Юрий Рост

Сахаров. «Кефир надо греть». История любви, рассказанная Еленой Боннэр Юрию Росту

© Ю.М. Рост, текст, фотографии, 2018

© Б.В. Трофимов, дизайн, 2018

© Сахаровский центр, комментарии, 2018

© ООО «БОСЛЕН», издание на русском языке, оформление, 2018

Двадцать пять дней

Тридцать шесть часов разговора

Двадцать четыре кассеты

Шестьсот пятьдесят листов рукописи

Юрий Рост. Будешь третьим

У нее была своя жизнь, но мы связываем судьбу Елены Георгиевны Боннэр с великим российским гражданином Андреем Дмитриевичем Сахаровым.

Не всю.

С Сахаровым я познакомился в начале марта семидесятого. Он овдовел и жил с детьми возле института, который носит имя Курчатова, с которым работал над созданием ядерной бомбы. Три Золотые звезды Героя труда еще хранились в ящике стола. Сфотографировав и побеседовав с Андреем Дмитриевичем, я ушел из его квартиры и жизни, как элементарная частица его опыта общения (в ту пору еще не богатого), чтобы потом, спустя шестнадцать лет, встретить его на Ярославском вокзале после ссылки из Горького и на следующий день постучать в незапертую дверь с единственной уцелевшей фотографией той, старой, съемки (чуть ли не первой легальной) в качестве знака, что я не засланный казачок, а журналист. (Хотя кто сказал, что нельзя совмещать профессии?)

Дверь мне открыла энергичная женщина в очках с толстыми плюсовыми стеклами. Я видел ее накануне. Она первой вышла из вагона поезда № 37 и весело, но решительно скомандовала зарубежным журналистам, засверкавшим блицами:

– Нечего меня снимать. Сейчас выйдет Сахаров – его и снимайте!

Теперь Боннэр стояла в дверях.

– Ну?

Я предъявил довольно большую карточку Сахарова семидесятого года с дарственной надписью и датой.

– Десятое марта семидесятого года? Мы были еще не знакомы с Андреем Дмитриевичем. Я впервые увидела его осенью.

– У него была темно-зеленая рубашка с галстуком, а вместо верхней пуговицы – английская булавка, – сказал я.

– При мне, – с вызовом ответила Боннэр, – все пуговицы у него были пришиты. Входите.

Она впервые увидела его в конце семидесятого на судебном процессе в Калуге над диссидентами Вайлем и Пименовым, куда правозащитников не пускали, а Сахарова остановить милиция не решалась. И поначалу он ей не понравился своей обособленностью.

К пятидесяти годам он был вдов. Жена Клавдия Алексеевна умерла от рака, и Сахаров отдал свои сбережения на строительство онкоцентра, чтобы там могли спасать других жен и мужей. У него осталось трое детей: две взрослые дочери Татьяна и Люба и двенадцатилетний сын Дмитрий.

У Елены Георгиевны двое своих – Алексей и Татьяна.

Два взрослых человека полюбили друг друга, но сахаровские дети и после свадьбы в 1972 году не приняли мачеху. Да она и не очень старалась преодолеть отчуждение. Большой семьи не случилось. А любовь была.

Вечерами они раскладывали на кухне лежанку на книгах и радовались друг другу. В двух других комнатках, насквозь смежных, ночевали взрослые дети и мама Елены Георгиевны – старая большевичка. Летними рассветами Люся в халате и тапочках выходила с Андреем Дмитриевичем на мост через Яузу и ловила такси своему мужчине, которому надо было вернуться домой к детям. Как у людей.

На «объекте» он больше не работал – участие в диссидентском движении и работа «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» сильно насторожили партию и правительство и настроили их агрессивно к одному из отцов отечественной водородной бомбы.

Потом разнообразные толкователи судеб будут писать и говорить о вредном влиянии бывшего врача-педиатра, фронтовой медсестры и бывшего члена КПСС, дочери двух заметных революционеров, на ученого-атомщика. И будет это полной ерундой.

На Сахарова даже в бытовом плане повлиять было сложно, а уж корректировать его идеи – тут любовь, власть, репрессии были бессильны.

Как-то я сказал ему:

– Вы бы, Андрей Дмитриевич, в своих требованиях и предложениях некий приемлемый для вас компромисс могли бы допустить.

– Знаете, Юра, в моих предложениях и требованиях этот компромисс уже заложен.

Они были счастливы. Да, точно были. Восемь лет до Горького. И в Горьком, несмотря на слежку, голодовки и болезни.

Они держались вдвоем и вдвоем вернулись в 1986 году в конце декабря в Москву.

Она вышла первая. Он – следом в сбитой набок меховой шапке.

Войдя в их квартиру с фотографией-«пропуском», я задержался там на долгие годы. Писал очерки, снимал (увы, немного – где-то около полутысячи негативов сохранилось) и беседовал.

Однажды Андрей Дмитриевич прочел мне лекцию – вторую, кажется, в жизни. Первой были удостоены студенты-физики. Но она оказалась слишком сложной в его изложении. Я и вовсе ничего не разобрал – ясно было только, что он говорил по-русски. Боннэр, которая жарила котлеты и усвоила не больше меня, повернулась от плиты и сказала:

– Ты понял, о чем тебе говорил великий физик современности?

– Люся, – сказал Сахаров серьезно, – может, я и мог бы стать великим ученым, если бы занимался только физикой, а не проектом.

Елена Георгиевна интонацию уловила и возражать не смела.

Они вообще умели слушать друг друга.

Опыт литературного секретаря помогал ей стилистически редактировать (весьма щадяще) сахаровские тексты, и они часто сидели на кухне, разбирая бумаги. Она была своеобразным фильтром, охраняющим академика от огромного потока просьб.

Пока он работал на «объекте», государство берегло его пуще глаза. Он не мог сам пойти в музей, в театр, прогуляться по городу. Сахаров не умел плавать и кататься на велосипеде. Боннэр проживала с ним его новую жизнь, а когда Андрея Дмитриевича не стало, начала проживать и ту, что была задолго до нее.

Писала книги о его семье, о своей, готовила к печати его тексты. Последние годы она жила в Бостоне рядом с детьми, внуками и врачами, которые ее лечили. Там она придумала и осуществила «параллельную биографию». Параллельную той, что когда-то написал Андрей Дмитриевич.

Как-то летом я пришел на сахаровскую кухню и предложил Боннэр вспомнить всю ее жизнь с Сахаровым. Честно.

– Говорим обо всем без запретных тем. Я расшифровываю и отдаю вам. Вы что хотите вычеркиваете.

– Но и ты мне говоришь все!

Весь июнь мы сидели на кухне, ели приготовленные ею котлеты и говорили о жизни и любви. Получилось 650 страниц машинописного текста. Я отдал его Елене Георгиевне и через несколько месяцев получил один экземпляр обратно с правкой фамилий и дат, со вставками и без единого сокращения.

«Делай с ним (текстом) что хочешь и разреши мне использовать его для параллельного дневника». Я закавычил смысл, а не точные слова. Дневник напечатан. Мой текст лежит перед вами. В нем нет купюр. Все откровенно. В рукописи сокращены чрезмерные подробности политической жизни того времени, которые известны и без нас.

Все важнейшие события, происходившие в стране и мире, оказались фоном, на котором развивалась последняя жизнь мужчины и женщины. Последняя их любовь. Собственно, они всегда фон, что бы ни думали их творители. В центре мира человек.

Я благодарен Елене Георгиевне за то, что она доверилась мне, и следовательно вам. Печатая этот текст, я гашу свой долг перед ней. Согласитесь, было бы свинством оставить в архиве живое слово, предназначенное мне лишь отчасти.

Разговорный стиль сохранен, чтобы вы, пристроившись на кухонном диване в квартире на улице Чкалова (так она называлась тогда) могли почувствовать себя третьим участником наших более чем откровенных бесед.

первый день //

Сидим на сахаровской кухне

Знакомство с А.Д.

Я была в конце одного романа

Дело «самолетчиков»

Билет из Потьмы за «Мальборо»

Кефир надо греть

ВЧК «Вольпин – Чай – Кекс»

Барская квартира

Судья с авоськой

«Кузнецов, жить будем»

Флюс – ЗИМ и дача

Скрепка в руках

Альбинони

Чай с селедкой

ЮР Я думаю, что сегодня возьмем самые первые фотографии, и вы уйдете вглубь, куда хотите, в свою жизнь, в жизнь Сахарова. Мы будем плавать вольно, привязываться ко времени не будем, фотографии – повод для того, чтобы вы вспомнили. Вы можете вспоминать все, что было в других книжках, это меня абсолютно не волнует. Потому что вы все равно вспомните иначе. В разговоре лучше вспоминается, не так, как в письме. Абсолютно ничего не бойтесь, никаких разговоров, потому что ни одной строчки не будет напечатано без вашего ведома, это вы знаете сами. И я знаю.

ЕБ Дай вон ту, как я понимаю, с нее и начинать.

ЮР Да, с нее мы и будем начинать. Сидим на этой кухне, на которой проведено много замечательных дней. Вообще тут очень много чего произошло, и здесь мы начинаем вот эту самую книжку.

Так получилось, что мы, вы и я, познакомились с Сахаровым в один год. Вы знаете, как я к Сахарову попал? Я вам не рассказывал?

Благодаря Капице[1] попал. Мой друг и выдающийся журналист, в том числе и научный, Слава Голованов меня познакомил – и Капица раза два в год приглашал к себе – там ужин. Там дом, конечно, не чета вашему. Там был настоящий особняк, английский, все как надо, камин впервые я увидел с мраморным фризом; он сидел в мягкой рубашке, что-то рассказывал.

У него была единственная мечта в жизни – это Нобелевская премия, а все остальное его абсолютно мало волновало. Он вообще был англоман такой после Кавендишской лаборатории, и где-то на даче у себя, на Николиной Горе – у него была небольшая мастерская-лаборатория – он там что-то делал, какие-то приборы. У него был острый такой экспериментаторский ум. И он сказал, что он создал прибор, где существует устойчивая плазма, «Ниготрон». В этот раз мы пришли с Володей Губаревым, который стал что-то спрашивать про всю эту историю, действительно, в этом «Ниготроне» устойчивая плазма держалась каким-то образом.

ЕБ Андрюша сказал, между прочим, когда я что-то вякнула – вот тебе дадут за «Токамак» с высокотемпературной плазмой когда-нибудь Нобелевскую премию, он сказал – нет, я до этой премии не доживу, это будет, наверное, году в 2025-м.

ЮР А может быть, оно так и будет. Ну, поскольку эта плазма, которую удержал Петр Леонидович, тем не менее, претендовала на научное открытие, Губарев его спрашивает: а кто бы вот мог прокомментировать ваше открытие? Конечно, надо знать Капицу. Он мог бы сказать: Тамм[2], Черенков[3] или Басов[4]. В конце концов он мог произнести любое легальное имя. Но Капица не таков был, он сказал так: лучше Сахарова вам никто это и не оценит. А в этот момент, это 70-й год: шум по поводу «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» – такое название только Сахаров мог дать, чтобы невозможно было его запомнить! И сахаровское имя на слуху интеллигенции уже появилось, и уже первые пошли передачи.

ЕБ Радио «Свобода» и все остальные.

ЮР То есть опасность уже оно вызывало у нормального человека, это имя. Я говорю: ну, вы позвоните Андрею Дмитриевичу, чтобы он нас пустил, потому что мы так придем, а чего он нас, с какого рожна примет. Он тут же взял телефон, нам сказали адрес, и мы поехали.

Володя настаивал на том, чтобы я ехал, но я сам хотел. Я даже не понял, в чем дело, но я почувствовал, что это мой тип. Вы же видели, мы с ним очень хорошо контачили.

Мы приехали в квартиру у Курчатовского института, вошли в комнату первую, направо, где застекленные двери. Помню, я по столу провел, там был нормальный слой пыли, это точно. И была маленькая собака, то ли такса…

ЕБ Такса, Малыш называлась.

ЮР Которая грызла мне ноги. И я ее под столом все время отодвигал. У меня тогда был аппарат «Зенит». Я говорю: можно я вас всех поснимаю. Он улыбнулся и сказал: пожалуйста, снимайте. Темно там было, освещения не хватало. А Губарев расспрашивал про этот «Ниготрон». Сахаров рассмеялся, я это помню, и сказал: ну какая высокотемпературная плазма. Нет, это очень интересное изобретение, потому что все делают в вакууме, а он в вихревых потоках. Губарев кивал головой, а я фотографировал. Потом…

Я помню, там были обои очень какие-то обычные. И они мешали, эти обои, фон был, я поэтому при печати все эти обои закрывал руками, чтобы он был на белом фоне у меня, чтобы он был лучше виден. И помню, что он был в зеленой рубашке, словно армейской, но не армейской. Вместо верхней пуговицы была английская булавка. Причем я хотел так изловчиться, чтобы ее было видно, ну, как в жизни. Я и Капицу снял так – вальяжно сидит, такой роскошный камин, у него там из-под брюк кальсоны чуть ли не видны.

На следующий день позвонил опять. Говорю: Андрей Дмитриевич, это Юра Рост из «Комсомольской правды», вот я хотел занести вам фотографии. Ну, приходите. Я приехал, и мы с ним сидели и разговаривали. А поскольку я не старый большевик, я не помню, что Ленин точно говорил. По ощущению, ни о чем как будто бы, мы разговаривали где-то минут, наверное, сорок. Причем, я все прорывался встать, а у меня было такое ощущение, что ему не с кем поговорить и он с удовольствием со мной разговаривал на самые разные темы.

Я ему отдал кучу этих фотокарточек. Какие-то он рассматривал дольше. Вот эту фотографию, которую он вам подарил, он долго ее рассматривал. Потому что там такой ракурс. Вот если в профиль, он немножко буратинистый и немножко он такой сутуловатый, а тут такой красавец просто. И ему понравилась эта фотография.

Я помню, как вы ее мне показали. В «Комсомолке» я хранил негативы в конверте с надписью «Сахаров». Вас выслали в Горький, я ушел в «Литературку», а негативы исчезли. Осталась одна карточка с автографом. Все! Откуда я знаю, что снимал в начале марта – там дата.

А в день смерти вы посадили меня в комнату, где он лежал. А потом зашли с карточкой, затертой довольно. Твоя? Моя.

ЕБ Да, 70-й год. Но твоя фотография – 70-й год, март. А я никак не могла, даже по его версии, что он меня увидел у Чалидзе, встретиться с ним раньше лета. Потому что я пришла к Чалидзе после того, как арестовали «самолетчиков»[5].

ЮР Сразу просьба, Елена Георгиевна: для того чтобы нам потом не искать, вы говорите о Чалидзе, мы потом сделаем, может быть, список и кто он, сразу, это единственное, чтобы потом нам не путаться.

ЕБ Валерий Чалидзе известный правозащитник, диссидент, и это его идея создания Комитета прав человека[6]. Это была вторая по времени возникновения правозащитная организация, первой была Инициативная группа по защите прав человека[7] в 69-м году. И он издавал такой бюллетень, назывался «Общественные проблемы». Сказать, что интересный для широкого читателя, я не могу, но интересный тем, что в нем обсуждались вопросы взаимоотношения человека, гражданина с властью. «Самолетчиков» арестовали 15 июня.

ЮР Это вы имеете в виду Кузнецова?[8]

ЕБ Кузнецова и компанию. Я в этот же день полетела в Ленинград и выяснила какие-то обстоятельства их ареста. Там были интересные моменты: по радио передали, что арестовано четырнадцать человек, а мужик на маленьком аэродроме[9], с которым я подружилась за «Мальборо», сказал – одиннадцать человек.

ЮР А откуда у вас было «Мальборо» в те времена?

ЕБ А у меня жевательные резинки и «Мальборо» были навалом, хотя я их не курила и не жевала. Для поездок в лагеря родственникам я их давала, там на станции можно было сунуть, и за «Мальборо» билет из Потьмы до Москвы купить; понимаешь, чисто товарный обмен. Но с самого начала была проблема найти адвокатов на эту компанию. И это был повод, по которому я пришла к Чалидзе.

ЮР Он где жил?

ЕБ Он жил на Сивцевом Вражке. В коммуналке, большая захламленная квартира. Высокомерный. Но вполне идеально, по-деловому общался. И его даже прозвали в кругу диссидентов Князь. И, по версии Андрея, он меня увидел у Чалидзе. У Чалидзе была манера разных своих гостей или людей, приходивших по делу, не представлять друг другу. Возможно, это некая тенденция конспирации. Во всяком случае, я не помню Сахарова, я бы запомнила, если бы мне сказали про кого-то, что он Сахаров. А вот Андрей говорит, что он тогда на меня глаз положил.

Сахаровская кухня была рабочим кабинетом, гостиной, приемной, столовой, а когда они оставались одни – и спальней.

И мы с Еленой Георгиевной беседовали, сидя за этим столом.

ЮР А вы в романе были или вы свободны были в этот момент?

ЕБ Я была в конце одного романа. С Ваней[10] я рассталась давно, года за четыре до этого, правда, мы официально не разводились. Но отношения были, раз были дети. Он жил в Питере, мы расстались без мордобоев, и я никак не ограничивала Таню и Алешку[11] в контактах с ним. И все эти годы так: то Ваня дачу где-то снимал, то ехал с Алешкой в Евпаторию, и на каникулы ребята ездили к нему, просто потому что они оба его любили, Ленинград любили, и какие-то дружки оставались. Ну, и бабушка, и дедушка там.

ЮР Где вы жили здесь, у мамы?

ЕБ Мы жили здесь в этой квартире все – Таня, Алеша, я и мама[12]. Вообще довольно долгая история. Мысль о переезде возникла, потому что Алеша заболел. У него маленького – еще пяти лет не было – был тяжелейший ревмокардит. Мы тогда чуть его не потеряли. И я решила, что надо менять климат, увозить мальчика из Ленинграда. Когда я переехала сюда, то мы еще не расставались. И Ваня нашу большую комнату в коммуналке, которую я перевела на его имя – был суд для перевода комнаты – на Москву поменял. И судья мне сказал: вы в своем уме, вы сознаете, что вы делаете? Он вас же жилплощади лишит.

ЮР А где вы жили там?

ЕБ На Фонтанке. В общем, у нас не получилось совместной жизни, как-то все больше и больше напряжение возникало, и мы расстались. Но я думаю, что для знакомства с Сахаровым не имело значения – свободна ли я от романов или нет. Я увидела Сахарова.

ЮР Для вас не имело значения или для него?

ЕБ Для меня – совершенно. Я увидела Сахарова на суде над Пименовым[13]. И мне не то что он не понравился, но сразу возникло состояние некоего отчуждения. Около суда нас было человек двадцать. Там был один жест с его стороны, который мне не понравился. Мы целый день стояли у суда. Я и еще кто-то пошли в гастроном, купили кефир, молоко и разные слойки.

ЮР Суд где?

ЕБ Суд в Калуге. Разложили все это на окне в коридоре суда и всем нашим говорили: идите и поешьте. И когда Сахаров спустился из зала суда, я то же самое сказала ему. И он так как-то буркнул, что я подумала: брезгует, что ли, нашим кефиром? Я же не знала, что кефир надо греть. И вот первое впечатление было именно такое, что – ну, конечно, академик. Хорошо, что он приехал на суд, но все-таки не наш он, из другого края. Понятно?

ЮР Да.

ЕБ Но у этой истории была еще предыстория. Суд был в октябре, а предыстория была в мае, между 1-м и 9-м мая я взяла отпуск и поехала в Ленинград с расчетом, что, может, на несколько дней в Ферапонтово съезжу с кем-нибудь. А в это время у Пименова были обыски, и Пименов передал мне свое письмо Сахарову с просьбой защиты. Я звоню Шиху.

ЮР Шихановичу?[14]

ЕБ Да. И говорю: у меня к тебе дело, давай встретимся. И мы встретились на лавочке у Динамо. И я ему говорю: вот, мне Револьт дал письмо, надо передать академику. Он мне говорит: ну, ты и передавай. Я говорю: да не пойду я ни к какому академику.

ЮР Вы его не видели до этого и не представляли как он выглядит?

ЕБ Нет, нет. Не пойду я ни к какому академику, ты в этом конце живешь – он где-то у Сокола живет – ну пойди и положи ему в почтовый ящик.

ЮР Да он жил не у Сокола, а он жил тогда около института Курчатова.

ЕБ Да, ну за Соколом. В общем, Юра чуть покобенился и сказал: ну ладно, и положил эти письма Сахарову в почтовый ящик. Андрей говорил потом, что я украла несколько месяцев знакомства у него.

ЮР Но неизвестно, как бы оно сложилось.

ЕБ Тоже верно. Далее суд в Калуге. Виля – жена Пименова – стащила папку с документами со стола суда. И сунула ее Сахарову, который был в зале суда. Как-то эта папка на две части была разделена, одну часть он – я с Сережей[15] стояла – сунул нам, а одна часть у него осталась.

ЮР Это уже после того, как?

ЕБ Это уже после кефира.

ЮР Теперь одну секундочку, я задам маленький вопрос. Вот как он вам чисто внешне, визуально, когда вы его увидели? Вот вы его увидели, вы его представляли как-то? У вас есть манера представлять человека?

ЕБ Тебе честно сказать?

ЮР Честно.

ЕБ В 68-м году, летом, я была во Франции у родни. Тогда в «Русской мысли» появилась статья «О мирном сосуществовании»[16] – трактат сахаровский. И я его там прочла во Франции и несколько экземпляров привезла сюда через границу без всяких осложнений, в чемодане, где у меня была куча старых журналов мод для мамы – мама шила.

ЮР На русском языке была издана?

ЕБ У меня была только на русском языке. И там было имя Сахарова. Мне понравилось, что у него эпиграф из Гёте – «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой», но в содержании я не видела ничего экстраординарного: проблемы разоружения, экологической безопасности, народонаселения. У меня более примитивные представления были. Не было бы зэков и посылок, и уже хорошо. Понимаешь? Как раз этого там почти не было. Поэтому я прочла как обязательный самиздат, но никакого восторга и никаких «ох» не испытала. Вот все мое представление о Сахарове.

ЮР Образ его строили?

ЕБ Насчет образа. У меня в то время был единственный знакомый академик, это Иосиф Шкловский, дальний мой родственник.

ЮР Это тот, который космосом занимался?

ЕБ Да, или, вернее, даже свойственник, долгая история. Но я была с ним хорошо знакома и других академиков не знала. Единственно, что я знала просто заранее, что Сахаров явно не похож на Иосифа. На этого хохмача, трепача и бабника – вот в этом я была уверена. Хотя Иосиф при этих трех качествах был очень талантливый и очень обаятельный человек. Ты его знаешь?

ЮР Да, я его знал, конечно.

ЕБ Так что никакого облика, который я приписала бы Сахарову, у меня не было. Когда я его увидела, он тоже на меня особого впечатления не произвел. А главное, он сразу произвел некое отталкивающее действие вот этим холодным кефиром или там холодным молоком. Понимаешь, вот в этой среде (я не первый раз была около суда) всегда создавался пусть временный, но такой свой микрокосмос. А Сахаров как бы исключался из него. Этот микрокосмос включал и общий кефир или еще что-то там, понятно тебе? Он не входил в это.

А на следующий день звонит Виля, Пименова жена.

ЮР То есть никаких контактов в этот раз вообще не было, просто вы взяли бумаги и ушли?

ЕБ Да. Мы не хотели брать с собой все, за нами ГБ следил. Считали, Сахаров надежнее. И Виля говорит, что ей не дают свидания, пока она не вернет все документы, часть документов есть у нас, а часть у Сахарова. Я звоню Валерию и говорю, что вот, такая вещь. Надо к нему поехать, а у меня кончается обеденный перерыв, у меня лекция должна быть, здесь сидит наш и Пименова друг Володя Козаровецкий[17]. Он говорит: я к Сахарову не поеду, я боюсь. Тут Таня пришла из института, я говорю: ну хорошо, Таня с тобой поедет. А Валерий звонит Сахарову и говорит, кто к нему поедет. Сахаров спрашивает, как он их узнает. И Валерий говорит ему: а вот придет девочка, вы ее сразу узнаете, она очень похожа на свою маму.

ЮР Это про Таню?

ЕБ Да. Я тогда Валерию говорю – а что это ты Сахарову сказал? Откуда он знает ее маму? А он меня спрашивал про вас.

ЮР То есть вот это мимолетное свидание привлекло его внимание?

ЕБ Да, привлекло его внимание, и он у Валерия про меня спрашивал. И действительно, Таня поехала с Володей Козаровецким к Сахарову, взяла эту папку, а уже Володька отвез ее в Калугу. Мы еще собрали какие-то вещи, так как не знали, будут ли еще свидания, а осень была, октябрь: шарф, свитер, ну, что было в доме, дали это все Володе. И он туда укатил.

Но до этого там, в Калуге был такой момент. Наташа, которую ты знаешь, Наталья Викторовна[18], жила там все три дня суда. Наташа жила в той гостинице, где Сахаров однажды ночевал. И вот она увидела, что он сидит в одиночку в ресторане, пьет чай. А она любит все имена, Сахаров ее тоже устраивал как имя. И она взяла свой стакан чая и пошла к нему разговоры разговаривать про всякие разные дела. И она сама ему сказала о ленинградском деле «самолетчиков». А мы с Валерием (и этот весь круг) договорились Сахарову не рассказывать, чтобы он не влезал в это дело, потому что, с нашей точки зрения, правозащитной, оно было не чистым.

ЮР Угон?

ЕБ Попытка угона. Угон самолета – это все-таки уголовка. Как ни крути. Так что Сахаров не знал. Но Наташа начала ему трепаться про это дело. Он захотел узнать подробней. И тут она ему говорит: а это Люся, она главная там над этим делом, надо об этом с ней разговаривать. А он уже мое имя знал тогда. Видимо, от Валерия. А я в Ленинград гоняла передачи делать, а потом на все заседания суда. У меня была на вооружении справка от Эдиковой мамы, врачом заверенная, что я являюсь его теткой, и меня пустили на суд. Я записывала суд. Заседания там шли не регулярно, я, в общем, не работала весь этот декабрь месяц толком.

ЮР А вы где в то время работали? В медучилище?

ЕБ В медучилище. Я переставляла время лекций, благо завуч была. И как только я приехала, Валерий сказал – академик интересуется делом, вам надо поехать и рассказать ему все.

ЮР Он что, сам? Ну, у вас была компания, а он каким образом попал в эти дела?

ЕБ Когда посадили Жореса Медведева, началась всеобщая кампания, и я не помню, кто первый к нему пришел с какими-то документами в защиту Жореса. Это 70-й год. И к нему пришли каждый сам от себя, Сергей Ковалёв от Инициативной группы защиты прав человека и Чалидзе как бы сам по себе.

ЮР Это первое дело, в которое он включился, дело Жореса и Роя?[19]

ЕБ У Роя не было дела. Рой включил Сахарова в дело Жореса, но на суды он никогда не ездил. А когда уже Пименова арестовали, то я думаю, что это была идея Валерия, чтобы Сахаров поехал на суд. И он поехал.

ЮР Вот интересно, почему он включился в это дело? Он же так тихо сидел, совершенно не публичный человек был.

ЕБ Тебя интересует мое мнение или общественное?

ЮР Меня общественное мнение тоже интересует, но…

ЕБ Как ни странно, но я думаю, был личный позыв. Я ему еще когда-то, когда называла его Андрей Дмитриевич, сказала, что, Андрей Дмитриевич, мы собираемся у Валерия, для вас ведь самое интересное в этом не те документы, которые сочиняют Валерий и Андрей Твердохлебов[20], а то, что мы собираемся и идет треп какой-то и общение? Он сказал: ну, конечно. Я называла эти сборища «ВЧК» – «Вольпин – Чай – Кекс». Вольпин[21] приходил и трепался сам по себе, чай – обязанность Валерия, а обеспечить кекс была обязанность моя. Когда мне было некогда, я покупала там около Валерия в гастрономе готовый кекс, а когда было время, я пекла что-нибудь, или яблочный пирог или ватрушку. Вот это называлось «ВЧК». Это мое «мо»!

Понимаешь, может быть, впервые в его жизни возникла ситуация вот такого, хотя вроде бы дела, но простого человеческого общения. Такой ситуации у него не было. В школьной жизни не было и практически не было в студенческой жизни. И вот тут возникла впервые такая общность, да еще дома было не очень радостно – жена умерла, с детьми ему внутренне непросто было.

ЮР То есть у него была работа и семья? Именно в такой последовательности?

ЕБ Думаю, что да. И при хороших отношениях с сотрудниками все-таки там он был не совсем на равных. А здесь, несмотря на наш пиетет, все было более демократично, и это оказалось ему ближе, теплей было в этой среде.

ЮР Теперь рассмотрим общественное.

ЕБ Ну, вот общественное. Сахаров съездил на суд. Суд был где-то в 20-х числах октября. Потом вокруг суда какие-то бумажки писались, и к концу октября у Валерия родилась мысль создать Комитет. 4 ноября они втроем – Сахаров, Чалидзе и Твердохлебов – объявили Комитет прав человека. Для интереса придумали членов-корреспондентов. Были Вольпин и Цукерман[22]. Потом они решили привлечь Галича[23], Солженицына и, по-моему, с Чуковской[24] еще что-то было. Солженицын очень гневно отказался, Галич не отказывался, но и не участвовал. Объявление Комитета на Западе вызвало восторженные отклики.

Декабрь 70-го – два смертных приговора в «самолетном» деле: Кузнецов и Дымшиц[25]. Я сижу в Ленинграде, мне дают свидание с Кузнецовым, приговоренным к смерти, и это безумно трудно. И я не могу описать свою реакцию, я могу тебе только сказать: Таня и Рема[26] встречали меня утром на вокзале, и они меня увидели раньше, чем я их, и Танька испугалась моего внешнего вида и ушла в начало поезда, потому что она просто не знала, какая реакция у нее или у меня может быть. И только Ремка был у вагона. А потом Таня к нам подошла напуганная. И в этот же день позвонил Валерий и говорит: Люся, вам надо срочно ехать к академику, он пишет письмо против смертной казни, и вы ему должны рассказать. А я прямо наизусть запомнила последние слова подсудимых и все, что было при свидании.

ЮР Но к этому времени уже встречались там у Чалидзе много раз?

ЕБ К этому времени я много бывала у Чалидзе, но Сахарова до суда в Калуге я не помню. Господи, я нанимала чуть ли не половину адвокатов, поэтому я все время ходила к Чалидзе и советовалась. У меня же никакого опыта. Я тебе расскажу, как анекдот: я прихожу нанимать адвоката Эдику, и я спрашиваю, сколько в этом процессе приблизительно будет стоить защита. Деньги же казенные, мы их собираем по людям: по трешке, по пятерке; а деньги, на наш взгляд – не академический – потрясающе большие. Говорят: это зависит от протяженности суда, много от чего зависит. Но в среднем это 350 рублей в кассу. Это надо платить при заключении договора, а остальное, он мне говорит: как подскажет ваша интуиция. Я смеюсь и говорю: да нет у меня интуиции на адвокатов, я первый раз в жизни, у меня врачебная интуиция, говорят, хорошая, а в другом нету. Такая история.

Так вот, были смертные приговоры, и кассация была назначена очень быстро. В период суда Белка[27], по-моему, раза три (беременная, между прочим) гоняла из Ленинграда в Москву – мои записи возила сюда и сразу отдавала.

ЮР Записи, которые вы делали в суде, вы от руки писали, естественно, никаких магнитофонов?

ЕБ Нет, ничего не было. Записи передавали Володе Буковскому[28] и Володе Тельникову[29], а они уже их передавали дальше. А Белка потом назад в Ленинград шуровала, мы по радио «Свобода», ночью уже слышали изложение. Так что очень хорошо было.

Первый раз Кузнецов был посажен в 61-м году. А судебное дело было у троих – Эдуард Кузнецов, Володя Осипов[30] и Илюша Бокштейн[31]. И когда Эдик освободился, его ко мне в дом прямо из Владимирки, с заходом в баню, привел Феликс Красавин, сын подруги моей матери.

ЮР А что им инкриминировали, Кузнецову, Осипову и Бокштейну? Это за митинги или вообще по совокупности?

ЕБ По совокупности, они были антисоветчики и антисоветская организация. Еще кто-то их подслушал, фигурировала такая фраза: они гуляли по набережной вдоль Кремля и кто-то брякнул: а вот взорвать бы. Меньше всего собираясь взорвать! Мальчишки, вот те же самые мальчишки, которые там, на Западе, машины жгли. Эти ничего не жгли – философию изучали. Эдик на философском факультете учился. Стихи кропали, гениальными себя считали. Но нормальные парни в ненормальной стране, на самом деле. А Феликс – сын подруги моей мамы.

Это все одно поколение, их всех обзывали Феликсами и Эдуардами. Да, чтобы красиво было. Феликс, он на пять лет младше меня, его папа был такой Петя Ташкаров. Фамилия исчезла из истории, хотя ее надо восстановить. Он один из авторов знаменитой «Истории партии». Когда они ее кончили писать, их было три автора, и дали Сталину прочесть, Сталин их вызвал к себе поговорить.

ЮР Это «Краткий курс»?

ЕБ Да. Петя пришел домой, провел вечер с беременной женой. Утром Настя ушла на работу, это мамина подруга. А Петя взял и застрелился.

И там возникли еще какие-то сложности, жилищные и прочее. И Настя беременная пришла жить к нам, и из родильного дома в наш дом принесли Феликса. Положили на стол и развернули, это одно из потрясающих впечатлений моего детства. Я очень хотела его видеть целиком, но помню, что ножки я видела, а Феликса нет. Так что я знаю Феликса с самого начала. Феликс – это тот из двух, который ценой сговора с КГБ, что он не будет нам ничего носить запрещенного, ничего с нами говорить про политику, а будет носить только картошку или молоко, – его пускали к нам в Горьком. Он жил в Горьком.

Но до Горького Феликс всегда старался улучшить советскую власть. И, начиная с 48-го года, Феликс только и делал, что сидел. Я просто не знаю из наших диссидентов, кто с ним не сидел.

И я этих бесконечных сидельников получала от Феликса. Феликс писал, вот сидит Витя Балашов[32], у него мама в психушке, родственников нет, ему надо то-то и то-то. Все это собиралось по трешке с окружающих и посылалось. Он же мне всех поставлял, поставил мне Эдика. Феликс, например, делал много фотографий моих детей и посылал всем своим лагерным знакомым.

ЮР Зачем?

ЕБ Говорил, что в лагере никто не видит детей, а это улучшает нравственный климат.

ЮР То есть ваших детей?

ЕБ Ну, у меня нет других детей, а мои дети прилично выглядели, там Танька двухлетняя, например. Делает фотографии и посылает. Вот и я посылаю.

И, в общем, Феликс умудрялся всегда сидеть. Пожалуй, он кончил сидеть в 64-м году, женился и осел в Нижнем Новгороде. Но когда Эдик в 68-м году освободился, он ездил за ним во Владимирскую тюрьму. Прошло какое-то время, Эдик решил перебираться в Ригу, потому что из Риги легче уехать из страны.

ЮР А уже начались выезды?

ЕБ Да, это уже 69-й год, уже выезды начались. В Риге он устроился работать статистиком в какую-то больницу. Так что у него был статус, и женился он, это был фиктивный брак. А потом мы тут собирали деньги Эдику на приличный костюм, чтобы он в еврейскую семью явился жениться. Вот какой у нас долгий путь.

От Эдика Кузнецова я привезла ужас от свидания с человеком, готовящимся к смерти, и поехала к Андрею Дмитриевичу.

ЮР Куда поехали?

ЕБ Мне Валерий сказал, Андрей Дмитриевич пишет документ – обращение по поводу смертной казни. И вы должны ему все в подробностях рассказать. Я ему все в подробностях и рассказала. Была уже совсем ночь, и мы с Андреем Дмитриевичем поехали на Центральный телеграф посылать эту телеграмму Подгорному, по-моему, или Брежневу, не помню, и Никсону, два адреса.

Через пару дней по какому-то поводу я поехала опять к Сахарову с этими делами, и опять была какая-то телеграмма. Не помню, что, но уже я по дороге домой сама ее на Центральном телеграфе с подписью Сахарова отдавала. И дежурный телеграфист не хотел у меня принять: подпись «Сахаров», трижды Герой и прочее. Я что-то там вякала. Пришла старшая, пустой зал на телеграфе, часа два ночи. Я посмотрела в окошечко, а это была та, кто принимала телеграмму, когда мы были вдвоем. И она говорит: прими, это его жена. Я думаю: ну ладно, пусть. Так что нас поженила вот та старшая.

И почти сразу был назначен кассационный Верховный суд здесь, в Москве. Родственники всех этих осужденных даже не приехали, не успели. На кассационном суде мы оказались вчетвером: мама Юры Федорова[33], я, Ева Менделевич[34] и Сахаров. А на улице беснующаяся толпа евреев.

Два дня до суда ушли на то, чтобы доказать, что Кузнецов еврей. Володя Тельников бегал, я возила маму Эдика в нотариат. Когда умер ее муж в 39-м году, то она решила, зачем им жить под еврейской фамилией, когда тут фамилия ее, законная, русская.

ЮР То есть это у отца была еврейская фамилия?

ЕБ Да, отец Эдика еврей был. И вот этот документ мы нашли, но саму бумажку Володя Тельников получил только рано утром перед началом суда. И вот я стою перед зданием суда, и бежит запаренный Володя, сунул мне эту бумажку, и я иду туда с доказательством, что у нас Эдик еврей.

ЮР А зачем это?

ЕБ Отпускали же только евреев, да и «самолетчиков» Запад защищал тоже в основном как евреев, стремящихся на историческую родину. Ну, и смертную казнь отменили, 30-го, по-моему, декабря, ну вот просто Новый год. Все! Прошел этот суд, мы выходим на улицу, нас окружает толпа евреев орущая, все в восторге от того, что Сахаров им говорит.

ЮР А Сахаров на суде был?

ЕБ Сахаров был с нами на суде. Когда был судебный перерыв, мы пошли в буфет, я взяла на всех сосиски и немного сердилась на Сахарова, у меня было много оснований сердиться.

ЮР Скажите, а интереса такого женского не было еще или он уже был?

ЕБ Не было.

ЮР Он очень красивый был в этот момент?

ЕБ Он был вполне внешне приличный.

ЮР Я смотрю на эту фотографию, вот Смоктуновский такой.

ЕБ В общем, не было никакого романа, даже зачаточного. Но я же тоже опытная, слава Богу, мне не 17 лет. Я понимала, что он проявляет ко мне интерес, это я понимала. Теперь я думаю, говорила я или нет, на кассационном суде, пожалуй, этот момент был первым в нашем с ним общении – разговор о личной жизни, о семье.

ЮР То есть какая-то доверительность?

ЕБ Впервые возникла там. И Андрей запомнил, что я ему сказала, что я мечтаю уйти на пенсию и заниматься внуками, которых у меня еще не было. Но Таня как раз вышла замуж, и я считала, что раз девка замужем, дальше – больше, семья будет расти.

ЮР Но вам же не 17 было лет, а сколько?

ЕБ Мне было за сорок сильно, по-моему. Это был 70-й год. 46 или 47 лет. Я же старая баба. Но я вообще должна тебе сказать, что тогда ко мне многие проявляли интерес, так что это не было особенным чем-то. По-настоящему я интересной стала, мне кажется, к сорока годам.

ЮР И я думаю, я посмотрел. Мне и сейчас кажется, что вы интереснее, чем были в ранней молодости. То есть вы из тех женщин, которые с годами набирают.

ЕБ И я беру на всех сосисок. Ну, я знаю, у Евы Менделевич, которая на каких-то случайных попутках приехала и живет у меня, денег нет, ну, мама Юры Федорова, но Сахаров-то может заплатить за эти сосиски?

ЮР Еще не знали, что он прижимистый?

ЕБ А он хоть бы что, между прочим. Но до этого были такие случаи, что вот мы на Комитете заседаем довольно долго, выходим на улицу. Метро нет, троллейбуса нет. И мы всегда с ним – с Твердохлебовым – на одном такси едем. И Твердохлебов у меня спрашивает: Люся, у вас деньги есть? Я говорю: по-моему, один рубль всего, с мелочью. Он говорит: а у меня, наверное, тоже. И он Андрея спрашивает: Андрей Дмитриевич, а у вас когда зарплата? И Андрей Дмитриевич говорит: а я не знаю, мне на книжку переводят. И ничего не понимает из нашего разговора.

ЮР А вы это действительно знали, что он не понимает?

ЕБ Я не знала.

ЮР Думали, вот жмотяга.

ЕБ Ты понимаешь. Мы с Андреем Твердохлебовым ездили так: считали, сколько у нас есть, говорили водителю: вот у нас два двадцать, дальше мы пешком пройдем. Сахаров знал «Чай-Вольпин-Кекс», но никогда пирожное или какой-то торт казенный не купил, ни разу.

ЮР То есть на халяву приходил?

ЕБ Абсолютно. Ну, Вольпин приходил на халяву. Так Вольпин, он нищий был вечно, просто нищий. Я тоже не буржуйка. Ну, я врач, ну, Ваня мне давал деньги – мы официально тогда разведены не были – ну, я в литературной консультации подрабатывала. На самом деле, я была выше среднего уровня по трем совокупностям.

ЮР Ну, сколько вы могли в литконсультации зарабатывать?

ЕБ Ваня посылал 100 рублей, я зарабатывала от 160 до 200 рублей. И мама получала пенсию 80 рублей. Да еще моя пенсия инвалида Отечественной войны второй группы.

ЮР То есть у вас где-то набегало рублей 400.

ЕБ Да. И несколько больше даже.

ЮР Это приличная сумма?

ЕБ Да, приличная. Во всяком случае, нам хватало. У моих шпанков всегда были хорошие учителя английского, математики, это стоило денег. Мы всегда снимали дачу или ездили на юг. То есть вот на это хватало. Еще куда-то. Когда Ваня был, то машина была.

ЮР Квартира эта была, квартиру эту мама получила?

ЕБ Мама как реабилитированная получила. После посадки, после освобождения. Но все равно на такси ездили.

ЮР И вот, вы ездите на такси.

ЕБ И вот однажды какую-то бумажку нужно срочно подписать Андрею. Я еду срочно к Андрею, а потом назад. И когда я подъезжаю к Андрею, вижу, что забыла кошелек. И я говорю водителю: давай назад, мне надо взять деньги. А он мне говорит: а вы к кому едете? Я говорю: так, к знакомому. Ну знаешь, барышня, так он меня назвал, какие странные у вас знакомые. Что вы, не можете у него взять трояк? Я говорю: я не могу. И вот я гоняю назад и туда, в три раза увеличивая сумму, везу Сахарову какую-то бумажку. И злюсь немного!

Потом Сахаров стал меня завлекать.

ЮР Сам момент, вот когда вы почувствовали интерес?

ЕБ Сразу, быстро. Первый раз было – он стал мне показывать фотографии, которые у него были из альбома, снимал Переверзев, что ли, фамилия секретаря Курчатова. И вот там были две фотографии – Андрей с Курчатовым. Известные.

ЮР Я знаю, в пальто.

ЕБ Нет, он в костюме, Курчатов сидит, а он стоит такой весь из себя! Она в книжках во всех есть, эта фотография. И про Курчатова рассказывает мне. А я говорю – Андрей Дмитриевич, вы мне так не нравитесь на этой фотографии.

ЮР У него чуб такой и широкие штаны?

ЕБ Да, брюки коротковатые. Он говорит: а почему? Я говорю: ну, какой-то вы тут зазнайка. Ой, что вы, Люся, у меня давно все эти валентности заняты и никакого зазнайства теперь нету.

ЮР Это он вам говорил где?

ЕБ У него дома сидя.

ЮР Вы сидите дома, там комната направо такая – диван, ковер?

ЕБ Да, вот эта квартира очень интересна, она по-барски сделана. Кстати, я нарисую, надо же открыть это публике. Вот ты входишь. Тут такой большой холл, тут холл поменьше. Там холлов – сил нет. И во всю спальню большой такой балкон. Здесь опять холл перед кухней, большая кухня, два окна. В этой квартире – там 64 метра, как считали, жилой. А на самом деле все эти холлы, они колоссальны. Нормальный бы человек здесь сделал бы гостиную сразу и еще что-то. И сортир, и ванная с предбанниками – это просто дважды прелесть.

ЮР А налево из второго вестибюля – комната Андрея.

ЕБ Здесь стоял такой большой кожаный диван, и вот здесь стоял никакой не письменный стол, а какой-то вроде кухонного, весь шатался, и на нем стояла машинка. Без окна. У него стенка, которая выходила в кухню, там как окно наверху было стеклянное.

ЮР Там вообще все были застекленные двери.

ЕБ У них везде застекленные двери. Да. И вот Андрей тогда говорил, что вот теперь он другой и хороший.

ЮР То есть не зазнайка? Он показывает вам фотографии, и просто вы сидите и разговариваете?

ЕБ Давайте вернемся назад, до фотографии. Вот мы вышли – толпа евреев, смертную казнь отменили. После того как толпа рассосалась, мы идем в сторону ГУМа – Валерий Чалидзе, который нас там встречал, Андрюша и я. И из какого-то бокового переулочка выходит наш судья Смирнов с авоськой, и в авоське вино у него и коробки с елочными игрушками. А я ругала почем зря его до этого. И Валерий говорит: да нет, Люся, зря вы так ругаетесь, смотрите, нормальный человек, на елку идет. И мы расходимся все трое в разные стороны. Я говорю: я пешком пройдусь и немножко приду в себя, и пошлю Эдику в тюрьму в Ленинград телеграмму.

А Валерий говорит – зряшное дело, ему не передадут, пока официально не придут сведения туда. А они придут только после праздника. А я говорю: я все равно пошлю, для себя легче. И мы попрощались все трое, я пошла на телеграф, послала телеграмму: «Поздравляю с Новым годом и жизнью. Люся». И, самое интересное, Эдик в дневнике написал, что к нему вечером в камеру зашел начальник и сказал: ну что, Кузнецов, жить будем. А он говорит: а вы откуда знаете? Он говорит: от тетки от твоей. Не сказал, что телеграмма пришла. Так что на самом деле не зря я послала телеграмму.

ЮР Пошли и расстались?

ЕБ Да, я на телеграф, а потом к себе. По дороге какие-то игрушки ребятам покупала, что-то еще. Пришла домой, жутко захотела спать. Легла спать, часов пять, наверное, было, мама меня будит. Она говорит – Сахаров тебя просит. Ну ладно, Сахаров. А чего он звонит? Послала ли я телеграмму? Я сказала: послала. И он меня с Новым годом поздравил, ну ладно, Бог с ним.

Прошло немного времени – второй суд ленинградский, «околосамолетчики». Я опять около.

ЮР Это уже не угонщики, а те, кто готовил?

ЕБ Те, которые готовили первый полет. Они планировали взять 40-местный самолет и набрать сорок человек. Но это потом сорвалось и они перешли на маленький 12-местный, что-то в этом роде.

ЮР А, по-моему, самолет был АН-2?

ЕБ Маленький, да. А «околосамолетчиков»[35] судили отдельно. И я передавала по телефону все это. Приехала и опять пошла к Сахарову рассказывать. Но этот процесс особого интереса у него не вызвал.

Ну и что же дальше? Эдик еще в Ленинграде, еще не отправлен в лагерь, потому что он был свидетелем на «околосамолетном» процессе. И я ездила каждый месяц делать ему передачу.

ЮР Он сидел в Крестах?

ЕБ Нет, в Большом доме. И вот я приезжаю в Ленинград, иду пешком, я на Пушкинской всегда у Наташи останавливалась.

ЮР Наташа это кто?

ЕБ Наталья Викторовна Гессе. Она жила прямо рядом с вокзалом. Иду пешком и смотрю – газета с траурной рамкой. Это уже апрель, когда умер Игорь Евгеньевич[36]. И читаю на стене в газете некролог. И вот тут я проявила чуткость и человечность. Я позвонила из Ленинграда Андрею Дмитриевичу и выразила соболезнование. Когда я вернулась, это было уже через день после похорон, Андрей позвонил, и я ему сказала, что уезжаю в Киев. Зачем вы в Киев едете?

И я ему рассказала, что вот у меня есть подруга Маша Олсуфьева[37] – итальянка, которая приезжает в Киев с группой как переводчица, и поэтому я еду в Киев повидаться с ней. А он мне говорит: Люся, а вы позвоните мне из Киева. Я говорю: ну хорошо, я позвоню. И пришлите какую-нибудь открыточку с видом, я говорю: ну ладно, пришлю. По сей день лежит эта открытка из Киева, и я ему позвонила.

Ну, а потом тут лето, каких-то особых дел не было, и мы с Шихановичем собираемся к Вайлям в ссылку ехать. И Андрей Дмитриевич мне говорит, что вот Марк Перельман – я впервые тогда услышала эту фамилию – физик, зовет его снять дачу в Арсауле, такая около Сухуми станция, приехать с Любой и Димой[38]. А Таня уже жила сама по себе, она уже замуж вышла. Он бы поехал, но некуда девать Малыша, собачку. А Андрей знал, что мама с Алешей в Переделкине жили – я снимала. Это был маленький домик, снимали две комнаты и веранду. Я говорю: недели на две можно ее подкинуть. Спросила у мамы, мама спросила, какая собака, она больших собак лагерных боится до смерти. Я говорю: такая такса маленькая, невзрачная. Ну ладно, Бог с ней.

И Андрей с Любой поехали в Переделкино отдавать Малыша. И уехали в Арсаул. А мы с Шихановичем поехали в ссылку. Андрей Дмитриевич знал, что мы собираемся в ссылку – к Боре Вайлю[39].

ЮР А где он сидел?

ЕБ Он сидел за Тюменью. Село называлось Уват, на берегу Иртыша. Довольно трудно летели из Тюмени, нас обоих прямо отравило, потому что там нормального пассажирского сообщения не было, а летали самолетом, который химикаты над тайгой распыляет. Нас обоих потом аж качало. Передышались этой отравой. Но очень хорошо пожили в Увате, в лес ходили и купались, тепло было и с ребятами хорошо общались. И оказывается, Боря одну из фотографий – стоит Боря, потом Ших, потом я, у меня Димка на руках, и Люся…

ЮР Это Борин сын Дима, и Люся это его жена?

ЕБ Борин, да. Послал Андрею Дмитриевичу. Не я послала, я даже не знала про это, – Боря.

ЮР Они разве знакомые?

ЕБ Они же на суде познакомились в Калуге. Андрей же был на суде Пименова – Вайля. Вайль был до суда свободным, его в зале суда взяли под арест.

Я приехала от Вайлей, не успела приехать, звонит Валерий и говорит: Люся, там Сахаров заболел, надо бы посмотреть, что с ним.

ЮР Они вернулись с юга. Он получил эту фотографию?

ЕБ Да. Они вернулись с юга. Сахаров заболел. И Валерий решил, надо бы Люсе посмотреть, что с ним. Я говорю: хорошо, съезжу. Сердечник он. Шприцы, еще что-то взяла, а у него флюс. Я говорю: а, ладно, от этого не умирают. Надо идти к врачу, вскрывать. А он что-то насчет того, что он боится. И вот он с флюсом, и прочее, и говорит: а у меня что есть. И он показывает эту фотографию, которую Боря прислал. Ну хорошо, рассказала ему как в Увате было, как там милиция придиралась, Бог знает чего – все делали как полагается. Он говорит: но у меня есть ваша фотография, а вы хотите мою? Я говорю: хочу. И он мне показывает две фотографии – вот одна у тебя есть, а вторую я не вижу.

Хорошо. Это конец августа.

А я всегда в конце лета с ребятами куда-нибудь ездила – или на байдарке, или еще что-нибудь. Но тут Танька вышла замуж и отделилась, и я решила поехать куда-нибудь на юг с Алешкой. И Андрей Дмитриевич говорит, что вот очень хорошо в этом Арсауле. Ну, мы решили: Сухуми, Гагры, Арсаул, там видно будет. Два рюкзака, Лешка у меня уже здоровый был, так что вообще можно куда угодно. И поехали в этот Арсаул. Андрей нам дал адрес и имя женщины, у которой он снимал.

Пришли к этой женщине, и я говорю: вот Андрей Дмитриевич Сахаров дал ваш адрес, он жил тут у вас с детьми три недели и сказал, очень хорошо. А она говорит: не помню, кто да что. Я ей стала напоминать, и она сказала такую фразу: «а, тихий такой старичок». Мы с Алешей очень смеялись эпитету «тихий».

ЮР А ему пятидесяти не было?

ЕБ Пятьдесят исполнилось как раз в мае. Я сказала: может, и тихий. Но у нее мы не сняли, а сняли у начальника станции: и гораздо лучше комната, и ближе еще к морю, и сад со всеми овощами и фруктами. Мы обходили бог знает что: и какие-то горячие ключи, и чего только не было. И вернулись. Я с Сахаровым встречалась, как вернулись, по какому поводу не знаю, может быть, вспомню.

ЮР Какие отношения у вас были в это время с Любой, Таней и Димой?

ЕБ Таню я видела до этого один раз, на дне рождения Андрея в мае.

ЮР На дне рождения – пятидесятилетии академика?

ЕБ Да, об этом надо рассказать. Я ходила не одна, целая компания. Люба, как всегда, очень сдержанная и закрытая. Я никогда не высказывала своего отношения, но мне не нравилось, как она демонстративно относится к отцу. Там какой-то деловой разговор, немцы пришли, и я была при этом, и Люба входит в эту комнату и может сказать: папа, а ты не сходишь за картошкой? Вот она все время демонстрировала, что она глава семьи.

Да, 21 мая день рождения. Вроде как мне позвонил не Андрей, а Валерий и сказал: Люся, мы все приглашены на день рождения. Очень хорошо, ладно, я приняла приглашение. Я приготовила подарок: самиздатовские издания Мандельштама и Окуджавы. Об этом Андрей, между прочим, пишет в воспоминаниях. Хорошие такие, в зелененьком переплете.

Ремка сказал: а мы тоже приложимся к этому, и они сделали монтаж из вырезок, как мы делали всегда на всякие дни рождения. Всякие хохмы, какие-то заголовки – «поздравляем Андрея Дмитриевича Сахарова». Хорошо. Сделали рулончик из этого, перевязали бантиком, и я поехала. Купила около Сокола ветку миндаля. И все, приличный подарок. Ну не вещи же дарить Сахарову?

И вот я на дне рождения. Мы были лишние для всех, кроме Андрея. Два брата Медведева были, Рой и Жорес. Валя Турчин[40] с женой, Таня – вторая дочь Андрея Дмитриевича, которую я впервые в жизни увидела, с маленькой Мариной, Марине года два, Миша и Мишина мама.

ЮР Миша кто?

ЕБ Муж Тани. Да, сын Дима и Люба. Ну, стол по этим временам и по нашим возможностям был просто нищенским. Моя бы мама просто умерла от стыда. Это первое.

ЮР А что на столе-то было?

ЕБ Не знаю, какой-то винегрет, какая-то колбаса, по-моему, больше ничего, и хорошо заваренный чай. И казенный дом. В общем, буза.

И следующее безумно неприятно. Надо домой уезжать, и мы вроде все вчетвером собираемся вместе, а Андрей вдруг говорит: ну вот, я подарил Мише и Тане машину, свой ЗИМ, Люся, они могут вас подвезти. И Миша тут же стоит, он не говорит: да-да, мы вас подвезем или еще чего-то. Они недовольны этим предложением бывшего хозяина машины. Я говорю: Андрей Дмитриевич, я с ребятами, и я ушла на этом. Такое знакомство с Таней.

Это был день рождения. А в августе Люба, Дима и мои ребята поехали вместе в Ленинград.

ЮР У вас с ними отношения были лучше?

ЕБ Да, с ними отношения у меня были лучше. Но Люба очень закрытый человек, никогда при мне не раскрывалась. Да и с отцом тоже. Он об этом много в дневнике пишет. И вот они такие были, и такие есть по сей день. Но никаких хамских, демонстративных и никаких требований от отца: отдай мне то, отдай мне это, у Любы не было никогда.

ЮР А ЗИМ откуда взялся, он же не купил этот ЗИМ, это же ему подарили или положено было?

ЕБ ЗИМ ему подарили, когда им всем давали первого Героя, им всем дарили соответственно дачу и ЗИМы. Дачу продали. Это Андрюшино желание было. Он боялся, что дети из-за дачи перессорятся.

ЮР Это понятно, это правильно, деньги можно разделить, а дачу разделить нельзя. Полагаю, ему тяжело было с ними жить, со своими детьми, потому что он чувствовал дискомфорт, поскольку он по характеру не такой человек, чтобы их поставить на место.

ЕБ Я думаю, что ему было очень тяжело с детьми. И в дневнике очень много об этом. Он такие вещи пишет о прошлой семейной жизни. С Клавой[41] было трудно и были отдельные счастливые периоды, но сразу следующая фраза – очень любил детей. А ничего не получалось. Ну, наверное, очень любил детей, как он мог не любить их, когда чужих детей, вот мы по Аньке и Мотьке[42] знаем, что он вообще готов их как кошка облизывать. Наверное, он маленьких очень любил, а потом какой-то пропал контакт.

ЕБ Я пришла к Андрею за каким-то делом. Такая деталь. Когда я приходила что-то работать, то я приносила всегда кофе, у них в доме никогда не было кофе. И еще что-нибудь пожевать, пачку печенья, например, потому что никогда ничего не было там.

ЮР То есть вообще ничего не было, ни поесть, ни попить?

ЕБ Про попить – не знаю. И вот 23-го, когда я уходила, возникла какая-то странная пауза. И Андрей, провожая меня к дверям, держал скрепку в руках большую и почему-то протянул ее мне, а я ее взяла с другой стороны, и он потянул ее на себя и сказал: Люся, останьтесь. А я сказала: не знаю, нет! И ушла. И когда я шла под его балконом, он стоял на балконе. А я шла и думала, может быть надо было остаться. Ну в общем, я была в растерянности, скрепку какую-то ощущала, как будто она осталась в руке.

ЮР Проводник.

ЕБ Да, проводник. Я ее отпустила и ушла. А 24-го опять пришла с кофе и с прочим. И осталась, и мы очень долго сидели, разговаривали о каких-то очень интимных вещах, об Андрюшиной семейной жизни, и я ему сказала: ты вообще тот еще возлюбленный, в первый раз в жизни – роман. Тебе даже нечего рассказать. Ни одного романа не прожил.

ЮР А это вы впервые перешли на ты?

ЕБ Он мне всегда говорил Люся, вы, иногда ты, в последнее время. А я всегда говорила Андрей Дмитриевич, вот до этого момента. И очень смешно и нервно было. Андрей стал стелить постель и достал новый комплект белья. Я спросила: что, специально купил? Он говорит: да. Я говорю: ну ты даешь! И какая-то разрядка произошла. Среди ночи я позвонила маме и сказала: мама, я не приду, это было два часа ночи. Она говорит: да я уж поняла. И утром, днем уже, мы приехали сюда. Мама лежала, она плохо себя чувствовала, и Андрей Дмитриевич пришел к ней в комнату и сказал: вот, я пришел с вами знакомиться. Потом обедали уже здесь, на этой кухне.

ЮР Не объяснялся, ничего не говорил о любви?

ЕБ Нет. Ничего не было, ни одного слова. У меня здесь около этого шкафа была полка и стоял проигрыватель. Я стала обед готовить и поставила первое, что там стояло. Это был Альбинони, и вот Андрей здесь сидел и вдруг начал плакать. Вроде знакомый, вроде незнакомый – я не понимала этого. В общем, я потушила свои эти самые бра, закрыла дверь и ушла. Прошло, наверное, полчаса, если не больше, потом он пришел в ту комнату, в первую и говорит: Люся, а мы обедать будем? Я говорю: ну, пойду сейчас доделаю. И сказала неожиданно ему – что? И жизнь, и слезы, и обед? И испугалась, что немного кощунственно, а он рассмеялся, и всякое напряжение прошло, по-моему, уже навсегда.

ЮР Бог свел и все.

ЕБ Про Бога не знаю. Это очень странно было. Альбинони звучит, а я чего-то жарила, потом обернулась, а он сидит и плачет. Наверное, я сразу поняла, что это не просто так. Юра, я же не была святая, как ты понимаешь. И были проходящие романы. И были и с цветами, и что хочешь, всякие. А вот тут я поняла, сразу: ну вот хорошо будет, плохо будет, как гроза стукнула и – мое, все! И тут все соединилось. Вот у меня было какое-то двойственное отношение: с одной стороны, он у нас всегда имел – академик – предпочтение, первого посадить на такси и прочее. А с другой стороны, все, что я видела, бывая у него в доме, вызывало у меня жалость. Какой-то дом заброшенный, ведь в общем Клава умерла совсем недавно.

– Это твоя фотография? – спросила Боннэр, разбирая бумаги сразу после смерти Андрея Дмитриевича.

– Моя. Это из тех, что я подарил ему, и негативы от которых пропали.

– Он мне подарил ее, когда ухаживал.

Через две недели после возвращения из Горького. Начало января 1987 года. После съемки портрета с перевязанной рукой.

Я, единственно, что про себя задолго до этого знала – мы с Ванькой очень трудно расходились, потому что как в песне: «у нас любовь была, а мы рассталися». В общем, надрывов было дикое количество. И когда эти надрывы прошли, я стояла в своей комнате у окна, и вдруг я почувствовала такое неимоверное, такое прекрасное чувство свободы. Я снова молода, и я себе сказала: никогда. Целуйся с кем угодно, романов может быть сколько угодно – но никаких юридических или более крупных связей заводить не буду. Потому что мне тогда казалось, это всегда кончается чувством несвободы. А обрести его заново безумно трудно.

Я никогда не забуду вот этого ощущения. Ну вот, а тут вот свалилось. Я ведь очень долго сопротивлялась официальному бракосочетанию. Наташа на меня капала, мама капала, и все время еще баланс был, как будет лучше детям, так или этак. Ну детей же не скинешь со счета.

ЮР Это Бог свел и советская власть.

ЕБ Да, советская власть заставила жениться. Я больше никогда в жизни у Андрея не ночевала. Это вообще нарушение моего правила. Спать ходи всегда домой, можешь не одна, но домой. И я поехала в Ленинград делать очередную передачу Эдику и ночевала у Веры. Вера – это невестка Натальи Викторовны, Наташи. Мы сидели с ней, пили кофе, и я показала ей эту фотографию, ничего не говоря. Она очень внимательно рассматривала, и она мне говорит: слушай, девка, он случайно не алкаш? Вот так.

ЮР А я ее очень люблю, эту фотографию. Тут у него очень хорошее лицо.

ЕБ Но тут и дата есть.

ЮР Это счастливый случай, я обычно никогда не подписываю.

ЕБ Все я тебе рассказала, даже про скрепку.

ЮР Про скрепку – это чудно.

ЮР У него было ощущение, что сразу что-то произошло и вот он встроился в это?

ЕБ Мне кажется, что да. Что дальше было? Вот мы пообедали, я маму покормила, она не вставала. Потом мы пошли гулять, и я Андрею показала одно из своих любимых мест. Это место – церковь на горке за высоткой, ты, можешь быть, ее знаешь. Там заднее крыльцо выходит на набережную. Высоко там, далеко видно. И вот мы на этих ступеньках уселись, и кругом валялись какие-то бумажки. Я взяла и начала их поджигать, маленький костерочек, и вот тут мы заметили, что за нами следят. Видимо, они решили, что мы разговаривали тайно и жгу я какие-то реальные бумаги. Из-за забора Котельников все время выглядывал то один человек, то другой. Это первый раз мы заметили слежку за нами двумя. А вот костерок очень их взбудоражил. Все… Андрей приходил, был приходящий довольно долго.

ЮР Мама спокойно восприняла?

ЕБ Я бы сказала, скорей сдержанно. Никакого восторга не проявляла. Надо сказать, что мама ни к законным, ни к незаконным не проявляла восторга. Она не относилась к числу женщин, которым обязательно нужен зять.

ЮР Он такой застенчивый человек, причем у вас еще дверь между двумя комнатами?

ЕБ Мы ее закрыли. Кроме того, я даже повесила на нее ковер, хотела для звуконепроницаемости, что ли. После того как мы погуляли, он меня проводил до дома и поехал домой. На следующий день или через день должны были приехать его ребята.

ЮР У вас же с двух сторон дети. Рема и Таня тоже здесь были?

ЕБ Рема и Таня тоже жили то здесь, то не здесь. А когда они приехали, в тот вечер Андрей уже был здесь. Он своих ребят встретил, побыл с ними и приехал сюда. И Таня его у входа поцеловала, и он очень обрадовался. Она мгновенно его приняла, а Алеша так скептически отнесся, очень отстраненно как бы. И вечером ребята – Ремка, Таня, Алешка – затеяли играть в «цветы» – «Все цветы мне надоели, кроме…» Я тут готовлю ужин, и Андрюша включился в эту игру на уровне ребят с таким восторгом, что просто куда там, никогда не играл, а тут вдруг весело и хорошо.

ЮР Он комфортно себя чувствовал или…?

ЕБ По-моему, совершенно комфортно. И вот здесь был знаменитый чай с селедкой: еда какая-то на столе, и Андрей берет кусок селедки и обмакивает в чай. Таня и мужики кричат: Андрей Дмитриевич, что вы делаете? А Андрей говорит: а что? Грею селедку. Ну, все – и мама сидела вместе с нами – все были ошарашены. Потому что до того мы с ним тут обедали и ели, но все как-то получалось, я подавала горячее. Холодного не было, а тут селедка.

Я Алешу переселила в мамину комнату. Алеша очень хмуро так переносил постели и все прочее, но не вякал, ничего. Ну вроде бы как установился очень смешной режим. К вечеру где-то Андрей приезжал сюда, ночевал здесь, в пять-шесть утра я его провожала домой: он считал, что он должен был в школу Диму отправить. В шесть часов я в халате выходила проводить его, потом мы заметили: из окон нашего дома за этой странной парой – за нами – наблюдают. Но тут было еще одно, чисто эстетическое наслаждение: утром в хорошую погоду с моста на рассвете безумно красиво выглядит Андроников монастырь. Он становится каким-то розовым. Просто каждое утро как какой-то подарок сказочный.

Ну и все было хорошо вроде бы, так мы прожили несколько дней, потом Люба устроила Андрею мощный скандал. У нее была какая-то двойственная позиция, то она кричала: уходи, чтобы ноги твоей здесь больше не было, я тебе этого никогда не прощу. То она говорила: раз у Елены Георгиевны есть квартира, мы с Димой переедем туда, а вы переезжайте сюда, то есть она решала за нас, где кому жить. Танины претензии, той Тани, касались дачи и денег. Там вообще дикий крик был.

ЮР То есть прагматические какие-то вещи?

ЕБ Да. У Любы этого мотива я никогда не замечала, не только на словах, а мне кажется, и внутренне. Кроме этих первых скандальных дней, у меня никогда с Любой конфронтаций открытых не было, но никогда и не было каких-то доверительных отношений. Люба болела, если можно так сказать, ужасной ревностью за мать, я не знаю как еще сказать. Но Любе я сказала: это квартира, в которой жила твоя мама, я здесь никогда жить не буду, ни при каких условиях. Так что все, что сочинено насчет детей, – чистая выдумка.

ЮР А что сочинено насчет детей?

ЕБ Ну, этот Яковлев[43], который все время писал, что я детей на улицу выгнала.

ЮР Это которому Сахаров по морде дал?

ЕБ Да.

ЮР А чем занимался в этот момент Андрей Дмитриевич? То есть практически он в институте не бывал?

ЕБ Бывал нормально, как и раньше. Но это еще был август и еще не начались семинары, формально это был отпуск.

ЮР Но на объекте[44] он уже не работал?

ЕБ На объекте фактически не работал с момента опубликования «Размышлений», то есть с июля или даже с июня 68-го года его не пустили на объект.

ЮР А как это произошло, он вам рассказал?

ЕБ Да, конечно, он и в книге везде пишет, ему Славский[45] сказал, что он не должен ездить на объект, никаких документов у него не отбирали. Не ездить, потому что это может вызвать нежелательные – против Андрея – эксцессы со стороны людей объектовских. Чушь полная. А он это время после освобождения от объекта фактически, дома чего-нибудь всегда думал, думающий был, но как-то особо работой не занимался, потому что это начался вообще самый трудный период болезни Клавы.

ЮР У нее рак был?

ЕБ У нее рак желудка был. И как-то так получилось, что не был диагностирован вовремя рак, а когда диагностировали, он уже был не операбелен. И, кроме того, были очень трудные взаимоотношения – Таня вышла замуж за Мишу Либермана. Клава на дух не переносила его и эту женитьбу, в отличие от Андрея, который считал чисто умозрительно: раз он физик, значит он хороший человек. Клава считала, что Миша женится на Тане только потому, что она сахаровская дочка, и что он хитрый, и что он ее обманет.

ЮР Они живут до сих пор?

ЕБ Нет, они развелись. И Клава Мишу называла «Либерман-Пинчер». Настолько не переносила его, что они не были на Таниной свадьбе, Андрей и Клава.

ЮР А так вообще он находился под влиянием женщин?

ЕБ Я не знаю, под влиянием ли это или в связи с тем, что он понимал уже, что Клава больна, и не хотел добавлять какую-то травму. Очень смешно, что вот это отношение к Таниному жениху, а потом мужу, спустя несколько лет вызывало раздражение на меня. Когда Люба собралась замуж, это было.

ЮР Раздражение со стороны кого?

ЕБ Со стороны Тани. Агрессия против меня за свое прошлое как бы. Это очень интересная трансформация. Когда Люба собралась замуж, дом в запустении был, ужасный дом. Ни постельного белья толком, ничего. Мы покупали все, вплоть до люстры какой-то, потому что лампочка с газетой висела.

ЮР Что, буквально с газетой?

ЕБ Да, буквально. Я спросила у Любы и Саши, сколько у них там гостей намечается. Поехала в гостиницу «Россия», сняла там зал, потом уже ездили с Андреем, меню составляли.

ЮР А он в этом что-то понимал?

ЕБ Ничего он в этом не понимал, но что я одна поеду: скажут – что-нибудь не так, если не та селедка, то я виноватая буду. Я ему сказала: нет, давай. О зале я договаривалась одна, а на все остальное его таскала с собой. И вот в дни, когда мы готовили Любину свадьбу, это уже был 74-й год, Томар приехала в Жуковку, это было в июне месяце.

ЮР Томар – это кто?

ЕБ Томар – это Ремина мама. Она такая прелестная толстушка, всегда очень приветливая, умница большая. Вот она говорит: Танечка, поздравляю вас, вот Люба замуж выходит. И Таня устроила ей истерику: вот я выходила замуж – мне ни свадьбы, ничего, а Любе белье постельное покупают. В общем, скандал. Томар говорит: ну Таня, я и даже Елена Георгиевна ни при чем. Понятно? То есть такая реакция совершенно не то что не обоснованная, а болезненная.

А Андрей, мне кажется, со временем начал понимать, что все-таки, когда дочь выходит замуж, надо пойти на свадьбу. Точно так же как со временем он стал понимать, что он был не прав, когда умерла Клава, – хотя это было по ее просьбе, – что он не сообщил ее сестре и матери об этом. И они не были на похоронах. Он понял, что не всегда и не все просьбы надо выполнять.

ЮР Но он вообще был чрезвычайно обязательный человек?

ЕБ Обязательный, но не знаю. Если о Таниной свадьбе он в воспоминаниях не пишет, то о чувстве неправильного действия, что он не сообщил маме и сестре Клавы о ее смерти и похоронах, у него свербило всегда.

ЮР Он ездил на могилу? Она тоже на Востряково, Клава?

ЕБ Да. Он каждый год ездил 8-го марта, в день смерти всегда ездил, все годы, ну конечно, кроме горьковских, как ты понимаешь.

ЮР Ну уже, по существу, вы жили вместе?

ЕБ Мы еще не жили вместе, более того, мне кажется, что первое время Андрей вовсе не собирался на мне жениться. Потому как он человек обязательный, а Клава взяла с него слово, что он не женится больше никогда. А я вообще, как тебе в тот раз сказала, замуж, в общем, не рвалась. Но тут возникла ситуация: им казалось, Андрею, маме – я не была уверена в этом, – что давление на моих детей будет больше, если это не будут формальные отношения. Я не знаю, правы эти умники или нет?

ЮР Давление в каком смысле?

ЕБ Гэбэшное или властей.

ЮР То есть вы не защищены формальным законом, вы не замужем и поэтому…

ЕБ Андрей не может вмешиваться.

ЮР Ну да, защищать. Потому что у него нет формальных оснований. Но не формально он приезжал сюда?

ЕБ И тут начались всякие скандалы с его детьми, Люба вроде как бы выгоняла его из дома. Таня свое. Дима что-то такое говорил, совершенно несусветное, Андрей пришел в ужас. В какой-то вечер приехал, прямо лица на нем нет. Я говорю: что еще случилось? Дима. Дима заявил, что «пройдусь я коготками по этой Елене Георгиевне, а ты мне должен ответить, ты вроде с ней, а кошелек тоже ее будет»? Вот когда сложилось это «пройдусь», и Таня, и кошелек, Андрей как-то убит ими был. Хотя он понимал, что семья у него была нездоровая, но такого уровня непонимания не ожидал.

Мы, уже я не помню, в сентябре или в октябре, были на Матвеевской у Андрюшиной родни, тогда две тетки были живые – тетя Женя и тетя Таня. После того как Андрей рассказал эту коллизию, тетя Таня пыталась с Любой говорить по телефону. Из разговора ничего не получилось, и она написала Любе большое письмо, и Люба на него ей не ответила. И для тети Тани, то есть для Татьяны Ивановны Якушкиной-Сахаровой, это было потрясением: как так молодая девушка может не ответить на такое письмо?

ЮР У вас с сестрами были получше отношения?

ЕБ С сестрами очень хорошие были отношения, со всеми.

ЮР У него сколько было сестер?

ЕБ У него их бесчисленное множество, он признавал трех. А остальных он сам плохо знал.

ЮР Двоюродные? Потому что родной у него только один брат Юра?

ЕБ Двоюродные. Один брат Юра. С Юрой у меня тоже всегда были нормальные отношения.

ЮР Елена Георгиевна, а вот вы вспомнили про кошелек. Я знаю, сбережения, которые у него были, он пожертвовал.

ЕБ Там было по тем советским временам очень много – около 140 тысяч рублей. Ему разрешили в 69-м году поехать на объект и забрать вещи из дома, и у него там на счету, на объекте, оказались вот эти большие деньги. Он их не переводил в Москву, а именно там отдал распоряжение разделить на три части. А это были дни, когда был Всесоюзный субботник по постройке Онкологического центра. Помнишь, мы работали там три дня, каждый должен был отработать на Каширке или на своем рабочем месте. По всему Союзу это было. И он треть на этот субботник передал, треть – Красному Кресту российскому и треть – на детские учреждения объекта. Но почему-то на детские учреждения не получилось, и деньги разделили на две части. Не знаю кто там, Сбербанк или кто распоряжался этим. Он не получил ни ответа ни привета никогда, как будто этого не было. Что, на мой взгляд, даже юридически финансово абсолютно неправильно. Раз деньги поступили, то должен же быть какой-то финансовый документ. Ничего не осталось. Так что теперь надо верить только на слово.

И когда Андрюша пришел сюда, когда они кричали про какие-то деньги, я сказала: да раздели ты эти деньги к чертовой матери, может быть, они успокоятся. И вот Андрей записал, сколько у него было денег, 30 с чем-то тысяч, по-моему, здесь в Москве. Он разделил это так – так там это записано – по шесть тысяч каждому из детей на книжку он положил, и там осталось приблизительно столько же на его имя.

ЮР Как он говорил, не «осталось», а «осталося».

ЕБ Да, «осталося», именно. Правильно, он говорил по-южнорусски, потому что его мама так говорила, она же из Белгорода. Тане он отдал ее сберкнижку, она вроде уже была самостоятельная, замужняя. Любе отдал сберкнижку, когда она замуж вышла, а до этого он считал, что он полностью Любу содержит, а с Диминой сберкнижкой были какие-то бесконечные скандалы. Потому как Дима плохо учился, его выгоняли из одного учебного заведения, из другого. Андрей, между прочим, относил сложности с Димой в смысле получения образования к тому, что его поздно отдали в школу. И Андрей, когда пытался анализировать и взаимоотношения с Димой, и школьные дела Димы, а потом и бесконечные после-школьные, ему казалось, что это ошибка Клавы.

ЮР А она давно болела?

ЕБ Насколько я знаю, она всегда как-то или была больная, или концентрировалась на этом, мне трудно судить. Я же знаю только со слов Андрея.

ЮР Он рано женился?

ЕБ Да, довольно рано. Он женился весной 43-го года. Это не такой тогда был ранний брак, но для него, может, ранний. Он с Клавой познакомился в Ульяновске на заводе. Она работала в лаборатории заводской, и там поженились. А в Москву он приехал в январе 45-го года.

ЮР Машины не было у него в этот момент своей, когда вы уже вместе были. Зарплату он получал в ФИАНе[46]. Но он участвовал, скажем, кроме того, что помогал детям, он участвовал в вашей жизни своими деньгами или нет?

ЕБ Первое время, когда он был приходящий, никогда.

ЮР Ну, это естественно. Дарил вам цветы, какие-то знаки внимания?

ЕБ Как-то не очень. Нет. Все это – цветы, духи, какие-то славные мелочи и милые стихи – все это пришло позже, когда он пропитался духом нашего дома. В связи с взаимоотношениями с Любой он перешел полностью сюда жить. Они, в общем, спровоцировали его на это. И тут у нас получилась полным-полна коробочка, потому что в первой комнате жили Танька с Ремкой, во второй комнате мама с Алешей, а я вместо этого маленького дивана здесь поставила пошире, такой, чтобы только пройти. На кухне мы жили до переезда ребят.

ЮР И сколько вы так прожили?

ЕБ Ну не очень долго, по советским временам все это нормально. Моя квартира в Новогиреево была готова в январе 72-го, еще лифта не включили, газа не включили, но въезжать можно было. Мы с мамой вложились в эту квартиру, она построена до Сахарова и до сахаровских благ. Деньги мои, мамины какие-то сбережения и маминой сестры двоюродной, которая Таньку очень любила, и она дала часть денег. И Рема с Таней въезжали туда в день, когда в Москве были обыски[47]. Да. Часть наших диссидентов была занята на таскании вещей и перевозке ребят, а вторая часть на обыске.

ЮР Аресты и обыски по какому поводу?

ЕБ Ну вот какая-то началась кампания, обыски были в Москве, у Кронида Любарского[48], по-моему, у Шихановича, точно не помню у кого еще, это все в «Хронике»[49] очень хорошо записано. А мы в это день очень развлекались. Здесь группа ребят диссидентских и Реминых дружков погрузили все что можно, там разгружались в Новогиреево. Был такой Володя Гершович, который живет в Израиле, он очень гордился – холодильник сам на восьмой этаж поднял. После этого получил от Андрея прозвище – Богатырь еврейского народа.

И когда мы приехали с Андреем на электричке, нас на вокзале кто-то из ребят встретил и сказал: арестованы тот-то и тот-то, обыски у того-то и того-то. В Москве столько бед случилось, но здесь у нас дома сразу было великое облегчение. Нас осталось всего четверо.

Но это оказалось временным облегчением. В 73-м году родился Мотя, и когда Моте был 21 день, к нам пришли люди из «Черного сентября»[50], и первой их угрозой было, что «мы не с вас начнем, а с вашего внука».

ЮР А что значит «Черный сентябрь»?

ЕБ «Черный сентябрь» – это организация Арафата, война. «Черный сентябрь» пришел потому, что Андрей выступил с письмом, в котором писал заявление по поводу войны 73-го года[51], что Израиль имеет право на существование в безопасных границах.

ЮР А каким образом? «Пришел “Черный сентябрь”» – как это выглядело?

ЕБ Пришли два человека сюда, в эту квартиру, утром. Это 73-й год, конец октября. Был Алеша, Андрюша и я дома. Пришли два мужика. Один довольно крупный, очень арабского внешнего вида, второй такой мелкий, юркий, и второй был как бы на подхвате, разговаривал первый все время.

ЮР По-русски они нормально разговаривали?

ЕБ С акцентом, но по-русски, и который покрупнее, я его спросила: русский у вас откуда? Он сказал, что учился в университете Лумумбы. Про другого я не знаю. И они потребовали от Андрея, чтобы он написал отказ от своего заявления. Андрей сказал, что он никогда таких вещей не делал и не будет делать. Тут Алеша все время порывался влезть, что-то говорить про точку зрения Андрея. И Андрей ужасно нервничал из-за Алеши и все время на него цыкал, чтобы он замолчал.

ЮР Но они же не вооружены были?

ЕБ Мы не видели, вооружены они были или нет. Леша считает, что в кармане у большого что-то было. И он сказал: наша организация никогда дважды не предупреждает. И Андрей сказал: ну, а что вы можете сделать? Тогда он повернулся ко мне и сказал: ну как, вот начнем с вашего внука, он только что родился. Вот такая история была, потом они ушли. И мы ринулись к телефону.

следующий день //

Свадьба

«Небо сверкало»

Ведро борща

Настольная лампа

«Тупой зять»

Другая жизнь

Брачный договор

Подальше от всех

Сева

Между мойкой и холодильником

Романы

Война с окулистами

Тбилиси

Ревность

Очи долу

Виктор Некрасов

Жемчуг с Гинзы

Грибной суп

ЕБ Январь 72-го года. Приблизительно в ноябре мы пришли к выводу, что надо бракосочетаться. Я согласилась на это. Наташка на меня давила, мама тоже.

ЮР Наташка какая?

ЕБ Наталья Викторовна Гессе. И почему-то Андрей тоже, несмотря на то что он когда-то Клаве давал слово, считал, что необходимо нам узаконить наши отношения. В общем – решили. Но мы не могли подать документы, потому что я была неразведенная.

ЮР С этого места поподробнее. Сейчас мы вернемся к свадьбе. Вы уже живете здесь. Андрей Дмитриевич уже строит семью, по существу, это гражданский брак. Вот как складывается этот день? Вы провожаете его в халате туда. Когда он прекратил туда ездить по утрам?

ЕБ Очень быстро. Люба устроила свой скандал раз-два. Заявила, что она сама будет Диме и мама и папа. На этом езда закончилась. Но он еще довольно долго ездил днем, возил целые обеды туда.

ЮР Обеды откуда?

ЕБ Отсюда.

ЮР То есть вы варили?

ЕБ Я варила, просто большую кастрюлю, больше котлет, больше киселя. Андрей всегда поражался, что у нас в доме в обед всегда три блюда. А он говорил: а у нас было только одно блюдо всегда, или первое, или второе.

ЮР Хорошо, а на чем он возил это все? У него машина была?

ЕБ Нет, на такси.

ЮР Насчет денег – он получал зарплату в ФИАНе?

ЕБ Конечно. В это время он работал в ФИАНе и академические получал.

ЮР Но это были довольно приличные деньги?

ЕБ Да, он давал 250 рублей Любе с Димой, до Любиного замужества, я уже не помню. Надо посмотреть: он по своей жмотской привычке делал то, чего у нас в семье никто никогда не делал. Он записывал, понимаешь. И у него очень смешные записи есть. Вот в дневнике, например, есть такая запись, это горьковский дневник: «Люся приедет завтра, хлеб – 24 копейки, кефир – 30 копеек», что-то там еще, капуста, все по копейкам записано, цветы – два рубля. Черта, и дальше – «день был солнечный, небо сверкало».

ЮР Правда! Вдруг такая лирическая фраза.

ЕБ Да, вот хлеб, копейки какие-то, потом цветы уже два рубля, и видно, что Люся приедет завтра, значит поэтому цветы. «День был солнечный, небо сверкало». Я помню, по-моему, Тане он давал долго 150 рублей, несмотря на разделение, потому что там Таня няню нанимала для Марины и еще что-то.

ЮР Но в дом что-то приносил?

ЕБ Да, еще брату Юре он отдавал деньги, то ли 80 рублей, то ли 100, остальные – пожалуйста, в дом. Но в общем в дом от Андрея шло мало. И я должна сказать, что, когда пришел в дом Андрей, довольно скоро я стала по мелочи ощущать нехватку денег. Потому что абсолютно всегда такси, потому что возникли всякие разъезды, если я гоняла в Ленинград в плацкартном, то Андрей со мной ездил в СВ. Он, по-моему, никогда по-другому не ездил. Потом, но это позже, начались безумные расходы международных телефонных разговоров. Так что я не могу сказать, что мы разбогатели. И очень большой расход была дача – оплата смотрителя, отопления и прочего. И после смерти Андрея я на даче ни минуты не была, а оплачивала все про все до дня ее продажи.

И Ваня, который переводил свою сотню, спасибо ему за эти деньги на Алешку.

ЮР Вернемся в тот момент, когда вы в халате выходили, почему такой замечательный вид с моста, вы что, провожали и сажали его на машину, что ли?

ЕБ Да, ловили такси вместе. Он уезжал, а я возвращалась еще поспать.

ЮР Вы в это время были еще в училище завучем?

ЕБ Да. Я работала: и завуч, и полная лекционная нагрузка. Расписание делать или еще что-то брала домой, ночью здесь сидела, чтобы побольше дома быть. Андрей довольно быстро завладел Алешиным письменным столом, и так как начался поток людей, то Алеша, приходя из школы, забирал табуретку, свои учебники – а он любил сделать уроки сразу, чтобы не висело, – и шел на лестницу. Там около окна садился между этажами и там, как я говорю, давал бесплатные консультации. Потому что он обслуживал математикой и физикой весь двор. У него было такое прозвище – «профессор».

ЮР Мы сейчас вернемся к этому периоду, полгода до замужества. А что в этот момент происходило, вот вы говорите, что толкались здесь люди, что происходило в этой политической жизни, чем она была знаменита в этот момент и в чем вы были задействованы с Андреем Дмитриевичем?

ЕБ Все документы, которые Андрей писал, начиная с сентября, мы писали уже вместе. Что еще происходило? Во-первых, мой собственный бардак, потом добавился Андреев, в смысле посетителей. Но у нас дом был очень открытый, правда, к этому времени уменьшилось количество таганцев, а до того Таганка вообще считала, что после каждого спектакля полтруппы может прийти сюда и похлебать борща, который мама варила ведро. Это все до Андрея Дмитриевича было. Потом стало тише. Но, во-первых, Тани и Ремы друзья и мои всегда здесь.

ЮР В общем, толкотня была?

ЕБ Много.

ЮР Вот теперь возвращаемся к свадьбе.

ЕБ В ноябре мы решили жениться.

ЮР Кто сделал это предложение?

ЕБ Это было даже не предложение, а долгое коллективное обсуждение, надо – не надо, как будет лучше или хуже детям.

ЮР Но вот кто сказал, что вот надо оформить наши отношения?

ЕБ Я думаю, что сказал Андрей, несмотря на то, что в первый вечер, когда Андрей стелил чистое белье, новое, он мне сказал, что он дал Клаве клятву никогда не жениться, а я ему сказала: а я что, вам давала слово выйти за вас замуж? Я путалась первые дни, он нет, а я все время путалась, то вы, то ты.

ЮР А он сразу перешел на ты?

ЕБ Он сразу. Мало того что я путалась, я никак не могла, я преодолевала какой-то барьер, чтобы сказать «Андрей» днем при белом свете. Ночью можно, а при белом свете язык не поворачивается и прямо кошмар какой-то, несколько дней было, и соответственно: ты – вы.

ЮР А как ваши собственные друзья восприняли вот этот зарождающийся союз, будем так говорить?

ЕБ По-моему, хорошо. В конце сентября я повезла первый раз Андрея в Ленинград. У меня же очень прочный круг ленинградцев был всегда. Там Андрея очень хорошо приняли.

ЮР Я понимаю, что еще была магия фамилии?

ЕБ Не очень, мы ведь были в основном люди свободные. А еще до этого приехала Галка Дозмарова[52] сюда. Мы тут что-то трепемся, мама и Галка, и приходит Андрей, а Галка стояла здесь у дверей и что-то говорила, она его увидела и расцеловала. А Андрей так испугался Галкиного порыва, не привык, что ли, к такому отношению.

ЮР Но вы чувствовали, он реагировал на нежность или нет?

ЕБ Да, конечно. Но, с другой стороны, какие-то вещи для меня были внове. И по сей день думаю: дожил до 22 лет, ни одного романа не было, красивый парень, складный, высокий, все при нем вроде. Далее – а я ему абсолютно верю – ни одного захода на сторону не было. Мне первый в жизни такой попался. Ну что делать, я тебе правду говорю.

ЮР Но при этом нормальный мужчина?

ЕБ Абсолютно.

ЮР Я вам тоже хочу сказать, что я тоже в общем был ничего – а прошел институт физкультуры, где удержаться в девственниках было очень нелегко, – первая женщина у меня появилась в возрасте 24 лет.

ЕБ А, вот видишь, ничего страшного. Все нормально.

ЮР Еще какие странности?

ЕБ Мы чуть не разошлись в самом начале нашей жизни. Вот когда Андрей стал уже здесь жить, и нам понадобилась еще одна настольная лампа. Потому что ему надо, Алеше надо, мне надо, маме надо – всем надо. В общем, понадобилась в доме еще одна настольная лампа. И мы в «Тысяче мелочей» встретились и пошли в отдел, где эти лампы, еще какую-то мелочь я там покупала, но это не было предметом ссоры. Были лампы там по 6 рублей, по 8, по 9, по 12, по 18 и какие-то еще дороже. И я выбрала не самую дорогую и не самую дешевую, по-моему, она стоила около 12 рублей. А Андрей говорит: нет, вот эту, за 6. Уродина – сил нет. Я говорю – почему? А она самая дешевая – он говорит. Я говорю: поди-поди сюда, беру его за руку и выходим из магазина. И отошли чуть-чуть, тут, я не видела, и он не видел, натянута была на колышки проволока, посадки или вскапывали. Осень, сентябрь, чего-то там делали. И я ему говорю: вот Бог и вот порог. Если ты еще когда-нибудь мне скажешь, что ты что-то приобретаешь оттого, что дешевое, и это у тебя будет критерием, – так чтобы ты у меня больше никогда не появлялся. Причем я такая злая была, сил нет. И я так на него наступаю, и Андрей от меня и за эту проволоку ногой, себя здорово покарябал и больше никогда не вякал. Никогда. Записывать записывал, но чтобы хоть когда-нибудь вякнул: давай купим это, потому что подешевше. Нет денег – не покупай, – я ему потом говорила. Но настолько у нас есть деньги! И у меня всегда были настолько деньги, чтобы лампу купить!

ЮР Я помню, вы сидели здесь и разговаривали с Андреем Дмитриевичем: «да ты вообще жмот». Он сказал: я не жмот, я прижимистый.

ЕБ Я тебе расскажу, хотя это к делу не относящееся, но приблизительно в это время. Алеша довольно быстро расположился к Андрею, у них были общие какие-то интересы, там про черные дыры и еще что-то. Они за обедом разговаривали, мы с мамой ничего не понимали. Вообще Алеша с уважением к Андрею относился. Самое смешное, он привык – наши койки стояли впритык когда-то с Алешей, и он по утрам ко мне повернется и мы разговоры разговариваем. И Алеша иногда приходил к нам, когда уже Андрей был здесь, и присосеживался утром с моей стороны, и через меня с Андреем начинал обсуждать какую-нибудь высокую материю.

Воспитательный момент про Алешку. Он любил ходить в белых рубашках. Я сказала: очень хорошо, только стирать сам будешь. И он себе каждый вечер стирал рубашечку и носочки руками, а не машиной, вешал на плечики, утром надевал.

ЮР Андрей Дмитриевич не стирал себе рубашки?

ЕБ Когда меня не было, тогда он сам стирал. В дневнике у него есть смешная запись, он с мамой моей поругался, потому что она не дает ему стирать и он тайком от нее.

ЮР То, что он носки стирал и трусы, это он мне сам говорил.

ЕБ Мама с ним ссорилась, Танька с ним ссорилась. Он рвался сам стирать, Андрей Дмитриевич. И мне очень смешно было, когда Лидия Корнеевна говорила: Люся, но вот вы уезжаете в Москву, как же Андрей Дмитриевич без обеда? Я говорю, ну почему же без обеда: на три, на четыре дня я наготовила – в холодильнике. А потом он сам себе сварит. Он сам себе сварит? Это было для Лидии Корнеевны совершенно чем-то недопустимым, непредставляемым. И меня всегда удивляло, ну почему так? Да вообще любой мужик может и постирать, и пол помыть, уж обед сварить-то точно.

Но не про это, я про другое. В Ленинграде был такой литературный клуб «Алые паруса», руководила им одна из ближайших моих школьных подруг.

ЮР Это в связи с чем мы сейчас вспоминаем?

ЕБ В связи с Андреем Дмитриевичем, и как его Алеша воспитывал.

ЮР Алеша его воспитывал?

ЕБ Алеша, и неоднократно. И вот «Алые паруса» через Москву ехали куда-то в поход – летние каникулы. И вечером было какое-то собрание. И мы идем на это собрание. Андрей увязался за нами: «Алые паруса», ему интересно. И Андрей, у которого была манера пожевать что-нибудь сладкое, вынимает из кармана шоколадку, отламывает кусочек, кладет себе в рот, остальное аккуратно заворачивает и кладет в карман. И Алеша говорит: Андрей Дмитриевич, мы вас не возьмем с собой. Андрей Дмитриевич говорит: почему? А потому что таких в поход не берут, которые сами шоколад жуют. И Андрюша так покраснел, как школьник. Но потом ничего, Алеша брал его, мы ходили втроем.

В зале ФИАНа на физическом семинаре. Пока с открытыми глазами.

Два сантехника – Николай и Коля – меняют ванну и унитаз, который А.Д. купил, не зная, с прямым спуском, хотя надо было с косым. Кое-как приспособив изделие, они вошли в кухню, где работал академик, и гордо сказали: «Мы сделали все, что позволяет система».

ЮР Куда вы ходили, в походы?

ЕБ Да.

ЮР Как это?

ЕБ Хорошо, с рюкзачками, как положено, с палаткой. Мы ходили на Киржач, я почему помню Киржач, потому что Андрей сказал, что это первый раз в жизни он ночует в лесу. Мужику за 50, сплошное сожаление. Потом мы переходим вброд реку, почему Алешке понадобилось, чтобы мы переходили? Командует всегда Алешка. И это тоже было первый раз в жизни. А потом летом 72-го года – байдарка. И Андрей хочет с нами. Алеша спрашивает: Андрей Дмитриевич, а вы плавать умеете? Нет. Алеша: а я вас не возьму. А он командир, а не я. И вот Андрей с шофером из академии довезли нас, где-то на Воре высадили, и уехал он, бедный, чуть не плача.

ЮР Он так и не научился плавать?

ЕБ Нет, на следующий год мы поехали в Армению, а потом в Сухуми, и Алешка заставил его плавать. Воды боялся смертельно.

ЮР Но учился?

ЕБ Ну, так себе, ну, хотя бы держаться. Да. И очень смешно: это все было на фоне начала газетной кампании 73-го года, у Андрея было только одно в голове – научиться держаться на воде.

ЮР Это газетная кампания против него?

ЕБ Против него и Солжа, помнишь, 73-й год. Вообще кампания началась по поводу Андрюшиного интервью Улле Стенхольму[53], где он развенчивает социализм. В это же время Алешку не приняли в университет. Но после этого без экзаменов приняли в Педагогический, и мы решили на десять дней съездить на юг.

ЮР И он за десять дней научился плавать?

ЕБ Да, а что, долго ли? Я думаю, что если бы его папа учил не только математике и физике, то он был бы нормальным. А Лидия Корнеевна, когда я заставила Андрея начать учиться водить машину, шипела на меня: как он может, он такой сосредоточенный, он во что-нибудь врежется, а я говорила, что водить машину может каждый мужик.

ЮР Так это вы научили его, вообще заставили?

ЕБ Я не научила его, а я его заставила взять уроки, как все.

ЮР Ездил он скверно все-таки?

ЕБ Ну, скверно, ну и что, если надо, доезжал до ФИАНа. А на станции техобслуживания? Материться я не могла, а он все-таки Сахаров. Всегда он ездил. Очень выгодно. Он уставал от езды, не получал удовольствия, напряженный всегда был. Потом лучше стало.

И я тебе расскажу про Андреево обучение ездить. Водитель приезжает за Андреем, урок, а мама собирается к своей Циле, подружке, и говорит: ну меня и подбросите. И мама просит остановиться около булочной купить тортик. Андрей идет за тортиком, а водитель, наш учитель, спрашивает у мамы: это ваш сын? Она говорит: нет, зять. А ну раз зять, скажу – такой тупой зять ваш! Ну, тупой, восемь-десять часов – взял и научился.

А, кроме того, если бы он учился не в 50 лет, а в 30, когда ему машину дали в руки? Зельдовичу[54] дали машину, и он сразу сел и стал учиться, а у этого стояла, пока не нашлось кому отдать. Дурной.

ЮР Замечательно как вы сказали это, не повторишь.

ЕБ Тупой был? Нет, он не тупой. Но, с другой стороны, он иногда совершенно не реагировал. Сидят за столом четыре-пять человек, и помимо слов всегда возникает какая-то еще искра взаимодействия. Андрюша совершенно никогда не включался вот в это добавочное. Вот говорят, у него научная интуиция на уровне прямо куда там высоком, а интуиции человеческой – контакта – нет, не срабатывает. Он мне однажды сказал, что единственный человек в жизни, с которым он оказался контактен, – это я, во всей его жизни. Хотя я про себя знаю, что какие-то его даже не поступки, а движения души я не понимала.

ЮР Может быть, внутренняя неуверенность в своих качествах, отчасти, – я не имею в виду постель, а вообще просто мужские качества, – порождала некоторую зависимость от слова. То есть когда мужик чувствует себя в мощи, то он бы сказал: вот будет так и будет так. А у него, видимо, из-за того, что может быть женился поздно, из-за того, что не было романов, из-за того, что, по всей вероятности, он не чувствовал интереса женского к себе и вообще не этим он был занят. Ему некогда было чувствовать.

ЕБ Почему? И не поздно он женился.

ЮР А вот почему, я не знаю. Наверняка там были какие-то лаборантки и ученые, которые засматривались и которые строили глазки ему.

ЕБ Мне Софа Шапиро говорила, что она студенткой прямо влюблена в Андрея была, а он не среагировал никак.

ЮР Ну вот, может быть, от внутренней такой какой-то неуверенности, может быть, вы дали ему возможность почувствовать себя мужчиной. Я не знаю каким образом, но может быть. То есть он понял, что часть жизни прошла не так, как он хотел, наверное. Видите, ведь он ничего: плавать не умел, водить не умел машину, я говорю к примеру. Он ничего не умел. Потому что он не верил в то, что он может это уметь. Не попалась ему женщина до вас, которая смогла проявить. То есть в нем было скрытое изображение, а вы такой проявитель, возможно, вы ему дали почувствовать. Вот вы сказали сейчас фразу, что на протяжении всей жизни вы были единственным человеком – он так сказал, – с которым он был близок. У него и друзей не было таких закадычных.

ЕБ Я тебе скажу. Мы здесь сидели на кухне. Это первые дни пребывания Андрея в доме, неважно в статусе мужа или возлюбленного, но он вошел в наш дом. И то ли Танька, то ли Ремка говорят: Андрей Дмитриевич, вот допрос вам будет у нас. Вот первый вопрос: кто ваши друзья? Андрей говорит: Зельдович, больше никого назвать не может. Ну что это такое? 50 лет человеку, и Зельдович не друг, абсолютно. Со школы ни одного друга, и из университета ни одного друга, а ведь друзья бог знает откуда идут, в основном. Может быть, семейные какие-то огрехи воспитания, может быть, то, что в школу поздно пошел.

ЮР Кто?

ЕБ Андрюша, ему же домашнее образование давали. Но, с другой стороны, вот его несколько лет учили вместе с Олегом Кудрявцевым[55]. Андрей пишет везде, и так оно и было, что Олег очень много на него влиял и прочее. И не общался с Олегом, так и дотянул до того, что Олег умер, очень рано умер.

ЮР Мне кажется, что в нем была некая стратегическая идея, которая, может быть, не давала ему возможности боковых ходов. Смотрите, получил образование, завод – понятно, если бы он не попал на завод, он попал бы в институт. Потом был принят в аспирантуру и попал в проект к Тамму. Дальше он был в этом коллективе, коллектив не просто замкнутый, а закрытый напрочь – ограниченное количество людей, притока нет. Знакомиться с какими-то случайными людьми не рекомендовалось и невозможно было. Одна женщина, которую он встретил на заводе, заметьте. Еще в раннем возрасте, дальше тоже ничего не происходило. Так он дожил, по существу, в изоляции до 49 лет. И тут он попал в другую совершенно жизнь, принципиально в другую. Во-первых, он почувствовал себя свободным. Он произнес какую-то фразу, на эту фразу отреагировали, и он понял, что он эти фразы будет произносить. Он увидел женщину, окруженную людьми, она ему приглянулась.

ЕБ Не настолько, чтобы преодолеть себя и выпить холодного кефира.

ЮР Но все-таки он начал жить в 50 лет, собственно, то, о чем мы сейчас говорим. И вообще вся эта, может быть, книга – это и есть другая жизнь Сахарова.

ЕБ Да, другая жизнь, это я понимаю.

ЮР Может быть, и книжка должна называться «Другая жизнь», не вторая, потому что она другая. Может быть, это имеет смысл объяснить. Он до 50 прожил, а потом еще 19 лет он прожил другой жизнью. Жизнью свободного, раскованного. Вы же мне не зря говорите, что многие вещи он узнал действительно впервые. Вы мне сказали про плавание, что он впервые пошел в поход, впервые ночевал в лесу, может оказаться, что он впервые в Ленинград ездил.

ЕБ Он был в Ленинграде один день в командировке. 50-летний мужик, в кармане есть деньги на билет, не съездил в Ленинград просто так.

ЮР Вот я об этом и говорю. Нигде он не был, ничего он не видел, по существу, он-то был больше заключенным, чем те люди кого он защищал. Разве не так?

Я помню, когда мы стояли в Ереване около вертолета, я с сумкой, а он в этой заячьей шапке и в этом полуперденчике, в пальто. И он стоит и очень опасливо смотрит на лопасти и говорит мне: вот вы знаете, Юра, если подвесить вертолет за эти лопасти, то они сломаются. Вертолет рухнет, но когда они начинают раскручиваться, то там возникают определенные силы напряжения, – и начинает мне объяснять физическое. Я вдруг понимаю, что он это объясняет не мне, а уговаривает себя. Что вертолет не упадет. Я его спрашиваю: Андрей Дмитриевич, вы летали на вертолете? Он говорит: нет, первый раз в жизни.

Так вот это и есть другая жизнь Сахарова.

ЕБ Ну, дальше. Решили жениться. И тут я вспомнила, что я-то не разведена.

ЮР А когда вы приняли решение, приблизительно?

ЕБ Я думаю, что в ноябре, потому что тогда же надо было два месяца ждать. И я позвонила Ване, что мне срочно надо развестись. И мы поехали в Ленинград. Это уже наша вторая поездка была в Ленинград.

ЮР Ваня спокойно отнесся к этому?

ЕБ Да. Особенно хорошо отнеслась Ванина будущая жена. По-моему, Ваня не форсировал, он раздумывал, но потом женился. И очень хорошая девка там выросла, очень хорошая. А у Вани все суды, все законы – все в Ленинграде знакомо.

ЮР А Ваня чем занимался?

ЕБ Он судебно-медицинский эксперт по профессии был, доцент кафедры Первого медицинского. В общем, все очень быстро нам это сделали, и Ваня сам выкупил документ и прислал.

ЮР Так зачем вы ездили в Ленинград второй раз?

ЕБ Просто так, повидаться. И Андрюша познакомился с Ваней.

ЮР Ну и как? Мне это тоже интересно.

ЕБ Мы вместе ходили к судье, хорошо, нормально. Спокойно, никаких эксцессов не было. Эксцессы начались, когда Таня за границу уезжала. Ваня долго не хотел ей бумажку давать. Написать, что у него к ней материальные претензии, у него рука не поднималась. А написать: не хочу, чтобы уезжала, – это не годится. Тогда разрешалось, если только материальные претензии отсутствуют. В конце концов он написал: претензии не имею, отъезд не одобряю.

Мы получили бумажку о разводе и пошли в ЗАГС. Дальше на всех этапах уже нас сопровождало КГБ, и есть документ КГБ о том, что Сахаров вступил со мной в интимные отношения, а потом документ о том, что он на мне женился. Это докладывал Андропов в Политбюро.

ЮР То есть ваша невинность охранялась государством?

ЕБ Да. Вот я тебе и не сказала. У нас был брачный договор с Андрюшей. Он имел два пункта с моей стороны: что я буду курить и буду открывать окна, а с Андреевой стороны одно слово: согласен.

ЮР Это вы настаивали перед свадьбой?

ЕБ Я буду курить, и мы всегда будем спать с открытым окном или с открытой форточкой. Андрей не любил курение и очень любил закрытую форточку. Однако с годами привык к этому. И более того, он всегда говорил, что его ребята в детстве много болели, особенно Люба, простудными заболеваниями. Я так и считаю, что они не открывали форточек, постоянно закрытое помещение – оттого и болели.

ЮР Зафиксирован этот документ или это устная договоренность была?

ЕБ Было зафиксировано, но к сожалению, не знаю где.

Женитьба была назначена на 7 января. Под женитьбу в свадебном магазине я всем купила свитера роскошные, нам давали талончики, на проспекте Мира. Купили всем свитера от мала до велика. Еще какую-то блузочку купила, в которой Аня до сих пор ходит, тоже шерстяную. Так что хорошо нас снабдили, но перед Новым годом назначили в Киеве суд над Лупиносом[56]. Мы поехали в Киев, не женатые, на суд Лупиноса. И нас не поселяли в один номер. Андрей показывал приглашение в ЗАГС, все равно не поселяют. И тут явно гэбэшник, который стоял у окна, начал умолять, чтобы нас поселили вместе. Девица все равно, ни в какую. Меня поселили на одном этаже, а Андрюшу на другом. И этот бедный мужик, мы его видели, он с этажа на этаж шастал.

ЮР Так вы были бы в одном номере, и легко было бы слушать?

ЕБ Да. И вообще смотреть, что и к чему. И вот тут Андрюша познакомился с украинскими правозащитниками разными, и мы были у Некрасова[57].

ЮР У Виктора Платоныча?

ЕБ Да, почти полдня провели у Некрасова, а я еще его по Киеву водила до этого. День был отвратительный, слякотный такой – то ли дождь, то ли снег, но все равно, Андреевский спуск и Булгаковский дом – полная программа была выполнена, но спали мы на разных этажах. А 7-го мы пришли в ЗАГС. Андрюша боялся своих детей и не сказал им об этом, и поэтому я своим сказала: Андрей боится детей, скрывает нашу женитьбу, и вы тоже туда не ходите, чтобы было чисто, одинаково.

ЮР А где это было все?

ЕБ Воронцовская улица, наш Таганский ЗАГС. У нас свидетели были Андрей Твердохлебов и Наталья Викторовна. Мы вчетвером явились. А там шесть лбов в одинаковых темных костюмах стоят в зале, готовые присутствовать при этом бракосочетании. Явно из ГБ прислали их дежурить. И уже когда нас венчают, прибегает Танька с цветами. Я говорю: ты зачем сюда пришла? А мне плевать на твое запрещение. Так что Таня все-таки поприсутствовала.

ЮР В чем вы были?

ЕБ Я была в бежевом платье с красными пряжками, очень красивое платье было домашнего происхождения, мама сшила. Это еще не все. Нина Харкевич[58] приехала из Италии – на Новый год, не на свадьбу – и привезла мне такую белую шаль. Я с этой шалью была, как такая купчиха.

ЮР А Андрей Дмитриевич?

ЕБ Андрей Дмитриевич прилично выглядел, костюм мы ему сшили. И 7-го никакой свадьбы, ничего мы не готовили. Мы приходим домой, а оказывается, эти старые большевички Циля и Маня, которые здесь на Обуха жили, настряпали тайком заранее бог знает чего, пироги разные. Пока нас не было, они тут с помощью Алешки перекантовали всю мебель, и тут такой роскошный стол оказался.

ЮР Свадьбу зажали, если бы ваши родственники не сделали?

ЕБ Со свадьбой – это Андрюша виноват, он даже где-то записал, что он по своей трусости не сказал своим детям об этом. И поэтому я ощущала некое неудобство. Что же мы соберемся, предположим, мои друзья, мои дети, мамины старые большевички, все, а Андрюшиных ребят не будет? Нехорошо. Поэтому я сказала Алешке и Таньке, чтобы они в ЗАГС не ходили, но Танька плюнула на мое распоряжение.

Все нормально, а нам уезжать надо, потому что на 8-е снова в Киеве суд назначен. И мы в этот вечер уехали в Киев. И с торжеством в той же гостинице той же девке предъявили наши паспорта, и поселили нас вдвоем в отдельном номере. Более того, мы решили шикануть вообще. Первая ночь подальше от всех была. Вот у нас было свадебное путешествие. А суд опять отменили, как мы приезжали, так суд отменяют. Это бедного поэта такого Лупиноса судили. Такое дело было.

ЮР Теперь вы уже были мужем и женой, законно, что изменилось в ваших отношениях?

ЕБ Абсолютно ничего. Наши отношения внутренние, кроме скандала из-за настольной лампы, всегда, все 19 лет были на одном уровне. Совершенно точно.

ЮР Но это же счастье?

ЕБ Да. По мне я одно знаю точно, он приучил меня спать на левом боку. Единственное изменение.

ЮР А он спал на правом?

ЕБ Да! Это, конечно, безумно интимно, но он говорил, что когда я коленями ему упираюсь в живот, то у него такое чувство душевного комфорта, которое не бывает никогда и нигде, и ни во сне и ни наяву.

ЮР А почему это интимное? Это как раз понятное, это постоянный контакт. Вы знаете, много лет, вот откровение за откровение, много лет я живу практически один. Я уже привык один жить. Но я помню это ощущение – рядом с тобой человек – нечаянных касаний, я имею в виду сейчас не сексуальные отношения.

ЕБ Это совершенно не сексуальное, то что я сказала. Это и больше, и совсем другое измерение.

ЮР Это удивительно, что вы по сей день спите на левом боку. Так больше колени никуда не упираются?

ЕБ Ощущение пустоты. А что еще?

Люди по-разному рассказывают свою жизнь, одни концентрируют внимание на самом тяжелом и самом плохом, и это становится содержанием не только воспоминания, а конечным итогом всей жизни. А другие – наоборот. Когда меня просят рассказать, вот как нам было плохо в Горьком, я не могу, потому что на самом деле, кроме тех долгих дней, когда нас разлучали, нам было очень хорошо.

ЮР А тут вас еще пока не разлучали, поэтому все было…

ЕБ Все было замечательно.

ЮР Вы обращали внимание – начало совместной жизни и потом развитие, менялся ли он сам, Андрей Дмитриевич. Какие черты отпадали, какие наоборот проявлялись? Не могло же быть так, что остановилось все в развитии, время шло.

ЕБ Не знаю, мне кажется не было развития, вроде была на самом деле кульминация с самого начала. Андрей очень хорошо воспринимал довольно большой круг моих друзей. Он ужасно радовался расширению круга людей. Вот событие было: ни с того ни с сего Булат[59] позвонил и сказал: а про тебя говорят, что ты замуж вышла. Я говорю: ну мало ли что говорят. Ну нет, правда или нет? Я говорю: правда. А что, за академика? Я говорю: да, за академика. О, интересно. Еще что-то такое. Он мне говорит: а что ты делаешь? Я говорю: да ничего особенного. Я говорю: ну конкретно, что ты, хочешь приехать? Он говорит: нет, я не могу, я простужен. А Булата ты знаешь? Он всегда как армянский мужик. Все армянские мужики такие – если он чихнет, он уже больной. Я говорю: ну хочешь, мы тебя приедем проведаем? Он сразу говорит: конечно, хочу. Ну вот мы поехали, для Андрея это было такое событие, просто совершенно потрясающее. И тогда я сказала: ну хорошо, я тебя еще к Самойлову[60] в Опалиху свезу. Там прошла неделя-другая, в какой-то день мы поехали.

ЮР А как они его воспринимали?

ЕБ Дезик читал ему стихи много, Булат нет. Ну, не знаю, мне кажется с Дезиком получился контакт, а с Булатом более глубокого не получилось.

ЮР Но Булат сам закрытый очень.

ЕБ Да, у них не получилось – оба закрытые.

ЮР Булата я знал очень давно, а вот как-то разговорились хорошо ну буквально за год, наверное, до смерти. Он мне стал рассказывать про свою войну. Одно дело, когда пишешь рукой, другое дело, когда ты рассказываешь, совершенно другой тип информации, она окрашена иначе. А потом помните, когда я к вам пришел в больницу 23-ю, я к Булату зашел и потом пришел к вам и сказал, что я очень расстроился, увидев его. Потому что я увидел худенького, одинокого, маленького.

ЕБ У меня было ужасно грустное ощущение. Оля не появлялась вообще в больнице, говорят – болела. Какой-то он был всеми забытый. Я Галке[61] тогда сказала, а она носила котлетки мне и всякое домашнее. Я ей сказала: ты заходи к Булату, и она стала на двоих передачи носить.

ЮР Я помню, пришел к вам. Вы сидели у окна. Вот тогда я узнал про Булата. И я вам открыл окно, и был дивный день. Начало мая что ли? Я пошел к нему. У него закрыты окна, я говорю: Булат, давай я тебе открою окна. Он мне говорит: ты лучше только проветри, я боюсь простуды.

ЕБ Сегодня, между прочим, день смерти Булата.

Мы часто ездили в Ленинград. Андрей очень сошелся с моими ленинградцами со всеми, с Наташей, с Зоинькой и с моей главной подругой всей жизни Региной[62]. Регина Этингер. И всех он принял как бы очень хорошо. Ты знаешь, с моим кругом он более стал открытым, что ли.

ЮР А со своими он продолжал общаться, с физиками?

ЕБ Он на семинары ходил. Может быть, три раза мы были в гостях у Евгения Львовича Фейнберга[63] и я их пригласила сюда раз-другой. Но мне кажется, – притом Андрей очень хорошо относился к Фейнбергу – все равно какое-то не глубокое общение.

Мы составили книжечку из писем Севы[64] и из его стихов. У меня какой-то произошел замкнутый круг в жизни. Вот моя первая любовь, она не была как обычно первая любовь – школьные годы, прошло и все. И я даже не могу сказать последняя, первая? Это у меня осталось навсегда.

ЮР Вы имеете в виду к Севе?

ЕБ Да. И, в общем, замкнулось на Андрее.

ЮР Каким образом?

ЕБ Ну я не знаю. Вот такой круг прошел в жизни, или правильней – жизнь сделала такой круг.

ЮР А вот вы расскажите мне, пожалуйста, про Севу, вы девочка были совсем маленькая еще?

ЕБ Я приехала в Москву и получилось так, что меня привели во второй класс где-нибудь в середине сентября. Я как-то перепрыгнула, когда были нулевки и первые классы, а я была шибко грамотная. Это была школа на Большой Дмитровке. И вот эта школа, тогда старое здание запущенное, классы переполненные, и на многих партах сидят по три человека. Меня привела какая-то начальница в класс и поставила около учительницы. А учительница смотрит на всех и на меня, куда меня посадить? И вдруг встает со второй парты мальчик, берет меня за руку и сажает рядом с собой. И с ним сидит еще один мальчик. И вот эти два мальчика стали мои друзья, а один из них – моим возлюбленным на всю жизнь. Между прочим, я никогда от этого не отрекалась. И Ваня это знал, и дети это знали! И Лидию Густавовну[65], Севину маму, они считали за вторую бабушку. А второй мальчик, тоже погибший на фронте, – Гога Рогачевский, сын расстрелянного критика Львова-Рогачевского. Вот с этого все и началось.

ЮР То есть это такая была детская любовь, которая потом переросла.

ЕБ Вообще у меня такое впечатление, что если бы не война, я бы всю жизнь была при Севе. Вот точно у меня такое ощущение. И меня Багрицкий звал – «наша законная невеста».

Со скуки было женился, как Маша там пишет, но скоро разошелся. И я получила письмо от Севы о женитьбе, и я начала плакать, а в конце тут же в этом письме было о разводе, все в одном письме было.

ЮР Маша – это кто?

ЕБ Няня Севина, с которой он жил, когда маму арестовали. В общем, я не знаю, сколько он там был, две-три недели женат, это как-то прошло мимо меня, но я просто поняла или осознала, что мальчик – все, вырос мальчик.

А потом я приехала из Ленинграда в Москву и застала у Севы в доме женщину, как мне показалось, сильно немолодую, ей лет 26, а может быть, и 30. И она вылетела оттуда пулей, когда мне Маша дверь открыла. И на столе лежали какие-то перстни, которых я сроду не видела, и дверь на балкон была открыта. Я схватила эти перстни и их туда швыркнула, что я при этом говорила, не помню. А Севка кричит: ты что, она скажет, что я у нее это украл. Так что я эти все перстни похоронила, кто их подобрал, не знаю. А это Сева съездил в дом творчества в Коктебель, я забыла, то ли это жена Кабалевского, то ли кого-то из наших великих композиторов была, это мне потом рассказали. Но вот так я ее спугнула. На этом Севин роман кончился, на этих перстнях.

ЮР Это меняет дело, конечно.

ЕБ Что меняет? Теперь смешно.

ЮР А он где, под Москвой погиб?

ЕБ Нет, это Волховский фронт, Вторая ударная армия. Конкретно деревня Мясной Бор около Любани. Он погиб, и на его место прислали Мусу Джалиля[66], и Муса Джалиль на его должности попал в плен, и появилась «Моабитская тетрадь». Там все погибли. Когда едешь по этой дороге, там же сплошные могилы идут. Там дикие тыщи погибло людей. Сева погиб 26 февраля 42-го года, не дожил до 20. Он стихи писал об этом.

ЮР А Андрей Дмитриевич знал про него тоже?

ЕБ Да, конечно. Более того, Андрей, как и я, боялся, что у нас украдут Севину вот эту книжечку маленькую[67], когда воровали все. И он ее носил в сумке с рукописями со своими.

ЮР Андрей выпивал чуть-чуть?

ЕБ Вот столько. Только для вида.

ЮР Коньячка. Я помню, здесь стояла рюмочка, но он все-таки припивал ее.

ЕБ Вообще-то, ему вроде ликер нравился. Эд Клайн[68] однажды прислал вишневый «Cherry», помнишь у Мандельштама: «Ангел Мэри, пей коктейли…» Ну, и Андрей тоже стишки накропал, бутылка была затейливая и он написал:

«Где тут изнанка, где перед,

Того сам черт не разберет.

Но пить лишь из бутылки Клайна

Пользительно необычайно».

Выпьет два грамма, и считалось, что он выпил.

ЮР Ему не надо было? Или у него внутри контроль какой-то?

ЕБ Не надо было абсолютно. Нет. Ну слушай, я же непьющая. Почему непьющая?

ЮР Почему, мы выпивали с вами?

ЕБ Ну, я могу выпить вина 20 грамм. Хочешь вина?

ЮР Нет. Тем не менее, это интересно, то ли он не хотел, то ли он сдерживался?

ЕБ Нет, я думаю, никаких сдерживаний, просто не хотел. Вот баночку варенья съесть целиком мог, сахар из сахарницы прямо таскал. В Горьком я варила такое количество варенья, потом икры кабачковой, потом еще чего-то, так не делала никогда в жизни. Просто кошмар, сама себе удивлялась, и все съедалось постепенно.

Мотька маленький, года два с половиной – три ему, прибегает на кухню на даче, встает на стул и тянет сахар из сахарницы. Я говорю: Мотя, нельзя, что ты делаешь? А почему диде Аде можно? Я говорю: но дидя Адя, он у нас Сахаров, поэтому ему можно. Я тоже хочу сахарным быть!

ЮР Насколько я знаю, он был непритязателен в еде?

ЕБ Но любил вкусное.

ЮР Да, ну нормальный человек, почему не любить вкусное? Я помню, вы около плиты стоите, он всегда на кухне стоит, смотрит, ему нравилось быть рядом.

ЕБ Ему всегда нравилось быть рядом со мной. И даже когда мы уже стали жить вдвоем. Стол есть, комната целая, он берет все эти бумаги, я готовлю обед, пришел – он садится здесь. Ему уютнее.

ЮР Когда вы женились, вы тут уже вдвоем, у вас комната своя была?

ЕБ Ну, вот после того как появились угрозы Мотьке, после «Черного сентября», мы стали бояться, что Таня там остается фактически на весь день одна. И они вернулись сюда, и опять было уже – все на головах у всех.

ЮР Но не тяготило так обилие людей, вот эти неудобства?

ЕБ Ну, наверное, утомляло, но слово «тяготило» – не подходит. Утомляло.

ЮР Интересно, смотрите, как там все шумело, разоблачалось, все что-то там булькало – мир обсуждал, а тут в одной квартире менялось, из одной комнаты двери в другую, то кухня, то там, то сям, нормальная жизнь.

ЕБ И писали, что Сахаров между мойкой и холодильником пишет свою клевету.

ЮР У нас действительно в наших разговорах получается «другая жизнь». Если бы я был журналистом, то я бы обязательно сейчас спрашивал, а как в это время кто-то там, что, чьи суды. А на самом деле, меня гораздо больше интересуют ваши отношения.

ЕБ Вот такое дело, даже сказала как спать научилась. Дак это может быть самое ценное в нашей вечерне. Что меня поразило, про Горький, вроде нельзя говорить, но тебе скажу. Прилетели мы, пришел этот Перелыгин, прокурор горьковский, выгнал меня из комнаты, Андрюша как-то был не отмобилизован и даже толком не возразил ему. Объявил Андрюше режим, что, значит, к нам нельзя допускать преступников, иностранцев, казалось бы, все – преступники или иностранцы, неважно. Потом мы поужинали и потом мы легли спать, и я коленками в живот, узкая кровать.

ЮР В Щербинке?[69]

ЕБ Да, в Щербинке. И Андрюша уснул быстренько, как только коленками в живот уткнулась я ему. Я лежу и думаю, что с нами дальше будет? И слышу его такое ровное дыхание, ну думаю, как младенец, ну что это такое? Обсудить бы надо положение, а он спит.

ЮР У него совесть чиста, поэтому он спит?

ЕБ Юра, меня так злят воспоминания об Андрее, когда его все время подымают на ходули.

ЮР Зачем, не надо.

ЕБ Я начинаю злиться ужасно. Да дело не в том, что он праведник, что он уже чуть ли не пророк и мессия, не дай Господь.

ЮР Праведник в том смысле, что ну, уверен, что живет правильно, все честно сделал, любимая жена рядом.

О каких вы тогда романах говорили?

ЕБ Разошлась, романы появились.

ЮР То есть женой вы были верной?

ЕБ Абсолютно. Что непонятного, по-моему, все понятно.

ЮР Для меня просто удивительно, что вы такая, в общем, эффектная и довольно, я вам скажу, шустрая были, весьма. И при этом такая феноменальная верность в браке.

ЕБ Верность браку, в смысле Ване, была просто потому, что физиологически меня так устраивало, абсолютно.

ЮР То есть нечего искать было?

ЕБ Абсолютно нет.

ЮР Но вам нравились какие-то мужчины?

ЕБ Я тебе могу сказать, записывать это не обязательно. Я сохранила, и это взаимно, какую-то привязанность к довольно серьезным прошлым своим отношениям. Был такой поэт Миша Дудин.

ЮР Ну, еще бы, знаю прекрасно, Михаил Александрович, интересный, импозантный человек совершенно, я его знал уже последние годы. Украшал собой общество.

ЕБ Ой, у Мишки такие были глаза в молодости, особенно до войны. А знала я Мишу, думаю, с 39-го то ли с 40-го года. Но вот у нас с ним сохранились, я бы сказала, до 70-х годов, уже при Андрюше, очень какие-то нежные отношения. Ванька безумно ревновал к этим отношениям.

ЮР А он был такой немножко, ну советский поэт был.

ЕБ Это сложнее; когда Миша выпьет, то он мог говорить: «И я мог бы быть, ты ж меня знаешь, я мог бы быть, как Солженицын». Мог, да не стал.

Я скажу, как мы с Алешей Мишу от глупостей спасали. Было какое-то собрание писателей, и там решали судить Синявского и Даниэля с революционной совестью. У Миши тоже был заготовлен доклад – «судить с революционной совестью». И вот Миша сидит здесь на кухне. Пришел, никакого романа уже нет. А есть вот абсолютное доверие и все.

ЮР Но был?

ЕБ Роман был в послевоенные годы, и довольно долгий, даже не роман, а что-то большее. А потом он мне рассказывает о своем докладе.

ЮР Это какой год был?

ЕБ Я думаю, или 65-й, или 66-й год. Что он будет завтра на съезде выступать, завтра именно. Я думаю: лучше я ему дам вина, он у меня застрянет. Миша в то время от красного вина, от одной бутылки – все, выключался надолго. Чего он завтра пойдет позориться? В общем, Миша у нас выключился, я его буквально отволокла в ту комнату, рядом с Алешей положила.

И утром он снова выпил и снова лег. Все, залег. Мама говорит: ты его долго будешь спаивать? Мама еще с прошлого всегда злилась, когда он пьян. Я говорю: пока собрание не кончится. И у нас Миша два дня приходил в себя.

ЮР И избежал позора?

ЕБ Да. Вот таким образом.

ЮР То есть вы были окололитературной девушкой?

ЕБ Я должна сказать, что Дом литературного воспитания школьников Маршака, где я вроде как воспитывалась, это как литературный клуб, что ли, был.

ЮР Каким образом вы в Петербург попали?

ЕБ Папу арестовали, мама знала, что ее вот-вот арестуют, и отправила нас к бабушке. Вот и все.

ЮР А как же вы из литературных кругов вышли замуж за Ивана? Как фамилия Ивана, кстати?

ЕБ Семенов. Иван Васильевич Семенов. Ольга Густавовна Олеша, в смысле Оля Суок очень любила Ваню, очень любила с ним выпить и всякое прочее, но при этом говорила: ну Люся, ну я не понимаю, как можно выйти замуж не за писателя. Такая переделкинская установка. Я говорю: ну тебе же Ваня нравится? Конечно, он прелестный. Но все равно. Значит, можно. У нас любовь была, тебе это понятно?

ЮР А вам сколько было, когда вы вышли замуж?

Танька родилась уже в 50-м году, заделала я ее летом 49-го, и вообще у меня до Вани был законный. Но дело в том, что ребенка я захотела от Ивана. Мне исполнилось 27, и Танька через месяц родилась.

ЮР Значит не так все, как вы мне только что представили. У вас же был муж?

ЕБ А я ушла от него. Захотела ребенка не от него. И более того, даже Ивану сказала об этом. Вот и родилась Танька. С той беременностью я выдержала такую войну с мамой, с тетей и со своими окулистами, которые все считали, что я на этом полностью ослепну.

Я иногда даже не думала, а вот ощущение такое бывало, что вот, если бы Танька не родилась, может быть, я и не осталась с Ваней. И не потому, что ребенку отец нужен или мне штамп в паспорте. Это не нужно было, штамп был через три или четыре года. Но я не знаю, не могу объяснить, это было необъяснимое что-то.

ЮР Хорошо, но Алеша появился позже?

ЕБ Да, конечно. У меня между Таней и Лешей была беременность двойней, и я не смогла их доносить. Выкидыш на пятом месяце – мальчик и девочка. Если бы я вскоре заново не забеременела, я была бы в отчаянии. Я об этом думаю по сей день, только единственное, что меня утешает, что я тогда бы не заводила Алешку. Ничего не сделаешь.

ЮР Но тем не менее, у нас какой-то небольшой не то чтобы провал, но перед Горьким есть 77-й, 78-й, 79-й? Посмотрите, что там мы можем выцыганить для личной жизни? Не обязательно подробно, просто чем они были характерны, эти годы. В каком состоянии два любящих человека, окруженных стаей каких-то врагов и друзей, как вы чувствовали себя: за флажками, или у вас было ощущение свободы, или вообще об этом вы не думали, а просто жили рядом, радуясь друг другу? Вот я бы хотел услышать это, потому что дальше мы поедем в Горький. Личную жизнь вы помните без всякой хроники, поэтому давайте.

ЕБ В июле 76-го года мы второй раз с Андрюшей были в Тбилиси. Первый раз были летом 72-го года.

ЮР Про Тбилиси вы вообще ничего не рассказывали мне. Так что давайте рассказывайте.

ЕБ Сейчас расскажу. 76-й, это была научная конференция, жили мы в гостинице «Сакартвело». Сама конференция проходила в университете, и она была очень представительная. Много иностранцев было. Сахаров на ней познакомился с двумя крупными учеными – Дреллом[70] и Вайскопфом[71]. И надо сказать, что в отличие от Сахарова, который честно ходил на все заседания, Дрелл и Вайскопф предпочитали ходить по художникам. И я ходила с ними, иногда, правда, в нерабочее время, с нами ходил Андрей. И на этой конференции было два молодых ученых из Израиля. Они пришли к нам в номер, по вечерам в номере все время собирались какие-то люди, что-то там обсуждали научное с Андреем. И их, конечно, поила и вином и чаем. И у них с Андреем хороший разговор.

И в конце конференции был прием у начальства, председатель Совета министров вел его. И мы с Андреем обратили внимание, что ни за одним из столов нет этих парней из Израиля. Они доклады делали там по научной части, все было вроде вполне прилично, а на прием не пригласили. И Андрей ужасно жалел. Мы очень скоро ушли после этого, потому что он какой-то насупленный был. А когда мы уже по улице шли, он мне сказал: если бы я знал это заранее, я бы написал, что я отказываюсь присутствовать на банкете, а то вот что это такое, мы с тобой пришли, а их не позвали. В общем, такая бурная реакция была.

ЮР А он проявлял так страсть, как вы говорите, он же человек был не бесстрастный, так я понимаю?

ЕБ На мой взгляд, нет. Не бесстрастный.

ЮР Я понимаю, я это тоже имею в виду. Вот он как проявлял страсть, он стеснялся ее или он чувствовал ее нормальным своим состоянием?

ЕБ Я не могу сказать, что он стеснялся. Вообще, Андрей человек не стеснительный. Вроде ему и стесняться нечего, там воруют чужие научные работы, а он нет. Врут, а он никогда не врет, ни в большом, ни в малом.

ЮР А скажите, вот раз уже сюда заехали, а чувство ревности было ему знакомо?

ЕБ Думаю, что нет. Вот Иван был ревнив так, что моя мама звала его «псковский Отелло». Причем стоило мне прийти домой на полчаса позже, чем я сказала. Где и с кем я блядовала? Я говорила: Иван, да я бы трусы не успела снять за это время. Абсолютно. Или я приходила домой – а где Иван? Мама говорит: ты бы еще позже пришла, он ушел разгневанный гулять по набережной, потому что он боялся, что не сдержится. И Иван жутко ревновал к моему прошлому. У Андрюши абсолютно не было вот этого. Я никак этого не замечала.

ЮР То есть ваша жизнь до встречи с ним принималась как…

ЕБ Как естественный процесс, как дети растут.

ЮР А ему нравилось, что вы нравитесь другим?

ЕБ Да.

ЮР Он хвастался внутренне так вами, что вы такая боевая, что вы…

ЕБ По-моему, и внутренне хвастался, но и не только внутренне.

ЮР Но вот любопытно, я думаю, что ревность – это предвкушение чувства потери, видимо, у него не было. Но это моя формулировка, может быть, она не точна. Было ли у него ощущение вообще потери, жалел ли он, переживал ли, прокручивал ли какие-то слова, как бы он поступил?

ЕБ В плане ревности не было. У него был испуг, когда инфаркт случился. Я же сама себе диагноз поставила. А когда он подтвердился, то у него возник ужасный страх. И когда следующий раз, уже в Горьком у меня был сердечный приступ, то он сказал: если ты умрешь, я не буду жить. Я сказала: что это значит? Ну, я покончу с жизнью – так очень спокойно сказал. Я лежала, а он сидел на кровати, массировал мне ноги при этом. И мы что-то стали говорить о праве на самоубийство и еще что-то такое. Я сказала: ладно, я признаю за тобой это право, но ты должен мне дать слово, что не будешь это делать сгоряча, не раньше, чем через шесть месяцев.

Он как-то очень серьезно к этому отнесся, думал-думал, потом ухмыльнулся и сказал: хорошо. Я говорю: а что ты улыбаешься? А ты думаешь, что через шесть месяцев станет менее остро? Я говорю: ну, конечно. Ну, вот такой разговор. А чувство или страх потери из-за ревности, по-моему, у него это полностью отсутствовало.

ЮР То есть он был абсолютно уверен.

ЕБ Да, мне кажется. У Андрея этого никогда не было ни к Ивану, притом что Андрей знал, что у нас любовь была, и не просто ниже пояса, это правда. Я ведь всегда думала, что Иван – мой мужик. Несмотря на то, что было две темы – особенно когда Иван немножко выпьет – тогда мы лаялись зверски – политическая и проблема воспитания детей.

ЮР А потом какая-то химическая реакция произошла?

ЕБ Потом что-то произошло, и все закончилось.

Острых взаимоотношений с тещей у Ивана не было, хотя мама всех зятьев, моих, Танькиных – всех не любила. Она относилась с уважением, может быть, но любви не было. Но Иван абсолютно по-сыновьи, когда мама больна, если меня нет, ухаживал за ней, абсолютно так.

ЮР А с Андреем Дмитриевичем такая же система была, то есть она принимала, уважала, но… То есть она всегда думала, что дочь достойна лучшей доли?

ЕБ Может быть, Андрей сам у мамы вызвал очень большое уважение. Но как раз и с Иваном никогда у мамы не было ссор. А с Андреем несколько раз было на грани ссоры. Из-за Андрюшиных взаимоотношений с его детьми. Она считала категорически неправильным и много раз очень резко говорила Андрею, что Андрей разрешил Любе объявить, что она сама будет Диме мама и папа, и пошел на это как бы. Она считала, что он вроде как снял с себя ответственность. Но это не так. Просто он не умел и не мог этому противиться.

ЮР Он, видимо, наверное, хотел внутренне эту прошлую жизнь свернуть как-то?

ЕБ Не свернуть. Он с детьми повторил тот же опыт, что и с женой и своей мамой – у них трудные были отношения. И мне кажется, эту же ситуацию он повторял во взаимоотношениях с детьми.

У меня такое впечатление, что он изначально, с молодости и не вырастал из юношеского восприятия семейных сложностей. Причем его сложности повторили где-то сложности взаимоотношений его мамы, Екатерины Алексеевны с бабушкой, Марией Петровной, там тоже не сложилось. И видимо, вырастая в атмосфере, которую он чувствовал, как всякий ребенок чувствует, Андрей воспринял вот эту коллизию как навсегда неразрешимую. И он о взаимоотношениях бабушка – мама тоже пишет вскользь, но одновременно он пишет такую вещь. Бабушка долго и тяжко болела, у нее был инсульт, за ней ухаживали Андрюшина тетка и папа. Мама – хотя жили в одной квартире – к этому никогда не имела отношения. Более того, Андрей был взрослый парень, студент третьего курса, и мама ему запретила входить в комнату бабушки. И он не входил.

ЮР Странная какая-то ситуация. Вы уже не первый раз говорите об этой истории, что он принимал запреты до этой жизни. А с вами была такая ситуация, были какие-то вещи, которые вы ему, скажем, не рекомендовали, не запрещали, и он выполнял, слушался вас?

ЕБ В общем не было таких, был крик по поводу дешевой настольной лампы, и больше он никогда в жизни не заикнулся на эту тему. И потом споры по поводу каких-нибудь документов, так писать или эдак писать.

ЮР Но это не одно и то же. Но вы ставили ему какие-то ограничения по общению с какими-то людьми?

ЕБ А вот было однажды: я пришла с работы, и на кухне сидит то ли Рой, то ли Жорес. Вот здесь. Мама сидит здесь.

ЮР Кто-то из Медведевых?

ЕБ Да, вспомнила, это Рой был. Да, и Андрей, они тут чаепитствуют дружески. Я вошла и ушла сразу. И не приходила, пока господин не ушел. А потом сказала, что если ты еще раз пригласишь в дом его, то ты уходи сам отсюда. Потому что он подонок, и я это знаю. А то, что он вам не подонок, тебе или еще кому-то, так мне совершенно все равно.

ЮР То есть так жестко, серьезно?

ЕБ Да, насчет Медведевых серьезно. И я скажу почему. Я думаю, что это 70-й или 71-й год, когда Рой Медведев написал донос, который был где-то опубликован, ходил в Самиздате, на некую Шакальскую, которую я не знаю, в глаза и не видела, которая работала то ли в Ленинке, то ли в Исторической библиотеке, и ее привлекли за распространение какой-то литературы. И Рой, которого никто не спрашивал, написал, что, дескать, ее правильно привлекли, она торговала книгами, которые подлежали уничтожению. И выходило по тексту так, что он сам у нее эти книги покупал или я не знаю что. Ну и все. И с тех пор я считаю, что все – точка, зачем еще общаться!

А все последующие этапы развития этой личности меня как-то уже не волновали. А больше таких не было. Ну, например, Зельдович, он приходил сюда. По дороге он зашел в наш книжный магазин. Это было, когда Таньку выгнали из университета, и она работала в книжном магазине продавцом. И она рассказала, что он как-то очень не хамски, а пошловато-цинично разговаривал с кем-то из девочек-продавцов. Но я не говорила там – не пускай Зельдовича. Вот Зельдович – на здоровье!

ЮР А у него тогда не было обычной, нормальной потребности смотреть на женщину другую оценивающе?

ЕБ Наверное, была. Я думаю, что была, но очень часто я обращала его внимание на каких-нибудь красивых девок. Потому что Андрей часто не замечал, что вокруг. Вот очень типичная сцена – расскажу. Мы иногда вечером ездили на троллейбусе в гастроном, который на углу Смоленской был. Там как-то сыр был лучше, еще чего-то, масло «Вологодское», и очень часто туда ездили вечером, как прогулка туда-сюда. Очень хорошо. И вот надо стоять в очереди в отдел, где сыр, где колбаса какая-то, еще в какой-то и в кассу. И я Андрея, предположим, ставлю за сыром и говорю: «Эдамский» сыр, столько-то грамм. А мы с тобой потом здесь встречаемся. И вот на том месте, где встречаемся, Андрей стоит вот так, опустив очи долу, и не видит меня, пока я его не трону. Я ему сказала – здесь, он встал, все. Поэтому я даже не уверена, если ему не ткнешь, что он увидит.

ЮР Но вас-то он увидел, никто его не тыкал?

ЕБ Ну, слушай, это не в большом пространстве, а в замкнутом пространстве. Замкнутое пространство – это нечто другое.

ЮР А вот если споры, ссоры возникали, всегда он первый мирился и шел на мировую или вы тоже? Или вы доказывали свою бескомпромиссность?

ЕБ Не знаю, как-то не было у нас, кто первый пойдет навстречу. Абсолютно не было того, что бывает во многих семьях. И что во мне подозревают. Жена ведущая или муж ведущий – не было этого. Равные мы были.

ЮР Нет, я не это имел в виду, но это тоже интересно.

ЕБ В домашней, семейной жизни Андрей был очень легкий человек, он не был кухонным мужиком, он не совался в то, что я приготовлю, что я куплю, рыбу или мясо. Он всегда был готов помочь на кухне или в уборке, или еще что-нибудь, а особенно, когда мы жили вдвоем, в Горьком, а потом здесь. У нас возникла тут довольно сложная ситуация в этом плане, особенно первое время, когда я работала. К нам сюда ходила такая женщина Елена Ивановна, фамилию не помню. Она бывшая санитарка 20-й детской больницы. Она приходила регулярно. У нее такие были обязанности – уборка, стирка всего малого, что не сдается в прачечную. И она обычно покупала картошку, овощи всякие и всякие заготовки. Кроме того, когда я куда-нибудь уезжала, она на несколько дней приходила пожить. При Андрее все это продолжалось какое-то время. А потом пришла Елена Ивановна и сказала: вот меня вызывали в КГБ, мне сказали, чтобы я смотрела бумаги, которые там у Андрея Дмитриевича и вообще все разговоры передавала и прочее. Она очень простая женщина была. Я не могу и не хочу этого делать, а отказываться я тоже не могу. Все.

И часть моих обязанностей Андрей очень легко брал на себя. Пока был Алешка, всякая тяжелая работа на нем была. Но потом Алешка стал тоже приходящим.

ЮР А вообще он человек легкий для семейной жизни?

ЕБ Очень легкий.

ЮР И не зануда?

ЕБ Нет.

ЮР Мы дошли до после свадьбы.

ЕБ Значит, 7-го мы поженились, сели в поезд и поехали, а следующий день были у Некрасова. И как-то Андрюша легко с Некрасовым сошелся. Только Некрасов все ахал и охал, что пиво пить не с кем.

ЮР А Некрасов был товарищем моего отца. Они вместе с ним ушли в действующую армию. Одного ранило и другого ранило. Отца в первый не так сильно, а второй раз уже все, выпал он под Москвой. А Некрасов, он был ранен, но довоевал.

ЕБ В Сталинграде же был! Ну, по-моему, они друг друга обаяли. А потом давай тему Некрасова кончим. Некрасов всегда ошивался у нас, когда приезжал в Москву, и как только мама слышала его голос, она говорила: давайте прятать, давайте прятать куда-нибудь! А он все равно приходил, все открывал и находил. И однажды он тут так упился, и Андрюша стал его провожать. Когда Андрей пришел, он, несмотря на зиму, был просто потный. Так тяжело было довести до места человека.

ЮР Он был очаровательным вообще.

ЕБ А потом они поехали, уже он с женой, где-то почти перед самым выездом, в Ленинград. Я его сосватала Наталье Викторовне Гессе. Он у них жил. Ну там все в него влюбились настолько, что сами ему водку носили, все кто приходил в дом. Лишь бы с ним потрепаться.

ЮР Он был выпивающим, но алкоголиком не был.

ЕБ Он как-то не становился противным, не становился глупее, не становился навязчивым, как некоторые, сильно выпив. Он хороший был. И писал нам, когда уже уехал. Всегда маме, может быть, из боязни контактов, не его с нами, а нас с ним. Поэтому он нейтрально писал маме то из Женевы, то еще откуда-нибудь.

ЮР Но там довольно одиноко жил?

ЕБ Вообще Некрасов – это, на мой взгляд, часть киевского пейзажа, и как вынули дерево, посадили в чужую почву, и ему там неуютно. Листики желтеют.

ЮР Вместо того чтобы заниматься тем, что вспоминать с 73-го по 80-й, мы скачем… Но с другой стороны, это же часть нашего удовольствия и счастья, то, что сейчас происходит.

ЕБ Я тебе скажу, даже когда пишешь воспоминание, оно очень странное, оно всегда ассоциативно тянет за собой совсем новые какие-то круги. Всегда.

ЮР И живое. Я знаю, что моя устная речь резко отличается от письменной, потому что письменная, она логична и точна, а устная – она точна, но не логична, нет завершенности, я могу иногда уйти куда-то в сторону. И это хорошо. Потому что это живая жизнь. Но мне кажется, что у Сахарова была некая идея, которую он осуществлял, и он завершил эту идею, отчасти видя тупиковость, я имею в виду бомбу. Атомная бомба была без него сделана. Он занимался термоядерной бомбой, водородной. Это была стратегическая идея его жизни до 68-го года.

ЕБ Формально да, но…

ЮР А по существу она завершилась раньше.

ЕБ Да, потому что последние годы на объекте он снова ушел в теоретическую физику, и его идеи по возникновению, характеру Вселенной, строению Вселенной, они развивались с 65-го года очень активно. И барионная асимметрия Вселенной и прочее, то есть уже бомбовые усовершенствования его не занимали.

ЮР Я даже думаю, что, уйдя в теоретическую физику, более абстрактную, он освободил мозги для размышления о том, что же происходит со страной и миром. И к 70-му году он подготовился, по существу, к этой жизни.

ЕБ Я тебе скажу: ну, хороша эта наука, она очень увлекательна, но жизнь – она более естественна что ли, и ее наполнение обязательно связано с личной жизнью.

ЮР Я думаю, у разных людей по-разному.

ЕБ Я думаю, что это у всех людей. Просто не у всех получается. А если не получается, то формально наука или профессиональные интересы как будто выше. И как бы осуществился человек, но – нет. Формально осуществился. Можно добиться высоких степеней общественного положения в политике ли, в искусстве, но если есть ущербность или даже щербинка в личной жизни, то это неосуществленный человек.

ЮР Но в вашей жизни была Щербинка в буквальном смысле?

ЕБ Да, Щербинка у нас получилась. Мы потом перейдем к Щербинке. Не сегодня, я просто хочу сказать очень важное для Щербинки. У меня, несмотря на то что там было двести с лишним дней полной изоляции, когда Андрея госпитализировали насильно, а у меня ощущение счастливое. В целом от Горького. И вот, хочешь верь, хочешь не верь, я не могу это преодолеть. Мы настолько были вместе, так хорошо, никто не мешал. Вместе! Когда нам Горбачев сказал, что мы можем возвращаться, то наутро меня обуял некий страх и противодействие этому. Я подумала: это пойдут люди, люди и люди, а жизни не будет опять.

ЮР То есть другими словами – сейчас мы отставим в сторону Щербинку, – если бы у него была счастливая жизнь, может быть, он и не сделал столько в этой бомбе?

ЕБ Да нет, он бы сделал. Они дураки, эти высшие наши руководители. Объект мог уже с конца 50-х обойтись без Сахарова. Он бы гораздо больше сделал в фундаментальной науке, это было бы реально гордостью российской науки.

ЮР Он переживал эту ситуацию, она ему была небезразлична?

ЕБ Она ему была небезразлична, более того, он все время ее ощущал. Внутренне у Андрея было такое ощущение, что он недостаточно много учился. Надо было бы побольше учиться, и в самые плодотворные в смысле возраста годы у него не было времени на настоящую физику. Вот это он ощущал. Но вместе с тем, он знал себе цену не только как отец водородной бомбы. Он считал, что он много сделал. У него, можно, наверное, так сказать, довольно высокое чувство самооценки было. Более того, может быть, некоторые его коллеги даже думали, что он себя переоценивает.

Новая черта – довольно быстро он стал любить делать подарки. И я совершенно четко знаю, что этого не было в нем. Я уж не говорю про цветы. И не только мне, а и ребятам и маме, всегда какими-то виршами сопровождал это. Ему это очень нравилось. Ведь подарок – это игра, в общем, и удовольствие самому себе. Он как ребенок много лет был лишен или сам себя лишал, а вдруг обрел вкус к этому.

ЮР Но он подарки какие делал, цветы какие? Он покупал цветы, которые вы любили?

ЕБ Я люблю все цветы, кроме сильно пахучих лилий и калл. Все остальные – полная радость, я больше ничего назвать не могу, начиная от самых примитивных полевых цветов. Еще орхидеи не люблю.

ЮР А он, были ли у него привязанности к цветам какие-то?

ЕБ Красные гвоздики ему очень нравились и красные тюльпаны, розы, конечно, банально.

ЮР Странно, такие официальные цветы как бы.

ЕБ Я люблю не красные гвоздики, официальные цветы, а я люблю такие мелкие-мелкие и много-много отросточков, не такой большой цветок, а мельче, и они пахнут лучше.

ЮР А подарки какие?

ЕБ Да у него никогда не хватало фантазии. «Еще одна красотка ваза, за качество не обессудь, дарил уже четыре раза. С любовью – только в этом суть».

ЮР Это он писал?

ЕБ Да.

ЮР А вы еще помните какие-нибудь стихи, которые он писал?

ЕБ Что-то такое: «Вот тебе, душа Елена, я дарю духи «Елена», еще хотел купить «Жаме», но в этом я ни бэ, ни мэ». Я не сентиментальная абсолютно, сроду не хранила театральные программки или еще что-нибудь, а один из флакончиков духов «Елена» храню до сих пор. Только за имя он покупал, это наши какие-то, советские.

А когда мы были в Японии, мы жили в роскошной гостинице «Империал», и от нее прямо за углом начинается Гинза, и вдруг он сказал: я пойду прогуляюсь, я, очень удивленно: один, говорю? Он сказал – да, я говорю: ну иди. Мой ребенок уже вырос. И он пришел такой торжественный, разделся, потом полез в карман костюма, вынул такой белый с золотом, как кошелечек, из парчи сделанный, и так сказал: до чего приятно дарить женщинам бриллианты. Это был не бриллиант, а это был жемчуг, но неважно. Прямо весь сиял. Жемчуг подарил. Значит, он где-то усек, что в Японии жемчуг и прочее. Очень хорошее, между прочим, ожерелье, так что не обманули его.

«Дарит супруг тебе жемчуг

Для дорогой половины —

из раковины».

Такие стишки потом написал.

ЮР Но его легко было обмануть, кстати?

ЕБ Да, очень легко. Особенно его всякие верующие или, я бы сказала, лжеверующие обманывали. Вот приходит какой-нибудь, вроде полусвятого из себя изображает, иногда баптисты, иногда адвентисты. И я ухожу, потому что я не очень любила эти разговоры, копошусь здесь на кухне.

ЮР А это еще до Горького?

ЕБ До Горького, здесь. В Горький-то не пускали. И вот приходит какой-то несимпатичный мужик и долго с ним разговаривает. Андрей приходит и говорит: вот там притесняют, он два месяца держал сухую голодовку. И Андрюша мне это всерьез говорит, я говорю: Господи, что ты мне лапшу на уши вешаешь, два месяца сухую голодовку никто не может держать, ну семь дней, ну девять максимум. Да? Он мне так говорит: ну как же так, он же так убедительно говорил? То есть верил каким-то таким вещам.

И еще одна была особенность у Андрея, которая, к сожалению, сказалась на воспоминаниях. Он передавал чужой рассказ о каком-то событии, как будто он свидетель. Вот ты ему расскажешь какую-то байку, и потом он это рассказывает так, как будто это он сам видел или знает.

ЮР То есть он просто с абсолютным доверием относился к самому рассказу?

ЕБ Да. И сама интонация Андрюшиного рассказа письменного об этом событии такая, что как будто он свидетель. Вот его нельзя вызывать свидетелем в суд. Я ему это много раз говорила, потому что свидетель имеет право и должен говорить только то, что сам видел. Не то, что ему рассказали. Он не может свидетельствовать, это я точно решила.

ЮР А сам соврать мог?

ЕБ Никогда, даже по мелочи. И очень сердился, потому что я его обманывала. Но я его всерьез не обманывала, мои обманы были на уровне – а это было в холодильнике? Что ты, никогда.

ЮР Я однажды ему говорю: наверное, Андрей Дмитриевич, вы как ученый считаете, что надо все нагреть, чтобы организм не тратил калории на обогревание пищи? Вот тут он сидел на вашем месте, а я там сидел. Он так на меня посмотрел внимательно, потом сказал: ну, Юра, если вам нравится эта теория, то, пожалуйста, считайте так. Я сказал – а почему вы все-таки греете? Мне нравится и все. Все, больше никаких объяснений не нужно.

ЕБ Юра, я не такая деликатная, как ты сейчас. Я пыталась отучить Андрея от этого и говорила: то, что ты ешь – температура мочи, ну неужели это доставляет удовольствие? И он говорил: ты меня этим словом не отучишь.

ЮР И мороженое, следовательно, не ел?

ЕБ А мороженое ел, да. Он любил, кстати, мороженое. Возьмет ложку и опустит в горячий чай, и съест.

ЮР Но холодное он ничего не ел, никогда, да?

ЕБ Когда мы были в Цахкадзоре на Школе, то там давали утром очень хороший творог. И я сильно радовалась, что его творог я буду есть, так как погреть негде. Он прекрасно ел этот холоднющий творог, и ничего с ним не было.

ЮР Но это не была же поза?

ЕБ Ну, просто он такой был. А если есть нечего, тогда он будет есть и холодное.

А в Горьком, наверное, с года 82-го появились грейпфруты, и их никто не брал. Когда давали апельсины, то это очередь – не приведи Господь, все Щербинки сбегутся. И я приспособилась, что мы каждое утро едим полгрейпфрута, вот я вечером разрезала и ставила на батарейку тарелку с половинкой, а вторую половинку в холодильник. Утром это было очень хорошо. Вот эта температура его устраивала, и он очень полюбил грейпфрут. Оказалось, раньше до Горького он никогда не ел грейпфруты.

ЮР Получилось, огромное количество мелочей, обычных для нормального человека, он не испытал.

ЕБ Я тебе про вкусы скажу. Это в первые времена было. У нас все любят грибной суп. Один из любимых супов со сметанкой, прямо умереть. Андрюша заявил, что он грибной суп не ест, и я, когда делала грибной суп, делала ему щи или еще чего-нибудь. И однажды не было у меня ничего другого, и я ему тоже дала грибной суп. Он не заметил и вдруг сказал: ой, какой вкусный суп сегодня. И когда он выхлебал полную тарелочку этого вкусного супа, я говорю: слушай, ты же говорил, что ты грибной суп не ешь. А это разве был грибной? Я говорю: грибной. Нет, это мой любимый суп – сказал он.

ЮР То есть для него был не вкус грибного супа, а образ. Грибы часто бывают вредными, поэтому.

ЕБ Мы оба не очень страдаем без мяса. Я всегда любила овощи, меня не раздражало, что может быть постоянно постная пища. И летом я очень часто покупала грибы, или мы сами собирали, и делала грибы с картошкой, с макаронами, с чем угодно, безумно вкусно. И Андрюша очень полюбил это. Он до нашего дома совершенно не ел зелени. Очень удивлялся, когда вот так лук накрошенный у меня всегда, укроп, отдельно кинза, еще что-нибудь. И очень хорошо стал есть, просто в полное свое удовольствие, как с грибным супом.

ЮР Здесь под Москвой вы собирали грибы?

ЕБ И под Москвой собирали, в той же Жуковке, а в Горьком нам позволяли ездить по Окружной, она вся в лесополосах, а лесополосы с грибами. И белые собирали, в общем хорошие грибки. Он очень страдал, что я как-то больше нахожу грибов, а он меньше.

ЮР А ходил он хорошо, охотно ходил или не любил?

ЕБ Очень любил, но утомлялся быстро. Я тогда хорошо ходила, а он утомлялся, за рулем уставал. Ты вообще сидел с ним, когда он был за рулем? Видно было, как он напряжен всегда был. Я даже ему говорила, что ты вцепился в него, как будто он от тебя убежит, руль. Вечно у него сгорало сцепление – из-за этого, мне кажется.

другой день //

Угрозы

Нищенский завтрак

Большой крик

Отчим Алиханов

Письмо Микояну

Колонковая шуба

Отец

Офицерский лексикон

Евтушенко в розовом

Первая леди при Анастасе

Командировка в Ирак

«Плывите на меня»

Следователь Сыщиков

Лысый и Усатый

ЮР Что тут происходило такого, что бы вы хотели вспомнить до Горького? И сама высылка тоже интересна. Но уже в 75-м вы чувствовали какое-то давление КГБ, следили за вами, не следили?

ЕБ Да, очень. Более того, и снимки кэгэбешные есть, когда мы ходили в гости, я уж не говорю о том, что Андрей в посольства ходил, и его снимали на входе в посольства. А здесь мы выходили из дома, и в открытую нас фотографировали эти самые.

ЮР А что, у них не было ваших фотокарточек?

ЕБ Нет, это демонстрировали, что вот они знают, что мы были в гостях. Ну были, ну и что?

ЮР Такого страха, опасения не чувствовали. Но все-таки неприятно, когда за тобой следят?

ЕБ Неприятно. Страха в Москве не было. Я только одно не любила, если иногда Андрей без меня ехал к Софье Васильевне[72], письма возил целыми авоськами, чтобы она разобралась, что правда и что неправда, и что можно сделать. И чтобы он поздно один возвращался, я не любила. Я всегда просила кого-нибудь из диссидентских парнишек, чтобы с ним поехали, если я не могла.

Потом был период, когда поступили угрозы, и мы очень боялись за ребят. Когда было это письмо Сахарову, что «если не прекратишь свою деятельность, то мы примем свои меры и начнем, как ты должен полагать, с Янкелевича и его сына». Это значит с Ремы и Моти, которому было полтора года. И вот ребята вернулись жить сюда, и нас опять была полная коробочка. И мы с Андреем стали жить в Новогирееве. То есть день мы практически проводили здесь, а ночевать ехали туда. В этом был некий плюс для нас. Ну, во-первых, существует интимная жизнь, а мы все время на людях, с этими фанерными перегородками и все. А там сами, хорошо.

И вот однажды мы выходим вечером из подъезда, и какие-то три мужика, явно гэбэшного типа, – не мальчишки, не парни, а именно зрелые мужики – срывают с Андрея шапку и убегают. Ну, вернулись домой, Андрей взял Алешину шапку и поехали. Нет, особого страха не было, даже я бы сказала, что в Горьком, особенно когда у меня начались мои сердечные дела, больший страх был, потому что мы очень боялись врачей горьковских. Потому что все что угодно могут подсунуть.

Насчет «все что угодно» – это опять горьковский период. Года через три после смерти Андрея я получила как бы воспоминания женщины-врача из больницы, где нас держали и где Андрей голодал один, которая вела все эти насильственные кормления. Странное письмо человека, который хочет оправдать свои действия, и пишет, как она нас с Андреем уважает и благодарит судьбу за то, что она свела ее с нами. Уму непостижимо, она еще этим – знакомством с Сахаровым – гордится!

Когда была первая голодовка и потом нас объединили, я не могла понять, что со мной происходит. Я непроизвольно засыпаю, просто как проваливаюсь куда-то днем, полное отключение, даже не сон, а нечто глубокое, как без сознания. А нам вводили якобы глюкозу. А она в своих воспоминаниях пишет: не глюкозу, а какое-то наркотическое вещество нам вводили вместе с глюкозой. Там черным по белому это написано. И вот зачем они делали это, совершенно не понимаю. И написано, что это все было прямое поручение КГБ.

ЮР Это фактически материал документальный?

ЕБ Ну, ее почерком от руки написана история всех этих голодовок. Что с этим делать? Публиковать это, не публиковать? Не знаю. А в документах КГБ написано, что я якобы привозила из Москвы какое-то заграничное лекарство, название в документе указано, от которого у Андрея становилось хуже с сердцем. Но, во-первых, я не привозила. То есть у меня такое впечатление было, что они этими документами КГБ как бы подготавливали почву к страшному исходу.

ЮР Но вернемся все-таки в Москву, потому что Горький у нас будет занимать, сколько мы захотим. Вернемся в Москву. Чем вы занимались последние эти годы? Как проходила жизнь?

ЕБ Ну вот меня всегда спрашивают, как день проходил? Вставали, завтракали. Один физик, который меня терпеть не может, например, пишет, что его поразил без меня в Горьком нищенский завтрак Андрея: Он взял и на постном масле подогрел свеклу. Но, извиняюсь, у Андрея не очень хорошо работал желудок. И я считала, что лекарств не надо, а надо подобрать что-нибудь. Естественно, свекла – из таких вещей. Я просто сказала: утром вареную свеклу каждый день будешь есть, и ему очень нравилось. Он ее грел на подсолнечном масле и как винегретик такой ел, ну, и творожок обычно. Ну, я же не буду физикам объяснять, зачем свекла, но они пишут, что нищенский завтрак.

Нормальная семейная жизнь. Плюс к тому, вечно люди, а днем машинка, какие-то документы без конца сочиняются, и ночью, когда все уйдут и когда я уже вымою посуду или Андрей, и все уберем, опять то же самое. Он очень любил мыть посуду. И ужасно боялся, когда были какие-то гости, которые хотели вымыть посуду. Потому что он говорил: все диссиденты не умеют мыть посуду. И я тоже считаю, что они не умеют.

ЮР Почему?

ЕБ Ну, сполоснут и сунут. Вот попочка у тарелок, если посуду диссидент моет, всегда будет грязная и жирная.

ЮР Они просто складывают и лицевую сторону моют.

ЕБ Да. С Андрюшей много было каких-то дурацких моментов. Он вот очень долго уверял меня, что у него хроническая дизентерия, а я ему говорила, что, по-моему, у тебя хронический аппендицит, но его столько лет наблюдали разные академические врачи. Наконец наступил острый приступ. Я посмотрела, помяла ему брюхо и говорю: все, надо вызывать такси или скорую из вашей академии и ехать на операционный стол. Он такой крик тут поднял, уже это было часов в 11–12 ночи. Мама встала и пришла к нам и сказала: Андрей, не дурите, если она говорит, что надо класть на стол, она знает. Мамино веское слово помогло, и мы на такси поехали в академическую больницу.

Там два часа держали нас в приемном покое, потому что дежурный хирург – как же, Сахаров! – решить не мог. Вызвали кого-то повыше. Я настаивала, что надо оперировать. В результате только к утру его увезли в операционную. А я стояла там поблизости к лестнице, на этаже, где операционная, покуривала и ждала, пока его оттуда вывезут. Вышла завотделением и говорит: какая вы умница, там же гнойный, вот-вот флегмонозный аппендицит! Я про себя думаю: мать твою за ногу, да любой начинающий и думающий врач по такому животу увидит, а вы не видите, оттого что академик. Вот у меня, например, и с горьковскими врачами, и с академическими врачами было ощущение, что они больше живут не медицинскими знаниями, а пиететным отношением.

ЮР И как, спокойно он перенес операцию?

ЕБ Прекрасно перенес операцию. Все нормально было, абсолютно. Это было во время бульдозерной выставки[73]. Как раз он лежал, и Таня прибежала и нам рассказала про бульдозерную историю. И еще один такой момент с этим же связан. У Андрея были очень интересные провалы. Когда Андрей лежал в больнице, вдруг выяснилось, что он не читал «По ком звонит колокол». И я начинаю спрашивать: были этапы, там «Триумфальная арка», «Три товарища» – он в эти годы был на объекте, и вот у него выпадало то, что читали все кругом.

Вот я помню, это к Андрею не относится, но очень интересно. Воскресный день, мы жили в Ленинграде на Фонтанке. И мы еще не встали – воскресенье. Дети валяются и в кровати играют, потому что одна комната – все тут. И вваливается Ванин профессор Михельсон, Михель, как мы его звали, очаровательный совершенно человек был, и кричит – спят! Пришел новый номер «Иностранки», а там «Триумфальная арка», а они лежат! Вот так это было. А Андрюша как в провале.

ЮР Но он дочитывал, догонял или нет?

ЕБ Что-то догонял, вот «По ком звонит колокол» он прочел в больнице. Я сразу ему приволокла. А что-то так и проходило – невосполнимо.

ЮР Ну да, все-таки это было юношеское чтение?

ЕБ Это для тебя юношеское, мы же с Иваном были – это 54-й, 55-й год, – мы уже были будь здоров. Сколько мне было в 56-м году?

ЮР В 56-м году вам было 33 года.

ЕБ Ну вот, очень даже взрослая.

Когда разгоняли кафедру Михельсона, тоже у нас было такое время – «когда все девочки гуляли по панели, а Михельсон остался вовсе не при деле», пели такую песню. Очень страшные времена были. Я помню эмоциональное состояние 53-го года…

ЮР Я был дурак дураком.

ЕБ Ты был дурак дураком, а я была на шестом курсе. То есть практически врач и проходила специализацию педиатрическую в Ленинграде в Первом медицинском. И была жуткая эпидемия гриппа, забрали нас всех с кафедр на вызовы. Заведовала поликлиническим отделением Валентина Васильевна Семеновна – старшая сестра Вани. Утром она приходила в комнату врачей со стопкой историй болезней, вызовов дикое количество. И она оглядывала нас и говорила: берешь ее вызовы, берешь ее вызовы, берешь ее вызовы. И когда кто-то там говорил: да Валентина Васильевна, не справиться – так много! Ничего, справишься, очень тебе надо, чтобы их жидовские рожи били? Она не была антисемиткой. И выбирала ходить к больным русских. Я не знаю как в Москве, в Ленинграде было ощущение, что вот-вот начнется погром.

Я очень ощущала это, очень страшно было. В трамвае, например, очень часто «жидовские морды» и все что угодно было слышно. А у нас заведовала кафедрой детских болезней Эда Абрамовна – еврейка. И она говорила после какого-нибудь разбора: ну хорошо, идите по палатам. Ой, девочки, я так за вас боюсь сильно! У нас группа девять человек, и все девять, по-моему, кроме Лины Муратовой, которая была татарка, были еврейки.

ЮР Как же так группа сформировалась, тогда же было четыре процента или сколько-то. Там была же квота?

ЕБ Нет, у нас много было евреев на курсе. Я тебе честно говорю, очень много и парней было, и девок-евреек.

ЮР Но Иван-то не еврей?

ЕБ Нет, Иван абсолютно не еврей, ни с какого боку. Многие парни были старше девочек. Они, как и я, пришли из армии. Еврейские парни, выжившие в армии, пришли в медицинский институт.

ЮР Понятно, потому что они шли как фронтовики.

ЕБ Да. Хочешь я расскажу тебе в этом плане историю, как Ваня, отец Тани и Алеши, не стал номенклатурой. Был какой период, наверное, 56-й – 57-й год, когда в Ленинграде какие-то новые высшие начальники меняли номенклатуру всех подразделений: Горздрава, отдела образования. А Ваня был в аспирантуре. И у него абсолютно чистая биография, кругом русские – сам псковской, воевал, очень много наград военных, член партии с фронта, член парткома института. И его стали вызывать в обком регулярно, намечая из него сделать заведующего Горздравом. Да и жена армянка и фронтовичка. И один раз он там порыпался, очень не хотел отрываться от института, и пришел очень грустный и сказал, что вроде от этого не отделаться. Второй раз пришел очень грустный. Третий раз вызывают, приходит сияющий, довольный, с коньячком и с шампанским. Я говорю: ты что, должность получил? Он говорит: нет, я им сказал, что ты еврейка.

ЮР А когда же вы поступили в институт?

ЕБ В 47-м году. А во время войны я медсестрой была. У меня было образование ниже плинтуса, как теперь говорят, Рокковские курсы. Я училась на вечернем отделении ленинградского Герценовского на филфаке, на вечернем, потому что я должна была работать, у бабушки нас трое было.

ЮР А что такое Рокковские курсы?

ЕБ Российское общество Красного Креста. Нужно было вторую оборонную профессию. Она как зачет шла, между прочим, можно было идти и в связисты девочкам, Рокковские курсы и еще что-то такое, по-моему, в переводчики. Но это надо было сдавать экзамены. А тут ничего не надо. А потом, как-то с одной стороны, ждали войны, а с другой стороны – никто не думал, что это будет. И преподавали так, и мы относились к этому так.

Когда Сахаров работал, ему никто помешать не мог.

Когда мне первый раз в жизни пришлось работать в санитарном поезде – рядом стоял эшелон эвакуированных, а я как раз дежурила ночью. Позвали туда на роды. Я плохо представляла откуда вообще ребенок появляется. И хорошо, бабы, которые были в этой теплушке, все мне помогали, а не я им.

ЮР А где был этот поезд – на Ленинградском фронте, на Волховском, в том районе?

ЕБ Управление, к которому принадлежал наш поезд, находилось в Вологде. РЭП-94 – распределительный эвакопункт, наш поезд – 122-й военно-санитарный поезд. Но это ничего не значит, получалось так, что ездили во всех направлениях. Чаще всего, конечно, Волховский фронт, Ленинградский, Белорусский; Украинский у нас мало был. Но мы и в Киеве были, и в Дарнице. Мы в Конотопе попали в жуткую бомбардировку.

ЮР Но это уже 43-й год?

ЕБ Да. В Конотопе попали в такую бомбежку, что половину раненых у нас во второй раз ранило. И убитых много было.

ЮР Ну да, эта Дарница, Конотоп – там же узлы были железнодорожные.

ЕБ Это одна из самых страшных ночей в моей жизни была – Конотоп.

ЮР Вы тоже поступали в институт как участница войны?

ЕБ Да. Но я хорошо сдала, я думаю, что со своими оценками я и так бы прошла. Но, конечно, я не только поступала как участница войны, а требовалась справка из поликлиники о состоянии здоровья и из-за глаз. Я не имела права. После контузии у меня это.

ЮР Контузило вас где?

ЕБ Контузило меня около станции Валя, это от Мги недалеко, и я не проходила по комиссии. Справку дали, но написали, что я не подлежу обучению. А я пошла. Был в Ленинграде уполномоченный по приему в высшие учебные заведения. Устроила там маленький скандальчик на тему, что я не на танцульках зрение потеряла, и пусть меня учат, а буду я потом способна работать или нет – не ваше собачье дело. В общем, был большой крик, и на моей справке, где написано, что я не годная, начальство написало – зачислить.

ЕБ И потом пошла наша обычная жизнь, в ней были такие моменты, мне интересные, но которые у Андрея в воспоминаниях не отражены. Я с ним ездила в Дубну весной 72-го года, где-то в марте, снег еще лежал. Первый раз я была в этой самой Дубне, там была какая-то конференция, и фактически я впервые попала в круг Андреевых коллег. И вот эта поездка 72-го года мне дала возможность очень четко ощущать, как постепенно Андрей подвергался остракизму. Летом 72-го года были еще две очень интересные поездки для нас: одна в Баку на физическую конференцию и на физическую школу в Цахкадзоре. И потом мы были пару дней в Ереване, и я показывала Андрюше все в городе места, которые связаны с моим папой.

ЮР С которым из пап?

ЕБ С папой, в смысле, с отчимом Алихановым[74]. Алиханов был первым по времени Первым секретарем ЦК Армении.

ЮР Он молодой совсем был тогда?

ЕБ Да, они же все были шпана – юнцы, прошу прощения. И там есть исторический балкон, с которого мой папа провозглашал советскую власть в Армении. Водила, и это для Андрея было очень интересной встречей в чисто человеческом, не историческом плане, к одному из друзей папиной юности, который посидел, но выжил. Старый человек, то есть моложе, чем я сейчас, Каро Казарян, и он рассказывал нам много. И разные хохмы моего папы рассказывал, которые запомнил. А папа у меня был вообще из категории хохмачей. Каламбурить любил очень, у него здорово получалось.

ЮР По-русски хорошо говорил он?

ЕБ Хорошо говорил. Вообще папа был немножко полиглот, по-русски он говорил хорошо, почти без акцента, абсолютно грамотно. Ну, может быть, как у всех армян, немножко мелодия другая. Он очень хорошо знал немецкий и французский. Занимался испанским, знал грузинский, тюркский, который теперь называется азербайджанским, и армянский. Но это из детства, так сказать, – три эти языка плюс русский были обиходными для любого тифлисского мальчика. Он родился в Тифлисе, учился несколько классов в гимназии в Тифлисе, а потом в Духовной семинарии тбилисской, вот этой знаменитой, где три выпуска были все большевики.

ЮР Сталин там тоже учился?

ЕБ Да. Сталин был выше на два-три класса, а с папой учился Микоян[75] в одном классе. И считался папиным ближайшим другом. А потом мама переслала каким-то левым образом письмо (Андрея это все безумно занимало) из лагеря личное Микояну. Там было обращение к моей бабушке, постараться передать как-нибудь это лично Микояну. Бабушка совершенно не знала как, а я в свои 15 лет считала: а я поеду в Серебряный Бор и все, и отдам. Я поехала в Серебряный Бор, где они жили, и все. Ашхен меня впустила в дом, и я была у них целый день. Где-то к ночи приехал Микоян с работы, и у меня был с ним очень такой, на мой взгляд, серьезный разговор. Он сказал, что я для Геворка и Руфь ничего сделать не могу, очень серьезно говорил. Но вот тебя и Егорку я могу взять к себе жить, вроде как закругляйтесь с папой и мамой.

ЮР То есть вас и брата? А брата как звали?

ЕБ Официально Игорь, а вообще Егорка.

ЮР Ну и чем это закончилось?

ЕБ На что я ему сказала, что я ни за что на это не соглашусь. Потому что от нас требуется вроде как отказаться от папы, от мамы и удочериться. И я возмутилась до неприличия. Может быть, тебе это покажется странным, мы, все дети, их всех звали: Анастас – ты, Ашхен – ты, это такая система была, никаких там «дядя Анастас» или «тетя Ашхен» не существовало.

ЮР Хотя разница была большая между вами?

ЕБ Да. Но это был стиль, в котором росли дети. Они между собой так все были. И я ему сказала – ты что, дурак, да? Так прямо и сказала и с этим закруглилась и ушла. Бабушка меня не ругала за это. А у мамы была одна просьба – узнать, где Геворк и что с ним? У нее не было в письме просьбы, чтобы ее освободили, она до такой глупости уже не доходила.

ЮР Их в котором году арестовали?

ЕБ Папу арестовали 27 мая 37-го года, а маму арестовали 10 декабря 37-го года. И на самом деле, когда я была у Микояна, это я теперь знаю, папа был уже давно расстрелян, он был расстрелян 16 февраля по справке из дела. Бабушка меня за основное, за отказ удочеряться не ругала. Она только сказала, что не надо было так уж разговаривать, может быть, он нам бы помог выжить, денег же нету. У бабушки пенсия 60 рублей была. И приблизительно до конца 38-го года постепенно всю папину компанию арестовывали, но пока они были не арестованы, очень многие из папиных друзей по маленьким суммам, но бабушке посылали деньги. Так что я никого из них упрекнуть вообще не могу, кроме Анастаса. Никогда никакой помощи не было, может быть, потому, что обиделся на меня.

ЮР Может быть.

ЕБ Но после смерти Сталина, он уже в мае 53-го разыскал меня.

Так что вот эта поездка в Армению для Андрея была важна. Он, так сказать, вчерне уже знал биографию семьи, а тут были непосредственные отношения. В общем, он как бы вошел в эту среду, и ему все очень нравились в Армении, моя родня. То есть это не родня на самом деле. Как называть семью отчима? Но самое важное здесь – папина семья не знала, что я не его дочь.

ЮР А вы знали?

ЕБ Я не сразу тоже узнала. Это все так получилось. Когда они с мамой сошлись, мне было около года. И сколько я помню себя, я всегда помнила Алиханова, которого я звала в детстве Алиханов. Я его папой стала звать лет в семь-восемь только. Я не знаю, как они там с мамой в постели друг друга называли, но не в постели он был Алиханов.

Папа был конфликтный. Поэтому первый конфликт возник в Армении: из Москвы пришел приказ арестовать всех дашнакских офицеров[76]. Их переправляли в Москву, и был ли такой приказ, о котором мой папа не знал, но их всех расстреляли, уже вывезя с Кавказа.

ЮР То есть они до Москвы не доехали?

ЕБ Нет. Он на заседании ЦК устроил разгром, и после этого папу оттуда убрали. И он был в Москве в орготделе или еще чего-то Бауманского района. Вот где он и встретился с мамой, которая была студенткой Коммунистического университета народов Востока.

ЮР А мама как у вас на Дальний Восток попала?

ЕБ Мама родом оттуда, родилась в Верхне-Острожском. Росла в Чите, сибирячка она. А Дальний Восток входил туда, и она была – может быть, ты знаешь такую фамилию – Петров, который был редактором Советской энциклопедии потом, он командовал всеми санитарными частями – мама была у него в отряде. Ну и потом каких-то ребят послали учиться. Там мама быстренько забеременела мной и с папой встретилась, когда я уже родилась.

А потом папу перевели в Читинский губком, он был там секретарем, и мама поехала с ним, тем паче что это ее родной город. И меня передали на руки бабушки. В 26-м году папу перевели в Ленинград. А я осталась с бабушкой, и у меня была няня Тоня. И вдруг приехал к нам в гости какой-то человек, и я помню, как мне Тоня объясняла, что он-то и есть мой папа, а не Алиханов. Дело в том, что моя бабушка моего папу любила, а Алиханова никогда не полюбила. Более того, она не при нем называла его «дикарь», «азиат».

ЮР А первый муж мамы?

ЕБ Вообще слово «муж» и к тому и к другому не очень подходит, по сегодняшним меркам. Для иллюстрации я тебе скажу. Маму реабилитировали, она получила эту квартиру. И я приехала с маленькой Таней к ней. Пустая квартира, раскладушка, я купила холодильник такой махонький. Ну еще какие-то мелочи, Циля принесла скатерть, а стола не было. Я пошла покупать стол. А мама ходила в ЦК восстанавливаться в партии.

ЮР Маму когда, в 55-м реабилитировали?

ЕБ В 54-м. И мама мне говорит: ты подумай, они меня сегодня послали в административный отдел и там мне полагаются какие-то деньги за отца, но они потребовали от меня справку о браке. А я сказала: вы меня сажали, я не была в браке, а теперь вам надо справку о браке. Ну вот они сказали, что они не могут дать эти деньги. Я ей говорю: ты что? Деньги им хочешь оставлять?

Назавтра я пошла в административный отдел ЦК. У меня никакой справки – дочь я, не дочь? Я только наорала там как следует и пришла с кучей денег. Денег было много, я не помню цифру: за папины какие-то зарплаты, за конфискацию имущества и еще за что-то. Брата Игоря не было, он еще не демобилизовался из армии. Я сказала: ну вот, делим на три кучи. И мы сидели, уже стол какой-то был, и раскладывали здесь в кухне. И когда моя куча заполнилась, я ее посчитала и пошла и купила себе колонковую шубу. Колонковая шуба была тогда крик моды, самые зажиточные дамы ее носили. Не цигейка, что тоже была криком моды, а колонковая, на норку похожая.

А у мамы не хватало одеял и прочего. Мы спали с Танькой на каком-то матрасе на полу. Таню уложили спать, она лежала, книжечку смотрела и вроде бы ей холодно было. Мы ее прикрыли этой шубой. Потом я вхожу к ней, уже все, пора спать, я собралась выключать свет. Смотрю, а она осторожненько подстригает колонковую шубу. И где ты думаешь она выстригла? На одной из грудей. Еще вообще не надеванная. Ужас.

ЮР Ну, получила за это?

ЕБ Ну что получила? Мама на следующий день села где-то снизу вынимать кусок и сюда вставлять. Благо мама умела это все делать идеально. Так что я носила эту колонковую шубу будь здоров как долго.

ЮР 54-й год?

ЕБ Да.

ЮР 54-й год, это вам 32 года.

ЕБ Это осуществилась моя мечта – шуба. Следующая мечта у меня была серый габардиновый, как тогда называли, мантель. Когда я видела женщину в сером габардиновом мантеле, у меня слюни текли.

ЮР Это вроде летнего плаща?

ЕБ Ну, мантель – летнее пальто. Прошло, наверное, сколько-то лет, два или три года. Ванька кончил аспирантуру, был куплен серый габардин и сшит мантель. Весна! И я пошла с Таней гулять. А Таня в этом возрасте имела склонность к носовым кровотечениям. И она там в Екатерининском сквере, в Ленинграде, копалась в песочном углу и потом вдруг бежит на меня, у нее хлещет кровь из носа, и она прямо так в меня утыкается, и весь перед этого мантеля, как кровавая марля. С одеждой мне не везло, и с Таней не везло. Отдали его в чистку – все равно он стал уже не то. Так и не пофорсила. Смеешься, а ты знаешь, какие огорчения были в те времена?

ЮР Чего смеюсь, я прекрасно понимаю.

ЕБ Например, на первом курсе института я получила ордер в Профкоме как инвалид войны на резиновые ботики, так я эти ботики только что языком не лизала. Все правда.

ЕБ Мы были в Чите, и я первый раз видела своего отца. Никаких эмоций. Мне 3 года было, а помню всегда.

ЮР Напомните, как его звали?

ЕБ Он – Кочарян Левон. Второй раз я его видела, чтобы уже закончить о нем. Я заболела скарлатиной, скарлатина была очень тяжелая, и вообще я была между двумя мирами. Лежала я в больнице, в которой рентгенологом была мамина сестра двоюродная, и никого родственников не пускали, абсолютно никого – ни маму, ни бабушку, никого. А Раинька ко мне приходила регулярно каждый день.

ЮР Кто такая Раинька?

ЕБ Мамина двоюродная сестра. И она привела ко мне этого самого человека, и я поняла, что это мой отец. Заново второй раз увидела. И он принес какую-то куклу, я ее не полюбила. И очень интересная вещь была – у меня уже были какие-то любимые игрушки, я долго валандалась в этой больнице, чуть ли три месяца. И потом, когда надо было меня забирать, та же Раинька сказала: вот жалость, игрушек из этой больницы не отдают, все оставим здесь. И новую куклу тоже. И я так обрадовалась. Потому что выбросить неудобно, я понимала, что она какая-то там богатая, дорогая. Я вообще каждое общение с этим папой воспринимала как измену некую. А жалко мне его стало потом, гораздо позже.

ЮР Скарлатина когда у вас была, в каком году?

ЕБ Скарлатина у меня была, когда меня отдали в нулевку. Это тогда было в семь лет, нулевки были, и я ходила в школу ровно несколько дней и заболела. А за это время произошли какие-то изменения, папу Алиханова перевели в Москву. Мама привезла меня на Маросейку. Первый раз в Москве, в первый же день я умоталась и ходила там, где Ильинка, церкви эти все, очень понравилось. Но еще была привязанность к Ленинграду. Я вообще девочкой была очень гулящая – лет с 5 одна по Ленинграду ходила. Разрешалось только до Исакия, но я нарушала.

ЮР Теперь возвращаемся.

ЕБ Мы были в Цахкадзоре. Я познакомилась с Марковым, с Фаддеевым, физиками, они чего-то много с Андреем там решали, и с Зельдовичем, который не мог пропустить ни одну женщину, ему совершенно плевать – молодая ли, старая ли. Там был такой погребок, и вечером все ходили туда вино пить и танцевать. Андрей – ни вино, ни танцевать. А я была еще дама способная, не на вино, но на танцы. И Зельдович говорил такие слова и комплименты, что я ему сказала: Яков Борисович, я четыре года в армии отгрохала, и я это все слышала по сто раз на дню. Вот то, что называется офицерский лексикон. Я это терпеть ненавижу, я по горло сыта этим. Как в песне – «на всю оставшуюся жизнь».

Но Цахкадзор запомнился мне. Днем мы с Андреем бродили где-то по горам. Ужасно какой-то, если можно так сказать, нежный период прогулок лесом. Такая какая-то все нарастающая близость в окружении вот этого горного меняющегося леса. Поразительно. Это 72-й год.

Следующий этап тоже с лета 72-го года. Сбор подписей под Обращением об амнистии политических заключенных и об отмене смертной казни. Все эти поездки с выключением из повседневной многолюдной напряженной суеты здесь, они были нарастанием какой-то не рабочей, а другой близости.

ЮР По существу, вы познакомились?

ЕБ Не знакомились, а взаимопроникание какое-то было. И мы ездили в Комарово, в Зеленогорск, там всякая ленинградская интеллигенция была, которую Андрей наметил как возможных соучастников этого обращения об амнистии. Мы там были у Лихачева[77], у Долининой[78], у Смирнова[79], такой старый математик академик, еще у кого-то. И вот у меня было заочное представление о Лихачеве, и он меня ужасно огорчил тем, как он нас принимал.

ЮР Интересно, вы расскажите, потом я вам расскажу. Мне казалось, что он холодноватый человек.

ЕБ Он очень холоден был с нами, и он отказался подписать. И он мотивировал это тем, что ему надо защищать Пушкин, который восстанавливается, и еще что-то, посадки где-то зеленые, чуть ли в Летнем саду и поэтому он не может этим заниматься. Но аргументация его была, на мой взгляд, очень поверхностной и на фоне какого-то очень холодного отношения к Андрею.

ЮР Он был огорчен, но не осуждал?

ЕБ Он, по-моему, вообще никого не осуждал. Да. Но он очень рассчитывал на то, что Лихачев подпишет. К некоторым он обращался без особой надежды, а вот здесь он был уверен.

ЮР А вы не помните, к кому он обращался?

ЕБ Ой, Иосиф Шкловский, академик Петров, Газенко, доктор такой космический. К Гапонову-Грехову[80], к Имшенецкому[81], к Евтушенко[82].

ЮР Тоже нет?

ЕБ Евтушенко еще тогда был Галин муж. Все просто: я позвонила и сказала: Женя, к вам дело есть, как вы хотите, мы зайдем или вы зайдете? Он сказал, что он зайдет. Он практически еще не был знаком с Андреем. Я открываю дверь, он в каком-то розовом шелковом костюме, ну кого он сюда пришел соблазнять – Андрея, меня?

ЮР Ну, это Евтушенко. Это мы можем использовать, можем не использовать, но говорить об этом надо.

ЕБ А я помню Андреевы похороны. Лихачев выступает. Я его слушала, он там говорил, что он пророк в настоящем смысле этого слова и прочее. А я стояла на этой погоде жуткой рядом где-то и вспоминала, как мы были у него. А после него мы пришли к этому математику. Это был первый дом, где не то что нам предложили поесть, а сказали: вы шли пешком оттуда сюда? Кормить начали. Ленинградский математик Смирнов. Мне кажется, Владимир Иванович. Такое какое-то радушие. И такая приветливость, такая теплота по отношению к Андрею, что я сказать не могу. Прямо растопил нас, а потом он сказал: он подписывает. Прошло некоторое время, и он из Ленинграда через кого-то передал, что после нас к нему пришли гэбэшники и спрашивали, зачем мы приходили. Наверное, они ко всем остальным тоже приходили. Но все остальные не сказали нам об этом. А он нам сказал. Это тоже показывает, какой он.

ЮР Он симпатичным выглядит в вашем рассказе, очень.

ЕБ Очень. И оттого, что за нами ходили гэбэшники, мы были очень расстроены. Чем? Во-первых, мы шли пешком то ли из Зеленогорска в Комарово, то ли наоборот. Зашли в лес, такая лужайка, такой лес. В общем, считали, что мы Адам и Ева, а оказывается, кроме Адама и Евы в раю были еще люди. И не очень-то хорошие люди.

ЮР И черти.

ЕБ Да. Еще одно про Лихачева. Во время того первого знаменитого съезда[83], я не помню, какой вопрос Андрей очень хотел, чтобы был задан. И в перерыв, а он понимал, что ему лишний раз не дадут выступить, он подошел к Лихачеву и попросил, чтобы тот задал вопрос.

ЮР Это еще на первом съезде?

ЕБ Да, на первом съезде знаменитом. И Лихачев обещал, что он это сделает. А после перерыва Лихачева не было на заседании. Вот и все. Андрей очень огорчен был этим, он никогда не возвращался потом к этому вопросу, никогда, по-моему, не проявил внешне свое отношение к Лихачеву, но на этом его отношения, даже не на подписи, а на этом, как бы кончились.

ЮР Все-таки после подписи он к нему обратился?

ЕБ Да, он всегда был готов воспринять аргументированные возражения, и если мне показалось, что аргументы Лихачева не основательны, то Андрей их все-таки принимал.

ЮР Вообще это очень интересно, как люди себя вели с этими подписями. Я думаю, что не всех можно осуждать, потому что не все были готовы, и потом был неизвестен бекграунд так называемый.

ЕБ Да, то был 72-й год, а это 89-й год был. Это абсолютно уже разное время, и даже разная степень ответственности. Но вот когда Женя Евтушенко пришел, он там декламировал чего-то без конца, мне надоело, я ушла на кухню. У Жени был один аргумент, что вот именно сейчас он не может подписать. В любое другое время он мог бы, потому что ему сейчас обещали в ЦК журнал поэзии, и это важно для молодых, и все пошло хорошо, но если он какой-нибудь шаг сделает, то будет плохо. Опять же Андрей принял это.

Но разные там были; вот академик, по-моему, Имшенецкий сказал: нет, я не буду подписывать, меня советская власть 36 раз посылала за границу, и вроде я еще хочу – такой аргумент. Ну, его вообще из списка людей Андрей для себя вычеркнул. Это аргументация уже не имела значения.

Ну вот, приехали в Баку, продолжался сбор подписей, Андрей обратился к Фейнбергу Евгению Львовичу и на этом зарекся обращаться к ФИАНовцам. Я не помню, что там с Фейнбергом было. Но я очень хорошо помню разговор с Понтекорво[84]. Он был не в гостинице, а мы сидели в парке против гостиницы, на природе и подальше от ушей. Понтекорво очень много говорил слов, почему он не может. Одним из слов было, что у него лаборатория, сотрудники, он затруднит им всем жизнь и еще что-то такое. И я не помню, к кому еще Андрей обратился, я их всех знала ужасно поверхностно. Но был такой мотив очень смешной, что вы знаете, Андрей Дмитриевич, у меня фактически три семьи, там первая жена с детьми, третья жена, мне надо много зарабатывать и я не могу ничего подписывать. Тоже аргумент. Аргументы были самые интересные.

И теперь я расскажу еще одну грустную историю. Мы составляли такой приблизительный список, ну и я тыкала туда – литературное сообщество: Феликса Светова[85], Владимова[86], Булата. Феликс Светов и Булат подписали. Но вечером позвонил Свет и стал вести со мной душевный разговор о том, что у Булата сложное положение. В общем, мне трудно говорить про это с Андреем Дмитриевичем, но подпись Булата надо снять. Ну, я сняла, вычеркнула. Но у меня осталось какое-то ужасно грустное впечатление.

И как-то возникло так само, никаких ссор не было после этого снятия подписи. Танька до сих пор помнит, что ей на свадьбу он принес коробку шоколадных конфет вот такого размера, как стол длиной. Все Танькины друзья размером были потрясены. И однажды я встретила Булата в Союзе писателей. Ну, привет-привет, как живешь? И он мне говорит с такой злостью, не ко мне относящейся, а к самому себе – хорошо живу, вот денег много, выпустили книгу. «Волгу» купили. Это было, точно как себе в упрек за то, что он подпись снял.

ЮР Но он способен был на пересмотр позиции по отношению к человеку? Допустим, а потом бы этот Имшенецкий ребенка спас, условно говоря.

ЕБ Наверное, восторг бы вызвал у Андрея.

ЮР То есть простил бы?

ЕБ Да. И вообще, в период выборов, съезда и так сказать «нового времени» Андрей старое как бы перечеркнул.

ЮР В нем злопамятства не было?

ЕБ История с Зельдовичем: Зельдович подошел и сказал в 87-м году: мало ли что было, давайте все забудем. Андрей сказал – хорошо.

ЮР А что у него было с Зельдовичем?

ЕБ Ну, он считал, что Зельдович и Харитон[87] очень хорошо его знают, и по отношениям между ними существовавшими – почти 20 лет работают на объекте и бок о бок в науке – могут и должны сделать какой-то шаг, чтобы Лизу выпустили. Это до-голодовочный период за Лизу. Мы в Горьком были. И Андрей написал Зельдовичу, и написал так, чтобы было понятно, что это Зельдовичу и Харитону. От Зельдовича получил письмо, где он доказывал, что он не может ничего сделать, потому что его дальше Венгрии не пускают. Ну я Андрею сказала: можешь поставить на Зельдовиче крест, как на том Имшенецком. Какая разница?

Для Андрея это была большая травма. Он помогал Зельдовичу в очень, я бы сказала, щепетильных делах. Там у Зельдовича на объекте был роман, она была заключенная, но расконвоированная. Она забеременела, и в это время ее с объекта переводили куда-то на Дальний Восток. У Зельдовича не было денег, Андрей отдал все деньги под копейку, чтобы ее как-то обеспечить. Даже не спрашивая. «Если друг оказался вдруг и не друг, и не враг, а так?» – песню знаешь?

ЮР Значит, у него такой позыв, тяга к дружбе была?

ЕБ Да. Уже мы вернулись из Горького, и начался какой-то период умирания их поколения. Умирает один его сослуживец по объекту, и семья, которая все годы остракизма Андрея никак не существовала у него на горизонте, звонит, что умер он. Похороны и поминки. И им Андрей обязательно нужен. И у меня было ощущение немножко свадебного генерала. И Андрей как-то свято исполнял, хотя я видела, что ему это немного в тягость.

ЮР Был, был у него дефицит вот этого круга друзей, и он его словно восполнял, постфактум.

ЕБ Очень может быть, что могли стать и друзьями, но они или Андрюша, я не знаю кто, скорей даже Андрей как бы не доросли до дружбы.

Вот мы с тобой говорим – другой Сахаров и другая жизнь. Наверное, я самый главный критик Андрея как личности во взаимоотношениях его с людьми теперь, постфактум, а не тогда, когда его там ГБ брало за шкирку. Я не знаю, что это было. Однажды Андрюша повез меня к своим сестрам и к двум теткам старым. При первом взгляде на жизнь семьи было видно, что они очень ограничены в средствах. Я говорю: Андрюша, ты когда-нибудь им помогал, пусть нерегулярно, но когда ты получил 750 тысяч премии? Он сказал: нет, никогда. И прошло какое-то там время, Татьянин день, тети Тани день рождения. И я говорю Андрею: а что ты хочешь ей подарить? Он говорит: а я не знаю. Я говорю: а я хочу подарить два красивых кошелька, тогда эстонские или литовские были. И положим по 50 рублей обеим тетям. Он сказал: пожалуйста, так отстраненно. Потому что он уже боялся со мной после скандала с настольной лампой говорить о деньгах. Но я не чувствовала, что я вызвала у него энтузиазм. Но я-то знаю, мне тетя Таня сказала, что просто не знает как благодарна Андрюше. Ну я думаю: ладно, Андрюше, так Андрюше.

ЮР Вот смотрите, как в нем сочеталась, с одной стороны, прижимистость, а с другой стороны, готовность все отдать государству.

ЕБ Я тебе про Микояна начальную историю рассказала. А вот расскажу следующую историю, она интересна. Сталин умер. На работе – все на ушах! Прибегает заместитель директора клиники, а я работала в Акушерской клинике Первого медицинского института. В наше отделение новорожденных, куда вообще администраторам вход запрещен без душа и прочего, с правительственной телеграммой в руках.

ЮР Телеграмма заменяет душ.

ЕБ И в телеграмме приказано мне срочно явиться: Москва, Кремль, подпись – Барабанов. Я в первый момент ничего не понимаю, потом думаю: да это Саша Барабанов! Саша Барабанов был молодой парень, во времена, когда папу еще не арестовали, помощник Микояна, и всегда на их сборищах он был – Саша сбегай за вином, Саша, купи фрукты.

ЮР 15 лет прошло?

ЕБ Да. Там еще было написано: билеты где-то в Ленинграде, телефон такой-то. Со мной разговаривают вежливо, спрашивают, куда билет привезти.

ЮР И с работы вас тут же отпускают, естественно?

ЕБ Да. Это, между прочим, время, когда действовали все еще сталинские законы об опозданиях и прогулах. Еще их не успели привести в человеческую норму. Куда вам привезти билет на вечер сегодня? На работу или домой? Домой. Звоню Ване и рассказываю это дело. В общем принесли билеты, они довольно растерянной меня застали.

ЮР Бесплатно?

ЕБ Абсолютно. Первый раз в жизни в СВ ехала, причем одна в купе. Дальше. Приезжаю в Москву. Мне сказали в Кремль на следующий день явиться, в Спасскую башню, и там будет пропуск. Я явилась, у меня паспорт просят. А я его в Ленинграде оставила. Ну, они замолчали про паспорт, но вообще, как говорится, со скрипом, немножечко нервно. Я говорю: я не знаю, но мне велено и все. Они куда-то позвонили, сказали ждать, вдруг бежит какой-то мужик сюда. Я смотрю и узнаю Сашу Барабанова. И он вбегает и просто как будто мы вчера с ним виделись, обнимает, целует. Более того, Саша Барабанов говорит «Люся-джан»!

Я говорю: зачем я понадобилась? Анастасу надо тебя видеть немедленно. Хорошо. Ну вот идем мы по всем коридорам без паспорта, без ничего. И прямо сразу меня к Анастасу, тот меня – как будто родная дочь, как будто я не отказалась быть дочерью. И сразу: Люся-джан, что ты знаешь о папе? Я знаю, что одна справка из Гулага была, что он умер от пневмонии, другая была, что он умер еще от чего-то. Три ответа у меня были, и все разные. А он мне говорит: я буду объявлять розыск по всем лагерям; оказывается, что он тоже толком не знает, что с отцом. Тогда он сказал; что он ничего не может сделать. А здесь оказалось, одна из первых реакций его была – а вдруг живой? Он явно надеялся на чудо. Я – нет. Может, вообще мы, кто снаружи кремлевских стен были, понимали больше тех, кто внутри.

Ну и вот, он начал меня расспрашивать, как, что, где я живу, где Руфь? Все я ему сказала, и очень было смешно. Я молодой врач, у меня зарплата 600 рублей. И он мне говорит удивленно: а почему так мало? Я говорю: Анастас, я у тебя должна спросить, почему так мало?

ЮР А с годами не прошло то, что на ты?

ЕБ Он так меня встретил, что должно было быть так. Если бы он меня по-другому встретил, может, было бы по-другому. Значит, начался розыск папы. Видимо, они его очень хорошо проводили. Да, у нас в Ленинграде не было телефона, нам поставили телефон, и Саша Барабанов звонил нам чуть ли не через день. И вся коммуналка радовалась – телефон!

ЮР Это уже после встречи?

ЕБ Да. Я уехала назад. Потом я изображала первую леди при Анастасе, когда Иден…[88]

ЮР Иден – это был министр иностранных дел Англии?

ЕБ Почему-то его принимали в Ленинграде. И на нашей коммунальной кухне я стираю белье, является какой-то офицер и требует меня на вечер в Ленинграде. И я отбываю фактически на три дня – утром меня забирали, вечером меня привозили. Я изображала первую леди за обедом, за завтраком. Микоян принимал Идена, он вел переговоры какие-то с ним тогда. Я забыла какие, но это можно посмотреть в газете.

Но я не могу сказать, что отношения возобновились, папы-то нету, а мама всегда немножко чуралась этой армянской компании.

ЮР Он дожил до вашей с Андреем Дмитриевичем жизни.

ЕБ По-моему, дожил. Первую глазную операцию надо было делать в 64-м или 65-м году. Ну, я собиралась в нормальной глазной больнице, а маме тут приспичило – нет, лучше в Кремлевке. Я говорю, а как я в твою Кремлевку попаду? И опять началась свистопляска. Мама позвонила Саше Барабанову. Я во Втором училище сижу на работе. И опять какой-то офицер является и говорит, что он приехал на медицинской машине и что меня везут на Сивцев Вражек на какую-то консультацию, немедленно. И прут меня туда на Сивцев Вражек, там меня кто-то смотрит и прямо оттуда, как есть, сразу в Кунцево. И оперирует меня Краснов[89], которого туда вызывают для этого.

ЮР Старый Краснов или молодой?

ЕБ Молодой. Миша. Потом мама приходит. Черную икру дают. Все хорошо.

ЮР После этого, конечно, надо было нападать на советскую власть, которая с вами так поступала.

ЕБ Советская власть ни при чем, и не на нее я нападала. А до этого периодически, когда я приезжала в Москву, я видела Микояна по его инициативе всегда.

Однажды он спросил: хочешь за границу поехать работать, говорят, там хорошо зарабатывают. Я говорю: хочу. И вот он мне сказал, что формируется группа для Всемирной организации здравоохранения на кампанию оспопрививания, и наш Советский Союз получил Ирак. Хочешь туда? Я говорю: хочу.

Вот. И все по блату! Я наверняка никуда не попала бы. Там группа формировалась из Армении, из Азербайджана, была только окулист, одна женщина из Москвы по блату, и я тоже по блату.

ЮР Но заработали денег-то?

ЕБ Ну, конечно, заработала. Там были очень хорошие деньги.

ЮР Это ВОЗ платил? Всемирная Организация Здравоохранения?

ЕБ Да. Там был иракский динар, который равнялся почти фунту стерлингов. Фунт стерлингов тогда был два с половиной доллара. А ставка была 400 динаров.

ЮР Большие деньги были.

ЕБ Значит, на машину сразу отчисляли в ГКЭС, кто хотел. Вот первая наша машина оттуда. Расплата с нашими шла через Государственный комитет экономических связей.

ЮР Елена Георгиевна, мы, не отвлекаясь, семимильными шагами завершили, по-моему, 73-й год и идем в 74-й год. И тут уж давайте вам карты в руки, давайте вспоминайте, какие события были в этом году.

ЕБ А когда убили израильских спортсменов?

ЮР 72-й год.

ЕБ Врешь.

ЮР Не вру, потому что я там был.

ЕБ На Олимпиаде?

ЮР Да. Я там был в Мюнхене в 72-м году, я один из немногих людей, кто это все видел.

ЕБ У меня был приступ радикулита, я лежала. Позвонил, по-моему, Алеша Тумерман и сказал, что евреи идут к Ливанскому посольству протестовать в связи с этим. Ну, Андрюша сказал: я пойду, а Рема и Алеша у нас ходили как бодигард при Андрее. Танька сказала: я тоже пойду. Я настолько не придала этому значения, говорю: хорошо, а на обратном пути купите что-нибудь к чаю вкусненькое. Их там заграбастали всех четверых. Женщин довольно скоро стали выпускать, потом выпустили Рему и освободили Андрея, и считали, что на этом кончено. А через несколько дней, Таня на вечернем отделении училась тогда, она пришла на занятия, а там приказ об ее отчислении.

ЮР Похоже, стиль такой нормальный.

ЕБ И началась очень неприятная история, Андрей пошел к Петровскому, Петровский был ректором. В кабинете Петровского был Ясен Николаевич Засурский[90] – нынешний демократ, – и Засурский сказал, что Таня отчислена по просьбе иностранных студентов факультета. А у них был всего один парень, который сюда к нам в дом приходил, потому что Таня ему помогала заниматься русским языком. Хороший мальчик такой, сидел здесь на кухне и какие-то там глаголы разбирали. Ни ухом ни рылом он не хлопотал на эту тему. Это было известно.

И одновременно Таню выгнали с работы, она работала в «Кванте» и эта была ее работа по специальности – журнал.

Надо работу искать по специальности, потому что на вечернем иначе не держат таких. И она пошла работать у нас, в книжный магазин, вроде книги – это годится, но когда она подала заявление на восстановление, книги сочли не подходящим местом. И здесь – почему я остановилась на этом моменте. Корректор требовался в журнал «Успехи физнаук», и Андрей сказал Тане: мотай туда. Тем паче, что он знает Лифшица[91] очень хорошо.

ЮР Это Лифшиц, который с Ландау?

ЕБ Да. И Лифшиц ее вроде брал, когда она пришла, поговорили и прочее. А на следующий день Лифшиц позвонил и сказал: Андрей Дмитриевич, я не могу взять Таню, мне позвонили из органов и рекомендовали не брать.

ЮР В общем, их повыгоняли отовсюду, ребят?

ЕБ Рема успел кончить. А Таня не успела, Таню выгнали с последнего курса.

ЮР Это 72-й год.

ЕБ Это у нас под этим лозунгом был этот год. Конечно, мы очень переживали оба. А что еще происходило в этот год большого?

Мама заболела. Нормально, ее положили в 60-ю больницу старых большевиков, как всегда. Но совершенно неизвестно с чего, мама телефоном вызвала меня срочно, сказала: давай-ка забирай меня отсюда. К ней привели психиатра, который начал задавать дурацкие вопросы, как бы стараясь старческую деменцию или еще что-нибудь найти, в общем, в психушку ее, что ли, запихать хотели. И я ее оттуда увезла в тот же час.

Весенние каникулы 73-го года мы ездили в Среднюю Азию. В первый заход были в Бухаре и Хиве, но у нас было еще одно дело. В Таджикистане был арестован в Душанбе такой мальчик Назаров. Арестован он был за то, что он записал с радиопередачи Андрюшин трактат «Размышления о мирном сосуществовании, интеллектуальной свободе и прогрессе», 68-го года. И послал своей подружке по почте пленку в другой город. Распространение. И к нам приезжал брат этого Назарова. Письмо Андрей писал в его защиту. И мы решили, что нам надо заехать в Таджикистан, попробовать что-то сделать для этой семьи, а уж потом поехать в Самарканд и Бухару. Мы этот маршрут проделали, совершенно влюбились в семью Назаровых. Там была младшая сестра, полутаджичка-полурусская, такой красоты девочка, что полный идиот мой сын был, по-моему. Говорили с каким-то адвокатом. Даже наняли его, но кончилось это очень печально. Назаров был в лагере близко от Душанбе, а его быстро перекинули в лагерь куда-то к черту на рога.

ЮР В результате вот этой вашей деятельности?

ЕБ Мы считаем, что в результате того, что мы вмешались. Вроде это было как местное дело, а мы его подняли. Но одновременно это было очень хорошей поездкой. Потом мы поехали по такому маршруту: Бухара, Самарканд и решили, что у нас еще есть время, поедем в Туркмению, посмотрим, что за город Мары, в котором я родилась. Посмотрели город Мары. Страшненький и весь наполненный палестинцами, у которых там тренировочные лагеря были. В городе было пару ресторанов, полностью ими занятые. Ашхабад посмотрели для Андрея родной – он там университет заканчивал.

И мы решили оттуда сделать еще один бросок, не зная, что это закрытый район, на автобусе поехали в Фирюзу, потому что нам говорили, что там безумно красиво. Приехали в Фирюзу утром рано-рано и решили: она же высоко, мы по ущелью пойдем вниз. Все красоты вокруг.

А ночевать куда-нибудь придем в деревню, заплатим и все. Это как-то не было даже проблемой. И мы в какой-то чайной поели и очень радостные прошли часа два-три. Потом пологий спуск. Миндаль розовый цветет, то есть красота такая! Мы решили привал сделать под этим деревом и поесть и полежать, и все хорошо. Расположились. И вдруг приезжают два козлика военные нас арестовывать. Мы в запретной зоне расположились. Но вот Сахаров начал объяснять, что мы не шпионы. Но поди докажи, что он Сахаров. Лейтенантик какой-то по рации разговаривал с начальством, и нас повезли на заставу.

Бывало, он ходил в одной или двух старых кофтах. Иногда используя по одному рукаву у каждой. Елена Георгиевна купила ему новую кофту, и я попросил его надеть ее для съемки.

Когда пленка закончилась, он улыбнулся и сказал:

– Это была не та кофта.

ЮР А там что, уже близко граница была?

ЕБ Да. А оказалось, что он знает, кто такой Сахаров. Такой был начальник продвинутый. Нас покормили армейским обедом и отпустили, отвезли к автобусу, который ходит из селения в город.

В Бухаре мы были дня три, Алеша нас замучил до полусмерти. Потому что шибко грамотный мальчик был, хотел, чтобы мы все посмотрели, что в путеводителе есть. Но на самом деле, самое красивое, что я в жизни видела, это в Бухаре – мавзолей Самани.

ЮР Я не скажу, что это самое красивое, что я видел. Но это красиво.

ЕБ А что ты видел красивее?

ЮР Потала красивее. Вот этот дворец в Лхасе в Тибете.

ЕБ А я не была в Тибете. Я была в Индии, индийское до меня не доходит. Японское и корейское тоже. Вот для меня так получилось; по-моему, для Андрея тоже. Это была весна 73-го года. А в начале лета у Тани уже декретный отпуск начался. Рема уехал на заработки в экспедицию куда-то на Северный Урал. И мы с Андреем решили на пару недель в Крым податься и Таню с собой взяли. Нашли в Мисхоре в каком-то общежитии комнату – коридорная система, уборная в конце коридора. Но комната с балконом. Там Татьяна обосновалась. И Андрей воочию убеждался, что начальнички все пляжи огородили. Он именно в Мисхоре когда-то как начальник отдыхал. А тут и его, и нас со всех закрытых пляжей гнали. Но хорошо было.

А лето 73-го года – это был некий пик Андреева взаимоотношения с властью, и пик взаимоотношения власти со мной и моими детьми. Алешка кончил школу.

ЮР Поподробней.

ЕБ Он хорошо кончил школу. Но Алеша был единственным не комсомольцем. И на него безумно давили. И Андрей, вот здесь, на кухне сидя, стал Алешу уговаривать: ну что тебе стоит, тебя это вроде ни к чему не обязывает, сделай этот жест, поступать надо и всякое такое. И Алешка выслушал его внимательно и сказал: Андрей Дмитриевич, себе вы позволяете быть честным человеком, так разрешите мне решать самому. И Андрей пришел из кухни с вытаращенными глазами и говорит: мне твой сын только что преподал урок нравственности.

ЮР Правильно.

ЕБ И в это же время его Димка вступал в комсомол. И Андрей, который буквально за неделю до этого уговаривал Алешу, ужасно был огорчен этим. Но тут началась в школе у Алеши какая-то катавасия: с Лешей вел какое-то собеседование директор. Я уже не помню оттенков, но Леша сказал, что некий угрожающий оттенок был у директора школы и такая мелодия была, что вот ты под влиянием такого-сякого Сахарова находишься, и ты это почувствуешь на экзаменах. И мы думаем: а какого черта, Лешка здесь учился, он может на эти два месяца сюда назад вернуться. И я пошла сюда в школу. Чуть подняться выше, знаешь, где лесенки так идут на Чкалова. То есть просто очень рядом. И в общем, Алеша очень легко сюда перешел, никаких заходов против него здесь не было, он очень хорошо закончил школу, пошел сдавать экзамены.

ЮР Куда он поступал?

ЕБ На математический факультет университета. Первая была математика письменная, потом устная. Он идиот, получил за письменную математику четверку и нашел ошибку у себя, которую не нашли они. Но он им ее показал.

ЮР Молодец, хорошего мальчика вы вырастили.

ЕБ Да. А потом отвечал по билету, все ответил, и ему дали задачу, которую он не успел решить, очень долго решал, это на устном экзамене. И поставили тройку и снизили за письменную работу оценку.

ЮР Я в жизни этого бы не сделал. Потому что не авантюрист.

ЕБ Ну правильно, ни один умный этого бы не сделал – он дурак, он всегда дурак, но мой! Он пришел домой очень расстроенный, но, с другой стороны, тройка и четверка, проходил все равно. Он дал эту задачу решать Шафаревичу[92], то есть они сами взяли – Шафаревич и Сахаров. Сидели часа четыре вдвоем, не решили. Утром Шафаревич сказал, что он нашел решение. Шафаревич – академик, а Леша тоже нашел ход, но не успел. Шафаревич тоже не успел. То есть абсолютно было ясно.

Лешка попал в такую группу сдавать экзамены, что Лешкина приятельница по той математической школе пришла после своего экзамена, посмотрела на них и сказала: это что, вас прямо отсюда в Освенцим повезут?

ЮР Что это значит?

ЕБ А там были одни евреи, то есть это была вся группа, законно составленная на провал. И это еще не все. Сочинение. Леша получает двойку совершенно непонятно. Потом выяснилось, что были какие-то знакомые, которые знали преподавательницу эту, которая поставила двойку. Эта женщина потом сказала, что сочинение было на четверку, а ей в комиссии сказали: вы должны этому мальчику поставить двойку, иначе вы никогда у нас не будете работать.

И Леша пошел в Педагогический.

ЮР Ему армия грозила?

ЕБ Ему армия грозила только через год. У него был бы еще запас. И все его экзамены, кроме сочинения, приняли, там сочинение было первое, он его написал и в общем считался как зачисленный.

ЮР А фамилия какая у Алеши была?

ЕБ Семенов Алексей Иванович.

ЮР А как они узнавали, что это Боннэр или Сахаров?

ЕБ Откуда я знаю, наверное, приходил человек и говорил, что он вовсе не Семенов, хотя и Семенов. Ну что им было делать, у них тоже сложно было.

А в это время Андрея вызвал Маляров, это первый зам генерального прокурора СССР.

ЮР По какой причине он его вызвал?

ЕБ 3а несколько дней до этого Андрей дал интервью корреспонденту шведскому Улле Стенхольму. Это интервью напечатали в Швеции и почти сразу перепечатали во всей европейской и американской прессе. Большое интервью – что же такое наш социализм для конкретного человека. И беседа была по этому поводу, и звучали угрозы, что за то, что он общается с иностранными корреспондентами, могут быть приняты суровые меры и прочее. Когда Андрей пришел с этой беседы, а я сидела в машине и ждала, я ему сразу сказала: не рассказывай мне ничего. Придешь домой и запишешь.

Он записал 16 августа, по-моему, 21 августа 73-го пресс-конференция была колоссальная, здесь у нас. Мы из маминой комнаты вынесли на лестницу всю мебель, и корреспонденты стояли и в коридоре, и на полу сидели, я не знаю, наверное, полсотни человек. И Андрей все, что было, рассказывал. Есть фотографии, между прочим.

А после этого мы решили, что надо Лешеньке отдохнуть и нам тоже, и мы маханули в Ереван. Лешке показали Армению и поехали в Батуми, а потом в Кобулети.

ЮР А где там жили?

ЕБ И в Армении, и в Батуми жили в гостинице. У нас так было: или Андрей получал как герой, или я как инвалид войны гостиницу. А в Кобулети никакой гостиницы не было, мы у какой-то женщины сняли комнату. А вообще в поездках мы все были неприхотливы. И жили где попадется, и с едой обходились в любом месте.

ЮР У Андрея Дмитриевича с Алешей были хорошие отношения?

ЕБ Вначале у Алеши было такое отстраненное поведение, но очень быстро стали очень хорошие, дружеские, я бы сказала, отношения, и Андрей говорил всегда: из всех пяти детей Алеша самый надежный. Это понятная характеристика?

ЮР Ну, я думаю, вначале у него было: все-таки взрослый человек пришел в семью, отец в Ленинграде, наверное какая-то была мальчуковая ревность. Наверняка и оправданная.

ЕБ Да. И я думаю, может быть, и у Тани это было бы, но Таня, во-первых, девочка и во-вторых, она меньше чем за год до этого вышла замуж, она была занята этим полностью. А Андрея она встретила очень хорошо, потому что какая-то предыстория знакомства была, и потом для ее мужа Ремки Андрей был почти как икона.

ЮР Ну, потом она молодая женщина, и для нее совершенно другое понимание того, что происходило. То есть она воспринимала и мать как женщину, и сама она понимала, что это такое. И мужчина у матери вроде не последний получается. Тут и гордость, наверное, какая-то была.

В Тбилиси, на балконе гостиницы над Курой они стояли нарядные и счастливые, словно молодожены. Сахаров был необыкновенно элегантен. Всё в тон. А на ногах вельветовые туфли. Потому что удобно.

ЕБ А с Таней все просто было. Но Леша очень быстро подружился, и они оба, Андрей не меньше Леши, обожали эти задачи из «Кванта» или какие-то книги математические, они оба наравне играли в эти игры. Единственное, что мне странно: ребята Андрюшины говорят, что Андрей с Клавой играли в шахматы, и даже есть фотография – они оба за шахматной доской. А у нас как шахматный клуб по вечерам был. Ремка, Лешка и какие-то Лешкины парни школьные, а Андрей никогда не играл с ними.

ЮР И в карты он тоже не играл?

ЕБ В карты не играл, пасьянс в Горьком я начала раскладывать, он мне помогал.

А у Алеши уже к этому времени в десятом классе объявилась Оля[93]. И из Еревана Леша вечером звонит Оле. И она ему говорит: а вы газеты там читаете? Мы, в общем, от Оли узнаем, что началась эта газетная кампания. Вначале она была просто антисахаровская, а Солженицын стал фигурировать потом. Мы ничего не знаем. Оля говорит, прочтите «Известия» вчерашние. Мы послали Лешку по всем ларькам, а нету вчерашних «Известий»[94] нигде. А нам утром уезжать в Батуми, и мы считаем, кампания – не кампания, в Батуми едем! Устроились в номере и пошли на пляж. Леша с Андреем кувыркаются, плавать учатся.

ЮР Но он уже умел?

ЕБ Нет, вот это были настоящие уроки плавания. Раньше там где-то у берега плескались, а здесь Алеша заплывал и кричал: Андрей Дмитриевич, плывите на меня. А Андрей Дмитриевич намеревался только вдоль. А я вижу, сидит какой-то мужик и читает «Известия» и все время говорит: Сахаров, Сахаров – слышно. Я подошла.

ЮР А в лицо никто не знает?

ЕБ Абсолютно, ни одной фотографии не было. Я подошла и говорю – а вы не дадите мне газетку почитать? Он – с удовольствием. И это как раз оказалось, что из рук в руки передают позавчерашние «Известия», где первые академики – 40 академиков выступают против него. Андрей вылез из воды, прочел. Я говорю, что будем делать? Андрей говорит…

ЮР Настроение испортилось?

ЕБ Я думаю, что нет. Что делать? Учиться плавать – он сказал. А занятия где-то после 3-го начинались, есть еще время Алешке поплескаться. Ну вот, побыли в Батуми, в Кобулети я была первый раз в жизни, там роскошный пляж и как-то не так было много народу там. Это конец августа, уже с детьми разъехались. И вернулись домой. Андрей очень злился на Солженицына, который про эту эпопею и написал, что раз Андрей не приехал, то он не может достать билеты. У Солженицына в «Теленке» такая чушь про Андрея написана.

ЮР Про билеты объясните, не понял.

ЕБ Билеты мы всегда доставали, или Андрей, или я, я инвалид второй группы ОВ, у меня всякие преимущества были. Солженицын думал, что Сахаров сразу прилетит в Москву разбираться с советской властью.

ЮР Зачем?

ЕБ Я не знаю, зачем.

ЮР Подавать заявление?

ЕБ Вот наверное. Еще одна деталь, связанная с этим. Перед тем как ехать на юг, мы брали заказ, чтобы маме оставить здесь всякую еду про запас в холодильнике. И в дверях Андрей Дмитриевич столкнулся с этим человеком. Тот жал ему руку и все время говорил: Андрей Дмитриевич, вы наша совесть. И когда они перестали жать друг другу руки, и мы пошли по улице, я спрашиваю: Андрей, а кто это был? Он говорит: это был академик Вул[95]. И что-то мне стал рассказывать о его физических работах. Андрей всегда, если про кого я спрашивала, не говорил так – «хороший человек», «плохой человек» или еще что-нибудь, а вот о физике. Все хорошо. Но когда мы приехали в Батуми и посмотрели – это 73-й год, август – список академиков, которые подписали письмо против Сахарова, там был академик Вул.

ЮР Человек по фамилии Вул говорит: вы наша совесть. Это значит, что у него своей собственной нет?

ЕБ Не знаю. Я тебе скажу, что в результате я не помню ни одной фамилии ни первый раз, ни второй раз, кто подписал против Сахарова письма. Чтобы назвать фамилии, мне надо обязательно посмотреть в газету. Единственная фамилия, которую я всю жизнь помню, – это Вул.

ЮР Насколько я помню, там были письма, сначала академики, потом писатели.

ЕБ Потом пошел рабочий класс и все на свете, кого там только не было. Легче вспомнить кого не было: не было Капицы, он не подписал.

ЮР Это была такая мощная кампания антисахаровская.

ЕБ Это реакция была на это интервью первоначальное, а потом на пресс-конференцию. И вот тут – 73-й год, что тут еще было, вернулись мы в Москву. И очень вскоре меня начали таскать на допросы по поводу «Дневников» Кузнецова, которые дошли до Запада.

ЮР Он сидел в это время?

ЕБ Он сидел. С дневниками Кузнецова была такая накладка, их передала нам женщина одна, которая со свидания из лагеря ехала. Пришла к нам домой, меня и мамы не было. Был дома Андрей. Он открыл ей дверь. Она отдала и сразу исчезла. Я пришла, распаковывала это я.

ЮР А эти дневники были на каких-то листочках?

ЕБ Это из магнето или из маленького моторчика. Там бывает такая пленка, которая раскручивается, как бы изоляционно-прозрачная пленочка. Пишется ручкой. Очень мелко. Копии расшифровок я переправила Маше в Италию, и они должны были там публиковаться.

ЮР Маша кто?

ЕБ Мария Олсуфьева. И вот меня вызывали по дневникам Кузнецова на допрос. Следователь по фамилии Сыщиков. Я имела однажды глупость спросить – это у вас псевдоним или фамилия?

Очень смешные были моменты допроса. Например, такой момент. Следователь мне говорит: вот вы говорите, «ничего не знаю, ничего не знаю», а Кузнецов сказал, что вам переданы дневники. Я говорю: ничего не знаю, мало ли чего там Кузнецов говорит. А он еще много о вас сказал. Я говорю: интересно, что? А вот что академик у вас посуду моет, а вы в это время по ресторанам ходите, пьете. Я говорю: ну, что академик посуду моет, Эдик мог сказать, потому как он сам у меня тоже посуду мыл. А насчет ресторанов – это вы загнули, ведь знает, что я непьющая.

ЮР Вас провожал Андрей Дмитриевич на допросы и встречал?

ЕБ Да, сидел в Лефортово внизу, ждал.

И это длилось несколько дней. А потом я сказала: знаете, я больше не приду. И пришла домой, и Андрею сказала, что я заявила Сыщикову. И все хорошо. На следующий день Андрей идет домой, его на лестнице встречает какой-то лейтенант, всучает ему повестку, и Андрюша ее берет. А до этого я не открыла дверь и не взяла. И я говорю, что же ты меня подводишь, это как-то неудобно, невежливо по отношению ко мне. Он очень расстроился. Я не пошла по этой повестке. По-моему, с этого момента больше вызовов не было.

Но тут во время допросов был такой момент.

ЮР А о Сахарове они не спрашивали вас?

ЕБ Абсолютно, как будто не существующий. Полностью не существовал. Так как я отказывалась беседовать с этим Сыщиковым, я ничего не понимала, что, кроме дневников, от меня может потребоваться, и Паша Литвинов[96] сказал, что я не права, что надо что-нибудь отвечать, завязать разговор, чтобы понять, к чему они ведут. А я ему сказала – я это глубоко по сей день так и ощущаю: если ты такой умный, иди и сам с ними разговаривай. А я понимаю, что при любом разговоре они меня переиграют.

ЮР Конечно, они профессионалы.

ЕБ Я и сказала – они профессионалы. Я не гожусь для разговора, который из ничего что-либо вытянет. Но вот прошло недели две, а у меня именно в это время, даже раньше, еще с юга, началось сердцебиение, щитовидка увеличилась. И в академической поликлинике об операции не думали, но они считали, что надо обследование. А Андрею полагается как академику раз в два года клиническое обследование.

ЮР То есть это диспансеризация полная?

ЕБ Да, диспансеризация. Где-то в конце ноября или в начале декабря мы легли в больницу оба вместе. Нас поселили в академическом номере, как там называется – это такая палата с предбанником – маленькая комната, которая как бы столовая. Люкс. Мы взяли с собой машинку и за две недели написали автобиографию Сахарова для предисловия к сборнику «Сахаров говорит». Очень хорошо.

ЮР Это где вы были?

ЕБ В больнице на Ленинском проспекте, за «Москвой». Так, по-моему, больше никаких особых событий не случилось, мы вышли к Новому году из больницы. Мне начали вводить какой-то препарат внутримышечно, от которого лучше не стало. И не врачи, а я сказала Андрею: надо оперироваться. Давай поедем в Ленинград, и я там у своих врачей обследуюсь. И после Нового года мы поехали в Ленинград. Я лежала у Саши Раскина в Мечниковской больнице, и Саша Раскин (очень хороший эндокринолог и мой приятель юности) считал, что надо как можно быстрее оперировать.

И я договорилась с хирургом, вот мы приехали 24-го февраля, а этот хирург передал через знакомых, что он не может меня оперировать, потому что ему сказали, что не утвердят докторскую диссертацию. И я пошла к Стучинскому, это наш бывший профессор, старый человек, который уже почти не оперировал никого. И он меня оперировал. Андрюша, как последний хулиган, лазил на лестницу, там с лестницы, если влезть куда-то, видно операционную через стенку стеклянную.

ЮР По внешней что ли стороне лестницы?

ЕБ Нет, не по внешней, а по внутренней, какая-то там специальная. Он глядел в стекло, как я там лежу, его оттуда прогоняли. Он был первые дни просто круглосуточно около меня. Очень милые у меня были соседи по палате, они мне не мешали крутить радио по ночам, слушать «Свободу» и даже слушали вместе со мной и напоминали, что времечко.

Тогда было много интересного, что пересекается с Солженицыным.

ЮР Мы не торопимся, давайте поговорим об этом.

ЕБ Значит, я кручу радио, и как раз в эту ночь читают «Письмо вождям»[97] Солженицына. Я лежу и думаю, если Андрей на него не ответит, то будет скандал серьезней, чем с настольной лампой. Потому что с момента вот этой газетной истории имена Сахаров и Солженицын шли вместе, в паре. И утром приходит Андрюша, приносит в кармане тепленькие вареные яички в мешочек, как я люблю. Пришел, и первое что он сделал – выложил мне эти яйца, чтобы я поела, а потом достал пачечку листов и сказал: вот я всю ночь не спал, я писал ответ Солженицыну.

ЮР А что о «Письме вождям», просто чтобы сориентироваться, потому что я уже забыл, что там было.

ЕБ Что надо отказаться от коммунистической идеологии, надо осваивать Север, надо жертвы, прочее разное – долой прогресс, который портит русский народ. Это начало истории «Как нам обустроить Россию». Так что никакого моего влияния. Другое дело, что потом это все перепечатывалось и соответственно в редактуре я участвовала, но идейно – это он сам.

ЮР Вы мне говорили, что если он что-то придумал, то уже поздно было его подвинуть?

ЕБ Да. Но с другой стороны – если ему дать идею, и он ее принимал, то он ее воплощал. И ответ Сахарова, по-моему, Солженицына ранил. Но то, что Андрей написал Солженицыну, как раз сегодня очень актуально. Андрей пишет, что там нет антисемитизма непосредственного и непосредственного шовинизма. Но из истории известно, что вслед за теоретическими рассуждениями идут практические политики, и идут гораздо дальше. Понимаешь? И сейчас, когда у нас на улице «Бей жидов!», это очень сильно звучит.

ЮР Не только «жидов», но и «черножопых» всяких.

ЕБ А государственная идеология становится абсолютно четко: «самодержавие, православие, народность», и это просто подтверждение актуальности того, что писал Сахаров полвека назад.

Вернулись мы после этой моей операции числа 14–15 марта, и как раз Паша Литвинов уезжал, и много всяких было каких-то таких событий не очень радостных. Но жизнь продолжалась. Алеша собрался жениться на Оле. Таня подала заявление о восстановлении, и ее восстановили. Один экзамен ей надо было сдать, я не знаю, как у них на факультете назывался. По-школьному это обществоведение. И Андрей ее готовил к этому экзамену. И он ей говорил: прежде всего, забудь все, что я писал.

ЮР То есть на уровне семьи он проявлял жуткую беспринципность?

ЕБ Абсолютно. Прежде всего, забудь все, что я писал.

ЕБ А со мной получилось плохо, у меня резко обострилась глаукома. И так, что я просто катастрофически стала терять зрение. Оказывается, это так бывает с глаукомой после удаления щитовидки. Началась новая эпопея – с моими глазами. И надо было оперировать глаукому. Это было лето 74-го года.

ЮР Вы в институте были у Краснова?

ЕБ Нет. С Красновым возникла интересная ситуация. Первый раз с глазами меня оперировал Краснов в Кремлевке. А в этот раз он от меня как от больной, вообще отказался. И я пошла в глазную. Почему туда? Хорошо, близко, на улице Горького. И там заведовала отделением моя институтская подружка.

У меня милые соседки были, мы очень сдружились, ели вместе наши передачи. Июнь месяц, все очень хорошо. А в мае Андрей болел, у него был сердечный приступ, и Академия решила, что это инфаркт. Академия несколько раз решала, что у него инфаркт, а на вскрытии оказалось, что никогда ни одного инфаркта не было, все это была лажа, а было то, что было всю жизнь – миокардиопатия.

Я тебе забыла сказать одну интимную деталь. Когда я один раз ночевала на Щукинской – первый раз, когда Андрей постелил новое белье, – то ухом я услышала его сердцебиение, и я сказала: вот интересно, какая у тебя экстрасистолия, откуда она у тебя? И я его в первую ночь расспрашивала, был ли у него в детстве миокардит – это же по моей специальности, это идет с детства.

ЮР Ну да, вы просто ухом услышали?

ЕБ Положила голову на грудь любимому, может быть, тогда еще не любимому. И услышала, и все тут. Я говорю: ну когда-нибудь тебе что-нибудь говорили? И он вдруг мне сказал: вот только когда я был в университете и когда началась война, то меня тоже послали на медкомиссию. И как только терапевт меня послушал, сказал: иди, негоден. И все.

В общем, Андрюша лежал на даче.

ЮР Это май?

ЕБ Да. Оклемался и встал.

ЮР То есть он вышел из болезни?

ЕБ А я вошла. То есть я уже полгода была в этом состоянии. Все неопределенно, а дни стоят такие, что в Москву приезжает Никсон[98], а у нас Брежнева выбирают, и в больнице избирательный участок. Приходит ко мне 3оя Разживина, которая моя подружка тамошняя, в этой больнице, и она в счетной комиссии, вызывает меня покурить и говорит – это ты голосовала против? Я говорю: а ты откуда знаешь? А все были за, все больные, кроме одного. Я узнала, как люди голосуют: все за, а я против.

ЮР Это вроде в Верховный Совет выборы?

ЕБ А черт его знает, я забыла, какие выборы, но были выборы[99]. И Галич[100] уезжал в эти дни. И он все время бегал по городу, визы выкупать, что-то, наоборот, продать. И он каждый день ко мне забегал. Мы с ним встречались в садике, а окна моей палаты выходили в садик, и он приходил, мы целовались, и он уходил. И бабы моей палаты решили, что муж мужем, но кроме того, у нее этот – усатый. И потом они меня допрашивали на эту тему. Мне очень смешно, но факт.

Когда уже в последний раз он зашел утром в день, когда улетал, и я вернулась зареванная в палату, они обсуждали: то ли он ее бросает, то ли еще чего-то?

ЮР Но у Андрея Дмитриевича хорошие были отношения с Галичем?

ЕБ Очень. Это даже редкостно, очень странно: Галич – выпивоха, бонвиван, бабник.

ЮР Как вы любовно сказали «бабник» слово.

ЕБ А что плохо? Ничего худого нет. И Андрюша – не пьющий, не гулящий, не курящий. Две женщины в жизни. Ну, теперь можно сказать – обе законные. Кошмар.

ЮР Но они с Галичем разговаривали?

ЕБ Очень много разговаривали об истории павловского периода. Галич Павла любил вроде, и Андрей очень этим увлекся. И я помню, однажды мы вышли из «Елисеевского», купили эдамский сыр, еще какие-то покупки были. Эдамский сыр любил Галич. И троллейбус идет прямо по Тверской к Аэропорту до Галича. И Андрей говорит с грустью: а к Саше поехать нельзя. Уехал он.

И в эти же дни Андрей объявил голодовку с требованием амнистировать женщин мордовских из политического лагеря и еще небольшой список – там был Буковский, остальных я не помню.

ЮР А как вы решали, это он сам решал или вы обсуждали?

ЕБ Всегда обсуждали.

ЮР И как вы пришли к этому – объявить голодовку?

ЕБ Ну, думаешь, думаешь, а потом – пожалуй, да. Не с ходу как-то это так обсуждалось, и на бумажке, и где-нибудь, подальше гуляя.

ЮР Это ведь такая ситуация, я понимаю, что это не сухая голодовка была? Она срочная была?

ЕБ Она была объявлена бессрочная, но он ее довольно быстро кончил – через шесть дней. Вера Федоровна Ливчак, наш домашний доктор была, она считала, что хватит ему. Может быть, в связи с перенесенной болезнью. А она была чем вызвана – тем, что Никсон приезжал, и это как бы демонстрация для Никсона была. Я почти каждый день из больницы прибегала домой.

ЮР То есть он голодал, пока вы были в больнице? А как это выглядело?

ЕБ Он лежал в маминой первой комнате на кровати, принимал душ, каждый вечер ходил гулять на полчаса, больше никаких особенностей. И каждый день какие-то были корреспонденты.

ЮР Но не ел ничего?

ЕБ Нет, конечно, ничего не ел и пил только «Боржом». Соки начинали после голодовки в первые дни выхода, а раньше – только вода. У меня был такой халат, который на платье похож. Я выходила в скверик, потом за скверик, ловила такси и ехала домой, проверяла как тут жизнь. И возвращалась спокойно назад. Бабы, по-моему, думали, что я к усатому езжу. Они даже рассуждали при мне, кто интересней. У этого лысого рост хороший. А этот усатый, пожалуй, привлекательней, они считали. А в курилке мужики обсуждали голодовку Сахарова. Да не может быть, да это лажа, он небось ест все. Что я – жена Сахарова, они не знали. И эти мои соседки по палате не знали, что он Сахаров.

ЮР А вы молчали?

ЕБ А я молчала.

ЮР Но хотелось же сказать?

ЕБ Хотелось, но я не выдавала себя, и слушать было любопытно. Саша уехал. И в один прекрасный день, у меня уже назначена операция, Зоя, моя подруга, через какую-то медсестру вызвала меня во двор и сказала: Леночка, уходи из больницы. Мы не знаем, кто и что с тобой будет делать, мы не знаем, кто тебя будет оперировать. Нам не говорят, но это будут не наши врачи. Уходи под любым предлогом.

Ну вот и ушла. И все.

ЮР И операцию так и не сделали?

ЕБ Нет. И тогда мы начали добиваться разрешения на поездку на операцию глазную.

ЮР Куда?

ЕБ В Италию. Я целый год проваландалась, пока дали разрешение.

ЮР Без операции?

ЕБ Да, я ж потеряла фактически этот глаз.

ЮР Сколько у вас ушло, чтобы пробиться за границу на операцию?

ЕБ Больше года. Значит, это 74-й – июнь – Андрюшина голодовка и моя глазная больница. Потом была Андрюшина болезнь – весна 75-й, и книга – 75-й год, а разрешение дали в конце июля 75-го.

ЮР Какая книга?

ЕБ «О стране и мире», весна 75-го года. Вокруг 9-го мая 75-го года мы объявили трехдневную голодовку – оба.

ЮР А когда Андрей Дмитриевич заболел сердечно?

ЕБ Ну, он вроде всегда, сколько его знаю, был сердечник. В мае 75-м году Андрей голодал до сердечной истории. Как раз 30 лет Победы, я как инвалид, Андрей со мной. Мы голодали три дня. Совершенно не помню, как проходила голодовка, только я помню, в 12 часов ночи в конце 3-х суток я пришла на кухню – Андрей начал пить сок – и сказала: что угодно, а я варю себе манную кашу. И я сварила себе жидкую манную кашу. Мама кричала: не смей есть, тебе будет плохо. А я съела полную тарелку манной каши, выпила стаканчик сока и заснула как убитая.

ЮР Вы для голодовки не годитесь.

ЕБ Оказалось, вполне гожусь. Следующий раз я голодала очень хорошо. А тут я три дня и – дайте пожрать.

ЮР А как вы в Италию пробивались?

ЕБ К весне 75-го года у меня уже было столько вызовов, от кого только их не было. После того, что мне сказала Зоя, на операции в Москве поставила я крест.

ЮР Вы уже не стали рисковать здесь?

ЕБ Конечно. Я просто не могла. Получалось, что медицина управляется совсем не с лечебной целью, и по другому каналу.

ЮР Но это не фобия?

ЕБ У кого, у нас? Абсолютно нет.

ЮР Потому что такое же тоже бывает?

ЕБ Бывает, и очень часто бывает. Более того, я могу и сейчас повторить то, что я говорила всегда. Я не считаю, что наши врачи хуже американских или итальянских, абсолютно нет.

ЮР Даже лучше бывают.

ЕБ Даже лучше бывают, другое дело – у них оснащения или еще чего не хватает. Но все это мура.

ЮР 75-й год, давайте Италию сейчас, доберемся до Нобелевской премии.

ЕБ Ну подали мы все документы, все это было сделано, чтобы получить разрешение мне поехать на операцию.

ЮР А кто вас пригласил?

ЕБ Нина Харкевич – итальянский врач, личное приглашение было, еще было и из Франции, из Швейцарии, из Израиля. В общем, приглашений было больше, чем меня. И я подавала в Италию к Нине. Мы были уже на даче. Дважды были отказы.

Но вот здесь начинается такая вещь: числа 25 июля позвонили из ОВИРа на дачу и сказали, что мне отказано. Я очень как-то хамски разговаривала, какая-то женщина звонила. Я сказала, что последнее мое заявление было начальнику, с вами не хочу разговаривать и идите куда подальше, вот это я сказала, эти слова. Потом мне мама сказала, что так нельзя разговаривать, сотрудники не виноваты. Мама иногда правильно говорила. И прошло два-три дня, и эта же сотрудница позвонила и попросила меня немедленно приехать за визой. То есть это была разведка – может, я соглашусь на отказ.

ЮР Вы спокойно разговаривали в этот раз?

ЕБ Нет, это конец рабочего дня и уже вроде поздно было, и я сказала, что я сегодня не приеду – вы закрываетесь. Она сказала: мы будем вас ждать. И мы с Андреем поехали.

В ОВИРе никаких посетителей не было, они нарочно, чтобы со мной никто не сконтактировал, так вызвали. Меня заставили написать какое-то обязательство, что я уведомлена о том, что мой муж обладает секретностью и ни при каких условиях не может быть выпущен за границу, то есть они считали, что я не вернусь и буду требовать Андрея. Я это подписала.

И у нас был такой план: соберусь и все, живем на даче, и в день моего отъезда все приедем в город, чтобы проводить меня. У меня было очень высокое глазное давление, и докторша, которая в Академии меня вела, очень хорошая, она считала, что лететь – у меня может кровоизлияние произойти. В общем, мы купили билет на поезд. И произошло нечто до сих пор необъяснимое с Мотей.

Моте два года, мы завтракали все на кухне, а Мотя играл на крыльце. Вдруг он закричал, ну как если упал или еще что. И Таня побежала, а он ей навстречу, и он показывал все время в рот. Через несколько часов, днем, у него поднялась очень высокая температура, просто за сорок зашкаливала. И такое странное поведение было, глаза закатывались, ну как менингитный как будто ребенок. Мы позвонили Алешке, он был уже женатый, в Кунцево недалеко они комнату снимали. Лешка оказался дома, сказали: хватай машину немедленно за любые деньги, нам надо Мотьку вывозить.

И нам буквально повезло. Он схватил какую-то большую «Чайку» или ЗИЛ, и мы все уместились в машину. В машине у Моти начались судороги, и когда мы приехали домой, он был без сознания. У меня было состояние, что он у нас погибает, единственное, что я могла, держала, чтобы язык не запал. Вызвали мы неотложку, она приехала очень быстро – Таня брюхатая поехала с ним в больницу, а мы все следом.

До утра Мотя был – то ли будет, то ли не будет. Таньку накачали какими-то успокоительными, мы боялись у нее преждевременных родов. Андрей тут совершенно в полное очумение впал. Вера Федоровна там при Таньке в больнице была.

ЮР Вера Федоровна – это кто?

ЕБ Вера Федоровна Ливчак, врач, очень близкая к нашему дому, как-то мы подружились с ней. Утром стало понятно, что Мотя выжил. Но что у него в голове после всего этого, никто не знал. И вот, когда доктор вышла к нам и сказала, мы поняли, что жив и, главное, что у него сознание вернулось и знания его детские не пропали.

В общем, тут черт те что было. И врачи всю ночь звонили нам и спрашивали, не было ли у нас дома каких-то токсичных веществ, по его состоянию они считали, что он отравлен. Это так и осталось черным пятном, по сей день неизвестно, кто и что сделал.

ЮР Разговор еще о Нобелевской премии не заходит. Пока никаких выдвижений, ничего нету?

ЕБ Выдвигали Андрея с 73-го года, но там же по сто человек выдвигают.

ЮР А кто выдвигал?

ЕБ Андрея, я знаю, что выдвигали какие-то английские парламентарии, американские, кто-то из французов. Солженицын однажды, я не помню, в каком году, выдвигал.

Италия. Билет, я не помню, на 16-е или на 18-е. Мотенька еще в больнице, но он там уже и играет, не в реанимации, и Танька уже пришла в себя, хотя была немножко чокнутая, как ты понимаешь, – такое пережить. И мы начинаем получать ежедневно два-три письма с обратным адресом с Запада. Отправитель незнакомый, а внутри письма, предположим, картинка – женщина нарисована с проколотыми глазами.

ЮР Это уже в Италии?

ЕБ Нет. Это в Москве. У нас билет на 18-е, а вот в эти дни приходят письма такие: или там какая-то авиакатастрофа, или автокатастрофа.

ЮР Есть эти письма?

ЕБ Есть картинки эти где-то. Наиболее частая картинка: женское лицо с выколотыми глазами. И одно из этих писем с обратным адресом, кажется, из Швеции, Андрей дал кому-то из корреспондентов проверить адресата. И оказалось, что адресат существует, имя и фамилия – все верно, и он послал письмо Сахарову, потому что он имеет родственников в России и он просит помочь то ли этих родственников к нему пустить, то ли его к ним, не помню содержание. То есть нормальное письмо. Письмо не пришло, а пришла картинка с выколотыми глазами. То есть это перлюстрация. Я не знаю, может быть, они хотели запугать меня.

Ну, в общем, я уезжаю, есть фотография: Лёва Копелев[101], Валя Турчин с женой, мама, ребята на вокзале около вагона и Андрей. И я уезжаю. Билет у меня Москва – Париж – Флоренция. Почему такой маршрут был – в Париже я дня на три задерживаюсь, в это время выходит книга «О стране и мире». И опять же тут наших никаких усилий не было. Единственное усилие было, что я в мае через Амальрика[102] переправила книгу.

Когда Валерий Чалидзе получил рукопись, он сразу стал торопиться издавать. А что выезд совпал с этим и что я совпала с книгой – это старание КГБ, если они на полгода раньше меня бы отпустили, то этого бы не было.

ЮР Но если бы они подержали еще, книга бы вышла, вас бы тоже не выпустили?

ЕБ Не знаю. Они наверняка знали, что книга готовится. Ну не может быть, на даче писали вслух, Андрей диктовал.

ЮР Им же невыгодно, чтобы вы были на презентации книги?

ЕБ Невыгодно, очень сильно им невыгодно было. Ты понимаешь, я тебе скажу мою философию. Я недостаточно умна, чтобы рассчитывать, что выгодно, что невыгодно КГБ и почему они делают так, а не этак. Я никогда, ни раньше, ни теперь не занимаюсь этими исследованиями. Они сами по себе, я сама по себе. И я не хочу до конца говорить фразу, но я ее всегда, всю жизнь говорю – КГБ на три буквы. Это моя жизненная позиция.

ЮР Она меня устраивает, я просто спрашиваю. Это совпадение было?

ЕБ Да. Валерий до того, как я получила разрешение, не знал, что я его получу, так же как и мы не знали.

И вот я получаю кучу экземпляров книги уже в Париже на русском, и одновременно куски из нее стали печататься в разных газетах и в разных странах.

Эмоциональное. Поезд подъезжает к Парижу, замедляет ход, платформа, ясный августовский день, где-то часов 12 дня. И первый, кого я вижу, – с букетом красных гвоздик к вагону идет Галич усатый. Я про себя думаю: ах, жалко нет этих баб. Она же от мужа к нему уехала в Париж, прямо как завершение этой новеллы.

Им было хорошо друг с другом.

еще один день //

Банк Ротшильда

Доктора и гонорары

Бандероль с «Беломором»

Неподаренное кольцо

Фрак для Нобеля

Левые почты

Вложение в Норвегию

«Галичевская» кофта

Человек играющий

Механизм из вилки

Нобелевские деньги

Высылка Солженицына

Взрыв в московском метро

ЮР Мы в прошлый раз доехали до Парижа, и вы…

ЕБ До гвоздики и «усатого». Я в Париже провела два или три дня, получила книгу от Чалидзе, разослала ее по нескольким адресам и на поезде же поехала во Флоренцию.

ЮР А вы звонили Андрею Дмитриевичу, что доехали? Как-то он знал?

ЕБ Да. Я должна сказать, что с момента, как мне выдали визу, нам снова разрешили разговоры с Западом. И я звонила своим друзьям во Флоренцию.

ЮР А что такое «разрешили разговоры с Западом»? У вас был отключен телефон здесь?

ЕБ У нас телефон в это время еще не был отключен, стоял какой-то блок, видимо. Нас не соединяли с Западом. Если оттуда звонили, при этом заведомо зная, что мы дома, – им говорили, что телефон не отвечает.

А вот когда мне дали визу, в тот же вечер мы позвонили Нине и Маше во Флоренцию. И потом я не знаю, это не я, а видимо, Андрей звонил Володе Максимову[103] и Галичу, вот Галич меня встречал.

ЮР То есть вы могли уже из Парижа позвонить ему домой?

ЕБ Да, и я из Парижа позвонила Андрюше, и по-моему оба вечера, что я там провела, я с ним разговаривала совершенно спокойно. Правда, с некими перерывами в разговоре. Когда я стала говорить, что я получила книгу, то звук пропадал, Андрей кричал после моей фразы: не слышал тебя, повтори. И когда он мне что-то говорил не про Мотеньку там или про маму, опять я его не слышала. То есть они сидели и методично работали. Они хорошие работники вообще.

ЮР А он говорил, что КГБ профессиональная организация, – Сахаров?

ЕБ Да, больше того, он говорил и даже написал это в статье «Неизбежность перестройки», что КГБ, может быть, наименее коррумпированная организация. Я не знаю, прав он или нет. Если даже тогда так было, то потом КГБ очень легко вошло в эту коррумпированность.

ЮР Но вернемся к нашей хронологии.

ЕБ Ну вот я приехала в Италию. Ну, привезли к Нине в дом. В общем, была толпа, всякие разные пресс-конференции. Это как-то к личной жизни не относилось. И нас везла Ирина Строцци[104], это было очень страшно, потому что Ирина Строцци до замужества была профессиональной гонщицей.

ЮР Ничего она была?

ЕБ О, она красавица дикая была. И гонщицей она перестала быть, но характер сохранила. Поэтому мы сидели сзади. Рядом с собой она не разрешала садиться, и Юра[105] хлопал вот так глазами. И она же меня переводила, а переводила она очень плохо.

ЮР Она русский знала хуже, чем итальянский?

ЕБ Да, она знала французский и итальянский будь здоров, но переводила так плохо, что первым моим выступлением в Италии я гордиться не могу. Но итальянцы простили.

Первый визит в Рим, он длился дня три-четыре. Мне вручали премию Аделаиды Ристори. Мне всегда вручают премии, за которые денег не дают. Почему – не знаю, так обидно, ужасно.

ЮР А что это за премия?

ЕБ Премия Аделаиды Ристори. Итальянская актриса, которая организовала несколько приютов для бездомных детей. А у меня к тому времени работал Фонд помощи детям политзаключенных, про который я тебе тоже не сказала. Придется к нему вернуться. В 74-м году Андрей получил премию французского частного фонда Чино дель Дука. Эта премия присуждается людям, которые несмотря на цензуру несут в мир свободное слово. Она денежная была – порядка 20 тысяч долларов. Андрей отдал распоряжение эту премию положить в банк Ротшильда, я основала Фонд помощи детям политзаключенных.

ЮР То есть вы на эту премию основали. Вы ее не стали тратить.

ЕБ Нет, она отчуждалась в Фонд помощи детям политзаключенных. Я не очень понимала, как этот Фонд вообще сделать, и мы создали такой «триумвират», как Андрей говорил. Анна-Мария Бёлль, жена Бёлля[106], Нина Харкевич и я. Фонд функционировал следующим образом: я пересылала адреса мам, которые были согласны получать деньги из-за границы. Тогда были сертификаты эти самые. А Нина или Анна-Мария проводили какую-то агитацию, чтобы в Фонд были поступления, и передавали мои женские адреса непосредственно в банк. Вот когда, например, Катя Шиханович была девочкой, когда сидел ее папа, вызывают получать эти сертификаты во Внешторгбанк. Написано: банк Ротшильда, отправитель Боннэр, и получатель там такая-то. А я сижу в Москве.

Солженицынский фонд вечно ругали, ты помнишь? И не только ругали, но и сажали. И он фигурировал в обвинениях как жульничество. А мой никогда не упомянули. Думаю, потому, что ни я, ни Нина, ни Анна-Мария не имели непосредственного отношения к деньгам. Ну и, конечно, размах был не тот.

ЮР Сейчас он не функционирует?

ЕБ Не функционирует. Когда Андрей Дмитриевич умер, и когда уже у нас не осталось политзаключенных, на счету было порядка 12 тысяч долларов. И эти деньги ушли сюда, в музей. Ну вот, это Чино дель Дука. Видимо, поэтому на меня обратил внимание Комитет Аделаиды Ристори, а может быть – шум. Знаешь, как дают премии? Шум, лоббирование и прочее.

ЕБ Но потом повезли меня в Сиену, к моему окулисту. Положили меня в госпиталь, «Salus», который обслуживался монастырем, а врачи приходили из университета.

ЮР А вас оперировали по какому поводу?

ЕБ Это было последствие контузии, в общем, надо было делать операцию, чтобы глаукому снять, очень высокое давление было. Фамилия доктора, который меня оперировал, и вообще заведующего глазной кафедрой офтальмологии Сиенского университета – профессор Ренато Фреззотти, а мой лечащий доктор Боннани, имя его я забыла. Я его про себя звала «Бананчик». Красивый мужик был, просто сил нет. Была бы я помоложе, я бы бросила Сахарова.

ЮР Ну ладно!

ЕБ Да, такой красавчик! А профессор Ренато Фреззотти, мы с ним подружились! Оказалось, что он мой сверстник, и он в этой знаменитой итальянской дивизии воевал против нас. Отнюдь не ради собственного желания.

ЮР А кто оплачивал эту операцию?

ЕБ В Италии медицина бесплатна. Но у меня было по-другому.

ЮР Но это для итальянцев она бесплатная?

ЕБ Нет. Есть с рядом стран какие-то договорные отношения, при которых граждане этих стран тоже лечатся бесплатно, так было тогда. И я имела право лечиться бесплатно. Но я поняла: так как вокруг меня все время коммунистическая пресса писала разные глупости, они обязательно напишут, что итальянский налогоплательщик меня оплачивает, и я написала такое короткое письмо в администрацию госпиталя, что я прошу представить мне счет за мое лечение.

Доктора отказались от гонораров своих. Это же гонорарная оплата. А госпиталь, уход и все прочее я полностью оплачивала. Конечно, если бы они брали с меня гонорар, то это было бы значительно дороже. Но и так это, в общем, стоило почти всех наших тогдашних денег, которые были за издание «Манифеста», за книжку «Говорит Сахаров», изданную в Америке.

ЮР Ну сколько это приблизительно получилось?

ЕБ По-моему, госпиталь первый раз получился порядка 12 тысяч. Тогда это были большие деньги. А еще очень много денег ушло на очки, не только на мои. Потому что Андрей мне присылал рецепты на очки просто навалом. Алешке тоже очки были и кому-то еще – на несколько тысяч.

ЮР Стекла дорогие?

ЕБ И оправа дорогая, но стекла просто запредельно.

ЮР Тем более у вас же стекла какие-то эксклюзивные?

ЕБ У меня эксклюзивные стекла. Мои очки абсолютно безумные. Выпустили меня из госпиталя, надеть очки – надо было шесть недель ждать. Сразу нельзя этого делать. Там должны сосуды и все прийти в нормальное состояние. Но шесть недель свободной жизни.

ЮР Но как вы видели свет, то есть изображение не было размыто?

ЕБ Они мне дали очки сразу затемненные, вдаль я видела, и даже очень прилично, а для чтения еще не давали. После гуляния по Сиене я неделю жила в имении Ирины Строцци, у них просто в гостях, у меня была спальня размером больше, чем эта вся квартира, с кроватью размером с эту кухню, а то и больше. С XIV века стены обтянуты какими-то материями, черт-те что, ну как в музее жила. Ирина устроила обед для врачей моих и Нины с Машей, так посуду из Палаццо Строцци из Флоренции привезли, то есть ей самой хотелось тоже пофасонить. А потом она меня попросила мыть фужеры времен Лоренцо Великолепного и Козимо Медичи. Своим девушкам-домработницам доверить боялась.

И приехал Юра Меклер из Израиля, и мы с благословения врача поехали по Италии. Почему я говорю о Юре Меклере – он за время своей лагерной жизни изучил искусство Италии как профессионал. И мне безумно повезло, что я первый раз ездила по Италии с ним. Просто подвалило счастье. О таком гиде можно было только мечтать.

Первым нашим маршрутом был Север, поехали в Венецию. Пришли в какую-то гостиницу около Академии. У меня паспорт просят, а у меня нет никакого документа. Юрке хорошо с его израильским паспортом, а я «неизвестная личность».

ЮР То есть у вас русский-то паспорт был?

ЕБ Ничего у меня с собой не было. Забыла или не подумала. И портье с Юрой ругается, а рядом лежит газета. И вдруг Юра на нее посмотрел – какая «неизвестная личность», вот же она! А там большой мой портрет. После этого мне дали маленькую комнатушечку в этой гостинице. А так – никак. Где мы были: мы были в Венеции, Равенне, в Луке, в Пизе, в Ассизи, в Неаполе. А Андрей в это время каждую неделю мне посылал бандероль с «Беломором». И краснодарский чай – он очень нравился моим итальянским друзьям. И писал открытки по содержанию вполне проходимые. О Мотеньке – как он после больницы. О Таниных родах, и какая новорожденная Анечка… Дети его тогда очень занимали, как некая заместительная терапия в мое отсутствие. И было несколько писем, посланных с оказией, с такой просто растапливающей меня нежной интонацией. А потом – тоже с оказией – пошли письма про нобелевские дела.

ЮР 75-й год?

ЕБ Да, 75-й. И вот на 2-е октября была назначена пресс-конференция. Потому что выходила книга «О стране и мире» на итальянском. И Андрюша мне по телефону продиктовал «Обращение к читателям книги», с него я начала пресс-конференцию. Она была очень большая, приехали буквально со всей Европы корреспонденты, и, как оказалось потом, она имела значение в окончательном решении о присуждении Нобелевской премии. Решение об Андрее было далеко не единогласным. Может быть потому, что советское посольство очень давило на Стортинг. И решающим был голос председателя, женщины. Потому что два человека – их всего пять вместе с ней – два человека были против. А для нее имели значение газетные публикации об этой пресс-конференции, эмоционально даже.

ЮР А что же вы говорили на пресс-конференции, что так эмоционально было?

ЕБ Да все говорила, что было в Советском Союзе в это время. О зэках, о конкретных судьбах, о жизни.

ЮР Там телевизионщики тоже были?

ЕБ Я не помню, но я думаю, что были. Я стала такой известной персоной в Италии, что на улице мне школьники говорили – боно матина, синьора Сахарова. С добрым утром. Буквально все меня знали во Флоренции. И в подтверждение тому – это было уже позже – приезжал Чалидзе, он сказал, что он хочет купить камеи маме и сестре в подарок. И я говорю – хорошо, но, чтобы это обошлось не очень дорого, я тебя поведу к знакомому ювелиру. И он сказал: это не имеет значения, никто никогда никому не делает скидок. Это капиталистический мир, Люся, вы его не знаете.

Я привела его к ювелиру, он выбрал две камеи. Тот сказал: друг сеньоры Сахаровой, мне эти камеи стоят столько-то, остальное снимается. И когда мы вышли, Валерий сказал: вот это популярность!

ЮР А вы кольца никогда не носили?

ЕБ Носила. И очень люблю, и у меня есть любимое кольцо. И есть кольцо, которое мне Андрей не подарил.

ЮР Не подарил?

ЕБ Да. Думаю, что это был подарок к Новому году, может быть, в Японии куплен. Как-то я Андрею сказала, что вообще-то мне из всех камней больше всего нравится синий камень. Я опять забыла, как называется дорогой синий камень. Сапфир, точно. Из Японии мы вернулись в ноябре. И когда Андрей умер, я в том костюме, в котором он ходил в Японии, в кармане нашла коробочку с кольцом с сапфиром. Я его так и не ношу, оно так и лежит в этой коробочке. Вроде не подарил, а вроде – не знаю?

ЮР Подарил, конечно.

ЕБ Вот понимаешь, не знаю. А мне действительно синий камень очень нравится. Но зато я ношу вот эту, она уже вся истончилась.

ЮР Браслет.

ЕБ Когда мы женились и пришли в ЗАГС, эта дама сказала: а кольца у вас есть? Я так растерянно говорю: да нет. Андрей говорит: а у меня есть! И достает из кармана вот эту штуку, она в коробочке лежала. Когда и где он ее купил, я не знаю. Я говорю: это же не кольцо. Он говорит: как не кольцо, это форма кольца. А я говорю: дак большое, а он говорит: а я сам большой. И я его никогда не снимаю.

ЮР Итальянская эпопея у нас остановилась на пресс-конференции.

ЕБ После этого прошло несколько дней, я ходила к своему Пьянкостелли – оптику – каждый день мерить эти линзы, стекла и прочее, шлялась по Флоренции. И я сижу около пяти часов дня у Пьянкостелли, и вдруг меня зовут к телефону. Звонит Нина, что у нее около дома тьма корреспондентов. И что Андрею присудили Нобелевскую премию.

И я прямо пешком от Пьянкостелли прошла на телеграф, послала телеграмму Андрею поздравительную, взяла такси и поехала. Там уже толпа стояла и из телевидения, и всякая разная, и начались всякие разговоры. Как выяснилось потом, Андрюша здесь, а я там говорили одно и то же, ну просто слово в слово.

ЮР Ну например?

ЕБ Что это поможет вообще правозащитному движению, что это может повлиять на судьбу заключенных положительным образом. И что это может повлиять опасным образом на нашу личную судьбу. Но в общем, благодарила, и Андрей тоже выражал благодарность норвежскому Стортингу за столь высокую награду. Ну, бесконечная там началась совершенно катавасия.

ЮР Вы послали телеграмму, вы говорили по телефону с Андреем Дмитриевичем?

ЕБ В этот день нам не дали говорить. Постепенно туда собралась почти вся русская колония, помимо корреспондентов. И когда мы уже обговорили все, мы поехали в ресторан, который назывался «Ковалло» – «Жеребенок», – и там весь ресторан вместе с нами радовался. Мы включили телевизор, даже переместили его к нашим столам поближе и очень был хороший вечер в этом ресторане. И вообще все посетители ресторана обнимались, целовались. Вся Италия радовалась этой Нобелевской премии. Вся Италия.

ЕБ Подготовка к Нобелевской церемонии – обхохочешься и удивишься.

ЮР Ну, это подробно.

ЕБ Я получила официальное извещение, что моему мужу присуждена Нобелевская премия. И больше ничего. Потом мой муж звонит, тут телефонные разговоры всякие. Андрюша подал заявление ехать на церемонию, ему сказали: так нельзя – характеристику надо ему.

ЮР Из профсоюзной организации?

ЕБ Ну, из профсоюзной и партийной.

ЮР Но партийной у него же нету?

ЕБ Такое правило – партия ж у нас рулевой. И характеристику не дали. Но до этого Виктор Луи[107] сделал такой заход, что вроде его пустят. А я, как дура, находясь в Риме, поверила.

ЮР Луи с КГБ имел связи какие-то или нет?

ЕБ Конечно. Я как дура купилась и думаю: Нобель же, надо фрак – черное и белое. И что это, мой муж напрокат будет брать? Если у нас теперь есть деньги. И Лия Вайнштейн[108] ведет меня к какому-то известному портному. А у меня, когда я ехала в Италию, в блокноте были записаны все размеры всех членов семьи. Я заказываю Андрюше фрак.

Дорогое удовольствие! И когда Андрей уже не едет, спустя две недели – хорошо этот портной оказался хорошим человеком, он этот заказ аннулировал и сшил мне костюм. Это одна из мелочей этого времени. А Андрей, получив отказ, звонит мне по телефону и говорит, что он мне доверяет получение Нобелевской премии и пришлет какие-то бумаги. Проходит еще пару дней, я получаю левое письмо от мамы, и от Андрея отдельно.

ЮР Левое?

ЕБ Левое. И мама пишет, что мы, я и Андрей, из честолюбия рискуем судьбой детей. Дескать, если я поеду на эту церемонию, то вообще детей изведут. Мало того, московские умники тоже обсуждают, говорят, что меня назад не пустят.

ЮР То есть речь шла не об отказе в поездке, а об отказе от церемонии?

ЕБ Ну, как Солженицын.

ЮР А за Солженицына кто-то получал премию?

ЕБ Нет, он сам получил. Деньги он получил с самого начала, а на церемонию ездил, когда его выслали отсюда. На Андрея какое-то давление началось – друзья-диссиденты, академики. В общем – мура собачья. И вдруг звонит мне Андрей: я все обдумал, знаешь, Люсенька, не надо ездить на церемонию. Я сказала только одну фразу: по-моему, ты не прав. Ну, хорошо. Это было ночью, он мне звонил. И Нина Харкевич из своей комнаты говорит: что он тебе сказал? У тебя такой мертвый голос? Мы переговариваемся, у нас двери открыты. Вот он сказал, что не надо ехать на церемонию. Она тоже очень расстроилась, мы проболтали час по этому поводу. Я ей говорила: наверное, я что-то не знаю, какие-то происходят события, кроме маминого письма ко мне, которые влияют.

ЮР Кто передал письмо?

ЕБ Американка одна полетела через Италию, привезла мне очень любовное письмо от Андрея, такое нежное, какого никогда не было, и вот это мамино. И, наверное, в четыре часа ночи итальянского времени снова телефонный звонок. И Андрей говорит: ты знаешь, Люся, я аннулирую предыдущий наш с тобой разговор. Я хочу, чтобы ты ехала в Осло. Я говорю: Андрюша, что случилось за два ночных часа?

Он говорит: случилось, как вот однажды мне твой сын преподал урок нравственности, так вот сегодня ночью Рема преподал мне урок мужества. Это я потом узнала: Андрей сидел на кухне и разговаривал со мной и отменял поездку в Осло. У него там были в гостях наши, так сказать, друзья, которые его уговорили. А Рема, который во время разговора мыл посуду, слушал весь разговор.

ЮР А что он сказал, Рема?

ЕБ Я не знаю, что он сказал. Я знаю, что эти два часа Рема беседовал с Андреем. И вот все переигрывается. А в это время вокруг Нобелевского комитета в Норвегии, как только я сообщаю, что Андрей доверяет мне представлять его на Нобелевской церемонии, начинается шурование. И братцы Медведевы, вернее тот, который Жорес, развивает активность. И я получаю письмо от директора Нобелевского института, Тима Греве, что он хочет встретиться, и может ли он приехать во Флоренцию. Да, пожалуйста. Мы с ним общались два дня, очень подружились, и под конец, в последний ужин он сказал: а вы знаете, почему я приехал? А мы думали, что это так полагается. Ничего подобного. Потому что Жорес распространил по всей Норвегии слухи, что я вообще такая хамская необразованная баба, и кто-то там за меня говорит, кто-то за меня пишет, я только опозорю Нобелевскую церемонию. Тим решил посмотреть и уверился, что я не опозорю. Таким образом, меня допустили пред ясны очи Норвежского короля и его семьи, а заодно и народа.

ЮР А какой костюм вы сшили, брючный?

ЕБ Нет, платье черное из черного шифона, очень простое, длинное, как полагается, вечернее. Застежка на молнии и большой воротник. Второе было синее с белым, тоже закрытое, тем паче зима. Потому что меня предупредили, что будет обед после Нобелевской церемонии, а потом обед с какими-то государственными и общественными деятелями. Оба обеда предполагают вечерний туалет. Как я понимаю, в одном и том же не стоит. Так что я оба платья делала во Флоренции.

В Норвегии что я купила? Вот этот приемник. Тогда это был самый лучший класс, и себе – мне было холодно просто – такую полудлинную жакетку дубленую. В общем, я в Норвегии не имела времени чего-то там покупать, посмотреть. Было некогда. Это же в общем безумно напряженная работа, тем паче что мне пришлось заново написать Нобелевское выступление. Это единственный случай, когда я меняю текст, не советуясь с Андреем! Я получила выступление во Флоренции в канун отъезда в Осло. Оно меня совершенно убило, такое оно было плоское, не эмоциональное, такое неинтересное, а телефон мне не дают.

Я пошла к Ирине Алексеевне буквально с раннего утра.

ЮР Это к кому?

ЕБ Ирина Алексеевна Альберти[109] – в Риме это уже было. Пошла к ней, потому что у нее была русская машинка. Все время накручивала с одной стороны телефон, а другой рукой писала.

И я переписала вечером перед отлетом его выступление. Андрей пригласил на церемонию арестованных, это было как жест для ГБ: Ковалёва, Твердохлебова и еще кого-то.

ЮР То есть он официально их пригласил туда в Норвегию?

ЕБ Да, это все в печати было. Тим Греве мне сказал, что я на церемонию могу пригласить друзей. И я пригласила Галича и Максимова, и Франтишека Яноуха[110], своего врача, доктора Фреззотти с женой, Нину Харкевич и Машу Олсуфьеву, и Эда Клайна и Боба Бернстайна[111].

ЮР То есть они их за свой счет пускают?

ЕБ Нина и Маша за мой счет летели, а все остальные за свой счет. Я не помню, надо было им платить в гостиницу или я платила, кажется я. А банкет и сама церемония – все они участники. Вот такое дело было. Да, и Максимов был. Галич так придирчиво меня осматривал, те ли я бусы нацепила, и вообще придирался – хотел, чтобы я достойно выглядела.

Андрей Дмитриевич грел любую еду. Однажды я сказал ему, что понимаю, почему он так делает. Вы рациональны – не хотите, чтобы организм тратил энергию на согрев пищи до тридцати шести градусов.

– Вам нравится такое объяснение? Пожалуйста. Но просто я люблю все теплое.

Боннэр в процесс не вмешивалась.

ЮР Из Норвегии вы куда двинулись?

ЕБ Я еще должна же доехать до Норвегии в нашем рассказе. Там же в октябре присуждают, а вручают в декабре.

ЕБ Потом Андрей в этих самых левых почтах прислал мне Нобелевское выступление, я его получила за сутки до того, как улетать в Норвегию. И вот я его все переделала, я уже тебе об этом говорила. Потому что связи уже не было с Андреем, а оно меня очень огорчило, и я пыталась прозвониться.

ЮР Там какой объем?

ЕБ Полторы-две страницы, пять минут. Выступление очень короткое, а Нобелевская лекция большая – часовая. Нобелевской лекции я еще не получила, я ее получила в Норвегии. Просто в канун выступления.

ЮР То есть переписали вы выступление именно?

ЕБ Да, выступление. У меня уже деньги появились, я купила себе теплое пальто.

ЮР Шиковали уже?

ЕБ Не то чтобы шиковала, но хотела на Нобелевской церемонии хорошо выглядеть. Я же Андрюшу представляла, а не какого-нибудь проходимца. И была такая смешная деталь. В то время на «Свободе» работал такой Юра Шлиппе. И как-то мы с ним легко и быстро подружились. После Нобеля он приезжал и много кантовался во Флоренции, какие-то передачи делал, не только про меня.

А он был на церемонии, когда в 74-м году Солженицыны покинули Советский Союз, им устроили церемонию Нобелевскую через три или через четыре года после присуждения. И я спросила Юру: ты был на той церемонии, расскажи мне, в чем была Наташа. И Юра с таким серьезным видом думал-думал и сказал: ты знаешь, в чем-то она была. Я сказала: прекрасная консультация, исчерпывающая.

ЮР Вам тогда надо было узнать, в чем надо быть?

ЕБ В чем надо было быть, я знала по бумажке, я получила от Тима Греве полное расписание церемонии. Указано было, в какой момент и какой длины туалет должен быть. И все я это заготовила. И перед отъездом из Рима, вечером я всех своих дам и кавалеров, которые там были, пригласила на прощальный ужин – есть фотография. Отужинали мы и утром полетели в Осло. Была пересадка у нас в Копенгагене, я купила Андрею часы. Это его любимые часы до самого конца его жизни. Хотя были не на батарейках, не современные, а с обычным заводом, добрые швейцарские часы.

Ну, приехала в Осло, дальше как-то рассказывать трудно, потому что мне кажется, что Нобелевская церемония – выступление, пресс-конференция – все прошло, как говорят, на высоком идейном уровне. И я за собой, что редко бывает, не заметила никакого ляпа. Конечно, выступление у меня было написано. Нобелевскую лекцию мне принесли – Андрюшин текст – большой пакет вечером. В отличие от Нобелевского выступления, лекция мне очень понравилась. И я ее за ночь – несколько раз просыпалась – и снова читала; когда выступала, почти говорила наизусть.

Но самым трудным вообще является не выступление, не лекция, а пресс-конференция. Причем, как говорил Тим Греве, у меня она была гораздо более тяжелая, чем обычно у лауреатов, потому что, во-первых, я заместитель лауреата, а во-вторых, уж очень это скандальное присуждение было. Правительство не очень довольно было Нобелевским комитетом, как и Парламент. И она была довольно длинная, почти два часа. Полностью она была по-русски опубликована в «Русской мысли» и во всех европейских газетах. Телевидения было – безумное количество со всего мира.

За нобелевские дни я очень много общалась и с Галичем, и с Володей Максимовым и прямо с ходу подружилась с Эдом Клайном, Джил и Бобом Бернстайном. Хорошо было в Осло, холодно, но внутренне тепло.

В это время я жила в «Гранд-отеле», в роскошном номере, который стандартно всегда дают Нобелевскому лауреату.

ЮР В тот раз, когда вас награждали, там кроме Андрея Дмитриевича были лауреаты?

ЕБ Лауреат мира один. Дают в Норвегии. Все остальные в Швеции – их там много. А здесь был один, и всегда – это традиция – лауреат живет в «Гранд-отеле» в этом номере. Ну и я жила в этом номере, как будто заправдашный лауреат. Все мои друзья тоже жили в этом отеле в разных номерах. Там шведский стол, все вместе обычно завтракали приблизительно в одно время, а дальше весь день у меня был расписан: с кем ланч, с кем обед. А в это время Андрюша, Рема и ряд наших друзей были в Вильнюсе, стояли около суда, мерзли на улице – судили Сережу Ковалёва в эти же дни.

ЮР Прямо в то время, когда вы купались в роскоши?

ЕБ Да. Я купалась в роскоши, на одном из обедов, остальные не помню, я ела лося, почему-то это в Норвегии считается большим деликатесом. И единственный перерыв, когда Андрей, Рема и еще кто-то из друзей не стояли около суда, был час Нобелевской церемонии. Там, в Прибалтике они умели ловить не только радио «Свобода», и Андрей слушал церемонию. Это у него описано. Он очень волновался и ему очень нравилось.

Такой получился в нашей семейной жизни контрапункт – я там, а он на улице в Вильнюсе. И когда я приехала, Андрей мне подарил экземпляр Нобелевской лекции с дарственной надписью. И там написано, что «в дни, когда мы были далеко, в дни, когда мы были так вместе».

И я оставалась еще на три дня после всех этих торжеств Нобеля, был еще торжественный поход в банк. Этот чек надо было положить.

ЮР Они что, дают чеками сразу в конверте?

ЕБ Мне на церемонии вручили диплом, медаль золотую и конверт с чеком – 90 с чем-то тысяч. Тогда она была небольшая – Нобелевская.

ЮР Там же год на год не приходится.

ЕБ Нет, дело в том, что как раз потом Нобелевская премия стала очень быстро расти. Именно тогда в Норвегии в шельфе морском нашли нефть, и Нобелевский фонд стал вкладывать деньги очень удачно. И сегодня она несколько больше миллиона. А когда ее получал Михаил Сергеевич[112], она была 750 тысяч.

ЮР Эта премия мира или все?

ЕБ А премии каждый год одинаковы для всех лауреатов. И обычно лауреат этот чек берет и кладет в любой банк, где он захочет, чаще всего в своей стране. А я сказала – нет. Эти деньги я получила за Андрея в Норвегии, я хочу, чтобы они лежали в Норвегии. Это, в общем, вложение в Норвегию получается. Но это было мое самостоятельное решение, и когда я о нем сказала Андрею, он сказал: какая ты умная, я бы никогда не догадался.

ЮР Но вы же могли снимать оттуда?

ЕБ Да. И еще как снимала! Для начала я чуть часть этой премии не потеряла. То есть не для начала, а для конца. Но это расскажу. Мы положили деньги, какие-то покупки я сделала.

ЮР Что вы Андрею Дмитриевичу купили кроме часов? Подарок вы ему какой-нибудь купили или нет?

ЕБ Я купила Андрею, и это не случайно, он говорил, что всегда мечтал о булавке для галстука, и я купила уже потом в Париже в «Картье» очень дорогую такую заколку. А так каких-то специальных подарков я не помню. Я купила в Норвегии приемник.

ЮР Приемник – это вы себе. Вы же слушали?

ЕБ Нет, не себе, именно ему. Потому что у меня с 68-го года был маленький «Панасоник», который мне подарил мой дядя, когда я ездила во Францию. И этот «Панасоник» у меня жил до Горького. А в Горьком его на обыске забрали и сломали, сволочи. И он ловил лучше всех на свете. А Андрюша не умел им пользоваться. Надо медленно и аккуратно крутить колесико, чтобы найти свою волну, а он как двинет – все не туда. Все мимо. А здесь очень легко.

И Володя Максимов, Яноух и Саша уезжали из Осло раньше меня. Утром Володя улетел в Париж, а Саша должен был в Мюнхен лететь позже.

ЮР Галич?

ЕБ Да. Утром во время завтрака мы с ним встретились, сидели и ели друг напротив друга. И вдруг Саша начал раздеваться: снял пиджак, снял вязаную кофту, развязал галстук, снял часы и начал перечислять: это Реме, это о галстуке, часы – его маме, кому-то, я уж забыла кому, еще что-то, вязаная кофта – это Андрею. Я все это забрала, но, когда он раздевался, было такое грустное ощущение – опять расставались, опять «усатый». Андрюша ужасно любил эту вязаную кофту, доносил до дыр, я без конца штопала.

ЮР Это какая?

ЕБ Такая серая вязаная кофта. Ты ее уже не застал. Всем хвастался всегда, так и называл – «галичевская» – ее. Там еще был очень такой момент. Вечером после Нобелевской церемонии я прозвонилась в Москву, была Таня. Рема с Андреем были в Вильнюсе.

Там Галич у меня в номере был и были норвежцы, сын Нансена[113] и Виктор Спарре[114]. Все слушали, что Таня говорит, а Галич им переводил. Первое, что мне она сказала: мама, пиши, и стала диктовать то, что ей надиктовал Рема из Вильнюса. Ничего не спрашивая, ни про церемонию, ни про что. И я слышу, что тут у нее дети плачут еще. Я говорю, что там с детьми? А это я Аньку кормлю, а Мотька плачет – Мотьке два года, а Анька только что родившаяся. И они – норвежцы – были поражены, и на следующий день Нансен рассказывал про это по радио. Что никакого разговора о церемонии не было, был разговор о суде в Вильнюсе. Как-то так это их потрясало. Это приятное дело, это все хорошо – Нобелевская церемония, но главное – все-таки был суд над Сергеем.

Эмоционально я находилась в состоянии: с одной стороны, суд, с другой стороны, надо быть комильфо, и одетой и прочее разное. Вот эта особенность нашей жизни. Меня спрашивали: как вы жили в Горьком? Ужасно и трагично. Как же вы жили в Горьком? Мы были бесконечно счастливы. Вот все время такой баланс – такие качели.

И мы полетели в Париж. И я предложила Клайнам и Бернстайнам провести бурную ночь в Париже. Мы поехали в Лидо и еще куда-то, разгулялись, сил нет. Потом они уехали. Кроме того, в Париже я отдала распоряжение с Нобелевского счета послать деньги Орлову[115], Турчину, Тане Ходорович[116], я забыла, кому еще, порядка десяти семей.

ЮР Но это вы с ведома Андрея Дмитриевича или уже просто сами?

ЕБ Сама. Разговаривать по телефону – зачем это надо, нет, без всякого его ведома. Не знаю, я как-то считала, что такое могу решать сама. По принципу – тем, кого выгнали с работы, безработным нашим. Да, чековую книжку получила с Нобелевского счета и еще попросила выдать мне десять тысяч долларов наличными. Далее, собираясь лететь в Москву, я в свою сумочку положила эти десять тысяч наличными, золотую медаль и еще какую-то мелочишку, я купила себе жемчуг меленький, и вот эту булавку – от «Картье», дорогую. Кроме того, я получила, хотя это было значительно позже начала нашего Фонда помощи детям политзаключенных, очень доброе письмо от Наташи Солженицыной, где она в несвойственной ей, как мне кажется, мягкой манере объясняла мне, как сложно вести фонд, и что не дай Бог, я вляпаюсь во что-нибудь. Но я ей написала, что я надеюсь, что я обойдусь, потому что я не имею доступа к деньгам, хотя с денег берется налог, что жалко.

Пожалуй, это все. Прилетела я в Москву, ну, там шмонали.

ЮР А наличные эти деньги, зачем вы их взяли, чтобы были на жизнь?

ЕБ Чтобы были, все время же надо было. Знаешь, если почитать Андрюшин дневник, то получится, чуть ли не каждый день кому-то надо было давать деньги. Правда. Там везде приписка: дали 70 рублей, дали 50 рублей. Ну вообще, чтобы были, сама не знаю, почему я взяла наличными, потому что я советский человек, потому что я не доверяю банкам советским. И вообще, приятно десять тысяч долларов в кармане, но я их официально объявила на таможне, и меняли мы их во Внешторгбанке.

ЮР Причем тогда это были огромные деньги.

ЕБ Да. Короче говоря, меня встречала толпа всяких людей, наших друзей, корреспондентов, Андрюша, все. Я ринулась на Андрюшу, обнимаюсь и целуюсь, а сумочку поставила на пол. Потом по очереди со всеми другими обнимаюсь, целуюсь, потом мы идем к машинам, и когда выходим из зала, Толик Гладилин[117] вдруг кричит: эй, ребята, а это чья сумка? А в этой сумке эти деньги и медаль Нобелевская, она увесистая, между прочим – 600 грамм. А вот почему гэбэшники не обратили внимания, прошляпили? Они прокололи у нескольких машин шины, а сумку не заметили. Вот так вроде закончилась Нобелевская эпопея на этом.

ЮР Ну вы здесь-то пересказывали, как что было?

ЕБ Ну конечно рассказывала, без конца рассказывала так же, как тебе.

ЮР А как Андрей Дмитриевич реагировал на это дело?

ЕБ А он никак не реагировал – или смотрел на меня, или ощупывал меня. Интеллектуальной реакции никакой не было.

ЮР Ну да, вы не виделись три месяца?

ЕБ Нет, мы не виделись, я тебе точно скажу. Вернулась я 22 декабря, а уехала на поезде 18 августа. Четыре месяца.

ЮР Бывали какие-то легенды про открытый счет?

ЕБ Никакого открытого счета не было никогда. Просто на книжку шла его зарплата. Это легенда. Но не легенда, а правда, что с каждым его политическим шагом ему уменьшали зарплату. И более того, была такая реплика Славского, вот Сахаров там фордыбачит, так надо ему снизить зарплату до пяти тысяч. А пять тысяч тогда колоссальная зарплата была.

ЮР Пять тысяч. По-моему, «Волга» тогда стоила четыре тысячи?

ЕБ Да, тогда посмотрим, как он себя вести будет.

ЮР Он получал удовольствие от хорошей жизни, вы говорили, что в СВ только ездил, это понятно, это так положено было. Сначала он привык.

ЕБ Учти, что Андрюша, еще когда был с очень высокими зарплатами, завел для себя правило и это правило держал всю жизнь до смерти. В командировки на всякие конференции, которые обычно оплачивает ФИАН, ездил за свой счет. Потому что по отделам есть фонд на командировки, на конференции и прочее – кандидату положено одни суточные, доктору повыше, членкору повыше, а академику очень много. И когда едет академик, он сразу сжирает двух-трех младших сотрудников. И поэтому Андрей ездил за свой счет.

И когда я с ним стала ездить на все эти конференции, Школы, он просто хотел, чтобы я ехала. Честно говоря, я не навязывалась, но другие тоже с женами ездили, за жен платили. Андрей всегда ездил за свой счет, и гостиницу оплачивали сами. Люкс мы никогда не снимали, а снимали обычный номер, вот и все. А я была жена выгодная: как инвалид войны билет всегда пятьдесят процентов, а раз в год бесплатный.

ЮР Что еще любил у вас Андрей?

ЕБ Он считал, что, когда женщина готовит, то она устает, бедная. И это очень тяжелая работа! А я всегда считала, что, когда готовишь, это отдых и игра. И он очень любил смотреть, как я готовлю или шью. И я давно сказала Андрею – он очень удивился мне, а потом согласился почти сразу, – что вообще-то он игрок, и вот всякая физика, математика и даже общественные проблемы – это его игра, и кухня – игра, и многое другое.

ЮР То есть он игрок – это одно. А был ли он игруном, получал ли он удовольствие от процесса игры?

ЕБ Да. Большое удовольствие.

ЮР То есть он с вами играл?

ЕБ Не со мной играл, он играл все свои дела – это его игра. Он человек играющий, но вот это очень трудно объяснить. Но когда я Андрею это объяснила, его восприятие жизни или, верней, способ жить…

ЮР Он возражал?

ЕБ Нет. Он сказал, что я очень умная. Но он тут же переключился на меня и сказал – а сама-то ты. Через несколько часов, в тот же день уже был разговор, что я тоже игрок, только у меня другая сфера. И более того, понял, – зная, что я очень долго играла в куклы, шить очень люблю, – это тоже игра: штопать и готовить. Не работы, а игры.

ЮР Одна из моих самых любимых книг, которые я очень медленно читаю всю жизнь, – это есть такой голландец Хейзинга. Он написал книгу, которая так и называется «Хомо Люденс» – «Человек играющий». Мне это очень приятно слышать. Я так подозревал.

ЕБ В отношении Андрея, что он человек играющий, – это мое собственное открытие.

ЮР Я не сформулировал, но я подозревал, что это так, потому что мне с играющими людьми легче. Он вполне допускал такую игру в отношении себя, подначивание, понимание шутки, сам подначивал.

Вы помните эту историю, когда я писал эту книжку «Армянская трагедия» и спросил, не напишет он несколько слов предисловия; он сказал – давайте. И дал этот листочек, он у меня сохранился. Он сидел здесь, написал эту штуку своим замечательным корявым…

ЕБ Хороший почерк, легко читается.

ЮР Ну, большие такие буквы, хороший, да, ладно. А потом он мне говорит: там, наверное, нужно факсимиле. Я говорю: да, нужно, и он мне несколько раз абсолютно одинаковые несколько подписей поставил. То есть он мог поставить одну, и этого было бы достаточно, но он так показал – это хорошая? Я говорю: хорошая. А это хорошая? Я говорю: и эта хорошая. То есть он затеял такое представление легкое.

ЕБ Ну, он всегда любил представления. Этого как раз люди многие и не знали, поэтому это все осталось за чертой. И всякие стихи дурашливые.

Я сегодня утром хлюпала носом, потом я сильно горячий душ приняла и вроде как прошло. А я вспомнила, как на фоне этого хлюпания носом были стихи:

«Мой миленок был простужен,

Пригласил меня на ужин.

И гнусавя свой вопрос

Да иль нет? – промямлил в нос.

Я ему сказала – да,

Сопли не беда».

ЮР А торговаться любил, покупая на рынке?

ЕБ Да. Там пучок лука для супа, морковина, сельдерей и зелени кусочек рубль стоил. Если он купит за 80 копеек, он очень горд.

ЮР Но это спорт, это понятно.

ЕБ Однажды пришел с рынка и такой пакетик, три свеклины на борщ. И говорит, а свеклу мне эта женщина так дала. Это в 87-м или 88-м году, очень доволен был.

ЮР Мы дошли до… Церемонию вроде бы вспомнили?

ЕБ Трудно рассказывать о нашей внутренней жизни. Потому что мы, с одной стороны, были ужасно забиты людьми, бумагами, какими-то делами. С другой стороны, внутренне она у меня наполнена совсем другим.

Я хочу свежие эмоции некие. Вот тот контрапункт, так бы я сказала, в котором смысл жизни Сахарова не отражен.

ЮР Вы что имеете в виду?

ЕБ Я имею в виду – пользоваться буду чужим заемным термином – жизнь, которая есть «оптимистическая трагедия».

ЮР Мне этот термин самому не нравится, я вам сразу скажу, понимая, что вы имеете в виду. Вы имеете в виду, по всей вероятности, то, что радость жизни, любая жизнь – это, в конце концов, трагедия, потому что она заканчивается, и до свидания. Просто у одного это сопряжено с мучениями, и он всю жизнь до этого момента не умеет жить и не радуется тому, что имеет, а Сахаров – становится постепенно ясно из нашего разговора – он получал удовольствие от жизни, во всяком случае, от «другой».

ЕБ Думаю, да. Но вообще-то я о другом. Это гораздо глубже. Трагедия не в том, что все заканчивается смертью, она не главенствовала в его миросозерцании. Он считал, что жизнь, мне так представляется, только тогда есть жизнь по-настоящему, когда в ней сочетаются счастливые и трагичные компоненты. И нельзя только радоваться, невозможно и не нужно стремиться уйти из того трагического, что встает на любом жизненном пути. Плохо объясняю, но лучше не могу. В его «другой жизни» это очень видно.

ЮР Думаю, что он и от первой жизни получал удовольствие, потому что он смог реализоваться, он дважды реализовался. На самом деле вы можете утверждать, что один раз?

ЕБ Нет, дважды.

ЮР Ну я думаю, что дважды, один раз он реализовался как чистый такой научно-практический человек, обладающий уникальным, как мне объяснили, даром теоретика и реализатора. То есть мало того, что он придумал, он еще придумал как. Потому что не думаю, что Ландау…

ЕБ Способен был так думать? Думаю, не мог. Более того, когда Андрей защищал диплом в университете, ему там дали какое-то задание, он пошел на базар, купил алюминиевую вилку, отломал у нее зубья, всадил ее во что-то, и это получился нужный механизм. Совсем по дешевке.

ЮР 75-й год, это то время, на котором мы приблизительно остановились. То есть возращение, вы в канун Нового года вернулись из Норвегии, из Парижа, вернее. Как-то декабрь – время возвращения?

ЕБ Декабрь у меня плохой месяц в жизни. Мама умерла в декабре, и Андрюша умер в декабре.

ЮР И в то же время вы вернулись из Горького в декабре.

ЕБ И в декабре мы вернулись из Горького, это вроде хорошее, но потери перевешивают. И я всегда боюсь декабря каждый год, не знаю почему. С маминой смерти это сложилось.

ЮР А мама когда померла?

ЕБ 25-го, в Рождество, но католическое Рождество. У нас в доме было принято именно в Рождество устраивать детский праздник, а позже, уже ребята были повзрослее, мы устраивали такой очень мощный многолюдный праздник в этот день. Называли его «сочельник-сочинельник». Всегда готовили какие-то маски друг другу, какие-то стихи дурацкие писали, стенгазеты делали.

ЮР А этого при Андрее Дмитриевиче уже не было или было?

ЕБ Это при детях, пока не уехали Танька с Ремкой. Один год мы устраивали это в Жуковке, и был такой и взрослый, и детский праздник вместе. Все были! И очень хорошо было. И Ремка сделал роскошную елку во дворе, которая росла, – иллюминированную, пускали ракеты какие-то. Это встреча 77-го года, в который потом дети уехали. И аресты, и много грустного.

ЮР К Реме у вас отношение теплое все-таки сохранилось?

ЕБ Ты знаешь, я с ним много ругалась; не потому, что они разошлись. Это не мое собачье дело. Рема был свой мальчик всегда, к которому абсолютное было доверие со школьных его лет, – и там книга «В круге первом», и еще что-то, «Все течет» Гроссмана, которые в доме появлялись, – Рема все читал. Таня с Ремой была дружна, наверное, с 9–10 класса.

Ремка же очень много сделал. Я посмотрела наши выставки, ну диссиденты, портреты диссидентов – Ремки нигде нет. А я уж не говорю, там суды Ковалёва и другие, и все эти бесконечные материалы, все Ремка собирал и делал. Ремка был кроме меня единственным человеком, о котором Сахаров писал официально, что все публикации от его имени должны быть Ремой подтверждены. И вообще доверенным лицом Сахарова. А когда Андрей начал писать «Воспоминания», то это же был безумный труд – собрать эти куски, они приходили к ним, в разное время. Андрей их помечал бесконечно разными знаками: крестиками, звездочкой, полумесяцем, кружком, кружок после этого, звездочка после этого.

Они все с этим работали, но в основном эта была Ремкина колоссальная работа. А кроме того, чтобы была кампания защиты, ее должен кто-то постоянно вести. И вот то, что «Сахаров-дефенс» на Западе ученые и общественные деятели называли, оно координировалось ребятами, главным образом Ремой. Алешка и Лиза[118] тоже принимали в этом участие, и Танька.

Ведь был период полного глухого молчания о нас, мир ничего о нас не знал. Более того, ребята подали официальные документы в Европейский суд на нас, как на пропавших, как вот в Аргентине пропадали, в Чили. И когда я получила разрешение ехать в Америку после инфарктов своих, Андрей сказал: твои ребята вырвали нас из черной дыры. Это правда. Нас, не меня одну. И в какой-то мере, я думаю, что у моих детей могла бы сложиться – это не жалоба, а это такая объективная оценка, – более благополучная, более успешная карьера и судьба там, на Западе, если бы они с 77-го до 87-го года все не были заняты «Сахаров-дефенс». В общем, они за те десять лет проделали неимоверно большую работу, и она касалась не только «Сахаров-дефенс», это была работа защиты всех узников совести. И хоть бы кто об этом помнил – наши диссиденты.

Они разошлись, когда у нас путч был, в 91-м. А отношения: он был свой мальчик. И я это не могу зачеркнуть, и я не вижу нужды абсолютно.

ЮР Ну вот, вы приехали – 76-й год, начало. Как вы распорядились деньгами, что вы решили делать, все-таки свалилась приличная сумма.

ЕБ Ну, во-первых, мы довольно много тратили здесь – машину купили, «Жигули», она у нас пробыла и в Горьком, с ней мы приехали из Горького.

ЮР Машина, а еще чего, ну мне просто интересно?

ЕБ Машина, хороший большой холодильник, еще там что-то. Я не знаю, таких особых каких-то покупок не было.

Андреевым детям какие-то деньги дали, моим детям. Но это конечно мелочи. Особых трат не было таких, никаких антиквариатов, этого ничего не было. Я не знаю, потому что я, наверное, плохая, у меня нет интереса.

ЮР Ну да, шуба у вас была из колонка?

ЕБ Однажды была. И я купила Нине очень дорогой подарок – дороже машины. Это я с Андреем советовалась. Нина к этому времени почти слепая была, и я купила так называемую читательную машину – такой специальный телевизор, объединенный с какой-то техникой.

А большие траты тоже были – это чуть ли не половина всех денег. Я же оплачивала свои итальянские лечебные дела – госпитализации три и часть американских.

ЮР Переезды, наверное?

ЕБ Ну, переезды у нас всегда были больше под ноль. Вторая поездка в Италию и вторая операция, уже без никаких, полностью оплаченные. Это большие деньги. И третья поездка в 79-м году: я лежала в госпитале довольно долго и тоже все оплатила.

И потом я тайком полетела в США из Италии, мне сделали визу на отдельной бумаге американцы, чтобы на меня особо не глазели, летела в первом классе из-за этой конспирации. Это тоже безумно дорого получалось. И самая главная трата, она не полностью оплаченная была – ребята купили дом в Ньютоне. Это 40 тысяч, между прочим. Дом недорогой по американским нормам, большинство эмигрантов имеют дома в три-четыре раза лучше, неважно, но ведь у нас поначалу там были Таня и двое детей, потом Алеша, потом Лиза, потом Саша. Мама в 80-м году уехала и вернулась в 87-м году. Наши эмигранты там останавливались.

ЮР Ваша мама?

ЕБ Моя. То есть их было восемь человек. Если снимать десять лет, то это было бы ох сколько. И дом, который они купили, стоил около 63 тысяч. Помню, больше трети Нобелевской премии ушла на дом.

ЮР То есть они у вас взяли не все деньги?

ЕБ Да. Это я по записи Андрея в дневнике знаю, и есть письмо, где он пишет, чтобы взяли на дом 40 тысяч, думаю что так наверно и было. И в 79-м году я не просто к ним ездила, а я еще прошла ряд консультаций: какой-то счет под шесть тысяч по поводу глаз был.

В этот вечер Сахаров председательствовал в интеллектуальном клубе «Московская трибуна». В заседаниях принимали участие замечательного достоинства люди: Сергей Аверинцев, Алесь Адамович, Юрий Карякин, Лен Карпинский, Софья Каллистратова, Леонид Баткин, Юрий Афанасьев, Юрий Рыжов… Много лучших того времени.

ЮР А вот к этому моменту Лиза возникла в разговоре, но она как бы не задействована в сюжете нашем, пока Оля существует у нас с Лешей.

ЕБ Леша женился в 73-м или в 74-м на Оле – школьная подруга, девочка из его класса. В 75-м году в октябре родилась Катька.

Когда завелась Лиза – как я понимаю, Лиза у Алеши завелась летом 77-го года. Это лето было, я больше на даче все-таки была, Лизу засекал Андрей, Лизу засекал Рема, вроде у них не возникло никаких подозрений. Вроде с ней он здесь математикой занимался, так считается.

ЮР А она училась с ним, что ли?

ЕБ Училась с ним в институте на одном курсе. Я ничего не знала. А потом вдруг уже после отъезда Тани, Ремы и детей, Леша пришел вечером и сказал, что здесь останется, что он разошелся с Олей, вначале ничего не объясняя. Оля очень такая властная девочка, и я видела по Лешке, что у него какое-то депрессивное состояние, хотя вроде и молодая жена, и чудный ребятенок, Катька прелестная, маленькая. А какой-то он погасший. Был счастливый ребенок, перестал им быть. Вот я это чувствовала, больше ничего не чувствовала.

ЮР У вас какое-то материнское ощущение было?

ЕБ Да! Но что он на пороге развода – у меня этого не было. Просто парень после женитьбы не расцвел, а потух.

И вот Леша должен как бы идти с Олей объясняться, и какие-то безумные сложности были. И я боялась, не дай Бог, Оля на себя руки наложит или наоборот Леша. Все это безумно напряженно было.

А Оля, как и положено невестке, меня сразу стала не выносить. И Андрей очень переживал эту ситуацию. Но Оля такая девочка была, что, по-моему, он тоже думал, что лучше освободиться. И он сказал: все, я еду туда и я буду там дежурить, я тоже боюсь, что они и как там будут разбираться.

И здесь возникла Лиза.

ЮР А вот Андрей Дмитриевич, он как, сочувствовал, был в сговоре во внутреннем с Алешей?

ЕБ Мне кажется, без слов мужики были в сговоре.

ЕБ Появилась идея ехать на свидание с Эдиком Кузнецовым, но Андрей же мне не носильщик, я же всегда какого-нибудь парня брала, кто свободен, кого уволили с работы: передачи, все прочее, я же не могу сама таскать все. Это не только я такая барыня, всегда, когда жена там, или сестра, или кто-то из баб едет на свидание, всегда старается кто-то из друзей или мужиков, родственников ехать, как помощник просто.

А здесь Алешка, мы втроем едем в Мордовию. Вечером сидим ужинаем перед отъездом.

ЮР Кто втроем – Алеша, Андрей Дмитриевич и вы?

ЕБ Да, Андрея я взяла как имя и фигуру на фоне сомнительном: может быть, дадут свидание. А Эдика до этого много раз лишали свидания. В общем, Андрей у нас был такой ценный груз. Мы сидим ужинаем перед поездом, и работает приемник, и вдруг радио «Свобода» голосом Володи Максимова говорит, что умер Галич и рассказывает всю эту историю. И нам даже дослушать некогда, потому что надо на вокзал и на поезд. Я не могу сказать, в каком шоке мы были.

С этим мы приехали туда, свидание не дают. Мы живем в Сосновке, в общежитии, в котором живут вертухаи, – офицерское общежитие. Там дают комнату для приезжающих на свидание. Ходим в столовую. Надеемся на свидание.

Я теперь вспоминаю, что на самой станции Потьма, на которой надо пересаживаться на узкоколейку лагерную, там везде и бандюги, и там вообще очень страшно. Понимаешь, для чего мужик нужен?

Ну, в общем, мы не добились свидания. Все это была довольно интересная эпопея, она была интересна прежде всего тем, что мы десять дней жили бок о бок с лагерной охраной – с младшим офицерским составом. А для Андрея вообще школа реальной жизни.

Там был красный уголок, и вечером все вместе смотрели телевизор. Алешка сидел там, в Красном уголке, мы с Андрюшей в своей комнате были. Он прибегает и кричит: идите сюда, там Дэзик Самойлов. И все вертухаи были потрясены, потому что Лешка им объяснил – это мамин дружок.

ЮР А он по телевизору.

ЕБ Да, для вертухаев это было потрясением. Что есть живые люди, которые с теми, кто в телевизоре, знакомы. И Леша завел с вертухаями тайную дружбу. В сортире они общались. И вертухаи рассказывали, что делается там, в лагере. Тайком в мужском сортире Алеша получал сведения. Весь лагерь на ушах стоял, пока Сахаров был в Сосновке.

А мы не знали, что в мире делается. Мы поехали в Явас, решили, что нам надо купить приемник. Но если рассказать историю покупки, то любой школьник бы запомнил ее. «Спидола» – дефицит. Алеша у нас красивый молодой человек. И он умел обаять. «Спидол» нет – нам с Сахаровым говорят. А Алеша говорит: ну вы походите по поселку, а я здесь побуду. Мы походили, потом Леша прибегает и говорит: мам, давай деньги! Он уже приглядел там какую-то девочку из продавцов, обаял, эта девочка просто продала ему «Спидолу». Мы приехали и на все это общежитие «Свободу» слушаем. А «Свобода» рассказывает, что нам свидание не дают. Вертухаи крутятся под дверями, им интересно. В общем, некий праздник мы там устроили.

ЮР То есть они сами были довольны, что у них развлечение.

ЕБ Более того, пара вертухаев в Красном уголке заводили довольно серьезный разговор с Сахаровым. Рассказывали, как они после армии остались на сверхсрочную, потому что в деревню возвращаться не хочется, вышли в ефрейторы или еще что-то такое. Они были с нами вроде бы хорошие ребята, рассказывали про вертухая, который очень плохо с зэками обращался. Такая какая-то жестокость агрессивная у некоторых, а некоторые ничего там. И Андрей иностранным корреспондентам позже говорил, что у них ужасно скудная жизнь. И вообще их жалко, вертухаев. Например, при нас телефонный разговор: звонят из какого-то другого поселка, что там в гастроном привезли треску. И из нашего поселка вертухаи махнут в тот, чтобы купить два кило трески. Вот эта тамошняя жизнь, тамошний быт. Этот сортир-очко. И Андрей это сказал корреспондентам. Ну, все ничего не поняли и понаписали, что мы ездили вообще жалеть вертухаев.

ЮР Ну, это нормально.

ЕБ У Андрея – он эти десять дней вел дневник – все записано. Вот такая эпопея была. И вот тут Леша – как-то в эти дни много с Андрюшей они вдвоем ходили, гуляли – раскрылся. Ослепительный снег чистый, если выйти за поселок, небо сверкает, мороз сухой – хорошо. Про Олю, Лизу Алеша больше уже не со мной, а с Андрюшей вел разговор. И мы вернулись, и Алеша привез Лизу в дом первый раз после Нового года.

Вот такая история. Она была осложнена тем, что Лешка на пороге армии, мы его заставляем подать заявление на выезд. Оля не дает развода и не дает бумажку на выезд. Они подают заявление вместе уезжать, но Леша не хочет вместе с Олей уезжать. В общем, там было много сложностей.

Мы перевели Оле какую-то колоссальную по тем временам сумму денег. В результате Оля дала бумажку об отсутствии материальных претензий. И Алеша подал документы. Вот он сегодня подал документы, один день прошел, и вдруг звонит какая-то дама и просит его к телефону, я даю Алеше трубку, и ему там говорят, чтобы он немедленно выезжал в течение скольких-то дней. И Алеша говорит: вы с ума сошли, что я, Солженицын что ли, так быстро выезжать.

ЮР То есть ему дали быстро разрешение?

ЕБ Через день. И у нас сложилось впечатление, что они хотели, чтобы Алешка уехал. То есть сделать нас беспомощными. Но мы еще не были беспомощными, они ошибались.

ЮР То есть оставить вас одних, отрезать от семьи?

ЕБ Да, мама, Андрей и я.

ЮР Потому что Андрею Дмитриевичу выезд невозможен никакой был в то время?

ЕБ Да. Конечно. Никто и не думал об этом из нас никогда.

ЮР Но это совпадало и с вашими идеями тоже. Вы же хотели, чтобы они уехали?

ЕБ Мы хотели, потому что мы боялись за их судьбу. Угрозы Моте, угрозы Реме, угроза армии. Все это не давало чувства благополучия.

Через силу Алеша принимал свое решение. Еще раньше, в 74-м году, когда Таню выгнали из университета и когда впервые возник вопрос, не уехать ли ребятам учиться, он сказал Андрею такую очень продуманную фразу. А вообще мальчишка был еще совсем и сказал, что он психологически больше готов к Мордовии, чем к загранице. Это было очень серьезно. И Андрея потрясло. И Андрей, в один из контактов с Солженицыным, это сказал ему. Солж тогда упрекал Андрея за то, что он согласился обратиться в ОВИР, когда получил приглашение из Принстона быть один семестр профессором.

ЮР Приглашенным профессором.

ЕБ Да. И Андрей считал, что это большая честь: и Эйнштейн там был, имя первое, которое ему вспомнилось, и другие. И он решил подать заявление, но, как всегда, это даже не было с элементом надежды, а больше с элементом того, чтобы не упрекнуть себя за то, что ничего не сделал. И опять не дают характеристику ему, и все. То есть на этапе даже не ОВИРа, а формально на этапе института это кончалось.

Дальше в лес все хуже и хуже. Очень смешно с Алешей было, когда он пошел делать копию зачетки в нотариальной конторе. Уже студент последнего курса был, когда его выгнали. И там было написано, что он отчислен за неуспеваемость. Нотариус, который делал копию, спросил: так почему же вас выгнали? Одна тройка была где-то на первом курсе, вроде по марксизму, и четверок-то наперечет. Так за что же вас выгнали? Алеша говорит: ну, написано за неуспеваемость. Даже формально какая-то была такая лажа, ну придумали бы еще чего-нибудь.

Ужасно грустно и тяжело было, когда дети уезжали. Когда уезжали Таня с Ремой, это 77-й год, 5 сентября, проводы были в Жуковке, в день рождения Анечки. Ей два года исполнилось. Она вообще, по-моему, как-то все понимала, она жутко привязана к Андрею была. Она в него вцепилась и с рук не сходила. И все дни до отъезда дети были при Андрее. Все остальные занимались сборами, я не знаю, дуростью маялись. А дети были при Андрее. И для Андрея расставание с ними было очень тяжелым переживанием. Я думаю, что не меньшим, чем для меня. Причем даже не так с Таней и Ремой, как с маленькими.

ЮР Ну да, я понимаю, потому что уже внуки родились при нем.

ЕБ Да, они уже были свои. Там уже выросшие дети – чужие. При наличии этих – своих. Ведь почти что на его руках росли. И как-то еще на аэродроме он держался, а Анька в него вцепилась и орала, просто орала. Таня ее силой от Андрея буквально оторвала. И уже дома они все были угнетены, моя тетка из Ленинграда приехала, мама, Андрей. Почти как похороны.

А накануне ночью, перед отлетом, когда мы разошлись по комнатам, Андрей что-то стал говорить о детях и потом вдруг стал плакать по-настоящему. И он все время говорил: мне так тебя жалко, ты их никогда потом не увидишь.

ЮР У вас действительно было ощущение, что вы их не увидите?

ЕБ Абсолютно. Вот плакал он ночью, накануне их отъезда. Для Андрея, и это надо понимать, отъезд детей был тяжел еще по одной причине. Они уезжать не хотели – особенно Рема и Алеша. И это для обоих парней было глубоко и серьезно. Я как нормальная мать разрывалась надвое. Разлука навсегда или ежедневный, ежечасный страх за них. То Алешу избили, то угрозы Реме и Моте и его страшная болезнь, то угроза суда Тане. Единственный, кто считал отъезд необходимым и в какой-то мере развязыванием ему рук, был Андрей. И Андрей считал себя ответственным за них. Так что тяжесть разлуки помимо привязанности усугублялась и чувством ответственности.

И Андрей очень волновался по этому поводу. Он вообще ощущал себя человеком, который волей-неволей вовлек ребят во все это, и когда посыпались угрозы, это было для него, как будто он виновник того, что они заложники. В то время еще заседал Комитет иногда. У нас сидел Шафаревич.

ЮР А у них с Шафаревичем поначалу были хорошие отношения?

ЕБ Но он же в Комитете прав человека. Я не думаю, что он потом антисемитом стал, он всегда такой был. Внутри Комитета он в основном занимался религиозными преследованиями.

ЮР Но это его право.

ЕБ Это его право. Религиозные преследования быть не должны, и он был православным. Активным, другие ему не нужны. А потом стали проявляться другие качества, и я о них сейчас скажу.

Там в первой комнате они с Андреем заседали, а я поставила здесь чайник, чтобы им дать чай. И вернулась туда. И в это время Шафаревич говорит Андрею такие слова: Андрей Дмитриевич, ну что вы так волнуетесь, ведь это же не ваши дети? И я вижу, Андрей так открыл рот, как будто он воздуха не может набрать. Потом закрыл и ничего не сказал. А я пришла сюда, мама здесь сидела и говорит: а что у тебя такое лицо? А вот Шафаревич сказал, и передаю его слова. И она говорит: ты что, собираешься им чай туда подавать? Я говорю: нет, уже раздумала. Я никогда не забуду этой фразы, потому что она не только об отношении к детям человека, который христианином себя считает, но она, по-моему, такая невозможная по отношению к Андрею, такое непонимание Андрея. Я думаю, что Андрей точно так бы открыл рот, если бы Шафаревич сказал бы про любого уличного ребенка.

ЮР Странная фигура, при этом же умный человек?

ЕБ Но я тебе скажу, позже, когда я читала Солженицына, меня потрясло одно место, мне сейчас трудно вспомнить, где это. То ли «Бодался теленок…», то ли в этом «Угодило зернышко между двух жерновов», ты, наверное, не читал последнее.

ЮР Я это не читал, я уже с какого-то периода не мог его читать.

ЕБ Я знаю. Вокруг меня его читает только мой Алеша, по принципу «все-таки надо знать». И там было написано – у Солженицына, как и у нас, было много-много острых и страшных периодов, – и они выходили с Наташей на бульвар, чтобы дома не беседовать. И вели разговор, в частности, о детях. И там написано, что если придется, то пожертвуем мы и ребенком. Я глубоко понимаю, что можно волноваться за судьбу, но сказать вслух нечто подобное…

Но читать это было страшно. И, кроме того, это читать вредно, особенно молодым. Это вредно, это нельзя писать.

ЮР У него трое?

ЕБ Трое. Ермолая только маленьким видела, а эти взрослые – приятные ребята. Игнат однажды играл на вечере, который в Бостоне Таня устраивала в один из дней рождения Сахарова. А потом такой небольшой прием мы сделали, он был там со своей молодой женой, очень приятный. И Степан был. Тоже очень приятный парень. Хорошее впечатление ребята произвели.

ЕБ Мне дали разрешение на третью операцию. Утром мы ехали на аэродром, и я улетала вместе с Таней и Ремой. За время, что я была там с детьми, это было наиболее короткое мое пребывание за границей. Я уж и не помню, сколько я была – наверное три месяца.

В Италии мне делали большую операцию, такую, что меня усыпляли. И она прошла неблагополучно. И здесь опять вмешалось КГБ: позвонила какая-то женщина сюда и сказала Андрею, что я умерла во время операции. И через несколько минут прозвонился Володя Максимов, что вообще редко бывало, чтобы кто-то свой прозвонился. И сказал, что все прошло благополучно, правда, я еще сплю под наркозом. Так что Андрей потом говорил, что он не успел даже как-то отреагировать, в шоке был еще от этого первого разговора. Ну кто кроме КГБ мог подшутить так? Мы совершенно уверены были, что это их штучки. Причем, с одной стороны, они же меня пустили, с другой стороны – такое вытворяют.

И Андрея всегда, во все мои поездки поражало, что они его официально или неофициально, всякими какими-то подкидышами пугали, что я не вернусь. Поражала как бы ну глупость их, что ли. Он говорил такие слова – там работает на нас целый институт, могли бы уже разобраться, что я вернусь и не играть в эти игрушки. А они все время играли. И самое интересное, что уже и при Горбачеве, когда решали меня отпустить на сердечную операцию – протокол заседания Политбюро есть, – там опять обсуждался этот вопрос, вернусь, не вернусь. Ну, они такие.

Ужасно трудно, ты хочешь от меня какую-то последовательность?

ЮР Я не хочу последовательность.

ЕБ Ассоциации страшно непоследовательны.

ЮР Да, более того, меня совершенно последовательность не волнует, я просто хочу, чтобы вы вспомнили основные события, которые предшествовали высылке в Горький. Вот и все, больше ничего. Я не собираюсь писать хронику с вами.

ЕБ Понимаешь, даже основные события очень трудно вспоминать: всякие аресты, суды, поездка в Омск на суд Джемилева[119]. Омск, такая мощная река Иртыш, мы остановились в гостинице и вечером хотели поужинать, Андрей сказал: наверное, здесь есть рыба, давай закажем рыбу. Оказалось, в этом городе рыбы, «нет и неизвестно», как в анекдоте с икрой. Это не событие, но как-то запомнилось. Вообще ничего нету, магазины пустые. Людей на улицах мало, только у суда торчала группа диссидентов.

ЮР А вы летали или ездили?

ЕБ Летали.

ЮР Он спокойно летал, не было у него страха?

ЕБ Нет. Более того, Андрей очень любил пребывание на аэродроме, если там было большое окно и видны самолеты, как они взлетают или приземляются, его ну просто в восторг приводила эта техника. Для него техническая картина современной цивилизации имела какую-то эстетическую ценность.

Одновременно я могу сказать, что мы были в Горьком шесть лет и 11 месяцев, и он ни разу не сходил в картинную галерею. Я сходила первый раз, пришла и сказала, что галерея очень хорошая, следующий раз пойдешь со мной. Но он не пошел, а я несколько раз была.

ЮР Ну, а что еще предшествовало Горькому, вы чувствовали, что сгущаются тучи над вами? Уже высылали людей каких-то. Вас это как-то касалось или это неожиданно, вдруг?

ЕБ Нет. Высылки или аресты касались нас очень. Я вернусь назад немножко: колоссальным эмоциональным переживанием была высылка Солженицына. Не знаю, как характеризовать – буря или ураган по ощущению. Мы узнали, как только его увели из дома, я уже не помню, кто нам позвонил. Февраль 74-го года. Мы сразу поехали к ним. Там столпотворение, какой-то такой сквозняк людей, приходили, уходили, без конца звонили разные корреспонденты. Андрея без конца звали к телефону. И так получилось, что он все время давал интервью перманентно. И я, прислушиваясь, удивлялась, как он был в этот напряженный вечер точен.

Оттуда поехали к нам, людей было много – полная кухня. Я сидела за машинкой, и кто-то диктовал мне текст, который бессчетно носили на кухню переделывать. К утру родилось так называемое «Московское обращение»[120]. Все, кто были у нас в этот момент, подписали его; потом их, в числе других, Солженицын назвал «наши плюралисты». И когда мы только успели передать это обращение корреспондентам, в этот момент по радио – сообщение, что Солженицын в Германии. В 74-м году это было одним из потрясений.

И события 77-го – одним из страшных событий был взрыв в московском метро[121] и гибель людей, в частности, детей. И почти сразу после взрыва, по-моему, на западном радио появилось сообщение Виктора Луи не впрямую, но косвенно обвиняющего в этом взрыве диссидентов. И Андрей сразу стал писать ответ на это. Мне показалось, что, конечно, сообщение Виктора Луи провокационное, здесь я с Андреем была абсолютно согласна. Но не имея никаких доказательств и ничего не зная, кроме самого факта, писать такое письмо, на мой взгляд, было опасно.

И написал он это письмо. После этого его вызвали в прокуратуру, после этого началось дело вокруг Володи Рубцова[122], Реминого приятеля. Он помогал Реме очень много. Не взрывал, ничего не взрывал. А кроме того – это еще когда мы получили угрозы насчет Моти и Ремы – Володя, который слесарил на заводе, принес такие длинные стальные полосы. Он хотел обить нашу дверь этими полосами. Но мы с Андреем воспротивились, я сказала: жить в крепости, еще этого не хватало. Захотят убить – убьют. Не захотят – не убьют. Я думаю, что это правильно.

ЮР В то время – да.

ЕБ А теперь нужны полосы?

ЮР Полосы не нужны. Я вам сказал, однажды я пришел – у вас открыта дверь. Я говорю: закрывайте дверь пожалуйста, на что мне Андрей Дмитриевич сказал: но если позвонят, я же все равно открою. Я говорю: но вы же спросите кто, хотя бы? Могу и не спросить – сказал он. Ну тогда от сквозняка закрывайте. Он засмеялся и сказал, что аргумент.

ЕБ Это аргумент, правильно. Кстати, значительно позже, когда Андрей был в Горьком, а я еще ездила взад-вперед, я была здесь одна. Лиза уже уехала за границу. Это тоже отступление. В два часа ночи звонок в дверь. Я уже открыла дверь и подумала: ой, ну что же я даже не спросила, но дверь уже двигалась на меня. И я увидела там молодую женщину, оказалось, это была жена Валерия Абрамкина[123] Катя, у которого прошел обыск и которого увезли ночью из дома, и она приехала ко мне спрашивать, что делать дальше. Но у нее было такое лицо, что в любое время суток я бы ей открыла дверь. Я одна здесь, Андрей в Горьком. Это уже очень напряженное время. Вот такие случаи были.

ЮР Чтобы пустить в любое время суток в дом? Но я понимаю, что вы большая физиономистка, вы и меня пустили в дом сразу. Вы поняли, что я хороший человек?

ЕБ Нет, не поняла, просто пустила по глупости.

ЮР Но вот, теперь расплачивайтесь.

ЕБ Был такой физик Глинер, я знаю, что Андрею нравилось с ним обсуждать физические проблемы. Он всегда приходил и говорил: у вас хватает газет, чтобы заткнуть дверь, или вам добавить? Это чтобы ветер не открывал дверь, мы вставляли газету. Так живут люди некоторые, а некоторые осуждают это. Моя сестрица, например.

ЮР Зорю[124] вы имеете в виду?

ЕБ Да. У нее дверь закрывается на три замка. А у меня кто бумаги будет воровать? Что у меня можно воровать, скажи?

ЮР Я вам сказал – от сквозняка.

ЕБ Я не боюсь сквозняков, это он их боялся, теперь вообще можно все нараспашку. Я совершенно не боюсь сквозняка, даже люблю.

И знаешь что, есть тьма телеграмм поздравительных, когда Андрей получил Нобелевскую премию, и из заграницы приходили, и еще откуда-то – много. Но мою телеграмму Андрей спрятал. Он мне сказал, что я ее получил, Люсенька, я ее спрятал, а теперь я ее не могу найти. И вот его спрятание по сей день – так и не нашла ее.

ЮР Он, наверное, в какую-то книгу вложил, а вы не знаете. А содержание телеграммы какое было?

ЕБ Не помню точно. Ну что-то «поздравляю», там еще что-то, и «целую» тоже было, не помню я точно слов, честно говорю.

ЮР А были у вас какие-то ласкательные имена, или он вас просто называл Люся, а вы его Андрюша?

ЕБ Андрей меня чаще всего называл Люсенька. Нет не было, я только очень часто и по сей день путала Алеша, Андрюша, и сейчас Алешку очень часто Андрюшей называю. А когда Андрей был жив, я его иногда Алешка называла.

ЮР А вот таких ласкательно-уменьшительных не было?

ЕБ Не было. И я должна сказать, что, во всяком случае у меня, они не могли родиться, я знаю почему. Потому что в свое время, когда вышел двухтомник писем Книппер-Чеховой и Чехова, меня очень раздражали их имена. И меня безумно раздражала подпись Маяковского к письмам Лиле – Щен. Ну зачем этот Щен?

Ты вот сейчас говоришь, а я за секунду до тебя подумала: что я никогда Севку, кроме как Севкой, не называла. Ну в письмах писала «милый» или «дорогой». Но всегда был Севка. И я не помню, чтобы он меня как-нибудь называл.

ЮР Именно Люсей он называл?

ЕБ Да.

ЮР А Леной называл вас кто-нибудь?

ЕБ Леной меня называли, начиная с первого дня армии и всю армию. Весь институт, все сослуживцы – Лена. А домашние и для близких друзей всегда была Люся.

через день //

«Каторга, какая благодать!»

Казенный дом

Вторжение в Афганистан

Страховка Брежнева

Тайное от всего мира свидание

«Это пишут для быдла»

Соседи

Бабушка-эмансипе

Религиозность

Обыск в поезде

Квартирные воры

«Примак»

Сахаровская конституция

Странные записки

Деньги для белых

ЕБ Андрей ехал на семинар, его остановили и завернули в Прокуратуру СССР. Я эту банальную общую историю рассказываю очень бегло. В прокуратуре сказали, что он лишается всех наград и высылается. Мне эта история уже надоела – тоже воспоминание.

ЮР На семинар в институт ехал?

ЕБ Да, он ехал на семинар в ФИАН. И еще ехал с авоськой, потому что надо было получить в академической столовой заказ.

И вдруг он звонит, а я дома сидела за машинкой и печатала. И говорит: Люся, я звоню из прокуратуры, меня высылают. Это первая фраза, которая была. А я в ответ только спросила: а я? Меня в то мгновение ничто больше не интересовало. Да, если ты хочешь, ты можешь лететь со мной. Я сказала: да, хочу. Потом он мне говорит: сколько тебе надо времени на сборы? Я говорю: два часа. Хорошо, за тобой заедут через два часа.

ЮР А что, ему даже не дали домой зайти? Не дали собрать ничего?

ЕБ Абсолютно. И я сразу же сказала: Лиза, беги звони, Андрея высылают. Она говорит: кому? Я говорю: кому угодно. Она мне шепчет: Насте? Я говорю: хорошо, Насте.

ЮР Насте какой?

ЕБ Маши Подъяпольской[125] дочка. И Лиза побежала. И это было ужасно удачно, потому что внизу автомат оказался выключенным. У меня тоже сразу выключили. И она добежала до гастронома за мостом и позвонила Насте, только успела сказать и вырубилось. Настя успела позвонить Ире Каплун. И Ира Каплун[126] уже звонила всем. В общем, девочки сработали очень быстро. Все. И мы стали собираться.

ЮР Вспомните все предметы как следует.

ЕБ Я читала Натана Эйдельмана «О Павле I», маленький трехтомник Пушкина – это был весь интеллектуальный багаж. Далее белье, свитер Андрею, свитер мне, в каждой сумке по пледу было, две маленькие подушки. Я же не знала куда-чего. Две простыни на двоих всего. Два полотенца, трусы, лифчик, ему носки и еще что-то такое. В общем, такой минимум. Все деньги, какие были в доме, обшарила, взяла его и свой паспорта, взяла свою книжку инвалида войны. Здесь в холодильнике был кусок сыра, какая-то пачка печенья, кипятильник маленький, термос маленький. Какие-то консервы, коробка шпрот была, лосось коробка, кофе, чай, сахар. По-моему, это все. Я собралась быстро.

ЮР Бумагу писчую?

ЕБ Нет, не брала бумагу. Лекарства Андрюшины, свои.

ЮР Вы знали, что едете в Горький?

ЕБ Ничего не знала. Погода была такая слякотная, но я надела дубленку.

ЮР А Андрей Дмитриевич в чем поехал в институт?

ЕБ Он поехал как всегда в костюме, он был тоже в дубленке, по-моему, когда он летел. У него была дубленка, которую он не очень-то любил. Но она была приличная, в ФИАН он в ней зимой ходил.

У меня была немножко недожаренная к его возвращению кура, ее я тоже взяла. Дожарила. Мы еще поели что-то втроем, я, мама и Лиза. И прошло как раз два часа. Пришли два человека. Спросили: я готова? Я сказала – готова. И тут мама сделала глупость, спросила: а можно нам поехать ее проводить, нам с Лизой. И главный из этих двух сказал: да, пожалуйста.

ЮР Оставили квартиру пустой?

ЕБ Оставили квартиру пустой. Ну вот, неважно. Нас спустили на лифте на черный ход во двор, прямо под наш балкон. Стояло две машины. Нас в одну запрятали.

ЮР Две «Волги» были, наверное?

ЕБ Нет, не «Волги», а такие похожие на микроавтобусики, вроде «Скорой помощи».

ЮР Рафики.

ЕБ Посадили в один – все в занавесках. Я отодвинула занавеску, он на меня прикрикнул, но я успела заметить, что стоит уже толпа корреспондентов и людей у подъезда.

ЮР Никто не догадался во двор войти?

ЕБ Никого не было во дворе, нас спустили туда, ни один человек в доме не увидел. И мы поехали в Домодедово. Въехали на поле и какой-то маленький домик, нас высаживают, и там сидит Андрюша. И он увидел нас, и такая сияющая улыбка.

ЮР Никакого огорчения ничего?

ЕБ Ничего, абсолютно.

ЮР А вы какой-нибудь вопрос задали?

ЕБ Кому?

ЮР Ну, ему – что произошло? Или вы как конспиратор – ничего, ноль?

ЕБ Ноль. И тут же сразу они сказали: все, на выход к самолету. Он даже поговорить ни с Лизой, ни с мамой не мог, не успел. Они поцеловали нас, и нас погрузили в самолет.

ЮР Вас посадили, уже люди были в самолете?

ЕБ Никаких людей – спецрейс был. К нам подошел некто, потом говорили, что это Цвигун[127], и сказал: Андрей Дмитриевич, Елена Георгиевна, если вы будете волноваться, у нас тут врач и медсестра.

ЮР Самолет не помните какой? Ну, большой или маленький?

ЕБ Ну такой, на 24 человека.

ЮР Як-40. Летели долго?

ЕБ Ну, я не знаю, мне кажется, около часа, может быть, полтора. Очень все деликатно, мы сидим, в нашем отделении никого нет. Стюардесса: садитесь, мы сели.

ЮР Как бы найти эту стюардессу, наверняка есть.

ЕБ Она сразу подошла: хотите воды, что-нибудь еще? Ничего не хотели. Она сказала: после подъема я вас буду кормить, такая «фи-фи-фи». И как только она ушла, мы переглянулись, и я сказала: каторга, какая благодать! И Андрюша вот буквально так же рассмеялся и поцеловал меня.

А ты знаешь откуда строчки? Пастернак, «Лейтенант Шмидт». Мы ведь в последний год черт знает что тогда думали: может, тюрьма, может быть, убьют где-нибудь нарочно. А тут «каторга, какая благодать». И опять абсолютно все хорошо.

ЮР Вот вы долетели, вас покормили?

ЕБ Да. Очень смешно. Нам принесли роскошную закуску, где была и семга, и белая рыбка, и еще что-то такое. И она говорила, сейчас будет горячее готово. Я думаю: ах, и горячее будет готово. Этих рыбок много, я белую рыбку взяла, завернула в салфетку и положила в сумку. Потому что неизвестно, что дальше будет.

ЮР И курицу не стали есть в этот момент?

Дома, на улице Чкалова.

ЕБ Свое ничего не раскрывали. Потом нам принесли горячее, вот убей не помню что, но нормальное, хорошее все было. Потом мы начали снижаться и подыматься, снижаться и подыматься. Совершенно непонятно. В окно уже было видно, что мы вроде пролетели какой-то город. Потом до нас дошел слух, что вроде у нас шасси не выходило.

ЮР Это им было бы неприятно, решили бы, что они нарочно.

ЕБ Но оно потом вышло, сели. Погрузили нас опять в машину такую же, с закрытыми створками, я опять выглядывать пыталась. На меня кричали уже хамски, но мы ехали довольно долго по городу. Я думаю, что это было часов в восемь вечера. Но вообще в это время темнеет рано, и когда мы переезжали мост, а там мост и такой долгий подъем, я говорю: а мы в Горьком. Я узнала это, потому что у меня мама когда-то в ссылке в Горьком была. Это совсем другая история.

Я просто по подъему поняла, что мы в Горьком. Это место очень характерное, кто по нему ездил, тот знает. Там через мост и потом вверх, такая крутая дорога идет. Долго-долго.

Едем как бы направо, дальше как будто из города. И я спрашиваю начальника этого. Андрюша сидел молчал, он какой-то стал задумчивый, видимо, реакция и осмысливал ситуацию. А я еще была далека от этого. Я говорю: куда вы нас везете? И он довольно резко ответил: узнаете! Мне казалось, что мы уже из города выезжаем. И вдруг Андрей мне говорит шепотом: на объект! Вот так! Это выезд из Горького, Арзамас-16 там.

И в этот момент машина с дороги поворачивает, и мы в какую-то улочку въезжаем.

ЮР Но вы не видите ничего?

ЕБ Я открываю. А они не дают открыть эту занавеску.

ЮР Тоже идиотизм, вы же там будете жить?

ЕБ Подъезжаем к дому, они говорят: приехали, выходите. Подымаемся, там несколько ступенек. Первый этаж, дом большой, я не увидела, кирпичный он или нет. Над подъездом лампа горит, вошли, и привели нас в эту квартиру.

ЮР Это на первом высоком этаже?

ЕБ Да. И с нами вошли четыре человека. И почти сразу мы вошли в первую комнату, там стол стоял, сервант такой стандартный, диван и больше ничего вроде. И около окна телевизор. Вокруг стола там несколько стульев. Торшер и кресло – это потом Андрей покупал.

ЮР То есть такая гостиничная обстановка казенного дома.

ЕБ Да, казенная совершенно.

ЮР Комната одна, две, три?

ЕБ Я сразу не разглядела – их оказалось четыре. Вслед за этим мы сняли пальто прямо на диван, никакой вешалки не было. И вошел какой-то дядя, явно начальник, и он так пошел на нас и говорит: Андрей Дмитриевич, я должен с вами поговорить. Мы поворачиваемся к нему, он садится за стол и просит меня выйти. Андрюша – я думала, он скажет «нет». А он в шоке все-таки был, он не возразил.

Ну, я вышла в коридор. Эти мужики и какая-то женщина показалась из глубины квартиры. Я так зыркнула кругом. Пошла влево и увидела кухню. Пошла вправо, а они все стоят, мне мешают двигаться. Я иду прямо на них – расступились. Я зашла в уборную. Потом зашла в ванную, лежит кусок мыла плохого, висит полотенце. Я прошла вглубь и вижу: комната маленькая, метров шесть, две кровати стоят узкие по обе стороны. Ближе к окну шкаф. Застелены по-солдатски.

Я вышла, вижу – дверь в другую комнату. Пощупала, зажгла свет, в ней ничего нет, она пустая. Пошла назад по коридору, еще одна дверь, совсем маленькая комната, тоже метров шесть, с окном. Там на диване постелена постель, и она производит вид жилой.

ЮР То есть там, видимо, кто-нибудь из этих охранников?

ЕБ Нет, там жила эта женщина, которую нам приставили в виде домработницы. А в это время Перелыгин, зампрокурора области Горьковской – это потом я узнала, что он Перелыгин и зампрокурора, – объявлял Андрею режим.

ЮР То есть она должна была с вами жить, присутствовать или она уходила и приходила?

ЕБ Жить и присутствовать. Прожила она с нами меньше недели. Иногда она уходила якобы ночевать к себе, и тогда мы поймали ее на том, что она оставляла в своей комнате окно закрытое, но не на шпингалет. И они влезали через окно. Андрей ее просто не пустил и все. И она исчезла.

ЮР Ну, вот этот прокурор поговорил… Все ушли, и осталась эта женщина, и вы остались?

ЕБ И мы остались. Она стала хлопотать, чтобы ужин нам сделать, и чай, и там прочее. Я сказала: не надо, я все умею сама делать, так что вы можете нас оставить. Я очень резко всегда с ней говорила. А Андрей, пока мы не поймали ее с поличным, был, как всегда, с виду мягкий. Я пошла на кухню, там был висячий шкаф, там была посуда необходимая и прочее, но какие-то чашечки маленькие, Андрей не любил. В общем, я все нашла, мы попили чай и пошли в ту комнату, где две узкие кровати, разделенные проходом.

ЮР Поехали сдвигать кровати?

ЕБ Нет. В этой комнате их было не сдвинуть. Если их сдвинуть, то они закрывали дверь. А Андрюша сказал: ничего, мы уместимся на одной. Ну вот, мы уместились. И вообще мы устали и легли, и я думала, что сейчас мы с ним поговорим подробно обо всем и все. А он через три минуты заснул. Хоть бы что, спит как младенец. А я думаю, что нам надо завтра делать и как дальше жить.

ЮР Телефона нет, конечно?

ЕБ Телефона нет. Над кроватью лампочки нет, я люблю читать перед сном, я не могу заснуть без книги. Ни одной настольной лампы нету, Андрюша без настольной лампы вообще читать или работать не может. Письменного стола в помине нет, то есть для кого они готовили этот уют, мы не знаем.

В общем, утром мы встали, нормально позавтракали. Да. Свежий хлеб появился на столе, я ее сразу спросила, сколько я ей должна. Она сказала, сколько стоит. Я достала наш сыр, которого в Горьком не бывало, какая-то колбаса у нас была, еще что-то такое, нашла сковородку, погрела Андрюше сыр. Все, мы позавтракали. И я говорю: собирайся, пойдем в город.

ЮР А они в режиме не ограничивали ваши передвижения по городу?

ЕБ Нет, ничего не было сказано об этом. Он мне говорит: а куда мы пойдем? Я говорю: пойдем гулять. Вышли, увидели автобусную остановку, а я Горький знаю, и поехали на Центральный телеграф. Я дала телеграммы в Ленинград, на Пушкинскую, и сюда. Попыталась звонить сюда. У меня ничего не получилось, потом я прозвонилась в Ленинград, подошла Зоечка[128], я ей все быстро сказала, где мы и какой адрес.

ЮР А телеграммы приняли, все в порядке. Вы подписались – Люся, Андрей?

ЕБ Ну, я не пишу маме фамилию, смешно. И Андрей ей не писал «Андрей Сахаров». Ну все, пришли домой, включили радио. А тут приемник вовсю лупит – Горький, Щербинка, проспект Гагарина, дом 214.

ЮР То есть вам рассказали ваш адрес.

ЕБ «Свобода» лупит вовсю. Значит, от Зоечки все пошло дальше. Ну, все хорошо. Мы купили кружки, одна из них сохранилась. Такая щербатая с красным. Купили настольную лампу и удлинитель, я решила, что обеденный стол будет за письменный, а потом что-нибудь купим. Что-то еще купили в первый же день. Вот, вернулись домой.

А на следующий день снова поехали в город, тоже по магазинам прошли и по главной улице прошли, ресторан там, я забыла, как называется, довольно большой. И мы там обедали. И за соседним столом сидели два мужика, явно гэбэшные, то ли им денег не давали на слежку, то ли что, я все время Андрею говорила: оглянись, они уже которую чашку чая пьют. Наверное, тогда не давали денег на еду. А мы довольно хорошо пообедали.

Вернулись домой и начали сочинять документы. Сочинили Андрюшино обращение и еще что-то такое. Я свое обращение к коллегам при нем не писала, я писала его здесь, в Москве. И, по-моему, на третий день мы пошли и купили мне билет на поезд в Москву. Прокурор ничего не говорил про меня, он говорил про Андрюшу.

ЮР Что он не может выезжать за пределы города? Город же был закрыт в то время?

ЕБ На въезд – да, для иностранцев. Я боюсь сейчас напутать. Причем, покупая билет, мы ожидали, что мне не выдадут билет или еще что-нибудь. Совершенно спокойно купили. Следующим моментом было: а интересно, впустят меня в поезд? Андрей хотел ехать меня провожать. А я была против, мне как-то казалось – поезд ночью, в 11 с чем-то – что он один будет возвращаться, что лучше не стоит. И он меня посадил в такси – тут же на Гагарина поймали – и пошел домой. А я приехала на вокзал. Нормально все. Вошла в вагон, но в тамбуре, прямо в тамбуре, ждал меня человек в штатском. Он сказал: Елена Георгиевна, вам не стоит ехать в Москву. Я говорю: вы что, мне запрещаете? Он говорит: нет, просто ваша мама и Лиза сейчас едут к вам и Наташа с ними. Я говорю: на чем они едут, сейчас ведь поезда нету? Он говорит: их везет Эмиль – всех по именам называет.

ЮР Поскольку у нас Эмиль возник, то…

ЕБ Эмиль по профессии зубной врач, как я понимаю, он когда-то попался на золотых работах и немножко посидел. И там пересекся с кем-то из диссидентов.

ЮР Как его фамилия?

ЕБ Шинберг. Стал зубным врачом всех диссидентов. Он всем делал зубы почти задарма, брал только деньги, которые технику надо платить. И я с ним познакомилась на зубах и очень подружилась и с ним, и с его женой. И еще у них был тогда совсем маленький, ползал еще, парнишка Олег, который меня тоже очень привлекал в их семье. Очень прелестный был.

ЮР Наталья – это кто?

ЕБ Наталья Викторовна, которая после того, как я прозвонилась в Ленинград, села в поезд и приехала в Москву, Лиза и мама – понятно.

ЮР Что они, на машине едут?

ЕБ Ну раз Эмиль, значит на машине едут. И я ему поверила, и думаю ладно. Села на такси и поехала назад.

Приехала, у Андрея глаза круглые – почему я вернулась? И, наверное, прошло часа два, ночью совсем приехали – не обманул. Снегопад был, и я думала: погода ужасная, дорога скользкая, если они правда едут. И действительно, они ввалились. Эмиль говорил потом, что за ними ехала всю дорогу машина, когда он ее заметил, он вначале волновался, что не подстроят ли что-нибудь, ну а потом все нормально. Мы их согрели, накормили и легли спать где-то под утро, потому что разговоры.

А когда мы позавтракали, Эмиль сказал: я пошел в город. И я немножко похожу, посмотрю, и вообще я сниму себе гостиницу на пару дней. Я еще так смеясь, говорю: Эмиль, ты вообще-то не в Чикаго. Он говорит: а почему бы не попробовать? И он снял себе номер в гостинице «Ока», самой близкой к нашим Щербинкам, совершенно спокойно, в российском городе, не командировочный никакой.

ЮР Но, может быть, такое указание: не чинить препятствий, поселите, пусть там живет?

ЕБ Думаю, да. А я решила, что мы с Лизкой утром уедем в Москву, а мама с Наташей останутся с Андреем, а потом с Эмилем поедут. Чтобы он один не оставался. В феврале я вообще Наташку оставила там надолго, дней на десять. А потом стала оставлять одного, как-то привыкли, спокойнее внутренне стали оба.

ЮР Сегодня мы договорили с вами до первой вашей поездки в Москву. Но до этого я хотел узнать, что явилось мотивом, с вашей точки зрения, высылки Андрея Дмитриевича?

ЕБ Вопрос о высылке Андрея из Москвы на Политбюро стоял первый раз, по-моему, в 73-м году. Это по документам в КГБ известно. Потом в 75-м после Нобеля. А это было как следствие того, что 27 декабря было вторжение в Афганистан. Я помню эти напряженные жутко дни, когда заседала Генеральная Ассамблея и ночью передавали полностью по «Свободе» ее заседание. Мы сидели все на кухне, кроме Лизы, она как раз в ночную смену ушла. Потом Лизу выгнали с работы.

ЮР Еще тема Лизы у нас должна быть, как тема Лары.

ЕБ Лиза работала здесь, в Замоскворечье, оператором в вычислительном центре «Мостранс». Но тему Лары, как и роман, я не люблю. Люблю только стихи из романа.

ЮР Это 80-й год?

ЕБ Да, 80-й – высылка, а декабрь 79-го – начало афганской эпопеи.

ЮР Я думаю, что Афганистан, и я думаю, что грядущие Олимпийские игры. Они не хотели, чтобы вы были во время Олимпийских игр.

ЕБ Я думаю, что Олимпийские игры были ни при чем. Андрей сделал первое заявление по поводу Афганистана 2-го января, очень серьезное. Там было много заявлений. Андрей ужасно волновался, он считал, что это безумная авантюра и что она приведет к катастрофе для Советского Союза, собственно, она и привела к катастрофе. Он, может быть, по-другому представлял эту катастрофу, но она и привела к ней. И с вечера 21-го на 22-е это все произошло.

ЮР 22-го января?

ЕБ Да. 21-го вечером у нас сидел Георгий Владимов с Наташей. Мы готовили заявление Хельсинкской группы. Вскоре после того, как они ушли, позвонил Владимов – мы уже ложились спать – и сказал, что он совершенно точно знает, что нам надо уйти из дома и куда-то спрятаться. Наутро могут Андрея арестовать. Андрей что-то ему сказал: что же, бегать что ли, и положил трубку. Так что фактически мы вроде бы были предупреждены. Но когда это разразилось, оказалось, что для каждого неожиданно. А Георгий Николаевич рассказал, что у него был какой-то знакомец, в доме что ли, бывший гэбэшник, и он ждал его в подъезде, чтобы сказать об этом.

ЮР Но вы к этому отнеслись несерьезно.

ЕБ Ну, не то что несерьезно, но куда ходить по ночам, когда надо лечь в свою кровать и все. Не знаю, не так уж смешно, тем паче что я всегда предполагаю, что наша власть делает некие вещи импульсивно, и если вовремя их пресечь, то они потом не делают.

ЮР Но все-таки мотив побудительный – события Афганистана?

ЕБ Андрей Дмитриевич считал, что Афганистан и что его перестал защищать Брежнев. Брежнев был ромали полностью. Он считает, что все предыдущие годы его так или иначе Брежнев страховал.

ЮР Это догадка просто была?

ЕБ Догадка. Никаких документальных этому подтверждений нет.

ЮР Вообще он считал, что Брежнев был неглупым человеком?

ЕБ Да, он говорил, что Брежнев был очень толковым человеком, очень быстро схватывал суть проблемы. Брежнев, когда не был Генеральным секретарем, курировал как член Политбюро оборонную промышленность. Андрей мне несколько раз говорил, что любое обращение к Брежневу было результативным.

ЮР То есть у него контакт был?

ЕБ Контакт был, и неоднократно. Я подозреваю, что в результате этих контактов у Брежнева было какое-то собственное представление о Сахарове, и может быть, он представлял реальную ценность этого человека. Когда они к нему приходили с какими-то деловыми вещами, он всегда говорил: а, «бомбовики» пришли!

ЮР Давайте вспомним, тем не менее, этот кусочек перед Горьким? Нас интересует эмоциональный ряд.

ЕБ Эмоциональную совершенно историю нашей другой поездки, в ссылку к Андрею Твердохлебову я тебе расскажу.

ЮР Вспомните, когда это было, это как раз неплохо. Приблизительно.

ЕБ Даже приблизительно не помню. В августе что ли 76-го. К Андрею Твердохлебову уже съездили его родственники и рассказывали, что как-то неуютно ему после того, как он попал в ссылку. И главное, показали фотографии. И у него было какое-то другое лицо, и мне показалось, что он в депрессии. И я, ничего вслух не говоря, это было в Жуковке, написала Сахарову: «надо к нему ехать». Он сразу согласился. Наши домашние знали, потому что мы писали. Но вообще никто не знал, ни слова не было сказано вслух. Поехали в город, собрались, сели в такси и поехали на аэродром, заранее билет не покупая. На аэродроме купили билеты в Мирный. В Мирном нас засекло КГБ или уже ждало.

ЮР В Мирном, в Якутии?

ЕБ Да.

ЮР Это вы за свои деньги, что ли, летали?

ЕБ Мы всегда летали за свои деньги. Очень многие за наши деньги ездили в ссылку или еще куда-нибудь, потому что у многих, готовых сделать это, не было денег. У нас, надо сказать, деньги летели очень быстро, именно не на жизнь. Мы в общем мало что покупали, но нормально питались. Мебель не заводили. Там еще что-то такое. И помощь детям Андрюшиным, помощь Таньке с Ремкой. Меньше всех от нас получал, когда женился, Алешка. Но это не потому, что мы его ставили в худшее положение, а потому что Алешка вообще упорный. Он сказал, что ему хватает его стипендии и заработка, он работал в троллейбусном парке около Спортивной мойщиком троллейбусов с семи вечера. Нужна была норма сколько троллейбусов вымыть, и это была полная ставка рабочего. И потом еще десятиклассников к поступлению натаскивал.

ЮР Вот вы брали билет и летели. В те поры можно было, наверное. Или еще пользовались своей излюбленной методикой – академик и инвалид?

ЕБ Академик и инвалид, и то и другое. Пользовались постоянно.

ЮР Лиса Алиса и Кот Базилио.

ЕБ Да, или так, или эдак. Прилетели в Мирный, и вдруг отменяют рейсы на Нюрбу. В общем, мы в Мирном просидели почти сутки на аэродроме. На самом деле это тоже было очень интересно. Потому что мы ходили на отвалы[129], от которых милиция не очень тщательно отгоняла всех бомжей. Оказалось, что там в отвалах вообще бомжи роются и чего-то нарывают. Мы с ними общались, разговаривали, и это было очень интересно.

ЮР Там они не бомжи называются, а бичи.

ЕБ Да, бичи. И когда мы наконец сели в маленький самолетик и летели над этим котлованом, это очень величавое зрелище. Сверху виден такой серпантин и кратер сужающийся, и по нему ползут вверх и вниз тяжелые самосвалы, которые везут породу. Андрей прямо от окна оторваться не мог. Прилетели в Нюрбу.

ЮР Все-таки они не выдержали и пустили вас?

ЕБ Да, в Нюрбу пустили. А дальше – автобусы отменены в Нюрбачан, там 23 километра по тайге. Но мы решили, что какой-нибудь левак будет и нас подвезут. Но нарвались на то, что один водитель нам сказал – а там стоит пост и всех предупреждают: никого не брать на Нюрбачан. Мы вернулись назад, мы действительно проглядели пост – там было милиционера два и два мотоцикла с колясками. И они стали нам говорить, что вы никуда все равно не уедете. Явно один из милиционеров выглядел каким-то начальником. И он очень вежливо нас уговаривает, что транспорта нет и не будет, и поэтому заворачивайте назад в Мирный. Я сказала: ну вот дайте мотоцикл с коляской, мы доедем. И он мне сказал: что вы, Елена Георгиевна, на мотоцикле Андрей Дмитриевич может простудиться. Именно Андрей Дмитриевич.

ЮР Он вежливо говорил?

ЕБ Сверхвежливый, очень, особенно с Андреем, со мной не очень-то. В общем, этот разговор длился минут двадцать. И я сказала: ну тогда мы пойдем пешком. И я увидела, что Андрей ошеломленно на меня смотрит, он видимо не представляет, что можно 23 километра пройти.

ЮР А это время года какое было?

ЕБ Это, наверное, начало августа, хорошее время. И я говорю – пошли. Андрей сразу же вскочил, у нас с собой один рюкзачок был нетяжелый и сумка. Да, еще этот нам говорил: там бандиты в тайге шляются. Я ему сказала: бандиты нам не страшны. Смешной разговор.

Мы пошли – ночь светлая, северная, луна, тайга, тишина, никто нам не мешает. До того хорошо! Мы шли, наверное, всю ночь. Но когда прошли там сколько-то, устроили себе привал, жалели только, что нет воды. А было печенье, сыр и еще что-то, мы поели, отдохнули и пошли дальше, не торопясь. Безумно счастливая прогулка.

ЮР Но он устал, он же ходить не очень умел?

ЕБ Медленно мог вполне. А мы отдыхали, маленький костерик один раз жгли, дождя не было. Холодно не было, была прелестная северная ночь летняя. Мы пришли, наверное, часов в пять утра.

ЮР Никакая милиция вас не сопровождала, никого не встретили?

ЕБ Никого мы не видели, никого не встретили всю дорогу.

ЮР Дорога там одна, сбиться вы не могли?

ЕБ Сбиться не могли, дорога немощеная, лесная просека. Пришли в деревню, а как кого искать? Увидели огонек.

ЮР Он был на поселении там?

ЕБ Высланный он, ссыльный. Постучались в это окно. Вначале очень приветливо поздоровались, но как только я спросила: вот мы приехали в гости, такой у вас Андрей Твердохлебов из Москвы, словно «ссыльный» не сказала, – захлопнулось окно, не отвечают. Второе окно увидели – как раз начинали просыпаться в деревне – туда! Повторилась та же картина. И вот мы бродим, и вдруг я вспомнила фотографию: диск от автомобиля и сидит Андрей на корточках, а там огонь, и у него котелок стоит на этом диске. И я в одном дворе это увидела. И я Андрею говорю – здесь! Мы постучались в эту дверь. Дверь довольно быстро открылась, стоит Андрей Твердохлебов в трусах и говорит: ну и ну! Это было его первое восклицание. Ни тебе здравствуйте: «ну и ну!». И провели мы там три дня.

ЮР А за что его посадили, он по какому делу проходил?

ЕБ Обычное диссидентское дело, 190-я. И как мы питались.

ЮР Вы с собой ничего не привезли?

ЕБ Мы привезли какой-то французский коньяк, какие-то копченые колбасы, хороший сыр, шоколад плиточный, какое-то печенье. Больше ничего. Потому что мы лимитировали себя с весом. Я не предполагала, что надо будет идти пешком, но все-таки я не могу таскать из-за глаз, а Андрюшу я не хочу нагружать. И из, так сказать, экзотики – Андрей впервые ел конину, а я впервые ее готовила. Я в войну ела конину, но сама готовить – первый раз готовила. Ничего, с лучком она вполне была хороша. Грибов было колоссальное количество, просто сами в руки лезли там. Но у нас случилось несчастье. Мы ходили за грибами, а потом Андрей Твердохлебов, там рядом же, повел нас на старинное якутское кладбище. Там очень интересные могильнички, такая как бы деревянная рама, деревянный как бы скворечничек, ни креста, ничего. Интересно! И вдруг Андрей около одного могильничка подвернул ногу и провалился, как бы земля под ним провалилась.

ЮР Андрей какой?

ЕБ Мой Андрей, Андрей Дмитриевич Сахаров, подвернул ногу. И идти не может. Мы пытались ему помочь, кое-как доковыляли до Андрюшиного дома. У него был разрыв связок – нога такая синяя стала. Я наложила повязку, холод и прочее, но больно очень было и плохо ему. И надо выбираться. И тут советская власть нам пошла навстречу. Вдруг пришел кто-то из колхозного управления и сказал, что в Нюрбу едет грузовичок и мы можем на нем ехать.

ЮР А они не знали, что с ногой?

ЕБ Знали, потому что все в этом поселке, каждый вздох, все зналось буквально. Тем паче что Андрей жил не один в доме, а он жил в доме то ли веттехника, то ли кого-то из сотрудников. И мы вместе ужинали и обедали, он принес конину, этот мужик. И этот коньяк они вместе пили. Все нормально, спали мы с Андрюшей на полу, на каких-то там подстилках. Это тоже очень характерно. Там была одна кровать, такая койка узкая, и этот мужик предложил кому-нибудь из нас – наверное, академику. Но он – академик – сказал: нет, я с Люсей буду. Это не важно где и не важно на чем.

И на этом грузовичке нас привезли в Нюрбу, и в Нюрбе на аэродроме у Андрея начался сердечный приступ. Я его уложила на лавку, ставила горчичники на сердце, много чего делала, но вроде как боли снялись.

ЮР Это первый был на вашей памяти?

ЕБ Нет, вообще бывали, и я всегда горчичники, нитроглицерин с собой носила.

ЮР Но так регулярно он ничего не принимал в этот период?

ЕБ Нет, он всегда принимал гипотензивные средства, и у него давление редко когда подымалось, и он всегда принимал – это чистая его блажь была – на ночь две-три таблетки валерьянки. Мертвому припарки.

Да. И мы прилетели опять в Мирный и на Москву не было ничего. Не было не из-за ГБ уже, а что-то с погодой было. Во всяком случае, был самолет на Иркутск. И мы полетели на Иркутск. В Иркутске Андрей себя уже лучше чувствовал, только сидел с поднятой ногой, а я хлопотала с билетами.

ЮР Почему с поднятой ногой? А нога-то болит?

ЕБ Да, забинтованная. Я думаю, что сердечный приступ был связан с ногой. И там возникла ситуация, которую я полностью не могу объяснить. В общем, диспетчер сказал, что на самолет, который должен лететь через Омск в Ленинград, пассажиров брать не будут, потому что там летят какие-то иностранцы и к ним не положено никого подсаживать. И еще какие-то глупости. И я устроила здесь такой скандал, который редко устраивала, скандал был весь зафиксирован КГБ. И доложен аж в Политбюро.

ЮР Да что вы, как вы узнали?

ЕБ Документ КГБ есть об этом скандале. Но мы полетели по маршруту Омск-Ленинград, и не только мы, но я заставила всех пассажиров посадить. Всю компанию, которая там ждала Бог знает сколько времени и получила от них коллективное спасибо.

ЮР Там действительно иностранцы были?

ЕБ Ну, были какие-то впереди в самолете, человек семь-восемь. Я жуткий бэнц устроила. А в Омске было очень спокойно. Там надо было не пересадку делать, а выходить из самолета на время дозаправки. И они хотели, чтобы я Андрея выводила. Я сказала, он никуда не тронется, он больной, он сидит, я – пожалуйста. Немножко поцапались, и они на этом согласились, он сидел, не ходил. В Ленинграде коляску я заказала через эту стюардессу, это оказалось в России такой сложной историей. В общем, мы долго сидели в самолете, потом пришел мужик с коляской и довез до такси. И я приехала с ним, с его распухшей, завернутой ногой на Пушкинскую улицу. И мы в Ленинграде провели несколько дней с ваннами, массажем, все как полагается, у Натальи Викторовны.

ЮР Вы что, к врачу не обращались?

ЕБ Конечно, нет. Я все сама делала. Я квалифицированная медсестра, не только врач, главное – не Нюрба, где неизвестно что тебе ГБ придумает, а в Ленинграде уже, знаешь. И Андрей начал потихоньку ходить, и мы спокойно вернулись в Москву.

Но я хочу еще раз подчеркнуть, и это Андрей писал, и я знаю. У нас было в жизни несколько моментов такого абсолютного счастливого единения вдвоем, когда мы оба счастье синхронно, без слов ощущали, благодать какую-то. Вот эта ночь похода из Нюрбы в Нюрбачан – одна из таких. Я до сих пор ее вспоминаю как один из счастливых моментов моей жизни.

ЮР Да у вас по выражению лица видно. Скажите, а вы не вспомните еще, вот вы говорите, это один из моментов какого-то наибольшего единения.

ЕБ Понимаешь, я не могу сказать. Потому что вся наша жизнь была очень счастливой. И меня за идиотку считают, когда я говорю, что мы очень счастливо прожили. При арестах всех, ссылках, при том, что детей лишились – полагали, никогда не увидим. И такие сложные у Андрея отношения с его ребятами, и друзей арестовывают, вообще черт-те что в стране творится. Потом нас ссылают, а мы – дураки счастливые.

Еще два случая такие горьковские, которые тоже сияют, как в песне: «ты у меня одна заветная, другой не будет никогда». Однажды, я думаю может 81-й – 82-й год, июнь месяц. Чудный вечер. Мы проезжали из города и видели, что по дороге к нам – там территория Сельхозинститута – наверное, после Троицы, потому что копны сена стоят, и прямо в окна машины доносится запах сена. И так хочется полежать на сене, прямо невозможно. И я Андрею говорю: давай попробуем ночью как-нибудь обмануть нашего милиционера и махнуть туда на сено. Мы подглядели – дверь тихонечко открываем, – что наш милиционер спит, сидит, ногами в стену упершись.

ЮР То есть вы должны через него переступить?

ЕБ Он думает, что мы не можем. Но мы перешагнули через его ноги, мы босые, держали ботиночки в руках, чтобы не стучать. Ушли очень хорошо.

ЮР А если бы он проснулся, что бы он сделал?

ЕБ Ничего. Он бы сообщил по телефону, и за нами бы пошли из соседнего дома, и были бы не одни. Добрались до этого сена, пешком шли, и это было такое наслаждение – лежать лицом в небо, уже небо потемнело, звезды, сено пахнет, Андрюша рядом, счастье неимоверное, как будто действительно из тюрьмы вышли. Вот такая ночь один раз была на сене.

ЮР Потом вы вернулись точно так же?

ЕБ Мы вернулись не так же, мы вернулись через балкон, у нас балконная дверь был открыта. И Андрей меня подсадил, а я его подтянула.

ЮР А почему вы не могли таким же образом влезть?

ЕБ А потому что мы не знали, спит он или нет. И вообще – игра ведь. Просто игра, и любовная игра. И так интереснее, это же было тайное от всего мира свидание.

ЮР И так и никто не знал, что вы…

ЕБ По-моему, никто и не знает по сей день, кроме нас двоих. И вот ты третий.

ЮР Фантастика.

ЕБ Удивительное воспоминание об этой ночи. Ну были какие-то еще такие запоминающиеся моменты, исторически только для нас значимые. Когда мы держали голодовку за Лизу[130] – до того как нас растащили в разные больницы, – были дома. Хотя трудно голодать. Мы голодали 17 дней. Дома 13 дней – вот эти 13 дней, что мы были вместе, тоже было такое ощущение абсолютного единения и слияния, которое просто очень трудно передать словами. И, несмотря на то что это были голодовочные дни, это были очень счастливые дни.

ЮР Вы ходили по квартире или лежали?

ЕБ Ходили и обязательно час в день гуляли по балкону. Это зима была, конец ноября – начало декабря. Мы каждый день делали друг другу массаж, мы каждый день принимали ванну по времени – 10 минут, песочные часы у меня были. Пили свой боржомчик, смотрели телевизор, читали Пушкина и очень счастливы были опять же.

В Горьком мы каждый вечер смотрели телевизор. Мы стали нормальными российскими гражданами с телевидением. И когда было что-то интересное без меня, Андрей записывал на бумаге, чтобы потом рассказать.

И вот мы смотрели «Семнадцать мгновений весны», какие-то фильмы. На местном телевидении был очень хороший цикл, который вел Гутман, – история создания выдающихся музыкальных произведений. Мировая классика. Он рассказывал о композиторе, о произведении, трактовал содержание и философию произведения, а потом фрагменты играл Горьковский оркестр. Мне кажется, что до сегодняшнего дня на центральном телевидении такого уровня культурных программ не было и нет.

ЮР Но объясните, и не голодая можно было смотреть телевизор и пить боржомчик. Почему именно этот период отложился? А спали вы вместе или порознь?

ЕБ Вместе. Андрей вообще не выносил никакого порознь. Предположим, я вся из себя в соплях. Я говорю – я лягу от тебя отдельно, а то тебя заражу. Ни в коем случае, он предпочитал грипп и сопли.

ЮР Но вы подчинялись?

ЕБ А я тоже, в общем, предпочитала. И я не знаю, ведь спали вместе, но не только.

ЮР Нет, я спросил не в интимном смысле, а именно рядом. Об остальном я могу догадываться и думаю, что догадываюсь правильно. Как в голодовку вы спали?

ЕБ И в голодовку вместе спали. Мы, мне кажется, даже сны как бы вместе смотрели.

ЮР Когда вы говорили о другой голодовке, что вы очень тяжело переносили трехдневную голодовку, а здесь вы держали ее.

ЕБ Трехдневную первую голодовку я очень тяжело переносила и вышла из нее совсем не по режиму, а нажравшись манной каши, что не полагалось. А здесь как-то легче мне было, не знаю почему. Хотя у меня по теории голодовка проходила неправильно. Я не теряла в весе так, как надо, а отекала. А это не хорошо на самом деле было. Я не знаю, мне кажется, та голодовка была другого эмоционального настроя. Трехдневная голодовка по поводу моей поездки из-за глаз, она не вызывала такого противодействия вокруг, таких множественно отрицательных эмоций. Письма, которые шли Андрею от Григоренко[131], от Пименова, еще от кого-то; к голодовке за Лизу относились отрицательно и Боря Биргер[132], и Лидия Корнеевна, я уж не говорю о многих других.

А у нас было ощущение абсолютной правильности, какое-то даже возвышенное ощущение. Объяснить я не могу, у обоих так было. И возможно, вот это психологическое состояние объясняло большую легкость физического состояния. И уже когда голодовка кончилась, и когда нас объединили, и когда я поехала Лизу провожать и вернулась к Андрею, Андрей сказал довольно странные, казалось бы, слова. Он сказал, что он мне безумно благодарен за то счастье, которое он испытал в дни голодовки, за те дни, когда мы были вместе.

ЮР Но может быть, что-то там открылось, чего раньше было недостаточно. В чувствах.

ЕБ Я не знаю, я не могу сказать, что открылось что-то новое, каждый день, все 19 лет открывалось.

ЮР В Горьком тоже счастливая жизнь?

ЕБ Очень счастливая.

ЮР Сама высылка?

ЕБ Конечно.

ЮР Ну в чем, дорогая моя?

ЕБ Ну не знаю. Ну дураки. Ну что ты хочешь?

ЕБ Он не был завлекательным специально в разговорах, он был естественным и как-то для меня совпадающим, что ли. При этом мы могли спорить или еще что-то такое, но всегда совпадало не мнение, а что-то более глубокое.

У нас было такое разделение – мы много журналов выписывали до Андрея и при Андрее прибавились его научные журналы, а так все было то же самое: «Иностранка», «Новый мир», «Звезда», «Знамя», в общем все, что положено. Мама читатель была, и дети, я читатель была, а ему я подсовывала или, мягко говоря, рекомендовала. Он всегда читал, и ощущение совпадало. Но когда я отсутствовала долго – вот в Италии была, потом в Америке на операциях по нескольку месяцев, – он брал на себя труд просмотреть все журналы и оставлял мне список, что надо прочесть. То есть то, чего он прежде никогда не делал. Это я считаю каким-то неким подвигом. А так разговоры о литературе он не любил вести, так зазря, как светская беседа, он всегда отправлял ко мне. Знаешь, корреспонденты спрашивают: Андрей Дмитриевич, а что вы читаете? Это не ко мне, это к Люсе – он говорил. Но он читал.

ЮР Он, кроме всего прочего, нормальный, терпимый человек, толерантный, широкий. Он не был зашорен на какой-то одной идее?

ЕБ Нет, абсолютно. Более того, помимо физики ему были всегда интересны люди совершенно другого мира и прочее. Он, может быть, трудно начинал контакт, но потом в него входил. Он очень любил разговаривать с Володькой Тольцем[133]. Володя историк, и он специалист по Боярской думе. Это всегда безумно интересно было ему. И Радик Цимеринов[134], ты его не знаешь, тоже историк по образованию, мой ленинградский друг. С ним всегда Андрею интересно. Я даже думаю, что Андрюшин смолоду интерес к истории тлел, и они как-то немножко подбрасывали дров в этот костер.

ЮР Теперь мы возвращаемся в Горький, потому что вчера мы дошли до такого момента, как вы решили все-таки…

ЕБ Мы рассказали о заседании Генеральной ассамблеи ООН, когда было вторжение в Афганистан и ночь, когда позвонил Владимов, у нас была. Да, и мы приехали в Горький, а потом приехала мама.

ЮР И вы решили, что сбежите с Лизой?

ЕБ Да, не сбежали, а совершенно официально поехали, купили билеты. По-моему, это было 28-е число…

ЮР 28-е какое, чего?

ЕБ Января. И я в Москве провела пресс-конференцию, на которой опубликовала письмо Андрея и еще какие-то документы, опубликовала свое письмо, о котором Андрею не говорила. Он ничего не знал ни о факте письма, ни о его содержании. Письмо называлось «Я защищаю своего мужа». Я хочу сказать, что фиановцы всегда утверждают, что идея посещения Андрея – это их идея. Но мое письмо кончается словами: «Приезжайте, для вас готов и стол, и кров» и там еще чего-то. И я думаю, что это так бывает, аберрация памяти, они забыли, но это письмо передавали все радиостанции. И наверняка все фиановцы слушали свои приемники. Ну ладно, я согласна. Знаешь, как у Тёркина: «что мне орден, я согласен на медаль».

Ну вот, началась жизнь в Горьком. В ней было очень много сопротивления тому, что нам навязывали органы, и очень много того, за что я благодарна судьбе – много жизни вдвоем. Андрей, когда мы вернулись из Горького, сказал, что вообще-то нас надо было запускать в космос. Мы абсолютно совместимая пара. И, зная Андрея, я думаю, что это такие весомые для него слова.

Странно или не странно, в общем, я благодарна судьбе за Горький. Несмотря на двести с лишним – точно подсчитаны – дней разлуки с Андреем, когда он держал голодовки.

ЮР Тогда вас не было?

ЕБ Нет, не когда меня не было, а когда нас разлучали насильственно. Когда была разлука с Андреем, но я уезжала на операцию, это все-таки было некой его победой и надеждой, что операция поможет. Это была светлая разлука.

ЮР А какие вы имеете в виду эти двести с лишним дней?

ЕБ Двести с лишним дней, когда он держал голодовки, и меня к нему не пускали. Я была в Горьком, а он – изолированный в больнице, как в тюрьме. Это, конечно, для него были совершенно ужасающие дни. Именно от разлуки. Вот я тебе рассказывала, что, когда мы голодали вместе, то было, при всей трудности голодовки, чувство счастья и абсолютного слияния. А когда отдельно, получалось очень плохо, трагедия и физическая, и духовная.

ЮР Он не мог с вами общаться, телефона не было?

ЕБ Ни телефона не было, ни меня не пускали в больницу, ни его из больницы. И из голодовочных я все не буду рассказывать. Я расскажу два эпизода. Когда была голодовка за Лизу, первая горьковская. Мы 13 дней были вместе, и все было светло и радостно, так скажем. Потом нас силой из квартиры вытащили, посадили в разные машины и развезли в разные больницы.

И Андрей умудрился сделать мне передачу из больницы. Дело в том, что я впопыхах собирала наши вещи в больницу, – нам сказали, что нас госпитализируют вместе – положила какие-то свои мелочи, книгу Набокова «Другие берега», которую я читала в это время, в его сумку. И он попросил медсестру, полагая, что я в той же больнице, передать это мне. И, как ни странно, мне это передали, и в книжке на сотой с лишним странице, на внутренней стороне у корешка, я нашла записку от Андрея. Для меня какие-то очень важные слова были.

ЮР Вы скажите хотя бы, что за слова.

ЕБ Ну, какие-то слова благодарности мне. В больнице я вела себя очень агрессивно, мне повесили на спинку кровати табличку «постельный режим», она из стекла. Я ее шмуркнула об пол и разбила. Я силой вышла из палаты и стала ходить по коридору с утра до вечера. Я буквально силой ходила в ванную комнату и каждый день принимала душ. Я ругалась, как площадная баба.

ЮР Матюками?

ЕБ Да. По-моему, 3-го числа, в конце дня меня вызвали в комнату заведующей отделением и дали какую-то статью в «Известиях» про нас, которая была очень агрессивно написана. Я тут же у них на глазах разорвала и в них обрывки бросила. Да, и еще ко мне ходили какие-то врачи-профессора. Одна была жена – потом я узнала – главного врача той больницы, где Андрей лежал. И я у них все время спрашивала об Андрее, и они мне говорили, что они ничего не знают и в глаза его не видели.

Самое интересное, что они же ходили к Андрею, и он спрашивал обо мне, и они ему тоже говорили, что ничего обо мне не знают. Это о медицинской этике, так сказать.

ЮР А они вас наблюдали или пытались кормить?

ЕБ Я продолжала голодовку, и меня пугали, что начнут насильственное кормление. Да, в палате еще кроме меня лежали две женщины, я не знаю, были они подсадными утками или нет. Но их все-таки как-то проинструктировали, потому что они знали, что голодовка за Лизу, и более того, они знали, что Лиза бурятского происхождения, и все время мне талдычили: бурятка, но они ж такие грязные. Большего они как-то не придумывали, все про грязь была речь. Ну хорошо, грязные.

А каждый день все три еды ставили мне на стол. Еда пахла, я выходила в коридор, а больничный коридор тоже пахнет едой. Капустой и еще чем-то, ужасно это. И уносили это нетронутым, а 4-го числа принесли и поставили на тумбочку поднос. На нем лежал шприц, зонд и какие-то ампулы, так сказать, приготовление к насильственному кормлению.

Но никто не приходил. Потом пришла завотделением уговаривать снять голодовку. Я кричала на нее со всей своей силой. И часов в пять дня вдруг пришел мужик, по лицу которого я поняла – начальство из КГБ. В штатском, рекомендовался то ли Рябинкиным, то ли Рябининым. И сказал: Елена Георгиевна, мы вам рекомендуем снять голодовку, принято решение отпустить Елизавету Алексееву в США. Я сказала: я не могу снять голодовку, пока я не увижу мужа. Он сказал: ну хорошо, подумаем, и ушел. Пришел минут через 15 и сказал: мы сейчас вас отвезем к Андрею Дмитриевичу. И тут принесли мешок с моей одеждой, и мы поехали с этим Рябининым, и кроме нас медсестра была в машине и водитель.

Сахарову нравилось участие Елены Георгиевны во всех делах. Когда она перемещалась по дому, он постоянно следил за ней глазами. Нравилось.

Новое пальто нравилось Андрею Дмитриевичу. И носил он его с удовольствием. А прежнее было коротковато, словно он из него вырос.

Привезли меня туда в кабинет главного врача. Андрея не было. Я-то на своих ногах чуть ли не бегала по коридору, а тут вдруг я вижу – кресло-каталка, на котором везут Андрея. И меня просто испугало это, я подумала, что он какой-то очень сильно ослабевший, что ему плохо, я сразу бросилась к нему и говорю: ты что, не можешь ходить? Он говорит: я не знаю. В общем оказалось, что он не добился ни права выходить из палаты, ни вообще ходить, фактически эти дни он лежал, а это ужасно вредно.

ЮР Ну да, организм не работает.

ЕБ Да, обязательно душ или какие-то водные процедуры, он ничего этого не делал.

ЮР Но вы скандалили, а он приличный человек?

ЕБ Да, он приличный человек. Это не всегда полезно. Ну, и мы согласились. Они нам говорят, вот этот Рябинин, Лиза получает разрешение, и никаких гарантий вроде нет этому, но как-то мы поверили этому человеку.

ЮР Это сколько вы голодали дней к этому времени?

ЕБ К этому времени 17 дней.

ЮР На одной воде?

ЕБ Да. Причем дома-то мы пили «Боржом». А это лучше, чем просто вода. А в больнице мне «Боржом» не давали. Я пила просто воду. Причем пила воду из-под крана нарочно, мне там все время ставили графин в палате. И когда я первый раз налила воду из графина, может, мне это показалось, что в ней какой-то привкус есть.

И вот тут я сыграла дурака. Все, свидание окончено, меня везут назад в мою больницу, а Андрея оставляют в этой. А мы сказали Рябинину, что мы снимаем голодовку. По дороге с Рябининым очень смешной разговор. Я ему сказала: зачем вот эти статьи в «Известиях», в «Неделе» про Лизу статья, что она наркоманка, про меня еще что-то – вранье, вранье, вранье. И он мне так говорит – мы с ним сидим на заднем сиденье, а впереди водитель и эта женщина. На «Волге» едем. И он мне говорит, доверительно так: Елена Георгиевна, но это же не для нас с вами пишут. Это пишут для быдла. И я говорю уже громко: вот слушайте, слушайте, водитель, и вы – женщине этой. Для вас пишут, для быдла, вы быдло. И этот что-то начинает говорить каким-то извинительным тоном, а я ору, как могу.

ЮР Силы еще были?

ЕБ Да, силы еще были. И привезли меня, и уже стоит у меня какой-то сок на столе и прочее. Я думаю – какого черта? С Рябининым мы попрощались. Я в той же палате. Бабы мои, соседки, явно довольны успехом несмотря на то, что они мне говорили, что бурятки грязные.

ЮР То есть они болели за вас, как за свою команду?

ЕБ Да, хотя им не велено было это делать. И даже в коридоре персонал полу-улыбается, то есть все знают.

ЮР Что «наша бешеная» победила.

ЕБ И я говорю: я не буду пить, я не снимаю голодовку. Прибежала завотделением снова, я говорю: пока меня не объединят с Андреем Дмитриевичем, я не снимаю голодовку. Заведующая прямо чуть не плачет. Я говорю: как хотите, звоните сейчас куда угодно, в Москву, этому самому типу из ГБ, я не снимаю голодовки, пока меня не объединят с Андреем Дмитриевичем. Прошло какое-то время, видимо, эта дама звонила куда-то. Пришла, прямо просит – можете начать пить, завтра утром вас переводят в больницу областную к Андрею Дмитриевичу. И я поверила ей. Еще один скандальчик, и нас объединили.

И действительно, утром еще ничего нельзя было есть, только сок уже не разведенный дали. И меня привезли в ту больницу. Счастье неимоверное. И приходят какие-то местные доктора, давление меряют, еще что-то такое.

Значит, сегодня меня перевели, а на следующий день или через день приехали Лиза и Наташа. У них тоже было смешно, их никто не задерживал, и они приехали. А внизу выяснилось, когда им давали пропуск к нам в больницу, что мы зарегистрированы под другой фамилией в больнице – не дай Бог кто-нибудь придет и спросит Сахарова или Боннэр. Опять какая-то лажа.

И я сказала врачу: ну хорошо, они же голодные, с поезда, дайте им хоть каши от обеда и прочее. И им принесли по тарелке геркулесовой каши. И я Лизке сказала: ты потом наешься на улице где-нибудь, дай мне твою половинку съесть. Андрей затрепыхался, что еще рано, но я съела половинку Лизкиной каши. Ничего, хорошо прошло. Я до этого никогда не любила геркулес. А теперь я геркулесовую кашу обожаю.

ЮР Ну вы его заставляли уже ходить, делать зарядку?

ЕБ Да, и все было. Они перестали его держать, и он все делал. Он бы и делал это все, и не ослабел бы так сильно, если бы они его не держали. Он знал же все, что надо делать.

ЕБ После голодовки в ноябре 81-го я уехала провожать Лизу сюда, в Москву.

ЮР Но вы восстановились, оставили Андрея Дмитриевича одного?

ЕБ Я не очень восстановилась.

ЮР Восстановились не очень, что это значит?

ЕБ Так быстро восстановиться нельзя. Меня еще из больницы выпустили домой взять одежду, потому что увезли меня, когда мы голодали, в домашнем халате я была… Они меня свозили домой, и я уговорила водителя казенного, чтобы он меня завез к Юрке Хайновскому[135] – это мои горьковские друзья, – к которому мы выторговали право ходить там.

ЮР А так они не пускали, если приезжал человек?

ЕБ Не пускали. Пускали Андреевых детей. Дважды пустили Андрюшину двоюродную сестру, пускали Юру. Ты знаешь, Юру?

ЮР Юру – брата? Ну конечно. Приехали люди, а вы их встретили на улице. Вы же могли спокойно выходить, возможно было свидание на улице?

ЕБ Но на улице с Машей Подъяпольской, Сережей Ходоровичем[136] не дали встретиться – растащили на улице. Андрей встречался с Мишей Левиным[137], и не разогнали.

ЮР Но, а как это выглядело, я, допустим, подошел к вам, они что, отгоняли?

ЕБ Да. Но вот у меня был такой случай: я еду, без Андрюши это было. Голосует мужик с ребенком на руках, и я притормаживаю, ребенок орет ужасно, и он говорит – упал ребенок то ли сломал ручку, то ли вывихнул, подвезите до поликлиники. Я открываю заднюю дверцу, сзади тормозит машина, летят сюда, этот мужик уже сел с ребенком. Вытаскивают его силой. Мальчик этот или девочка, я не знаю, кто там, ревет благим матом уже от страха, не только от боли. А они на меня – проезжайте. Это ужасная история с этим ребятенком, фашистская сцена, ну передать невозможно. Вот такие люди.

ЮР Вы еще говорили, они колесо не помогли вам?

ЕБ Да, не помогли. Они не разрешили. Я остановила грузовик – мужика просить, мне не поднять колесо, его надо приподнять и надеть на штырь. Оно же тяжелое все-таки. Я села в машину, сказала – ну хорошо, будем здесь ночевать. А что еще делать, благо лето было? Потом они мне разрешили кого-то другого остановить.

Я подъехала к прачечной, и у меня белье на заднем сидении довольно тяжелое, а скользина такая, гололед, и когда эту сумку на себя потянула, я так подъехала под машину, упала. А они стоят и смеются. Ох, как я их ненавидела в этот момент.

ЮР Но они, никто из них не помогал, были какие-то проявления?

ЕБ Нет, из гэбэшников никто. Но из милиционеров охранников был такой случай, это уже была Андрюшина вторая голодовка, в период моего суда.

Я купила ему подарки, чтобы он вернулся, а дома чтобы был книжный шкаф и письменный стол. В магазине оплатила доставку. Доставка подразумевала, что внесут в квартиру. Какая-то хорошая цена была за эту доставку. Привезли вещи на следующий день, и милиционер дежуривший их не пускает внести в квартиру. А там коридор, три квартиры, и стоит милицейский стол. Эти говорят: что нам делать? Я говорю: ну и ставьте здесь. Они поставили, так что толком не пройти, всем мешает. И я ушла в квартиру и все: ну вы не хотите, а я тащить не буду, да и не смогу. Ночью, уже часа в два я слышу в дверь как будто кто-то скребется, не звонок и не стук. Я открываю дверь – другой милиционер, Володя такой, мы про себя его называли «студент», потому что у него все были какие-то учебники на столе. Смотрю – он в одних носках тащит это. Я ему показываю, куда. Он все поставил. Вот такой случай.

ЮР А соседей своих вы знали?

ЕБ Имен не знала, кроме одного человека, которого звали Николай Иванович, которого вечно от нас отгоняли, но он упорно с нами разговаривал, и мы даже знали, что он инвалид войны. Он настолько с нами успевал поговорить, что даже предлагал какую-то Андрею книжку, из категории дискуссий партийных 20–30-х годов что-то. А мне 9 мая 84-го года подарил вот эту пепельницу.

ЮР Молодец. Пепельница хорошая, ракушка.

ЕБ Причем все это видели. 8-го мая у меня был обыск, Андрея уже забрали в больницу.

ЮР Это по поводу второй голодовки?

ЕБ Да, по поводу голодовки, а фактически по поводу моего судебного дела он объявил голодовку. И 9-го мая я тут на базарчике, все видели, купила букет гвоздик и поехала в больницу. И меня завернули.

ЮР На машине поехали?

ЕБ Да. А я вообще, как машину перегнала, так с тех пор всегда на машине была. Если только ее не воровали они же. И ломали они же. И вот этот сосед мне преподнес это. На ходу сунул, а потом я у окна стою, курю, он проходит, я ему показываю, что пепельница у меня. Звали Николай Иванович, больше не знаю ничего, одинокий был.

И еще знали одну пожилую женщину старше меня, жила в однокомнатной квартире на втором этаже с тремя маленькими детьми. Ее историю нам рассказала наша почтальонша. У этой женщины дочь – воровка и пьяница, сидела где-то в уголовном лагере. И все трое ее приблудные детишки по Чуковскому – «от двух до пяти».

Вот ее мы, в основном я, знали. Она вечно сидела на скамейке, и детишки всегда тут же крутились. И я им выносила (про себя думала: как цыпляткам) печенье, конфеты, полколбасы из инвалидного заказа. А они бежали и бабушке отдавали. Мильтоны наши это общение не прерывали, и фактически я им трехкомнатную квартиру выходила: после смерти Андрея – тогда же всенародная любовь началась, да скоро кончилась – горьковская общественность решила создавать музей в этой квартире. Больше всех хлопотало горьковское КГБ. И им надо было мое одобрение, а я уперлась: не хочу музей, хочу, чтобы квартиру отдали этой женщине. Сюжет попал в Горьком то ли на ТВ, то ли на радио. И бабушка эта оказалась расторопная, она им врала почем зря и какой Сахаров добрый, и как внучиков ее на машине катал. А он и подумать не мог даже в нормальных условиях посадить ребятишек, он бы от страха умер. В общем, я немного совсем пособачилась с горьковскими властями. И так как им больно хотелось музей Сахарова, то ей дали трехкомнатную квартиру.

ЮР А судебное дело почему возникло, по какому поводу?

ЕБ Ну, я думаю, никакого особого повода не было, кроме того что им надоело, что я шляюсь взад-вперед – привожу и публикую Андрюшины документы в защиту и прочее. Пока я ездила, пусть это звучит высокопарно, но на самом деле мир все время слышал голос Сахарова. А когда меня запихнули, то и получилось, что мы в черной дыре.

ЮР Что значит «запихнули», каким образом это произошло?

ЕБ Я должна была 2-го мая на самолете вернуться в Москву из Горького. Андрюша меня провожал, и как только мы вышли на поле, группа пассажиров, ко мне подошли какие-то лбы и мгновенно затолкали меня в машину. Андрей вот через эти стеклянные стены видел это. А меня повезли куда-то на поле, в какое-то здание, где меня ждал мой будущий следователь Колесников, по-моему, подполковник, который мне предъявил обвинения. Сделали мне личный обыск, отобрали на мне спрятанные документы и повезли домой в Горький. Подписка о невыезде.

ЮР Документы конфисковали и сделали опись?

ЕБ Да, наверное, опись была, я не помню – протокол был. Все было по закону. Привезли домой, я звоню в дверь, и в это время меня как бы нагоняет какой-то мужик, который вместе со мной входит к нам в квартиру. И говорит, что он начальник КГБ Горьковской области. А Андрей за то время, что меня допрашивали и прочее, послал телеграмму Андропову, что он объявляет голодовку.

ЮР Это какой год?

ЕБ 2-е мая 84-го года. Брежнев умер в 82-м году. Был Андропов.

ЮР А они по одному году были?

ЕБ Галка Евтушенко – она верит во всяких экстрасенсов и всякую прочую чепуху – она брала у меня фотографии Андрея к каким-то гадалкам носила, которые должны были на нас напустить силу и защитить нас. И вот какая-то гадалка ей сказала, что до тех пор, пока не отпустят Сахарова, они будут только по году и умирать. И два и были такие. Так что может быть, Горбачев узнал про это гадание и решил не рисковать. Но вот и Андрей говорит – я уже объявил голодовку и все.

ЮР А кэгэбешный мужик, он что?

ЕБ Он орал какие-то ужасные слова, именно орал на Андрея.

ЮР Кэгэбешник приехал потому, что голодовку объявил Андрей Дмитриевич?

ЕБ Он успел за это время не только телеграмму послать, он все успел, пока меня там трясли, это как бы начало голодовки. А что же орал этот начальник, я уже не помню. Что-то угрожаемое на счет того, что я сионистка масонская.

ЮР И дальше что они от вас хотели?

ЕБ Меня упрятать, чтобы я в Москву не ездила. А от Андрея – прекратить требовать, чтобы меня отпустили в США на лечение. Дальше меня вызывали на допросы, Андрей ездил со мной и с бутылочкой воды. И в один из допросов, его прямо с моего допроса силой уволокли в больницу. Это было, по-моему, 7-го мая. 8-го мая ко мне с утра пришли с обыском, 9-го меня не пустили в больницу.

ЕБ Я давно сделала важный психологический вывод. Есть люди, у которых главным содержанием в жизни остаются беды и несчастья, а есть люди, у которых главное содержанием жизни остается счастливым. Вот ты требуешь, чтобы я вспоминала, а у меня…

ЮР Вспоминайте счастливое.

ЕБ Воспоминаний глубоких, по поводу бед каких угодно, почти нет. Есть люди, которые про свою жизнь рассказывают – вот я болела тем-то, вот у меня болел сустав, вот у меня оперировали глаз. Мать их за ногу, у всех что-нибудь болит.

ЮР Это правда.

ЕБ Я помню, что моя мама говорила: вот Игорь, золотой ребенок, никогда не болеет, а эта – на меня… И я даже думала: вот она любит своего золотого ребенка, а меня не любит. Потому что я только и делала, что болела. Я здоровым бугаем стала, когда их арестовали. Меня бабушка стала звать амбалом. Очень интересно. Включая седьмой класс, меня всегда освобождали от физкультуры по болезни. Начиная с 8-го класса я играла в баскетбол, волейбол за школу, за район, и вообще оказалось, что я здорова. Я считаю, маму и папу арестовали, пришлось быть здоровой, хошь не хошь. Так что вспоминаю я не это, потому что очень много наоборот было. Могу вспомнить только хорошее.

ЮР Это я вынуждаю вас вспоминать хорошее – жизнь, любовь, все это хорошее? Я говорю, что первоначально ваша с Андреем Дмитриевичем жизнь личная воспринималась фоном для различных политических выступлений и борьбы. А еще кроме этого они муж и жена. Вот так приблизительно.

ЕБ Да, между делом.

ЮР А из этих наших разговоров, между делом, оказывается основное-то было не политика, а основное содержание жизни – это была как раз любовь и взаимоотношения.

ЕБ И для Андрея – там «великий диссидент», еще какие-то слова. Ничего подобного: в первую очередь он физик, а еще раньше мой муж. Потом физик, а потом все остальное.

ЮР А он верующий был? У него же в семье масса была священнослужителей?

ЕБ Ну, во-первых, все священнослужители кончились на поколении Андрюшиного деда. Так что поколение деда уже все были то, что называется разночинная интеллигенция, и, похоже, формально верующих в этом поколении не было, немного Базаровы были и либералы. Потому что даже сам факт, что дед сошелся с бабушкой, когда она была замужем за другим, показателен. Все шесть их детей родились вне брака. И в 1902-м году, когда умер законный муж бабушки, он обращался к императору, и был специальный императорский указ, разрешавший узаконить детей, всех шестерых.

Правда, бабушка уже после смерти деда как бы вернулась к вере.

ЮР А у бабушки от первого брака были дети?

ЕБ Нет. Она вообще на самом деле была очень недолго замужем, около года. А потом сблизилась с народовольцем и стала такая эмансипе. И то, как она изображена у Андрюши в воспоминаниях, абсолютно не соответствует тем документам, которые о ней сохранились в жандармском управлении. Андрей ничего этого не знал.

ЮР Не соответствуют в каком смысле?

ЕБ Ну такая – она Библию на Пасху внукам читала, была такая вообще домашняя бабушка. А до революции она была очень общественная дама. А в годы Первой мировой войны она была членом попечительского женского совета по беспризорным детям, которые наводнили Центральную Россию при отступлении российских войск. Какие-то приюты и прочее.

И уехали бабушка и дедушка из Москвы в начале 18-го года. Потому что дедушка был активным членом кадетской партии, а большевики в начале 18-го года начали охоту на активных кадетов. Они уехали в Кисловодск, где у них было небольшое имение. И побыв там, дедушка рискнул ехать в Москву, потому что он еще надеялся какие-то банковские свои дела решить.

А приехав в Москву, в общем никак денежные дела не решил, это видно из писем. И поехал назад дедушка, не решив свои проблемы, и умер по дороге, его сняли с поезда в Харькове. Где похоронен, мы и сейчас не знаем. Но какие-то знакомые помогли найти газетное сообщение о его смерти в харьковской больнице в 18-м году.

Возвращаясь к религиозности. Вот Андрей писал, я постараюсь – это очень сложный вопрос – быть точной. Он писал, что никакая формальная церковь его не прельщает, и он не чувствует себя принадлежащим к православию, хотя по происхождению, особенно со стороны мамы и бабушки, вроде должен бы.

ЮР Со стороны мамы и бабушки, потому что там были священники?

ЕБ И мама, и бабушка были формально верующими. Бабушка, как я говорила уже, вроде как вернулась к религии. Они соблюдали обряды, ходили к причастию и прочее. Более того, мама водила Андрюшу к причастию до лет 10–11. После этого Андрей решил, что он не верующий и перестал с мамой ходить в церковь. Мама тихо огорчалась, папа никогда с ним не вел об этом разговоры.

Но Андрей всегда писал[138], что очень трудно представить себе Вселенную без какого-то организующего и доброго начала. Слово «Бог» не употреблял никогда. О разумном устройстве мира – о разумном не говорил, о теплом начале говорил. Это такое миросозерцание светлое. Люди не очень глубокие готовы принять это за религиозность, даже за признание Бога – сидит на облачке! Так жить легче. Но у Андрея этого не было. Я знаю. Не было этой религиозной утешительности. Главное для него было – это грандиозность и занимательность – не найду слова ближе, но и это очень относительное, – занимательность устройства мира.

Мы очень хорошо всей семьей, начиная с моей антирелигиозной мамы, относились к священнику Сергею Желудкову. Я не знаю, ты знаешь это имя или нет?

ЮР Фамилию я знаю.

ЕБ Он когда-то был действующим священником во Пскове, потом у него произошли какие-то конфликты с церковными иерархами, и в общем, как мы смеемся, он был поп-расстрига. Он придумал и очень проповедовал собственную теорию, насколько какой человек близок к Богу. Такой какой-то рисунок, круги и центр как божественное начало, и эта его схема утверждала, что Богу близок не формально верующий, а делающий богоугодное дело. И вот за нашим столом он утверждал, что самый близкий у нас к Богу человек – это Руфь Григорьевна, моя мама. Мама всегда очень смеялась над ним. А второй по близости к Богу, по его определению, был Андрей.

ЮР В Горьком у вас не было желания войти в храм поставить свечку за кого-нибудь?

ЕБ У меня всегда есть желание этой игры. И когда я вхожу в храм, это я делаю довольно часто, я всегда покупаю свечку. И я вообще огнепоклонница. От костра до печки и через все виды огня. Мне это какое-то эстетическое удовольствие доставляет, но при этом я думаю о тех, кто мне дорог, и о тех, кто ушел, и мне бы хотелось, чтобы они были благополучны. И какое-то испытываю удовольствие вроде чувства благодарности – не к Богу, а к красоте. Мне близка, наверное, и церковная архитектура христианская, и церковное внутреннее убранство, и христианские церковные мелодии. Я это же чувство испытываю в Италии, например, или в Европе – Шартрский собор или Кельн, какие-то чудеса, которые рукотворны, и стремление человека к чему-то возвышенному. И это как поэзия, я храм Покрова на Нерли люблю, как стихи. Я туда Андрея специально возила.

ЮР Горьковский период. Мы как раз дошли до вашего дела, до ареста. Это уже после Лизы?

ЕБ После Лизы, после моих инфарктов.

ЮР Нет, про инфаркты мы пока ничего не знаем.

ЕБ Но вот инфаркт случился, если я не путаю дату, в апреле 83-го года в Горьком. Первые признаки были в декабре 82-го года, и 83-й год я себя худо чувствовала. И я поехала в Москву, где-то в середине апреля должны были судить Алешу Смирнова-Костерина[139], внука Костерина. И я ехала на суд. Но накануне вечером ко мне пришли Маша Подъяпольская и мама Алеши Костерина и его жена, и мы все это обсуждали. Было известно, что суд в Люблино. А там, чтобы попасть к зданию суда, электричка приходит на платформу, надо подняться, спуститься. И вот я как представила эту лестницу, мне физически плохо стало, и я поняла, что эта лестница будет для меня непреодолимым, а может быть, и последним препятствием. И мне ужасно неудобно было – сидят мама Лешки Костерина, жена.

ЮР Не захотели ехать туда?

ЕБ Я им сказала, что я боюсь, что я не могу физически туда ехать, и я прошу звонить мне, и я буду все сообщать корреспондентам; если выключат у меня телефон, буду ходить вниз, но я не смогу ехать. И я такой стыд испытывала совершенно невозможный.

ЮР А Андрей Дмитриевич там не знал, что вы плохо чувствуете себя?

ЕБ Но он знал, что у меня инфаркт. То есть он не хотел думать, что это инфаркт. Я ему сказала, по всем признакам, температура была на третий день. Все что полагается было, такой студенческий инфаркт, который нельзя не диагностировать. Я себе пантопон колола, в общем сама себя за уши выдергивала из этого.

ЮР Он не умел делать уколы?

ЕБ Нет, никогда не делал. И тут так сложилось, на следующее утро приехали мои ленинградские друзья – муж и жена, просто на несколько дней. Мой дружок Леша Гальперин. А я решила до того, как будут всякие сведения с суда, смотаться все-таки в академическую поликлинику и выяснить, что со мной происходит. Потому что никто из врачей меня не видел.

Приехала я туда, меня послали на электрокардиограмму, через пять минут вся Академия забегала кругом. Привезли кресло и сажают на кресло к заведующей везти, я очень удивляюсь. В общем, у меня передний боковой инфаркт, очень четко выраженный на электрокардиограмме, и они меня собираются везти в больничный корпус. Я отказываюсь и говорю, что у меня острый период уже прошел, по моим подсчетам. Я пишу какую-то расписку, и тогда заведующая говорит: ну отвезем вас на «Скорой помощи». Но дома-то у вас кто есть? Вы же одна, они знали это. Я говорю: как раз сегодня я не одна, приехали мои друзья.

ЮР А почему вы не остались в больнице, разрешите вам задать простенький вопрос.

ЕБ Ты знаешь, это сложно объяснить. Ну прежде всего, потому что у меня отсутствует чувство страха к смерти. Мне кажется, что это ко мне не имеет отношения. Это первое. Второе, потому что я на ходу решила, что при таких заболеваниях тяжелых близких ссыльных отпускают из ссылки.

И, кроме того, главная мысль, с которой я ехала, – передать рукопись статьи «Опасность термоядерной войны». Ну и суд над Алешей Костериным.

ЮР Вы что-то принимали, как-то лечились?

ЕБ Я все делала, совершенно правильно лечилась с 25-го апреля. Я в общем вела себя аккуратно, кроме как в сортир, душ, никуда не ходила, когда кто-то дома был. Первую неделю, когда Ирка и Лесик здесь жили, они едой занимались. Потом Галка приходила каждый день. Приехала комиссия, которая настаивала на госпитализации. И они говорили: мы запишем, что вы отказываетесь от госпитализации. А я им сказала: нет, я сама напишу. Там написано было: «От госпитализации не отказываюсь, напротив, я настаиваю на ней, но только с мужем Андреем Дмитриевичем Сахаровым, академиком, который уже два года не проходил никакого обследования, а по положению об академиках ему полагается клиническое обследование каждые два года». Что-то в этом роде. Ну вот и все. Ответа на эту мою бумажку не было. Я стала звонить Скрябину, академику-секретарю, и Скрябин сказал: мы вам не дадим шантажировать нас вашим инфарктом. Не КГБ. Нас. Это интересно, академик-секретарь так рассуждает. То есть он не отрицал инфаркта, но включил Академию в карающие органы.

И помимо Академии я контрольно делала все сама, в том плане, что я вызывала регулярно платную электрокардиограмму и платную лабораторию для контроля крови и соответственно смотрела, что со мной происходит. Потом я малость оклемалась и поехала туда, в Горький.

ЮР Секундочку. В 83-м году недели три вы тут были?

ЕБ Да, я была недели три. Более того, у меня было одно важное задание для самой себя. Мне надо было умудриться передать на Запад статью Сахарова «Об опасности термоядерной войны».

ЮР Каким образом?

ЕБ Ну таким образом – оделась совершенно как-то по-другому, какой-то мамин беретик нацепила, юбку до пола, вместо того чтобы ходить в своих вечных брюках. Подмазала себе глаза и губы. Самое трудное было, что я сняла очки.

ЮР Как же без очков, вы же ни черта не видите?

ЕБ Да, на память шла по лестнице.

ЮР А на улицу вышли, там же тоже стояли все эти?

ЕБ Ну, думаю, они тоже с моим инфарктом немного потеряли бдительность. И пьяные иногда бывали. У них там машина стояла. И они в ней. Да, на память шла до улицы Обуха, с трудом прошла по переулку, вверх надо было идти.

ЮР Все не надевали очки?

ЕБ Нет. И не видя толком машин, на углу голосовала. Ну и 21-го мая мы с Юрой Шихановичем вдвоем здесь праздновали день рождения. Юра купил всякие вкусности, он что-то тут готовил, а я лежала. Очень красиво на большом подносе все ко мне принес. В общем, хорошо, стихи читали полночи друг другу. Я никогда не забуду, такой хороший день рождения был Андрюшин, просто на удивление.

ЮР А Андрею Дмитриевичу послали хоть телеграмму?

ЕБ Конечно. И не просто телеграмму, а условленную, что статья-то ушла.

ЮР Вы какую-то кодовую послали? Бабушка уехала в деревню?

ЕБ Да.

ЮР Ну что это была за телеграмма, не помните, какой код?

ЕБ Не помню, но у нас обычно кодом были какие-нибудь слова из Пушкина.

ЮР Но вернемся, однако, к инфаркту, к первому. Они отказывают. Что дальше происходит? Вы что, собираете шмотки и едете в таком состоянии?

ЕБ Да! И еду к Андрею. Думаю, что я поехала где-то в конце мая. Ну, в общем, я продолжаю эти безумные маршруты.

ЮР То есть вы считаете, что инфаркт чуть-чуть как-то зарубцевался.

ЕБ Да ничего я не считала, не думала я про это. Я только помню, что в какой-то раз я везла какой-то документ, и мне было ужасно плохо. На вокзале мне было так плохо, что я сидела на чемодане и с ужасом думала, что надо еще пройти до вагона. И сказала по дурости Андрею такую фразу: другой муж пожалел бы, так полу-смеясь; а что-то ему надо было, чтобы я отправила, что – хоть убей, не помню. И я видела, как у него изменилось лицо, и потом он только что не со слезами сказал: ну Люсенька, надо, надо.

А я потом, когда села в вагон, сидела и думала – дура я дура, и зачем я ему это сказала. Ведь он мучиться будет. Но вот вылетело с языка.

ЮР Все равно вы едете?

ЕБ Тут он остался пришибленный моей этой фразой. Ну, вот такая бывает нечуткость, я даже не знаю что. Это вот эмоционально, не проконтролировала себя. Но на самом деле, видимо, действительно тяжелая жизнь была. А с другой стороны, очень хорошая.

ЮР Но все-таки это 83-й год?

ЕБ Да, первый признак инфаркта, может быть спазм, но тяжелый, был в декабре 82-го года. Дата эта точно устанавливается. В этот день меня не выпустили из поезда в Москве – был обыск[140], и отобрали опять куски воспоминаний, какие-то письма.

ЮР А что значит опять, до этого отбирали, что ли? Вы мне не рассказывали про это. Когда первый раз отобрали воспоминания?

ЕБ У нас были украдены трижды документы и рукописи[141], обыск этот был первый раз официальный.

ЮР А украли где, прямо из квартиры?

ЕБ Первый раз украли здесь, в Москве, прямо из квартиры, это еще до Горького было. И совершенно случайно. У нас обычно не было так, чтобы никого не было дома. Мама почти всегда дома, она мало выходила.

А в «Лавке писателей» давали «Алису в стране чудес». Андрею полагался один экземпляр как академику. А нам надо было две «Алисы». Одна моим внукам, другая Андрюшиным внукам. И Андрей говорит: ты должна со мной поехать обязательно. А дети ждали там звонка от Лизы и мамы. И Лиза повезла маму на переговорный пункт на Арбат. Это до Лизиного отъезда было. Ну, наверное, 78–79 год.

И получалось так, ну час никого не будет дома. Мы приехали, и начался в доме переполох такой. Лиза идет в ванну и говорит: Руфь Григорьевна, вы брали мой синий халат? Мама говорит: ты с ума сошла, зачем мне твой халат? Лиза потыркалась-потыркалась, халата нет. Она мне кричит из ванной: Елена Георгиевна, я надену ваш халат? Ну, надень. Все это в двух комнатах, особенно потеряться-то негде. А потом Андрей вдруг говорит: Люсенька, где моя синяя теплая куртка? Я говорю: в шкафу! Люсенька, ее в шкафу нету. Потом еще чего-то. Причем в шкафу висит моя большая гордость – мое черное замшевое пальто. Помнишь, как было модно замшевое пальто. Оно на месте.

Ну, мы решили, что они у нас были, шутки шутят. Один раз они у нас забыли плащ. Мы всем знакомым предлагали, оказался ничей. Вечером приходит Лидия Корнеевна. А за пару дней до этого Андрей написал какой-то документ. У меня на полке лежала такая большая коробка, я в нее всегда складывала копии опубликованных документов. И Лидия Корнеевна просит посмотреть, так как она слышала по радио об этом документе. Я иду туда, снимаю этот ящик, он приблизительно того же веса, но наполнен письмами от трудящихся всякими к Андрею, ругательными, прочими письмами, которые всегда лежали внизу в шкафу. Просто я туда кучей сваливала. Такое бредовое состояние. Я думаю, что это я сделала? И вроде я в своем уме! А там, где письма, там – пусто. То есть они украли документы.

Там были главы воспоминаний. Первый вариант.

ЮР А у вас что, в одном экземпляре это было все?

ЕБ Вначале в двух, но в одном месте.

ЮР Тоже мне конспиратор!

ЕБ Конспиратор? Я не конспирировалась тогда. У меня еще муж хорош. Я его с трудом заставила после первых двух краж – он же не печатает, а пишет от руки – писать под копирку. Он говорит, что это больший труд, потому что надо нажимать и надо писать шариковой ручкой – перьевой ручкой не получалось. А он любил перьевую ручку типа «Паркера». Ну, в общем, это была первая кража, которая была нами замечена.

Вторая кража была в Горьком. Андрей носил документы в сумке большой. Это довольно тяжелая сумка была. Потому что носили к тому времени с собой еще маленький приемник мой, «Панасоник».

ЮР То есть все время носили?

ЕБ Все время носили – в булочную идешь или я не знаю куда – и с собой. Маленький приемник, маленький магнитофон. И рукописи, какие-то письма. И, в частности, Андрей носил с собой маленькую книжку Севы Багрицкого. Он ею очень дорожил и ужасно боялся, что украдут. Он пошел с сумкой в зубную поликлинику. Всегда, когда он входил в кабинет, то сумка стояла рядом с ним. В этот раз врач сказала: это не стерильно, поставьте там. В общем, сумка исчезла, украли ее. Андрей был в ужасной депрессии после этого.

И следующая была, по-моему, в октябре: мы поехали на машине – слякотно, октябрьский день – покупать мне билет в Москву. И я пошла в кассу, машину поставила на противоположной стороне у поребрика, и Андрей с сумкой в ней сидел. В кассе я задержалась довольно долго, потом я взяла билет, вышла и вижу, идет мне навстречу Андрей. У него вперед вытянуты руки в крови и совершенно какое-то белое лицо и глаза какие-то растерянные. Я решила, что какой-то идиот стукнул машину. Бывают же такие психи, которые стоячую машину не могут объехать.

Я говорю: что, машина? Он какой-то заторможенный, не сразу мне отвечает. Нет. Украли сумку. И только постепенно он стал мне объяснять. Руки он порезал, когда открывал дверцу. Они выбили стекло, сунули ему какой-то баллончик, он что-то вдохнул, потерял сознание. И когда очнулся, их уже не было. Мы пошли в Управление милиции, которое почти сразу за этой кассой. Нас уверяли, что это были воры, которые украли, и они будут прикладывать силы к розыску. Довольно долго мы там были – часа два. Потом я попросила, чтобы нас просто уже отпустили. Какой-то милиционер или высший чин проводил нас до машины, хотя это близко было. И мы приехали домой. Андрея дома один раз вырвало, он ничего не ел, у него была какая-то большая, чем обычно, аритмия. Он какой-то был заторможенный, в общем, непонятно, что с ним было. Я подумала-подумала и дала ему просто валерьянки и полтаблетки снотворного, целую побоялась, ломала ее, помню. И уложила спать.

На следующий день он был нормальный, только очень депрессивный, и он мне написал, когда я ему сказала: а ты не хочешь сесть поработать? Он мне написал: «Я не буду писать воспоминания, Люсенька».

ЮР Написал или сказал?

ЕБ Написал.

ЮР Чтобы они не слышали?

ЕБ Да, я не буду. Нам их не перебороть. И так вот крепко-крепко подчеркнуто: «Нам их не перебороть». И я сорвалась с цепи. Вместо того, чтобы… Стала кричать: нет, ты будешь, нет, ты будешь! Устроила громкий скандал, наверное, записано все было идеально.

К вечеру мы сели смотреть телевизор, я сидела, штопала носки, моя любимая работа. У меня деревянный грибок. А в Горьком много продавалось деревянных глупостей. Никто давно не штопает носки, а я так люблю штопать – с детства, после ареста родителей настропалилась. И вот я штопаю, а он сидит рядом, держит руку у меня на колене, и вроде я смотрю, у него лицо уже становится нормальным. У него же дома и при мне всегда лицо очень мягким становилось. Становится такое лицо, ну, я думаю, обошлось. Утром мы позавтракали, я говорю: Андрюш, я схожу на близкий рынок одна. А ты иди давай к себе. И он сидит, когда я вернулась, пишет.

ЮР Вы победили?

ЕБ Да, я победила. Но победить-то победила, но надо же еще и спасать это от них – возить, переправлять. Так что с этим «ребенком» – книжкой воспоминаний – возни много было. Считай, это мой самый трудный ребенок.

ЮР То есть он начал опять с начала эту книжку?

ЕБ Да, восстанавливал украденное. Не с начала, потому что то, что украли еще в Москве, было уже восстановлено и переправлено.

ЮР А если сравнить, они такие же были идентичные или что-то другое?

ЕБ Мне кажется, что везде, где есть вторичные воспоминания, там что-то упущено, что эмоциональная напряженность была, а в повторах пропала. Была, да сплыла.

ЮР Ну, теперь три эти кражи вспомнили?

ЕБ Юра, «Воспоминания» – это такая тяжелая работа была. Тяжелая Андрею, тяжелая мне, потому что первые разы, еще летом 79-го в Жуковке я просто перепечатывала все – было хорошо. В Горьком печатать нельзя. Как только садишься за машинку, они слышат. Все. Я заставляла Андрея писать под копирку. Мы делили на две части – одну он носил в сумке, вторую я прибинтовывала к себе. Зимой куда ни шло. Но летом просто вот здесь кожа на спине становилась, как детская опрелость.

ЮР А что, вы в целлофан заворачивали?

ЕБ Ну конечно, иначе мой пот ее там прошибал бы. Живая же я. Целлофановый пакет, а потом прибинтуешь. Это кошмар вообще вспоминать эти глупости. Далее, когда мы делили на два экземпляра, он вырывал из блокнота. Блокнот был такой с дырочками. Я тебе покажу. И вот Андрей сидит в своей комнате, вырывает, а перегородки плевые. А я в другой комнате. Теперь-то я плохо слышу, а тогда хорошо. И я понимаю, что звук трещащей бумаги слышен.

ЮР А телевизор нельзя было включить погромче?

ЕБ Как-то про телевизор я не подумала.

ЮР Около телевизора и все, включили, телевизор заорал и вырвали.

ЕБ Не подумала, не было умного. Я ему приношу ножницы и показываю, большие, вот такого размера.

ЮР Вообще интересно, вы же не могли разговаривать, у вас еще язык жестов.

ЕБ Он меня не понимает, я пишу – не рви, звук рваной бумаги слышен, резать надо. А он мне говорит: это в сто раз дольше – вслух. Ну, таких, казалось бы, мелких вещей в нашей жизни было дикое количество.

ЮР Но они слышали все?

ЕБ Абсолютно все.

ЮР Наверняка вся квартира была в микрофонах?

ЕБ Да. А ночью, лежим рядом друг с другом, я его несколько раз спрашивала: Андрюша, а где у нас все-таки телескрин, помнишь, у Оруэлла? И он, смеясь, говорил: в ножках кровати, успокойся. Это называется «личная жизнь академика Сахарова».

ЮР Вот это ощущение, конечно, отвратительное, гнусное, когда ты говоришь какие-то слова нежные и знаешь, что они сидят с наушниками и слушают.

ЕБ Ужасно. Это надо было обладать очень стойкой психикой, чтобы это не влияло на взаимоотношения, да на все, на самом деле. Очень трудно.

ЮР А не было такого ощущения – да ну их в жопу?

ЕБ Ну, вообще я все время говорила – КГБ на три буквы. Это как лозунг жизни.

Ну, в общем, так и жили. И еще было ужасно – Андрей больше, чем я, страдал: психологический нажим, когда не знаешь, сумасшедший ты или нет. Причем он совершенно не в политической сфере был.

ЮР То есть?

ЕБ А вот Андрей утром, я на кухне там кофе делаю, а он мне из ванной кричит: Люся, а ты не знаешь, где моя зубная щетка? Где была, там и есть – кричу ему. Нет, ее нет. Действительно, ее нет. Днем пошли, купили новую зубную щетку. Приходим – та стоит там, где стояла, в том же стаканчике. Там очки какие-то ищем по всему дому, и я иногда говорю – да ты всегда засунешь неизвестно куда, то в одном кармане, в другом. Приходим, лежат.

ЮР Они с вами играли?

ЕБ Но это психологически очень трудная игра. И я раньше, чем Андрей, поняла эту игру, а у Андрея вообще очень часто это бывало уже за пределами игры.

ЮР То есть он сделал и забыл как будто?

ЕБ Как бы да. И вот у него возникает такой дискомфорт. И вот с этими исчезнувшими дурацкими вещами то же самое было.

Потом был период: у нас все время исчезали ключи или ломали нам замок. В один прекрасный день я, выходя из квартиры (сидит милиционер, слушает), сказала: Андрюша, все, с сегодняшнего дня мы дверь не замыкаем, потому что без конца делать ключи или без конца делать замки мне надоело. Вот так объявила Андрюше, а этот сидит.

Да, еще была одна история, и ее очень важно отметить. Мы приехали в Горький и начали там жить, пользуемся электричеством, пользуемся газом, течет у нас горячая вода. В доме все удобства, кроме телефона. Проходит сколько-то времени, и нам приносят квиток на оплату квартиры. И Андрей, как добропорядочный гражданин, там сколько-то рублей, я не знаю. Могло быть сорок рублей?

ЮР Вполне.

ЕБ Вот, мне кажется, Андрюша сказал: Люсенька, дай мне сорок рублей. Я говорю: не дам. А он говорит: ты же видела? Надо же заплатить.

ЮР А деньги у вас вообще…

ЕБ У нас сберкнижка на обоих была, но Андрей всегда носил в кармане порядка 25 рублей. И какую-то мелочь в кошельке. Это я ему сказала: мало ли чего тебе надо, такси надо, еще что-то тебе надо. Нельзя, чтобы не было в кармане ни копейки. И вот кошелек его, видишь, лежит, там какая-то мелочь, рублики и 25 рублей образца 89-го года. И там были счастливые трамвайные билеты, мы с ним собирали, играли.

ЮР Счастливые вы как считали – три и три?

ЕБ Да. Трамвайные билеты мы собирали и девятки на автомобилях считали, кто первый. Я говорю: я плачу в Москве за квартиру, за электричество, за газ. А здесь я не дам ни одного рубля на это удовольствие. Мы живем здесь не по собственному желанию. Им надо, чтобы мы жили, пусть они и платят. Им не надо, пусть пустят нас домой. Все! Еще раза два приносили квитанции. Никаких санкций по этому поводу, что нас выселят за неуплату, не было. И мы шесть лет 11 месяцев за квартиру, газ, электричество там не платили. Здесь, когда меня засадили в Горький, Галка все равно с нашей сберкнижки все платила.

ЮР Но они хоть в холодильник не лазили, у вас не забирали ничего из холодильника?

ЕБ Забирать не забирали, но Андрей всегда боялся, что они меня изведут и скажут, что так и было. А его будут беречь и перевоспитывать, и превращать в великого русского, да еще и православного ученого. И поэтому некоторые вещи, которые я ем, а он не ест, он тоже будет есть. Он объявил такую вещь, что два раза в неделю я тоже буду это есть, а в какой день – я не скажу. Он не пил кофе, но два раза в неделю, в какой день неизвестно, он по утрам говорил: я кофе пью сегодня.

ЮР То есть чтобы они не знали в какой день.

ЕБ Да, и действительно реально пил кофе, хотя предпочитал чай. Значит, таким образом, они в кофе какое-нибудь дерьмо не насыплют. Я варенье не ем, раз в сто лет съем ложечку, а Андрей баночку в день может ополовинить. Я ему говорила: ну, я буду есть твое варенье. Он говорит: нет, это необязательно.

ЮР Но теперь вернемся к обыску в поезде?

ЕБ Обыск в поезде – декабрь 82-го года. Мы доехали до Москвы.

ЮР Вы ехали обычно в купе или в СВ?

ЕБ Когда как, в этот раз ехали в купе. Дважды мне достался СВ – случайно так продали, а так они меня в СВ не впускали, по-моему, они не хотели, чтобы я с сильно чистой публикой ездила. Очень часто это были вообще плацкартные вагоны, боковые места. Тяжело, иногда душно ужасно. Уже вроде не девочка, девчонкой я на третьей полке ездила.

Вошли в купе два мужика и женщина.

ЮР Уже поезд стоит? Пришел на Ярославский вокзал и стоит?

ЕБ Да, стоит. Я только слышала, что он пришел, вот эти люди говорили, не на ту платформу, которую объявили. И ругались мои соседи, которым сказали – выходите. А мне: Елена Георгиевна, подождите. И как только они закрыли дверь, они предъявили постановление на обыск по делу Софьи Васильевны Каллистратовой.

Ну, я сижу. Обыск так обыск. Где ваши вещи? Ну, они стали смотреть все это. Очень хорошо, подробно отбирали рукописи, письма. Это был декабрь, так что Андрей писал какие-то чисто формальные письма, довольно много, рождественские поздравления западным коллегам. Но было письмо и Реме, которое совсем им читать не надо бы. Потом, кончив отбирать все это, мужики вышли, а дама мне сказала – разденьтесь.

И я сразу расстегнула брюки и трусы спустила, и у меня на спине рукопись была, потом она просто подняла свитер, и блузка у меня под свитером была. Все это было молча, она выложила это на стол, сказала: одевайтесь, я подтянула штаны, и вошли эти мужики. А за это время поезд от Москвы уехал – «Москва-Третья» есть такая. И после оформления протокола мне говорят: все, можете идти.

ЮР Они все забрали у вас, я имею в виду бумаги какие-то?

ЕБ Все, абсолютно под ноль.

И я вышла. И платформы никакой нет, куча снега, ступенька высоко, я уж не спрыгивала, на брюхе спускалась с подножки. Довольно вдалеке, так метров триста – мост ведет на перрон.

И вот я приплелась к этому мосту и стала подыматься по этой лестнице и где-то я, наверное, две трети ее прошагала и потеряла сознание. Ну вот как обморок, боли вроде не было. И я не знаю, сколько времени это было, да быстро, наверное. Какие-то два парня студенческого типа подняли меня и взяли мои сумки, вполне такой человеческий разговор. Они мне помогли в поезд сесть с моими сумками. И на платформе я с ними рассталась уже в Москве.

Я думаю, что это был первый звонок предынфарктный. На следующий день я пошла в Академическую поликлинику. Мне сделали электрокардиограмму и никаких изменений на ней не нашли. И я себе сама сказала: ну, я с ума сошла что ли, стала такая нежная, видите ли, сознание теряю, в обмороки падаю. Прекратить все эти психологические фокусы надо. А на самом деле не прекращать, а начать пить какие-то сосудорасширяющие и стабилизирующие состояние сердца надо было, ну и жизнь поспокойнее. «Да, видно, нельзя никак» – Мандельштама помнишь?

Кстати, у тебя красивая рубашка. Вот этот рисуночек.

ЮР Я готов ее подарить вам немедленно.

ЕБ Да ты что?

ЮР Да.

ЕБ Да ну, мне приятно смотреть, что у тебя красивая рубашка.

ЮР А, ну хорошо. Я же моментально все дарю, я обожаю.

ЕБ Очень смешно. Одна деталь Андрюшиной жизни. У нас в семье всегда Новый год, неважно, сколько денег в семье, но всем мы какие-то подарки, пусть копеечные. День рождения – все обязательно с подарками от всех. 8 марта то же самое. И даже с Алешкой было смешно. Оказывается, он там копил какие-то деньги и совсем маленький был, наверное, во втором классе, покупал Тане, бабушке и мне на свои гроши какие-то подарки в галантерее, совершенно дерьмо, но – подарок.

И Андрей включился в эту игру, феерия подарочная, причем стихи какие-то сочиняли и еще что-то такое. Он вообще ко всем нашим играм быстро пристрастился. Играл – с мамой садился. Мама всегда сидела здесь и говорила: никуда не пойду, тут тепленько, спину греть. Это вообще мамино место было, спину греть. Ну так смешно жили, хорошо, весело.

ЮР Было ощущение семьи, я чувствую.

ЕБ Да, конечно. Я должна сказать, что вообще, пока на нас не обрушилась эмиграция детей – с эмиграцией произошло что-то и в их психологическом настрое, и потом в моем. И мама умерла, и Андрей умер. У нас были в семье очень хорошие взаимоотношения в таком плане, что, например, вот все Танькины, Алешкины друзья, несмотря на нашу тесноту и перегруженность и отсутствие, как я тебе говорила, приличной посуды, всегда любили у нас быть.

И никогда в жизни я не слышала ни от Тани, ни от Алеши, что у них какая-то вечеринка и сборы друзей и чтобы мама, я, Андрей ушли. Более того, мне всегда казалось, что они хотят, чтобы мы были.

ЮР Я начал фразу, старался ее не забыть. Фраза вот к чему сводится: на самом деле вот эта семья, полноправным членом которой стал Андрей Дмитриевич. То есть он не чувствовал себя чужим, хотя он был «примаком».

ЕБ Да. Его звал – тут у нас ниже этажом академик Займовский – он Андрея Дмитриевича называл «примак».

Далее, после инфаркта. Уже весной 84-го года Андрей решил объявлять голодовку за право мне поехать в Америку делать операцию на сердце.

И вот я уже рассказала, как меня на поле отделили от других людей, посадили в машину, и Андрей все это видел.

ЮР Это когда на самолете?

ЕБ Да. Андрей приехал на такси домой или на нашей машине и уже послал телеграмму, что он объявил голодовку.

И далее события развивались так. Я вошла в дом, и вошел этот начальник КГБ горьковского, он ужасно кричал на Андрея, который ему сказал: а я уже объявил голодовку и буду продолжать ее. Кричал, что я сионистский агент, ну всякие глупости. Так что я помню эту дикую сцену, Андрей стоит, этот стоит, я как ни при чем, выходит.

ЮР А он повышал голос вообще?

ЕБ Да. Не только на КГБ, а вот когда была какая-то история с Димой и Андрей не хотел ехать, то он на маму кричал на мою, которая говорила, что он должен поехать и посмотреть, что с Димой случилось. И когда я пришла, Андрей лежал, уткнувшись в подушку, там у нас на тахте, а мама сидела здесь и нервно курила. Но там другое, там была некая глубоко ощущаемая Андреем безысходность тупика взаимоотношений с детьми.

Ну вот точно так же, как у него рядом была безысходность тупика взаимоотношений Екатерины Алексеевны, его мамы, и Клавдии Алексеевны – его жены. Кстати, это довольно частый тупик во многих семьях – свекровь и жена, это часто две вершины таких трагических взаимоотношений, между которыми, как в пропасть, каждую минуту возможность упасть, болтается мужик. Это частый случай, это не у одного Андрея.

Святое дело – у Ивана были живы папа и мама, и никогда не было этого. И его отец, и мать очень хорошо ко мне относились. Даже как-то, ну не знаю, тепло и просто, «доченька» я была, как Ванины сестры. Они же крестьяне, вынужденные советской властью перестать быть крестьянами и землепашцами. И для них то, что их сын стал врачом и жена его врач – все это имело какое-то важное значение, уважение, что ли.

Надо сказать, что папа получил образование некое за счет своего барина. Он кончил церковно-приходскую школу блестяще. И барин, уже никакого крепостного права не было – это конец предыдущего века – четырех мальчиков послал в Германию учиться садоводству, он очень увлекался садами, барин. И Ванин папа попал в это дело. Поэтому он знал немецкий язык с церковно-приходским образованием, и в свое время, уже когда была столыпинская реформа, он женился и взял землю. До этого он занимался садами своего барина, выращивал лен на продажу и развел сад, который был до 28-го года чуть ли не экспериментальным садом, плодовый сад. Возили из Ленинграда, Пскова людей, показывали как образец.

ЮР А где они жили, в каком месте?

ЕБ Деревня Приданцы, это Островский район. Пушкинские места совершенно, очень близко от Михайловского. И этот сад кончился с коллективизацией. Дедушка был умный, он, когда стали вокруг забирать мужиков и отправлять в Сибирь, решил, что Анису – так он называл свою жену Анисью Кузьминичну – с шестью детьми, может, не тронут, а он уходит в город. И он поехал во Псков и довольно быстро устроился в какую-то плотницкую артель на строительство. Потом стал бригадиром этой артели.

ЮР Это ваш тесть?

ЕБ Свекор мой. Так его оторвали от земли, и действительно, с бабой Анисьей обошлись хорошо. Дали запрячь лошадь, посадили шесть детей и какое-то даже шмотье дали взять, все дети помнили, как она взяла швейную машинку, а эти мужики отняли с телеги эту швейную машинку. И они жили в Пскове в каком-то подвале, который дали деду как рабочему. Потом немножко лучше стали жить, потому как работяга, он всегда и есть работяга. И Анисья Кузьминична была работяга, и Василий Семенович – оба. И что совершенно для меня оказалось неожиданным, Ваня никогда не преодолел барьер, хотя он из такой семьи, чтобы называть мою маму «мамой», он ее всегда называл – Руфь Григорьевна. А я Ваниных родителей называла «папа» и «мама» без всякого труда, я вошла в это. Это очень характерно, какое-то ощущение их отношения ко мне.

Я тебе должна показать фотографии дедушки, он очень интересный человек был. Уже когда кончилось житье во Пскове, началась война, он ушел назад в деревню. И вокруг него там в опустевшей от мужиков деревне собрались бабы, и они не голодали в войну, они как-то сумели под его руководством и сажать что-то, и выращивать, и опять выжили. Кончилась война. Это вставная новелла, я считаю, что она безумно характерна для времени. За время войны вторая Ивана сестра, Валентина, в Ленинграде кончила медицинский – одна из лучших врачей, которых я встречала в жизни. Она вышла замуж за военного, который после войны был назначен военным комендантом города Пушкин – Царское Село. И старики приехали к ним. Людям давали куски земли под картошку. Дед сразу взял, стал выращивать картошку там. Очень быстро купил одну корову, потом вторую корову – по советским временам на самом деле он опять стал кулаком.

И мы живем в городе, Валя живет в городе, у нее мальчик, и дед два раза в неделю ездит в город и привозит нам молока, сметанку, творожок. И когда я говорю: ну папа, ну тяжело, зачем вы это делаете, уже можно купить все. А он говорит: не хочу я, чтобы мои внучики казенным молоком питались.

ЮР А какие отношения были у детей с дедом?

ЕБ В каждый выходной Ваня туда ездил, я не всегда, я много дежурила. А ребята при нем, конечно! Обожали они дедушку и бабушку. Но бабушка была неграмотная, в отличие от деда, совсем просто. И первый человек, который решил ее грамоте учить, был шестилетний Алеша. Как только он научился читать, так он стал учить читать бабу Анису. Это было очень трогательно и очень занимательно.

ЮР Я смотрю, Андрея Дмитриевича учил плавать.

ЕБ Да. Бабу Анису он научил читать. И когда я работала в Ираке, Алеша маленький жил вообще у них – у дедушки с бабушкой.

Но самое интересное для меня: вот его раскулачивали раз, после войны опять, но вот все время упорно работал и наживал, он же не воровал, он сам все копал. Причем дети при нем росли так: приезжаешь, а время, когда уезжать надо, Лешка немного цепляется за родителей, и дед говорит: ну, Лексей, надо идти сено косить. Все. Алеша ушел с дедом на покос. Ну, Лексей, надо идти кабанчика кормить. То есть вот Лешке только третий год, а уже Лексей у него должен к делу приучаться. И вот такую семью без конца раскулачивают, вместо того чтобы дать ей возможность жить. И я могу сказать, что дед не пил, в общем, он был непьющий. А бабушка любила выпить, но только когда детки приедут: дед покупал, и после бани – святое дело.

ЮР Хорошие люди. Даже по рассказу чувствуется, что люди хорошие, интересные.

ЕБ Да, хорошие и интересные для меня – я городской человек и, в общем, совершенно другого круга, и мама очень любила их. Вот это столкновение с живым русским крестьянством изнутри, жизнь с ними, по-моему, было очень большой просветительной школой, и для меня, и для мамы моей. Вот такая странная вещь. А какой язык псковский был сочный, особенно у Анисьи Кузьминичны.

Кстати, ты был на поминках Андрея в гостинице «Россия»? Сразу после похорон туда все приехали. Иван был, он приехал.

ЮР Я не был, я тут сидел неотступно, если помните, один раз я только вышел и пошел к Саше Пумпянскому[142], когда я взял у вас эту самую конституцию.

ЕБ Юра, ничего толком не помню. Во-первых, у меня возникло некое ощущение наружного шума: вокруг меня куча людей, а что они говорят – не доходит. И я до сих пор не знаю: не доходит, потому что я не слышала, или потому что я не могла включиться. Какое-то странное было состояние.

ЮР Я даже на похоронах не был. Я здесь был. А когда попрощались, когда вынесли гроб, я пошел в Дом молодежи. Я снял, походил. А потом, когда повезли в Академию наук и ФИАН, внутри меня что-то возмутилось до такой степени, хотя я человек мягкий, но мне было так обидно. Я считал это такой несправедливостью, что Андрея Дмитриевича везут прощаться с политбюро в Академию. В это время люди шли по проспекту, это я все видел. Я помню, что тогда мне пришла в голову идея напечатать Конституцию…

ЕБ Я помню, что ты ее взял у меня.

ЮР Зашел разговор о Конституции, и вы мне показали тетрадку. Это был желтый линованный блокнот большого формата. Я вас спросил: у вас есть напечатанный экземпляр? Я попробую сейчас кому-то предложить. Вы сказали, что есть какой-то экземпляр. Я говорю: дайте мне. Вы мне дали обе вещи и сказали: Юра, не потеряй. Машинопись, если пропадет, не страшно, а это не потеряй. Вот это я помню, строгим голосом. Я говорю: как я могу потерять, и пошел к Саше Пумпянскому, не знаете вы эту историю?

ЕБ Это я не знаю.

ЮР Хотите, расскажу?

ЕБ Ну конечно.

ЮР Я тоже был в каком-то состоянии, очень таком внутренне не печали, не тоски, а какой-то пустоты. Потому что я в этот момент понял, что он для меня значил гораздо больше, чем я представлял себе. Но сейчас мы об этом говорить не будем.

Одно дело всплакнуть по поводу кончины, другое дело напечатать документ. Я взял рукопись, это был понедельник. Первое, к кому я приехал, был Егор[143]. Егор сказал, что это много. Я ему пытался объяснить: вы выпускаете спецвыпуск, это займет у вас три полосы максимум, потому что она небольшая была. Потом я пошел к Голембиовскому[144], он тоже. В общем, к кому я ни ходил, все говорили – да, это интересно, но много. Я думаю, что они отчасти…

Глядя на эту красоту, он сказал мне, что они с женой, живя в изгнании, не рассчитывали увидеть ничего подобного.

– Мы даже подобрали себе место на горьковском кладбище.

ЕБ Немножко боялись. Бесцензурность пришла только после смерти Сахарова.

ЮР Вечером я прихожу к Пумпянскому. У Пумпянского сидит Игнатенко[145], главный редактор «Нового времени» на тот момент, а Саша первый зам, и Андрей Грачев[146]. И я говорю: Саня, у меня есть текст Сахаровской конституции. Он говорит: давай напечатаем, только надо уговорить Игнатенко. Попробуем. Мы сидим, вспоминаем, естественно, разговор об Андрее Дмитриевиче. И я говорю: слушайте, а как бы было замечательно, если бы «Новое время», лучший политический еженедельник, напечатал Сахаровскую конституцию. И они все трое говорят: да, это было бы очень интересно, но где ее взять. Я говорю, у меня есть машинописный экземпляр. Конечно, если бы был автограф, то тут можно было бы напечатать факсимиле, рукопись настоящая. Игнатенко говорит: да, конечно, мы бы напечатали. Я говорю: тогда печатайте, и выкладываю эту штуку.

И он говорит: да, но ты понимаешь, в чем дело, тут надо, чтобы Елена Георгиевна пришла в журнал завизировать текст, а она, наверное, сейчас не сможет. Я говорю – сможет. Помните, вы были в «Новом времени»? И они напечатали ее. Единственные. Достойно получилось.

ЮР Но давайте все-таки вернемся к голодовке.

ЕБ А что голодовка? Вот меня забрали, 2-го мая было, уже на третье мне дали повестку явиться на допрос. Я ходила на допросы, каждый раз с Андрюшей. Андрюша сидел в коридоре, пока меня допрашивали. А 7-го Колесников меня спросил: Андрей Дмитриевич что, опять с вами? Я говорю – да. Попросите его войти.

Я выглянула в коридор, сидит Андрей в своем светлом плаще. Плащ у него бежевый, подкладка какая-то шерстяная, утепленный. Хороший – французский, между прочим. И я позвала Андрея, и только он вошел, как ввалилось человек шесть в халатах – мы вас госпитализируем.

ЮР А он в это время, пока вас на допросы водили, он голодал?

ЕБ Да, он все голодал. Андрей схватился за меня, что только с Люсей поеду. Они сказали – пожалуйста, и нас посадили в «Скорую помощь», привели в палату, в ту же самую, в которой мы после Лизиной голодовки лежали.

И, может быть, через полчаса пришел Обухов и сказал, что я должна уйти. Обухов – это главный врач. Как-то мы словами вначале сопротивлялись, а потом эти мужики меня схватили и начали тянуть, а Андрей меня тоже схватил и начал тянуть в другую сторону. И здесь, в какой-то момент, у меня такое впечатление, что я потеряла сознание. В общем, я оказалась вполне в сознании и на своих ногах, но меня два мужика держат так крепко уже в коридоре. Ну, я смотрю, там дверь закрыта, стол дежурной медсестры, которая сидит как изваяние там. Ну, в общем, что я буду делать? И я как бы оттолкнула этих мужиков и сама пошла, а они с двух сторон, как стражи, на выход.

И я про себя решила: ладно, завтра с утра я поеду к нему. Никакого «с утра» не было, я еще не встала, ночь я не спала, звонок в дверь. Вваливается целая компания, этот Колесников – мой следователь, человека четыре еще военных каких-то и две какие-то бабы. Колесников говорит – вот ордер на обыск.

Ходите и смотрите, что хотите. Я понимала, что они могли подложить что-то, ну что хочешь могли сделать, но какая-то вялость была. А потом меня позвали в кухню. У меня был такой нож, он до сих пор очень хороший. Он самодельный, из очень хорошей стали, сделанный рабочим классом. К Сахарову не имеет никакого отношения, мне подарен. Такая наборная пластиковая ручка, самый лучший нож в моей жизни. Я все им режу, хлеб, овощи, все что угодно, даже в Бостон с собой отвезла. Они говорят: это холодное оружие. Я говорю: нет, это мой кухонный нож, и можете посмотреть, у меня никаких других кухонных ножей нет. Ну, ладно, отложили, не стали забирать.

Потом начали рыться в коробках, где крупа, мука и все прочее. А у меня, кроме нормальной соли, была соль фторированная, чтобы зубы меньше портились, в одной баночке – я для Андрея ее держала. Они там пересыпают и говорят – это наркотик. Я говорю: в таком количестве не много ли мне одной? Лекарства мои тоже осматривали, набрали кучу вещей, просто складывали в мешки. Изъяли приемник, изъяли киноаппарат мой, фотоаппарат, машинку, магнитофончик, в общем, всю технику абсолютно. И ушли поздно вечером. Я помню, что сидела, как с утра была, в халате, между прочим, в Андреевом халате. Он мне первый попал под руку. Он был красный в темную полосу. Так сижу и думаю: пойти в душ или не пойти в душ. Другой мысли не было. Хватит сил на душ или уже не хватит.

И пошла в спальню и думаю, ну, я немножечко прилягу. Так, в халате и проспала всю ночь как убитая, вот так провалилась, что обычно со мной не бывает. Утром довольно рано проснулась, 9-е мая. Очень бодренько вымылась, оделась парадно, как на праздник. Купила букет красных гвоздик и поехала в больницу. И на входе больницы меня окружили мужики и сказали, что, если я близко подойду или вообще попытаюсь еще раз проникнуть в больницу, то хорошо не будет ни мне, ни моему мужу. Ну, и все.

По дороге, около дома уже, встретила Николая Ивановича, о котором я тебе рассказывала, и вот этот букет красных гвоздик разделила пополам и, сунув ему, сказала: с Победой! Так что я с ним Победу отпраздновала и пошла домой. И дальше началась рутина. С одной стороны, довольно регулярные допросы, с другой – довольно регулярные сердечные приступы. Они в какой-то мере провоцировались и нервным состоянием, и ужасно ветреное было лето. В Горьком вообще жуткие ветра бывают.

ЮР А Андрей Дмитриевич в это время в больнице?

ЕБ Да, Андрей Дмитриевич в больнице. Ничего про него не знаю. Я пишу заявления, чтобы мне разрешили свидание, а отвечает мне на заявление следователь в устной форме, что по определению врачей свидание со мной вредно для здоровья академика Андрея Дмитриевича Сахарова.

Допросы очень смешные иногда были, и иногда я себя на допросах чувствовала немножко сволочью. Это было связано с тем, что мой следователь Колесников – инвалид войны, и у него больше, чем у Ельцина, изуродована рука одна. Пишет он этой рукой, и очень трудно, а я отвечала на любой вопрос одной и той же фразой, я ее выработала, она очень некрасивая и громоздкая: «на любой поставленный вопрос отвечать отказываюсь, так как никогда и нигде не клеветала на советский государственный или общественный строй» и что-то там еще. Он мне все время грозил 70-й и даже 64-й.

ЮР Это что за статьи?

ЕБ 70-я – антисоветская агитация и пропаганда. А 64-я – измена родине, а 190-1 (вроде как следствие шло по ней) – это клевета на советский строй. И все я талдычила и талдычила. И понимала, что ему временами ужасно трудно писать этот длинный ответ. А иногда он говорил: ну хорошо, не для протокола. И тогда мы разговаривали. Не знаю, странное у меня ощущение, я даже думаю, что он и не самый плохой человек.

ЮР А сколько там Андрей Дмитриевич на этой голодовке лежал?

ЕБ Его выпустили после кассационного суда, 7-го сентября. С 7-го мая по 7-е сентября.

ЮР Вы его не видели и ничего не знали о нем.

ЕБ Не видела. В конце следствия Колесников сказал, что Андрей Дмитриевич давно не голодает. Можете ему передачи делать.

ЮР А письма они передавали ваши или тоже нет?

ЕБ Потом были записки. Некоторые он разрешал. И я помню, что первая передача была мед и какие-то ягоды. Потом я решила, раз он голодал, надо чего-нибудь добавить к этому, орехи покупала, чищеные грецкие орехи. И однажды он сказал, можете к передаче написать, что это от вас, но чтобы ничего лишнего, две строчки. Оказывается, Андрей, когда ему приносили передачи без записки, стал брать, только когда понял, что это действительно от меня. И от него были записки. Они у меня есть, они короткие и довольно странные. Я не говорила это Колесникову, но они меня повергли в ужасающее уныние, потому что по почерку я поняла, что у Андрея был или спазм, или микроинсульт.

А потом стал почерк выравниваться.

ЮР Но содержание там тоже дозированное было какое-то?

ЕБ Уверена, что да, потому что кроме «Люсенька, дорогая и милая» там ничего не было, и «спасибо». Мог бы что-нибудь по существу. Например, я только при чтении дела узнала, что он несколько раз подавал заявление вызвать свидетелем в суд.

ЮР На ваш?

ЕБ Да.

ЮР Про суд расскажите.

ЕБ О, толком тоже не помню. Ну да, я потребовала адвоката Резникову[147] из Москвы. Разрешили Резникову. Мы с ней общались при чтении дела, вместе ходили в обеденный перерыв в какую-то столовую.

ЮР На вашем суде никого не было из диссидентов?

ЕБ Не только из диссидентов на суде, но и на улице никого не было. Никто же в Горький допущен не был.

ЮР А суд закрытый был?

ЕБ Формально открытый. Но сидела только гэбэшная публика, хотя по 190-й не должен быть закрытым суд. Там обычно пускают жену, родителей, взрослых детей, а у меня никого не было, кроме этого гэбэшного зала. Ну, суд как суд – ничего хорошего.

ЮР И что вам присудили?

ЕБ Присудили пять лет ссылки[148].

ЮР Ну, а что вы на суде говорили, то же самое, тот же ответ?

ЕБ Нет, я на суде отвечала на вопросы, я уже не помню, что я говорила, что спрашивали. Было два свидетеля, оба врали. Было интересно читать мое дело, там были и допросы лагерников некоторых по моему делу: Вани Ковалёва[149], Мальвы Ланда[150], еще кого-то. Ваня написал, что он может только восторженные слова обо мне говорить, я ему вторая мать и еще что-то. Но между делом написал, что он за время сидения 353 дня находился в карцере – умудрился вставить в эту оду. Об этих 353 днях карцера я на суде сказала, а Резникова кому-то в Москве сказала, дальше – по секрету – всему свету.

Потом был довольно странный эпизод. Мне ставили эпизод клеветы на пресс-конференции в Осло, после получения Нобелевской премии, где я, рассказывая о Советском Союзе, сказала, что у нас в стране два рода денег, мы их про себя называем деньги для черных и деньги для белых. Рубль обыкновенный и рубль березковый[151]. Я знала, что этот пункт у меня в обвинении. Я взяла с собой в сумочке обыкновенный рубль и березковые деньги. И просто показываю судье, и судья говорит – откуда у вас эти деньги, вы их за вашу клевету получали? Я говорю – нет. И достаю из сумки бумагу, где Андрею пишут: опубликовано в журнале, там статья какая-то научная, в каком виде вам перевести гонорар? И копия ответа Андрея, что он просит перевести гонорар в сертификатах. И у меня доверенность от Андрея на получение его гонорара нотариальная. Все законно.

Кстати, об этом писали в газетах, о том, что я за свою клевету получаю березковые эти самые; писали про Лизу, что она наркоманка, а я еще ее заставляю аборты делать, и домработницей у меня. И что я двух женщин убила, у Яковлева это где-то. Два убийства.

И я на суде сказала: а вот надо меня не за клевету судить, а вот тут пишут, что у меня два убийства на счету. Так давайте меня судить за убийства. Это гораздо серьезнее. Или, если я никого не убивала, то судить автора за клевету. А судья очень резко сказал: не ваше дело решать, за что вас судить.

ЮР Но вы спокойно себя так чувствовали, вы же не знали, какой приговор будет и что будет дальше?

ЕБ Нет, я предполагала, что не оставят Андрея без меня. Все – тогда он повесится. Им же хуже будет. Это я предполагала, но сказать, что я совсем спокойна была, – нет, все-таки меня брали сомнения, и большие. И все-таки подшила покороче свою синюю юбку, потому что я знаю, что мне не идут длинные юбки, купила новую блузку на выход в суд. Волновалась, но не забыла про длину юбки.

Но опять мы все про плохое.

ЮР Давайте про хорошее. Наконец, когда вы увидели Андрея Дмитриевича.

ЕБ На следующий день после кассации[152], я где-то в середине дня решила, что я еду на рынок купить цветы, ягод каких-нибудь, еще чего-нибудь вкусненького и поеду в больницу. Меня остановила черная «Волга», и мне сказали: Елена Георгиевна, поезжайте домой, сейчас привезут Андрея Дмитриевича.

ЮР Вы на машине поехали?

ЕБ Да. На своей машине. И я сразу им поверила, поехала домой. И почти сразу Андрея привезла медсестра. И радость, и почерк почти восстановился. Кроме почерка, у Андрея было, и они – дураки-врачи – пропустили ко мне записки, где был такой повтор – два «а» или три «в». Понимаешь, две каких-нибудь буквы в повторе. И это точно, что это был или микроинсульт, или сильный спазм. А когда Андрей приехал домой, я, наверное, в тот же день заметила – у него появилось подрагивание нижней челюсти. Со временем оно почти сгладилось, но в общем оно было до самого конца. И Андрей мне рассказал, что во время одного из насильственных кормлений он потерял сознание. И вот он думает, что с ним случилось что-то в результате этого насильственного кормления.

ЮР А они ему капельницы ставили?

ЕБ Они ему вводили зонд силой, а в другой раз капельницы ставили, а потом опять зонд. О, это ужасно мучительно, это я все не могу рассказывать.

ЮР Ладно, вернулся он…

ЕБ Я думаю, хватит. Я вообще думаю, что нам с тобой хватит разговаривать. Надо посмотреть, что получается. А потом закруглиться. Про этот съезд дурацкий.

ЮР Мы не дошли.

ЕБ Когда была одержана победа, в том смысле, что меня пустили к чертовой матери – в Америку и в Италию, были очень смешные эпизоды борьбы с ОВИРом, ты даже представить себе не можешь.

ЮР Значит все, завтра мы вспоминаем выход из той голодовки – победу, поездку и радости все до возвращения в Москву. Сейчас отдых.

день за два //

Сумка с письмами

Третья голодовка

Приход Горбачева

Подкуп почтальонши

Пропавшие лица

Милан. Встреча

Операция на сердце

Вирджинские острова

Домой

Трудная встреча

«Армянский характер»

Играть до конца

ЕБ Андрей считал, что он проиграл. И был мой суд, который меня осудил. Мы оказались в полной изоляции. И я Андрею говорила: хватит, хватит, больше мы не можем. Да, надо смириться с поражением. Я сказала такую фразу. А он сказал: я никогда не смирюсь с поражением. Для меня легче умереть, чем не добиться победы. Но он прекрасно знал, как это трудно.

В начале 85-го года, то есть спустя несколько месяцев, он начал готовиться к следующей голодовке. На фоне моего такого перемежающегося состояния – то оно было компенсированным, то начинала задыхаться, и боли, и много нитроглицерина было. Я уже и сама не знала, что из медикаментов пробовать. И возобновились поездки физиков. И Андрей писал какие-то письма. Он хотел, чтобы они достигли гласности. Один раз вариант этих писем был положен в холодильную сумку, которую Галка присылала нам с физиками, – какие-нибудь дефицитные продукты, немножко побаловать. Там ветчинки, хорошей колбаски и еще чего-нибудь. Вот прислали эту сумку, а пустую ее надо отвезти назад. Андрей их просил передать Гале и вниз под какие-то пакеты положил свои письма. Но почему-то Галю Евтушенко физики сочли недостойной их внимания, а согласились отвезти сумку Боре Биргеру.

Боря Биргер потом сказал, что просто он не посмотрел, что в сумке, и не передал ее Гале. Прошло чуть ли не полгода, а может быть и больше. На радио никаких вестей не появлялось.

ЮР Это был вакуум совсем.

ЕБ Да, полный вакуум. И, это я потом узнала, что спустя полгода он привез сумку, Галя ее хорошо осмотрела и ужаснулась, что полгода у Бори письма провалялись. И тогда эти письма вышли наружу.

И одновременно был вот такой случай, что Миша Левин, который дважды уже якобы случайно с Андреем встречался в Горьком, он с женой Наташей отдыхал где-то под Горьким, и когда возвращались в Москву, они пошли к нашему дому и ходили вокруг. И в это время на балкон вышел Андрей, потому что он ловил банкой какого-то жука, чтобы выпустить его на свободу. И вот Андрей увидел Мишу Левина и вышел. Их не растащили.

Потом он вернулся в дом, сказал: давай одевайся, там Миша Левин, попробуем с ним и с Наташей пообщаться. Я оделась, и нас не разгоняют. Тогда я говорю – слушайте – а это была весна 85-го года – а давайте я вас в Зеленый город прокачу, садитесь в машину, мы устроим пикник. Я пошла в дом, набрала еду всякую, какая есть, термос нагрела. И мы поехали в Зеленый город, даже еще что-то по дороге прикупили. Погуляли, сели. В общем, нас не разогнали. Я потом их повезла на Откос, и вот где-то в районе Откоса мы попрощались, и Андрей сказал Мише, что он будет снова объявлять голодовку.

ЮР А эту голодовку против чего?

ЕБ Не против, а за. К этому времени в России толком еще не делали шунтирование. А Запад делал много. Все журналы пестрели результатами, но я готова была, черт с ним, рискнуть делать здесь. Андрей говорил: тебе нельзя, тебя просто зарежут, и скажут – не получилось.

И я уже забыла, какого числа, весной Андрей объявил очередную голодовку. Да – 16 апреля. Мы уже были в каком-то постоянно производственном состоянии.

ЮР Что вы имеете в виду?

ЕБ То, что у меня забрали на обыске технику, ее вернули всю сломанную. Все сломанное: и любимый «Панасоник», и маленький приемник, который мне Алешка подарил, все сломали. Мы купили большой «Океан», таскать жутко тяжело. А до этого, во время той голодовки Андрея, я пыталась купить приемник, когда у меня все забрали на обыске. Но в радиомагазине ко мне подошли мои гэбэшники и сказали: Елена Георгиевна, не тратьте деньги, мы все равно завтра придем и это заберем.

ЮР Цинично.

ЕБ Так вот, мы купили второй приемник, готовясь к этой голодовке. Я решила, что я дам Андрею с собой. Уже разумно заранее была сложена сумка для него там. Единственно, что я не положила книгу «Паскаль». Я ее прочла, а Андрей сказал, что он на очереди за мной. И надо было положить, а я забыла.

ЮР То есть вы точно знали, что они его заберут?

ЕБ Абсолютно уверены были, и его забрали, по-моему, на третий день голодовки. И уже не было криков, когда нас разрывали. Мы совсем по-другому как-то это воспринимали. Хотя мне казалось, что уже третья голодовка за небольшое количество лет – худо это. А самое главное – голодовку можно выдержать, а вот что они с ним сделают под видом голодовки – никогда неизвестно. И что со мной будет, тоже неизвестно, когда я без него. Я с диагностированными инфарктами, на которые всегда можно сослаться. То, что они были диагностированы не только мной, а всей академической медициной, это им облегчало положение. Инфаркт еще один и все. Никто даже ничего не сможет сказать.

И забрали Андрюшу, и вот я живу, не голодаю. Но я замечаю по морде, и весы у нас с первой голодовки были – я все время худею. У меня уже штаны спадают, на юбке надо переставлять пуговицу. Извини, лифчик пустым делается, даже с грудей спала. И я решила: нет, я должна держаться, я знаю, что писем не будет, будет полная изоляция. Я все уже знаю. Но я должна заставить себя держаться.

Я стала покупать этот гранатный сок, пить каждый день стакан обязательно, через силу делала себе какую-то еду и ела нормально, даже может быть калорийнее, чем обычно, и худела. И до прихода Андрея я похудела так, что, когда Андрей пришел первый раз – там перерывчик такой был, – он меня спросил: ты что, тоже голодала? Я говорю: ничего подобного, я ела больше, чем обычно. Каждое утро кашу варила себе, между прочим. Вот я решила, может быть, каша вместо творога. Все равно худела и худела. И я решила, что вообще на самом деле состояние души очень корректирует состояние тела.

И в это время произошли некие изменения во всем на свете. Горбачев появился. Но я как-то не понимала, мне все одинаковые были, что изменится? Горбачев ничего хорошего не сказал, когда он давал интервью по поводу встречи с Миттераном. Он сказал, что у нас нет политических узников и сказал о Сахарове очень резко.

ЮР Знак.

ЕБ Знак. Но до этого был другой знак. Андрей в какой-то момент, как он пишет, не выдержал разлуки и написал заявление о временном прекращении голодовки при условии, что ему дадут встретиться со мной. Его отпустили домой, по-моему, это было в середине июля 85-го года. И он пришел, вот тогда он удивился, как я похудела, и недели две был дома. Но он мне сразу сказал: это вовсе не проигрыш, а это только я себе даю отдых. И мы очень хорошо жили. Ездили на Откос, ходили в кино, как раз на рынке появились абрикосы, персики, мы все это по дороге покупали, потом устраивали завтрак на траве. В общем, хорошо жили. Виктор Луи все это потом демонстрировал всему миру.

ЮР Дескать, все в порядке у вас? А фильмы, откуда они появлялись?

ЕБ А мы почем знаем, то ли Виктор Луи лично снимал, то ли ему ГБ доставляло.

ЮР Но вы не видели, как вас снимали?

ЕБ Когда как, подозревала что-то иногда. И спустя какое-то время, Андрюша был дома дней десять или несколько больше, он снова объявил голодовку. Его снова забрали, и это уже стало как рутина. Ты не смейся.

ЮР Я понимаю, что это ужасно.

ЕБ И вдруг, ни с того ни с сего, за мной присылают черную «Волгу». И у меня возникает страшное ощущение, что что-то произошло. У меня всю дорогу одна мысль – неужели он умер? Меня привозят в КГБ, в их большой дом. Это не снимает напряжения. Я понимаю, что не врачи мне о таком говорить будут, а кто-то другой. Куда-то везут на лифте, в какой-то роскошный кабинет и там меня встречает человек, то ли Смирнов, то ли еще что-то такое. И он начинает со мной говорить, он еще ничего не сказал, а я начинаю вдруг как в истерике рыдать, это первый раз за все эти годы было.

ЮР То есть вы поняли, что не смерть?

ЕБ Вот я поняла, что не смерть, но, видимо, такое было предварительное напряжение и так оно разрядилось. А он начинает меня стращать. Что я делаю попытки передать сведения. А я действительно записки какие-то пыталась передать. Я сделала глупость: решила подкупить нашу замначальницы почты, которая мне ее носила. Причем сразу большую сумму дала. И она мою записку отнесла к Наде Хайновской, но одновременно и сообщила в КГБ, и Надю на этом поймали. А я написала в записке, что если ей удастся в Москву передать, то она в любой день в 12 часов пусть пройдет мимо окна с какими-нибудь цветами, как бы случайно. Не глядя на окна. Каждый день в 12 часов я там смотрела в окно. И Надя прошла, а потом оказалось – это ее привезло КГБ и заставило пройти.

Он мне говорил, что мои попытки ни к чему не приведут. Моя попытка наладить преступную связь пресечена. В общем, пугал-пугал, я начала постепенно расслабляться. Думаю: ладно, Андрюша жив, а там – что будет, и даже как-то легко на душе стало.

И где-то в конце августа, Юра, у меня была потрясающая вещь. Я выехала на шоссе. Пустое хорошее шоссе, хорошо, что пустое. Все нормально, я перехожу с третьей на четвертую скорость, и вдруг у меня ручка скорости в руке. Мне показалась, что она переломилась. Хорошо, что никого нет. Я подруливаю к поребрику, а потом все вдоль двигаюсь, боюсь сильно тормозить. Я должна сказать – ужасно неприятная ситуация. Вообще могла и в аварию попасть. Я ловила грузовик, никто не мешал, подцепил меня грузовик за какие-то очень большие деньги, развернул, отвез на станцию обслуживания. Мастер Виктор Иванович, который нас всегда обслуживал, – ему было разрешено вроде – никогда о политике не разговаривал, но иногда на капоте на какой-нибудь бумажке мне что-нибудь писал. Он мне написал: «Она отпилена».

ЮР Фантастика.

ЕБ Ну, я какое-то время без машины была. Нашла себе совершенно случайное развлечение. Раньше у меня отдушиной была машина. Сяду, поеду вдоль шоссе, грибки в лесополосе пособираю или малинку или еще что-то – ромашек нарву. Несколько часов уходит на это, а тут не было. А за нашим домом ипподром был. Я начала на ипподром ходить.

ЮР Но играли?

Прежде он никогда не летал на вертолете и, ожидая вылета из Еревана в Тбилиси, объяснял мне, почему такая тяжелая машина надежно «висит» на вращающихся тонких лопастях, словно уговаривая себя, что путешествие будет безопасным.

ЕБ Ну играла, когда на трешку, когда на пятерку, ничего не выигрывала. Но они – КГБ – толпой ходили на ипподром, там же много народу. Видимо, они думали, что я вдруг начала ходить, что это какие-то контакты могут быть. Я ни одного человека там не знала.

И заодно – ходила на ипподром с приемником, в доме у нас слушать невозможно было – глушилка была. И я услышала в конце августа, что Алексей Семенов объявил голодовку бессрочную на улице в Вашингтоне против Советского посольства, потому что семья ничего не знает о судьбе Сахарова и Боннэр. Голодовка с требованием разрешения Боннэр на поездку на лечение. Одновременно зять Боннэр и доверенный на Западе Сахарова Ефрем Янкелевич и его жена Татьяна подали заявление в Европейский суд о Сахарове и Боннэр как о пропавших лицах. Тогда было очень распространено – Аргентина, полковники, суды по пропавшим лицам.

И я каждый день слушаю про Алешкину голодовку, я помню, что 11-го сентября я услышала, что обе палаты Конгресса США приняли единогласно резолюцию, призывающую советское руководство к освобождению академика Сахарова и Боннэр. Ну, я подумала, что это очень хороший результат. И, по-моему, на следующий день объявили, что Алексей Семенов прекратил голодовку. Потом я узнала, что Алешка, не дожидаясь выхода из голодовки – там соки, то, другое и третье, – когда он решил снять голодовку, он в ближайшем магазине купил колоссальную плитку шоколада и сожрал. Ничего не случилось, пережил он этот шоколад.

Позже оказалось, что все это слушал и Андрей, у него не отняли приемник. Так что покупка приемника не была лишней. И его приемник очень его поддерживал. Потому что он понимал, что мы куда-то прорвались все-таки, но время шло, был уже октябрь, и вдруг мне приносят повестку – 21 октября срочный вызов в ОВИР в горьковский.

Вызов в ОВИР, меня встречает какой-то молодой человек, куда-то ведет, там какая-то дама и какой-то мужик, и они говорят: принято решение дать вам разрешение на поездку в Америку, принесите фотографию и еще что-то такое. И вам приготовлен билет на самолет в Москву, и 25-го октября вы вылетаете из Москвы. Я говорю – что? И не подумаю! Я уже сколько месяцев мужа не видела. Пока я его не увижу и пока я не поживу с ним столько времени, сколько мне надо, чтобы убедиться, что он благополучен, я никуда не поеду! Ой, такой крик я подняла, я говорила такие слова, что у самой уши вяли. Мне на ваше разрешение – насрать. Эта дама несколько раз бегала куда-то, наверное, звонить по телефону, потому что каждый раз она мое какое-то требование принимала.

Короче говоря, я ничего не подписала и ушла. Но на самом деле я понимала, что мы победили. В общем, уже я чувствую, что он будет дома. И действительно, его привезли домой.

И вначале он сказал, что это я зря фокусничаю и что надо 25-го ехать. Я сказала: 25-го, хорошо, вот 25 ноября и поеду. Полная игра началась. На следующий день мы пошли вместе в ОВИР. Я сказала: я согласна ехать, но только через месяц. Опять крик, опять телефоны. Согласились. А в фотографии очередь, я в очереди стоять не буду – это я им говорю.

ЮР То есть уже стали куражиться.

ЕБ Да, тут наша очередь пришла покуражиться.

В общем, согласились они на месяц. Эта баба бегала-бегала, а мужик говорил: Елена Георгиевна, вы вообще никуда не поедете с вашим поведением. Какой-то чин поехал с нами в фотографию, где делают фотки для заграницы. Все – фотка готова. В общем, кураж был неимоверный. И я сказала: 25-го ноября я поеду. И никакой мне их помощи не надо, я сама доеду до Москвы, и сама из Москвы уеду и прочее.

ЮР А вначале они как бы за счет КГБ билет взяли?

ЕБ Про билет и за чьи деньги не знаю. Ты слушай дальше…

ЕБ Мы очень хорошо жили месяц. Я составила Андрею краткую кулинарную книгу: как делать гречневую кашу, как варить мясо, как делать щи и борщ. Купила чуть ли не сотню хлопчатобумажных носков.

ЮР Вот оно счастье, мы и говорим!

ЕБ Вот, дошли до счастья. Мы не очень гуляли, потому что погода – конец октября, начало ноября – самая гадость. Но жили безумно счастливо, я стопочками ему складывала трусы, носки, маечки, все что надо. Все заштопано, все пуговки на месте. Очень хорошо жили, Андрей сиял и все время повторял вот этот его эпиграф из размышлений: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день…». И меня упрекал – а ты говорила, надо смириться с поражением.

25-го ноября я поехала в Москву. Здесь черт-те что творилось. Квартира была закрыта, Галку не пускали, Ленку Копелеву[153] не пускали, Ленка со двора увидела, что в той комнате распахнулось от ветра окно, и два года вообще здесь птицы жили в квартире.

И Галя Евтушенко пошла в ГБ просить, что у нее и у ее подруг нет сил убрать тут, чтобы нанять фирму «Заря». Не разрешили. Но разрешили Гале, Лене Копелевой и Маше Подъяпольской войти и убрать квартиру. И то ли Лена, то ли Галя потребовали, чтобы им дали мужиков наших же в помощь. Потому что столько мусора, и надо было одеяла, подушки какие-то сгнившие выбрасывать. Мужикам не разрешили войти сюда, и вот девки на выход таскали к лифту.

ЮР То есть до лифта их пустили, а сюда нет?

ЕБ Да. Вот так – «Зарю» нанять нельзя, мужиков не пускают.

ЮР Вас встретили, кто вас встречал?

ЕБ А я думаю, как всегда Эмиль или кто-нибудь с ним еще, машина из наших только у него была. Далее какую-то сумму денег меняли на доллары, а до этого мы едем с Эмилем и Нелей получать в ОВИРе мой паспорт заграничный. И они мне дают паспорт, в котором виза в Италию, а когда я писала еще в Горьком, я указала США. Вы мне здесь поставите штамп – и Америка, и Италия. Такой паспорт не возьму. И опять крик. А Эмиль и Неля сидят в предбаннике, ждут меня. Мне очень приятно вспомнить этот скандал. Словарно он очень сочный. Начальник ОВИРа мне говорит: Елена Георгиевна, вам мы ставим визу в Италию, а визу в США поставят наши товарищи в Риме. А я ему на это криком: в гробу я видела ваших римских товарищей и в белых тапочках.

ЮР Казалось, уже все вам сделано. Ну скандальная тетка!

ЕБ Я выхожу, и говорю – пошли, такая разозленная, распаренная.

ЮР Но вы блефовали или это просто у вас действительно была такая уверенность?

ЕБ Нет, никакого блефа. Что я, буду ходить в посольство в Риме просить чего-то? И я же не могу им поверить. В общем, мы спускаемся по лестнице, и Эмиль мне говорит: Люсь, а не чересчур? И он говорит: по-моему, перебор. Но мы не успели домой доехать, как звонят – хорошо, что еще Эмиль не ушел, – чтобы я ехала назад за новой визой. И у меня в паспорте штамп – виза Италия-США. Ну, вроде уже все. Дальше мы едем на аэродром на следующий день.

ЮР А вы могли уже звонить? Тут телефон был?

ЕБ Телефон был, только он не работал. А здесь уже был навал корреспондентов, милиционеров нет. Они детям каждый день передают, что происходит.

ЮР А Андрею Дмитриевичу?

ЕБ Телеграммы слала каждый день. Я первый раз звонила Андрею Дмитриевичу из Рима на переговорный пункт. У Андрея же не было телефона до звонка Горбачева. В общем, едем на аэродром большой кампанией: два такси и Эмиль. И мы все возбуждены, хотя не пил никто. Накануне пили, когда здесь проводы были.

ЮР На проводах много народу было?

ЕБ Много набралось диссидентских жен в основном. Диссиденты сидят, жены гуляют! В результате утрамбовалась я в самолет. В самолете было немного народу, кроме меня одни сплошные корреспонденты – итальянские, германские, американские, нас там кормят, поят.

В Милане к самолету подъезжает машина типа рафика и меня выгружают туда, а в этом рафике – Алешка и Ремка. Такое тогда было впечатление: куда я прилетела, не знаю, но я так и упала на Лешку. В Риме нас поселили в какой-то особой гостинице за десятью заборами. Но окна выходили на улицу.

У меня был трехкомнатный апартамент и напротив две комнаты, где Леша и Рема жили, а между нами стояли автоматчики. Внизу стояли автоматчики. Это Италия так меня охраняла, от кого – не знаю. Но самое интересное, меня они охраняли от моих детей. Они утром спрашивали, можно ли пустить сеньор Семенов Алешу. А под окнами толпы корреспондентов и итальянцев, и такое количество цветов, ну как будто я поп-звезда, которая выходит замуж. Ну абсолютно, правда. И вот там внизу автоматчики проверяли все цветы.

Потом там были какие-то пресс-конференции, звонила Андрюше, вызывала его на переговорный каждый день, по-моему. Дней пять я была в Риме, и была поездка в Сиену к моему доктору. И потом полетели в США, большой двухэтажный лайнер.

ЮР Боинг-747.

ЕБ И пришел командир и спросил, хочу ли я полететь в кабине пилотов. Я захотела, парни тоже захотели, а там стеклянное все. И вот так было – солнце сбоку и земля под ногами, и ты как висишь в пространстве. Небо было безоблачное, земля очень красивая.

Прилетели в США. Почти на следующий день уже договорено было, и меня повели к моему кардиологу доктору Хаттеру, который сам абсолютно бесплатно ведет меня, начиная с декабря 85-го года. И Хаттер предложил на выбор разных хирургов. А Таня в это время всех спрашивала, кто из бостонских хирургов оперировал кого-нибудь известного. И в «Массачусетс дженерал» доктор Остин незадолго до меня оперировал Киссинджера. И это было главным Таниным аргументом. Надо идти к доктору Остину, Киссинджер худого не выберет. И Остин сказал, что у него все расписано вперед на несколько месяцев. Единственный день, который у него есть и в который он мог бы всерьез мною заняться, это 13 января, потому что американцы не любят операции 13-го. А я сказала: а я пожалуйста.

И вот меня оперировали 13 января. Дети и мама пережили намного больше, чем я. Потому что я-то на том свете была. Там как бы выпадает день, потому что тебя погружают в холод, температуру тела снижают до 23–24 градусов. Тут не только мозг, все отключается. Это вот Остин очень четко сказал: из вашей будущей жизни вычтите сутки.

Когда все это было решено, я расписывалась в том, что я знаю, каков процент смертельных исходов, процент того, процент этого – об осложнениях. Но когда мне делали ангиографию, Остин считал, что мне надо сделать три шунта и что на это уйдет не больше двух часов. А когда они добрались до моего сердца, оказалось, что мне надо делать шесть шунтов, а в шунтировании очень важно, сколько уйдет времени. Считают, что без серьезных изменений в мозгу при гипотермии этот лимит не больше трех часов. И когда время стало кончаться, они ужасно запсиховали, ребята, что выходят за пределы. Но потом пришел доктор, сказал, что операция прошла очень хорошо, что все идет нормально и начинают вывод из гипотермии и прочее.

И тогда Таня позвонила Андрею, до этого Андрей не знал даты операции. Таня ему говорила: Андрей Дмитриевич, дату еще не установили. А тут она ему позвонила и брякнула, что операция сделана и прошла хорошо. Он ужасно разволновался постфактум. Но, наверное, если бы он ждал, еще хуже было бы.

ЮР Конечно. А когда вы сами с ним поговорили после операции?

ЕБ После операции, я думаю, на третий день. Я сутки была в реанимации, потом меня перевели в палату, и Таня принесла мне карточку, по которой я могу звонить.

ЮР Тогда же не было мобильных телефонов?

ЕБ Мобильных не было, но в каждой палате, около каждой кровати в МакДженерал есть телефон.

ЮР Ну и что это был за разговор?

ЕБ А, по-моему, в нем не было содержания. Он был весь одна сплошная эмоция, которая идет по проводам. Но потом все было не очень гладко. Вообще это очень тяжелая операция. Я поняла, что после нее все на какой-то срок впадают в депрессию. Гипотермия так влияет или еще что-то? Я тоже была угнетенная. А потом у меня начался перикардит. Меня выписали очень быстро – на седьмой день. А на девятый или на десятый день Леша повез меня назад с дикими болями в неотложку госпиталя того же самого, и меня вновь положили на двое суток.

ЮР Это воспаление сердечной мышцы?

ЕБ Сердечной сумки – это там внутренняя оболочка и наружная трутся между собой, и это безумно больно. Двое суток меня снова подержали на каких-то растворах. Но потом я ушла. Довольно долго болела мышца, плечо, до сих пор, между прочим, иногда болит все это. Но вот шесть шунтов – это не дурочка.

ЮР И сколько вы прожили в Америке?

ЕБ Долго, я уехала из Америки в конце мая. Но это не только операция, еще глазные истории были.

ЮР Встали на капремонт?

ЕБ Капремонт был очень серьезный. Потом я полетела общаться, мне же было запрещено с корреспондентами общаться. Расписку Андрей давал.

ЮР Это вы не говорили.

ЕБ Это я пропустила. Когда мне давали визу, то с Андрея потребовали расписку в Горьком, что я не буду общаться с масс-медиа, с прессой.

ЮР Но как же вы летели с корреспондентами в самолете?

ЕБ Я разговаривала с ними как с людьми, а не как-нибудь, и я их не собирала в самолет. А официальной пресс-конференции я не давала никакой. Или официальных заявлений я не делала. Но мне никто не запретил общаться с учеными. Поэтому я общалась со всей бостонской ученой компанией, с нью-йоркской академией, с Академией наук США, я выступала сколько угодно.

ЮР Вот, как говорят, бой-баба.

ЕБ А Андрей написал стихи, где такое – «красотка с хваткою солдата».

ЮР Кто оплачивал операцию?

ЕБ Не знаю, частично был отказ от гонораров. Вот госпиталь – ни анестезиолог, ни хирург, никто. Между прочим, то же самое, как и в Италии. Во-первых, для них имело значение, что я врач – вроде коллега, не только политический и все, а в России всегда была такая корпоративность. В России до революции никогда врач с врача не брал гонорары. Это было неприлично.

По-моему, московское высокое начальство все ждало, что я возьму и не вернусь. И особенно, мне кажется, у них появилось такое ощущение, когда я себе позволила неделю чрезмерно роскошной жизни. Карибское море, Вирджинские острова, и вот там маленький остров, такой очень роскошный, фешенебельный, вроде как санаторий. Там есть немножко местных жителей, которые обслуживают богатую эту публику, и там очень богатые люди приходят в себя. Я там неделю жила, у меня отдельное бунгало было: вот я, а вот море, и вот пальмы. Это я себе разрешила. И, по-моему, ГБ решило, что мне так понравилось, что я останусь и дальше не поеду. Мне понравилось очень. Честное слово.

Я взяла с собой пишущую машинку и срочно начала писать книгу прямо там. Из соседнего бунгало люди жаловались, что стук пишущей машинки им мешает жить. Голая, только в трусах и лифчике, шлепала, шлепала, потом босиком по песочку прошлепаю в воду, потом сяду, руки вытру, чтобы руки не были мокрыми, – и опять! И так взад и вперед.

ЮР Это какую вы книгу начали писать?

ЕБ «Постскриптум». Это сняло все мои депрессии, я ее писала как сумасшедшая. И когда один кусок книги был опубликован в «Нью-Йорк таймс», он назывался «Американцы не хотят войны, американцы хотят дом», то ее цитировал Рейган. А к этому времени жить вместе – Леша, Лиза, ребенок и Ремина семья – напряженно уже очень стало в доме.

ЮР Это вы сейчас о чем говорите?

ЕБ О детях моих.

ЮР То есть они жили одно время вместе?

ЕБ Все вместе в одном доме, который был куплен за 64 тысячи в городе Ньютоне, – 40 тысяч взяли из Нобеля, а остальное – заем в банке. Но уже напряженно, Леша и Лиза начали снимать. А я решила, что им надо дом. Они хорошие дети, и почему бы нет. И я с книгой, с готовой рукописью пошла в издательство.

ЮР То есть вы что, там написали книгу целиком?

ЕБ Да.

ЮР Ни хрена себе.

ЕБ Пришла к Бобу Бернстайну в издательство «Рэндом Хаус» и сказала: вот, продаю рукопись, а вы мне даете чек. Мне надо для Алеши дом. Вот сегодня Боб дал кому-то читающему по-русски мою рукопись, завтра он мне дал чек на 250 тысяч долларов.

ЮР А объем какой был?

ЕБ Ну, «Постскриптум» моя книга.

ЮР Там, по-моему, листов десять?

ЕБ Нет, больше. Ну не знаю, сейчас посмотрим. Около 15.

ЮР Но как же вы успели написать, за сколько вы ее написали?

ЕБ Ну, наверное, за четыре месяца, но и то не каждый день. Я же шаталась еще по всему белому свету. Ну, написала, получила чек. И мы ездили смотрели дома вокруг Бостона. И Алеша и Лиза выбрали дом.

На семинаре в Физическом институте Академии наук.

ФИАН. Семинар окончился.

ЮР Вот эта счастливая жизнь. А как Андрюша реагировал на все это?

ЕБ Хорошо. Разговаривали по телефону без конца. Только нам мешали говорить. Как только я переходила на политические темы или пыталась ему что-то рассказать о его коллегах, о их хлопотах о нем, так сразу прерывали разговор. Когда я говорила про детей, про Сашку, которую он еще никогда не видел, – пожалуйста.

ЮР А их не интересовало, что в этой книге; знали кэгэбэшники, что вы пишете книгу или нет? Или за вами уже там не следили в Америке?

ЕБ Я не знаю, знали они или нет. Следили очень. Настолько, что даже за Таниным домом ГБ наблюдало постоянно.

ЮР И КГБ решило, что вы останетесь там. Они надеялись, им хотелось бы. А вам хотелось домой?

ЕБ Слово «домой» многопланово, дом там, где Андрюша. Я ужасно стосковалась по Андрюше.

ЮР А когда вы уже двинулись домой, после чего?

ЕБ 1-го мая и дней пять я была в связи с книгой в Нью-Йорке, потом я полетела с Лешей в Англию. И была встреча с Маргарет Тэтчер, были встречи с учеными и еще с кем-то. А мы с Таней и с Лешей в Париж – встреча с Миттераном. Я пропустила еще один очень важный момент. День рождения Андрея Дмитриевича Сахарова – его решили отмечать в Капитолии. 86-й год, ему 65 лет. Я купила белое платье, и все было на высшем уровне.

ЮР А кто там был?

ЕБ Там разные конгрессмены, сенаторы, американские правозащитники, ученые, много прессы. Большой, колоссальный торт. Забыла фамилию – черный очень популярный певец, прекрасно пел. И я сказала речь, которая даже сегодня, спустя много лет, мне кажется очень хорошей. Но до этого было еще одно событие в Вашингтоне. Годовое собрание американской Академии наук, «Академик Гарден-парти» – это в саду Академии, где памятник Эйнштейну знаменитый, который очень нравился Андрею. Мы сидели за столом, какие-то ученые, еще кто-то, и вдруг как шелест прошел по всему собранию, все встрепенулись. Что такое? Лешка побледнел и говорит: только что передали: авария на Чернобыле. Это было в день Гарден-парти.

И все. Я прилетела сюда. Прилетела я 2-го, а в Горький поехала 4-го.

ЮР Ну, встречал?

ЕБ Да, встречал. Трудная встреча была, со скандалом. Не между нами. У меня много багажа было, у меня же было с собой много денег лишних, Галка мне давала, и Эмиль давал, и они же мне по ходу дела заказали что-то купить, и вообще всем подарки. У меня список на 80 человек был. Даже если перчатки, все равно места много. А Андрей писал мне в стихах: «смилуйся, государыня рыбка, и купи мне новые джинсы, старые совсем поизносились, ну и что ты сама захочешь, да ты плохого и не придумаешь».

И у меня вещи были отправлены багажом. И я, не дождавшись багажа, уехала в Горький, но все равно у меня было много вещей. И я Андрея предупредила, чтобы он был с носильщиками. И Андрей, ожидая поезд, искал носильщика, и все носильщики ему говорили, что им заранее приказано не обслуживать вагоны СВ, я ехала в СВ из Москвы. Ну, вот приехала, носильщиков нет. Андрей хватается за мои сумки. И начинается все с крика. Я говорю: к чертовой матери, не для того я ездила оперироваться, чтобы потом ты, таская это дерьмо, надорвал себе сердце и помер, пошли вон отсюда.

И мы оставили все в вагоне и ушли. Сели в машину, из соседнего рафика, отодвигая занавеску, нас снимают, видно прямо. А мы сидим в нашей машине, обнимаемся, целуемся и выплескиваем друг на друга все, что можно выплеснуть. Потом Андрей говорит: слушай, Люсенька, а багаж? Я говорю – обойдется. Еще раз поцелуемся, а багаж обойдется.

ЮР Чем закончилось с вещами? Вы целуетесь в машине…

ЕБ Да, довольно долго это длилось. Потом приходит какой-то начальник и говорит: Андрей Дмитриевич, сейчас привезут ваши вещи. Вы заплатите носильщикам? А я говорю: половинную цену! Потому что нас задержали на такое время. Но, в общем, заплатили им по-хорошему. Ну а что им делать, воровать эти вещи? Но это еще не все. Часть багажа шла в Москву, потому что мне здесь надо было раздать всякие подарки.

И назад меня из Горького не выпускают. Я поехала покупать билет в Москву, а мне не продают. Говорят: Елена Георгиевна, мы вас не пустим. Как всегда, подходят и вежливо говорят. Ну, хорошо, я написала заявление: у меня багаж пропадает. И вдруг нас вызывают в какой-то багажный склад железнодорожный в Горьком. Приносят повестку – я говорю, а я не заказывала сюда багажа, и я не пойду за ним. Андрей опять на меня смотрит, как на идиотку или на скандалистку.

ЮР Но характерец, конечно, будьте любезны.

ЕБ Бабушка моя говорила «армянский характер». На самом деле это не этническое. Это сопротивление, скажем так, 37-му году. Это по-умному назвали бы антитоталитарный характер. А вот откуда он взялся – я не знаю.

Дальше там идет дня три переписка какая-то между ними и нами. И они привозят весь этот багаж на дом в Щербинку, прямо мне в квартиру. Да. Ни за что я не заплатила, ни за какое хранение, несколько раз присылали квитанцию.

ЮР Вот баба, Господи!

ЕБ Я понимаю, что это вроде мелочь, а с другой стороны, а какого черта? И самое главное, шесть лет 11 месяцев ни одного рубля за квартиру. А то бы Андрей платил. В этом разница у нас: он своего тоже добьется, но оно у него другое – выше потолок. Но, с другой стороны, его потолок не всегда доступен российскому обществу. Я всегда говорила: Андрюша, ты вообще не советский человек. И на самом деле, твое восприятие – это элитное общество, а мое восприятие – воспитанное четырьмя годами жизни рядом с солдатом. Ты понимаешь разницу?

ЮР Я-то понимаю.

ЕБ Ну, хорошо, потом я пошла в институт, и вообще я была грамотная девочка. У Маршака в Доме литературного воспитания паслась. Но контакты с внешним миром у меня были другие. Я свой путь, который трудовым называют, школьницей начала на должности уборщицы в домоуправлении – хорошее общество, ни на кого не сержусь, за многое и благодарна.

ЮР Но это понятно, конечно, он из заповедника вышел, что вы хотите?

ЕБ Он вышел из заповедника. Но надо сказать, он понимал, что у меня это тоже игра, а он человек игры. Когда я говорила: плевать на это дерьмо, пошли, привезут, и еще что-нибудь – за квартиру не платить, – он принимал это и следил за игрой, как болельщик на футболе.

ЮР Но, может быть, он понимал, что если он будет мешать, то проиграет и вам тоже?

ЕБ Ну, может быть, я не знаю. Интерес болельщика – он болел за меня, а не за них. Вот я вернулась, и, пожалуй, за пять месяцев до звонка Горбачева никаких существенных дел не было, кроме того что они обязали меня раз в неделю в отделение ходить отмечаться.

И я забыла одну деталь, относящуюся тоже к игре. Когда меня заперли в Горьком уже приговором официально, я этому типу достала свою инвалидку военную. Я инвалид войны второй группы – говорю, – а в Кодексе сказано: ссыльные не лишаются никаких своих прав, и я имею право на снабжение через магазин ветеранов. И он сказал: да-да, что-то записал. И я получила повесточку, уже когда Андрея выпустили на свободу, явиться по такому-то адресу, там раз в неделю выдается заказ для инвалидов. Ну, мы туда пришли, это не магазин, а какой-то подвальчик. Там в коридоре стоят стулья, сидят мужики и прилавочек, и там выдают какие-то бабы колбасу, сливочное масло, кусок мяса, там список висит. И мы начали разговаривать с мужиками, сев в очередь на эти стулья. И уже они узнали, кто мы, и я сразу говорила: вот это мой муж, это Сахаров. Интерес и внимание колоссальное. Второй раз приехали через неделю, на третий раз мы уже туда не ездили. Приехал какой-то шнырь домой и сказал: не надо вам ездить в магазин. Вам по таким-то дням заказ будет привозиться домой. Опять игра, вроде бы, на самом деле, если бы приспичило, прожили бы мы без их заказов. Но играть надо до конца.

ЮР Замечательно.

ЕБ И вот так доигрались до звонка Горбачева. Все, мы кончили. Я про смерть Андрюши говорить не буду. Андрюша не умер.

ЮР При чем тут смерть?

ЕБ А потому что приехали, лучше бы нас не освобождали.

ЮР При чем тут смерть, тут целая жизнь. Мы про смерть ничего говорить не будем.

ЕБ Все, Юра. Я должна сказать, что у меня по ночам бывает одышка, и я думаю, не только от температуры. Жара же невыносимая, но и я слишком много разговариваю.

ЮР Все, вам два дня отдыха. Сегодня мы много говорили. Мы можем говорить по одной кассетке.

день двадцать пятый //

Кураж победителя

Фальшивое жаркое

Смерть Марченко

Отъезд из Горького

«Зверюга в юбке»

«Слойка Сахарова»

Депутатство

Спасение неправозащитным способом

Личная жизнь номер один

Казино в Монте-Карло

Ослепший солдат

Почему мы такими стали

ЮР Я вдруг понял, что произошло. Весь горьковский период – это отдельная история, драма, безусловно, потому что были потери, болезни, операции. Но я вот смотрю, как она вырулила к 86-му году. И даже вот этот кураж, о котором вы говорили, помните? Это же был кураж победителя вообще.

Вот вы вернулись, вот от этого момента. Вы почувствовали, что что-то меняется в воздухе? И у вас уже было такое ощущение, что вы победили? Но что это за победа была, вы понимали, что близок час освобождения? Обсуждали ли вы? Как Андрей Дмитриевич на это реагировал? Говорите.

ЕБ Я тебе скажу так. Когда я была в Америке и ездила уже после операции в Стэнфорд, в Калтех, в Массачусетс, это все сообщества ученых. У них была у всех идея требовать, чтобы Андрею разрешили выехать из Советского Союза. А я их все время утихивала и говорила: единственное требование – возвращение свободы ему в СССР. А не мне – я уже последыш, так сказать. Я тебе скажу, в то время, когда меня осудили к ссылке, я даже не думала. Пусть все равно ему добьются, он же без суда, в нарушение Конституции. У нас написано в Конституции было: никто не может подвергаться наказанию иначе как по суду. Ссылка есть один из пунктов уголовного наказания. У Сахарова никакого суда не было: схватили, отправили. Прямое нарушение закона.

ЮР То есть, по существу, вы законнее сидели после суда, чем он?

ЕБ Да, я сидела законно. Другое дело, что за уши были притянуты все эпизоды, но приговор был судебный, и я считала: ладно, мои пять лет, я буду сидеть в Горьком. И, конечно, Андрей будет приезжать и быть много со мной. Но он должен иметь формальное право свободы. Понятна моя позиция? И это, в общем, была главная мысль моих взаимоотношений с учеными во время этих всех шурований по Соединенным Штатам.

ЮР Но тем не менее, вы вернулись, разобрали вещи. Джинсы вы одну пару привезли?

ЕБ Да нет, минимум Андрюше три.

ЮР Потому что я вчера за него обиделся. Потому что вы сказали – «смилуйся, государыня рыбка, привези мне новые джинсы и еще что-нибудь. Да ты плохого не сделаешь». Да, и вы сказали – он джинсы получил.

ЕБ Он получил коричневые бархатные, и вот такие джинсовые джинсы, и еще какие-то, потоньше материал. А вообще, я ему навал всего навезла, до трусов, носков включительно.

ЮР Он все время ходил в джинсах.

ЕБ Он любил джинсы, он как приходил домой, сразу переодевался в джинсы. Он любил коричневые вельветовые штаны.

ЮР И стали вы разбирать подарки?

ЕБ Стали разбирать подарки и посылать посылки, потому что я привезла кучу подарков москвичам, ленинградцам. У Андрея где-то написано, сколько мы подарков разослали, там, по-моему, 16 посылок. Все рассылали очень хорошо. Вообще Андрюшины сестры написали, что всех я одела в семье.

ЮР То есть вы детям Андрея Дмитриевича тоже подарки привезли?

ЕБ Да. Димке привезла, тогда было очень модно – джинсовый костюм, а куртка не просто джинсовая, а на искусственном меху. Такая теплая, белый мех – это самый крик моды был.

ЮР Разбираете подарки и пишете письма очередные? Настроение получше, поправились, набрали вес?

ЕБ Я хорошо, по-моему, выглядела, когда прошла все эти послеоперационные мучения и пришла в себя. Вот фотография есть, я с детьми во Флориде. Я хорошо выглядела.

ЮР Сейчас, правда, вы мне больше нравитесь. Такая пухленькая была вполне, бюст присутствовал.

ЕБ С бюста я спала, когда Андрей голодал, а так бюст всегда присутствовал. Это всегда было. Уже Ленинградская блокада была снята, и уже поезд иногда ходил в Ленинград наш санитарный. Ну как мы в санитарном поезде мылись: нагреешь воду, вернее, нагреешь кирпич в вагонной печке, потом его, раскаленный, опускаешь в ведро с водой – вода становится горячей, добавишь холодной воды, и вот моешься в сортире вагонном. А в Ленинграде стояли – я пошла в баню. И я себя неудобно чувствовала, я видела, что все бабы на меня смотрят, что я все-таки округлая была, по сравнению с ними.

ЮР Но все-таки в санпоездах кормили?

ЕБ Нас кормили. Более того, у нас было разное довольствие, в зависимости от того, на полосе фронта мы или нет. И кормили, и приварок был достаточный, он был только очень невкусный до того, как мы вошли на западные территории.

Какое меню в санитарном поезде? Утром суп, чай, раненым кому-то белый хлеб – это уже по состоянию – остальным черный, и сахар. На весь день пять кусочков. И кусочек масла раненым обычно был, маленький, но был. У нас масла не было никогда. Но когда мы ехали с ранеными, приварок был общий – утром суп, в обед суп и второе. Обычно на второе какая-нибудь каша с тушенкой. Вечером каша, иногда кусок селедки или какой-то там рыбы. Так себе. А вот хлеб я почти три года фактически не ела.

Но самое ужасное, в суп всегда клали картошку быстрозамороженную, «сухая» она называлась – такая дрянь. А вот когда мы попали уже за границу, то там везде были или склады картошки, или в Германии весной они были просто около ферм на дороге сложенные такими кучами для посадки. Вот такая крупная желтоватая роскошная картошка. Останавливали поезд, прямо наших санитаров мы посылали ведрами набирать эту картошку, и тогда вообще хорошо было.

ЮР А сам день победы вы где встретили?

ЕБ В Дойчеэйланд. Это такой город, город мы не больно видели, станция, но мы стояли там, наверное, двое суток. 8-го числа сообщили о победе, что кончилась война. У нас 8-го, а не 9-го.

И я не знаю, где кто-то из наших солдат увидел и приволок вот такими коробками фанерными, как решетки – ящики яиц. А у нас мука была на поезде, сахар был. И вот наши повара затеяли бисквиты печь, на больших таких противнях. Вот это я очень хорошо помню. И, кроме того, кто-то пришел и сказал: девки, все идите, там «Военторг» приехал, и дают, то есть продают чернобурки. Наверное, они склад обнаружили, я не знаю. Потому что это была не одна чернобурка, а всем бабам. А я думаю: а на хрена мне чернобурка?

ЮР Был признак достатка такой: берет набок и чернобурка.

ЕБ Но я не купила. Берет я носила.

ЮР Когда я посмотрел на фотографию 47-го года, я сразу понял, что это того времени фотография, потому что такая прическа характерная. Вот здесь таким валиком, берет и взгляд такой устремленный черт знает куда.

ЕБ После демобилизации я съездила к маме в лагерь. Я получила пенсию как инвалид и еще что-то такое подрабатывала. А у меня в доме – еще мама не вернулась – был полный кагал девчонок.

ЮР Мамы дома не было около десяти лет?

ЕБ Около девяти. И жили девчонки, потому что у всех, кто не был в армии, а был в эвакуации, квартиры забрали для тех, кто из разбомбленных или еще что-то, а этих ставили на очередь. У меня человек пять девчонок жило, школьных моих подружек.

ФИАН. Рядом со своим кабинетом, на двери которого все время ссылки висела табличка с его именем. Прежде в этом кабинете работал его учитель – академик Игорь Евгеньевич Тамм.

И в результате нам всегда не хватало хлеба – карточка была у меня, у Дуськи, которая работала в газете, и еще у кого-то. И я вела хозяйство, потому что инвалидам войны через пять человек в очереди можно было проходить. Поэтому закупки делала я.

И вот я стою в очереди за коммерческим батоном, там передо мной три, наверное, инвалида, так мне человек 20 надо простоять всего, а очередь длинная-длинная. И ходит парень взад-вперед, в очередь не встает, а вот лицо у него такое голодное, что я понимаю, что у него денег нет, карточки нет, ничего нету. И я уже, когда получаю свой батон, натыкаюсь на его голодные глаза. И вот я совершенно машинально отдаю ему вот так этот батон. В руке, не завернутый ни в какой пакет, ничего этого не было, так давали. Продавщица давала, перчатки грязные с отрезанными пальцами и все – в руку. И он как-то отшатывается, а потом наоборот, и говорит – спасибо, так тоненько-тоненько, как будто маленький мальчик. И почти бегом от меня.

И я прихожу домой, второй раз уже не становлюсь, и девки мне говорят: что, тебе не досталось? Я говорю: досталось! Сама съела? Да не ела я. И когда я им рассказываю, я думаю: они меня сейчас прибьют. Ничего! Дуська сказала: ну ничего, сделаем фальшивое жаркое. Фальшивое жаркое – это была картошка, обжарить лук, а картошка такая мороженая, гадкая. А девки здоровые, молодые, жрать охота. Еще мало того, что жрать охота, у большинства очень долгий срок не было месячных. Вот у меня не было месячных года два с половиной, а потом они начались, и это изнурительным стало.

ЮР А что, нарушался цикл от недоедания?

ЕБ От недоедания и, может быть, от нервного напряжения, в армии все-таки не было голода для солдат, тоже нарушался цикл.

ЮР А беременели?

ЕБ Да не дай Бог! Как у нас Верка Тишкова забеременела и ее списывали, так жалко девку было, ужас. Аборты запрещены были. Нам на портянки давали, на две смены портянок – такая байка, довольно толстая. И девки аккуратнее, чем мужики, обычно одну пару и носишь, и ее же и стираешь, а другую где-то припасаешь. И как мы Верке Тишковой собирали эти портянки на пеленки, когда ее списывали. Тоже жизнь была! Хорошая такая девчонка была – блондинка пухленькая.

ЮР Но тем не менее, вы эти последние месяцы до декабря как прожили?

ЕБ Хорошо прожили. Понимаешь, Юра, особенность моей памяти, но у меня дурные эпизоды и из армии, и из всех мест выпадают. Ну, вот у каждого концентрируется память на каких-то своих особенностях, что ли.

ЮР Но тогда мы просто к декабрю вернемся. Вот вы сидите, и вдруг входят люди.

ЕБ Сам момент до звонка Горбачева был тяжелый очень. Мы услышали по радио, что Ларису Богораз[154] вроде вызывают в ОВИР и предлагают уехать, и какая-то была неточная передача. Мы поняли так, что Марченки уезжают. И я хотела послать Ларисе какую-то поздравительную телеграмму, а на следующий день сообщение о том, что Толя умер.

ЮР А у вас с Ларисой были какие-то отношения?

ЕБ С Ларисой хорошие отношения, и очень хорошие с Толей[155] были отношения. Я прекрасно помню, как Толя приходил сюда. А до этого я помню такой эпизод: лето 79-го года или 78-го, оба лета мы отдыхали в Сухуми. Жили в гостинице, и однажды вечером возвращаемся из кино, в вестибюле на полу на корточках сидит Толя с таким большим-большим арбузом, это значит его освободили из ссылки, они вернулись и приехали с Пашей, с Ларисой. Мы пошли в номер, там ели этот арбуз, и Андрей уговаривал Толю, что лучше бы ему уезжать. А Толя сказал: нет, я русский, писать, что у меня родственники в Израиле, это врать. И я не хочу играть в эти игры, а я вот буду строить дом в Конаково или где они строили дом здесь, недалеко от Москвы? И на этом его арестовали другой раз. И когда был суд над ним, это был или 80-й или 81-й год, он еще успел написать письмо в защиту Сахарова.

До звонка Горбачева мы услышали сообщение, что Толя умер. Убиты оба были, просто невозможно. А «Эмнисти интернешнл» и «Свобода» призывали всех на следующий день – День прав человека, 10 декабря – на окне должны зажечь свечи. Я купила свечи, на всех окнах поставила. А наши топтуны ходили вокруг и ничего сделать не могут, это же внутри, у меня. И всю ночь они горели.

Но в день, когда звонил Горбачев, шла телевизионная постановка по пьесе Радзинского «Лунин». И там была такая фраза, что хозяин думает, что раб убежит, а раб выбирает другой путь. Как-то это очень тонко было сделано, такое потрясение было от этой передачи – ну прямо проецировалось на судьбу Толи.

А вечером накануне нам поставили телефон. И вот этот спектакль о Лунине шел в тот день, когда мы ждали звонка.

ЮР Они что, пришли, просто поставили, ничего не сказали?

ЕБ Было десять часов вечера. Мы уже поужинали, сидели телек смотрели, и вдруг звонок в дверь. Входят три человека. Два явно гэбэшники и третий – видно, что работяга. Вот, Андрей Дмитриевич, мы вам ставим телефон. Мы очень удивились, более того, пока они там возились, ставили телефон, мы с Андреем в большой комнате шепотом переговаривались. И Андрей сказал: это, может быть, начальство такое благородное, знает, что тебе нельзя выходить на мороз, а дети нас вызывают на переговорный, так вот поэтому ставят телефон. Я сказала: что-то я сомневаюсь. Дело в том, что у меня в заключении послеоперационном было написано: не рекомендуется выходить на улицу, если температура ниже минус семи.

И вообще всем шунтированным зима не рекомендуется, потому что холод физиологически сужает сосуды. В общем, они там в коридоре возятся, чего-то включают. Довольно быстро это все сделали. И потом один из гэбэшников говорит: ну вот, все работает. Завтра утром вам позвонят.

ЮР Не воспользовались вы?

ЕБ Нет. Гудка не было. Я сразу сообразила позвонить Гале, а гудка нет. А утром, когда я встала, гудок был. Но он сказал – завтра утром вам позвонят, и поэтому мы решили ничего не делать. А утро проходит, потом дело к трем часам, и Андрей сказал: да никто не будет звонить, я пошел за хлебом, чтобы был свежий хлеб к обеду. А до обеда он всегда ходил за хлебом, он любил свеженький хлебушек, и так в кулаке зажимал кусочек и с супом с большим удовольствием жевал. И вот в этот момент, когда Андрей решил идти за хлебом, раздался телефонный звонок.

Андрей снял трубку и сразу мне сказал – это звонит Горбачев. Ему сказала какая-то женщина. А телефон поставили у нас в коридоре около двери. А за дверью у мильтонов целые клубы собирались, особенно когда дежурил милиционер по имени Николай. По-моему, у него там был местный публичный дом, и все одинокие бабы ходили по ночам, и днем тоже вертелись около этого Николая. И шум там. Они гогочут, а дверь почти фанерка. Я открыла дверь и рявкнула: тише вы, Горбачев звонит. И сразу как немая сцена в «Ревизоре». Ну и вот знаменитый разговор с Горбачевым. Горбачев сказал, что можете возвращаться в Москву.

ЮР Вместе со своей женой Боннэр?

ЕБ Не так. Не «вместе с женой», сказано было. «Возвращаться в Москву к патриотическим делам ваша Боннэр тоже может». А Андрей сразу стал говорить: я написал вам письмо о необходимости освобождения политзаключенных, несколько дней тому назад погиб в тюрьме Марченко, это большая трагедия, а вообще все политзаключенные должны быть освобождены.

И Горбачев стал говорить – да, там разные люди. Или «всякие люди», вот какое-то такое слово, но Андрей, боясь, что Горбачев скажет насчет политзаключенных какие-то слова, что нельзя освобождать, и потом ему будет трудно отступать от этих слов, сказал: еще раз спасибо, до свидания и положил трубку. То есть он прекратил разговор. И вот после этого я позвонила Галке сразу же.

ЮР Уже не выключали телефон?

ЕБ Нет. Я позвонила Галке и в Ленинград Наташе, а уже дальше Галка всем раззвонила. Тут и телефон стал звонить, к вечеру, не переставая.

ЮР А как вы узнали свой номер?

ЕБ А мы вроде спросили у этого дяди, который нам сказал – утром вам позвонят. И к концу вечера следующего дня Андрей сказал: как хорошо было жить без телефона. Потому что ни в сортир сбегать, ни обедать, ни как следует приготовить и поесть невозможно – все время взад-вперед, взад-вперед. Почему первой я позвонила Галке Евтушенко? Она же была мое доверенное лицо официальное в смысле квартиры, сберкнижки, и она очень много сил тратила на нас – посылки, книги, деньги наши, платить за квартиру, за дачу, брату Андрея Юре давать ежемесячно.

ЮР И стали готовиться к отъезду, собираться или вы не особенно готовились?

ЕБ Мы как-то не очень бодро стали готовиться. Мы решили, что эти дни очень морозные, а с 22-го вроде помягчает температура, что раньше 22-го мы не поедем. Я не ходила за билетами, за билетами поехал Андрей. Еще тут была игра – 22-го когда-то нас вывезли, 22-го выедем, мы же всегда немножко играли во всем. И пришел очень довольный и сказал: мне продали два СВ.

ЮР 13-й вагон.

ЕБ Я не помню.

ЮР Я помню.

ЕБ Ты помнишь. Продали два СВ. Оставлять им я ничего не хотела. То, что я не брала с собой, я выносила в нижний вестибюль коробку, ставила и писала: «Можете взять» – там мясорубка, кастрюли, еще что-то. Выходила через полчаса, все забрано жильцами, а не КГБ. Но еще до этого возникла очень смешная вещь.

Пока я звонила Галке и пока мы с Андреем переживали звонок Горбачева, прошло часа полтора, и Андрей сказал: но все-таки обедать надо, я пойду за хлебом. Выглянул и сказал: Люсенька, ни стола, ни милиционера, как ветром сдуло. Я выглянула – пусто, то есть за это время ликвидировали пост мильтона у дверей вместе с его стулом и столом.

И я решила, что мы потом приедем и соберем книги и прочее, а кроме того, нам самим такое количество книг, препринтов, научных журналов не разобрать. А я там, по-моему, выписывала все толстые журналы, включая и «Искусство кино». Все абсолютно. Самим не собраться просто, и я сказала: мы кого-нибудь возьмем ребят из Москвы и приедем и потом спокойно заберем все вещи. Сейчас поедем налегке, вот с двумя сумками приехали и с двумя сумками уедем.

ЮР Курица была? Вот единственное, что меня интересует.

ЕБ Я не помню, что, но какие-то хорошие бутербродики были у меня.

ЮР Вы должны были ехать, как все нормальные люди.

ЕБ Очень хорошо, нас чаем поили, все хорошо было. А когда подъехали и в окно увидели толпу, Андрей сказал: Люсенька, иди вперед.

Я сказала – нет! Это тебя встречают, ты иди. И он немножко даже подрастерялся. И если ты помнишь, он вышел, а я не сразу вышла.

ЮР Не так! Вы ошибаетесь. Стояла толпа у первого вагона, зная, что вы приедете, но не знали вагон. Я решил, что в этой ситуации вы приедете в СВ. А накануне я узнал, что в 37-м поезде СВ в середине. И когда я увидел, что поезд подходит, я побежал в середину поезда. И вся эта толпа устремилась за мной. Первый вагон остановился, вышел проводник, протер поручни вот эти самые, а никто не выходил из вагона. Вы вышли первая, все стали щелкать и что-то кричать. Вы были в какой-то шубейке и в платке. И вы сказали: что вы меня фотографируете, сейчас Сахаров выйдет, вот вы его и фотографируйте. Поэтому я точно знаю, что вы были первая.

ЕБ Может быть, он меня все-таки вытолкнул первой.

ЮР Потом вы вышли, толпа сомкнулась. А Андрей Дмитриевич вышел второй, и я сфотографировал. И потом первый шаг, и у него действительно в руках была сумка. И дальше все медленно это шло. Очень медленно. Для меня это было важно, поэтому я помню все.

ЕБ Из-за толпы узковато было идти. А у меня есть фотография очень смешная: мы с Эмилем и с Андреем влезаем в лифт, а Эмиль отгоняет всех приехавших иностранных корреспондентов.

ЮР Да, и я среди них был. А на следующий день я узнал, где ваша квартира. Я пошел смотреть почтовые ящики, все почтовые ящики были нормальные, а один был разломан – 68-й.

ЕБ Кстати, тебя интересует Сахаров? Сахаров пришел в дом и мылся по субботам. И летом. Когда угодно. И ему было сказано: вот порог, а вот кровать. А вот ванная комната. Он очень долго так стоял – думал-думал, что выбрать. Выбрал ванную комнату с кроватью. А то мылся только по субботам и уверял меня, что он так привык с детства.

ЮР Но он же всегда жил с ванной комнатой. Всегда.

ЕБ Жил? Да. Но, предположим, в детстве, когда он жил в квартире бабушки, которая стала коммунальной, топить ванну было накладно. Например, мы, когда жили в Ленинграде в коммуналке, ванну топили по очереди.

ЮР Ну хорошо, на объекте был душ?

ЕБ На объекте у них все было.

ЮР А вот в той квартире, которую ему дали первую в Москве, там была ванна?

ЕБ Не квартира, а комната, которую дали, – там не было ванны. Это была коридорная система, я думаю, что там не было. Это около «Славянского базара», гостиница какая-то, которая некогда принадлежала к Академии. Но ему дали квартиру первую уже в 48-м году в Серебряном Бору – трехкомнатную, колоссальную квартиру. Прости, я двух детей вырастила в коммуналке – 48 человек в квартире прописанных, а не прописанных – не считано. Ко всем одиноким бабам ходили навалом. Ваня ходил – это для истории – через проходной двор в сортир в Екатерининском саду.

Первой из вагона поезда № 37 Горький – Москва вышла Елена Боннэр.

– Что вы меня снимаете? – сказала она репортерам. – Сейчас выйдет Сахаров – его и снимайте!

Сахаров ступил на перрон под сверкание вспышек, и сразу на него десятки западных журналистов обрушились с вопросами. Он едва дошел до машины художника Бориса Биргера, который на своих «жигулях» отвез его с Еленой Георгиевной домой на улицу Чкалова.

ЮР Вот фотография – вы первая выходите.

ЕБ Да, действительно, это я.

ЮР Потому что вы идете отсюда, вот ваш первый шаг, вот вы вышли, и вот стал выходить Андрей Дмитриевич, вот он вышел. А дальше это интервью, вот он прямо в этой шапке съехавшей. Хорошая шапка, куда потом вы ее девали, потому что потом была какая-то заячья. А сначала была эта.

ЕБ Эта вообще дубленковая шапка. Дело в том, что у Андрея была хорошая пыжиковая шапка. Незадолго до Горького, здесь, когда мы выходили, внизу, в 77-м году у него содрали с головы какие-то бандиты, и я ему отдала Алешину шапку. Андрей носил весь Горький вот эту Алешкину шапку. И в ней приехал.

ЮР Вот тут толпа корреспондентов всяких. Это он идет до вокзала, дальше мы дойдем, а вот тут, если вы рассмотрите, тут даже остановился троллейбус, не мог отъехать, потому что…

ЕБ Вот стоит машина, вот она освещенная, маленький «жигуленок». А это Бори Биргера машина.

ЮР Вот он сел в машину. А вот Биргер за рулем в машине. А вы сзади, по всей вероятности. А здесь то же самое, но это продолжение, вот, собственно, эта фотография, которую мы напечатаем: он одет в костюм, галстук. Вы сказали, что он в дубленке ходил. А я вспомнил, что он был в куртке.

ЕБ Он ходил в дубленке до того, как ребята прислали эту куртку. Наверное, они ее прислали зимой 81-го года. С кучей карманов, вся задергивается на шнурках, непродуваемая совершенно и очень легкая. Они купили ее где-то в Канаде. И как только ребята прислали, он фактически зимой до самой смерти ни дубленки не носил, ни какое-либо пальто, а только эту куртку.

ЮР Пальто на самом деле носил.

ЕБ Но эта куртка – по-моему, мало вещей, к которым он так был привязан. И я ее, между прочим, до сих пор никому не отдала. Она у меня лежит. Я большинство Андрюшиных вещей раздала, но вот эту куртку нет.

ЮР Я вам могу еще некоторые вещи, к которым он был привязан, показать. Он был привязан к кофте, голубая и бордовая.

ЕБ Да, голубую он надевал вниз, а бордовую сверху.

ЮР Бордовая была короче голубой.

ЕБ Да, и всегда у него торчала. Голубая вязаная, а бордовая – толстый хлопок с теплым начесом. Голубая – трикотаж шерстяной, не домашняя вязка. И у него была много лет, он ее любил и тоже надевал зимой, очень теплая исландская вязаная кофта с узором.

ЮР Ну, и вот вы приехали домой. Сейчас давайте вспоминайте, что было дома.

ЕБ В первый день мы приехали, кто же здесь был? Наверное, Галка здесь была.

ЮР Мы не будем конкретизировать этот первый день, он нам не так важен. А просто как вы возвращались к этой жизни московской.

ЕБ Да как-то не было времени возвращаться, сразу же надо было входить в дело. Все очень быстро и очень напряженно, по-моему, с первого дня вошло в рабочий ритм, так я бы сказала. Просто сразу. Но были какие-то вещи, которые вызывали напряжение. Не было телефона, и оказалось, что возвращаться в Москву легче, чем восстановить телефон. Мы несколько раз ездили в управление какое-то, подавали заявления, в общем, волынка была. А без телефона как без рук, опять же. Но когда телефон поставили, тоже стало плохо. Потому что он все время мешал жить. И так, и так худо.

ЮР Но вы почувствовали какое-то изменение в жизни? Вы на свободе, в Москве. Вы, правда, сразу потеряли некую степень свободы общения между собой. Потому что вас, наверное, окружили люди, и их было чрезвычайно много. Это был сложный переход?

ЕБ Сложный. Мы ужасно утомлялись первое время, хотя никакой такой созидательной работы, в том смысле что какие-то бумаги писать, заявления, заняться приведением в порядок «Воспоминаний», не было возможности. В первые дни я не успевала на кухне кормить, поить чаями и прочее.

И как-то очень много их было, какой-то такой калейдоскоп людей. Хотя квартира в первый день была убранная, потом началось: гости уходят, Андрей становится мыть посуду, я мою пол в кухне и мою лестницу, потому что у нас заведено было в доме самообслуживание. К нам ходило такое количество людей, зима и снег, прямо лестница вся в кусках грязи с улицы. Пока не вымоешь – все, нельзя лечь спать.

Потом ложились. Мы оба очень возбужденные были, тогда мы оба начали пить снотворное, и Андрюша небольшими дозами стал пить снотворное до самой смерти. Но я через несколько дней прекратила, я не пила. И у него была такая обычная норма, он всегда на ночь пил раунатин годами, чтобы поддерживать давление, и две-три таблеточки валерьянки, а в Москве он их довел до пяти и даже больше.

Потому что этот поток людей очень труден был. Потом возникли очень неприятные коллизии. Одна была связана с освобождением политзаключенных. Вторая коллизия была связана с Форумом, который открывался в феврале. И третья – лично с Горбачевым.

Первая коллизия заключалась в том, что нам позвонил в первые же дни заместитель Генерального прокурора, кажется, его фамилия Васильев. Он все переговоры вел со мной. И он говорил, что большинство зэков могут быть освобождены, но они должны вроде как бы пойти навстречу и написать заявление о помиловании. И Софья Васильевна, Андрей и я, мы считали, что…

ЮР Каллистратова Софья Васильевна?

ЕБ Да. Мы считали, что это чистая формальность, написать в этот период какое-то заявление можно без слов «помилование», любое. Но зэки некоторые считали, что это преступление, что мы уговариваем людей писать якобы «помиловку»[156]. И возникла коллизия такая, что тут многие ходили, давили, кричали. У меня было такое желание – открыв дверь и увидев кого-то из них, сказать: а пошел ты, и закрыть дверь. Вера Лашкова[157], отобедав с нами, мыла посуду и рассуждала, что Андрей Дмитриевич, спасибо сказав Горбачеву, как бы взятку дал. Она сказала такую фразу: Андрей Дмитриевич, а чем вы теперь расплачиваться за это будете? И у меня было желание ей тоже сказать: слушай, иди отсюда. Это первая коллизия – с зэками.

Вторая коллизия с Форумом. Андрею предложили участие в Форуме, он сразу согласился.

ЮР Форум. Как он назывался?

ЕБ За безъядерный мир, за выживание человечества. С Форумом много было грустного. Но Андрей Дмитриевич считал, что если ему дают право не только высказаться в Самиздате, а здесь, на международном представительном собрании, то он должен четко выразить свое отношение к принципу разоружения, к проблеме ядерной энергетики, это после-чернобыльский мир. Опять дверь не закрывалась, и часть наших диссидентов считала, что Андрей Дмитриевич предает правозащитное движение, соглашаясь участвовать в Форуме, который проходит под эгидой советского правительства.

И третья коллизия была, что Андрей Дмитриевич написал о себе Горбачеву и что вот он принял это как бы помилование, забывая, что он не был осужден вообще. Это я была осуждена. А мне было на них плевать вообще – что они думают: пишу я помилование или нет. Вот эту коллизию очень четко выразила Вера Лашкова, моя посуду здесь. То есть было некое постоянное психологическое давление со всех сторон. Очень странно. Мы освободились, а Андрея Дмитриевича упрекают за то, что освобождают других. Ему дают право высказаться, а на него давят за это.

К Форуму приехал Клайн.

ЮР А они не встречались до этого?

ЕБ Нет, я с Эдом много встречалась, когда была в Америке, в Норвегии, во Франции. А Андрей не был знаком.

На Форуме в последний день по просьбе западных участников Андрею дали персональную пресс-конференцию. Велихов[158] согласился, правда, он там пытался смягчать что-то.

ЮР А почему Велихов. При чем тут Велихов?

ЕБ А Велихов был ученый при начальниках. Его Горбачев очень долго при себе держал. Как говорят – «ученый еврей при императоре», хотя он, конечно, русский.

В гостиницу «Космос» во время Форума пускали только по пропуску. И Андрей сказал, что ему нужен пропуск для меня и Эда. И ему отказали в этом. И он пришел домой безумно злой, сказал: а может быть, я не пойду на эту пресс-конференцию вообще? И я ему говорю: кто они? Эти шавки всякие. И вообще плюнь ты на это, ну не пойду я. Пошел без меня на эту пресс-конференцию. И так все не до конца было в его освобождении. И такие мелочи показывают, что им, власти нашей, нужен был факт его освобождения. Такая демонстрация нового мышления.

Но до этого было ужасное, просто физиологически непереносимое напряжение где-то к концу января. Приехал Алеша, и этот приезд было безумно сложно организовать. Просто так детям не давали визу. Придумали, чтобы приехала к Андрею делегация президентов американских колледжей. Очень быстро собралось их 12 человек, которые решили ехать. И они формально взяли Алешу переводчиком, и подали документы как делегация ученых, ехать сюда.

В результате они прилетели. Андрюша их встречал в аэропорту, есть фотографии. Андрей с тележкой, потому что Рема позвонил и сказал: будете жить как современные люди, Алеша везет компьютер. Андрей с тележкой ждет. В общем, приехали все ученые и ввалились сюда. 15 человек у меня здесь обедали на кухне, обед я какой-то роскошный закатила.

ЮР Роскошный – это что?

ЕБ А я не помню, что было, я знаю, что американцы были в полном восторге, и я помню, что была икра, уха из осетрины и еще много чего. Так что накопленные за время пребывания в Горьком деньги поубавились. Галка же у нас была снабженец, за нашу сберкнижку снабжала нас, но экономно. А вот я здесь кормила – роскошествовала.

А потом у Горбачева был прием. И на этом приеме ГБ тоже подсуетилось. Опять Андрей оказался под запретом. Был большой зал до тысячи человек в Большом Кремлевском дворце.

ЮР Вас не было?

ЕБ Меня никто не приглашал. Я продолжала быть, между прочим, неформальным преступником номер один, потому Андрея пригласили без жены на прием. По всем формальным признакам я как была для Политбюро «зверюга в юбке», помнишь такое выражение, так и осталась.

ЮР Иногда в штанах, впрочем?

ЕБ Да, мне так и хотелось сказать – чаще в брюках. Пошел Андрей на прием, хотя не хотел, более того, я его заставила, потому что мы составили первый список политзаключенных, который он хотел передать на приеме Горбачеву. И вот много столов, все известные участники Форума – Велихов и прочие западные, которые умели подсуетиться, все в том конце, где Горбачев, а Андрей совсем в другом конце. И когда Андрей решил, что он пойдет к Горбачеву и передаст свой список, его под белы ручки не пустили туда. Конечно, при мне такое бы не прошло, я бы накричала, а Андрей смолчал.

А в это время к их столу подошел Хаммер[159], когда Андрея вернули на место и он был в некой растерянности. И Хаммер пригласил его прийти к нему в гостиницу, вот в этот самый «Хаммеровский центр». И Андрей ему сказал: я приду с женой, а Хаммер сказал: нет, один.

ЮР Даже Хаммер сказал?

ЕБ Да. Думаю, его предупредили.

ЮР А сейчас-то вы у нас реабилитированы, с кем я разговариваю? Или вы по-прежнему преступник?

ЕБ Нет, формально я реабилитирована, но не совсем. Дело в том, что я получила из горьковской прокуратуры году в 94-м письмо. Без моего заявления, без ничего, горьковская прокуратура пересмотрела мое дело, и я реабилитирована за отсутствием состава преступления. И за справкой о реабилитации мне надлежит обратиться в какой-то там адрес.

ЮР Значит, вы, приехав в 86-м году, нарушили закон?

ЕБ Закон не я нарушила. Горбачев по телефону сказал, бумажки никакой не было: «и ваша Боннэр может возвращаться». Он нарушил закон, а не я. Юрист он аховый. Для меня бумажку надо было какую-то сделать.

Точно так же могу сказать тебе еще: после смерти Андрея позвонила какая-то дама и сказала, что она из секретариата Горбачева. Что ей поручено сообщить, что принято решение рассмотреть вопрос о назначении мне персональной пенсии, и мне надлежит собрать документы о научной и общественной деятельности мужа. Я сказала: а мне больше ничего не надлежит делать? Очень зло. Она промолчала. Я сказала: я никаких документов не буду собирать, и скажите тем, кто принял это решение, что я шлю их с их пенсией на … Так прямо и сказала, что обойдусь пенсией инвалида второй группы Отечественной войны и врача с 33-летним стажем. И больше меня не беспокоили по этому вопросу.

И Хаммер что-то поговорил с Андреем. И Андрей ему сказал, что вот, меня туда не пустили, а у меня список политзаключенных. Вы там сидите рядом с Горбачевым, можете вы ему передать? И Хаммер сказал: нет-нет, что вы! На этом Андрей на середке приема взял и ушел.

ЮР И уже к Хаммеру не ходил никуда?

ЕБ Нет, он пришел и сказал мне, что его пригласили к Хаммеру, но без меня опять же. Ну, мы посмеялись так. Потом позвонил, по-моему, тот же самый Велихов или кто-то из них и начал уговаривать пойти к Хаммеру, что это очень важный разговор для будущего. И я смотрела, что скажет и сделает мой муж. Он пошел. Когда пошел, я смолчала, а когда вернулся, выдала по первое число. Он чуть не плакал, и по сей день считаю, что была права.

ЮР Но вы, когда он пошел, вы специальным взглядом на него посмотрели?

ЕБ Очень хорошо я на него посмотрела: пошел, значит! Хорошо! Но он пришел, на мои слова обиделся. А потом решил мириться и повод нашел. Говорит: мне Хаммер подарил два камушка. Вынул из кармана две такие отполированные галечки зеленоватого цвета. Вот Хаммер сказал, что это какие-то китайские камни, на счастье. Ну, буквально вот точно такая же галька, как мы были с Андреем и с внуками во Флориде. Они там собирали камушки, ракушки, Андрей привез килограмм десять этого. Вот они все лежат, надо их в музей отдать. Андрей очень любил собирать камушки и ракушки.

ЮР На первом семинаре[160] в Фиане меня не было.

ЕБ Следующий семинар был 30-го.

ЮР Вот на нем я уже был. Я просто пришел в зал и сел. Я пришел, и сидели рядом Мигдал[161] и Андрей Дмитриевич, я за ним смотрел, мы уже были с ним знакомы, потому что я сюда к вам раньше пришел и познакомился. Я сказал: хочу сделать интервью. Вот эта фотография после семинара, она такая странная, плечи втянуты у него, как-то он напрягся.

ЕБ Вот я хочу, чтобы ты ответил на кардинальный вопрос. У Андрюши дома лицо другое? Не такое, как на людях где-нибудь, на собрании или еще?

ЮР Вообще у него необыкновенно пластичное лицо было. Иногда было такое ощущение, что вообще разного человека снимаешь. То он какой-то долгоносик.

ЕБ Да, Буратино.

ЮР Буратино с вытянутым носом, с такими довольно мягкими размытыми чертами лица. А иногда вдруг появляется какая-то жесткость.

ЕБ У него выступает нижняя челюсть сразу, впадают как бы щеки и становится жестким лицо.

ЮР Вот я об этом говорю – вот посмотрите: два лица.

ЕБ А это совершенно мягенькое, кругленькое, улыбающееся.

ЮР А вот эта фотография мне нравится.

ЕБ Эта фотография чудная.

ЮР Тут они оба красивые такие. Мигдал к Андрею Дмитриевичу относился просто, я бы сказал, вожделенно. Так вот, он все время засыпал. Не Мигдал засыпал, а Андрей Дмитриевич.

ЕБ Но он всегда, когда с ним разговаривают долго. А потом очнулся и что-нибудь сказал по делу.

ЮР Я сидел рядом с Мигдалом, говорю: Андрей Дмитриевич устал. Он говорит – нет, вы вот увидите, когда закончится, он станет делать резюме, и все будет абсолютно точно. И правда, когда он встал, все встало на место.

ЕБ А однажды тут так смешно было. Револьт Пименов, потом он был депутатом, был сидельником, математик он. И Андрюша не любил с ним разговаривать. Ему были его математические теории не интересны, но как к человеку он вполне прилично относился. И Пименов звонил, что ему надо поговорить. Пришел: часа два они сидели разговаривали, потом Револьт, уходя, мне говорит: очень хорошо поговорили, очень довольный ушел. А Андрей потом пришел ко мне на кухню. Я его спрашиваю: устал так долго разговаривать? Нет, я очень хорошо отдохнул, отключился полностью от него, не слушал его математику.

ЮР То есть он кивал, а тот доволен был очень. Сейчас, забегая вперед, я вспоминаю: мы что-то с ним говорим-говорим, а он пережидает, пока я закончу говорить. Ему даже отчасти интересно, но он начал фразу. А я его перебил. Мне кажется, что в нем была вот такая идея завершенной мысли.

ЕБ Конечно.

ЮР После семинара была жуткая погода, я повез на своей «копейке» его и Мигдала по домам. Дальше вы знаете эту историю – он хотел купить пылесос.

ЕБ Это же канун Нового года, он решил пылесос и, по-моему, весы напольные мне подарить.

ЮР Что это вдруг, следить за вашим здоровьем, чтобы у вас не было лишнего веса?

ЕБ Вот он считал, что мне надо думать не то что про вес, это и врачи считали, а чтобы отеков не было.

ЮР А его комплекция устраивала или он всю жизнь старался корректировать?

ЕБ Его устраивала комплекция, и более того, он все хотел, чтобы я наголо остриглась. Потому что голова перегревается, ты будешь больная от этого.

ЮР Как перегревается?

ЕБ Вот у него был такой пунктик про собственную голову. Вот чуть-чуть у него отрастут волосы сзади. Он мне говорил: Люся, подстриги меня немедленно или я сам себе остригу, у меня мозжечок перегревается. И значит я быстро должна была хватать ножницы и, что бы я ни делала, вдруг его стричь. Вот пунктик такой был.

ЮР Ну а так комплекция устраивала?

ЕБ Моя? Вполне. Ему очень нравилось. Я ему когда-то сказала, что вот Ваня говорил: стройная – это хорошо для гостей. А для дома и для семьи надо, чтобы везде было. И Андрей сказал: Ваня очень хорошую формулу придумал.

ЮР Мне интересно, как он рассказывал о семинаре, об институте, о возвращении? Потому что это целая тема должна быть.

ЕБ Ты знаешь, на самом деле, кроме того, что его очень хорошо и много встречали, как-то подробностей об этом не было. Андрей очень легко забыл, вышел из сложности взаимоотношений в период Горького и очень легко вошел снова в нормальные отношения. У него никогда не было близких отношений, но всегда были теплые отношения с Евгением Львовичем Фейнбергом и теплое отношение к нему. Андрей Дмитриевич чувствовал как бы, что Евгений Львович, с одной стороны, политическая фигура очень такая комфортная для властей, так бы я сказала, ужасный конформист, но по-человечески очень привязан к Андрею. И Андрей это понимал.

ЮР Андрей Дмитриевич, как мне казалось, в ФИАНе не был особенно привязан ни к кому, кроме, допустим… Вот с Таммом, по всей вероятности, у него были отношения?

ЕБ Да, к Тамму он был привязан, к кафедре и к молодым ко всем очень хорошо относился.

ЮР То есть у него были ровные и хорошие отношения со всеми? А такой пиетет человеческий и ученый – это было только, по-моему…

ЕБ Только Тамм и Ефим Фрадкин[162].

ЮР Очень важна вот эта среда. То, что я видел – я видел чрезвычайно уважительное отношение к Сахарову. Я знаю, что, когда он пришел на первый семинар, они встали и стоя аплодировали. Было так?

ЕБ Я не знаю, Андрей мне не сказал. Андрей такими вещами никогда не хвастается.

ЮР Мне кажется, так было, но в конце концов это можно спросить. Потом и Гинзбург[163] жив. Но Гинзбург, хотя мы с ним знакомы, в нем присутствует дистанция.

ЕБ Гинзбург тоже по-своему ущемленный. Однажды он позволил себе такое выступление на Западе. Он сказал, что Сахаров фигура сделанная. Дескать, его вклад в бомбу не такой уж великий, а просто вождям и учителям, когда вокруг Гинзбург, Зельдович, Харитон, надо было русского.

Ну, по-моему, это неправильное освещение событий. Действительно, основополагающей идеей, как ни крути, была Андрюшина, и вторая идея, очень важная – Гинзбурга. Это ни Андрей, никто никогда не оспаривает.

И открой любую книгу серьезную по бомбе, везде написано, что Сахаров конструктивную первую идею дал, по которой надо делать. А Гинзбург добрал то вещество, которое это все как бы воспламеняло, эту так называемую «Лидочку». Первое – это слоеный пирог, «слойка Сахарова». А второе – это так называемая Лидочка, дейтерий лития. И это и дало российскую советскую водородную бомбу.

ЮР Но у меня еще есть вопросец небольшой. Я с трудом представляю Андрея Дмитриевича в роли руководителя, он мог руководить другими людьми? Мне кажется сомнительно.

ЕБ Ты не прав. Я думаю – уверена, что он мог давать им абсолютно четкие задания по той проблеме, над которой работала вся группа. Андрей любую мысль свою, будь то научная, будь то общественно-политическая, умел высказывать очень четко, очень организованно. Наверное, ему было бы сложно быть администратором: учет рабочих часов, еще чего-нибудь, зарплатных начислений. Но в чисто научной проблеме и даже производственной, я думаю, что Андрей был очень толковым человеком. Не думаю, уверена.

ЮР То есть он мог спросить и требовать.

ЕБ Думаю, что да. Он мог дать задание, он мог дать пути решения этого задания, и он мог на каждом этапе выполнения задания, которое он давал, помочь человеку, который выполнял это. И соответственно – требовать.

ЮР Но у него не было циклотимии такой, то есть он начинал одно дело, потом параллельно другое. Он доводил все до конца?

ЕБ Да. Он не был душевнобольным. Это признак душевной болезни, если не умеют доводить до конца.

ЮР Перед вами сидит сумасшедший.

ЕБ Нет. Все идеи нельзя воплотить, которые рождаются, но ты не сумасшедший, потому что ты совершенно четко многие дела свои довел до конца. А все довести до конца в этой жизни никому не удавалось.

ЮР Вы сказали, что он пришел очень злой с приема, в чем это выражалось, что это такое – злой? Переносил ли то, что он расстроен и озлоблен, на вас?

ЕБ Нет, у него этого никогда не было, во всяком случае в отношении меня и наших домашних. Я не знаю, как в другой жизни, но в нашей никогда не было. Чтобы внешние неудачи он срывал на близких.

ЮР Тогда как вы узнали, что он злой, если он такой ровный был?

ЕБ Так видно. Он говорил мне это. Он был злой на себя, что он не понял, что гэбэшники его останавливают. Он не понял, что он должен был преодолеть это. Я ему говорю: но они тебя не пустили, а ты бы крик поднял в этом зале, где все делегаты этого самого Форума, что бы я сделала – да дала бы по морде тому, кто меня остановит. Ну хорошо, ты не хочешь дать по морде, так кричи. Что это такое, ты приглашен на прием, Горбачев хозяин этого приема, ты его гость, и тебя какие-то шныри, шестерки не пускают подойти к хозяину. Я думаю, что его настырное поведение на съезде, которое видела вся страна, – это в какой-то мере результат многих моих упреков, что когда ты в своем праве, ты должен его добиваться. А не давать шестеркам тебя останавливать.

ЮР Я понимаю, но я думаю, что в нем вот эта твердость и несгибаемость сидела, просто интеллигентность не давала.

ЕБ Понимаешь, в этом разница, он не понимает, что вот этого совка нельзя словами убедить, а только действием.

ЮР Я говорю, разница существенная. Видимо, вот эти годы армейские вашей жизни, вообще внутренне вы себя чувствовали вправе, у вас не было комплексов никаких.

ЕБ Если бы у меня были комплексы какие-нибудь, я бы не выжила.

ЮР Я думаю, что у него такая врожденная мягкость, интеллигентность.

ЕБ Вот ему очень трудно было через нее переступать. Но все-таки он научился.

ЮР А он был рефлексирующий человек, переживал?

ЕБ Напрочь нет. И самокопанием и каким-то эксгибиционизмом душевным не страдал. Есть такие интеллигенты: копают-копают, это ему абсолютно несвойственно было.

ЕБ До того как Андрей Дмитриевич, скажем возвышенно, встретил меня, он был в Ленинграде один раз один день в командировке.

ЮР Вы говорили это.

ЕБ А когда он поехал со мной в Ленинград, я его возила в Пушкин, и в Павловск, и везде. И первую вязаную кофту я ему купила в Пушкине. Это, может быть, было самым главным приобретением нашим совместным. Это было в сентябре 71-го года. А вообще мы отмечали свой день, вернее Андрей. И даже какие-то рисунки мне делал и подарки – 24 августа 71-го года.

ЮР 24 августа – это тот самый день, когда…

ЕБ Да. Когда я впервые услышала, что у Андрея Дмитриевича аритмия имеется, и называется она экстрасистолия.

ЮР Эта история мне очень нравится.

ЕБ Хочу сказать одну деталь. У Андрюши был маленький телескоп, куда он делся, не знаю, украли может? И в 80-м году летом или в 81-м, когда было солнечное затмение, я приволокла этот телескоп в Горький. В Горьком оно было частичным, заранее мы знали, а в районе Очамчира, на побережье – полное, и вот так оно шло полосой. И я приволокла Андрюше этот самый телескоп, а сама с Лизой (Лиза получила разрешение в ноябре 81-го) полетела в Очамчиру.

ЮР Специально, что ли? Вот вы не ленивая.

ЕБ Была не ленивая. Нам абсолютно не повезло, потому что был дождик и солнца не было, но все равно затмение было, начался серый рассвет. Мы прямо у балюстрады на море были, а потом начало темнеть. Птицы начали сумасшедшие летать и кричать, и в общем, затмение было, хотя ни солнца, ни короны, ничего мы не видели. А Андрюша выволок этот телескоп, установил его на какой-то скамейке детской площадки. Милиционеры сбежались, думали, что он в космос, может быть, ракету запускает или еще что-нибудь. Да. И посмотрел частичное затмение. Позже мы там с ним же смотрели лунное затмение. И тоже панику вызвали, но уже меньше. Уже эти самые наблюдатели поняли, что мы ничего не запустим. Не ленивая. А телескопчик был очень тяжелым, кстати. Но я таскала такие вещи туда. То аккумулятор наш сел, а в Горьком не достать-то.

Два академика – Андрей Сахаров и Аркадий Мигдал, – которым не удалось вызвать академическую машину, что позволило мне с разговорами развезти их по домам на старой разбитой «копейке».

ЮР На себе возили?

ЕБ Ну, что значит на себе, на поезде. Но здесь меня всегда провожали ребята, там иногда носильщик, а иногда носильщику не разрешали. Тогда мы постепенно перегружались. Вот такая была счастливая жизнь. Мы с Лизкой в Очамчирах затмение смотрели, он дома смотрел; по-моему, очень хорошо все было.

ЮР Елена Георгиевна, не могу вспомнить, а когда начались эти депутатские – 87-й или 86-й?

ЕБ 89-й январь, выдвижение кандидатов. Было собрание московской общественности, в Доме кино. Я не ходила туда. Ошибка моей жизни, что я смирилась с тем, что Андрей избирается в депутаты. Я же была вначале очень против. Но как-то фиановцы, которые толпой ходили, там еще кто-то, всеобщая эйфория – вот они меня разоружили.

У меня был аргумент: Сахаров один, а этих депутатов две тысячи пятьсот будет. И что ты будешь делать с этой толпой? И когда я говорила – что ты будешь делать с этой толпой, была заранее права: толпа и свистела, и топала. Но, с другой стороны, иногда я себя утешаю тем, что если бы не было съезда, то страна вообще его никогда не узнала бы толком. Ну, печатал бы он свои «Размышления».

ЮР Его роль на съезде, конечно, чрезвычайно велика, я не знаю какой ценой, но вы говорите, что он не «тратился».

ЕБ Он как будто бы не «тратился», но на самом деле, очень трудно было и физически, и психологически. Но не это убивает. Я не верю, что нагрузки убивают человека. Больше того, я всегда думаю, человека убивает безнагрузочная жизнь.

ЮР Вы знаете, это сослагательное наклонение в этом деле, неизвестно как пошло бы. Я думаю, что его больше бы угнетало то, что он никак не может вообще повлиять.

ЕБ Может быть. Но он и так понимал, что не может.

ЮР Я как раз помню этот ваш балкон, когда он выступал и там. Это не тогда было, когда его освистывали, это когда Горбачев дал ему последнее слово и он вышел говорить по поводу 6-й статьи Конституции[164], вы сидели у телевизора в той комнате.

ЕБ Когда Горбачев выключил микрофон?

ЮР Вы сидели в той комнате, а у меня не хватило нервов, и я вышел сюда на балкон. А вы сидели там и смотрели. А я вышел на балкон и время от времени я туда заходил, потому что меня просто эмоционально… К этому времени у нас уже хорошие отношения сложились. Вот тогда, по-моему, я за ним поехал.

ЕБ Нет, Юр. Ты однажды поехал, но не в эти два трудных дня.

Я помню, что мы пошли обедать в «Россию», а не домой. Я ему предложила, что после этого скандала поедем домой, я что-нибудь быстро сварганю. И вообще, можешь не ходить на вечернее заседание. А он мне сказал: а что я такое сделал? Я украл что-нибудь? И мы с ним пошли обедать в «Россию». Там все депутаты были и от нас отшарахивались, как от чумы.

ЮР Итак, 87-й год. Я стал писать статью большую, она была такая просветительская отчасти, потому что никто же не знал, кто такой Сахаров и чем он знаменит. А до того вот этот снимок, с рукой, я отдал Коротичу; если вы помните, тогда «Огонек» был прогрессивный журнал очень.

ЕБ «Прорабы перестройки».

ЮР Я пришел к нему и говорю: Виталий, давай напечатаем про Сахарова. А тогда никто ничего еще не печатал, такое было молчание. Он мне говорит – а что, давай. Я ему дал фотографию и написал такую колонку. Я ему даю, он читает и говорит: ну давай, ты пойди попей кофе и приходи минут через 15, я внимательно прочту.

Ну я вышел, там секретарша у него сделала мне кофе, я взял эту чашку и вошел не вовремя. Виталий по телефону говорит: да, может быть, действительно рановато. Да, я согласен с вами, согласен. Повесил трубку. Я говорю – откладывают? Он говорит: ну, там есть соображения, ну, как всегда. Это он разговаривал с Яковлевым[165]. И я потом Александра Николаевича спросил – дядя Саша, он замечательный, лучший антикоммунист, круче всех – звонил вам Коротич? Он говорит: звонил, советовался. Я говорю: а если бы он не посоветовался и напечатал? Это, он говорит, как в анекдоте – можно ли честному еврею заводить любовницу – спрашивает Рабинович. Ребе говорит – ни в коем случае. А вот Шнеерсон завел. Так он же не спрашивал.

ЕБ В результате первая официальная публикация Андрея была очень смешной. Когда Таню пустили наконец и когда приехали дети, это июнь 87-го года. И мы стали смотреть репертуар театров и выбрали в Детском театре у Яновской «Собачье сердце» – премьера была. А на «Собачьем сердце» был такой переполох, что мы там в театре были. Нас в антракте позвали к Яновской в кабинет чай пить. И кто-то предложил Андрею написать свои впечатления о спектакле. И первая его публикация была, притом что он не театрал, в журнале «Театр».

А вот в 87-м году, это уже была вторая половина лета. Галка сняла нам в Отепя полдомика. Это откосик такой зеленый, деревья и озеро. Мы поехали на машине, и я завозила Андрюшу в Пушкинские места везде.

По вечерам мы там ездили с Андреем на Дальнее озеро, где я голой купалась. Андрею все была холодная вода, он практически не купался, но мне было как раз, и вот там у нас было очень странное происшествие, счастливо окончившееся. Вот мы ехали на это озеро. Дорога пустынная, хорошо утрамбованная грунтовая дорога, и так сразу с двух сторон как стена леса, и с одной стороны стоит маленький мальчик. Никого, полная пустыня, ни одной машины – ничего. Я проехала мимо, и потом у меня как-то в мозгу отпечаталось, что у него ужасно растерянное лицо.

Я развернулась и поехала назад, а он все стоит. Мы начали с ним разговаривать, ни слова от него добиться не можем. Заплаканный весь, исцарапанный крапивой. Короче говоря, я поняла, что он по-русски не понимает. Лет трех мальчик.

ЮР Это Эстония?

ЕБ Эстония. В общем, мы поехали с этим ребенком в милицию. Единственный светлый момент был, по дороге был частный ларек на краю Отепя, я купила ему мороженое и какой-то лимонад. Вот мороженое он стал лизать и немножко разжался. И привезли его в милицию и говорим: вот нашли ребенка. И тогда мне милиционер говорит: ну хорошо, мы его сейчас возьмем и отправим в больницу. А там будет видно. Я говорю: нет, в больницу я его не отдам, тогда я возьму его себе.

Я какую-то расписку писала за него. И мы поехали назад, и я решила все-таки: давай мы не сразу к дому свернем, а еще раз проедем по этой дороге. И мы едем, я все думаю, что у него какой-то рефлекс сработает или память. И мимо нас навстречу проехала женщина на велосипеде, и вдруг этот ребенок – мама, мама! И я сообразила, что это значит она. Развернулась, и за ней. Погудела, остановилась, и она вцепилась в этого ребенка. Она говорила по-русски: оказывается, вся семья была на покосе, он с ними был и играл где-то. А потом исчез, и вот он через весь лес пробрался совсем на другую сторону. Это вообще великое счастье, потому что там такие болотки маленькие. Такой ребенок мог утонуть сто раз, упасть, ручку, ножку сломать. Великое счастье, что он вышел на дорогу. Такая вот история.

А потом про нас вся Отепя говорила, что мы ребенка спасли. Ну и на самом деле действительно спасли, проехали бы мимо, он снова в лес свернул бы. Малюля такой и ни слова по-русски. Это было лето 87-го года.

ЮР Вот кому точно вы спасли жизнь. Совершенно не правозащитным способом.

ЕБ Да. Мне так было жалко его родной маме отдавать. Как и другая история.

ЮР А это что за история?

ЕБ Это на санитарном поезде в войну. Я подобрала на одной станции плачущего ребенка. Он себя называл Вовочка, больше никак. Пошла с ним к военному коменданту, эшелоны идут эвакуированных – ленинградских и еще каких-то. Короче говоря, в детприемник его. Я говорю: лучше отдайте мне его, доходят все там. Военный комендант меня записал. Они знали меня – мимо ездим, старшая сестра я уже была. И мы, все девчонки мои, очень обрадовались, отмыли, отчистили его. Он у нас очень счастливо жил, пока мы съездили куда-то, разгрузили раненых и потом назад едем. А приехали на эту станцию – здрасьте-пожалуйста, мама с двумя другими детьми ждет не дождется военно-санитарного поезда номер 122. В общем, она из эвакуированных, потеряла на этой станции Вовочку, уехал эшелон дальше, на какой-то из следующих станций она слезла, вернулась, и она его ждала. И Вовочку у меня забрали. А так я бы точно никому его не отдала.

ЮР А скажите, вы начали путешествовать в 87-м году?

ЕБ Нет, первый выезд за границу был в 88-м году, и причем Андрюша поехал один. Если бы он настаивал, то мы бы поехали вдвоем. Но это был первый выезд, и у меня возникла мысль, что опять КГБ будет придумывать какие-то глупости, что я остаться захочу и его заставляю. А кроме того, я при нем никак не могла написать книжку, которую мне хотелось. И я, пока его не было, за месяц откатала почти полностью «Дочки-матери».

Когда живешь при Андрее и при нашей общественной жизни, то в доме некогда сесть работать свое. Целый день какой-то поток и телефоны, и мне надо брать это на себя, чтобы Андрея разгружать. И каждый день к вечеру он мне выдавал что-нибудь, что надо печатать. И этот процесс шел обычно таким образом, что Андрей делал заготовку, потом он мне диктовал, и на ходу мы переделывали это все, иногда очень кардинально. Потом он правил, и я уже печатала чистые листы. Вообще-то почти все, что при мне написано, – в какой-то мере соавторство, кроме очень специальных вещей по разоружению.

ЮР А что это была за поездка?

ЕБ Это была поездка Фонда за выживание и развитие[166] в США. Им очень нужен был Сахаров – собрать деньги для Фонда. И поэтому именно они, а не он добивались, Велихов, в частности, разрешения на выезд Андрею. Очень может быть, если бы не было этого Фонда, то еще долго бы тянули. Тем паче что личной причины выезжать, кроме жажды видеть мир, не было. Детей стали пускать, маму Таня привезла. Поэтому этот разрыв, который был просто по живому, как ножом разрезанный, стал зарастать. Ну а смотреть мир каждому нормальному человеку хочется.

ЮР Это он уже был депутатом, когда он поехал?

ЕБ Это был ноябрь 88-го года. Депутатом он стал в апреле 89-го года, а съезд был май-июнь.

ЮР То есть этот год у вас прошел спокойно, в такой рутинной работе?

ЕБ Сказать «спокойный» нет. В доме делали как раз капитальный ремонт. Меняли все трубы, все было пробито.

И в 88-м же году часть лета мы провели в Протвино. Андрей там смотрел суперколлайдер, который там строили. Какие-то два семинара провел. Мы снимали полкоттеджа. Очень элегантный, очень хороший, с камином, и дрова там были. Ездили на Оку и на Протву купаться, собирали грибы.

Это самая любимая моя фотография Андрея Дмитриевича, и, как мне кажется, самая похожая на него.

Они с Е.Г. тоже ее приняли. Во всяком случае, она долго висела у них в квартире.

Значит, вот этот год были ремонты и работы. И таких каких-то значимых вещей особенно не было. Началась легализация Сахарова, две публикации было. Но конец года грустный был. В конце сентября у мамы случился инсульт. Она довольно быстро оправилась, а вечером 24 декабря легла в постель и утром 25 уже не проснулась. Дети прилетели хоронить. Пусто в доме без мамы стало – ее это дом был.

88-й год начался с собрания Фонда «За выживание» у Горбачева. И всех их сфотографировали. Но очень интересно: Андрея попросили пересесть, и он пересел, и на фотографиях, которые были в «Правде» и в «Известиях», был только его затылок. Вот есть эти газеты, можно полюбоваться. И вот там Андрей передал уже в руки Горбачеву список еще не освободившихся политзаключенных. А процесс освобождения шел активно.

А теперь я тебе расскажу. Когда Андрей умер, в заключении оставался Лубман[167], Миша Казачков[168] и был в заключении такой Дятлов, начальник смены Чернобыльского блока, фактически он был главным осужденным, но с лучевой болезнью. И я несколько раз писала, еще Андрей писал при жизни, что как больного его надо актировать. И вот в день, когда я должна улетать то ли в Европу, то ли в Америку, я получаю приглашение от американского посла на завтрак с Горбачевым.

И прямо там я отдала Горбачеву письмо насчет этих заключенных и насчет того, что лучевой болезни нет в списке болезней, по которым актируют. Там очень небольшой завтрак был, я не помню по какому поводу посол давал этот завтрак. Ты меня увез, я улетела. Наутро, Зорька здесь ночевала, в дверь звонок, посыльный от Бакатина[169] с письмом, что эти дела будут незамедлительно пересмотрены. Он уже отдал распоряжение о включении лучевой болезни в список болезней, по которым актируются заключенные, Дятлов будет в ближайшие дни освобожден.

ЮР Молодец Михаил Сергеевич, что тут скажешь?

ЕБ Потрясающе совершенно!

ЮР Но хотите – не хотите, вот 88-й год, поехали вы туда. То есть Протвино – замечательно любовная история, вы же вместе так не отдыхали?

ЕБ Мы еще до этого ездили в 88-м году весной ранней в Пицунду, жили в пансионате. И в Пицунде была другая история про любовь. У нас была официантка, грузинская девушка Мария. Вот эта девушка-подавальщица в какой-то день грустная и заплаканная. И я ее стала расспрашивать. И она рассказала, что у нее роман с русским парнем, который не так давно освободился, где-то там работает нелегально, вроде бы и не прописанный. И когда они решили жениться и уже вообще папа, мама и все грузины согласны на свадьбу, милиция не разрешает свадьбу с ним, потому что тогда он получит право жить там. А это курортная зона, она приравнивается к столице. Ну вот мы быстро с Андреем сочинили телеграмму к какому-то милицейскому начальству. Мало того, мы поехали к нему. Мало того, мы заставили дать разрешение на свадьбу. Свадьба была не при нас, но телеграммы благодарственные и приглашение на свадьбу мы получили уже здесь. И этот случай очень скупо описан у Андрея. А мне он ужасно нравится, что мы помогли девчонке.

А жили мы так: я же утром не люблю вставать, а в 10 часов кончали давать завтрак.

ЮР А Андрей Дмитриевич рано вставал?

ЕБ Не рано, но для него не было неприятно встать в 9 часов, положим. И Андрюша мне всегда приносил завтрак. Уже весь корпус смеялся, знал, что он академик, и обсуждали, что академик несет завтрак. Может, там злые языки и говорили – вот она его как!

ЮР Кто у нас в юбке?

ЕБ Зверюга.

ЮР Зверюга, зверюга.

ЕБ И мне с балкона было видно, как он идет, аккуратненько несет, а кофе я себе варила в номере, как всегда. А ему по вечерам в номере варила чаек. Мы немножко чего-то добавляли к законному рациону. Вообще еды нам хватало. Хотя не очень кормили.

ЮР Какую долю всякие политические разговоры вашей жизни на отдыхе занимали?

ЕБ Да почти никакую.

ЮР Просто была игра, касание такое?

ЕБ Игра, стихи, потом Андрюша иногда сам читал, что я рекомендовала ему, а иногда ему говорила – ну расскажи. Как сказочку. Очень много гуляли по берегу моря. Номер был с балконом прямо на море, недалеко и красиво.

Ну а Карабах[170] начался с февраля 88-го года. Начался всеобщий шум, Ереван бастует, Ереван – митинги. И Андрей начал хлопотать по поводу Карабаха. Он написал в «Московские новости», он стал говорить о Карабахе, и его не пустили на телевидение.

ЮР А вот откуда он знал Карабахскую проблему?

ЕБ Откуда Андрюша взял Карабахскую проблему, я как-то не думала. Она же была в воздухе тех дней. А потом мы смотрели заседание Верховного Совета. Горбачев занимал четко проазербайджанскую позицию. На следующий день мы поехали купить продукты и остановились на Ленинском в овощном магазине. У меня была так заморочена голова, ночь мы не спали, телефоны какие-то, телеграммы. И я взяла два пакета помидор в сеточках и пошла не через кассу, а рядом, не заплатив. И на выходе из магазина меня остановили и начали кричать. Я не сразу сообразила, что вообще происходит, что они меня хватают. Но такой крик был, что Андрей в машине услышал и подошел. Он пытался объяснить, что она – я – не воровка, что-то бормотал, что его фамилия академик Сахаров, доставал свои неразменные 25 рублей, потому что у меня прямо руки тряслись, я сумку открыть не могла. Вот до чего зачухала меня эта общественная работа, очень неприятно было. Я помню, когда села в машину, Андрей садится рядом со мной, я взялась за руль, потом говорю: давай постоим, я покурю, потом я поеду. Вот так – украла два пакета помидор.

Я очень была в этих карабахских делах. Сумгаит! Мне прислали тридцать с лишним свидетельств о смерти.

ЮР Я читал.

ЕБ Ужасно. И я переплела, как книжечку сделала. И Андрей, когда пошел на встречу какую-то московской общественности с Горбачевым, взял ее с собой. Горбачев там на вопросы о Карабахе кому-то отвечал, что мы опоздали на три часа. И Андрей выскочил и подбежал к столу Горбачева и размахивая этими свидетельствами кричал: не на три часа, а на трое суток опоздали, и вы должны признать это!

Так дожили до осени, а осенью Андрей поехал в Америку. Я не буду рассказывать Андрюшину Америку, хотя есть фотографии.

Да, 8-го или 9-го декабря я поехала в Париж на церемонию Всеобщей декларации[171]. А Андрей Дмитриевич из Америки туда же приехал и встречал меня на аэродроме.

ЮР Это вы впервые оказались вместе за границей?

ЕБ Вместе впервые. Мы жили в гостинице «Конкорд». Была эта церемония. Все было по очень высокому уровню. Я и Андрей сидели за главными столами и Валенса[172]. Андрей и Валенса были по правую и левую руку мадам Миттеран. А я сидела – у меня по правую руку был Перес де Куэльяр[173]. И я ему рассказывала о Карабахской проблеме. А он через день сказал вслух, что он о ней ничего не знал. Прямо на весь мир обманул.

ЮР Вы там хорошо провели время?

ЕБ Там было хорошо внутри номера, но около номера стояла круглосуточная охрана. Мне хотелось побродить с Андреем по ночному Парижу и вообще свободы и воли. Но, когда за тобой идет шесть человек кодлы или предлагают лимузин, и с двух сторон мотоциклисты, то хорошо не бывает. Один раз мы все-таки удрали в какое-то кафе. Но это было так накоротке, что мы не видели вместе Парижа совсем, Но зато нас принимал премьер и Миттеран. Подъезжает лимузин, с двух сторон стоят гвардейцы в красном и играют гимн, потрясающе. Как королей встречали, абсолютно. Но жить под такой охраной плохо, мне не нравится.

И вернулись мы домой, и нам пришла мысль ехать в Карабах, Андрей позвонил Яковлеву, и Яковлев позвонил Горбачеву. Ты узнал, что мы на Кавказе, и прилетел – присоединился к нам. Ты своим человеком стал после этого, а не до. Именно после Кавказа, ближе к весне 89-го ты стал запросто приходить.

И мы полетели по маршруту Баку – Ереван – Степанакерт – Спитак – Ереван. И потом нас принимал Везиров[174]. И это было такое славословие – глупости, ничего не было стоящего. Он все время пытался с Андреем как бы заигрывать, так за плечи обнимал его. Хотелось по-братски что ли, а у Андрея по-братски не получалось.

И еще интересный момент. Нас поселили в какой-то довольно большой хорошей гостинице. И в гостинице не было ни одного человека, кроме нас. Нас кормили в специальной комнате – такой роскошный банкетный зал. Чем только не кормили, на каждого был официант и только что не на золотых тарелках. Все это было так неадекватно – рядом трагедия.

ЮР У нас получается разговор о преодолении, о любви, о личной жизни.

ЕБ Наша личная жизнь. Это номер два – то, что имеют в виду все. А номер один – Андрей читал мне по вечерам, обычно я в кровати лежала, а он никогда не читал в кровати. Это удивительное совершенно.

ЮР То есть он лежа не читал?

ЕБ Никогда. Как в детстве ему кто-то сказал, то ли мама, то ли папа – лежа читать вредно, так он и продолжал жить под этим лозунгом: «Лежа читать вредно». А я всегда читала лежа. И вот Андрюша мне вечером, сидя рядышком, с листа переводил английские детективы. Язык он знал очень плохо, выговаривать английские слова вообще не умел, но вот он умный был – он улавливал контекст, и детектив получался прекрасный. И это называлось номер один. Андрюша и я очень любили детективы Рекса Стаута, а Андрюша очень любил, я забыла автора, о Пери Мейссоне, такой сыщик, а кто автор не помню.

ЮР Эрл Гарднер.

ЕБ Андрюша говорил: личная жизнь номер один.

А вот у нас была личная жизнь очень даже хорошая летом 89-го года. Мы, во-первых, путешествовали довольно комфортабельно, но свободно. Были за лето 89-го года в Голландии, Норвегии, в Англии, в Швейцарии, в Италии и в Америке, во Франции. В Америке мы были.

ЮР Вы мне сейчас говорите географию, я не об этом говорю.

ЕБ Но эта география вся очень насыщена личной жизнью. Она не была такой напряженно-общественной.

Вот я тебе хочу дать мои фотографии, но далеко не все, по моему выбору.

ЮР Ваши, корявые – не корявые, – это меня совершенно не интересует. Чем они и хороши, эти фотографии, что тут есть дом, Грузия, Армения, разные человеческие кадры. То есть у нас получается очень любопытно сложенная книга. Один такой кусок истории и собственное счастье. Вот оно и есть. Посмотрите, это ли не фотография о счастье, что тут можно сказать. Вы посмотрите.

ЕБ Очень хорошая.

ЮР Вы смотрите на него, улыбаясь, влюбленными, я полагаю, глазами, а он смотрит на меня, гордясь и обнимая, двумя руками он держит вас, вы видите или нет? А это – что ни фотография, вы посмотрите, они же все одна в одну.

ЕБ И это очень счастливые фотографии.

ЮР Так они все счастливые. А это что – не счастливое? Человек сидит работает, а я у него за спиной. Человек спокойно пускает за спину. А это несчастливая фотография, посмотрите? Тут уже иначе, тут уже вы ручку положили.

ЕБ Да, но я очень горжусь.

ЮР Да, вы чрезвычайно горды. А это не счастливая фотография? Ремонт! Да, сзади унитазы какие-то, он сидит думает. Это вообще фотография чудная, где вы вдвоем стоите.

ЕБ Да. Андрей милуется с женой. Хорошие стихи я написала, вообще-то это плагиат.

ЮР Андрей милуется с женой?

ЕБ Да, со своей женой, не с чужой. Как положительный герой. А что, положительный герой, правда. Эта фотография лета 87-го года. Одна из лучших Андреевых.

ЮР Это дома. Он что, левша был, почему ручка в левой руке?

ЕБ А он двумя руками одинаково работал, немножко одной, немножко другой.

ЮР Я не знал.

ЕБ Он был двусторонний.

ЕБ У нас были приглашения и в Осло, и в Англию и в Женеву в ЦЕРН[175], и в Италию. И вот это лето, оно было, с одной стороны, насыщенным всякими общественными выступлениями и какими-то чествованиями Андрея, но вместе с тем оно было очень семейным и очень личным. В Лондоне были очень интересные встречи.

ЮР Он не особенно поддерживал беседы? В светской беседе он был не силен?

ЕБ Он говорил без красивости и, я бы сказала, медленно, но содержательно, что важно. И очень логично. И в Лондоне мы ходили в Ковент Гарден. Потом шлялись по ночному Лондону неоднократно. В какие-то бары заходили.

А ночью рядом с нашей гостиницей, там такой проулочек был, полиция брала какой-то притон. Там такой шум был, крик, выстрелы, гудки автомашин. Так интересно, мы вылезли на балкон и смотрели на все это. Ходили в Гайд-парк, все что положено влюбленным туристам делать, все было сделано.

Из Лондона мы полетели в Осло. Мы себя чувствовали свободными. Хотя я уверена, что присмотр был. И так как мы собирались к детям, мы ходили по каким-то магазинам, покупали внукам подарки какие-то, игрушки.

ЮР А вот в какие магазины любил заходить Андрей Дмитриевич?

ЕБ Вот он любил магазины технические, бузу какую-нибудь смотреть. Если ему дать свободу, то покупал сверла, пилы и еще что-то. И ему все хотелось набор инструментов для машины. Но это он покупал в Америке.

Потом мы летали в Калифорнию. Там в Беркли была такая широкая конференция обо всем: о мире, о разоружении, о положении в странах, выходящих из тоталитарного режима.

И мне кажется, что именно в этот период, хотя это никак вроде бы медицински не было проявлено, Андрей стал себя чувствовать хуже. Потом он вышел из этого состояния.

ЮР А что значит хуже?

ЕБ Ну не знаю, как-то ходить ему не хотелось, еще что-то. Вялый был. Какая-то усталость. Когда я, уже постфактум, стала анализировать последний год, то для меня стало это совершенно ясно. Вот там физики писали: ах, голодовки подорвали его здоровье. Ничего подобного. И когда он приехал из Горького, он был бодрый. И жив, и активен. А вот съездовское напряжение сказалось. И в Стенфорде у меня было какое-то ощущение первого толчка. Хотя, когда мы вернулись снова в Бостон, он был у врача, и ничего нового не обнаружили.

И в конце августа мы полетели во Францию. Мы неделю гостили на юге Франции у Эда Клайна. Мы трое – Джил, жена Эда, и я – вообще не вылезали из бассейна. А Андрей сидел в шезлонге возле бассейна и кончал писать Конституцию.

И мы ездили вчетвером, Эд, Джил, Андрюша и я, в Монте-Карло и там играли в казино. У Андрея всегда в кармане были неразменные 25 рублей или что-нибудь вроде 25 франков, больше ему не надо, а остальное у меня в сумочке. И вот он каждые десять минут, проиграв очередные франки, произносил: Люсенька, дай! Люсенька, дай! Я давала, давала, а потом Эд сказал, что хватит уже. Ну Андрею не выигралось ни одного франка. Он был так огорчен. И все время сетовал, что у нас уже не осталось ни одного дня снова съездить в Монте-Карло. Говорил, что сделал расчет, по которому можно точно выиграть много. В общем, он стал, как игрок Достоевского. Этого я не знала за ним никогда.

Мы вернулись в Париж. А дальше мы жили три или четыре дня вообще сами по себе. Например, пришел Володя Максимов, и мы ходили в какой-то ночной не совсем приличный ресторан, ходили по Парижу.

ЮР Что значит не совсем приличный, дамы что ли там танцевали?

ЕБ Дамы.

ЮР А как Андрей Дмитриевич смотрел на дам?

ЕБ По-моему, больше на меня.

ЮР Вы очень самонадеянны.

ЕБ Может быть. А 24 октября мы полетели в Японию. Там проходил так называемый Форум нобелевских лауреатов. Очень сильно роскошно все было. Ну вот, вернулись из Японии, и очень скоро я поехала в Америку без Андрея, он вначале собирался ехать, но все тут разные предсъездовские и прочие дела. В это время, помимо всех текущих дел, он все время дописывал и переписывал Конституцию.

ЮР А съезд когда начался?

ЕБ Съезд начался 12-го.

ЮР Значит, мы с ним общались до вашего приезда. Я вам расскажу. Он мне позвонил ночью, это было часов, наверное, одиннадцать. Он мне позвонил и говорит: Юра, хорошо, что я вас застал, приходите ко мне. Я говорю: я сейчас приеду, Андрей Дмитриевич. Он говорит: возьмите с собой магнитофон и фотоаппарат. Я оделся, впрыгнул в машину и приехал сюда. А когда мы сели на кухню, он достал крафтпакет, там были овсяные печенья большие такие, свежие. А у него такой тон, он меня всегда подкалывал чуть-чуть, и я так, с улыбочкой: ну, Андрей Дмитриевич, такие роскошные печенья, откуда у вас такие? Он говорит: это я купил в съездовском буфете. Теперь я подкупленный депутат.

И он сказал: мы ждем человека, который должен прийти и подтвердить вот то, что я говорил тогда по поводу Афганистана, бомбежек этих[176]. Я, говорит, хочу, чтобы был свидетель. Мне было приятно, что мне доверяют. Мы просидели до четырех часов ночи вот здесь. Он мне рассказывал все путешествия. Это было такое счастье, потому что делать нам было нечего, а насчет политики я с ним никогда не разговаривал. Потому что я считал, что ему этих разговоров и без меня хватает, к тому же боялся, что он воспримет мое отношение к нему как некую заинтересованную журналистскую такую историю.

ЕБ Ну, ты эту историю не знаешь до конца. В тот вечер, когда он тебя позвал, этот человек не появился. А на следующий день пришел и даже ночевал здесь. Изображал ослепшего солдата, бывшего в Афганистане. Вроде хотел рассказать, как наши бомбили тех, кто в плен попал. Но, похоже, человек этот был обманщик – и не слепой, и не афганец. Это странная история, и меня она беспокоит до сегодняшнего дня. И, похоже, что это было подстроено, когда меня нет, КГБ. А зачем – я не знаю!

У меня такая коробочка есть фарфоровая, в которой мои «бриллианты» в кавычках лежали. И Андрей спрятал эту коробочку, забоялся, что этот чужой человек мои якобы бриллианты украдет.

ЮР Это очень смешно, конечно, было и трогательно с его стороны – сохранить ваши ценности.

ЕБ В ней нет ничего смешного, она странная и, на мой взгляд, страшная. У меня в запасе все описание этой истории от двух свидетелей, все странности этого визита зафиксированы.

ЕБ Мы не знаем, почему мы – страна – такими стали. У них – у наших демократов – оказалась эта самая демократическая пленка, знаешь, как жир в плохо вымытом стакане сверху, тоненькая-тоненькая, а дальше вода.

ЮР Но не у всех.

ЕБ Ну, а у кого нет?

ЮР У тех, кто не удержался.

ЕБ Правильно, у тех, кто не удержался. А кто удержался, у всех как на подбор. Из политиков у нас остался один Сережа Ковалёв и еще Рыбаков[177], так это маргинальное уже явление в этой стране. И это ужасно. Потому что если нравственность, социальная активность, стремление защитить слабого – маргинальное явление, то никакой демократии нет и не будет.

ЮР А что вы вкладываете в это слово?

ЕБ Маргинальное? Не имеющее поддержки в обществе никакой, ноль поддержки. И в целом гуманистические, человеческие устремления – тоже маргинальное явление в этом обществе. Я не говорю хуже оно или лучше советской власти, такое общество, но оно стало в массовом масштабе более антигуманным. Если брежневский период мог характеризоваться антигуманным отношением к тем, кто что бы то ни было вякнул против режима, а не ко всему населению целиком и меньшим ожесточением в отличие от Сталина, то сегодня все антигуманно в стране.

ЮР Я бы не сказал, что существует активная позиция какая-то антигуманная, а я считаю, что просто полное отсутствие заинтересованности: ну, люди превратились в электорат и они нужны только для того, чтобы легально обеспечить руководящим сословиям возможность занимать некие посты и обретать власть, и больше они не нужны.

Это фото – свидетельство доверия. Впрочем, может, Сахаров и не заметил, что я у него за спиной с фотоаппаратом.

ЕБ Но если люди нужны только как электорат, то это и есть антигуманность. Ладно. Ты знаешь зарплату государственных служащих или избранников в США? Там 60 тысяч долларов губернатор Арканзаса получает.

ЮР Это не ряд. Если губернатор, то надо смотреть, сколько у нас получает губернатор. Официально у нас губернатор будет столько же получать.

ЕБ А у нас губернатор будет грести бессчетно.

ЮР У нас президент тоже получает, наверное, не больше, чем президент Соединенных Штатов?

ЕБ Ладно тебе, и говорить не о чем. А с тем, что есть, надо жить. Все. Вопросы есть у товарища Юрия Михайловича Роста?

ЮР Вопросы есть, но сегодня я вам их задавать не буду.

ЕБ Юрий Михайлович, сделай одолжение, крутани кран покруче.

ЮР Для вас, Елена Георгиевна, сделаю что угодно, даже…

ЕБ Храните воду, энергетический голод, а мы воду пускаем так зазря.

ЮР Как я сказал бы, струйка воды толщиной в спичку убивает лошадь. А я абсолютно уверен, что вы не последний раз в России и даже не предпоследний. Я уверен, что вам здесь надо бывать.

ЕБ Не надо мне бывать, Юра, потому что я не могу. Если я приезжаю, то я вынуждена заниматься музеем и архивом. А я, с одной стороны, не хочу, а с другой стороны, я предвижу судьбу музея и архива, и она представляется мне очень грустной.

ЮР Это очень обидно.

ЕБ И дальше, как только я умру, найдутся охотники помогать музею – какой-нибудь президентский Фонд, администрация Москвы ли, президента ли. И постепенно, не заметишь как, они будут делать из Сахарова русского националиста православного и еще какого-нибудь. И я уверена, что так будет. И через 20 лет это уже будет не Сахаров, а, не знаю, Константин Леонтьев.

ЮР Думаю, что может быть, и будут изменения, но совершенно другие.

ЕБ Какие?

ЮР К сожалению, Сахаров сегодня не столько укор власть предержащим…

ЕБ Сколько укор общественности? Правильно.

ЮР И именно общественность заинтересована в том, чтобы его поскорее забыть и изменить, чтобы превратить его в странного человека, который придумывал какие-то прожекты. С удовольствием поставят ему памятник и забудут. И будет Елена Георгиевна его вспоминать по датам и говорить, что вот был великий человек, а уже никто не захочет…

ЕБ Великий русский человек? Но, во-первых, я эти слова никогда не говорила, а во-вторых, Елена Георгиевна будет уже недолго.

ЮР Он и был великий русский человек.

ЕБ Нет, он был гражданин мира.

ЮР Но он был русский человек, и в этом как раз величие русской культуры, что Сахаров представил как раз великую терпимость, толерантность и экуменизм, если даже будучи человеком по рождению из православной семьи, ему абсолютно были все равны. Это невыгодные вещи.

Елена Георгиевна Боннэр сегодня заканчивает цикл наших бесед, которые длились месяц, и в результате я записал, ну приблизительно – 35–36 часов разговора, то есть полных полтора суток. И я, точно так же, как и Андрея Дмитриевича, пытался вас перебить, и точно так же, как и он, с упорством, его упорством, вы возвращались к прерванному рассказу и начинали с той фразы, которую не успели договорить.

Ладно, золотая моя, отдыхайте. Завтра я подойду попрощаюсь, а в понедельник… Самолет когда летит?

ЕБ В час пятьдесят. Но мне надо заранее, потому что коляску, чтобы там не ходить. И тем более в понедельник в такие часы может плохо быть.

ЮР Ну, в ту сторону, наверное, не очень плохо, хорошо. Чашку гоните, вы обещали чашку.

ЕБ Забирай, и свое варенье не забудь!

Эпилог

Зимой одиннадцатого года я приехал в Бостон, где рядом с дочерью поселилась Елена Георгиевна Боннэр. Мы разговаривали и выпивали с ее друзьями и соседями Максимом и Машей Франк-Каменецкими, чей отец работал с Андреем Дмитриевичем Сахаровым на «объекте».

– Знаешь, Юра, я все время ловлю себя на мысли, что формально живу до и после ухода Андрюши, а внутренне ощущаю, что мы все время вместе.

Она пригубила по поводу своего восьмидесятивосьмилетия и сказала, что хочет лечь на какую-то сложную операцию на сердце, но в Америке ее не делают, может, в Германии. Она была бесстрашна, хоть и слаба. Мы с ней покурили и попрощались.

Наконец в ее восемьдесят восемь лет мне удалось сфотографировать Елену Георгиевну Боннэр похожей на мое представление об этой удивительной женщине.

Примечания

1

Капица Пётр Леонидович (1894–1984) – физик, академик АН СССР (1939), лауреат Нобелевской премии по физике (1978).

2

Тамм Игорь Евгеньевич (1895–1971) – физик-теоретик, академик АН СССР (1953), лауреат Нобелевской премии по физике (1958). Основатель и руководитель Теоретического отдела ФИАНа имени П.Н. Лебедева (с 1934), научный руководитель аспиранта А.Д. Сахарова.

3

Черенков Павел Алексеевич (1904–1990) – физик, академик АН СССР (1970), лауреат Нобелевской премии по физике (1958).

4

Басов Николай Геннадьевич (1922–2001) – физик, академик АН СССР (1966), лауреат Нобелевской премии по физике (1964).

5

Дело «самолетчиков», или ленинградское «самолетное дело», – события, связанные с попыткой захвата пассажирского самолета группой советских граждан для побега из СССР (15 июня 1970).

6

Первая в СССР правозащитная организация (Москва, ноябрь 1970), получившая международный статус – ассоциированного члена Международной Лиги прав человека; учредители – физики В. Чалидзе, А. Твердохлебов и А. Сахаров; прекратила деятельность в середине 1970-х годов.

7

Первая в СССР группа людей (15 человек), занимавшаяся вопросами прав человека в СССР, основана в мае 1969, не имела ни программы, ни устава, ни организационной структуры, но утверждала своими акциями право на свободную ассоциацию.

8

Кузнецов Эдуард Самуилович (р. 1939) – диссидент, активист неформальных собраний молодежи у памятника Маяковскому в 1960–1961 гг., участник ленинградского «самолетного дела», политзаключенный (1961–1968, 1970–1979); в 1979 году обменян в числе пяти политзаключенных на двух советских шпионов, лишен гражданства, выслан за границу.

9

Имеется в виду нынешний аэропорт «Ржевка» местных воздушных линий Санкт-Петербурга, расположенный в Ленинградской области и до 1976 носивший название «Смольное».

10

Семенов Иван Васильевич (1924–1993) – первый муж Е.Г. Боннэр, отец ее двоих детей.

11

Татьяна (р. 1950), Алексей (р. 1956) – дети Е.Г. Боннэр и И.В. Семенова.

12

Боннэр Руфь Григорьевна (1900–1987) – мать Е.Г. Боннэр; узница сталинских лагерей, весь срок заключения (1938–1946) находилась в Акмолинском лагере жен изменников Родины, он же «АЛЖИР» (Казахстан), реабилитирована в 1954 году.

13

Пименов Револьт Иванович (1931–1990) – математик, доктор физико-математических наук (1969), историк и литератор, подпольщик 1950-х, диссидент, автор «самиздата», политзаключенный, народный депутат РСФСР (1990).

14

Шиханович Юрий Александрович (1933–2011) – математик и педагог, кандидат педагогических наук (1966), участник правозащитного движения в СССР, один из редакторов «Хроники текущих событий», политзаключенный, в 1990-е годы – сотрудник Комитета Верховного Совета РСФСР по правам человека.

15

Ковалёв Сергей Адамович (р. 1930) – биолог, кандидат биологических наук, правозащитник, член Инициативной группы по защите прав человека в СССР (с 1969), один из редакторов «Хроники текущих событий», политзаключенный, один из основателей и член правления общества «Мемориал»; депутат и член Президиума Верховного Совета России (1990–1993), депутат Государственной думы (1993–2003), первый Уполномоченный по правам человека РФ (1994–1996), председатель Комиссии по правам человека при президенте РФ (1993–1996).

16

«Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» – первая публицистическая работа А.Д. Сахарова (июль 1968), ставшая этапной в его общественной деятельности.

17

Козаровецкий Владимир Абович (р. 1936) – друг семьи Е.Г. Боннэр, критик, прозаик, переводчик, издатель.

18

Гессе Наталья Викторовна (1914–1998) – детская писательница, в годы войны – журналист армейской и дивизионной газет, после войны – литературный редактор, корректор и переводчик; близкий друг Е.Г. Боннэр, в 1984 эмигрировала.

19

Жорес и Рой Медведевы – братья-близнецы (р. 1925). Жорес Александрович – биолог, публицист, диссидент; был лишен советского гражданства в 1973 (восстановлено в 1991). Рой Александрович – историк, педагог, публицист, представитель левого крыла в диссидентском движении в СССР.

20

Твердохлебов Андрей Николаевич (1940–2011) – физик, правозащитник, один из учредителей московского Комитета прав человека, основатель «Группы-73» (1973), политзаключенный; в 1980 эмигрировал.

21

Есенин-Вольпин Александр Сергеевич (1924–2016) – математик, философ, поэт, диссидент и правозащитник; организатор «Митинга гласности» в Москве у памятника Пушкину 5 декабря 1965, эксперт Комитета прав человека (1970–1972); в 1972 эмигрировал.

22

Цукерман Борис Исаакович (1927–2002) – физик, инженер, эксперт Комитета прав человека (1971); в 1971 эмигрировал.

23

Галич Александр Аркадьевич (1919–1977) – киносценарист, драматург, прозаик, поэт-бард; в 1971 исключен из Союза писателей и Союза кинематографистов СССР, в 1974 был вынужден эмигрировать из СССР.

24

Чуковская Лидия Корнеевна (1907–1996) – редактор, писательница, поэт, мемуаристка, публицист и диссидент, в 1974 исключена из Союза писателей СССР (восстановлена в 1989).

25

Дымшиц Марк Юльевич (1927–2015) – авиатор, один из организаторов ленинградского «самолетного дела» (15 июня 1970), политзаключенный (1970–1979); в 1979 году обменян в числе пяти политзаключенных на двух советских шпионов, лишен гражданства, выслан за границу.

26

Янкелевич Ефрем Владимирович (1950–2009) – инженер, переводчик, участник правозащитного движения в СССР; зять Е.Г. Боннэр, после эмиграции с семьей в США – официальный представитель А.Д. Сахарова за рубежом (1977–1989).

27

Коваль Бэла Хасановна (р. 1939) – лесовод, участник правозащитного движения в СССР.

28

Буковский Владимир Константинович (р. 1942) – один из основателей правозащитного движения в СССР, публицист, автор сенсационных разоблачений, связанных с психиатрическими репрессиями против инакомыслящих; политзаключенный, в декабре 1976 лишен советского гражданства и выслан в обмен на лидера компартии Чили Л. Корвалана.

29

Тельников Владимир Иванович (1937–1998) – педагог, переводчик, диссидент, один из основателей молодежного подпольного кружка «Союз революционных ленинистов» (1955–1957); политзаключенный, распространитель самиздата; в 1971 эмигрировал.

30

Осипов Владимир Николаевич (р. 1938) – историк, диссидент, один из активистов молодежных встреч у памятника Маяковскому в 1960–1961 годы, политзаключенный; по собственным словам, «убежденный православный монархист и русский националист», основатель и редактор самиздатского журнала «Вече», создатель «Христианского патриотического союза» (1988), переименованного в Союз «Христианское Возрождение» (1990).

31

Бокштейн Илья Вениаминович (1937–1999) – поэт, один из самых радикальных ораторов неформальных молодежных собраний на пл. Маяковского (1960–1961); политзаключенный; в 1972 году эмигрировал в Израиль.

32

Балашов Виктор Алексеевич (1942–2016) – фотограф редакции «Воениздата» (1960–1961), диссидент, создатель и участник подпольной студенческой группы «Союз свободы разума» в Москве (1961), политзаключенный; в 1974 году эмигрировал в США.

33

Фёдоров Юрий Павлович (р. 1943) – слесарь-электрик, диссидент, создатель вместе с Виктором Балашовым подпольной молодежной группы «Союз свободы разума» (1961), участник ленинградского «самолетного дела» (1970), политзаключенный; в 1987 эмигрировал в США.

34

Ева Менделевич – возможно, речь идет о Мэри Менделевич-Хнох – участнице ленинградского «самолетного дела», арестованной, как и ее брат Иосиф Менделевич и ее муж Лейб Хнох; после полугодового тюремного содержания беременную Мэри не стали привлекать к уголовной ответственности.

35

«Околосамолетчики» – советские граждане еврейской национальности, получившие сроки за свою сионистскую деятельность, безуспешно пытавшиеся, как и «самолетчики», получить разрешение на выезд в Израиль; подсудимых на всех «околосамолетных» процессах (второй ленинградский, рижский, кишиневский; май – июнь 1971) было 23 человека.

36

Игорь Евгеньевич Тамм (см. примеч. на с. 16).

37

Олсуфьева (Микаэллис) Мария Васильевна (1907–1988) – «диссидентская графиня» из семьи старинного рода графов Олсуфьевых; после эмиграции вместе с семьей (1917) всю жизнь прожила во Флоренции; полиглот, известная переводчица произведений русской и советской литературы на итальянский; дружила и была в активной переписке с Е.Г. Боннэр и А.Д. Сахаровым.

38

Люба, Таня и Дима – дети А.Д. Сахарова: Татьяна (р. 1945), Любовь (р. 1949) и Дмитрий (р. 1957).

39

Вайль Борис Борисович (1939–2010) – литератор, публицист; диссидентом был еще в школьные годы, в студенческие – участник подпольного движения 1950-х годов, в 1960–1970-е – правозащитник, распространитель самиздата; политзаключенный; в 1977 году эмигрировал.

40

Турчин Валентин Федорович (1931–2010) – физик и кибернетик, доктор физико-математических наук, литератор, участник правозащитного движения в СССР, автор самиздата, один из основателей и председатель советской секции «Международной амнистии» (1973–1977); в 1977 году эмигрировал.

41

Вихирева Клавдия Алексеевна (1919–1969) – первая жена А.Д. Сахарова (1943–1969) и мать троих его детей.

42

Первые внуки Е.Г. Боннэр – Матвей Янкелевич (р. 1973) и Анна Янкелевич (р. 1975).

43

Яковлев Николай Николаевич (1927–1996) – историк-американист, публицист, был «невыездным» до сотрудничества с КГБ СССР, в 1970-х годах завербован для проведения «идеологических операций».

44

«Объект» – первый советский ядерный центр, сверхсекретное научно-исследовательское учреждение, безымянное в 1946–1954 годы; с 1954 получил статус города, название которого неоднократно менялось; с 1995 года открытое название города – Саров (Нижегородская область).

45

Славский Ефим Павлович (1898–1991) – государственный деятель, министр среднего машиностроения СССР (1957–1986); управлял атомной отраслью промышленности и производством ядерных боезарядов.

46

Физический институт имени П.Н. Лебедева АН СССР (с 1991 года – РАН) – научно-исследовательский центр, с 1934 года находится в Москве; научная тематика ФИАНа охватывает все основные направления физики.

47

В середине января 1972 года в Москве, Новосибирске, Вильнюсе, Ленинграде прошли обыски, допросы и аресты участников правозащитного движения, санкционированные зам. Генпрокурора СССР Маляровым; следствие интересовал тогда, в основном, вопрос об изготовлении и распространении «Хроники текущих событий».

48

Любарский Кронид Аркадьевич (1934–1996) – астроном, кандидат физико-математических наук, публицист, правозащитник, распространитель самиздата, политзаключенный, один из инициаторов Дня политзаключенного в СССР. В 1977 эмигрировал в ФРГ, стал редактором бюллетеня «Вести из СССР» о нарушениях прав человека в Советском Союзе (1978–1991) и журнала «Страна и мир» (1984–1992). Вернулся в Россию (1990).

49

Первый в СССР неподцензурный правозащитный информационный бюллетень (1968–1983, 64 выпуска); на титульном листе первого выпуска бюллетеня было напечатано: «Год прав человека в СССР» и текст ст. 19 Всеобщей Декларации о праве каждого искать, получать и распространять информацию; на всех последующих выпусках всегда добавлялось: «Борьба за права человека в Советском Союзе продолжается».

50

Палестинская террористическая организация, основанная в 1970; немногочисленная, отличавшаяся от других более высокой законспирированностью; совершила более 20 террористических актов за пределами Ближнего Востока.

51

Четвертая арабо-израильская война («война Судного дня», Октябрьская война), началась 6 октября 1973 года с нападения Египта и Сирии и завершилась через 18 дней, имела далеко идущие последствия для многих наций.

52

Дозмарова Галина Сергеевна – знакомая Е.Г. Боннэр, приемная дочь Нины Адриановны Харкевич.

53

Корреспондент шведского радио и телевидения; летом 1973 взял интервью у А.Д. Сахарова; интервью вызвало широкий резонанс в СССР и за рубежом, Стенхольм был лишен въездной визы и возможности продолжить свою работу в СССР.

54

Зельдович Яков Борисович (1914–1987) – физик-теоретик, астрофизик, академик АН СССР (1958), коллега и друг А.Д. Сахарова в годы совместной работы в советском атомном проекте (1950–1965).

55

Кудрявцев Олег Всеволодович (1921?–1956) – близкий товарищ Андрея Сахарова в детские и юношеские годы, внесший, по словам Сахарова, «большую “гуманитарность” в мое миропонимание, открыв целые отрасли знания и искусства, которые были мне неизвестны».

56

Лупинос Анатолий Иванович (1937–2000) – украинский поэт, диссидент, политзаключенный; жертва карательной психиатрии, один из деятелей украинского диссидентского движения (1983–1991), в последующие годы – создатель и деятель украинской политической партии праворадикального толка УНА-УНСО.

57

Некрасов Виктор Платонович (1911–1987) – актер и театральный художник (1937–1941), участник ВОВ, писатель, диссидент; в 1974 эмигрировал, в 1979 – лишен советского гражданства.

58

Харкевич Нина Адриановна (1907–1999) – из семьи русских религиозных деятелей Флоренции, врач, живописец, поэт, бессменный секретарь Русской колонии в Тоскане, друг семьи Е.Г. Боннэр и А.Д. Сахарова.

59

Окуджава Булат Шалвович (1924–1997) – из семьи профессиональных революционеров-большевиков, репрессированных в 1937 году; участник ВОВ, поэт, писатель, бард, друг семьи Е.Г. Боннэр и А.Д. Сахарова.

60

Самойлов Давид Самуилович (1920–1990) – поэт фронтового поколения, участник ВОВ, переводчик, друг семьи Е.Г. Боннэр и А.Д. Сахарова.

61

Евтушенко (Сокол-Луконина) Галина Семеновна (1928–2013) – вторая жена поэта Евгения Евтушенко, близкая подруга Е.Г. Боннэр.

62

Наталья Викторовна Гессе, Зоя Моисеевна Задунайская и Регина Моисеевна Этингер – все трое не были связаны родством, а съехались постепенно в одну квартиру, чтобы создать общий дом, жили они литературным трудом; с начала 1960-х квартира на Пушкинской превратилась в «салон», «открытый дом» для половины свободомыслящих Ленинграда. Задунайская Зоя Моисеевна (?–1983) – редактор, одна из «маршаковен» – ближайших сотрудниц детского писателя и переводчика С. Маршака. Этингер Регина Моисеевна (1923?–1980) – редактор, близкая подруга Е.Г. Боннэр с 8-го класса ленинградской школы.

63

Фейнберг Евгений Львович (1912–2005) – физик-теоретик, член-корреспондент АН СССР (1966), академик РАН (1997), сотрудник Теоретического отдела ФИАНа (с 1938), коллега и друг А.Д. Сахарова.

64

Багрицкий Всеволод Эдуардович (1922–1942) – сын Эдуарда Багрицкого, поэт, журналист, друг Елены Боннэр в детские и юношеские годы; погиб на фронте.

65

Багрицкая (Суок) Лидия Густавовна (1895–1969) – жена поэта Эдуарда Багрицкого, мать поэта Всеволода Багрицкого.

66

Джалилов Муса Мустафович (1906–1944) – татарский поэт, журналист, военный корреспондент, участник Гражданской и Великой отечественной войн. В августе 1944 казнен на гильотине в берлинской тюрьме за участие в подпольной организации среди военнопленных, посмертное признание получил в 1956.

67

«Всеволод Багрицкий. Дневники. Письма. Стихи» (Составители Л.Г. Багрицкая и Е.Г. Боннэр. – М.: Советский писатель, 1964).

68

Клайн Эдвард (1931–2017) – американский бизнесмен, издатель и общественный деятель, правозащитник, активист Международной Амнистии (Amnesty International), посвятивший свою жизнь защите прав человека в СССР и постсоветской России, друг семьи Е.Г. Боннэр и А.Д. Сахарова.

69

Щербинки – микрорайон города Горького (теперь – Нижнего Новгорода), где жили во время ссылки А.Д. Сахаров и Е.Г. Боннэр (1980–1986).

70

Дрелл Сидни Дэвид (1926–2016) – американский физик-теоретик, специалист по контролю за вооружениями, профессор физики Стэнфордского университета (с 1956), работал в Национальной ускорительной лаборатории SLAC.

71

Вайскопф Виктор Фредерик (1908–2002) – американский физик австрийского происхождения, участник Манхэттенского атомного проекта (1943–1945), член комитета ученых по вопросам безопасности (с 1949), генеральный директор ЦЕРН (1961–1965).

72

Каллистратова Софья Васильевна (1907–1989) – адвокат Московской коллегии адвокатов (1943–1976), участник правозащитного движения в СССР, сотрудничала с московским Комитетом прав человека, консультант Рабочей комиссии по расследованию использования психиатрии в политических целях, член Московской Хельсинкской группы (1978–1982), подвергалась уголовному преследованию.

73

Несанкционированная уличная выставка картин московских художников-нонконформистов в Беляево, уничтоженная сотрудниками милиции при помощи поливочных машин и бульдозеров (15 сентября 1974).

74

Алиханов (Алиханян) Геворк Саркисович (1897–1938) – отчим Е.Г. Боннэр; партийный деятель, участник революционного движения в Закавказье (вместе с А.И. Микояном), член РСДРП(б) с 1917 года, первый секретарь Компартии Армении (1920–1921) и райкомов партии в Ленинграде; с 1931 года работает в Москве: член Исполкома Коминтерна, заведующий отделом кадров Коминтерна; расстрелян в 1938 на полигоне «Коммунарка», посмертно реабилитирован в 1954 году.

75

Микоян Анастас Иванович (1895–1978) – советский государственный и партийный деятель, один из руководителей революционного движения в Закавказье, член политбюро ЦК КПСС (1935–1966), член Президиума Верховного Совета СССР (1965–1974), в разное время занимал высокие должности в правительстве.

76

Члены старейшей политической партии – Армянская революционная федерация «Дашнакцутюн», в 1918–1920 годы – правящей партии в Республике Армения.

77

Лихачев Дмитрий Сергеевич (1906–1999) – филолог, культуролог, искусствовед, общественный деятель, академик АН СССР (1970), член Союза писателей СССР (с 1956).

78

Долинина Наталья Григорьевна (1928–1979) – филолог, педагог, писательница, член Союза писателей; известна своими литературоведческими работами для школьников; выступала в защиту поэта Иосифа Бродского, обвинявшегося в тунеядстве (1963).

79

Смирнов Владимир Иванович (1887–1974) – математик, доктор физико-математических наук, академик АН СССР (1943), профессор, с 1915 года и до конца жизни преподавал в Санкт-Петербургском (Ленинградском) университете.

80

Гапонов-Грехов Андрей Викторович (р. 1926) – физик, доктор физико-математических наук, академик АН СССР (1968), основатель Института прикладной физики АН СССР в Горьком.

81

Имшенецкий Александр Александрович (1905–1992) – микробиолог, академик АН СССР (1962), директор Института микробиологии АН СССР (Ленинград, 1949–1984).

82

Евтушенко Евгений Александрович (1932–2017) – поэт, прозаик, публицист, чтец-оратор и актер, член общества «Мемориал» (1988), сопредседатель писательской ассоциации «Апрель», народный депутат СССР (1989); с 1991 жил в США, преподавал в частном университете штата Оклахома.

83

I съезд народных депутатов СССР (25 мая – 9 июня 1989).

84

Понтекорво Бруно Максимович (1913–1993) – итальянский физик-ядерщик, убежденный коммунист, в 1950 бежал в СССР, работал в Дубне в Институте ядерных проблем АН СССР, академик АН СССР (1964).

85

Светов Феликс Григорьевич (1927–2002) – журналист, писатель, участник правозащитного движения, исключен из Союза писателей СССР (1982), политзаключенный; член Русского ПЕН-клуба, член комиссии по вопросам помилования при Президенте РФ (2000–2001).

86

Владимов Георгий Николаевич (1931–2003) – прозаик, литературный критик, редактор журнала «Новый мир» (1956–1959), открыто выступал за свободу творчества, исключен из Союза писателей (1977), возглавил московскую секцию запрещенной в СССР организации «Международная амнистия»; в эмиграции (с 1983) – главный редактор журнала «Грани».

87

Харитон Юлий Борисович (1904–1996) – физик-теоретик и физикохимик, академик АН СССР (1953), главный конструктор и бессменный (1946–1992) научный руководитель первого советского ядерного центра в Сарове, ныне – РФЯЦ-ВНИИЭФ (Российский федеральный ядерный центр – Всероссийский научно-исследовательский институт экспериментальной физики).

88

Иден Энтони (1897–1977) – британский политик, член консервативной партии, депутат Палаты общин (1923–1957), министр иностранных дел (1935–1938, 1940–1945, 1951–1955), 64-й премьер-министр Великобритании (1955–1957).

89

Краснов Михаил Михайлович (1929–2006) – офтальмолог, доктор медицинских наук, академик АМН СССР, основоположник лазерных методов лечения глаукомы.

90

Засурский Ясен Николаевич (р. 1929) – литературовед, доктор филологических наук (1967), профессор (1968), декан факультета журналистики МГУ (1965–2007), президент факультета журналистики МГУ (с 2007).

91

Лифшиц Евгений Михайлович (1915–1985) – физик, доктор физико-математических наук (1939), академик АН СССР (1979), соавтор фундаментального курса по теоретической физике совместно с Л.Д. Ландау.

92

Шафаревич Игорь Ростиславович (1923–2017) – математик, член-корреспондент АН СССР (1958), академик РАН (1991), диссидент, публицист, общественный деятель, член московского Комитета прав человека (с 1972), один из составителей сборника «Из-под глыб», известный идеолог русского национализма.

93

Лёвшина Ольга – первая жена сына Е.Г. Боннэр Алексея Семенова.

94

Первая санкционированная властью травля Сахарова в прессе 29 августа – 8 сентября 1973 года.

95

Вул Бенцион Моисеевич (1903–1985) – физик, академик АН СССР (1972).

96

Литвинов Павел Михайлович (р. 1940) – физик, диссидент, участник демонстрации на Красной площади против ввода советских войск в Чехословакию (1968), политзаключенный, эмигрировал из СССР в 1974.

97

В сентябре 1973 года А.И. Солженицын направил руководителям СССР письмо с изложением своих взглядов на важные общественные проблемы, вызвавшее дискуссию и оцененное многими, в том числе А.Д. Сахаровым, как антидемократическое и националистическое.

98

Визит президента США Р. Никсона в СССР, 27 июня – 3 июля 1974.

99

Выборы в Верховный Совет СССР 9-го созыва, 16 июня 1974.

100

Эмиграция А. Галича, 25 июня 1974.

101

Копелев Лев Зиновьевич (1912–1997) – фронтовик, политзаключенный, писатель, литературовед-германист, был исключен из Союза писателей СССР (1977), эмигрировал из СССР в 1980.

102

Амальрик Андрей Алексеевич (1938–1980) – писатель, публицист, политзаключенный, эмигрировал из СССР в 1976.

103

Максимов Владимир Емельянович (1930–1995) – писатель, был исключен из Союза писателей СССР (1973), вынужденно эмигрировал из СССР в 1974, в 1975 – лишен гражданства СССР, за рубежом основал журнал «Континент».

104

Строцци Ирина – потомок русских эмигрантов первой волны, итальянская знакомая Е.Г. Боннэр.

105

Меклер Юрий Борисович (р. 1930) – физик-ядерщик, астрофизик, изобретатель, диссидент, политзаключенный (1958–1962), эмигрировал в Израиль в 1972, профессор Тель-Авивского университета.

106

Бёлль Генрих (1917–1985) – немецкий писатель, поэт, переводчик, лауреат Нобелевской премии по литературе (1972), президент немецкого и международного ПЕН-клуба (1971–1974); неоднократно бывал в СССР, был лично знаком с А.Д. Сахаровым.

107

Луи Виктор (1928–1992) – советский и английский журналист, связанный с КГБ. Через него по неофициальным каналам советские власти передавали нужную информацию для зарубежных СМИ, в частности – лживые фильмы о жизни А.Д. Сахарова в Горьком, основанные на оперативных съемках КГБ.

108

Вайнштейн Лия – журналистка, итальянская знакомая Е.Г. Боннэр.

109

Иловайская-Альберти Ирина Алексеевна (1924–2000) – потомок русских эмигрантов первой волны, журналистка и общественная деятельница, многолетний главный редактор парижской газеты «Русская мысль».

110

Яноух Франтишек (р. 1931) – физик, писатель, чешский политический и общественный деятель, создавший в эмиграции в Швеции в 1970-е годы фонд «Хартия-77» чешского общественного движения, выступающего за соблюдение прав человека; написал и издал книгу о событиях 1968 года и чешских диссидентах.

111

Бернстайн Роберт (р. 1923) – президент и исполнительный директор издательского дома «Random Hоuse» (в течение 25 лет), активист международного правозащитного движения, в 1978 создает в Нью-Йорке правозащитную организацию US Helsinki Watch Committee (с 1988 – Human Rights Watchs).

112

Горбачев Михаил Сергеевич (р. 1931) – Генеральный секретарь ЦК КПСС (1985–1991), президент СССР (1990–1991), лауреат Нобелевской премии мира (1990).

113

Нансен Коре (1897–?) – сын норвежского полярного исследователя и ученого Фритьофа Нансена.

114

Спарре Виктор (1919–2008) – норвежский художник и витражист, участник движения за права человека, в т. ч. за права человека в бывшем СССР, член редколлегии журнала «Континент», был близким другом А. Галича, А. Сахарова.

115

Орлов Юрий Федорович (р. 1924) – физик, член-корр. АН Армянской ССР (1968), правозащитник, основатель и первый руководитель Московской Хельсинкской группы (1976), политзаключенный (1977–1984, ссылка 1984–1986), в 1986 году лишен советского гражданства и принудительно выслан из СССР; профессор Корнельского университета.

116

Ходорович Татьяна Сергеевна (1921–2015) – лингвист, участник правозащитного движения, член Инициативной группы, автор «самиздата», распорядитель солженицынского Фонда помощи преследуемым и их семьям, эмигрировала из СССР в 1977.

117

Гладилин Анатолий Тихонович (р. 1935) – писатель, диссидент, эмигрировал из СССР в 1976.

118

Алексеева Елизавета Константиновна (р. 1955) – вторая жена сына Е.Г. Боннэр Алексея Семенова.

119

Джемилев Мустафа Абдулджемиль (р. 1943) – правозащитник, один из лидеров крымскотатарского национального движения, один из основателей и член Инициативной группы по защите прав человека в СССР, политзаключенный, председатель Меджлиса крымскотатарского народа (1991–2013).

120

Коллективное обращение (10 подписей) к международной общественности и СМИ в день высылки А.И. Солженицына из СССР (13.02.1974), в его защиту и с требованиями опубликовать в СССР книгу «Архипелаг ГУЛАГ», архивные материалы о деятельности ЧК, ГПУ, НКВД, МГБ и создать международный трибунал по расследованию совершенных преступлений.

121

8 января 1977 в Москве были осуществлены три взрыва, один из них – в метро между станциями «Измайловская» и «Первомайская», где погибли 7 человек. В конце 1977 года по подозрению в осуществлении взрывов были арестованы С. Затикян, А. Степанян и З. Багдасарян, признанные закрытым судом виновными и приговоренные к расстрелу.

122

Рубцов Владимир – друг Ефрема Янкелевича, подвергался угрозам и преследованию со стороны КГБ (обыск, допросы) после взрыва в московском метро.

123

Абрамкин Валерий Федорович (1946–2013) – инженер-химик, участник правозащитного движения, политзаключенный, борец за права заключенных.

124

Мордухович-Боннер Зоря Львовна (р. 1926) – двоюродная сестра Е.Г. Боннэр.

125

Петренко-Подъяпольская Мария Гавриловна (1922–2011) – геолог, жена Г.С. Подъяпольского, участник правозащитного движения, близкая знакомая Е.Г. Боннэр и А.Д. Сахарова, эмигрировала в 1988.

126

Каплун Ирина Моисеевна (1950–1980) – участник правозащитного движения, политзаключенная, погибла в автокатастрофе.

127

Цвигун Семен Кузьмич (1917–1982) – первый заместитель председателя КГБ СССР (1967–1982).

128

З.М. Задунайская – см. примеч. на с. 65.

129

В Мирном производилась и до сих пор производится добыча алмазов.

130

Семнадцатидневная голодовка Е.Г. Боннэр и А.Д. Сахарова с требованием выпустить Елизавету Алексееву в США к ее мужу Алексею Семенову (Горький, 22 ноября – 8 декабря 1981); была прекращена после получения разрешения на ее выезд.

131

Григоренко Петр Григорьевич (1907–1987) – участник ВОВ, генерал ВС СССР (1959), диссидент и правозащитник, основатель Украинской и член Московской Хельсинкских групп, политзаключенный, подвергался принудительному лечению, публицист, мемуарист, в 1978 лишен советского гражданства.

132

Биргер Борис Георгиевич (1923–2001) – художник, написал совместный портрет А.Д. Сахарова и Е.Г. Боннэр (1974), с 1990 года жил в ФРГ.

133

Тольц Владимир Соломонович (р. 1944) – историк, журналист, диссидент, участвовал в сборе материалов для «Хроники текущих событий», один из главных создателей самиздатского издания Бюллетень «В» – источника информации о правозащитном движении в СССР; в 1982 был вынужден эмигрировать из СССР.

134

Цимеринов Радий Исаакович (1930–1917) – историк по образованию, позже стал кинооператором документальных фильмов, ленинградский знакомый Е.Г. Боннэр и А.Д. Сахарова.

135

Хайновские Юрий и Надежда – дальние родственники и друзья Е.Г. Боннэр, жители Горького, которым было разрешено общаться с академиком А.Д. Сахаровым в годы его ссылки.

136

Ходорович Сергей Дмитриевич (р. 1940) – участник правозащитного движения, с 1978 и до ареста в 1983 был распорядителем Русского Общественного фонда помощи преследуемым и их семьям, после освобождения из заключения в 1987 эмигрировал из СССР.

137

Левин Михаил Львович (1921–1992) – физик-теоретик, однокурсник и друг А.Д. Сахарова, автор воспоминаний о нем (М. Левин. «Прогулки с Пушкиным»).

138

«…я не могу представить себе Вселенную и человеческую жизнь без какого-то осмысляющего их начала, без источника духовной «теплоты», лежащего вне материи и ее законов». (Андрей Сахаров. Воспоминания. В двух томах. Том первый. М.: Права человека, 1996. С. 15.)

139

Смирнов Алексей Олегович (р. 1951) – инженер, участник правозащитного движения в СССР, один из издателей Бюллетеня «В», политзаключенный (1982–1987).

140

Утром 7 декабря 1982 после прибытия поезда Горький – Москва на Ярославский вокзал и высадки пассажиров в купе Е.Г. Боннэр был обыск и личный досмотр по делу С.В. Каллистратовой, изъята большая часть рукописей «Воспоминаний», кинофильмы, фотопленки.

141

Первая кража – 28 ноября 1978 (из дома в Москве), вторая – 13 марта 1981 (кража сумки с рукописями в поликлинике Горького), третья – 11 октября 1982 (кража из машины сумки с рукописью готовой книги – 900 страниц).

142

Пумпянский Александр Борисович (р. 1940) – журналист, публицист, с 1985 по 1990 год – зам. главного редактора журнала «Новое время».

143

Яковлев Егор Владимирович (1930–2005) – журналист, главный редактор газеты «Московские новости» в перестроечные годы.

144

Голембиовский Игорь Нестерович (1935–2009) – журналист, зам. главного редактора газеты «Известия» (1986–1991).

145

Игнатенко Виталий Никитич (р. 1941) – журналист, главный редактор журнала «Новое время» (1986–1990).

146

Грачев Андрей Нестерович (р. 1941) – журналист, зам. заведующего Международным отделом ЦК КПСС (1989–1991), с 1989 член совета учредителей газеты «Московские новости».

147

Резникова Елена Анисимовна – адвокат, была защитником в нескольких политических процессах, в том числе на суде Е.Г. Боннэр в Горьком (1984).

148

Судебный процесс над Е.Г. Боннэр проходит 8–10 августа 1984 в Горьковском областном суде: осуждена по ст. 190-1 УК РСФСР к 5 годам ссылки.

149

Ковалёв Иван Сергеевич (р. 1954) – инженер, участник правозащитного движения, политзаключенный, эмигрировал из СССР в 1987.

150

Ланда Мальва Ноевна (р. 1918) – геолог, участник правозащитного движения, член Московской хельсинкской группы с ее основания в 1976, политзаключенная.

151

В СССР было запрещено хождение иностранной валюты, но специальные магазины «Березка» осуществляли торговлю за валюту (для иностранцев) или за сертификаты (чеки) Внешторгбанка, которые банк выдавал взамен валюты, заработанной человеком за границей или полученной почтовым переводом; ассортимент в этих магазинах был намного шире, чем в обычных.

152

Выездное кассационное заседание Верховного суда РСФСР по делу Боннэр проходит 7 сентября 1984, приговор Горьковского областного суда оставлен в силе; 8 сентября 1984 А.Д. Сахаров выпущен из больницы, где провел в полной изоляции 4 месяца.

153

Копелева Елена Львовна (р. 1939) – редактор, участник правозащитного движения, дочь Льва Копелева.

154

Богораз-Брухман Лариса Иосифовна (1929–2004) – лингвист, диссидент, участник демонстрации на Красной площади против ввода советских войск в Чехословакию (1968), политзаключенная, член редакции неподцензурного исторического сборника «Память» (1976–1984); жена А.Т. Марченко.

155

Марченко Анатолий Тихонович (1938–1986) – рабочий, участник правозащитного движения, писатель и публицист, политзаключенный; умер в Чистопольской тюрьме через несколько дней после прекращения 117-дневной голодовки с требованием освобождения политзаключенных в СССР.

156

Прошение о помиловании.

157

Лашкова Вера Иосифовна (р. 1944) – участник правозащитного движения, занималась помощью политзаключенным, размножением самиздата; политзаключенная.

158

Велихов Евгений Павлович (р. 1935) – физик-теоретик, академик АН СССР (1974), вице-президент АН СССР и РАН (1978–1996), один из председателей Совета директоров Международного фонда «За выживание и развитие человечества» (с 1988).

159

Хаммер Арманд (1898–1990) – американский бизнесмен, миллионер, общественный деятель, член компартии США, с 1921 года вел дела с СССР, сотрудничал с советскими лидерами.

160

Еженедельный семинар Теоретического отдела ФИАНа для обсуждения современных проблем теоретической физики; проходил по вторникам, его посещали ученые многих научных институтов.

161

Мигдал Аркадий Бенедиктович (1911–1991) – физик-теоретик, один из основоположников ядерной физики, академик АН СССР (1966), коллега А.Д. Сахарова.

162

Фрадкин Ефим Самойлович (1924–1999) – физик-теоретик, академик АН СССР (1990), с 1948 года сотрудник ФИАНа, коллега А.Д. Сахарова.

163

Гинзбург Виталий Лазаревич (1916–2009) – доктор физико-математических наук (1942), академик АН СССР (1966), лауреат Нобелевской премии (2003).

164

Выступление Сахарова в последний день работы I съезда народных депутатов СССР (9 июня 1989) с докладом «Декрет о власти» (о принципах народовластия, первый из которых – отмена статьи 6 Конституции СССР, законодательно закрепляющей «руководящую и направляющую» роль КПСС – единственной партии Советского Союза; была отменена в марте 1990).

165

Яковлев Александр Николаевич (1923–1995) – советский и российский политический деятель, член Политбюро ЦК КПСС (1987–1990), один из идеологов перестройки.

166

Международный фонд «За выживание и развитие человечества», создан в январе 1988 советскими и зарубежными учеными, общественными и религиозными деятелями для содействия решению глобальных проблем и сотрудничества между государствами. А.Д. Сахаров – член Совета директоров Фонда и председатель Комитета Фонда по правам человека.

167

Лубман Леонид Яковлевич (р. 1936) – инженер, участник правозащитного движения, политзаключенный.

168

Казачков Михаил Петрович (р. 1944) – физик, диссидент, в 1975 принял решение эмигрировать из СССР, отказался от советского гражданства, был арестован и приговорен к 15 годам заключения, помилован в 1990, тогда же эмигрировал.

169

Бакатин Вадим Викторович (р. 1937) – советский партийный и государственный деятель, министр внутренних дел СССР (1988–1990), председатель КГБ СССР (август – декабрь 1991).

170

Регион в Восточном Закавказье с преобладанием армянского населения; входил в состав Азербайджанской ССР как Нагорно-Карабахская автономная область (1923–1991) и всегда был спорной территорией. Стал причиной армяно-азербайджанского конфликта в годы перестройки, приведшего к погромам и военным действиям.

171

Речь идет о праздновании в Париже 40-летия Всеобщей декларации прав человека, куда президентом Франции Франсуа Миттераном были приглашены А.Д. Сахаров и Е.Г. Боннэр.

172

Валенса Лех (р. 1943) – польский политический деятель, защитник прав человека, первый руководитель профсоюза «Солидарность», президент Польши (1990–1995).

173

Перес де Куэльяр (р.1920) – перуанский дипломат, Генеральный секретарь ООН (1982–1991).

174

Везиров Абдулрахман Халилович (р. 1930) – партийный деятель Азербайджанской ССР, во время армяно-азербайджанского конфликта – первый секретарь ЦК КП Азербайджана (1988–1990).

175

Европейский Центр ядерных исследований, крупнейшая в мире лаборатория физики высоких энергий, находится на границе Франции и Швейцарии.

176

На пресс-конференции во время визита в Канаду (февр. 1989) А.Д. Сахаров сказал, что ему стало известно о случаях обстрела с воздуха советскими летчиками своих солдат, попавших в окружение, во избежание их пленения. На I съезде народных депутатов СССР Сахаров был обвинен в клевете и оскорблении Советской Армии.

177

Рыбаков Юлий Андреевич (р. 1946) – художник-нонконформист, участник правозащитного движения в СССР, политзаключенный, депутат Государственной думы России (1993–2003), в 1995 в числе группы депутатов вел переговоры с террористами, захватившими заложников в Буденновске, остался в заложниках для гарантии выполнения договоренностей российским правительством.

Content

Юрий Рост
Сахаров. «Кефир надо греть». История любви, рассказанная Еленой Боннэр Юрию Росту

Юрий Рост. Будешь третьим

первый день //

следующий день //

другой день //

еще один день //

через день //

день за два //

день двадцать пятый //

Эпилог

Примечания