Даня Кукафка

Записки перед казнью

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Литературно-художественное издание

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Руководитель проекта: Елена Холодова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайнер: Денис Изотов

Редактор: Марина Нефедова

Корректоры: Елена Биткова, Марина Угальская

Верстка: Максим Поташкин

Фотография на обложке: Jeremy Vessey / Unsplash

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2022 by Danya Kukafka

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Посвящается Дане Мерфи

Я бодрствую там, где умирают женщины.

Дженни Хольцер (1993)

12 часов

Ты – отпечаток пальца.

Открыв глаза в последний день своей жизни, ты видишь свой большой палец. В желтушном тюремном свете линии на подушечке твоего пальца похожи на высохшее русло реки, на закрученные узоры песка, размытого водой, которая когда-то протекала здесь, а теперь ушла.

Ноготь слишком длинный. Ты вспоминаешь старый миф из детства о том, что после смерти ногти продолжают расти, пока не скручиваются вокруг костей.

* * *

– Заключенный, назовите свое имя и номер.

– Ансель Пэкер, – отзываешься ты. – 999631.

Ты переворачиваешься на спину в койке. На потолке появляется привычная картина – узор водяных разводов. Если правильно повернуть голову, влажное пятно в углу обретает очертания слона. «Сегодня тот самый день», – думаешь ты, глядя на полосу вздувшейся краски, образующую слоновий хобот. Сегодня тот самый день. Слон улыбается так, словно знает страшную тайну. Ты потратил много часов, пытаясь в точности воспроизвести это выражение, отвечая слону на потолке такой же улыбкой – сегодня она получается искренней. Вы со слоном улыбаетесь друг другу до тех пор, пока факт, что это утро наступило, не перерастает в возбужденное осознавание, пока вы оба не становитесь похожи на маньяков.

Ты перекидываешь ноги через край койки, отрываешь свое тело от матраса. Ты надеваешь свою тюремную обувь – черные шлепанцы, которые велики тебе на пару сантиметров и в которых скользят ступни. Ты поливаешь зубную щетку водой из металлического крана, выдавливаешь крупитчатую полоску зубного порошка, затем смачиваешь волосы перед маленьким зеркалом, где стекло на самом деле не стекло, а исцарапанный, разъеденный алюминий, который не разлетится вдребезги, если попытаться его разбить. В нем твое отражение расплывчато и искажено. Ты один за другим обкусываешь каждый ноготь над раковиной, тщательно и равномерно отрывая белые ободки, пока ногти не становятся одинаково обгрызенными и короткими.

Капеллан, посетивший тебя вчера вечером, сказал, что зачастую самая тяжелая часть – обратный отсчет. Обычно тебе нравится этот капеллан – лысеющий мужчина, втягивающий, словно от стыда, голову в плечи. Капеллан в тюрьме «Полунски» недавно: лицо у него мягкое и покорное, открытое нараспашку, как будто можно проникнуть прямо ему в душу. Капеллан говорил о прощении, облегчении бремени и принятии того, что мы не можем изменить. Затем вопрос:

«Ваша свидетельница… – капеллан говорил через окошко для свиданий. – Она приедет?»

Ты представил себе письмо на полке в тесной маленькой камере. Манящий кремовый конверт. Капеллан смотрел на тебя с неприкрытой жалостью – ты всегда считал жалость самым оскорбительным чувством. Жалость – это разрушение под маской сочувствия. Жалость обнажает до костей. Жалость унижает.

«Она приедет, – сказал ты. Затем: – У вас что-то застряло в зубах». Ты смотрел, как рука капеллана встревоженно взметнулась ко рту.

По правде говоря, ты не особо задумывался о сегодняшнем вечере. Все это слишком абстрактно, слишком легко принимает любую форму. Слухам о корпусе 12 никогда не стоит доверять: один парень вернулся помилованным всего за десять минут до инъекции, когда он уже был привязан к каталке, и рассказал, что его пытали несколько часов, загоняя под ногти бамбуковые щепки, как герою боевика. Другой заключенный утверждал, что его угостили пончиками. Ты предпочитаешь не строить догадок. Капеллан сказал, что бояться – это нормально. Но ты не боишься. Вместо этого ты испытываешь тошнотворное чувство изумления – в последнее время тебе снится, что ты летишь по ясному голубому небу, паря над огромными кругами на полях. Твои уши закладывает от перепадов высоты.

* * *

Наручные часы, которые ты унаследовал в отсеке C, переведены на пять минут вперед. Ты предпочитаешь быть готовым. Они показывают, что у тебя осталось одиннадцать часов двадцать три минуты.

Тебе обещали, что больно не будет. Тебе обещали, что ты вообще ничего не почувствуешь. Однажды напротив тебя в комнате для свиданий сидела психиатр в строгом костюме и дорогих очках. Она сказала тебе то, о чем ты всегда подозревал и что невозможно забыть, то, чего ты предпочел бы никогда не слышать. По твоим обычным расчетам, выражение лица психиатра должно было дать тебе больше – как правило, ты можешь определить надлежащую степень огорчения или сожаления. Но лицо психиатра было намеренно непроницаемым, и ты возненавидел ее за это. «Что вы чувствуете?» – спросила она. Вопрос был бессмысленным. Чувства имели так мало значения. Поэтому ты пожал плечами и ответил правду: «Я не знаю. Ничего».

* * *

К 6:07 утра твои принадлежности уже готовы.

Вчера вечером ты смешал краски – Лягушатник научил тебя этому еще в отсеке C. Ты раздавил набор цветных карандашей корешком тяжелой книги, затем смешал порошок с баночкой вазелина из тюремного ларька. Ты размочил в воде три палочки от эскимо, которое выменял на десятки пакетиков приправы для лапши быстрого приготовления, и обрабатывал дерево, пока оно, истершись, не расщепилось на волокна, похожие на щетинки кисти.

Теперь ты устраиваешься на полу у двери камеры. Ты следишь за тем, чтобы край твоего картонного холста находился прямо в полосе света, падающего из коридора. Ты не обращаешь внимания на поднос с завтраком на полу, нетронутый с тех пор, как его принесли в 3:00 ночи, – подливка покрылась пленкой, а консервированные фрукты уже кишат муравьями-древоточцами. Сейчас апрель, но кажется, что июль; часто работает отопление, и кусочек сливочного масла растаял, превратившись в лужицу жира.

Тебе разрешено иметь только одно электронное устройство – ты выбрал радиоприемник. Ты тянешься к ручке, раздается треск помех. Мужчины в ближайших камерах часто выкрикивают свои пожелания – ритм-н-блюз или классический рок, – но они знают, что произойдет сегодня. Они не возмущаются, когда ты настраиваешься на свою любимую станцию. Классическую. Симфония звучит внезапно и шокирующе, заполняя каждый уголок бетонного пространства. Симфония в фа мажор. Ты приспосабливаешься к существованию звука, свыкаешься с ним.

«Что вы pисуете?» – как-то спросила Шона, просовывая поднос с твоим обедом в дверную щель. Она наклонила голову, чтобы получше рассмотреть твой холст.

«Озеро, – ответил ты. – Место, которое я когда-то любил».

Тогда она была еще не Шоной, а надзирателем Биллингс: волосы собраны в низкий тугой пучок, форменные брюки сморщены на выпуклых бедрах. Она стала Шоной шесть недель спустя, когда прижала растопыренную ладонь к твоему окошку. Ты узнал этот взгляд Шоны, ты видел его у других девушек в других жизнях. Испуг. Своим желанием, таким ранимым и неуправляемым, она напомнила тебе Дженни. «Назовите мне свое имя, надзиратель», – попросил ты, и она густо покраснела. Шона. Ты повторил это имя благоговейно, как молитву. Ты представил, как нервно бьется ее пульс, как трепещут голубые венки на тонкой белой шее, и стал чем-то бóльшим, и черты новой версии тебя уже проступили на твоем лице. Шона улыбнулась, показав щербинку между зубами. Смущенно, плотоядно.

Когда Шона ушла, Джексон одобрительно, c грубыми шуточками заулюлюкал из соседней камеры. Ты выдернул из простыни торчавшие нитки, привязал к концу миниатюрный батончик «Сникерс» и запустил его под дверь Джексона, чтобы тот заткнулся.

Ты пытался нарисовать что-нибудь другое для Шоны. Нашел фотографию розы, засунутую в один из учебников по философии, которые ты брал в библиотеке. Ты идеально смешал цвета, но лепестки не получились. Роза оказалась размытым жгуче-красным пятном, все углы неправильные, и ты выбросил холст, пока Шона его не увидела. В следующий раз, когда она отперла твою камеру, чтобы отвести по длинному серому коридору в душевую, Шона как будто что-то знала – она потянулась к металлу твоих наручников и прижала большой палец к внутренней стороне твоего запястья, проверяя. Надзиратель по другую сторону от тебя тяжело дышал через нос и не заметил, как ты вздрогнул. Ты так давно не чувствовал ничего, кроме грубых рук, тащащих тебя через клетки, прохладных ребер пластиковой вилки и скучного удовольствия от собственной руки в темноте. Прикосновение Шоны вызвало электрический трепет.

С тех пор вы усовершенствовали этот обмен.

Записки, спрятанные под обеденными подносами. Мгновения, улученные между твоей камерой и клеткой для прогулок. Буквально на прошлой неделе Шона просунула в дверную щель твоей камеры сокровище – маленькую черную шпильку для волос из тех, что усеивали ее гладкий пучок.

Теперь ты обмакиваешь палочку от эскимо в синюю краску в ожидании ее шагов. Твой картонный холст терпеливо разложен вдоль двери, уголок к уголку. Сегодня утром у Шоны будет ответ. Да или нет. После вашего вчерашнего разговора он может быть любым. Ты умеешь игнорировать сомнения, сосредотачиваясь на предвкушении, словно оно – живое существо, покоящееся у тебя на коленях. Начинается новая симфония, сперва тихая, затем все более напряженная и глубокая, – ты концентрируешься на стремительном ритме виолончели, думая о том, что событиям свойственно ускоряться, наслаиваться, и это всегда приводит к захватывающему крещендо.

* * *

Рисуя, ты посматриваешь на бланк. Опись имущества осужденного. Каким бы ни был ответ Шоны, тебе придется паковать вещи. В изножье койки лежат три красных сетчатых мешка – самые необходимые вещи перевезут в тюрьму «Стены», где у тебя, прежде чем все заберут, будет еще несколько часов с земными ценностями. Ты лениво набиваешь мешки всем, что накопил за последние семь лет в «Полунски»: запасными тюбиками зубной пасты, острым соусом и кукурузными колечками со вкусом лука. Теперь все это бессмысленно. Ты оставишь все Лягушатнику в отсеке C – единственному заключенному, который мог выиграть у тебя в шахматы.

Свою Теорию ты оставишь здесь. Все пять блокнотов. Дальнейшая судьба Теории будет зависеть от ответа Шоны.

И все же есть вопрос с письмом. Есть вопрос с фотографией.

Ты поклялся больше его не перечитывать. Ты все равно выучил его почти наизусть. Но Шона опаздывает. Поэтому, убедившись, что руки у тебя сухие и чистые, ты с трудом встаешь, дотягиваешься до верхней полки и достаешь конверт.

Письмо Блу Харрисон короткое, лаконичное. Всего один листок линованной бумаги. Она вывела твой адрес наклонным почерком: Ансель Пэкер, тюрьма «Полунски», корпус 12, отсек А, отделение смертников. Долгий вздох. Ты бережно кладешь конверт на подушку, а затем, отодвинув стопку книг, находишь фотографию, приклеенную скотчем и спрятанную между полкой и стеной.

Это твой любимый уголок камеры, отчасти потому, что его никогда не обыскивают, а отчасти из-за граффити. Тебя держат в этой камере в отсеке A с тех пор, как назначили официальную дату, а когда-то, еще до тебя, другой заключенный старательно выцарапал на бетоне слова: «Мы все бешеные». Видя эту надпись, ты каждый раз улыбаешься – настолько она странная, нелепая и непохожая на другие тюремные граффити (в основном цитаты из Писания и изображения гениталий). В нацарапанной фразе есть тихая правда, учитывая обстоятельства, ее можно назвать почти забавной.

Ты отклеиваешь скотч от уголка фотографии, стараясь не порвать. Садишься на кровать, держа фотографию и письмо на коленях. «Да, – думаешь ты. – Мы все бешеные».

* * *

Пока несколько недель назад не пришло письмо от Блу Харрисон, фотография была единственным, что ты хранил для себя. Еще до вынесения приговора, когда твой адвокат верила в историю с вынужденным признанием, она предложила тебе помощь. Потребовалось несколько телефонных звонков, но в конце концов ей удалось отправить фотографию по почте из офиса шерифа в Таппер-Лейке.

На фотографии «Синий дом» выглядит маленьким. Ветхим. Из-за ракурса не видно ставни с левой стороны, но ты помнишь, как они утопали в гортензиях. Глядя на фотографию, легко увидеть только ярко-синий дом с облупившейся краской. Признаки того, что это ресторан, не бросаются в глаза. Над крыльцом развевается флаг: открыто. Гравийная подъездная дорожка расчищена, чтобы создать импровизированную парковку для посетителей. С улицы занавески кажутся просто белыми, но ты знаешь, что с другой стороны они в красную клетку. Ты помнишь запахи. Картофель фри, лизол, яблочный пирог. Лязг кухонных дверей. Пар, разбитые стаканы. В день, когда была сделана фотография, небо было подернуто дождем. Глядя на снимок, ты почти чувствуешь резкий дух серы.

Твоя любимая деталь на фотографии – окно верхнего этажа. Занавеска слегка приоткрыта, и, если присмотреться, можно увидеть силуэт руки, от плеча до локтя. Обнаженной руки девочки-подростка. Тебе нравится представлять, что она делала в тот самый момент, когда была сделана фотография, – вероятно, стояла у двери своей спальни, разговаривая с кем-то или смотрясь в зеркало.

Она подписала письмо «Блу». Ее настоящее имя Беатрис, но для тебя и всех, кто тогда ее знал, она не была Беатрис. Она всегда была Блу: Блу с заплетенными в косу и перекинутыми через плечо волосами. Блу в толстовке команды по легкой атлетике Таппер-Лейка с нервно натянутыми на запястья рукавами. Возвращаясь в памяти к Блу Харрисон и времени, проведенному в «Синем доме», ты вспоминаешь, как она никогда не могла пройти мимо витрины, не бросив тревожный взгляд на свое отражение. Ты не знаешь, что за чувство испытываешь, когда смотришь на фотографию. Оно не может быть любовью, потому что тебя проверяли: ты не смеешься и не вздрагиваешь в нужные моменты. Есть статистика. Что-то насчет распознавания эмоций, сочувствия, боли. Ты не понимаешь ту любовь, о которой читаешь в книгах, а фильмы тебе нравятся в основном за то, что по ним можно изучать мастерство перевоплощения. И все же, что бы они ни говорили о твоих способностях, – это не может быть любовью, это было бы невозможно с неврологической точки зрения, – но, глядя на фотографию «Синего дома», ты переносишься туда. В место, где крики прекращаются. Тишина восхитительна, она приносит невыразимое облегчение.

* * *

Наконец-то эхо из длинного коридора. Знакомое шарканье шагов Шоны.

Ты опускаешься на пол, возобновляешь размеренные движения кистью: ты усеиваешь траву крошечными красными цветочками. Ты пытаешься сосредоточиться на кончике щетины, на восковом запахе раздавленного карандаша.

– Заключенный, назовите свое имя и номер.

Голос Шоны всегда звучит так, словно она на грани срыва, – сегодня каждые пятнадцать минут будет подходить надзиратель, чтобы убедиться, что ты все еще дышишь. Ты не осмеливаешься оторвать взгляд от своей картины, хотя и знаешь, что на ее обнаженном лице будет написано все то же откровенное и неприкрытое желание, смешанное теперь с волнением или, может быть, печалью, в зависимости от ее ответа.

У тебя есть то, что нравится Шоне, но на самом деле ничего из этого не имеет отношения к тебе. Ее увлекает твое положение: твоя сила заперта в клетке, ключ буквально у нее в руках. Шона из тех женщин, которые не нарушают правил. Она послушно отворачивается, пока надзиратели-мужчины производят досмотр с раздеванием перед каждым душем и каждым часом прогулки. Ты проводишь двадцать два часа в сутки в этой камере размером два на три метра, где физически не можешь видеть других людей, и Шона это знает. Она из тех женщин, которые читают любовные романы с мускулистыми мужчинами на обложках. Ты чувствуешь запах ее стирального порошка и сэндвича с яичным салатом, который она приносит из дома на обед. Шона любит тебя за то, что вы не можете стать ближе, за то, что между вами стальная дверь, обещающая и страсть, и безопасность. В этом смысле она совсем не похожа на Дженни. Дженни вечно прощупывала тебя, пыталась заглянуть внутрь. «Расскажи мне, что ты чувствуешь, – говорила Дженни. – Отдай мне всего себя». Но Шона наслаждается расстоянием, опьяняющей неизвестностью, которая всегда разделяет двух людей. И теперь она стоит на краю пропасти. Требуется вся сила воли, чтобы не поднять глаза и не подтвердить то, что ты и так знаешь: Шона принадлежит тебе.

– Ансель Пэкер, – спокойно отзываешься ты. – 999631.

Форма Шоны поскрипывает, когда она наклоняется, чтобы завязать шнурки на ботинке. Камера в углу не охватывает ту часть клетки, где идеально расположился твой холст. Мелькает быстрая, почти неуловимая вспышка белого – проблеск бумаги: записка Шоны проскальзывает в дверную щель и незаметно прячется под краем картины.

* * *

Шона верит в твою невиновность. «Ты бы никогда этого не сделал, – прошептала она однажды, остановившись возле твоей камеры во время долгой вечерней смены. Ее щеки были изрезаны тенями. – Ты бы никогда».

* * *

Она, конечно, знает, как тебя называют в корпусе 12.

Убийца Девочек.

Газетная статья изобиловала подробностями: она вышла после твоей первой апелляции и прозвище распространилось по корпусу 12 со скоростью лесного пожара. Автор свалил все случаи в одну кучу, будто они были преднамеренными, связанными друг с другом. Девочки. В статье использовалось это слово, которое ты ненавидишь. «Серийный» – это нечто иное, ярлык, предназначенный для мужчин, непохожих на тебя.

Ты бы никогда. Шона уверена, хотя ты сам ни разу этого не утверждал. Ты предпочитаешь позволять ей пустословить, позволять, чтобы негодование взяло верх, – это неизмеримо проще, чем вопросы: «Вы сожалеете? Вы раскаиваетесь?» Ты никогда до конца не понимаешь, что это значит. Конечно, ты сожалеешь. Точнее, ты не хотел бы здесь находиться. Ты не представляешь, как чувство вины может кому-то помочь, но этот вопрос задавали тебе годами, на протяжении всего судебного процесса и твоих многочисленных безуспешных апелляций. «Способны ли вы? – спрашивают они. – Способны ли вы физически испытывать сочувствие?»

Ты засовываешь записку Шоны за пояс штанов и смотришь на слона на потолке. У слона улыбка психопата, в одно мгновение он живой, а в следующее – просто впечатление. Сам этот вопрос абсурден, почти безумен: нет ни черты, которую можно переступить, ни сигнала тревоги, который можно активировать, ни весов, на которых можно взвесить. Наконец ты сделал вывод, что на самом деле вопрос не в сочувствии. Вопрос в том, как ты вообще можешь быть человеком.

И все же. Ты подносишь большой палец к свету, рассматриваешь его вблизи. В этом узоре есть что-то неоспоримое и настойчивое: слабое, как у мыши, биение твоего пульса.

* * *

Есть история, которую ты знаешь о себе. Есть история, которую знают все. Вытаскивая из-за пояса записку Шоны, ты удивляешься, как эта история настолько исказилась: теперь важны только моменты твоей слабости, они разрослись, поглотив все остальное.

Ты горбишься, чтобы камера, расположенная в углу твоей клетки, не засекла записку. Вот они, написанные неровным почерком Шоны. Три слова:

«Я сделала это».

Надежда вспыхивает ослепительно-белым огнем. Она прожигает каждый дюйм твоего тела, мир раскалывается и истекает кровью. У тебя осталось одиннадцать часов и шестнадцать минут, а может, если верить обещанию Шоны, у тебя впереди целая жизнь.

* * *

«Наверняка были и другие времена, – как-то сказал тебе репортер. – Времена до того, как вы стали таким».

Если эти времена когда-то были, тебе хотелось бы их вспомнить.

Лаванда

1973 год

Если и было какое-то «до», то началось оно с Лаванды.

Ей было семнадцать лет. Она знала, каково приносить жизнь в этот мир. Серьезность. Она знала, что любовь может плотно укутать, а может и ранить. Но до поры до времени Лаванда не понимала, каково расстаться с тем, что она вырастила у себя внутри.

* * *

– Расскажи мне что-нибудь, – выдохнула Лаванда в перерыве между схватками.

Она лежала на одеяле в сарае, привалившись спиной к стогу сена. Джонни склонился над ней с фонарем в руке, его дыхание клубилось белыми облачками в студеном воздухе поздней зимы.

– Малыш. Расскажи мне про малыша, – попросила Лаванда.

Становилось ясно, что ребенок действительно может убить ее. Каждая схватка доказывала, насколько они неподготовлены: несмотря на всю браваду Джонни и отрывки из медицинских учебников его деда, которые Джонни цитировал, ни он, ни она почти ничего не знали о родах. В книгах об этом не упоминалось. Кровь, апокалиптический ужас. Боль, раскаленная добела и пропитанная потом.

– Он вырастет и станет президентом, – сказал Джонни. – Он будет королем.

Лаванда застонала. Она чувствовала, как головка ребенка, словно наполовину вылезший грейпфрут, раздирает ее плоть.

– Ты же не знаешь, что это мальчик, – с трудом произнесла она. – К тому же королей больше не существует.

Она тужилась, пока стены сарая не окрасились алым. Ее тело казалось полным осколков, что-то рвалось и скручивалось у нее внутри. Когда началась следующая схватка, Лаванда погрузилась в нее и из ее горла вырвался гортанный крик.

– Он будет хорошим, – сказал Джонни. – Он будет храбрым, умным и сильным. Я вижу его головку, Лав, ты должна продолжать тужиться.

Черная пелена. Все ее существо превратилось в одну сплошную рану. Потом раздался вопль, жалобный плач. Джонни был по локоть в крови, и Лаванда смотрела, как он взял простерилизованный спиртом секатор, а затем перерезал им пуповину. Через несколько секунд Лаванда держала его на руках. Своего ребенка. Скользкий от последа, с пеной на головке, младенец представлял собой клубок разъяренных конечностей. В свете фонаря его глаза казались почти черными. «Он не похож на младенца, – подумала Лаванда. – Маленький фиолетовый инопланетянин».

Джонни, отдуваясь, тяжело опустился на сено рядом с ней.

– Посмотри, – прохрипел он. – Посмотри, что мы сделали, девочка моя.

Это чувство охватило Лаванду как раз вовремя – любовь, настолько всепоглощающая, что она больше походила на панику. За ним немедленно последовало тошнотворное, неистовое чувство вины. Ведь в ту же секунду, когда она увидела ребенка, Лаванда поняла, что не хочет такой любви. Эта любовь была слишком сильной. Слишком голодной. Но он рос у нее внутри все эти месяцы, и теперь у него были пальчики на руках и ногах. Он жадно глотал кислород.

Джонни вытер младенца полотенцем и решительно приложил его к соску Лаванды. Глядя на сморщенное, шелушащееся тельце, Лаванда была благодарна за темноту в сарае, за уже мокрое от пота лицо – Джонни терпеть не мог, когда она плакала. Когда Лаванда положила ладонь на круглую головку младенца, к ее первым предательским мыслям уже примешивалось сожаление. Она заглушила это чувство заверениями, прошептав в скользкую кожу ребенка: «Я буду любить тебя, как океан любит песок».

Они назвали младенца Анселем, в честь деда Джонни.

* * *

Вот что обещал Джонни: тишину. Открытое небо. Целый дом в их распоряжении, собственный сад для Лаванды. Никакой школы, никаких разочарованных учителей. Вообще никаких правил. Жизнь, в которой никто за ними не следил, – в фермерском доме они были одни, совершенно одни, а ближайший сосед находился на расстоянии шестнадцати километров. Иногда, когда Джонни уходил на охоту, Лаванда вставала на задней веранде и кричала во весь голос, до хрипоты, чтобы проверить, не появится ли кто-нибудь. Никто не пришел ни разу.

Всего год назад Лаванда была обычной шестнадцатилеткой. Шел 1972 год, она проводила дни, пропуская мимо ушей уроки математики, истории и английского, и хихикала со своей подругой Джули, покуривая настрелянные у дверей спортзала сигареты. С Джонни Пэкером она познакомилась в таверне, куда они пробрались однажды в пятницу. Он был постарше, симпатичный. «Ну прямо молодой Джон Уэйн», – фыркнула Джули, когда Джонни впервые заехал за ней после школы на своем пикапе. Лаванде нравились всклокоченные волосы Джонни, его фланелевые рубашки и тяжелые рабочие ботинки. Руки Джонни вечно были грязными из-за работы на ферме, но Лаванде нравилось, как от него пахло. Машинным маслом и солнечным светом.

В последний раз, когда Лаванда видела свою мать, та, ссутулившись, сидела за складным карточным столиком, изо рта у нее свисала сигарета. Мать попыталась соорудить на голове бабетту – начес получился плоским, кривым, как спущенный воздушный шарик. «Валяй, – сказала мать Лаванды. – Бросай школу, переезжай на эту захудалую ферму».

Улыбка, полная мрачного удовлетворения.

«Вот увидишь, милая. Мужчины – волки, а некоторые волки терпеливы».

Уходя, Лаванда стащила с комода старинный медальон матери. Ржавый металлический кружок с пустым местом для имени внутри. Сколько она себя помнила, медальон красовался в центре сломанной шкатулки матери – единственное доказательство того, что мать Лаванды была способна чем-то дорожить.

Жизнь на ферме действительно оказалась не совсем такой, как представляла себе Лаванда. Она перебралась туда через полгода после знакомства с Джонни, он жил там со своим дедом. Мать Джонни умерла, а отец уехал, и ни о ком из них он никогда не говорил. Когда Джонни был ребенком, старик Ансель, ветеран войны с басовитым голосом, заставлял его работать по хозяйству за еду. Старик Ансель кашлял и кашлял, пока не умер через несколько недель после приезда Лаванды. Они похоронили его во дворе под елью. Лаванда не любила ходить по этому месту, там все еще оставался холмик голой земли. Она научилась доить козу, сворачивать шеи курицам, прежде чем ощипать и выпотрошить их. Она ухаживала за огородом, который был в десять раз больше клочка земли за трейлером ее матери, – огород вечно грозил зарасти и выйти из-под контроля. Она отказалась от регулярного душа, потому что с краном на улице это было слишком сложно, и ходила с нечесаными волосами.

Джонни занимался охотой. Очищал воду. Делал починки в доме. Иногда по вечерам он звал Лаванду после долгого дня работы во дворе, – она заставала его стоящим у двери в расстегнутых штанах, возбужденным и ждущим с ухмылкой на лице. В такие вечера он швырял ее к стене. Пока Джонни жадно рычал ей в шею, она, с силой прижатая щекой к шершавому дереву, наслаждалась его страстью. Его требовательными толчками. Его распаляющими мозолистыми руками. «Девочка моя, девочка моя». Лаванда не знала, что больше ее заводит: жесткость Джонни или то, что она может ее укротить.

* * *

Подгузников у них не было, поэтому Лаванда обернула вокруг пояса Анселя чистую тряпку и завязала ее узлом на ножках. Она плотно запеленала его в одно из одеял, найденных в сарае, а затем заковыляла вслед за Джонни.

В дом она возвращалась босиком. Голова кружилась. Ей было так больно, что она не помнила, как добралась до сарая, помнила только, что Джонни нес ее на руках, и теперь у нее не было обуви – воздух поздней зимы обжигал холодом, и Лаванда прижимала к груди захлебывающегося воплями Анселя. Она предполагала, что было около полуночи.

Фермерский дом стоял на вершине холма. Даже в темноте он выглядел покосившимся, опасно накренившимся влево. Дом постоянно требовал ремонта. Дед Джонни оставил их с лопнувшими трубами, протекающей крышей и выбитыми оконными стеклами. Обычно Лаванда не придавала этому значения. Все искупали мгновения, когда она в одиночестве стояла на веранде, глядя на бескрайнее поле. По утрам колышущаяся трава отливала серебром, по вечерам – рыжиной, а за пастбищем виднелись ощерившиеся вершины гор Адирондак. Фермерский дом находился недалеко от Эссекса, штат Нью-Йорк, в часе езды от Канады. В ясные дни ей нравилось, щурясь от солнца, представлять себе невидимую черту, за которой даль переходит в совершенно другую страну. Эта мысль была экзотической, чарующей. Лаванда никогда не покидала штат Нью-Йорк.

– Ты не разожжешь огонь? – попросила она, когда они вошли. В доме было холодно, от тяги в печи шевелилась остывшая с прошлой ночи зола.

– Уже поздно, – сказал Джонни. – Разве ты не устала?

Спорить не стоило. Лаванда с трудом поднялась по лестнице, где вытерла кровь с ног тряпкой для мытья посуды и переоделась. Ни одна из ее старых вещей больше не налезала: вельветовые брюки клеш, которые она купила на барахолке с Джули, лежали в коробке вместе с самыми нарядными блузками с воротничкам – все это стало слишком тесным для ее выпирающего живота. К тому времени, как она забралась в постель, надев старую футболку Джонни, тот уже спал, а Ансель возился в свертке у нее на подушке. Шею Лаванды стягивал высохший пот, и, сидя с младенцем на руках, она погрузилась в тревожную полудрему. К утру тряпка Анселя промокла насквозь, и Лаванда почувствовала, как по ее сдувающемуся животу стекает жижа.

Проснувшись от запаха, Джонни вскинулся – потревоженный Ансель пронзительно заплакал.

Джонни встал, нашарил старую футболку и бросил ее на кровать, но чуть дальше, чем могла дотянуться Лаванда.

– Если ты можешь подержать его секундочку… – начала Лаванда.

Тот взгляд, которым Джонни одарил ее тогда. Выражение досады было чуждо его лицу – это чувство было таким уродливым, что, вероятно, зародилось внутри самой Лаванды. Ей захотелось попросить прощения, хотя она и не знала за что. Прислушиваясь к скрипу шагов Джонни, спускающегося по лестнице, Лаванда прижалась губами ко лбу кричащего младенца. Разве не так было всегда? Все эти ее предшественницы, женщины, жившие в пещерах, шатрах и кибитках. Удивительно, как она раньше не задумывалась об этом древнем, неизменном факте. Материнство по своей природе – это то, что ты делаешь в одиночку.

* * *

Вот что Джонни когда-то любил: родинку на затылке Лаванды, которую он целовал перед сном. Косточки ее пальцев, маленькие, но он мог поклясться, что чувствует каждую из них. То, как передние зубы Лаванды налезали друг на друга: «кривозубка» – так он ее дразнил.

Теперь Джонни не видел ее зубов. Зато видел царапины на ее лице от крошечных ноготков Анселя.

«Бога ради, – говорил он, когда Ансель кричал. – Неужели ты не можешь его заткнуть?»

Джонни сидел за щербатым столом и пухлыми пальчиками Анселя рисовал мультяшных зверушек на остатках жира на тарелке. «Собака, – хриплым от нежности голосом объяснял Джонни. – Курица». Лицо Анселя было неопределенным, непонимающим – когда малыш неизбежно захныкал, Джонни передал его обратно Лаванде и встал, чтобы выкурить свою вечернюю сигару. Снова оставшись одна, Лаванда, пока пальцы Анселя размазывали жир по ее рубашке, старалась удержать эту сцену в памяти. То, как Джонни смотрел на своего сына в короткие идеальные минуты, словно желая передать ребенку свою душу. Как будто ДНК было недостаточно. Воркующий и ласковый, с малышом на коленях, Джонни походил на того мужчину, с которым Лаванда так давно познакомилась в таверне. Она все еще слышала заплетающийся от пива голос Джули.

«Спорим, внутри он мягкий, – прошептала тогда Джули. – Спорим, от него можно откусить кусочек».

* * *

К тому времени, как Ансель научился самостоятельно садиться, Лаванда уже не помнила очертаний лица Джули – только ресницы и хитрую, озорную улыбку. Потертые джинсы и чокер на шее, никотин и самодельный бальзам для губ. Голос Джули, напевающий The Supremes. «А как же Калифорния? – спросила преданная ею Джули, когда Лаванда объявила, что переезжает на ферму. – А как же протесты? Без тебя будет совсем не то». Лаванда помнила силуэт Джули за окном отъезжающего автобуса, нарисованный от руки плакат «Прекратите войну во Вьетнаме!», засунутый куда-то под ноги. Джули помахала рукой, когда «Грейхаунд» с кряхтением отъехал, и Лаванда не задумалась – даже не задалась вопросом, – может ли решение привести к разрушению.

* * *

Дорогая Джули.

Лаванда сочиняла письма мысленно, потому что у нее не было ни адреса, ни способа добраться до почтового отделения. Она не умела водить, а Джонни пользовался пикапом только раз в месяц, чтобы в одиночку съездить в магазин. «На ферме столько работы, – говорил он. – Зачем тебе понадобилось в город?» Выгружая банки консервов, Джонни хмурился и бормотал голосом, который принадлежал его деду: «Дороговато содержать вас двоих».

* * *

Дорогая Джули.

Расскажи мне о Калифорнии.

Я часто думаю о тебе – наверное, ты загораешь на солнышке где-нибудь на пляже. Здесь все хорошо. Анселю сейчас пять месяцев. У него такой странный взгляд, как будто он видит тебя насквозь. В любом случае надеюсь, что там теплее. Когда-нибудь, когда Ансель подрастет, мы найдем тебя. Он славный малыш, тебе он понравится. Мы все посидим на песке.

Дорогая Джули.

Сегодня Анселю восемь месяцев. Он такой пухленький, складки на его ножках будто из теста. У него уже два зуба, торчат как маленькие косточки.

Я все время вспоминаю, как однажды летом мы отправились на окраину участка, где растет дикая малина. Джонни клал ягоды прямо в ротик Анселю, ладошки Анселя покраснели от сока. Они были похожи на счастливую семью с открытки, и я, глядя, как они играют, чувствовала какую-то отрешенность. Словно птичка, сидящая на дальней ветке. Или один из кроликов Джонни, подвешенный за лапки.

Дорогая Джули.

Знаю-знаю. Много времени утекло. Сейчас снова весна. Ансель ходит и лезет куда ни попадя. Он порезал руку о какой-то строительный инвентарь во дворе, и, конечно, началось заражение. У него был жар, но Джонни сказал: «Никакой больницы». Ты же знаешь, я не верю в Бога и все такое, но я была как никогда близка к тому, чтобы обратиться к молитве. Скоро наступит лето – ты знаешь, как это бывает. Я даже не помню последние несколько недель. Как будто я все их проспала.

Дорогая Джули.

Научилась ли ты водить? Знаю, мы обещали друг другу, что научимся вместе. Надо было сделать это, пока у нас была такая возможность. Я не покидала участка с тех пор, как родился Ансель – ему уже почти два года, представляешь?

Вчера Джонни взял Анселя на охоту в лес. Я сказала ему, что Ансель еще слишком мал. Когда они вернулись, у Анселя были фиолетовые пятна на руках.

Джули, видела бы ты, какой формы эти синяки. Будто от пальцев.

* * *

Все началось с малого. Мелочи, на которые легко не обращать внимания. Рычание Джонни, сердито захлопнутая дверь, сжатое запястье, щелчок по уху. Ладонь, игриво шлепающая ее по щеке.

* * *

Когда Лаванда очнулась, Анселю было три года. Их дни и ночи тянулись долгой, однообразной чередой, время засасывало в одинокую пустоту фермерского дома.

Душным днем иссушающего лета Ансель ушел в лес. Лаванда, стоя на коленях, возилась в саду. Когда она оторвалась от увядающих георгинов и обнаружила, что двор пуст, солнце висело высоко в небе. Она понятия не имела, как давно Ансель ушел.

Ансель не был красивым ребенком, и даже милым его нельзя было назвать. У него был массивный лоб и слишком большие глаза навыкате. В последнее время он стал подшучивать над Лавандой. Прятал лопатку, когда она готовила, наполнял ее стакан водой из туалета. Но сейчас все было по-другому. Раньше он никогда не выходил один за пределы поля.

Лаванду захлестнула паника. Она стояла у кромки деревьев и кричала, звала Анселя, пока не сорвала голос.

Джонни дремал наверху. Он заворчал, когда Лаванда перевернула его на спину.

– Чего?

– Ансель… – задыхаясь, выпалила она. – Он убежал в лес. Джонни, ты должен его найти.

– Успокойся, – кисло дохнул на нее Джонни.

– Ему три года. – Лаванда ненавидела пронзительную тревогу в собственном голосе. – Он совсем один в лесу.

– Почему бы тебе самой не пойти?

Напряженный член Джонни торчал сквозь прорезь в его семейниках. Предупреждение.

– Ты знаешь лес, – сказала она. – И ты быстрее.

– Что ты мне за это дашь? – спросил он.

«Он шутит», – подумала она. Он уже улыбался. Его рука скользнула вниз, под резинку трусов.

– Это не смешно, Джонни. Это не смешно.

– Разве я смеюсь? – Он ритмично трогал себя, не переставая улыбаться. Лаванда ничего не могла с собой поделать – к горлу болезненным комом подступали слезы. Когда она заплакала, рука Джонни замерла. Его улыбка превратилась в гримасу.

– Ладно, – сказала Лаванда. – Но ты обещаешь, что потом его найдешь?

Она забралась на него сверху. Глотая соленые слезы, она вылезла из своих льняных штанов. Всунув член Джонни к себе внутрь, она представила, как ее малыш испуганно падает в ручей. Представила, как вода наполняет его крошечные легкие. Парящего стервятника. Крутой овраг. Лаванда бесчувственно двигалась вверх-вниз – к тому времени, как Джонни обмяк у нее внутри, ухмылка на его лице полностью изменила его.

«Вряд ли можно увидеть другого человека целиком», – говаривала Джули. Когда Джонни оттолкнул ее, поникнув и тяжело дыша от ярости, Лаванда изучала его презрение. Луну его лица, открывшую свою изрытую кратерами обратную сторону.

* * *

День перетекал в вечер, а Лаванда, охваченная истерикой, мерила шагами двор. Джонни быстро вышел из дома – как она надеялась, на поиски, – и она, прижав колени к груди, тревожно раскачивалась на нижней ступеньке крыльца. К тому времени, как Лаванда услышала шорох в лесу, начались сумерки, и ее беспокойство уже затвердело, превратившись в глубокий, всепоглощающий ужас.

– Мама?

Ансель скорчился в полумраке на окраине леса. Ноги у него были грязными, вокруг рта налипла земля. Лаванда бросилась к нему, ее глаза уже приспособились к сумеркам: он был покрыт чем-то багровым, и от него пахло ржавчиной. Кровь. Она лихорадочно ощупала его детские косточки, проверяя, все ли цело.

Кровь, казалось, текла из его руки. В кулаке Ансель сжимал бурундука без головы. В полумраке существо было похоже на изувеченного плюшевого зверька, на обезглавленную куклу. Анселя это, похоже, не волновало – просто очередная забытая игрушка.

Из горла Лаванды рвался крик, но она была слишком измучена, чтобы его издать. Она схватила Анселя на руки, вернулась к дому и потащила его в уличный душ. Насекомые тучами кружили вокруг единственной лампочки, пока Лаванда водила испещренной пятнами губкой по пальцам ног Анселя; в знак извинения она поцеловала каждый из них, а ледяная вода все лилась и лилась из крана.

– Пошли, – прошептала она, вытирая его полотенцем. – Давай-ка тебя чем-нибудь покормим.

Когда Лаванда включила свет на кухне, собственное тело показалось ей воронкой, в которую медленно утекало облегчение.

В доме было тихо. Джонни ушел. Но пока Лаванда ходила взад-вперед по периметру участка, он наведался в сарай. Запыленные старые замки его деда были извлечены из хранилища и установлены на двери кладовой. Джонни запер все консервы, запер холодильник, просверлил отверстие в шкафчике над раковиной, чтобы запереть на замок сухие макароны и арахисовую пасту.

Его слова неотступным эхом отдавались в ушах Лаванды: «Вам с этим мальчишкой нужно научиться зарабатывать свой хлеб». Неважно, сколько долгих дней она провела в огороде, пытаясь вырастить помидоры. Неважно, сколько утренних часов она прозанималась с Анселем, обучая его словам из словаря в кожаном переплете. Неважно, сколько вечеров она потратила, счищая грязь со старых охотничьих ботинок Джонни. Джонни ясно дал понять: его работа – обеспечивать. Лаванда не могла сообразить, в чем теперь заключалась ее работа, но, очевидно, она с ней не справлялась.

«Ладно», – подумала Лаванда, обводя взглядом запертую еду. В голове у нее все перемешалось. Ладно. Они поедят утром.

В ту ночь она не осмелилась лечь в свою постель. Она не могла бы посмотреть ему в лицо – она не знала, что может там увидеть. Вместо этого она свернулась клубочком рядом с Анселем на жестком полу во второй спальне, укрывшись старым одеялом из сарая. «Кушать», – пробормотал Ансель в темноте, когда на лестнице наконец раздались тяжелые шаги Джонни. Когда зубы у Анселя застучали, Лаванда сняла халат, в котором была после душа, и укутала малыша в него. Лежа обнаженной на полу, грудью к окну, Лаванда заметила, как в отражении сверкнул медальон ее матери – единственная вещь, которая ей принадлежала. Она бережно расстегнула цепочку и надела на шею Анселя.

– Теперь это твое, – сказала Лаванда. – Это всегда будет оберегать тебя.

Ее голос дрожал, но сами слова, казалось, убаюкивали мальчика.

Подождав, пока в доме не воцарится полная тишина, Лаванда прокралась вниз и достала из шкафа в прихожей одну из курток Джонни. До этого момента ее тревога была незначительной. Джонни никогда не делал ничего подобного, только слишком сильно хватал ее за запястья или отталкивал с пути, поднимаясь по лестнице. Запертая еда была обещанием и угрозой, вызванной ее неспособностью делать самое главное – быть матерью.

У края поля притаился пикап. Лаванда пробиралась босиком сквозь высокую влажную траву. Ночь была такой темной. Безлунной. Она чувствовала слабость и истощение. Она ничего не ела с самого завтрака. Ключ легко вошел в замок на дверце, она открылась со скулящим скрипом.

Лаванда устроилась на водительском сиденье.

Это было неотразимо: «почти». Она почти вставила ключ в замок зажигания. Она почти ехала всю ночь, пока не добралась до океана. Но при виде рычага переключения передач Лаванда столкнулась с правдой, еще более сокрушительной теперь, когда она зашла так далеко. Она не умела водить. Она не знала, есть ли в машине бензин, да и в любом случае не сумела бы его заправить. На ней даже не было рубашки, и она не могла достать рубашку, не зайдя в комнату, где спал Джонни. Это было так отчаянно безнадежно. У нее ни за что не получилось бы.

Лаванда склонилась над рулем и дала волю рыданиям. Она плакала по Анселю, по бурундуку, по собственному урчащему желудку. Она оплакивала то, чего хотела, но чего больше не могла даже представить. Как будто она слишком долго держала свое собственное желание на ладони и теперь оно стало просто предметом, лишенным смысла, бесполезным и занимающим место.

* * *

На следующее утро ее разбудил запах поджаривающегося бекона.

Лаванда одна лежала на полу в спальне Анселя, одеяло сбилось в ногах, в окно лились резкие, вязкие лучи солнца. Халат валялся бесформенной кучей, она накинула его и спустилась вниз.

Джонни стоял у плиты, как ни в чем не бывало. Эта знакомая массивность. Лаванда так хорошо знала его тело, словно стала его частью, – теперь она чувствовала себя глупо, вспоминая свои мысли о шоссе. Джонни протянул ей тарелку. Горка дымящейся яичницы и две полоски хрустящего бекона, который они замораживали для особых случаев. Быстрый взгляд – и она увидела, что шкафчики снова заперты, а лишние продукты убраны и спрятаны.

Ансель сидел за столом и с удовольствием прихлебывал молоко из стакана.

– Пожалуйста, – сказал Джонни. Теперь его голос был мягким. – Ешь, любовь моя.

Лаванда уже не могла вспомнить, что же обещал Джонни, но узнала, как это звучало. Она позволила Джонни запустить пальцы в ее волосы. Она позволила ему поцеловать ее в бедро. Она позволила ему шептать «прости, прости», пока слова не зазвучали будто на совершенно другом языке.

Пока Джонни дремал, Лаванда сидела с Анселем в кресле-качалке. Цепочка от медальона оставила на шее Анселя едва заметное зеленое пятно, и на мгновение ее страх сменился паникой из-за сходства с синяком. Они вытаскивали все книги с полок – технические руководства и карты Филиппин, Японии, Вьетнама, – пока не нашли ее. Составленную картографом карту Адирондака. Лаванда усадила Анселя к себе на колени и разложила бумагу у них на ногах.

– Мы здесь, – прошептала Лаванда. Она провела рукой Анселя вдоль шоссе. От фермерского дома до города на краю страницы.

* * *

Чистота ее нижнего белья была особым видом насилия. Задержка на четыре недели, затем на шесть: Лаванда молилась о пятнышке крови. Каждое утро тело предавало ее, медленно меняясь без ее разрешения. Ее рвало в покрытый ржавчиной унитаз, ужас поднимался вместе с ее внутренностями – набирающий силу, парализующий.

* * *

Дорогая Джули.

Помнишь, как мы обожали «Девочек Мэнсона»? Как следили за судебными процессами, словно за телешоу? Сейчас мне снятся эти девочки, то, как они дошли до такого кровавого конца. Интересно, чувствовала ли когда-нибудь подобное Сьюзан Аткинс. Шептал ли голос в темноте ее сознания: «Уходи».

Это нарастает, Джули. Я не могу это остановить.

* * *

Лаванда нашла в сарае джутовый мешок. Внутрь она положила одну жалкую банку кукурузы – она украла ее, когда Джонни отвернулся; банка выпирала у нее под рубашкой, сердце колотилось от безрассудства. Она сунула в мешок старое зимнее пальто: хотя оно было слишком маленьким для Анселя, если понадобится, оно не даст ему замерзнуть. Наконец она добавила ржавый кухонный нож, завалившийся за раковину. Она запихнула мешок в глубину шкафа в комнате Анселя, куда Джонни никогда бы не заглянул.

В ту ночь Джонни, как всегда, храпел, и Лаванда положила руку на свой живот, который казался раздутым и чужим. Она подумала о мешке в шкафу, излучающем обещание. Когда она рассказала Джонни о ребенке, готовясь к вспышке гнева, тот только улыбнулся: «Наша маленькая семья». К ее горлу предательски подкатила желчь.

Лаванда росла. Поскольку она становилась все шире, то поселилась в кресле-качалке у задней двери: садилась с утра пораньше и зачастую вставала только для того, чтобы сходить в туалет. Ее мозг превратился в решето и больше ей не принадлежал. Будущий ребенок пожирал ее мысли по мере их появления, а Лаванда была всего лишь оболочкой, зомбированным инкубатором.

Ансель постоянно жался к ногам Лаванды. Он давил пальцами жуков и преподносил ей в подарок. Он раскусывал желуди своими молочными зубами и отдавал ей половинки. Джонни пропадал по несколько дней, и Ансель приносил Лаванде банки супа, которые Джонни оставлял на кухонной стойке. Их паек. Они по очереди облизывали холодную ложку. Когда Джонни возвращался, настроение у него было скверное – Лаванда думала о мешке в шкафу, куртке, ноже. Она стала слишком большой, чтобы подняться по лестнице.

* * *

Дорогая Джули.

Я размышляю о решениях. О том, как мы восстаем против них и как о них сожалеем, даже когда видим, как растут последствия.

* * *

Схватки начались рано. Пронизывающая боль в холодном предрассветном сумраке. Лаванда умоляла: «Только не в сарай. Давай сделаем это прямо здесь».

Джонни расстелил одеяло рядом с креслом-качалкой. Они с Анселем стояли над Лавандой, пока она кричала, истекала кровью и тужилась. На этот раз все было по-другому: она ощущала себя не в своем теле, как будто боль поглотила ее и она находилась здесь только для того, чтобы наблюдать. Посреди родов Ансель бросился к Лаванде, беспокойно прижав липкую ладошку к ее лбу, и Лаванда ощутила первобытный порыв, который ненадолго привел ее в себя: прилив любви, такой сильной и обреченной, что она сомневалась, переживет ли это.

Потом наступил покой.

Лаванда мечтала, чтобы пол под ней разверзся и она провалилась в другую жизнь. Она была уверена, что ее душа покинула тело вместе с головкой, пальчиками и ноготками на ногах младенца. Когда Джонни передал сверток Анселю и попытался поднять ее с пола, Лаванде пришло в голову, что реинкарнация – действительно ее последняя надежда: в этом самом мире есть и другие жизни. Калифорния. Она перекатывала это слово в голове, словно сладкий леденец, который таял у нее на языке.

Она не могла смотреть ни на одного из своих больных, хлюпающих носом детей. Ансель с его странным лицом чудовища. Новорожденный, комочек теплой кожи, к которому она опасалась прикасаться, чтобы не подхватить от него какую-то болезнь. Какую именно, она не знала. Но это поймало бы ее в западню здесь.

Лаванда вжималась в твердые половицы. Ей хотелось стать пылинкой на потолке.

* * *

Шли недели, а у новорожденного так и не было имени. Один месяц превратился в два. «Малыш Пэкер», – ворковал Ансель, играя со свертком на полу у камина. Песенка, которую он сочинил, была немелодичной и веселой: «Малыш Пэкер ест, Малыш Пэкер спит. Брат любит тебя, Малыш Пэкер. Брат любит тебя».

* * *

Время от времени Джонни проявлял нежность, вяло пытаясь вернуть ее к жизни. Он растирал ступни Лаванды, присев на край матраса. Очищал губкой ее раны, расчесывал щеткой ее колтуны. Она оставалась в постели, когда Джонни приносил младенца, чтобы она покормила его грудью, а в остальное время Малыш Пэкер ерзал под бдительным присмотром четырехлетнего Анселя.

В те несколько минут в день, когда Лаванда держала младенца на руках, она задавалась вопросами: как он сюда попал, возможно ли, что этот милый грудничок вообще принадлежит ей? С Анселем она чувствовала то же самое, но тогда ее любовь была такой новой и неистовой. Теперь она боялась, что уже истратила ее без остатка.

«Забери его, – монотонно просила она, как только младенец заканчивал кормиться. – Я не хочу, чтобы он оставался здесь».

Досада Джонни нарастала. Лаванда чувствовала, как она накапливается у него в груди, словно расплавленная лава. От ужаса ей становилось только хуже. Внутри у нее все онемело. Она питалась одной банкой кукурузы или фасоли в день, и спазмы голода ощущались как фоновые помехи. «Я дам тебе больше, когда снова начнешь вносить свой вклад, – лениво обещал Джонни голосом, кислым от отвращения и досады, повторяя слова, которые превратились в навязчивую идею. – Ты должна научиться зарабатывать свой хлеб».

К моменту, когда Джонни, переполненный негодованием, склонился над кроватью, Лаванда была настолько слабой и безмозглой, что не могла даже заставить себя испугаться. Она смотрела снизу вверх на своего мощного мужчину, взбешенного, кипящего от ярости, и пыталась вызвать в памяти Джонни в поле с малиной. Не то чтобы его заменил этот жуткий незнакомец, скорее он эволюционировал. Превратился в собственную тень.

– Вставай, – велел Джонни.

– Не могу, – ответила Лаванда.

– Вставай, Лаванда, мать твою. – Его голос звучал сдавленно от сдерживаемой ярости. – Вставай сейчас же.

– Не могу, – повторила она.

Лаванде казалось, будто она добровольно напросилась на то, что произошло дальше. Словно сюжет был уже написан для нее и ей оставалось только его прожить. Она поняла, что месяцами ожидала этого. Запертая еда, небольшие синяки – предупреждения, которые она замечала, но которым не внимала.

Прежде чем Джонни бросился на нее, она ожидала, что перед ней предстанет какая-то кошмарная версия человека, которого она никогда раньше не видела. Но нет. За миллисекунды до удара, глядя на того же брутального мужчину, которого всегда знала, Лаванда подумала с ясностью, граничащей с сочувствием: «Ты мог бы стать кем угодно, Джонни. Ты мог бы стать кем угодно, только не этим».

* * *

Клок волос, вырванных с корнем. Крик, полный мольбы, когда ноющие кости Лаванды ударились об пол. Рана между ног, открывшаяся, жгучая. Ботинок Джонни со стальным носком, взвившийся на дыбы, словно конь, угодил ей прямо в живот. Шок, красный отблеск.

Когда с порога донесся звук, в глазах у Лаванды двоилось: она увидела зыбкий силуэт Анселя. Он держал малыша, как учила его Лаванда, подложив одну руку под головку. Расплывчатый, он выглядел слишком маленьким – без штанов, на цыплячьих ножках, – чтобы держать младенца. Оба плакали в панике, но когда Лаванда потянулась к ним, все ее тело отозвалось болью от множества ран, которых она еще не успела осознать, а рот превратился в лужицу крови и песка.

– Ансель, – прохрипела Лаванда. Не раздалось ни звука. – Уходи.

Время замедлилось.

– Нет, – попыталась закричать она. – Джонни, пожалуйста…

Все произошло слишком быстро. Слишком бездумно. Одной массивной рукой Джонни дернул голову Анселя назад и с треском ударил ею о деревянный дверной косяк.

После этого наступила тишина.

Она звенела в ушах Лаванды, разрываемая только тяжелым, затрудненным дыханием Джонни. Даже малыш от удивления перестал плакать. В комнате было невероятно тихо. Лаванда ошеломленно наблюдала с пола, как осознание, казалось, захлестнуло Джонни. Его огромное тело дрожало от потрясения, когда он, пятясь, вышел из спальни. Они слышали, как он стремительно спустился по лестнице и хлопнул сетчатой задней дверью. Ансель медленно, ошарашенно моргнул.

Лаванда поползла по деревянному полу. Медленный скрип. Добравшись до своих детей, она сгребла их в объятия и заплакала.

Этой ночью Джонни не вернулся. Лаванда лежала в кровати, прижавшись к мальчикам, бдительная и настороженная. Она кормила малыша, пока тот не заснул. Когда Ансель совсем обессилел от голода, Лаванда виновато покачала головой. Молока недостаточно. Ансель запавшими глазами смотрел на нее снизу вверх из-под тонких влажных ресниц, как испуганное маленькое привидение.

* * *

При первых лучах рассвета Лаванда выскользнула из кровати. Синяки на ее ногах и животе уже побагровели, оба мальчика, ровно дыша, спали на старом матрасе. Рана на голове Анселя распухла до размеров мяча для гольфа.

Лаванда со скрипом приоткрыла окно и подставила лицо утреннему свету. Ветерок овевал ее щеки, росистый воздух казался новым обещанием. Поля вдали были по-утреннему желтыми. Вдали, вдали. Вдали было место, которое Лаванда едва помнила. За пределами этой комнаты, за пределами этого дома были матери, которые готовили для своих детей жаркое в горшочке. Невинные и ничего не боящиеся маленькие мальчики, которые смотрели мультики по утрам в субботу. Хрустящий попкорн в кинотеатре, хлопья в коробках, настоящая зубная паста. Телевизоры, газеты и радиоприемники, школы, бары и кофейни. До того как она переехала на ферму, человек высадился на Луне – там уже вполне мог вырасти целый город.

Джонни не было до полудня. В его волосах запутались веточки. Он ночевал в лесу. Выражение его лица сделало его намного меньше: это был совершенно другой Джонни, поникший и пристыженный. Все его тело отчаянно молило о прощении.

Лаванда не могла и помыслить о прощении. Но она сделает кое-что ради голубого рассвета из этой манящей дали. Ради внешнего мира, которого, как она начала бояться, ее дети никогда не увидят.

– Пожалуйста, – попросила Лаванда. Она оскалила зубы, чтобы Джонни увидел скол, который он оставил на ее резце. – Прокати меня на машине.

* * *

Впервые за много месяцев Лаванда надела настоящую одежду. Она причесалась, плеснула водой на опухшие щеки и обернула вокруг талии мягкий шерстяной свитер, который вязала всю зиму.

– Мы идем в сарай? – спросил Ансель, когда Лаванда надела свою самую нарядную обувь – мокасины, которые она не носила со школьных времен. Джонни уже ждал в машине. Чтобы уговорить его, потребовалось на удивление немного: выразительный взгляд на отметины у нее на бедрах, а также заверения в том, что за пару часов с мальчиками ничего не случится. Плана у Лаванды не было. Но она не видела иного выхода, кроме как уйти.

– Мы с папой немного проедемся, – объяснила Лаванда. – Скоро вернемся.

Ансель протянул руки с пола, и она подняла его. Он был слишком большим, чтобы сидеть у нее на руках, но вес казался привычным, словно она носила его постоянно. Шишка у него на голове раздулась и стала величиной с кулак, Лаванда подавила желание коснуться ее. Она поцеловала волосы рядом с шишкой, затем присела на корточки над младенцем. Завернутый в одну из курток Джонни, Малыш Пэкер ерзал и агукал у камина – они играли набором старых ложек, и его неугомонные ладошки покрылись черными пятнами от полироля. Лаванда прижалась носом к головке младенца, вдыхая его сладкий, терпкий мускусный запах.

– Ансель, – Лаванда обхватила ладонями его щеки, – могу я доверить тебе заботу о брате?

Ансель кивнул.

– Если он заплачет, куда мы его отнесем?

– В кресло-качалку.

– Хорошо, – сказала Лаванда. Ее уже душили слезы. – Умничка.

Пора. Решения Лаванды казались не решениями, а скорее хлопьями пепла, оседающими ей на плечи. Не ей судить об этом моменте. Она слышала рокот двигателя пикапа на краю поля, ощущала гнетущее присутствие Джонни, постоянное и угрожающее.

Лаванда не вынесла бы даже одного взгляда назад. Полная отрицания, где-то в глубине души Лаванда знала, что последний раз, когда она видела своих детей, уже прошел, – она не могла выдержать их вопрошающих глаз, ротиков-бутончиков, маленьких ноготков, которые она вырастила из ничего. Поэтому она не смотрела. Повернувшись спиной, Лаванда шагнула в день.

– Ведите себя хорошо, – велела она и закрыла дверь.

* * *

Лаванда не покидала фермы почти пять лет. Поначалу уединение было для нее подарком судьбы, а дикая природа – противоядием от химической тоски в трейлере матери. Лаванда не могла точно определить момент, когда фермерский дом превратился в ловушку.

Теперь за лобовым стеклом расстилалась вселенная, одновременно знакомая и чужая: заправочные станции, переполненные энергией, рестораны быстрого питания, из которых доносился умопомрачительный аромат говядины. Лаванда высунула руку из окна, в ушах свистел ветер, и она почти забыла о крушении своей жизни. Ей пришлось посчитать на пальцах, чтобы вспомнить, что ей двадцать один год, у ее школьных подруг сейчас наверняка есть работа, мужья, дети. Лаванда поняла, что не знает, кто нынешний президент, – она совершенно пропустила выборы семьдесят шестого года. Машина мчалась, превышая скорость на шестнадцать километров в час, Лаванда была голодной. Но в то же время свободной. Она была вдали от своих детей, и это опьяняло ее; у нее кружилась голова.

– На юг, – ответила Лаванда, когда Джонни спросил, куда она хочет поехать. От него исходил стыд, и он вел машину молча. Руль в руках Джонни казался таким крохотным, миниатюрным – они ехали со скоростью не меньше ста тридцати километров в час. Она могла бы сделать это, вырулив на встречку или свернув в кювет на обочине шоссе. В этом и состоял смутный план. Но воздух был таким свежим, радио мурлыкало, и, к своему удивлению, Лаванда осознала, что не хочет умирать.

Они остановились заправиться неподалеку от Олбани, в двух часах езды от дома и на полпути к штату Нью-Йорк. Когда Джонни загнал пикап на станцию, Лаванда улыбнулась, представив себе сотни километров, разделяющие его и ее мальчиков.

– Что смешного? – спросил Джонни, все еще робко.

– Ничего, – ответила Лаванда. – Я в туалет.

Пока Джонни открывал дверцу, она разглядывала волосы у него на затылке. Линию позвоночника, широкие плечи, нежную впадинку между ухом и черепом. «Разница так невелика», – подумала она. Участок уязвимой кожи. Ей хотелось, чтобы этот участок был всем Джонни: все было бы намного проще, если бы только он был хорошим.

Лаванда стащила с приборной доски четвертаки, пока Джонни заправлял машину. Она направилась к круглосуточному магазинчику, и ее сердце затрепетало. Когда на двери магазина звякнул колокольчик, Лаванда поняла, что с тех пор, как ей исполнилось шестнадцать, она еще никогда не была настолько одинокой.

Пожилая кассирша посмотрела на Лаванду с подозрением. Вдоль стен тянулись ряды закусок в ярких упаковках. В самой глубине магазина, между автоматом с газировкой и морозилкой с мороженым, был таксофон.

Вот он. Кровь застучала у Лаванды в висках.

Ее шанс.

Лаванда жалела, что у нее нет времени. Ей хотелось посидеть и взвесить все за и против, хорошенько подумать о том, от чего ей придется отказаться. Но за грязной витриной Джонни встряхивал заправочный пистолет, и она все еще чувствовала выпуклость размером с гусиное яйцо на затылке Анселя, призрачно пульсирующую под ее ладонью. Время не принадлежало ей. Ничто ей не принадлежало.

– Девять-один-один, что у вас случилось?

Называя адрес фермерского дома, Лаванда заставила себя не отрывать взгляда от этикетки на пачке картофельных чипсов.

– Мэм, говорите почетче.

– Четырехлетний мальчик и грудничок. Вам нужно добраться туда, пока Джонни не вернулся. Он бил их, сами увидите. Мы в двух часах езды. Пожалуйста, пока он не вернулся.

Она уже плакала, слезы скатывались на пластик. На всякий случай она дважды повторила адрес.

– Отправляю бригаду, мэм. Оставайтесь на линии. Вы мать? Нам нужно знать…

Джонни за окном задрал голову. Лаванда запаниковала и повесила трубку.

Продавщица из-за прилавка внимательно наблюдала за происходящим. Ей было около шестидесяти: пушистые седые волосы, тенниска в пятнах, обкусанные до красных кругов ногти. Она перевела взгляд с Джонни на Лаванду, а затем на бесполезный телефонный провод. Она подняла палец и указала за туалет, туда, где виднелась приоткрытая дверь в подсобку.

Лаванда благодарно кивнула. Она вбежала в проем.

В подсобке не было освещения. Разложенные на высоких полках чистящие средства вырисовывались в дюймовой полоске проникающего из-за двери желтого света. Лаванда прислонилась к металлу, потрясенно затаив дыхание от того, что она натворила, – женщина снаружи что-то сделала с замком и заперла ее. Страх затопил Лаванду. Страх жил в ней так долго, что превратился в совершенно новую силу. Он был резким, едким, свежим и будоражащим.

Лаванда вжалась в дверь, прислушиваясь. Дверь была слишком толстой. Она ничего не слышала. Она заставила себя унять дрожь в руках и попыталась вспомнить голос в телефоне.

Диспетчер казалась такой спокойной. Такой уверенной. Лаванда представила, как люди в форме врываются на ферму, переговариваясь профессиональными, взрослыми голосами. Они найдут Анселя и малыша, укутают обоих в большие теплые одеяла. Накормят их чем-нибудь кроме консервированных бобов. Она представила, как женщина в полицейской форме, с тугим пучком, гораздо более сильная и толковая, чем когда-либо бывала Лаванда, возьмет на руки малыша.

В пульсирующей, ожидающей темноте Лаванда вдыхала запахи отбеливателя, пыли и уксуса. В коробке на нижней полке она нашла целую кучу шоколадных пирожных, каждое в отдельной упаковке, – такие аккуратненькие штампованные квадратики, каких она не видела с детства. Несмотря ни на что, в животе у нее заурчало. Лаванда, всхлипывая, разворачивала одно маленькое пирожное за другим и целиком запихивала в рот – когда она методично проглатывала их, тесто идеально проваливалось ей в горло. Окруженная шуршащими полиэтиленовыми обертками, с липкими пальцами, Лаванда пыталась понять, не совершила ли она величайшую в своей жизни ошибку. Может быть. Но сквозь сомнения пробивалось что-то еще – проблеск твердости, за которую она могла ухватиться. Она всегда слышала, что нет ничего сильнее материнской любви. Впервые с тех пор, как стала матерью, Лаванда в это поверила.

* * *

Женщина на заправке отперла подсобку, где пряталась Лаванда, и внутрь хлынул ослепительный свет. Помогая Лаванде подняться с пола, она сказала, что ее зовут Минни. Лаванда, щурясь, разглядывала яркие ряды сладостей, жвачки и сигарет.

– Я сказала ему, что ты вызвала полицию, – сообщила Минни, протягивая Лаванде стаканчик кофе. Она никак не прокомментировала обертки от пирожных и пятно шоколада на щеке Лаванды. Была уже ночь, вокруг пустых бензоколонок вились мотыльки. – Я его даже не впустила. Он долго носился вокруг колонок, орал и все такое. Отпинал свою машину. Но в конце концов уехал.

– В какую сторону он поехал? – спросила Лаванда. Голова у нее раскалывалась, но первый глоток кофе, горчившего на языке, оказался восхитительным.

Минни указала на юг. Вглубь штата, в противоположном направлении от дома.

Позже Лаванда выяснит номер социальной службы. Она будет звонить снова и снова, умоляя дать ей хоть какую-то информацию, пока наконец администратор не сжалится над ней и не подтвердит: мальчики в системе опеки. Их отец не объявлялся.

* * *

В ту ночь Лаванда спала, сидя в подсобке, сжимая в руке железный держатель для бумажных полотенец, словно пистолет.

Она нашла его – холодный бугорок в нагрудном кармане. Это был медальон, который она подарила Анселю, на скорбно свернувшейся цепочке. Она не помнила, когда сняла медальон с шеи сына, когда положила его в карман. «Это будет оберегать тебя», – сказала она ему. Казалось невыносимо жестоким, что она могла дать такое обещание, а потом случайно его украсть. Правда разбухала в темноте подсобки. Никакая побрякушка – и никакая любовь – никого не защитит.

* * *

Утром Минни дала Лаванде горячий сэндвич с яйцом, двадцатидолларовую купюру и подвезла ее до автобусной остановки.

– Иди, милая, – сказала Минни, когда Лаванда вылезла из машины. – Уезжай как можно дальше.

Съежившись на скамейке, Лаванда гадала, где теперь Ансель. Она надеялась, что кто-нибудь дал ему настоящую одежду, – всю свою жизнь он ходил в мужских трусах, подколотых булавками на поясе. Она представила его в чистой пижамке за тарелкой с сочным мясом. Она забыла рассказать полиции о маленьком мешке, в который положила кукурузу, нож и зимнее пальто. Но сейчас она радовалась этому. Сколько надежд она возлагала на эти жалкие вещицы.

«Дорогая Джули», – думала Лаванда, садясь в первый попавшийся автобус. К страху, сжимающему ее грудь, теперь примешивалось что-то еще. Пульсация в железах под зубами. Не свобода – для этого она была слишком разбита, – но нечто близкое.

Дорогая Джули.

Дождись меня. Я приеду к тебе.

* * *

Когда Лаванда наконец добралась до океана, он пах именно так, как она и надеялась.

Чтобы попасть в Сан-Диего, ей потребовалось несколько недель. Она ловила попутки, крала кошельки, выпрашивала на перекрестках деньги на автобус. Найдя в канализации неподалеку от Миннеаполиса охотничий нож, Лаванда вспомнила, как Джонни потрошил оленей – от заднего прохода до диафрагмы. Четыре дня она провела на пассажирском сиденье грузовика, развозившего пиво, не снимая руки с рукоятки этого ножа, засунутого за пояс джинсов.

Сейчас Лаванда скинула обувь, позволяя набережной согреть ее покрытые волдырями ноги. Пахло хот-догами, водорослями, выхлопными газами. На пляже было полно семей, отдыхающих, играющих, резвящихся в прибое. Лаванда оставила пластиковый пакет со своими пожитками (зубная щетка, расческа, сигареты) и неловко сошла на обжигающий песок.

Вода была ледяной, восхитительной. Лаванда плеснула себе в лицо, позволила холодной соленой струйке попасть в рот. Она разделась прямо на оживленном пляже и стояла по щиколотку в воде в лифчике и трусах.

Вина всегда была с ней. Иногда она душила, словно подушка, прижатая к лицу среди ночи, а иногда колола, как нож. Неделями ей снился один и тот же кошмар: Ансель копается во дворе под елью, где они похоронили дедушку Джонни, но под землей лежит не дедушка. Это сама Лаванда. «Смотри, мама, – говорит Ансель, поднимая ее окоченевшую серую руку. – Смотри, что я нашел».

Во время бодрствования вина обычно кипела на медленном огне, вызывая непрерывную боль. Ее грудь, в которой все еще сохранялось молоко, была постоянным напоминанием. Но она не могла отрицать: было и чистое, блаженное облегчение. Ее переполняла радость от собственного одиночества, от долгих часов наедине с собой. Страх постепенно вымывался из ее крови.

Лаванда не знала, куда она отправится дальше. Это не имело значения. Она жмурилась от солнца, пока вода омывала ее колени, бедра, таз, ребра, а затем набрала полные легкие воздуха. Прежде чем отдаться ледяному течению, Лаванда подумала о своих детях.

Она создала двух живых существ. В конце концов они станут людьми. Лаванда надеялась, что тайна их будущего хранится именно в этом: в колючем песке, в покрытых мурашками руках, в волнах, накатывающих на их веснушчатые плечи. Она вспомнила окно спальни в фермерском доме, дразнящий ветерок. Теперь у них это было. По крайней мере, Лаванда подарила им возможность. Ее мальчики смогут потрогать бескрайний мир своими руками.

Когда-нибудь, надеялась Лаванда, ее дети войдут в океан. И тогда они почувствуют ее.

Любовь Лаванды в глотке соленой воды.

10 часов

Ты видел реки, видел озера, но океан ты видел всего однажды.

Побережье Массачусетса, много лет назад. Вы ехали навестить бабушку и дедушку Дженни, и она настояла, чтобы вы проделали несколько лишних километров, – вам было по двадцать пять лет, и вы еще не были женаты.

«Не могу поверить, что ты никогда не видел этой воды», – сказала Дженни, подпрыгивая на сиденье. Когда показался океан, ты свернул в первую же бухту, и она уговорила тебя зайти по колено в прибой. Ее волосы трепал ветер. Ее рот широко раскрылся в смехе, непристойно-алом до самого горла – ты видел коронки на коренных зубах Дженни.

Если хорошенько сосредоточиться, тебе и сейчас почти удается заменить бетонную стену камеры этой гигантской ревущей синевой. Крики чаек, урчание автомобильного двигателя, податливый песок под твоими босыми ногами. Несмотря ни на что, ты благодарен за это воспоминание – за вид бескрайней воды, бурлящей вдали.

Глядя на океан, можно поверить, что он бесконечен.

* * *

Скомканная записка от Шоны лежит в носке твоего ботинка, прижатая к большому пальцу ноги. Давление при ходьбе, заставляющее прихрамывать. Бомба, которая, взорвавшись, победно уничтожит все преграды.

* * *

Ты ополаскиваешь кисти в раковине, когда появляются двое надзирателей. Они указывают на твои руки, которые ты протягиваешь сквозь щели в двери. Чтобы на тебя надели наручники, тебе приходится отвернуться от входа, согнуться пополам и опуститься на колени, вывернув руки назад. Каждый раз тебя досматривают с раздеванием.

– Посетительница, – говорят они.

Комната для свиданий представляет собой длинный ряд белых бетонных кабинок. Садясь, ты потираешь запястья. По другую сторону стекла – твой адвокат, выглядит так же, как всегда.

Тина Накамура сидит, крепко сцепив руки на папке из манильской бумаги. В такой день заключенным обычно не дозволяют встречаться с адвокатом лично, но ты всегда нравился начальнику тюрьмы. Особое разрешение. Розовато-лиловая помада Тины умело нанесена, подчеркивая суровые уголки тонкого рта, а ресницы изящно удлинены с помощью той самой косметики, которая заставляет мужчин поверить, что косметики нет. Тебя не проведешь. Тина примерно твоего возраста, лет сорока пяти, ее волосы, как обычно, собраны в аккуратный шелковистый хвост высоко на макушке. Сегодня на ней строгий темно-синий брючный костюм, сшитый на заказ. Когда она будет уходить, ты бросишь взгляд на ее обувь. Обувь Тины всегда ее выдает; ты подозреваешь, что у нее проблемы с коленями или, может быть, бурсит, потому что это не лакированные туфли на каблуках, как можно было бы ожидать, а балетки с ортопедической подошвой, созданные для пожилых официанток из закусочных.

– Сегодня утром моя команда подала еще одну апелляцию, – говорит Тина. – Теперь нам остается лишь ждать звонка. К вечеру мы должны узнать, рассмотрит ли ее суд.

Тина никогда не боялась смотреть тебе в глаза. Ее взгляд постоянен и строг. Обычно его сила приводит тебя в необъяснимую ярость, но сегодня Тина маленькая. Она незначительна. Ты прижимаешь пальцем ноги скомканную записку Шоны, напоминая себе об этой обжигающей тайне.

– Начальник тюрьмы сказал мне, что вы пригласили свидетельницу, – говорит Тина.

– Свидетельницу? – переспрашиваешь ты, хотя прекрасно это знаешь.

– На казнь, – уточняет Тина.

– Казнь, – повторяешь ты.

Тебе нравится, как ее передергивает. Ноздри Тины трепещут, когда она произносит это слово.

Ты никогда не забудешь выражение лица Тины, когда она увидела, что ты сделал. Она встретилась с тобой в Хьюстонской тюрьме до суда и вынесения приговора. Один из помощников Тины передал ей папку с фотографиями с мест преступлений. Ее лицо стало пепельно-серым, а глаза увлажнились от потрясенного сочувствия. С тех пор ты привык к этому выражению. Ты видел его у судьи. Ты видел его у присяжных. Ты видел его у зрителей в зале суда, когда обвинение показывало те же фотографии на проекторе, в десять раз увеличив детали.

Ты не любишь смотреть на эти фотографии. На них все не так, как ты помнишь.

– Тина, вы придете? – спрашиваешь ты.

Ты говоришь своим самым приятным голосом, который смягчает людей. Но Тина только смотрит на тебя с выражением, которое тебе хорошо знакомо. Иногда ты встаешь перед металлическим зеркалом в своей мрачной белой камере и репетируешь это выражение лица: лоб наморщен, глаза влажные и печальные. Это выражение – ужас. Это замешательство. Это худший вид жалости: жалость, которая презирает саму себя.

– Приду, – отвечает Тина, и ты не можешь сдержать улыбку.

Всего через несколько часов ты будешь бежать. Твои ноги будут гореть, а легкие – жадно захлебываться живительным кислородом. Ты снова придаешь лицу подобающее выражение (мрачное принятие), но в твоей груди поднимается радость от твоей тайны, упоительная, удушающая. Когда ты подавляешь приступ смеха, он обжигает, как дым, который слишком долго удерживаешь в горле.

* * *

Это произойдет в полдень в фургоне для перевозки.

«А вдруг меня увидят?» – спросила Шона, остановившись у твоей камеры однажды поздно ночью. Ты три дня излагал план в записках, спрятанных под обеденными подносами, Шона сжимала одну из них в кулаке, грызя ногти и что-то тревожно бормоча.

Ты постарался как можно лучше изобразить обиду: «Шона, любовь моя. Ты мне не доверяешь?»

* * *

Такое уже случалось. В семидесятые произошел захват заложников: двое заключенных сбежали из «Стен», приставив пистолеты к головам тюремных библиотекарей. Всего несколько лет назад трое мужчин вырвались со двора для прогулок «Полунски». В них стреляли, а затем затащили обратно. По слухам, однажды заключенный сбежал, перекрасив свою белую тюремную робу зеленым маркером, и вышел, притворившись врачом. Учитывая обстоятельства, ты поступил бы, как Тед Банди, и выполз через вентиляционную шахту. Но у тебя нет вентиляционной шахты – только Шона и сорок минут в фургоне между «Полунски» и «Стенами».

Вернувшись в камеру, ты встаешь над стопкой своих блокнотов и красными сетчатыми мешками, издевательски раскиданными на койке.

Пять блокнотов – семь лет размышлений и записей в неволе, доверенных желтой линованной бумаге. Стопка на твоей койке похожа на кипу рукописных страниц, а не на шедевр, которым, как ты знаешь, она является на самом деле. Ты всегда представлял, что будешь рассылать копии по почте, получать письма от поклонников и рецензии в газетах. На обложку поместят ту черно-белую фотографию из зала суда, где у тебя такой пронзительный взгляд.

Ты оставишь свою Теорию здесь. Шона сможет найти ее под койкой. Когда они начнут тебя искать – когда поднимется паника, рассредоточатся поисковые группы, а равнины осветят прожекторы вертолетов, – она укажет им на нее.

«Значит, это что-то вроде манифеста?» – спросила Шона, когда ты описал основы. Тебя передернуло от нахлынувшего раздражения. Шона поняла, что сморозила глупость; она покраснела от смущения. «Манифесты – дело рук сумасшедших», – медленно объяснил ты. Манифесты бессвязны, их пишут наспех перед бессмысленными террористическими актами. Твоя Теория – это, скорее, исследование самой непреложной истины о человечестве. Не бывает полностью плохих людей. Не бывает полностью хороших людей. Мы живем как равные в мутном сером промежутке.

* * *

Вот что ты помнишь о своей матери. Она высокая и в основном состоит из волос. Она сидит на корточках в огороде, нежится в кресле-качалке, опускается в ржавую на гнутых ножках ванну. Иногда ванна наполнена водой, и намокшее длинное платье твоей матери плавает на поверхности, как медуза. А иногда мать остается сухой – она протягивает прядь своих блестящих рыжих волос, словно подарок. Об отце ты не помнишь ничего. Ни звука, ни запаха. Твой отец – смутное присутствие, маячащее вдалеке; он – необъяснимая боль в затылке. Ты не знаешь, почему они ушли, куда отправились и почему в этих воспоминаниях твоя мать так одинока. Ты помнишь только ржавую цепочку, которая лужицей собиралась в ямке между твоими ключицами, нося ее, ты чувствовал, будто ничто не может тебе навредить.

Твоя мать – та часть Теории, в которой ты еще не разобрался. Все мы плохие и все мы хорошие, и никто не должен быть обречен на одно или другое. Но если хорошее может быть испорчено последующим плохим, то к какой категории его отнести? Как его оценить? Какова его настоящая ценность?

В большинстве твоих воспоминаний матери нет. А если есть, то она всегда готова уйти, исчезнуть.

* * *

Воспоминания вызывают это.

Ты пытаешься сосредоточиться на физических ощущениях. На привычном: лязге металлических дверей, запахе мясных консервов. Пыль, моча. Сальные волосы. Ты сползаешь на пол, вжимаешься спиной в бетон.

Это все равно приходит.

Где-то в глубине твоего подсознания начинает плакать Малыш Пэкер. Если бы ты мог воспроизвести саундтрек своей жизни, этот звук стал бы самым громким и постоянным – горестный крик младенца. Тишина твоей собственной беспомощности. Постепенно вопли затухают, переходя в тихое жалобное всхлипывание.

* * *

Есть только одно место, где нет криков. Ты попал туда субботним утром семь лет назад.

Солнечный летний день. 2012 год. Ты проснулся до восхода солнца, слишком взволнованный, чтобы оставаться в пустой постели, – после ухода Дженни прошло несколько месяцев, а ее отсутствие все еще ощущалось как незаживающая рана. Ты вел машину медленно, запоминая. Стоял конец июня, утро было сочно-голубым и пахло елями, мокрыми после долгого ночного дождя. В Таппер-Лейке, штат Нью-Йорк, была одна полуразрушенная церковь, маленькая приземистая библиотека и заправочная станция. Горстка домов окружала затянутое туманом озеро. Облака клубились над водой, словно пар, плавно поднимаясь в небо. Твоя память придает этой поездке, этому утру, этой густой влажности фатальный оттенок. Хотя ты провел в Таппер-Лейке всего несколько коротких недель – чтобы оказаться там, тебе потребовалась целая жизнь. Вся череда минувших лет умышленно и намеренно вела к этому.

На заправке прыщавая девочка-подросток соскребала кусочки расплавленного сыра с витрины для пиццы.

«Да?» – спросила она, не поднимая глаз.

«Я ищу ресторан».

«Он здесь один. – Она сковырнула с лопатки корочку пригоревшего сыра и отправила ее в рот. Тебе хотелось услышать, как она это произнесет. – "Синий дом"».

* * *

Когда малыш начинает кричать, ты, тщетно закрыв уши руками, даешь себе обещание.

Это не закончится здесь.

Когда ты в первый раз кому-то навредил, тебе было одиннадцать лет и ты не понимал разницы между болью и желанием. Ты жил в ветшающем особняке с девятью другими детьми: все началось с того, что ты почти случайно подмигнул, проверяя свою привлекательность. Когда девочка на другом конце стола покраснела от твоего внимания, ты испытал ощущение собственной власти, вызывающее зависимость. Ты и представить себе не мог, что это незначительное решение перенесет тебя в будущее, прямиком на этот бетонный пол. Что твои действия станут цепочкой, целенаправленно ведущей в настоящее.

Освободившись, ты пройдешь пешком всю техасскую пустыню. Ты будешь ехать на крышах скоростных поездов, умываться в ледяных озерах. В конце концов ты доберешься до «Синего дома».

Ты не сделаешь этого. Ты уверен. Ты больше не причинишь вреда ни одному человеку.

Саффи

1984 год

Саффрон Сингх могла бы рассказать вам, сколько вещей она любила, всего их было четыре.

Во-первых, звуки дома мисс Джеммы поздно ночью. Из комнаты на третьем этаже, которую Саффи делила с другими воспитанницами, она слышала все. Чихание, стоны, хныканье. По ночам тайны дома раскрывались сами собой. Кутаясь в свое колючее розовое одеяло, Саффи наслаждалась восхитительным одиночеством под ворочание и вздохи дома.

Во-вторых, рамка для фотографий, которую она взяла с комода матери перед тем, как социальные работники отвезли ее к мисс Джемме. Ее мать подложила под стекло лист бумаги из блокнота с наспех нацарапанной поперек строчкой: «Felix culpa»[1]. Саффи не знала, что означают эти слова, но их написала ее мать и за это она их любила. Она спала, засунув рамку под подушку.

В-третьих, ее пузырек лака для ногтей Teenie Bikini. Цвет был пастельно-фиолетовый, нежный и успокаивающий. Саффи пользовалась им экономно, позволяя себе наносить только один слой за раз. Ей нравился не сам пузырек, а то, что благодаря ему она чувствовала себя модной и взрослой – девушкой с чистыми блестящими пальчиками.

В-четвертых, мальчик внизу. Он спал в комнате прямо под ее спальней. Лежа без сна, Саффи представляла, как кислород выходит из ее легких через нос, пересекает коридор, спускается по лестнице и попадает в его открытый рот.

И тот вечер был необычным. Особенным. В тот вечер Ансель Пэкер подмигнул ей в столовой через стол.

* * *

«Врунья! – сказала Кристен, когда радостная Саффи вернулась наверх. Кристен сидела на полу, отрабатывая движения, которые запомнила по кассете «Аэробика с Джейн Фонда». – Ансель мог бы заполучить любую девочку в доме. Ты уверена, что он не подмигивал Бейли?»

Бейли была самой красивой девочкой в доме, возможно, самой красивой девочкой, которую Саффи когда-либо видела. Бейли было четырнадцать (Анселю – одиннадцать, Саффи – двенадцать) – и волосы у нее были цвета карамели. Кристен и Лила нередко пробовали покачивать бедрами, как Бейли, закатывать глаза, как Бейли, грызть ногти, как Бейли. Как-то Кристен украла лифчик Бейли размера 32C, и они все по очереди примеряли его в ванной, возились с застежкой и оттягивали вниз футболки, чтобы увидеть, как он будет на них смотреться. Но за ужином Бейли сидела через два стула от Анселя. Ему пришлось бы повернуть голову в совершенно ином направлении.

Другая версия заключалась в том, что Ансель нарочно подмигнул Саффи.

Эта мысль разлилась по ее животу, потом побежала вниз по ногам. Жидко-горячая, волнующая. Саффи прокручивала в голове этот момент, пока не забыла, во что он был одет и как именно подмигнул, пока лицо Анселя вообще не исчезло из ее воображения. Но факт оставался фактом: это чувство вызвал именно он. Она была пригвождена к матрасу. Наэлектризованная, изнывающая. Она не осмеливалась пошевелиться, чтобы это томление не решило, как все остальное, ее покинуть.

* * *

Двор за домом мисс Джеммы представлял собой широкий склон, полгектара холмистого поля, спускавшегося к ручью. После завтрака Саффи расстелила на росистой траве свое розовое одеяло, доставшееся ей от уже взрослой девочки по имени Кэрол, которая родилась без одной руки. Участок земли мисс Джеммы рядом с горным хребтом Адирондак летом был покрыт густой, влажной, восхитительной зеленью, и Саффи сидела, вытянув долговязые ноги и разложив на коленях свои записи. Она сняла с любимых легинсов в горошек тлю и, прищурившись, посмотрела на страницу.

Саффи разгадывала тайну.

Все началось с мыши. Обезглавленной. Всего лишь крошечное розовое тельце, распростертое на кухонном полу. Его нашла Лила и кричала, пока все не сбежались, – Саффи и Кристен помогли ей похоронить мышь во дворе. Они надели черное и читали мрачные стихи под всхлипы Лилы.

Потом была белка. Ее засунули под куст рядом с подъездом. Саффи застукала мисс Джемму, когда та, скривившись от отвращения, несла остатки белки на лопате к мусорному баку. «Койоты», – сказала она, выбросив кучку косточек в мусорку. Вторая белка, оставленная на том же месте. Мисс Джемма заставила одного из старших мальчиков убрать ее, а сама наблюдала с лужайки, кутаясь в халат. «Разве я не велела тебе находиться в доме?» – рявкнула мисс Джемма на Саффи, когда та с любопытством высунула голову из раздвижной задней двери.

Саффи знала толк в тайнах. Она взахлеб читала книги о Нэнси Дрю. С тех пор Саффи каждый день проводила на улице, прочесывая участок в поисках улик. Она не знала, что именно искать, но отчаянно хотела раскрыть преступление. Пока что она записала даты убийств. Описала, как выглядели тела. (Ужасно!) Ей хотелось, чтобы у нее были Джордж или Бесс, кто-нибудь, кто помог бы ей с версиями, но Кристен и Лила предпочитали сплетничать о стрижке Сьюзан Дей, свесившись вниз головами с верхней койки Кристен.

Она надеялась, что, может быть, ей поможет Ансель. Все лето Ансель бродил вдоль заболоченного ручья на границе участка мисс Джеммы. Саффи любила смотреть с одеяла, как он обходит поле по периметру, делая пометки в большом желтом блокноте, который всегда держал под мышкой. Она видела книги, которые он брал во взрослом отделе библиотеки: энциклопедии и учебники по биологии. Она слышала – Ансель настолько умен, что перескочил первый класс и сразу пошел во второй. Ей хотелось, наблюдая за ним, запомнить каждое его движение: как он наклоняет плечи, когда пробирается через камыши, как закладывает за ухо шариковую ручку. Саффи задавалась вопросом: можно ли прочесть то, что с ним случилось, по трагическому изгибу его шеи?

Она знала его историю.

Все знали.

Саффи услышала ее в одну из первых своих ночей в доме мисс Джеммы: Лила, взволнованная великолепной драмой, рассказывала о ней возбужденным шепотом. Один из старших мальчиков украл папки из кабинета мисс Джеммы, и подробности разлетелись по всему дому, множась и меняясь. Лила сообщила, что родители бросили Анселя, когда ему было четыре года. Они жили на ферме или, может быть, на ранчо. Когда Анселя нашли полицейские, он едва ли не умирал от голода. Но самое худшее – рассказывая, Лила выпучила глаза, как будто это было не только самое худшее, но и самое лучшее – там был еще и младенец. Всего двух месяцев от роду. К тому времени, когда прибыли полицейские, Ансель уже целый день пытался накормить малыша. Но было слишком поздно.

Младенец умер.

Саффи никогда не забудет этот образ. Настоящий младенец, не больше куклы. С тех пор она слышала с полдюжины других версий: младенца отправили в другой приют, Ансель специально убил младенца, младенца вообще не было. Но этот первый образ остался с ней, утвердившись в качестве истины. Крошечная, безвольно повисшая шейка. Саффи никогда не видела мертвецов, даже свою мать, и уж тем более грудничка.

Она смотрела, как Ансель, такой старательный и сосредоточенный, пробирается сквозь заросли, и думала о том, как печально, что одно-единственное несчастье может превратить тебя в историю, о которой будут шептаться. Трагедии неизбирательны и абсолютно несправедливы. Саффи, разумеется, понимала это.

* * *

В тот вечер Саффи наблюдала за ним весь ужин. С тридцатисекундными перерывами, чтобы никто не мог обвинить ее, будто она на него пялится. Если Ансель и подмигнул снова, Саффи этого не заметила, уставившись на свое картофельное пюре и считая в обратном порядке от двадцати девяти.

В восемь, когда все собрались перед телевизором, чтобы посмотреть серию «Семейных уз», Саффи прокралась в подвал. На сердце у нее было тяжело от разочарования, и подвал показался подходящим местом: бетон, пауки и беспорядочно разбросанные квадратики ковролина. Мисс Джемма хранила там пыльный проигрыватель и картонную коробку с пластинками. Саффи любила перебирать их, разглядывать фотографии на обложках. У Джони Митчелл был такой соблазнительный взгляд – Саффи пыталась повторить это выражение перед зеркалом, но оно никогда не получалось таким же.

– Привет.

Это был Ансель.

Он стоял у подножия лестницы, наполовину в тени. Его руки были засунуты в карманы вельветовых брюк, плечи застенчиво сутулились.

– Можно мне взглянуть? – попросил он.

И вот Ансель уже рылся в коробке рядом с ней. Саффи рассматривала его пальцы, пробегающие по альбомам ABBA, Элтона Джона, Саймона и Гарфанкеля. Руки Анселя были слишком большими для его тела – руки мальчика намного старше одиннадцати: он был похож на толстолапого щенка.

– Слышала эту? – спросил Ансель, вытаскивая пластинку из стопки. Нина Симон.

Саффи глупо, смущенно пискнула и отрицательно покачала головой.

– Давай сядем, – предложил Ансель, указывая на скопление квадратиков ковролина на полу. Когда он улыбнулся, Саффи вздрогнула. Однажды Ансель точно так же улыбнулся мисс Джемме и та густо покраснела и поплотнее запахнула халат – девочки потом еще несколько дней смеялись над мисс Джеммой.

Когда заиграла музыка, у Саффи возникло странное чувство. Саффи была уверена, что уже переживала этот момент раньше, в какой-то другой жизни, и песня проникла в ее сердце, затронув то место, о котором она почему-то забыла. Ансель лег на спину рядом с ней. Его плечо оказалось совсем близко к Саффи, она осторожно легла на квадратики ковролина рядом, и, когда у нее перед глазами засверкали искры, Саффи поняла, что лежит, затаив дыхание. Песня стала громче, певица прохрипела: «I put a spell on you»[2], и Саффи захотелось остановить время на этом моменте, сделать стоп-кадр и сохранить его, просто чтобы убедить саму себя, что это происходит.

Затем все закончилось. Пластинка немного помолчала, прежде чем зазвучала следующая песня. Ансель не пошевелился, и Саффи тоже. Они лежали так, пока не закончилась пластинка, пока у Саффи не заболела спина на твердом холодном полу, пока не прозвенел звонок ко сну и по потолку не затопали ноги других детей. Ничто из этого ее не тронуло, потому что у нее было это. Волшебство. Может быть, даже любовь. Саффи знала, что любовь – это то, что может тронуть и изменить тебя, таинственная сила, которая делает тебя другим: лучше, теплее и целостнее. Восхитительный запах. Знакомый, неуловимый. Он разбудил в ней голод.

* * *

Когда мама Саффи была жива, ей нравилось говорить о любви.

Самыми прекрасными для Саффи были вечера, когда она сидела по-турецки в шкафу матери и перебирала цветастые хипповские юбки, которые мама носила в Рино вместе с массивными украшениями.

«Вот увидишь, Саффи, девочка моя, – говорила мать, – настоящая любовь похожа на огонь».

«Ты так любила папу? – как-то спросила Саффи робко. – Как огонь?»

«Давай я тебе кое-что покажу», – мать потянулась к обувной коробке, стоявшей на самой верхней полке шкафа.

Саффи часто думала о своем отце. Он ушел от них еще до рождения дочери, не оставив ничего, кроме своей фамилии – Сингх. Дети на игровой площадке передразнивали ее фамилию, подражая акценту таксистов из сериалов и передач по телевизору. Люди в продуктовом магазине пялились на Саффи так, словно она не могла принадлежать своей светловолосой матери. Ее папа был родом из города под названием Джайпур и жил теперь там, о чем она с гордостью сообщала, пока не поняла, что это означало: он недостаточно любил ее, чтобы остаться.

В пыльной коробке из-под обуви лежала фотография. Единственное свидетельство реального существования отца Саффи. Он сидел в библиотеке, разложив перед собой на столе книги. Он улыбался, на волосы был гордо водружен темно-синий тюрбан – как объяснила мать, это было частью его религии. Во взгляде человека с фотографии Саффи впервые увидела себя, испуганно щурящуюся из зеркала.

«Почему он ушел?» – осторожно спросила Саффи, словно мать была птицей на ветке, которую она могла спугнуть.

«В нем нуждалась его семья на родине».

«А как же мы?»

«Послушай, – вздохнула ее мать, и Саффи поняла, что зашла слишком далеко. – Ты помнишь, почему я назвала тебя Саффрон?[3] Это цветок. Самый редкий и драгоценный цветок, – добавила мать. – Такой цветок, из-за которого может начаться война».

Она положила фотографию обратно в коробку, устремив зеленые глаза куда-то вдаль – Саффи отчаянно хотелось увидеть это место. Прикоснуться к нему самой.

«Ты поймешь это, ты это почувствуешь, – сказала тогда ее мать. – Настоящая любовь съест тебя заживо».

* * *

Ансель протянул Саффи обе руки, чтобы помочь ей встать с пола. Его ладони были влажными, а большие пальцы перепачканы чернилами, ведь он весь день строчил в желтом блокноте. Ансель поднимался по лестнице вслед за ней, и Саффи чувствовала, как он движется у нее за спиной. Близость Анселя будоражила, почти пугала. Ей хотелось этой близости так же, как хотелось посмотреть ужастик, с каким-то зябким трепетом. Хотелось дрожи, еканья в сердце. Неожиданного укуса.

К моменту, когда Саффи устроилась на нижней койке Лилы, она уже задыхалась от нетерпения рассказать о случившемся – при воспоминании все казалось еще более волнующим. Они жадно изучали украденный Кристен журнал Teen, прижавшись друг к другу, а фонарик прикрепили к верхнему матрасу, чтобы мисс Джемма не кричала, что пора спать. Они уже практически выучили номер наизусть, но все равно перелистывали потрепанные страницы своего любимого интервью с Джоном Стэймосом. Самая важная статья в журнале наконец-то стала актуальной: «Ты подцепила идеального парня: вот как его удержать».

– Тебе надо выбрать третий способ, – прошипела Лила сквозь капу. Капу она начала носить еще до того, как попала к мисс Джемме, и с тех пор ее зубы сместились, оставив пустые зазоры. Пальцы у Лилы всегда были влажными и постоянно тянулись ко рту. На среднем пальце она носила громадное винтажное кольцо, о котором Саффи не хватало духу спросить, – оно было слишком велико для пальца Лилы, палец пришлось обмотать несколькими слоями скотча, чтобы кольцо не спадало. Кольцо представляло собой медно-золотой ободок, украшенный массивным фиолетовым камнем. Саффи предполагала, что это аметист, хотя однажды слышала, как Лила назвала его фиолетовым сапфиром. Драгоценный камень всегда блестел от слюней Лилы, которая с одержимостью ласкала его губами. Сейчас кольцо было у Лилы во рту, и с ее пальца свисала ниточка слюны. Саффи поморщилась.

– Номер три, – сказала Кристен. – Покажи ему, как сильно он тебе нравится.

Решено. Лила уже засыпала, привалившись к подушке, Саффи же, наоборот, чувствовала себя катастрофически, невыносимо бодрой.

На следующее утро Саффи достала из коробки для творческих принадлежностей в подвале стопку цветной бумаги и устроилась на полу в спальне. В шестом классе ее учительница рисования сказала, что у нее «склонность к изобразительному искусству». При воспоминании об этом Саффи затрепетала от гордости.

Несколько часов спустя у нее получилось наполовину стихотворение, наполовину комикс. Она и Ансель были миниатюрными схематичными человечками, между ними реалистично нарисован проигрыватель: «Околдовала тебя» – так она озаглавила эту картинку. На следующем кадре они держались за руки у реки, в другой руке Саффи держала лупу, а вдалеке аплодировала ликующая толпа. «Тайна раскрыта», – назвала она его. На сетке висел койот, а у ее ног кругами бегала стайка счастливых белок. Между своей маленькой головкой и головкой Анселя Саффи нарисовала сердечко, но, подумав, закрасила его и превратила в толстую черную музыкальную ноту.

Закончив, Саффи аккуратно сложила листок и написала на лицевой стороне имя Анселя своим лучшим почерком. Она покраснела, представив, как бумага помнется в кармане его вельветовых брюк.

* * *

Когда Саффи спускалась с холма во дворе, послеполуденное солнце припекало ей затылок. Она переоделась в свое любимое платье – унаследованное от Бейли, оно было из желтого ситца, с рукавами-фонариками, и от него все еще пахло аэрозольным дезодорантом Бейли. Дойдя до высоких сорняков на берегу ручья, Саффи пригладила кончик своей развевающейся косы.

Ансель, присев на корточки, что-то строчил в желтом блокноте, который всегда носил с собой. Саффи заметила, что утром он причесался; кудри были еще влажными. Она стояла у него за спиной, и цветная бумага становилась влажной в ее вспотевшей ладони.

Все произошло в один миг замешательства и ужаса.

Саффи тронула Анселя за плечо.

Ансель удивленно обернулся. Он попытался заслонить это от нее своим телом, но было слишком поздно. Она стояла прямо над ними, подошвы ее любимых блестящих сандалий были от них в нескольких сантиметрах.

Они были разложены на траве у ее ног. Одна, две, три. Маленькие передние лапки вытянуты над головами в знак капитуляции, слишком методично, чтобы это было случайностью. Две белки с отрытыми глазами и вывалившимися языками. А между ними – лиса. Лиса была крупнее и умерла гораздо раньше. На ее морде зияли дыры выклеванных глаз, внутренности были беспорядочно разбросаны по траве – лиса представляла собой груду костей, покрытых клочьями выгоревшего рыжего меха, разложенных человеческими руками в извращенной попытке вернуть ей первоначальную форму.

– Не надо… – прорычал Ансель.

Саффи поняла, что хуже всего были даже не животные. Не их оскаленные зубы, не их застывшие глаза и не то, что они лежали ровно в пятнадцати сантиметрах друг от друга, будто маленькие куколки в кроватке.

Хуже всего было лицо Анселя. Саффи никогда раньше не видела на нем такого выражения – поразительное сочетание удивления и гнева. Ансель прижал блокнот к груди, словно защищая его, и оскалил зубы. Он был совсем не похож на себя прежнего.

Тело Саффи решило за нее: она бросилась бежать. Прежде чем Ансель успел что-либо сказать, она в панике помчалась обратно вверх по склону, потеряв комикс на цветной бумаге где-то в траве. В ее открытый рот залетела большая черная муха – она заплакала, тяжело дыша и пытаясь выплюнуть насекомое на землю, но восковые крылышки прилипли к языку. В тот момент Саффи столкнулась с фактом жизни, который с тех пор возненавидела: она берет все плохое и поселяет у тебя внутри. Не имеет значения, что ты за человек, и не имеет значения, чего ты хочешь. Плохое настойчиво живет в твоей крови, всегда оставаясь частью тебя, и как магнит притягивает весь ужас мира.

* * *

Саффи Сингх не впервые сталкивалась с мрачной, жуткой стороной жизни. В течение нескольких недель после той аварии воображение Саффи рисовало страшную череду вариантов гибели ее матери. Она представляла свою мать обезглавленной на обочине. Ноги матери, торчащие из-под пылающего кузова их «Вольво», грудь, пронзенную насквозь столбом знака «Стоп». Хотя на момент аварии Саффи было всего девять лет, она знала, что полицейские будут врать, чтобы ее уберечь. «Травма головы, – сказали они ей. – Быстро и безболезненно». «Нет», – ответили они, когда Саффи спросила, много ли было крови. Саффи представляла себе тело матери, бесформенной кучей лежащее посреди дороги, словно выброшенная салфетка.

* * *

Саффи с грохотом захлопнула заднюю дверь дома мисс Джеммы, ноги тряслись и не слушались.

Кристен и Лила валялись на полу в спальне с ее пузырьком лака для ногтей Teenie Bikini. Они вскочили, когда Саффи вошла, – она должна была бы впасть в ярость от их бесчинства – и притихли, поглядев на нее. Волосы дыбом, как от удара током. Они усадили Саффи на пол возле ее койки. «Что случилось? – допытывались они, усевшись рядом. Голова у Саффи кружилась от ацетонового запаха лака для ногтей. – Что-то плохое? Где Ансель?» Саффи ненавидела, что они упивались драмой, на сей раз ее собственной. Она не представляла, как об этом рассказать. Она все-таки разгадала тайну.

Когда раздался стук в дверь, три девочки замерли.

Кристен встала и храбро прокралась на цыпочках вперед.

– Это Ансель, – одними губами произнесла она, выглядывая в щелку. Увидев испуг на лице Саффи и то, как она отчаянно замотала головой, Кристен наполовину высунулась в коридор. Саффи и Лила ждали, пытаясь разобрать неясный шепот.

– Что тебе нужно? – спросила Кристен. Она осторожно вышла из комнаты, и дальнейшего разговора не было слышно.

Когда Кристен вернулась, вид у нее был ошарашенный. Потрясенный.

– Что? Что он сказал? – выдохнула Лила.

На вытянутой ладони Кристен держала два старых, крошащихся овсяных печенья с изюмом. Мисс Джемма покупала такие на дни рождения в пластиковой упаковке со скидкой в продуктовом магазине. Они побелели от старости – похоже, Ансель запасся ими, чтобы использовать в момент вроде этого. Сладкие кусочки прилипли к вспотевшей руке Кристен – странный, неуместный подарок.

Неловкое молчание.

– Эм-м-м, – вполголоса сказала Кристен. – Что бы это ни значило, Ансель просил никому не говорить.

Саффи повернулась к мусорке рядом с кроватью, наполненной использованными салфетками, и ее стошнило в ведро. Лила неуверенно засмеялась. Кристен присоединилась к ней, нервно захихикав. Все еще держа на коленях мусорное ведро, Саффи испытала облегчение, услышав глупое фырканье Лилы, и тоже начала смеяться: эти крошащиеся старые печенья были самым странным, что они когда-либо видели.

* * *

Тем вечером была очередь Саффи помогать с ужином. Запеканка с тунцом. Она зажала нос, когда из раковины донесся запах рыбных консервов.

– Сафф, ты в порядке? – спросила Бейли. Бейли выглядела прекрасно: ресницы густо намазаны тушью, волосы свисают шелковистой завесой. Пока Кристен и Лила стояли на стульях у плиты, препираясь по поводу кастрюли с лапшой, Бейли прижала холодную ладонь ко лбу Саффи. – Ты какая-то бледная. Пойди приляг. Мы закончим запеканку.

Саффи чуть не расплакалась от такой доброты.

Вернувшись наверх, она наслаждалась одиночеством своей спальни, таким восхитительным и редким. Саффи взбиралась по лесенке на свою койку, готовая рухнуть на нее и забыться. Запах ее не остановил. Сначала он был ненавязчивым – едва уловимая сладковатая гнильца. На полпути вверх по лесенке Саффи замерла. Наморщила нос. Она откинула покрывало.

Лиса.

Все разрозненные останки были перенесены на ее постельное белье в цветочек. От лисы осталась лишь кучка костей и разложившихся тканей, это больше не походило на животное даже по форме, вокруг зубастой челюсти роились мухи. Комковатая и застывшая, она выглядела так неправильно на цветочной простыне, что у Саффи потемнело в глазах. Она понимала: поднимать крик не стоит.

Вместо этого она задержала дыхание. Собрала свое потрясение в комок. Крепко сжала его, чтобы подступающие слезы затвердели, превратились в массу, которую она сможет сдержать. «Послушай, – подумала Саффи самым требовательным голосом своей матери. – Ты уже пережила гораздо худшее». И это было правдой. Медленно и протяжно выдохнув, она вытащила углы простыни из-под матраса и завернула в нее лису. Вероятно, Ансель подбросил ее недавно, пока она готовила с девочками, потому что жидкость почти не просочилась на матрас.

Держа сверток подальше от тела, Саффи крадучись спустилась по лестнице и проскользнула к мусорному баку.

«Мы сами о себе заботимся», – повторяла ее мать. Саффи особенно любила это выражение маминого лица. Зубы стиснуты. Взгляд как сталь. «Я и ты, доченька, – говорила мать. – Мы воины».

За ужином Саффи, как всегда, прочитала молитву. Когда мисс Джемма попросила передать ей «Фанту», она так и сделала.

По другую сторону широкого стола из красного дерева Ансель спокойно накладывал себе на тарелку запеканку. Саффи ощущала его присутствие, каждое малейшее движение. Когда Ансель встал, чтобы убрать посуду, Саффи так сильно вздрогнула, что опрокинула стакан с водой Лилы. Она смотрела, как лужица растекается по столу, и думала о том, что любовь совсем не такая, как обещала ей мать.

* * *

В тот вечер Саффи не ужинала. На следующий день она не завтракала и не обедала. Через неделю она сбросила почти четыре с половиной из своих сорока килограммов. Кристен и Лила приносили к дивану стаканы с соком – Саффи отказывалась возвращаться в спальню. Кристен отметила, что там и впрямь пахнет как-то странно, хотя Саффи не могла рассказать ей почему.

Мисс Джемма забеспокоилась. Когда она села, в лицо Саффи повеяло диванной затхлостью, смешанной с резкими химическими духами мисс Джеммы.

– Саффрон, милая, – сказала мисс Джемма. – Ты должна рассказать нам, что происходит.

Мисс Джемма выглядела так нелепо: сухие синие тени на веках, домашние тапочки, шаркающие по ковру. Саффи ничего не сказала. Она не могла. Еще два дня мисс Джемма навещала Саффи на диване, но так и не сумела заставить ее проглотить хотя бы ложку супа.

Наконец приехали двое социальных работников. Они пошептались с мисс Джеммой на кухне, затем со строгими лицами сели напротив Саффи, сцепив руки на коленях. «Детям из смешанных семей приходится тяжелее», – серьезно сказали они ей. Она знала, что отличается от других. Ее переведут в новую приемную семью; по их словам, смена обстановки часто помогает. Когда Саффи заплакала, то и сама не знала, от грусти или от облегчения.

Пока Саффи собирала вещи, Кристен и Лила топтались рядом. Кристен преподнесла ей прощальный подарок: тюбик блеска для губ Maybelline Kissing Gloss, который они стащили с прикроватной тумбочки Бейли. Их самое ценное общее сокровище.

– Ты уверена? – спросила Саффи, расплакавшись от этого жеста. Слезы теперь лились не переставая, и Саффи чувствовала себя такой слабой и глупой из-за всего этого – из-за того, что не может есть, из-за того, что ей не хватает сил справиться с этим так, как хотела бы ее мать, из-за того, что Лила смотрела на нее взглядом, полным жалости и любопытства, посасывая свое фиолетовое кольцо потрескавшимися губами.

– Пусть он будет у тебя, – ответила Кристен, вкладывая липкий тюбик блеска для губ в ладонь Саффи.

* * *

Саффи заканчивала собирать одежду, когда Ансель пришел попрощаться.

Кристен и Лила спустились вниз, чтобы полакомиться пончиками, которые привезли социальные работники. Саффи была одна. Сначала она почувствовала его запах. Стиральный порошок и горьковатый летний пот – тот же запах исходил от его футболки тем вечером на полу подвала. От запаха Анселя, который раньше опьянял, по ее спине поползли мурашки страха. Этот страх почему-то казался притягательным, его хотелось испытывать снова и снова.

– Можно войти? – спросил Ансель.

Он выглядел возмутительно нормальным. Последние несколько дней Саффи подчеркнуто отводила взгляд всякий раз, когда он входил в гостиную. Он держался как ни в чем не бывало. Он выглядел таким же красивым, как и всегда, только слегка виноватым, и в груди Саффи разлилась жгучая горечь.

– Чего тебе? – спросила она.

– Сафф, – сказал он. Раньше он никогда так ее не называл. В его глазах появилось новое выражение – натянутая грусть. – Мне очень жаль.

– Лиса, – сказала она. – Зачем ты это сделал?

– Я же извинился.

– Но зачем? – спросила она.

– Я слышал, как вы смеялись, – ответил он. – Ты и девочки. Мне не нравится, когда надо мной смеются.

– Мы смеялись не над тобой, – возразила Саффи. Слова прозвучали наигранно, неискренне.

– Зря я так поступил, – сказал он. – Иногда я совершаю поступки, которые не могу объяснить.

– Ты не можешь это объяснить?

Он пожал плечами:

– Ты понимаешь, о чем я. Ты ведь знаешь, каково остаться совсем одному. Сам звук может вызвать у тебя желание причинить боль.

– Я не одна, – слишком резко произнесла Саффи.

Пауза, как будто он ей не поверил.

– Прости меня, ладно? – Голос Анселя был мягким, в нем было все, чего она изначально искала.

– Слишком поздно, – сказала Саффи, но уже не так уверенно. – Я уезжаю.

Она ненавидела Анселя за то, как он прикусил губу. Владевшее ею желание снова проснулось, разминая свои затекшие конечности. Это желание было чуждым, невыносимым. Сила, которой Саффи не могла придать надлежащей формы, новое измерение, подкравшееся к ней в темноте. Она не осмеливалась посмотреть ему в глаза.

– Ну же, Сафф. – Ансель подошел ближе. – Пожалуйста, прости меня, прежде чем уедешь.

Его лицо, светлое и открытое, трагическое и прекрасное, оказалось в нескольких дюймах от ее лица. Ансель протянул руку и прижал палец к выступающей ключице Саффи. Она подумала о младенце, погибшем в том фермерском доме, с крошечными пальчиками на руках и ногах, губками и глазками. Каково это – быть обделенным.

Она неохотно кивнула. Да. Он прощен.

Ансель шагнул вперед и обнял Саффи. Ощущение его теплого тела, прижатого к ее телу, было совсем не таким, как она себе представляла. Она оцепенела, одеревенела, от его прикосновений кружилась голова. Впервые Саффи возненавидела себя. Она ненавидела себя глубоко, осознанно, уже не как девочка, а как женщина – с яростью, отчаянием, стыдом. Это была та ненависть, что подстерегает на мелководье, скрежеща челюстями, – самая отвратительная часть ее самой. Она распахнула объятия и, лелея, впустила ее в себя.

8 часов

Крики топят. Крики поглощают. Крики подобны наводнению – как только они начинаются, ты застреваешь здесь, ожидая в руинах. Младенец вопит, ослепленный какой-то болью, которую ты не можешь облегчить, и время останавливается, ужас отпечатывается прямо на стенках твоего черепа. Ты провел в этом месте всю жизнь и знаешь, что никто другой не слышит криков, что они предназначены только тебе.

Малыш Пэкер хочет что-то сказать, но он слишком мал, чтобы говорить.

* * *

Ты сворачиваешься калачиком на бетоне. Из твоего нутра вырывается мучительный стон.

Когда ты только прибыл в «Полунски», они вызвали врача. Врач измерил твой пульс и давление, затем послушал сердце. Врач сказал, что с тобой все в порядке, и больше не возвращался. Проходя мимо, надзиратели делают вид, что не замечают, как ты раскачиваешься на полу, закрыв уши руками, словно ребенок, упрямо играющий в какую-то игру. Согласно процедуре наблюдения за исполнением приговора, тебя должны посещать каждые пятнадцать минут – теперь ты боишься, что надзиратели станут свидетелями твоих страданий. Ты знаешь, как это выглядит. Слабость только обостряет ярость.

Шона застала тебя в таком состоянии. Всего один раз. Она появилась, держа в руках поднос с твоим обедом, в тот момент, когда тебя одолели крики, – и застыла у двери обеспокоенным пятном. Из-за плача младенца слова были невозможны. Это присутствие унизительно.

Когда Шона вернулась на следующий день, в ее лице была мягкость, которой ты никогда раньше не видел. Парадокс тебя развеселил: она растаяла от твоей слабости. Она была заворожена, она трепетала от твоей уязвимости.

Этим ты мог воспользоваться.

Ты знаешь, как превратить Шону в глину, – когда ты сказал, что у нее глаза цвета адирондакской ели, на ее лице отразился восторг. Дженни была такой же, она трепетала, когда ты проводил большим пальцем по ее переносице. Когда ты попробовал проделать это с Шоной, она захихикала, как ребенок, пронзительно и противно. Ты изобразил нежную улыбку уголками рта. В большинстве случаев ты понимаешь женщин – часто лучше, чем они сами себя понимают.

Но время от времени ты очень, очень сильно ошибаешься.

* * *

Детективом была женщина. Из всех ироний, которые составляют твою судьбу, эта кажется особенно острой.

У нее были темные волосы, змеившиеся по спине. Глаза с поволокой, мягкие женственные черты. Она говорила спокойно и дурачила тебя, пока ты не потерял бдительность. Ты пробыл в той комнате для допросов всего несколько часов, но под конец тебе казалось, что она воткнула тебе в мозг кончик ледоруба. До того как детектив убедила тебя рассказать все как было, – до того как она раскрыла свою хитрость, свое коварство, – ты долгое время не думал об этих Девочках. Они были из другой жизни. Из другого мира. Они никогда тебя не преследовали.

«О чем ты думал?» – спросила детектив после. Ты был так измотан, что чувствовал, как по твоим щекам текут слезы, – какая-то запоздалая физиологическая реакция.

«Мне любопытно, Ансель. Тебе тогда было всего семнадцать. Что творилось у тебя в голове, когда ты убивал тех Девочек?»

Тебе хотелось сказать ей, что все было не так. Не было ни мыслительного процесса, ни чего-то еще, что можно было бы отследить. Тебе хотелось рассказать ей о криках, о своей острой потребности в тишине. Ты снова почувствовал себя ребенком, беспомощно стоящим и пытающимся признаться: «Иногда я совершаю поступки, которые не могу объяснить». Потребность была пронзительной, настойчивой. То, что поступок был дурным, на самом деле не имело значения – это казалось самой тривиальной и незначительной деталью.

«Почему именно эти три Девочки в то лето? – спросила детектив. – Почему ты остановился до Хьюстона?»

* * *

Ты подползаешь к подносу с холодным завтраком, стоящему в углу камеры, и вытаскиваешь вилку из-под кишащей муравьями яичницы. Ты раздавливаешь вилку ботинком, собираешь зубцы в ладонь, ища самый острый. Когда ты прижимаешь пластик к своему мягкому запястью, он не прокалывает кожу и не останавливает поток воспоминаний.

«Что творилось у тебя в голове?» У тебя действительно нет ответа. Ты объяснил бы это, если бы мог. «Тебе когда-нибудь было так больно? – хотел бы спросить ты. – Тебе когда-нибудь было так больно, что ты теряла себя без остатка?»

* * *

Первая Девочка была незнакомкой. В семнадцать лет ты жил один. Ты был единственным ребенком в своем последнем приюте, маленьком домике недалеко от Платсбурга, принадлежавшем семидесятилетней женщине. После того как ты окончил школу, она поселила тебя в трейлере на опушке леса за пятьдесят долларов в месяц. У тебя была летняя работа в «Дэйри Куин»[4] на шоссе и машина, которую ты купил за пачку мятых купюр. Внезапно ты освободился из-под опеки. Одиночество стало шоком для организма. Тебя словно окатили ледяной водой.

Тебе было семнадцать, и у мира появились новые грани. Углы оказались слишком острыми, и ты часами просиживал на затхлом диване в трейлере, копаясь в себе. Было странно учиться в школе, где девчонки смеялись и визжали, а парни смущали друг друга и мерились членами. Но еще страннее оказалось провалиться в жар одиночества. После многочасовых размышлений, когда тебя доканывали неистовые, почти оглушительные крики, ты мог поклясться, что видишь в окне фигуру своей матери, стоящую на опушке леса. Она всегда исчезала, едва появившись.

Это случилось в середине июня. Ты подкатывал к своей коллеге из «Дэйри Куин» – бросившей школу девушке с неровно прокрашенными волосами и перхотью на плечах. Ты делал ей комплименты. Ты дразнил ее, как это делали парни из школы. В конце концов она пошла с тобой в твой трейлер, легла на диван и расстегнула лифчик. Они застали тебя врасплох, когда ты уже дрожал от возбуждения: крики. Бесконечный плач младенца так отвлекал, что у тебя потемнело в глазах. Твой пенис поник. От разочарования крики стали еще громче – и перед тем, как уйти, девушка – твоя коллега – рассмеялась. Этот звук наложился на вопли младенца, подобно омерзительной аудиозаписи. Ты просидел с включенным светом до утра, эхо собственной агонии ужасно звенело у тебя в ушах.

На следующий день на работе она даже не смотрела на тебя. К тому моменту, когда рабочий день закончился, мусор был вынесен в контейнер и дверь «Дэйри Куин» заперта, ты уже полностью погрузился в себя. Всю обратную дорогу шоссе пульсировало – ты кое-как вел свой громыхающий «Фольксваген-Жук», виляя через желтые полосы, и ветер дул тебе в ухо, донося бесконечные, невыносимые крики.

Она материализовалась в лучах фар.

В лунном свете та, первая Девочка, была всего лишь тенью в конце длинной подъездной дорожки. Волна волос. Девочка прищурилась от яркого света твоих фар – она была похожа на зверька, беззащитного и растерянного.

Ты затормозил. Ты открыл дверцу. Ты ступил на гравий.

* * *

Теперь время тает. Ты слышишь скрип ручки надзирателя, заполняющего журнал наблюдений за заключенным. Глухой стук его бесцельно затихающих шагов. Ты погружаешься в грязь, в дикую, яростную тьму, камера расширяется и сжимается, пока ты не превращаешься из человека в маленький комочек. Ты прижимаешься лбом к бетону, умоляя младенца. Пожалуйста, перестань плакать.

Если бы Дженни была здесь, она знала бы, что нужно тебя обнять. Она крепко спеленала бы тебя, шепча слова утешения. «Это пройдет, – нараспев протянула бы Дженни, и ее кожа была бы похожа на спелый фрукт. – Это всегда проходит».

Дженни приходит в моменты твоей наивысшей слабости. Когда тебе больше всего хочется забыть.

Ее волосы, веером рассыпавшиеся по выцветшей наволочке.

Ее следы после душа, мокрые отпечатки ног на полу в ванной.

Хейзел

1990 год

Первое воспоминание Хейзел о себе было всегда связано с воспоминанием о сестре.

Это воспоминание было из тех, что преследуют, одолевают, таятся в самом костном мозге. Оно появлялось, когда у Хейзел учащался пульс, – каждый раз, когда она выходила на сцену или слишком быстро ехала по шоссе, она переносилась в него. В этом воспоминании Хейзел была просто колышущейся массой ткани, мутной и плавающей. Ее окружала темнота, стучащая как барабан.

Об этом времени свидетельствовал снимок УЗИ, который ее мать держала на прикроватной тумбочке. В серебряной рамке Хейзел и ее сестра были двумя крошечными скоплениями молекул, растущими вместе в этом темном и первобытном пространстве. Ее мать обожала этот снимок, потому что было видно даже тогда, когда ни у одной из них еще не было ушей и ногтей на ногах: две крошечные перепончатые ручки тянулись друг к другу, словно глубоководные существа в безмолвном разговоре.

В каждую важную секунду своей жизни Хейзел слышала призрачное сердцебиение сестры, накладывающееся на ее собственное, как будто они все еще вместе плавали в материнской утробе. Это был привычный ритм. Самый успокаивающий стук. И как бы далеко они ни находились друг от друга, какими бы разными или далекими ни были, рука Хейзел всегда поднималась, чтобы встретиться с рукой Дженни.

* * *

В то утро, когда Дженни ехала домой из колледжа, Хейзел сидела под душем, позволяя обжигающим струям воды хлестать по изгибу спины. Сиденье, которое родители установили в углу ванны, скользило под ее голыми бедрами, и Хейзел осторожно намылила колено, проводя губкой по зарубцевавшейся ткани. Область, где врачи зашили кожу, все еще была ярко-красной, как волдырь, – она могла видеть точное место, где ее связку заменили связкой незнакомца, умершего прямо перед операцией. Глядя на свое колено, Хейзел часто думала об этом безымянном человеке, от которого теперь остался только пепел или кости.

Она быстро вымыла голову, затем выключила воду, слушая, как падают капли. Внизу суетились родители – мать почем зря громыхала на кухне, возясь с маринадом для рождественской грудинки. Лопата отца, расчищающего снег для машины Дженни, скребла по подъездной дорожке. Последнее время они пребывали в суматохе; ее мать завернула подарки несколько недель назад, и с тех пор свертки в глянцевой бумаге, собирая пыль, ждали своего часа под елкой. Отец Хейзел работал на дому; мать специально по случаю приезда Дженни превратила его кабинет в гостевую – вернулась одним холодным днем из универмага с охапкой занавесок, постельного белья и банальной фотографией пляжа на закате, вставленной в рамку. Она чуть не впала в истерику, когда поняла, что забыла наволочки на кассе. «Думаю, ему будет без разницы, если ты наденешь старые», – сказала тогда Хейзел со своего неизменного места на продавленном диване.

Хейзел осторожно встала, приподняв правую ногу, чтобы не перегружать колено, и перегнулась через край скользкой керамической ванны, потянувшись за полотенцем. Руку свело от напряжения, мышцы, бездействовавшие несколько месяцев, ослабли. Добравшись до унитаза и сев на крышку, Хейзел обмотала волосы полотенцем, гадая, где сейчас может быть Дженни.

Это была игра, в которую они играли в детстве. Они называли ее Вызовом.

«Я чувствую, когда ты болеешь, – сказала Дженни, появившись в кабинете медсестры начальной школы еще до того, как позвонили их матери. – И я чувствую, когда тебе грустно». Дженни будила Хейзел среди ночи, вытаскивая ее из самых страшных кошмаров. «Я могу читать твои мысли», – говорила Дженни. Хейзел пугалась такого вторжения, а Дженни лишь смотрела на нее в замешательстве. «Что? – спрашивала она. – Разве ты не можешь читать мои?» Хейзел погружалась глубоко в себя, пытаясь представить внутренний мир Дженни так же, как собственный. Ей никогда не удавалось читать мысли Дженни, но она не прекращала попыток и утверждала, что обладает такими же телепатическими способностями. «Ты врешь», – догадывалась она, когда Дженни притворялась, будто у нее болит живот. «Тебе нравится этот парень!» – поддразнивала она, когда Дженни скрещивала руки на груди у шкафчика в средней школе. Хейзел не назвала бы это Вызовом – на то, что делала Дженни, она была неспособна. Это была просто интуиция, выработанная за много лет наблюдений. Хейзел знала натуру своей сестры.

Сейчас Дженни, должно быть, ведет машину. Дорога от Университета Северного Вермонта до их дома в пригороде Берлингтона занимает чуть больше часа. По радио играет песня Nirvana, и руки Дженни танцуют на руле. Новый парень Дженни сидит на пассажирском сиденье – здесь картинка меркла, расплывалась.

Хейзел взяла свои костыли и вытерла запотевшее зеркало. В тусклом зимнем свете она выглядела бледной, унылой, безжизненной. Она была не похожа на Дженни. Она была не похожа даже на саму себя.

* * *

Настоящая Хейзел не была этим призраком в ванной. У нее настоящей щеки горели розовым румянцем в палящем свете прожекторов, волосы были собраны в гладкий блестящий пучок. Длинные черные ресницы приклеены к векам. Ее ключицы выступали из-под бретелек корсета, который сужался книзу, переходя в сшитую на заказ пачку, а на грудь были деликатно нанесены блестки, отражающие свет софитов при поворотах или прыжках.

На какое-то драгоценное мгновение Хейзел перестала опираться на мокрую раковину. Вместо этого она последовала за звуками оркестра, играющего вступительные ноты «Лебединого озера», за бархатные кулисы. Запах эластика и канифоли. Она надела пуанты, наслаждаясь божественным напряжением ахилловых сухожилий. Зрители притихли, чутко ожидая ее выхода. Она застыла в этом долгом мучительном мгновении, прежде чем ступить в золотой свет.

Когда Хейзел танцевала, она была не просто настоящей собой, она была чем-то бóльшим. Она была перышком, дуновением воздуха. Она была иллюзией, миражом, который отзывался только на музыку и воспоминания. Она летала.

* * *

Внизу хлопнула входная дверь. Бассет-хаунд Герти залилась лаем, а мать заворковала. Волосы Хейзел были все еще мокрыми и холодными, она забралась на кровать, где когда-то спала Дженни, чтобы выглянуть в окно. На подъездной дорожке пыхтел старый универсал сестры.

С тех пор как Дженни поступила в колледж, она приезжала домой дважды. Оба раза на ужин. Она отказывалась остаться на ночь, родители собирали остатки еды в пластиковые контейнеры для мини-холодильника в общежитии, и Дженни уезжала обратно. Хейзел пыталась посмотреть на дом новыми, искушенными глазами Дженни: он почти не отличался от других домов на окраинах тихого маленького городка. В дни, когда приезжала Дженни, Берлингтон выглядел особенно старомодным и жалким – сплошь кафе-мороженые да магазины альпинистского снаряжения. Оба ужина были еще до колена Хейзел, и пока она не могла понять, насколько сейчас они с Дженни различаются.

Из окна спальни, все еще обвешанной плакатами Дженни из фильмов Джона Хьюза, различия казались очевидными. Они всегда были похожи настолько, насколько вообще могут быть похожи двойняшки, но Хейзел с неприятным уколом тревоги увидела, что с годами их различия становятся все заметнее.

Она столько раз слышала историю их рождения, что эта история стала казаться ей сказкой. Дженни вышла первой, ловко и легко, но, выходя, затолкала Хейзел обратно, из родовых путей глубже в матку, – акушерка массировала раздутый живот их матери, пока Хейзел, брыкаясь, не появилась на свет с синюшным лицом и пуповиной, обмотанной вокруг шеи. «Мы думали, что потеряли тебя», – всегда говорила мать, и только недавно Хейзел поняла: целых несколько минут ее родители верили, что Дженни будет их единственным ребенком. Сейчас, глядя на сестру, Хейзел могла себе это представить. Дженни стала еще красивее, ямочки на ее щеках – еще заметнее. У Дженни было лицо в форме сердечка, подвижное и привлекательное, а лицо Хейзел всегда было худым, как у ведьмы. И конечно же, эта родинка. Когда мать заключила Дженни в объятия, Хейзел инстинктивно подняла руку и подалась вперед.

«Близняшки». Так они привыкли ощущать себя. На пижамных вечеринках, школьных мероприятиях, экскурсиях и семейных праздниках они с Дженни были единым целым. Одно имя. Одна спальня, оклеенная розовыми обоями. В детстве Хейзел и Дженни любили меняться одеждой на переменах, чтобы сбить с толку учителей. Они носили одинаковые вещи, Дженни – в фиолетовом, Хейзел – в синем. «Тебя это не бесит? – как-то спросила Хейзел у Дженни, когда один из мальчиков в средней школе пошутил, что пригласит Близняшек на весенний бал. – Ну, то, что мы Близняшки?» Сестра посмотрела на нее таким прищуренным и холодным взглядом, что Хейзел поняла: Дженни старается скрыть, что вопрос ее ранил. Хейзел до сих пор помнила, как скользнула языком по своим передним зубам, более острым и кривым, чем у сестры, как впилась ими, пока не почувствовала вкус теплой крови. «Почему это должно меня бесить?» – спросила Дженни голосом лесного зверька. Хейзел до сих пор сгорала от стыда за тот вопрос. Лишь в последние четыре месяца – с тех пор, как Дженни уехала в колледж, – Хейзел стала отзываться на свое имя. Всю ее жизнь, стоило только прозвучать в комнате имени Дженни, Хейзел оборачивалась, готовая откликнуться.

Сейчас родинка под левым глазом Хейзел была на ощупь такой же, как всегда, – выпуклый мясистый бугорок, по форме немного похожий на слезинку. Люди любили указывать на нее. «Хейзел», – говорили они, постукивая себя по щеке, отличая ее, как будто Хейзел нуждалась в напоминании о собственном несовершенстве.

* * *

Дженни стояла внизу лестницы. Когда Хейзел оторвалась от сложных манипуляций с костылями, Дженни мягко и выжидающе улыбалась: те же сестринские глаза, тот же сестринский рот – вся та же Дженни, ее сестра, в ожидании. На ней были массивные военные ботинки, армейская парка, которую Хейзел никогда раньше не видела, и большой ремень с заклепками, как у Кортни Лав. Когда Дженни заключила Хейзел в объятия, прихожая наполнилась ее запахом, пробивающимся сквозь что-то незнакомое. Новая марка мыла или, может быть, шампуня, фруктового и сладкого. Хейзел захотелось чихнуть.

– Как же хорошо быть дома, – восхитилась Дженни, нагнувшись, чтобы приласкать собаку, которая теребила толстыми лапками ее джинсы.

Она обернулась к парню позади себя.

Новый парень Дженни оказался совсем не таким, как ожидала Хейзел. Она знала, что сестре нравятся мощные плечи и жилистые, мускулистые шеи, парни, похожие на стволы деревьев. К окончанию школы Дженни и Хейзел поделили мир поровну: у Хейзел были занятия балетом, сменяющие друг друга пуанты и юбки с запа́хом и сложные графики репетиций, которые приходилось подстраивать под их совместное пользование общей машиной. В свою очередь Дженни застолбила учебу. У Дженни были экзаменационные отметки, табели успеваемости, Почетное общество. Хейзел обычно могла найти сестру возле витрин со спортивными кубками: та смеялась, непринужденно прижавшись к груди хоккеиста, полузащитника или чемпиона штата по толканию ядра. Хейзел знала этих парней только по рассказам, которыми Дженни делилась, подвозя ее в студию, – она внимательно слушала, испытывая одновременно восторг и отвращение.

Парень, стоявший в прихожей, определенно не был спортсменом. Он был худощав и напряжен, на переносице болтались огромные очки. Из-под отворотов коротких брюк виднелось несколько жестких волосков на щиколотках.

– Ты, наверное, Хейзел, – сказал он. – Я Ансель.

Когда Ансель улыбнулся, улыбка расплылась по его лицу, словно разбитое яйцо всмятку. «Конечно, – подумала Хейзел, – конечно, Дженни должна была выбрать такого человека. Человека-магнита». Хейзел покраснела от его внимания, осознавая свое место в рамке этого момента. Ее существование упростилось. Она была дублершей Дженни.

– Ансель, – произнесла Хейзел. – Я столько о тебе слышала.

Это была неправда, и Хейзел пожалела, что так сказала. Когда Ансель уверенно протянул руку, Хейзел напрягла мышцы живота – «все тело вращается вокруг своей оси». Она сняла вспотевшую руку с металлической перекладины костыля и пожала его ладонь.

* * *

Дженни не звонила после того вечера на сцене. После трехчасовой операции, после того как палату Хейзел завалили открытками и цветами, после того как ее руки накачались от постоянного катания кресла-коляски по больничным коридорам – от Дженни не было ни весточки. Даже после того как Хейзел разместили на родительском диване, где она просидела следующие шесть недель, лишь изредка поднимаясь наверх, чтобы принять душ, – ничего. Дважды Хейзел звонила в общежитие, оставляла сообщения веселой старосте. Дженни не перезванивала.

«Она думает о тебе», – неубедительно говорила мать, принося очередную тарелку супа.

Пока она чахла на диване, а Герти пускала слюни ей на колени, Хейзел пыталась вызвать в воображении сестру. В болеутоляющем тумане она представляла Дженни на пятничной вечеринке, одетую в джинсовую юбку, которую они тем летом отхватили в комиссионке. Дженни в среду утром, выковыривающую дыню из несвежего фруктового салата в столовой или направляющуюся на занятия с Pearl Jam в плеере. Хейзел не могла представить себе занятия Дженни: она никогда не бывала в настоящем университетском городке: когда Дженни с отцом ездили туда на экскурсию, ее расписание было уже заполнено репетициями. Она представляла твидовые жакеты, классические рубашки, пальцы сестры, сжимающие карандаш. Эти образы казались Хейзел искусственными – не столько Вызовом, сколько фантазиями, которые, скорее всего, не имели ничего общего с реальностью Дженни. Эти попытки только злили ее. «Где ты?» – жалобно вопрошала Хейзел, и ее колено пульсировало, словно под кожей был гравий.

* * *

Отец затащил чемоданы на крыльцо, и из заиндевелого тупичка в дом ворвался морозный декабрьский воздух. Долгое напряженное мгновение Хейзел смотрела на сестру, которая выглядела неуловимо изменившейся. Когда взгляд Дженни скользнул к коленному бандажу Хейзел, а затем снова на нее, она ничего не сказала, но Хейзел заметила блеск в ее глазах. Во взгляде Дженни было удовлетворение. Сияние мудрости. Как будто Дженни знала, что значит быть стойкой сестрой.

* * *

Пока все готовились к ужину, Хейзел сидела за столом. Обычно они с Дженни вместе раскладывали приборы, препираясь о том, какие салфетки использовать. Но сейчас у раздвижной стеклянной двери стояли костыли Хейзел, и она была освобождена от этой обязанности.

Мать подала курицу, и Дженни указала на открытую бутылку вина. Хейзел отрицательно покачала головой. Ей никогда не нравился вкус алкоголя и то, как от него кружилась голова, а кроме того, у нее еще оставалось несколько таблеток обезболивающего. Ее мать отсчитывала их каждое утро, настаивая на том, чтобы Хейзел постепенно снижала дозу. «Ты должна быть осторожна, – говорила мать. – Зависимость у тебя в крови. Посмотри на своего дедушку». Хейзел вяло жевала курицу, половина таблетки растворилась в ее организме, притупив пульсацию в колене. Зубы у всех потемнели от вина, мать беспокойно теребила волосы, задавая Анселю вопросы об учебе, на которые тот почтительно отвечал. По его словам, он изучал философию и собирался поступать в магистратуру. «Я хочу стать академическим писателем. Мысль – это самое чистое, что можно оставить после себя». Его мягкий, мелодичный голос просачивался в сердце Хейзел, словно чернила. Кожа у него была молочно-бледная, внутренние стороны предплечий – белые, как чистый лист бумаги. Он действительно был красив той красотой, которая с каждым взглядом становится все более заметной.

Она вздрогнула, когда он произнес ее имя.

– Хейзел, – сказал Ансель, и ей показалось, будто ее осветил луч прожектора. – Дженни говорила, что ты балерина. Как себя чувствует твое колено?

– Оно почти зажило, – вмешалась мать. – Еще несколько недель на костылях, потом физиотерапия. Скоро она снова будет танцевать.

Хейзел вежливо кивнула. Ансель задержал на ней взгляд, полный искреннего любопытства, – никто не смотрел на нее так уже несколько месяцев. Без жалости и неловкости. Она уловила в полумесяце его улыбки проблеск восхищения, долю того благоговения, которое она вызывала у зрителей после безупречной серии фуэте.

– У меня есть объявление, – провозгласила Дженни, отвлекая внимание Анселя. Губы Дженни были запачканы фиолетовыми винными пятнышками – Хейзел охватила неудержимая вспышка ненависти.

– Я думала об истории нашего рождения, – сказала Дженни. – О медсестре, которая нас спасла. Мы так и не узнали, как ее зовут, но именно благодаря ей мы живы. Или, по крайней мере, она спасла жизнь Хейзел, верно? В общем, я определилась со специальностью. Я хочу изучать сестринское дело. Если конкретно – акушерство.

Родители Хейзел, сидевшие по другую сторону стола, невольно просияли от гордости. Непомерной, почти непристойной. Комната казалась холодной, все – пьянее и сентиментальнее, чем еще несколько минут назад. Эта показуха стала вдруг такой бессмысленной. Когда отец поднял стакан с виски, чтобы произнести тост, а Дженни вскинула заляпанный бокал с вином, Хейзел вцепилась в свою воду и таращилась на кухонную лампу, пока та ее не ослепила.

В эту ночь, засыпая, Хейзел провалилась в воспоминание.

«Давай же, – говорила Дженни, вися на самой дальней перекладине и держась за нее длинными руками. Солнце палило над раскаленной детской площадкой. На Дженни был наряд, который они упросили маму купить и делили на двоих: блестящее свадебное платье с рукавами как у принцессы Ди. В груди Хейзел кристаллизовался страх – ее плечи болели, она, тщательно примерившись, уже одолела две перекладины. Дженни в белом развевающемся наряде казалась очень далекой, вспотевшие пальцы Хейзел соскальзывали. «Ты должна верить, что у тебя получится, – сказала Дженни. – Хейзел, оттолкнись всем телом и раскачайся».

* * *

Рождественское утро. Окрестности укрылись нежным белым покрывалом – только что забрезжил рассвет, над сверкающим от снега пригородом поднималось ласковое оранжевое солнце. Хейзел лежала в постели, напряженная и встревоженная. Дженни ночевала в гостевой с Анселем, и односпальный матрас на ее кровати казался особенно пустым.

После травмы тело Хейзел приобрело форму, которую ее одежда не узнавала. Ее живот и бедра округлились, мышцы икр уменьшились. Пояс пижамных штанов казался слишком тесным. Хейзел просунула руку под резинку и оттянула ее. Ее тело казалось таким чужим, словно кто-то другой скользнул рукой к ней в трусы, под кустик волос и дальше, во влажную ложбинку. Она подумала об Анселе. О его шелковистой коже. О том, как улыбка разливалась по его лицу, словно поток воды. Все происходило как в кино, в прозрачном желтом свете: Ансель навис над ней, Хейзел раскинулась на кровати: она гладила его напряженные мускулистые плечи, по коже его подтянутого живота тянулась тонкая дорожка волос, уходящая за пояс, клетчатые бóксеры сползли с его бедер. Он наклоняется, раздвигая ее двумя пальцами, его улыбка опускается, завораживающая, заразительная…

Хейзел кончила раньше, чем была готова. Она подалась навстречу своим пальцам с судорожным стоном, который слишком быстро растаял, ее ноги дрожали под одеялом, удушающе липким. Обвинение. Когда она вытащила руку из-под одеяла, ее пальцы были блестящими и скользкими, а кожа на них сморщилась, как будто она слишком долго пробыла под водой.

* * *

Родители ждали внизу. Стариковские волосы ее отца позорно торчали во все стороны, а мать съежилась в кресле, плотно запахнув покрытый катышками халат. Герти храпела на диване, пуская слюни на свою любимую подушку. По телевизору бормотали новости. Хейзел очень хотелось принять душ, но с коленным бандажом это было слишком трудно – она чувствовала запах собственного пота, затхлую вонь своего желания.

– Они не говорили, во сколько встанут? – спросила мать.

– Я ничего не слышала, – ответила Хейзел.

Прошло еще полчаса, прежде чем появились Дженни и Ансель. Дженни с влажными после душа волосами, на Анселе вельветовые брюки в обтяжку. Когда Хейзел заметила, как они морщатся на его коленях, ее охватил жгучий стыд.

Подарки они открывали по очереди. Дженни получила новый рюкзак из натуральной кожи, заказанный в магазине, которого не было в Берлингтоне. Вероятно, мать за ним посылала. «Для твоих учебников», – сияя от гордости, сказала мать. Хейзел пришлось собраться с силами, чтобы вскрикнуть от восторга: ей они подарили собрание романов в жанре фэнтези, который она любила в детстве. До этого года подарки всегда были связаны с балетом, и все деликатно отводили глаза, пока Хейзел бормотала слова благодарности за книги и свитер.

Следующим был Ансель. Он смущенно разорвал бумагу, пока ее родители лучезарно улыбались. Дженни специально предупредила их, чтобы они ничего ему не дарили. У Анселя было трудное детство – им нельзя об этом спрашивать, – и он не любил семейные праздники. Ее мать все равно купила пижамные штаны и книгу о приматах. Ансель поблагодарил их, явно испытывая неловкость, а Дженни метала в них яростные взгляды.

Последние два подарка были самыми предсказуемыми. Под елкой сиротливо лежали два одинаковых свертка. Хейзел поймала взгляд Дженни – они снова были детьми, и их тайный язык выражался в одном мимолетном взгляде.

Такова была традиция: дважды в год, на Рождество и на день рождения, Хейзел и Дженни получали одинаковые наряды. Они разорвали оберточную бумагу, и щеки Хейзел заболели от фальшивой улыбки. На сей раз это было ситцевое платье с длинными рукавами из тех, что надевают на званый ужин или в хороший ресторан. Хейзел не представляла, куда она его наденет, но, удержавшись, чтобы не поморщиться, приложила к себе вересково-серое платье под стать оливково-зеленому платью Дженни.

Ее довольная мать захлопала в ладоши.

– Ладно, – сказала она. – Панкейки. Ваш папа приготовил особый сироп…

– Подождите. – Голос Анселя был хриплым и надтреснутым. За все утро он не проронил почти ни слова. От него исходило странное напряжение, искрящие разряды энергии. – У меня кое-что есть. Подарок.

Хейзел сидела тихо, прислушиваясь к шагам Анселя, пока он поднимался по лестнице, и звуку расстегиваемой молнии на его спортивной сумке. Родители неловко ерзали, а Дженни подбирала с пола ворсинки ковра.

Ансель вернулся со сжатыми кулаками, его острые черты лица выражали фальшивое воодушевление, какое-то натянутое, почти ледяное.

– Простите, – сказал Ансель, разжимая ладонь. – Я его не завернул. Но это тебе, Дженни.

Все изумленно вытаращили глаза. Рука Дженни взметнулась ко рту.

Это было кольцо. Не обручальное, хотя Хейзел была уверена, что такая мысль промелькнула у ее родителей, потому что они встревоженно переглянулись. Кольцо было массивным, винтажным, из тех украшений, которые явно некогда принадлежали кому-то другому. У него был ободок из неполированного золота с оттенком меди, а драгоценный камень – крупный, фиолетовый, и его величина могла бы показаться вульгарной, если бы не цвет. Нежный, прелестный. Аметист.

– Ансель… – выдохнула Дженни. Она казалась одновременно взволнованной и смущенной – Хейзел знала свою сестру. Дженни хотела приукрасить эту историю, превратить ее в нечто большее и лучшее, когда будет рассказывать ее позже, и жалела, что родители сидят здесь, видя несовершенную правду. Нерешительный жест, потусторонний блеск кольца.

– Тебе вовсе не обязательно было это делать. Где ты его взял?

Ансель с улыбкой пожал плечами:

– Оно заставило меня подумать о тебе.

Хейзел не понимала, откуда у нее появилось это гнетущее чувство, когда Дженни надела кольцо на палец, а ее мать пробормотала что-то насчет подгонки по размеру. Она смотрела, как камень мерцает в утреннем свете, преломленном в снежном сиянии, и не знала, связано ли это чувство неправильности с кольцом, с парнем, с ее сестрой или, может быть, с самой Хейзел. «Ты рада за нее», – властно приказала себе Хейзел. Но тошнотворная горечь все равно растеклась по задней стенке ее горла.

* * *

За рождественским ужином Хейзел пыталась поймать взгляд Дженни. По настоянию матери они обе неохотно переоделись в одинаковые платья, и Дженни уже успела пролить на свое немного красного вина. На пальце Дженни поблескивало фиолетовое кольцо – родители Хейзел старались вести себя как ни в чем не бывало, но взгляд матери постоянно скользил к руке Дженни, тянувшейся к блюду с грудинкой и казавшейся чужой и новой, будто постаревшей.

Хейзел и ее родителям было строго-настрого запрещено расспрашивать о семье Анселя. «Все сложно», – утверждала Дженни. Но отец сестер пил виски.

– Так, – сказал он, разрумянившись. – а как в твоей семье отмечают Рождество, Ансель?

Это было похоже на шок от дурных новостей. В комнате воцарилась долгая тягостная пауза, полная ужаса. Хейзел буквально видела, как вопрос отца повис над столом. Ей хотелось протянуть руку, схватить эти слова и запихнуть их обратно ему в рот. Она не отрывала взгляда от своей тарелки, где обглоданные кости уныло поблескивали в лужице сока. Герти, в блаженном неведении сидевшая у ног, с надеждой смотрела на нее влажными глазами с обвисшими веками.

– Я вырос в системе опеки, – ответил Ансель. Хейзел увидела, как лицо ее отца исказилось от стыда, когда он осознал свою оплошность. – У нас не было традиций.

– Мне так жаль… – пролепетала ее мать.

– Все в порядке.

В воздухе сгустилась неловкость, смешанная с чем-то еще. Хейзел знала это чувство по годам, проведенным на сцене, когда она была нужна зрителям. Ансель зацепил их. Загипнотизировал.

– Родители бросили меня, когда мне было четыре года, – сказал он. – Я не помню, как проводил с ними праздники. У меня был младший брат, но он умер.

Ужасно, как мало Хейзел знала. Она ничего не знала ни об этом человеке, ни о тех бесконечных мгновениях, которые провела с ним Дженни. Она ничего не знала о мире в целом. Хейзел была здесь, в скучном уютном доме, который она всегда воспринимала как данность, полном носков для подарков и еды, которую они выбрасывали, когда она портилась. В этом милом маленьком городке, где никогда не случалось ничего плохого. Ее родители были небогаты, но жили в достатке. Она никогда не хотела чего-то, что действительно не могла получить.

– В последнее время я много читал по философии, – сказал Ансель. – В частности, Локка. Он отвергает концепцию телесного тождества, идею о том, что наша физическая сущность делает нас теми, кто мы есть. Вместо этого он обращается к памяти. Память – это то, что делает нас индивидуальными, то, что отличает мое человеческое сознание от вашего. У меня есть идея. Или, пожалуй, теория. Нет ни добра, ни зла. Вместо этого у нас память и выбор, и все мы находимся в разных точках спектра между ними. Мы созданы тем, что с нами произошло, и нашими решениями о том, кем нам быть. В любом случае я хотел поблагодарить вас. Всех вас – за то, что приняли меня в своем доме. Дженни – за все. Если я – просто череда решений, я рад, что они привели меня сюда.

И тут Хейзел это поняла. Проблеск интриги, которая затянула Дженни и мало-помалу уводила ее все дальше. Хейзел и сама задыхалась от избытка адреналина и ошеломленного любопытства. Трагедия имела свою форму. Клубок, который так и просился, чтобы его распутали. То, чего хотела Хейзел, было невыразимо, неосязаемо, слишком расплывчато, чтобы его коснуться, – то, чего она хотела, уже принадлежало ее сестре.

* * *

Ванная напоминала прохладную черную пещеру. Хейзел неловко ввалилась внутрь, с грохотом уронив костыли на пол. Она не потрудилась включить свет – ей не хотелось видеть бежевую краску, покосившийся пейзаж на стене, вазочку с ракушками, которую ее мать каждую неделю протирала от пыли. Она склонилась над унитазом и сунула лицо прямо в чашу, остановившись в нескольких дюймах от зловонной воды. Хейзел вызвала у тебя рвоту под приглушенное звяканье вилок и вежливые голоса, доносившиеся из-за двери.

Она ненавидела Дженни. Настоящей ненавистью, жгучей и осознанной. Хейзел рвало, она желала извергнуть из себя всю скорбь и ужас этого горького, эгоистичного чувства. Но понимала: оно все равно будет тлеть в ней, пока не угаснет, превратившись обратно в безграничную любовь, которую она всегда знала. Любовь между сестрами была не такой, о которой Хейзел читала в книгах и от которой млела в кино. Она представляла собой нечто особенное – тихое знание, которое текло по ее венам, даже когда Дженни была за много километров от нее. Сестринская любовь была как пища, или воздух, или сама память. Она была молекулярной. Она составляла ее сущность. Но Хейзел не выбирала эту любовь и потому всегда негодовала из-за той части себя, которая боялась – а может, и надеялась, – что она больше никогда никого не полюбит так, как любит Дженни.

* * *

Стук в дверь.

Хейзел лежала на своей односпальной кровати, слушая в плеере старый диск Спрингстина, который нашла в музыкальном магазине в центре города.

В тусклом свете, падавшем из коридора, Дженни казалась тенью. На ней были пижамные штаны и линялая мешковатая футболка – уезжая из дома, она не забрала ее с собой.

Эта футболка была хорошо знакома Хейзел. Иногда, когда ей надоедала собственная одежда, она ковыляла к комоду Дженни, чтобы, порывшись в ящиках, натянуть забытую Дженни футболку с концерта Nirvana на свои худые бока и втиснуться в вышедшие из моды джинсы, которые Дженни не настолько любила, чтобы взять с собой в колледж.

Дженни забралась в кровать Хейзел и обняла свои колени. Хейзел стянула с головы наушники. Матрас Дженни на другом конце комнаты был голым – их мать сняла постельное белье, хотя и оставила развешанные на стене плакаты Дженни.

– Тебе получше? – спросила Дженни в мягком свете лампы. – Мама хотела, чтобы я тебя проведала.

– Я в порядке, – ответила Хейзел, но ее слова прозвучали резко.

– Ты злишься, – сказала Дженни.

– Я не злюсь, – возразила Хейзел, и это было правдой. Она устала. Она чувствовала себя потерянной и вялой. Ей было даже жаль, что она не злится, – так было бы легче, чем в этом безграничном и пустом ничто.

– Я видела, – сказала Дженни. – Я видела, как ты смотрела на меня за ужином.

– А, ты заметила? Ты не смотришь мне в глаза с тех пор, как вернулась домой.

Долгая напряженная пауза.

– Мне жаль насчет твоего колена, Хейзел, – наконец произнесла Дженни.

Это признание казалось невероятно незначительным. Дженни впервые заговорила о ее травме. Хейзел с поразительной ясностью поняла, почему Дженни игнорировала ее колено. Не потому, что Дженни было все равно. Нет, Дженни прекрасно знала, что означает колено Хейзел – что означает ее неудача – для них обеих. Проще было не смотреть.

– Трудности изменят тебя, – сказала Дженни. – Меня научил этому Ансель. Я не знаю, что такое настоящие невзгоды, и ты тоже.

Хейзел собиралась возразить, защитить свои страдания, но Дженни продолжила:

– Нам все досталось на блюдечке, Хейзел. Этот скучный маленький домик, три спальни, кремовый ковер. У нас есть родители, которые нас любят. – Дженни помолчала, прикусив губу. – Ансель не такой. Он жил в четырех разных приемных семьях. А его младший брат, о котором он упоминал за ужином? Я никогда не слышала, чтобы он говорил об этом вслух, до сегодняшнего вечера. Что его брат умер. Ансель никогда не рассказывал мне эту историю, но он кричит во сне. «Малыш! – зовет он. – Малыш!»

Дженни всегда казалась старше Хейзел – в детстве она постоянно напоминала Хейзел об этих трех минутах. Сейчас, когда они сидели на детской кровати Хейзел и под ее бедром был зажат плюшевый жираф, этот контраст особенно ощущался. Он был колоссальным.

– Ансель не такой, как все, – сказала Дженни. – Он чувствует не так, как другие люди. Иногда я думаю: чувствует ли он вообще что-нибудь?

– Если он вообще ничего не чувствует, то как ты можешь быть уверена, что он тебя любит? – медленно спросила Хейзел.

Дженни только пожала плечами:

– Пожалуй, никак.

Резкие, почти оглушительные различия.

Дженни с ее дыханием, пахнущим виски, и размазавшейся подводкой была будто заново создана кем-то другим. Она больше не была второй половинкой Хейзел, а была независимым, пульсирующим и трепещущим существом. «Вернись», – хотелось взмолиться Хейзел, хотя она и знала, что это бесполезно. Она больше не была для сестры самым близким человеком. Из «мы» они стали двумя отдельными людьми, растущими разными темпами: одна – бодрствующая и пылающая, другая – бесформенная и цепкая.

Дженни встала, ее волосы, примятые о стену, были растрепаны и торчали во все стороны. В дверях она остановилась, снова превратившись в силуэт:

– Мне жаль. Насчет твоего колена. Прости, что не приезжала домой. Прости, что не звонила.

Слова казались бесполезными. Слишком легкими.

– Почему? – спросила Хейзел.

– Я почувствовала это, – ответила Дженни. – Как в детстве. Я занималась в библиотеке и почувствовала в ту же секунду, как это произошло. Как будто порвались мои собственные связки. Это было больно, Хейзел. Впервые я пожалела о том, что у меня есть этот дар.

После ухода Дженни комната показалась Хейзел пустой и изменившейся. Дженни оставила на одеяле один-единственный блестящий волосок. Хейзел подняла его за кончик и посмотрела, как он изящно колышется в воздухе. Она поднесла его к губам. Покатала во рту. У волоска не было никакого вкуса, подушечкой языка она ощущала лишь его форму, похожую на паутинку.

* * *

Представление началось как обычно. «Лебединое озеро». Софиты жарко светили, пуанты Хейзел мягко пружинили по сценическому линолеуму. Она надела их в последний раз, прежде чем пришить ленточки к новой паре. Пальцы не чувствовали ничего особенного, хотя, наверное, должны были бы. Она дошла почти до финала, исполняла свой последний сольный танец и чувствовала себя неутомимой, полной энергии. Когда Хейзел начала крутить фуэте, зрители принялись кружиться и останавливаться, восемь счетов и снова, ее голова вертелась вслед за телом.

Когда это произошло, она была полностью погружена в танец. Хейзел чувствовала благодарность за те последние мгновения, когда она была собой. За то, как ноги несли ее во время подготовки к прыжку, па-де-бурре, двух прыжковых шагов перед гран-жете. В бесконечное мгновение до падения, до того, как ее колено хрустнуло и подломилось, Хейзел подумала: «Любовь – это обожание. Любовь – это вздох, любовь – это усилие, любовь – это вот это». Мимолетный проблеск вечности, пылающей в золотых лучах софитов. Это единственное, чего она когда-либо жаждала.

* * *

Хейзел не знала, как долго она проспала, когда ее разбудил лай.

Она все еще была в своем рождественском платье, задравшимся до талии, ноги неудобно раскинуты поверх одеяла. В комнате темно, затхло и тихо, тишину нарушал лишь настойчивый лай Герти, который доносился из-за задней двери, – они привыкли не обращать внимания на собаку, она сама успокаивалась и засыпала. Но поскольку Герти продолжала надрываться, Хейзел с трудом поднялась с кровати и на одной ноге пропрыгала мимо окна.

Ее остановило внезапное движение. Что-то мелькнуло за стеклом. Хейзел потерла глаза и проморгалась, чтобы убедиться, что это не сон.

Это был Ансель, отчетливо видимый в лунном свете. Он стоял под кленом на родительском заднем дворе во фланелевых штанах, заправленных в зимние ботинки. Он опирался на лопату из гаража, из рукавов его куртки показывались запястья, когда он сгребал комья снега и мокрой земли. Хейзел ошеломленно смотрела, как Ансель копает яму. Она была глубиной примерно в тридцать сантиметров – он копал, пока его предплечье не исчезло в глубине. К тому времени, как он отряхнул землю с ладоней, Герти затихла, и Хейзел снова легла в постель, прислушиваясь к шороху стеклянной раздвижной двери и шаркающим поднимающимся по лестнице шагам Анселя.

Часы показывали 4:16 утра – Дженни, конечно же, спала, ничего не подозревая. Заснуть было невозможно, мозг Хейзел кипел от странности увиденного. Минуло пять часов утра, затем шесть. К половине седьмого небо за окном посветлело, обретя нежную бездонную голубизну, и в коридоре послышался новый звук. Поначалу он был таким слабым, что Хейзел напрягла слух.

Перешептывание. Шелест.

На этот раз Хейзел потянулась в полумраке за костылями. Дверь ее спальни открылась бесшумно – она мягко зашагала по ковру, чувствуя, как тревожно и вяло бьется ее сердце. Еще не добравшись до гостевой, она уже знала, что именно там увидит.

Дверь была слегка приоткрыта, они лежали голые поверх одеяла. Их освещало восходящее солнце, их глаза были закрыты – спина Дженни была прижата к груди Анселя, а массивная рука Анселя обхватывала грудь Дженни, он толкался в нее, и его член влажно поблескивал. Его белые руки были начисто вымыты, ни следа грязи. Хейзел засомневалась, не приснилась ли ей та сцена, не вообразила ли она все это.

Ноги Дженни были раздвинуты, голова запрокинута назад; в лучах зимнего рассвета ее шея казалась такой хрупкой и беззащитной. В скудной полоске света тело Дженни необязательно было Дженни. Это могла бы быть Хейзел, покрытая потом, расслабленная и задыхающаяся от наслаждения. Хейзел, отдавшаяся движению, которое делает тебя мудрее, которое делает тебя отдельной, которое делает тебя настоящей.

Ансель открыл глаза.

Хейзел не успела отойти от двери или спрятаться. В ужасную миллисекунду до того, как она в шоке отшатнулась, опираясь на костыли, взгляд Анселя впился прямо в нее. В нем было что-то новое, дикое, как влажная зараженная почва под перевернутым камнем. Она стала свидетельницей тайны во дворе, чего-то, что должно было остаться скрытым. И теперь на глазах у Хейзел Ансель возвращался, превращался из одиночки в пару, проникал обратно в Дженни. Пугающим был страстный напор его тела. Поразительным – то, о чем оно ей поведало.

Вселенной безразлично, как ты любишь. Ты можешь любить вот так – настойчиво и скользко, как девушку, как жену. Ты можешь любить как сестра или даже близняшка. Это не имеет значения.

Две соединенные вещи всегда должны будут разделиться.

7 часов

На обед – подливка. В твою камеру проскальзывает размокшая масса – студенистый сгусток поверх мизерной порции индейки и полстакана фасоли, плавающей в воде. Сегодня никакого кофе – по всему ряду разносится коллективный гул недовольства. Отсек А организован так, что никто друг друга не видит, но у каждого заключенного – свои звуки, и ты их различаешь. Сегодня они голодны. Отправляя в рот бесформенную массу, ты представляешь, что ешь чизбургер, откусывая кусочек горячей розовой котлеты слабой прожарки.

Ты когда-то читал, что радость – родственница любви. Если ты неспособен на любовь, то, по крайней мере, есть эта слабая родственница, такая соблазнительная в твоих воспоминаниях: вкус идеально приготовленного мяса, тающего на языке. Ты умеешь глотать, закрывать глаза и наслаждаться.

* * *

Ты узнаёшь Шону по шагам. Она шаркает при ходьбе, это так непохоже на тяжелую поступь мужчин. Медленное ковыляние, свидетельствующее о постоянной неуверенности в себе. Крики младенца прекратились, и ты сидишь на краю койки, делая ровные вдохи. «Малыш мертв, – повторяешь ты себе. – Малыш мертв». Ты вспоминаешь социальную работницу с толстыми узловатыми пальцами, которая усадила тебя за стол: «Твой брат теперь в лучшем месте». Она была слишком занята, или ей было слишком больно – но она не смотрела тебе в глаза.

Шона проходит мимо, отправленная по какому-то другому поручению, и беспокойно заглядывает в твое окошко. Заключенные постоянно достают ее, мастурбируют на стекло, когда она проходит мимо, – «пристреливают», как они это называют. Для Шоны ты не такой, как они. В ее взгляде читается страх. Возбуждение. Еще до того как впервые увидеть ее лицо, ты услышал нерешительное чирканье ее ботинок по бетону и понял: Шона – женщина, состоящая из представлений других людей. Самый податливый тип. Она закупается в Costco, грызет ногти. Она так и не научилась правильно наносить макияж, поэтому под глазами у нее синие подтеки. Шона из тех женщин, которые любят, чтобы им точно говорили, кто они такие.

Вы с Шоной перешептывались, строили тайные планы, обменивались запрещенными записками. Двое заключенных по обе стороны от тебя наверняка все это слышали, но Джексон и Дорито знают, что с тобой лучше не связываться. Ты очень хороший шахматист, благодаря чему у тебя самая ценная коллекция товаров из тюремного ларька во всем корпусе 12, а это единственное доступное здесь средство обмена. Когда ты выигрываешь партию в шахматы – иногда дважды в день, объявляя мат так, чтобы было слышно в коридоре, – те, кто делал ставки, запускают выигрыш в твою сторону, привязав к концам простыни. Периодически ты отдаешь призы Джексону или Дорито – лишние чесночные сухарики или вафельные батончики с орехами. Они помалкивают.

Сейчас, когда Шона, шаркая, уходит, ты ощущаешь прилив гордости. Эти лихорадочно горящие глаза. Шона сама себя пугает. У вас есть сорок девять минут до перевода в «Стены». Шона достигает вершины, на которую и не ожидала, что сможет подняться.

Ты понимаешь, что представляет собой Шона. С работы она возвращается домой, в сдвоенный трейлер, где в провисающих ящиках все еще лежат сложенные рубашки ее мужа и его куртки висят нетронутыми над виниловым придверным ковриком. Он погиб меньше года назад: несчастный случай с погрузчиком. Она готовит на ужин полуфабрикаты, пьет Bud Light перед мерцающим телевизором.

«Это милое местечко», – сказала она тебе, когда вы обсуждали детали плана.

«Что мы будем делать, когда я выберусь отсюда? – спросил ты. – Расскажи мне об этом».

«Ну, – ответила Шона, – мы устроим большое застолье. Стейк на гриле на крыльце. Выпьем бутылочку вина».

Как это ни безумно, Шона верит, что ты собираешься остаться в ее доме, в тридцати километрах от «Полунски». Она не подумала ни о собаках, ни о вертолетах, ни о допросе, которому ее неизбежно подвергнут. Возможно, Шона подумала обо всем этом и просто предпочла жить в своих фантазиях – так или иначе, это не имеет значения. Она нужна тебе. Она нужна тебе для исполнения плана, а после – для того, чтобы твоя Теория стала известна миру. Шона согласилась слить твои блокноты прессе, передать их издателям. Остальное неважно при условии, что она сдержит слово.

«Все говорят мне, что я слишком добрая», – прошептала Шона той ночью, проводя дрожащей рукой по губам.

Она выглядела такой хрупкой. Как будто могла сломаться, если ты надавишь на нее слишком сильно.

«Любовь моя, – выдохнул ты. – Любовь моя. Что же в этом плохого?»

* * *

Это произойдет в полдень в фургоне для перевозки.

Несколько недель назад Шона пробралась в кабинет начальника тюрьмы. Она нашла документы с подробным описанием твоего перемещения. Номер фургона, маршрут. Ее утренняя записка сказала тебе все.

«Я сделала это».

Сегодня утром Шона проскользнула на служебную парковку. Она взломала дверь фургона и положила под водительское сиденье старый пистолет своего мужа.

Шона описала шоссе возле своего дома, вокруг густой лес. Ты ногами достанешь пистолет из-под водительского сиденья и прицелишься скованными руками, перечисляя свои требования. Шона нарисовала карандашом примитивную карту на обратной стороне заявки на посещение, и ты будешь продираться сквозь деревья. Добравшись до ручья, который она описала, ты сбросишь одежду. Еще полмили – и ты доберешься до ее трейлера, где на кухонной стойке тебя будут ждать коробка с краской для волос и цветными контактными линзами, а также пара строительных комбинезонов, которые когда-то принадлежали ее мужу.

Есть возможность и даже вероятность, что все пойдет наперекосяк. Команда по перевозке будет вооружена автоматами. Ты получишь пулю в лоб. Тебя разорвет в клочья хорошо выдрессированный ротвейлер или раздавит в лепешку грузовик, когда ты будешь перебегать шоссе. Но все эти варианты предпочтительнее, чем та комната. Каталка.

* * *

– Пэкер.

Голос начальника тюрьмы, остановившегося у твоей двери, звучит хрипло и надтреснуто.

Начальник тюрьмы громко жует жвачку, с усилием двигая челюстями. Первое, что ты видишь: поры у него на носу жирные и крупные, а стрижка бобриком ровная и плоская. Иногда он носит обручальное кольцо, но сегодня кольца нет.

– Я хочу убедиться, что ты готов, – говорит начальник тюрьмы. – Ты знаешь, что произойдет дальше? Капеллан все рассказал?

Ты киваешь. Незаметный взгляд на часы: до перевозки осталось тридцать пять минут. Через тридцать пять минут на тебя наденут наручники и отведут в ожидающий фургон, который, по убеждению начальника тюрьмы, доставит тебя в «Стены». Внутри этого печально известного здания будет камера временного содержания. Стул для капеллана. Телефон для прощаний.

Тебя греет знание: ничего этого ты не увидишь. Ты представляешь, каким будет лицо начальника тюрьмы через несколько часов – смущенным под прицелом репортерских камер. Багровые щеки, вздувшиеся жилы на шее.

– Господин начальник тюрьмы, – говоришь ты. – Не могли бы вы оказать мне одну услугу?

Он скрещивает мясистые руки на груди.

– Моя свидетельница, – говоришь ты. – Не могли бы вы передать ей, что мне жаль?

Ты слышал о жестокости начальника тюрьмы. Ты слышал, как он орал на других заключенных, вытаскивал из кармана электрошокер и прижимал их к стене. Ты слышал, как они кричали. Но ты не глуп. Ты умеешь обращаться с женщинами, и ты умеешь обращаться с определенными мужчинами. Ты понимаешь мужчин вроде начальника тюрьмы, который стоит, широко расставив ноги, в этой подчеркнуто властной позе. Ты благоразумно продолжаешь сидеть на краю койки, слегка склонив голову в знак почтительности. Ты ни разу не вставал при нем в полный рост, всегда позволял начальнику тюрьмы быть выше. Поэтому ты можешь иногда пошутить в его присутствии. Ты даже поделился с ним азами своей Теории. Ты его любимый заключенный во всей тюрьме «Полунски». «Ансель П.!» – выкрикивает он обычно с такой интонацией, как будто вы двое сидите на диване и смотрите футбольный матч. Он стукается с тобой кулаками сквозь прутья клетки для прогулок.

Начальник тюрьмы натягивает жвачку на язык и лопает пузырь. Ты чувствуешь запах слюны и корицы.

– Позаботься, чтобы твои вещи были готовы у двери, – говорит начальник тюрьмы. Ты воспринимаешь это как согласие.

* * *

Начальник тюрьмы задел тебя за живое только один раз – лишь раз за все семь лет, что ты провел в «Полунски». Он не использовал ни электрошокер, ни свои мощные руки. Ты не такой, как все. Мысль об этом вызывает будоражащую гордость, смешанную с ощущением унижения. К тебе требуется особый подход.

Ты рассказывал о Теории.

«Объясни ее мне», – попросил начальник тюрьмы, со скучающим видом прислонившись к стене. Стояла середина знойного техасского лета, когда в отсеке постоянно воняло потом и скользкими ногами, а сорокаградусным воздухом было невозможно дышать.

«Ну, – начал ты. – Это теория о добре и зле».

«Письменная? – уточнил он. – Типа книги?»

«Конечно, – ответил ты. – Я работаю над ней каждый вечер».

«Ясно, – сказал начальник тюрьмы. – И в чем ее суть?»

Ты достал из-под койки один из своих блокнотов и просунул его под дверь.

«"Гипотеза 51A", – зачитал вслух начальник тюрьмы. – "О бесконечности"?»

«Да, – ответил ты. – Гипотеза "О бесконечности" посвящена понятию выбора. У нас есть миллиарды потенциальных жизней, тысячи альтернативных вселенных, которые подобно ручьям протекают под нашей нынешней реальностью. Если мораль определяется нашими решениями, то мы также должны учитывать другие вселенные, в которых приняли другие решения».

«И где же в них ты?» – поинтересовался начальник тюрьмы.

«Где я?»

«В тех других жизнях, – пояснил начальник тюрьмы. – Где ты, если не здесь?»

«Не знаю, – ответил ты. – Вариантов бесконечно много. Наши альтернативные "я" живут в другом измерении и множатся вне нашего поля зрения. Я мог бы стать писателем, или философом, или бейсболистом. Возможности безграничны. Они доказывают, что моя суть – моя добродетель или порочность – непостоянна. Мораль не является незыблемой. Она динамична и постоянно меняется».

Начальник тюрьмы, казалось, задумался.

«Тогда где бы сейчас были они?» – спросил начальник тюрьмы.

«Кто?»

«Те Девочки, Ансель. В альтернативном мире, в мире, в котором ты их не убил, что бы они делали в этот самый момент?»

Вопрос ошеломил. Удар исподтишка. Этот внезапный выпад ужалил тебя. Ты таращился на вены у себя на руках, пока начальник тюрьмы не хмыкнул; он постучал по стальной двери, как бы напоминая тебе о твоем собственном заточении.

«Так ты любитель манифестов, да?»

«Это не манифест», – возразил ты.

«Если ты видел один – считай, что ты видел их все, – сказал начальник тюрьмы. – Все они выглядят вот так. Как оправдание. Тому, что ты сделал, Ансель П., нет оправдания, но, видит Бог, у тебя есть время продолжать поиски».

С этими словами начальник тюрьмы пошел прочь, оставив тебя наедине с твоим яростным дыханием. «Как опасно, – подумал ты. – Как бесполезно. Как бессмысленно обнажать даже частицу своего "я", когда, по их словам, это "я" – чудовище».

* * *

Теперь начальник тюрьмы ушел. Ты ждешь. Девять минут до перевозки. Иногда ты уверен, что только это тебя и определяет: микроскопическое мгновение между действием и бездействием. Сделать что-то или нет. Ты спрашиваешь себя: где разница? Где выбор? Где грань между неподвижностью и движением?

* * *

Вторая Девочка была официанткой в закусочной.

То подростковое лето шло своим чередом: 1990-й, Bon Jovi и Vanilla Ice. Поисковые группы выдыхались. Плакаты с фотографией пропавшей выцвели, новостные программы сошли на нет, и только в самые неожиданные и сюрреалистичные моменты ты задумывался о том, что натворил. Ты убил человека. Девочку. Ты помнил само убийство лишь обрывками: свой расстегнутый, волочащийся ремень, мозоли на своих руках от затягивания. Этот факт казался совершенно оторванным от твоего существа, смутно связанным с тобой, но не слишком актуальным. Ты просыпался посреди ночи от обычных звуков трейлерного парка, и тебе чудились шаги. Сирены. Лязг цепей. Ты сворачивался калачиком под дешевым колючим одеялом, уверенный, что вот оно – наконец-то за тобой пришли.

Но этого так и не произошло. Шел июль, а ее все еще не нашли.

Поздно вечером ты ездил в закусочную. Закусочная, расположенная в темном уголке у шоссе, закрывалась в полночь, и тебе нравилось проводить эти сонные часы, попивая кофе в дальней кабинке, подальше от своего унылого трейлера. У твоей любимой официантки были светлые волосы, собранные в высокий хвост, и россыпь веснушек на щеках – она без умолку болтала, подливая тебе кофе. Она была юной, лет шестнадцати, и легко краснела. «Анжела», – гласил бейджик на ее переднике. Ты повторял ее имя в дýше, в дороге, в морозильной камере, когда раскладывал упаковки с ванильным мороженым.

По правде говоря, крики возобновились.

В течение нескольких дней после той, первой, Девочки ты был уверен, что избавился от них навсегда. Все стало легче. Красивее. Ты задавался вопросом: не это ли чувство люди называют счастьем? У тебя все еще была летняя работа в «Дэйри Куин». Ты раздавал улыбающимся детям рожки с мороженым, делал комплименты коллеге по поводу ее стрижки. Она склоняла голову набок и смущенно бормотала «спасибо». Ее слова были проникнуты подозрением, тихим страхом, который тебя злил, – крики младенца медленно просачивались обратно в тебя. Словно протечка в потолке.

В ту ночь было сыро. Середина июля. Ты помнишь, что пот насквозь пропитал твою футболку. За подсвеченной витриной закусочной Анжела складывала стулья, мыла пол, выключала свет. Наконец она вышла из ресторана с сумочкой под мышкой, повозилась с ключами, заперла дверь и, прищурившись, посмотрела через тротуар на свою машину. Сначала она не заметила тебя, неподвижно стоявшего посреди пустой парковки. Услышав твое дыхание, она вздрогнула. Она сразу же почувствовала опасность. Анжела пронзительно закричала, но ты зажал ей рот рукой.

Дальше все было по-другому.

Облегчение было приглушенным. Размытым. Слабый, вялый кайф. Эта Девочка не вызвала и доли таких чувств, как первая. К тому времени, как ты затащил ее обмякший труп в свою машину, к тому времени, как ты с помощью тачки проложил за своим трейлером тропинку через густые заросли, к тому времени, как она присоединилась к другой Девочке в земле в диком центре заброшенного леса, оно уже прошло. Облегчение. Как будто его и не было вовсе. Твое тело было покрыто грязью, а из-за крон деревьев угрожающе выглядывало солнце. Твои ладони горели от волдырей, вздувшихся в тех местах, где ремень содрал кожу, а в пальцах был зажат жемчужный браслет с запястья Девочки.

Всплыло воспоминание, погребенное до того момента в памяти. Твоя мать застегивает у тебя на шее цепочку: «Это всегда будет оберегать тебя». Ты прижал к лицу грязные ладони. Ты зарыдал.

* * *

Они будут здесь с минуты на минуту. Шона и команда по перевозке.

Ты встаешь, чтобы достать с полки письмо Блу. Письмо состоит всего из одной страницы: ты складываешь его до как можно меньшего размера и засовываешь за резинку штанов. Этот единственный листок бумаги отправится с тобой, и его уголок будет впиваться тебе в бедро, когда ты вырвешься на волю.

Но фотография. Ты не знаешь, что делать с фотографией. Брать ее с собой кажется слишком опасным – когда ты подносишь «Синий дом» к лицу, изображение расплывается. Вблизи ты почти видишь солонки, перечницы и покрытые коркой бутылки кетчупа. Ты почти слышишь жалобное гудение автомата с газировкой, кудахчущий смех Блу из-за кухонной двери. Но, вдыхая, ты ощущаешь только запах глянцевой бумаги.

Когда ты высовываешь язык и касаешься поверхности, фотография оказывается горькой. Металлической. Ты чувствуешь вкус чернил, химикатов.

Поморщившись, ты отрываешь один уголок: край лужайки, припаркованную машину Блу. Ты кладешь его в рот, как ломтик картофельных чипсов. Чернила царапают горло, вызывая сладкое, ядовитое жжение, и ты понимаешь, что тебе нужно сделать. Ты разрываешь драгоценную фотографию на полоски, понятные твоим зубам. От привкуса чернил подкатывает тошнота. Ты все равно продолжаешь жевать, пока фотография не исчезает в твоем саднящем горле, пока «Синий дом» навсегда не становится частью тебя.

* * *

Ты действительно веришь в мультивселенную. В ее вечную возможность. Где-то есть версия тебя – ребенок, которого не бросили. Мальчик, приходивший из школы домой к маме, она читала ему сказки и целовала в лоб на ночь. Есть версия тебя, которая не подкладывала лису в постель Саффи Сингх, которая научилась заглушать крики Малыша Пэкера другим способом. Мужчина, который не женился на Дженни. Есть версия тебя, которая потеряла только то, что теряют все. Тебе нравится верить, что каждое альтернативное «я» тоже нашло «Синий дом».

Но самая ошеломляющая версия тебя – та, которую ты не можешь принимать в расчет, – это Ансель Пэкер, который делал все то же самое и просто не попался.

Саффи

1999 год

В день, когда они нашли пропавших девочек, Саффи вспомнила длинный покатый двор за домом мисс Джеммы. Разросшуюся траву, нависающие стебли рогоза – и как она когда-то исследовала окрестности в поисках секретов.

Саффи уже видела достаточно мертвецов, и каждый раз они вызывали у нее тошнотворный спазм в желудке. Она надеялась, что со временем станет легче: Саффи исполнилось двадцать семь, три недели назад ее назначили следователем полиции штата Нью-Йорк, и пока ощущения были как от удара током. Сержант Моретти присела на корточки возле ботинок Саффи, положив руку на пожелтевший череп. Стоя над телами, Саффи вспомнила, как в детстве уверенно воображала себя сыщиком, исследуя траву. Как легко ей верилось, что любую тайну можно разгадать.

– Сингх, – прищурившись, произнесла Моретти. – Приведи криминалистов. Скажи им, что их три.

Череп был наполовину засыпан землей, выглядывала только пустая глазница. Октябрьское солнце нещадно палило, золотя деревья, огненно-красные листья отбрасывали тени на лесную подстилку, в которой они нашли уже три бедренные кости. Саффи видела свалявшиеся остатки волос девочки, клочковатые и тонкие, все еще прилипшие к кости. Она вытащила из-за пояса рацию, ее горло сжалось от предчувствия истины: до того как они обнаружили три бедренные кости, хайкер нашел ошметки разорванного рюкзака. Саффи сразу узнала его – красный нейлон, на карман вручную нашит отрезанный от старых джинсов квадратик. На фотографии над столом Саффи этот рюкзак был перекинут через плечо девочки, которая на мгновение оглянулась в ожидании щелчка затвора, а затем в блаженном неведении пошла дальше.

Тела были зарыты у ручья. За прошедшие годы земля расползлась, вспучившись от дождей и разливов, и кости разбросало по лесной подстилке. Когда фотограф-криминалист склонился над выцветшим черепом, одиноко лежащим на пятачке голой почвы, Моретти повернулась к Саффи, заслоняя рукой глаза от солнца.

– Напомни мне, что у нас тут есть? – спросила Моретти. – Дома, фермы?

Саффи подняла голову к кронам деревьев, пытаясь избавиться от запаха разложения. Моретти была не местной, а уроженкой Атланты. Ей не понять эту землю так, как понимала ее Саффи, ей никогда не проникнуть в тайны ночного леса.

– В основном сельскохозяйственные угодья, – ответила Саффи. – Примерно в полутора километрах отсюда есть круглосуточный магазинчик, а за ним трейлерный парк с дюжиной домов. Остальное – охраняемый заповедник.

– Этот лес слишком густой для машины или даже велосипеда.

– Возможно, он воспользовался тележкой или чем-нибудь в этом роде, – предположила Саффи. – Или же он крупный мужчина.

– Три отдельных ходки, тебе не кажется? Он не смог бы привезти их всех сюда за один раз. Либо так, либо мы нашли место преступления.

Саффи покачала головой:

– Заросли слишком глухие. Ежевика такая густая. Это место подходит скорее для того, чтобы прятать трупы. Здесь не станешь задерживаться надолго.

Моретти вздохнула.

– В морге подтвердят, но это точно они. Разложение, этот чертов рюкзак. Это наши пропавшие девочки из девяностого.

Саффи смотрела, как бригада криминалистов роется в земле. Если кости принадлежали девочкам из 1990 года, значит, они пролежали здесь больше девяти лет, и вероятность обнаружить следы преступника, волокна, отпечатки пальцев или выпавшие волоски давно свелась к нулю.

– Честно, Сингх? – вздохнула Моретти. – Я не ожидала, что мы когда-нибудь их найдем.

Во взгляде сержанта Моретти были одновременно вопрошание, цинизм и надежда – Саффи уже научилась распознавать самое честное выражение этой непостижимой работы. Идеальное зеркало извращенного мира, где насилие и трагедия смешиваются с отчаянной верой.

– Я займусь свидетелем, – предложила Саффи и оставила Моретти наедине с ее размышлениями.

Хайкер сидел на замшелом бревне, кутаясь в термоодеяло. Когда к нему подошла Саффи, он поморщился – пожилой мужчина, на грязной икре глубокая кровоточащая царапина. Он упал, когда, спеша к таксофону, спускался с горы.

– Я уже ответил на все ваши вопросы, – измученно проговорил он, охватив взглядом сдержанную улыбку Саффи, ее тугой хвост и облегающий темно-синий блейзер.

– Извините, – сказала Саффи. – Но нам нужны официальные показания.

Она осторожно присела на бревно, повернулась к мужчине и заметила на его перепачканном лице потеки от слез, скатившихся в жесткую бороду. «Возьми показания, а потом отвези его домой, – пробормотала Моретти, пока мужчина, запинаясь, излагал свою историю. – Ему просто не повезло». Чутье подсказывало Саффи то же самое. На самом фундаментальном уровне работа детектива заключалась в умении читать людей, и Саффи совершенствовала это искусство всю свою жизнь.

– Вы к чему-нибудь прикасались? – спросила Саффи. – Может быть, когда только обнаружили это место?

– Нет. Сначала я нашел рюкзак, потянулся, чтобы его подобрать – терпеть не могу, когда люди мусорят на тропах, – и тут увидел череп. Я сразу побежал вниз к телефону.

Рассказ хайкера был коротким и незамысловатым, бесполезным, но необходимым. «Главное – выстроить дело, – любила повторять Моретти. – Ничто не имеет значения, пока не понадобится в суде».

– А не слишком ли молодо вы выглядите для такой работы? – спросил мужчина после того, как подписал показания и залпом выпил стаканчик воды, принесенный из палатки криминалистов.

Так оно и было. Саффи знала, что ее лицо все еще сохраняет наивность юности, а темная кожа вызывает удивление. Она регулярно читала этот вопрос в глазах незнакомцев. Когда она получила повышение, юное личико сыграло против нее: в рекордном возрасте двадцати шести лет Саффи предстояло проходить подготовку под руководством Эмилии Моретти, единственной женщины – старшего следователя в штате Нью-Йорк. Остальные полицейские были в ярости. Саффи и впрямь отслужила в полиции штата всего четыре положенных года, а Моретти написала блестящую рекомендацию, адресовав ее непосредственно суперинтенданту, но Саффи все равно задело, когда на парковке ее подловил один прыщавый парень, полицейский, которого она знала еще по Полицейской академии в Олбани. «Сука. – Он сплюнул сгусток слюны прямо на ее массивный черный ботинок. – В следующий раз постарайся заслужить это».

Саффи чуть было не напомнила ему о деле Хантера, но удержалась – оно и так было у всех на слуху. Когда пропал сын Хантеров, Саффи изо дня в день засиживалась в участке, допоздна не снимая свою колючую шерстяную униформу. «Эй, плоскодонка! – громко, как гопники из общаги, ржали другие полицейские. – Она вообще говорит по-английски?» Они вскрыли шкафчик Саффи и набили его испортившейся едой из единственного индийского ресторана в городе. Угомонились они только после того, как Саффи убедила Моретти съездить в ветхую хижину, куда каждый месяц ездил на рыбалку тренер сына Хантеров по карате. Она оказалась права. Ребенок был в тяжелом состоянии, но жив. Саффи смотрела из окна участка, как мальчик рухнул в объятия рыдающей матери.

– Пойдемте, – сказала Саффи, проигнорировав вопрос мужчины. Она встала и отряхнула с брюк мох. – Я отвезу вас домой.

Она помогла хайкеру забраться на заднее сиденье своей «Краун-Виктории», которая до того в основном перевозила пьяных поденщиков из бара в полицейский участок. Отъехав от начала тропы, Саффи свернула на хорошо знакомую служебную дорогу, зеленая гора отражалась в зеркале заднего вида. Воспоминания, казалось, следовали за ней, словно пыль, поднятая колесами. Она знала темное нутро этой земли, ощущала зловонный запах ее гниения, видела туманных призраков, парящих в ночи. Она знала, на что способно это место.

* * *

Девочки исчезли девять лет назад. В 1990 году.

Воспоминания Саффи о том лете были затянуты почти непроницаемой дымкой. Ревущие костры на пустых полях, жесткие спальные мешки, в которые набивался песок. Пивные банки, немытые волосы. Когда пропали те девочки, ей было восемнадцать лет, и она помнила, что ее друзья-недоучки рассуждали так, словно девочки пропали не в соседнем городке, а в другом мире и с ними самими не могло случиться ничего подобного.

Но Саффи знала толк в катастрофах. Они были произвольны. Они появлялись из ниоткуда и с ухмылкой указывали костлявым пальцем. Как бы говоря: «Я выбираю тебя».

После приюта мисс Джеммы Саффи перевели в тихий дом через три городка на север. К тому времени ей было двенадцать, она жила с еще одним воспитанником, малышом с сопливым носом и загребущими ручонками, и в их общей спальне всегда воняло подгузниками. Почти каждый вечер Саффи присматривала за ребенком, пока ее приемные родители ездили в казино через канадскую границу. В средней школе она подолгу торчала на баскетбольных площадках, дрожа от холода в толстовке со слишком короткими рукавами, лишь бы не возвращаться в этот дом. В тот месяц, когда Саффи исполнилось шестнадцать, ее перевели в последнюю приемную семью, к пожилой паре, они никогда не контролировали ее полуподвал. У Саффи был отдельный вход, дверь с ключом, который висел на пластиковом шнурке, микроволновка и походная плитка. Она потеряла себя.

Те подростковые годы прошли словно во сне. Она помнила, как школьный психолог плакала от досады, как социальные работники угрожали ей своим бесполезным разочарованием, как скрипели заплесневелые балки на потолке полуподвала. Возраст с шестнадцати до восемнадцати был будто в тумане: длинная череда ошибок, которая могла длиться вечность. До того лета, когда все изменилось.

Девочки пропали.

Первой исчезла Иззи Санчес. Саффи было восемнадцать, она только что вышла из системы и жила со своим парнем Трэвисом – торговцем со стабильным каналом сбыта запрещенки и недостающими зубами. Она услышала об Иззи в полутемной гостиной с плотно занавешенными окнами, из стереосистемы орали Salt-N-Pepa. Один из друзей Трэвиса был свидетелем. Он рассказывал эту историю с ленивым, остекленевшим взглядом, и вокруг его щек, покрытых следами прыщей, клубился сигаретный дым. Иззи было шестнадцать лет, она ждала попутку, которая подвезла бы ее с вечеринки вроде этой, и в последний раз ее видели стоящей в конце длинной подъездной дорожки. А потом она пропала. Сгинула без следа.

Вторая девочка пропала несколько недель спустя. Саффи смотрела новости, сидя на диване в трейлере Трэвиса, в окружении оберток от буррито и переполненных пепельниц. Анжела Майер. Ей тоже было шестнадцать, и она работала в вечернюю смену в закусочной в нескольких километрах оттуда. Саффи прижала колени к груди, потная, она сидела на потертом диване, и влажный ветерок свистел из оконного вентилятора. Трэвис уже отключился на раскладушке.

У Саффи не было аттестата о среднем образовании. У нее, по сути, не было друзей – девочки из команды по хоккею на траве давно ее бросили, и единственной, кто продолжал с ней общаться, была Кристен. После приюта мисс Джеммы Кристен перевели на юг. Она училась в гораздо лучшей старшей школе, вышла из-под опеки на год раньше срока, а теперь снимала собственную обшарпанную квартирку рядом с торговым центром в получасе езды. Кристен собиралась поступать в муниципальный колледж, и те же социальные работники гордились ее историей успеха. Кристен старалась звонить каждые несколько недель, «просто чтобы поздороваться». Большинство вечеров Саффи сидела в одиночестве; бросая себе в спортивный бюстгальтер кубики льда, она старалась не думать о черной дыре своего будущего, – и когда услышала об Анжеле, эта дыра, казалось, расширилась, превратившись в сверхновую звезду.

Затем пропала третья девочка.

Третья девочка была на панк-концерте своего парня в дешевом кабаке неподалеку от Порт-Дугласа. Она вышла на улицу покурить. Исчезла. Паника нарастала – третья жертва, официальная эпидемия, – хотя эта девочка представляла наименьший интерес для общественности. В новостях не показывали ни плачущую мать, ни трагически нормальный дом. Как и Саффи, третья девочка бросила школу, и у нее не было семьи, у которой можно было бы взять интервью. Но она стала третьей, поэтому ее имя гремело по телевидению.

Лила Марони.

Услышав о Лиле, Саффи вспомнила их старую спальню. Лила лежит на нижней койке, кожа на ногах с порезами и царапинами после попытки побриться бритвой Бейли. В прошедшие годы они с Кристен изредка встречали Лилу и обменивались новостями о ней по телефону. «У Лилы теперь голубые волосы. У Лилы в носу кольцо, как у быка. Лила бросила учебу, я слышала, она работает в "Гудвилле"[5]». К тому времени, как Лила пропала, они с Саффи вращались в пересекающихся кругах, иногда появлялись на одних и тех же вечеринках и редко разговаривали о чем-либо существенном. Поэтому, когда Саффи увидела новости, ей представилась та маленькая девочка в мешковатой футболке, ее лицо было освещено призрачным светом фонарика, а дыхание с присвистом вырывалось сквозь капу, которая, казалось, никогда не подходила ей по размеру.

«Э-э-э! – тупо промычал Трэвис с дивана. Кончик его самокрутки светился оранжевым. – Какого хрена, Сафф?»

Саффи поняла, что плачет – громкими, судорожными всхлипами. Трейлер кружился и пульсировал. Она натянула джинсы, вышла и захлопнула за собой сетчатую дверь. У «Камри» Трэвиса был помятый бампер и оставалась четверть бака бензина, но Саффи доехала до Платсбурга, наблюдая, как стрелка постепенно спускается к нулю.

В полицейском участке царил хаос, телекамеры, охваченные паникой родители, полицейские, торопливо записывающие показания в блокноты. Парковку заливал ослепительный свет – все казалось отвратительно ярким. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони.

Это была чистая удача. Шанс или, может быть, судьба. Нерешительно, смущенно войдя в участок, Саффи увидела Эмилию Моретти.

Она была из тех женщин, о существовании которых Саффи раньше не подозревала. Моретти наблюдала за происходящим острым ястребиным взглядом, блестящим, твердым и непреклонным. Тогда ей было чуть за тридцать, и ее обручальное кольцо поблескивало в ярком свете потолочных ламп, отбрасывая блики. Она выглядела как женщина, которая выпивает за ужином всего один бокал изысканного белого вина и пользуется дорогими кремами для кожи, от них морщинки на ее лице становятся похожими на ручейки, пробивающиеся сквозь мягкую почву. Подойдя к ней, Саффи почувствовала себя сморщенной и неухоженной. Измученной.

«Извините, – прохрипела Саффи. – Я хочу помочь».

Моретти видела мешки под глазами Саффи, шелушащуюся кожу у нее под носом, короткий топ, который она обрезала тупыми детскими ножницами. И все же выслушала рассказы Саффи о Лиле. Когда Саффи закончила говорить, Моретти протянула ей визитку: «Позвони мне, если что-нибудь услышишь». Саффи ничего не услышала, но на следующее утро все равно позвонила Моретти и вызвалась участвовать в поисковой операции.

Вот так Саффи и нашла ее – работу в полиции. Ей нравились отрывистые, четкие распоряжения, отсутствие сентиментальности, суровая нежность во взгляде Моретти, когда они прочесывали травянистые предгорья.

Ее жизнь могла повернуться по-разному. Она вполне могла взяться за ум каким-нибудь другим способом. Саффи не любила задаваться вопросом, какие силы привели ее к Моретти, к получению школьного аттестата, в муниципальный колледж, а затем на отборочный уикенд кандидатов в полицию штата Нью-Йорк. Задаваясь вопросом об этих силах, Саффи только больше осознавала, насколько они на самом деле ненадежны.

* * *

Когда Саффи вернулась домой и увидела мигающий огонек на автоответчике, была почти полночь. День прошел в суматохе, улики зарегистрированы, место происшествия тщательно сфотографировано. Завтра новость станет достоянием общественности.

Саффи бросила ключи и пистолет на кухонную стойку, в квартире стоял унылый холодный полумрак. Она переоделась в старую толстовку с логотипом полиции штата Нью-Йорк, умылась и распустила свой гладко зализанный хвост. Те немногие женщины, что учились в Полицейской академии, советовали ей коротко подстричься, но Саффи слишком дорожила чувством освобождения, которое испытывала, когда ее густые волосы рассыпались по плечам. Выдох, избавление.

– Привет, это я, – пропела Кристен на пыльном автоответчике Саффи. – Все в силе на субботу? Джейк будет на конференции, я взяла в прокате классный фильм «Вам письмо».

Эта бедренная кость.

Кристен захотела бы узнать о Лиле. Много лет назад в приюте мисс Джеммы их троица была неразлучна – Саффи, Кристен и Лила. Они плели браслеты дружбы, лазили по деревьям и придумывали игры; они шепотом делились секретами, передавая их с верхней койки на нижнюю. Но Саффи не могла представить, как перезвонит Кристен и произнесет эти слова. Она застыла у стойки под бубнеж автоответчика: «Новых сообщений нет». В ее квартире пахло затхлостью, старым ковром и грязной посудой. Но это было лучшее, что она когда-либо снимала, – студия в отреставрированном старом викторианском особняке в нескольких кварталах от реки Саранак, удачная сделка, спасибо парню Кристен, наследнику семейного риелторского бизнеса. «Тебе нужно лучше заботиться о себе», – вечно повторяла Кристен. Подсолнухи, которые Саффи купила на прошлой неделе, поникли в вазе, вода побурела, превратившись в пушистое болото. Саффи разогрела на плите банку супа и, пока он остывал, заснула, отключившись в голубом свете телевизора.

* * *

Судмедэксперт занимал обшарпанный кабинет в подвале местной больницы. Саффи приехала на пятнадцать минут раньше, но Моретти уже ждала у лифта. Ее челюсти были напряжены – она, как обычно, жевала мятную жвачку, блестящие волосы уложены феном, – несмотря на тусклое освещение, Саффи заметила мешки под усталыми глазами.

– Сингх, – сказала Моретти, и по ее губам скользнула хитрая улыбка. – Это официально. Лейтенант снял тебя с дела об ограблении в Саранаке. Теперь ты работаешь над этим делом вместе со мной.

В груди Саффи разлилось знакомое тепло. Сверкающий ореол избранности – ей доверяет Моретти.

– Лейтенант также подключил Кенсингтона, но Кенсингтон опаздывает. – Моретти посмотрела на часы и нажала кнопку вызова лифта. – Начнем без него.

Кенсингтон был лощеным самоуверенным детективом с неестественно белыми зубами. По большей части он был посредственным полицейским, но на допросах мог очаровать даже самых хладнокровных подозреваемых, и к его ногам регулярно сыпались признания. К тому же лейтенант не скрывал своих соображений: команда не могла состоять только из женщин. Плохо для имиджа.

Когда коронер провел их в морг, Саффи старалась не вдыхать, но ее все равно окутал резкий запах формальдегида. Кости лежали на полиэтиленовых пленках на трех отдельных столах, словно археологические находки – древние артефакты какой-то забытой эпохи. Коронер внес в отчет каждый фрагмент, пометив их маленькими белыми флажками.

– Мы все еще ждем стоматологические карты, – произнес коронер, проведя рукой по копне седых волос. – Но степень разложения соответствует. От восьми до девяти лет. Это ваши девочки.

– Причина смерти? – спросила Моретти.

– Трудно сказать. Два позвоночника повреждены, но при такой степени эрозии я не могу сделать однозначных выводов.

– Удушение? – спросила Саффи.

– Вероятно, – ответил коронер. – Черепа и другие кости невредимы. У одной из девочек был перелом руки, но он сросся при жизни.

– Анжела Майер, – заключила Саффи. – Той весной она сломала руку, катаясь на квадроцикле, и несколько недель не могла работать официанткой. Управляющий кафе рассказал, что она вернулась к работе буквально перед своим исчезновением.

Коронер поднял брови.

– У нее хорошая память, – объяснила Моретти и подмигнула покрасневшей Саффи.

– Тогда можете сообщить своему капитану, что мы установили личности жертв, – сказал коронер.

Пока он подробно излагал остальную часть отчета, какие кости были ими обнаружены, каких еще не хватало, Саффи старалась не задаваться вопросами. Какая из бедренных костей принадлежала Лиле, какой из неполных наборов ребер? Помещение было сырым и стерильным, окрашенным в ядовитый оттенок зеленого. Разложенные на столах, девочки больше походили на животных, чем на людей.

Когда наконец вбежал Кенсингтон, отчет коронера был уже подписан и надежно спрятан в портфель Моретти. Кенсингтон запыхался, его костюм был измят, волосы зачесаны назад и намазаны гелем.

– Что ж. – Моретти решительно хлопнула в ладоши, прервав сбивчивые оправдания Кенсингтона. – Думаю, мы закончили. Кенсингтон, сообщи семьям.

* * *

Вернувшись в участок, Саффи поддалась приятному трепету. До этого ей доставались ограбления и бытовые происшествия, ничего особенно спорного, – заполучив хорошее дело, она, следуя за Моретти через общий зал, испытывала новое для себя волнение, испортить ей настроение не могли даже полицейские. Она не обращала внимания на обычные шуточки, которые произносили шепотом, прикрываясь рукой, на смех, такой приглушенный, что она не могла определить его источник. Всю жизнь незнакомые люди, учителя, сверстники и коллеги заставляли ее остро переживать, что у нее темная кожа. Казалось, никого не волновало, что она выросла здесь, что никогда не была в Индии, месте, о котором мечтала, – в детстве она благоговейно водила пальцем по карте, очерчивая ее границы. Рядом со сборищем парней, жующих табак и водружающих на столы грязные ботинки, Саффи всегда чувствовала себя изгоем.

– Сядем здесь, – распорядилась Моретти. Стол для совещаний в задней комнате был завален недораскрытыми делами, все еще находившимися в работе: ограбление в Саранаке, серия угроз, связанных с «компьютерной катастрофой 2000 года», похищение ребенка, которое Кенсингтон расследовал уже несколько месяцев.

– Я поручаю тебе просмотреть старые папки по этому делу, – сказала Моретти. – Мы с Кенсингтоном слишком многое помним. У тебя незамыленный взгляд – я хочу, чтобы ты прочитала все.

– Что именно я ищу?

– Что-нибудь связанное с лесом.

Телевизор в углу комнаты транслировал пресс-конференцию. Капитан с мрачным лицом монотонно произносил тщательно сформулированное заявление, лишь изредка поглядывая на собравшихся репортеров. На экране появились фотографии, девочки казались совсем юными. Иззи и Анжела улыбались на голубом фоне с постановочных школьных портретов: на Анжеле была блузка в желтый горошек, у Иззи россыпь прыщей на щеках. У Лилы не было школьных снимков, когда она пропала, единственное фото предоставил ее парень. Лила стояла на поросшем сорняками тротуаре, перекинув через плечо красный рюкзак, и, повернув голову, улыбалась фотографу.

– Ты справишься? – полувопросительно произнесла Моретти. Моретти не забыла. Тем вечером в трейлере Трэвиса Лила стала для Саффи путеводной звездой, она привела ее сюда. Именно это дело вытащило ее к свету.

Когда недовольный полицейский с пятнами пота на форме принес четыре пыльные коробки со старыми папками, Саффи обрадовалась возможности отвлечься от своих мыслей.

– Я так понимаю, теперь это мое? – спросила она.

Моретти виновато поморщилась:

– Я принесу нам обед.

Когда Моретти ушла, Саффи прикрепила на пробковую доску новые фотографии с места происшествия. Бригада криминалистов обнаружила вещи девочек, что-то сохранилось лучше, что-то почти истлело. Обувь, сережки. Рюкзак Лилы, сумочка Анжелы. Мать Иззи первой заметила, что пропала любимая бисерная заколка Иззи. Женщина уверенно утверждала, что в тот вечер заколка была на дочери. Мать Анжелы упомянула о жемчужном браслете, фамильной драгоценности, которую ее дочь никогда не снимала. Моретти была убеждена, что украшения потерялись в кустах, к тому же преступник не взял ничего из вещей Лилы. Но, как отметила Саффи, у Лилы не было родителей. Некому хватиться пропажи. «Побрякушки, – предположила Саффи, обращаясь к поджавшей губы Моретти. – Возможно, он брал сувениры».

Саффи присела на корточки на потертом ковре. В первой из четырех картонных коробок лежали протоколы опроса свидетелей – дно провалилось под весом огромного количества отчетов. Ей придется разыскать всех свидетелей заново и взять новые показания.

В самом низу стопки Саффи нашла оригинал той самой фотографии Лилы. Потускневшая и выцветшая, она была сделана на одноразовый фотоаппарат, улыбка Лилы поблекла. Саффи подумала о Кристен – Кристен, у которой была стабильная работа в салоне красоты, где клиентки говорили ей, что она похожа на Дженнифер Энистон, и одежда ладно сидела на ее точеной гибкой фигуре. Кристен, которая всегда знала, что ее ждет нечто лучшее, которая добивалась стабильности, а затем безоговорочно ее приняла. Саффи рассматривала фотографию Лилы, девушки, от которой остался лишь пожелтевший снимок, и думала, всегда ли ей суждено чувствовать себя так: маятником между ними, вечно сомневающейся, кем именно она могла бы стать.

Под фотографией Лилы лежал пакетик. В прозрачном пластике хранился клок темных волос – улика, найденная полицейским в конце подъездной дорожки, где пропала Иззи. Привалившись к стене и положив волосы Иззи к себе на колени, Саффи перенеслась в галлюцинацию, которая преследовала ее годами, в параллельную вселенную, которая казалась омерзительной, почти смертельной в своей безграничности.

Шоссе, сумерки. Покачивание длинного черного хвостика. Иззи погибла в шестнадцать, но здесь она была старше: лет девятнадцати или, может, двадцати. Опущенные стекла, в окна свистит ветер, из приемника несется старая песня в стиле блюграсс[6]. На пассажирском сиденье парень – Иззи не любила его ни здесь, ни, может быть, вообще, но в пылу юности это не имело значения, и его мозолистые пальцы скользят вверх по ее бедру, а за вершинами Адирондакских гор кровоточит горизонт.

В этом почти-мире – подменной реальности, замедленной, словно сон наяву, – Иззи никогда не была грудой костей на столе. Она была яркой и золотой, словно сверкающее мгновение мирской и совершенной славы.

* * *

Саффи разыскала нескольких свидетелей по первоначальному делу: управляющего из закусочной Анжелы, ребят с вечеринки Иззи, подругу, с которой Лила тусовалась в тот вечер. Местные жители казались растерянными, настороженными, странно возбужденными, увидев ее на своем крыльце. Пока Саффи сидела на продавленных диванах и вежливо отказывалась от остывшего чая, Моретти сдерживала капитана, а Кенсингтон принимал бесконечные звонки по горячей линии. Большинство свидетелей мало что могли вспомнить. Она не собрала никакой новой информации.

Ее последней свидетельницей в тот долгий знойный день была молодая женщина по имени Олимпия Фицджеральд. Саффи остановилась перед недостроенным домом, одноэтажным ранчо, расположенном в поле, по побуревшей траве был разбросан строительный инвентарь. В октябре Адирондакские горы были похожи на открыточное фото; Саффи сидела в машине, просматривая выцветший текст протокола. В 1990 году Олимпии было двадцать лет, и ее опрос продолжался всего семь минут, прежде чем ведущий следователь отпустил ее. Солнце висело над горизонтом, небо было притягательно голубым, и Саффи закрыла папку, слишком уставшая, чтобы ее дочитывать.

Дверь открыла женщина в потрепанном велюровом спортивном костюме, ее седые волосы напоминали редеющую гриву. На полу в гостиной валялись внутренности старинных часов. Молодая женщина – ее дочь Олимпия – сидела, положив босые ноги на кофейный столик рядом с открытым пузырьком неоново-оранжевого лака для ногтей.

– Что стряслось? – равнодушно спросила Олимпия, когда Саффи показала жетон. Саффи не хватало бархатного, требовательного, такого естественно компетентного голоса Моретти.

– В девяностом году вы беседовали с сержантом Олбрайтом по поводу пропажи трех местных девочек.

Олимпия наконец подняла глаза и, поерзав, села прямо. Ее мать быстрым шагом вошла в комнату, встала за диваном и положила руки на плечи Олимпии, словно оберегая ее. Они не предложили Саффи сесть. Она неловко топталась рядом с потертым креслом.

– Я знаю, – сказала Олимпия. Она ладонью откинула с лица сальную прядь волос, ее ногти все еще влажно блестели. – Я видела новости. Вы нашли тела.

– Да, – подтвердила Саффи.

– Я тогда все ему рассказала. – Голос Олимпии дрогнул, в нем послышались нотки паники. – Детективу. Я рассказала ему все, что знала.

– Олимпия, мы возобновляем расследование. Я хотела бы в подробностях услышать, что вы помните.

Миссис Фицджеральд подбодрила дочь кивком – Олимпия колебалась, пока пальцы матери успокаивающе поглаживали ее плечи.

– В то лето, когда пропали девочки, я работала в «Дэйри Куин», что неподалеку от шоссе. У меня был коллега, парень. Он был чуть младше меня, только что окончил школу.

– Продолжайте.

– Я помню ночь, когда пропала Иззи Санчес, – сказала Олимпия. – Я помню ее очень хорошо, потому что это была ночь после того, как мы с ним… ну, мы флиртовали до этого. Потом я пошла к нему, в тот трейлерный парк у леса, где вы нашли тела. Одно за другое, и… короче, мы пытались. Но он не смог. Так что я ушла. А на следующий день на работе он казался странным, совершенно отстраненным. Когда я попыталась с ним заговорить, у него был такой взгляд. Как будто он хотел причинить мне боль. Это было так много лет назад, но я никогда этого не забуду. Я позволила ему закрыть кафе одному. И в ту же ночь пропала Иззи.

– Как его звали? – спросила Саффи.

– Ансель, – просто ответила Олимпия. – Ансель Пэкер.

Это имя.

Рот Саффи наполнился слюной, и к горлу подступила желчь, как перед приступом рвоты.

– Вы заметили что-нибудь еще? – спросила Саффи, дрожа.

– Простите, – сказала Олимпия. – Я мало что помню. Я долго старалась забыть.

«Память ненадежна, – подумала Саффи. – Воспоминания можно смаковать или ненавидеть, но им никогда нельзя доверять».

– Вы смеялись над ним?

Женщины изумленно уставились на нее. Бесконечная пауза.

– Пожалуйста. Вы помните, Олимпия? Это важно. Похоже, он чувствовал угрозу, смущение. Вы помните, смеялись ли вы над ним?

На лице Олимпии отразился стыд. Саффи получила ответ на свой вопрос. В комнате пахло рождественскими свечами и копченым мясом. Внезапная волна понимания прошла через тело Саффи, осознание медленно закипало в ней. Клочок окровавленной рыжей шерсти, прилипший к ладони Саффи; огромные глаза одиннадцатилетней Лилы, горстка крошащегося овсяного печенья с изюмом. То, как были разложены мертвые белки – одна, две, вместе с лисой три, – лапки, специально вытянутые над головами в знак капитуляции. Палец Моретти, поддевший глазницу черепа. Мех, кожа. То, как смерть yмышленно отслаивалась от кости.

* * *

Ванная комната Фицджеральдов была оклеена отслаивающимися розовыми обоями. Миссис Фицджеральд расставила на столешнице маленькие статуэтки – ангелочков и пастушков, фарфоровых херувимов. Возле крана стояла мисочка с ароматической, старой и хрустящей цветочной смесью, на лепестках собралась пыль. Саффи включила холодную воду и плеснула себе в лицо.

С годами Саффи все меньше помнила о матери. Мелочи ускользали, не попрощавшись. Любимые туфли ее матери были из красной лакированной кожи. Саффи не могла вспомнить их форму. Она помнила темную помаду, но не скошенные клыки матери. Саффи обеими руками опиралась о столешницу из искусственного мрамора, чувствуя, как несправедливы эти мелкие подсчеты. В зеркале она все еще видела черты своей матери, только ее мать была белой, и по этой причине всем казалось, что Саффи похожа на отца. Когда ее спрашивали, откуда она, – нет, откуда она на самом деле, – Саффи отвечала: «Мой отец из Индии. Нет, я никогда там не была. Да, я хотела бы когда-нибудь там побывать». И каждый раз изнеможение пробирало ее до костей.

Саффи хотелось, чтобы ее мать была сейчас здесь. Она нашла бы слова, чтобы описать перемену, от которой у Саффи яростно скрутило живот. Чудовище у нее внутри взревело при звуке этого имени: Ансель Пэкер.

Саффи до сих пор хранила рамку для фотографий с надписью, сделанной рукой матери. Теперь она стояла на ее прикроватной тумбочке – стекло было безупречно чистым. «Felix culpa», – написала ее мать. Счастливая вина. Ужасное событие, которое приводит к благу. Сбежав из дома Фицджеральдов без прощаний и объяснений, Саффи задумалась о своем отце: заучивал ли он в детстве религиозные изречения вроде тех, библейских, которые ее заставляли зубрить в приемных семьях? «Ибо Бог решил, что лучше делать из зла добро, чем допустить, чтобы совсем не было зла».

* * *

– У нас есть зацепка, – задыхаясь, выпалила Саффи.

Моретти, сидевшая в по-ночному тихом участке, выглядела измотанной, с непривычно растрепанными волосами. Общий зал, к счастью, был пуст. Моретти отправила Кенсингтона домой после того, как тот, надувшись, швырнул на стол отчеты за день. Горячая линия разрывалась, и Кенсингтон весь день выслушивал безумные теории местных. Девочек похитил серийный убийца из семидесятых, девочки состояли в сатанинской секте, девочки подрались, а потом убили друг друга. «Горячая линия необходима, – отчитала Моретти раздраженного Кенсингтона, который достал из кармана пиджака фляжку и демонстративно к ней приложился. – Мы должны проверять каждую наводку».

Но сейчас у Саффи было это. Нечто реальное.

Ансель Пэкер.

Одежда Саффи все еще пахла плесенью после визита в дом Фицджеральдов. При свете настольной лампы она подробно пересказала показания Олимпии и объяснила, что знала Анселя Пэкера в детстве.

– Он обладает всеми чертами нашего преступника. Вспыльчивый, но не всегда. Не уверенный в своей мужественности, вечно пытается ее доказать. Достаточно социально компетентный, чтобы не привлекать к себе внимания. Все сходится, я уже видела его униженным. Те животные во дворе, тоже закопанные у ручья. Он убивает по трое, сержант.

Моретти посмотрела на Саффи с сомнением, ужасно похожим на жалость.

– Значит, у тебя были личные отношения с ними обоими, – медленно произнесла она. – И с жертвой, и с подозреваемым.

– Да, – признала Саффи. В их отделе было очень мало расследований, когда подобных конфликтов не возникало, – район Адирондакских гор невелик.

– Есть разница между верой во что-либо и наличием подтверждающих это фактов, – мягко сказала Моретти. – Твои подозрения и домыслы ничего не значат, если ты не построишь дело, способное выдержать проверку в суде.

Хотя уверенность бурлила в ее венах, Саффи не смогла упомянуть о лисе. Она никогда никому не рассказывала о том, что сделал Ансель, о прилипшем к ее простыне трупе, – это казалось слишком болезненным, слишком личным. Случившееся жило у нее внутри, словно тайный пузырь стыда, который она теребила в свои самые тяжелые дни, просто чтобы проверить, не изменил ли он форму. Этого так и не произошло.

– А как насчет трейлерного парка? – спросила Саффи. – Вдруг он все еще там?

Олимпия подробно описала трейлер Анселя внутри и снаружи. Она описала его странное поведение, его параноидальный бред. «Он вечно нес что-то о вселенной, – сказала Олимпия. – О множественных реальностях или вроде того».

– Вряд ли. Разве твоя свидетельница не говорила, что он собирался поступать в колледж? У нее не было никаких доказательств, Сингх.

– А как насчет побрякушек? Украшений? Что, если они у него?

– Это лишь предположение.

Ночь выдалась гнетущей. За окном порывистый осенний ветер трепал деревья, летняя живность попряталась и исчезла. По спине Саффи побежали мурашки.

– Послушай, – с невыносимой нежностью сказала Моретти. – Я знаю, каково это – хотеть, чтобы что-то было правдой. Но одного желания недостаточно, и ты не должна допускать, чтобы оно лишало тебя объективности, или закрывать глаза на другие зацепки. У нас здесь все по-другому, ясно? Важно, чтобы мы не позволяли эмоциям влиять на наши суждения. Иногда… Иногда наша работа заключается в том, чтобы не чувствовать то, что мы чувствуем. Понимаешь, о чем я говорю?

* * *

Дом Кристен был похож на декорацию к фильму. Милая уютная избушка с большими окнами, выходящими на холмы, и центральным отоплением. Даже на крыльце пахло освежителем воздуха и дорогими свечами.

Был субботний вечер накануне Хеллоуина, солнце опускалось за верхушки деревьев, омывая окрестности призрачными лучами. Саффи накрасилась подаренными Кристен пробниками косметики, которые салон получал бесплатно, – тональный крем всегда оказывался на два оттенка светлее кожи Саффи, но она, чтобы не смущать подругу, не решалась ей об этом сказать.

– Привет-привет, заходи, – сказала Кристен. – Я только что поставила пиццу в духовку. Надеюсь, ты не умираешь с голоду.

Пока Кристен болтала, Саффи разулась. Дом Кристен принадлежал Джейку до тех пор, пока полгода назад он не предложил ей переехать в него, – Саффи видела, что ее подруга уже успела навести здесь свои порядки. Маленькие каллиграфические таблички и подушки с вышитыми фразами вроде «Смех – лучшее лекарство» и «Где-то сейчас пять часов»! Рабочий фартук Кристен, перепачканный блестками, висел на отдельном крючке в прихожей. Кристен была одержима надвигающейся компьютерной катастрофой 2000 года, и по мере приближения Нового года ее одержимость росла. Все полки в доме она заставила запасами консервов и бутылками с водой.

– Ты не против? – робко спросила Кристен, доставая из холодильника ополовиненную бутылку шардоне.

Саффи покачала головой. У Моретти был набор непреложных правил, одно из них – никаких одурманивающих веществ, даже самых легких. К тому времени, как Саффи подала заявление о приеме в полицию штата Нью-Йорк, она полностью завязала, и ничто не выдавало ее прошлого: у нее не было ни приводов, ни судимостей.

– Ты в порядке? – спросила Саффи, когда они уселись на диване и пальцы Кристен нервно теребили ножку бокала.

– Все нормально, – ответила Кристен.

Долгое молчание.

– Лила, – наконец произнесла Саффи.

Они с Кристен редко говорили о тех годах, когда Саффи дрейфовала по изнанке этого беспощадного города, повторяя путь Лилы. Сейчас Саффи хотелось рассказать Кристен о том, как она целыми днями лежала на пыльном матрасе. Саффи прекрасно понимала, какой была жизнь Лилы, сама она сумела оставить эту жизнь позади – Лила такого шанса не получила.

– Кристен, – начала Саффи. – Ты помнишь Анселя Пэкера?

– Конечно, – ответила она. – Этот парень был таким странным. Его тоже перевели, когда мисс Джемма заболела. Разве ты не работаешь над тем делом об ограблении?

– Моретти добилась, чтобы меня перевели на это. Дело Лилы.

– Боже, эта женщина любит тебя.

– Не знаю, почему она…

– Ой, да ладно, – остановила ее Кристен. – Ты лучший молодой следователь, которого они видели за последние десятилетия. А кроме того, это же отличная история, Сафф. Непутевая девочка-подросток кардинально меняет свою жизнь. Ты похожа на детектива из сериала, бедную маленькую сиротку, которую преследует прошлое. К тому же ты в одиночку нашла того пропавшего мальчика…

– Ансель Пэкер, – перебила Саффи. – Ты помнишь о нем что-нибудь странное? Что-нибудь настораживающее?

– Помню, у него был такой пристальный взгляд. Как будто он прикидывал, каким образом ты можешь ему пригодиться.

– Что-нибудь еще?

– Да брось, Сафф. Он был всего лишь ребенком. Вот так возвращаться к прошлому – это ненормально.

Но что еще ей оставалось? Только вернуться. Проследить ниточки оттуда сюда. От себя к себе.

– Знаешь… – сказала Кристен. Ее подбородок дернулся. – Для детектива ты не очень-то наблюдательна, верно?

Она с небесной улыбкой подняла левую руку. На безымянном пальце красовалось маленькое колечко с мерцающими бриллиантами.

Саффи не могла дать имя охватившему ее отчаянию. Оно было низким, пошлым, с привкусом прокисшего молока. Едва признавшись себе в этом чувстве, она придала лицу подобающее случаю выражение радости. Кристен ликующе взвизгнула, и горечь исчезла, как только Саффи притянула подругу в объятия. Она окунулась в запах средств по уходу за волосами Кристен, примиряясь со знанием, которое носила в себе уже давно: Кристен – ее единственная семья, и скоро Кристен перестанет ей принадлежать.

Они проговорили весь вечер. Забыли и о фильме, и о пицце; она так сильно подгорела, что кухня наполнилась дымом, и они смогли съесть только почерневшие кусочки пеперони сверху. Они уснули, как раньше, валетом, и теплая ступня Кристен примостилась под плечом Саффи.

Наваждение овладело ею посреди ночи. Саффи проснулась – она спала прямо в джинсах, рука зажата между диванными подушками, а в горле стоял тот самый мерзкий запах. Болотная трава, солнцезащитный крем. Разлагающаяся кожа. Эти гниющие бéлки с беспомощно раскинутыми лапками. Кристен не было рядом – вероятно, в какой-то момент Джейк вернулся домой. Когда Саффи оглядывала следы их вчерашнего вечера – окровавленную пиццу, с которой была содрана сырная корочка, бокал, заляпанный жирными отпечатками пальцев Кристен, – ее замутило.

Ранним воскресным утром проселочные дороги были пусты. Саффи опустила стекло своей патрульной машины, чтобы свежий ветерок отогнал подступающую головную боль. Осеннее солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, рисуя на асфальте танцующие тени.

Наконец она добралась до трейлерного парка.

«Он был дальше остальных, – сказала ей Олимпия. – В смысле, на самых задах. Казалось, там вообще не должно ничего находиться».

Примерно в километре от места, где они нашли тела, Саффи насчитала двенадцать домов на колесах. Они вырисовывались в утреннем тумане, расставленные в форме буквы V. Она слышала тявканье маленькой собачонки, бормотание телевизора. Мокрый кашель. Саффи вылезла из машины и прокралась мимо ротвейлера на цепи, который задергал носом, услышав хруст ее ботинок.

Олимпия была права. На самом краю парка, в нескольких десятках метров от остальных, стоял одинокий трейлер, почти незаметный в зарослях рубиново-красных деревьев. Саффи несколько раз обошла участок по кругу, крепко сжимая в ладони свой жетон, вместо формы на ней были вчерашние джинсы и мятая кофта.

Шаг за шагом поднялась она по скрипучим ступенькам. Откашлялась. Постучала в дверь.

Ей открыл мужчина средних лет с покрытым коростой лицом наркомана, одетый в рваные семейники. За его спиной она увидела телевизор, передающий помехи, стол, заставленный старыми пивными бутылками, и кошку, которая выглядела так, словно ее не кормили несколько недель.

– Да?

Мучительно долгое мгновение Саффи вдыхала застоявшийся дым и запах перегара. Она не знала, что именно надеялась найти. Возможно, свидетельства жизни Анселя. Что-нибудь, что угодно. Теперь собственная бестолковость казалась ей опасной.

– Эй! – крикнул ей в спину мужчина, когда она отвернулась. – Чего вам?

Она побежала.

Когда Саффи раскрыла дело Хантера, майор был в восторге. «Вы заполучили нечто особенное», – сказал он Моретти, поздравляя ее. Но Саффи не чувствовала себя особенной. Ей хотелось спросить Моретти, каждое ли дело будет сопровождаться этими ощущениями: головокружительный прилив уверенности, за которым вдруг следует гнетущий, звериный страх. Страх, вызывающий странную зависимость. Внутри Саффи жило нечто, жадно питавшееся такими сомнениями, – больное, порочное, оно росло, как дерево, причудливо извиваясь и устремляясь вверх. Много лет назад оно довело ее почти до края бездны. Оно привело ее на службу в полицию. Оно привело ее прямиком в этот трейлерный парк.

К тому времени, как Саффи выехала на шоссе, голова у нее раскалывалась. Она вдавила педаль газа в пол, волосы упали ей на лицо, двигатель набирал обороты, пока машина не разогналась до ста шестидесяти. Она была уверена, что внутри у нее больше ничего не осталось, она открыла рот навстречу пустому шоссе и издала самый истошный, самый жуткий, самый беспросветный крик.

* * *

В последующие дни Саффи потеряла контроль над рабочим временем. Расследование поглотило ее, затянуло в водоворот. Прошла неделя с тех пор, как они нашли тела, и Саффи не могла вспомнить, когда в последний раз по-нормальному ела. Перекус в автокафе несколько дней назад – и с тех пор она питалась только кофе и злаковыми батончиками, с урчащим животом просиживая до поздней ночи в участке. Она возвращалась к себе в квартиру всего дважды, чтобы принять душ и собрать сумку с одеждой.

Капитан настаивал на своем любимом подозреваемом – бездомном по имени Николас Ричардс, который постоянно ускользал от обвинений в торговле наркотиками. Возможно, это были личные счеты, но им всем было приказано уделить первостепенное внимание именно этой версии. Поверхность стола Саффи была завалена распечатками и протоколами опросов свидетелей – но под всем пульсировало ее подозрение, игнорировать которое было невозможно.

Из досье Анселя Пэкера следовало, что он учился в Университете Северного Вермонта, но бросил учебу прямо перед получением диплома. В свой последний семестр он подал заявку на стипендию по философии. Среди документов имелась неоднозначная рекомендация от профессора Мэй Браун. Саффи оставила на автоответчике профессора четыре сообщения. Она понятия не имела, где сейчас Ансель. Он платил налоги с адреса, которого не существовало: многоквартирный дом рядом с университетом снесли много лет назад. В полицейских базах не было никаких записей об Анселе. Не было даже штрафов за превышение скорости.

Когда мимо проходила Моретти, Саффи прятала свою работу под неприметной коробкой с документами. «Сингх, бросай все остальное, – твердо предупредила Моретти. – Нам нужно больше информации о подозреваемом капитана. Это приказ». Они были близки к аресту Николаса Ричардса – в прошлом тот незаконно разбил палатку неподалеку от места захоронения. Если рейнджер сможет установить его местонахождение во все три даты, они приступят к задержанию. Моретти сообщила об этом с такой самодовольной уверенностью, что у Саффи подскочил пульс от усталости и бессилия.

Поэтому, когда за несколько минут до того, как Моретти собралась уходить, телефон Саффи затрезвонил, она ответила на звонок с преждевременным разочарованием.

– Саффрон Сингх.

– Алло? Это профессор Браун, вы мне звонили.

Саффи прижала трубку к уху, пытаясь расслышать слова сквозь вопли полицейских. За стеклом следственной комнаты они непонятно зачем наполнили презерватив кремом для бритья и колотили им друг друга, ожидая, когда тот лопнет. В паре метров от нее Моретти склонилась над стопкой распечаток звонков, сосредоточенно постукивая маркером по изгибу губ. Саффи тихо заговорила в трубку:

– Вы рекомендовали студента по имени Ансель Пэкер на стипендию по философии.

– Ах да. Стипендию он так и не получил. Насколько я помню, он был… Как бы сказать… Посредственным студентом, который считал, что заслуживает большего. Вместо него стипендию дали одной из его однокурсниц, и, похоже, он воспринял это не очень хорошо. Вскоре после этого он бросил учебу.

– Вы можете рассказать о нем что-то еще? – спросила Саффи. – Вы знаете, где он сейчас?

– Понятия не имею. – Профессор Браун помолчала. – Вы уже говорили с его девушкой?

– Девушкой?

– С которой он встречался в университете. Насколько я помню, у них тогда были серьезные отношения. Она всегда ждала его после занятий. Кажется, я вела у нее вводный курс по физике. Дженни. Дженни Фиск. Она училась на медсестру. Или, может, на психолога. Милая девушка. Попробуйте обратиться к ней.

Саффи повесила трубку, прилив адреналина чудесным образом взбодрил ее. Моретти встала, достала ключи от машины, надела свою элегантную дизайнерскую парку.

– Вид у тебя такой, будто ты что-то нашла, – заметила Моретти, подавляя зевок.

Саффи покачала головой:

– Ничего особенного.

Она подождала, пока задние фары Моретти растворятся в темноте парковки. В старой базе данных было четыре Дженни Фиск и три Дженнифер – половина из них были слишком стары, одна умерла, а еще одна сидела в тюрьме по обвинению в торговле наркотиками. Но некая Дженни Фиск жила в маленьком городке в штате Вермонт, всего в нескольких километрах от университета, в котором учился Ансель Пэкер.

Набирая номер, Саффи отметила, что ее пальцы дрожат, а в горле трепыхается пузырь волнения.

– Алло?

Женский голос. Саффи слышала, как на заднем плане льется вода.

– Я говорю с Дженни Фиск?

– Кто это?

– Саффрон Сингх, полиция штата Нью-Йорк. У вас найдется минутка для разговора? Я хотела бы задать вам несколько вопросов.

– Извините, а в чем…

– Я ищу человека по имени Ансель Пэкер.

Долгая испуганная пауза. На заднем плане Саффи услышала бормотание телевизора, тяжелые шаги.

– В чем… В чем, собственно, дело? Простите, я… Я не могу сейчас говорить.

– Есть ли более подходящее время?

– Ну, завтра я буду в больнице… Региональная больница Северо-Восточного Вермонта, около полудня.

И Дженни повесила трубку. Опустевшее помещение полицейского участка пульсировало вокруг Саффи.

* * *

Приемное отделение освещали неоновые лампы. Когда Саффи показала жетон, девушка за стойкой регистрации засуетилась.

– Дженни Фиск? – Широко раскрытые глаза. – Я ее позову. Можете присесть, если хотите.

Саффи устроилась на одном из жестких кресел. Накануне вечером она вернулась домой, натянула пижамные штаны и лежала на аккуратно заправленной кровати, пока часы не показали, что уже почти утро. По пути в Вермонт в объезд озера Шамплейн Саффи прихлебывала холодный кофе из пластикового стаканчика и пыталась успокоить себя. Это было то же чувство, которое привело ее к сыну Хантеров, только теперь оно усилилось – изнуряющий страх. Мандраж или какая-то извращенная версия воспоминаний. Распоряжения Моретти были четкими: бросить все и сосредоточиться на подозреваемом капитана, пока его не арестуют или не снимут с него подозрения. Все утро Саффи не отвечала на вызовы по пейджеру. Моретти наверняка была в ярости. Но, сидя в приемной в трех часах езды к востоку от полицейского участка Платсбурга, Саффи чувствовала себя одержимой, наэлектризованной.

В приемном отделении царила тишина, спокойный пятничный день, в воздухе висел запах антисептического средства. Пейджер на поясе Саффи жужжал дважды, трижды. Она не глядя отключила звук.

– Привет.

У входа в хирургическое отделение в нерешительности замерла женщина в розовом медицинском костюме. У Дженни Фиск были веснушчатые руки и длинные волосы, разделенные на прямой пробор и заколотые двумя заколками-бабочками. На вид Саффи дала ей лет двадцать пять. Она инстинктивно распознала в Дженни типичную «хорошенькую школьницу». Со своими мягкими чертами и оголенным животом она наверняка была так же популярна, как Кристен. Лицо у нее было симметричное, ничем не примечательное, милое.

– Здравствуйте. – Саффи решительно протянула ей руку. – Большое спасибо, что согласились поговорить. Не возражаете, если мы с вами выйдем на улицу?

Это произошло, когда Дженни подала ладонь для рукопожатия. Саффи захлестнул шок узнавания – тонкий палец Дженни сверкнул.

Безошибочно узнаваемый блеск аметиста.

Кольцо Лилы.

Раскрытие дела вызывало особое чувство. Пьянящий прилив, словно вода прорвала плотину или спелый, сочный фрукт лопнул посередине.

Но когда Саффи ошеломленно пожала руку Дженни, ощущение было другим. Никакого восторженного трепета. Только всплеск воспоминаний: растрескавшиеся губы Лилы, посасывавшие фиолетовый драгоценный камень. «Фу, гадость! – завывала Кристен, глядя на ее обслюнявленные пальцы. – Зачем ты суешь его в рот?» Лила, вечно всклокоченная, только пожимала плечами. «Он вкусный», – как будто это было достаточной причиной. Редкозубая, мечтательная улыбка Лилы. Тощий пальчик Лилы, на котором болталось медно-золотое кольцо.

– В чем вообще дело?

Дженни прислонилась к кирпичной стене возле приемного отделения, поблескивая фиолетовым камнем. Саффи бросила курить тогда же, когда бросила все остальное, но взяла предложенную Дженни сигарету, чтобы скрыть дрожь в руках. Дженни не захватила с собой куртку, и ее голые руки покрылись мурашками на осеннем холоде. Саффи испытывала божественное чувство всезнания, космическую уверенность. Ей захотелось плакать.

– Я ищу человека, с которым вы когда-то встречались. Анселя Пэкера.

Дженни, настороженно напрягшись, склонилась над зажигалкой. Она выпустила облачко дыма из уголка рта.

– Что вам от него нужно?

– Вы знаете, где он?

Дженни оценивающе прищурилась. Она подняла руку, показывая кольцо.

– Вы… женаты? – с запинкой спросила Саффи.

– Помолвлены.

Горло Саффи сдавил комок гнева. Собственная некомпетентность вызвала у нее приступ удушья; она не предполагала подобного исхода, даже не рассматривала такой возможности. Эти шаги, отдававшиеся в трубке прошлым вечером.

– Вы все еще… – пролепетала Саффи. – Простите. Это кольцо. Вам подарил его Ансель?

Дженни погладила камень большим пальцем:

– Какое это имеет значение?

– Это важно. Мы расследуем одно старое дело.

– Вы не похожи на детектива.

Саффи тоже не чувствовала себя детективом. Внезапное ощущение своей наготы ошеломило ее, словно Дженни увидела что-то интимное.

– Что он сделал? – спросила Дженни. Она протяжно, судорожно вздохнула. – Что-то плохое?

Вот оно. Именно за этим Саффи и приехала. Ей хотелось запечатлеть этот момент, сохранить его на потом, использовать как доказательство. Скользящий взгляд Дженни. Дрожь ее губ. Дженни не удивилась. Ее выдало то, как она произнесла эти слова: «что-то плохое». Дженни ждала чего-то подобного.

– Мы расследуем дело об убийствах, – мягко сказала Саффи. – В штате Нью-Йорк были убиты три девочки.

Последовала острая, пронзительная пауза. Автоматические двери со свистом открылись, затем снова закрылись. Дженни раздавила сигарету о стену, оставив на кирпиче черную полосу. Она осторожно зажала окурок в ладони – не из тех, кто мусорит на тротуарах, – и поежилась. Саффи слишком поздно поняла, что все кончено. Дженни замкнулась. Когда она начала отворачиваться, прядь волос упала ей на щеку, заслонив лицо.

– Не уходите, – попыталась остановить ее Саффи. – Я просто хочу поговорить…

– Вы что-то перепутали, – пробормотала Дженни, пятясь к распахивающимся дверям. – Пожалуйста, просто оставьте нас в покое.

И она ушла. Мимо с воем пронеслась скорая, Саффи осталась стоять одна, и ее сигарета рассыпалась пеплом на тротуар.

* * *

«Как это было? – спросила однажды Кристен. – Ну, с Трэвисом и его друзьями?»

Саффи не могла описать те годы, хотя и пыталась. Она рассказала Кристен о подпольных вечеринках, импровизированных лагерях, притонах, окутанных завесой дыма. Их равнодушная, импульсивная компания кочевала из дома в дом, с вечеринки на вечеринку. Саффи чувствовала себя в безопасности среди такого безрассудства: легко саморазрушаться, когда тебе нечего терять. Если сейчас Саффи чего-то и не хватало, то не того дешевого мимолетного кайфа, который был ей хорошо знаком, а свободы. Сознания того, что, хотя она и ходит по канату между жизнью и смертью, на самом деле не имеет значения, куда она упадет. Саффи поплелась обратно к своей машине, блестевшей под солнцем на парковке. Она знала, что должна вернуться в участок, она и так пропустила половину рабочего дня. Ее пейджер без умолку пищал, но она обнаружила частичку прежней себя – желание, тикающее, как активированная бомба. Она сунула пейджер в багажник под толстовку и достала из кармана листок с написанным от руки адресом.

Мчась по шоссе, Саффи чувствовала маниакальное возбуждение. Она миновала ряд бутиков и ресторанов, затем свернула в пригород – дома были разбросаны беспорядочно, как фишки из «Монополии» на доске. Саффи подумала, что Вермонт похож на Нью-Йорк, только с дополнительным лоском. Она подъехала к одноэтажному дому с облупившейся краской и захламленным крыльцом, затормозила у обочины.

И увидела его.

Анселя.

Освещенный полуденным солнцем, он сидел на корточках в начале подъездной дорожки в пластиковых защитных очках. Выглядел он почти так же, как прежде, – немного раздался с возрастом, но был все еще привлекательным своей банальной, ничем не выдающейся красотой. Он отпиливал ножки от старого стула, и в окно машины влетал враждебный визг. Саффи смотрела, как он орудует бензопилой, поднимая вокруг головы облако древесной пыли. Кольцо Лилы – единственное доказательство, в котором она действительно нуждалась, – но еще и это. Ансель держался так, словно был выше всего.

Одна, две, три с лисой.

Одна, две, Лила.

На несколько волнующих мгновений Саффи задумалась, не подойти ли к нему. Она могла бы это сделать. Она могла бы подойти к нему вплотную, угрожающе положив руку на пистолет, висящий у нее на бедре.

Ансель прищурился бы, вспоминая.

«Сафф, – сказал бы он. На сей раз сила была бы на ее стороне. Это ее следовало бы бояться. – Пожалуйста, прости меня?»

Саффи не подошла. У нее был только один шанс, и это слишком важно. Ей нужна была Моретти с ее уверенностью, опытом, пробивным профессионализмом.

Саффи рванула из тупичка к границе штата Вермонт и поехала обратно мимо озера. Она не стала включать радио и отдалась дороге, наслаждаясь жизненной силой, которую могла подарить только эта работа. Таких чувств она не испытывала ни с одним человеком.

У нее были короткие интрижки. Были парни под школьными лестницами и мужчины в темных барах. Были одни настоящие отношения: Майки Салливан, полицейский из отряда С, с которым она познакомилась в академии. Саффи все еще скучала по запаху Майки после душа – пара и лосьона после бритья. Пока поля сменялись горами, Саффи вспоминала их последнюю ночь. После ленивого ужина из спагетти и пива Corona рука Майки скользнула за пояс ее джинсов. Он, как всегда, забрался на нее сверху, и его дыхание отдавало томатным соусом, а объятия были словно клетка. Когда он вошел в нее, Саффи ощутила внезапную пустоту, которую требовалось срочно заполнить. Она потянулась за рукой Майки и прижала его ладонь к своему горлу.

«Сожми», – велела она.

И на несколько коротких мгновений он это сделал. Когда зрение Саффи помутилось, а комната начала вращаться, она уловила тень того, к чему, сама того не осознавая, стремилась. Хотя она задыхалась, это было похоже на глоток кислорода, на молодое и свободное «я», которое значительно меньше заботилось о выживании. Ей не хватало этой опасности. Не хватало этого освобождения.

Майки отпрянул, тяжело дыша. Вспыхнула желтая лампа, и в ярком свете его отвращение стало очевидным. Когда он схватил свои ключи и пулей вылетел из квартиры, его смятение заставило Саффи содрогнуться от стыда, и она узнала монстра в своем собственном теле. Дикое, голодное существо, жаждущее уничтожения.

Ту же жажду она уловила в Дженни Фиск. Это самое страшное в женской сущности – неотъемлемая, извечная часть тебя, которая знает, что хорошо может быть и без боли – но это будет не так восхитительно.

* * *

Когда Саффи наконец добралась до участка, солнце уже село – она пропустила целый рабочий день. Она поправила блейзер, ощущение было знакомым еще по тем временам, когда она прогуливала уроки. Решительное безразличие, к которому примешивался страх.

В участке царило необычное оживление, полицейские возбужденно переговаривались. Все притихли, увидев ее, – мятая выбившаяся блузка, блейзер испачкан кофе. Саффи направилась прямиком к двери кабинета капитана и распахнула ее без стука.

– Сержант…

Сцена материализовалась, медленно обретая четкость: Моретти покачнулась на каблуках и ухватилась за стол красного дерева, чтобы не упасть. При появлении Саффи они с капитаном отпрянули друг от друга, сконфуженные, красные и ошеломленные.

– Где, черт возьми, ты пропадала весь день? – начала Моретти.

– Я нашла его, – запинаясь, проговорила Саффи, ее решимость пошатнулась. Она никогда не видела Моретти такой растерянной и смущенной. Фрагменты сцены вставали на свои места. Ловкое движение руки капитана, когда Саффи вошла. Его ладонь, лежавшая на заднем кармане Моретти.

– Ансель Пэкер, – промямлила Саффи. – Я нашла его. На его невесте было кольцо Лилы. Побрякушки, сержант. Он забирал их.

Долгая напряженная пауза. Капитан сверлил ее нехорошим взглядом, его голос прозвучал тихо и хрипло:

– Моретти, приструните свою подчиненную.

– Подождите, – возразила Саффи. – Я нашла улики. Настоящие улики…

– Сингх, – перебила Моретти, – если бы ты сегодня явилась на службу или ответила на мои многочисленные сообщения по пейджеру, то знала бы, что преступник уже арестован. Утром Николасу Ричардсу будет предъявлено обвинение.

Бездомный. Любимый подозреваемый капитана. Резкий свет действовал угнетающе, кабинет расплылся – на плечи Саффи одним махом навалилась усталость. Казалось, собственное безрассудство влагой просачивается из ее тела, изобличая ее, как окровавленные трусы.

– Ты ослушалась меня, – сказала Моретти. – Я дала четкие распоряжения, и ты откровенно их проигнорировала. Кенсингтон добыл нам все, что нужно.

– Простите, но я нашла…

– Речь не о тебе, Сингх. И не о каких-то детских обидах. Это полицейская работа. Речь об истине, фактах и по большому счету – о благополучии этого отдела.

– Вот оно, значит, что. Вы так это называете? – Она указала на Моретти и капитана, чьи лица все еще горели. – Отделом?

Зловещая перемена ветра. Саффи никогда раньше не перечила Моретти.

– Отстранение, – пренебрежительно бросил капитан, проходя мимо них обеих. – Две недели без жалованья. Сингх, вы свободны.

Когда он вышел, Моретти лишь уставилась на потертый ковер. Запоздалый шок от увиденного – от того, что она только что прервала, – настиг Саффи, сразив ее, как удар под дых. Что всегда говорила ей Моретти? «Женщины составляют менее десяти процентов сотрудников правоохранительных органов. Невозможно добиться успеха без жертв».

Саффи униженно выскользнула из кабинета. Полицейские захихикали, когда она вышла обратно в холодную осеннюю ночь, уверенная, что стала свидетельницей правды, которую ей давно следовало знать.

* * *

Пришли кошмары. Саффи просыпалась в холодном поту, и груда одежды на полу вырисовывалась в темноте, подобно чудищам из детских снов, пока она жадно глотала затхлую воду, стоявшую на тумбочке.

Иногда Саффи видела в кошмарах лису, которая слабо маячила на периферии ее зрения сгустком гниющей плоти. Чаще ей снилась Лила, стоявшая в дверях ее студии. Одиннадцатилетняя Лила с капой на зубах, Лила-подросток с кольцом в носу, разложившаяся Лила с клочками волос, все еще прилипшими к черепу. Но в худшие ночи Лила была жива.

Ей было бы двадцать шесть лет. Желтый сарафан, зеленый задний двор. Четвертое июля. Сияющая, вся в пыльце и креме от загара, Лила была бы окружена друзьями, сидящими на пластиковых стульях на крыльце, – она сложила бы руки на выпуклом животе, поблескивая фиолетовым кольцом. Тридцать две недели. Тошнота и предвкушение, токсикоз сменился бы болью в спине. Она была бы голодна, и ее огромный живот урчал бы от запаха мяса с дымком; она испытывала бы усталость, восторг, тревогу и радостное волнение. Бледный призрак луны, мерцание светлячка. Ее босые пятки, погружающиеся в мягкую землю.

* * *

Ближе к окончанию срока отстранения Саффи отправилась в таверну одна.

Она не выходила из квартиры уже несколько дней. Дважды она ездила к дому Анселя Пэкера, сидела в машине и наблюдала, ожидая какого-нибудь движения. Она знала, что это ненормально. Знала, что это неразумно. Но провал с Моретти только укрепил ее решимость.

Она выбрала мужчину в конце барной стойки. Удивляясь собственной удаче, он назвался коммивояжером. В городе всего на несколько дней. «Что ты продаешь?» – спросила Саффи. «Удочки». Саффи собиралась сказать, что работает официанткой, но вопрос так и не прозвучал. «Ты арабка?» – спросил он вместо этого. Он произнес это слово врастяжку.

Приведя его к себе, Саффи не стала включать свет. Ей не хотелось видеть грязную посуду, сваленную в раковине, или разбавлять водку с тоником, текущую по ее венам. Она толкнула коммивояжера на диван, сорвала с него галстук, укусила за шею. Она вытащила из его брюк возбужденный член, твердый и непримечательный в свете уличного фонаря за окном, и засунула в рот. Поперхнувшись от запаха диванных подушек, Саффи задумалась о том, чего она заслуживает. Справедливость – амбициозная идея. Представление о том, будто твоя судьба зависит от твоих собственных решений. Будто можно добиться успеха или испортить себе жизнь. На мгновение ей захотелось сжать зубы, но соленый вкус члена вызвал в ней что-то вроде вожделения. Саффи выскользнула из джинсов и протолкнула его в себя. Он охнул. Ее дыхание сорвалось на гортанные звуки. Она почти ничего не чувствовала. Она трахала его все сильнее, пока он не начал задыхаться, теребя пальцами ее соски. Пока Саффи не подумала: «Ладно». Теплая сперма коммивояжера выстрелила ей внутрь. Ладно. По крайней мере, на этот взрыв она напросилась сама. Она умела жить в руинах.

* * *

Кристен вышла замуж в апрельское воскресенье.

Саффи стояла у алтаря с тремя приятельницами Кристен из салона, одетая в фиолетовый шелковый наряд, который на самом деле не могла себе позволить. В изысканном белом платье спина Кристен казалась такой хрупкой, что Саффи хотелось броситься к подруге и защитить ее от сурового мира. Джейк, стоявший за плечом Кристен, выглядел так, словно перед ним разверзлись небеса. Надо отдать должное этому мужчине. Он не входил в число плохих парней.

Ее восстановили на службе. Зима была долгой и мрачной, и все было по-другому. Моретти держалась холодно и отстраненно. Она по-прежнему вполголоса давала Саффи советы, когда они подходили к месту преступления, по-прежнему приносила дополнительный стаканчик кофе, но в ней появилась какая-то новая отчужденность. Моретти стала еще более недосягаемой, непостижимой и неподражаемой, чем когда-либо, и большую часть времени Саффи старалась не принимать это близко к сердцу.

Суд по делу об убийствах Иззи, Анжелы и Лилы должен был состояться в ближайшее время, и все знали, что они проиграют. Бездомный, которого арестовали, стал центром новой кампании против неправомерного обвинения, и комитет собрал средства для его освобождения под залог и найма крутого адвоката. Капитан, так настаивавший на аресте, оказался не готов к этому. Дело было шатким, доказательства – еще более шаткими. Саффи с мрачным и несколько самодовольным удовлетворением понимала, что они совершили ошибку и присяжные это увидят. Николас Ричардс невиновен, и он выйдет на свободу.

Саффи никому не рассказывала о своих поездках, хотя и думала о них сейчас, когда ветер развевал фату Кристен. В длинные выходные она петляла по Вермонту только для того, чтобы припарковаться перед домом Анселя Пэкера, ожидая, что он чем-нибудь себя выдаст. Она смотрела, как он выгружал продукты из кузова своего пикапа, склонялся над верстаком в гараже, мыл посуду за окном кухни. Это не было ни одержимостью, ни зависимостью, хотя количество часов, которые она проводила в слежке за Анселем, вполне тянуло на то и на другое.

Это был лишь вопрос времени. Саффи знала, что, каким бы нормальным человек ни казался, невозможно вечно скрывать свое истинное «я»: рано или поздно правда выйдет наружу.

– В болезни и в здравии, – говорила Кристен. Поднялся ветер, и по рукам Саффи побежали мурашки. Вдали собиралась гроза, над горами нависла черная туча, хотя солнце все еще освещало гостей льняными лучами. Саффи мысленно призывала дождь.

Этот день был посвящен любви, но Саффи всегда больше интересовала власть. Ее черное пульсирующее сердце. Власть заключалась в звоне ее жетона о кухонную стойку. В тяжести пистолета у нее на поясе. Стоя у алтаря, пока ветер выдувал из пучка ее тщательно заколотые волосы, пока жених и невеста целовались, а вдалеке грохотал гром, Саффи думала о своем внутреннем компасе, о стрелке, которая удерживала ее на этом пути, не давая заблудиться, повернуть назад или полностью сдаться. Ей было страшно подумать, что никакого компаса нет. Есть только время и решения, которые она принимает.

6 часов

Прощай, каждая трещинка в стене. Прощайте, библиотечные книги, прощай, радиоприемник. Прощайте, едкая вонь и гнилостная пленка на воде в унитазе. Прощай, слон на потолке, говоришь ты.

Прощай, старый друг.

* * *

Ты протягиваешь руки за спину, чтобы на тебя надели наручники.

Они со звоном защелкиваются.

Шона стоит позади остальных. Она опустила голову, смотрит на свои ботинки – ты не можешь поймать ее взгляд. Она ссутулилась между двумя знакомыми надзирателями, одутловатыми мужчинами с трясущимися животами, которые собрались, чтобы тебя вывести. Один пузатый надзиратель шагает вперед и перекидывает через плечо твой красный сетчатый мешок. Свою Теорию ты оставил там, откуда Шона согласилась забрать ее позже: стопка страниц спрятана под койкой. Шона сделает копии в Хантсвилле. Она разошлет их по новостным каналам, на ток-шоу и в крупные книжные издательства.

– У тебя все, Пэкер? – спрашивает начальник тюрьмы с печалью, которая его старит. На широком обрюзгшем лице написана жалость. За ней ты видишь сотни других мужчин, которых начальник тюрьмы провел по этому бетонному коридору, – убийц, педофилов, членов банд и виновников «пьяных» аварий, неотличимых друг от друга на этом пятнадцатиметровом пути.

– Да, – отвечаешь ты. – Я готов.

Когда тебя выводят из камеры в узкий белый коридор, ты бросаешь последний мимолетный взгляд на Шону. Она не может пойти с тобой, но ты пытаешься сказать глазами: «Мы справимся». Она вспотела от волнения, ее кожа блестит. Одинокая нежная слезинка скатывается по ее щеке. Благодаря многолетней тренировке на Дженни ты знаешь, как придать своему лицу выражение, которое ее успокоит. Ты знаешь, как оно должно выглядеть. Любовь. Ты надеваешь это выражение и нацеливаешь на Шону. Она заметно смягчается.

Когда ты совершаешь роковое шествие по коридору, мужчины в окружающих клетках молчат. Такова традиция: пустая, нервирующая тишина. Тревожно видеть мрачную вереницу их лиц за мутными окошками. Это прощание кажется грустным, безумным, устроенным для тебя по недоразумению. Тебе хочется успокоить их – у тебя есть план. Ты не такой, как остальные.

Тебя выводят за пропускные ворота. Металлодетекторы. Проходная.

Вдох.

Ты на улице.

То, что ты забыл. Облака. Вялые, легкие, полусонные, они похожи на сахарную вату. В клетку для прогулок сквозь крышу проникают только полоски света, и ты уже забыл эту фактуру, эти детали. Запах тротуара, раскаленного от солнца. Выхлопные газы. Деревья на другой стороне парковки стоят неподвижно на беспощадном пекле, зеленая листва едва трепещет на ветру. Ты забыл солнце, щекочущее кожу на твоих руках, и замираешь, чтобы наполнить легкие сладким воздухом, прежде чем надзиратель толкает тебя вперед.

Мир полон волшебства. И скоро он снова будет твоим.

* * *

Фургон ждет у забора из рабицы.

Ты ожидал, что тебя будет конвоировать горстка тюремных служащих, туповатых и опьяненных властью. Вместо этого ты видишь полдюжины мужчин в деловых костюмах – ты узнаешь старшего надзирателя и заместителя исполнительного директора. Их сопровождает толпа уполномоченных охранников, присланных Управлением генерального инспектора: небольшая группа здоровенных мужчин в камуфляже, вооруженных автоматами. Ты думаешь о маленьком пистолете, который описала Шона, старом револьвере Smith & Wesson ее мужа, и у тебя начинает неприятно посасывать под ложечкой.

Окруженный со всех сторон, ты приближаешься к рокочущему автомобилю. Надзиратель открывает дверцу, и на долгую секунду тебя охватывает паника – пистолет будет ждать на полу под передним сиденьем. Тревога слегка отпускает, когда, как и обещала Шона, тебя подталкивают к дальнему окну фургона, оно прямо за спиной водителя. В фургоне пахнет резиновыми сапогами и старым винилом. Ты знал, что эти охранники поедут с тобой, а за вами последуют бронированные машины полицейского конвоя, но не ожидал, что тебя это так напугает.

Хрустит гравий. Когда фургон выезжает с парковки, ты протяжно выдыхаешь и вытягиваешь ноги под сиденье, туда, где Шона спрятала пистолет. Твой ботинок задевает что-то твердое. Металл. Но успокоение не приходит. Ты представляешь лицо Шоны, смущенный румянец на ее шелушащейся коже, и тебе приходит в голову, что план не идеален.

Его вообще сложно назвать планом.

Вскоре вы доберетесь до реки. Шоссе поведет вас мимо редких домов, засушливых участков земли, заболоченных прудов и старых промышленных предприятий. В конце концов вы проедете памятник Сэму Хьюстону. Условленный ориентир.

А пока ты ждешь. Водительское стекло приоткрыто. Снаружи пахнет апрелем – его аромат просачивается сквозь маленькую щель, развязно намекая на цветочное лето. Дразнящий, свежий.

Он возвращает тебя в прошлое.

* * *

Третья Девочка была сразу после второй. То бездонное лето стало испытанием.

Ты пошел один в бар, где заказал колу и оглядел толпу. Заранее подступило разочарование. Ты подозревал, что больше не испытаешь такого ошеломляющего облегчения, но должен был попробовать хотя бы еще раз. Тебя не волновало, что покой наступает только после насилия, да и то не всегда. Это казалось не столько выбором, сколько необходимостью – ты должен был добиться тишины.

Играла панк-группа, пронзительный визг не давал сосредоточиться, потные тела терлись друг о друга в духоте. Ты заметил ее макушку, удаляющуюся сквозь боковую дверь, – она шла покурить, и ты последовал за ней, попросил у нее сигарету. Третья Девочка показалась тебе смутно знакомой – у нее были крашеные голубые волосы и кольцо в носу, как у быка. «Ты меня не помнишь?» – спросила она. В ее пытливом взгляде читался шутливый вызов. Ты кивнул. И бросился на нее.

В баре все еще играла музыка, заглушая своим ревом хрипы Девочки. Ты надеялся, что опасность, риск быть пойманным, то, что она задыхалась всего в нескольких метрах от двери, усилят твои ощущения. Но нет. Последняя Девочка была плохой идеей; сопротивляясь, она сильно ударила тебя в глаз, на пару мгновений ты как будто ослеп. Потасовка, крик. В какой-то момент она прижала тебя к стене – но все-таки ты был крупнее. Чтобы затянуть ремень на ее шее, потребовалось много времени, и ты потащил ее к машине, когда она все еще дергалась, ты боялся, что вас кто-нибудь увидит. Чистая удача: никто не увидел.

Забрасывая землей ее обмякшее и бесполезное тело, ты чувствовал огромную, яростную пустоту. Она была мертва, а ты остался таким же, и ничто не имело значения.

В кислом лунном свете ты рассматривал кольцо, которое снял с ее пальца.

Ты знал это кольцо. Приют мисс Джеммы. Ты вспомнил, как те девочки смеялись за дверью, когда ты подарил им печенье. Казалось невероятным, что та же самая Девочка безжизненно распростерлась перед тобой, что мир вернул ее тебе вот так. Узнавание было похоже на пощечину от родителя – стоя над каждой Девочкой, ты жалел, что не можешь вернуть все назад.

Тебе не следовало этого делать. Ты был болен и порочен. И что хуже всего, ты не изменился.

В тот момент твоя Теория разрослась, расширилась: истина подтвердилась, когда лунный свет отразился от фиолетового аметиста. Можно совершать любые мерзости. Быть плохим не так уж сложно. Зло нельзя распознать или удержать, убаюкать или изгнать. Зло, хитрое и невидимое, прячется по углам всего остального.

После этого ты, спотыкаясь, пробрался сквозь заросли деревьев. Ты сел в свою машину. Руки у тебя безумно тряслись, кольцо в кармане впивалось в бедро. Четыре часа утра, и слезы ярости текли по твоим щекам, когда ты выруливал на шоссе. Ты смиренно поехал в больницу.

Ты никогда не рассказывал эту часть истории. Ты не знаешь, что на тебя нашло. Может быть, все дело было в улыбке той маленькой Девочки, которая смеялась в свете телевизора мисс Джеммы. Или в том, что это больше не приносило облегчения, – а если это не приносило облегчения, то ты понятия не имел, зачем ты их убил.

Ты оставил машину заведенной перед приемным отделением. Бело-синяя больница, пугающая и стерильная, была ярко освещена. Ты оцепенело вошел в палящий свет. Ты знал, как выглядишь со стороны, – дрожащий, перепачканный землей, с фингалом, который уже опух и стал нежно-фиолетовым.

«Я могу вам помочь?» – окликнула тебя женщина из-за стойки регистратуры. В приемной было пусто, пахло латексом и дезинфицирующими средствами.

«Пожалуйста», – прошептал ты.

«Сэр?»

«Пожалуйста, – сказал ты. – Я не хочу быть таким».

Женщина встала. На ней был пастельный медицинский костюм с принтом из улыбающихся плюшевых мишек. Она уставилась на тебя таким же растерянным и слегка встревоженным взглядом, как и все, кого ты когда-либо знал, – социальные работники, приемные родители и обеспокоенные учителя. И тогда ты это понял. Если бы тебе можно было помочь, они уже давно это сделали бы. Единственная правда твоей жизни рвалась из твоей груди, когда ты выходил через раздвижные двери приемного отделения, и ты не мог ее не признать. Ты неизлечим. Тебе не помочь. Ты никогда не преодолеешь свою природу.

* * *

Ветерок возвращает тебя в реальность. Свистящий в окно фургона для перевозки, он подобен отрезвляющей пощечине. Вынырнув из воспоминаний, ты обнаруживаешь, что вы уже проехали озеро и вдалеке вырастает памятник Сэму Хьюстону, возвышающийся над границей Хантсвилла. Это ориентир Шоны. Когда фургон подъезжает ближе, гигантская мраморная статуя полностью открывается взгляду.

Мир словно замедляется, погружаясь в патоку мгновения. Осознание важности перерастает в тревожный трепет, и в ушах у тебя начинает звенеть, кровь стучит в твоем теле, как барабан.

Перед тобой разворачивается будущее. Бежать будет страшно. Это будет захватывающе, опасно, голодно и тяжело. У тебя нет никакого плана, кроме элементарного выживания. Ты будешь прятаться в дренажных трубах. Карабкаться по крышам железнодорожных вагонов. И даже если ты никогда больше не увидишь «Синий дом», сам факт его существования будет подталкивать тебя вперед. Напоминание, доказательство: ты способен стать лучше. Ты способен жить дальше.

* * *

Пора.

Секунды растягиваются в вечность. Недели, потраченные на планирование, и годы, потраченные на ожидание, складываются в три решающие секунды. Одним неуклюжим движением ты наклоняешься, насколько позволяют наручники, и, просунув ногу под водительское сиденье, касаешься ботинком металла.

Ты тянешь изо всех сил.

То, что выскальзывает оттуда, – не пистолет. Не оружие. Это металлический конец пары оборванных стартерных кабелей.

* * *

«А что, если это сделал я?»

Ты задал Шоне этот вопрос прошлой ночью, прижавшись лбом к мутномy стеклу.

«Сделал что?»

«Сама знаешь. Все, в чем меня обвиняют».

«Зачем? – спросила Шона. – Как ты мог творить такие ужасы?»

«Я невиновен, – сказал ты ей. – Но допустим, что я это сделал. Всего на секунду. Ты все равно меня любила бы»

Ты был уверен. Ты не сомневался, что завел Шону так далеко, что она готова к такой возможности, что до сих пор она притворялась, будто заблуждается, но в глубине души знала правду. Омерзение в ее глазах поразило, как удар. Это было завороженное отвращение, к которому примешивалось непривычное недоверие. Ты был уверен в угодливом смехе Шоны, в ее застенчивом желании. Ты был уверен, что она легко ответит «да».

«Конечно же, я этого не делал», – слишком поспешно заверил ты.

Долгая пауза. На мгновение ты задумался, не облажался ли. Не пойдет ли прахом весь труд, который ты вложил в Шону, из-за этой крошечной ошибки. Ты попытался дать задний ход, но ее лицо уже поникло.

«Все это есть в моей Теории, – сказал ты, хватаясь за последнюю соломинку. – Ты поймешь, когда прочтешь ее. Добро и зло – просто истории, которые мы рассказываем сами себе, нарративы, которые мы создали, чтобы оправдать свое существование. Нет ни полностью хороших, ни полностью плохих людей. Каждый заслуживает шанса продолжать жить, разве тебе так не кажется?»

Свет флуоресцентных ламп был ослепительно-белым. Вокруг рта Шоны краснели воспаленные прыщики.

«Мне нужно идти, – пробормотала она, отходя. – Я дам тебе ответ утром».

* * *

После твоего неожиданного выпада охранники напрягаются, с беспокойством вскидывают автоматы и предупреждающе рявкают. Ты таращишься на ржавые оголенные жилы стартерных кабелей.

Теперь ты понимаешь, что произошло.

Варианты действий: ты мог бы разбить себе голову о стекло. Ты мог бы вытянуть ноги и пнуть по спинке водительского сиденья. Ты мог бы закричать, требуя всего, что запланировал. Скованный наручниками, ты мог бы дотянуться до проводов зажигания. Правда ошеломляет, сражает наповал. Ты – восемьдесят килограммов плоти, пристегнутых наручниками к виниловому сиденью и окруженных пятью вооруженными, хорошо подготовленными охранниками. Ты доверился Шоне, человеку, которого сильно переоценивал, – человеку, который подтверждает единственное, что ты когда-либо знал о женщинах.

Они всегда тебя бросают.

Лаванда

2002 год

Лаванда разговаривала с секвойями, и иногда они ей отвечали. У деревьев особый язык. Понимающий шепот. Звук был отчетлив ранним утром, когда среди шелестящих веток клубился туман и Лаванда могла ощущать дымный запах ночи, сохранявшийся в коре секвой.

Хотя Лаванда и не верила в Бога, она верила во время. Последние двадцать три года она приходила сюда каждое утро, и деревья видели, как она эволюционировала. Они приняли ее девочкой, сломленной и бродяжничавшей в грязных джинсах, и утешали сейчас, когда ей исполнилось сорок шесть лет и она стала совсем другим человеком. Этот запах всегда возвращал ее в прошлое, на веранду за фермерским домом, где дул горный ветер, пахнущий кедром. Иногда Лаванда улавливала аромат молочного дыхания, видела сложенные бантиком детские губки, взмахи крошечных ручек, и в такие моменты она прижималась лбом к пятнистой коре и молилась.

Лаванда пробиралась сквозь утренний полумрак. Она проскользнула мимо корпуса «Ель», затем мимо «Осины», «Магнолии» и «Папоротника». Главный дом, «Секвойя», возвышался на холме, единственный огонек горел в глубине кухни, где Саншайн уже замешивала дневной хлеб, раскатывая тесто красными, покрытыми шрамами пальцами. Она проскользнула мимо веревок с бельем, колышущимся, как чистые белые призраки, мимо лошадей, дремлющих в стойлах. Войдя в лес, Лаванда сосредоточилась на своем дыхании, отмеряя вдохи, как научилась на групповых занятиях. Свежий холодок проник в носовые пазухи, пробудив ее сонный разум.

Добравшись до поляны, Лаванда опустилась на колени у подножия дерева.

Sequoiadendron giganteum – красное дерево, огромное и, по сути, недосягаемое. Когда она прислонилась лбом к расщепленному стволу, ее охватило чувство безграничной щедрости. Дерево отвечало на ее любовь взаимностью; Лаванда не принимала это как должное.

Однако сегодня у нее были вопросы. Сегодня она думала о Джонни и фермерском доме, о своих мальчиках, о том, что произошло уже несколько десятилетий назад, но все еще терзало ей душу. Когда в листве зашелестел ветерок, Лаванда задала вопрос, который так старательно держала в себе, – прошептать его было все равно что поделиться тайной.

– Что я наделала?

Дерево никогда не отзывалось на отчаяние. Лаванда прижалась губами к коре, их обожгла терпкая смола.

* * *

К тому времени, как Лаванда вернулась, солнце уже полностью взошло, залив холмы молочно-оранжевым сиянием. У ее ног расстилалась пышная и величественная «Тихая долина». Огороды и фруктовые деревья поднимались над центральным полем рядами организованного хаоса. Женщины уже проснулись: из трубы «Секвойи» валил дым, и Лаванда слышала их отдаленный смех, перекликающийся со звоном посуды, которую расставляли к завтраку.

После посещения секвойной рощи Лаванда часто чувствовала себя маленькой. Смертной, хрупкой. Это всегда разочаровывало: вот взойдет солнце, и на нее снова обрушится правда. Как бы далеко Лаванда ни уезжала, та девушка с фермы следовала за ней по пятам тонкой тенью, жаждущей облегчения.

Но сегодня она получит ответ: она поедет в Сан-Франциско. Сегодня она выяснит, что создала та девушка.

* * *

Хармони сидела с Лавандой, пока та собирала вещи.

– Тревожиться – это нормально, – сказала Хармони. Она говорила неестественно мягким голосом, который приберегала для групповых занятий. Когда Хармони напивалась, то казалась совершенно другим человеком и в ее голосе звучали нотки того мира, который она оставила позади. Пронзительное фырканье, гнусавый смех, так непохожие на это медовое спокойствие. После многочисленных споров и разногласий в коммуне Хармони наконец избрали ведущей групповых занятий, и теперь она, видимо, отчаянно стремилась проявить себя.

– Ты точно не против сесть за руль? – в третий раз спросила Лаванда.

Бесполезно. Хармони не собиралась отступаться. Женщины проголосовали за то, чтобы выделить фургон для поездки Лаванды, и Хармони договорилась, чтобы они переночевали у ее подруги в Миссии. До города было всего три часа езды, но для Лаванды и это было далеко – в последние двадцать лет она лишь изредка покидала «Тихую долину», сопровождая Саншайн в Мендосино, где они наведывались в хозяйственный магазин, на оптовый рынок и в банк.

Лаванда сунула в сумку мешочек с бальзамом. Хармони протянула ей свернутую пару носков, и на ее лице появилось выражение сосредоточенного сочувствия.

С тех пор как Лаванда рассказала женщинам о своем прошлом, все изменилось. Правда вышла наружу полгода назад, на сеансе групповой психотерапии, который затянулся глубоко за полночь. Вся ее история. Она столько лет хранила свою тайну и почему-то думала, что, излив душу, испытает облегчение. Но пока что ее порыв привел лишь к знакомой боли, к растущему беспокойству на сердце, к сгущению чего-то ядовитого. Теперь это жило у нее внутри, словно извивающийся вирус. Когда возникла идея поездки, Лаванда пожалела, что вообще им открылась. Конечно, она была благодарна женщинам за то, что они ее так поддерживали и вложили столько заботы и усилий в ее исцеление, но благодарность ничуть не облегчила ее тревогу. «Мы хотим помочь тебе обрести целостность, – говорила Хармони, и остальные кивали, сидя в кругу на полу. – Мы не можем исцелиться, пока не встретимся лицом к лицу с тем, что нас сломило». Даже Джунипер согласилась с этой затеей и одобрительно кивнула, наморщив обветренное лицо. Поэтому Лаванда не возражала, когда они наняли частного детектива, разослали электронные письма и ответили согласием от ее имени. «Время пришло, – сказала Хармони. – Пора встретиться лицом к лицу со своими демонами».

Лаванда хотела рассказать им о том, что она узнала о демонах. Зачастую они оказывались не чудовищами, а лишь израненными частями ее самой, частями, которые она прятала от всех.

* * *

Лаванда нашла «Тихую долину» двадцать три года назад.

Она ехала на автобусе вдоль побережья. На обочине мелькнул указатель – написанные от руки слова, украшенные яркими цветами, примитивные и дружелюбные. В красно-желтой надписи было что-то отчетливо женское, что-то жизненно важное. Лаванда встала и попросила водителя автобуса остановиться.

Она провела в Сан-Диего два долгих года: с 1977-го по 1979-й. Позади были номера в мотелях, залитые тусклым зеленым светом, лагеря под автострадами, мужчины, которые улыбались гнилыми зубами, и поездки на попутках по пустыне. Недолгая работа в клубе рядом с федеральной трассой, где Лаванда лениво расхаживала по сцене в золотистом бикини, собирая однодолларовые купюры с дальнобойщиков, говоривших, что она похожа на Патти Херст. На каждом повороте каждого шоссе она искала Джули. Нередко она замечала Джули вдалеке: смеющуюся женщину в витрине кофейни, копну спутанных длинных волос в проносящемся мимо пикапе. Лаванда так и не нашла свою подругу, но все эти годы, проведенные в пути, она прожила с удивительным чувством неуязвимости: мир казался ей сносным, ведь она знала, что Джули жила и выжила в нем.

У нее были мужчины. Мужчины с татуировками, мужчины с хвостиками, мужчины с мертвыми глазами, только что вернувшиеся из Вьетнама. К удивлению Лаванды, у нее была и подруга – танцовщица из клуба. Она провела несколько месяцев с этой женщиной, студенткой художественного факультета, которая танцевала, чтобы обеспечить свою больную мать, любила Led Zeppelin и обставляла всю свою квартиру растениями в горшках. «Так кто ты все-таки?» – спросила она однажды утром. Лаванда понимала, что та ждет ответа, но только пожала плечами. Большую часть времени она едва чувствовала себя человеком.

Танцовщица рассказала Лаванде о коммунах. «Прокатись по побережью, и ты их найдешь». Местность была усеяна автономными поселениями вроде «Тихой долины» – пристанищами, которые сулили исцеление и единение. Лишь по чистой удаче Лаванда не попала в одно из тех сообществ, которые быстро одичали или превратились в секты, – за последние двадцать лет большинство коммун распались. Недостатки руководства. Мужское эго. Лаванде невероятно повезло, что она остановилась в «Тихой долине» – группа из тридцати женщин, потом их число выросло до шестидесяти, – основанной двумя психологами, Джунипер и Роуз. Их миссия перекликалась со второй волной феминизма, мелкомасштабным разрушением патриархата и его многочисленных атрибутов, с акцентом на поведенческой терапии для травмированных женщин. Роуз умерла, но Джунипер по-прежнему проводила сеансы в корпусе «Секвойя». Женщины «Тихой долины» жили полностью за счет земли и дополнительного дохода от гамаков, которые они плели из натуральных материалов и продавали по всей стране – в магазины сувениров и товаров для здоровья. Лаванде нравился бесспорно привлекательный девиз «Тихой долины»: «Распахнутые глаза, открытое сердце».

Иногда Лаванда все еще скучала по мужчинам. По их грубости. По их неуправляемости. Изредка Джунипер позволяла какому-нибудь мужчине – брату, сыну или мужу – ненадолго погостить, но лишь при условии, что они признают главенство женщин в коммуне. В такие периоды атмосфера менялась, становилась напряженной. Лаванда иногда задумывалась над этим вопросом: «Так кто ты все-таки?» – и любила «Долину» за то, что здесь это не имело значения.

В тот день, двадцать три года назад, Лаванда вышла из скрипящего автобуса на грунтовку, ведущую в долину. Изнемогая от усталости, она впервые увидела величественный корпус «Секвойя» с блестящими солнечными батареями на крыше, и ее охватил благоговейный трепет перед красотой и совершенством этого места. Гигантские покачивающиеся деревья, словно стражи. Запах свежей травы и полевых цветов. В одной руке Лаванда сжимала небольшую сумку с пожитками, а в другой – свой живот. Ее тело так и не вернулось в прежнюю форму – морщинки и складки постоянно напоминали о том, что с ней было. О том, что она оставила позади. Лаванда защипнула кожу на животе, сжимая плоть, доказательство прошлой жизни, и ступила в пыль.

* * *

Лаванда пристегнулась на переднем сиденье фургона. Женщины из группы терапии выстроились в очередь на краю тропинки: одна за другой они подходили, шепча стихотворные строки в открытое окно. Рильке от Лемон, Йейтс от Брук и несколько текстов песен Джони Митчелл от Пони. Столкнувшись с перспективой внешнего мира, Лаванда подумала о том, как странно они выглядят в своей самодельной одежде, с торчащей щетиной одинаково коротко подстриженных голов (Джунипер поощряла в них неженственность). Когда настал черед Саншайн, та разжала пальцы Лаванды и вложила в ее ладонь статуэтку приносящего удачу Будды, которая стояла на тумбочке Саншайн.

День был ясным, свежим и безоблачным. Идеальная калифорнийская осень. Пока Хармони вела фургон по длинной грунтовке, Лаванда рассматривала полупрозрачного нефритового Будду. Он лежал на ее ладони, неказистый, аляповатый, маленький. Она сунула статуэтку в карман рубашки, а затем с прерывистым вздохом провела пальцем по краям папки из манильской бумаги.

Ей не нужно было открывать ее. Большинство страниц она запомнила. Они успокаивали ее в клаустрофобной тесноте фургона – отчеты, которые Лаванда знала наизусть, номера телефонов, которые она бездумно переписала, распечатанные электронные письма, над которыми она трудилась в конторском помещении в корпусе «Секвойя». Теперь, когда Лаванда вертела в руках папку, лежавшую у нее на коленях, к ней пришло тошнотворное понимание: она потеряла контроль. Она не хотела этого. Она позволила доброте женщин затмить все, а теперь устремлялась навстречу своему кошмару.

И все же это имя. Услышав его однажды, Лаванда сразу поняла, что никогда его не забудет.

Эллис Харрисон.

* * *

«Что такого ужасного может случиться? – спросила Хармони, убеждая Лаванду нанять частного детектива. – Что такого ужасного ты можешь выяснить?»

Лаванда любила представлять, что ее дети счастливы. Что ее мальчики нашли свой путь в этом мире, что они мягкосердечны и довольны. Дальше она в своих фантазиях не заходила. Именно по этой причине она так упорно пряталась в уединении «Тихой долины»: здесь она могла ничего не знать. Ей не нужно было задумываться о длинных щупальцах решения, которое она приняла, когда была другим человеком, практически еще ребенком. Ей не нужно было видеть, как эти щупальца протянулись в мир, какое бесконечное множество реальностей они создали.

* * *

Первым частный детектив нашел Малыша Пэкера.

Судя по отчетам, это было несложно. Его усыновили в 1977 году, после того как он провел в больнице всего несколько дней. Двухмесячный младенец в состоянии истощения. Закрыв глаза, Лаванда все еще видела, как ее сын судорожно сучил ручками и ножками на полу фермерского дома в тот последний день.

Шерил и Денни Харрисон заполнили необходимые документы – они все еще хранились в архивах штата. Они дали Малышу Пэкеру претенциозное новое имя. Эллис. По сведениям частного детектива, Эллис Харрисон больше не жил в штате Нью-Йорк, но вырос там. Когда Лаванда попыталась представить своего истощенного младенца двадцатичетырехлетним мужчиной, ее сердце забилось так медленно и сильно, что она задумалась, не растаяло ли оно.

«А что насчет Анселя?» – робко спросила Лаванда.

Анселю сейчас должно было быть двадцать девять лет. По словам детектива, он жил в маленьком городке в штате Вермонт – в колледже изучал философию, а теперь работал в мебельном магазине. Услышав об этом, Лаванда просияла от гордости. Колледж. Конечно. Он был таким умным маленьким мальчиком. Хармони распечатала адрес Анселя, но Лаванда нарочно уронила этот сложенный листок бумаги в пыльную щель за комодом.

Следующие несколько недель женщины обсуждали на сеансах психотерапии варианты действий Лаванды. Хармони убеждала Лаванду написать Анселю письмо – разве она всегда не писала письма у себя в голове? Но это казалось невозможным даже в отдаленном будущем. При мысли о том, чтобы снова встретиться со своими детьми, Лаванде становилось так дурно, что им часто приходилось заканчивать сеансы раньше времени, чтобы она могла прилечь.

Особенно с Анселем. Ансель наверняка все помнил.

В конце концов они пришли к компромиссу. Она начнет с самой дальней точки контакта, с такого уровня взаимодействия, который позволил бы Лаванде собрать некоторую информацию, не разрушая себя.

«Дорогая Лаванда, – написала Шерил Харрисон в ответ на письмо, которое сочинили они с Хармони. – Я рада, что вы вышли на связь. В следующем месяце в Сан-Франциско открывается моя выставка фотографий – не хотели бы вы встретиться тогда? Я не знаю, на что вы надеетесь, и не уверена, что смогу помочь, но буду рада пообщаться. Если хотите прийти в галерею, мой ассистент может это устроить. С наилучшими пожеланиями, Шерил».

Когда фургон выехал на шоссе, Лаванда подумала о Джонни. Его призрак был дьяволом, который постоянно нашептывал ей на ухо и не давал покоя даже спустя столько лет: «Господи, Лав. Что за глупая идея».

Детектив поместил эту информацию в самом конце отчета, словно запоздалую мысль. Джонни был мертв. Он так и не вернулся на ферму, ускользнул от Службы защиты детей и начал новую полужизнь в захолустном городке всего в часе езды к югу. Пятнадцать лет назад он пьяным ехал по федеральной трассе, столкнулся с фурой и погиб, его машина взорвалась от удара.

Теперь, думая о Джонни, Лаванда видела перед собой только пламя.

* * *

Перед ними возник беспокойный город. Хармони подпевала под радио, из тумана вырастали небоскребы, – Лаванда так крепко сжимала Будду Саншайн, что в центре ее ладони остался отпечаток. За одну свою жизнь она успела пожить несколько разных. Казалось невероятным, что девушка из фермерского дома превратилась в зрелую личность. Лаванда научилась медитировать. Она умела делать стойку на голове. Она могла испечь столько яблочных пирогов, что ими можно было накормить шестьдесят человек. Она так погрузилась в тепло других женщин, в ритмы «Тихой долины» – сеансы психотерапии, чтение стихов за ужином, вечера в саду, – что почти забыла остроту внешнего мира. В прошлом году она перестала читать газеты: события 11 сентября были слишком жестокими, слишком трагичными. Когда вдали на фоне пасмурного неба сверкающей угрозой показался Сан-Франциско, Лаванда почувствовала себя оторванной от земли – невесомым телом, мчащимся сквозь пространство. Она попыталась воскресить в себе ту девушку, которой был двадцать один год, которая путешествовала в одиночестве с переполненной молоком грудью, – сейчас ей казалось, что это было в другой вселенной. «Иногда мне кажется, что я линяю, – рассказала она однажды Саншайн, единственному человеку, который ее понимал. – Иногда мне кажется, что я застряла на полу и ищу свою собственную сброшенную кожу».

Саншайн пришла в «Тихую долину» беременной, с руками, покрытыми волдырями от ожогов, и ртом, который отказывался говорить. Ни единого слова. К тому времени Лаванда прожила там почти год, и она распознала тот животный страх, с которым Саншайн вздрагивала от каждого тяжелого шага.

Через несколько месяцев Саншайн родила. Лаванда была безмолвно назначена крестной матерью – Саншайн тяжело дышала, когда медсестра прикладывала к ее лбу прохладное полотенце, и продолжила хранить молчание, когда пришло время назвать ребенка. Когда Саншайн передала ей свою малышку, Лаванду охватил порыв любви, мучительный, знакомый и такой сильный, что она чуть не разрыдалась. Большинство женщин в «Тихой долине» предпочитали имена в честь цветов и деревьев. Но когда Лаванда осматривала красную шелушащуюся кожу малютки, ей на память пришел другой человек, благодаря которому она была жива и могла чувствовать биение этого крошечного сердечка под своей ладонью.

«Минни, – сказала она, вспомнив женщину из круглосуточного магазина. Саншайн кивнула в знак согласия. – Давайте назовем ее Минни».

Лаванда, как крестная мать, считала своим долгом наблюдать, как малышка подрастает. Из визжащего младенца Минни выросла в восьмилетку с грязными коленками, затем в угрюмую девочку-подростка, которая отказывалась стричься. И наконец, в молодую женщину, которая собрала как-то утром одну-единственную сумку и покинула долину. После ухода Минни Лаванда целыми днями бродила с Саншайн по лесным тропинкам, зябко скрестив руки на груди и втаптывая ботинками в землю сухую листву.

Так что Саншайн понимала, что время может быть ножом. Уже вонзенным, уже готовым провернуться. Когда фургон замедлил ход на въезде в людный городской квартал, Лаванда погладила Будду гладкой, нервной ладонью, представляя Саншайн на заднем сиденье. Саншайн покачала бы колючей головой и без осуждения, с искренним недоумением спросила: «Почему ты так и не вернулась за ними?»

* * *

– Готова? – спросила Хармони.

Они подъехали и остановились перед кофейней, где договаривались встретиться с Шерил. Галерея находилась через дорогу – открытие должно было состояться только через час, но квартал уже казался наэлектризованным, гудящим от предвкушения.

– Не совсем, – ответила Лаванда.

– Все будет хорошо, – заверила ее Хармони, хотя ее голос неуверенно подрагивал. – Я буду у Дины, в нескольких кварталах отсюда. Ты сильная, Лаванда. Невероятно сильная.

Лаванда терпеть не могла банальностей Хармони. Она схватила рюкзак, быстро глянула в зеркало заднего вида на свои зубы и открыла дверцу. Ее волосы казались сальными, несмотря на стрижку ежик, а рубашка пропиталась нервным потом и теперь холодила ее. Кардиган, который она взяла с собой, был недостаточно теплым для соленого ветра, свистевшего между низкими, ярко освещенными зданиями. Переполненная адреналином, Лаванда молча выскользнула из машины.

Город был чудовищем. Она шагнула в его пасть.

* * *

Кофейня оказалась молодежной и модной, на каждом подоконнике стояли горшки с суккулентами. Когда Лаванда заказала зеленый чай, бариста посмотрел на нее изучающе: бритая голова, бисерные серьги, грязные сабо. Она неуклюже возилась с деньгами и оставила слишком большие чаевые, оглядывая заведение, – несколько столиков были заняты стильными молодыми людьми, читающими книги или тихо беседующими. У Лаванды перехватило горло. Тревога, полная сожаления. В кофейне была только одна женщина ее возраста, сидевшая за столиком в углу.

Шерил Харрисон.

Когда женщина встала, чтобы помахать, Лаванда увидела, что она высокая. Под метр восемьдесят. Копна каштановых волос, убранная под элегантно повязанный шарф, изящные серьги-кольца, платье со свободными рукавами до локтей, шелковистое и со вкусом подобранное, оно было сшито из струящегося атласа. Взгляд влажных карих глаз скользнул вверх-вниз, когда Лаванда примостилась на свободное место. Шерил заказала черный кофе, и на ободке кружки остался идеальный след от губной помады.

– Что ж, – произнесла Шерил. – Вы, должно быть, Лаванда.

Шерил, выпрямив узкую спину, сидела на краешке стула. «Как кошка», – подумала Лаванда. Царственная, элегантная. Шерил, вероятно, было чуть за шестьдесят, хотя, глядя на ее кожу, Лаванда почувствовала себя одрябшей. Когда Шерил улыбалась, на ее лице не появлялись морщины, только линии смеха вокруг глаз. На ней были босоножки на высоком каблуке, а ногти на ногах, накрашенные красным лаком, походили на маленькие вишенки. Шерил подняла кружку с кофе, и Лаванда заметила на ее ладони полоску желтой краски.

– Поздравляю, – смущенно сказала Лаванда. – Я имею в виду с галереей.

– О, спасибо. Это довольно волнующе, не правда ли? Денни, мой муж, перед смертью советовал мне заняться фотографией, и теперь я жалею, что не сделала этого раньше.

Бариста принес Лаванде чай – пустую кружку и мудреный чайник. Лаванда подумала, что в Шерил есть некая жесткость, но не жестокость. Скорее мудрость. Уверенность в себе, от которой Лаванда вся сжалась. Всего год назад эта женщина, вероятно, пережила 11 сентября. И все же она сидела здесь, не выказывая никаких признаков травмы.

Шерил оценивающе прищурилась:

– С вас когда-нибудь писали портрет?

– Эм-м-м, – замялась Лаванда. – Нет.

– В самом деле? Я имею в виду ваше лицо. В нем целые миры.

Лаванда понятия не имела, что с этим делать, и Шерил, похоже, решила не настаивать. Она пошевелилась, и атласное платье натянулось на ее коленях. Внезапно Лаванда совершенно ясно представила себе квартиру Шерил: высокие потолки, позолоченные оконные рамы, картины на стенах. Все наверняка было ярким и продуманным. Современный диван, отреставрированный дубовый стол, безделушки из других стран, выставленные рядом с первыми изданиями сборников поэзии. Именно такую альтернативную обеспеченную жизнь Лаванда иногда воображала для себя – фантазия, в которой все с самого начала было бы по-другому.

– Итак, – приступила Шерил. – Вы хотели поговорить.

– Я хотела спросить… – пробормотала Лаванда. – Какой была его жизнь.

– Я рада, что вы обратились ко мне, – сказала Шерил. – А не… ну, не к Эллису.

– А он знает?

– Да, он всегда знал, что его усыновили. Но он не знает о нашей встрече. Я не хотела добавлять ему забот.

К горлу Лаванды подкатил неприятный комок.

– Он счастлив? – спросила Лаванда.

– О да, – ответила Шерил. На ее лице появилась искренняя улыбка. – Пожалуй, я никогда не встречала никого счастливее.

– Он вырос в Нью-Йорке?

Шерил кивнула.

– Сейчас он живет на севере штата. Раньше мы каждое лето снимали домик в Адирондакских горах – мы подумали, что ему пойдет на пользу поддерживать связь со своими корнями, а Эллис всегда любил горы. Он живет там с тех пор, как окончил школу. Его приняли в Нью-Йоркский университет, но мы с Денни видели, что там он несчастлив. Эллис хотел чего-то другого, большего, чем мог дать ему город и чем все ожидали. В июне он познакомился с Рейчел. В августе мы узнали, что она беременна. Иногда жизнь сама помогает нам найти наше место, не так ли? В общем, они открыли ресторан. Эллиc печет невероятный дрожжевой хлеб.

Невыносимая тяжесть сдавила грудь Лаванды, не давая дышать. Она отчаянно жалела, что позволила Хармони уговорить ее на это. Это было чересчур.

– Значит, есть… внук или внучка?

Шерил кивнула. Она наклонилась вперед, словно подсолнух, обдав Лаванду ароматом дорогих изысканных духов.

– У меня есть идея. Почему бы нам не пойти в галерею? Открытие только через час, но все уже готово. Я могу провести вам индивидуальную экскурсию.

Это предложение показалось Лаванде великодушным. Протянутая рука. Она вышла вслед за Шерил из кофейни, ее дымившийся чай остался нетронутым на столе.

День потемнел, серое небо предвещало грозу. На улице было многолюдно и шумно – Лаванда почувствовала облегчение, когда они добрались до витрины магазина в конце квартала.

Сама галерея представляла собой просто небольшую белую комнату. На крыльце перед дверью калачиком свернулся нищий, но Шерил уверенно перешагнула через него и провела Лаванду внутрь. В углу комнаты две молодые женщины в рубашках расставляли на накрахмаленной скатерти бутылки с вином и бокалы.

– Я назвала ее «Родина», – радушно сказала Шерил, указывая на дальнюю стену, где на равном расстоянии друг от друга были развешаны рамки. – Она призвана показать, как мы всегда изобретаем себя заново, создавая новые дома по мере наших разнообразных эволюций. Изображенная здесь семья одновременно эволюционирует и остается неизменной. Мне хотелось исследовать этот парадокс.

Лаванда подошла поближе к центральной фотографии.

Ошибиться было невозможно.

Малыш Пэкер. Уже не малыш. Уже большой.

Эллис Харрисон был ничуть не похож на ребенка, которого она помнила.

«Еще бы, – укорила себя Лаванда, – ведь тогда он был слишком мал, просто крошечный комочек». Но фотография не оставляла сомнений. Это был ее сын. Портрет был сделан в ослепительных цветах: Эллис стоял у обшитой панелями стены, выкрашенной в насыщенный оттенок синего. Он мудро смотрел в объектив, и поперек его щеки тянулась полоса чего-то темного. Уголь или, может быть, какая-то еда. Его веснушки были рассыпаны знакомыми узорами – на носу в виде созвездия Большой Медведицы, в точности как у Лаванды. Глаза с тяжелыми веками и светлыми, почти прозрачными ресницами тоже принадлежали Лаванде. Она поняла, почему Шерил наблюдала за ней с хищным любопытством. Мальчик так очевидно был сыном Лаванды. Сходство с Джонни исчерпывалось подбородком.

Лаванде не хотелось плакать, но напряжение этого дня достигло предела. Оно отдавалось болью в челюсти.

На следующей фотографии – девочка лет шести. Одной рукой она тянулась к Эллису, а другой к чему-то на тротуаре. К одуванчику.

– Ее зовут Блу, – произнесла Шерил за спиной.

– Блу, – повторила Лаванда.

Шерил закатила глаза:

– Вообще-то ее зовут Беатрис, но местные прозвали ее так. Она не по годам развитая девочка, очень чуткая. В прошлом месяце они нашли в коробке у нее под кроватью раненого садового ужа – она ухаживала за ним, пока тот не выздоровел. – Шерил усмехнулась. – А это ресторан. «Синий дом».

Следующие фотографии были сделаны в ресторане. Блу сидит на кухонной стойке, а симпатичная брюнетка нарезает зеленый лук в большую миску. Эллис и женщина, его жена, занимаются какими-то делами у промышленной плиты: камера запечатлела блеск лопатки, клубы пара, мусорное ведро, переполненное шелухой от кукурузных початков. На одном из снимков Блу, обхватив губами соломинку, тянет газировку из пластикового стаканчика. На другом сидит в кабинке с картошкой фри в носу, изображая моржа. От последней фотографии Лаванда задохнулась. Эллис и его жена, ссутулившись, сидели за длинной дубовой барной стойкой, по-видимому, не замечая, что их снимают. Малышка Блу уютно пристроилась между родителями, и те с обеих сторон прижались щеками к ее голове. Лаванда почти ощущала запах волос девочки. Детский аромат, липкий и сладкий.

– Пожалуйста, – сказала Шерил.

Сердце Лаванды гремело, как обезумевший оркестр.

– Пожалуйста, Лаванда. Обещайте, что не поедете к нему. Эллис знает себя, свой мир, свою жизнь. Он уже долгое время был совершенно счастлив без вас.

Шерил стояла, повернувшись к фотографиям, скрестив руки на груди, и на ее лице было написано знакомое выражение. Лаванда инстинктивно узнала его. Много лет назад она сама испытывала нечто подобное к этому же ребенку. Защита и любовь, отчаяние и самопожертвование.

– Ладно, – выдохнула Лаванда и отвернулась от фотографий, не в силах больше смотреть. Она ужасно расклеилась, из глаз уже текли слезы. – Мне пора. Спасибо, Шерил. Спасибо, что показали мне.

– Вы не останетесь на открытие?

– Пожалуй, не стоит. – Лаванда двинулась от Шерил к выходу. Небо за окном потемнело и стало по-вечернему фиолетовым. – Только один последний вопрос. Мой второй сын, Ансель. Эллис знает о нем?

– Нет, – тихо ответила Шерил. – Эллис никогда не знал о брате. Мы видели его только один раз. В больнице, когда приехали за Эллисом. Социальный работник провел меня из отделения интенсивной терапии для новорожденных в педиатрическое отделение. Он сидел в кресле-мешке в маленькой комнатке и читал книгу. Через стекло он выглядел нормально. Здоровым. Невредимым.

– Что произошло после этого?

– Не знаю. Они, конечно, просили. Но мы не могли взять обоих.

Зависть вдруг поразила Лаванду. Как пощечина. Шерил казалась такой непринужденной в этой стильной аскетичной комнате, в своей красивой одежде, среди своих суетящихся сотрудниц. Шерил была грациозна. Шерил была уверена в себе. Шерил была достаточно уверена в своем понимании мира, чтобы искажать его цвета, превращая темное в светлое, а яркое в пустое. Она была добра к Лаванде без всякой на то причины. В другой жизни, подумала Лаванда, все это принадлежало бы ей – цвет и утешение, чистое чувство убежденности. Хорошая мать, довольная жизнью.

– Вы просто оставили Анселя там? – спросила Лаванда, удивляясь обвинению, прозвучавшему в ее голосе.

Взгляд Шерил смягчился, как будто она видела Лаванду насквозь, до глубины души.

– О, Лаванда, – сказала Шерил. – Ансель никогда не был нашим ребенком. Он был твоим.

* * *

Уже стемнело.

Галерея бесцеремонно выплюнула Лаванду обратно на улицу. Одеревенелая от потрясения, она на неверных ногах брела по тротуару, воспоминания хлынули из ее груди, затмив все вокруг. Она шла, пока все здания не стали выглядеть по-другому, пока образы с фотографий Шерил не растворились в лабиринте и хаосе ее мыслей.

В конце концов Лаванда добралась до набережной. Радуясь относительному безлюдью, она скользнула к краю, туда, где бетон встречался с морем. Когда она заткнула уши и посмотрела вверх, пустая беззвездная ночь показалась ей почти домом. Лаванда, пошатываясь, двинулась вперед, городские потоки-капилляры пульсировали, не касаясь внутреннего оцепенения этого дня.

Воспоминания захлестнули ее. Она захлебывалась ими. Пыльный желтый матрас, на котором она прижимала к себе сыновей. Засохшая кровь у нее под ногтями. Она все еще ощущала запах Анселя, его жестких грязных кудрей, все еще чувствовала прикосновения его мягких липких ладошек после дня, проведенного во дворе. Все еще видела малыша, нежащегося в крепости из простыней, ниточку слюны, протянувшуюся от подбородка к груди.

Ее молекулы. Сама ее душа. В безопасности, под одеялами.

Лаванда сунула руку в карман своей пеньковой рубашки. Именно для этого она пришивала внутренние кармашки ко всей своей одежде. Там она хранила медальон. Амулет, который она обещала своему ребенку, а затем случайно украла. В тусклом свете города он выглядел потертым, заколдованным. Она не знала, почему все еще носит его с собой, – она не могла заставить себя надеть медальон на шею, но не могла и расстаться с ним.

С годами Лаванда научилась разным видам любви. Дружеская любовь, разговоры по душам поздними вечерами. Любовь к вечеринкам, виски при лунном свете. Сексуальная любовь, окрашенная в пурпур, – в ней Лаванда наконец-то научилась потягиваться, просыпаясь по утрам. Но теперь, в мрачном ущелье ее памяти, все стало очевидно. Ничто не сравнится с любовью, которую испытываешь к собственному ребенку. Чувство, впечатанное в саму природу. Исконное, выкованное эволюцией. Хроническое и непреодолимое. Все это время оно жило у Лаванды внутри. Глубоко в костях.

Лаванда позволила ночи сгуститься. Это путешествие закончилось. Ужасная ошибка. Прошлое можно открыть и заглянуть в него сияющими глазами. Но входить внутрь слишком опасно.

У ее ног расстилался бархатный залив. Они мелькали у нее перед глазами, словно кадры кинопленки, – каждое драгоценное мгновение, запечатленное Шерил. Лаванда знала, что когда-нибудь она либо очень пожалеет о своей поездке, либо, наоборот, захочет продолжить этот путь. Но сейчас она могла только упиваться странностью случившегося. Жестокостью. Как же это жестоко – создать что-то, а потом отпустить и узнать, каким оно стало, лишь по чужим фотографиям.

* * *

Когда подъехала Хармони, Лаванда тяжело произнесла: «Отвези меня домой». Хармони не задавала вопросов, даже не настаивала, чтобы они заночевали в городе, как планировалось. Они стояли в пробке у подножия моста, и молчание в салоне фургона казалось обвинением. Город за окном гремел, как барабан, и у Лаванды возникла горькая мысль, что если мимо по тротуару пройдут ее дети, она ни одного из них не узнает. Она подумала об Анселе, которому сейчас было двадцать девять лет, – женат ли он, любит ли свою работу, есть ли у него дети? Существует ли мир, в котором он все еще в ней нуждается?

Впервые Лаванда позволила себе задаться вопросом. Что, если бы она вернулась? Что, если бы она отправилась на север, а не за четыре тысячи километров на запад, подняла своих мальчиков с деревянного пола и крепко обняла, пообещав никогда не отпускать? Существовала бы тогда Блу? А сама Лаванда? Как бы сейчас выглядела вселенная, если бы она спасла своих детей, а не себя?

* * *

Дорогой Ансель.

Я надеюсь, ты чувствуешь запах деревьев. Ты знал, что они умеют говорить? Если когда-нибудь почувствуешь себя потерянным, просто прошепчи что-нибудь коре.

Дорогой Ансель.

Надеюсь, мир был добр к тебе. Надеюсь, и ты был добр к нему.

Дорогой Ансель.

Любовь моя. Сердце мое. Мальчик мой. Я…

* * *

Дом. Запах листвы, втоптанной в землю. Влажный дуб, чад от кухонной плиты «Секвойи». Лаванда со скрипом открыла дверь в свою комнату – ее мягкое и уютное стеганое одеяло лежало сложенным на краю кровати, точно в том виде, в каком она его оставила.

На следующее утро женщины прочитали вслух стихотворение. Сама Джунипер попросила распечатать копии из сборника Мэри Оливер, любимой поэтессы Лаванды, и положила по листочку на каждую чистую тарелку для завтрака. Хармони была смущена – когда она положила руку на плечо Лаванды, чтобы освободить ее от мытья посуды, ее пальцы дрожали, словно она понимала, что совершила ошибку. Хармони была не виновата; Лаванда могла винить ее только за саму идею. Лаванда вошла в ту галерею по собственной воле.

После ужина они с Саншайн прогулялись по долине. Они погрузились в вечерние сумерки, неясный стрекот насекомых, сонный шелест птиц в гнездах. Когда костры были потушены, огоньки один за другим погасли и «Тихую долину» окутал сон, Саншайн последовала за Лавандой в ее спальню. Они не стали включать свет и, полностью одетые, забрались под одеяло. Лаванду трясло от горя, и Саншайн нежно обняла ее сзади, успокаивающе прижавшись к ее подрагивающей спине. Возможно, в другой жизни Лаванда повернулась бы лицом к Саншайн, позволила бы своему языку спросить о том, чего она хочет. Но это была жизнь Лаванды, а Саншайн – просто хорошая подруга, которая знала, что ей нужно – пеленание, убаюкивание, успокаивающее тепло кожи.

Когда Саншайн уснула, Лаванда встала в великодушной темноте. Она отодвинула стул от стоявшего под окном стола и опустилась ноющими бедрами на жесткое сиденье. Чистый лист бумаги светился в лунном свете. Ручка в ее руке блестела, как кинжал.

«Дорогой Ансель», – думала она, вдавливая чернила в бумагу. Послание, которое она хотела написать, но знала, что никогда не отправит, – еще одно дополнение к вселенной «что, если».

Дорогой Ансель.

Расскажи мне. Покажи мне. Дай мне посмотреть, кем ты стал.

4 часа

– Нагнись, – приказывает надзиратель. – Сними штаны.

В новой тюрьме пахнет по-другому. Раствором, скрепляющим старые кирпичи, влажным бетоном и паром, поднимающимся из соседнего здания – фабрики, где заключенные общего режима делают комковатые матрасы для общежитий колледжей.

– Сними штаны, – повторяет надзиратель.

Сложенный листок линованной бумаги все еще прижат резинкой, острый уголок впивается тебе в бедро. Письмо Блу. Возясь с поясом, ты пытаешься спрятать бумажку в ладони, но белый уголок неизбежно оказывается на виду. Надзиратели действуют быстро: за считаные секунды тебя прижимают щекой к пыльному полу, вышибив воздух из легких, и вот твои штаны уже спущены до щиколоток. Надзиратели с издевательским смехом разворачивают листок.

– Что это у нас тут?

– Дорогой Ансель, – начинает читать вслух один из них высоким, фальшивым женским голосом. – Мой ответ – да. Я буду там присутствовать. Я не хочу…

Ты изо всех сил пытаешься встать, затем, превозмогая боль в ребрах, покорно снимаешь трусы. Твой пенис, маленький, мягкий и беззащитный, сворачивается в гнезде волос. Один надзиратель проверяет твою прямую кишку, второй глумливо нависает сверху. Он гнусаво зачитывает слова Блу:

– Я не хочу тебя видеть и не хочу разговаривать…

– Перестаньте. Пожалуйста.

Надзиратель жестом дает понять, что, может быть, вернет тебе листок, – сидя голышом на корточках, ты протягиваешь руку. Надзиратель ухмыляется, держа листок за тонкий уголок. Он медленно разрывает его пополам. Потом еще раз и еще, пока длинные белые полоски не превращаются в конфетти. Что-то у тебя внутри рвется в клочья вместе со словами, но ты остаешься на корточках, пока не начинают дрожать колени. Почерк Блу сыпется на пол. Плавно, как падающий снег.

* * *

Надзиратели грубо тащат тебя по коридору.

– Пожалуйста, не…

Ты не ожидал, что будешь умолять. Они лишь сильнее тянут, предупреждая. Не сопротивляйся. Твои ноги обмякли от панической нерешительности, но они все равно толкают тебя вперед, не обращая внимания на то, как ты слабо упираешься пятками.

Прямо сейчас ты должен был добраться до ручья. Ты должен был слушать журчание воды, текущей по гладким камням. Ты должен был опустить в ручей одну ногу, а затем, вздрогнув, другую. Ты представляешь, как холод обжег бы тебе лодыжки, как тебя взбодрил бы ледяной поток.

Шок распространяется. Он пульсирует, отдается звоном, обрушивается волнами недоумения. До этого мгновения ты не осознавал, насколько сильно верил. Ты верил, что спасешься или, по крайней мере, умрешь, пытаясь это сделать. Ты верил в это так долго, так всецело, что правда теперь кажется нелепой. Невероятной.

Здесь нет неба. Здесь нет травы. Отсюда не выбраться.

* * *

Ты – отпечаток пальца.

Большой палец, плотно прижатый к электронной панели. Никаких сомнений: это ты вытираешь пыль с глаз тыльной стороной ладони, это тебя тянут вперед за браслет наручников, это ты одет в новую белую робу, от которой необъяснимо пахнет мясом. Это ты переступаешь порог. Это ты сейчас здесь, в месте, которое называют Домом смерти.

Камера ожидания маленькая. В корпусе 12 это знаменитое место описывали по-разному, форма и размер всегда различались, они зависели от того, кто вернулся, кто рассказывал об увиденном. Подойдя к двери, ты сразу же замечаешь разницу: в твоей прежней камере в «Полунски» было окошко в стальной двери. В «Стенах» установлена раздвижная решетка.

Сквозь эту решетку было бы так легко коснуться Шоны. Но Шона не работает в Доме смерти. Шона осталась в «Полунски», она ведет Джексона в душ, и ее мясистые руки трясутся как холодец, когда она шаркает по серому коридору. Ты представляешь ее виноватое, ошеломленное лицо, когда ты в последний раз выходил из корпуса 12, – как Шона стояла и беспомощно наблюдала за происходящим, зная, что солгала.

Не было никакого пистолета. Никогда не было никакого пистолета.

Столько потраченного времени. Украденные мгновения, сентиментальные любовные записки, мимолетные прикосновения – все зря. Шона, с ее вихляющими бедрами, неуверенным бормотанием и растрескавшимися, покрытыми язвочками губами, – ничто. Шона слаба. Типичная женщина. Без тебя ее будущее окажется пустым: Шона будет совершать утренние обходы, пить водянистый кофе из своего старого заляпанного термоса, подавать сотни подносов с едой другим плохим мужчинам и в конце концов забудет эти недели, в течение которых она была почти значимой, частью чего-то важного. Тебе почти жаль ее.

Но потом ты видишь комнату.

Тебе удается взглянуть на нее только мельком, за долю секунды до того, как тебя запихивают в камеру ожидания. В пяти метрах от тебя, дальше по коридору направо, приоткрыта дверь. Ты видишь лишь кусочек этого легендарного места, мимолетную вспышку. Комната казней. За эту миллисекунду ты успеваешь разглядеть стены отвратительного мятно-зеленого оттенка. Окно, задернутое занавеской. Два задних колеса каталки.

Ты вваливаешься в камеру, жалея, что заглянул туда. Та комната похожа на рай, ад или сам момент смерти: место, которое ты не должен видеть, пока не назовут твое имя.

* * *

Три часа пятьдесят четыре минуты.

Мир переворачивается, опрокинутый этой переменой. Ты сидишь на краю новой койки, упершись руками в матрас, и пытаешься понять, как ты здесь оказался.

У тебя были месяцы, годы, чтобы обдумать такой исход. Все это время ты не представлял, что и в самом деле увидишь Дом смерти. Будущее всегда умудрялось искажаться, принимая гибкие и непонятные формы. Будущее было непостижимой тайной. Ты искренне никогда не предполагал, что будущее может выглядеть так. Это кажется слишком ничтожным, слишком беспомощным для человека вроде тебя.

Ты вспоминаешь того мужчину в «Полунски» – заключенного, известного тем, что он вырвал себе глаз и съел его. Ты распознаешь какой-то темный уголок этого чувства, желания, которое теперь имеет для тебя жестокий смысл. Отчаяние является намеренной и, возможно, самой важной частью этой процедуры. Вот почему тебя заставляют ждать годы, затем месяцы, теперь часы и минуты, превращая всю твою жизнь в обратный отчет. Суть в этом. Ожидание, осознание, нежелание умирать.

* * *

«Как ты работаешь на этой работе?»

Ты задал этот вопрос в одну из дневных смен – Шона выглядела усталой, под глазами фиолетовые мешки. В то утро Большого Медведя увезли в «Стены». Когда его вели к фургону, он рыдал и извивался – сто десять килограммов полного опустошения. Большой Медведь, чернокожий мужчина с божественным голосом. Большой Медведь, единственный человек, который, как ты абсолютно уверен, не заслуживал Дома смерти. Двадцать лет назад Большой Медведь смотрел телевизор в своей гостиной, когда к нему ворвалась группа полицейских с ордером, предназначавшимся для человека из квартиры этажом выше. Большой Медведь держал под диванными подушками пистолет. В комнате было темно.

В тот день в отсеке стояла траурная тишина. Единственным звуком был твой яростный шепот, и Шона нервно накручивала волосы на палец, пытаясь успокоиться.

«Как ты просыпаешься каждое утро? – спросил ты, не в силах сдержать гнев в голосе. – Как ты встаешь с постели, зная, что работаешь в такой системе?»

«Такая же работа была у моего отца, – пожала плечами она. – И у брата тоже».

«Но неужели ты никогда не задумываешься о том, в чем принимаешь участие?»

«Не особо», – равнодушно ответила Шона.

Тебе хотелось сказать Шоне, что она винтик в гнусном механизме, что тюрьмы – это те же компании, которые максимизируют прибыль, оставаясь на плаву за счет груды трупов, в том числе трупа Большого Медведя. Ты смотрел новости. Ты читал газеты. Это не твоя проблема, не твоя забота, но все же не случайно, что в отсеке A всего трое белых мужчин, ты один из них. Тебя все это не волновало бы, если бы ты сам не оказался во власти той же безумной системы.

Тебе хотелось поднажать на Шону, но не стоило так рисковать. Ты слишком сильно в ней нуждался. Она вытерла блестевший от пота лоб тыльной стороной ладони – вы оба прислушивались к звукам отсека, непривычно приглушенным: группа мужчин скорбела о чем-то более презренном, чем они сами.

* * *

Появляется новый начальник тюрьмы. У него короткая стрижка и квадратная челюсть – под его взглядом ты чувствуешь себя дождевым червем, размазанным по подошве его ботинка.

– Вам понятна сегодняшняя процедура?

– Да.

– Вот описание исполнения приговора, заявление о вашей религиозной принадлежности, копия вашей карты передвижения, список лиц, допущенных к свиданиям, ваше уведомление о наблюдении за исполнением приговора, ваш журнал наблюдения за исполнением приговора, опись личных вещей, медкарта. У вас есть вопросы?

– Нет.

Он просовывает документы под стальные прутья. Ты не можешь говорить, в твоей голове эхом отдаются те первые жесткие вопросы.

«Вы знаете, кто вы?»

«Да».

«Вы знаете, почему вы здесь?»

У тебя не было выбора.

Ответ был утвердительным.

* * *

В новой комнате для свиданий.

На Тине тот же костюм, что был утром, хотя кажется, что прошла уже тысяча лет. Сидя за стеклом, ты вспоминаешь самодовольную уверенность, которая переполняла тебя во время вашей последней встречи, и к твоему горлу подступает злость. Невозможно.

– Здравствуйте, Ансель, – произносит Тина в трубку. – Боюсь, у меня не лучшие новости.

Ты знаешь, что она скажет. Ты до боли стискиваешь зубы – ты почти не задумывался об апелляции. Предполагалось, что она не будет иметь значения.

– Апелляция, – продолжает Тина. – Суд решил ее не рассматривать.

– Что вы имеете в виду? – спрашиваешь ты. – Не могут же они просто ее проигнорировать.

– Еще как могут, – возражает Тина. – Это не редкость.

– Но разве вы им не сказали? Разве вы не сказали им, что я… – Ты не можешь произнести это слово. «Невиновен». Тина знает, что это не так. – Разве вы не сказали им, что я не хочу умирать?

Ты жалеешь об этой фразе, как только она слетает с губ. Она звучит по-детски, слишком безнадежно.

– Мы пытались обжаловать решение суда, – говорит Тина, не отвечая на вопрос. – Мне жаль. Мы сделали все, что могли.

Ты ненавидишь ее за эту ложь. Эту лощеную женщину, которая постукивает по столу ногтями, похожими на карамельки, прищелкивая языком между квадратными белыми зубами. И тут тебя внезапно осеняет: Тина считает, что ты заслуживаешь такой кары.

– Мне жаль, – повторяет Тина. – Я…

Ты не даешь ей договорить. Оценив вес телефонной трубки в своей руке, ты отводишь руку назад. Ты швыряешь трубку в стекло, оно не разбивается, и трубка отскакивает от него с громким разочаровывающим треском. Тина не двигается, даже не вздрагивает.

Как ты и предполагал, подбегают надзиратели. Ты не сопротивляешься, но они все равно обращаются с тобой грубо, заломив тебе руки так далеко назад, что завтра у тебя будут болеть плечи. Завтра. Когда ты бросаешь последний взгляд на Тину, ее голова склонена то ли почтительно, то ли равнодушно, то ли печально.

* * *

Тебя грубо вталкивают обратно в камеру. Дверь захлопывается. Ты плашмя лежишь на бугристой койке, прикрыв глаза рукой. Ты пытаешься думать о Блу – обычно мысли о ней тебя утешают. Но только не в этой комнате. Не в этой камере, новой и чуждой. Сейчас, когда ты вызываешь в памяти Блу, она смотрит на тебя со знакомым вопросом.

«Что случилось с Дженни?» – спросила Блу.

Шла твоя вторая неделя в «Синем доме». День был солнечным, влажным и благоухающим. Все утро ты пилил дрова во дворе, и по твоей спине стекали струйки пота.

«Иногда отношения просто не складываются», – ответил ты.

«Почему?» – спросила Блу.

Она держала в руке банку колы с отогнутым язычком, склонив голову набок с надеждой и любопытством.

«Брак – сложная штука», – просто сказал ты.

«Ты все еще любишь ее?» – спросила Блу.

Ты задумчиво вытер лоб рукавом рубашки. Невинная и непонимающая, Блу ждала ответа, и в тебе начала расти волна нежности. К Блу и к этому месту. К ветерку, который ласкал твою соленую кожу.

«Конечно, я все еще люблю ее, – ответил ты. – И хорошие моменты нашей истории еще впереди».

Тогда ты решил вернуться к началу.

* * *

Ты впервые увидел Дженни теплым октябрьским вечером.

Первый семестр на первом курсе колледжа. Тебе было семнадцать лет, ты стоял во дворе, как всегда не зная, что делать со своим телом. Ты поступил в Университет Северного Вермонта на полную стипендию – директриса твоей школы расплакалась, услышав эту новость. Ребята в школе никогда особо тебя не любили, но ты всегда ладил с учителями, консультантами и социальными работниками. Ты умел дать им почувствовать себя полезными.

То же касалось и твоих университетских преподавателей: когда нужно, ты был тихим, прилежным и обаятельным. Ты с головой ушел в лекции и допоздна занимался, не обращая внимания на своего мускулистого соседа по комнате, когда тот приходил домой пьяным в стельку. Ты избегал в коридорах общаги визгливых девушек и в кафетерии совмещавших работу с учебой студентов. Ты купил в аптеке очки по случайному рецепту, мир через их линзы выглядел мутным, ведь на самом деле очки тебе не требовались. Ты изучал себя в зеркале ванной. Ты пытался создать нового человека.

Остаток того ужасного лета прошел в тумане. Младенец постоянно кричал, создавая фоновый шум, пока ты накладывал мороженое в рожки и слушал радио рядом с кассой. Никаких зацепок по поводу пропавших Девочек. Поначалу ты носил Девочек с собой: они жили и умирали в твоей памяти, когда ты стоял в очереди в столовой, когда поднимал руку на семинаре по философии. Они жили и умирали в тени деревьев, когда ты посреди ночи шел из библиотеки в общежитие. Ты задавался вопросом: видят ли люди на тебе этих Девочек, носишь ли ты их на виду – или только внутри себя, как любую другую тайну?

Все изменилось, когда ты увидел ее.

Дженни сидела на траве во дворе, и осенний свет сделал все вокруг оранжевым. На ней были нейлоновые брюки и белые гольфы – ее друзья зааплодировали, когда она уверенно сделала мостик, поставив руки на траву. С другой стороны зияющей пропасти лужайки ты смотрел, как пупок Дженни поднялся к небу, ее изогнувшаяся спина была похожа на памятник чему-то святому.

В тот момент ты дал себе обещание. Ты станешь нормальным. Ты станешь хорошим. Ты скомкал воспоминания о том лете и запихнул их поглубже в недра своего неуправляемого тела. Вид ее выгнутой спины растворит этих Девочек, каким-то образом сотрет их. Ты положишь себя на алтарь ее озорной, дразнящей улыбки и мягких косульих глаз, вручишь ей микроскоп.

Ты взял свой блокнот и сделал первый шаг к ней. Такова была великая сила Дженни: не любовь с первого взгляда, а что-то вроде изгнания призраков.

На этом все закончится. Твоя последняя и единственная Девочка.

Хейзел

2011 год

В ночь перед тем, как все изменилось, Хейзел проснулась оттого, что ей сдавило грудь.

Боль была жгучей, словно в грудной клетке сжался злой кулак. Она села, судорожно хватая ртом воздух, – стояла сентябрьская полночь, по-летнему влажная, и Хейзел, прижимая руки к груди, тяжело дышала в вакууме спальни. Пламя уже угасало.

– Хейзел?

Луис, моргая, приподнялся с подушки. Комнату освещал только потрескивающий монитор радионяни на ее тумбочке, несвежее дыхание Луиса отдавало зубной пастой и курицей с чесноком, которую она приготовила на ужин. С улицы не доносилось ни звука – в их тупичке было тихо, как всегда. Хейзел привыкла к совершенной тишине, но в такие ночи, как эта, тишина обретала индивидуальность. В такие ночи тишина насмехалась над ней.

– Все в порядке, – сказала Хейзел, массируя грудину. – Спи.

Ощущение уже прошло. Исчезло без следа, не оставив после себя даже спазма. Боль могла быть воображаемой, хвостом сна, который на мгновение мелькнул и исчез.

* * *

Хейзел не слышала, как на кухонной стойке завибрировал ее телефон. Альма только что пришла домой с автобусной остановки и, развязывая шнурки, тихонько напевала себе под нос. Мелодию заглушала истерика Мэтти, рыдавшего на высоком детском стульчике. Хейзел сидела на корточках на полу, вытирая бумажным полотенцем брызги яблочного пюре.

– Мэтти, милый, – взмолилась она. – Пожалуйста, просто съешь свой полдник.

Но Мэтти только вопил и барабанил пухлыми кулачками по пластиковому подносу, рассыпав по полу горстку мокрых от слюны колечек Cheerios. Альма подобрала одно из них с паркета и сунула в рот, с улыбкой напевая песенку, которая должна была помочь ей подготовиться к поступлению в первый класс. Песня была такой привязчивой, что утром Хейзел слышала, как Луис мурлыкал ее, намазывая подбородок кремом для бритья. «Мы любим учиться, мы любим играть, вот как мы проводим время в школе "Парквуд"!»

– Мам, – заныла Альма. – У тебя телефон звонит.

Хейзел напрягла слух, пытаясь расслышать вибрацию за воплями Мэтти. Когда она наконец нашла телефон, лежавший экраном вниз рядом с плитой в лужице воды, он все еще жужжал. «Дженни», – светилось на экране.

– Привет. – Хейзел зажала трубку между ухом и плечом и, подхватив Мэтти под мышки, сняла его со стульчика. Довольный тем, что оказался на полу, Мэтти схватил сброшенный ботинок Альмы и поднес грязную подошву к своему слюнявому рту.

– Работа, – говорила Дженни.

– Что? Не слышу…

– Я получила работу, – сказала Дженни. – Я сделала это, Хейзел. Я ушла от него. Но это было ужасно, просто ужасно. Я не успела сделать ничего из того, о чем мы говорили. Ансель прочитал мою электронную почту, разбудил меня вчера посреди ночи. Я уехала, поселилась в отеле, но у меня нет с собой никаких вещей. Ты можешь приехать?

Дженни сдавленно плакала в трубку, на заднем плане выла сирена. Хейзел взглянула на Альму, которая всегда была слишком проницательна для своего возраста: на лисьем личике девочки отразилось беспокойство. Хейзел запустила пальцы в шелковистые волосы Альмы и посмотрела в окно на плоские окрестности. Было, как всегда, тихо, небо по-осеннему голубое. Спокойствие казалось несправедливым, почти издевательским.

Она вспомнила об этом только после того, как обговорила с Дженни план и положила телефон. Прошлая ночь. Сжимающая боль в груди, фантомный кулак. В тридцать восемь лет Хейзел впервые почувствовала Вызов.

* * *

Теперь никто не мог сказать Хейзел, что у нее ничего нет.

У нее были куклы Барби и развивающие книжки. Детские смеси, детские праздники, поделки из макарон. У нее были рисовый пудинг, размазанный по ковру, и липкие ручки с утра пораньше. Истерика в отделе шампуней в Target, истерика в итальянском ресторане в центре города, истерика на годовщине свадьбы ее родителей. В те редкие моменты, когда у нее появлялось время поразмышлять, Хейзел пыталась наслаждаться хаосом и движением, бурным существованием мира, который она так тщательно создавала.

Поэтому от новостей Дженни Хейзел замерла, сгорбившись над кухонным столом и дрожа от потрясения. Ее накрыло уничтожающим потоком, наводнением из юности: ей снова было восемнадцать, и Дженни была самым ярким солнцем, самым резким звуком. Внезапно в памяти всплыл рефрен тех изнурительных юношеских лет. Порадуйся за нее. В пещере разума Хейзел эта фраза отозвалась старой обидой, слова казались вялыми и обреченными.

Альма потянулась к Хейзел, выражение ее личика стало как у обеспокоенного маленького психиатра – она нежно погладила Хейзел по волосам ладонью, покрытой наполовину отклеившимися наклейками с Винни Пухом.

* * *

Перемены происходили медленно, почти неощутимо. Хейзел начала замечать их со дня свадьбы Дженни.

Их родители арендовали шатер на поле для гольфа, откуда частично открывался вид на озеро Шамплейн. Гостей было всего человек тридцать, в основном тети, двоюродные братья-сестры и школьные друзья Дженни. К тому времени Хейзел встречалась с Луисом всего несколько месяцев, их отношения были на легкой радостной стадии, и она побоялась, что приглашение на подобное мероприятие может эти отношения разрушить. Она решила не звать его. Но стоя позади Дженни и подкалывая выбившиеся завитки волос, Хейзел чувствовала, что ей отчаянно не хватает Луиса – он был из тех мужчин, которые терпеть не могут грустные фильмы, да и страшные тоже. Воскресными вечерами он готовил тамале по рецепту своей матери, приминая тесто костяшками пальцев.

Луис был единственным человеком, которому Хейзел рассказала о тайне Дженни.

Ансель не окончил колледж. В последнем семестре он не явился ни на один из выпускных экзаменов – Дженни упомянула о стипендии, которую он не получил, о профессоре, которая написала плохую рекомендацию. «Он слишком умен для них», – сказала она Хейзел, и в этих словах слышался голос Анселя. На вручении дипломов, когда Ансель дулся в своей комнате в общежитии, Дженни врала родителям, что факультет философии проводит отдельную церемонию. С тех пор Ансель работал в мебельном магазине, где полировал стулья и столы ручной работы и доставлял их богатым семьям в окрестностях озера Шамплейн и Адирондакских гор. Дженни с гордостью сообщила, что он пишет книгу. Это было правдой. Приезжая их навестить, Хейзел видела страницы, сложенные стопкой на самодельном столе в гараже. Ей трудно было представить, как он сидит там, излагая свои мысли на бумаге, – это больше походило на показуху, чем на подлинное стремление, на способ Анселя напомнить себе о собственном посредственном интеллектуализме. В том маленьком арендованном доме она заметила и еще кое-что. Мусорное ведро, заполненное пустыми бутылками из-под дешевого шардоне, к которому Ансель никогда бы не притронулся.

Перед церемонией в свадебном шатре Хейзел попыталась поговорить с Дженни. Но она прождала слишком долго. Когда Хейзел протянула сестре тюбик губной помады, дыхание Дженни отдавало шампанским, а глаза были остекленевшими.

«Эй, – сказала тогда Хейзел. – Ты точно этого хочешь?»

«Не будь дурой, – ответила Дженни. Она снисходительно погладила Хейзел по щеке, и на ее пальце сверкнуло фиолетовое кольцо. – Я знаю, что делаю».

На приеме Ансель был просто очарователен. Он отвешивал комплименты украшениям ее тети, перешучивался с ее отцом, когда они разрезали торт. Но в тот вечер Хейзел много раз ловила его на том, что он пустым взглядом смотрит через плечо Дженни. Улыбка мгновенно исчезала с его лица, как только становилась ему не нужна, – он обнимал Дженни с напряженной спиной, и его счастье было таким поверхностным, таким недолговечным, как невысохшая краска. После церемонии Хейзел убежала в туалет и посмотрелась в зеркало. Ей вспомнилась та ночь на ее односпальной кровати и вопрос, который она задала Дженни: «Если он вообще ничего не чувствует, то как ты можешь быть уверена, что он тебя любит?» Одетая в уродливое шелковое платье подружки невесты, Хейзел прижала палец к родинке под глазом. И с удивлением почувствовала внезапную благодарность за эту свою особенность. Однажды она тоже наденет белое платье. Она встанет у алтаря рядом с совершенно другим мужчиной, хорошим мужчиной, который воспринимает все в ярких красках, и она будет точно знать, как сильно он ее любит. Впервые Хейзел почувствовала себя взрослее сестры. Это чувство было таким болезненным, таким захватывающим, что она поняла – она никогда от него не избавится.

* * *

Хейзел припарковалась за студией, на месте, отведенном для мусорных баков. Луис вернулся домой пораньше, чтобы забрать детей, – последние несколько недель он работал в отделе искусства и развлечений, где новости выходили реже, и его график стал посвободнее. Хейзел оставила на кухонной стойке контейнер с макаронами и сыром – они съедят их, полив кетчупом.

Сквозь прозрачные занавески студии было видно, как ученицы четвертого уровня выполняют серию прыжков, взлетая и приземляясь в своих травянисто-зеленых трико. Хейзел, опустив голову, протолкнулась через толпу родителей в вестибюле, которые болтали и пришивали ленточки в ожидании детей. За стойкой администратора Сара склонилась над кипой документов. Когда ученицы заваливали ежеквартальные экзамены, или приходили счета за костюмы, или вывешивались списки распределения ролей, Сара принимала на себя жалобы и пустые угрозы от глянцевых мамочек с ярким макияжем. «Клянусь, мы заберем ее из этой студии», – говорила какая-нибудь лощеная дамочка, и Сара одаривала ее легкой, невинной улыбкой. Как бы говоря: «Валяйте».

– Мне нужна услуга, – сказала Хейзел. – Дело срочное.

– Ваша сестра? – Сара прищурилась. – Она наконец-то ушла от психопата?

Это слово заставило Хейзел вздрогнуть. Внезапно все показалось слишком личным. Самое потаенное в сердце Дженни, то, о чем не стоило сплетничать.

– Она получила работу медсестры в Техасе. В среду у нее самолет, – ответила Хейзел. – Сможешь продержаться до тех пор? Само собой, запиши себе сверхурочные.

Со студией всегда было полно хлопот. Но в определенный момент – когда расписание занятий было составлено, счета за обучение оплачены, а режиссеры для сезонных отчетных выступлений наняты – студия начинала работать как по нотам. У Хейзел был более веский повод для беспокойства. Она пропустит свой вечер вторника. По вторникам Луис купал и укладывал детей. По вторникам Хейзел отправляла Сару домой пораньше и запирала входную дверь. Оставшись одна, она ставила свой любимый диск с Бахом и, наслаждаясь высокими потолками студии, делала разминку у станка. Остальное она позволяла сказать своему телу. Она растягивалась, она прыгала. Она бросалась на пол. В течение этого часа по вторникам у Хейзел не было ни детей, ни медицинских счетов, ни кредита за диплом в области бизнес-администрирования, в котором она, вероятно, не нуждалась, ни колик в животе, ни брокколи на полу, ни криков с требованием десерта. У нее были только ее суставы, напряженные и надежные. Ее одухотворенные мышцы.

Вложив львиную долю наследства Луиса и заняв денег у родителей, Хейзел купила эту студию – тогда это было довольно ветхое помещение. Бóльшую часть работ они с Луисом проделали сами: повесили гипсокартон, покрыли бетон мягким линолеумом, разровняли бульдозером и заасфальтировали парковку. Хейзел еще не была беременна Альмой, и они с Луисом проводили вечера на незаконченном полу, пили пиво среди разбросанных инструментов.

В это время Хейзел редко думала о Дженни. Она с нежностью вспоминала тот период – несколько месяцев, когда она не чувствовала Дженни, а Дженни не чувствовала ее, когда они лишь изредка разговаривали по телефону, касаясь только поверхностных деталей.

Это были лучшие месяцы в жизни Хейзел.

«Когда мы сможем ее увидеть?» – допытывалась мать. «Скоро, – обещала Хейзел. – Но нужно подождать, пока все будет готово». Когда ее родители наконец приехали на своем стареньком минивэне, служившем им еще со времен старшей школы Хейзел, она удовлетворенно прохаживалась по обширному пустому пространству. Ее родители, стоявшие у входа в сверкающую студию, казались маленькими и невзрачными в отражении широкой зеркальной стены. Они осмотрели стойку администратора из красного дерева, подвесные светильники, блестящую стереосистему и просторную гардеробную. На лице матери читался благоговейный восторг. Нескрываемая гордость. Именно так она обычно смотрела на Дженни.

* * *

Хейзел уехала в розовых сумерках. Выезжая на шоссе, она приоткрыла окно машины, впуская осенний воздух.

«Я не знаю, что буду делать ночью, – сказала Дженни по телефону буквально на прошлой неделе. – Я выпила столько чая». Она сказала это злобно, словно чашки с настоем ромашки виноваты в ее нервной дрожи и мечущихся мыслях. «А что думает Триша?» – спросила Хейзел. Наставница Дженни не употребляла алкоголь почти двадцать лет. Хейзел никогда не встречалась с Тришей, но Триша каждое утро встречалась с Дженни в кафе через дорогу от больницы. Именно Триша убедила Дженни позвонить Хейзел и начать эти вечерние признания. Триша, чей голос Хейзел слышала на заднем плане, когда Дженни плакала в трубку. «Я всегда хотела детей, – всхлипнула Дженни во время одного долгого разговора. – Но я никогда не думала, что смогу обходиться без этого девять месяцев». Ансель утверждал, что у него неоднозначное отношение к отцовству, и его явно раздражали неугомонные дети Хейзел. Она не могла представить его в роли отца, а Дженни всегда отмахивалась от этого вопроса. Только теперь Хейзел поняла, до какой степени ее сестра запуталась в своих чувствах.

Хейзел было нечего ей посоветовать. Она не могла рассказать Дженни о том, как шепотом читает Альме сказки в мягком свете ночника, или о том, каково стоять над кроваткой спящего Мэтти, глядя, как нежно трепещут его ресницы. Дженни обожала Альму и Мэтти, но Хейзел знала, что за тоску она видит в глазах Дженни. Это была зависть. Ей было стыдно – но передать наконец это чувство сестре оказалось очень приятно.

Она проезжала мимо широких полей, торговых центров. Вечер потемнел до переливчатой атласной синевы.

* * *

Дженни стояла над выпечкой. Кафе закрывалось, стулья уже были перевернуты, бариста протирал шваброй углы. В свете витрины с выпечкой медицинский костюм Дженни казался золотым, ее лицо было одутловатым, а волосы, собранные в хвост, растрепались после напряженного дежурства. Хейзел поняла, что, если не считать их волос, которые всегда были одинаково длинными, волнистыми и каштановыми, они с Дженни ничуть не похожи. За последние несколько лет Дженни прибавила в весе, и Хейзел почувствовала себя виноватой за то, что заметила это. Сестра раздалась в талии и явно приближалась к среднему возрасту. Впервые в жизни Хейзел смотрела на Дженни и совсем не видела себя. Незнакомый человек никогда не задал бы сейчас этот вопрос: «Вы близняшки?» Во рту у Хейзел и так было невыносимо кисло после дороги, а эта мысль добавила ей едкой горечи.

Дженни обернулась:

– Ты здесь.

Хейзел притянула сестру за плечи и крепко прижала к себе. Он все еще чувствовался за ароматом круассанов и кофейной гущи. Запах Дженни – фруктовые волосы, сигареты, дешевый стиральный порошок.

* * *

– Может быть, нам лучше вернуться попозже, – сказала Дженни с пассажирского сиденья.

Машина Хейзел стояла с незаглушенным двигателем на обочине – приземистый одноэтажный арендованный дом выглядел угрожающе. Последний рабочий день Дженни в этой больнице, Ансель должен был быть на работе. Они поехали во время обеденного перерыва Дженни, и, когда под пение Рианны из приемника приблизились к дому, сердце у Хейзел оборвалось: с торца был припаркован белый пикап Анселя. Маяча, ожидая.

– У нас есть список, – неубедительно возразила Хейзел.

Они обсуждали это несколько месяцев. Они тщательно продумали план: погрузить вещи в машину, пока Ансель будет на работе, отвезти все в отель, вернуться и объясниться с ним прямо перед вылетом. В план не входила ночная перепалка или электронная почта Дженни, открытая на компьютере в углу гостиной, пыльный экран которого теперь пересекала трещина.

– Пошли, – сказала Хейзел. – Мы быстро.

Хейзел вышла из машины, ее ладони вспотели. Она попыталась подавить страх и выпрямиться, когда Дженни последовала за ней к двери. В нос ей сразу ударил запах дома Дженни, который она подсознательно помнила по своим давним визитам. Нестираное постельное белье, мусор, слишком долго пролежавший в пакете. Заплесневелый ковер, мебель с барахолки.

– Есть тут кто? – крикнула Хейзел.

Ансель сидел на потертом кожаном диване. В руке он держал сотовый телефон, как будто ждал звонка, а может, этого момента. Хейзел не видела его почти два года и удивилась тому, как изменило его время. Ансель всегда был красив, Дженни таскала его на корпоративные мероприятия как трофей и краснела от гордости, пока остальные медсестры завистливо перешептывались. Но он старел. Гравитация начала делать свое дело. Над поясом джинсов нависал наметившийся пивной живот, а кожа Анселя казалась землистой, тускло-желтой. Очки были заляпаны жирными отпечатками пальцев, лицо округлилось, подбородок обвис. Впервые Хейзел смогла в точности представить, как он будет выглядеть в старости. Грубый, скрюченный. Лишенный всякой внешней привлекательности.

Заросший щетиной рот Анселя скривился в усмешке – Хейзел непроизвольно отпрянула, удивляясь собственному страху.

– А-а-а, – сказал Ансель, и на его лицо мгновенно вернулась маска спокойствия. Похоже, он принял ее тень за Дженни. – Хейзел. Не ожидал тебя увидеть.

Он встал. На какую-то ужасающую секунду Хейзел показалось, что он наклонится, чтобы ее обнять. Она напряглась, готовясь к этому, и к ее страху примешалось кое-что еще – металлическое чувство вины. Ей мельком открылась частичка той сложности, в которой Дженни жила постоянно. Острые углы, леденящие душу тонкости. Хейзел знала о жизни сестры лишь в общих чертах, и то, что сейчас она оказалась в самой ее гуще, потрясло ее.

Ансель протиснулся мимо нее и увидел Дженни, которая, как парализованная, застыла на крыльце за распахнутой, словно челюсть, дверью.

– Твою мать, ты серьезно? – заорал он.

– Мы здесь только для того, чтобы забрать ее вещи, – сказала Хейзел. – Дженни, покажешь мне, где чемодан?

Пока Хейзел доставала чемодан из шкафа, Ансель топтался рядом, небрежно засунув руки в забрызганные краской карманы, – он выглядел почти забавно. Они торопливо прошлись по списку, как попало бросая все в сумку: бюстгальтеры Дженни, рубашки, обувь. Коробку с сувенирами школьных времен, жестянку с серьгами, которые когда-то принадлежали их бабушке. Дженни оставила свои чугунные сковородки и кастрюли, постельное белье, которое много лет назад подобрала в тон ворсистому ковру, средства для волос в шкафчике в ванной. Хейзел запихала в чемодан комок платьев, поспешно сняв их с вешалок и прислушиваясь к дыханию Анселя. Он дышал с присвистом и стоял слишком близко.

– Ты это доказываешь, Дженни, – повторял он все громче. – Ты доказываешь, что я прав.

Спальня была наполнена электричеством, интимным и уродливым. Дженни бросила в сумку охапку футболок, вздрагивая от сдерживаемых рыданий.

– Все в точности как в моей Теории, – сказал Ансель. Хейзел вырвала чемодан из побелевших рук Дженни и потащила его к выходу через прихожую, поманив ее за собой. – Как говорил Сартр. Сама природа любовных страданий делает эту концепцию невозможной. Ничто не может быть полностью хорошим, верно?

– Мне жаль, – полушепотом прохрипела Дженни.

– Иронично, правда? – спросил он, почти смеясь. – Любовь не может существовать в чистом виде – в нее всегда будет просачиваться что-то еще. Плохое всегда найдет себе дорогу.

– Пошли, – уговаривала Хейзел сестру. Они были уже так близко к машине. Она пыталась не обращать внимания на псевдофилософский монолог Анселя, настолько бессвязный, что он звучал как бред сумасшедшего.

– Мне жаль, – бормотала Дженни с крыльца. Сопли текли у нее из носа, когда она, спотыкаясь, спускалась по ступенькам. – Мне жаль.

Наконец они оказались на улице, и Ансель стал всего лишь преследующей их массой. Ядовитой тенью. Шаги Хейзел были тяжелыми от паники, и, убедившись, что слышит позади себя Дженни, она невольно перешла на бег.

Ансель стоял на крыльце, такой напряженный, что казалось, он вот-вот лопнет. Хейзел поволокла чемодан по тротуару, – когда они наконец захлопнули дверцы машины, Дженни разразилась судорожными рыданиями.

– Не смотри, – сказала Хейзел. – Просто не смотри.

Пока Дженни прятала лицо в ладонях, Хейзел бросила последний нерешительный взгляд: Ансель, прямой и высокий, совершенно неподвижно стоял в дверном проеме, и его лицо было искажено такой беспримесной яростью, какой Хейзел никогда раньше не видела. Он был волком, скрежещущим зубами. В нем не было ничего человеческого. Она рывками отъехала от обочины, ее ноги дрожали так сильно, что машина дергалась, а взгляд был прикован к зеркалу заднего вида. Хейзел знала, что навсегда запомнит его именно таким: угрожающая фигура в отражении, силуэт разъяренного мужчины на крыльце, который становится все меньше и меньше, пока не превращается в ничто. Мелкая неприятность, оставшаяся в прошлом. Хейзел сжимала трясущиеся руки на руле, и у нее мелькнула наивная, утешительная мысль: она больше никогда не увидит Анселя Пэкера.

* * *

Номер в отеле был безликим, с двумя одинаковыми аккуратно застеленными кроватями. Он напомнил Хейзел о каникулах, которые они в детстве проводили в заурядных дешевых городах вроде Кливленда и Питтсбурга: они с Дженни спали на одной кровати, а их родители – на другой, а днем они таскались по музеям. Хейзел и Дженни играли на полу вестибюля в карты, пока родители фотографировали произведения искусства, которых не понимали.

Теперь Хейзел была благодарна за анонимность гофрированных абажуров и упакованных в пластик кусочков мыла. Дженни вышла из ванной в спортивных штанах и тонкой хлопчатобумажной рубашке, с полотенцем на голове. Солнце уже село – снаружи на парковке хлопали дверцы машин, по гравию катились чемоданы. Раздался детский крик, и у Хейзел защемило сердце. Ей хотелось ощутить запах волос Альмы. Молочное дыхание Мэтти.

– Закажем что-нибудь в номер? – предложила Хейзел, бросив Дженни меню.

– Ансель никогда этого не делал. – Дженни фыркнула, листая ламинированный буклет. – Слишком дорого. Когда мы путешествовали, то всегда ходили в «Макдоналдс». О, смотри, у них есть «Альфредо».

Они, не скупясь, сделали заказ. Лингвини «Альфредо», салат «Цезарь», пюре и шоколадный фондан на десерт. Пока они ждали, воздух вокруг них вибрировал – они чувствовали себя так, словно только что пережили землетрясение. Дженни, сидя на кровати, подтвердила бронь авиабилета с ноутбука Хейзел, написала электронное письмо своему новому арендодателю и забронировала машину, чтобы получить ее прямо в аэропорту. Документы на развод подождут: позже адвокат отправит их по почте. Дженни призналась, что этот план – полный разрыв отношений – возник у нее много лет назад, но она решилась перейти к действиям только благодаря новой работе. И сейчас, когда все произошло, она назвала это «нереальным».

Когда принесли еду, они уселись по-турецки на полу между двумя кроватями, поставив рядом с собой тарелки. Пюре было выложено в явно фаллической форме, и когда Дженни указала на это, они обе расхохотались – тяжесть дня, казалось, отступила.

Дженни ела с жадностью, ее губы блестели от жира.

– Думаешь, он позвонит? – спросила она. – Прежде чем я сменю номер?

– Если и позвонит, ты не возьмешь трубку, – ответила Хейзел.

– Точно.

Пауза.

– Так было не всегда, – сказала Дженни. – У нас были хорошие вечера после того, как я начала ходить на собрания. Это он посоветовал мне вступить в общество анонимных алкоголиков. Я знаю, как это выглядело сегодня, но… ты должна знать, что Ансель никогда не делал мне больно. По крайней мере физически.

– А что за тема с философией? – спросила Хейзел.

– Что ты имеешь в виду?

– Его «Теорию» или как ее там. Он рассуждает, как первокурсник с философского факультета. Как будто очень хочет сойти за умного, но у него плоховато получается.

Дженни хрипло, язвительно рассмеялась:

– Не знаю. Я читала только отрывки из рукописи. Честно говоря, она больше похожа на список вопросов, чем на книгу. И ты права – у него не было каких-то оригинальных интересных идей. Но, по-моему, он пытается найти смысл, и это само по себе достойно восхищения. Он пытается понять, кто он такой и как ему жить. Он пытается оправдать себя. Разве мы все не занимаемся чем-то похожим?

Она наколола на вилку кусочек салата-латука.

– Были вещи, о которых он мне никогда не рассказывал, – проговорила она. – О своей семье, о детстве. Он становился таким молчуном, когда я спрашивала. Морозил меня по нескольку дней. После того как я бросила пить, я проснулась однажды утром, посмотрела на него и поняла, что практически ничего о нем не знаю. Я когда-нибудь рассказывала тебе… я когда-нибудь рассказывала тебе о детективе?

Хейзел отрицательно покачала головой. Ее живот скрутило от жирных, тяжелых макарон.

– Это было много лет назад, – продолжила Дженни. Она отложила вилку. Подтянула колени к груди. – Давным-давно. Я тогда проходила стажировку в больнице, мы еще даже не были женаты. Этот детектив, эта женщина, нашла мой номер. Сначала я не поверила, что она из полиции. Она выглядела слишком молодо. Она приехала в больницу, показала мне жетон и попросила ответить на несколько вопросов. Ее интересовал Ансель. Я никогда не забуду ее имя, потому что никогда раньше такого не слышала. Саффрон. Как цветок. В общем, с тех пор я стала ее замечать, Хейзел. Это продолжается уже много лет, хотя я никогда не рассказывала Анселю. Она появляется каждые несколько месяцев, сидит в машине на нашей улице. Просто наблюдает. Я видела ее несколько недель назад. Она как тень.

– Что она искала? – спросила Хейзел. – Она тебе сказала?

Дженни расплылась в фальшивой улыбке. Это была улыбка, с которой она когда-то обращалась к менее популярным девочкам в раздевалке, та самая, которую Хейзел помнила по подростковым временам, когда Дженни лгала матери. Сигнал тревоги. Что-то было не так.

– Это так глупо, – сказала Дженни. – В смысле, он бы не…

– О чем ты?

– Я даже не могу это произнести, – ответила Дженни. – Это кажется таким… не знаю. Я нашла это дело в интернете, когда загуглила ее. Она расследовала смерти трех девочек. Они погибли в штате Нью-Йорк еще до того, как я познакомилась с Анселем, он тогда был старшеклассником. Убийство. Полный абсурд!

В тусклом зеленоватом свете Дженни оскалила зубы, изобразив подобие улыбки. Хейзел знала, что она тоже думает о том, какое лицо было у Анселя сегодня днем. Это слово вонзилось между ними, словно нож. Убийство. Хейзел не помнила, чтобы когда-либо произносила его вслух; сама возможность этого ощущалась как чужеродное существо, неприятно бьющееся у нее на языке.

– Как ты можешь быть уверена? – медленно спросила Хейзел. – Я имею в виду… Откуда ты знаешь, что он ни при чем?

Фальшивая улыбка Дженни исчезла. Внезапно ее лицо потемнело от гнева, и Хейзел пожалела, что не смолчала.

– Боже мой, – сказала Дженни. – Как это на тебя похоже.

– Что?

Дженни усмехнулась. Издала притворный смешок.

– Да ладно, Хейзел, – сказала Дженни недоверчивым, почти веселым тоном. – Ты этим наслаждаешься.

– Я не понимаю. – Щеки Хейзел запылали от паники.

– Это ведь доставляет тебе удовольствие, верно? Ты цепляешься за все, что делает меня слабее тебя.

– Дженни, это несправедливо.

– Ты знаешь, что это правда. Ансель никогда не сделал бы ничего подобного, но ты ведь хочешь, чтобы сделал, верно? Ты дошла до того, что хочешь, чтобы мой муж оказался убийцей, потому что это сделало бы тебя лучше меня.

– Дженни, пожалуйста.

– Я помню, как было раньше. Как ты смотрела на меня, на Анселя, на все, что у меня было. – Дженни обвела рукой накрахмаленные гостиничные простыни, грязные тарелки, пятна жира. – Я знаю, что какая-то часть тебя счастлива. Ты довольна, Хейзел, только потому, что я оказалась здесь.

– Неправда, – возразила Хейзел. Робко, пристыженно.

– Ты победила, ясно? Ты получила все, чего хотела.

Слова Дженни повисли в воздухе. Зараза. Когда в горле Хейзел закипели слезы, а Дженни закатила глаза и включила телевизор, Хейзел почувствовала себя человеком-болотом, увязающим в собственной пошлости. По телевизору показывали повтор «Настоящих домохозяек» – Хейзел не смотрела на Дженни, и Дженни больше не раскрывала рта. Так они провели около часа, прежде чем Хейзел заметила, что ее сестра, привалившись к спинке кровати и уронив голову на грудь, спит.

* * *

Хейзел как можно тише сложила тарелки, затем пинком распахнула дверь и выложила остатки еды в коридор. Воздух за пределами душного номера пах по-другому. Стерильно и свежо. Хейзел выдохнула с огромным облегчением, вставила полотенце между дверью и косяком – и с усилием закрыла за собой дверь.

Никогда еще это не казалось настолько очевидным и постыдным: Хейзел была ограниченной, оторванной от реальности, невежественной по умолчанию. Луис часто подшучивал над ней: «У вас, белых девочек, не жизнь, а малина». Казалось невероятным, что такое жестокое понятие, как убийство, привязалось к Дженни, ее родной сестре. В Берлингтоне такого не случалось. Хейзел всегда была уверена в своем видении хорошего и плохого, добра и зла. Она голосовала за Обаму. Она считала, что была бы одной из тех немок, которые прятали у себя на чердаке еврейские семьи (хотя, разумеется, у нее не было возможности это проверить). Впервые Хейзел почувствовала близость чего-то пугающего. Ей хотелось быть храброй.

Хейзел опустилась на колючий ковролин в затхлом полутемном коридоре, в голове у нее шумело. Она оглядела пространство с бесконечными одинаковыми номерами, затем достала из кармана сотовый телефон. Wi-Fi в отеле работал медленно, и она с тревогой ждала, пока загрузится поисковик.

Саффрон Сингх появилась сразу же. Поиск по запросу «Саффрон полиция Нью-Йорк» выдал статью в газете Adirondack Daily Enterprise: «Следователь полиции штата Нью-Йорк назначена капитаном уголовного отдела». Статья сопровождалась фотографией женщины в фуражке военного образца, стоящей на сцене. Она выглядела компетентной, способной, ее лицо было тонким и угловатым. Хейзел перешла на сайт полиции штата, где тут же появилась контактная информация Саффрон Сингх, под адресом электронной почты мигал номер телефона.

Она набрала его.

Первый гудок был похож на погружение в ледяной бассейн – шокирующий, резкий. Хейзел отняла трубку от щеки и чуть не отшвырнула ее, поразившись собственной смелости; на другом конце провода раздался слабый треск помех. Вдох.

– Капитан Сингх.

В крови Хейзел закипел адреналин, ее собственный идиотизм насмешливо запульсировал.

– Алло? – произнес голос. – Вас не слышно…

Хейзел нажала на кнопку большим пальцем, завершая звонок. Последовавшая тишина прерывалась только ее тяжелым судорожным дыханием. Она сидела в шоке, молясь, чтобы Саффрон Сингх не попыталась перезвонить. Ее переполняли эмоции от серьезности вопроса, которым отказалась задаваться Дженни, – Хейзел знала, что в голове у нее засядут грызущие подозрения, которые она не сможет ни подтвердить, ни развеять. Она не могла спокойно их обдумать. Они были слишком чудовищны, слишком немыслимы. И что самое очевидное, недоказуемы.

Дрожащими пальцами она открыла недавние вызовы на телефоне и вцепилась глазами в имя мужа. Отсчитала четыре вдоха, наполнив легкие запахами чистящих средств и пропылесосенного ковролина. Луис ответил после трех гудков – он спал. Его голос был тихим, скрипучим. Хейзел заплакала от этой мягкости.

* * *

В аэропорту было оживленно, суетливо. Дженни принарядилась для полета: тщательно подкрасила ресницы и надела сапоги на невысоких каблуках. Утром Хейзел была готова к взрыву, к признанию уродливых, уязвимых истин, но Дженни только лениво напевала, проводя щеткой по спутанным волосам. Хейзел не спала всю ночь, и в мрачной глубине ее сознания легкий храп Дженни смешивался с ее обвинениями.

Они вместе прошли к стойке регистрации.

– Ну вот, пожалуй, и все, – сказала Дженни, остановившись перед магазином, где продавались роскошные рюкзаки.

Мимо, толкаясь, спешили люди.

– Не плачь, Хейзел. – Дженни закатила глаза. – Ты становишься похожа на маму.

Они обнялись, и Хейзел покачнулась. «Это ты сильная сестра, – хотела сказать она. – Это ты храбрая». Но ей удалось лишь глухо прошептать в волосы Дженни:

– Мне жаль.

Когда они оторвались друг от друга, за свитер Хейзел что-то зацепилось. Долгое мгновение они обе смотрели на драгоценный камень, запутавшийся в торчащей нитке: кольцо.

– По-моему, это знак, – рассмеялась Дженни.

Она сняла кольцо с пальца и вложила его в ладонь Хейзел.

– Ты не хочешь его брать? – спросила Хейзел.

– Подержи его у себя, хорошо? Пора начать с чистого листа. Мне не нужно носить с собой напоминание.

Кольцо мрачным грузом скользнуло в карман Хейзел. Она удивилась, как Дженни могла его носить, таскать такую тяжесть все эти годы.

– Ладно, – сказала Дженни. – Увидимся на другой стороне.

Хейзел смотрела, не отвлекаясь, пока макушка Дженни не исчезла в толпе, – никогда в жизни она не чувствовала себя такой далекой от сестры. В самолете Дженни закажет Sprite с долькой лайма, полистает бульварный журнал, загнет уголок страницы с гороскопом. Хейзел всегда будет знать такие вещи о Дженни – детали, привычки, пустяковые пристрастия. Но не детали составляют человека. И в последующие дни, недели и месяцы детали Дженни изменятся. Она будет жить в городе, которого Хейзел никогда не видела, и чувствовать солнце пустыни, которое никогда не обжигало кожу Хейзел. Дженни создаст другую версию своей половины целого, намеренно превратив себя в нечто новое. А Хейзел все это время будет здесь. Вот она, Хейзел, парализованная в сверкающем терминале, среди гладких полов и спешащих тел. Вот она, Хейзел, сгорающая от знакомого желания следовать за ней, не отставать и в конце концов превзойти. Вот она, Хейзел, все такая же.

На крытой парковке было темно. В бетонном полумраке Хейзел рассматривала кольцо – предмет из другой вселенной. Аметист и золото медного цвета. Ему здесь не место. Прежде чем отправиться домой, Хейзел открыла бардачок и бесцеремонно бросила кольцо туда. Звон падения. Пусть лежит там забытым, пока не станет казаться, что его вообще никогда не существовало.

* * *

– Вы уверены? – спросила женщина два часа спустя. – Всю длину?

– Всю длину, – подтвердила Хейзел.

Она сидела на вращающемся стуле в самом модном салоне Берлингтона.

От ее одежды все еще пахло крахмалом, как в гостиничном номере, – когда она написала Луису, что опоздает, тот прислал в ответ фотографию десен Альмы с кровавой лункой на месте первого выпавшего молочного зуба.

Парикмахерша щелкнула ножницами, полюбовалась и протянула ей прядь волос: «Вы только гляньте!» В руке у нее висел отрезанный хвостик Хейзел, все еще перехваченный резинкой. С оставшимися сантиметрами волос («Вылитая Эмма Уотсон!» – воскликнула парикмахерша) Хейзел стала похожа на маленького мальчика. На нимфу или фею из сказок, которые она читала Альме. И да – немного на Эмму Уотсон. Завороженная своим отражением, Хейзел вообразила, что всю жизнь прожила в образе этого неузнаваемого человека, что всегда знала это незнакомое худощавое лицо. Хейзел вытащила руку из-под влажного пеньюара и коснулась родинки-слезинки на своей щеке. Она казалась гораздо крупнее, чем раньше. Не столько изъяном, сколько отличительной чертой, которая делала Хейзел самой собой. Это чувство было восхитительным: Хейзел в эйфории смотрела, как близняшка в зеркале открыла рот в смехе, который был похож на пробуждение, на преображение, на спасение.

2 часа

Два часа четыре минуты.

Дженни часто говорила, что все происходит по какой-то причине, – ты всегда дразнил ее за эту банальность. Если все происходит не просто так, то как насчет войн? Как насчет рака, стрельбы в школах? Дженни только мудро и задумчиво качала головой, такая смиренная в своей вере. «У всего должен быть смысл, – отвечала она. – Бессмысленная боль – это не человеческий инстинкт. Мы всегда найдем в ней смысл».

Ты называл ее оптимисткой.

«Это не оптимизм, – возражала Дженни. – Просто выживание».

* * *

У твоей камеры стоит надзиратель. Он кашляет в руку, отхаркивая мокроту. Ты знаешь, зачем этот надзиратель здесь: наблюдение за исполнением приговора возобновилось. Он будет проходить мимо твоей камеры каждые несколько минут, чтобы убедиться, что ты не покончишь с собой. На самом деле ты не хочешь убивать себя, но сделал бы это, если бы мог: в этой ситуации появился бы смысл, если бы ты ее контролировал. Ты искал и ничего не нашел. Ни шнурка, который можно было бы обмотать вокруг шеи. Ни осколка стекла, которым можно было бы порезать вены. В долгом, жестоком ожидании нет никакого смысла.

* * *

– Ансель?

Прибыл капеллан. Под мышкой у него красный сетчатый мешок из «Полунски». Его лысина блестит от пота – с койки, на которой ты лежишь, священник кажется больше, чем когда-либо. Он с лязгом подтаскивает по бетону металлический стул и садится близко к разделяющей вас решетке. В «Стенах» работает другой штатный капеллан, но ты попросил, чтобы из «Полунски» прислали этого, – тебе нравится представлять, как он едет по шоссе на старом универсале с открытыми окнами под тихое бормотание радио.

– Мне дал это начальник тюрьмы, – говорит капеллан, показывая тебе мешок. – Передача от надзирателя Биллингс.

Ты мгновенно узнаешь форму. Твоя Теория. С тех пор как тебя отконвоировали в «Стены», прошло всего два часа, этого времени не хватило бы, чтобы сделать копии в хантсвиллском отделении FedEx, чтобы разослать эти копии издателям, и уж точно не хватило бы, чтобы завезти копию на местную телестанцию. Ты смотришь на мешок, и тебя мутит от осознания правды. Отчаяние расцветает медленно, как сочащаяся рана.

Твоя Теория – твое наследие – никуда не попадет.

Пойти на попятный – это одно. Ты отчасти ожидал этого от Шоны. Но то, что она вернула тебе Теорию таким образом, кажется почти варварством. У тебя нет ни времени, ни ресурсов, чтобы разослать ее самому. Шона это знает. В любом случае без ее участия в плане это было бы бесполезно. Острая, едкая ирония. То, что ты сделал, плохо, но не настолько, чтобы заслужить нужное для Теории внимание. Исправить ситуацию должен был твой побег. Ты, конечно, мог бы разослать Теорию. Но в данной ситуации это бессмысленно.

Никому не будет дела.

* * *

«Зачем все это писать?»

Шона спросила тебя однажды, в самом начале. Ты сидел на полу, разложив вокруг себя блокноты, и твои руки были перепачканы чернилами. «Это единственный способ стать вечным, – сказал ты ей. – Я как будто оставляю частичку себя».

«Что именно ты пытаешься оставить?» – спросила Шона.

«Не знаю, – раздраженно ответил ты. – Мои мысли. Мои убеждения. Разве тебе не кажется важным знать, что частица тебя существует за пределами твоего тела? Что-то, что может пережить смерть?»

Шона только пожала плечами:

«Думаю, некоторые люди и без того достаточно оставили».

* * *

Ты отсылаешь капеллана прочь. Твои блокноты теперь у тебя. Ты раскладываешь страницы своей Теории по кругу на полу, и они ощериваются, как щербатый рот. Сидя по-турецки среди хаоса, ты рассматриваешь доказательство своей гениальности – разложенное в беспорядке, оно выглядит таким маленьким и неразборчивым. Заметки для чего-то большего, чего-то лучшего.

Итак. Вот и все. После того как тебя не станет, твоя Теория исчезнет, попав в лучшем случае в подсобку, а в худшем – на помойку. Размышления и труды всей жизни канут в забвение. Твой взгляд натыкается на случайную страницу, лежащую на бетоне. «Мораль не конечна, – гласит она. – Мораль не постоянна. Всегда есть потенциал для изменений». Кажется невероятным, что такую фундаментальную вещь, как потенциал, можно отнять.

– А как же «Синий дом»?

Сначала ты шепчешь это тихо. Страницы на полу не шевелятся, не шелестят, только смотрят на тебя снизу вверх. Тогда ты произносишь это громче. Слова отзываются эхом, глухо отскакивая от стен.

– А как же «Синий дом»?

Даже если все закончится прямо здесь, даже если никто не будет слушать, всегда есть «Синий дом». «Синий дом» – это твоя непоколебимая Теория. «Синий дом» – это доказательство. Ты экспансивен, как и все остальные. Ты сложный. Ты больше, чем просто злодей.

* * *

«Синий дом» появился в самый разгар лета. Почти через год после того, как Дженни уехала в Техас. Ты разлагался в одиночестве в Вермонте; Дженни уехала, и твои дни были серыми и тихими. Каждый вечер ты ел холодные хот-доги из пластиковой упаковки, а после ужина тащил любимые предметы мебели Дженни в гараж, где распиливал их на куски бензопилой.

Письмо пришло по почте июньским утром. Ты, еще не закрыв сетчатую дверь, небрежно разорвал конверт, и тебя привел в замешательство округлый почерк на линованном листке из блокнота. Ее первое письмо было простым, всего из нескольких предложений.

«Дорогой Ансель.

Меня зовут Блу Харрисон. До того как моего отца усыновили в больнице недалеко от Эссекса, штат Нью-Йорк, у него был старший брат. Думаю, этим братом могли быть вы».

Ты, шатаясь, дошел до кухни и уронил письмо на поцарапанный дубовый стол. В тот момент вселенная показалась тебе одновременно жестокой и чудесной. Мстительной и всепрощающей. Все эти годы Малыш Пэкер кричал не для того, чтобы тебя наказать. Он кричал, как это делают все младенцы: чтобы что-то тебе сказать.

На следующих же выходных ты отправился в «Синий дом». Ты уже проезжал через Таппер-Лейк, развозя мебель, но на этот раз твое прибытие было переполнено жизнью и смыслом. Небо куполом раскрылось над озером, на глянцево-голубой воде сверкало солнце. Ресторан находился в нескольких кварталах от пляжа, в доме, расположенном на маленьком участке земли. Он призывно подмигивал тебе.

Колокольчик у входа звякнул, когда ты вошел.

Ты сразу узнал ее. Блу Харрисон, ссутулившаяся, застенчивая, шестнадцатилетняя, ждала за столиком в углу, вертя в руках пластиковую соломинку. Встреча с ней была потрясающей, ошеломительной. Пока ты не увидел Блу Харрисон, ты не осознавал, насколько постоянным был этот звук. В темной пещере твоей головы, где много лет плакал младенец, воцарилась тишина – облегчение было обескураживающим.

Блу Харрисон выглядела почти в точности как твоя мать.

В это мгновение Малыш Пэкер, казалось, поднял глаза. Успокоенный, милый и моргающий. Как бы говоря: «Наконец-то. Ты нашел меня».

Саффи

2012 год

Саффи умела разгадывать тайны.

Она знала этот зуд. Беспокойное покалывание в кончиках пальцев – погоня и захват, напор и освобождение. Она умела перебирать информацию, дергая за крошечные ниточки, пока не размотается весь клубок. Тайну Саффи могла распутать, а затем изучить: это была точная наука, не допускающая двояких толкований. Но некоторые дела перерастали в нечто более извращенное и сложное; самые страшные тайны превосходили собственные пределы, превращаясь в неведомых чудовищ. Некоторые дела становились каннибалами, которые пожирали сами себя, пока от них не оставалось ничего, кроме хрящей.

* * *

Саффи стояла перед шумной толпой, уверенно положив руки на трибуну. Зал, освещенный флуоресцентными лампами, был набит битком, полицейские бурно переговаривались, сидя на пластиковых стульях, следователи невозмутимо прохаживались вдоль дальней стены. Лейтенант Кенсингтон прислонился к двери, зайдя в помещение лишь наполовину, как будто вот-вот собирался сбежать.

Саффи властно откашлялась. Она расправила плечи и, понизив голос, заговорила в микрофон:

– Как многим из вас известно, мы получили дату повторного рассмотрения дела Лоусона.

В зале стало тихо.

– Через две недели, считая с понедельника. Учитывая широкий резонанс этого дела, окружная прокуратура просит нас о помощи: им нужны наши глаза, наши уши и наши максимальные усилия. Я хочу, чтобы до самого суда вы все дышали, думали и срали этим делом.

Теперь она могла вить из них веревки. Как мало для этого требовалось: знакомый хамоватый тон их собственного мачизма, грубость ради грубости. В течение нескольких месяцев, прошедших с тех пор, как ее повысили до капитана, Саффи старательно приправляла свои распоряжения этим фразами – ей нужно было их доверие. Она отрабатывала различные вариации этой речи годами, шесть из которых прослужила сержантом, а затем четыре – лейтенантом. Сейчас Саффи было сорок, она – единственная женщина-капитан в истории отряда B и давно смирилась с тем, что, чтобы руководить ими, ей придется говорить, как они.

– Сержант Колдуэлл, не могли бы вы кратко рассказать о сути дела?

Коринн прислонилась к стене зала, скрестив руки поверх потертой кожаной куртки, и ее голос зазвучал мягко и ровно:

– Марджори Лоусон убили два года назад на собственной кухне. Ее ударили сковородой по затылку. Ее муж Грег Лоусон, помощник мясника в лавке «Пейнтер и сыновья», был единственным подозреваемым, и все указывает на его виновность. Но благодаря утечке из нашего собственного отдела защита потребовала пересмотра дела.

При этих словах Саффи многозначительно посмотрела на лейтенанта Кенсингтона, который изучал свои дорогие итальянские туфли. Какое-то время назад Кенсингтон был неосторожен в местной таверне, по пьяни болтал с одним из присяжных о несомненной виновности Лоусона, а теперь расплачиваться за все предстояло Саффи. Она унаследовала этот балаган от их прежнего капитана, которого выпихнули в отставку из-за того самого дела, и сейчас ей придется найти нетронутую улику, свежий подход к расследованию. Ей нужно будет слепить что-то новое из горстки пыли.

– Спасибо, сержант, – поблагодарила Саффи. – Льюис и Тамински, я хочу, чтобы вы занялись свидетелями. Опросите всех еще раз, надавите на них как можно сильнее. Хартфорд, возьмите на себя семью жертвы, выясните все, что сможете, о браке Лоусонов. Бенни и Магс, на вас – криминалистическая экспертиза. А вы, Кенсингтон, будете взаимодействовать с прокуратурой и адвокатами. Вердикт остается за обвинением, но в следующие две недели мы приложим все усилия, чтобы помочь им выстроить дело. Давайте приступим к работе.

Когда полицейские разошлись, Саффи повернулась к пробковой доске. Она запомнила фотографии, но в месте преступления было что-то особенное. Когда Саффи слишком долго сидела над делом и все ее зацепки никуда не приводили, она возвращалась к физическим фактам: Марджори Лоусон была распростерта на полу собственной кухни, и кровь из ее затылка лужицей растеклась по свежевымытому кафелю. В духовке горел свет, комната была наполнена дымом, кукурузный хлеб подгорел до состояния обугленного полена.

– Капитан.

Это была Коринн. Ее единственная женщина-следователь, лучшая из всех. Коринн стала первой, кого Саффи наняла после своего повышения до лейтенанта после того, как Моретти вернулась в Атланту. Под руководством Саффи Коринн раскрыла десятки дел об убийствах и использовала влияние своего свекра на суперинтенданта, чтобы помочь с повышением до капитана. Сейчас она стояла рядом с Саффи, ссутулившись, с волосами, собранными в гладкий низкий хвост. Коринн была одновременно тактичной и сообразительной, и ее тонкое чувство юмора помогло Саффи пережить немало долгих ночей.

– Мы облажались, – тихо сказала Саффи, чувствуя себя маленькой в тени фотографий.

– Не вы, – возразила Коринн.

– Ты же знаешь, что это не имеет значения, – вздохнула Саффи. Коринн не стала спорить.

День тянулся медленно. Саффи вместе с Льюисом и Тамински прошлась по свидетельским показаниям, перетасовала заявления о сверхурочных, проглотила ледяное буррито, одновременно утверждая заявку на фургон наблюдения для операции по борьбе с наркотиками. К тому времени, как летнее солнце село, бо́льшая часть ее команды разъехалась по домам или на выезды и в участке воцарилась тишина. Саффи знала, что ей стоит немного отдохнуть, прежде чем она вернется завтра – в субботу, ее единственный предполагаемый выходной, – но воздух был удушающе влажным, и ее грудь наполнилась знакомым томлением.

Ей не следует этого делать. Это ненормально. Это не совсем разумно. Но Саффи осталась в одиночестве, в блаженном одиночестве, и ночь ее не осудит. Она не поддавалась порыву уже несколько месяцев: в последний раз это случилось в апреле, серым вечером под проливным дождем.

Саффи вытащила из-под стола картотечный ящик. Папка лежала именно там, где она ее оставила, – среди других висяков, закрытых и забытых. Саффи никому не рассказывала. Это был ее самый глупый секрет, самый сладкий стыд.

Девочки из 1990 года ничего не дали ей взамен. И все же Саффи зажала папку с их делом под мышкой и поплелась на затхлую, пустую парковку. Девочки всегда выскальзывали в моменты вроде этого, когда она чувствовала себя застрявшей или расстроенной, когда заходила в тупик, как в случае с делом Лоусона. Иззи, Анжела, Лила. Они выползали из этой папки, заговорщицки перешептываясь. Они появлялись на заднем сиденье ее служебного «Форда-Эксплорера» или за спиной подозреваемого в комнате для допросов, дразнящим толчком, постоянным напоминанием. Да, теперь Саффи капитан. Но когда-то она была девочкой. Каждая тайна – это история, и иногда, чтобы увидеть ее целиком, нужно вернуться к самому началу.

* * *

Той ночью пришла Иззи. Призрак во сне. Девочки подталкивали Саффи вперед, а затем заманивали назад – девочки были такими, какими они могли бы стать. Иззи на крыльце на рассвете. Далеко за тридцать, заляпанные очки, ее любимая потрепанная фланелевая рубашка. Чашка кофе на чистом стеклянном столике. Ее пальцы очищают сваренное вкрутую яйцо, облупившийся лак на ногтях ярко поблескивает на фоне белой скорлупы. Обнажается склизкая кожица яйца, уязвимая и беспомощная, скользкая, как новорожденный младенец.

* * *

Проснувшись на следующее утро, Саффи знала, что она сделает. Ночью июнь вступил в свои права – за окном ее спальни одиноко брезжил рассвет, пропотевшее постельное белье неприятно пахло и нуждалось в стирке. Ее телефон уже пищал.

«Утром буду просматривать протокол допроса Лоусона, – написала Коринн. – Хотите, чтобы я отметила что-то конкретное?»

Саффи протерла глаза и быстро набрала ответ:

«Вернись к свидетелям защиты, поищи какие-нибудь нестыковки. Обратись за помощью к лейтенанту. У меня сегодня выходной».

К тому времени, как взошло солнце, Саффи сидела в машине. В голове у нее все еще стоял туман, кондиционер работал на полную мощность, распространяя запах затхлости и пластмассы. Разворачивая злаковый батончик, она выехала на шоссе, где желтые линии разметки уже дрожали от нагревающегося воздуха.

После тринадцати лет езды по этому маршруту Саффи знала все повороты наизусть. Она достигла границы штата и въехала в Вермонт, озеро Шамплейн в зеркале заднего вида становилось все меньше, а поля сменялись торговыми центрами. Мчась по пустой дороге, Саффи достала из бардачка пачку сигарет. Вообще-то она не курила с подросткового возраста. Но во время этих поездок позволяла себе выкуривать столько сигарет, сколько хотела. Этой поездкой она уже нарушала свои собственные правила. Уже испытывала стыд и вину – и отказывать себе в крошечном удовольствии казалось бессмысленным.

Ей не нужно было от Анселя Пэкера ничего конкретного. Она никогда не подходила к нему, никогда не выдавала своего присутствия. У ее желания не было ни логики, ни причин – ей нужно было только видеть. Наблюдать. Когда торговые центры сменились рядами обшарпанных старых домов, Саффи стряхнула в окно облачко пепла и подумала, что ее желание похоже на ржавую, ветхую, бесконечно вертящуюся карусель.

Когда она подъехала к маленькому желтому домику, утро уже перешло в жаркий летний день. Саффи припарковалась на обочине. Она открыла блокнот, сделала глубокий вдох и, прищурившись, огляделась.

Без Дженни все стало выглядеть иначе. Трава слишком разрослась, растения в горшках засохли, на крыльце валялись грязные мужские ботинки. За последние девять месяцев Саффи трижды приезжала к дому, прежде чем решилась позвонить в больницу и узнать очевидное. «Техас, – сказала регистраторша. – Она нашла там новую работу».

Дженни уехала.

Саффи разговаривала с Дженни только один раз у больницы, тринадцать лет назад, – когда она вспомнила тот неуклюжий разговор, то, как она тогда напортачила, ее наполнила нежность к себе в молодости. Тогда она была начинающим следователем, бестактным и полным надежд. В следующие десять лет, в свободные выходные, Саффи наблюдала, как Дженни взрослеет. Она видела мусорный бак, переполненный пустыми бутылками из-под вина, видела, как Дженни смотрит реалити-шоу по телевизору, как они с Анселем проводят ночи порознь – Дженни в гостиной, а Ансель в гараже. Однажды она видела сестру Дженни – поразительное сходство, – когда та приезжала к ним в гости с двумя детьми. Дженни смеялась, пристегивая маленького мальчика к автокреслу.

Теперь дом выглядел совершенно заброшенным, хотя пикап Анселя был припаркован по диагонали на подъездной дорожке. Гирлянды упали с крыльца на забор, занавески с принтом из вишенок криво висели на кухонном окне. Двигатель машины урчал, и Саффи почувствовала знакомое разочарование. Глупо было сюда приезжать. Здесь ничего нет. Саффи хотелось плакать от собственной непрактичности, как от уродливого отражения в зеркале. Когда она уже собиралась заставить себя развернуться и отправиться домой, послышался скрип сетчатой двери.

Ансель вышел на улицу в тяжелых рабочих ботинках и джинсах, забрызганных штукатуркой. На нем была поношенная футболка, пожелтевшая в подмышках, под которой проступал пивной живот. Волосы Анселя поредели, на потном носу сидели очки в роговой оправе. Саффи с любопытством выпрямилась, когда он залез в кабину пикапа.

Она немного подождала, пока он задним ходом выезжал с подъездной дорожки. Ей вдруг захотелось жевательной резинки – сигареты оставили горечь в горле, сухость и першение.

Если Саффи чему-то и научилась на работе, так это следующему: мужчины вроде Анселя терпеть не могут уязвимости. Они ее не выносят.

* * *

Разумеется, есть паттерны. Есть тенденции, сходства, личностные профили, разработанные ФБР. Саффи и ее следователи таким образом определили многих своих подозреваемых: тренера по гимнастике, который ухаживал за тихими девочками; насильника, который посещал каждое городское собрание, чтобы лишний раз послушать о собственных преступлениях; бывшего морского пехотинца, который избивал свою первую жену, избивал вторую жену и убил третью. Но Саффи приписывала свой успех знанию: на каждого преступника, который соответствует стереотипу, приходятся десятки других, которые под стереотип не подходят. У каждого мозга свои отклонения – человеческая боль проявляется разнообразными загадочными способами. Необходимо найти триггерную точку, место, где поселилась и загноилась боль, уязвимость в каждом жестоком человеке, которая толкает его на насилие. Саффи знала, что нужно изучить все эти тонкости, попытаться понять, и это действие казалось невыносимо интимным. Невыносимо человечным. А иногда – похожим на извращенную форму любви.

* * *

За десять лет, что Саффи следила за Анселем Пэкером, она ни разу не видела, чтобы он просто так, не везя кому-то мебель, покидал этот маленький городок в Вермонте. Она следовала за ним до супермаркета. Она следовала за ним до работы в мебельном магазине, до бара в соседнем квартале. Однажды она проследила за ним до барбекю на заднем дворе, где он сидел за столом для пикника, потягивая пиво, пока Дженни болтала со своими друзьями.

Саффи ждала, что включится поворотник или стоп-сигналы, но Ансель продолжал ехать. Он направился на север, обогнул озеро Шамплейн, пересек границу штата Нью-Йорк, проехал мимо дома мисс Джеммы и двинулся к Лейк-Плэсиду. К тому времени, как Ансель наконец свернул с шоссе, прошло уже несколько часов, и мочевой пузырь Саффи готов был лопнуть. Они снова оказались на территории отряда B, в маленьком городке, о котором Саффи знала лишь понаслышке. Таппер-Лейк, штат Нью-Йорк.

«Долгожданный выходной, – поддразнила ее Кристен по телефону несколько вечеров назад. – Чем займешься, капитан?» Сегодня утром у сына Кристен был футбольный матч, плей-офф чемпионата, и Саффи пропустила его без объяснения причин. Она представила себе субботу, о которой ей следовало бы мечтать: дольки апельсина в перерыве между таймами, груда игрушечных грузовичков на пледе для пикника, мороженое по пути домой.

Вместо этого она была сейчас непонятно где и беспокойно ерзала на сиденье. Они достигли северной окраины Таппер-Лейка, и пикап Анселя ненадолго остановился на заправке, а затем подъехал к дому, выкрашенному в ярко-синий цвет жевательной резинки. Когда Ансель неуклюже вылез из машины, Саффи присмотрелась повнимательнее.

Это был ресторан. В витрине стояло ламинированное меню, а над дверью висела маленькая кованая вывеска, ржаво-красная и едва заметная.

«Синий дом».

Был почти полдень, и Саффи отчаянно хотелось в туалет. Ей не стоило этого делать – это было неразумно, опрометчиво и уж точно непрофессионально, – но Саффи знала, что последует за ним внутрь. Она построила на этом убеждении карьеру и не раз доказывала свою правоту: у каждого есть тайны. Каждый живет, что-то скрывая.

Саффи тоже. Сейчас она посещала психолога, женщину по имени Лори, которая работала на втором этаже старого офисного здания. На кофейном столике у Лори стояла коробка с бумажными платочками, а на подоконнике – успокаивающая коллекция растений в горшках. Они говорили в основном о работе Саффи, об ужасах, которые она видела изо дня в день: женщины, забитые до смерти в своих постелях, дети, заморенные голодом и прикованные цепями в подвалах, бесконечные передозировки. Саффи неоднократно пыталась сменить тему, обсудить свой новый ремонт – недавно она с помощью Кристен переделала кухню – или проблемы на личном фронте, мужчин, которые появлялись и исчезали из ее жизни, редко вызывая у нее продолжительный интерес. Она рассказала Лори о папке с рецептами, которая лежала у нее на кухонном подоконнике, о раджастханских блюдах, которые она часами искала в интернете, о лаал маасе[7] и дал бате[8], ингредиенты для которых она заказывала по почте. Но Лори всегда возвращала разговор к ее работе. К зверствам, свидетельницей которых Саффи становилась каждый день. «Что привлекает вас в этой работе? – любила спрашивать Лори, благожелательно наморщив лоб. – Какая часть вашего детского "я" чувствует себя как дома в условиях травмы?»

Саффи всегда боролась с желанием закатить глаза. Она подумывала о том, чтобы вообще отказаться от психотерапии, но хотела подать пример своим молодым следователям, мужчинам, которые прятались за показной мужественностью полицейской работы, отпуская неуклюжие шутки о геях и сплевывая табак. Теперь она была капитаном. Она знала, как внимательно они за ней наблюдают.

Глядя, как Ансель, топая ботинками, поднимается по крыльцу в «Синий дом», Саффи вспоминала слова Лори, то, как Лори раздражающе мудро склоняла голову набок: «Как насчет вашего детского "я"?»

«Ладно, – неохотно подумала Саффи, когда Ансель подошел к двери. – Так как же насчет нее?»

Саффи все еще иногда скучала по той девочке, которая ночами напролет лежала без сна на верхней койке. Ее желание было таким ясным: она хотела, чтобы ее мать вернулась из мертвых. Она так часто думала об отце, что он приобрел мифическое значение, как справедливость или истина, навсегда оставшись непостижимым. Хотя ее детство было омрачено горем, в приюте мисс Джеммы все было проще: тогда она точно знала, чего желать, и все ее поступки были подчинены этому простому желанию, которое бурлило в ней непрерывным потоком.

Но потом это прошло. Саффи избавилась от тоски, отделалась от нее то ли в свои бунтарские подростковые годы, то ли в неловком возрасте от двадцати до тридцати. Она заменила ее отчетами по делам, которые ей сдавали в три часа ночи, допросами, от которых подозреваемые плакали, семичасовыми поездками только для того, чтобы опросить свидетеля. Саффи вглядывалась в затылок Анселя, пока тот не исчез в ресторане. Она думала о том, насколько ему удалось справиться с этой тоской – или, что еще важнее, насколько тоска все еще его одолевала?

* * *

Интерьер «Синего дома» был по-домашнему уютным и ярким, но в то же время обшарпанным и обветшалым: семейное заведение явно знавало лучшие дни. Колокольчик над дверью звякнул, возвещая о приходе Саффи, и вызвал легкий приступ паники – это была плохая идея. Ей стоило бы поехать домой и поужинать пиццей на заднем дворе у Кристен, что было традицией после футбольных матчей.

Но в то же время это казалось необходимым. На удивление правильным.

– Что вам принести?

Женщина за стойкой администратора тепло улыбалась. Ее вьющиеся волосы были убраны под эластичную повязку, а передник перепачкан кетчупом и жиром. На вид Саффи дала ей лет тридцать пять. К ее переднику был криво приколот бейджик: Рейчел.

– Просто чай со льдом, – попросила Саффи и кивнула в сторону бара. Она старалась вести себя естественно, а не как сотрудница полиции, хотя грань между тем и другим явно размылась. – И где у вас туалет?

Когда Рейчел указала ей в дальний конец ресторана, Саффи быстро огляделась в поисках Анселя. Искать пришлось недолго. Он сидел на шатком стуле за столиком у окна напротив юной девушки. Подростка. Ее волосы, заплетенные в косу, были перекинуты через плечо – она выглядела застенчивой и нервной.

Запершись в туалете, Саффи осознала в себе незнакомое чувство. Ужас, новый и острый. Со спущенными до колен трусами Саффи выдыхала в ладони, окутанная отвратительными запахами хлорки, мочи и жареной пищи. Она чувствовала себя глупо из-за своей паранойи. Но когда Саффи открыла кран с горячей водой и ополоснула дрожащие руки, она поняла, что ей не отделаться от увиденного. Тоска во взгляде Анселя. Девушка была юной. Слишком юной.

Когда она вернулась в зал, на дальнем конце барной стойки ее ждал стакан чая со льдом, оставивший лужицу конденсата на облупившемся виниле.

– Что-нибудь из еды?

Саффи молча покачала головой. Рейчел скрылась на кухне, дверь захлопнулась, и Саффи увидела фотографию. Распечатанная в хорошем качестве и вставленная в рамку, она висела на кухонной двери. Вокруг вырос маленький алтарь, к написанным от руки записочкам были приколоты засушенные цветы. Мужчина на фотографии улыбался на фоне обшитой синими панелями стены – этого самого дома, – и у него на коленях, обвив руками его шею, сидела маленькая девочка. От этого снимка Саффи стало еще больше не по себе. Дело было не в его имени – Эллис Харрисон, – не в датах: 1978–2003, он умер в возрасте двадцати пяти лет, – и даже не в девочке, явно младшей версии девушки-подростка, которая сейчас сидела в углу. Дело было в форме лица мужчины. В его улыбке. Он был очень похож на Анселя Пэкера.

– Вообще-то, – сказала Саффи, когда Рейчел вернулась, – я возьму сэндвич с тунцом и плавленым сыром.

Запихивая в рот кусочки сэндвича, Саффи напряженно прислушивалась. Расположение барной стойки не позволяло ей видеть столик Анселя, но до нее доносились отдельные слова и отголоски фраз. Голос девушки. «Уведомление от банка о взыскании. Не знаю, что мы будем делать».

– Как давно вы открыты? – спросила Саффи у Рейчел, когда та принесла счет в засаленной пластиковой папке.

– Мы с мужем купили этот ресторан в девяносто седьмом. С тех пор я им и управляю.

Саффи кивнула на мемориал на кухонной двери:

– Вы справляетесь со всем в одиночку?

Рейчел прислонилась к стойке, в уголках ее глаз появились усталые морщинки:

– Я не одна. Мне помогает дочь.

Они обе обернулись в ее сторону. Ансель рассеянно провел рукой по своим редеющим волосам. Девушка покраснела, водя пластиковой соломинкой по остаткам льда в пустом стаканчике из-под колы. К горлу Саффи подступил необъяснимый страх. «Беги! – хотелось крикнуть ей. – Держись подальше от этого мужчины!»

– Сколько ей лет? – спросила Саффи вместо этого.

– Шестнадцать. – Рейчел закатила глаза и повеселела. – Хотя Блу, кажется, воображает, что ей тридцать.

Саффи оставила на столе двадцатку и на дрожащих ногах вернулась обратно к машине. Солнце яростно палило по тротуару. Ансель и та девушка.

Шестнадцать.

Его любимый возраст.

* * *

То, что случилось с девочками в 1990 году, было несчастным случаем. Это произошло в порыве страсти, это было тщательно спланировано, это был серийный убийца, проезжавший через город. Это был чей-то отец, чей-то дядя, чей-то беспутный брат. Может быть – только может быть – это был Ансель Пэкер. В какой-то момент вопрос «почему?» перестал иметь значение, уступив место ключевому вопросу «кто?». Несправедливость казалась вопиющей, неоправданно жестокой. Годы размышлений и наблюдений, а затем неизбежное забвение со стороны мира. В какой-то момент все они превратились в Марджори Лоусон, распростертую на полу и взывающую к справедливости.

* * *

В понедельник утром в участке было оживленно. В дверь кабинета Саффи бойко постучал лейтенант Кенсингтон. Его форма была свежевыглаженной, волосы зализаны назад, на пальце тускло поблескивало обручальное кольцо. Жена Кенсингтона всегда ненавидела Саффи: полицейские любили распускать слухи о Саффи и Кенсингтоне, соперниках, работающих бок о бок. Она отмахивалась от них, а заодно и от своего раздражения. Кенсингтон был придурком и посредственным детективом, но быстро продвигался по служебной лестнице благодаря своей харизме.

– Прокуратура интересуется подвижками, – сказал Кенсингтон, покачиваясь на каблуках.

– У нас их нет, – отрезала Саффи.

– Я могу чем-то помочь? – спросил он с сочувствием в голосе.

Саффи поразилась его наглости: он держался так невинно, будто не сам создал эту проблему. Однажды вечером Кенсингтон напился, узнал члена суда присяжных, сидевшего на табурете у стойки, подошел и завел разговор. Его спас дядя, давний и уважаемый капитан отряда C. Если бы Саффи совершила ошибки Кенсингтона, ее немедленно уволили бы.

– Позовите Коринн, – попросила Саффи. Она в совершенстве овладела этим тоном, одновременно теплым и пренебрежительным. На службе она старалась не терять самообладания, в отличие от предыдущего капитана, который как-то пробил кулаком стекло машины.

Прошло два дня с тех пор, как Саффи проследила за Анселем до «Синего дома», и образы увиденного преследовали ее, мешая сосредоточиться. Даже проводя утренний разбор полетов, отвечая на бессвязные вопросы и распределяя задачи, Саффи представляла их. Анселя и ту девушку, спокойно сидящих за столиком в закусочной. В их встрече было смущенное напряжение первого свидания, и это никак не вязалось с тем, что мать девушки непринужденно стояла за стойкой. Она не могла уснуть, вспоминая, с какой явной тоской Блу смотрела на Анселя. Она не могла понять, чему именно стала свидетелем.

Когда Коринн просунула голову в кабинет Саффи, та массировала виски, предчувствуя надвигающуюся головную боль. Коринн настояла на том, чтобы ее называли по имени, это помогало ей избегать подначек со стороны полицейских – им было неловко, «не к лицу» произносить ее женственное имя ради своих грубых шуток.

– Садись, – пригласила ее Саффи.

– Я перечитала доводы защиты, – вздохнула Коринн. – Дело плохо, капитан. Если прокуратура не может заставить свидетелей дать повторные показания, то вряд ли сможем и мы.

– Мы что-то упускаем, – сказала Саффи.

– Возможно. Если так, то это зарыто глубоко.

Из общего зала доносилось знакомое улюлюканье парней, которые, как всегда, буянили. В полиции Нью-Йорка, из низших чинов которой ее выдернула Саффи, у Коринн все наверняка было по-другому – там, в Бронксе, она, чернокожая женщина, чувствовала себя не так изолированно. Иногда Саффи задумывалась, не жалеет ли Коринн о том, что переехала сюда и приняла ее наставничество. Саффи долгое время пыталась справиться с противоречиями своей работы: привилегиями, которые давал ее жетон, и тем фактом, что тюрьмы заполнены почти исключительно чернокожими и мулатами. Она постоянно терпела нападки невежественных людей, злонамеренных и благонамеренных, – она знала, каково носить пистолет на бедре. С Коринн Саффи ощущала себя не такой одинокой.

– На этот раз мы могли бы сослаться на умысел, – предложила Коринн. – Все эти звонки Марджори в полицию, случаи домашнего насилия. Мы могли бы посильнее на это опереться, попытаться раскопать больше. Но обвинение знает, что шансы невелики.

Саффи представила себе лицо Грега Лоусона. Бледный, пухлый, одутловатый алкоголик. Просто очередной плохой мужчина, который, угрюмо понурив голову, клялся присяжным в своей невиновности. Эта работа действовала ей на нервы. Не трупы, не пропавшие дети, не вездесущие опиоиды. А именно это. Мужчины вроде Лоусона, которые считали, будто само их существование дает им право на вседозволенность. Мужчины, которые получили весь мир на блюдечке, разрушили его и все равно продолжают чего-то требовать.

– Вы в порядке? – спросила Коринн, вставая, чтобы уйти.

Иногда после работы Саффи и Коринн заезжали в закусочную на шоссе, чтобы перекусить чизкейком и выпить кофе, – в ту самую закусочную, где пропала Анжела Майер. Они обсуждали новых подозреваемых, развивали старые догадки. Дело Иззи, Анжелы и Лилы все еще оставалось открытым, хотя к нему уже много лет никто не прикасался; Саффи обрисовала Коринн основные моменты, представив Анселя Пэкера как перспективного подозреваемого среди множества тупиковых зацепок.

– Мне нужна твоя помощь еще кое в чем, – сказала Саффи, прежде чем Коринн успела уйти. – Закрой дверь.

* * *

В ту ночь дом Саффи казался особенно пустым. Она скинула обувь, заперла свой жетон и пистолет в шкафчике в прихожей. Тишина была гнетущей – в сумеречном полумраке ее гостиная выглядела аскетичной и безжизненной, мебель зловеще вырисовывалась в потемках. Она плюхнулась на диван, достала из кармана телефон и открыла электронную почту. Комнату озарило голубым сиянием, ее почтовый ящик обновился.

Ничего.

«Та женщина говорила, что это может занять некоторое время», – сказала ей Кристен, пытаясь успокоить. Идея обратиться в агентство принадлежала Кристен – впервые она упомянула об этом, когда они открывали коробку с декоративными подушками, которые заказали в Индии. Саффи занималась ремонтом с помощью Кристен, полагаясь на безупречное чувство вкуса своей подруги. Несколько лет назад, когда Саффи только начала изучать индийскую культуру – религию и искусство, географию и кухню, азы, которые мог бы дать ей отец, – она заказала картину в раме с видом Джайпура, написанную художником из Раджастхана. Она повесила картину на стену в своей спальне и перед сном часто смотрела на нее, находя в ней утешение.

Саффи знала об отце очень мало. Только то, что он был приглашенным студентом на той же программе по социологии в Университете Вермонта, что и ее мать, молодым человеком из Джайпура, который вернулся на родину еще до ее рождения. Шаурья Сингх. Недавний беглый поиск выявил сотни мужчин – она прочитала, что это имя примерно переводится как «храбрый», и представила, как та же сила течет в ее собственных венах.

Обновляя свой почтовый ящик, она ощущала волнение, которое очень старалась скрыть от себя. В агентстве предупредили, что на поиск биологического родителя могут уйти месяцы, а то и годы. Саффи не знала, поделилась ли ее мать новостью о своей беременности – не из-за этого ли он уехал, – и знает ли он вообще о ее существовании? Ей следовало приготовиться к плохим новостям. Но никаких новостей не поступало. Каждое утро она первым делом проверяла свой почтовый ящик, надеясь увидеть логотип агентства. Прошло больше шести недель.

Саффи знала, что ей нужно приготовить ужин. Замороженную пиццу. Ей нужно переодеться из своей мятой рабочей одежды и расчесать волосы. Вместо этого она написала Коринн, которая уже наверняка была дома, ужинала, смотрела телевизор или совершала пробежку по полям за семейной фермой своего мужа.

«Нашла что-нибудь?»

Она подождала.

* * *

– Они родственники, – взволнованно сообщила Коринн на следующий день. – Ансель Пэкер и Харрисоны.

Они сбежали в свою любимую закусочную – в участке была слишком гнетущая атмосфера, все смотрели на Саффи, ожидая указаний, – и кофе Саффи сейчас остывал в заляпанной желтой кружке.

– У Анселя нет семьи, – чересчур поспешно возразила Саффи.

Коринн подняла брови. Много раз они сидели в этой самой кабинке, уходя с головой в нераскрытые дела, ища выходы, выдвигая версии и переосмысливая мотивы. Саффи описывала Анселя как подозреваемого, не более того. Но Коринн обладала безошибочным чутьем на брехню – главным образом поэтому Саффи ее и наняла. Острый взгляд Коринн выходил за рамки детективной работы и проникал в самую суть человека. «Она как живой полиграф», – шутила семья Коринн в конце лета, когда они устроили костер на своем участке. Саффи не рассказывала Коринн ни о приюте мисс Джеммы, ни о выходных, которые проводила в засаде в Вермонте, растрачивая последние десять лет своей жизни, но она не удивилась бы, если бы Коринн каким-то образом обо всем этом узнала.

– Рейчел Харрисон была замужем за Эллисом Харрисоном. Они купили ресторан и родили дочку, Блу, когда были совсем молодыми. В 2003 году он умер. Рак. Я нашла его личное дело в частной школе в городе – школьный психолог упомянул, что Эллис был усыновлен, поэтому я позвонила в округ и проверила архивы. И угадайте, у кого был старший брат, согласно тому же отчету?

– Младенец, – пробормотала Саффи.

– Родители бросили Эллиса и Анселя на ферме неподалеку от города. Вот адрес, если он вам нужен.

Коринн протянула через стол оторванный листок бумаги из блокнота, и Саффи быстро сунула его в карман.

– Так почему же Ансель там? В «Синем доме»?

– Вот этого-то я и не могу понять, – сказала Коринн. – Блу переходит в предпоследний класс в школе Таппер-Лейка. Рейчел управляет рестораном. У них всего двое сотрудников, повар и посудомойщица. Но с финансами все плохо, очень плохо. Они просрочили платежи по огромному кредиту, и, судя по всему, скоро банк потребует долг ко взысканию.

– Так, может, ей нужна помощь? Деньги?

– Возможно. – Коринн пожала плечами. – Хотя непохоже, что у Анселя много денег.

Саффи прижала два пальца к переносице, пытаясь остановить нарастающую головную боль.

– Блу может об этом и не знать. Возможно, она пригласила его туда, чтобы попросить о помощи. Но как она его нашла? И почему именно сейчас?

– Я могла бы спросить вас о том же.

Коринн смотрела на нее с жалостью. Саффи уставилась в окно, за которым плавилась под солнцем пустая парковка.

– Почему это дело, капитан? Учитывая приближающийся суд над Лоусоном, почему мы здесь?

– У меня есть предчувствие. – Где-то на задворках сознания Саффи Моретти закатила глаза. Самый важный урок, который преподала ей Моретти: чувства ничего не значат, пока не станут фактами.

– Чувства не…

– Я знаю, – перебила Саффи. – Мне это нужно, Коринн. Поддержи меня в этом деле.

Коринн отхлебнула кофе и пожала плечами:

– Для Пэкера дорога туда и впрямь неблизкая. Возможно, вы правы. Возможно, в этом что-то есть.

Подошла официантка со счетом. Она была молода, лет двадцати, веснушки беспечно рассыпаны по груди. Саффи стало интересно, помнят ли в этой закусочной Анжелу Майер – говорят ли о ней до сих пор или она исчезла из коллективной памяти этого заведения. Саффи с удивлением осознала, что впервые за много лет чувствует себя настороженно. Ей было страшно.

* * *

Когда Саффи представляла Анжелу, она видела ее на пляже. В Калифорнии или, может быть, в Майами. Широкое голубое небо над балконом. Анжела стала бы агентом по недвижимости или представителем фармацевтической компании, владелицей однокомнатной квартирки на побережье. Она проводила бы воскресенья, делая домашние маски для лица, и научилась бы готовить ризотто – как и Саффи, ей было бы скучно с большинством мужчин. Саффи часто представляла, как Анжела стоит на этом балконе в своей любимой шелковой пижаме, наслаждаясь одиночеством, а солнце опускается за нежно набегающие волны.

* * *

За семь дней до суда над Лоусоном Саффи вернулась в «Синий дом».

Утро буднего дня. О том, куда она уехала, знала только Коринн – когда Саффи пообещала, что обернется быстро, Коринн искоса бросила на нее обеспокоенный взгляд. Конечно, это была тактика избегания, дело Лоусона отняло у нее все силы. Ей нужно было что-то найти, что угодно. Когда Рейчел принесла тарелку с яичницей и панкейками, Саффи заметила волдыри у нее на костяшках пальцев, обожженных о край духовки.

– Рада снова видеть вас здесь, – сказала Рейчел, вытирая руки о передник.

Из стереосистемы в углу лился классический рок. Саффи оглядела зал: десяток столиков с четырьмя стульями у каждого, на скатертях с надеждой разложены салфетки и столовые приборы. Она была единственной посетительницей. Ресторан напоминал обыкновенный дом среднего класса, когда-то амбициозный, а теперь слегка запущенный. Нижний этаж был переделан, чтобы вместить промышленную кухню, лестница в задней части вела на второй этаж. Саффи предположила, что там находятся жилые комнаты. Когда она размазывала вилкой желток, с заднего двора донесся низкий рокочущий смех.

За окном Блу взбиралась по расколотым ступенькам на веранду. В руках она несла тяжелый ящик с инструментами, на ней была футболка с надписью «Команда по легкой атлетике Таппер-Лейка», волосы собраны в растрепанный хвостик. Крошечные джинсовые шорты, пластиковые шлепанцы.

За ней шел мужчина. Он смеялся, его голос был низким, как раскаты грома. Ансель.

На мгновение Саффи не поверила своим глазам. Изумление немедленно сменилось замешательством. Она непонимающе заморгала: Анселя не должно было быть здесь. Он должен был вернуться в Вермонт, пойти на работу в мебельный магазин, спать на постельном белье, которое оставила Дженни. Он не должен был быть здесь, доставать из кармана рулетку и измерять ею ветхие перила. Он вытащил из-за уха карандаш и что-то сказал Блу. Саффи не слышала слов, только гул их разговора, расслабленного и беззаботного.

Этот старый трепещущий страх. Его неистово бьющиеся крылья.

– Все в порядке?

Рейчел посмотрела на тарелку Саффи с недоеденной яичницей, пленка застыла поверх желтков.

– Вы занимаетесь строительством? – как бы невзначай спросила Саффи, разламывая панкейки ребром вилки.

– Вроде того, – ответила Рейчел. – У нас были трудные несколько лет. Нам помогает друг. Скоро у нас снова будут столики на улице.

– Ваша дочь, – сказала Саффи. – Она тоже помогает?

Вежливая улыбка. Едва заметный проблеск подозрения.

– Напомните, откуда вы? – Рейчел поставила кофейник на стол.

– Из Эссекса, – слишком поспешно ответила Саффи. – Я здесь ради хайкинга.

– Что ж, – сказала Рейчел. – Вы приехали в правильное место.

Пока Рейчел описывала самые популярные хайкинговые маршруты в округе, Саффи кивала, прислушиваясь к звукам снаружи. Непринужденный смех Блу и Анселя едва проникал сквозь стекло.

– Я скоро вернусь, – пообещала Саффи, расплачиваясь по счету. Рейчел кивнула и задержала на ней взгляд, прежде чем забрать фарфоровую тарелку с застывшей яичницей.

* * *

Таппер-Лейк был маленьким. Хорошеньким. Он был похож на полдюжины других городков, окружающих Лейк-Плэсид, – Саффи ехала медленно, изучая живописные обшарпанные улочки. Озеро, заросшее водорослями, было мутно-зеленым, полуразрушенные причалы тонули в воде. Здесь была маленькая библиотека со скошенной крышей, средняя и старшая школы, расположенные в одном здании, музей, «Макдоналдс», заправочная станция «Стюарт». Гора с закрывшимся лыжным курортом, усеянная заброшенными кресельными подъемниками. Приземистый маленький мотель находился в нескольких кварталах от «Синего дома» – когда Саффи увидела пикап, лениво припаркованный на стоянке, внутри у нее все оборвалось.

Грязный белый пикап.

Ансель не собирался уезжать.

Саффи поняла, что это неспроста. Она включила кондиционер и откинула с шеи мокрые от пота волосы. Таппер-Лейк был частью навязчивой, необъяснимой истории, которая годами не давала ей покоя. Это была история Анселя, история Лилы – это была запутанная, сложная история ее собственного сердца.

* * *

«Чего вы хотите, Саффрон?» – спросила Лори на сессии неделей ранее.

Вопрос был простым и прямолинейным. Саффи побледнела, когда Лори посмотрела на нее из-под сдвинутых на середину носа очков, – над столом в кабинете висело несколько пейзажей с обширными полями и болотистыми прудами.

Они обсуждали Филиппа, пилота, с которым Саффи встречалась в прошлом году. Она порвала с ним, когда все стало слишком серьезно и он начал разочарованно ворчать, если после ужина звонил ее рабочий телефон.

«Вы жаждете успеха на работе, – сказала Лори, когда вопрос повис в воздухе. – Это очевидно. Но меня интересует то, что скрывается за этим желанием. Потребность в признании? В восхищении? В любви?»

«У меня полно любви», – огрызнулась Саффи. И это было правдой. У нее была Кристен и мальчики, которые бросались к Саффи на шею, когда она приезжала в будние вечера с коробками пончиков Entenmann's. У нее были мужчины вроде Филиппа, Брайана или Рамона из подразделения по борьбе с терроризмом, которые время от времени объявлялись и делали все, о чем она просила. У нее была Коринн и ее команда следователей. У нее были долгие ночи за разгадыванием головоломок. Тяготы полицейской работы казались терпимыми сквозь призму любовного романа между ней и правдой. Но это видение становилось все более эфемерным. Саффи не могла постичь цель правды, если не верила, что она восторжествует. Все начиналось так просто: Саффи хотела ловить плохих парней и сажать их за решетку. Но это тоже не было любовью. Это было что-то жесткое, злое – то, что Саффи знала о себе лучше всего.

Лори смотрела на нее так долго, что Саффи поежилась, нарыв боли вздувался у нее внутри, пока она не начала задыхаться. Она была уязвлена. Она кипела. Больше она не произнесла ни слова. Посреди сессии Саффи встала и ушла.

* * *

Фермерский дом находился в двадцати километрах от Эссекса. Участок дикой природы, хаотичной, необузданной. Навигатор вел Саффи по грунтовке, изрытой выбоинами, колеса машины подпрыгивали на упавших ветках, кругом валялось брошенное строительное оборудование, сверху нависали щупальца зелени. Когда наконец показалась прогалина, голос из ее телефона сообщил, что она достигла места назначения.

Земля была покинута. Она давно опустела. На поляне виднелись развалины дома. Строение обрушилось. Внешние стены испещряли пятна желтой краски. Саффи подумала, что когда-то, возможно, здесь было красиво, – балки просели и раскололись, но заднее крыльцо все еще было целым и смотрело на горы. Фермерский дом обнаружили сквоттеры[9] или подростки, которые искали, где бы поразвлечься; такое место, беспечное и жуткое, понравилось бы старой компании Трэвиса – его можно было смело разгромить. Холмистое поле за домом было усеяно мусором, а по заколоченным окнам змеились граффити.

Саффи пробиралась через завалы, хруст шагов заглушал ветерок. При ее приближении дом, казалось, вздохнул. Чем ближе она подходила, тем неуютнее ей становилось – от дома исходила нездоровая призрачная энергия.

Саффи не стала заходить внутрь. Ступеньки крыльца заскрипели под ее весом, и из прихожей она увидела остатки старой мебели, разломанной людьми или животными. Камин забит мусором. Окна разбиты, и сквозь осколки стекла пробивались лучи послеполуденного солнца.

Ей было неприятно представлять их здесь. Двух маленьких мальчиков, играющих на необработанном паркете. Ребенка и младенца. Здесь не было хорошей матери. Не было доброго отца. Саффи знала, что такое быть брошенной, знала трагедию и одиночество. Она знала, что такое насилие, потому что боролась с ним всю жизнь, – она знала, что оно надолго отравляет душу, оскверняет ее. Насилие всегда оставляет отпечаток.

* * *

Когда Саффи наконец вернулась в участок, атмосфера была напряженной и приглушенной. Полицейские сидели, склонившись над своими бумагами, и вели себя пугающе хорошо, – последние несколько недель они на полную громкость врубали за своими столами ужасное сочетание Тима Макгро и Flo Rida, но сейчас все было тихо. Джейми взглянула на нее из-за стойки регистрации:

– Здесь суперинтендант. Коринн отвела его в следственную комнату.

Суперинтендант был грузным мужчиной из Олбани, Саффи виделась с ним всего дважды. Когда она раскрыла дело о серийных изнасилованиях, которое годами не давало покоя Моретти, суперинтендант приехал, чтобы пожать Саффи руку, сфотографироваться и поздравить ее. А когда у предыдущего начальника уголовного отдела все пошло под откос из-за Кенсингтона и дела Лоусона, штат прислал суперинтенданта, чтобы тот предложил капитану добровольно уйти в отставку.

Сейчас поздравлять было не с чем. Саффи вошла в следственную комнату со странным чувством обреченности. Суперинтендант сидел на скрипучем стуле напротив Коринн и держал бумажный стаканчик с водой, который выглядел крошечным в его огромных руках. Льюис и Тамински сегодня выглядели оробевшими и особенно неопрятными, их плохо сидящие рубашки выбились из брюк.

– Капитан Сингх. – Суперинтендант встал, чтобы пожать ей руку, – Саффи отточила это движение: прямая спина, крепкое рукопожатие. – Сержант Колдуэлл просвещала меня насчет дела Лоусона.

Коринн виновато подняла взгляд.

– Вы продолжите расследование до повторного разбирательства? С нами тоже связывалась окружная прокуратура. Там недовольны.

– Конечно, сэр. – Саффи вспыхнула под его суровым взглядом.

– Мне очень любопытно, что вы обнаружите. Это дело получило широкую огласку в прессе, и наш имидж как учреждения пострадал. Мы оказали вам доверие, Сингх. Я не хотел бы, чтобы вся эта инициатива по разнообразию провалилась из-за одного плохого дела.

Инициатива по разнообразию. Саффи впервые услышала о подобном. Да, в свои сорок лет она была самым молодым капитаном уголовного отдела, единственной женщиной и единственной цветной, когда-либо занимавшей эту должность в отряде B. Но звание она получила благодаря цифрам. К тому времени, как Саффи дослужилась до лейтенанта, у нее был самый высокий показатель арестов в штате.

И все же она сжалась под пристальным взглядом суперинтенданта. Ознакомившись с делом и сделав еще одно завуалированное предостережение, суперинтендант наконец откланялся – с его уходом из комнаты словно вышел весь воздух. Назойливая паранойя одолевала Саффи, как неуловимая муха, которую невозможно прихлопнуть.

* * *

Летом дом Кристен был прекрасен. Огромный, выстроенный в ремесленном стиле, он стоял среди других коттеджей, его двор выходил прямо на берег озера Шамплейн. Саффи вошла без стука и двинулась по коридору на смех мальчиков. «Я хочу быть ниндзя!» – крикнул один из них, а другой взвизгнул от восторга.

– Выглядишь паршиво, – сказала Кристен, протягивая Саффи бокал шардоне. Кристен только что обновила кухню, и все сверкало. Джейк кивнул в знак приветствия, помешивая томатный соус в кастрюле, у его ног лежала кучка кирпичиков лего. – Тяжелый день на службе?

Саффи рассказала о случившемся, не вдаваясь в подробности. Дело Лоусона, суперинтендант, его высокомерные угрозы. Она не стала упоминать инициативу по разнообразию – Кристен этого не поняла бы. Подруга внимательно слушала, постукивая наманикюренными ногтями по столешнице, мальчики носились туда-сюда. Им было пять и восемь, они с воплями протискивались мимо Саффи, гоняясь за собакой, чистокровным карликовым пуделем.

– Не знаю, – сказала Саффи. – Иногда я спрашиваю себя: приносит ли эта работа хоть какую-то пользу или я проведу остаток жизни, утопая в бюрократическом болоте?

– Твоя работа – не только розыск преступников, – возразила Кристен. – Что ты всегда говорила? Систему нужно менять изнутри. Что ж, теперь ты здесь. Ты внутри.

Пока Кристен кудахтала утешения, предчувствие трагедии нависало над Саффи, как грозовая туча. Изредка такое случалось, когда она смотрела на жизнь Кристен. Саффи нередко поднималась наверх, чтобы почитать мальчикам сказку на ночь, и они, с мокрыми после купания волосами, прижимались к ней в своих пижамках с гоночными машинками. Но она не хотела того, что было у Кристен. Она не могла представить себя матерью, никогда не испытывала тяги, первобытной потребности в ребенке, которую описывала Кристен. Но было что-то особенное в этой теплоте. В этой нежности. В тяжести руки Джейка, когда тот взъерошивал мальчикам волосы, в аромате базилика, витающем в воздухе. Пока Саффи пыталась переварить слова Кристен, тягостное, мучительное предчувствие скребло ей душу. Она задавалась вопросом, не убьет ли оно ее. В памяти всплыли слова Лори, слишком жестокие на этой безукоризненной кухне: «Чего вы хотите?»

* * *

А потом была Лила. Тень в сиянии славы Кристен. Лила никогда не присоединилась бы к ним здесь, на кухне Кристен. Она жила бы в собственном кристальном мире, в нескольких километрах или, может быть, в нескольких городках отсюда. Не особенно далеко. Ее собственные закуски в шкафчике, переполненные мусорные баки, окна, заляпанные жирными отпечатками пальцев. Саффи отчетливо видела ее силуэт на потертом диване, видела, как она, приглушив телевизор, расстегивала рубашку. Младенца, сосущего ее грудь. Горячую струйку молока. Ее дом наполнялся бы обыденным гулом, на улице урчал на холостом ходу мусоровоз. Обычный вторник. Сейчас Лила была бы уже женщиной, наклоняющейся, чтобы вдохнуть молочную сладость головы своего ребенка, – матерью, а вовсе не девочкой. Взрослой, преображенной, ошеломительно новой.

* * *

За четыре дня до суда Кенсингтон подловил ее на парковке. С тех пор как Саффи обнаружила «Синий дом», прошло две недели, и, хотя ее команда работала не покладая рук, дело Лоусона так и не сдвинулось с мертвой точки. Двоих полицейских поймали на торговле травкой за таверной «В яблочко», и Саффи была вынуждена их уволить. Был длинный летний вечер из тех, в которые Саффи когда-то пила пиво у реки среди походных стульев: закинутые в воду удочки, дым, поднимающийся от толстых ленивых самокруток.

– Капитан, – раздался за ее спиной раскатистый голос Кенсингтона.

Одна из сильных сторон Кенсингтона как следователя – его способность сойти за своего где угодно. Саффи постоянно поражалась посредственности Кенсингтона, тому, что его показатели работы не имели значения, пока он расточал улыбки и хлопал суперинтенданта по спине, словно товарища по братству.

– Найдется минутка? – спросил он.

– Конечно. – Саффи поставила стаканчик с кофе на крышу своей машины и в ожидании скрестила руки на груди.

– Я… Я хотел сказать, что мне…

– Выкладывайте, лейтенант.

– Мне жаль.

Саффи оглядела этого человека с квадратным подбородком и пустым взглядом, стоящего на залитой закатным солнцем парковке. Бросить ее на растерзание волкам, а затем потребовать, чтобы она его за это простила, – подобная наглость была вполне в его характере.

– Я не хотел ставить вас в такое положение. Я совершил большую ошибку в ходе расследования. Я допустил халатность, и мне жаль.

– Ну спасибо, – сказала Саффи.

– Как насчет пивка? – робко предложил он. – Мы давненько никуда не выбирались. В «Львиной голове» пока не должно быть слишком многолюдно.

– Просто поезжайте домой, Кенсингтон, – сказала Саффи, чувствуя разочарование, которому она не могла дать названия. Она была разочарована Кенсингтоном, этой работой, этим городом, красотой розового неба, увядающего над парковкой, насыщенным оттенком фуксии, для наслаждения которым она была слишком измучена.

Только позже, когда на ее дом опустились сладкие баюкающие сумерки, Саффи узнала эту сцену. Кенсингтон, его показное покаяние. Ансель Пэкер в дверях ее спальни в доме мисс Джеммы: «Мне жаль, Сафф. Пожалуйста, прости меня?»

Той ночью Саффи приснился «Синий дом» – она шла по ресторану босиком. Ступни скользили по чему-то алому. Кровь. Рейчел держала в руке кофейник, ее лицо ввалилось, как морда той лисы, глаза выклеваны, кожа наполовину разложилась. Блу, скрестив ноги, сидела на ветхой веранде рядом с Лилой. Лила была жива, и они, хихикая, плели венки из ромашек на расщепленных половицах. Лила была мертва, и Блу, растерянная и опустошенная, подняла глаза на Саффи, баюкая кости.

* * *

До повторного разбирательства оставалось два дня. Рабочее место казалось Саффи клеткой, ее почтовый ящик разрывался от электронных писем, бессонница накатывала волнами. Визит суперинтенданта привел участок в смятение, поползли слухи об увольнениях – полицейские были напряжены, раздражительны и деморализованы. Когда телефон Саффи пискнул, она рассеянно проверила его, ожидая увидеть очередной спам из любимого мебельного магазина Кристен. Вместо этого выскочило имя, адрес, которого она ждала.

Агентство.

«Мы с сожалением вынуждены сообщить вам…»

В глазах у Саффи помутилось.

«Мы нашли вашего отца, Шаурью Сингха.

Скончался в 2004 году».

Ее кабинет померк и расплылся. Саффи вскочила со стула и выбежала в общий зал. «Капитан? Вы в порядке?» – крикнула ей вслед Коринн. Нехватка кислорода. Когда материализовалась парковка, а пылающий летний вечер окрасил горизонт в розовый цвет и Саффи жадно вдохнула влажный воздух, она поняла, куда отправится.

Обратно к самому началу.

* * *

«Синий дом» был маяком в ночи. Интерьер ресторана залит светом, словно сцена без занавеса. Со своего места на обочине, с выключенными фарами, Саффи видела, как Блу и Рейчел вместе работают за стойкой. Ансель сидел у бара, расслабленно держа в руке горлышко пивной бутылки.

Саффи с болью наблюдала за происходящим. По лобовому стеклу медленно карабкался летний мотылек. Блу обошла мать, чтобы протереть стойку. Рейчел поднесла к свету винный бокал. Ансель скрестил руки, сгорбившись на табурете. Их можно было принять за родителей и дочь, закрывающих свой ресторан поздно вечером в субботу. Вид у них был непринужденный. Они двигались грациозно, с легкой элегантностью семьи.

Такую мысль мучительно было даже допускать, но, может быть, за этим не крылось ничего зловещего. В конце концов, все так просто. Может быть, Ансель всего лишь хотел того же, что и Саффи. Наконец-то понять, где его место.

Ее отец умер. Скончался. Единственная его фотография, которую она когда-либо видела, исчезла после смерти ее матери – сейчас ей до боли не хватало этой фотографии. Было так много вещей, которых она никогда не узнает. Дом, где прошло детство ее отца, Бог, которому он поклонялся, его любимые поношенные брюки. Точный оттенок его глаз, интонации его голоса. Эта потеря стала частью самой Саффи.

Когда Блу изобразила что-то руками, Ансель рассмеялся, запрокинув голову. Их радость была ощутима почти физически.

Саффи ненавидела его за это.

* * *

Саффи проснулась в своей машине, рассвет пробивался сквозь туман над озером. От воды клубился пар, было уже по-июльски тепло. Она не собиралась оставаться, не помнила, как задремала, – усталость последних нескольких недель застала ее врасплох. Она вспомнила, как пикап Анселя выезжал с подъездной дорожки, как в ресторане погас свет, как за занавеской на втором этаже двигался силуэт Блу. Во рту у Саффи было сухо и кисло, ресницы слиплись от туши, которой она красилась накануне перед работой. Спину подергивало судорогой.

Было еще рано. Едва минуло семь утра. Саффи бесцельно поехала в направлении гор.

В начале тропы было совершенно пусто. «Соборная скала», хайкинговый маршрут, о котором упоминала Рейчел. Саффи никогда не понимала привлекательности хайкинга, но это была одна из самых популярных гор Адирондака, знаменитая потрясающим видом с пожарной вышки на вершине. Саффи взяла сумочку, в которой лежали пластиковая бутылка с водой и протеиновые батончики, которые она приберегала для долгих ночей в участке. Одетая в джинсы и рабочие туфли без каблуков, уже покрытые пылью, она направилась к просвету между деревьями.

Она шла. Она взбиралась вверх по тропе, и солнце взбиралось вместе с ней и будило ее нежными прикосновениями. Она шла несколько минут или несколько часов, она не считала. Она выключила телефон, чтобы сберечь заряд батареи, и продвигалась вперед, пока бедра не начали гореть, а брюки на пояснице не намокли от пота. Она шла, пока не достигла границы леса, затем вдоль хребта, откуда увидела беззащитно раскинувшиеся внизу горы.

На вершине примостилась пожарная вышка, хрупкая и скрипучая. Вокруг лежали равнодушные Адирондаки, пологие холмы, окрашенные яркой летней зеленью. Добравшись до площадки, Саффи высунулась за ограждение и позволила ветру растрепать ей волосы и охладить пот, стекавший по спине.

В той девушке, Блу, было что-то особенное. Это чувство неотступно преследовало Саффи. Глядя, как ветер колышет миниатюрные деревья вдали, она поняла, что испытывает зависть. Нужно обладать определенными преимуществами, чтобы пригласить такого человека, как Ансель, в свой мир. Так легко доверять. За всю свою жизнь Саффи ни разу не чувствовала себя так же безопасно… Расстилавшийся под ней мир, непристойный в своей красоте, повергал ее в изумление. С юных лет Саффи знала, что тьма есть в каждом, просто некоторые лучше других ее контролируют. Самое страшное в том, что очень мало кто считает себя плохим. Человеческая натура может быть такой отвратительной, но упорствовать в этом уродстве, настаивая на том, что она хороша.

К тому времени, когда Саффи вернулась к началу тропы, солнце уже стояло высоко и припекало вовсю. В животе у нее урчало, плечи покраснели. Когда она включила телефон, ее ждали одиннадцать сообщений от Коринн.

«Капитан, перезвоните мне».

«Это Лоусон. Он мертв».

* * *

– Самоубийство, – объясняла Коринн, пока Саффи мчалась по городку. Начальник тюрьмы нашел его повесившимся на простыне в камере.

Проезжая Таппер-Лейк, Саффи дала волю гневу. Да, в ней кипела ярость, но не только. Она даже не удивилась. Мужчины вроде Лоусона всегда находили какой-то выход. Она столько раз видела, как они ускользали сквозь лазейки в системе, которая им благоволила. Даже совершив самые жестокие преступления, они полагали, что имеют право на свободу, как бы это ни выглядело. Остановившись на красный свет в трех кварталах от «Синего дома», Саффи представила Марджори, лежащую на кухонной плитке с волосами, слипшимися от крови, комнату, окутанную дымом. Она представила самого Лоусона, его ноги, болтающиеся над тюремной койкой.

Цикл был безжалостным. Неисправимым. Саффи резко развернулась посреди дороги, вспомнив, что когда-то сказала Кристен – она хочет изменить систему изнутри. Сейчас она была внутри, держала микроскоп и наблюдала, как вирус поглощает все без остатка.

* * *

Войдя в «Синий дом», Саффи застала девушку в одиночестве за стойкой. Блу, только что вернувшаяся с пробежки, копалась в телефоне, потягивая воду со льдом из стакана. Ее лицо раскраснелось и блестело от пота. От звука открывшейся двери она вздрогнула, затем потянулась к меню.

– Сколько вас?

– Только я.

Саффи присела на табурет у стойки, рассматривая девушку. Рыжеватая блондинка в кроссовках. Волосы Блу были собраны на затылке во влажный неряшливый хвост, икры забрызганы грязью. В профиле Блу она разглядела черты Анселя – прямой нос, что-то кошачье в разрезе глаз.

Саффи показала свой жетон, признаваясь:

– Полиция штата Нью-Йорк. Можешь позвать свою маму?

К тому времени, как Рейчел вышла из кухни, Саффи охватили мучительные сомнения. Растерянная и напуганная, Рейчел обняла дочь за плечи, как будто хотела ее защитить. Саффи знала, что это непрофессионально – не противозаконно, но, безусловно, неразумно. Но когда Блу встревоженно прикусила губу, Саффи вдруг увидела ту же самую девушку из своего сна – обнимающую груду костей на крыльце.

– Не могли бы вы рассказать мне о ваших отношениях с Анселем Пэкером?

– А в чем дело? – спросила Рейчел.

– Прошу вас, это важно. Почему он здесь?

– Он мой дядя, – объяснила Блу. – Брат моего отца. Мы даже не знали о его существовании до прошлого месяца, об этом проговорилась моя бабушка. Мой папа умер, так и не узнав, что у него была биологическая семья, поэтому я с ним связалась. Я подумала, что мы должны с ним познакомиться.

– Чего вы от него хотите? – спросила Саффи.

– Ничего, – медленно ответила Блу. – Он строит новую заднюю веранду. Он… ну, он член семьи.

Саффи хрипло выдохнула. Ее паранойя улетучилась. Все было до глупости просто с самого начала. Но это не означало, что опасность исчезла. Саффи представила простыню, затянутую на посиневшей, покрытой ссадинами шее Лоусона.

История выплеснулась наружу потоком излишних подробностей. Саффи рассказала им о телах – о том, как девочки лежали врассыпную, словно пытались спастись. Она рассказала им о кольце, сверкавшем на пальце Дженни. Она даже рассказала им об окоченевшей лисе в своей постели. Рейчел слушала, и ее лицо каменело, а лицо Блу исказилось от горя. Когда Саффи закончила говорить, наступила долгая, пульсирующая пауза. Ее собственное сожаление, казалось, выжидало, затаившись в этой убийственной влажности.

– Я не понимаю, – произнесла Рейчел. – Почему он не в тюрьме? Почему его не арестовали?

Саффи пришло в голову, что есть много способов причинить боль, и не все они физические. Вдалеке загромыхал льдогенератор.

– Если вкратце, то не хватило улик, – ответила Саффи. – Я сообщаю вам эту информацию ради вашей же безопасности. Пожалуйста, просто держитесь от него подальше.

И Саффи оставила их, ошеломленных, за барной стойкой, вложив в руку Рейчел свой номер телефона: «Позвоните мне, если вам что-нибудь понадобится». Выходя из ресторана, Саффи запомнила их фигуры – двух женщин, раненных не смертельно, но глубоко, – и поняла, что с нее хватит. Все эти годы она наблюдала за Анселем Пэкером, чтобы сравнить его боль со своей собственной. Но Ансель, похоже, научился хоронить прошлое; пришло время и ей начать копать.

* * *

В ту ночь Саффи вошла в участок, отперев его своим ключом. Два часа ночи, в здании не было ни души. Компьютеры мигали в спящем режиме, в ее кабинете стояла темень. Саффи нащупала свой стул и, успокаиваясь от мгновенного ощущения власти, опустилась на кожаное сиденье. То, что она сделала, было непрофессионально. Но если она не могла ничего изменить на этой работе – работе, которая лишила ее всего остального в жизни, работе, которая колебалась между кошмаром и восторгом, – то, по крайней мере, могла что-то изменить где-то еще. Комок в горле Саффи треснул, а затем прорвался. В ушах у нее отдавался все тот же неотвязный рефрен: «Чего вы хотите?»

Она хотела быть хорошей, что бы это ни значило. Глядя в потолок и чувствуя, как по ее щекам текут горячие слезы, Саффи молилась, чтобы разница между добром и злом была просто вопросом старания.

* * *

Повторного разбирательства не будет. В понедельник, к которому они так долго готовились, Саффи дала своим следователям выходной. Вместо того чтобы сидеть в участке и отвечать на многочисленные звонки из офиса суперинтенданта, от адвоката Лоусона, от голодных репортеров, Саффи отправилась на кладбище.

Могила ее матери была неухоженной. Саффи принесла цветы, но ей не понравилось, какими живыми они выглядели на сером замшелом надгробии. Когда она присела на корточки в траве и положила цветы рядом с именем своей матери, выгравированным на граните, ее озарил редкий, драгоценный момент ясности. К ней вернулся голос матери: «Вот увидишь, доченька. Настоящая любовь съест тебя заживо».

Рейчел позвонила, ее голос был дрожащим, но уверенным: она прогнала Анселя из «Синего дома». Его пикап исчез из Таппер-Лейка. «Куда он уехал?» – спросила Саффи. «Я не знаю», – ответила Рейчел. Этим придется удовлетвориться. Одержимость не выпускала ее из своих тисков слишком долго. Дело останется открытым, вечной тайной.

Но Саффи знала, что ее мать была права – это должно было считаться какой-то формой любви. Преследующей, охотящейся. Пугающей, как звук в ночи. Когда Саффи сидела на коленях у могилы матери, прижавшись лбом к шероховатому камню, осознание этого показалось ей похожим на линьку. От себя к себе. Оттуда сюда. Чудо, бремя, это бесконечное взросление.

1 час

– Ваша свидетельница здесь, – говорит капеллан.

Пятьдесят шесть минут, и ты истекаешь страхом. Появилась вялость, но после этих слов она проходит – все становится легче, твои мышцы напрягаются.

– Блу, – говоришь ты. – Она приехала.

Сейчас она старше. Она не хочет тебя видеть. Она не хочет разговаривать. Ты не увидишь ее, пока она не появится в комнате для свидетелей, – с того лета в «Синем доме» прошло семь лет. Она, вероятно, изменилась. Но не имеет значения, насколько выросла Блу. Для тебя ей вечно шестнадцать. Для тебя Блу всегда будет девочкой-подростком за стойкой администратора, с просунутыми в прорези на рукавах толстовки большими пальцами.

* * *

Не было никакого грандиозного события. Никакого переломного откровения. Сейчас, когда ты думаешь о «Синем доме», простота вызывает чувство какого-то опустошения: там был лишь покой.

Там был только ты, в высокой траве с Блу. Она расспрашивала тебя о работе, об учебе, о любимой в детстве еде. Она рассказывала тебе истории о своем отце, человеке, которого ты узнал за короткие яркие недели по пересказанным воспоминаниям.

Ты не мог поверить, что эта девочка – результат младенца на полу фермерского дома, трагедии, которая преследовала тебя все эти годы. В ее лице ты нашел отпущение грехов.

В «Синем доме» тебе было легко. Ты сидел за барной стойкой, пока Рейчел и Блу закрывали ресторан, и рассказывал о приемных семьях, о Дженни, о книге, которую ты пишешь. О своей Теории. Блу угостила тебя домашним пирогом, и сладкие кусочки яблок таяли на языке.

В тени сегодняшней ночи правда кажется глупой. Душераздирающе простой. До «Синего дома» ты не знал, кем ты способен стать. Это было мимолетно, эфемерно. Это было трагически просто.

В «Синем доме» ты был свободен.

* * *

Тебе приносят последнюю трапезу.

Ты сидишь на полу, прислонившись спиной к койке и держа поднос на коленях: скользкая свиная отбивная, комковатое картофельное пюре, кубик неоново-зеленого желе. Ты разрезаешь мясо ребром вилки – это то же самое мясо, которое подают заключенным общего режима в остальной тюрьме «Стены». Ничего особенного. Пресловутый обычай Последней Трапезы отошел в прошлое, его отменили много лет назад, когда пожелания стали слишком диковинными и в должность вступил новый начальник. Мясо легко разделывается. Ты протыкаешь кусочек и подносишь его ко рту. На вкус он резиновый, солоноватый, нереальный – ты глотаешь, представляя, как он пройдет по твоему горлу, а затем попадет в кишечник, как будет медленно растворяться вместе с фотографией. То, что ты сейчас съешь, не успеет пройти через тебя. Оно будет разлагаться вместе с твоей кожей и внутренними органами в дешевом гробу, оплаченном штатом, на глубине в полтора метра под землей, на безымянном участке на кладбище неподалеку.

Тебя рвет. «Вот и все», – осознаешь ты. Все уже кончено. Ты пропустил свой последний кусочек.

* * *

Возвращается капеллан. Он садится возле твоей камеры, поставив стул спинкой вперед, как учитель, пытающийся сойти за крутого. Он держит Библию в кожаном переплете, и его большой палец круговыми движениями гладит обложку.

– Я могу передать сообщение Блу, – предлагает капеллан. – Вы хотите что-нибудь сказать?

Тебе больше нечего ей сказать. Блу уже видела ее – самое неопровержимое доказательство твоей человечности. Твою Теорию, сведенную воедино. В тебе заложена целая галактика возможностей, вселенная потенциала.

– Как они могут это делать? – спрашиваешь ты.

Капеллан сконфуженно морщится.

– Как они могут творить такое, капеллан?

– Я не знаю.

– Та девушка, – говоришь ты. – Блу. Она живое доказательство. Я могу быть нормальным. Я могу быть хорошим.

– Конечно, вы можете быть хорошим, – отвечает священник. – Каждый может быть хорошим. Вопрос не в этом.

Капеллан выглядит невыносимо пузатым. Мясистым, слабым. Тебе хочется просунуть руки сквозь решетку и стиснуть его картофельное лицо в ладонях. Есть проверенные способы, которыми ты все еще можешь вернуть себе контроль: ты мог бы смутить его. Ты мог бы его одурачить. Ты мог бы броситься на решетку, запугать его грубой физической силой. Но эти варианты требуют слишком большой инерции. У тебя осталось сорок четыре минуты, и игра кажется бессмысленной.

– Вопрос в том, как нам отнестись к тому, что вы совершили, – продолжает капеллан. – Вопрос в том, как мы просим прощения.

Прощение непрочно. Прощение похоже нa квадратик теплого солнца на ковре. Ты хотел бы укутаться в него, ощутить временное утешение – но прощение тебя не изменит. Прощение не вернет тебя обратно.

* * *

Затем к тебе приходит Дженни. Призрак, обвинение. Нежнейшая сущность. Сейчас она в чистом виде – в мельчайших деталях, повседневных привычках, обыденных воспоминаниях о жизни до этого места. Тоска по тому старому дому. Фланелевое постельное белье, которое Дженни выбрала в универмаге, занавески над раковиной, расшитые кружевом. Бежевый ковер, который никогда не выглядел чистым, пыльный телевизор на стойке. Ты все еще можешь представить ее там. Дженни входит в дом в медицинском костюме, стряхивая снег с зимних ботинок.

«Любимый! – зовет она. – Я дома».

Ощущение Дженни. Фруктовый шампунь, похмельное дыхание. Ты помнишь, как она дразнила тебя, обхватив ладонями твои щеки. «Чувствовать – это нормально», – любила повторять она со смехом, и это всегда тебя раздражало. Но если бы ты мог сейчас вернуться в прошлое, то накрыл бы ее ладони своими, наслаждаясь теплом узловатых пальцев Дженни – единственного человека, который осмелился встать между тобой и миром.

«Пожалуйста, – взмолился бы ты. – Я почувствую что угодно. Только научи меня этому».

* * *

Сейчас, оглядываясь назад, ты видишь эту линию. Прямую связь между «Синим домом» и Дженни.

Харрисоны отправили тебя восвояси воскресным утром. Блу и Рейчел стояли на парковке ресторана, скрестив руки на груди, и в их глазах читалось явное беспокойство. «Не возвращайся, – сказали они. – Тебе здесь больше не рады». Ты слышал эти слова много раз в своей жизни, но из уст Харрисонов они звучали по-другому. «Синий дом» просветлил тебя, смягчил, многое доказал – ты наконец стал частью чего-то. Семьи.

Но голос Рейчел был полон решимости. Ты не знал, что и как они выяснили, однако им стало известно слишком многое.

Когда ты забрался в свой пикап и выехал с парковки, ты ощутил в кончиках пальцев яростный зуд. Все расплывалось, искривлялось. Ты смотрел, как Блу и Рейчел исчезают в зеркале заднего вида, провожая твою машину прожигающими взглядами: они боялись тебя.

Ты поехал в Техас. Это заняло четыре дня. Ты и подумать не мог о возвращении в Вермонт, не мог вернуться даже в мотель. Ты оставил все в том сыром тесном номере: свою одежду и наличные, бритву и зубную щетку, фотографию «Синего дома», сделанную пасмурным утром, которую подарила тебе Блу. Опустошенный и кипящий, ты вел машину, размышляя, сколько еще боли может выдержать человек. Отчаяние было паразитом.

Твоей единственной опорой была Дженни. Ее фигура. Ее запах. Ее сонное дыхание на подушке по утрам. Ты нуждался в этом, как в кислороде. Как наивно, как глупо было думать, будто «Синий дом» когда-нибудь сможет ее заменить.

Поэтому ты спал в кузове своего пикапа. Ты ворочался и метался ветреными ночами, пока воздух не стал влажным, а усыпанные листвой шоссе не превратились в пустынные равнины.

Дженни заблокировала твой номер. Со своего ухода десять месяцев назад Дженни звонила только раз – чтобы убедиться, что ты подписал документы о разводе, по конференц-связи слышалось тяжелое дыхание ее адвоката.

Добравшись наконец до Хьюстона, ты заселился в захудалый мотель и нашел общественную библиотеку. На компьютере, зажатом между затхлыми стеллажами, ты набрал ее имя – сразу же всплыл ее профиль в социальной сети. На аватарке Дженни была в пластиковых солнечных очках, с загорелыми и на удивление натренированными плечами. Несколькими днями раньше ее отметили на фотографии трех женщин, стоящих на парковке. «Последний рабочий день Бетани!» – гласила подпись. На вывеске позади них виднелись первые четыре буквы названия больницы. «Гугл» подтвердил – больница была в пригороде. Недалеко отсюда. Твоя грудь затрепетала. Тело мгновенно вернулось в понятную тебе форму.

Надежда полоснула тебя, как лезвие.

На следующее утро ты терпеливо ждал в своей машине возле приемного отделения. Благодаря ее профилю ты узнал, что Дженни сделала стильное каре, но и представить себе не мог, что оно ей так пойдет. С этой стрижкой ее лицо казалось тоньше и длиннее. Дженни выглядела хорошо. В одной руке она держала стаканчик с кофе, а в другой – телефон, и, когда она рассмеялась в трубку, отзвуки ее смеха донеслись до тебя сквозь лобовое стекло. Возможно, все сложилось бы иначе, если бы ты заговорил с ней прямо тогда, среди дня, пока сквозь вращающиеся двери потоком текли люди. Но тебе было слишком любопытно.

Шли часы, твоя история расширялась, маринуясь на жаре. Ты все исправишь – второй шанс. Вы вернетесь в тот дом с занавесками в вишенках, к застывшим на диване ночам. К тому времени, как Дженни вышла, солнце уже окрасило асфальт розовым, и она шла с мужчиной. Мужчина был одет в небесно-голубой медицинский костюм, его угловатый подбородок покрыт щетиной. Он наклонился и медленно поцеловал Дженни в щеку.

Тебя обожгло яростью.

После долгих прощаний, от которых тебя затошнило, после того как мужчина сел в свою машину и уехал, ты последовал за Дженни через район, полный особняков в стиле имбирных пряников, а затем в район поменьше. Она остановилась перед безликим современным многоквартирным домом, который выглядел так же, как и все соседние дома, выкрашенные в пастельные тона и выстроенные в ряд, словно цветные карандаши. Дженни стояла на крыльце, роясь в сумочке в поисках ключей. Это была та же облупившаяся сумочка из искусственной кожи, которую она носила всегда. Ты знал, что внутри лежат мятые чеки и тюбики гигиенической помады с прилипшими по краям крошками.

В квартире зажегся свет. Темнота упала, как брезент со стропил, и все замерло в эти долгие пульсирующие минуты, прежде чем ты выскользнул из машины. Большой палец мужчины, поглаживавший щеку Дженни. Боль, желание, стыд – все это застыло, прогоркло.

Ты повернул ручку. Заперто.

Ты пинал дверь до тех пор, пока она не распахнулась. Громче и сильнее, чем ты рассчитывал. Позже это станет предметом спора: по версии обвинения, ты совершил особо тяжкое преступление, усугубленное незаконным проникновением в жилище, – и это делало тебя кандидатом на смертную казнь.

Но в тот момент для тебя существовала только Дженни. Она стояла на открытой мраморной кухне спиной к плите – дом Дженни сиял чистотой. Она купила новую навороченную кофеварку, сверкавшую на гранитной стойке, а в вазе на подоконнике стояли свежие цветы. Под чайником горел газ, из динамиков доносилась одна из ее любимых старых песен Шерил Кроу. Песня была квинтэссенцией Дженни, такой заурядной, такой нуждающейся в любви, такой сентиментальной. Катаклизм. В тот момент она была больше, чем Дженни, – она была всеми ими. Каждой женщиной, которая тебя бросила.

«Ансель…» – произнесла она, дрожа от страха. Когда ты вышиб дверь, Дженни испуганно бросилась за кухонным ножом, блестящим и острым, слишком большим для ее рук.

Все было не так, как ты себе представлял.

«Дженни, – хотел взмолиться ты. – Дженни, это я». Ты хотел ту Дженни, которую выбрал за терпение и поддержку, Дженни, которая переворачивалась на другой бок в постели, чтобы прижаться губами к твоей лопатке. Ты хотел ту Дженни, которая верила, что ты можешь стать кем-то бóльшим, чем просто собой. Дженни, которая подарила тебе жизнь, ради которой стоило выживать.

Но на той кухне был только ужас.

Была доля секунды, когда все могло обернуться иначе. Может быть, таких альтернативных секунд были миллионы – если бы кухонный нож не сверкнул в ее руке – если бы, если бы, если бы – все могло быть иначе. Даже когда ты бросился на Дженни, а она подняла руки, защищаясь, что выглядело как капитуляция, ты тосковал по этим другим жизням, по миллисекундам, которые таили в себе бесконечные возможности.

Она была просто Девочкой. Ты был только собой.

* * *

Тридцать одна минута.

Ты неподвижно стоишь в дальнем углу камеры. Капеллан ушел, и кончик твоего носа расплющен о стену. Прохладную, шершавую. Твое тело чувствительно к каждому прикосновению, словно в лихорадке.

Похоже, никого это не волнует. Похоже, никто не понимает, что намерение может изменить все. Из всех фактов, которые привели тебя сюда, этот кажется самым важным: та ночь произошла из-за самой твоей сути. Ты не планировал ее, не фантазировал о ней. Ты лишь руководствовался своим представлением о себе. Разница между твоим желанием и действиями должна иметь значение. То, что ты хотел любить Дженни или, по крайней мере, научиться этому, должно иметь значение. Ты не хотел ее убивать.

Хейзел

2012 год

Не было никакого Вызова.

Ее не пронзила молния.

Когда это случилось, Хейзел разбирала белье, выключив звук телевизора. Складывая школьную форму Альмы, семейники Луиса и собственные потрепанные лифчики, Хейзел ничего не почувствовала. Ни щемящей боли в сердце, ни приступа беспокойства. Она сворачивала носки Мэтти в маленькие разноцветные комочки, пока по телевизору показывали рекламу велотренажера. Самоочищающихся губок. Автострахования.

* * *

На следующее утро Хейзел сидела на корточках в саду с охапкой стеблей молочая в руках, когда на заднем крыльце появился Луис. Он был в своих субботних спортивных штанах и помахивал ее телефоном.

– Хейзел, – сказал он. – Твоя мама звонила раз шесть.

Едкий страх был примитивной подготовкой организма. Ее мать никогда не звонила больше одного раза – обычно она оставляла бодрое голосовое сообщение. Ее родители старели. Может быть, кто-то упал. Перезванивая матери, Хейзел вытерла вспотевший лоб предплечьем. Гудки перешли в прерывистые рыдания.

– Мама, – взмолилась она, чувствуя, как внутри у нее все сжалось. – Мама, пожалуйста, что случилось?

– О, милая, – с трудом выговорила мать. – Дженни. Она мертва.

В глазах Хейзел помутилось.

– Ансель. Его задержали. Она была в квартире… кухонный нож…

Хейзел не узнала вопль, вырвавшийся из ее собственного горла.

Ее пронзила раздирающая боль, которая поджидала своего часа где-то в самых глубинах. Луис парил рядом с ней, когда она оседала на обжигающе горячие половицы крыльца. Голос матери дребезжал из трубки, которую она отшвырнула на три метра от себя. Хейзел уставилась на паутину на ножке стула; паутина была шелковистой и полупрозрачной, в ее центре запуталась одинокая муха.

Время исказилось. Оно растянулось, расплылось. Утро перешло в день резкими всплесками сюрреалистичных минут, которые давили на горло Хейзел изнутри, как воздушные шары. «Тело, – говорил Луис по телефону с ее отцом. – Арест». Шли часы, пронизанные шоком, бессвязные.

Единственной, кому Хейзел хотела бы позвонить с этой новостью, была сама Дженни. Дженни ответила бы бодрым «алло»: в последние месяцы в Техасе она всегда была веселой. «Я кое-кого встретила, – радостно рассказала она Хейзел. – Он хирургический медбрат, и он такой милый. Он готовит мне ужин, мы смотрим телевизор. Ты познакомишься с ним, когда будешь здесь». Хейзел собиралась навестить ее на День благодарения вместе с Альмой – она уже забронировала билеты на самолет. Сейчас она вспоминала мочки ушей Дженни, пушистые и гладкие. Ногти сестры с неровными кутикулами.

* * *

Горе было дырой. Порталом в никуда. Горе было такой долгой прогулкой, что Хейзел забыла о собственных ногах. Оно было ударом ослепляющего солнца. Вспышка воспоминаний: босоножки на тротуаре, сонное заднее сиденье, окрашивание ногтей на полу в ванной. Горе было одиночеством размером с планету.

* * *

Четыре дня спустя Хейзел стояла на кухне своих родителей, окруженная кастрюлями с холодной едой и далекими голосами. День перешел в хмурый вечер, и поминки были окутаны мглой, которая застилала все вокруг, словно белая пленка на пруду.

Хейзел отказалась надеть черное. Вместо этого она рылась в глубине своего шкафа, пока не нашла ситцевое платье, которое ей подарили на то давнее Рождество. Вересково-серое, под стать оливково-зеленому платью Дженни. Служба была обезличенной, почти оскорбительно незапоминающейся: Хейзел сидела с родителями на передней скамье в церкви, которую они посещали от силы пару раз, пока священник в туманных выражениях превозносил достоинства Дженни. Хейзел покорно прошествовала на кладбище, где гроб медленно опустили в землю под набухшим грозой небом. Несколько часов спустя она все еще сжимала в потной ладони поминальную программу – сложенный лист бумаги с приклеенной фотографией Дженни, дешево распечатанной в оттенках серого: Дженни примостилась на краешке дивана в гостиной, подперев подбородок ладонями, ее улыбка была лучезарной, юной и полной надежд. На пальце Дженни было это ужасное фиолетовое кольцо, кокетливо подмигивающее в объектив.

– Можем уехать, если хочешь, – предложил Луис, положив руку на спину Хейзел и протягивая ей очередной бумажный стаканчик с кофе.

Соседи глазели на них. Тети и дяди обнимали Хейзел костлявыми руками, бормоча соболезнования. Большинство из этих людей пришли исключительно ради зрелища: Хейзел знала, что это было самое ужасное и самое интересное, что когда-либо случалось в их тупике, с коллегами ее отца и женщинами из группы ее матери по аквааэробике. Они осторожно подходили к Хейзел, выстроившись в очередь. «Соболезную вашей потере». Эта фраза казалась пустой и безжизненной, как будто ее потерей был сотовый телефон, забытый на сиденье такси.

– Скоро, – сказала Хейзел. – Дай мне минутку.

В приглушенном хаосе никто не заметил, как Хейзел выскользнула из парадной двери.

В ушах у нее зазвенело от внезапной тишины внешнего мира. Хейзел села в свою машину, припаркованную на другой стороне улицы, потому что подъездная дорожка была забита автомобилями. Пустой квартал тонул в сумерках. Густых, тускло-синих. Отсюда дом казался похожим на экран телевизора, по которому показывают грустное кино. Какое облегчение – побыть одной. Хейзел не стала заводить двигатель, просто посидела, наслаждаясь тишиной, а потом наклонилась и открыла бардачок.

Оно все еще лежало там. Такое же тяжелое, как она помнила. Это проклятое, злосчастное кольцо.

Всего десять месяцев назад Хейзел отвезла Дженни в аэропорт – тогда она видела сестру в самый последний раз. Сейчас, когда она держала драгоценный камень на ладони, в ней закипал гнев. Одновременно всплыло воспоминание, которое она спрятала много лет назад: Ансель в тот день, когда он подарил Дженни это кольцо. Ансель, копающий в лунном свете.

Хейзел, спотыкаясь, вошла на участок родителей через заднюю калитку, фиолетовое кольцо поблескивало, маня ее вперед. Клен был таким же, каким Хейзел всегда его знала, и по-отцовски тянул к ней ветви, словно желая утешить. Хейзел несколько раз обошла дерево по кругу – много зим назад она видела из своей спальни Анселя с лопатой ее отца в руках. Подростком она убедила себя, что это был всего лишь сон, но, когда она обходила подножие клена, ей показалось крайне важным найти то самое место.

Хейзел присела на корточки и прищурилась. Впервые за несколько дней ощутив бодрость, она встала на клочке рыхлой земли, где трава была примята. Сняв со стены гаража отцовскую лопату и ощутив холод пластиковой насадки на черенок, Хейзел поняла, что ей это не приснилось. Она видела Анселя здесь, в сиянии зимней луны. Он копал.

К тому времени, как лопата Хейзел ударилась о маленькую коробочку, ее ногти почернели от земли. Она включила фонарик на телефоне, направила луч в яму и разглядела старую шкатулку Дженни, дешевую и бездушную. Такой дрянной вещицы Дженни никогда бы не хватилась. Хейзел смахнула землю и неловко засунула шкатулку под одежду, прежде чем незаметно вернуться в дом. Опустив голову, она направилась к лестнице.

Ее родители недавно сделали ремонт – бывшую спальню Хейзел и Дженни они превратили в спортзал. Со скрипом открыв дверь, Хейзел почти ожидала увидеть свои пуанты, висящие на крючках на стене, и косметику, разбросанную по туалетному столику Дженни. Вместо этого ее встретил запах тренажеров и металлических гантелей, которыми ее отец никогда не пользовался. Центр комнаты занимала беговая дорожка, а под телевизором рядком стояли DVD-диски с тренировками. В углу Хейзел все еще могла разглядеть вмятины на ковре, оставленные ножками кровати Дженни.

Она присела на край беговой дорожки и провела рукой по неподвижному винилу. Она позволила волне горя накрыть ее, а затем схлынуть. Как когда они были маленькими и играли в прибое на берегу Нантакета. «Когда видишь волну, нужно принять решение, – по обыкновению властно наставляла ее Дженни. – Либо плыви против нее, либо дай ей нести тебя вперед».

Шкатулка на коленях у Хейзел была перепачкана землей. Она стряхнула грязь на ковер и открыла крышку. Не было никакой волны узнавания. Никакого прилива ностальгии. Украшения внутри принадлежали не Дженни. Хейзел никогда раньше их не видела. Бисерная заколка и маленький жемчужный браслет.

Разочарование обрушилось на нее пенным валом. Луис знал бы, что делать с украшениями, с ямой в земле, с вопросами, на которые нет ответов. Хейзел могла только упиваться несправедливостью. Неизбежностью.

Теперь это стало ее историей. Это всегда будет чем-то, что случилось с Дженни и Хейзел, и всю оставшуюся жизнь она будет переписывать повествование, придавая ему форму, швыряя его об стену. Пройдут годы, прежде чем она научится жить в мире без своей сестры, если такое вообще возможно. Масштаб ее потери был непостижимым, неисчерпаемым. Она еще по-настоящему не задумывалась об Анселе – слишком поглощенная долгим заплывом через шок, она отгоняла гнев, когда он толкался ей в ребра. Дело было не в Анселе. Дело никогда не было в нем. Казалось безумным, почти смехотворным, что один человек – Ансель, одинокий мужчина, такой заурядный – создал такую колоссальную пропасть.

Хейзел закрыла глаза, желая, чтобы тренажеры исчезли. Она отчаянно молилась о Вызове, но получила только это – шум поминок внизу, шелестящую несправедливость собственного прерывистого дыхания. Казалось, отныне ничто не будет Вызовом или им будет все – в зависимости от того, как на это смотреть. Хейзел была уже не половинкой целого, а самим целым, – Вызов не был ни магией, ни телепатией, ни каким-то странным феноменом близнецов. Дженни не стало, и теперь их связь была такой же первобытной и неуловимой, как жидкость, в которой они обе сформировались. Она была клеточной. Она была бесконечной. Просто – это была память.

Саффи

2012 год

Услышав эту новость, Саффи представила ключицы Дженни. Ложбинку на шее Дженни, сжимавшуюся, когда она затягивалась сигаретой, зажатой в губах. То, какой была Дженни много лет назад возле приемного отделения, – будто она уже знала, к чему все это приведет.

Коринн позвонила поздно вечером во вторник. Саффи лежала на диване в гостиной, на кофейном столике были непристойно разбросаны папки с делами. После самоубийства Лоусона работа поступала неослабевающими темпами: очередные передозировки на границе, труп, который они перехватили у отряда C. Работе было все равно, что ее дело развалилось. Наутро после даты суда над Лоусоном Саффи купила двойную порцию кофе и вернулась к работе.

Саффи ответила на звонок, стряхивая со складок футболки крошки попкорна.

– Капитан. – Голос Коринн звучал ровно и деловито. – Вам лучше сесть.

– Просто расскажи мне.

– Дженни Фиск, фигурантка дела 1990 года. Несколько дней назад ее обнаружил отдел по расследованию убийств в Хьюстоне. Множественные ножевые ранения. Они задержали бывшего мужа, но им не хватило улик, чтобы оставить его под стражей. Это ваш человек, капитан. Ансель Пэкер.

Запах подгоревшего попкорна внезапно стал тошнотворным, химическим и отталкивающим.

– Простите, – сказала Коринн. – Я знаю, что сейчас неподходящее время для…

– Спасибо, сержант. – Саффи повесила трубку.

Всего неделю назад она провела ночь возле «Синего дома». Неделю назад она стояла напротив Блу и Рейчел и рассказывала им то, в чем никогда никому не признавалась. Это принесло легкое облегчение, уютное чувство гордости – вот она, Блу, ровесница остальных, живая и загорелая, в выцветших пластиковых шлепанцах. Пришло чувство вины, затем ужас. Сначала по капле, потом мощным потоком.

Саффи никого не спасла.

* * *

На следующий вечер на ее крыльце появилась женщина.

Пальцы Саффи были скользкими от куриных котлет под маринадом, которыми, не принимая отказов, снабдила ее Кристен. Сумеречная лесная дымка просачивалась в окно. Неугомонно стрекотали цикады. Саффи вытерла руки бумажным полотенцем и прошлепала в носках к двери.

У женщины на крыльце были коротко подстриженные волосы. Крупная родинка на щеке. Лицо похоже на открытую, жгучую рану. Саффи мгновенно узнала ее: на фотографии из новостных выпусков Дженни Фиск сидела, наклонившись вперед, на диване и непринужденно улыбалась. Некролог был опубликован в берлингтонской газете: «оставила после себя родителей и сестру-близнеца».

– Извините, что беспокою вас дома, – сказала женщина. – Меня зовут Хейзел Фиск. Я, эм-м-м, кое-что нашла. Меня прислала сержант Колдуэлл, она сказала, что вы захотите посмотреть.

Саффи провела Хейзел в гостиную, где по ковру тянулись нежные полосы сумеречных лучей. Она до этого момента не осознавала, как, оказывается, внимательно когда-то изучала лицо Дженни, – Хейзел была тенью своей сестры, искаженной горем.

Хейзел достала из сумочки пластиковый пакет с кольцом и шкатулку и протянула их Саффи, объясняя, что к чему. Саффи открыла грязную коробочку, стараясь не оставить отпечатков пальцев, – когда она заглянула внутрь, у нее перехватило горло от уныния и тоски. Она должна была почувствовать облегчение. Она должна была испытать удовлетворение. Она была права с самого начала. Но, рассматривая побрякушки, Саффи чувствовала только огромное, мучительное сожаление, тянущую печаль, которая, казалось, просачивалась и впитывалась в ее душу. На дне пакета оно выглядело таким маленьким, таким беспомощным. Фиолетовое кольцо Лилы.

– Это кольцо… – сказала Хейзел. – Он подарил его Дженни в тот же вечер, когда я увидела, как он копает во дворе. Оно как-то связано с этими украшениями, верно?

Саффи чуть не рассказала ей правду. Побрякушки, что они означают. В этом была какая-то извращенная логика: Ансель подарил Дженни кольцо, а затем понял, что сам себя изобличил. Он связал себя с девочками – ему пришлось избавиться от остальных украшений. Или, может быть, дело было в чем-то другом, в каких-то психологических заморочках, разбираться в которых у Саффи не было никакого желания. Это не имело значения. Стыд обжигал Саффи горло, и слова не шли с языка.

Она знала это с самого начала. На протяжении многих лет она наблюдала, как Дженни красит губы, смотрясь в зеркало заднего вида, и выгружает из багажника пакеты с покупками. Она знала, на что способен Ансель, и ничего не сделала. Саффи не могла рассказать Хейзел о глубине своего провала – Хейзел и так смотрела на нее с упреком, который можно было неправильно истолковать как необыкновенно острую скорбь. Саффи знала это выражение. Ее ошибки жили между ними, слишком необратимые, чтобы их признавать.

Саффи проводила Хейзел до ее машины с благодарностью и обещанием. Она сделает для Дженни все, что в ее силах. Саффи стояла на подъездной дорожке, провожая взглядом фары, над тротуаром парило облако вечерних насекомых. Последствия лежали тяжелой тенью, которую Саффи не могла стряхнуть. Это парализующее «что, если». Что, если бы она не проследила за Анселем? Если бы она не вмешалась, если бы позволила ему остаться в «Синем доме»? Что, если время, проведенное Анселем с Харрисонами, было обычным, если его намерения с самого начала были чистыми? Существовал мир, думать о котором Саффи было невыносимо: мир, который быстро поглощал ее собственный, – в котором Саффи превратила Анселя именно в того монстра, каким он был ей нужен.

* * *

Девочки по-прежнему приходили. Теперь они повзрослели и сформировались. Они были матерями, путешественницами, кондитерами-самоучками. Поклонницами низкопробных телешоу, болельщицами «Метс»[10], региональными чемпионками по пинболу среди женщин, заядлыми хайкершами, троицей королев караоке. Они встречались за бранчем по воскресеньям, мастурбировали по утрам, любили мороженое, устраивали легендарные вечеринки по случаю Хеллоуина.

Возможности преследовали Саффи, не давали ей покоя, – бесконечное количество жизней, которые они не прожили. Она часто представляла, как Лила, беременная третьим ребенком, поглаживает свой округлившийся живот, молясь о том, чтобы у нее родилась девочка. Девочка была бы более ранимой и в то же время более замкнутой. «Ты только вообрази! – казалось, говорила Лила из глубин подсознания Саффи. – У девочки есть столько возможностей!»

* * *

Когда фары автомобиля Хейзел скрылись за окном, Саффи убрала куриные котлеты обратно в холодильник и насыпала себе в тарелку глазированных хлопьев. На стойке зловеще вырисовывалась шкатулка с побрякушками. Она открыла ноутбук, и он осветил темную кухню, подобно маяку. Ранним утром был рейс в Хьюстон – она быстро забронировала его и позвонила детективу Роллинс.

Детектив Андреа Роллинс была одной из двенадцати женщин, входивших в неформальную группу, образовавшуюся после публикации статьи в журнале. «Женщины в синем: женский взлет в правоохранительных органах». На неприлично глянцевом развороте красовалась фотография Саффи вместе с Роллинс и остальными – в течение нескольких месяцев после выхода статьи они начали сардоническую электронную переписку, где перешучивались, жаловались и выдвигали версии, которые никто другой не желал слышать. Андреа Роллинс была старшим детективом хьюстонского отдела по расследованию убийств.

– Капитан Сингх, – вздохнула Роллинс в трубку. – Перспективы нерадужные.

– Кто ее нашел?

– Любопытный сосед, всего через несколько часов после смерти. Входная дверь квартиры была распахнута настежь. Сосед видел белый пикап, припаркованный на улице, камера наблюдения зафиксировала номерной знак. К тому времени, как мы разыскали Анселя Пэкера, он успел начисто вытереть следы и проехать полштата.

– Вы не могли взять его под стражу?

– Орудие убийства исчезло. Он мог выбросить его где угодно. Мы пытались снять отпечатки пальцев, но он вытер дверные ручки и все остальное. Мы хорошенько ему пригрозили. Не думаю, что он покинет штат. На всякий случай мы взяли его номер в мотеле под постоянное наблюдение.

– Роллинс, завтра я прилетаю. Пэкер – подозреваемый по моему старому делу, и я только что нашла новые улики.

Роллинс протяжно, с присвистом вздохнула:

– Давайте я поговорю со своим командиром. Я посмотрю, что мы можем сделать.

– Пришлите мне досье, – попросила Саффи. – Я хочу получить признание.

* * *

Детектив Роллинс, чуть ссутулившись от усталости, ждала в зоне выдачи багажа – элегантная ненакрашенная женщина с кудрявыми волосами. Пока они мчались по раскаленному техасскому шоссе с воющей сиреной, Роллинс ввела Саффи в курс дела. Ансель Пэкер отказывается говорить, он полностью замкнулся. Ее командир настроен скептически, но он в отчаянии, поэтому Саффи может провести с подозреваемым час.

Саффи разглядывала проносящиеся мимо равнины, выжженные и иссушенные. В то утро к ней пришло воспоминание, такое приятное в своей невинности: дом мисс Джеммы, овсяное печенье с изюмом. Саффи вспомнила тот день с болезненной ясностью – как старые, побелевшие печенья крошились на ладони Кристен. Как Ансель верил, что с помощью этих печений сможет искупить вину, загладить причиненный им вред. Саффи думала о печеньях, когда Роллинс водила ее по полицейскому управлению Хьюстона, когда она пожимала руку командиру. Она думала об этих печеньях, когда еще раз пообещала, что штат Нью-Йорк не будет вмешиваться в их расследование, что Техас может оставить его себе, что ей нужно получить признание только ради девочек и их семей. Она думала об этих печеньях, когда вошла в пустую, мрачную комнату.

Печенья были доказательством, дышащим в вакууме памяти Саффи: Ансель Пэкер способен на раскаяние. Они были свидетельством того, что мозг может искажать сам себя. Что есть множество причудливых способов, которыми люди могут ошибаться.

* * *

Комната для допросов была серой и безликой. Ансель сидел за столом, безвольно свесив руки вдоль тела. Саффи еще в дверях почувствовала затхлый запах его дыхания – он просидел в этой комнате больше трех часов, и детективы старательно его выматывали. Холодный металлический стул с неровными ножками, низкий жужжащий звук, настроенный на раздражающую частоту. Череда бесконечных и унизительных вопросов. Добрый полицейский, потом злой, потом снова добрый. По словам Роллинс, Ансель попросил только воды. Один раз сходил в туалет. Он не был заинтересован в разговоре. Саффи ожидала, что Ансель будет уверять в своей невиновности, возмущаться несправедливостью; по-видимому, сначала он именно так и делал, настаивая на том, что ему не нужен адвокат. Но теперь чувствовал себя усталым, осоловелым и изнуренным. Она ожидала, что, увидев его, ощутит боль, ярость или ненависть. Но испытала лишь вялую жалость.

Саффи поудобнее устроилась на стуле, поправила пиджак. Сцепила руки на холодном металле – знак терпения, небольшого утешения. Выражение лица Анселя было бесстрастным, совершенно пустым. Она не удивилась: он ее не узнал.

– Итак, – сказала Саффи. – Давайте поговорим о Дженни.

Саффи хотела, чтобы он дал ей отпор, или ухмыльнулся, или посмеялся над ней. Она хотела, чтобы Ансель перевернул ход игры, подтвердил свою гениальность. «Докажи это, – мысленно призывала его Саффи. Это был вызов. – Докажи мне, что ты всего этого стоишь». Его молчание было тупым и разочаровывающим. Она подумала о затягивающих, вводящих в заблуждение сериалах – в подобных сценах лощеные адвокаты выгораживали красивых мужчин. Злые гении, искусные манипуляторы замышляли ужасы ради ужасов, и их угловатые лица скрывали под маской дьявольщины непревзойденный ум. Такая оторванность от реальности была почти жалкой: Ансель не был злым гением. Он даже не казался особенно умным. Сидящий напротив Саффи блестящий психопат, за которым она охотилась все эти годы, выглядел ничем не примечательным человеком, стареющим и апатичным, обрюзгшим и заурядным. Саффи знала, что некоторые мужчины убивают в порыве гнева. Другие убивают из-за унижения, или ненависти, или из-за извращенной сексуальной потребности. Ансель не был ни уникальным, ни загадочным. Он был наименее утонченным из них всех, мутным сочетанием всего вышеперечисленного. Мелкий и скучный человечек, который убивал, потому что ему так хотелось.

– Кто вы вообще такая? – спросил Ансель.

– Я из полиции штата Нью-Йорк, – ответила Саффи. Она показала жетон, и его взгляд дрогнул.

– Почему вы здесь?

– А вы как думаете?

– Я могу уйти, когда захочу, – сказал он.

– Да, – подтвердила Саффи. – Но я кое-что привезла и полагаю, вам захочется это увидеть.

Она поставила свой портфель на колени и многозначительно положила руку на застежку.

– Вы играете со мной в игры, – сказал Ансель.

– Я проделала такой путь не для того, чтобы играть в игры, – возразила Саффи. – Почему бы вам не рассказать мне о Дженни? Она показалась мне хорошей женой.

Ансель опустил взгляд на свои руки, изображая сожаление. Он все еще владел собой – гнев затаился глубоко внутри. Он заставит Саффи покопаться.

– Она была прекрасной женой, – сказал он.

– Пока не ушла от вас.

– Мы расстались по обоюдному согласию. Она нашла новую работу в Техасе. Я посоветовал ей согласиться.

– Ее сестра утверждает иное.

Ансель фыркнул:

– Хейзел всегда завидовала.

– Чему?

– Нам с Дженни, всему, что у нас было. Вы должны понять, что я никогда не причинил бы ей вреда.

– Я понимаю. Дженни была для вас единственной. Единственной, кого вы любили.

– Да.

– Но были и другие девушки.

Она дала ему время переварить ее слова.

– Блу Харрисон, – подсказала Саффи.

Ансель вдруг вскинулся, скрестив руки на груди.

– Как вы об этом узнали?

– Я заехала в «Синий дом» пообедать. Я знаю Рейчел и знаю Блу. Я знаю, что вы были в Таппер-Лейке, жили в мотеле неподалеку.

– Им нужна была помощь. Ресторан разорялся. Я ремонтировал их веранду.

– Чего я не могу понять, – медленно произнесла Саффи, – так это чего вы на самом деле хотели от Харрисонов.

– Они были моей семьей, – просто сказал он.

– Только и всего?

– Только и всего.

И вот оно: на его измученном лице промелькнула вспышка осознания.

– Так это вы, – выдохнул Ансель. – Это из-за вас они меня прогнали. Что вы им сказали?

– Вы не причинили ей вреда. – Саффи проигнорировала его вопрос. – Вы не причинили вреда Блу.

– С чего бы мне причинять ей вред?

– Она подходящего возраста.

С такого близкого расстояния Саффи видела каждую пору на носу Анселя. Морщинки вокруг его глаз, казалось, прищурились.

– Знаешь, я долго искала этих девочек, – продолжила Саффи. – Иззи. Анжелу. Лилу. Они были нашими ровесницами. Ты ведь помнишь Лилу? Помнишь, как она подпевала музыкальной заставке «Джефферсонов»?

Он уставился на нее в полном замешательстве.

– А-а-а, – сказала Саффи. – Так ты и правда меня не узнаешь?

Телефон Саффи лежал наготове на столе между ними.

Когда она нажала кнопку воспроизведения, в бетонную комнату ворвались вступительные ноты песни. Они завывали, плыли по воздуху. Пока скрипучий голос Нины Симон наполнял каждый уголок допросной, Саффи ждала преображения. Саксофон стонал, трепетал – «I Put a Spell on You». Ансель быстро заморгал, сосредоточившись.

– Нам было по одиннадцать-двенадцать, – напомнила Саффи.

До него дошло. Заметное беспокойство. Ансель пошевелился, словно хотел встать или убежать, и Саффи поняла, что она за что-то зацепилась. Из какого бы вещества ни был сделан Ансель, она наконец-то до него дотронулась.

– Сначала была лиса, – сказала она. – Те животные в приюте мисс Джеммы, у ручья. Ты можешь описать это мне, Ансель? Я хочу знать, что ты чувствовал, причиняя им боль.

– Ничего, – ответил он.

– Это кажется несправедливым, – сказала Саффи. – Ведь убивать наверняка приятно. Освобождение. Облегчение. Это должно быть приятно, верно? Иначе в чем смысл?

– Я ничего не чувствовал, – повторил Ансель. – Вообще ничего.

Песня достигла кульминации, неземной и жуткой. Саффи полезла в портфель.

– Ты знаешь, что это.

Сначала заколка. Затем браслет. Между молочно-белыми бисеринками на заколке застряли мелкие частицы земли. На лбу Анселя выступили капельки пота – он оценивал побрякушки, словно археолог, обнаруживший утраченные артефакты.

– Мне любопытно, Ансель, – сказала Саффи. – Зачем ты их брал? Какой цели они служили?

– Не понимаю, о чем ты…

– Подожди, не объясняй. Я могу рассказать тебе эту историю. В том году ты проводил Рождество дома у Дженни. Тебе было лет семнадцать-восемнадцать, верно? Хейзел мне все рассказала. Ее родители подарили тебе милые подарки, хотя Дженни и пообещала, что они этого не сделают, и ты почувствовал себя маленьким, бедным и неуверенным в себе. Ты носил при себе эти побрякушки несколько месяцев, потому что тебе нравилось вспоминать моменты, когда ты был большим и важным. В тот день ты подарил кольцо Дженни, чтобы снова ощутить вкус этой власти. Но потом ты понял, что натворил. Ты сам себя выдал: если бы кто-нибудь узнал кольцо, ты оказался бы по уши в дерьме. Поэтому ты встал посреди ночи и закопал остальное во дворе.

– Все было не так.

– А как же?

– Я подарил ей кольцо, потому что оно было красивым. Я хотел, чтобы оно было у нее.

– Но ты снял эти украшения с тех девочек. Когда оставил их тела в лесу. Ты взял эти побрякушки на память. Чтобы заново переживать все мерзости, которые ты совершил.

– Нет, – сказал он уже громче. – Нет. Прекрати.

– Ты кайфовал от воспоминаний. Ты наслаждался ими. Тебе нравилось…

– Прекрати! – рявкнул Ансель. Его грудь вздымалась, дыхание стало прерывистым. – Я никогда ничем не наслаждался.

Это было похоже на удар молнии. Ансель ломался физически, его била дрожь – признак, который Саффи научилась распознавать за многие годы, проведенные в допросных комнатах вроде этой: его стены рушились. Еще один толчок, и он рассыпется.

– Тогда зачем? – мягко спросила Саффи. – Зачем тебе понадобились эти побрякушки?

Ансель трясущимися пальцами потянулся к браслету. Он не мог удержаться. Он надел тонкую нитку жемчуга на волосатое запястье, любуясь изящными элегантными бусинами цвета слоновой кости.

– Они должны были оберегать меня.

– Ты убил этих девочек по той же причине, что и Дженни. Потому что чувствовал себя униженным.

– Нет, – на удивление спокойно возразил Ансель. – Ты ошибаешься. Я не знаю, почему я их убил. Я не знаю, почему я кого-либо из них убил.

Говоря, Ансель, словно в трансе, нежно поглаживал жемчужины. Его голос звучал совершенно по-детски. История обрела форму, детали сложились воедино. Записывающее устройство, пощелкивая, наматывало ленту.

Он сознался.

* * *

Пока Ансель давал показания, Саффи прекрасно видела ее. Дженни тем вечером – такой, какой она была бы, если бы…

Она чувствовала бы себя усталой. Она положила бы сумочку на кухонную стойку, включила свет, поставила на полную громкость альбом Шерил Кроу. Никто не ломился бы в дверь – кухонный нож так и остался бы в своей простой деревянной подставке. Дженни разогрела бы в микроволновке тарелку с остатками вчерашней еды и поела бы, стоя у стойки.

После этого она наполнила бы ванну. Капля эвкалиптового масла. Дженни сняла бы медицинский костюм и опустилась в воду; погрузившись в парно́е тепло, ее мышцы расслабились бы, выдыхая обычный день. Она опускалась бы все ниже и ниже, пока ее голова полностью не ушла бы под воду и стеклянный пульс воды стал бы эхом, или она провалилась бы в беспечный сон. Звук ее сердцебиения, чудесный в своем усилении, отражался бы от керамических стенок. Эта восхитительная тишина, эта жизнь, это чудо. Великолепное, закупоренное время.

* * *

Ворвались детективы. Они рывком подняли Анселя со стула и грубо сковали ему запястья наручниками. Ансель стоял со скрученными за спиной руками, вид у него был усталый, жалкий и слегка виноватый.

Саффи вспомнила, каково было подниматься по ступенькам подвала мисс Джеммы, когда Ансель следовал за ней по пятам. Его неуклюжую походку, свою тошноту. Тогда она жаждала этого мимолетного чувства опасности. Ей говорили, что любовь – это нечто волнующее и одновременно пагубное, вызывающая зависимость угроза, которая не поддается никакой логике; любовь была для нее шагами на нижней ступеньке, руками на ее горле. Но любовь не обязательно должна быть запятнана болью. Она подумала о Кристен и ее детях, которые плескались в бассейне на заднем дворе, подпевая какой-то популярной песне, незнакомой Саффи. Она подумала о Коринн и ее второй половинке, тепло державшихся за руки на рождественской вечеринке в участке. Саффи всю жизнь самозабвенно изучала боль, пытаясь понять, что она означает и почему не прекращается. Она провела годы в погоне за бессмысленным насилием, лишь бы доказать, что оно не может ее коснуться. Какой пустой тратой времени была эта охота. Какое разочарование. Она наконец-то разгадала эту грандиозную тайну – прикоснулась к тому месту, где застыла боль Анселя, – и обнаружила лишь, что его боль выглядит точно так же, как у всех остальных. Разница заключалась в том, что он решил с ней сделать.

– Саффи, подожди.

Произнесенное им ее имя было подобно кровоточащей ране.

– Ты когда-нибудь задумывалась об альтернативной вселенной? – Голос Анселя дрогнул от отчаяния, когда полицейские потянули его вперед. – О другом мире, где мы оба живем другими жизнями? Где, может быть, мы сделали другой выбор?

– Я думаю об этом постоянно, – ответила Саффи почти шепотом. – Но есть только этот мир, Ансель. Только этот.

Его увели.

В комнате для допросов наступила мертвая тишина, стены были холодными и безликими. Оставшись одна, Саффи почувствовала глубокое разочарование – не было радости победы. Не было ощущения триумфа. Невозможно было думать о жизнях, которые она могла бы прожить, не думая о жизнях, которые она могла бы спасти. Поэтому Саффи решила вообще о них не задумываться. Отныне она забудет об этом заманчивом почти-мире; есть только эта краткая, несовершенная и единственная реальность. Ей придется найти способ жить в ней.

Лаванда

2019 год

Медальон был старым. Ржавым, порыжевшим от старости. Сунув руку в карман свитера, Лаванда нащупала успокаивающую форму амулета, прочную выпуклость, которую она прижала подушечкой большого пальца. Сегодня цепочка казалась не обвинением, а скорее возможностью. Или, может быть, просто напоминанием об истории.

– С молоком и сахаром? – спросила девушка.

В глазах Лаванды девушка была похожа на прекрасное стихотворение. Она стояла у стола с кофейником в руке, каждый ее жест был буквой, и буквы складывались в изящное предложение. Само ее существование все еще казалось зыбким, как будто необъятная вселенная могла снова поглотить ее.

Блу – девушка с веснушчатыми щеками. Блу – название яркого цвета. Блу – чувство, не совсем похожее на печаль, цветущее, как горе, с раскрытыми лепестками.

* * *

Ресторан был особенным. Лаванда поняла это сразу, как только вошла. Здесь чувствовался уют, какая-то вдохновляющая энергетика – Хармони много лет говорила об аурах, и Лаванда всегда считала это хипповскими бреднями. Но сейчас, когда она нервно подергивающейся рукой размешивала кусочек сахара в кофе, это казалось разумным. «Синий дом» излучал теплый рассеянный свет.

Блу развязала передник и повесила на спинку шаткого стула; Лаванда отпила кофе, идеально горький. Ее сердце металось, как взбесившийся зверь. Она столько раз представляла себе эту сцену, что казалось, будто она ее уже прожила. Но в фантазиях лицо Блу было размытым сочетанием виденных ею фотографий Эллиса и Блу, которой теперь было двадцать три года, и воспоминаний о себе самой в этом возрасте. То ли женщина, то ли девочка.

Утром она откровенно пялилась на Блу, когда та встретила ее в аэропорту Олбани, и украдкой бросала осторожные взгляды, пока они болтали о том о сем по дороге на север штата. Блу оказалась в точности такой, как представляла себе Лаванда, и в то же время совершенно другой. Лаванда была худощавой и нескладной, Блу – округлой и привлекательной. Пухлые губы, высокие скулы. На ней были облегающие и рваные на коленях джинсы, а длинные волосы заплетены в косу, лежащую на плече. Ее пальцы унизывали серебряные кольца, купленные у уличных торговцев или на барахолке, а на внутренней стороне запястья красовалась маленькая татуировка в виде колибри. По фотографиям, которыми они обменялись, Лаванда знала, что волосы Блу точно такого же цвета, как у нее самой, – рыжеватые, почти прозрачные на солнце. Но увидеть это вживую было подобно удару под дых. Все время, пока они ехали по горной дороге в Таппер-Лейк, ком изумления стоял у Лаванды в горле.

Теперь Блу сидела за столиком напротив нее, такая близкая и настоящая, что Лаванда могла разглядеть каждую длинную ресничку внучки. Она ничего не могла с собой поделать. Когда Лаванда заплакала, это было похоже на раскат грома, на тучу, разверзшуюся над летним днем.

* * *

Все началось с письма.

Первый конверт пришел почти год назад. Лаванда и Саншайн только что переехали в корпус «Магнолия», дом с лучшей кухней во всей «Тихой долине» – женщины единодушно согласились, что у Саншайн должна быть отличная функциональная плита. Когда пришло письмо, Саншайн, ведущая безмолвные разговоры, посыпая маффины на противне корицей и семенами льна, положила свою красную, покрытую шрамами руку на руку Лаванды, успокаивая ее самим своим присутствием.

«Дорогая Лаванда, ты меня не знаешь, но здравствуй. Меня зовут Блу Харрисон».

Блу получила адрес от своей бабушки Шерил. Шерил хранила его годами и неохотно отдала после разговора о происхождении Эллиса. Если Лаванде это интересно, Блу хотела бы с ней общаться. Внизу страницы она оставила номер телефона и адрес электронной почты.

Лаванда сунула письмо под подушку, где оно томилось почти месяц. В корпусе «Секвойя» был стационарный телефон, но Лаванда стеснялась по нему звонить из-за недостатка опыта. Иногда Саншайн доставала свой ноутбук, и они просматривали в сети фотографии из жизни Минни. Дочь Саншайн, у которой теперь был собственный ребенок, владела пекарней в Мендосино. Но интернет казался чуждым, сложным местом.

Поэтому Лаванда села за стол, взяв лист бумаги и свой любимый фломастер. Все эти годы она сочиняла письма у себя в голове.

Практиковалась только ради этого.

Она написала о «Тихой долине». О солнце, оранжево сияющем над холмами на рассвете, о розмарине, растущем в травяном саду Саншайн. Они с Саншайн отправились в Большой каньон, Лаванда впервые летела на самолете, и она рассказала Блу о красных скалах, об извилистых пропастях, похожих на излучины реки. Блу в ответ прислала несколько теплых историй из своей жизни. Шли месяцы, они обменялись десятками писем и Лаванда уже могла представить себе бороду Эллиса, его широкие плечи, покачивающиеся в такт музыке на кухне «Синего дома».

Лаванда сама подняла эту тему. Она спрятала вопрос в середине абзаца, так деликатно, что его легко можно было проигнорировать. Стоило ей написать эти слова, как на нее неумолимо нахлынуло старое вязкое чувство вины.

«Знаешь ли ты что-нибудь об Анселе, моем другом сыне?»

Ответ Блу не приходил несколько недель. Когда он наконец пришел, Лаванда поняла, что ее внучка старалась быть особенно деликатной. «Семь лет назад Ансель провел некоторое время в "Синем доме", – написала она. – Я могу рассказать тебе больше, если ты уверена, что хочешь это услышать. Но предупреждаю, тебе будет больно».

Это было сильнее любопытства – Лаванда знала, что, докопавшись до правды, она обретет покой, несмотря на боль. Раньше она никогда не жаждала информации. Это был знак. Ее раны зарубцевались. Ее жизнь успокоилась. Она была готова.

«Такое лучше не узнавать из письма, – ответила Блу, когда Лаванда стала настаивать на подробностях. – Но у меня есть идея. Почему бы тебе не приехать в "Синий дом"?» Женщины из «Тихой долины» пришли от этой идеи в восторг и без вопросов собрали средства.

Теперь Лаванда смотрела, как Блу говорит – раскованно, с очаровательной мелодичностью в голосе. Экстраверт. Блу расплела косу, запустила пальцы в волосы и, благоухая ароматом дезодоранта для молоденьких девушек, беззаботно рассказывала о своей квартире в Бруклине, городском ресторане, в котором она работала, и волонтерстве в приюте для животных. Лаванда благоговейно кивала. «Я создала этого человека», – думала она, пока Блу непринужденно жестикулировала. Это казалась чудом, какой-то космической благодатью. Будто первый проблеск зелени после долгой серой зимы.

* * *

После ужина они устроились на веранде. Планки полированного дерева оплетены гирляндами фонариков, дул цветочный ветерок, вечер был влажным, шумела посудомоечная машина. Рейчел попрощалась, тепло пожелав спокойной ночи; мать Блу, одновременно великодушная и сдержанная, терпеливо относилась к любопытству дочери.

– Тебе не странно здесь находиться? – спросила Блу.

Лаванда наклонилась вперед на пластиковом кресле. Она вгляделась в темный двор – земля изменилась, погрузилась в ночь.

– Это легче, чем я себе представляла, – ответила Лаванда.

– Иногда я все еще чувствую здесь его присутствие. Моего папы.

– Кажется, я тоже. – Это было правдой. Лаванда чувствовала Эллиса странными, мимолетными промельками. Он был в картах Адирондакских гор, бережно заключенных в рамки, в ослепительно-синей фасадной краске дома. Он был в округлости бледной щеки Блу.

– Ансель тоже был здесь? – спросила Лаванда. – Он нашел тебя?

Вопрос раздулся, пустил метастазы.

– Вообще-то это я его нашла. – Блу отковыривала облупившийся синий лак с ногтей. – Я пригласила его сюда.

– Я готова, милая. Что бы это ни было, ты можешь мне рассказать.

– Прежде чем я что-то скажу, – начала Блу, – ты должна знать, что я была рада с ним познакомиться. Он был счастлив быть здесь. Он помогал нам по дому, ничего не просил взамен. Мы с мамой закрывали ресторан и смеялись до поздней ночи. С ним было легко. Почти как будто мой папа вернулся. Иногда, когда я думаю о том, что он сделал, кто он такой, мне все еще не хочется в это верить.

– Продолжай, – попросила Лаванда.

На лице Блу появилось страдальческое выражение, милое и жалобно-виноватое.

– Прости, – сказала Блу. – Мне так жаль говорить тебе это.

* * *

Ночь была как открытая рана. Сердце было органом, который все бился и бился. Деревья скрипели в единодушной скорби.

* * *

Лаванда спала беспокойным сном. Ей урывками снились женщины, которых она не знала, незнакомки, далекие, обнаженные и кричащие. Промышленный холодильник внизу урчал, как голодный живот. Слова Блу парили над непривычной кроватью, словно зловещие маленькие призраки, – она рассказала Лаванде о случившемся только в общих чертах, без особых подробностей, но рассказ был чудовищным.

Она не могла себе этого представить. Лаванда не могла представить, чтобы маленький мальчик, которого она знала, делал что-либо из того, что описывала Блу. Она не могла представить, чтобы он ждал в тюремной камере, отсчитывая свои дни. Это слово не укладывалось у нее в голове. Казнь. Мужчина, который вырос из ее ребенка, казался ей таким же далеким, как огурцы, которые она посадила прошлым летом, но они не принесли плодов.

Когда кровать превратилась в клетку, Лаванда прокралась в коридор. Раннее утро, еще темно. Дверь в спальню Блу была приоткрыта, и луч лунного света падал на нее, освещая свернувшееся калачиком тело. Во сне ее лицо было умиротворенным, таким невероятно юным.

«Уделяйте себе минутку каждый день, – как-то посоветовала Хармони на групповой терапии. – Одну-единственную минутку, когда вы освобождаетесь от всякой ответственности».

«Сколько ответственности может выдержать человек? – задумалась Лаванда. – Сколько, прежде чем переполнится?»

Лаванда сползла на пол перед спальней Блу, ее колени хрустнули, как выстрелы. Есть люди, которые могут смотреть зверству в глаза и продолжать идти вперед, – люди, которые делают это по собственному выбору. Но Лаванда не могла позволить себе думать о зверстве. Дыхание Блу доносилось из-за двери ровно и размеренно, как земное приливное течение. Тогда Лаванде показалось, что материнство необязательно должно быть настолько суровым. У него нет траектории, нет рамок, в которых оно начинается или заканчивается. Материнство может быть таким же простым, как это: женщина и ее собственная кровь, дышащие в унисон в самом темном сердце ночи.

* * *

Оставшееся время визита Лаванды пролетело быстро, полное новых впечатлений. Блу крепко держала Лаванду под руку – они гуляли вокруг озера, называя деревья. Блу показала Лаванде свою коллекцию маленьких сокровищ: идеально круглый желудь, крошечную статуэтку из выдувного стекла, сломанную бриллиантовую сережку, которую она нашла в Центральном парке. В этих предметах Лаванда видела мягкость свой внучки, ее первозданную странность. Блу пообещала, что скоро приедет в «Тихую долину», а Лаванда поручилась, что Саншайн угостит ее своими фирменными булочками с корицей. Улыбаясь и прижимаясь друг к другу висками, они сделали селфи на фоне гор на телефон в вытянутой руке Блу.

В последний вечер Лаванды в «Синем доме» Рейчел присоединилась к ним у стойки, чтобы выпить виски. Сонная, разомлевшая, слегка захмелевшая, Лаванда начала говорить. Блу и Рейчел внимательно слушали, с любопытством наклонившись к ней. Когда она рассказала им все, что помнила, – о сверкающем и отвратительном, о нежном и обжигающем, – у нее немного отлегло от сердца. «Таков дар молодых, – подумала Лаванда. – У них есть силы все перенести».

– У Анселя была идея, – сказала Блу, когда Рейчел ушла спать. Лаванда прислонилась спиной к щербатой стойке красного дерева, ее стакан был пуст. – Он много об этом говорил – о других мирах, которые могли бы существовать, если бы мы изменили всего лишь одно крошечное решение. О бесконечной вселенной или чем-то таком. Я до сих пор иногда думаю об этом: все могло бы сложиться по-другому, если бы я не нашла Анселя. Если бы я не пригласила его сюда.

– Я тоже задаю себе эти вопросы, – проговорила Лаванда.

И так оно и было: Лаванда больше не задумывалась о фермерском доме, Калифорнии и других решениях, которые она приняла, чтобы спастись. Они были необходимы. Но она всегда будет думать о сотнях или тысячах писем, которые написала в своих мыслях. «Дорогой Ансель». Что бы произошло, если бы она отправила хоть одно? Лаванда гадала, могла ли она что-то изменить. Если бы ее ребенку просто нужна была его мать.

– Когда это произойдет? – чуть сдавленно спросила Лаванда. – Казнь.

– В следующем месяце, – ответила Блу. – Мы немного общались. Он попросил меня присутствовать.

– Ты поедешь?

– Думаю, да. – Блу оглядела зал, столы, покрытые разводами, громоздящиеся стулья. Она, казалось, задумалась. – Я ответила на прошлой неделе. Я сказала ему «да».

– Почему? – спросила Лаванда.

– Я знала только хорошего человека, – объяснила Блу. – Человека, которым он мог бы стать. Другие вселенные – наверное, я хочу почтить их.

– Это великодушно, – сказала Лаванда.

Блу только пожала плечами:

– Он член семьи. Думаю, кто-то должен быть там.

– Подожди, прости, – сказала Лаванда. Внезапный приступ удушья. – Не рассказывай мне больше ничего. Я не хочу знать дату. Я не хочу ждать.

Лаванда сунула руку в карман свитера: он, как всегда, был там, этот крошечный груз. В зыбком полумраке медальон ее матери выглядел потертым. Убогим. Через несколько часов Лаванда будет дома. Она позволит этому чувству утихнуть, а затем исчезнуть. Она снова погрузится в свои дни и не станет расспрашивать Блу о подробностях – Лаванда сделает единственно возможное, чтобы обеспечить собственное выживание. Она откажется от ответственности.

– Ты возьмешь это с собой? – попросила Лаванда.

Блу потянулась за медальоном. Она легко застегнула его на шее, и цепочка поблескивала на ее ключицах. «Это похоже на возвращение назад во времени, – подумала Лаванда. – Как будто смотришь в зеркало на свое молодое "я", сияющее, золотое. Такое благословенно целое».

– Он не будет один? – спросила Лаванда.

– Он не будет один, – сказала ей Блу. – Обещаю.

В тот момент Лаванда поняла, что мир – это место, где прощают. Что все ужасы, которые она пережила или причинила, могут быть уравновешены такой безмерной добротой. Она подумала, что было бы бесчеловечной трагедией, если бы нас определяли только по тому, что мы оставили после себя.

18 минут

Каждая секунда – это год. Каждая секунда – это твоя неудача, каждая секунда – это твой спасательный круг. Каждая секунда пропадает впустую.

* * *

Когда ты сейчас думаешь о своем признании, тебя охватывает жгучее недоверие – ты не можешь поверить, что произнес все это вслух.

Твой адвокат пыталась возражать что-то невнятное о принуждении, но твое признание было чем-то физиологическим. Силой, изгнанной наружу. Саффрон Сингх была мостом. Проведенной чертой, указывающей стрелкой. Когда она достала жемчужный браслет из пакетика для улик, когда она положила на стол бисерную заколку, она вернула тебя в те ночи в лесу. Обратно к Девочкам. В те долгие подростковые месяцы ты носил украшения с собой, рассовывал по карманам или клал на приборную панель машины. Это успокаивало тебя. В день, когда ты подарил Дженни кольцо – бездумный порыв, – ты в панике закопал все остальное. Снова увидев эти побрякушки, разложенные на столе, словно трупы, ты испытал потрясение.

Затем песня. Когда-то она была твоей любимой. Ты вспомнил полуразложившуюся лису. Ирония в том, что тебя привело сюда твое детское «я».

Так что показания давал не ты, а тот маленький мальчик. Одиннадцатилетка с печальными глазами овладел тобой в унизительной комнате для допросов. Ты говорил, чтобы сделать маленького мальчика счастливым. Ты говорил, чтобы освободить его. Предрешая свою судьбу – и в этом знании была изысканная боль. Освобождения не будет.

* * *

Ты попросил капеллана не возвращаться. Ты увидишь его в комнате казней, и тебе было бы невыносимо провести свои последние шестнадцать минут, глядя на его унылое доброжелательное лицо. Оставшись в одиночестве, ты поднимаешь с пола свою Теорию. Обложки тетрадей покрыты пылью, ты заново собираешь рукопись страницу за страницей – в твоих руках она выглядит незаконченной, бессвязной серией отступлений.

Ты хотел поговорить о добре и зле. Ты хотел поговорить о спектре морали. Ты хотел поговорить и хотел, чтобы кто-то тебя выслушал. Ты думаешь о мужчинах из «Полунски», их оптимистичных шахматных ходах, припрятанных фотографиях, всхлипах и стонах посреди ночи. Тебя накрывает волна смущения: твоя Теория должна была сделать тебя другим. Она должна была сделать тебя особенным, лучшим, значимым.

Сейчас ирония кажется невыносимо острой. Если ты веришь в мультивселенную, то должен посмотреть на это.

Тебе семнадцать лет, ты в конце длинной подъездной дорожки. Появляется первая Девочка, похожая на лань в свете твоих фар. Ты нажимаешь на тормоза, открываешь дверцу: «Тебя подвезти?» Ты ждешь на обочине, пока она благополучно садится в машину. Тебе семнадцать лет, ты сидишь в кабинке в закусочной, допивая последнюю чашку кофе и набираясь храбрости попросить у официантки номер телефона. Тебе семнадцать лет, ты в толпе на концерте – когда последняя Девочка предлагает тебе сигарету, ты берешь ее. Ты выкуриваешь сигарету до конца. Ты благодаришь ее. Ты идешь домой.

* * *

Двенадцать минут. Стены сжимаются, давят. Ты подтягиваешь колени к груди и слабо молишься. Ты никогда не верил в Бога, но сейчас обращаешься к нему, отчаянно, без особой надежды. «Господи, если ты есть. Господи, если ты меня слышишь. Господи…»

* * *

Ты помнишь метеоритный дождь. Ты был маленьким, лет трех. Сквозь толстый шерстяной плед кололась трава, и ты смотрел в небо с детским благоговением. Дыхание твоей матери было кислым и сладким, словно прерванный на середине сон. Она поддерживала тебя под мышки, пока по небу проносились кометы. Утешительно осознавать, что когда-то ты был маленьким и тебя можно было баюкать. Когда-то вокруг были только пырей и восхищение, а земля равномерно вращалась под твоим позвоночником.

* * *

Ты начинаешь плакать.

Бездумно, бессловесно. Ты плачешь так, словно это последнее, что ты можешь сделать в жизни, – наверное, так оно и есть. Ты плачешь до тех пор, пока не перестаешь быть собой, пока рыдания не овладевают твоим телом и милосердно не превращают тебя в кого-то, в кого угодно другого. Ты плачешь о своей Теории. О человеке, которым ты был, когда проснулся сегодня утром. Ты плачешь о множестве вдохов, которых ты не сделаешь, об утрах, по которым ты не будешь щуриться на солнце, о долгих поездках по горным дорогам, которые ты не совершишь, о виски, которое не обожжет тебе горло. Ты прожил сорок шесть лет, и ради чего? Ради этого.

Когда все заканчивается, ты выпрямляешься. Ты вытираешь глаза, сморкаешься, оставив блестящую лужицу на полу. Хотя ты отказываешься смотреть на часы на стене, ты чувствуешь, как они тикают, как время легко утекает из комнаты. Эти секунды. Тебе хочется ухватиться за каждую из них, почувствовать текстуру своей жизни, с сожалением ускользающей прочь.

* * *

Шаги доносятся из глубины коридора неожиданно, но неизбежно.

Пора.

Тебе смутно хочется сопротивляться. Тебе хочется брыкаться и кричать во имя того, что ты потеряешь, но это кажется изнурительным, болезненным и бесполезным. Шаркающие шаги в коридоре становятся громче. Спецкоманда. Шестеро обученных тюремных служащих придут за тобой, и они придут прямо сейчас. Ты, конечно, знал, что этот момент настанет, но не ожидал, что он будет таким тривиальным: просто очередной секундой, сливающейся с миллионами других секунд, которые составляют твою маленькую ничтожную жизнь.

Ты слышишь приближение. Шаги пришедшей за тобой судьбы.

Ты поднимаешь голову на звук.

Лаванда сейчас

Лаванда склоняется над корытом для стирки. Ее голые запыленные колени болят после долгого сидения на корточках на земле. Над корпусом «Секвойя» разгорается день. Внутри женщины моют посуду после еды, переговариваясь под звон кастрюль и сковородок. За корытом Лаванда видит силуэт горного хребта, туманный, дико-цитрусовый в ярком дневном свете. У подножия холма Саншайн в широкополой соломенной шляпе склоняется над грядками. Лаванде сейчас шестьдесят три года, и она не верит в счастье, во всяком случае, в чистое и абсолютное. Но она верит в будущее и прямо сейчас видит, как оно роскошно расстилается среди гор и колышущейся травы.

Звук начинается тихо, едва различимо. Лаванда выпрямляется, сомневаясь, не померещился ли он ей. Она напрягает слух – и вот оно. Жалобный визг. Скулеж. Животное, умирающее в чаще леса. Лаванда с мыльными руками замирает над корытом. Стон становится глубже.

Кому-то больно. Она склоняет голову набок. Она прислушивается.

Саффи сейчас

Саффи выходит из душа. Зеркало запотело – даже конденсат напоминает Саффи о тяжести наступающего вечера, тяжесть лежит грузом на ее плечах. Ее траурный наряд разложен на кровати, словно усталый человек, рухнувший без сил. Саффи надевала это черное платье на множество похорон, собрав волосы в строгий пучок. Сегодня оно кажется слишком элегантным, слишком официальным.

Она смутно задается вопросом, что сейчас делает Ансель. Ест свою последнюю трапезу или смотрит в пустой серый потолок? Она надеется, что в камере холодно, что его преследуют мысли, – она, конечно, надеется, что он раскаивается. Что ему страшно. Сквозь жалюзи пробивается закатное солнце, и Саффи радуется, что Техас так далеко, что скоро Ансель окажется где-то совсем в другом месте, а может, и вообще нигде.

* * *

Когда Саффи сушит волосы, у нее пищит телефон.

Блу Харрисон.

«Я здесь, – говорится в сообщении. – Скоро это произойдет».

Саффи по-прежнему время от времени заезжает в «Синий дом». Она заказывает сэндвич с тунцом и плавленым сыром и болтает с Рейчел у стойки. Когда Ансель написал Блу, приглашая ее на казнь, она позвонила в участок. «Думаю, я хочу поехать, – сказала она почти шепотом. – Думаю, я хочу быть там». Саффи не знала, зачем Блу позвонила именно ей, но в голосе девушки слышалась дрожь. Блу просила разрешения. Какого-то подтверждения. Саффи вспомнила, каким Ансель был в детстве – ранимым и неуравновешенным, сломленным, но еще не потерянным. Ему все еще предстояло сделать свой выбор. Ансель был плохим и умрет за это, но, как и Блу, Саффи знала, что он был и другим.

«Поезжай», – сказала ей Саффи. Она слышала на заднем плане шум эспрессо-машины «Синего дома».

«Вы поедете со мной?» – спросила Блу. Ответ был очевиден. Нет.

* * *

Поминовение проходит в парке возле школы.

Саффи приезжает, когда темнота уже опустилась бархатным покрывалом и видно только мерцание свечей на дальнем краю лужайки. Она пробирается через поле к сгрудившимся темным силуэтам. Человек двадцать, небольшая толпа, стоят, склонив головы, в тусклом свете свечей. Саффи отказалась от траурного платья в пользу длинной синей юбки с принтом из маргариток. Она замечает с краю Кристен, скрестившую руки на груди, чтобы защититься от апрельского холодка, – к тому моменту, как Саффи добирается до подруги, ноги у нее скользят в промокших от росы сандалиях.

– Ты пришла, – говорит Кристен.

– Это вам от нас, капитан. – Старший сын Кристен протягивает Саффи букет лилий – ему сейчас пятнадцать лет, он долговязый и неуклюжий. Саффи благодарит его и берет букет, шурша целлофаном.

Фотографии увеличены до огромных размеров. Иззи, Анжела и Лила лежат в море цветов. Саффи узнает многие из сияющих лиц вокруг фонтана: здесь родители Иззи и ее сестра. Младшему брату Иззи было всего пять лет, когда она пропала, а теперь он держит на сгибе руки спеленатого младенца. Среди собравшихся стоит мать Анжелы, сгорбленная, иссохшая, и коротко машет Саффи рукой. Двадцать лет прошло с тех пор, как они нашли тела, двадцать девять – с тех пор, как девочки пропали, и все же поблизости маячит камера телевизионщиков, твердо намеренных сделать репортаж. Саффи чувствует отвращение, правда колет ей глаза. Только ради этих девочек никто не снимал бы репортаж. Не было бы ни поминовения, ни вообще внимания. Они важны из-за Анселя и того завороженного интереса, который вызывают у мира мужчины вроде него.

Кристен протягивает Саффи свечу. Воск капает ей на пальцы.

Время почти пришло. За тысячи километров отсюда свершается правосудие, но правосудие, думает Саффи, должно ощущаться как нечто большее. Правосудие должно быть якорем, ответом. Она удивляется, как такое понятие, как правосудие, вообще проникло в человеческую психику, как человек поверил, что нечто настолько абстрактное можно определить, измерить. Правосудие не похоже на компенсацию. Оно даже не похоже на удовлетворение. Глубоко вдыхая альпийский воздух, Саффи представляет себе иглу, вонзающуюся в руку Анселя. Вздувающуюся синюю вену. «Как это ненужно, – думает она. – Как бессмысленно». Система подвела их всех.

* * *

– Заезжай вечером, – говорит Кристен, когда толпа расходится. – Тебе не стоит оставаться одной.

Ее сын уже в машине, настраивает зеркала. Ему предстоит еще тридцать часов вождения под присмотром, прежде чем он сможет сдать экзамен на права. В зеркале заднего вида поблескивают серьги Кристен, которые Саффи привезла ей в подарок из прошлогодней поездки в Раджастхан, – золотые капельки с кисточками и камнями, так подходящие к теплой бирюзе глаз подруги.

– Сегодня не могу, – отвечает Саффи. – Работаю.

Кристен усмехается тепло, саркастично. Саффи вдруг приходит в голову, как долго они росли вместе, какой большой путь прошли, сколько всего пережили.

– Ручник, милый, – напоминает Кристен сыну, опускаясь на пассажирское сиденье. Ее голос разносится в ночи, словно колыбельная.

* * *

Саффи приезжает в участок, время уже позднее. Ночь пятницы, и почти все разошлись. Осталась только Коринн, склонившаяся в свете настольной лампы.

– Капитан, – говорит она. – Что вы здесь делаете?

Коринн бросает взгляд на часы. Она знает, что происходит сегодня ночью, – Коринн, как всегда, наблюдательна и педантична. Раз в месяц Саффи приглашает Коринн и ее половинку на ужин, они сидят у нее на кухне и болтают, окутанные запахом запеченного лосося или домашней пиццы, доносящимся из духовки. Жена отказалась от вина; они пытались завести ребенка с помощью ЭКО. Сейчас Саффи радуется своим «гусиным лапкам» и морщинкам вокруг рта. «Видишь? – хочет она сказать Коринн. – Необязательно иметь все. Нужно только понять, сколького тебе достаточно».

Саффи едва не садится. Она едва не падает на стул, положив голову на прохладную поверхность стола Коринн. Она едва не признается в правде: она не может вернуться к себе, в этот блаженно пустой дом. В большинство ночей Саффи благодарна за свое одиночество, но сегодня этот дар кажется пустым. «Почему бы тебе не найти хорошего мужчину? Ты все еще красивая и достаточно молодая». Жена Кенсингтона говорила это с таким искренним видом, в ушах у нее сверкали фианиты. Саффи вежливо улыбнулась, гадая, что такого, по мнению этой женщины, мог бы дать ей «хороший мужчина».

Все, что ей нужно, здесь. Справедливая борьба. Единственная.

– Дело Джексон, – говорит Саффи Коринн. В горле у нее щекочет от чувства, похожего на надежду.

Папки Саффи свалены на столе. Они лежат стопками, беспорядочными напоминаниями, – она откидывается на спинку стула на колесиках, встряхивая компьютерную мышку, белый свет успокаивает ее: это обвинение ей знакомо.

Дело Джексон нетерпеливо ждет на ее клавиатуре.

На фотографии, прикрепленной к отчету, Таниша Джексон улыбается. Ей четырнадцать, ее волосы заплетены в косички, украшенные бусинами. Она стоит на заросшем дворе, на заднем плане давка за бумажными тарелками. Таниша пропала шесть дней назад. У них есть несколько многообещающих зацепок: учитель из ее школы с сомнительным алиби, странный мужчина со шрамом на щеке, проезжавший через город. Теперь им предстоит просеивать факты, пока правда не всплывет на поверхность, как золото в лотке. Она изучает веснушки на щеках Таниши – Саффи верит, что Таниша все еще жива. Что жизнь возможна даже после травмы, что этот путь не всегда ведет к разрушению. Что не каждая девочка должна стать одной из Девочек.

Минуты тянутся, превращаясь в часы. Саффи делает пометки, перебирает информацию. Она будет сидеть здесь до рассвета. Она будет сидеть здесь, пока ей что-нибудь не попадется. Она будет сидеть здесь.

Хейзел сейчас

Хейзел стоит на краю бассейна мотеля. Бассейн осушен и полон опавших листьев, по периметру как попало валяются пластиковые шезлонги.

Появляется ее мать, возясь с ключом от своего номера. По такому случаю она принарядилась. На ней брючный костюм прямиком из восьмидесятых, слишком широкий в плечах для ее иссохшей фигуры. Она обходит заброшенный бассейн в массивных черных туфлях на каблуке. Когда мать подходит ближе, Хейзел чувствует легкое удушье – то ли из-за влажности, то ли из-за этого плохо сидящего костюма, то ли из-за того, что происходит с глазами ее матери при виде Хейзел. Они задерживаются на ней, расширяются. Краткий проблеск надежды сменяется разочарованием. В эту бездонную миллисекунду ее мать видит двух дочерей. Хейзел всегда не та.

На парковку заезжает бежевый седан, и к ним подходит женщина со стрижкой под пуделя. «Линда», – представляется она, пожимая им руки. На ее ногтях непристойно свежий французский маникюр. Линда – представитель Департамента уголовного правосудия штата Техас по работе с пострадавшими, она отвезет их в тюрьму, но сначала им нужно ознакомиться с документами.

В течение нескольких месяцев мать притворялась взволнованной: «Хейзел, я не смогу уснуть, пока не увижу, как он поджаривается». После смерти Дженни прошло семь лет. Их отец умер от сердечного приступа всего через полгода после Дженни, и ее мать часто говорит о них как о едином целом, как будто они вместе по собственному выбору живут в другом месте. «Они будут рады это услышать», – пробормотала она, когда по залу суда прокатился вынесенный Анселю приговор. Но, похоже, бравада ее матери улетучилась: когда Линда усаживает их за мокрый стол и веером раскладывает стопку бумаг, мать выглядит так, словно ее вот-вот унесет ветром.

Линда медленно просматривает каждую страницу. Описание преступления – «Как будто мы забыли», – чуть не сплевывает Хейзел, – и изложение процесса казни. Вечернее расписание, как будто они собираются в театр. Ансель пригласил двух свидетельниц: своего адвоката и женщину, чьего имени Хейзел никогда раньше не слышала. Беатрис Харрисон.

«Какой во всем этом смысл?» – хочет спросить Хейзел. Сегодняшний день якобы устроен ради нее самой. Ради Дженни, ради их семьи, ради какого-то извращенного возмездия. Но он ощущается как нечто обратное. Почти как подарок Анселю.

Он получает внимание. Освещение в средствах массовой информации, полемику, тщательно регламентированную процедуру. Хейзел знает, что настоящее наказание выглядело бы иначе – как одинокое, огромное ничто. Пожизненное заключение в мужской тюрьме, годы медленного разложения. Забвение его имени. Сердечный приступ или падение в душе – безликая смерть, которой он заслуживает. Вместо этого Анселя превратят в благородную жертву. Возвысят его до статуса мученика. Хейзел чувствует себя виноватой, причастной к этому процессу. В вечерних новостях она видит непрерывный поток чернокожих мужчин, остановленных из-за разбитых задних фар, застреленных полицией или брошенных в тюрьму, и она слабо пытается рассказать своим детям о неравенстве, об институциональных предрассудках, о ядовитой истории судебной системы этой страны. Она делает картонные плакаты и марширует по центру Берлингтона, призывая к равенству. Она повторяет эти фразы Альме, хотя и знает: стоять перед камерами – привилегия. Быть увиденным, произносить свои последние слова в микрофон – привилегия. Ансель получает прославленный титул серийного убийцы – словосочетание, которое, кажется, вызывает странную, примитивную похоть. Книги, документалки и темные закоулки интернета. Толпы очарованных женщин.

Помогая матери сесть в машину Линды, где пахнет солеными крекерами и освежителем воздуха, Хейзел испытывает нарастающее чувство беспомощности. Страх сворачивается у нее в животе, как дремлющее животное.

* * *

Здание выстроено из благородного красного кирпича. Величественное, в колониальном стиле. Хейзел оно напоминает суд или пригородную старшую школу. Она помогает матери войти во внушительную парадную дверь.

Их встречает мрачная толпа. Команда поддержки при эмоциональных травмах, сотрудники неотложной помощи – названия текут сквозь сознание Хейзел, как вода. Начальник тюрьмы приземистый и коренастый, у него липкое рукопожатие.

– Как добрались? – спрашивает он.

Хейзел не может ответить. Он указывает на лоток, куда ей следует поставить обувь, – бетон холодит ее босые ноги. В тюрьме пахнет линолеумом, пылью и металлом. Они проходят через магнитную рамку – волосы матери Хейзел жесткими завитками выбиваются из пучка, – а затем – унылой процессией по коридору в комнату поддержки. Яркие офисные стулья окружают стерильный деревянный стол.

– Воды? – предлагает начальник тюрьмы. – Кофе?

Хейзел отрицательно качает головой. Когда он уходит, по комнате разносится эхо, усиливающее каждый судорожный вздох ее матери. «Все будет хорошо, – хочет заверить Хейзел. – Когда все это закончится, станет лучше». Но в ее устах такие обещания прозвучали бы фальшиво, поэтому Хейзел молча прислушивается к жужжанию ламп над головой и тюремному грохоту, приглушенному тяжелой стальной дверью. Она слышит неясный гул мужчин. Далекий возглас, хриплый смех. Она ждет.

* * *

Сегодня утром Альма проснулась пораньше, чтобы попрощаться перед рейсом. Она спустилась вниз в пижаме и присела за кухонным столом, пока Хейзел готовила кофе, чтобы взять его с собой в дорогу. На щеках Альмы отпечатались узоры от подушки, темные волосы, собранные в небрежный пучок, спутались и рассыпались по плечам. Альме сейчас четырнадцать, у нее полный рот блестящих брекетов и она постоянно поправляет лямки спортивного лифчика, который ей не нужен. Перед школой она проводит двадцать минут в ванной, пытаясь придать себе какую-то неестественную форму. Смеясь, она застенчиво прикрывает рот рукой.

«Мам, с тобой все будет в порядке?» – спросила Альма, протягивая сахарницу.

«Я справлюсь, милая».

«Тетя Дженни гордилась бы тобой. – Альма покраснела, стесняясь собственной сентиментальности. – Она гордилась бы тем, какая ты храбрая».

Хейзел погладила дочь по щеке.

Хейзел не знает, гордилась бы Дженни или нет. В одной из версий вселенной Дженни сардонически улыбается. «Классическая Хейзел, – говорит Дженни, закатывая глаза. – Думаешь только о себе». В другой Дженни испытывает облегчение оттого, что рядом с ней Хейзел, ее двойник, дублерша. В третьей Дженни все еще жива и они с Хейзел стоят в очереди за кофе – когда Дженни поворачивается, чтобы спросить, какой кофе будет Хейзел, она выглядит новым человеком.

* * *

Начальник тюрьмы возвращается в сопровождении двух мужчин в рубашках. Они садятся в дальнем углу, неопределенно кивая в знак приветствия, – на шеях у них висят пластиковые бейджи.

Репортеры.

Хейзел не любит журналистов. После признания Анселя они неделями парковали свои фургоны на обочине ее дома и торчали на лужайке. Они заявлялись в офис Луиса, в балетную студию, а однажды даже нагрянули в детский сад Мэтти с камерами на плечах. Они подловили Хейзел возле игровой площадки. «Уходите! – кричала она, пока другие матери уводили своих малышей. – Пожалуйста, просто оставьте нас в покое».

Дело никогда не было в Дженни. Дженни неинтересна. Мужчины постоянно убивают своих бывших жен.

Дело в других Девочках.

Вопрос, конечно, в том, почему. Именно по этой причине репортеры все еще появляются, тыча микрофонами в лицо Хейзел, а Анселю уделяют место в газетах. Он притягательный. Интересный. Национальный феномен. Быть таким непредсказуемо плохим – это шокирует, «интригует», как однажды выразился кто-то. Почему он убил тех девушек, когда был подростком, а потом никого, до Дженни, через двадцать лет? Почему именно их? Почему тогда?

Хейзел не может представить себе менее интересного вопроса. Конечно, ей жаль этих девочек, их семьи. Но внимание и все эти вопросы ставят ее в тупик. Неважно, что чувствовал Ансель. Его боль не имеет значения, она находится за пределами ее мыслей. Неважно, почему он убил тех девочек или Дженни. Хейзел считает, что человек может быть просто злым. Есть миллионы мужчин, которые хотят причинить боль женщинам, – люди, похоже, считают Анселя Пэкера необыкновенным, потому что он действительно это сделал.

* * *

Туалет освещен флуоресцентным зеленым светом.

Хейзел, с присвистом дыша, склоняется над раковиной. Она выдыхает, ожидая, пока уляжется паника. Помещение наваливается на нее. Ошибка – ей не следовало сюда заходить. Сегодня зеркало не будет к ней благосклонно.

Это происходит проблесками, всполохами. Когда Хейзел поднимает взгляд от раковины, она видит свое отражение, короткие волосы, родинку-слезинку. Но Хейзел уже никогда не будет только собой: Дженни проявляется вспышками, рывками. Дженни ухмыляется в линии подбородка Хейзел. Она прячется в складках век Хейзел, задерживается в ложбинке над губой Хейзел.

В кабинке спускают воду. Хейзел, вздрогнув, выходит из транса и натыкается спиной на острый угол держателя бумажных полотенец. Когда дверь кабинки со скрипом открывается, в проеме появляется девушка. Она растерянно смотрит на Хейзел, молчание затягивается.

– Простите, я… – наконец бормочет девушка. – Просто вы очень похожи на нее.

– Извините?

Она машинально протягивает ладонь, как будто для рукопожатия, но ее рука вяло повисает между ними. Мелькает татуировка – маленькая птичка на внутренней стороне запястья. Она рыжеватая блондинка лет двадцати пяти, и ей заметно не по себе, хотя в ее глазах светится явное любопытство.

– Эм-м-м, я Блу, – произносит она, будто спрашивая разрешения. – Мне правда жаль, я должна была догадаться. Он говорил мне, что у Дженни есть близняшка, я должна была…

– Вы знали мою сестру?

Блу качает головой:

– Я никогда с ней не встречалась.

У девушки глаза Анселя. Светло-зеленые, как мох в начале лета.

– Вы здесь из-за Анселя, верно? – спрашивает Хейзел. – Его свидетельница. Вы не… вы не можете быть его дочерью.

– Ой, нет, – быстро говорит Блу. – Я его племянница.

– У Анселя нет семьи, – возражает Хейзел.

– У него есть брат, – говорит Блу. – Мой папа.

Хейзел вспоминает то давнее Рождество. Как смягчилось лицо Анселя, когда он заговорил о своем младшем брате. С тех пор она полагала, что это была маска, намеренное разыгрывание трагедии, призванное вызвать сочувствие. Блу нерешительно проходит мимо – она открывает кран, выдавливает мыло из дозатора. Хейзел видит черты Анселя в ее опущенных плечах. В форме ее носа. Все, что она когда-то принимала за истину, кажется таким ненадежным.

– Почему вы здесь? – спрашивает Хейзел. – Зачем вы приехали ради такого, как он?

– Если честно, я и сама не знаю. – Голос девушки срывается. – Наверное… Ну, плохие люди тоже чувствуют боль.

Вода с рук Блу капает в раковину. В туалете гулко отдается эхо. В долгом ожидании Хейзел прозревает боль. Она отличается от боли Хейзел, но все же это боль. Блу тянется мокрыми руками к бумажному полотенцу. Она, не прибавляя ни слова, провождает Хейзел взглядом, ее пальцы поигрывают ржаво-красным медальоном, который неуклюже болтается у нее на шее.

* * *

Когда Хейзел думает о смерти, она представляет себе долгий глубокий сон. Она не раз о нем мечтала. Она не верит ни в рай, ни в ад, хотя, если бы она верила в них, ей, безусловно, было бы легче. Когда Хейзел неверным шагом идет обратно по коридору, оставив Блу перед зеркалом, она думает о том, как это глупо. Как абсурдно. Такая смерть – стерильная, регламентированная, наблюдаемая через стекло – это просто смерть. Она понятия не имеет, в какой степени это служит наказанием. Тщетность происходящего низвергается на нее, как рушащийся дом. Хейзел изнывает среди обломков. Полная бессмысленность. Чистое расточительство.

В комнате поддержки мать Хейзел пьет воду из бумажного стаканчика. Начальник тюрьмы ходит взад-вперед вдоль двери – увидев Хейзел, он кивает в сторону выхода. Репортеры собирают вещи, и Хейзел берет свою мать за тонкую руку.

– Вы готовы? – спрашивает начальник тюрьмы.

* * *

Воспоминание приходит с первым неохотным шагом. Хейзел следует за процессией по пустому коридору, чувствуя, как у нее ломит в груди, и чудовищность происходящего возвращает ее в прошлое.

«Давай же, Хейзел. Клянусь, вид того стоит».

Хейзел восемь лет. Она стоит у забора на заднем дворе и, моргая, смотрит на Дженни, которая сидит верхом на ветке клена. Им нельзя лазить на это дерево, мама предупредила, что это слишком опасно. Снизу Хейзел видит босые ступни Дженни, черные после игр на асфальте. Дженни наклоняется, протягивая скользкую руку, такая уверенная, внушающая доверие. Хейзел в панике пинает ствол, ее живот скручивает от страха, когда Дженни хватает ее за запястье и затаскивает на скрипучую ветку. Хейзел балансирует, свесив ноги над лужайкой, наслаждаясь приливом бесстрашия.

«Смотри», – сияя, говорит Дженни.

За пестрой листвой расстилаются окрестности. Хейзел может заглянуть во дворы соседей, за заборы, на крыши, в блестящие окна. Горизонт широк и впервые кажется бесконечным. Дженни, кажется, знает, что она подарила, потому что мудро похлопывает Хейзел по плечу.

«Ты видишь все, – говорит Дженни, когда перед ними раскрывается мир. – От начала до самого конца».

* * *

Комната свидетелей – это крошечный театр. На окне решетка, бежевые шторы задернуты, словно занавес. Сидячих мест нет. Хейзел ведет свою мать внутрь – они неловко встают в центре бетонной коробки, репортеры почтительно держатся позади. Из-за занавески Хейзел слышит слабые шорохи. Бульканье капельницы. Настойчивый писк кардиомонитора.

В этот момент появляется Дженни. Когда занавески раздвигаются, когда Хейзел, прищурившись, смотрит на сцену, Дженни здесь.

Она – мимолетный аромат. Дуновение. Мерцание. Дженни в кислороде, наполняющем легкие Хейзел, в ее упрямо сжатом кулаке. Когда Хейзел смотрит сквозь стекло в комнату казней, Дженни подмигивает из ее собственного отражения. Хейзел знает, что в этом и заключается чудо сестринства. Самой любви. Смерть жестока, бесконечна и неизбежна, но это не конец. Дженни присутствует в каждой комнате, через которую проходит Хейзел. Она наполняет, она трепещет. Она распространяется, рассеивается, пока не оказывается везде и нигде, пока не поселяется всюду, куда ее несет Хейзел.

0

Сейчас.

Когда раздаются шаги, ты прижимаешь ладонь к щеке. Щетина, выпирающая кость. Ты пытаешься запомнить изгиб своей челюсти, форму того «я», в котором ты прожил всю свою жизнь. Ты не знаешь, ненавидишь ли ты собственное тело или будешь скучать по нему, когда его не станет.

* * *

Надзиратели ждут перед твоей камерой. Их шестеро, безликих, плюс капеллан, начальник Дома смерти и плешивый мужчина из Управления генерального инспектора. Его голос звучит приглушенно, издалека, словно из-под воды. Они тянутся через прутья решетки с наручниками.

Твое сердце – шашка динамита. Бесполезно ожидающая взрыва. Надзиратели отпирают дверь и делают тебе знак пройти вперед.

Один шаг, затем другой. Ты проходишь.

Путь от камеры до комнаты казней мучительно короток. Пять метров. Ты считаешь каждый шаг, надзиратели сопровождают тебя с обеих сторон, как будто ты президент Соединенных Штатов. Тянутся неисчислимые секунды.

Слишком скоро ты оказываешься в комнате.

Комната казней выглядит именно так, как ты себе представлял. Стены зеленые, кирпич выкрашен в тошнотворный оттенок мятной жвачки. Здесь пахнет по-новому: медицинское оборудование, резкий запах химикатов. В центре помещения стоит каталка. По бокам каталки есть ремни для каждой из твоих конечностей, как у какого-то средневекового орудия пыток, а с потолка свисает микрофон на проводе.

«Как безумно, – думаешь ты. – Как ненормально». Правительство заплатило деньги за этот пресловутый стол и установило его в этой комнате. Эти двенадцать человек проснулись сегодня утром, надели форму и поехали на работу, только чтобы провести эту безумную процедуру. Граждане твоей собственной страны платят налоги, чтобы поддерживать работу этой системы, чтобы поставлялись три препарата, которые потекут через катетер. Твои собственные соседи – почтальон, продавец из продуктового магазина, мать-одиночка, живущая напротив, – платят деньги за то, чтобы твое правительство могло убить тебя именно таким способом.

Тебе не дают времени. Все происходит слишком быстро: тебя проводят вперед, и твои собственные ноги-предатели беспрекословно несут тебя на каталку. Бурная активность, когда надзиратели пристегивают тебя ремнями, отработанная последовательность действий.

Когда процесс закончен, ты смотришь в потолок, раскинув руки в стороны, как ребенок, делающий снежного ангела. На потолке нет трещин. На потолке нет пятен. Тебе не хватает твоего слона.

* * *

Воспоминание. Тебе девять лет. Ты на полу в гостиной мисс Джеммы, твои пальцы вцепились в коричневый ворс ковра. Ты сидишь в кругу с другими детьми, на коленях у тебя раскрытая Библия. Симпатичная девочка постарше читает вслух Послание к Коринфянам – ты смотришь на ее губы, не слыша слов.

«Что мы знаем о распятии Христа?» – спрашивает мисс Джемма. У мисс Джеммы тяжелые веки, ее химически окрашенные волосы похожи на нимб. Она теребит изящный крестик, поблескивающий на ее груди, покрытой пигментными пятнами.

«Распятие помогает нам понять страдания Иисуса, – говорит она. – Оно помогает нам понять его любовь».

* * *

Удушающий запах одеколона начальника тюрьмы наполняет пространство ядовитым облаком. Он проверяет ремни на каталке. Вокруг тебя деловито суетится инъекционная бригада, безразличная к твоему дискомфорту. Капеллан – единственный, кто притягивается к тебе. Капеллан понимает, что ты не хочешь говорить, поэтому просто стоит рядом, словно пес, прижавшийся головой к твоей ноге.

Ты отводишь взгляд, когда тебе вводят капельницы. В обе руки. Ты ощущаешь крошечные уколы боли, слышишь, как жидкость поступает в пакет. Медсестра настраивает параметры – ты чувствуешь ее специфический запах, не духи или дезодорант, а то, как, вероятно, пахнет ее дом, когда впервые входишь внутрь. Огуречное мыло с примесью чего-то затхлого. Прядь ее волос коснулась твоей рубашки, попала тебе под мышку и поднимается в воздух от твоего дыхания. Нежная, женственная, парящая.

К твоему удивлению, тебе вспоминаются имена. Ты так редко думаешь об этих Девочках как об отдельных людях, но в этот момент они кажутся другими. Уникальными и требовательными. Иззи, Анжела, Лила. Дженни.

– Вам удобно? – спрашивает медсестра.

– Нет, – отвечаешь ты.

– Это из-за капельницы? – спрашивает она.

– Нет, – отвечаешь ты.

Она выходит из комнаты.

* * *

Какой-то звук за занавесками. Шарканье ног, неразборчивый шепот. Свидетели.

Прежде чем ты успеваешь подготовиться, занавески раздвигаются, и ты больше не один.

* * *

В окне справа появляется мать Дженни.

Теперь она сгорбленная, пожилая. Лицо у нее изможденное – даже на суде, во время вынесения приговора, она не выглядела так, как сейчас. Над воротом жакета мать Дженни выглядит опустошенной, слезы быстро и беззвучно катятся по ее бледным щекам. По тому, как она хмурится, ты понимаешь: она оплакивает Дженни, но не только. Эта женщина знает тебя почти тридцать лет, и ты распознаешь ее сокрушительную жалость. Мать Дженни оплакивает и тебя. Рядом с ней неподвижно стоит Хейзел. Она пристально смотрит на тебя без страха и колебаний. Ты помнишь, как Хейзел украдкой бросала на тебя взгляды с другого конца гостиной, как она хотела тебя. Сейчас она не улыбается. Она не плачет. Она лишь устремляет свой взгляд прямо в твою беспомощность. Встревоженный, ты понимаешь, что именно так смотрела на тебя Дженни. С твоего ракурса с каталки Хейзел кажется такой же неумолимой, как и сама Дженни. Такой же непостижимой. Твоя рука дергается под ремнем, инстинкт твоего тела жесток – ты хочешь прикоснуться к ней в последний раз.

А вот и она. В окне слева.

Блу стоит рядом с Тиной, ее рыжеватые волосы зачесаны назад. Ее черты округлились, она повзрослела. Блу похожа на летний вечер. На прогулку в сумерках по заросшим мятликом полям, на нежные руки, убирающие волосы с твоих глаз. При виде веснушчатого носа Блу ты слышишь голос своей матери отчетливее, чем когда-либо прежде.

* * *

Бегут секунды. Ты случайно ловишь свое отражение в стекле. Ты прозрачен среди их лиц. Ты уже наполовину призрак. Твои скулы кажутся впалыми, очки слишком велики для твоего лица. Ты с ужасом видишь, что в эти последние минуты ожидания ты выглядишь всего лишь собой.

И тогда ты убеждаешься. Несмотря на все отвратительные поступки, которые ты совершил, – здесь, в последние две минуты своей жизни, ты получаешь доказательство. Ты не чувствуешь такой же любви, как все остальные. Твоя любовь приглушенная, сырая, она не распирает и не ломает. Но для тебя есть место в классификациях человечности. Оно должно быть. Люди могут отвергнуть тебя, но не могут этого отрицать. Твое сердце колотится. Твои ладони потеют. Твое тело хочет и хочет. Теперь тебе становится совершенно ясно, какую возможность ты упустил. Есть добро и есть зло, и противоречие живет в каждом. Добро – это просто то, о чем стоит помнить. Добро – вот в чем смысл всего этого. Та самая ускользающая истина, за которой ты всегда гнался.

* * *

Сначала это ощущается как легкое покалывание. Мимолетный комок в горле. Что-то хрупкое и похожее на птичку заключено в твоем теле и безутешно трепещет.

Страх.

Ты проглатываешь его.

* * *

– Последнее слово, – произносит начальник тюрьмы. Инъекционная бригада и капеллан уже ушли – ты подозреваешь, что они ждут где-то за мутным зеркальным стеклом. Комната кажется меньше, в ней остались только ты и начальник тюрьмы.

С потолка опускается микрофон. Ты не подготовился. Проходят десять невыносимо долгих секунд. Впервые тебе не во что играть. Нет никакой власти, которую ты мог бы обрести, некого обмануть или впечатлить. Ты прожил свои годы в тщательной имитации, подражая тому, что сказал бы, подумал, почувствовал кто-то другой, и теперь ты устал. Микрофон слишком далеко от каталки – ты бьешься в ремнях, пытаясь до него дотянуться.

– Я обещаю, что исправлюсь, – говоришь ты, и твой голос звучит жалобно. – Дайте мне еще один шанс.

Ответа нет. Только бегающие, неловко отведенные глаза свидетелей за стеклом. В этот момент ты жаждешь прикосновения, ощущения чьей-то руки в своей. Все твое тело содрогается, стремясь к чему-то более значимому, чем слезы.

Начальник тюрьмы снимает очки. Пресловутый сигнал.

Сейчас.

* * *

Ты молишься. Ты надеешься, что в следующей жизни перевоплотишься во что-то более мягкое – во что-то, что понимает врожденную тоску, жажду, делающую существо целостным. В изящное создание. В колибри. В голубя.

* * *

Они клялись, что ты ничего не почувствуешь. Они клялись, что больно не будет. Но боль есть в этом страхе – жгучая, первобытная. Это больно, химикаты врываются в твои вены, твои конечности, пристегнутые ремнями, дико дергаются.

– Нет, – умоляешь ты.

Всепоглощающая паника, когда яд заполняет твое тело. Не надо. Пожалуйста.

* * *

За пределами этой комнаты продолжается бьющийся мир. Солнце стоит низко и розовеет. На бескрайних полях расстилается высокая трава. Воздух там пахнет хвоей и рекой, солью и гортензиями. Ты видишь все это во вспышке абсолютного всеведения – всю планету, беспечно вращающуюся, безразличную, яркую, ошеломляющую и жестокую. Она на мгновение моргает тебе, прежде чем двинуться дальше.

* * *

Когда твои руки теряют чувствительность, глаза слезятся, а зрение затуманивается, что-то словно бы поднимается. Какая-то масса. Она возносится из твоей груди в воздух и парит над размытой комнатой. Тебе хочется протянуть руку и коснуться ее, но ты неподвижен. Эта масса – твоя тяготящая тьма. В эти последние полсекунды, в самом конце себя, ты осознаешь и трагедию, и милосердие. Ты смотришь ей прямо в глаза, в самый центр этой бушующей бури. Отделенная от тебя, она кажется такой маленькой. Бессильной.

Какую-то блаженную миллисекунду ты существуешь без нее, сияешь, извергаешься. Ты полон любви. «Вот оно», – понимаешь ты. Чувство, которого тебе не хватало. В это угасающее мгновение оно наполняет тебя до краев – великая и уникальная щедрость твоей жизни.

Последний судорожный выдох, последний жадный глоток воздуха.

Стремительный и ужасный рывок. Мощный, сокрушительный. Сверкающий, великолепный.

Наконец-то.

Где-то

В другом мире они спят. Они накрывают на стол или совершают пробежку по парку, смотрят новости или помогают с домашним заданием по математике, работают допоздна, выгуливают собаку, вытаскивают волосы, засорившие сток в душе. В другом мире это обычный вечер для Иззи, Анжелы, Лилы и Дженни. Но они не живут – ни в том мире, ни в этом.

* * *

Иззи Санчес хотела бы, чтобы ее запомнили вот такой:

Она лежит в парусной лодке своего дедушки, растянувшись на фиолетовом полотенце. День в Тампе выдался сказочно солнечным. Ее сестра Селена намазана спреем для загара, масло с ароматом кокоса собралось в ямке ее пупка. Пальцы у Иззи липкие, ногти пожелтели от апельсина, который она только что очистила, – она выбрасывает кожуру за борт и смотрит, как кожура плывет следом за лодкой. «Ламантин!» – кричит ее младший брат. Ее мать поддерживает его под мышки, чтобы он не свалился за борт, – ten cuidado, pequeño[11]. Тазовые кости Иззи выпирают из-под трусиков бикини, как челюсти, а пальцы пахнут цитрусом и солнцезащитным кремом.

Никто не помнит Иззи такой. Ее сестра Селена помнит, но только когда заставляет себя думать поверх ужаса. Обычно Иззи – настоящая Иззи – невидима в тени того, что с ней произошло. Трагедия в том, что она мертва, но еще и в том, что она принадлежит ему. Плохому человеку, который совершил ужасное. Есть миллионы других моментов, которые прожила Иззи, но он сожрал их все, один за другим, пока она не осталась в большинстве воспоминаний как итог той ужасной секунды, постоянно сводимой к ее страху, боли, жестокому факту.

Где бы Иззи ни была сейчас, она хотела бы сказать: «До всего этого мои плечи горели алым огнем. Я обдирала чешуйки, стряхивала их в раковину. До страха я испытывала и другие чувства. Я ела апельсин на солнышке. Позвольте мне рассказать вам, каким он был на вкус».

* * *

Анжела Майер побывала бы в двадцати семи странах. Ее любимой страной была бы Италия – не такая экзотическая, как Малайзия, Ботсвана или Уругвай, но ей нравилось бы древнее сердце этой страны, гордо хранящей традиции. Она гуляла бы по мощеным улицам Флоренции, Сиены, Сорренто, облизывая пластиковые ложечки с джелато, и в голове у нее гудело бы от вина. Анжела свозила бы свою мать в отпуск на побережье Амальфи. Они заказали бы пасту с вонголе на балконе своего приморского отеля, вдыхая аромат лимонных деревьев и соли.

В конце поездки Анжела оставила бы горничным двадцать процентов чаевых. Эти девушки, почти подростки, потратили бы деньги на текилу в ночном клубе напротив, думая не об Анжеле, а только о жарé, своих молодых потных телах, пульсации огней и звуках музыки, заставляющих забыть обо всем.

* * *

Третьим ребенком Лилы все-таки была бы девочка.

Ее назвали бы Грейс.

Ее не существует, но если бы Грейс родилась, то стала бы исполнительным директором зоопарка Коламбуса. Она управляла бы восемью сотнями сотрудников, на ее попечении было бы десять тысяч животных и территория площадью в пятьсот акров.

Любимым питомцем Грейс был бы снежный барс – поджарое, благородное животное с пышной пятнисто-белой шерстью. Однажды знойным июньским вечером, после закрытия, когда уборщики уже разошлись по домам, Грейс оказалась бы одна в кошачьем крыле. Она подошла бы к вольеру барса, чтобы полюбоваться им, прежде чем попрощаться на ночь. Она остановилась бы у входа в высокую клетку барса, пораженная грацией животного, и гигантские желтые глаза встретились бы с ее глазами. Приглашение. Она отперла бы дверь для кормления и с взволнованно стучащим сердцем сделала два осторожных шага вперед. Еще два шага вперед. Барс, оскалив пасть в улыбке, наблюдал бы, как Грейс опустилась бы на пол у внутренней стены. Барс медленно подкрался бы к ней и обнюхал ее протянутую руку, обдав Грейс мясным дыханием. Животное расправило бы лапы и прижалось своим длинным телом к уголку между ребрами Грейс и ее подмышкой. Они уснули бы вместе.

На рассвете Грейс проснулась бы с полным ртом шерсти, а огромная голова барса покоилась бы у нее на коленях. Она подумала бы: «Как мягок этот мир. Как нежно это милосердие».

* * *

Родилось бы 6552 младенца. За восемнадцать лет 6552 сердца неосознанно бились бы в пустом пространстве материнских утроб. 204 из этих младенцев родились бы синими, а затем очнулись бы от шлепка. 81 младенец умер бы. Но 6471 ребенок сделал бы свой первый глоток кислорода, выскользнув из гулкой пещеры, и протянул бы молотящие конечности в ожидающие руки Дженни.

Дженни была бы расплывчатым пятном. Их глаза, еще такие новые, не смогли бы разглядеть ее лицо. Но 6471 новорожденный почувствовал бы успокаивающее тепло затянутых в перчатки рук Дженни, нежность кончиков ее пальцев, когда она проверяла их жизненные показатели, вытирала их дочиста. Они слышали бы голос Дженни, повторяющий одни и те же слова каждый раз, когда она передавала их в липкие объятия матерей.

«Добро пожаловать, малыш, – шептала бы Дженни в каждое драгоценное ушко-ракушку. – Вот увидишь. Здесь хорошо».

Благодарности

Эта книга посвящена моему литературному агенту Дане Мерфи, без ее глубокого великодушного ума книга не появилась бы на свет. Дана верила в мою работу в моменты экзистенциального страха и неуверенности в себе: она давала мудрые советы, ровный голос, необходимую честность и чуткое понимание цели романа. Мне повезло, что я могу назвать ее своей творческой единомышленницей и дорогой, бесценной подругой.

Мой редактор Джессика Уильямс стала для меня теплым творческим домом. Джессика видела самую суть этой книги, извлекла ее лучшие части и вытащила их на свет. Я благодарна Джессике и Джулии Эллиотт за то, что они сделали мой опыт издания книги динамичным, восхитительным и необычайно полезным.

Спасибо Лиате Стелик за поддержку, Бриттани Хиллз и рекламной команде издательства William Morrow за усердие, а также отделу продаж издательства HarperCollins за потрясающий энтузиазм. Спасибо выпускающему редактору Джессике Розлер, корректору Андреа Монагл и консультанту по этическим вопросам Нихе Патель. Большое спасибо Дилану Симбургеру за проницательную помощь в проведении детального исследования. Я благодарна прекрасным дамам из Book Group и Дженни Майер за ее веру в то, что этот роман будет иметь успех за рубежом; спасибо Дариан Ланцетте, Остин Денесук, Дане Спектор и остальной команде агентства CAA. Спасибо Франческе Мейн и издательству Phoenix Books за то, что предоставили этому роману любящий дом в Великобритании.

Я в вечном долгу перед Мишель Брауэр: благодаря ей я стала литературным агентом – я и не подозревала, как необходима мне эта работа, так обогатившая мой мир. Спасибо моим коллегам из агентства Aevitas Creative Management и моим клиентам за то, что они доверяют мне свои слова.

Спасибо моей несравненной писательской группе здесь, в Сиэтле: Ким Фу, Даниэль Молман и Люси Тан, спасибо, что слушали меня за чашкой кофе все эти годы. Спасибо Кейтлин Флинн за ее верную дружбу и страсть ко всему криминальному. Спасибо Мэри Рурк и Жанет Шарбонье за то, что их магазин Acorn Street Shop стал для меня отдушиной и источником утешения (а также за огромное количество пряжи). Спасибо Доминику Скавелли и Джанель Чендлер за их помощь за кулисами.

Я безмерно благодарна друзьям, которые поддерживали меня на этом извилистом пути: Дженессе Абрамс, Карле Брюс-Эддингс, Алу Гильену, Мэгги Хониг, Эби Инман, Заку Ноллу, Иде Нокс, Эллен Кобори, Даниэль Лазарин, Эмили Макдермотт, Кейтлин Ландеби Миллер, Картике Раджа и многим другим. Вы знаете, кто вы.

Меня не было бы здесь без моей любимой семьи. Спасибо Ариэль Кукафке, Дэвиду Кукафке, Лорелу Кукафке и Джошуа Кукафке. Спасибо Эйви Роклин, Талии Залесне и Заку Залесне. Спасибо Шеннон Даффи, Питу Вейланду и Мэдди Вейланд, Лизе Кэй, Эйдену Кэй и всей нашей многочисленной команде. Я всех вас очень люблю.

Спасибо Тори Кэмен, конечно же, Ханне Нефф, самой давней и неизменной. Медвежонку Реми, самому маленькому щеночку, самому милому мальчику, источнику постоянной и безудержной радости. Спасибо моему любимому Лиаму Вейланду за эту удивительную жизнь.

Notes

1

Счастливая вина (лат.). – Прим. пер.

2

«Я околдовала тебя» (англ. «I Put a Spell on You») – песня из одноименного альбома американской джазовой певицы Нины Симон (1965). – Прим. ред.

3

Шафран (англ. saffron). – Прим. ред.

4

«Дэйри Куин» (англ. Dairy Queen) – американская многонациональная сеть быстрого питания, основанная в 1940 году. – Прим. ред.

5

«Гудвилл» (англ. Goodwill) – американская сеть магазинов секонд-хенд, товары в нее поступают из пожертвований. – Прим. пер.

6

Блюграсс (англ. bluegrass) – жанр американской музыки кантри, происходящий из региона Аппалачей, в первую очередь штата Кентукки. – Прим. ред.

7

Лаал маас – баранина в остром соусе. – Прим. пер.

8

Дал бат – блюдо, состоящее из густого чечевичного супа, вареного риса и множества овощных гарниров и приправ. – Прим. пер.

9

Сквоттинг (от англ. squat) – самовольное занятие покинутых или незанятых помещений людьми, не имеющими какого-либо разрешения на их использование. – Прим. ред.

10

«Метс» (англ. New York Mets) – профессиональный американский бейсбольный клуб. – Прим. ред.

11

Осторожно, малыш (исп.). – Прим. пер.

Content

Даня Кукафка
Записки перед казнью

12 часов

Лаванда 1973 год

10 часов

Саффи 1984 год

8 часов

Хейзел 1990 год

7 часов

Саффи 1999 год

6 часов

Лаванда 2002 год

4 часа

Хейзел 2011 год

2 часа

Саффи 2012 год

1 час

Хейзел 2012 год

Саффи 2012 год

Лаванда 2019 год

18 минут

Лаванда сейчас

Саффи сейчас

Хейзел сейчас

0

Где-то

Благодарности

Notes