом до утра. Коли сорвёшь такой цветок, он любое желание исполнит. Ну так что, пойдёшь ко мне?

Морен пристально вгляделся в смеющиеся карие глаза.

– Не боишься меня? – спросил он.

– Чего же мне тебя бояться? Я не чудовище, не бес, не нечисть. А коли стану ими, так только рада буду, ежели ты рядом окажешься.

– И отец с матерью не будут против?

Она рассмеялась пуще прежнего, но без былого веселья.

– Некому уж возразить, одна я осталась. Да и не нужен мне никто, оттого они меня ведьмой и кличут.

Но Морен упрямо покачал головой.

– О тебе дурная молва пойдёт, если на ночь останусь, не стоит.

Незнакомка, казалось, совсем не обиделась на отказ. Игриво улыбаясь, она сорвала с него шляпу и сунула в руки, сняла с себя венок и надела ему на голову. При свете костра её сияющие карие глаза чудились расплавленным золотом.

– Отец Ерофим позовёт тебя к себе, вот увидишь, и попросит найти тот цветок. Не отказывайся. Без тебя ему вовек его не сыскать.

Едва последнее слово сорвалось с её губ, она развернулась и убежала в сторону деревни, скрывшись в ночной темноте. Морен снял с головы венок и рассмотрел: сплетённый из тонких веточек молодой яблони, он был украшен жёлтыми цветами купальницы и яркими соцветиями иван-да-марьи. Купальница – красивый цветок, но бесполезный. А вот марьянник, иван-да-марья, служит хорошей защитой от чертей, если верно приготовить отвар. Опустившись обратно под дерево, Морен расплёл венок и приберёг марьянник на будущее.

Он заночевал под тем же вязом, устроившись в его корнях на палой листве и свежей зелени. Благо стояло самое сердце лета и ночи были тёплыми, лишь иногда освежающе прохладными. В такие ночи в лесу и полях спалось особенно сладко, не то что в душной избе.

К тому часу, когда Морен открыл глаза, деревенька уже кипела жизнью. Шумели разговоры, стучало в кузнице, квохтали куры и мычал скот. В десятке шагов поодаль орава мальчишек лет семи таращилась на него во все глаза, выглядывая из-за деревьев. На лицах читались страх, настороженность и любопытство – один в один поговорка «и хочется и колется». Морен улыбнулся, надеясь, что они по глазам прочтут его намерения, но увидав, что Скиталец заметил их, ребятня сорвалась с места и бросилась наутёк. Кто-то крикнул вдогонку остальным: «Ща башку оттяпает!», и Морен усмехнулся им вслед. Забрал сумки, на которых дремал, сложив под голову, и направился в деревню.

Лошадь он оставил на ночь у здешнего кузнеца, одного из немногих в деревне, кто мог приютить на время лишнюю животину. Вчера он был не против помочь, а сегодня даже плату за услугу отказался брать. В праздники негоже пользоваться людской добротой сверх меры, но в этот раз Морен не стал настаивать: собственные запасы монет были на исходе, а седло уж истёрлось, менять надо.

Но стоило вывести лошадь со двора, как к нему, сжимая в руках худой кошель, подошла молодая женщина. Платье висело на ней как с чужого плеча, будто, некогда пышная и округлая, она исхудала и осунулась. Глаза раскрасневшиеся и усталые, словно в горе провела она всю ночь, а то и не одну. Тёмная, как ржавчина, рыжина волос и россыпь веснушек на носу сейчас казались ярче, чем следовало, из-за побелевшего лица и делали её невзрачной. Ранее она наверняка считалась красавицей со своей тугой, пышной косой необыкновенного цвета, но следы измождения и тоски портили её, добавляя лишних лет.

– Могу я обратиться к вам? – заговорила она с Мореном. – Аксинья сказала, вы с моей бедой помочь можете.

Голос её звучал тихо и дрожал от волнения, а взгляд бегал, то поднимаясь к лицу Скитальца, то испуганно опускаясь в землю. Морен огляделся и предложил ей:

– Давайте отойдём в сторону, и вы мне всё расскажете.

Они нашли укромный уголок в тени отцветающих лип у околицы. Женщина представилась Арфеньей. Убедившись, что они одни и никто их не подслушивает, она заговорила быстро, бегло, перескакивая с одного на другое, словно боялась, что страх в любой момент одолеет её и на просьбу она не решится:

– Сестра моя Руслана русалкой стала. Я точно знаю, видела её, да и пошто она обратилась, тоже знаю. А вот как быть теперь, ума не приложу… Вы мне поможете?

– Пока я не совсем понимаю как. Расскажите, что случилось.

– Влюбилась она. В женатого, – со сбившимся дыханием выпалила Арфенья постыдное признание. – Молодые ей проходу не давали, а она на него одного смотрит. Говорила я ей, не водись с ним, дурное это дело, грешное. А она всё одно: взгляды на него украдкой, разговоры один на один, подарки, встречи… Как-то назначила она ему свидание на реке в ночь, а дальше… Дальше уж не знаю, как там было, да вам виднее, поди.

Голос её подвёл, она запнулась, и слеза скатилась по щеке. Но Арфенья в раздражении смахнула её, точно злилась на женскую слабость.

– Федька, парень тот, говорит, отверг её. Сказал: жену любит, а взгляды их и разговоры – смех это всё, баловство, и только. Она и разозлилась, что он её обманул. Наобещал, как она думала, а слово не сдержал. Утопить его пыталась из ревности. И пока боролись они, глаза у ней покраснели, клыки, когти выросли…

Арфенья глотнула воздух ртом, точно задыхалась. Слёзы, уже не сдерживаемые, бежали по щекам, голос дрожал, сипел, слова проглатывались, но она продолжала упрямо говорить, и Морен сумел уловить суть.

– Федька тогда еле ноги унёс. А её… никто её не видел больше. Окромя меня никто не видел. Я до последнего верить не хотела. Ревела, просила мужа отпустить меня к ней, найти её! Уж в нашей деревне все знают, где в Русальем лесу русалки житьё ведут… Насилу он меня удержал. А я всё равно из дому в ночь выбралась, нашла её. Всё как Федька сказал… – голос её вновь подвёл и надломился. – И глаза, и когти… Не моя сестра то больше, чудовище.

Морен дал ей время перевести дух, прежде чем спросил как можно мягче:

– Она пыталась убить вас?

Арфенья покачала головой:

– Я как её увидала, меня такой страх обуял… А она руки ко мне тянет и зовёт: «Сестра! Сестра моя, сестричка!» У меня чуть сердце не остановилось. Убежала я оттуда, дороги от слёз и страха не разбирая, до сих пор прийти в себя не могу. Знаю я, что русалка женщину никогда не тронет и что всех они сёстрами кличут, а сердце всё разрывается, как вспомню.

Она снова утёрла слёзы, лишь сейчас, видать, вспомнив о них. Морен молчал, давая ей время успокоиться и набраться сил.

– Так вы поможете мне? – Арфенья с надеждой заглядывала ему в глаза.

– От Проклятья нет лекарства.

– Знаю я… – Она опустила взгляд на свои руки, прижала кошель к груди напоследок и протянула Морену, не поднимая головы. – Мне нужно, чтоб вы нашли и убили, как то обычно делаете.

Тот оторопел и уточнил на всякий случай:

– Человека? Федьку?

– Что вы, что вы! – воскликнула Арфенья в ужасе, замотав головой. – Её найдите! Прекратите её мучения…

Тишина стеной встала меж ними. Морен не знал, что сказать, а главное, как сказать так, чтоб не разозлить и не обидеть, причинив ещё бо́льшую боль. Не найдя верных слов, он покачал головой.

– Она убила кого-нибудь?

– Нет… Пока нет.

– И Федьку вашего более убить не пыталась?

Арфенья распахнула глаза, не понимая, к чему он клонит и почему не принял кошель, который она всё так же протягивала ему.

– Откуда ж я знаю? Зачем вы мне сердце рвёте?! Не хочу я о таком думать!

– Я не возьму с вас денег, – уже твёрдо сказал Морен. – И заказ этот не приму. Ваша сестра стала проклятой – этого, увы, не изменить, и я сочувствую вашему горю. Но она сохранила разум и рассудок, никому не причинила вреда, и русалки безобидны, если не ходить к их реке. У меня нет причин убивать её.

Арфенья смотрела на него во все глаза, словно впервые увидела. Потрясение сменилось ужасом, а затем лицо исказилось от гнева и злые слёзы побежали по её лицу.

– Думаете, она такой доли себе желала?! Хотела себе такой участи?!

– Нет. Но и о смерти она не просила, я ведь прав?

– Сердца у вас нет! – выпалила она, задыхаясь. – Вам денег мало? Так я больше найду!

– Мне не нужны ваши деньги. – Морен повысил голос, и тон его был холоден, точно сталь. – Оставьте сестру. Это лучшее, что вы можете для неё сделать.

Посчитав, что разговор окончен, он вышел из тени увядающих лип, и несколько упавших соцветий скатились с плеч и ворота плаща. Куцик ждал его на луке седла с таким гордым видом, словно охранял вещи, пока нет хозяина. Морен взобрался верхом, подстегнул лошадь и тронулся в путь. А Арфенья так и стояла под липами, глотая слёзы обиды и разочарования.

Морен покинул деревню в тот же час. Прежде путь его лежал на север, но услыхав, что в Предречье построили новую церковь, он задумался, не заглянуть ли туда и не навестить ли назначенного туда епархия. В конце концов, у Единой Церкви могла найтись работа для него.

«Отец Ерофим позовёт тебя к себе, вот увидишь, и попросит найти тот цветок. Не отказывайся. Без тебя ему вовек его не сыскать», – слова ведуньи не шли из головы, но Морен вовсе не того желал, что она предрекала. Гоняться за местными преданиями ему не хотелось вовсе, скорее уж наоборот: слова её подстёгивали развернуть лошадь и убраться прочь отсюда.

«Быть может, она ошиблась, а я уже накрутил себя. Пока не явлюсь в церковь, всё равно не узнаю. А отказаться всегда успею, если в самом деле отправят за цветком», – договорившись с самим собой и по обыкновению игнорируя дурное предчувствие, Морен направился в Предречье.

Добрался и въехал в ворота около полудня, настолько близко располагалось оно к Заречью, где он провёл ночь. Ещё недавно столь же заброшенная, сколь и остальные, почти умирающая деревня с приходом Единой Церкви начала возрождаться. Церковь всегда делала поселение богаче. Туда начинали стекаться ремесленники, что обеспечивали нужды Охотников и служителей храма, а где ремесленники, там и бойкая торговля. Вместе с Единой Церковью сюда прибыли и деньги, подвластные ей: пожертвования прихожан, средства от архиепископа, плата за защиту Охотников. Ещё дюжина лет, и деревенька, разрастающаяся по воле и с позволения епархия, а то и благодаря ему, могла стать полноценным городом. Поселению, в котором единственным оплотом Единой веры служат лишь махонькая часовенка да одинокий свещенник при ней, никогда не добиться того же.

От самых ворот шло бойкое строительство новых домов и дворов, а те, что сохранились с прошлых лет и не утратили крепости стен, облагораживали, белили и красили. Пока Морен держал путь по деревне, повсюду на глаза попадались недостроенные избы, каркасы будущих жилищ и уже отстроенные красивые терема, вокруг которых возводили заборы да курятники. Новые дома шли ввысь, все с резными крыльцами, фигурными коньками да кружевными наличниками – добротное жильё, позволить себе такое мог не каждый.

Вот только людей на стройках отчего-то не было. Деревня не казалась заброшенной или вымершей – Морен ещё у околицы услыхал десятки голосов, да скотина стояла в стойлах обжитых домов. Но все люди собрались почти у окраины, столпившись у одного дома. Морен направился туда же, и чем ближе подходил он к толпе, тем оглушительней становились шум и гомон. Сам дом, привлёкший столько внимания, оказался старым, обветшалым, потемневшим от времени и косым; в крыше виднелись прорехи, а заколоченные ставни пропускали солнечный свет сквозь широкие щели. В нём явно давно уж никто не жил, но будто всё поселение собралось поглядеть на него. И никто даже не заметил Скитальца, остановившегося за спинами людей.

Чуть поодаль от толпы, у самых стен дома, Морен заметил троих Охотников. Двое из них, помоложе, сдерживали людей, не давая подойти слишком близко, а третий складывал солому у подгнивающих стен. Морен не нашёл знакомых лиц – ночью ему повстречались другие Охотники. Но его внимание привлёк парнишка лет четырнадцати – выставив вперёд руки, он старался удержать толпу, хотя был на голову ниже мужичья, что переругивалось меж собой, воюя за место и оттоптанные ноги.

«А их здесь больше, чем я представлял», – наскоро посчитал Морен тех Охотников, что уже повстречались ему. А чем их больше, тем крупнее церковь, в которой они служат, и тем выше её власть и сила.

Как только солома была разложена, Охотник достал огниво и щёлкнул им над сухой подстилкой. Когда пламя занялось, он подобрал горящий пучок и разнёс огонь к другим стенам дома. И за всё время не проронил ни слова. В жаркий безветренный летний день пожар разгорелся быстро. Языки пламени лизали стены и ставни, тянулись к крыше, обволакивали двор и округу дымным маревом, отчего всё плыло и размывалось перед глазами. В воздух поднялись дым, запах горящего дерева и треск жара, но никто не спешил уходить – лица собравшихся были обращены к дому, и все затаили дыхание, точно ждали чего-то. Не в силах понять, что происходит, Морен подвёл лошадь к толпе и обратился к стоящему позади всех старичку:

– Что они делают?

– Домового жгут, – ответил тот бойко. – Эка напасть в доме завелась, и не починить теперь! А ты чой-то, не знал? Не местный?

Он обернулся к Морену, да так и обомлел, белея на глазах. Открывая и закрывая рот, не в силах вымолвить и слова, он постучал по плечу стоящего рядом старика. Тот отмахнулся было, но затем оглянулся и замер с тем же лицом, что и его приятель. Один за другим и остальные, кто слышал их разговор, оборачивались, пока по толпе волной не прошли шепотки и всё внимание не обратилось к Скитальцу. В конце концов его заметили и Охотники, но ни один не шелохнулся и не сказал ни слова, только взгляды их стали враждебными и настороженными да приковались к нему одному. Однако Морен смотрел лишь на занимающееся пламя, с замиранием сердца ожидая того же, что и все остальные.

Дом взвыл нечеловеческим голосом. Толпа отпрянула, девки и бабы заохали и запричитали. Кто-то из мужиков выругался, другие достали из-под одежды золотое солнце на шнурке и выставили перед собой либо зажали в руке, запевая молитву. «Будто та могла их защитить», – ядовито подумал Морен. Пуще прежнего взвыл, заплакал дом или, скорее, существо, жившее в нём. Не в силах покинуть огненную ловушку, оно ревело, скулило и вопило в агонии. Охотники как один обернулись к дверям дома и выхватили мечи, готовые убить тварь, если та выскочит.

Но Морен остался спокоен. Он знал, что никто не выпрыгнет на людей из огня, ведь домовой не может покинуть дом, к которому привязан. Однако от жуткого, полного отчаяния, страдания и боли воя, что стоял над деревней, сердце его обливалось кровью. Рубящий голову меч всегда казался ему милосерднее очищающего огня Единой Церкви.

Как только вой затих, Морен тронулся с места, направляясь дальше. Жар и пламя пожирали дом за его спиной, а дым чёрным рукавом тянулся над Предречьем. И никто, кроме, возможно, Охотников, не заметил, как он ушёл.

Новая церковь стояла на холме, чуть поодаль от поселения, и, возвышаясь над ним, будто давила прихожан своим величием. Белоснежные стены сияли в свете полуденного летнего солнца, а позолоченные купола слепили блеском – богатство и роскошь, сила и влияние. Единая Церковь не знала нужды, раз могла позволить себе такие храмы, но продолжала собирать подати, якобы для защиты от Проклятья и проклятых.

Символ Единой веры – остроконечное солнце из чистого золота – возвышался на шпилях округлых крыш. Солнце, освещающее мир, считалось ликом Единого Бога. Золото же принимали за крупицы его милости, благодать, ниспосланную с небес и разбросанную по миру. Вот почему оно стекалось именно в Единую Церковь, и Церковь же украшала им свои купола, одежды, стены, книги и атрибуты веры.

Золото считалось чистым, божественным металлом, и служители Церкви умело закрывали глаза на то, сколько крови могло пролиться в погоне за ним. «Золото неповинно в людской жадности. Так мне, кажется, говорили когда-то», – Морен мотнул головой, прогоняя навязчивые дурные мысли. Они были похожи на болотную тину, липкие, вязкие, и утаскивали на дно ещё более мрачных дум. Поэтому Морен старался не размышлять о пороках Церкви – ему с головой хватало тех, с коими он сталкивался ежедневно. «Покуда в стенах Церкви не расхаживают проклятые, мне нет до них никакого дела», – успокаивал он себя, но бывать в ней любил тем меньше, чем богаче выглядел храм.

Его встретили облачённые в просторные белые рясы служители церкви и проводили в покои епархия. Свещенники почти не говорили с ним, да и друг с другом общались жестами и кивками головы, соблюдая тишину и таинство этих стен.

Церковь не отличалась скромностью даже внутри: портреты святых в драгоценных рамах, золотые орнаменты на белоснежных стенах, алтари и подсвечники всё из того же священного металла – повсюду кипенная белизна и сверкающее золото. Но стоило выйти из главной залы, где проводили молебен и богослужения, как позолота исчезала и на тебя давили пустые стены и тишина. Шорох подолов да башмаков эхом отдавался от белого камня, растекался по узким коридорам с низкими потолками. Даже в подборе мебели для себя свещенники соблюдали умеренность, полностью отказавшись от парчи, обивок и мягкого пуха: все скамьи были жёсткие, из одного только дерева, и даже постели у них – Морен знал не понаслышке – были сложены из соломы. Ни о каких перинах нельзя было и помыслить. Скромность, сдержанность и аскетизм – главные добродетели служителей Единой Церкви.

Новоиспечённый епархий встретил его в своих палатах за столом. Поприветствовав Морена, он махнул рукой, давая остальным понять, что их следует оставить одних. Проводившие Морена свещенники низко поклонились, выражая почтение, и удалились, мягко прикрыв за собой дверь.

Епархий Ерофим оказался уже немолод и, как и прочие свещенники, гладко брил и лицо, и голову. То был своего рода знак отличия от простых смертных, и, что более важно, от столь ненавистных Церкви волхвов. Тем в своё время как раз запрещалось стричь косы и бороды, дабы сохранить близость с животным естеством. Ерофим оказался крепко сложён и широк в плечах и когда-то в юности, вероятно, был красив. Но сейчас его лицо портили желтоватая, словно берёста, кожа и вдавленная, как после удара, переносица. Последнюю он закрывал холщовой лентой, но та всё равно провисала, выдавая недуг. Широкие скулы, крепко сжатая челюсть – он напускал на себя грозный вид, однако блёкло-голубые глаза его давно выцвели, выдавая пожилой возраст, как и морщины вокруг глаз, обмякшие щёки и седина, тронувшая брови.

– Мне доложили, что ты неподалёку. – Голос у него оказался гнусавым, сиплым, будто вдавленный нос дышал с трудом. – Вчера тебя видели на языческом празднике. Можешь объясниться?

– Не собираюсь. Но я действительно был там: разогнал ваших подчинённых, что хотели надругаться над крестьянками.

Епархий поморщился, однако лишь на вторую часть – дерзость Морена, похоже, нисколько его не смутила. Махнув рукой, он указал на лавку у стены.

– Садись, есть разговор.

Морен замешкался, но занял предложенное место, откинувшись спиной на стену.

– Я не намерен говорить о тех язычниках, – холодно и строго начал Ерофим. – У моих людей есть право самим выбирать наказание для грешников и богохульников. Твоё же дело – справляться с теми, для кого уже слишком поздно.

– Хотите сказать, у ваших Охотников кишка тонка охотиться на проклятых? Поэтому они предпочитают изводить крестьян?

Епархий вновь поморщился.

– Я сам с ними разберусь. Не для того я тебя позвал.

«Не ты меня звал, я сам к тебе пришёл», – подумал Морен, но вслух сказал иное:

– Неужели у вас завелись проклятые?

Скиталец язвил, но Ерофим, похоже, не заметил яда в его голосе. Или сделал вид, что не заметил.

– Как и везде. Ибо прежде в Радее переведутся леса, чем нечисть в них.

– И что же вам от меня потребовалось?

– В местных лесах растёт один цветок…

В памяти сами собой всплыли слова ведуньи, но Морен сохранил лицо, не выдавая, что уже слышал о нём.

– О чём вы?

– Раз в год, на три Купальи ночи, в Русальем лесу зацветает папоротник. Местные говорят, он распускается большими красными цветками, что светятся в темноте. Завтра на рассвете истекает третья ночь. Я хочу, чтобы ты провёл отряд Охотников через лес и раздобыл этот цветок. Но сорвать его нужно строго до рассвета, пока он не отгорел, иначе проку от него не будет. Всё ясно?

– Зачем он вам?

– Не твоё дело. Принесёшь – заплачу́, а коли нет, так лишь ночь потеряешь. Согласен?

Морен покачал головой.

– Не спешите. Я знаю этот лес и знаю, как он опасен. Папоротник есть в каждом лесу, зачем идти именно в этот?

– Папоротник, быть может, есть и в каждом, но лишь в этом лесу видели наверняка, как он зацветает. А нечисть там такая же, как и в любом другом, – смертная, если смерть несут серебро и железо.

– Да уж нет, нечисть нечисти рознь. Русалий лес своё имя неспроста заимел.

– Не учи меня, – строго и зло произнёс Ерофим, и глаза его сверкнули затаённым презрением. Казалось, он питал к Морену личную неприязнь, и тот догадывался, в чём дело. – Я тебя для того и позвал. Чем больше речных девок порешишь, чем больше душ опороченных освободишь, тем легче житься будет нам всем, а твоим дорогим язычникам и подавно. Ты хоть представляешь, скольких мужчин эти девки топят из года в год?

«Потому-то местные в этот лес и не ходят. А скольких Охотников ты сгубил, посылая за этим цветком?» – но Морен вновь оставил свои мысли при себе.

– Вы хотите, чтоб я выступил защитником для ваших людей?

– Не защитником, а проводником. Чувствуешь разницу?

– Дайте угадаю. Вам плевать, сколько из них погибнет?

Ерофим кивнул.

– Они сами за себя в ответе. Их полжизни учат с нечистью биться. Те, кто науку эту не освоил, мне не нужны.

Морен сощурился, вновь улавливая то ли оговорку, то ли открытое признание. «Мне не нужны», – сказал он. Ерофим руководствовался лишь личными мотивами, даже не пытаясь прикрыться нуждами Единой Церкви или Единым Богом. Вот только Морен не мог сказать наверняка, делает ему это честь или как раз наоборот?

– Раз так, – начал он, – то и ваши Охотники мне не нужны, один быстрее управлюсь.

– Одному тебе мне веры нет.

И тут Морен окончательно понял, в чём дело, в чём причина столь откровенной неприязни епархия к нему. Ерофим смотрел на него как на богохульную мерзость, нечисть, и явно считал, что Скиталец немногим лучше тех, чья кровь впиталась в его одежды.

Что ж, он и сам не горел желанием сближаться с ним.

– Кажется, вы кое-чего не понимаете или не знаете обо мне. – Теперь уже Морен жёг епархия холодным взглядом, поднимаясь на ноги и давая понять, что собирается уйти. – Я выполняю поручения Церкви по доброй воле, а не по чьей-то указке. И, как правило, это не поручения, а просьбы.

Ерофим скривил губы в усмешке.

– Но мою просьбу ты выполнишь. Хотя бы потому, что я тебе заплачу́, и куда больше, чем Церковь платит обычно.

Он склонил голову, отвязал от пояса кошель, отсчитал оттуда несколько монет и бросил остаток на стол. Намеренно так, чтоб золотые орелы покатились по столешнице. Не меньше дюжины, и это только то, что удалось посчитать на глаз. А ведь всего трёх таких монет с изображением орла достаточно, чтобы купить хорошую лошадь.

От подобных денег было сложно отказаться.

* * *

Условились, что с отрядом Охотников он встретится на заходе солнца. Времени до назначенного часа оставалось с лихвой, и Морен решил заглянуть в корчму, чтобы пополнить запасы еды в дорогу. Обычно он закупался на рынке, но в Предречье от его денег отказались все до единого – никто не желал иметь дело с проклятым. В деревнях при Церкви люди всегда были более набожны, и Морен к такому уже привык. Они не столько боялись его, сколько остерегались и опасались навлечь на себя не божий гнев, а немилость епархия. Вот и оставалась одна надежда на местного корчмаря.

В тесном от столов и лавок помещении было сумрачно даже в светлое время суток – ставни закрыли плотно, чтоб проходившие под окнами зеваки не могли разглядеть, кто заливает горло средь бела дня. А несмотря на ранний час, шум в корчме стоял несусветный – просторная комната так и ломилась от гуляющих, празднующих людей. Компании молодых парней и нестарого мужичья кутили и балагурили, надрывая глотки. Даже в полумраке Морен разглядел на тех, кто помоложе, красные плащи Охотников. Остальные, судя по одеждам, как раз были из местных, а также плотники и зодчие, занятые до того в строительстве. По пути сюда Морен видел, что к работам никто так и не вернулся, и теперь понимал почему: крестьянский люд не хотел трудиться в праздничные Купальи дни, даже под боком у Церкви. Вот только ещё вчера Охотники разгоняли одни гулянья, а уже сегодня присоединились к другим.

«Даже если это другие Охотники, не припомню, чтобы им позволялось поощрять языческие традиции», – с горькой усмешкой подумал Морен, проходя мимо них к стойке.

Корчмарь, пузатый, крупный, бородатый мужчина с залысиной, не стал его гнать и без сомнений согласился продать овса, вяленой рыбы и мяса. И всё бы прошло хорошо и тихо, если бы Морена вдруг не окликнули:

– Да это ж Скиталец! Добрый друг, присоединяйся к нам. Выпей за здоровье отца Ерофима.

Морен скрипнул зубами, но промолчал – вступать в перепалку с пьяными не имело смысла. Однако пока корчмарь искал в кладовых зерно, уже другой, более грубый, голос прокричал ему в спину:

– Чаво не отвечаешь?! Слишком важный, что ль? Глядьте, ребята, да он птица не нашего полёта!

– Ну-ну, не зубоскаль, – унял его первый голос. – Может, он скромный?

– Это он-то, душегуб, скромный?!

«А вот душегубом меня ещё не звали, – подумал про себя Морен. – Достижение это или наоборот?»

Корчмарь вернулся из кладовой и положил на стойку еду и овёс. Пересчитал протянутые ему монеты и выудил из-под прилавка пятак медных воробков сдачи. А подвыпившие постояльцы всё не унимались.

– Эй! – свистнул кто-то третий. – Говорят, ты младенцев жрёшь. Эт правда?

– Чего привязались?! – басом гаркнул на них корчмарь. – Сглаз аль порчу на себя захотел?! Себя, дурака, не жалко, так хоть жену и детей пожалел бы!

– Нет у них никого, – подал голос Морен, глядя на корчмаря. – Охотникам запрещено заводить семьи, вот они и злобятся.

«А это точно Охотники, – понял он уже давно. – Простым мужикам духу бы не хватило на такое».

Странно, но после его слов в корчме повисла тишина, точно никто и не ждал, что у него есть голос. Решив, что от него отстали, Морен забрал покупки и направился к выходу. Однако как только поравнялся со столом в углу, один из Охотников вскочил на ноги, а следом и другой. Но именно последний вышел из-за стола, опередил товарища и встал меж ним и Скитальцем.

Лишь теперь, заглянув в лица, Морен узнал поднявшегося первым: широкоплечий, коренастый, с маленькими глазками болотного цвета и крепкой челюстью, именно он вчера приставал к деревенским девушкам. Лицо его раскраснелось ещё сильнее, а глаза казались тёмными и мутными из-за выпитого хмеля. Последний исказил и голос, оттого Морен и не узнал Охотника сразу.

– Думаешь, что лучше нас, треклятый? – выплюнул тот с отвращением. – Сам с ведьмами да нечистью якшаешься, а потом на поклон к епархию захаживаешь? В церковь заходить не стыдно, а? Ничего не печёт? Да ещё и деньги приходские брать.

– Хватит, Михей! – оборвал его второй Охотник, что всё ещё преграждал ему путь, стоя между ним и Мореном.

Этот был сильно моложе Михея, но держался куда увереннее. Высокий, ладный лицом, он возвышался над Мореном на полголовы. Волосы, казавшиеся тёмными в полумраке, он зачесал назад и собрал в куцый хвост на затылке. Одежды Охотников на нём сидели строго по фигуре и не делали его громоздким, как того же Михея. Даже на фоне своих он выделялся, и взгляд его оставался ясным, будто он не пил вовсе. Несмотря на ситуацию, на губах его играла улыбка, которая стала извиняющейся, когда он заглянул в глаза Морена.

– Ты прости моего друга, – обратился он к нему, добавляя мёда в голос, – да не держи на нас зла. Выпей с нами! Примиримся, подружимся, забудем все обиды…

– Я не пью, – холодно ответил Морен.

Он почти не сводил глаз с Михея, лишь иногда косо поглядывая на второго да на остальных Охотников. Последние по-прежнему сидели за столом и не спешили вмешиваться, но слушали и наблюдали, затаив дыхание. Морен насчитал четырёх, с Михеем и его приятелем выходило шесть. Если дойдёт до драки, тяжело будет.

– Да что ты с ним цацкаешься, Дарий?! – не выдержал Михей. – Я с ним за один стол не сяду, только если в кружку плюну! Да и он не опустится до того, чтоб с простыми людьми харчи делить.

– Ты уж прости моего товарища, – виновато улыбаясь, повторил Дарий. – Он по пьяни не ведает, что мелет. Уважь его, он и успокоится.

«Я не доверяю вам обоим», – с тоской и усталостью подумал Морен, не в силах решить, что хуже: сладкие, но лживые речи или открытая неприязнь.

Однако когда он сделал шаг прочь, в сторону двери, Дарий вдруг преградил ему путь, не давая уйти. Его рука легла Морену на плечо. Он обошёл его, приобнял и спросил дружелюбно:

– Ну так что, сядешь с нами?

Такой наглости Морен уже не вытерпел.

– Руку убери, – прорычал он сквозь стиснутые зубы, и ладонь его потянулась к мечу.

Он лишь хотел припугнуть зарвавшегося юнца, но жест этот заметил Михей. Сжав кулак, он проревел: «Ах ты паскуда!» – и кинулся на Морена. Тот, не выпуская меч, поймал его за голову второй рукой и впечатал носом в стол. Сидевшие Охотники повскакивали со своих мест, раздались крики:

– Полегче!

– Ты что творишь?!

– Михей!

Дарий попытался схватить Морена за руку, но тот чуть высвободил меч из ножен, демонстрируя наточенное лезвие. Охотники замерли, Дарий отступил на шаг, выставив перед собой ладони. Михей стонал и корчился на полу от боли, держась за кровоточащий нос. Разлитый хмель стекал со стола и мерно капал ему на плечи.

Морена трясло от злости, но глаза его не горели, весьма некстати – быть может, тогда его испугались бы сильнее и отстали раньше. Сейчас же на лицах Охотников читались растерянность, враждебность и неприязнь, но никак не страх.

Корчмарь стоял за прилавком белее соли, выпучив глаза, тело его била крупная дрожь. Но тут он побагровел до ушей, затрясся пуще прежнего и проревел срывающимся басом:

– А ну на хер пошли отсюда! Не то за епархием пошлю!

Парочка Охотников подхватила Михея под локти и вывела его, сыплющего бранью, на улицу. Морен бросил взгляд на Дария, убрал меч и быстрым шагом направился прочь. Когда он вышел из корчмы, то первым делом услыхал ругань Михея. Другие Охотники усадили его на лавку здесь же, на крыльце, и пытались унять кровь. Морен прошёл мимо них не обернувшись.

* * *

Близился к завершению последний день праздничных гуляний, и в Заречье готовились к пиру: там, где накануне горел костёр, теперь стояли широкие столы, накрытые белыми скатертями. К закату разожгут огонь, устроят игры, песни, пляски. Сейчас же девушки, что не были заняты приготовлением еды, рвали свежие цветы на венки, украшали рубахи и вплетали ленты в волосы. Парни строгали сучья для костра или таскали бочки с мёдом, а ребятня бегала за мамками и выклянчивала сладости, не желая терпеть до вечера.

На Скитальца, въехавшего в распахнутые ворота, никто не обратил внимания. Лишь некоторые провожали его взглядом, но, увидав, куда он направляется, теряли всякий интерес. Живя близ Русальего леса, жители Заречья не боялись тех, кто обитал в нём: уж несколько веков как устоялся меж ними мир, держащийся на своде правил, которые ни одна из сторон не смела нарушать. Все знали, за что Русалий лес получил такое имя, и просто мирились с ним как с неизбежным злом. А зло в ответ не нарушало границ, очерченных лесом. Пока держался этот хрупкий мир, люди не бросали Заречья и могли не бояться по ночам.

Но чем богаче и влиятельнее становился Липовец, ближайший отсюда крупный город, тем шире разрастались его стены и ближе подбиралась Церковь. А чем дальше заходило её влияние и чем больше появлялось часовен и церквей, тем хрупче и шатче делался этот мир. Тогда как простой люд приспособился и научился жить бок о бок с проклятыми, Церковь их терпеть не желала и вознамерилась истребить все порождения Чёрного Солнца. Будто то было возможно… Морену же оставалось лишь радоваться, что пока его не втягивали в эти распри.

Стоя под сенью деревьев на краю Русальего леса, он ждал, когда подоспеют Охотники, с которыми ему надлежало отправиться в путь. Летнее солнце угасало неохотно, оттягивая наступление ночи изо всех сил, и оставляло совсем немного времени до рассвета. Наблюдая за бытом людей, вглядываясь вдаль, ожидая увидеть красные с позолотой плащи, Морен пытался придумать, как бы ему отделаться от Охотников, как только они войдут в лес. Будь он один, поиск цветка не составил бы труда – он уже примерно знал, что и как нужно делать, но церковные псы в этот план не вписывались совершенно. Они могли всё испортить, усложнить или, того хуже, попросту погибнуть. Присматривать за ними, как за несмышлёными детьми, Морену вовсе не улыбалось, но и как избавиться от них, он пока не очень представлял.

Готовившиеся к празднику люди вдруг засуетились, побросали свои дела и скрылись в домах. Лишь немногие, по большей части крепкие мужики, остались на улице и продолжили разносить бочки с мёдом, вколачивать шесты для игр, расставлять лавки и рубить дрова на будущий костёр. По главной улице, не обращая внимания на праздничные убранства – цветы, травы да красные ленты, – рысью проехал отряд всадников. Морен насчитал четверых. Во главе, на ретивом сером жеребце, гордо подняв голову, ехал тот, кого Морен узнал сразу, ещё раньше, чем разглядел лицо. Именно этот немолодой мужчина со впалыми глазами, держащий спину ровно, будто жердь, командовал вчера отрядом Охотников, устроившим набег на селян. Ещё двоих Морен не знал, а вот увидав третьего, едва не застонал – им оказался Михей. Нос его так и остался изломан, распух и посинел, что придавало ему ещё более грозный и мрачный вид.

Подъехав к Морену, старший из Охотников кивком головы поприветствовал его. А затем развернул коня в сторону деревни и всмотрелся вдаль.

– Это не все? – тут же спросил Морен. – Будет ещё кто-то?

– Должен подоспеть один, но он опаздывает, – ответил старший Охотник всё тем же холодным, надменным тоном, которым разговаривал с ним и вчера. – Если не явится дотемна, отправимся без него.

– Я управлюсь один.

– Нет.

Воцарилось молчание. Михей буравил Морена яростным взглядом, старший всматривался в деревенские улочки, наблюдая за вернувшимися к делам селянами, а Морен изучал тех двоих, что были ему незнакомы. Юнцы лет по пятнадцать, очень схожие меж собой и наверняка братья, украдкой смущённо разглядывали Скитальца. У обоих были тёмно-русые кудри, выбивающиеся из-под шляп, и ярко-голубые, будто речная вода, глаза. Даже лошади под ними походили друг на друга: обе гнедые, с чёрными подпалинами на ногах. Вот только если один из братьев был крепко сложён и держался в седле уверенно, второй оказался миловиден, как девица, и тонок в плечах, как охотничий пёс. Но, будучи выше, он словно стыдился своего роста и сутулился, стараясь стать меньше, чем есть. Оба парня выглядели сильными, однако вряд ли у них было много опыта за плечами.

Заметив, что Скиталец рассматривает их, оба стушевались, и тот, что казался увереннее и старше, обратился к нему:

– Меня Неждан зовут, а его – Милан. – Он указал кивком на брата. – Старшого нашего – Истислав.

– Для тебя – Истлав, – вклинил ледяное слово главный Охотник, не сводя глаз с селян.

Неждан ещё больше стушевался, но слов не растерял:

– А его – Михей.

– Знакомы уж, – хмуро бросил тот.

Неждан потерялся окончательно, и даже конь его мотнул головой, чувствуя нервозность хозяина. Морен невольно улыбнулся и тоже представился.

И вновь воцарилось молчание.

Куцик, сидящий на плече Морена, задремал, и даже слепящий свет закатного солнца не мешал ему. Чистейшее безоблачное небо темнело до черничного оттенка, перетекая в ярчайший облепиховый, но и последний постепенно затухал, уходя за небесным светилом. Мир захватывали сумерки, приглушая, черниля краски. Неподалёку повздорила парочка серых ворон, укравших с людского стола баранку. Не в силах поделить её, они подняли страшный шум и не замечали, что рядом опасность: люди да более крупная хищная птица.

– Посмотрите на них, – заговорил вдруг Истлав, всё так же с презрением глядя на крестьян. – Только вчера их разогнали мечами и розгами, а уже сегодня, потеряв всякий страх, они вновь готовят свои языческие празднества.

– Люди всего лишь веселятся, – не выдержал Морен. – Какое вам до этого дело?

– Славя Старых Богов, они наделяют их силой. Той самой силой, что обрушила на них Божий гнев и кару. Но они, кажется, позабыли об этом.

Вопреки первоначальной задумке, далеко не все Охотники были глубоко или хоть сколько-нибудь верующими, Скиталец знал о том не понаслышке. Но Истлав явно смотрел на мир иначе, как истинный церковник. Морен скосил глаза на его короткие, некогда стриженные под корень волосы и в очередной раз задумался: за что праведника могли сослать в Охотники?

– Разогнать их? – предложил Михей. – Время ещё есть.

– Нет. Пока светит солнце и покуда не жгут костры, это всего лишь праздник, такой же, как и любой другой, свадьба или сватовство. Мы не вправе запретить им накрывать столы и собираться за ними.

«А жениха с невестой они вам быстро найдут, если попробуете им что-то предъявить», – мысленно закончил Морен, видевший такое уже не раз.

– О, явился! – бросил недовольный Михей.

Окольными путями, пробираясь сквозь толпу окруживших его крестьянок, к ним направлялся Дарий. Он словно красовался в седле, держа спину ровно, а широкие плечи отведя назад, и раздавал всем встречным улыбки. Его селяне не боялись и даже более того – собравшиеся вокруг девушки пытались вручить ему свои венки или угощения со стола, а он уделял внимание каждой и вежливо отказывался, лишь иногда принимая съестные дары. В закатном солнце его волосы цвета яркого каштана отливали медью, что делало его ещё краше в глазах девушек. Он явно наслаждался их вниманием и совершенно не спешил.

Лишь когда одна из селянок заметила, что Охотники наблюдают за ними, она ткнула локтем другую. Каждая оборачивалась на мгновение к Охотникам, затем шептала что-то подругам, а те передавали весть остальным. Девушки разбежались, позабыв про Дария, спеша скорее скрыться с глаз. Охотник проводил их тоскливой улыбкой и лишь затем пустил лошадь рысью. К удивлению Морена, Истлав не отчитал его, когда тот поравнялся с ними.

– Я не опоздал, – заявил Дарий вместо приветствия и кивнул на солнце. – Закат ещё не отгорел.

– На твоё счастье, – всё с той же прохладцей ответил Истлав. – Выступаем.

И отряд ступил в Русалий лес.

Морен не знал, есть ли хоть какой-то смысл объяснять Охотникам, как вести себя в этом лесу. Всё же то были не случайные путники, а опытные воины с годами выучки за спиной, и обучали их убивать именно проклятых. Когда появились Охотники – всего каких-то полвека назад, – Скиталец сильно потерял свой авторитет у простого люда. Многим казалось, что надёжнее обратиться за помощью к Церкви, чем искать защиты у чудовища, которое в их глазах не сильно отличалось от тех, кого они так боялись.

Охотников же было много. Они жили почти в каждом городе и близ крупных поселений, их нет нужды ждать месяцами или выпрашивать их милости у епархия. Скиталец же всего один и никак не мог поспеть всюду. А ещё Охотники были людьми, из той же плоти, что и другие, и в жилах их текла красная, а не чёрная кровь. Но по той же причине всегда находилась напасть, с которой мог справиться лишь Скиталец или за которую Охотники не желали браться.

Сейчас же Морен искренне не понимал, зачем он здесь. Истлав вёл себя так, будто Скиталец – лишь очередной боец в его отряде. Им не пытались командовать – и на том спасибо, – но и руководить походом не позволяли, словно и так известно, где растёт цветок. А может, так оно и было?..

Придя к этой мысли, Морен спросил в спину Истлава, ведущего их отряд по тропе в лес:

– Вы хоть знаете, куда путь держите?

– Знаю. Нам нужно в западную часть леса. Цветок видели там.

– Тогда зачем вам я?

– Чем больше бойцов, тем надёжнее. После захода солнца этот лес опасен. К тому же мало отыскать папоротник, нужно ещё заставить его расцвести. Либо найти тот самый, который цветёт в Купальи ночи. Отец Ерофим сказал: возможно, твои проклятые глаза пригодятся. Они видят то, чего не видят другие.

«Так вот в чём дело», – Морену захотелось горько рассмеяться.

– Местные знают про этот цветок, – не унимался он. – Значит, предположение епархия лишено смысла. Если цветок и существует…

– Если, – с саркастичной нотой повторил Истлав.

– …они его видели. А проклятых среди них я не заметил.

– Истлав, в самом деле, зачем он нам? – подал голос Михей. – Что мы, сами не справимся с кучкой русалок?

– Михей, как давно ты служишь под Липовцом?

Вопрос прозвучал столь внезапно, что Михей оторопел, во все глаза уставившись на старшого.

– Так-с… э-э-э… Ну-у-у… вот как нас перевели. С полгода, значит.

– А всего сколько служишь?

– Э-э-э… Лет десять уже.

– Тогда ты должен знать, как ведёт себя та или иная нечисть. Русалки сбиваются в стаи, и если рядом с поселением объявилась русалка, это всегда означает скорую гибель для всех мужчин близ реки, где они завелись. Этот же лес местные зовут Русальим как раз потому, что русалок здесь больше, чем во всей остальной Радее. Однако люди спокойно строят поселения близ него, ходят по здешним тропам, и лишь пришлые неизменно гибнут. Как думаешь, почему?

– А я почём знаю? Они ж безмозглые.

– Не настолько. – Истлав поджал губы. – Очень опасно недооценивать врага. Если русалки живут здесь по определённым законам, значит, в этом лесу есть нечто более сильное и древнее, ещё со времён Чёрного Солнца, что подчинило их себе.

Морен мысленно выругался. Истлав сказал верно: врага опасно недооценивать. А он очень сильно недооценил его.

– Возможно, это нечто, – продолжал Истлав, – как раз и охраняет цветок. И именно поэтому мы до сих пор не нашли его.

– Тогда пусть наш знаток нечисти и скажет, что это может быть, – вмешался Дарий.

Его голос звучал при этом столь бодро и весело, будто они собирались на пир, не иначе.

– Леший, – без раздумий ответил Морен. – Они большие, свирепые, если их потревожить, и живут в каждом лесу. Коли цветок растёт рядом с жилищем лешего, нет ничего удивительного, что он убивает каждого, кто подойдёт близко.

– Лешие не живут близ рек, – поправил его Истлав не терпящим возражений тоном. – И считают своим домом весь лес, а не единственный его участок.

– Это в том случае, если леший один. А если их несколько, они могли поделить лес меж собой. К тому же проклятые, обратившиеся в День Чёрного Солнца, чаще всего уникальны и непохожи друг на друга.

– Это верно.

Истлав словно поставил точку в разговоре, но Морен продолжил задавать вопросы:

– И всё же, как именно вы намерены искать цветок?

– Нужно дойти до речки Тишьи, – подал голос Неждан, не дождавшись ответа от Истлава. – Вдоль неё до острова и оттуда на запад в глубь леса.

– Вдоль реки? Это самоубийство.

– Близко к ней мы не подойдём, – всё же заговорил Истлав, – только чтоб напоить лошадей. Будем держать её в поле зрения.

«Отвратительный план», – выругался Морен в мыслях. Он всё больше злился, но виду не подавал.

Они вошли в чащу на закате, и лесные тени поглотили гаснущее у горизонта солнце. Сизое небо, проглядывающее сквозь листву и ветви, почернело на глазах. Облака так и не подтянулись, и пухлый месяц разгорелся ярче, обещая светлую звёздную ночь. Всадники держались тропы, протоптанной, вероятно, теми, кто месяцы и года́ ранее уже искал огненный цветок. Морен давно не был в здешних краях и очень хотел знать: как долго Ерофим охотится за местным преданием? Тропа казалась старой, по её краям буйно цвёл подлесок, кустарник щекотал бока лошадей, а репей цеплялся к их хвостам. Но пока затихающий лес казался вполне безопасным.

Когда совсем стемнело, Истлав приказал достать и разжечь факелы. Как только огонь занялся и окрасил чащу в золотые тона, Куцик открыл глаза, моргнул несколько раз и недовольно каркнул, точно ворона. Морен снял его с плеча, посадив на руку, шепнул пару слов и отправил в полёт. Один взмах широких крыльев – и Куцик скрылся в лесном пологе, поглощённый тьмой за пределами факелов. Морен думал, что никто не обратит на это внимания, пока Дарий не поравнял ход своего рыжего жеребца с его кобылой.

– Интересная у тебя птица. Заморская?

– Да.

– Зачем она тебе?

– Пожалел просто. Хозяин мёртв уж давно.

– А-а-а, – протянул Дарий. – А я-то думал, она у тебя вроде почтового голубя. Или охотничьего сокола.

– Второе более верно.

– Не боишься отпускать его? Коли на нас нападут, вдруг пригодится.

– Не коли, будь уверен, нападут. Когда станет нужен, сам вернётся.

– А ты, я смотрю, немногословен.

– Разве не слышал? По деревням молва ходит, почему именно я ношу маску.

Дарий отчего-то рассмеялся.

– Стало быть, правду говорят? – спросил он с улыбкой. – И под маской ты прячешь собачью пасть?

Морен не ответил, но Дарий не унимался.

– Мы начали знакомство не с той ложки, предлагаю это исправить. Моё имя Дарий.

– Морен.

– Эй, Дарий, хорош уже! – окликнул Михей. Он ехал впереди, сразу за Истлавом, но, услыхав их разговор, придержал вороного коня и замедлился. – Сдался он тебе?

– Знаешь, я предпочитаю не ссориться с теми, кто сильнее меня, а скорее наоборот, дружить с ними.

Михей фыркнул и отвернулся, а Дарий вновь улыбнулся Морену.

– Не обращай внимания. Его жизнь обидела, вот характер и дурной. Не все Охотники такие, как он.

– Я знаю об Охотниках больше, чем ты думаешь. Единая Церковь начала растить и воспитывать вас на моих глазах.

– О, правда? Так ты и в самом деле немолод? А по глазам и не скажешь.

Факелы держали Неждан и Милан, поэтому руки остальных были свободны. Когда они поравнялись с лесной яблоней, Дарий сорвал розовеющий плод с ветки, подбросил в руке и не мешкая надкусил. Но тут же поморщился от кислоты и скормил его своему коню.

По правую руку от них сквозь редеющие стволы ив и берёз заблестела, отражая лунный свет, река Тишья. Заметив её посеребрённый поток, Истлав придержал коня, внимательно вгляделся в спокойные воды и велел остальным:

– Следите за лошадьми. Если они спокойны – нечисти рядом нет. Как начнут дёргаться – беритесь за оружие.

Он развернулся к берегу, и отряд последовал за ним. У воды все спешились, подвели лошадей напиться, но Истлав дал распоряжение держаться к коням как можно ближе и внимательно следить.

– Они первыми почувствуют опасность, – объяснил он.

Морен не спорил, хоть всё ещё считал, что идти вдоль реки – дурная затея. Небо ещё светлело вдали, короткая летняя ночь не спешила укрывать мир, но месяц уже поднялся над деревьями и серебрил воду. Морен вглядывался в блёклые, прикрытые дымкой набежавших облаков звёзды и думал, что Купальи ночи всегда очень красивы и светлы. За пределами чащи они даже в факелах не нуждались, и когда вышли из-под полога, Истлав приказал затушить их, чтоб не тратить зря.

Река Тишья казалась спокойной и мирной. Лишь иногда робкий ветерок колыхал плакучие ивы, склонившиеся над водой, и шедшая от них рябь дробила лунную дорожку на осколки. Послышался плеск, и все как один повернули головы. Но то оказался бобёр, плывущий куда-то по своим делам.

– Э-э-эх, – протянул Михей. – Поймать бы его да на шапку!

– Вперёд! – усмехнулся Дарий. – А я деньги поставлю: доплывёшь до него или тебя раньше русалки на дно утащат. Выгадаю больше, чем ты с его шкуры, уж поверь.

– А как они выглядят? Ну, русалки, – поинтересовался Милан.

Голос у него оказался тихий и тонкий, сломаться ещё не успел.

– По-разному, – ответил Морен. – На лицо – обычные девушки, а вот ниже пояса и со спины… Тут уж от срока зависит, как давно Проклятье взяло верх. И от той местности, где они обитают.

– Забыл уточнить, что на лицо они всегда красавицы, – дополнил Дарий. – Даже если при жизни таковыми не были.

– Это что ж получается, женские прелести всегда при них? – с усмешкой полюбопытствовал Михей.

Морен поморщился, Милан покраснел, а Дарий широко ухмыльнулся.

– Чего гадать? Скоро сам увидишь.

Истлав стоял в стороне и вёл негромкий разговор с Нежданом. Морен попытался подслушать их краем уха, но обсуждающие русалок и бобра Охотники не давали разобрать ни слова, и он вскоре сдался.

– А ты, значит, с русалками встречался? – обратился он к Дарию, бросив попытки уловить хотя бы тему, которую задал Истлав.

– Приходилось. Они и в самом деле разные… – певуче произнёс молодой Охотник, словно находил забавными их поход и таящуюся в реке опасность.

Едва окончив разговор, Истлав вернулся к ним, взобрался на коня и велел двигаться дальше.

– До рассвета не так много времени, – напомнил он, – так что нужно поспешить.

Его примеру последовали остальные. Но прежде чем тронуться в путь, Морен предложил:

– Давайте я отправлюсь вперёд и проверю местность. Один быстрее управлюсь и смогу обойтись без боя. А если впереди опасность, мы просто обогнём её.

– Нет, – отрезал Истлав. – От меня ни шагу. Доверия к тебе у меня нет, и мы не избегаем боя с нечистью. Чем больше их отправим на тот свет, тем больше спасём опороченных душ.

– И потеряем время. В вашем отряде совсем мальчишки. Хотите ими рискнуть?

– Они знали, на что шли. Никто не идёт в Охотники против воли.

Морен бросил взгляд на братьев, что слушали их разговор. Оба казались потерянными, сбитыми с толку. Неждан смотрел с обидой, Милан весь сжался в седле, неловко и стыдливо перебирая поводья в руках. Михей буравил спину Истлава взглядом, обратив на него своё раздражение, а Дарий по-прежнему натягивал улыбку, и тени которой не было в его глазах.

Вряд ли хоть один из них стал служителем Единого Бога добровольно. Охотников набирали из детей-сирот, которых приносили в Церковь, когда больше некуда деть. У беспризорников и оставшихся без родителей мальчишек было лишь два пути: примкнуть к Единой вере и стать монахом или Охотником либо жить на улице, сбиваясь в стаи, голодать и воровать. И ещё неизвестно, что лучше, ведь приняв красные плащи или белый сан, они отдавали свои жизни и волю Церкви. Странно, что Скиталец знал об этом, тогда как Истлав – нет.

«Не мог не знать. Он лишь оправдывает выбором своё безразличие», – Морен сделал выводы, но упрямо стоял на своём:

– Мы потеряем время. Ночь и так коротка. Лучше избежать боя.

Истлав задумался ненадолго и медленно кивнул.

– Твоя правда, – выдавил он с неохотой и повернул голову к остальным. – Дарий, возьми Неждана и Милана, пойдёте вдоль берега. А мы втроём отправимся через лес, держа реку в поле зрения. На открытой местности безопаснее, как только заметите, что лошади занервничали, – уходите в лес. Мы пойдём впереди и расчистим для вас дорогу. Если не справимся, выживший вернётся к вам и проложите другой путь. Так если и попадём в засаду, то не все разом, и кто-нибудь обязательно дойдёт до цветка.

– Я предлагал не это, – процедил Морен сквозь зубы, чувствуя, как его трясёт от злости.

– Но я решил так. От меня ни шагу. Идём.

Судя по лицам, никто не остался доволен озвученным планом, но, понурив головы, отряд разделился, и Истлав повёл Морена и Михея в чащу. Под лесным пологом вновь пришлось разжечь факелы. На сей раз почётная обязанность освещать дорогу и ехать впереди остальных выпала Михею. Ругаясь и чертыхаясь себе под нос, он далеко не с первого раза высек искру из огнива, а когда огонь занялся, игра колышущегося на ветру света превратила лес в пристанище теней.

Чёрные ветви деревьев словно множились, паучьими лапами растягиваясь по земле, и окутывали путников своей паутиной. Иногда от дуновения ветра листва отвечала шуршащим стоном, что словно волна растекался над головами. Пламя дрожало, и тени деревьев также приходили в движение, тянулись к всадникам, поглощая их силуэты на земле. Обман зрения, однако корни под ногами сливались с тёмным отражением на лесной подстилке и тропе, становясь практически неразличимыми. Конь Михея оступился, провалившись задним копытом в овраг, и того знатно подкинуло в седле. Он удержался, но разразился бурной бранью. Голос его эхом пронёсся меж деревьев, побуждая к ответу сов и спящее до того вороньё.

– Чёрт бы их побрал! – в сердцах воскликнул Михей, испугавшись, когда на его брань воем откликнулись волки. Их протяжная песнь звучала где-то вдали, но лесное эхо легко могло обмануть, сделав далёким близкое. – Мы ж сгинем в этом лесу!

– Не поминай чертей почём зря, – вспомнил Истлав старую присказку и тут же зачем-то пояснил: – Беду не кликай.

Река Тишья лежала по правую руку от них, и сквозь деревья порой пробивался отражённый от неё лунный лик, сверкающий, как россыпь звёзд морозной ночью. Только так и удавалось держаться направления, не заплутав во тьме и чащобе. Когда река пропадала из виду, Истлав приказывал взять правее и они разворачивали коней, лишь бы не потерять ориентир. Животные оставались удивительно спокойны. Воспитанные и выращенные в стенах Церкви под нужды Охотников, они с жеребячества приучались не бояться нечисти, но всё равно рядом с проклятыми их инстинкты должны будут взять верх. Морен всё вглядывался в реку, ожидая, когда та начнёт шириться и вдали покажется зелёный островок. Однако те лоскуты водной глади, что мелькали меж ив и тополей, оставались слишком малы, чтоб он мог разглядеть противоположный берег.

По лесу дуновением ветра пронёсся шепоток, точно детский, мальчишеский смех. Разом, словно со всех сторон, отозвалось эхо – и новые голоса вторили ему. Они звучали по-иному, но всё так же смеялись над ними. Всадники резко остановили коней, лошадь Морена тряхнула гривой и недовольно фыркнула, но страха не выказала. Лишь когда всадник её ощутил тревогу, мурашками пробежавшую по спине, она занервничала и переступила с ноги на ногу. Кони Охотников повели себя точно так же.

Михей завертел головой с широко распахнутыми глазами, точно потревоженный сыч, но Истлав остался спокоен и собран. Колкий, внимательный взор его был направлен в чащу. Морен осмотрелся и тоже вгляделся во мглу впереди них. Смех раздался вновь – волной пришедший издали, он будто бы накрыл их, зазвучал со всех сторон, близко и далеко одновременно. И позади, и впереди, и со стороны реки, и со стороны леса – отовсюду лились смеющиеся, потешающиеся над ними голоса. Морен силился разглядеть во тьме кроваво-красные угольки глаз, но ничего не видел. Кто бы ни настиг их, он хорошо прятался.

– Что это?! – воскликнул, не выдержав, Михей. – Почему я ничего не вижу?!

– Тихо, – оборвал нарастающую панику Истлав. – Они чуют страх, как собаки.

– Кто они?!

– Черти, – ответил Морен. – Анчутки. Бесенята. Называй как хочешь.

Михей побелел. Истлав бросил беглый взгляд на Морена, но ни слова не сказал против. Знал ли он, кто́ ждал их в этом лесу, для Морена так и осталось загадкой. Михей же пребывал в ужасе.

– Я думал, это деревенские байки, – выпалил он, теряя голос.

– Когда-то и русалки были байками, – спокойно произнёс Истлав, всё так же всматриваясь во тьму.

Смех повторился, окружил их, зазвучал громче. Теперь уже и лошади заржали нервно, попытались отступить. Оставаться на месте становилось опасно. Морен достал меч, глаза его уже давно горели алым, но всё равно не могли углядеть бесенят. Твари знали, как прятаться.

– Нужно двигаться дальше, – сказал вдруг Истлав, когда отголоски смеха затерялись и стихли среди деревьев. – Мы тратим время.

– А если они нападут?!

– Черти не нападают в открытую, – начал объяснять Морен. – Они дурят, водят несуществующими тропами, заманивают в ловушку. Пугают, как сейчас. Но в прямом бою почти безобидны.

– Почти? – не унимался Михей.

– Отпор дать не смогут, но пытаться будут до последнего.

– Едем, – приказом оборвал их Истлав.

Он подстегнул жеребца, и тот нехотя тронулся с места. Вороной конь Михея противился сильнее – прижав уши, он тряс головой, будто пытался скинуть с себя уздечку, но пошёл вперёд, понукаемый всадником. Гнедая Морена оказалась послушнее, однако тоже недовольно фыркала, когда её погнали с места. Животные чуяли опасность и не желали повиноваться. И всё же спустя время будто смирились со своей участью, поутихли. Смех в листве тоже оборвался, стоило зайти дальше в лес, но Морен оставался насторожен, зная, что это лишь начало, – черти не отстанут так легко. Однако пока он мог лишь гадать, что́ они придумают для них, дабы заманить в ловушку.

– Надо предупредить остальных, – предложил Морен.

– Здравая мысль, – согласился Истлав. – Михей?

– Я от вас не отойду! – воскликнул тот с бешеными от страха глазами.

– Значит, сами управятся. С чертями сладить не так уж и сложно.

«Да что ж ты в меня вцепился, как собака в кость?!» – внутри Морена клокотала злость, но он удержал её в узде и лишь взглядом прожёг спину Истлава. Тот будто чувствовал, как он хочет отделиться от них, и не давал и шагу ступить без его надзора.

Справа и слева вдоль всей тропы одна за другой вспыхнули тени. Словно зажжённый огонёк поднялись они над землёй во весь рост: мужчины и женщины, дети и старики. Лиц не разглядеть – тени были черны, и даже лунный свет лишь очерчивал контуры рук, ног, одеяний, но не давал всмотреться в них. Конь Михея встал на дыбы, заголосил от страха. Михей силился успокоить его, однако и сам казался бледным, как берёзовая кора. Жеребец Истлава тоже рвался, исходил хрипом, а тот, не замечая будто, оглядывался по сторонам, лишь повод натягивал всё сильнее. Тени не двигались, но шепоток десятка голосов прокатился по толпе, вот только Морен не разобрал слов.

– Они ненастоящие! – крикнул он, силясь утихомирить и свою лошадь – та обезумела не меньше, чем вороной Михея. – Это морок, обман!

– Откуда ты знаешь?! – пытался перекричать лошадиное ржание Михей. – Чего с конём тогда?!

– Они и на них морок насылают! Кто знает, что они видят!

Истлав вскинул арбалет, выстрелил в одну из теней, но болт прошёл насквозь и всколыхнул кусты позади. Фигуры остались неподвижны, а Истлав опустил оружие.

– Вреда не причинят, надо ехать дальше, – велел он.

– Да как не причинят-то?! Я не могу коня успокоить и едва слышу вас за этими голосами! Заткните их!

«Голоса?..» – Морен вновь огляделся в поисках угольков глаз, что выдали бы чертей. Никаких голосов он не слышал, лишь смех ещё в самом начале и шепотки, уже давно утихшие. Значит, черти выбрали себе жертву и нацелились на неё. Нужно было как можно скорее найти их и прикончить, пока они не свели Охотника с ума. Пытаясь удержать обезумевшего коня, Михей выронил факел, и тот потух под копытами.

Ночной мрак поглотил всадников, тени словно бы стали гуще. Миг – и фигуры приблизились, окружили их. Руку протяни – и дотронешься, захотят схватить – и уйти не сумеешь. Истлав выстрелил снова, и снова болт прошёл насквозь, вонзившись в дерево. Морен вертел головой во все стороны, всматривался в ветви, подлесок, кустарники и речную гладь меж деревьев, но никак не мог отыскать спрятавшихся за мороком бесенят. Нужно было срочно что-то предпринять, пока…

Земля под ногами пришла в движение, точно черви разрывали её. Десятки, а то и сотни рук, как из могил, потянулись к лошадям. Они хватали их за ноги и хвосты, и Морен ясно ощутил, как что-то обвило его стопу, сжалось на щиколотке и потащило вниз. Ведомый вспыхнувшим страхом, он замахнулся было, желая ударить мечом, но в последний момент вспомнил, с кем имеет дело, и только дёрнул ногой, смахивая с себя наваждение. Лошади брыкались, топтались, трясли головами и ржали, напуганные пуще всех. Удержаться в седле стало по-настоящему сложно. Морен видел, как Истлав махал мечом, отгоняя тянущиеся к нему кисти, но никак не мог попасть, потому что конь под ним то вскидывал копыта, то вставал на дыбы. А вот клинок Михея нашёл цель. Когда он ударил по торчащей из земли руке, брызнула алая кровь. Вороной зашёлся истошным, надрывным верезгом и повалился наземь – Михей едва успел выпрыгнуть из седла. Задняя нога жеребца оказалась перерезана, и кровь толчками лилась из раны.

– Что за чертовщина?! – взревел Михей, но голос его едва мог перекрыть ржание лошадей.

Истлав, теперь и сам не менее бледный, прокричал:

– Добей его! Всё равно уже не поможем.

Морену очень хотелось отпустить лошадей и дать им унести их отсюда. Но если кони рванут во весь опор через лес, низко склонённые ветви могут отсечь всадникам головы. Прикинув варианты, Морен спрыгнул на землю и хлопнул лошадь по заду. Та стремглав сорвалась с места и умчалась в чащу не разбирая дороги – туда, где углядела брешь меж теней и деревьев. Смех зазвучал вновь, одновременно отовсюду – черти заманили их в ловушку и теперь затягивали силки. А руки из земли продолжали рвать одежду и хватать за ноги. Истошное ржание вороного оборвалось – Михей сумел добить его с удара, но Морен не видел это, лишь слышал – занятый поиском чертей, он не следил за тем, что делают остальные. Избавиться от морока и наваждения можно, лишь зарубив того, кто его наслал. И тут он догадался.

Стоя спиной к Охотникам, он вынул из поясной сумки бутылёк с настойкой из полыни – надёжным средством от любой нечисти. Обычно он смазывал ею меч, но сейчас приспустил маску и влил содержимое в рот почти до дна. Полынь жгла нёбо и язык, разъедала щёки изнутри, от боли слезились глаза, но Морен знал – терпеть недолго. Он прыснул настойкой себе под ноги, обрызгав тянущиеся к нему руки, и по лесу разнёсся вой.

Морок спал, вылезшие из-под земли конечности исчезли, а на их месте появилась троица чертей. Мелкие, заросшие спутанными волосами, похожие на людей, но со свиными копытцами вместо ног и рылами вместо носов, они визжали и извивались под жгучей полынью, и именно их руки тянули Морена за сапоги и одежду, а остальные, неосязаемые, лишь пугали и путали глаз. Без жалости он перерубил всех троих ударом меча, и визг прекратился.

Смех, до того плясавший в ветвях, затих. Фигуры-тени исчезли, словно дым, развеянный ветром. Морен натянул маску и обернулся к остальным – Истлав усидел в седле, и под ним лежал ещё один чёрт, насмерть затоптанный конём. Руки ушли в землю так же, как и появились, последняя волна то ли шёпота, то ли смеха разнеслась по лесу и утихла где-то вдали, долетая до них лишь отголосками эха. Оставшийся при них жеребец успокоился и затих. Михей затравленно озирался, держа перед собой меч, но всё уже закончилось.

– Ушли, – подытожил Истлав.

– Ещё вернутся, – произнёс Морен. – Так просто не отстанут.

– И что же делать?! – взревел Михей. – Мы остались без лошадей!

– Пешком пойдём.

Истлав тяжело дышал, высоко вздымающаяся грудь и налипшие на лоб волосы выдавали, сколь непросто ему дался бой, но он сохранил хладнокровие и строгую сталь в голосе.

– Моя кобыла вернётся, если я позову, – обратился к нему Морен, – но мне нужно время.

– У нас нет времени. Летняя ночь коротка, а ночь Купалья и того короче.

– Тогда ступайте вперёд, а я догоню, как только окажусь верхом.

Морен говорил твёрдо, давая понять, что больше идти на поводу у Истлава не намерен. Они сцепились взглядами, точно каждый проверял другого на прочность и упрямство. Глаза Морена уже не горели алым, угасли, как только отступили черти, но Истлав, вероятно, помнил, кто перед ним и на что он способен. Верил ли в рассказы и сказки о Скитальце – уже иной вопрос.

– Ладно. Михей, оставайся с ним, всё равно безлошадный, а я поеду вперёд. Не сыщете меня – возвращайтесь к Дарию.

Михей аж воздухом поперхнулся от возмущения и гнева, но и сказать ничего не успел – Истлав тронул коня в бока, и тот сорвался с места, сразу переходя на рысь. Морен глядел ему в спину и диву давался, насколько же этот человек упрям и самоуверен.

«Или настолько уверен в своём боге? Неужто верит, что тот его сохранит?» – подумал он ядовито.

Михей воззрился на него и недовольно засопел, ноздри его раздувались от гнева. Не обращая на него внимания, Морен громко свистнул и устремил взгляд в чащу – туда, куда дала дёру его лошадь.

– И что дальше? – спросил Михей. – Что будем делать?

– Я буду звать свою лошадь, пока не откликнется. Если нет – сверну к реке, как и советовал Истлав. Если идти вдоль неё, то не заблудишься.

– Но там русалки! Ты сам говорил…

– Меня они не тронут. За тебя не ручаюсь.

Михей открыл было рот, чтоб возмутиться, но Морен вновь свистнул. Язык всё ещё жгло после полыни, и вкус крови ощущался во рту, но боль казалась меньшей из бед. Когда он прервался, чтоб отдышаться, Михей заговорил вновь:

– Что за проклятые твари?

Морен обернулся и увидел, как Михей поддел носком сапога убиенного чёрта. Перевернул его на спину, вгляделся в лицо и поморщился от омерзительного вида.

– Вся нечисть из людей появляется, – продолжил Охотник. – Так от чего эта?

– От хмеля. Если пить без меры, рано или поздно станешь как они.

Михей посерел.

– Шутишь, что ли?

– Похоже, что шучу?

– Твоей рожи не видно, попробуй пойми, что у тебя на уме.

– Я не умею шутить.

Он свистнул ещё раз, но, как и прежде, лишь тишина была ему ответом. Когда черти отступили, лес вновь наполнился звуками ночных птиц и копошащихся в подстилке тварей, но на клич никто не отзывался. Поразмыслив, Морен решил, что будет лучше объяснить Михею, с чем предстоит иметь дело.

– Черти слабые, мелкие и трусливые, но страсть как любят потешаться над людьми. Они насылают морок, внушают дурные мысли, путают и обманывают. Будучи неспособными побороть человека силой, они заводят его в ловушку, вынуждают калечить самого себя, доводят до самоубийства, и всё ради забавы. Не верь своим глазам и мыслям – это первое правило, если столкнёшься с ними. Второе – помни, что вред они тебе причинить не могут, только чужими руками.

– Чужими руками – это как?

– Как ты своему коню сухожилия перерезал.

И снова свист, и снова без ответа. Морен выругался под нос, начиная думать, что лошадь к нему уже не вернётся – волки задрали или в овраг угодила. Вздохнув, он залез в поясную сумку и извлёк оттуда бутылёк с отваром. Покопался ещё, но больше сыскать не удалось. Всего один, слишком мало. Прочие остались в седельных сумках, а этого на двоих не хватит. Отдать Михею или самому выпить? Поразмыслив, Морен протянул бутылёк Охотнику, но тот не принял его и даже руки не поднял.

– Что это? – спросил он.

– Отвар из марьянника. – Увидев непонимание на его лице, Морен добавил: – Иван-да-марьи. Поможет очистить голову и защититься от чертей. Пока не пропотеешь, никакой морок не страшен, да и после мысли твои им будет сложнее путать.

– А сам чего не пьёшь?

– У меня всего один.

– Ну уж нет, – усмехнулся Михей криво. – Я твою отраву пить не стану. Либо сам глотни для начала.

– Я проклятый, на меня оно иначе подействует.

– Ничего, я уж выводы как-нибудь сделаю.

И он сложил руки на груди, показывая, что намерен ждать. У Морена челюсти свело от злости. Мирило с ситуацией лишь то, что он и так собирался отвар выпить, иначе черти и до его разума доберутся. Отвернувшись от Михея, он приспустил маску и сделал осторожный глоток. Ещё не зажившие раны во рту отозвались новой вспышкой боли, а когда отвар потёк по горлу ниже… Желудок скрутило, он закашлялся и выперхал в ладонь сгусток чёрной крови. Да уж, отвар очищал так очищал. Вернув на лицо маску, Морен протянул Михею остатки отвара, но тот брезгливо поморщился и отступил.

– Думаешь, теперь я эту мерзость в рот возьму? Не надейся даже!

– Я же сказал, – прохрипел Морен, всё ещё чувствуя, как саднит горло. – На меня иначе действует.

– Да плевать мне!

Больше Морен не стал спорить. Отвернувшись вновь, опершись свободной рукой на ивовый ствол, он допил отвар. Закашлял с новой силой, но на этот раз удержал проглоченное в желудке. Перевёл дух, свистнул ещё раз, так и не дождался ответа и, отчаявшись дозваться лошадь, резко развернулся и направился в сторону реки. Михей обомлел, хлопнул глазами пару раз и кинулся за ним, причитая на ходу:

– Э, эй! Ты куда собрался?

– К реке, говорил же.

– А меня здесь бросить хочешь?!

– Отчего же, ступай за мной. Только слушайся, когда я говорю.

– Почему я должен тебе подчиняться?!

– Никто никому ничего не должен, – процедил Морен. – Я проводник, а не старшой. Слушаться меня в твоих интересах. Я не несу ответственности за твою жизнь и за смерть отчитываться не стану.

Морену показалось, он слышал, как Михей скрипнул зубами от злости, но последовал за ним к реке, проглотив возражения.

– Почему тебя русалки не трогают? – лишь спросил он.

– Чёрная кровь им не по вкусу, – без запинки соврал Морен.

Выйдя из-за деревьев к речному берегу, Скиталец сразу же припал к земле, выискивая следы. Он не нуждался в факеле – глаза уже привыкли к темноте, да и на открытой местности луна и звёзды, отражающиеся в воде, освещали мир достаточно, чтобы разглядеть всё, что нужно. Но Морен ничего не нашёл – никакие всадники или пешие здесь не проходили, а значит, Дарий и Неждан с Миланом ещё их не догнали. Поднявшись, Морен обвёл глазами линию реки сначала в одну сторону, затем в другую. Но и вдали, сколько ни всматривался, не различил он их силуэты. Неужто, гонимые чертями, они ушли так далеко? Верилось с трудом, даже если путь через лес оказался короче, чем по изворотливому берегу. Зато заветный остров посреди реки, который и служил ему целью, чернел вдали пушистыми кронами.

Морен направился прямиком к нему.

– Что намерен делать? – осведомился Михей, перешагивая через поваленный в реку ясень, когда позади осталась едва ли пятая доля пути.

– Устроим привал напротив острова, и там дождёшься остальных.

– А ты? И как же цветок?

– А я отправлюсь на остров за цветком.

– Как так?! – изумился Михей. – Думаешь, он там?

– А вы проверяли?

– Нет… Не знаю, – бросил он раздражённо. – Но Истлав сказал путь в лес держать, а не на остров.

– То, что цветок видели в глубине леса, вовсе не значит, что только там он и растёт.

– Но так можно весь лес обыскать!

– Верно. Но я хочу проверить именно остров.

– А я?!

– Думаю, к тому времени Истлав нас уже найдёт.

Ответа не последовало, но не это смутило Морена, а отсутствие шагов. Он обернулся, но Михея за спиной уже не было. Лишь порыв ветра накренил кроны деревьев, запел шелестом листвы. Облако набежало на лунный лик, и тень легла на реку и прибрежье. Охотник же как сквозь землю провалился. Но не мог он пропасть столь внезапно, да и куда? Догадавшись, в чём могло быть дело, Морен крепко зажмурился и сделал несколько глубоких вдохов. Выждал, когда марьянник подействует, и открыл глаза.

Михей стоял перед ним и смотрел в недоумении.

– Чего это ты? – удивился он.

– Да так… – Морен повёл плечом. – Видел что-нибудь?

– Нет. Ты просто встал как вкопанный, глаза закрыл. Я звал-звал, а ты не отзываешься. Думал уж, тебе от отравы твоей снова дурно стало.

Морен не стал пояснять, развернулся и пошёл дальше. Если черти следят за ними, то вскоре поймут: на него их трюки больше не действуют. А они совсем рядом, прячутся в тенях, следят за ними из-за кустов, раз всё ещё напускают морок.

Стоило замолчать, как из лесу раздался плач. Кто-то хныкал, всхлипывал в чаще, точно позабытый, заплутавший ребёнок. Из темноты послышался приглушённый далью голос:

– Мамочка…

Морен остановился, услыхав детский голосок, обратился во слух. Михей тоже замер, бледнея на глазах до синюшных губ. Голосок захныкал, снова позвал маму, взмолился жалобно:

– Помогите, кто-нибудь! – и зашёлся горьким плачем.

Морен постоял немного, вслушиваясь, и зашагал дальше. Михей не сразу, но последовал за ним.

– Что это? – спросил он сипло, догоняя.

– Черти. Не верь голосам в лесу, особенно тем, что звучат в твоей голове, – повторил он напутствие, не оборачиваясь на страшный, пробирающий до мурашек детский вопль.

– Я уж не знаю, кого бояться больше, – проворчал Михей, пытаясь скрыть дрожь, – тебя или их.

Голосок утих, всхлипнув обиженно. Михей ещё продолжал затравленно оглядываться, сжимал обнажённый меч в руках, ожидая беды и напасти, но воды Тишьи оставались спокойны и тихи. Даже зверьё не тревожило их, не то что проклятые. Шли молча. Влажная земля чавкала под сапогами, оба оскальзывались, но от реки не отходили. Путь вдоль берега, заросшего рогозом и аиром, которые перемежались низко склонёнными к воде или растущими из ила деревьями, оказался непрост даже для пеших, как же пройти здесь всадникам? Может, поэтому Дарий и развернул их, увёл парней в лес, а там они и разминулись?

Когда поравнялись с островом, Морен ещё раз свистнул лошадь, ни на что особо не надеясь. Бросил Михею наказ собрать хворост для костра и сам прошёлся по берегу и границе леса, подбирая валежник. Вернувшись, он помог Михею сложить найденное ими в подобие костерка, щёлкнул пальцами и высек искру вшитыми в перчатку кусочками кремния. Собранный близ реки влажный хворост разгорался неохотно и больше чадил, но вскоре огонь занялся, тёплым светом озаряя округу. Морен достал из поясной сумки несколько пучков сухого чертополоха и подпалил один. Поднявшийся белёсый дым ел глаза, потому Морен поспешил отдать траву Михею и отойти подальше.

– От костра ни шагу, – заговорил он, часто моргая, чтобы сдержать слёзы. – Отойдёшь от него – на себя пеняй. Истлав или Дарий увидят огонь ещё издали и легко найдут тебя. Дым чертополоха убережёт от чертей. Я вернусь раньше, чем пучки догорят. Если нет – поищи у воды ещё. Может, и найдёшь.

– А ты куда?!

Михей сидел у костра на корточках, держа дымящийся чертополох на вытянутой руке. Но услыхав, что Скиталец намерен покинуть его, вскочил на ноги, точно обжёгся.

– На остров, как и сказал. Просто дождись меня.

Но Михей не дал ему и шагу ступить – преградил дорогу.

– Я один не останусь! С тобой пойду.

– Русалок не боишься? – Морен заглянул ему в глаза. – Меня они не тронут, сказал же. На острове их может быть пруд пруди, к тому же я по воде пойду. Хочешь со мной?

– Да хоть бы и так! – выпалил Михей, не подумав. А потом сообразил, опасливо глянул на воду, широко распахнул глаза и впился испуганным взглядом в Скитальца. – Как это – по воде?

Но Морен промолчал.

– А как же русалки? – не унимался Михей. – Ты говорил, что у реки опасно. Им меня оставить хочешь?!

– Им дым чертополоха тоже не по нраву, а вот в воде они тебя мигом утащат. Здесь безопасней, поверь мне.

Михей не нашёл, что возразить, однако крепче сжал в руке пучок трав. Морен прошёл мимо, щурясь от едкого дыма, который жёг его, как и любого проклятого, но у самой воды обернулся и повторил напутствие:

– Не слушай голоса́. Куда бы и зачем ни звали, не иди за ними. Ни шагу от костра.

Подобрав с земли сук, он подошёл с ним к реке и ткнул в воду. Прощупал дно, нашёл то место, где конец упёрся во что-то твёрдое, утопнув едва ли на высоту стопы, и смело шагнул в поток. Дальше шёл уже, почти не проверяя дороги. Он хорошо знал этот путь и знал, что в русле реки скрыто от глаз мелководье, усеянное гладкими камушками. Ноги провалились по щиколотку, местами тропа уходила вниз, но глубже, чем по колено, Морен не погружался, да и то лишь на небольшом отрезке. Он надеялся, что Михей не пойдёт за ним, – если не знать, куда ступать, здесь легко было уйти с головой под воду, – но тот его даже не окликнул.

Когда он вышел на берег, тяжело вытаскивая сапоги из ила, с пято́к лягушек нырнули в воду, спеша попрятаться. Над рекой залилась трелью ночная птица, будто оповещая о его прибытии, и Морен догадывался, кто это мог быть. Широко раздвигая кусты, не таясь и не прячась, не стараясь скрыть звука шагов, он пробрался в глубь небольшого острова, зная наверняка, что́ увидит за очередной отклонённой в сторону веткой.

В самом центре, за цветущей ежевикой и пышным рогозом, лежало озеро. Земляной островок окружал его, словно колодец, а пышные деревья прятали от солнца и лишних глаз. Темны были здешние воды – дно уходило глубоко. Где-то наверняка скрывалась тонкая протока, соединяющая озеро с рекой и питающая его, чтоб не иссохло в летний зной, да разве разглядишь её за деревьями и кустарниками? А посреди чёрной, как ночное небо, глади лежал на покрытом илом бревне водяной.

Крупный, раздутый, будто утопленник, однако живее всех живых, он был едва ль не втрое, а то и вчетверо больше любого мужчины, как в высоту, так и вширь. Тяжёлое, мощное тело казалось неповоротливым, будто стёсанный прибоем валун. Водяной лежал на спине, прикрыв глаза и сложив руки на округлом, точно горшок, животе. И последний мерно и высоко вздымался, как во сне. Ноги водяному заменял рыбий хвост, сизые плавники которого кончиками утопали в воде, и при дыхании его от них кругами шла рябь по озёрной глади. Волос у водяного не было, но над верхней губой росло два длинных уса, точь-в-точь как у сома, а из затылка торчал рыбий гребень. И мордой он был точно сом: широкое лицо, далеко посаженные глаза за морщинистыми веками, большой растянутый рот. Вдоль спины, под локтями и по бокам росли у него плавники, как у ерша или окуня, а меж толстых пальцев, оканчивающихся короткими когтями, – перепонки.

Морен вышел к водяному не таясь, и тут же Куцик спустился к нему, широко расставив крылья, и повторил приветственную трель. Зацепился когтями за подставленную руку, ласково куснул перчатку и переместился выше, на плечо. Водяной лениво приоткрыл один глаз и тяжко перевернулся на бок. Свалившись с бревна, точно тюк, он с головой ушёл под воду и тут же вынырнул перед Скитальцем, поднявшись над водой до пупа. И столь он был огромен, что Морену приходилось задирать голову, чтобы видеть его лицо.

– А-а-а, Морен! – протянул водяной добродушно и распахнул объятия. – Сколько лет, сколько зим! Давно не виделись. Я уж и глаза твои забывать начал. Как птичка твоя прилетела, сразу понял – заглянешь ко мне. Да уж больно долго ждал тебя, аж задремать успел.

– Извини, задержали, – ответил Морен с улыбкой, прекрасно зная, что всё было б ровно так же, даже отправь он Куцика с самого берега Тишьи. – Как поживаешь, Тихон?

Он снял с правой руки перчатку и протянул ладонь. Но Тихон схватил его и по-братски притянул к себе, заключая в объятия. Берег озера был пологий, не расчищенный от корней и веток, и от резкого рывка Морен запутался в ногах и валежнике – едва не нырнул в воду кубарем, когда его отпустили. А Тихон рассмеялся над его неуклюжестью, поймал за ворот плаща, не дав искупаться, и поставил повыше. Одёрнул и поправил на нём сбившиеся одежды, вот только силу не рассчитал, и от грубоватых хлопков Морена едва не сшибло с ног. Но он всё равно улыбался Тихону и его добродушию.

– Э-э-эх! – возмутился водяной. – Кожа да кости! Совсем есть перестал? Едва на ногах держишься. Рыбы для тебя наловить, что ль?

– Прости, Тихон, но я в этот раз по делу.

– Будто было когда иначе! – всплеснул руками водяной. – Ну, толкуй, чегой за дело?

– Сегодня на закате в твой лес вошли Охотники: трое мужчин и двое юношей. Служители Единой Церкви, их натаскивают убивать проклятых.

Тихон сплюнул в воду.

– Тьфу! Вот напасть, а! Всё никак не успокоются. Дочери мои на них уж не первый год жалуются – житья не дают. Повадились, как лёд сходит, чуть ли не каждую ночь в этот лес шастать. Чегой им тут надо?

– Они ищут огненный цветок.

– Чего? – не понял водяной.

– Цветок папоротника.

Тихон впился в Морена неверящим взглядом и вдруг расхохотался, держась за живот. Тёмные воды озера пошли волнами, словно дикий ветер тревожил их, а не один-единственный водяной, трясущийся от смеха.

– Вот уж удумали! – воскликнул он, едва успокоившись. – Ну, пущай ищут. А коли найдут, успокоются?

– Не знаю, – честно сказал Морен. – Может быть. А может быть, и нет. Ты знаешь, где он?

– Зна-а-аю, – сладко протянул Тихон.

А Морен распахнул глаза, не веря, что всё это взаправду.

– Так цветок действительно существует?

– Существует, существует. Стал бы я тебе врать? Да только беды́ от него больше, чем добра. А ты, собственно, зачем пришёл? – спросил он вдруг, сощурившись. – Тоже мне напасть, Охотники! Мы их каждый год гоняем, прогоним и сегодня. Ух, девочкам моим потеха будет! Симпатичные там есть?

Он подмигнул, но Морен остался серьёзен.

– В этот раз всё иначе, Тихон. Это далеко не мальчишки, а опытные воины. Не смотри, что их всего пятеро, их с детства учили убивать таких, как вы. Не лезьте на рожон, скажи дочерям, пусть затаятся и сидят тихо. И сам затаись. Не покажетесь им, и они уйдут без крови.

Тихон смотрел на Морена вдумчиво и внимательно, чуть сощурив красные рыбьи глаза. Он словно взвешивал, стоит ли верить ему на слово. Морен лишь надеялся, что Тихон распознал неприкрытое беспокойство в его голосе и достаточно доверяет ему. Помолчав немного и всё взвесив, водяной медленно кивнул.

– Ну-у-у, хорошо. Не считаю я, будто пяток ратников мне и дочерям вред причинить может, но раз ты так говоришь, прислушаюсь. Думается, конечно, ты не обо мне, а об них печёшься. А-а-а, да хоть бы и так, какая разница? Спасибо, что предупредил. Что-то ещё?

– Ты сказал, что знаешь, где цветок. Охотники наняли меня как провожатого, чтобы я помог им его найти. Если мы добудем цветок, они уйдут и больше не побеспокоят вас. Я обещаю, что сделаю всё для того возможное.

– Ха! – Тихон вскинулся, поднимая тучу брызг. – Так вот в чём дело. Ну хорошо… Дорогу не покажу, тут уж не серчай, неудобно мне в глубь леса шастать. – Он красноречиво похлопал себя по животу, от которого не отнимал ладоней. – Но путь укажу. Переплывёшь Тишью, ступай на запад, в глубь леса до оврага…

Он объяснял, а Морен кивал и запоминал, гадая про себя: сколь много правды сказал он Тихону? В самом ли деле Ерофим оставит этот лес в покое и перестанет посылать в него Охотников, губя и их, и мирно живших в нём испокон веков? Или скорее сровняет лес с землёй, предав деревья огню и обратив их в пепел, чем смирится с врагом у своего порога?..

* * *

Михей сидел у костра и затравленно оглядывался на каждый шорох и шум. Ухнет ли где сова, затянет ли противную песнь жаба, прыгнет ли из воды рыба, сверкнув чешуёй на боку, – от всего Михей вздрагивал и ошалело осматривался, точно вор в потёмках. Неправ был Скиталец, Михей знал наверняка – не станет Истлав их дожидаться и не выйдет к свету костра. Дальше пойдёт искать огненный цветок, потому что так ему епархий Ерофим велел. И его одного – да ещё, может, архиерея Родиона – он слушался.

Огонь грел руки, но тело пробирал озноб, и лес чудился неприветливым и злым. Михей не знал, чего ждать от теней и воды, но деревья, ожившие из-за ветра, казались чуть ли не страшнее русалок и чертей. Те хоть из плоти и крови, их убить можно, а они?.. Что скрывается в этой темноте? А если леший? Что сможет он один против исполина, чья шкура крепче молодых сосен? Михей думал об этом, и казалось ему, тополя и ели сходят со своих мест, клонятся к нему, тянут руки-ветви… Ан нет, то лишь ветер и тени. Треклятые тени.

Михея раздирал страх, что не давал покоя сердцу, и звуки леса заставляли то и дело хвататься за обнажённый меч, лежащий подле. Рукоять меча отчего-то грела лучше костра.

Михей глянул на небо, желая прикинуть, который нынче час. Растущая луна ещё не стала полной, но уже была пузата и светила ярко. Небо так и не почернело, сохранив голубичную синь. Летние ночи коротки, до утра бы дожить…

А ведь ещё и полночь не наступила. Чистое до сей поры небо подёрнулось дымными в свете луны облаками. Они неспешно текли по небосводу, и Михей наблюдал, ожидая, когда они набегут и закроют лунный лик. Когда это случилось, лес словно потонул во тьме. Стали гуще тени, и почернели воды Тишьи. Река осталась спокойной. Не обманул Скиталец – не показались русалки, не подступились к нему и не выбрались на берег по его душу. Даже чертей, и тех не слышно.

«Не обманул, а одного, паскуда, оставил».

«Может, и не намерен возвращаться».

«Поглумиться решил».

«Ждёт, когда ты от страха портки намочишь, как трусливый пёс».

«Или просто своим на потеху и трапезу бросил. Считай, скотину на убой привёл».

Злые мысли роились в голове, жужжали, точно пчёлы, жалили обидой, пробуждали затаённый гнев. Словно сухие сучья, подбрасывал он новые доводы в костёр, помогая разгореться ярости и злобе. Почто он сейчас здесь, один у кромки леса, дрожит от страха и не знает, как быть, когда мог бы пойти с ним? А может, плюнуть на всё и отправиться в деревню? А Истлаву потом сказать, что не дождался их, заплутал нечаянно, вот и воротился. Да только в ночи дорогу не найти, а вот утром… А что утром? Нечисть солнца не боится и с рассветом в норы не прячется. Не дойдёт он один до деревни, даже средь бела дня.

«И кто в этом виноват?»

Истлав. Этот одержимый Единым Богом изувер, готовый на всё, лишь бы услужить епархию и удостоиться чести лизать его сапоги. И эта проклятая тварь, нанятая ими в провожатые. Посланник Единого Бога, как же… Раз проклят, значит, было за что.

Злоба и гнев наполняли сердце, отгоняя страх, и Михей упивался чувством закипающей ярости, что разгоняла кровь и согревала изнутри.

«Они думают лишь о себе, собственной шкуре и наживе. Зачем епархию цветок? Что он будет с ним делать?»

«Цветок что-то да может, иначе зачем он им? Вот только что?..»

Он силился вспомнить все сказки, предания и байки, что слышал когда-либо об огненном цветке. И вдруг в сердце зародилась уверенность, словно забытое воспоминание:

«Он ведёт к золоту. Указывает на клады».

«А тот, у кого деньги, сам хозяин своей жизни».

«А порой и жизней других».

Сладкая-сладкая мечта о богатстве. А коли он сам найдёт этот цветок, покуда один? Раньше их всех, пока они думают, что он сидит здесь у костра и трясётся от страха. Пока не берут его в расчёт и не ждут, что он на что-то способен. Он ведь видел, как Истлав смотрит – считает его недалёким, тупым бараном. Нет, конечно, он не намерен драться со своими, всего лишь опередить.

«А справлюсь? Ежели не найду? Или сгину в этом лесу?» – голосок страха пробился, точно горный родник из-под камней, и охладил пыл.

Мороз пробежал по коже, но не добрался до сердца.

«А меч тебе на что? Нет, одному идти в лес никак нельзя. Нужно затаиться, дождаться других – Дария! – и пойти по следу. Подслушать, пока не расскажут, где прячется цветок. А коли кто-то из них найдёт его раньше… – Он оглянулся на остров и мысленно добавил: – Что ж, с одним как-нибудь управлюсь».

Усмехнувшись, Михей достал походный нож и резанул ладонь. Неглубоко, лишь немного окропил кровью землю вокруг костра и увёл дорожку от него в лес. Самодовольная, хищная ухмылка не сходила с его лица. Поглощённый мечтами о золоте и свободной жизни, он не замечал шепотки и смех, разносящиеся ветром среди ветвей.

* * *

Дарий вёл свой малый отряд вдоль реки, внимательно следя за лошадиным шагом. Милан и Неждан, ведя коней почти бок о бок, ступали позади и, чуть понизив голоса, переговаривались меж собой. А Дарий хоть и вслушивался в тихие слова, но не задумывался над ними. Будто комариный писк или пение птиц по утрам – вроде и есть шум, а ты его не замечаешь, если во слух не обратишься. Куда больше беспокоила дорога. Его рыжий конь то и дело утопал копытами в иле или раскисшей земле, ступал неуклюже, оскальзывался и вяз. Дарий уже не одним лихим словом помянул Истлава, заставившего их разделиться. По лесу идти всяко проще, там не преграждали путь сваленные паводками деревья и торчащие из оврага, становящегося по весне и в разлив реки новым берегом, омытые водой корни. Хочешь не хочешь, а с такими препятствиями отстанешь от отряда. Не единожды Дарий подумывал наплевать на приказ и увести молодших в лес, к тропе, но не решался. А всё потому, что помнил наказ, отданный Истлавом ещё в Предречье:

– Русалку нужно поймать. Ты с ними прежде дело имел, знаешь, чего они боятся и как сражаются, тебе и поручаю. Коли хоть одна у реки покажется – схватить живой. Не обязательно целой, но чтоб говорить могла. Вдруг хоть они расскажут, где искать цветок.

Когда Истлав оставил ему на попечение двух самых молодых и ладных в их отряде, Дарий сообразил – главный хочет использовать их как приманку. Русалки любят красивых мужчин, как и всякие женщины. Возможно, затем же Истлав и выбрал для похода желторотых юнцов, а не одних только крепких и матёрых Охотников, как Михей. Опыта у них никакого, что от них толку? А вот на приманку… на приманку сгодятся.

Потому и не мешал им Дарий, не призывал к тишине и порядку, хотя звон их голосов способен был перебудить всех гадов в округе. Пусть языками чешут, беды им всё равно не избежать, да и искали они её на свою голову, так зачем мешать?

Смерти он парням не желал, но, как дикий зверь, понимал – своя шкура ближе к телу, и коли придётся выбирать, колебаться не станет.

Однако Тишья оставалась спокойной и мирной. Нет-нет да и думал про себя Дарий: авось обойдётся? Найдут цветок и без этой напасти. Чем-то же Истлав сейчас занят, да и Скитальца на свою сторону переманили, вдруг он что знает? Но тут же вспоминал Дарий о деньгах, обещанных ему, и жадность подмывала выманить русалку из воды чуть ли не своими силами. Всё лучше, чем ожидание беды.

– Смотрите! Там, вдалеке, вверх по течению.

Дарий обернулся на голос Милана и увидел, что оба брата остановили коней и смотрят на реку. Не сразу он разглядел, куда именно они указывали, пока искомое не стало ближе – тёплый огонёк, точно свечка, покачивался на волнах, направляясь к ним. Следом появился ещё один и ещё – до сей поры скрывал их изогнутый берег, – и вот уже больше дюжины огней плыли к ним по реке. А вскоре удалось разглядеть и цветы: множество ярких бутонов, пышных веточек и травинок, сплетённых в замысловатые венки. Некоторые украшали яркие ленты, другие – ягоды первой земляники. Пущенные на воду, они таили огарок свечи в сердцевине, но лишь малая часть из них. Чей-то огонёк потух по пути из деревни, чей-то утоп, а кто-то попросту не мог позволить себе такую роскошь. Гонимые течением, венки качались на волнах, как светлячки, и освещали лес будто закатным заревом.

– Что это? – выдохнул очарованный Милан, будучи не в силах отвести глаз от свечей.

В ночи они отражались в его глазах, и казалось, что те горят изнутри.

– Девки гадают, – улыбнулся Дарий. – Сегодня же Купалья ночь, вот они и собрались всей деревней пустить венки по реке.

– У нас на селе говорили, к кому венок прибьётся, куда река его отнесёт – там и суженый. Здесь тоже в это верят? – спросил его Неждан.

– Вроде того. Ну или кто венок этот найдёт или подберёт – тот и суженый.

– А свечи зачем? У нас их не зажигали.

– Это для зажиточных, – усмехнулся Дарий, – кому свечей не жалко. А нужны они, чтобы суженый дорогу нашёл. Или чтоб русалки венок под воду не утащили – плохая примета.

Конечно же, свеча, легко тонущая в реке, от русалок не помогала. Для этих целей в венки вплетали крапиву, укроп, полынь да одолень-траву, а огонёк был нужен для другого. Частенько деревенские юноши просто запоминали, какой венок плела полюбившаяся им девушка, и шли к реке, чтоб выловить его и принести красавице, назвавшись суженым. А свет от свечи помогал влюблённому найти заветный венок среди дюжины дюжин.

Охотники не спешили продолжать путь – залюбовались дивным зрелищем. Лошади, хоть и смирные, прядали ушами, но взгляды мужчин были обращены к реке, и никто этого не заметил. Один из венков, без свечи в сердцевине, отбился от остальных, и течение подтолкнуло его к берегу. Заворожённый Милан тут же выпрыгнул из седла и спустился к реке. Подул ветер, усилив рябь на воде, и ещё несколько венков отделились от остальных, устремились к Охотникам. Пламя свечи на одном из них дрогнуло, но не погасло. Милан опустился на корточки, потянулся к воде, чтоб подобрать венок. Дарий хотел было его одёрнуть, но смолчал. Однако стоило Милану коснуться цветов, как от венка во все стороны пошла рябь. И не успел парень его схватить, как тот приподнялся над водой, а под ним показался девичий лик. Венок короной лёг на её голову, улыбка тронула красивые губы. Глаза незнакомки, точно слепые, были подёрнуты белёсой дымкой, но смотрели живо, с интересом. Девушка моргнула, и, словно завеса, белая пелена сошла с её глаз, обнажив кроваво-красную радужку.

Милан только и успел охнуть, как русалка схватила его за руку, не дав отпрянуть, и растянула рот в зубастом оскале. Он закричал, откинулся на спину, пытаясь отползти, но пальцы сжались на его запястье стальной хваткой. Блеснуло лезвие, и чей-то меч отсёк девушке руку по самый локоть. Русалка взвыла, кувырком ушла под воду, и только тёмное пятно крови растеклось по реке. Милан, бледный от страха, отполз подальше, пока не ткнулся спиной в Неждана, поймавшего его. Женская кисть по-прежнему сжимала его запястье, и никак не получалось смахнуть её, сколь остервенело ни тряс он рукой. Дарий стоял рядом, возвышаясь над ними, держа в руке обнажённый меч, и лёгкая улыбка играла на его губах, а взгляд был направлен на реку.

Воды Тишьи забурлили, словно во вскипевшем котле. Лошади занервничали, заголосили, встали на дыбы, но Неждан вовремя поймал поводья, не дав животным сбежать. Милан тоже поднялся на ноги, стряхнул-таки с себя отрубленную руку, достал из ножен меч. Парнишка всё ещё дрожал и оставался бледен, но сжимал оружие, готовый к бою. Неждан завопил, пытаясь перекричать лошадиный верезг:

– Нужно уходить!

– Нет, – отрезал Дарий. И лишь после заминки пояснил: – Всё равно не уйдём.

Несколько десятков русалок повыскакивали из воды и кинулись на них как одна, выставив вперёд когти. Милан ждал, что речные девы будут неповоротливы из-за хвостов, но лишь единицы из них обладали оным, остальные стояли на двух ногах, и только красные глаза отличали их от обычных девушек. Одежды на них не было, лишь длинные волосы облепляли тела.

Первых же подскочивших русалок Дарий легко полоснул мечом поперёк животов, и они упали обратно в воду, как скошенная трава. Милан же не решался нанести удар, казалось ему – он бьёт простую человеческую девушку. Пришлось уворачиваться от когтей, пока Неждан не оказался подле и не рубанул русалку по спине. Та захрипела – чёрная кровь потекла изо рта – и упала навзничь. Неждан, мертвецки серый, казалось, и сам не верил в то, что натворил. Однако русалки уже подступали, подползали ближе. Сразу три схватили Неждана за полы плаща, потянули, стараясь повалить наземь, но, когда им это удалось, уже Милан пришёл на помощь. Рубанул мечом, ни по кому не попав, и девушки отпустили Неждана. Отступили, уйдя в воду, и тут же кинулись вновь.

– Не жалейте их! – крикнул Дарий.

Меч его темнел от чёрной крови, и несколько тел лежало у ног. Крупная русалка с огромным рыбьим хвостом выбралась на берег и ударила Охотника плавниками в грудь. Его так и сшибло, повалило на спину, и девушки немедленно окружили его. Схватили за одежды и вскрикнули, отшатнулись, отдёрнув обожжённые руки. Каждая раненая русалка тут же уходила под воду, но взамен выплывали несколько других. Дарий не успел подняться, а уже новые речные девы тянули к нему когти. Та, что с хвостом, поймала его за лодыжку и резко дёрнула, будто хотела оторвать. Дарий ухватился за торчащий корень, пнул подползших русалок свободной ногой и попытался так же отбиться от той, что его держала, но, как бы ни изворачивался, попасть не мог. Вдруг русалка вскинула голову и резко отпустила его, уйдя в сторону. А там, где она была мгновение назад, вонзился меч Неждана.

– Спасибо, – выдохнул Дарий.

Неждан улыбнулся, пытаясь перевести дух, и тут же удар хвоста сшиб его с ног. Сразу шесть рук вцепились в него, потащили к воде. Дарий и Милан поймали его под локти, но другая русалка подскочила со спины и вцепилась Милану в волосы. Тот вскрикнул и выпустил брата, переключившись на проклятую. Когти её царапали ему лицо, стремясь добраться до глаз, пока Милан метался, силясь скинуть её или локтем ударить в бок. Дарий перехватил Неждана поперёк груди, не давая русалкам утащить его под воду, а сам парень слепо размахивал мечом, не позволяя к ним подступиться. Ещё одна русалка подкралась к Дарию, повисла на его шее, потянулась укусить. И тут же взвыла, шарахнулась от него, захныкала, как ребёнок, и убежала в реку. Державшая Неждана русалка сверкнула глазами, зло глянув на Дария, и ушла под воду, отпустив добычу.

«Что-то задумала», – сразу же понял Охотник. Помог Неждану подняться и отвёл того к кромке леса, наказав держаться подальше.

Бой сопровождало истошное ржание лошадей, привязанных Нежданом неподалёку. К ним русалки не подходили, но ползали рядом, и это заставляло животных нервничать. Милан, хоть и оцарапанный, отбился от державшей его и столкнул в воду. В борьбе он сам не заметил, как ступил по щиколотку в реку, и тут же несколько пар рук схватили его. Но на этот раз он не повторил ошибки и ударил мечом, отсекая две кисти и ранив третью. Раздался визг, и его отпустили. И тут же вынырнул из воды огромный рыбий хвост и приложил его в плечо, опрокинув в воду.

– Милан! – крикнул Неждан, кидаясь на помощь брату.

«И как прикажете их ловить?!» – Дарий начинал злиться. Прежде чем поймать русалку, надо хоть одну из них отвести от берега и очень сильно ранить, но речные девы были умны и не уходили далеко от воды. Стоило Дарию отступить к кромке леса, как к нему тут же потеряли интерес, но теперь он решил этим воспользоваться. Понадеявшись, что братья не умрут за столь короткий срок, он кинулся к лошадям, насилу успокоил своего жеребца и достал из седельных сумок сеть. Размотал её, как мог в спешке, и кинулся к реке. Неждан уже отбил Милана, и оба стояли на ногах, но всё ещё в воде по голень, исцарапанные, мокрые и с подранной одеждой. Река вокруг них бурлила, и несколько раз то тут, то там показывался огромный хвост, по которому парни пытались попасть мечами. Вот только хвосты те были разные, а значит… под водой пряталась не одна старшая русалка.

– В сторону!

Дарий подбежал к ним и, как только братья метнулись вправо и влево, кинул сеть на тут же выскочившую из воды русалку. Та взвизгнула, запуталась в сети и повалилась в реку спутанным клубком. Остальные девушки бросились к ней; даже под бурлящей водой Дарий видел, как они рвали и пытались распутать сеть, но, сплетённая напополам с серебром, она жгла им руки, усложняя задачу. Дарий помог братьям выбраться из реки, крикнул им, чтоб бежали к лесу, а сам остался подле сети. Ждал, когда выдастся возможность ухватиться и вытащить улов на берег.

Он стоял почти по колено в воде, когда чья-то рука схватила его за пояс. Дёрнулся, но русалка сорвала охотничий нож и попыталась ударить им в бедро. Била вслепую, и лишь поэтому Дарий увернулся. Запнулся обо что-то под водой, но на ногах устоял. Выхватил меч и ударил не глядя, резанув реку. Мелькнули с двух сторон плавники, струйка чёрной крови поднялась на поверхность, но русалки не отступили. Клубок подле сети стал плотнее, вода забурлила пуще, повсюду мелькали хвосты, и тут до Дария дошло:

«Она сейчас разрежет сеть!»

Он ступил было к ней, но остановился, понимая, какой это риск. Русалки намеренно тащили сестру на глубину, на дно, чтоб не дать до неё добраться. Выругавшись, Дарий поспешил уйти из воды, но не сумел. Десятки рук намертво оплели его ноги, хватали за полы, тянули назад. Скинув плащ, он отбивался, как зверь, но тщетно – их было слишком много. Совсем рядом свистнул арбалетный болт и вонзился в одну из девичьих кистей, заставив разжать хватку. Дарий обернулся – это Милан стрелял по русалкам. Неждан же оказался рядом, схватил его под локоть, потянул за собой. Размахивая мечом, он отпугивал подступающих русалок, а Милан обстреливал тех, кто высовывался из воды или хватался за них. Когда очередная русалка вынырнула по грудь, арбалетный болт порвал ей щёку насквозь. Взвизгнув, девушка тут же скрылась, но на её месте возникли ещё три. Казалось, побитые русалки не отступали, а залечивали раны и шли в бой снова.

«Либо их слишком много», – заключил Дарий, пытаясь придумать, как им быть.

Будто прочитав его мысли, речные девы высунули головы из воды. Одна, вторая, третья, и вот уже дюжина дюжин, заполонив реку, смотрели на них, сверкая алыми глазами. Несметное множество, они открыли лики, чтобы воочию показать, как их много. Охотники отступили к лесу, Дарий пытался заслонить собой молодших, а русалки одна за другой высыпали на берег. Кто-то тут же вставал на ноги, кто-то выползал, подобно змее, волоча за собой тяжёлый хвост, кто-то подбирал и сжимал в руках острые камни. Если не когтями и клыками, то уж камнями они их точно забьют. Русалки окружали, теснили их к лошадям, обещая расправу за погубленных сестёр, и многие улыбались в хищном оскале.

И тут над рекой разнёсся душераздирающий вопль. Русалки обмерли, растерянно обернулись. Кто-то распахнул глаза, многие переглянулись, бледнея до лунного лика, отражающегося в воде. Те, что волочили за собой хвосты, первые ушли в воду. Оставшиеся побросали камни и, позабыв про мужчин, прыгнули в реку. Не сразу успокоилась Тишья, но вдоль её берегов повисла звенящая тишина, как только утих последний всплеск. Русалки ушли так же внезапно, как и появились, и лишь воды, чёрные от пролитой крови, давали знать, что здесь была бойня. Убитых речные девы забрали с собой, так что ни их самих, ни их частей не осталось на берегу.

Неждан сполз на землю, тяжело дыша. Милан медленно опустил арбалет. И только Дарий всё так же держал наготове меч, вглядываясь туда, куда уплыли русалки. Охотники понимали – их спасло чудо, слишком много собралось нечисти по их души. Но что их спугнуло? Или привлекло? Вопль больше не повторился, сколько бы Дарий ни напрягал слух, и не было возможности понять его источник и причину.

– Что это было? – сухим, сиплым голосом спросил Неждан.

– Не знаю, – честно ответил Дарий. – Но точно ничего хорошего.

– Дарий, – позвал Милан, и когда тот обернулся, встретился с его пронзительным, почти осуждающим взглядом. – Почему они тебя не утащили? Я видел много раз, как тебя хватали, но отпускали тут же.

Со всех троих ручьями стекала вода, вот только Дарий отделался синяками да потерянным плащом, а Милан и Неждан были сплошь исцарапаны, и одежда их местами свисала рваными клочьями. Неждан сидел на земле и не спешил подниматься, но смотрел на Дария с недоумением.

Дарий не стал отпираться: закатал рукав рубахи и показал уже подвядшие листья, обмотанные поверх запястья. Кожа под ними раскраснелась до волдырей.

– Крапива, – пояснил Дарий. – Она у меня и под воротом, и в сапогах. Жжётся, но им больнее. Захочешь жить – и не такое стерпишь.

– Хорошо придумал… – Неждан понурил голову. – Сам или научил кто?

– Сам дошёл. Ну и как-то спросил у местных, чем они русалок шугают. А там уже через пробы и ошибки подобрал, что действеннее… Главное, при Истлаве не болтайте, он подобное не очень жалует.

«В Церкви такому не научат: языческие то методы. Но вам о том знать необязательно», – добавил он мысленно.

Река так удачно прибила к берегу его плащ, и Дарий отошёл подобрать его. Выловил и сразу накинул на плечи – рубаха и портки всё равно мокрые, так какая разница? Милан подал брату руку, потянул на себя, помогая подняться, но Неждан зашипел и повалился снова. Дарий тут же оказался рядом и склонился к его ноге. И в самом деле – правый сапог оказался подран, а под ним скрывалась рваная кровоточащая рана.

– Сапог прокусила, – бросил Дарий с досадой. – Чего молчал?

– Так некогда было жаловаться.

– Правда что, – усмехнулся он.

Дав Милану наказ принести бинты, Дарий осторожно стянул с Неждана сапог, но думал совсем о другом. Из головы его никак не шли вопль и причина, по которой русалки их оставили. Зачем упускать добычу, которая сама пришла им в руки и которую уже загнали в угол? Голос был ему незнаком… Осознание пронзило тело вспыхнувшей искрой. Бросив сапог, он вскочил на ноги и кинулся к своему коню, отдавая приказ на бегу:

– Позаботься о нём, да сгинуть мне тут не смейте! Встретимся как условились.

– А ты куда? – спросил стоящий неподалёку Милан.

– Если правильно понял – остальных спасать.

Отвязав жеребца и закинув себя в седло, он стегнул его ногами в бока и галопом рванул с места. Конь лишь хлестнул хвостом на повороте, унося на себе всадника. А Милан и Неждан остались вдвоём на берегу реки, растерянные и напуганные, но пока хотя бы живые.

* * *

Скрипнула ветка. Морен обернулся, Куцик взлетел с плеча, скрылся среди ив. Тихон поднял голову, проревел: «Кто здесь?!» – и ударил по воде хвостом. Крупная рябь пошла по озеру, искажая, дробя лунный лик в отражении. Раздвигая левой рукой кусты ежевики, к ним вышел Истлав. В правой же он держал обнажённый меч, остриё которого смотрело на Тихона. С плаща его капала вода, ноги намокли до колен, и плотно сжатые губы посинели от холода, но глаза горели решимостью и злобой. Морен сразу понял – подслушивал. Добрался сюда по скрытой в реке тропе, затаился и ждал. Вопрос лишь, как давно? Тихон насупил надбровные дуги, набычился, вновь ударил о воду тяжёлый хвост. Напряжение повисло в воздухе, будто каждый из троих ждал, когда нападёт другой.

Морен сдержался, не потянулся к мечу и лицом остался спокоен, но пальцы сводило от желания схватиться за рукоять и сжать её покрепче. Со сталью в руке он чувствовал себя увереннее, хотя и всем сердцем желал, чтоб она ему не пригодилась.

– Отойди от него, – приказал Истлав, не сводя колючих глаз с водяного.

К кому бы он ни обращался, ни Морен, ни Тихон не подчинились.

– Истлав, он безобиден, – начал было Морен, но Охотник перебил его:

– Он проклятый! Все проклятые – чудовища, порождённые пороком и Чёрным Солнцем. В них нет веры, и тебе впредь веры нет. Если защищаешь его, ты такой же, как он!

– Эй! – проревел Тихон, поднимаясь над озером. – Я тебе не какая-то навья тварь! Я людей не трогаю и девкам своим трогать не позволяю! Одной рыбой питаюсь! Я с ним договор заключил, – он ткнул пальцем в Морена, – и договор тот соблюдаю. А ты на меня с мечом?!

– Тихон, успокойся. Я не дам ему тебя тронуть.

Морен выставил ладонь перед водяным, силясь утихомирить его, словно разгорячённого жеребца, и тут же поплатился за свой выбор – Истлав свободной рукой сорвал арбалет с пояса и направил его на Морена. Водяной, присмиревший было и опустившийся в воду, вновь вскинулся, но лезть не стал.

– Договор? – выпалил Истлав. – О чём он?

– Не русалки убивают людей. Их здесь много, потому что Тихон собирает обращённых девушек со всей округи под своё крыло, обещает им заботу и защиту. Они нападают лишь на тех, кто приходит к ним с мечом или повинен в том, кем они стали.

– Защищаешь его? – выплюнул Истлав, и губы его сжались сильнее. – Я знал, что ты с ними заодно. Нечистые твари тебе ближе. Твоя кровь отравлена пороком, как и его. Ты предал людской род, потому и стал таким.

– Не по его вине в лесу люди гибнут. Ты сам видел чертей.

– Подосланных, возможно, им же! – Истлав шипел, и рот его дрожал от ярости. – Мы столько лет искали цветок. Я знал, что его охраняет кто-то, кто-то сильнее и умнее поганых чертей и блудных девок, и ты сам привёл меня к нему. Убью его – и путь откроется.

– Цветок не то, чем кажется, – проревел Тихон, исподлобья следя за Истлавом. – А ты дурак, коль ищешь его! Погубит он тебя и всех тех, кого ты с собой привёл.

– Я не поведусь на твои речи, нечистая тварь.

– Истлав! – окликнул Морен, перетягивая внимание Охотника на себя, дабы не дать ему ярить водяного ещё сильнее. – Я знаю путь к цветку. Этот проклятый нам не враг. Он защищает людей, так же как и ты. Проклятье не делает его чудовищем, так же как меч в твоих руках не делает тебя убийцей. Опусти его. Мы можем спокойно уйти и найти цветок без жертв, а потом каждый пойдёт своей дорогой.

Стена молчания повисла меж ними, и тишина давила, словно могильная земля. Каждый ждал, что́ предпримет другой. Морен даже не заметил, что рука его давно приподнята, а пальцы расставлены в стороны, готовые схватиться за меч, зато этот жест заметил Истлав. Скиталец был для него словно волк, готовый сорваться и кинуться на зайца, едва тот шелохнётся, и казался куда опаснее водяного. Что этот проклятый? Разумное, но всё-таки животное, ведо́мое одной лишь жаждой крови. А вот тот, кто сохранил трезвый рассудок и человеческий ум, куда страшнее. Истлав по себе судил и понимал эту правду, как никто другой, однако нет-нет да поглядывал на водяного, ожидая, когда нападёт и он.

Но не отпускать же их? Для себя он уже всё решил.

– Выбирай, на чьей ты стороне, – бросил он, как предупреждение.

И, вскинув арбалет, выстрелил в ногу Морена.

Тот увернулся, уйдя в сторону, а Тихон ударил хвостом по озеру, подняв тучу брызг. Истлава накрыло волной, он пошатнулся, и водяной тут же сшиб его тяжёлой рукой в грудь. Под телом Охотника заскрипели ломающиеся ветки, Тихон швырнул его в кусты, будто щенка. Опираясь на руки, водяной попытался выбраться на берег, но Морен преградил ему путь.

– Стой! Убьёшь его, и они никогда от вас не отстанут! Уходи отсюда, Тихон.

За спиной раздался птичий крик. Морен обернулся как раз вовремя, и арбалетный болт пролетел мимо, не задев, зато оцарапал плечо Тихона, и тот взревел от боли. Истлав уже был на ногах и заряжал новый болт, когда сверху на него камнем рухнул Куцик. Когтями он пытался расцарапать ему лицо, добраться до глаз, но пока лишь сорвал шляпу и исполосовал руку, которой прикрывался Истлав. Тот вскинул арбалет и ударил им по птичьему тельцу. Куцик крякнул, его отшвырнуло в сторону, а у Морена всё похолодело внутри. Кусты зашевелились, и Куцик вылетел из них живой и невредимый. Истлав ступил к водяному, замахнулся мечом, но Морен принял удар на свой клинок.

– С дороги! – прошипел Истлав, давя на оружие изо всех сил.

– Я не дам его тронуть.

– Тогда отправишься за ним!

Заскрежетала сталь, и Истлав, вырвав клинок, ударил по ногам Морена. Тот отбился, одновременно отступая. Он отражал атаки, не спеша нападать первым, а Истлав ярился и вкладывал в каждый замах всё больше сил. Тихон снова ударил хвостом по озеру, окатив их обоих водой. Морен поскользнулся на влажной траве, и Истлав толкнул его свободной рукой в грудь, пихнув спиной вперёд в озёрную воду.

Морен ушёл с головой, не успев задержать дыхание, и лёгкие обожгло. Ещё мгновение, и его вытащили, швырнули на берег. Отбитые бока отозвались болью, но та не шла ни в какое сравнение с огнём, что жёг нутро и горло. Встав на четвереньки, Морен пытался откашляться, избавиться от воды, когда его накрыла тень. Тихон выбрался из озера, прикрыл его собой и, взревев, бросился на Охотника.

Он размахивал тяжёлым хвостом и когтистыми ручищами, но всё тщетно – неповоротливый, массивный водяной просто не поспевал за юрким человеком. Если столкнёт в воду – Истлаву конец, но до тех пор у него преимущество. Меч жалил Тихона, царапая мягкую кожу живота и груди, но не мог пробить чешую на спине и нижней половине тела. Придя в себя, Морен поднялся, и его тут же чуть не сшиб хвост. Тихон метался меж ним и Истлавом на маленьком островке, ломал сучья и сносил тонкие деревца. Очередное такое, треснув пополам, опрокинулось и накрыло собою Истлава. Тихон тут же ударил по деревцу хвостом, разломал в щепки, но Охотника не задел.

– Где ты?! – взревел водяной, бешено вращая глазами.

Истлав вынырнул из-под его бока и, пока Тихон не заметил, занёс меч. Но Морен подоспел раньше, принял удар на свой клинок, отбил атаку, заставив Истлава отступить. Ещё несколько раз столкнулись их мечи, пока водяной не развернулся и не швырнул обоих в озеро, будто крошки смахнул массивным хвостом с берега. У Морена вышибло дух от удара, но он успел зацепиться за торчащую корягу и не свалиться в воду. А Истлава отбросило так далеко, что тот врезался спиной в бревно, служившее Тихону ложем. Застонав, Охотник так и повис на нём, наполовину в воде, но меч из рук не выпустил. Водяной же нырнул в озеро.

– Тихон, не надо! – крикнул Морен, ни на что особо не надеясь.

Теперь он даже помочь Охотнику не мог. Но его крик словно разбудил Истлава, и тот спешно взобрался на бревно, встал на ноги и поднял меч. Тихон даже из воды не показался. Опора под Истлавом накренилась, приподнялась с одного конца. Тот схватился за край, цепляясь за него, чтоб не упасть. Бревно наклонилось так сильно, что он буквально повис на нём, и лишь теперь Тихон вынырнул, схватил Охотника за ногу, распахнул полную острых зубов пасть и рванул его на себя. Истлав заскользил по бревну вниз, выставив вперёд остриё меча.

Морен, уже выбравшийся на берег, вскинул левую руку с потайным арбалетом и выстрелил. Тихон заметил его движение, поднял руку, закрывая лицо, и стрела вонзилась ему в ладонь. Он словно и не заметил ранение, но мгновение было потеряно, и он не поймал скатившегося к нему Истлава. Меч вонзился в мягкий живот, вошёл по рукоять. Тихон замер и ошалело уставился на Охотника, словно не веря в случившееся. Истлав тоже был бледен, упирался ногами в его брюхо и тяжело дышал. Рука водяного всё ещё сжималась на его лодыжке.

– О нет… – выдохнул Морен, понимая, что наделал.

Стиснув челюсти, Истлав рванул клинок вверх, вспарывая живот проклятого до самой грудины.

Тихон взревел бешено, с надломом – крик его разрывал на части сердце и душу. Он повалился боком на бревно, и из вспоротого брюха в воду хлынули кишки, измаранные чёрной кровью, будто рыбу выпотрошили; только Тихон оставался жив, пытаясь удержать нутро дрожащими руками, пока кровь его темнила воду. Истлав же убрал меч в ножны, прыгнул в озеро и поплыл к берегу. Хвост водяного ещё бился, обещая зашибить Охотника, но на глазах слабел. Едва Истлав выбрался на сушу, как Морен оказался перед ним и со всего маху ударил кулаком. Лишь в последний момент тот успел увернуться, выхватив меч. А Морен и не убирал свой, со всей силы он ударил оружием снизу вверх. Истлав выставил клинок, но Скиталец просто выбил меч из его рук.

– Чёрт бы вас побрал! – крикнул Морен в сердцах.

Вид у Истлава был испуганный: лицо обескровлено, глаза выпучены и смотрят дико. Он будто сам не верил в то, что сотворил, да и Морен едва мог поверить в увиденное. Но растерянность на лице Охотника сменилась холодной решимостью, когда Скиталец прижал его к дереву и приставил лезвие к горлу. Лишь на миг глаза распахнулись шире, а губы сжались в тонкую нить. Совладав с собой, Охотник поднял руки и произнёс с достоинством:

– Убери меч, проклятый.

Морена же трясло от ярости.

– Его кровь на твоих руках!

– Думаешь, я стану сожалеть об этом? Ты заблуждаешься.

Тихон выл за спиной Морена, стенал от боли, как в горячке. От его мучений сердце ныло открытой раной.

– Добей его, – приказал Истлав, глядя прямо в глаза Скитальца. – А когда покинем лес, я сообщу отцу Ерофиму и архиерею о твоём предательстве.

– Кто сказал, что ты выберешься отсюда живым?

Морен стиснул зубы и чуть надавил на его горло. Недостаточно, чтобы пустить кровь, но кадык Охотника дёрнулся, выдавая страх. Жаль, что каменная маска лица не дрогнула, хоть в глазах и читалось сомнение. Неужто взвешивал: решится Скиталец или нет?

Тихон умолк. Морен боялся обернуться, боялся увидеть, что тот уже не дышит. Может, в самом деле стоило добить его, оборвать мучения, а не тешить себя надеждой, что чёрная кровь затянет рану от разреза, которым иных проклятых он умерщвлял много лет? Скрежетнув зубами, Морен отвёл меч и замахнулся, вкладывая всю силу в удар. Клинок вошёл в кору до середины лезвия, а Истлав лишь вздрогнул, никак более не выдав страха. Морен вырвал меч и, тяжело дыша, воззрился на Охотника.

И как теперь быть?..

Раздался плеск. Затем ещё один, другой, третий, словно град пошёл в безоблачную ночь. И тут над рекой и островом разнёсся девичий вопль. Ему вторил другой, ещё и ещё, и вот уже десятки голосов выли и стенали от скорбной боли. Морен и Истлав огляделись, но лишь рябь растекалась кругами по озёрной глади, пока нечто невидимое, прячущееся от глаз, не утащило на дно тело водяного. Чёрная вода забурлила, вспенилась, и Морен понял, что нужно убираться отсюда.

– Что это?

Самообладание подвело Истлава. Голос его дрогнул, кровь отлила от лица. Он вертелся на месте, силясь найти, разглядеть, увидать наконец тех, кто оплакивал покойного, но голоса, казалось, звучали отовсюду сразу и одновременно – у него в голове.

– Ты же сам сказал, – холодно отчеканил Морен, пристально смотря на воду. – В этом лесу жил древний и сильный проклятый, который подчинил себе русалок. Тихон собирал и опекал дочерей с Сумеречных лет. Ты их отца убил, теперь пожинай, что посеял.

Велико было желание бросить его здесь на растерзание речным девам, но Морен недолго обдумывал сей план. Совесть не позволила бы, да и кто сказал, что его русалки отпустят подобру-поздорову? Обвинят ведь, что не уберёг водяного. И, чёрт возьми, будут правы!

Куцик издал пронзительный клич, описал дугу над озером и попытался сесть на плечо Морена, но тот замахал рукой, не дав ему опуститься, и прокричал:

– Улетай прочь отсюда!

К счастью, тот послушался – взмахнул крыльями и развернулся в сторону Тишьи. А Морен перехватил меч крепче.

Русалки вылезли из воды сразу огромной стаей – десятки лиц показались над озером, руки потянулись, как колосья, девушки выползали на берег подобно чешуйчатым гадам. Некоторые волочили за собой хвосты, другие, оказавшись на земле, тут же вставали на ноги и кидались на мужчин, выставив когти. Морен встречал их мечом и разрубал без жалости надвое. Истлав бился рядом и резал без разбору тех, до кого мог дотянуться. Но русалки кишели повсюду, подбирались даже со стороны Тишьи – выныривали из зарослей, выползали из-под корней, словно ящерицы, цеплялись за ноги и одежды. Каждой, что хватала Морена, он отрубал кисть, а кому-то удалось снести и голову.

В других обстоятельствах он бы испытал к ним жалость, но сейчас глаза его горели алым, как у речных дев, а их глаза и когти обещали расправу. В пылу бойни Морен спина к спине столкнулся с Истлавом, так близко их теснили. Но Охотник выругался: «Не мешайся!» и пнул со всей дури подвернувшуюся под ноги русалку по лицу. Та взвизгнула, откинувшись на бок, и тут же её сёстры впились в ногу Истлава с двух сторон, вот только прокусить не успели – Морен подоспел и вонзил меч в затылок одной из них, а вторая отшатнулась сама.

Раненые, но неубитые уходили в озеро, и на их место тут же выползали новые. С такой толпой им никогда не справиться, Морен это хорошо понимал. Сил рубить и убивать с удара им хватало, но выдохнутся они куда скорее. Одна из русалок замахнулась на них сизым хвостом и обязательно бы сшибла с ног, однако Морен успел присесть и дёрнуть Истлава за плащ вниз. Тяжёлый хвост махнул над их головами. Истлав вскинул меч и резанул по нему, разрывая плавник. Проклятая взвыла от боли, развернулась и ударила когтями, словно кошка. На щеке Истлава остались кровавые полосы. Но в следующий миг он наступил русалке на опорную руку и вонзил меч в спину.

Морен же пытался отойти подальше. Разглядев удобное дерево, накренившееся над водой, он взбежал по его стволу, чтоб оказаться повыше. Русалок это не остановило – одни начали взбираться следом, другие тянули к нему руки из воды. Но Морен лишь желал выиграть время. Зацепившись сгибом локтя за сук, чтоб не упасть, он мечом срезал пояс с сумками. Раздавил в кулаке все до одного бутыльки, которые мог нащупать. Некогда было вспоминать, что где находилось, но среди них хранились большая горсть соли и отвары против нечисти – это самое главное. Когда подобравшаяся русалка схватила его за ногу, он вырвал стопу и бросил сумки в озеро.

Ядрёная смесь соли, отваров, масел и трав ушла под воду. Русалки тут же метнулись от неё прочь. Поднялись волны и туча брызг от взметнувшихся хвостов, а следом раздался вой, и все те русалки, что скрывались на дне, выскочили на берег – обожжённые, с отваливающейся лоскутами кожей. Даже раненые тащили за собой обрубки конечностей или сестёр, что не могли помочь себе сами. Русалки плакали, стенали, выли, но упрямо ползли на сушу, подальше от отравленной воды. А там их встречал и добивал взмыленный, раскрасневшийся от боя Истлав.

Морен хотел было прыгнуть в воду, чтоб спастись от тех, кто карабкался за ним по стволу, но передумал. Он не жалел себя, сражаясь с нечистью, однако погибнуть от собственных отваров будет глупо. Вместо этого он направил на ближайшую деву спрятанный в рукаве арбалет и выстрелил. Маленькая стрела попала в глаз, и русалка свалилась с дерева, держась за лицо. Следующую он встретил уже мечом. Другая подползла снизу, таки схватила его за ногу и дёрнула прежде, чем он отбился. Потеряв равновесие, Морен полетел в озеро, но в последний момент ухватился за ствол, обронив меч. Тот, на его счастье, рухнул в кусты рогоза. А русалка уже обвила тело Морена руками, повиснув на нём, как любовница. Но как только ладони её забрались под плащ, она взвизгнула и разжала хватку, рухнув в озеро: железные пластины обожгли её обнажённую кожу. Морен опустился на руках, раскачался, насколько мог, и прыгнул. Приземлился на самом краю пологого берега, ноги не нашли достаточной опоры, влажная земля провалилась под его весом, и Морен бы рухнул в озеро, если б Истлав не поймал его за локоть и не дёрнул на себя.

Скрипнул древесный ствол. Морен толкнул Истлава в грудь, и спрыгнувшие сверху русалки не попали на них. Лишь одна повисла на Скитальце, но тот перекинул её через плечо в воду. Больше она не всплыла. Со временем скрытая речная протока вымоет из озера отраву, но пока… это было их с Истлавом оружие.

Истлав от удара отступил на несколько шагов, запнулся обо что-то и упал на спину. Русалки тут же навалились сверху, оплели его со всех сторон. Когти их рвали одежду, стараясь добраться до мягкой плоти, зубы впивались в руки и ноги. Лишь крепкая кожа запахнутого плаща не давала им прокусить до мяса и пустить кровь. Истлав расшвыривал и отпинывал их от себя. Может, русалки и были сильнее простых смертных девушек, однако не тяжелее, разве что те из них, кто обзавёлся хвостом. Но эти выползли перед Мореном и преградили ему путь к Охотнику, глядя враждебно и зло. Вряд ли проклятые давали ему шанс уйти, скорее позволяли сёстрам насладиться пиром. Из оружия при нём остался только арбалет, да и тот без стрел – запасы утонули вместе с поясом. Что ж ему, голыми руками их рвать?! Меч и то казался милосерднее.

Однако Морен уже был готов пойти на это, когда Истлава вдруг накрыла рыбацкая сеть. Русалки тут же взвизгнули, начали метаться и рваться прочь, позабыв о добыче, а в тех местах, где сеть касалась обнажённой кожи, та покрывалась волдырями. Словно из ниоткуда выскочил Дарий, пнул в живот ближайшую к себе русалку, ударил мечом другую. Ему не хватало сил, как Морену, перерубать их напополам, но брюхо он ей вспорол. Визг, крики, шипение, рычание и стоны стояли над островом плотной стеной и до этого, однако когда в бойню ворвался третий, проклятые вконец обезумели.

Позабыв про Морена, старшие русалки кинулись кто к Дарию, кто к Истлаву, чтобы освободить сестёр, но сеть жгла и их руки, не давая разорвать путы. Морен же поспешил к зарослям рогоза, быстро нашёл меч, подхватил его и бросился к Истлаву. Сорвал с него сеть и, ударив с разворота, перерезал горло старшей русалке, потянувшей к нему руки. Истлав отпихнул от себя воющих от боли девок, пырнул одну из них в бок кинжалом, который как-то извернулся вынуть из-за пояса. Морен помог ему подняться, и снова они встали спина к спине, но теперь уже добровольно.

Дарий подобрал отброшенную сеть, огляделся и накинул её на молодую двуногую русалку, подбежавшую к нему. Да не просто накинул, а ещё и завернул в неё и толкнул шипящую, брыкающуюся девку в ивовый подлесок. Сёстры тут же кинулись к ней на выручку, но Дарий отбивался от них мечом, и весьма успешно. Истлав бросился к нему, расчищая путь рубящими ударами, встал рядом. Морену ничего не оставалось, как последовать его примеру. Сражаться втроём, прикрывая тылы друг друга, оказалось куда как проще. Теперь уже ни одна проклятая не могла до них дотянуться.

Раненых русалок становилось всё больше, а уйти в озеро залечить раны они не могли, но упрямо утаскивали убитых сестёр в реку, даже если приходилось тащить их через весь остров. Готовых и желающих сражаться оставалось всё меньше. Наконец они замерли, переглянулись и, не сговариваясь, ушли прочь. Одна за другой русалки уползали к Тишье и скрывались в ней, пока на острове не остались лишь они трое… Да пленённая проклятая, которую сёстры так и не смогли отбить.

Едва отдышавшись, Дарий убрал меч и подошёл к ней. Раздвинул руками переломанные кусты, подтянул к себе сеть и русалку в ней. Проклятая тут же забилась с новой силой, то отдёргивая руки, то снова пытаясь выпутаться, пока Дарий неспешно и осторожно высвобождал её из оков.

Морен встал позади, разглядывая пленённую. Если б не глаза, вспыхивающие алым, и третье веко, что белёсой шторкой отодвигалось в сторону, когда она моргала, один в один простая девушка. Стройное тело не скрывала одежда, лишь длинные спутанные космы ржаного цвета. Мокрые волосы липли к коже и почти не прятали высокие молочного цвета груди, что так и манили к себе взгляд. Однако Морен смотрел на пока ещё короткие, но уже заострённые ногти, на плавники меж пальцев ног и на темнеющую у ступней и икр, покрытую пятнами зелёной чешуи кожу. Недавно обратившаяся, русалка ещё не успела измениться под речную жизнь, как её сёстры.

Девушка плотно сжимала колени, чтобы хоть как-то прикрыться от мужских глаз, и взирала на них испуганно и гневно, будто искры сверкали в очах. Обратив внимание на цвет волос, на россыпь веснушек, сияющих на бледном лице, на пухлые губы и общее сходство, Морен сделал вывод, что перед ним сестра Арфеньи. Сходилось всё, даже срок, когда она обратилась. Подивившись такому совпадению, Морен смолчал, что узнал её. В конце концов, её потому и пленили, что обратилась недавно и ещё не вошла в силу, а яркие волосы привлекали взгляд. Но жалость к ней, жившая в нём и ранее, затопила сердце новой волной.

Русалка смотрела на них затравленно, враждебно, точно лиса в силках: и знает, что выхода нет, и живой не дастся. Даже когда сеть сняли, она лишь отползла к ближайшему дереву, ткнулась спиной в ствол, да так и замерла. Грудь её вздымалась тяжело и часто, а Морен гадал, с какой целью её поймали и что теперь её ждёт.

– Молодец, – похвалил вдруг Истлав, сухо кивая Дарию. – Я сообщу епархию, что ты с честью и достоинством исполнил свой долг.

Дарий не выглядел довольным, но выдавил кривую улыбку.

– Рад служить, – произнёс он точно с насмешкой.

Истлав прикрыл глаза, пытаясь отдышаться. Видно было: бой ему дался тяжелее всех, видать, подводил уж возраст, да и вряд ли он всю свою жизнь махал мечом, как другие Охотники. Пот градом бежал по его лицу и шее. Морен встретился глазами с Дарием, и тот подивился, с какой лютостью и неприязнью глянул на него Скиталец.

– Зачем она тебе? – кивнул Морен на девушку, замершую от страха и дрожащую, как в ознобе.

Дарий открыл было рот, но ответ дал Истлав:

– Она выведет нас к цветку.

– Я же сказал, что знаю дорогу, – процедил Морен сквозь зубы.

– Веры тебе больше нет.

– А вы у меня уже поперёк горла.

Он оглядел Охотников и сказал просто:

– Я сваливаю. С вами мне не по пути. Ищите цветок хоть до утра, хоть до своей смерти, мне плевать. Я возвращаюсь в деревню. Никакое золото не стоит той крови, что вы уже пролили и ещё прольёте.

Не убирая меч, он направился прочь, когда в спину ему вдруг прилетело:

– Стой.

Морен оглянулся через плечо. Истлав, дождавшись его внимания, достал из-за пояса нож. Подошёл к русалке, схватил её за волосы и поставил на ноги. Проклятая зашипела, оскалила острые зубы, захныкала от беспомощности и злости, запрокинула голову, хватаясь за его руку. Но когда Охотник прижал её спиной к себе и приставил нож к горлу, затихла, только впилась в Истлава настороженным взглядом.

А Морен похолодел внутри, однако спросил отстранённо:

– И что же ты задумал?

– Она путь, может, и не знает, да и ты обмануть можешь, но вместе уж точно выведете. Я тебя не отпускал. Не хочешь оказаться на плахе как предатель – выведи нас к цветку и сохрани нам жизнь.

Морен развернулся, кивнул с видимым безразличием на девушку.

– А она тут при чём? Думаешь, меня смерть проклятой разжалобит? Я убиваю таких, как она.

– Я уже видел иное и по глазам вижу, что ты лжёшь. Я мог бы пытать тебя, чтоб выведать, где цветок, но от живого проку больше. К тому же я хорошо разбираюсь в людях, да и тебя узнать успел. С тобой надёжнее пытать тех, из-за кого сердце разрывается от жалости.

– Ты свои фантазии с реальностью перепутал.

– Что ж, проверим.

Отпустив волосы русалки, он перехватил её тело поперёк груди, прижал к себе крепче. Тяжёлая мужская ладонь легла на девичьи прелести, стиснула одну из них с грубой жадностью. Лезвие ножа опустилось ниже, и Истлав без жалости полоснул кожу на груди, отрезав лоскут. Хлынула чёрная кровь, а русалка захныкала от боли и страха. Дарий стоял ни жив ни мёртв, бледный, растерянный, не понимающий, что происходит, но старшому не перечил. Только крепче сжал меч, готовый ударить, если придётся. Кого именно – Морен знать не хотел. А Истлав надрезал кожу ещё раз и потянул, отрывая, новый лоскут. И всё это время внимательно наблюдал за Мореном. Когда тот дёрнулся в ответ на девичьи всхлипы, довольная ухмылка тронула тонкие губы Истлава и пропала без следа.

– Она проклятая, – сказал он спокойно. – Умирать будет долго и выдержать может много, да только времени у нас лишь до рассвета. Решай. Нас двое, да и на людей пойти у тебя кишка тонка, это я уже усвоил. Поможешь нам – отпустим девку. Уйдёшь – замучим, но выведаем, что надо, и лишь затем убьём.

– Я вам и так что хотите расскажу! – закричала русалка.

Но Истлав вновь схватил её за волосы и встряхнул, как кошку.

– Молчи! Ты упустила шанс искупить грех. Он – ещё нет.

«Это ещё что за бредни?!» – мысленно взбеленился Морен, но в руках себя удержал. Глянул на горизонт – до рассвета оставалось едва ли несколько часов, размышлять времени нет. И понадеявшись, что Тихон был прав и треклятый цветок сгубит Истлава, как только отыщут его, кивнул.

Старший Охотник пихнул тихо плачущую русалку Дарию, и тот поймал её в объятия.

– Свяжи её. По ногам, как скотину, чтоб сбежать не могла. Где Неждан и Милан?

– Я оставил их на берегу. Неждан ранен, но не смертельно.

Дарий, всё ещё бледный, смотрел почему-то на Морена. Осторожно и бережно он приобнял русалку за плечи, словно простую девушку. Но когда та попыталась отстраниться, силой удержал подле.

Истлав кивнул, приняв к сведению.

– Как с этой закончишь, дай сигнал, чтобы нашли нас.

– А Михей где?

– Сгинул.

И с таким безразличием было это сказано, что Морена вновь затрясло от злости.

Но он убрал меч от греха подальше в ножны и уверенно пошёл прочь, бросив им на пути:

– Потом её свяжете. Нужно уйти как можно дальше от реки и увести остальных.

– Это ещё зачем? – удивился Дарий. – Мы уж дали русалкам отпор, больше не сунутся.

– Они лишь отступили. Залижут раны, отрастят новые конечности, соберутся с силами и вернутся, тем более у вас их сестра. Они нас и в лесу в покое не оставят, но хоть искать дольше будут.

«А ещё без Тихона их больше некому сдерживать. Теперь этот лес действительно опасен», – добавил про себя Морен, решив, что, как только выберется, расскажет в Заречье, что близ Русальего леса теперь жить никому нельзя.

Однако русалку всё же связали, прежде чем подвести к реке. Закончив с путами, Дарий передал её Морену и, к удивлению последнего, поджёг припасённый заранее пучок полыни. Морен зажмурился, когда едкий дым ударил по глазам, да и русалка, которую он держал за локоть, попыталась отодвинуться. А Дарий рассмеялся, опережая их широкими шагами, и оглянулся через плечо:

– Что, не по нраву тебе моя травка, красавица?

Она сверкнула на него глазами, будто обещая расправу, но Дарий лишь усмехнулся. А Морен только сейчас заметил, что русалка уже и не плакала. Прекратила, едва Истлав отпустил её: то ли притворялась, то ли боялась его сильнее прочих.

Морен надеялся, что Истлав уйдёт вперёд, вслед за Дарием, но тот кивком головы наказал Скитальцу идти вторым, а сам замыкал шествие, удерживая ладонь на рукояти меча. Поняв его замысел, Морен не сдвинулся с места, а снял плащ и накинул его на плечи девушки. На её удивлённый взгляд и тихое хмыканье Истлава не ответил, потянул пленницу за собой под локоть.

Когда вышли к реке и Дарий первый ступил на скрытый под водой камень, Истлав спросил:

– Как нашёл путь?

– Я когда к острову прискакал, тут русалки кишмя кишели, а сюда не подплывали даже; остров окружили, а здесь брешь оставили. Ну я и подумал тогда, что под водой что-то есть.

Истлав удовлетворённо хмыкнул.

То ли не оправились ещё русалки после бойни, то ли сухая полынь чадила нещадно, но никто не предпринял попыток утащить пленённую под воду. А на том берегу, у прогоревшего костра, их уже ждали Неждан и Милан. И, к огромному удивлению Морена, последний держал в поводу его гнедую лошадь, на луке седла которой сидел нахохленный Куцик.

Неждан и Милан во все глаза смотрели на девушку, она же одарила их лишь презрительным взглядом. Пока Дарий вводил младших в курс дела, Морен осмотрел следы у костра, желая понять, куда сгинул Михей, но вокруг уже так натоптали, что надежды оказались тщетны. Приняв повод из рук Милана, Морен поблагодарил его за то, что отыскал лошадь, однако тот покачал головой:

– Сама из лесу вышла. Прям так, с птицей. Чудна́я она у тебя – твоим голосом лошадь понукала: «Вперёд, вперёд!» Мы так напугались, думал, богу душу отдам.

– Одной лошади не хватает, – посчитал Дарий. – Иль Михей вместе с конём сгинул?

– Коня своего он сам зарубил, – пояснил Истлав, взбираясь на жеребца, привязанного и спрятанного им же до сей поры в ивовых зарослях. – На нас черти напали. Их тут как собак на псарне. Осторожней будьте.

– Как лес близ деревень, так обязательно черти, – бросил Дарий с досадой. – Другой напасти, что ли, нет?

– Ты предпочёл бы волколака?

Дарий покачал головой, горько усмехаясь.

– Нет. Но резать их не так жалко, как красавиц русалок.

– А почему русалки так красивы, тебе в голову не приходило? – В голосе Истлава клокотала злоба. – Они порождение порока и пороком же соблазняют мужчин. Красота их – оружие!

Морен слушал разговор вполуха. Подведя русалку к своей лошади, он ослабил путы на её ногах, чтоб не свалилась. Предложил ей взобраться первой и даже подставил плечо и руку, чтоб подсадить. Но когда девушка поставила ногу в стремя и попыталась перекинуть вторую через седло, Истлав вдруг обернулся к ним, и желваки его заиграли от ярости.

– Нет! – проревел он, стегнув жеребца кнутом. Тот заржал недовольно, вскинулся, но Истлав осадил его, туго натянув поводья. – Срамная девка! – прокричал он. – Разведя ноги, одной верхом не позволю ехать! Милан, забери её у него. С тобой поедет. И плащ отними, пусть, коли стыда не ведает, позором своим насладится.

Милан покраснел как маков цвет, даже уши его запылали. Дарий усмехнулся, сжалился над ним и предложил забрать русалку себе. Та, озлобленная таким обращением, сбросила себя с лошади, на которую так и не забралась, и упала в руки Морена, как тюк. Тот удержал её, но плащ отнимать не стал, прожёг Истлава взглядом. Тогда русалка сама вывернулась из одёжки, оставив ту в руках Морена. К Дарию не пошла, выбрала Неждана. Тот так удивился, что даже ладонь не подал – сама она взобралась в седло и села впереди него полубоком. Плотно сомкнула колени и вцепилась в конскую гриву, гордо выпрямив спину. Лошадь под ней нервничала, бока её мелко подрагивали, выдавая страх перед проклятой. А Дарий рассмеялся.

– Свалишься, красавица. Он тебя даже обнять не решится, вон как руки дрожат. Чем я тебе не мил?

– От тебя крапивой несёт.

Лицо у неё при том было такое, словно назойливый жук над ухом жужжит.

А Морен лишь сейчас обратил внимание, что выглядит Неждан неважно. Его и в самом деле точно лихорадило – так сильно дрожали руки, – и шея покрылась испариной. Щёки зарумянились, глаза и те блестели, как от недуга. Неужто рана настолько сильная? Как бы не загноилась. Окинув его взглядом, Морен не заметил у него серьёзных травм, но бинты вполне могли быть скрыты под одеждой, а кровь смыло рекой – волосы у парней до сих пор завивались от влаги. Вспомнив о таящейся в лесу напасти, Морен сунул руку в седельные сумки и извлёк оттуда бутыльки с отваром марьянника. Всего четыре, как раз должно хватить на всех.

– Стойте, – сказал Морен как можно громче, привлекая к себе всё внимание. – У меня есть отвар, который вам лучше выпить. Он защитит от чертей.

– Из чего он? – полюбопытствовал Дарий.

– Из марьянника.

Он первым подвёл коня к Морену, принял из его рук отвар и не раздумывая выпил. Его примеру последовал Милан. Истлав не спешил, наблюдал внимательно, видать, ждал, когда выпьют все. Или изначально не собирался ничего брать из его рук – поди разбери. Последним бутылёк взял Неждан, неуклюже вскрыл дрожащими руками, глотнул – и его тут же вывернуло наизнанку, как до того Морена.

Он едва не свалился с лошади – русалка удержала за ворот, – так сильно его нутро отторгало отвар. Остальные смотрели на то во все глаза. И лишь когда Неждана отпустило, русалка тихо спросила, повернувшись к Морену:

– Из чего твое зелье?

– Соцветия да листья… иван-да-марьи.

– Нельзя его ему, его русалка укусила.

– Что он теперь, обратится? – хмыкнул Дарий.

Русалка фыркнула оскорблённо:

– Нет, но она теперь власть над ним имеет. Что ни прикажет – всё сделает. И по ночам к воде тянуть будет.

Повисла тишина. Неждан выглядел обескровленным, напуганным, ярко-голубые глаза горели на бледном лице. И лишь русалка не казалась встревоженной, сидела столь же гордо, задрав подбородок.

– Как это вылечить? – обеспокоился Морен.

– Никак. – Она пожала плечами. – Рана затянется, со следующей луной само пройдёт.

– У нас нет на это времени, – бросил Истлав раздражённо. – Трогаемся! И так уж задержались, до рассвета всего ничего. Веди, проклятый. А ты, девка, по пути расскажешь, где и как искать цветок. Я сразу пойму, коли ты одно скажешь, а он другой дорогой поведёт. Неждан, держись подальше от него. Нечего ему слышать, что она скажет. А ты, Дарий, едь подле неё, на случай если удумает бежать.

«У нас обоих отличный слух», – уже спокойно подумал Морен. Он будто смирился с выпавшей ему участью и как-то присмирел внутри или, скорее, затаился.

Тронулись немедля. Куцик, дожидавшийся на луке седла, спорхнул и полетел впереди, не таясь. Тут и там мелькал он среди деревьев и листвы, будто указывал путь. Хоть полночь уже миновала, звёзды и луна ярко освещали мир, и лишь в лесу под пологом таилась кромешная тьма. Однако факелы никто не зажигал, опасаясь приманить чертей.

Пока Морен высматривал сквозь прорехи ветвей звёзды, по ним прокладывая путь, Истлав за его спиной расспрашивал русалку:

– Где искать цветок?

– На западе, под Собачьей звездой, в широком овраге. Там папоротник растёт.

– Были мы там, и прошлой ночью, и в прошлые года. Нет там цветка.

– Он абы кому не показывается. – Голос её дрожал от еле сдерживаемого гнева. – Кровь нужна.

– Что это значит?

– А я почём знаю? – Казалось, русалка теряла терпение. – Нет мне дела до того цветка. Я лишь разговоры других о нём слышала.

Морен вспомнил слова Тихона: «Цветок не то, чем кажется». Что это могло значить? Ему очень хотелось развернуться, спросить у русалки: любой ли папоротник, окроплённый кровью, в Купалью ночь зацветает закатным цветом? Или только тот, из оврага? И любая ли кровь сойдёт? Как много её надо? Но не стал выдавать, что слышит их, решил узнать позже.

– Какая кровь нужна, мёртвая или живая? – спросил вместо него Истлав. – И как много её нужно?

– Почём я знаю? – раздражённо повторила русалка. – Да и какая разница? У тебя и той и другой в избытке. Думаешь, я верю, будто живой меня отпустишь?

– Он слово дал, – вмешался Дарий. – Обещаю, я прослежу, чтоб слово своё он не нарушил. Да и Милан и Неждан свидетели, уж против троих он не пойдёт. Да и этот, в чёрном, за тебя вступится. Не боись, красавица.

Русалка словно не услышала его – смолчала. Но куда больше Морен подивился, что смолчал и Истлав, тем самым соглашаясь с Дарием. Неужто подыграть ему решил?

– А кто из вас старший? – полюбопытствовала вдруг русалка совсем иным тоном. Морен представил, как она запрокинула голову, чтобы взглянуть на Неждана. – И вы что же, близнецы?

– Я-я младший, – запинаясь и робея, ответил Милан. – И нет, мы погодки. А это ты на нас там, у реки, напала?

– Я, – без стеснения молвила та. – А что?

– Зачем? – подивился Милан.

– А вы нас зачем режете?

– Вы людей губите. В реку затаскиваете, топите, мучите. А порой и разум отнимаете.

– А кто меня, по-вашему, сгубил? Думаете, каждая девка на селе мечтает русалкой стать? Я вот замуж хотела, как и все.

– Почему ж не вышла? – наивно допытывался Милан.

Но русалка отчего-то замолчала. Морен легко мог представить, как поникли её плечи, как опустился взгляд на руки. Или, наоборот, вздёрнула подбородок, выпрямила спину и отвернулась, будто уязвлённая? С её характером вернее второе.

Куцик задержался на одной из веток и прокричал, разрывая тишину, окутавшую их:

– О смерти она не просила!

Морен поднял взгляд на птицу, давая понять, что не он это сказал, а она его голосом. Подставил руку, и Куцик опустился на неё, перебрался, цепляясь когтями, по ткани плаща на плечо. Воцарившаяся после тишина казалась теперь ещё более давящей.

Истлав вдруг подстегнул жеребца, поравнялся с Мореном, бросил:

– Не сам, так птица подслушивает?! Дальше я поведу. Коли не обманули, дорогу знаю.

И рванул вперёд, вымещая в ударе хлыста своё раздражение. Морен пробуравил ему спину взглядом, силясь понять, куда делись надменная холодность, с которой тот заходил в лес, и железное самообладание. Как рекой унесло, стоило русалку поймать. Но долго размышлять он не мог – Истлав гнал вперёд, и пришлось пустить лошадей рысью, дабы не отстать. Благо ума у Охотника хватило сбавить обороты, когда конь его едва не навернулся в неприметный овраг. Но видно было, что Истлав на взводе и терпение его как сорванная резьба – вроде держит в узде, да плохо.

Морен намеренно отстал, не желая ехать подле Истлава. Вскоре с ним поравнялся Милан и обратился к нему с детским любопытством:

– Откуда птица у тебя такая дивная?

– Заморская, – ответил Морен. – Сам не знаю, как её говорить обучили.

– А она только за твоим голосом повторяет или за любым может?

– За любым, только не по приказу. Сама болтает, когда и что вздумается. Я уж давно не пытаюсь пользу с того получить.

– А звать как?

– Куцик.

– Эй, Куцик, – позвал Милан. – За мной повторить можешь?

Куцик молчал, но повернул к нему голову, уставился жёлтым глазом.

– Скажи что-нибудь. Пожалуйста!

– Пожалуйста! – повторил Куцик его голосом.

И такой детский, щенячий восторг озарил лицо Милана, что Морен невольно улыбнулся. Ехавший неподалёку Неждан тоже восхищённо ахнул, позабыв даже про свой недуг, и оба наперебой начали упрашивать Куцика сказать ещё хоть слово. Тот угрюмо молчал, а затем и вовсе отвернулся. Милан расстроился было, но тут же начал расспрашивать, что тот ест, как за ним ухаживать и что он вообще умеет. Морен отвечал с охотой. И он, и Неждан ещё совсем дети, хоть по годам и взрослые. Вывести бы их живыми отсюда…

А Дарий меж тем пытался разговорить пленницу, ведя коня почти вплотную к ней:

– Как звать тебя, красавица?

Она смолчала.

– Ты уж как хочешь, но обращаться к тебе как-то надо. Имя всяко лучше, чем «русалка» или «проклятая».

– Руса, – сдалась та.

– Руса? – подивился Дарий. – Руслана, может?

Она прожгла его взглядом, а он примирительно улыбнулся.

– Руса так Руса. Кто ж тебе чудно́е имя такое дал? Неужто русалки?

Будто гордость её уязвили, вздёрнула девушка носик и не молвила ни слова. А Дарий рассмеялся.

– Гордая. Словно барыней в прошлом была, а не деревенской девкой.

– Тебе-то почём знать? – ядовито спросила она. – Может, и барыней.

– От леса этого за версту ни одного богатого двора. Если уж и барыней, то далеко заплыла ты.

– Хватит развлекать её разговорами, – оборвал их Истлав. – От голоса твоего даже птиц не слышно.

– Так я не её, я себя развлекаю, – не смутился Дарий. – От ваших мин кислых у меня аж вода в бурдюке тухнет.

«Как же разошёлся-то, стоило перед глазами девушке красивой появиться», – про себя подивился Морен, позабыв уже, что и с ним Дарий пытался разговор завязать. Только отвечал он сухо, вот и сдался тот быстро. А Руса хоть и стреляла злобно глазками, да нет-нет и мелькнёт усмешка во взгляде, дрогнут уголки губ, готовые улыбку выдать, и отвечала-то она с напускной неохотой, а не искренней. И чем дольше болтал Дарий, тем прямей и горделивей становилась осанка девушки, а из плеч уходило напряжение. Позабыла, что ль, кто именно её пленил?

И тут Морен запоздало вспомнил, что Истлав не сказал Дарию о его предательстве. Уж явно не пожалел, тогда почему же?

«Что-то у него на уме недоброе. И Михея не пытались искать даже – любым пожертвует, лишь бы достать цветок. На кой он ему?»

– Эй, Дарий, – обратился Морен к болтливому Охотнику. – Объясни хоть ты мне, зачем вам этот цветок? В Заречье болтали, он любое желание исполнить может.

– Верно, – с широкой ухмылкой произнёс Дарий. – Совершенно любое.

– И ты в это веришь?

– Я? Нет. – Он даже усмехнулся. – Но епархий Ерофим верит. А вот в то, что он может любое наше желание исполнить, я охотно верю.

– И какое у тебя желание? – кокетливо спросила русалка, прикрыв груди скрещёнными руками.

– Простое, красавица: деньги. Они любую дверь открыть могут, любую душу купить. А у Церкви, и епархия Ерофима особенно, денег этих в избытке.

– Так просто? – Руса казалась разочарованной.

– А сразу на ум не приходит, верно? – усмехнулся Дарий. – В том и секрет. Зачем сложности, если есть простое решение? Я лишь в достатке и покое хочу жить, большего мне не надо.

– Покой – это не про Охотников, – вставил слово Морен.

Дарий пожал плечами.

– Зато назавтра после такого похода мёд будет казаться слаще, чем вчера.

– Не всё в этой жизни можно купить за деньги, – насупилась Руса.

– Возможно. Но когда растёшь в нищете и борешься с собаками за каждый кусок хлеба, к деньгам начинаешь относиться иначе, нежели другие.

– Это… – раздался вдруг надломленный голос Неждана, – матушка?

Все тут же обернулись туда, куда смотрел и он. Но в чаще не было никого, а Неждан, и без того покрытый испариной, белел на глазах, словно жизнь уходила из тела. Взгляд его стал диким, как у охваченного страхом зверя. Дарий нахмурился и схватил за повод его лошадь, чтоб Неждан не думал и не смел кинуться в лес.

Милан, не менее испуганный, тоже вглядывался в синь меж тополей и сосен, но ничего не видел.

– Неждан, о чём ты? – спросил он, бледнея лицом от неясной тревоги.

– Там матушка в лесу! – срываясь до истерики, прокричал Неждан. – Откуда она здесь?! Мы должны помочь ей!

– Нет! – В тоне Истлава гремела угроза. – Это черти. Держи его, Дарий.

Истлав тоже глядел в чащобу, и ясно было – он что-то видит. Пристально всматривался он в неясные тени, хоть лицо его и оставалось неизменным, будто вырубленным из бруска. Но смотрел он совсем в другую сторону, нежели Неждан.

Морен огляделся, надеясь увидать чертей среди деревьев, – вдруг мелькнёт где-нибудь хвост, проскочит тень, вспыхнут огоньки глаз, – но меж сосен вдруг заметил женщину. Чахлую, исхудавшую до костей, с тонкими и спутанными космами, присыпанными сединой, словно пеплом. Или то и был пепел? Быть может, тусклый лунный свет? Она протянула к нему ослабевшие руки и позвала ласково:

– Морен.

Голос звучал, словно эхо, сразу отовсюду.

У неё не было лица – тёмная тень спадала на глаза, нос, губы. Ни чёрточки не разглядеть, и неясно даже, улыбается она или нет. Это и выдало морок – Морен не помнил её лица, лишь голос и болезненную худобу, вот черти и не смогли достать из его памяти давно стёршийся, позабытый образ.

Словно прочитав его мысли, женщина улыбнулась. Тень отступила, являя губы и хищную ухмылку. Последняя становилась всё шире и шире, уголки рта тянулись вверх, пока не разорвали щёки. Нижняя челюсть упала, лицо вытянулось, словно собачья пасть. Женщина ощерилась, являя острейшие клыки, средь которых юркнул длинный, как хвост ящерицы, язык. И глаза её вспыхнули алым.

А вот этот образ Морен уже помнил, только не так она умерла. И он отвернулся, теряя интерес к мороку, сотканному из его же кошмаров.

– Что-то увидел? – спросила Руса полушёпотом.

– Нет.

– Нельзя задерживаться, – прозвучал голос Истлава. – Пока стоим на месте, мы для них лёгкая добыча.

– Истлав прав, – вмешался Морен. – Близко они не подойдут. Не смотрите в чащу, не отходите от остальных, и всё будет хорошо. Это всего лишь морок.

– Истлав, – позвал вдруг Дарий, который, сощурившись, также всматривался в густой лес. – Ты сказал, Михей сгинул, верно?

– Так и есть.

Дарий смолчал. А Морен бросил взгляд туда, куда смотрел и он. И показалось ему, на миг мелькнула в темноте фигура – широкая, коренастая, мужская – и тут же пропала. Но как отличить морок от правды, а истину от лжи?

На кровных братьях, Неждане и Милане, всё ещё не было лица. Они переглядывались, Неждан жалобно, умоляюще смотрел то на Дария, то на Морена, ища у них помощи. Но те лишь могли пообещать ему, что верить нужно им, а не своим глазам.

Тронулись дальше. И снова смех зазвучал средь ветвей, накатывая, словно волны: то тише, то громче, то отступая, то накрывая. Лошади тоже нервничали от близости чертей: то и дело всхрапывали, а бока их подрагивали, как и уши. Всем было не по себе, и лишь присутствие рядом других успокаивало, прогоняло страх, словно огонь тьму. Никто не сговаривался о том, но всадники сбились кучнее, ступали так близко друг к другу, насколько позволяла тропа. Хотя какая тропа в этих местах? Один сплошной, непроходимый лес: кустарники, валуны, валежник да овраги.

Неумолимо светлело небо, но до рассвета ещё оставалось время.

Неждан рухнул с лошади, когда ничто не предвещало беды. Просто вдруг завалился и упал, как мешок, кобыле под ноги. Та встала на дыбы, заголосила, но Руса вцепилась в поводья и удержала, успокоила её, не дала затоптать парня. Истлав распахнул глаза, в ожидании беды уставился на Русу – ждал, что сейчас она хлестнёт лошадь и сбежит в лес, рванёт в чащу и скроется, воспользовавшись моментом. Он уже собирался крикнуть: «Держите её!», когда русалка сама спрыгнула на землю и склонилась над Нежданом даже раньше, чем перепуганный до смерти Милан.

Неждан часто, тяжело дышал, хватал воздух ртом. Тело его горело, словно печь, волосы налипли на лоб и шею, да и рубаха, выглядывающая из-под плаща, вся взмокла на груди. Ему явно было худо, теперь он даже глаза открыть не мог.

– Ну вот… – с тоской протянула Руса.

Ласково приподняла она его голову и уложила себе на колени.

– Что с ним? – бросил в раздражении Истлав, последним подведя коня к Неждану.

Дарий же поймал оставшуюся без всадника кобылу, дабы не дать ей сбежать в чащу. Морен настороженно осмотрелся, помня, что черти где-то неподалёку и всё ещё преследуют их. Он слушал, наблюдал, но пока не вмешивался.

Руса посмотрела на Милана и спросила:

– Кто его укусил?

– Твои и укусили, кто же ещё! – вспылил тот.

Взгляд у него был ошалелый, губы дрожали от тревоги.

– Да не то. – Руса подавила раздражение. – Как выглядела?

– Не запомнил я!

– Она под водой была, – вмешался Дарий. – Мы не видели.

Русалка удручённо тряхнула головой.

– Она зовёт его. Видать, думает, что он со мной. А лихорадка у него, потому что он зову противится. Крепкий парень – молчал, терпел, да только хуже от этого. Лучше б сразу ногу отняли. Теперь уж поздно. Его к воде надо. Коли сейчас к реке не сведём, до утра зачахнет. Чем дальше от неё, тем ему хуже.

– Ты просто хочешь вывести нас к своим! – выпалил Истлав.

Его трясло, и не было сомнений, что от гнева. Даже конь под ним нервничал, взбрыкивал, перебирал копытами, рвался с места – продолжить путь.

Руса вскинулась, вскочила на ноги, прокричала:

– Больно надо, сестёр губить!

– Мы и так уже задержались и потеряли время. Я не стану тратить его ещё и на мальчишку.

– Ну так и иди вперёд! – теперь уже вспыхнул Дарий: он прожигал Истлава взглядом, и конь под ним тоже занервничал, попытался отступить. – А я малого к воде сведу.

– Так и быть. Со мной пойдёшь, – бросил Истлав Морену.

Но тот упёрся.

– Нет. Сам управишься.

– И ты тоже, – приказал старшой Русе, словно не услышал Скитальца.

А русалка вдруг отступила к Морену, схватилась за его ногу, взмолилась шёпотом:

– Не оставляй меня с ним!

Морен диву давался, почему она его так боится? Не Дария, который её схватил, не его самого – того, кто убивал её сестёр, а именно Истлава? Но плясать под его дудку казалось уже оскорбительным.

– Сдались мы тебе, на склоки больше время тратим, – стоял на своём Морен. – Сам управишься, до оврага того всего ничего, пешком до утра поспеешь. Этим, – он кивнул в сторону братьев, – у реки куда опасней будет, чем тебе наедине с чертями.

– Я один на один с чертями не останусь! – беленился Истлав.

– Пустите меня с ними, я сёстрам скажу, чтоб освободили парня! – взмолилась Руса. – Путь я уже указала, до оврага почти довела, как цветок найти, рассказала. Без меня у реки они сгибнут!

– Ты пойдёшь со мной, девка, потому что твоя жизнь – единственная причина, по которой он ещё не всадил мне меч под рёбра.

– Я не убиваю людей, – отрезал Морен.

– Истлав, – словно одёрнув старшого, вмешался в их спор не менее разъярённый Дарий. – Руса дело говорит. Один я с русалками не справлюсь, а коли возьму её как заложницу, может, и отпустят парня в обмен на сестру. А с нами ты только время теряешь. Да и сёстры её от нас не отстанут, в любой момент напасть могут. Не сейчас, так на обратном пути. Морен же слово не тебе, а епархию дал. А если случится чего и ты не вернёшься из лесу, мы разнесём весть, что Скиталец на людей перешёл, своих убивает: Охотников, церковников. Не думаю, что ему охота без заработка остаться, в опале у Церкви. Всё же не простой люд ему платит – нет у них денег на его услуги, – а Церковь с наших заработков. Вот тебе и залог, что подле тебя останется и защищать будет. Всех такой расклад устроит?

Он пристально всмотрелся в глаза Морена, ожидая лишь его ответа.

– Уйдёшь сейчас, – добавил он, – и я найду, что шепнуть епархию, чтоб достатка тебя лишить.

Морен тихо хмыкнул. Умно Дарий придумал, не придерёшься. Обоих в щипцы взял и на каждого свою управу нашёл. Он встретился глазами с Истлавом и кивнул, признавая правоту Охотника.

– Меня устроит.

– Хорошо, – бросил Истлав сухо. – Идём. Русалка на тебе, Дарий.

И он вновь без жалости хлестнул жеребца кнутом, срывая с места. Морену пришлось пустить лошадь вскачь, чтобы нагнать его.

* * *

Михей плутал долго, очень долго. Казалось, он стёр ноги в кровь, потому что слышал противное чавканье на каждом шагу и ощущал то тёплую, то прохладную влагу в сапогах. Но продолжал идти, не чувствуя боли, – надо успеть, надо быть первым, опередить их. Они на лошадях, а он своим ходом, и всё, что может, – идти не останавливаясь. И наконец ноги и голоса вывели его к оврагу.

То была широкая низина, заросшая папоротником, как мхом. Колени уже подгибались от усталости, и Михей рухнул в неё, как подкошенный. Скатился кубарем, утонул лицом в тёмной листве, замер, тяжело дыша. Лицо приятно обожгла роса – прохладная, успокаивающая. Но голос, звучащий сразу отовсюду, заурчал вновь:

«Скорее, скорее! Нужно успеть, успеть. Солнце вот-вот взойдёт. Успеть, успеть…»

Порой Михею казалось, что голос не один – их десятки, и каждый произносит что-то своё или вторит другому. А порой он был уверен – голос тот один, просто звучит то здесь, то там, то тише, то громче, то весело, то настороженно. Вот и казалось, что их много, а он один.

Поднявшись на колени, Михей принялся раздвигать листву в поисках бутонов. Папоротник рос густо, высоко, закрывал его с головой. И вскоре он нашёл их – в самой сердцевине куста! Совсем маленькие, похожие на зелёные шишки. Только распустившихся среди них не было. Михей растерянно огляделся, и вдруг у него на глазах бутоны начали раскрываться. Медленно разворачивались лепестки, и каждый сиял, как горящий костёр! И покуда всё ярче вспыхивали цветки, земля словно исчезала в их свете. А под ней открывалось золото! Тысячи монет, колец, бус, браслетов и перстней, и всё сверкало солнечным жаром! У Михея перехватило дыхание. Но стоило ему потянуть руки, как наваждение исчезло. Золото пропало, а пальцы зачерпнули лишь сырую землю. И цветки все закрылись, как по мановению руки.

«Кровь, нужна кровь, кровь!» – вновь зашептал голос в голове.

Михей достал нож и разрезал ладонь, даже не смахнув приставшую землю. Не зная, что делать, он поднёс руку к папоротнику и окропил у самых корней. Кровь впиталась, но ничего не произошло. Ни цветки, ни золото не показались больше.

«Недостаточно, – зазвучало переливчато. – Недостаточно, недостаточно! Ещё нужно, ещё! Алой крови, чёрной крови…»

Чёрной крови? Что ж, он знал, где её взять.

* * *

Зашелестела, заколыхалась листва над головой, хотя тело не ощущало ветра, и раздался девичий смех. Дарий запрокинул голову, осмотрелся и разглядел в ветвях с дюжину красавиц. Нагие, кто с рыбьим хвостом, а кто без, они сидели прямо на деревьях, свесив ноги и плавники. Листья и предрассветный сумрак скрывали их от глаз, но сейчас речные девы не прятались и не таились, а сами раздвигали ветки, чтобы взглянуть на путников. Дарию стало не по себе – они стольких убили, а всё равно их так и осталось несметное множество. А ведь это лишь те, кто выбрался из воды им навстречу.

Когда шедшая впереди Руса раздвинула кусты бузины, глазам открылись спокойная заводь и русалки, ожидающие их. Казалось, нечисть была повсюду: они развалились на берегу, окунув плавники в воду, восседали на поваленных брёвнах, расчёсывали волосы друг другу на камнях… Те, что поскромнее, прятались в зарослях камыша или под тиной, выглядывая лишь украдкой, не в силах сдержать любопытства. Страшнее было видеть среди них мавок: девочек лет семи-девяти. Но все, как и говорил Истлав, были порочно прекрасны. Даже тронутые поволокой красные глаза и рыбьи плавники не портили их красы.

Дарий огляделся, посчитал девушек по головам и пришёл к выводу, что, если русалки нападут, спастись возможно лишь бегством. Но пока они глядели на непрошеных гостей скорее с любопытством и интересом, чем с ненавистью. Неужто Руса как-то передала им весточку, зачем приведёт к сёстрам Охотников?

– Давай его сюда, – махнула Руса рукой, подзывая к воде.

Дарий и Милан спустились на землю, осторожно сняли с седла так и не пришедшего в себя Неждана. Поддерживая его под руки, потащили к реке. Русалки, словно лягушки, метнулись от них в стороны, уступая дорогу. Многие скрылись под водой, но тут же вынырнули вновь, другие же – постарше, с тяжёлыми хвостами вместо ног – остались на своих местах, но следили настороженно. Дарий и Милан опустили Неждана на землю у реки, но Руса, схватив за ноги, подтащила его к воде. Сняла сапоги, размотала бинты и портянки, окунула стопы и промыла рану. Неждан судорожно вздохнул и словно успокоился – дыхание его выровнялось, грудь перестала вздыматься тяжело и часто.

– Варна! – позвала Руса.

С бревна грузно бросилась в воду черноволосая русалка. Подплыв к ним, она выбралась на берег, помогая себе сильными руками, – позади волочился тёмный, как озёрный ил, хвост. Ил же украшал её волосы и свисал по плечам. Черты лица у неё были острые, взгляд хищный, нос орлиный с лёгкой горбинкой. И всё равно она была красива, только иной, нежели Руса, красотой. Дарий узнал её – с ней они бились тогда, и это она отняла у него кинжал, чтобы разрезать сети.

Когда русалка подползла к Неждану, Милан схватился за меч. Дарий тоже положил руку на рукоять, но Варна одарила их тяжёлым взглядом исподлобья и наклонилась к Неждану.

– Сними с него чары, тогда они меня отпустят, – обратилась к ней Руса. – Я им обещала. Жизнь за жизнь. Моя жизнь за жизнь этого юноши.

– Хорошо. Честная сделка, раз привели тебя живой. – Варна вновь взглянула на Охотников и спросила строго: – А за Тихона кто ответит?

– Скиталец отомстит за него, – без запинки соврала Руса. – Он повёл того Охотника в Чёртов овраг.

Варна не сказала ни слова, но выглядела удовлетворённой. Склонившись над лицом Неждана, она убрала налипшую прядь волос с его лба, осмотрела внимательно. Спустилась к ноге и припала губами к ране, вонзила острые клыки. От её губ потекла струйка алой крови. Если она и пыталась избавить тело Неждана от отравы, то поглощала её вместе с его кровью. Милан дёрнулся, шагнул к ней, но Дарий остановил его.

По мере того как русалка напивалась крови, дыхание Неждана становилось всё ровнее. Закончив трапезу, Варна вернулась к его лицу и зашептала что-то очень похожее на напев. Коснулась окровавленными губами его губ, и он открыл глаза.

Увидел Варну перед собой, да так и отпрянул, бледнея от страха. Отполз подальше, вскочил на ноги, позабыв про рану, и схватился за меч. Но Варна усмехнулась и ушла под воду, только чёрный хвост поднял тучу брызг.

– Успокойся, всё хорошо! – Милан поймал Неждана за плечи, развернул к себе, осмотрел внимательно. И порывисто обнял.

Взгляд у Неждана был дикий, осоловевший, будто его резко вырвали из сна. Но румянец постепенно возвращался на щёки, а в крепких тисках брата тело его расслабилось и плечи опустились. Русалки – все те, кто был у реки, – спрятались под воду, а сидящие на деревьях зарылись поглубже в листву. Одна Руса осталась подле них, но Дарий продолжал чувствовать на себе десятки взглядов.

– Спасибо, красавица, – улыбнулся он. – Не проводишь нас?

Она закусила губу, сомневаясь.

– Только если вдоль реки.

– Вдоль реки не получится – нам в Чёртов овраг надо, к остальным.

– Зачем? Они там сгинут.

– Потому и надо, – тихо и серьёзно молвил Дарий.

Руса замялась, оглянулась на реку – туда, где скрылись её сёстры, – и покачала головой. Дарий не удивился такому ответу. Улыбнувшись, он махнул ей на прощание, бросил: «Бывай, красавица, ещё свидимся» и направился к лошадям. Братья уже ждали его в сёдлах, поспешив уйти подальше от реки. Неждан даже сапоги забыл, так и ходил босым, но рана его уже не кровоточила. Однако, подойдя к коню, Дарий замешкался, делая вид, что поправляет ремни. И когда позади раздался оклик Русы: «Стойте!», довольно ухмыльнулся.

Развернулся к ней с широкой улыбкой. Русалка подбежала к ним, встала неподалёку, прижала руки к груди и упрямо молвила:

– Лишь до оврага проведу. После – назад.

– О большем и не просили, – заверил Дарий.

Он протянул ей руку, приглашая поехать с ним, но Руса замотала головой. Однако, когда он взобрался в седло, сама подошла ближе, схватилась за повод в его руках и накрыла ладонью колено. Заглянула в глаза, сверкая своими алыми.

– На смерть едешь, – сказала она строго. – Уходите из лесу. Что чертям забава, то вам погибель.

– Не могу я их так бросить, красавица. А пока ты со мной, мне ничего не страшно.

Она зарделась, опустила взгляд. Гордо развернулась и пошла первой. Лесные заросли оставляли царапины на её босых ступнях и покатых бёдрах, но Дарий всё равно залюбовался молочной кожей и завитушками ржаных волос на спине и плечах. Хоть все русалки и были прекрасны, каждая – своей красотой.

Дарию казалось, они шли долго, слишком долго. За разговорами время утекало незаметно, но всё же рассвет не наступал и с чуть посветлевшего неба никак не уходили звёзды. Дарий не доверял их провожатой в полной мере и то и дело поглядывал наверх, сверяя дорогу по светилам. Руса вроде не обманула, выбрала верный путь, но луна словно остановилась и никак не хотела сдвигаться с места. Сколько бы ни задирал Дарий голову, небо неизменно оставалось тем же, а луна, как приколоченная, сияла там же, где и ранее.

Неждану и Милану он не говорил о том до поры до времени. Хотел дать парням отдохнуть, прийти в себя после пережитого. Да и казалось: вот-вот, ещё чуть-чуть, и они будут у цели. Не так уж и далеко от берега находился овраг, который русалки прозвали Чёртовым, но и к тому месту, где расстались со Скитальцем и Истлавом, никак они выйти не могли. Неужто в самом деле на погибель шли? Тогда зачем чертям их задерживать? Вскоре Дарию стало казаться, что и лес вокруг уж больно знаком. Были они здесь уже, по ощущениям, как раз часа два назад. А на деле? Может, и заплутали, да только звёзды и луна стояли на небе намертво, будто время остановилось.

– А каково это – быть нечистью? – расспрашивал русалку оправившийся Неждан.

Румянец вернулся на его щёки, жар отступил, и глаза блестели от любопытства, а не от недуга.

– Совсем неплохо, – отвечала Руса нараспев. – Только по родным скучаю да жажда мучит. Покуда людей рядом нет, ещё терпимо, а коли рядом есть кто – у-у-у… Смотрю на тебя, и удушить хочется. Но вы меня так травами оплели, что разум мутит, вот и сдерживаюсь.

– Травами?

– Крапивой, которой от Дария несёт. Рядом с ним у меня аж голова кружится.

– Так как же ты русалкой стала? – поинтересовался Милан с осторожностью.

– Обидели меня, – сказала она резко. – Сильно обидели. Было больно, страшно. Вот я и обратилась, отомстила ему. Лишь после поняла, что проклятой стала. Пока рыдала над своим отражением в ручье, показались русалки. Они и предложили уйти с ними, стать им сестрой. Куда же мне было деваться? К своим вернусь – сожгут, вот я и согласилась.

«Были рядом, выжидали… но вмешиваться не стали, – отметил про себя Дарий. – Хотя наверняка неподалёку отсиживались».

– А как ты ему отомстила? – любопытствовал Милан. – И что он сделал?

Но Руса пропустила последний вопрос мимо ушей.

– Самое дорогое отняла. Но ничего, жить будет. – Она повела плечиками. – Только уже ни одну девку обидеть не сможет. Жену его жалко, ну да мне-то что?

– Стойте, – оборвал их Дарий, придержав коня.

Братья последовали его примеру. Руса тоже остановилась, посмотрела удивлённо. Дарий огляделся, прислушался. Лешего не слышно, чертей тоже… Кто же водит их за нос?

– В чём дело? – спросил-таки Милан, когда не дождался от него пояснений.

– Деревья знакомые. Как бы мы не заплутали.

– Вовсе нет! – возмутилась Руса. – Я хорошо этот лес знаю!

– Мне нет причин не верить тебе, красавица. – Дарий натянул улыбку. – Хотели бы сгубить, от реки бы не отпустили. Да только уж больно долго рассвет не наступает, и луна как приколоченная.

Руса вскинула голову к небу, взглянула на лунный лик и нахмурилась. Неужто и она попалась в эту ловушку? Да только чью? Неужто черти опять голову морочат? Дарий спрыгнул с коня, отдал поводья Русе и воротился на несколько шагов: нарвать зверобоя, что заприметил ранее. Не чертополох, конечно, но тоже сгодится. Милан и Неждан наблюдали за ним с недоумением. Но не успел он сорвать и первую ветку, как конь его заголосил.

Дарий обернулся: жеребец встал на дыбы, а напуганная Руса изо всех сил старалась удержать его. Братья подскочили к ней, Милан перехватил поводья, а лошадь Неждана вскинулась, зашлась истерическим ржанием. Дарий рванул обратно, на бегу обнажая меч, и тут молодые тополя раздвинулись, и могучий бес ступил к ним из чащи. Тварь куда страшнее чёрта и лютее лешего.

Крупный, как медведь, с такими же сильными когтистыми лапами, он вышел к ним на четвереньках, но тут же встал на две ноги. Вместо лица у него была лосиная морда с длинной бородой и ветвистыми рогами, но в пасти томились кривые клыки, которые он обнажил, когда вышел к ним. Торс его был могучим, человечьим, но ноги лошадиными, только оканчивались раздвоенными копытами. Позади мотался из стороны в сторону длинный лысый хвост с кисточкой.

Бес остановился, шумно выдохнул, точно бык, и лошади вконец обезумели. Кобыла Неждана скинула его с себя. Милан бросился было на выручку, но бес махнул на него лапой и едва не сшиб – Руса вовремя стащила парня с седла. Милан ударился, повалившись на неё, однако остался жив. А вот лошадь его испустила дух, приложившись хребтом о дерево, так и упала замертво, едва не придавив их.

Оставшиеся кони бросились наутёк в сторону Дария. Он свистом заставил их остановиться, поймал поводья, связал вместе и закинул на ближайший сук, стянув узлом. Начнут яриться – обломают ветку да убегут, но хоть как-то их задержит. Перепуганные кони метались, переступали с ноги на ногу, вскидывались, толкали друг друга, однако Дарий сумел сорвать с сумки арбалет и мешок с болтами. Отойдя подальше от копыт, зарядил оружие и кинул Неждану, который как раз отступил к нему.

– Целься в грудь! – приказал Дарий, понимая, что в глаза они не попадут. Милан стрелял лучше, и у него ещё могло получиться, но не у них с Нежданом. – Примани его к нам, отвлеки от остальных!

«Какая на беса управа?! Бежать надо!» – билось меж тем в голове у Дария, вторя стуку сердца. Но Милан и Руса оказались у нечисти под хвостом, уйдут сейчас, и бес задерёт их забавы ради.

Милан помог Русе подняться, и они вместе кинулись спасаться бегством. Бес попытался наступить на них, переломать копытом ноги, но не поспел. Арбалетный болт оцарапал ему плечо, бес взревел и побежал на Неждана. Тот ушёл в заросли, схоронился и стрелял оттуда. А проклятый ломал и крушил деревья, рвал корни из земли, ревел и бесновался, не в силах достать его. Щепки и сучья летели во все стороны, а над лесом стояли треск, рёв и лошадиный верезг.

Дарий же пытался успокоить коней и добраться до седельных сумок. На беса никакой управы, окромя чертополоха, нет, да и тот лишь глаза щиплет. Но если найти факел да зверобой поджечь, может, дым его задержит и уйти успеют. От такой махины в лесу не скрыться, леший хоть медленный, а этот быстрый, коней в два счёта догонит. Дарий искал факел, зная, что, пропитанный смолой, тот загорится легче, чем хворост под ногами или свежая трава. За спиной ещё несколько раз щёлкнул затвор. Неждан стрелял исправно, перезаряжал так быстро, как только мог, но когда Дарий обернулся, то понял – болты не попадали в беса или отскакивали от шкуры. Тот неотвратимо наступал, оглашая рёвом лес.

– Да стойте же!

Дарий дёрнул повод резче, чем следовало бы, рискуя порвать коню губы, но сейчас своя жизнь была дороже. Зато желаемого добился – конь опустился на все четыре копыта, и Дарий смог залезть в сумку, не рискуя оказаться затоптанным. Выхватил факел, и тут же вторая лошадь врезалась в него крупом. Дарий чудом на ногах устоял, но его оттеснили ещё дальше от Неждана. Чертыхнувшись, Дарий обмотал свежий зверобой вокруг факела и поджёг его. Сочная трава горела неохотно, зато дымила знатно. Кони, окутанные серым пологом, вдруг успокоились, и Дарий рванул к бесу, спеша спасти Неждана, пока до него не добрались.

Он подскочил к проклятому и чуть ли не под нос ему сунул факел, но тот словно и не заметил ни дыма, ни жара, лишь отмахнулся от Охотника, едва не оторвав тому голову. Дарий ушёл в сторону, а бес продолжил ломать деревья и рвать лапами кусты, будто охотничий пёс, загнавший мышь в нору.

«Да как так?!» – Дарий злился, что ничего не вышло, однако размышлять времени не было. Воспользовавшись тем, что его не замечают, он вновь схватил меч и резанул беса в бочину. Будто по дереву ударил: клинок оцарапал, но не повредил шкуру, проклятый не заметил удара, только махнул хвостом, и Дарию пришлось пригнуться, чтобы тот не сшиб его, точно хлыст.

«Что-то не так, – лишь теперь осознал он. – Почему мы не можем его ранить?! Я ведь уже дрался с таким, один-в-один таким же. Если только…»

Неужто они потому и блуждали, словно топтались на месте? Бесы всё равно что черти, могут голову задурить и похуже. А этот не боялся ни огня, ни дыма, и ни меч, ни арбалет ему были не страшны.

Пока Дарий размышлял, бес снёс поваленную сосну и вытащил на свет божий Неждана. Тот вперился в него безумными от страха глазами. Арбалет он давно выбросил, схоронился, прижавшись к земле меж корней и бурелома. Когда его отыскали, он дрожащими руками выхватил меч, готовый биться до последнего за свою жизнь.

– Неждан, стой! Это морок! – крикнул Дарий, но слишком поздно.

Зажатый меж лесом и бесом, Неждан кинулся на последнего. Саданул мечом, вспорол чудищу брюхо и тут же вонзил клинок ему в грудь. Остриё пробило её с удивительной лёгкостью. Бес замер, выдохнул со свистящим хрипом, горящие алым глаза потухли.

Дарий огляделся, понял, что не видит ни Русу, ни Милана, и ужаснулся. А когда обернулся к Неждану, бес уже исчез. На его месте, нанизанный на клинок Неждана, появился Милан. Меч вошёл ему в шею над ключицей, пробив тело насквозь, потроха из вспоротого живота валялись под ногами. Однако Милан ещё был жив, хрипел и закостеневшими пальцами пытался уцепиться за клинок брата. В правой руке его был зажат такой же обнажённый меч, а деревья и кусты вокруг них оказались порублены, а не изломаны когтями.

Но вскоре руки Милана ослабли и упали плетьми, выронив оружие. Неждан замер, окоченев, точно мертвец: кровь отлила от лица, челюсть сжата, глаза распахнуты, сухие губы приоткрыты. Обернувшись, Дарий увидел и Русу, стоящую поодаль и зажимающую ладонями рот. Лишь когда Милан перестал дышать, Неждан выронил меч, позволив телу брата осесть на землю. И сам упал вслед за ним, отползая от него, как от чудовища.

– Нет-нет-нет… – пробормотал он.

Дарий сжал кулаки и резко огляделся, пытаясь найти глазами чертей или того же беса. Ему показалось, он слышал смех за деревьями, детские голоса, потешающиеся над ними, но никого не увидел. Зато лес преобразился: сосны покрылись листьями, тополя склонились в ивовом поклоне, из темноты выступили липы. Послышался всплеск, и Дарий увидел ту самую заводь, где их встречали русалки. Сейчас ни одна из них не показывалась, но ветер донёс сырой речной запах. Как же получилось, что они столько времени бродили по лесным тропам, а вернулись к тому же месту? Или они вовсе не уходили отсюда?..

Дарий обернулся к Русе и обжёг её взглядом. Русалка казалась напуганной и либо попалась в ловушку чертей вместе с ними, либо хорошо притворялась. Но, увидев, как Дарий смотрит на неё, она в ужасе воскликнула:

– Я здесь ни при чём!

Дарий поверил ей, но лишь отчасти.

Неждан всё ещё сидел на земле перед телом брата. Бледный, почти серый, как лён, он пустыми глазами смотрел на свои ладони. Дарий окликнул его, но тот не отозвался.

– Неждан, – позвал он снова. – Нужно идти.

– Ну так иди… – Губы шевельнулись, почти не издав звука.

Но когда Дарий сделал шаг к нему, Неждан вскочил, отпихнул его руку и отступил к реке.

– Как с этим жить? – спросил он, выпучив воспалённые глаза. – Что я маме скажу?!

– Неждан, успокойся, – приказал Дарий, сделав вид, что не знает: их мать давно мертва, иначе они бы не попали к Охотникам.

Однако то, что Неждан забыл об этом, не на шутку пугало.

– Брата не уберёг… – бормотал он. – Любимого сына не уберёг… Как я теперь ей на глаза покажусь…

Он сделал ещё шаг назад, ступая в реку. Послышался всплеск, и у камня мелькнул сизый хвост. Дарий похолодел внутри, кинулся было к Неждану, но Руса схватила его за руку, удержала. Как бы Дарий ни рвался, проклятая оказалась сильнее него.

– Лучше бы я сгинул, чем он…

Стоило Неждану прошептать это, как глаза его озарились светом, губы тронула улыбка. Он уже по колено стоял в реке, когда из воды показалось несколько пар рук. Они огладили его стан и обвили тело. Неждан опустил веки, улыбнулся блаженно и откинулся на спину. Русалки приняли его в объятия и утащили под воду, словно трясина. Река поглотила парня с головой, а он и не противился.

Лишь когда успокоилась Тишья и улеглась рябь, Руса ослабила хватку и Дарий вырвался. Сделал шаг к реке и остановился, гадая: есть ли смысл? Неждан не сопротивлялся, сам отдал себя, а отбить его у полчища русалок, достать со дна… Возможно ли? Был ли то его выбор, Дарий решил подумать потом. Жить ему хотелось сильнее, чем спасать мальчишку.

Бросив взгляд на тело Милана, он понял, что ничего не чувствует, в груди разливалась стынь. Посмотрев на Русу, он лишь теперь увидал следы ожогов на её ладонях. Она держала его, несмотря на то что крапива на его запястьях жгла её больнее огня. Заметив его взгляд, Руса обняла себя за плечи, маленькая и жалкая, как мокрый котёнок, но сердце Дария не отозвалось. Она удержала его, а значит, знала, что произойдёт.

– Я здесь ни при чём, – повторила она. И тут же крикнула что есть мочи: – Я здесь ни при чём!

– Я тебе верю, – безразлично ответил Дарий. – Черти с вами не заодно, в этом я давно убедился. Вот только… Вы сказали: жизнь за жизнь. Твоя жизнь за жизнь Неждана. А Неждан мёртв. Вашими стараниями.

Он схватил её за руку и достал меч. Руса попыталась вырваться, посмотрела на него испуганно, дико, оглянулась на реку, ища помощи. И всё же не верила, очевидно не верила, Дарий читал это по её лицу. Лишь поняв окончательно, что он не шутит, она вырвала руку и толкнула его в грудь. Ударила б сильнее – сломала бы рёбра, но явно сдерживалась до последнего.

Вот только река оставалась за его спиной, а Руса стояла к нему слишком близко, чтобы убежать.

* * *

– Мы потеряли время! Рассвет уже близок!

Терпение Истлава таяло, и он отводил душу на зарослях хвоща, нещадно разрубая их мечом. Морен плёлся позади, наблюдая за ним со скукой и усталостью. Развернуть бы лошадь да свалить подальше отсюда, но мысли снова и снова возвращались к Неждану, Милану и Дарию, ушедшим с русалкой. Насколько проклятой стоило доверять? Вероятно, настолько же, насколько и Истлаву.

– Мелкие паршивцы! – ругался тот то ли на чертей, то ли на парней, которых взял с собой в поход.

Морен очень хотел убедиться, что мальчишки выбрались из леса живыми. Хотя, расквитавшись с заклятьем русалки, те, скорее всего, направятся туда же, куда и они. И снова вступят под командование Истлава. Порой Морену казалось, что его старания бессмысленны: не сгибнут здесь, так сгинут в другом лесу, повстречавшись с любым другим проклятым. Век Охотников недолог, и далеко не все из них мрут от когтей и клыков. Но поступить иначе Морен никак не мог.

– Треклятый лес, пропади всё пропадом, если не успеем!

Истлав бесновался и вымещал бессильную ярость на подлеске, что мешал им пройти к оврагу. Проще уж было спешиться и добраться на своих двоих, но Морен выждал ещё немного, пока Охотник не выдохся, выпуская пар, и лишь тогда предложил:

– Быстрее будет своим ходом дойти.

Истлав опустил меч, тяжело отдышался, сделал глубокий вдох и спустился с коня. Хоть он и не дал приказ, Морен повторил за ним. Наскоро стреножив лошадей, они оставили их в лесу прямо так, только Морен наказал Куцику сидеть на седле и сторожить. Тот недовольно нахохлился, распушил перья на груди, но возражать не стал. Однако стоило хозяину сделать пару шагов, как Куцик последовал за ним: перелетел с седла на ближайшую к нему ель и схоронился в ветвях. Морен остановился, зыркнул на него строго, пошёл дальше. Куцик вновь, тайком будто, последовал за ним: опустился на землю, зашагал в такт, а когда Морен обернулся, взлетел и спрятался в ветвях. Пришлось замахать на него рукой и повторить наказ. С дерева донеслось недовольное: «Э-э-э!», и Куцик вернулся к лошадям. Морен хмыкнул, догадываясь, что птица всё равно сделает по-своему, но на споры не было ни сил, ни времени. Куцику безопаснее остаться здесь – животных черти не трогают или по крайней мере не едят, – но как объяснить это упрямцу?

Пешком пробираться через подлесок оказалось легче. Морен никогда не был в этой части леса, однако по ориентирам, что дал ему Тихон, понимал – они уже близко. Небо неодолимо светлело. Интересно, в какой именно рассветный час цветок папоротника теряет свою силу?

– Вы хоть знаете, что с ним делать? – спросил Морен в спину Истлава.

– Епархий знает, мне этого достаточно. Моя задача – принести ему цветок.

Пожалуй, иного ответа ждать было глупо. Чего Истлав так желал? Он не собирался использовать цветок, но гнал вперёд, никого не щадя. И тут Морена осенило, когда он вспомнил слова Дария: «В то, что он может любое наше желание исполнить, я охотно верю».

Истлав желал получить сан обратно, вернуться в ряды служителей Церкви. Его желание не мог исполнить сказочный цветок, но мог епархий Ерофим, за которым стояли деньги, влиятельные покровители и власть. Вот почему он из кожи вон лезет, чтобы выслужиться перед ним. Станет ли Ерофим это делать? Зависело от того, в его ли то власти и за что именно изгнали Истлава. Но, видимо, проступок был не столь страшен, раз он надеется искупить грех.

Истлав рубанул куст волчьей ягоды, раздвинул остатки листвы и замер. Когда он обратился к Морену, голос его дрожал от еле скрываемого торжества:

– Мы пришли!

Он спрыгнул в овраг первым и побежал вперёд. Морен же остановился у края, держась за склонённую иву. Широкая низина оказалась вся устелена густым папоротником, как ковром. Когда Истлав спустился, папоротник поглотил его по пояс, настолько был высок. За густо растущими, жмущимися друг к другу большими листьями земли было не разглядеть, поэтому Истлав зря так смело рванул в заросли, не прощупав дорогу. Внизу могли притаиться не только черти, но и змеи. Однако глаза Истлава горели, блестели, как у безумного, и вряд ли кто-то мог призвать его к разуму, да Морен и не хотел вмешиваться.

А Истлав, остановившись в гуще, завертелся на месте, перебирая руками листву. «Ищет цветок», – понял Морен. Осторожно спустившись, он подобрал с земли сук и сначала раздвинул папоротник, прежде чем войти в него. И лишь теперь разглядел, что почти на каждом кусте рос маленький свернувшийся бутон. Широкие листья скрывали их от глаз, но, приглядевшись, Морен увидал тонкие красные прожилки спрятавшихся лепестков.

– Истлав, – позвал он Охотника и, когда тот обернулся, кивнул на бутон. – Это то, что нам нужно?

Истлав подошёл, взглянул на бутоны и скрипнул зубами.

– Нет. Они должны раскрыться, должны гореть, как огонь. Неужто опоздали?

Он заметался, ища глазами сияющий уголёк раскрывшегося цветка, но овраг был тёмен – солнце ещё не пробралось сюда сквозь высокие деревья, да и небо пока оставалось сизым, без оттенков рыжины. До рассвета ещё хватало времени.

– Кровь! – воскликнул Истлав, и лицо его озарилось. – Она сказала про кровь!

Он достал кинжал, стянул перчатку и не раздумывая полоснул ладонь. Сжал её, и алая кровь закапала на бутон. Тот впитал её, но не раскрылся. А Морен распахнул глаза, когда увидел, что кровь ушла в его лепестки, как в землю. Разве не должна была она скатиться с него, как роса с листьев?

– Не помогло, – заключил Истлав. – Давай ты!

Морену не нравилась эта затея. Наверняка они и русалку схватили, чтоб напитать цветки её кровью, на случай если он откажется идти с ними. Но он уже здесь и тоже сгорает от любопытства. Повторив за Истлавом, Морен вспорол ладонь собственным ножом и напоил цветок уже чёрной кровью, однако та стекла с бутонов, как с железа. Значит, проклятая кровь ему не по нраву?

Истлав упал на колени, утонув в папоротнике до самой макушки, схватился за голову и сжал пальцы, царапая себя до красных следов на коже.

– Почему не сработало? – спросил он с надломом. – Мы опоздали? Неужто ждать ещё целый год?!

– Может, крови мало?

Истлав вскинул на него дикий взгляд и кивнул. Поднялся на ноги, одёрнул одежду и будто подобрался, ибо в голос вернулся холод.

– Нужно ещё.

И он занёс кинжал над запястьем, когда над оврагом раздался смех.

Они огляделись, ища источник голоса, а тот лился вокруг, подобно ручью, по самому верху. Словно черти перемещались по кронам деревьев, скрытые густой листвой, и, вероятно, так оно и было. В конце концов переливчатые голоса достигли противоположной стороны оврага, где на краю пропасти стоял Михей. Ободранный, грязный, взъерошенный, он выглядел так, будто не один день блуждал по лесу, прокладывая путь через дикую чащу. Поняв, что его заметили, он расплылся в безумной улыбке и обнажил меч.

– Вот вы где. – Он спрыгнул в овраг и зашагал к ним. – Я вас искал.

Морен остался на месте и перевёл взгляд на деревья – черти его волновали больше, чем Михей. Быть может, это и не он вовсе, а лишь морок. Но Истлав, к его удивлению, извлёк оружие из ножен.

– Оставь его! – крикнул Морен. – Может, его здесь и нет.

– Вот и проверим, – холодно бросил Истлав, делая шаг к Михею.

Морен лишь теперь осознал, что́ тот задумал, и сердце ухнуло в груди, словно оборвались нити. Забыв про чертей, он выбежал вперёд, встал между Михеем и Истлавом, лицом к последнему. Ладонь легла на рукоять меча, он предупреждал, что не даст ему совершить задуманное. Но позади зашуршал папоротник, Михей почти добрался до них и закричал:

– Оба поплатитесь!

Морен успел выхватить меч и развернуться, принять удар на клинок. Однако Михей не остановился, продолжил давить изо всех сил, и лишь то, что Морен не человек, помогло ему удержать оружие. На губах Михея всё ещё играла улыбка, выпученные глаза, казалось, вот-вот вывалятся. Чудом Морен разглядел движение слева. Пнул Михея по колену, вынудив того ослабить нажим, а сам резко ушёл в сторону за миг до того, как меч Истлава настиг бы его руку.

«Да вы издеваетесь!»

Морен ждал нового удара, но Истлав замахнулся на Михея. Тот успел отбить оружие, Охотники схлестнулись на мечах. Над оврагом снова зазвучал колокольчиками заливистый смех. Морен выхватил из кармана бутыль с отваром чертополоха, откупорил и, подскочив к дерущимся, выплеснул содержимое в лицо Михея. И тут же принял на свой клинок меч Истлава, защищая от него второго Охотника. Михей же взвыл от боли, растирая глаза.

«Не исчез и боль чувствует, значит, не морок!» – с отчаянием понял Морен.

– Уйди! – потребовал Истлав, снова и снова обрушивая на него удары меча.

Морен не нападал, лишь защищался, отбивая его атаки.

– Я не дам вам поубивать друг друга!

– Щенок! Хватит лезть под руку!

Видать, Истлав забыл, с кем имеет дело. Пока черти держались поодаль, не осмеливаясь подходить близко, чёрная кровь Морена не закипала, не пробуждала Проклятье. И бился он с ними как человек, пусть и был сильнее. Стоило Истлаву открыться, Морен пнул его в грудь, перебив дыхание и заставив упасть на колени. И тут же едва не получил нож в спину – вовремя развернулся и перехватил руку, вывернул её, вынудив Михея вскрикнуть от боли. Нож тот выронил, но, сжав крепче меч, махнул им перед лицом Морена, заставив отступить и выпустить его из хватки.

– Вы обезумели! Что на вас нашло?!

Михей не стал тратить время на него – кинулся на Истлава. Морен поймал его голыми руками, перехватил поперёк груди, прижав руки к бокам, хотя тот был крупнее и мощнее его в разы. Однако силы удержать его Морену хватало, как бы Михей ни рвался.

– Они рассказали мне! – кричал он. – Рассказали про кровь! Обоих убью, и папоротник для одного меня раскроется, – зашептал он, как в горячке.

– Так вот в чём дело, себе всё забрать решил, – выдохнул Истлав, поднимаясь на ноги, и тут же занёс меч.

Морен взвыл – ему пришлось отпустить Михея и оттолкнуть его, чтоб не подставить под удар. Меч Истлава он встретил железной пластиной на рукаве. Попытался пнуть Охотника в колено, но тот отступил, уже выучив его приёмы. Замахнулся было, но удар обрушил на Михея, подскочившего справа. И снова они сцепились на мечах, не давая Морену вклиниться меж ними.

Смех над оврагом зазвучал громче, ближе. Черти забавлялись, натравив их друг на друга. На ум пришла безумная мысль: сжечь бы здесь всё дотла – но папоротник так просто не разгорится, а если огонь пойдёт дальше, то лес станет их общей могилой. Хотя Истлав и Михей и так вознамерились залить овраг кровью. Малодушно хотелось всё бросить и уйти, позволив им поубивать друг друга на потеху проклятым, но Морен понимал, что не простит себе, если так поступит.

«Это всё черти!»

Ни Михей, ни Истлав не стали пить отвар марьянника, вот черти и задурили их разум. Если убить или прогнать, дурман рассеется. Сила чертей в их количестве, однако если хорошенько их напугать, они отступятся, не станут сражаться друг за друга.

«Я не могу позволить себе устроить пожар, но ни черти, ни эти двое того не знают».

Приняв решение, Морен убрал меч, опустился на колени и быстро нашёл в зарослях папоротника сухой сук. Подобрал его, наскоро примотал к нему пучки марьянника, что так и носил с собой, да поджёг. Огонь занялся мигом, дым не выедал глаза, в отличие от чертополоха, но свет привлёк внимание Охотников.

– Опустите мечи или я всё здесь сожгу! – закричал им Морен.

Это подействовало – оба замерли, настороженно глядя на него. Смех вокруг утих было, но зазвучал вновь, более нервный, прямо за спиной. Черти подбирались ближе.

– Сделаете шаг – и я кину его в папоротник.

Морен отступил к краю оврага. Стоило сойти с места, и оба Охотника, как хищные псы, напряглись, готовые напасть. Однако Морен уже подобрался к возвышенности и ухватился свободной рукой за сухой корень, подтянулся, выбираясь из зарослей, а они так и не решились пошевелиться. Сук и трава догорали быстро, Морен уже чувствовал, как жар опаляет пальцы. Но ему было нужно подобраться ближе…

– Куцик, хватай! – крикнул он, будучи уверенным, что тот неподалёку.

Зашуршала листва, затрещали ветки, раздался ястребиный крик. Куцик вылетел из берёзового полога, держа в когтях брыкающегося, отбивающегося чёрта. Едва показавшись на глаза хозяину, Куцик разжал когти, швырнув добычу в овраг. Морен бросил горячий пучок на землю, наступил на него, не дав разгореться, и вскинул руку с арбалетом. Стрела пронзила чёрта прежде, чем тот коснулся земли.

Ветви над головой зашуршали громче, словно в них гулял ураганный ветер. Куцик, описав круг, расправил когти и нырнул в заросли снова. Морен выстрелил наугад ещё несколько раз – туда, где не мелькали рябые перья. Дважды он даже попал, и черти взвыли от боли, разбегаясь во все стороны. Одного он поразил намертво, другого Куцик вынес ему уже мёртвого в когтях и бросил к ногам, как трофей. Жрать такую падаль он не станет.

Когда шум утих, Куцик опустился на нижний сук над оврагом и издал пронзительный птичий крик. Морен же лишь теперь обернулся к Охотникам. Михей, бросив меч, упал на колени, схватился за голову и застонал, как от боли. Взгляд Истлава был пустым, мёртвым. Морен не сомневался, что, разбежавшись, черти сняли с них морок и разорвали путы, коими оплетали разум. И оба наверняка сейчас пытаются осознать, что натворили или хотели сотворить. В голове муть, как после хмеля, и нужно время, чтобы мысли прояснились. Михей, морщась и скуля, вопрошал потерянно:

– Где я? Откуда вы тут?..

Истлав подошёл к нему. Но не протянул руку, а схватил за волосы, задрал голову и вонзил клинок в грудь. Михей сдавленно вскрикнул. Морен бросился к ним. А Истлав вырвал меч и полоснул по горлу, не оставляя Михею и шанса выжить. Морен так и замер, понимая, что уже не сможет помочь ему.

– Ты вконец обезумел! – крикнул он Истлаву.

Но тот словно не услышал, за волосы подтащил тело Михея к цветку и наклонил над ним. Кровь текла ручьём, заливая бутон доверху, а тот жадно пил, и чем больше крови вбирал в себя, тем сильнее набухал и рос. Лепестки раскрылись, ярко-алые, но от крови иль сами по себе, уже нельзя было понять. Куцик снова издал клич за спиной Морена, и тот отступил к нему, доставая меч. Теперь он ждал от Истлава чего угодно. Когда цветок засветился, как тлеющий костерок, тот бросил тело Михея на землю, будто сломанную ветошь. Глаза его блестели, отражая сияние цветка, а тот разгорался всё ярче, заливая поляну закатным отсветом.

Подивиться бы красоте и чуду, но внутри Морена всё холодело от ужаса. Истлав вот так просто убил другого Охотника? Ради чего?! Упав на колени перед цветком, тот с благоговейным трепетом провёл ладонями над ним, боясь прикоснуться к лепесткам. Морен видел, как Истлав дрожит, как сотрясаются его плечи. Губы Охотника растянулись в довольной, счастливой улыбке. Блаженно прикрыв глаза, он глубоко втянул носом воздух и прохрипел:

– Как пахнет!

– Оно того стоило? – выплюнул Морен ядовито.

– Да-а-а… – С его губ сорвался стон блаженства.

Что-то было не так. С цветком что-то было не так. Куцик над его головой повторил голосом Истлава:

– Как пахнет!

– Лети отсюда!

Морен замахал на него рукой, и Куцик подчинился. Скиталец же не сводил глаз с Истлава, крепче сжимая меч, но пока лишь наблюдал, желая понять, что́ здесь происходит. Истлав же уронил руки вдоль тела, выпрямился, огляделся и улыбнулся радостно.

– Да-да, спасибо! Я приму, приму этот дар. Вы слишком добры… О большем я и не мечтал!

«Да он бредит!» – сразу же понял Морен.

А Истлав счастливо, заливисто рассмеялся и упал на спину, держась за живот.

– Я знал, знал! Всегда знал! Да воздастся по заслугам, да откроются райские чертоги перед праведниками… За заслуги пред Ним душа моя чиста, Он забрал порок из тела моего, усмирил плоть да охладил чресла… То не женщины, то нечистые твари… Я, воин Полка Света, за заслуги свои одарён Им…

Морен не стал больше слушать. Пока Истлав валялся на земле, смеялся и бормотал, выкрикивал да шептал бессмыслицу, он подошёл к цветку и осторожно дотронулся до него. Лепестки его оказались покрыты пыльцой, которая тут же взметнулась в воздух, – это она сияла, подобно болотным огонькам, а не сам цветок. Маска скрадывала запахи, но Морен уловил лёгкий, сладковатый дух падали. Вот что свело Истлава с ума – не черти, а цветы, коих здесь не счесть. То ли пыльца их, то ли запах, то ли всё и сразу действовало как дурман, исполняя желания людей на свой лад.

– Да-да-да! На колени, на колени передо мной… Разомкни губы, прими моё благословение…

Истлав издал сладострастный стон. Морен взглянул на него с отвращением. Так вот как цветок исполняет желания. Вряд ли Ерофим знал об этом, но в оговорённых условиях никогда и не значилось, что папоротников цвет способен на чудо. Пусть епархий сам решает, что теперь делать с ним. Срезав мечом лоскут ткани с рубахи мечущегося по земле Истлава, Морен прикрыл нос рукавом, сорвал цветок и осторожно, чтоб не повредить лепестки и не развеять летучую пыльцу, завернул в тряпицу. Спрятал за пазуху, схватил Истлава за ворот, рывком поставил на ноги и, всё ещё смеющегося, поволок за собой. Предстояло ещё как-то вытащить его из оврага. Тот не упирался, но и не особо помогал, норовя то и дело припасть губами то к листьям папоротника, то к его ладони. Морен каждый раз брезгливо отдёргивал руку, затем вновь ставил Истлава на ноги и тычками в спину подгонял вперёд.

На Михея он даже не оглянулся – не видел смысла, но слышал, когда выбирался из оврага, гнусное, глумливое хихиканье за спиной. Волной прокатилось оно средь деревьев, слилось в хор голосов, и зашуршал папоротник, как от сильного ветра. Черти вернулись пировать к своей добыче.

Когда Морен с Истлавом выбрались наверх, под ногами уже стелился туман. Он окутывал всё вокруг, подобно дыму, и скрадывал очертания леса. Небо светлело, и сизые облака подёрнулись ржой, будто раскалённое докрасна железо. К удивлению Морена, у коней их встретили Куцик, как ни в чём не бывало сидящий на луке седла, и Дарий. Морен сразу приметил, что тот один. Но лишь подойдя ближе, швырнув лепечущего небылицы Истлава к его ногам, Скиталец увидал девичью голову в руках Охотника. Перепачканные тёмной кровью ржаные волосы обвивали запястье Дария. Глаза мёртвой были закрыты, и лицо в веснушках казалось всё столь же красивым. Дарий же нахально улыбался, словно чувствовал себя победителем. Морен остановился перед ним и кивнул на отрубленную голову.

– Это Руса? – спросил он.

– Она самая, – ухмыльнулся Дарий. – Слышал, ты отказался убивать её по просьбе сестры.

«А, так вот в чём дело…» – осознал Морен, и безмерная усталость навалилась на его плечи.

Глаза Дария не улыбались, однако это мало что меняло.

– А ты, значит, согласился. – Он не спрашивал, а утверждал, признавая поражение.

Когда каждый ведёт свою игру, очень легко потеряться в правилах и упустить что-то из виду.

– Ага. Её сестра даже не просила – умоляла слёзно.

– Всё ради денег?

– Разумеется!

– Ты намеренно ловил именно её?

– Верно. Истлаву всё равно было, какую русалку схватить, а я убил двух зайцев.

– Где Милан и Неждан?

И лишь теперь улыбка сползла с губ Охотника.

– Сгинули, – выплюнул он зло.

– Твоих рук дело?

– Нет, чертей. Мы их недооценили. Лес же Русалий, вот к ним мы и готовились. Чертей никто не ждал. Парни не знали, как с ними справиться, да и я тоже.

– Ясно.

– А с этим что?

Дарий кивнул на Истлава, который подполз к лошади и попытался обнять её ногу. Пришлось отдёрнуть его, чтоб та не размозжила ему лоб копытом, но Истлав продолжил тянуть к ней руки, умоляя о большем.

– Головой тронулся, – дал ответ Морен, удерживая того за ворот плаща. – Михея убил. Теперь он твоя забота.

Морен вновь швырнул Истлава к ногам Дария, но на этот раз тот поймал старшого свободной рукой. Отдал голову ему в руки, и пока Истлав восхищался красотой убиенной русалки, Дарий снял с седла верёвку и связал его по рукам, прижав локти к телу.

– За что его изгнали? – всё же спросил Морен, пока Дарий занимался Истлавом. Он догадывался, какой может быть ответ, но всё же знать наверняка и предполагать – совсем не одно и то же.

– Истлава? Он домогался прихожанок и вроде даже брал некоторых силой или принуждал. Не скажу наверняка, всё лишь слухи, но когда обесчестил барскую дочку, его и турнули. А ей, говорят, и тринадцати не исполнилось.

Голову русалки он за волосы привязал к седлу. Морен подошёл к своей лошади, освободил её, погладил костяшками пальцев Куцика по грудке и взобрался верхом. Развернулся лицом к Дарию, дождался, когда тот закончит сборы, достал из-за пазухи свёрток и кинул ему в руки.

– На вот, отдашь своему епархию. Только сам не открывай, иначе закончишь как он.

Истлав так и остался связанный на земле, стонал, бормотал и молил о чём-то – никто его не слушал. Дарий протянул: «Э, нет!», оседлал жеребца и, прежде чем Морен сказал хоть слово, кинул свёрток ему на колени.

– Будь мужчиной, – усмехнулся он, – и держи ответ перед заказчиком сам. Ерофим, конечно, рассвирепеет и, скорее всего, откажется платить, но ты что-нибудь придумаешь. Держу пари, тебе такое не впервой. А я уж, так и быть, дам ответ за Милана и Неждана.

И хоть про братьев он говорил со всей серьёзностью, Морену невыносимо сильно захотелось ему врезать. Но когда он сжал кулаки, Дарий виновато улыбнулся, почуяв беду.

– Если решишь оставить его здесь, – он кивнул на Истлава, – я тебя не осужу. И даже скажу, что он сгинул в лесу, как и остальные.

– Да пошёл ты!

Но Дарий только рассмеялся.

Морен спрыгнул с лошади и направился к нему. Он всё-таки надеялся вырвать Охотника из седла и врезать напоследок, однако Дарий усмехнулся и ударил коня пятками, сорвав с места. И лишь крикнул на прощание, уносясь прочь и пригибая голову от веток:

– Я ведь искренне хотел подружиться с тобой!

Морен проводил его глазами, оставшись один на один с Истлавом. Когда стук копыт затих, Куцик расправил крылья и зачем-то повторил:

– Хотел подружиться!

– Упаси бог от таких друзей, – мрачно изрёк Морен, смиряясь с тем, что Истлава тащить к Ерофиму придётся всё-таки ему.

Как и цветок папоротника, который валялся тут же в ногах, упавший на землю, когда он спрыгнул с лошади.

А небо уже окрасилось бледно-золотым. Заливался ручьём соловей, подпевали ему в ветвях другие пташки. Мгновение, и луч солнца разрезал чащобу, ударил по глазам, заставив Морена поморщиться и отвернуться. Рассвет наступил, завершая Купальи ночи.

Не вижу зла

329 год Рассвета

– Дорогой странник, не проводите ли меня до дома?

Юная девушка стояла прямо на дороге у кромки зелёного леса. Босая, в серых поношенных лохмотьях, но опрятная и чистая. Худая, тоненькая, колосок пшеничный – и тот крепче будет. Светленькая, волосы реденькие, что придавало ей кроткий, миловидный вид, как у полевой мышки. Морен не дал бы ей и шестнадцати. До ближайшего поселения почти день пути, а здесь, на дороге, она совсем одна, без каких-либо пожитков, что уже само по себе казалось странным. И это не говоря о том, что она была слепа. Глаза её прикрывала полоска серой ткани из того же поношенного сукна, что и её одежда.

Морен, остановивший коня, как только с ним заговорили, спешился и подошёл ближе. Куцик на его плече повернул голову, разглядывая незнакомку жёлтым глазом.

– В какой стороне ваш дом? – поинтересовался Скиталец у незнакомки.

– Всего час пути на запад от дороги.

– В лесу? – удивился он.

– Да.

Он глянул на чащу за её спиной. Ничего примечательного, обычный лиственный лес, в котором шумели берёзы, липы да осины, и конь его оставался спокоен рядом с ним. Обычно люди не селились в лесах, да ещё и в глубокой чаще, но это совсем не значило, что таких нет вовсе. Будто почувствовав его сомнения или догадавшись о причинах молчания, девушка молвила:

– Здесь безопасно, нет ни хищников, ни нечисти, но сами видите… одна я дорогу не найду.

– Я понимаю.

Морен и сам не мог объяснить, что именно вызвало в нём сомнения. Не то чтобы он не верил, что проклятых поблизости нет, – иначе незнакомка не дошла бы до дороги, – но неясная тревога не отпускала его.

«Если она заманивает путников в лес, уж лучше пусть это буду я, чем любой другой случайный прохожий. Вот и выясним, что есть страшного в этом лесу», – решил он для себя.

– Я провожу вас.

– Благодарю, путник!

Она низко поклонилась, развернулась и шагнула в лес. Но Морен поймал её за руку и остановил.

– Давайте я посажу вас в седло.

– Не стоит. Так я не найду дорогу к дому, когда выйду к ней. А без вас и до той не дойду.

Морен принял сказанное, отпустил девушку и последовал за ней, ведя коня в поводу.

Для слепой она в самом деле неплохо ориентировалась в чаще: ощупывала стволы деревьев и неспешно продвигалась вперёд. Ступала медленно, осторожно переставляя ноги, но успешно перешагивала торчащие корни или лежащие на земле ветви. Если забредала в заросли, то поглаживала низкорастущие листочки ладонями и уверенно обходила их, будто точно знала, сколько надо сделать шагов влево или вправо. Время от времени Морен ловил её за плечо и говорил, что она идёт не туда, и девушка благодарно улыбалась и разворачивалась туда, куда он её направлял. А Морен пытался разговорить её.

– Как вас зовут? – поинтересовался он первым.

– Верея, но вы можете звать меня Вея. А как мне обращаться к вам?

– Морен.

– Морен? Какое красивое имя… Знаете, от вас пахнет железом и… кровью?.. Вы воин?

– Можно сказать и так.

Вея часто делала паузы, словно пыталась вспомнить или подобрать верные слова. Речь её была кроткой, голос – мягким и нежным. Совсем ещё ребёнок, несмотря на лета.

– Как вас отпустили одну? – спросил у неё Морен, наблюдая, как она перешагивает корни могучего дуба.

Он то и дело порывался повести Вею за руку или усадить на коня, но, видя, сколь уверенно она преодолевает преграды, не решался предложить это. Казалось, что если он вмешается, влезет в видимый ею одною мир, то, наоборот, сделает её беспомощной.

– Я слепа с рождения, потому уже давно научилась видеть руками и босыми ступнями, ориентироваться на шум листвы и звуки леса, – подтвердила Вея его домыслы. – Мне доверяют собирать грибы и ягоды, я знаю, где они растут и как их искать. Я каждый день хожу в лес и знаю ориентиры, но сегодня… Видать, сегодня не мой день.

– И вы не боитесь?

– Здесь безопасно, если не сходить с тропы. Я вот… сошла.

– И всё же, как вы собираетесь найти дом? Я почти и не веду вас, лишь иногда направляю по солнцу в нужную сторону.

– Рядом с деревней есть ориентиры. Они вырезаны на деревьях, чтобы заблудившиеся могли отыскать дорогу. Если я найду их, то найду и верный путь. Но я сошла с тропы и… потеряла их. Знаю лишь, что надо двигаться на запад.

Вею он встретил уже под вечер, и столь же неспешно, как тёк разговор, солнце утопало за горизонтом. В лесу сумерки сгущались раньше, полог скрадывал закатный свет, обволакивал чащу тенями, и краски казались мягкими, приглушёнными, будто разбавленными водой. Над головами ухнула потревоженная их разговором сова, и Куцик расправил крылья и прокричал ей что-то в ответ. Вея испуганно вздрогнула и обернулась на Морена.

– Что это?

– Птица.

– Никогда таких не слышала, – прошептала, тяжело дыша от испуга.

– Это заморская птица, здесь такие не водятся.

Губы Веи распахнулись в недоумении, но вопросов задавать она не стала. Зашагала дальше, и бесцветная фигурка её почти сливалась с сумерками. Уже у следующего дерева, до которого она дотронулась, её лицо озарилось улыбкой. Тонкие пальчики ощупали кору, и Вея радостно воскликнула:

– Мы почти пришли!

Рысью бросилась она вперёд. Морен обошёл молодой дуб, который её так обрадовал, осмотрел внимательно и наконец увидел разметку: прямо на коре кто-то вырезал человеческий глаз, перечёркнутый крест-накрест двумя полосами.

«Видимо, сделали специально для неё», – решил Морен и поспешил нагнать девушку, пока она не убежала слишком далеко.

Больше Вея не осторожничала. Безошибочно выбирала она деревья, к которым стоит подойти, и неизменно прощупывала на коре резной рисунок слепого глаза. Морен следовал за ней по пятам. Вскоре до него долетели отдалённые звуки музыки, пока ещё приглушённые, едва различимые среди лесного шума, но Вея заприметила их даже раньше, и лицо её снова озарила счастливая улыбка. Шаг её стал шире, быстрее, она почти бежала через лесную чащу, ловко обходя преграды, которые в сумерках не каждому зрячему были по плечу. Морен едва за ней поспевал, таща за собой упирающуюся пред буреломом лошадь. Музыка становилась всё громче, уже угадывались напевы жалейки, губной гармошки и свистульки – множества духовых, среди которых почти как чужие звучали звонкие ложки. И вот деревья расступились, открывая взору маленькое поселение.

Деревня Веи расположилась на скрытой лесным массивом поляне, и ни заборов, ни частоколов, ни околицы вокруг обветшалых домов не было. Морен насчитал не больше двух десятков деревянных построек, выставленных полукругом, среди которых сновали люди, а из двора во двор свободно бегали куры. Хотя дворами это получалось назвать лишь условно, ведь даже между домов не существовало никаких преград, разделяющих соседей друг с другом. И в центре, на открытой площади, стоял длинный деревянный стол, застеленный белой скатертью, заставленный кувшинами и яствами – за ним, казалось, собралось всё поселение.

Мужчины пировали, разговаривали и смеялись, а женщины бегали из дома в дом и приносили всё новые и новые блюда. Люди шумели, веселились и перекрикивались через стол, но голоса их заглушала музыка. На крыльце самого большого дома, прямо на ступенях, сидело с пяток парнишек лет двенадцати, играющих на инструментах. Несколько мальчишек лет пяти спрятались под столом, и самый смелый из них прощупывал тарелки, пока не наткнулся на миску с пирожками. Умыкнув сразу несколько, он передал их друзьям, и все вместе они юркнули под скатерть. Детишки помладше же следовали повсюду за матерями, держась за полы их юбок, – ни одного ребёнка не пустили за стол. Вечерело, солнце давненько скрылось за лесной грядой, но празднующие не разжигали факелов, костров или свечей, оставаясь сидеть в полутьме.

Как только Морен и Вея вышли на поляну, девушка радостно вскрикнула и кинулась к своим. Седой старик, сидевший во главе стола, поднялся и распахнул для неё объятия. Морен последовал за Веей, но, сделав несколько шагов, остановился, разглядев наконец главное, и сердце у него похолодело.

Все жители деревни были слепы. И старик, что крепко обнимал Вею и гладил её по волосам, и празднующие, и музыканты, и даже совсем мелкие детки, что держались за подолы женщин. У всех, абсолютно у всех на глазах он разглядел те же ситцевые ленты, не дающие им смотреть на мир. Морен замер как вкопанный и не решался идти дальше, пока Вея не обернулась к нему. Взяв старика за руку, она подвела его к гостю.

– Отец, познакомься. Это Морен, он помог мне найти дорогу и проводил до дома.

– Приветствую вас, путник! Меня зовут Веслав. – Старик широко улыбнулся, склонив перед ним голову. – Примите мою благодарность за то, что помогли Вее, не бросили её в беде. Видать, сам бог послал вас к ней. А у нас сегодня праздник. Позвольте пригласить вас к столу и отблагодарить за помощь.

Морен оказался в незавидном положении. На праздниках привечали всех, нельзя прогнать гостя со своего порога и никак нельзя отказать хозяину и не принять его угощений. Эти традиции были верны для всей Радеи, сколько Морен себя помнил, он и сам не раз ими пользовался. К тому же Веслав производил впечатление радушного и доброго человека. Среднего роста, худосочный, сгорбленный летами – седые волосы его пушились, как головка одуванчика. Обвисшие впалые щёки, лысеющая макушка, клюка из берёзы, на которую он опирался при ходьбе из-за дрожащих ног, – от такого не ждёшь беды. Но его повязка и точно такие же ленты на глазах детей вызывали нехорошее, стылое чувство в душе Морена.

– Не хочу показаться невежливым, – начал он осторожно, – но что за праздник вы отмечаете?

– Отчего же невежливым? Я вас понимаю: вы путник, мы для вас чужие, обычаи наши вам незнакомы. Сегодня мы прославляем нашу роженицу. – Веслав широким жестом указал в сторону стола, и Морен нашёл глазами глубоко беременную женщину. Большой живот сильно ей мешал, но она всё равно прислуживала мужчинам, разливая напитки из кувшина. – Повитуха предрекает: уже сегодня-завтра случится чудо рождения. Община наша небольшая, всего две дюжины мужчин вместе со мной да женщины и дети. И мы всегда отмечаем такие дни праздником. Не отказывайтесь, уважьте старика. Как я буду себя чувствовать, если спаситель и благодетель моей дочери ни с чем от меня уйдёт? А у нас-то, окромя еды, и поделиться нечем. Да и ночь уж скоро, куда же вы пойдёте? Останьтесь до утра.

А вот это в самом деле звучало веско. И ещё скрепя сердце Морен признался себе, что жаждет понять, почему же они все слепы. Взглянув на Вею и её отца, на их добродушные улыбки, он согласился.

– Хорошо, только у меня лошадь…

– Милош! – крикнул Веслав с удивительной для своих годов силой. Игравший на жалейке парнишка повернул к ним голову. – Забери коня у гостя, отведи к стойлу. Накорми и напои, да поживее, чтоб к столу успел!

Мальчишка кивнул, отложил инструмент и подбежал к ним, но подле Веи остановился и выставил вперёд руки, пытаясь нащупать в воздухе повод или узду. Морен протянул ему поводья, тот ухватился за них, смущённо поблагодарил и увёл коня. А Веслав широким жестом и словом пригласил Морена пройти к столу.

К тому часу стало уж совсем темно, и женщины по наказу Веслава разожгли факелы на высоких шестах, чтобы осветить площадь и заставленный яствами стол для гостя. От некоторых блюд ещё валил пар, и аппетитные запахи горячего смешивались с ароматами трав. Морен занял отведённое ему место, и Вея опустилась рядышком, по правую руку от него.

– Праздник начнётся, как только будут закончены все приготовления, – пояснил Веслав, вновь усаживаясь во главе стола. – Тогда же и женщинам будет позволено присоединиться к пиру.

А до тех пор Морен решил понаблюдать за жителями деревни. Несмотря на слепоту, перемещались они уверенно, точно зная, что где находится, где чей дом и где какая вещь лежит. Лишь иногда Морен замечал, что тот или иной человек хватается за небольшой столбик, врытый в землю, по пояс высотой. Столбиков этих здесь было не счесть, у каждого из домов возвышался такой, обмотанный верёвками с оберегами: веточками, сухими ягодами или птичьими перьями. Видать, они служили жителям деревни ориентирами, метками, что помогали определить, у какого они дома. И никто не ошибался, женщины не врезались друг в друга и никому не мешали. Легко было догадаться, что и блюда на столе располагались не абы как, а в определённом порядке, на положенных местах. Люди здесь привыкли жить в полной темноте, она не пугала и не обременяла их.

Не переставая наблюдать, Морен наклонился к Вее, что разливала отвар из кувшина по кружкам, и шёпотом спросил:

– Почему здесь у всех закрыты глаза?

– Они не закрыты, – ответил ему Веслав. – Их у нас нет.

– Как это?

– Вы что-нибудь слышали о Проклятье Чёрного Солнца?

«Ах, ну да. Они ведь не знают, кто я такой», – Морен улыбнулся тоскливо, но вслух сказал только:

– Разумеется. Оно повсюду.

– Повсюду, да только не у нас. Бог благословил нас, и Проклятье обходит нашу деревню стороной.

– Как это связано…

– Мы удаляем глаза при рождении, – объяснил Веслав, – чтобы Проклятье не могло пустить корни.

Морен оцепенел. Проклятье Чёрного Солнца было скверной, которая распространилась по всему континенту больше чем три сотни лет назад. Оно превращало людей в чудовищ – проклятых, нечисть. Любое сильное порочное чувство могло пробудить Проклятье, и характерной чертой обращённых были горящие алым глаза, словно радужка наливалась кровью. Но что-то Морен сомневался, что Проклятье можно одолеть тем способом, который описал Веслав.

– Вряд ли это работает так, – мягко возразил он. – Проклятье пробуждают наши скверные чувства и пороки: алчность, гнев, похоть… печаль, скорбь, вина, ненависть. Красные глаза проклятых – лишь следствие, а не причина.

– Это вы так думаете. Обряд этот когда-то давно придумал мой дед. Сам бог подсказал ему, что делать и как помочь людям. И вот уж сотню лет мы не сталкивались с нечистью. Она не забредает к нам, и мы не пополняем её ряды. Зрение – малая плата за покой и счастье.

– Это покой и счастье даруют вам защиту от Проклятья, – упрямо возразил Морен.

– Вы так думаете? Что ж, я слышал такое от путников. Мол, достаточно жить праведно, и скверна не тронет нас. Но они приходят и уходят, возвращаются в мир, где каждый живёт в страхе, что когда-нибудь настанет его черёд. Мы же защищены от этого. И многие остаются, принимают наш уклад.

– И что тогда? Если кто-то из путников хочет поселиться у вас?

– Если они согласны расстаться со зрением, мы с радостью в сердце принимаем их в свои ряды. Вот Бажен, к примеру. – Веслав кивнул на мужичка под сорок, с изрытым оспой лицом и реденькими волосами, простоватого на вид. – Он заплутал в лесу и забрёл к нам восемь зим назад, голодный, оборванный, брошенный всеми и забытый. Мы приняли его, обогрели, накормили, дали новую жизнь. И он согласился принять её.

Ну конечно. Наверняка путники, о которых говорил Веслав, исповедовали веру в Единого Бога, как и большинство жителей Радеи. Но соблюдать заповеди, жить в смирении и праведности, день ото дня держать себя в узде, не давая поблажек, тяжело, порой невыносимо тошно. А Веслав словно бы предлагал простой рецепт: отдай свои глаза, пожертвуй чем-то один раз, и никогда больше не увидишь страданий. Так просто… Слишком просто. Но потому и манит людей.

– Неужели совсем никто не обращается? – не унимался Морен, будучи не в силах поверить в подобное.

– Ежели да, он сам избавляет нас от загнившей плоти.

Вея опрокинула кружку, которую в этот момент протягивала Морену, и грохот не дал ему расслышать ответ. Пойло пролилось на стол, впиталось в белую скатерть, оставив зеленоватое пятно. Морен вскочил, чтобы отвар, побежавший с края стола, не попал на него, и Куцик на его плече пошатнулся, недовольно взмахнул крыльями, чтобы удержаться, и крикнул его голосом:

– Осторожней!

– Простите-простите, – залепетала Вея, пытаясь убрать последствия своей неуклюжести.

Красная от стыда, она на ощупь искала пятно, пока Морен не отнял у неё тряпку и с намеренно громким стуком не поставил кружку на то же место, где она стояла.

– Всё в порядке. Не беспокойтесь, я сам уберу, – добавил он.

Солнце окончательно скрылось, погрузив лес во тьму, но факелы освещали деревню так ярко, что Морен не сразу это заметил. Лишь когда женщины начали усаживаться за стол и гомон голосов стал громче, Морен завертел головой и обратил внимание, что за ореолом света сплошная темень. Будто не существовало в мире ничего, кроме этой маленькой деревушки и живущих в ней людей.

Нескончаемые разговоры слились в сорочью стрекотню, музыка уже не в силах была заглушить их. То и дело люди вставали из-за стола и подходили к Морену, приветствовали его, благодарили за то, что он порадовал их визитом, а потом шли к беременной и осыпали её поздравлениями. Все здесь друг друга знали, но роженица краснела и отворачивалась, смущённая таким вниманием к себе. Иногда её губы трогала улыбка, когда она обнимала живот, отвечая благодарностью на поздравления, но в остальное время она казалась подавленной.

– Вам не кажется это неправильным? – заговорил Морен с Веславом как можно мягче. – Отнимать зрение у совсем маленьких детей, не давая им выбора.

– Не познав зрения, они не ведают, чего их лишили. Уж лучше так, чем сожалеть о потерянном. Это родительская забота и ответственность – уберечь детей от зла, не дать им увидеть его и вкусить.

Веслав отвечал резко и грубо, и Морен понял, что не стоит развивать эту тему дальше. В конце концов, он здесь гость и не вправе осуждать их обычаи, даже если ему самому они не по нутру. Ведь утром он покинет их, а они продолжат жить, как жили, и выживать как умеют.

Веслав же поднялся на ноги, и музыка стихла, как по хлопку.

– Сегодня особенный день, – обратился он к людям. – С часа на час мы ожидаем прихода в мир новой жизни. И как удачно, что этот радостный день с нами разделит почётный гость, что был так добр отозваться на мольбу моей дочери о помощи. Не знаю, что бы я делал, не вернись она к ночи, но бог услышал мои молитвы. Начнём же трапезу, и пусть она длится до рассвета!

Все вскрикнули хором как один и хлопнули в ладоши у левого уха. Морен тоже ударил в ладоши, стараясь почтить чужие традиции, но сделал это неловко и тихо, вскинув уголки губ в доброй усмешке. Все приступили к еде, вновь зашумели голоса, радостные лица озарялись улыбками. Люди обменивались новостями, обсуждали насущные проблемы вроде малого количества грибов в лесу, поздравляли роженицу и высказывали надежды, что её отпрыск вырастет крепким и сильным. Женщина принимала поздравления, скромно потупив глаза, почти не ела и всё время поглаживала живот. Вид у неё был измождённый, влажные от пота волосы липли ко лбу, точно её одолевали духота или жар.

Морен огляделся ещё раз и заметил, что лес за пределами света будто расплывается в дымке. Он долго напрягал глаза, силясь рассмотреть, в чём причина, пока не увидел дым, окутавший поляну. Едва различимый, он поднимался от факелов сизыми лентами и растворялся на ветру. Но чем дальше, тем плотнее становилась пелена, окружавшая их.

– Что это за дым? – спросил он прямо.

– Дым? А, должно быть, вы говорите о травах, что мы разжигаем на праздниках. Он безобиден, но отгоняет нечисть от нашего порога, – ответил Веслав.

«Занятная традиция», – решил Морен, принюхиваясь к запаху и безошибочно узнавая душистую руту. Проклятых она не прогоняла, будучи совершенно безвредной для них, но успокаивала тело и разум. Лишала агрессии, унимала злость, привносила покой. Не худший выбор, совершенно безвредный, а главное, Морен понимал, почему она работала, и решил не указывать местным на их ошибку.

Вея положила в его тарелку всего понемногу со стола и снова наполнила кружку подле него дымящимся отваром, но Морена больше увлекало наблюдение за людьми, чем еда. Ему казалось, он попал в какой-то дивный, чудной мир, совсем не похожий на тот, к которому привык. Лишь всеобщая худоба, будто каждый из них был тростинкой, легко ломающейся на ветру, вызывала тревогу и сомнения. Впрочем, для тех, кто жил вдали от городов и других поселений, питаясь исключительно дарами леса, нехватка пищи не казалась чем-то странным, даже если сегодня стол был богат на дары и яства. Вероятно, они откладывали провизию для таких вот праздничных дней или ели досыта исключительно летом. Но всё же сидящие за столом люди сегодня выглядели довольными и счастливыми. Легко удавалось поверить, что Проклятье обошло их общину стороной, ведь ни на одном из лиц Морен не смог углядеть даже тени печали или гнева.

– Вам нравится у нас? – спросил его Веслав с улыбкой, уплетая тушённые с луком грибы.

Весь его вид говорил о том, что он подобрел и смягчился с их прошлого разговора.

– У вас в самом деле очень тихо и… мирно.

– Сочту за комплимент. – Он коротко рассмеялся. – Уверен, вы полны вопросов. Можете задавать их. Если я сочту какой-то из них неуместным, то просто не отвечу.

– Благодарю. Мне довольно сложно поверить, что вы уже несколько поколений живёте… вот так. У вас совсем нет зрячих?

– Нет, зачем они нам? Как я уже сказал, нам вырезают глаза при рождении, никто из нас не успевает увидеть свет либо не помнит об этом. Нельзя тосковать по тому, чего у тебя никогда не было. Мы приспособились.

– Вы живёте обособленно. Как же вам хватает еды на столько человек?

– Ну, людей не так уж и много. Нас кормит лес. Мы собираем грибы и ягоды, выращиваем овощи на огороде, ставим в лесу силки на зайцев и тетеревов. Также у нас есть куры, они знают, кто их кормит, и всегда возвращаются к своей кормушке. Но главное – у нас всё общее, нет ничего своего. Мы помогаем друг другу, поддерживаем друг друга, и в этом залог нашей счастливой жизни.

– И в лесу нет лешего? Нет волков, нет медведей или проклятых из других деревень?

– Насколько я знаю, ближайшая деревня в паре дней пути отсюда. Хищники нас не тревожат – может быть, лиса украдёт пару кур, да и только. А нечисти, как я уже говорил, у нас отродясь не было. Этот лес тих и мирен, как и наша жизнь.

«Так не бывает», – то и дело звучало в голове Морена. Будучи странником, он побывал в сотнях сотен деревень и видел только бедность и страх, голод и разруху. Проклятые были повсюду, от них не могли спасти ни стены, ни частоколы, ведь в любой момент твой сосед или близкий друг мог обратиться в чудовище. Города же защищали от нечисти, что жила в лесах и полях, но не могли защитить от бедности. А тут его уверяли, что он попал в уголок, не тронутый Проклятьем, не тронутый Чёрным Солнцем, не тронутый бедами и пороком, что следовали за людьми по пятам. В такое было сложно поверить.

– Вы говорили, – решил поинтересоваться он, – что бог подсказал вашему деду, как излечиться от Проклятья. А что это был за бог?

– А вы знаете много богов? – уточнил Веслав с ироничной улыбкой.

– Больше, чем вы думаете.

– Есть лишь один бог, что обладает силой. По крайней мере, для нас.

«Весьма уклончивый ответ», – отметил про себя Морен. Веслав же вернулся к еде, потеряв интерес к разговору. Морен окинул взглядом стол, смеющихся и наслаждающихся трапезой людей, но не решился присоединиться к пиру, пусть рагу из зайчатины и пахло весьма аппетитно…

Вея робко коснулась его руки под столом, привлекая внимание. Когда Морен обернулся к ней, она скромно улыбнулась, будто почувствовала на себе его взгляд.

– Вы задержитесь? – спросила она чуть слышно. – Хотя бы до утра?

– До утра уж верно, но с рассветом я тронусь в путь.

– Куда вы направляетесь?

– Куда придётся.

– У вас нет дома?

– Можно сказать и так.

– Тогда почему бы вам не остаться у нас?

Её вопрос звучал так по-детски наивно, что Морен не сдержал тоскливую улыбку. Ведь, вероятно, столь радушно его принимают здесь только потому, что не видят его одежд, не видят маски на лице и не ведают, кто он такой на самом деле. Возможно, они даже никогда не слышали о нём, хоть в это и верилось с трудом.

Куцик вдруг расправил крылья и напомнил о себе его голосом:

– Чем это пахнет?

– Эт-то… это, наверное, вода! – залепетала смущённая Вея, схватила его кружку и поднесла к носу.

Морен вскинул руку, махнув ею перед клювом Куцика, будто собирался сбросить его с плеча в наказание за невоспитанность. Но, скорее всего, тот просто учуял аромат мяса и просил, чтобы его покормили, – запах руты ощущался едва-едва. Морен взял кусок зайчатины с тарелки и протянул Куцику, а тот умял его в два счёта.

– А что в воде? – осведомился Морен у Веи, желая перевести тему разговора.

– Душица и листья черёмухи. Если не нравится, я могу налить что-нибудь другое.

Морен оглядел стол. Он видел, что Вея разливала этот отвар и по другим кружкам, видел, что несколько человек, в том числе и роженица, пили его, как хмельной мёд, и решил, что ему нечего опасаться.

– Не нужно, всё в порядке.

Желая подтвердить сказанное, он взял кружку из её рук и отпил немного. Отвар уже остыл, но всё равно обжёг, словно крепкое хмельное пойло. Морен закашлялся, выплюнул то, что успел глотнуть. Отвар побежал по подбородку, и там, где касался кожи, она вспыхивала крапивным жаром. Разговоры за столом умолкли, и все обернулись к нему. А Морен хватал ртом воздух, и каждый вдох обжигал горло.

– Что-то не так? – Голос Веслава прозвучал холодно.

– Всё в порядке, – прохрипел Морен. – Я просто подавился.

Он заглянул в чужую кружку, но в ней был всё тот же отвар. В третью – и в ней он же. Все пили только его, ничего другого на столе не нашлось, но, судя по всему, одного лишь Морена он травил. Значит, в него точно добавили что-то ещё, кроме черёмухи и душицы.

Все лица были обращены к нему, тишина давила. Понимая, как это выглядит, Морен взял со стола кружку с отваром, а второй рукой достал из сумки на поясе бутылёк с настойкой шиповника. Он пил её только в крайних случаях, если потерял много крови, но ничего другого под рукой не нашлось. Откупорив бутыль зубами, он выпил её содержимое шумными глотками, а отвар из кружки выплеснул через плечо и со стуком поставил её на стол. Куцик, недовольный чрезмерными движениями плеч, спорхнул с него и скрылся за пределами света.

Все вернулись к еде и разговорам. Морен тоже занял своё место, убирая пустую бутыль обратно в сумку. Вея сидела бледная и напуганная, точно он при ней обратился в лешего.

– Вы можете налить мне простой воды? – как можно тише спросил её Морен.

– Д-да… – так же шёпотом ответила она.

– Буду признателен.

Вея встала из-за стола и убежала. Когда её силуэт вышел из круга света, ночь поглотила её, и Морен больше не мог следить за тем, в какую сторону она направилась. Мир размывался и плыл перед глазами, при попытках всмотреться во тьму огонь и травянистый дым, тянущийся от факелов, служили для него завесой.

Пир продолжился, словно и не прерывался, но Морен ощущал сковывающие его неловкость и тревогу, и стало казаться, что дым от трав подобрался ближе. Он окутал праздничный стол подобно туману, стал тяжелее и удушливее. Воздух сгустился и размыл очертания людей и вещей. Музыка чудилась чем-то далёким и иномирным. Казалось, травы дурманят его, дурят голову и путают мысли, но лишь он один ощущал их влияние, и будто никто другой их вовсе не замечал. Неужто за лёгким ароматом руты скрывалось что-то ещё, более сильное, но неуловимое? И как раз это что-то и не подпускало таких, как он, проклятых, к общине?

Морен запоздало понял, что у людей в кружках один лишь отвар, душица да черёмуха. Так почему же они смеются и веселятся, точно под хмелем или мёдом, которых не было на столе? Сами ли они счастливы или тому виной иное? Так, может, эти травы всё-таки дурили не только его?

Решив, что с него достаточно и он начинает видеть дурное там, где для этого нет причин, Морен поднялся из-за стола и обратился к главе поселения:

– Благодарю за гостеприимство, но мне нужно ехать дальше.

– Сейчас? Ночью? – удивился он. – Но позвольте…

– Не хочу вас стеснять.

– Вы не стесняете. – Веслав нахмурился и, как показалось Морену, даже разозлился. – Наоборот, я сочту за оскорбление, если вы покинете нас сейчас. Оставайтесь до утра, мало ли какая напасть может поджидать вас в лесу, да ещё и средь ночи.

– Поверьте, я управлюсь с любой напастью.

– Даже если у вас меч…

Их спор оборвал женский стон, перетёкший в крик. Роженица, схватившись за живот, сползла с лавки, и если бы её не подхватили под руки, упала б наземь. Жалобные стенания перешли в рыдания и всхлипы. Люди повскакивали с мест: женщины бросились к ней, мужчины, что были рядом, помогли ей подняться, удержали от нового падения – колени её подгибались, и ноги не держали. Но никого особо неравнодушного, кто мог бы сойти за отца ребёнка, рядом не было. Ни один мужчина из селения не взял её за руку, не сказал ласкового слова, не погладил по голове в утешение. Лишь женщины хлопотали над ней и причитали. А сама роженица обнимала живот, жадно хватая воздух между всхлипами, и Морен различил пятно влаги на её юбках.

– Роды начались… – прошептал взволнованный Веслав и крикнул: – Несите, несите её скорее в дом!

Но и без него пара женщин покрепче и постарше уже подхватила роженицу под локти и повела неспешно в сторону жилища. Девушки помоложе забегали, и каждая проговаривала вслух, что собирается делать: кто принесёт воды, кто растопит очаг, кто соберёт травы и окурит жилище, дабы облегчить боль. Мужчины вернулись за стол, но от былого веселья не осталось и следа. Все затихли, притаились в ожидании. И лишь когда женщины скрылись в одном из домов, мальчишки-музыканты возобновили игру. Но на лицах их читались сомнения, а в движениях – неловкость и скованность. Щёки некоторых из них розовели от смущения и стыда. Веслав опустился на лавку последним и обратился к Морену:

– На сегодня праздник окончен. Советую и вам отойти ко сну. Вея наверняка уже приготовила постель.

– Я ведь сказал, что намерен ехать сейчас.

– Прошу вас, – молвил Веслав устало, – мне сейчас не до вас. Пожалейте лошадь, вы не найдёте дорогу в темноте. А своих, провожать вас, я в ночь не отпущу. Вея?

– Да, папенька, – отозвалась она из-за спины Морена.

Тот обернулся и увидел, что она стоит в двух шагах от него, и невольные мурашки пробежали по спине. Как давно она воротилась и стояла там в ожидании наказов отца? Он ведь даже не услышал шагов, не почувствовал её присутствия рядом.

– Проводи его. Захочет уехать – покажи, где конь.

Вея подошла к Морену, наклонилась, пробежалась пальчиками по плечу вниз и, найдя искомое, обхватила двумя руками его ладонь, потянула за собой. Будь на её месте кто другой, Морен обязательно бы вырвался, избежал прикосновений, но сейчас послушно поднялся, оправдав поведение Веи её слепотой. Да и в дымном облаке тумана, что всё ещё окутывал поляну сизой пеленой, и в темноте, что таилась за ним, она ориентировалась лучше, чем Морен, полагающийся на глаза.

Вея отвела его в пустующий дом из одной-единственной комнаты. Затхлый запах выдавал, что она нежилая, но внутри оказалось чисто, а постель – лавка у стены подле маленького столика – уже была застелена мягким тюфяком со свежим ароматным сеном внутри. Вероятно, дом этот предназначался для гостей. Уже у самого порога Морен заметил и стойло во дворе, в котором стоял его конь. Музыка долетала сюда лишь отголоском, звучала приглушённо, и даже удавалось расслышать тихое лошадиное фырканье за стеной.

«Любят же они принимать гостей», – отметил Морен удивительную, чрезмерную заботу. Неспроста его пытались удержать здесь, определённо неспроста.

Кто-то – вероятно, Вея – заранее принёс и поставил на скоблёный стол кувшин с чистой водой. Когда они вошли, Вея отпустила руку Морена, уверенно прошла к столику и наполнила кружку до краёв.

– Вы просили воды, но я услышала крики Веселы и позабыла обо всём. Однако ваш голос всё ещё хрипит. Я подумала, вы захотите промочить горло, – оправдалась она, протянув кружку Морену.

Тот принял её со словами благодарности, но, поднеся к носу, поморщился и отставил в сторону.

– У вас нет просто воды?

– Нет, – искренне удивилась Вея. – У нас нет колодца, мы набираем воду в реке и бросаем в неё веточку черёмухи, иначе её никак нельзя пить.

Она взяла со стола кувшин и продемонстрировала Морену его содержимое. Там и в самом деле плавал совсем свежий зелёный стебель. Но хоть Вея и не признавалась, в эту воду точно добавили что-то ещё, помимо черёмухи.

«На вкус и запах оно не ощущается, так что будет странно, если я обращу на это внимание. Сложно будет объяснить, как именно я понял, что с водой что-то не так», – решил для себя Морен и сказал вслух:

– Хорошо. Спасибо за заботу.

Помолчал немного, терзаясь сомнениями, и всё же поинтересовался:

– А кто отец ребёнка?

Губы Веи приоткрылись от удивления.

– Все, – молвила она просто. – Все мы друг другу мужья и жёны, матери и отцы. Нет у нас ничего своего.

– А твой отец, значит?..

– Он всем нам родитель, не только мне одной.

Морен едва слышно хмыкнул, молчаливо принимая чужой уклад. Вея не спешила уходить. Они были совсем одни, где-то вдалеке всё ещё приглушённо звучала музыка, но здесь она казалась тенью их разговора, а не чем-то давящим и утомляющим. Вея молчала и словно бы размышляла о чём-то, а Морен ждал, что́ именно она хочет сказать. Он видел, что она мнётся и не решается, поэтому не настаивал и не торопил, хотя неловкость сковывала и угнетала. Отставив кувшин, Вея вдруг опустилась на лавку и, сжав в пальцах тюфяк, обратилась к Морену:

– Вы ведь странник, верно?

– Да, пожалуй.

– Я думаю, вы мне снились. Несколько ночей подряд я видела во снах странника в тёмных одеждах… Лица у него не было, лишь чернота, но он был добр и обещал перемены.

«Не удивлюсь, если она говорит так всем путникам, захаживающим к ним», – подумал Морен, но вслух произнёс иное:

– Вы видите сны? Прям видите?

– Да. Это странно? Только во снах я и могу видеть. Не знаю, может быть, мир совсем не такой, каким я вижу его во сне, ведь наяву мой мир – одна лишь чернота. Но во снах есть свет, и он разный. И привычные предметы, которые прежде я лишь трогала, обретают форму. Я смотрю на них, не касаясь, и точно понимаю, что это они. Во снах я знаю, как выглядят деревья, цветы, куры… А наяву мне известно лишь как они пахнут, как ощущаются под руками, как звучат, когда их касается ветер…

Сквозь глухую из-за стен музыку прорвался женский крик. Роженица готовилась разрешиться от бремени, и её голос воем разносился по всей деревне. Морену казалось странным, что праздник и музыка не унимались, а словно наоборот, пытались заглушить её боль, укрыть завесой шума от остальных.

– Вы не могли бы рассказать мне, – продолжила Вея, когда плач беременной стих, – о мире за пределами леса?

Морен растерялся. Никто и никогда не просил и не спрашивал его о подобном, хотя люди, не занимающиеся торговлей, могли всю жизнь провести на одном месте, не выбираясь даже в соседнее село, и их это вполне устраивало. В Радее не было стен, не считая тех, что защищали, а не удерживали, и любой желающий мог свободно бросить всё и отправиться в путь за лучшей жизнью.

Но вряд ли на это способна слепая девушка, привязанная к общине недугом. Они жили в уединённом, закрытом мире. Жили, судя по всему, счастливо, но выбора жить по-другому им не давали. Лишённый зрения в момент рождения уже никогда не покинет селение, разве что отправится на тот свет. Морен вдруг проникся сочувствием к этой девушке. Ему стало ясно, что она липнет к нему не из женского интереса, а из детского любопытства, и утолить этот голод ему куда как проще. Опустившись на лавку рядом с ней, он улыбнулся под маской и спросил:

– Что именно вас интересует?

– Всё.

– Вы хотели бы увидеть мир?

– Нет. Сложно тосковать по тому, чего у тебя никогда не было. Но мне нравится слушать истории путников, что забредают к нам. Я бы хотела побывать в городах, полях, других поселениях… Но я хочу услышать, как они звучат. Хочу узнать, чем они пахнут. Один путник рассказал мне о море, о морском бризе. Сказал, что на море так ощущается ветер – прохладно, колюче, словно во время дождя, но иначе. Однако он так и не смог описать мне, как оно звучит. Большую воду я себе представить могу, но, кажется, это так скучно… А он говорил о нём с таким восторгом!

– Что с ним стало?

– С тем путником? – Вея словно удивилась. – То же, что и с большинством. Они покидают нас, мало кто задерживается. Чтобы остаться, надо пожертвовать зрением, не многие готовы пойти на это. Они не хотят отдавать то, чем владеют с рождения.

Морен тихо хмыкнул, прекрасно понимая их выбор, и призадумался – ему в голову пришла одна идея.

– Я не могу отвести вас к морю, – произнёс он, – но могу показать, как оно звучит. Будет очень похоже. Доверитесь мне?

– Д-да! Да, конечно!

Вея так разволновалась, что лёгкий румянец коснулся её щёк. Морен же медленно снял перчатки, протянул руки к Вее и зажал её уши ладонями.

– Не двигайтесь и ничего не говорите. Прислушайтесь. И услышите, как звучит море в непогоду.

Они замерли, и звуки за пределами дома стали казаться далёкими и чужими, будто сама тьма за границей факелов окутывала их и оберегала от мира. Все чувства и мысли отражались на лице Веи, Морен мог читать её, как открытую книгу. Собранность и сосредоточенность сменились непониманием, затем удивлением, а следом радость и восторг овладели ею. Она будто засветилась изнутри, как утреннее солнце. Открытая улыбка озарила её губы, сделав черты лица краше, и Морен невольно улыбнулся. В груди просыпалось тепло при взгляде на эту девушку, такую искреннюю в своей радости и такую открытую ко всему.

– Я словно слышу ветер! – воскликнула Вея.

– Это и есть море. Вода и ветер. Запах соли и шум волн.

– Но здесь же нет ветра. Я не чувствую его на коже.

– Считайте это ловким трюком. Вы легко повторите его, просто закройте уши в тишине.

Когда Морен убрал ладони, она широко улыбнулась – уже по-другому, чуть смущённо – и протянула руки к нему.

– Позволите?

Морен не совсем понял, что́ она хочет сделать, но по привычке кивнул, не сразу вспоминая, что Вея не увидит этот жест. Лишь по её заминке он понял, в чём дело, и дал разрешение вслух. Только тогда она позволила себе дотронуться до его лица.

Но руки её замерли, когда кончики пальцев ощупали шероховатую ткань, и прозвучал вопрос:

– Что это?

– Маска.

– В нашей деревне нет зрячих. Здесь вам не от кого прятаться и ни к чему её носить.

Но Морен промолчал на это. Не дождавшись ответа, Вея мягко огладила его щёку, провела подушечками пальцев ниже и выше, изучая черты лица – брови, ресницы, горбинку носа… Но когда она коснулась губ, Морен поймал её руку и отвёл от своего лица.

– Достаточно.

– Вам неприятно?

– Это ни к чему.

Оба замолчали. Смущённая Вея не находила слов, возможно, также испытывая неловкость. В тишине Морен различил, что музыка таки прекратила звучать и по деревне пронёсся очередной вопль измученной родами женщины.

– Мне нужно идти, – забормотала Вея. – Когда Весела родит, я должна быть рядом, вдруг нужна будет моя помощь. Вы останетесь?

– Нет, – без заминки ответил Морен.

Вея распахнула губы, поражённая его ответом, но новый крик заставил её замотать головой, не тратя время на уговоры.

– Прошу, останьтесь. Утром уедете. А мне бежать надо.

И она выпорхнула за порог прежде, чем Морен сказал хоть слово. Проводив её взглядом, он подошёл к столу и взял в руки кувшин, до краёв наполненный чистой прозрачной водой. На поверхности плавала веточка черёмухи, и ничто не указывало на наличие иных трав. Лишь вглядевшись, Морен различил серебряник с дроздом, лежащий на самом дне кувшина.

«То ли воду очищают, то ли нечисть отгоняют… Работает в любом случае», – хмыкнув, он отставил кувшин подальше и поспешил во двор.

Его конь мирно ждал в стойле и жевал сухую траву, которой ему нарвали в округе. Куцик, нахохленный, сидел тут же на жерди и при виде хозяина широко распахнул крылья, гаркнув на него, как ворона. Морен шикнул в ответ и добавил шёпотом:

– Не выдавай себя. Делай вид, что тебя здесь нет.

Куцик промолчал, и Морен счёл это хорошим знаком. То и дело оглядываясь, дабы убедиться, что поблизости нет никого, кто мог бы следить за ним, он проверил седельные сумки. И нисколько не удивился, что бурдюк с водой исчез без следа.

«Нужно уезжать отсюда», – сделал он очевидный, как ему самому казалось, вывод. Жажда ощущалась уже нестерпимой, в горле всё ещё саднило после глотка отвара с серебром, телесное недомогание нервировало и раздражало. С досады хотелось застонать, но и этого он себе позволить не мог.

Достав из сумки кусок вяленого мяса, он отдал его Куцику, а сам принялся размышлять. Все его вещи при нём, он может просто отвязать коня, вывести его из стойла и уехать. Да, путь через тёмный лес в ночи непростой и опасный, но как быть со зверьём и проклятыми, он хорошо знал. А вот что делать с жителями деревеньки, затеявшими недоброе? Не в его правилах причинять вред людям и тем более убивать их, так что казалось разумным просто свалить отсюда подобру-поздорову.

«Но в скором времени на моём месте окажется другой путник, и что тогда будет с ним? Не верю я, что Вея случайно оказалась на той дороге, и не верю, что из простого гостеприимства меня удержать пытаются. Что-то здесь происходит, неясно только, дурное или чуднóе», – мысли эти остановили, когда он почти решился уехать. Едва слышно выругавшись себе под нос, Морен покинул стойло и окольными путями направился в сторону постройки, откуда ещё доносился голос роженицы. Он хотел своими глазами увидеть, как лишают зрения новорождённых детей.

«В доме для гостей ночевать точно нельзя».

Куцик, оставленный в стойле, не послушался и увязался следом. Морен видел, как он перелетает с ветки на ветку, с конька на ставень, всё время оставаясь рядом. Уже стояла глубокая ночь, люди потушили факелы и разбрелись по домам, погрузив общину во тьму и тишь, только дым от трав ещё стелился поволокой по тропинкам меж дворов. И лишь в одной избе стояли шум, причитания и уговоры, заглушаемые плачем и стонами да криками боли.

Морен не стал заглядывать в окна, притаился под ними и слушал. Куцик опустился на его колено и распушил перья, будто ему всё это не нравилось, и Морен отлично его понимал.

Голос роженицы вдруг оборвался, перейдя в задушенные, тяжёлые, громкие вздохи, будто она хватала воздух пересохшими ртом и горлом. И тут раздался пронзительный, разрывающий уши голодный ор младенца, знаменующий начало новой жизни. Женщины в доме залепетали наперебой, заспорили, но Морен не мог разобрать слов. Не сразу он разобрал и что детский плач становится громче, словно приближается к нему. Он спешно поднялся и отступил за угол, на время позабыв, что прятаться не имеет смысла. А выглянув, увидал, как женщина в окровавленных одеждах несёт куда-то визжащий свёрток.

«Зачем уносить его от матери? Не позволили ей даже покормить», – вопросы не давали Морену покоя. Дождавшись, когда повитуха уйдёт подальше, он последовал за ней. Куцик нагнал его скоро, занял привычное место на плече. Больше Морен не таился, вспомнив, что женщина слепа, но следил за каждым своим шагом, чтобы шорох листвы под ногами не выдал его.

«Если, конечно, можно что-то услыхать за детским криком».

Женщина с ребёнком вышла за пределы деревни и направилась в лес. По мере того как она уходила всё дальше, младенец успокаивался и вскоре перестал плакать, согревшись на руках повитухи. В чаще она держалась уже не столь уверенно: то и дело хваталась за деревья, наскоро ощупывала их и неизменно находила вырезанный на коре глаз, перечёркнутый двумя линиями. Видать, именно он указывал верный путь, и лесные препятствия не были ей страшны. Хоть и осторожничала, повитуха точно знала, куда и как ступать, верно, уже не раз проходила этой дорогой.

Морен крался за ней, и даже Куцик вёл себя тихо, будто понимал, что нельзя выдавать их. А женщина вышла к широкой поляне и большому древу на ней – могучему раскидистому дубу, чьи ветви затмевали небо и у корней которого их уже ждал Веслав с двумя парнями. Подле него на возвышении из насыпи лежал плоский камень в тёмных засохших пятнах – Морен не сомневался, тот обагрён кровью. Уж очень сильно он походил на постамент или алтарь, на котором надлежало принести в жертву агнца. А земля вокруг была усыпана множеством костей, белёсых от времени, порой раздробленных и переломанных. Местами в траве и корнях виднелись человеческие черепа. Не один и далеко не дюжина нашли здесь свою смерть.

«Да они рехнулись!» – вспыхнуло в голове Морена, когда он разглядел, куда именно принесли новорождённого.

Младенца положили на заляпанный кровью камень, и Веслав склонился над ним. Осторожно, по-отечески нежно он ощупал личико ребёнка. Тот снова захныкал, завозился в пелёнке, попытался выпутаться. Веслав улыбнулся ему, протянул руку одному из парней, щёлкнул пальцами, и тот вложил в его ладонь железную ложку. Морен терпел ровно до момента, пока Веслав не поднёс инструмент к глазкам новорождённого. Вытащив меч, он с шумом раздвинул ветви кустарника и вышел из укрытия, наступив на череп и кости под ногами, – раздался звонкий хруст. Повитуха вскрикнула, отшатнулась в ужасе, прижалась к парням, младенец залился слезами. Но Веслав остался спокоен, даже когда Морен приставил остриё клинка к его груди.

– Я направил на вас меч. Объясните, что вы задумали. Почему здесь, а не в доме матери?

– А, наш гость, – протянул Веслав, ничуть не испугавшись. – Вы как раз вовремя. А я-то думал, почему мы не нашли вас в постели.

– Вы меня искали? Зачем?

Куцик издал громкий вопль, подражая сороке, и спорхнул с его плеча. Кто-то подошёл сзади, и не успел Морен сообразить, как тяжёлый камень рухнул ему на голову. Боль ослепила, заставила пошатнуться, и деревенские парни тут же схватили его за руки. В ушах стоял гул, к горлу подступила тошнота, всё шло кругом, но Морен разобрал, словно сквозь толщу воды, голос Веслава:

– Осторожнее, олухи! Хотите его убить?!

Кажется, Веслав кричал, но Морену чудилось, что он шепчет. Сознание уплывало, и он держался за него из последних сил, но… проиграл.

Он будто то и дело просыпался и вновь проваливался в забытьё. Вот он очнулся, едва разлепил отяжелевшие веки, увидел и почувствовал, как его приволокли и прислонили спиной к дубу, и провалился в темноту. Вот голова прояснилась, покачивающаяся, словно на волнах, картинка перед глазами выровнялась, и он ощутил, как руки туго связывают за спиной верёвками, а затем мир померк и веки сомкнулись вновь. Это было похоже на борьбу со сном, только сопровождалось тошнотой и головокружением.

В следующий раз из забытья его вывел крик младенца. Морен попробовал пошевелить губами, произнести: «Не надо», но своего голоса так и не услышал. Темнота поборола его, утянула за собой. Сколько прошло времени, прежде чем он окончательно пришёл в себя, Морен не знал. Но солнце ещё не встало, ночь по-прежнему была темна, а Веслав так и остался подле него, дожидаться пробуждения. Все прочие ушли, ребёнка забрали. На алтаре виднелись лишь кровь и пара голубых глазок, уже привлёкшая мух.

– Очнулись? Ну наконец-то… – произнёс Веслав, и впору было поверить, что беспокойство и забота искренне звучали в его голосе. – Я уж думал, мальчики перестарались. У вас пошла кровь, но я обработал рану.

– Зачем? – хрипя и не узнавая свой голос, спросил Морен.

Тошнота всё ещё одолевала его, но была уже не столь сильной.

– Зачем что? Помог вам? Вы должны оставаться живы, таково правило. Не я его придумал.

– А кто тогда?

– Бог. Тот, кто оберегает и защищает нас. От зверей, нечисти… и тварей в человечьей шкуре. А взамен – сущая малость.

Он указал раскрытой ладонью на окровавленный алтарь и то немногое, что лежало на нём.

– Зачем… они ему? – с усилием, борясь с недомоганием, вымолвил Морен.

Но в глубине души он испытал облегчение – увидав алтарь и кости вокруг, он решил, что ребёнка хотят умертвить, а не только лишь ослепить.

– То наш оберег. Нечистью становятся те, чьи глаза пылают красной злобой. В нас нет той злобы, мы не видим зла, что может толкнуть нас на нечистый путь, и избавлены от Проклятья.

– Это не так… это не так работает.

– Почём вам знать? Если способ даёт плоды, отчего же им не пользоваться?

– Тогда зачем вам я?.. И другие… путники. Чьи это кости?..

– Одних глаз мало, нужна ещё чья-то жизнь. Если мы хотим, чтобы ребёнок жил, должны принести взамен кого-то другого. Даже Бажен отдал сына, которого привёл с собой, чтобы остаться с нами. А тут так удачно подвернулись вы.

«Удачно ли? Как долго Вея караулила у дороги, поджидая случайного путника? И чем вы поили роженицу, что она родила именно сегодня?» – мысли эти Морен уже не озвучил, приберегая силы.

– Вижу, мальчики всё-таки перестарались, – по-отечески качая головой, произнёс Веслав. – Мне нужно идти. Иначе Он может решить, что я пришёл умирать, а не привёл жертву. Знаете, мы иногда так делаем. Если не удаётся найти кого со стороны, старики отдают свою жизнь, чтобы молодые могли прожить её за них. Но мне нужно заботиться о деревне. Прощайте, Морен. Надеюсь, хотя бы перед смертью вы прозреете и узрите суть.

И он ушёл, оставив его одного в ожидании погибели.

Морен прикрыл глаза, посидел так какое-то время, дожидаясь, когда тошнота и головная боль окончательно отступят, и посмотрел на небо. До рассвета ещё далеко, значит, не так уж и долго он пробыл без сознания. Когда он завозился в попытках освободить руки из пут, Куцик опустился рядом, видать, всё это время прятался в ветвях старого дуба. Морену даже говорить ничего не пришлось – Куцик сам начал клевать и дёргать верёвки, стараясь освободить его.

– Я благодарен тебе за заботу, – обратился к нему Морен. – Но, боюсь, придётся клевать их до утра. Лучше попробуй вытащить мой нож, если его не отняли.

Куцик в самом деле, словно понял его, оставил в покое путы и, взлетев, опустился на бедро. Сунул голову и начал копаться в поясных сумках, извлекая наружу то пучки растений, то бутыльки с настойками, то мешочки с солью или перетёртыми травами. Ненужное – то бишь всё – он просто выкидывал на землю и лез в следующую сумку. А Морен не знал, как так извернуться, чтобы Куцик сумел дотянуться до охотничьего ножа, который он носил за спиной.

Кусты неподалёку затрещали, зашевелились. Морен вскинул голову на звук, и глаза его загорелись алым, а Куцик предусмотрительно взлетел, вновь прячась среди ветвей. Но это оказалась всего лишь Вея. Выйдя на поляну, она остановилась и, боясь ступать дальше, тихо позвала его:

– Вы тут?

– Вея? Что ты здесь делаешь?

Едва Морен подал голос, она кинулась к нему и упала на колени перед ним. Без спросу ощупала лицо, веки, выдохнула облегчённо и спустилась к его рукам, отыскала верёвки. Она пыталась развязать их, но те не поддавались, пока Морен не подсказал ей нащупать нож. С ним дело пошло быстрее. Чудом не порезав его, Вея освободила ему руки, а когда Морен растёр кисти и встал на ноги, она, запинаясь, поднялась следом и ударила ладонями ему в грудь.

– Уходите! – зашептала она в страхе. – Уходите, пока не поздно! Папенька из меня весь дух выбьет, коли проведает, что я освободила вас.

– Как ты догадалась, что я здесь?

– Я всю ночь за вами следила. Да и все знают, что́ затем следует, когда рождается младенец.

Морену очень хотелось фыркнуть: «Кто бы сомневался», но грубить той, что спасла ему жизнь, не считал правильным, даже если она и заманила его сюда.

– Заберите меня с собой, – попросила она вдруг.

Но Морен покачал головой.

– Нет, не сейчас. У меня есть ещё одно дело.

Лицо её вытянулось, побелело, губы задрожали. Морен спешно взял её за плечи и обратился мягко и ласково, стремясь успокоить:

– Твоему отцу я ничего не сделаю. И никому из ваших вреда не причиню. Возвращайся домой и не приходи сюда больше.

– Но…

– Обещаю, я не причиню вам вреда. Главное, чтоб до утра сюда никто не приходил.

Медленно, нерешительно, но она кивнула. Морен отпустил Вею, и плечи её поникли. Всё ещё дрожа от страха, она развернулась к деревне и почти бегом кинулась прочь. А Морен проверил, что́ осталось при нём. Ни меч, ни нож, ни арбалет – ничего не отняли, видимо, решив, что он всё равно не сможет освободиться. Но едва он подумал об этом, по коже пробежал холодок страха. А что, если оружие оставили при нём, потому что уверены: даже свободный, он не сможет дать отпор?

– Что же это за проклятый, которому они служат? – зло процедил он сквозь зубы, сжимая рукоять меча.

Куцик опустился на его плечо и пронзительно, по-птичьи закричал, выражая готовность оставаться рядом до конца. Вдали уже трещали деревья, и, подняв голову на шум, Морен увидал, как подгибаются кроны и напуганные птицы разлетаются в стороны. Проклятый приближался, и уже угадывалось наверняка, что размера он огромного.

Ночь была безлунной – молодой, растущий месяц едва освещал небо, но глаза Морена горели алым, и он видел всё будто в сумерках. Шорох листвы и скрип стволов не пугали его, он слишком часто такое видел. И всё-таки знал, что выйдет к нему не леший – не живут они близ деревень и не вступают с людьми в договор, – но кто же тогда? Когда ближайшие осины подогнулись и тонкая берёза переломилась пополам, а проклятый явил себя лунному свету, Морен сразу понял, кто перед ним.

Лихо. Гигантское чудовище с фигурой человека, но даже близко не похожее на него. Никакой одежды на нём не было, да и не нужна она ему, ведь кожа его после обращения стала сморщенной и жёсткой, будто ожоговый нарост. Руки, ноги, торс – как у худой сгорбившейся женщины. Даже когти на руках напоминали скорее обломанные старые ногти. Но не телом и когтями страшно было лихо, а ликом. Ни одного волоска ни на теле, ни на лице его не было, да и лица, по сути, тоже. Там, где обычно располагались глаза, кожа срослась, оставив подобие старого шрама, а рот превратился в округлую щель, безгубую, но со множеством острых зубов внутри. Лиха всегда безобразны, ибо только родившиеся с уродствами дети могли стать ими.

И теперь, глядя в отсутствующие глаза чудовища, Морен понимал, что мог бы догадаться и раньше.

Лихо со свистом втянуло воздух, шагнуло к нему. Морен дёрнул плечом, прогоняя Куцика, и выставил оружие вперёд, готовый защищаться. Что-то подсказывало ему: просто уйти не получится. Его принесли в жертву, и лихо не упустит своё подношение. Морен вспомнил, что за спиной у него алтарь, на котором всё ещё покоились покрытые кровью детские глазки. Чудище пришло за ними, но на кой чёрт они ему?!

«Месть. Ну конечно же. Слепая девушка, над которой издевались, заставила своих обидчиков пройти через то же, через что прошла она», – сделал он вывод, казавшийся теперь очевидным.

Лихо вдохнуло со свистом и потянуло руку к Морену. Словно очнувшись, он распахнул глаза шире и отпрянул. Под ногами хрустнула кость, и лихо резко крутануло головой к нему. И столь же резко ударило ладонью, словно хотело смахнуть его. Морен уклонился, пригнувшись к земле, схватил камень под ногами и бросил его в ствол дуба, к которому был некогда привязан. Послышался глухой стук о кору, и лихо тут же полоснуло древо когтями, разодрав его до белой сердцевины.

Лихо было слепо, но отлично слышало.

Морен сжал зубы, боясь даже дышать. Сердце билось в неистовстве, и он тревожился, как бы лихо не услыхало его стук. Нужно успокоиться, иначе его найдут. Вечно уворачиваться он не сможет – выдохнется, потеряет в сноровке и скорости, – но и пошевелиться страшно. Под ногами валежник да кости, меч и тот разрезает воздух со звуком, а бить чудище по конечностям бессмысленно и только разъярит. Нужно как-то добраться до головы, шеи, но как, если лихо в три раза выше?

Пока Морен стоял в оцепенении и думал, стараясь успокоить дыхание и сердце, лихо нащупало алтарь, наклонилось к нему и смахнуло маленькие глазки себе в пасть. Морен мгновенно решил, что это его шанс и другого такого не представится. Вскинув меч над головой, он со всей силой, как топор, опустил его на тонкую шею.

Клинок отскочил, будто от камня, больно отдавшись в руки. Морен распахнул глаза в ужасе, с трудом удержал меч, а лихо захрипело и ударило его в грудь. Когти разорвали плащ, оцарапали пластину, но с железом не совладали, и это спасло ему жизнь. Морена лишь откинуло назад – спина встретилась с ближайшим деревом, воздух выбило из лёгких, да и только. Не давая себе времени откашляться, он припал к земле, как раз вовремя – лихо ударило вновь, попыталось схватить, но поймало только ствол осины. Не видя, что́ попало ему в руки, чудовище вырвало его из земли, будто полевой цветок, и сжало в когтях, разламывая с громким треском.

На голову Морена посыпались щепки. А лихо уже вытянулось во весь свой рост, становясь недосягаемым. И ведь не поджечь его, как лешего, по коже видно, что она другая, скорее уж человеческая – на такой огонь не возьмётся, уж точно не от одной малой искры. Выходило, что есть лишь один способ управиться с ним. Пока Морен лежал на земле, прикрыв голову руками, и размышлял, как быть, лихо рыскало, искало его, пригибаясь и принюхиваясь. Пасть его свистела при дыхании, ноздри широко раздувались, и сросшееся веко то и дело дёргалось, будто желая открыться, – зрелище поистине жуткое. Морен бегал глазами по округе, судорожно соображая, а в голове набатом билась мысль: нужно что-то делать, и как можно скорее – просто лежать и прятаться не выход, рано или поздно его найдут.

Он попробовал пошевелиться, дабы встать с земли, и лихо тут же повернуло к нему голову, услыхав, как шуршит валежник под его руками. Не успел Морен вскочить, как проклятая сделала шаг к нему, и тут с дерева спорхнул Куцик. По лесу раздался его крик, подражающий голосу Морена:

– Сюда, быстрее!

Лихо обернулось на голос, ударило воздух, но Куцик, маленький и быстрый, легко ушёл от него. Закружив над лихом, он кричал и кричал ему: «Сюда! Сюда!» – а то махало руками, следуя за голосом, не в силах поймать юркую птицу. Морен не стал дожидаться, когда это случится. Мысленно поблагодарив Куцика, он убрал меч в ножны, бегло огляделся и, выбрав крепкое ветвистое дерево, кинулся к нему. Широкий жертвенный дуб подходил для его плана лучше прочих, а алтарь ещё и помог запрыгнуть повыше. Из-за спешки ноги скользили по стволу, угрожая подвести, но Морен ловко вскарабкался, цепляясь за скрипящие под сапогами ветки. Одна обломилась под ним, но он так торопился, что не обратил внимания. Забравшись повыше над головой лиха, он встал на самую толстую ветвь, способную выдержать его вес, и, цепляясь руками за сучья у своего лица, свистнул.

– Куцик, сюда!

Тот распахнул крылья и в парящей дуге устремился к нему. Лихо попыталось поймать его, но лишь махнуло узловатыми пальцами по перьям хвоста, не сумев схватить. А Куцик уже скрылся в листве и по-сорочьи кричал оттуда, поднимая шум. Теперь они точно переполошили весь лес. Лихо сделало шаг к ним, встало под деревом, жадно принюхиваясь, и Морен свистнул ещё раз, вынуждая его поднять голову. Всё так же держась одной рукой, второй он обнажил меч и развернул его острием назад, как кинжал. И как только лихо задрало голову, Морен прыгнул на него, занеся оружие над собой.

Клинок вонзился точно в пасть, но угол оказался неудачным, и остриё прошло насквозь, пробив нижнюю челюсть. Лихо взвыло, да так громко, что Морен поморщился от боли в ушах и обеими руками вцепился в меч – он буквально повис на нём и только так избежал падения с огромной высоты. Ноги старались найти опору, и ею стало плечо чудовища. Вот только Морен не успел подтянуться и вытащить меч – лихо схватило его поперёк живота. Потащило, стараясь оторвать, и Морен, приложив все силы, провернул лезвие меча. Взвыв громче прежнего, лихо отдёрнуло руку, решив, что само себе причиняет боль.

Морен силился подтянуться, но не вышло – ноги не нашли опоры, ведь чудище размахивало руками, стараясь скинуть его, – и он не придумал ничего лучше, как уцепиться за тонкую шею лиха. Обхватив её одной рукой, второй он продолжал держаться за меч. Попробовал вытянуть, но не тут-то было – клинок не поддавался, даже когда он упёрся ногами в грудь чудовища, да и положение оказалось неудобным. Бросив тщетные попытки, Морен оставил меч и хотел уже потянуться за ножом, когда лихо вновь схватило его, но на этот раз только сжало, не спеша тянуть или отрывать от себя. Осознание происходящего пришло к Морену слишком поздно.

«Оно меня сейчас раздавит, как то дерево!»

– Осторожнее! – раздался голос Веслава за спиной.

Лихо повернуло голову на шум, и Морен тоже обернулся, но вместо старосты увидал Куцика, сидящего на земле. Он снова и снова кричал: «Осторожнее! Осторожнее, олухи!» – но лихо почти сразу же потеряло интерес: что-то здесь было не так.

«Догадалось?» – у Морена холодок прошёл по коже. Он снова попытался провернуть меч, но лихо сжало его тело до боли, а едва он перестал налегать на оружие, хватка ослабла. Ему словно дали понять: не дёргайся. Затихнув, Морен во все глаза уставился на лихо, судорожно пытаясь сообразить, как быть дальше. А то потянулось свободной рукой к своему сросшемуся глазу.

Когти вонзились в кожу и, в отличие от меча Морена, легко справились с ней. По лицу лиха потекла чёрная кровь, а то, будто не замечая боли или не испытывая её вовсе, потянуло кожу вверх. Разорвав её, оно открыло свой единственный кроваво-красный глаз и впилось взглядом в Морена.

«Теперь мне уже не уйти!» – с ужасом осознал он.

А лихо подняло к нему свободную руку. Тонкие острые когти потянулись к глазам, и, видимо, лишь поэтому его до сих пор не убили – боялись испортить главное блюдо. Куцик снова оказался рядом, с криком бросился на открытый глаз, целясь в него когтями, но лихо отмахнулось, едва не зашибив, и Морен крикнул ему:

– Куцик, прочь!

Отпустив меч и шею лиха, он вскинул руку с арбалетом и выстрелил. Чудище прикрыло глаз свободной рукой, а Морен тут же вцепился обеими ладонями в рукоять меча. Отвернув голову и прикрыв веки, он упёрся ногами в грудь лиха и потянул оружие на себя со всей силы, используя держащую его руку как опору. Лихо сжало пальцы на его торсе так крепко, что грудь и бока отозвались острой болью и дышать стало тяжелее, но сталь начала поддаваться. Когда лезвие почти выбралось из плоти, Морен вдруг понял, что он полный олух. И вонзил его глубже, по самую рукоять.

Лихо взвыло одурью, оглушая его, – слишком близко и громко, так, что боль в ушах сменилась глухим шумом. Меч вошёл так глубоко, что острые клыки лиха разорвали ткань перчаток и оцарапали Морену руку, но зато рукоять теперь не давала чудищу закрыть пасть. Держась на одной руке, но продолжая упираться в грудь лиха ногами, Морен выхватил из-за пояса охотничий нож. Не обращая внимания на боль в рёбрах из-за сжимающих его пальцев, он вонзил оружие прямо в пасть, остриём вверх.

Клинок пробил нёбо, белок единственного глаза окрасился тёмной кровью – она словно залила его изнутри. Лихо захрипело, отступило, пошатываясь, и ноги его подкосились. Глаз закатился, и чудище повалилось наземь, так и не выпустив Морена из рук.

Тот упал вместе с лихом, но, отбив бока об узловатые пальцы, подумал, что лучше бы рухнул на землю – листва и земля смягчили бы падение лучше. Впрочем, хоть ноги не переломал, и то хорошо. Выбравшись из сжимающих его когтей и поднявшись с огромным трудом, Морен едва устоял на своих двоих – торс болел нестерпимо, каждый вдох отдавался болью, и не приходилось сомневаться, что несколько рёбер сломано. Ещё и руки после пережитого нещадно ныли – Морен ощущал их слабость и дрожь, такой же отзывались ноги. Давно он не чувствовал себя так паршиво.

Доковыляв до жертвенного дуба, Морен завалился на него спиной, держась за бок и пытаясь отдышаться. Потянулся к бутылькам в поясных сумках, но те оказались пережаты и раздроблены в крошево, а те, что повытаскивал Куцик, были растоптаны. Значит, и без лекарств остался. Постепенно тёмная кровь сделает своё дело и он восстановится, но до тех пор нужно подождать и не дёргаться. Главное, не уснуть.

Куцик опустился на землю рядом, в пару прыжков приблизился к нему и клювом дёрнул за отворот сапога. Морен невольно улыбнулся и хрипло произнёс:

– Я в порядке, просто дай мне время.

Прикрыв глаза, он замер, прислушиваясь к ощущениям. Шум в ушах уже совсем отпустил, дрожь тоже ослабевала. Ещё немного, и утихнет боль в рёбрах, станет легче дышать, и он вновь сможет двигаться.

И тогда нужно будет вернуться в поселение.

* * *

Оклемался он лишь к рассветному часу. Солнце ещё не показалось из-за леса, но небо уже окрасилось сизым, светлело на глазах. Когда Морен воротился, в деревне никто не спал. Казалось, вся община вышла встречать его из леса. Напуганные дети жались к бледным от страха матерям, мужчины отступали, пропуская его. Неужто слышали шум в лесу и заранее знали, чем всё кончится? Но Веслав выглядел оскорблённым до глубины души – он явно не ждал его.

Едва увидав старосту, Морен ускорил шаг, направляясь к нему. Он всё ещё чувствовал себя неважно, но злость из-за случившегося гнала вперёд. Куцик, проникнувшись настроением хозяина, взлетел с плеча, приземлился на ближайший столп-ориентир, украшенный птичьим черепком, и гаркнул голосом Веслава: «Осторожнее! Осторожнее, олухи!» Тот побелел, и все краски отхлынули от его лица, словно ничего ужаснее он никогда не слыхал.

Толпа ахнула, отпрянула, люди вжались друг в друга. Морен же почти подбежал к Веславу, ощущая, как злость подступает к горлу, застилает глаза. Толкнув старика на стену дома, он надавил локтем на его шею. Ноги Веслава оторвались от земли. Он захрипел, и Морен чуть ослабил хватку, но не отступил. От него разило чёрной кровью, коей он был покрыт с головы до ног, и Морен видел, как Веслав морщится, пытается задержать дыхание, чтобы не чувствовать этот запах, хватает воздух ртом, и всё тщетно. Слишком близко он стоял к нему, и никто из мужчин не решался вмешаться, то ли тоже чувствуя этот запах, то ли догадываясь, что обнажённый меч всё ещё зажат в его свободной руке.

– Как давно?! – прорычал Морен сквозь стиснутые зубы. – Как давно вы поклоняетесь своему богу?!

– Я не… я не понимаю, – прохрипел Веслав.

– Лихом может стать лишь рождённый с уродствами ребёнок. Именно ненависть к тем, кто издевается над ними, зависть к тому, кто не похож на них, пробуждает в таких детях Проклятье! А раз лихо оставалось подле вашей деревни и требовало дань именно от вас, значит, отсюда оно родом. И либо вы, либо ваши предки были теми, кто сделал его таким!

Морен понимал – это тот самый случай, когда люди сами повинны в своих бедах. Они сами взрастили и создали чудовище, а затем и возвеличили его, выбрав своим божеством. Сколько путников пострадало от их рук? Морен боялся даже представить.

– Бог защищает нас, сколько я себя помню! – ответил Веслав. – И мой отец, и мой дед поклонялись ему.

«Обряд этот когда-то давно придумал мой дед. Сам бог подсказал ему, что делать и как помочь людям. И вот уж сотню лет мы не сталкивались с нечистью», – вспомнил Морен, как Веслав рассказывал ему накануне.

«Значит, в живых нет уже никого, кто помнил бы, что случилось. Нет смысла спрашивать с этих людей за грехи их предков», – решил он, глядя на глазную повязку Веслава. Злость его отступила, как только стало ясно, что искать виноватых уже слишком поздно.

Веслав закашлялся, то ли от запаха, то ли от удушья, и Вея кинулась к Морену, вцепилась в его руку, пытаясь оторвать от отца. Но не из-за неё он отпустил старика, позволив тому упасть на землю.

– Сегодня я убил вашего бога, – как никогда холодно произнёс Морен. Раскрасневшееся от удушья лицо Веслава вновь побелело, а Морен обернулся к толпе и прокричал: – Нет больше вашего бога! Его тело осталось там, где вы приносили ему жертвы! Сходите и убедитесь сами, кому вы поклонялись и чего стоила ваша вера!

Грудь заволокло ноющей болью, сердце забилось быстрее. Не те слова он хотел бы сказать, совсем не те, они сами сорвались с языка, словно бы против воли. Злость и ярость говорили в нём, худшие из советчиков.

Тревожный шёпот словно единым вздохом прошёлся по толпе. Никто не решался выступить против него открыто, но голоса перепуганных селян свистели от страха и ужаса. Вея причитала над отцом, покуда тот не откашлялся, не отдышался и дыхание его не выровнялось. Убедившись, что он в порядке, она резко повернула голову к Морену. Крепко сжатые губы словно истончились, и дрожь их выдавала едва сдерживаемую ярость. Вскочив на ноги, она кинулась на Морена, замахнулась кулаком, но он поймал её руку и оттолкнул от себя. Слёзы побежали по её щекам, смочили повязку на глазах, но на этот раз сердце Морена не дрогнуло.

– Зачем вы это сделали?! – спросила она с надломом.

– Чтобы даровать вам свободу.

Вея отшатнулась от него, точно получила пощёчину, а Морен вытер меч, убрал его в ножны и прокричал вновь:

– Теперь вы сами по себе! Нет больше нужды слепить младенцев и приносить путников в жертву. Живите как все.

– Как все! – вторил ему Куцик.

Больше их здесь ничто не держало. Крики и плач, надрывные стоны разносились по лесу, звучали в спину Морена, пока он готовил коня, но никто не посмел его остановить. И он покинул лесное поселение не оглядываясь.

На развилке дорог

315 год Рассвета

Морен не знал, злиться ему или горько смеяться, когда услыхал, что именно от него хочет молодой царевич. Тот стоял нахмуренный, сдвинув брови у переносицы, до крайности серьёзный. Царевичу Ивану на вид было лет девятнадцать. Высокий, стройный, поджарый, как и подобает юному отпрыску царских кровей, со светло-золотыми, точно пшеница, курчавыми волосами, что то и дело падали на глаза, заставляя его в раздражении сдувать прядь со лба. Глаза у него были яркие, голубые, точно ручейковая вода, а над губой росли светлые, почти незаметные на бледной коже усы. Последние делали его старше на пару лет, но смотрелись совершенно нелепо. Юношей он был видным, красивым, наверняка притягивал к себе взгляды. Спину держал прямо, ровно, голову – высоко поднятой, глядя на всех сверху вниз, а в глазах временами вспыхивали искры презрения. И вот эти манеры говорили о его характере и происхождении куда лучше дорогих одежд.

– Вы шутите? – решил уточнить Морен на всякий случай.

– Вовсе нет, – выпалил царевич, задохнувшись от возмущения.

– Вы хотите поймать жар-птицу, я правильно понял? И за это ваш царь-отец пообещал вам трон? Точнее, тому из трёх сыновей, кто добудет её?

– Верно. – Парень пуще прежнего нахмурил светлые брови, явно не понимая, к чему он клонит.

– Вы хоть осознаёте, сколь нелепо это звучит? Начнём с того, что жар-птиц не существует. Это сказка, вымысел.

– Вовсе нет. Я знаю, где они водятся и как их поймать.

– Тогда зачем вам я?

– В тех лесах, где обитают жар-птицы, очень опасно, – вмешался в их разговор Радимир – круглый, пышный, мягкий, как сдоба, мужчина, носящий золотую мантию Его Светейшества.

Именно к нему – точнее, в Единую Церковь – обратился царевич Иван с просьбой о помощи. И именно в палатах Его Светейшества, в стенах Единой Церкви состоялся их разговор. Радим хорошо знал Морена и потому попросил оказать услугу их особому гостю, но теперь он чувствовал, что обстановка накалилась, и весь его тон, бархатный, спокойный, говорил о желании как можно скорее потушить конфликт, пока тот не разгорелся, перейдя в ссору.

– Лес тот дикий, – вставил слово царевич. – Врановы пущи, слышали о таких? Там водится прорва нечисти. Мне нужен сопровождающий.

– Охранник? – тут же уловил суть Морен.

– Можете считать себя таковым, коли хотите. – Иван источал недовольство всем своим видом. – И коли считаете, что справитесь. До меня доходили слухи о вашей силе, но я представлял вас несколько… иначе.

Иван окинул его оценивающим взглядом, и ядовитая улыбка тронула его губы. А Морен мысленно хмыкнул. Он слышал такое уже не раз – не всегда в лицо, чаще читал эти мысли в глазах, но неизменно сталкивался с разочарованием. Он разочаровывал людей невысоким ростом, субтильным телосложением, спокойным нравом и тихим голосом. Слава Скитальца шла впереди него, и люди ожидали зверя в человечьей шкуре, а получали… его, слишком простого и обычного на вид. Всего лишь человек в странных одеждах. И только извечная истина, что внешность бывает обманчива, заставляла заказчиков мириться с ним.

– Врановы пущи, насколько я помню, находятся на территории вашего царства, – проигнорировав колкость, продолжил Морен. – Так, может, проще послать туда прорву ратников прочесать лес?

– Прорва ратников, как вы выразились, поднимет прорву шума и только напугает её. Чтобы выманить и поймать жар-птицу, нужно действовать тихо.

Морену вновь захотелось рассмеяться ему в лицо. Вся эта затея казалась детским лепетом, неудачной шуткой. Какой царь отдаст корону за мифическую птицу, пусть и, по слухам, наделённую волшебной силой? Морен мог прямо сейчас озвучить этому пареньку целый перечень причин, почему требование его отца звучит нелепо, но был ли в том хоть какой-то смысл?

– Морен, – крайне миролюбиво и почти ласково обратился к нему Радим. – От тебя требуется всего лишь сопровождение. Если вы не найдёте эту… жар-птицу, то́ будет не твоя ответственность. К тому же Иван платит половину вперёд.

Царевич хмуро кивнул, подтверждая сказанное. И Морен согласился.

В следующий раз они встретились спустя два дня у границы Врановых пущ. Царевич был всё в том же песочного цвета кафтане с золочёной нитью, рисующей лиственный узор, и на светлом же, буланом жеребце – редкая и дорогая масть. За спиной Ивана висел колчан со стрелами, а к седлу крепился налучник с боевым луком – Морен понадеялся, что царевич умеет им пользоваться. Поприветствовав Скитальца, он сразу же направил коня по тропе в чащу леса, точно в самом деле знал верную дорогу. Ни одного сопровождающего с ним не было.

– Не боишься путешествовать один, да ещё и по чужим землям? – спросил его Морен, когда они углубились в чащобу.

– Я могу за себя постоять, – с достоинством ответил Иван. – Не словом – так золотом, не золотом – так мечом.

Морен хмыкнул, вполне веря ему.

Врановы пущи тянулись вдоль границы Радеи, но большая их часть простиралась на территории Визарийского царства – как раз оттуда родом и был царевич Иван. Визария считалась одним из вассальных государств Радеи и на бумаге подчинялась ей и её правителям. Но на деле так было лишь при Велеславе. Сейчас вассальные государства жили сами по себе, лишь платили дань да обязаны были предоставить войско в случае войны. А поскольку таковых не затевали вот уже три сотни лет, никто не мог сказать наверняка, выполнят ли вассальные царства свои обязательства в тот день, когда война начнётся.

Однако статус вассальных делал границы прилегающих к Радее государств размытыми. Люди спокойно перебирались из одного царства и княжества в другое, и никто не мог воспрепятствовать им в этом, даже если соседствующие правители враждовали. Но Морена никогда не интересовала политика, поэтому, покуда не менялись и не переписывались карты, ему не было дела до отношений власть имущих и государств друг с другом.

Однако он знал, что люди избегают Врановых пущ и не селятся рядом с ними, и дело тут вовсе не в пограничье. Это был дикий, непроходимый лес, опасный уже сам по себе из-за незаметных рытвин и поросших травой буреломов. Все тропы, что когда-то вели через него, давно затянуло кустарником да молодым подлеском. Лапищи елей склонялись низко, едва не касаясь опавшей листвы, и частенько преграждали путь, а дубы-исполины корнями разрывали землю. Буйствующий мох поглощал стволы, ветви, рваными лоскутьями свисал с наклонённых сучьев, пожирал поваленные бурей сосны и осины, из-за чего те стали похожи на причудливые холмы. А сквозь густую траву да низкие кустарники едва-едва угадывалась сырая земля, усыпанная иголками и пожухлой листвой. Лошадей приходилось вести шагом, дабы они не сломали ноги в какой-нибудь рытвине или не свалились ненароком в яругу, внезапно возникшую на пути. А где-то в чаще, под скрадывающим солнце пологом, прятались волки и проклятые.

Иван не ради красного словца сказал, что нечисти в этих лесах тьма-тьмущая. Морен и сам слышал истории, сколь опасны Врановы пущи и какие чудовища обитают в них. Люди настолько боялись, что не строили близ этих лесов ни деревень, ни городов, ни поселений, да и обходить старались за версту. Одна история об этих пущах была страшнее другой, но Морен не верил ни в одну из них. Дикий лес – раздолье для волков, медведей, рысей, даже для леших… но не для других, действительно опасных проклятых. Проклятые питаются людьми, их тянет к ним, лишь некоторые из них предпочитают отшельничество и единение со своим пороком.

Но пусть людские сказки оставались для него всего лишь сказками, пробираясь через Врановы пущи, Морен всё равно был внимателен и собран. Иногда ему казалось, что он чувствует на себе чей-то взгляд, но высмотреть кого-либо никак не удавалось. Да и дикие звери порой куда опаснее проклятых.

– Зачем твоему отцу жар-птица? – спросил Морен у своего спутника, когда они выбрались на относительно ровный участок леса, где больше не было нужды пристально следить, куда именно ступает лошадь.

– Говорят, она волшебная. – К удивлению Морена, Иван легко втянулся в разговор. – Перья её светятся и источают жар, о который можно согреться даже в лютую стужу. А ещё они исцеляют любой недуг.

– Даже будь это правдой, зачем она ему? Да и какой царь, будучи в здравом уме, отдаст своё царство за редкую птичку?

– А я никогда не говорил, что мой отец в добром здравии, – процедил царевич сквозь зубы. – И уж не знаю, как в Радее, а у нас слово царя, даже будь это сущий каприз, – закон, с которым никто не спорит.

Морен точно кожей ощутил, что перешёл границу и затронул неприятную, болезненную для Ивана тему, а потому осадил себя, решив не развивать её. Его вполне устроил и такой ответ.

Большую часть пути провели в молчании – обоих радовала тишина и вместе с тем не очень радовала компания друг друга. Их натянутая неприязнь оказалась удивительно взаимной, поэтому никто не торопился начинать разговор.

Солнце неспешно клонилось к закату, догорало рыжим заревом вдали, и там, где вековые деревья расступались, пропуская его лучи, листва окрашивалась огненным и золотым, будто осень наступила раньше срока. Лес медленно редел, тропа стала яснее – всё чётче проступали её границы среди молодого подлеска. Да и солнце всё чаще било по глазам, прорезая лучами неплотные ряды деревьев. И раньше, чем отгорел закат, они вышли к развилке.

Ведшая их тропа упёрлась в высокий, с человеческий рост, указательный камень, настолько старый, что мох поглотил его почти целиком, а дождь стесал края и сколы до гладких линий. Три пути вело от него, не считая того, откуда они пришли. Морен спрыгнул с коня, опустился перед указателем на колени и стёр мох рукой, открывая надписи на Первом языке.

– Что здесь написано? – в нетерпении спросил Иван.

– Камень слишком стар, дождь и ветер его сточили, – ответил Морен после недолгой заминки. – Всё не прочту, но это развилка трёх княжеств: Радеи, Верии и Ложны.

– Нам нужно в Верию.

Морен помолчал немного, в раздумьях глядя на царевича.

– Я думал, ты знаешь путь. Верия – ваше бывшее княжество.

– Знаю, но не через лес же. Мы могли и заплутать.

– Чтоб больше я от тебя такого не слышал, – зло бросил Морен, взбираясь обратно в седло. – Завёл не пойми куда и говоришь, что не знаешь дорогу.

– Эй! Может, я для того тебя и нанял – окромя церковников, никто из ныне живущих не читает на Первом языке. Я знаю примерный путь.

– Как скажете, ваше высочество. Нам налево.

Тон Морена был донельзя язвительным. Он не желал ввязываться в спор, но про себя подумал, что этот мальчишка раздражает его неимоверно.

Теперь они двигались на восток, и закат догорал за их спинами. Тронутая первой позолотой в преддверии осени листва казалась багровой в его лучах, но постепенно жар солнца затухал и лес погружался в прохладный сумрак. На первый план вышла глубокая зелень елей, казавшаяся почти чёрной в подступающей ночи. Заливистые песни птиц умолкли, их заменило глухое эхо пернатых хищников. Из кустов юркнула лиса, напугав лошадей, и тут же скрылась в норе под корнями дуба.

Первую половину ночи взошедшая пузатая луна освещала путь. Но когда рваные облака скрыли её лик, а лес стал гуще и полог сомкнулся над головами сетью сплетённых ветвей, Морен предложил устроить привал. К его удивлению, Иван отказался.

– Мы не так далеко. Жар-птицу нужно в ночи ловить, днём они не показываются, – пояснил он.

– Хочешь, чтобы кони ноги переломали? Я не стану тратить факелы из-за твоего каприза. Сколько нам ещё идти?

– Я не знаю.

– Ты издеваешься? – Морен почувствовал, как в нём закипает гнев.

– Эй! – возмутился царевич, в раздражении сдувая прядь со лба. Он даже развернул коня к Морену, чтобы говорить с ним лицом к лицу. – Я знал, что нужно добраться до развилки, а от неё в сторону Верии, по тропе до озера у кромки леса.

– Озера? – процедил Морен сквозь зубы. – А название у него есть? И ты хоть карту с собой захватил?

Царевич нахмурился, но полез в седельные сумки. Морен же огляделся, ища лунный луч, что пробивался бы сквозь полог и мог подсветить ему. Но прежде чем Иван нашёл карту в потёмках, Морен услыхал, как рядом скрипнула ветка. Буланый жеребец тут же заржал, фыркнул, нервно переступая с ноги на ногу. Иван бросил поиски и натянул поводья, дабы успокоить его. Второй конь тоже тряхнул головой и попытался отступить, подхватывая нервозность сородича. А Морен тем временем пристально вглядывался во тьму, пытаясь разглядеть источник звука.

– Да стой ты смирно! – бросил Иван своему коню.

– Тихо! – тут же шикнул на него Морен.

Скрипнула ещё одна ветка, уже ближе. Раздался треск, словно ломалось дерево, поваленное ветром. Морен тут же достал факел, а из сумки на поясе огниво, щёлкнул им, высекая искру. Огонь занялся вмиг, заливая лес тёплым оранжевым светом. Морен поднял факел выше, расширяя освещённый круг, и упавшие на землю тени расчертили силуэт лешего. Тело как сросшиеся древесные стволы, и на нём лицо, точно вырезанное прожилками коры, – плоское, нечеловеческое, с большими и округлыми, как лик луны, глазами. Он стоял прямо перед ними, всего в пяти-семи шагах, и возвышался на добрые две трети, такой высокий, что не задрав головы и не увидать красных глаз, а покрытое жёсткой коркой тонкое тело было не отличить от деревьев подле. Когда свет от факела упал на него, леший зажмурился, прячась от огня.

Он подобрался так близко, а они и не заметили.

Конь Ивана встал на дыбы, но царевич удержал его. Морен во все глаза глядел на лешего, а тот, привыкнув к свету, рассматривал незваных гостей. Ни ярости, ни гнева не было на его лице, лишь любопытство и непонимание.

– Почему мешкаешь?! – прикрикнул Иван, всё ещё пытаясь успокоить коня. – Убей его!

– Тихо! – осадил Морен в ответ, не сводя глаз с лешего.

Конь его оставался не в пример спокойнее, только ногами перебирал и дёргал ушами, иногда фыркал, но всё же чувствовал, что хозяин не боится, и доверял ему. А Морен в самом деле не боялся, даже глаза его не сменили цвет. Он знал – лешие не представляют угрозы, если их не трогать, а этот не спешил нападать, только глазел на них, как на диковинку. Видать, позабыл уже, как выглядят люди.

– Прости, что побеспокоили, – обратился Морен к нему. – Пожалуйста, позволь нам пройти, мы не потревожим тебя.

Леший склонил голову набок – вполне могло статься, что он уже и не помнил человеческую речь. Взгляд его сместился на факел в руке Скитальца.

– Я потушу, – тут же пообещал Морен.

Медленно он опустил огонь к земле. Свесился с коня, до последнего стараясь не отводить взгляд, дабы быть готовым, если леший всё же нападёт. Земля была чуть прохладной и влажной под палой листвой, так что всего-то и нужно было, что вонзить в неё факел горящим концом вниз. Чаща погрузилась во мрак… и леший взвыл.

Громогласный гортанный рёв разнёсся по лесу, похожий на олений зов. Лошади точно с ума сошли, и теперь уже конь Морена вскинулся на дыбы, рискуя сбросить всадника – тот ещё не успел выпрямиться. Пришлось вцепиться в поводья и луку седла, чтобы удержаться. Спавшие до сей поры птицы взметнулись, заголосили, точно на пожаре. Глаза Морена вспыхнули, мир стал светлее, и он явственно увидел ещё один животный силуэт, мелькнувший средь деревьев. То ли волк, то ли проклятый – не разобрать, да Морен и не успел разглядеть – леший на него замахнулся.

Когтистая, покрытая шипами и похожая на голые ветви лапа ударила по нему. Морен пригнулся, да и конь весьма удачно сорвался с места, так что леший только шляпу с него сбил, не задев головы. Морен соскользнул с седла, ударил коня по крупу. Перепуганное животное кинулось в чащу, а Морен выхватил меч. Леший, не поймав одного человека, потянулся ко второму. Иван уже был ногами на земле и пытался удержать коня, а тот встал на дыбы и размахивал копытами. Морен крикнул ему: «В сторону!» – и Иван отпустил поводья, отскочив. Как раз вовремя – леший сгрёб его жеребца и отшвырнул. Животное издало предсмертный хрип, ударившись хребтом о ствол дерева, и затихло, рухнув наземь.

Леший притянул обе руки к себе и ударил снова, на этот раз быстрее, стремительнее, ровно по прямой, точно таран. Передние конечности его были непропорционально огромны, но разглядеть то удалось лишь сейчас, когда леший размахивал ими, пытаясь зашибить незваных гостей. Морен отскочил, уходя от удара, а Иван упал, пригнулся, закрыв голову руками, и когти лешего не задели его. Но затем проклятый вонзил их в землю и, будто грабли, потянул на себя, сгребая листву и ветки. Иван не успел уйти – леший поймал его и потащил, как куклу.

Морен слышал, как царевич кричит, но явно от страха, а не от боли – он слыхал не раз и то и другое, поэтому умел различать. И всё равно стиснул зубы, когда внутри всё сжалось от этого крика. Найдя обронённый факел, он снова щёлкнул над ним огнивом, высекая искру и разжигая пламя, а затем не раздумывая бросил факел в сухую листву, прямо под руки лешего.

Лесная подстилка вспыхнула, точно трут. Огонь озарил лес, лизнул руки лешего, и тот взвыл от боли и страха. Разжал когти, выпуская Ивана, и притянул лапы к себе, стараясь закрыть лицо от огня. А тот уже пожирал его тело, быстро занимаясь, поднялся по плечам и перекинулся на спину. Получив свободу, Иван вскочил на ноги, бросился к своему коню, достал лук и натянул тетиву, не дав себе отдышаться. Пущенная им стрела вошла точно в кроваво-красный глаз, и леший заревел ещё громче.

– Затуши огонь! – крикнул Морен Ивану, а сам шагнул к проклятому, держа наготове меч.

Но раньше, чем приблизился, чья-то тень прошмыгнула мимо. Быстро, куда быстрее, чем был способен он.

Тень кинулась на лешего, запрыгнула на него и бросилась прямо в огонь, не щадя себя. И лишь теперь Морен сумел разглядеть её. То был волколак – огромный полузверь, сохранивший человеческие черты. Он вскарабкался на грудь лешего, цепляясь когтями за твёрдую кожу как за древесную кору. Иван выпустил ещё одну стрелу. Та чуть было не угодила в волколака, но вонзилась в шею лешего и осталась там. Проклятый будто того и не заметил. Он метался, пытаясь потушить огонь и сбросить с себя волколака, а тот рвал его броню когтями и клыками, стремясь добраться до мягкой плоти.

Морен опомнился, когда огненное зарево, освещающее лес, стало ярче, а лицо опалило жаром. Крикнув Ивану: «Помоги мне!», он первым кинулся засыпать пламя сырой землёй. Иван замешкался – он то и дело бросал неуверенные, полные сомнения взгляды на дерущихся проклятых, но в итоге опустил лук и поспешил на помощь.

Пока они боролись с огнём, волколак разодрал кожу на шее лешего и вонзил в неё клыки. Брызнула тёмная кровь, леший хрипло заревел, но вскоре уронил руки и обмяк сам. Тело его повалилось на землю с оглушающим треском ломающихся веток. И даже огонь, гулявший по нему, медленно затухал, лишённый пищи.

С пожаром удалось справиться прежде, чем он превратился в бедствие. Уставшие, обессиленные, с опалённой одеждой, Морен и его спутник привалились спинами к стволу бука неподалёку от погибшего коня. Волколак спрыгнул с лешего на землю, утёр окровавленную пасть рукой и подошёл к ним. Покрытый с головы до пят серой шерстью, он больше походил на волка о двух ногах, нежели на человека. Выпрямившись во весь рост, он сильно возвышался над Мореном и Иваном – оба дышали ему в грудь. Торс он имел мужской, и передние конечности больше походили на руки с когтями, тогда как нижние – один в один волчьи лапы. Никакой одежды на нём не было, даже рваные лохмотья не скрывали тела. Голова точно волчья, и с удлинённой морды ещё капала кровь, а вот глаза казались человечьими, глядели осмысленно, пусть и горели ярко-алым.

Какое-то время они смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Отдышавшись, Иван протянул проклятому руку, будто приветствуя товарища, и тот, помедлив, подал свою. Но Морен шагнул вперёд, встал между ними и обнажил меч, направив остриё клинка прямо в грудь волколаку.

– Что ты творишь?! – взбеленился Иван. – Ты в своём уме?! Он нам жизни спас!

– И куда опаснее, чем леший.

– Да неужели?! – Иван разъярился пуще прежнего. Оттолкнув Морена, он выступил вперёд и низко поклонился волколаку. – Спасибо! Я твоей помощи вовек не забуду. Как звать тебя?

– Лука, – молвил тот человеческим голосом.

– Меня Иван, – представился царевич, вновь протягивая Луке руку. Тот её не пожал, но склонил голову. – А этого Морен.

– Дурное имя, – сказал Лука, взглянув на него, – смерть кличущее. Негоже такие имена давать аль брать. Иль назвали так, потому что зимой родился?

На лице Ивана отразилось недоумение, а вот Морен понял, о чём говорит волколак. Однако у него не нашлось ни сил, ни желания объяснять.

– На исходе осени, – только и ответил он.

– Я твоей помощи не забуду, – повторил царевич. – Чем могу отблагодарить тебя? Серебром? Золотом?

– На кой мне твоё золото?

И столько глубокой печали было в его голосе, что Иван оторопел. Видать, осознал, что́ ляпнул, помялся немного на месте да и ушёл к своему коню. Морен видел, как царевич схватился за голову, слышал, как тот сокрушается над потерей любимого скакуна, причитает: «Как же теперь быть!», но интерес к его горю потерял сразу же. Он почти не сводил настороженных глаз с волколака, а тот пристально смотрел на него, точно ждал чего-то. Помедлив, Морен всё-таки убрал меч.

– Спасибо, – произнёс он.

Волколак кивнул, принимая благодарность. Раскрыл было пасть, но сказать ничего не успел, поскольку Иван вновь обернулся к ним и привлёк всё внимание к себе.

– Почему ты ничего не сделал?! – кричал он, глядя на Скитальца. – Ты просто стоял и смотрел, как он убивает моего коня! На что тебе меч? Для чего я тебя нанял?!

– Это был леший, – терпеливо, но не скрывая раздражения пояснил Морен. – Их шкура крепкая, как древесная кора, никакой меч их не берёт. И они не опасны, если их не злить…

– Не опасны?! – перебил его Иван. – Тогда почему он напал? Он убил моего коня!

– Я не знаю, почему он напал, – сквозь зубы признал Морен. – Что-то его вспугнуло.

– Может, ты факел ему в ногу воткнул? Или ещё в какую часть, что он под землёй прятал, а?

– Аль лошадей боится? – вставил слово Лука.

– Может быть, – цедил Морен, начиная злиться. – Радуйся, что сам остался жив.

А ведь на царевиче в самом деле не было ни единой царапины. Светлый кафтан его испачкался землёй и травой, а волосы и лицо потемнели от сажи, но сам он остался жив, цел и полон сил, раз мог так орать. А это Морен ценил куда больше, чем сохранность его наряда.

– Он прав, – вмешался вдруг Лука. – Человеку лешего не одолеть. Он тебе жизнь спас, когда лес поджёг.

– Я заметил, – хмыкнул Иван и вновь склонился над своим конём, дабы снять седло и сумки.

Морен тоже хмыкнул, но спорить не стал. Мысленно махнув на царевича рукой, он несколько раз громко свистнул, призывая своего скакуна. Если тот убежал недалеко, то скоро воротится, повинуясь хозяйскому зову. Лука какое-то время наблюдал за ними, затем подошёл к Морену и спросил:

– Куда путь держите?

Речь его была медленной, размеренной, а голос низкий, гортанный – он говорил, и будто рык клокотал в его горле. Чувствовалось, что каждое слово даётся ему тяжело, но он всё равно выдавливал их из себя.

– В Верию, – тут же выпалил Иван не раздумывая.

– На кой оно вам? Нет уж давно Верийского княжества – руины да развалины, да и те лес поглотил.

– Нам нужно к Закатному озеру. Знаешь, где это?

Волколак призадумался, кивнул.

– Знаю. Дорогу показать?

– Почему ты помог нам? – вмешался Морен.

– Что же я, мимо беды чужой пройду?

– Давно обратился?

– Почем знать, я зи́мы и лу́ны не считаю.

– И как же ты обратился? – решил спросить Морен прямо, ни капли не надеясь на честный ответ.

Но Лука удивил.

– Про́кляли меня. Не боги, а колдун, ведьмач. Сам силы хотел, меня в ученики взял, да позавидовал, что я больше к ворожбе способен, вот и обратил. Волхвом он был, одним из старейших.

– Волхвов уж давно не осталось, – удивился Иван. – С Сумеречных лет, не меньше.

– Так и меня средь людей давно уж нет.

Морен не знал, что думать насчёт Луки. Его не волновал возраст волколака, а вот то, что в прошлом тот был волхвом или пусть даже учеником волхва, говорило о многом. Да и облик его, точнее, Проклятье… Он знал: волколаками становятся лишь те, кто страстно желает силы и получает её вместе со звериным обличьем. Но он не мог знать наверняка, солгал ли ему Лука или же искренне верил в то, о чём рассказал, потому Морен и не стал оспаривать его слова.

Отойдя в сторону, он вновь свистнул, и на сей раз конь его отозвался ржанием, а через какое-то время и вовсе вышел из леса, рысцой спеша к хозяину. Морен потрепал его по холке, погладил по шее и под уздцы подвёл к Ивану и Луке, что всё это время переговаривались друг с другом.

– Что делать-то будем? – спросил царевич у Морена, когда тот возвратился к ним.

– На моём поедем.

– Вдвоём?! – возмутился Иван.

– А есть другие предложения?

Они снова сцепились взглядами, будто желали испепелить друг друга, но вмешался Лука.

– Возьмите меня с собой, – снова предложил он.

– Если покажешь дорогу… – начал было Иван, но Морен перебил его, сказал как отрезал:

– Нет.

– Да почему? – Царевич распахнул глаза во всю ширь, уставившись на него.

Лука тоже смотрел на Скитальца, но иначе – внимательно, пристально, будто чего-то ждал. Морен не стал таиться и ответил прямо:

– Проклятый – не лучший попутчик. – Он искоса, но в открытую поглядывал на Луку. – Я тебя не знаю и не могу доверять.

– Мудро, – кивнул волколак. – Но разве ж я не доказал на деле, что могу сослужить службу? На кой мне вредить вам?

– А на кой помогать?

– Давно уж в лесу людей не было, – медленно молвил он. – Я уж и речь человеческую забывать начал. В радость мне пообщаться с вами, время в компании провести. Не гоните меня, окажите услугу. Считайте, то будет вашей признательностью за помощь мою. Да и пригожусь я, с двумя проклятыми в лесу всяко спокойнее, чем с одним.

Морен стиснул поводья сильнее, уловив скрытый в его словах смысл.

– Я согласен, – тут же выпалил Иван.

И что тут скажешь? Если Лука не лгал, Морен мог понять и принять его мотивы. Да и вполне могло статься, что за года́, а то и века́ Проклятья Лука изменился и уже совсем не тот, кем был, когда обратился. Любой заслуживает второго шанса. Шумно выдохнув, будто всё ещё не был согласен сам с собой, Морен ответил:

– Ты платишь, тебе и решать, Иван. Я своё слово сказал.

– Отлично! Значит, решено! – воскликнул царевич, не скрывая радости. – Далеко до озера, Лука?

– За день доберёмся. Если отправимся сейчас, к полудню поспеем.

– Нам нужно быть там ночью.

– Тогда предлагаю уйти на привал, – вмешался Морен. – Нам всем нужно отдохнуть, особенно моему коню, раз ему предстоит везти на себе двоих.

– Разведём костёр здесь? – уточнил Иван.

– Нет. Волки скоро учуют кровь и придут пировать, нужно уйти как можно дальше.

– Ни один волк на нечистую плоть не позарится, – оспорил Лука. – От чёрной крови несёт. Для зверя она как яд, в пищу не годится.

– Хочешь сказать, – начал Иван, – мы можем остаться здесь?

– Так будет лучше. От лешего несёт чёрной мертвечиной, да и ко мне мало какой волк подойдёт, только уж совсем оголодавший. Да я уж найду на такого управу.

– Тогда лагерь разобьём чуть поодаль, – принял решение Морен.

У него не было причин не верить Луке, пусть сам он этого запаха не ощущал. Пока в нём не пробуждалось Проклятье, его чувства не сильно отличались от человеческих. У волколака же нюх наверняка сильнее, чем у кого бы то ни было, даже среди проклятых.

На том и порешили. Пройдя чуть глубже в лес и выбрав относительно ровный участок местности, устроили привал и развели костёр. Иван перекусил да и отошёл ко сну, а Морен вызвался в караул. Лука же просто не спал. Какое-то время они сидели в тишине, поглядывая друг на друга через костёр, пока Лука не поднялся и на четвереньках не подкрался к Морену, присаживаясь подле него. Совсем как человек, он откинулся на широкий корень и развалился, словно на подушках.

– Я видел, что ты сделал. Больно ты рисковал, пытаясь парня спасти. Если б лес запылал…

– Знаю, – сухо оборвал Морен.

– Но я потому и сумел помочь, что огонь его напугал. Ты парню жизнь спас, хоть он и не ценит. А я тебе жизнь спас – лешего отвлёк, и вы лес потушить смогли.

– Если ждёшь благодарности… – вспылил было Морен, но осёкся и уже спокойнее добавил: – Что ж, спасибо.

Лука кивнул, принимая. Но слова Морена звучали совсем не искренне – к ним примешивалась горечь оттого, что лешего, который совсем не желал нападать, всё-таки пришлось убить.

Между ними вновь воцарилось молчание. Трещал костёр, над головой ухал недовольный, потревоженный светом филин, воздух полнился стрекотом кузнечиков и сверчков. Те́ни деревьев, что создавал огонь, чудились молчаливой стражей лесной тиши. Ночь выдалась спокойной, прохладной, мирной – чаща жила своей жизнью, и не было ей никакого дела до того, что совсем недавно в ней пролилась кровь.

– Я знаю, кто ты, – сказал вдруг Лука. – Ты Скиталец, верно?

– Верно.

– Ты не доверяешь мне, – молвил он без тени сомнения.

– Ты сам сказал, что знаешь, кто я. Я убиваю таких, как ты.

– Но меня ведь до сих пор не убил. Почему?

– Потому что ты разумен. Ты не пытаешься нас убить, держишь себя в руках. Я не доверяю тебе как незнакомцу, а не как проклятому.

– Только ли в этом дело?

Морен молчал, и Лука продолжил:

– Что видишь ты, глядя на меня? Зверя аль чудовище? Думаешь, коль облик такой имею, то на зло способен?

– Нет. Думаю, ты потому и имеешь такой облик, что зло совершил или желал совершить. Ты говоришь, тебя проклял волхв, ведьмач. Но одних уж не осталось, других и вовсе никогда не было, а Проклятье реально и терзает множество людей. Я сам живу с ним много лет и знаю его истоки.

Лука опустил голову, затих в раздумьях.

– Если ты прав, – начал он неспешно, – и прокляли меня боги, так, может, добрый поступок смягчит их гнев?

– Я никогда этого не говорил.

– Я хочу вновь стать человеком, – произнёс Лука, будто не слыша его. – Как мне это сделать?

Но Морен покачал головой.

– От Проклятья нет лекарства.

– Но ты ведь похож на человека, а я видел, как светились красным твои глаза. Ты такой же, как и я.

– Ты не можешь этого знать. – Он постучал пальцем по маске на своём лице. – И тебе не ведомо, чего мне это стоит.

– Я готов выслушать.

Но Морен колебался. В тишине, что окутала лес, раздался волчий вой. Пока ещё отдалённый, но Морен всё равно нахмурил брови, поворачивая голову на шум, а тело его напряглось, готовое к бою.

– Близко они не подойдут, – заверил его Лука.

Далеко не сразу, но Морен расслабился, перестав напряжённо вслушиваться.

– Я ни разу не видел, как волки пожирают проклятых, это так, – произнёс он. – Но я не раз и не два становился жертвой их охоты. А ты сам сказал: я такой же, как и ты.

– От тебя пахнет иначе: кожей и железом. Меня душит запах последнего, но им до него дела нет. От проклятых не несёт, несёт от их крови. Но, может, ты прав и так ощущаю лишь я.

Лука вдруг поднялся, встал на четвереньки и направился в сторону леса. Однако, сделав несколько прыгучих шагов, остановился, бросил беглый взгляд на спящего Ивана и вновь обернулся к Морену.

– Он смотрит на тебя так же, как ты смотришь на меня: со страхом и недоверием, с ожиданием беды. Он боится тебя даже больше, чем меня, и потому огрызается, словно волчонок. Дыбит шерсть, пытаясь казаться больше и сильнее, чем есть.

– К чему ты это? – прервал его Морен.

– К тому, что, глядя на тебя, он видит лишь чудовище. И ты, глядя на меня, видишь только зверя. А коли прав ты, то и он прав.

Морен не нашёл что сказать: мысли и сомнения терзали его, а вместе с ними – холодное, давящее чувство внутри, так похожее на стыд. А Лука уже направился дальше.

– Куда ты? – бросил Морен ему вслед.

– Поохотиться. К утру вернусь.

Широким прыжком он нырнул в чащу, где его поглотила ночная тьма.

Морен так и не сомкнул глаз. Волки ещё трижды подавали голос, но близко в самом деле не подошли.

Лука вернулся многим позже рассветного часа. К тому моменту солнце уже встало и пробивалось сквозь густой полог полосами света, похожими на золотые нити. Иван успел проснуться, позавтракать, умыться – и к возвращению Луки был уже не только свеж и бодр, но и нетерпелив. Они уж давно могли отправиться в путь, но решили всё же дождаться Луку. Решение-то принял Иван, но всё равно нервничал, то и дело спрашивая, где ошивается этот волк. Морен предложил подождать до полудня и, если волколак не явится, отправиться в путь без него, однако Лука воротился раньше. Через его плечо была перекинута потрёпанная кожаная сумка, измазанная землёй, и дно её пропиталось чем-то влажным. Морен нахмурил брови, уловив железный запах крови, идущий от Луки, и спросил прямо:

– Что это у тебя?

– Да так. Травы нарвал да ещё кой-чего прихватил для обрядов. Вдруг пригодится.

Из сумки послышался слабый, приглушённый писк. Теперь уж и Иван смотрел на неё с любопытством. Морен не спешил взбираться на коня, в упор глядел на Луку, и тот, поняв всё без слов, распахнул поклажу. Внутри и в самом деле лежали травы, грибы, цветы и коренья, а кроме того, мёртвые рыжие мыши со свёрнутыми шеями. Одна ещё слабо дёргалась, и задушенный писк шёл из её раскрытой пасти. Кровь отлила от лица Ивана, он отшатнулся. Морен поморщился и тоже отвернулся.

– Добей её лучше, – бросил он холодно.

Раздался тихий хруст, и писк прекратился.

– Мерзость какая… – прошептал Иван одними губами.

Лука изменился в морде, точно его задели слова царевича, и с обидой произнёс:

– Ворожбу мою мерзостью кличешь? Хочешь, докажу её силу? Будущее твоё предскажу.

Иван бросил взгляд на Морена, точно надеялся, что тот поможет ему: поддержит идею Луки или осудит. Но Морен молчал и только ждал у своего коня, чем же всё это кончится. Поразмыслив немного, Иван кивнул:

– Хочу.

– Тогда идём, времени много не займёт.

Лука повёл их обратно в лес, в ту сторону, откуда они пришли. И в самом деле вскоре выбрались к участку тропы, где всё ещё лежали тело задранного лешего и конь Ивана, испустивший дух. При свете дня картина ночного побоища выглядела отвратительно и жутко – от животного уже шёл смрадный запах, а трава и стволы чернели после недавнего огня. Луку не заинтересовал леший, он сразу же направился к коню, опустился перед ним на корточки, распахнул сумку. Иван подошёл ближе, с живым интересом наблюдая за всем, что делает Лука. Морен же остался в стороне, удерживая жеребца в поводу.

Лука достал толстый корешок, испачканный совсем свежей землёй, и мёртвую мышь. Одним махом откусил ей голову и часть корня. Прожевал, роняя ошмётки из пасти, предложил остаток корешка Ивану. Тот отказался. Тогда Лука поднял мышь над головой и выжал кровь из неё себе в горло. Поникшее тельце, теперь напоминающее шкурку, выбросил. Корешок Лука убрал в сумку и извлёк из неё охотничий нож с деревянной рукоятью. Последняя была тонкой, заострённой на конце и подражала форме звериного когтя. И вот этим острым концом Лука вогнал нож в землю и начертил знак.

– Что это за символ? – поинтересовался Иван.

И вновь, к удивлению Морена, Лука ответил:

– Знак бога, что поможет нам.

– Какому богу ты служишь? – теперь вопрос задал уже Морен.

Лука искоса глянул на него, и пристальное внимание, с каким Морен следил за ним, не укрылось от его волчьих глаз. Должно быть, он понимал, сколь многое зависело от его ответа, – Скиталец бродит по миру давно и наверняка знает и помнит каждого из Старых Богов.

– Сварогу я служил.

– Кто это? – спросил Иван, обернувшись к Морену.

– Бог кузнецов и творцов.

– А теперь не мешайте мне, – оборвал их Лука.

Он перекинул нож в руке, взял его по-другому и одним резким взмахом вспорол коню брюхо. Запах мертвечины наполнил воздух. Иван закашлял, прикрывая нос и рот рукой, жеребец Морена занервничал и взбрыкнул, желая убраться подальше. Морен же лишь поморщился, продолжая наблюдать. Внутренности животного вывалились наружу, нехотя потекла кровь. Лука забрался руками прямо в брюхо, подгоняя её, помогая ей бежать по земле. Добравшись до начерченного знака, ручейки крови наполнили его, окрасив тёмно-багровым. Морен стоял слишком далеко, чтобы разглядеть знак прежде, но теперь тот ярко выделялся на фоне влажной земли, и это был не символ Сварога. Рытвины от ножа изображали нечто, похожее на череп животного.

Морен никогда прежде не встречался с волхвами, только слыхал о них, а уж об их обрядах и вовсе ничего не знал, кроме поверий и слухов, так что пока он лишь сделал зарубку в мыслях спросить Луку об этом позже.

А тот уже вовсю копался в мертвечине. Одну за другой он вытаскивал кишки да внутренности, смотрел на них и откладывал в сторону, будто искал что-то. В лице Ивана кровинки не осталось, казалось, ещё немного, и его стошнит, но он продолжал следить, не отводя глаз.

Лука забрался глубже в тушу. Затрещали кости, и волколак вырвал их прямо с кусками плоти. Протянул царевичу ребро и сказал:

– Разломай, коли сил хватит.

Иван воспринял это как вызов. Взяв кость, не без усилий разделил её напополам и вернул Луке. Тот же выбрал обломок поострее, обхватил его, словно нож, и, держа во второй руке лошадиное сердце, с размаху пронзил его им. Кровь хлынула ему на руку.

– Любовь тебя ждёт, – заговорил Лука. – До самой смерти рядом с тобой она будет. Горя с тобой хлебнёт, а всё равно не оставит.

– Не врёшь? – Иван смотрел на него с недоверием.

– Ворожба не врёт. Не я, а она то говорит.

Лука потянул за кость, разрезая сердце сильнее.

– Недолгим будет твой путь. На что нацелился – не заполучить, но чего истинно сердцем жаждешь, само в руки придёт. Исполнится желание твоё, коли смелости хватит признаться себе в нём.

– Но… я не понимаю!

– То, чего истинно сердцем жаждешь, само к тебе придёт, – повторил Лука будто не своим голосом. – Но слишком горька может оказаться цена. Готов ли уплатить её?

– Н-наверное… – молвил Иван в нерешимости.

Лука же выбросил сердце, засыпал кровавый символ землёй и поднялся, вытирая руки о собственную шкуру. А Морен лишь сейчас обратил внимание, что зрачки его стали больше, заполнили собой всю радужку, сделав глаза чёрными, как у вороны.

– Боги плату приняли, будущее показали. Дальше сам думай.

Вид у царевича был растерянный.

– Идёмте. И так времени много потеряли, – поторопил их Морен.

Иван повязал свои сумки к его седлу, а лук и колчан со стрелами закинул за спину. Морен взобрался на коня, а царевич был вынужден устроиться позади. Лука же пошёл первым, показывая дорогу. Волколак на четвереньках пробирался через лес, обходя рытвины и бурелом, а Морен вёл коня по его следу. И хоть отправились они в путь куда позже намеченного, шли неспешно, щадя скакуна, на котором и так был излишне тяжёлый груз.

Лес дичал, становясь всё более и более непроходимым. Но сквозь полог пробивалось солнце, и листва играла переливами в этих лучах, когда её легонько касался ветер, будто драгоценные нити на платье царской дочери. Впрочем, хоть солнце и радовало глаз, в преддверии осени оно почти не грело и скорее обманывало, обещая то, чего не в силах было дать. Воздух ощущался сырым, прохладным, тень от деревьев и вовсе холодила до мурашек. А всё же лето пока не кончилось, и птицы брали от этих последних дней всё возможное: они порхали и прыгали на ветках, ловили ещё не успевших попрятаться насекомых, заливались щебетом, чириканьем и свистом. Иногда среди голосов леса эхом звучали кукушечий зов или сорочьи склоки, а где-то вдали ругались, сцепившись в драке, несколько ворон.

– Слушай, Лука, – заговорил вдруг Иван, разрушая тишину, что царила меж ними, и вырывая Морена из потока мыслей. Тот предположил, что царевичу просто-напросто стало скучно. – Ты же в этом лесу живёшь. Видел когда-нибудь жар-птицу?

– Бывало пару раз. В ночи, на том озере, куда путь держим. Неужто она тебе понадобилась?

– А коли и так?

– На кой она тебе? Бесполезная птица, поёт и то дурно. Красивая, да и только. От петуха и то проку больше.

Морен тихо усмехнулся. Пусть Лука подтвердил, что жар-птица всё-таки существует, ему всё ещё казалось, что та лишь людская выдумка или приукрашенная быль. Яркий фазан, которого ошибочно приняли за чудо дивное. Но разубеждать Ивана было бессмысленно.

– Это уж моё дело, – дерзко ответил тот. – Я же не спрашиваю, почему ты стал волхвом.

– А ты спроси, – бросил Лука, запрыгивая на поваленный ствол, что преграждал ему дорогу.

Морену пришлось повести коня в обход, чтобы последовать за ним. Когда они поравнялись, Иван всё-таки молвил:

– И почему же?

– Боги дают, что попросишь, коли их плата устроит. Могут от хвори исцелить, могут и хлебом наградить, могут и златом. А могут силу дать, верный путь указать, от беды уберечь иль горя. Главное, знать, у кого просить и как.

– Тот символ, – вмешался Морен, – который ты начертил, когда ворожил. Это не символ Сварога. Славя Сварога, рисуют кузнецкий молот.

– Верно. – Голос Луки казался весьма довольным.

– Тогда что это был за знак?

– Символ Чернобога – покровителя колдовства и тайных знаний. В ворожбе Сварог не помощник, Сварог помогает при честном труде. А когда в будущее нужно заглянуть, просят Чернобога.

– Звучит как имя злого бога, – заметил Иван.

Лука удручённо покачал головой.

– А ты, Скиталец? – заговорил он о другом. – Какому богу служишь? Неужто той, что имя тебе дала?

– Я не верю в богов.

– Это ты зря, кто-то же тебя проклял. Единый Бог, Скотий бог – неважно.

– Скотий бог? – удивился Иван.

Но Морен от него отмахнулся.

– Не бери в голову. Все имена, что он назвал, – это имена Старых Богов, что были до Чёрного Солнца.

– Как ты можешь поклоняться тем, кто наслал Проклятье на людей? – Голос Ивана звенел от удивления.

– Боги ничего не делают просто так, не дают и не отнимают. Коль они на людей кару свою наслали, видать, было за что.

– И твоё Проклятье заслужено? – поинтересовался Морен.

Лука раздумывал какое-то время, но всё-таки ответил:

– Как знать. Может, я и проклятый, да только не богами. Я ведь говорил уже, что то ведьмач был, наставник мой. Он попросил богов, те и наслали Проклятье. А уж за что он меня так – одному ему ведомо. Да уж нет его давно…

– А чем вообще занимались волхвы? – полюбопытствовал Иван.

– Да много чем. Мы умели говорить с богами и знали, как их просить о помощи. Мы задабривали их, проводили гулянья в их честь, заклинали поля на урожай. К нам ходили на поклон за помощью и советом. В любой деревне волхв был почётным гостем. Мы смотрели в будущее, просили у богов милости, помогали правителям мудрым словом…

– И приносили богам кровавые жертвы, – вставил слово Морен.

И вновь Лука удивил его, усмехнувшись.

– Не без этого, – согласился он. – Боги ничего не дают просто так. Либо в том есть их замысел, либо ты должен заплатить. Где частью урожая, где мёдом, а где и кровью – всё зависит от того, что просишь.

– И кого же вы приносили в жертву? – полюбопытствовал Иван.

– Петухов, быков, лошадей… А бывало, и людей.

– Для какой такой просьбы нужно принести в жертву человека?

– Да разное бывает. Коли в войне победить хочешь иль силу получить. Если желаешь спасти отмеченную Мореной жизнь, придётся отдать ей взамен чужую. Бывало, деревня знает, что ей грозят голод и мор, коль урожая нет, и, чтобы спасти десятки жизней, староста решает пожертвовать одной. Тогда-то и обращались к волхвам, чтобы подсобили и преподнесли сей дар правильно.

– Ты и сейчас можешь творить магию, Лука?

– Не всё так просто… – В словах его звучала тоска. – Рук-то у меня больше нет. И голос уж не тот – богам петь тяжело, и речь даётся с трудом. Коль хотел наставник мой, чтоб больше я ворожить не мог, так своего добился. А обратно воротиться у меня не выходит. Боги помогают лишь тогда, когда сочтут плату достойной. А он своей жизнью заплатил, чтобы меня таким сделать.

– То есть? – уточнил Морен.

Но Лука не ответил ему, заговорил о другом:

– Я, как обратился, в лес ушёл. Люди боятся Врановых пущ, поскольку вороньё над ними кружит. Говаривали, они здесь мертвяков клюют, что из загробного мира лезут. Я думал, что силу здесь найду иль что в таком-то месте до богов точно просьба моя дойдёт и Проклятье они своё снимут. Но оказалось, что вороньё здесь от людей прячется… а боги меня уж не слышат. То ли прогневал я их чем, то ли Проклятье тому виной… Раньше я та́к думал, но теперь… Уж не потому ли волхвов нет давно – как ты сказал, Иван, – что боги говорить с нами перестали?

Иван молчал. Сидел он позади Морена, и тот не видел его лица, но готов был поклясться, что царевич смотрит на него. Лука замедлил шаг, остановился, обернулся к ним в ожидании ответа. Морен также придержал коня.

– Как давно ты обратился, Лука? – спросил он прежде. – Какой то был год?

– Девятый от Чёрного Солнца.

– Так ты не знаешь… – с тоской протянул Иван.

– О чём не знаю?

– Волхвов перебили ещё в Сумеречные лета, – ответил Морен. – В первые десятилетия после Чёрного Солнца.

– Вот как? Так откуда ж вам знать, может…

– Единоверцы сожгли всех, кого нашли, – твёрдо сказал Морен.

Лука помолчал, затем молвил тихо:

– За что?..

– За ересь! – встрял Иван. – Волхвы проповедовали веру в Старых Богов, что прокляли людей, и отказались признавать Единого Бога.

– А почто должны? Я этого бога знать не знаю и никогда не знал. А мои боги оберегали людей испокон веков.

– Давно то было, Лука, – поспешил Морен вмешаться, покуда не разгорелся спор. – Если кто из волхвов и выжил, учение они своё не передали, и то до сих пор под запретом. Никто уж и не помнит Старых Богов. Вполне может быть, что ты единственный из волхвов, кто до сих пор жив.

Лука опустил голову, развернулся, продолжил путь. Плечи его поникли, будто невиданная доселе тяжесть тянула волколака к земле. Морену ничего не оставалось, кроме как тронуться следом.

– Как давно? – спросил Лука через какое-то время.

– Три сотни лет прошло.

Тягостно долго молчал он, прежде чем молвил на выдохе:

– Давно…

Часть пути провели в тишине, что ощущалась тягучей и давящей. Морен решил, что Луке нужно время побыть в своих мыслях, – видать, уйдя в этот лес, он и не покидал его все эти годы, сторонился людей и не следил за ходом лет. Но Лука сам завёл разговор, спросив чуть погодя:

– Почему Велеслав не защитил нас? Почему позволил богов своих попирать? Пошёл против того, кто имя ему дал? И неужто народ не прогневался?

– Велеслав принял новую веру, – объяснил Морен, – и навязал её остальным. Кто отказался – пал от огня либо меча. Волхвов сжигали на глазах у людей, в назидание тем, кто желал последовать за ними.

– И после этого ты считаешь кровавыми моих богов? – усмехнулся Лука, скалясь уголком пасти.

Морена будто окатили ледяной водой. Лука уже дважды сбивал его с толку, пробуждая в душе смятение. Что-то внутри кололо, соглашаясь с его словами, и вместе с тем грудь жаром опаляла злость, пробуждая желание оспорить сказанное. Но сейчас он проглотил просящиеся на язык слова, отчасти понимая Луку.

– Не боги просят кровавую дань, – тягуче медленно, точно по капле сцеживая мысль, пояснил он, – а люди убивают во имя и ради богов, думая, что им это зачтётся.

– Ну хватит! – возмутился вдруг Иван. – Что толку спорить? Нет уж сейчас ни тех князей, ни волхвов. Да и Старых Богов средь людей не осталось, так что некому, Лука, тебе силу дать.

– И то верно, – молвил тот после краткой заминки.

– Так, значит, правду говорят? Что ты, Скиталец, со Дня Чёрного Солнца по свету бродишь?

Морен чувствовал, как Иван прожигает взглядом его спину.

– Не нужно быть свидетелем тех событий, чтоб знать о них. Церковники ведут летописи с первого года Рассвета, и о том, что было до, у них тоже записано. Ты б почитал на досуге.

– Грамотный, значит? – резко и ядовито выпалил Иван. – А на вопрос мой ты не ответил.

– Чего тебе от меня надо? – с тяжёлой усталостью бросил Морен.

– Пытаюсь понять, есть ли между тобой и Лукой разница.

– Точно такая же, как между тобой и мной.

– О чём ты? Вы – проклятые, а я-то нет.

– Нарываешься, парень, – шепнул ему Лука с усмешкой в голосе, поглядывая на Скитальца.

– Проклятье живёт в каждом, – терпеливо объяснил Морен. – Оно в твоей крови и лишь ждёт своего часа. Каждый день ты делаешь выбор, и коли выбор будет неправильным, Проклятье возьмёт верх и ты станешь таким же, как Лука.

– Вот, значит, как ты думаешь, – протянул волколак. – Стало быть, и ты неверный выбор когда-то сделал?

– Стало быть.

– Но учение Церкви говорит иное, – поспорил Иван. – «Единый Бог карает Проклятьем за грехи наши», так говорится в Золотом писании.

– Ты уж определись, парень. Единый Бог карает Проклятьем или Старые Боги наслали его на людей, – произнёс Лука, не скрывая насмешки.

Морен тоже усмехнулся. Он не видел Ивана, но будто спиной чувствовал ярость и гнев, что сотрясали его. И видать, царевич решил отыграться на нём, потому что вдруг произнёс:

– А если я заплачу́, маску снимешь?

Он потянулся рукой к его лицу, но, к счастью, Морен вовремя это заметил. Не церемонясь он схватил царевича за запястье и скинул со скакуна. Иван рухнул спиной на сырую землю и протяжно застонал. Конь Морена громко заржал, взбрыкнул и нервно затопал копытами перед Иваном, напугавшим его. Благо ехали они неспешно, так что убиться царевичу не грозило. Лука поглядел на них через плечо да и пошёл дальше.

– Полезешь снова – отрублю руку, – вкрадчиво сказал Морен, протягивая Ивану ладонь.

Тот не принял помощь. Опалил его злым взглядом, поднялся на ноги сам, отряхнулся и сам же забрался на коня позади Скитальца.

Весь оставшийся путь, до самого заката, Иван не разговаривал с ними, а Морен и Лука не нуждались в собеседниках. То ли Лука устал ворочать не привыкшим к людской речи языком, то ли сник, узнав об участи братьев по ремеслу, но и он не спешил заводить разговор. Когда закатное солнце окрасило чащу, словно покрыв ржавчиной листву, Лука ускорил шаг, и Морену пришлось пустить коня рысью, чтоб поспевать за ним.

Казалось, лес горит в лучах уходящего за горизонт светила. В этой части чащобы почти не было хвои, ели заменили берёзы и ивы, а дубы перемежались осинами и тополями. И на их зелёной листве да укутанных в мох стволах солнце играло всеми оттенками рыжины, будто желая ускорить окончание лета.

То ли причиной тому стал Лука, то ли лес этот был не так уж и страшен, но за весь день ни одного проклятого не встретилось на их пути. Однако средь золотящихся закатом деревьев начало мелькать нечто иное: куски рукотворного камня, руины обрушенных стен, стёсанные временем развалины. Их также покрывал вездесущий мох, но излишне резкая, прямая и гладкая форма выдавала в этих изувеченных временем камнях творение человека. Где-то Морен узнавал кусок обрушенной крепости, где-то развалины башни, а порой и высоченные поваленные арки преграждали им путь. Укрытые тенью деревьев и густой листвой, они казались чудовищами, затаившимися в лесной тиши.

– Что здесь раньше было? – спросил Морен, разглядывая очередные руины.

– Верия, – только и ответил Лука.

Постепенно лес стал редеть и наконец расступился вовсе, открывая их взору горящее в закатном огне озеро. Морен увидал его ещё издали – тревожимая ветром вода сверкала переливами солнечных бликов. А когда они вышли к берегу, у Морена перехватило дыхание от красоты. Небольшое озеро скрывалось средь каменных развалин, которые, как и во всём остальном лесу, поглотили деревья и кустарники. Но здесь таковыми стали ивы, что низко клонились к воде, утопая в ней тонкими ветвями, и когда ветер касался их, изумрудная листва трепетала. А идущая от них рябь оживляла озеро, будто покрывая его драгоценными камнями, сияющими в затухающих лучах. Солнце отражалось от чистейшей воды, окрашивая её в закатный алый, и словно живой огонь плясал на озёрной глади.

Язык не повернулся бы спросить, к тому ли самому, Закатному, озеру они вышли.

– До ночи можно уйти на привал, – сухо обратился Иван к спутникам.

Он слез с коня и без спросу и помощи начал снимать с него свои сумки. Морен терпеливо дождался, когда тот закончит, и лишь после расседлал скакуна. Подвёл было напиться, но тут же к озеру подошёл Лука, опустил морду и принялся по-собачьи лакать воду. Конь Морена так и попятился, не желая оставаться близ волколака, пришлось увести его и привязать поодаль.

Иван сказал, что разбивать лагерь и разбирать сумки нет никакого смысла, но свои всё равно перебрал, достав оттуда мешочек то ли зерна, то ли чего-то ещё, мелкого и сыпучего, да тонкую сеть, сверкающую золотом. Морен никак не мог поверить, что она и в самом деле из драгоценного металла, поэтому снял перчатки и пощупал искусно сделанную диковинку, но так и не сумел понять, из чего она. Тонкая и лёгкая, сеть оказалась куда прочнее знакомой ему золочёной нити.

– Что это? – спросил он прямо.

– Сплав лёгкого металла, покрытый золотом.

– Зачем?

– Эти птицы его очень любят. Мне сказали, другой материал для них всё равно что яд – перья тускнеют и осыпаются.

Он всё ещё казался недовольным – отвечал неохотно и будто сквозь зубы, но Морену было плевать на его обиду.

– Что же ты намерен делать? И что делать мне?

– Тебе, – Иван с нажимом произнёс это слово, – ничего делать не нужно, я всё сделаю сам. Просто следи, чтобы к озеру никто не подобрался. Птица прилетит к полуночи, не раньше.

Час заката почти отгорел: солнце уходило будто в спешке, тонуло в лесном массиве, окрашивая небо и отражающую его озёрную воду в чернильные оттенки. Лука подошёл к Ивану и Морену, отряхиваясь, будто пёс, и предложил:

– Может, костёр разведём? Я рыбу наловлю, отужинаем.

– Нет! – вскрикнул Иван, точно разозлившись или испугавшись чего-то. – Никакого огня! Он спугнёт её! И старайтесь поменьше шуметь.

– Что же ты хочешь? – поинтересовался Морен. – Чтобы мы схоронились в кустах и ждали полуночи?

– Именно так.

Взяв мешочек, Иван ушёл с ним к берегу. Высыпав содержимое на ладонь, он разбросал его, точно зерно на посеве. Вывел тонкую дорожку к утопающему корнями в воде поваленному дереву и оставил горсть на его стволе. Когда мешочек опустел, Морен подошёл ближе и вгляделся в приманку – ею оказались обыкновенные яблочные зёрнышки.

– Я сам буду её ловить, – предупредил Иван, и звучали его слова как приказ.

– А нам что делать?

– Не мешать, – холодно бросил царевич и ушёл обратно к кромке леса, к своим вещам.

Морен переглянулся с Лукой, и тот пожал плечами.

Ночь всё близилась, и луна разгоралась ярче. Темнело, и лес утопал в тенях. Тьма будто поднималась с самого дна озера, делая его воды тем чернее, чем холоднее становились оттенки неба, пока затухали багряные всполохи заката, ещё отражающиеся в редких, растянутых войлоком облаках. Но и они постепенно тускнели, сменяясь ночной синевой и серой дымкой, и вот уже золотая рябь на водной глади сменилась серебряной дорожкой – отражением лунного лика. Небо окрасилось звёздами, и голоса птиц в лесной чаще умолкли.

Пока Морен занимался конём – кормил его, поил и проверял подковы, – Лука подобрался к ужинавшему вяленым мясом царевичу и заговорил с ним:

– Ты на меня не серчай, Иван. Не хотел я смеяться над тобой. Вижу я, что мо́лодец ты благородный, сердцем чистый, да больно пылкий. Коли задели тебя мои слова, так ты меня извини.

– Принимается, – всё ещё будто с неохотой, но уже без холода ответил Иван.

– Мы ж одно дело делаем, – продолжил умасливать Лука. – Помочь тебе хотим. А уж из-за денег то иль по другим причинам – не столь важно. Ни к чему нам ссориться, покуда цель одна.

– Одна ли? – вмешался Морен, выдавая, что слышит их разговор.

Лука взглянул на него в упор.

– Раздор меж нас пустить хочешь? Недоверие посеять? – упрекнул он Скитальца.

– На кой оно мне?

– Вот и я взять в толк не могу.

– Не слушай его, Иван. Больно мягко он стелет, а зачем к нам пристал, до сих пор неясно. Не ведись на его речи, льстивый язык правды никогда не скажет.

– А ну хватит! – потеряв терпение, прикрикнул на них Иван. – Осточертело слушать, как вы собачитесь! Не веришь, что он нам искренне помочь хочет? А сам чем лучше? Только ради денег и согласился пойти со мной. Платить откажусь, так мигом в церквушку свою вернёшься и одного здесь бросишь.

– Я не… – начал было Морен, но Иван оборвал его:

– За дурака меня держишь? Думаешь, я сам не могу решить, как мне поступить и кого слушать? Обоим я вам не верю!

– Верно говоришь, Иван, – вставил слово Лука. – Своим умом жить надо.

– Сказал же: хватит! А ты, – он оглянулся на волколака, – спрячься куда-нибудь да не высовывайся. Больно много от вас шума, спугнёшь ещё жар-птицу своей мордой. Вижу я, как тебя кони шугаются. Чем дальше будешь от озера, тем лучше.

– Как скажете, ваше высочество, – молвил Лука, покорно склонив голову, и убежал в лес.

А Морен замер. Иван, конечно, проявлял время от времени царские замашки, явно забываясь, но не удалось припомнить, звал ли он его по титулу хоть раз. С тем же успехом зарвавшийся мальчишка мог быть молодым барином или сыном наместника. Сам Иван не придал никакого значения привычному для него обращению, и Морен решил не задавать вопросов.

«Быть может, Лука пошутил, а я из собственного недоверия надумал невесть что», – успокоил он сам себя.

Его самого Иван игнорировал. Прикончив скудный ужин, он ушёл в лес и устроился в корнях ветвистой ивы. Морен присоединился к нему чуть позже.

Ночь принесла с собой осенний холод. Без костра Иван то и дело ёжился и дышал на озябшие пальцы – перчаток он не носил. Морен же всматривался в лес, вслушивался в треск веток да шорох листвы, пытаясь понять: то сова тащит на дерево добычу или Лука неосторожно пробирается сквозь чащу, осматривая округу. И вдруг Иван вскочил, тряхнул его за плечо.

– Она! – шепнул он громко.

Морен обернулся к озеру да и обомлел: словно рассвет наступил раньше положенного срока. Небо вдруг посветлело, лес вновь озарился золотом, будто солнце поднялось из-за деревьев, знаменуя утро. Но слишком рано и слишком скоро бежало оно по небосводу, чтобы поверить в это. Морен зажмурился, пытаясь привыкнуть к слепящему свету, и краем глаза заметил, как Иван делает то же самое, прислоняя ладонь к бровям. Но тут сияние угасло, и источник света опустился к ним. Будто яркая ночная звезда мигнула на небосводе да упала на землю.

И лишь теперь, когда ослепительный блеск померк и глаза попривыкли к нему, удалось разглядеть, кто же явился к ним. Это и в самом деле была птица: большая, яркая, с золотисто-красным оперением. Размером чуть больше дворового петуха, но с вытянутой шеей и длинным пушистым хвостом, расширяющимся книзу. На маленькой голове её гребнем вздымались перья – один в один царская корона, – и такие же, закруглённые на концах, украшали роскошный хвост. Она светилась, точно жар костра, и лунный свет играл на ней переливами, заставляя оперение то вспыхивать ярче, то вновь меркнуть. Опустившись к озеру, птица сложила рыжие крылья и принялась клевать рассыпанные Иваном яблочные зёрна. Хвост волочился за ней и мигал жаром в такт её поступи.

Морен наблюдал за диковинной зверушкой, оторопев. Лишь заметив движение неподалёку, он точно очнулся и обернулся к Ивану, который уже был наготове и держал в руках развёрнутую сеть. Медленно, крадучись он подбирался к птице. А та, наклевавшись, вспорхнула невысоко и окунулась в воду. Будто воробей в лужице, принялась она купаться и чистить пёрышки, то встряхивая их и пуша, то вновь прижимая к телу.

Иван ступал осторожно, то и дело бросая взгляд под ноги, перешагивая ветки, что могли нечаянно хрустнуть. Как умелый охотник подбирался он к своей добыче, не спеша, выжидая момент. Морен хотел было помочь ему, но, вспомнив его наказ, остался на месте и только наблюдал. Иван уже подкрался к дереву, на котором оставил больше всего приманки, и схоронился под ним, за корнями. А птица, накупавшись и напившись вдоволь, вспорхнула, вновь озаряя озеро светом, да и перебралась на то же дерево, с радостью принимаясь за угощение. Тут-то Иван и кинул сеть.

Птица тотчас взметнулась, загорланила, но улететь не смогла – Иван крепко держал её. Подтянув к себе, он скинул птицу на землю и навалился сверху. Та затрепетала пуще прежнего, закричала протяжно, будто кошку в силки поймали, оперение её на миг стало ярче, слепя глаза, и начало затухать. Нещадно билась она в сети, и Иван с трудом мог удержать её.

Теперь-то Морен кинулся на подмогу. Птица сопротивлялась рьяно, кричала, пару раз больно клюнула, золочёные пёрышки летели во все стороны. Но вдвоём им удалось повалить её на землю, и Иван ловко обернул золотую сеть вокруг крыльев, прижав их к телу.

– Я просил тебя не вмешиваться, а охранять меня, – бросил Иван вместо благодарности, ловя птицу за клюв и пытаясь связать его.

– Лучше бы спасибо сказал. От чего, нечисть тебя задери, охранять?

Ответ он получил куда раньше, чем рассчитывал. Затрещали кусты вокруг них, зашумел и будто ожил лес, раздвинулись склонённые к земле ветви. Воздух наполнился гулом, сучья затрещали под десятками ног. Из леса как один выступили вооружённые луками ратники. Тетива у каждого была натянута, и наконечники стрел смотрели на них двоих. Морен бегло насчитал не менее дюжины облачённых в медные шлемы и серо-голубые кафтаны. Учитывая, на чьих землях они сейчас пребывали, несложно было догадаться, кто именно перед ними: стража царя Долмата, правителя Визарии. Но, к удивлению Морена, Иван не отдал приказ, а просто смотрел в упор на ратников своего отца.

– За кражу и порчу царского имущества полагается смертная казнь, – заговорил с ними старший из стражников, не опуская лука. – Освободите птицу, и у вас будет шанс на помилование.

«Царского имущества?..» – и пока Морен пытался осознать, что происходит, Иван на его глазах распутал сеть и выпустил жар-птицу, а затем поднял руки, сдаваясь на чужую милость. Морену ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру.

Естественно, они не могли отделаться так просто. Страже царя Долмата было наплевать, что перед ними Скиталец, а Иван и вовсе не пожелал представляться. Он упрямо молчал, лишь единожды потребовал отвести их прямо к царю. Ратники, неожиданно для Морена, охотно согласились, но отобрали все вещи, оружие и коня, а руки каждому связали за спиной. Повели их во дворец пешими, заверив, что путь предстоит близкий. Птица к тому часу уже улетела, и в общей суете все позабыли о ней.

– И какое у тебя объяснение случившемуся? – шепнул Морен Ивану, едва они оказались подле друг друга на пути во дворец.

– Никакого, – прямо ответил тот. – А где Лука? Сбежал?

– Не знаю, но вполне возможно.

– Мог бы вмешаться и помочь нам, – зашипел от злости Иван.

– Думаю, он решил, что даже для него их слишком много.

Один из стражников сделал им замечание, для порядка ткнув Морена древком копья меж лопаток, и разговоры пришлось оставить на потом.

На счастье, путь и в самом деле оказался близким – ещё не забрезжил рассвет, когда над кронами деревьев замелькали каменные шпили и стены дворца. Теперь Морен начал понимать, почему птица, имевшая, как оказалось, хозяина, прилетала именно к этому озеру – дом её был совсем рядом, всего лишь из леса выйти. Иван наверняка знал об этом и намеренно скрыл.

Их не повели к царю сразу, а посадили в темницу под дворцом – дожидаться утра. Камеру для них выбрали одну на двоих, запрятанную в катакомбах неглубоко под землёй, – маленькие оконца под самым потолком, куда выше человеческого роста, выходили наружу, а другого света здесь не было. Когда решётчатая дверь закрылась за ними, Морен попытался ещё раз разговорить Ивана, но тот упрямо хранил молчание, иногда огрызаясь, и пришлось оставить попытки. В тишине и темени дожидались они утра, пока за ними не пришли вновь, дабы отвести на поклон к царю.

Через двор и крытые переходы их проводили в палаты, что оказались похожи скорее на сад, чем на тронный зал. Потолок представлял собой высокий купол, украшенный сине-зелёными витражами, и такого же цвета окна были раскиданы вдоль стен и тянулись ввысь под самый свод. Море дневного света лилось сквозь стёкла и давало жизнь бескрайнему изобилию буйной зелени и цветов. Белоснежные колонны обвивала лоза, тут и там встречались необъятные каменные кадки, в которых росли молодые деревья, готовые вот-вот подарить плоды, а вдоль мощёной дорожки, в кадках поменьше, благоухали цветущие кусты. Среди них било множество фонтанчиков в форме кувшинов, украшенных скульптурами рыб, и вода в них шумно журчала, давая прохладу и играя бликами утреннего солнца. И как завершение дивной картины – множество мелких пташек, что порхали под потолком и среди цветов, наполняя воздух глухим эхом песенных переливов.

Царь Долмат сидел на выкованном из меди и серебра троне в самой глубине сада. Низенький, широкий в кости, он был облачён в роскошный бархатный халат синего цвета. Лицо его казалось плоским, нос большим, глазки маленькими и тёмными, а дополняли образ пышные усы и длинная остроконечная борода. На голове его покоилась чалма, украшенная поникшим пером жар-птицы, тусклым и оттого невзрачным, но узор на нём угадывался безошибочно. Волосы его были черны, редки и прямы, и Морен не мог углядеть в нём ни единого сходства с Иваном. Уже казавшееся очевидным подтвердилось теперь окончательно: мальчишка не тот, за кого себя выдавал.

А подле Долмата, за правым плечом, стояла прекрасная царевна. Стройная девушка едва ли семнадцати лет, наряженная в голубое платье с серебряной нитью и жемчугами в узоре. Такие же нити с жемчугами украшали её чёрные волосы, собранные в свободную широкую косу, и казались россыпью звёзд на ночном небе. В кольцах на её руках, в колье и ожерельях, что притягивали взгляд к женским прелестям, сверкали сапфиры, и подобно этим камням сияли ярко-синие глаза. При виде Ивана она распахнула их шире, поражённая до глубины души, – наверняка узнала его. Но затем царевна почему-то зарделась и отвернулась. Иван тоже глядел на неё не отрываясь. Лишь когда Долмат ударил посохом о каменный пол, царевич вспомнил о нём и повернул голову.

И его, и Морена заставили встать на колени перед царём, но ни один из них не склонил голову, несмотря на всё ещё связанные за спиной руки. Долмат было вспыхнул, оскорблённый, но взгляд его вдруг сделался внимательным, а лицо задумчивым. Оглядев их, он уверенно произнёс:

– Я знаю, кто вы.

Царевна бросила на отца испуганный взгляд, но не сказала ни слова.

– Неужто самого Скитальца я вижу перед собой? – протянул Долмат. – Или ты самозванец, что выдаёт себя за него? Надеюсь, второе – не хочется верить, что Скиталец заделался вором.

– Меня зовут Морен. – И лишь теперь он медленно склонил голову, выражая своё почтение. – И я действительно тот, кого называют Скитальцем. Надеюсь, мне не придётся снимать маску, чтобы доказать вам это.

Долмат ещё раз оглядел его, махнул рукой и приказал:

– Встань! Развяжите его.

Приказ тотчас же был исполнен. Морен выпрямился, растирая кисти, ещё раз поклонился, выражая благодарность. Но, несмотря на поклоны, он продолжал глядеть прямо в лицо царя, не пряча взгляда, давая понять, что считает себя равным правителю.

– Коли ты в самом деле тот, за кого выдаёшь себя, – заговорил с ним Долмат, – объясни мне: зачем великому Скитальцу приходить ко мне как вору?

– Полагаю, вышло недоразумение. – Морену очень хотелось бросить гневный взгляд на Ивана, но он сдержался. – Я не знал, что у этой птицы есть хозяин. В моих краях она считается выдумкой. Меня наняли как провожатого через лес.

– Кто нанял? – резко, визгливо выпалил царь.

Морен смолчал. Долмат хмыкнул и повернулся к Ивану.

– А ты? Что скажешь, сучий сын?

Но тот упрямо держал рот на замке. Иван стоял на коленях с гордо поднятой головой, глядя прямо в глаза царю, словно не он был пойман на воровстве, а его самого оскорбили, связав по рукам и принуждая кланяться. Морен украдкой наблюдал то за ним, то за Долматом и всё больше убеждался, что они не родня друг другу.

Царь затрясся, теряя терпение от такой наглости, и, не дождавшись ответа, рявкнул, словно сорвавшийся на лай пёс:

– Я знаю, кто ты! И спрошу лишь, известно ли отцу, что ты здесь и позоришь его?! По наказу его иль по своей дурости ты решил обокрасть меня?!

– Отец не знает, – подал голос Иван. – Он болен, и от хвори его нет лекарства. Знахари сказали, что жар-птица может исцелить любой недуг.

– Ложь! – гаркнул Долмат. – Я знаю, что он изгнал тебя, как нерадивого пса, за пьянки и распутство. Он лишил тебя права на престол, лишил царской милости и своего покровительства. Потому ты и проник ко мне, как вор, – думал, что, если принесёшь отцу жар-птицу, он простит тебя? Знаю я, что Выслав давно точит зуб на моё сокровище.

– Всё не так!

– Посмотри на него, Скиталец. – Долмат обернулся к Морену. – Он стискивает зубы, скрежещет ими и испепеляет меня взглядом, потому что правду я о нём говорю. Вот каково истинное лицо царевича Ивана, сына Выслава, правителя Литавы!

– Отец правда болен!

– Тогда ты мог попросить! – Долмат вновь обратил взор к Ивану. – Прийти ко мне на поклон и попросить о милости! Но ты предпочёл украсть. Ты слишком горд и спесив, так же как твой отец. Такое унижение, как просьба, не для царского сына, верно? За гордыню свою ты и поплатишься. Позором, что падёт на твой род, когда я разнесу весть о том, что ты обманщик и вор.

Иван молчал, только крепче стискивал зубы да тяжело дышал, задыхаясь от гнева и бессилия. Морену не было его жаль, но злость его на царевича поутихла. Долмат вновь обратился к нему:

– Я знаю, что этот мальчишка обманул тебя, такова уж его суть. Поэтому, а ещё из уважения к твоему ремеслу, я отпускаю тебя. Ты свободен, Скиталец, можешь вернуться в Радею.

– Благодарю за милость, – проявил Морен учтивость. – Но он мой заказчик, я не могу уйти без него.

– Какая глупость! Даю тебе последний шанс.

Но он упрямо замотал головой.

– Что ж, твой выбор. Я не обеднею от ещё одного пленника. В тюрьму их! Обоих, пожизненно.

Морен не противился, а вот Иван вырвал руки из захвата и бросил сквозь зубы, что дойдёт сам. Несмотря на бушующую в нём ярость, уходя, он кинул взгляд на царевну, и лицо его смягчилось, точно он чувствовал вину перед ней. В её же широко распахнутых глазах плескались тревога и страх.

Их посадили в ту же камеру, почти спрятанную под землёй. Едва двери темницы закрылись за ними, Иван в бессильной злобе ударил по железным прутьям и повис на них, склонив голову, опустошённый. Морен дал ему немного времени, коротая его за осмотром камеры и попыткой разглядеть что-либо в окнах. Но когда кто-то снаружи проходил мимо, он видел лишь обувку. И только когда изучил каждый угол, осторожно обратился к Ивану:

– Так это правда? Что отец изгнал тебя?

– Я не стану отпираться, – подал голос Иван. – Всё, что сказал он о моём прошлом, – всё правда.

– И когда ты собирался признаться, что выдаёшь себя за другого? – Морен сощурился, пристально глядя в спину царевича.

– Никогда. Мне нужен был провожатый через лес, нужен был кто-то, кто сможет прочесть указующий камень и найти обходной путь в Визарию через Верию и Врановы пущи. Если б нас не поймали, ты помог бы мне найти обратную дорогу, защищал от волков и нечисти, и уже к утру мы б разошлись на все четыре стороны. А скажи я правду, никто не стал бы помогать мне.

– Ещё бы, – бросил Морен со злостью. – Ты втянул меня в историю! Я с самого начала чувствовал: что-то нечисто в той песенке, которую ты напел, но и подумать не мог, что всё закончится так.

– Я не во всём соврал, – молвил вдруг Иван чуть тише, склоняя голову ещё сильнее. – Отец в самом деле болен и умирает. Он сказал, что отдаст царство тому из сыновей, кто найдёт лекарство от его недуга. В Литаве ходит молва, что тепло от перьев жар-птицы способно исцелять. Но Долмат – лжец: даже приди я к нему на поклон, он не поделился бы с моим отцом и её помётом, вот и оставалось лишь одно. Для меня это был шанс…

– Спасти отца или восстановиться в правах на престол?

– Думай что хочешь, – резко ответил Иван. Он обернулся к Морену, и глаза его горели недобрым огнём, а щёки пылали от гнева. – Я не обязан оправдываться пред тобой. Но я знаю, что́ ты обо мне думаешь, и я вовсе не чудовище, каким ты меня считаешь.

– Думай я так, не остался бы с тобой добровольно. – Он, напротив, сохранил спокойствие. Ещё раз оглядел камеру и добавил в задумчивости: – К ночи я придумаю, как нам выбраться.

Заскрежетали замки, заскрипел засов, и отворилась ведущая в темницы дверь. Кто-то направлялся к ним – зазвучали тихие, лёгкие шаги, шорох ткани по каменному полу. День был в самом разгаре, но из-за нехватки света в камерах, что прятались под землёй, властвовали тени, и фигура человека, пришедшего навестить их, едва угадывалась в полумраке. Глубокий капюшон плаща скрывал лицо, но Морен всё равно догадался, кто перед ними, всё по той же лёгкой поступи и тоненьким ручкам, что скинули капюшон. А затем узнал и ярко-синие, словно ягоды черники, глаза царевны. Иван тут же бросился к решётке и вцепился в неё.

– Что вы здесь делаете? – спросил он, глубоко поражённый.

Царевна улыбнулась ему. Она одарила Морена лишь одним беглым взглядом, и всё её внимание вновь приковалось к Ивану, будто она любовалась им. И Иван точно так же не мог отвести от неё глаз.

– Я пришла проведать вас. Отец не знает, что я здесь, и вы не выдавайте мою тайну.

– Что вы, конечно, нет! – спешно заверил её Иван. – Но зачем, почему вы здесь?

– Вы не помните, царевич Иван? – Лёгкий укор и обида прозвучали в её голосе. – Мы часто виделись с вами в детстве и были обручены, покуда вас не изгнали.

– Что вы, Елена, конечно, я вас помню! Но поверьте, никогда в жизни я б не возжелал, чтоб встреча наша случилась вот так!

Добрая усмешка тронула её губы.

– Я хотела ещё раз взглянуть на вас. Посмотреть, как вы изменились и изменились ли.

– Вряд ли теперь ваш отец одобрит наш брак, – с горечью и невесёлым смешком произнёс Иван.

– Не одобрит, – кивнула Елена. – Но мне всё равно хотелось взглянуть на вас и увидеться снова.

Они смотрели друг на друга, глаза в глаза, позабыв о времени и о том, что кто-то ещё, кроме них, есть в этой комнате. Морен чувствовал себя неловко и потому старался не смотреть в их сторону, разве что украдкой, хоть и внимательно слушал. И вот на губах царевны отразилась грустная улыбка.

– Вы очень красивы, – молвила она с тоской. – Жаль, что всё сложилось вот так. Я буду скучать по вам и по нашему будущему, которое не случилось.

Она отвернулась было, но Иван вскинул руку, схватил её за запястье и удержал.

– Стойте! – с жаром воскликнул он. – Мы ещё можем всё переиграть! Помогите мне. Если я принесу жар-птицу отцу…

– Ваш отец правда умирает? – спросила она вдруг, глядя прямо на Ивана.

Тот будто сник, и хватка его на её руке ослабла, но он продолжил гладить её оголённую кожу большим пальцем, словно это могло утешить его.

– Правда. Знахари бессильны, только чудо может его спасти.

– Боюсь, вы зря себя сгубили, – произнесла Елена, и столько тоски и жалости было в её взгляде. – Жар-птица не способна никого исцелить. Отец сам сочинил эту сказку, чтобы пустить пыль в глаза соседям: мол, сам Единый Бог одарил его, признавая избранность. Но это всего лишь редкая красивая птица. Мне очень жаль.

Рука Ивана разжалась сама собой и поникла. Взгляд его опустел, он был бледен, потерян и, кажется, перестал видеть, кто перед ним. Царевна смотрела на него так, будто хотела разделить с ним его боль. Но когда она вновь попыталась уйти, Иван вдруг вскинулся и опять схватил её за руку, и, судя по тому, как Елена поморщилась, сделал он это куда сильнее, чем следовало.

– Помогите нам сбежать! – жарким шёпотом попросил её Иван. – Вы можете бежать с нами!

Она распахнула глаза и натянуто улыбнулась.

– Что вы, нет! – сказала она едва ли не со смехом. – Мне кажется, вы не так меня поняли. Вы нравитесь мне, я сочувствую вашему горю, и в детстве я даже любила вас, но я совсем вас не знаю. Я не покину отца и не загублю свою жизнь ради вас.

Иван отпустил её руку, точно отбросил от себя, явно разочарованный.

– Мне правда очень жаль, Иван, – повторила она. – Через пару дней, когда отец остынет, я поговорю с ним и попробую убедить, чтобы он отпустил вас. А пока прощайте.

Иван не проронил ни звука, и она покинула темницу, не обернувшись.

Когда Елена ушла, он ещё раз ударил по решётке, теперь с куда большей силой. Морен отвёл взгляд, не желая смущать его своим присутствием, – если б мог, и вовсе предпочёл бы уйти. Он уже и не думал, что услышит от царевича хоть слово, но тот вдруг спросил:

– Зачем ты остался со мной?

Морен дёрнул плечом, но размышлял над ответом недолго.

– А почему бы и нет?

– Сидя в темнице, я всё равно не смогу заплатить тебе.

– Дело не в деньгах. – Морен тихо вздохнул. – Расскажи ты сразу всю правду, я, может, и пытался бы отговорить тебя от дурной затеи… Но в итоге всё равно бы помог. Я убиваю проклятых не только из-за денег. Это мой способ помогать людям – так, как умею. Если я могу помочь кому-то, не проливая кровь… тем лучше.

Благодарности он уже и не ждал, но когда отвернулся, до него долетело тихое:

– Спасибо.

Больше они не сказали друг другу ни слова и, разбежавшись по разным углам, размышляли каждый о своём. Морен – пытался придумать, как им выбраться.

* * *

В ночи их потревожил шум. Иван не спал и тут же вскочил, кинулся к прутьям, просунул в них голову, пытаясь разглядеть, что происходит, а Морен наблюдал за ним и внимательно вслушивался. Шум был странный: топот ног, приглушённые, но полные страха и тревоги голоса, то и дело – глухой стук, будто кто-то падал замертво, и снова разговоры, гомон, беготня. Затем, словно достигнув наивысшей точки, шум начал затихать, пока не прекратился вовсе. Томительная тишина тянулась нестерпимо долго, и вот в темницу ворвался белый дым. Он струился по земле, проникал сквозь щели под дверью и клубился густыми завитками, постепенно заполняя собой всё пространство.

– Прикрой нос и рот, немедленно! – громким шёпотом приказал Морен Ивану.

Тот, к его удивлению, подчинился и сразу же зажал нижнюю половину лица ладонью, отступая к окну. А Морен, наоборот, встал подле решётки и горящими во тьме глазами наблюдал за дверью темницы в ожидании, когда та распахнётся. Рука нервно и по привычке то и дело тянулась к поясу, и пальцы сжимались в кулак от досады, что меча при нём нет.

Ждать оказалось недолго. Засов поддался не сразу – кажется, его разломали, – и дверь с грохотом отлетела к стене, а на пороге появился Лука. В зубах он сжимал тлеющий букет засохших фиолетовых цветов, и именно от них шёл белёсый дым. Молочно-серая пелена клубилась вокруг морды и лап волколака и заполняла собой всё помещение за его спиной, не давая ничего разглядеть в нём. Но Луке, похоже, дым от цветков нисколько не мешал.

– Что это за дрянь? – прокричал Морен, едва увидав волколака.

Лука выплюнул цветы из пасти и затоптал их, но дым из коридора уже обволакивал темницу.

– Сон-трава. Я разжёг её, чтобы к вам пробраться. Стража уснула, а кто покрепче оказался, с теми я сам управился.

– Что ты сделал?

Но волколак не ответил ему. Подойдя к решётке, он передал ключи, а ещё – смоченную водой тряпицу, что достал из сумки. Последнюю Морен протянул царевичу, и тот, хоть и поморщился, повязал её на лицо без споров и возражений. Всё это время он продолжал держаться у окна и только потому ещё оставался на ногах. На проклятых же сон-трава не действовала, и Морен даже запаха её не ощущал.

Когда они выбрались из камеры, Лука отдал и их вещи, что нашёл в темницах: Ивану – лук и колчан со стрелами, а Морену – его меч и поясные сумки. Пока они наспех крепили их, Морен вновь попытался спросить про стражу, но Лука и сейчас ушёл от ответа:

– Лучше б спасибо сказал.

– Спасибо, Лука, – отозвался Иван. – Как я могу отблагодарить тебя?

– Да уж сочтёмся как-нибудь.

Дым рассеивался медленно, неохотно – столько его явно не могло быть от одного пучка цветов, но Лука и не говорил, что зажёг лишь тот единственный, что принёс в камеру. В стелющемся в ногах куреве угадывались силуэты стражников, лежащих у стен или прямо в коридорах. Не всех из них удавалось принять за спящих: у некоторых оказалась сломана шея, а у других – разорвано горло. Но, судя по всему, Лука действовал быстро, и никто не успел поднять тревогу или вовсе понять, что происходит.

Когда выбрались наружу, дышать стало гораздо легче, и Иван стянул тряпицу с лица. Ночь оказалась безлунной – месяц скрывали посеребрённые облака, – и они без труда добрались до конюшен, никого не встретив на своём пути. Лошади занервничали, подняли шум, когда Лука вошёл к ним, но дымный запах всё ещё следовал по пятам, и вскоре они успокоились. Морен быстро нашёл своего коня, однако ещё прежде, чем он вывел его из стойла, Лука взмахом руки поманил Ивана.

– Пойдём, нашёл я тебе коня взамен загубленного.

И царевич последовал за ним. Морен же остался седлать своего, потому и задержался. Когда он вывел коня во двор, Иван и Лука ещё возились. Но по шуму, что издавали лошади, напуганные появлением проклятого, Морен без труда нашёл их.

Конь, что выбрал для Ивана Лука, дремал в отдельном стойле в самом центре царских конюшен, и далеко не случайно. Высокий стройный красавец, он лоснился блеском, и шкура его казалась расплавленным золотом. Ухоженная грива и курчавящийся завитками хвост – словно из дорогого шёлка. Роскошью и статью веяло от этого жеребца, не было и сомнений, что это царский златогривый конь. Иван без зазрения совести закинул на него лучшее седло, что сумел отыскать, и даже уздечку взял под цвет ему, с позолотой.

– Попроще ничего найти не могли? – поинтересовался Морен, когда Иван вывел скакуна во двор.

– Пусть считает, что я принял его в счёт извинений, – ответил Иван заносчиво, взбираясь в седло и выпрямляя спину.

Будто в самом деле покидал царский дом с дарами, а не крал их, как вор, в ночи.

Лука тенью метнулся в ноги коню, преграждая Ивану путь. Жеребец, напуганный, встал на дыбы, пронзительный лошадиный верезг разнёсся по двору, и Морен испугался, что они сейчас перебудят весь дворец. Но Иван сумел успокоить коня и обозлённо взглянул на Луку.

– Чего тебе? – спросил он резко.

– А как же птица? – поинтересовался Лука, покорно и словно боязливо припадая к земле.

– К чёрту её. И царя, и дочь его.

– Дочь?

На миг показалось Морену, что глаза Луки сверкнули ярче во тьме, но он убедил себя, что лишь показалось: по-волчьи отражали они лунный свет, когда проступал тот из-за облаков, и оттого чудились мутными зеркалами.

Иван не посчитал нужным объяснять, попробовал было тронуться, но Лука прыжком обогнал его и снова преградил путь. Вновь конь возмутился, захрипел, раздувая ноздри, а Лука раболепно склонил голову и, заглядывая царевичу в глаза, заговорил:

– Куда же ты, Иван? Помнишь, что тебе ворожба сказала? Любовь она тебе обещала до смертного ложа, так, может, о царской дочери речь шла? Может, вот она, любовь та? Что же ты, уйдёшь и бросишь её?

– А что ты предлагаешь? – бросил Иван с раздражением.

– Давай заберём её.

– Нет! – Теперь уже Морен вмешался, желая поскорее убраться прочь.

Сердце его билось в неистовстве, но виной тому было не только то, что ветер вот-вот развеет дым от сожжённых волколаком цветов, а голоса перебудят стражу и их поймают, не дав выехать за ворота. То, что предлагал Лука, повергало его в гнев, но сомнение и задумчивость, мелькнувшие в глазах Ивана, пробуждали тревогу и страх за него.

– Это дурная затея, – давил он на царевича.

– Почему? – не понимал тот.

– Она отказалась уйти с тобой. Это уже не бегство влюблённых, а похищение против воли.

– Как посмотреть, – вставил слово Лука. – Может, теперь, когда ты на свободе, она охотнее за тобой пойдёт? Одно дело помочь бежать пленнику, и совсем другое – бежать самой. За первое и наказать могут, особенно коль не выйдет.

– Девушка сказала «нет»!

– Всего лишь хочет, чтоб ты боролся за неё, – медовым голосом нашёптывал Лука.

– Она не скажет тебе спасибо за то, что выкрал её у отца против воли.

– Хватит! – оборвал их Иван. – Я решу и ваших советов слушать не стану.

Лука присмирел было и, кажется, даже склонил голову ниже. Но затем заговорил вновь мягким вкрадчивым голосом:

– Подумай вот о чём, Иван: чего ты на самом деле хочешь? Чего истинно сердцем жаждешь? Заслужить её любовь? Или любовь отца, его уважение и почёт? Так разве ж знатная невестка не поднимет тебя в его глазах?

«Это не просто невестка, а знатная пленница-заложница – и способ надавить на соперника и врага», – с ужасом думал про себя Морен, надеясь только, что Ивану не пришли в голову те же мысли.

– Но, как ты и сказал, решать тебе, – продолжал Лука. – Как скажешь, так и будет. Мы за тобой пойдём.

И вот здесь Морен уже не выдержал.

– Нет. Я отказываюсь участвовать в этом. Я готов был помочь тебе с отцом, Иван, но в этом помогать не стану. Я не стану похищать девушку и тебе советую бросить эту затею. Возвращайся домой с тем, что у тебя есть.

Пелена раздумий тут же спала с глаз Ивана, и те сверкнули недобрым огнём.

– Да что ты говоришь? – прошипел он. – А что у меня есть? Позор и дурная молва за плечами? Я больше не намерен оставаться пустым местом, бельмом на глазу, от которого хотят избавиться и потому стараются не замечать. Я добьюсь своего, а с твоей ли помощью иль без тебя – мне плевать. Хочешь – проваливай! Наш договор расторгнут. Долмат освободил тебя, ты не обязан быть подле меня.

– Я оставался подле тебя, потому что хотел помочь!

– Так помоги! Или то, что ты сказал тогда в темнице, пустой звук?

Морен взглянул на Луку, что жался к земле у ног царского коня и посматривал на них снизу вверх, подобно верному псу. Покорный, безропотный… Неужто выбрал себе нового бога для служения? Людская милость всяко надёжнее, особенно когда Иван так рвался отблагодарить.

– Нет, – приняв решение, спокойно и оттого холодно ответил Морен, – но есть предел, граница. Черта, за которую не стоит переступать, иначе уплаченная цена будет слишком высока. Уверен, что признание отца того стоит?

Ударил колокол, затем ещё и ещё один, и их перезвон наполнил собой царский двор. Они проспорили слишком долго, и кто-то поднял тревогу. Послышались голоса, пока ещё отдалённая суета, но напряжение уже сгущало воздух вокруг них. Лука навострил уши, будто на охоте, резко повернул голову, прислушался к гулу шагов и сказал быстро:

– Я всё здесь осмотрел, я знаю, где палаты царевны. Мы ещё успеем забрать её.

Иван последний раз взглянул на Морена и коротко бросил ему:

– Можешь идти. У меня своя дорога.

Тронув коня с места, он пустился по следу Луки, а Морен развернул своего к воротам, спеша скорее убраться отсюда.

* * *

Солнце так и не показалось в тот день. Почти до самых сумерек небо окутывал дым посеребрённых туч, которые расступились лишь под самый закат. Морен спешил, допуская, что за ним возможна погоня, поэтому уже к вечеру добрался до просеки, по которой тянулась тропа до земель Радеи. Не по этой дороге они с Иваном вошли в чащу несколько дней назад, но какая теперь разница? Морен всё равно узнавал эти места и легко мог добраться от них до развилки и указующего камня.

Он расседлал коня, чтобы дать ему отдых, но сам не спешил устраивать привал. Его взгляд приковало к себе уходящее за горизонт солнце – оно опускалось со стороны леса, и пики елей будто пронзали его, окрашивая небо ягодным соком. Багряным, алым был сегодняшний закат, и даже Морену становилось не по себе. В народе такой прозвали кровавым и болтали, будто он предрекает чью-то бесчеловечно жестокую смерть. Морен не сильно верил в подобные россказни – будь они правдивы, такие закаты случались бы ежевечерне, – но сегодня и без тёмных знамений он предчувствовал беду. Казалось бы, уже привычное для него ощущение, так почему же из раза в раз он закрывал глаза на него?

«Дурное случается постоянно. Я просто привык всегда ожидать худшего», – пытался успокоить он сам себя, но безуспешно.

Морен и так знал, что дурное случилось в прошедшую ночь. Иван похитил девушку из отцовского дома и хорошо, если не обесчестил. Так не потому ли нутро его так мучилось, что он ничего не сделал? Не остановил, не помешал, не убедил, что так поступать неправильно? Морен не был Ивану ни отцом, ни нянькой, ни наставником, чтобы решать за него, и всё же случившееся не давало ему покоя. Словно он должен был что-то сделать, а в итоге – не сделал ничего.

«Девушка ни в чём не виновата. Если уж у меня не получилось спасти Ивана, то ей я помочь бы мог».

Дурные думы терзали его, и даже лесная тишь да безмятежность неба не могли их унять. Вечерело, оттого дневные птицы умолкли, а ночные ещё не заняли свой пост, и пуща казалась особенно таинственной и пугающей. Низко склонённые деревья давали тень, что казалась ещё чернее, ещё гуще из-за уходящего солнца и обволакивающей всё и вся зелени. Пушистые ветви и лапник теперь чудились единым тёмным полотном, а то и вовсе паучьей сетью. Попадёшься в такую – и не выберешься до конца дней.

Раздавшийся над лесом шум привлёк внимание Морена. Вороньё вдруг взвилось из гнёзд, завопило на десятки голосов, и целая стая взмыла над макушками деревьев. Чёрная россыпь на фоне кровавого зарева. И крик подняли такой, точно начался пожар. Однако на огонь то было не похоже, ведь иные птицы остались тихи и глухи к вороньему всполоху.

Невольно Морен вспомнил слова Луки: «Люди боятся Врановых пущ, поскольку вороньё над ними кружит. Говаривали, они здесь мертвяков клюют, что из загробного мира лезут».

В мертвяков Морен не верил, но что же тогда потревожило птиц? Прикинув направление и стороны света, он понял, что там как раз находится развилка. Наверняка Лука и Иван направились к ней и указующему камню, ведь Ложны, к которым вела одна из трёх дорог, – одно из княжеств Литавы. Быть может, эти двое и подняли такой шум?

«Сам я их в лесу никогда не найду, но коль в самом деле они – это мой шанс, другого такого не представится. Если ошибся, просто вернусь по той же дороге в Радею, но уже со спокойной совестью».

И, приняв решение, он спешно оседлал коня, торопясь нагнать их. Морен надеялся, что похищенную царевну он ещё успеет отнять у них и вернуть домой прежде, чем случится непоправимое.

Морен ступил в чащу вновь, и его окутал прохладный сумрак. Теперь, когда он был один, лес казался иным, нежели накануне ночью. Тьма поглощала его, и человеческие глаза не давали увидеть слишком далеко, а молодой подлесок казался рекой, что скрывала под собой таящее опасности дно. Валежник хрустел под копытами, пышные кусты цеплялись за одежду и царапались, окутанные мхом ветви опускались всё ниже, преграждая путь. Лес казался неприветливым, угрюмым и будто не был рад незваным гостям. Иногда из-под копыт вспархивали зазевавшиеся птицы или встревоженные его появлением сороки начинали голосить и браниться. Но к тому часу, как солнце скрылось окончательно, затихли и они.

И прежде угрюмый, лес теперь чудился опасным, мрачным и диким. Всё чаще путь преграждал бурелом, всё сильнее кривились стволы, всё теснее жались друг к другу деревья, сплетая ветви и не давая ходу. Колючие кисти елей казались когтистыми лапищами, что пытались задержать путника, а корни дубов – руками мертвяков, что выступали из-под земли. Лишь теперь Морен начал понимать, откуда взялись все эти предания о Врановых пущах. Но покуда он приближался к своей цели, вороний гомон становился всё громче. Служа маяком, он разгонял наваждение тёмного леса, однако и вселял в сердце всё большую тревогу.

Чаща чуть расступилась, и конь его вышел на одну из позабытых и почти заросших троп. Тут же несколько воронов с гневным карканьем поднялись в воздух, не желая оказаться затоптанными. Едва Морен проскакал мимо, они опустились на землю вновь и прыжками последовали за ним. Тропа вела к небольшой опушке, но разглядеть что-либо на ней не представлялось возможным – слишком плотно жались друг к другу деревья и кустарники. Морен видел, как с опушки то и дело взмывает вороньё, а конь его забранился, тряся головой и прядая ушами, отказался идти дальше. Спрыгнув на землю, Морен привязал его у ближайшей сосны, а сам достал меч и решительно пошёл вперёд. Глаза его светились алым от предчувствия дурного, а вороны следовали по пятам, будто видели в нём защитника.

Когда он подвинул склонённый над тропой сук, лишь одна мысль мелькнула в его голове, и она же с тяжёлым вздохом сорвалась с губ:

– Да твою ж мать…

Лука был на этой опушке, и Иван тоже, вернее, то, что от него осталось. Царевич лежал на земле в расчерченном, вырытом ритуальным ножом круге, и распахнутые глаза его смотрели в небо. Губы раскрыты, голубая радужка блеклая и неживая. Голова оторвана, руки-ноги по частям разложены вдоль круга, а в середине – цельный обрубок тела, лишённый конечностей. Грудная клетка была вскрыта, обломки рёбер торчали наружу, а сердце держал в лапах Лука и пожирал с нетерпеливой жадностью.

Вокруг – вороны, множество воронов, каркающих неистово и отчаянно. Они кружили над опушкой, сидели на ветках вокруг, иногда бросались на Луку и пытались клевать, но тот отмахивался от них с животным рыком. Не сразу Морен понял, в чём тут дело, – отвести взгляд от Ивана оказалось непросто. Но приглядевшись, увидел, что вырытая Лукой колея, как и в прошлый раз, заполнена кровью. Только теперь то была кровь разорванных на клочки воронят, которых волколак разложил по кругу, чередуя с частями Ивана. Не меньше дюжины птиц, и всех, как и царевича, он загубил голыми руками, без помощи ножа.

Услыхав мычание в стороне, Морен вскинул голову на звук и лишь теперь заметил Елену. Она тоже была здесь, вполне живая, только мертвецки бледная, словно старые кости. Царевна стояла, привязанная к дереву, и кляп во рту не давал ей говорить. Заметив Морена, она всеми силами пыталась привлечь его внимание к себе, а когда то удалось, пошевелила руками, давая понять, что не может вырваться. Растрёпанная, заплаканная, с красными опухшими глазами, она тем не менее казалась целой и невредимой. Морен приложил палец к губам, и она кивнула, затихла, лишь всхлипнула напоследок.

«Значит, и конь где-то неподалёку», – решил Морен, уверенно ступая на опушку. Он не прятался и не таился, но оголённый меч держал перед собой.

Лука будто и не заметил его. Доев сердце, он замер, низко склонив голову, и даже вороны не беспокоили его. А они продолжали каркать и нападать, клевать его уши и плечи. Тоской и унынием веяло от его фигуры. Будучи не в силах ударить в спину, Морен окликнул его, и лишь тогда Лука повернул к нему голову. А затем развернулся всем телом.

– Я чуял, что ты здесь. – И прежде чем Морен сказал хоть слово, произнёс чуть громче, с глубокой печалью в голосе: – Почему… почему не сработало?

– О чём ты?

– Обряд. – Он не говорил, а скулил, точно побитый пёс. – Я много раз его совершал, раз за разом, снова и снова… Но боги всё ещё глухи к моей мольбе. Я думал, царская кровь поможет, уж она-то угодит им…

– Как ты узнал?

– Я шёл за вами от развилки… Ещё тогда вас заприметил.

Морен едва не застонал. Лука спланировал всё с самого начала, вот почему он увязался за ними и помогал им столь самоотверженно. Но сколь бы сильны ни были подозрения, такого исхода Морен предположить не мог.

– Царевна тебе за тем же? Чтобы убить её, если с Иваном не выйдет?

Но Лука покачал головой.

– Нет, это я для себя. И коня для себя, чтоб, когда человеком стану, к людям вернуться, начать новую жизнь. – Он почти что хрипел, будто плакал, и капающая с морды кровь в самом деле походила на слёзы. – Почему не сработало? Неужто не заслужил?

Вид и голос его были такими несчастными, что Морену почти стало его жаль. Но он не позволил себе поддаться этому чувству и крепче сжал меч в руке.

– Это Проклятье Чёрного Солнца, от него нет лекарства. Порежь свою ладонь, и из неё потечет чёрная кровь. Такая же, как у того лешего, которого ты убил.

Волколак опустил взгляд на руки. Орошённые кровью, покрытые шерстью, с когтями, как у дикого зверя, – скорее волчьи, нежели человечьи. Уронив их к земле, он спросил, не поднимая глаз:

– Убьёшь меня теперь?

– Теперь – да.

Лука склонил голову и прикрыл её, принимая свою участь. Он не сопротивлялся, когда Морен занёс меч. Один удар – и голова волколака слетела с плеч, а вороны взметнулись в небо. Подняли гомон и тут же утихли, будто удовлетворённые свершённой местью.

Морен вытер меч о волколачью шкуру, спрятал в ножны и вернулся к Елене. Разрезал путы охотничьим ножом. Едва получив свободу, царевна рухнула на колени, и её вывернуло наизнанку. Тут же она зарыдала. Морен решил, что ей нужно время, поэтому ненадолго оставил одну, а сам ушёл на поиски златогривого коня. Последний нашёлся быстро – пасся неподалёку, стреноженный, посреди леса, в стороне от кровавого ритуала. Здесь же лежали оружие и поклажа Ивана – видать, хотели разбить лагерь на ночь. Забрав коня и вещи – всё, что сумел найти, – Морен вернулся на опушку.

Елена к тому часу оправилась, утёрла слёзы и даже пригладила волосы, очистила и расправила юбки. Она всё ещё была бледной, чумазой и опухшей от слёз, но царское воспитание сказалось на её выдержке. Высоко вздымалась её грудь, точно она задыхалась, но гордость не позволяла потерять лицо и показать слабость. Когда Морен подвёл к ней златогривого жеребца, уже осёдланного, она поблагодарила его, принимая поводья, и сама попыталась взобраться верхом. Да только дрожь колотила её тело, и ослабевшие ноги подвели, поэтому помощь Морена всё же пришлось принять.

– Спасибо, – повторила она ещё раз, вытирая с лица сухие слёзы. – Представить боюсь, что бы со мной без вас стало.

– Вы найдёте дорогу?

– Да. Я запомнила, как мы добирались, нужно ехать на восток. Да и леса эти… мне знакомы. Бывала здесь с отцом.

– Хорошо. И всё же я провожу вас хотя бы до тех мест, откуда видно дворец.

– Спасибо, – вновь произнесла она робко.

Пока Морен ходил за своим конём, она теребила поводья, ни разу не подняв головы. Ей было страшно взглянуть на Ивана. А вороньё всё кружило, не решаясь отчего-то подступиться к падали и начать пир. Когда же Скиталец вернулся, она первой пустилась в путь и первой же заговорила, спеша заглушить птичий гомон:

– Я расскажу отцу, что здесь случилось. И про вас расскажу, как спасли меня. И отцу Ивана… тоже напишу, пусть хоть тело заберёт.

– Напишете как было?

– Нет… пожалуй, нет. Вы осудите меня?

– Не посмею, – заверил её Морен мягко. – Просто скажите, что́ мне говорить при случае.

– Волколак похитил меня из постели. А вы с Иваном бежали и… спасли меня. Только Иван погиб, а вы загубили волколака, отомстили за него.

Морен про себя отметил, как хороша и стройна придуманная история: ни единого слова лжи, одни лишь недомолвки.

– Я вас понял.

– Спасибо. За это – тоже спасибо.

Она тронула коня в бока, подгоняя, и тот вскачь пустился по лесной тропе. Ей не терпелось оказаться дома, и Морен подстроился под этот бег. Вороны разлетались, уступая им дорогу, но не спешили покидать опушку. В ту ночь они так и кружили над ней, то ли пируя, то ли оплакивая загубленных птенцов.

Живая кровь, мёртвая кровь

330 год Рассвета

Лошадь зафыркала, выпустив из ноздрей белёсый пар. Морен подставил ладонь, и на неё легли слепленные в колючий комок снежинки. Те падали с неба пушистыми хлопьями, кружили в причудливом танце, подобно лебединому пуху, и медленно опускались на землю. Снег укрывал сухую траву под ногами, оседал на плечах, путался в лошадиной гриве и словно укутывал деревья и поля в серебристые меха. Куда ни брось взгляд, повсюду было белым-бело, снегопад будто бы окрасил воздух туманом, и стало невозможно разглядеть, что там, в неясной дали.

В Радею пришла зима.

Но сколь бы красиво ни было вокруг, для Морена это означало вовсе не радостные перемены. Радея была огромна, и в каждом её уголке зима ощущалась по-своему, но неизменным оставалось одно: ночи её холодны и суровы. Метель могла взять в плен, где бы ты ни находился, и если поблизости не нашлось тепла, то вскоре настигала смерть. Не было в Радее зверя страшнее стужи. Холод убивал всё живое, что не способно от него защититься, и зверьё пряталось по норам и в глубине лесов, лишая добычи охотников. А волки и другие хищники злели от голода и нередко выходили к деревням в поисках пищи, нападая на селян и случайных путников.

Проклятые холода не боялись, и Морен полагал, что и ему он не страшен, но сказать того же о своих спутниках не мог. Не каждая лошадь способна пережить затяжные морозы, а Куцик и вовсе с трудом переносил зиму вне тёплого дома. Глядя на то, как заморская птица пушит перья, пряча в них голову, Морен вовсе не желал проверять, сколь лютые холода тот может вынести. А значит, предстояло перебраться в более тёплые края или вовсе осесть в каком-нибудь городе, пока не замело дороги. Стены городов защищали от ветра, и там Скитальца принимали спокойнее, отчего было легче найти ночлег.

Остановившись посреди тропы, где их и застал первый в этом году снегопад, Морен раскрыл карту и долго всматривался в неё, выбирая направление. Он мог бы поехать дальше по дороге и за пару недель добраться до Липовца, в предместьях которого как раз остановился его давний знакомый Каен. Провести зиму у него казалось не такой уж плохой идеей. Вот только избыток красных ягод рябины на ветках и Куцик, который то и дело пытался спрятать клюв под крыло, говорили ему, что до первых холодов они могут попросту не успеть. На севере же, в двух днях пути, лежал Царьград, или Каменьград, как его называли в народе. Морен не шибко любил города и Царский город в особенности, но сейчас тот был ближе всех.

– Давайте сделаем так, – обратился он к своим спутникам, единственным его собеседникам. – Доберёмся до Каменьграда, пополним запасы, а как только пройдут первые холода, двинемся к Липовцу. Зиму переждём уже там.

Лошадь ответила ему ржанием, словно в самом деле поняла и дала согласие. Куцик же помалкивал, пряча голову под крыло, но всем своим видом выражал недовольство нынешней погодой. И Морен повернул обратно к развилке, одна из дорог которой как раз и вела в Каменьград.

Леса и поля заметало стремительно. За те два дня, что Морен добирался до предместий Царского града, снег укрыл собой весь край, а на подступах к городу подули пробирающие до костей ветра с Дикого моря. Лошадь едва переставляла ноги в сугробах, но стоило ступить на большак, и шаг её стал лёгким и быстрым.

На главных торговых дорогах, ведущих в крупные города, всегда было оживлённо. Купцы развозили товар по предместьям даже в снегопад, простые жители деревень спешили перебраться в город до первых холодов, ремесленники желали найти работу поприбыльнее. Те, кто потерял дом, искали новый кров, а Охотники следили за безопасностью людей. То и дело псы Церкви попадались на глаза малыми отрядами в пару-тройку человек и либо расхаживали вдоль дороги, вселяя чувство спокойствия в путников, либо сопровождали какой-нибудь торговый обоз. На Скитальца они не обращали никакого внимания, а Морен не уделял им своего.

Чем ближе подъезжал он к городу, тем больше становилось людей на дороге. К зиме многие пытались перебраться за безопасные городские стены, а Морен нечасто бывал в Каменьграде, стараясь избегать крупных городов, но всё равно его не покидало ощущение, что такого количества беженцев он не наблюдал уже давно. Сани, гружённые всем домашним имуществом, целые семьи с маленькими детьми и даже младенцами, завёрнутыми в платки и шали, а порой и одинокие пешие, ведущие за собой единственную корову на привязи. Люди спешили, зная, что к ночи ворота закроются и, если не успеть, придётся проситься на ночлег в соседних поселениях.

Морен нагнал сани, в которых сидела пожилая сморщенная женщина в шерстяном платке, а рядом с ней – юная девушка на выданье, укутавшаяся в мужской тулуп. Когда Морен поравнял шаг лошади с ходом саней, девушка взглянула на него испуганно и тут же уткнулась в колени.

– Не подскажете, – обратился Морен к старой женщине, – почему столько людей в город направляются?

Та прищурила подслеповатые глаза, пытаясь разглядеть его, но прежде чем ей это удалось, сидящий на козлах мужичок обернулся. Увидав Морена, он округлил глаза, тут же вжал голову в плечи и ударил кобылу прутом. Сани резко дёрнулись, обе женщины пошатнулись, старшая схватилась за борта и крикнула: «Эй!», но мужичок шикнул на неё строго: «Не разговаривай с ним!» и покатил дальше. Морен так и остался ни с чем.

Когда высокие стены города предстали во всём величии, перекрыв собой горизонт, лошадь словно бы пошла быстрее. Постепенно одетых в красную кожу Охотников сменили защищённые кольчугой дружинники на лощёных, ухоженных конях с богато украшенными сёдлами. Каждый был вооружён мечом, а арбалеты, висевшие у седельных сумок Охотников, им заменяли копья, прекрасно подходящие для устрашения и наведения порядка.

В отличие от Охотников, служащих Единой Церкви, дружина подчинялась непосредственно царю. Они защищали царскую семью и простых граждан – всех, кто проживал за стенами городов, – наказывали и карали тех, кто преступал закон, и убивать людей им приходилось куда чаще, чем чудовищ.

Первый же дружинник, повстречавшийся Морену на большаке, едва завидев его, побелел, словно нечисть увидал, и немедля сорвал коня с места, погнав его галопом к городу.

– Видимо, доброго приёма ждать не стоит, – шепнул Морен своим спутникам, заранее предчувствуя неприятности.

И он готов был поклясться, что угадал. Уже на подступах к городу отряд дружинников преградил ему путь, окружив, точно псы на охоте.

– Скиталец? – обратился к нему десятник, окидывая цепким взглядом. И, не дождавшись ответа, объявил: – Царь требует вас во дворец.

– Царю же не отказывают, верно? – с усталой обречённостью молвил Морен.

Десятник сухо кивнул.

– Что хоть стряслось?

– Обсуждать не положено. Приказано сопроводить вас во дворец.

– Что ж, ведите.

И, будто под конвоем, отряд дружинников повёл его в город, за настежь распахнутые деревянные ворота.

Великий Царьград разительно отличался от других, даже самых крупных, городов Радеи. Построенный у берегов Дикого моря, в устье двух могучих рек, он стал первым в своём роде: в то время как другие города строили из живого дерева, Каменьград представлял собой крепость из серого гранита, в честь которого и получил своё первое имя, так и закрепившееся в памяти людей. Как и все другие города, построенные в Сумеречные лета, Каменьград окружала высокая стена, но за этой стеной время словно бы остановилось и лето и зима никогда не сменяли друг друга.

Здесь не было деревьев, способных украсить улицы зеленью или багрянцем, не было цветов, распускающихся по весне, и не было снега – снующие по улицам люди и лошади стаптывали его в слякотную грязь, что особенно бросалось в глаза после открытых просторов лесов и предместий. Все дома были серыми, тяжёлыми и мрачными на вид, ведь строили их из одного и того же камня такого же цвета, что и месиво под ногами. Среди привычных одноярусных построек встречались настоящие исполины в два, а то и в три яруса высотой, и селились в них семьями по две-три, а порой и четыре на дом.

Богатый торговый город у моря пестрел людьми самого разного толка: заморскими купцами, рыбаками и ремесленниками, вельможами и барынями, разъезжающими в повозках, церковниками в золотых одеждах и одинокими путниками. Прохожие всё время куда-то спешили и почти не смотрели один на другого. Если в деревнях все знали друг друга в лицо, то в городах не каждый мог вспомнить, как выглядит его сосед по улице.

Морен не единожды бывал здесь и не понаслышке знал: в Каменьграде всегда царил холод, даже в летние дни. Холод шёл от высоких стен, закрывающих солнце на закате, шёл от мёртвых домов, от неприветливых людей, которые были чужими друг другу, от железных кольчуг дружинников, от ветров Дикого моря и от двух буйных рек, питающих каменный город.

Пока Морена вели по главным улицам, он вертел головой и осматривался, примечая странности иль перемены, что произошли с городом за те лета, что он здесь не был, но всё казалось ему прежним. У лавки пекаря собралась толпа, настолько густая, что преградила им путь: очередь тянулась от крыльца до соседнего двора, и люди в ней переругивались, пытаясь решить, кто за кем стоял, и неохотно расступались перед конными. Две женщины с пустыми корзинками в руках обменивались вестями и сплетнями, и когда Морен проезжал мимо, то явственно услышал:

– …Сколько беженцев, видала? От окаянного бегут и прислужников его!

– Да ну? Так правда то, что они девок из сёл воруют?

– Скоро на город пойдут, слыхала? Царь войско собирает, к войне с ним готовится.

Морен резко остановил лошадь, чтобы послушать. Не ожидавшие того дружинники едва не налетели друг на друга, взбудоражив коней. Десятник недовольно прикрикнул бранью, но Морен осадил его, шикнув:

– Тихо!

– Почему встал? Езжай дальше!

– Попробуйте заставьте, – бросил Морен резко. – Я всего лишь хочу послушать.

Но судачившие женщины, как и остальные в очереди, уже обернулись на сумятицу и теперь пялились на отряд дружинников во все глаза, даже о спорах позабыли, и Морен с сожалением понял, что ничего больше не услышит. И лишь когда продолжили путь, в спину прилетел взволнованный свистящий шёпот из толпы:

– Скитальца позвал! Видала? Ну точно на окаянного…

– Готовитесь к войне? – спросил Морен у десятника, когда они отошли подальше от народа.

– Не дай бог, – только и ответили ему.

В самом центре Каменьграда, в широком устье, где реки Молочная и Ледяная сливались воедино, высился остров Буян, а на нём сердцем города белел укрытый снегом дворец. Лишь один-единственный каменный мост соединял Буян с остальным градом, а вокруг него бушевали кипучие реки. Ледяная тянулась через город к Дикому морю, а Молочная, из которой та вытекала, вела своё начало от Белых гор, и оба потока славились столь бурным течением, что даже лютейшей зимой лёд был не в силах сковать их. Реки будто бы воевали, сражались друг с другом, и в непогоду волны их бились о стены дворца.

Вот и сейчас впереди ещё только показалась мощённая гранитом набережная, а Морен уже услыхал шум вод, точно реки тяжко вздыхали. Пока их отряд пересекал мост, волны Ледяной то и дело разбивались о его камень, обдавая лошадей и путников снопом брызг, и вынуждали животных недовольно фыркать.

Издали Буян виделся скалистым и неживым, но стоило ступить на его берег, как тебя укрывала сень древних деревьев: дубов, осин и лип. В сей час ветер их не тревожил – лес был спокоен и тих, – и окутанные инеем ветви казались паутиной на гранитных стенах дворца. От моста вела вымощенная плоскими камушками широкая дорога, и лошадиные подковы звонко цокали, ступая по ней. Тропа невысоким подъёмом вела через лес, и в её конце путников встречали распахнутые настежь железные ворота, что создавали обманчивый вид, будто войти во дворец может любой, кто пожелает.

А сразу за воротами раскинулся дивный сад, словно бы вышедший из сказок. Высокие вековые деревья скрывали небо и стены дворца; по земле тянулось множество тропок, что петляли и вели забредших путников вдоль клумб, фонтанов, через открытые переходы с резными фасадами и бесчисленное множество цветочных кустиков. Сейчас не было зелени, не было и благоухающих бутонов, но зато всюду мерцал нетронутый снег. Он заполнял пустующие ниши фонтанов, укрывал пушистыми сугробами клумбы и лежал ровной грядой вдоль дорожек, добавляя картинке ещё больше чудесности. Тут и там попадались невысокие, примерно по пояс, резные, на тонких ножках кормушки для птиц. В каждой было насыпано зерно, и пташки стайками вились вокруг них, наполняя воздух возбуждённым щебетом. У одной из кормушек, с еловым узором на ножке, сидела серая белка и вертела в лапах сосновую шишку. Она не испугалась, не дёрнулась, даже головой не повела в сторону проехавших мимо всадников, давая понять, что зверьё у царского двора совсем ручное.

Сквозь деревья проступило открытое парадное крыльцо дворца, и дружинники остановили лошадей, спустились на землю. Морен последовал их примеру, и тут же словно из ниоткуда выскочили молодые конюхи, поймали коней под уздцы и увели их. Морен невольно отметил, что даже конюшенные при дворце одеты в шерстяные кафтаны с золочёной нитью в узоре и выглядят куда богаче, чем он в своём поношенном плаще.

Скитальца повели по длинным коридорам дворца, словно желая показать всё его великолепие. Построенная из того же серого камня, что и весь остальной город, обитель царской семьи оказалась удивительно светлой и красочной внутри. По одну сторону каждого коридора и каждой комнаты тянулись высокие широкие окна, а стены напротив, как и потолки, украшали живописные рисунки. В причудливых орнаментах Морен узнавал мотивы из сказок, подвиги прошлых князей и памятные события в истории Радеи.

Двери меж палатами также украшала диковинная роспись, и у каждой стояли дружинники с копьями в правой руке. Собранные, с гордо поднятыми головами и прямой осанкой, все как на подбор в ярко-красных кафтанах с золотым узором. После серого, как слякоть, города и сонного заснеженного леса вокруг дворца все эти краски и цвета резали глаз, и Морен ощущал себя неуютно.

Его привели в царскую трапезную. Там за длинным столом, уставленным всевозможными яствами, которых хватило бы на пару десятков человек, обедали царь Радислав и его молодая супруга. Завидев гостя, они прервали беседу и обратили свои взоры на него. Царица разглядывала Морена с удивлением и любопытством, будто чудну́ю зверушку, а царь смерил его тяжёлым, вдумчивым взглядом. Но затем широко улыбнулся, поднялся и, раскинув руки, вышел из-за стола. Всё выглядело так, будто он хотел обнять его, но близко так и не подошёл.

– Дорогой Скиталец! Добро пожаловать! Пригласил бы тебя к столу, да знаю, что откажешься. Чем могу порадовать аль отблагодарить тебя?

– Рассказать, зачем понадобился, и, если дело только в благодарности, отпустить на все четыре стороны.

Царь громогласно, весьма наигранно рассмеялся.

– Говорили мне, что ты дерзок, да я не слушал.

В последний раз Морен виделся с царём Радеи, когда тот был ещё нескладным хмурым подростком. Теперь же перед ним предстал мужчина в летах, широкоплечий, крепкий и суровый, с серой проседью в тёмной бороде и свободно лежащих на плечах кудрях. Зелёные, болотного оттенка глаза его смотрели недобро, с плохо скрываемым неудовольствием. Символ царской власти, что он носил на голове, изображал солнце и его лучи, так похожие на языки пламени, о которые легко уколоться. Но Морен, как и вся остальная Радея, ещё помнил, что Велеслав и его сыновья никогда не носили короны.

Каменьград заложили вскоре после Дня Чёрного Солнца, и тогда же ему дали имя, но своё второе имя – Царский город, или Царьград – он получил значительно позже. Тогда, когда Радея перестала быть княжеством и стала царством. Именно Радислав присвоил ей этот статус и весь свой двор ныне величал царским. Каждый из сыновей и внуков Велеслава сделал что-то великое или значимое для Радеи, желая не посрамить память и кровь его, но Радислав, будучи уже далеко не молодым, не смог отметиться ничем, кроме царского титула. И по сей день для простого народа он оставался лишь жалкой тенью прославленных предков.

Однако внимание Морена то и дело обращалось к юной царице, что так и притягивала к себе взгляд. Чёрные, подобно безлунной ночи, волосы были собраны в тугую косу и перекинуты через плечо на грудь. Такие же тёмные, широко распахнутые очи беззастенчиво изучали его. Кожа её была светла, почти что бела, щёк касался лёгкий румянец, а пухлые губы казались удивительно яркими. Маленькая, тонкая, почти ещё ребёнок, но точно понять её возраст никак не удавалось. Она не могла похвастаться пышными формами, стан её был изящен и строен, но только дурак или слепец не посчитал бы её красивой.

– Пойдём поговорим с глазу на глаз, – обратился к Морену Радислав, отвлекая от любования своей супругой.

Но не успел тот сделать и шагу, как царица сама обратилась к нему.

– Это правда, – спросила она, не скрывая любопытства, и голос её звучал мелодично и томно, – что вы убили Ягу и принесли её голову жителям Закутий?

Морен не любил вспоминать об этом и жалел, что вести о его похождениях дошли до Каменьграда и царского двора, но врать не видел смысла.

– Да, так и есть.

Царица улыбнулась, и тёмные глаза словно озарились внутренним светом. Морен не мог точно прочитать её улыбку и взгляд, но было в них что-то нехорошее, близкое к торжеству. И улыбка эта, счастливая и несомненно прекрасная, заставила его похолодеть: ещё никто на его памяти так искренне не радовался чьей-то смерти.

– Я бы хотела выразить вам благодарность, – произнесла она. – За то, что очищаете наши земли от зла.

– Потом, – грозным, тяжёлым словом оборвал её царь.

Он указал рукой на створчатые двери за своей спиной, приглашая Морена пройти в них. Войдя следом, Радислав разогнал стражу, и комната, оказавшаяся очередным коридором, погрузилась в тишину. Царь не спешил начинать разговор. Будто подбирая слова, он расхаживал вдоль широких окон, что смотрели на заснеженный сад, и задумчивый взгляд его терялся в заледеневших ветвях. Наконец он остановился, опёрся ладонями на каменный проём окна и заговорил:

– Как давно ты не был на севере, Скиталец?

– Лет пять как, может, больше.

– Значит, о Кощее не слыхивал. – Царь кивнул каким-то своим мыслям.

И ведь в самом деле не слышал. Морен не лез с вопросами, терпеливо ждал, когда Радислав всё поведает сам, справедливо полагая, что больше, чем сочтёт нужным, тот ему всё равно не расскажет.

– Вот лет пять назад и завелась у нас эта тварь, – начал Радислав. – В Белых горах, у истоков Молочной, замок есть, его ещё мой дед строить начал, да в тех краях такой лютый мороз зимой, что всё живое бежит оттуда. Замок бросили, не достроив, старый он, почти рухнувший, пара башен да, может, двор, а Кощею сгодился. Там он и живёт по сей день. Проклятый, да уж больно разумный, это тебе не какой-нибудь там безмозглый волколак. И за каким-то лешим возомнил он себя царём и требует теперь отдать ему корону.

Радислав исподлобья глянул на Скитальца, видимо, надеясь прочитать по глазам, что думает он о подобной наглости. Но Морену было глубоко безразлично, кто сидит на царском престоле. Так и не увидав желаемого, Радислав продолжил рассказ:

– Когда он только появился, то в близлежащие города и поселения грамоты разослал, требовал признать его царём. Естественно, всерьёз это никто не принял, письма те в огонь кинули да и позабыли. Тогда он разослал новые, на этот раз всего в несколько деревень у самых гор, с требованием отправить к нему главных красавиц из каждого поселения в качестве дани. А не то, обещал, никого живых в тех деревнях не останется. Угрозам никто не поверил, а через три дня… деревни те опустели.

– Как это?

– А вот так! – Царь развёл руками. – Ни крови, ни следов борьбы – как в воду канули. Дома пустые, вещи брошены, людей нет. Искали их, даже с собаками, никого не нашли. Через год Кощей снова разослал письма, уже в другие деревни. Кто поумнее был да опыт соседей помнил, девок своих в горы отправил, как Кощей велел. А кто отказался… Догадываешься, что с ними стало? Я в те горы столько людей отправлял: лазутчиков, охотников, церковных псов, дружинников – никто не вернулся! Теперь твой черёд.

– Люди пропадали пять лет, несколько поселений опустело, а вы позвали меня лишь сейчас? Да и то когда я сам к вашему порогу явился. Чего вы ждали?

Радислав поморщился, и стало ясно, что, хоть отводить беду он не спешил, вопросов этих явно ждал. Помолчав немного, с неохотой молвил:

– У него моя старшая дочь.

Морен не нашёл слов. Лицо его оставалось беспристрастным, а взгляд не отражал ничего, кроме лёгкого удивления, но разум терзало бессчётное множество вопросов. Он не был знаком с Василисой лично и мало что знал о ней. В народе болтали: царь любит её больше всего на свете и именно потому до сих пор не выдал замуж, хотя та уж давно разменяла третий десяток. «Не родился ещё мужчина, достойный руки моей дочери», – говорил Радислав, но Морен считал, что дело скорее в ином: не родился ещё мужчина, достойный престола Радеи. Ведь только кровь от крови Велеслава мог таковым считаться.

Но даже будь это так, никто не сомневался в безмерной любви царя к старшей дочери. И как только Радислав мог упустить своё самое дорогое сокровище?

– Сам не понимаю, как так вышло, – ответил он на так и не озвученный вопрос. – С неделю назад пришло от Кощея письмо. В нём он требовал уже мою дочь, а иначе грозился весь город и всё царство себе забрать. Я охрану выставил, лучших своих ратников, а она как испарилась! Взяла и исчезла посреди ночи, только вещи остались.

– Вам следовало позвать меня раньше.

Радислав вновь поморщился и на этот раз потерял терпение.

– Что ты меня, как ребёнка, отчитываешь?! Царь я тебе или кто?! Я так считал: негоже всему царству на тебя одного полагаться! Что я за царь такой, коль не могу с одним проклятым управиться? Да, видать, херовый царь, раз таки к тебе обратился!

Он замолчал, отвернулся и какое-то время всматривался в спокойствие сада. Но Морен видел, как крепко он сжимает челюсти и как напряжены его скулы. Когда Радислав заговорил вновь, голос его звучал тише, и сдерживаемая ярость угадывалась в нём:

– Отец мой тебе чуть ли не в ноги кланялся, а я никак в толк взять не мог: почему? Теперь понимаю. Видать, только проклятый может другого проклятого одолеть. То ли ты понимаешь их, то ли силой какой обладаешь, да только плевать мне, покуда ты за людей сражаешься. Вот мой приказ и царское же слово: вернёшь дочь живой – и до конца дней своих не будешь ни в чём нуждаться, хоть ещё три века проживи. А Кощея оставь, с ним я сам разберусь.

– Хорошо. Мне ясна задача.

– Что тебе для этого нужно?

– Я кое-что слышал в городе. Что за «окаянные прислужники»? Последователи Кощея?

Царь снова поморщился, всем своим видом давая понять, сколь неприятно ему говорить о таком.

– Услыхал-таки, – бросил он с досадой. – Не знаю я. Никто их в глаза не видел, а бабы разное болтают, что ж теперь, всему верить? Слухами земля испокон веков полнится. Ну ходят слухи, да, но только слухи.

– Я не убиваю людей, – жёстко предупредил Морен.

– А никто не говорил, что это люди. Нечисть то или кто другой, это уж сам выяснишь, одно скажу наверняка: ни один человек в тех горах не протянет долго. Сейчас ещё терпимо, а вот как морозы ударят… В общем, может, и нет там никого, один лишь проклятый.

– Есть ли кто-нибудь, кто видел Кощея и может рассказать о нём? Или кто-то, кто знал его ещё при жизни?

– Нет таких. А те, кто был, сейчас мёртвые в горах лежат.

– Как же мне его найти?

– Я выдам тебе провожатых. Они путь к замку знают – не Кощей его всё же строил, – да и авось помогут чем.

– Чем меньше людей, тем лучше. Также мне нужна лошадь, достаточно крепкая, чтобы выдержать подъём в горы и холода́.

– Это я устрою.

– Как давно пропала Василиса? Сколько дней тому назад? Какова возможность, что она ещё жива?

Лицо Радислава исказила мука.

– Даже не упоминай об этом. Два дня уж минуло.

– А что бы вы делали, если бы не нашли меня? Или будь я на другом краю Радеи?

– Решил бы вопрос по старинке: войском, огнём и железом. Но почто ратникам зря умирать, коли ты есть?

– Вам просто повезло.

– Это уж не тебе решать. Что ещё нужно?

– Только один вопрос.

– Ну? – потребовал царь в нетерпении.

– Почему Кощей? Откуда такое имя?

Невесёлая усмешка исказила лицо Радислава.

– А я почём знаю?

Как и обещал, он выдал Морену крепкого мохноногого жеребца, четверых провожатых из своих личных дружинников, охраняющих покой его самого и его семьи, и провизии на несколько дней с лихвой каждому. Царский конь был цвета чернозёма, но, что важнее, оказался удивительно спокоен нравом. Гнедую кобылу, как и Куцика, пришлось оставить в замке на попечении царицы.

– Маруша присмотрит за твоим зверинцем, – заверил Радислав. – Дивно ей позабавиться с заморской птицей, больно та ей понравилась.

Морен слабо понимал, от какого имени родилось это ласковое прозвище Маруша, но, впрочем, дела ему до того особо не было.

В сопровождение ему достались как на подбор молодые парни и лишь один зрелый мужчина, командующий их малым отрядом. Морен обратил внимание, что лошади их были совсем обычные, не чета его мохноногому, явно более крупному по своей породе коню, и недобрые подозрения поселились в душе. Словно бы царь совсем и не ждал, что они вернутся из этого похода, вот и берёг ресурсы казны.

«Нужно будет развернуть их, как только доберёмся до замка», – решил для себя Морен, едва они двинулись в путь.

Из окон дворца, если смотреть вдаль, за каменную стену, открывался прекрасный вид на словно бы окутанные туманом Белые горы – так близко они располагались к городу, и дорога до них заняла едва ли половину дня. Это был самый север Радеи, и каждый сезон ощущался здесь куда холоднее, чем во всём остальном крае. Говаривали, что в Белых горах снег не таял даже в разгар лета, ибо зима никогда их не покидала. В лютые месяцы всё живое замерзало насмерть, и только Ледяную, чьё течение было слишком бурным, никогда не сковывал лёд. А вот Молочная за пределами города покрывалась ровной белоснежной коркой, от которой и получила своё имя – снег устилал её, словно тончайший хлопок. Пока путь их тянулся вдоль реки, Морен невольно любовался ею. Радейцы не селились в горах, предпочитая возделывать поля в низинах, а где не живут люди, не водятся и проклятые. Оттого и вышло, что Морен прежде никогда не бывал здесь.

– Сколько дней займёт дорога до замка Кощея? – спросил он у своих провожатых, когда они ступили в еловый лес. Через него пологим подъёмом тянулась горная тропа.

Спутники ему достались неразговорчивые, и весь путь от дворца они провели в напряжённом молчании. В других обстоятельствах Морен был бы только рад этому, но сейчас он знал слишком мало о затаившемся в горах проклятом. Необходимо было разговорить их.

– Когда снега меньше – день-два, не больше, – ответил старший из отряда – мужчина лет сорока пяти на вид, с серебристой проседью, выглядывающей из-под шапки, и густыми чёрными усами над губой. – А сейчас – как знать. Может, и все три.

Снег валил не переставая несколько дней кряду, и лишь сегодня облака расступились, позволив пробиться солнцу. Повсюду, куда ни брось взгляд, словно бы лежала чистая, слепящая блеском алмазная пыль, и только зелень елей да чернота их стволов, подобно мазкам краски на холсте, добавляли картине оттенков. Лошади по щиколотку утопали в сугробах, по обе же стороны от тропы возвышались белоснежные, нетронутые холмы высотой по колено, а порой и по грудь. Из кустов метнулся белёсый заяц, да так быстро, что только сверкнули пятки да взметнувшийся под ними снег.

Безветренное спокойствие леса, укрытого за горной грядой, не могли нарушить даже птицы, не замолкающие ни на минуту. То и дело по ельнику разносились бойкий перестук дятла, скрипучие голоса соек, мелодичные трели зябликов. После шумного мёртвого города Морен ощущал себя здесь особенно уютно. Фырканье лошадей, скрип снега и хруст веток под копытами, голоса птиц и редкий шёпот ветра были ему куда милее суетливых перепалок горожан. И царский дворец с его росписью и украшенными фонтанами садами не так впечатлял красотой, как переливчатый иней на ветках.

На душе его было хорошо и спокойно, но Морен понимал, что работа никуда не делась, и потому продолжил расспросы:

– Что известно об этом Кощее или его прислужниках? Откуда узнали, где он прячется?

– О прислужниках впервые слышу. А Кощей и не прячется особо.

– Скорее уж наоборот, – подал голос один из молодых парней, идущих позади, рябой от веснушек и простой лицом, со светлыми, будто вода, глазами. – Он, как в горах поселился, по всем деревням и городам на севере письма разослал. Объявил, что он, дескать, царь и все его признать должны и на поклон к нему пойти.

– Угу, – поддакнул угрюмый малый, сгорбленный, будто ему одному было холодно, и даже нос его горбатился, как и он сам. – А кто откажется, того он силой заберёт.

– Так оно-то и вышло! – не скрывая восторга, с лёгкой усмешкой на губах ответил светлоокий. Сразу становилось ясно, что опустевшие селения для него не более чем презабавная присказка. – Люди же пропали.

– Я про прислужников не слыхал, – обратился угрюмый к Морену. – Но у нас говорят, у Кощея есть войско, иначе как бы он в одиночку целые деревни без людей оставил? А что те опустели, так сомнений нет. Я сам с одной из таких по соседству жил.

– Да какое тут войско? – спросил старшой, не скрывая сомнений. – Войско кормить надо, одевать, содержать, а в этих горах даже малый отряд долго не протянет, холодно же! Будь тут войско, его уж давно бы нашли, такое даже в горах не утаишь. Не верю я этим россказням.

– Говаривают, – снова вмешался в разговор светлоокий мальчишка, – что Кощей, дескать, колдун, ведьмач. Иначе как же?

– Да не колдун он, – протянул старшой и поморщился. – Нечистый он.

– То, что при жизни колдуном не был, не значит, что после смерти не мог им стать.

– Ты просто его не видел, – с досадой бросил старшой.

– А вы, стало быть, видели? – тут же спросил Морен.

Тот нахмурился, исподлобья взглянул на Скитальца, подумал немного и ответил:

– Видел. Страшилище он, чудовище. На человека похож, не спорю, да только не человек он, давно уж не человек. И когда я его видел, никаким ведовством он не владел.

– А когда он человеком был, вы его знали?

– Нет, только после.

– Сможете рассказать подробнее?

Старшой покачал головой.

– Нет, не могу. Не положено.

Морен сощурил глаза.

– Не положено?

– Угу.

– Кажется, вы не до конца понимаете, зачем я здесь. Проклятый проклятому рознь, бездумно рубить мечом недостаточно. Чем больше я буду знать, тем лучше подготовлюсь к встрече с ним. Если я не справлюсь, жизнь царевны может быть под угрозой. Как и ваша жизнь.

Морен говорил очень холодно, смотря прямо в глаза старшого. Тот хмурился, глядел исподлобья, долго думал, но в итоге с неохотой молвил:

– В тюрьме то было лет двенадцать тому назад. Я тогда нехитрую работу выполнял: еду заключённым носил да у дверей на посту стоял. Кого и за что судят – обсуждать не положено, да и не знаю я. Кощей не шибко разговорчив был, я и имени его настоящего не знал, его так другие служивые прозвали. Скажу одно, в тюрьме-то и стал он таким… нечистым.

– В городской тюрьме?

– Нет. В царской темнице то было. Туда сажают тех, кто лично пред царём провинился или кто важный пост до заключенья занимал.

Морен ощутил, как гнев подкатывает к горлу. Радислав солгал ему, когда сказал, что не знает, как и почему Кощей стал тем, кем стал. Теперь же получалось, что царь с самого начала был осведомлён лучше всех.

Старшой вдруг остановил коня и объявил:

– Стемнеет скоро. Дни зимой коротки, а в горах и подавно. Нужно сделать привал, пока местность открытая.

Морен поднял взгляд к небу, но солнце уже успело скрыться за горной грядой, и определить точный час не представлялось возможным. Ему самому казалось, что ещё довольно светло, но он доверился старшому, полагаясь на его знания и опыт.

Их небольшой отряд тут же разбрёлся по своим делам. Светлоокий паренёк привязал коней и занялся ими; двое других под руководством старшого готовили ночлег и провизию, а Морен ушёл собирать хворост. К тому часу, как развели костёр и поставили котелок на огонь, уже сгустились сумерки, обещая скорую ночь. Темнело крайне быстро.

Вода ещё не успела вскипеть, когда вдали, позади протоптанной ими тропы, раздалось лошадиное ржание. Отрядники как один обернулись на звук. Поскольку весь день они поднимались в гору, дорога позади петляла на возвышениях и низинах, и оттого новоприбывший гость появился внезапно. Из-за снежного пригорка выскочила пегая кобыла с маленьким всадником. Догнав их, тот остановил галоп и выпрямился в седле. Под соболиной шапкой и за высоким воротом пальто с меховой оборкой были видны только большие зелёные глаза, блестящие в свете костра, да золотые кудряшки. Малец набрал в грудь побольше воздуху и отрапортовал звонким голоском на одном дыхании:

– Царь направил меня к вам для оказания помощи! Он посчитал, что я могу быть полезен из-за тех сведений, которыми располагаю!

Морен с подозрением взглянул на него: совсем ещё ребёнок, судя по росту, годов десяти, не больше. И тут один из дружинников, до того молчавший, изумлённо воскликнул:

– Настюшка, ты, что ли?

– Дмитрий… – пискнула девчонка и втянула голову в плечи.

Дружинники округлили глаза, переглянулись. Морен сощурился, стиснул зубы, ощущая, как внутри него закипает гнев.

– Каких ещё сведений? – поинтересовался он.

– Я про Кощея могу рассказать, – начала девчонка бодро. – Я его при жизни знал… ла, – добавила она тише, сконфуженно, явно не понимая, как себя вести теперь, когда её обман раскрылся.

Дмитрий подбежал к Морену. Он оказался пареньком со жгучими карими глазами, высоким и широкоплечим, на вид чуть старше светлоокого, но всё ещё очень, даже слишком молодым – если есть семнадцать, уже хорошо.

– Её бы назад отправить, – обратился он к Морену.

Но тот и без него хорошо это знал.

– Об ином и речи быть не может.

– Как ты вообще нас нашла? – изумился старшой.

– Я от самого дворца за вами ехала.

– Теперь поедешь обратно, – отрезал Морен.

Девчонка вскинулась, как уж на углях.

– Не поеду я назад! Я помочь хочу! Говорю же, я Кощея при жизни знала, я о нём рассказать могу, знакомы мы были.

– Не могла ты его знать, – с раздражением бросил Морен. – Я не слепой и считать умею. Сколько тебе тогда было, три?

Та покраснела и съёжилась в седле, точно воробей в снегу. Пока они спорили, старшой подозвал светлоокого и отдал приказ:

– Митька, осмотри местность, проверь, чтоб поблизости зверья какого или нечисти не было.

Парень с готовностью кивнул, в два счёта отвязал своего коня и оседлал его, а старшой обратился к Морену:

– До утра её всё равно назад не отправить: в горах и днём-то опасно, а ночью подавно. Пусть поспит, утром Митька её сопроводит.

Морен с неохотой кивнул, признавая правоту старшого. Митька ускакал, сразу пуская коня галопом, и его силуэт растворился в сумраке.

Дмитрий помог девочке выбраться из седла, увёл её кобылу к остальным. Морен же пристально наблюдал, изучая, и девчонка ёжилась под его взглядом. Простой, но добротный кафтан с соболиной оборкой, шапка из того же меха, новенькие, будто только от мастера, валенки. Подойдя к костру, девочка сняла варежки и подставила руки огню. Взглянув на её белые, чистые ручонки, Морен спросил резко и прямо:

– Кто ты?

Девчонка вздрогнула от испуга и тут же выпалила, зардевшись от злости:

– Служанка я! Во дворце царице прислуживаю!

Морен сощурился, чувствуя, что тоже начинает злиться.

– Врёшь, – процедил он. – По рукам вижу, что врёшь.

Девчонка округлила глаза и тут же потупила их. Ручки её были нежные, ухоженные, они не знали никогда работы, так что Морену не составило труда догадаться, кто перед ним. Но он хотел, чтобы девица сама созналась во всём, как и в том, зачем увязалась за ними.

– Отец знает, что ты здесь? – допытывался Морен.

Она замотала головой.

– Мне Кощея надо увидеть.

– Ишь что удумала! – встрял в разговор старшой, тоже начиная багроветь от этих её слов. – Утром назад поедешь, и никаких но! Царь нам голову оторвёт, если с тобой что случится.

– Нет! – воскликнула она и по-барски топнула ножкой, сжимая кулачки. – Не знает отец, что я здесь, а коль узнает, сама я сбежала! Не тронет он вас, не дам я ему.

– Станет он мелкую пигалицу слушать, да ещё и после такого, – возмутился старшой.

– Зачем тебе вообще Кощей? – вмешался Морен.

– Говорю же, знает он меня. Не вру, ей-богу, не вру, я помочь хочу.

– Из того, что ты говоришь, одно слово правды, четыре – лжи. Почему я должен тебе верить?

Она открыла было рот, явно собираясь сказать что-то… но так и не придумала что, поэтому захлопнула его, не молвив и звука, лишь потупила взор. Морен фыркнул, но злость его уже отступила.

Скрипнула поломанная ветка, застучали копыта, и тишину леса разорвал голос Митьки:

– Шатун!

Глаза Морена вспыхнули мгновенно. Опасность ещё не показалась, а он уже выхватил меч и приказал девчонке:

– На дерево, живо!

И видать, было что-то в его глазах, на лице или в голосе, потому что та подчинилась немедля. Началась суматоха. Дружинники забегали кто куда, кто-то бросился к лошадям. Один даже успел запрыгнуть в седло, когда из тьмы леса выскочил Митька. Притормозив галоп, он огляделся спешно, увидел Настю и кинулся к ней. Та ещё не успела вскарабкаться на ель и, оставив потуги, спрыгнула обратно. Митька потянул к ней руку, и тут в ореол света ворвался разъярённый медведь.

Огромный зверь то ли не ушёл в спячку, то ли проснулся раньше времени и оттого был голодный и злой. Без рёва, идя напролом, он даже не вздрогнул, когда Морен выпустил в него стрелу из арбалета. Гнедой конь с дружинником в седле с диким ржанием встал на дыбы, когда медведь оказался перед ними. Шатун поднялся и одним ударом лапы разорвал коню шею. С предсмертным хрипом тот повалился в снег. Всадник попытался выпрыгнуть из седла, но не успел, и лес огласил дикий крик боли – конь придавил парня собой. Наблюдавший за этим Митька побелел от ужаса. Валенок Насти соскользнул со стремени, она не сумела забраться с первого раза, и Митька отпустил её руку. Девчонка упала в снег, а дружинник сорвал коня с места, не взглянув на неё.

– Митька! – во всю глотку заорал старшой, перекрикивая медвежий рёв.

Но Митька уже скрылся дальше по дороге. Морен бегло глянул вслед струсившему парню и тут же забыл о нём. Выхватив из костра горящую ветку, он махнул ею перед мордой медведя, отвлекая его на себя. Тот зарычал глухо, оскалился и поднялся во весь рост. Морен едва доставал ему до груди. До головы и шеи он не дотягивался и потому резанул мечом по передней лапе, занесённой для удара. Острая сталь рубанула, отсекая пальцы. Медведь взревел и махнул второй лапой, отбрасывая Морена от себя. Дмитрий подлетел справа и вонзил копьё в медвежий бок, чуть выше бедра. Но шкура того была толстой, шатун словно и не заметил раны. Древко переломилось, стоило медведю опуститься и броситься на Дмитрия.

Рыхлый снег смягчил падение Морена, он уже успел встать на ноги и поднять меч, но был слишком далеко от парня. К счастью, старшой оказался рядом и с разбегу всадил меч, целясь в шею. Шатун взревел, заметался, затряс головой, пытаясь ухватить зубами того, кто причинил ему боль. Старшой вовремя отпрыгнул, отпустив меч и оставив его в медвежьем боку. Вот только зверь всё равно зашиб его и сбил с ног, а затем бросился как к ближайшей цели.

Морен вовремя оказался рядом и рубанул мечом по раскрытой пасти. Из рассечённого носа брызнула кровь, но, кажется, это сделало медведя только злее. В один прыжок он настиг Морена, ударил лапой и на этот раз дотянулся. Когти смяли пластину на груди, разорвали кожу плаща и куртки, добираясь до тела. Левое плечо пронзила слепящая боль. Морен отступил в сторону и ударил мечом снизу вверх, желая снести зверю голову. Толстая шкура не дала этого сделать, да и силы одной руки не хватило – острый клинок пустил кровь, но и только. Израненный, обезумевший медведь разъярился только сильнее. Пытаясь укусить, он мотнул головой, выбил меч из руки Морена и тут же напал прыжком. В памяти всплыл старый приём, и Морен не придумал ничего лучше, как голыми руками схватиться за медвежьи челюсти, не давая им сомкнуться.

Медведь заревел, затряс головой, пытаясь одновременно скинуть его руки и сомкнуть пасть. Морен знал: если ослабит хватку, останется без пальцев, но и отпустить теперь уже не мог, оставалось только тянуть, надеясь, что хватит сил разорвать челюсти. Ещё один удар когтей пришёлся в бок, однако лишь сорвал пластину и разодрал одежду. Левая рука немела от боли и слабела. Старшой схватился за рукоять своего меча, попытался вытащить его из медведя, но тот метался из стороны в сторону, не давая этого сделать. Пока Морен боролся, пытаясь придумать хоть что-то, справа подбежал Дмитрий и с размаху вонзил меч в шею медведя, аккурат под загривком. Шатун заревел пуще прежнего, распахнул пасть шире, и Морен отпустил её, отскочил назад и выхватил нож.

Меч Дмитрия пронзил медведя насквозь, и тот медленно слабел, но продолжал бороться, замахиваясь раненой лапой то на одного, то на другого человека. Дружинники отбежали подальше, но всё уже было кончено. Могучий зверь выдохся, лапы его подкосились. С хриплым стоном он повалился на бок, окрашивая снег кровью из ран. Ещё пара вздохов, и дыхание его остановилось.

Настенька осторожно спустилась с дерева и бесшумно подошла к Морену.

– Он… мёртв?

Только теперь, когда лес погрузился в тишину, они услышали раздирающий душу стон. Дружинник, придавленный лошадью, всё ещё был жив и страдал от боли. Морен подобрал меч, сделал было шаг к раненому, но остановился. Взглянул на Дмитрия и кивнул в сторону девочки.

– Не дай ей к нему подойти.

Дмитрий тут же оказался рядом с Настей, приобнял её за плечи. И пока Морен со старшим вытаскивали несчастного из-под мёртвого животного, он отвлекал её разговорами, усадив у костра спиной к ним.

– Плохо дело, – молвил старшой, разглядывая подчинённого – темнобрового парня, показавшегося Морену таким хмурым.

Морен тоже видел, что дело дрянь, а дружинник, скорее всего, это ещё и чувствовал. Правая его нога ниже колена оказалась практически раздроблена, и из-под рваных штанов торчала оголённая кость. Сам он был бледен и тяжело, загнанно дышал, явно потеряв много крови.

– До города… дотяну?.. – спросил он, жадно глотая воздух, словно задыхался от боли.

– Резать надо, – мрачно заключил Морен.

– У тебя вроде сила есть. – Старшой смотрел на него с надеждой. – И меч остёр. Справишься?

Морен бросил пустой взгляд на свой меч. Он никогда ничего подобного не делал, но раз силы хватало, чтобы сносить головы и отрубать конечности проклятым да зверям, должно хватить и на то, чтобы отсечь ногу живому человеку. С одного удара, это очень важно, иначе парень мог умереть от боли. Но были и другие но, кроме банального страха сделать что-то не так: зима, холод, дружинник уже потерял много крови и мог не дотянуть до утра, даже если всё пройдёт гладко.

«Ничего не делать – тоже не выход», – решил про себя Морен.

– Брага есть? – спросил он сухо, бесцветным голосом.

Старшой закивал и убежал к тюкам с провизией. Вернулся он не только с бурдюком, но и с кучей тряпья. Наспех обустроив парню тёплую лежанку в корнях ближайшего дерева, он помог Морену оттащить его туда и прислонил раненого спиной к стволу. Левая рука Морена всё ещё немела и временами отзывалась болью – его собственные раны хоть и заживали, однако делали это медленно, да и крови он потерял знатно. Но для других делал вид, что в полном порядке, и плевать, что одежда пропиталась насквозь. После драки с медведем все они были в крови, кто своей, кто зверя, так что никто не разбирал, чья именно это кровь.

Дружинника напоили – старшой заставил его выпить всё, что было в бурдюке, до капли, – и Морен дал ему сухую ветку, чтобы стиснул в зубах. Очистив меч и опалив лезвие в костре, он обхватил его покрепче, поднял повыше, заглянул в лицо парню и спросил:

– Готов?

Тот кивнул, сжимая зубы. Морен замахнулся, держа меч двумя руками, и нанёс удар над коленом. Дружинник взвыл от боли. Кровь потекла рекой, но зато кость перерубилась ровно с первой попытки. Морен прижёг рану раскалённой головешкой, и парень взвыл пуще прежнего, обливаясь потом и слезами. Ночной воздух наполнил невыносимый запах палёного мяса.

Когда всё осталось позади и обрубок ноги перевязали, а несчастного оставили отдыхать, пришла пора оценить нанесённый медведем ущерб. Из шести лошадей осталось только три: одну завалил медведь, на второй ускакал бросивший их Митька, а третья сбежала сама, поскольку Дмитрий не удержал её. Когда медведь напал, они с темнобровым бросились к лошадям, надеясь оседлать их и тем самым спастись, но не успели.

Теперь участок тропы, который они выбрали для ночлега, был густо залит кровью, и Морен опасался, что запах может привлечь волков. Но перемещать и тревожить раненого никто не хотел, поэтому решили остаться здесь, только костёр развели в другом месте, поближе к уснувшему под деревом темнобровому.

Дмитрию был дан наказ охранять девочку, которая прижалась к нему замёрзшей пташкой и большими глазами смотрела в костёр, бледная и напуганная. Иногда она переворачивалась на другой бок, трясла за рукав засыпающего темнобрового и, когда он открывал глаза, спрашивала, как тот себя чувствует, не холодно ли ему и не нужно ли чего. Пару раз она даже подносила воды и поила его, пока старшой не сказал оставить парня в покое и дать ему поспать.

Вскоре задремали и Настя с Дмитрием, лишь Морен и старшой поредевшего отряда оставались бодры. Последний вызвался нести караул, а Морен решил заняться собственными ранами. Отпарывая смятые пластины одну за другой, он тихо, чтобы не потревожить спящих, обратился к старшому:

– Как звать вас?

– Фома, – ответил он. – Того, что сбежал, трус малахольный, Митькой зови, чтоб не путать. Этого вот, – он кивнул на раненого, – Алёша. Последний – Дмитрий, ну а девочка…

– Настя. Младшая дочь царя, – закончил за него Морен.

Фома кивнул, и будто скорбь пробежала по его лицу.

– Назад её надо, да как? – спросил он с отчаянием.

Морен промолчал – он и сам размышлял об этом.

– Кто из вас двоих сможет провести меня к замку?

– Любой сможет, да дойдёте ли вы один аль вдвоём? Медведь ещё не самое страшное, что может вас там встретить.

– Поверьте, у меня одного шансов выжить больше, но один я дорогу не найду. Либо найду, но уже слишком поздно.

– Думаете, царевна ещё жива?

Морен не хотел об этом думать. Отбросив в сторону бесполезную теперь пластину, он снял плащ, скинул куртку и приспустил рубаху, чтобы разглядеть рану на плече. Борозды от когтей были глубокими и к сему часу ещё не затянулись до конца, так что по руке стекала чёрная в свете костра кровь. Фома распахнул глаза от ужаса и поднял их на Морена.

– У вас кровь тёмная.

– Я знаю, – сухо отозвался Морен. Зачерпнув горсть снега, он промыл им рану и очистил руку от крови и грязи. – А ещё глаза в темноте светятся.

Но Фома покачал головой, словно этот факт был само собой разумеющимся.

– Значит, правду говорят, – продолжил он, – что кровь ваша отравлена?

– Она у всех отравлена, ваша в том числе.

Но Фома снова с ним не согласился:

– У нечисти она мёртвая, даже из ран тяжело идёт. Я их убивал, сам видел.

Морен не стал, да и не желал спорить.

Он оценил ранение и решил, что можно оставить как есть: проклятая кровь сделает своё дело, и уже к утру рана затянется сама собой. Куртку и плащ было куда жальче, но сейчас он не сможет их подлатать. Закончив с плечом, Морен приподнял рубаху и осмотрел бок. Здесь, к счастью, даже кровоподтёка не нашлось – медведь лишь смял пластину, не повредив и куртки. Одевшись обратно, Морен взглянул на притихшего старшого. Он знал, что тот тоже ранен, – дышал Фома тяжело, хрипло и иногда морщился при движении, но ранение своё скрывал.

– У вас сломано ребро? – спросил Морен прямо.

Фома глянул на него удивлённо, но затем улыбнулся.

– Пустяки, само заживёт. Вы вообще никогда не спите?

– Нет, сплю. Хотел закончить с ранами. Я бы вызвался сам в караул, но сегодня мне нужно поспать – я потерял много крови.

Морен не лукавил – он чувствовал лёгкую слабость, да и по опыту знал, что, если поспит и восстановит силы, рана на плече затянется куда быстрее. Старшой кивнул, одобряя его решение.

– Выспитесь как следует. Вы нам нужнее будете.

Прежде чем отойти ко сну, Морен ещё раз проверил Алёшу. Тот слабо, но дышал.

Фома разбудил их с первыми лучами солнца, преодолевшими горную гряду. Морен открыл глаза, едва его тронули за плечо, словно и не спал вовсе, а вот Настенька долго и сонно хлопала глазками, силясь проснуться. Дмитрий спросил о завтраке, но все отказались – после пережитого ночью кусок в горло не лез. Только Алёша хранил тягостное молчание, до сих пор не пробудившись. Когда Фома обратил на это внимание, Настенька первая кинулась к нему.

– Лёша, – позвала она ласково и тронула его за плечо.

Тот не отозвался. Парень лежал с закрытыми глазами, побелевший, и сухие его губы казались серыми. Морен наклонился к нему, снял перчатку и дотронулся до оледеневшей шеи. Под кожей его не билась жизнь.

– Умер, – сообщил Морен остальным.

Девочка округлила глаза, и в одно мгновение они словно бы потухли, опустели. Фома снял шапку и обескураженно покачал головой. А Дмитрий, бледный и потерянный, молвил дрогнувшим голосом:

– Похоронить бы его, хотя бы в снег.

– Волки всё равно отроют, – Морен тяжко вздохнул, – да и времени нет, спешить надо. К вечеру до замка Кощея доберёмся? – обратился он к Фоме.

Тот надел шапку и решительно кивнул:

– Если погода не испортится. А если и испортится, к утру уж точно будем.

– Хорошо. Дмитрий, забирай девчонку, седлай её коня и езжайте назад.

Дмитрий кивнул, но глаза его были пусты, словно он и не слышал указаний. Настенька же взъярилась пуще прежнего и почти прокричала:

– Не поеду я назад!

– Я тебя не спрашивал, – отрезал Морен. – Ты говорила, о Кощее что-то знаешь. Вот он, твой шанс, рассказывай.

– Нет! – Она замотала головой. – Расскажу, так ты точно меня назад отошлёшь.

– Я тебя так и так отошлю. Я здесь, чтобы твою сестру спасти, а не за твоей шкуркой приглядывать. Или ты Василисе смерти хочешь? Пока мы спорим, время идёт, а ей может грозить опасность.

Настенька открыла было рот, собираясь что-то сказать, но оторопела и опустила взгляд, будто пристыженная. Морен сделал свои выводы.

– Нечего, значит, рассказать.

– Теперь она под твоей опекой, Дмитрий, – поставил точку в их разговоре старшой, уже успевший оседлать коня.

Морен тоже забрался в седло, и они двинулись в путь, оставив молодых позади.

Чтобы наверстать время, было решено пустить лошадей рысью, но темп такой они удержали недолго. Широкая поначалу дорога становилась тем у́же, чем выше они поднимались в гору, а деревья теснились всё ближе, и тропа терялась меж елей. Широкие игольчатые лапы свисали так низко, что щекотали лошадиный круп, и приходилось раздвигать их руками, чтобы проехать. Выпавший за прошлые дни снег также не облегчал дорогу. Мохноногий конь Морена ещё держался, а вот тощая кобыла Фомы выдыхалась быстро, с трудом перебирая копытами в сугробах. Уже к обеду пришлось перейти на шаг, чтобы не измотать лошадей.

Облака, рваные ещё накануне, сегодня слились в единое серое полотно, затянувшее небо. По мере того как текли часы, полотно это сгущалось и темнело, обещая скорый снегопад, который не заставил себя ждать. Когда солнце скрылось за снежной пеленой, умолкли птицы, и только клесты вспархивали с веток над самыми головами всадников, когда те проезжали мимо. Лес стоял тих, но тишина эта была естественной для засыпающей к зиме природы. Мелкие пташки разлетались в стороны, когда Морен брался за очередную ветвь, серая неясыть проводила их глазами, да тёмный силуэт отделился от теней деревьев в самой глубине чащи – то ли лось, то ли леший, не пожелавший выходить к людям, – вот и всё живое, что встретилось им на пути.

К сумеркам сквозь пелену снегопада показались первые очертания тёмной крепостной башни, возвышающейся над лесом. Морен остановил коня, и встречный ветер бросил сноп снега ему в лицо, срывая капюшон, защищающий от холода.

– Сколько ещё до замка?

Фома сощурил немолодые, видать, уже подслеповатые глаза и долго всматривался вдаль, силясь разглядеть тень замка. Вечерело, солнце давно спряталось за горной грядой, а пробудившийся ветер нагнал тёмные снежные тучи, из-за чего мир тонул в сером сумраке.

– К полуночи должны быть. Хотя… – Фома призадумался. – Нет, к утру. Погода портится.

Ветер в самом деле усиливался, да и зимой нередко зверел к ночи. Если они попадут в пургу, держаться дороги станет невозможно, Морен прекрасно это понимал. Но ему темнота и вьюга были только на руку, ведь могли скрыть его от посторонних глаз, а холода он не боялся. К тому же не хотел терять время.

– Лучше бы на ночлег встать, переждать, – предложил Фома. – Не ровён час, заблудимся в метели.

– Дальше я один пойду, – произнёс Морен твёрдо. – Возвращайтесь, пока погода не испортилась.

– Уверены? Дорога там извилистая, можно и заплутать. Да и не лучшая идея в ночи путь держать.

– Я найду дорогу. А непогода мне не страшна.

Фома помолчал немного, раздумывая.

– Может, вы и правы, – признал он. – Лошадка моя по таким снегам ходить не обучена, только замедляю я вас. Да и в буран я б не согласился идти.

– Найдите надёжное место для ночлега и переждите, пока…

Морен умолк, не окончив мысль. Заговорив про ночлег, он повёл коня кругом, осматриваясь, и увидел, как по их пути через опушку бредёт пегая кобыла, ведомая за повод юной всадницей. Настенька утопала в сугробах почти что по пояс, но упрямо шла, ступая за ними след в след, и тащила за собой упирающуюся лошадь. Морен выругался себе под нос. Фома обернулся, сощурил глаза, пытаясь разглядеть фигурку вдали, но всё, что увидел, – это размытое пятно на снегу много-много позади. Бросив в раздражении: «Подготовьте пока ночлег», Морен ударил коня в бока и галопом погнал его навстречу прилипчивой девчонке.

Когда он прискакал к ней, пегая кобыла вскинула голову и заржала, радостно приветствуя его мерина. Настенька тут же обернулась, но не успела и пискнуть, как Морен схватил её за шкирку и вытащил из сугроба.

– Что вы себе позволяете?! – закричала возмущённая царевна, но тут же затихла, когда Морен усадил её в седло перед собой.

Одной рукой он удерживал Настеньку от падения, а второй ухватил поводья её кобылы.

– Как ты здесь опять… – Морен оборвал гневную тираду, не желая сквернословить при девчонке.

– Сбежала.

– А что с Дмитрием?

– Жив он! – Глаза её округлились, когда она поняла, как всё это выглядит. – Он Алёшу похоронить решил, вот я и сбежала, когда он отвернулся.

– Что ж ты его одного в лесу бросила?

Она ещё шире распахнула глаза и тут же замотала головой и руками.

– Нет, нет! К нему конь его из лесу вернулся. Я только тогда и решилась убежать.

– Вот привязалась же… – процедил Морен сквозь зубы и кивнул на пегую. – Что с лошадью? Ранена?

– Нет вроде бы… – Но голос её звучал неуверенно. – Я весь день галопом скакала и лишь иногда рысью, а под вечер она уж противиться стала.

Морен хмыкнул, удобнее приобнял девочку, той же рукой правя своим конём. Развернув его, он направился к привалу, а пегую повёл за собой в поводу.

– Ясно всё, устала просто. Что же ты её кнутом не хлестнула?

Настенька распахнула глаза во всю ширь, словно он предлагал ей нечто ужасное.

– Разве можно… живое существо и кнутом?

– Повезло тебе, царевна, – произнёс Морен, скрывая под маской улыбку. – Тебя медведь ничему не научил? Опасно в лесу, тем более одной.

– Если что случится, я на дерево залезу.

Морен не удержался и весело фыркнул. Он продолжал сердиться на неё, но злость эта понемногу затухала. Им овладевало усталое смирение, когда он думал о прилипчивости этой девчонки. Восхититься бы её смелостью да отдать должное её упорству, но больше хотелось по ушам надавать.

Фома разбил лагерь в глубине леса, где ветер ощущался куда слабее, и даже сумел развести костёр. Он встретил их круглыми от ужаса глазами, и едва Морен спустил царевну на землю, как Фома кинулся к ней и засыпал вопросами. Спрашивал он то же, что и Морен: «Откуда ты?», «Как это ты?», «А с Дмитрием чего?» и тому подобное. Настенька грела руки у огня и охотно отвечала, и в этот раз её истории не разнились меж собой.

Морен так и не спешился. Терпеливо дождавшись, когда Настенька закончит рассказ, а Фома прекратит сокрушаться насчёт её безрассудства, он отдал поводья пегой кобылы старшому и сказал:

– Дмитрий наверняка помчался за ней. Оставайтесь тут, дождитесь его, а с рассветом отправитесь назад.

– Вы дальше один? – спросила удивлённая Настенька.

Морен кивнул, и та тут же вскочила на ноги.

– Возьмите меня с собой, – то ли потребовала, то ли попросила она.

Глаза её горели решимостью, но Морен был непреклонен.

– Нет, мы уже говорили об этом. Если тебе что известно – рассказывай. Нет – так не трать моё время. Это твой последний шанс, решайся.

Настенька прикусила губу и замолкла. Не добившись от неё ничего путного, Морен обернулся к Фоме, но тот развёл руками и покачал головой.

– Я всё рассказал, что знал.

– Ясно. Тогда на этом и закончим. Доберитесь до города живыми.

Морен не умел прощаться, да и не собирался. Развернув коня в сторону башни, он уже хотел было тронуться в путь, как вдруг уловил какое-то движение. Совсем рядом с лагерем словно бы тень отделилась от деревьев и скрылась во тьме. Конь недовольно заржал, когда Морен снова резко развернул его, уже в другую сторону. Пока они говорили, ночь вошла в свои права, лес стал тёмен и тих, лишь ветер завывал за его пределами, но Морен готов был поклясться: он что-то видел. Некий силуэт, достаточно высокий, чтобы сойти за человека.

«Зверь в такую погоду из норы не высунется. Проклятый? Или же…» – Морен вспомнил рассказ Радислава, и дурное предчувствие зародилось в его душе. Но сколько бы он ни вглядывался во тьму, ничего разглядеть не получалось. Лишь одинокая ворона сидела на ветке у самого лагеря да в упор смотрела на него.

Фома и Настенька наблюдали в недоумении, не решаясь издать и звука. Морен бегло взглянул на них, бросил: «Я осмотрюсь» и ускакал в чащу, ничего не объясняя: не хотел пугать своими подозрениями.

Снежные тучи скрывали лунный лик, и определить точный час было невозможно. Морен не знал, сколько прошло времени, но к той поре, когда он закончил прочёсывать местность, вдали забрезжил огонёк факела. Дмитрий нагнал их, и Морен был вынужден вернуться к остальным. Его собственные поиски не увенчались успехом – падающий снег и ветер, что проникал даже сквозь толщу деревьев, заметали любые следы, а его чутьё ни разу не дало о себе знать. Всё складывалось так, будто ему в самом деле только лишь показалось.

Едва Дмитрий спешился, как Настенька кинулась навстречу и повисла у него на шее. Тот крепко обнял её в ответ, пряча улыбку в соболином мехе. Но, завидев Скитальца, он тут же отстранил её и прокричал беззлобно:

– Дурная совсем?! Как тебе в голову пришло убежать?

– Мне очень надо Кощея увидеть.

– Вот заладила своё, – поморщился подошедший Фома. – Хорошо ещё, что ты нас нашёл, в такую-то метель.

– Я костёр увидел, – объяснил Дмитрий. – Днём по следам шёл, а уж как стемнело… Сначала пытался тропы держаться, но потом свет увидал, на него и пошёл.

– Ты не ранен, без проблем добрался? – заботливо спросила Настенька.

Взяв за руку, она потянула парня к костру отогреваться, а Фома отвёл его коня к остальным. Едва сев у огня, Дмитрий с укором взглянул на царевну.

– Если б ты не убежала, – отчитывал он, – мы бы сейчас уже в тепле да во дворце были. Отец твой нам головы открутит, когда вернёмся.

– Не открутит, я вас в обиду не дам! – упрямо заявила Настенька.

– Больно много ты понимаешь, – вклинился Фома.

На что девочка обиженно надулась.

– Уж я-то папеньку получше вашего знаю!

– Да-а? – протянул Дмитрий. – Только когда царь на вас, дочерей, злится, он вас самое большее может по попе хлопнуть. А мы ему кто?

– Или ты его уговоришь, чтобы он нас тоже только по жопе хлопнул? – с усмешкой спросил Фома, и дружинники рассмеялись.

Морен остался в стороне, не спеша становиться частью веселья. Неясная тревога терзала его изнутри, словно что-то неправильное было в том, как легко и беззаботно эти трое вели беседу, как тепло и по-семейному смотрели друг на друга. Морен собирался покинуть их ещё несколько часов назад, но боялся оставить одних. Он не понимал, что́ видел, не был уверен, что может доверять себе, и это неведение пугало его.

– Дмитрий. – Морен выступил вперёд, вмешиваясь в разговор, и все трое, до сих пор живо судачившие, обернулись к нему. – Я ещё тебя не спрашивал: что ты знаешь о Кощее или его приспешниках? Ты явно близок к царской семье и что-то да должен был слышать.

Всеобщее веселье словно бы растаяло. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь треском сучьев в костре. Настенька отвернулась к огню, Фома наблюдал за ней, а Дмитрий растерянно смотрел на Морена.

– Я… я только слухи знаю, – начал он, запнувшись. – И ведать не ведаю, какие из них правда.

– Ничего, мне достаточно будет и слухов.

– А… что вам царь рассказал?

– Меня интересует как раз то, что царь мне не рассказал, – выделил Морен последнее слово.

Дмитрий поглядел на царевну. Та сидела тихая, задумчивая, но было видно, что она внимательно слушает. Что-то здесь было не так.

– Тебе придётся рассказать мне рано или поздно, – почти угрожающе произнёс Морен. Смотрел он на Дмитрия, но слова его были обращены к Настеньке. – От того, как много я знаю, зависит ваша жизнь. Твоя жизнь.

– Жизнь моя меня мало волнует, и смерти я не боюсь, – уверенно ответил Дмитрий и украдкой кивнул на девчонку.

Морен понял всё и не собирался продолжать.

– Да хватит вам! – воскликнул Фома. – Могли бы – рассказали! Давайте спать уже. И так прошлую ночь почти глаз не сомкнули. Давай, Настенька, я тебе свою лежанку уступлю. Вы остаётесь? – обратился он к Морену.

– Оставайтесь, – попросил Дмитрий, прежде чем тот успел дать ответ. – Вместе всяко безопасней.

Морен колебался недолго. Он вспомнил тень, что мельком увидел средь деревьев, и решительно кивнул.

– Тогда сегодня я в караул.

Все разбрелись на ночлег. Настенька свернулась котёнком у огня и вскоре затихла. Фома устроился под деревом: откинулся на него спиной, скрестил руки на груди, уронил голову да так и задремал. Дмитрий не ложился, остался следить за костром: подкидывал ветки да ворошил их, не давая пламени угаснуть. Морен достал меч, очистил его, заточил и смазал терпким маслом крапивы, готовя к бою. И только когда решил, что прошло достаточно времени и Настенька уже спит, обратился к Дмитрию.

– Вы правы были, когда сказали, что я к царской семье близок, – отец мой с царём дружил, всё детство вместе провели, ратному делу учились вместе. Да и я вот с Настенькой почти что рядом вырос, как сестра она мне. Но о Кощее и прислужниках его, или как вы их там назвали, я ничего не знаю, – ответил он, глядя в костёр. – Тут я со старшим согласен – вон какой холод, я уж ног не чувствую, а ещё только самое начало зимы. Кто, окромя нечисти, согласится тут жить? А нечисть разве кому подчиняется?

– Неужто совсем ничего о Кощее не слышал?

– Наверняка ничего не знаю. – Дмитрий понизил голос. – Я тогда ещё малой был, но когда люди пропадать начали, по дворцу слухи поползли. Вроде как те, кто к его смерти руку приложил, рассказывали, что помнили. Ну, пока ещё живы были. Сейчас уж и их нет.

– Приложил руку?

Дмитрий кивнул.

– Да. Тринадцать лет назад то было. Кощей… ну, когда ещё человеком был, попал к царю в немилость. За что – это уж только царь ведает да приближённые его. Может, отец знавал, да я не спрашивал, покуда жив он был. Но, видать, больно Кощей царя разгневал. Его сначала с месяц голодом морили, пока совсем не исхудал, потом подвесили на дыбе. Все суставы ему вывернули, но и этого царю показалось мало, и он приказал переломать ему кости, каждую. Руки, плечи, ноги, рёбра, все до единого пальцы… Каждую косточку напополам переломили, да так, что обломки наружу торчали. Он уж давно помереть должен был, а до последнего держался. Кости наружу торчат, а всё жив. Когда глаза его покраснели, царь приказал казнить. У дружинников байка есть, что палач двенадцать раз его топором ударил, а на тринадцатый топор уж сломался, а голова Кощея осталась на месте. Мясо палач перерубил, а кость так и не смог. Хоронить его не стали – нечисть же. Заключённые часто в тюрьме в нечисть обращаются, Церковь таких не велит хоронить. Им обычно голову сносят да сжигают. Вот и Кощея сожгли, только, видать, заживо. А потом уж и выкинули за ворота, вместе с остальными мертвецами.

– И потому он Кощей?

– Да. Тюремщики меж собой его Кощеем Бессмертным звали.

– А что с ними стало? С его мучителями, палачом и тюремщиками? Ты сказал, в живых уж никого нет?

Дмитрий пожал плечами.

– Кто от старости помер, кто в бою, кто по несчастью. Последние вроде как пропали. Некоторые из них жили в тех деревнях, что опустели.

Взгляд его стал несчастным, жалобным, с немой мольбой смотрел он на Морена.

– Я не хотел при ней рассказывать, – прошептал он. – Не хотел, чтобы она про своего отца такое слышала.

Морен кивнул, показывая, что понимает.

– Но за что царь мог так возненавидеть его?

– Из-за мамы, – отозвался тихий тонкий голосок за их спинами. Настенька не спала, хоть и лежала с закрытыми глазами. – Потому что он был с мамой.

Дмитрий побелел, когда понял, что их подслушивали, но Морену до того не было никакого дела – нечто более важное беспокоило его.

«Кости наружу, – произнёс он про себя. – И, видать, крепкие. Возьмёт ли такого меч?..»

– Что это там? – вырвал его из размышлений Дмитрий.

Он всматривался в глубь леса. Морен перевёл взгляд туда же и вскоре различил человеческий силуэт, направляющийся к ним. Не теряя времени, он вскочил на ноги и шёпотом приказал затушить костёр. Дмитрий смёл снег в огонь, и тот мгновенно потух. Настенька тоже поднялась и спряталась за их спинами. Лошади забеспокоились, их встревоженное ржание разбудило Фому. Ничего не понимая, он осоловело огляделся и вскоре тоже заметил фигуру в темноте, вскочил на ноги и обнажил меч. Морен и Дмитрий уже давно были с оружием в руках. Фигура направлялась к ним шагом и потому приближалась неспешно, но очень скоро силуэт обрёл знакомые черты.

– Да это ж Митька, – удивлённо выдохнул Фома, опуская меч, и тут же радостно воскликнул: – Митька! Вернулся-таки!

Морен тоже узнал его, но всем своим нутром предчувствовал нечто дурное. Митька был пешим и пришёл с той стороны, куда они держали путь.

– Осторожно, – предупредил Морен остальных. – Не подходите к нему.

– О чём ты? – удивился Фома. – Это ж Митька!

И Морен ведь прекрасно понимал, почему тот так спокоен. Не было у него доводов против возвратившегося, кроме собственного чутья, ведь глаза парня не горели красным – в темноте то было видно за версту. Фома убрал меч в ножны и сделал было пару шагов навстречу, но остановился, нахмурился и пристально вгляделся в паренька.

– Мить, – позвал он обеспокоенно. – Ты в порядке? Замёрз поди… Али ранен?

Митька молчал. Выйдя к ним из лесу, он замер, будто вкопанный, так и не подняв головы. Преодолев сомнения, Фома подошёл к нему и схватил за плечи.

– Мить? Ты как?

И только теперь светлоокий паренёк поднял голову. Морен, видящий в темноте куда лучше остальных, успел заметить, какие пустые и безжизненные у него глаза, не выражающие ничего. А затем…

Митька выхватил меч старшого и вогнал тот по рукоять ему в грудь – кончик лезвия вышел из спины под лопатками. Настенька истошно закричала. Лошади, удивительно быстро почуяв запах крови, занервничали и заметались на привязи, заливаясь ржанием. Фома прохрипел что-то невнятное и обмяк. Митька опустил меч, и старшой соскользнул с него мёртвым телом.

В то же мгновение лес словно ожил. Снег зашевелился, кусты и ветки затрещали, и из сугробов поднялись ратники с оружием в руках. Дюжина, а то и полторы, каждый облачён кто во что горазд: кольчуги дружинников, кожаные плащи Охотников, крестьянские рубахи да кафтаны, порою рваные и совсем не по погоде. Одни держали в руках мечи и копья, другие – остроги, мотыги, топоры да вилы. Морен не был уверен в том, кто они – ни один человек не просидел бы столько часов под снегом, – но выглядели те точь-в-точь как люди. Ни у одного не светились глаза, не было у них когтей и клыков, а лица их застыли, не выражая ни страха, ни гнева, ни печали. Митька перешагнул тело своего старшого, даже не взглянув на него.

Их малый отряд оказался зажат в кольцо. Морен отступил, чтобы встать поближе к остальным, и столкнулся спина к спине с Дмитрием. Тот был бледен, но взгляд его и поднятый меч выражали готовность биться до последнего. Настенька прижалась к ним, перепуганная до ужаса. Все понимали, что пред ними нечто не совсем живое.

– На дерево, помнишь? – шепнул Морен Настеньке, и та кивнула.

Никакой команды не было – все ратники как один бросились на них в тишине. Морен выпустил стрелу в Митьку – та вошла в глазницу и осталась в ней, но парень даже не дрогнул. Больше Морен не тратил стрелы. Дмитрий отбежал на пару шагов вперёд, давая им обоим место, и теперь сражался за его спиной с другими, а Настенька прошмыгнула куницей между ног и скрылась – за ней никто не последовал.

Какой-то крестьянин налетел на Морена с мотыгой, но тот легко отступил в сторону и перерубил древко мечом. Оставшись без оружия, с одной палкой в руках, враг не растерялся и замахнулся деревяшкой, целясь в голову. Морен наклонился, ушёл от удара и полоснул противника мечом, вспарывая живот. Кишки вывалились на снег; кровь оказалась красной, но ни от неё, ни от внутренностей не пошёл пар. Да и атаковать крестьянин не перестал, словно не заметил раны.

Ещё один противник, уже в кольчуге, подошёл справа, а слева засвистел топор третьего. Морен увернулся, сшибая первого, с распоротым животом, с ног, и топор вошёл в шею одетого в кольчугу дружинника. Морен цыкнул – даже такие раны оказались не страшны врагу, ведь дружинник остался на ногах, несмотря на торчащий в теле топор. Рядом возник Митька и занёс меч. Морен встретил его клинок своим и тут же ощутил жгучую боль в голени – кто-то порезал его.

– Что происходит?! Почему они не умирают?!

Дмитрий кричал так истошно, что закладывало уши, но Морен не знал, что ответить ему. В то время как его самого железо обжигало, так же как и других проклятых, этим было всё нипочём. С такими он никогда не сталкивался прежде. И они наступали, не давая времени ни оглядеться, ни раскинуть мозгами.

Перебивая звон стали, лес огласило лошадиное ржание – что-то встревожило коней, хоть ратники их и не трогали. Морен даже не мог обернуться проверить – он всё ещё удерживал меч Митьки. Резко отведя клинок, Морен ушёл в сторону, и его противник потерял равновесие. А Морен рубанул по ногам ближайшего крестьянина, рассекая кости ниже колен. Тот даже не вскрикнул, повалился на спину и, хоть всё ещё шевелился, сражаться уже не мог. Уловив движение краем глаза, Морен резко развернулся и вонзил клинок нападавшему в шею. Им оказался тот самый дружинник с рассечённым топором горлом. Меч Скитальца вошёл в него, пробив гортань насквозь, но он всё равно размахивал оружием, пытаясь дотянуться. Морен нахмурил брови от пришедшей на ум идеи и рванул меч вбок, отсекая голову. Дружинник тут же обмяк и повалился замертво.

– Руби им головы! – что есть мочи прокричал Морен.

Чьё-то оружие проскрежетало по пластине на спине, разрезало ткань плаща, но не добралось до тела. Морен резко развернулся, взмахнув мечом, – голова нападавшего слетела с плеч. Атаку справа удалось отбить, слева кто-то полоснул по ноге, но пластина спасла снова. Однако уже следующий удар пришёлся в не защищённое пластиной плечо. В пылу боя Морен лишь ощутил очередное жжение. Меч его рубил конечности, отсекал руки, ноги и головы, приходилось вертеться ужом, чтобы отбивать сразу все атаки или успевать уворачиваться. Но он был куда быстрее обычного человека, а напавшие на них ратники казались медлительными и неповоротливыми. Кого не успевал убить, Морен просто раскидывал от себя: порой ногами, порой шёл напролом и зашибал плечом.

Когда уже шестой, а то и седьмой противник повалился наземь, Морен огляделся, ища глазами Дмитрия и Настю. Девчонки нигде не было видно, а вот Дмитрий сражался чуть поодаль, и приходилось ему несладко. За его спиной Охотник занёс меч. Морен выхватил из снега обронённый кем-то топор и швырнул его. Лезвие вошло в хребет, Охотник изогнулся и пусть не остановился и оружие не выпустил, шаг его стал тяжёлым и неровным. Дмитрий заметил его и обезглавил.

Ряды стоящих на ногах редели. Непрекращающийся снег уже запорошил первых павших. Последний ещё способный сражаться ратник кинулся на Морена с копьём, но тот легко ушёл в сторону, на бегу поймал его за ворот рубахи и швырнул в снег. Он видел – перед ним совсем ещё мальчишка, почти ребёнок, но рука его не дрогнула, когда он снёс тому голову. Оглядевшись, Морен поискал глазами тех, кто ещё шевелился. Одним из таких оказался Митька – в пылу боя Морен рассёк ему бедро и даже не заметил этого. Парень всё ещё силился подняться, хотя ноги его не держали. Морен в пару шагов оказался рядом, наступил ему на грудь, чтобы не дёргался, и занёс меч. Острие пробило гортань и шейный позвонок, голова не отлетела, но этого оказалось достаточно: Митька затих, теперь уже навсегда. Красные глаза Скитальца потухли, мир вновь обрёл краски, и только теперь Морен заметил, что глаза Митьки стали ещё светлее, будто подёрнутые белёсой поволокой, как у мертвеца. У всех поднявшихся из снега ратников были такие же.

Морен огляделся. Позади него стоял Дмитрий с загнанным видом: он тяжело дышал, и пар вырывался из его рта. Лес был завален телами, но всех, кто ещё шевелился, добили. Лошади остались целы и на своём месте, однако пегой кобылы недоставало.

– Настя где? – прокричал Морен.

Дмитрий дёрнулся, побелел и тоже завертел головой, но девочки нигде не было, и лишь тонкая вереница следов вела дальше по дороге. Почти засыпанная снегом – не вглядываясь и не разглядеть, – но всё-таки различимая. Морен выругался, не сдерживаясь, и кинулся к лошадям.

– Сбежала, что ли? – спросил Дмитрий, словно сам себе не верил.

– Явно.

– Но куда?! В метель, одна?!

У Морена сложилось ощущение, что Дмитрий вот-вот ударится в истерику.

– И так ясно куда – к замку Кощея. Она с самого начала здесь из-за него.

Дмитрий застонал, схватился за голову. Начал что-то причитать о том, что это он виноват и не уследил за ней – будто то было возможно в бою, – но Морен его не слушал. Он отвязал своего коня, забрался в седло и поравнялся с Дмитрием, тут же отдавая приказ:

– Вдвоём на нём поедем. Будет быстрее, чем на твоём.

– А как же остальные кони?

Морен бросил на них беглый взгляд и соврал, сказав первое, что пришло в голову:

– На обратном пути заберём. А сейчас торопиться нужно.

Он протянул Дмитрию руку, и тот принял помощь, забираясь в седло позади. Морен сразу же пустил коня галопом, зная, что нельзя терять ни мгновения. Нужно нагнать Настеньку прежде, чем её поймают другие.

Едва выбрались из густой чащи, кусачий ветер ударил в лицо. Он рвал одежды, завывал, стенал, и вьюга туманила дорогу, не давая различить следы. Но и так было ясно, куда держать путь, поэтому Морен лишь изредка сверялся с ними.

Дмитрий, перекрикивая рёв ветра, спросил:

– Что это напало на нас?

– Я не знаю, – честно признался Морен.

– Будто бы мертвяки… Но я о таких только в сказках слышал!

Морен не стал рвать глотку в попытках докричаться с ответом, но про себя подумал, что, может быть, Дмитрий прав: не бывало дыма без огня, и сказки не возникали из ниоткуда.

Он гнал коня не щадя. Вьюга была такой сильной, что резала глаза на скаку и то и дело приходилось щуриться, доверяя дорогу вороному. Замок проступил сквозь метель внезапно, когда до него было уже рукой подать, тёмно-серый, кажущийся чёрным в ночи камень, укрытый снегом и растущими близ замка елями. Когда путники ступили за разрушенные стены во двор, стало значительно легче – казалось, метель утихла, как по мановению руки, и лишь отголоски её воя доносились до них из-за каменной преграды.

Крепость замка возвышалась мрачной чёрной тенью, и не было ни одного проблеска света в широких окнах, говорившего о том, что внутри теплится жизнь. Лишь в башне сквозь пелену метели удалось разглядеть тусклый рыжий огонёк в самой верхней бойнице. Время и ветер не пощадили ни стены замка, ни стены башни: местами в них зияли провалы, и казалось истинным чудом, что они устояли.

Морен заметил пегую, привязанную к дереву у одной из обвалившихся стен. Хозяйки нигде не было видно, а следы её исчезали внутри башни, там, где заканчивался прорвавшийся в неё снег. Морен отдал поводья коня Дмитрию и приказал:

– Возвращайся. Немедленно.

– А вы? А Настя? – спросил тот, запинаясь.

Вид у него был бледный, напуганный.

– Её я найду, вернёмся вместе. Ты же мне будешь мешать.

– В-вы уверены?

– Да, – только и сказал Морен, обнажая меч и ступая в темноту замка.

* * *

Василиса быстрыми шагами мерила комнату, пытаясь успокоить нарастающую в груди тревогу. За окном стенала вьюга, ветер выл, будто от боли и ярости, заметая снег в бойницы, но в её небольшой комнатке горел очаг, а жилетку Василисы украшали песцовые меха, согревая. Но не метель и уж тем более не холод беспокоили её. Казалось ей, сегодня что-то случится – что-то дурное, недоброе, и никак не получалось подавить или успокоить это чувство. На бойницу, несмотря на ревущий ветер, опустилась чёрная ворона. Царевна со злобой взглянула на неё и прогнала прочь, замахнувшись рукой.

Скрипнул засов, и Василиса обернулась на шум, взмахнув тугой золотистой косой до пояса. Но, к её удивлению, в дверях стоял совсем не тот, кого она ожидала увидеть. Раскрасневшаяся от мороза, с сияющей улыбкой пред ней предстала Настенька, и холодный страх сковал грудь Василисы.

– Что ты здесь…

Она и договорить не успела, как из темноты выскочил незнакомый ей мужчина. Василиса вскрикнула, а тот схватил Настеньку под мышки, оторвал от пола и прижал к двери, будто готов был ударить. Лицо его скрывала маска, но глаза горели красным огнём, который пугал куда больше, чем меч на его поясе.

– Не смей. Больше. Убегать, – процедил незнакомец в лицо Настеньке.

Василиса собралась с духом, выхватила грелку-жаровню из постели и замахнулась ею на мужчину.

– Отпустите её! – не то приказала, не то потребовала она.

Незнакомец взглянул на неё и осторожно опустил Настеньку. Глаза его медленно затухали, и Василиса впервые подумала, что когда-то уже слышала о подобном. Едва оказавшись на ногах, Настенька бросилась к ней и обхватила ладошками её руку с «оружием».

– Не надо, он хороший! Он со мной.

– Меня зовут Морен, – представился мужчина.

– Вы… Скиталец, верно? – вспомнила наконец Василиса.

Тот кивнул.

– Я пришёл за вами.

– Слава богу, – выдохнула Василиса и не глядя бросила грелку на постель. Но затем спохватилась и почти прокричала ему со страхом в глазах: – Немедленно войдите и закройте дверь!

Морен так и сделал. Царевна же упала на колени перед сестрой и, схватив её за плечи, сначала осмотрела, а затем крепко обняла, прижав к груди, и тут же отстранила.

– Как ты здесь оказалась?

– Я сбежала. Сначала от батюшки из дворца, а потом…

Пока Настенька рассказывала о своих злоключениях, Морен изучал взглядом Василису. Высокая, с пышной грудью, но притом необычайно стройная, с прямой осанкой, как у истинной царевны. Острый подбородок высоко поднят, черты лица правильные, и кожу ещё не тронули морщинки. Светлые, точно мёд, волосы и большие, как у Настеньки, ярко-зелёные глаза в обрамлении пушистых золотых ресниц. Василиса оставалась красавицей даже сейчас, в свои уже немолодые годы. У неё не забрали богатых одежд, и бледно-жёлтый сарафан украшала вышивка из драгоценных нитей и жемчуга, а грудь согревала жилетка из песцового меха.

Комната её хоть и была бедна, но совсем не походила на покои пленницы. Простая, но мягкая кровать с грелкой-жаровней, очаг в углу, крепкий сундук и даже столик с парой табуреток да пяльцы с вышивкой, чтобы не скучала. Если Василису и держали в плену, то хорошо о ней заботились.

Морен ещё раз окинул взглядом её утеплённые одежды, зимние сапожки, личные вещи вроде зеркальца и гребня, лежащие на столике у окна, и понял: её не похищали, она ушла добровольно.

– Что ты здесь делаешь? – повторила Василиса вопрос, который задавала уже не в первый раз.

– Я… – оторопела Настенька, пряча взгляд. – Я с Кощеем хотела увидеться.

– Что?! У тебя горячка, что ли?!

Видать, слова её сильно обидели Настеньку, потому что она вырвалась из рук сестры.

– А вы? – Гнев Василисы обратился на Морена. – Как вы могли её сюда привести?

– Я пришёл за вами. Она увязалась следом. Но сейчас мы уходим.

– Сейчас, в буран? – удивилась Василиса.

– Да. Из окон башни нас не будет видно, а метель заметёт следы.

Василиса приоткрыла губы, собираясь было что-то сказать, но то ли не решилась, то ли не смогла подобрать слов. И тут в тишине из пустых коридоров башни раздался голос:

– Василиса!

Царевна тут же побелела. Вскочила на ноги, завертела головой, осматриваясь, точно искала что-то.

– Скорее, вам нужно спрятаться, – зашептала она, и голос её дрожал. – За кровать, скорее!

– Я не пойду! – Настенька снова вцепилась в руку сестры. – Мы тебя не оставим, а он сильный, он защитит тебя!

Но Морен уже оказался рядом и, словно котёнка, оторвал её от Василисы.

– Делай, что я говорю, – словно отдав приказ, молвила царевна.

Морен затащил брыкающуюся Настеньку за кровать. Пришлось упереться спиной в деревянное изголовье и коленями в холодный камень стены, чтобы их не было видно от двери, а Настеньку крепко прижать к груди, зажав её рот ладонью, чтобы не вырывалась. Нелегко будет из такой позиции вступить в бой, но, казалось, Василиса знает, что делает. Из выбранного ею угла даже удавалось разглядеть небольшой кусочек комнаты. Каково же было удивление Морена, когда царевна начала поправлять волосы и одежду, будто готовилась ко встрече с женихом. Глаза Морена же вспыхнули алым огнём, едва распахнулась дверь и на пороге появился Кощей.

Высокая и невообразимо худая фигура, вроде бы с мужскими чертами, но принять это существо за человека мог бы только слепой, ведь из всего его тела торчали оголённые кости, длинные, белые и все острые, словно бы обломанные на концах. Каждая из них разорвала когда-то плоть и кожу, и тело его покрывали незаживающие раны. Обломки костей выступали симметрично: их ряды тянулись вдоль ног, рук, выпирали там, где у простого человека были рёбра, тазовые и плечевые кости, и воротником покрывали шею. Каждая служила свидетельством тех ужасающих пыток, что он перенёс. Даже длинные пальцы его были изломаны, и из костяшек и изгибов фаланг выходили острые, будто коготки, косточки.

Никакая одежда не могла их скрыть – Кощей был гол сверху, не считая мантии на спине и белого меха на плечах, но на ногах носил широкие шаровары, и местами обломанные кости разрывали ткань. Кощей был до невозможного худ, и кожа на его лице словно обтягивала оголённый череп. Впалые глаза его горели алым, но казались тусклыми из-за серой, словно смурное небо, кожи. Сухие и тонкие губы были плотно сжаты. Волос у него не осталось, а лысый череп украшала корона из железа, похожая на широко распахнутую зубастую пасть.

– Василиса! – торжественно улыбаясь, пропел Кощей. – Ты, как всегда, прекрасна.

– Что тебе понадобилось? – молвила Василиса, и голос её звучал точно сталь.

– Я к тебе с подарком.

– Не нужно мне от тебя ничего.

– О, какие мы гордые. Ты приняла решение?

Больше он не улыбался, и глаза его стали холодны.

– Нет. Я… я пока не знаю.

– У тебя нет времени думать. Я дал тебе три дня. Срок истекает на рассвете. Соглашайся, и у тебя будет всё время мира.

– Я не хочу вот так, – со стылой яростью отчеканила царевна.

– А по-другому уже и не будет. По-другому не хочу я. Неужто думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня, как отводишь взгляд. Я противен тебе.

– Вовсе нет.

– Не ври мне! – Крик Кощея громом пронёсся по комнате и эхом отразился в коридорах башни.

Он уже замолчал, а голос его словно всё ещё звучал в завываниях вьюги. Но Василиса сохранила самообладание и ответила гордым прямым взглядом.

– Ты не противен мне, но мне стыдно перед тобой. И вот от стыда я и прячу глаза.

– Хо-хо-хо, – рассмеялся Кощей. – Да неужто?

И так холодно прозвучало это «неужто», что даже царевна вздрогнула, однако взгляда не отвела.

– Да. Я была молода и глупа, но я любила тебя.

Морен оцепенел. Настенька тоже затихла в его руках, обратившись в слух.

– А сейчас? – подловил Кощей. – Сейчас любишь?

– Много лет прошло.

Кощей снова рассмеялся, и злая издёвка звучала в этом смехе.

– Кто бы сомневался! – вскричал он.

– Много лет прошло, – настойчиво повторила Василиса. – Ты изменился, мы оба изменились. Не лицом, но душой ты уже не тот юноша, которого я полюбила, с которым готова была бежать, бросив всё.

– Я стал таким ради тебя! – громче прежнего закричал Кощей. – Я вынес пытки, веря, что ты любишь меня! Хотел жить ради тебя! Стерпел боль и муки, желая лишь одного – вернуться к тебе. Но когда я воротился, что ты сказала мне?

Василиса молчала.

– Ты отшатнулась от меня! Я стал противен тебе.

– Это не так. Я испугалась.

Кощей не ответил. Он заходил по комнате, осматривая её, словно теперь уже сам боялся взгляда своей прежде любимой. Морен затаился, прижал Настеньку к себе крепче, сердце его застучало сильнее, а всё нутро леденело от страха, ведь один неверный шаг Кощея, и он их заметит.

– Я испугалась того, кем ты стал, испугалась цвета крови в твоих глазах, – продолжила Василиса. – Но теперь я отвергаю тебя не за это, а за то, каким жестоким ты стал. Ты жаждешь смерти моего отца!

– Хочешь сказать, что незаслуженно? – Кощей лёгким движением развернулся и положил руки ей на плечи. – Хочешь сказать, он не заслуживает моей кары? Молчишь. Отводишь взгляд. Понимаешь, что это так. С тобой иль без тебя, а Радислав падёт, попомни мои слова.

Он резко отвернулся от неё и зашагал к двери, но уже на пороге лицо его снова озарила улыбка.

– Ах да, совсем забыл. Твой подарок.

Он за ворот втащил в комнату брыкающегося, упирающегося юношу, связанного по рукам и ногам, с кляпом во рту. Одежда его была изодрана и местами в крови, словно он только что вышел из боя. Он всё ещё противился, но Кощей швырнул его к ногам царевны, словно щенка, за шкирку.

Василиса охнула и в ужасе прошептала:

– Дмитрий…

Морен крепче прижал ладонь к губам Настеньки, не давая ей ни дёрнуться, ни издать и звука. Он чувствовал, как та напряглась в его руках, словно готовясь вырваться немедля.

– О, так он тебе знаком? – ядовито спросил Кощей.

– Отпусти его! – приказала Василиса.

– Что, по нраву он тебе?

– Он совсем мальчишка.

– Не о том я спрашиваю!

Кощей наклонился к Дмитрию, поднял его от земли за ворот и сорвал кляп. Силой развернул он его лицо к Василисе, сжимая в костлявых пальцах красные от мороза щёки.

– Только посмотри на него. Он молод, красив, румян. Мне он не чета. В нём, как и в тебе, течёт живая кровь. Могу сохранить его для тебя, чтоб было с кем поразвлечься.

Царевна в один шаг оказалась перед ним и замахнулась. Кощей поймал её руку у самого своего лица. Совсем рядом с острыми костями, что за мгновение выступили из-под кожи на щеке, разорвав её, точно полотно. Василиса ахнула, когда поняла, что едва не напоролась на них.

– Осторожнее, царевна, – с прохладцей произнёс Кощей. – Не пораньтесь.

Она вырвала руку, отошла от него, отворачиваясь, и обняла себя за плечи. Кость медленно ушла обратно под кожу, и рана от неё затянулась на глазах. Долго они молчали, пока Кощей не обратился к Василисе:

– Не по нраву, значит, мой подарок?

– Дурак ты, Иван, – произнесла она с глубокой печалью. – Я ведь любила тебя.

– Нет. – Кощей резко выпрямился и мотнул головой. – Это я любил тебя.

Давая знать, что разговор окончен, он развернулся к ней спиной. Дмитрий бросил на царевну последний испуганный взгляд, прежде чем Кощей выволок его из комнаты, будто мешок. Но уже у порога Кощей вдруг остановился и произнёс с угрозой:

– К утру ответ мне дашь, а коли нет… – И добавил тише: – Возьму желаемое силой.

Дверь захлопнулась за ним, и засов затворился.

Едва Морен разжал хватку, Настенька тут же вырвалась и побежала к двери. Хотела было дёрнуть её, но Василиса вовремя поймала её за руку, испугавшись, что та выдаст их.

– Мы должны помочь Дмитрию, спасти его! – тут же потребовала младшая царевна.

– Как ты себе это представляешь? Тебя вообще здесь быть не должно! – Василиса обернулась к подошедшему Морену. – Уведите её отсюда.

Морен и рта раскрыть не успел, как Настенька перебила его:

– Он хочет убить батюшку?

– Он ничего ему не сделает, – ласково ответила ей Василиса, пытаясь успокоить.

– Мы должны ему всё рассказать!

– Что рассказать?

– Правду! Я знаю, что ты мне не сестра, ты моя матушка! Царь меня за свою дочь выдал, чтоб тебя от позора спасти.

Царевна побелела и молвила почти шёпотом:

– Откуда ты…

– Если мы ему расскажем… – вновь перебила Настенька. Она говорила быстро, спеша высказать всё, что на уме. – Расскажем, что я его дочь, если я попрошу его, он не станет и отпустит Дмитрия.

– Нет! – в ужасе воскликнула Василиса. – Нет, Настя, нет! Всё не так просто.

– Но почему, почему должно быть сложно? Это вы всё усложняете! Вы видите в нём чудовище, но он не хочет быть таким!

– Нет! – оборвала царевна и обернулась к Морену: – Уведите её.

– Прошу прощения, но я пришёл за вами.

– Я… Я не могу. – Василиса опешила, и ей никак не удавалось подобрать слова. – Я не уверена…

– Простите за наглость, ваше высочество, но я вас не спрашивал. Собирайтесь. Я выведу вас из башни к лошадям, а потом вернусь за Дмитрием.

– Вы правда поможете ему? – спросила взволнованная от радости Настенька.

– Да. Но только после того, как спасу вас.

Сборы были недолгими: Василиса лишь накинула шубу вместо жилетки да платок, чтобы спастись от холода. Морен понадеялся, что времени, которое они потратили на споры и разговоры, было достаточно, чтобы Кощей оказался как можно дальше. И всё же, когда они покинули комнату Василисы, Морен обнажил меч и пошёл впереди, наказав девушкам держаться на два шага позади. Башня всё ещё оставалась пустой, и ничто не помешало им спуститься, но у последнего пролёта Морен резко остановился, и глаза его вспыхнули.

Там, где в стене башни зиял провал и внутрь ворвался снег, должно было быть лишь две цепочки следов, его и Настеньки, да и их уже могло замести. Но снежный островок оказался истоптан десятками ног, словно прошёлся не один отряд. Следы эти были хаотичными – не все из них вели к лестнице, – но говорили о том, что за пределами башни их могла ждать опасность.

Морен шёпотом приказал девушкам оставаться на месте. С самого начала пути они держались за руки и сейчас кивнули как одна. Морен же поднялся выше, туда, где одна из бойниц выходила в сторону разлома в стене, и выглянул из неё.

Прежде пустой, двор теперь кишел людьми, или скорее теми, кто когда-то был ими. Представители самых разных сословий, одетые то в шубы, то в кафтаны, то в плащи и рубахи, порой совсем не по погоде, медленно расхаживали по двору, заполонив его. Целая армия, не меньше сотни, и все вооружены хотя бы вилами, не говоря уже о копьях и мечах. Пегая всё ещё стояла на привязи, и никто словно бы не замечал её, равно как и она оставалась спокойна рядом с ними. Морен не сомневался – эти же существа напали на них в лесу.

«Проклятые они или нет, их слишком много. Мне с ними не справиться», – осознание прошлось по коже липким страхом, но внешне Морен остался спокоен, как и всегда.

Когда он вернулся к царевнам, те всё ещё держались за руки и Настенька обнимала Василису, цепляясь за её сарафан.

– Здесь нам не выйти, – сообщил Морен. – Всюду эти… мертвяки, или как их назвать. Приспешники Кощея. Вы знаете, что́ они такое? – обратился он к Василисе.

Но та лишь покачала головой.

– Понятно. В любом случае я надеюсь, что если убить его, то они сами вернутся в могилы. Они ведь мертвы, я правильно понимаю? Что вам о них известно?

– Очень немногое, – призналась Василиса. – Я видела лишь пару служанок да тех, кто сопроводил меня сюда. Они не говорят, не спят. Я старалась не думать, что́ они такое.

– Понимаю. Хорошо, сейчас план такой. Вы возвращаетесь в ваши покои и запираетесь там. А я отправляюсь искать Кощея или другой, более безопасный выход.

– Вы убьёте его? – справилась Василиса, затаив дыхание.

Морен готов был поклясться, что слышал беспокойство в её голосе, и потому не ответил.

– Я вернусь за вами позже.

– А как же Дмитрий? – поинтересовалась Настенька.

Морен слабо улыбнулся ей.

– Не бойся, про него я не забыл.

«Как не забыл и про девушек, что были отданы Кощею в дань», – добавил он мысленно, а вслух уточнил:

– Вы слышали других, живых людей в замке?

– Нет, ни разу.

– Вам ясно, что нужно сделать?

Царевна даже сейчас оставалась собранной, держала спину горделиво ровно и дала ответ без запинки:

– Вернуться в покои, запереться там. Дождаться вас.

– Верно. Тогда… берегите себя.

– Пока вы не ушли… – Василиса вдруг потянулась к нему, но одёрнула себя и произнесла отрывисто: – Наказываю вам – остерегайтесь птиц.

Морен и рта раскрыть не успел, как она отвернулась от него и поспешила вверх по лестнице, потянув Настеньку за собой.

Морену же предстояло сделать ещё очень многое. Он помнил, что снаружи свет в башне горел лишь в одном оконце, поэтому даже не стал тратить на неё время. До утра предстояло обойти огромный замок в поисках жизни в нём. Но куда бы он ни ступал, везде были лишь снег, ветер и холод, пронизывающий до костей, а ещё крысы. Крысы и мыши – казалось, они стали его неизменными спутниками. Сидели прямо на окнах, сновали по углам, перебежками преследовали его вдоль стен. Вот уж кого в самом деле было в избытке. Неужели им есть чем поживиться здесь? Ведь ни один факел не горел в коридорах и ни один очаг не теплел в комнатах.

Там, где попадались запертые двери, Морен либо выбивал их, либо заглядывал через щели в дереве внутрь и, не найдя никого, шёл дальше. Утекающее время давило на него, как занесённый топор палача, но ни девушек, ни Дмитрия, ни выхода из этих стен он не мог найти. А вместе с тем и свиты Кощея – никого из армии мертвецов – тоже не было видно.

«Похоже, он собрал их всех во дворе, чтобы перекрыть выходы, а Дмитрия держит рядом с собой. Но где пленницы?» – то и дело спрашивал себя Морен, проверяя комнаты одну за другой.

Однако за очередной дверью он нашёл их. В два ряда на лавках у стены сидели прекрасные девушки, и как одна повернули головы, встречая незваного гостя. В ночных рубахах да тонких платьях; у каждой кожа неестественно бела, а глаза пусты и мутны. Очаг не горел, да и не был им нужен. С тяжёлым сердцем Морен закрыл за собой дверь, а они и не шелохнулись.

«Я гонялся за покойными», – признался он самому себе.

За спиной зашелестели крылья. Морен обернулся и увидел ворона, сидящего на окне. Снаружи всё ещё выла вьюга – птицы в такую погоду не высовываются из гнёзд, и Морен вспомнил слова Василисы. Но стоило ему достать меч, как ворон спорхнул с окна и полетел дальше по коридору.

«Он должен знать, где его хозяин», – с этой мыслью Морен последовал за ним, так и не убрав оружие в ножны.

Время от времени приходилось бежать, чтобы поспевать за ходом крыльев, но иногда казалось, что ворон и сам ждёт его, ведь за каждым поворотом он садился на незажжённый факел или обледеневший пол и не взлетал, пока Морен не приближался к нему. И так до тех пор, пока в конце лабиринта коридоров не показался тронный зал.

Воистину огромную, широкую залу разделяли только колонны, что некогда поддерживали свод. Но последний давно обрушился, оставив после себя лишь руины, раскиданные, будто скалы в море, и стёсанные ветром. А каменный потолок заменило открытое небо, сейчас затянутое пепельной мглой снежных туч. Вьюга не проникала сюда из-за уцелевших стен, однако с полуразрушенного свода сыпал мелкий снег, и тело сковывал чудовищный холод. Стальная серость замка, серебристая белизна льда, тьма теней и ночи. Вдали, перед уходящими высоко вверх окнами, возвышался каменный престол. Застывшая вода да изморозь стали его узорами, а восседал на нём Бессмертный Кощей.

Морен спрятался за каменной грядой и подобрался ближе. На полу, по правую руку от Кощея, сидел Дмитрий, всё так же связанный, но живой. По волосам и лицу его текла кровь – видно, пытался сопротивляться, и Кощей разбил ему голову в назидание. Однако парнишка дышал и смотрел перед собой распахнутыми от ужаса глазами.

– Скиталец! – вдруг прокричал Кощей, да так, что в пустом тронном зале голос его оглушал. – Я ждал тебя!

Морен и не подумал отозваться. Он перебежками меж колонн и развалин пробирался ближе к престолу.

– Не нужно прятаться! – прокричал Кощей. – Я всё равно вижу тебя!

Морен огляделся. На одном из камней напротив сидел тот самый ворон и смотрел на него тусклым, подёрнутым белой поволокой глазом. Смотрел прямо, не вертя головой и не клоня её, как другие птицы. Морен не раздумывая обезглавил его.

– Зачем же так грубо, – отозвался Кощей. Он морщился, будто испытывал боль. – Хоть ты и попытался украсть то, что принадлежит мне, ты всё ещё мой гость.

Пока Кощей болтал, Морен подобрался достаточно близко. Теперь он мог разглядеть не только Дмитрия, но и одеяние самого Кощея. Никакого оружия, никаких кинжалов или брони не было при нём, но по левую руку к подлокотнику трона был прислонён широкий двуручный меч без ножен. Длина его едва ли не превышала человеческий рост, а отполированное лезвие блестело, точно зеркало, – оно ещё не знало битв, но это вовсе не значило, что Кощей не умеет им пользоваться.

«Значит, бить надо с левой стороны», – сделал выводы Морен.

– Не нужно прятаться, – всё не умолкал Кощей, – я хочу поговорить. В моей юности ты был для меня героем. Бесстрашный одинокий воин, убивающий чудовищ… Я хотел быть как ты. Возможно, я и стал таким, как ты. Когда узнал, кто именно идёт по приказу Радислава по мою голову, я испытал… трепет. Встреча с героем, как-никак. Только поэтому я и позволил вам дойти живыми.

Бить исподтишка – совсем неблагородно, но Морен думал о спасении людей, а не о своей чести. Он ударил из-за спины, целясь в шею по левой стороне, держа меч двумя руками, чтобы наверняка. Кощей не успел повернуть голову, лишь краем глаза заметил движение.

Клинок ударился о выступившую кость и отскочил. Морен удержал меч, чуть повернул его и атаковал снова. Одновременно Кощей замахнулся своим оружием, подняв его легко, словно ветку. Пришлось пригнуться, чтобы не оказаться разрубленным пополам, и удар вышел косым. Клинок снова встретился с костями, что окружили шею Кощея плотным воротником. Припав к полу, Морен резанул с широкого разворота, со всей силы, целясь в живот. Но Кощей встретил его меч своим и тут же саданул наотмашь тыльной стороной ладони по его лицу. Удар вышел такой силы, что Морена откинуло назад, а от боли помутилось в глазах. Из-под маски за ворот потекла кровь, но Морен уже по одной только боли догадался, что говорить в ближайшее время не сможет – челюсть его была сломана, а щека разорвана.

Однако он устоял на ногах и удержал оружие в руках, готовый к бою.

– Хо-хо-хо, великий Скиталец! Добро пожаловать в мою обитель, – распахнув объятия, со смехом приветствовал его Кощей. Поднявшись на ноги, он медленно сошёл с престола и направился к нему. – Опусти меч. Мы одной крови, нам ни к чему сражаться. Чёрная кровь исцелила мои раны, а затем подняла из мёртвых. Как и тебя когда-то, верно?

Морен слушал, но внимание его было сосредоточено на другом. Меч его рубил человеческие кости, но ничего не мог поделать с защитой Кощея. Как убить того, кого не можешь даже ранить? А косточки у того на шее уже втянулись обратно в тело, оставив после себя рваные ранки, которые теперь заживали на глазах. И Морена осенило.

– Зачем оно тебе? – продолжал Кощей, остановившись перед ним, но всё ещё держа обнажённый меч в руке. – Радислав обманом втянул тебя в наши распри, но это не твоя война. Уходи, я даю тебе возможность остаться в живых. Почему же ты не уходишь?

Морен не мог говорить и лишь поднял меч выше, давая понять, что не уйдёт без боя. Кощей по-своему понял его ответ.

– Ах, ну да, простые люди. Не буду лгать, погибнет много, но не по моей вине. Они останутся в живых, если Радислав отдаст город и трон без боя.

«Личные обиды. Ему ведь не нужна корона», – подумал Морен. Через боль, стараясь не двигать челюстью, он с трудом произнёс:

– С-сасем?

– Зачем? – удивился Кощей. – А ты думаешь, кто сделал меня таким? Радислав не хотел отдавать за меня, безродного вояку, свою дочь! И ему было наплевать, что она любила меня, как я тогда думал. Радислав считал, что я недостоин его наследия – великой Радеи. Он отнял у меня самое дорогое: мою любовь и мою жизнь. Теперь я отниму у него то, чем он дорожит больше всего на свете.

Морен давал ему высказаться, пока раны его затягивались, а боль утихала.

– Тринадцать лет я готовился к этому дню, – продолжал Кощей. – На рассвете моя армия двинется в путь. Все, кто встанет на её пути, пополнят её ряды.

– Как?

– Хочешь знать, как я поднимаю мёртвых? О, я показал бы тебе, но вдруг после до-о-олгой практики ты сможешь так же, а у меня нет к тебе доверия. – В глазах его сверкнула злоба, и он повторил с угрозой, будто уронив тяжёлое слово: – Уходи.

Морен не шелохнулся. Глаза его уже давно горели красным, не угасая. Кощей хмыкнул и поднял меч.

– Ты сделал выбор.

Он ударил первым. Тяжёлый меч упал, словно топор палача. Морен отскочил, и лезвие вонзилось в скрытый под снегом лёд, разбив его на кусочки. Кощей развернул клинок одной лишь кистью, не отрывая от пола, и ударил по косой. Морен встретил его меч своим, отбил и отпрыгнул ещё дальше. Но оружие Кощея было слишком длинным, и уже следующий взмах едва не распорол ему брюхо. Подходить близко значило рисковать, да Морен и не стремился нападать. Он уворачивался, избегал нападений и обходил Кощея по кругу, пока не оказался за его спиной. Лишь тогда он нанёс удар сам. Кощей орудовал двуручным мечом с нечеловеческой лёгкостью и блокировал атаку Морена, просто отведя оружие за спину, выставив как щит. Однако Морен и не стремился ранить. Кощей не видел его – пусть и всего мгновение, – но этого ему хватило, чтобы сунуть руку в поясную сумку и зажать в кулаке соль.

Если когда-то Кощей и был умелым воином, годы в тюрьме и изгнании подточили его навык. Его телу не хватало резкости и собранности движений, а выпады и приёмы, что он использовал, повторялись из раза в раз, заученные на тренировках, но не закалённые в реальном бою. Однако он был проклятым, и сила с лихвой возмещала недостаток боевого опыта. Морен превосходил его в ловкости и умел наблюдать, поэтому легко уходил от атак, но никак не мог ударить в ответ. Даже подобраться близко не получалось – не позволяла длина огромного меча, а всё не утихающий снег скрывал лёд и промёрзший камень, и ноги Морена скользили, то и дело обещая подвести. Когда такое всё же случилось и Морен оказался на лопатках, это спасло ему жизнь, позволив увернуться от широкого замаха. Но следом Кощей схватил меч двумя руками и вонзил его в пол, целясь в грудь Морена. Лишь чудом тот увернулся, откатившись в сторону.

– Пустая трата времени и сил, – произнёс Кощей, вырывая меч из покрывшегося трещинами льда. – Нам не за что сражаться.

– Тогда отпусти Василису и Дмитрия.

Морен уже был на ногах. Челюсть его к тому времени зажила, хоть и всё ещё ныла, а свободная рука всё так же была сжата в кулак. Кощей рассмеялся над его словами, но и толики веселья не отразилось в его глазах.

– Забавная шутка, – молвил он. – Что ещё придумаешь?

– Уже придумал, – изрёк Морен, поднимая меч на уровень глаз. – Нападай.

Кощей атаковал с большого замаха сверху вниз. Морен знал этот приём – Кощей применил его уже дважды – и поэтому легко ушёл в сторону. Поднырнул под руку и нанёс колющий удар снизу вверх, целясь в горло. Он уже знал, что́ сейчас будет, поэтому не прикладывал силу. Клинок встретился с костью, вышедшей из тела, и меч отскочил. Морен бросил взгляд на руки Кощея, зная, что оружие тот использовать не станет – слишком близко стоит противник, такой огромный меч так не извернуть, – и оказался прав: Кощей замахнулся свободной рукой. Морен подставил клинок как щит. Бессмертный напоролся на лезвие, но даже не оцарапался – рука его отлетела в сторону, когда кость встретилась с железом. Однако Морену то и не было нужно. Он стремился удержаться подле, у самого лица Кощея, дожидаясь, когда кость на шее втянется в тело. И как только это произошло, бросил горсть соли, пока рана ещё не затянулась.

Кощей чудовищно взвыл и схватился за горло. Отступив на шаг, он выронил меч, и Морен нанёс удар. Кощей поймал лезвие голой рукой у самого лица и крепко сжал, прожигая Скитальца обезумевшим от ненависти взглядом. Пальцы его сдавили клинок; он явно хотел сломать его, но стоило тому вонзиться в кожу до крови, как Кощей вскрикнул от новой боли и разжал руку – железо и крапива жгли раны проклятого больнее огня. Освободив меч, Морен атаковал снова, на этот раз целясь в грудь. Кощей успел отступить, однако клинок, словно серп траву, срезал защищавшие сердце кости, и те градом разлетелись в стороны. Ещё удар, и всё будет кончено, но…

– Сзади!

Морен узнал голос Дмитрия и обернулся. В пылу боя он не заметил, как их окружили мертвяки. Десятки, а то и сотни, они теснили Морена к престолу, подбираясь всё ближе. Сразу четверо напали на него, попытавшись схватить голыми руками. Он увернулся; когда напали другие, перерубил их мечом, следующему отсёк голову. Но их было куда больше, чем в лесу, от ударов в живот или отрубленных ног они не умирали, и становилось их только больше. Пока одни кидались на него с оружием, другие просто хватали за полы плаща, ноги и руки, облепляли, точно речные пиявки, мешая сражаться и не давая сбежать.

Кощей поднялся на престол, всё ещё держась за кровоточащее, незаживающее горло, и хрипло прокричал:

– Я собирал эту армию много лет. Думаешь, что сможешь разбить её в одиночку?!

Морен так не думал, но ничего другого ему не оставалось.

Кто-то заарканил его цепью, закинув её на шею, и повалил на спину. Как бы Морен ни рвался, цепь только затягивалась, душила его, и у него не получалось скинуть её с себя. От нехватки воздуха кружилась голова и темнело в глазах, но он ещё пытался отбиваться хотя бы ногами. Меч у него отобрали, и он выхватил нож, перерезал одному из мертвяков глотку. Затем цепь, которой его держали, потащили куда-то, и его вместе с ней. Шею сдавило сильнее, воздуха перестало хватать вовсе, и он потерял сознание.

* * *

– Пусти меня!

Знакомый женский голос вытолкнул его из тумана, привёл в чувство. Едва разлепив отяжелевшие веки, он огляделся и увидел девушек с голубыми глазами и неподвижными лицами, что тащили под руки упирающуюся Василису.

Стоило ему пошевелиться, и шею тут же обожгло огнём. С него не сняли маску, но распахнули ворот, обнажив кожу, и обернули цепь вокруг открытой шеи. Перчатки тоже сняли, а кисти заковали в кандалы, однако Морен не мог сказать точно, горят ли они от холода или от ядовитого железа. Попробовал пошевелить руками и понял, что не чувствует ничего, кроме сковывающей боли.

Он бегло огляделся. Вокруг были всё те же высокие стены, холод и снег, на котором он лежал, прислонённый к чему-то. Лишь задрав голову, Морен смог разглядеть, что это одна из колонн, некогда подпиравших потолочный свод. Цепи, которыми его сковали, удерживали слуги Бессмертного Кощея, стоящие позади. В одном из них Морен узнал Фому. Мертвяки собрались в зале сотнями и несли караул, выстроившись вдоль стен, немые и безразличные ко всему. Кощей снова восседал на троне, а Дмитрий побитым псом сидел у его ног.

Когда Василису подвели к ним, Морен крикнул:

– Где Настя?!

– Убежала!

– Вы думали, – вмешался Кощей, будто не мог стерпеть, что они говорят о чём-то при нём, – я не знал, что́ вы затеяли?! Я знал каждый ваш шаг, слышал каждое слово, видел вас! Василиса предупредила тебя, догадалась о птицах, но именно на крысах я учился поднимать мёртвых, а крыс здесь великое множество.

Он поднялся, медленно спустился с престола и подошёл к Василисе. Нежно, словно прекрасный цветок, взял её за подбородок и заглянул в лицо, улыбаясь. Но стоило ему произнести ласковое: «Свет очей моих», как царевна вырвалась из его рук и со всей силы ударила его носком сапога по голени.

Кощей успел отступить. Он больше не улыбался, но и злости в его глазах не было.

– Всегда любил твой нрав. Ты подумала над моим предложением?

– Нет!

– Слишком быстро. Ты ведь даже не знаешь, что́ тебя ждёт.

– Спасибо, насмотрелась, – бросив ядовитые слова, она кивнула на девушек, что всё ещё держали её под локти.

– Не равняй их с собой. Или, может быть, – он усмехнулся, – я уловил ревность в твоих словах? Не нужно. Однако я обещал, что дам тебе срок до утра. Утро почти наступило.

Кощей обвёл рукой залу, и Морен поднял глаза к небу. Лишь теперь он заметил, что снег уже перестал, а туманная пелена облаков окрасилась в нежно-лиловый.

– Думаю, срок вышел, – заключил Кощей.

Он направился к престолу, туда, где сидел Дмитрий. Прежде чем Морен понял, что́ сейчас произойдёт, Кощей схватил парня за волосы и задрал его голову, обнажив шею. Дмитрий вскрикнул и бессильно забился, пытаясь ногами найти опору, подняться, воспротивиться, но верёвки не давали ему этого сделать. Когда в руках Кощея блеснул кинжал, Морен рванулся в цепях. Василиса тоже дёрнулась, крикнула: «Нет!», но всё было тщетно, их обоих держали крепко.

– Смотри, милая, – проворковал Кощей, – смотри внимательно. Живой у меня один, так что лишь на нём я смогу показать, что́ тебя ждёт.

– Не тронь его! – раздался откуда-то сверху тонкий голосок Настеньки.

Она стояла на балконе тронного зала, и когда все взгляды обратились к ней, побежала к лестнице. Кощей опустил нож. Василиса побелела, словно вот-вот готова была потерять сознание. Морен первым вернул себе самообладание:

– Уходи отсюда!

Но Настенька не послушала и смело спустилась по каменной лестнице к ним. Мертвяки не трогали её, словно вовсе не замечали, и ни один не обернулся ей вслед. Лишь оказавшись подле Морена, Настенька оробела, не решившись подойти к Кощею ближе. А когда тот улыбнулся ей, и вовсе испуганно вздрогнула.

– Какая храбрая девочка, – произнёс Кощей с насмешкой. – Интересно, в кого такая? Твоя сестрёнка, верно? – Он обернулся к Василисе. – Всё забываю спросить, что она здесь забыла?

– Я ей не сестра… – робко начала Настенька, то и дело поглядывая на Василису.

Та крикнула ей: «Нет, уходи отсюда!», но младшая царевна не послушала и её. Говорила она быстро, выпаливая всё на одном дыхании, и с каждым словом речь её становилась всё смелее:

– Царь выдал меня за свою дочь, чтобы уберечь дочь от позора. Я здесь, потому что хотела тебя увидеть, хотела поговорить. Василиса моя матушка, а отец мой – ты!

Кощей застыл, веки его распахнулись. Дмитрий, бледный и испуганный, метался глазами от одной девушки к другой. Василиса не смела пошевелиться, в очах её и на лице застыл такой ужас, что, казалось, она боялась дышать. Настенька по наитию отступила на шаг, когда Кощей вдруг отмер и направился к ней.

– Нет… Нет! Оставь её! – завопила Василиса, надрывая горло, пытаясь высвободиться из ледяных рук.

Морен снова дёрнулся в оковах, желая закрыть девочку собой, но цепь натянули туже, не дав ему даже подняться. Скрипя зубами, он рвался изо всех сил, но звенья не поддавались.

Однако Кощей и не думал обижать девочку. Осторожно и почти ласково он взял её за подбородок, поднял её лицо и всмотрелся в него. Настенька не отвела глаза и не подала виду, что боится, только грудь её вздымалась высоко и часто.

– Сколько тебе лет? – уточнил Кощей.

– Не отвечай ему!

– Девять, – честно призналась Настенька, несмотря на крик Василисы.

Глаза Кощея словно вспыхнули яростью. Оттолкнув девочку, он широкими шагами вернулся к трону, схватил Дмитрия за волосы и одним движением перерезал ему глотку.

– Нет!

Крик Настеньки болью отозвался в душе Морена. Рухнув на колени, она горько заплакала, слёзы градом бежали по её щекам, пока она тихо всхлипывала. Василиса же взвыла раненым зверем и поникла, точно упала в руках девушек, что держали её. Морен снова рванулся в цепях от бессилия, да так яростно, что содрал кожу на запястьях.

Тело Дмитрия упало к ногам Кощея. Тем же кинжалом, не вытирая кровь, Бессмертный разрезал свою ладонь. Чёрное смешалось с алым, окрашивая сталь в тёмно-багровый. Опустившись на колени, Кощей заботливо приподнял голову Дмитрия и влил ему в рот несколько капель своей крови. Через три удара сердца парень зашевелился. Дёрнулась рука, открылись веки. Глаза его были затянуты мутной поволокой, он медленно поднялся. Настенька перестала плакать – в немом оцепенении она наблюдала за ужасным превращением.

Дмитрий встал на ноги, пошатнулся было, но затем осанка его распрямилась, а тело застыло, готовое нести службу, и всё это несмотря на алую кровь, что продолжала мерно капать из рассечённого горла. Кощей плашмя развернул кинжал, всё так же испачканный тёмно-багровым, и провёл им по открытой ране на шее Дмитрия. И там, где её коснулась смешанная кровь, кожа стянулась и зажила, не оставив даже шрама.

– Вот что вас ждёт, – произнёс Кощей без тени чувств. – Всех вас. Рассвет наступил, и я сдержу слово. Убейте их.

Орда мертвецов бросилась на них. Настенька вскрикнула, прижалась к Морену, и в этот момент ему удалось вырвать руки. Кандалы содрали кожу с кистей, оголив их до кровавого мяса, и боль застилала глаза, но Морен всё равно сжал цепь в ладони и ударил ею по толпе, не давая мертвякам подойти ближе. Удар пришёлся в грудь, сразу троих удалось снести с ног, однако остальные продолжали наступать, сужая кольцо. Морен спрятал девочку за спину, оттеснил её к колонне, пытаясь защитить, но и сзади кто-то уже хватал её за кафтан и его за полы плаща. Ещё один размашистый удар цепью снёс тех мертвецов, что были позади, кому-то даже удалось отсечь голову, но и этого оказалось недостаточно. Их всё ещё было слишком много, а близ Кощея и по его велению, даже лишённые головы и ног, они продолжали сражаться.

– Нет, нет, отпусти их!

Кажется, это кричала Василиса. Она надрывала горло с того мгновения, как Кощей отдал приказ. В пылу битвы Морен только и слышал её рыдания и мольбы:

– Пожалуйста, прекрати, пожалуйста!

Но Кощей лишь наблюдал беспристрастно, как его возлюбленная бьётся в истерике, пока её родную кровь окружает живая смерть.

Кто-то схватил Настеньку за полы, опрокинул её наземь, потащил за собой в толпу. Настенька закричала, и Морен в два счёта оказался рядом. Боясь её задеть, он не стал размахивать цепью, а ударил стопой в сгиб локтя, ломая мертвяку кости. Рука его безвольно повисла, и Морен пнул его по лицу, откидывая назад. Но не успела Настенька подняться, как уже новые руки потянулись к ней, и Морену таки пришлось ударить их цепью, рискуя задеть ноги девочки. Обошлось – цепь раздробила кости мёртвых рук, не коснувшись Настеньки, и та тут же вскочила, бросилась к Морену, хватаясь за его одежды.

Их пытались разнять, оттащить друг от друга. Сразу несколько мертвяков схватили Морена за плащ, потянули в разные стороны. Рядом с ухом просвистел меч, от которого он едва успел увернуться. Но плащ Морен просто скинул с себя и размашисто ударил цепью, раскидывая тех мертвяков, что подошли слишком близко. Однако чем дольше он сражался, тем больше их становилось. И если поначалу мёртвые только хватали и рвали руками, теперь из толпы к ним вышли те, кто был вооружён топорами и мечами.

– Я согласна, я буду твоей, только отпусти их!!!

Толпа остановилась. Кощей обернулся к Василисе, и та, обессиленная, упала на колени.

– Я… я согласна… – В наступившей тишине она повторила свои слова через силу, с затаённой болью в голосе. И то ли охрипшее горло было тому виной, то ли осознание, чему именно она покоряется.

Мертвяки начали расходиться. Кощей ни разу даже руки не поднял, повелевая ими какой-то внутренней неведомой силой. Морен так и не бросил цепь. Настенька по-прежнему хваталась за него, жалась к его ногам, и иногда ему казалось, он чувствует, как она дрожит.

Кощей же смотрел только на Василису.

– Я на всё согласна, – уже твёрдо повторила она, поднимая голову и глядя в глаза Кощею. – Если отпустишь их, останусь по доброй воле.

– Так бы сразу.

– Дай мне только попрощаться, молю тебя.

Кощей размышлял недолго, но было видно, что решение далось ему с трудом. И всё же он махнул рукой, и мёртвые девушки отпустили Василису, позволяя ей окончательно упасть на ледяной пол. Голова её низко склонилась, а руки безвольно опустились, и казалось, будто она не может решиться подойти к дочери, хоть и сама о том просила. Морен видел, как пальцы её сжались, сгребая снег.

Мертвяки, обступившие их с Настенькой, разошлись, открывая дорогу, и Настенька тут же бросилась к Василисе, кинулась ей на шею, обняла и жарко зашептала:

– Не надо, не соглашайся!

– Я сделала свой выбор, – молвила Василиса.

Она взяла Настеньку за руку и ласково улыбнулась ей, поднялась и подвела девочку к Морену. Тот протянул раскрытую ладонь, и Василиса передала Настеньку ему. Когда его пальцы крепко сжались на маленькой ручке, Василиса шепнула одними губами:

– Пожалуйста, не дайте ей этого увидеть.

Она резко развернулась и с гордо поднятой головой взглянула в лицо Кощея, принимая свою участь. Настенька бросилась было за ней, но Морен поймал её и притянул к себе.

– Не надо, не делай этого! – взмолилась Настенька. – Не отдавай себя ему!

Василиса даже не обернулась, всходя по ступенькам к престолу. Кощей встретил её улыбкой и распахнул объятия.

– Я знал, что ты передумаешь. Клянусь, я сделаю всё, чтобы осчастливить тебя, дорогая.

– Что бы ты ни думал, я всегда любила тебя, Иван.

Ни глаза её, ни губы не улыбались, когда она потянулась к Кощею в намерении поцеловать.

Морен цепко схватил Настеньку, отвернул её голову, прижал крепко к себе. И как бы она ни рвалась и ни брыкалась, он держал её, как и обещал Василисе. Её губы накрыли губы любимого, утянули его в поцелуй. Кощей обнял её осторожно и бережно, чтобы не ранить. Когда объятия его стали крепче, а поцелуй увереннее, Василиса подняла руку с чем-то белым, зажатым в ней. Морен узнал обломок кости – один из тех, что он срубил, когда сражался с Кощеем. Во́т что она загребала в снегу, пока собиралась с силами! Твёрдой рукой она вонзила его под рёбра Кощея, целясь точно в сердце.

Бессмертный сдавленно вскрикнул, глаза его распахнулись, и в то же мгновение кости, защищающие его, вырвались из тела, пронзая Василису насквозь. Из её груди вырвался глухой стон, по губам побежала кровь, но она удержала своё оружие и вонзила глубже.

– Мама!

Морен удержал Настеньку, не дал ей вырваться из его рук, не дал даже повернуть голову. Когда глаза Кощея начали угасать, мертвяки один за другим повалились, точно скошенные порывом ветра. Медленно, из последних сил цепляясь за жизнь, Бессмертный осел на ледяной престол, увлекая за собой возлюбленную. Василиса уже не дышала, поникшая в его объятиях.

Зал окутала тишина, даже вьюга утихла к рассветному часу, одна лишь Настенька тихо плакала. Как только хватка Морена ослабла, она вырвалась из его рук и подбежала к Василисе, упала перед ней, стянула свои варежки и дотронулась до холодной щеки. Когда Морен подошёл к ней, она подняла на него красные, полные слёз глаза.

– Вы можете помочь мне? Мы освободим её, залечим раны, как Кощей сделал с Дмитрием, а потом…

– Хочешь, чтобы я напоил её своей кровью? – спросил Морен, не дослушав.

Настенька кивнула, в глазах её горела надежда.

– Я не стану этого делать.

– Почему?

– Уверена, что хочешь для неё такой участи?

Он обвёл рукой залу, полную мертвецов, некогда ходивших по земле, но почивших много месяцев, а то и зим назад. Среди них был и Дмитрий. Настенька распахнула глаза шире, взгляд её потускнел. Больше она не плакала.

Они возвращались вдвоём. Хоть пегая и осталась цела и здорова, её повели на привязи, а Настенька жалась к Морену, сидя перед ним на вороном. Лошадей, оставшихся в лесу, разыскать не смогли – метель за ночь замела дороги, а блуждать ради них по горам Морен счёл излишним риском. Настенька не спорила. За всю дорогу она не произнесла ни слова.

Дружинники князя встретили их у городских ворот и пропустили без помех и вопросов. Никто, даже сопровождающие, не смел заговорить с ними, но Морен видел, сколько боли, тоски и страха было в тех взглядах, что бросали они на Настеньку. Но как только они спешились в дворцовых садах, её отняли у Скитальца. До последнего цеплялась она за него и не хотела отпускать его руки, однако подчинилась, когда уже знакомый Морену десятник объявил:

– Царь ждёт вас.

Предстать перед Радиславом Настенька оказалась не готова, и Морен нисколько не винил её за это.

Разговор с царём не мог быть лёгким. Тот встретил его один, в том же коридоре, что и в первый раз, отослав слуг, дружину и всех придворных. Пока Морен вёл рассказ, Радислав ни разу не посмотрел на него: взгляд его был направлен на спящий, укутанный снегом сад и терялся средь заиндевевших ветвей.

– Как ты мог… – было первым, что произнёс Радислав. Каждое слово давалось ему тяжело, словно он силой тянул их из себя. – Как ты мог такое допустить?

– Это был её выбор.

– Я не для того тебя посылал.

– Я спасал вашу внучку.

– А должен был спасти дочь! – сорвался Радислав, впервые взглянув на Морена.

Боль и гнев читались в его глазах. Морен промолчал – не знал, что ответить, да и стоило ли? Царь даже не заметил, как признался в том, в чём так и не созналась Василиса.

– Убирайся, – процедил Радислав сквозь сомкнутые зубы. – Убирайся вон! Лишь из уважения к отцу я не приказал снести твою голову немедля. Вон!

Морен не желал спорить. Он покинул палаты, оставив царя один на один со своим горем. Последним, что он увидел, был сломленный человек, уронивший голову на окно и закрывший её руками. Таким он его и запомнил.

Едва переступив порог, Морен наткнулся взглядом на сидящую на полу, прямо за дверью, Настеньку. Она обнимала колени и… подслушивала. Не было сомнений, она слышала каждое слово – это читалось на её бледном личике и в потухших глазах.

– Отец… дедушка, – поправила она саму себя, – не любит меня, верно?

– Вовсе нет, – как можно искреннее солгал Морен.

– Я раньше думала, это потому, что я не его дочь. Но он ведь всё равно моя кровь, родной дедушка. Почему?

– Я… я не знаю. – Морен чувствовал себя потерянным перед болью этой девочки. – Просто так иногда случается, что даже родители не любят своих детей. В этом нет твоей вины. Мама любила тебя больше всех на свете.

Настенька слабо улыбнулась, но казалось, она вот-вот расплачется.

– Да, и правда.

Немного помолчали. Так и не найдя нужных слов, Морен протянул руку, чтобы помочь Настеньке подняться.

– Проводишь меня? Мне ещё нужно забрать Куцика.

– Ту большую птицу?

– Ага.

Настя кивнула, поднялась на ноги, отряхнулась, утёрла так и не побежавшие слёзы, взяла его за руку и повела по коридорам.

Стены внутри дворца были расписаны цветными красками, но сейчас, когда свет солнца скрадывало серое полотно облаков, они казались тусклыми и холодными. Даже жар-птица в одном из сюжетов выглядела не ярче дворового петуха. Звенящая тишина властвовала здесь, лишь иногда редкий стражник у той или иной двери мог сдержанно кашлянуть им вслед. И даже вид на укутанный снегом прекрасный сад, открывавшийся через высокие окна, лишь добавлял ощущение холода. Но Морену никак не удавалось вспомнить, чувствовал ли он себя столь же неуютно здесь три дня назад, когда впервые ступил во дворец.

– А куда вы поедете дальше? – спросила его Настенька, пытаясь завязать разговор.

– Не знаю, ещё не решил. В Липовец, наверное.

– У нас там летний дворец. Вы к нам заедете?

– Нет, это вряд ли.

– Жаль… Но я понимаю.

Настенька склонила голову, затихла.

– Я навещу тебя, когда подрастёшь, договорились?

– Обещаете?

– Обещаю.

И тут же улыбка засияла на её лице.

– Кстати, всё спросить хотел, – неуверенно начал Морен. – А кто рассказал тебе про твою маму?

– Маруша, моя мачеха. Только вы её так не зовите, она этого не любит.

Морен оцепенел. Неожиданно вспыхнувшее осознание сковало изнутри тревожным предчувствием и стылым страхом. Настенька смотрела на него в недоумении – взгляд Скитальца после её слов стал ледяным и жёстким. Но он сумел натянуть улыбку и произнести почти ласково:

– Отведёшь меня к ней?

– Мы к ней и идём.

Она привела его в покои царицы. Та встретила их, сидя перед большим зеркалом и расчёсывая гребнем блестящие, точно шёлк, волосы, а Куцик восседал на её плече. Морен оглядел комнату и понял, что она ждала их: ни прислуги, ни дружинников – ни одной живой души не было в палатах, а её отражение вскинуло уголки губ в знак приветствия.

– Настенька, милая! Почему ты всё ещё в верхней, да ещё и мужской, одёже? – произнесла царица, обернувшись. – Иди переоденься. Живо! – Она растянула последнее слово и украсила его улыбкой, чтобы наказ её не звучал слишком строго.

Настенька смутилась, потупила взгляд.

– Иди скорее, нам всё равно нужно поговорить. Дверь за собой закрой.

– Хорошо.

Настенька робко кивнула, так и не поднимая головы. Напоследок она шепнула Морену: «Вы обещали!» – и юркнула за дверь, прикрыв её за собой, как и было велено.

– Милая девчушка. – Царица улыбалась, речь её была ласковой, вкрадчивой и мелодичной, но глаза оставались безразличны. Повернув голову к Куцику, она почесала его грудку, и, к удивлению Морена, тот прикрыл веки от удовольствия. – Я ждала вас.

– Я догадался.

– Интересная птица. Красивая, да и проклятых не боится, раз путешествует с вами. Нужно будет заказать таких для моего сада. Сказать по правде, я не люблю Царьград – Липовец моему сердцу милее. Но этот дворец и сад при нём стоят того, чтобы перетерпеть грязь и серость города.

– Зачем вы хотели меня видеть?

Морен не желал ходить вокруг да около. Голос его звучал холодно, и царица перестала изображать любезность.

– Вы убили Кощея. Это правда?

– Нет, не я. Но он мёртв, это действительно так.

Она улыбнулась, на этот раз совершенно искренне.

– Вы вызываете во мне противоречивые чувства. Я боюсь вас и восхищаюсь одновременно.

– Зачем вы это сделали? Вы солгали Настеньке. Ей всего девять, Кощей стал проклятым тринадцать лет назад, она не могла быть его дочерью.

– О, я надеялась избавиться от претенденток на трон, – призналась она без стеснений. – Защитить и вернуть живой одну девушку для великого Скитальца не составило бы труда. Но вот двух, одна из которых всеми силами защищает чудовище… Это уже вызов. Вы справились лишь наполовину, но меня и такой расклад устраивает.

– Что будет с девочкой?

– Ничего, я не дам её в обиду. Когда подрастёт, она станет гарантом крепкого союза. За пределами Радеи много тех, кто мечтает породниться с кровью Велеслава. Как видите, я весьма дальновидна.

– Вы пытались её убить. Из-за вас она сбежала.

– Скажу больше, ещё и благодаря мне, и что же теперь? Расскажете царю? Он души во мне не чает, а вот внучку, рождённую не пойми от кого, вне брака, позор, который вынужден скрывать всю жизнь… её он не особо жалует. Да и вы у него теперь в немилости. Как бы он мне спасибо не сказал.

– Из-за вас погибла Василиса.

– Нет, это был её выбор, – бросила она, как отмахнулась. – Не так ли вы передали Радиславу? Здесь у стен повсюду есть уши.

Морен обомлел. За то время, что они шли с Настенькой по коридорам, царице уже успели донести разговор с царём. И притом она так спокойно говорит о своих планах… Кому же на самом деле подчинялись уши этих стен?

– Не беспокойтесь за девочку, – продолжила она тем временем. – В отличие от Василисы, она мне не угроза и даже может принести пользу. А вот вы… Как зовут вас, Скиталец?

Он промолчал. Но Куцик, предатель, открыл клюв и ответил его голосом:

– Морен!

– Морен… – повторила царица. – А ваше ли это имя?

Сердце его замерло на миг и застучало сильнее. Эта женщина вызывала в нём те же противоречивые чувства: восхищение и страх. Но именно сейчас страх звучал сильнее, заставляя сердце неистово биться.

– У вас глаза покраснели, – сказала она совершенно спокойно, удерживая игривую улыбку, и пропела: – Я смутила вас? Разозлила? Или испугала? Какое чувство, какое желание пробудило Проклятье именно в вас?

– А вы очень много об этом знаете, – произнёс Морен холодно.

– Приходится. Видите ли, я стала царицей не просто так. Желающих на моё место было предостаточно. Пришлось применить смекалку и обзавестись союзниками. Ну да хватит обо мне. На самом деле хватит вовсе, наш разговор окончен. Вы не интересны мне, покуда не мешаете.

Она взмахнула рукой, прогоняя его, и Куцик, словно по приказу, вспорхнул с её плеча и опустился на плечо Морена. Палаты царицы он покинул не прощаясь.

Холодное, недоброе предчувствие поселилось в его душе. Тревога тяжестью сковывала сердце, но трезвый рассудок твердил не вмешиваться. Придворные игры – не его война, он в них столь же плох, сколь и ястреб в соловьином пении. Покуда не покинул Буян, Морен чувствовал – ему здесь не место, и лишь надеялся, что поступает правильно.

А Молочная и Ледяная всё так же бились о стены дворца, словно бы силясь разрушить его.

Край ветров

335 год Рассвета

Свара на границе степи никак не утихала. Всадники, встретившие торговый караван, разительно отличались от всех, кого Морен когда-либо видел. Смуглые, словно бронза, с тёмными, как чернозём, глазами, они переговаривались меж собой на звонком, лающем языке. Тэнгрийцы, как называли их в Радее, или же мэнгэ-галы, как звали они сами себя. Выходцы из Каменной степи и Края ветров. Другая культура, другие нравы, другие люди. Словно вылепленные из обожжённой глины, тогда как радейцы на их фоне казались мягкой сдобой.

Тэнгрийцы отличались от них и прибывших из Заморья купцов не только цветом кожи, но и формой глаз, и тем, как держались в сёдлах: каждый словно был единым целым со своим скакуном. Даже лошади их выглядели иначе: высокие, поджарые, длинноногие, все – самых светлых оттенков и словно осыпанные позолотой. Ни одной гнедой, серой или тем более вороной масти. Прежде Морен видел таких необыкновенных коней лишь во время царской охоты, под седлом царя или княжича. Сегодня же тэнгрийцы привели их с собой для каждого, кому надлежало пересечь Каменную степь.

Почти для каждого. Предполагалось, что в путь их отправится два десятка: дюжина торговцев, семеро тэнгрийцев и он, Скиталец, в качестве сопровождающего. Однако в последний момент за ним увязался хвост, о котором никого не предупредили, и лошадей попросту не хватило.

Караван готовился отправиться на рассвете: выйти из тени последнего перелеска, который границей обвивал омываемую солнцем и ветрами бескрайнюю степь. Но вот уже по меньшей мере четверть часа караванщик, старший среди тэнгрийцев, спорил с радейскими торговцами, говорящими на обоих языках. Подле них собрались и другие мэнгэ-галы, и пока караванщик отвечал спокойно и сдержанно, его соплеменники то и дело срывались на резкие гневные выкрики. Обстановка накалялась, разговор всё больше походил на собачий брёх, и спорщики то и дело кивали на притаившихся в тени приземистого вяза Морена и Каена.

– Кажется, тебе тут не рады, – обратился Скиталец к приятелю.

Но тот лишь повёл плечами, видимо, не смутившись вовсе.

Каена никто не звал, он просто увязался следом. Скитальца наняли как сопровождающего по одной простой причине – в Каменной степи, как и повсюду, сновали проклятые. Говаривали, что тэнгрийцы знают верные тропы и владеют таинством, как отпугнуть нечистых тварей, поэтому именно они и водили караваны по торговым путям через свои земли. Но доверяли им ещё меньше, чем проклятому, выдававшему себя за человека.

Морен никогда прежде не бывал ни в Каменной степи, ни в Салхи́т-Улýсе, который в Радее называли Городом Четырёх Ветров, и даже тэнгрийцев видел впервые. Каен же, прознав, куда именно отправляется Морен, вспыхнул лучиной и чуть ли не до утра упрашивал взять его с собой. С горящими глазами он рассказывал о торговых связях мэнгэ-галов и о некой реке, на которой стоит Салхит-Улус и благодаря которой в него стекаются умы и диковинки со всего восточного края. Морен особо не слушал, хоть и успел пожалеть, что, будучи проездом в этих краях, остановился на ночлег именно у него. Однако упрямству Каена мог позавидовать даже старый осёл, а с годами оно стало лишь хуже. Нанявшие Морена торговцы оказались не против гостя в их караване и даже обрадовались, узнав, что это учёный муж. Улыбчивый, обаятельный юноша с копной медных, отливающих жаром на солнце волос и медовой речью покорил их в мгновение ока.

Каен принадлежал к той редкой породе людей, на которых возраст не отражается вовсе и не отпечатывается на лице даже морщинами. Если бы Морен не знал наверняка, сколько тому лет, не дал бы больше двадцати пяти, хотя тот разменял уже четвёртый десяток. А вёл себя порой и вовсе как ребёнок. Даже сейчас он напросился с ними исключительно из личного каприза и прихоти. Но почему-то, знакомясь с ним, люди редко могли ему отказать, и только тэнгрийцы оказались глухи к обаянию Каена и предпочитали делать вид, что того не существует.

Когда стало ясно, что приведённых ими лошадей не хватает, Морен с лёгкостью уступил Каену того коня, что предназначался ему. К тому же он и сам предпочёл бы остаться верхом на знакомой и привычной к нему кобыле – не каждая лошадь была готова везти на себе проклятого, а эту он ещё и обучил слушаться нужных ему команд. Вот только Каен держался в седле неуклюже и скованно, по всему было видно, что он боится крепкого и сильного животного, которое возвышает его над землёй. То и дело учёный муж косился коню под ноги, словно прикидывал высоту и оценивал, можно ли расшибиться при падении. Конь под ним закономерно нервничал, тряс головой и фыркал, тем самым только сильнее пугая наездника. Морен отметил, что другие лошади ведут себя не в пример спокойнее, и сделал вывод, что эта порода хорошо чувствует всадника, но тем тревожнее становилось на душе от возникшей проблемы.

«Ничем хорошим это не закончится», – думал он про себя, оглядывая коней, которые мирно поедали низкорослую травку в ожидании людей.

– Подумаешь, – бросил Каен упрямо, – договоримся. Будет нужно – заплачу́. Или в повозке поеду.

– Боюсь, что дело не в вас, – раздался за их спинами мягкий вкрадчивый голосок.

Морен обернулся и увидал одного из торговцев, который, как и все, дожидался окончания спора. Пухлый, низкорослый, с щеками словно студень, мягким мхом русых волос на круглой голове и добрыми глазами с хитринкой. На его губах играла извиняющаяся полуулыбка, и, поймав взгляд Скитальца, он пожал плечами, как бы говоря: «Простите, что влез».

Но Морен был этому только рад и развернул к нему кобылу. Куцик, дремавший на седельных сумках, недовольно тряхнул головой и распушил перья, но затем сомкнул веки и вновь погрузился в сон. Его людские дрязги нисколько не тревожили.

– Что вы имеете в виду? – поинтересовался Морен.

– Им не нравится меч у вашего седла.

– Это ещё почему?

Торговец не успел ответить. От спорящих отделился один из тэнгрийцев и подскочил к ним. Каена он не удостоил и взглядом, сразу обратился к Морену, отрывисто и пылко выпаливая каждое слово:

– Кто есть?

– Скиталец.

Морен представился, но хотели от него явно иного – тэнгриец не сдвинулся с места и продолжил смотреть в упор, пока наконец не задал вопрос:

– Кто есть Скиталец?

– Дайте я, – вмешался всё тот же торговец, довольно ловко вклинив своего коня меж ними.

Он сказал ему что-то на лающем тэнгрийском языке. Каен наблюдал со стороны, но пока не вмешивался, а Морен сделал в памяти зарубку спросить друга позже, понимает ли тот, что говорят мэнгэ-галы. Тэнгриец выслушал, округлил глаза, а затем лицо его исказилось от гнева. Лошадь под ним вскинула голову, заголосила, хотела было встать на дыбы, но всадник натянул поводья и выплюнул Морену:

– Конь не годица!

И прежде чем тот успел раскрыть рот, сорвал взъярившегося скакуна с места, возвращаясь к своим.

– Что вы ему сказали? – обратился Морен к торговцу.

– Просто объяснил, кто вы и чем занимаетесь, – пожал тот плечами.

– И ему это не понравилось?

Он снова пожал плечами и виновато улыбнулся.

– У них нет выбора. Либо вы, либо Охотники.

– Занятный выбор, – встрял Каен. – Я бы тоже не выбрал свору псов.

Морен пропустил его слова мимо ушей.

– Лошадь моя ему чем не угодила?

– Как знать. Они всегда пригоняют своих. Мы сказали им, сколько нас отправится, но не ожидали, что вы прибудете с другом.

Облаявший Морена тэнгриец перекинулся парой фраз с главой каравана, то показывая, то поглядывая на Скитальца. Вмешались радейцы, спокойно втолковали им что-то, и караванщик, рослый, уже немолодой мужчина с длинными чёрными усами и широкими скулами, медленно кивнул. Тэнгрийцы тут же разбрелись вдоль каравана, а караванщик зычно возгласил на почти чистом радейском:

– Трогаемся!

Обоз из трёх подвод и два десятка всадников пустились в путь, вытянувшись цепью. Тэнгрийцы почти сразу же разбрелись, как круги на воде, ускакав вдаль, и лишь трое из них остались при торговцах: сам караванщик да ещё двое замыкающих шествие. «Высматривают проклятых», – сразу сообразил Морен. Лошади легко тащили за собой повозки, гружённые мехами и шкурами – главным богатством Радеи, – и могло почудиться, что те вовсе ничего не весят. Давеча Морену шепнули, что суть их путешествия не столько в торговле, сколько в налаживании связей: сегодня в Город Четырёх Ветров отправились не просто торгаши, а видные деятели Златой палаты. Чего они стремились добиться, Морен не знал, да и не желал знать. Ему задачу поставили простую: довести всех живыми и, по возможности, невредимыми. А заодно и назад вернуть, коли всё пройдёт гладко.

Когда лошади пришли в движение, Куцик недовольно гаркнул, подражая разгневанному грачу. Морен подставил ему руку, щёлкнул языком, призывая перебраться на неё, а когда птица подчинилась, передал её Каену, которому надлежало ехать впереди. Куцик уселся на его плече, как на жерди, и снова задремал, привыкший охотиться вечером или ночью. Раннее утро для него всегда было временем сна.

– Присмотри за ним, пусть у тебя пока побудет.

– Уверен? – не скрывая сомнений, переспросил Каен.

– Да. Если пожелает – улетит, ты его всё равно не удержишь.

О своих тревогах Морен предпочёл умолчать.

– Не понимаю я тебя, но ладно. Тяжёлый. Как ты его всё время на плече таскаешь?

– Да я уж привык. Только не давай ему садиться на руку без перчатки – оцарапает, мало не покажется.

Конная цепь утонула в травянистом степном море. Выцветшая до желтизны трава и россыпь ярких маленьких цветов на тонких ножках низко стелились по земле под порывами ветра, будто кланялись поднимающемуся солнцу. Иногда над ними возвышалась пушистая дикая рожь или тянулся ввысь яркий фиолетовый шалфей, но до самого горизонта – ни одного деревца, лишь густой причудливо плетёный ворс трав и цветов. Даже пыль не поднималась от копыт, и казалось, кони плывут в неглубокой озёрной воде, чья гладь тревожилась порывами ветра.

Когда Радея осталась позади, а перед ними расстелился Край ветров, Морен подвёл лошадь к добряку-торговцу, пришедшему к нему на выручку, благо тот, как и он, плёлся в самом хвосте. Увидав его, торговец расплылся в широкой улыбке и первый завёл разговор:

– Мы так и не представились друг другу. Елисей.

– Морен.

Он и сам поднял уголки губ под маской, надеясь, что улыбка отразится в глазах.

– Вы не серчайте на них, – промурлыкал Елисей, кивая в сторону угрюмых тэнгрийцев, шедших позади. – У них свой взгляд на вещи. Мэнгэ-галы считают, что убийство нечистого даже хуже, чем убийство человека. Для них немыслимо пролить кровь проклятого, даже если тот угрожает их жизни. Особенно в степи – здесь вообще проливают кровь одних только врагов и зверей.

– Как же тогда они пересекают степь? И вообще живут бок о бок с ними? – удивился Морен совершенно искренне.

Но Елисей пожал плечами.

– Надеясь на своих богов? Я не совсем уверен в том, как они справляются с нечистыми в городах. А в степи предпочитают убежать от них, отпугнуть… или не встречаться вовсе. Когда встанем на ночёвку, вы увидите, как они их отваживают.

– Если мне нельзя убивать проклятых, что же я тогда здесь делаю?

– Этого я вам не говорил. – Елисей рассмеялся. – Видите ли, они могут верить во что угодно, но ни один торговец, хоть наш, хоть с Востока, не согласится отправиться в степь без защиты. Нечистые, может, и не плодятся, но множатся, их тут как волков в лесу. А без торговли любой город затхлеет. Мы нужны им так же, как и они нам. У нас есть воск, меха, древесина, а у них – лошади, лучше которых даже в Заморье не сыщешь. А ещё золото и специи из других краёв. И это только самые ходовые товары.

– Как же вы добирались прежде?

– Прежде Церковь предоставляла Охотников. Но вскоре мэнгэ-галы взбунтовались и отказались вести через степь людей в красных плащах. Видите ли, по их словам, те – жестокие варвары. А без провожатого из мэнгэ-галов Каменную степь не пересечь – только они знают наименее опасные тропы, да и в город без их сопровождения не пустят. Идти же только с ними… Нет. Я больше доверяю нечисти.

– Откуда столько недоверия к ним? – Морен чуть понизил голос.

От его вопроса на лице Елисея отразилось искреннее удивление.

– Вы не знаете? У мэнге-галов в услужении много рабов, и большая их часть из Радеи. Когда пропадают торговые караваны, никто не может сказать наверняка, нечистые тому виной или сами мэнгэ-галы.

– Поэтому, когда они отказались иметь дело с Охотниками, вы позвали меня?

– Верно. – Елисей снова добродушно рассмеялся. – Вас они не знают. Но их смутил меч у вашего седла, да и выглядите вы… весьма опасно. Отсюда и свара на границе. Они утверждали, что не поведут вас, поскольку вы очередной Охотник, а мы пытались втолковать им, что это не так и что вы наш защитник, без которого мы не отправимся в путь.

– Защитник от проклятых, которых нельзя убивать?

– Ну что вы, – торговец так и лучился улыбкой, – вовсе нет. Просто постарайтесь не доставать меч без надобности. Быть может, надобность и не возникнет.

– Хорошо, – нехотя согласился Морен. – Меня беспокоит другое. Что не так с моей лошадью? Чем так особенны их скакуны?

Елисей окинул его кобылу внимательным взглядом. Сам он был на каурой длинноногой лошадке, как у тэнгрийцев, такой тонкой и изящной, что казалось удивительным, как она не ломается под весом пухлого торговца и тюков с товарами. Но лошадь шла легко и подчинялась всаднику по мановению руки.

– Честно, не представляю, – признался Елисей. – Ничего не смыслю в лошадях, только в соболях. Наверное, они более выносливые? Либо же им не по нраву её тёмный цвет. Мало ли, считают, что он приманит беду?

– Я тоже не коневод, но вижу, что они другие не только цветом – телосложение, норов… Как бы в самом деле не приманить беду.

– А у вас есть выбор?

Елисей выгнул бровь, взглянул исподлобья, и Морен усмехнулся, признавая его правоту.

Путь по Каменной степи до Салхит-Улуса должен был занять по меньшей мере десять дней, и до самого заката они скакали без отдыха. Лишь когда им встречались редкие озёра или тонкий ручей, караванщик давал добро позволить лошадям напиться. О людях же никто не пёкся, даже есть приходилось в седле. И Морен диву давался, что кони тэнгрийцев безропотно сносят столь долгий переход под палящим солнцем. Торговцы, по правде, тоже не бранились и не просили об отдыхе. То ли знали, что бессмысленно просить, то ли привыкли к сложностям дороги, по которой ехали уже не впервой.

Лишь к ночи, когда солнце начало затухать в дыму облаков, караванщик дал сигнал к привалу меж двух кривых тополей, растущих у края дороги. Стоило лошадям остановиться, и Каен свалился с седла, как мешок репы. Так бы и рухнул, рискуя сломать шею, да Морен успел подхватить его и поставить на ноги. Заметил ранее, что тот шатается, едва удерживая спину, но то ли из упрямства, то ли из дурости молчит об этом и терпит, как все.

Торговцы подскочили к ним, перехватили оставшуюся без всадника лошадь. Двое мужчин с пониманием и сочувствием в глазах забрали Каена, закинули его руки себе на плечи и поволокли безвольное тело в тень повозки. Куцик же упорхнул от него ещё днём, и Морен лишь надеялся, что в пустынной степи тот без проблем найдёт их. Издали он наблюдал за Каеном и суетящимся вокруг него мужичьём, пока тот не пришёл в себя и не припал с жадностью к меху с водой. И только тогда Морен успокоился и осмотрелся.

Пока радейцы разминали затёкшие после перехода спины и стаскивали с лошадей и воза пожитки, тэнгрийцы разбрелись вокруг лагеря и установили по двум сторонам от него выкованные из железа походные жаровни. Солнце ещё не успело скрыться и забрать с собой летнее тепло, но тэнгрийцы уже кинули в каждую из жаровен пучки сухой травы, заготовленные заранее кизяк и древесные бруски и разожгли огонь. И как только пламя занялось и вошло в силу, жаровни накрыли железными же крышками. Мигом заклубился и застелился по земле белёсый дым, каким обычно отпугивают мошку и оводов. Не знавший отдыха степной ветер разнёс его над стоянкой, опутал людей густым маревом. Но едва дым долетел до Морена и он сделал вдох, как гортань обожгло крапивным жаром, а глаза съела боль. Он попытался вдохнуть ещё раз, и горло сдавило судорогой.

Морен зашёлся кашлем. Силясь сморгнуть набежавшие слёзы, он попытался всмотреться в окружающих его людей, но никто и бровью не повёл от дыма, зато его внезапный недуг привлёк к себе все взгляды: сочувствующие и виноватые радейцев и настороженные, точно волчьи, тэнгрийцев. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, в чём дело: дым этот и травы, брошенные в него, должны отпугивать проклятых. Вот как тэнгрийцы пересекают степь.

Не в силах сделать вдох, Морен зажал нос рукой, ибо даже тканевая маска не спасала, и поспешил забрать вещи да уйти подальше от стоянки – туда, куда не добирался дым. Если тэнгрийцы и остались недовольны, что бок о бок с ними ночует проклятый, то Морен не узнал об этом. То ли они слышали о нём прежде, то ли радейцы всё им объяснили и уладили спор, не доведя до очередной свары, но никто его не беспокоил и не сказал дурного слова. Лишь Каен навестил его, когда пришёл в себя, да выказал желание не бросать одного. Но Морен сам прогнал друга к остальным.

– Мне спать под звёздами одному да в дикой местности не привыкать, – настоял он. – А тебе безопаснее под надзором караульных, в клубах этого чёртова дыма. Что бы за травы они там ни жгли, как видишь, проклятых они хорошо отпугивают.

– А если нападут?

– Кто из них? От проклятых я отобьюсь.

Каен упрямился какое-то время, но быстро сдался, за что Морен был ему благодарен. На него и так смотрели косо, не хватало ещё создавать проблемы другим. И впредь все последующие ночи, едва караван вставал на привал, он забирал лошадь и свои пожитки и уходил подальше от дыма. Лишь Куцик составлял ему компанию, если успевал вернуться с охоты.

Дни пути почти не отличались друг от друга, лишь сменялись виды. Уже на второй день травяная зелень начала редеть, и чем дальше они заходили в степь, тем золочёней казались ростки под ногами и тем ниже припадали они к земле, не в силах подняться выше. А вскоре и они стали лишь редкими островками среди сухой, потрескавшейся, словно выжженной земли. Дождей не было вот уже несколько недель, земля жаждала влаги, и копыта поднимали в воздух пыль.

Солнце не палило до жара, но дышать всё равно стало тяжелее. Даль обманывала глаз и словно размывала очертания и краски, но ни конца ни края не было у этой степи. Вокруг не удавалось разглядеть ничего, кроме всё той же травы да редких изогнутых деревьев. Одинокие, приземистые, кривые и колючие, они клонились к земле, словно желали пустить корни из своих ветвей, и издали казались чёрными, как обгоревшие головешки. А когда солнце поднималось выше, мир и вовсе утопал в мареве.

Иногда путь их пролегал через низкие каменистые горы, на вершины которых легко было взобраться верхом, и тогда смотрящие за караваном тэнгрийцы подходили совсем близко и, словно коршуны, наблюдали с возвышений. Иногда они проезжали мимо россыпи озёр, чьи глубокие тёмные воды чешуйчатой рябью искрились на солнце под порывами ветра. Иногда же простор занимал пушистый ковыль, стелющийся бархатистым молочным ковром. Порой в бескрайней дали, насколько хватало глаз, не было ничего, кроме щекочущей лошадиные бока высокой травы, а порой её разбавляли кроваво-алые поля диких маков или золотые брызги тюльпанов да горицветов. И всё же Морен дивился тому, насколько блёклой, словно выгоревшей, казалась трава в Каменной степи. Покуда Радея искрилась сочной зеленью полей и лесов, а люди её поклонялись солнцу, именно степь вобрала и впитала в себя все оттенки разлившегося по земле светила.

Днём проклятые не нападали и даже не показывались, но в ночи Морен частенько видел огоньки красных глаз, с ненавистью и голодом глядящие на них из-за дымной пелены. Иногда он слышал вой, рычание или голоса, молящие, зовущие к себе. В такие ночи Морен сидел не смыкая глаз и прислушивался к ночным шорохам. К темени караульные всегда возвращались к каравану. Они сменяли друг друга на посту, словно вовсе не спускаясь с сёдел, и ни на миг не оставляли людей без присмотра. И ни разу проклятые не подошли слишком близко – дурных, желающих навредить себе, на их обоюдное счастье, не нашлось.

С рассветом девятого дня караванщик пообещал, что к ночи они прибудут в город и заночуют там. Уставшие странники приободрились и в путь пустились будто со свежими силами. Летнее солнце светило, но не палило, и ветер приятно холодил кожу, даря прохладу. Но когда перевалило за полдень, к каравану во весь опор, поднимая заметный издали столп пыли, прискакал один из караульных.

Заприметив его, караванщик дал команду остановить обоз и дождаться вестника. Конь под тем хрипел, бока взмылились, он рвался с места, и лишь силой всадник удерживал его. Остановив коня перед караванщиком, тэнгриец бросил тому в лицо: «Олгой-хорхой!» и снова пустился вскачь. Среди радейцев пошёл тихий ропот, словно шелест сухой листвы, поднятой ветром. Несложно было догадаться – караульный заметил проклятого и предупредил остальных. Караванщик развернул коня к торговцам и отдал приказы зычным криком, разнёсшимся над степью:

– Собраться! Кучно! Коней пустить галопом, как прикажу! Можете привязать себя, если боитесь, что в седле не удержитесь, но быстро!

Торговцы, кто ехал подле телег и в них, начали проверять, крепко ли натянуты и держат ли груз верёвки. Морен видел, как побелел Каен, Куцик на его плече повторил криком: «Олгой-хорхой!», и Каен побелел пуще прежнего. Морен же вглядывался в ту часть степи, откуда прискакал караульный, но, не увидав ничего глазами, ощутил лишь скребущую изнутри тревогу. Потянулся было к мечу, но заметивший то Елисей запалённо шепнул ему:

– Не стоит! Слушайте их и делайте, что велят.

И Морен послушался, убирая руку от меча.

Кони занервничали, заражаясь беспокойством от всадников, но караванщик, хоть и спешил, подгонял и кричал, чтоб не мешкали, не давал команду срывать лошадей, пока не удостоверился, что все готовы к скачке, благо много времени то не заняло. Лишь один торгаш, рыжий, веснушчатый и лопоухий, всё никак не мог закончить возню. В итоге караванщик не выдержал, подскочил к нему, ударил по рукам хлыстом и гаркнул:

– Что важней? Жизнь или товар? Выбирай!

Торговец сглотнул, промямлил, заикаясь: «Жизнь важней», и караванщик кивнул, удовлетворённый. Погнал коня обратно во главу цепи, окинул всех взглядом и дал приказ:

– Трогаемся! Не замедляться, пока не скажу!

И в тот же миг все сорвали лошадей галопом. Сухая земля задрожала под копытами. В воздух поднялась пыль, но ветер, терзающий одежды, гнал её прочь, шлейфом растянув за всадниками. Морен думал, они лишь хотят оторваться, уйти подальше от проклятого, но вскоре к ним подобрались остальные караульные, скачущие теперь бок о бок с повозками, а караванщик всё не давал сбавить ход.

«Сколько он намерен гнать? – гадал Морен. – Это невозможно, лошади столько не вытерпят».

Но даже те из них, что тянули подводы, не выглядели уставшими или взмыленными, а вот кобыла Морена вскоре начала хрипеть, и у губ её собралась пена. Дурной знак – он понимал, что стоит замедлиться, иначе она просто не выдержит, но не успел натянуть поводья, как раздался истошный крик:

– Олгой-хорхой!

Земля вновь задрожала, теперь куда сильнее и ощутимее. Морен обернулся через плечо и увидел, как она вздымается рыхлыми холмами, будто за ними гонится что-то сокрытое внутри. Нечто быстрое и огромное, не меньше телеги вширь. Очередной холм осыпался на глазах, и олгой-хорхой выбрался на поверхность, явив себя людям.

Гигантский червь одним только обхватом превосходил крупного быка. Длину его и вовсе невозможно было измерить – бо́льшая часть тела олгой-хорхоя осталась под землёй. Но та, что показалась, возвышалась над ними, как вековое древо. Гладкий, скользкий, покрытый лиловой кожей, которая время от времени натягивалась по бокам, словно конечности у него были, но они теснились под оболочкой, будучи не в силах разорвать её. Да и пузо его то и дело распирало, оно бугрилось, будто что-то внутри рвалось наружу. Глаз, ушей или ноздрей отыскать на нём не удалось, зато всю голову занимала округлая пасть с несколькими рядами-кольцами острых, как иглы, зубов. Подняв над ними отвратительное тело и накрыв всадников тенью, олгой-хорхой раскрыл рот, и из того брызнула вязкая слюна. И там, где она коснулась травы, растения скукожились, потемнели и увяли, будто преданные огню.

Морен, никогда прежде даже не слышавший о таких монстрах, широко распахнул глаза, не в силах поверить им. А лошади словно обезумели, зашлись истеричным ржанием и без какого-либо кнута рванули во весь опор, подгоняемые страхом.

Олгой-хорхой рухнул на землю, зарылся в неё по брюхо и пополз за ними, размётывая во все стороны комья и камни. Мерзкие конечности, находившиеся будто бы под кожей, помогали ему перемещаться скоро, но, на счастье людей, кони скакали быстрее. И всё равно перепуганные всадники хлестали их по бокам и крупу, призывая гнать пуще.

Вскоре на горизонте показалась тёмная полоса, которая ширилась и уходила ввысь по мере того, как они приближались к ней. Ещё немного, и очертания её заострились, обрели чёткость, и стало ясно, что впереди городская стена. Построенная из белого известняка, она сливалась с облаками, пока оставалась вдали. Но вскоре удалось разглядеть и деревянные ворота, и бойницы, и зубцы, и даже котлы-жаровни у арочных ворот. Воздух над этими гигантскими жаровнями, в которых легко мог лечь и вытянуться человек, был раскалён, и уже знакомый белёсый дым стелился на их пути. Значит, им нужно добраться лишь до него, войти в завесу, и олгой-хорхой оставит в покое. Но оставит ли?

«У него нет ни глаз, ни носа – одна надежда, что дым обожжёт его кожу. Точно ли он управится с такой тварью? Я даже не уверен, что это проклятый», – мысли в голове Морена бились перепуганными птицами, сменяя одна другую. Куцик, ещё в самом начале скачки сорвавшийся в полёт, поравнялся с ним, завис над головой, словно охранял. До ворот оставалось совсем немного, Морен уже мог разглядеть шесты, вкопанные в землю вдоль городских стен, с привязанными к ним чучелами, когда с ужасом понял, что его кобыла начинает отставать.

Пена с её тела и губ летела хлопьями, из лёгких всё чаще вырывался хрип, ноги дрожали от напряжения. Перепуганная до смерти, она неслась на пределе сил, но этого было недостаточно. Морен не ощущал, чтобы она сбавила ход, но видел, как медленно и неотвратимо караван уходит вперёд, а расстояние меж ними увеличивается. Скоро он уже начал глотать пыль от их копыт, а грохот, что издавал олгой-хорхой за спиной, усиливался.

– Ну же, давай! Мы совсем близко, – молил и подгонял кобылу Морен, хлещущий её по бокам.

Лишь пару раз в жизни он позволил себе взяться за кнут. Как бы ни было ему жаль измученное животное, ни своей, ни её гибели он не желал, а остановиться означало погибнуть. Куцик летел совсем рядом и будто подгонял ястребиным криком, но на деле лишь рвал и без того натянутые нервы. За шумом ветра в ушах, стуком копыт, рёвом монстра позади и бешеным биением сердца Морен едва слышал свои мысли. Караван ушёл далеко вперёд, а олгой-хорхой нагонял и уже едва не кусал за пятки. Иногда Морену казалось, что кобыла его запинается, припадает на заднюю ногу, и каждый такой раз у него замирало сердце, что монстр нагнал их и готов заглотить.

Караван скрылся в дыму и за воротами. Морен был столь близко, что слышал голоса людей, подгоняющих его. Что они кричали, он не понимал: не узнавал, не разбирал слов, но суть угадывалась легко. Деревянные ворота пришли в движение, начали смыкаться. Нутро Морена похолодело: они не стали ждать его или готовятся захлопнуть их, едва он ворвётся в город? Размышлять о том было некогда. Но прежде чем ворваться в пелену дыма, Морен успел разглядеть шесты вдоль городских стен. И понял, что жестоко ошибся: то были не чучела, а некогда живые люди, привязанные к столбам и оставленные умирать на солнце.

Лошадь влетела в белёсый дым, потянув его за собой порывом ветра, а затем и в ворота. Высокие створки сомкнулись, и олгой-хорхой ударил по ним со всей мощью, явно приложившись телом. Ворота дрогнули, сотряслись, но устояли, лишь посыпалась крошка с каменных стен. А следом упала и решётчатая железная створка, вонзившись зубьями в землю на добрую треть. С той стороны раздались вой и скрежет, как если бы что-то скреблось в них, но шум потонул в криках и голосах людей.

У ворот собралась толпа. Голоса смешались в единый гвалт, и даже зная язык, не удалось бы разобрать ни слова. А у Морена и вовсе в ушах стоял сердечный гул, заглушающий всё остальное. Дым ел глаза, они нещадно слезились, но он не позволял себе закрыть их, боясь налететь на кого-нибудь.

Как только скрежет ворот остался за спиной, он натянул повод, чтобы остановить лошадь, и в ней будто переломился последний прут. Ноги кобылы подогнулись, она рухнула головой вперёд, как подкошенная. Морен успел выпрыгнуть из седла, отбил плечо, но остался цел. А лошадь встретила землю грудью, хрипло взревела и повалилась на бок, рвано и тяжело дыша.

Когда Морен поднялся, держась за ушибленную руку, их уже окружили люди. Каена нигде не было видно, но сквозь толпу прорвался Елисей. Спросил было что-то, но Морен не разобрал из-за шума. Местные наседали, валили к несчастной лошади. Мужчины перелаивались меж собой, женщины стенали и заливались плачем. Кобыла ещё дышала, но каждому при взгляде на её взмыленные бока и судорожно вздымающуюся грудь становилось ясно – она не жилец. Что-то в ней надорвалось, и воздух вырывался из ноздрей с хрипящим свистом.

Морен оттолкнул Елисея и подошёл к кобыле. В груди закипала злость на собственное бессилие, стук сердца отдавался в груди ноющей болью. Выхватив меч, он шагнул к её голове и заглянул в отражающий его блестящий глаз. Из толпы раздались крики, но, один чёрт, он не понимал ни слова. Лишь единожды разобрал на знакомом языке:

– Добей её! Милосерднее будет!

Но он и так это знал. Поднял меч над головой и уронил его на шею лошади, вложив в этот удар всю ярость, что клокотала в груди.

Хрип затих, а с ним и гомон толпы.

Тишина продлилась недолго. Морен не успел перевести дух, как одна из женщин заголосила, заревела пуще прежнего и упала на колени от горя. Ей вторили другие. Будто вдовий плач стенанием разнёсся по площади, разрывая в клочья душу. Началась суматоха. Мужчины, пытаясь перекричать жён и дочерей, цапались, многие пытались увести их силой. Другие недобро поглядывали на Морена. Кто-то принёс полотно и накрыл тело убитого животного. Елисей, которого толпа успела оттеснить, вновь пробился к Морену, осторожно взял его за рукав, привлекая внимание. Он хмурился, и глубокая морщинка пролегла у него меж бровей, когда он обратился к Скитальцу:

– Думаю, нам лучше поскорее убраться отсюда.

Морен пошёл за ним, не осознавая себя, – внутри зияла пустота, и он повиновался просто потому, что не знал, как быть дальше. Как только они выбрались из сгущающейся у ворот толчеи, Елисей отпустил его, а Морен послушно поплёлся следом.

– Что я сделал?

– Не совсем вы… – уклончиво ответил торговец. – Смерть коня у мэнгэ-галов – дурная примета, особенно столь… мучительная. А вы ещё и кровь пролили, тем самым оскорбив лошадь, которая, по сути, спасла вам жизнь. Подарили ей поганую смерть, так сказать. Не обращайте внимания, – добавил он, натягивая смущённую улыбку, словно бы извиняясь за них.

– Что же мне, надо было обухом её приложить?

– Именно так, – вздохнул Елисей. – Ну, или сломать хребет… Сам не знаю, как они это делают. Удушить, кстати, тоже можно.

Морен не ответил. На душе было паршиво, и не покидало ощущение, что всё это только начало и необходимо собраться.

– Что это была за дрянь, вы знаете? Которая гналась за нами.

– Увы, нет. С такой ещё не сталкивался, но слышал о ней.

– Нам стоит опасаться, что она проберётся сюда?

– Не думаю. Насколько мне известно, город строили как раз с заделом на то, чтобы уберечь людей от подобных олгой-хорхою. Полагаю, стена уходит слишком глубоко под землю.

Елисей привёл его к широкому округлому шатру, что размерами легко мог потягаться с небольшой избушкой, приподнял полог и пригласил Морена войти первым. Внутри царил полумрак, ведь плотные завесы шатра скрадывали солнце, а отверстие на самом верху над их головами не давало достаточно света. Несмотря на внушительные размеры, внутри шатёр был почти что пуст. У стен примостились низкая в пол кровать, похожая на лежанку, сундуки для утвари, котёл, глиняные кувшины, миски и прочий скарб. В центре же расположились очаг да низкий столик с настилом из шкур на полу вокруг – вот и вся обстановка.

Пока Морен осматривался, Елисей сел у очага прямо на шкуру и указал рукой на такую же напротив.

– Присаживайтесь, я вам всё объясню.

Но прежде чем Морен сделал шаг, полог на входе приподнялся, впуская дневной свет, и внутрь заглянул Каен. Он был бледен, кожа приобрела зеленоватый оттенок, а взлохмаченные волосы прилипли ко лбу и шее от пота. Увидев Морена, он выдохнул от облегчения, решительно ступил в шатёр, роняя за собой полог, и бегло заговорил:

– Я не успел пробиться к вам на площади и боялся потерять из виду. Хорошо ещё, что твой плащ издали видно, и Борис подсказал, где вы можете быть.

– Где Куцик? – тут же спросил Морен.

– Да что с ним станется?! Сидит на коновязи снаружи. А ты мог бы и спросить, как я.

Вид у него был донельзя обиженный.

– Вообще-то я чуть не погиб.

– Я видел, – кивнул Каен. – И если бы мой желудок не решил избавиться от содержимого после такой скачки, я бы подошёл к тебе сразу. Однако я не понимаю твоего яда, в первый раз, что ли?! Вот со мной такое впервые.

– Хорошо, как ты? – процедил Морен сквозь зубы.

– Уже лучше, спасибо, – произнёс Каен как ни в чём не бывало.

И без малейшего стеснения прошёл вглубь, устраиваясь на шкурах перед Елисеем. Тот ласково улыбнулся ему, налил из кувшина в маленькую чашу нечто, похожее на разбавленное молоко, и протянул гостю.

– Выпейте, станет легче.

– Что это? – недоверчиво спросил тот.

– Забродившее конское молоко. Оно кислое, после встряски самое то.

Каен поблагодарил его и без сомнений выпил всё в несколько глотков. Морен же покачал головой и лишь теперь неловко присел неподалёку от него.

– Смотрю, вы близкие друзья, – елейным голоском промурлыкал Елисей, протягивая чашу с молоком и ему.

Морен поблагодарил, но пить не стал.

– Так только кажется, – заверил он. – Нельзя дружить с тем, кто думает лишь о себе.

– Ну что вы, он лукавит. Я своими глазами видел: когда его сняли с лошади, он первым делом начал оглядываться в поисках вас. И лишь когда вы влетели за ворота, позволил себе отойти и очистить желудок.

– Я вообще-то здесь и всё слышу, – влез в разговор Каен. – Вы сильно преувеличиваете.

В полумраке шатра сложно было разглядеть лицо, но Морен видел, что глаза его пылают от гнева. Елисей же вновь виновато улыбнулся и добродушно произнёс:

– Простите мне мою болтовню. Так вот, насчёт лошади… – Он обернулся к Морену и печально вздохнул. – Не беспокойтесь. Я уже объяснил вам, что загнанный, умерший в муках, но не в бою конь – дурное предзнаменование у мэнгэ-галов. А пролитая кровь – непочтительное отношение и почти оскорбление. Но ничего страшного не произошло. Просто не показывайтесь местным на глаза какое-то время, и всё забудется. Всё равно всех гостей города селят отдельно, в гостевых аулах. Здесь нам ничто не угрожает, до обратного пути можете отдохнуть. Я распорядился заранее, так что вам должны выделить юрту. А мы пока займёмся своими делами.

– Юрта? Что это?

– Мы сейчас в ней.

За порогом раздался чей-то голос. Елисей ответил на тэнгрийском, и полог распахнулся, ослепляя солнечным светом, а в юрту вошёл мужчина. Тэнгриец в небесно-голубых одеждах, с тёмной, будто от загара, кожей и раскосыми глазами. Длинные чёрные волосы он скрепил в низкий хвост, а лицо гладко выбрил, словно желал подчеркнуть точёные скулы.

Следом за ним вошёл ещё один, выше ростом и шире в плечах, облачённый в лёгкие доспехи до колен. Прежде Морен не видел таких, но железные чешуйчатые пластины, нашитые поверх кожаной куртки, напоминали его собственную самодельную защиту. Разрез глаз у второго тэнгрийца был узок, словно рана от ножа, и походили они на щели змеиных зрачков, отчего взгляд его казался острее и злее. У него были такие же длинные волосы, но передние пряди он сцепил на затылке, а остальные свободно спадали по спине, что придавало им сходство с гривой. Когда полог опустился, солнце перестало бить по глазам и гостей укрыл полумрак шатра, стало ясно, что они ещё очень молоды – Морен не дал бы ни одному из них и двадцати. Первый держался статно, высоко задирая голову, и без приглашения прошёл вглубь. Второй остался стоять немой тенью у полога.

Елисей выглядел глубоко поражённым. Он попытался вскочить на ноги, но незваный гость остановил его движением ладони. И тем же плавным движением кисти повелел ему опуститься обратно. Сам же он сел на шкуру меж ними, спиной ко входу, и широко развёл колени. Неудобное, на взгляд Морена, положение ног он принял с такой лёгкостью, что сам собой напрашивался вывод – местные всегда сидят именно так: скрестив ступни и разведя колени, открываясь собеседнику. Следовало запомнить, если он не хотел новых неприятностей.

– Меня зовут Модэ́. Я пришёл поговорить с вами, – лишь слегка искажая слова, делая их более звучными, представился мужчина.

Глаза Елисея распахнулись ещё шире.

– Чем обязаны такой честью? Мы только прибыли, прошу прощения, я не могу принять вас подобающе.

– Не нужно. Я здесь не гость, а по делу. Вы же Скиталец, верно?

Весь разговор он глядел в упор лишь на одного Морена. Без страха, без интереса, решительно и твёрдо. Он явно привык отдавать приказы и привык, что их исполняют немедля.

– Да, верно, – подтвердил Морен.

– Я наслышан о вас. И хочу, чтобы вы помогли мне.

– Каен, глянь, пожалуйста, не улетел ли Куцик, и если он ещё рядом, принеси его мне.

Тот посмотрел на Морена с недоумением и чуть ли не возмущением. Но, взглянув на Модэ, увидел, что тот и Морен смотрят друг другу в глаза, словно проверяя на смелость, и сообразил, в чём дело. Не без лишних слов, с тихим бурчанием он поднялся и вышел из юрты, а в разговор вступил Елисей:

– Если вам будет легче, можете говорить на тэнгрийском, я переведу.

– Не нужно. Я учил ваш язык и считаю, что говорю хорошо.

– У вас прекрасное произношение, – улыбнулся Елисей.

– Да, соглашусь, – добавил Морен. – Зачем он вам?

– Спасибо. У нас много рабов из Радеи и её вассальных княжеств. Они живут с нами и растят детей, передают им свой язык. Хан обязан знать языки рабов, чтобы понимать, о чём они говорят за его спиной.

– Хан?

Полог поднялся вновь, обрывая их разговор, – то вернулся Каен, держа Куцика на сгибе локтя. Птица издала приветственное «Выэ-э-э!» и спорхнула вниз, опускаясь на землю перед Мореном. Модэ смотрел на Куцика во все глаза, пока тот клевал хозяина в колено, привлекая внимание. Пришлось подставить ему ладонь и пересадить на плечо, чтобы успокоился.

Морен ждал, что Модэ, как и все остальные, начнёт расспрашивать его про Куцика, который вертел головой, осматривая людей жёлтым глазом. Но тэнгриец поборол любопытство, собрался и сделал вид, что их не прерывали, а Каен успел занять своё прежнее место.

– Я старший сын Бату́-хана, прошлого владетеля этих земель, – пояснил Модэ. – Мне надлежало перенять титул отца. Но в силу некоторых событий и наших с братом юных лет после его казни ханом стал мой дядя Тими́р.

– Наверное, мне стоит выказать вам сочувствие?

– Не стоит, – холодно осадил Модэ. В словах Морена не было насмешки, но этот тэнгриец казался последним человеком в Каменной степи, к кому следует испытывать жалость. – То было девять лет назад, я уже давно оправился и к вам за другим. Я много слышал о вас. Вы отлавливаете… как это по-вашему называется? Нечисть?

– Проклятых, – с лёгкой усталостью поправил Морен. – И я не отлавливаю, а убиваю их.

Модэ кивнул, давая понять, что принял к сведению.

– Мне нужно, чтобы вы нашли и отловили мою мать.

– Ого!

Удивлённое восклицание сорвалось с уст Каена, и он тут же привлёк всё внимание к себе. Но, кажется, вовсе не смутился, и о нём позабыли вновь. Модэ не сводил глаз с Морена, словно испытывал его на прочность, пытался прочесть скрытое полумраком и маской лицо. Не он первый и не он последний – Морен знал, как себя держать с такими. Напускная усталость, спокойствие и безразличие служили ему лучшим щитом, чем колкие слова или грубая сила.

– Что стало с вашей матерью?

– Айла-хатун обратилась в мангуса, или, по-вашему, в проклятого. Но здесь все зовут её арысь-поле.

– Здесь? Она в городе?

– Да. Скрывается, прячется… но ни на кого не нападает. Все знают о ней, многие видели её силуэт или тень в ночи. Собаки чуют её и заходятся истошным лаем, тогда как глаза их хозяев не могут ничего различить в темноте. Она никому не причинила вреда, лишь пугает, поэтому многие относятся к ней с почтением и уважением, как к доброму духу, что приносит дурные вести. И именно потому, что до сих пор она никого не убила, дядя и не отдаёт приказ о её поимке.

– Зачем она тогда вам? Да ещё живая.

По лицу Модэ пробежала тень, словно его покоробили или даже оскорбили слова Морена, и всё же он хорошо держал себя в руках, даже в те мгновения, когда глаза его пылали огнём. В них легко читалось, что этот тэнгриец скор и жарок на чувства, но научился держать их в узде и не давать себе воли.

– Когда она обратилась, – начал он, – в том обвинили отца. Его покрыли позором, как и весь его род. Поэтому дядя и стал ханом, когда отца призвало Вечное Небо.

– Обвинили в чём? Я не понимаю.

Морен оглянулся на Елисея, а тот, словно этого и ждал, тут же вмешался.

– Позволите? – вежливо спросил он. Модэ не возражал. – Это местный обычай. Здесь, если кто-то обращается в мангуса, то есть нечистого, всегда ищут виновного, того, кто повинен в обращении. Жестокий муж, сварливая жена, насильник, преступник, убийца… вы лучше знаете. – Торговец вздохнул. – По их вере, всегда есть виновный. И когда такой находится, его отдают на съедение обратившемуся, дабы он свершил свою месть.

О да, Морен прекрасно понимал, о ком и о чём говорил Елисей. Но также не понаслышке знал, что те же домовые, волколаки и летавцы становятся проклятыми из-за собственных пороков, а не по чьей-то вине, и потому вся его суть противилась такому укладу.

– Но матушка не съела отца! – возмутился Модэ. – Разве это не доказывает его невиновность? Отец сам освободил её ещё до суда, а она не кинулась на него, не причинила вреда, а предпочла бежать. Однако его всё равно обвинили и казнили, просто иначе: привязали к столбу за стенами города. – Глаза Модэ сверкнули, и он выплюнул с отвращением: – Смерть для насильников и грязных убийц, а не для великого хана.

Морен вспомнил эти столбы. Он видел их, когда нёсся к воротам на всём скаку, – обглоданные, истерзанные тела, оставленные гнить на солнце. Так вот за что их так. Жестокая участь и поганая смерть, но тэнгрийцы наверняка считают, что это своего рода справедливость. Интересно, помогает ли такой способ устрашения хоть немного?

– А что становится с проклятым после того, как он сожрал виновного? – задал он мучивший его вопрос.

– Его выпускают за стену, – ответил Модэ, – и никто более не вправе причинить ему вред.

– Это ещё почему? – Морен не сумел скрыть удивления. – Ни разу не слышал, чтобы расправа над обидчиком помогала проклятому исцелиться. Даже после смерти виновного Проклятье остаётся с ним, и он всё так же опасен для других.

– Месть очищает их души от сожалений и гнева. После смерти виновного мангусы становятся чисты, как дикие звери. Волк опасен не по своей воле, а потому что так велит его суть.

– Но волков вы убиваете. Или же нет? Позволяете им жрать овец или другой скот? Что-то я сомневаюсь. Так в чём различие? Месть не очищает, она лишь порождает ещё одну смерть. Да и откуда уверенность, что вы всегда наверняка находите виновного? Даже сейчас вы уверяете меня, что вашего отца обвинили ошибочно.

Лицо Модэ исказилось, черты его заострились от гнева.

– Вам не понять, – отрезал он. – То наш уклад, не ваш. Даже если в чём-то я готов с вами согласиться, я не позволю чужеземцу говорить дурно о моём народе и его обычаях.

– Разве я сказал дурное?

– Все они прежде были нашими отцами, братьями, матерями и сёстрами. У кого поднимется рука на родную кровь? По-вашему, милосерднее прекратить их страдания? Но что, если они не страдают и обращение для них – всё равно что дар?

– Нет, милосерднее не дать им убивать других, – качнул головой Морен. Пока Модэ распалялся всё сильнее и говорил всё жарче, он оставался не в пример спокойнее его. – Милосерднее не плодить новые смерти, не создавать опасность для караванов и путников. Заботясь об одной родной душе, вы забываете об общем благе и, сохраняя одну жизнь, рискуете отнять дюжину.

Щёки Модэ запылали, краска залила лицо до самых ушей. Его трясло от гнева. Пришедший с ним тэнгриец впервые зашевелился, сделал шаг из тени, но Модэ, не оборачиваясь, остановил его поднятой рукой. Ещё мгновение, и он унял гнев, удержал в узде.

– Вы говорите так, – начал он медленно, цедя слова, – потому что никто из ваших близких не становился мангусом. Вам не понять, насколько тяжело поднять меч на того, кто дорог тебе. Кто возьмёт на себя роль палача? Вы сами её на себя взвалили или это сделал кто-то другой?

Морен заметил краем глаза, что Каен обернулся к нему, бледнея от этих слов, но сам он сохранил лицо, не ощутив даже горечи, лишь тоска отозвалась в душе, словно глухое эхо.

– А вы судите, не зная ничего обо мне, – сказал он устало. – Я же видел проклятых, что наслаждались своим пороком и обретённой силой, сеяли смерть и упивались ею. Видел и тех, кто умолял убить их, поскольку не желал себе такой доли. Быть может, вы правы, и смерть для них – не лучший исход, но другого я попросту не знаю. Для меня они уже мертвы.

– Вот именно, не знаете. Но это не значит, что другого исхода нет.

Елисей кашлянул в кулак, привлекая внимание обоих.

– Давайте вернёмся к сути проблемы. Думаю, будь ваш спор таким простым, его бы разрешили уже давно и без нас.

Морен кивнул и вновь обратился к Модэ:

– Зачем вам всё-таки ловить мать, если она не опасна для людей?

«Во что я не очень верю», – добавил он мысленно.

– Как я сказал ранее, когда отца обвинили, его самого и его род покрыли позором. Для простого народа это мало что значит, но другие ханы никогда не признают наше с братом право претендовать на власть. Мой дядя Тимир-хан умирает. Болезнь пожирает его много лет, он давно прикован к постели, и со дня на день Вечное Небо призовёт и его. Старшему сыну хана всего двенадцать. Если бы моя мать не стала мангусом, а отец погиб в бою, титул хана сейчас наследовал бы я. Но теперь, по нашим законам, новым правителем должен стать мальчик, который совсем не готов к этому. Если же вы найдёте и отловите арысь-поле, она сможет доказать, что отец не причастен к её обращению. Тогда его помилуют и я вновь смогу претендовать на власть.

– Почему я? Не думаю, что имею право вмешиваться в вашу политику, да и не желаю.

– Вы нужны мне именно поэтому. Вы нездешний, и вам всё равно, кто станет следующим ханом. Вам я могу довериться. А ещё вы не знаете наших обычаев, а значит, будете поступать без оглядки на них. Помогите мне найти мать и привести её к людям. Пусть она восстановит доброе имя отца и я получу то, что моё по праву рождения.

Как просто всё звучало на словах, да ещё и из уст юноши, который владел языком не в совершенстве, поэтому говорил обо всём прямо, без витиеватых украшений в речи и без двойного дна в каждом слове. Но в этой простоте и крылся подвох.

– А что, если выйдет обратное? Что, если арысь-поле не сумеет заговорить? Не все проклятые сохраняют разум. К тому же она может подтвердить, что прошлый хан повинен в её Проклятье.

Лицо Модэ исказилось от гнева. Он вскочил на ноги и прокричал:

– Не бывать этому!

Но Морен остался спокоен, и его спокойствие обезоружило юношу. Скрипнув зубами, тот опустился обратно на шкуру и произнёс куда тише, но со звенящей сталью в голосе:

– Если будет так, даю слово: я откажусь от ханства и борьбы за него, ведь тогда то, что я считаю своим по праву, мне не принадлежит. Но сначала найдите её, а после всё остальное.

Он рассказал Морену всё, что считал нужным и что знал сам, и дал позволение действовать от своего имени. Перечислил места, где арысь-поле видели хоть раз, и те, где она могла скрываться, а также описал, какой её запомнили свидетели тех событий:

– Она быстра и неуловима, словно ветер. Сначала она просто обзавелась когтями, но многие говорили, что тело её ещё тогда начало меняться. Насколько сильно она изменилась сейчас, увы, наверняка никто не знает. Но заверяю вас, размером она не больше степного волка.

А ещё Модэ посулил награду, на которую Скиталец сумел бы прожить в достатке не меньше пяти лет, и новую лошадь в придачу. Но прежде чем оставить их, племянник хана спросил без стеснения и предисловий:

– Могу я купить вашу птицу?

Морен на миг даже растерялся от такой наглости.

– Нет, она не продаётся.

– Я готов на любую цену, какую назовёте. Предложу в десятки раз больше, чем дают за хороших охотничьих соколов.

– Зачем она вам?

– Я привык получать то, что захочу. Диковинные вещи стоят дорого, и особенно те, что могут приносить пользу.

– Что ж, в этот раз не получите. Он не продаётся. Найдите того, кто привезёт вам такую же из его родных мест.

Модэ принял отказ с достоинством. И лишь когда он и его подручный ушли, непривычно тихий и молчавший до сих пор Каен подал голос:

– И что ты обо всём этом думаешь? Собираешься ему помочь?

– Я ещё не решил, – прямо ответил Морен. – И даже не представляю, с чего начать. Пока что я не обещал помочь ему.

– Но вы раздумываете, верно? – полюбопытствовал Елисей.

– Если всё так, как он говорит, мне бы хотелось взглянуть на арысь-поле. Проклятый, что остался в стенах города и не причиняет вред людям? Что-то здесь нечисто. Либо он недоговаривает, либо эта арысь-поле в самом деле необыкновенная. Но я в это слабо верю – проклятые ведо́мы своим пороком, а то, что описал Модэ… Я хочу понять, как именно ей удавалось скрываться столько лет.

– А как же домовые? – поинтересовался Каен. – Они тоже людей не трогают, а прячутся так, что о них вообще никто не ведает, пока пол не вскроют.

– Да, но они привязаны к семье и дому. Здесь что-то другое. По его словам, её видели очень многие. А вы её видели? – обратился он к Елисею.

Но тот замотал головой.

– Даже не слышал. Если хотите, я могу поспрашивать местных, с кем веду дела, об этой арысь-поле.

– Я буду очень признателен. А ещё спросите, не было ли случаев, чтобы кого-нибудь в стенах города загрыз дикий зверь, может, даже собаки – могли подумать на них и не связать нападения с арысь-поле.

– А какие твои дальнейшие планы? – поинтересовался Каен.

– Осмотрю город, пастбища, о которых говорил Модэ. Нужно найти места, где арысь-поле могла бы спрятаться.

– Боюсь, с этим возникнут сложности, – предупредил Елисей. – Дальше гостевого аула без сопровождения или разрешения вас не пропустят, если только Модэ не предупредит о вас. А не желаете переодеться? Я мог бы подобрать вам подходящее платье, чтобы сошли за местного и привлекали меньше внимания. После случившегося с вашей лошадью от вас будут за версту держаться.

– Боюсь, за местного я не сойду при всём желании. А если сниму маску, станет только хуже, поэтому и прошу вас о помощи. К тому же я не знаю языка, так что приставать к местным с расспросами всё равно не стану, по крайней мере, один.

– Я поговорю с другими торговцами, думаю, вместе мы что-нибудь да узнаем. Обратно отправляемся через три недели, так что времени у вас вдоволь.

– Благодарю вас. И ещё… я бы хотел забрать вещи со своей лошади.

– Не беспокойтесь об этом, я распоряжусь.

Когда все вопросы остались позади, Елисей вызвался проводить их к выделенной им юрте, а по пути поймал парочку местных и перемолвился с ними, решив оставшиеся мелкие неурядицы. Поскольку о Каене никого не предупредили, то и жилище ему не подготовили, но Елисей искренне считал, что это не станет проблемой.

– Вы же вместе будете жить? – спросил он без тени сомнения в голосе.

Но Морен категорично отказался. Делить на двоих тесную гостевую юрту, когда его друг имел привычку засиживаться до рассвета и болтать без умолку, затыкаясь только во время работы… Нет, это было выше его сил. Особенно после того, как в одну из вечерних стоянок в степи Каен умудрился поцапаться с Куциком. Птиц всего лишь повторял за ним концовку каждой его фразы, словно переспрашивал, а тот бесился и утверждал, что Куцик над ним насмехается.

– Зачем он повторяет за мной?!

– Повторяет, повторяет!

– Прекрати!

– Прекрати!

– Несносная птица! Я пущу тебя на писчие перья.

– Писчие перья?

Тогда Морен счёл это забавным, но стоило представить, что он будет выслушивать подобное каждый вечер целых три недели, и захотелось взвыть. К счастью, Каен не настаивал, и Елисей пообещал что-нибудь придумать.

Гостевой аул – скопление тесно стоящих друг к другу юрт – расположился у самой стены неподалёку от главных ворот. Тут же, по словам Елисея, находились торговые ряды и конные загоны, а также пастбище для лошадей. Здесь было оживлённо, меж юрт сновали люди самых разных народов, в том числе множество тэнгрийцев и их рабов, посещающих рынок, но всё же чувствовалось, что гостей будто удерживали на расстоянии вытянутой руки от самого́ города и его сердца. Очертания жилых аулов виднелись вдали, за бескрайними загонами с лошадьми, а здесь из местных с ними соседствовали лишь рабы.

Юрта, которую подготовили для Скитальца, оказалась крошечной даже в сравнении с жилищем Елисея. Но Морен не жаловался – он привык спать на окраине леса, за околицей иль на обочине дороги, поэтому радовался уже тому, что есть крыша над головой, которая может защитить от дождя, и стены, которые спрячут от любопытных глаз. Здесь же не было даже окон – лишь округлое отверстие в крыше, которое и пропускало солнечный свет. Зато в тэнгрийском жилище нашлась жердь для птиц, висящая под потолком, – её немедленно облюбовал Куцик. «Такие есть во многих юртах», – пояснил Елисей, ссылаясь на любовь тэнгрийцев к соколиной охоте.

Он увёл Каена, чтобы найти жилище и для него, и Морен остался один. Его седельные сумки, седло и упряжь уже кто-то принёс и свалил у стены, поэтому Морен мог разложить вещи и осмотреться. И до самого вечера он разбирался с домашней утварью, найденной в юрте: следовало наладить быт, раз уж ему предстояло провести здесь несколько недель. А к закату Каен вновь навестил его, чтобы объяснить, как устроена жизнь людей в гостевом ауле: где можно раздобыть еды, воды и прочее. Сам он освоился и разузнал нужное на зависть быстро. Морену же куда легче было отловить дичь в лесу, чем купить сухие дрова на местном рынке.

На следующий день Морен отправился в город с первыми лучами солнца. Давеча Каен обмолвился, что собирается провести день, изучая товары в торговых рядах, поэтому Морен не стал его беспокоить, решив, что справится один, но, как и предсказывал Елисей, местные его сторонились. Вряд ли они имели представление о том, кто он и почему прячет лицо, однако, завидев его издали, неизменно старались обойти дальней дорогой, а девушки прятали глаза и низко опускали головы, если замечали на себе его взгляд. Привыкший к такому, Морен уже не обращал на них внимания: в Радее матери ловили детей и прятали их в доме, если он проходил мимо, а старики плевали вслед, чтобы отвести дурное, а тут всего лишь недобрые, волчьи взгляды. Но горькая усмешка нет-нет да и трогала его губы: другая страна, другие люди и нравы, а исход тот же самый, и всё так же ему не рады.

Вооружённые тэнгрийцы не препятствовали, когда он решил пройти к жилым аулам, так что Морен обошёл город настолько далеко, насколько хватило времени и силы в ногах. Но Салхит-Улус разительно отличался от всех тех городов, которые он видел когда-либо в Радее. Здесь почти не было каменных или деревянных зданий, лишь юрты самых разных размеров и цветов, окружённые изгородью. У некоторых вместо полога встречалась деревянная дверь, и у входа в каждое жилище стояла пара жаровен, почти как у главных городских ворот, только меньше размером. Прежде Морен не замечал, но у входа и в его юрту, и в юрту Елисея были точно такие же, хотя гости города ни разу не разжигали их. Неужто они служат для той же цели, что и жаровни у главных ворот, и защищают тэнгрийцев от проклятых?

Несмотря на усеянные цветами, богатые травяные моря за стенами, в самом Салхит-Улусе почти не было зелени. Редкая куцая трава и та встречалась от раза к разу, а если и попадались деревья, то молодые, хрупкие, низкорослые и одинокие. В основном под ногами была сухая пыльная земля, изрядно истоптанная множеством ног и копыт. Морен знал, что через город протекает широкая река Амьбдра́л бёлэ́г, «дарующая жизнь», но видел её лишь издали. Как раз-таки к ней никого не подпускали и разворачивали ещё на подступах. Даже юрт не было близ неё, лишь порт и пристань для судов да широкая дорога в город. И пусть вдоль реки как раз росли немногочисленные деревья и кустарники и местность казалась дикой, Морен сомневался, что арысь-поле скрывается там, – слишком далеко река находилась от тех мест, где видели её, по словам Модэ.

Зато Салхит-Улус пестрил озёрами пастбищ. Бескрайние моря травы, раскиданные по городу там, где запрещено было ставить юрты и куда допускались лишь кормящиеся досыта кони, козы, овцы и прочий скот. Пастбища казались бескрайними; высокие каменные стены терялись за ними в туманной дали, и лишь темнеющая у горизонта полоса говорила о том, что животные здесь в такой же ловушке, как и люди. Салхит-Улус был весь будто соткан из этих невидимых стен, ограничивающих свободу, и даже отвоёванные у степи дикие лоскуты простора имели границы.

Тра́вы на пастбище поднимались высоко – даже пасущихся коней укрывали до самого крупа – и росли так густо, что меж ними нельзя было разглядеть и клочка земли. Морен вспомнил бесплодную, покрытую трещинами сухую землю в стенах города и подивился, как зелень сохранили живой здесь. Неужели Амьбдрал бёлэг дарила достаточно влаги? Или раскиданные по городу колодцы поили не только людей и скот, но и пастбища? Нет, это навряд ли, ведь сколько сил нужно, чтобы напитать водой такие просторы!

Но Морен не искал ответов на эти вопросы. Главное, что его волновало: если арысь-поле где и прячется, то точно в этой траве. Высокая и густая, она запросто могла укрыть хищного зверя или таящегося от людей проклятого. И выбрала мать Модэ своим убежищем именно то пастбище, что расположилось ближе всех к дворцу хана. Только отсюда можно было добраться в те места, где её видели, незамеченной. Если б арысь-поле кралась от другого пастбища через город, лишённый высокой травы и деревьев, её бы давно отловили, так что либо здесь, либо нигде больше.

«Прочесать бы его или просто сжечь…» – размышлял Морен, осматривая просторы. Хотя наверняка Модэ уже сделал первое без него, а второе… Нет, он не понаслышке знал, что страшнее пожара нет ничего. На проклятых и людей всегда можно найти управу, а вот огонь не подчиняется никому, пожирая на своём пути всё живое.

«Нужно будет расспросить Модэ об этом пастбище. И на всякий случай о других», – и с этим решением Морен оставил пышущие жизнью поля за спиной, отправившись к себе ждать вестей от Елисея.

Но когда он обходил стороной шумные, ломящиеся от людей торговые ряды, его издали заметил Каен. Неугомонный прокричал его имя во всю глотку, привлекая внимание всех вокруг. Сделать вид, что не услышал его, у Морена не получилось, и оставалось только поморщиться, когда Каен поспешил к нему, расталкивая толпу. Пришлось остановиться и дождаться его, ведь в душе заскребло лапами любопытство. Но хоть он и смотрел прямо на Каена, это не помешало тому вновь прокричать его имя, распугивая тех, кто проходил мимо.

– Морен! Вот ты где! Я тебя обыскался. Идём, покажу кое-что.

– Обязательно идти сейчас?

Нежелание ломиться сквозь толпу и находиться среди людей читалось в глазах Морена невысказанной мукой, но Каен просто схватил его за рукав и потащил за собой.

– К вечеру все торговцы разбегутся. Пойдём, тебе понравится, вот увидишь!

Каен словно горел изнутри от нетерпения. Пока Морен пытался лавировать среди людей, чтоб никого не толкнуть и не задеть, друг его пёр напролом, не переставая стрекотать, как сорока:

– Ты не представляешь, что я выменял у торгашей с Востока. Чёрный порошок, который горит, а затем разлетается искрами! Я прежде только слышал о нём, а теперь своими глазами увидел. Это потрясающе! У меня столько идей, как можно его использовать. Стоил целое состояние, но я ни медяка не пожалел.

Глаза его светились, как у безумного, но Морен уже знал этот взгляд. Как только они вернутся в Радею, Каен окунётся с головой в эксперименты и пропадёт для мира на ближайшие несколько месяцев. Что ж, зато Морен сможет со спокойной совестью уехать и оставить его до зимы как минимум – раньше его не хватятся.

– Надеюсь, ты не это хотел мне показать?

– Нет конечно! Это я тебе потом покажу… А, вот он! Эй, Санкар! Я привёл его, как и обещал!

Каен подвёл Морена к лотку, заваленному оружием и завешанному доспехами. Клинки самой необычной формы и самой разнообразной длины, шлемы, щиты, нагрудные пластины, простые и украшенные узорами да камнями. За прилавком стоял невысокий, но грузный мужчина с кустистой тёмной бородой, щедро осыпанной сединой. Кожа его была сильно темнее, чем у радейцев, и цветом походила на красную глину, но Морену и в голову не пришло бы сравнивать его с тэнгрийцами. Несмотря на те же чёрные жёсткие волосы и словно бы загорелую кожу, он разительно отличался от них, словно впитал в себя больше красок. Лицо Санкара было широким: крупный нос, растянутые в улыбке губы, густые брови, за которыми едва удавалось разглядеть бусинки чёрных глазок. Да и одежды его выделялись яркими, солнечными цветами, рыжим и золотым, а голову украшало сооружение из тряпок, обмотанных вокруг макушки.

– А-а-а, вернулся, – пропел торговец на чистом радейском. – И друга привёл. Слово держишь. Но цену не сброшу, и так задаром отдаю.

– Погоди торговаться, пусть знаток посмотрит.

Морен только подивился тому, что Каен здесь меньше суток, а уже общается с иноземными торговцами как с родными. Взгляд же его блуждал по прилавку и товарам, но не находил ничего примечательного. В Каменьграде можно купить меч не хуже, а то и лучше, если попадётся рукастый кузнец. Но, оказалось, надо было смотреть не вдаль за спину Санкара, а прямо перед собой, туда, где лежали короткие клинки и ножи. Как только взгляд Морена упал на них, Каен схватил с прилавка ближайший кинжал и протянул ему.

– Рассмотри повнимательнее. Ничего не напоминает?

Морен взял его в руки и наклонил пару раз, отлавливая солнечный блик. И лишь под определённым углом удавалось разглядеть, что по всей поверхности клинка будто бы был отлит затейливый узор. Словно озёрная гладь, тронутая дождём. Морен стянул перчатку, провёл по поверхности металла пальцами, чтобы убедиться, что это не гравировка, и достал из-за пояса свой старый охотничий нож. Приложил рядом и убедился, что сделаны клинки если не одним мастером, то точно из одного и того же материала.

– Что это за металл? – спросил он у Санкара, возвращая кинжал на прилавок, а свой нож обратно в ножны.

– Булат, – с гордостью ответил торговец. – Железо, но куётся иначе. Сам ковал, вот этими вот руками. – Санкар поднял к груди широченные ладони, и Морен понял, что под слоями цветастой ткани он прячет не отъеденные бока, а наращённые работой мышцы. – Теперь сыновья куют. Хорошо куют: служит дольше, не тупится, только острее становится, лёгкий, прочный…

– Да-да, ты мне это всё ранее пропел, – перебил его в нетерпении Каен.

Но Санкар продолжал, как не слышал:

– Есть ножи, кинжалы, катары, бхуджи…

– А меч из такой стали есть? – поинтересовался Морен.

Впервые улыбка на лице торговца увяла, а брови сошлись на переносице.

– Есть, но дорого. И другому уже обещал. Готовы больше заплатить?

– Сколько?

– Двадцать орелов стоил. Отдам за двадцать пять.

Названная цена неприятно удивила, но не поразила. Один чёрт, столько золотых у Морена не было, а ещё следовало отложить на новую лошадь. Он не знал наверняка, сколько стоят тэнгрийские скакуны, но не сомневался – дороже радейских. Модэ, конечно, обещал заплатить за арысь-поле куда больше, да ещё и лошадь вручить, но только при условии, что он отловит и приведёт проклятую живой. А Морен все ещё не был уверен, что вообще возьмётся за его поручение.

– Да ты обдираешь! – Каен возмутился до глубины души. – Хочешь сказать, всего один привёз? Такой путь проделал, а товара не взял?

– Я здесь уже две луны. Нет товара, продал. Хорошая сталь, берут хорошо. Среди тэнгрийцев много воинов.

– Если он всего один, то толку? Это же меч, он может и не подойти!

– Перекую задаром. Укоротить, – он окинул Морена оценивающим взглядом, задержав внимание на ножнах у его пояса, – просто. Добавить – за плату. Найдёшь добрый кузня – всё сделаю! Или бери другой булат. Найдёшь мастера, он сделает. Но плохо, руку на отсечение даю, что плохо. Лучше ко мне.

– Булат я у тебя и так куплю, – заверил Каен. – А обмен возможен?

– Смотря что предложишь.

– А вы бывали когда-нибудь в Радее? – вмешался Морен, устав слушать, как они торгуются.

Он задал вопрос, который волновал его сильнее прочих. Морен знал, что доставшийся ему охотничий нож, прослуживший верой и правдой столько лет, не совсем обычный. Но откуда тот взялся, где и когда его выменяли или купили, понятия не имел и лишь теперь приблизился к разгадке.

– Прадед мой бывал, – снова хмурясь, будто пытался припомнить, ответил Санкар. – Ещё до… как вы здесь это звать? До Кали-юга! Потом сложно стало, пути нет. Сюда по реке, а в Радею… Только с теми, кого здесь вижу, торгую.

Морен узнал, что хотел, и, поблагодарив торговца, направился прочь. Каена он с собой не звал, но тот, обменявшись с Санкаром ещё парой слов, догнал его и увязался следом, болтая без умолку. Уж очень он жаждал поделиться новостями о тех диковинках, что раздобыл на рынке. Морен слушал его вполуха, давая выговориться, пока Каен не произнёс:

– …А те масла из крапивы и полыни, что я для тебя делал, хорошо пошли. Целый мешок дрездов выторговал, думаю цену на них поднять.

– Ты что, продаёшь мои масла? – Морен остановился как вкопанный.

А Каен повёл плечами и выдал:

– Ну а что? Как средство от нечисти хорошо берут. Всё равно для тебя делаю, так почему бы не сделать больше и не продать?

Морен покачал головой и пошёл дальше. Его не покидало чувство, что Каен наживается за его счёт, ведь это он научил друга, какие травы и в каком виде вредят проклятым.

– Ты превратился в деревенскую ведунью, торгующую зельями да оберегами на рынке.

– Эй! В отличие от них я точно знаю, что мои отвары работают!

– Они тоже в это верят.

Каен фыркнул, демонстрируя, что оскорблён до глубины души.

– Лучше бы ты нашёл кого-нибудь, кто знает об арысь-поле, – перевёл Морен тему.

– Я стараюсь, но местные плохо говорят на радейском, а иноземцы о ней слыхать не слыхивали. Но! Я пустил слушок, что заплачу тому, кто принесёт мне о ней сведения.

– Неплохо.

Скупой похвалы оказалось достаточно, чтобы Каен расплылся в широкой ухмылке.

После заката к Морену неожиданно наведались гости. Тот же тэнгриец, что сопровождал Модэ в первую их встречу, окликнул хозяина снаружи и, получив разрешение войти, приподнял полог. Но, заглянув внутрь, он убедился, что Морен один, и не стал входить, лишь приподнял полог выше, первой пропуская незнакомую девушку. Нижняя половина лица её была скрыта платком, и она дикими, испуганными глазами смотрела на Морена и всё оглядывалась на приведших её мужчин.

Следом за ней вошёл Модэ, и только после – его вечный сопровождающий. Он так и остался на страже, застыв у входа, и лишь его тень дрожала от всполохов огня в очаге. Морен даже не был уверен, что тот способен говорить, а не лишён языка, как раб. Позабыв о нём, он переключил всё внимание на девушку. Несмотря на жгуче-чёрные густые волосы, украшенные вплетёнными в две косы монетами, идущие от глаз лучики морщин выдавали, что она уже немолода. Оглянувшись на Модэ, она приложила ладонь к груди и поклонилась Морену, но затем спрятала глаза за ресницами, а ладони – в широких рукавах, прижатых к животу.

– Эту женщину зовут Наргис, – заговорил Модэ. – Она служила моей матери как госпоже. Она может рассказать о ней и её жизни с ханом.

– Она говорит по-радейски?

Наргис украдкой посмотрела на Модэ, но стоило ему обернуться, и она вновь опустила голову. Тот же окинул её задумчивым взглядом и ответил:

– Недостаточно хорошо. Я переведу.

– Тогда для начала я бы хотел пригласить Елисея.

– Ты ставишь под сомнение мои слова?

Морену очень хотелось ответить честно и грубо, но здравый смысл подсказывал, что не стоит ссориться с заказчиком, пока тот желает платить.

– Я обещал ему, что мы встретимся сегодня, – солгал Морен.

– Тогда не стоит задерживаться и задерживать Наргис.

Это стало последней каплей, после которой Морен решил, что не поверит ни единому его слову. И не подумав просить дозволения, он поднялся и направился прочь из юрты. Тэнгриец, пришедший с Модэ, преградил ему дорогу. Но когда Морен положил руку на меч, Модэ приказал:

– Пропусти его, Джамукэ́.

Тот подчинился, отходя в сторону, а Модэ обратился уже к Морену:

– Прошу прощения, кажется, вы не так меня поняли. Я бы хотел, чтобы личные сведения о моей семье остались личными. Вам я готов довериться. Ему, увы, нет.

Вместо ответа Морен приподнял полог и выглянул наружу. Огляделся и свистнул, надеясь, что Куцик не улетел на ночную охоту. Тот ответил ему ястребиным кличем и опустился на подставленную ладонь с крыши юрты, будто ждал, когда его позовут. После того как Морен занёс его в юрту, он недовольно щёлкнул клювом рядом с Джамукэ и зашипел на него, словно кошка. Тот широко распахнул веки и переглянулся с Модэ, а Наргис спрятала смеющиеся глаза. К счастью для неё, мужчины этого не заметили, зато тяжёлый прежде воздух вокруг них стал свободнее и легче. Морен пересадил Куцика на жердь, взял с блюда заготовленное ранее мясо и протянул ему кусок. И лишь когда тот взялся за еду, вновь обратился к Модэ:

– Боюсь, Наргис не станет говорить при тебе того, что тебе может не понравиться.

– Она не посмеет солгать.

– Ну хорошо… – не скрывая усталости, согласился Морен и обернулся к женщине: – Ты понимаешь меня?

Она кивнула.

– А ответить сможешь?

– Не всегда. – Голосок у неё оказался тихий, как шуршание ужа в траве. – Не все слова знаю.

И через каждое слово она испуганно оглядывалась на Джамукэ.

– Они тебя пугают? – как можно ласковее спросил Морен.

– Мне нельзя оставаться одной с мужчинами. Если кто увидит…

– Никто не увидит и не узнает об этом, – вмешался Модэ. – Даю тебе слово.

– Оставьте нас, – потребовал Морен. – Ваш слуга…

– Он не слуга, – жёстко оборвал его Модэ, сжимая губы, чтобы скрыть, как они дрожат от гнева. – Он мой нукер. Брат не по крови, которому я готов доверить свою жизнь, не то что тайны.

– Однако он смущает Наргис, как и вы. Она вас боится и откровенно говорить не станет. Если я что-то не пойму, запомню и потом спрошу.

Похоже, такой вариант Модэ устроил. С явными сомнениями, написанными на лице, и с плохо скрываемым недовольством он натянул улыбку и покинул юрту вместе со своим спутником. Но Наргис и теперь не решалась поднять глаза на Морена, зато то и дело поглядывала на него украдкой. Любопытство боролось в ней с воспитанием и страхом.

– Откуда знаешь язык?

– Госпожа учила. А я учила говорить её.

– Она не знала тэнгрийский?

– Нет. Она из маленького народа, что жил на границе Каменной степи. Бату-хан привёз её и сделал своей.

– Ты была её служанкой?

Она кивнула.

– Как давно? Сколько лет назад?

Она призадумалась. А потом показала на пальцах пять и четыре.

– Госпожа была добра к тебе?

И снова кивок.

– А муж был к ней добр?

– Да! – ответила она с пылом. – Хан любил её! Осыпал дарами. Все желания исполнял.

– А она его?

Наргис вновь призадумалась, прежде чем произнести:

– Она дуулгавартай байсан.

– Что это значит?

Но та покачала головой.

– Она говорила «я должна его любить». Часто повторяла өөрийнхөө төлөө.

Разговор не складывался, что, впрочем, было неудивительно, но сдаваться столь просто Морен не собирался.

– Хан бил её?

– Нет! Даже когда злился. Он атаархаж байсан. Она была красива. Мы все ей… завидовали? Атаархаж байсан.

Оттого, что она повторяла некоторые слова, понятней не становилось.

– У неё были враги? Может, другие женщины? О чём она плакала, печалилась?

На этот раз Наргис глубоко задумалась, прежде чем покачать головой.

– Она не плакала. Никогда.

Морен задал ещё несколько вопросов и узнал лишь, что прежнюю жену хана все обожали. Она была доброй, внимательной к служанкам, не позволяла себе поднимать ни на кого руку, и никто не смел её обидеть.

Выяснив всё, что сумел, Морен попросил Наргис позвать Модэ обратно. Конечно же, тот ждал неподалёку, но на этот раз вернулся без своего нукера. И Морен велел Наргис повторить всё те же ответы на всё те же вопросы, что задавал ей прежде, но уже на родном ей языке. Та охотно подчинилась, затараторила, словно утренняя пташка. Лишь одну фразу так и не повторила: «дуулгавартай байсан».

– Она говорит, хан был к ней добр, – переводил Модэ. – Любил, осыпал дарами, исполнял любые просьбы. Она всё время повторяла, что любит его. Хан никогда не бил её, даже если злился. Она была красива, любима, ей все завидовали. Ей не о чем было печалиться.

– У неё что, совсем не было врагов?

– Если и были, Наргис не знает.

Когда поток слов иссяк, Модэ отпустил Наргис, сказав, что Джамукэ проводит её до дома, но повелел молчать о сегодняшнем разговоре. Та поклонилась и, прежде чем покинуть юрту, с улыбкой в глазах взглянула на Куцика, чистящего перья. Когда она ушла, Морен обратился к Модэ:

– Что значит «атаархаж байсан»? Она повторила это несколько раз.

– Завидовать. Она говорила так про наложниц отца и других служанок.

– У хана были наложницы?

– Как и у всех. Но матушку он любил и забыл о них, когда она появилась.

– Вам-то откуда знать? Полагаю, вы тогда были слишком малы.

Модэ проглотил замечание, сохранив лицо.

– Наслышан.

– Она сказала, ваша матушка не была тэнгрийкой.

– Верно.

– Как же так вышло?

Модэ ответил не сразу – нежелание говорить читалось на его лице, как и сомнения, о чём упомянуть всё же стоит.

– Отец встретил маму во время одного из своих походов.

Морен не стал расспрашивать подробнее, догадываясь, что бесполезно.

– А «өөри… өөрийнхөө… төлөө»? – с трудом произнёс он, не будучи уверен, что вспомнил верно.

– Өөрийнхөө төлөө, – бегло повторил Модэ. – Это значит «для себя».

– Что ж, благодарю.

Он задал ещё несколько вопросов, на этот раз о пастбищах и запрете подходить к берегам Амьбдрал бёлэг. Оказалось, никого не пускают к реке, чтобы уберечь деревья, которые по эту сторону стен сохранились лишь у воды. А древесина ценится у тэнгрийцев на вес золота.

– Всё, что росло в городе, уже давно вырублено для нужд людей, – пояснил Модэ.

Пастбища же прочёсывали не единожды, как и все склады, загоны и псарни, ещё в те первые годы, когда арысь-поле обратилась. Но лошади и собаки сходят с ума при её приближении, поэтому среди них она навряд ли прячется.

– Вы узнали что-нибудь? – осведомился Модэ, когда Морен покончил с расспросами.

– Только то, что вашей матушке «не о чем было печалиться».

Понял ли Модэ его намёк, Морен так и не узнал. А когда тэнгриец удалился, он подошёл к Куцику и погладил костяшками пальцев его грудку.

– Надеюсь, ты хорошо всё запомнил и сможешь повторить.

Едва рассвело, как он отправился на поиски Елисея – надеялся поймать торговца прежде, чем тот уйдёт на рынок и пропадёт среди людей на целый день. На счастье, Морен поспел вовремя. Хоть прибывшие из Радеи послы и торговцы уже были на ногах, они ещё сонно бродили меж юрт, умывая заспанные лица ледяной водой. Наведавшегося к ним Скитальца с птицей на плече все провожали удивлёнными, растерянными взглядами.

Рассвет только-только занялся, небо розовело, как недозревшие яблоки, и лишь редкие жаворонки звенели серебряными колокольчиками. Когда Морен окликнул Елисея, тот вышел к нему, зябко поёжился и плотнее закутался в кунью шубу.

– Как вы рано… – не то пожаловался, не то укорил он.

– Боялся не застать вас. Да и хотел поговорить без лишних ушей.

– Тогда вы вовремя, большинство ушей ещё спит. Войдёте?

Пройдя в юрту и закрывшись пологом от посторонних глаз, Морен подставил Куцику ладонь и снял того с плеча. Опустил на уровень груди, чтобы Елисей мог смотреть на птицу, не задирая головы. Торговец наблюдал за ними с недоумением. Предложил что-нибудь выпить или съесть, но Морен отказался.

– Я вас надолго не задержу. Куцик сейчас скажет несколько фраз, а мне нужно, чтобы вы их перевели.

– Он у вас разговаривает?! – воскликнул поражённый Елисей. – Я думал, это охотничья птица!

– Куцик, повтори то, что сказала вчера женщина.

Тот раскрыл клюв, и голос Наргис, лишь немного искажённый, будто лесное эхо, звонко зазвучал в юрте:

– Госпожа учила. А я учила говорить её. Да! Хан любил её! Осыпал дарами. Все желания исполнял. Она дуулгавартай байсан. Она говорила «я должна его любить».

Удивление на лице Елисея сменилось насупленной хмуростью, словно жидкая глина стекла и потрескалась. Когда Куцик замолчал, Морен принялся упрашивать его:

– Это не всё. Были ещё слова. Что-то насчёт злости хана и её красоты.

– Нет! Даже когда злился, – повторил Куцик слово в слово каждое восклицание Наргис. – Он атаархаж байсан. Она была красива. Мы все ей атаархаж байсан. Она не плакала. Никогда.

Конечно, Морен бы предпочёл, чтобы Куцик повторил то, что было сказано позже, когда Наргис говорила только на своём родном языке. Но как бы он ни старался ещё накануне уговорить птицу воспроизвести ту речь, Куцик неизменно повторял самое начало. Видимо, знакомые слова и звуки ему давались легче, или же в какой-то момент слов для запоминания стало слишком много. Но Морен испытывал к нему благодарность уже за то, что есть.

– Какая у вас… занятная птица, – пробормотал себе под нос Елисей. – Как там было? «Он атаархаж байсан»? Это значит «был ревнив».

– Ревнив? Модэ перевёл как «завидовали».

– Слова эти звучат дважды, в разном значении. И в первом случае речь точно идёт о ревности. Она говорит, что госпожа была очень красива, а он не бил её, хоть и сильно ревновал. Потому ей и завидовали.

– Она дуулгавартай байсан. Что это значит?

Елисей помолчал.

– Терпела. Мирилась… Подчинялась. Она сказала это при сыне своей прошлой госпожи?

– Нет, не при нём. Когда мы были наедине.

Елисей хмыкнул.

– Неудивительно. За такую правду её и высечь могли. Хотя чему удивляться? Из того, что я узнал: в прошлом арысь-поле была девушкой из другого народа. Во времена Бату-хана мэнгэ-галы ещё жили набегами на соседей. Радея слишком далеко от Салхит-Улуса, поэтому на неё почти не нападали, разве что на редкие поселения у границы. А вот маленьким племенам Каменной степи, как и городам на Востоке, повезло куда меньше. Не думаю, что девушка пошла за хана по доброй воле, скорее её взяли силой. Стерпится-слюбится, как говорится, но ежели её забрали из родных мест, отняли у семьи, которую навряд ли оставили в живых… Разве могла она полюбить такого человека? Тем более что здесь её ждала участь рабыни в гареме хана. То, что он сделал её хатун, то есть госпожой и своей главной женой, – счастливое стечение обстоятельств.

Так вот о чём Модэ умолчал. Однако тревожился он зря – Морен не собирался оценивать и порицать чужой уклад, даже если ему самому тот был чужд. Да и какой смысл говорить об этом сейчас, если всё давно в прошлом? Зато происхождение арысь-поле проливало свет на её жизнь с ханом.

– Может, вы и правы, – в раздумьях протянул Морен. – Но кое-что не сходится.

– Что же?

– Будь причиной её обращения ненависть к мужу, она не стала бы терпеть так долго. Родить ему двух сыновей, воспитать одного из них, взрастить уважение к отцу, не привив свои гнев и обиду… Что же тогда могло её сломать после стольких лет?

– Это вы пытаетесь выяснить? Но зачем?

– Чтобы понять, что она такое и что ею движет. Тогда я буду знать, как её отловить и на что выманить. А вам удалось что-нибудь выведать?

Елисей покачал головой.

– Только то, что арысь-поле неуловима и почитается местными как божество или добрый дух. Но это нам и сам Модэ рассказал.

– А как она выглядит, кто-нибудь рассказал? Вдруг кто-то всё же разглядел её?

– Из того, что я слышал… многие повторяют фразу «она прекрасна и хитра, словно степная рысь». И вроде как похожа на рысь, раз её так прозвали.

Теперь уже Морен застыл поражённый. Рысь? Волколак? Но зачем женщина, у которой и так было всё по одному слову хана, могла возжелать силы, чтобы стать равной зверю? Да ещё и с такой жаждой, чтоб пробудить Проклятье?

Что ж, как и сказал Елисей, именно это он и пытался выяснить.

* * *

За стенами юрты стоял шум, сравнимый с голодным бунтом. Он всё усиливался, будто толпа подбиралась к стенам города, и разъярённые голоса накатывали подобно паводкам. А ведь сегодня Морен не собирался и носу показывать наружу. Едва он успел накинуть плащ, дабы посмотреть, что случилось, как полог в его жилище поднялся и внутрь заглянул Елисей:

– Слава Единому, вы на месте! Идёмте, уверен, вы захотите это увидеть. Только молчите, молю вас, всех богов ради, молчите и не вмешивайтесь!

– Что случилось?

– Человек обратился. Проклятого отловили, виновного назвали. Теперь ведут на казнь.

Не раздумывая ни мгновения, Морен схватил меч, прежде чем пойти за Елисеем.

Толпа у ворот собралась густая, плотная и разъярённая – голоса людей походили на бычий рёв. Кто-то махал кулаками, другие наклонялись, чтобы подобрать мелкие камушки, и сжимали их в ладонях. Иноземцы держались в стороне единой разношёрстной стаей, к которой Елисей и вёл Морена через толкающуюся, неуступчивую толпу.

Среди торговцев затесался и Каен; заметив чёрные одежды Скитальца ещё издали, он отправился навстречу, а за ним последовал мужчина, с которым прежде Морен не был знаком, – высокий, как гора, плечистый торговец, прибывший со всеми из Радеи. Он был облачён в тёмный, ивового цвета кафтан, отороченный по воротнику бобровым мехом, и одежды эти, как и густая округлая борода, делали его похожим на медведя. В отличие от других, он легко шагал среди людей, разрезая толпу, как нож тесто.

К тому часу, когда Морен и Елисей нашли глазами знакомых, к площади у ворот подоспели новые люди, и их зажали, не давая ступить и шагу. Низенький Елисей потерялся за головами тэнгрийцев, напирающих со всех сторон. Морен уже начал пробиваться к нему силой, расталкивая недовольных плечами и локтями, но высокий торговец подоспел первым. Поймал Елисея за ворот, словно рыбу выудил, и потащил за собой, ломанувшись в толпу. Каену и Морену только и оставалось, что поспешить за ними, ступая след в след. Когда высоченный торговец толкал кого-либо, чтобы пройти, любое возмущение обиженных застревало в горле, стоило им поднять взгляд на человека-гору.

– Благодарю, Боря, но ты уже можешь меня отпустить, – запричитал Елисей, когда они вышли к первым рядам.

Борис тряхнул его напоследок, поставил перед собой и хмыкнул, окинув взглядом помятый им же кафтан. Елисей едва дотягивал товарищу по ремеслу макушкой до плеча. Когда рядом встали Каен и Морен, Борис взглянул на последнего тёмными глазами из-под густых бровей и пробасил:

– Молодец, Елисей, что привёл нам защитника. Надеюсь, меч твой нам не понадобится.

– Я людей резать не стану, – предупредил Морен.

– А я и не про людей. Хотя… Толпа – зверь пострашнее волка будет.

Волна рёва и гневных выкриков, раздавшаяся с другого конца площади, только подтвердила сказанное им.

– Что произошло? – спросил Каен, когда яростные возгласы ослабли, попросту рассеялись, покатились дальше среди людей.

– Из того, что мне с утра на рынке рассказали, понял только, что свекровь невестку допекла, – пояснил Борис. – Не понял только, почему виновных двое.

– Двое? А кто второй? – удивился Елисей. – Я тоже только про свекровь и невестку слышал.

– Уж не знаю, муж, может? Мужик так точно.

– Их уже осудили? Или суд только предстоит? – поинтересовался Морен.

– Осудили, – протянул Борис. – Кто нас на суд пустит? Публично – это только казнь.

– Как же они нашли виновных?

– А мне почём знать? У них свои способы…

Последние слова потонули в новом захлёбывающемся гневом рёве, и Морен увидел их: немолодую женщину и мужчину из тэнгрийцев, которых вели, как скот, на верёвке. Одежды их были изодраны, волосы всклочены, ступни истёрты в кровь. Видимо, шагали они так через весь город, ибо едва волочили ноги, а женщина тяжело хватала воздух иссохшими, потрескавшимися до кровавой корки губами. Пока они плелись, толпа кидала в них мелкие камни. Когда в осуждённых прилетало что-то потяжелее гальки, облачённые в доспехи тэнгрийцы рявкали на толпу и осаживали её, заставляя людей отступить подальше, но на всех управу было не найти. Однако обвинённые даже не вскрикивали от боли, уже не находя на то сил, лишь лицо женщины опухло, видимо, от пролитых накануне слёз.

А следом за ними катили запертую в деревянной клетке девушку. Та казалась совсем обычной, только прижимала руки к лицу, рыдая и стеная. Ничто вокруг не волновало её, кроме собственного горя, и было оно столь сильно, что голос её то и дело заглушал разгорячённые вопли. Когда их подвели к воротам, процессия остановилась. Два десятка сопровождающих их воинов выстроились в круг, не давая толпе подойти слишком близко и учинить расправу. А многие рвались, несмотря на скрещённые перед ними копья. Осуждённых поставили на колени, и к людям вышел глашатай с грамотой. Толпа утихла, лишь девушка в клетке продолжала рыдать, не отнимая ладоней от лица.

– Эта несчастная изменила мужу, – шёпотом переводил Елисей вслед за глашатаем. – Она родила ребёнка, а когда свекровь проведала, что мальчик не от её сына, то отравила его.

– А мужчина кто? – не таясь полюбопытствовал Каен.

– Её любовник. Не пойму, ссильничал он её или она сама захотела, но его тоже обвинили. Кажется, бедняжка тронулась от горя.

– Если б она только тронулась, её бы в клетку не посадили, – заключил Борис, тоже не понижая голос.

Когда глашатай закончил и свернул грамоту, мужчину подняли на ноги и отвели к воротам. Женщину же развернули лицом к клетке. Понимая, что её ждёт, она словно собралась с силами: выпрямила спину и подняла голову, готовая к смерти. И лишь дрожащие руки, связанные верёвками, выдавали её страх.

Один из воинов подошёл к клетке, поднял засов и распахнул её. Девушка внутри не шевельнулась. Выждав немного, тэнгриец постучал копьём по прутьям, затем со всей силы ударил сапогом по дну повозки. Клетка пошатнулась, и лишь тогда несчастная перестала плакать и отняла руки от лица.

Толпа ахнула. У неё не было глаз – на их месте зияли тёмные от чёрной крови провалы, от которых тянулись, разрезая щёки и брови, рваные шрамы. Та же проклятая кровь чернила её пальцы с удлинившимися когтями. Грудь вздымалась часто и рвано – рыдания всё ещё душили её, но она замерла, будто зверь, почуявший запах добычи, и не спешила выходить из клетки.

– Что с ней? – бледнея от ужаса, пролепетал Елисей.

– Она обратилась, – объяснил Морен, – и сама вырвала себе глаза.

– Но зачем?!

Морен не спешил отвечать. Он уже догадался, в чём дело, но хотел знать наверняка. Поняв, что проклятая не выйдет сама, воины переговаривались меж собой. Один из них ушёл в толпу и вернулся с копошащимся свёртком в руке, который всучил приговорённой женщине. Она взяла его обеими руками, заглянула внутрь и… зарыдала, прижала к груди, пряча ото всех. Воин рявкнул ей что-то, ударил сапогом по хребту, заставив вскрикнуть. Женщина, не прекращая заливаться слезами, раскрыла свёрток, достала оттуда маленькую детскую ручку и укусила пальчик. Младенец заревел, и проклятая обернулась к ней.

Движения её были резки и скупы, как у дикой кошки. Она больше не плакала, вперив пустые глазницы в женщину, что некогда была ей свекровью. Стоило той рвануть из клетки, приговорённая спешно повернулась к стоящему рядом воину, пихнула младенца ему. Тот успел вырвать свёрток, а через мгновение проклятая впилась когтями в спину женщины и повалила её наземь.

Морен не вытерпел, попытался сделать шаг, но Каен мёртвой хваткой вцепился в его предплечье и прошипел, не отводя глаз от виновной:

– Не вздумай! На себя беду накличешь.

Ребёнка унесли, никто не слышал его плач за криками и стенаниями приговорённой. А проклятая заживо драла её на куски. Голыми руками она отрывала мясо от костей, зубами отгрызала плоть, заливая кровью сухую землю. Толпа молчала, наблюдая за расправой. От криков женщины закладывало уши, но она вскоре охрипла, и голос её смешался с жадным рёвом проклятой и влажными чавкающими звуками. Елисей отвернулся. Каен хмурился, но не отводил глаз, только крепче стискивал руку Морена.

А тот заставлял себя смотреть. Всё его нутро противилось, сердце неистово билось, жар гнева прилил к лицу, и пальцы сжались на рукояти меча. Он легко мог бы вырваться из хватки Каена, но понимал, что тот прав. Как бы ему ни хотелось всё прекратить, он не имел права вмешиваться – это не его мир и не его правила. Здесь он чужой и обязан следовать их законам, иначе навлечёт ещё больше бед. И не только на себя, но и на своих спутников.

Проклятая даже не ела, а просто учиняла расправу. Когда женщина перестала кричать и дёргаться, она тоже успокоилась. Подняла голову и застыла, прислушиваясь, иногда поворачивая лицо то к одному, то к другому в толпе. Но детский плач уже давно не звучал, и она ощутила себя потерянной.

– Вы спрашивали, почему она вырвала себе глаза, – заговорил Морен, когда упирающуюся проклятую силой затолкали в клетку несколько мужчин. – Это ночница. Она винит себя в смерти сына, поэтому и обратилась. Видимо, считала, что недоглядела за ним, раз так случилось.

– Это… ужасно, – с жаром выдохнул Елисей.

Каен же тихо хмыкнул.

– Интересно, а муж этой проклятой тоже здесь? Он наблюдал за смертью матери? Что, если она ошиблась и убитый ребёнок был от него?

– Что посеешь, то и пожнёшь, – сказал хмурый и мрачный, как надгробная плита, Борис. – Ребёнка уже не вернуть. Я б за такое сам её голыми руками, да что уж тут…

Ворота города заскрипели и медленно отворились, открывая взору бескрайнюю степь. Несмотря на полдень, огромные костры в жаровнях горели вовсю, поднимая в воздух жар и белёсый дым, уходящий столбом вверх. От них потянуло уже знакомым запахом, и нутро Морена обожгло. Дыхание перехватило, он закашлялся, прикрыл нос рукой, чувствуя, как глаза начинает щипать от дыма. Ночница в клетке взвыла, заметалась, принялась кидаться на прутья. Много же трав они туда кинули, если так разило.

– Что, плохо тебе? – проявил участие Борис.

Морен покачал головой, поднял руку, желая показать, что всё в порядке. Потерпит, не так уж это и тяжко. Пока ещё живого мужчину толкнули вперёд, повели за ворота, следом покатили клетку с ночницей. Простой люд потёк за ними, но за ворота никто ступить не решился.

– Что с ними будет теперь? – хрипя, осведомился Морен, не желая идти за толпой.

На счастье, его спутники остались с ним. Каен смотрел обеспокоенно, Елисей – растерянно. Если они и чувствовали идущий от жаровен удушающий дым, им он вредил куда меньше, чем ему.

– Мужчину привяжут к столбу и оставят там, – рассказал Елисей. – Со временем до него доберутся другие нечистые, либо… умрёт от жажды. Девушку же выпустят на волю.

– Не девушка это, – грубо оборвал Борис. – Нечисть, или как тут по-ихнему… Разум у неё что у дикого зверя теперь. Будут боги милостивы – сама его загрызёт.

– Это ты называешь милостью?! – взвился Елисей.

Пока торговцы спорили и ругались, Каен мягко и тихо обратился к Морену:

– Мне кажется, тебе лучше уйти. У тебя слёзы текут.

– Да, ты прав, – согласился он, вытирая глаза. – Да и не на что тут смотреть.

Весь этот день до самого вечера, как и предыдущие, Морен провёл безвылазно в своём временном жилище: перебирал запасы трав, что привёз с собой, готовил отвары для боя с волколаком и размышлял. Лучше всего против них помогает серебро – волколаки боятся его сильнее прочих проклятых, но пока Морен не мог позволить себе такой дорогой и сложный в ковке меч, да и беспокоило его, что все приготовления могут пропасть зря. Ведь арысь-поле следовало поймать, а не убить, иначе с ней было бы куда как проще, а так придётся травить её, чтобы ослабить или усыпить. Пустить бы собак на поиски, но те боятся проклятых, а уж по следу волколака тем более не пойдут – одуреют от запаха и спятят от страха. И как эта напасть за девять лет не задрала ни одного человека?.. Ну что ж, даже если отвары его окажутся не к месту, использует их в другой раз, не так волколаки и редки. Или Каену продаст, а тот сторгуется с кем-нибудь на местном рынке за ещё большую цену…

Будто приманившись на его размышления, Каен навестил его после заката: просто вошёл в юрту, как и всегда, без спросу. Морен в тот час сидел на подушках перед дымящимся котелком и помешивал варево, чтоб не сгорело. Каен окинул его взглядом, взял со столика сморщенный чёрный корешок, который Морен ещё не успел нарезать, и повертел в руках.

– Волчий корень? – уточнил он. – Неужто на волколака идти собрался? Я думал, ими только мужики становятся.

– «Чаще всего» не значит «только».

– И то верно, – хмыкнул учёный. – Узнал что-то?

– Как видишь.

– Поделишься?

– Рыжий прохиндей!

Каен тут же метнул взгляд на Куцика. Это он подал голос со своей жерди, повторяя услышанное когда-то на деревенском рынке. Морен не смог сдержать усмешку, и светло-карие глаза Каена вспыхнули, как лучина, от злости.

– За что он меня не любит?!

– Тебе кажется, он невпопад повторяет. Ты зачем пришёл?

– Поговорить. Я беспокоюсь.

Лишь теперь Морен поверил, что Каен говорит искренне. Сняв маску беспечности и перестав натягивать усмешку, он опустился на подушки перед Мореном. Глубоко вздохнул под его тяжёлым взглядом и заговорил:

– Ты почти не показываешься, не выходишь из юрты. Тебя не видно и не слышно. Почему?

– Меня не должно быть видно или слышно. Местные боятся меня, считают, что могу беду накликать. Не хочу их лишний раз тревожить.

– Брось, хоть мне-то не ври! – фыркнул Каен. – Чем это отличается от того, что было всегда? Причиной, да и только. Я видел, как ты работаешь, и сейчас ты не стараешься, словно не очень-то и хочешь браться за это дело, хотя деньги тебе нужны. Так в чём причина? Почему ты сомневаешься?

Морен молчал недолго – знал, что отпираться бессмысленно. Каен видел людей насквозь и не боялся обнажать то, что другие пытались скрыть даже от самих себя. Прав был Куцик, назвав его прохиндеем: лжецы лучше всех понимают людские души как раз потому, что знают, как их обмануть.

– Ты каждый день выходишь в город, общаешься с тьмой людей на рынке, заводишь знакомства и связи… Скажи, как ты думаешь, тэнгрийцы хорошо живут при нынешнем хане?

Было видно – вопрос застал Каена врасплох, но он честно призадумался, прежде чем ответить.

– Сложно сказать. Они живут замкнуто, избегают иноземцев, прячут от всех своих женщин, нелюдимы. Смотрят волком. Нас поселили на отшибе, вдали от жилого аула, и так держат всех чужих. Санкара и его земляков принимают так же, как и нас, хотя он торгует в этом городе с малых лет, плавал сюда ещё с отцом.

– Зачем же они ведут торговлю, если так ей не рады?

– А как им иначе выжить? Ты видел здесь хоть одно засеянное поле? Уж не знаю, в чём дело, неплодородны ли эти земли или им не хватает знаний, но они ничего не сеют и не выращивают. Живут одним скотом, а его тоже кормить надо. Раньше они набегами жили, но Тимир-хан пресёк такой способ наживы. Да и до него многие ханы не одобряли разбоя.

– И всё же они как-то выживают…

– Почему тебя это волнует?

– Модэ – лжец, я не могу доверять его словам. Он хочет поймать арысь-поле, потому что рвётся к власти, а не чтобы очистить имя отца. Хочет занять место, положенное ему по праву рождения. Но я не знаю обратную сторону. Что, если я помогаю мерзавцу и его двоюродный брат лучше подходит на роль правителя, чем он?

– Так познакомься с ними. Попроси Тимир-хана принять тебя. Уверен, о Скитальце слышали даже здесь, и Елисей сможет устроить встречу. Расспросишь их о прошлом хане и его жене заодно. А если они откажут, ты ничего не потеряешь.

– Допустим. А что потом?

– Я не совсем понял. – Голос Каена зазвучал холоднее, а слова резче. – На тебя что, ответственность давит? Считаешь, от тебя зависит, кто придёт здесь к власти?

– Если ты забыл, Модэ именно это и сказал.

– Он самоуверенный мальчишка! – вспылил Каен. Огонь очага отражался в его глазах, и они горели и жалили, как языки костра. – А ты не можешь знать наверняка, что́ будет лучше. Я понимаю, ты не привык к интригам и политическим играм, ну так и не играй в них! Считай, что это обычный заказ и тебе всего лишь нужно изловить проклятую.

– Если это обычный заказ, зачем ты отправляешь меня к нынешнему хану?

Каен пожал плечами, опустил взгляд.

– Чтоб успокоить тебя и твою совесть – уж очень она тебе порой мешает. Подумай ещё вот о чём: Модэ племянник хана, его кровь и плоть. Ему все здесь подчиняются и кланяются, когда он проходит мимо. Уверен, что можешь отказать ему и не потерять голову?

– А если заручусь поддержкой Тимир-хана, отказать будет проще, ты к этому клонишь?

– Именно.

– Рыжий прохиндей!

Куцик снова раскрыл клюв, и Каен резко обернулся на его голос, одними глазами обещая расправу. Что ж, Морен был полностью согласен со своей птицей, вот только именно эта черта и делала Каена полезным.

К Елисею он отправился следующим же вечером – утром Морен не успел застать его, ибо, выйдя за водой на рассвете, заметил, что все торговцы покинули гостевой аул ещё до зари. Пришлось ждать весь день, пока не стемнело, чтобы не привлекать лишних глаз, но и этот план провалился.

Ещё на подходе он услыхал, что из юрты Елисея разносится весёлый гвалт. Десятки голосов трещали и гудели наперебой, а иногда до ушей долетали звуки музыки. Морен засомневался, стоит ли отрывать Елисея от празднества, но он и так уже потерял целый день и не хотел оттягивать разговор ещё больше. Однако как только он приподнял полог, нестройный хор голосов набатом ударил по ушам, и пьяный смех вторил им. В юрте яблоку негде было упасть: здесь собралась вся прибывшая из Радеи торговая дюжина.

Раскрасневшиеся довольные мужики в барских кафтанах балагурили и добродушно спорили меж собой. Пол вокруг них и редкие низенькие столики были заставлены блюдами с всевозможными яствами и остатками пищи: тушёного мяса, лапши, козьего сыра, пирогов, жаренной на костре птицы да чашами и кувшинами с выпивкой. В воздухе стоял кислый запах браги, забродившего конского молока и пота, и Морен пожалел о выбранном времени сразу же, как заглянул в юрту. А растопленные к ночи жаровни ещё и добавляли жара, утяжеляя и без того плотный дух.

Елисей сидел прямо напротив входа, в самом центре, в окружении других торговцев. Щёки его порозовели, губы растянулись в улыбке, и глаза почти пропали в довольном прищуре. Но вошедшего Морена он всё же заметил и тут же заголосил, поднимая над головой зажатую в ладони маленькую чашу:

– Морен! Проходите-проходите, будете дорогим гостем! Эй, пропустите его!

Тот и сказать ничего не успел, как сидящий ближе всех мужчина поднялся на ноги, положил тяжёлую ладонь ему на плечо и втолкнул в глубь юрты. Не ожидавший такого Морен едва не потерял равновесие, побоявшись, что сейчас влетит сапогом в стоящее на полу блюдо с лапшой. То звякнуло, но не опрокинулось. Мужики разразились хохотом, кто-то другой схватил его за руку и грубо посадил на подушки рядом с собой, напротив Елисея. Морен узнал Бориса, который тут же всучил ему чашу с чем-то белым, похожим на разбавленное молоко.

– Хилый ты, – пробасил торговец. – Я когда узнал, что с нами поедешь, думал, крупнее будешь. И выше, – надавил он на последнее слово.

– Каким уродился, – спокойно ответил Морен, отставляя чашу с неизвестным ему пойлом, от которого пахло скисшим молоком. – Проклятая кровь всё возмещает.

– И то верно! Как вспомню ту тэнгрийку, аж дрожь берёт. Маленькая, щупленькая, а с ней орава воинов едва управилась, не могли никак обратно в клетку запихнуть. Правду говорят: нечистая кровь, нечистая сила. А ты, я слышал, медведю можешь пасть порвать голыми руками?

– Да ну?! – влез в разговор другой торговец: худосочный, лопоухий, с рыжими кудрями до плеч, перетянутыми широкой лентой надо лбом. – А правду говорят, что у тебя собачья морда под маской?

– И что ты сам проклятых жрёшь, чтоб силу их заиметь? – раздался незнакомый голос из толпы.

– И Старым Богам молишься? – вторил другой.

– Ну хватит! – мягко оборвал расспросы Елисей, взглянув на Морена с виноватой улыбкой. – Оставьте его, он здесь по делу. Я ведь прав? Как видите, у нас сегодня праздник: Тимир-хан одобрил идею проложить новый торговый путь из Дубрава. Ну да что я о делах… Чем могу помочь?

Подниматься и предлагать покинуть юрту, чтобы поговорить наедине, Елисей, однако, не стал. Глаза его светились от затаённой радости – в отличие от Морена, он наслаждался всеобщим вниманием. Наверняка в первый же день его знакомства со Скитальцем товарищи по ремеслу накинулись на него с расспросами, вероятно, с теми же, в которые пустились сейчас. Быть может, он и помощь свою предложил не только лишь из добрых побуждений. За смелость, находчивость и дружбу со Скитальцем Елисей заслужил восхищение и некоторую зависть среди своих. Однако Морен понимал, что не все здесь рады его присутствию. Нет-нет да и ловил он на себе недобрые косые взгляды, но старался не замечать их.

Что ж, он мог подыграть Елисею и даже найти в этом свою выгоду.

– Вам удалось что-нибудь выяснить об арысь-поле? – начал Морен издалека, закинув удочку в надежде, что другие торговцы подхватят разговор. И, может быть, поделятся чем-то, чего так и не узнал Елисей.

Лицо того вытянулось от притворного горя.

– Боюсь, что нет. Всё, что мог, я вам уже рассказал.

– Арысь-поле ищешь? – вмешался Борис. – Отправь его к шаманке, как я тебе и советовал!

Елисей поморщился.

– Что за шаманка? – тут же ухватился Морен.

– Местная ведунья. Люди здесь верят, что она видит духов и говорит с ними.

– Почему не рассказали о ней сразу?

– Но это же глупость. – Елисей развёл руками.

– Глупость или нет, а бабка точно что-то видит! – настаивал Борис. – Кто был у неё, все так говорят!

– Я был у неё, и я так не говорю.

– Это потому, что она тебе правду в лицо сказала, а ты признать не хочешь.

– Чушь какая, я устал с тобой об этом спорить!

Самообладание впервые отказало Елисею, и он повысил голос, затараторив, как птенец в гнезде.

– Где живёт эта шаманка? – прервал их перепалку Морен.

– У западных стен, сразу за пастбищем. Её дом там единственный, не ошибётесь.

– Если бабка на отшибе живёт, не к добру это! – вмешался рыжий торговец, что грел уши весь их разговор. – Не просто же так её от людей прогнали.

– Это потому, что она юродивая, – влез в разговор ещё один. – У неё с головой не всё в порядке!

– Здорова она на голову, просто старая.

– И норов у неё дурной.

– Видите, – заговорил с Мореном Елисей, пока другие так и обменивались сплетнями, – о ней разная молва ходит. Я побывал у неё ещё в первый день, расспрашивал об арысь-поле и прошлом хане. А она выгнала меня, обозвав раскормленной ленивой змеёй!

– И в чём она не права? – с усмешкой произнёс Борис.

Елисей махнул на него рукой.

– Она говорит по-радейски? – уточнил Морен.

– Не очень хорошо, но говорит. Если сама того захочет. И это ещё одна из причин, почему я умолчал о ней: она может просто отказаться разговаривать с вами. Своенравная женщина, потому и одинокая. Иль, наоборот, оттого и своенравная, что одна-одинёшенька, кто уж разберёт?

– Вот как… Что ж, я попробую к ней сходить в любом случае. Даже если она не видит духов, она могла знать арысь-поле при жизни, от этого мне больше проку будет. Но я пришёл к вам не за этим.

– А за чем же? – искренне удивился Елисей.

– Вы не могли бы устроить мне встречу с Тимир-ханом? Я хочу поговорить с ним.

Все разговоры разом смолкли, даже игравший на флейте оборвал мелодию, когда увидел, что все глаза обращены на Морена, и веселье испарилось, как по взмаху рукава. Кто-то кашлянул, послышались шепотки. Борис хмурился, глядя на Морена сверху вниз. Елисей тоже насупил брови, глубоко задумавшись.

– Вы уверены? Вам оно точно нужно? – начал он робко.

– Да. Я не доверяю Модэ и хотел бы поговорить с его дядей.

– Если хан прознает, что племянник пытается сместить его сына…

– Не прознает, я не настолько глуп. Скажите, что я хочу посмотреть на его болезнь: вдруг она связана с Проклятьем, и я хочу убедиться, что после смерти он не станет мангусом. Вы даже не солжёте – если он излишне будет цепляться за жизнь, то может обратиться кикимором.

– Что ж, просьба, конечно, смелая, но с такими доводами… Я попробую, но ничего не обещаю.

– Я благодарен уже за это.

Морен поднялся и низко поклонился, выражая почтение и признание. Елисей тут же зарделся, глаза его заблестели вновь. Морен уже собирался уйти, когда Борис вдруг окликнул его:

– Ты куда? Останься, выпей с нами! Это архи, козья брага, где ещё ты такую попробуешь?

– Я не пью, – бросил он не оборачиваясь и покинул юрту.

Когда полог за ним опустился, торговцы заговорили наперебой, словно разворошили осиное гнездо. Несмело, но и флейтист затянул мелодию снова. Елисей сидел довольный, напыжившись от важности, – сам Скиталец поклонился ему. И только Борис оставался хмур. Дав себе несколько вздохов на раздумье, он вскочил на ноги, желая догнать Морена.

Благо тот не успел уйти далеко. Крикнув во тьму его имя, Борис увидал, как укутанная в чёрный плащ фигура обернулась к нему, дожидаясь. Тихо было в гостевом ауле. Все радейские собрались в юрте Елисея, а за ней лишь сверчки пели ночные песни, и ветер изредка трогал одежды, стараясь забраться под них ледяной дланью. Холодны степные ночи, особенно после дневного зноя, но спокойны и светлы из-за звёзд, чистых, как новёхонькое серебро.

– Сказать я хотел, – начал Борис несмело, неожиданно робея, хотя был не то что на голову, а на целых две выше Морена. – Вижу, ты меня не вспомнил, а меж тем… Ты мне жизнь когда-то спас.

Глаза Скитальца округлились от удивления, но он смолчал. Не торопил, позволяя набраться храбрости и найти слова. И Борис, посчитав, что ничего лучше не придумает, низко поклонился ему.

– Вовек я того не забуду, – пообещал он, выпрямляясь. – Ребёнком совсем был, когда ты меня и отца от беса спас. Видать, потому и не помнишь… А я спасибо сказать хотел. И если могу ещё отблагодарить чем…

– Не благодарности ради я это делаю, – оборвал его Морен. – Но рад, что ты в добром здравии.

– Уж куда здоровее, – хохотнул Борис.

Помолчал немного, подавляя неловкость, и заговорил снова:

– Я всё спросить хотел… Что с парнишкой тем стало? Ну, что с тобой тогда был.

И удивился не на шутку, когда Скиталец опустил остекленевший взгляд и сухо молвил:

– Сгинул он. Давно уж.

– Так и думал, – вздохнул Борис, поняв ответ ещё прежде, чем тот прозвучал. – Жалко его, хороший парень был… Сынишка твой?

– Приёмыш.

– Так я то и сказал… – залепетал Борис растерянно, но уловив, как помрачнел взгляд Морена, обречённо вздохнул. – Не серчай. Береги себя.

И, поклонившись ему ещё раз, вернулся к своим, чувствуя, как потяжелело на сердце от этого краткого разговора.

* * *

Елисей в самом деле сумел устроить встречу с ханом, да уже на следующий день. Пришёл к Морену, запыхавшийся, после полудня и взволнованно бросил:

– Собирайтесь, Тимир-хан ждёт вас.

Морен не стал задавать вопросов – захватил меч, подозвал Куцика, чтоб тот перебрался с жерди на его плечо, и последовал за Елисеем. Но торговец не дал ему выйти.

– С оружием не пустят, оставьте. Ножи тоже. Да и птицу я бы на вашем месте с собой не брал. Узнают, что говорит, – прирежут тут же.

Пришлось прислушаться к совету. За пологом юрты их уже ждали облачённые в доспехи воины, один из которых шагнул к Морену и поклонился.

– Нам вэлэно сопроводидь вас кх хану, – молвил он на радейском, искажая большую часть слов.

С чего вдруг столько внимания, когда он здесь уже несколько дней? Наверняка Тимир-хан и прежде знал, что Скиталец ступил на его земли, если, конечно, Каен был прав и он вообще когда-либо слышал о нём. Или ему лишь сегодня донесли, кто именно скрывается за маской и чёрными одеждами?

Хан жил не в юрте, а в каменном дворце, возведённом в самом сердце города, – невысоком, но крепком и величественном из-за расписанного золотом и лазурью купола. Стены тоже украшали мозаичные орнаменты, напоминающие древесные кольца, всех оттенков белого и голубого, изображающие облака в небе, и дворец сверкал, словно обожжённая глазурь на солнце. Чем ближе они подходили к нему, тем теснее жались друг к другу роскошные юрты, у каждой из которых стояла стража, а меж ними сновали служанки с корзинами и подносами. Видимо, здесь, а не во дворце, жили приближённые хана, жены и наложницы.

У входа во дворец, как и повсюду в Салхит-Улусе, стояли всё те же большие жаровни, только в этих сегодня горел огонь. Елисей, пытаясь развеять собственную тревогу, рассказал, что так мэнгэ-галы очищают входящих в дом от злых помыслов. «Скорее всего, при помощи трав от проклятых», – добавил Морен мысленно. Но сегодня он спокойно прошёл сквозь дым от жаровен, не учуяв никакого запаха, кроме привычного для этих мест горящего кизяка.

Их с Елисеем проводили через прохладные, несмотря на летний зной, каменные коридоры прямо в покои хана. Дверей здесь нигде не было, лишь на входе во дворец, комнаты разделялись тонкими полотнами. Когда одни из таких распахнули перед ними и Морен увидел низкую постель, скрытую полупрозрачным балдахином, то поначалу удивился такой чести. Но стоило сделать шаг внутрь, как в нос ударил запах болезни, мазей, гниющего изнутри тела, и всё встало на свои места. То была не милость и не почесть. В этом Модэ не солгал – Тимир-хан уже просто не мог покинуть постель.

Когда Елисей попытался пойти за Мореном, ему преградили путь, и тот же тэнгриец на том же искажённом радейском молвил:

– Только Ськиталетц. Его звали.

– Проходите, прошу вас, – откликнулся голос из постели и тут же добавил что-то на родном тэнгрийском языке.

Воины поклонились, прижали ладони к груди и покинули хана, уведя с собой Елисея. А у постели вскочил на ноги юноша, которого Морен не заметил прежде: лет десяти-двенадцати на вид, со жгуче-чёрными волосами и бронзовой кожей, стройный и поджарый, будто гончий пёс. Склонившись над ханом, он помог тому подняться и усадил на постели, после чего развёл полог, чтобы Тимир-хан мог увидеть гостя.

Морен не знал, сколько ему лет, но выглядел он очень плохо. На голове не осталось волос, мутные от боли глаза, окружённые темными кругами, впали в глазницы, кожа на щеках и шее обвисла. По крупному телу градом бежал пот. Он тяжело дышал, но натянул улыбку, когда взглянул на Скитальца.

– Вы не кланяетесь, – упрекнул он Морена, и тот невольно отметил, что хан очень хорошо говорит на его языке, хотя голос его звучал слабо и сипло.

– Царям Радеи я тоже не кланяюсь.

– Вот как. Хорошо, тогда на сей раз я прощу вам дерзость. Вы знаете, зачем я вас позвал?

– Я просил о том.

– Хоть я и наслышан о ваших деяниях – как о дурных, так и о добрых, – здесь ваше имя не имеет силы. Скорее уж наоборот: мне следует отдать приказ казнить вас как убийцу.

– На вашей земле я не убил ещё ни одного проклятого.

– И только поэтому до сих пор живы. Открою вам секрет: я знаю, что мой племянник Модэ приходил к вам. И знаю, о чём просил.

Морен даже не удивился, только мысленно хмыкнул. Что ж, следовало ожидать, что на землях хана его глаза и уши повсюду. И, разумеется, прикованы к тому, кто желает отнять власть у его сыновей.

– Почему же до сих пор вы не мешали мне?

– Потому что у него ничего не выйдет. Я видел её, арысь-поле – дикий зверь. Но я буду искренне рад, если вы отловите её и я смогу отпустить её в степь. Мой брат хотел бы этого.

– Разве не вы отдали приказ о его казни после того, как она обратилась?

Мальчишка испуганно взглянул на хана, но тот рассмеялся.

– Не пойму, вы до безумия смелый или глупый – говорить мне такое в лицо? За подобную дерзость мне следует убить вас немедля.

– Моя кровь столь же черна, как и у проклятых за стеной. Почему же они достойны жизни больше, чем я?

– Потому что в вас не течёт кровь мэнгэ-галов. Вы не молитесь Вечному Небу, чтобы оно даровало вам силу. И здесь нет никого, кто стал бы оплакивать вас. Никого, кто возжелал бы пойти вслед за вами. И так один за другим, человек за человеком, пока в этих стенах не останется никого. Для нас нет ничего ценнее крови и нет никого ближе тех, кто разделяет с нами одну кровь. Вот почему я не могу казнить Модэ только лишь за его притязания. Пока он не проливает крови моих сыновей, своих братьев, а лишь пытается очистить доброе имя отца, моего брата, я могу только благословить его в этих устремлениях.

На протяжении всей его речи в голове Морена звучало: «Что-то здесь не так». Хан не может позволить себе простить предателя и узурпатора, даже если тот его родная кровь. Если только он не был уверен, что план Модэ провалится на корню.

– Раз уж вы столь добры к племяннику, то поможете мне?

Если хан и удивился столь прямому вопросу, то не подал виду. Наоборот, он снова рассмеялся, на этот раз совершенно искренне.

– Нет, этого я не говорил. Но я отвечу на ваши вопросы, а взамен вы ответите на мой. Всего один мой вопрос взамен на любые ваши. Подходит вам такая сделка?

– Что вы хотите спросить?

– Я действительно могу стать мангусом?

Если бы в голосе Тимир-хана звучал страх, Морен не задумываясь ответил бы «нет». Но в мутных от боли глазах полыхнула надежда, а это уже было куда страшнее. Достав охотничий нож, который припрятал в голенище сапога, Морен продемонстрировал его хану и спросил:

– Позволите? Мне нужна лишь капля крови.

Мальчишка распахнул глаза от ужаса, перевёл взгляд с Морена на Тимир-хана. Тот медленно кивнул и даже поднял ослабевшую руку, холодно приказав:

– Уступи место.

Парнишка тут же вскочил, отошёл в угол, а Морен сел на освободившийся табурет. Взял ладонь хана в свою, перевернул её и сделал небольшой надрез. Тимир-хан даже не поморщился. Из раны неохотно потекла густая, но всё же алая кровь, а значит, не всё было потеряно. Но на всякий случай Морен развернул лезвие плашмя и прижал его к запястью хана. Ни ожога, ни следа не осталось от соприкосновения железа с кожей.

– Если боитесь, прикладывайте каждый день серебро там, где кожа особенно тонка. Начнёт жечь – дурной знак.

Морен отпустил руку хана, но тот сам вцепился в него, стиснув запястье до боли, силой удержал подле.

– Расскажите, каково это, – жарким шёпотом потребовал он. – Каково быть мангусом?

Его глаза горели безумным огнём, а изо рта несло гнилью. Как давно он умирал, разлагаясь изнутри, что так и не смирился со своей участью? Морену очень хотелось солгать, чтобы не нести в мир ещё больше страданий, но он решил поступить иначе.

– Вспомните самую сильную боль, которую вы когда-либо испытывали, – понизив голос, заговорил он. – Не ту, что ударяет вспышкой, а ту, что всегда с вами, каждый день и час. Она затмевает всё: ваши мысли, иные чувства, голос разума и долга. Есть только она, эта боль, которую ничем не унять. Сколько бы лет ни прошло, каким бы богам вы ни молились, что бы ни делали с собой и телом, она не ослабевает. Словно зубной зуд сводит с ума и толкает на безумные поступки. Разорвать руками любимую женщину. Содрать плоть с родного брата и сожрать его заживо. Умертвить собственных детей. Всё что угодно, лишь бы унять её. И что самое ужасное – это помогает. Но, утихнув на недолгий миг, она возвращается снова, с ещё большей силой. И так снова и снова, год за годом, век за веком… Такой участи вы для себя хотите?

Тимир-хан молчал долго, глядя пустыми глазами перед собой. Наверняка пытался представить, каково это, хотя он и сам жил с ежедневной болью, которая разрушала его тело изнутри. Наверняка он надеялся избавиться от неё, став мангусом, а в итоге Скиталец пообещал ему лишь ещё большие муки.

– Как же вы справляетесь с этой болью? – прошептал он.

– Направляю чувства, что она пробуждает, на других проклятых.

И снова молчание, долгое и задумчивое. Но теперь Морен не стал ждать и мягко подтолкнул хана к верному ответу.

– Скажите мне, готовы ли вы отдать всё, что у вас есть, ради такой участи? Настолько ли силён ваш страх перед смертью, что жизнь – даже такая жизнь – кажется ценнее и желаннее всего на свете?

Тимир-хан скосил глаза на мальчишку, что притаился, затаив дыхание, в углу.

– Нет… – выдохнул он обречённо. – Пожалуй, нет.

Остекленевший взгляд его вновь стал осмысленным, и нездоровый блеск в глазах потускнел.

– Тогда обратиться проклятым вам не грозит. Можете быть спокойны.

Но хан выглядел разочарованным и удручённым. Он ослабил хватку, и Морен тотчас поднялся и ушёл в изножье постели.

– Так что вы хотели знать про арысь-поле? – заговорил Тимир-хан устало. – Я обещал ответить на ваши вопросы и сдержу слово.

– Какой она была при жизни и какие отношения у неё были с ханом?

– О-о-о, Луноликая Айла, – протянул хан с мечтательной улыбкой, погрузившись в воспоминания. – Брат привёз её из очередного похода, несмотря на то что у него уже было несколько жён и наложниц. Возвысил её до хатун – супруги великого хана. Наивысшая милость, особенно для девушки из другого народа и бывшей рабыни. Вот только Айла не хотела замуж. Поэтому он убил её братьев и отца, чтобы забрать с собой и силой сделать своей. Вырвал с корнем прекрасный цветок и посадил в нашу бесплодную землю.

– Мне говорили, Бату-хан любил её.

– Догадываюсь, кто вам это сказал, – криво усмехнулся Тимир-хан. – Любил, никто не посмеет с этим спорить. Но его любовь была ядовита. Он был ревнив, а она – красива, очень красива! И вполне заслуженно получила своё имя. Мужчины желали её, едва увидев. Это сводило брата с ума. Он запирал её, запрещал кому-либо смотреть на неё, позволял выходить из юрты, лишь скрывая лицо. Держал в золотой клетке, как у вас говорят. Она была несчастна, и я не удивлён, что душа её не выдержала такой жизни.

– Считаете, она обратилась, потому что хотела вырваться? Защититься от мужа?

– Вы это сказали, не я. Но я знаю, что она его ненавидела. Он бил её, хоть и скрывал это от слуг, и держал в страхе. И лишь богам ведомо, что случилось бы, сумей она добраться до брата в ту роковую ночь.

– Я слышал, Бату-хан сам её отпустил и она не напала на него.

– С его слов. Свидетелей тому нет. Судьи сошлись во мнении, что он лишь воспользовался её побегом или устроил его чужими руками, всё лишь бы избежать наказания.

– Вы знаете, как она обратилась?

– Только со слов других.

– Почему же она не смогла добраться до мужа? Она обратилась не при нём?

– Меня там не было, – теряя терпение, вспылил Тимир-хан.

– А мог причинить ей вред кто-то другой, помимо хана?

– Не думаю. Жена хана – собственность хана. Навредить ей – всё равно что обокрасть хана или испортить его вещь. Такое карается не просто смертью, а мучительной смертью. Никто в здравом уме не пошёл бы на такое.

– А могла она попытаться бежать?

– Одна или с любовником? Быть может. Не удивлюсь, если она в самом деле завела такого и именно он рассвирепел и попытался расправиться с ней. Или она с ним, из ревности.

Большего Морен от него не добился. Как и обещал, Тимир-хан ответил на все вопросы, но он вовсе не давал слова отвечать подробно или хотя бы честно. И то и дело ссылался на слуг, стражу и других людей, что могли быть подле ханши в ту ночь. Зато когда Морен попросил описать арысь-поле, его слова совпали с тем, что рассказал ранее Елисей. А значит, хотя бы в этом он мог довериться им обоим.

– Идите. Долгоо́н проводит вас.

Когда вымотанный, измученный Тимир-хан махнул рукой, отсылая Скитальца от себя, Морен склонил голову в знак прощания и прижал ладонь к груди, чтобы поблагодарить за оказанную милость. Мальчишка проводил Морена до двери, хотя тот и сам мог найти дорогу, и почти передал в руки стражи, которая повела его дальше по коридорам.

Но как только он ступил на омытый закатным солнцем порог дворца, словно из ниоткуда появился Модэ. Глаза его горели, побелевшие губы были плотно сжаты – он злился и весьма плохо это скрывал, если вообще пытался. Он отдал страже приказ на родном языке, и их оставили одних. На окраине аула, у самых дальних ярких юрт, ожидал Елисей. Морен поднял руку, показывая, что видит его, и обернулся к Модэ.

– Полагаю, вы хотели поговорить.

– Верно, – выплюнул тот сквозь стиснутые зубы. – Идёмте.

Они отошли за угол, где их поглотили тени дворца и роскошного шатра, в котором с лёгкостью могли устроить пир для всех прибывших издалека торговцев. Солнце осталось с другой стороны каменного дома, и, укрывшись от чужих глаз, они словно ступили в поздние сумерки, хотя до ночи оставалось ещё несколько часов. Впервые на памяти Морена Модэ был один, без своего верного пса Джамукэ. Убедившись, что никто не подслушивает, он шагнул к Морену ближе, словно желая показать угрозу. Но тот смотрел на него с усталым смирением.

– Вы ходили к дяде, – начал Модэ с очевидной причины своего гнева.

– Ходил. Я расспрашивал его о брате и его жене.

– И что же он рассказал вам?

– То, что скрыли вы, – заявил Морен, глядя прямо в глаза заказчику. – Я повторил Елисею всё то, что услышал от служанки вашей матери. Вы скрыли от меня, что Бату-хан был ревнив, а ваша мать – рабыня, которую силой забрали из родных мест. А ваш дядя сказал, что прошлый хан бил её. У неё были все основания бояться вашего отца.

– Вовсе нет! Он бы никогда не причинил ей вред.

– Неужели? Это правда, что он держал её взаперти и запрещал другим даже смотреть на неё? Не позволял выходить из юрты, не спрятав лица?

– Пусть это так, но дело не в моём отце. Это наши традиции и обычаи. Смотреть на жён нынешнего хана также никто не имеет права, только приближённые к ним женщины, служанки и рабыни, да нукеры хана, которым он доверяет.

– Как бы то ни было, вашим словам больше веры нет. Объясните мне, зачем вам это? Прошло уже девять лет, а очистить имя отца вы решили лишь сейчас и притом рискуете разочароваться в нём окончательно. А ещё, если арысь-поле будет угрожать жизни других, мне придётся убить её, и вы это знаете. И всё равно пошли на этот шаг, обратившись именно ко мне, к тому, кто без оглядки готов убивать ваших мангусов. Думаю, вы лишь прикрываетесь именем матери, чтобы добиться своего. Чтобы вернуть то, что считаете своим по праву рождения. Вы хотите стать ханом после смерти дяди, ведь так?

– Я никогда этого не скрывал, – отрезал Модэ.

– И вы готовы пожертвовать собственной матерью ради власти?

– Не ради власти… – Голос его дрогнул. – Но ради будущего своих людей. Я сделал выбор и готов пожертвовать одной душой ради общего блага. Даже если это моя родная кровь.

Морен словно получил пощёчину. Заметил ли Модэ, что вернул ему его же слова? Сделал ли это намеренно или случайно? Как бы то ни было, Морен не подал виду, словно они играли в игру на выдержку, и Модэ продолжил как ни в чём не бывало:

– Что вы видели, пока были здесь? Скажу вам, что вижу я. Голод и нищету, крах и разорение. Эта сухая земля под вашими ногами – когда-то по всему Салхит-Улусу росла высокая сочная трава, которую питала Амьбдрал бёлэг. Но скот подъедает всё, до чего дотянется, и не всегда трава вырастает снова. Эти земли неплодородны. Мы учились возделывать их, но семена здесь не дают всходов, а деревья – плодов. Нам не хватает всего, спасает лишь Амьбдрал бёлэг, по которой в город текут торговцы, но и они с каждым годом всё выше задирают цены, понимая, что без них мы пропадём и потому вынуждены платить.

Наши предки возвели стены, чтобы защитить и уберечь нас. Но годы идут, дети рождаются и растут, а стены не становятся шире. Они стали нашей клеткой. Нам приходится вводить всё больше запретов, чтобы сохранить то немногое, что осталось, но когда-нибудь и оно иссякнет. Всё идёт к тому, что вскоре мои люди начнут грызть друг другу глотки за пропитание, словно крысы в ведре. Нам нужно выйти наружу, но мой дядя слишком труслив. Он цепляется за обычаи отцов, позабыв о том, что именно наши прадеды когда-то изменили их, спрятав людей за стены. Он пошёл на поводу у других ханов, – Модэ распалялся, и всё больше горечи звучало в его голосе, – и запретил набеги на соседей, чтобы построить хрупкий мир на торговле и связях. Но разве соседи станут кормить нас задаром, не прося ничего взамен? А когда дать будет нечего, что тогда? Долгоон, мой двоюродный брат, добрый и жалостливый, но он сын своего отца и не пойдёт против его уклада и воли. Лишь я могу изменить наш мир.

– Вы весьма самонадеянны, – отметил Морен, как только Модэ дал ему вставить слово.

– Отнюдь. Заметьте, я не питаю надежд, что смогу убедить брата в своей правоте, но и проливать родную кровь я не готов. Вы сказали, что убьёте арысь-поле не оглядываясь? Но я знаю, что вы солгали. Вы первый воин, пересёкший Каменную степь и не поднявший меч на мангуса, чтобы защитить себя. Вы позволили новообращённой мангус растерзать виновницу своей участи, а не остановили её, хотя я видел вас в толпе. Я много слышал о вас, собирал сказания и слухи ещё до того, как вы вступили в Край ветров. Вы смотрите на мангусов не так, как другие радейцы. Вы сочувствуете им, видите в них людей, а не чудовищ. Вот почему я обратился к вам. Я верю, что вы не станете проливать кровь зря.

Морену очень хотелось сказать, что он ошибается. Ведь тогда, на казни, его остановили, а будь он один, то непременно вмешался бы и оборвал мучения женщины, наплевав на то, сколь велика её вина. Он и в самом деле сочувствовал проклятым, но, когда стоял выбор, неизменно выбирал живых, а не тех, для кого уже всё кончено.

Однако кое в чём Модэ всё-таки был прав. Проливать кровь зазря, чёрную или алую, Морен не желал, поэтому и смолчал, позволяя тому думать, что он прав во всём.

– Я вас понял, – ответил Морен после недолгого раздумья. – Однако пока, какие бы надежды вы ни питали, я понятия не имею, как выманить арысь-поле.

– Я верю, вы что-нибудь придумаете, – холодно, точно приказ, бросил Модэ. – И пусть Вечное Небо благоволит вам.

Разговор был окончен, и Модэ ушёл своей дорогой, не оглядываясь и не собираясь таиться в тени стен. Морен же выждал немного, отсчитав десять ударов сердца, и только затем направился к Елисею. Тот караулил у первого ряда юрт; вид у него был донельзя потерянный, если не сказать испуганный. А когда он заметил, какой Морен мрачный, бледность охватила его лицо, словно тень.

– Что-то случилось? – спросил он, не скрывая беспокойства. – Я сказал что-то не то? Зачем вы так спешно понадобились Тимир-хану?

– Вы сказали всё верно, – с усталым вздохом отвечал Морен. – Хан умирает – это очевидно любому, кто взглянул бы на него, – и он в самом деле хотел знать, не грозит ли ему участь стать проклятым. Отсюда такая спешка.

– А Модэ?

Морен поморщился.

– Ему не понравилось, что я вывел его на чистую воду, разоблачив ложь.

– Значит, это правда? И Айла-хатун стала нечистой из-за ненависти к мужу?

– Этого я пока не знаю.

– Вы продолжите поиски?

– Да. И прямо сейчас я хочу навестить шаманку, о которой вы говорили. Проводите меня?

Елисей обернулся к солнцу, что неумолимо тянулось к земле, утонув за высокими стенами, но, несмотря на поздний час, согласился.

Им пришлось преодолеть пастбище, с которого как раз уводили ретивых молодых коней, чтобы запереть на ночь. Вдали блеяли овцы, чьи пушистые бока не удавалось разглядеть за высокой травой, из-за чего они казались головками одуванчиков, покачивающимися на ветру. Все пастухи, которых Морен встречал до сих пор, были верхом, но они пересекли пастбище пешими. Высокие степные цветы и травы доставали до пояса и щекотали руки, но к дому шаманки оказалась протоптана узкая дорожка. И всё равно приходилось ступать осторожно, поскольку Морен даже не сомневался, что в зарослях пушистого ковыля и душистого вереска прячутся змеи.

Когда вдали, в тени высокой стены, показалась крыша тёмно-бордовой юрты, Елисей остановился и сказал:

– Дальше вы сами. Не хочу к ней ходить. Теперь не заблудитесь.

Морен поблагодарил его, и они расстались. К тому часу, когда он подошёл к дому шаманки, солнце скрылось уже окончательно, но небо и степь ещё горели рыжим багрянцем. И только одинокий шатёр у стены словно бы потонул в сумерках. Шаманка встретила его на пороге. Это оказалась крупная, в теле женщина, закутанная во множество слоёв ткани, настолько старая, что опухшие, нависшие веки закрывали глаза и не оставляли возможности заглянуть в них. Её волосы цвета чернёного серебра были заплетены в две косы, каждую из которых украшали мелкие косточки, монетки и перья. Такие же в виде бус покоились на широкой груди.

Она сидела на расстеленном на земле покрывале, между двух жаровен, хотя по левую её руку было врыто три брёвнышка вокруг земляного очага с котелком над ним. Но, несмотря на поздний час и стылый из-за ушедшего солнца воздух, шаманка не разожгла огня. Когда Морен подошёл к ней, она улыбнулась и сказала:

– При́-шёл на-ко-нец-то. Ждала я тебя.

Он подивился такому приёму, и, видимо, растерянность отразилась на его лице, потому что шаманка рассмеялась.

– Ве-дущая я. Всё-ё-ё ви-жу. И зме́я то-го медово-го виде-ла, что побоял-ся прий-ти ко-о-о мне. Боит-ся прав-ду в лицо слышать. Зря, очéнь зря. Змеи мудрый, осторожный… А ты боишь-ся? Готов слушать мéня?

Голос её был скрипучим, но живым и звонким, несмотря на возраст. Она говорила по-радейски, но медленно, с расстановкой и сильно коверкала слова, часто путая, какие именно звуки нужно тянуть. Но суть улавливалась, и Морену этого было достаточно.

– За тем и пришёл, – ответил он, всё ещё не до конца понимая, к чему клонит шаманка. Та довольно закивала. – Вы хорошо говорите по-радейски.

– Мно-го лет живу, много ко мне приходят. Но тебя в дом не пу́щу – там трав мно-го, плохо будет. Зна-ла, что при-дёшь, не стала огонь разводить. Очищает огонь тех, кто сквозь прохо-дит. Но в дом не пу́щу. Здесь говорить будем.

– Вы знаете, кто я?

– Слышать, – закивала шаманка. – Всё слышать. Мно-го дел за тобой: и ду́рных, и хороших. О ду́рных молва быстрей хо-дит. Отто-го имени твое-го боят-ся. Сам накликал.

– Да, я знаю.

Морен не стал спорить, но на душе словно повис холодный тяжёлый камень, тянущий сердце вниз. Шаманка прищурилась, вглядываясь в его лицо, и вдруг поднялась на ноги и подошла. Она едва-едва доставала Морену макушкой до груди, но всё равно, словно мать до дитя, дотронулась морщинистыми ладонями до его лица, всмотрелась подслеповатыми глазами и спросила с горечью:

– Ошиблась? Может-может… Столь-ко зим ходишь под небом, а глаза как у мальчишки. Сколько весён было, когда обратил-ся?

Морен молчал долго – не хотел отвечать. Любые вопросы о себе вызывали в нём бурю противоречий, желание скрыться, не столько от других, сколько от самого себя. Но эта старая женщина смотрела на него с материнским сочувствием и болью, словно знала, что́ его тревожит, и хотела утешить. Глаза её слезились под тяжёлыми веками, от жалости иль оттого, сколь пристально она всматривалась в его лицо, и Морен не сумел ей солгать.

– Семнадцать.

Шаманка закивала сокрушённо.

– Оно и вид-но. Ребёнок сов-сем.

Морен подивился. В семнадцать лет какой же он ребёнок? Сложись всё иначе, не взойди однажды Чёрное Солнце, вскоре он бы уже взял жену и завёл хозяйство. Стал бы кожевником или пастухом, а может, бортником, чтобы растить пчёл в лесу, подальше от людей… Но такая картинка никак не ложилась на него самого, казалась неправильной, как кривая заплатка. Что, если другой доли у него и быть не могло?

А шаманка тем временем продолжала:

– В глазах всё вид-но. Ум взрослеть, душа черстветь… а сердце молодо, птицéй бьёт-ся. Береги его. Поку-да за чужую боль кро́вит, и сам жив будешь. Не чета тем мёртвым, кто по земле без сердца хо-дит.

– О ком вы?

– О тех, кто од-ной крови с тобой.

Она отпустила его и, точно обессиленная, рухнула обратно на покрывало. Морен из уважения к старой шаманке, чтобы ей не пришлось задирать голову, сел напротив, прямо на голую землю, сложив ноги, как подобает в этих краях.

Обычно от разговоров о себе у него на душе оставался неприятный, гадкий осадок, будто ил подняли со дна. Но что-то было в этой женщине родное и тёплое, что успокаивало, а не бередило раны.

– С чем ты прий-ти ко мне? – спросила вдруг шаманка.

– Я ищу арысь-поле. Вы знали её? Когда она ещё была человеком?

– Знала́. Я всех здесь знать. С любой бéдой ко мне прихо-дят. Духи го́ворят со мной, голоса их слышу. Не всем помочь мо-гу, но кому помочь позво-лят – помогаю.

– И ей тоже помогали?

Но шаманка покачала головой.

– Не ну́жна ей помощь моя. Сильна-я, сама справля-лась. И за столько́ лет не изменилась. И уж не измени́т-ся.

– Как вы считаете, почему она обратилась? Модэ говорит, что Бату-хан любил её. Но Тимир-хан уверяет: тот был жесток с ней. Кому мне верить?

– Оба не лгут, но у каждо-го правда своя. Бату любил её так сильно́, как толь-ко может любить мужчи-на. Но лошадь в свист хлыс-та не влюбит-ся, – добавила она с тоской. – Айла не мог-ла ответить тем же. Модэ-хан лжёт себе, выдаёт желань-е за истину. Но важно ль это?

– Почему вы зовёте Модэ ханом?

– Хан он и есть, то духи предрéкли. Ког-да родил-ся он, они сказать мне, что родил-ся хан, который сломает стену. И постро-ит новый мир под Вечным Небом.

– А Модэ знает об этом?

– Конечно. Его рас-тить как вои́на, то-го, кто будет досто-ин наречённого. Но прошлый хан мёртв, взошёл новый хан. Мир Модэ рухнул. Теперь предсто-ит ему строи́ть новый. Он думать, речь о будущем для всех нас. Но, может, духи го́ворить лишь о нём самом?

«Так вот откуда у Модэ эти идеи, что только он знает, как будет правильно для его народа», – размышлял про себя Морен.

– Не те вопросы задаёшь, – сказала вдруг шаманка. – И не то тебя волну-ет. Задашь правильный вопрос – помо-гу арысь-поле выманить.

Но Морен раздумывал, стоит ли доверять ей. Духи, голоса, предсказания – он не очень во всё это верил. Точнее, он не сомневался, что шаманка действительно кого-то слышит, но духи то или нечто иное, утверждать наверняка не решился бы. С другой стороны, если попросит совета, какой от того вред? Да и права она была, за тем он и пришёл, что волновало другое.

– Как вы считаете, Модэ будет хорошим правителем?

Шаманка неожиданно рассмеялась, крайне довольная чем-то.

– Вот теперь вижу: спрашиваешь, что сердце то-чит. Да только не то спрашиваешь и нет у меня отве-та. Духи показывать прошлое, шептать о будущем. Но тво-рят его люди. Модэ-хан молод и го́ряч. Кровь кипит, как моло-ко в котле, а кровь Тимира давно скисла. Но то, что благо́ одному, – по́гибель другому.

Она обернулась и повела рукой, словно пытаясь взмахом охватить пастбище – кусок жизни, отнятый у дикой степи, – и высокие стены, бросающие на них тень.

– Что видеть ты, глядя́ за́ стену? Что видеть ты, глядя́ на велику-ю Каменну́ю степь?

Морен глубоко задумался, но первый пришедший на ум ответ показался ему самым верным.

– Свободу.

Старая шаманка широко улыбнулась.

– Обыч-но го́ворить иное. Одиночество и страх, смерть и гибель – вот что видят за стеной. Ваши го́рода точь-в-точь наши и защищают от то-го же. Но у тебя шаг хищни-ка, ты привык красть-ся по лéсу. Тебе неведом уют дома и чувст-во, что дарит родное гнез-до. Вот почему ты не поймёшь тех, кто выбрать стены. Дети моих сéстёр и братьев жаждут свободы, но лишь потому, что не ведают, что таит-ся за́ ней. Они как пти-цы – хо-тят выпорхнуть из гнезда, не зная, что поджидают змеи.

– По-вашему, они глупы?

– Нет. Они потому и без стра-ха, что не встречались со змеёй. А только смела-я пти-ца может полететь. Тимир знает и пом-нит, чего стоило отцам возвести этот дом. Он чтит память, пытает-ся убéречь то, что дорого ему. Жизнь детей для него цен-нее все-го, куда цен-нее их желаний. Так кто прав? Тот, кто рвёт-ся вперёд, наплевать на жерт-вы? Или тот, кто хочет уберечь, что име-ет, не жела-ет рисковать напрасно? А если спро-шу и́наче? Прав, кто го-тов побороть страх ради общего блага́? Или кто боит-ся и гниёт, как вода в боло-те? Ты спро-сил, будет ли Модэ-хан хорошим правителем. Но не спро-сил, будет ли он лучше нынешнего.

– Так вы знаете ответ?

Шаманка вновь замотала головой.

– Быть может, духи знать. Но не сказать. Ты пытаешь-ся взять ношу, котора-я не по плечу. Оставь наше будущее нам. Оно не твоё, не тебе его строить.

– Если я найду арысь-поле, Модэ станет следующим ханом. Если же я откажусь помогать ему или убью её, место хана займёт старший сын Тимир-хана.

И снова шаманка замотала головой, ещё более рьяно, чем прежде.

– Ты не можешь знать, какая до-ля уготована обо-им. Если Модэ сдаст-ся и оставит бо́рьбу, то, даже получив власть, не удержит её. А если не сдаст-ся, то заберёт своё, даже если откажешься помочь. Модэ станет ханом с арысь-поле или без. Ты хочешь помочь всем, пытаешь-ся всех спасти. Но ра-но или позд-но придёт-ся выбор делать. И когда час придёт, выбирай сéбя. Потому что лишь за свою жизнь ты в ответе перед Небом.

– Я понял вас, – сказал ей Морен, хотя всё его нутро противилось тому, чтобы снимать с себя ответственность.

На его памяти ещё ни разу доверие богам и духам не заканчивалось во благо, но кое в чём шаманка была права: Модэ не сдастся. А пойманная арысь-поле лишь поможет ему пролить меньше крови на пути к цели.

– Тогда… как же мне выманить арысь-поле?

Шаманка широко улыбнулась.

– Пра-а-а-авильный вопрос, – протянула она с довольством. – Арысь-поле – не жена, а мать. Вот что ты упус-тил.

И Морен широко распахнул глаза, озарённый осознанием. Не зря говорят, что самый простой ответ всегда самый верный. Зато теперь он знал наверняка, что нужно делать.

* * *

В тот день небо заволокло долгожданными тучами. Тень накрыла город, будто бы скрадывая краски и отнимая тепло, но стальное полотно не спешило одаривать землю дождём. Гуляющие на пастбище овцы блеяли то ли от холода, то ли от радостного облегчения, что духота отступила, а может, вымаливали живительную влагу для травы у своих богов. На фоне неба, темнеющего из-за туч и вместе с тем алого на заре, мир казался раскалённым докрасна. Увидев, что облака налились тяжёлым свинцом и готовы разразиться ливнем в любой момент, Морен предложил отложить исполнение их плана до лучших дней, когда распогодится. Но Каен заверил, что, если пойдёт дождь, так даже лучше.

– Главное, чтобы без ветра, – заявил он.

Они готовили план к исполнению не одни сутки. Едва поняв, что́ следует делать, Морен пошёл к Каену и рассказал, чего хочет добиться. Тот размышлял долгое время, вслух накидывая варианты, а Морен наблюдал, как с каждой новой идеей его глаза загораются всё ярче, будто внутренний огонь поднимает в них искры. Сегодня же, ещё до полудня, они ушли к краю пастбища и расположились в высокой густой траве позади скромной юрты пастуха. Жилище это казалось старым: войлок, покрывающий стены, обтрепался и торчал клочьями, а низкая оградка давно рухнула. Хозяин был только рад уступить им свою обветшалую юрту и поставить за их деньги новую, чуть поодаль. Остатки ограды же Каен повелел снести и пустить в дело да ещё радовался, что сколотили её из степного тополя.

Вокруг не было ни души, лишь вдали у жилых аулов и рынка сновали люди, и юрта пастуха надёжно укрывала от чужих глаз. Пока Морен развалился в траве, ожидая назначенного часа, Каен вглядывался в стремительно темнеющее у горизонта небо и всё больше хмурился. Наконец к юрте подошли и скрылись внутри несколько человек, другие остались стоять на страже. Среди высоких фигур Морен узнал Джамукэ, который оглядывался и цепко следил, не преследует ли их кто-либо. Ну точно сторожевой пёс, ретивый и злобный. Каен тоже заметил его, шепнул Морену: «У нас не больше часа» и подошёл к юрте, вокруг которой полукругом лежали свежесрубленные, покрытые густой листвой ветки тополя. А сверху накидали травы и сена, чтобы скрыть их. Морен знал, что Каен побывал здесь ещё накануне, но тот всё равно раздвинул ветви и поглядел, всё ли в порядке и сделано как надо.

– Добро, много накидали, аж земли не видно. Гореть будет знатно. Хотя… сена много. Придётся следить, чтобы огонь дальше не пошёл.

Здесь же в траве были припрятаны вёдра с водой, натасканной ещё в ночь. Всё же им не хотелось подвергать опасности весь аул и простых людей, живущих в нём, но оба надеялись, что пользоваться ими не придётся.

Взяв в руки протянутую Мореном сухую палку, Каен поджёг её конец огнивом и сунул в сухое сено, давая пламени поглотить его. Несмотря на прохладную безветренную погоду, настил мигом запылал, и в воздух поднялся столп тяжёлого сизого дыма. Свежие ветви не столько горели, сколько тлели, рыжие языки едва-едва поднимались над землёй. Зато дымило так, что Морен с трудом различал стены юрты. А огонь, пляшущий на сене, мигом пожрал его и захватил жилище в кольцо. Раздались крики, началась суета, послышался топот ног. Нукеры, стоящие на страже, заметили пожар и подняли шум, но дым уже заволок юрту мглой, а танцующее в ногах пламя не давало подступиться, и со стороны в самом деле казалось, что дом пастуха охвачен огнём.

Каен окинул оценивающим взглядом то, что сотворил, а потом долго всматривался в темнеющее вдали небо, щурясь из-за дыма, пока хор голосов не стал громче, гуще и ближе. Толпа собиралась у горящей юрты. Когда сквозь марево жара и чада стали проступать силуэты подоспевших людей, Морен поднялся, пересадил Куцика с плеча на кисть и пошёл к ним. Каен бросил ему в спину:

– Не вздумай сгореть там, – и остался на страже, готовясь тушить пожар, если тот разойдётся.

«Кто бы говорил», – подумал про себя Морен, но не стал тратить время на то, чтобы докричаться до Каена сквозь сонм голосов, который звучал всё испуганнее.

Когда он обогнул юрту, обойдя вдоль пастбища несколько соседних, у жилища пастуха уже собралась толпа. Мужчины и женщины стекались к дыму, причитали, кричали, плакали и звали на помощь, но никто не решался броситься в огонь. Нукеры Модэ беспомощно сновали перед входом, держа наготове копья, но не решались ничего предпринять. Лица при этом у них были растерянные, они переглядывались, словно каждый ждал, что решение примет другой, пока голоса за их спинами звучали всё более гневливо. В любой другой раз они кинулись бы в огонь и вытащили Модэ ценой жизни, но сейчас не могли ничего сделать. Однако собравшиеся на пожар люди требовали от них исполнения своего долга. Некий старик какое-то время размахивал кулаком подле Джамукэ, чтобы затем, осмелев, ударить его в спину. Ему вторил мужчина помоложе и пихнул в плечо второго нукера. Те резко развернулись, пригрозили оружием, но толпа не унималась. Люди наступали на них и подталкивали вперёд.

С рынка меж тем подтягивались всё новые и новые лица. Морен мог лишь догадываться, откуда и почему так быстро разлетелся слух, что в шатре заперты Модэ и его младший брат, но им то было на руку. Когда голоса стали совсем гневливыми, пламя, окружившее юрту, вспыхнуло, столбом поднялось в небо и утихло: видимо, Каен вмешался и добавил что-то в огонь. Люди ахнули, отступили в ужасе и оставили нукеров в покое, но лишь на время. Морен же пристально следил, чтобы поднявшийся ветер не раздул пламя и оно не перекинулось на стены юрты.

– Твой черёд, Куцик, – обратился Морен к своей птице.

Шепнув поручение, он подкинул его в воздух. Куцик пролетел над толпой, обогнув её полумесяцем, едва не задевая головы перьями хвоста, и в два взмаха крыльев устремился к пастбищу. И уже над ним разнёсся его звонкий громкий голос, подражающий собравшимся на пожар людям:

– На помощь!

– Сыновья Бату-хана в огне!

– Несите воду, помогите кто-нибудь!

Он повторял снова и снова на всех языках, что слышал, пока силуэт его не растворился вдали и людской гомон не перекрыл его голос для Морена.

Кто-то принёс воды в вёдрах, их передали с рук на руки и выплеснули на стены юрты. Огонь зашипел, но густой дым не давал разглядеть, удалось ли потушить его. Морен краем глаза заметил в толпе Каена, который тащил точно такое же ведро, наполненное водой. Их глаза встретились, Морен подбежал к другу, принял ведро из его рук, успел услышать тихое: «Лей на землю» – и присоединился к тем, кто силился затушить пожар. Но когда он плеснул содержимое из ведра, пламя под ногами вспыхнуло ярче, и люди отпрянули, перепуганные до полусмерти.

Нукеры начали разгонять толпу, не давали подходить близко к пожару. Колодец был далеко, за раз удавалось принести совсем мало воды, и многие выбрали полить ею свои дома, что стояли поблизости, дабы уберечь, если огонь перекинется и на них. Началась свара, люди бегали в панике, гневные голоса смешивались с испуганными. Морен старался держаться в стороне, чтобы не попасть в толчею, но какая-то низенькая коренастая женщина пихнула его и на ломаном радейском прокричала:

– Бессмертный же, спаси его!

Морен оглянулся на огонь и дым, окружившие шатёр, на беспомощно мечущихся в толпе нукеров, попытался найти глазами успевшего куда-то слинять Каена и подумал, что здесь он уже ничего не сделает. Окликнув Джамукэ, Морен бросил ему:

– Я иду к ним!

И, прорвавшись сквозь толпу, прыгнул в огонь. Люди ахнули, кто-то что-то кричал, жар опалил веки, и Морену пришлось закрыть глаза рукой, чтобы не обжечься. Но низкое, стелющееся под ногами пламя могло разве что полы плаща покусать. Когда ноги коснулись твёрдой земли у самых стен юрты, огонь остался за спиной, зато дым надёжно укрывал его плотной завесой. Выхватив меч, Морен легко разрезал войлочное полотно юрты, но за ним оказался твёрдый решётчатый остов. Его пришлось ломать и выбивать ногами, благо старое дерево поддавалось без усилий.

Когда Морен пробрался внутрь, Модэ спокойно сидел на соломенном настиле и удерживал за плечо бледного перепуганного мальца, тонкого, вытянувшегося не по годам. Сходство с Модэ угадывалось даже беглым взглядом. Жилище пастуха к этому часу оказалось лишь слегка задымлено, из-за чего всё вокруг было туманным и серым, но ни жар, ни тем более огонь сюда не добрались.

Оба парня были облачены в рубахи и штаны из горного льна [2], скрытые под их привычными одеждами. Каен наказал Модэ добыть эту ткань во что бы то ни стало и даже посоветовал, у кого именно из торговцев её можно купить, пусть и за баснословные деньги. Как понял Морен из его объяснений, «лён» этот ткался из пустынного камня, а потому не горел. А значит, и тела их мог защитить, если юрту всё же охватит огонь. Поэтому Эрдэ́на, младшего брата Модэ, больше пугали крики снаружи.

Признаться, Морен испытал разочарование, когда Модэ одобрил план. Даже не само одобрение, а то, столь легко он его дал, резануло что-то внутри. «Да он пойдёт по головам и пожертвует кем угодно, лишь бы получить желаемое», – подумал Морен тогда. Но всё же, пока они готовились, Модэ не раз давил на то, что никто не должен пострадать, особенно его брат.

Увидев Морена, Модэ поднялся на ноги, положил руку на рукоять меча и спросил:

– Как там?

– Толпа вот-вот порвёт твоих нукеров за то, что они бездействуют. Люди пытаются тушить пожар, но Каен не даёт этого сделать. Однако долго мы не протянем – собираются тучи.

– Ты всё сделал, что требовалось?

– Разумеется. Теперь остаётся только ждать.

В прорезь, что оставил Морен, тянулся свинцовый дым. Обежав глазами юрту, Скиталец нашёл бадью с водой, подошёл к ней и окунул первую подвернувшуюся ткань. Хорошенько смочив, Морен подал её Эрдэну, а на его растерянный взгляд пояснил:

– Закрой лицо, чтобы не дышать дымом.

Тот благодарно кивнул и последовал совету. Снаружи снова раздались крики, заставившие Модэ и Морена обернуться на шум. И тут же за их спинами что-то массивное ударило в стену шатра, и воздух сотрясся от кошачьего рёва, завибрировал от треска дерева. Оба выхватили мечи, развернувшись, встали плечом к плечу, заслонив собой Эрдэна. Удар повторился, деревянный остов проломился внутрь. Что-то тяжёлое бросалось на стену юрты снаружи, со стороны пастбища. У Морена пересохло в горле – лишь сейчас он запоздало вспомнил, что Каен остался там, и если не успел уйти, то мог оказаться на пути этой твари. Оставалось лишь надеяться, что тот успел смешаться с толпой.

Глаза Модэ вспыхнули, губы дрогнули, и уголки приподнялись в победной ухмылке. Войлок и полотно, скрывавшее его, разорвало на части, будто полоснули ножами. Эти же ножи разломали решётчатую стену остова. И в тот же миг справа полыхнуло. Морен обернулся и увидел, что огонь всё же добрался до юрты и начал пожирать её.

– Чёрт! Уведи его! – крикнул он Модэ и толкнул Эрдэна в его руки, кивнув на пламя, стремительно ползущее по стене вверх.

Миг – и оно охватило, пожрало потолочные балки. Юрта затрещала со всех сторон, деревянный остов переломился внутрь, и тварь ввалилась в юрту. Приземлившись на четыре лапы, она раскрыла полную острых зубов пасть и зашипела. Огромная рысь, обогнавшая размером сородичей, будто на волка натянули пятнистую шкуру, ощетинилась и опустила голову к земле, готовясь прыгнуть на них.

Модэ в ужасе распахнул глаза и оцепенел, пялясь на арысь-поле. Морен снова толкнул его в грудь, чтобы напомнить о младшем брате.

– Я с ней справлюсь, уведи его.

Огонь распространялся по левую сторону от входа в юрту. Скиталец же пробил дыру справа почти напротив, и Эрдэн кинулся туда, таща старшего брата за руку. Горело уже над самой головой, а значит, опоры скоро обвалятся, похоронив их. Но подойдя к выбитому проходу и пихнув в него брата, Модэ остановился и вновь обернулся к зверю. Арысь-поле замерла, горящими, словно свечи, глазами впилась в Морена, и длинный хвост с кисточкой метался за её спиной из стороны в сторону. Шерсть на загривке дыбилась, пасть ощетинилась в оскале. Морен же медленно, очень медленно потянулся к железной сети, что висела у него на заплечье.

– Модэ, там огонь! – позвал брата Эрдэн, не решаясь лезть дальше.

Пламя лизало ему ноги, а чтобы выбраться, нужно было перепрыгнуть его в густом дыму. Дышать стало тяжело, и время от времени Модэ чувствовал, как голова его плывёт. Наверняка брат ощущал то же самое, а то и хуже.

– Будь смелым, ну же! – поторопил он его и подтолкнул в спину.

Но следом не пошёл, лишь убедился, что Эрдэн выбрался наружу и исчез в дыму. Сам же он обернулся к зверю и приготовил меч, не собираясь оставлять мать один на один с убийцей проклятых.

Арысь-поле метнула на него взгляд и прыгнула на Морена. Тот откинул оружие, расправил сеть и бросил на неё, надеясь заарканить в прыжке, как бабочку сачком. Но арысь-поле махнула в неё, как в паутину, и словно не заметила вовсе. Повалив Морена на лопатки, она попыталась вонзить зубы ему в шею, и лишь натянутая у морды сеть не дала ей сомкнуть челюсти. Её клыки едва не встретились с его лицом, нос опалило жаром из её пасти. Но не успел Морен извернуться, как арысь-поле буквально потащили с него. Проклятая рвалась и извивалась на его груди и животе, когтями превращая одежду в лохмотья. Пусть и с большим трудом, Модэ сумел уволочь сеть с брыкающейся арысь-поле в сторону. Морен получил свободу, но, вскочив на ноги, тут же прикрикнул на Модэ:

– Ты рехнулся?! Сказал же уходить!

– Ты сказал увести брата! Как бы ты поймал её без меня?!

– Что-нибудь да придумал бы! Ты хоть понимаешь, как рисковал?! Отсюда надо выбираться!

Морен перехватил сеть из рук Модэ, и тот позволил ему взять арысь-поле на себя. Копошащийся рычащий ком оказался тяжёл, и даже проклятый тягал его с усилием, куда уж человеку. Балки над головой затрещали от жара. Модэ поднял с земли оружие Морена, наскоро повязал на поясе, чтобы не потерять, и взялся за сеть с другой стороны, но арысь-поле так металась, что, даже скованная, оцарапала его до крови. Модэ скрипнул зубами и выпустил сеть, однако тут же подхватил снова, и вместе они оторвали её от земли.

– Как мы уйдём с такой ношей?

– Придётся прыгать в огонь, – без раздумий ответил Морен.

Он уже почти ничего не видел из-за дыма. Дышать стало невыносимо, в горле першило, и хотелось закашляться. Модэ пока держался, но Морен видел, что и он дышит тяжело, со свистом, жадно втягивая воздух, широко раздувая грудь. В один из таких вдохов он всё же зашёлся кашлем и едва не уронил ношу, которую они тащили, а ведь надо было сделать всего-то два шага. Модэ стоял ближе к прорези, и Морен крикнул ему:

– Давай первый!

Но когда Модэ перешагнул разорванное полотно и обломанные шесты, огонь уже добрался до них. Морен ощущал жар, бьющий в спину, и лишь сейчас запоздало сообразил: а как они перепрыгнут огонь с этой бьющейся в сетях тушей? Если выпустят её из рук, арысь-поле сразу вырвется и сбежит. Видимо, Модэ подумал о том же, потому что, встав за стеной юрты, он не спешил прыгать, а прокричал что-то. Морен различил лишь имя Джамукэ.

Потолочная балка накренилась и рухнула наземь. Юрта опала, будто раненный в бочину зверь, голоса снаружи стали громче. Им несказанно повезло, что первой не выдержала та балка, что была вдалеке от них, но теперь точно следовало поспешить и уйти поскорее. Сердце Морена колотилось, и он размышлял в гневе, как было бы здорово пихнуть Модэ в огонь, чтоб тот поторапливался и освободил место. Заманчиво, конечно, но Морен не мог так поступить с Эрдэном.

Модэ отпустил сеть и исчез в дыму за стенами юрты. Морен не стал размышлять зачем – развернул арысь-поле и протащил её прямо по земле. Бросился в прорезь, потянув её за собой. Но едва оказался на земле, как сквозь дымный полог на него рухнула и чуть не придавила широкая деревянная доска. В последний момент он успел шагнуть в сторону, и та упала к ногам, лишь царапнув мысок сапога. Доской оказалась старая, выбитая откуда-то дверь. Модэ подскочил со спины, обогнул его, подхватил сеть с проклятой и первым ступил на шатающуюся скрипучую доску, а Морен последовал за ним.

Лишь когда выбрались из дыма, оба почувствовали, что с неба накрапывает дождь. Морен задрал голову, и несколько ледяных капель упало ему на лицо, умыло глаза, заставив зажмуриться. Арысь-поле всё ещё извивалась и металась, тащить её было нелегко, но, бросив взгляд под ноги, Морен увидел, что огонь уже затухает и тихо шипит под нарастающим дождём. В грудь ударил предрекающий грозу ледяной ветер, а пламя, что пожирало юрту, вспыхнуло и взвилось в небо, словно разгневанное тем, что ему хотели помешать.

Как только дым и огонь остались позади, Морен выпустил арысь-поле из рук и, прежде чем та успела выпутаться из сети, вонзил в землю походный колышек, что прятал за поясом, пригвоздив несколько звеньев. Пришлось пару раз ударить по нему рукоятью ножа, чтобы вогнать поглубже, но зато теперь арысь-поле не могла выбраться. С собой он прихватил ещё и отвар из волчьего корня, да и сам волчий корень, чтобы запихнуть ей в глотку и ослабить, когда она нападёт и подберётся близко. Но Модэ остался с ним, и план этот провалился.

Тот же упал на землю рядом: лицо его стало пепельным от дыма и копоти, он тяжело, со свистом дышал и то и дело заходился кашлем. Морен и сам чувствовал боль и усталость в мышцах и резь в лёгких, однако он был сильнее и выносливее обычного человека. Арысь-поле оказалась тяжёлой, как самый настоящий волк, а то и молодая кобыла. Будь она поспокойнее, тащить, конечно, было бы легче. Но проклятая и сейчас металась, силясь разорвать когтями путы.

Дождь усилился. Юрта, так и не обвалившаяся окончательно, потухла, и лишь струйки дыма тянулись над ней. Люди теснились ближе, чтобы разглядеть пожарище, и когда ветер развеял мглистую пелену, их взглядам предстал очевидный обман. Вокруг юрты был вырыт неглубокий, в половину человеческого роста, ров, а дно его устилали сгоревшие дотла ветви.

Каен наказал Модэ раздобыть свежего тополя или ивы. «Они плохо горят, но хорошо дымят, – сказал он тогда. – Так что разглядеть, загорелась ли юрта по-настоящему, будет тяжко». План состоял в том, чтобы, не подвергая братьев опасности, изобразить пожар. И у них почти получилось, только налетевший ветер раздул пламя и то всё же перекинулось на стены юрты. Однако цель была достигнута – им удалось выманить арысь-поле, и та пришла на помощь сыновьям. И теперь металась в путах, как дикий зверь, попавший в капкан. Но железная сеть лишь сильнее стискивала ей лапы и тем доводила до бешенства. Отчаянный, озлобленный рёв, перемежающийся кошачьим воем, не замолкал ни на мгновение. Железо, в отличие от серебра, почти не вредило волколакам из-за толстой шкуры и густого меха, однако оно всё равно жгло там, где была голая кожа, и такую сеть они не могли порвать, в отличие от рыбацкой.

– Перестань дёргаться, прошу тебя! – вырвалось у Модэ сначала на радейском, но он тут же повторил сказанное на родном языке.

Арысь-поле затихла, воззрившись на него дикими глазами испуганного, готового кинуться прочь зверя, и лишь теперь удалось в полной мере разглядеть её. Она была огромна, куда больше тех кошек, что Морен видел когда-либо, и тело её по природе и сути своей походило скорее на кошачье: те же мягкие лапы с острыми когтями, та же толстая пятнисто-рыжая шкура, те же острые уши с пушистыми, как у рыси, кисточками. Если бы не человечьи глаза с алой радужкой, Морен ни за что не признал бы в ней проклятого или человека в прошлом, настолько она была похожа на обычную дикую кошку. Но в морде угадывались некогда женственные черты, и если приглядеться, становилось ясно, что конечности её слишком длинны для рыси, а тело ещё сохранило очертания женского стана, и спутанные чёрные волосы гривой ниспадали на спину и плечи. Но Морен не был уверен, что у неё получится хотя бы встать на задние лапы, не то что заговорить.

Арысь-поле смотрела на них, и грудь её часто и высоко вздымалась. Казалось, можно услышать, как громко и испуганно бьётся её сердце. Она раскрыла пасть, глотая воздух, и стали видны острые клыки, совсем не похожие на человечьи зубы. Юркий язык облизал кошачью морду с усами, напоминающими рыбьи кости, и стало ясно окончательно – она не сможет заговорить.

Модэ стоял ни жив ни мёртв и глядел на мать. Похоже, он осознал то же, что и Морен, потому что не пытался заставить её произнести хоть слово. А меж тем осмелевшая толпа подбиралась ближе, теснила круг, всё громче становились шепотки, переходили в кипучий гомон. И вот уже в открытую зазвучали злые, разъярённые голоса, похожие на гул разворошённого улья.

Морен не мог разобрать, что́ они кричали, но чувствовал – это не к добру. Люди подступали, шум усиливался, превращаясь в рокот. Те лица, что Морен вылавливал взглядом, раскраснелись, глаза горели праведным гневом и злобой. Откуда-то из гущи толпы в Модэ полетел мелкий камушек, затем ещё один. Модэ, казалось, даже не заметил их – он склонился к арысь-поле и что-то шептал ей, уговаривая, моля, упрашивая. Морен выступил вперёд, закрывая их обоих собой, и следующие камни принял уже на себя. Нашёл глазами Каена – тот прижимал к себе и пытался увести Эрдэна, рвущегося к матери. Бросив на Морена полный тревоги взгляд, он силой потащил мальчишку за собой, и они растворились в толпе, оттеснённые теми, кто рвался вперёд. Морен потерял их из виду. По правде, ему так было даже спокойнее. Всё внимание разъярённой толпы было приковано к Модэ.

Следом за камнями в Морена прилетел ком грязи. Успев прикрыться полами плаща, он забрал у Модэ свой меч, и толпа отпрянула, словно склонённая ветром трава. Но ветер переменился быстро, и они снова начали напирать и давить. С трудом, не сдерживая силу, к ним пробились нукеры Модэ. Они окружили его и Морена, чтобы защитить, но и их мечей и копий люди уже не боялись. Началась потасовка, завязалась драка. Однако Морен уже не искал глазами, где и что приключилось. Воспользовавшись тем, что подоспела помощь, он убрал меч и склонился к Модэ, спросил, стараясь перекричать шум:

– Что происходит?

– Люди в бешенстве из-за того, что я поймал арысь-поле, – едва скрывая боль, сиплым голосом ответил Модэ, продолжая смотреть только лишь на мать.

– Почему?!

– Я обманул их и пленил хатун, ту, кого они почитали как доброго духа. Они требуют, чтобы я отпустил её, иначе быть беде.

– Так сделай это, а то нас разорвут!

– Я надеялся, она заговорит…

Но арысь-поле смотрела на него слезящимися от боли и страха глазами. Если она и хотела заговорить, то не могла этого сделать.

Морен сжал плечо Модэ и попытался поднять его.

– Она не заговорит. Это зверь, а не человек.

– Ты не прав! – Модэ вспыхнул от злости.

Он вскочил на ноги и схватил Морена за грудки. На миг тому показалось, что тэнгриец сейчас ударит его.

– А ты дал слово, что примешь правду, какой бы она ни была.

Модэ стиснул зубы, скривил губы в подобии оскала, а затем сжал их в тонкую бледнеющую нить. Скулы его заострились, глаза горели от гнева. Хватка на груди Морена стала крепче, но он не чувствовал опасности от Модэ. А меж тем толпа звучала всё яростнее, напоминая обезумевшего медведя. Ещё несколько камней долетело до них, нукеры кричали, пытаясь сдержать натиск и усмирить дурных, Джамукэ надрывал глотку сильнее всех. То и дело скрежетала сталь. Ещё пара ударов сердца, и Модэ взял себя в руки. Зарычал от отчаяния, оттолкнул Морена и сам склонился к арысь-поле, разматывая её путы.

Морен помог ему, и они управились в два счёта.

Арысь-поле выбралась из сети и тут же метнулась от них в сторону. Толпа ошалела, поднялся крик, многие отпрянули, испугавшись её клыков и когтей. Морен сделал шаг ближе, положил ладонь на рукоять меча. Вот только проклятая выглядела более испуганной, чем люди. Её взгляд метался в поисках бреши, но толпа держалась плотно. Лишь когда арысь-поле порскнула в сторону пастбища, люди на её пути разбежались.

– Расступитесь! – крикнул Морен.

Модэ вторил ему на тэнгрийском, замахал руками. Толпа начала расходиться охотнее, образовалась брешь, в которую и бросилась арысь-поле. Расталкивая людей и тут же шарахаясь от них, будто опалённая огнём, она со всех лап бросилась наутёк, в один прыжок нырнула в высокую траву и скрылась там, подгоняемая криками.

Арысь-поле исчезла, но отпускать Модэ никто не собирался. Круг мигом замкнулся и столь же скоро начал сужаться. Толпа напирала, толкая и пихая вооружённых нукеров. «Если они решат устроить самосуд, нам несдобровать», – билась паническая мысль в голове Морена. Модэ и сам казался напряжённым, словно хищный зверь на охоте, но взгляд его оставался направлен туда, где скрылась мать. Наконец он будто очнулся, глаза сверкнули сталью, и он обратился к толпе, надрывая глотку.

Морен не разобрал ни слова, да и не пытался, но он видел, что люди внимают ему и гвалт утихает, как угасший костёр. Они смотрели на Модэ и жадно слушали, хотя лица их оставались враждебны. И он держал их внимание на себе, пока за спинами людей не раздались новые голоса, свежие, но не менее злые – короткие рявкающие приказы разносились над толпой.

– Дядя послал своих нукеров, – шепнул Модэ для Морена, оборвав свою речь. Один за другим люди оборачивались, и толпа ожила, начала растекаться. – Вам лучше уйти. Я сам буду держать ответ перед ним.

Дважды просить не пришлось. Морен тут же поспешил слиться с толчеёй, благо нукеры Модэ не смели его задерживать, а разъярённые ещё недавно люди сами торопились уйти, так что им уже не было дела, кто затерялся среди них.

* * *

Ночь давно укутала Салхит-Улус черничной мглой, но Морен и не думал спать. Каен, пришедший к нему ещё до заката, болтал без умолку: делился последними новостями из города, которые тщательно собирал по знакомым торговцам весь остаток дня, а Морен слушал, иногда кивал и задавал вопросы.

– Как ты только сумел всё это выяснить?

– Я много общаюсь. А ещё не брезгую притвориться дурачком, когда мне это выгодно.

Но ближе к ночи разговоры сильно утомили Морена. Внимание его рассеивалось, и всё чаще он лишь делал вид, что слушает, проваливаясь в собственные мысли.

Нукеры и сотники Тимир-хана разогнали толпу. Некоторых высекли в назидание, тем, кто швырял в племянника хана камни, приказали отсечь руки. Нескольких человек избили, одну женщину затоптали насмерть, но никто даже не смог сказать, чья она. Модэ отвели к хану, и он держал ответ перед ним. К сему часу его так и не отпустили, заключив под стражу, как преступника. Слухи ходили разные: кто-то говаривал, что его ждёт казнь, другие уверяли, что Тимир-хан не прольёт родную кровь и ограничится публичной поркой. Модэ не противился, когда шёл к нему, будучи готовым понести заслуженную кару. Как сказал Каен: «Даже если б у него получилось и арысь-поле заговорила, его всё равно заставили бы дать ответ за свой поступок».

На этом моменте Морен точно очнулся, вливаясь в разговор.

– Тимир-хан дал мне разрешение на отлов арысь-поле. Сказал, всем будет лучше, если её поймают и выпустят за стену, и что его брат этого хотел.

– А кто-то, кроме тебя, может это подтвердить? – хмыкнул Каен. – Народ оказался разгневан поступком Модэ, и Тимир-хан заявил, что не давал ему права на её отлов.

– Выставил Модэ злодеем, а сам делает вид, что ничего не знал?

– Не он первый, не он последний. Восхитись лучше, как хорошо он чувствует направление ветра и меняет личину под желания народа.

Морен лишь устало вздохнул – поступки власть имущих часто не укладывались у него в голове. Он хорошо понимал их, но редко мог принять их правду.

Когда Морен спросил, что именно Модэ кричал людям на площади, Каен повёл плечами.

– Клялся Небом, что не желает причинять ей вред, ибо она его мать, а он – кровь от крови её. И что он лишь желал взглянуть на неё, убедиться, что она действительно стала той, о ком говорят. Твердил что-то о том, что все собравшиеся – тоже дети своих матерей и должны понять его. Заметь, Модэ тоже ни словом не обмолвился, что хотел бы выпустить её за стену.

– Тебе Елисей перевёл?

– Нет. Маленький хан.

Морен распахнул глаза от удивления, а Куцик, тихо дремавший до сих пор на жерди, вдруг отряхнулся, распушив перья, и повторил:

– Маленький хан!

С улицы раздался стук, будто кто-то ударил железом о железо несколько раз, и полог у входа приподнялся, а внутрь заглянул Эрдэн. Мальчик держался прямо, точно молодое крепкое деревце, такой юный, но уже с мечом на поясе. Если Морен помнил верно, ему было всего десять, но ростом он уже перегнал своих сверстников. Увидев, что хозяин юрты не спит, он вошёл и поклонился ему. Каен и Морен во все глаза смотрели на ночного гостя. Мальчишка недолго мялся на пороге: когда он собрался и взгляд его зажёгся решимостью, стал похож на брата, как отражение, – те же гладкие, словно омытые водой, черты лица и застывшая в глазах холодная сталь.

– Приношу извинения, что потревожил в такой час. Я понадеялся, вы ещё не спите. А ещё я слышал, в ваших краях принято стучать, поэтому я ударил ножнами о чашу снаружи, чтобы предупредить о себе.

– Молодец, смышлёный, – похвалил его Морен, отмечая и то, с каким уважением он относится к чужеземцам. – Но что ты здесь делаешь так поздно?

– Я пришёл к вам с просьбой. Пожалуйста, отведите меня к арысь-поле.

Каен хмыкнул едва слышно, скрестил руки на груди и вжался спиной в стену юрты, будто желая слиться с ней. Морен бегло обернулся к нему и снова взглянул на Эрдэна.

– Почему ты думаешь, что у меня получится выманить её снова?

– Не думаю, но хочу попытаться. До меня дошли слухи, что ваша птица позвала её тогда. Она летала над пастбищем и кричала на разные голоса, пытаясь выманить арысь-поле. Пожалуйста, пусть она сделает это снова.

– Ты ведь уже знаешь, арысь-поле – всё равно что зверь, ты не сможешь поговорить с ней.

– Но я верю – она услышит меня и поймёт. Пусть не ответит, я скажу ей, что хочу.

Морен переглянулся с Каеном. План мальчика казался не таким уж и безумным. К тому же, как бы ни храбрился и как бы ни был похож на воина внешне, он оставался ребёнком, который скучает по матери, пусть и не помнит её. А если что-то пойдёт не так… Морен уже давал Модэ слово, что убьёт проклятую, как только она попытается причинить кому-то вред.

– Я пойду с вами, – сказал Каен, но Эрдэн взглянул на него грозно и молвил:

– Нет! Только он.

И тут же стушевался, устыдившись своего приказного тона. Видно, то, что он собирался сказать матери, было слишком личным.

– Оставайся здесь, – обратился Морен к другу. – Я вернусь и расскажу тебе, что смогу. Полагаю, раз ты пришёл ночью, – заговорил он уже с Эрдэном, – то сделал это тайком от всех?

Мальчик кивнул, и хоть он старался напустить на себя грозный вид, кончики его ушей запылали.

– Тогда не будем терять времени.

Безлунная ночь надёжно укрыла их от нежеланных глаз. Небо так и осталось затянуто пеплом дождевых туч, и мелкие, точно песок, капли падали на землю, оседая на одежде и волосах подобно росе. Куцик, сидящий на плече Морена, то и дело пушился и отряхивал перья, явно недовольный погодой, – как бы не отказался потом летать. Они отправились к пастбищу, точнее, к дому шаманки, чтобы зайти как можно дальше в луга, но не потеряться. Влажная трава холодила кожу, вода впитывалась в одежду, и редкий ветер казался ледяным.

К тому часу, когда впереди показались бордовая, почти чёрная в ночи юрта и жаровни у порога, штаны и волосы Морена промокли насквозь, словно он искупался в озере. Костры, как и в прошлый его визит, не горели. Эрдэн удивился и даже отметил это вслух:

– Почему шаманка не боится, что арысь-поле придёт в ночи и сожрёт её?

Но Морен только пожал плечами.

– Может, она, как и прочие, считает, что арысь-поле – добрый дух?

И Эрдэн задумчиво кивнул, признавая его правоту. Жилище шаманки было глухим и безмолвным – вероятно, она давно уже крепко спала. Они не стали тревожить её и подходить к дому слишком близко, но остановились перед ним, там, где высокую траву примяли ноги тех, кто приходил к ней за советом.

Морен снял Куцика с плеча, пересадил на руку и поднёс к Эрдэну. Тот растерялся на миг, но собрался, выдохнул и, явно борясь с собой, всё больше хмурясь и алея ушами, зашептал, обращаясь к птице:

– Ээж ээ, гуйя. Нааш ир, би ярихыг хүсч байна! [3]

Морен не стал его мучить, сразу же отправил Куцика в полёт, и тот, расправив крылья, воспарил над полем, едва касаясь перьями высокой травы. И вторил куда громче, надрывая глотку:

– Ээж ээ, гуйя!

А Морен опустился на влажную землю и принялся ждать. Эрдэн ещё долго всматривался во мрак, силясь разглядеть летящую птицу, но как только Куцик слился с ночной мглой, присел рядом с Мореном, обнимая колени.

– Что будешь делать, если она не придёт? – спросил его Морен, чтобы хоть как-то заглушить тишину.

– Ничего. Я попытался. Брат всегда говорит: держи в уме, что может пойти не по плану, и будет не так больно, когда это случится.

Неизвестно, сколько они прождали: ни луна, ни звёзды не светили на ночном небе, всё скрадывали дождевые тучи. А когда наступит рассвет, высокие стены за их спинами скроют солнце не хуже тяжёлого полога. Но ещё прежде, чем возвратился Куцик, трава зашевелилась без ветра. Морен тут же вскочил на ноги, положил руку на меч, всмотрелся в неё. Запоздало подоспел ветер, наклонил рослые стебли, но за поднятым им тихим шорохом раздался новый, оглушающе громкий в ночной тиши. Что-то приближалось к ним, и трава расступалась, словно волны пред маленькой лодкой. Эрдэн тоже вскочил, но, в отличие от Морена, его глаза горели надеждой. И вот заросли степной осоки разошлись, и к ним вышла арысь-поле.

Спокойная, изящная и грациозная, она мягко ступила из укрытия и остановилась. Настороженно посмотрела на Морена, перевела взгляд на сына и тут же расслабила напряжённые плечи. Эрдэн сделал шаг к ней, светясь от радости, но арысь-поле вмиг ощетинилась, прижалась к земле и попятилась. Пасть её раскрылась, обнажая оскал, а шерсть на холке встала дыбом. Морен тотчас выступил перед Эрдэном, защищая его.

– Не подходи к ней.

Но арысь-поле и не думала нападать. Она отступила глубже в траву и вдруг взревела, как от боли, упала на землю и крепко зажмурилась, а спину её переломило, и раздался треск.

– Что с ней?! – вскрикнул Эрдэн, пытаясь выглянуть из-за Морена, цепляясь за его плащ.

– Не знаю, но лучше её не трогать.

Арысь-поле извивалась на земле, а тело её ломало с треском разрываемой ткани. Ни с того ни с сего из-под неё побежала чёрная кровь, и Морен распахнул веки шире, не в силах поверить в увиденное. Прямо на их глазах шкура арысь-поле разошлась вдоль живота и сползла, обнажая голую кожу. Тонкие белые руки вывернулись из лап, словно из рукавов шубы, спина натянулась до предела и обмякла, показались белёсые ноги, перепачканные в чёрной крови. Арысь-поле наклонила морду, зарылась ею в землю, загребая от боли тонкими пальцами, а когда подняла её снова, шкура на шее уже лопнула, разошлась выше и проступил девичий лик.

Ужасающее перевоплощение длилось недолго, и перед ними предстала обнажённая женщина, чьё тело укрывали лишь густые тёмные курчавые волосы до самых пят да чёрная кровь, размазанная по светлой коже. Арысь-поле обратилась человеком, а голова и шкура рыси остались висеть за её спиной, как накидка.

Проклятая взглянула на них женским лицом с кошачьими глазами, горящими красным огнём в темноте. Повернувшись к сыну, она улыбнулась ему, и хищные черты разгладились, став мягкими и нежными. Она действительно была необыкновенно красива, и черты её передались сыновьям. Морен узнавал ту же округлость щёк, те же точёные скулы и аккуратные брови с изгибом. Даже глаза у неё были те же, но каков был их цвет при жизни, Морен уже не мог узнать. Проклятая, не поднимаясь с земли, распахнула объятия, ласково смотря на сына, и тот не раздумывая кинулся в них, упав перед матерью на колени, а она крепко обняла его, прижав к груди.

– Миний хүү… [4] – произнесла она певуче.

Услышав её голос, Морен вовсе оцепенел. При иных обстоятельствах он бы ощутил себя лишним в момент единения матери с сыном, но тревога, подстёгиваемая мыслью, что перед ним по-прежнему проклятая, не давала расслабиться ни на миг. Он всё ещё ждал удара, запоздало осознав, что его собственная кровь не откликнулась на арысь-поле. Она не несла угрозы, по крайней мере, для них. И только поняв это, он убрал руку с меча.

Лишь когда арысь-поле отпустила сына и заглянула ему в лицо, лучась улыбкой счастья, Морен напомнил о себе:

– Вы всегда могли обращаться человеком?

Она повернулась к нему и словно очнулась. Чудо долгожданной встречи развеялось, и сияние в её глазах померкло, будто солнце скрылось за облаками.

– Да. Так я могла бывать в городе, и никто не знал, кто я такая.

Так вот почему никто не мог её поймать, даже прочёсывая пастбища из года в год. Арысь-поле пряталась не в высокой траве, а среди людей, выдавая себя за одну из них.

– Вы сохранили разум, – не скрывал удивления Морен.

– Я видела ваши глаза, там, когда вы поймали меня. Полагаю, вы не хуже меня знаете, как это сложно. Я держу себя в руках только до тех пор, пока не оказываюсь рядом с тем, кто сделал меня такой. И прошу, зовите меня Айла.

– Морен, – представился он в ответ.

– Кто сотворил с тобой такое? – решительно и грозно потребовал ответа Эрдэн.

Глаза его горели воинским огнём. Арысь-поле улыбнулась и накрыла ладонью его маленькую щёку.

– Не надо, милый. Я могу постоять за себя. Он уже поплатился за то зло, что причинил нам.

– И всё же я задам тот же вопрос, – вмешался Морен. – Что с вами произошло?

Но Айла метнула взгляд ему за спину. Морен обернулся и увидел, что к ним ковыляет шаманка. Волосы её были растрёпаны, косы расплелись на концах и походили на старые кисточки. Похоже, она спала, но, заслышав их голоса, выбралась из постели. Прихрамывая, шаманка спешила к ним, неся в руках сложенную в свёрток одежду. Арысь-поле улыбнулась ей, как старому другу, и приняла вещи из её рук.

– Одень-ся, дочень-ка. И идите к дому, я уж зажда́лась.

Пока Айла одевалась, шаманка поручила Морену развести костерок под котелком. «Ночь холодная, вам нужно согреться», – напутствовала она, то ли позабыв, то ли не зная, что проклятые ощущают холод иначе, нежели люди. А если Эрдэн и озяб, то не подавал виду. Вскоре земляной очаг разгорелся, шаманка усадила гостей на брёвна вокруг него, а сама поставила на огонь котелок с пахучим варевом. Морен заглянул туда, но шаманка махнула половником перед его лицом, отгоняя прочь.

– Там молоко да травы. Не бойся́, не отравишься́, знаю уж, чем вас по́ить.

Эрдэн сел рядом с матерью и прижался к её тёплому боку. Арысь-поле так и не скинула шкуру до конца – та словно прикипела, приросла к спине, и лапы болтались на плечах и били по ногам. Шаманка принесла ей широкое платье, и она закуталась в него, как могла, укрыв от глаз наготу и рысью шкуру. Морен сел напротив них. Шаманка разлила по чашкам горячее молоко и протянула каждому, чтобы согрелись. Айла поблагодарила её и сделала глоток без оглядки. Только тогда и Морен решился испить из чаши. Горячее питьё обожгло, но не причинило боли, зато по телу тут же разлилось тепло, отгоняя озноб. Эрдэн тоже попробовал, выпил почти половину и поблагодарил шаманку.

– Вы знакомы? – задал Морен вопрос, как только старуха заняла место на оставшемся бревне меж ними.

– Знако-о-омы, – протянула та. – Она часто прихо́-дить ко мне. Я даю ей еду и кров, когда устаёт от жизни в по-ле.

– Почему не сказали?

Шаманка помотала головой, будто спорила с ним.

– Не мой тайна. Но раз сама вышла, уже не тайна.

– Вы поэтому не пустили меня в дом, когда я пришёл к вам впервые?

Лицо старухи расплылось в довольной улыбке.

– Я слышала, как вы разговаривали, – взяла слово Айла. – Вы хотели узнать о моей жизни. Кто сказал вам, что муж был жесток со мной?

– Тимир-хан.

Лицо её скривилось от злобы, глаза вспыхнули ярче, и когти сжались, царапая глиняную чашу.

– Лжец. Муж никогда не бил меня, даже если было за что.

– Вы любили мужа? – спросил Морен и невольно взглянул на Эрдэна.

Но тот стойко вынес правду, когда она прозвучала.

– Нет, не любила, но он не был жесток со мной. Меня душили его ревность и желание обладать мной, но мне некуда было уйти. А Бату давал мне всё, в чём бы я ни нуждалась. Но даже будь он жесток, бежать от него… я не настолько безумна. Он лишил меня семьи и родного дома, убил братьев и отца у меня на глазах, увёз в незнакомые земли, где владел каждой пядью, а я не знала даже языка. Если б я бежала и меня не нашли, голодная смерть оказалась бы куда страшнее кулаков мужа. Но главное, он вручил мне самый дорогой, самый драгоценный дар, за который я была готова ему всё простить.

Она огладила тёмные волосы сына, перебрала их кончиками пальцев и с новой силой прижала его голову к себе, поцеловав в макушку.

– Я бы никогда не оставила детей, – шепнула она, заставив Эрдэна смущённо улыбнуться и прижаться ближе. – Пока он был добр к ним, я могла простить ему всё на свете. А Бату любил сыновей, особенно Модэ.

– Тогда что произошло в ту ночь?

– Тимир, – выплюнула она с холодной злобой. – Он возжелал меня с того первого дня, как увидел. Не думайте, что я бахвалюсь, – он сам сказал мне об этом. Множество раз он упрашивал меня уступить, стать его любовницей, вонзить нож в спину брата и позволить ему занять его место. Я упрямилась, гнала его, пыталась рассказать обо всём Бату. Но он лишь горячился и твердил, что я хочу поссорить его с братом. Бату считал, Тимир слишком малодушен, чтобы поднять на него оружие. К чести мужа, в этом он был прав – дальше угроз и обещаний трусливый пёс никогда не заходил.

Так продолжалось долгое время, пока однажды он не взял желаемое силой, зажимая мне рот рукой, чтобы я не кричала. Эрдэн спал в колыбели под боком, но Тимира и это не остановило. Когда Бату вернулся из очередного похода, я попыталась рассказать ему обо всём, однако он не поверил и ударил меня – в первый и единственный раз – за клевету. Боясь до дрожи, что я найду себе кого-нибудь на стороне, он оказался слеп к тем, кто всегда находился рядом. Ох уж эти мэнгэ-галы и их нукеры, которым они доверяют больше, чем родной матери и отцу. Тимир был для Бату не просто братом, и это доверие и любовь к нему его и сгубили. Поняв, что всё сошло ему с рук, Тимир стал приходить постоянно.

Я ненавидела его до глубины души. Никогда в жизни я не испытывала ни к кому такой ненависти, как к нему. Прятала кинжал под подушкой, ожидая его прихода, но он всегда оказывался быстрее и сильнее. До боли выворачивал мне кисти, а потом приказывал рабыням скрывать синяки на моих запястьях украшениями и красками. А я молила богов, своих и чужих, дать мне силы защититься от него. И Этуген Хатун, Мать-Земля, ответила на мои молитвы.

В одну из ночей, когда он снова пришёл ко мне, Эрдэн плакал и никак не хотел успокаиваться. Я просила отпустить меня к сыну, но, ослеплённый похотью, Тимир не хотел ждать. Придя в ярость, он подошёл к колыбели и прямо за голову поднял малыша. Не знаю, что он хотел сделать с ним, и не хочу знать, ибо словно убыр, злой дух, вселился в меня. Я кинулась на него, не замечая, что на руках у меня выросли когти, а зубы заострились в клыки. Клянусь сыновьями, я порвала бы его на части! Но облик мой испугал Эрдэна. – Речь её, до того искрящаяся злобой, вдруг наполнилась печалью. – Я бросилась к нему, чтобы успокоить, утешить, чтобы не дать ему увидеть… А Тимир сбежал. Я же побоялась оставить сына. Разум мой затуманился, и ничто другое не имело значения, кроме его защиты.

Когда с рассветом пришла служанка, она нашла меня без разума и памяти. Я готова была разорвать её за один лишь шаг к моему сыну. Никто не посмел пролить мою кровь – Бату не позволил, – но я убила нескольких, пока меня пытались оттащить от детей.

Незадолго до казни Бату пришёл ко мне и сам открыл клетку. Он выпустил меня, зная, что тогда его ждёт ещё более жестокая участь. Но, даруя мне свободу, он просил сберечь сыновей, которые оставались одни. «Живи в городе, скрывайся в полях, не дай поймать себя и выпустить за стену. Убереги их!» – заклинал он меня. Думаю, что́ было дальше, ты знаешь и сам.

Она вдруг умолкла, и взгляд её направился вдаль, за спину Морена. Тот обернулся и увидел Куцика, воротившегося с крупной полевой мышью в когтях. Бросив её на землю, он опустился рядом и принялся уплетать добычу, и зрелище это отчего-то вызвало улыбку на лицах матери и сына.

– Мне потребовался не один год, чтобы научиться сбрасывать рысью шкуру, – продолжила арысь-поле. – Но жажда мести придавала сил, а память о детях помогала сохранить разум чистым, не дать звериному нутру поглотить его.

– Мести? Тимир-хан до сих пор жив.

Уголки её губ приподнялись в улыбке, Айла глядела на него как на неразумное дитя. Морен уже знал, что́ она скажет, но хотел услышать признание из её уст. Предполагать – совсем не то же самое, что знать наверняка.

– Ты травила его? Вот почему он заболел?

Она кивнула.

– Здесь растёт много трав. Никто не замечает рабов, мы словно пустое место. А яд, который копится годами и причиняет вред постепенно, капля за каплей отравляя нутро, не так-то просто распознать.

– Ты ведь понимаешь, что за твоё признание я вправе убить тебя?

Эрдэн побледнел, взглянул испуганно на мать. А та лишь склонила набок голову, будто дивная птица, и спросила:

– Так ли? Он ведь до сих пор жив, ты сам это сказал.

– О-пять хочешь спасти всех, – укорила его шаманка. – Придёт-ся делать выбор.

Арысь-поле вскочила, не смущаясь того, что полы платья распахнулись, открывая её наготу. Прежде чем Морен осознал, что́ та задумала, она выхватила меч сына из ножен и направила остриё на себя, в живот. А рукоять протянула Морену и сказала:

– Я не отступлюсь. Покуда жива, не отступлюсь. Хочешь жизнь его уберечь – режь сейчас, на глазах у сына. В другой раз буду драться до последней крови. Что для тебя ценнее? Жизнь этой мыши в когтях хищной птицы, – она махнула рукой на Куцика, внимательно следящего за ними, – или жизнь охотника, который жаждет её съесть?

Морен сжал зубы, глядя ей в глаза. У обоих они алели в ночи, каждый был готов вступить в бой, но ни один из них того не желал. Они не замечали, сколь напуган Эрдэн, а тот достал кинжал и кинулся на Морена. Мать сама поймала его за плечо, сжала крепко и отвела за спину. А шаманка поманила Эрдэна к себе.

– У́йди, не ме́шай, – шепнула она мальчонке.

Так они и замерли друг напротив друга, с обнажённым мечом меж ними. А Морен будто пытался взвесить, какой камень тяжелее положить на душу. Пока проклятый не убивал людей, он не считал своим долгом карать его смертью. Но арысь-поле была не такой. Она убьёт во что бы то ни стало, решимость читалась в её глазах, и жажда крови её казалась оправданной. Тимир-хан причинил ей немало горя, как и её семье. По законам мэнгэ-галов и Салхит-Улуса она вправе отнять его жизнь, причём своими руками. И если вывести её к людям и вызвать Тимир-хана на суд, всё закончится тем же. Только пятно позора ляжет на его сыновей, как когда-то на его племянников.

Быть может, поэтому арысь-поле и не хотела выходить к людям и рассказывать правду? Жалела мальчиков, которые неповинны в пороках отца. Видела в них отражение своих сыновей и не желала им той же участи.

Была ли арысь-поле злом, заслуживающим смерти? Нет, определённо нет. Но и Тимир-хан не виделся Морену таким же злом, ведь он вырастил сыновей брата как родных детей, из чувства вины или долга – не столь важно. Они ни в чём не нуждались, и о народе своём он пёкся и заботился не хуже. Понимала ли ослеплённая ненавистью Айла всё это? Или ей нет и не было никакого дела до чужого народа и края, частью которых она так и не стала? Морена злила сама мысль, что он должен выбирать между двух жизней, взвешивая, какая ценнее и чья смерть принесёт больше горя, ведь там, где благо одному, неизменно пострадает другой. Выбери он сейчас Айлу, и сыновья Тимир-хана будут оплакивать его так же горько, как Эрдэн будет оплакивать мать, если Морен поднимет на неё меч.

Выбор без выбора. Да и был ли он вправе что-то решать? Ведь через несколько дней он покинет этот город, а люди в нём продолжат жить и расхлёбывать то, что он оставит. Так не правильней ли отдать этот выбор им?

В итоге он принял меч из рук Айлы и развернул его рукоятью к ней, возвращая обратно.

– Я не стану выбирать. Поднимать оружие я на тебя не хочу, но и помогать, потворствовать убийству, делать вид, что ничего не знаю, – тоже. Вернувшись, я расскажу Тимир-хану о тебе и о том, что это ты причина его недуга. Если он сумеет найти лекарей и оправиться, так тому и быть.

– А если нет? – Глаза её сверкнули. – Если ты не успеешь?

– По вашим законам я не вправе карать тебя, покуда ты проливаешь кровь тех, кто повинен в твоём обращении. Если же погибнет кто-то ещё… Хотя нет, это неважно. Тебе, а не мне смотреть в глаза его сыновей и видеть, как они растут рядом с твоими, питаемые ненавистью, чьи семена ты посеяла.

И лишь теперь, запоздало, Морен осознал, что она сказала «если ты не успеешь», а не «он». Оговорилась ли? Навряд ли. Но тревога, поднявшая было голову в душе его, тут же улеглась и успокоилась, когда он увидел страх в глазах арысь-поле. Его последние слова не остались для неё пустым звуком и легли в благодатную почву.

Решив, что теперь её черёд размышлять, он поднялся на ноги и мягко сказал Эрдэну:

– Скоро рассвет, нам нужно вернуться затемно, пока тебя не хватились. Прощайтесь, и я провожу тебя до дома.

Пока они шли обратно через благоухающие дождём и росой травы, оставляющие капли на руках и одежде при малейшем касании, Эрдэн молчал. Но когда юрта шаманки осталась далеко позади и пропала из виду, он заговорил:

– Спасибо, что не стали убивать её.

– Полагаю, если бы я попытался, ты поднял бы на меня свой меч, – усмехнулся Морен.

И ещё больше повеселел, когда мальчишка решительно кивнул. Но Эрдэн тут же погрузился в задумчивость и молвил чуть тише:

– Я знал, что она придёт сегодня. Мне часто снилось, как красивая женщина с копной чёрных волос за спиной сидит у моей постели, поёт колыбельную и гладит меня по голове. И во сне я знал наверняка, что это она, моя мама. У неё была такая же белая кожа и тот же ласковый голос. Теперь я знаю, что это вовсе не сон.

Хоть Морен и не стал говорить об этом вслух, для себя он решил, что эту детскую тайну унесёт с собой в могилу, как сотни других, доверенных ему когда-то.

* * *

Она пришла к нему в рассветных сумерках. Утренний туман, казалось, вошёл вместе с ней, иначе как было объяснить призрачность и прозрачность её фигуры? Увидав свою давнюю любовь, Тимир не поверил глазам. Решил, что это сон или горячечный бред, предсмертное наваждение. Прекрасная, как и прежде, Луноликая Айла. И не знал хан, что за струящимися расписными тканями, делающими её похожей на степного луня, она скрывает шкуру рыси, намертво приросшую к спине.

– Ты… – позвал Тимир хриплым шёпотом, едва шевеля губами и напрягая до боли пересохшее горло.

Айла приложила тонкий пальчик к губам, села на край постели. Взяла кувшин с водой, поднесла к его губам и позволила напиться. И лишь теперь, когда пелена сна спала с глаз, Тимир увидел, что взор её горит рубинами в предрассветном полумраке.

– Неужели это правда ты? – Он всё ещё не мог поверить в увиденное.

– Я.

– Что ты здесь делаешь?

– Пришла поговорить. Я вижу, тебе недолго осталось.

– Разве есть у меня что-то, что мог бы я дать давно умершей женщине?

Он слабо рассмеялся, и сухой смех его походил на кашель. Но глаза арысь-поле сверкнули острыми гранями драгоценного камня, и впервые с той ночи, когда Айла обратилась, он почувствовал – поверил, – что она может убить его, и страх сковал тело ледяной дрожью.

– Мой сын у тебя в плену. За него я и пришла просить. По твоей милости он лишился права на титул и наследие своего отца. Верни же ему то, что его по праву.

– Хочешь, чтобы я признался во всём?.. В своих преступлениях?

Но, к его удивлению, она мотнула головой.

– Нет, ни к чему. Оставь свой грех себе, пусть боги решат твою участь. Но я прошу: признай моих сыновей своими, смой с них позор, в котором сам же и повинен, оставь за Модэ право претендовать на титул хана. А взамен я проведу с тобой ночь.

– Ты предлагаешь мне… – перебил он её, повысив голос и хрипя от натуги, – обменять наследие моего брата и будущее моего сына на твоё тело? Хочешь, чтобы город залило кровью в братоубийственной войне?

– Как раз наоборот – я хочу спасти твой народ от неё. Ты сам знаешь, Модэ не отступится. Его любят, тысячники пойдут за ним. А твои мальчики слишком юны, чтобы взять на себя ношу твоего наследия. Убереги их от войны, дай Модэ то, чего он хочет. А твой сын займёт его место, когда подрастёт, если тот погибнет. Он может стать ему верным нукером, советником и преданным другом. Иначе кто скажет, как скоро они поднимут мечи друг на друга?

– Сладкие речи, – усмехнулся Тимир горько. – Но ты не понимаешь, о чём просишь.

– Отпусти Модэ, – повторила она настойчиво. И, взяв руку хана в свои, положила его ладонь себе на грудь, повела по телу ниже, забираясь под складки ткани. – Верни ему право на власть, и получишь меня на целую ночь, покорную и послушную.

Глаза Тимира затуманились. Арысь-поле хорошо скрывала отвращение – ни один мускул не дрогнул на её лице, только натянутая улыбка словно бы стала хищной. Но, может, то были лишь предрассветные тени, пробравшиеся в комнату вместе с первыми лучами солнца?

Тимир отдёрнул руку – силы в нём не осталось, но Айла и не держала крепко. Зато цепкий взгляд отметил, как он облизал сухие губы, всё так же не сводя с неё покрытых поволокой мутных глаз.

Он в самом деле очень этого желал. Позвать бы стражу, схватить её, пленить и сделать своей силой, теперь уже навсегда. Да ведь убежит, растворится в ночи прежде, чем он успеет крикнуть. А там, кто знает, может, и горло ему перережет? Хотя нет, хотела бы, так выпустила б когти уже давно. Но также Тимир допускал, что её не было здесь вовсе и женщина, пришедшая к нему в сей час, – всего лишь мираж, прекрасный и недоступный. Однако в её словах было столько смысла, будто собственный тревожный голос нашёптывал ему.

Модэ смел и безрассуден, как и его отец, а потому опасен. Как для своего народа, так и для тех, кто встанет на его пути.

– А если я просто казню Модэ, покуда он в моих руках? – спросил её Тимир.

Алые глаза арысь-поле сверкнули ярче, вновь обещая расправу и смерть, и голос её дрожал от гнева, пока она цедила слова:

– И тогда ничто не убережёт твоих детей от моей мести. Помни, Тимир-хан, я всё ещё имею законное право отнять твою жизнь в уплату за своё проклятье.

* * *

Отведя Эрдэна в его аул, Морен направился к дворцу хана. Тянуть не имело смысла, но стоящие на страже воины не пустили его даже к шатрам ханских жён. Как бы он ни пытался изъясняться на родном языке, его не понимали, и пришлось отступить. А как только над стеной забрезжили первые солнечные лучи, Морен направился к Елисею. Рассказал, что́ узнал накануне, не уточняя откуда, и разъяснил причину, почему ему так важно поговорить с Тимир-ханом. Елисей проникся и пообещал устроить встречу во что бы то ни стало. Собираясь во дворец, он клятвенно заверил, что не уйдёт оттуда, пока его послание не передадут Тимир-хану.

Но возвратился он довольно быстро и с дурной вестью – хан скончался на рассвете, пока излагал пришедшему с утра лекарю последнюю волю.

Тимир-хан признал обоих племянников своими сыновьями, ибо «не должны потомки чахнуть в тени позора отцов». Из любви к брату он решил простить детям его злодеяния и дать шанс на искупление. По его же приказу Модэ освободили сразу же, как Тимир-хан испустил дух. Но обо всём этом они узнали позже, когда утих первый ужас осиротевшего народа и по городу потекли толки.

Похороны прошли на следующий день. Чужеземцев никто на прощание с ханом не звал, но Морен пришёл сам. На улицах, по которым должны были пронести тело от дворца к погребальному костру, собралось так много людей, что пробиться ближе и взглянуть на процессию не представлялось возможным. Да Морен и не старался. Понаблюдал издали, как почившего хана пронесли на носилках через город да как взвился в небо огонь, знаменуя конец его правления. Поклонился ему вместе со всеми, прижав ладонь к сердцу и прикрыв глаза, и покинул площадь никем не замеченный.

А затем был курултай – собрание высших правящих сословий, правителей из других городов Каменной степи и мужчин, что были одной крови с ханом. Лишь последние могли претендовать на его титул и наследие, а выбирали нового хана те, кто должен быть встать с ним у власти плечом к плечу. Курултай проходил за закрытыми дверями, и лишь слуги, что подносили еду и напитки, распускали слухи о том, что происходит. Никто не сомневался, что Модэ, с лёгкой руки получивший прощение за грехи отца, займёт теперь его место – ведь не было, по мнению людей, никого достойнее, чем он. История с арысь-поле позабылась, а вот подвиги его и заслуги передавались без устали. И в конце концов так оно и случилось.

Когда Модэ вышел к своему народу и было объявлено, что отныне он – новый великий хан, сотни, если не тысячи, возвели руки к небу, плача от радости и ликуя: «Мете-хан! Мете-хан!»

Елисей обмолвился, что они стали невольными свидетелями чудного таинства и великих перемен, но Морен только хмыкнул. В глубине души он надеялся покинуть этот край как можно скорее и не вспоминать о нём более.

В ту же ночь Морен собирал немногочисленный скарб – наутро им предстояло отбыть в Радею. Караван отправлялся, как и в прошлый раз, на рассвете, с первыми лучами солнца. Морен и сам не ожидал от себя, что будет настолько тосковать по родной земле и прохладе тёмных лесов, – в просторах степи он ощущал удушающую духоту. А может, виной тому были стены, возведённые вокруг, и люди, которых он не понимал.

Модэ так и не заплатил ему. Все эти дни они не пересекались вовсе, и возможно, новый хан считал, что Скиталец не справился с возложенной на него работой, поэтому и не заслуживает обещанной награды. Морен же был слишком утомлён этим городом, чтобы требовать то, что причиталось ему, да и гордость не позволяла. Коня, чтобы добраться до Радеи, ему и так предоставят, до Дубрава их с Каеном подбросят Борис и Елисей, а там он уже сможет купить себе новую лошадь. Лишь за меч из булатной стали съедала обида – второй такой он раздобудет нескоро. Но Каен сумел выкупить пару брусков заветного булата и пообещал, что если не меч, то хотя бы новый кинжал они ему выкуют. Главное, разыскать кузнеца, что сумеет совладать с диковинной сталью.

Пока он собирался и размышлял обо всём этом, в юрту через отверстие в крыше залетел вернувшийся с охоты Куцик, но сел не на жердь, а прямо на сумки Морена, привлекая его внимание. Добившись своего, он открыл клюв и прокричал уже знакомым женским голосом:

– Приходите в полночь. Туда, где изловили меня. Никто не должен видеть.

– Ого! – искренне подивился Морен. – И что ей могло понадобиться?

Но Куцик, конечно же, смолчал, только голову склонил набок да взглянул на него жёлтым глазом. Морен вздохнул, взял меч, пересадил птицу себе на плечо и отправился к месту встречи.

Там, скрытая в траве от чужих глаз, его ждала рысь. Заприметив Скитальца, она заурчала, сверкнула горящим углями взором, выдавая своё присутствие, и юркнула в заросли. Замерла, обернулась, взглянув на него, а когда Морен сделал несколько шагов к ней, умчалась дальше. И снова замерла, ожидая и как бы говоря, чтобы следовал за ней.

Она вывела его к небольшому холму, где трава росла низко-низко, а местами и вовсе лежала голая земля, чернеющая в ночи, как болотная топь. Морен не решился ступить на эту землю, догадываясь, что неспроста отличается она от полей вокруг, а вот арысь-поле смело прыгнула на свежий земляной холм и улеглась. Когда её выгнуло и начало ломать для превращения, Морен отвернулся и не оборачивался до тех пор, пока женский голосок не позвал его:

– Можете не прятать глаз. Я вас не стыжусь.

Когда он обернулся, Айла всё так же лежала на земле, но теперь уже в девичьем облике. Рысья шкура укрывала её спину, а безвольно повисшие лапы и длинные чёрные локоны прятали от глаз обнажённую грудь. Хоть Айла и сказала, что не стыдится его, она всё же перебросила волосы вперёд и плотно сомкнула колени, когда поднялась и села.

– Зачем вы привели меня сюда? – спросил её Морен.

– Поговорить. Неужели вы не жаждете узнать, что произошло в ту ночь, когда вы покинули меня?

– Может быть. Но почему сюда?

– Вы ещё не догадались? Здесь покоится Тимир-хан. Подо мной его могила.

Сказать, что Морен был поражён, значило ничего не сказать.

– Здесь? Посреди пастбища? Вдали от людей, без каких-либо знаков? Ни столба, ни меча, ни ограды?

– У них так принято. Будь он воином, павшим в бою, его тело вынесли бы за стену, закопали и затоптали бы лошадьми, чтобы он стал частью Великой Каменной степи. Но Тимир даже умер как трус – в своей постели от недуга, поэтому его сожгли и похоронили здесь. Не думайте, его уважали, однако недостаточно, чтобы рискнуть жизнью и вынести его тело за стену.

– А что тогда здесь делаете вы? Я думал, вы ненавидите его.

– Так и есть, но вовсе не за то, о чём вы могли подумать. Чем он, в сущности, отличался от моего мужа, который так же силой сделал меня своей? Однако я готова на всё ради своих детей… А теперь я ему обязана.

И она рассказала Морену об их последней встрече. Рассказала обо всём, без малейшей утайки: как пришла к нему на рассвете, о чём говорила и что предложила, а главное, что пообещала взамен.

– Я дала ему слово, – добавила она под конец. – И намерена сдержать его. Но я не говорила, какой будет та ночь.

– Да ты лиса, а не рысь, – бросил Морен с усмешкой.

Но Айла лишь повела острыми плечами, будто его слова задели её за живое. И Морен опустился на траву перед ней, не смея, однако, ступать ближе и порочить ногами могилу хана. Хотя, если верить Айле, ничего дурного в том бы не было.

– Почему ты не выйдешь к сыновьям? Модэ теперь хан, он не позволит обидеть тебя, а ты достаточно разумна, чтобы жить среди людей.

– Мне не место среди людей, – молвила она без раздумий, опустив взгляд на могилу хана. – Лишь ради сыновей я сменила когти на человечьи руки. Я молила Этуген о силе, чтобы защитить детей, и она даровала её мне. Теперь я обязана ей и буду служить этой силе, пока чей-нибудь меч не оборвёт мою жизнь. Но этот город так и не стал мне домом. Ни тогда, ни сейчас мне не было и нет в нём места.

– Ты веришь, что сила эта от богов?

Айла подняла на него взгляд и всмотрелась в лицо пристально, внимательно, будто надеялась прочитать в глазах что-то, скрытое за маской и словами.

– Признаюсь, я всегда считала вас, радейцев, предателями, – произнесла она. – Вы отвернулись от своих богов, как только что-то пошло не по вашей воле. Ваша вера не стоит и ломаного медяка, если её так легко разрушить. Вы столь просто отказались от неё, разменяли на обещание покоя… – продолжала она, распаляясь всё жарче.

Но Морен перебил её:

– Я не хочу спорить с вами о вере. Увольте, здесь я этого наслушался, – сказал он устало. – Наши земли накрыла одна беда, но вы смотрите на неё как на благословение. Я же видел одно лишь горе.

– Так, может, дело в вас? И это вы смотрите не теми глазами?

– Довольно.

– Простите, – молвила она без раскаяния. – Мне очень давно не доводилось говорить с людьми. Признаюсь, мне этого не хватало… Но поняла я это лишь теперь.

– И всё же своего решения вы не измените?

Она покачала головой.

– Не изменю. Птенцам давно пора покинуть гнездо. Я буду рядом, чтобы защитить… но не стану направлять и решать за них, куда им лететь. Мои мальчики уже подросли, однако в отражении в воде я вижу тот же лик, что и в те дни, когда они пищали младенцами на моих руках. Они растут, а я не старею. Ни одна мать не хочет видеть смерти своего дитя. Надеюсь, боги мои будут милостивы и, когда придёт час, подле меня найдётся человек, подобный вам, который не побоится поднять меч на женщину, если она сама его об этом просит. Порой на это нужна бо́льшая храбрость, чем на убийство зверя. Надеюсь, несмотря на ваши слова, боги Радеи берегут и вас и вы крепко спите по ночам.

– Мои боги давно мертвы. А я предпочту сам владеть своей жизнью.

Она улыбнулась ему снисходительно, как упрямому ребёнку, и он понял, что каждый из них остался при своём.

И всё же они распрощались как добрые друзья. Обернувшись в последний раз, Морен увидел, что арысь-поле прижалась щекой к холодной земле и прикрыла глаза, укладываясь рядом с тем, кому пообещала эту ночь.

Ранним утром, ещё прежде, чем солнце поднялось над стеной, радейцы собрались у ворот, готовые тронуться в путь. Телеги уже были нагружены, лошади запряжены, а караванщик сидел в седле и звонким лаем отдавал распоряжения. Среди радейцев тоже стояли гвалт и суматоха: кто-то обязательно начинал спор за товары или место на телеге, другие пытались обменяться выданными лошадьми, проверяли, не забыли ли чего или не потеряли.

Морен стоял в сторонке с седельными сумками, закинутыми на плечо, и ожидал, когда ему пригонят лошадь. Предыдущая наотрез отказалась подходить к нему, перепуганная до полусмерти, и караванщик отдал распоряжение немедленно найти новую, посмелее. Каен торчал поодаль и полушёпотом втолковывал что-то Куцику, которому вновь предстояло ехать с ним. Куцик делал вид, что внимательно слушает, но то и дело клонил голову набок, словно не понимал. А может, и в самом деле не понимал, что этот человек от него хочет и зачем разъясняет какие-то там правила хорошего поведения.

– Оставь ты его, он и половины из сказанного тобой не запомнит, – устало молвил Морен, когда до его ушей долетели слова: «Не надо повторять за мной, когда я бранюсь и выкрикиваю проклятья!»

– А если запомнит? – заявил Каен упрямо. – Знаешь, я всё гадаю: ты правда считаешь его глупее, чем он есть, или других пытаешься убедить в этом?

– А сам как думаешь?

Каен хмыкнул, глянул ему за спину и сказал:

– Кажется, это по твою душу.

Морен обернулся и увидел Модэ верхом на сером жеребце. Облачённый в яркие небесно-голубые одежды, скрытые новыми доспехами, он сверкал на солнце, как серебряный дрезд. За ним следовали двое нукеров – неизменно мрачный Джамукэ и ещё один, чьего имени и лица Морен не знал, – а также с десяток других тэнгрийцев при оружии. Кажется, сам по себе, без сопровождения и охраны, Мете-хан теперь не имел права выходить из дворца.

Когда он подъехал к ним, сияя улыбкой, тэнгрийцы, которым надлежало вести караван, как один высыпали к нему и поклонились. Радейцы нестройной волной тоже опустили головы. Каен поразмыслил и кивнул тоже, а вот Морен остался стоять прямой, как жердь. Мете-хан, однако, не счёл это оскорблением. Улыбнувшись шире, он спрыгнул с коня и подошёл к Морену, а затем протянул ему руку как старому другу.

– Прежде чем попрощаться, я хотел отблагодарить тебя.

– Вы хотели сказать, что решили наконец оплатить мою работу? Я ведь всё-таки нашёл арысь-поле, – заявил Морен прямо, и не подумав пожать руку.

Модэ рассмеялся, и пришедшие с ним тэнгрийцы вторили ему смешками. Лишь Джамукэ не выдавил даже улыбки.

– Отчасти. С моей стороны было бы бесчестно оставить тебя без платы, которую я пообещал. В каком из этих возов лежат твои вещи?

– Ни в каком, всё моё здесь. – И он подкинул на плече седельные сумки.

Улыбка Модэ чуть дрогнула, но он обернулся к своим, крикнул что-то на тэнгрийском. Один из воинов вышел из отряда и положил на ближайший к ним воз большой тюк, пузырящийся от набитых в него вещей.

– Это твоя оплата, золотом и серебром, как и обещал. Не монеты, но украшения, посуда, а также хорошая кожа, шёлк, мешочки со специями и солью – уверен, твои друзья торговцы предложат за них хорошую цену. Лучшую, чем за обмен монет. Но это не всё.

Он обернулся, вскинув руку, и Джамукэ подвёл к Морену его серого жеребца. Конь был прекрасен: столь же длинноногий и сильный, как и все тэнгрийские скакуны, с чёрными хвостом и гривой, но при этом украшенный белыми, как россыпь пепла, пятнами по всему телу, словно его отлили из белого и чернёного серебра. И хоть он воспротивился, когда его повели к Морену, в глазах стоял не страх, а упрямство и норов.

– Теперь он твой, – сообщил Модэ. – Я попросил найти лучшего из наших коней, что не убоится мангуса. Проверь сам, он не отпрянет, если ты протянешь к нему руку.

Все стояли, затаив дыхание, никто не смел напоминать о себе. Мете-хан сделал чужеземцу воистину царский подарок. Но Морен смотрел на Модэ с сомнением и недоверием. Подошёл к жеребцу, заглянул в глаза, снял перчатку и потянулся к морде, давая обнюхать себя. Конь опалил ладонь шумным дыханием, но не отпрянул, и даже дрожь не прошла по его телу. Погладив его, Морен спросил про седло, и Модэ кивнул, подтверждая, что Скиталец может забрать и сбрую. Закрепив на коне свои седельные сумки, Морен сел верхом. Жеребец переступил с ноги на ногу, но не воспротивился. Воины хана радостно вскричали, ликуя, что подарок пришёлся по нраву. Даже радейцы обменялись улыбками и шепотками. Модэ лучился довольством. Когда Морен спрыгнул на землю, Джамукэ передал ему поводья, а сам встал за спиной своего хана.

– И это ещё не всё, – произнёс Модэ. – До меня дошёл слух, что ты пытался выкупить меч, который я присмотрел для себя, но так и не смог перебить цену, названную ханом.

– Ещё бы… – едва слышно шепнул Каен за спиной Морена.

Может, его никто бы и не услышал, но Куцик тут же повторил зычно:

– Ещё бы! Ещё бы!

Смех прокатился среди собравшихся, и Морен тоже улыбнулся под маской, представляя, как пылает от стыда лицо Каена. Даже Модэ рассмеялся, совершенно искренне, и будто маска спала с его лица. На краткий миг он перестал походить на грозного воина, коим хотел казаться, и превратился в мальчишку, которым и был. Но миг этот длился недолго и растаял, как туман, едва Модэ шагнул к коню и вытянул из ножен, притороченных к седлу, меч. Его же он и подал Морену, позволяя разглядеть узоры булатной стали. Но не подарок удивил Скитальца, а то, сколь ладно он лёг в руку, словно был сделан под заказ. И Модэ подтвердил его подозрения:

– Я приказал укоротить его и перековать под тебя. Видел, что меч, которым ты сражался, значительно короче тех, к которым привык я. Это мои дары в благодарность за помощь и знак доброй воли. Ибо хочу верить, что, если между нами и не зародилась дружба, её час когда-нибудь придёт.

Водяной

Проклятые, прозванные так из-за своего места обитания, а не из-за порока, который их породил. Как правило водяными становятся безмерно ленивые, не знающие меры в еде люди, упивающиеся своим пороком. Обратившись, они частенько оказываются жертвами простого люда, и их попросту насаживают на вилы или сжигают вместе с домом. Но если такому проклятому удалось уйти, он прячется в лесах и выходит к озёрам и рекам, где и становится водяным.

Они отращивают плавники и рыбьи хвосты, чтобы перемещать неподъёмную тушу, ведь только в воде та обретает лёгкость. Большинство водяных слишком ленивы, чтобы охотиться на людей, но никогда не откажут себе в трапезе, если добыча сама пришла в руки.

Поскольку смысл жизни водяного – набить себе брюхо, их легко умаслить и договориться с ними.

Русалки

Поруганные, обесчещенные, порой отвергнутые девушки, озлобленные на мужчин. Часто сбиваются в стаи, защищая себе подобных, как близких подруг и сестёр. Есть поверье, что русалкой можно стать добровольно, попытавшись утопиться в заводи, где живут другие русалки. Тогда они заберут новообращённую сестру к себе, опоив её своей кровью. Но проверить, так ли это, пока не удавалось.

Русалками становятся лишь женщины, поскольку именно ненависть к мужчинам делает их таковыми. Ни детей, ни женщин они не трогают. Зато охотно изводят мужчин. Часто не только топят, но и мучат, подолгу играя с ещё живыми. Могут заворожить мужчин голосом, дабы заманить к реке и заставить утопиться.

Русалки почти не меняют облик после обращения, но с годами обретают рыбьи черты, приспосабливаясь к той среде, в которой обитают. Это могут быть перепонки меж пальцев, плавники и даже рыбий хвост заместо ног, если русалка живёт в реке или озере. Те, что селятся на деревьях, меняют цвет кожи на зеленоватый, чтобы прятаться в листве. Но все отращивают клыки и когти, чтобы рвать добычу. Не считая глаз, отличить новообращённую русалку от обычной девушки практически невозможно.

Боятся крапивы.

Если русалка укусит человека, то обретёт над ним власть. Может приманить его к себе или извести, и власть эта сохраняется, покуда яд не уйдёт из крови. Именно так русалки вынуждают мужчин приходить к ним в заводь и топиться, а не голосом, как считалось раньше.

Черти

Порождение неуёмного распития мёда, хмеля, браги и других веселящих напитков. Премерзкие твари, потерявшие всё человеческое, доведённые своим пороком до животного состояния. Похожи на свиней или другую домашнюю скотину с людскими повадками.

Компанейские. Любят сбиваться в стаи, а ещё больше любят людское общество и веселье. Только понятие оного у них весьма сомнительное. Могут проникать в людской ум и насылать видения, путать мысли и отнимать разум. В итоге они водят встреченных ими путников кругами, заманивают в ловушки, натравливают друг на друга и сводят с ума. Наивысшим весельем считают довести человека до того, чтобы он сам наложил на себя руки. Связано это ещё и с тем, что сами по себе черти мелкие и трусливые. Физически дать отпор не могут, друг за друга не стоят.

Боятся дыма чертополоха, а отвар марьянника очищает и защищает разум от их влияния. Если чёрт не сможет проникнуть в мысли, то убить его не составит труда.

Чёрт, выбравший стезю одиночества, становится бесом. Последние куда крупнее и опаснее сородичей, но, на счастье, встречаются крайне редко.

Лихо

Ими становятся люди с каким-либо уродством. Чаще всего рождённые с оным дети. Не каждый уродец может стать лихом – Проклятье пробуждают ненависть и зависть к тем, кто измывается над ними. Если ребёнок родился с каким-нибудь уродством (лишние пальцы или отсутствие оных, недостаток глаз, носа, кривая губа и пр.), его следует умертвить. Иначе, выросший в страхе и ненависти окружающих, он неизбежно станет лихом, дабы отомстить обидчикам.

Как и любое порождение ненависти и злобы, лиха крайне агрессивны. Чаще всего уродливы, недостаток их становится лишь ярче после обращения. Крайне изобретательны в способах убиения, нередко пытаются наделить других своим уродством, чтобы обидчик почувствовал, что они сами пережили.

Волколак

Порождение неуёмной жажды силы. Ими становятся люди, возжелавшие стать сильнее любой ценой и готовые на всё ради этого. В итоге благодаря Проклятью они получают желаемое вместе с животным обличием. Некоторые при этом утрачивают разум, но далеко не все.

Волколака легко распознать по хищному животному облику. Они часто приобретают черты волков, псов, рысей, медведей или любых других сильных и крупных зверей.

У волколаков толстая шкура, которую нелегко пробить, поэтому они невосприимчивы к большинству растений (только если те не запихать им в глотку), окромя волчьего корня, который не любят сильнее прочих. Последний травит их и ослабляет, а в нужной дозировке даже усыпляет. Но для достижения такого эффекта волколак должен проглотить волчий корень в любом виде. (Еще можно прыснуть отваром или маслом полыни в глаза).

Серебро им не по нраву больше, чем другим проклятым, но только при условии, что удалось пробить шкуру или добраться до тонкой кожи, не защищённой мехом.

Кощей Бессмертный

Один из сильнейших проклятых, которых мне доводилось встречать. Будучи человеком, он подвергся жестоким пыткам, но жажда к жизни не дала ему погибнуть и пробудила Проклятье. В итоге его так и не смогли умертвить даже после обращения, за что он и получил прозвище Бессмертный. Вот только пусть раны его и затянулись, изломанные кости не встали на место и не срослись обратно, а превратились в своеобразное оружие и щит, приобретя твёрдость камня. И выскакивали из тела, разрывая плоть, при малейшей опасности.

Кощей научился поднимать мёртвых с помощью своей крови. Долгие годы он практиковался на крысах и воронах, а когда отточил мастерство, перешёл на людей. Созданные им поднятые из могил мертвяки подчинялись его воле и пали вместе с ним, утратив способность к жизни после смерти. Разума и своей воли не имели, будучи скорее куклами, чем живыми существами. Кровь их при этом не становилось чёрной, и признаков Проклятья не наблюдалось, то есть даже после смерти и воскрешения они оставались людьми. Чёрная кровь Кощея притом затягивала их раны. Был ли это уникальный случай или любой Проклятый может исцелять и поднимать мертвяков, я не знаю и, признаться, не хочу проверять.

В итоге Бессмертный Кощей пал от своего же ребра – лишь оно одно смогло пробить его живую защиту из костей.

Примечания

1

Свещенники – служители Единой Церкви, что исповедует веру в Единого Бога. Поскольку считается, что небесное солнце – это лик Единого Бога, что следит за людьми и их деяниями, правильное написание именно «свещенники», как производное от «освещённые» или «свет».

2

Речь идёт об асбесте. Его называют «горный лён», так как этот минерал разделяется на тончайшие волокна, из которых в древности изготавливали различные огнеупорные предметы, в том числе и ткань. – Прим. ред.

3

Мама, пожалуйста. Приходи, я хочу поговорить!

4

Мальчик мой…

Content

Анастасия Князь
Скиталец. Лживые предания

Купалья ночь

Не вижу зла

На развилке дорог

Живая кровь, мёртвая кровь

Край ветров

Примечания