Юрий Михайлович Рост

Третьим будешь

Разговоры в Конюшне

© Рост Ю. М., 2023

© Оформление. ООО «Бослен», 2023

РАЗГОВОРЫ В КОНЮШНЕ – звучит странновато. Неужто и правда в конюшне? Ну, правда, правда. Так мои друзья называют мастерскую, занявшую маленькую пристройку во дворе на Покровке, которая в девятнадцатом веке была конюшней в городской усадьбе известного коллекционера, мецената и чаезаводчика Дмитрия Петровича Боткина. С годами и эпохами домик пришел в полное запустение. Однажды великий кинорежиссер Данелия, мой друг и сосед, гуляя с эрдельтерьером Булькой по двору дома, в котором когда-то жил, забрел в полуразрушенное помещение посмотреть, где собака справляет свои дела. Внутри были горы мусора и местами видно небо над головой. Несмотря на то что бывшие стойла облюбовал не только Булька, Георгий Николаевич зашел ко мне и сказал: «Ищешь мастерскую? Приведи в порядок и работай».

Понадобилось написать книгу, заработать денег, познакомиться с прорабом Володей Шкломиным и его бригадой – чудесными, но небыстрыми строителями, чья работа была умеренно затруднена всероссийской борьбой со спиртными напитками. Однако их обаяние и доброжелательность превратили стройку в симпатичную жизнь. Архитектор Александр Великанов начертал простую, дешевую и удобную мечту, с крохотной фотолабораторией и четырехметровым столом, сработанным, как и лавки, из остатков «половой» доски плотником Сашей. Пространство стало заполняться моими замечательными друзьями, живыми и изображенными на фотографиях, оставшихся после огромной выставки в Центральном доме художника на Крымском валу благодаря великому музейному директору Василию Алексеевичу Пушкареву. В черных паспарту, с напечатанными на них шелкографией текстами (как сказал Андрей Битов, «белой прозой»), они живут на стенах и сегодня.

История Конюшни, как зовут мастерскую все ее посетители, заслуживает подробностей, на которые у нас нет времени и места. Может, потом. Но об Андреиче скажу, что с его появлением в Конюшню вселилась Душа. Иван Андреевич Духин был сказочно доброй достопримечательностью Чистых прудов. Кровельщик, реставратор, энциклопедический знаток Москвы, крупнейший специалист колокольного дела в России, автор книг, всем помощник и невероятной скромности человек.

На стене в нашем дворе висит табличка «Духин сад», заказанная по московскому образцу ныне нобелевским лауреатом, главным редактором «Новой газеты» Дмитрием Муратовым. Табличка и хрустальный ангел над ней – в память о Ване, с которым мы долбили и убирали старый асфальт, копали «котлован», заполняли его плодородной землей, куда посадили при помощи двух ботанических Ирин – Бондориной и Окуневой – японские яблони, цветущие в мае розовыми и белыми облаками, трехметровые подсолнухи из семечек, привезенных Мариной Неёловой из Голландии, и совершенно дикий в своей активности виноград, из которого благодаря нашей хитрой конструкции на крыше сделалась совершенная стена, удивительная для Москвы. На коньке Андреич смастерил флюгер в виде коня, тем закрепив имя Конюшни.

Рядом с Конюшней мы произвели из неподъемного технологического куба с какой-то химией памятник «Черному квадрату» Малевича, на открытии которого при лютом морозе выступали Юрский, Гафт, Голованов, Данелия, Сарабьянов, Владимир Орлов, Великанов. Монумент этот скоро развалился, и вместо него возник новый – единственный в мире трехмерный памятник знаменитой двухмерной картине, висящий в воздухе, – «Черный кубометр».

А внутри Конюшни были работа, праздники и общение с друзьями, которые надышали в скромное, оклеенное беленой мешковиной пространство свое дружелюбие, свой талант, свои серьезные мысли, остроумие, нежный интерес друг к другу. И доверие. Совершенное доверие.

Куда бы нас ни бросила судьбина

И счастие куда б ни повело,

Всё те же мы: нам целый мир чужбина;

Отечество нам Царское Село.

Нет-нет! Не претендуем, хотя пушкинский дух в Конюшне чтим. Да и сам гений присутствует замечательным, давно родным бронзовым бюстом работы Лазаря Гадаева.

Но все же, все же! Зачем мы все бываем здесь?!

За касанием, за честным общением с другими равными. И с самими собой.

Перечисление (не полное, поверьте) прихожан (ну, стесняетесь этого слова, ладно – Круга Конюшни) доставляет мне радость. Здесь Юра Норштейн рисовал на стенах Ёжика и Волчка, Белла Ахмадулина писала стихи, а потом с Мариной Неёловой танцевала рок-н-ролл. Пели (а чаще как раз не пели) Ким, Камбурова, Розенбаум, Никитин, Макаревич, Шевчук и моя внучка Ника. Читал свои рассказы Миша Жванецкий (чаще, впрочем, говорил и слушал тосты). Здесь Михаил Горбачёв долго беседовал с кровельщиком Иваном Духиным и на реплику Дмитрия Муратова о том, что они напоминают иллюстрацию к стихотворению Твардовского «Ленин и печник», строго сказал: «Я разговариваю с Иваном Андреевичем час и не знаю, кто из нас Ленин, а кто печник!»

Здесь бывали (а не были) выдающиеся врачи (по любви бывали, а не по долгу) Ладо Алекси-Месхишвили, Александр Коновалов, Сергей Никитин, Дмитрий Пушкарь, Виктор Тополянский, Давид Иоселиани, Алексей Свет, Елена Васильева (или это я так часто бывал у нее, что прописал Елену Юрьевну в Конюшню?)… Режиссеры кино и театра (выдающиеся, конечно, дальше прилагательное опускаю, потому что все такие) Отар Иоселиани, Георгий Данелия, Пётр Тодоровский, Марлен Хуциев, Римас Туминас, Вадим Абдрашитов, Роберт Стуруа, Адольф Шапиро, Сергей Женовач, Виктор Рыжаков, Андрей Хржановский… Актеры Сергей Юрский, Александр Ширвиндт, Марина Неёлова, Чулпан Хаматова, Игорь Золотовицкий, Ольга Барнет, Лена Санаева, Гоги Харабадзе… Писатели Андрей Битов, Юз Алешковский, Владимир Орлов, Юлий Крелин, Ярослав Голованов, Михаил Мишин, Игорь Иртеньев… Священники отец Алексей Уминский и отец Георгий Митрофанов… Джазмены Владимир Тарасов, Владимир Чекасин… Правозащитники Сергей Ковалёв, Арсений Рогинский, Елена Боннэр… Путешественник Сергей Вертелов. Сценографы и художники Давид Боровский, Сергей Бархин, Эдуард Кочергин, Мишико Чавчавадзе, Борис Мессерер, Наталья Нестерова, Илья Кабаков, Татьяна Назаренко, Борис Жутовский, Сергей Алимов, Пётр Саруханов… Резо Габриадзе и Тонино Гуэрра, которых можно назвать и сценаристами, и художниками, и поэтами, тоже бывали… И, конечно, Аня Дмитриева (самый давний друг), а так – спортивный комментатор, и другие, давние и новые, – Митя Чуковский, Марина Каменева, Витя Такнов, Андрей Казьмин, Лёня Меламед, Вадик Свистунов (адвокат, как раз может пригодиться), дворник Гриша Хачатурян, Костя Грамотнев, журналисты – братья и сестры, женщины, мужчины, дети, народ… А также кошка Дуся – «наш товарищ», по определению Отара Иоселиани, который с ней, бывало, и выпивал. Бронзовый памятник Дусе работы Георгия Франгуляна украшает старинную потолочную балку Конюшни. И кенар Шурик, который нам пел про теплую, ясную погоду. Были, бывали, и есть.

P. S. Я представил друзей Конюшни (не всех!) по именам, многие из которых вам знакомы. Если хотите подробностей – сходите в интернет. А лучше перелистните эти страницы и поучаствуйте в беседах, которые, по счастью, сохранились в распечатках двадцатипятилетней давности, когда я, бывало, фиксировал на видеопленку (с согласия участников, разумеется) некоторые наши разговоры в Конюшне.

Теперь получается так: я – один, собеседник – два, и ты читатель! Третьим будешь.

ТРЕТЬИМ БУДЕШЬ – здесь нет вопроса. Это приглашение.

Время нынче сложное для общения – на искренность особенно рассчитывать не приходится. Она – эта самая искренность – всегда была неходким товаром, а иной раз стоила долгих лет, проведенных вдали от внимательных собеседников.

Мы доверяем тебе общение и рады расширению нашей компании до «троих». Тем более что ты вмешаться в разговор уже не можешь.

Не то чтоб мы тебя сторонились (зачем тогда приглашаем?), а просто встречался автор с героями этой книги более четверти века назад.

Ну, где ты тогда был?..

И вернулись мы к любимым мной персонажам, поскольку разговоры с ними интересны и сегодня.

Поверьте, я зову вас в компанию пристойных людей, которые не разочаруют.

Сейчас трудно сыскать добрых собеседников.

А тут – пожалуйста, под одной обложкой.

Портрет основоположника. Гия Данелия

Гия Данелия

Так Конюшня выглядит внутри. Всегда

Владимир Тарасов и Андрей Битов на фоне Конюшни до ремонта фасада

Сидят: Александр Коновалов, Тонино Гуэрра, Отар Иоселиани.

Стоят: Сергей Бархин, Юлий Крелин, Лора Гуэрра

Юрий Норштейн и его роспись Конюшни

Моя внучка Ника

Владимир Алекси-Месхишвили и Сергей Никитин

Подражание Пиросмани. Пётр Тодоровский, Марлен Хуциев и Гия Данелия

Наш товарищ – дворник Гриша Хачатурян – и Отар Иоселиани

Дмитрий Муратов и Михаил Горбачёв

Борис Жутовский учит мою внучку Нику рисовать левой рукой

Елена Боннэр и Иван Духин

Отец Алексей Уминский / Я с Беллой Ахмадулиной

Отар Иоселиани и Тонино Гуэрра

Дмитрий Муратов в «Духином саду»

Илья Кабаков с рюмочкой

Михаил Сергеевич Горбачёв в Конюшне

Юз Алешковский и Андрей Макаревич

Внук Юра и сын Андрей / Новые штаны Бобы Жутовского

Давид Боровский, Отар Иоселиани и Андрей Битов

Слава Полунин

Адольф Шапиро и Наталья Бруни

Марина Неёлова и Татьяна Тарасова

Отец Алексей Уминский, Дмитрий Муратов, Катя Шевчук, Юра Шевчук, Андрей Рост, Стас Намин

Юрий Шевчук

Открытие первого «Черного кубометра». Валентин Гафт

Наталья Бруни, Сергей Юрский, Александр Великанов, Андрей Сарабьянов, Наталия Геворкян

Сергей Юрский

Белла Ахмадулина[1]: вдохновение есть награда за хорошее поведение

Она была прекрасна. Ну, что скажешь о последнем первом поэте страны. Трогательна, умна и независима. И было у Беллы чудесное чувство юмора, которым можно было насладиться, если у тебя хватало такта и внимания. Однажды на юбилее Жванецкого, где собрались остроумцы, Миша попросил Ахмадулину сказать тост. Она говорила подробно, сложными предложениями и невероятно смешно. «Белла, – сказал восхищенный юбиляр, когда все отсмеялись, – ты мне испортила вечер. После тебя шутить не имеет смысла».

ЮР Значит, мы договариваемся, что я слушатель и зритель, восхищенный при том, и читатель такой же. И никаких специальных вопросов я задавать тебе не могу, потому что не чувствую себя вправе. Но тем не менее мне хотелось бы, может быть, узнать, как уживается поэт с этой жизнью? Как он выживает, как он сохраняет себя? Окружает ли он себя своими друзьями, образами, словами, метафорами? Насколько жизнь может разрушить и может ли вообще что-то разрушить мир поэта?

БА У меня в стихотворении, которое не имеет названия, оно посвящено Блоку, есть такие слова:

Все приживается на свете,

И лишь поэт уходит в срок.

И мне кажется, что какое-то предопределение в этом есть. Правда, если по русским великим поэтам судить, то как-то непонятно, в какой срок они ушли. Ну, когда мне про Лермонтова говорят, что если бы он жил дольше, чем свои неполные двадцать семь лет… Для этого у нас есть долгожители. А он исполнил то, что должен был исполнить. А оберегает ли себя поэт? Не знаю. По-моему, нет. Если речь идет о поэте в великом, чистейшем смысле этого слова.

ЮР Ну да, я это имею в виду.

БА Тогда он оберегает себя, претерпевая трагедии, никогда от них не уклоняясь. Разумеется, я говорю не о себе, а о тех, кого я называю великими поэтами. Уклониться от своего времени или от страданий других людей – это невозможно. И когда мне говорят про какого-нибудь поэта: да вы знаете, он всегда говорит: я ничего не знаю, и только поэтому меня вдохновение посещает, – не думаю, чтобы он говорил правду. Потому что поэт знает, когда он живет, где он живет. Я всегда только одного опасалась: как бы мне не поступиться тем, что главное, главное в судьбе.

ЮР Что защищает тебя от этого? Дар, предназначение или просто такое нравственное устройство? Прости за эту прозу. Я понимаю, что самому говорить трудно о себе. С моей точки зрения, ты одна из немногих людей, из немногих поэтов, которых я почитаю высокими. Ты устояла против очень многих соблазнов жизни.

БА У меня их не было. Мне только очень мешало, когда я много выступала. И я знаю, что для многих людей было радостно слышать поэта. Но мне для того, чтобы писать, после выступлений нужно было очищающее какое-то время, нечто вроде карантина. Уединение, конечно, уединение.

С одной стороны, это входит в мои способности: способ жить и художественно, и просто жить; мне приходилось выступать. А соблазны, какие же соблазны? Что в чужеземство меня не пускали? На меня это не действовало никогда. Что без заработка оставляли? Ну опять-таки на меня это не действовало. А что я могла потерять, кроме чести и совести? Ничего, у меня ничего такого не было. И когда там какие-то запреты были, они распространялись и на мужа моего, на Бориса Мессерера[2], ему тоже не давали работать, но все равно у нас стол был накрыт, гости приходили, как всегда… Так что же я могла потерять?

ЮР Ну, друзей могла потерять. Могла разочароваться в каких-то людях, которые были подвержены, скажем так, влиянию системы и соблазнам.

БА Это их дело. Я ничего про это не могу сказать. Если там с кем-то что-то происходило, ничего, кроме сожаления и сострадания, я к такому сюжету судьбы не могла испытывать никогда. Но жизнь много испытаний предлагает любому человеку, любому. И художнику, и не художнику, и мне уже доводилось говорить, что я видела людей, которые претерпели очень тяжелые испытания, очень тяжелые экзамены жизни. Но испытание благоденствием – это не всегда удается. Мне, по-моему, это не грозило. Потому что кнут, у меня есть такое стихотворение, – это яд. И там кончается, что я последняя в кассу стою[3].

ЮР Стоишь?

БА Да, я так и делаю. Ну, тогда очереди были в булочную. И вдруг одна женщина занервничала, я ей говорю: «Пожалуйста, будьте прежде меня». Она читала это стихотворение и говорит: «А знаете, я думала, что вы это выдумываете, что вам всё приносят». Кто? Я сама хожу в магазины. И там ко мне милостивы, по-моему, за какую-то придурковатость моего выражения и поведения, они ко мне хорошо относятся в магазине.

ЮР Я думаю, из любви. Потому что мне кажется, что ты – один из очень немногих людей, которым можно целиком довериться. Душевно довериться. И по твоим стихам, и по твоему образу, и по тому, как ты ведешь себя в самых разных сложных ситуациях, и по твоему отношению к тем, кого ты любишь. У меня такое ощущение, что, вообще, любви в тебе больше, чем этот объем, в котором ты помещаешься.

Ты – одна из тех, кто формировал определенную духовную среду. И у людей, которые способны стыдиться, очень часто вызывала стыд за наше поведение. Потому что даже в те годы, после «Метрополя»[4], когда тебя не очень печатали, трудно было жить, этот дом превратился в некий такой клуб властью отверженных. На самом деле отвержена была власть за этим столом. Тем не менее ты сохраняла открытость и душевную широту. Я понимаю, что, наверное, это божий дар, полученный вместе с поэтическим даром. Но, с другой стороны, возникает некое предположение, что жизнь вообще не может на тебя повлиять никаким образом. Наверное, это ошибка.

БА Жизнь не может не повлиять на человека. Конечно, влияет. Я вот только уверена, когда мы говорим о великих поэтах, они просто не могли совершить ничего плохого. Просто не могли, не может этого быть. А я еще всегда имела поддержку и друзей моих, и просто людей, читателей. И кто-то жалуется: ах, вот теперь поэзию никто не любит, или там все читают какие-то другие книги. Я не знаю. Мой круг читателей, пусть не очень широкий, но достаточно широкий, – для меня вполне достаточен. Их письма драгоценны для меня, и письма, и звонки. Это продолжается.

Среди них есть те, которые совсем молоды. Меня это очень трогает. Молоды. Они не помнят никаких Лужников[5], никакие шестидесятые годы, они просто родились после этого. И все-таки я видела привет и ответ каких-то молодых совсем сердец, ну, когда я перед студентами выступаю. Поэзию совершенно не обязаны все любить. Для этого надо иметь свой способ устройства ума, души. Это не есть общий долг. Но таких людей много, которые очень тонко устроены. Я говорю сейчас не о тех людях, которые латыни учены, а тех, кого принято называть простыми людьми. Но это очень сложное устройство, я думаю, – простой человек…

ЮР …А знаешь, я ехал к тебе сюда на коне.

БА Ты сейчас же не на коне ехал?

ЮР Я приехал к тебе на коне. На чем я мог к тебе приехать?

БА И где он?

ЮР Вон там, привязанный. У него достаточно овса, он будет ждать.

БА Да, счастливый какой. А я тебе сейчас смешно скажу.

ЮР Ну, скажи.

БА Я очень много времени проводила в Тарусе, жила там. Все, кто думает о Тарусе, в основном связывают это с именем…

ЮР Паустовского.

БА Конечно, Константина Георгиевича Паустовского, но, пожалуй, прежде с именем Марины Ивановны Цветаевой. Потому что это место, где она хотела быть похороненной, она там была счастлива. В детстве, в юности. Дом-то снесли на моей памяти. Этот дом, который в семье Цветаевых называли Песочная дача, он не принадлежал им. Это не было их собственностью. Они арендовали его у города до двенадцатого года. Но тем не менее этот дом стоял, и вдруг его, из-за Цветаевой же, обрекли к сносу, к уничтожению. И говорят, что Константин Георгиевич Паустовский послал телеграмму в защиту этого дома. А реакция была как раз обратной.

Да. Ну, я жила там и, конечно, всегда думала о Цветаевой, и потом мне доводилось снимать там дом на том месте, где она хотела быть похороненной. Ну, это слишком известная история, что там какие-то почитатели Цветаевой поставили камень: «Здесь хотела быть похоронена Марина Ивановна Цветаева». Этот камень был уничтожен тогда, потому что… Что про нее говорить?..

ЮР Да. Лучше о лошади все-таки.

БА А, так вот. Я жила в Тарусе, летом снимала там дом, как раз очень близко к этому дому, где семья Цветаевых жила. А напротив – Поленово, деревня Бёхово, бёховская церковь знаменитая, удел этих угодий оказался счастливым. Фёдору Поленову, который директор этого дома, удалось отстоять целую округу, из-за чего и выжили там лисы, зайцы.

Так вот, Фёдор Поленов мне сказал: «Ты знаешь, что по ту сторону?» А зимой при прочном льде туда можно было или пешком дойти, что далеко, или на лыжах, или же на лошади. Вот Поленов мне и сказал: «На этом берегу говорят на лошадей, а на том – на лошади. Как правильно?» Я говорю: «Как говорят люди».

ЮР Это правильно.

БА Ну а уж раз ты на коне приехал, то на коне говорят и по ту сторону Оки, это Тульская получается губерния, и по эту – а эта Калужская, напротив. Так что если на коне, то на коне.

ЮР Вот мысль мне пришла, пока я ехал – на коне или на лошадей, на лошади?

БА А ты что, даже не знаешь, какой пол?

ЮР Я посмотрю…

Я понимаю, это всегда трудная задача – сформулировать, что такое поэт вообще. Ну отчасти, я думаю, это философ, который излагает свои мысли доступным языком, может быть. Могут быть еще какие-то формулировки. Но я не претендую на филологическое исследование. Мне показалось, что прежде всего это переводчик. Это переводчик каких-то душевных движений, то есть движений духа, на язык. Ну, в твоем случае на русский язык. Потому что я думаю, что эти вот душевные движения, и мысли, и чувства, – они глобальны. Они одинаковы или приблизительно одинаковы для всех людей, обладающих возможностью думать и чувствовать. Как, умно, нет?

БА Да. Только вспомни одно, я очень люблю эти слова Пушкина: «Поэзия должна быть глуповата». Что он имел в виду? Гений. Да. Но это же еще изумительное устройство мозга. Он имел в виду, что поэзия не может быть рациональна, рассудочна. Но что поэт – переводчик, может быть, да. На язык людей какого-то небесного диктанта. Или диктата. Если так, то вдохновение есть награда за хорошее поведение. Вот для меня. У меня книжка одна так называется – «Звук указующий»[6]. А этот звук указующий, он мне раздавался только за… какое-то хорошее поведение: ну хотя бы подале от суеты, подале от… И тогда тебя кто-то свыше прощает и посылает тебе этот звук указующий. А ты уж записывай. Это если поэт. А если музыкант, то он тоже слышит этот звук. А уж он его воплощает в другой язык, для всех как бы понятный.

И потом, ты сам пишешь. И очень хорошо, я тебя даже хвалю, я читала и хвалю.

ЮР Это мы ни в коем случае не вырезаем из текста.

БА Потому как ты сам об этом знаешь.

ЮР Беллочка! Вот эти чужие, чужие звуки указующие ты тоже необыкновенно слышишь. Твои общения с другими поэтами (я не могу назвать это переводами) – это, по существу, твои собственные стихи на тему, которая продиктована тем людям, которые записали. Я имею в виду твои переводы не только с грузинского.

БА Ну, особенно важны для меня, наверно, все-таки переводы с грузинского. Вот, видишь, тут книжечка лежит… Великим поэтом Грузии был Галактион Табидзе. Кстати, ты знаешь, Грузия – это единственное место, по-моему, на земле, где любимых поэтов не называют по фамилии, а называют только по имени. Когда они говорят: «Галактион», понятно, что это Галактион Табидзе. Когда они говорят: «Тициан», понятно, что Тициан – тоже Табидзе, но Тициан. Или Важа… Важа Пшавела, этого достаточно.

Про перевод Галактиона, про звук его поэзии. Я правда была одна из первых, кто пытался, пусть с некоторым своеволием, но перевести его на русский так, чтобы это стало музыкой. Потому что есть буквальные, точные переводы Галактиона, но они не соответствуют тайне его музыки. И мне не удалось, возможно, в этом преуспеть настолько, насколько мне бы хотелось. Как будто он не хочет быть переведенным, как будто он настолько состоит из всей этой грузинской музыки… Это как будто взломать раковину, а устрица, то есть моллюск, не хочет стать устрицей, правда?

И так было с Галактионом. Недавно я тебе читала стихотворение «Мэри», которое потом стало очень популярным в Грузии.

ЮР Мы его прочтем сегодня еще раз.

БА Да. Пожалуйста.

Сначала педанты, которые слушают грузинскую музыку речи, не понимали, что это по-русски должно стать музыкой, они считали это слишком вольным переводом. Тут неизбежны какие-то потери точного смысла, но они должны быть возвышены, возмещены какой-то другой прибылью.

И это стихотворение «Мэри» в русском переводе, в моем переводе, стало очень знаменито. Ты меня спрашивал о друзьях, что ближе, что выше. Я сейчас вспомнила.

А вот стихотворение Галактиона, довольно точный перевод, называется «Поэзия прежде всего». Дословно.

О друзья! Лишь поэзия прежде, чем вы.

Прежде времени, прежде меня самого.

Прежде первой любви, прежде первой травы.

Прежде первого снега и прежде всего.

Наши души белеют белее, чем снег.

Занимается день у окна моего,

И приходит поэзия прежде, чем свет,

Прежде Свети-Цховели[7] и прежде всего.

Что же, город мой милый, на ласку ты скуп?

Лишь последнего жду я венка твоего,

И уже заклинанья срываются с губ:

Жизнь, и Смерть, и Поэзия – прежде всего.

Да, я не сказала, что Борис Леонидович Пастернак, который замечательно переводил грузинских поэтов, никогда не переводил Галактиона.

ЮР Странно.

БА Да.

ЮР Они вообще считали, что невозможен его перевод.

БА Ну, сейчас есть, вот я знаю, замечательный поэт и замечательный человек Владимир Леонович[8], он много переводил Галактиона, как-то пошел дальше меня. Но я… как будто все-таки какое-то открытие было. И к этому стихотворению «Мэри» в русском переводе, в моем, привыкли… Ну, вот «Мэри».

Венчалась Мэри в ночь дождей,

и в ночь дождей я проклял Мэри.

Не мог я отворить дверей,

восставших между мной и ей,

и я поцеловал те двери.

Я знал – там упадают ниц,

колечком палец награждают.

Послушай! Так кольцуют птиц!

Рабынь так рабством утруждают!

Но я забыл твое лицо!

Твой профиль нежный, твой дикарский,

должно быть, темен, как крыльцо

ненастною порой декабрьской?

И ты, должно быть, на виду

толпы заботливой и праздной

проносишь белую фату,

как будто траур безобразный.

Не хорони меня! Я жив!

Я счастлив! Я любим судьбою!

Как запах приторен, как лжив,

всех роз твоих… Но бог с тобою.

Не ведал я, что говорю, —

уже рукою обрученной,

и головою обреченной

она склонилась к алтарю.

И не было на них суда —

на две руки, летящих мимо…

О, как я молод был тогда.

Как стар теперь. Я шел средь дыма,

Вкруг дома твоего плутал,

во всякой сомневался вере.

Сто лет прошло. И, как платан,

стою теперь. Кто знает, Мэри,

зачем мне показалось вдруг,

что нищий я? – И в эту осень

я обезумел – перстни с рук

я поснимал и кинул оземь?

Зачем «Могильщика» я пел?

Зачем средь луж огромных плавал?

И холод бедственный терпел,

и «Я и ночь» читал и плакал?

А дождик лил всю ночь и лил

все утро, и во мгле опасной

все плакал я, как старый Лир,

как бедный Лир,

как Лир прекрасный.

Галактион, его бессмертие очевидно. Просто оно в жизни его народа, в жизни его города. И хоть он там имел какие-то почести, но, конечно, больше несчастий; он любил простых людей; он любил всякие, мы бы сказали, забегаловки… и люди его любили. И однажды меня попросили прочесть его переводы, а там сидели такие его почитатели. Я тоже любила эти – не ресторации, а простые места, где живые люди нормально сидят, нормально выпивают, нормально едят, их в Тбилиси называли «дыркáми». Там за столом, уставленным бутылками, я стала читать стихи. Эти посетители «дыркá» спросили: «Что, что она читает?» А им сказали: «Она читает Галактиона по-русски». И они встали, эти люди. Только за имя, не за мой перевод, а в честь имени Галактиона, встали посетители этой забегаловки.

Ну, мне не хочется сейчас говорить о его смерти, он умер по собственной воле. Но это было связано с Пастернаком. Он покончил жизнь самоубийством. Был в больнице, к нему приходили, чтобы он подписал письмо с проклятиями какими-то Пастернаку. В первый раз пришли, он прочел. Сказал: «Ну, плохо, вы еще усовершенствуйте это и приходите, может, я подпишу». Они усовершенствовали, но он ничего не подписал. Они еще: «Ну подпиши…» Но грузины не отреклись от Пастернака, когда он подлежал всеобщей травле, что и стало причиной его болезни скоротечной и смерти. А Галактион ничего не подписал, но умер сам.

ЮР Поэзия очень локальна, правда ведь, она принадлежит одному языку? Тем не менее существует ли глобальная поэзия?

БА Я не сомневаюсь, что существует. Мы о великих поэтах сейчас говорим?

ЮР Да, о великих.

БА Поэт, где бы он ни родился – поэт! В Германии, в Италии, в Англии. Никто не забыл своих гениев.

Как воспринимают жизнь и смерть Пушкина русские?! Они сначала ужасно печалятся в день его смерти. Я это столько раз видела: и на Мойке люди стоят 10 февраля по новому стилю. Плачут. Они переживают смерть Пушкина, ездят на Черную речку. Но потом они начинают ждать день его рождения, по новому стилю 6 июня. И вот 6 июня все радуются, и я вместе с ними. А 10 февраля, сколько раз я ездила – всегда двор, не все могут попасть внутрь дома… Все не могут уместиться и во дворе стоят. Однажды нас с Булатом сняли там, Динара Асанова[9] сняла, и вот там видно, как люди плачут. Фильм был художественный, но это кадр документальный. И поэтому Пушкина всегда так ревновали, и великие поэты ревновали.

ЮР Да. А женщины особенно.

БА И Анна Андреевна Ахматова, какая-то ревность была. У всех это было. И у Марины Ивановны Цветаевой. Вот. У меня этой ревности не было. Во-первых, я себя никак не соотношу ни с кем. Но недавно я задумалась, что значат слова Пушкина: «Отелло не ревнив, он доверчив». И я вдруг это соотнесла с собственной жизнью Пушкина. Ведь дело в том, что он не от ревности погиб. Не от ревности. И не от доверчивости. Нет.

Он совершенно верил в Наталью Николаевну, а слухи его терзали. Из-за того, что он умер, погиб, защищая честь свою и честь своей прекрасной жены, я никогда не интересуюсь всякими наветами или исследованиями, которые так или иначе задевают Наталью Николаевну. Потому что при Пушкине нельзя.

Даже последний портрет Пушкина при жизни, там как-то видно, что он был измучен и ему приходилось много думать о смерти, и стихи его о смерти – лучшее из всего. Когда гений рождается, ему сопутствует все: расположение светил, вся его генеалогия, история его. Все это так. Но отношение к нему особенное, такое вот… Я не знаю, может быть, какие-то итальянцы плачут в день смерти Данте. Ну может быть, такие есть. Но им бы показалось довольно странным, что у нас всенародно плачут в день, когда погиб поэт.

ЮР А возможно ли пушкинскую поэтическую мысль понять за рубежом? Существует ли некое единое представление о поэтической мысли? И возможно ли воспринимать поэзию и обычному человеку так, как ты пережила Галактиона, или, может быть, Пастернака?

БА Мы часто сегодня вспоминаем Бориса Леонидовича. Кстати, 10 февраля по новому стилю, день смерти Пушкина, это ведь еще и день рождения Пастернака. Так что если кто-то очень хочет утешиться в этот день… И переводы, совершенство переводов – это переводы Пастернака, его перевод «Фауста», Шекспира. Для меня они совершенны. Это не только музыка по-русски, но что-то очень современное. Возможно, я потом прочту короткое стихотворение. Совсем короткое. Там… Все, конечно, это знают: из окна кабинета Пастернака в Переделкине видно место, где он похоронен. Одной сосны нет, она от грозы как-то пострадала. Но он видел это место. Просто в этом маленьком стихотворении есть пунктир между окном и кладбищем. Ну это географическое объяснение, а все остальное и так понятно.

Февраль – любовь и гнев погоды.

И, странно воссияв окрест,

великим севером природы

очнулась скудость дачных мест.

И улица в четыре дома,

открыв длину и ширину,

берет себе непринужденно

весь снег вселенной, всю луну.

Как сильно вьюжит! Не иначе —

метель посвящена тому,

кто эти дерева и дачи

так близко принимал к уму.

Ручья невзрачное теченье,

сосну, понурившую ствол,

в иное он вовлек значенье

и в драгоценность перевел.

Не потому ль, в красе и тайне,

пространство, загрустив о нем,

той речи бред и бормотанье

имеет в голосе своем.

И в снегопаде, долго бывшем,

вдруг, на мгновенье, прервалась

меж домом тем и тем кладбищем

печали пристальная связь.

Ты знаешь, что меня в Грузии печатали больше, невзирая на какие-то запреты московские, и мои стихи, посвященные Пастернаку, не эти, а другие, были напечатаны в журнале «Литературная Грузия». Так, как и многие-многие мои другие вещи. В Москве нет. Потом только.

Но я к чему. Что уже после смерти Бориса Леонидовича я получила письмо. К несчастью, это письмо мной потеряно из-за каких-то перемен мест жительства. И вот мне писал один замечательный человек. Простой, как говорится. В депо он работал где-то на юге России. Он мне написал, потому что прочел эту «Литературную Грузию» с посвящением Пастернаку. И что же пишет мне этот человек? Тогда вышел однотомник Бориса Леонидовича Пастернака. Он просил меня посодействовать ему в приобретении этой книги. Я вкратце расскажу длинную историю, она продолжалась всю жизнь этого человека, который работал в железнодорожном депо, и всю жизнь Бориса Леонидовича. Это письмо написано очень изящным слогом, очень изящным. Он написал мне, что впервые он увидел Пастернака в Питере, тогда он Ленинград назывался, давно это было. И Пастернак выступал, а этот человек тогда был рабочим, как и до конца дней своих. Ему не понравилось, что Пастернак читал. Он не понял. А у него была такая гордость рабочего человека (и он это изумительно описал), и он был как-то уязвлен, как-то оскорблен, что вот он понимает, как работать, что у него и ум, и смекалка, и все при нем, а этот бред, бормотание ему непонятно. И он написал письмо Пастернаку. В Москву. И Борис Леонидович получил это письмо. Там как-то он к нему обратился даже не Борис Леонидович…

ЮР Товарищ Пастернак.

БА Вот что-то в этом роде. «Я слышал, как вы читаете, мне это очень не понравилось. Это очень замысловато, не имеет никакого отношения к жизни». И вдруг он получает письмо от Бориса Леонидовича. Он пишет: дорогой мой, уважаемый, высокочтимый, называет его имя, только сообщите мне ваше отчество. Как вы написали мне замечательно. Я все время мучаюсь, вы один точно указали мне все мои недостатки, которые для меня так мучительны. И я посылаю вам новые стихи, если у меня выйдет книжка, а тогда еще книжки выходили его, я сразу же вам ее вышлю.

Этот рабочий получил письмо. Он был поражен его тоном, и те стихи, что он прочел, ему как-то понравились уже. И он написал: я прочитал, и мне понравилось. И они всю жизнь переписывались. Борис Леонидович посылал ему иногда рукописное какое-то стихотворение, а иногда книжки, когда выходили, все-все. И он, по этому письму судя, как будто… учился, как и его адресат. Доброта Пастернака, так она подействовала, никаких университетов. Эта переписка сделала из этого человека высоко мыслящего, безукоризненно ощущающего слово читателя.

ЮР А существует ли в твоих стихах некая внутренняя сквозная тема? И кто герой твоих стихов?

БА У всякого сочинителя есть один такой неизбежный герой. Это он сам. То есть то, что называется лирический герой или как-то. Мне уже не однажды приходилось говорить, что только Веничка Ерофеев дерзнул своего героя сделать своим тезкой.

ЮР У него всегда есть возможность отречься.

БА Критики, понятно (хотя сейчас их никто не помнит), мне очень помогли в том смысле, что их хула содеяла мою известность, которая потом стала для меня оборонительной, защищающей. Потом, когда они спохватились, то уже неизвестно было, что со мной делать. И всегда меня упрекали и в высокопарности, и в том, что это народу не надо. Во-первых, никто не знает, как народу угодить. Если специально хочешь угождать, если притворяешься, как все эти авторы, то ты неизбежно придешь в тупик своего так называемого патриотизма. Они же, эти авторы, в каком-то замкнутом пространстве обитают.

Потому что все искусство мира тебе должно быть открыто, и любой народ тобой должен быть любим, иначе кто ты? Никто. Ко мне всегда очень хорошо относились так называемые простые люди. И у меня есть герой. Он иногда назван по имени. Это из таких не всегда трезвых, всегда довольно плохо одетых…

Поверь на слово, он существует. Это не значит, что эти герои прочтут эти мои стихи когда-нибудь. Но они есть, они воспеты, я их люблю. А кто они? Это и есть мои соотечественники, которых множество, множество. И все они незнамениты.

И последние мои сочинения, там просто по имени… Надеюсь, что это все во славу этого человека, который в нижайшей должности, во славу его как бы. Но сам он навряд ли это прочтет, а там просто фамилия его названа. Ну, это новые стихи, в книжке их нет.

ЮР Ты не помнишь на память стихи?

БА Нет, я помню те, которые мне приходилось много раз вслух читать. Но я сейчас меньше выступаю, не стыжусь держать в руках книгу или рукопись, потому что я не хочу разучивать наизусть собственные сочинения. Это не мое дело.

ЮР В каких ты отношениях со своими стихами?

БА Я очень строго к себе отношусь. Это известно, это даже по черновикам моим видно, да и просто по многим-многим признаниям, которые в стихах же и есть. Сурово. Потом черновики. Правда, некоторые у меня легко так слагались. Вот, наверно, за хорошее поведение, за отдаленность от суеты любого рода. И за близость. Очень на меня действует деревенская речь. Я еще застала бабушек, которые чудом дожили до наших дней, претерпев все горести и все испытания. Уже благоденствия никто не испытывал. Ну, язык замечательный не только в северных местах, но и в вологодских.

ЮР В архангельских тоже, где я бывал.

БА Но и вблизи Тарусы я еще видела таких людей. Да и в Подмосковье я застала. Еще говорили замечательным русским языком. Бабушки, которые никогда там букваря не читали. Но он для них – родная речь. И это мне очень много давало. Очень. Хотя я никогда не старалась им подражать или воспроизводить вологодский акцент или там сибирский.

ЮР Беллочка, я знаю, что сейчас усилиями, главным образом, конечно, не твоими, а Бориными, готовится издание трехтомника. Как сказал мне Борис, который волнуется и хлопочет… там три тома по шестьсот страниц[10].

БА Кошмар. От меня это втайне происходит.

ЮР Ну, я выдаю эту тайну, потому что я думаю, не сегодня завтра ты узнаешь это.

БА Слишком много. Там стихи, проза, переводы. Много. Но меня не столько величина эта пугает, хотя я всегда вот с… моим дорогим издателем всех грузинских книг боролась, чтобы меньше было. Меньше, но лучше. Он меня не слушался и вставлял совершенно, как мне кажется, лишнее. То, что я больше не перепечатывала потом, но он говорил, что он составитель и не надо с ним спорить.

Меня не столько пугает этот объем, сколько то, что это, наверно, будет дорого стоить. А мои читатели – люди не очень состоятельные…

ЮР Воздадим все-таки должное тем, кто принимает участие в этом, я не сомневаюсь, замечательном издании, и полюбопытствуем: не странно ли тебе столкнуться с такой массой своих же стихотворений?

БА Но я уверена, что Борис и те, кто ему помогал, старались тоже выбрать. Может быть, они нашли много смешного, потому что там всякие мои экспромты, надписи на книгах, если это сохранилось у кого-то.

…Над ним планет плохое предсказанье.

Весь скарб его – лишь нищета забот.

А он, цветными упоен слезами,

Столба боится, Пушкина зовет.

Есть что-то в нем, что высшему расчету

Не подлежит. Пусть продолжает путь.

И нежно-нежно дышит вечность в щеку,

И сладко мне к ее теплыни льнуть.

ЮР А современность, которая окружает, как ты воспринимаешь сейчас?

БА Тоже вечность в какой-то мере.

ЮР Временная вечность.

БА Я ее воспринимаю с болью за других людей, которым хуже, чем нам с тобой. Но сама я знаю: мое утешение только в том, что я много писала в последнее время. Некоторые очень это время корят. Просто не помнят, что было прежде. Я это очень помню, очень. Я очень хорошо помню страдания и мучения других людей, которые все время сопутствовали моей жизни. Ну это коснулось всех, и только равнодушные, только те, которые совсем ничего не помнят, и не знают, и не жалеют, могут вспоминать о каких-то днях, когда у них все было. Я такого не видела, я не видела.

Я еще вначале, в молодости моей, первый раз была в Сибири, потом еще раз была в Сибири. О, я видела, и не только бывшие лагеря, уцелевшие изгороди. Это я помню, помню. Скажем, в Новокузнецке, бывшем Сталинске, он очень похож на Сталинск, ему это подходит.

И вот там вблизи я видела знаменитое производство КМК – Кузнецкий металлургический комбинат. Я видела этих людей и видела, как они работают. И видела, как они живут. У них даже считалась относительно неплохая зарплата, у сталеваров. Но в магазинах бутылки продавали, а колбасы там никакой не было. Никто даже как-то и не грезил.

И также я еще видела в молодости – сейчас много пишут и говорят о гибели Байкала, не дай бог, чтобы это случилось, – но и тогда там были здравомыслящие, любящие свою землю, воду люди, которые всё это говорили. Только их никто не слушал, и продолжали вредить самому священному Байкалу и омулю, который там, как известно, прежде обитал обильно. Все это было.

И поэтому те, которые скучают по какому-то прошлому времени, непрестанно участвуют в каких-то митингах, чушь вредоносную болтают, есть такие – эти люди не любят своего народа. Вот которые много говорят о его благе, – нет. Я знаю: которые любят, те меньше говорят. И флагами не размахивают, которые мне всегда напоминают только беду, всенародную трагедию. И эти люди преступны. Другое дело, когда люди просят своей зарплаты или своей работы.

ЮР Беллочка, ты подарила нам день, но мы мало читали твоих стихов. А очень хочется. Я настаиваю на том, чтобы ты прочла. Надела очки и прочла.

БА Очки мне затем, что, видишь, я Галактиона без очков читаю, а свое нет – я же не из тех, кто на ночь читает свою книгу. Ну, просто я тут заложила кое-что в книге, мы с тобой говорили о том, что у меня есть такой герой, да?

ЮР Да, да.

БА А вот это стихотворение, которое называется «Гусиный паркер». Тут как бы два героя, слившиеся в один силуэт. То есть я как бы иду, и как будто еще кто-то другой идет. А называется «Гусиный паркер», была у меня такая авторучка, я очень любила ею писать. Она была «Паркер», а «гусиная» – уж я ее так звала.

И тут видно, что я могу себя принять за какого-то человека, который может быть мне ближе, чем я. Кто-то, кто мыкается на белом свете. Живет тяжелее и хуже, чем я.

ГУСИНЫЙ ПАРКЕР

Когда, под бездной многостройной,

вспять поля белого иду,

восход моей звезды настольной

люблю я возыметь в виду.

И кажется: ночной равниной,

чья даль темна и грозен верх,

идет, чужим окном хранимый,

другой какой-то человек.

Вблизи завидев бесконечность,

не удержался б он в уме,

когда б не чьей-то жизни встречность,

одна в неисчислимой тьме.

Кто тот, чьим горестным уделом

терзаюсь? Вдруг не сыт ничем?

Униженный, скитался где он?

Озябший, сыщет ли ночлег?

Пусть будет мной – и поскорее,

вот здесь, в мой лучший час земной.

В других местах, в другое время

он прогадал бы, ставши мной.

Оставив мне снегов раздолье,

вот он свернул в мое тепло.

Вот в руки взял мое родное

злато-гусиное перо.

Ему кофейник бодро служит.

С пирушки шлют гонца к нему.

Но глаз его раздумьем сужен

и ум его брезглив к вину.

А я? В ладыжинском овраге

коли не сгину – огонек

увижу и вздохну: навряд ли

дверь продавщица отомкнет.

Эх, тьма, куда не пишут письма!

Что продавщица! – у ведра

воды не выпросишь напиться:

рука слаба, вода – тверда.

До света нового, до жизни

мне б на печи не дотянуть,

но ненавистью к продавщице

душа спасется как-нибудь.

Зачем? В помине нет аванса.

Где вы, моих рублей дружки?

А продавщица – самовластна,

как ни грози, как ни дрожи.

Ну, ничего, я отскитаюсь.

С получки я развею грусть:

и с продавщицей расквитаюсь,

и с тем солдатом разберусь.

Ты спятил, Паркер, ты ошибся!

Какой солдат? – Да тот, узбек.

Волчицей стала продавщица

в семь без пяти. А он – успел.

Мой Паркер, что тебе в Ладыге?

Очнись, ты родом не отсель.

Зачем ты предпочел латыни

докуку наших новостей?

Светает во снегах отчизны.

А расторопный мой герой

еще гостит у продавщицы:

и смех, и грех, и пир горой.

Там пересуды у колодца.

Там масленицы чад и пыл.

Мой Паркер сбивчиво клянется,

что он там был, мед-пиво пил.

Мой несравненный, мой гусиный,

как я люблю, что ты смешлив,

единственный и неусыпный

сообщник тайных слез моих.

Андрей Битов[11]: вел я себя достаточно скромно, но внутренне уже ожидал победы

Он был одним из крупнейших и умнейших писателей второй половины двадцатого века. Он писал, дружил и любил Пушкина. Андрей постоянно представлял его нам, чтобы мы понимали нашу удачу – родиться в одном языке с ним. Имя Александра Сергеевича присутствует и в главном романе Битова «Пушкинский дом», и в музыкальном ансамбле «Пушкин-джаз», где Андрей в сопровождении выдающихся джазменов исполнял пушкинские черновики, и в хеппенинге «Битов показывает Пушкину прародину» с борта проплывающего мимо Африки теплохода. И среди многих его книг «Человек в пейзаже»[12], которую мы вспоминаем, как повод поговорить.

ЮР Вы, конечно, не видите, какой странный пейзаж я спроецировал на стену Конюшни из волшебного фонаря. Я позаимствовал его из книги Андрея Битова «Оглашенные» – той части, которая называется «Человек в пейзаже».

Андрей, я знаю, что тебе знаком этот пейзаж Куршской косы, потому что я с твоей подачи туда поехал. Я хотел спросить тебя о пейзаже: что это? И что такое «человек в пейзаже» сегодня?

АБ Видишь ли, эту книгу я с пейзажа начал и писал ее от начала до выхода двадцать лет, так что все, что я мог сказать про это, я сказал там. Думаю, что и сегодня человек в пейзаже чувствует себя неуютно. Может, он впервые разглядел то, среди чего он находился. Это одна сторона, а другая – мы рассуждаем о пейзаже, а сидим-то в интерьере. Еще надо понять, что у нас внутри, а что снаружи. И вот до тех пор, пока пейзаж снаружи, мы будем продолжать его разрушать и потом будем удивляться безобразности пейзажа вокруг, не понимая, что мы разрушили свой интерьер. В принципе, вот об этом книгу я и сочинял. О том, что же внутри, а что снаружи.

Мы живем на границе двух сред. Мы ни то и ни другое, то есть не плаваем и не летаем, и у нас это напряжение имеет длинное историческое развитие. Поскольку мы воспринимали пейзаж как нечто внешнее и нам доставшееся, потом нам принадлежавшее, мы вели войны за это, у кого больше, чего больше. И никто ни разу не подумал о ценности дара, о том, чем мы одарены – жизнью, пейзажем, насколько это не внешняя вещь. Это во многом вовсе не беда нашего века, если говорить о принципиальном сдвиге сознания, который не произошел, потому что все время кажется, что люди безнадежны, что они только усугубляют, только ухудшают, только идут как-то садистически, мазохически навстречу всему плохому. Может быть, сейчас-то и происходит сдвиг сознания, который и объединяет внешнее и внутреннее.

ЮР Ты имеешь в виду эту страну?

АБ И эту страну в частности. Никто еще не оценил нашего вклада в это познание. Ведь это познание проведено собственным опытом, кровью.

Вот я могу сказать, что я почему-то вдруг счастлив третий месяц. Может быть, от слабоумия какого-то. Как-то жизнь целый год трудно давалась мне. Я старался, созидал, и потом, по-видимому, успокоился, решил, что положено мне вознаграждение. Я забыл, что мне оно авансом было выдано – возможностью трудиться, временем, предоставленным на это, довольно неплохими условиями.

И оказывается, что после этого я стал ждать. Вел я себя достаточно скромно, но внутренне уже ожидал победы. Я принял позу внутреннюю, что надо соответствовать тому, что происходит, что на тебя идет, а не тому, что должно прийти. Это обычная ошибка человеческая, от которой многие люди несчастны. И я стал как бы щепкой такой, я даже себе сказал: «У меня самосознание щепки».

ЮР Почти винтик.

АБ Винтик, извини меня, в машине, а я в потоке. Я никак не могу сказать, что сегодняшнее время у нас застойное. История идет – ты в ней барахтаешься наравне с другими. И вот понесло меня этим потоком: я то правой рукой подгребу, то левой, все время приходится работать, каждый день.

И вдруг наступил покой. Покой. А потом смотрю – удача за удачей. В том смысле, что что-то стало получаться. Например, после падения советской власти у меня не выходило ни одной книжки. Не вписался в рынок. Но и не гнался, не просил, еще гордыня. Тут стал раскидывать мозгами, что же не получается, продумал схему, и вот сейчас у меня выходит семь книжек. Не потому, что я светился – сами ко мне пришли. Пришли ровно те, которые нужны. Мне было важно, чтобы книги выходили здесь. Пусть не читают, пусть некогда, пусть еще живут с ложным политическим мифом, что я пишу слишком сложно или непонятно. Но пусть книга будет и пусть тот, кто захочет, сможет ее приобрести. И вдруг я стал смотреть, что все, что ни происходит, – все к лучшему. Кроме того, что происходит вне.

Кровь вообще очень неуместна в пейзаже. Я видел однажды… Я человек невоенный и крови видел мало. И я ехал в очень плохую погоду в Тольятти менять кузов, был гололед ужасный. Есть такой ветер боковой, который в степи навевает гололед. Страшная была дорога. И там какая-то машина разбилась, ветеринарный газик. И чистый снег. И вот на нем я увидел кровь. Это такая простая вещь: капли крови свежей на очень чистом, не тронутом нашими испарениями снегу.

И сейчас у нас красное и белое. Новый год – единственный не омраченный режимом коммунизма праздник… А потом большие разговоры о том, как мы не любим жить. У нас никто не может понять, что время – действительно сейчас. А почему не любим жить – потому что любить жить надо сейчас, не вчера и не завтра. Тогда очень многое начнет получаться, это не то, что довольствоваться малым.

ЮР Скажи, а возможно в таком пейзаже сохранить этот интерьер, о котором ты говорил?

АБ Возможно. За эти пять лет мы ничего не поняли пока что. Мы приобрели опыт. И если независимые интеллектуалы времен застоя чувствовали себя свободными людьми внутри несвободного режима, то сейчас, если они честные, они должны сказать, что не знают, что говорить людям. До этого им было не так трудно говорить, это требовало смелости, но это было легко, потому что сценарий вокруг был написан тоталитарной системой. Сейчас уже важно не то, кáк ты говоришь, а то, чтó ты говоришь, потому что у тебя нет врага. И я думаю – мое личное чувство, – что я перестал все понимать. Я не в растерянности, но не могу сказать людям ничего по поводу политических вопросов. Я стал таким же, как все. Я жду и надеюсь. Молюсь, когда мне кажется, что произойдет что-то страшное. На самом деле, у меня есть чувство необоснованное, что то, что случилось, – случилось навсегда. И поэтому уже такого поворота страшного назад быть не может. Его ни Бог, ни сама жизнь не допустят.

ЮР «Оглашенные» – что это за слово такое?

АБ Это люди, которые готовятся к крещению. Они уже приняли это решение, но еще не прошли все стадии подготовки, и они могут находиться в храме часть службы. «Оглашенные, изыдите» – меня эта граница тоже заинтересовала. Наши патриоты иногда бывают избыточными и тогда уже утверждают, что христианство – выдумка нерусская. О чем это свидетельствует? Мне кажется, что это нам подходит, мы в состоянии перехода.

ЮР Само состояние перехода – может, это и есть наше состояние постоянное?

АБ Мы отучились от ощущения времени. Мы стали относиться к нему как к пространству, а время как раз таки меренное. Мы вступаем в эпоху следующего генерального секретаря и знаем, что она на тридцать лет. Так мы вступали во всё: в гласность, в демократию, думая, что это все бесконечно. И каждый раз оказывалось, что мы пропустили время, что десять лет прошло, а это в любой жизни – жизнь.

ЮР Но параллельно с этим ожиданием существует жизнь, когда человек находится в процессе проживания. Не ждет.

АБ Вот это вот было бы благо. Надо перестать ждать, надо жить… Почему-то люди вспоминают все то, что раньше было, как счастье.

ЮР А что такое вообще счастье?

АБ Я знаю, что я несчастлив, когда я теряю реальность. Когда обретаю – я счастлив. Это оказалось по-буддистски, но я в свое время додумался сам, счастье – это здесь и сейчас. Всей частью. Вот я могу в этой самой точке быть несчастливым и быть в порядке. Если вдруг я забуду, что мы работаем, предамся мысли, которая покажется мне абсолютно новой, которая до этого меня не посещала, в этот момент я буду счастлив. Пока я исполняю хоть что-нибудь, я раб, я несчастлив. Я живу, когда я счастлив, то есть здесь и сейчас. Если в это время я думаю, что забыл закрыть дом, что там у меня есть заначка на виду, то все, я пойман. Что мне страдать-то? В конце концов, у меня сейчас ничего не болит, слава тебе, Господи.

Но тем не менее мне приходится всю ночь не спать и в голове собираться в дорогу. Кстати, это мучительное состояние, если учитывать, что я в нем провел без малого сорок лет. И – ни одного месяца на одном месте.

ЮР Андрюша, это чем объясняется? Непоседливостью, или неуживчивостью, или обстоятельствами жизни? Или приедаются пейзажи?

АБ Пейзаж – это то, что ты увидишь, а не то, к чему ты едешь.

Для пишущего человека писать – не совсем праведное дело. Есть что-то тут не то. И я думаю, качество письма во многом зависит от того, насколько ты это искупаешь и оправдываешь усилием внутренним. Не надо заблуждаться на предмет, что именно твое слово так уж необходимо людям, это будет странное заблуждение.

ЮР Какова роль зависти в творческом процессе?

АБ Мне казалось, что чего-то во мне нет. Ханжа ловится там, где он думает, что он не обладает тем, в чем людей укоряет. Когда человек говорит: «Я никогда не» – не верить ему можно сразу.

Вот я не люблю власть как таковую, но она такая часть нашей жизни, что нельзя отрицать ее наличие. И я очень боюсь обнаружить, что я не люблю власть, потому что я властный человек. Подозреваю, что я завидовал, и очень сильно. Но то, чему я завидовал, как-то принимал в восхищении. И потом выработал несколько принципов, которые мне помогали прожить не то чтобы безбедно, а без лишнего в жизни. Ну вот, например, как литературный критик я никогда никого не обругал. Во-первых, потому что я не литературный критик, во‐вторых, потому что мне скучно это делать. Зачем же я это читал, если мне это не нравилось? Я ничего не прочитал того, что мне не нравилось, просто я читаю с таким же трудом, как пишу, почти по слогам. Значит, какую книгу я должен читать, чтобы мочь ее по слогам кушать?.. Я старался и писать по слогам. Это для меня один процесс – чтения, писания.

Вот эта книга про биостанцию на Куршской косе, например, вся пропитана завистью. Я завидовал биологу, что он живет в таких условиях. Что он знать не знает Союза писателей, цензуры, занят своим делом, я мечтал всю жизнь об этом. Как выясняется впоследствии, он, наверное, завидовал мне. Мы оказались замечательной парой. Сейчас он издал дивную книжку «Непослушное дитя биосферы». Виктор Дольник[13], крупнейший орнитолог, с ним-то мы и начали эту книгу.

Я всю жизнь пишу для кого-то. И чтобы не прослыть вором, я пишу только с восхищением. Восхищение – это уже познание. Я хочу расплатиться, значит, я должен написать. То есть из зависти у меня родилось множество вещей. А может, я всю жизнь Пушкину прозавидовал? Может, я завидовал слишком чему-то большому, тогда это уже тщеславие.

Мы не знаем языков. Да, конечно, виноват Сталин, железный занавес, но мы не знаем их, потому что мы боимся. А на самом деле русский язык – это вовсе не изолированный язык, он обучен латыни, французскому. Над этим постарались Ломоносов, Пушкин. Во всяком случае, язык обучается, а люди нет. Это игра, знание, красота, вовсе не сложные вещи, усложняют вещи только спекулянты.

Вообще, когда мы возводим памятники, мы отделываемся от того, чтобы познавать. Вот это нам нужно. И когда мы детям закладываем программы только принудительные, мы воспитываем из них и врагов собственного поколения, и врагов собственной жизни, несчастных людей. И обязательно мстительных.

ЮР Ты окружен друзьями, любим друзьями и дружил сам, и любил друзей…

АБ Ну, это было исповедание. Я вдруг подумал, что же я предпочитаю, вдруг увидел, как складывается партия, как складывается мафия. Я всю жизнь прожил с друзьями. Я старался их не то чтобы подавить, а, наоборот, их как-то возвысить, объединить. Очень любил сводничать, знакомить их друг с другом. И какое-то количество, в пределах десяти замечательных людей, просто были моей жизнью. Я жил при этих друзьях, при Мише Жванецком, Юзе Алешковском, Резо Габриадзе, я при них жил. И как-то Резо сказал, что мы самая беззащитная мафия… Конечно, это мафиозный принцип – фамилия, то есть образовать фамилию.

Кто мне нужен? Мне нужен человек, которому я могу доверять как самому себе. Который меня поймет сразу. Что нас утомляет? Скорость непонимания. Когда нас человек понимает с полуслова, это же комфорт, счастье, потому что он будет понимать тебя в эту же секунду, а не когда ты ему объяснишь.

Я ненавидел всю жизнь партии. Это два разных принципа: хороша ли мафия? Нет, не хороша. Хороша ли партия? Нет, не хороша, потому что призывает нас объединиться по идеологическому принципу, то есть там как бы соблюдается демократия. Нет же любви, нет дружбы, что же их всех связывает? Связывают идеи. Не нравится мне это объединение.

Дружба – это клуб. Я и писать-то начал из-за клуба, потому что я ничего не писал, я собирался заниматься альпинизмом, но у меня не было друзей. Я зашел в литературное объединение и увидел там своих людей. Я понял, что я не хочу от них уходить. Мне пришлось начать писать, чтобы остаться. Получается, я начал как профессионал. Я заработал себе не на хлеб, а на дружбу, поэтому меня очень волнуют перспективы нашего «Багажа»[14]. «Багаж» – это такая идея, где люди, которые друг друга любят, могут сотрудничать на принципе абсолютно разных дарований.

Что такое профессия «писатель»? Это самый непрофессиональный человек, который зачем-то задумался, зачем он, и вместе со всеми, проживающими жизнь, этот предмет изучает. И в результате получается «зачем он». Поэтому он обретает судьбу – потому что не вписывается в общий хор. Его это ломает, калечит. Мы потом рассматриваем, хвалим, очень ругаем тех, кто замучил, любим себя за то, что его так хвалим. Это все процесс общий, и мы любим за то, что они-то не разделили текст и судьбу…

А способность к выбору повергает в полное мучение. Выбирать-то не из чего и все почему-то на уровне колбасы, но выбор-то каждый день. Но все равно можно быть порядочным, честным, чистым и так далее. И эта объективность при ужасе – она была комфортом, не предоставляла выбора, а уж если ставила в позицию выбора, то там ты должен был быть либо героем, либо черт знает чем. Ужас. Настоящее испытание.

Елена Боннэр[15]: я живу формально «до и после», а внутренне все время вместе

Боннэр о Сахарове без науки и политики – тема нашего разговора с Еленой Боннэр, женой, другом и соратником великого гражданина Земли и выдающегося ученого. Они встретились, когда Андрею Дмитриевичу было пятьдесят лет, а Елене Георгиевне – сорок восемь. Два взрослых человека с прошлым и своими детьми от предыдущих браков полюбили друг друга на всю оставшуюся жизнь. У нас были дружеские отношения и взаимное доверие, которое вы почувствуете в разговоре.

ЮР Я вспомнил ситуацию, как мы с вами сидели на кухне и Андрей Дмитриевич сказал, что он последний раз читал лекцию…

ЕБ Когда был аспирантом.

ЮР Помню, вы стояли на кухне, я взял магнитофон, вставил кассету и сказал: поскольку я закончил институт физкультуры, расскажите мне про то, что вас сейчас интересует, и разговаривайте со мной как с идиотом, потому что, действительно, хоть институт физической культуры, но в физике ни бум-бум. И он эту студенческую лекцию напомнил.

ЕБ Он не один раз читал лекции студентам. Разница?

ЮР Разница большая. Но после этого сколько он не читал?

ЕБ Все остальные годы.

ЮР А мне он одному прочел. У меня было ощущение, что Андрей Дмитриевич читает мне эту лекцию на русском языке. Но ничего из этого я совершенно не понял. А почему он не читал лекции столько лет?

ЕБ Ну потому, что он сразу после аспирантуры попал в эту закрытую группу, потом его увезли в закрытый город[16] на объект. Какие уж там студенты.

Но при этом, если говорить всерьез, он всю жизнь жалел, что прочел студентам только один курс. А если бы он прочел все курсы, которые складываются в науку, то он сам большему бы научился. И поэтому он даже в книге воспоминаний пишет, что это большое упущение в его собственном образовании.

ЮР Но ведь он мог начать читать лекции после того, как, скажем, он «легализовался»?

ЕБ Ну, легализовался он после объекта только в 87‐м году[17]. Начиная с 68‐го года его отстранили от секретных работ и вряд ли допустили бы до свободного общения со студентами. Ну что ты, с неба свалился? Не знаешь, в каком мире жил? Так что преподавать он не мог. А когда уже он мог бы прийти в студенческую аудиторию как лектор, некогда было даже газеты читать. С 87‐го года жизнь была безумно загружена.

А в Горьком лекции читать кому? Милиционерам, которые нас круглые сутки сопровождали, – вряд ли это их интересовало.

ЮР Он работал в Горьком?

ЕБ Работать работал. И говорил, что ему очень хорошо: вот моя жена идет в театр или кино одна, а мне не надо думать, что к ней кто-нибудь пристанет, потому что все ГБ работает на меня.

ЮР Елена Георгиевна, а как вам ГБ, скажем, помогало обслуживать машину, квартиру?

ЕБ Никак. Формально нашим охранникам в нашу квартиру не разрешалось входить, это они неформально влезали, когда нас нет, воровали рукописи, бумаги. А машина… ну, если проколоть пару колес сразу.

ЮР Насчет колес. Помню, вы рассказывали, что даже когда колеса, ими же проколотые, надо было менять и машина стояла рядом с гэбэшниками, они не помогали.

ЕБ Андрюша сам справлялся с тем, чтобы поменять колесо. А я не могла, я не могу поднять колесо, вот мне не хватает сил вставить его на шпильки, и я должна кого-нибудь попросить.

Был такой случай, что у меня прокол, я остановилась, стала голосовать, чтобы какой-нибудь грузовичок за пятерку мне это сделал. Тогда пятерка была хорошие деньги. А рядом со мной машина, которая за мной следит, и они мне не разрешают. Я говорю: ну хорошо, тогда я буду здесь ночевать, а вы тоже рядом со мной и машиной. Мне хорошо, у меня одеяло с собой было.

Они пошли, позвонили по своему машинному телефону. Потом сказали, что я могу остановить кого-нибудь, вот я остановила грузовик, и водитель сразу согласился мне поменять колесо. И когда он уже заканчивал это дело, поглядел на мужика, который стоял рядом, молодой, здоровый, а потом мне говорит: «Он что у тебя, больной, что ли?» Я говорю: «Он не мой, он комитетский». И он так сразу насторожился и, видимо, понял ситуацию.

ЮР Как относился к технике Андрей Дмитриевич? Он понимал, как нужно делать?

ЕБ Он относился к технике и с уважением, и с опаской, но вот говорят, когда он занимался своими изделиями, то у него хватало инженерной изобретательности. А в домашней технике он абсолютно ничего не понимал. И в машине тоже. Там, радиоприемник починить, еще что-то такое – это все моя работа была.

ЮР То, что он в машине мало понимал, это я сообразил. Как-то мы возвращались (вас не было) из Дома ученых, я сел за руль его машины и понял, что сцепление буксует, а он считал, что это нормально. На такой машине нельзя ездить. И, я помню, когда мы были в Армении, он подошел к вертолету и с некоторой опаской сказал, что никогда не летал на вертолете, и добавил: «Вот видите, Юра, винт, если я на нем повисну, он может сломаться. А если он начнет крутиться, то тогда у него достаточно прочности, чтобы нас поднять».

ЕБ Я помню это трагическое путешествие, это мы уже возвращаемся из Спитака. Андрей вообще любил летать. И ему вот доставляли просто эстетическое наслаждение всякие летательные аппараты.

Всегда на всех аэродромах он любовался разными типами самолетов. Вообще ему нравилась самая передовая техника. Ему всегда казалось, что в этом заложено будущее и что-то вообще красивое.

ЮР А как он относился к красоте, к искусству?

ЕБ Я сейчас скажу вещь, которая может обидеть нижегородцев и покажется странной для тех, кто Андрея Дмитриевича возводит в пророки, в особые люди. Мы прожили в Горьком без месяца семь лет, и Андрей ни разу не был в Горьковской галерее, которая очень хорошая, я была там несколько раз. И когда я ему говорила: «Ну давай пойдем», он говорил: «Я не люблю музеи».

А вместе с тем, когда мы были во Флоренции, несмотря на дикий дождь, торопливость и всё, главные оба музея Италии (я думаю, что они главные) – Галерею Уффици и палаццо Питти – он смотрел.

С Андреем Дмитриевичем очень многое странно. У него была довольно замкнутая жизнь. Вот, например, до того, как Андрей встретился со мной, то есть пока он работал на объекте, он был в Ленинграде один раз в жизни и всего один день – на каком-то совещании. Не видел Ленинграда москвич, интеллигент в XX веке, чудо? И первый раз был в Эрмитаже за всю свою долгую жизнь в 87‐м году. Он один раз в жизни был в Киеве, тоже на какой-то конференции. Вот какая-то такая ужасно ограниченная была жизнь географически даже.

ЮР Но все-таки мне кажется, что тяга к путешествию у него была. Он не имел возможности долго путешествовать.

ЕБ Наверное, была. Из всех наших путешествий, я думаю, самое большое впечатление на него произвела Япония. Не особенностью своей культуры, искусства, а техническим размахом. Больше всего в Японии его потрясла поездка на какой-то металлургический завод. Японские развязки, японские небоскребы – красота. Он все-таки очень технократ был. Но при этом он не был глух к искусству, абсолютно не был.

ЮР Познакомились вы когда?

ЕБ В 70‐м.

ЮР Как это произошло?

ЕБ Существует две версии. Я считаю, что мы познакомились в октябре 70‐го, на суде в Калуге[18].

Андрей Дмитриевич считает, что мы познакомились раньше, только я его не заметила. У Валерия Чалидзе[19] дома, летом 70‐го.

ЮР А я помню, когда я познакомился с Андреем Дмитриевичем. Это 70‐й год. Начало марта.

ЕБ Ты сфотографировал тогда его. И в 71‐м году Андрей Дмитриевич дал мне эту фотографию, не знаю почему. А я ее показала в Ленинграде своей подружке одной. Она посмотрела на нее, потом на меня, и сказала: «Девка, мужик хороший, но он, случайно, не алкаш?»

Вот такое впечатление от той фотографии было у непредвзятого и неподготовленного человека. Она не знала, кто это.

У меня была еще одна его фотография из твоих. Он дал ее одной из своих двоюродных сестер, а она мне после его смерти дала. Не та, о которой было сказано, что он алкаш. На этой он трезвенник. Что и было на самом деле.

ЮР Я хочу вспомнить эту съемку 70‐го года. Андрей Дмитриевич жил около Курчатовского института тогда. У него была такая маленькая собачонка… Она была очень назойливая.

ЕБ Да, называлась Малыш.

ЮР Все время она цепляла, кусала меня за ногу, и я ее под столом ногой время от времени отодвигал.

И когда она поняла, что я ее все время буду отодвигать, она переметнулась на Сахарова. Я стал следить, как он себя ведет. Он ни разу ее не отодвинул, он все время убирал ноги. Она мешала. Но он не хотел унижать ее достоинство.

Некоторые моменты и слова Сахарова врезались в память и представлялись мне важными для понимания его. После возвращения из ссылки мы в Тбилиси стояли на балконе над Курой. Он любовался видом и вдруг сказал: «Не думал, что я увижу эту красоту, мы ведь с Люсей нашли уже себе в Горьком место на кладбище».

ЕБ Да, было такое.

ЮР У вас не было ощущения, что вы вернетесь?

ЕБ Нет, мы считали, что мы не вернемся из Горького. Но одновременно ощущение, что рано или поздно страна будет другой, присутствовало тоже. Но просто исторический процесс не всегда бывает столь быстрым. Поэтому мы приглядели место на кладбище. Но как только мы приехали в Москву и через полгода умерла мама, Андрей стал совершенно официально хлопотать о том, чтобы место около ее могилы как-нибудь откупить, чтобы оно осталось за нами. И ему все отказывали в этом, и академия никак не помогла, и он обращался в Моссовет, там ему отказали. У меня вот все не хватает духу собраться с силами, чтобы мне копии этих его заявлений дали для архива. Найдут ли?

ЮР Может быть, и найдут. Вы давали интервью и сказали, что вам есть куда уехать, а народ понял так, что вы собираетесь вообще отъехать.

ЕБ Ближайшие минимум полтора года у меня не будет времени складывать чемоданы. Мы создаем музей – общественный центр истории правозащитного движения имени Сахарова.

ЮР Что значит – ближайшие полтора года?

ЕБ Откуда я знаю, что в нашей стране будет через полтора года. Ты никогда не задумывался, что будет, если в один прекрасный момент мы проголосуем все, как за Мавроди голосовали в Мытищах[20], и нашей этой недоношенной и новорожденной демократии будет поставлена точка?

Может, тогда не нужен будет музей, и вообще мы все будем не нужны. Я не знаю, что будет. Но пока я чемодан не собираюсь складывать.

ЮР А были хоть какие-то идеи у Андрея Дмитриевича, что он может уехать, покинуть страну?

ЕБ Я уже не помню дату, но думаю, что в 83‐м году Андрей Дмитриевич получил от норвежского правительства приглашение переехать на постоянное жительство. И он в ответ написал, что он рассмотрел бы это приглашение, но он просит их заняться более насущной для него проблемой – разрешением поехать мне на лечение[21].

ЮР А как он переносил одиночество?

ЕБ Одиночество он переносил хорошо, он плохо переносил людей. У меня такое впечатление (это не потому, что я особенная), что кроме моего общества, все остальное общество ему было утомительно.

Вообще иногда приходили гости, а он уходил и забывал. Бывали такие случаи, что он с кем-то разговаривает аж два часа, потом наконец этот человек уходит и перед этим мне говорит, что вот мы так хорошо с Андреем Дмитриевичем поговорили, он так внимательно слушал, а я потом Андрея спрашиваю, о чем речь была, а он: «Я не знаю, я спал». Очень гордился собой в этом плане.

ЮР Я видел, как он спал на семинаре.

ЕБ Это всегда так было, но все, что надо, он слушал.

Мне очень нравится эта фотография, она у меня есть. Андрюша такой открытый. У него очень менялось лицо…

ЮР Это правда.

ЕБ …В зависимости от того, с кем он разговаривал. И всегда, когда он входил домой. Совершенно другое лицо, оно как-то разглаживалось, совсем другим становилось.

Он очень любил, чтобы я была рядом. Умудрялся работать на кухне обычно всегда, пока я что-то там шурую.

ЮР Есть фотография, помните, когда пришли водопроводчики. Довольно смешная была ситуация, потому что они говорили, что не могут установить унитаз. И они стояли руки в боки и говорили: ну чего, мол, академик – и не можете отличить систему унитаза с прямым выпуском от косого выпуска. Я поговорил с водопроводчиками, это было одним из больших моих дипломатических достижений, через некоторое время они его приспособили, потом мы сидим на кухне, они входят: «Ну вот, Андрей Дмитриевич, мы сделали все, что позволяет система».

Так вот я хотел сказать, есть фотография, где он сидит и думает, пока они корректируют систему канализации. Причем сидит в такой характерной для себя позе. И одет так, как он и должен быть одет. В джинсах потертых, точно?

ЕБ Да.

ЮР Ковбойка.

ЕБ Обязательно.

ЮР Ваша красная кофта.

ЕБ Это его кофта. Он ее давно и с самого начала присвоил.

ЮР Ну все-таки ваша была кофта? И сверху еще, по-моему, синяя кофта.

ЕБ Да, две обязательно, и каждая не на каждую руку надета.

ЮР Да, одна на одну руку, другая на другую. Это было пренебрежение к одежде, да?

ЕБ Нет, это был способ получать от одежды максимум удобств.

ЮР Он вообще любил, наверное, свои старые вещи?

ЕБ Знаменитые братья Медведевы[22], которые катили бочку на Андрея или на меня – я уж не знаю, кто из них, они оба одного стоят, – написали, что я нарочно одеваю Андрея в какое-то старье, и вот его фотографируют в нем, чтобы показать, какой он бедный. Но надеть на него что-либо новое – это же было подвигу подобно. Помнишь новое пальто?

Я про это пальто могу сказать очень много. Я его приглядела в Нью-Йорке на Мэдисон-авеню, в дорогом магазине, и продавец мне сказал: «Приведите вашего мужа». А я говорю: «Муж неподъемный, не приходит» – и так и купила это пальто, померив на себя.

ЮР Пальто я помню, но помню и историю с кофтой. Мы совместно с вами уговорили его сняться в новой кофте. Андрей Дмитриевич долго сопротивлялся, потом ушел и пришел в кофте. Я его снимал, снимал, снимал, потом, когда я закончил съемку, он говорит: «А вы знаете, Юра, а это ведь не та кофта». Вообще у него было замечательное чувство юмора, как мне кажется.

ЕБ Я прочту какую-нибудь одну штучку.

Я за то люблю Елену,

Что упряма, как полено.

Вот каждый день он утром давал себе такую зарядку. По-моему, ни дня не было без этого.

Он очень любил делать подарки. Только как-то у него плохо получалось.

ЮР Не угадывал.

ЕБ Дело не в «не угадывал». Вот в Горьком он, как запрограммированный, на все праздники, какие существуют для женщин, включая Новый год, день рождения и 8 Марта, покупал вазы и по этому поводу писал стихи. И когда я однажды сказала: «Ну вазы, вазы, сколько можно?» – он сказал: «А здесь больше ничего нет». Почему-то вот так ничего в Горьком не нашел.

ЮР Часто писал стихи?

ЕБ Да. Каждый день. У него была такая манера – каждый день с этого начинать – утром за завтраком.

ЮР А впадал в такое, что называется… состояние? Или ровный был характер?

ЕБ Я не знаю, как без меня, мне трудно сказать, только по дневникам могу судить, но вот, так сказать, смены активности и какого-то падения у него обычно не наблюдалось. Я видела это в очень резкой форме только однажды, когда второй раз украли рукопись книги[23]. Рукопись крали трижды. И Андрей Дмитриевич восстанавливал, причем литературно первые записи были, конечно, интереснее. Наверное, так у всех бывает.

После второго воровства у Андрея был период очень тяжелой депрессии. Вот он тогда отказался продолжать, и мы с ним не то что ругались, я прямо на него дико кричала, что он должен, а он говорил: «Нам все равно с тобой не перебороть весь Комитет госбезопасности». И я начинала думать, как он, что не перебороть, но все-таки мне казалось, что должна заставить его снова работать. А потом он начал очень активно восстанавливать рукопись, писал в день от пятнадцати до тридцати шести страниц.

ЮР Вы имеете в виду машинописные или его почерком?

ЕБ Нет, почерком. Тридцать страниц – это двенадцать страниц машинописи, это очень много, очень много. И мне удалось по частям вывезти из Горького книгу. И она таким образом выжила.

ЮР А исправно писал в смысле грамоты?

ЕБ О да, Андрей очень грамотный, просто очень грамотный человек.

ЮР Врожденная грамотность?

ЕБ Я не знаю, я, вообще, на примере собственных детей и себя думаю, что грамотность только от Бога. Вот я всегда неграмотная была.

ЮР А как он реагировал на обструкцию, которую устроили на съезде?[24]

ЕБ В этот раз я приехала за ним, чтобы идти обедать. Обычно во время съезда я его встречала там, у Василия Блаженного, на машине. Подъезжали к гостинице «Россия» и там обедали, потом я его везла назад и шла домой смотреть. Так как мы довольно близко живем, конец трансляции съезда приходился на тот момент, когда Андрей выходил из Кремлевских ворот. Иногда ждала его немножко. Он обычно последний выходил. Во-первых, он очень медленно ходил, во‐вторых, его всегда там задерживали какие-то разговоры, еще что-то такое. И я ему сказала, что, может быть, не надо после этой истории идти. Он сказал: «А что, я убил кого-нибудь?»

ЮР А сам он как, переживал ли? Однажды меня очень удивило, когда он вышел спокойно, уже все вышли, никого не было. Вышел с этой папочкой своей, да. Я говорю: «Как?», он говорит: «Чего-то так они разволновались».

ЕБ Вот именно, они разволновались. Понимаете, у Андрея Дмитриевича была особенность: он не волновался, когда его не понимали свои, и никогда не волновался, когда не понимали или не хотели понимать чужие. Кроме того, он еще за собой знал, что медленно говорит, и даже пытался объяснить эту реакцию зала тем, что он не умеет говорить по бумажке, а думает, когда говорит. И он привык, что, если он говорит на семинарах, люди с этим смиряются и ждут, когда он скажет следующее слово или сформулирует следующую мысль. Поэтому вроде как жалел тех, кто его освистывал.

ЮР Ну хорошо, а вот помните, когда это было, в конце съезда, когда вы мужественно смотрели телевизор, а я ушел на балкон. Это был финал, по Конституции.

ЕБ Это был финал, и ему не дали зачесть «декрет о власти»: «Выключай трансляцию», а потом включили.

ЮР Он предполагал, что такая реакция может быть? Готовился ли он к ней?

ЕБ Нет, он не готовился к этой реакции, единственное, о чем он волновался, – раньше поехал, чтобы успеть записаться в число выступающих.

Но я тебе скажу другой эпизод, который он переживал и который был за два дня до смерти, когда открылся II Съезд. 12 декабря, то есть в первый день, Андрей Дмитриевич выступил и сказал, что у него 50 тысяч подписей, писем, которые собрал «Мемориал» в поддержку «декрета о власти» и за отмену 6‐й статьи Конституции[25].

А Горбачёв, как бы прогоняя его с трибуны, сказал: «Вы зайдите ко мне в кабинет, у меня еще больше». Не сказал каких. И зал воспринял это, и телезрители, и все так, что у Горбачёва против там еще больше подписей.

На самом деле, вот из-за этого Андрей разволновался. Накануне, когда «Мемориал» передавал нам вот такие груды подписей за отмену 6‐й статьи, я сказала: «Зачем вы нам это передаете, вы отвезите это все в секретариат съезда, для Михаила Сергеевича».

И действительно, у Михаила Сергеевича было этих подписей больше, чем у нас, ему накануне их отвезли. И вот что Михаил Сергеевич так передернул и, в общем, обманул страну с этими подписями, вызвало растерянность Андрея. И есть кадры, их иногда показывают по телевизору, как он очень растерянный уходит с трибуны. И вот это его как-то ужасно взволновало тогда. Вообще, прямая ложь его всегда ставила в состояние растерянности.

В Горьком был такой случай, наверное, не единичный. Этот как-то мне врезался в память: мы сидели почти у двери, которая в квартиру, смотрели телевизор, потом собрались выйти на улицу, и когда открыли дверь, у нашей двери висела авоська с фруктами. Крымскими, среднеазиатскими, такое впечатление было, что это от татар каких-то. И Андрей Дмитриевич – сидящему неотступно милиционеру: «А кто это принес?» – «Я не знаю», – он говорит. И Андрей Дмитриевич спросил: «Ну почему вы нам не позвонили?» – «А вас не было». Мы никуда не уходили. Мы были у самой двери, понимаете. И вот когда такая ложь, Андрей всегда вытаращит по-детски глаза и не знает, что на это сказать. Это я могу сказать «сволочь» этому милиционеру, а он не может. А вместе с тем для него это непереносимо. И с Горбачёвым повторилась та же ситуация.

ЮР Как он относился не к понятиям, a к словам «нравственность», «мораль»?

ЕБ Слова есть слова. Относился как к словам. Понятия очень многие сидели в нем глубоко.

ЮР Ну а в чем он себя мог укорить сам?

ЕБ Мне трудно говорить об этом, как-то это очень интимно, что ли, лично. Как раз вот то, о чем многие думают, что его общественная деятельность стала следствием того, что у него было какое-то там покаяние по поводу бомбы. Андрей Дмитриевич до самого конца так говорил: «Так далеко я не зашел». Он до самого конца, буквально до последних минут жизни считал, что наличие ядерного оружия является фактором сдерживания. И он считал, что мир живет с 45‐го по 89‐й год без Третьей мировой благодаря этому.

Более того, он должен был бы вступить в противоречие, если бы сейчас был жив, с движением за полное ядерное разоружение. Андрей Дмитриевич считал, что ядерное оружие надо уничтожать постепенно. И оружие сдерживания сохранить в пределах от тех количеств, которые были на 89‐й год, на бóльшую часть следующего века. Я не знаю, как его взгляд на эту проблему изменился бы в связи с трансформацией Советского Союза, на тот мир, который мы имеем сегодня. Но вот в 89‐м году его точка зрения была такой, я ее изложила абсолютно точно.

ЮР Я тоже задавал этот вопрос, и он сказал, что угрызений совести за создание оружия у него не было.

ЕБ Абсолютно, никогда.

ЮР Он был способен менять свои убеждения?

ЕБ Да. И когда я ему как-то сказала, что Томас Манн говорил, что в историческом плане только дурак не меняет свои убеждения в зависимости от изменений исторической ситуации, ему это очень понравилось, вот. А возвращаясь к теме покаяния, я бы сказала, что в какой-то мере у Андрея Дмитриевича был счастливый характер в том плане, что он не был самоедом. И даже зная за собой какие-то ошибки в личной, семейной жизни, в течение многих лет, которые он прожил, он стоял на позиции: лучше ошибку не повторять, но нельзя съедать свою жизнь за прошлое.

Это, думаю, счастливый тип характера, потому что ведь есть люди, которые рефлексируют и тратят на это целую жизнь.

ЮР А чем вы объясняете, что сейчас многие люди, которые разделяли убеждения и были в одной идейной, скажем так, связке с Андреем Дмитриевичем, почти не вспоминают его или считают за благо даже иногда и камень бросить.

ЕБ Это неважно, а с другой стороны, очень часто используют всуе имя Сахарова, как половую тряпку, для того чтобы вытереть ноги и подняться на более высокую политическую ступеньку. Ну, мне кажется, дело не в Сахарове, а в том, что все те многоречивые ораторы, которых мы на высоте первого глотка свободы 89‐го года принимали за демократов, они такие же демократы, как я – китайская императрица. Они никогда не были людьми либерального мировоззрения, а просто вот удача, что-то вознесло их, и захотелось остаться на политическом олимпе.

Одна дама-депутатша однажды, когда мы случайно встретились в одном из аэропортов западных, мне сказала: «Я теперь никогда не вернусь к своей работе, я хочу остаться политическим деятелем». Зачем? Неважно. Но остаться вот в этом слое.

Зачем же Сахарову предъявлять претензии? Претензии – к глубине чужого демократического сознания. Мы ведь очень во многих ошиблись, выбирая их в 89‐м году. И почти все они остались на политическом олимпе, представляя уже совсем другую тенденцию развития страны.

ЮР А чем можно объяснить, Елена Георгиевна, что до сих пор ни одно издательство в России не взялось издать для русского читателя воспоминания Андрея Дмитриевича?[26]

ЕБ Ну чем? Конечно, все будут объяснять бедностью, если к издателям обратиться. Но я думаю, тем, что им нет интереса. А потому, что мы сейчас вообще живем в эпоху не классики, политической, биографической, литературной, а в эпоху неких скороспелостей.

Потому что текущая литература такая, что вот сегодня это «Букер», или там бестселлеры, или еще какой-либо шум, а завтра – это открыть нельзя. Вот мы живем в такую эпоху. Биография Сахарова еще найдет и своих издателей, и своих читателей.

Тут у нас грустная история произошла. Один костромской издатель уже был готов подписать договор с нами на издание. А его взяли и арестовали. Вот он сидит. Пока обвинения не предъявлено, а уже прошло три месяца, с августа. Сейчас у нас ведь предпринимателей сажают очень часто просто так. У меня, я никому не хочу бросить упрек, но складывается впечатление, что их сажают для того, чтобы они кому-нибудь взятку дали. Кому? Не знаю.

Предприниматель, особенно не крупный, вот то, что мы говорим «мелкий и средний бизнес», вообще ничем не защищен в стране. А ведь не «Альфа-банки» определяют будущее, а именно мелкие и средние предприниматели.

ЮР Елена Георгиевна, я хочу вернуться на кухню.

ЕБ Ну, давай.

ЮР Я помню, однажды в Пасху мы с вами сидели, разговаривали, я обратил внимание, что он взял пасху, положил на сковородку, поставил на огонь. Тут вы повернулись, и я повернулся и говорю: «Она же растает». Он сказал: «Ну какая разница, растает, но она же не потеряет вкус».

ЕБ Ему казалось, что так вкусней.

ЮР Я однажды спросил: «Не потому ли это, что вы нагреваете, скажем, до температуры 36 градусов, чтобы не тратить энергию организма на нагрев пищи?» Он улыбнулся и сказал: «Если вам так нравится эта теория, то, пожалуйста, можете ее употребить».

ЕБ Могу еще добавить, что у него были, и они сейчас висят на том же месте, две маленькие тефлоновые сковородки, которые он берег, всегда мыл сам мягкой тряпочкой и считал, что тефлон – это великое изобретение человечества.

ЮР Он что, сам готовил?

ЕБ Он мог сам готовить. Он вообще мог себя сам полностью обслуживать. Он был приучен к этому, и не мною, а всей предыдущей жизнью. И любил сам себе готовить. Но когда я – он только грел сам себе. Греть он никому не доверял, и даже мне.

ЮР Но за покупками ходил он?

ЕБ Да. Во-первых, он любил ходить на базар.

ЮР А что его там могло привлекать?

ЕБ А вот не знаю, овощи там, яблоки, еще что-нибудь. Ну вот нравился ему рынок и в Горьком, и в Москве, и кроме того, он любил один магазин в Москве, овощной магазин на Ленинском проспекте. Всегда, когда он ехал в ФИАН[27], или если я его везла оттуда, он там останавливался, ходил выбирал всякие соки, еще там чего-нибудь. Вот это его любимый магазин был. А в другие магазины он не ходил и не любил.

Да, еще Андрей Дмитриевич не любил авосек. У него было три плетеных корзины для покупок. Две вот такие, одной формы, только одна красная, а другая синяя с белым. И одна такая круглая, красивая, розовая с белым.

ЮР Какой он был водитель? Кто из вас лучше водил? Потому что я-то страху натерпелся однажды, когда ехал с вами.

ЕБ Со мной?

ЮР Да.

ЕБ Ну тогда считаем, что Андрей был лучше. Андрей считал, что я…

ЮР Нет, с ним я тоже натерпелся страху.

ЕБ С кем больше?

ЮР Пожалуй, что с Андреем Дмитриевичем больше.

ЕБ Вот. Я должна сказать, что Андрей Дмитриевич очень уставал за рулем, а я нет. Вот это, может быть, наша разница. Когда мы вдвоем, он обычно не садился за руль.

ЮР Вот это я помню. Пока я, ну, как бы не познакомился, я слышал, что лидер в семье – вы. В некоторых вопросах – действительно. А что касается работы, он учитывал то, что вы ему говорили? Что такое компромисс для него, кстати?

ЕБ В данном случае сложно определить. Ну, во‐первых, куда я не совалась – это проблема разоружения. Она столь же специфична и профессиональна, как и физика. Вот, и здесь я только выполняла роль простой машинистки. Максимум – запятая там. А все остальные документы, исключая книгу воспоминаний, как-то так сложилось, что практически мы делали вместе.

Андрей Дмитриевич писал черновик, а потом отдавал мне его на окончательную обработку. Или писал черновик, а потом диктовал мне. И вот мы утрясли. Тут не надо было никакого компромисса. Единственное, что иногда от меня требовалось, вот сейчас в архиве как раз этого много, какие-нибудь там мои записки: «Не забудь заявление о том, об этом…» Вот это я как-то регулировала.

ЮР Еще была у вас такая роль специфическая, вы…

ЕБ Охранитель.

ЮР Да. Потому что у Андрея Дмитриевича была такая особенность: если человек дозвонился до него, чего-то просил, то он тут же начинал действовать.

ЕБ Да! Ну а иначе и невозможно.

ЮР При всей, как вы говорите, домоседскости (можно так употребить это слово?) он мог сорваться моментально, если нужно было ехать. Я помню, он ездил туда, в Коми… В Свердловск. Буквально в течение одного дня он собирался.

ЕБ В связи с тем что Андрей Дмитриевич всегда верил тому, что ему говорят, он очень часто попадался. Вот однажды был такой случай.

Пришел один из верующих, я не помню, какой конфессии, баптист или кто-то, и сказал, что он сорок дней держал сухую голодовку. И там что-то плел, плел Андрею. Я послушала, ушла на кухню. А потом я Андрею сказала: «Сколько можно слушать про сорок дней сухой голодовки!» Возьми, открой любой учебник, а у меня куча медицинских книг, и наконец узнай, что сухая голодовка – семь-девять дней, и кончилась.

ЮР Да, вместе с жизнью.

ЕБ А вот Андрей не представлял, что можно так лгать.

Мне хочется сказать другое. Многие говорят, что общественная деятельность Андрея Дмитриевича – это развилось из чувства покаяния. И он говорил, что высшая заслуга человека – это следовать своей судьбе. И в этом смысле вот что интересно. Вот «Литературная газета». Видишь, какая она желтая, старая. Андрей не собирал никаких вырезок, ничего, никогда. Но иногда какие-то вещи оставлял навсегда. И вот эта газета с Битовым, который анализирует последний текст Пушкина. Это, в общем, о взаимоотношениях Пушкина и судьбы. И вот у Андрея Дмитриевича тут несколько вещей есть, которые он подчеркнул. И мне кажется, что это как-то отражает его точку зрения, как раз ту, которая просвечивает и в воспоминаниях: у него так судьба сложилась, что его вынесло на вершину создания этого ядерного оружия. И он получил какой-то запас прочности, который можно использовать и в другом направлении. И то, что в этом плане Андрей Дмитриевич подчеркивал здесь, мне кажется безумно ценным: «Он таил в себе надежду проскочить между жизнью и смертью, пройти через это игольное ушко, веря в счастье».

Меня спрашивают, как мы жили в Горьком. Ну, вот мы приехали в Горький 22 января, 29‐го я уехала в Москву с Андрюшиными заявлениями, со своим заявлением и прочим. А другую «Литературку» от 30 января он оставил мне из-за одного стихотворения Самойлова. Это стихотворение потом он записал и выучил. Очень любил. Почему? Не знаю. Мне оно тоже очень близко. Вот я хочу его прочесть.

Повтори, воссоздай, возверни

Жизнь мою, но острей и короче.

Слей в единую ночь мои ночи

И в единственный день мои дни.

День единственный, долгий, единый,

Ночь одна, что прожить мне дано.

А под утро отлет лебединый —

Крик один и прощанье одно.

ЮР А как он проявлял свои чувства? Если это возможно?

ЕБ Ну, в том, что сидел на кухне и вместе со мной работал. Вполне достаточное проявление. Нет?

ЮР Вы ссорились?

ЕБ Да. Ну, мы, например, очень ссорились по поводу избрания в депутаты. Я до сих пор не знаю… Это очень серьезная ссора была. Я считала, что депутатов столько, там тысяча с чем-то была… А Сахаров – один, и надо оставаться одним. Вот моя позиция была. Один, а так он – один из депутатов.

ЮР И кто первый шел на мировую?

ЕБ Оба, оба первые.

ЮР А ревновал он вас?

ЕБ Про ревность я тебе скажу. Мы оба в предыдущей нашей жизни очень страдали от необоснованной ревности своих спутников жизни. Потому что, по-моему, нет более тяжелого состояния, чем жить в окружении ауры ревности. Для меня было это ужасным. И мне кажется, у Андрея были те же трудности. И в нашей жизни той ревности, о которой все говорят, в общем, не было. Мы оба как-то, видимо, имели прививку эту.

А когда я посматривала куда-нибудь на сторону в том смысле, чтобы пошляться, Андрей не любил этого. Он даже, если мне, я не знаю, надо было бюстгальтер купить, готов был идти со мной, хотя он мне был совсем там не нужен. Он всегда смеясь говорил: «Ну, на меня все КГБ работает».

ЮР Вас охраняли?

ЕБ Охраняли, да. Но я должна сказать, что на меня тоже, наверное, в этом плане все КГБ работало. Но не знаю, не было этого у нас. А скандалы, ссоры у нас были.

Первая большая ссора была в самом начале нашей совместной жизни. Когда Андрей пришел в наш дом, то не оказалось еще одной настольной лампы для него, и мы остановились около «Тысячи мелочей», чтобы купить лампу. Я выбрала какую-то лампу, моя стоила двенадцать рублей, предположим, а он хотел какую-то за шесть рублей – самую дешевую. И я никак не могла понять, зачем ему этот урод? Неудобная. И в общем, мы разругались и вышли из магазина. А там посадки зеленые – где травка посеяна – были отделены проволокой. И я ему говорю: «Ну почему тебе этот урод нужен?» И он сказал: «Она дешевая». И я сказала: «Если ты еще раз в жизни будешь считать деньги, когда я что-нибудь покупаю, то вот тебе Бог, вот тебе порог». И так его шутливо толкнула, а он об эту проволоку ногу покарябал. И больше он никогда не совался в проблемы, что сколько стоит, если я что-то покупала.

ЮР Но он скупым не был, я знаю, что он все свои сбережения отдал…

ЕБ Вот это абстрактно он мог. А в повседневной жизни он был очень считающим деньги. Для меня, например, было очень странно, что, когда он оставался один, он вел реестр, сколько он потратил. Сорок четыре копейки – хлеб, сколько-то там морковь, сколько-то это. И у меня есть эти его бумажки. Ну, у нас в семье никто никогда подобного не делал, мы знали, что до получки может не хватить.

Однажды у меня была такая история. Я ехала к Андрею Дмитриевичу, потому что надо было подписать какой-то документ прежде, чем передать его. На такси. И когда подъехала к дому Андрея Дмитриевича (он у Института Курчатова тогда жил), увидела, что я забыла кошелек. И говорю: «Давайте назад, на Чкалова, а потом обратно сюда». Он говорит: «А что такое?» Я говорю: «Я забыла деньги». Он говорит: «Так что же, вы в гости едете к такому человеку, который вам три рубля не даст?» Я подумала: «Да, я еду в гости к такому человеку, который мне три рубля не даст». Вот такой Андрей Дмитриевич был.

ЮР Помните, он сказал: «Я не скупой, я скорее прижимистый».

ЕБ С ним была еще одна очень смешная история. Есть такой ленинградский клуб «Алые паруса», я – почетный член этого клуба давно, с 60‐х годов. И вот ребята приехали в Москву, они расположились в школе около нашего дома и готовились в поход по Подмосковью. И мои дети с ними – Алёшка и Танька. И так как мы там долго засиделись, разговаривали, Андрей пришел посмотреть на это все. Пришел, тут сидят на матах все ребята, там спальники разложены, все. Он спокойно достает из кармана шоколад, отламывает и ест, отламывает и ест. А потом вдруг говорит: «А можно я с вами пойду?» Алёша говорит: «Андрей Дмитриевич, пойдите сюда». И что-то ему шепчет. И я вижу, как Андрей покраснел, как малый мальчик. А когда мы уже шли домой, я говорю: «Что тебе Алёшка сказал?» – «Он мне сказал, что меня возьмут в поход, только когда я научусь не есть шоколад в одиночку».

ЮР Может, он не держал в голове.

ЕБ Он не держал в голове, вот научили держать.

ЮР А как вы за ним ухаживали дома? Не процесс, так сказать, вашего сближения меня интересует, а вот дома как вы ухаживали за ним?

ЕБ Не знаю, никак. Как за всеми, или никак.

ЮР Ну, вот вы следили, как он одет?

ЕБ Да. Более того, даже коллеги-физики, когда он пришел в наш дом, начали мне говорить, что Андрей Дмитриевич лучше выбрит и лучше одет.

ЮР А что он дома любил, кроме того, что сидеть на кухне?

ЕБ Он любил смотреть телевизор.

ЮР Какие передачи он смотрел?

ЕБ Вот до Горького он всегда смотрел «Клуб кинопутешественников» и «В мире животных», они вместе с мамой смотрели. Остальное, по-моему, не очень. В Горьком мы приучились почти каждый вечер смотреть какой-нибудь фильм или еще что-нибудь. Я вообще стала смотреть телевизор только в Горьком. До Горького я вообще никогда в него не заглядывала, просто напрочь. Вот. Что он любил? Ну, вот мы любили – это у нас называлось «личное время» – читать английские детективы. Он читал с листа, а потом мы с нашим плохим английским составляли перевод из этого. Он знал немецкий хорошо, английский для работы, а для литературы уже не очень.

ЮР А вот вы молчание его спокойно переносили? А он – ваше?

ЕБ Абсолютно, абсолютно. Это совершенно не нарушало общения.

ЮР А вы человек общительный, у вас масса была друзей.

ЕБ А это совершенно неверное представление. Я – человек совсем не очень общительный. Я, например, Юра, практически никогда не ходила в гости и не хожу. Я не люблю.

ЮР Елена Георгиевна, как вы прожили эти десять лет? Я заготовил этот вопрос.

ЕБ По-разному и сложно. Я понимаю, что ты заготовил этот вопрос, не знаю, с политической ли точки зрения или с личностной. Я больше хочу говорить о личностном. И вот честно, если бы я знала наперед, возвращаясь из Горького в декабре 86‐го года, что Андрюша умрет и что мне придется создавать вот это все, вот то, что называется «бронзы многопудье»: музей, книги, архив, – то, наверное, я бы отказалась от возвращения из Горького. И жили бы мы там тихо и ничего бы не знали. Никакой перестройки, никаких съездов, никаких, уже без Андрюши, побед 91‐го года и разочарования 92–93‐го и вот того странного состояния, которое страна переживает сегодня.

Но когда ставишь сама перед собой вопрос: «А чего бы ты хотела?», так я не знаю. Я понимаю, что нельзя стране запретить идти тем путем, который мы прошли. Так или иначе, мы его прошли. А лично я бы лучше осталась в Горьком.

ЮР То есть вы как-то уже и не рассчитывали вернуться?

ЕБ Нет, не рассчитывали. Хотя это вот «не рассчитывали» относится, скорее, к 85‐му. И первой половине 86‐го. А осень 86‐го уже совершенно ясно показывала тенденцию к тому, что Горбачёву будет необходимо Сахарова вынуть из Горького. И открыть миру, иначе мир ему не открывается.

ЮР А как вы жили в Горьком? Вы практически были изолированы, жили вдвоем, или кто-то приезжал из Москвы?

ЕБ Не кто-то, а только физики, несколько раз дети Андрея. А вообще, когда не было напряжения, когда не было Андрюшиной голодовки за мой выезд в США, чтобы сделать операцию на сердце, не было его изоляции во время моего суда, мы жили очень хорошо. Это очень трудно объяснимо и это очень хорошо отражено в дневниках Андрея Дмитриевича. Хорошо мы жили, счастливо. И я должна сказать, что три года московские после горьковской жизни очень часто вызывали чувства: «Господи, хоть бы в Горьком, но уединиться».

ЮР Но все-таки потребности вернуться в Горький у вас не было никогда?

ЕБ Без Андрея нет. С Андреем мы возвращались в Горький. И мы провели в Горьком март и апрель 87‐го года. Уже Андрей был свободный, я свободная. Мы много ездили, вот это было единственное время, когда мы могли вдвоем ездить по области. Потому что Андрея не выпускали из самого города все это время, все семь лет. Меня не выпускали с 84‐го года. А тут мы ездили в разные места, на Волгу, на Кудьму. Хорошо жили, хорошо.

ЮР А как распределялись обязанности у вас в доме?

ЕБ Но как-то у нас это было очень сочетанное такое действие всегда, и по хозяйству, и везде. Андрей очень любил ходить на рынок покупать фрукты, овощи, кислую капусту, цветы всегда покупал. Значит, вот эти тяжести он таскал.

ЮР Какие цветы? Вернее, какие цветы вы любили, потому что он покупал, наверное, те цветы, которые вы любили?

ЕБ А я люблю всякие цветы. Андрей любил яркие цветы. Он не любил, кроме ромашек, белые цветы вообще. А вот яркие колокольчики, яркие красные цветы, розы или гвоздики красные любил.

Вот я ему 9 Мая, когда у меня следствие было, а он был в больнице, купила большой букет красных гвоздик. И пыталась поехать в больницу к нему. Меня завернули гэбэшники. Я говорю: «Ну передайте цветы». Ни в коем случае, не разрешили.

ЮР Почему?

ЕБ Спроси их. Вообще, ведь документы КГБ открывают очень странные подробности нашей жизни, как она видится с их стороны. Вот я недавно оформляла документы нотариальные на передачу архивов. И в связи с этим я смотрела документы КГБ. И там, например, есть такой документ, что Боннэр и Сахаров продолжают свою провокационную деятельность: Сахаров написал завещание и дал Боннэр доверенность. Секрет же нотариальный, вообще, по закону существует. А там приложена копия завещания и копия доверенности. И это называется провокационной деятельностью, хотя, мне кажется, любой гражданин, даже находящийся в заключении, имеет право дать доверенность родственникам или там завещание написать. То есть вот с их стороны наблюдение за нашей жизнью, всегда с эпитетом «провокационно», касалось абсолютно всего.

А мы жили в условиях какого-то кафкианского мира. Но наше счастье, что психологически мы оба могли отринуть это, отвлекаться, жить вне. Это очень сложный, наверное, такой психологический статус.

ЮР Вот когда возвращались, вы сели в поезд.

ЕБ В дневнике у Андрея записано, что впервые за семь лет я не провожал Люсю, а мы вместе вошли в поезд. И это для него было событием, что мы вместе едем, – он же семь лет не имел права тронуться, семь лет без месяца. Это было 22 декабря, 23‐го утром толпа иностранных корреспондентов и один Юрий Рост встречали нас на вокзале[28].

ЮР Да. Елена Георгиевна, а вот вы сели в поезд, вы же разговаривали?

ЕБ Обязательно, мы всегда разговаривали.

ЮР О чем вы говорили, мне интересно. Я думаю, что вы говорили, почему они это сделали и как это произошло.

ЕБ Нет. Мы уже об этом не говорили, нет. Мы уже как-то между собою это утрясли вскоре после Андрюшиного разговора с Горбачёвым. И больше Андрюша волновался, будет ли в Москве холодно. Мне же было нельзя выходить на мороз с моим сердцем. Было довольно холодно. А я его спрашивала: «Хочешь холодной курочки? Но она почти теплая, потому что я ее недавно пожарила». Так что это был нормальный выезд мужа и жены, с бутербродиками еще там.

ЮР А какая-то картина предстоящей жизни рисовалась вам?

ЕБ Ну, я понимала, что жизнь будет безумно загруженной. Но степени загруженности мы оба недооценивали. Она получилась настолько загруженной, что просто вздохнуть некогда было. Да ты знаешь эту жизнь нашу, эти три года.

Они были очень напряженными, но все-таки они включали в себя впервые для Андрея выезд на Запад. Очень часто такие выезды были загружены всякими встречами. И невозможно было вырваться, чтобы одним побыть. Но вот все-таки была Флоренция, где мы вырывались от окружающих. Была Венеция, совершенно удивительные два дня в Венеции. Был дождь оба дня. Наверное, кто-нибудь бы сказал, что нам не повезло. А я думаю, что нам очень повезло. Мы жили в гостинице около площади Сан-Марко. И ночью мы вышли на Сан-Марко, из-за дождя на ней не было никого, мы были вдвоем. Это было совершенно потрясающе.

Вот мы прошли из глубины площади от собора к набережной Гранд-канала, вдвоем, эти галереи с двух сторон, ты представляешь Венецию? Это такое счастье. Секьюрити, видимо, легли спать. Они считали, что никто не пойдет гулять в такую погоду. Поэтому были вдвоем. А так за нами ходили, правда, не мешали, два охранника.

ЮР Это итальянцы были?

ЕБ Итальянцы, да. А на следующий день был большой семейный скандал. И они присутствовали при скандале. Дело в том, что вечером должен был быть прием в Венецианской академии. А у Андрюши были с собой только такие ботинки рабочего характера на микропоре. И я говорила, что мы должны купить ему ботинки нормальные к вечеру. А он шипел, что мне не надо этих ботинок на один вечер. Мы ругались, ругались, но все-таки я его заставила купить эти ботинки.

ЮР Ваша взяла.

ЕБ И Андрей был вечером при полном параде. И он выступал на этом вечере. И он сказал совершенно удивительные слова о том, что в эти дни он был свидетелем и как бы приобщился к двум чудесам времени. Мы были до этого в ЦЕРНе, и он там смотрел будущий коллайдер[29], который строился, большая шахта, безумная совершенно. Так сказать, достижение современной физики. И прямо оттуда на машине приехали в Венецию. И вот он приобщился к этой красоте. И Андрей говорил о двух чудесах света, к которым он в одну неделю, так сказать, приобщился всем существом. Очень хорошее выступление его было.

А вообще, на него вот эти поездки зарубежные производили какое-то удивительное впечатление, такое почти детское восприятие у него было. Видимо, потому что он все-таки сидел в закрытом своем городе полных восемнадцать лет. Потом еще в Горьком тоже, в общем, в изоляции.

Может быть, поэтому он так радовался, что мы с машиной обрели не такое уж великое чувство свободы, но свободу в том плане, что мы ехали в Прибалтику на машине. Потом я возила его по Золотому кольцу.

Первый раз в жизни он был в Михайловском. И потом мы приехали в эту гостиницу в Пустошку. И он никак не мог заснуть: притом что он Пушкина знал от корки до корки, и вдруг он вживе был в Михайловском, видел Сороть, видел вот это все непосредственно. Это для него было таким потрясением. А меня все время поражало: но как же так, ничего не видел он в этой стране?

ЮР Елена Георгиевна, а вот уже после смерти Андрея Дмитриевича вы восстановили его генеалогическое древо.

ЕБ Я очень много работала над его двухтомником «Воспоминаний». А родословная, когда ее копнули, растянулась на три года архивных работ.

ЮР И что вы раскопали?

ЕБ Во-первых, я перечислю, какие роды и какая кровь слилась в Сахарове. Депрерадовичи, известная российская фамилия, один из генералов – героев 12‐го года из этой фамилии. Выходцы из Сербии, сербские князья, сахаровские предки. Длотовские, служившие России с XVI века, офицеры и земские деятели потом, литовцы. Мухановы – это род очень известный, разветвленный, среди них друзья Пушкина. Домуховские – поляки, Софиано – греки, и далее Сахаровы, род которых тоже известен с XVIII века. Это род крестьянский, а потом священников. Причем интересно: если до середины прошлого века все мужчины этого рода были священниками, то потом все стали типичными разночинцами, кадетами, социал-демократами, в общем, теми, кто делал социальные преобразования конца XIX – начала XX века.

И еще один очень интересный род, самый древний, известен с XIV века, род Хлопковых. Это татаро-монголы, пришедшие служить в Россию. И вот эта родословная, на мой взгляд, она очень интересна в наше время, когда в России поднимает голову русский этнический национализм.

Что есть русский? Сахаров русский, но если говорить о крови, то я перечислила, сколько кровей смешалось в этом русском. И я думаю, что если попытаться это рассмотреть, окажется, что есть такой конгломерат крови, который обязывает россиян к тому, что называется дружба народов. Не к лозунгу, а к глубочайшей толерантности. Потому что в каждом из них заложено бог знает сколько.

ЮР Я думаю, что в самом-то русском народе и нет вот этого снобизма.

ЕБ В народе нет, но люди, выбивающиеся в политическую и общественную элиту, обязательно начинают брать себе в помощь идею, разделяющую людей. И, может быть, единая национальная идея для российского государства вообще не нужна.

Мне кажется, что мы прекрасно обошлись бы возникшим в стране наподобие молитвы чувством, как заклинание, – лишь бы не было войны. Вот вам и созидательная национальная идея. Жить в мире.

И, к сожалению, последние годы разрушили эту молитву, эту надежду. Вот сейчас мы уже не молимся, лишь бы не было войны. Сейчас мы молимся, чтобы кончилась эта и, не дай бог, не началась бы другая. Это очень страшная трансформация самого общества.

ЮР Есть вопросы, на которые я сам могу ответить. Но некоторые вопросы меня занимают. Это в основном вопросы, связанные с людьми, которые окружали Андрея Дмитриевича. И у меня создается впечатление, что в какой-то степени эти люди держали его в кольце своего внимания, опеки, почитания. Даже, может быть, не вполне разделяя его взгляды. Потому что он им был буквально необходим. Они держались возле него, как возле человека, который прокладывает дорогу. Со временем многие из них отошли от сахаровских идей и даже пересмотрели свое отношение к Андрею Дмитриевичу и вам.

ЕБ Более того, я, например, улавливаю тенденцию заставить страну переоценить значение Сахарова как личности в ее истории. Мы, мол, прошли это, и это нам все не нужно.

Все равно нравственная основа поступка – главное. И это главное в жизни Сахарова было. Это невозможно переоценить, как десять заповедей нельзя переоценить. И я думаю, что Сахаров больше нужен каждому человеку отдельно, чем обществу в целом.

ЮР Андрей Дмитриевич чувствовал, наверное, момент практического интереса к своей персоне со стороны разных людей. А мог ли он дать оценку человеку? Разбирался ли он в людях?

ЕБ С этой стороны у Сахарова интуиция совершенно не была развита. Он был сам абсолютно честный человек в словах, не только в мыслях. И поэтому, когда ему говорили хорошие слова, не в смысле комплимента, а в смысле общественной какой-то идеи, деятельности, он им верил. И, наверное, для политика реального в этом плане он мог быть наивным человеком. Но он ведь и был-то не политиком, а человеком, вокруг которого, благодаря его личным качествам, создавалось какое-то направление духовной жизни, нравственной жизни.

При этом он ощущал, что он пишет плохо, штампованно. Лидия Корнеевна его ругала за штампы…

ЮР Чуковская?

ЕБ Чуковская[30]. Он трезво оценивал свои возможности. У него в дневнике записано: «Амальрик[31] пишет лучше меня». Ему хотелось писать по-другому. Он, когда сам себя читал, говорил: «Ой, как я скучно написал».

ЮР Не знаю, но мне интересно все, что написал Сахаров.

А кто остался из тех людей, которые часто ходили в дом и сиживали, как Владимир Корнилов написал, «на сахаровской кухне»[32]. Кто остался в доме уже после того, как он ушел?

ЕБ Ой, это была демонстрация якобы дружбы. Все было очень на поверхности, не глубокие чувства связывали.

ЮР Да, может быть. Во всяком случае, не многих я вижу теперь, даже иначе думать стали люди, которых я видел в доме в первые годы после возвращения.

ЕБ Но это бог с ними. Кстати, Володя Корнилов по-прежнему близок и дому, и мне. Автор этих самых «Вечеров на кухне» сахаровской. Да нет, в общем, я не обижена дружбой.

Интересная вещь, вот в горьковские годы, когда я еще ездила, люди очень часто думали, что общение со мной обязательно испортит их жизненную карьеру. И в этом плане очень интересная история подруги моей дочери и ее мужа.

Когда нас выслали в Горький, Инка готовилась к защите диссертации. И в первый же мой или второй приезд я сказала: «Инна, перестань ко мне ходить, тебе завалят диссертацию». А диссертация – это кусок хлеба.

И Инна вроде как-то вняла моим словам. Но прошло несколько дней, и пришел Лёня, ее муж, и сказал: «Знаете, Елена Георгиевна, мы думали, думали, думали: будь как будет, но мы как ходили, так и будем». Инка защитилась, и никто ей не звонил.

Так что не было ли в нашем обществе чувства страха больше, чем надо? Это я не знаю, сейчас оно вроде бы исчезло, да?

ЮР Но временно исчезло.

ЕБ Не надо так зловеще говорить. Сейчас нету этого чувства страха, наоборот, сейчас есть некое молодечество в том, чтобы ругать тех, кто тогда был смелее других. То ли это чувство исторической зависти – он мог, а я не мог. Между прочим, то, что сейчас ругают меня, что я такая большевичка и дурно повлияла на Сахарова, делая его более экстремистски ориентированным человеком, – это именно компенсация за то, что тогда они сильно боялись.

ЮР А правда, так ли он поддавался постороннему влиянию? Вот вы могли на него влиять. Могли действительно.

ЕБ Со скандалом заставить купить туфли могла. И если ты ему подскажешь, то он мог развить эту мысль и воплотить ее. Но если он был с чем-то не согласен и находил серьезный аргумент, то переубедить, то есть, что называется, влиять, нельзя было.

ЮР Он не был агентом вашего влияния?

ЕБ Нет, он не был агентом моего влияния. Это я знаю по нескольким его выступлениям, где из чувства боязни за близких и за окружающих требовалось, чтобы я его уговорила что-то не делать. И у меня ничего не получалось. Вот очень страшный случай, причем мы пытались повлиять на него вдвоем. Я и Софья Васильевна Каллистратова[33].

Это когда Виктор Луи запустил такую утку по радио, что московское метро, в 79‐м году, по-моему, это было, взорвали московские диссиденты[34]. И Андрей Дмитриевич стал сразу писать документ о том, что такая утка от Виктора Луи может говорить только о том, что, может быть, сам КГБ взорвал московское метро.

И я ему стала говорить: «Ты понимаешь, что ты собираешься сказать вслух всему миру, не имея никаких доказательств, кроме заявления Луи. Обвинить эту организацию, чем это грозит». – «Я понимаю, но нужно». Он сделал свое заявление.

Если высказывается идея и если Андрей ее принимает, то воплотит обязательно в документе, в деле, в книжке. Но если он находит достаточно аргументов не принять ее, то переубедить его нельзя.

ЮР Как хорошо, что вы говорите в настоящем времени.

ЕБ Так а я все время, Юра, ловлю себя на том, что я живу формально «до и после», а внутренне все время вместе. Я все время ориентируюсь на Андрея Дмитриевича, в любом деле. Я всегда думаю и очень серьезно анализирую: а что бы сделал Андрей? И я вижу, как люди, пользуясь своим общественным, политическим положением, подсовывают, так сказать, под Сахарова то, что он никогда бы не сделал и не сказал, или не одобрил бы.

Особенно это в наших сегодняшних днях. Мы ведь переживаем тоже по-своему, да простит мне Бог эту метафору, окаянные дни. И если ты активный человек и хочешь что-то сделать не только для себя и для семьи, но для страны, очень трудно остаться вне этой почти всеобщей замаранности воровством, коррупцией и связями лично для себя, ужасно трудно.

ЮР Эти десять лет вашей жизни, Елена Георгиевна, как бы разделились на три и семь. Да?

ЕБ Да. До и после.

Спасибо тебе. Так получилось, что твоими фотографиями начинался наш приезд в Москву и возвращение к последнему активному периоду жизни Андрея. А вот сегодня, через десять лет, наша беседа – как бы круг, одна из самых лучших фигур геометрии.

Борис Васильев[35]: я никогда в жизни ничего не просил

Мы давно знакомы. Я любил бывать у них с Зорей Альбертовной на старой подмосковной даче, где они жили постоянно. Разговаривать и порой выпивать по рюмочке с Борисом Львовичем Васильевым, замечательным писателем, гражданином и высоким русским интеллигентом, в недавнем прошлом даже общественным деятелем, человеком обаятельным и естественным. Книги Борис Васильев пишет честные, как честно он и воевал.

Кто не читал «А зори здесь тихие», тот, может быть, видел спектакль на Таганке или фильм. «Не стреляйте в белых лебедей», «В списках не значился», «Завтра была война». Да что я вам перечисляю? Вы, верно, все знаете лучше меня.

ЮР Я помню ваше место на съезде народных депутатов, и как вы слушали, как говорили.

БВ Как топал ногами.

ЮР Да! Сейчас это желание совсем отпало?

БВ Сейчас у меня нет желания. Я не жалею о том, что прошло. Мне это многое объяснило.

ЮР Вы очень активно тогда вошли в политическую жизнь, а потом так же из нее вышли. Какие причины были того внедрения и потом побега? Самоспасение? Ведь все, кто остались в политике, утратили основные функции в профессии.

БВ Я искренне и с восторгом воспринял изменения конца 80‐х годов. И пребывал в восторженном убеждении: ребята, мы же нормальные люди, что нам стоит договориться и объяснить друг другу, каким путем нам надо идти. Ведь так жить дальше невозможно. Зашли в тупик, уже кончается все. Я тогда жил с убежденностью, что мы сейчас дружно все это попытаемся исправить.

ЮР Такой романтизм?

БВ Романтизм, конечно. Но в этом романтизме была какая-то доля веры. Я очень верил, что можно договориться. Наверно, это все-таки моя наивность. Я не гожусь для политика, и это я очень быстро понял, но старался делать все, что мог. Потом открыл для себя, что никакого единства нет, а это все игры. После тбилисской трагедии[36], на которой мы вместе с тобой бились, я не как Марк Захаров торжественно перед телевизором сжег партийный билет, а тихо отнес его… и сказал, что все, не могу в этой партии состоять. Она лжет.

ЮР Но раньше-то вы тоже, наверно, знали… Или вы считали, что она просто привирает?

БВ Она привирала, скорее. Я не диссидент по натуре, наверно, и это сказывалось. Сказывалось и то, что я не окунался с головой в такую откровенную жестокость, с которой столкнулись в Тбилиси. Не помню, сколько молодежи арестовано было. И это ни в чем не повинных. Ну, собрались они, ну ради бога, ну пусть, дайте им возможность спокойно высказаться, они все равно уйдут. Так ведь не дали же уйти. И страшно лгали при этом. И вот эта ложь – мы-то знали, где правда, – в конечном итоге отвратила меня больше, чем что-либо. Это я не мог уже вынести.

Не мог, потому что я увидел еще одну вещь, очень для меня болезненную. Я сын офицера, в шестом классе надел военную форму отца, и я ее носил с той поры и пошел в ней на фронт… И с гордостью носил ее. Мне с детства еще внушали эту гордость. И вдруг я неожиданно увидел нашу армию с другой стороны. Для меня это было жуткое откровение, страшное. Я не понимал, что происходит.

ЮР Получилось так, что вы разочаровались.

БВ Я разочаровался.

ЮР Были в какой-то степени очарованы?

БВ Я легко очаровываюсь.

ЮР Да. Военная проза ваша тоже очаровывала благородной миссией солдата и офицера… И драматическими, трагическими, но большей частью чистыми все-таки отношениями.

БВ Чистыми…

А в Тбилиси для меня было определенное крушение идеалов, принесенных из детства. И после этого еще страшенный совершенно Съезд народных депутатов, который не принял нашего отчета. Его не приняли бездоказательно. Я был среди тех, кто немедленно покинул зал в знак протеста, когда там завертелся, заюлил Горбачёв. Потому что невозможно было больше терпеть публичной лжи.

И в то же время я продолжал заниматься общественным делом. Мы с будущим патриархом Алексием II занимались старыми городами и получили огромное количество писем и фотографий о том, как памятники культуры разрушаются, как они гибнут. И что никто на это не обращает никакого внимания. И все наши походы ничего не дали. Потому что всем было не до этого.

ЮР Вы просто, наверное, не поняли, что это и есть содержание власти – бороться за нее.

БВ Как для России самоценно движение по кругу.

ЮР А вы не писали в то время?

БВ Нет. Я работал, как вол. Я уезжал к 10 часам утра каждое утро и в 11 вечера возвращался. Ну, я должен был делать до конца, что я мог. У меня еще был период, когда, условно говоря, я руководил этим государством. Это был октябрь, по-моему, вдруг мне звонят: «Борис Львович, нужно провести еще одно совещание, будет такая палата представителей и палата народных депутатов», двухпалатную систему пытались сделать… «Ну, один день, Борис Львович». Я говорю: «Почему я?» – «А вы самый старший по возрасту». Я говорю: «Как старший? А Лихачёв? Он постарше». – «Он заболел». Видите, как он вовремя заболел, однако… Одним словом, я не выдержал этого мощного давления. Делать нечего, надо.

Я поехал туда. Думаю, ну ладно, сейчас отбарабаню это дело и на следующее утро все закончу. Ан нет. Украина не присылает своих представителей, у них в это время идет съезд свой. И это 10–12 дней. И 12 дней я собираю всю эту команду, и мы какие-то вопросы решаем, кого-то избираем, какие-то комиссии… После чего идут звонки, и ты уже бежишь к телефону: «Да, Михаил Сергеевич, нет, Михаил Сергеевич. Будет сделано, Михаил Сергеевич». Я не знаю, как сейчас работает Дума, но тогда мне это не понравилось.

ЮР Вас отстранили от власти?

БВ Я сам от нее удрал.

ЮР Да, понимаю. И почувствовали ли вы, что из вашей жизни ушло нечто важное?

БВ …Нет. Я понял, что я не политик. Это совсем не мое дело. Политик должен быть циником. Это, по-моему, одна из главных составляющих его характера. Как бы он ни прикрывался. Я для этого не гожусь совершенно. Кроме того, политик должен уметь совершенно спокойно обещать избирателям, что он непременно будет Робин Гудом, что он защитит тех, кто нищий, чего-то им даст, а тех, кто преступил закон, он приструнит. И это регулярно. Я не думаю, что это только в нашей стране, это в любой стране мира, вот такая метаморфоза происходит всегда с ними.

ЮР А народ всегда попадается?

БВ Народ попадается всегда. Меня очень умиляет это. Как это происходит? Вы не понимаете, что вас обманывают? Что все равно эта система несокрушимо сработает в обратную сторону. Так что, уйдя, я ничего не потерял. Я вздохнул с облегчением, когда наконец все это ушло, и на радостях можно было сказать: фу, ребята, я не сбежал с корабля, я в нем был до той поры, пока не было команды его оставить, мне не в чем упрекнуть свою совесть, я работал как мог, но работа эта была, с моей точки зрения, впустую. Вот обидно ли мне, что она прошла впустую? Внешне нет, потому что я приобрел какой-то, пусть отрицательный, но опыт. Я не знаю, в какой мере он поможет мне заниматься моей непосредственной работой. Я не собираюсь писать о политиках. Нет. Но он позволяет мне как-то по-иному смотреть телевизор.

ЮР А вот еще один такой вопрос, который я вам легко задаю, потому что знаю на него ответ. Для очень многих людей творческих, которые занимались то ли писательством, то ли режиссерством, еще чем-то, политика, вхождение в политику является некой заменой. Может быть, они чувствуют, что они себя уже в значительной степени исчерпали…

БВ А вы верите в их бескорыстность при этом?

ЮР Нет, не верю.

БВ И я. Кусок пирога есть кусок пирога. Давайте в этом смысле будем откровенными. Понимаете, если есть возможность получить этот кусок, человек при этом ничего преступного не совершает, он идет на это совершенно спокойно. Только и всего. Никакой добрый писатель… ну хороший писатель, «добрый» в смысле старого русского слова, не люблю слова «настоящий». Но, во всяком случае, писатель, который себя таковым ощущает и жить без мира своих фантазий просто не в состоянии, он ведь туда не идет. Обратили внимание? Сейчас их там не найдете. Понимаете, их нет.

Да, многие писатели, может быть, в такой же растерянности, в которой пребывал я, когда я ткнулся и понял, что не могу писать о сегодняшнем дне просто потому, что я вплотную к нему стою. Мне нужно из него «вытолкнуться», посмотреть со стороны, пока я не пойму: ага, вот такие-то тут есть связи, вот такие существуют законы, как я их понимаю. Мне нужно понять эту схему. Тогда я позволю себе что-то написать. Но когда я всем своим существом в этой самой системе, я ничего сделать не могу.

Я поймал себя на том, что мне очень хочется попробовать аккуратненько написать о сегодняшней жизни. Насколько я ее понимаю отсюда, из моего угла, из Солнечногорска, из окружения этих нормальных, простых людей. Правда, поскольку регион московский, все-таки это та же Москва. Как бы Москва дачная, но хорошо с нее посмотреть, как отразилась на знакомых семьях вся эта история. Кто выстоял, кто не выстоял. Но я не могу тебе идею изложить, потому что если идею изложить…

ЮР Она засвечивается, как пленка.

БВ Тогда нечего писать. Ты должен раскрывать постепенно, слой за слоем, вот так. Тогда что-то получается в результате.

ЮР А вот переход, скажем, от войны к иной тематике как произошел? Потому что война есть опыт собственный. Это «В списках не значился».

БВ Это «Брестская крепость». Для меня она остается такой, что ли, каплей, в которой отразилась вся война. И высокая нравственность боя. Понимаешь, «Завтра была война» – это встречный бой. То есть бой после победы, когда победа уже есть, а войну заканчивать нельзя. Беглецы уже сбегают, и возникает мысль: «Господи, за что же я ребят положил. Пусть бы удирали куда хотели». Но инерция войны еще есть. Убегает хищник, которого надо догнать и загрызть. А за что? Когда войны нет.

ЮР А война, вы считаете, кончилась?

БВ Отечественная? У нас гражданская не кончилась, что ты, милый. Мы живем в состоянии гражданской войны все время, не переставая. И даже не знаем того времени, когда она закончится. Очень легко народ разъединить, а соединить его трудно. Но это моя точка зрения, я могу ошибаться. У меня ощущение, что все время мы жили в состоянии иной формы гражданской войны. Нас вовлекли в коллективизацию, в эти процессы поиска обязательного врага. Сначала внутреннего, потом, после войны, внешнего врага. Мы все время жили в состоянии ожидания какого-то взрыва либо внешнего врага.

И сейчас мы ищем врагов, потому что трудно без них существовать оказалось. И находим врагов.

ЮР Я задал этот вопрос, потому что у меня такое же ощущение. Мне кажется, что она не кончилось. Очень странное на этом фоне проникновение фашизма в нашу жизнь.

БВ Я понимаю тебя. Вряд ли существует народ на свете с такой ослабленной памятью, как наша. Понятно: историческую память выкорчевывали жестоко. Современные люди не помнят не только о своих дедах, условно говоря. Они не помнят даже своих отцов, не знают, что делали, не интересуются ими. Это люди, для которых история существует только в романах, они воспринимают ее только фантастически. Я написал несколько романов. Давал читать знакомым, подарил некоторым. И почти все они воспринимаются как научно-фантастическое произведение. Будто в каком-то таинственном государстве это происходит. Имена знакомые, а все остальное словно не про нас. Так они и воспринимают.

ЮР Да, да. Сменилось поколение. Они не понимают, из-за чего все произошло. Не задаются вопросом «А зачем это?». Поют по инерции, путая времена: «И значит, нам нужна одна победа, одна на всех – мы за ценой не постоим», слова знаменитые. А что значит «не постоим»? Речь тогда, в 41‐м, действительно шла о том, быть или не быть. Ведь советская власть, коммунизм оказался ни при чем. Почему Сталин перепугался победы? Обстановка вышла из-под контроля. Вдруг все стали едины.

БВ И это его испугало. Надо заново раздувать пожар. Ой, милый мой, система могла существовать только на бесконечной ссоре кого-то с кем-то. Я очень боюсь, что мы опять к этой системе скатываемся сегодня. Мы все время начинаем искать врагов в доме. Система компромата – это система поиска врага.

ЮР Ну вот вы занимались историей: это все время, на протяжении всей истории была такая ситуация?

БВ Россию мы никогда в жизни не восстановим в том виде, в каком она была. Здесь, во всяком случае, всегда были другие законы существования. Культура! Она и есть закон существования, с моей точки зрения.

Я родился через семь лет после Октябрьской революции, но мне повезло в жизни, я застал девятнадцатый век. Так случилось, что мой дед, Иван Иванович Алексеев, с маминой стороны, был в свое время народником, очень известным историком, занимался общественным движением. Одним из первых «ходил в народ». Потом он строил коммуну… Потом он малость угомонился, но поскольку пострадал от царизма, посидев в Крестах, и находился под наблюдением полиции, то его, как пострадавшего, не тронули. А свои земли он раздал еще до этого. Он считал, что земля принадлежит тому, кто ее обрабатывает непосредственно.

Его усадьбу в Высоком, недалеко от Ельни, не тронули. У него была охранная грамота, усадьба и сад. Дом большой, здоровенный, или это я просто был очень маленький, не знаю.

Я очень хорошо зрительно помню, что в гостиной стоял большой белый рояль, потому что дед все время думал, что он укротит собственную жену. Она была моложе на двадцать два года и делала что хотела. Пусть уж здесь, а не в Париже. У самого рояля стояла ваза, и в ней лежали отборные яблоки. Так полагалось, интерьер был такой. Красиво это было. Яблоки в саду никто не собирал, а было их навалом.

И я как-то яблоками заинтересовался, попробовал достать, но не вышло. Зацепился за край вазы, пуфик поехал из-под ног. Я шлепнулся на пол, а ваза о крышку рояля. Появился дед, который сказал: «Видишь, что получается, когда не просишь разрешения». Спокойно, не ругаясь, не крича. И я запомнил его слова. Вазу разбил, но это его совершенно не интересовало. У него предлог только один – спрашивай. Спрашивай разрешения, вот и все, что от тебя требуется. Это у меня в голове отпечаталось. Примеров еще очень-очень много.

Вот смотри: странно, но я не умею просить. Я никогда в жизни ничего не просил. Не могу просить, что-то во мне противится. С другой стороны, ведь порой надо просить, правда? А я не могу. Не могу себе позволить переступить этот барьер. Значит, наверное, по какой-то причине так же, поймав меня на чем-то, мне что-то внушили. Я просто не помню этого. Это врубилось…

Так воспитывали, полагаю, всех детей в провинциальных, спокойных усадьбах. Другой разговор, что крестьянских детей по-другому воспитывали. Потому что там труд, там общая нужда, там общий коллектив. Он боролся за свое существование, у него были другие позывы. Там какая-то упрощенная крестьянская мораль и пример труда. Когда эти крестьяне влились в города, исчезли собственные дворы, исчез собственный труд, все исчезло. И мать с отцом. Они должны были работать вместе, иначе не прокормить никого. Бабку с дедкой не привезешь потому, что у тебя «площадь», а не дом. Дома-то нет. И все. И сломалась система воспитания и народного, и дворянского.

ЮР Я кусочек этой культуры застал на Русском Севере, где меньше было давления города и системы. Там довольно тяжело жили, я имею в виду Архангельскую губернию, любимое место – Пинежье.

Глушь: железной дороги нет, самолет прилетал только при хорошей погоде, одним словом, место труднодоступное, угол. Но с совершенно замечательной культурой. Старой, потому что в свое время туда выселили староверов. И там осталась мораль совершенной свободы и почитания одновременно. Свобода в общении и уважение старшего, язык там сохранился в очень хорошем состоянии. Замечательный русский язык. Правда, мат присутствует, но как орнамент. И старшие могут младших ругать.

БВ А наоборот ни в какую.

ЮР Да. Они тоже никого ни о чем не просят, живут небогато, но достойно, им на своей реке рыбу запрещали ловить. (Потому что семгу почти всю выбили сплавом.)

Они садятся за стол. Чашка большая (они называют миски чашками), в ней рыба какая-то, треска, может быть. Я смотрю, как они едят. Каждый из общей миски, берет скромно, не показывая, что очень голоден. Никто лишний кусок не возьмет. Замков нет, не воровали. Дома закрыты на палки.

Мы уже не вернемся к этому никогда.

БВ Нет, никогда. Никогда мы к этому уже не вернемся. Это уже все забыто, считай, этого уже нет. Это была жесткая система воспитания, проверенная, из которой все лишнее было выброшено, как для одной половины России, так и для другой. Она же никогда единой не была, четкое деление на сословия. Хотя мой прадед женился на крепостной. Любил ее очень всю жизнь. Она ему десять детей родила, говорят.

ЮР Ну и теперь вопрос, который я задаю вам потому, что я его задаю и себе. Как выживать в таком обществе? Это ведь, в общем, агрессивная среда.

БВ Конечно, да.

ЮР Постоянно посягают на твои внутренние права. Право сохранить в себе какое-то человеческое достоинство – это главное, на что они посягают.

БВ Ты знаешь, я не хочу быть пророком. Но для себя я определил, что такое культура. Я перечитал все, что только мог, про объяснение культуры и ничего не понял.

У нас культурой называют искусство. Это стало повсеместным. Оттого и сами привыкли. Хотя это не одно и то же, это лишь часть культуры. Только часть, так же как национальная кухня, все остальное, что хотите.

Я долго-долго думал и для себя решил… скажем так. Что культура есть веками вырабатываемая система данного народа выживать в предложенных условиях.

Это национальная одежда, национальная кухня, национальное искусство. Все вместе, с моей точки зрения, и есть культура. Ее высокий уровень дает человеку возможность выжить, с моей точки зрения.

Еще важно обеспечить себя и семью. Есть два варианта зарабатывания денег во всем мире. Первый – когда ты зарабатываешь и в то же время их отнимаешь: общество работает на системе приобщения богатства, часть которого достается тебе… Все, казалось бы, нормально. Но я очень боюсь, что теперь у нас тень нормального общества больше, чем само общество, что поразило всех нас в той или иной мере. Тебе не кажется?

ЮР Невозможно отнять больше, чем произведено. А если общество не производит, то это неизбежно приведет его к разрушению, оно будет разворовано полностью.

БВ Вот недостаток! Недостаток от недостатка… культуры. Что позволяет человеку украсть? Это можно объяснить тем, что мы пропадаем, ребята, ну жрать нечего, детей спасать надо, не до того, не до вашей культуры, черт вас возьми. Вот надо оно мне.

ЮР Разве?

БВ А почему крали так остервенело в 70‐х, 80‐х годах? Всё крали, что плохо лежит. А помнишь, вот ты говоришь, дома закрывали палкой. В губернии закрывали на палку, а я шлялся по ней. Любил ходить, бродить. Я помню, вот палка в дверном кольце стоит и всё, хозяина нет дома, он ушел. Никто ничего не брал, запрет, и хоть убей.

Но даже если человек хочет жить по тем законам и у него сохранилось культурное пространство, он все равно не может, потому что общество само изменилось. Ты ходил по Русскому Северу и знаешь – обворовали все церкви, казалось бы, святые вещи…

Такие радетели, «отцы русской нации», известные художники и писатели (не буду называть фамилии), составили замечательные коллекции из ворованных икон. Их неоткуда было взять, кроме как украсть в свое время. Значит, любую икону, которую они вешали в свою коллекцию…

ЮР Украли.

БВ И эти люди вынуждены теперь защищаться для того, чтобы не вошли в их дом. Хотя в прежние времена можно было войти в дом. Можно было вытащить эту палку и сидеть ждать хозяина, даже если ты незнакомый человек.

ЮР Конечно. Я этого не знал, когда в первый раз столкнулся с этим на Пинежье. Вытащил эту палку, думая, зачем она здесь, постучал, открыл дверь и сел. Жду. Приходит женщина, спрашивает, кто я. Познакомились, после этого она поставила чай. Я спросил, что означает эта палка, она мне объяснила. Нет дома никого. Но зайдешь – не обидишь.

БВ Да. Поэтому я глубоко убежден в том, что все заранее были уверены – никто ничего не украдет. Да и красть-то нечего было, что там украдешь у них?

ЮР Значит, это пришло с цивилизацией.

БВ Да, вероятно, это пришло с цивилизацией. Вообще, с ней многое пришло. Предки, как тебе известно, путали цивилизацию с культурой. Они называли культуру и цивилизацию – культурой. А в двадцатом веке эта самая цивилизация совершает неожиданный, огромный прорыв вперед. А культура привыкла развиваться очень медленно, спешить-то некуда, не меняются условия существования, так она новая и не нужна, вроде бы. Она очень медленно разворачивает себя в каждом новом поколении – что-то там добавляют, корректируют. А цивилизация не ждет всего этого дела, цивилизация прет беспощадно. Человек агрессивен по природе своей. Культура родилась для того, чтобы сдерживать естественную человеческую агрессию. Его естественное оружие в борьбе за жизнь. Но в двадцатом веке агрессия доходит до мировых войн.

ЮР Другими словами (я попробую сейчас проявить способность понимания), война – есть часть цивилизации, потому что она движет развитие.

БВ Бесспорно.

ЮР Но абсолютно разрушительна для культуры.

БВ Как я долго объяснял, а ты уложил в одну форму, вот что значит уметь. Правда. Мне не приходило это в голову, потому что, когда мы говорим «древняя цивилизация», мы имеем в виду древнюю цивилизацию, а не древнюю культуру.

Ты понимаешь, с моей точки зрения, процесс зарождения культуры изложен в Библии. И там все сказано очень точно, я не знаю, откуда они это взяли, черт их знает, это другой разговор. Но ты помнишь, познание добра и зла в центре Рая разместили, в Эдеме. И сказал Господь Адаму и Еве, что плодов этого дерева не ешьте. А… не сказал им, что вы познаете себя. Любопытная Ева, то, что свойственно женщине, взяла это яблочко и протянула Адаму. И обнаружили первое что? Себя. Что они наги, очень этого застеснялись и сделали себе пояса из листьев. Значит, это первый знак культуры, на который указывает Библия. И познание, что есть добро и зло, дальше уже идет. Я очень путано говорю, да?

ЮР Нет, нет.

БВ И очень по этому поводу Господь рассвирепел и сказал Еве, что отныне ты своих детей будешь в муках рожать. А ты, Адам, будешь в поте лица снискивать хлеб свой для них. И выгнал их из Рая.

А вот что произошло в связи с таким бурным развитием того, что мы условно договорились называть цивилизацией. Эта цивилизация совершила огромный скачок в начале века, а в середине еще один скачок гигантский, когда появилась электроника и все сопутствующее ей. И породила она, с моей точки зрения, мутантов культуры. Мутант. Знаешь, что это? Культура, согрешившая с цивилизацией.

Само телевидение как таковое – это расхожий коммерческий кинематограф, который рассчитан не на добро и зло, условно сейчас говорю, не на то, чтобы сеять разумное, доброе или хотя бы, не знаю, нежное, любовь, дружбу, а просто расхожий продукт, сделанный по определенным стандартам, которые мы прекрасно знаем: кусочек секса, кусочек драки, погони на автомобилях, мордобой, стрельба, литры крови. Обрати внимание, русское искусство очень любит гробить своих героев, а там не любят… И я это понимаю – жизнь такая, что стоит жить. У нас же…

И плюс к этому оснащенная мощнейшей электроникой эстрада, которая – шоу-искусство совершенно. И которая, с моей точки зрения, стала существовать сама по себе, постепенно превратившись в игру и перестав, с моей точки зрения, нести задачу искусства как таковую для общества. Я не очень ясно выражаюсь?

ЮР Нет, ясно. Я просто думаю, что это жевательная резинка для души и мозга.

БВ Это жевательная резинка, согласен. Я согласен с тем, что каждое подрастающее поколение имеет право прыгать по-своему, это его дело, и петь свои собственные песни. И так было всегда. Но никогда это столь агрессивно не вторгалось, не воздействовало на жизнь потребителя, условно говоря. Причем в результате имитация стала самоцелью. Смотрите, все, что происходит на экране: фильмы и все прочее, все остальное, – будет имитация. Ну как угодно называйте ее, пусть хоть игра, но в начале которой лежит коммерческая основа.

ЮР Вот это важно! Потому что сама игра не просто безопасна, она полезна, потому что она обучает.

БВ Да. Это схема обучения. Наиболее простая. Но здесь в начале каждой игры лежит коммерческий интерес. Вот это меня очень настораживает. Может быть, в данном случае я выражаю свои старые взгляды, но у меня такое ощущение, что в конечном итоге это ведь перестает быть только выплеском молодежной энергии. Это делается определенного рода психологией, что ли, психологией восприятия искусства и обучения жизни.

И это, в отличие от спорта, небезгрешно. Здесь ты играешь на выигрыш, а не на победу, понимаешь, что я имею в виду? На вот такой материальный чисто выигрыш. Завтра-послезавтра эти ребята себе отвоюют хороший и уютный совершенно уголок в искусстве. Оттеснив его как таковое в сторону.

ЮР Человек, читая или играя, прикладывал себя к ситуации, поселял себя среди героев. Ну, я говорю о себе, вот как хотелось быть этим или этим, или рядом с этим, или дружить с героем, участвовать. Сейчас все, даже те, которые участвуют в этой игре, все равно зрители, они отстранены от самого развития.

Я был на записи одной программы и увидел людей, которые сидят на этой передаче. Я думал, что они если не получают деньги, то хотя бы участвуют в этом деле. Ну, во имя чего теряют время? Ничего подобного. Они просто приходят и сидят там.

БВ Вот это-то и страшно. Они перестают быть соучастниками этого действия. Они присутствуют, не затрачивая никаких эмоций, кроме одной: выиграл – не выиграл. Да и то их это не касается. Они не включаются в процесс. Не работает их… душа, не работает совершенно. Вот они сидят и смотрят. Вот, ага, повезло, угадал. Вот ведь что происходит. Не кажется ли вам, что в этом есть определенная опасность?

ЮР Мне кажется, что есть. Когда, я помню, фотографировал людей трудящихся, почти все они испытывали неловкость от наведенной на них камеры. То есть им было приятно получить фотокарточку, но совершенно не обязательно, чтобы их работу видели все. Они просто стеснялись этой публичности. Здесь люди ничего не делают и абсолютно безымянны, несмотря на то что иногда называют их имена. Игра является не завершением какого-то этапа жизни, результатом труда, а просто видимостью. То есть, даже будучи живыми людьми, они становятся, как сейчас принято говорить, виртуальными совершенно.

БВ Вот. Вот это-то меня и беспокоит. Вы знаете, я по природе оптимист. Я могу предположить, что ладно, мы переживем незрелость собственного существования, ну допустим. А что мы передадим дальше? Вот завтра придет новое поколение. Если бы не одна вещь, я бы, наверно, сейчас ударился в какую-то легкую панику. Даже две вещи. В сентябре месяце собралась всемирная книжная выставка в Москве. И я возрадовался этому. Там было такое количество молодых лиц. Причем не просто пришли поглазеть, а они пришли туда, чтобы купить книжки, чтобы выбрать то, что им надо. Значит, еще читают, значит, еще любят, значит, еще стремятся к этому. И я вздохнул с облегчением и ехал оттуда очень радостным.

ЮР Когда случилось несчастье, умер Булат Окуджава, я пошел в театр Вахтангова[37]. Я поставил камеру и стал снимать не гроб и не знаменитых людей, которые там собрались, а тех людей, которые пришли, для которых Булат был частью не просто культуры, а частью их собственной жизни, биографии, потому что это были для них песни…

БВ Из жизни, из жизни.

ЮР Да, из жизни. И меня удивило количество молодых лиц, хотя я думал, что пойдут такие, среднего возраста…

БВ Да, да. Это основной потребитель литературы, как в старые времена женщина была в деревнях носителем культуры, потому что мужики уходили в армию и если привносили чего, то что-то мало потребное. Потому что разучились работать, выпивать начали. Так вот, это та самая интеллигенция, которая не тусуется в престижных местах, а люди, которые приходят с работы и прикасаются к тем немногим или многим книгам, которые есть в их домах. Было бы любопытно эту читающую или приходящую в книжные магазины публику порасспрашивать, кто они. Я думаю, что там окажется очень много вот этих итээров[38].

ЮР Я такого опроса не проводил. И по внешнему облику не определишь никак.

БВ Не определишь, конечно, потому что они сейчас вполне могут выглядеть как бомжи.

Есть и сельские жители. Я знаю двоих, молодые ребята, ну сколько им? Лет по тридцать – тридцать пять. Они работают, один из них просто шофер, хороший, кстати, очень. Вот они читают, я у одного из них крестил сына, был у него дома, там книжки. Они не для выставки, а просто зашел разговор: он хочет читать, ему это интересно, у него есть потребность. Так что трудно определить в этой стране, кто же в ней еще читает и кто в ней читать уже заканчивает. Бог его ведает. Ведь вся беда в том, что большое количество писателей примолкло.

ЮР А почему это произошло?

БВ Я могу сказать.

ЮР Не издают?

БВ Нет. Издавать-то, думаю, что сейчас издадут, ради бога, если хорошо напишешь, это легче, чем в Советском Союзе. Я должен сказать другое. Мне нужна дистанция обязательно. Мне нужна дистанция. Почему я и ударился в историю, стал писать…

А потом, из истории я пишу только о том, что спорно или парадоксально. Ну, скажем, для меня спорным являлся вопрос, почему исторической была фраза князя Олега, когда он сокрушил Аскольда и вошел в Киев: «Это будет мать городов русских». А кто такие русские были в то время? Они-то и были русскими. Это концепция не моя. Я эту концепцию вычитал у Гумилёва, но этого нет ни в одном учебнике, и мне захотелось об этом написать. Мне захотелось, чтобы мы унаследовали само название Русь. Как оно у нас появилось. Болгары получили свое тюркское название, будучи славянами. Галлия получила название по германскому племени. Скажем, Англия, британцы получили по германским племенам. Ну и что? Что это меняет? Ровным счетом ничего не меняет. Это историческая судьба всех племен, только и всего, не отменять же нам это сейчас. В этом нет ничего ни зазорного, ни позорного. Обычная практика того времени. Но мне хотелось рассказать, как это все произошло. Тогда я вот сел и написал об Олеге, Рюрике, как я себе их представляю.

ЮР Вы до конца века будете писать исторические романы.

БВ До конца этого века я поставил себе сначала одну задачу. Надо дожить, начнем с этого. В моем возрасте об этом не надо забывать. Это первое. Но потом очень бы хотелось попробовать, скажу так очень осторожно, написать что-то о современных. Я не знаю что. Но я живу здесь, я наблюдаю здесь людей, ну это Подмосковье, конечно, это не Россия. Но это и не Москва. Это нечто промежуточное как бы.

ЮР Поэтому сейчас мы и не будем вас расспрашивать, а просто скажем: Борис Львович, доживите. Да. До конца этого века. И еще в следующем веке давайте немножко поживем и поработаем.

Александр Великанов[39]: город – это не сумма удач, это всегда сумма ошибок

Профессор, известный московский архитектор, сценограф и обаятельный человек построил в столице музыкальный театр Наталии Сац, центр оперного пения Галины Вишневской, театрально-концертный комплекс в Ханты-Мансийске… Друг Андрея Битова, Резо Габриадзе, Тонино Гуэрры, Сергея Бархина, Бориса Мессерера. По его проекту перестроена конюшня чаезаводчицы Боткиной, небольшая уютная мастерская, где мы сидим, разговариваем с Александром Александровичем и изредка выпиваем рюмочку «Столичной» – водки с архитектурным подтекстом.

ЮР Я анонсирую экскурсию по Москве, не отходя от этой книги. И сразу хочу вам представить поводыря – своего друга, блестящего архитектора, театрального художника, дважды лауреата Государственных премий профессора Александра Александровича Великанова.

АВ Давай я начну рассказывать с того дома, где я живу. Живу я на Шмитовском проезде. И там когда-то были выстроены дома с красным кирпичным низом, а верх был черным. Мне рассказывали, что это было специально сделано в память о смерти Ленина. Как-то захотели увековечить траурное событие, сделав дома в виде траурных повязок на рукавах. Время было странное, и мысли многие тоже были странные.

На Смоленской площади стоит мидовское высотное здание, и если ты его вспомнишь – у него на башне шпиль несколько другого цвета, это тоже неслучайно. Потому что он на самом деле сделан из железа. Проезжая по Москве, когда высотные здания были уже построены, Иосиф Сталин посмотрел на дом и сказал: «Слушай, а что, этот не кончен? Почему шпиля нет?» Не достроен – не могли так сказать. Сказали: «Будет, будет! Немножко не успели кончить». И тут же стали делать шпиль. Но в момент, как его поставили, как раз умер Сталин, и мой отец, близкий друг автора этого дома, сказал: «Знаете, Владимир Георгиевич[40], я просчитал, это не так дорого стоит, шесть с половиной тысяч рублей. Может быть, вы все-таки снимете шпиль, пока кран стоит, и все-таки дом останется, как в проекте?» Владимир Георгиевич был человеком гимназического образования и сказал: «Вы знаете, Александр Петрович, я об этом думал, мне не жалко денег. Я не могу труд рабочих опозорить, на глазах тех, кто его построил, начать его тут же разбирать». Вот так за счет своей нежной души он оставил нам в наследие этот странный шпиль.

ЮР Уровень архитектуры, как ни одного другого вида искусства, определяется уровнем культуры правящего слоя.

АВ Кто платит – тот заказывает музыку. Поэтому сейчас эти новорусские дома с башенками стоят только у нас, в единственной стране в мире, больше их нигде не строят последние сто лет. Но у нас сейчас такие люди, вот они и определяют всю эту характерность. В этом трагически-отрицательного ничего нет, такая ситуация.

ЮР Беда-то заключается в том, что это остается в городе.

АВ Я скажу такой замечательный афоризм: город – это не сумма удач, это всегда сумма ошибок. Если есть много-много такого – это уже город. Если выстроено все правильно – это поселок. Должны быть ошибки, дырки, прорехи, это нормальный живой организм, это правильно для города, поэтому я не считаю, что это так трагично.

ЮР Само старение в архитектуре может придать ему обаяния. Мы, когда начиналось строительство высотных домов, смотрели на это как на чудовище. «Недоскрёбы» их называли. Но сейчас прошло время, и эти дома определили силуэт Москвы.

АВ Правильно, они определили силуэт Москвы, они, может быть, сделали правильное движение в Москве, а именно, в чем оно заключается, если говорить о композиции города? Город должен иметь какие-то отсчитывающие вертикали. Раньше это были колокольни, потом половину их снесли, а потом город так вырос, что их стало совсем не видно. Поэтому ориентация дала очень много.

А вот я был, например, в городе Набережные Челны, он весь девятиэтажный, и мне говорил председатель: «Страшное дело, у нас вообще уголовщина, у людей родины нет. Они не знают, где живут, в каком квартале». Поэтому это положительный фактор для Москвы. Хотя и комедийная история этих высотных домов. Почему у них такой стиль? Это стиль 28–29‐го года. Выстроили такой дом в Чикаго, и кто-то сунул Сталину: «Вот хороший, так и надо делать». Ну, конечно, они стали наши, привнесли мы свои штучки, но основная идея оттуда.

ЮР Калининский проспект – это тоже куски, перенесенные из Гаваны.

АВ Да, дом Фокса так называемый, с него и срисовывали. При мне это было, я рядышком сидел.

ЮР А что оставила эпоха оригинального?

АВ Ну, я не берусь об этом говорить, потому что, находясь внутри какого-то явления, невозможно его определить.

Как одного человека спросили: «Какое лучшее здание ХХ века?» – «Мавзолей Ленина», – не задумываясь, ответил он. Мавзолей – и все, он другого не знал.

Около Москвы-реки, напротив Киевского вокзала, есть довольно странный дом, загнутый, называется он «Арбузная корка». Это дом, где жили архитекторы. Проектировал его Щусев. Щусев был немолодой человек. Посредине на этом месте стояла церковь XVIII века, и она была как бы охвачена этим домом. И сказал тогда Щусев замечательную фразу: «Не знаю, Бог есть или нет, но я человек пожилой и ломать храм не собираюсь». И поэтому вокруг церкви построил этот дом. А уж потом, когда Щусев умер, ее разрушили.

ЮР Ну, Щусев и сам много строил церквей.

АВ Да, и самая известная – это Марфо-Мариинская обитель. Он проектировал и церкви, и иконостасы отдельно, что угодно делал. Но после революции он все-таки тоже был в сомнениях. Однако церковь решил не ломать. Мавзолей тоже он построил, но там с ним очень сложная история. Всегда считалось, что он – единственный, кто построил Мавзолей. И вдруг недавно какой-то несчастный доктор наук Хан-Магомедов обнаружил, что есть еще один автор, а именно Француз. Стояло две подписи: архитектор Щусев и архитектор Француз[41]. Стали копать этого Француза. Он написал, а ЦК: «Какой француз? Никакого француза не знаем». Рыли, рыли Француза, выяснилось, что он жив, ему девяносто два года, что он не француз, а еврей, и разразился адовый скандал. Бедного Хан-Магомедова выкинул директор института, запретили упоминать Француза, французов, Францию, Париж, чтобы был единый автор Щусев.

Радищев сказал, что архитектура – это то искусство, которое наиболее точно показывает уровень социального состояния данного общества. Живопись, музыка никак не покажут, что творится в обществе, поэзия – тем более, а архитектура показывает, к сожалению. Можем ли мы выстроить этот дом или не можем? Ну не можем мы выстроить дом, как в Нью-Йорке, ну не можем. У правящей элиты нет в сознании, что мы можем это сделать. Вот этот их выбор часто бывает чудовищным и сейчас. И отсюда вылезают наверх разные фигуры. Художников у нас много, есть великие художники. Но кто-то это сито сеет, раз Глазунов стал великим художником. Может быть, и архитекторы не очень хороши. Это неразделимые вещи. Потребитель и производитель завязаны в одну такую веревочку.

ЮР Отправимся на Ленинские горы в театр [Московский детский музыкальный театр имени Н. И. Сац], который спроектировал ты. Все-таки время было такого блочного строительства, а театр как бы совсем не из блоков. Каким образом вам удалось уговорить?

АВ Наталья Ильинична придумала такой замечательный ход: послать к Новому году Гришину поздравительную открытку…

ЮР Гришин был тогда секретарем МГК[42].

АВ И самое замечательное, что более страшной фигуры для строительства не было. Звонит мне ночью Наталья Ильинична и говорит: «Александр Саныч, я вам даю сюжет: быстро рисуйте елку, улыбающихся детей, театр висит, как елочная игрушка, написано “1979 – год сдачи”». Потом мне она звонит: «Александр Саныч, я тут подумала и вырезала вам Кремль, вы его, пожалуйста, наклейте». – «Почему?» – «Не знаю, но знаю, что нужно Гришину послать». – «А может, вы имеете в виду, что он хочет в Кремль перелететь?» – «Ничего я не имею в виду. Нужно – и все». Но мы не успевали к Новому году. Ерунда, придумаем к старому Новому году. И была эта открытка сделана. А потом, когда уже строители показывали проект, опасались: «Мы сомневаемся, знаете, нетиповое, все так наворочено». Вдруг, к полной неожиданности, Гришин сказал: «Да надоело это без конца, давно бы уже построили. Какие у вас прибыли?» – «Мильон». – «Вот мильон и осваивайте. И быстро начинайте! Больше не хочу разговаривать». Все были так поражены, чуть в обморок не попадали. Эта открытка стоила практически миллион, считай, полтора миллиона долларов. Неплохая работа.

ЮР Мы живем в городе, и мы живем во времени. Естественно, что человек, не замечая сам, сталкивается с архитектурой без конца. Она может формировать человека хорошим или плохим. Существует ли социальная роль у архитектора?

АВ Это, конечно же, аксиома, что существует. И это, конечно, аксиома, что сам народ, проживающий на этой территории, и население формируют архитектуру. В Париже вот такой ляпсус, который мы видим на Манежной площади, не допустили бы. Я имею в виду, что посреди площади вдруг выросла горбатая змеюка, выше второго этажа здания Интуриста, а с другой стороны заслоняет Исторический музей и Кремль. Вот такого бы не позволил парижанин. Тут взаимная идет история, это такое сложное взаимное проникновение одного в другое.

Помнишь «Котлован» Платонова? Все рыли яму, всё шире-шире-шире, так и мы. И в середине какая-то дырка получается. Все Садовое кольцо было в руинах. Кроме Калининского проспекта и нескольких цековских домов, все было хлам. И сейчас центр начинают застраивать. Вот появилась Конюшня Роста.

ЮР Так замечательно спроектированная Великановым! То есть ты считаешь, что отсчет нужно вести от Конюшни?

АВ Конечно!

ЮР Ну мы тогда от Конюшни и будем вести отсчет, потому что это замечательное пространство для общения.

АВ Чтобы общение было полноценным, нельзя забывать одну маленькую деталь. До́лжно выпить по рюмочке, а на бутылке «Столичной» водки нарисована гостиница «Москва» в фас от Манежа. И у нее левый фасад и правый – разные. Смысл очень простой. Тот же самый знаменитый архитектор Щусев сделал на всякий случай на одной картинке два разных варианта – слева и справа – и пошел показывать Сталину, как лучше. Сталин был в хорошем расположении духа, увидел и подписал: «Замечательно, мне нравится!» В недоумении все стали думать, а что же скажет академик Щусев? А Щусев говорит: «Я не такой наивный, чтоб что-нибудь менять, если Сталин подписал, так и будем строить». И так и выстроили левый и правый фасады несимметричными.

ЮР Вы, архитекторы, так и норовите что-нибудь сломать, чтобы построить свое.

АВ Храм Христа Спасителя, конечно же, архитекторы предложили сломать и построить Дворец Советов. Место хорошее – он со всех улиц виден. То есть это центральное положение в планировке города. Жажда у нашего брата поломать всегда чудовищна. А великий наш архитектор Баженов хотел вообще разломать Кремль до нуля и выстроить дворец, существующий в виде деревянного макета. И хорошо, что Екатерина Великая оказалась и тут великой и все-таки погнала эту идею.

ЮР Вернемся к храму Христа. Как ты относишься к его восстановлению?

АВ Это вопрос политический, я считаю. И как политическая акция может быть, она имеет свою большую силу. Поэтому если храм этот восстановится и будет каким-то актом примирения, а не очередной победой над большевизмом, коммунизмом, это будет хорошо.

ЮР Я надеюсь, что мы со временем будем жить в домах, которые ты построил, то ли уже живем сейчас и празднуем. Поэтому, поскольку «Столичная» с рисунком гостиницы присутствует, я хочу поднять тост за тех людей, которые будут нуждаться в хорошей архитектуре.

Резо Габриадзе[43]: театры все были заняты, а энергия была, ну и пришлось придумать самому для себя театр

Не родись Резо Габриадзе в свое время в грузинском городе Кутаиси, его следовало обязательно придумать нам всем сообща. Для радости и удивления. Но, боюсь, не хватило бы фантазии. Он всю жизнь баловался. Баловство это, друзья, не ощущение победы над окружающими, а беззлобное счастье, которое, если не поделишься им с миром, словно и не произойдет. Он пробовал все: сочинял сказки, писал великие сценарии, рисовал картины, лепил и устанавливал памятники, был автором и режиссером пьес, создал неправильный архитектурный шедевр, даже кафе открыл при придуманном им театре марионеток. И все получалось у Резо не как у людей. А как у людей необыкновенно талантливых, щедро и редко одаренных Господом.

ЮР Ты привез сюда, в Москву, в дни театрального фестиваля кукольный марионеточный спектакль. Ты – сценарист, журналист, художник, скульптор. Над этим спектаклем ты работаешь, если мне не изменяет память, лет семь. Почему ты занялся марионетками?

РГ Я журналистом работал, и четыре раза меня выгоняли из газеты. Один раз секретарь райкома снял, еще в старые времена. И в основном писал про экологию и старушек. Делал текстовки моим друзьям, фотографам. Текстовки такого рода, что этот мост соединяет правый берег с левым берегом. Три рубля пятьдесят копеек тогда – три бутылки вина и зелень, это немало. Потом я перешел в кино и попал случайно на высшие сценарные курсы в класс Алексея Яковлевича Каплера, царство ему небесное. Меня исключали раза четыре, но потом как-то Каплер меня спас, и я через год вернулся в Грузию… Потом в кино работал на картинах «Не горюй!», «Необыкновенная выставка» и писал сценарии к мелким фильмам, которые молодежь, наверное, не помнит, «Кувшин» и так далее. Дальше там тоже случались неприятности, и уже как-то «зажималось» кино, или, может быть, уже все было сказано. Топтание на месте получилось, и я ушел.

Но куда уйдешь? Театры все были заняты, мне туда хода не было. А энергия была. Ну и пришлось придумать самому для себя театр. И я открыл маленький театр марионеток, как эта комната, чуть больше – сорок мест. Они мне открыли легко. Они ожидали, что я буду про зайцев, морковку. А я поставил «Травиату», и пошло. Так что я не знаю, почему это случилось.

Я несколько лет работал во Франции и Швейцарии в обычных драматических театрах, после того как все это в Грузии «полетело». А потом мне присылали факсы из Москвы по полтора, по два метра: они повторяли, что я должен приехать сюда, что у меня будет мастерская и так далее, и будут условия. И Сергей Образцов сам лично просил меня вернуться. Он был глубокий старик, но голова очень хорошо работала у него. Я таким образом оказался в Москве. Но потом началось для меня непонятное. Я не мог вписаться в московскую театральную жизнь. Годы это 93–94‐й. Трудные очень – после счастливой Франции и Женевского озера.

ЮР Почему тебя привлекли марионетки?

РГ Не привлекали они меня. Чтобы я горел к ним какими-то симпатиями, идеями, такого у меня нет. И когда спрашивают об этом, все ожидают от меня какой-то нежности и умиления… На самом деле это для меня просто инструмент. Просто некуда было идти. В кино возврата я вообще не видел. Я не кокетничаю.

У нас был архитектор. Главный архитектор, двадцать лет он был[44]. Вы представляете – быть главным архитектором в Тбилиси? Он высокий был, похож на циркуль, и размахивал руками. Вот такой был человек. Реставрировали Тбилиси. Он остановил мою машину и говорит: «Что ты хочешь?» Я хотел маленькую мастерскую, откровенно говоря. Но он спросил это очень невежливо. Тональность, тембр – все было хамовато сказано. Я сказал ему, что я ничего от него не хочу. И переключил первую скорость, именно что на скате было. Он: «Подожди, подожди. А что хочешь?» – опять спрашивает. Видимо, у него были проблемы раздачи этих зданий. А там побеждали рестораны. И он уже заинтересован был немножко окультурить город. Я говорю, что хочу маленькое что-то. Он сказал: «Для чего?» Я сказал (клянусь, я это слово вообще не знал): «Я открою марионеточный театр». Газанул и уехал. После этого мне позвонили и дали это здание.

До тех пор я очень мало чего знал о марионетках. И учился я этому делу у петербуржских старушек и старичков, которые осторожно мне открывали свои двери на цепочке. И я долго доказывал со своим акцентом, что я хороший человек, что меня интересуют куклы. Они меня впускали и говорили, что знали об этом. За что я им очень благодарен, и Петербургу. В этом смысле я петербуржец.

А потом – «Травиата». Это авантюра была. Как мог я застраховаться на первой постановке? К какому драматургу обратиться? Конечно, к Дюма. Это сработает: она любит, у нее чахотка, он хороший. И папа приезжает. И все есть. И успех. И это сработает, и все будут думать, чем кончится. Когда я услышал аплодисменты, я очень был удивлен. И когда мне сказали, что некоторые плакали… Так я попал в плен своей глупости.

На Западе я работал с живыми, в основном очень хорошими актерами Питера Брука[45]. Но здесь почему-то несерьезно относились ко мне, и потом еще очень трудно в театре с живыми актерами. Интриги… Они ведь как дети, понимаете? Их надо все время ласкать. Я-то умею ласкать, но там есть очень коварное место: не переласкать. И потом, если я вас буду ласкать, то другому это неприятно. И еще сложность – надо уметь пить. Я умею, конечно, но не с ними.

ЮР Каким образом ты пришел к спектаклю про Сталинградскую битву? Мне казалось, эта тема трудно поддается сценическому воплощению. Как ты осмелился?

РГ О «Сталинграде» – так было. Я каждый раз это говорю и каждый раз вру, потому что сам не знаю, как это возникло. Мы с женой ехали в Москву. Поезда «Париж – Москва» уже не было. Это ужасно. Почему нет самого естественного и красивого маршрута для русской железной дороги? И пришлось ехать из Брюсселя. Но там по северу надо проехать, через Нормандию. А это совпало с пятидесятилетием, когда мир отмечал начало второго фронта в городе, где они высадились. И там маленькая старая площадь, как полагается в провинции, с флагами победителей. Одного флага не хватало – той большой страны, которая взяла на себя самое тяжелое бремя …

И мне показалось, что настало время делать спектакль о Сталинграде. Поскольку это самая неслыханная, самая большая кровавая битва за ХХ век. А можно сказать, что и за всю историю человечества. Если вообразить пространство, на котором шла Сталинградская битва, то окажется, что исчезли понятия «километр», «сто метров», и даже «метр» исчез. Боролись за сантиметры…

Немножко было двойственное чувство. Я никогда не был патриотом Советского Союза. Я как-то прожил параллельно, и мы друг друга не беспокоили особенно. Не задевали. Я чувствовал, что страна сильная, мощная. Я как-то спрятался от нее. Ничего это во мне не вызвало, ни протеста, ничего такого. А потом опять сдуру: что ты будешь ставить? Наверное, это ты спросил, Юра, и спровоцировал. А чтобы тебя шокировать, наверное, мы были «в трехстах граммах», я сказал: «Сталинградскую битву». А потом пришлось отдуваться.

Дорогой Юра, ты спрашиваешь, почему я делаю это, этот спектакль? Открываю тайну: я был Героем Советского Союза пятикратно, как Леонид Ильич.

Дело в том, что я был очень золотушный мальчик, не хватало у меня кальция, не хватало марганца, всего не хватало. И вот доктор Минович, царство ему небесное, маме сказал, что нужно обязательно рыбий жир. И за каждую выпитую ложку наш сосед Эмзар вырезал из банок американских консервов – с внутренней стороны они были золотые – точь-в-точь копии этих звезд. И за каждую ложку я получал по Герою.

Я был пятижды Героем Советского Союза, и когда я видел на огромном стенде в Тбилиси Леонида Ильича в белом кителе с пятью звездами, думал: «Сколько он рыбьего жира съел? Бедный, бедный Леонид Ильич, уже внуки и правнуки есть, а его рыбий жир пить заставляют».

ЮР На пять звезд.

РГ На пять звезд. Но я вел себя скромнее, конечно. Я впервые это рассказываю, что я Герой Советского Союза пять раз. Правда, никто мой портрет не вешал.

ЮР Потом ты как-то пришел и говоришь: «Знаешь, кто у меня главный герой?»

РГ Главный герой – это муравей, наверное. Ты это имеешь в виду? Вообще лошадь. Но автор – это муравей. Так случилось. Я это недавно понял. Почему лошадь? Поле было усеяно танками и трупами лошадей. Танки, лошади… Корреспондент Би-би-си написал, что его потрясло, когда он увидел лошадь на трех ногах, и одна висела клочком…

Взять русского солдата в герои марионеточного спектакля? Нельзя куклу сделать главным героем. Как его сделать физически? Научите меня. А там все солдаты. А лошадь – это то, что надо. Мне так кажется. Хотя я очень дружил в детстве с коровами, я пас коров, корову бабушкину. Но лошадь в этом случае была лучше.

ЮР И это не война генералов?

РГ Нет, там почти их у меня нет. Нет вообще этого понятия. Там должна быть просто жизнь, любовь, смерть. В разных сочетаниях. Да. Смерть, опять любовь, опять жизнь, опять любовь. Всем в конце концов, как говорил Руставели, всем движет любовь.

Но это про «Сталинград». А про театр – это другое. Когда мы говорим об этом спектакле как о марионеточном – это ошибка. И вообще о моем театре. Потому что я ставлю задачи театральные. Я хочу уяснить, что такое спектакль. Для меня важнее всего спектакль и цельность. Как яблоко – целое же? Целая вещь. Она все, кончена, она сделана.

Но в большинстве случаев это не так. Она разлетается. Это ужасно, если зритель не посмотрел на рядом сидящего. Не будем лгать, вспомните свое состояние в театре – ведь часто вам стыдно там сидеть. У нас такое впечатление, что взрослый, вам ровесник, человек ходит по сцене и изображает что-то. Это состояние ужасно. А для меня было важно в театре его ритм, его темп, его идея, сценография, драматургия и так далее.

А насчет театра вообще – я имею в виду и грузинский, и русский, – тут у нас сложился советско-буржуазный театр, унаследованный еще оттуда. То есть я сижу, а он изображает, и я должен поверить. Были очень удачные, гениальные спектакли, но это ушло. Кино, телевидение – все укрупнило. Крупные планы. Вы заметьте: как пострадал футбол за последнее десятилетие, в чем дело? Настолько пошел быстрый монтаж, что человек не может считать 1–0. Девяносто минут и – 1–0. Или вообще 0–0. А баскетбол, чем он хорош? Там камеры входят в крупные планы, и более театрально это все.

И вот какой бы я хотел театр знать? Театр, в котором пахнет едой. В котором люди живые. Недаром почти семьдесят процентов театров ушли, именно буржуазных театров. Они ушли из жизни. А у нас они продолжают по инерции жить, и я не знаю, к чему они придут. То есть знаю, но стараюсь не думать об этом и не говорить тем более. Но будет очень печальный момент, расставание с этим будет очень печально. Хорошо, что искусственно тормозят этот процесс. Это очень важно.

ЮР Но тормозят уже пару веков. Уж один век точно говорят: «Завтра, завтра…»

РГ Да. Но это уже случилось. Часто говорят: «Почему уезжают?» И это же прекрасно, что уезжают. Если я был бы президентом России, в первый же день я запретил бы французский занавес с оборками, тюль и обязательно приказал бы указом в театральных институтах учить английский и особенно французский, в русском случае. Потому что прервалась огромная часть. Многое и многое мы из Пушкина не понимаем, потому что не знаем французский.

ЮР Почему тюль?

РГ Потому что так пошло – все постановки прячутся за тюль, когда не знают, что делать.

ЮР А помнишь, Резо, какие симпозиумы были в Грузии?

РГ Да. Это было замечательно. Что может быть слаще симпозиума – например, по вопросам марксизма-ленинизма в восточноевропейских странах? Ничего. В Кахетии! Это же так хорошо, так тепло. И потом – вино хорошее, попахивает шашлыком – ветер приносит его вместе с лаем собаки. А в Кутаиси симпозиум, например, о раннем феодализме и истоках социализма, и какие накрывались столы! Потом были очень хорошие симпозиумы, немножко победнее, языковедов. Это утерянная культура, это потеря для России.

Особенно один мне запомнился, очень мощно прошел почему-то у нас симпозиум психиатров мира. У нас был красный профессор Зурабашвили[46]. Это маленький человек с большой головой и большими усами, морж настоящий. Чудовищная энергия. Он считался психиатром-академиком. У каждой республики по такому есть. Этот Зурабашвили страдал всемирной славой, как и полагается, может, и Нобелевской премией, как все шестидесятники. Но он был старше нас. Свой юбилей он – кахетинец – справлял в Кахетии. Он разослал приглашения во все страны мира, в том числе в Австрию, где, как известно, был Фрейд, Юнг когда-то творил. Представляете, в Австрию приходит приглашение на симпозиум психиатров и юбилей Зурабашвили? Подумайте немножко об этом! Это очень интересно увидеть. У меня так ёкнуло, когда он мне сказал.

Австрийская школа там была представлена и швейцарская школа. Очень серьезная – это юнговское направление. Были там представлены французы. С ними еще понятнее: то есть вино хотя бы есть. Ну, американцы, естественно. И москвичи. Этих я не считаю серьезными, потому что они знают, куда едут, и к кому едут, и зачем едут. И они все отправились в Кахетию. Человек пятьсот психиатров.

А дальше – великая сцена, по-моему. Величавее ничего Советский Союз не сделал. Ни «Броненосец “Потемкин”», ничего, по крайней мере, я не вижу. На передней арбе сидит Зурабашвили. Сзади идет арба, ну, конечно, как и полагается, великой России, психиатры российские. А потом идет австрийская школа – армия, Фрейды с Юнгами… И дальше так, так, так. Ну американцев немножко обидели – они не то шестые, не то седьмые. Но все так радостно: Кахетия, виноград, урожай, стрекозы, жарко – как Прованс. Люди добрые, улыбаются. Все снимают шапки перед великим стариком. Такое случилось, и это вершина нашего советского мышления, единения. И вообще, лучшего памятника нашему строю я не вижу. Психиатры – пятьсот человек – едут на арбах.

ЮР На самом деле это было очень полезно, потому что люди знакомились, дружили, оставались эти связи на всю жизнь. И, собственно, на этих связях строились отношения. А как ты оцениваешь сегодняшние отношения Грузии и России? Что произошло?

РГ Мой дорогой, а как это должно случиться? Как ты думаешь? Вот есть Турция – серьезнейшая страна. По валу, кажется, за ФРГ идет. Вот Достоевский – во всем гений, абсолютно. В 91‐м, когда мыло исчезло, помните, в дневниках у Достоевского есть, что турки пусть нам выделывают мыло. Не могу в Москве достать мыло. Вдруг завалили Москву мылом, турецкое мыло. Предугадал человек, что этим кончится. Ну, понимаешь, Юра, наверное, мы должны ваших специалистов спросить. Но живую жизнь не остановить.

ЮР Почему произошло это охлаждение? Почему?

РГ С нашей стороны никаких охлаждений нету. Ничего нету просто. Как мы можем охладиться или потеплеть, когда Россия, великий сосед, сам сейчас в драматургии находится в сложнейшей, мирового класса. Что можем мы делать? Какая у нас позиция? Мы можем только кивать головой и радоваться вместе с вами.

ЮР Как вы эту драматургию воспринимаете?

РГ Я не буду кривить душой. Я хочу каких-то человеческих… Раз я сказал слово «человеческих», я, естественно… Я вас не унижаю, и вы меня. Тогда мы оба – люди.

Я уверяю вас: в России тоже есть потери, хотя в жизни этого гиганта это не отобразится никак. Но, конечно, лучше было бы нам торговаться. Если вы придете на тбилисские базары, там с гордостью написано – «русские». Русская свеча для машины, русский топор хотя бы, распредвалы. Они больше на тридцать процентов стоят. Вот о чем надо думать. Надо присылать этот распредвал. Вот и наладятся отношения. А мы возьмем свое вином, сколько нам полагается, это будет наше.

Война, мне кажется, извините, что я тронул эту тему, как инструмент – устарела. Она устарела, ее нету уже. «Война» – это слово надо отложить в историю. А здесь пришло новое слово – «катастрофа». Война ушла. Есть катастрофа. Так что с этим мы должны не примириться, а знать. Новые инструменты нужны. Эти слова старые. Ни одно не годится. Дезинформируют нас, и нам плохо. Война расползалась по мелким кусочкам. Вот в Тбилиси была война, на улице, на каком-то отрезке улицы. Настоящая война была: и танки были, и БТР, и артиллерия, все работало. И разрушали.

ЮР На Руставели. Я помню. Был там[47].

РГ Да, на Руставели. И там же рядышком, уже у памятника Руставели, кто-то покупал туфли. Вот какая-то странная война пошла. По миру троллейбус ходит, а где-то происходит война. Мы привыкли к этому.

Сейчас насчет отношений в культурном плане. Никуда мы друг от друга не убежим, если и вы, и мы останемся культурными. Мы встретимся во Франции, в Китае, на Филиппинах и сразу друг друга поймем.

ЮР Резо, дорогой! Тебе не кажется, что мы очень серьезно стали жить? Натужно. И знаки этой жизни появляются на улицах городов в виде истуканов из прошлого. Такая имперская бронзовая угроза. И на этом фоне ты делаешь свои крохотные обаятельные памятники.

РГ Один лучше другого.

ЮР Да, один лучше другого, клянусь тебе. И Чижик-Пыжик в Питере, и второй памятник в Одессе неизвестному Рабиновичу.

РГ Во-первых, мне приятно, что они очень мало стоят. Это капельки бронзы, которые падают на бывшую Империю. Шутка, которая должна быть в каждом городе.

Я посвящаю это своим друзьям, чтобы вызвать их улыбку, а потом эти чижики стараются не испортить вид города, сложившейся архитектуры. Очень важно еще обеспечить городу возможность в любой момент его убрать.

Но вообще мелкая пластика – это очень интересно. Иногда городам не хватает чего-то, какой-то ерунды. А ты, наверное, заметил, как гость приезжает, водишь по своему городу, и вдруг оказывается, что нечего смотреть. А тут что-то ищешь смешное для контакта.

Это литературная игра. Как Козьма Прутков. Есть же такая воздушная линия – я не говорю, что сравниваю, – она необходима. Хоть маленькая альтернатива чему-то. Вот замечательно в России работают «Митьки» в этом смысле. Замечательные ребята, мне они очень нравятся.

ЮР А когда ты рисуешь – под Пушкина косишь?

РГ Нет. Это игра… Я счастлив, когда играю, – старый человек. Один раз я был в Испании, и у меня было там целых две недели, и я там сидел в гостинице без света. Чем я должен был заняться?

Такая старая, хорошая гостиница. И вот у меня было ткемали, бородинский хлеб из Москвы, и всё, вам понятна ситуация. И у меня была бумага очень хорошая, альбом был толстый, хороший альбом. Тушь была… Нет, туши не было, перо было. Тушь я купил.

Там я написал письмо Андрею Битову «Пушкин в Испании». И послал. А он потом схватил это и давай, давай, давай, и сам подключился. И в общем, вот так и началась эта игра, «Пушкин за границей»[48]. А насчет графики, самой сути графики, я думаю, что Пушкин – самый мощный русский график. И с этой точки зрения еще, наверное, надо о нем писать. И есть в России такие культурные люди, которые могут это подтвердить. Бог ему дал вот эту легкость пера и мощь, мощь руки. Есть несколько работ почти с такой же силой, как у Пикассо. Раз – он кляксу так поведет, удивляешься, как он это делает.

ЮР Ты с детства рисовал?

РГ В школе я учился, в советской школе. А рисовать? Был в Кутаиси Валериан Мизандари, Валико Мизандари, старый скульптор, ученик Якоба Николадзе, который был учеником Родена, и этот Валико меня учил, так что я получаюсь праправнук Родена.

Кутаиси сформировало детские впечатления очень сильно. Потому что город. А я, в общем-то, всегда Кутаиси делаю, ничего другого не умею.

ЮР Я помню замечательного священника.

РГ А-а-а, это замечательный человек. Он семнадцать лет сидел. Учился когда-то на медицинском факультете в Тбилиси, из тех, о которых говорят: красавец мужчина, и действительно очень.

А потом с третьего курса медицинского факультета он ушел и пошел в церковь. Это 33–34‐й год, наверное. Он и в Сибири сидел, и там сидел. В Казахстане его три ведущие религии объявили святым – евреи, мусульмане и наши, православные. Просто объявили святым.

А последний раз его сослали в 49‐м. Через маленькую речку переезжала машина с пионерами. Он остановил ее, дети спустились – и он всех вместе пионеров в этой речке крестил. Сослали.

ЮР Но он и в старости был красивый.

РГ Вот такие люди населяли этот город. Там половина населения пьяная, а вторая еще пьяней. Половина сидела, а вторая половина готовилась. Там были мастера, они потом и в России работали в этой области – посадки.

ЮР Дружная семья, народ.

РГ Конечно, опыт, обмен и все такое.

ЮР А как литературная часть твоего творчества? Сценарии и рассказы?

РГ Я пишу одну книгу уже тридцать-сорок лет. Но теряю главы. Все куда-то исчезают.

ЮР Это роман?

РГ Не знаю. Я знаю его толщину – это приблизительно половина батона. Без обложки.

ЮР Ты компьютер освоил?

РГ Освоил наполовину. И что-то убежало у меня. Не могу найти, разлетелось. Очень хорошо в этом смысле работал Андрей Битов, у него на полу разложены несколько романов. И когда он ходил, то случайно сдвигал их, и они сами монтировались. И всегда получалось у него прекрасно. И я тоже принимал как-то участие. Он говорил: «Как хорошо и у тебя получается!»

ЮР Трудно жить в Тбилиси?

РГ Система разрушилась. Воровство – проблема у нас.

ЮР Здесь вы не оригинальны.

РГ Нет, конечно. Все они из одного яйца вылупились.

ЮР Так живем. А как жили?

РГ Вот дедушка и бабушка жили иначе. Корова у них была, потом коровы не было. Индюк был у них один, я его помню, сложное существо. Отец мой в молодости пел в знаменитом хоре Кавсадзе, профессиональный хор. Затем он ушел в артиллерию, поскольку был грамотный человек, а артиллерии тогда нужна была грамотность, тригонометрия и так далее. А мой отец в артиллерии майор был. Это вы знаете, что значит? Это большой человек. Потом его поставили секретарем райкома. В 50‐м году он был снят за мягкотелость и народничество. Он не мог собрать налоги. А с тех пор он работал в шампанских винах лет тридцать директором объединения. То есть то шампанское, которое вы пили, это папа делал. Человек он был не строгий, но очень дисциплинированный, аккуратный и проверяющий. Любил вино. Вот и все, я очень горжусь моим папой, люблю.

ЮР Круг друзей прежних остался или сменился?

РГ Многие ушли. Как и твои друзья. Многие стали новыми, не выдержали того, что невозможно выдержать. Многие уехали. Многие состарились просто, и активность их понизилась. Но круг остался.

Иван Духин[49]: мы целый год переходили дорогу как хотели

Иван Андреевич Духин – энциклопедист, знаток истории Москвы, специалист в области изучения колоколов (в том числе поддужных). Он пишет книги. В Ленинской библиотеке в научном зале у него свой стол. Его знают и любят все в этой округе. Актеры «Современника» – его друзья. Георгий Николаевич Данелия, который меня с ним познакомил, тоже его друг. Отар Иоселиани, Марина Неёлова… Его невозможно не любить, потому что кроме того, что он обладает этими знаниями, кроме того, что он чистой и светлой души человек, он еще и бессребреник. Увы ему в наше время.

По профессии Иван Андреевич Духин кровельщик. Он мой близкий друг. И друг моих друзей.

ЮР Ты родился когда?

ИД В 41‐м году, 28 февраля. Под Москвой. И мне моя тетка рассказывала, я-то не могу младенчество помнить, что отец мой уехал, а я остался где-то у матери. А потом я оказался у отца.

ЮР А как мама попала в Москву?

ИД Она с шести лет нянькой была.

И дед продал костюм и настоял, чтобы меня привезли. Так я оказался у отцовой мамы, у бабушки Екатерины Даниловны. Я знал только по рассказам соседей, что у меня есть моя родная мать, которая живет в Москве и которая мне потом постоянно присылала посылки – рубашки.

И очень хорошо я помню голод 46–47‐го годов. По рассказам взрослых, у нас практически весь посевной фонд в город отправляли. Поэтому сеять было нечего, и мы ели желуди, воробьев, лебеду. Все, что двигалось, мы съедали. И только где-то к 50‐му году немножко оклемались.

Потом уже стало полегче. Больше всего я общался не с мачехой и сводным братом, который был сильно старше, а с бабушкой Екатериной Даниловной. Она меня очень любила и все время жалела.

А потом случилось так, что я подорвался на гранате. Я их находил очень много. Это после 50‐го года, когда мы подросли и стали самостоятельно шастать по лесам. Я нашел капсюль от гранаты, и он у меня взорвался в руках. Снесло пальцы, ранило ноги, попало по мне. И один осколок очень долго ходил под глазом. То есть действительно повезло человеку, я бы мог без глаза остаться.

И отец в тележке вез меня семь километров на себе. Раненого, забинтованного кальсонами, полотенцем. Это был как раз июль месяц, уборочная, все же были на работе, лошадей не было, быков не было… И привез.

Я и тонул там. Это я помню. Отец копался в огороде, а я в копанке мыл огурец. И упал туда. Маленький, было пять лет. Отец меня вытащил, закутал в пиджак, положил на лежанку. Вроде бы я не заболел.

Вообще, у меня с отцом все связано.

ЮР Я не понимаю его попытку самоубийства, когда он тебя отправил в Москву к маме.

ИД Мачехин сын ходит во дворе, а Ивана нет. И ему это дело очень сложно было пережить. Это уж потом дядька Панько ему сказал: «Съездишь». Он действительно ко мне приезжал два раза в год. Мы жили с матерью в 653‐й школе, на Москвина, когда я приехал в Москву.

ЮР Мать уже работала уборщицей?

ИД Да, мать уборщицей работала. И вот когда я приехал, нас с матерью поселили в глухом подвале у котельной, где два котла стояли. У нас не было туалета, не было кухни. Была раковина. И в этой комнатке жило шесть человек, тех четверо и нас двое.

ЮР Это было школьное общежитие?

ИД Да, это уборщицы жили, технички. И мать моя пошла к директору, дай Бог ей царства небесного, и сказала: «Анна Константиновна, мальчик у меня учится, а мы в подвале живем, нет ни туалета, ничего». И Анна Константиновна нас переселила на первый этаж. Там было две комнатки.

Одна комната была восемь метров. И нас с матерью в эту восьмиметровку поселили. А в этой комнате жил еще дворник с женой и двое их детей – Юра и Валя. Но зато там ванна была, туалет и кухня.

ЮР В одной восьмиметровой комнате две семьи было?

ИД Да, а рядом с нашей восьмиметровкой муж с женой жили. Он был старый, Сергей Исаакович Григорчук, доброй памяти ему, потому что он мне был как дед, как отец. Ботинки подбивал. И когда я начинал хулиганить, в возраст входил такой, он меня все время останавливал: «Как тебе не стыдно!» – и ругал меня. Я его вспоминаю добрым словом.

Когда я пришел из армии, он еще был жив, я его перевозил. Иногда он мне снится даже во сне.

ЮР Вань, скажи, а учился ты как?

ИД Мы после войны в деревне все учились вместе. И верзилы с 36‐го года, и я с 41‐го. Поскольку перерыв был в войну. Приехал в Москву, оказался со своими сверстниками, и уже вместе с ними окончил семь классов и пошел после школы швейником обучаться, на портного.

ЮР Ты учился хорошо?

ИД Учился хорошо, мать моя радовалась. И в школе, то ли как малоимущий, то ли как сын уборщицы, я получал талоны. Как сейчас помню, мог на большой перемене получить по талончику у тети Вали – буфетчицы два пирожка с повидлом, это было великое дело.

ЮР А как тебя воспринимали в школе? С твоим оканьем?

ИД У нас Воронежская губерния, Острогожский уезд – это и не украинцы, и не русские, а действительно какие-то малороссы, или, как их называют, хохлы. А все идет от Алексея Михайловича, когда он тысячу семей черкасов-казаков туда переселил.

ЮР Черкесов?

ИД Нет, черкасы их почему-то называли. И дал им право беспошлинно ловить рыбу, пока они не обустроятся. Они основали Острогожск. Поэтому и произношение у нас такое. Преподавание было на русском языке. Мы вроде пытались и отвечать на русском языке. На самом деле, мы говорили на каком-то хохляцком смешанном. Как говорят: смесь нижегородского с французским, вот на таком языке мы отвечали.

Я помню, учительница Анна Ивановна Русакова говорила: «Иди, Ваня, Горького что-нибудь расскажи, потому что ты говоришь на “о”, как он». Поэтому я начинал ей Горького на «о» рассказывать. Я всех учителей помню, хорошие учителя. Во-первых, они хорошо относились, потому что знали – мать уборщица, я при школе живу. Условия-то были тяжелые.

А Анна Ивановна говорила: «Ты, Ваня, на других ребят не смотри. Тебе скоро на свои лепешки садиться». Так оно и получилось. Семь классов я окончил, и надо было садиться на лепешку.

ЮР А чего тебя понесло в портновство?

ИД В портновство чего понесло? Я после семи классов советовался с Сергеем Исааковичем, куда мне идти. Он когда-то был завхозом, а потом стал истопником. Он старый был, высокий, с усами, красивый. У него еще фотоаппарат был со стекляшками. Ему уж тогда было за семьдесят лет, он такой казак стройный был.

Я посоветовался с ним. Я говорю: «Вот так, набор есть в школу швейников». Он говорит: «Это хорошая специальность, можешь зарабатывать, помогать». И я пошел, сдал экзамены туда. Нас было человек десять мальчиков. Практически нас вне конкурса брали, ребят. Девчонок много было. И я окончил школу швейников. Даже шестой разряд получил. Шил пальто, жилеты, брюки, пиджаки.

ЮР А сейчас не можешь уже?

ИД Нет. Я налетел на голландскую карту. Я работал на Покровке после армии. Пришел устроился в ателье. Шили костюм-тройку – брюки, жилет и пиджак. Он был коричневый. А в нем шла серебристая нитка из лавсана. И вот техотдел давал нам ацетон, потому что закройщик чертит листочки, петли, а мы потом ацетоном чистили. И технолог проморгал, что ацетон мог растворить лавсан. А я последний стоял, на утюге. И когда мне этот костюм пришел уже, я его отутюжил, и надо было почистить. Я взял ацетон, что мне дали, почистил, и образовались пятна – он съел лавсан.

А костюм шел по тем временам пятьдесят два рубля метр. А он был тройка, да еще приклад – саржа, парусина, гарус. И меня, как это называлось, в товарищеский суд.

И вот мне вначале присудили выплачивать все. А это я не мог выплатить, и мне посоветовали: иди на фабрику, подай в комиссию по трудовым спорам. Поскольку я написал, что не я принес ацетон, а мне поставило его производство, то есть не отсебятина, значит, виноваты все, кто просмотрел это: технолог, мастер и я. И мне комиссия присудила выплачивать тридцать процентов. Ну это уже было легче, но все равно много было.

А я только из армии пришел. Тогда вдруг звонят с фабрики, говорят: «Ты хочешь вожатым в лагерь поехать?» А я спрашиваю: «Что там?» – «Во-первых, тебе будут платить твою зарплату, и кормежка». Думаю: «Боже мой, меня будут кормить, а я буду выплачивать эти деньги, которые я буду получать». И так я попал в этот пионерский лагерь, «Сокол» наш. Выплатил. И потом зарекся – больше никогда ни наперсток, ни иголку в руки не брал.

ЮР Про армию расскажи. Ты мне говорил, что в Прибалтике служил.

ИД В Латвии. В Риге. На Комсомольской набережной отшлепал шесть парадов. И мало того, Юра, я еще играл в духовом оркестре, хоть медведь на ухо наступил.

ЮР На чем ты играл?

ИД На альте, второго альта. Как получилось? Когда я в школе отучился, попал на «Большевичку», я тебе не рассказывал. А у нас там духовой оркестр свой был. На демонстрацию водил, танцы устраивал.

ЮР До армии еще?

ИД Да, до армии. Там очень хороший человек был, Левкович. Он показал пальцовку, научил. Мы на демонстрации ходили по Красной площади. Если вечер, оркестр играет. Нам даже доплату давали. А когда в армию пришли: «Кто музыкант?» – «Я».

А этот Левкович, он участник войны был. Он рассказывал: «Вань, мы пошли в Германии, нашли какие-то ноты. А ноты же международные, одинаковые. Сели, начали играть. Вдруг вбегает комиссар и орет: “Вы что делаете?” А мы дуем, ноты нашли какие-то. “Дойчланд, Дойчланд, убер алес”[50] заиграли. Чуть под трибунал не попали все». Мужик был потрясающе интересный.

Так тебе честно скажу: я настолько тупой в музыке, что за три года только выучил «Егерский марш» и «Фронтовик», а «Прощание славянки» не одолел. И когда идем на парад – автомат сзади. Оркестр впереди, знамя. На баритоне мелодии вели хорошие, профессиональные музыканты из Красноярска, ребята талантливые были. А я уже дую, что дую, а что – и сам не знаю. Лишь бы звук издавать. А нет слуха, и нет.

ЮР Ты мне говорил, что литовский выучил.

ИД Потому что у меня там друзья были литовцы. Я с ними общался. И еще общался с эстонцами очень много. Но эстонский язык был потяжелее.

Там в увольнение нас не очень-то пускали. Когда мы служили в Риге, нас особисты пускали, но предупреждали, что здесь живет очень много тех, которые служили при Гитлере.

И вот когда я стоял дневальным на КПП однажды, подметал дворник. Я с ним разговорился. Он рассказал: «До вашего прихода я был прокурором. А теперь я тут дворником». Вот такие были штучки. Поэтому нас не очень пускали. Я ходил в увольнение, меня очень интересовала, как всегда, служба церковная. И я попросил эстонца, мы с ним в одном взводе были, сводить меня в свой костел.

Я говорил майору Кудрявцеву: «Если ты не пустишь меня в увольнение, я пойду в самоволку в церковь. Тебе неприятность будет, честное слово». Он был добрый мужик. «Вот тебе увольнение, только ты не ходи в церковь». Меня считали баптистом одно время, не знаю почему. Ну, знаешь, как люди говорят, у человека должна быть чудинка. Так и у меня была чудинка своя.

ЮР Тогда у тебя уже было увлечение этими историческими памятниками?

ИД Да, было, страсть к истории. Я, когда приехал в Москву в 54‐м году, практически через день ходил на Красную площадь. Еще во дворе ребята удивлялись: что ты там делаешь? А я через каждый божий день ходил на Красную площадь, смотрел. Еще ничего я не соображал, ничего не знал, но просто меня тянуло.

И когда ко мне отец приезжал, я его постоянно водил в Исторический музей. Это было святое дело. Сам ходил туда десятки раз. Тяга у меня была с детства к истории.

Сколько я себя помню, столько и занимался историей. Говорят: «Что ты не стал историком?» Да, может быть, потому не стал, что жестянщиком еще лучше. Кто крыши будет крыть?

ЮР Знаешь, Вань, ты историком и стал по существу.

ИД Ну да. У каждого свое призвание есть. Потому что все учились на одного, а стали совершенно другим заниматься. Ты же не журналистом начинал. Пловцом же был или кем в институте физкультуры?

ЮР Вот ты вернулся из армии. Где ты жил? Мама еще жива была?

ИД Мать моя была жива. И она получила комнату маленькую в Столешниковом переулке, в том же доме, где жил Гиляровский, только во дворе – маленькую конурку. И пошел я работать портным в ателье, пока не налетел. И учился в вечерней школе.

ЮР Это тебе двадцать шесть лет.

ИД Да. Я сдаю экзамены, получаю аттестат зрелости, из ателье ушел уже. Я уже работал на пилораме.

Я подаю документы, у меня хороший аттестат был. Ни одной тройки не было, восемь пятерок, четыре четверки. Подаю документы в МГУ. Романо-германская группа, немецкий язык, поскольку я был очень способен к гуманитарным наукам. Это вот здесь, на Моховой. Я должен 4 августа сдавать первый экзамен. А 31 июля ночью я получаю повестку на военные сборы.

ЮР А разве они имели право? Ты же экзамены должен был сдавать?

ИД А кого это интересовало тогда? Три года я служил, а еще три года меня могли призывать на сборы. И нас призвали в Таманскую дивизию, это Алабино, где-то в тех краях. Сформировали огромные батальоны. И обещали в 68‐м году, к Октябрьской, направить туда, на дальневосточную границу, поскольку, помнишь, было очень большое напряжение с китайцами. В ГУМе разбрасывали листовки: «Не покупайте шубы – будет жарко». Но нас направили в Казахстан. Были огромные эти батальоны для помощи в уборке урожая, военизированные.

ЮР Целина?

ИД Да. 67‐й год. Нас направили туда, Кокчетавская область, и мы там пробыли довольно долго. Когда там все окончили, нас не распускали, а погрузили в эшелон и повезли в Курскую губернию, станция Коренево. А там мы убирали свеклу, обыкновенные солдаты в шинелях. И из Коренева я бежал домой в самоволку вместе с ребятами. Нас называли партизанами и ловили патрули. Ложка у меня была за голенищем. Я помню, как я бежал под вагоном. Ложка выскочила. Подумал: «Ложка, черт с ней». Прибежал домой, а потом уехал в часть. И нас вернули только в декабре.

Я матери написал письмо: «Матушка, пойди, хоть документы мои забери, а то ведь пропадут». Я ей указал какие, она забрала документы, и так я не попал на романо-германскую группу.

Оттуда приехал, сразу думаю: что ж годы терять? Подал в Московский институт геодезии и картографии, а там был зимний набор. Я туда попал на заочный. Единственное, что там толкового успел сделать, – прошел за год самостоятельно математику за три курса. Все пришли сдавать за первый курс, а я уже сдал за третий курс математику всю. А потом все позабыл. Что тяжело было в институте, поскольку практики нет – это теодолитный, нивелирный ход… Надо было работать в поле, а я работал уже в ЖЭКе.

ЮР А как ты в ЖЭК попал?

ИД С пилорамы. Система была одна и та же. Пилорама принадлежала ремстройуправлению Бауманского райжилуправления, которым руководил Вениамин Абрамович Зильбергейт. И мне его заместитель говорит: «Мы тебя не хотим терять как пионервожатого», я там себя очень проявил хорошо. «Мы хотим, чтобы нам не просить каждый раз, иметь тебя под рукой. Поэтому ты приходи».

ЮР А как ты с детьми?

ИД С детьми? Хорошо. У меня куча фотографий есть. А дети Зильбергейта были в моем отряде. Он был такой классный мужик, командовал танковой ротой во время войны. Я говорю: «Вениамин Абрамович, мне бы телескоп». – «А зачем тебе?» – «Да я ведь астрономией увлекался еще до института, любитель был». Я в армии изучал ее по книге Ивановского «Разведка далеких миров». И он мне привозит телескоп.

И я с детишками соорудил площадку, тумбу такую, и стали в телескоп глядеть, и Луну по кратерам разглядывали. А доктор был – Корона Борис Анисимович, он заметил, что я с детьми по ночам звезды караулю. И несмотря на то, что друг мой большой был, такой шум поднял! У него же главное, чтобы дети в весе прибавили. А тут дети не спят, смотрят в телескоп, и он возмутился, сказал, что они маленькие, пускай ночами спят, надо соблюдать режим и прочее. Но мы все равно потихоньку с детишками смотрели в телескоп и на Луну, и когда спутник летит, следили. Доктор несколько раз рассказывал, что он обедал со Сталиным до войны. Я думал, что дед фантазирует, хотя тип был интересный.

Он был санитаром еще в Чапаевской дивизии во время Гражданской войны. Семь лет работал в Персии. Знал английский, немецкий, персидский языки. А от одиночества в старости стал возиться с детишками. А я, поскольку любознательный и вижу, что человек действительно много знает, часто к нему приходил. И он меня все пытался французскому языку научить, много рассказывал. И говорил мне, что не раз обедал со Сталиным.

ЮР В Тегеране, что ли?

ИД Нет, здесь. А потом оказалось вот что. Когда ко мне попал немецкий журнал «Шпигель», там было воспоминание Аллилуевой. И была схема родственников Сталина, портретики. И вдруг я читаю – Корона Мария Анисимовна. А он мне рассказывал про свою сестру. Она была замужем за Александром Сванидзе, Алёша была его кличка, он родной брат Екатерины Сванидзе, первой жены Сталина. В 1904 году они женились, а в 1905-м она родила Якова и родами умерла. Так вот ее родной брат был женат на родной сестре Бориса Анисимовича Короны. И тогда-то я сообразил, что он мне правду говорил. А уже было поздно, доктор помер.

Он долго сидел в воркутинской тюрьме, когда расстреляли Сванидзе. Он даже показывал следы пыток, много чего рассказывал. И он писал заявление на фронт, когда началась война, но сделали его только начальником тылового госпиталя.

А начальником нашего пионерлагеря был Меламед Наум Яковлевич. Это вообще был потрясающий человек. Он был политрук сибирской дивизии Полосухина. Жуков приказал ему «заткнуть дырку». Их немцы перебили почти всех, Полосухин погиб, а Меламед вынес знамя дивизии и документы.

Он был директором автошколы. Я долго потом с ним дружил, до самой его смерти. И когда он был у нас начальником лагеря, он организовал поездку всего лагеря на Бородинское поле. Представляешь, из Салтыковки заказать автобусы, заказать полевые кухни и повезти на Бородинское поле детей. Когда он сказал, что во время войны был на этом Бородинском поле, директор музея в него вцепился – «пиши воспоминания».

Он окончил службу, по-моему, полковником, начальником политотдела дивизии. А потом, когда было большое сокращение армии, по-моему при Хрущёве, у нас многие пошли работать в домоуправы.

ЮР Скажи, Ваня, кем ты стал работать?

ИД Меня взяли техником-смотрителем. Поэтому я знаю тут людей, многие истории домов. Представь себе: портняжка, потом бревна катал, и вдруг – техник-смотритель.

ЮР Образование бросил уже?

ИД Нет, учился. Я сюда пришел в 66‐м году из-за жилья. Дали служебное помещение, все замечательно было. Поработал техником-смотрителем. А слесаря были какие? Колька Салахов. Я выпишу унитаз на 45‐ю квартиру, жилец приходит, а унитаза нет. А он, паразит, его пропил. Я помаялся-помаялся. Кровельщик тоже был жуткий пьяница, а улица наша – магистральная. Идет демонстрация, надо, чтобы никаких сосулек не было.

ЮР Ты имеешь в виду Покровку?

ИД Чернышевского тогда. По ней демонстрации ходили. Он напьется, и его нет. И мне приходилось самому вместо кровельщика. Я подумал-подумал, на черта он мне нужен? Я лучше буду сам кровельщиком. Написал заявление, что прошу меня перевести из техников-смотрителей в кровельщики.

ЮР А ты же не знал этого дела – кровельного?

ИД Поскольку я портняжил, крой-то мне легче давался. И летом я окончил курсы жестянщика. И тоже получил хороший разряд – шестой. А потом здесь, у нас, работал Сергей Павлович Комаров. Он был самородок настоящий, ты его не застал. Он был во всем талантливый. Настроит пианино, сам играет «Барыню». Потом приходит, говорит: «Андреич, посмотри, ты портной, я себе пальто перелицевал». Он был и сварщик, и слесарь, и жестянщик… Так я обрел полезную для людей профессию. И параллельно стал заниматься собирательством.

Это у меня было в крови. В 57‐м году вышло постановление: стали выселять из подвалов. Люди стали бросать мебель. Красное дерево бросали, карельскую березу. Выезжали и бросали. Мало того, очень много икон бросали. И я их стаскивал постоянно в мастерскую к себе. Много натаскал их.

Еще я очень много натаскал бронзовых люстр. Но кто-то влез ко мне и люстры забрал. И иконы тоже. Я еще подумал: «Вот интересно: кто-то бросает, а кто-то ворует. Как же так?» И я заинтересовался и начал читать литературу по иконописи и прочее.

А до этого я собирал марки, монеты. Работая вожатым с ребятишками, я занимался сбором лекарственных трав. И сдавали мы травы в реутовскую аптеку. Мой отряд перевыполнил план в одиннадцать с половиной раз. И мне заведующая говорила: «Ваня, а что будет, если вы не приедете, на меня же наложат огромный план в связи с тем, что я сдала столько ромашки, подорожника и пижмы». Насобирал свои марки, конверты, монеты и все раздал детишкам.

ЮР А колокола?

ИД А колокола так. Я же собирал иконы – тогда действительно можно было их собирать. Собирал ростовскую финифть. И была у меня замечательная книга по Владимирскому краю. Я думаю: надо поехать во Владимир, посмотреть памятники архитектурные – Успенский собор, Дмитровский собор, Золотые ворота, Боголюбово, храм Покрова на Нерли. Я сел в электричку с Курского вокзала и поехал во Владимир. А там много музейчиков по закрытым церквам было. Вошел в один храм и смотрю: в экспозиции четыре поддужных колокольчика. А это-то зачем здесь? Поудивлялся. У меня уже дома штучки четыре было колокольчиков, я на них внимания не обращал. Потом я походил, опять в этот храм вернулся. Опять посмотрел на колокольчики. Почитал надписи. Потом приехал домой, посмотрел на свои колокольчики. Вот это послужило толчком. И с тех пор как привязался, и вот уже более тридцати лет ими занимаюсь.

А потом очень сложно было попасть в библиотеку. Нет высшего образования. Тогда была ситуация, что ни в Ленинку, ни в Историческую не попадешь. И в Исторической библиотеке я попросил одну женщину, она мне дала пропуск на два месяца, потом на полгода, потом видит, что взрослый человек, занимается, она мне выписала постоянный пропуск.

А уж потом, когда я капитально влез в историю, я нашел в бюро пропусков в Ленинской библиотеке еще одну знакомую. И она мне выписала в Ленинскую библиотеку постоянный билет в научный зал. Там и просиживал дни.

А когда я работал в Ленинграде, – я же тебе говорил, что я приезжал в Ленинград, – день я погуляю по городу, а три дня у меня остается на библиотеку Академии наук на Васильевском острове, куда был у меня временный пропуск. Особенно много я сидел в газетном зале в библиотеке. Это мне действительно облегчило поиск.

ЮР А что ты искал?

ИД Я искал информацию по кустарным промыслам Нижегородчины. Была в 1885 году первая губернская выставка кустарей. И я нигде не мог найти, ни в одной библиотеке, отчет по выставке и список наград. А было губернское издание о нижегородской ярмарке. И там я нашел то, что искал. И по поводу Касимова, Слободского я уже там выискивал.

ЮР Еще, Ваня, мне интересна твоя благотворительная деятельность, так будем ее называть – когда ты дарил все эти собранные сокровища.

ИД Я же не думал, что кому-то придется рассказывать об этом, у меня и в мыслях не было. Почему? Я не знаю почему. Вот первый большой колокол привез мне Миша Дмитриев, товарищ из Нижнего Новгорода. Он мне привозил колокольчики, а у меня монетки были, мы с ним менялись.

И он мне привозит большой колокол на машине. Марка «Иван Андреев». Я говорю: «Миш, он мне не в тему». А как раз тысячелетие Крещения Руси. Я говорю: «Давай подарим его в Данилов монастырь». Мы его в бумажный мешок, на трамвайчик и поволокли в Данилов монастырь.

Пришли. «Чего, ребята?» – «Колокол». – «Продаете?» – «Нет, мы хотим подарить». – «Подождите тогда, выйдет самый главный настоятель, он на службе». Мы подождали. Выходит. Ему говорят, что вот ребята привезли колокол. «И сколько?» Я говорю: «Ничего, Миша привез мне, а мы решили вдвоем подарить». Тогда отец-настоятель внес нас с товарищем в список, и мы целый год переходили дорогу как хотели, поскольку он о здравии нашем молился.

А потом я узнал, что на моей родине церковь открывается, а колоколов нет.

ЮР Где это?

ИД В Ровеньках. Хотя эти Ровеньки я до армии два раза видел, на какой-то пионерский слет нас босиком туда привезли. Но мои предки оттуда. Нет колоколов.

И я тогда к своим товарищам-коллекционерам обратился. Один в Кимрах, Коля Коркунов, мне дал. Я ездил в Кимры за этим колоколом, тащил его через мост, по Савёловскому вокзалу, без ничего, в рюкзаке я его привез.

Второй колокол – Мишка Тур, он театральный художник. Я у него купил за сто рублей, еще тогда было дорого. Он у него стоял в прихожей. Тоже его туда на родину возил, поездом. Встретят – не встретят, но я его таскал. И так я туда отвез четыре колокола.

А потом электрики мне откуда-то два колокола принесли, где-то нашли в подвале, я купил. И отвез в Кривоносово, где меня крестили. Это от Ровеньков тридцать километров. Храм, а у них висит вместо колокола лемех от плуга, даже била не было. И тут мне попадаются два колокола, которые я выкупаю у электриков. Потом сообщаю церковному старосте, что есть у меня два колокола для Кривоносовской церкви. Только единственная просьба, говорю, повесьте их на колокольне в сторону моего родного хутора, которого уже нет. И вот приходит ко мне мужик, который живет в Москве, а дом имеет в Кривоносове, и я доверяю отвезти туда колокола на его машине. Все, он отвез. Я на следующее лето приехал – висят там два моих колокола, где я сказал, в сторону моего хутора. А когда я работал в «Современнике», у нас работала Оля, портниха. Она говорит: «Иван Андреевич…»

ЮР А в «Современнике» ты кем работал?

ИД Рабочим, на крыше, кровельщиком. Она говорит: «Муж мой когда-то хоругвь привез, она не нужна?» – и дала мне красивую хоругвь. Там не было иконки, и я попросил художников своих хороших, они написали иконки. И я эту хоругвь отправил в свою слободу.

А уж с иконой в Переславль-Залесский…

ЮР Вань, а эта икона как к тебе попала?

ИД Она из Переславля попала. Был на даче Кардовского, где жили и работали художники. Зима. Я вспомнил, что в котельной у нас кто-то отапливал. Я взял стакан водки, взял закуски и пошел к истопнику. Человек на радостях, что ему внимание уделили, говорит: «Знаешь, у Пурыгина, художника, моя иконка есть на чердаке. Как печь прохудится, я глину замешивал на ней. Но только не на лицевой, а на обратной стороне». Этот истопник огромного Сергия Радонежского отдал моему другу Пурыгину. Мне было сорок лет, а ему семьдесят. Волгарь. И художник мощный, и человек крупный – Валентин Захарович. Он знал, что я увлекаюсь, и эту икону привез в подарок мне. Она у меня стояла долго-долго. До тех пор, пока по моему письму не приехал священник из-под Переславля.

ЮР А откуда ты узнал, что она принадлежит этому храму?

ИД Там написано было: «Писана для Георгиевской церкви деревни Веськово. И быть при ней вечно. 1 января 1847 года». И поэтому я и написал в эту деревню письмо, что если церковь открылась, то у меня ваша храмовая икона есть. На что я получил письмо, он был несказанно рад.

Я в прошлом году был в Переславле, но, к сожалению, погода была холодная, храм был закрыт, я не нашел этого священника. Тем более, он мне в письме написал, что сильно простудился во время Крещения. Но икона все равно находится там, в Переславле-Залесском.

ЮР Ваня, ты женился на Люде когда?

ИД Это было в 73‐м году. Потому что это тоже неприятная история: моя первая жена сбежала к закройщику.

ЮР Бросил ты, Ваня, портняжное дело. Вот жена и убежала.

ИД Это такое дело. Юр, много я тебе наговорил?

ЮР Кое-что сказал. А вот ты, Ваня, много стихов выучил. Просто так, из любви к искусству?

ИД Во-первых, я запоминал хорошо. А во‐вторых, как сказать? Поэзия – это какое-то концентрированное выражение мысли, что даже в прозе и не скажешь. Вот мне нравится, я когда Тютчева читаю, там же есть:

О, как на склоне наших лет

Нежней мы любим и суеверней…

Сияй, сияй, прощальный свет

Любви последней, зари вечерней!

Полнеба обхватила тень,

Лишь там, на западе, бродит сиянье,

Помедли, помедли, вечерний день,

Продлись, продлись, очарованье.

Пускай скудеет в жилах кровь,

Но в сердце не скудеет нежность…

О ты, последняя любовь!

Ты и блаженство, и безнадежность.

Куда лучше можно сказать? Это же он был в этом возрасте, когда у него самый жаркий роман с Денисьевой Еленой Александровной. У него же первая жена была Элеонора Ботмер. Вторая – Эрнестина Пфеффель. А попутно с этой женой у него и появилась любовь, которая длилась четырнадцать лет. Он вообще не мог, писал:

О вещая душа моя!

О, сердце, полное тревоги,

О, как ты бьешься на пороге

Как бы двойного бытия!..

Так, ты – жилица двух миров,

Твой день – болезненный и страстный,

Твой сон – пророчески-неясный,

Как откровение духов…

Пускай страдальческую грудь

Волнуют страсти роковые —

Душа готова, как Мария,

К ногам Христа навек прильнуть.

Он не мог понять. Он раздвоился. И там у него семья, и здесь любовь. И когда умерла Денисьева, он безутешно рыдал. А у них трагедия была. В один день мальчик умер и дочь. От этой Денисьевой трое детей у него. Он ей помогал. И остался только мальчик Федя. Он ему дал свою фамилию, образовал его хорошо, и Федя унаследовал талант отца. Он стал писателем и был полковник погранслужбы, участник Первой мировой войны. И он лечился в госпитале от ран и там скончался.

А когда он был в подъеме с Денисьевой, Тютчев, это такая болезненная у меня тема. Его просто так читать нельзя, потому что там есть такая лирика, не то что интимная, ее надо знать, чему посвящена. Если прочитать просто стихотворение и не рассказать, к чему оно относится, это не каждый поймет.

ЮР Ты много знаешь стихов?

ИД Более сотни я Тютчева знаю. А когда-то «Кому на Руси жить хорошо» рассказывал наизусть. А почему так? На пилораме работал. Работать не хотелось, со мной два старика работали. И говорят: «Вань, давай почитай нам про мужиков». И я начинал.

ЮР А современных ты не читаешь?

ИД Почему? Мне очень нравился Ярослав Смеляков. Я еще хорошо отношусь, не то что хорошо отношусь, а много и его знаю стихов, Рубцова. Потому что где-то он по своей лирике приближался к вершинам, но эта смерть его внезапная…

Я часто по радио слышу песню на слова Тютчева, которую я бы никогда не пел. Но ее поют. Я ее тебе прочту. Оно написано на годовщину смерти Денисьевой, если знать, чему оно посвящено.

Вот бреду я вдоль большой дороги

В тихом свете гаснущего дня…

Тяжело мне, замирают ноги…

Друг мой милый, видишь ли меня?

Всё темней, темнее над землею —

Улетел последний отблеск дня…

Вот тот мир, где жили мы с тобою,

Ангел мой, ты видишь ли меня?

Завтра день молитвы и печали,

Завтра память рокового дня…

Ангел мой, где б души ни витали,

Ангел мой, ты видишь ли меня?

Я бы ее не пел. Потому что у человека вылилось это в годовщину. А поют по радио. Думаю, не объясняют, чему посвящено. А как раз случилась годовщина, год как она умерла. А когда она умерла, его дочь старшая увезла в Европу. От жены, от детей. Привезла в Ниццу, а он пишет:

О, этот юг, о, эта Ницца…

О, как их блеск меня тревожит —

Жизнь, как подстреленная птица,

Подняться хочет – и не может…

Нет ни полета, ни размаху —

Висят поломанные крылья —

И вся она, прижавшись к праху,

Дрожит от боли и бессилья…

Прилип он к ней, не мог оторваться. Куда бы она его ни возила, а он рыдал. Тютчев – это больная тема.

ЮР Сколько у тебя колоколов?

ИД Сто шестьдесят. И из Валдая, из Касимова, из Слободского, из Пуриха, из Тюмени, из Саратова, где были кустарные промыслы, оттуда есть и колокольчики.

ЮР Это что за колокола?

ИД Это поддужные. Поддужные колокольчики, которые у лошадей висели под дугой. Глинка еще в 1825 году писал:

И мчится тройка удалая

В Казань дорогой столбовой,

И колокольчик – дар Валдая —

Гудит, качаясь под дугой…

Вот это и есть как раз колокольчики.

ЮР А валдайские есть у тебя?

ИД Есть валдайские. Один из самых старых у меня есть, 1802 года. Филипп Терской. В России старшего нет. Их уже много открыто, более сотни, и сейчас уже пошли подделки.

Но колокольчики существовали и раньше. Если мы возьмем Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», там каждая глава открывается и закрывается звоном почтового колокольчика.

ЮР В этом был смысл какой-то или это чистое украшение?

ИД Нет, нет. Даже когда была основана в 1796 году фельдъегерская служба, то у них были особые колокольчики. Станционный смотритель знал, что едет фельдъегерская тройка, и здесь не должно быть никаких промедлений. И вот Надежда Дурова, когда она ехала однажды на перекладных и когда ей сказали, что нет лошадей, она подошла к смотрителю, и он говорит, что за определенную мзду будут любые лошади. И тот станционный смотритель, который впереди, говорит, по особому звону колокольчика узнает, что едет пожива для них, чтобы и там были готовые лошади. И вот она утверждает, что у этих станционных смотрителей были особливые дуги, особливые лошади и особливые колокольчики, по которым они узнают, что это для них халтура.

ЮР То есть это система была, что он получит левые деньги?

ИД Да, конечно.

А центры, самые знаменитые центры – у нас Валдай воспетый. А, помимо Валдая, еще в это же время производились в Касимове колокольчики, потом в Слободском Вятской губернии, потом в Тюмени, и самый последний центр развился в Нижегородской губернии, Балахнинский уезд, село Пурих.

Значит, в России, помимо крупной колокольной индустрии, в XX веке было двадцать колокололитейных заводов крупных. И было еще три вида мелкой промышленности. Кустарная промышленность, ремесленная промышленность и домашняя промышленность. Так вот, колокольчики производились кустарной промышленностью. Кустарь – это крестьянин. У него или мало земли, или земля малоплодородная, и как промысел к своему земледелию он занимался литьем колокольчиков, производил ножницы, плел лапти.

ЮР Поэтому они и отличались, наверное?

ИД Да. Каждый мастер ставил свое имя. Вот на любом колокольчике мы можем почитать. «Завод Фёдора Алексеевича Веденеева в селе Пурих». Особенно сильный толчок кустарной промышленности дала война 1812 года. Появились огромные заказы на эфесы для шашек, пуговицы надо было делать. Городские ремесленники не справлялись, и они уходили в село и открывали там мастерские. А потом война окончилась, производство было налажено, и они перешли кто на колокольчики, кто на церковное литье, там шандалы[51], кресты.

ЮР Но они выдерживали, скажем, рецептуру колокольную?

ИД Обязательно. Состав бронзы такой же, как и в больших колоколах: восемьдесят процентов меди и двадцать процентов олова. Это самый лучший состав колокольной бронзы.

ЮР А звонят по-разному.

ИД Это зависит еще от размера, зависит от толщины колокольчика. Вот колокольчик мастера Фёдора Алексеевича Веденеева. Он в 1885 году получил медаль Нижегородской выставки за трудолюбие и искусство. Это медаль, учрежденная министерством финансов России.

ЮР И на внутренней части есть надпись.

ИД «По особому заказу серебром». Что это значит? Были случаи, когда кустарь получал заказ. Приезжает купец, ну, у него там сын женится, или почтовое ведомство заказывает двадцать колокольчиков. То есть кустарь уже избавлен от сбыта. И такие колокольчики он помечает «По особому заказу». А если заказывает старообрядец и женит сына, то он еще туда бросает полтинник и отмечает «По особому заказу серебром».

Есть колокольчики Касимовского центра с интересными надписями, не связанными с дорогой. Вот у меня есть надпись «Чудеса в решете, дыр много, а вылезти негде». В Касимове был уникальный мастер Николай Иванович Кислов. Он пословицы, скоморошины, поговорки, перевертыши помещал на колокольчик. «Пора нашему теленку волка съесть». Дата 1861 год. «За Волгой москаль сено косит».

Это самый интересный центр, Касимов, и там все новые, новые и новые имена открываются. Если в Валдае нам все известно фактически, в Пурихе известно, в Слободском известно, то в Касимове постоянно открываются имена.

ЮР Андреич, мы с тобой часто сидим в «Конюшне». И никогда не говорили с тобой о том, что это за место.

ИД Это бывшие владения Боткиных. И если войдем в арку, 28‐я квартира – это приемная доктора Боткина. Там были дубовые резные потолки, которые делали крепостные еще в XVIII веке, но это погибло уже в наше время. И в этой квартире жила Тамара Сидоровна Дубовская, которая знала тринадцать языков. Она работала напротив, в Институте акушерства и гинекологии, переводила медицинскую литературу со всей Европы. А меня обучала польскому и немецкому языкам, поскольку это труда ей не составляло, а я ее спрашивал: «Тамара Сидоровна, откуда вы знаете столько языков?» Она говорит: «Я жила на юге Франции, в Монпелье. Торговый город был, и там было много матросов, и разноязычие».

А где мы сидим, и вправду была конюшня. Здесь выезд держали и конюхи жили.

ЮР Ваня, вот меня всегда в тебе восхищает свежесть мысли. Я думаю, что просто по образу мысли ты должен был обязательно общаться с людьми, которые думают нестандартно, инако мыслят.

ИД С прогрессистами, да. Дело в том, что я был знаком с Аидой Топешкиной[52], с Володей Осиповым[53], и там же, у Аиды, я встречался с Аликом Гинзбургом[54] и Амальриком.

ЮР А что-нибудь читать она давала?

ИД Я читал много. И «В круге первом», и «Август 14‐го», «Раковый корпус». Это было давно, 69-й, 70-й, 71‐й годы, когда еще диссидентство было и когда их сильно притесняли, гоняли. А потом на эту компанию настучали в КГБ. Я знаю кто…

И когда это гадостное произошло, я помню, лег в доме 13, у меня там была мастерская, в ванну, вот так ноги высунул и задремал.

ЮР Всухую, без воды?

ИД Да, без воды, я в одежде лег. Почему в ванну? Ну, причуда. Как задремал, мне кто-то по ноге стучит. Я глянул, это из 46‐го отделения милиционер и еще с ним один мужик. «Иван, вот с тобой товарищ хочет поговорить…» А я уже знал, что это дело закрутилось нехорошее.

Я смекнул, кто этот человек и из какой конторы пришел. Он спрашивает: «А литературу она вам давала читать?» Я говорю: «Вы знаете, она мне подарила книгу». – «Какую?» – «“Собрание икон Корина”». Она у меня есть до сих пор, эта книга, даже с портретом Аиды. А больше ничего. И все. Хотя бывало, какие-то листочки я прятал на чердаках, чтоб их не нашли при обысках.

Борис Жутовский[55]: я рисую не портреты, а рисую ландшафты лица

Решительно, существуют два (как минимум) Жутовских. Один Боба – как ласково называют его близкие – всеобщий друг и выручатель, блестящий рассказчик и балагур. Другой – Борис – серьезный художник, начавший свою карьеру с падения в глазах малокультурной общественности после истерики Хрущёва у автопортрета Жутовского на выставке МОСХа в Манеже.

«Абстракционисты! Пидарасы!» – волновался Никита Сергеевич не без основания, ибо чувствовал, что был прав только на половину (первую) формулировки.

Сохранив за собой звание, присвоенное ему генсеком, Борис взялся проявить себя в разных (но всегда жутовских) жанрах и стилях. И делал это не потому, что жаждал нового признания очередного первого лица. Ему всегда было тесно вне себя. А внутри просторно и широко, поскольку там его пространство. Но самого Жутовского в этом пространстве может и не оказаться.

ЮР Боба! Расскажи сразу нам историю, связанную с автопортретом, с выставкой в Манеже и с Хрущёвым.

БЖ Ладно, хотя я рассказывал ее уже не раз. Было такое странное время: весна, свобода. Все решили, что по-настоящему. И мы стали выставки делать, много.

ЮР Нет, ты прямо сразу говори: это было на выставке в Манеже.

БЖ Да. В 62‐м году мы устроили сначала выставку на Большой Коммунистической улице, которая была всего три дня[56]. А в это время шла выставка в Манеже[57]. И нас вытащили на эту выставку, под приход премьера, чтобы как бы расправиться и с теми, кто был в кругу МОСХа.

ЮР Официального искусства.

БЖ Официального искусства, но плохие с точки зрения власти. Ну и мы тут пристегнулись заодно, как бы выскочили на свою голову.

ЮР Мы – это кто?

БЖ Мы – это студия Белютина[58].

ЮР Это то, что называлось в те времена андеграундом, да?

БЖ Ну, в общем, да. Это была студия Белютина и еще несколько ребят, которые участвовали с нами в этой выставке. Эрнст Неизвестный, Володя Янкилевский, Юрий Соболев. И всех нас вытащили в Манеж.

ЮР И вот висите вы в Манеже…

БЖ Ночь мы вешали работы в Манеже, наивные, мило думая, что вот сейчас приедет барин, барин рассудит, увидит, даст премию, и нас примут в МОСХ, это была главная мысль. Нас примут в МОСХ и наконец признают, ля-ля. А барин, значит, внизу очень сильно разъярился, когда смотрел официальную экспозицию. А мы были наверху, на втором этаже, где теперь кафе.

Он стал подниматься к нам по лестнице, а там место узенькое такое, гэбэшники говорят: «Стойте так, не туда, не сюда». За спиной каждого стоят. Входит, обнял первых двух впереди стоящих, это оказались я и Вова Шорц. И говорит: «Ну пошли, показывайте мне, что вы тут творите. Вот они говорят, что это плохо, но я им не верю».

ЮР Кто это «они»?

БЖ Они, ну, Политбюро, руководители Союзов, одни, другие, цвет интеллигенции как бы. Ну и мы входим в это помещение. Император посмотрел на первую попавшую ему на глаза работу и помалиновел до невероятия. Начался крик. «Это что такое?! Кто это? Кто это!» Читает – Жутовский. Ну, я и встал перед ним, как лист перед травой, первый. Страшно, конечно, черт-те как. И начался ор. «Что вы нарисовали?! Что это такое?! Такие молодые, вас надо на лесоповал».

ЮР Очень неплохо.

БЖ Я говорю: «А я, Никита Сергеевич, валил лес-то». – «Ну-ка», – это он протягивает ручку. Ну, я пожал, мне тридцать, а ему семьдесят. А ручка мягонькая, ножки маленькие. «А это что же?» – «Да автопортрет». – «А вот у меня есть знакомый хороший художник Лактионов, вот он нарисовал автопортрет. И ежели в фанере вырезать дырку и приложить к автопортрету Лактионова, то сразу будет видно, что это лицо. А если вырезать дырку и приложить к твоему автопортрету, вот этому…»

ЮР Что получится?

БЖ «…То получится, – он так поглядел, – жопа».

Потом он пошел дальше других ребят костить. Ну а мы повесили экспозицию таким образом, что не персонально каждый художник висел, а общую экспозицию. У меня там висело четыре картины. И так случилось, что он на всех четырех…

ЮР То есть у тебя возникли с ним отношения?

БЖ У меня возникли явные отношения.

ЮР Скажи, Боба, а как дальше они развивались, или на этом они закончились?

БЖ Нет, не закончились. В то время моя жена работала в АПН, а у нее работала, в ее редакции, внучка Хрущёва Юля. И у меня к деду возникло сочувствие. Не сразу, потом, после 64‐го года, когда снесли его. Сидел он на даче под охраной, выезжать в город нельзя, словом, она рассказывала, как он там живет печально. Мне его стало жалко, и я ему стал подарочки посылать ко дню рождения. То книжечку, тогда вышел «Прометей»[59] первый номер, хорошее было издание. Потом картиночку такую нарисовал, она меня только просила: «Ты никаких абстракций сложных не посылай, что-нибудь попроще». Ну, я ему послал такую картиночку, иллюстрацию детскую, «медведя лет пяти-шести учили, как себя вести». Стихи Маршака такие.

ЮР Большинство художников андеграунда, которые впоследствии стали знаменитыми и сейчас составляют славу российского искусства, зарабатывали на жизнь тем, что работали иллюстраторами, в основном детских книжек.

БЖ Ну да, это был хлеб просто, понимаешь. Зарабатывались деньги на жизнь.

И вот так я посылал. А он в ответ, как бы с благодарностью за эти подарочки, присылал мне всякие воспоминания маленькие. Ну, например, он однажды передал мне, что всю эту историю в Манеже и вообще расправу с интеллигенцией затеял Леонид Фёдорович Ильичёв, который был секретарем ЦК партии, а ему хотелось стать членом Политбюро. И для этого была затеяна вся эта гигантская травля и перемалывание всех.

ЮР Этот партийный чиновник был такой немалой фигурой в московской культуре потому, что даже «Заставу Ильича» – знаковый фильм Хуциева, который он задержал, стали называть «Заставой Ильичёва».

БЖ Ну да, Никита орал на Хуциева: «Как же это, у тебя в фильме отец младше сына. Это же не бывает».

ЮР Я согласен с Никитой Сергеевичем. В жизни это случается редко. Это было заочное общение, или ты виделся с ним?

БЖ В 70‐м году вдруг он позвонил и пригласил к себе на день рождения. И мы к нему поехали и провели с ним часов шесть вместе. Гуляли, ходили, разговаривали, целый альбом есть по этому поводу. Есть и карточка, где мы с ним сидим. Это Серёжа Хрущёв[60], который попозже приехал, снял нас. И много разговоров было, интересных на самом деле. Тогда вышли его «Воспоминания», и весь мир об этом кричал, а наша власть утверждала, что это все вранье, не его воспоминания. Он же опубликовал в печати, если не ошибаюсь, такое заявление о том, что он не передавал[61]. И мне дико хотелось узнать, так это или не так.

ЮР Ну теперь-то мы знаем, что это его воспоминания.

БЖ Ну да, его были воспоминания. И он повторял их слово в слово, как в книжке, то есть это были наговоренные тексты.

ЮР Боб, а как ты реализовался в то время? Рисовал иллюстрации для заработка, как все, и одновременно занимался тем, чем хотел заниматься?

БЖ Обязательно.

ЮР А свою замечательную «стену», мемориал своей собственной жизни, ты затеял тогда или позже?

БЖ Был 80‐й – 82‐й год. Это было безумно мрачное, глухое брежневское время. К тому моменту я сделал около двух тысяч картин. И они все стояли никому не нужные. Хотелось придумать что-нибудь такое бесконечно многодельное, что не занимало бы много места. Потом я сообразил – мне пятьдесят лет, и я решил сделать себе подарок. И я как бы разрабатывал и придумывал эту картиночку.

Значит, придумана такая картинка: два блока – пятьдесят ячеек. В них пять серий по десять работ. Все перемешаны потом в композиции.

ЮР А что за серии?

БЖ Первая серия, десять штук, это «Господь Бог», или «Природа». Как хотите, никто ничего на свете лучше природы не сделал. Человеческая жизнь, как ты знаешь, – это одна четвертая часть секунды по отношению к геологическому времени Земли. Значит, разговор идет о том, что у нее гораздо больше времени, чем у человека.

В этой части все композиции, все картинки с ассамбляжами, то есть трехмерная форма. Это каштан, это череп лисицы, это ракушка, это агат, это морской ежик, это коралл, это кристалл ниобия, это аммонит.

Вторая серия – «Память». Поскольку к 82‐му году жены моей уже семь лет не было на свете, вся эта картинка посвящена ее памяти. И начинается с Люсиного портрета.

Сюда входят дочь и ее дедушка, мой отец, веселый такой авантюрист, который погиб по пути из Арктики в Москву в 38‐м году. Они летали искать летчика Леваневского[62], а сам он погиб в авиакатастрофе на обратном пути, в Архангельске. Перед этим он ездил в Германию и из Гамбурга прислал маме открыточку, что он присмотрел ей юбочку, а мне велосипедик, и на обратном пути купит. А дата на открытке, вот здесь вот – 12 мая 35‐го года. Фашизм, убивают, жгут…

ЮР Ну, я смотрю, ты такой пунктуалист, у тебя все, все документы собраны, все.

БЖ Больной я, больной.

ЮР Конечно, никакой не секрет, я эту картину видел много раз, знаю, и я очень люблю вот этот кусочек работы. Потому что это дневник…

БЖ …Моего отчима, да, за которого мама вышла замуж через несколько лет после гибели моего отца. И с которым я прожил тридцать лет – до его гибели в 70‐м году. Он на протяжении сорока пяти лет своей жизни писал дневник. Запись включала в себя две-три строчки. Вот 5 марта 53‐го года, дата как бы всем известна, он написал: «Погода дрянь…»

ЮР Всем известно, но, может быть, кто-то забыл, – это день смерти Сталина.

БЖ «Погода дрянь, сломал левый клык, Васька, любимый кот, опустил лапки в кипяток». Это было холодно, и мы грелись, нагревая на газу кастрюли. А кот залез на кастрюлю, провалился. «Сдох Персюк проклятый», он его почему-то называл Персюк проклятый. Вот такие.

Из этих дневников можно узнать все: какое кино, какие театры, что сколько стоит, куда он ходил, кто был в гостях. Ну вот поразительная совершенно память такая.

Еще в «Память», кстати, входит картина про Хрущёва и Манеж, где отрывки из доклада Хрущёва и где у меня бабочка. Я был знаком с Серёжей, сыном Хрущёва, достаточно давно, а он серьезный энтомолог. Как-то я попросил у него бабочку. Он говорит: «Нет, не дам, она стоит десять долларов».

Потом прошло несколько лет, Никита умер. Я помогал Неизвестному делать надгробие для Хрущёва на Новодевичьем кладбище[63]. Сделали и приехали выпить по этому поводу. И Серёжка мне говорит: «Боба, а что я тебе должен за твою работу?» Я говорю: «Бабочку дай». Вот она и есть.

ЮР Оценил свою работу в десять долларов. Третья серия?

БЖ Третья серия называется «Искусство». Ну, если тебя посадить перед тысячей художников, они нарисуют твой портрет. Все портреты будут разные, но все будут похожи. Это ты в данном случае тема, а их работы – вариации на тему. Здесь, в картине, вариации на тему овала и есть искусство.

ЮР Почему овал?

БЖ Потому что я придумал себе этот овал.

ЮР Твое право.

БЖ Достаточно схоластично, жестко, наукообразно, может быть, даже. Но как придумалось, так и пошло.

Четвертая серия – это «Друзья». Правда, у меня их больше, чем десять, слава тебе господи! Но здесь их десять.

Вот Даниил Данин, и здесь написан текст его тогда еще подпольного романа, который теперь вышел[64]. Это «Бремя стыда». Потрясающее, одно из лучших произведений, которое я знаю.

Здесь мой приятель, дружочек Марк Лубоцкий, который теперь в Гамбурге живет. Он скрипач с мировым именем, там, на фотографии, есть я, он, Альфред Шнитке, с которым он очень дружит.

Когда он уезжал, мы пришли на Новодевичье кладбище. Мы идем к могилке, и он начинает какую-то пыль стирать с чего-то. Я говорю: «Это кто?» Он говорит: «Это мой дядя». Я говорю: «Ты налево-то погляди». А налево мой отец. Его дядя и мой отец погибли вместе в этой экспедиции. Но страх был так велик, что мы никогда про это не говорили.

ЮР А там общая могила, да?

БЖ Там четыре ниши рядом с жертвами полета на самолете «Максим Горький».

Последняя серия называется «Гении». Все художники про себя так думают. Поэтому я взял десять своих друзей-художников. Три из Москвы, три из Екатеринбурга, три из Таллина, я очень дружил всегда с эстонцами. И десятый – Эрнст Неизвестный, который к тому времени эмигрировал. Поэтому вот «Распятие Эрнста Неизвестного». Вот картинки Володи Янкилевского, Эдика Штейнберга[65], москвичи. И Юло Соостера[66], который, несмотря на свою «эстонистость», москвич был.

Три эстонца и три уральских – Миша Брусиловский, Лёша Казанцев и Витя Волович[67]. Я им дал квадратики и сказал: «Сделайте все, что вам угодно. Вот ваше дело».

На этом кончается 50‐й [квадрат]. А дальше я буду делать события на каждый год. Тут умер дядя Серёжа Ермолинский[68], потом умер Андрей Дмитриевич Сахаров, это десять лет моей аварии, это я попал на Камчатку. Я, ты знаешь, дико люблю путешествовать, и я попал наконец на Камчатку.

А это я был на Чукотке, где мы с моим приятелем попали в сталинские лагеря. Это очень страшно. Спиленные черепа… На территории лагеря разбросано все: шапки, перчатки, расчески, пуговицы, пули, колючая проволока, кости, – всё. Как будто все вымерли в одну секунду, испарились. Наледи грандиозные в этих камерах, не проходящие летом, росписи потолков, какие-то лозунги написаны, швейные машины Зингер, и все это поросло зеленым таким мхом. Зрелище жуткое совершенно.

Ну и так далее…

ЮР Боря, получается, что это художественная записная книга жизни.

БЖ Ну да.

ЮР Какие-то вехи, но в промежутках между этими квадратами и во время этих квадратов ты занимался своей основной работой. И мне бы хотелось представить хотя бы частично то, чем ты занимаешься. Вот я знаю и очень люблю твои лаки, которые непонятны, но тем не менее очень привлекательны. И вообще за тобой закрепилась слава абстрактного художника, да?

Как правило, значительные художники современные, которые ушли в абстракцию, были прекрасными живописцами, рисовальщиками. То есть абстрактное искусство происходит не оттого, что человек ничего другого не умеет, а он к этому пришел, он ищет в этом некую другую форму, другую жизнь, философию…

БЖ Это серьезная попытка передать какие-то состояния, какие-то напряжения. А для того чтобы это передать, художник должен уметь.

ЮР Должен ли он учитывать вкусы общества, развитие его?

БЖ Нет. Он должен учитывать самого себя, Юра. На его жизни кончаются его удивительность и неповторимость, его одержимости, его странности. Это наука преемственна, а искусство неповторимо. Второй никто не нужен. Не нужен второй Дали и не нужен второй Рембрандт.

ЮР А задумывался ли ты когда-нибудь, сколько у тебя работ? Это огромное количество…

БЖ Две с половиной тысячи примерно сейчас.

ЮР И их не ждет судьба работ Рембрандта.

БЖ Наверняка.

ЮР Они где-то осядут или…

БЖ А где-то сгинут.

ЮР Пугает ли тебя это?

БЖ Знаешь, меня это занимает. Меня занимает, потому что после того, как ты умрешь, все равно ничего не сделаешь. Устроить их никуда нельзя, это обстоятельства жизни, я думаю, не только мои, а вообще во всем мире. Но у нас в силу теперешних перемен это еще более жестко выглядит. У литераторов есть ЦГАЛИ, у художников ничего нет.

ЮР Но потом все-таки рукописи…

БЖ Рукописи, да, рукописи легче, это все-таки меньше места. А картин две с половиной тысячи, куда их девать. Я умер – и всё!

ЮР До конца жизни хватит этих работ, у тебя сохранилось много, зачем ты еще рисуешь?

БЖ А зачем ты пишешь и снимаешь зачем? Карточек – ты не знаешь, куда их девать. Половина времени уходит на то, чтобы распихать их по конвертам, привести в порядок. Однако все равно снимаешь и пишешь. Это же состояние, это работа, ну это профессия, это ремесло, это одержимость, как хочешь это называй. Без этого как? Умрешь.

ЮР Ну, я, конечно, лукавлю, я прекрасно знаю ответ на этот вопрос, мы не раз с тобой разговаривали. Просто хочу сказать, что одна часть твоей работы имеет безусловную ценность для истории, ну, по крайней мере, для нашей страны, России. Потому что, кроме живописи, графики, лака, Боря рисует портреты, портреты известных и неизвестных людей.

БЖ Ну, скажем, вот портрет Андрея Дмитриевича Сахарова. Говорить о том, что это гений, – без толку, это как бы всем понятно. Но портрет должен быть похож, это необходимое условие, но недостаточное. Портрет должен еще быть чем-то, о чем я никогда не задаю себе вопроса. Потому что я подумал, что, если я для себя начну формулировать, все пропадет.

Они похожи какой-то странной похожестью. Как правило, многие мне говорят, что они старше того момента, когда я их рисую. Ну, вот Булата Окуджаву нарисовал в 75‐м году. Теперь он гораздо старше. Это Юра Визбор, покойный человек. Но на самом деле все будут покойники через некоторое время. Это Фазиль Искандер, Аркадий Райкин.

Это Никита Сергеевич Хрущёв, я вот как раз в его день рождения сделал себе несколько набросков, там у него. А потом уже по этим наброскам сделал этот портрет. Это Альфред Шнитке, как бы теперь всем понятно, что это один из гениальных композиторов нашего времени. Но сейчас мы называем с тобой всем известных людей, но есть и менее известные люди. Это Лев Карпинский, наш с Юрой дивный приятель, замечательный журналист, публицист, философ, человек, с которым Егор Яковлев делал «Московские новости».

Это небольшой портрет Петра Леонидовича Капицы, но так пришлось, что большого нельзя было сделать, потому что когда я пришел его рисовать, то оказалось, что возможностей рисования нет никаких. А кроме этого, он просто подошел и сел рядом со мной, и мне пришлось нарисовать сбоку, так чтобы он не заметил. Синявский, тоже раньше один из «плохих», а теперь – редких. Это Наум Коржавин, удивительный поэт и очаровательный человек, глядя на которого нельзя представить себе, как можно таких людей было сажать и арестовывать. На обороте он написал мне стихи:

Хоть жить мне непросто на свете,

Но истины я не утаиваю,

Таким, как на этом портрете,

Я, в общем, себя устраиваю.

Это Александр Аркадьевич Галич за три недели до своего отъезда на Запад. Тоже написал мне стихотворение на обороте длинное. Но потом, судя по монографиям, передарил его Ростроповичу. Дэзик, Давид Самойлов, тоже написал мне стихи:

Мой первый портрет художника,

Потому что не было дождика.

Шкловский Виктор Борисович, очаровательный, умный и ошеломительный человек, который здесь тоже что-то мне написал, но это прочесть нельзя, почерк чудовищный.

ЮР Иногда Борис Жутовский рисует себя. Частями. Он левша, и у него есть такая серия, которая называется «Ландшафты правой руки».

БЖ На самом деле, история этой серии такова. Однажды я плыл на байдарке ранней-ранней весной. И увидел берег, покрытый вот такусенькой зеленой травкой, ровной до безумия. И оказалось, что ландшафт этого берега поразительно похож на человеческое тело.

Я вдруг подумал, что на этой планете своя пластика, а на какой-нибудь другой будет другая пластика. Вот на Куршской косе песок похож на человеческое тело. Как и барханы в пустыне. Я же работал в Кара-Кумах, я помню все хорошо. И вот тогда у меня и родилась эта идея. Я даже одно время, кокетничая, говорил, что я рисую не портреты, а рисую ландшафты лица. Но на самом деле это неверно, все-таки портреты.

ЮР Я бы хотел, чтобы ты показал еще одну придуманную тобой игру, которая называется «Слепые рисунки», да? Так ты их называешь?

БЖ Да, слепые, так называю.

В 70‐м году это возникло. Жена моего близкого приятеля сошла с ума и потом погибла. И я должен был как-то освободиться от этого, потому что я принимал в этом довольно активное участие, и забыть это было трудно. И я пытался каким-то образом избавиться от наваждения, пытаясь это нарисовать. Делал какие-то композиции. Ничего не получалось.

ЮР Тебя преследовал этот образ?

БЖ И образ, и событие, потому что оно было наполнено мельчайшими подробностями. Когда я ворвался в ее комнату, она стояла у открытого окна и кричала: «Это ты, проклятый католик. На колени. Я тебя спасу». Взяла банку с водой и деревянную вешалку. Я встал на колени, конечно, только чтобы отвести ее от окна. Она стала окунать эту вешалку в банку и меня крестить. Я стоял и думал: «Только бы ты ушла от окна». И тогда этот рисунок, который так и называется – «На колени, проклятый католик», я сделал с закрытыми глазами.

Тогда появились рапидографы, откуда идет тушь постоянно, и не надо думать о том, что прекратится линия. Ты рисуешь с закрытыми глазами, не прерывая линии. Мучительный процесс, я должен тебе сказать, и не всегда это можно сделать. Во всяком случае, я потом пытался спровоцировать себя на подобную вещь, не получалось. Это пропало на двадцать лет. И только когда мы с тобой съездили в Израиль, оказались в тех тяжелых ситуациях, когда ты мог снимать, а я рисовать не мог, потому что мы же мотались круглый день. Я был в ужасе, что у меня сделанного-то нет ничего. Я тогда нарисовал «Слепую» серию. Всё с закрытыми глазами.

ЮР Боря, я муза твоего слепого рисунка. Может быть, ты сейчас попробуешь нарисовать? А я, пока ты будешь рисовать…

БЖ А ты разговаривай.

ЮР …Как бы подытожу нашу сегодняшнюю встречу. Жутовский, когда он рисует, он слеп и глух. Он не слышит меня. Борина жизнь есть некая иллюстрация того, что человек должен заниматься своим делом даже тогда, когда он не может полностью реализовать это. Ему бывало очень трудно, но он работал. И в общем, это нормальное состояние человека, который хочет и должен что-то сделать.

Мне бы хотелось, чтобы мы ощутили это состояние – делать!

БЖ Я не готовился к этому, но вот я тебя нарисовал с закрытыми глазами… Вот тебе зажигалка, вот сигарета, вот пепельница с окурками, вот тебе одна чашка, вот другая чашка, вот чайник. Вот одна рука, вот другая, вторая рука с трубкой, а морду я, конечно, тебе поизуродовал…

Отар Иоселиани[69]: пить не с кем во Франции, вот это очень важно

«Он нас не предал», – сказала женщина очень средних лет после просмотра французского фильма Отара Иоселиани «Охота на бабочек». Она не сказала, что другие предали, просто – он не предал. Он остался одиноким художником, выпивающим с друзьями, не участвующим в гонке за лидерством и с одинаковым достоинством беседующим с клошарами под парижским мостом и с папой римским. Кстати, папа даровал ему привилегию сидеть в его присутствии. Эта награда его радует. И нас. Он может сидеть в присутствии папы, но может и стоять. У него появился выбор и в Ватикане.

Его неприсоединение и инакомыслие породили мир певчих дроздов, сопротивляющихся общественному жестокосердию и прагматизму незащищенностью необязательных движений души. Эти птицы не то чтобы не любят властей предержащих и нуворишей – они их не учитывают в своей жизни.

– Я тебе подарю эту картину.

Он привез яуфы[70] с «Певчим дроздом». Мы сели на них, выпили, и он их увез. Акт дарения состоялся. Я был посвящен в Орден и теперь имел право сидеть и лежать в присутствии Отара.

ЮР Ты давно не был в стране. Скажи, что изменилось в человеке и в жизни за прожитое тобой во Франции время?

ОИ Ничего особенно трагичного, по-моему, не произошло. Просто, как это всегда бывает при такого рода катаклизмах, происходят какие-то изменения. Они несут и освобождение от чего-то дурного, и в то же время другое дурное всплывает. Поэтому ничего печального я не увидел, хотя я ожидал лучшего. Вообще, у нас была мечта, что как только мы избавимся от большевизма, прямо завтра настанет рай. Думали, что только это нам мешает.

Потом, понаблюдав, как происходила вся перестройка, я решил, что процесс будет гораздо сложнее. Ну а в культуре произошел провал полный. Угасание культуры, я не знаю почему. Но я думаю, что это связано с ее коммерциализацией. Не буду касаться других областей, скажу про кинематограф. Там происходило более контрастное проявление любого поступка, скажем так. Если поступал таким образом Панфилов, или Герман, или Эльдар Шенгелая, или так поступал Тарковский и даже Кончаловский, скажем, в «Асе Клячиной», то возникала ситуация необычности этого явления.

ЮР То есть был некий политический фон, на котором они проявлялись?

ОИ Не политический фон, а оценка преодоления невозможности создать такое произведение. Оценка усилий по преодолению. Поэтому в кинематографе хороших, очень качественных произведений было мало, но они случались. А сегодня фильмов стало больше, но все они каким-то странным образом, как по приказу, стали похожи на ту макулатуру, которая создавалась во время господства советской цензуры.

ЮР Может, просто плотность мастеров уменьшилась.

ОИ Я не думаю, нет, не думаю. Молодых людей не стало вообще. Молодые люди, начиная свою деятельность в кинематографе, попадают в лапы к торгашам с самого начала. Это может быть хуже, чем попасть в лапы к цензуре.

В те времена, когда мы начали заниматься кинематографом, еще была какая-то надежда, что можно что-то сделать. Это были хрущевские времена. И тогда я сделал картину, которую тут же запретили.

Но однажды совершённый поступок становится необратимым, и мы продолжали как-то. Я не могу сказать, что в этих поступках был какой-то героизм, потому что все это делалось в лоне той системы, которую внутренним образом, я думаю, даже чиновники ненавидели.

В частности, в Госкино всегда можно было найти одного или двух людей, которые могли подать разумный совет о том, как формулировать то или иное положение в вашем будущем произведении, написанном еще на бумаге, чтобы оно стало бы проходимо. В то же время была жесткая цензура и чиновники, раболепствующие перед властями предержащими. Давление это ощущалось, но если ты отчаивался, то иногда находились какие-то разумные люди, способные тебе объяснить, как обойти запреты.

Вот, в частности, в Госкино такого рода советчиком у меня была Раиса Ивановна Зосева, которая говорила, где какие подводные камни существуют при прохождении сценария. К кому лучше обратиться, как сформулировать и так далее.

Ведь в то время умение сформулировать смысл произведения иногда определяло его судьбу. Потому что и сама система строилась на лживости слова, скажем так. И правильно сказанная белиберда могла на какое-то время отвлечь внимание, прикрыть собой суть и довольно взрывоопасное содержание.

Несмотря на то что фильм Тарковского «Андрей Рублёв» был запрещен и как бы измордован, мы прекрасно помним, что в кулуарах Госкино все были от него в восторге. Поэтому такая атмосфера внутренней поддержки нас окружала все время, не говоря о приятелях, товарищах, единомышленниках, о группе, о соратниках и так далее. Я не могу сказать, что советская власть действительно царствовала. Очевидно, к ее краху мы подошли именно на базе того, что никто ее принимать всерьез уже не стал.

Но когда ее всерьез принимать не стали, она организовала всякие мафиозные системы, такие как Центральный комитет, разветвленную систему номенклатуры и так далее, которые быстренько материализовались в мафию, которая по-прежнему имеет все средства для того, чтобы превратить кинематограф в прислужника уже не в идеологическом, а в коммерческом плане.

ЮР Подожди. Ты сделал здесь четыре больших фильма, да? И там четыре, кроме короткометражных. То есть во Франции ты снимал столько же картин, сколько и здесь. Похожа здешняя ситуация на ту, которая существует в Париже?

ОИ Похожа? Нет, нет! Дело в том, что целая армия кинематографистов, включая Эйзенштейна и – к глубокому сожалению – Михаила Ильича Ромма, ходила с согнутой спиной (исключая все-таки Барнета и, наверное, Довженко, может быть, Савченко тоже так немножко, которые вынуждены были снимать невесть что, чтобы только не тронуть злободневных вопросов).

Все эти мастера так ходили вынужденно – из страха. Наверное, у них была такая болезнь: во что бы то ни стало снимать кино, и чтобы было интересно, хорошо смонтировано и чтобы там играли хорошие актеры.

Но в итоге это все отозвалось болезнью, чему свидетельством является исповедь Михаила Ильича Ромма, который первым сказал, что всю свою жизнь делал совсем не то, что хотелось, и никак не мог от этого избавиться.

И совсем нечаянно, после смерти Сталина и последовавших за этим известных событий, вдруг появилась какая-то надежда с фильмом «Летят журавли»[71], который тоже был не ахти как революционен. Потом вышли фильмы Чухрая, и даже фильм Кулиджанова. И появилась надежда, что что-то еще можно сделать. И вот в это время мы начали учиться кинематографу.

И каким-то образом так оказалось, что из всего выпуска ВГИКа осталось несколько имен на всю громадную страну. Я имею в виду в первую очередь, конечно, Тарковского, Параджанова, Панфилова, Авербаха, Георгия Шенгелая, Эльдара Шенгелая. Вот, в общем, на двух руках счесть.

ЮР То есть это уже люди, которые не ходили с согнутой спиной, ты считаешь?

ОИ Да, я думаю, хотя это как в хоромах русских царей – дверь была низка, и входить надо было согнувшись. Нельзя было идти в рост, потому что физиономия разбивалась о стенку. Ты невольно должен войти согнувшись, а потом можешь выпрямиться. Но дело в том, что сейчас возникает ситуация, абсолютно подобная той. Наверное, это в характере людей, занимающихся моей профессией, – и здесь, и на Западе, – сейчас те, кто хотят много снимать и кто любит много снимать, снимают белиберду.

И таким образом искусство кино уже давным-давно исчезло в Соединенных Штатах. Коммерция сказывается на французском кино, на немецком кино. В Италии исчезло чудное явление «неореализм», который был кинематографом бедных, но гордых людей.

И, конечно, советские жулики от кинематографа несчастны потому, что американские жулики от кинематографа хорошо обогащаются. А этим тоже хочется, но обогатиться трудно. Это все так называемая рыночная система, которая всем кажется идеалом. Но перенесенная на почву искусства, она, видимо, дает довольно уродливый результат.

ЮР Здесь ты снимал свои фильмы, а их, сам помню, в трех копиях печатали, да?

ОИ Да. Они все были в свое время либо запрещены для широкого показа, либо запрещены совсем. Но это все не имеет значения.

ЮР А как ты выкручиваешься во Франции, скажи. Потому что там снимаешь тоже не кассовое кино.

ОИ Тем же абсолютно методом. Просто не представляю себе, что могу снять то, чего снимать не хочу.

Я совсем не влюблен в мое ремесло, я от него не трепещу. И никогда не страдаю от того, что долго не снимаю. И я снимаю только то, что мне кажется нужным, и то, что меня волнует. Волнует в какой-то момент или волновало вчера, скажем так. И я счел нужным зафиксировать эту информацию и передать ее другим, не знаю, современникам моим или грядущим поколениям, если громко говорить. В принципе, другого смысла это занятие не имеет.

ЮР Скажи, ты и во Франции снимаешь грузинские фильмы. Или это уже что-то другое? Может, ты пытаешься приспособиться к другой жизни, к другому вкусу? Там тоже можно найти вопросы, которые тебя волнуют, да, и попытаться на них ответить?

ОИ Я не думаю. Когда Довлатов уехал из Ленинграда, то не стал писать повестей и рассказов об американской жизни, он писал о Ленинграде. И так как он не занимался софизмом или не занимался созданием парабол, то есть притч, ему гораздо интересней оказалось описывать какую-то конкретную жизнь.

ЮР А ты что делаешь?

ОИ По привычке и по вынужденности с самого начала я избрал методом выражения идей, скажем так, притчу. Снимал я про винный завод, но все это неправда. Ни о каком вине там речи не было.

ЮР Это «Листопад» ты имеешь в виду?

ОИ Да, «Листопад». Там речь была о возможности потерять молодым человеком стержень жизни и еще о важности воспитания при совершении поступков. При совершении Выбора.

Притчевая система позволяла и не рассказывать обо всем подробно, и не ставить все точки над «и». В литературе это сделать проще. За словами не так чувствуется реальность фактуры, а в кино при цензуре невозможно описать тот ужас, в котором мы находились.

«Ужас» – слово, которое мы никогда не чувствовали, что это ужас. Да, правду сказать, настоящий ужас наше поколение не пережило. Потому что мы не жили ни при разоблачении троцкизма, ни при голоде, не жили при послевоенных арестах. Мы не были сосланы, не были расстреляны, как многие великие деятели культуры, скажем, Мейерхольд, что там дальше говорить. Поэтому притча стала для меня обычным инструментом, и я продолжаю делать притчи о той жизни и о том материале, который я знаю назубок. И это действительно в любой стране. Действительно в любой, потому что тот Советский Союз, который я снимал, не был похож на Советский Союз, но раскрывал его суть. Это и суть моего опыта, скажем так.

ЮР Вот эта Франция, которую ты снял в «Охоте на бабочек»…

ОИ Она никакого отношения к реально существующей Франции не имеет, хотя похоже. Французы иногда даже думают, что я снял французский фильм. Ну, пусть думают, но в Грузии все прекрасно знают, что «Охота на бабочек» – это мой самый грузинский фильм. О том, как гибнет, отчего уничтожается и исчезает хрупкая вязь культуры.

ЮР А как ты относишься к разрушительным тенденциям в отношениях между Россией и Грузией?

ОИ Я к этому отношусь вполне здраво, скажем так. Я думаю, что это просто такой период, такие времена, так случилось. Так этот организм отреагировал на такого рода раздражитель. И такая ситуация должна повлечь за собой какую-то очередную реакцию. Это означает, что народ продолжает жить и культура продолжает жить.

Когда это все кончится, очевидно, все станет на свои места. И мы сможем спокойно разобраться в том, что творится дома. И потом надо, чтобы прошло некоторое время и напряжение. Кстати, раздражение одного народа против другого было заложено в самом принципе советской власти, которая поддерживала существование центра, чтобы все к нему обращались за справедливостью.

Когда эта ситуация исчезнет, то возникнет серьезное и глубокое основание для постройки очень хороших добрососедских отношений с Россией. Что внутренне у нас всегда было и что сейчас несколько отступило на второй план из-за таких раздражающих приемов.

ЮР Ты можешь определить, какой строй сейчас в Грузии и в России?

ОИ Ну, дикость! Безумная громадная страна рухнула, и дикость наступила везде. Хотя сегодня, кстати, она характерна в значительной степени и для такой процветающей страны, как Соединенные Штаты. Дикость, как любая наивность и ребячество, может быть достаточно жестокой и тяжелой для людей, которые по своей натуре созданы для развертывания очень широкой сети чувств, необходимых для проживания на этом свете.

ЮР А вот смотри, Отар. Разрушился Советский Союз – дикость. А Соединенные Штаты двести лет как бы ни с кем не воевали и живут спокойно – и тоже дикость. Такую же дикость можно найти и в других благополучных странах. Может быть, это вообще какая-то особенность времени?

ОИ Нет, я думаю, что это особенность человеческой натуры. Вообще, все общества отвратительны потому, что они соответствуют, очевидно, стремлениям и желаниям людей, их составляющих.

ЮР Составляющих или руководящих? И в какой степени это влияет на общую политику, культуру?

ОИ Ну понимаешь, я не хочу больше возвращаться к идеалам, говорить о том, что человек – это существо, созданное для добра и справедливости. Весь наш опыт насильственного построения общества, якобы основанный на добре, рухнул и ни к чему не привел. Опыт демократии тоже ведет к тому, что идеальное общество создать невозможно, потому что человек сам по себе дик, завистлив, злобен, эгоистичен. Каждый гребет под себя и страшно заинтересован в осуществлении своих собственных интересов и чаяний.

ЮР Так! Но поскольку мы сидим и беседуем с тобой, я все равно должен возражать тебе для того, чтобы это не превратилось в согласительную комиссию.

Я тебе хочу рассказать такую историю: у меня есть друг, зоолог Юра Горелов[72]. Мы сидели с ним как-то в Батхызском заповеднике, который он героически сохранил, и беседовали о том, что такое человек.

Он считал, что человек – это может быть божественная, но все-таки ошибка природы, потому что это единственное такое создание, которое может уничтожить все его окружающее и себя.

Но тем не менее все-таки существуют люди, которые дают какой-то пример. Зачем ты делаешь кино, которое вызывает чувства горечи, печали, сожаления? Почему у тебя в лентах существуют добрые отношения между людьми? События в фильмах твоих печальны, может, этот мир разрушается, но если он разрушается, значит, он существует или существовал?

ОИ Да. Но дело в том, что мы в каждый момент на что-то надеемся. И очень много значит, например, кто где вырос, с кем воспитывался, кто были его соседи, какие взрослые его окружали, какая атмосфера была создана. Это важно, потому что он не набрался добра, не набрался.

ЮР Ну значит, возможно все-таки набраться его?

ОИ Для этого существуют культуры. Культура – это, по-моему, тот бульон, в котором должен расти человек. О культурах сегодня разговаривать стало уже просто даже неудобно, потому что мы вошли в стадию цивилизованного мира, то есть потребителя культуры. Если говорить по Шпенглеру, то мы вошли в область заката.

ЮР А что это по-твоему – культура?

ОИ Культура – я так считаю на опыте многих-многих поколений, тысяч поколений – это выработанный инстинкт, дающий знание того, что вредно, что плохо, что отзывается дурным, за что пострадаешь, где обожжешься. И чего не следует делать, а что стоит делать, где получишь больше удовольствия, где получишь больше приятности. Очевидно, культура, протекая по мостам из поколения в поколение, как через песок просеяла капли какой-то мудрости.

Происходит такая вещь, что, допустим, в Грузии, слава богу, так получилось, не возникло ни аристократии, ни дворянства в том понимании, в каком мы имеем его сегодня. Не возникло придворных, не возникло куртизанок, не возникло танцующих менуэты и ходящих на балы вельмож и их сыновей, дочерей, жен и так далее.

Почему Грузия присоединилась к России, поверив в ваше джентльменство? Потому что мы думали, что вы единоверные, и будет какая-то опора. И даже после того, как мы узнали, что несет с собой русская администрация, – грузины придворными не стали не потому, что не могли.

ЮР Времени не было?

ОИ Просто не довелось, повезло.

ЮР Я знаю двух дворян. Ты – князь. И наш любимый Миша Чавчавадзе – князь. Очень большая плотность.

ОИ Мы, может быть, являемся какими-то потомками каких-то дворян, но это все сегодня никакого значения не имеет. Дворянство сражалось бок о бок с крестьянами, и потому ему не пришло в голову сделать из них холопов, сделать из них крепостных и продавать их.

И, допустим, такое явление, как Чичиков, в Грузии возникнуть не могло. Тут образовалась замкнутая такая микрокультура, где дворяне, наоборот, отдавали своих детей до двенадцати, иногда до шестнадцати лет на воспитание крестьянам. Потому что считалось, что со сказками, с песнями, с притчами, с прибаутками, с мудростью, с умением трудиться, с умением жить бедно, но весело их детям привьется то, что сделает их в будущем благородными.

ЮР А вот скажи, пожалуйста: нуворишество захватило наши страны. С нами понятно, а каким образом оно нашло благодатную почву у вас, если такая защита?

ОИ Это есть отрицание культуры и результат процесса, который ставит людей в зависимость от раздачи властью белых слонов. Таким образом можно изуродовать все. Я не хочу об этом говорить, потому что Россия настолько погубила саму себя в большевизме, как ни одну страну из входивших в ее состав.

ЮР Ты сейчас был в Грузии. Сохранилось вот это обаяние, которое было несколько лет назад? Застолий, разговоров, признаний в любви?

ОИ Давай начнем с того, что этого всего уже не было в то время, которое тебе кажется сказочным, хотя остались какие-то крохи от того, что было, скажем, в начале века. А в начале века уже были крохи от того, что было в конце прошлого века. Поэтому деградация происходит изо дня в день, из поколения в поколение.

ЮР Ну и к чему мы придем?

ОИ И сегодня, когда ты уезжаешь на два года из России и возвращаешься в нее, ты попадаешь в совсем другую страну. Ты постой, подумай на минутку. Ты в Москве одинок совершенно, потому что все твои друзья, товарищи, с которыми ты был в молодости, они все уехали, уехали по разным мотивам. Но некоторые уехали действительно от невозможности. От невозможности уже… И город вокруг тебя изменился, и остались люди только твоего поколения. Может быть, на твоих глазах появляются те или иные ростки чего-то, что тебя обнадеживает.

Ты помнишь, я однажды встретил Михаила Ильича Ромма после долгой болезни, незадолго до его смерти это было. Я с ним случайно столкнулся на Пушкинской площади.

Он спросил меня: «Ну, что у вас в стране происходит?» Я сказал: «Плохо все, очень плохо. Наступает безграмотность и дикость». Которые аукнулись. Это общее разрушение. Он сказал: «Вы знаете, нам, как когда-то всем людям, которые чего-то заслужили при советской власти, раздавали участки на Красной Пахре. Я поехал и встретил лесничего. Он мне показал участок, весь заросший кустарником. Осина в лучшем случае. Я его спросил, что это за ужас? А лесничий сказал, что здесь был сосновый бор, а потом это вырубили. Лесничий сказал, что вон там сосенка пробивается, вот березка растет, вот дубок. Они вырастут, и может быть, это не метафора, еще раз здесь будет бор. Но если второй раз вырубить, то уже никогда бора не будет, будет одна осина».

Ромм после этого мне сказал: «Вы четыре раза вырубали». Четыре. А ты спрашиваешь о причине, как это могло у нас произойти. Мы были вырублены первый раз при царизме, когда было истреблено все лучшее, что было в грузинской мысли и философии, и была русифицирована вся Грузия.

Потом когда грузинская церковь была превращена в епархию русской администрации. Кстати говоря, грузинская церковь в два раза старше русской по рангу и по сану, потому что мы христиане с 330‐х годов, а не с 900‐х годов, да.

Духовенство было уничтожено, служба перешла на русский язык. Библии, которые были переведены еще в то время, когда в России поклонялись идолам, были уничтожены. Это один слой.

Другой слой был уничтожен после революции, когда пришли большевики и искоренили уже все остатки интеллигенции потому, что Сталин прекрасно знал, с кем имеет дело и кого надо уничтожать. И одиннадцать процентов населения он уничтожил выборочно.

Третий раз мы были уничтожены, когда Берия погнал на войну около шестисот тысяч молодых людей в Грузии при населении, не достигавшем тогда еще трех с половиной миллионов. По-моему, так. Ну, не говоря о 37‐м годе, который вообще доконал. Питательных соков осталось в народе очень мало.

ЮР Та же самая ситуация и в России.

ОИ Да, ну боже мой, я же сейчас не спрашиваю, почему исчезла Москва Гиляровского. Я прекрасно понимаю. А почему ты мне такие наивные вопросы задаешь? Ты же прекрасно знаешь ответ.

ЮР Да, это правильно. А теперь скажи мне не про вырубки. Сколько ты уже во Франции живешь?

ОИ Ну, я когда снимаю картину, живу во Франции. Как не снимаю, так я домой. Поэтому без перерыва если считать, то получится в течение десяти лет – четыре года.

ЮР То есть ты считаешь, что твое пребывание во Франции не разрушает вот этот самый бор, который должен вырасти в Грузии или в России?

ОИ Знаешь, какая вещь: я не могу не работать. Нашей функцией является все-таки делать то дело, которое ты можешь и умеешь делать, а не коптить небо своим присутствием. А раз ты делаешь дело, то находишься в общении с каким-то количеством людей. Поэтому дело определяет и твою функцию на этом свете. Ну что тебе лучше: чтобы я сидел и работал, как это делали московские диссиденты, печником или чтобы я снимал картины?

ЮР Чтобы снимал картины.

ОИ Ну вот. Этого нельзя в этой стране. Что я могу поделать?

ЮР Как ты выживаешь в этой стране, скажи, Отар?

ОИ Ну как выживаю? Так и выживаю. Дело в том, что школа существования в сфере, подверженной влиянию традиционной советской бюрократии, нам дала хотя бы такое важное оружие, как умение донести чашу до зрителя, не пролив ее, скажем так. Несмотря на то что тебя подталкивают под локоть со всех сторон в любой системе, в любом государстве, при любом строе.

Когда создается произведение искусства, всегда бывает очень трудно. Это входит в сферу нашей нормальной работы. Поэтому я так существовал здесь, в Союзе, в трудные времена. Но потом, увы, глава Госкино господин Ермаш[73] раскусил мой номер, и он уже не проходил. Я остановился на восемь лет, и уже дальше терпеть не мог.

ЮР А каков круг людей, которые существуют во Франции вокруг тебя?

ОИ К сожалению, с кругом людей гораздо хуже. Дело в том, что таких товарищей, какие у меня есть в Тбилиси и какие у меня есть в России, здесь у меня нет. У них нет культуры товарищества. Дело в том, что мы еще проехались на шлейфе, как говорил Параджанов, предыдущего поколения. И чем-то мы еще помазаны, поэтому мы еще о чем-то помним, о том, что совершенно отлично от воспоминаний грядущего поколения или уже повзрослевшего. Общность воспоминаний, она и создает товарищество. Поэтому у меня не может возникнуть серьезных связей.

ЮР В Париже ведь много и новой, и старой эмиграции.

ОИ Нет, я общался только с теми приятелями, которые отсюда уехали и которых я считал достойными людьми. Их было немного. Это был Виктор Некрасов. Бродский. Войнович. Да, Войнович.

ЮР Все?

ОИ Грузины, как известно, очень редко эмигрируют. Сейчас, может быть, только начинают по причине лучшего устройства жизни. Мы считаем все-таки, что в Грузии жить лучше всего. Поэтому грузинов-эмигрантов там не было, а были вынужденные эмигранты, которые, так скажем, в несчастном положении, эмигрировали очень давно. Люди нашего возраста – это уже второе поколение, и с ними уже нет общих воспоминаний вообще. Но среди них у меня есть несколько друзей, двое, во всяком случае.

ЮР Ты следишь за процессами, которые происходят в России и в Грузии?

ОИ Да, конечно.

ЮР И какие у тебя предсказания, скажем, прогнозы?

ОИ Ну утрясется, утрясется это все. Но не скоро. Ничего радостного я обещать не могу. Безобразия хватит до конца, во всяком случае, нашей жизни. А потом будет совсем другая страна. Чужая, не родная, неизвестная. Сегодня, когда слушаем, я не знаю, Ахмадулину и Окуджаву или слушаем Высоцкого, еще возникают какие-то воспоминания, ассоциации близкой жизни.

А сегодняшняя пошлость того, что показывают по телевидению, это просто кошмар. Равный тому же кошмару, который показывают по западному телевидению, но более наглый, более нелепый, более неуклюжий, безвкусный.

ЮР А ты обратил внимание, что в последнее время начались резкие выпады со стороны «новой» прессы на шестидесятничество, на людей твоего возраста, моего и того круга за то, что они все не то сделали, не так.

ОИ Ну, вообще говоря, ты знаешь, есть такая грузинская пословица: «Когда тебе исполнилось шестнадцать лет, то убей сперва маму, а потом папу». И все будет в порядке. Потому что мы их все-таки пилим, пытаемся из них сделать порядочных людей, а это уже сегодня никому не нужно. Мы им мешаем, они же лучше знают. И я боюсь, как бы они не стали заново строить коммунизм, это новое поколение. Я очень боюсь. Под другим названием, конечно. Ведь никто же серьезно не говорит, что эти мерзавцы строили коммунизм или светлое будущее. Они строили собственный уют.

Поэтому это поколение будет заниматься своими эгоистическими целями и будет их преследовать упорно, и будет уметь это делать. А ты тут лезешь со своей моралью, что правильно, что неправильно. Что порядочно, что непорядочно, не соври, не убий и не укради, не сотвори себе кумира. На хрен им это нужно? Мы им просто мешаем.

Мы сами неучи, мы сами неграмотные. Но когда тянет мешать им, это означает, что грядет великая дикость. Поэтому когда это все превратится в ровное, скучное и все равно не правовое государство, это будет тоска, мне кажется, кошмар. Это будут разобщенные люди. Они, впрочем, и так разобщены сегодня.

Ты знаешь, я приехал сюда, начитавшись о том, как происходила жизнь во Франции в 20–30‐е годы, когда были живы молодой Пикассо, не знаю, Модильяни, и когда туда приезжал Гудиашвили[74] или Ахматова и так далее. Там были знакомые мне по книгам чудные места. Люди собирались, веселились, все стоило дешево, но все складывались как-то. И Париж вообще жил в те времена на улице. И после войны Париж тоже жил на улице, потому что в домах было неуютно. Туалеты были на лестничных площадках общие для всех. И как-то это их сплотило, все друг друга знали, все друг с другом здоровались.

Сегодня я приехал – у всех своя ванная, своя кухня, свой телевизор. И все, сходя по лестнице, из традиционной вежливости едва кивают друг другу: «Месье, мадам» – и проходят.

ЮР Хорошо, а какую оптимистическую ноту ты можешь внести в нашу беседу?

ОИ Какую я могу тебе внести ноту? Будут мерзавцы и в будущем поколении, и порядочные люди тоже будут, наверное. Но есть еще понятие, что сволочи как-то более живучи. Но мы же не знаем, кто такие сволочи. Может быть, мы и сами мерзавцы, объективно говоря.

ЮР Наверняка.

ОИ Поэтому это все рассуждение, я могу через минуту сказать совсем обратное, и ты не удивляйся.

Пить не с кем во Франции, понимаешь, вот это очень важно, пить не с кем.

ЮР А вот это серьезный разговор.

ОИ В Грузии тоже пить не с кем. Кое-кто еще держится. Но такое количество сивухи появилось везде, что люди заболевают. И поэтому я пить не могу. Вино стало лучше, говорят, но уже поздно. Поздно, потому что мы опоздали на полвека. Да. Когда мы были молоды, оно было ужасным, но сыграло свою роль.

ЮР В формировании личности.

ОИ А во Франции пить не с кем, потому что во Франции это гастрономический аккомпанемент к принятию пищи, скажем так. В Грузии вино и его употребление связано как бы с молитвой.

ЮР А в России? Раз такой экскурс идет.

ОИ В России все-таки это функция снятия стресса и какого-то, подчеркиваю, какого-то мимолетного братства.

ЮР В общем, я тебе должен сказать, что и в Москве уже мало с кем выпьешь.

ОИ Я могу с тобой выпить, а без меня что ты будешь делать?

ЮР Я буду скучать. У меня есть, между прочим, твоя фотография, которую я снимал в период, когда ты собирался снимать «Пастораль», помнишь?

ОИ Конечно.

ЮР Замечательная совершенно фотография. И там меня поразило, что у тебя весь фильм был разложен на такие фрагментики – раскадровки, и ты в целях экономии монтировал фильм до того, как его снял. Я никогда не был сценаристом…

ОИ Я стараюсь обходиться без сценаристов. Ну, первую картину я просто переделал из фильма об инженере, передовике на шарикоподшипниковом заводе.

ЮР Ты бываешь на фестивалях. Как оцениваешь новое русское кино? Ты вообще смотришь фильмы?

ОИ Очень редко, очень редко. Но то, что мне попадается в силу случая посмотреть, в основном ужасно. Такое ощущение, словно прошел приказ, что тот, кто не будет плевать на недалекое прошлое, тот уже не будет числиться в рядах передовых людей. А так как киношники – это народ все-таки раболепный и больной, то все они очень быстро стали стараться, кто кого…

ЮР Переплюнет.

ОИ Кто кого переплюнет. Самое ужасное, что кинематографисты в России как-то очень точно улавливают ситуацию и хорошо умеют лавировать в конъюнктуре.

ЮР А мат на экране, ругань…

ОИ Ну это все дурное воспитание, и ничего с этим не поделаешь.

ЮР Вот два моралиста таких сидят…

ОИ Скажем так, фильмы про насилие и кровь в больных людях, которые сами по себе фантазией не обладают, пробуждают идею, что это можно было сработать, а я не догадался.

Вот, например, недавно был процесс по изнасилованию одной дамы в присутствии ее детей, и преступники сознались, что идею этой акции они заняли у Кубрика в фильме «Заводной апельсин». Если бы они этого фильма не видели, то им в голову бы не пришло такое совершить. Они, конечно, совершили бы что-нибудь другое, но без такой извращенности.

Желание заработать на насилии, на крови, на грубости, на хамстве, на матерщине, на том, что, в общем-то, играет какую-то роль в нашем общении с внешним миром, – выходит на передний план. Оно затемняет собой истинно человеческую трагедию. Потому что мы живем в очень тяжелое время. Тут надо снимать смешные фильмы или превратить все это в комедию.

Мы, конечно, жили в ужасном мире, в концлагере по всем его правилам. Нельзя было выезжать за его границы, нельзя было общаться с тем, с кем ты хотел. Мы были огорожены проволокой, но при этом существовала какая-то тихая радость нахождения в общей беде и какое-то присутствие солидарности, и от этого любой встречный на улице не вызывал у тебя подозрения, потому что он был в таком же дерьме, как и ты. Расслоения этого не было.

Сегодня же появились какие-то люди, с которыми ты разговариваешь и не знаешь, кто они такие, чем занимаются, чем дышат. Поэтому жить стало напряженней, и еще один путь к общению оборвался, потому что понятие солидарности исчезло.

Я совсем не думаю горевать «ах, как было хорошо». Но есть люди, которые, например, очень скучают по солидарности в военное время, которые считают, что вот тогда они прожили какую-то полную жизнь. Мой отец вернулся из лагерей и никак не мог приноровиться к этой жизни, он очень долгое время там пробыл. Потому что жизнь не заключается в том, чтобы нажраться и иметь четыре ванных и восемь гостиных, она заключается в том, что существует какое-то общение, какое-то знание о том, что есть человек и кто есть кто. И знание о ценности хорошего поступка в тяжелой ситуации, или же дурного поступка, умение получить удовольствие от сопротивления общепринятым нормам. И совсем неудивительно, что многие люди хранят в своей памяти добрые воспоминания о самых тяжелых временах, как мы, например, дети войны. Я храню в моей памяти самые радужные воспоминания о периоде войны, потому что, несмотря на очереди, в которых я стоял, несмотря на бедноту, несмотря на жмых, который мы ели, на картофельные очистки там, я не знаю, на яичный порошок, как-то мне казалось, что и вкуснее все было. И хотя, наверное, родители себе отказывали во многом, они сражались за своих детей, но и собирались люди чаще, и теснее все были друг с другом связаны. И такая общность судеб остается счастливым воспоминанием.

Мы как-то отбираем в нашем прошлом и выкидываем из памяти все, что было неприятно и мерзко. А память наша хранит воспоминания о чем-то удивительно хорошем, потому что добро гораздо сильнее, чем зло, оседает в памяти. У нормальных людей.

Поэтому можно сказать, что в Грузии происходит момент, который когда-то станет для этих молодых людей воспоминанием, в котором они будут обретать общность и связи. И какой бы страшный ни был период, который они переживают, через некоторое время возникнет какой-то серьезный слой современников, которые прожили одно и то же несчастье. Вот так я думаю. Если это, конечно, не превратится в советскую схему с ожиданием наград за пролитую кровь. Проливать кровь, в принципе, нужно и для защиты своего отечества, но нет никакой необходимости требовать за это какие-то блага. Для того чтобы иметь блага, надо работать.

ЮР А ты можешь назвать свои любимые фильмы?

ОИ Они у меня все любимые, потому что фильм может получиться или не получиться вне зависимости от меры дара его создателя, а как веление свыше. Твое дело работать, а что из этого получится, это дело не твое. Ну и потом, я никогда не делал обзор этих фильмов, я никогда их не видел второй раз, поэтому…

ЮР То есть? Ты же смотришь фильмы свои?

ОИ Ну, кончилось – кончилось, а больше, второй раз, не смотрю.

ЮР Ну хорошо, а на фестивалях?

ОИ Я иду в бар куда-нибудь.

ЮР А что тебя подвинуло заниматься документальным кино во Франции?

ОИ А я никогда не делаю различия между документальным кино и не документальным. Каждые два куска, которые склеены, склеены тенденциозно. Каждая выбранная точка выбрана тенденциозно, и никакого документа в этом нет, это такой же фильм, как и другой. Просто сделанный на другом материале не при помощи актеров, которые разыгрывают какой-то сценарий, а при помощи людей, которые что-то прожили, и ты их пытаешься заставить повторить прожитое.

ЮР А как ты относишься, скажем, к признанию, к славе, если она есть? Нужны они тебе?

ОИ Не знаю, это все игры вокруг профессии, которым ты вынужден подчиняться, а в принципе очень неприятно, когда к тебе вдруг подходит незнакомый человек и считает себя вправе с тобой заговорить, потому что ты стал лицом публичным.

Думаю, актеры раньше носили маску на сцене, а сейчас носят маску в жизни, потому что боятся быть узнанными, несчастные. К ним пристают на улице, это очень неприятная вещь, наверное. А те, которые пляшут и поют, Майкл Джексон там, он ходил с телохранителями и ездил в каких-то бронированных машинах. Ну разве это жизнь? Это все мешает, это все плохо.

ЮР А то, что актеры включаются в политическую игру, это что такое?

ОИ А это такая природа, я так думаю. Ну известно, что в театре все ненавидят друг друга, хотя очень любезные. И это такая природа, такая детская игра актеров. А чтобы еще больше расширить круг, они занимаются тем, что к их профессии не имеет отношения. Кстати говоря, это очень опасно, потому что в этой молодой и становящейся демократии очень опасны непрофессионалы. Я, например, стараюсь не заниматься политикой, совсем не заниматься. Потому что я считаю, что это очень большая ответственность и серьезная профессия.

ЮР Вот мы как-то с тобой говорили о Ростроповиче, помнишь?

ОИ А, ну есть люди, которые хотели бы, скажем, разрушить Берлинскую стенку, Ростропович тут как тут, на быстром самолете прилетает, садится под стенку и играет на виолончели. Происходит там что-то у Белого дома, он тут же откуда-то прилетает и появляется у Белого дома[75]. Он, видимо, уверен в том, что своим присутствием преклоняет чашу весов в ту или иную сторону. Это немножко по-детски преувеличенно, но симпатично.

И потом, я совсем не уверен, что тот или иной политический деятель достоин того, чтобы перед ним преклонялись, или то или иное политическое течение достойно того, чтобы некритически следовать ему. По-моему, эта страна должна была бы уже давно научиться тому, что этого делать нельзя.

Потому что вступать в партию – это то же самое, что вступать в банду. А банда, она существует по своим правилам, ей надо подчиняться. Это все-таки немножко воровская малина, скажем так. А люди очень боятся быть независимыми и свободными и поэтому вступают все время в какие-то компании, в какие-то банды, все вместе орут, все вместе кричат, и потом банда их поддерживает, банда их кормит, банда их прикрывает. Это от бессилия, от одиночества, от страха происходит.

Поэтому я все-таки считаю, что если уж требовать невозможное от каждого человека (а невозможное надо требовать!), то лучше каждому быть независимым и не бояться менять свое мнение.

ЮР Менять?

ОИ Менять, менять, да. Вот сегодня думаю так, а завтра уже не думаю так, потому что вчера ошибся, извините. А сказать, что завтра буду думать так, и послезавтра, и всю жизнь, и клянусь, и посвящаюсь там, я не знаю, в коммунисты, в масоны и во что хочешь, – по-моему, неправильно.

Если ты уже в это не веришь и думаешь, что это ошибочно, то самое хорошее – в этом самому себе признаться и сказать, что, извините, я вчера ошибся. Нравственно это будет гораздо в большей степени, чем сказать, что, знаете, я думаю про себя, что ошибаюсь, но это безнравственно – менять мнение, поэтому я его менять не буду.

Сергей Ковалёв, Арсений Рогинский: а кто же, в конце концов, из шкурных соображений поддерживал все решения партии? Но ведь не партийцы же только

Сергея Ковалёва[76] признавали во многих странах человеком года, он появлялся на страницах газет всего мира, выражая наши с вами (ну у кого они есть) интересы, его мечтали изгнать из Государственной Думы, и власть пыталась с ним не считаться. Но для нас с вами это не имеет значения. Власть – временна, достоинство – вечно.

Арсений Рогинский[77] – многолетний сиделец за наши человеческие права и один из основателей «Мемориала», который, впрочем, уже после его смерти признан иностранным агентом.

Мы сидим в Конюшне, едим макароны – ну что есть – и не подозреваем о будущем. Нас занимает настоящее.

ЮР Любая война должна оставить после себя неимоверно возросшую массу ненависти.

СК Я спросил однажды Приставкина[78]: «Что, с вашей точки зрения, главный итог афганской и чеченской войн?» А он ответил: «Я могу говорить как писатель, а могу говорить как председатель Комиссии по помилованию. Вам что более интересно?» Я подумал и сказал: «Как председатель Комиссии по помилованию». Он говорит: «Как председатель Комиссии по помилованию отвечаю вам следующее: сейчас у меня каждый четвертый, которого я рассматриваю, “афганец”. А скоро у меня каждый третий будет – человек с этой войны». И дальше он сказал: «Отравлены так, что будут стрелять и убивать. А потом все будут приходить в эту комиссию: приговорен таким-то к такой-то мере, просим вас…»

Я был на чеченской войне и скажу, что чеченцев это мало изменит.

ЮР В каком смысле?

СК Психологически. Ну да, они давно уже сжались. Они помнят депортацию 44‐го года, это народ, обладающий, в отличие от нас, русских, исторической памятью.

ЮР Расскажите, за что вы сели.

АР Серёжа Ковалёв – за «Хронику текущих событий»[79], известный бюллетень самиздата. То есть в чистом виде за информацию о нарушениях прав человека.

Давай расскажу свою историю про 85‐й год. Это чудная была история. Я ее помню как наяву. Значит, огромный барак, я закосил и не пошел на работу, ну устал, не могу, на бетоне несколько дней. Это было под Вяткой, в последнем из моих пяти лагерей.

ЮР Ну вы оба от звонка до звонка отсидели?

АР Да, конечно. Только что у меня четыре, а у него семь плюс три[80]. Что существенная разница.

ЮР Ты, Серёжа, в Вятке тоже был?

СК Нет. Я сидел в Перми, потом тюремный срок досиживал недалеко от Казани. А потом уж был на Колыме в ссылке.

АР А меня возили все время, потому что считалось, что я оказываю дурное воздействие.

СК Как это пишут в их документах – «оказывал отрицательное влияние на отрицательную часть осýжденных».

АР Они говорят про осужденных, а я все время оказывал на себя самого отрицательное влияние, и меня все время возили по лагерям. Пять лагерей за четыре года – это довольно много, в разных концах страны. И кончал я свой последний срок в Кирово-Чепецке. Это такой городок в скольких-то километрах от Вятки, значит, от Кирова.

Там была такая история. Таскал, таскал я этот бетон паршивый, надоело мне таскать. Не помню, может, правда заболел, а может, закосил, не буду врать. Короче говоря, все на работе, а я один лежу в бараке на сто сорок человек. И вдруг входит пьяный опер, подкумок. Он не кум был, а заместитель начальника оперчасти – подкумок, человек по кличке Миша Фонарик.

Он был всегда пьяный, ходил в шароварах почему-то и в тренировочном костюме. Он спрашивает: «Рогинский, что лежишь?» – «Болен, – говорю, – гражданин начальник». – «Справка есть?» – «Всё есть». Он говорит: «Рогинский, помоги». – «А что помогать-то, гражданин начальник?»

Вижу, что пьяный, ясно, что никакой провокации быть не может. Он говорит: «Пойдем со мной в ленинскую комнату». В каждом бараке места не хватает для людей, там люди, как свиньи живут последние. Но ленинская комната, где политзанятия проводятся, – это святое. Ладно, иду в ленинскую комнату за ним следом, он в своих штанах, говорит: «Слушай, понимаешь, мне сейчас на стул не влезть».

Я понимаю: пьяный, ну не влезть. Он мне: «Сними, пожалуйста». – «Что снять?» – «Вот это…» Я говорю: «Что это, не понимаю». – «Ну, вот это сними, Рогинский, я тебя прошу. Ну, человек же ты, сними». А это висел «Моральный кодекс строителя коммунизма». Я говорю: «Как снять?» – «Сними!» – «Зачем?» – «Я тебе говорю, сними».

Я растерялся: «Так все же гладко там, ну рамка, все чистенько, покрасили недавно». – «Сними». Я поднимаюсь на стул, снимаю и говорю: «Все ж таки, Миш, ты мне скажи, почему?» – «Устарело!»

Взял и пьяно ушел из барака. И тут я понял, что что-то произошло.

ЮР А ты ничего не знал?

АР Нет, ну какой-то Горбач пришел к власти, один хмырь сменил другого хмыря, ну какое мне дело, ты пойми. Какое нам дело во всех этих фамилиях разбираться. Ну начальники там какие-то сменяют друг друга, мало ли чего как.

И тут вдруг – «Устарело».

ЮР Вот истинное изменение состояния души.

АР Тут я понял – что-то произошло. Немедленно левое письмо закинул на волю – давайте, мол, объясняйте, что, почему и как. Потому что по газетам я, честно говоря, ничего не мог понять.

Все говорят, что надо уметь читать газеты эти коммунячьи, знаешь, да, между строк. А я так и не научился. Поэтому я по газетам так и не мог…

ЮР Ну да, там по некрологам надо было читать, по ряду подписей.

АР И кто там у кого председатель похоронной комиссии… Не мог я ничего понять. Но тут я понял: если мне Миша Бабин, по кличке Фонарик, мой подкумок родной, говорит, что устарело, значит, что-то происходит.

ЮР Мои воспоминания, конечно, не столь богаты. Но я помню… Андропов – он еще раньше был, да? На год раньше был. Умер Андропов, и мне вдруг показывают «Правду», тогда она была полноценной газетой. Там портрет Черненко и внизу сообщение ТАСС: «Пленум ЦК партии постановил избрать Черненко Константина Устиновича Генеральным секретарем ЦК КПСС и… похоронить его на Красной площади»[81]. Кто-то склеил газетку так ловко.

И еще я видел потрясающую одну штуку – картину в то время – репетицию похорон. Это был совершенно потусторонний акт. Возвращался как-то домой через Манежную площадь. Вижу: не пускает милиция, и никого нет на площади. От Колонного зала Дома союзов едет грузовик с опущенными бортами. Пустой, никого нету, и за ним этим гусиным шагом идут с оружием кремлевские курсанты, а за ними скорбная группа товарищей.

Жуткое было зрелище. По пустой площади едет пустой грузовик на Красную площадь в сопровождении этих людей. Это была репетиция похорон генсека Черненко.

Серёжа, ты был уже на свободе, да? Какое было ощущение от этой новой жизни? Подозревали ли вы, что через какое-то время выйдете из подполья и будете законно продавать «Хронику» в киосках Союзпечати? Было ли такое предположение? Стало ли для вас очевидным, что возможно сотрудничество с новой властью, на протяжении этих десяти лет? И это ощущение возникло у всех диссидентов или…

СК Нет, конечно, никоим образом. Далеко не у всех, и до сих пор далеко не у всех. До сих пор многие упрекают, скажем, таких, как я: «Как же ты можешь сидеть в этой Думе, вот с этими людьми, как же ты можешь с ними разговаривать?» И честно признаться, такой вопрос есть, конечно есть.

ЮР А как, Серёжа, ты можешь, действительно? Ты же был даже в прошлом Верховном Совете.

СК В Президиуме Верховного Совета.

ЮР Даже в Президиуме.

СК Ну, наверное, хочу или не хочу, все равно сведу эту тему к вопросу о вине. Когда шел процесс над КПСС в Конституционном суде[82], после моего выступления в качестве свидетеля ко мне подходили жать руку, и коммунисты в том числе. Единственным, кто мог иметь мужество принять решение по очевидному делу, был Конституционный суд.

Конечно, партия должна была быть распущена, в этом нет сомнения. Но вопрос о вине не такой простой. Понимаешь ведь, ну кто же, в конце концов, терпел произвол партии? А кто же, в конце концов, из шкурных соображений поддерживал все решения партии? Но ведь не партийцы же только.

ЮР Сейчас, перенося ситуацию на нынешние изменения, мне кажется, что вся страна была построена по принципу круговой поруки. Очень много людей было втянуто в преступления. Возьмем Чехословакию, Венгрию: как можно было, допустим, простому человеку, даже не очень поддерживающему строй, осудить все это дело, если его сын был солдатом.

Огромное количество людей выполняло некий приказ, молча поддерживало все, что происходило, все преступления, которые здесь происходили.

СК Вместо слова «поддерживало» надо ставить – «не противодействовало».

ЮР Да, согласен. Вся страна не противодействовала, молчала, и, в общем, это в значительной степени укрепляло правящую власть в некой уверенности, что все можно с нами творить безнаказанно и народ – это быдло, некая инертная масса, которая принимает все, что ей подают.

СК Ну конечно, быдло. Я думаю, что так наши правители и рассуждали. В их терминологии.

ЮР Да, в их терминологии, конечно. И вот сейчас возникает ситуация другая, отличная от прежней, когда якобы другие действуют по приблизительно тем же самым старым схемам и в расчете на то же самое молчаливое согласие этого народа.

И оказывается, что, несмотря на то что дети находятся в армии и они воюют, народ не принимает и не хочет разделять будущую или уже действующую вину вот этих самых руководителей. Мне кажется, что это существенный поворот в сознании страны. Или, может, я заблуждаюсь?

СК Ты хочешь сказать, что сейчас многое изменилось и народ как бы смеет свое суждение иметь? Вот к чему твоя точка зрения сводится-то?

ЮР Она сводится к тому, что народ больше не хочет разделять ответственность с властью.

СК И потому не молчит?

ЮР Да.

СК Я этого не ощущаю. Что хочет разделять народ и чего не хочет – по этому поводу ничего не известно. Для того чтобы понимать, разделяет он ответственность или не разделяет, надо, чтобы понятие ответственности было народу доступно и понятно. Вот этого нет.

Никто у нас в обществе не ощущает чувства собственной ответственности. И в этом наша трагедия.

ЮР Но есть некие мерила этого? Выборы могут являться этим мерилом?

СК Мне кажется, что пока нет. Мне кажется, что психология народа не такова. Ну да, ему дали возможность голосовать за Жириновского или за Явлинского. И народ по-прежнему выбирает ответ по такому принципу – мне с этим начальником будет лучше или мне с этим начальником будет хуже. Вопрос об ответственности просто не вошел в сознание.

ЮР Может быть, условия жизни сами диктуют, ведь этому человеку прежде всего нужно выжить; для того чтобы ему выжить, у него должна быть некая опора.

Закона нет как такового, или он не исполняется. Правильно? Значит, он ищет опору в некоем человеке, который, с его точки зрения, может его защитить. Значит, нет ничего удивительного в том, что он выбирает не того человека, который обещает защитить закон, который все согласились соблюдать, а человека, который сделает ему лучше, может быть, в ущерб другим.

СК Юр, мне кажется, мы влезаем в такие дебри… Русская интеллигенция всегда была идиотом, понимаешь. Сегодня она такая же точно, как сто лет назад, ей-богу. Не меньше и не больше. И когда начинают рассуждать о народе: народ то, народ сё…

АР Я не знаю, как в этом разобраться, и, может, вообще нам нужно исключить сейчас эту категорию, как настроен народ. А вот та мысль, что Сергей сказал, она важна. Не знаю насчет народа, ты возьми первых попавшихся сто депутатов и спроси про чувство ответственности и чувство вины.

Их ответ нам точно известен. Никто не ощущает себя виноватым, никто и ни за что: «Это почему я виноват? Ты с ума сошел. Я вообще к этому отношения не имею».

СК Связь между тем, что я двенадцатого числа такого-то месяца такого-то года проголосовал за Ельцина и тем, что Ельцин приказал… – предположим, Ельцин, или Грачёв[83], мне наплевать, все равно одно и то же – бомбить Грозный, эта связь отсутствует в сознании. Значит, мы пришли к простой вещи: политическая культура отсутствует, и отсутствует правосознание. А следовательно – какого черта мы здесь рассуждаем о народе и о чем-то?

Давай отвечать за самих себя в нашем мироощущении. Нам еще десятилетия жить до того, чтобы пытаться характеризовать кого-то вне себя.

Ты понимаешь, о чем я говорю?

ЮР Да. Ты помянул Ельцина. Серёжа, ты поддерживал же Ельцина, да?

СК Разумеется.

ЮР На чем была основана твоя поддержка?

СК Очень простые вещи. Вот я тебе скажу, Юр, я помню наш разговор в 89‐м году с Андреем Дмитриевичем Сахаровым. Тогда ведь была какая ситуация: Андрей Дмитриевич, ночь промучившись, решил, что он идет только по списку Академии или ни по какому.

ЮР Уступая дорогу Ельцину.

СК «Уступая дорогу Ельцину» – вот не было у него этого. Он считал, что он должен идти от Академии. Я спросил его, это было в Бостоне, в Америке, я спросил: «Андрей Дмитриевич, а вы не думаете, что вы, может быть, теряете шанс получить трибуну на Съезде народных депутатов? И что вы обманываете ожидания избирателей, которые так единодушно выдвигали вас?»

Он сказал: «Тогда нам надо разойтись с Ельциным по разным округам. И тогда мне нужно вступить в соглашение с Ельциным, а я не хочу этого делать»[84].

Мой первый комментарий, я тогда оказался в Америке, относительно блестящей победы Бориса Николаевича, состоял в следующем. «Это не за Ельцина голосовали избиратели, они голосовали против системы».

И все наши выборы того времени, 89‐го и 90‐го годов, были не за, а против. Ну, это все понимают сейчас. Достаточно было быть против, чтобы оказаться быть избранным «за». И первый триумф Бориса Николаевича – очень важный триумф, потому что, что бы ни было потом, все помнили, как за него проголосовали в 89‐м году.

Так вот, я повторяю, в 89‐м и в 90‐м годах – я имею в виду выборы в РСФСР – тоже все были против, а не за. Дальше наступила пора, когда надо смотреть, что умеет тот, кто умеет протестовать. Он что-нибудь еще умеет, или его «против» уже достаточно?

Знаешь, я вспоминаю совсем другие времена, и не настолько политический пример, когда один очень умный человек говорил мне: «Ну да, Лысенко[85] принес многомиллиардные убытки советскому сельскому хозяйству. Это правильно. Лысенко затормозил советскую генетическую и иную науку на несколько десятилетий. Но самый главный вред Лысенко состоит совсем не в этом. Самый главный вред Лысенко состоит в том, что теперь грамотным биологом считается всякий, кто скажет: “Лысенко дурак”. А это совсем не профессиональная характеристика. Это банальная вещь – сказать “Лысенко дурак”. А что ты сам умеешь в этой науке биологии?» В некотором смысле точно так же обстоит дело в нашей политической ситуации. По крайней мере, дважды прошли выборы, в которых кандидату было достаточно сказать: «Лысенко – дурак», или коммунисты – дураки, или там еще кто-то. При этом совершенно не возникал вопрос: а ты умеешь что-нибудь?

Это, наверное, неизбежная вещь, – все прошло на протесте, и наши демократы возникли как люди, понимающие, кто дурак. Но совсем не как люди, которые показали, что у них есть некоторые конструктивные соображения. Наверное, это было неизбежно. Но совершенно очевидно, что это далеко не база для того, чтобы страна выкарабкивалась из своих трудностей и проблем.

ЮР А что база?

СК Это стали довольно быстро понимать, и возникла такая концепция: черт с ним, что это человек из номенклатуры, но зато он специалист, он знает, где берут цемент и где лежат трубы. Давайте воспользуемся его специальными знаниями. Вот эта идея-прагматик, в общем, казалась чрезвычайно разумной. Казалось, что идеология, прошлая идеология, не срослась с должностями настолько сильно, насколько она срослась.

Увы, оказалось, что нет у нас специалистов.

ЮР Ну, у партии был институт подготовки кадров.

СК Да, и заведомо были разумные, толковые люди, которые умели что-то конкретно решать. Но оказалось, что нет чистых специалистов. Что каждый из них замазан в идеологии, что каждый из них имеет свой интерес и свои связи, за которые надо отвечать и которые, так сказать, над ним довлеют.

ЮР Ты не согласен, Арсений?

АР Нет, я абсолютно согласен. Я просто думаю, что Серёжа пошел по легкому пути. Дело в том, мне кажется, что есть кусок, который легко проанализировать: 89‐й, 90‐й и 91‐й даже, и есть кусочек, на котором мы все равно с тобой споткнемся.

ЮР Это?

АР 93‐й. Ну, понятно, сентябрь – октябрь[86]. У каждого своя дорога из этого кусочка. Мы с Серёжей прожили эти дни вместе и абсолютно одинаково отнеслись. Ну вот абсолютно, не было вообще ни секунды разнобоя.

Мы были около Белого дома, когда прорвали заслоны и эта коммунячья толпа окружила Белый дом. И когда бежали эти милиционеры побитые, мы всё видели своими глазами.

И потом мы стояли на Садовом кольце, на углу Калининского, когда мимо нас проходила торжественная толпа, счастливая такая, с розами, со словами «Банду Ельцина под суд» и «Янки, убирайтесь», поскольку это было рядом с американским посольством.

Но потом, после этого, был следующий день. И, понимаешь, вот у меня нет ни секунды сомнения в праведности, например, моей позиции, тут уж каждый за себя отвечает.

ЮР Ты можешь определить эту позицию?

АР Да, могу определить. Я сказал бы так – я в эту минуту был солидарен со всенародно избранным Президентом Российской Федерации.

Третьего числа у меня не было никаких сомнений по поводу него. Более того, у меня не было никаких сомнений по поводу того, что это надо остановить. Было страшное ощущение, что по городу идет толпа погромщиков и что мы возвращаемся в неизвестно какое позапрошлое.

Потом наступил день 4‐го, когда была реализация моего… как сказать, это не страх, что-то другое. Материализация ужаса. Ну, когда стоял этот танк и палил по Белому дому. То, что я увидел уже все-таки по телевизору, рядом я не был в эту минуту. Потом я подошел, но это уже не имеет значения. И вот в эту секунду я споткнулся. Я не могу найти в своем длинном, довольно стройном, выстроенном жизнью мировоззрении места этому дню. Все понимаю, а этот кусок дня не понимаю. Мне кажется, что это был какой-то момент, который не втыкается в линию.

Всю жизнь по линии ходишь, только чтобы в дерьмо не вляпаться, ни налево, ни направо, понимаешь? И 4 октября, черт побери, когда они долбали по Белому дому, у меня не было комплекса вины, не было. В эту секунду, я помню, я сидел у телевизора и не комплексовал. Комплексовать я начал позже. И на самом деле, это во мне не кончилось и до сегодняшнего дня.

И сегодня я не могу понять, так ли я логичен даже внутри своей жизни, когда вот так запросто вычеркиваю этот эпизод и становлюсь на сторону этого танка. Понимаете, да? Потому что, если я не осудил, значит, я был в танке. Логика здесь проста, такая только и может быть. И надо разобраться.

СК О, Арсений, это очень сложный разговор. А у меня впечатление, что я и до сих пор не ощущаю комплекса вины. Хотя я точно знаю, что сегодняшнего Ельцина сделал октябрь 93‐го года.

АР А я даже не понимаю этого.

СК И мы с тобой восприняли этот октябрь так: это было явное нарушение Конституции, явное нарушение закона. Но это было вынужденное нарушение закона ради того, чтобы все принципы права и конституционного порядка не были нарушены. Это был трагический и сознательный шаг лица, гарантирующего правопорядок в стране, и этим шагом была предотвращена гражданская война.

ЮР То есть гораздо большая катастрофа.

СК Гораздо большая катастрофа.

Есть общий принцип права. Можно нарушить закон, если это нарушение закона предотвращает куда более тяжкое по последствиям нарушение другого закона. Таков был мой подход, и я до сих пор его держусь. Но, понимаешь, может быть, это был подход про другого человека… Это был подход, так сказать, про нас с тобой.

АР И про Юрку тоже.

СК Да, конечно. А подход реально действовавшего тогда политика был совершенно другой – задавить противников. И оказалось, что это можно, это эффективно и это не встречает протеста и осуждения в мире.

АР Прекрасно. Потому что и мир, то, что ты имеешь в виду под миром, он, видимо, точно так же воспринимал эти события. И большинство людей, которые приняли октябрь 93‐го года, я думаю, они тоже так воспринимали.

Ты знаешь, он мог бы нас спасти, то есть нашу последовательность на всю жизнь, этот президент, если бы сам потребовал создания комиссии, если бы сам потребовал посекундного распорядка – кто когда какие отдавал приказы, от него и до командира взвода, который сказал: «Пли». Понимаешь, да? И если бы вытащил наружу все фамилии, места захоронений. Мы же за это или нет? И мы всегда были за это, извините, с 5 октября мы были за это, я бы сказал.

СК Я голосовал в Думе за создание комиссии. Хотя, честно сказать, прекрасно понимал, что никакой объективной и добросовестной комиссии Дума не создаст. Ну да, многие были против.

АР Считали, что комиссия – антиельцинское деяние, как оно и было.

СК Ну почему сразу антиельцинское? Вот ты же предложил бы прямо Ельцину эту инициативу, и я бы ее очень горячо поддержал. Вообще с Ельциным дело сложное.

АР Вот если бы он это сделал, господи!

ЮР Вы пережили октябрь, последствия октября, и тем не менее отношение к Ельцину, несмотря на то что он не создал эту комиссию, каким-то образом сохранилось, да? Серёж, у тебя сохранилось? В какой-то степени?

СК Ну да. Потому что все-таки не произошла эта большая война.

ЮР Когда оно изменилось, это отношение, если оно изменилось? В какой момент? Ты спокойно же мог, допустим, встречаться с ним, потому что он понимал, что в какой-то степени он может опираться и на тебя, и на тебя, и на меня, да?

Ему нужна, возможно, была эта опора. Когда он эту опору потерял? Или когда она ему перестала быть необходима? Вот ты пришел к нему в кабинет докладывать. Это был тот же человек, которого ты знал раньше, или это был другой человек? И как он реагировал на тебя и на ту информацию, которую ты ему давал?

СК Все-таки это был другой человек. Может быть, тот же, но не тот, которого я себе нарисовал. Все мои предыдущие встречи с Ельциным – это были встречи с человеком, думающим другими словами, чем я. Но, как мне казалось, думающим то же самое, что я. Я полагал, что я думаю точнее, но легко прощал, так сказать, языковые расхождения.

ЮР Терминологические.

СК Ну да. А здесь это был человек обеспокоенный, встревоженный, с оттенком враждебности. Просто человек, принадлежащий к другому способу мышления.

Может быть, это был настоящий Ельцин, может быть, я до того ошибался в нем, потому что раньше мой образ Ельцина был такой – ну, конечно, человек своей судьбы и своей биографии, обкомовской биографии, разумеется. Но человек с некоторым очень здоровым стержнем. Человек, умеющий не приспосабливаться, а учиться, так сказать, политик с границей. Политик, который по необходимости политик, он имеет жесткий предел: тут я могу лавировать, вступать в соглашения с людьми, мне неприятными; это обязанность политика. Но вот дальше – все, дальше есть предел.

А здесь, как мне показалось, я встретился с политиком без границ. То есть с традиционным политиком, скажем так.

ЮР Советским?

СК Нет, тут немножко другое слово. С прагматиком до мозга костей, где прагматика преобладает над какой бы то ни было нравственной составляющей. Ну, переведем это на простой язык. С человеком, которому все равно, поддерживают его демократы или жириновцы, лишь бы поддерживали. Лишь бы было большинство. Вот, сильно огрубляя ситуацию, я это называю традиционной политикой.

АР Такая политика уже не может работать в мире. Не в России только, просто в мире. Вторая мировая война положила предел традиционной политике.

СК Было два режима в новейшей истории, которые достигли совершенно замечательного результата: они помогли либеральной философии перекочевать в нормы права.

Человечество осознало, что если принципы либеральной философии не станут обязательными нормами международного права, то всё, каюк, мы больше не выживем на земном шаре. И это ведь и был главный результат Второй мировой войны. И два режима, гитлеровский и сталинский, способствовали этому. Не сразу поняли, что сталинский тоже способствовал, но потом поняли и это.

Вот для этого была нужна холодная война. Это стало нормой международного права и положило конец традиционной политике, это сделало ее анахронизмом.

Много вспоминают Андрея Дмитриевича Сахарова как человека, провозгласившего новое политическое мышление. В чем оно, собственно, состоит, это новое политическое мышление? В очень простой вещи – в добросовестности. Никто из нас и помыслить не может, чтобы к другому залезть в карман. И это норма личностных отношений, личностной морали.

Однако в межгосударственных отношениях традиционная политика в том и состоит, чтобы залезть в карман к партнеру, и ни в чем больше. Так вот, новое политическое мышление – это в очень упрощенном виде перенос этики личностных отношений в область межгосударственных. Это простая добросовестность.

ЮР То есть у нас был шанс выйти на уровень современной цивилизованной политики. Вы считаете, что сейчас этот шанс упущен и перспектива мрачна, или какие-то все-таки есть возможности для того, чтобы вернуться к этому?

СК Просто этот шанс надо отбивать заново. Мы откатились далеко назад с чеченской войной. И нам надо отбивать этот шанс снова.

ЮР То есть мы вернулись на исходные позиции?

СК В одном смысле мы все-таки продвинулись: это готовность журналистов хоть изредка говорить правду.

ЮР Тут есть еще один момент: говорить – это половина дела, еще важно, чтобы тебя услышали. У журналистики есть два адресата: один – это читатель в чистом виде, для него как бы все пишется. Другой – это тот, о ком ты пишешь, то есть собственно политики, министры обороны, иностранных дел, премьер и так далее.

Если одна часть является потребителем нормальным и добросовестным, потому что иначе бы они просто не покупали газету, то в какой степени вторая часть способна потребить и учесть эту правдивую информацию? Можно просто не учитывать общественное мнение или мнение журналистов, и тогда через какое-то время, скажем, руководство этой страны может спокойно следующим шагом одномоментно закрыть эту прессу.

СК Дело обстоит довольно просто. Эта вторая часть, о которой ты говоришь, – собственно политики, они с некоторым удивлением, не сразу, поняли, что… ну да. Ну пишут. Да, пусть. Собака лает – ветер носит.

АР Пишут. Из этого ничего не следует. Труднее всего это было понять чиновникам не самого высокого ранга. Среднему и нижнему уровню. Они сначала панически вздрагивали, когда появлялась статья в газете, а потом поняли: ну ладно. Ну, написали про меня, что я взятки беру. Начальство молчит. Ну и фиг с ним.

СК Да у нас прямо в Думе показывают, что человек берет взятки. Дума даже не реагирует. И это относится не только к таким интимным делам, как взятки. Ко многому другому. Начальство немножко сердится на прессу, иногда чуть-чуть гавкнет, но в общем относится к этому так: ну что ж, издержки, мол, неизбежная вещь. Ну, такие неприятности. Вроде «дождик пошел».

И это так и будет, если не станет активнее первая часть – читатели. Читатели не привыкли к тому, что они есть народ, суверен, источник власти. Для них это красивые слова. И они привыкли по-прежнему считать – ну, как начальство решит…

ЮР То есть концепция винтика? Она сохранилась в сознании.

СК У нас нет гражданского общества. Пока мы его не создадим, положение наше просто бесперспективное.

ЮР А какие перспективы гражданского общества в сегодняшней ситуации?

СК Ну, для этого должны проходить годы и меняться поколения. У нас нет этой возможности – ждать смены поколений.

ЮР Смену поколения политиков все-таки мы можем дождаться.

СК Смена поколения политиков, смена поколения судей. Очень важно иметь правосудие и уверенность в том, что это правосудие.

Этого, увы, пока нет. Мы уже осуществили одно рукотворное чудо – все-таки есть свобода мнений. Ну да, давят, цензурируют, придумывают разные способы надавить на прессу, но все-таки она есть.

СК Надо создавать другое чудо. Чудо личной ответственности. Отсюда ощущение личных возможностей. Я – гражданин этой страны, я могу не терпеть власти, которой я не хочу, и отдать полномочия власти, которой я доверяю.

На самом деле, невозможно жить в стране, где первые лица лгут. Недостойно. Унизительно. Жить, как мы жили в стране все эти семьдесят лет. Показывают по телевизору пожилого человека с густыми бровями, а все точно знают, что он врет. Он точно знает, что он врет. Более того, он точно знает, что все знают, что он врет. И это ничего не меняет, он врет и врет. Вот нельзя этого терпеть.

А сейчас мы, так сказать, двигаемся в этом же направлении. Ну что это такое – официальные сообщения о событиях в Чечне? Подписанные временным правительственным информационным центром. Значит, мы смотрим и слушаем сообщения этого центра – все вранье от первого до последнего слова.

Но это же невозможно: официальное правительственное сообщение! Ну что это за правительство, которое врет?

АР Мне кажется, что Серёжа сказал главное: совершенно неизвестно, в какую сторону мы тянемся по линии политики.

Вот это точно ощущает сейчас каждый человек. Понимаешь, он открывает «Российскую газету», а рядом кладет «Московские новости», и видно, что правительственная газета врет. Так как-то медленно, но упорно и с большим охватом мы поперли в сторону лжи. Сначала лгали ведомственно, знаешь: «Мы раскрыли столько-то преступлений». Но все знают, что ни хрена они не раскрыли. Ну ладно, это можно простить, вроде как все отчитываться у нас горазды. А сейчас стали как-то так массированно врать. Массированно по всем ведомствам, по всем линиям. И все под покровом первых лиц.

Поэтому-то у всех такое трагическое ощущение, понимаешь? Пошла словно стенка на стенку не по линии «ты за коммунистов или против», а просто: ложь против правды.

Чеченская война вытащила эту простую проблему. Нельзя врать все время. Пошла какая-то страшная, чудовищная аморалка, нет, Серёжа?

СК Да.

АР Причем вот это истерическое и массированное вранье, оно действительно как-то завязано на эту войну. Мы это раньше так не чувствовали?

СК Ну, господи, ну как, безумно врали. Между прочим, я вспоминаю эпизод, как на первом же заседании Президентского совета объяснялся ровно на эту тему. Я сказал: «Слушайте, что происходит в этой администрации?» И напомнил случай с тем, как терялся президентский указ. Борис Николаевич при этом присутствовал. И я просто не заметил, не ощутил, я не готов был понять, что он на самом-то деле смотрел на меня тогда так же, как смотрел, когда мы разговаривали о Чечне.

Я рассказывал чудовищную историю. 8 ноября 91‐го года своим указом Ельцин назначает Гайдара[87] и многих, кто с ним, на их правительственные должности. 8 ноября он назначил рекомендованного Гайдаром руководителя аппарата правительства, им был назначен Алексей Головков[88].

А этот указ от 8 ноября, подписанный Ельциным, потерялся. Ищут, не могут найти. Что делать? Неделя проходит, десять дней проходит, Гайдар собирает там каких-то министров, идет к Ельцину и говорит: «Борис Николаевич, указ потерялся. Вот вам текст, подпишите заново».

Ельцин стучит ногами и руками, говорит: «Что такое?! Kaк это – указ президента потерялся? Ищите, как хлеб ищут. Это что такое?!»

Ну, ищут. Проходит время, не находят и уговаривают Ельцина подписать второй указ. Ельцин его подписывает. Что бы вы думали? И второй потерялся! И опять ищут.

ЮР Это анекдот, который ты хотел рассказать?

СК Нет, это не анекдот, это быль. Анекдот я хотел рассказать совсем другой, про чудо.

…И опять ищут. И наконец находят, но первый указ. Ну так, немножко в утрированной передаче, Илюшин[89] достает его из кармана и говорит: «Ахти, батюшки, кто бы мог подумать, что он здесь был!»

И Головков вступает в должность, если я не ошибаюсь, 14 января. Это вместо 8 ноября. Вступает в должность, ну и, естественно, застает свой аппарат целиком сформированным. Потому что работают в аппарате правительства те же люди, которые сидели в кабинетах аппарата правительства. Ну, кто это такие, вообще не надо объяснять.

И вот я рассказываю всю эту историю примерно так же, как ее сейчас рассказал, на первом заседании Президентского совета. И говорю: «Слушайте, ну невозможно же так работать. Если президент – хозяин в своей администрации, то он должен немедленно найти и вышвырнуть вон с волчьим билетом того чиновника его администрации, который посмел ослушаться президентского указа. Иначе он не хозяин. А если он этого не сделает, то хозяин уже не он, а тот, который потерял указ».

Жду реакции, что мне Борис Николаевич или кто-то другой скажет, что, Сергей Адамович, вы неправы, все это было совсем не так, этот указ, я не знаю, не терялся, или были основания переписать его, или там что-нибудь еще наплетут. Нет, все молчат. Следующий пункт программы, что мы там дальше будем обсуждать.

ЮР Все-таки чем это отличается от бомб Грозного, вот эти указы? Так были бомбы или нет? Отдавал указание президент или не отдавал?

СК Ну, одно и то же, понимаешь. Я думаю, что я просмотрел того Ельцина. Ему было неприятно это слушать. Это я усек. Он никак не отреагировал.

ЮР То есть это позволяет сделать предположение, что он не вполне владеет ситуацией сейчас.

СК Ну, я не знаю, вполне он владеет или он сознательно допускает игры этого рода. Знаешь, как бывает в хорошо организованных конторах? Я – начальник, я – добрый, а он – мой помощник, он злой, сволочь. Поощрять буду я, а увольнять будет он. Мы с ним так договорились. Может быть, это и так, откуда мне знать? Может, эта потеря указа была договорная, а может, тот, кто его терял, точно знал, что он не будет наказан. На него все шишки повалятся. Он потерял, сволочь. Но его за это не накажут, а может даже обласкают.

ЮР То есть он отдал приказ бомбить, я не давал.

СК Да. Или он не отдавал, или мне об этом ничего не известно. Откуда мы знаем? Борис Николаевич Ельцин отдает указ прекратить бомбежки Грозного. А потом к этому указу он пишет маленькую бумагу, совсекретно: этот указ можете исполнять по особому решению с того момента, который будет особо обозначен.

У меня полное ощущение, что сейчас государство изменилось: стало бесконечно более лживое и циничное. Вот этот аспект очевиден.

ЮР А как это завязано на то, что называется «демократические ценности»? Потому что, извиняюсь, пресса действительно пишет что хочет. И народ собирается, и народ протестует, и народ митингует, и народ не сажают.

АР Забудут через полгода, как забыли все предыдущее. Ни один процесс не закончен, ни одни виновные не наказаны.

Если завтра, даст Бог, закончится эта война, а еще будет соответствующая пропагандистская упаковка, то через полгода все это забудется. И дальше мы будем жить.

ЮР Стоп. Где? В чем? Ну-ка ответь.

СК В Советском государстве.

АР Да ни хрена, Серёжа.

СК А мы и продолжаем жить в Советском государстве. И это вопрос, на самом деле, поколений. Тут невероятно трудная, почти безнадежная задача ускорить время. Но на самом деле за безнадежные задачи только и надо браться. Невероятно трудно, но нельзя сказать, что неисполнимо.

ЮР Теперь расскажи обещанный анекдот.

СК Это про чудо. Наводнение. К очень верующему человеку подходят люди и говорят: «Вода подступает, последняя возможность уехать на автобусе, эвакуируем население, давай садись».

Он отвечает: «Нет, все в руке Божьей. Это у вас наводнение, а у нас с Господом, так сказать, вопросы веры». Автобус уезжает, он остается.

Залило первые этажи, он поднялся на второй, подъезжает лодка и из нее кричат: «Давай, садись! Всё! Надо сматываться, потому что утонешь же ведь». Он говорит: «Все в руке Божьей. Вы поезжайте. Если Бог решит меня спасти, так чего ж?»

Вода дошла до крыши. Он стоит на крыше, подлетает вертолет, и ему говорят: «Ну, давай, садись немедля, не то утонешь». – «Все в руке Божьей, – говорит он этим вертолетчикам. – Я остаюсь, я послушен воле Бога. Если Бог сочтет нужным меня спасти, так я спасусь, а нет – так нет».

Вот уже залило крыши, и он стоит так, задрав голову кверху. И тут разверзаются облака, и Бог говорит ему: «Слушай, Я сделал все, что мог. Я послал к тебе автобус, лодку, послал вертолет, наконец! Черт возьми, что ты хочешь еще?»

Это анекдот к тому, что вообще все чудеса нашими руками творятся.

ЮР Я что еще хотел спросить. Какую роль, скажем, Сергей Адамович играет в восприятии этих событий в умах и настроениях читателей, я представляю. А какую роль ты играешь в умах вот этих верховных властителей? Меня очень порадовала реакция Филатова[90], этого руководителя секретариата, да?

СК Администрации.

ЮР Администрации президента. Когда он, тоже в прошлом демократический лидер, где-то там был и на вопрос о Сергее Адамовиче сказал: «Ну, что ж, Ковалёв? Может иметь один человек в стране и такое мнение».

Это что за роль такая, Серёж? Что это?

СК Ну, видишь, это, так сказать, роль городского дурачка, юродивого. Вот он правду-матку не на хлеб мажет, а в глаза режет. И царь говорит: «Ну, не трогайте его, пусть говорит». Но вообще, здесь возникает вопрос: если это демократия, то, извините, почему один?

АР Штука-то ведь, Серёжа, не в том; один – где? Один среди бояр, понимаешь? По счастью-то, на самом деле ты не один.

СК Ну да.

АР Уж это-то мы хорошо знаем. Но там один.

ЮР Поскольку Сеня сказал, что один среди бояр, ты ощущаешь себя боярином?

СК Ну вообще, ощущаю я себя белой вороной.

ЮР В этой стае, которая сидит там? В Думе?

СК В Думе и не в Думе, в президентской администрации. Но это в стае. А вовне я иногда играю в боярина, вот.

ЮР А зачем?

СК Добиться своего, понимаешь? Когда какой-нибудь чиновник говорит: «Нет, вам сюда нельзя».

ЮР Скажите: мы все считаем, что они шахматисты, а на самом деле они, возможно, доминошники? Мы в уме проигрываем шахматные ходы, выстраиваем какую-то жуткую концепцию, а оказывается, что там просто «рыба», и всё, и конец. А?

СК Думаю, ты прав. Но теперь всё. Невмоготу. Устал от бесконечного их вранья. Я заявил о том, что выхожу из этой комиссии.

Владимир Крайнев[91]: они меня прельстили: у тебя в классе будет учиться самая тонкая талия в Консерватории

Крайнев не держит дистанции. Его профессия – касание, точнее, прикосновение. Мощно или нежно, трогает или удерживает, но всегда удерживает и трогает. Порой до такой степени, что, сидя в концертном зале, оглядываешься: ну слава богу! Не тебя одного.

Владимир Всеволодович – маэстро, профессор, пианист с мировой славой, умница и… Что еще я забыл, уважаемые слушатели и читатели? Ничего я не забыл. Просто перечисление эпитетов, превосходящих словарный запас автора, я обрываю из чувства деликатности.

Когда он родился (первого апреля, разумеется), ангел в белом простом платье по обыкновению облетал всех новоявленных младенцев, озирая их с весьма значительной высоты. Однако крайневская мама – несравненная Илечка (как до сих пор называют ее друзья маэстро) – увидела ангела отчетливо.

ЮР Если скажу, что я тебя люблю не только как выдающегося пианиста, но как человека добрейшего, умнейшего, вернейшего. В общем, получается, что…

ВК Эйшего. Скажи, что тебе стоит.

ЮР Не всю жизнь меня занимал вопрос, но все-таки хочется узнать: что определяет успех концертирующего музыканта?

ВК Божье веяние – я думаю, основное. Потому что божье веяние это и трудоспособность, и дикая выносливость и преданность своему делу. Божье веяние – это преданность своим учителям, своим родителям. Если ребенок талантлив, еще очень важны два компонента. Умные родители (чаще это мамы) и талантливые педагоги.

Практически, кроме нас, музыкантов, эта формула может быть применима и к спортсменам в некоторых видах: где дети получают свою профессию в самом раннем возрасте.

ЮР Вот ты, собственно, определил круг тем нашей сегодняшней беседы. Поскольку ты сказал о родителях, то я сейчас же расплывусь в любящей улыбке, потому что маму Крайнева – несравненную Илю Моисеевну – мы все любили. И друзья, и ученики Владимира Всеволодовича. Я думаю, что она совершила некий подвиг. Она растила сына одна, а время и послевоенная жизнь были тяжелые. Я думаю, что основная профессия Илечки была…

ВК Мать. И друг.

ЮР Может, ты расскажешь, что она с тобой делала?

ВК Чего она только со мной не делала! Ребенок я был тяжелый: только в десять месяцев оправился от паралича… Меня заразили в Сибири, в Красноярске, при переливании крови. Война, 44‐й год. Те еще санитарные условия были. Короче говоря, у меня был сепсис, который перерос в паралич. И вот где-то в течение трех с половиной месяцев – ни голоса, ни движения рук-ног, ничего. И когда потом привезли меня в Харьков, я стал лечиться и выздоравливать с невероятной скоростью и энергией. Начал бегать сразу. И до сих пор я бегаю. Энергичен, и реакция невероятная у меня до сих пор сохранилась, хотя я уже старенький дедушка, в общем, профессор. Это, очевидно, в течение тех трех месяцев я накопил энергию, и теперь она у меня все еще не закончилась.

Мама, в общем, как-то с моей болезнью справлялась. Я ее обожал. Может быть, волею судеб. Отец-то с нами не жил практически сразу. Официально-то он был, мы даже жили во Владивостоке вместе, но я его, в общем, не запомнил. Смутные какие-то воспоминания раннего детства. А мама была основополагающей фигурой. Причем я уже тогда понимал, что она невероятно цельный человек. Я понимал с детства, что мне ей не соврать. У меня все равно ничего не выйдет, настолько она прозорлива, настолько мудра была.

В двадцать пять лет она меня родила, так что она выглядела очень юной, прелестной, с очаровательной фигурой, с голубыми глазами, с ножками замечательными, со всем. И на все это наплевала. Она рассказывала, что я страшно хотел папу, но понимала, что я хочу его только как физическую данность, а потом я его уничтожу, потому что характер у меня в этом смысле в маму.

И вот надо сказать, она была, она и есть, она остается. Было очень трогательно: в Ганновере 1 декабря была презентация моего фонда помощи юным пианистам. Он открылся в Киеве, он открылся во Франции, он открылся в Ганновере. И в Киеве в последний день мне привели изумительную девочку одиннадцати лет. Ну, это просто само воплощение таланта. Причем таланта человеческого, не только пианистического, не только музыкантского. И мы ее пригласили (фонд заплатил) в Ганновер. Вопрос: где ей жить? Естественно, у нас дома. И естественно, это падает на плечи семидесятидевятилетней женщины. И мать этой девочки, которая приехала с ребенком все-таки, буквально через два дня уже называла ее Илечка.

ЮР Мы все ее так называли.

ВК Ну мы-то с ней сколько лет общаемся, живем вместе, дружим все.

ЮР А как она тебя открыла?

ВК По рассказам очевидцев, как только я начал двигаться, сразу запел.

ЮР Сразу побежал.

ВК Нет, нет, этого не было даже близко. Я родился в бедной еврейской семье. Именно бедной. Еврейской, но бедной. Дедушка был бухгалтером; Мура, это тетя, была студенткой, вернулась из армии, она прошла, кстати, войну с 41‐го по 44‐й год, тоже была хрупкой девочкой. Илечка тоже воевала военврачом на передовой. Вот. И я начал сразу петь. И у меня слух был идеальнейший, как только я начал.

ЮР Но голос неприятный.

ВК Нет, это результат курения.

Ну, мама сама невероятный меломан, причем очень хорошо знающий классическую музыку, оперу, симфонии, оперетты, легкую музыку. То есть она жила этим. И, естественно, она хотела, чтобы я пошел по этому пути, тем более у меня еще был эпизод в парке Шевченко, в Харькове: когда заиграл оркестр, я затанцевал точно в ритм. Кто-то сказал: «Какая музыкальная девочка», а я был в платьице, да еще с длинными локонами, с голубыми глазами. И практически я их не поменял. Илечка сказала: «Во-первых, это мальчик».

И еще что произошло. В коммунальной квартире жили тридцать девять соседей, и одна из соседок была доцентом Харьковской консерватории. Пианистка, но она работала в оперном классе. Ну, естественно, я там дневал и ночевал, я слушал ее студентов, и она меня привела к педагогу, с которым я и начал заниматься в пять с половиной лет. Это была одна из выдающихся детских педагогов Харькова – Мария Владимировна Итигина. Мама до шестого или седьмого класса продолжала бывать на всех уроках. Два раза в неделю урок, и два раза в неделю мама – она детский врач и постоянно бегала по вызовам – распределяла их так, чтобы присутствовать на уроке. Она записывала все и потом меня контролировала. Оттуда, очевидно, и пришел мой педагогический лозунг «Никакого доверия Временному правительству». А Временное правительство – это были ученики. Причем я вот уже за десять лет моей официальной педагогической деятельности каждый раз убеждаюсь – как только я их отпустил, тут же получаю в лицо.

Так вот, результаты стали проявляться буквально еще в нулевке, это подготовительный класс.

ЮР Ты сразу сел за рояль или попробовал скрипочку?

ВК Это тоже было, потому что, когда меня привели в класс, я спел, не зная нот, аккорд спел, потом я хлопал любые ритмы, и на меня набросились педагоги скрипки. Потому что там был выдающийся такой педагог скрипки Козловичев, у которого был просто, я не знаю, ну, питомник выдающихся детей. Но мама сказала: «Я не знаю, будет ли он профессионалом, и поэтому для себя, конечно, нужно играть на рояле, а не на скрипке. В компании вряд ли кто-то захочет слушать скрипку в его исполнении».

Я всегда своим детям говорю: «Рояль считается королем инструментов, потому что это самая естественная позиция человека – сидеть и извлекать звуки». Мамина настойчивость привела меня к роялю и к Марии Владимировне Итигиной. И скоро пошел бум по Харькову – там пяти с половиной лет мальчик играет «Танец маленьких лебедей».

ЮР Но вундеркиндом ты не был?

ВК Был сразу. Уже потому, что в восемь лет я играл концерт Гайдна с оркестром Харьковской школы. Это уже был вундеркиндизм. Я был небольшого роста и очень худой. Всю жизнь худой до женитьбы на Татьяне Анатольевне.

ЮР Я помню, когда ты сватался, ты был совершенно худой.

ВК А потом я, наконец, приобрел хорошую, богатую русскую семью. Вошел. Меня впустили, можно даже так сказать. И я действительно за какой-то год, просто мгновенно взлетел, на два размера больше стал. А тогда в Харькове я был очень тщедушный, и обком партии сказал: «Надо, наверное, помочь семье». А дедушка был очень толстый и очень большой. И он меня ставил между ног и кричал мне: «Ты позоришь мои седины! Будешь кушать, мерзавец?»

Я скоро стал знаменитостью города, играл сольный концерт с Михаилом Борисовичем Гусманом, главным дирижером Харькова. Потом концерт Гайдна, Третий Бетховена, концерт Листа. Это все были открытые концерты в филармонии. И уехал в Москву.

ЮР К Москве мы вернемся. А пока скажи: сейчас ты профессор, у тебя своя школа, и есть дети, которые играют блистательно, намечаются выдающиеся пианисты, но получил ты их от первых педагогов. Какова их роль в судьбе солиста, который их неизбежно покинет?

ВК Невероятная.

ЮР Они же потом почти исчезают из памяти нормальных учеников?

ВК Только самые талантливые ученики остаются нормальными. Которые проносят талант на протяжении всей своей творческой жизни. Эти всегда помнят о своих корнях, о своих первых учителях. Любого одаренного ребенка можно отвратить от игры. Технические приемы, звукоизвлечение, свобода рук, умение привить ребенку воображение с детства – это все очень важно.

Я боюсь маленьких детей, потому что понимаю, какая невероятная ответственность лежит на человеке, который берет совсем неокрепшее существо, росточек, и должен его куда-то довести. И я очень люблю своих детей, тех, которые очень преданны. И они меня любят, надеюсь, слушаются и боятся как огня. Случайно услышал, что они идут ко мне на урок как на Голгофу.

ЮР Я помню, когда мы с тобой познакомились, это было действительно уже довольно давно…

ВК Почти двадцать лет.

ЮР …И я все хотел сделать фотокарточку твою… А ты меня попросил снять не твой портрет, а пойти к Анаиде Степановне Сумбатян[92] и сфотографировать…

ВК Меня с ней.

ЮР Итак, ты прибыл в Москву.

ВК Да. Мы прибыли в Москву и сняли подвал. Я поступил в ЦМШ, Центральную музыкальную школу, в 9‐й класс, мне было пятнадцать лет. Ну, естественно, у мамы прописки нет, значит, работы нет. Как ты помнишь, был замкнутый круг: если нет работы, не дают прописку, а нет прописки, не дают работу. Но маму взяли все-таки, потому что была острая нужда в детских врачах. И дали временную прописку. Я, как учащийся, тоже был временно прописан где-то у кого-то.

Когда я пришел, шум был большой обо мне в ЦМШ, мол, появился необыкновенный виртуоз. Помню, иду я, очень маленький, по коридору, на меня надели форму впервые в моей жизни и еще дали эту дурацкую форменную фуражку. Я стесняюсь со страшной силой, естественно, фуражку держу за спиной, и вдруг две кобылы ко мне подлетают и говорят: «Слушай, а ты случайно не Крайнев?» Я говорю: «Крайнев». Дикий хохот. Я ничего понять не могу. Потом, спустя уже много времени, они узнали, что такое Крайнев, какой веселый террор устраивал он всему классу! Они мне рассказали, почему смеялись: за два года до меня в ЦМШ поступил Алик Слободяник[93], высоченный красавец, мальчик, в которого была влюблена вся школа, и они решили, что раз следующий с Украины, то это тоже должен быть какой-то высокий, красивый. Да еще играет концерт Листа, этюды Листа, Шопена. Тогда это был тот пик, на который взбирались очень и очень немногие.

И, естественно, они ожидали привлекательный экстерьер. А увидели они новое довольно хлипкое лицо и с издевательской иронией спросили, думая, что я, там, иду в четвертый класс, а я уже в девятый шел. По росту мог идти в четвертый спокойно, но по энергии и силе рук…

То есть я познакомился с классом, а потом мне рассказывал Саша Кузьмак, теперь доктор физико-математических наук, как он со мной познакомился. Через две недели он пришел в ЦМШ и вдруг видит, что открывается дверь 9‐го «Б» и оттуда вылетают все с диким криком, и за ними гонится маленький пацан, который их всех бьет. И он понял, что это и есть тот самый Крайнев, о котором уже шумит школа. В общем, я был настолько подвижен, что в десятом классе я танцевал на горящем рояле, который поджег не я. Его подожгли другие…

ЮР Любили горячую музыку.

ВК Да. Мне поставили три с минусом по поведению, а выгнали Юру Якушева, который сейчас один из наших выдающихся музыкантов-аранжировщиков, и выгнали скрипача Фильку Хиршхорна, который потом, уехав в Ленинград, стал лауреатом 1‐й премии Брюсселя, 1‐й премии Паганини. Вот они подожгли, и поэтому их выгнали. А я только танцевал от радости. И поскольку был, в общем, хороший, за меня вступилась секретарь комсомольской организации, которая училась в нашем классе, и потом, как выяснилось, она тайно была в меня влюблена. Она честно сказала, что Крайнев не поджигал. В общем, энергия моя била через край, и так до сих пор и продолжает бить.

Первые два года очень было тяжело. Анаида Степановна держала меня в ежовых рукавицах. Она меня посадила на всю классику, на углубление, на полное переосмысливание того, что я делал до этого.

ЮР А ты чувствовал разницу в подготовке, в понимании между московскими учениками и харьковскими?

ВК Ну а как же! Это был другой уровень совершенно. Несмотря на то что Харьков имел прекрасный оркестр, замечательную консерваторию, все равно это была провинция. В Москву к этому времени, это 58–59‐й год, хрущевская оттепель начинающаяся, хлынул невероятный поток музыкантов, артистов, театров, выставок, информации.

Потом, я помню, начали уезжать люди в командировки за границу, привозить репродукции. Мы познакомились с невероятным количеством художников. Кругозор, кстати, я приобрел в Москве, в первую очередь благодаря Анаиде. Я всю жизнь обожал читать, но она еще и направляла.

ЮР Скажи, а не было ломки? Все-таки ты приехал вундеркиндом, давал уже концерты в филармонии, открытые концерты, все. И вдруг опять ученик.

ВК Нет! Почти сразу, это было в марте, я уже вышел на сцену Малого зала в классном вечере Анаиды Степановны, а она имела один из самых сильных классов. У нее были Ашкенази, Яблонская, Нелли Акопян, Гера Сирота. Ашкенази, Яблонская, Митя Сахаров – это были уже студенты консерватории, лауреаты. И мне нужно было выбиться. Я уже в марте доказал, что я самый лучший в этом классе, но мне все это было очень трудно, потому что та ступень, на которую я должен был встать после Харькова, была очень высокой.

Это сейчас я говорю, что был вундеркиндом. А тогда я понятия не имел об этом. Меня мама бы тут же убила. Об этом речи не было, я был нормальным ребенком, я обязан был учиться только на пять. И вспоминаю, как бегала мать за мной вокруг стола с мокрым полотенцем, чтобы дать мне по башке, и кричала: «Проклятый двоечник!» А тетка Мура, которая приехала беременной моей двоюродной сестрой, кричала: «Но он же получил четверку по географии!» – «Если бы не я, он бы получил двойку» – и дальше за мной.

Настолько умно и мудро меня вела мать. Она же сама выбрала Анаиду Степановну, ну, по слухам, по разговорам, по всему. Причем у них были невероятно дружеские отношения. Анаида ее боялась как огня потом всю жизнь. Когда она говорила: «Значит так, Анаида Степановна…» – Анаида говорила: «Всё, слушаюсь, всё», не о чем даже говорить. Она признавала за ней мудрость и справедливость решения, понимаешь.

Так что я был нормальный человеческий ребенок. У меня не было никакой задиристости носа, и то, что я сыграл – это я сейчас так говорю – тогда никто мне не сказал, что я лучше всех сыграл в классе. Это я понимал по успеху, по дикому воплю, когда я играл те произведения, которые считались вершиной фортепианной виртуозной музыки, а я это играл в десятом классе. Это было то, к чему еще не все приходили. То есть избранные, буквально 2–3 фамилии. А сейчас у меня ученик уже в шестнадцать лет все отыграл, понимаешь. Акселерация.

Дальше уже я, конечно, мечтал о Нейгаузе[94]. Я начал приходить к Генриху Густавовичу на уроки в консерваторию. Причем тогда был жив еще и Гольденвейзер, и другие апостолы пианизма. Но среди них, конечно, самой сияющей вершиной был Генрих. И поэтому, когда Анаида Степановна сказала, что идем к Генриху Густавовичу, тут никаких вопросов, сомнений не было. Мы шли к нему, и я ему сыграл, видно, от страха зажавшись (притом что я очень эмоционален), очень ровненько, академично. Ну, он так: «Да, да, конечно, я его возьму. А вот этот мальчик очень хороший», – показав на Геру Сироту. Действительно, он гениально играл в то время и вообще был уникального дарования человек. Мне, конечно, стало обидно. Ну, кому не станет обидно. Тебя, в общем, практически сделали и рядом похвалили твоего же сокурсника, соученика.

А потом, когда Генрих узнал, что я поступил первым номером, то, естественно, у него был жуткий интерес ко мне. Пришел, как сейчас помню, играть ему сонату Бетховена. И Наташа Гутман[95], она тогда меня практически первый раз услышала, сказала: «Ну, этот долго здесь не задержится». В том смысле, что вылетит на большую арену. И всё. И Генрих в меня влюбился.

И вот тут началось обоюдное обожание, но и очень трудная притирка, потому что я начал подниматься на новую ступень развития. Новые горизонты, новые трудности, новое прикосновение, все новое, на базе того, что есть, безусловно.

И я потом уже, став лауреатом, концертируя во всем мире, после смерти Генриха Густавовича перешел к его сыну Стасику Нейгаузу[96]. И были у нас частые ссоры, непонимания, я закрывал рояль, уходил, бесился. А сейчас, когда я учу других и когда играю сам, понимаю, какую невероятную пользу, какую невероятно глубинную школу дал мне Стасик. Потому что с Генрихом мы были, ну, что называется, две птицы в полете. Он, естественно, как вожак, меня чуть-чуть подталкивал, и я уже летел, потому что сам обладал воображением, мне ничего уже не надо было. А технологией он уже не занимался. Ну, в семьдесят пять лет какая технология? Он уже эту технологию с шестнадцати лет начал преподавать, ты представляешь, что это – шестьдесят лет он преподавал технологию. Ему это уже надоело, ну и ручки были уже больные. Он почти не прикасался к роялю, очень редко.

Так что я теперь понимаю: несмотря на то что я очень часто обижался на Стасика, но он мне был невероятно необходим для большего раскрытия не того, что я умею, а именно того, что я не умею. Это я всегда в себе воспитывал даже: идти против шерсти в искусстве. То есть не играть только Прокофьева, с которым я был рожден, очевидно, от природы, или не играть только Шопена, с которым я был рожден, а играть Моцарта, или играть Бетховена, или играть Баха больше. Вытянуть эти возможности.

Используя мои технические возможности и восхищаясь ими, он старался из меня вынуть то, что в принципе уже невозможно вынуть. Он хотел достичь чего-то невероятного в моем исполнении, потому что сам он не мог чисто физически, он мог душевно, эмоционально, умом, всем, а физика не позволяла.

И вот когда появился Стасик Бунин[97], его внебрачный сын, и я первый раз его услышал живьем, я сказал: «Господи, наконец Нейгаузы обрели руки». Потому что это было вот все нейгаузовское плюс невероятные возможности рук. Это было необычайно трогательно тогда, я помню.

Я уже давно вел неофициально разных детей, будучи только концертирующим пианистом. С одной стороны, Генрих Густавович сказал: «Надо заниматься педагогикой не раньше сорока двух лет», почему-то он имел эту цифру. До сорока двух лет ты наигрываешь столько, что тебе уже не захочется. А я с 63‐го года (мне было девятнадцать лет) начал играть очень много. А в 70‐м году у меня цифра перевалила за 130–150 концертов в сезон, то есть где-то с сентября по июнь. В июне я кончал такой официальный сезон. Мы же еще много не ездили, в смысле за границу, летние фестивали были открыты только для народных СССР, понимаешь, для гениев действительно, таких как Гилельс, Рихтер, Ойстрах, Ростропович. Молодых не очень туда еще и приглашали.

И как раз года в сорок два я уже начал потихонечку заниматься с детьми – я нашел одного мальчика замечательного в Харькове, затем в Киеве, в Москве. Я их вел параллельно с педагогами, конечно, потому что не мог, концертируя, отдать целиком всего себя им, но результаты были очень хорошими. И мне Анаида говорила: «У тебя жилка педагогическая». Я и с ее учениками работал, когда она мне присылала.

Меня приглашали в консерваторию, причем неоднократно, но противилась профессура, потому что знали, что я могу сказать все, что угодно, в лицо, и это будет, к сожалению, правдой для них. Я всегда говорю: «Не доводите меня до моей фамилии». Не доводите меня до крайневости, потому что тогда я уже за себя не отвечаю, я расскажу вам про вас все.

А тут получилось так, что умер мой друг и сосед, мы безумно дружили последние годы, Самвел Алумян. И его вдова, и Лев Николаевич Власенко[98] – это была его кафедра – они просто взяли меня за горло. И тут не отказать. Я говорю: «Ну, я возьму буквально трех-четырех, потому что я сегодня взял, а завтра я улетел в Америку на полтора месяца. Хорошо ли это?»

Они меня прельстили: у тебя в классе будет учиться самая тонкая талия в Консерватории. Вот это была, кстати, изумительная девочка, она сейчас играет и преподает в Америке, в Цинциннати. Как же их разбросало всех невероятно! Вот. И я начал. Но я даже не ожидал, что так увлекусь.

Ну, у меня был огромный пример перед глазами моей жены Тани Тарасовой, которая жила учениками и заставляла меня же жить этими интересами, этими же учениками. Но я не думал, что настолько загорюсь. И буквально где-то за год у меня уже класс вырос с четырех человек в девять, а потом в двенадцать человек.

И я, в общем, что делал? Я брал с собой лучших на гастроли по Союзу тогда еще. Они со мной ездили, они со мной играли, с оркестром. То есть я их начал крутить уже в филармонической жизни, готовить, потому что жизнь артиста ведь адская, тут нужно быть талантом в выносливости. Ведь когда ты выходишь на сцену, никого не интересует, что ты прилетел, что ты не выспался. Они пришли тебя слушать.

Они видели, что я недосыпаю, но с ними репетирую, потом уже сам выхожу на сцену и играю. Надо быть профессионалом.

В 90‐м году я привез на конкурс двух своих учеников, и профессор из Ганновера, услышав их, сказал: «Сейчас все едут к нам, почему бы тебе не приехать? У нас освобождается место высшей профессуры». Я говорю: «Да я никогда не думал, мне и так хорошо. У меня там дети». Он говорит: «Ну приезжай. Просто сыграй концерт и сделай мастер-курс».

Я приехал, сыграл свой сольный концерт, на следующий день провел мастер-курс с двумя студентами на английском, потому что в то время не знал немецкого, и уехал радостный. А оказывается, они уже после этого закрыли конкурс на профессора, ничего мне не сказав. Значит, им уже больше никто не нужен был.

И к этому времени у меня собирается большой класс, уже лауреаты международных конкурсов появляются, причем это очень быстро, за три года, с 87‐го по 90‐й. Знаешь, другие, когда приходят, начинают зарабатывать себе имя, потом начинают красть хороших учеников у коллег, еще чем-то занимаются. Мне этого ничего не надо было, я, наоборот, говорил: «Подождите, не ходите ко мне, не надо, я очень занят», и всё.

А в 91‐м году мне позвонили из моего родного Харькова и сказали, что есть идея организовать «конкурс юных пианистов вашего имени». Ну, ты меня знаешь. «Простите, – говорю, – но я еще жив. Подождите немножко, я вас долго не заставлю ждать». Они говорят: «Нет, нет, есть такие прецеденты», назвали мне действительно выдающиеся имена, ну, там, например, клиберновский конкурс[99], дай бог ему долгих лет жизни.

Первый же конкурс привлек сто шестьдесят детей, которые приехали из разных стран СНГ, из Финляндии, Германии, Франции, и сразу стал международным. Первый блин оказался совершенно не комом, были замечательные результаты, талантливых детей мы обнаружили.

Потом у меня сложились прекрасные отношения со многими фестивалями и толковыми людьми. Эта вся затея переросла в фонд помощи юным пианистам. У нас бывают вливания от многих людей, которым я очень благодарен, но основные деньги идут от меня, потому что теперь все, что я зарабатываю здесь, прямо перечисляется на счет фонда, и за счет этого в основном мы и живем.

ЮР Володя, вот ты уехал в Ганновер, а эти ребята, которые здесь у тебя уже были, они где?

ВК Они уехали со мной в Ганновер. Те, кто хотел. Даже не столько кто хотел, а кто мог. Их было семь человек. Значит, четырех мальчишек, которые не имели ничего, я поселил просто у себя дома, другие были аспирантами, они могли наезжать и останавливаться опять-таки у меня в доме. У нас в течение двух лет постоянно жили четыре мальчика. Потом они уже обросли возможностями, но все равно двум я снял еще на полтора года квартиру. Я им снимал, потому что мама уже этого не выдерживала, она становилась старше, энергия заботы у нее не уменьшалась ни на йоту, а здоровья не прибавлялось. Поэтому я решил, что мне гораздо дороже сохранить маму настолько, насколько это возможно. Я им снял квартиру, вот сегодня утром был звонок из Ганновера – трое сидят дома, занимаются на рояле, готовятся, так что все продолжается.

ЮР Скажи, какие-то пики своей пианистической карьеры ты можешь мне назвать?

ВК Ой, ты знаешь, я считаю, что в юношестве у меня был пик второго тура конкурса в Англии в 63‐м году. Это был пик, к которому я потом шел еще очень долго. Это было собрание всего, может быть, даже взгляд в будущее, которое совпало именно с этим выступлением. Потому что вот сейчас, в 96‐м году, я сидел на этом же конкурсе, но уже в качестве члена жюри, и двое членов жюри, которые сидели тридцать три года тому назад, когда я играл, сказали мне: «А вот все-таки бемольную сонату, как ты играл тридцать три года назад, никто не играет». А потом: «А Третий концерт Прокофьева так никто до сих пор не играет, не слышим». Был пик такой.

И потом следующий творческий пик у меня был на первом туре конкурса имени Чайковского. Вот это был действительно пик, когда от первых нот Баха до последних нот Чайковского, «Подснежника», это был, понимаешь, высочайшего класса эталон. Почему конкурсы? Потому что это концентрация всех сил человека. Конечно, может быть и провал, но когда ты совпал и вышел, то ты к этому потом еще очень долго идешь.

И потом были довольно крупные этапы. Вот этап, когда я поставил перед собой задачу сыграть все концерты Бетховена, потом у меня был этап, когда я сыграл все двадцать семь концертов Моцарта. И я думаю, у меня возникло и развилось то, что я называю дыханием. Я смотрю сверху сейчас. Мне кажется, что я стал обладать временем. Всем остальным я уже обладал. Звуком от Стасика, виртуозностью от природы, и энергией, и темпераментом. Это все было. Но взгляд сверху, когда я уже начинаю философствовать, но еще не засох, мне кажется важным.

«Нужно пролить капельку свежей крови». Это говорил Артур Рубинштейн, который и в восемьдесят с чем-то лет играл невероятно ярко, огненно. Если ты вышел на эстраду, ты обязан рассказать что-то людям. А иначе чего ты вышел?

Кирилл Лавров[100]: жили в землянках, которые еще плененные японцами американцы построили в свое время

Вот этой судьбы мне хотелось: я мечтал выйти на сцену и поклониться. Но мне так и не удалось ни разу, хотя я родился в театре и рядом с театром прожил всю жизнь. Мой отец был актером, и в эвакуации в Грозном я был с театром, и первые мои воспоминания были связаны с именем замечательного актера Юрия Сергеевича Лаврова. Он мне сделал маленький игрушечный автомат, ППШ, который даже трещал. А когда мы после эвакуации вернулись в Киев и поселились в театральном доме, я познакомился с его сыном Кириллом Юрьевичем Лавровым. Через несколько лет после войны.

Этого человека я вам представлять не буду, вы его знаете замечательно и видели в огромном количестве фильмов. Кому повезло побывать в Ленинграде, в зрительном зале прославленного товстоноговского БДТ, тот наверняка помнит его роли. Но как-то за все прожитое время нам не удавалось поговорить. Сегодня представилась такая счастливая возможность.

ЮР Я рассказал, что я тебя знаю очень давно. И знаю, что ты пришел в театр необычным путем: из военной авиации.

КЛ Ну, если в двух словах, то последние пять лет из почти восьми, которые я провел в армии, с 43‐го по 50‐й год, я служил на острове Итуруп. Это один из тех островов, вокруг которых сейчас идет баталия: отдать – не отдать, продать – не продать.

ЮР Откуда японцы, кстати, летали бомбить Пёрл-Харбор.

КЛ Да, там был аэродром. Вот на этом аэродроме мы и стояли, наша дивизия и наш 581‐й бомбардировочный полк. Но кроме всего этого, замечательного и романтичного, там была обычно очень плохая погода. Климат страшенный, вечная пурга, ветры. Жить было очень сложно. Жили в землянках, которые еще плененные японцами американцы построили в свое время.

В общем, жизнь была такая, что требовалась духовная, что ли, поддержка. И у нас возникла самодеятельность. Причем возникла она как внутренняя потребность, а не по приказу какому-то, не по инструкции. Самодеятельность была очень хорошая, потому что попался удивительно талантливый парень, Сеня Монахов, который руководил этим делом. Ну и тогда вот как-то прорезалось мое генетическое наследие, наследие моих родителей. И с тех пор я решил твердо, что стану актером. Я постарался, чтобы мне не присваивали офицерское звание, и когда демобилизовался, я пошел в театр.

ЮР Без всякого образования.

КЛ Без всякого. Мне всегда было ужасно и стыдно это говорить, потому что я до войны не успел закончить десятилетку. И когда после армии я пришел в Ленинградский театральный институт, Леонид Фёдорович Макарьев, профессор, у которого я был на консультации, посоветовал мне поступать. Но потом, когда я ему сказал, что у меня нет аттестата зрелости, он развел руками и сказал: «Нет, молодой человек, так не может быть. Кончайте среднюю школу на вечернем отделении, а потом поступайте в театральный институт». А мне уже двадцать пять.

ЮР Ну да, уже взрослый человек.

КЛ Взрослый человек. И безумно хотелось уже играть. И думаю, еще учиться, сидеть за партой… Ну, короче говоря, пошел в театр. Почему-то выбрал, это судьба какая-то, театр Ленинского комсомола, где был Георгий Александрович Товстоногов в то время. Я не видел еще ни одного его спектакля и о нем не знал вообще. Просто даже не знаю, отчего пришел туда. Может, оттого, что ближе всего к дому моему был этот театр.

ЮР Ты просто открыл дверь и вошел?

КЛ Открыл дверь и вошел. Я был странный парень после восьми лет армии. Какой-то достаточно наивный, ортодоксальный, все-таки восемь лет каждый день политзанятия. Да и потом у меня, я тебе скажу, с детских лет как-то в семье была такая атмосфера, когда не было расплывчатости. Я знал, что хорошо, что плохо, что добро, что зло. То есть была семья, не утратившая идеалов и внутренних убеждений своих, понимаешь?

Хотя я отнюдь не был до войны пай-мальчиком. Нет, совсем нет. Даже у меня был такой трудный период, когда мама очень страдала из-за меня и писала письмо отцу. Они с папой разошлись, когда я был совсем маленький. Папа был уже в Киеве тогда, а мы жили в Ленинграде. У меня до сих пор лежит отцовское письмо – ответ на этот материнский вопль. Ну, возраст такой, пятнадцать-шестнадцать лет – самый опасный мальчишеский возраст. И я не миновал этого.

Но тем не менее все-таки какое-то внутреннее благородство, что ли, достоинство у нас в семье существовало. Вероятно, в силу еще корней, деда моего, бабушки.

ЮР Этих твоих глубин я не знаю.

КЛ Ну, там глубины папины. Мой дед, Сергей Васильевич Лавров, родом из Рязани, из Егорьевска, точнее. А потом он пришел в Петербург, вроде Ломоносова, почти что в лаптях и с палкой. Кончил два факультета в университете, оказался способным парнем, и перед революцией он заканчивал свою карьеру директором гимназии Императорского человеколюбивого общества, это на Крюковом канале. Сразу после революции дед покинул Россию. Он был страшный монархист и прошел весь эмигрантский путь: Константинополь, Париж, – и закончил в Белграде. Отец не знал его судьбы. Еще в 20‐е годы бабушка с дедом переписывались, а потом переписка прекратилась, и отец не знал, где находится дед.

Когда я поехал в Югославию с картиной «Живые и мертвые», он мне сказал: «Я понимаю, как это трудно. Но если ты что-нибудь узнаешь о судьбе деда, я буду тебе бесконечно признателен». И он дал мне несколько адресов, которые знал. Мы были нашпигованы инструкциями, как себя вести… Это была моя первая поездка за границу.

ЮР Какие годы?

КЛ Это где-то 63–64‐й. Вся группа состояла из единственного субъекта. Я ездил по разным клубам, кинотеатрам и там выступал перед началом. А потом меня привозили в отель, я прощался, и когда они уезжали, снова выходил на улицу и ночью ходил искать деда. Ходил по этим адресам, ведь я не знал города, очень трудно было. Это было в ноябре, я помню, была такая мрачная погода, еще дождь моросящий.

ЮР Поднятый воротник, кепка.

КЛ Я до сих пор не ношу шляпы. В кепочке по сей день. Короче говоря, я нашел следы деда. Более того, я нашел его могилу на русском православном кладбище, сфотографировал ее со всех сторон, привез фотографии отцу. А в следующую поездку в Белград я пошел на кладбище, чтобы положить цветочки, и познакомился там с русской женщиной, которая ковырялась в соседней могилке. И она сказала: «Простите, вы случайно не внук Сергея Васильевича, из России?» Я говорю: «Да». – «Вы знаете, мы очень дружили семьями с вашим дедушкой». И она мне рассказала, что передала портрет моего деда Сергея Васильевича в русскую православную церковь, отцу Василию, священнику, через которого я нашел эту могилу. «Если вам интересно, вот у него есть портрет вашего дедушки».

Этот портрет я взял, а потом говорю отцу Василию: «А как же я повезу? Как я докажу, что это не какая-то художественная ценность?»

ЮР Живописный портрет?

КЛ Живописный. Примерно восемьдесят на пятьдесят сантиметров. Батюшка говорит: «А, это ерунда». Отрывает холст от подрамника, скручивает в трубочку, заворачивает в газетку, говорит: «Засуньте в чемодан, никто вас не тронет». Ну, я так и сделал. Сунул в чемодан, никто меня не смотрел на таможне. Я привез домой, говорю жене: «Посмотри, что я привез». Разворачиваю и чуть не падаю в обморок. Потому что надо обязательно скручивать красочным слоем наружу, а он свернул внутрь, и вся краска отслоилась, обсыпалась, потрескалась… Боже мой, думаю, столько трудов, столько страхов я перенес, и все зря. Но потом, слава богу, нашелся реставратор, который взял этот портрет и реставрировал месяца два. Потом он мне показал – на мольберте стоит как будто вчера написанный портрет деда начала 30‐х годов.

Я привез отцу. Он был страшно растроган и счастлив, повесил у себя на Крещатике в квартире этот портрет. После смерти отца он висит теперь у меня.

Ну, вот видишь, я отвлекся.

А если по материнской линии, то бабушка Ольга Леонидовна Гудим-Левкович, в девичестве Лыкашина, родом из Смоленской губернии. И вот однажды мы сели с семьей в старую «Волгу» и поехали посмотреть места, где было имение Лыкашиных. Это Григорьевское, в трех верстах от Хмелиты, имения Грибоедова. И оказывается, мой прапрадед был очень близок с Грибоедовым, чуть ли не он его в масонскую ложу принимал.

А у бабушки муж был Иван Павлович Гудим-Левкович, о котором у нас в семье почему-то всегда говорили шепотом. И я этого не понимал долгое время, а потом уже, когда подрос, понял, что про него шепотом говорили, потому что он был офицером Павловского полка.

И хотя бабушка развелась с ним, по-моему, как только мама родилась, фотографий его было много, и все эти фотографии в один прекрасный день были сожжены, и про него вообще в семье не говорилось, как будто его и не было. Но когда я достиг зрелого возраста, то стал интересоваться, а что это за дед?

Он был офицером Павловского полка, штабс-капитаном по званию. На Марсовом поле недалеко их казармы. Значит, тут и мама родилась, в этой служебной квартире на Марсовом поле, и я.

Однажды после телепередачи мне позвонили: «Я сотрудник центрального военного архива России, я услышал ваш рассказ. Судьба деда вас по-прежнему интересует? Я нашел в архивах дело вашего деда, штабс-капитана Гудима». И прислал он мне всякие необычайно интересные сведения о деде, включая даже его личное дело из кадетского корпуса, когда дед мой был еще совсем мальчишкой в Орловском кадетском корпусе.

Так что, я к чему это все тебе так долго рассказываю? Понимаешь, какие-то понятия совести и чести в моей семье существовали. Силой воспитания дедов, родителей, и они не могли не коснуться и меня. Но потом на это наложилась такая, воспитанная за восемь лет армии, ну я бы сказал, ортодоксальная прямолинейность, что ли.

ЮР Очень странная ситуация. Ты рассказал свою предысторию, и по актерскому ремеслу ты должен был выйти на другие роли. А в твоей судьбе все наоборот. Ты играл остро социальных типов, играл как раз людей совершенно от другой корневой системы.

КЛ Да. Да. Но это главным образом касается кино, конечно. Потому что в театре у меня очень большой диапазон ролей был при Георгии Александровиче Товстоногове. Я играл и того же Давыдова в «Поднятой целине», и был Солёным и Молчалиным.

Ну а в кино существует стереотип восприятия зрителей и режиссеров. Вот попал один раз, и если кому-то понравился, пошла такая линия… Это, кстати, во всем мире. И в Америке так, и во всем кинематографическом мире существует зрительский стереотип, переступить который режиссеры боятся. Если Бельмондо – то у него обязательно должны быть трюки, стрельба там.

ЮР А в театре он совершенно другой.

КЛ А в театре другое.

ЮР Вот это не мучительно было?

КЛ Ну, я не могу сказать, что мучительно, но, конечно, надоедало одно и то же. Причем иногда попадались какие-то пристойные в драматургическом смысле сценарии. А иногда была такая лабуда, что просто уже спасу никакого не было, но куда денешься? Артист всегда был нищ. Как он был в старину нищ, так и сейчас. А у меня уже было двое детей, и хотелось машину купить.

Ну, короче говоря, иногда дьяволу продавал душу и снимался просто для того, чтобы элементарно заработать. В этом нет ничего уродливого, потому что это моя профессия, я продаю свой труд и получаю за это деньги.

ЮР Ну да, актерская маска, как правило, прилипает к лицу. Хотя бывают занятные случаи. Я однажды попал на спектакль «Так победим» в Москве, во МХАТе. Зал полностью заполнил московский партактив. А там была такая мизансцена: революционный президиум, красный стол, и актеры, изображавшие сподвижников Ленина, поскольку у них там как бы собрание, поют «Интернационал». И во время этого потешного – театр все-таки – «Интернационала» весь зал, как один, встал. Перенес это актерское действие на себя, то есть все принял за чистую монету. Не было у тебя таких ситуаций в жизни, когда образ героя проецировали на тебя самого?

КЛ А знаешь, вообще этот феномен образа в кино, воспринимаемого как личные мои качества, существует. Я помню, мы ехали на дачу с женой. И остановились около какой-то деревенской лавочки, знаешь, где продают хомуты, конфеты, все вместе. И я захожу туда за сигаретами. И старуха, которая покупала буханки хлеба, посмотрела на меня и вдруг страшным голосом завопила: «Ленин, Ленин!» – и выскочила на улицу.

Или, скажем, была совсем из другой оперы картина «Верьте мне, люди». Так меня тогда осаждали письмами и встречами, и завелся целый, так сказать, полк каких-то знакомых воров, жуликов, да и на улице подходили и со мной разговаривали. Так что такая вот идентификация с персонажем, она существует.

ЮР Но сам персонаж не накладывает отпечаток?

КЛ Ну как это может быть? Нет, конечно. Хотя… Была такая картина «Укрощение огня», где прообразом героя был Королёв. И вначале автор сценария даже собирался назвать его просто Королёвым, взять его биографию в чистом виде. Но поскольку у Сергея Павловича было несколько нежелательных для государственной пропаганды страниц в биографии, которые прошли в Магадане и так далее, говорить об этом было нельзя.

Когда я стал сниматься в этой картине, то, знаешь, увлекся личностью этого человека. Потому что действительно это был потрясающий совершенно человек. В масштабе своей профессии это, безусловно, был поразительно одаренный человек, организатор, инженер, сумевший забрать практически всю страну в свои руки. Ведь на него же работал весь Советский Союз. Но в то же время он остался лириком, писал маме письма в стихах и был страшно суеверным человеком. У него была масса примет каких-то, дурных и хороших, в которые он очень верил, и никогда запуски не производились в те дни, которые он считал плохими днями.

И я так им увлекся, что весь период съемок был очень близок с этим образом. Мне жена говорит: «Ты начинаешь сниматься, и я тебя не узнаю. Ты в своей жизни становишься другим». Вероятно, оттого, что поиски характера, образа и внешних каких-то привычек этого человека создаются и ищутся круглосуточно, правда? Не только на репетиции и на съемочной площадке.

Поэтому, несмотря на то что многие эту картину предают анафеме, в свое время не проходил ни один День космонавтики, чтобы по телевидению ее не показали. А сейчас она считается, и не без основания, такой просоветской картиной, потому что там много было этого тона. Но у меня личное ощущение от этой работы и от узнавания таких людей, как Сергей Павлович, по сей день очень светлое и теплое.

ЮР Мы, Кирилл, прервались и оставили тебя на пороге…

КЛ Театра Ленинского комсомола.

ЮР Где работал в ту пору Георгий Александрович Товстоногов.

КЛ Да. Он только что пришел туда, пробыл там очень недолго. И вот я кинулся прямо в этот театр. Открыл дверь, вошел в служебный вход. Сидел какой-то вахтер, и я сказал, что мне нужен Товстоногов, я хочу поговорить с ним. Он куда-то позвонил, и я стал ждать. Сидел-сидел, час, другой. Нет Товстоногова. Потом, значит, выходит кто-то оттуда: «А вы кого ждете?» – «Я к Георгию Александровичу». – «А он уехал. Он ушел через другой выход». Я так подозреваю, он узнал, что его какой-то молодой человек добивается, ему не до этого было. И в Театр комсомола я, таким образом, не попал. Но, видишь, судьба как обернулась: через шесть лет мы снова с ним встретились уже на всю жизнь.

После того, когда Товстоногов от меня удрал, я на него очень обиделся. А в это время в Ленинграде гастролировал киевский театр имени Леси Украинки. Почему я сразу не пошел в этот театр? Потому что отец мой – Юрий Сергеевич Лавров, один из ведущих актеров этого театра – очень скептически относился к профессии нашей вообще, зная, так сказать, все подводные камни и все сложности, и, видимо, хотел, чтобы у меня было что-то более основательное. Ему очень нравилось, что я в авиации служил, он думал, что я буду продолжать именно это дело. Он считал, и, в общем, не без основания, что это действительно настоящая мужская профессия. А актерская профессия – это что-то такое. Хотя он сам всю жизнь в ней и начинал, кстати, на сцене БДТ.

ЮР Я не знал этого.

КЛ Он в 19‐м году, когда образовывался Большой драматический театр, был сотрудником, статистом. Я повторил его путь абсолютно. Он тоже пришел без образования прямо в театр, и вот здесь, на этой сцене, он играл в массовках в «Дон Карлосе» и других спектаклях.

До сих пор в кабинете у Георгия Александровича висит эскиз Александра Николаевича Бенуа, который работал в этом театре, где написано «Эскиз костюма “Старик с арфой”», и внизу карандашом подписано «Лавров». Это вот мой папаша, который был здесь.

Правда, скоро он отсюда ушел, создал свой театр, у Мейерхольда работал, а потом в Киев переехал. Так вот, он не хотел, не нравилось ему, что я выбираю эту профессию. Поэтому я пришел в театр Леси Украинки, который гастролировал в Питере, к Константину Павловичу Хохлову, когда отца не было. И я почти втайне от него читал стихи, басню.

Забегая вперед, скажу, что Хохлов, который принял меня в Киевский театр, потом переехав в БДТ, начал новую жизнь этого театра, ужасающего в смысле атмосферы. В труппе жевали одного худрука за другим, никто не мог здесь ужиться. И Константин Павлович, прослужив здесь всего один год, умер. После Хохлова пришел Товстоногов.

Из Киева приехали сперва Олег Борисов, потом Паша Луспекаев, позже Миша Волков. Так что здесь, в общем-то, образовалась такая киевская диаспора.

ЮР А ты когда попал в БДТ?

КЛ В 54‐м в Ленинград приехал Константин Павлович, а в 55‐м он прислал нам с женой письмо, в котором приглашал приехать в этот театр. Ну, конечно, мы с радостью помчались. Потому что у меня уже были вконец испорчены отношения там не только с директором театра имени Леси Украинки Гонтарем[101], он был зятем Хрущёва, но и вообще с начальством.

Была такая молодая актриса Вера Улик[102]. И я дал ей рекомендацию в КПСС. Я-то в 45‐м году вступил в партию, в армии. Двадцать лет мне было. Когда я приехал в Киев, меня почему-то сразу назначили от партии руководить комсомолом. Секретарем комсомольской организации театра сделали.

Кстати сказать, я в армии никогда не занимал никаких общественно-политических должностей, а вот с тех пор, как меня в Киеве первый раз покрестили на такую комсомольскую работу, дальше уже все пошло каким-то самотеком. Знаешь, я никогда не рвался никуда, но, попав в общественную жизнь, долго не мог из нее выбраться.

Дал я рекомендацию этой Вере Улик. И меня вызывает Гонтарь Виктор Петрович.

ЮР Актерам это было зачем вообще – в партию?

КЛ А зачем всем было нужно? Я не знаю, так полагалось. Вот ты был комсомольцем, и в двадцать шесть лет тебе говорят: «Надо вступать в партию». Ну, надо так надо, пишешь заявление в партию.

Гонтарь нервно спрашивает: «Ты что, Улик дал рекомендацию? Она же еврейка». Я говорю: «Ну и что?» – «Ты что, не знаешь политики партии?» Я говорю: «Виктор Петрович, вы мне что говорите?»

ЮР А характер у тебя был всегда.

КЛ Ну, видимо. Я говорю: «Вы мне что говорите?» А кто я? Никто. Без образования, не сыгравший практически ни одной серьезной роли. Профессии никакой. Но тем не менее завод какой-то внутренний был всегда. Я стал ему бред какой-то нести: «Я был октябренком, пионером, комсомольцем. Меня всегда воспитывали в духе интернационализма». Он выслушал меня и говорит: «Ну что, жаловаться на меня пойдешь? Так я скажу, что я тебе не говорил. Мне поверят, а тебе нет».

Так закончился наш разговор. Я выскакиваю из кабинета и бегу в Ленинский райком партии, на Пушкинской улице тогда был. И пишу заявление, что я, значит, работать вместе с Гонтарем не буду. А я был членом партбюро. И там как-то странно стали меня уговаривать. Ну действительно, как я мог себя с Гонтарем равнять. Не будешь с ним работать? – Ну, пожалуйста, и не работай. К чертовой матери. Всё. Простой разговор.

Но не тут-то было. Почему? Да потому что я, член партийного бюро, хоть и молодой, написал заявление. Если бы это был просто разговор, это одно, а тут бумага. Короче говоря, через неделю меня вызывают опять в райком, потом в горком, потом в обком, и все в один голос уговаривают меня забрать мое заявление. Я ни в какую. И тогда, наконец, меня позвали в ЦК. Секретарем ЦК Украины по идеологии был такой товарищ Назаренко. Я вошел в кабинет. Там, вверху здания ЦК, огромный кабинет. Там ковры. Иду, а у меня ноги дрожат. Где-то в конце, в дымке, стоит большой стол, а за ним – маленький человечек цыганистого вида. Он усаживает меня и начинает расспрашивать о том, как дела в театре. Очень мило, ласково. И ни одного слова по сути дела. В конце он звонит помощнику и говорит: «Отвезите Кирилла Юрьевича в театр».

На этом все закончилось. Меня уже никто никуда не вызывал, никто мной не интересовался.

ЮР Георгий Александрович пришел в театр ведь, когда ты тут уже работал. Сначала ты пришел к нему в театр и не застал его, а потом он пришел к тебе.

КЛ Да, я в БДТ приехал в сентябре 55‐го. А он пришел сюда в феврале 56‐го. Но тоже ведь судьба чуть было не сыграла со мной злой шутки. Когда умер Хохлов, было очень одиноко и тяжело в этой труппе. Нас с женой называли «киевскими котлетами». Говорили Хохлову: «Вот, Константин Павлович, вы уподобляетесь скверной хозяйке, у вас полные холодильники продуктов, а вы выписываете какие-то киевские котлеты».

Ну и я собрался уходить, у меня уже и разговор был с Акимовым Николаем Павловичем[103]. Кроме того, я подал заявление в оккупационный театр в Германию, в Потсдаме был театр, когда пришел Георгий Александрович. И до сих пор для меня остается загадкой, почему он сказал мне: «Я получил право реформации труппы и намерен уволить из театра семнадцать человек. Своим заявлением вы облегчаете мне задачу на одну единицу. Но я в данном случае хочу вам предложить задержаться на год. Если через год вы ко мне придете и попроситесь из театра, я обещаю вам без всякого звука вас отпустить».

Почему он так поступил? Я, в общем, из себя ничего не представлял. Но благодарен судьбе, что так произошло, потому что в первый же год я сыграл три, по-моему, роли. И с тех пор я как-то попал в это товстоноговское ядро, в эту замечательную труппу с замечательными актерами, которых он пригласил уже к тому времени, взяв из старой труппы, скажем, Копеляна, Макарову, Стржельчика…

ЮР Полицеймако[104]…

КЛ Ну, это были корифеи. У Товстоногова была с ними и дипломатическая борьба, и интриги, и игра. Они были против него настроены, потому что тут, в театре, у каждого была своя группировка. Когда приходил новый худрук, они все объединялись и накидывались на него. И Товстоногов тогда произнес свою знаменитую фразу на собрании, когда его представляли. Он сказал: «Я слышал, что вы сжираете худруков, так я вам должен сказать, что я несъедобен». Вот с этого началась здесь его работа.

И Полицеймако он сделал своим яростным поклонником. Ему дали играть Эзопа, и он был благодарен. После читки «Лисы и винограда» на художественном совете сказали: «Да, пьеса хорошая, но у нас же нет Эзопа». А до этого был период большой борьбы Полицеймако с Товстоноговым. Он чуть ли не возглавлял оппозицию. И Гога тогда сказал: «Как нет? А Виталий Павлович Полицеймако? Да, по сборной Советского Союза это артист, который должен играть Эзопа». И Полицеймако встал на колени. Он был сражен этим благородством и жестом. С тех пор он стал одним из самых ярых его поклонников.

ЮР Ну, и спектакль-то был замечательный.

КЛ Так он актер был прекрасный. Да вообще, какие были здесь актеры! Был Сафронов Василий Яковлевич, Лариков, замечательный артист, Елена Маврикиевна Грановская – это вообще история русского театра, потрясающая старуха совершенно. Сильная труппа была. Но было несколько интриганов, которые мутили всю эту воду. И они как раз попали в число этих семнадцати, которых Товстоногов уволил сразу по приходу в театр.

А потом он стал еще коллекционировать, так сказать, со стороны. Пригласил Лебедева сразу из Ленсовета, Кузнецова, Шарко. Ну и пошло, пошло, пошло. И вот образовалась эта замечательная, легендарная уже сейчас товстоноговская труппа, в которую и я имел честь входить, и прожили мы с 56‐го и до 89‐го года, когда Товстоногова не стало. В общем, это счастливое время.

Конечно, последние годы Георгий Александрович был не тот уже, не было у него сил, он себя неважно чувствовал. Но вот 60–70‐е годы – это было такое пиршество, такой расцвет. Что он выделывал на этой сцене! В седьмом ряду всегда у него стоял столик, и на репетициях он курил одну сигарету за другой. Мы видели, когда репетировали, огонек и слышали сопение его знаменитое. Когда ему что-то нравилось, он начинал сопеть.

А потом врывался по ступенькам на сцену… Вообще весь репетиционный процесс – это было такое счастье, такое наслаждение! Прямо, знаешь, на глазах он творил спектакль вместе с актерами, он от них питался, что-то хватал, тут же развивал, какие-то экспромты. Но и жестокое было время, потому что у кого-то что-то не ладится, предположим, и он мог тут же сказать: «Почему вы не можете, там, Иванов? Петров, идите сюда, попробуйте». И мог человека так снять с роли, и более того, часто бывало так, что и дальнейшая судьба этого человека уже была под вопросом.

Он очень любил импровизацию в актере и легкость восприятия его задач. У него каждая репетиция превращалась в спектакль. Всегда в зале сидели свободные актеры, которые просто приходили смотреть на репетиции, потому что это был спектакль, фейерверк творчества.

Вот он просит что-то сделать, и ты должен сразу выполнить, хотя бы попытаться выполнить. Вот тут, сейчас, сразу игра, игра, игра. И он такой заразительный был и такой потрясающий какой-то, обладал умением убеждать в своей правоте, потому что у каждого актера, ну, возникает вдруг что-то свое, какие-то видения, свои предложения, и если они попадают в струю его замысла, то он с удовольствием мог взять и принять что-то. А если нет, он тебя убедит в три минуты, и ты понимаешь, что ты полный идиот и, конечно, все, что ты предлагал – это бред собачий, а его предложения только действительно истинные.

ЮР А были, скажем, звания твои или твоя всенародная популярность некой защитой?

КЛ Где, здесь?

ЮР Да.

КЛ Никогда. Никогда. И я надеюсь, что по сей день. Хотя в последнее время всеобщая, так сказать, атмосфера в обществе не может не сказываться и в театре, и она уже как-то несколько разрушает наши этические, что ли, «законы Товстоногова». Но когда мы все здесь, на площадке, – никаких званий. Кто ты, где ты, лауреат ты, герой ты или кто, точно такие же требования, точно такое же к тебе отношение, как к только что пришедшему в театр молодому актеру. Никакой разницы, никакой скидки на прошлые заслуги.

ЮР Да. Кто-то даже снял замечательно, есть же целый фильм о репетициях.

КЛ «Три сестры»[105], да. Очень хорошая картина, кстати, очень точная. Они сумели как-то втереться, про них забыли, и они снимали по ходу весь этот процесс.

А когда мне исполнилось шестьдесят лет, мне рабочие наши вырезали кусок пола со сцены и подарили.

ЮР А вообще, что это такое – актерские юбилеи? Вот я знаю, что в прошлом году ты отменил свой юбилей, потому что он совпал с уходом из жизни замечательного актера Стржельчика[106]. Вообще, что для актера юбилей? Это тоже спектакль, или актер просто нуждается в том, чтобы постоянно ему напоминали, что он хорош?

КЛ Ну, это, в общем-то, очень изматывающая процедура. Актерские юбилеи, в силу профессии, становятся спектаклями. Публика скупает билеты на эти юбилеи, смотрит. А я вообще очень не люблю этого, честно говоря. Hу, конечно, все мы люди, и приятно, хотя ты понимаешь, что половина вранья во всех этих вещах. Приятно сидеть в кресле и слушать, потом уже надоедает, коль ты уже понимаешь, что это все чушь собачья.

А у меня действительно какие могли быть юбилеи, если на этой самой сцене лежал Владик Стржельчик, замечательный артист. Ну а потом как-то мои друзья, товарищи, время проходило, и стали: «Давайте все-таки отметим». И когда прошло сорок дней после его смерти, мы здесь своей театральной семьей собрались и пошли в буфет, сели и попили водки немножко.

ЮР Мне очень приятно, что ты в свои немаленькие годы замечательный действующий артист и художественный руководитель этого театра. Кстати, как тебе в этой функции, к которой ты наверняка не был готов? В чистом виде актер осуществляет руководство таким прославленным театром. Это, наверно, труд нелегкий, ответственный.

КЛ Это такая тяжесть! При этом я ведь понимаю, что не могу быть полнокровным хозяином в театре. Мое глубочайшее убеждение, что лидером может быть только главный режиссер. То есть человек, который практически делает театр своим вкусом, своим тактом, своими педагогическими способностями, умением раскрыть актеров, думать об их дальнейшей судьбе. И конечно, идеальным лидером был Товстоногов.

Но, с другой стороны, как я мог не согласиться, если труппа вся единогласно за меня голосует тайным голосованием. Причем два раза даже. В прошлом году у меня кончался контракт с министерством, и они предложили продлить мне контракт.

И снова я собрал наш коллектив и сказал, что я устал, что пускай кто-то другой этим занимается. Ну, короче говоря, опять было голосование, и опять я настоял на тайном голосовании. Ну и опять выбрали меня.

И я очень признателен, хотя я чувствую, что я – компромисс. Хотя я делаю много, только не ночую в театре. Я здесь с утра до ночи каждый день. Я пытаюсь найти режиссеров, которые интересны театру и которые соответствовали бы каким-то уже установившимся еще при Товстоногове творческим принципам, чтобы они были близки этому.

Все мы уже не юноши, все мы не молодые. Я иной раз чувствую некий разрыв между тем, что происходит в подвальчиках, в молодежных театрах. Там где-то какая-то жизнь, какой-то авангард возникает. И хоть мы стремимся не быть ретроградами, но все равно, все равно поколение есть поколение.

И я жду, я ищу, я хочу найти этого лидера, который пришел бы сейчас сюда. Взял бы вот эту удивительную труппу, уникальную, которая еще сохранилась с тех пор, хотя и сильно постаревшая.

Молодые совсем актеры не знают Товстоногова, не видели его, не работали с ним. Но все-таки мы стараемся, чтобы товстоноговская закваска в этом театре оставалась во всем, понимаешь.

Сильно разрушаются нравственные, генетические какие-то принципы наши. В силу опять-таки полного бардака, который творится за стенами нашего театра. Конечно, это все проникает сюда, и спрятаться за этими стенами невозможно.

Юрий Любимов[107]: я видел в ВТО – собрали полный зал Лениных – всех, кто играл Ленина, со всего Союза. И они все ходили, картавили, обменивались опытом

Юрий Петрович Любимов из этих. Он вторгся на территорию советской театральной культуры, огражденной вышками с наблюдателями и надзирателями с агитпроповскими собаками, и стал строить жизнь, одолевая свой страх, который испытывал, как все живое, хитря во имя спасения свободы и демонстративно отвергая кормление с руки.

Разделив свою и нашу зрительскую жизнь на «до» и «после» Таганки, мужественно путая художественное обаяние с гражданским деспотизмом, он творил из слова и образа нравственный укор обету общественного молчания в то время, когда простое неучастие в хоре мы полагали поступком.

ЮР Юрий Петрович! Как мы живем?

ЮЛ Вроде просится сказать – плохо, но, к сожалению, для многих очень плохо. Сейчас ситуация похожа на ту, при которой мы начинали этот театр. Стала опять такая советская страна.

ЮР Стала?

ЮЛ Осталась советской. Соус изменился, приправа другая, но суть-то вам понятна. Люди – те же. А они трудно меняются. Трудно.

ЮР Но сейчас будто бы люди уже просвещены. В те времена, когда вы начинали театр, они еще нуждались в некоем эмоциональном, политическом образовании. Сейчас этого достаточно, могли бы разобраться?

ЮЛ Я думаю, нет. Вы считаете, эти семьдесят лет не оставили след? Он остался даже на подрастающих. Родители воспитали их в этой же советчине.

ЮР К тому же сегодняшний зритель опять пришел в старое здание. Получилось, что опять с ничего начали[108].

ЮЛ Для меня ничего не изменилось. Здание отобрали. Суды бесконечные были. На меня так же орали коммунисты. И поэтому это какая-то чертовня, какой-то дикий сюрреализм. Целый круг прошел, и опять, как Высоцкий поет: «…все вернулось на круги своя, и над кругом распятый висел». Потому что те же люди. Те же. Как могло получиться, что их опять чуть не допустили к власти? Как это могло получиться? После стольких злодеяний, стольких безобразий, стольких истреблений лучшего, что было у нас. Что же мы за интеллигенция такая подлая, что мы все позволяем над собой делать?

ЮР Устраиваемся.

ЮЛ Да, я понимаю, надо дачку, надо подкормиться, но, как говорят, не до такой степени-то.

ЮР Степень одна.

ЮЛ Какая? Так или так? Нет, бывает, наверное, все-таки по-другому. Знал, например, Петра Леонидовича Капицу, он на том свете, но давно отказался от привилегий, то есть не стал брать пайков у них, ничего.

ЮР А вы у Капицы бывали, да?

ЮЛ Весьма часто, даже дружил.

ЮР Английский дом, камин… Замечательно.

ЮЛ Все замечательно, а главное – люди замечательные.

ЮР У него ведь в институте были семинары, где они как раз, кроме выяснения научных проблем, занимались воспитанием духа. Я помню один семинар в институте, Петр Леонидович в клетчатой рубашке, с галстуком, в мягком пиджаке…

ЮЛ А я вот без галстука, но даже Демичев[109] меня прощал. Неожиданно вызывал, я удивлялся и прежде всего говорил: «Извините, но вы неожиданно». – «Идите, садитесь». У меня была заповедь только по вызову приходить. Другое положение: он вызвал – я сижу.

ЮР Режиссер по вызову?

ЮЛ Да. Я тогда могу ждать вопроса. А так я должен просить, и другая совсем ситуация. Казалось бы, простое распределение таких элементарных штук дает полное преимущество. Я сижу под Швейка, бравого солдата, и хлопаю глазами.

ЮР Ну, искусство блефа в СССР – великое искусство.

ЮЛ О, великое, великое. Западных мы много за нос водили.

ЮР Да и своих.

ЮЛ Ну, своих-то всю дорогу.

ЮР Начальники легко поддавались, они были такие. Сами играли в эту игру, наверное.

ЮЛ Вы знаете, к сожалению, мы преувеличиваем их возможности. Большинство не играли. Потому что я выяснял на таких встречах, что не играли. Меня потрясли некоторые вещи. Вызвал Гришин – первый секретарь Московского горкома, член Политбюро. На столе мое дело, он листает его. «Говорили?» – «Говорил». – «Мало вас наказали… Надо помнить, чей вы хлеб едите». И смотрит на меня. Я ему отвечаю: «Не ваш». – «Как это не мой? А чей же?» – «Я работаю с четырнадцати лет, могу вам принести трудовую книжку». – «А, ну ладно, вычеркнем этот пункт». И вычеркнул. Я поражен, как можно эту бессмыслицу нести. А мы часто приписывали им какую-то, так сказать…

ЮР Стратегию…

ЮЛ Стратегию, тактику. Какая, собственно, у доминошников стратегия и тактика? Но при этом хитрость звериная, подлость изощренная.

ЮР Может быть, это вообще особенность людей, которые выбиваются наверх?

ЮЛ Нет, не совсем. Я считаю, эта дьявольская система не до конца изучена. Она же одни и те же результаты дает везде, во всем соцлагере. И это же надо подумать, как самая богатая страна мира – нищая вечно? Что же это такое? Значит, что-то есть дьявольское и реальное в этой системе, что доводит всех. Ну как это можно – не платить зарплату? Можно. Можно, оказывается, и не один год даже безобразничать на эту тему, и все в порядке.

ЮР Вроде система изменилась.

ЮЛ А как они могут изменить? Коробка тут такая же осталась, как была. Притом они все очень раздражаются и сердятся: «Вы нас, пожалуйста, не отождествляйте, ведь это не мы, это те». А я вижу, что они те же, что и были. Они-то открещиваются. А чего же вы их к власти допустили везде? И мы тоже. Потому-то я и говорю, что интеллигенция наша, тоже по Ленину, выходит «говно», как он выражался. Это не я, это Ленин, да-да, записано. Ладно, Ленина я не буду поминать, пусть его захоронят по-человечески, а то он торчит на площади, а они стоят на нем. Ну нельзя же так, товарищи. Ну это безобразие какое-то. Может быть, потом захоронят. Тутанхамона до сих пор не захоронили, правда, развалилась империя у Тутанхамона-то. Ой, господи, по-моему, не надо все-таки стоять на мертвеце. По-моему, дикость какая-то: стоят, ручками нам машут… Что это такое? Или уже не машут?

Ну представьте себе Германию, где везде стоит Гитлер… А этот все стоит и всюду руку протянул. Ну зачем? Ну, просто перенесите, ведь есть техника.

Одного все-таки перенесли. Еще одного туда добавить, очень красиво будет, пантеон. Можно за деньги пускать. И многие поедут, это интересно будет.

Я же видел в ВТО – собрали всех Лениных, полный зал. Ну всех, кто играл Ленина, со всего Союза. И они все ходили, картавили там, тексты говорили, обменивались опытом.

ЮР Правда? Артистов? Которые в театрах играли?

ЮЛ Которые в театрах. И все позу принимали. Это же всерьез. А вы говорите, ум есть. Ну какой же ум? Зоопарк.

ЮР Вы знаете, что все Ленины, и в театре, и в кино, скороговоркой говорят после Щукина[110]? Оказывается, он слушал записи Ленина на фонографе, а когда воспроизводили, быстрее пустили. И он быстренько, как в мультипликации, зажурчал. Поэтому все эти Ленины повышали квалификацию не зря.

ЮЛ Один наш артист на гастролях позволил себе копировать Леонида Ильича. Ну и, понятно, стук, меня вызывают в райком, сидит грустный тезка Гоголя. «Ну что же делать с вами? Опять у вас безобразия в коллективе». Я на него смотрю. «Ну что вы притворяетесь, что вы не знаете? А теперь мне нужно вас наказывать, артиста увольнять». Я говорю: «А почему?» – «Ну как же, пьяная компания, много народу, за рубежом копировал Леонида Ильича. Мне приказано сделать выводы». Я ему: «Николай Васильевич, а стоит ли?» – «Как?» – «Ведь он артист, а вдруг он хочет сыграть Леонида Ильича? Неужели Леонид Ильич хуже Владимира Ильича?» Он так смотрит: «Вы серьезно это говорите, мне просто интересно?» – «Николай Васильевич, – говорю, – ну как же можно к такой теме отнестись несерьезно?» Он вздохнул тяжело: «Идите, идите». Вот видите, какие этюды.

Артиста я не уволил. И вы знаете, заглохло дело, как говорят, рассосалось. Дядя в райкоме-то был не глупым, но его быстро сняли. Значит, все-таки не понравилось, что выводов не было.

ЮР А Сталина не видели ни разу?

ЮЛ Я даже в Кремле был, когда, по-моему, Рихтер вышел им играть. Они ели в это время, и всё Политбюро спиной к эстраде сидело. Генерал, видимо, кулак из-за кулис показывает: «Сукин сын, играй». А тот никак, и тогда Сталин почувствовал что-то неладное и бросил предмет…

ЮР Вилку?

ЮЛ Нож, по-моему, ему лучше нож.

ЮР Ну, конечно.

ЮЛ И началось массовое бросание ножей и вилок. Тук, тук, тук – и гробовая тишина. И тогда Рихтер ударил по клавишам рояля.

ЮР У вас ведь была идея сделать Сталина?

ЮЛ Сталина? Да.

Я просто всю жизнь собирал байки про него всякие. Хотел сделать свои трактовки. Ну вот одна, театральная. Оказывается, я вычитал, что он пригласил Станиславского в ложу. Это было довольно часто – он приезжал, но никого в ложу не звал. А тут вызвал. Вошел Станиславский – огромный, красивый, седой человек. И он ему протягивает руку, конечно, не вставая, так говорили мхатовцы. Хотел здороваться, конечно, он первый. Станиславский так поклонился и сказал с перепугу: «Алексеев» – он очень его боялся. А Сталин в ответ: «Джугашвили». Так что у него всегда такая манера дьявольская была. Потом сказал: «Скучно у вас тут». Свита стала говорить: «Ну что же, действительно, можно было придумать что-то более такое… Правильно товарищ Сталин указывает». А он насладился, пока свита суетилась, а уходя, бросил фразу: «Пусть работает! Ребенок, большой ребенок». И все стали поздравлять Константина Сергеевича.

ЮР Не расстрелял.

ЮЛ Пока не расстрелял…

ЮР Добрый человек.

ЮЛ Это как в анекдоте про Ленина: «А глаза добрые-добрые».

ЮР Юрий Петрович, а зритель изменился сейчас?

ЮЛ Изменился. Он какой-то странный, как будто пыльным мешком его где-то все время по башке лупят. И он приходит, хочет стряхнуть эту пыль и разбирается, чего там говорят на сцене. Так что зритель сейчас другой совсем. Иногда странно: он так слушает чего-то и всматривается, как будто Пушкина не читал, «Бориса Годунова» не знает, и Высоцкого он принимает по-другому.

Тут меня даже тронуло – Булат в спектакле о Высоцком поет песню в память о Володе, и там есть фраза, что скоро и мы туда придем «по следам по его по горячим»[111]. И кто-то в зале встал. Вдруг еще два человека встали, еще три человека. И это меня удивило. И так и стояли они, человек сорок, а зал сидел. И артисты как-то заволновались по-хорошему, что их слушают и, значит, сопереживают. Так что есть и такой зритель. А есть и такой, который что-то ерзает, а то убегут молодые раздавить пол-литра в туалете и снова в зал придут.

ЮР А вы не обратили внимания, что зритель стал слушать текст более внимательно и относиться к спектаклю даже не как к театральному действию? Боится аплодировать. Может быть, это некое новое поколение, которое недополучило в свое время театрального опыта? А может быть, теперь такая культура?

ЮЛ Мне кажется, читать молодые стали меньше. Это во всем мире. И тяги меньше, конечно, от тяжелой жизни, в поисках хлеба насущного. Беготня, люди устают, очень это видно по ним. Часто смотрят на часы: не уйти ли, если поздно. Но я, к счастью, всегда стараюсь покороче спектакли делать. Озабоченные очень, и их вовлечь туда, в представление, нелегко. Хотя они, в общем-то вы правы, хотят хоть где-то найти ответ на эти все изменения.

ЮР Сидим уже почти перед Новым годом. У нас новогоднее настроение.

ЮЛ Ну тогда налейте. Ой, попадет мне от жены, если она увидит.

ЮР Мы ей не скажем.

ЮЛ Да, не надо. Она с венгерским акцентом скажет: «Вот вы, Юрий, чем в Москве занимались? Ясно, почему вас туда тянет».

ЮР А почему вас тянет в Москву?

ЮЛ Да по многим причинам. Все-таки я всю жизнь тут. Я здесь, в Москве, лет с четырех. Ярославец я, переехали папа с мамой, когда мне было года даже три, наверное. Пошел в школу, в нулевой класс, тогда были нулевые классы.

Тут могилы все мои. Папы, мамы, брата, деда, бабки. Ну и театр этот несчастный, который прошел всю судьбу этой страны. Так же – суды, разделение, безобразия бесконечные. Ему тридцать три года, старый театр. Молодое поколение пришло. Я постарался им помочь, конечно, сделать что-то для них, чтоб они получили свой спектакль. Стараюсь их доучить. Чтоб они так же играли, как те, которые начали тридцать три года назад. Они учились на четвертом курсе и уже играли в этом театре.

Тут же была неоснащенная сцена, кресла такие, в которых клопы были. А я сижу всегда здесь, вот мое место, столик в партере. Тут ужасно было, никакого освещения. Сейчас же освещение, в общем, хорошее. Теперь мэр нам дал денег на оборудование световое и звуковое. Поэтому сейчас у театра приличный свет и звук.

ЮР А фонарик зачем?

ЮЛ А я с артистами перемигиваюсь. Я сзади, не мешаю публике и даю сигналы им. Это значит, что надо темп прибавить. Вяло, вяло, диалог плохо идет. А зеленый свет – это поощрение. Но это редко.

ЮР Это на них действует?

ЮЛ Действует, действует. Может, после этого лучше заиграют, небольшая надежда есть.

ЮР Фонарь трофейный?

ЮЛ Да, трофейный. Ну видите, вот тут стерся. Они его похищали, говорили, что мешает им. Я говорю: «Как мешает? А играете вы лучше после».

ЮР Ну вот когда вы уехали и не вернулись, было ощущение тревоги даже не очень театральной. Это был такой момент некоего испытания? Ну, понятно, там, на Западе, другая жизнь. А потом вы вдруг вернулись. Что вас побудило вернуться и возвращаться все время? Вы словно пытаетесь вступить в ту же самую воду. Даже эта история с разделением театра, она вас опять привела в этот зал.

ЮЛ Я не пытаюсь. Тут, видите ли, все сложней. Во-первых, эти господа правители после смерти Высоцкого много раз со значением формулировали наши отношения: «Вам здесь все не нравится? Уезжайте». И напоминали мне это неоднократно.

А потом я написал Андропову письмо, мол, все закрыли, что мне делать. Меня вызвал заведующий отделом культуры ЦК КПСС Шауро. Шауро мне сказал, что «мы будем с вами вдвоем, приходите, поговорим». Ну, я прибыл, открываю дверь, а там трое сидят. И он говорит: «Вас не смущает, что нас трое?» Я говорю: «Нет, не смущает. Я привык. Тройка. И вы, наверно, привыкли». И добавил банальную фразу: «В России всё на троих». В общем, началось с юмора, так, небольшого, но потом был эпизод такой странный, мистический: Шауро рукой себе нос задел, и кровь полилась на какую-то книжку. Видимо, он приготовил что-то, книжку мне какую-то показать. Тут врачи пришли, беспокойство, и я сказал глупую фразу: «Руки вверх!» – в смысле, что надо поднять руки, чтобы кровь остановилась. Он как-то не понял. Все было невпопад.

Потом он нажал какую-то кнопку, и с самого начала стал звучать закрытый ими спектакль «Владимир Высоцкий», записанный на пленку. Прекрасная запись, без помех. У меня такой не было. Он спрашивает: «Ну как? Слушали?» Товарищи кивнули. Я сказал: «Прекрасная запись. Видимо, у вас иностранная аппаратура». Он сказал: «Пока да. Но у нас такая скоро будет своя, отечественная». Ну, ошибся, как всегда, – такой нет до сих пор.

ЮР Зачем же они вас вызывали?

ЮЛ По письму к Андропову. Им поручено было со мной разобраться. Потом он показал мне книгу – это была шатровская «Лениниана»[112], – которую он кровью закапал. Там была надпись: «Дорогому Василию Филимоновичу Шауро, который в трудную минуту помог советом, в знак глубокого уважения». И он говорит: «Вот как надо строить наши взаимоотношения. А вы так не умеете. Вот в этом ваша беда». Ну, я действительно поскорбел вместе с ними и опять сморозил глупость. Ну вот, говорю, а вы всю «Лениниану» кровью залили…

После этого они мне сказали, что я поеду в Англию ставить «Преступление и наказание». А потом товарищ, кажется, из посольства сказал: «Преступление налицо, а наказание последует».

А из Лондона меня стали срочно отзывать. Потому что там у меня было интервью по поводу сбитого нами корейского «Боинга» с сочувствием убиенным и непониманием очередного бессмысленного злодеяния. Я понимал, зачем меня сюда хотят вывезти, и не поехал. Вот и все. Помните фразу «Преступление налицо, а наказание последует»? Они хотели меня доставить сюда, но, к счастью, не доставили. До этого я не сжигал мосты.

Я послал сюда письмо, и доктор мне дал действительно не липовую справку, потому что я находился в очень скверном состоянии. Сейчас так модно говорить о своих несчастьях, что это противно даже, тут такие несчастья кругом, что я буду жаловаться? Ерунда все это. Все прошло, и слава богу!

ЮР Я принес фотографии…

ЮЛ О, это вы исторический снимок сделали, он в «Огоньке» был. Я вернулся, вошел и застыл в дверях, потому что тут они повесили фотографии всех, кто руководил этим театром. Думаю: зачем же актеры, или кто там, к моему приезду это повесили? С каким-то намеком, что ли? Они даже не поняли, что у меня в голове первый раз мелькнула мысль, что зря я приехал.

ЮР Именно из-за этого?

ЮЛ Нет. Это первое обалдение. Второе обалдение – худсовет.

Сидит Альфред Шнитке, Можаев, Афанасьев, Карякин, еще кто-то, в общем, все друзья театра, члены худсовета. Значит, Губенко[113] и Минкин[114].

ЮР Тогда он был театральным критиком.

ЮЛ Да. И мы идем на этот худсовет в том здании, которое отобрали. И Минкин спрашивает: «Можно мне присутствовать, Юрий Петрович?» – «Да, конечно, репертуар обсуждаем, идемте». Доходим до дверей, и Губенко говорит: «Стоп. Не идите». Минкин говорит: «Мне Юрий Петрович разрешил». А он: «А Юрий Петрович здесь не хозяин».

И тут я ругаю себя. Я встал и подумал: надо уйти и уехать. Потому что это уже некрасиво – так себя вести. Но заела интеллигенция.

ЮР Нет, Юрий Петрович! Они же вас очень ждали. У них было такое ощущение потери, а вы, вернувшись, не нашли слов поблагодарить их за верность.

ЮЛ Просто какие-то психологические сложности у меня тоже были. Я же осторожно ехал. Правила игры этих верхних товарищей я знаю, и поэтому это не так все просто. Есть установка, что я враг. А почему не может быть другого оборота: вот я вышел из театра, а меня под руки и говорят: «Пройдемте».

ЮР Вы какой-то просвет видите?

ЮЛ Нет. Для себя нет.

ЮР А для меня, для нас?

ЮЛ Ну нет, я и так в возрасте, я должен благодарить, что до восьмидесяти доживаю, если Бог даст. А для вас, к сожалению, в ближайшие годы нет. Они все за власть борются. Безобразничают со своим народом. Чего вы найдете? Потом они, главным образом, торгуют варварски, как всегда они все делают, помимо еще борьбы своей, а созидания нет. Они только и способны разрушать. Прежде всего, это их надо изолировать куда-то, а не допускать к власти. Это тоже не сумели.

ЮР Это постсоциализм.

ЮЛ Но Гавел[115] сумел что-то сделать, а мы всё ничего не умеем. Я понимаю, маленькая страна, другие традиции, другое закабаление коммунизмом, более короткий срок, но нельзя так – ничего-то мы не можем. Или хвалимся: какие мы великие, могучие, ну что это такое? И в этом видеть патриотизм? Какой это патриотизм? Это безобразие, и все. Носятся со своим патриотизмом, как курица с тухлыми яйцами.

ЮР Ну, видимо, болит у вас, раз вы так говорите.

ЮЛ Вы меня опять хотите оправдать, что, мол, Любимов не лжепатриот, а патриот, болеет за родину. Ну да, считайте меня больным патриотом.

ЮР Меня радует, что это вас волнует. Вот я о чем говорю.

ЮЛ Ну, скорбно волнует это. Расстраивает, я бы сказал. Я вообще слово «волнение» не люблю. Потому что у нас все волнуются, особенно на сцене стараются вид делать, что они трепещут, волнуются, а ремеслом плохо владеют. Там работают жестче и лучше. Во всем. В строительстве, в машинах, на сцене, в оборудовании.

ЮР А актеры? У нас ведь хорошие актеры.

ЮЛ Вы знаете, это тоже сильно преувеличено. Там актеры не хуже и без системы Станиславского. И работают они профессиональней, выносливей. Это тоже один из мифов – что у нас все лучшее. Балет лучше, военная техника лучше, артисты наши самые хорошие. Это не так. Это все завиральные идеи советизма. Мы полупрофессиональны во всем, делать как следует ничего не умеем и много болтаем. Там делается спектакль приличный за семь недель. Оперу я обязан поставить за шесть недель. И часто даже лучше получается, чем здесь за полгода. Я там за свои годы сделал больше, чем здесь. А часто и лучше.

Я активно работал там шесть-семь лет и должен был делать три-четыре спектакля в год, чтобы прилично жить. А здесь меня в дома отдыха посылали, в санатории, чтобы я вообще ничего не делал. Ну, им не нравилось, они не хотели. Потом другую тактику избрали – закрывать все. Чтоб, мол, коллектив сказал: «Что это за руководитель? Надо его выгнать, ну как? Он сделает – закроют, сделает – закроют».

Вознесенского закрыли, Высоцкого закрыли, «Бориса Годунова» закрыли, «Павших и живых» закрыли[116]. Видите, афиша Боровского[117], которая никогда не была развешена. Очень хорошая. По полгода сдавали, по шесть раз, ну что это такое?

По этой причине и Андрей уехал, сказал: «Не вернусь оттуда. Они работать не дают, а годы уходят». От этого же уезжали без конца, убегали.

ЮР Андрей какой?

ЮЛ Тарковский.

Без конца убегали танцовщики наши лучшие, балерины замечательные. Потому что у них век короткий, тут ничего не дают им или дают одно и то же. Нельзя же всю жизнь в «Лебедином» дрыгаться или там еще чего-нибудь, «Щелкунчик» без конца, этот репертуар один и тот же. Не могли они работать с хорошими западными хореографами. Так постепенно мы всё и теряли. Так же они выбивали из жизни и сажали лучших писателей, поэтов. Кто убьет себя, они убьют кого-то. А мы все забываем, говорим: «Ну ничего, ничего». Чего «ничего»? Злодеи, сукины дети. Вы уж извините меня.

ЮР Но тем не менее было много людей, которые сопротивлялись все-таки и делали свое дело.

ЮЛ Ну конечно. Безусловно.

ЮР Мне кажется, что в какой-то момент вы даже чувствовали некий азарт в этом.

ЮЛ Ну, в драке всегда есть азарт. Так я понимал, что должен получить. Я дрался, получал сдачу. Сдачу сильно. Ну а еще сильней Солженицын дрался. Многие дрались. Сахаров дрался…

ЮР Ну, мы вернемся все-таки к вам. Вы чувствовали сопротивление, правда? Не могли не чувствовать. А когда эта стена, вот этот пресс вдруг развалился…

ЮЛ Очень хорошо. Слава богу!

ЮР Вы не почувствовали необходимость другого, может быть, сопротивления?

ЮЛ Боже сохрани! Да что я, идиот, что ли? Лбом в стенку.

ЮР Не возникает ли у вас тоски по времени? Тогда ты был нужен, ты был желанный противник, с которым безболезненно можно было бороться, и ты имел реального противника, которого надо было преодолеть. Сейчас его не видно.

ЮЛ Да кругом они. Господь с вами! Когда мне что-то не нравится, у меня одно есть слово – «советчина». И брезгливость, как на лягушку наступил. Советчина. В нас она сидит так густо во всех, даже во мне.

ЮР Разумеется! Почему она в вас не должна сидеть? Обязательно.

Вернемся к теме «Искусство и власть». Сегодня нет прямой зависимости художника от партии, от руководства?

ЮЛ В меньшей степени, но есть. Правительство делает вид, что у них денег нет. Так не бывает, чтоб в богатейшей стране мира постоянно ничего не было. Теперь у них денег нет. Ну что такое? Всегда у них чего-то нет. Ну это же безобразие, да и все. Это же нельзя с этим примиряться, а мы все примиряемся – ах, нет у них денег, бедных. Для себя у них есть деньги. И большие. То ли на выборы, то ли какому-то политику выгодно тут вложить, чтобы они о нем говорили… Не знаю, по каким причинам. Но это безнравственно, заниматься такими вещами.

ЮР Значит, мы считаем, что население выживает. Главное занятие его сейчас.

ЮЛ Выжить, выжить.

ЮР И поэтому оно подбирает себе тех руководителей, которые, с его точки зрения, помогут ему выжить.

ЮЛ Думаю, нет.

ЮР А как?

ЮЛ А так, что от отчаяния. А если подумать попробовали бы? В России что, нет умных людей? Никогда не поверю. Это значит, опять клан. Опять, в общем, идет выбор из той же коммунистической партии. Это одна партия правит, просто она делит власть до сих пор, и все. И больше ничего.

ЮР Юрий Петрович, по рюмочке, на посошок. А что плохого? Раз мы с вами так замечательно беседуем…

Владимир Месхишвили[118]: здесь врачам очень доверяют – ты делаешь какую-то сложную операцию, а в этом они не видят ничего необычного

В Сердечном центре, в Берлине, долгое время работал выдающийся хирург, один из лучших специалистов мира по операциям на детских сердцах, Владимир Владимирович Алекси-Месхишвили, которого друзья зовут Ладо. До этого он жил в Москве, работал в Бакулевском институте. За годы жизни в Берл ине этот мастер, которому подвластны практически все практикуемые в мире операции, связанные с пороком сердца, прооперировал четыре тысячи детей. Из них некоторое количество детей из России. Врачи дома зачастую объясняют, что операция нереальна. Иногда и правда нереальна, но таких случаев гораздо меньше, чем тех, о которых можно сказать: реальна, если оперировать будет Алекси-Месхишвили.

Я стараюсь несколько отстраниться от образа близкого друга и человека, который являет собой недостижимый для меня уровень преданности делу и обязательности. С ним нелегко: он делает всё, что обещает. Всё. Он ни на секунду не выходит из состояния зависимости от человека, обратившегося к нему за помощью.

ЮР Есть что-то магическое в операции на сердце, особенно для непосвященного.

ВМ Да, потому что человек, когда у него какие-то сильные чувства и внезапные переживания, реагирует очень сильно. И есть такое представление, что сердце в какой-то степени связано…

ЮР С душой.

ВМ С душой. Конечно, это не так, но представление осталось. То же самое с мозгом, потому что мозг – настолько таинственная вещь, что, когда оперируют на мозге, у людей возникает ощущение проникновения во что-то такое таинственное, неведомое, сложное, непонятное, непознаваемое.

ЮР Скажи, человек, которому меняют сердце, остается все-таки тем же самым человеком?

ВМ Ну как личность он остается тем же самым, конечно. Но, правда, сюда прибавляются уже связанные с болезнью ощущения. Потому что он спасен от неминуемой смерти и, конечно, начинает по-другому относиться к себе. В какой-то степени да, человек меняется. Меняется не потому, что сердце содержит в себе, так сказать, часть души другого человека, а потому что он из одного состояния переходит совершенно в другое, не свойственное ему. И у него свои переживания. Он боится умереть. Он хочет это сердце сохранить, сберечь. Он соблюдает все, что ему врачи говорят.

ЮР Я вспоминаю слова нашего друга, великого кардиохирурга Вячеслава Францева, который по приглашению Кристиана Барнарда, первым пересадившего сердце, присутствовал на его операции. Когда больное сердце достали оттуда, где ему положено быть, и он увидел пустое пространство, у него возникла мысль: на этом месте должна быть душа. Но, может быть, у него такое поэтическое отношение к этому органу. А ты видел пустое место?

ВМ Ну да, когда сердце удаляют, там пустота. То есть там не пустота, а место, которое занимало сердце. Когда первый раз это видишь, конечно, ощущения очень сильные. Потом к этому привыкаешь. Но ты же не можешь больного с этой пустотой оставить. Должен туда вставить новое сердце.

ЮР А скажи, внешне можно отличить доброе сердце от злого?

ВМ Нет, конечно. У добрых людей может быть очень жирное сердце. А у злых наоборот. Это все гораздо прозаичнее, чем кажется.

ЮР Сколько песен связано с сердцем… Почему?

ВМ Гиппократ считал, что сердце содержит душу и воздух. Что не соответствует действительности. Человек ощущал этот орган в себе. Если он волновался, если у него кто-то умирал, он ощущал сердце. А, допустим, поджелудочную железу не ощущал. Сердце принято воспринимать как вместилище чувств, а чувства – это уже душа? Но я не знаю.

ЮР Я видел твои операции и был спокоен, хотя открытое сердце – зрелище не для нервных. У меня возникла мысль, что я бы доверил тебе свое сердце.

А существует ли у тебя страх, когда ты прикасаешься к сердцу? Есть масса жизненно важных органов, но сердце и мозг как бы определяют личность.

ВМ Не знаю, у меня никакого страха нет. Я знаю, что должен сделать и в какой срок. Все должно работать после того, как операция выполнена. Но чувство страха бывает иногда, когда возникают осложнения.

Допустим, какое-то очень сильное кровотечение, которое для больного чрезвычайно опасно. Но тогда возникает не чувство страха, а какая-то страшная мобилизация и концентрация. Если кто-то шепотом говорит где-то в углу, ты это слышишь, как будто кто-то кричит. Ты предельно сосредоточен и как будто отключаешься от всего. В таких ситуациях нельзя выходить из себя, волноваться. Потому что если начинаешь волноваться, растрачивать эмоции или выплескивать их, то ты, несомненно, совершишь ошибку.

Бывает, что операция длится по шесть-восемь часов. Случаются очень сложные вещи, которые приходится очень долго оперировать. Но чувства усталости как такового нет, оно возникает после того, как ты все закончишь. И тогда ты понимаешь, что ты действительно очень устал. Но во время операции этого нет.

ЮР Но такая приверженность профессии поглощает практически всего человека…

ВМ Как ты можешь себе представить, нельзя сравнивать несравнимые вещи. Допустим, музыканта и хирурга и тому подобное. Если ты занимаешься каким-то делом и хочешь заниматься этим делом профессионально, по-настоящему, до конца и быть на высоком уровне, ты должен этому посвящать большую часть своей жизни. Должен много читать, многое знать и должен эти знания постоянно обновлять. Это все требует большого времени. И еще ты должен много оперировать потому, что если не оперировать, то ты забываешь многие вещи. Когда нас спрашивают, чем вы занимаетесь в свободное время, я думаю: а где оно у нас, свободное время? Практически нет его, очень мало.

Ты все время думаешь о каких-то вещах, и умственно, и физически, и времени мало остается для каких-то развлечений. Есть люди, которые успевают и на лыжах кататься, и в походы ходить… не знаю, все успевают. Я не представляю, как это можно сделать. Я лично так не могу.

Я бы хотел вещи, которые делаю, делать еще лучше. Если есть какие-то проблемы, чтобы их не было, понимаешь? Чтобы не было никаких ошибок. Это очень трудно, но можно. Я думаю, что можно совершенствоваться до бесконечности, пока позволяет физическое состояние, и голова тоже.

Для меня норма – это отсутствие осложнений. Наличие осложнений – это неудача. Бывает, конечно, что больной сам по себе тяжелый, и осложнения неизбежны. Мы знаем, что они возникнут. Но если осложнения – это результат операции, бывает очень обидно.

Еще тяжелей, когда больной умирает. Есть случаи, когда ты знаешь, что шансов очень мало, что ты идешь на колоссальный риск. И когда такой больной выживает, ты, конечно, счастлив и доволен. Ты испытываешь колоссальный духовный подъем. Когда больной умирает, особенно когда у тебя контакт с этим больным до операции длительный, допустим, с родителями – это очень больно.

Но ты не можешь с каждым больным умереть, как говорится. Тогда ты не переживешь и вообще не выживешь. Ты приходишь домой, думаешь про это: почему так случилось и что можно было сделать. Люди, которые хладнокровно к этому относятся, не должны работать в сердечной хирургии.

И потом у нас здесь, в Herzzentrum, колоссальная ответственность, понимаешь. Здесь качество нашей работы контролируют. Люди сидят, смотрят, кто как работает. Есть хирурги, которых после определенного времени больше не подпускают к операционному столу, потому что у них было слишком много проблем с больными. И некоторым приходится уйти и заниматься чем-то другим.

ЮР Ну а может быть хирург звездой?

ВМ В смысле звездой, как? Для периодической печати?

ЮР Буквально.

ВМ Да, может быть. Есть такие хирурги, допустим Барнард, который пересадил сердце первый раз, он стал звездой. Он стал звездой, он стал предметом многочисленных интервью, публикаций.

Но обычно это нехарактерно, конечно. Хирург может быть замечательным, может быть выдающимся ученым, может предложить что-то очень новое, быть основателем целого направления, но это не значит, что он звезда. Он оригинальный и мыслящий человек. А звездой в том смысле, как киноактер? Нет, не может быть. Во-первых, звезда всегда знает, что она звезда для общества, так скажем. Часто появляется на экране, ее узнают. А кто узнает хирурга? Нет времени мелькать.

ЮР Ну у нас в стране некоторые врачи все-таки узнаваемы потому, что они становились публичными людьми.

ВМ Ну да, были герои, академики и тому подобное. Есть профессии, в которых люди достигают очень многого. Но о них знают только специалисты узкого круга.

И потом хирургия сердца потеряла свою сенсационность, потому что на Западе, во всяком случае, это стало массовой хирургией. Огромное количество хирургов оперируют, делаются очень многие вещи.

Есть, конечно, люди, у которых все учатся. А большинство делает то, что другие уже сделали, и тоже очень хорошо работают.

ЮР Тебя когда-нибудь занимало, чтобы твоим именем была названа, там, операция?

ВМ Я не думаю, что кто-то что-то придумал для того, чтобы его именем называлось. Просто ему в голову приходит что-то новое, и он это описывает. И потом кто-то называет его именем. Так что это, я думаю, не играет такой уж большой роли. Некоторые вообще избегают по именам называть операции. Потому что кто-то начал ее делать и сделал первый шаг или предложил какой-то оригинальный вариант, который следующий хирург усовершенствовал. Так это обычно происходит.

В наших условиях очень мало операций, которые называются именами хирургов. Очень мало. Вот есть, допустим, операция Фонтена[119], хотя эта идея была раньше, но он ее осуществил, есть операция японца Конно. А так практически все.

ЮР А каковы критерии высокого класса хирурга?

ВМ Ну, во‐первых, у него должны быть хорошие результаты. То есть у него должна быть при всей палитре операций, которые он делает, низкая смертность. Вот это – показатель его класса!

Второй показатель класса – когда хирург красиво оперирует, и аккуратно, и быстро, и чисто. Тоже класс. Потому что есть хирурги, которые оперируют долго, медленно. У них тоже могут быть неплохие результаты, конечно. Не в быстроте дело, а дело в рациональности работы, понимаешь. Человек не сделает ничего лишнего, он сделает точно то, что нужно. У него подготовительный период занимает очень короткое время. Сама операция у него занимает оптимальные сроки. У него мало осложнений. И у него хорошие функциональные результаты – как сразу после операции, так и в дальнейшем. Организация работы во время операции играет колоссальную роль, ты на этом все выигрываешь.

Обычно качество операции очень хорошо замечает анестезиолог или те, кто больного видит после операции. Они знают, что этот больной пришел от этого хирурга, у него будет более-менее все хорошо.

Но скорость важна на тот период, когда сердце выключено. Ты не можешь сердце выключить на беспредельный срок. Если у тебя больной, у которого функция сердца была резко нарушена до операции, то ты должен уложиться в очень короткие сроки. Потому что, когда ты выключаешь сердце, как бы ты не защищал, оно все равно в какой-то степени страдает.

Скорость не самоцель. Цель – это выживание. Скорость приходит с опытом. Некоторые не способны к этому. Нет необходимых мануальных свойств и способности. Это как в любом ремесле, потому что хирургия в большей степени – это все-таки ремесло. Красиво пришить, точно, чтобы все было чисто, аккуратно, не кровило. И ремесло это основано на большом опыте. Понял?

ЮР Понял.

ВМ Я не рассматриваю хирургию как науку. Наука – это все-таки какие-то фундаментальные вещи. Когда люди открывают какие-то новые закономерности, открывают явления или законы природы. А хирургия – это все-таки ремесло высокого класса, но оно в какой-то степени сродни и искусству, потому что творчески подходишь к вещам, которые ты делаешь.

ЮР Ты делаешь приблизительно триста операций…

ВМ В год.

ЮР Работаешь ты здесь семь лет. Значит, грубо посчитать, где-то около двух с половиной тысяч…

ВМ Детей.

ЮР Ты можешь сказать, какая выживаемость, какой процент детей ты сохранил?

ВМ Ну считай, что девяносто пять процентов. Они все живы.

ЮР А если не оказать им помощь, этим больным?

ВМ Если не оказать им помощь, то большинство из них умрет или же получат такие осложнения со временем, что станут неоперабельными, рано или поздно погибнут раньше времени. А так они переходят в категорию здоровых людей. И действительно, они практически мало от них отличаются.

То есть даже если перевести этот вопрос из гуманистической плоскости в экономическую, то обществу выгодно больных выводить из состояния болезни. Потому что обществу нужны – если речь идет о детях – потенциальные взрослые, которые могут учиться, работать, приносить пользу. Экономически это гораздо выгоднее, чем этих больных очень долго лечить и тратить на это колоссальные деньги.

В Соединенных Штатах возврат к работе бывших больных – почти восемьдесят процентов. У нас в России, как правило, они получают инвалидность, и очень многие не возвращаются в строй.

ЮР Почему?

ВМ Ну, потому – мало оперируем.

В свое время мы считали, что в Советском Союзе рождается сорок тысяч детей с врожденным пороком сердца. И практически половину надо прооперировать сразу после рождения, в ближайшие сроки. Оперировались тогда, ну, скажем, пятьсот, может быть, человек. Ну, максимум тысяча. Остальные или умирали, или становились неоперабельными. Они должны были годами ждать, потому что Бакулевский институт не мог всех прооперировать. На периферии было очень трудно, не могли сделать по различным причинам. Потом это требует больших материальных затрат, ты же видел, как эта больница оборудована, как все работает. Здесь же нет нагноений, здесь нет таких осложнений, которые возникают от нехватки медикаментов, материалов.

ЮР То есть мы пока обречены на то, чтобы терять…

ВМ Да. Мы обречены. И детей, и взрослых, и много, очень много. Я получаю столько писем, но я не могу этих больных сюда привезти. За все здесь надо платить, это же больших денег стоит. У людей этих денег нет, те, кто находят эти деньги, приезжают, мы помогаем. Но если даже все достанут деньги, это же невозможно, чтобы все больные ехали за границу оперироваться. Это все в своей стране должно происходить.

Сюда приезжали из провинции два врача. Не старые люди, зрелые, заинтересованные. Они приехали, жили очень скромно, они были на операции, что-то записывали, что-то делали. Конечно, эти люди что-то сделают.

А ты зайди к какому-нибудь начальнику в кабинет и посмотри, как все устроено, я говорю не только про Москву, зайди в провинции в кабинеты. Посмотри, какие стоят телевизионные установки, хрустальные люстры, кому это все нужно? Почему ты устраиваешь себе в кабинете Версаль, а у тебя в больнице грязь? Ты эти деньги потрать на то, чтобы халаты стирать…

ЮР Для тебя было неожиданностью, что в Москве от тебя отказались, когда ты решил поработать некоторое время в Сердечном центре в Берлине?

ВМ Не знаю, следует это говорить или нет. Я попросил продлить командировку, но вместо разрешения пришло письмо. Там было написано, что я давно мешаю работать, я тормоз прогресса, и они очень счастливы, что я от них уехал, что наконец-то от меня избавились.

Я проработал в Москве двадцать лет и прошел большой путь. Мы начали делать очень многие вещи, которые до нас никто не делал в детской сердечной хирургии. Получать такие письма, двадцать лет проработав, не очень приятно, но так было. И в конце концов, я же здесь работал, нет? Я же приехал не бизнесом заниматься, не водку в Россию продавать или сигареты. Нет. Я занимаюсь, в общем-то, благородным делом. У меня есть контакты с родиной, и я бы мог что-то дать полезное, потому что у меня опыт, которого ни у одного бывшего советского человека нет. Потому что я работаю в учреждении высшего класса, я работаю на очень высоком уровне. Я делаю операции, которые делаются во всем мире, то есть я делаю все, что возможно.

ЮР Практически нет операций, которые ты бы не делал?

ВМ Нет, у меня нет никаких ограничений в этом смысле. Так я мог бы научить или посоветовать. Но не хотят. Могли бы прислать сюда врачей, побыть здесь месяца три-четыре, посмотреть. Ну, у людей же мозги освежаются, они начинают понимать, как надо. Ведь можно очень много работать с утра до вечера и все делать неправильно, а думать, что делаешь как надо.

ЮР Но если, скажем гипотетически, тебе бы предложили работать так же профессионально в России, ты бы остался?

ВМ Здесь у меня уже налажено, работа идет по часам, меня здесь уважают. Куда я пойду? Да меня особенно никто не приглашает. Я могу как-то помочь советом. Могу принять здесь людей, показать все, что могу, научить. Объяснить все.

Юра, пойми – на эту клинику работает, если образно сказать, вся страна, да. Здесь меня ничего не заботит, кроме операций и больных, все функционирует. А там я должен за всем следить сам. Я тогда не смогу так работать, как здесь работаю, понимаешь. Не могу бегать, просить: дайте мне то, дайте мне третье, деньги – мне зарплату нечем платить. Бизнесом заниматься не могу и организовывать клинику-предприятие не буду. Я даже не смотрю в этом направлении. Уже не хочу. Раньше мне хотелось вернуться. Мне было обидно. Сейчас уже все прошло, понимаешь.

Если бы я остался в Москве, я жил бы гораздо лучше, чем сейчас здесь живу. Но знаю, с другой стороны, какие у людей там трудности тоже. Человек живет один раз, да? Я прожил двадцать лет в Тбилиси, потом я жил в Сухуми, потом я жил в Москве двадцать лет. Сейчас я живу здесь. Я же не могу где-то двадцать лет еще жить.

ЮР Тебе здесь комфортно жить?

ВМ В принципе, здесь нет среды для нас. Не потому, что мы какие-то особые люди. Сейчас ностальгией практически мало кто болеет. У тебя есть отпуск; если ты очень любишь свою родину, поезжай…

ЮР Тут может быть ностальгия другого рода. По среде может быть.

ВМ Да, не хватает друзей, не хватает той атмосферы, к которой я привык, в которой я вырос. Не хватает тех ассоциаций, которые у меня возникали там. Потому что здесь мы не в своей стране. Это не зависит от того, как ты живешь. Ощущения дома не хватает, ощущения того, что ты можешь в любое место пойти, и везде тебя поймут.

Мы никогда не станем немцами. Я лично себя не считаю эмигрантом. Я не собираюсь быть немецким гражданином. Мы мыслим по-другому, мы смотрим на вещи по-другому. Мы из другой культуры, с другим багажом.

Я каждый год бываю в Москве и вижу, как людям тяжело жить, действительно очень тяжело. И в то же время я вижу людей, которые смотрят на вещи гораздо оптимистичнее. Не наивно, но надеются на то, что будет лучше, любят свое дело, делают свое дело.

Конечно, Россия не погибнет, это большая страна, это великая страна. Но она потеряет многое, наверное. Любой человек должен быть самостоятельным, правильно? Так же, как страна должна быть самостоятельной. Пока же варится эта каша, и никто не знает, как надо. Те, кто говорят: «Обидно за державу», и хотят это силой быстрее исправить, у них тоже ничего не получится.

У нас упала продолжительность жизни в Москве, насколько я знаю. У нас детская смертность выросла, у нас рождаемость резко упала. Туберкулез резко подскочил, понимаешь. Так что о чем мы говорим? Если говорить о науке, какая наука может быть, когда люди разбежались все. В Союзе я опубликовал 160 работ. Я здесь нахожусь меньше половины того времени, что был в Москве, и опубликовал больше 120 работ в очень крупных и серьезных журналах.

Я слышал, не знаю, правда или нет, я слышал, что за границу уходят колоссальные деньги.

ЮР К тебе приезжают больные из России?

ВМ Они не только ко мне приезжают. Они приезжают в другие места, узнают что-то от родителей, чьих детей соперировал, потом от этих родителей узнают другие родители. И они знают, что результаты у нас хорошие. Из сотни детей, которые сюда приехали за эти последние четыре года, умерло два всего. Один был просто безнадежный, когда сюда приехали. И второй тоже был очень тяжелый новорожденный ребенок. А так все возвращаются обратно, для жизни. И учти, все-таки приезжают дети, которых признали неоперабельными.

ЮР В России?

ВМ Да. Но они операбельные. Есть, конечно, такие, у которых действительно изменения очень далеко зашли. Но многих удается соперировать.

ЮР Поддерживаешь потом с ними отношения, с больными?

ВМ Да, конечно, они письма пишут, звонят иногда. Понимаешь, в чем дело, это, как правило, люди, у которых не было никакой надежды. Конечно, они стараются поддерживать отношения. Я, когда приезжаю в Москву, всегда многих вижу.

ЮР Различается отношение к врачу здесь и дома?

ВМ Здесь врачам очень доверяют: ты делаешь какую-то сложную операцию, а в этом они не видят ничего необычного. Больные приходят, ты их оперируешь, они тебя благодарят и уходят.

ЮР Благодарят как? Спасибо?

ВМ Спасибо скажут, могут письмо прислать или там подарить букет цветов, на этом ограничиваются, всё. А если из России больные, они почему-то благодарят во много раз более выраженно. Они стараются проявить какие-то знаки внимания.

Но это не советский феномен. В Японии, это я знаю из первых уст, там тоже, если хочешь, чтобы тебя профессор смотрел, соперировал, ты должен пойти к нему домой, отнести подарок, деньги, так сказать. Тут еще традиции, не обязательно это связано с тем, что люди развращены. Я не знаю, но в принципе так не должно быть. Потому что врач должен быть так обеспечен, чтобы ему это было не нужно. И больной должен так понимать, что раз он, допустим, застрахован, ему ничего не надо больше делать. Когда между врачом и больным стоят уже вопросы меркантильные, теряются очень многие вещи.

В Германии вообще подарки не принято дарить. Они считают, что ты сделал свое дело, ты обязан это сделать. Если сделал хорошо, то большое тебе спасибо, и привет.

ЮР А принято здесь вознаграждать сестру за то, что она ухаживала за больным, платить?

ВМ Нет, не принято. Это в каждом контракте указано. Ты можешь принимать подарки от больных только в том случае, если они идут на пользу, так скажем, коллективу. Он может, если захочет, купить кофейную машину, подарить отделению. Он может купить радио или телевизор и подарить отделению. Не тебе лично. Цветы – пожалуйста, можешь.

Вот сколько я здесь работаю, сейчас вспомню, что я получал. Я получал цветы несколько раз, один раз бутылку вина, которое мужик сам сделал.

ЮР Но принято здесь поздравлять с удачной операцией?

ВМ Нет. Обсуждается операция, это само собой. Но так, чтобы поздравляли, нет. Это вообще нигде не принято, по-моему, поздравлять. Потому что, если ты ведешь поезд с одного конца на другой, ты привел, тебя же никто не поздравляет, то же самое и здесь. Чего поздравлять? И между коллегами здесь цивилизованные, деловые отношения. А чтобы дружили… В больницах мало кто дружит. Люди так надоели друг другу, они так много работают.

ЮР Пересадка сердца – такая романтическая операция долгое время была… Это сложная операция?

ВМ Технически это несложная, рутинная и стандартная операция. Раньше было так, что в день два раза пересадку делали, ежедневно. Сейчас просто резко упало количество доноров. Но это другой вопрос. Операция технически отработанная и простая. Там не надо ничего придумывать.

ЮР Долго?

ВМ Само пришивание сердца длится где-то между тридцатью и сорока минутами. Но есть люди, которые двадцать – двадцать пять минут пришивают сердце, бывает.

ЮР Скорость имеет значение?

ВМ Да, конечно. Нежелательно долго это делать. Сердце и так долго находилось вне организма. Пока его перевозят, оно страдает. Особенно когда сердце долго находилось в пути, врач должен очень быстро операцию сделать. Ночью, как правило, это происходит.

ЮР Почему ночью?

ВМ Ну потому, потому что пока консультации, там, заключение о смерти донора, потом едут туда за сердцем. Все эти решения о том, что это сердце можно пересадить, от кого-то взять, принимаются в течение дня. Но, как правило, это бывает вечером или ночью. В общем, ночная работа.

ЮР Самая сложная операция, которую ты делаешь, что это такое?

ВМ Не одна, есть разные.

ЮР Это комплексные пороки?

ВМ Это сложные пороки, да. Когда надо полностью восстанавливать функцию клапана, функцию перегородки. Когда надо делать большую реконструкцию какой-то части сердца, новую создать. Или надо создать совершенно другое кровообращение. Это сложная операция.

ЮР Скажи, ты чувствуешь свободу за операционным столом?

ВМ В смысле?

ЮР Ну вот ты свободен?

ВМ Абсолютно. Ну конечно, а что? Я не волнуюсь. Я прихожу на свое рабочее место. Как человек-станочник приходит к станку, я прихожу в операционную. Если я себя чувствую скованно, я так же скованно буду работать, понимаешь? Я должен быть расслаблен.

ЮР Ты сталкиваешься с такими ситуациями, когда как бы все тебе ясно до операции, диагноз есть. Ты открываешь… а там неожиданность.

ВМ Бывает, да. Но мы решаем это абсолютно спокойно. Мы вызываем кардиолога, который ставил диагноз. Он проводит дополнительные исследования, мы обсуждаем вместе, можно ли что-то сделать. Причем спокойно, коллегиально, мы не кричим друг на друга, что ты дурак, что ты сделал, ничего не понимаешь… В следующий раз он тоже подумает еще раз.

Конечно, это бывает, когда очень сложные случаи, а мы не хотим больного обследовать, делать какие-то определенные исследования, которые для него могут быть опасны. Особенно у новорожденных, маленьких очень детей.

ЮР Человек может сам без врача что-то сделать, помочь врачу, чтобы сохранить сердце?

ВМ Взрослый, конечно, может, ребенок ничего не может. И когда человеку говоришь, вам нельзя много курить, допустим, вы следите за собой, люди этого не соблюдают, они начинают об этом думать, только когда с ними что-то случится. Есть изъяны, которые даны тебе, увы, природой, нарушения здоровья.

ЮР Скажи, а как определяется качество хирурга? Степень успеха?

ВМ Результаты, конечно, результаты.

Наталья Нестерова[120]: можно ведь уйти в картину и по ней гулять, отключившись от всего

Представляя выдающегося художника современности Наталью Нестерову, я предлагаю вам текст, который когда-то сочинил о ней: «Мы долго искали фон, бродили по желтому летнему саду и по другим садам. По Москве ходили и по другим городам, среди людей, вдоль моря. Море было светлое. Светлый песок и люди в светлом. И все было безмятежно.

Заходили в дома, где обедали, играли в карты, разговаривали или просто думали незнакомые, непохожие, но совершенно узнаваемые мужчины и женщины. Они не обращали на нас внимания. Это был мир, жизнь и искусство Натальи Нестеровой. Мы будем переставлять в нашей передаче полотна в ее мастерской, большие полотна, мощно написанные мазками, не допускающими компромисса.

Все пространство их заполнено тайной, тревогой и ожиданием. Ее радует мир и беспокоит предчувствие. Стоит лишь тебе отвести глаза от картины, оставить ее без присмотра, как что-то произойдет. Произойдет нечто важное не только в жизни персонажей, но и в твоей собственной жизни».

Такой талант у Нестеровой.

ЮР В мастерской Нестеровой я бывал часто, дружу с Наташей давно, но так случилось, что о том, чем Наташа занимается, мы никогда не говорили. Потому что мне представлялось, что живопись – это, вообще, таинство. А как говорить о таинстве?

Настоящий художник создает свой мир. Собственно, для меня мерило художника – есть этот мир или нет. И мне представляется, что у Наташи этот мир существует, она его написала на холсте. Мне не хотелось, чтобы он распылялся, терялся. Но тем не менее написанная картина уходит.

НН Я всегда радуюсь этому, потому что считаю, что, если холст остается в мастерской, значит, наверное, нужно поменять профессию.

ЮР Писатель может сидеть в Тарусе, в Нью-Йорке, в Швейцарии, и тем не менее текст становится достоянием того языка, на котором он пишет, и людей, которые этот язык исповедуют. А перевод, если он возможен, расширяет аудиторию до мировой.

С художником другая история. Если художник работает за границей (как с тобой бывает), он обогащает другой мир, но страна, в которой он родился, вырос и формировался, в какой-то степени теряет его и его искусство.

НН Я так не думаю. Любое искусство принадлежит всему человечеству. И очень хорошо, когда люди разных стран знают то, что делает человек на другом континенте, в другом городе, в другой стране.

Россия была долгое время закрытой, и мне кажется, что мы очень много потеряли. Я точно много потеряла – очень многого не видела. И случилось так, что, поехав первый раз лет в сорок, я пересмотрела какие-то свои чувства, свои знания и взгляды. По репродукциям, по каким-то маленьким привозным выставкам трудно представить грандиозный массив мировой культуры.

Мне один умный человек сказал, что русское искусство, которое уходит за границу и потом возвращается сюда, остается русским, но становится частью мирового. То есть оно обогащает мировое искусство, а потом уже в качестве мирового искусства возвращается и обогащает русское искусство.

С картинами, впрочем, не всегда получается так, потому что они, как правило, оседают за границей и остаются там. Ну и что? Если люди приобретают мои работы и если они получают от них радость, это передается мне – художнику. «У меня висит твоя картина и мне так приятно на нее смотреть» – такие слова меня радуют, и я чувствую тогда, что недаром я стараюсь, недаром я трачу на это всю свою жизнь.

ЮР Бывало, что наши художники, ощущая себя дома весьма значимыми, оказавшись в открытом мире, не особенно котировались.

НН Все по-разному. Кто-то сумел пробиться, кто-то не сумел. Тут система не просматривается. Талант, удача, стечение обстоятельств.

ЮР А может стоять такая задача перед художником – пробиться? Или идея самовыражения может быть достаточной? Такая затворническая идея: какая разница, где ты висишь?

НН Я думаю, что затворничество может быть только после того, как ты посмотрел мир, и тогда тебе пришла идея этого затворничества. А если ты не знаешь, что вокруг делается, то такое затворничество, наверное, скорей, оскопляет.

ЮР Тебя волнует место, которое ты занимаешь в художественном мире? Я-то ставлю тебя вне ряда, сразу скажу, потому что я очень люблю тебя и твои работы, и я считаю, что ты… это слово при жизни не говорят, но вот именно такой художник.

НН Каждый человек, каждый художник ориентируется на какие-то, может быть, свои идеалы, к чему-то стремится. Здоровый человек не может себя поставить впереди ряда – я первый.

ЮР Я – Леонардо.

НН Да, никогда в жизни, никогда в жизни. Тогда ты кончен как художник. Потому что, мне кажется, человек должен все время стремиться что-то улучшить, что-то в себе поменять, от чего-то отвязаться, какие-то поставить себе рамки – потому что когда начинаешь, то хочешь попробовать и одно, и пятое, и десятое. А моя идея была все-таки двигаться по одному пути, и в нем совершенствоваться.

ЮР Этот путь можно запрограммировать, или он появляется в процессе некоторого такого нравственного, вкусового блуждания? То есть это метод проб, или можно прогноз какой-то составить?

НН В жизни происходит столько каких-то случайных вещей, трагических, совершенно непредсказуемых, что, конечно, нельзя прогнозировать всю свою жизнь. Но какую-то часть, может быть свою работу, можно загонять в определенные рамки и держать себя в них. Свою жизнь можно определенным образом направить.

ЮР Ну я-то вообще считаю, что свобода – это цепь самоограничений.

НН Безусловно, я тоже так считаю.

ЮР Человеку, лишенному собственных рамок, кажется, что он свободен, но на самом деле он может быть просто безобразен.

НН Безобразен, да, мне тоже это слово пришло в голову.

ЮР Да? Свобода в широком смысле всегда контактна, то есть ты, соблюдая свою свободу, можешь нарушить свободу другого человека. Осторожно! В твоем искусстве этого нет. Это так? Ты берешь холст и закрыто сидишь одна.

НН Нет, почему. Можно стать учителем. И есть люди, которые стараются сделать учеников под себя, следовать себе точно. Поскольку я преподаю, я как-то стараюсь, чтобы ребята смотрели то, что я делаю, но никаким образом не следовали этому.

ЮР Система ученичества, школ вообще, существовала в живописи всегда, да? Автор неизвестен, но это школа Ван Дейка или еще кого-то.

Эти ученики находились под влиянием мастера, и очень часто трудно было даже отличить, собственно мастер это писал или подмастерье.

У тебя другой подход к этому делу. Ты все-таки оставляешь студентам свободу?

НН Человек должен с младенчества самовыражаться. Ну, разумеется, в рамках школы он должен проходить какие-то академические каноны, но не тупо им следуя, а как-то трансформируя это в своем сердце, в своем сознании.

ЮР Что нужно для свободы творчества?

НН Должна быть свобода внутри себя самого, абстрагированная от каких-то вещей, в данном случае от ужасов теперешней современной жизни.

ЮР В какой степени эта окружающая жизнь влияет на ту жизнь, которая потом ложится на холст?

НН Общая атмосфера мрачности очень влияет на меня. Можно улыбаться, веселиться, но это всё истерика получается. Может быть, это выливается и в работу тоже.

ЮР Но если мы посмотрим на историю, то знаем: все время были какие-то катаклизмы, и по существу, такого радостного периода не было ни одного.

НН Думаю, что прекрасные произведения литературы, искусства тоже всегда обращаются к трагическим периодам человечества, начиная с Христа. Это ведь все была безумная трагедия. А в радостях человек хватает совсем немножко. Поэтому таких по-настоящему радостных произведений, пожалуй, я даже и не знаю.

ЮР За исключением советского периода, где была чистая идеология. Может быть, это происходит потому, что человек, оставаясь наедине с собой, редко бывает веселым.

А творчество очень индивидуально: ты одна стоишь перед холстом. И человек приходит к холсту тоже один. И вот это бесконечное одиночество, возможно, и вызывает такое созвучие: если человек находит в работе художника те чувства, которые он сам испытывает, тогда живопись и ее философия проникает в его душу.

НН Мне кажется, что человек в искусстве (да и вне его) вообще всегда один. Есть, разумеется, театр – это произведение не одного человека, это коллектив. Художники тоже иногда работают вместе, там какая-нибудь группа или что-то. Но я как раз принадлежу к людям, которые очень любят состояние одиночества. Мне как-то не скучно. Поэтому, может быть, и работы такие довольно замкнутые.

ЮР Тем не менее ты общаться любишь?

НН Я люблю слушать.

ЮР А почему на твоих работах люди так мало общаются между собой, даже когда они вместе?

НН Потому что человек все-таки всегда сосредоточен в себе, в своих чувствах, в своих размышлениях.

ЮР Ты общаешься с ними?

НН С ними общаюсь.

ЮР А что это за общение?

НН Ну, я через них как-то пытаюсь сказать, что я думаю, что я вижу. Иногда рисую какое-нибудь страшное событие – для того чтобы от него освободиться или как-то забыть, и тогда оно уходит.

Может быть и хорошее, приятное воспоминание, и когда ты его останавливаешь, оно замирает и, так сказать, его жизнь продлевается.

Вот именно это. Страшное уходит. Я очень редко это делаю, ну только когда это терзает безумно, какие-нибудь горящие люди, горящие дома или мертвые люди, мертвые собаки, я не так много этого делала, но какой-то момент меня освобождал от безумно тяжелого состояния.

ЮР Это освобождение зрителю передается? Может зритель избавится от твоего кошмара при помощи картины? Когда ты зритель и смотришь чужие работы, это может тебя освободить?

НН Может, вполне. Хотя какие-то произведения литературы я боюсь перечитывать. Например, «Моя голубятня» Бабеля – я боюсь ее читать всегда, хотя мне кажется, это прекрасная вещь. Бабеля мне вообще страшно перечитывать.

ЮР Уже восприятие сложилось?

НН Да. Хотя, в общем, я помню каждое слово.

ЮР Я тоже боюсь кое-что перечитывать, потому что сложившийся образ может разрушиться или измениться под влиянием уже другой жизни и другого восприятия.

С картинами, кажется, это не происходит. Даже можешь что-то новое увидеть, но ты увидишь это новое скорее в себе, а не на полотне.

Вообще момент общения с картиной бывает и странным. Я однажды был на выставке Ван Гога, и там ходила женщина с блокнотом. А меня всегда очень интересует, что они там пишут? Я перегнулся через плечо и увидел: «Пейзаж – четверка. Автопортрет – пятерка. Подсолнухи – четверка с плюсом». Человек ставил отметки художнику. Мне-то кажется, что единственная отметка, которая может быть художнику дана, – это отметина в душе. Больше ничего.

Есть темы, которые встречаются во многих твоих картинах. Например, птицы.

НН Птицы? Это какая-то такая мечта. Потому что иногда вдруг, даже сейчас, когда уже кажется, что несколько поздно, я иногда летаю. Очень странно – подскакиваю и подпрыгиваю, летя. …Когда-то я летала на огромных розовых крыльях где-то в районе собственного дома.

И знаешь – это какие-то крылатые личности все. Любая птица – это личность. Чайки… Вот Серёжа Бархин[121] говорил, что птицы очень страшные. Но они занятные.

В общем, каждый зверь, каждый человек ведут себя по-своему. И каждая птица. Только надо это увидеть и понять.

ЮР Знаешь, что Битов написал такую повесть – «Птицы»[122], ты не читала? Любопытное очень наблюдение, он писал на Куршской косе, там птичья станция…

НН Я читала, читала.

ЮР Там очень любопытная мысль, что человек с птицей не может создать никакого контакта. Он с ней не общается.

НН Ну это не совсем правильно, потому что я давно встретилась с попугаем Кукуней, который общался со мной. Я приходила домой, он говорил: «У», когда я появлялась. Узнавал. Я ему говорила: «Выйди из клеточки, я почищу», он выползал. Потом: «Пожалуйста, иди обратно, мне пора в мастерскую». Он огорченно залезал обратно в клеточку. Я очень любила Томпсона, про голубя Арно[123]. Потом была замечательная вещь – «Чайка по имени Джонатан»[124]. Это тоже, в общем, такие личности.

ЮР Является ли птица символом чего-то в твоих работах?

НН Да, она иногда символ какой-то свободы, а иногда символ смерти. Нападения и уничтожения.

ЮР А еще я не видел у тебя ни одного автопортрета.

НН У меня когда-то были автопортреты со спины. А вообще мой автопортрет – это мои руки в картине. Часто бывают руки, поскольку человек видит всего себя только в зеркало, а так видит свои руки, ноги. Ноги, правда, я, по-моему, не рисовала.

ЮР Как фотограф-любитель, я часто стесняюсь забегать вперед, чтобы снять лицо, и тогда я снимаю со спины. Знаю, что у тебя очень много работ, где человек изображен, когда он отвернулся от нас и смотрит в ту же сторону, куда смотрит и зритель.

НН Ну это одновременно и я как будто смотрю, что впереди. Под каждым человеком со спины я, может быть, подозреваю себя, глядящую вперед.

ЮР У тебя практически нет изображения конкретных людей?

НН Да, это так. Словно я придумала персонажа, хотя часто говорят, что он на кого-то похож. И может быть, как-то подспудно я кого-то вспоминаю, и кто-то получается.

Просто семь лет в школе и шесть лет в институте мы писали с натуры. А потом я просто испугалась, потому что людям не очень нравилось, как получались их портреты, и я перестала. Люди стали придуманными.

ЮР Значит, тебя тревожит, как воспринимают люди свои портреты твоей работы? Ты не чувствуешь себя вправе распорядиться их образами?

НН Нет, не чувствую.

ЮР А природой, домами?..

НН А природу я люблю, и дома… Людей я не очень люблю, я как-то к ним отношусь скептически очень.

ЮР Но они тем не менее почти в каждой твоей картине.

НН Ну как, человек – он всюду проник, от него не избавишься.

ЮР Почему ты не любишь людей?

НН Потому что… Потому что от них очень много зла, много несправедливости, и человек, мне кажется, самое страшное животное, которое живет на земле. Что-то разрушает, уничтожает, и это так страшно.

ЮР Поэтому ты прячешь человека за маской?

НН Маски – нет. Может быть, просто в какой-то момент мне показалось, что я начала делать такой стереотип. То есть из одной работы в другую все один и тот же тип, словно один и тот же человек. И я закрыла их масками, чтобы каждый думал и придумывал себе что-то другое, что под этой маской.

ЮР А карточные маски? Это пасьянс человеческий?

НН Ну может быть.

ЮР Я понимаю, что это дурацкое занятие для художника – пытаться объяснить картину. Может быть, только настоящие народные примитивисты могут точно объяснить.

Вот великая Примаченко[125] дивно трактовала свои картины, даже придумывала к ним стихотворные какие-то надписи: «Летюча мыша живэ под крышей» или «Украинвске порося килограмив симдесят».

НН Я как-то слушала интервью с Фрэнсисом Бэконом[126], которого спрашивали все время – почему, почему, почему? Он сказал: «Потому». Вот мне всегда тоже хочется сказать – потому. А почему у вас это? Потому.

ЮР Я понимаю, что ответа нет. Я даже как-то придумал партию наивных беспартийных, где «не хочу» это есть причина, а не следствие. Человек говорит, я не хочу или хочу это рисовать. И его бессмысленно спрашивать почему. Вообще, мне кажется, что никому, слава богу, не удалось раскрыть тайну творчества. И не нужно это делать, потому что это очень плохо, когда все узнаёшь. Я даже придумал такую формулу для человека: «Ты знаешь обо мне все – ты мне неинтересен».

НН Да, пожалуй. Пожалуй.

ЮР Ты часто обращаешься к библейской теме?

НН Достаточно.

ЮР Это вообще традиционно для художников, как бы литературная основа, но ты ведь не литературный художник.

НН Не знаю, может быть, и литературный, потому что когда-то я отталкивалась от литературы. Какое-то время, когда мы жили с мамой на даче, она мне читала, например, «Доктора Живаго», и оттуда получилась такая игра в людей. Я отталкиваюсь иногда от литературы, может быть, держа что-то в голове, вспоминая об этом, думая.

И какая-то фраза, которая тебя поражает, это не иллюстрация, а как бы вот такая реминисценция.

ЮР У меня был друг, Юра Горелов, он дивный человек и охранял природу, животных. Он тоже относился к людям настороженно: «Венец творения… Ты посмотри, это не венец, а ошибка. Как было прекрасно все в природе без него. Без его жадности и агрессии. Природа должна освободиться от части нехороших людей».

А другой разговор был с Аверинцевым[127]. Я спросил его, потому что он для меня был авторитетом, бывает ли хороший народ? Он мне ответил совершенно четко, без всяких возможностей трактовки: «Я думаю, что хороших народов не бывает. Люди бывают хорошие. И, собственно, человек может быть хорошим, но люди в массе своей не очень».

Так что хорошие люди есть?

Почему спящий человек, лежащий человек тебя так волнует, смотрящий, сидящий, не участвующий – вот почему не участвующий человек?

НН Спящий – это всегда не защищенный. И человек, засыпая, не то что умирает, но погружается совершенно в другой мир, и может быть, у него и лицо меняется в этот момент, и мысли становятся другими.

ЮР Почему картины у тебя стоят лицом к стене?

НН Мешают. Есть художники, которые развешивают свои картины повсюду. Есть много таких мастерских. Но мне как-то мешают они.

ЮР Мешают? Ты думаешь, что они общаются с тобой? Кроме того, что мы видим.

НН Я думаю, что они негодуют.

ЮР Кто негодует?

НН Картины… Их там таскают, ударяют, ну, скорее бы куда-нибудь спрятаться. Правда, я не знаю, может, они хотят тут остаться, но… Но не говорят.

ЮР Ты думаешь, что, когда ты закончила писать, ты даешь им жизнь? То есть они живут там без тебя, сами? Правда, думаешь так?

НН Да. Правда, думаю.

ЮР Наташа, а испытываешь ли ты чье-то влияние? Я имею в виду не только художников…

НН Меня часто спрашивают про влияние.

ЮР Я тебя никогда не спрашивал.

НН Нет, просто всегда, когда приходят искусствоведы, всегда спрашивают: «Кто ваш учитель?» Ну, учителем я могу назвать своего деда, конечно. А влияние? Наверное, это просто какое-то знание, массив искусства, которое все равно находится в тебе, внутри. Наверное, это проявляется каким-то образом. Может быть, даже помимо желания, потому что мне бы не хотелось, чтобы был адрес.

ЮР А как ты чувствуешь себя за границей, когда работаешь там?

НН Когда работаю – хорошо. А так… Ну, я всегда себя чувствую словно чужой. Почему, собственно, словно? Может быть, это из детства: когда-то очень давно мы с мамой ездили в Прибалтику, а я была такая маленькая, беленькая девочка, которая вписывалась в это место, и поэтому ко мне всегда обращались на языке, который я не понимала. С тех пор я чувствую себя чужой везде, и здесь тоже.

ЮР А что нужно тебе, Наташа, чтобы ты чувствовала себя хорошо?

НН Не знаю.

ЮР Ну вот на выставке на своей ты чувствуешь себя хорошо?

НН О нет, ужасно. Я всегда безумно боюсь своих выставок, боюсь смотреть.

ЮР А дней рождения?

НН И дней рождения… Нет, хорошо я себя чувствую в мастерской, одна, с мамой своей всегда хорошо.

ЮР Когда ты перестала думать об успехе? Видишь, я даже не спрашиваю сейчас, думаешь ты или нет?

НН Ну, а я как-то и не думала никогда… Не думаю о нем. Нет.

ЮР К успеху и славе, скажем, чужой как ты относишься? Волнует это тебя?

НН Ну, если я считаю человека достойным, то я радуюсь.

ЮР А недостойный раздражает?

НН А недостойный? Да мне как-то все равно.

ЮР Как хорошо. Я знаю некоторых людей, хороших художников и артистов хороших, талантливых, которые чужой успех очень переживают. Это даже не зависть, это какая-то ревность.

НН Нет, я радуюсь. Я радуюсь, правда, потому что есть тогда, от чего отсчитывать и на что ориентироваться. То есть всегда сильный человек вызывает глубочайшее уважение. А чего ж тогда завидовать? Что он сильнее? Так это здорово.

ЮР А в какой степени, скажем, тебя волнует, интересует или касается то, что происходит вокруг тебя? Всякие… социальные подвижки. Чувствуешь ли ты изменения?

НН Чувствую, конечно.

ЮР А такие, скажем, чувства, как неприязнь, ненависть… Они реализуются как-то в творчестве, опосредованно хотя бы?

НН Ну немножко да. Злые работы? Да, конечно. Нет, может быть, это не злоба, а отчаяние, потому что изменить что-то очень трудно. Сейчас тяжелое время, какое-то оно такое безысходное, я бы сказала.

ЮР Может быть, ты знаешь, способно ли искусство изменить человека к лучшему?

НН Если он захочет, если он захочет. Но люди как-то не хотят улучшать себя…

ЮР Да, они за последние несколько тысяч лет мало изменились.

НН Нет, ну изменились. Все-таки прогресс невероятный.

Вот кто-то пришел. Это, наверное, пришли за работами. Сейчас я открою.

ЮР Этот момент – момент ухода картины – я ощущаю как момент потери, хотя не я их создавал, мне очень жалко. И мне понятны художники, которые не любят дарить.

Ну, может быть, это происходит просто оттого, что Наташа чувствует в себе силу творчества, щедрость запаса, и она без скупости рассеивает свой мир и талант, конечно.

Меня не пугает этот мир ее картин, он меня чрезвычайно привлекает. Но она как будто и не вмешивается в жизнь. Она не претендует на то, чтобы ее улучшить. Она одновременно участник и зритель, как и мы с вами. Кроме всех художественных достоинств, в ее творчестве есть еще и чрезвычайная деликатность к миру. Она его наблюдает. Она не подсматривает и не формирует его. И это кажется мне очень важным. Мир, который она наблюдает, – это библейские трактовки современного человека.

И насчет выставок. Она стесняется почему-то и смущается выставок, и когда приходят друзья, быстренько оббегают картины на этих вернисажах и потом собираются что-то сказать, что-то хорошее, она все время говорит: «Не надо, не надо, не надо, не надо».

Заходи, я про тебя посплетничал пока немножко. А много у тебя работ в наших музеях?

НН Да, много. Ой, где только нет. Проще сказать, где нет. Я всегда благодарна искусствоведам из провинциальных музеев: они приезжали, сами забирали подаренные мной работы, тащили, везли… Это совершенно удивительный народ, самоотверженный и преданный, умницы невероятные. Вот. Поэтому Саратов, Архангельск, Пермь… Очень, очень многие: Вологда, Тбилиси и так далее.

ЮР А есть работы, с которыми ты не хотела бы расставаться и не расстаешься?

НН Нет таких.

ЮР А ты знаешь, где твои работы?

НН Да, знаю. Ну, иногда некоторые прячутся, они просто порой меняют своих хозяев, и там уже проследить невозможно.

ЮР Карты в твоей жизни играют большую роль? У тебя много работ с игральными картами. Они тебя занимают?

НН Занимают, занимают. Я раскладываю пасьянсы все время. Просто сижу напротив работы и думаю.

ЮР Умеешь проигрывать?

НН Умею проигрывать. Не огорчаясь совершенно. Когда была маленькая, то много болела, и мы с бабушкой играли в «пьяницу». И бабушка ужасно расстраивалась. А я проигрывать умею.

ЮР Большинство работ твоих – это как бы мечты или память, да?

НН Память скорее.

ЮР А с натурой ты вообще не работаешь?

НН Нет, я делаю какие-то рисуночки иногда.

ЮР Ну, вот эта вот с натуры карта?

НН Конечно, с натуры.

ЮР Сейчас я пришел и увидел у тебя одного лежащего человека. А было много. Почему?

НН Работаешь всегда какими-то, ну… сериями. Чего-то придумала и это сделала. Когда я езжу или в институт, или куда-то, я вижу лежащих людей. Причем никто не обращает внимания совершенно: мертвый он лежит, живой, спящий? И это теперь повседневная жизнь. Эти вот ужасные, всюду лежащие люди, бездомные, вонючие, кошмар какой-то, терзают меня ужасно.

ЮР Я знаю, что много твоих новых работ в Германии, у Людвига[128] в музее, в Кёльне.

НН У него, да… Он совершенно удивительный собиратель. Я никогда не видела смотрящего с таким интересом. Вообще обычно человек может ничего не говорить, а ты видишь, как он смотрит. И вот Людвиг, он удивительно смотрит. Ему интересно.

ЮР Я тебе задам сакраментальный вопрос. Есть ли задача у художника?

НН Есть.

ЮР Да? Какая?

НН Ну, как-то немножко скрасить жизнь и чуть-чуть, может, ее облегчить… Ну, можно ведь уйти в картину и по ней гулять, отключившись от всего.

Разговор с мамой Наташи Нестеровой – Зоей Николаевной Смирновой

ЮР Я стал спрашивать Наташу про друзей, и она мне сказала, что самый лучший друг – это вы.

ЗС Но я считаю, что больше всего ей повезло не с мамой, не с папой, а с бабушкой и дедушкой, потому что она стала внучкой таких людей, которых уже теперь нет и не будет никогда на свете.

Мой папа был крестьянин в Ярославле, но какой-то его дядя был иконописец, так что он не совсем так земледелец.

Мальчишкой он бежал из своей семьи, очень многодетной. В семье было так много сыновей, что двоих назвали Иванами: Иван-старший и Иван-младший.

И он с цирком бродячим убежал. Добрался до Москвы, работал мальчиком в молочной лавке… А потом нашел художественные курсы, там подготовился и поступил в училище ваяния и зодчества. Он учился у Коровина, у Леонида Пастернака.

Сам выучил французский, латынь. И читал он только Аристофана, древних греков, Мольера, Шекспира… Тогда были такие книжечки в бумажных переплетах.

ЮР Я спрашивал у Наташи, кто ее учителя. «Главный учитель был мой дедушка», – сказала она.

ЗС Дедушка действительно был очень интересный человек. Он был очень какой-то кроткий, не бойкий. И потом, мне кажется, у него была единственная любовь в жизни, кроме живописи, это его внучка. Все остальные женщины, включая и маму мою, и меня, не значили для него так много.

И, наверное, все, что в Наташе заложено, – заложено им. У них были непрерывные игры, они устраивали из большого кресла карету, потом из лежащей доски лошадь, надевали на конец валенок, к валенку приделывались уши и глаза-пуговицы, и они ездили путешествовать в разные места с разными разбойниками.

Один раз я пришла, папа сидит под столом грустный-грустный, внучка посадила его в тюрьму. А папе-то было шестьдесят четыре года…

Он был консультантом при «Юном художнике». В наш дом со всего Советского Союза привозили работы ребят. В общем-то, папа считался очень способным художником. Но, во‐первых, он был сезаннист, никакой не реалист, а очень скоро ему нужно было ехать на сормовский завод рисовать рабочий класс. Ничего у него из этого не вышло. Он вообще был пейзажист. И был он просто учитель рисования. Вот.

ЮР И еще Наташа сказала, что вы друзья, да? Кроме того, что мать и дочь.

ЗС Мы с ней стали дружить позже, потому что я долго строила дома в Магнитогорске, в Челябинске, уезжала надолго. А была она с бабушкой и дедушкой.

А папа ее прекрасный спортсмен. В институте он бегал на разные дистанции. Потом он играл в баскетбол, ходил на лыжах, занимался альпинизмом. Я тоже, кстати, альпинизмом занималась, только до войны.

ЮР А во время войны где вы были?

ЗС А во время войны я была на войне. В Сталинграде, под Сталинградом. И испытала все страхи, которые только можно вообразить. Я так понимаю, что никто теперь себе не может представить, что мы испытывали.

Москву мы покинули через три дня после начала войны. Я была архитектором в «Гидропроекте», а «Гидропроект» был под НКВД. И поэтому в первый же день была объявлена мобилизация.

Всю войну я провела в отступлении, в саперных частях. Мы устраивали заслон для прорыва, какое-то время задерживались, делали всякие укрепления, землянки, огневые точки, минные поля. А потом отступали. А вот когда был главный прорыв, я поняла, как люди идут и спят. Подгибаются коленки, утыкаешься носом во впередиидущего и с закрытыми глазами идешь дальше.

Когда мы проходили через Сталинград, все горело. Кожа на лице от жара покрылась пузырями. А нас должны были сразу переправить через Волгу, чтобы делать опять укрепления и не пустить немца на север.

После контузии приехала в Москву, поступила в аспирантуру, начала строить панельные дома. Первые в Магнитогорске. А Наташа была с бабушкой и дедушкой.

ЮР Она рано начала рисовать?

ЗС Наташа, по-моему, прямо с карандашом родилась.

Когда она поступила учиться, были школы для девочек и для мальчиков. Она была в школе для девочек, и у нее была очень активная подружка Галя. Сейчас она доктор химических наук, вообще, умница такая. Подружка записалась во все кружки Дома пионеров: в спортивный, художественный, музыкальный, математический, физический, какой угодно. И Наташа поплелась за ней и записалась в художественный кружок.

А тогда в школы были недоборы, и из художественной школы ходили, смотрели по домам пионеров, есть ли где-нибудь кто-нибудь. Наташу пригласили в эту школу, и она начала учиться.

Надо сказать, вначале она не блистала, потому что переход от детского рисунка к натуре ломает многих. И я очень хорошо помню, как учитель мне говорил: «Очень хорошенькая девочка, очень хорошенькая, умненькая, но художника из нее не будет никогда».

Но все-таки она окончила, как ни странно, школу с пятерками по специальным дисциплинам и в тот же год поступила в Суриковский институт. Там у нее были замечательные учителя, и они прививали самое главное – любовь к делу, к профессии. Они с Таней Назаренко и сами нанимали натурщиков, вечерами сидели.

ЮР Вы гордитесь ею?

ЗС Еще бы! Я очень счастлива.

ЮР Нарисуйте нам портрет Наташи.

ЗС Наташин портрет?

Ну, во‐первых, у нее были очень хорошие друзья с младенчества. Потому что так получилось, что наш аспирантский состав народил детей примерно в одно и то же время. И у них была замечательная, настоящая дружба.

Потом Наташа была хорошенькой молоденькой девушкой. Много у нее было поклонников. Была очень веселая, хохотушка ужасная.

ЮР Она и сейчас веселая.

ЗС И потом еще с Таней они дружили, можно сказать, насмерть. Так что все было бы в порядке. Но с первого курса всех мальчиков забрали в армию. И остались такие, ну, малоспособные, малоинтересные ребята. Так что институт, в общем-то, он такой женской дружбой озарен. Ну и потом вот Писарев. Наташа мне до сих пор говорит: «Как ты мне разрешила выйти за него замуж?» Как будто я могла…

ЮР Давайте еще штрихи к портрету. Ну скажем, может ли у нее быть зависть к другому художнику? Может ли она тянуться к славе?

ЗС Мне кажется, что нет. Или если есть, то даже я об этом не знаю.

ЮР Мне кажется, что Наташа создала свой мир. Со своими персонажами, своими пейзажами, своими играми, своими драмами и весельем.

ЗС Это был не очень легкий путь. Потому что в то время еще надо было рисовать социалистический мир.

ЮР По-моему, она не очень усердствовала в этом.

ЗС Она зарабатывала деньги. Существовал художественный комбинат, в который поступали заказы из колхозов, совхозов, домов культуры и так далее. И они писали в год работы две. И это, в общем-то, обеспечивало как-то их жизнь. Работы большие – в клубы, дворцы, театры. Ну, это были никакие не пейзажи! В лучшем случае ловля рыбы там на Каспийском море. А так в основном на заводе…

ЮР Сталевары.

ЗС Сталевары, да. Они где-то у меня есть, эти работы. Ужас. Собирают что-то, выкапывают или сажают. Ну, такая вот тематика. Она получила несколько раз премии за лучшие работы года на этом самом комбинате. Но это была такая… подделка.

Наташа начала довольно рано ездить за рубеж. Австрийский фабрикант и коллекционер Людвиг их туда выманил, и, в общем, открылась дорога. И, по-моему, это было очень большое благо. Потому что открылся мир какого-то другого искусства, музеи, города.

ЮР Зоя Николаевна! Мир Наташи – это грустный, в общем, мир рассуждающего, сочувствующего, сострадающего человека. Сострадающего тем одиноким людям, которые изображены на картине.

ЗС Но он не всегда, по-моему, сострадающий. Он и насмешничающий мир. Ну а вот эти ее евангельские циклы – это, собственно говоря, современность. И «Тайная вечеря», и «Поцелуй Иуды». Это то, что происходило всегда и происходит сейчас. Так что это тема на все времена.

Да. А потом она любит архитектуру. И понимает.

ЮР В вашей семье существовала линия сильных женщин?

ЗС Первая сильная женщина – это моя бабушка, она овдовела в девятнадцать лет. Она поступила на Первые высшие медицинские курсы, работала земским врачом. А моя мама потом кончала первый женский университет. Она занималась литературой, филолог.

Ну а потом я… У меня вообще была довольно-таки сложная жизнь… Ну вот, это третья сильная женщина. А четвертая сильная женщина – это Наташа. Причем мы все еще противные жены, совершенно не любящие домашнее хозяйство. Совершенно.

ЮР Это вы о сильных женщинах?

ЗС О всех четырех. Так что я подарком не была… Мы все сильные женщины, но самая сильная – это Наташа.

ЮР В общем, вы дочерью довольны?

ЗС Я очень довольна дочерью. Хотя, конечно, характер у нее совершенно не простой. Ангелы могут быть только такие, каких она рисует. Ангелы с тяжелыми крыльями, которые несут тяжелых людей. У нее трудный характер, но отходит она мгновенно. Взрывается, сердится, меня ругает, и потом тут же все прощается.

Марина Неёлова[129]: и вот во сне вхожу я в подобие такого театра. Там огромный холл, и среди каких-то людей стоит Всеволод Эмильевич Мейерхольд

Я люблю Марину Неёлову – замечательную актрису, очаровательную женщину, умницу, прекрасного рассказчика и пишущего человека. Некоторое время назад журнал «Огонек» открыл парную рубрику «Мужчина и женщина». И повезло, что мне предложили написать о Марине, а ей обо мне. Ее текст был точен, ироничен и, увы, правдив. Когда-то мы придумали, что будем разговаривать, обсуждать профессию, ее и мою жизнь, наших друзей, и получится книга. Но книга так и не написана, а наговорили изрядно. Ну вот, например, один такой разговор в Конюшне. Ему не вполне можно доверять, потому что есть вещи, которые в книжку не вставишь, но тем не менее поучаствуйте в нашей беседе третьим.

ЮР Человек, который проживает, пусть и на сцене, столько разных жизней, не может быть абсолютно нормальным. Влияют ли твои роли на тебя? Происходит ли проникновение, как это в химии называется – проникновение одного в другое.

МН Диффузия.

ЮР Ты умна для актрисы. Должен ли актер быть умным человеком?

МН Ты знаешь сам, что и не обладающие этим качеством люди могут быть замечательными артистами. Это очень индивидуальная штука. Я знаю нескольких таких, я бы даже сказала, очень больших актеров, для которых быть умным совершенно не нужно. Может быть, так их специально Бог устроил? Понимаешь, что их соединение с образом персонажа происходит не на аналитическом уровне, а на совершенно другом – биологическом или химическом, что дает иногда и лучший результат.

ЮР Тогда спрошу: не мешает ли ум актеру?

МН Умный человек думает. Он видит возможную фальшь, неудачную фразу в пьесе. Но отвечая на твой вопрос, приходится ставить себя в позицию человека, который признает, что он умный. Понимаешь, это очень странно и неловко.

ЮР Тем не менее порассуждай.

МН Я думаю, что часто какие-то умозаключения, умозрительные настроения, литературная или теоретическая образованность мешают некоему истинному ощущению. Иногда, как это ни парадоксально, чем больше ты умеешь, тем хуже ты становишься.

ЮР Кто-то не дурак убеждал меня, что хороший актер от плохого отличается количеством приемов. То есть…

МН Ну да, штампов, как говорят. У хорошего артиста, в отличие от плохого, больше штампов. Выбор богаче.

ЮР И тем не менее у актера существует возможность реагировать на ситуацию. И если он реагирует талантливо, то может обойтись без приемов. То есть он может творить. Но когда ты играешь изо дня в день одну и ту же роль, и мизансцены и ситуации всем известны, в какой степени творчество возможно в том спектакле, который уже существует?

МН В мелочах, которые ты из зрительного зала можешь и не увидеть. Другой взгляд партнера, другой поворот головы, и для тебя – это уже большое изменение.

ЮР Ты хотела вспомнить о Симонове[130].

МН Это немножко не на ту тему, о которой мы говорим. Это про переход из-за кулис на сцену, и наблюдала я эту историю, когда еще училась в институте. Был творческий вечер Пушкинского театра, в котором работал Василий Васильевич Меркурьев, наш учитель. Василий Васильевич решил показать первому отделению своих студентов свое искусство. А для меня самым интересным в этом вечере был Николай Симонов. Я в детстве видела фильм «Овод», и как только он скажет: «Артур!», у меня просто падало сердце. И я помнила, что это высокий человек с гривой белых волос, с яркими синими, огромными глазами. Ну, вспомните его хоть в «Петре І»! И я мечтала: когда же, когда же я его увижу?!

Мы гримировались в одной огромной комнате. И я все: «Симонов приехал? Скажите мне, когда Симонов приедет». Мне говорят: «Да он приехал давно». – «А где он? Где он?» – «Да вот он, стоит рядом». И я вижу: стоит человек с красным каким-то лицом, с потухшими, блеклыми, почти белыми глазами, невысокий, коренасто-приземистый, такой широкий какой-то, плотный.

И я в совершенно потерянном состоянии вижу этого пожилого человека, я бы сказала, почти старого, и не представляю, что он может выйти на сцену и играть. Он сгорбленный, седой, с сутулой спиной и руками в карманах. Ходит шаркая. Я от этого потрясения начинаю со стороны за ним наблюдать. Вижу, как он, оглядываясь, куда-то поплелся, вот именно поплелся. Дальше он выходит из комнаты и передвигается ближе к сцене. Я за ним. Дальше он идет в кулисы. И медленно ходит в полной темноте. Потом начинает ходить быстрее, ритм меняется. И мы с ним так вот вдвоем ходим. Только чтобы он меня не увидел. Но он вообще никого не видит, ему неинтересно ничего вокруг. Потом подходит к кулисе. Я понимаю, что идет его сцена, ему скоро выходить на какую-то реплику, и он прислушивается. Потом вдруг вот так вот встает: «Ах!» – и делает туда шаг. После этого я вижу – вылетает на сцену огромного роста, с гривой белых волос, с ярко-синими глазами, с бледным лицом, и что-то вдохновенное про какую-то втулку говорит. Там в пьесе какая-то заводская тема, партсобрание… И я опять потрясена этим зрелищем. Откуда он взял этот огромный рост, синие глаза, такие горящие, и эту гриву? Первый раз я увидела, что человек делает один шаг, и это меняет все. Это меняет даже рост, понимаешь?

Вот поэтому я уверена: зрителей вообще нельзя допускать за кулисы. Нельзя среди зрителей выходить со спектаклей, нельзя вместе с ними входить в театр, когда ты играешь спектакль, потому что нельзя разрушать в них иллюзию. Всегда должно быть расстояние между нами. Актер недаром приподнят над зрительным залом.

Сцена действительно творит какие-то чудеса. Помню, я играла «Двенадцатую ночь» и что-то захромала, а я там играю Виолу – сапоги, шпага. Как тут вообще играть, когда я припадаю на ногу. Вышла на сцену и вдруг уже нисколько не хромаю, и боли нет. На сцене проходит кашель, насморк, проходит буквально все. Она вообще что-то такое делает, понимаешь, в человеке.

ЮР А снятся ли тебе сны про театр?

МН Мне снятся сны. Я даже иногда не знаю, что более реально, моя жизнь или мои сны. То есть они бывают чрезвычайно яркие и по цвету, и по ощущению. К вопросу: снится мне однажды сон, что я в некоем городе иду по брусчатке, заворачиваю за угол и понимаю, что иду в театр, очень напоминающий потрясающий театр в Юсуповском дворце. Маленький, как маленькая Мариинка. Золотые ярусы, красный бархат, лепнина, это все у меня связано с детством, потому что я в Мариинку всегда ходила на балеты. Настраивались инструменты, потом открывался занавес, и у меня падало сердце. Каждый раз я испытывала такое чувство. И вот во сне вхожу я в подобие такого театра. Там огромный холл, и среди каких-то людей стоит Всеволод Эмильевич Мейерхольд.

ЮР Лично.

МН Лично. Седые волосы, летящий вперед профиль… Я еще училась у Ирины Всеволодовны Мейерхольд, его дочери, которая была похожа на него, как копия. У меня, видимо, все так соединилось во сне, что я увидела его абсолютно реально. И темные круги под глазами, и такое худощавое, такое талантливое лицо. Он стоит, на нем френч, какие-то высокие сапоги, и он что-то такое рассказывает. Страстно! А все слушают. И я слушаю и смотрю на него, потому что я очень увлекалась им и читала все, что было написано про него.

И вдруг он через всех – а я стою сзади – вот так протягивает руку и пальцем на меня: «Вот вы мне интересны». Вдруг. Толпа расступается, и он, очень такой резкий, идет ко мне, берет за руку и говорит: «Идем, я тебе покажу свой театр». Вводит меня в зал в этот, как в Юсуповском дворце, а там много ярусов. И мы начинаем с ним перелезать через ярусы, так вот ногами, с одного на другой, на третий, на четвертый.

Он меня по всему залу и по всем этим ярусам театра провел, пока мы не дошли до самого потолка. Я все чувствовала, понимаешь, я чувствовала его руку и этот бархат, и, перелезая, думала: «Как-то это ловко у нас получается, ведь это же, наверно, неудобно так снаружи перелезать через ярусы, огромными шагами».

Потом вдруг оказываемся около огромной лестницы с очень широкими деревянными перилами. И он садится вдруг на перила и говорит: «А теперь все». И уезжает по перилам вниз, в полную темноту. И еще так «вжик», с тем звуком перильным съехал. И я стою с ощущением, что он меня бросил посреди пути и не сказал чего-то важного. И вдруг в этом театре начинает все рушиться за ним. Я вижу, что стены перестают существовать, потолок, лестницы этой нету. И я уже стою на какой-то площади, потеряв вообще театр, который я, может быть, только-только нашла.

Помню, пришла в театр в таком волнении, что сразу зашла к Галине Борисовне Волчек. Говорю: «Мне такой сон снился, просто не могу его не рассказать вам». И она, конечно, как всякий режиссер, сразу перевела это на свою профессию и говорит: «А хорошо бы снять такой фильм про артистку, которая играет где-нибудь в ТЮЗе собаку, всегда только из будки лает, а по ночам видит сны то с Мейерхольдом, то со Станиславским, то она играет Аркадину или что-то такое великое. А в реальной жизни днем или вечером каждый день она “гав-гав” оттуда из будки». Я подумала, что действительно хороший мог бы быть сценарий. Но, к сожалению, его никто не написал.

ЮР Хороший сценарий.

МН И сон хороший. Думала, ведь он же не зря все-таки меня взял и по этому театру водил за руку.

ЮР Смысл-то есть. У хорошего зрителя, когда хороший актер уходит со сцены, всегда возникает ощущение, что он был не полностью реализован. У меня такое ощущение было со Смоктуновским. Хотя потом, когда стал считать, – вроде наиграл.

МН Великие роли он сыграл. В общем, даже за одну можно было бы сказать спасибо судьбе, правда? Ну, Гамлета сыграть, Мышкина… Он и не сетовал. А вот Раневская всегда говорила: «Я прожила свою жизнь, так и не сыграв своей роли». А она сыграла-то немало, запасы у таких артистов, я не боюсь слова «великих», неисчерпаемы. Их творческий потенциал много выше той реализации, которая была. На две жизни хватило бы.

ЮР А у тебя есть ощущение нереализованности?

МН У меня иногда ощущение, что вся жизнь впереди. Потому что мне кажется, что какой-то этап завершен, пройден, скажем так. И теперь нужно опять себя представить белым листом бумаги и думать: «А вы, режиссер, пишите на мне свои, так сказать, иероглифы какие-то». Но мне всегда хочется как будто начать сначала.

Вот почему я сказала, что чем больше ты умеешь, тем хуже ты становишься. Теряешь какую-то первозданность, первичность восприятия, первый план теряешь. Мне кажется, что в неумении, в отсутствии опыта (не профессионализма, а опыта именно!) есть какие-то свои плюсы. Взгляд свежий, он самый первый. Если ты нашла и не хочешь его тиражировать, то нужно искать какие-то новые ходы.

ЮР То есть сейчас ты представляешь мне себя как начинающую актрису?

МН Начинающую. Я хочу воспринимать себя как начинающую.

ЮР Ну, ты очень хорошо начинаешь! А поклоны ты любишь?

МН Так просто поклоны я не люблю. Я люблю с безумными аплодисментами. Чтобы весь зал встал, чтобы долго кланяться, двадцать минут. Я смотрю на часы и думаю: что-то мало мы сегодня кланялись.

ЮР Я никаких параллелей не хочу проводить между профессиями, скажем, журналиста и актера. Но вот ты не чувствуешь ли себя шпионом, оттого что вживаешься в чужую жизнь? Ты надела платье, или я надел мундир и вошел туда.

МН Да, вот, кстати, очень важный момент. Надела платье, надел мундир, надел парик и сделал лицо. Это очень важный момент.

ЮР Мы сейчас это запомним, да? Я тебе сейчас просто скажу: журналист, который пишет о человеке, не может это надеть и сделать лицо. Я должен войти к нему самим собой, полюбить его и честно вызвать доверие для того, чтобы это было откровенно. Во времена, когда я писал большие очерки и мне приходилось жить среди этих людей, я начинал разговаривать с их акцентом: на Алтае – с алтайским, в Грузии – с грузинским, не придуриваясь. И накапливал огромное количество материала, из которого отбирал то, что мне нужно, чтобы слепить образ, почти актерский, другого человека. Но тем не менее не вредящий этому человеку.

Я начинаю с ним разговаривать, и мне кажется, я могу своей газетой, пребывающей в столице, более комфортной жизнью, своей осанкой или одеждой нечаянно продемонстрировать ему неравенство. Для нашего друга Георгия Данелии прямая спина – это естественно потому, что он всегда так ходит. А для меня – это какая-то роль, в которой я долго не выдерживал. И начинал сутулиться, полагая, что в такой осанке меньше вызова для моего героя, живущего далеко от Москвы. В этом смысле можно провести параллель с актерским ремеслом. Только разница заключается в том, что обстоятельства, в которых действует журналист, реальные. И вред, который он может нанести, и вторжение в чужую жизнь – реальны.

МН Журналистика может повлиять на чужую жизнь, но и наша профессия может. Театр – это совсем не аптека, где врач выдает рецепты, лекарства от чего-то. Но тем не менее зрители часто переносят сценическое действие на свою жизнь, соединяют себя неким образом с ней. И иногда действуют в соответствии с тем, что они увидели на сцене.

ЮР Ну, это надо быть очень впечатлительным человеком.

МН Ну, впечатлительны, по крайней мере, раньше были. Я помню, снималась в многосерийном фильме «Ольга Сергеевна». Там моя героиня бросает институт и куда-то там уезжает в романтическом порыве. И какое количество девочек мне звонили, которые потом бросили так же институт, и их родители звонили: «Помогите, скажите им, что это кино, не надо бросать институт». Но это зависит от зрителя, от его эмоционального уровня, интеллектуального и так далее.

ЮР Зал меняется со временем?

МН Он молодеет. И даже по реакции зала, если особенно спектакль играешь много лет, видишь вдруг, какие изменения происходят. Я помню, какие-то были про коммунистов слова: «Вас, коммунистов, надо сажать, тогда вы поймете…» Зал замирал от этих слов и как будто внутренне оглядывался. Это было просто слышно, понимаешь, хоть уже эти двери открылись и уже имели возможность выпустить такой спектакль. Тем не менее вот этот генетический страх еще в людях долго будет, наверное, жить.

Время изменилось, и зритель в этом месте начал аплодировать, тем самым определяя свою позицию. Она изменилась, и они стали очень шумно и свободно реагировать вот на такие вещи.

А третья волна была уже совершенно другая – вдруг серьезно поняли, что все может вернуться. И опять зал, понимаешь, затих. И уже совершенно в другом состоянии затих, по другой причине. Это всегда было очень слышно.

Вообще слышно дыхание зала, его настрой. Иногда вначале пребываешь с залом в конфронтации, но ты все равно должен победить, хотя он вносит некие коррективы по ходу спектакля, реагируя на какие-то места. Ты что-то неправильно сделал, он тебя откорректировал, и ты немножко эту линию изменил.

А иногда бывает зал, который тебе помогает так, что просто кураж возникает, и все. Очень часто.

ЮР Допустим, ты долго играешь спектакль. За это время ты сама больше узнала, больше прожила, опытнее стала. А героиня-то остается в том же возрасте. Это у актрисы прибавляются годы. Меняется ли от этого отношение к роли?

МН Да. Она тоже видоизменяется вместе с тобой. Она не может застыть в какой-то мертвой точке. Потому что ты тоже проживаешь эту жизнь.

ЮР И это несмотря на то, что она повторяется…

МН И это несмотря на то, что она повторяется. Все участники действия и зритель взрослеют, все вместе. Если этого не происходит, то мне кажется, спектакль просто умирает.

ЮР У спектакля существует возраст?

МН Я думаю, что у какого-то спектакля да. А у какого-то, может быть, его не существует. У современной драматургии возраст очень короток, потому что она основана на сиюминутном. Нет, я это не люблю, потому что у тебя нет возможности развивать ее. Когда ты упираешься вначале головой в потолок, потом у тебя голова пролезает выше, а потолок уже лежит на плечах. Не потому, что ты такая замечательная, а потому, что пьеса мелкая. А пьеса классического репертуара – прошло два-три года, ты думаешь, уже все, исчерпал. Ты как будто уже во все закоулочки заглянул, знаешь везде глубину, знаешь ширину, высоту и так далее. И вдруг однажды ты обнаруживаешь по какой-то совершенно тоже непонятной тебе причине целый пласт, который ты еще даже не трогал. И тогда ты туда – раз, и ныряешь в эту сторону.

ЮР Наверное, зрителю это все не видно?

МН Понимаешь, такого зрителя, чтобы ходил три раза на один и тот же спектакль, как ты, – мало. Он приходит один раз – сегодня. И он в соответствии с этим сегодня и смотрит этот спектакль.

ЮР А чужой актерский опыт, чужое мастерство помогает тебе, влияет ли на тебя? У тебя есть любимые актеры, актрисы?

МН Ох, конечно, есть. Конечно, есть. Вообще, я как-то поняла, что действительно начала учиться, когда я пришла в театр. Потому что… Был в Ленинградском театральном институте у меня учитель Меркурьев, и он мне заложил какие-то основы. Первые ступени, но очень важные при этом. Я узнала какие-то вещи благодаря ему, стала понимать природу. Но это очень мало, поскольку для меня очень важно партнерство – глаза, изменение взгляда, касание, еще что-то. Я от всего этого завишу на сцене и учусь. А как? Ты видишь, что происходит с человеком, и с тобой что-то происходит, вот это и есть учение, понимаешь, учение не за столом.

ЮР Ты начала же в Театре имени Моссовета?

МН Там замечательные артисты – Дробышев, Ия Саввина там работала, Володя Марков в это время.

ЮР Раневская.

МН Я уж не говорю про Раневскую, с которой я не познакомилась, к сожалению, работая в этом театре, как ни странно. Я проработала там всего год, но я всегда со стороны смотрела на нее, сидящую за кулисами. Я никогда не могла подойти.

ЮР Я ведь снял Раневскую только благодаря тебе. Потому что она мне сказала, что если вы приведете Неёлову, я…

МН Ничего подобного, это было все не так. Она посмотрела отрывок из «Спешите делать добро»[131] и позвонила в театр, будучи со мной незнакома, чтобы сказать мне какие-то слова. Наш администратор не дал ей моего телефона.

ЮР Он не узнал ее, что ли?

МН Нет, он сказал: «Что я буду всем давать?» Я чуть не упала в обморок и стала искать ее телефон. Позвонила, стала извиняться страшно… А она мне сказала какие-то слова про то, что она увидела.

Меня тогда потрясла эта способность ее, знаменитой актрисы, позвонить вообще неизвестной артистке, какой-то девочке по сравнению с ней. Даже если бы она сказала, что вы делаете неправильно что-то такое, даже этому я была бы чрезвычайно рада. Она мне говорила какие-то замечательные слова. Я, конечно, была не просто тронута, я сползала со стула, как тесто, от счастья. И я ее пригласила в театр. Она сказала: «Девочка, не могу прийти в театр, потому что я не могу оставить одного своего мальчика». Я думала: «Боже мой, какого мальчика, у нее же нет…» Я не поняла, какой мальчик. Я знала, что она одинокий человек. Я говорю: «Ну тогда можно я к вам приеду?» Она говорит: «Пожалуйста, приезжайте».

Я позвонила тебе и говорю: «Юра, я еду к Фаине Георгиевне Раневской». Я хотела банального фото и расписку-подтверждение, что это было вообще в моей жизни, что это произошло. Ты сказал: «Я с удовольствием поеду, спроси у Фаины Георгиевны, возможно ли это». Я позвонила и сказала: «Фаина Георгиевна, можно я приеду с таким-то журналистом?» – «Да ни в коем случае, терпеть не могу». Почему, я говорю, Фаина Георгиевна, он такой замечательный журналист. Может быть, вы помните, он написал такую статью…

ЮР Про собаку.

МН Про собаку в аэропорту, которая два года бедствовала. «О боже мой, деточка, приезжайте скорее, я вас жду». И тогда мы с тобой помчались.

Она была в валеночках и просила тебя не фотографировать. Ты, конечно, все-таки сфотографировал. А она, у нее была прическа такая сделанная, уже такие седые волосы, она была одета. И внизу – совершенно не соответствующие верхней части валеночки, очень трогательные. Она не хотела, но ты сфотографировал так вот: собака Мальчик и я в ногах… Я сказала, что я буду, как ваша собака, у ваших ног. Так что это было так, а вовсе не так, как ты рассказываешь.

ЮР Да. В любом случае я тебе благодарен. Потом я напечатал в «Литературной газете» фотографии Фаины Георгиевны и твою и написал два текста. Там была одна такая тонкая вещь: в середине текста у вас были две совершенно одинаковые фразы.

МН Меня это очень тронуло.

ЮР Но в газете этого никто не заметил. Это была внутренняя такая игра…

И, пожалуйста, подробней о партнерстве. Что ты обнаруживаешь в партнере?

МН Некое умение или способность к лабильному переходу. Но это такие тонкости, такие нюансы, которые очень трудно перевести в слова. Ты каким-то образом все это трансформируешь и переводишь в какое-то свое качество. Но это не калька…

ЮР Но ты могла бы скопировать роль?

МН Наверное, смогла, но никогда бы этого не хотела.

ЮР У тебя ведь есть дар пересмешника?

МН Да, в таком шуточном показе. Но если бы меня назначили на какую-то роль, которую играла даже самая замечательная актриса, я бы никогда не хотела играть так, как это делала она, просто не было бы любопытным. К тому же индивидуальность вообще неповторима. Ну как можно повторить Олега Даля? Можно показать, как он играл, но никогда нельзя сыграть так же. Это как в живописи – художник и копиист.

Я была однажды в одном музее, где была экспозиция картин Ван Гога, а на другом этаже была современная живопись. Внизу висели «Подсолнухи». А наверху – абсолютно точная копия этих подсолнухов. Одна картина была совершенной, ты стоял и не мог оторваться. А вторая была просто некое очень хорошо выполненное полотно, не имеющее никакого отношения к первой.

ЮР Когда ты смотришь в зал, ты кого-нибудь видишь?

МН Нет. Я не могу, мне это мешает, меня разрушает это. Я боюсь даже апартов, я бы сказала. Вот есть артисты, которые, наоборот, очень легко общаются с залом, входят в контакт, конкретно к кому-то обращаются. Для меня это и противоестественно, и страшно, и не нужно совершенно. Мне нужна всегда безответственность такая, прекрасная безответственность, какое-то замечательное наплевательство. Именно наплевательство, но не в том смысле этого слова, к которому мы привыкли. А то, что я, предположим, называю словом «кураж», когда можешь как будто все, что угодно. Состояние очень редкое, его никак не можешь подгадать, подманить или искусственно в себе создать. Оно либо есть, либо нет. И никогда не знаешь, будет оно сегодня или не будет.

А ответственность – это качество, которое мне чрезвычайно мешает, потому что лишает абсолютной свободы. Такого вот полета, который вообще очень редок.

ЮР Но тогда получается, что зритель практически не видит целиком спектакль в кураже. Потому что у одного актера может быть кураж, у другого нет.

МН Конечно, в том-то и дело.

ЮР Но если нет куража, тогда профессионализм?

МН Тогда профессионализм, который не позволяет тебе опуститься ниже какой-то черты. Но кураж – это как некая тень того, что называют вдохновением, которое приходит вообще секундами. Оно и может быть только секундами, оно не может все время длиться, потому что это не пролонгированное действие. Это просто вспышка.

Кураж может быть изначально. Это то, что Эфрос иногда показывал каким-то жестом, он как будто закручивал. Иногда что-то он мне объяснял, я помню, в спектакле и говорил: «Вы понимаете, это вот…» – и как-то подкручивал рукой. Мне было понятно, что он имеет в виду под этим подкручиванием – какая-то спираль, которая должна раскручиваться. Начинается с такой туго закрученной проволоки, и как будто она развинчивается и превращается, знаешь, как в лассо. Это состояние, оно бывает изначально, то есть до того, как ты вышел на сцену. А дальше сцена тебе уже помогает, или зритель, или партнер, понимаешь, ты его не можешь никак подставить.

ЮР Партнер может тебя погасить?

МН Конечно. Равно как и наоборот. Иногда партнер вообще вдруг для тебя решает все. То есть вот тебе было непонятно какое-то решение, какая-то сцена у тебя не шла, я говорю даже про репетиции. И вдруг партнер что-то такое делает, что становится настолько все понятно, и думаешь, боже, как ты сам до этого не догадался? А оказывается, он просто посмотрел на тебя другими глазами. Оказывается, сегодня у него другие глаза. А поворот глаз и взгляд – это уже есть мизансцена для артиста, который видит своего партнера. Поэтому он может и погасить тебя так же.

ЮР Много я могу вспомнить великих актеров, которых я видел, но однажды был такой довольно любопытный эксперимент. Я пошел смотреть «Головлёвых» со Смоктуновским, и мне сказали, что Смоктуновский играет гениально. Я пришел на спектакль и увидел, что все хорошо играют, кроме Смоктуновского. Мне говорили: «Не надо, еще пойди, еще пойди». Я три раза ходил, на третий раз я увидел! Он не просто завладел залом, он завладел всем. Он создал целый мир, и каждое движение его было неосмысленно.

МН Да, да, понимаю.

ЮР Понимаешь? С точки зрения такой классической мысли оно было совершенно бессмысленным, наверное. Это было некое проживание чужой жизни как своей. Хотя театральная жизнь носит условный характер, потому что ты не ощущаешь себя шпионом в стане врага. Ты актриса, ты выходишь на эту сцену, и ты уже действуешь в жанре высокого притворства.

МН Ты говоришь уже о результате, а ему предшествует процесс очень длительных репетиций. Я себя ловлю на мысли, что выпуск нового спектакля мешает мне играть предыдущие, старые роли. Новая роль вселяется в тебя так ревностно и занимает пространство под названием «ты» настолько, что в конце концов уже никто другой там не нужен. И порой, играя какую-то роль старого своего репертуара, я замечаю, что, боже, вдруг у меня проскакивает жест, совершенно не свойственный этой женщине, а свойственный вот той, которую я только что сыграла, понимаешь?

ЮР Ты думаешь, что это характерно для тебя или вообще для актера?

МН Не знаю, потому что все к этому по-разному подходят, и вообще, это такая сложная структура – то, что ты говоришь: вживание, проживание. Но я знаю про это вытеснение, вот про вытеснение одного человека другим. И я думаю, почему я так мучительно стала идти на спектакль? Почему у меня почти всегда стало с утра портиться настроение? Ведь это же странно. Я вообще этим заниматься люблю больше всего на свете. Почему же так мучительно, так тяжело я иду на спектакль, как на какую-то, понимаешь, Голгофу, каторгу, муку и прочее.

Потом я, поскольку я склонна анализировать свои ощущения, как и чужие, устроила себе что-то похожее на перекрестный допрос, пытаясь понять, почему же такое двойственное ощущение и почти отторжение. И, кажется, поняла: актерство – это все равно некое насилие над собой. Ты должен полностью на этот отрезок времени в размере трех часов потерять себя. Как это ни пафосно прозвучало, но тем не менее это так. По крайней мере, так у меня. И поэтому для меня это насилие. Я сегодня другая, у меня другое состояние души, у меня другое настроение, у меня другой, я не знаю, взгляд на все. И вдруг я должна все это снять, забыть про свои руки, про свои ноги, про свои глаза, про свой взгляд, про свои собственные ощущения, про мое настроение сегодняшнего дня, – и прожить некую совершенно другую жизнь. И вот это насилие, видимо, для меня так мучительно.

ЮР Ну это вообще характерно для актерской работы?

МН Не знаю. Я знаю только про себя.

ЮР Скажи, а эти люди, эти судьбы, которые ты играешь, они в свою очередь не оказывают влияния на твою жизнь, или они существуют абсолютно отдельно от тебя? Вмешиваются ли они в твою личную жизнь?

МН Ну, я думаю, что в каждом человеке вообще заложено все! И подспудно где-то там, в глубине, лежит, и может за всю жизнь никогда не проявиться это качество, или этот, так сказать, градус, или этот нерв, или этот вольтаж, ну что угодно, понимаешь? Но когда ты работаешь над ролью и занимаешься ею скрупулезнейшим образом, по миллиметру, то так или иначе всплывают какие-то твои собственные, не характерные совершенно для тебя, но, видимо, потайные черты, которые уже соединяются в такой вот некий сплав, понимаешь?

Замечательно про это, я помню, написал Михаил Чехов. И я, прочтя, подумала: боже, как точно он сказал, почему я это не могла для себя никогда сформулировать? Он вначале рисует некий абрис человека, вот рисует просто карандашом. Потом он начинает заполнять его цветами, вот здесь может быть акварель, а какой-то абрис он заполняет маслом, а вот это пастелью, а это еще какой-то другой краской. И вдруг здесь появляется розовый цвет, здесь голубой, здесь зеленый, здесь черный, какие-то краски и так далее. И он шаг за шагом приближается, приближается к этому человеку и начинает его ощущать, даже трогать, уже знает его границы. И потом он подходит к нему совсем близко, а потом он просто впрыгивает туда, понимаешь?

ЮР Да.

МН Это очень точное, для меня по крайней мере, повторяю, потому что для всех это по-разному, для меня это очень точное ощущение такого приближения. Вот вначале вокруг тебя набросали просто разноцветных каких-то бумажек или, я не знаю, отрезков. А потом вдруг начали из них что-то такое ткать. Складывать какую-то картину, какой-то коллаж. И вдруг начинаешь понимать – что-то соединяется, и прочерчивается форма, рисунок, и что-то такое вдруг тебе становится знакомым, близким. И ты уже не знаешь, где ты и где этот человек.

ЮР Необходимо ли тебе любить этого персонажа, каким бы он ни был?

МН Да, да, да. Мне – да.

ЮР Даже несмотря на то, что это зверь, чудовище?

МН Да. Я найду все равно какие-то оправдания. Даже Константин Сергеевич [Станиславский] говорил, человек должен быть адвокатом своей роли. Для меня это, так сказать, абсолютные постулаты. Я должна быть адвокатом своей роли, я все равно найду там некие черты, или свойства, или повороты, или зигзаги жизни, которые объяснят и оправдают даже какой-то поступок. Я в этом смысле должна любить. Да, конечно. Потому что иначе наступает некая отстраненность. Вот она такая, а я другая. А тут уже это слияние тебе не позволяет соблюдать дистанцию между тобой и этим человеком. Ты уже отвечаешь за все его поступки, понимаешь? А коль скоро ты отвечаешь за все его поступки, то ты, ну так же, как и себя, ты их оправдываешь во всем.

ЮР Ну да. Но ответственности за его поступки ты не несешь, это облегчает тебе задачу.

МН Ну, зритель ведь очень, вообще, странен. Он привык идентифицировать тебя и твоего героя. Вот ты играешь положительного героя, ты хорошая. А если ты вдруг сыграешь отрицательного, тебя и будут видеть отрицательной. С тем же Леоновым было, предположим, или с Роланом Быковым – им зрители отказывали в любви, когда актеры им изменяли в том качестве, в котором их полюбили. Зритель вообще очень опасен в этом смысле. С одной стороны, он хочет, чтобы ты развивался и изменялся, потому что ты не должен стоять на месте, и это правильно. С другой стороны, когда ты делаешь шаг в сторону, вправо, влево, – расстрел. Как только говоришь: «Я хочу попробовать это качество, которое мне незнакомо еще было», они говорят: «Не надо. Мы тебя в этом качестве не хотим видеть». И тогда они тебе выбирают только одно качество, они тебя пускают по очень узкому коридору. Тогда ты начинаешь каким-то образом сопротивляться, пока не приучаешь их к тому, что ты имеешь право на шаг вправо, шаг влево.

ЮР Но тут и режиссер очень часто выступает, особенно в кино, как зритель. Потому что он тоже подбирает типаж. И он как раз берет то, что он уже видел и знает.

МН Ну, кино и театр – это действительно совершенно разные вещи. А когда ты говорил про парик и про…

ЮР Да, вот я и хотел, чтобы мы вернулись к парику.

МН Ты знаешь, какая странная штука? Вот ты пришел в театр и смотришь на свое лицо в зеркало. И думаешь: это лицо сейчас совершенно не годится для того, чтобы стать вот тем лицом. И вообще, вся эта женщина не годится. И вообще, это совершенно не та женщина, которая пришла в эту грим-уборную. Потом начинаешь накладывать тон, что-то такое, глаза, появляются какие-то краски, ты думаешь: «А нет, ничего, ничего, вроде уже приближается». Я ловлю себя часто на том, что я смотрю в зеркало, совершенно не на себя глядя, это очень любопытное ощущение.

ЮР Вот я сейчас расскажу эпизод. Может, он к месту… Когда я снимал тебя после спектакля «Спешите делать добро», очень хотелось поймать момент перехода от героини к Неёловой. И обратил внимание, что у тебя сценической инерции гораздо больше, чем жизненной. В роль ты быстро входишь и сразу встраиваешься. То есть ты переступила сцену, и все, ты уже здесь. А вот выходя за кулисы, некоторое время сохраняешь на себе печать персонажа. Поэтому, когда мы пошли для съемки в «карман» с декорациями сразу со сцены, я увидел почти физически, как с тебя сползает, стекает героиня, и проявляешься ты, как в фотографическом процессе.

МН Когда я эту фотографию увидела, то поняла, что мне и играть-то эту девочку больше не надо. Потому что я увидела свое личное лицо в костюме, совершенно не соответствующем этому лицу, так что тут ты свою роль сыграл. У меня был очень смешной случай с этим спектаклем – «Спешите делать добро». Я после спектакля куда-то очень торопилась, и поэтому мне нужно было быстро переодеться. А обычно все-таки немножко нужно как-то оттаять. И я так вскочила в гримерную, надела джинсы, не сняв еще платья. И как-то остановилась. Не могу понять: как кентавр какой-то, состою из двух совершенно разных половин. То есть вот эти джинсы, они мне дают право сесть как-то свободно. А платье диктует руки какие-то несуразные совершенно. Я стою и не могу понять, что мне в этот момент сделать, чтобы как-то вскочить в нормальную жизнь. И так я в растерянности стояла минут пять, глядя на саму себя как бы со стороны, пока наконец-то не сняла платье и не вздохнула. Это вообще, конечно, замечательные ощущения, и такие любопытные – переход оттуда сюда, отсюда туда, вот это сползание или этот наплыв. Вот когда гример уже надевает тебе парик, и потом платье завершает эту картину, ты смотришь вот так на лицо. Понимаешь, не на свое лицо. И вот от него, от этого лица вдруг чувствуешь, что как-то меняются плечи, что-то такое с руками происходит, как-то по-другому села. И все это происходит само по себе. Это некий почти физиологический процесс перехода. Это не умозрительное ощущение и не мозговое, а какое-то постепенное вплывание… И потом как будто все встало на места.

ЮР Сам процесс накопления, собирания этого образа, по всей вероятности…

МН Очень долог.

ЮР Очень долог, да. И я помню, когда ты готовилась к роли этой девочки в «Спешите делать добро», как тщательно ты искала речь. Ее не мог же придумать режиссер. То есть он мог придумать тебе и сказать: «Вот хорошо бы, что б она была странная, с говорком».

МН Там это было просто написано. Но мне не хотелось, чтобы девочка из глухой провинции говорила на «о», как всегда представляют. А в провинции у нас тысячи разных говоров, интонаций и тональностей разных даже. Но когда я стала говорить вот этим говором своим голосом, то поняла, что совсем не годится. Я чувствую, что в этом нет обаяния. И только потом, подняв на два тона выше, вдруг так заговорила, и мне точно стало понятно – случилось.

В театре меня все ждали с этим говором. «Ну что?» Я говорю: «Всё». – «Потрясающе!» И я была в него так влюблена и как-то увлекла всех этим говором, что уже за кулисами в перерыве между репетициями все ко мне обращались только Олечка.

ЮР Теперь у меня вопрос совершенно другой. Ты на довольно значительный срок практически покинула нас, уехав с мужем в Париж. А испытывала ли ты какую-то потребность в партнере, в зрителе, в постоянной работе?

МН Я, конечно, скучала. Приходила в театр в Париже, смотрела спектакль и думала, что хороший зал, и сцена очень хорошая, вот здесь бы мне расположиться со своим спектаклем. Но я не имела такой возможности потому, что не говорю по-французски. К тому же, в отличие от нас, французы любят своих артистов и совершенно не нуждаются ни в ком другом. Ну и это, конечно, совершенно другой, абсолютно не близкий для меня театр.

Он мне интересен, как иная театральная культура. Но сказать, чтобы я хотела хоть в одном из этих спектаклей играть – нет. Поэтому в этом смысле у меня страданий не было, тем более что я так часто ездила в Москву, в «Современник». Пятьдесят шесть раз слетала за это время, мне уже можно давать заслуженного пассажира. Я сыграла «Адский сад», успела сняться в двух картинах, отрепетировать два спектакля, которые, к сожалению, не были закончены по разного рода причинам. Тем не менее я постаралась, чтобы у меня там были прекрасные парижские каникулы, я бы сказала, вакансы.

ЮР То есть у тебя нет ощущения потери времени?

МН Нет, как ни странно. Потому что пауза тоже нужна человеку, чтобы что-то понять, может быть, про себя. И вообще про это дело. Как зрителю нужен антракт иногда, так и артисту нужна какая-то пауза.

Епископ Василий (Родзянко)[132]: никакого оружия у меня не было, только ряса и крест

В Иерусалиме в храме Гроба Господня я увидел высокого, красивого пожилого священника. Он излучал спокойствие и свет. Это был потомок русских эмигрантов архиепископ Василий Родзянко. Мне захотелось пообщаться с этим человеком, но Пасха в Храме не предполагала такой возможности. Она возникла спустя несколько лет в Сергиевом Посаде, когда владыка Родзянко приехал из Нью-Йорка в Москву.

ЮР Мне всегда было интересно: может ли чужая жизнь быть примером?

ВР Я думаю, это тонкий вопрос, потому что человек, который ищет примера, и тот, в ком он его ищет, должны лично соответствовать друг другу.

ЮР А может ли человек вообще хотеть быть примером?

ВР Если он будет ставить такую задачу, то провалится. Это происходит само собой. Все мы в какой-то степени оказываемся примером. Отец для детей, священник на своем приходе.

ЮР Может ли человек определить, удалась его жизнь или нет?

ВР Судьбу мы иногда воспринимаем как фатум. Само слово «судьба» наше русское…

ЮР Суд Божий.

ВР Да, суд Божий. Это связано с промыслом. А промысел Божий – это путь, по которому человек идет. И он не слепо предопределен. Тут нет никакого указания, ясного или неясного.

ЮР То есть программы.

ВР Мы здесь встречаемся с двумя определяющими нашу жизнь факторами. Один – это то, с чем мы родились и что унаследовали. А с другой стороны, со свободой нашего выбора, который, конечно, есть.

ЮР То есть судьба оставляет право на свободу выбора?

ВР По нашему православному учению, да! И по опыту. Я просто знаю по себе, что если я что-то плохо выбрал, то я расплачиваюсь после.

ЮР Ну а вам часто приходилось выбирать в вашей жизни?

ВР Ой, очень много. Особенно когда не знали, что завтрашний день принесет вам в буквальном смысле. Во время войны, например, надо было решать, оставаться или уезжать. Вы получаете письмо от родителей: «Мы ждем тогда-то в таком-то месте», и так безоговорочно, что это уже решено.

ЮР Расскажите о семье как раз в этом контексте судьбы.

ВР Я родился в самый разгар Первой мировой войны. Стало быть, это было поколение, у которого украли детство, его просто не было в обычном понимании. Я покинул Украину (тогда это была Российская империя, или Малороссия), в которой родился, когда мне было четыре года. Мы уезжали из Новороссийска на два месяца, как все говорили, потому что считалось, что такое безумие больше не может продолжаться.

По Черному морю – в Грецию, в Салоники, и там карантин был. Потом нас посадили на волов, это был единственный возможный транспорт. На телеги, которые волы тянули. Так мы ехали по южной Сербии, по этим горам и холмам и плохим дорогам.

И вот вся семья собралась в конце концов в деревне в Сербии, в Югославии, и там за стол садилось двадцать два человека, потому что тут были тетушки, бабушки, дяди и так далее. Потом они все разъехались кто куда.

Вообще у меня было шесть сестер, три до меня и три после меня, можете себе представить, что это за сэндвич.

ЮР Вы единственный мальчик?

ВР Нет. Потом пришел уже мой брат, предпоследним. И это началось еще за пару лет до мировой войны и потом продолжалось во время мировой войны, во время эмиграции, во время беженства, и так строилась эта семья. Потому что моя мать говорила, что никакие события, никакие трудности вокруг не должны остановить то, что самое главное в жизни женщины. Она считала: «Ничего. Бог дает детей, даст и на детей». Вот так, такой подход к жизни был. И, надо сказать, это создало весь характер семьи как таковой. Потому что такое отношение было, оно вошло в нас всех, всех детей.

Путь семьи определялся самим фактом, что много детей, что они следят друг за другом, старшие помогают младшим. Это с одной стороны. А с другой, вы все время живете в обществе. И у вас создается какой-то кругозор, какое-то понимание, взаимосвязь.

И тут сплетаются удивительным образом ваш собственный выбор, без которого нет вообще ничего, и обстоятельства. И, как наши оптинские старцы говорили, воля Божья и промысел Божий познается из обстоятельств.

ЮР Но испытание – это тоже обстоятельства?

ВР Конечно, еще бы. А испытаний было очень много, невероятно много. Именно в детстве. Старшим больше повезло, чем младшим. Я был средний, поэтому я и там и там.

ЮР Старшим повезло потому, что они просто сформировались до…

ВР Конечно. Еще до революции были более сформированы, чем, скажем, младенцы. Была у нас замечательная няня. Ну, знаете, старая русская няня, немножко вроде пушкинской няни. Когда началась революция, у нас еще в то время не было большевиков, но всякие банды приходили. Это было в Екатеринославской губернии тогда Новомосковского уезда, теперь это Днепропетровская область, в имении, которое называлось Отрада, поэтому мы всегда говорим, что мы родились в очень отрадном настроении. И месте.

И там ходили банды всякие: махновцы, зеленые, не знаю, петлюровцы, кого там только не было. И вот какая-то такая банда пришла, и няня ее встречает. И спрашивают они: «У вас есть оружие? Пулеметы есть?» – «Есть». – «Где?» – «А вот пять лежат», – показывает на нас. Они засмеялись и ушли. Находчивость няни, может быть, нас спасла всех, кто знает.

ЮР Это ощущение семьи сохранилось у вас на всю жизнь?

ВР Да, несомненно. Потому что без этого нет, как я понимаю, нормальной, хорошей, человеческой жизни. И эта семья распространяется потом на все вокруг.

ЮР Но в основе этого все равно лежит любовь. Любовь мужчины к женщине, любовь к детям, любовь к тому месту, к той Отраде. Вот в вашей жизни любовь какое место занимала?

ВР Любовь, с одной стороны, широкая, конечно, а с другой – очень личная и иногда очень временная. Не в том смысле временная, что она обязательно должна кончиться, а в том смысле, что она просто подвержена условиям времени.

Вообще мы живем в пространстве и времени здесь, в этих условиях, на этой земле. Когда любящий, любимый уходит из этого мира, то тогда, естественно, ваше собственное отношение и понимание любви перестраивается. Потому что вы должны приноровиться к иному миру. Для нас, верующих, это, с одной стороны, великое счастье, а с другой стороны – огромная ответственность. И помощь.

ЮР Ну, человек устроен очень хорошо, он не помнит боли. Вы помните, что боль была, но самого физического ощущения боли нет, если она проходит. И память устроена таким же образом. Она убирает остроту самых тяжелых, самых сложных переживаний жизни. Но какие-то утраты человек уносит с собой.

ВР Конечно. Но знаете, нам не так уж нужна память, вот о которой вы говорите, если мы верим в то, что жизнь не прекращается со смертью на этой земле. Это совершенно особый опыт, которого неверующие, нецерковные люди просто не знают в такой степени, как знают верующие и убежденные в том, что есть более широкая жизнь, которую вместить не могут берега нашей земной жизни.

И тогда эта память у вас раскрывается и становится источником вашей внутренней и внешней борьбы, каких-то решений, выбора и так далее. Тогда вы сами собой становитесь, приходится жить иначе во всех отношениях. Да, много трудностей в связи с этим. Конечно, большой подвиг должен быть в этом. Но это стоит того, и ваша собственная личность тогда формируется. Вот это то, чего часто лишены люди, не чувствующие религию или отрицающие, бедные просто, с моей точки зрения, несчастные люди, – огромного достояния участия в вечности.

ЮР Но это ведь тоже судьба? Может быть, в человеке заложена программа неверия? Или это все-таки вопрос выбора? Я к чему хочу свести вопрос: в человеке существуют некие таланты – один обладает музыкальным слухом, другой создает литературу, третий не может ни того ни другого, но умеет строгать и пилить. Возможно, способность воспринять вот этот высокий духовный мир, о котором вы говорите, – это достояние каких-то избранных людей?

ВР Конечно, в этом есть доля истины, но только доля. Потому что человек гораздо более многосторонен, чем мы сейчас его описываем.

И вы знаете, иногда оказывается – мы знаем это из истории и из жизни тоже, – что люди, которые были одними в детстве, в молодости, в силу обстоятельств потом по собственному решению меняют всю свою жизнь и становятся совершенно другими.

Ну, исторические примеры из церковной нашей жизни – апостол Павел, его такая решительная перемена, которая отразилась на судьбе всего христианства, можно сказать. Так что его выбор оказался выбором целой огромной церкви, если хотите. И это не так просто. Но с другой стороны, конечно, он был обусловлен многими обстоятельствами.

ЮР Ну, хотя бы встречей.

ВР Да. Встречей, конечно, да. Но встреча эта была настолько вне опыта нашего обычного бытия на этой земле, что ее нельзя приравнивать ни к чему в нашей жизни.

ЮР Что такое встреча вообще? Что такое момент? Может ли человек во время самого действия жизни оценить? Сказать: «Вот значимый момент! Ощущай!» Может ли человек ощутить и оценить то, что происходит сейчас?

ВР Может. Но для этого, во‐первых, должна быть настроенность на то, чтобы не быть слишком в себе, не быть слишком отделенным от окружающей обстановки, от окружающих людей, от окружающей жизни, от ее течения.

Вообще, если мы живем самозамкнуто, то тогда, конечно, мы сами исключаем эту возможность. Мы превращаемся в стружку, понимаете? Стружка, которая заворачивается вокруг самой себя. А внутри что? Пустота. И вот это состояние у многих из нас бывает и проходит, но не обязательно. Это искушение, если можно так сказать, такого особого скручивания собственной личности и собственного эгоизма, понимаете? И тогда вы оказываетесь отрезанными от возможности почувствовать что-то очень существенное, очень замечательное.

ЮР Может быть, ощущение этого момента, даже трагического, это и есть радость жизни? Но иногда обстоятельства складываются таким образом, я имею в виду и социальные какие-то потрясения, когда человек вынужден замыкаться для того, чтобы спасти собственную душу.

ВР Да, это бывает. Есть люди, которые уходят в затвор, как Феофан-затворник[133], например. Вот такой тип, который заперся, чтобы быть в полной концентрации всех своих внутренних сил и в то же самое время открыться Богу. Но результат-то был какой? – Огромная переписка. И в этих письмах такие давал и мысли, и указания, и отвечал на вопросы, и руководил людьми, это никак нельзя назвать одиночеством.

ЮР Может быть, это нельзя назвать как раз и затворничеством, потому что у него был канал общения?

ВР Если хотите, это парадокс. И вообще, все они… Возьмите Серафима Саровского, например. Ведь он только последние семь лет открыл свою келью для других. До тех пор он был в абсолютном уединении. И вообще, надо различать одиночество и уединение, это совсем не одно и то же.

ЮР Вы можете сформулировать, что такое одиночество и что такое уединение?

ВР Одиночество – это ощущение себя вне общества с другими людьми. Иногда это внутреннее только, иногда это и физическое.

ЮР Одиночество носит какой-то трагический оттенок. Это почти всегда человек, терпящий что-то или переживающий.

ВР Да, конечно. Это, знаете, он не в целом, он отломлен. А уединение – это отход от суеты.

ЮР «Давно, усталый раб, замыслил я побег».

ВР Вот-вот-вот.

ЮР Я понимаю, что для этого, по всей вероятности, нужна какая-то специальная жизнь. Это ведь не могут себе позволить все. Ведь надо зарабатывать на хлеб, надо кормить детей.

ВР Конечно. Это особый случай в жизни человеческой. Иногда очень положительный, как святые праведники, которые действительно хотят совершенствоваться и для этого отделяются от суеты жизненной. И, конечно, их очень мало в процентном отношении, статистически, но их влияние на все человечество огромно. Возьмите ученого, который замыкается в своей комнате или в своей лаборатории, и какие потом иногда получаются результаты для всего человечества. Понимаете?

ЮР Уединение не может породить тоску, а одиночество может. И, простите, человек большую часть жизни находится наедине с собой, со своими мыслями, со своими драмами, со своими нерешаемыми очень часто вопросами. И никто, кроме самого человека, помочь ему не может. Что может дать ему силы выжить, да еще в наше время?

ВР Если посмотреть на людей вообще – мы все заключаем в себе собственный мир, иначе мы бы не были людьми. И в этом, конечно, основа человеческой культуры, человеческих достижений, всей цивилизации и так далее. Но если мы ограничиваем себя этой только жизнью, то мы делаем как раз такое сальто-мортале, которое нас же и уничтожает в конце концов.

Выжить, вы говорите. Конечно, можно не выжить, если на вас уже свалится что-то извне, и мы знаем много таких ужасных, трагичных случаев, особенно в нашей теперешней жизни. Но когда вы выживаете, то это не потому, что вам посчастливилось, а потому, что вы знаете очень хорошо, что есть что-то, к чему надо себя привязать.

ЮР Вы имеете в виду жизнь на этой земле?

ВР Да, конечно.

ЮР В этой стране?

ВР Да, конечно.

ЮР И в этом кругу?

ВР Ну, туда, куда вас поставила судьба, выражаясь таким языком. Вот мой личный опыт, он был очень своеобразным, конечно, потому что условия жизни были своеобразными.

ЮР Я беседовал с выдающейся художницей Натальей Нестеровой, замечательная художница, у нее довольно много картин на библейские темы. И есть распятие: Христос на кресте и внизу, у подножия, толпа – человеческая икра, она сказала. Из нее, из этой икры, вылупилось много и хорошего, и плохого, и когда мы говорили о моменте, я как раз хотел сказать, что возможно, что очень многие тогда из окружения Христа не почувствовали момента. Они его почувствовали только потом, когда Он был описан, когда Он стал словом.

ВР Да, конечно, это может быть прозорливость, это может быть интуиция, это может быть ощущение.

ЮР Вернемся к вашей жизни, мы остановились на Югославии.

ВР Когда война уже подходила к своему концу, я в то время был на сербском приходе. В 42‐м году представилась возможность уйти из города в сербскую деревню, и я сознательно тогда это сделал. Мне стало совершенно ясно, что если эта война будет развиваться, как она развивалась, то это ведет к гибели, а не спасению России, как думали некоторые эмигранты. Так что это было непросто.

И когда война уже кончалась, надо было что-то решать всей семье. Поскольку мы знали из прошлого и знали из современного, что эта семья была совсем не угодна тем, кто приходил исторически. И поэтому я не спорил, что моим родителям и с ними всем остальным надо было уехать из Сербии.

Но у меня была совсем другая проблема, которая выразилась в словах Христа, если это можно и в таком смысле понимать: «…видит волка грядуща и оставляет овцы и бегает, и волк расхитит их». А пастырь добрый не бегает, а, если нужно, «полагает жизнь свою за овец». Вот из Евангелия цитата, которая в этот момент противопоставилась призыву матери. Что делать?

ЮР To есть это уже и внутренний конфликт в семье?

ВР Не только в семье, но и в самом себе, что делать, как быть?

Это тянулось довольно долго. Тут еще случилось так, что вдруг у меня в этой деревне появился с двумя парами лошадей и двумя повозками наш близкий друг семьи, у которого в Бессарабии было имение. А это была Румыния, и он удрал оттуда, совершенно естественно, на этих лошадях.

И, проезжая через Белград, узнал, что я сижу в деревне. А уже совершенно никакого движения не было. Мы отрезаны от всех. И он решил, что он на этих лошадях поедет догонять моих родителей и подберет меня и мою семью. И вот появляется он в ноябре 1944 года – помню как сейчас его фигуру под дождем таким осенним, ноябрьским – и начинает меня уговаривать ехать с ним. И не только я, но и мои прихожане смотрят: батюшка уедет, а что будет с нами?

И тут мне становится совершенно ясно, что если я хочу быть действительно верным священником Христа Спасителя и если я чувствую, что я не могу оставить детей своих, то как же я поеду с ним сейчас?

И вы представляете, какое это было сильное переживание, не только во мне, но и в покойной матушке, то есть жене священника, и в ее родителях, которые тут же были. И кончается это тем, что становится мне совершенно ясно, что я не смею. Не смею! Если я вот так сейчас сдамся, то я буду не я. Нельзя!

И я тогда говорю ему, этому другу нашей семьи, – беседа у нас происходит в храме, уже с молитвой: «Ты уезжай, делай то, что ты считаешь нужным, у тебя есть возможность. Здесь у нас, в деревне, есть единственный русский эмигрант. Ему некуда ехать, у него ничего нет, бери его с собой. Я знаю, что ему будет лучше там, чем здесь сейчас».

И он берет его и его жену, и все они уезжают.

ЮР А вы остаетесь?

ВР А я остаюсь. И я благодарю Бога, что я принял это решение, оно оказалось в моей судьбе в полном смысле этого слова спасением в этой обстановке. Не только в том, что выжил мой приход, который мог распасться и уничтожиться, эти люди, но я сам тоже, и моя семья.

ЮР To есть оказалось, что решение, принятое по совести, по духу и против как бы человеческой выгоды, оказалось выбором правильным?

ВР Да. Могу сказать сейчас, оглядываясь назад, что, когда мне было четыре года, а моей матери уже что-то около тридцати, она то же самое почувствовала, но в противоположном направлении. Мой отец вообще был такой спокойный человек, он не стремился никуда, ни к чему. Когда в молодости встал вопрос выбора его профессии, он отказался идти по традиционному в нашей семье пути политической жизни, как мой дед, либо как его брат – военной. «Нет, я пойду на землю, – говорил он, – я буду с крестьянами, меня интересует это».

И вот он поступил на естественный факультет в Московский университет, получил от отца это имение, был своего рода управляющим этим имением на Украине. И ушел полностью в агрокультуру, в сельскохозяйственную жизнь, считая, что в тот момент это было нужно для России.

Я сейчас закончу о матери. И вот она приходит к моему отцу и говорит: «Нам надо уезжать. Немедленно, немедленно уезжать». Ну, долго рассказывать все подробности, кончается тем, что они садятся тоже на лошадей, в то время только это и было, на чем можно было ехать, и всё, уезжают, оставляя имение.

Теперь я уже имею право сказать после восьмидесятилетия, что это была долгая жизнь, иногда очень трудная, очень тяжелая, иногда неизвестно куда ведущая и так далее, но ужасно интересная.

И вот почему я стал священником? Как я уже сказал, у меня не было детства, и не только у меня – у всего нашего поколения, кто родился во время этих событий. Я думаю, что во всей России в каком-то смысле. Потому что детство – это нечто совсем особое в человеческой жизни, и когда его вот так сильно нарушают, оно перестает быть детством.

ЮР Вся ваша жизнь протекла в окружении войн. Что человеку, хорошо задуманному, так замечательно исполненному Господом, мешает мирно жить друг с другом, почему он без конца…

ВР Вы отвечаете сейчас на ваш собственный вопрос. Вот да, потому что эти самые мысли у меня, ребенка, уже появились тогда, только не в такой взрослой форме, как вы сейчас говорите. Но я же видел, что это за мир, в котором мы живем. О том, что идет война, революция, просто даже и не знал, но я видел плоды всего этого. Я их переживал.

Я видел до сих пор только какую-то человеческую злобу, только какие-то трудности и проблемы. И вдруг, уже в эмиграции, принимает нас в свою семью молодой батюшка с подстриженной бородкой, такой типично сербский. И я вдруг ясно вижу первый раз в своей жизни абсолютно другой мир.

ЮР Не войну, а мир.

ВР Мир в полном смысле этого слова. В этой семье и в этих людях, а ведь у них же тоже была какая война! У них на юге Сербии был фронт знаменитый, где вся сербская армия погибла. А тут священник с молодой матушкой, еще даже как-то детей у них не было. И вот я почувствовал: значит, есть что-то! Эти люди произвели на меня сильнейшее впечатление. И кто знает, не потому ли со временем я стал священником, и именно в сербской церкви.

Моя детская жизнь была в вопросе – для чего? Случались такие моменты, когда ребенок, шестилетний уже, просыпается утром: «Ой, опять я проснулся в эту ужасную жизнь». Может быть, не думал такими словами, но…

Так вот я жил, но не знал, для чего, и какой в жизни смысл, и где ее радости. И вот в этих условиях, уже постарше, я встречаюсь уже не с такой семьей сербского священника, о которой говорил, а с человеком очень горячим, необычным и любви такой, которую трудно себе представить. Не удивительно, если я вам скажу, что этот человек год тому назад был причислен к лику святых. Может, вы слышали – Иоанн Максимович[134].

Так вот, этот отец Иоанн переменил все в моей жизни. Просто показал мне другую сторону жизни, смысл ее, цель и интерес, радость. А имя всему этому вместе – любовь. Вот так я и попал, понимаете, в этот круг, и моя жизнь стала совсем другая. И после встречи с ним я уже знал, что я буду стараться быть таким, как он, хотя не смогу никогда дойти до него.

ЮР Это одна сторона жизни, которая вас формировала, вы ведь жили в определенной среде и были все-таки оторваны, скажем так, от материнской культуры. Но слушая, как вы разговариваете на дивном русском языке, я полагаю, что влияние русской литературы на ваше формирование было велико, и классическое, и, может быть, ваших современников?

ВР Знаете, мне повезло не только с тем, что я встретил такого человека, но что попал в тогдашнюю Югославию. Потому что между двумя войнами это был кусочек России, той старой, дореволюционной России. Она просто взяла и переехала. Там было огромное количество русской интеллигенции. Это были сливки в полном смысле этого слова, здоровые, хорошие, чистые сливки русской интеллигенции, и светской, и церковной. Что бы там ни говорили о политических и церковных проблемах, о спорах и так далее, но это были люди, которые дали очень много всем. И Сербии, той же самой Югославии, которая после Первой мировой войны оказалась перед лицом нехватки интеллигентного водительства в стране, русские эмигранты дали очень много.

И мне дали. Я никогда не забуду нашу первую русско-сербскую гимназию в Белграде. Вы знаете, что сейчас существует общество бывших гимназистов в Белграде? Оно охватывает все страны мира: и Австралию, и Северную Америку, и Южную Америку, и так далее. И мы собираемся иногда на съезды, на конгрессы и живем этой жизнью, которая нас создала там, в Югославии.

ЮР Это что такое, лицеизм, да?

ВР Да, если хотите. И мы держимся до сих пор через океаны и через страны.

ЮР А литература?

ВР Да, литература, у нас была чудесная библиотека, которая с большим трудом этими людьми была создана, собрана специально для нас, для гимназистов, для подрастающего поколения.

Нас создавали именно в том понимании, что мы пригодимся России. Это была наша задача. И мы стараемся, и до сих пор я стараюсь пригодиться России хоть в чем-то, в чем могу. И это наша живая связь с родиной. Конечно, тут у меня есть немножко идеализма…

ЮР То, что происходило здесь, разве можно было идеализировать?

ВР Но вы знаете, мы идеализировали в том смысле, что та Россия, которую мы видели в литературе… Да и литература тогда была не только односторонняя, как вы знаете.

ЮР Я думаю, как раз у вас была возможность читать больше, чем здесь. Я думаю, что и Булгаков до вас дошел раньше?

ВР Конечно.

ЮР И я думаю, что «Белая гвардия» – это просто тема вашей жизни.

ВР Ну да. Но, во всяком случае, кроме литературы, было вот это, мы чувствовали себя частью великой родины, которая была больная. Которая была в трудных условиях, многое мы знали.

ЮР Сколько вы прожили в Югославии?

ВР Двадцать лет. Если мы приехали в 20‐м году, уже в 41‐м году Вторая мировая война началась. Двадцать один год в мирных, спокойных, хороших условиях аграрной страны жили.

ЮР А дальше как сложилась ваша жизнь?

ВР Дальше уже война и все прочее, я вам уже рассказал, как я остался. А потом ко мне постепенно начали приходить мои прихожане-сербы и смотреть, что же я такое? Знают, что русский эмигрант, а многие русские эмигранты у нас ушли с немцами. Ну и постепенно поверили, что я остался по убеждению и из любви к ним тоже.

И вот тогда получилось очень интересное событие, которое я никак не думал, что оно будет. Они начали ко мне приходить с особой просьбой. И видно, что уже сами сговорились: «У нас нет никого, кто бы нас повел, кончается война. Мы должны быть готовы, чтобы наша деревня выжила. Можете вы взять руководство нами как деревней?»

То есть, другими словами, можете взять на себя ведение нас всех, чтобы нам всем не погибнуть. Потому что в это время в Югославии были титовские партизаны – часто жуткие головорезы, остатки хорватских усташей, которые были просто созданием фашистской Германии. Тут же Драже Михайлович[135] и королевская армия, которая там осталась, и так далее. Вот такая склока, понимаете. Там убийства были все время на этой почве.

А крестьяне говорят: можете вы быть нам отцом в полном смысле этого слова. Я спрашиваю: «Что вы имеете в виду?» – «А то, что уйдут немцы, но вы не уходите! Кто возьмет нас под свое покровительство?» Я говорю: «А что вы думаете, я могу что-то сделать? Что я могу сделать?» – «Но мы вместе с вами, вместе».

ЮР Чем закончилось?

ВР Коротко говоря, мы с ними вместе освободили наше село до того, как пришел сюда кто бы то ни был другой. Просто я пошел разговаривать с немцами. Никакого оружия у меня не было, только ряса и крест, ничего больше. Знаете, конечно, меня могли взять тут же и расстрелять, это я отдавал себе отчет. Когда немецкий отряд в нашем селе обосновался, первое, что они сделали, – поставили пулемет, направленный на церковь и на церковный дом. И у входа в этот дом немцы и мадьяры в начале войны расстреливали людей для острастки.

Я иду туда через дорогу, в то, что называется комендатура. Ну, значит, парламентарием таким иду от имени сербов. Стараюсь разговаривать с ними на человеческом языке. И тот факт, что я русский эмигрант, по-видимому, помогает. Я на этом упора никакого не делал, но факт есть факт. Значит, можно с этим немецким офицером разговаривать. И он мне совершенно открыто и со страхом в глазах говорит, что они получили сообщение, что на реке Тисе уже советские войска, и там народ кричит: «Жыве Сталин». Он мне говорит: «Вы успокойтесь, наша цель защищать население». Посмотрим. Проходит часа два, и вдруг быстро-быстро они снимаются. Берут пулемет и уходят в направлении, противоположном Тисе.

ЮР И сколько лет вы после этого в этом селе были?

ВР Я там был до 49‐го года.

ЮР То есть в титовские времена?

ВР Да. Я потом был арестован, надо мной был суд, я был в тюрьме, в лагере, в сербском ГУЛАГе.

ЮР И когда же вы освободились из сербского ГУЛАГа, уже после смерти Сталина?

ВР Нет-нет, в 51‐м году, в самом разгаре ссоры между Сталиным и Тито.

ЮР Когда между нами оказался не железный занавес, а железобетонный.

ВР Тогда мы были совершенно отрезаны, и Сталин потребовал от Тито, чтобы он не преследовал русских. Тогда Тито сказал: берите всех ваших русских белых эмигрантов – и всех нас выпустил. Меня в том числе.

ЮР Я надеюсь, вы не поехали в Россию?

ВР Если бы даже хотел, не мог… Нет, я тогда вряд ли бы поехал, хотя кто его знает.

ЮР Вы рассказываете о своей жизни, которая целиком была окружена войнами. Что такое война? Почему человек так стремится убивать? Вот сейчас вы видите, та же Сербия, Хорватия, Чечня, Босния. Это что, в природе человека? Это какая-то ошибка в какой-то программе человеческой, что-то заложено такое, что не учтено?

ВР Да, да, это программа. Это программа зла, принятая нами по выбору. Мы все в этом виноваты, все без исключения люди. Бог сотворил нас в том, что мы называем Рай. Нам предлагалась райская жизнь, мы ее отвергли во имя себялюбия, эгоцентризма и эгоизма. Это то, что описано в первых главах Библии, верите вы или не верите, но лучше дать ответ на ваш вопрос никто никогда не мог. Вот это искушение и потом падение. Падение человека первого и в нем всех нас, всего человечества.

ЮР Если это заложено, то непреодолимо?

ВР Нет, даже очень преодолимо. Вот тут-то и есть тот выбор, который может человек взять именно против этого. Это избрание Христа. Вместо того, что нам дал Адам.

Слава Богу, теперь мы живем уже в христианское время, и вот тут действительно оказывается возможность нам выйти из всего этого.

ЮР Владыко, эта идея прекрасна, ее надо принять. Но пока эта идея разовьется, люди будут убивать друг друга.

ВР То, что мне удалось сделать, я вам рассказал. Мы спасли наше село от ужасов, которые творились в окружающих селах, где были сотни людей убиты так просто. Мы не дали совершиться этому в нашем селе. Потом, правда, я попал под суд и так далее. Но все это…

ЮР Это как раз возвращение выбора.

ВР Это уж так. Но тем не менее мы постарались все-таки что-то сделать, и жизнь человеческая идет.

ЮР Значит, в пастырях вопрос? Кому довериться, кому доверить свою жизнь? Ведь в этой ситуации, в которой мы живем, человек думает, что он может очень мало, и поэтому он не может ничего. Если бы он чувствовал уверенность, что он может многое, возможно, что-то изменилось бы в лучшую сторону.

Мне кажется, вся современная история нашей страны – это история угнетения человеческих возможностей. Угнетение человека не в том смысле, что его заставляли сидеть под ружьем, а в лишении его веры в собственные силы.

В советское время литература, по-моему, отчасти заменяла нам эту духовную жизнь, в которую ваша семья была погружена до революции. Она выполняла, кроме своей прямой функции, еще и функцию такого нравственного возвышения. Человек обращался к литературе в поисках ответа на те вопросы, которые он в старом обществе задавал, так скажем, церкви и Богу. И поскольку вы для меня русский интеллигент высокого класса, я хотел бы вас спросить: в какой степени литература помогала или не помогала вам в эмиграции?

ВР Я уже вам сказал о том, что у нас была замечательная библиотека, собранная нашим старшим поколением в большом количестве, именно русской классической литературы. Самой разнообразной. Среди наших преподавателей большинство были профессора русских университетов, потому что им больше нечем было заниматься в Югославии. Профессоров было больше, чем мест профессорских в университетах Сербии и в Югославии.

И знакомство у нас было очень широкое с русской литературой, конечно, в основном дореволюционной, надо это учитывать, потому что нас боялись заразить советской идеологией, понимаете. Даже «Тихий Дон», хотя мы его знали, казался нашим воспитателям слишком опасным для нашего правильного понимания России. А уж о Горьком говорить не приходится. Хотя мы его тоже знали именно потому, что не очень любили. Но было интересно знать, кто он, что он, и читали «На дне», да и не только.

И вообще, надо сказать, что у нас не было того настроения, которое иногда, к моему удивлению, я встречаю здесь, в России, что истинно церковный человек не должен увлекаться светской литературой. Понимаете, это мне странно просто. Потому что есть разная литература. Может, и в церковной литературе найдешь также то, что совсем не следует читать. Это другой вопрос. Но о том, чтобы художественная, даже не буду говорить классическая, литература могла кому-то навредить в его взглядах, будь то политические, патриотические, националистические какие-нибудь, религиозные… Это мне просто было непонятно и сейчас непонятно.

Потому что хорошая литература читается совсем не для того, чтобы с кем-то бороться. Это не литература, если хотите, это такая особая журналистика, которая снижается очень и идет по низам. Но литература!.. Что, например, может быть плохого, если вы прочитаете «Записки охотника» Тургенева?

ЮР Я думаю, плохо, если не прочитать.

ВР Вот именно, потому что потеряешь очень много. Или «Дворянское гнездо». Хотя я считаю, что когда люди здесь не читали или не говорили, что они читали «Дворянское гнездо», потому что они совсем не стоят за дворян, – это можно было понять. Но, во всяком случае, Тургенев – замечательнейший человек, который дает нам знакомство с настоящим, с тем самым русским языком, о котором он говорил, что это для него единственное утешение.

Ну, конечно, Достоевский был на более высоком уровне, чем Тургенев и, конечно, Толстой. Хотя в некотором отношении Толстой и Достоевский для нас были на одном уровне, то есть они человеческий дух анализу подвергали каждый по-своему, но тем не менее все-таки, конечно, очень глубоко. И мы понимали разницу между языком Достоевского и языком Толстого и отдавали себе отчет, что Достоевский потому и может написать то, что он написал, что ему совершенно было неважно, каким языком он это отображает. А Толстому было очень важно, и поэтому его бедная жена восемь раз переписывала все это, и он марал опять.

Но для меня лично в то время очень большой интерес представлял живой представитель, если можно так сказать, Достоевского, которого писатель знал лично, когда он еще был «Алёшей». Ходили слухи, что Достоевский под Алёшей Карамазовым изобразил молодого Храповицкого[136]. Сам он это отрицал и говорил, что «писатель не знал меня слишком довольно, чтобы мог так изобразить». Ho, по существу, если вы знали Антония, уже в старости, правда, то нельзя было не заметить чего-то общего. Потому что и у того, и у другого отличительная черта была в том, что они заботились о людях и о человеке как таковом.

Помню, однажды пришел к митрополиту Антонию, у меня к нему был такой доступ, потому что святитель Иоанн Максимович познакомил меня с ним. Я служил в алтаре, и когда только первый раз прислуживал, ему принесли после причастия просфору. Он вдруг взял эту просфору и говорит: «Вот мы новенькому дадим» – и передал ее мне. Я никогда не мог забыть этой замечательной просфоры, она мне показалась очень вкусной. И этой удивительной любви к детям, которая была у митрополита Антония, так же как у Иоанна Максимовича.

И вот, помню, было большое собрание в Белграде в день восьмидесятилетия императрицы Марии Фёдоровны, она еще была жива, в Копенгагене. И там был митрополит Антоний. И потом помню, как отец Иоанн мне рассказывал, что там исполнялись арии известными певицами – белградскими, русскими – из «Жизни за царя». Он мне как раз очень интересно говорил, и я даже удивился, что такой строгий монах вдруг заговорил вот об этих ариях, которые пели женщины, и как они пели. И это мне запомнилось, и я подумал тогда: вот он монах, ушел из мира, а как он к этому относится, с каким пониманием, что такое русская культура и русская история. И это тоже на меня очень произвело впечатление, и поэтому потом я старался читать как можно больше, знать как можно больше, и все эти образы Достоевского, и Толстого, и Тургенева, они давали пищу для размышлений и ответы на самые существенные вопросы.

Вот эти мальчики Достоевского, которые до раннего утра там решали вопросы мира, и чего только они ни обсуждали, и так далее. Мы это знали очень хорошо по собственному опыту, потому что у нас тоже бывали такие серьезные решительные споры о том, что происходит в России, что происходит в мире и так далее. Мы устроили тогда наш литературный кружок и издавали газету. Я там участвовал очень активно, и мы писали статьи. Помню, тогда нам пришло сообщение о том, что в Москве взорвали храм Христа Спасителя. Потом взорвали Симонов монастырь, так мы просто переживали. Дети, ученики, гимназисты двенадцати-тринадцати-пятнадцати лет, все мы переживали это словно потерю в нашей собственной семье. Какой это ужас, что такая монументальная память России вдруг взлетела в воздух, какие разбойники захватили нашу бедную родину, – вот было отношение какое. И, конечно, если посмотреть теперь исторически, действительно, это были разбойники, сделать такое.

ЮР Храм Христа Спасителя сейчас строят заново.

ВР Да. Я радуюсь этому, и эмоционально, может быть. Я признаюсь: это такое, знаете, приятное чувство, что Россия не сдалась в данном случае.

Понимаете, может быть, это немножко все еще мальчишеские чувства. Не знаю, конечно, слышал я разговор и по телевидению, и по радио относительно того, стоит ли это делать или не стоит. И что лучше было бы, не знаю, помочь людям обустроиться, квартиры создать лучшие, жилища и так далее, чем этот исторический храм вот так строить. Все это понятные слова. И понятно, почему их люди говорят и почему именно того рода люди говорят, которым не близко и не так дорого, как другим. Но, с другой стороны, я здесь же, в России, видел людей, которые так же, как и я абсолютно, так же по-эмигрантски радуются тому, что вот так восстанавливается то, что было незаконно и очень антиэтично разрушено. И что это есть просто борьба за правду историческую, правду России.

Это я говорю к тому, что литература и события исторические, которые происходили, они были выражением того, чем мы жили тогда в смысле духовной культуры и отражали это в нашей тогдашней газете. Помню такие статьи, что Россия справится с этим, придет время, и мы восстановим, понимаете, что мы участвовать будем.

ЮР Вы сейчас ходили туда?

ВР Да, паломники сейчас были из Америки, но мы с благословения святейшего патриарха не пошли в храм Христа Спасителя, чтобы там не нарушать процесс работы, а вместо этого пошли в тоже строящийся храм в городе Троицке. Вот, и там я служил для наших паломников, и я могу вам сказать, что это не храм Христа Спасителя, но дух тот же, абсолютно тот же.

И вот тут я хочу закончить тем, с чего я начал. Что если мы хотим действительно помочь общему, спасающему человечество делу, то нам не надо разбиваться. Наоборот, я помню, как владыка Антоний говорил, что нам надо создать «ученое монашество», которое бы совершенно не отходило, не отклонялось от науки в полном смысле этого слова. Надо быть образованными, а в то же самое время глубоко духовными людьми.

И тут я должен сказать, что Достоевский и владыка Антоний приходят к одной и той же идее с разных сторон. Эта идея общая для всего мира, для всех людей разных наций – единственное спасение мира не во вражде, а во взаимном понимании и в постижении. Во взаимном знании, потому что очень часто просто невежество разделяет людей.

ЮР Вы, находясь за границей, построили некий образ этой нашей страны, России, и вернулись сюда спустя, ну, наверное, где-то лет шестьдесят.

ВР Больше.

ЮР В какой степени нарисованный образ соответствовал тому, что вы увидели? Я спрашиваю для того, чтобы вы меня успокоили.

ВР Вы знаете, я нашел в самой России, и в ее истории, и в ее фольклоре ответ на ваш вопрос. Это никогда не исчезающий из России град Китеж, это озеро Светлояр, это колокольный звон, который раздается со дна озера и слышен. Буквально. Потому что здешние колокола не звонили в течение нескольких десятилетий, Иван Великий совсем заглох в Москве, а сейчас недавно я его слышал. И боже мой, как это было интересно, понимаете. То, что я читал когда-то, а тут я его услышал, не то, что я увидел Царь-колокол, Царь-пушку, – я услышал это.

ЮР Это о чем-то говорит?

ВР Если Иван Великий звонит, если сейчас в Успенском соборе совершаются патриаршие богослужения и если патриарх Алексий смог 19 августа 1991 года, когда в Москву вошли танки, совершать божественную литургию в Успенском соборе и потом, выйдя на традиционное благословление фруктов перед собравшимся на площади народом, дать дьякону распоряжение, которое я слышал своими ушами: «Перестаньте поминать властей и воинство! Только нашу страну», – что это, как не замечательная духовная победа святой Руси? Я участвовал в этом и благодарю Бога. Могу спокойно сказать: «Ныне отпущаеши раба Твоего…»

Олег Табаков[137]: я столько нежности получаю от людей, что просто горбиться начинаю

Олег Павлович Табаков – человек чрезвычайно интересный. Замечательный актер, режиссер, в его театре аншлаги. Он создал из своих студентов прекрасную труппу, где осуществляет театральные амбиции. Не знаю другого места, где молодые актеры были бы столь почитаемы и знамениты. Видимо, Табаков, вспоминая свою молодость, легендарный «Современник» на площади Маяковского, ту артель молодых, отважных и талантливых людей, хочет уже в зрелом возрасте войти второй раз в эту живую воду. Вообще, думая о Табакове, поражаешься, как много человек успевает. Он снимается, озвучивает мультипликацию, он играет в чужих спектаклях и фильмах, ставит свои. Он доброжелателен, щедр и талантлив в каждом своем проявлении.

ЮР Обстановка в театре, само устройство его мне почему-то напомнило старый «Современник».

ОТ Нет, Юрочка, я думаю, что мы близки скорее духом. «Современник» всегда был театром гражданским, а здесь всегда главным было все-таки ремесло, владение профессией. А гражданское, оно как-то потише и поскромнее было всегда.

ЮР Время изменилось…

ОТ Ну, ты знаешь, не совсем так. Это ведь официально только нам десять лет случилось 1 марта 97‐го. Официально, как государственному учреждению. А неофициально, я думаю, в октябре надо будет отпраздновать двадцать лет со времени спектакля, который Валерка Фокин сделал здесь, – по пьесе Казанцева «С весной вернусь к тебе». Про то, как революция пожирает своих детей и выплевывает их кости.

ЮР Я хотел бы вернуться на Маяковку… Почему вы тогда объединились? Что это было? Гражданский позыв или вызов мхатовским старикам?[138]

ОТ Был, конечно, какой-то заусенец, потому что Олега Николаевича Ефремова не пригласили в Московский Художественный театр по окончании школы-студии.

Но была и приливная антисталинская волна, на которой мы возникли. Для меня это было очевидным. Я сам, будучи учеником 10‐го класса 18‐й мужской средней школы города Саратова, вместе с Юркой Гордоном пытался организовать общество свержения тирана.

ЮР Подробнее.

ОТ Да ладно, подробнее. Из пятерых друзей четверо ушли в сторону, а Юрка согласился. Видимо, кто-то из ребят дома обмолвился, и нас взяли, так сказать, тогда в одно место. Было это в феврале 53‐го. Если бы не подох он…

ЮР То мы бы сейчас здесь не сидели.

ОТ Ну вот, короче говоря, до нас руки не дошли. Я только помню, как мы, прижавшись вместе с Юркой к вентиляционному коробу, слышали визг нашего парторга: «Разве эту мерзость мог придумать талантливый русский мальчик Олег Табаков? Это придумал еврей Юра Гордон». Так что думаю, если для меня было что-то естественно, то и Олег Николаевич испытывал похожие чувства. Он же из воркутинских мест. Там довольно рано, наверное, все это горе и беду узнал.

Но это был не только гражданский пафос… Олег провел, мне кажется, по тем временам редкий кастинг. Женька Евстигнеев, я не стыжусь этих стертых слов – великий артист в смысле дарований, и Олег сам, да и я не из последних. И Галка Волчек, и Толмачёва, и Игорь Кваша, Нинка Дорошина, чуть позже Алка Покровская, Петя Щербаков.

ЮР Вы осознавали «Современник» как некое общее артельное дело или сразу почувствовали себя самостоятельными актерами?

ОТ Думаю, что там все было. И походя не вспомнишь какие-то не менее важные мотивы. В конце концов, думаю, что общественный подъем был исчерпан, на мой взгляд, а перейти на рельсы профессии, ремесла, видимо, то ли не захотели, то ли не смогли.

Неслучайно первым спектаклем по классическому произведению стала «Обыкновенная история» аж в 64‐м году. А начали репетировать в 55‐м.

У Олега Николаевича, я думаю, не было особого вкуса к драматургии, которая востребовала такую профессию – актер. Гоголь, Салтыков-Щедрин, Сухово-Кобылин, Андрей Белый. У меня был к этому вкус, да. А он все-таки силен был в социально-экономическом анализе. В каком-то, повторяю, протесте против последствий Сталина.

ЮР То есть, когда ты сказал, что в твоем театре теперь ремесло главное, это тоже продолжение этого…

ОТ Процесса.

ЮР Спора и процесса?

ОТ Да. Да.

ЮР Но когда уже Ефремова не было и театр переехал на Чистые пруды, почему тогда вы не удержались?

ОТ Постараюсь тебе ответить так же непосредственно, как ты спрашиваешь, так же искренно.

Видишь ли, я сам стал не главным режиссером, а директором этого театра, оставленного отцом, ушедшим из семьи, – вождем, учителем, вдохновителем, организатором всех наших побед. Мы расстались, когда Олег Николаевич Ефремов стал главным режиссером Московского Художественного театра. В те поры говорили: его «назначили», им «укрепили». Ну вот, а для меня, наверное, как и для других ребят, – я думаю, во всяком случае, для Женьки Евстигнеева – такой шаг был бы невозможен.

Для меня было немыслимо бросить «Современник». Четырнадцать лет, лучше которых в жизни не будет, так сказать, мою славу, добытую в кинематографе, кирпич за кирпичом я туда клал, и теперь мне нужно идти во МХАТ?

ЮР А там еще дух старого МХАТа, настроенного против чужаков.

ОТ Как ни странно, моя-то там судьба была бы в порядке. И я бы там преуспевал и процветал. Дело не в этом было, это был счет человеческий. Как же так, ёкэлэмэнэ? Ну я же сюда вложился весь, и что? Этого нет, а будет вот это? Нет, это было нестерпимо. И возникло острое желание себе самим и Олегу доказать, что можем и без него. Я не хочу судить, было ли доказательство убедительным. Но набор доказательств был вполне корректным. Корректным в том смысле, что я активно участвовал в назначении главного режиссера этого театра, Галины Борисовны Волчек, не члена партии, еврейки, уж куда хуже – женщины.

ЮР Это уж совсем плохо.

ОТ Довольно быстро я, как всякий хитрый провинциал, разобрался с художественной коллегией, состоящей из нескольких человек. В число которых и я входил. Я ее уничтожил. Потому что артисты ничем не должны руководить. Артисты должны радоваться тому, как их любят.

ЮР Ты радуешься?

ОТ Да, а как же! Ну вот, но руководить не должны. К исходу третьего сезона в репертуаре уже был «Балалайкин» Салтыкова-Щедрина, и Сергея Михалкова, и Георгия Товстоногова, затем были «Провинциальные анекдоты»…

ЮР И Айтматов.

ОТ …И Айтматов, и Мухамеджанов в постановке Волчек. Ну подожди, я тебе все рассказываю.

ЮР Да я не тороплю.

ОТ Это вообще 74‐й год, когда мы переброшены были на Чистые пруды. У меня, кстати, в комнате висят две фотографии зданий – на Маяковке и на Чистых прудах. Должен тебе сказать, что эти три спектакля, так же как «На дне», поставленный Волчек на Маяковке, и потом пришедший со спектаклем «Валентин и Валентина» с режиссурой Валеры Фокина, – это свидетельства последовательности семьи, оставленной отцом.

А потом была «Двенадцатая ночь», я уже не говорю о «Провинциальных анекдотах». И было кое-что другое. Но потом так же быстро, как я решил стать директором, я решил им не стать. И в 76‐м году я им не стал.

А мотив был очень определенный: мои цели или мои задачи не совпадали с задачами моих коллег. Я не хочу говорить, кто прав, кто виноват в этой истории. Да вообще, наверное, виноватых нет. К сожалению, правы все. Вот. Но остатки демократии, которые существовали в «Современнике», были моей главной ошибкой. Я даже здесь первые года два с половиной пытался демократию насаждать. А потом пришел естественным образом к абсолютизму, временами просвещенному, но не выходящему за рамки высшего образования, которые я получил в школе-студии МХАТ. И плюс довесок – университет марксизма-ленинизма.

ЮР Вы «бацали по разным спецификам».

ОТ Да, да. Во всяком случае, в 74‐м году начал учить детей… И делал это вместе с ближайшими моими сотрудниками Гариком Леонтьевым, Костей Райкиным, Валеркой Фокиным, какое-то время с нами сотрудничали Иосиф Райхельгауз, Серёжа Сазонтьев.

В 74‐м году мы просмотрели три с половиной тысячи московских детей. Отобрали из них сорок девять, и они два года были драмкружком при мне. Я зарабатывал деньги в Европе, ставил спектакли за две-три тысячи долларов, это был наш бюджет на год. Этот драмкружок при мне прожил два года незаметно для окружающих.

А потом, когда из сорока девяти оставили восемь, они стали основой курса, который я набрал в ГИТИСе, в академическом институте со всеми отсюда вытекающими проблемами и задачами.

К этому времени, к 76‐му году, я понял, что ничего не надо менять в «Современнике», просто наши пути расходятся. И никого приводить туда не надо, он должен жить и благоденствовать без меня, а мне надо начинать свое дело.

Может быть, развитие у меня способностей к руководству есть заслуга Олега Николаевича Ефремова. Еще в студии молодых актеров, когда мне не было двадцати лет, за мной был сектор административных забот. Не могу сказать, что я уж так все делал умело или все успевал, но обучение прошел серьезное.

ЮР Это было обучение административным навыкам. Но как ты обнаружил в себе другое качество – находить и готовить замечательных актеров?

ОТ Так это самое главное, чем я взялся заниматься, Юрушка. 70‐е – это были годы шумного успеха авторитарной, мощной режиссуры. Анатолий Васильевич Эфрос, Юрий Петрович Любимов… Я не называю более мелкие особи.

Они сужали поле деятельности и жизни актера. Сводили актера, так сказать, к неким, среди прочих, выразителям средств театра. Применительно к русской актерской традиции, я бы сказал, это было неестественно.

Мне предлагали: «Ну, дискутируйте, полемизируйте с ними в средствах массовой информации там, в газетах, на телевидении». Нет. Это было для меня неинтересно, ну просто абсурд. Ну как можно с ними дискутировать?

Я подумал: «Я обучу артистов хороших, и вот они вам, как говорил Никита Сергеевич, покажут кузькину мать». Поскольку я учил артистов для себя, а когда для себя учишь…

ЮР В этом было мощное тщеславие.

ОТ А почему же нет? Я вообще честолюбивый человек.

Так вот, когда учишь для себя, то и при капитализме, и при социализме, и, наверное, при коммунизме – я при коммунизме не жил, но надо спросить на Кубе, как там готовят актеров, – когда для себя что-то делаешь, то делаешь это на два порядка лучше, чем для тебя.

ЮР Тут заблуждение, потому что, делая для себя, ты делаешь и для меня.

ОТ Конечно, но я про другое тебе говорю. Это обстоятельство весьма важное значение имело. Я набирал тех, среди которых я видел возможных соискателей вокруг себя, чтобы играть с ними, понимаешь? Ведь доверить Володьке Машкову в его двадцать четыре года роль Абрама Ильича Шварца из «Матросской тишины» Галича – это надо было, знаешь, прозреть.

У меня есть способность, на мой взгляд, довольно редко встречающаяся среди обучающих людей. Это не достоинство, а данность – я умею определять энергетическую емкость абитуриента. Это способность человека, стоящего на сцене, покрыть своей живой энергией пространство зала.

Я только что вернулся из Екатеринбурга с гастролей, там мы играли в драматическом театре на 900 мест. И там это тоже случалось. Они у меня сейчас вышли в такую счастливую пору развития, которую опять же незабвенный Никита Сергеевич называл применительно к кукурузе «молочно-восковая спелость».

ЮР Они у тебя уже лауреаты.

ОТ Ну это само собой, причем я к этому не имею отношения. А вот молочно-восковая спелость предполагает, что всё в дом, в дело.

ЮР Ты легко с ними расстаешься?

ОТ Ты знаешь, от меня уходили немногие, ну я не имею в виду тех, с кем я расставался. По сути дела, только Серёжа Газаров. И не могу сказать, что правильно сделал. Если уходить, то ему надо было бы года на три, на четыре попозже. Чтобы набраться культуры и развития, вот. Но он вместе с этим вот так ставит фильм и сам снимается. Ну вот, пожалуй, кроме него, никто сам не уходил. Других уходил я.

ЮР Ну это понятно, раз у тебя тоталитарный режим.

ОТ Нет, мы все на один сезон подписываем такой контракт. На один.

ЮР И потом что от них зависит, а что от тебя?

ОТ Скорее от меня. Решаю по истечении сезона. Видишь ли, я расскажу, чем руководствуюсь. Труппа у нас невелика, никакой тут новации нет. Русская антреприза, когда возила по городам и весям актерскую труппу, дабы деньги заработать, какая была? Десять актеров, которые умеют играть, пятнадцать, которые помогают им, и еще десять человек – господа студенты на каникулах, господа телеграфисты с вокзала, а также с почтового ведомства. И вот в таком составе они играли, начиная от Софокла и Еврипида и кончая фарсами Ожье, Сарду.

Я умудрился за десять лет государственной жизни нашего маленького театра сохранить труппу на уровне двадцати шести человек. В этом году, возможно, я добавлю человек шесть или семь. Но вот дальше тридцати пяти, как говорил прагматический персонаж пьесы «Бешеные деньги», из бюджета не выйдут. Так вот, из количества тридцать пять людей в труппе я не выйду. Потому что это ошибочно, ложно. Все люди в нашей труппе востребованы. Беды театра, его язвы начинаются…

ЮР Незанятыми актерами.

ОТ Невостребованными людьми. Хотя что значит много, мало? Знаешь у Дэзика Самойлова такие стихи:

Упущенных побед немало,

Одержанных побед немного,

Но если можно бы сначала

Жизнь эту вымолить у Бога,

Хотелось бы, чтоб было снова

Упущенных побед немало,

Одержанных побед немного.

ЮР Не ревнуешь ли ты своих детей к той славе, которую они…

ОТ …Нет. У меня есть этот талант – не ревновать. Может быть, оттого, что я все-таки регулярно выхожу на сцену. И я вижу свою цену и слышу ее. Думаю, в такой ревности есть что-то неестественное. Хотя это качество присуще многим моим коллегам, я не закрываю на это глаза.

Я тебе скажу – я способствую успеху. И будем так говорить, моим отличием от других моих коллег по театрально-образовательной ниве является то, что я озабочен необходимостью дать им первый успех.

ЮР А зачем ты тогда на себя взвалил школу-студию МХАТ, стал ректором?

ОТ Это Олег попросил. Это попросил Олег Николаевич Ефремов. Был такой момент, когда надо было. Они выживали, выкуривали оттуда представителя министерства.

ЮР Мне представляется твоя загруженность…

ОТ …Чрезмерной.

ЮР Чрезмерной, да. Смотри, ты держишь «Табакерку», играешь у себя, играешь во МХАТе, снимаешься активно, ректор. И еще доказываешь, может быть, себе какие-то возможности?

ОТ У меня возможности большие. Но я не могу сказать, что игры с сыном, с Павликом, или встречи с внуками менее желанны. Я их жду. Конечно, можно было оставить школу-студию МХАТ. Но думаю, что им без меня не достать денег на жизнь. Они начнут, как бы сказать, бедствовать. Я не хочу сказать, что не проживут, но бедствовать будут, понимаешь? Это уже вопрос, ну, какой-то такой совестливости, что ли. Я из этой конюшни, они же мне как бы образование дали, ремесло дали…

ЮР Тебе всего хватает?

ОТ Может, много и хватает, а вот многих не хватает. Ушли в один год: Олег Борисов, Женя Евстигнеев и Иннокентий Михайлович, Петька Щербаков чуть раньше. Выкосило, выкосило прямо, ты знаешь, как палки одни торчат.

ЮР Как ты считаешь, доказал старикам МХАТа, когда решил не полемизировать, а привить ребятам высокое актерство?

ОТ Я тебе так скажу, вот мы играли «Провинциальные анекдоты» в Екатеринбурге. Большое возбуждение. Большое возбуждение в зале было, я по-другому не могу сказать. Выходим кланяться – они встают, каждый вечер, и долго с выкриками бьют в ладоши.

ЮР Но это к тебе привязанность просто большая.

ОТ Может быть, может быть. Но не только в этом дело. Принципиальная точка зрения – это моя любовь и преданность Александру Вампилову. Должен тебе сказать, что всё это болтовня и суесловие насчет там новых русских или кого-то еще. А если новые русские обливаются слезами над вымыслом, то они кто? Люди, люди, вот и все. Мой-то долг, чтобы они, как бы сказать, духовнее стали. У меня вообще со зрителем, Юрушка, любовь.

ЮР Ну да, более того, ты счастливый.

ОТ Я вот отыграл спектакль во МХАТе и сижу в грим-уборной. Я не люблю сразу выходить. Спустил штаны, распустил ремень. Кто чего делает, кто выпивает, а я так сижу, просто отхожу, пот сохнет, да. Поэтому позже выхожу, чем другие актеры. И вижу – стайка ребят. Лет по пятнадцать-шестнадцать, по-моему, ждут автографы. И у меня в голове заерзала мысль: «Господи, они же внуки тех девчонок, которые ждали меня сорок три или сорок четыре года тому назад».

ЮР Да, вот и я о том же. Любят тебя.

ОТ А ты знаешь, из чего она складывается-то, любовь? Она складывается из того, что ты их стараешься не подводить. Это очень важное условие. Вот у нас в Мирном переулке в Саратове был старик-сапожник Яков… Соломонович, что ли. Он брал три рубля за починку моих сандалий. Я стаптывал начисто, и мама давала мне три или пять в зависимости от качества набойки. А если еще подковку делал…

И вот, ты знаешь, «мы верили вам так, товарищ Сталин, как, может быть, не верили себе». Вот я так верил этому сапожнику, как даже товарищу Сталину не верил. Он делал из сандалий что-то немыслимое.

ЮР Профессионал.

ОТ Профессионал. Понимаешь, ну не подгадит. Отдашь – получаешь, вот это очень важно. И зрители, ты знаешь, помнят это. Я столько нежности получаю от людей, что просто горбиться начинаю, в том смысле, что – нет, я не верну вам до смерти.

Я знаю цену себе, но иногда бывает прямо как вот в Екатеринбурге. Ну что же, надо соответствовать, этому нельзя не соответствовать. Я же не шашлычник, так сказать, я не то, чтобы взял свое и пошел дальше.

ЮР Это, Лёлик, такое качество, когда действительно высоко ценишь свое имя и не можешь навредить себе.

ОТ Наверное, так. Я никогда, никогда в зал не смотрю, потому что мне интересно тут, на сцене. Ну, понимаешь ли, ведь в конечном итоге что такое взаимоотношения со зрителем? Вы утвердились впервые и не разочаровали друг друга. А потом увиделись вновь, и возникло желание видеться снова и снова. Наверное, обе стороны становятся богаче на это N плюс единица, как это писали мы в алгебре. Взаимопроникновение. Ну, кто богаче, кто не богаче, вопрос другой. Я не хочу сказать, что все то, что я делаю, совершенно, но вообще, я защищен любовью.

ЮР У тебя нет ощущения, что ты расходуешь очень много энергии?

ОТ Нет! Компенсаторные возможности профессии нашей – чудовищные. На сцене же проходит моя головная боль, радикулит проходит. Я играл те же самые «Провинциальные анекдоты», пришел на спектакль, думаю: всё, умру! Меня положили на раскладушке, думаю: нет, не встану!.. А потом надо было сказать первую фразу так, чтобы не осветить вставные зубы, потом вторую фразу сказал, третью фразу. Потом стал пинаться, бороться и так далее. И как только кончилось, отзвучали аплодисменты, откланялись, – а-а-а, думаю, сейчас умру. И Сашка Иванов опять меня подхватил с Серёжкой Сазонтьевым и непосредственно в скорую помощь снесли, где мне уже делали новокаиновую блокаду.

ЮР Вот вопрос личный. Самого волнует. Когда остаешься наедине с собой, не возникает ли у тебя тоска и ощущение одиночества, несмотря на обилие вокруг людей, которые тебя любят?

ОТ Ой, Юрушка, ты задаешь вопрос серьезный. Я тебе отвечу на это жизненной историей. Это было уже после того, как я перенес инфаркт, и прошло еще, наверное, года два. Что-то наступал очередной замот вихревой моей жизни: кончалась одна картина, начиналось много других, кончалась одна радиозапись, началась другая, премьера выпускалась. И мама еще заболела. Было лето, и был снимаемый дом в Малаховке. Это 72‐й, наверно, год. Я уже был директором, поскольку дача была (не думаю, что мне ее как актеру дали). Ну вот, значит, дождь, непогода, маму наконец удалось устроить в больницу к хорошему доктору, Саше Чучалину.

Из последних сил приезжаю за город в ливень. Антошка еще не спал, Саша спала уже. И я понимаю, что я помру сейчас. И не желая пугать Людмилу Ивановну, жену мою, начинаю ей объяснять, что есть две сберкнижки. На одну из них идут деньги за кино, за радио, за все, за халтуру. А на вторую книжку идут деньги за драму «Белоснежка и семь гномов», написанную в соавторстве со знаменитым драматургом Львом Устиновым. И от того, как конкретно и быстро я излагал ей это, видимо, Людмила Ивановна поняла мое состояние и заплакала, зарыдала. А я смотрел на нее и понимал, что она, наверное, хорошо и нежно ко мне относится, но наступит минута, когда я пойду дальше без нее.

ЮР Тогда ты это понял?

ОТ Да. Человек вообще умирает один. Вспомни «Смерть Ивана Ильича», «Скучную историю».

ЮР Ты и пошел дальше без нее.

ОТ Конечно. А теперь Пашка есть, Пашке два с половиной года. А может быть, завтра съезжу к Полинке в школу на большую перемену. Я в Японии был месяц, подарки им привез. Вот когда я прижимаю ее к себе, или она ко мне прижимается, или я беру на руки Пашку, или смотрю, как он говорит… Это, конечно, большой регенератор души и тела.

ЮР Ну что, значит, все правильно ты построил. Или оно само построилось?

ОТ Само. Нет, я не архитектор. Нет, Юрушка, я фаталист.

ЮР Ну? Хотя что понимать под этим словом? Судьба не наказывает. Предлагает, иногда предопределяет путь. Но принять судьбу или отказаться от нее – это тоже судьба.

ОТ Она вообще не мачеха. Судьба есть твой путь, проложенный штурманским отделением департамента высших сфер.

ЮР Когда зашел в театр, я хотел тебя спросить, как будешь развиваться и что вы думаете о перспективе. Потом решил не спрашивать. Сейчас думаю, что все равно.

ОТ Ребята мои выросли из этого подвала. Вот как я, размордев и растолстев, вырос из каких-то своих туалетов и сдал свой смокинг сыну Антону не так давно. Оптимальным сегодня для ребят, на мой взгляд, является зал на пятьсот мест. Артист сегодняшнего живого театра может своей живой энергией покрыть такое пространство. Дальше начинается иной театр, который состоит из многоступенчатой системы воздействия на зрителя.

А тот театр, о котором мечтал Немирович, – вышли два актера, коврик расстелили… – вот это волшебство. Наиболее человечное. Если у нас будет зал на пятьсот мест, мы станем первым российским независимым театром.

А если говорить о самом совершенном театральном зале, который я встречал в своей жизни, то это театр Корша (теперь Театр Наций) на улице Москвина. Там около тысячи мест. Но он волшебен по замыслу и по исполнению. Магический кристалл присутствовал, когда его сочинял архитектор.

Но важно, чтобы театр был живой точкой, понимаешь? Ну, скажем, неформальным пристанищем живого духа человеческого. Еще раз, я совсем не говорю ни о нашем совершенстве, ни об их совершенстве, но вот эти, как тебе объяснить, люди, соединившиеся по душевной потребности, они мне милее и ближе, нежели, так сказать, обитатели вольеров давних и стабильных.

Знаешь, есть намоленные церкви, намоленные иконы. А в нашем подвальном зале…

ЮР Наигранные стены.

ОТ Конечно, конечно. Ведь тут знаешь, что было? Тут был угольный склад, и незабвенной памяти ребята мои из первой студии разгребали все здесь наваленное… И Серёжа Купреев – секретарь райкома – очень поучаствовал в судьбе «Табакерки». Он просто считал, что я прав.

ЮР Ну, и еще любили.

ОТ Любили, да. Знали, что не под себя гребу. Я помню всех, кто помогал. И иногда, когда бываю один или когда самолет взлетает, я смотрю в окно и спокойно начинаю молитвы или не молитвы бормотать. Вспоминаю, начиная с мамы, с бабушек, всех, так сказать, кто…

ЮР Ты помнишь свое первое театральное потрясение? Если оно было.

ОТ Конечно! Лучший спектакль в своей жизни, который я видел, – «Три сестры» Немировича. Что ты, они уже вываливались из туалетов, не вмещались, им было за шестьдесят, но взаимосвязи их были столь сложны, о господи, какое это волшебство.

Я был привезен в Москву на пароходе «Анатолий Серов». Передовиков самодеятельности и комсомольской-пионерской деятельности вывезли в столицу из Саратова, и я попал на этот спектакль. У меня мечта была купить фонарик такой, жужжащий. И она не свершилась, хотя все подъездные пути к покупке я пропальпировал, то есть прощупал пальцами, как говорят врачи. А вот попал на этот спектакль и описал слезами скамейку, на которой сидел. Казалось: что он Гекубе? Что ему Гекуба? Думаю: «Господи, какое отношение интеллигентнейшие сестры Прозоровы имеют ко мне, недорослю из города Саратова?»

А вот поди ж!

Александр Талалаев[139]: новых пороков, которых мы бы не знали из мифов Древней Греции, в общем-то нет

Вообще, патологоанатомы редко бывают пессимистами. Может, потому, что они связаны с мрачным, но совершенно необходимым делом. Как говорят, они лучшие диагносты. Но Александр Гаврилович Талалаев, которого я люблю очень давно, помогает и живым своими диагнозами. О нем можно рассказывать очень много. У него замечательная семья. Его отец сразу после войны отправился учиться в Америку, в Питтсбург. Он был горным инженером. И пока все ждали теплохода, Гаврила сел на рудовоз в габардиновом плаще, шляпе и прибыл в Америку совершенно красный от пыли. Так его и прозвали: красный инженер. Потом спустя какое-то время он вернулся в Америку уже знаменитым руководителем крупнейшего коксохимического производства в Советском Союзе. И уже американцы ходили за ним и спрашивали, по правильному пути они идут или нет. И в конце путешествия по заводу он сказал: «Фигней вы занимаетесь, ребята». И американцы сказали: «Спасибо, Гаврила, значит, мы шли неверным путем».

Он всегда привозил из своих поездок одни и те же подарки: сыновьям – часы, жене – горжетку, а себе – длинные футбольные трусы.

ЮР Великий воздухоплаватель и поэт Винсент Шеремет писал:

Я к вам на стол не попадал,

И, слава богу,

Стерилизованный металл

Меня не трогал.

Нет на артериях моих

Следов зажима,

Не корчился я, глух и тих,

Как пантомима.

Хотя нутро мое пока

Для вас загадка,

Но знаю я наверняка —

В нем нет порядка.

В нем нет гармонии души,

Души и тела.

И это, в общем, не страшит,

Но надоело.

Пускай меня ваш ассистент

На стол положит.

Прокипятите инструмент,

Возьмите ножик.

А я возьму на свой рецепт

Лекарств бутылку.

Возьмите в правую ланцет,

А левой – вилку.

Давайте не эфиром боль

Свою заглушим,

Без скальпеля и вглубь, и вдоль

Раскроем душу.

Давайте скоротаем ночь

В беседе вольной.

Я постараюсь вам помочь —

Подуть, где больно.

Я пригласил своего друга, замечательного патологоанатома Александра Гавриловича Талалаева. Мы знакомы тридцать лет, и именно поэтому я думаю, мы с ним в нелегальной обстановке должны произвести вскрытие.

Сегодня мы празднуем юбилей опубликования в газете моей статьи «Вперед к будущему». В ней очень серьезные размышления, глубокие и чересчур научные, о природе вранья, попытка это объяснить какими-то физиологическими качествами. Описана и история Александра Гавриловича Талалаева. И напечатана таблица «лиц, лежавших в Мавзолее»: Ленин В. И., основоположник, председатель – с 24‐го до сего времени, Сталин И. В., генсек ВКП(б), председатель – с 53‐го по 61‐й год, Талалаев А. Г. – 1961‐й год, 19 мая с 10:30 по 10:35.

Как вы помните, Щусев построил Мавзолей таким образом, что сам гроб заглублен на два метра, и там темные ступеньки. И около этих ступенек стоят люди и говорят: «Осторожно, осторожно, осторожно». Но Александр Гаврилович, увлеченный зрелищем лежавших здесь вождей… И памятуя о том, что это предметы его изучения, засмотрелся, упал, ударился головой, потерял сознание и лег. Люди, шедшие в мавзолей, поправили тело, и очередь в дальнейшем, проходя мимо, спрашивала: «Ну, да, Ленин, Сталин – хорошо, но это кто и почему на полу?»

АТ Теперь понятно, как создаются легенды.

ЮР Ты мне скажи, человек в детстве, в молодости мечтает стать летчиком, космонавтом, балериной, а каким образом человек становится патологоанатомом?

АТ Я сначала, конечно, понятия не имел, что существует такая профессия, хотел я все стать врачом. У нас по соседству жила Сара Вульфовна, старая такая, она была педиатром. Небольшая, пухленькая. И вот обычно дети боятся врачей, а я ее не боялся. И я решил, что буду таким же врачом, как она. Мало того, я решил, что стану педиатром. В институте на третьем курсе у нас была патологоанатомия. Никто понятия не имел, что это такое. И у нас был совершенно блестящий преподаватель. И я понял тогда, что вся медицина сосредоточена вроде бы в патологоанатомии.

Мне нравилось понимать, какие есть функции, изменения в человеческом организме, почему они происходят, как они отражаются на состоянии больного. И я решил, что стану патологоанатомом.

ЮР А что, у живых этих функций не видно?

АТ Тут они полностью подтверждены.

ЮР Скажи, а как родители относились к выбору твоей профессии?

АТ Это был ужас. Мама моя не понимала, куда я попал, папа вообще был недоволен, что я стал медиком. Он был инженером, мой брат был инженером, но мне совершенно не интересна машина. Несмотря на то что, как устроен человек, я понял, но как устроена самая простая машина, например мясорубка, я тебе не скажу, не говоря об автомобиле. У меня всегда такое впечатление: «Мать родная, как они в нем разбираются?»

И папа сказал: «Да, в семье не без урода». А я был худой, поэтому он сказал: «Ну, теперь понятно, почему тебя приняли в медицинский институт – потому что им нужны кости для изучения скелета».

Когда сядешь в поезд, всегда спрашивают о профессии. Я говорил: «Я – патологоанатом». И сразу все замолкали. То есть на тему профессии уже не говорили, боялись. Хотя работа с умершим составляет всего одну десятую нашей работы.

ЮР А остальное что составляет?

АТ А остальная работа – диагностическая, на больных, которые живут и будут жить. Да, человек может умереть до срока, но отсюда должны рождаться какие-то конкретные выводы, обобщения, чтобы потом помочь какому-нибудь больному, чтобы повторно что-то не случилось. У нас, кстати, был один интересный случай, в 14‐м отделении лежала девочка. Поступила она к нам с малокровием, находилась на обследовании и умерла. И когда мы стали ее исследовать, обнаружили редкое заболевание. А на клиническом обследовании лежал мальчик с такими же признаками. И вот эта умершая девочка спасла мальчика.

ЮР А где у тебя была надпись…

АТ Да, к сожалению, надпись со стены пришлось стереть. Во всех старых патологоанатомических отделениях было написано: «Это место, где мертвые учат живых», Mortui vivos docent.

ЮР Теперь мы перейдем к абстрактным людям, то есть к тем препаратам, которые у вас в музее. Можно к ним относиться уже нейтрально, потому что те случаи произошли давно?

АТ Это не случаи, а часть работы. Можно назвать это кунсткамерой.

ЮР Скажи, количество популяционных пороков, которые мы в твоей кунсткамере в изобилии наблюдаем, в связи с Чернобылем увеличилось? Двухголовые младенцы…

АТ Нет-нет! Каких-то новых пороков, которых мы бы не знали из мифов Древней Греции, в общем-то, нет. Только что я не знаю кентавра. А все остальные: циклопия или вот, например, сиреномилия, вот она как русалка – они как были, так и остаются, их количество не возросло. Потом всегда надо четко понимать, какие пороки. Есть, например, пороки как при генных синдромах, когда дело в генетике, либо изменение хромосом. А есть врожденные пороки.

ЮР А что влияет? Ну, пьянство, например? Пьяное зачатие.

АТ Если хронический алкоголизм, то да.

ЮР А наркотики?

АТ Конечно, влияют. Ну, представьте себе, что человека посадили на трубу, откуда идет дым. Естественно, все будет отражаться на женщине, на ее плоде.

ЮР Саша, приходил к тебе отец больного ребенка, ты с ним разговаривал. Что в твоей профессии, со стороны чужого взгляда не очень веселой, что самое трудное?

АТ Трудное – это поставить правильный диагноз. А самое трудное – когда приходят родители, и, к сожалению, больших надежд на выздоровление ребенка нет. И надо посмотреть на папу, на маму. Это испытание, даже если они психологически готовы к смерти ребенка. Больно смотреть, и я им больше сочувствую, чем ребенку.

ЮР Ты ездил в Америку и работал там с ними. Отличается ли там работа в этой области?

АТ Да, отличается, и значительно. У них есть технологии, очень хорошие, но иногда за технологией исчезает больной. Есть протокол, они его приняли, и все – больной испарился, как только ему поставили диагноз. Они очень хорошо ставят диагнозы, и дальше они начинают лечить очень точно.

Вот они выпускают «Кока-колу», «Спрайт», какие-то напитки, они совершенно все одинаковые всегда. У нас если берешь «Буратино», то чувствуется разница от фабрики к фабрике в одной Москве. Можешь пить и не понять, что это «Буратино». То есть у них вот эта технология одинакова везде: в Нью-Йорке, в Мемфисе. Есть стандарт. У нас такого нет. И поэтому возникает ситуация, что есть хороший врач и плохой. У них врач – ремесленник, очень хороший, профессионально, блестяще работающий. Но у него все есть под руками. У нас врачевание часто – это акт искусства. Мне это ближе. Но технологичность должна быть.

ЮР Ну о какой технологичности ты говоришь, если у нас нет крови для переливаний, перевязочных материалов…

АТ Дело в том, что медицина начала разваливаться не вчера, не десять и не двадцать лет назад. Она начала разваливаться еще, может быть, до революции. Но тогда она была все-таки платная. Полностью оснастить больницу квалифицированной помощью, я не знаю, это как оснастить космический корабль. Это все дорого. Мало того, мы к этому привыкли, и в этих условиях мы замечательно работаем. Я даже думаю, блестяще.

ЮР А вот патологоанатом, чем он может в нынешней такой стратегически измененной ситуации дополнительно заработать?

АТ Только своей работой. Могу ли я обеспечить свою жизнь? Если ты хороший специалист и в тебе есть необходимость, то можно. Просто в стоматологах больше необходимости. В дерматологах – больше необходимости, и масса острых ситуаций. У патологоанатома ситуаций, слава богу, меньше.

ЮР Ну как это меньше? Смертность, Саня, я должен открыть тебе глаза, стопроцентна, согласись?

АТ Да, это такая старая истина, что меня переубеждать не надо. Но это острая ситуация пока не для меня. Я не могу как-то себя отождествить с этими ситуациями, не дай господь. Оно случается у всех, но за это деньги не платят. Это чужая боль. А когда к тебе обращается больной, который нуждается в помощи, причем немедленной, это становится и твоей болью.

ЮР Что является предметом патологической анатомии?

АТ Если вкратце, то существование человека как такового. Его утробное развитие, его жизнь дальнейшая и его смерть. Вот то, о чем мы с тобой говорили. Они детерминированы. И после каждого такого процесса возникает новое здоровье, новое состояние человека. Кстати, Юра, никогда не думай, что я занимаюсь только умершими, хотя и умерший рассказывает очень много.

ЮР Александр Гаврилович – один из немногих людей, за которого поднимали тост на высоте около пяти тысяч метров. Это произошло в Непале, когда я встретился с его коллегой, детским хирургом Светом Петровичем Орловским, который был врачом нашей первой и успешной экспедиции на Эверест. И там, сидя у ручья, выпивая спирт, разбавленный ручьевой водой, мы вспомнили нашего общего друга Сашу Талалаева. И тогда Орловский мне сказал: «Давай выпьем за настоящего врача». Орловский предложил этот тост, и я понимаю, что он был совершено прав.

Виталий Танасийчук[140]: верхом на мамонте я стал выездным

Точно так я и представлял себе наше свидание. В окне Петропавловский шпиль, стрелка Васильевского острова, грязноватый снег, Зоологический музей и мы. Я и знаменитый энтомолог, исследователь петроглифов, путешественник, владелец отпечатков с негативов Волошина, да и вообще замечательный человек, доктор биологических наук Виталий Николаевич Танасийчук.

Он и слона возил в Японию, он исходил пещеры Крыма, где мы, собственно, и познакомились, по Памиру бродил. Он написал много книг, в том числе книги для детей о животных, о насекомых. Но основная книга вот – «Двукрылые. Мухи-серебрянки». Знаете, какие глаза у серебрянки? «Глаза серебрянок крупные, неправильно-овальные». Красиво.

ЮР На самом деле рассказать о Танасийчуке я мог и где-то лет тридцать тому назад. Тогда мы впервые с ним и с нашим другом Геннадием Пантюхиным[141] отправились в пещеру снимать кино. Мы взяли с собой авиационную посадочную фару от самолета и аккумулятор весом тридцать килограммов.

ВТ Тридцать два, и было это в середине зимы.

ЮР Мы таскали по пещере этот аккумулятор и свет, лазили грязные, снимали сталактиты, сталагмиты… Как Гена Пантюхин спускается в сифон в дырявом водолазном костюме. В общем, должно было быть замечательное зрелище.

Я привез на Ленинградское телевидение эту пленку, ее проявили. А тогда на телевидении был закон, что семьдесят пять процентов кадра должно быть экспонировано. А там, естественно, света было мало – пятно. Эту всю пленку смыли. Они меня простили, и мы продолжили дружить.

Порой мы с Виталием не виделись довольно долго. И за это время он написал много книг, в том числе «Пятеро на Рио Парагвай». История этой книги такова: отец Виталия Николаевича был участником первой русской экспедиции в Южную Америку.

ВТ Второй.

ЮР Второй. Вот с ученым всегда трудно. Надо быть точным. Тогда сам и рассказывай.

ВТ Первая русская экспедиция в Южную Америку была организована академиком Лангсдорфом в начале девятнадцатого века на очень большие средства, выделенные Российской академией наук. И сам Лангсдорф был нашим консулом в Бразилии. Путешествовал он много лет, и кончилось это очень печально. Он заболел малярией или какой-то такой болезнью, потерял память, и поэтому не смог описать эту экспедицию.

Память об этой экспедиции была потеряна. Буквально. А в начале 1914 года, в феврале, группа студентов-приятелей собралась попить чайку и потрепаться, и начали обсуждать, а куда можно поехать зоологам. И они решили ехать в Южную Америку. Собралось пять человек, небольшие деньги дали музей Академии наук и Зоологический музей. И они поехали на полгода, в апреле 1914‐го. И тут случились известные события. Первая мировая война. И так как сразу вернуться они не смогли, то их путешествие продлилось полтора года.

ЮР Они собрали огромную коллекцию, написали дневники и вернулись в Россию, привезя все собранные материалы. Скажи, Виталий, что движет человеком, почему он без конца трогается в путь, не сидит на месте?

ВТ Альпинисты отвечают на этот вопрос так: «Потому что горы существуют». Потому что существует что-то, чего не видел, что хочется увидеть, что, может быть, не видел никто и о чем хочется рассказать, показать, открыть.

В Бостоне есть памятник, который меня поразил. На обломке скалы сидит человек в современной одежде, свесив ноги: Самуэль Элиот Морисон[142], моряк и историк. И сбоку написана его фраза: «Мечтай свои мечты. Опиши их. Но перед этим переживи их».

Меня тоже влечет дорога, но для того чтобы я путешествовал, должно быть внутреннее оправдание. Снимать или писать. Просто путешествие туристское для меня лишено всякого смысла.

ЮР Ты энтомолог, занимаешься мухой-серебрянкой, которую я никогда в жизни не видел, потому что она очень маленькая. Ты путешествуешь в основном по профессии?

ВТ Я участвовал в двадцати пяти или более экспедициях. И во время этих экспедиций я смотрел не только на серебрянок, но и немножко вокруг. Я фотографировал то, чего люди обычно не замечают. Фотографировал насекомых. Потом, когда оказались по дороге пещеры, я залез в пещеры. И так как я видел много, то об этом всегда хотелось и рассказать, и показать. О своих мухах я написал, наверно, уже семьдесят статей.

Наш Зоологический институт – это в какой-то степени осколок прежних времен, сохранившийся и совершенно необходимый для теперешней науки. Мы систематики насекомых. Мы первыми изучаем, описываем насекомых, которых никто никогда не знал. Мы составляем определители, по которым работают люди самых разных специальностей. Невозможно, например, заниматься защитой растений, не зная, от кого защищать.

И между прочим, моих мух завозили специально из Европы в Америку. Одну мою муху с моей помощью использовали в борьбе против русской пшеничной тли, так они ее называли.

ЮР То есть они нам – колорадского жука, а мы им пшеничную тлю?

ВТ Чем богаты, тем и рады.

ЮР Виталий, мы прервали рассказ об экспедиции. Чем она закончилась для отца?

ВТ Вернувшись в Россию, он написал серию очерков в журнале «Природа и люди». Бумаги не было, это был год 18–19‐й, и он писал на добытых где-то корешках акций, лежавших где-то брошенными, в каком-нибудь банковском помещении в Питере.

Но продолжить эту работу ему не удалось. И в 18‐м году, кончив университет, поскольку знал тропических животных, он стал заведующим Петроградским зоопарком, в коей должности и пробыл лет пять. Время было тугое. Я помню, дома лежали (уже потом, естественно) книги, типа амбарных, с записями: такого-то числа сдох бегемот, такого-то кто-то еще. И из его отчета в какие-то высшие инстанции я знаю, что, например, три оставшихся в живых крокодила жили в помещении дирекции. И посетители, проходившие дирекцию, обходили этих крокодилов.

Потом он немного работал в институте Лесгафта, а потом уехал на Мурман и стал работать на Мурманской биостанции, где встретил мою маму. В 33‐м году Мурманская биостанция была разгромлена. Половина сотрудников была арестована.

ЮР За что?! Что там-то могло быть?

ВТ Перед этой акцией туда на военном катере приходили Киров, Ворошилов и Сталин искать место для будущей гавани военного флота. Они видели целую кучу молодых, образованных, культурных людей, за никакие деньги работавших на Севере, – и это вождям показалось подозрительным.

В «Ленинградской правде» была статья «Осиное гнездо», где папу, который никогда ни в какой армии не служил, назвали бывшим белым офицером. Ну, их взяли, судила тройка. Но так как в те времена еще нужны были какие-то основания, то набрать они смогли очень немного. Некоторых выпустили, некоторым дали условно.

Папа заработал три года. И отправили его на восточный берег Каспия, в болота. Когда он освободился, то нашел работу в Астрахани, приехала мама, привезли меня и сестру, которая к тому времени родилась. И так они с мамой до смерти отца в 60‐м году жили в Астрахани. Работали в институте рыбного хозяйства. Папа был одним из крупнейших знатоков рыбных запасов Каспия, но это не помешало в 41‐м году нас «спецпереселить» в Казахстан, откуда с огромным трудом в конце концов удалось выбраться.

Ну, спецпереселение – это особая тема. Две баржи, одна из них нефтянка, на ней две тысячи человек, а снаружи мороз двадцать градусов. Нам повезло, мы были на сухогрузе, тоже около двух тысяч человек. Триста граммов хлеба в день, и один раз выдали селедку на троих.

Тоже путешествие, у меня тяга к таким была с детства.

ЮР А были в твоих энтомологических путешествиях какие-то необычные, неожиданные для тебя открытия?

ВТ Конечно. Например, наскальные надписи Памира и Средней Азии. Я сначала искал их сам. Потом связался с археологами. Был в археологической экспедиции по Памиру. Нашли великолепное место на высоте 4,5 тысячи. Одно – прямо напротив Афганистана, такие крутые бараньи лбы из белого гранита.

ЮР Ты не опасался недоброжелательности местных жителей?

ВТ Средняя Азия в те времена была райское место. То есть первый раз мы с моим другом, с которым работаем вместе здесь, в 64‐м году месяц ходили по Памиру. И когда мы проходили через кишлак, нас люди звали: «Что вы? Давайте хоть чаю попейте, вы устали». Когда мы пытались улечься где-то на окраине кишлака – у нас и палатки не было – нас почти силой отвели в дом, где мы жили три дня. Нас поили, кормили тем очень скудным кормом, который был у них, возили на своих лошадях… То есть у меня самые светлые воспоминания о людях Средней Азии, особенно о горцах. Гостеприимство у них в крови.

Ты знаешь, я находил на открытом воздухе древние рисунки, достойные Эрмитажа. Изображения скифских козликов, точные копии тех золотых, которые лежат у нас в золотой кладовой, но только в камне. Попадались более ранние вещи. Находили изображения буддистских пагод, которые были, видимо, выбиты какими-то паломниками. Памир – это был Великий шелковый путь.

ЮР Специалист по такой крохотной мухе, ты за границу выехал на слоне.

ВТ Более того: верхом на мамонте я стал выездным. Дело в том, что поскольку я человек пишущий, печатающийся, то в течение ряда лет я был организатором многих выставок нашего института.

ЮР А в чем возили мамонта?

ВТ Мамонта возили в разобранном виде в огромных ящиках. Мамонтенка Диму – в кофре, специально для него сделанном.

ЮР Ну и как японцы на мамонта реагировали?

ВТ Для японцев все древнее, тем более древняя природа, – это вещи священные. Было трогательно смотреть, как они гладили огромный бивень. И дети его касались, как будто чувствовали прикосновение тысячелетий, понимаешь.

Знаменитый мамонтенок Дима был найден в 77‐м году на прииске в Магаданской области. И он – один из наших наиболее популярных героев и наиболее ездящий. Он был в десятках стран.

Наш музей – это прямой потомок петровской кунсткамеры.

У нас есть и петровская собака, и экспонаты первой коллекции, купленные Петром у аптекаря в Голландии. Музей пополнялся и пополняется бесконечно. Здесь есть, конечно, уникальные вещи. Скелет стеллеровой коровы и чучело тасманского сумчатого волка, которого тоже, по-видимому, истребили. Дело в том, что скотоводы обвинили его в том, что он кур ловит и овец ест. Тогда как не он виноват был. И платили за его шкуру, вернее за хвост или за голову, я уж не помню, по золотому соверену. Ну, ухлопал – получил золотой. Так и вывели.

И, конечно, мамонт. Это первый скелет мамонта, попавший в руки ученому. Мамонт Адамса, ботаника, адъюнкта Академии наук. Первая полная находка.

Увидел его мелкий тунгусский князек и несколько лет ждал, пока он вытает, чтобы обрубить бивни. Дождался, обрубил, а тем временем Адамс проезжал, я не помню, кажется, в Тобольск. Он узнал о том, что вытаяла туша такого удивительного зверя, поехал километров за семьсот. Собрал все кости, выкупил потом бивни у купца. Вот. И он замечателен тем, что на нем сохранилась кожа.

ЮР Виталий Николаевич и раньше был для меня человеком загадочным. Еще в те времена, когда мало было альбомов, журналов, когда мало попадало информации, Танасийчук изучил польский язык для того, чтобы переводить самые свободные журналы социалистического лагеря и пересказывать нам разные культурные новости.

Кроме того, он меня поражал своей обширной деятельностью. К примеру, вот если я сейчас скажу, что он – один из первых подводных фотографов, то единственный, кто может возмутиться, это Кусто.

ВТ Первый на территории Советского Союза.

ЮР И собирал свои эти аппараты из грелок, делал снимки, писал книжки. Это все было вне работы. А во время работы он приходил в Зоологический институт и занимался изучением мухи-серебрянки.

ВТ Когда я пришел в институт аспирантом, этих мух было известно всего десять видов. А предполагалось, что их больше. И они полезны, их личинки едят тлю, червецов, других вредных насекомых. И мне предложили их сначала как аспирантскую тему, потом дальше, дальше. Сейчас, в общем-то, я единственный, наверное, на всем шарике, кто их знает более-менее в полном объеме. Сейчас вместо того десятка, о котором знаем, на территории бывшего Союза их порядка 120 видов, а во всем мире уже около 250, и из них больше сотни описано мной.

ЮР И сколько тебе платят?

ВТ Это когда-то, в конце прошлого века, англичанин из Британского музея за описание каждого вида получал сколько-то шиллингов, за описание рода он получал сколько-то фунтов, и в общем, он нагрел довольно много… Потом все потомки разгребали то болото, которое он создал. Он понаписал немало для заработка.

Наша цель не только описывать новые виды, но разобраться в системе животного царства, в генеалогическом древе этого зверья. Ну, в своих я более-менее уже разобрался.

ЮР Есть у них будущее?

ВТ Будущее? Их будущее зависит от нас. Ну, дорогой мой, ежели мы истребим тропические леса, если мы сведем всю природу, то и они исчезнут.

На территории России еще кое-что немножко есть. На территории бывшего Союза кое-что вымерло. Я участвовал в составлении списков для Красной книги. Ну, была такая маленькая бабочка в Фергане, пустынная – там, в Фергане, был кусочек пустыни. Сейчас, насколько я понимаю, этой пустыни нет. И бабочки нет.

В нашей коллекции насекомых сейчас насчитывается порядка тринадцати-пятнадцати миллионов экземпляров. Не видов – видов, конечно, меньше. Их собирали на протяжении более двухсот лет. Но эти коллекции могут погибнуть буквально через несколько лет. Потому что лаборанты не приходят новые, а старые уходят, а именно лаборанты ухаживают за коллекцией.

Наша наука, впрочем, как все науки, стареет. Здесь человека, знающего моих мух, после меня уже не будет. И после многих других сотрудников тоже. Коллекции-то будут стоять. Потом кто-то придет, посмотрит умными глазами: «Боже мой, какие сокровища накопили эти самые замшелые старики, сколько они напутали. Надо все переделать». Это уже следующая ступенька будет.

Нас учили великолепные учителя, совершенно потрясающие люди. У меня висит фотография моего учителя, профессора Александра Александровича Штакельберга. Барона Штакельберга, естественно. Он учил нас не только мухам. Но, глядя на него, мы смотрели, какими нужно быть. Он был вежлив, от души вежлив со всеми, начиная от уборщиц. Он здоровался за руку с уборщицами. Я как-то не приучен с детства здороваться за руку, но я знаю, что с каждой уборщицей, с каждым служителем, лаборантом и так далее нужно поздороваться, нужно поговорить, нужно вести себя человеком.

Наш институт, это я уже говорил, – какой-то обломок, обломок прошлого. И один мудрый наш сотрудник, Олег Леонидович Крыжановский, говорил, что Зоологический институт был заповедником старой интеллигенции. Хотя ее и травили, и сажали, и трепали.

И вот, глядя на наших учителей, мы понимали, какими людьми нужно быть. И старались быть хоть в чем-то… Конечно, мы в подметки им не годились, мы уже другое поколение, мы совки в какой-то степени. Они не были совками.

ЮР Ну ты никакой не совок. Ты русский интеллигент. Ты пишешь книги, занимаешься просвещением.

ВТ Понимаешь, если бы я занимался только наукой, я бы, наверное, сделал бы больше. Но что-то такое меня отвлекало все время.

Началось все со слайдов. Я неплохо снимал насекомых. Показал приятелю, писателю. Он отвел меня в «Детскую литературу» и сказал, чтобы я показал слайды. Там сказали, что это именно то, что надо, «а не можешь ли ты написать и текст?». Ну а так как у меня уже было десятка два или три статей в «Науке и жизни», во всяких прочих журналах, то я написал текст. Получилась книга.

ЮР А скажи, пожалуйста, Набоков был серьезным энтомологом?

ВТ Один наш сотрудник был с ним когда-то в переписке, он думал, что Набоков – это просто так, любитель. Но потом выяснилось, что это, конечно, любитель, но публикующий статьи на профессиональном уровне. Да, он был серьезным энтомологом. Не говоря о том, что он просто страстно любил бабочек.

ЮР Виталий, скажи, пожалуйста, вот мы все о насекомых, но у тебя были истории с человеческими негативами.

ВТ В Крыму в 63‐м году я проводил отпуск в пещерах. И был на Карадаге.

И у меня было в тот раз рекомендательное письмо к Марье Степановне Волошиной от Наташи Рождественской, дочки поэта Всеволода Рождественского. Встретила меня очень неласковая старуха. Дала письмо прочитать такому лысенькому человечку, Виктору Андрониковичу Мануйлову, который был специалистом по Лермонтову, но был влюблен в Волошина. И тот меня начал расспрашивать, а кто я, что я и так далее. И когда выяснилось, что я фотограф, что у меня есть фотоаппарат, говорит: «Слушайте, я давно хочу сфотографировать интерьеры дома. Потому что, кто знает, вот Марья Степановна не вечна, дом не вечен, нужно все это сохранить».

Я в течение двух недель каждый день утречком бежал через южный перевал из Карадага в Коктебель, хотя меня уговаривали там ночевать и предлагали место под скульптурой. Но мне как-то было не по себе, совестно, великое место, а я такой-сякой…

В один из последних дней Марья Степановна была в очень хорошем настроении, говорит: «Максик тоже фотографировал. Где-то там была коробка с негативами. Конечно, они ни на что не годны, ну а вдруг?» Вытащила и принесла жестяную коробку из-под печенья, буквально набитую конвертиками от визитных карточек с негативами кодаковскими. «Возьмите, может, пригодится».

Видно, тогда она не знала, насколько это ценно. Я трясущимися руками все это взял, передал тут же Виктору Андрониковичу, потому что я отправлялся к Генке Пантюхину в пещеры.

И после того как я вернулся в Питер, взял эту коробку у Мануйлова и года два работал с ней. Я сделал три комплекта фотографий: один комплект для себя, естественно, один комплект – для Марьи Степановны, сделал шикарный альбом. И один комплект для Мануйлова.

Потом эти негативы были переданы в Пушкинский дом. А сейчас отпечатки с этих негативов идут по всем изданиям Волошина. То есть мне повезло. Ну, естественно, я не мог удержаться и написал статью об этих фотографиях, и как это было найдено, которую тогда, в 60‐е годы, отказались печатать в «Науке и жизни», поскольку Волошин был фактически под запретом. Но где-то в начале 80‐х ее напечатали. Там были Алексей Толстой, Анастасия и Марина Цветаевы. Один снимок Гумилёва Николая Степановича, моего любимого.

ЮР Ты его любишь потому, что он тоже был путешественником?

ВТ Ну, я им заболел в шестнадцать лет. Мы возвращались из того самого спецпереселения на экспедиционном судне из Гурьева в Астрахань. Оказывается, все эти месяцы в нашем багаже лежал томик Гумилёва. Он был где-то на самом дне, я его не видел. А тут, перекладывая, я нашел, это были «Жемчуга». Я сидел на носу суденышка – гладкое-гладкое, как стекло, море – и читал, и читал, и читал. И с тех пор, в общем, Гумилёв для меня номер первый. Хотя я понимаю прекрасно, что в табели о рангах русских поэтов он не первый, все-таки Пушкин и так далее, но вот как-то…

Татьяна Тарасова[143]: они взрослеют, они от меня уходят, у них начинается своя жизнь, и я не имею права в эту жизнь вторгаться

Анатолий и Татьяна Тарасовы – мощный клан, даром что состоит всего из двух человек – отца и дочери. Но эта пара по энергии в лучшие свои годы, может, и уступала Ниагарскому водопаду, но ненамного. Слава Тарасовых, проскользив по льду, взмыла над странами и континентами, для которых наблюдение изящного, равно как и брутального, поведения на льду составляет особое удовольствие. Тренерская слава Татьяны Тарасовой в фигурном катании и Анатолия Тарасова в хоккее – результат труда и таланта, а не таланта и труда. Впрочем, как их разделишь?

ЮР Отец был суров с тобой?

ТТ Папа? Мне ученики до сих пор говорят: «Вы вообще хвалить умеете?» А мне кажется, что я очень умею хвалить. Но они этого почему-то не чувствуют. У нас в семье хвалить было совершенно не принято. Если ты умеешь что-то делать, ты должен в этом совершенствоваться, идти дальше. Взялся тренировать – все знай и умей. Мне было девятнадцать лет, когда я начала тренировать. Он следил и воспитывал какие-то необходимые для этого качества. Во мне одни, в сестре Гале – другие.

Галя с детства читала, училась, а я, значит, бегала… Он понял, что я двигательно способная, и стал меня воспитывать.

Я боялась высоты с детства и сейчас очень боюсь. Так вот, чтобы я не боялась высоты, я помню, он брал меня за руки – и за балкон.

ЮР Как за балкон? То есть…

ТТ За балкон, туда. И вот так со мной там гуляет, я за перилами. А мать как вошла с работы во двор, так сразу и села на землю, потому что увидела, что ребеночек ее там по воздуху ходит.

А он меня держит за кисть. А у меня с детства что-то было с суставами, у меня вывихивались кисти. И вот, больно – не больно, а ведь ничего не скажешь. Я ножками здесь стою, а он меня ведет.

Так же плавать учил. Мы поехали в Гурзуф. И на лодке подошли к двум скалам, где пел Шаляпин, – Галя, мама, я и папа. Папа меня берет и раз – в море. Без подготовки.

А какая была дрессура! Он считал, что зарядку надо делать перед школой. Тогда спать очень хотелось, и вообще, в школу надо было в каком-то нормальном виде прийти. Когда он был дома, он поднимал. Когда его не было, это делала мама. Она выполняла все его указания. И я помню, что поднимали очень рано. Ведь ни кроссовок не было, никаких теплых вещей не было, чтобы в зиму бегать. Если он видел с балкона, что я недостаточно кругов пробежала, я возвращаюсь, а он сразу меня от двери вниз.

ЮР Добегать?

ТТ Добегать.

ЮР Он, безусловно, был авторитарен, но за своих этих ребят, мальчишек, дрался и старался их защищать. В семье он был такой же авторитарный?

ТТ Он считал, что мы должны делать все сами. Как-то, может быть, его пример…

Он совершеннейший трудоголик. Он всегда вставал в четыре, в крайнем случае в четыре пятнадцать. Всегда. Мог пригласить полный дом народа и ровно в девять часов исчезал из-за стола. Он уже спал. Режим!

И он нас не заставлял, он не говорил Галечке, куда идти учиться. Он не говорил мне, что мне делать. Как-то он завел эту пружину, а она уже сама раскручивалась. Он нас очень любил, как мы потом поняли. Потому что, когда он работал, главное для него был хоккей.

Когда открывалась дверь и мама говорила, что папа дома, все ходили на цыпочках, вот это я помню всю свою жизнь. Папа делает какое-то вообще огромное дело. То есть мы понимали, что это самое серьезное, что есть в этой жизни.

Мы обожали его учеников. И молились за них. Бабушка учила креститься, хотя в семье это было не очень принято.

Я помню какие-то очень страшные вещи. Помню один матч со «Спартаком». Мы с моей подружкой, балериной Надей Крыловой, пошли на этот матч. Мама всегда была в правительственной ложе. Она работала в спорткомитете и видела все игры. А я – не все, потому что тренировки свои уже пошли. И вот я помню, как в последнем матче в какой-то нечеловеческой борьбе он выиграл чемпионат страны.

У служебного подъезда собралась разъяренная толпа спартаковских фанатов. Я, наверное, ничего страшней в своей жизни не видела.

Ему говорят: «Анатолий Владимирович, не выходите». А он отвечает: «У меня там стоит машина, я выйду туда, откуда я пришел». Он идет, за ним идет милиция. И мы идем. Площадь была набита людьми. Там не было места просто палец всунуть. Машина стояла около деревьев, это надо было пройти примерно метров тридцать-сорок. Он вышел. Милиция ничего не сможет сделать. Толпа гудит. Я поняла, что его сейчас будут бить.

Он постоял немножко, там было три ступеньки, и видит, милиция вся рассосалась. Он спустился с этих ступенек, а мы с Надькой за ним. И пошел! А толпа перед ним раздвигалась. Как будто он своей силой толпу подвигал. Ему оставляли ровно вот этот проход.

И когда он прошел несколько метров, а люди за ним сомкнулись, у него начали сзади вырывать волосы. Кто-то кого-то поднимал. А он шел, не шелохнувшись, и я видела, что он ничего не боится. А мы с Надькой стали плакать. От страха и унижения. За что?

Он подошел. Открыл нам машину. Они все вот так облепили эту машину. Мы сели. Толпа что-то кричит, но он – ни слова. Сел. Открыл медленно-медленно окно и сказал: «Спрашивайте, буду отвечать». Ни одного, конечно, вопроса не было. Все что-то кричали. Только помню, что приподняли эту машину, покачали ее и потом, как обессилившие, бросили. Толпа расступилась, и мы уехали.

И ни один милиционер не вступился. Только он и вот эти фанатично настроенные люди, которые, в общем, любили, наверное, его. Но они ненавидели за то, что он…

ЮР Выиграл.

ТТ Выиграл. Он всегда выигрывал. И они не могли не чувствовать его силы. Это я очень хорошо помню.

ЮР Он умел противостоять этой толпе безвестных героев. Но и известные фигуры его не очень сдерживали. Трибуна, полная членов Политбюро во главе с Леонидом Ильичом Брежневым. Идет игра «Спартак» – ЦСКА. Сейчас я боюсь соврать, и специалисты хоккея могут меня поправить, но возникла какая-то ситуация… Сирена, что ли, раньше прозвучала.

ТТ Раньше, на две секунды.

ЮР Две секунды оставалось, ЦСКА забил гол, а его не засчитали. Команды ушли на перерыв, перерыв закончился. А ЦСКА на поле не выходит. Чуть не полчаса Тарасов не выводил команду. На трибуне сидело все руководство страны: Брежнев, Суслов, Гречко, Павлов, – в ожидании того, когда Тарасов выведет команду. К нему ходили уговаривали: «Политбюро ждет!» Ему в раздевалку позвонил министр обороны Гречко: «Ты военный человек, я приказываю тебе вывести команду».

ТТ И на следующий день его лишили звания заслуженного мастера спорта. И я помню этот день. Я никогда раньше не видела, чтобы отец плакал. Это был единственный раз в жизни. Он вошел и как-то быстро прошел в их спальню, у нас было две комнаты. И он повалился на кровать, и я только со спины видела, что он заплакал. Потому что этот знак заслуженного тренера был для него важен… Ему, правда, в конце сезона его вернули.

ЮР Драматические вспоминаю моменты. Но я хочу, чтобы Марина Мстиславовна [Неёлова] вспомнила свое знакомство с Анатолием Владимировичем.

ТТ Я сказала: «Папа, у меня две подруги, мы хотим приехать на дачу». Сказала кто, что.

Марина Неёлова Приехали Лена Матвеева, я и Татьяна. Анатолий Владимирович, по всей вероятности, готовился к нашей встрече. И был очень доволен, как я понимаю, что приехали три девчонки. Вышел, огромный, в майке какой-то. И там, на столе, чего только не было. Сейчас уже такой широты нет.

Может, от Тани он обо мне что-то знал – какая-то артистка. Естественно, не видел меня никогда нигде. Так, поглядывал временами, и я поняла потом, что он мне проверку делал. И мы так замечательно сидели. На столе была вот эта «клюковка» знаменитая. Настойка на водке. Коварное зелье, очень вкусное, пьется легко, но только не можешь встать, не понимаешь почему.

Было очень весело, мы накушались. И вдруг он мне подкинул вопрос… Знаешь, личико такое сделал и стал спрашивать: что ты там играешь? Если бы ты была хорошая артистка, так уж, наверное, и заслуженная была бы. А то никто про тебя ничего не знает. Вот мы слышим «артистка, артистка». А чего ты из себя представляешь, никто не знает.

А эта клюковка начала действовать на мозги и на все остальное, и я вступила в какой-то спор с ним. И затеялась ему говорить, что, конечно, если бы Зою Космодемьянскую сыграла или что-то такое, то уж, наверное, была бы и заслуженной, и народной.

Тут он затаился как-то странно, лицо его изменилось. И он говорит: «А что, Зою Космодемьянскую большая честь сыграть». Тут совсем, видно, мои весовые категории с этой клюквой вступили в конфликты, и я говорю: «А я бы никогда и не стала ее играть, даже ради заслуженной». Сказала я, как петух какой-то, ему. Мы вступили в спор, спор был долгий. Таня между нами металась: «Папе сейчас будет плохо, он не понимает твоих идиотских изысков, что ты ему там рассказываешь». Я говорю: «Нет, Зоя Космодемьянская – не искусство! Вы мне предлагаете играть образ, который уже состоялся». Он страшно закричал, Таня мечется: «Я тебя умоляю, пожалей меня, пожалей папу, он тебя убьет…» Ничего на меня не действовало. Я страшно кричала, рвала на себе тельняшку. Меня держали за руки. Папа, отступая, кричал, мол, кого ты привела в дом, ты сказала, артистка, а это антисоветчица. Вот так указуя перстом на меня. А я: «Тяф, тяф» – со своего дивана квакаю.

Но он мне пальчиком поугрожал. И упал. И в эту же секунду, к моему счастью, захрапел. Спас меня его богатырский сон. Я – кидаться в машину, конечно. Мороз. Я – кидаться в машину, кричать, что я уезжаю домой. Таня между машиной и спящим папой кричит: «Куда ты поедешь?» Машина, к счастью, не завелась, взяли меня под руки, увели, уложили спать.

Где-то часов в пять утра, когда он встал, мы услышали страшный скрежет какой-то. Я услышала, что что-то скрежещет у меня сквозь сон, сквозь пары винные. И всплыли все эти воспоминания, мне показалось, что это ножи точатся, ножи. И я, значит, лежу тихо и думаю, сейчас опять продолжение скандала, опять доказывать, что Зою Космодемьянскую не стану играть.

И вдруг дикий крик: «Девки, идите котлеты есть». Он, значит, уже с четырех утра накрутил. Завтрак у нас был в пять утра, понимаешь, все было в полном порядке. Свежее лицо, молодой, сильный. Мне дали котлеты, я молчала, завтрак прошел в напряженном молчании. Смотрела на него, он так тоже на меня поглядывал.

Потом я села в машину уезжать, машина не заводится. Он говорит: «Даже машина не может завестись у этих засранок. Я тебе заведу». Я отскочила, он пытается, а у меня были «Жигули». Он влезть туда не может, естественно, ему надо отодвинуть до самого конца сиденье, не вмещается. Руль у него на груди, сел, ругаясь страшно, последними словами. Не заводится у него, короче говоря. Он вытащил свою «Волгу» из гаража, прикурил, а я стою, такая, знаете, в стороне, в протесте страшном. И думаю: никогда больше не приеду. Наказать я его хотела очень.

Когда он прикурил, машина завелась. Я подошла садиться, а он берет меня двумя пальцами за шкирку и в сугроб, как морковку. Думаю, как некрасиво стою. Он такой огромный, а я – в этом сугробе. Торчит одна голова.

…Прошло какое-то время, вдруг мне звонок в квартиру, снимаю трубку. Говорят: «Здравствуйте, это великая артистка современности?» Ну, я понимаю, что это шутка. «Это Толя Тарасов». Мне в голову не могло прийти, что Анатолий Владимирович может говорить, что «это Толя Тарасов». Я говорю: «Ну, я тебя слушаю». Он говорит: «Как ты живешь?» – «Я ничего, а ты как живешь?» Он говорит: «Да приезжай париться ко мне на дачу, в баню. Я тебе баню сделаю». Я понимаю, что у меня что-то не совпадает. Я говорю: «Какой Толя Тарасов?» – «Ну, Анатолий Владимирович». Я стекаю со стула. С тех пор завязалась наша невероятная дружба и мое обожание.

ЮР Таня, ты должна досказать эту ситуацию.

ТТ Когда все уехали оттуда, с дачи, он решил ознакомиться с творчеством Неёловой. А как он может ознакомиться? Потому что я, ясно, навру или что-нибудь не то скажу. И он это вообще не любил, с чьих-то слов. Он любил сам. Он позвонил в библиотеку, попросил, чтобы ему сделали подборку.

ЮР Серьезно как.

ТТ А он всегда так делал. Все, что писали, все, что выходило, какие фильмы, какие спектакли, все рецензии по этому поводу, – ему всё собрали. Он все это забрал, ознакомился, потом он позвонил, говорит: «Да». Очень Неёлову полюбил. Вообще всех наших друзей, Галкиных и моих, всех очень любил.

ЮР Он был страстный человек. А как же ему было тяжело пережить отлучение от хоккея! Ведь он же был еще мощной силы. Его звали канадцы к себе много раз, он так и не поехал.

ТТ Можно подумать, что он мог куда-нибудь поехать. Вообще, у нас кто-нибудь мог раньше куда-нибудь поехать? У него этого и в голове не было сначала. Потому что он понимал, что его миссия – вот здесь их обыгрывать. А потом это все закончилось. Я думаю, что тогда тяжелая была ситуация, особенно в играх с чехами. Стадионы воспринимали его как посланника нашей Родины.

ЮР После чешских событий?

ТТ После чешских событий. И я помню, как он рассказывал, что вся чешская команда не здоровалась с ним. И имени не произносили, они проходили мимо него.

А нервы были на пределе, и поддержки он здесь никакой не имел ни от кого. И везде без конца хотели его учить, воспитывать или давать ему какие-то указания. Он это ненавидел, не позволял вмешиваться в свою профессию.

Его благополучно отправили непонятно куда вообще. И после этого уже стали сыпаться предложения, о которых он-то не знал. Потому что ему звонили его приятели, тренеры из той же Чехословакии, из Финляндии, из Швеции, говорили: «Анатолий, “Нью-Йорк таймс” писала, что тебя подписывал “Нью-Йорк Рейнджерс” тренировать их за три миллиона долларов в год, почему ты отказался?» Он отвечал, что не знает об этом. Ну куда можно было пойти? В ЦК партии спросить? Там был один и тот же ответ.

Даже когда открывали его бюст в Торонто и должны были вручать ему какие-то знаки и такой большой золотой перстень с бриллиантами, специальную какую-то клюшку, еще что-то…

ЮР Это ты имеешь в виду в музее?

ТТ В музее, да, то ему даже не сочли нужным сказать. После того как он закончил, его двенадцать или тринадцать лет не показывали по телевизору. Целое поколение мальчишек его практически не знало. Это у нас во дворе первое, что он сделал, – организовал пацанов и стал преподавать там.

ЮР Просто пацанов во дворе?

ТТ Просто пацанов во дворе. Когда куда-то он уезжал, то выходила мама и эти уроки проводила. Он заливал лед, все, он все делал сам.

И когда посол Канады позвонил, сказал: «Анатолий Владимирович, как вы себя чувствуете?» Он говорит: «Да я вроде нормально себя чувствую. А что?» – «Ну, вы знаете, мне даже неудобно было вам звонить, я год жду от вас звонка, я везде оставил телефон и попросил, чтобы вы, как только поправитесь, нам позвонили. И если вы не можете поехать в Канаду…» Папа говорит: «В какую Канаду? Зачем я должен ехать? Кто меня приглашал?» Он был, вообще, оскорблен потом, что ему даже не сказали, что его там награждают. Ведь это дело всей его жизни. Что они там создали целую библиотеку его книг, что там проходят тренерские семинары по его книгам и изучают его методы.

Ну, во всяком случае, они его не выпускали никуда, из дома практически не выпускали. Поэтому он придумал себе эту замечательную «Золотую шайбу», для того чтобы просто куда-то был выход этой нечеловеческой энергии, этого профессионализма. Я так его жалею, что он не доработал. Он бы мог еще десять-пятнадцать лет работать. Он мог работать и тренером, и консультантом, если бы все это было вообще по уму и по-человечески.

ЮР Сколько ему было, когда его отлучили?

ТТ Да нисколько ему не было. Пятьдесят два года! Это ужас! И еще бы целое поколение потренировал, одно, второе… Посмотри, ведь его ученики еще сейчас доигрывают в НХЛ…

Его уже нет в живых, а я вот смотрю передачи по телевизору о хоккее, и если можно о нем не сказать, о нем и не скажут. Я внимательно их слушаю. А он сделал столько, сколько не сделали они все, вместе взятые. В ЦСКА каждый день были забиты все трибуны, мы там катались, я это видела.

ЮР На тренировках?

ТТ На тренировках был аншлаг. Был аншлаг каждый божий день. Все бросали работать, потому что это было похоже, ну вот знаете, на цирк. Это даже не было похоже на хоккей. По бортам были хоккеисты, они как бы были привязаны резиной, и только они ослабляли свой бег, как их огромные туши резина прибивала к борту. Нужно было бежать, бежать пятнадцать-двадцать минут. И через борта все время прыгали, это было такое наказание. Здесь шла игра. Они бегали, кувыркались, прыгали, перепрыгивали друг через друга, отдавали эту шайбу, на бегу кувыркались, вставали, тормозили, бежали в другую сторону. Сталкивались, разлетались. И сразу начинали прыгать… Это было бесконечно, был просто «перпетуум-мобиле». Невероятное было зрелище. Как будто они даже неживые, как будто все на нитках, а он за них дергал.

И он всегда стоял на своих ножках, на своих конечках, всегда в этой майке с надписью «Тренер», с микрофоном, в перчатках. Эти полтора часа, я не знаю, как они выживали.

ЮР А он им показывал, что делать?

ТТ Он показывал все. Он сам был в мыле. Но он давал им профессию. И давал им веру в то, что они непобедимы. Профессионал.

Вся жизнь была посвящена тому, чтобы работать. Он умел видеть в этих мальчиках из разных городов: из Свердловска, из Новосибирска, из Читы, – тот талант, который в них был заложен. И он их призывал в ЦСКА, он умел их развить. И поэтому играла команда. А не потому, что он призывал выдающихся. Они не были до него выдающимися. И не стали бы никогда, если бы не его тренерская мудрость, умение и мастерство.

Их брали детьми, в них видели какую-то искру божью, с ними работали. Как вот отец работал с Третьяком. Как он с ним одним работал. Оставался. Он ему бросал сам, часами. Он с ним одним приходил в пять утра, в шесть утра, в двенадцать ночи. Владик работал только по отцовскому плану. Это было расписано на годы. Поэтому ЦСКА играл, потому что он не жил ничем другим. Вот это счастье для них было, что они побывали у него и в этой команде.

Это вообще счастье – встретить человека, который оставил бы в твоей жизни след и дал бы тебе профессию. Вот я, например, счастлива, что я живу в одно время с Игорем Александровичем Моисеевым. И что я у него была на репетициях. Что он меня еще маленькую почему-то пускал, и я видела, как он это делает. Как он трудится.

У нас вообще при жизни не в состоянии сказать человеку то, что он заслуживает. И даже такой глыбе, как отец. Как мне сказал Юрзинов на Олимпиаде: «Знаешь, чем дольше его нет, тем больше я ощущаю, сколько бы он мог сделать, и вообще что он для нас сделал».

Жалею его очень. Очень его профессиональную жизнь жалею.

МН Он во всех проявлениях был человек талантливый и неистовый. Казалось бы, в нем не было ничего особенного. Его нельзя было назвать красивым. Но был притягателен. Он привораживал и завораживал тебя, прямо закручивал. В нем был такой невероятный темперамент.

ТТ Даже его дачная жизнь, то есть его отлучение, она была все равно замечательно талантлива.

МН Дайте я расскажу замечательную сцену, когда он подвязывал помидоры, опираясь на вратарскую клюшку. Огромная майка с надписью «Тренер», наколенники. А все помидоры были подвязаны на обломки клюшек, которые были сломаны на чемпионате Союза или на чемпионатах мира.

ТТ А хоккеисты говорили, что если Анатолий Владимирович подойдет после матча, похлопает по плечу, вот чуть-чуть, и скажет: «Ну, неплохо», то это для них была самая высшая награда. Не то что ты, там, гениально играл, потрясающе… Я думаю, что он такими словами не разбрасывался. Себя не жалел, их не жалел и профессии учил.

ЮР Давайте поговорим о Тане, которая в девятнадцать лет стала тренером.

ТТ Почти в двадцать.

МН Ты расскажи лучше, как ты каталась в перерывах во время хоккейного матча.

ТТ Я была динамовка, и во Дворце ЦСКА не появлялась никогда, чтобы отца не позорить. «Динамо» – не его ЦСКА, а я все-таки всегда была или вторая, или третья. Вот.

Лена Чайковская сделала нам с Жорой Проскуриным номер «Не спеши». И нам надо было обкатать его на публике, прежде чем куда-то двинуться. А тут как раз матч ЦСКА – «Динамо». Публика на фигурном катании – это не хоккейные болельщики. И вот я говорю: «Отец, мы будем выступать там, у вас». Мама ему говорит: «Толь, ну ты можешь на пять минут остаться?» А у него пятнадцать минут перерыв, заливка льда, в раздевалке должен дать какие-то указания.

Так вот, значит, залили лед, и как раз команды уже выходили, а нам дали возможность покататься в перерыве. Такой у нас лирический номер с Жорой, «Не спеши», пел Магомаев, музыка Бабаджаняна. В полутьме мы катались, в луче. Ну, публика так, без интереса смотрела, потому что вообще… на другое пришла. Отец посмотрел и говорит маме потом: «Нина, ты вообще номер-то видела, что они там катали, Танька с Жоркой?» Мама говорит: «Да, Толя, ты знаешь, такой номер романтический, мы сидели там, плакали». С подругами, ясное дело. Такая красота, это первый номер под песню. Он говорит: «Ну, я не знаю, песня, конечно, хорошая. Но вы посмотрите, что-то они там, в танце-то, обнимаются все время… Надо посмотреть, куда это все поедет».

Так он меня и в ГИТИС не пустил поступать. Когда папа узнал, что я хочу поступать в театральный, он спросил у мамы: «Что это, Нина, за ГИПТИС такой?» Мама сказала: «Знаешь, Толя, это Институт театрального искусства имени Луначарского». Он говорит: «Театрального? Не пойдет». И не разрешил мне.

Потом я поступила в Институт физкультуры, так я в нем и не училась толком. Я не помню, сколько я училась, но очень долго. Я думаю, что лет пятнадцать точно. Меня выгоняли, восстанавливали обратно. Я уже заслуженной была, а они все говорили: «Ну как же так, Анатолий Владимирович? У вас дочка не кончила Институт физкультуры». Он говорил: «Ну, это не дочке позор, а Институту физкультуры».

Вот он очень точное мне сделал замечание один раз. Он смотрел редко, но он посмотрел Моисееву с Миненковым, они тогда выиграли, и говорит: «Да, красиво. Но знаешь, Таня, он ее с поддержек не так спускает. Ноги не работают, одними руками тянет». И это абсолютно было точно. Он видел их один раз.

ЮР Ты воспитывала олимпийских чемпионов и чемпионов мира, сделала им судьбы, карьеру. Насколько они благодарны за свои биографии?

ТТ А это не имеет значения. Я знаю точно, что в жизни каждого из них я оставила след. Во-первых, я научила их профессии. Все мои работают в лучших балетных коллективах мира. Если взять составы всех ледовых шоу мира, то первые номера – это мои ученики. Я счастлива оттого, что я им дала мастерство. Я знаю, что они меня любят, что они обо мне вспоминают.

Я могу с ними не видеться, у нас на какое-то время могут по-разному складываться судьбы, мы можем расходиться, но в принципе для меня это не имеет значения. Я ни за что на них не сержусь. Потому что они взрослеют, они от меня уходят, у них начинается своя жизнь, и я не имею права в эту жизнь вторгаться так, как я их вела, когда у нас жизнь была совместной. Это всегда очень болезненный переход. Как в семье, как с ребенком, который вырастает. Просто нужно пережить, а потом все равно эта любовь, которая была, каким-то образом сохраняется.

ЮР Ты некоторое время назад ушла из спорта, да? И создала балетный театр, абсолютно новое дело. Вы даже, насколько ты мне рассказывала, с успехом играли на театральных сценах?

ТТ Это было мое детище, я им занималась четырнадцать лет. А потом я потеряла театр. Сначала я это делала параллельно с Бестемьяновой и Букиным. После их тренировок, которые заканчивались в десять пятнадцать на Стадионе пионеров, я ехала, мне давали ночной лед в Лужниках, на «Кристалле». Я собрала всех, закончивших кататься. Это была идея Владимира Крайнева – моего мужа. Он хотел, чтобы я развивалась дальше, чтобы мне так тяжело не было. И я сначала начала ставить спектакли на спортсменов. Потом потихонечку они становились артистами, создавали художественные образы. За эти четырнадцать лет я поставила около тридцати спектаклей. Разных абсолютно. Первый спектакль был посвящен сорокалетию Победы, назывался он «И помнит мир спасенный». Потом «Русская ярмарка», и «Болеро» Равеля, и «Кармен», и «Половецкие пляски»…

ЮР «Спящая красавица».

ТТ Это уже был другой период. Очень много делала таких мини-спектаклей. Там были и «Воспоминания о Нью-Йорке», спектакль, который состоял из небольших, пятнадцати-двадцатиминутных миниатюр, куда входили и «Кошки», и «Вестсайдская история», как бы антология американского мюзикла.

В общем, много. И я, как мне казалось, постигала какую-то новую профессию – режиссер. Я начала что-то другое смотреть, что-то другое читать, как-то приноравливаться. Мне казалось, что я этим всем владею. Я хорошо стала видеть не одного катающегося, не двух, а сразу целую труппу, мне интересно было заниматься всякими перестроениями, распределениями площадки. Если раньше я делала программы, которые в основном были на одну сторону, где сидят судьи, то здесь была вообще другая задача – на три стороны. Здесь был занавес, костюмы, декорации, свет.

А потом поступило предложение попробовать поработать на сценах. Я приехала в Англию, посмотрела. Такого никогда не было. Когда я вышла на сцену в старинном английском театре, оказалось, что она была двенадцать на десять метров.

ЮР Ну да, это четверть площадки.

ТТ Это не четверть площадки. Это меньше, чем шестая часть. Вот я помню точно свое ощущение. Я помню, как я на эту сцену вышла на цыпочках. Постояла, посмотрела. Это был театр 1862 года. И сказала, что я отсюда не уйду. Что я буду делать спектакль.

Все говорили – труппа меня ждала здесь – что я немножечко поехала головой: как можно соглашаться на спектакль? Мне предложили ставить спектакль, «Спящую красавицу», на музыку Петра Ильича Чайковского. Мне нужно было сделать купюры. Мне нужно было сохранить сюжет. Мне нужно было порезать музыку, не испортив, во всяком случае…

ЮР Ткань.

ТТ Я приехала к труппе и рассказала все ребятам. Они сначала скептически к этому отнеслись. В итоге мы работали в Англии семь месяцев, по семь спектаклей в неделю.

ЮР В театре и на катке разные зрители?

ТТ Когда получается какое-то хорошее дело, и оно по-настоящему волнует и трогает людей, то люди везде реагируют одинаково. У нас с первого дня были стоячие овации. Бывало людей больше, бывало меньше. Иногда вообще в зале было по сто человек. И вот для этих ста все равно мы играли так, что они стояли в конце.

ЮР А почему вы распались, скажи?

ТТ По разным причинам. Получилось так, что последний спектакль, на мой взгляд удачный, назывался «Красавица и чудовище». Это название принадлежит «Диснею». «Дисней» – это очень такая серьезная организация во всем мире. Она обладала правом на название. Это название было ошибкой импресарио. И с этого все, наверное, началось.

Вышла очень плохая пресса. Люди стояли в зале. Был аншлаг и была стоячая овация, которая продолжалась минут сорок. Это было в Лондоне, в Альберт-холле. А на следующий день и в течение недели в газетах выходили критические рецензии… Кошмарные просто! Я к пятой статье слегла.

И труппу мне предложили, так сказать, продать. И потихонечку стали перекупать всех артистов. И они стали уходить, бросая свой театр, в котором они прожили четырнадцать лет.

ЮР А ты вернулась в спорт.

ТТ Да. Я не могла это пережить. У меня на глазах посередине тура уходили люди. Уходили, не прощаясь. Уходили ночью, днем, предавая вообще все. Они не смотрели мне в глаза. Я видела заранее, кто уйдет следующий. Они переставали здороваться. Я ведь весь этот организм чувствовала. В общем, мы довели как-то до конца эти гастроли, и труппу всю перекупили. И я вернулась в спорт и стала тренировать Илюшу Кулика.

Я сразу окунулась в четырехразовые тренировки, и я не могу сказать, что я вообще забыла, но мне было не до театра уже.

ЮР На тебя посмотреть, когда ты сидишь на катке рядом и когда ты, якобы счастливая, смотришь на оценки.

ТТ Я не бываю счастливой никогда.

ЮР Танюш, скажи, а что такое Олимпийские игры сегодня? Они отличаются от тех Олимпийских игр, в которых ты раньше принимала участие?

ТТ Я всегда понимала ценность соревнования. Но это было просто интересно, красочно. Я помню, мы приехали в Японию: женский дом, мужской дом, разные территории тогда еще были в Олимпийской деревне. Мы жили вместе с лыжницами.

И наша «фигурка» вообще казалась мне чем-то очень легким, другим. Потому что лыжницы лежали на каких-то капельницах, на глюкозе, а у нас ничего не было, никаких витаминов. Они не могли есть после гонки. Помню, что я им носила какую-то воду, еще что-то. На меня это произвело сильнейшее впечатление. Вот от этого праздника в разноцветных костюмах до этих клетушек, в которых мы жили, где лежали абсолютнейшие трупы, которые на следующий день бежали и все выигрывали. На чем они бежали – непонятно. Их победа стоила 600 долларов за первое место. И шестое стоило 100.

Олимпийские игры – это всегда очень тяжелая задача. Если говорят вам, что не страшно, что тренеры не боятся, – не верьте. Очень страшно.

ЮР Тренер вообще страшная профессия.

ТТ Страшная.

Андрей Хржановский[144]: в случае с Пушкиным это задача более опасная и рискованная, потому что и тогда приходили письма от старых коммунистов

Я хочу признаться в любви к мультипликации. Потому что с детства это было наше лакомство. В клубе работников искусств в Киеве по воскресеньям крутили рисованные кинокартины. Мы не пропускали ни наших «Теремков» и «Серых шеек», ни взятых в качестве трофея в Германии диснеевских шедевров – «Белоснежки», «Бэмби»… Я полагал тогда, что мультипликация – преимущественно кино для детей. И только потом, повзрослев, я открыл, что она может быть чрезвычайно серьезной и высокой областью творчества. Даже если б рядом со мной не сидел Андрей Хржановский, одним из первых осознанных мной взрослых анимационных шедевров была его картина «Жил-был Козявин»…

АХ Да, Козявин – это был мой дебют, я не думал, что судьба. А ведь по случайности, мне просто представилась такая возможность. В других сферах кинематографа в то время был полный затык, надо было ждать много месяцев, если не лет. Мне сказали, что можно сделать дебют и защитить диплом: студия «Союзмультфильм» приглашала молодых режиссеров, выпускников ВГИК.

Мой вгиковский друг Геннадий Шпаликов предложил сделать фильм по сказке Лазаря Лагина. Для меня это была первая работа в анимации, Шпаликов ни сном ни духом об этом не думал раньше, и для художника Николая Попова это тоже был дебют.

И может быть, потому, что мы больше не знали, нежели знали, вышли на какие-то неожиданные вещи, которые впоследствии оправдались. Один из наших аниматоров (теперь он уже кинорежиссер), Анатолий Петров, когда я его спрашивал: «А вот можно делать так-то?» – говорил: «В анимации можно делать все».

Я за тридцать лет существования в этом виде кино действительно могу достоверно подтвердить, что можно сделать все, и даже то, о чем мы еще не догадываемся. Но вот этот герой Козявин, как ни странно, сопровождает меня всю мою жизнь. Да, он как сурок, который всегда со мной, только меняет свой облик.

ЮР Я, Андрюша, не знал и даже не подозревал, что ты существуешь, когда я увидел первый раз этот фильм. Случайно. Потом пошли слухи, что его чуть ли не прикрыли. То, что твою принципиально замечательную «Стеклянную гармонику» не выпускали на экран, это я помню точно.

А в «Козявине», кроме глубокой драматической и одновременно саркастической идеи, поразило путешествие по художественным стилям, которое вообще превратилось в прием. Дальше – рисунки Пушкина, рисунки Феллини… Это прикосновение к отечественной и мировой изобразительной культуре не вызывает ли у тебя некий страх? Все-таки это такая хрупкая и устойчивая вещь. Законченная. А у тебя она подвержена трактовке. Творческой, разумеется.

АХ Страх? Ну, ты знаешь, радость от этого прикосновения такова, что она перекрывает все другие ощущения. Но я задумывался над этим, когда узнал то, что всем нам давно известно. Скажем, что большинство инструментальных концертов Баха является просто, даже без особых изменений в музыкальном тексте, инструментовкой того, что написано Вивальди, Телеманом и другими композиторами-современниками. И это вопрос вопросов для музыковедов: почему человек, которому не было и нет равных по части изобретательности, по части профессионального мастерства, вдруг берет и просто излагает чужие произведения?

Мне кажется, у Баха, как и Пушкина, который занимался, как мы сейчас экранизациями, вольным изложением мыслей Андре Шенье или Байрона и так далее, была органическая потребность в такого рода общении, потребность создания некоего культурного пространства, где бы они чувствовали себя уютно и в общении с собеседниками, которые приглашаются на равных. Потому что я счастлив, когда есть возможность поговорить с кем-то из друзей, из интересных незнакомцев.

ЮР Ну, если позволишь, я познакомлю с отдельными персонажами, которые, может быть, как-то увяжутся с нашим разговором. Ты задумал фильм по рисункам Александра Сергеевича, подходишь и говоришь: «Здравствуйте, Пушкин, а я Хржановский». Он говорит: «Ну хорошо, Хржановский, что вы хотите?»

АХ А я как раз сделал то, что хотел. Я оживил его графику с помощью Серёжи Юрского, Иннокентия Смоктуновского и Юрия Норштейна, который блистательно вдохнул жизнь в рисунки, потому что он как художник-аниматор работал на этих фильмах. А Альфред Шнитке написал замечательную музыку, и Дмитрий Покровский поучаствовал.

Когда эта работа раскрутилась, стало ясно, что одним фильмом не отделаться, и была сделана трилогия, три тридцатиминутных фильма, причем между ними был перерыв в один-два-три года. Потому что поначалу этот замысел был запрещен. Представляешь, какую наложили резолюцию – «сценарий отклонить, запретить как несоответствующий специфике мультипликации». И пришлось на много лет этот замысел отложить. Спасибо Ираклию Александровичу Андроникову, спасибо Натану Эйдельману, которые помогли убедить тех, от кого это зависело, в том, что это можно и нужно делать.

Многие художники, с которыми я работал до прихода на «Союзмультфильм», анимацией не занимались. В этом были определенные трудности, но в этом было и счастье. Они обладали непредвзятостью и свежестью взглядов, и это были великие художники сами по себе: Николай Попов, Юра Соболев, Владимир Зуйков… А Сергей Бархин, с которым я был счастлив встретиться на фильме «Лев с седой бородой», – это вообще наш классик.

Я привел в анимацию не только перечисленных художников, но и замечательных драматургов Гену Шпаликова, Тонино Гуэрру и грандиозного композитора Альфреда Шнитке. Мне кажется, что это было не только моим творческим счастьем, но и необычайно обогатило мультипликацию как искусство.

Риски были. Кстати, в случае с Пушкиным приходили письма от старых коммунистов о том, что его рисунки не предназначены для одушевления и что эта работа – кощунство, насмешка над нашим великим поэтом.

Но все-таки я позволил себе делать фильм по пушкинским рисункам. Это для меня было не просто экранизацией рисунков, а задачей обнаружить единство творческого процесса во всех его выражениях. Ведь он рисовал на полях черновиков. Иногда эти рисунки были иллюстрациями того, о чем он писал, иногда неуловимые касательные сопрягались, и вдруг возникали совершенно неожиданные темы. И то, что пушкинская графика была так связана и с текстом, и с жизнью, позволило создать единую драматургию развития, работа над которой мне доставила высочайшее удовольствие.

А что касается рисунков Феллини, то, наверное, многие знают, что Феллини начинал как карикатурист и одно время мечтал стать профессиональным художником-мультипликатором. Видимо, просто в Италии не очень большой популярностью пользовалось это искусство, и не высокой степени развития достигла анимация в ту пору. Поэтому нам так повезло – мы имеем искусство Феллини, которое он осуществил, не став мультипликатором.

Кстати сказать, я видел в Италии телевизионное интервью, которое Феллини дал специально по вопросу своего отношения к мультипликации, и в частности к Диснею. Он на конкретных примерах показал, что все современное американское кино, все эти триллеры-шмиллеры и, как их называют, ужастики, заложены в искусстве Диснея. А Тонино Гуэрра рассказывал, что, когда они с Феллини приезжали в какой-либо город другой страны, их обычно спрашивали хозяева, что бы они хотели посмотреть, и Феллини якобы неизменно говорил: «Покажите нам ваших художников и вашу мультипликацию». Видимо, он понимал, что это в каком-то смысле показательная вещь.

А вообще, я тебе должен заметить: чем режиссер культурнее и тоньше, тем больше у него общего с мультипликацией. Потому что чем более развит режиссер, тем более высокую степень условности он выбирает для своего искусства. Я не касаюсь той ветви кинематографа, которая представлена такими гениальными мастерами, как, скажем, Алексей Герман, если говорить про наш кинематограф.

ЮР Но вернемся к Феллини. Что ты можешь рассказать о Феллини?

АХ Совершенно новаторское дело. Открытие.

ЮР Ага!

АХ Я думаю, что если бы Мейерхольд и Феллини жили в одно время и если бы все они были знакомы с Чаплином, то это была бы изумительная компания друзей-единомышленников, в которую они с удовольствием включили бы и Пушкина. Потому что у Мейерхольда есть очень точное наблюдение насчет того, что в Пушкине, в его графике, в его пластике, в его ходах, – есть очень много от Чаплина. Правда, неожиданное наблюдение?

ЮР Неожиданное. А не у Чаплина от Пушкина?..

АХ Когда делали Пушкина, мы с Юрой Норштейном просто заказывали фильмы Чаплина и внимательнейшим образом его изучали на экране и даже в каких-то отдельных местах цитировали. Потому что та молниеносность переходов, которая возможна в эксцентрике, нереальна для актера, что называется, такой натуральной школы.

Не перечеркивая возможности и того искусства, которым занимается, скажем, замечательный Марлен Мартынович Хуциев, я просто хочу сказать, что у мультипликации иные возможности, близкие к тому, чем занимался Чаплин, чем занимался Мейерхольд, чем занимался Феллини. То есть искусство пантомимы, биомеханика. А как Мейерхольд говорил про биомеханику? В основе ее лежит «танцевальность», то есть иная степень, иной градус выразительности движения, то, от чего современные актеры чаще всего отучены, они не знают, что это такое.

А всё это элементы одного явления – элементы культуры, которая, во‐первых, необычайно широка по своему составу. Потому что у нас считается: вот одна ориентация какая-то передовая, а остальные все недостойны внимания. На самом деле само понятие культуры и предполагает возможность сопоставления, возможность сосуществования многообразных стилей, почерков, направлений. И вершины могут быть проявлены в одно и то же время в противоположных совершенно стилистиках.

ЮР Высокое клоунство присутствует в мультипликации и в Феллини. И ты это имел в виду, когда делал фильм по его рисункам.

АХ Безусловно.

ЮР Потому что только человек, который может через призму этого юмора, иронии увидеть жизнь, точно так же видит и впитывает горе и проблемы. Просто у него функция другая – он должен творить праздник. Но мы отвлеклись. Теперь о Феллини. Для того чтобы сделать такую картину, нужно много времени, кроме таланта.

АХ Да, прости, можно еще один пассаж о Феллини? Я хотел бы сказать, чем он пленяет меня и каждого, кто любит его искусство. Помимо всего прочего, наверно, еще органическим сплавом веселья, и грусти, и лиризма, и какой-то экстравагантности, и, конечно, пластической красоты.

ЮР И многообразием, которое всегда так интересно в искусстве. За что так дорог нам Пушкин? За что так дорог каждый большой художник? А Чаплин? Скажем, его невыносимо грустный, пронзительно трагический финал из фильма «Огни большого города»… Прошу прощения за вторжение нечаянное.

АХ Нет, нет, я тоже так думаю. У мультипликации просто, как мне кажется, как ни у одного другого искусства, во всяком случае, среди кинематографических искусств, велики возможности органического соединения и многоплановости на предельно малой площади. Можно в десять минут вместить сложнейшую гамму.

Фильм о Феллини, который выжил и как-то до нас дошел, – это, к сожалению, уже второй вариант, частично покореженный цензурой. Картина оказалась на полке, на которой она пролежала двадцать лет, а потом, когда с этой полки как бы предполагалось ее сошествие, то не оказалось денег на то, чтобы напечатать хоть минимальный тираж. Вот такая была злосчастная судьба у этой картины. А я оказался на флоте, потому что такая была еще специфическая форма реакции на неугодные произведения, такие были санкции в отношении творцов.

Я, так сказать, в рекруты пошел во время моей учебы во ВГИКе за одно из своих выступлений против начальства. И служил как офицер. Не могу сказать, что эта служба была для меня гнетом и чем-то темным и мрачным, потому что я познакомился с замечательными людьми. И увидел прародину нашего любимого Пушкина – Африку.

А после двух лет морской службы я вернулся на студию и продолжал делать то, к чему я, видимо, был призван. Не в армию призван, а к делу призван. Но ни один из моих фильмов никогда автоматически не проходил через Комитет кинематографии без осады. Скажем, я мог делать самый невинный фильм – «Дом, который построил Джек»… Ты знаешь эти стихи Маршака?

ЮР Да, конечно.

АХ Про синицу, которая ворует пшеницу, и так далее. Так вот, мне говорили: «А на кого вы намекаете? Кто это у нас ворует пшеницу?»

ЮР Ты сделал два прекрасных фильма о Юло Соостере.

АХ Но нашим совместным замыслам не суждено было осуществиться, а мы собирались делать не один фильм. Юло скончался во время моей службы на флоте. Это был совершенно замечательный художник, который просидел в лагерях довольно долго. Потом он вернулся в Москву. И он жил здесь, чрезвычайно бедствуя. Не было подчас просто еды. Это было как раз начало андеграунда такого художественного. И единственным заработком для Соостера и для других известных нонконформистов тогда были заказы на иллюстрации для издательства «Детская литература».

Но Юло, как мне казалось, был создан для мультипликации с ее неограниченными возможностями, и с удивительной совершенно безграничной фантазией, и с пластической культурой и выразительностью. И поэтому, когда Юло не стало, я осознал как свой долг перед памятью сделать фильм, ему посвященный, на материале его работ. Этот замысел вылился в дилогию «Школа изящных искусств» – «Пейзаж с можжевельником» и «Возвращение». В этих картинах элементы, построенные на соостеровской графике, на его живописи, переплетаются с документальным кино и даже отчасти с игровым, потому что во второй картине участвует любимый мною ансамбль клоунов во главе со Славой Полуниным «Лицедеи».

Соостер был крупным художником, потому что он был необычайно интересен как человек. Фантастически выразительная личность. Он оригинально думал и оригинально выражал свои самые вроде бы непритязательные мысли. Я как-то захожу к нему утром, смотрю, сидит Соостер с одним носком в руке. Я говорю: «О чем ты задумался?» Он: «О том, что у меня один носок, и каждая нога у меня ходит в этом носке по очереди. Но я забыл, которая нога вчера ходила в этом носке».

Или я к нему прихожу вечером, смотрю – следы бурно проведенной жизни и на столе, и в облике Юло. Я говорю: «Ну что? Я смотрю, ты хорошо провел время». – «Да, у меня вчера был в гостях заместитель Мэрилин Монро». Вот тебе вопрос, ты человек острого ума – кто, ты думаешь, у него был в гостях?

На самом деле у него в гостях была новая, после развода с Мэрилин Монро, жена драматурга Артура Миллера, которую он характеризовал именно таким образом. И, конечно, своеобразие Юло выражалось и в его творчестве. Поэтому я был счастлив сделать фильм, основанный на его работах, что дало мне возможность воедино свести и документальные материалы, и какие-то игровые эпизоды с участием театра «Лицедеи» и включить туда, скажем, стихи от обэриутов до Пастернака, прозу от Гоголя до Набокова, скажем.

ЮР А как происходит у тебя выбор темы?

АХ Видимо, опознание какого-то родства и желание поделиться со зрителем тобою найденными связями. Может быть, они и неоригинальны, эти связи, потому что есть вещи, которые лежат на поверхности. Но мне кажется необыкновенно перспективным соединение разных жанров, разных стилей, разных направлений, разных фактур в едином организме творческом, в едином произведении.

ЮР Ты веришь в перспективу своей работы? Ты приблизительно представляешь, что будет завтра?

АХ Если бы у меня просто стоял сервант, то я представлял бы себе очень отчетливо перспективу его замены на просто такую прикроватную тумбочку. Потому что сейчас все находится в состоянии развала. И этот развал довершится благополучно, то есть ужасно, для судьбы не только искусства, для судьбы вообще нашего отечества. Не только потому, что народ отлучен от культуры. Наука, образование, медицина, искусство не имеют возможности добывать себе пропитание, и государство, которое считает, что это должно быть делом не знаю кого: либо меценатов, либо жуликов, – глубоко ошибается. Да, есть такие виды и отдельные отрасли культуры, которые могут себя прокормить. И замечательно, и это естественно. Но есть такие вещи, которые не являются самоокупаемыми, не могут таковыми являться и не должны. Государство должно с этим считаться во избежание катастрофы. И напомню, что первое, с чем сталкивается ребенок в виде зрительных движущихся образов, – это все-таки мультипликация.

ЮР Вот видишь, какая примитивная и тупая она сейчас на телевидении.

АХ Вот в том-то и дело. Если дети наши будут смотреть японские и американские сериалы, то они вырастут дебилами. И более того, печально, что прилагаются усилия, чтобы они в этом направлении развивались. Потому что пальба и насилие, порнуха и чернуха, которые захлестывают экраны, – это все, на самом деле, направлено на то, чтобы разные мафии могли работать с развязанными руками. Задача – напрочь парализовать сознание, культурное сознание.

ЮР На этой оптимистической ноте мы бы могли закончить, но…

АХ Я хочу заметить, что все мои фильмы можно объединить одной темой: «Беспрерывное объяснение в любви».

Мишико Чавчавадзе[145]: он говорил: давайте выпьем за здоровье ангелов, которые охраняют ваши дома

Портрет художника в отсутствие героя

Я хочу сказать о своем счастье.

На протяжении двадцати двух лет жил рядом с Мишико Чавчавадзе. И я грелся в его тепле. Я был обласкан им.

И я благодарю Бога за то, что он нам его послал всем. Вы все тоже были счастливы потому, что Миша был вашей жизнью. Просто не знали его.

Он нам оставил гораздо больше, чем его картины. Он оставил свою доброту, свою любовь. Но если там существует что-то, то я думаю, Миша в лучшей компании, в компании лучших людей. Потому что он был лучшим человеком. Это такая редкая порода людей, очень глубоких, очень высоких – слово нехорошее, но смысл этого слова замечательный – нравственных, добрых и талантливых. Он был философ, он был художник, он был друг, он был просто человек.

Он был грузин, тбилисский парень, но он был человеком Земли. Он жил на Земле, и Земля должна гордиться тем, что он здесь жил. Точно так же, как сейчас должно гордиться Небо.

Я привез на выставку его работ, которую в большом выставочном зале на проспекте Руставели устроили его друзья и почитатели, фотографии, по которым я вспоминал наши встречи. Вот Миша в Кахетии, вот Миша за работой, вот Миша в серных банях, там, где, по преданию, бывал Пушкин, вот Миша в Москве. На этих снимках он живой. Да у меня и нет ощущения, что Миша был. У меня есть ощущение, что Миша есть. И сегодня мы просто хорошо и, может быть, даже весело вспомним его.

Для Мишеньки добрые дела были просто нормой. Он никогда их не считал и не подозревал, что их совершает. Он жил без подозрения к себе и другим. Без претензии и без претензий. Кажется, и картины он создавал без обязательств. Он мог написать холст, свернуть его в трубочку, отправить малой скоростью. Если он терялся, художник, улыбаясь, говорил, что напишет авторскую копию, и никогда этого не делал.

Была замечательная серия, которую он создал на Рижском взморье, в Доме художников в Юрмале. Он месяц работал, написал большие полотна.

Я приехал к нему, мы гуляли по мелкой воде Балтийского моря (не по берегу), беседовали и были счастливы. А потом я написал стихотворение об этих картинах и Мише. Не претендую на художественность, но по существу оно точное, мне кажется.

На Рижском взморье гладь, затишье.

Песок скрипит, и белка скачет.

Что это значит?

Это значит, что я приехал

К другу Мише.

Скрипач играл печально, больно

Грузинка на холсте грустила.

И ветром крышу уносило

На холмах Грузии привольной.

А он играл все тише, тише,

Без слушателей, на балконе,

И Гоги на тряпичном троне

Его, не слушая, услышал.

Он встал с холста и откупорил

Нетленное Манави Мцване

И, сидя с нами на диване, запел,

А Миша тихо вторил.

В окне горели сосны-свечи,

И ветер спину тер о камень

Коль бог зачем-то создал память,

Пусть не забудет этот вечер

На Рижском взморье. Ширь прилива

И ель слезой янтарной плачет.

Что это значит?

Это значит – жизнь без друзей несправедлива.

Мы потеряли Мишу и живем сейчас несправедливой жизнью.

Леван Бокерия, архитектор

ЛБ Мишико ушел из театрального института – решил стать живописцем. Он учился тогда на режиссерском и был самым молодым студентом, поступил сразу после окончания школы. А на этот факультет обычно попадали…

ЮР Люди с опытом?

ЛБ Да. И все были старше него… И он неожиданно решил, что нет идеи быть режиссером, а хочет стать живописцем. Он тогда очень увлекался Ван Гогом и делал даже не прямые копии, а работы в стиле Ван Гога. Часто портреты друзей.

ЮР Не сохранились?

ЛБ Как и многое другое, что он делал вообще, не сохранились. Он был очень неорганизованный в этом смысле. Он что-то начинал, большинство не доканчивал, где-то валялось, где-то что-то лежало. Он не следил за тем, чтобы то, что он делает, было как-то упорядочено. Он тогда ушел из дома, потому что под впечатлением Ван Гога решил, что нужно жить бедно.

ЮР Он, в общем, так и жил.

ЛБ Да, да. На самом деле так и получилось, в конце концов.

ЮР Лело! Он ведь тогда уехал из Тбилиси и год прожил где-то в пустом монастыре.

ЛБ Да. После того, как Миша уже поступил в Академию художеств, примерно через год он решил, что эта жизнь не дает той пищи, которая ему нужна для творчества. И в это время подвернулся случай. Недалеко от Мцхеты, в совершенно недоступном тогда месте, был необитаемый средневековый монастырь Шиомгвиме. Нужно было через Куру перебираться, там моста не было, иногда только военные понтонный мост ставили. Или вброд пешком и зимой, чтобы добраться в горы, в монастырь.

Там смотритель умер. И Миша однажды пришел ко мне и сказал, чтоб я договорился с министерством культуры. Я, говорит, перехожу туда жить. Куда? Как? Что ты там есть будешь?.. А отапливаться?!

Он говорит: что за проблема? Поживу и постепенно попытаюсь восстановить это все. Имея в виду пострадавшие древние росписи.

ЮР Что это за тип был человеческий, Миша? Я ведь знаю его больше двадцати лет, и кроме восхищения, он ничего не вызывал. И в то же время я понимал, что он жил какой-то другой, совершенно нереальной жизнью в своих фантазиях. Он мог спать на голых панцирных сетках кровати, но на крахмальных простынях и думать о том, как отреставрировать монастырь. А как давно, Леван, ты его знаешь?

ЛБ Столько, сколько мне лет.

ЮР В общении с Мишико у меня была не просто радость общения, а какая-то безусловная уверенность в его уме, благородстве и надежности. Хотя, казалось, Миша кроме воздушных замков ничего не строил, но он был так уверен в том, что он их может построить, что они обретали реальность.

ЛБ Да. В этом и была его удивительная черта. И очень трудно сейчас в двух словах как-то сказать, что это было. Действительно, он жил с детства в каких-то мечтах. Но в то же время и реальная жизнь была при нем. И все время эта реальная жизнь была оболочкой его этой мечты.

И в общем, его жизнь, по существу, началась с истории, когда он год с лишним прожил совершенно один в недоступном монастыре в горах. Зимой олени спускались с гор для добывания пищи, ходили через его двор, щипали траву. Такое дикое тогда было место. Иногда туда паломники приходили, иногда мы, друзья его. И когда удавалось подняться, оставались на два-три дня. Но он там жил постоянно. Но, правда, его мечта восстановить все так и не осуществилась.

ЮР У него почти ни одна мечта не осуществилась.

Притом что, как ты рассказываешь, он был романтик, он был абсолютно трезвый человек. Его политические оценки и аргументы были необыкновенно точны. Он жил в реальном мире для всех, кто был рядом с ним. Но для себя он выбирал небо. Уже перед смертью, будучи тамадой, он со стаканом в руке сказал: «Какая разница, где мы будем, здесь или там…»

ЛБ Да, «…в конце концов, неясно, где компания лучше». Он ушел, и это потеря для нас, живущих, но он ушел в лучший мир. Психологически он был готов к этому… Он и там будет тамадой.

ЮР У него был замечательный тост. Я помню, он так держал стакан, что у него на руке помещался весь мир, и говорил: «Давайте выпьем за здоровье ангелов, которые охраняют ваши дома».

ЛБ Да.

ЮР Миша, он жил как бы сам по себе. Он был мир в себе, целиком весь мир. У него была вера, что человек может все.

ЛБ Все, да. Посади его, если ему нужно по-настоящему, на реактивный самолет, и он сможет взлететь.

ЮР На этом основании, когда его уговорили на полученные за оформление спектакля в Саарбрюккене деньги купить маленький подержанный мерседес, он сел на эту машину и поехал.

ЛБ Не имея практики.

ЮР Доехал до Польши. Там, спасая лошадь, на сельской дороге разбил его. Заплатил деньги, чтобы его доставили в Москву. Я его встречаю на вокзале. Смотрю, он весь в бежевой краске. Говорю: «Миша, где мерседес?» Он говорит: «Слушай, Юра, я подумал, пока ехал: Чавчавадзе приедет в Тбилиси на мерседесе. Ну не глупость это?»

Дальше надо было избавиться. Мы приехали с ним на таможню. И таможня видит – грузин с мерседесом, в те времена это было что-то такое необыкновенное. Он спрашивает этого таможенного начальника: «Можно я мерседес этот у вас оставлю?» Тот говорит: «У нас нет денег таких». – «Нет, просто так». – «Как, бесплатно?» – «Бесплатно». – «Этого не может быть». И дальше, когда он приходил туда, они все выходили смотреть на этого человека. Они полюбили его и предлагали: «Ну, хоть колеса возьмите, аккумулятор». – «Не надо». И сразу повеселел, выпрямился… Он же спортсмен был в прошлом.

ЛБ Да. Он был чемпионом Союза в командном зачете, фехтовальщик. Потом он немножко раздобрел. А был хорошим спортсменом.

ЮР Расскажи эту историю, как он лазил в тюрьму куда-то, выручал друга.

ЛБ Она связана с тем, что нужны были деньги, чтобы отреставрировать древний храм Давид-Гареджи. Это такая юношеская история. Кто-то надоумил, что вот у какого-то цеховика, родственника его, товарища Темо дома лежат деньги. И этот приятель решил провести экспроприацию. Конечно, она не удалась.

Родственник поймал его и посадил в тюрьму. Правда, потом уже не хотел, потому что сам испугался, что спросят, откуда у него деньги. Друзья решили, что интеллигентный наш товарищ, который на эти деньги хотел сохранить знаменитый пещерный комплекс, должен из тюрьмы убежать. Тоже была абсолютная фантазия. Не так легко бежать из тюрьмы, но Миша разработал план. Это был… побег с веревками через окно. Представь себе, что план сработал. И человек убежал.

Вместе с Мишико они были в бегах – поехали в Батуми, но потом дела обернулись так, что Темо сам вернулся и сдался. Месяц с лишним они скрывались. А тогда это было целое дело, взбудоражившее весь Тбилиси. Потом вторично был побег, опять придуманный Мишей. Человек всю жизнь прожил в каких-то таких романтических фантазиях. Ни один день, если не считать двух инфарктов и так далее, ни один день он не пропустил без того образа жизни, который он сам себе придумал. И между прочим, характерно, что он умер вот так сразу, за секунду. Он сидел, и вдруг его не стало.

Главное в жизни было, конечно, то, что он был абсолютно лояльным человеком. Вот если он не понимал человека, он говорил, что может иметь право на существование и такая точка зрения. Он мог спорить часами. Но никогда этот спор не переходил в какую-нибудь ссору, он был абсолютно добр ко всем.

ЮР У Миши при жизни не было такой выставки и не могло быть, потому что он никогда бы не сделал ее из скромности. Я помню, как его приглашали в Москву на всесоюзную выставку театральных художников. Он был известным, замечательным театральным художником. И для экспозиции его друзья по Москве искали картины. И все запомнили на этой огромной выставке маленький оранжевый эскиз Мишиной работы. Это было важно.

Моя любимая его картина – большой портрет Пиросмани маслом на холсте. У меня был сложный период, а у Миши дома была, по существу, единственная дописанная работа. И для того чтобы мне было легче, он мне подарил эту работу. «Потом вернешь, я там еще допишу руку». Но все наши друзья сказали: «Не возвращай ему эту работу, потому что он возьмет все переделает, а потом свернет в рулон». И, может быть, благодаря тому, что он сам привязал Пиросмани к потолку моей «копейки» и проводил его в Москву, полотно сохранилось.

ЛБ Да, наверняка. Потому что он бы переписывать начал. Ни одной работы у него, до конца законченной с его точки зрения, нету.

ЮР Рядом с Мишей хорошо было жить. Ощущалось, что всегда можно было к нему прийти, и была какая-то надежность. Сейчас его нет. Ты ощущаешь его присутствие все-таки рядом с собой?

ЛБ Одновременно и присутствие, и отсутствие ощущаешь, потому что все, что делаешь, сверяешь с ним или споришь опять. Знаешь, что бы он сказал, и знаешь, о чем бы потом пошел спор…

ЮР И чем бы он закончился.

ЛБ …Это тоже ясно. И в то же время не чувствуешь его отсутствия потому, что всего этого в реальности нет.

Резо Габриадзе, сценарист, художник

РГ Миша Чавчавадзе был одной из красивейших личностей в Грузии.

Человек, абсолютно лишенный таких наших советских, родных, любимых качеств, как, например, зависть. Он редко говорил слово «я», предпочитал «ты» и о тебе слушать. Он был интеллигентен до предела и с достоинством представлял эту великолепную грузинскую фамилию Чавчавадзе, такую родную и для русского слуха. Вспомните Грибоедова. Миша был безукоризненным, он прожил одну честную красивую жизнь художника. И я не знаю слов о нем, которые не граничили бы с восхищением. И это бы Мише не понравилось.

И тут я хочу сказать о его поразительном таланте дружбы.

Он служил чему-то эфемерному, красивому, нежному, которое тает в воздухе и которому нет слов и цены. Я счастлив, Юра, видеть тебя у этого разрушенного фонтана…

ЮР И я тебя счастлив видеть.

РГ …Где когда-то сидели гимназисты с гимназистками. Мне кажется, это красивое место очень подходит для замечательного грузинского художника Миши Чавчавадзе и для его друга Юрия Роста.

ЮР Спасибо.

Гоги Кавтарадзе, актер, режиссер

ЮР Все говорят, что в дружбе он был замечательный. Никто не видел никогда, как он рисует. Потому что он как бы был таким внутренним человеком. Думали, что он все время общается, кому-то помогает, где-то застолье ведет. А потом вдруг оказалось, что он оставил такое количество замечательных работ. Очень много спектаклей. Ты работал с ним?

ГК Много раз. Мы с молодости были рядом, не говоря уже о том, что учились в одной школе. Так вот, Юра, не осуждайте тех, кто говорит об уникальности Миши. Потому что действительно невозможно обойти то, что это был совершенно уникальный человек. Просто не знаю другого такого.

Я часто думаю о феномене Миши Чавчавадзе. По-моему, он в буквальном смысле ничего никогда для себя не делал. У него было фантастическое качество, я называю это даром самоограничения. То есть он ничего в спектакле не делал для того, чтобы показать, какой он замечательный художник. Прекрасно сделанную деталь, решение, образ спектакля он мог заменить совершенно другим, но именно тем, что нужно конкретному спектаклю, конкретному режиссеру, учитывая всегда актерский ансамбль. То есть он совершенно не защищал то, что сам придумал, если был убежден, что для конкретного спектакля нужно искать другое решение.

Вот пример. Мы ставили лет двадцать назад пьесу. Был довольно интересно найден образ спектакля, макет был готов и почти запущен в работу. Я репетирую.

И вот в процессе репетиции, я помню, он пришел, посмотрел один акт и сказал: «Слушай, тебе ведь все, что я делал, не нужно. Тебе нужен один громадный стол. И вокруг этого стола все и происходит. Вот тебе и образ спектакля. Все остальное тебе помешает».

И он оказался не только прав, понимаете. Стол оставлял впечатление, что это режиссерская работа. Это нашел художник. И сколько говорили в свое время про этот стол, я не знаю, и у нас, и в России, всюду. Помню даже выступление Константина Рудницкого, который сказал буквально следующее: «Я очень много видел столов в спектаклях, включая Мейерхольда, но такого стола я не видел».

ЮР Скажи, Гоги, а враги были у Миши, кто-нибудь знает Мишиных врагов?

ГК Не знаю. Нет, нет. Сейчас, когда ходил по залу с Мишиными работами, я думал, что у каждого поколения, у каждого круга есть свой символ или типичный представитель. А вот с Мишей наоборот. Он не был похож на нас. Он отличался от нас.

ЮР Он существовал вне времени?

ГК Может быть, внутри какого-то другого времени, которое мы не знаем. Притом он абсолютно земной, без всяких фокусов. И когда он говорил что-то, его слово для нас имело большое значение.

Когда он приходил на мои спектакли, я, честно говоря, всегда боялся. Потому что я знал, он скажет правду, настоящую правду. И когда он говорил что-то хорошее, я был окрылен.

Он был младше меня человек, но мы почему-то к нему относились как к умудренному, мудрому. И вообще он был Чавчавадзе настоящий. Генетический. И был похож…

ЮР На князя?

ГК На князя.

ЮР Мы говорим о нем и улыбаемся.

ГК Да. Потому что он сам не позволил бы драматичность или сентиментальность. Он был очень спокойный, и когда он учил меня, я ощущал радость. Это ощущение до сих пор живет во мне.

ЮР А я спросил про врагов не просто так. Есть ли такая возможность вообще у человека – сеять доброту и не вызывать раздражения, неприятия и вражды?

ГК В молодости никто из нас об этом не думает. А вот когда прошли годы и Миши нет, я думаю, что, оказывается, это возможно. Мало того, теперь собрались на его выставке люди, многие из которых между собой не очень-то… И каждый из нас считает, что Миша был самым близким его другом. А между тем он просто жил своей жизнью.

Джансуг Чарквиани, поэт

ДЧ Я утверждаю, что Миша был поэтом, несмотря на то что ни одного стиха не написал.

Я не знаю, как у вас, но мы, грузины, очень любим мертвых. У нас же гениальные поэты, прекрасные, настоящие. Живых их не очень уважали. Как они уйдут, вот тут мы и начинаем, и начинаем. Но Мишу ценили и уважали при жизни…

Роберт Стуруа, режиссер, художественный руководитель театра Руставели

ЮР Тут один вопрос, Робик: Миша кто был? Что это за феномен?

РС Я думаю, что он был не только художником. Он был личностью, человеком, который очень многое сделал для жизни и для театра, как будто бы ничего для этого не совершая, никаких подвигов. Просто его присутствия было достаточно, чтобы мы чувствовали себя как-то немножечко иногда неловко даже. Мне кажется, личность его можно сравнить с каким-то, ну, святым. Это не очень громко звучит? Мне не хочется очень много говорить. Наверное, он сам был бы недоволен.

ЮР Ты с ним работал?

РС Я был с ним знаком давно, мы работали с ним, но дело не в этом, дело в другом, в какой-то ауре.

ЮР А чем объяснить, что его все-таки мало занимали как театрального художника? Так получалось, что он сделает один спектакль, два, а потом его уже не приглашали.

РС Наверное, он имел какую-то свою определенную концепцию театра. И потом режиссеры не очень хотели видеть рядом с собой человека, который имеет свои взгляды.

Или, может быть, как мы избавляемся от совести, потому что театр не очень святой храм, как говорят. И Миша, может быть, мучил своим присутствием грешных.

Николас Дроздов, кинорежиссер, писатель

ЮР Я расскажу тебе, Коля, одну историю. Однажды мы приехали в Багдади – деревню, где родился Маяковский. И там на островке, в речушке по щиколотку, стояло несколько пластиковых столиков, стулья и будка, в которой сидел грузин средних лет. Оказалось, что это такой ресторанчик. Седоусый дядя принимал заказ с одним вопросом: сколько вас? Потом он свистел в милицейский свисток, и на сигнал прибегали деревенские мальчишки, которым он говорил число гостей. Гонцы разбегались по хозяйкам, каждая из которых готовила одно или пару блюд лучше других, собирали еду и приносили на остров. Вино и посуда хранились в будке. Пока накроют стол, у нас было время, и я сказал Мишико, глядя на дом Маяковского, который стоял на крутом берегу в тридцати метрах от нас: «Миша, давай сходим в гости к Владимиру Владимировичу». А он, ожидая кутежа и глядя, как расставляют посуду, говорит: «Юрочка! Сейчас какое время идти в дом Маяковского? Давай лучше сделаем так: возьмем с тобой рюкзаки, консервы и пойдем через горы пешком прямо в дом Маяковского. Но сейчас зачем торопиться?»

НД Блестяще! Вообще-то, это в его характере. Вот я вспомнил, нам уже было лет по двадцать пять, великовозрастные такие были люди, прожигатели жизни. Вышел фильм Отара Иоселиани «Жил певчий дрозд». Этот фильм казался настолько узнаваемым, что он как будто снял его про нас. Это была наша жизнь. Времяпрепровождение, контакты с людьми, какие-то флирты, романы. В общем, жизнь как ощущение праздника. Но не как работа, творчество и так далее. Это было где-то на втором плане. И нам казалось: если портрет главного героя картины Отара Иоселиани был с кого-то списан, то это был Миша Чавчавадзе.

Миша был неординарным художником, но этому, опять нам казалось, он придавал второстепенное значение. Главное – это было, наверное, все-таки застолье. Застолье, где он мог собрать массу людей…

ЮР Да! Застолье было его стихией, там он был король, бог, он был абсолютно всем. Хозяин всех этих людей знакомых, малознакомых.

НД Он говорил всегда очень умно, тихо, размеренно, спокойно. Но вот какое-то у него было чувство, шестое или седьмое, я не знаю, каким оно было. Оно заставляло этих людей замолчать и слушать его, подчиняться его команде.

Застолье вообще иногда может быть возведено в рамки искусства. Сделать это довольно непросто, а он это умел безупречно. Ощущение жизни как праздника доминировало в нем вплоть до самого конца.

Его жизнь, если взять ее от рождения до кончины, – это человеческие контакты. Я лично по-другому его и не воспринимал. Но теперь мне придется разрушить аналогию с героем фильма «Жил певчий дрозд». Там герой оставил после себя вбитый гвоздь и незаконченную партитуру. И Миша, мне казалось, оставит десяток картин. Но парадокс заключается в том, что картин-то, часть которых теперь на выставке в этом огромном зале, оказалось очень много. И для меня это какая-то загадка.

ЮР Когда это он все мог делать?

НД Тайна совершенно необъяснимая. Картины-то великолепные. То есть прообраз иоселианиевского фильма сумел втихаря, не афишируя, таясь – я лично никогда не видел, чтобы он писал что-то, – сделать то, что должен был в этой жизни делать. То есть стать настоящим художником. Мне грустно оттого, что я понял это только после его смерти.

ЮР Еще есть одна тема. Эта тема дома. Потому что Миша строил дом. Всю жизнь он строил дом. Он когда-то жил в центре города, рядом с оперным театром. И там же жила его тетя Таля. Потом годы разрушили этот дом. Мише пообещали квартиру, или дом, или еще что-то. Он стал его придумывать. У него не было денег для того, чтобы построить дом. И вообще, по-моему, кроме идеи, ничего не было. И он стал рисовать эти тбилисские дома, которые и были его жилищем. Он туда поселял себя, своих друзей. И мы мечтали, как будем сидеть, разговаривать, работать. Мечты его были связаны с путешествиями, с поездками, с работой. Он мечтал работать, эта мечта оставалась для него мечтой. Так я думал и ошибся, как и ты, Коля.

Однажды я приехал к нему на Рижское взморье в Дом художника. За месяц пребывания в Юрмале он написал четыре огромные прекрасные картины маслом. Об этом я рассказал в начале текста. Теперь продолжу об их судьбе. «Как ты их повезешь в Грузию?» – Миша засмеялся, как будто только теперь об этом подумал: «Как я их повезу? Слушай, это же вообще невозможно, такие картины везти. Я их сниму с подрамника и скручу». – «Они же не просохли». – «Ну, потом приеду в Тбилиси, расстелю, просушу и допишу». И все. Эти картины существуют как произведение некоего мифического искусства, но материально их не существует. Он их не разлепил. Хотя, я надеюсь, может быть, они где-то есть. Или остались в моей душе?

НД Это прекрасно и типично для него.

Чабуа Амирэджиби, писатель

Он был замечательный художник, замечательный человек, он был князь в искусстве. А о князьях и хороших людях много говорить не стоит. Миша был аристократ. Аристократ в своем искусстве, аристократ в обиходе. Аристократом он был и при оценке общественных явлений, жизненных обстоятельств… Очень жаль, что он ушел так безвременно. Рано ушел.

Авто Варсимашвили, режиссер, художественный руководитель театра им. Грибоедова

ЮР Авто, практически все спектакли, которые вы делали, оформлял Миша, и фильмы он оформлял. Вы знаете его очень хорошо и знаете, как с ним работать. О нем говорили, что он был не очень удобен, что слишком даже хорош, и поэтому как бы нечасто приглашали для работы. А для вас он был слишком хорош или нормальный? Почему так случилось, что только после его ухода все сразу стали вспоминать, что он был замечательный художник?

АВ Вы знаете, сейчас все хором начали говорить, какой он был потрясающий человек и замечательный художник. Начали говорить, кстати, и те, которые всю жизнь боролись с ним, портили ему жизнь.

ЮР Как с Мишей можно было бороться?

АВ Они как-то пользовались его характером. Он был очень мягким, никогда не вступал в какие-то конфликты. И сейчас хвалят даже те люди, которые предавали его. Но, честно говоря, меня радует, что сейчас и они так заговорили. Потому что это возвышает его над ними. И потом они почувствовали, что вместе с ним ушла какая-то большая доброта и очень большая мудрость. Вот это меня радует, что они сейчас так говорят, а когда-то мешали.

Кем был Миша для меня? Вы знаете, после его смерти он мне часто снится. Я разговариваю с ним. Он такой же, как был. Со своей очаровательной улыбкой и грустными глазами.

И просыпаясь, я точно знаю, что этот день у меня будет хороший. Потому что он и в жизни, и после был добрым ангелом. Я говорю жене, родным: не надо оплакивать его уход. Потому что, знаете, такие люди не уходят. Он с нами. Вот сейчас стоит здесь.

Он оставил большую живопись! Он из неоцененных сегодня, мне кажется. И в этой живописи есть то, что нас всех очищает. Надо просто сказать спасибо за то, что он был и есть.

Сергей Юрский[146]: у меня не хватает сил стать ни королем, ни подданным

Понимая, что моему другу Сергею Юрскому для комфортного общения нужна среда, я решил в Конюшне – скромной мастерской на Чистых прудах – устроить театр. Из двух холщовых полотнищ образовался занавес, за которым на небольшом возвышении я расстелил зеленый волосатый синтетический половик. На него поставил два пня – колоды из валявшихся во дворе чурбаков тополя – и целый лес березок, которые выбросили из «Современника» после снятия из репертуара спектакля Питера Штайна – что-то по Чехову. Таким образом возникли декорации для Юрского, который решил мне и присутствовавшему при разговоре художнику Борису Жутовскому показать диалог Счастливцева и Несчастливцева из «Леса» Островского.

Он читал свои стихи, которые считаю уместным привести в этом тексте, и играл. Для двоих.

Сергей Юрьевич Юрский – актер несравненный. Несравниваемый. Существуют разные градации: хороший, средний, замечательный, народный, всемирный. А есть актеры несравненные. То есть они не поддаются сравнению. Они уникальны. Это актеры, которые несут в себе целый театр, целый мир.

И может быть, Юрский в себе этот театр узнал давно, еще в Ленинграде. И может быть, Товстоногов увидел театр в самом Юрском, особенный, не свой театр, и между ними возникли довольно сложные отношения.

Я впервые увидел Сергея Юрьевича в ленинградском Большом драматическом театре в роли Чацкого. Это было совершеннейшее потрясение. Это был классический актер и невероятно современный. Даже тогда написал рецензию, единственную в своей жизни. Рукопись, конечно, не сохранилась.

А потом был поразительный Тузенбах в «Трех сестрах», «Карьера Артура Уи». Много… Он сделал чрезвычайно интересный телевизионный спектакль по Хемингуэю. Там снимался он сам, Тенякова, блистательная актриса и супруга Юрского, Михаил Барышников, Михаил Волков. Это было что-то совершенно самостоятельное. Бедное, потому что денег не было и монтажей сложных не было. И прекрасное.

А потом Юрский приехал в Москву. Он приехал в Москву не просто сложившимся актером, а актером с именем, и режиссером, и фантастическим чтецом. Он приехал в Москву и сразу стал и ставить, и играть. Я даже не могу сосчитать все его спектакли. Помню такие московские шумные премьеры: «Игроки» с Калягиным, Невинным, Филатовым, Теняковой. Спектакль «Стулья» по Ионеско, где Серёжа выступал не только как режиссер, актер, но и как переводчик блистательный. Он и кинорежиссер. Он снял прекрасный фильм «Чернов. Чернов» по своему сценарию.

В театре имени Моссовета он поставил «Правда – хорошо, а счастье лучше» Островского, как мне кажется, специально для Фаины Георгиевны Раневской. Это была ее последняя большая роль. И она очень трепетно готовилась к премьере. Я бывал на репетициях, с Серёжей мы бывали у нее в доме, где она рассказывала свои истории.

Один сюжет я вам перескажу. У нее была домработница Лида, и Раневская как-то ее попросила пойти в Елисеевский гастроном и купить продукты: сыр, масло, ветчину, рыбу… для гостей. И эта женщина, выходя из двери, сказала: «Значит, Фаина Георгиевна, я пошла в гастроном, куплю масло, ветчину, рыбу. Правильно?» – «Правильно». И выходя, Лида остановилась в дверях и буднично так говорит: «Да, и чтоб не забыть: в четверг – конец света». А Раневская посмотрела на нее и сказала: «Конец света уже миновал. Просто мы его не заметили».

На этом спектакле Юрский еще и пел. Я никогда не знал, что он поет. Он взял замечательную, трудную русскую песню, с которой ему помог Дмитрий Покровский. «Кого-то нет, кого-то жаль, куда-то сердце рвется вдаль…»

Однажды у меня была выставка в Доме художника, и Серёжа, с которым мы давно знакомы и дружим, читал там Гоголя, «Сорочинскую ярмарку». И в момент чтения погас свет. И в этой темноте он продолжал читать. Это было совершенное чтение и совершенная игра. Потому что у него не было никаких других средств: ни жестов, ни выражения лица. Один голос. И он нарисовал своим голосом поразительного объема картину.

Я очень люблю на него смотреть. Потому что, как человек неординарный, он никогда не бывает совершенно выверен, точен, как механизм. Он все время на твоих глазах рождает некое действие. Ты становишься соучастником. Он улыбается, ты улыбаешься вместе с ним, он грустит, и ты грустишь вместе с ним. Все время Юрский требует сопричастности, соучастия. Ты перестаешь быть просто зрителем, ты становишься участником спектакля, просто по другую сторону рампы.

СЮ Я тебе рискну показать свое стихотворение, очень давнее, одно из очень немногих, связанных все-таки с театром. «К актерской музе» оно называлось. Почти юношеское.

Дождем своих последних дней

Стекал декабрь в бездну Леты.

Я ночью повстречался с ней.

Она была легко одета.

В немодном вытертом пальтишке,

Она не та, что входят в сны.

И рот, наверно, крупный слишком.

И вся фигура. Но ясны,

Прекрасны, чутки и бездонны

Ее глаза. Я их люблю.

Другим глазам, красивым, сонным,

Свою любовь не уступлю.

Мы обнялись. Уже с полгода

Ты не бывала так нежна.

«Какая скверная погода».

«Неважно. Я к тебе пришла».

«Конечно, важно только это,

Что ты пришла, что мы вдвоем.

Но что у нас еще не спето?

Давай-ка вспомним и споем…»

Качалась черная Фонтанка,

С души легко слетали путы.

И как матросы на стоянке,

Мы жгли без жалости минуты.

«Когда придешь? Опять нескоро?»

«Прощай! Будь сильным, я слежу».

«Хоть позвони!» –  «Не надо споров,

Я не звоню, я прихожу».

Еще я чувствую в ладонях

Тепло твоих девичьих плеч,

А уж один. Фонтанка стонет,

До новых встреч! До новых встреч!

Я вновь хочу с тобой обняться,

Моя любовь, моя обуза,

Моя смешная, как паяц,

И грустная, как осень, муза.

А теперь «Турецкое впечатление» для Бори Жутовского, с которым мы повидались в прошлом году. В Анталии. Это уже недавний опыт, хотя очень редко пишу стихи теперь, да и вообще, это для меня боковое.

Когда я проснулся, верблюдов уже увели.

Турецкие пляски утихли, лишь мерно и глухо

Все бухал вдали барабан. Нашу бухту

Покинули все корабли,

На горы натянут туман, и не ловит шумов

Осторожное ухо.

Тогда я поплыл. В абсолютно спокойной воде,

Дрожа, отражались далекого берега светы.

Я, плеском своим нарушая морской беспредел,

Шестого десятка закончил роскошное скучное лето.

Когда я прошел мимо кактусов, пальм и агав,

Когда я расслышал, как громко трещали цикады,

Я тихо завыл, как собака,

И мокро-соленую голову к небу задрав,

Сто раз прошептал: «Ну не надо, не надо, не надо».

И очень юношеское стихотворение, тоже связанное с морским впечатлением. «Пейзаж».

Полусвист, полурассвет,

Шорох ног по мокрой гальке.

Нежный женский силуэт.

Шепот моря, клекот чайки.

Раздвоение души

На покой и раздраженье,

На задумчивую ширь

и упрямое движенье.

Дрогнет стройная нога,

Уплотняя очертанье,

И воздушности Дега

Перейдут в другие тайны.

Тайну тела, тайну слов,

Тайну грусти расставанья.

Пены, пены умиранья

В камнях низких берегов.

ЮР Серёжа, спасибо! Я тебе задам обычный вопрос. Как ты живешь? И как ты выживаешь? Устраивает ли тебя твоя жизнь? Этот вопрос, в общем, я задаю и себе.

СЮ Так просто ответить на него. Жизнь есть благо. Значит, она устраивает меня. А живу я вот тем, что показываю. Мое счастье, что я могу делать то, что мне нравится. Островский мне нравится. Еще несколько авторов. А чем я мучаюсь и чему радуюсь – это театр. Кино существует в моей жизни, но как параллельная линия и не очень ясно обозначенная.

ЮР Ты хотел бы создать свой театр?

СЮ Нет. Есть такие случайности или, может быть, тайные закономерности, как то, что вот ты для меня сегодня создал в Конюшне театр. Когда я увидел, что есть сцена и есть декорации, сам предложил: «Ну, давай сыграю». В общем, я так живу. Когда какая-то идея выходит за пределы просто обдумывания, а становится сердечной, и когда находишь людей, которые с тобой пойдут на осуществление этой идеи, почему-то находятся и сцена, и условия, и то, о чем сейчас все время говорят, – средства. Они не лежат в кармане, но они откуда-то приходят. Последнее время так случается. Так было с «Игроками», когда мы это делали во МХАТе. Так было со спектаклем «Король умирает» на французском языке, который мы с группой актеров делали с французским режиссером. Так было со «Стульями», которые мы сделали в театре «Школа современной пьесы». Сейчас мы сделали «Строителя Сольнеса» для радио, ибсеновскую пьесу. Еще работа не закончена. И очень мне хотелось бы набраться сил и в будущем сезоне снова приступить к театральным начинаниям.

ЮР Что ты имеешь в виду?

СЮ Не хотелось бы раскрывать варианты этого дела. Но при всей любви к «Стульям», и к «Фоме Опискину», и к моим концертным программам я чувствую, что пришла пора делать новое.

И мучает меня вопрос: что делать? Такой театр, где я себе одному позволяю играть двоих, а иногда и множество людей. Это одна из форм.

Но я все-таки очень люблю театр нормальный, где играют актеры. А создать ансамбль, чтобы люди слышали друг друга, и их голоса шли не мимо друг друга, это безумно сложно. Потому что сейчас не хватает виртуозности общения. Театр-то теперь идет в другом направлении, которое имеет своих поклонников. И нужно мощное усилие для сопротивления…

ЮР Ты что имеешь в виду?

СЮ Я имею в виду наш спор, в частности, с Костей Райкиным о театре энергии. О театре диалога. Театр, где слово ведет слово и общение людей. Ну, это то, что составляет, в общем, русский психологический театр, то, в чем я воспитан и что я не разлюбил. После множества гастролей последних лет у меня есть все основания думать, что этот театр жив и он по-прежнему привлекает.

«Вот тебе и театр», – говорит Чехов в «Чайке» словами Треплева, да? Луна сейчас взойдет, это пейзаж, вот и будем играть. А дальше начинается такой декаданс. Люди, львы, орлы, куропатки… И вот мучает меня вопрос – Чехов сам-то как к этой пьесе относился? Насмешливо или действительно как к новому театру? Там сложная вещь.

Сейчас царство энергии и некоторого разложения, той игривости, в которой исчезает целое. А ощущение цельного – это и есть работа души и актера, и зрителя.

Этой душевности мне не хватает, и я ее ищу. Я не скажу, что я ее достигаю. Но только мне она интересна и как зрителю, и как актеру. Поэтому есть и мучения в поиске. В чем твои интересы совпадают с интересом зала? А я всегда хочу работать не для одного зрителя, как сегодня.

ЮР Ну сегодня тоже не для одного.

СЮ Для тебя и Бориса? Для двоих? Я имею в виду тех, кто приходит на меня. Но хочется, чтобы и в этом отрывке, в этой компиляции зрители улыбнулись, и усмехнулись, и припомнили. Мне бы очень хотелось этого. И вообще, мне не хочется театра, который замыкается в знатоках. Театр для людей – это мое.

ЮР Лаборатория?

СЮ Лаборатория – хорошая вещь, но лаборатория для того, чтобы что-то изобрести. А потом это изобретение выявить, а не саму лабораторию выявлять. Все-таки для меня так.

Название замечательной книги Джорджо Стрелера, которая у нас переведена, «Театр для людей» – это то, что меня привлекает. Вот этим я и живу с утра до вечера, с января и до декабря.

ЮР Твое бесконечное движение, отсутствие у тебя как бы постоянной театральной прописки тебя устраивает?

СЮ Почти так.

ЮР Тебе не хотелось бы действительно иметь место, где ты мог бы осуществлять то, что ты придумываешь? Речь не о возможности, а о желании – хотелось бы тебе осесть?

СЮ Тридцать лет назад хотелось. Сейчас у меня не хватило бы сил. Я слишком хорошо уже знаю, что такое театр. И сейчас откровенную вещь скажу. Есть люди, которые, не родив своих детей до какого-то возраста, потом насмотрелись на своих друзей, знакомых, и говорят, что дети – это ведь не только радость. Ой, как по-разному они потом вырастают и чем это оборачивается. Какой ужас, думают они. Это мысли закоренелых холостяков, эгоистические мысли, но с возрастом они приходят.

И вот так с театром. Я просто видел, как превращается театр из семьи в фирму, из фирмы в классовое общество со всеми его противоречиями. У меня просто не хватает сил стать ни королем, ни подданным.

ЮР Я как раз хотел тебе сказать, что там надо вступать во взаимоотношения с государством. Потому что театр становится некой общественной структурой.

СЮ Театр сам очень похож на государство.

ЮР Ты выбрал свободу?

СЮ Я выбрал театр, и в этом я совершенно зависим. Куда-нибудь приглашают, соблазняют чем-нибудь, а у меня вечером спектакль, и очень часто: двенадцать раз в месяц, по крайней мере, сто – сто двадцать раз в год. Значит, я и от спиртного откажусь, потому что у меня вечером спектакль, и от поездки вынужден отказаться, потому что у меня командировка с театром. Уже зависимость. А уж внутри театра нужно быть или действительным диктатором. Или действительным подданным. Или обманщиком. Вот три основных роли.

Безответственный человек скажет: «А, ничего, как-нибудь само пойдет, а я буду жить параллельно». Расхожая мысль, что жизнь – это театр. На самом деле оказывается, что театр повторяет все, что происходит в жизни такой, большой, ну, государственной. Есть рабочие, есть актеры, есть кто-то в славе, есть кто-то во власти. Все то же самое.

ЮР И есть народ – зрители.

СЮ Есть народ-зритель.

ЮР Да. А вот история с созданием «Игроков» мне интересна. Потому что сам спектакль был совершенно неожиданным. Это был первый спектакль, свободно собранный из звезд. Как явилась тебе эта мысль? И как тебе удалось собрать такую компанию? И как тебе как режиссеру удалось с ними совладать?

СЮ Счастливое стечение обстоятельств.

ЮР И все?

СЮ Или знак оттуда. Все совпало. И второй раз так не совпадает. И страдать по этому поводу не надо, но помнить надо.

ЮР Какой год ты заметил в своей театральной жизни?

СЮ Девяносто первый год. Перемена нашей жизни, которая на мне сказалась тем, что я работал тогда впервые за границей. И, прожив пять месяцев за рубежом, работая очень напряженно во Франции, я приехал с ощущением действительно внимания к нашей театральной школе. Пожив в другой школе, я оценил нашу школу.

ЮР Высоко?

СЮ Высоко, высочайшим образом. И понял, что вот одно из наших заповедных мест, одно из наших редчайших достижений – наш драматический театр, наши актеры.

И тут я увидел самое худшее время нашего театра за последние сорок лет. Зритель ушел из зрительных залов. Ощущение колоссальной ценности того, что мы имеем, и опасение того, что мы ее можем потерять, привело меня к тому, что я начал звонить по телефону моим друзьям, с которыми никогда не встречался на сцене.

ЮР Ни с кем?

СЮ Ни с кем из них я никогда не играл, кроме Теняковой. С остальными не играл. Я просто выбрал тогда пьесу Гоголя «Игроки» и перенес действие с маленькими добавками из того времени в сегодняшнее.

«Игроки». Все притворяются, все обманывают. И актеров выбрал гоголевских! И все откликнулись, все пришли. И образовалась эта компания, АРТель АРТистов, вот она: Евгений Евстигнеев, Александр Калягин, Вячеслав Невинный, Наталья Тенякова, Леонид Филатов, Геннадий Хазанов, Сергей Юрский… Александр Яцко.

ЮР Тут кое-кого ты не назвал. Дэвика Боровского.

СЮ Дэвик Боровский, да, он создатель этой декорации. У нас было все арендовано. И МХАТ, и помещение. И мы заранее знали, какого числа будет премьера, и когда будут репетиции, и когда их не будет, во сколько они будут начинаться и во сколько будут кончаться. И мы выдержали эти два месяца. Мы договорились сыграть шестьдесят спектаклей. И мы их сыграли. Но после шестидесятого мы разошлись.

Эта идея не воплощена ни в какие юридические формы. Люди не служат постоянно и не говорят уныло: «Ну, какую роль ты мне теперь дашь?»

ЮР Но ты ведь не антреприза?

СЮ Нет, не антреприза. Я инициатор. Возникает идея, и ты ее по телефону или при встрече говоришь: «Вот идея. Соберемся в артель, чтобы осуществить». Только для этого. Ваши обязательства подчинены только художественной задаче.

ЮР Красиво! Серёжа, а какие отношения у тебя с кино?

СЮ Я снял фильм. Давно, да. 90‐й год. Да, я снял фильм как режиссер, и сейчас у меня не хватило бы тоже пороху возглавить группу. Это требует особых качеств, которых у меня нет. В новых условиях…

ЮР А что новые условия, чем они существенно отличаются от старых?

СЮ Это я очень хорошо вижу. Для актера может быть меньше, а для режиссера необыкновенно отличаются. Эти два года я снимаюсь в фильме «Королева Марго». И я наблюдаю, как наш режиссер Саша Муратов работает в этих условиях. И я наблюдаю новую фигуру в кинематографе, ранее не существовавшую, – продюсера. В данном случае это Сергей Жигунов. Он же актер, один из актеров фильма. Но он, во‐первых, продюсер. Это совсем новая фигура и совершенно иные отношения. Нужно иметь очень много новых качеств, которых у меня нет, и я не хотел бы ни притворяться, ни насиловать себя.

ЮР Чем объяснить, что очень многие актеры стали некими инициаторами таких, чисто коммерческих проектов, не связанных ни с искусством, ни с театром, ни с кино… Открывают, допустим, рестораны, участвуют в организации каких-то клубов. Это было заложено в профессии, или такая инициатива?

СЮ Не знаю. Заложено было в профессии или в этих людях и не находило выхода. А теперь оказалось, что эти качества как раз очень к месту, ко времени, они развились.

Но у меня этих качеств нету, и я просто этим не занимаюсь. Так же, как меня не хватило бы на кинематограф.

ЮР Что бы ты хотел реально сыграть? О чем бы ты хотел написать? У меня на полке четыре книги Юрского. Ты замечательно пишешь прозу, прекрасные стихи. Что ты ждешь от этой жизни?

СЮ Уже, наверно, поздно вот так мечтать. Нужно просто представлять себе, что нужно сделать в следующем году. Я хотел бы сделать новый спектакль вместе с моей женой Наташей Теняковой и с моей дочерью Дашей, артисткой МХАТ. Это мне интересно.

Хотел сделать Ибсена, которому поклоняюсь, и мечтал бы осуществить на сцене «Строителя Сольнеса». Очень бы хотел поставить Островского, но, к сожалению, мы никак не договариваемся по срокам с театром Моссовета. Но я бы очень хотел это сделать где-нибудь в перспективе.

И наконец, театр, с которым связала меня судьба, «Школа современной пьесы», атмосфера этого театра мне очень нравится. Для них я бы хотел сделать представление, которое бы сам написал. Чем и занимаюсь. Но я должен довести его до конца и тогда рассказывать.

ЮР А стихи? У тебя стихов на целую книгу.

СЮ Нет, у меня нет книги стихов.

ЮР Ну, может быть, имеет смысл ее издать?

СЮ Я никогда стихи свои даже друзьям не читал, как ты знаешь. Этим не грешил. Они писались и ложились. Но сейчас, скажем, любовная лирика юных лет, отделившись от меня, от моего нынешнего возраста, может иметь какое-то значение.

Если бы мы договорились с издательством, можно было бы сделать томик стихов с рисунками Жутовского, которого я просто люблю.

Александр Яковлев[147]: надо знать буквы, чтобы написать хотя бы донос

Я с большой симпатией отношусь к Александру Николаевичу Яковлеву. Ему, бывшему члену Политбюро, секретарю ЦК КПСС, одному из значимых персонажей верхних эшелонов недавней власти до- и послеперестроечных времен, удалось найти в себе силы покаяться.

В книгах, в серьезных и обширных сборниках документов о преступлениях большевизма в России он осмыслил, что с нами произошло.

Александр Николаевич – умный и симпатичный человек. И пишет он умно и остро о том, как мы живем сегодня. И как мы похожи на тех «верных Русланов» [148], которые населяли систему в конце 30‐х и в послевоенные годы борьбы с космополитизмом. Разве не продолжается доносительство, которое осуществляется теперь через телевидение, газеты, митинговые трибуны? Разве не мы продолжаем лгать и лицемерить, разве инопланетяне сеют ненависть на нашей земле? Разве не звучат призывы к расправе над теми, кто захотел правды о нашей недавней истории?

Большевизм продолжает жить. Он, как идеология насилия, безжалостно деформировал наш образ жизни.

Страх – отец нетерпимости и смерти – слишком долго властвовал над людьми и не покинул их сегодня. Мы говорим с Александром Николаевичем Яковлевым о том, как мы живем. И как преодолевать этот страх.

ЮР Господин Вольтер завещал нам возделывать свой сад. Я процитировал одного философа и писателя в ожидании беседы с другим философом и писателем.

АЯ Поскольку я парень-то деревенский, я люблю очень землю. Уже поздно вечером, если полчаса еще светло, я иду в огород и выдумываю, что надо покопать.

ЮР Земля – такое дело, что останавливаться нельзя.

АЯ Да, нельзя совершенно. А она у меня нелегкая, глиняная, конечно. Но вот три года назад мне выделили участок в Новодарьино, в Академическом поселке.

…И всякий раз возникает двойственное чувство, чувство какого-то бессилия перед ходом истории. С одной стороны, ностальгия, потому что детскими ножками сколько здесь пробегано! Грибы, малина, рыбалка. В пруду вырастают щурята, сколько радости поймать. С другой стороны, думаю: «Господи, а ведь кто-то еще борется за то, чтобы вернуть тот строй».

ЮР А в родной деревне бываете?

АЯ Была деревня, но бедная. Три дома осталось гнилых. Всё. Все уехали. Да, сейчас там совхоз, но, по-моему, ничего там нет. И земля-то, по-моему, не очень пашется. Просто удивительно.

ЮР Странная метаморфоза. Вы для меня человек, который отважился на внутреннее раскаяние. В ваших книгах этот мотив постоянно присутствует. Точнее сказать, тема грустного осмысления жизни, хотя жизнь вы прожили, в общем, дай бог каждому. Из бедной деревни – в секретари ЦК. Вы когда из дому оторвались?

АЯ Не я оторвался, армия оторвала. До войны состоялся такой указ, что независимо от возраста все, кто кончил десятилетку, забираются в армию. И меня, как только я окончил, 6 августа 41‐го года забрали. Правда, до этого мы всем классом, мальчики, тут же немедленно остриглись в парикмахерской. Стали смешными.

ЮР Там, в деревне.

АЯ Да, в рабочем поселке это было. И пошли в райвоенкомат все добровольцами, естественно. Все до единого. Майор нас выгнал, остриженных десятиклассников: «Скажем, когда надо». Но постепенно стали забирать одного, второго, и уже в течение августа-октября всех забрали.

ЮР И куда попали вы?

АЯ Меня записали в танковые войска, в танкисты.

ЮР Это еще, наверное, соответствовало довоенной мечте, помните?

АЯ Ну да. Или летчик, или танкист. А повезли меня в армию через город Молотов, Пермь теперь, поселок Бершеть.

Попал я в артиллерийскую часть, которая была на конной тяге, лошадей чистить, и учился, как стрелять. Правда, за два месяца я ни разу не стрельнул. В основном канавы рыли – начальник, командир полка, себе дачу строил. Это осень 41‐го года.

ЮР Традиции сильны.

АЯ Но, правда, не достроил, его перевели в другое место. Порыли мы канавы, и вдруг снова всех кого куда. Ну, кто-то в летчики пошел, кто-то в артиллеристы. А я попал в эшелон, в Челябинское танковое училище. Едем, едем, вдруг оказалось, не туда едем. Какие-то станции, явно не Челябинск. Приехали в город Глазов, Удмуртская ССР, во второе Ленинградское стрелковое пулеметное училище.

ЮР В танкисты не попали?

АЯ Не попал в танкисты. И уже 2 февраля 42‐го года выпустили лейтенантом и отправили в Чувашию. Целый месяц я готовил взвод на Западный фронт. Чуваши по-русски разговаривали не очень сильно. Это были мужики тридцати – сорока – сорока пяти лет.

ЮР Вы пацан?

АВ А я пацан. Тем не менее там-то, я считаю, что справлялся, потому что я действительно был пограмотнее. Ничего, конечно, на фронте не пригодилось, это понятно. Но стрелять хотя бы учил.

Дали нам каждому патронов по десять штук и повезли на фронт. Думаю, как же я с ними воевать-то буду, с бедными. Они такие грустные, хмурые. Не было у них никакого энтузиазма. Это потом, когда война кончалась, мы бравировали все, героизмом романтику разводили. Тут от семьи всех взяли. И они охали всё! И шли на фронт как на смерть. Уже обреченные абсолютно.

Вот приехали на станцию Муром. Вдруг остановка состава. Стоим час, стоим два, покормили нас там. И велели всем офицерам построиться. Построились. А это холодно, где-то март. Стали, значит, проверять и по одному вызывать на станцию, в одну из комнат, в том числе и меня.

Спросили фамилию, имя, отчество. Кто отец, где отец, где мать, комсомолец ли?

ЮР А вы были?

АЯ Да, конечно. Сидят трое. Один в морской форме. Один, видимо, из штаба округа, как потом я сообразил. Один в гражданском, значит, из КГБ.

Потом всех вызвали, побеседовали, а потом снова построили. Вышел этот моряк со списком: такие-то, двадцать человек перечислил, шаг вперед. И меня. Остальным – по вагонам. А нас – на станцию. И сообщает, что приказом по округу зачислили нас в распоряжение Балтийского флота, в морскую пехоту.

Ну, там крепкие нужны были ребята. Уж я не знаю, чего они там взвешивали. Мне восемнадцать лет, ну чего я соображал? Это в газете «Завтра» было написано, что неслучайно Власов на Волжский флот в одно время со мной попал. Мне даже возмущаться было противно и смешно. Конечно, неслучайно, Гиммлер все продумал, да.

ЮР То есть вы тогда уже были записаны у Гиммлера?

АЯ Выходит, да, а как же иначе. Он же бывал в нашей деревне, и не один раз. Ведь это же разумеется. И попал я в 6‐ю бригаду морской пехоты.

Так случилось, что долгое время меня не признавали моряки. Они ведь ребята… Да ну, что вы! Во-первых, ты должен чем-то отличиться, иначе ты моряка не возьмешь. И розыгрыш у них – любимое занятие. В домино еще играть в любых условиях. Сделать из деревяшек домино и все равно сыграть.

ЮР И где вы воевали?

АЯ Под Волховом, со стороны Ленинграда. Пытались прорвать, но ничего не получилось. Ужасно.

Весной 42‐го года, когда стало таять, на станции Погост – надо же такое придумать название, Погост – в четыре ряда лежали: наши, немцы, наши, немцы. Четвертая бригада морской пехоты вся полегла.

ЮР В этих местах был похоронен Велимир Хлебников. Там болота сплошные…

АЯ Синявино – это страшные места. Там, понимаешь, окопы даже не выроешь – вода, все открыто на болоте.

Ну, это ладно, это все прошло. Но в моем случае война как бы проехалась не только по телу, но и по сердцу, и по сознанию прежде всего. Она воспитала какое-то даже, я бы сказал, физиологическое отвращение к любому убийству, к любому насилию.

Я дал себе клятву, когда вернулся из госпиталя домой на костылях, что я сорок лет стрелять не буду. Почему сорок лет, я только сейчас догадываюсь, тогда я не мог.

ЮР Почему, действительно? То есть время поколения должно пройти?

АЯ Про Моисея я еще не знал. Я думал, мне показалось, что больше просто не проживу. Потому что настолько был искалечен: и грудь прострелена (у меня до сих пор осколок в легком), и в ногах пулевые ранения и осколок. Гангрена газовая была жуткая. Вытягивали ногу четыре месяца, она перебита. Двадцать с половиной лет мне было, и я так прикинул, что хорошо бы дожить до шестидесяти лет.

И как сказал – сорок лет за оружие не брался, не стрелял.

ЮР А после?

АЯ Нарушил. И то сказал, что больше не буду. Это в Литве меня совратили на охоту на кабанов.

А я очень хорошо стрелял. Единственное, что я умел, – стрелять. Я когда был членом Политбюро, выигрывал у своей охраны соревнование по стрельбе в тире.

И я там, на этой охоте, – три выстрела, и три кабана. И мне это очень не понравилось. Я бросил, и с тех пор опять – всё.

ЮР Ну, не стрелять вы дали зарок сразу после войны. А на самой войне не было у вас ощущения какого-то важного для вас, Саши Яковлева, времени? Воевавшие люди, которых дальше как-то жизнь не баловала разнообразием, вспоминают войну чуть ли не как единственное время, когда они были нужны. Не исключено, что это такая журналистская придумка. Но, когда я приходил в Парк культуры – я довольно часто туда приходил после войны – я наблюдал, с каким радостным ожиданием реальные (потом стало много ряженых) ветераны надевали форму и как они объединялись и группировались. Хотя сказать им, большей частью, друг другу было нечего.

АЯ У меня война оставила очень двойственное чувство. Главное, что ли, гнетущее желание было – показать фашистам, что мы не лыком шиты, и прогнать их просто из дома. Конечно, это было главное дело. Но война, к сожалению, велась по тем же законам, как и вся наша жизнь. Планы, отчеты.

ЮР Приписки.

АЯ Приписки. Обман, трусость и храбрость, так сказать, все перемешано. Кровь и грязь. Стоит ли нас за это упрекать? За что, собственно? Если человека бросить в кровь, он будет карабкаться и карабкаться.

Конечно, я только потом понял и стал осуждать такой подход. Тогда-то нет. Ну, скажем, ты взял деревню да схитрил: никого не ранило, никого не убило, – как-то изловчился. Ну что это за бой? Ничего, никаких наград. А даже не возьми ты эту деревню, а попер бы лоб в лоб – и положил бы половину. Все понимают – это да, плотный огонь. К награде всех погибших и самого себя даже можно представить.

То есть совершенно дикий такой подход, и толкали именно к этому. Потом, в 43‐м, я на фронте уже не был – все по госпиталям. Но говорят, это дело изменилось. Хотя измениться-то изменилось, но, когда мы готовили материалы на комиссию по реабилитации жертв политических репрессий, пришлось ознакомиться с вопросом о наших военнопленных: сколько солдат было направлено из немецких лагерей прямиком в наши лагеря и сколько погибло.

Иногда ведь приказ отдадут что-то занять сегодня, будто завтра нельзя. И стоит этот приказ 100 тысяч жизней, с этим ведь никто не считался.

ЮР Берлин?

АЯ Да, да, да, вот.

ЮР Ну на день позже бы взяли.

АЯ Вообще бы не взяли, подождали бы, куда бы они делись? Это все, понимаете, для эпоса.

ЮР Александр Николаевич, но вам тогда не представлялось, что это две похожие системы?

АЯ Тогда нет, конечно. Даже когда я начал понимать, мне не хотелось это признавать. Ты же защищал, ты кровь, в конце концов, пролил. Ты всю жизнь верил. Расставаться с верой – это как расставаться частично с собой. С одной стороны, вроде тебя обманули. А потом думаешь: постой, постой, а ты что, сам себя разве не обманывал? Не лицемерил, не лукавил, не притворялся? Что же ты хочешь на кого-то все свалить? Будь честен перед собой хотя бы, когда не спится, когда никого кругом нет.

Этого нам и сейчас не хватает. Опять надежды наши – на батюшку царя, какой бы он ни был. И вину за то или другое перекладываем на других. Выбираем для того, чтобы ругать. Но кого ни выбирай – делай сам.

ЮР По всей вероятности, все-таки человек у нас сейчас выбирает по симпатии, по словам и рекламным поступкам. Достаточно было секретарю горкома проехать в трамвае, как сразу заговорили, что он знает народ.

АЯ Когда увидели его в этом трамвае, сколько было восхищения на всю страну, легенда! А потом, когда выбираем, мы, интересные люди, набираем работников вместо себя. Раз мы тебя выбрали – работай вместо меня. Ты мне должен дать.

ЮР Но у нас вообще нет опыта выбирания, раньше-то никого не выбирали. Чистая формальность.

АЯ Ну это да.

ЮР Вы были депутатом Верховного Совета?

АЯ Был.

ЮР Кто вас выбирал?

АЯ Хасавюртовский округ Дагестанской АССР. Я там одно доброе дело сделал. У них родильного дома не было – большой город, а женщины рожали дома. Я все-таки дожал, построили там родильный дом.

ЮР Александр Николаевич, мне интересно, как вы из этой грязи, из этого батальона морской пехоты, раненый, собранный по кускам, – потом взлетали на такие государственные высоты?

АЯ Начну с банальной вещи. Я действительно верил одному – идее крепкой учебы. Я очень хорошо учился. Возможно, это была компенсация за то, что я не умел драться и всегда проигрывал всякие кулачные схватки. Мне до слез было обидно, что я не умею этого делать.

Но в деревне с этим не считались. И я часто уходил от компании. Что я делал? Читал. В восемь лет я прочитал «Тихий Дон». Почти ничего не понял, но у меня осталось какое-то ощущение загадочной жизни, которой у меня не было и никогда, видимо, не будет. Какой-то выдуманной, фантастической жизни. Какие-то храбрые люди чего-то достигают… Конечно, я потом читал его еще раз. Почему «Тихий Дон»? Да потому, что это была единственная книга в нашей деревне.

ЮР Родители грамотные были?

АЯ Да! У папы – четыре класса церковно-приходской школы. Мама – нет, полгода или три месяца училась в школе, потом ее в няньки отдали. А я все время учился.

Когда кончил семилетку, мама настаивала, чтобы я пошел, как все порядочные парни, в какое-нибудь училище в Ярославле. Я сказал: «Нет, в восьмой класс пойду». А она говорит: «А что там? Ну чему ты там научишься, зачем все это? Или дураком будешь, или ослепнешь». А у меня с глазами действительно были проблемы, была золотуха, воспалялись часто.

Но отец у меня другой: «Нет-нет, пусть сам решает». Еще три сестры младшие, я старший. Отец насчет выбора мне внушил очень рано, где-то во втором классе. Мама хотела заставить меня выпить святую воду, пришла из церкви, а я сказал ей: нет, не буду – я пионер. Учительница сказала, что святая вода – это чепуха. Она выплеснула из ложки воду и по лбу как треснет меня этой ложкой. Тут вмешался отец: оставь его, говорит. Ему жить, ему решать. Это мне, семилетнему сопляку. Не надо, пусть сам, у него своя жизнь.

С тех пор у меня эта идея, что человек сам выбирает себе жизнь. Вот до сих пор она у меня сидит, считаю ее для себя наиболее существенной. И когда перестройка началась, у меня во всех выступлениях звучал тезис о самостоятельном выборе человека. Ну, это и есть свобода, собственно.

Насколько мы ведь сейчас забыли, как жили, какие были отношения между людьми, к слову. Всякое было, и подвижничество, и мерзость.

Я думаю, какую гигантскую дорогу мы буквально проскакали, пролетели, промчались. Потому что после такого кошмара, который был семьдесят лет, должно было появиться не только чувство обиды, чувство страха, но и чувство ответственности.

ЮР Вы сказали «кошмар», Александр Николаевич. А когда вы были в ЦК КПСС и на дипломатической работе, и потом, когда вы вернулись с нее и попали как раз внутрь этого котла, который кошмар заваривал, – ощущали ли вы тогда кошмар? Или это ощущение возникло к 90‐м годам, или к 86‐му году, когда это гнилое дерево уже стало валиться?

АЯ Тут, пожалуй, две стороны, что ли. Во-первых, существует миф, что я всю жизнь работаю на идеологической работе, это не так. На самом деле в Ярославле я официально был инструктором отдела школ и занимался преподаванием. Контроль иностранных языков, и еще десять областей курировал.

Во-вторых, я действительно работал в пропаганде до поездки в Канаду. Но вы говорите «в котле», а таким вот котлом, где действительно решались какие-то проблемы в ЦК, было Политбюро и Секретариат. Остальные все – мальчики на побегушках. Другой разговор, что эти мальчики могли по-разному себя вести. Они проявляли постоянную инициативу, делали карьеру. Понимаете, я вот к чему говорю это: я боялся очень инициативников. Ну и, конечно, доносчиков, это страшное дело.

Я помню, меня пригласили выступить в Политехнический музей. Я полтора часа говорил, четыре часа шла дискуссия. И мне задали вопрос: как теоретически объяснить путь социалистической ориентации. Я говорю: «Я такого понятия не знаю». Ну и что, через два дня – в ЦК. И я объяснялся.

ЮР А в ЦК были доносы?

АЯ А как же, я сам три раза по доносам был в Комитете партийного контроля. Хотите расскажу? Факт первый. Шкирятов Матвей Фёдорович, председатель Комитета партийного контроля, называли его «совестью партии».

ЮР В предбаннике обязательно сидел врач.

АЯ Да. «Совесть партии». Вот. Однажды вызывает меня первый секретарь обкома: «Шкирятов тебя вызывает, ты не знаешь чего?»

Приехал. Василенков был у него секретарь. «Ступайте к Матвею Фёдоровичу» (Шкирятову – председателю Комитета партийного контроля при ЦК КПСС, одному из самых отвратительных аппаратчиков ЦК партии). Он: «Молодой человек (я действительно был молодой), вот письмо. Партия объявила решительную борьбу против космополитизма. У вас пять вузов, и тишина, почему не беретесь? У вас засилье космополитизма. Смотрите, что в медицинском институте творится, смотрите, что в технологическом…»

Я моргаю глазами, тогда не очень соображал. А видимо, они искали мальчика для битья, чтобы показать на страну свою строгость, верность партийной линии. Им не нужны были мои объяснения. «Мы должны тут посмотреть, в состоянии ли вы исполнять партийную линию. Идите».

Я поднялся и пошел. И он, видимо, вслед мне смотрел. А я хромой, ковыляю. «Постойте. Это что у вас?» Я сначала не понял, что. «Ну, с ногой». – «Как что, ранение». – «Вы что, на фронте были?» Я говорю: «Да». – «Где?» Вижу на лице какой-то интерес. Я сказал, где, кто командующий. Ну, задал вопросы какие-то. Проверял, видимо. И помягчел: «Ну ладно! Идите. Но учтите наш разговор». Я говорю: «Хорошо, учту».

Проходит год. Снова секретарь обкома: «Тебя опять к Шкирятову». Я приехал, конечно. А он забыл, что со мной разговаривал, понятно. «Что же это у вас происходит, что у вас за перегибы в области?» И тут я уже чуть поопытнее стал: «Матвей Фёдорович, вы ведь меня уже вызывали по этому вопросу». – «Как вызывал?» Он нажал кнопку: «Ну-ка, дайте дело». Притащили досье на меня. Он взял, смотрит письмо. И матом! Одна и та же рука писала.

ЮР То есть донос?

АЯ Да, одна и та же рука, один и тот же человек.

ЮР Теперь обратимся к другой истории. Она, по-моему, о заложенной в вас свободе. О преодолении угнетения ее.

АЯ Про церковь, да? Эта история совершенно неожиданная. Был я в Америке по приглашению большой адвокатской фирмы, в Кливленде.

Воскресенье. Собираются все в церковь. И один профессор говорит: «Александр Николаевич, а вы с нами пойдете?» – «Да ради бога, почему нет?» Церковь протестантская. Я пошел с ним. Пришли. Вижу, лавочки, сел. Молодой проповедник, выступают женщины, песни поют, дети вышли. Контакт с аудиторией. И вдруг этот проповедник говорит: «У нас здесь гость из Москвы, такой-то». Всё. Ничего себе церковь, для меня это непривычно. Он опять какую-то проповедь прочитал, потом: «Господин такой-то, а может быть, вы нам что-нибудь скажете, мы были бы вам очень благодарны».

А меня как громом, как холодной водой. Думаю: «Чего я буду говорить-то?» Во-первых, я церковный лексикон не знал, религиозный. Во-вторых, сразу собраться и что-то им сказать… Как-то вроде неудобно.

И вот я пошел. И пока шел до этой трибунки, думаю: сейчас встану, поверну голову к этой пастве, к прихожанам, и скажу, что в голову придет. Но нервно мне. Я-то думал, сейчас произнесу о всеобщем братстве, о солидарности чего-то такое. Но разговорился. Минут пятнадцать выступал. Они внимательнейшим образом слушали. Чего-то меня понесло: борьба, добро, зло. Откуда-то возникли эти слова. Но ничего, поаплодировали. Американцы любят показать свое уважение, вежливость.

Когда вышел из церкви, каждый выходящий считал своим долгом подойти ко мне и пожать руку. И сказать спасибо.

ЮР Вы много пишете о фашизме и возможности его возрождения. Александр Николаевич, вы можете объяснить, как страна, которая столько потерпела от фашизма, неофициально, но терпимо к нему относится…

АЯ Политические интересы присутствуют. Но это еще бескультурье, дикость, психическая ущемленность и нищета. Когда человек задавлен, необразован и мало что в жизни знает, он обязательно склоняется к каким-то экстремистским взглядам. Ну, вы же не раз смотрели кинохронику 30‐х годов, как одобряли смертную казнь: «Собакам – собачья смерть. Шпионов – на виселицу». И все это – с горящими глазами, с вдохновением, искренне.

ЮР Христианская страна в основе своей.

АЯ Ну какая она уже христианская! Я знаю, что есть противники моих взглядов на этот счет. Мы приняли византийский вариант христианства. Вот и бултыхаемся в этом. Ведь, если вдуматься, политические игры, интриги – это все византийство. Правила какие-то коварного поведения, двоемыслие – это оттуда идет, к сожалению. А поклонение вождям, поклонение вещам?

Я сейчас говорю о религии. Но потом это переносится и на светскую жизнь. Поклонение, замешанное на страхе, возможно, и порождает терпимость к фашизму как к явлению. Точнее, безразличие. Не касается, мол, меня. Вот я и не считаю. А задумался бы! Гитлер в войнах много погубил людей, но своих политических противников с 38‐го года до начала войны он уничтожил десять тысяч человек.

ЮР По сравнению с нашими миллионами.

АЯ По сравнению с нашими десятками миллионов. Вот какая история. В Германии не было гражданской войны такого сорта, как у нас, когда было уничтожено тринадцать миллионов.

По самым скромным подсчетам (указываю здесь в чистом виде, в статистическом), мы потеряли с войной шестьдесят миллионов. Я не считаю не родившихся. Но я считаю как бы очень грубо: тринадцать миллионов – Гражданская война, пятнадцать миллионов – Сталин, шестьдесят миллионов – с Великой Отечественной и другими войнами. Вот и все.

Не трогают эти цифры людей. Изменились ориентиры или нет? Да, в общем, раньше к диссидентам относились гораздо жестче, чем к фашистам. Для меня это тоже загадка.

Я дважды разговаривал с Борисом Николаевичем Ельциным по этому поводу. После последнего разговора он все-таки подписал указ. Не скажу, что он приводил аргументы против. Нет. Говорит, мне объявляют, что определения фашизма нет. Я ему: да какое вам определение-то надо? По их действиям надо смотреть. Фашист в каждой стране разный.

У нас вот сталинский фашизм. Действия одинаковы – убийства, репрессии. Чисто однонационального фашизма – то есть немец прежде всего, остальные все недочеловеки – у нас этого не было. Хотя антисемитизм, конечно, присутствовал, но никто не говорил, что татары, там, хуже или буряты…

Но зато наш фашизм преуспел в сущности – в государственном терроре. И присутствовали все фашистские признаки: лагеря, концлагеря, доносы, однопартийность. Нигде такого не было, ни при какой диктатуре, чтобы одновременно были моноидеология, моновласть и монособственность.

ЮР Может быть, необходимо было осудить большевизм? Провести судебный процесс, свой Нюрнберг?

АЯ Обязательно. Но как-то скрашивалась вся наша жизнь тем, что стали учиться. Но люди забывают, что в начале века, до 13‐го года, был буквально взрыв роста университетов, гимназий, реальных училищ, было введено обязательное начальное образование. И это было логично, весь мир начал учиться. Да, действительно, после революции посадили за парту и старого, и малого.

ЮР Тотальное обучение.

АЯ Тотальное. А как же без него? Иначе мы ничего бы не сделали, это было чисто прагматическое решение. Надо научиться считать до ста и знать буквы, чтобы написать хотя бы донос.

Но объективный факт остается: никто не препятствовал учебе, если я хотел. Если отец разрешал, так сказать, и мать, я мог учиться. И тут не было особых проблем. И это хорошо.

ЮР Любая российская власть всегда подспудно стремится к тоталитаризму.

АЯ А как же не стремиться?

ЮР В ваших книгах я чувствую знак равенства между большевизмом и фашизмом.

АЯ А я это даже не чувствую, я так совершенно сознательно считаю. Но я отделяю понятие коммунизма от большевизма. Все-таки коммунистическая теория была создана в середине прошлого века на основе христианской цивилизации, в пределах этой цивилизации, на материале первоначального накопления в Англии, то есть на очень узком информационном поле. Талантливо сделано, и ни на какое основоподвижничество эта теория не претендовала, пока Маркс и Энгельс не стали заниматься политикой.

Их, по-моему, сбили с толку французские революции, в частности первая большевистская революция во Франции 1788–1793 годов, когда террор был объявлен добродетелью. Рядом были поставлены Хартия о правах человека и гильотина, куда они послали даже Лавуазье. И в то же время – свобода, равенство, братство. А потом, с 48‐го года, Парижская коммуна. Им показалось, что рождается класс, чистый разумом, чистый душой и так далее. Пролетариат. Он не обременен средствами владения, не обременен частной собственностью, а потому он чист и свободен в своих действиях. Оказалось все наоборот. Мы знаем и видели, что это за пролетарий, насколько он честен и чист. Будучи оторванным от всего, он стал просто автоматом, ходящим на работу и приходящим с работы. И получающим зарплату. Ну, не считая семейных отношений. Все.

ЮР Замечательный такой ученый… Гаспаров, знаете, да?

АЯ Да.

ЮР Он занимается Грецией. И там, у жертвенников, были написаны семь таких выдающихся мудростей. Одна из них гласит: «Худших везде большинство». Большевизм, который в ваших книжках, очень корреспондируется с этим большинством худших. То есть толпой, я говорю не «народ», не «люди», я говорю «толпа».

АЯ Мне кажется, что наша беда, беда современная – оттого, что мы исходим из внимания к психологии толпы. Между тем у толпы нет психологии, а только стадный инстинкт. Она не способна к выбору и восприятию чужого мнения в сдерживании инстинктов агрессии и обожания, подчинения вожаку. То есть она лишена возможности выбрать. А значит, быть свободной.

ЮР У нас сейчас нет культуры свободы. Она требует, по-моему, большой работы и некоего нравственного эталона. Пусть не всякий человек может его выполнить, но знает, что он есть. Свобода – это цепь самоограничений.

АЯ Согласен, и по моему убеждению тоже, свобода имеет ограничители. И в этом ее смысл! Иначе это будет воля наша российская, анархическая, «воля для меня». Свобода – это первый ограничитель. Второе – этика, закон. И третье – свобода другого человека. Вот все. Только в этом случае человек может считать себя свободным.

Проблема толпы действительно существует. Давайте-ка посмотрим, кто же на самом деле делал революцию? Есть такое расхожее мнение, что революцию планируют романтики, делают фанатики, а пользуются плодами революции негодяи. Что же, часто так и бывает. Но я все-таки склонен пользоваться не такими вот крылатыми обобщениями. Это миф, что революция делается чистыми руками. Она делается грязными руками. Вспомним, господи, что первое начали делать после февраля? Громить винные склады. Сколько людей тогда погибло!

Могу привести примеры и из 91‐го года. 21 августа меня пригласили выступить на Лубянскую площадь. Собралась огромная толпа, вплоть до Манежной площади, и заполонили Старую площадь, с загибом. Встретили с таким энтузиазмом, что я испугался. Это был крик восторга. Но мне в нем слышалась какая-то дикая неуправляемость, дикая такая анархия, способная на все. Что бы я ни сказал – хоть глупость, хоть не глупость, – все равно крик одобрения. И в какой-то момент я почувствовал, что дело-то ведь плохо.

Я вам клянусь, Юра, я вам клянусь. В один момент почувствовал – у меня аж спина испариной покрылась, и дрожь такая стала трясти. Стоило мне тогда сказать: «Ребята, а что это за здание у меня за спиной? Нужно оно нам или не нужно?» Я, конечно, могу ошибаться, но ей-богу, у меня было такое ощущение, что сейчас эта толпа заорет: «Не нужно» – и начнется побоище. Потом мне сказали, что там уже готовы были тысячи вооруженных людей, чтобы защитить КГБ.

Я был напуган. Думаю, попал. Хотя перед этим выступал в Моссовете с балкона и у Белого дома, ну и так далее. Но что такое толпа, я впервые почувствовал на Лубянке. Закончил, говорю: «Спасибо» – и спускаюсь. Тут меня взяли на руки, у меня фотография есть, и понесли. Я дрыгал ногами, неудобно, не привык, только мама, наверно, младенцем носила. И до Манежной меня тащили на руках, потом все-таки мне удалось как-то спуститься. И вся эта толпа меня провожала до Моссовета. Крики раздавались: «Вы только нам скажите, мы готовы!»

ЮР Почувствовали себя народным кумиром?

АЯ Вот понимаете, у меня, наверно, это распределилось как-то: страх за их бессмысленные действия и одновременно ощущение, что правильное дело делаем все-таки.

ЮР То есть ощутили себя все-таки частью толпы?

АЯ Если внимательно вслушаться в гул, в то, что там происходит: пение, борение, – жутковатость появляется. Жутковатость. Я толпу очень боюсь, очень боюсь бикфордова шнура. Вот кто-то где-то – нарочно ли, случайно – подожжет – и катастрофа. Единственное, что меня в этой мысли спасает, что народ теперь просто устал и махнул рукой не только на восторги, но и на протесты, и на возмущения.

ЮР Александр Николаевич, среди советских или партийных лидеров вы хоть и были, может быть, белой или серой относительно вороной, но все-таки были из этого круга. Как к вам относятся сейчас эти люди?

АЯ У меня нет никаких контактов, я не иду на них. Это чрезвычайно скучно. Да мне и неохота, знаете, петь старые песни.

ЮР А как произошел этот поворот от веры в коллективизм до отторжения большевизма? Мне интересно, потому что это свидетельство какого-то живого организма, который разворачивается, получает возможность осмыслить ситуацию.

АЯ Ну, в Конституционном суде я привел слова Бальзака, что не меняют своих мнений одни болваны. Потом они обиделись, вот эти болваны. Но ничего не поделаешь.

Если вы посмотрите мою статью, написанную еще до перестройки, когда я был послом в Канаде, статью о догматизме и традициях, там уже достаточно открыто изложена моя позиция о том, как догматизм мешает развитию. И я сравниваю наглый динамизм с замшелым традиционализмом. И все-таки склоняюсь скорее к динамизму. У меня нет ни одной статьи по марксизму-ленинизму.

ЮР Как же это вы – идеолог, секретарь ЦК КПСС, увернулись?

АЯ А вот так. Я никогда не считал себя верующим, но у меня нет ни одной строчки оголтелого атеистического характера против религии. Я не провел ни одного такого рода совещания, от всех таких совещаний, конференций ушел.

Вы вправе задать вопрос: что ж ты, милый мой, хитришь-то? Как же ты тут выжил-то? Чего ты выпендриваешься?

ЮР Лукавили?

АЯ Лукавил, да. А я отвечаю на это вот как. Почему меня так долго не выгоняли, хотя в конце концов выгнали? А вот как-то наградил Господь Бог умением слагать слова в политических текстах. В партийных аппаратах к пишущим было постоянное недоверие. Но вместе с тем помощников-то держали. Кто-то должен был писать. И я не помню ни одного, как говорят, небожителя, с кем я отработал в ЦК, которому бы я не писал доклады. Ну, какие? Апрельские да ноябрьские.

Дело иногда доходило до смешного. Я помню, Ильичёв мне сказал: «Сделай Подгорному[149] ноябрьский доклад, привлеки кого-нибудь». Я позвонил Саше Борину[150], говорю: «Ты давай международную политику пиши, а я внутреннюю». Ну, написали, склеил то, что сделали, и послали. И Подгорный прочел… Слышу, там в одном месте бессмыслица, в другом. Поменяли, как им удобно, ничего, что глупости.

ЮР Никто из них сам не мог писать?

АЯ Никто. Кроме Горбачёва. Ну, это уже отдельный случай. Это, конечно, редкое исключение. Брежнев вообще не писал, ручки не брал.

ЮР И чем умнее вы писали этот доклад, тем более вы продлевали политическую жизнь этого человека, потому что вы создавали ему популярность?

АЯ Ну, прогрессивного-то там особенно не было. Слова просто складывались по схеме, а набор был абсолютно известен. Это единство советского общества, промышленность, сельское хозяйство, культура. И конечно, международные дела и какие мы мирные, какие мы хорошие, и какие собаки там, того и гляди нас проглотят с потрохами.

ЮР Ну, эта тенденция, она существует и сегодня.

АЯ В известной мере. Но к нынешним речам можно придраться, если смотреть глазами того времени. Все-таки стилистика несколько изменилась.

ЮР Существовало определение, что, мол, спичрайтер владеет стилем Леонида Ильича.

АЯ Да-да. Один из секретарей даже однажды сказал мне откровенно: «Александр Николаевич, я тебя очень прошу, чтобы в докладе не было ни одной мысли, которой нет у Леонида Ильича».

ЮР Александр Николаевич, вы человек, умудренный опытом, академик… Мне бы хотелось, чтобы вы посоветовали – как выживать сейчас? Человек все равно находится в положении насилуемого.

АЯ Да, ощущения, что ты по-настоящему свободен, нет. Все равно словно в какой-то клетке. В чем дело?

Мы, если честно говорить, в течение последних одиннадцати-двенадцати лет перестройки кое-что начали, но ничего не закончили. Понимаете? Возьмем первый этап. Вот гласность, прекрасно! Она, конечно, убила тоталитарный строй в значительной степени. Появились все эти народные депутаты, люди стали выбирать, власть менять. Окончание холодной войны, ядерной холодной войны. Прекрасно. Это величайшее достижение. А дальше Горбачёв не сказал ничего нового. А мог бы: та же рыночная экономика, свобода торговли, приватизация, защита иностранных инвестиций и так далее. Хотя разговоры были.

Пришла новая власть. Началась приватизация, освобождение цен, свобода торговли, начались разговоры об армейской, судебной реформах. И опять ничего не завершено. Нельзя быть полубеременным. Не будет ребенка. Незаконченность реформ создает поле для коррупции, преступности, недоверия, разочарования, и в конце концов, если хотите, для нравственной деградации. Да отдайте человеку в частную собственность ничейную эту собственность, которую сейчас разделить не могут, растаскивают по кускам. Ну отдайте. Он сам защитит ее. Нет. Мы не хотим. Я понимаю, почему большевистская Дума не хочет этого, это мне понятно. У них свои взгляды, своя идеология, землю никогда не отдадут крестьянам – как обещал товарищ Ленин и обещание, естественно, не выполнил. Правда, и Временное правительство сбежало, тоже не выполнило. И до сих пор нет у крестьянина земли, нету. А как? Пока земля не окажется в частной собственности, никаких реформ не будет, поверь мне. Или они будут идти вяло, знаете, полусонно. То ли они есть, то ли нет.

Или приватизация. Все критикуют Чубайса за приватизацию. А я критикую за то, что все мы, как великий вождь Ленин, подняли руку и держим…

ЮР Сейчас мы с вами, Александр Николаевич, нарушим эту традицию. Мы начали беседу и заканчиваем ее. Спасибо вам, и желаю, чтобы вы сорок томов своего труда завершили, и мы еще смогли после этого с вами побеседовать.

АЯ И выпить.

ЮР И выпить.

P. S. Читателю: Третьим будешь?

Примечания

1

Белла Ахатовна Ахмадулина (1937–2010) – крупнейшая русская лирическая поэтесса второй половины XX века, писательница, переводчица. Лауреат Государственных премий СССР (1989) и Российской Федерации (2005). – Здесь и далее – примечания редактора.

2

Борис Асафович Мессерер (р. 1933) – театральный художник, сценограф, педагог, автор сценографии более ста пятидесяти оперных, балетных и драматических спектаклей, в том числе в Большом театре, Театре им. Моссовета, театре «Современник» и др.

3

Речь идет о стихотворении Б. А. Ахмадулиной «Это я» (1950), в котором есть строки:

Плоть от плоти сограждан усталых,

хорошо, что в их длинном строю

в магазинах, в кино, на вокзалах

я последнею в кассу стою…

4

«Метрóполь» – литературно-художественный иллюстрированный альманах, представивший неподцензурные, т. е. вышедшие без разрешения Главлита, тексты как известных, так и ранее не печатавшихся авторов. Был издан в Москве в декабре 1978 года; в 1979 году вышел в американском издательстве «Ардис». Б. А. Ахмадулина принимала участие в создании альманаха, ее муж Б. А. Мессерер был одним из его оформителей.

5

30 ноября 1962 года на стадионе во Дворце спорта «Лужники», перед аудиторией в 14 тысяч человек, состоялся большой поэтический вечер, в котором приняли участие Б. А. Ахмадулина, Е. А. Евтушенко, А. А. Вознесенский, Б. Ш. Окуджава и др. Вечер знаменовал собой начало эпохи «стадионной поэзии» и ярко продемонстрировал глубокий интерес советского общества к поэтическому творчеству. Впоследствии выступления авторов-«шестидесятников», включая и Ахмадулину, неоднократно собирали огромные аудитории, демонстрировались по телевидению и т. д.

6

«Звук указующий» – стихотворение Б. А. Ахмадулиной, написанное в 1983 году. Под этим же заглавием в 1995 году в «Лениздате» вышел сборник ее избранной поэзии.

7

Свети-Цховели – кафедральный патриарший собор Грузинской православной церкви в городе Мцхета.

8

Владимир Николаевич Леонович (1933–2014) – советский и российский поэт и переводчик.

9

Б. А. Ахмадулина снялась в фильме режиссера Динары Кулдашевны Асановой (1942–1985) «Ключ без права передачи» (1976) в эпизодической роли декламатора стихов на улице у Пушкинского дома на Мойке.

10

Ахмадулина Б. А. Сочинения: в 3 т. / сост. и подгот. текста Б. Мессерера. М.: ПАН: ТОО «Корона-принт», 1997.

11

Андрей Георгиевич Битов (1937–2018) – писатель, эссеист, поэт, сценарист. Один из основоположников постмодернизма в русской литературе. После публикации произведений Битова в альманахе «Метрополь» в 1978 году автор стал невыездным и не издавался в СССР до 1985 года. Лауреат Государственных премий РФ (1992, 1997) и ряда международных наград.

12

«Человек в пейзаже» – повесть А. Г. Битова, написанная в 1983 году и позже вошедшая как одна из частей в его «роман-странствие» «Оглашенные» (1995).

13

Виктор Рафаэльевич Дольник (1938–2013) – орнитолог, доктор биологических наук, профессор, главный научный сотрудник Зоологического института РАН. Наиболее известен благодаря своим работам по этологии человека, на основе которых в 1994 году опубликовал книгу «Непослушное дитя биосферы». В. Р. Дольнику посвящена повесть А. Г. Битова «Птицы, или Новые сведения о человеке» (1971, 1975), также вошедшая в роман «Оглашенные».

14

«БаГаЖъ» – неформальное объединение, созданное в 1991 году, в которое вошли А. Г. Битов, Б. А. Ахмадулина, Р. Л. Габриадзе, Юз Алешковский, М. М. Жванецкий. В 2012 году была издана одноименная книга Битова, посвященная его друзьям.

15

Елена Георгиевна Боннэр (1923–2011) – правозащитница, диссидентка, публицист, вторая жена академика А. Д. Сахарова (с 1972 года). Андрей Дмитриевич Сахаров (1921–1989) – советский физик-теоретик, один из создателей первой советской водородной бомбы, известный диссидент и правозащитник. Лауреат Нобелевской премии мира (1975).

16

А. Д. Сахаров защитил кандидатскую диссертацию в 1947 году, а уже в 1948‐м был зачислен в качестве младшего научного сотрудника в «специальную теоретическую группу» по созданию нового вида ядерного оружия – водородной бомбы. Группа работала в условиях строгой секретности. С 1950 года деятельность по созданию бомбы проходила в закрытом городе Арзамас‐16 (сейчас Саров).

17

В 1968 году закончилась работа А. Д. Сахарова на секретном объекте в Арзамасе‐16. В 1987‐м, в связи с перестройкой, он был освобожден после почти семилетней ссылки в город Горький, куда его вместе с Е. Г. Боннэр отправили в 1980 году за правозащитную деятельность (сам Сахаров связывал ссылку со своими протестами против ввода советских войск в Афганистан), предварительно лишив ученого всех государственных наград, а также звания трижды Героя Социалистического Труда.

18

В 1970 году в Калуге проходил процесс Б. Б. Вайля и Р. И. Пименова, обвинявшихся в распространении самиздата. Чтобы поддержать подсудимых, в город съехались десятки правозащитников и сочувствующих. В их числе были и А. Д. Сахаров и Е. Г. Боннэр.

19

Валерий Николаевич Чалидзе (1938–2018) – физик, известный правозащитник и диссидент, редактор и издатель самиздатовских журналов. Один из основателей (наряду с А. Д. Сахаровым) Комитета прав человека в СССР (1970). Сам Сахаров вспоминал о первой встрече с Е. Г. Боннэр так: «В сентябре – октябре я несколько раз бывал у Валерия [Чалидзе] – он рассказывал мне о деле Пименова и Вайля. Во время одного из этих визитов к Валерию у него сидела красивая и очень деловая на вид женщина, серьезная и энергичная. <…> Со мной он ее не познакомил, и она не обратила на меня внимания. Но когда посетительница ушла, он с некоторой гордостью сказал:

– Это Елена Георгиевна Боннэр. Она почти всю жизнь имеет дело с зэками, помогает многим!» (Сахаров А. Д. Воспоминания. Т. 1. М., 2006. С. 683).

20

Сергей Пантелеевич Мавроди (1955–2018) – создатель нескольких финансовых пирамид, в том числе крупнейшей – АО «МММ» (основана в 1989 году), ущерб от которой оценивается в 3 миллиарда рублей. В 1994 году, когда С. П. Мавроди находился в заключении по обвинению в сокрытии доходов, его кандидатура была выдвинута на дополнительные выборы в Государственную думу от Мытищинского района Москвы. После этого, согласно закону о выборах, он был выпущен на свободу и 30 октября 1994 года избран депутатом парламента. За почти год своей депутатской деятельности (полномочия прекращены 6 декабря 1995 года) присутствовал только на одном заседании Государственной думы.

21

А. Д. Сахаров добивался того, чтобы его жене разрешили выехать за границу для проведения сложной операции на сердце. Власти пошли на уступки только в 1985 году, после длительной голодовки Сахарова и его письма М. С. Горбачеву с обещанием «прекратить общественные выступления, кроме исключительных ситуаций».

22

Рой Александрович Медведев (р. 1925) и Жорес Александрович Медведев (1925–2018) – ученые, публицисты, диссиденты.

23

Рукописи воспоминаний А. Д. Сахарова, работу над которыми он начал летом 1978 года, несколько раз похищались и изымались при обысках сотрудниками КГБ. Сам Сахаров так писал об этом в предисловии к опубликованным воспоминаниям: «…В ноябре 1978 года, т. е. еще до моей высылки в Горький, часть набросков была похищена при негласном обыске. В марте 1981 года сотрудники КГБ украли мою сумку с рабочими блокнотами, документами и дневниками, при этом опять пропала часть рукописей воспоминаний. В течение 1981–1982 годов я восстановил пропавшее и продолжил работу, написав большую часть текста. <…> …уже в октябре [1982 года] КГБ украл 900 страниц готовой рукописи; потом был обыск у Люси в поезде с новыми изъятиями… в мае она – лежачая больная – вынуждена вопреки всем правилам медицины и самосохранения выйти ночью из дома… чтобы передать для пересылки восстановленные мною с огромным трудом за полгода страницы» (Сахаров А. Д. Воспоминания. Т. 1. С. 9).

24

В 1989 году А. Д. Сахаров был избран народным депутатом от АН СССР и участвовал в I Съезде народных депутатов СССР, открывшемся 25 мая. Одним из эпизодов съезда было получившее бурную поддержку из зала выступление депутатов, которые резко осуждали Сахарова за его интервью об Афганской войне, опубликованное в канадской газете. В дальнейшем речи Сахарова на съезде сопровождались неодобрительными выкриками присутствующих и свистом. Во время последнего выступления, когда Сахаров пытался зачитать «декрет о власти» с критикой политической системы СССР и итогов съезда, ему отключили микрофон.

25

За отмену 6‐й статьи Конституции СССР, которая гласила, что «КПСС является руководящей и направляющей силой» в государстве, выступала на II Съезде народных депутатов СССР (12–24 декабря 1989 года) Межрегиональная депутатская группа, одним из сопредседателей которой был А. Д. Сахаров. В августе 1988 года Сахаров был избран председателем совета общественной организации «Мемориал» (признана иностранным агентом и в 2021 году ликвидирована в Российской Федерации), занимавшейся реабилитацией и увековечением памяти жертв политических репрессий и не имевшей на тот момент государственной регистрации.

26

«Воспоминания» А. Д. Сахарова были изданы в России всего через год после этого интервью: Сахаров А. Д. Воспоминания: в 2 т. / ред. – сост. Е. Холмогорова, Ю. Шиханович. М.: Права человека, 1996.

27

Физический институт им. П. Н. Лебедева АН СССР, в котором А. Д. Сахаров работал в 1969–1989 годах.

28

Речь о возвращении А. Д. Сахарова и Е. Г. Боннэр из горьковской ссылки в Москву в 1986 году.

29

ЦЕРН (CERN) – Европейский центр ядерных исследований. Речь идет о строительстве Большого электрон-позитронного коллайдера, который был запущен в 1989 году и демонтирован в 2000 году. В тоннеле, где он был размещен, в настоящее время установлен Большой адронный коллайдер.

30

Лидия Корнеевна Чуковская (1907–1996) – редактор, писательница, диссидентка. Вдова физика-теоретика М. П. Бронштейна, репрессированного в 1937 году, работами которого по теории гравитации и космологии интересовался А. Д. Сахаров.

31

Андрей Алексеевич Амальрик (1938–1980) – советский писатель, журналист, диссидент.

32

Поэту и писателю Владимиру Николаевичу Корнилову (1928–2002) принадлежит стихотворение «Вечера на кухне», опубликованное в «Сахаровском сборнике» 1981 года:

…Вечера на сахаровской кухне

Продолжались и среди зимы,

И надежды все еще не тухли,

И плечом к плечу сидели мы…

33

Софья Васильевна Каллистратова (1907–1989) – советский адвокат, член Московской Хельсинкской группы, выступала в защиту диссидентов во время ряда политических процессов в СССР.

34

Виктор Луи (наст. имя Виталий Евгеньевич Луи; 1928–1992) – советский и английский журналист, сотрудничавший с КГБ. Первым сообщил о серии взрывов в московском метро 8 января 1977 года, упомянув о возможной причастности к ним советских диссидентов. В своем «Обращении к мировой общественности», обнародованном 12 января 1977 года, А. Д. Сахаров высказывал подозрение, что взрывы были провокацией советских спецслужб с целью оправдать новые репрессии против инакомыслящих. Впоследствии по обвинению в организации терактов были осуждены и приговорены к смертной казни армянские националисты С. Затикян, А. Степанян и З. Багдасарян. Сахаров выступал против приговора, считая их вину недостаточно доказанной.

35

Борис Львович Васильев (1924–2013) – писатель, сценарист, участник Великой Отечественной войны. Наиболее известен благодаря произведениям, посвященным военному опыту и остросоциальным проблемам советской действительности: «А зори здесь тихие…» (1969), «В списках не значился» (1974), «Завтра была война» (1984) и др. По его сценариям снято более 20 фильмов. Лауреат Государственной премии СССР (1975) и многочисленных отечественных и международных наград. В 1980–90‐х годах активно участвовал в общественно-политической жизни, был депутатом I Съезда народных депутатов СССР.

36

9 апреля 1989 года силами внутренних войск МВД СССР и советской армии был разогнан оппозиционный митинг у Дома правительства Грузинской ССР, проходивший под лозунгами «Долой коммунистический режим!», «Долой русский империализм!», «СССР – тюрьма народов!» и др. В ходе операции погиб 21 человек и почти три сотни пострадало. Б. Л. Васильев был членом комиссии Съезда народных депутатов СССР по расследованию этих событий. Комиссия констатировала «наличие серьезных просчетов и нарушений закона» в действиях как общесоюзных, так и республиканских органов. В ходе I Съезда народных депутатов (май – июнь 1989 года) М. С. Горбачёв отказался взять на себя ответственность за произошедшее.

37

Прощание с Булатом Окуджавой состоялось 17 июня 1997 года в Театре им. Е. Вахтангова в Москве.

38

ИТР – инженерно-технический работник.

39

Александр Александрович Великанов (р. 1938) – архитектор, сценограф, профессор Московского архитектурного института. Работал над более чем 50 постановками в разных театрах СССР и России. Сын советского архитектора Александра Петровича Великанова (1900–1955), который занимался проектированием общественных зданий, в том числе принимал участие в создании неосуществленного проекта Дворца Советов.

40

Владимир Георгиевич Гельфрейх (1885–1967) – архитектор, дважды лауреат Сталинской премии первой степени (1946, 1949). Автор проекта здания Министерства иностранных дел на Смоленской площади – одной из «сталинских высоток» (1947–1953).

41

Исидор Аронович Француз (1896–1991) был одним из сотрудников личной мастерской А. В. Щусева и принимал участие почти во всех крупных проектах выдающегося архитектора. Искусствовед С. О. Хан-Магомедов обнаружил в архивах чертежи Мавзолея В. И. Ленина, на которых подпись А. В. Щусева нанесена поверх стертой подписи И. А. Француза, что дало повод для предположений, что последний и являлся настоящим автором проекта.

42

Виктор Васильевич Гришин (1914–1992) – советский партийный и государственный деятель, в 1967–1985 годах – первый секретарь Московского городского комитета КПСС.

43

Реваз (Резо) Леванович Габриадзе (1936–2021) – режиссер, художник, скульптор, писатель, драматург. Автор сценариев к фильмам «Мимино», «Не горюй!», «Кин-дза-дза» и др. Заслуженный деятель искусств Грузии (1979), лауреат Государственной премии СССР (1989).

44

Шота Дмитриевич Кавлашвили (1926–1995) – главный архитектор и руководитель главного архитектурно-планировочного отдела Тбилиси с 1970 года, автор проектов реставрации Старого города.

45

Питер Брук (1925–2022) – английский режиссер театра и кино. Работал в Королевском Шекспировском театре. С 1970 года – глава Международного центра театральных исследований в Париже.

46

Авлипий Давидович Зурабашвили (1902–1994) – грузинский психиатр, академик АН Грузинской ССР (1955), АМН СССР (1960).

47

См. примеч. на стр. 105.

48

Р. Л. Габриадзе создал несколько серий графических рисунков, посвященных разным эпизодам биографии великого поэта. В 1990 году вышел альбом «Пушкин в Испании» с предисловием А. Г. Битова.

49

Иван Андреевич Духин (1941–2005) – краевед, кампанолог, реставратор. Консультировал специалистов по отливке колоколов для восстановленного храма Христа Спасителя.

50

«Германия, Германия превыше всего» (нем.).

51

Шандал – тяжелый подсвечник.

52

Аида Моисеевна Топешкина (псевд. Любовь Молоденкова; 1936–2021) – поэтесса, диссидентка, коллекционер авангардной живописи, организатор независимых квартирных выставок.

53

Владимир Николаевич Осипов (1938–2020) – публицист, общественный деятель, диссидент.

54

Александр Ильич Гинзбург (1936–2002) – журналист, издатель и редактор самиздатовских журналов, правозащитник, член Московской Хельсинкской группы.

55

Борис Иосифович Жутовский (1932–2023) – художник, иллюстратор, писатель, представитель советского «неофициального искусства». Создатель нескольких циклов графических портретов, в том числе «Последние люди империи».

56

Так называемая Таганская выставка в ноябре 1962 года, после которой по европейским каналам прошли репортажи о появлении в СССР не утвержденного сверху искусства.

57

Экспозиция, посвященная 30‐летию Московского отделения Союза художников СССР.

58

Студия Элия Белютина «Новая реальность», собравшая многих художников, находившихся в поиске нового художественного языка.

59

«Прометей» – историко-биографический альманах серии «Жизнь замечательных людей», выходил в 1966–1990 годах.

60

Сергей Никитич Хрущёв (1935–2020) – ученый, доктор технических наук, заместитель директора ИНЭУМ, публицист. Сын Н. С. Хрущёва, автор воспоминаний об отце «Пенсионер союзного значения» (1989).

61

После отстранения от власти Н. С. Хрущёв надиктовал на магнитофон воспоминания, которые были вывезены на Запад и на английском языке изданы в США в 1970 и 1974 годах. В ноябре 1970 года Н. С. Хрущёв был вынужден по требованию партийного руководства написать заявление, что он якобы не передавал мемуары для публикации на Западе и это фальшивка.

62

Сигизмунд Александрович Леваневский (1902–1937) – советский летчик, один из первых Героев Советского Союза (1934). Пропал без вести 13 августа 1937 года при попытке перелета через Северный полюс в США (совместно с Н. Г. Кастанаевым, В. И. Левченко, Н. Н. Годовиковым, Г. Т. Побежимовым, Н. Я. Галковским). Поиски пропавших летчиков, организованные как СССР, так и США, не принесли результатов.

63

Эрнст Иосифович Неизвестный (1925–2016) – скульптор, монументалист, график. Творчество Неизвестного подвергалось резкой критике Н. С. Хрущёва, называвшего его работы дегенеративным искусством. Однако в 1974 году, по просьбе родственников бывшего советского лидера, скульптор создал надгробный памятник Н. С. Хрущёва, установленный на Новодевичьем кладбище.

64

Даниил Семёнович Данин (1914–2000) – писатель, литературный критик, популяризатор науки. Мемуары «Бремя стыда», посвященные Б. Л. Пастернаку и его взаимоотношениям с литературным сообществом, вышли в 1996 году.

65

Владимир Борисович Янкилевский (1938–2018) – художник, график, иллюстратор, один из наиболее ярких представителей московского «неофициального искусства». Эдуард Аркадьевич Штейнберг (1937–2012) – художник, сформировавшийся в среде московского «неофициального искусства», представитель второй волны русского авангарда.

66

Юло Ильмар Соостер (1924–1970) – эстонский художник. В 1949 году был репрессирован, до 1956 года находился в лагере. Один из лидеров советского «неформального искусства» 50–60-х годов.

67

Миша Шаевич Брусиловский (1931–2016) – художник, график, монументалист, заслуженный художник РФ (2011), почетный член Российской академии художеств (2013). Алексей Афанасьевич Казанцев (1928–2002) – художник, график, иллюстратор, книжный дизайнер. Виталий Михайлович Волович (1928–2018) – художник, график, народный художник РФ (2016), академик Российской академии художеств (2012).

68

Сергей Александрович Ермолинский (1900–1984) – киносценарист и драматург, автор сценариев фильмов «Машенька» (1942), «Дорога» (1955), «Неуловимые мстители» (1966), «Эскадрон гусар летучих» (1980) и др.

69

Отар Давидович Иоселиани (р. 1934) – грузинский режиссер, сценарист и актер. В 1982–2006 годах снимал кино во Франции. Режиссер фильмов «Листопад» (1968), «Жил певчий дрозд» (1971), «Пастораль» (1976), «Фавориты луны» (1984), «Охота на бабочек» (1992) и др.

70

Яуф – ящик упаковочный для фильмов.

71

«Летят журавли» (1957) – черно-белый фильм режиссера Михаила Калатозова, снятый по мотивам повести Виктора Розова «Вечно живые». Лауреат «Золотой пальмовой ветви» Международного Каннского кинофестиваля 1958 года. Знаменовал собой поворот в изображении Великой Отечественной войны в советском кинематографе: акцент в фильме делался не на фронтовые события, а на жизнь обычных людей, исковерканную войной.

72

Юрий Константинович Горелов (1931–2018) – натуралист, зоолог, старший научный сотрудник заповедника Бадхыз на юге Туркмении.

73

Филипп Тимофеевич Ермаш (1923–2002) – советский государственный и партийный деятель, председатель Государственного комитета СССР по кинематографии с 1972 по 1986 год.

74

Ладо (Владимир) Гудиашвили (1896–1980) – грузинский художник, график, монументалист, педагог. Народный художник СССР (1972).

75

11 ноября 1989 года виолончелист, дирижер и педагог Мстислав Леопольдович Ростропович (1927–2007) дал концерт на обломках Берлинской стены. 19 августа 1991 года он прилетел в Москву из Парижа, чтобы участвовать в защите Белого дома во время августовского путча.

76

Сергей Адамович Ковалёв (1930–2021) – диссидент, правозащитник, советский и российский общественный деятель. Избирался в качестве депутата Государственной думы первого, второго и третьего созывов (1993–2003). Первый уполномоченный по правам человека в России (1994–1995). Принимал участие в подготовке Российской Декларации прав человека и гражданина (1991) и второй главы Конституции РФ «Права и свободы человека и гражданина» (1993). С 1996 по 2021 год – председатель правозащитного общества «Мемориал» (признано иностранным агентом и в 2021 году ликвидировано в Российской Федерации).

77

Арсений Борисович Рогинский (1946–2017) – правозащитник, в 1988–1989 годах – один из основателей общества «Мемориал» (признано иностранным агентом и в 2021 году ликвидировано в Российской Федерации). Исследователь эпохи сталинских репрессий.

78

Анатолий Игнатьевич Приставкин (1931–2008) – советский и российский писатель, журналист, общественный деятель. С 1992 года – председатель Комиссии по помилованию при Президенте РФ.

79

«Хроника текущих событий» – первый неподцензурный информационный бюллетень в СССР, выходил и распространялся в самиздате с 1968 по 1983 год. С. А. Ковалёв принимал участие в подготовке бюллетеня с 1971 года, был выпускающим редактором номеров 28–30, 32–34. В 1974 году осужден по обвинению в «антисоветской агитации и пропаганде».

80

Имеются в виду приговоры А. Б. Рогинскому (осужден в 1981 году по обвинению в подделке документов) – к четырем годам лишения свободы и С. А. Ковалёву – к семи годам лишения свободы и трем годам ссылки.

81

Юрий Владимирович Андропов (1914–1984) занимал пост генсека с 12 ноября 1982-го по 9 февраля 1984 года; после его смерти пост перешел к Константину Устиновичу Черненко (1911–1985), чье правление также завершилось его кончиной 10 марта 1985 года. После К. У. Черненко Генеральным секретарем ЦК КПСС стал М. С. Горбачёв.

82

«Дело КПСС» – процесс 1991–1992 годов, на котором Конституционным судом РФ был рассмотрен вопрос о соответствии Конституции указов президента Б. Н. Ельцина о роспуске коммунистической партии.

83

Павел Сергеевич Грачёв (1948–2012) – министр обороны Российской Федерации (1992–1996), генерал российской армии (май 1992).

84

В 1989 году А. Д. Сахаров избирался в качестве народного депутата СССР от Академии наук. В том же году Б. Н. Ельцин был избран народным депутатом СССР по национально-территориальному округу № 1 (город Москва).

85

Трофим Денисович Лысенко (1898–1976) – советский агроном и биолог, создатель псевдонаучной концепции «мичуринской биологии», противопоставленной классической генетике. Деятельность Лысенко пользовалась широкой поддержкой советской власти (сначала И. В. Сталина, затем Н. С. Хрущёва).

86

21 сентября – 4 октября 1993 года произошел разгон Съезда народных депутатов и Верховного Совета РФ, сопровождавшийся вооруженными столкновениями на улицах Москвы и приведший к гибели больше ста человек.

87

Егор Тимурович Гайдар (1956–2009) – один из идеологов и руководителей российских экономических реформ 1990‐х годов. Занимал ряд высоких постов в правительстве.

88

Алексей Леонардович Головков (1956–2009) занимал пост руководителя аппарата правительства с ноября 1991-го по январь 1993 года.

89

Виктор Васильевич Илюшин (р. 1947) был в то время (май 1992 – август 1996) первым помощником Президента РФ.

90

Сергей Александрович Филатов (р. 1936) – руководитель администрации Президента РФ и председатель экспертно-аналитического совета при Президенте РФ с 1993 по 1996 год.

91

Владимир Всеволодович Крайнев ((1944–2011) – пианист, музыкальный педагог, общественный деятель. С 1966 года – солист Московской филармонии, с 1987 года – профессор Московской консерватории им. П. И. Чайковского. В 1992–2011 годах – профессор Высшей школы музыки и театра (Hochschule) в Ганновере. Организатор фестиваля «Владимир Крайнев приглашает» и Международного конкурса юных пианистов в Харькове. Лауреат Государственных премий СССР (1986) и РФ (2006).

92

Анаида Степановна Сумбатян (1905–1985) – пианистка и педагог, заслуженный учитель школы РСФСР (1966).

93

Александр Александрович Слободяник (1941–2008) – пианист, заслуженный артист РСФСР (1974). C 1989 года проживал в США.

94

Генрих Густавович Нейгауз (1888–1964) – пианист, педагог и музыкальный писатель, народный артист РСФСР (1956), доктор искусствоведения.

95

Наталья Григорьевна Гутман (р. 1942) – виолончелистка, педагог. Заслуженная артистка России (1984), лауреат Государственной премии РФ (2000).

96

Станислав Генрихович Нейгауз (1927–1980) – пианист, педагог, народный артист России (1978), с 1975 года – профессор Московской консерватории.

97

Станислав Станиславович Бунин (р. 1966) – пианист, музыкальный педагог. С 1990‐х годов живет и работает в Японии.

98

Самвел Сумбатович Алумян (1941–1987), Лев Николаевич Власенко (1928–1996) – пианисты, педагоги, преподаватели Московской консерватории им. П. И. Чайковского.

99

Конкурс пианистов имени Вана Клиберна – конкурс академических пианистов, основанный в 1964 году в честь победы американского пианиста Вана Клиберна (1934–2013) на Первом Международном конкурсе имени Чайковского в Москве в 1958 году. Проходит каждые четыре года.

100

Кирилл Юрьевич Лавров (1925–2007) – актер и режиссер театра и кино, с 1989 года – художественный руководитель Большого драматического театра им. Г. А. Товстоногова. Народный артист СССР (1972), лауреат Государственной премии СССР (1978). Сын выдающегося советского актера Юрия Сергеевича Лаврова (1905–1980).

101

Виктор Петрович Гонтарь (1905–1987) – директор Киевского театра русской драмы им. Леси Украинки и Киевской оперы (с 1954 года), муж дочери Н. С. Хрущёва от первого брака Юлии.

102

Вера Иосифовна Улик (1928–1995) – актриса, народная артистка ТАССР (1970), работала в Киевском театре русской драмы им. Леси Украинки с 1950 по 1952 год.

103

Николай Павлович Акимов (1901–1968) – режиссер, театральный художник, народный артист СССР (1960). В 1935–1949 годах и с 1955 года – главный режиссер Ленинградского театра комедии. В 1951–1955 годах – главный режиссер и художник Театра имени Ленсовета.

104

Виталий Павлович Полицеймако (1906–1967) – актер театра и кино, народный артист СССР (1957), лауреат Сталинской премии (1951). С 1930 года работал в Большом драматическом театре.

105

Речь идет о документальном фильме режиссера Семена Давидовича Арановича «Сегодня – премьера» (1965), в котором прослеживается история создания спектакля «Три сестры» по пьесе А. П. Чехова в Большом драматическом театре (премьера состоялась 23 января 1965 года).

106

Владислав Игнатьевич Стржельчик (1921–1995) – актер театра и кино, народный артист СССР (1974). С 1940 года работал в Большом драматическом театре.

107

Юрий Петрович Любимов (1917–2014) – режиссер, актер, педагог, народный артист России (1992), лауреат Сталинской премии (1952), Государственной премии РФ (1997). В 1964–1984 годах и с 1989 года – художественный руководитель, с 1990 года – директор Московского театра на Таганке. Спектакли Ю. П. Любимова отличались бескомпромиссной гражданской позицией, их называли «островом свободы в несвободной стране».

108

В 1984 году, после долгого противостояния Ю. П. Любимова и партийного руководства, режиссера, находившегося в тот момент за рубежом, лишили гражданства СССР и уволили из Театра на Таганке. Имя Любимова было убрано со всех афиш, а на его должность назначили А. В. Эфроса. Вынужденная эмиграция продолжалась до 1988 года, когда Любимов вернулся в Москву и возобновил творческую деятельность на родине. В 1992 году в коллективе Театра на Таганке вспыхнул конфликт, в результате которого часть актеров отделилась от основной труппы и образовала свой театр – «Содружество актеров Таганки», занявший новое здание, предназначавшееся для Театра на Таганке и достроенное в 1980 году. Ю. П. Любимов и часть актеров остались в старом здании на Земляном Валу.

109

Петр Нилович Демичев (1918–2010) – советский партийный и государственный деятель. В 1974–1986 годах – министр культуры СССР.

110

Борис Васильевич Щукин (1894–1939) был одним из первых актеров, воплотивших образ В. И. Ленина в театре и кино (спектакль «Человек с ружьем», 1937, и фильмы «Ленин в Октябре», 1937, и «Ленин в 1918 году», 1939).

111

Песня Булата Окуджавы «О Володе Высоцком» (1980).

112

Имеется в виду обширное собрание пьес драматурга и сценариста Михаила Филипповича Шатрова (1932–2010), посвященных биографии В. И. Ленина.

113

Николай Николаевич Губенко (1941–2020) – режиссер, актер театра и кино, сценарист, общественный деятель. Народный артист РСФСР (1985). Министр культуры СССР с 1989 по 1991 год. С 1964 года работал в Театре на Таганке, в 1987 году сменил А. В. Эфроса на должности главного режиссера. В 1988 году, после восстановления Ю. П. Любимову советского гражданства, уступил ему место режиссера, оставшись простым актером. В результате возникших разногласий возглавил отделившуюся от коллектива Театра на Таганке группу актеров; с 1993 года – главный режиссер театра «Содружество актеров Таганки».

114

Александр Викторович Минкин (р. 1946) – журналист, театровед, писатель. В 1990–1991 годах – театральный обозреватель журнала «Огонек».

115

Вацлав Гавел (1936–2011) – чешский государственный и общественный деятель, драматург. В 1970–1980‐е годы – один из лидеров правозащитного движения в Чехословакии. Неоднократно подвергался тюремному заключению. Лидер организации «Гражданский форум», способствовавшей победе в Чехословакии «бархатной революции» – серии мирных гражданских протестов в ноябре – декабре 1989 года, которые привели к отстранению от власти коммунистической партии и к демократизации общества. В 1989–1992 годах – президент Чехословакии. После разделения страны на Чехию и Словакию – президент Чехии (1993–2003).

116

Речь идет о запрещенных в разные годы и подвергавшихся цензуре спектаклях Театра на Таганке: «Берегите ваши лица» (на основе стихов А. А. Вознесенского, 1970), «Владимир Высоцкий» (1981, возобновлен в 1988 году), «Борис Годунов» (1982, возобновлен в 1988 году), «Павшие и живые» (на основе стихов поэтов, сражавшихся на фронтах Великой Отечественной войны, 1965).

117

Давид Львович Боровский-Бродский (1934–2004) – театральный художник, сценограф. Народный художник РФ (1994), лауреат Государственной премии РФ (1998). Главный художник Театра на Таганке с 1967 по 2000 год, создатель уникального визуального стиля театра. Поставил совместно с Ю. П. Любимовым более 20 спектаклей, как в России, так и за рубежом.

118

Владимир Владимирович Алекси-Месхишвили (1941–2021) – выдающийся детский кардиохирург и ученый, лауреат Государственной премии СССР (1986). С 1968 по 1989 год работал в Институте сердечно-сосудистой хирургии им. А. Н. Бакулева в Москве. В 1989 году переехал в Германию, с 1990 года – ведущий хирург Немецкого сердечного Центра в Берлине (Deutsches Herzzentrum Berlin).

119

Франсуа Фонтен (1929–2018) – французский кардиохирург, наиболее известен разработкой операции, названной его именем, которая используется для лечения некоторых форм врожденных пороков сердца.

120

Наталья Игоревна Нестерова (1944–2022) – художница, с 1992 года – профессор факультета сценографии Российской академии театрального искусства. Заслуженный художник РФ (1994), лауреат Государственной премии РФ (1999).

121

Сергей Михайлович Бархин (1938–2020) – художник, сценограф, главный художник Московского музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко (1988–1992), художественный руководитель (сценограф) Большого театра (1995–2000). Народный художник РФ (1998), лауреат Государственной премии РФ (1993).

122

«Птицы, или Новые сведения о человеке» (1976) – повесть А. Г. Битова, вошедшая в качестве одной из частей в его «роман-странствие» «Оглашенные» (1995).

123

Рассказ Э. Сетон-Томпсона «Арно», в котором речь идет про почтового голубя.

124

«Чайка по имени Джонатан Ливингстон» – повесть-притча американского писателя Р. Баха.

125

Мария Авксентьевна Примаченко (1909–1997) – украинская художница, мастер народной декоративной графики, представительница «наивного искусства». Народный художник УССР (1988).

126

Фрэнсис Бэкон (1909–1992) – английский художник-экспрессионист.

127

Сергей Сергеевич Аверинцев (1937–2004) – культуролог, философ, литературовед, историк христианской культуры. Доктор филологических наук. Заведующий отделением Института истории мировой культуры при МГУ (с 1991), член-корреспондент АН СССР (1987).

128

Петер Людвиг (1925–1996) – немецкий промышленник, меценат, коллекционер произведений искусства. В 1970–80‐х годах часто бывал в СССР, собрал уникальную коллекцию произведений русского авангарда. В 1994 году передал часть своей коллекции в дар Русскому музею. Сегодня она представлена в рамках экспозиции «Музей Людвига в Русском музее».

129

Марина Мстиславовна Неёлова (р. 1947) – актриса театра и кино, народная артистка РСФСР (1987). Лауреат Государственной премии РФ (2001). С 1974 года работает в московском театре «Современник». Среди наиболее известных художественных фильмов с ее участием – «Осенний марафон» (1979), «Дорогая Елена Сергеевна» (1988) и др.

130

Николай Константинович Симонов (1901–1973) – актер театра и кино, народный артист СССР (1950), лауреат Сталинских премий (1941, 1947, 1950). Снимался в фильмах «Петр I» (1937–1938), «Овод» (1955), «Человек-амфибия» (1961) и др.

131

«Спешите делать добро» – фильм-спектакль 1982 года по пьесе Михаила Рощина в постановке театра «Современник».

132

Епископ Василий (в миру Владимир Михайлович Родзянко; 1915–1999) – иерарх православной церкви в Америке, епископ Сан-Францисский и Западно-Американский.

133

Феофан Затворник (в миру Георгий Васильевич Говоров; 1815–1894) – епископ, богослов, публицист-проповедник и переводчик. С 1872 года вел затворническую жизнь, поддерживал обширную переписку, на основе которой опубликован ряд книг («Письма о христианской жизни» и др.). Канонизирован православной церковью в 1988 году.

134

Архиепископ Иоанн (в миру Михаил Борисович Максимович; 1896–1966) – иерарх Русской православной церкви за границей, архиепископ Западно-Американский и Сан-Францисский, миссионер. Канонизирован РПЦЗ в 1994 году.

135

Драголюб Михайлович (1893–1946) – лидер четников – югославской монархистской партизанской организации в годы Второй мировой войны.

136

Митрополит Антоний (в миру Алексей Павлович Храповицкий; 1863–1936) – с 1918 года – митрополит Киевский и Галицкий, после Гражданской войны в России – основатель и первоиерарх Русской православной церкви за границей.

137

Олег Павлович Табаков (1935–2018) – актер, режиссер, педагог. Один из основателей московского театра «Современник». В 1974 году создал в Москве театральную студию, на основе которой в 1987 году открылся Московский театр О. Табакова («Табакерка»). Народный артист СССР (1988), лауреат Государственной премии СССР (1967) и Государственной премии РФ (1998).

138

Московский театр «Современник» основан в 1956 году группой молодых актеров – выпускников Школы-студии МХАТ, в числе которых был и О. П. Табаков. Художественным руководителем, а затем директором театра стал Олег Николаевич Ефремов (1927–2000), окончивший Школу-студию МХАТ в 1949 году и затем преподававший в ней. О. Н. Ефремов оставался на этих должностях до 1970 года, после чего в качестве директора его сменил О. П. Табаков, а в качестве главного режиссера – Галина Борисовна Волчек (1933–2019).

139

Александр Гаврилович Талалаев (р. 1943) – доктор медицинских наук, профессор, заведующий кафедрой патологической анатомии педиатрического факультета Российского государственного медицинского университета.

140

Виталий Николаевич Танасийчук (1928–2014) – ученый, популяризатор науки, ведущий научный сотрудник Лаборатории систематики насекомых Зоологического института РАН.

141

Геннадий Серафимович Пантюхин (1939–2015) – выдающийся спелеолог, первооткрыватель более чем 50 пещер.

142

Самуэль Элиот Морисон (1887–1976) – американский биограф и историк, профессор Гарвардского университета, автор биографии Христофора Колумба, дважды лауреат Пулитцеровской премии.

143

Татьяна Анатольевна Тарасова (р. 1947) – мастер спорта по фигурному катанию, заслуженный тренер СССР. Подготовила многих олимпийских чемпионов и чемпионов мира. Дочь Анатолия Владимировича Тарасова (1918–1995) – выдающегося спортсмена и тренера, одного из основоположников отечественной школы хоккея с шайбой.

144

Андрей Юрьевич Хржановский (р. 1939) – режиссер, сценарист, продюсер. С 1962 года работал на студии «Союзмультфильм». Режиссер мультфильмов «Дом, который построил Джек» (1976), «Чудеса в решете» (1978) и др. Лауреат Государственных премий СССР (1986) и РФ (1999).

145

Михаил Давидович Чавчавадзе (1944–1995) – художник-постановщик, заслуженный художник Грузии. В 1969–1982 годах – главный художник Театра им. Шота Руставели в Тбилиси. Оформлял спектакли на многих театральных сценах СССР.

146

Сергей Юрьевич Юрский (1935–2019) – актер театра и кино, режиссер, народный артист России (1987). С 1957 года работал в ленинградском Большом драматическом театре, с 1979‐го – в Московском театре имени Моссовета. С 1991 года – секретарь Союза театральных деятелей России. В 1992 году организовал в Москве «АРТель АРТистов Сергея Юрского».

147

Александр Николаевич Яковлев (1923–2005) – советский и российский политический деятель, доктор исторических наук (1967), академик РАН. Состоял в ближайшем окружении М. С. Горбачёва, считается одним из идеологов перестройки. В 1985–1986 годах – заведующий отделом пропаганды ЦК КПСС, в 1986–1990 годах – секретарь ЦК КПСС, в 1987–1990 годах – член Политбюро ЦК КПСС. В 1991 году исключен из КПСС. С 1993 года – председатель Комиссии по реабилитации жертв политических репрессий при Президенте РФ. Руководитель Федеральной службы России по телевидению и радиовещанию (1993–1995).

148

«Верный Руслан. История караульной собаки» – повесть советского писателя Георгия Владимова о сторожевом лагерном псе, написанная в 1963–1965 годах и опубликованная на Западе в 1975-м.

149

Николай Викторович Подгорный (1906–1983) – советский политический деятель, председатель Президиума Верховного Совета СССР (1965–1977), член Политбюро (1960–1977), секретарь ЦК КПСС (1963–1965).

150

Александр Борисович Борин (1930–2019) – журналист, писатель, сценарист, публицист. С 1970 года – обозреватель «Литературной газеты». Дважды лауреат премии «Золотое перо России».

Content

Юрий Михайлович Рост
Третьим будешь
Разговоры в Конюшне

Белла Ахмадулина: вдохновение есть награда за хорошее поведение

ГУСИНЫЙ ПАРКЕР

Андрей Битов: вел я себя достаточно скромно, но внутренне уже ожидал победы

Елена Боннэр: я живу формально «до и после», а внутренне все время вместе

Борис Васильев: я никогда в жизни ничего не просил

Александр Великанов: город – это не сумма удач, это всегда сумма ошибок

Резо Габриадзе: театры все были заняты, а энергия была, ну и пришлось придумать самому для себя театр

Иван Духин: мы целый год переходили дорогу как хотели

Борис Жутовский: я рисую не портреты, а рисую ландшафты лица

Отар Иоселиани: пить не с кем во Франции, вот это очень важно

Сергей Ковалёв, Арсений Рогинский: а кто же, в конце концов, из шкурных соображений поддерживал все решения партии? Но ведь не партийцы же только

Владимир Крайнев: они меня прельстили: у тебя в классе будет учиться самая тонкая талия в Консерватории

Кирилл Лавров: жили в землянках, которые еще плененные японцами американцы построили в свое время

Юрий Любимов: я видел в ВТО – собрали полный зал Лениных – всех, кто играл Ленина, со всего Союза. И они все ходили, картавили, обменивались опытом

Владимир Месхишвили: здесь врачам очень доверяют – ты делаешь какую-то сложную операцию, а в этом они не видят ничего необычного

Наталья Нестерова: можно ведь уйти в картину и по ней гулять, отключившись от всего

Марина Неёлова: и вот во сне вхожу я в подобие такого театра. Там огромный холл, и среди каких-то людей стоит Всеволод Эмильевич Мейерхольд

Епископ Василий (Родзянко): никакого оружия у меня не было, только ряса и крест

Олег Табаков: я столько нежности получаю от людей, что просто горбиться начинаю

Александр Талалаев: новых пороков, которых мы бы не знали из мифов Древней Греции, в общем-то нет

Виталий Танасийчук: верхом на мамонте я стал выездным

Татьяна Тарасова: они взрослеют, они от меня уходят, у них начинается своя жизнь, и я не имею права в эту жизнь вторгаться

Андрей Хржановский: в случае с Пушкиным это задача более опасная и рискованная, потому что и тогда приходили письма от старых коммунистов

Мишико Чавчавадзе: он говорил: давайте выпьем за здоровье ангелов, которые охраняют ваши дома

Сергей Юрский: у меня не хватает сил стать ни королем, ни подданным

Александр Яковлев: надо знать буквы, чтобы написать хотя бы донос

Примечания