Таких не берут в космонавты. Часть 2

Глава 1

Во вторник двадцать пятого января шестьдесят шестого года в городе Кировозаводск потеплело. До плюсовой отметки температура на улице не поднялась. Но приблизилась к ней. Это я понял, потому что по пути в школу мы с Иришкой сегодня не выдыхали пар. Ветви берёзы за школьным окном избавились от шапок из снега, уже не клонились к земле. Освещённая лишь светом из окон берёза походила сейчас на огромную корягу — об этом я подумал, пока дожидался ответ Черепанова. Лёша сидел за партой, смотрел на меня снизу вверх. Выглядел он не выспавшимся, размышлял над моими словами едва ли не полминуты.

— А… что случилось? — спросил Алексей. — Какая помощь? Что я могу? Нет, я… конечно.

Черепанов тряхнул головой.

Я уселся рядом с ним, тихо сказал:

— Мне нужны три портрета.

— Сейчас?

— Как можно скорее. Желательно: уже на этой неделе.

— На этой? — переспросил Лёша. — Ладно. В скафандре?

Теперь уже слегка «завис» я.

— В каком скафандре?

— В таком же, в какой я тебя нарядил на прошлом рисунке. Забыл? Тот портрет сейчас у тебя над письменным столом висит.

Я улыбнулся и покачал головой.

Сообщил:

— Понял, о чём ты говоришь. Нет, скафандры не нужны. Портреты нужны не мои.

Я открыл портфель, вынул оттуда сложенный вчетверо тетрадный лист. Развернул его. Положил лист перед Черепановым.

Алексей опустил взгляд на страницу.

— … Илья Муромец… — пробормотал он.

Взглянул на меня и уточнил:

— Это кто? Наши физруки?

— Они, — ответил я. — Три человека. Нужны три портрета. По одному портрету каждого из этих товарищей.

Черепанов нахмурился, но уже через пару секунд приподнял брови.

— Ааа! — протянул он. — Не твои портреты?

Он снова посмотрел на страницу.

— Нет, но… ладно. Сделаю. А зачем?

Я приложил палец к губам и пообещал:

— Позже расскажу.

Показал на лист бумаги.

— Сможешь? — спросил я.

Алексей кивнул, поднял на меня глаза.

— Конечно, — ответил он. — На переменах гляну на них ещё разок. Освежу в памяти образы. Муромца-то я тебе хоть сейчас изображу. А вот на этих двоих…

Черепанов повернул лицо в сторону входа в класс, замолчал. Мне почудилось, что он затаил дыхание.

Я всё ещё дожидался, когда Лёша завершит фразу. Когда услышал знакомый звонкий женский голос.

Голос громко и будто бы торжественно произнёс:

— Пиняев, ты сошёл с ума⁈

Я заметил, как умолкли мои одноклассники. Они посмотрели в мою сторону. Повернула голову и сидевшая за партой перед Черепановым Иришка Лукина — она тут же скривила губы, словно надкусила лимон.

Обернулся и я — увидел замершую в шаге от моей парты Свету Клубничкину.

Светина причёска «каре» выглядела сейчас безупречно. Клубничкина излишне театрально хмурилась, сжимала кулаки. Целила в моё лицо грудью второго размера, спрятанной под тканью малинового цвета кофты.

— Пиняев, это возмутительно! — пафосно воскликнула Света.

Она всплеснула руками. Я сообразил, почему Клубничкина не подошла вплотную к моей парте: Света замерла там, где свет ламп лучше освещал её лицо. Я невольно хмыкнул, восхитившись её сообразительностью.

Сказал:

— Здравствуй, Света.

— Клубничка, ты не ошиблась классной комнатой? — спросила Лукина. — Здесь будет урок у десятого «Б», а не у десятого «А».

Клубничкина и бровью не повела в сторону Иришки.

Она подпёрла кулаками свои бока и во всеуслышание спросила:

— Василий, так это правда, что ты из-за меня вчера подрался с Геной Тюляевым из одиннадцатого «Б»?

Реплика Клубничкиной возымела эффект — по классу прокатились удивлённые шепотки.

Десятиклассники позабыли о своих делах. Наблюдали за Светиным представленьем.

Я покачал головой и ответил:

— Враньё.

Клубничкина красиво повела рукой, но вдруг замерла. Словно сообразила, что пьеса пошла не по сценарию. Клубничкина вновь нахмурилась — на этот раз она будто бы рассердилась искренне.

— Почему это, враньё? — спросила Светлана. — Мне сказали: дрался!

Она обвела глазами притихший класс, снова опустила взгляд на моё лицо.

В обличительном порыве указала на меня рукой и заявила:

— Мне сказали, что ты подрался вчера в раздевалке спортзала с Геной Тюляевым! Сказали, что вы повздорили из-за меня. Говорят, Геннадий из-за этой драки на урок опоздал.

Она торжествующе улыбнулась.

— Василий, мне не интересно, что там у вас произошло, — сказала Клубничкина. — Но знай: я не одобряю твой поступок!

Светлана в порыве наигранного гнева топнула ногой.

— Глупые мальчишки! — воскликнула она. — Вы что, вообразили себя героями Пушкинского романа? Онегиным и Ленским? Что за дуэль вы устроили? Сейчас не Пушкинские времена! Вы не какие-то там безграмотные дворянчики! Вы советские люди, комсомольцы! Мне стыдно за вас, Пиняев! Так и знай! Я не одобряю подобные поступки!

Клубничкина махнула рукой, резко развернулась и зашагала к выходу из класса.

У самой двери она не удержалась и всё же повернула голову — оценила произведённый её выходкой эффект.

Я заметил торжествующий блеск в её глазах.

Иришка Лукина повернулась ко мне лицом и спросила:

— Василий, она правду сказала?

Зашушукавшиеся, было, школьники вновь притихли.

— Ты вчера подрался из-за этой дуры с Геной Тюляевым? — сказала Лукина. — Это правда?

Я усмехнулся и громко повторил:

— Враньё.

Заметил на лицах одноклассников недоверчивые улыбки.

— Света тренируется в актёрском мастерстве, — сказал я. — Попутно рекламирует себя, как актрису. Привлекает к себе внимание. Творческие люди они такие…

Я ухмыльнулся, покрутил кистью руки и добавил:

— … Немного странные.

— Клубничкина дура! — безапелляционно заявила Иришка. — Я рада, Василий, что ты это понял.

Она посмотрел на одноклассников и заявила:

— А ещё она врунья! Чего ещё можно было ждать от актриски⁈ Вообразила себя… непонятно кем!

Лукина фыркнула, принялась перетасовывать в портфеле учебники и тетради.

Вернулись к своим занятиям, прерванным появлением Клубничкиной, и остальные ученики десятого «Б» класса.

Я снова указал Черепанову на список из трёх фамилий.

Уточнил:

— Нарисуешь?

— Конечно, — ответил Алексей.

Он воровато огляделся, склонился в мою сторону и прошептал:

— Вася, но ведь ты же подрался вчера с Тюляевым.

Я так же шёпотом ему ответил:

— Враньё. Это была не драка, а мелкая стычка. Можно сказать, мы просто активно пообщались. К тому же, я тебе снова повторю: из-за Клубничкиной я не дрался и драться не намерен. Как бы ей того не хотелось.

Черепанов вздохнул.

Я заметил, как он тоскливо взглянул в сторону школьного коридора, куда минуту назад удалился объект его обожания. Подумал о том, что Лёша выглядел сейчас, как брошенный хозяйкой пёс. Покачал головой, вынул из портфеля тетрадь и учебник.

* * *

После урока математики я поинтересовался у Черепанова, за какие заслуги мне на позапрошлой неделе влепили двойку по литературе. Честно признался Алексею, что воспоминания о том событии начисто выветрились из моей памяти.

— Так ты же не рассказал стих, — напомнил мне Черепанов.

— Какой ещё стих?

— Маяковского.

— Я рассказал его на прошлой неделе.

— Да, — сказал Алексей. — А на позапрошлой неделе ты заявил, что поэзию Маяковского не любишь, и что учить стихи не намерен.

— Так и сказал?

Я удивлённо вскинул брови.

Черепанов кивнул.

Я покачал головой и заявил:

— Вот это я брякнул… не подумав.

* * *

Урок литературы начался с привычного обмена приветствиями между школьниками и учителем.

— Здравствуйте, товарищи будущие выпускники!

— Здравствуйте, Максим Григорьевич!

Я поднял руку, едва только мои одноклассники расселись по лавкам. Максим Григорьевич в ответ на моё рвение улыбнулся, продемонстрировал свои крупные резцы.

— Что случилось…

Он поправил на лице очки, бросил взгляд в журнал.

— … Пиняев?

— Случилось, Максим Григорьевич, — ответил я. — На позапрошлой неделе у меня двойка случилась. За Маяковского. На прошлой неделе я сдал вам стихотворение. Почему вы не исправили ту двойку?

Я поднялся с лавки, замер справа от парты.

Учитель литературы вновь изобразил кролика: блеснул зубами.

— На прошлой неделе я поставил тебе, товарищ будущий выпускник, в классный журнал заслуженное «отлично», — сказал Кролик. — На позапрошлой неделе ты получил не менее заслуженный «неуд».

Максим Григорьевич пожал плечами.

— Всё правильно, Пиняев? — сказал он. — Не так ли?

Я кивнул и спросил:

— Максим Григорьевич, когда я исправлю двойку?

— Зачем? — переспросил учитель.

Он развёл руками.

— Работай на уроках, Пиняев. Зарабатывай пятёрки. Говорят, ты неплохо разбираешься в математике. Подсчитай, какое количество положительных оценок перекроют одну плохую. Уверен, ты справишься с такой задачей.

— Я тоже в этом уверен, Максим Григорьевич. Не сомневаюсь, что положительных оценок у меня в этой четверти будет предостаточно. Но мне не нравится та двойка. Хочу убрать её из журнала. Такое возможно?

Кролик откинулся на спинку стула, постучал подушечками длинных пальцев по столешнице. Пристально взглянул на меня. Хитро сощурился.

— Наша страна, Пиняев, — сказал Максим Григорьевич, — это страна счастья и возможностей. У нас нет ничего невозможного. Для тех, разумеется, кто хорошо трудится. Упорство и труд всё перетрут. Слышал такую поговорку?

— Слышал, Максим Григорьевич. Я упорный. И трудолюбивый.

Учитель развёл руками.

— А раз упорный, — сказал он, — то я вознагражу твоё упорство. Ты говорил, Пиняев, что любишь поэзию Маяковского. Великолепно! К следующему уроку выучи наизусть пять… нет, десять стихотворений Владимира Владимировича.

Кролик блеснул резцами, пообещал:

— Я оценю твоё упорство. Уберу из журнала двойку. С превеликим удовольствием заменю её пятёркой.

Максим Григорьевич пробежался взглядом по лицам школьников — проверил реакцию десятиклассников на свои слова.

Я заметил, как покачал головой Черепанов.

Сказал:

— Я готов, Максим Григорьевич.

Учитель вскинул руки.

— Раз готов, — сказал он, — тогда учи.

— Я готов рассказать все десять стихотворений, — пояснил я. — Прямо сейчас.

Максим Григорьевич вскинул брови.

— Выучил? — переспросил он. — Уже? Только учти, Пиняев: нужны полноценные стихотворения — не простенькие четверостишия.

Я кивнул.

— Разумеется.

Не дождался приглашения, прошёл между партами, остановился в двух шагах от учительского стола около доски (где красовалась написанная мелом сегодняшняя дата).

Спросил:

— Начинать?

Максим Григорьевич хмыкнул, озадаченно сдвинул пальцем к переносице очки.

— Ну… начинай, Пиняев, — сказал он. — Послушаем тебя. Хм. Только не рассказывай то стихотворение, за которое ты уже получил оценку на прошлой неделе.

— Конечно.

Я кашлянул, повернулся лицом к залу.

«Эмма…»

«Господин Шульц…»

— Владимир Владимирович Маяковский! — объявил я. — Сифилис.

«Эмма, ты уверена, что это стих Маяковского?»

«Господин Шульц, это стихотворение…»

«Я понял, Эмма. Продолжай».

— Пароход подошёл, завыл, погудел — и скован, как каторжник беглый, — продекламировал я. — На палубе семьсот человек людей, остальные — негры…

* * *

— … И всё ей казалось, — сказал я, — она жеребёнок, и стоило жить и работать стоило.

«Эмма, следующее».

«Господин Шульц…»

— Владимир Владимирович Маяковский… — в пятый раз объявил я.

— Василий, хватит, — прервал моё выступление учитель литературы.

Он покачал головой и заявил:

— Не ожидал. Вот честно: не ожидал, что ты действительно поклонник творчества Владимира Владимировича. Прекрасно читал, Пиняев. Уверенно, с чувством. Великолепно.

Он повернулся к классу и сказал:

— Товарищи будущие выпускники, поаплодируйте Василию Пиняеву.

Я выслушал жиденький хор аплодисментов.

— Молодец, Василий, — сказал Максим Григорьевич. — Оценку я исправлю. Присаживайся на своё место.

Он указал на мою парту рукой.

— А мы продолжим урок.

* * *

После уроков я отказался от очередного концерта в актовом зале. Сказал одноклассникам, что у меня на сегодня запланированы дела. К тому же, дела были и у Черепанова: Лёша не пошёл к Лукиным — отправился домой рисовать портреты учителей физкультуры. Он пообещал, что сделает рисунки до завтра. Я озвучил оправдание своему заказу: сообщил Черепанову, что придумал приуроченный к двадцать третьему февраля конкурс на лучшего учителя физкультуры в нашей школе. Пообещал, что предложу идею этого конкурса Лене Зосимовой (комсоргу школы), как только получу от Алексея заказанные портреты.

На счёт своих дел я одноклассникам не солгал. На сегодня я запланировал поход в магазин за нотными тетрадями. Решил, что раз занятий с Черепановым сегодня не будет, то потрачу освободившееся время с пользой. За полтора года пребывания в гейдельбергской клинике я отвык от походов по магазинам. Да и до второго инсульта я всё чаще заказывал через интернет доставку товаров на дом. Но в Советском Союзе тысяча девятьсот шестьдесят шестого года интернета не было (здесь пока и телефоны в квартирах считались редкостью и роскошью). После школы мы с Иришкой наспех поели и отправились в магазин.

* * *

Магазин, носивший подзабытое название «Культтовары», поразил меня не внешним видом (он находился в похожем на избушку деревянном здании) и не ассортиментом товаров (к нынешнему «изобилию» в советских магазинах я заранее морально подготовился). Он удивил меня странными походами от отделов к кассе, откуда я возвращался с чеком обратно к продавцам — обменивал чек на товары. Очередь около кассы не исчезала. Я прикупил сразу десять нотных тетрадей с изображением арфы на обложке. Вторую очередь в кассу я отстоял, когда вспомнил о простых карандашах (Иришкины карандаши я превратил в огрызки). На третий заход к кассе я не отважился — покинул магазин до того, как надумал прикупить очередные «необходимые» вещи.

От «Культтоваров» мы прошли ещё полсотни метров по засыпанной снегом улице Ленина, заглянули в магазин «Книги». Там я с удовольствием вдохнул запах свежей типографской краски, окинул взглядом стеллажи и столы с печатными изданиями. Сдвинул на затылок шапку, прошёлся вдоль рядов, пробежался взглядом по обложкам и по корешкам книг. Посмотрел на фамилии авторов, заглянул под обложки. С удивлением понял, что видел сочинения этих авторов впервые. Хотя те были изданы шестизначными тиражами. Иришка не бродила вместе со мной — она целенаправленно двинулась в отдел приключенческой литературы. Я минут на двадцать потерял её из вида: разглядывал труды писателей, написанные в жанре соцреализма.

Лукина напомнила о себе сама.

Она подбежала ко мне с книгой в руках и сообщила:

— Василий, смотри, что я нашла!

Показала мне обложку книги, на которой значилось: «Библиотека современной фантастики, тот 1. Иван Ефремов».

— Это же «Туманность Андромеды»! — сказала Иришка. — Ещё здесь есть «Звёздные корабли».

Я взял из рук Иришки книгу, перевернул её — взглянул на цену.

— Восемьдесят девять копеек, — сказал я. — Берём.

— Зачем? — спросила Лукина. — У нас же дома почти такая же на полке стоит.

Я взмахнул рукой и заверил:

— В хозяйстве пригодится. Берём.

* * *

В среду перед началом первого урока Черепанов положил на стол тетрадь, подвинул её в мою сторону.

— Вот, — сообщил он. — Сделал.

Говорил Алексей едва слышно. Озирался при этом по сторонам, будто заговорщик.

Я заглянул в тетрадь — на первой же странице под обложкой увидел карандашный рисунок. Иванов Илья Фёдорович (он же — Илья Муромец), выглядел на рисунке серьёзным и слегка уставшим, будто на протяжении всего урока не сидел на лавке. Черепанов точно передал на портрете его меланхоличный взгляд, тщательно зарисовал ухоженные усы. Я не удержался, довольно кивнул. Потому что Илья Муромец на рисунке выглядел, будто на чёрно-белой фотографии. Лёша нарядил его в привычный спортивный костюм — не в космический скафандр. Заметил я у физрука на шее и шнурок от свистка (сам свисток на странице не поместился).

— Здорово, — сказал я. — Профессиональная работа. Как живой.

Черепанов улыбнулся, дёрнул рукой.

— Смотри дальше, — прошептал он.

Я перевернул тетрадный лист. Встретился глазами с пристальным суровым взглядом Евгениева Эдуарда Васильевича (Васильича, как называли его школьники). Вчера я вместе с Черепановым ходил к спортзалу, рассматривал подсчитывавшего мячи физрука. Васильич тогда обернулся и зыркнул на нас вот так же, как глядел сейчас на меня с поверхности тетрадной страницы. Залысины, выступавшие вперёд надбровные дуги — всё это Лёша зарисовал в точности. Я ещё вчера прикинул, что Эдуард Васильевич примерно одногодка нашего Ильи Муромца. Хотя на рисунке он сейчас казался чуть старше Ильи Фёдоровича (за счёт этого сурового взгляда).

Я показал Алексею поднятый вверх большой палец и вынес вердикт:

— Зачёт. Будто фотография. Молодец.

— А третий? — спросил Черепанов.

Попова Дмитрия Фомича (даже коллеги называли его просто Фомичом) мы с Алексеем вчера встретили около учительской. Фомич беседовал с нашей математичкой. Я не заметил в их общении флирта, хотя учительница математики игриво посмеивалась. Они выглядели представителями разных поколений: Фомич был старше Веры Сергеевны минимум на двадцать лет. Черепанов на портрете точно изобразил его взъерошенные седые волосы и пятнышки-шрамы от оспы на щеках. Зарисовал он и большую родинку справа от носа Фомича, из которой топорщились в стороны (похожие на усики мины-ловушки) не сбритые волоски.

— Das ist fantastisch, — сказал я. — Великолепно. Спасибо.

Я поставил на стол портфель, сунул в него Лёшину тетрадь. Вынул из портфеля купленную вчера книгу и положил её на столешницу перед Алексеем.

— Награда нашла своего героя, — сказал я. — Держи. Это тебе.

— Что это? — спросил Черепанов.

— Книга о космосе. Подарок. От нас с Иришкой.

Лёша взглянул на спину Лукиной, снова опустил взгляд на книгу.

— Открой, — сказал я.

Черепанов выполнил мою просьбу, увидел сделанную мною в книге дарственную надпись.

— Алексею Черепанову, будущему Главному конструктору, — прочёл он. — От бывшего солиста детского хорового коллектива «Пионер» Василия Пиняева. На память. Вперёд, к звёздам!

Глава 2

На перемене после третьего урока к нам в класс пришла комсорг школы Лена Зосимова. Она принесла мне награду за спасение пятиклассника при пожаре. Красивым бархатистым контральто Зосимова озвучила шаблонные фразы: упомянула ленинский комсомол, Коммунистическую партию, Ленина и даже правительство СССР. Пожелала, чтобы я всегда оставался верным ленинцем, активным комсомольцем и «настоящим» советским человеком. Под жиденькие аплодисменты учеников десятого «Б» класса Лена вручила мне Похвальную грамоту от комитета комсомола школы, пожала мою руку. Её пальцы были тёплыми, а кожа на ладонях бархатистая, будто после длительного и регулярного использования увлажняющего крема.

* * *

Я сунул грамоту в портфель, догнал Лену в школьном коридоре. Мы остановились около окна, где цвели декабристы. Выждали, пока пробегут в сторону столовой громкоголосые пионеры. Я показал Лене полученные от Иришкиного отца списки шефов, которым «поручили» посещение школьного концерта. Лена с нескрываемым недоумением взглянула на отпечатанные на пишущей машинке строки. Подняла на меня свои голубые глаза и поинтересовалась, зачем мне эти списки понадобились. Она пристально смотрела мне в глаза. Но я не почувствовал в её взгляде кокетства — лишь прочёл в нём вопрос.

Озвучил Лене Зосимовой свою идею: предложил разослать «нашим шефам с завода» персональные приглашения на концерт — от школьного комитета комсомола, педагогического коллектива и от учеников. Описал, какими видел эти приглашения: подписанные от руки поздравительные открытки с тематикой Дня советской армии и военно-морского флота. Предложил доверить оформление приглашений десятому «Б» классу — в качестве комсомольского поручения. Комсомольский вожак с заплетёнными в длинную косу волосами и с глазами киношной Мальвины выслушала меня внимательно.

Она спросила:

— Василий, ты понимаешь, сколько для этого нужно открыток? Одна открытка стоит две копейки. Но это если без марки. Открытка с маркой обойдётся в два раза дороже. Где мы возьмём на это деньги?

— Открытки я куплю.

— За свои средства?

Я кивнул.

— Да.

— Василий, зачем тебе это нужно? — спросила Лена.

Я вздохнул и будто бы с неохотой признался: во время учёбы в Москве моё отношение с комсомолом складывались не очень хорошо. Поэтому я рассчитывал, что сейчас хоть немного исправлю ситуацию. Сказал, что пометки об активной комсомольской работе в школе мне пригодятся в будущем — во время учебы в ВУЗе. Лена выслушала меня, не спускала с меня глаз. Я невольно залюбовался её лицом — на него сейчас падал свет из окна, отражался в зрачках Зосимовой серебристым блеском. Лена на десяток секунд задумалась. Я рассмотрел появившуюся у неё над переносицей тонкую вертикальную морщину.

Комсорг кивнула.

— Ладно, Василий, — сказала она. — Я тебя понимаю. Поддерживаю твою инициативу. Идею ты предложил небезынтересную. Мне она нравится. В пятницу я оглашу её на заседании. Посмотрим, как отреагирует на неё комсомольский актив школы.

Лена чуть заметно усмехнулась.

— Впрочем, если ты за свои деньги купишь открытки, то возражений, скорее всего, не последует. Только учти: комсомольское поручение мы дадим тебе. Если справишься с ним хорошо — я позабочусь, чтобы соответствующая отметка появилась в твоём личном деле.

Я заверил Лену, что «не подведу». Отдал ей списки.

Зосимова поинтересовалась, как продвигалась подготовка песен к субботнему прослушиванию.

Я ответил, что уже почти готов — осталось лишь «немного поработать» с аккомпаниатором.

— Василий, я слышала, — сказала Лена, — что ты недавно повздорил с Геной Тюляевым из одиннадцатого «Б» класса. Поговаривают, что вы даже подрались. В школе. Это правда? В чём причина вашей ссоры? Говорят, вы поссорились из-за Светы Клубничкиной. Будто бы вы устроили из-за неё некую дуэль в раздевалке спортзала. Говорят, что ты избил Тюляева. Пока это лишь слухи. Но… Василий, ты же понимаешь, что комсомол обязательно отреагирует на ваш поступок, если поступит сигнал? Мы не можем не отреагировать на такое.

Зосимова покачала головой — покачнулась и коса у неё за спиной.

Я усмехнулся, спросил:

— О том, что я влюбился в Клубничкину, тоже говорят?

— Такое мне тоже шепнули, — ответила комсорг. — Света красивая девочка. Я понимаю твои чувства. Но… Вася, пойми и ты меня. Драки в школе запрещены. Они являются серьёзным нарушением дисциплины. Сдерживай, пожалуйста, свои чувства в стенах школы. Неужели вы с Геной не могли выяснить отношения в другом месте? Вы же неглупые ребята: что ты, что Геннадий. Вы учитесь в школе не первый год. Мальчики, неужели вы не понимаете, что школа — не место для проявления шекспировских страстей? Это не сцена театра!

Я кивнул и сказал:

— Лена, ты невероятно умная девушка. Сразу уловила суть происходящего. Я полностью с тобой согласен: вся эта шекспировщина — не для школы. Переносить её со сцены в школьные коридоры — не самая здравая идея. Вот только ты зря на нас с Геной злишься. В этой пьесе мы с ним лишь случайные актёры. Да, мы с ним поговорили около спортзала. Но ничего криминального не случилось. Как бы этого ни хотелось Клубничкиной. Уверяю тебя, Лена: если я кого-нибудь и вызову на дуэль, то это случится ради тебя.

Зосимова улыбнулась — на её щеках появились ямочки.

— Приятно это слышать, Василий, — сказала она. — Вот только драться из-за меня ни с кем не нужно. Понимаю, что ты пошутил. Очень надеюсь, что твои слова так и останутся шуткой.

Она протянула руку, поправила у меня на груди комсомольский значок.

— Сколько тебе лет, Василий? — спросила она. — Семнадцать?

— День рождения будет в апреле.

— Значит, ещё только шестнадцать.

Лена снова качнула косой.

— Мне в декабре исполнилось восемнадцать лет, — сказала она. — У нас с тобой, Вася, слишком большая разница в возрасте. Я для тебя старуха. А ты в свои шестнадцать лет кажешься мне ребёнком. Это я тебе сейчас говорю, чтобы в будущем у нас с тобой не возникло недопонимание. Вася, ты симпатичный мальчик. Когда ты поёшь, у меня сердце замирает. Но я уже не маленькая девчушка. Мне нравятся мужчины постарше. Поэтому выброси из головы все эти мысли о… дуэлях. Мы договорились, Василий?

Зосимова снова впилась взглядом в мои глаза.

Её губы дрогнули — Лена улыбнулась.

— Договорились, — ответил я.

— Вот и замечательно, — сказала Лена.

Она махнула листами со списком.

— Твоё предложение мы с ребятами обсудим в пятницу, — сообщила Зосимова. — А с тобою мы снова встретимся в субботу в актовом зале. Если в моих планах что-то изменится, я проинформирую тебя об этом заранее.

* * *

Сегодня я вновь поддался на уговоры одноклассников и отправился в актовый зал. Там мы с Черепановым исполнили только две музыкальные композиции: «Песню о медведях» и «Трава у дома». От продолжения концерта я отказался. Сообщил одноклассникам, что мы с Алексеем готовимся к субботней встрече с представителями школьного комитета комсомола: разучиваем новые песни.

* * *

Солнце уже светило не так же ярко, как днём — оно устало опускалось к горизонту. С крыш больше не капала растаявшая от солнечного тепла вода. Под крышами домов застыли длинные блестящие сосульки.

Мы шли от школы, втроём. Иришка держала меня под руку, помахивала портфелем. Молчаливый сегодня Черепанов шагал слева от меня, слушал Иришкину болтовню, хмурил белёсые брови.

— … Вася, они все думают, что ты влюбился в эту глупую куклу, представляешь? — сказала Иришка. — Мне девочки об этом в школе все уши прожужжали. Даже девчонки из десятого «А» класса подходили и спрашивали, правда ли это. Клубничкина всей школе раззвонила, что ты побил из-за неё Тюляева. Теперь говорят, что Гена скоро возьмёт реванш. Девчонки считают, что вы с ним вот-вот снова подерётесь. Ещё на этой неделе. Потому что Клубничкина всем говорила: она в воскресенье пойдёт с тобой в «Юность».

Черепанов вскинул голову, взглянул на меня.

— Это правда? — спросил Алексей. — Вы со Светой в воскресенье пойдёте в кафе?

Я хмыкнул и сказал:

— Лёша, хоть ты не повторяй этот бред. Ты вчера и сегодня в школе не отходил от меня ни на шаг. Когда бы я с Клубничкиной договорился о походе в кафе без твоего ведома? Ерунду-то не говори.

Черепанов пожал плечами.

— Ну, я не знаю… — сказал он.

— Не нужно знать, Лёша. Головой подумай. Не телеграммами же мы с ней обменивались. А раз ты не присутствовал при моём с ней общении — это значит, что его и не было. Разве не так?

Алексей вздохнул.

— Наверное.

— Не наверное, а точно, — сказал я. — Или ты не понимаешь, что происходит?

— Что?

— Что происходит? — продублировала Лёшин вопрос Иришка.

Лукина и Черепанов скрестили взгляды на моём лице.

Я посмотрел сперва в глаза двоюродной сестре, затем взглянул на Алексея. Покачал головой.

— Вы как маленькие, — заявил я. — Верите во всякую ерунду. Клубничкина устроила себе рекламную кампанию. Нравится ей быть в центре внимания, понимаете? Актрисы все такие. Наверное. Она хайпанулась за счёт меня…

— Хай… что? — переспросила Лукина.

Она поправила съехавшую ей на брови шапку.

— Раздула тему моего недопонимания с Тюляевым, — сказал я. — Придумала эту пушкинскую дуэль. Растрезвонила о ней на всю школу. Представила себя в образе Татьяны Лариной…

— Ольги Лариной, — сказала Иришка.

— Что?

— Онегин убил на дуэли Ленского из-за Ольги Лариной, а не из-за Татьяны, — пояснила Лукина.

Я махнул рукой.

— Пусть будет Ольга. Без разницы. Важно то, что всю эту историю раздула Клубничкина. Помните её появление в нашем классе? Вот что-то похожее она, наверняка, отчудила и в одиннадцатом «Б» для Тюляева. Даже не сомневаюсь в этом.

Я повернул голову, взглянул на то, как пионеры снежками сбивали с крыш сосульки.

— Так ты не пойдёшь с ней в воскресенье в кафе? — спросил Лёша.

Я повернул к нему лицо.

— Разговаривать с ней о системе Станиславского? Боже упаси. Но сосиски в кафе мне понравились. Я бы с удовольствием поел их снова. Так что вопрос с кафе оставляю открытым.

Черепанов вздохнул.

— Я бы с вами пошёл, — сказал он. — Если ты не против.

— Наблюдал бы за тем, как Светка строила бы моему брату глазки? — спросила Иришка.

Лёша дёрнул плечами.

— Ну и что. Зато она была бы рядом со мной. Хотя бы так…

Иришка фыркнула, покачала головой.

— Вот объясните, мальчики, что вы нашли в этой дурочке? — сказала она. — Я этого не понимаю.

* * *

Сегодня Черепанов отрабатывал исполнение трёх новых музыкальных композиций. Исполнял он их старательно, но без огонька. Будто мысленно пребывал за пределами Иришкиной квартиры.

Во время очередного перерыва он спросил:

— Вася, почему ты выбрал именно эти песни? Может, лучше споёшь про траву? Трава в иллюминаторе понравится гостям больше… чем всё вот это.

Черепанов указал на нотную тетрадь.

— Дойдёт очередь и до песни «Трава у дома», — пообещал я. — Впереди ещё День космонавтики. Не забыл? А пока мы с тобой исполним «правильные» песни. Которые одобрит комитет комсомола. Потому что мы с тобой, Лёша, смотрим далеко вперёд. Наша цель не выступление в крохотном школьном актовом зале. Мы хотим, чтобы нас позвали во Дворец Культуры имени Крупской. Где в мае будет большой концерт в честь Дня города. Вот там уже всё будет по-взрослому. Вот увидишь, Лёша. И сцена будет большая. И хорошая акустика. И концертный рояль. И заполненный людьми большой зрительный зал. Это будет совсем другой уровень выступления, Лёша. Мы с тобой на него обязательно поднимемся. Но только после того, как исполним песни про «всё вот это».

* * *

В четверг на первом уроке мне передали записку. В ней я увидел написанный красивым почерком вопрос: «Ты встречаешься с Клубничкиной?» Подписи в записке не было.

Я показал записку Черепанову.

Лёша насупился и прошептал:

— Это Надька Веретенникова написала. Вечно она суёт свой нос, куда не следует.

Он стрельнул недовольным взглядом в затылок Нади-большой.

На обратной стороне записки я написал три большие буквы: «Н», «Е» и «Т». Продемонстрировал их будто бы невзначай посмотревшей в мою сторону комсоргу класса. Постарался, чтобы эту надпись заметили и другие девчонки.

* * *

На перемене после физики ко мне в школьном коридоре подошёл Гена Тюляев. Его сопровождали хмурые братья Ермолаевы. Тюляев преградил мне дорогу. Пристально посмотрел мне в лицо. Я заметил, как напрягся замерший слева от меня Лёша Черепанов, и как с интересом взглянула на Геннадия моя двоюродная сестра.

Нашу с Тюляевым встречу заметили находившиеся в это время в школьном коридоре старшеклассники. Они тоже остановились, с интересом ожидали развития событий. «А наш Вася симпатичнее, чем этот Генка, — произнёс у меня за спиной женский голос. — Не удивительно, что Светка Клубничкина выбрала его».

Я понял, что Тюляев услышал эти слова: Геннадий вздрогнул, недовольно скривил губы.

— Москвич, это правда, что ты со Светкой в воскресенье пойдёшь в «Юность»? — спросил Тюляев.

Старшеклассники буквально расстреляли моё лицо своими любопытными взглядами.

Посмотрели на меня даже Черепанов и Иришка.

— Пока, враньё, — ответил я.

Тюляев скривил усы.

— Что значит, пока? — спросил он.

— То и значит, — ответил я. — Пока это враньё. Но может стать правдой.

— Ты же говорил… — произнёс Геннадий.

Я прервал его:

— Помню, что говорил. Хочешь пойти с нами?

— Что? Куда?

Мне показалось, что после заданных мне Тюляевым вопросов притихли даже бегавшие по коридору пионеры. Я увидел, как сложились домиком Иришкины брови — похожая удивлённая мина застыла и на лице Геннадия.

— В кафе, разумеется, — сказал я. — В «Юность», скорее всего. Других кафе в этом городе я пока не знаю. Предлагаю собраться там в воскресенье. Примерно в полдень. Вшестером. Ты, я…

Я кивнул на Черепанова.

— … Лёха…

Прикоснулся к Иришкиному плечу.

— … Моя сестра Иришка. Позовём туда Клубничкину, раз она вам всем так нужна, и ещё оного хорошего человека. Посидим там пару часов, послушаем рассказы о системе Станиславского. Как тебе такое предложение?

Тюляев сощурил глаза.

— Ты это серьёзно? — спросил он.

Я развёл руками.

— Почему бы и нет? Побеседуем. Обсудим насущные вопросы. Узнаем, кто с кем в Светином воображении бился на дуэли. Проясним, кто, что и от кого хочет. Чтобы после не возникало таких нелепых ситуаций, как сейчас. Что скажешь, Гена?

Тюляев пару секунд молчал, смотрел мне в глаза.

Лёша Черепанов тоже сверлил меня взглядом.

А вот Иришка рассматривала Геннадия.

— А Светка на такое согласна? — спросил Тюляев.

Я хмыкнул, развёл руками.

Сказал:

— Да куда же она денется? Она же только этого и добивалась. Вся школа до конца месяца будет обсуждать этот наш воскресный поход в кафе. Как и мечтала Клубничкина. Разве не для всей этой шумихи она так старалась?

Тюляев погладил пальцем свои усы.

— Что скажешь, Гена? — повторил я.

Развёл руками.

Геннадий тряхнул головой.

— Ладно, — сказал он. — Пойду. Если только Светка согласится.

Справа от меня шумно выдохнула Иришка.

— Договорились, Гена, — произнёс я. — Как только решу вопрос с Клубничкиной, сообщу тебе об этом. Тогда уже точно определим время встречи. Чтобы оно устроило всех нас. Думаю, детали воскресного похода мы с тобой обсудим в субботу.

Собравшиеся вокруг нас школьники зашушукались. Они переглядывались, ухмылялись, покачивали головами.

«Везёт же этой Светке Клубничкиной», — печально произнёс у меня за спиной женский голос.

Другой девичий голос спокойно ответил: «Гадина она. Хоть бы у этой Светки в воскресенье понос случился».

* * *

Около кабинета истории Иришка спросила:

— Василий, что ты задумал? Ты пригласишь в кафе эту дуру?

Хмурый взгляд Черепанова будто продублировал вопрос моей двоюродной сестры.

Я взглянул на Лукину и спросил:

— Но ты ведь хочешь, чтобы Тюляев пошёл с тобой в кафе?

Лукина растеряно моргнула и тут же возразила:

— Он пойдёт туда не со мной! А с этой!..

— Но и с тобой тоже, — сказал я. — Ведь так? Другого варианта пока нет. Или этот вариант тебя не устраивает?

Иришка вздохнула, неуверенно повела плечом.

— Ну, я не знаю… — произнесла она.

Я взглянул на Черепанова и спросил:

— Лёша, ты ведь хочешь провести вечер в компании Клубничкиной?

— Да, — буркнул Алексей. — Пусть хоть так…

Я развёл руками.

— Прекрасно. Вот мы и решили. Осталась маленькая деталь.

Я указал рукой на Черепанова и заявил:

— Всё будет. И Клубничкина, и Тюляев. Если ты пригласишь в кафе Надю Степанову.

— Кого? — переспросила Лукина.

— Нашу старосту, — уточнил я.

— Зачем? — спросил Черепанов. — Почему, я?

Я улыбнулся и сообщил:

— Потому что это моё условие, Лёша. Будет вам Тюляев и Клубничкина. Но только в нагрузку к Наде Степановой.

Снова ткнул пальцем в сторону растерявшегося Алексея.

— Вы с Тюляевым получите свою актрису, — сказал я. — Иришка полюбуется в кафе на Гену. Все будут относительно довольны. А с кем буду общаться я, вы подумали? Клубничкину я уже послушал в прошлый выходной. Больше не желаю такого счастья. Дайте мне хоть одного нормального собеседника в воскресенье. С кем-то же мне нужно поговорить, пока вы будете любоваться Геннадием и Светой. Пусть в этом дурдоме будет хоть один вменяемый человек. Такое моё условие, товарищи. Иначе фиг вам будет, а не Тюляев и Клубничкина.

* * *

После уроков Черепанов снова разучивал музыку для нашего субботнего выступления. Мы с Иришкой слушали его, сидя на диване, давали ему ценные советы. Сегодня Лёша допускал на удивления много ошибок, словно не мог сосредоточиться на игре.

На этот раз я отправил Черепанова на отдых раньше обычного. Занял его место у пианино.

Алексей примостился рядом с Лукиной на диван, спросил:

— Вася, ты в школе не пошутил? Ты пригласишь Свету в кафе?

— Клубничкину, тебя, Иришку, Тюляева, — перечислил я. — А ты позовёшь в «Юность» Надю Степанову. Хорошая компания соберётся: интересная.

— Почему Надю приглашу я? — поинтересовался Черепанов. — На твоё приглашение она бы скорее согласилась.

— Потому что таково моё условие, Лёша. Я обеспечу тебе компанию Светы. Ты — уговоришь Надю. Ты мне, я тебе. По-моему, всё честно. Разве не так?

— А если Надя не пойдёт? — спросил Алексей.

— Тогда и Света не пойдёт, — ответил я. — Всё просто.

Я опустил руки на клавиши пианино и пропел:

— Жил-был художник один, домик имел и холсты. Но он актрису любил, ту, что любила цветы…

Глава 3

Ночью мне приснилось, что я лежал в гейдельбергской клинике. Во сне я видел, как незнакомая пожилая медсестра-немка ставила мне капельницу. Я проснулся в холодном поту — заметил тёмный прямоугольник окна, за которым покачивала припорошенными снегом ветвями ива. Рассмотрел в полумраке на стене полку с книгами. Увидел письменный стол. А главное: пошевелил ногами и протёр глаза пальцами левой руки. Вот тогда мне и вспомнился стих Пушкина.

«Мороз и солнце; день чудесный!..» — вертелась у меня в голове строка из стихотворения, когда мы с Иришкой неторопливо брели утром к школе. Мороза сегодня не было (температура на улице ощущалась как пара градусов ниже нуля), солнце ещё не выглянуло из-за крыш домов. Но строки стихотворения Александра Сергеевича Пушкина сегодня соответствовали моему настроению. Я повторял их, как мантру, едва ли не с момента сегодняшнего пробуждения.

«Эмма, — сказал я. — Какая сейчас погода в Гейдельберге? Я имею в виду, у вас там: в две тысячи двадцать шестом году?»

«Господин Шульц, сегодня двадцать пятое января. Днём температура в городе Гейдельберг поднимется до плюс семи градусов по шкале Цельсия. Ночью опустится до четырёх градусов…»

«Разве это зима? У вас там не зима, а недоразумение. Видела бы ты, какие у нас здесь сугробы! А какие сосульки сейчас висят под крышами! Настоящие северные сталактиты…»

Ветер подтолкнул меня в спину.

Я уловил в воздухе запах табачного дыма и услышал:

— Пиняев, стой!

Мы с Иришкой одновременно обернулись. Увидели догонявшего нас по едва заметной в полумраке тропинке мужчину. В одной руке он держал портфель, в другой его руке светился ярким огоньком кончик сигареты (или папиросы).

— Тюляев? — удивлённо обронила Иришка.

После её слов и я узнал Тюляева.

Геннадий догнал нас. От его сигареты отломился яркий уголёк и промчался мимо моего плеча, словно крохотная комета или метеор. Гена поправил шапку у себя на голове, будто бы неохотно поздоровался с нами.

Мы ответили на его приветствие.

— Москвич, надо поговорить, — заявил Гена.

Он посмотрел на Иришку и добавил:

— Наедине.

Я кивнул.

— Давай поговорим. Иришка, иди в школу.

Почувствовал, как пальцы двоюродной сестры сжали мою руку.

— Мальчики, вы что задумали? — спросила Иришка.

— Успокойся, Лукина, — ответил Геннадий. — Не трону я твоего брата. Мы только поговорим. Без свидетелей. Что бы потом в школе не рассказывали о нашем разговоре… разную ерунду.

Он щелчком отбросил сигарету — та описала светящимся концом в воздухе дугу и приземлилась в сугроб.

— Иди в школу, Иришка, — повторил я. — Всё нормально. Я скоро приду.

— Ладно.

Иришка выпустила мою руку, мазнула по моему лицу взглядом и зашагала к школе. Тюляев проводил её взглядом (словно дожидался, пока моя двоюродная сестра отойдёт подальше).

— Чем могу помочь? — спросил я.

Геннадий перевёл взгляд на моё лицо и ответил:

— Мне твоя помощь не нужна. Лучше скажи, москвич, ты это серьёзно говорил насчёт похода в кафе в воскресенье?

Я кивнул.

— Вполне. Серьёзно.

Тюляев хмыкнул.

— Ты хоть понимаешь, как это глупо будет выглядеть? Я, ты, Черепушка и Светка за одним столиком в кафе. Народ в «Юности» животы надорвёт от смеха, когда такое увидит.

— Там с нами будут ещё две девчонки, — напомнил я. — Нормально отдохнём.

Геннадий махнул рукой.

— Что ты задумал, москвич? — спросил он. — Зачем тебе всё это нужно? Надеешься, что выставишь меня перед Светкой дураком? Так зря надеешься. Скорее, это вы с Черепановым будете там клоунами.

— Я надеюсь, Гена, что приятно проведу в кафе время. И поем сосиски с зелёным горошком. Неплохие сосиски там, кстати. Рекомендую. Повторяю тебе снова: Клубничкина мне и даром не нужна.

— Тогда зачем…

— Затем, что жаль мне вас дураков, — сказал я. — Тебя и Черепанова. В основном, конечно, Алексея. Ну, и тебя за компанию. Девка вам мозг полощет. А вы ведётесь на её провокации, как глупые телки.

— Это наше дело. Хотим, и ведёмся. Ты-то зачем в наши дела лезешь?

Я развёл руками.

— Сам не понимаю, как так получилось. Не предполагал, что окажусь в эпицентре ваших страстей. Но раз уж так вышло, то почему бы не поразвлечься? Как ты думаешь, Гена? Ведь это же будет интересно, согласись. Посмотрим, как поведёт себя Света не с каждым из нас наедине, а со всеми сразу. Она актриса — не сомневаюсь, что она выкрутится. Но с удовольствием за этим понаблюдаю.

— А если она не согласится?

— Такое тоже возможно, — сказал я. — Тогда я пойду в кафе без неё. Мне её отказ аппетит не испортит. Поем сосиски с горошком, пообщаюсь с хорошими людьми. С тобой, например. Если ты придёшь. Рассказы о поиске вдохновения и о системе Станиславского я уже слышал. Так что ничего не потеряю в случае Светиного отказа. Когда у вас следующая репетиция?

— Сегодня после уроков, — ответил Геннадий.

Я кивнул и сообщил:

— Загляну после уроков в актовый зал. Приглашу Свету в кафе. Вот сегодня мы и узнаем, в какой компании я в воскресенье поем сосиски.

* * *

Черепанов уже сидел за партой, когда я вошёл в класс. Мне показалось, что только он не заметил моё появление. Все остальные ученики десятого «Б» класса повернули в мою сторону лица. Я обменялся с одноклассниками приветствиями. Прошёл между рядами школьных парт к своему месту. Обнаружил, что Алексей… читал книгу (подаренный мной вчера первый том из серии «Библиотека современной фантастики»). Заметил я и встревоженный взгляд Иришки.

Лукина вопросительно вскинула брови.

— Всё нормально, — сказал я. — Просто поболтали.

Черепанов услышал мой голос, поднял лицо — я отметил, что у него усталый вид (будто он провёл бессонную ночь).

Лёша прикоснулся рукой к страницам книги (аккуратно, будто к хрупкой драгоценности). Виновато улыбнулся.

— Не дочитал вчера, — сообщил он. — Не успел.

Я уселся на лавку, вынул из портфеля тетрадь.

Спросил у Черепанова:

— Как тебе книга? Интересная?

Мне почудилось, что у Алексея восторженно сверкнули глаза.

— Невероятная! — заявил Черепанов. — Там!.. такое…

Он положил на страницы изготовленную из поздравительной открытки закладку, закрыл книгу, прижал к её обложке ладони.

Мне показалось, что Алексей мысленно сейчас находился далеко за пределами школы и даже нашей планеты.

— Как думаешь, Вася, когда мы полетим в космос вот так же, как в этом романе? — спросил Черепанов. — В другую солнечную систему! Встретимся с другими цивилизациями!

Я усмехнулся и ответил:

— Полетим, Лёша. Обязательно полетим. Но только после того, как посадим на Марсе яблони.

* * *

'Слушай, Эмма, сегодня я заметил, что уроки в школе теперь не кажутся мне нелепыми спектаклями. Всю эту будничную суету я воспринимаю спокойно, без удивления и без раздражения. Как и ставшие за полтора года привычными процедуры в клинике. Забавно. Не находишь? За полтора года после второго инсульта я отвык от звонков по работе, от деловых встреч и от общения с коллегами-переводчиками.

Те полтора года я провёл, как обычный никому не нужный больной старикан. Довольствовался лишь вниманием медперсонала. Видимо, именно поэтому сейчас я не страдаю от смены деятельности. Моя деятельность не «сменилась», Эмма. Она сперва закончилась (процедуры в клинике я деятельностью не считаю). А затем началась снова — на этот раз в виде нынешних школьных будней, подзабытых за шестьдесят лет.

Если честно, то сегодня на уроке истории я откровенно скучал. Снова. Но заметь: я отсидел его от звонка до звонка. Я по-прежнему считаю эту учёбу глупым занятием. Да. Но уже не вижу её напрасной тратой времени. Новая жизнь развивается по тем же законам, что и прошлая. Поэтому я точно тебе говорю: эти оставшиеся до получения школьного аттестата четыре месяца учёбы — сэкономят мне в будущем год учёбы в вечерней школе.

Зачем мне вечерка, Эмма?

Нет, теперь мне вечерка нужна.

А вот аттестат о среднем образовании мне точно понадобится, вот увидишь'.

* * *

В пятницу после уроков я настоял на том, чтобы Иришка и Лёша меня не ждали — шли к Иришке домой. Сказал, что Черепанов часок прекрасно помузицирует и без меня. Заявил, что Лукина не хуже меня подскажет ему ошибки. Проводил Алексея и Иришку до выхода из школы. Свернул в актовый зал, где пока ещё не собрались артисты школьного театра (у одиннадцатого «Б» и десятого «А» сегодня было на один урок больше, чем у нашего класса).

Свет я не включил (за окном пока не стемнело). Прошёл по пустому залу, поднялся на сцену. Уселся рядом с пианино, отрегулировал под себя стул. Скудное освещение напомнило о концертах, которые я устраивал для своей прикованной к постели второй жены. Тогда я тоже обходился лишь светом из окна. Вот только я играл не на пианино — тогда я терзал струны гитары. Я усмехнулся: вспомнил, как странно звучали под гитару песни Джо Дассена.

Я поднял клавиатурную крышку, прикоснулся к клавишам.

В памяти послушно всплыла мелодия.

Пианино пусть и коряво, но всё же её озвучило.

— Et si tu n’existais pas, dis-moi pourquoi j’existerais, — пропел я. — Pour traîner dans un monde sans toi, sans espoir et sans regrets…

«А если бы тебя не было, скажи мне, почему я существую, — переводила Эмма мои слова с французского языка. — Болтаться по миру без тебя, без надежды и сожалений…»

Пение на французском языке успокаивало мою больную супругу. Потому что она по утрам не узнавала моё морщинистое лицо; не понимала, где и почему очутилась. Встать с кровати она не могла. Я брал в руки гитару, усаживался около её кровати. Начинал почти всегда с репертуара Джо Дассена. Жена успокаивалась, прислушивалась к моему пению. После третьей песни я обычно склонялся над ней — вытирал платком с её глаз слёзы…

— Et si tu n’existais pas…

«А если бы тебя не было…»

Я пел третий куплет, когда мой голос дрогнул. Сердце в груди забилось чаще, потому что мне вдруг померещилось: я увидел призрак моей покойной жены. Но я тут же сообразил, что заметил вовсе не приведение. Да и на мою вторую жену эта женщина не походила. В актовый зал вошла Лидия Николаевна (моя нынешняя классная руководительница). Я видел, как она бесшумно прошла вдоль стены, уселась в кресло третьего ряда; подпёрла подбородок кулаком.

— Et si tu n’existais pas…

«А если бы тебя не было…»

Слова песни на французском языке прекрасно вплетались в музыку. Мой голос словно стал вторым музыкальным инструментом: солировал в дуэте с уставшим школьным пианино. Он не фальшивил, задавал тон выступлению. Звучал успокаивающе. При тусклом освещении он будто бы убаюкивал — Лидия Николаевна не шевелилась, точно она уснула под моё пение. Но она не спала. Я видел, как влажно блестели её широко открытые глаза.

— … Simplement pour te créer. Et pour te regarder.

«…Я себе тебя создал. Смотрю в твои глаза».

Я замолчал. Смолк в моей голове и голос моей виртуальной помощницы. Стихли звуки музыки.

Тихо и нерешительно прозвучали аплодисменты.

— Я обожаю песни на французском языке, — сказала Лидия Николаевна. — Они прекрасны.

Я увидел, как она прикоснулась к своим глазам носовым платком.

— Всегда мечтала выучить французский язык… но не сложилось.

Учительница улыбнулась.

— Ещё выучите, Лидия Николаевна, — сказал я. — Если захотите. Какие ваши годы.

— Поздно мне уже новые языки учить. Это вам, молодёжь, сейчас открыты все дороги. А мне, Василий, почти сорок пять лет. Да и вообще… Не до языков мне теперь.

Я искренне усмехнулся.

— Вы ещё не вышли за рамки молодости, Лидия Николаевна. У вас ещё всё впереди. Ваша жизнь только началась. Хотите — языки учите. Хотите — на скрипке играйте. Кто вам мешает?

Учительница улыбнулась, покачала головой.

— Скрипка — это точно не моё, — сказала она. — На скрипке я в детстве играла. Больше не хочу. Музыкант из меня не получился.

Я кивнул.

— Прекрасно вас понимаю, Лидия Николаевна. Меня бабушка в детстве тоже скрипкой пытала. Страшно вспомнить. Мне нравилось петь. Нравилось танцевать. Нравилась игра на фортепиано. Но скрипка — это точно не для меня.

Мы с классной руководительницей обменялись понимающими взглядами, рассмеялись.

Я отметил, что Лидия Николаевна будто бы расправила плечи. Вспомнил слова своей жены о том, что лучшее лекарство для женщины — это сперва всплакнуть, а потом посмеяться.

— О чем была эта песня, Василий? — спросила Лидия Николаевна. — Звучала она приятно. О любви?

— Все лучшие песни — о любви, — сказал я. — И эта — не исключение.

Пожал плечами, засучил рукава и сообщил:

— Существует русский вариант этой песни. Мне он нравится меньше, чем французский. Но тоже звучит неплохо.

Я снова опустил руки на клавиши — оживил пианино.

Посмотрел классной руководительнице в глаза и пропел:

— Если б не было тебя, скажи, зачем тогда мне жить…

* * *

До окончания урока я спел для Лидии Николаевны ещё пять песен из репертуара Джо Дассена. Мой новый Голос для них подходил почти идеально. Хотя с этим моим утверждением наверняка бы не согласились поклонники знаменитого (особенно в СССР будущего), но пока только начавшего певческую карьеру француза. Лидия Николаевна не слышала песни в оригинальном исполнении (их пока не слышал даже сам Джо Дассен). Но ей явно понравилось моё пение и звучание французского языка — это я прочёл в её взгляде.

— … A la vie, a l’amour, a nos nuits, a nos jours… — спел я.

«…За жизнь, за любовь, за наши ночи, за наши дни…» — произнесла Эмма.

Прозвенел звонок.

Дверь актового зала резко распахнулась — вошла группа артистов из одиннадцатого «Б» класса (в том числе Гена Тюляев и Ермолаевы). Они остановились у входа. Зажгли в зале свет.

Я опустил клап (прикрыл клавиши пианино), встал со стула. Поднялась со своего места в зрительном зале и Лидия Николаевна. Я отметил, что у неё сегодня снова были тёмные круги вокруг глаз.

Одиннадцатиклассники заметили учительницу — притихли, замерли. Они явно соображали, что сейчас происходило в зале. Я отметил, что классная руководительница десятого «Б» задумчиво улыбнулась.

— Спасибо, Василий, — сказала она. — Это было здорово. Ты прекрасно поёшь. Я уверена, что у тебя будет прекрасное будущее. Надеюсь, что скоро увижу тебя по телевизору. В передаче «Голубой огонёк», к примеру.

Я пожал плечами, ответил:

— Кто знает, Лидия Николаевна. Возможно, и увидите. А если всё же возьмётесь за изучение французского — обращайтесь. Помогу. Хотя бы объясню вам азы. Да и выучить язык будет проще при использовании его на практике.

Учительница вновь улыбнулась, качнула головой.

— Учту твоё предложение, Вася, — сказала она. — Я в качестве ответного жеста научила бы тебя немецкому языку. Вот только ты его знаешь получше меня. Твои родители молодцы. С таким языковым багажом у тебя будет хорошее будущее.

Я сошёл со сцены.

Остановился рядом с учительницей и сообщил:

— В сорок пять лет жизнь только начинается, Лидия Николаевна. Понимаю: вы мне не поверите. Но я знаю, что говорю.

* * *

Клубничкину я пригласил в кафе в присутствии Тюляева (Геннадий в это время находился примерно в трёх метрах от меня). Я спросил у Светланы, пойдёт ли она в воскресенье в «Юность» вместе со мной.

Клубничкина театрально задумалась. Заломила руки, в притворном смущении опустила глаза. После навеянных песнями Джо Дассена воспоминаний я не желал флиртовать с шестнадцатилетней школьницей.

Поэтому спросил:

— Пойдёшь, или нет? Света, решайся скорее. У меня нет времени на уговоры.

Я указал рукой в направлении настенных часов.

Светлана явно уже знала ответ. И почувствовала, что я не настроен на игры.

Она вздохнула.

— Хорошо, — сказала Клубничкина. — Василий, зайди за мной…

— Встретимся в полдень, — сказал я. — В «Юности». Не опаздывай.

Я бросил взгляд на Тюляева и вышел из зала.

* * *

— Она согласилась? — спросил Черепанов.

При моём появлении он прервал репетицию.

— Она согласилась, — ответил я. — А вот я пока ещё размышляю. Допускаю, что отменю завтра это своё приглашение.

— Почему? — удивилась Иришка.

— Потому что Лёша пока не поговорил со Степановой.

Лукина повернулась лицом к Черепанову и строго сказала:

— Алексей!..

Черепанов вскинул руки.

— Ладно, ладно! — ответил он. — Завтра поговорю. Утром. Обещвю.

* * *

В пятницу Черепанов ушёл из квартиры Лукиных позже, чем обычно. Перед завтрашним выступлением он заметно нервничал. Или же он переживал перед грядущим разговором с Надей Степановой. Выглядел Алексей растерянным и бледным (с его щёк почти исчез привычный румянец). Его волнение заметил Иришкин отец. О «проблеме» с Надей-маленькой он не знал. А вот о нашем завтрашнем прослушивании помнил.

Он указал на Черепанова трубкой и заявил, что сам сейчас его прослушает. Потребовал, чтобы Лёша отыграл для него все три подготовленные на завтра музыкальные композиции. Виктор Семёнович и Вера Петровна уселись на диване, будто строгое жюри. Иришка примостилась рядом с родителями на стуле. Мы с Черепановым исполнили для них три песни. Я заметил, что Лёша при этом вспотел от волнения.

Иришкин отец тряхнул трубкой и заявил:

— Превосходно. Вас хоть сейчас на сцену в Большой Кремлёвский дворец. Даже мне понравилось. Так что не тряситесь. Комсомольцам для концерта ваше выступление точно сгодится.

* * *

Вечером Иришка улеглась на кровать с учебником в руках, а я сел за свой письменный стол. Открыл чистую тетрадь. Достал из портфеля привезённую из Москвы ГДРовскую авторучку «Heiko 360».

«Эмма, — сказал я. — Найди-ка мне информацию о системе Станиславского. Для начала загляни в Википедию».

«Господин Шульц, система Станиславского — это теория сценического искусства, метода актёрской техники. Была разработана…»

Я просидел над конспектами почти полтора часа. Затем всё же выбрался из-за стола, подошёл к лежавшей на кровати двоюродной сестре. Протянул Лукиной тетрадь со сделанными только что записями.

Иришка опустила учебник физики, послушна забрала у меня тетрадь. Она приподнялась на локте, отбросила с плеч косички. Заглянула на первую страницу, пробежалась взглядом по строкам, растерянно моргнула.

Подняла на меня глаза и спросила:

— Вася, что это? Зачем мне это?

— Это то, о чём ты будешь говорить послезавтра с Клубничкиной и с Тюляевым в кафе, — ответил я. — Читай, запоминай. Ведь ты же не собираешься сидеть в «Юности» молча?

Глава 4

В субботу утром Черепанов встретил меня и Иришку около школы. Лёша выглядел взволнованным. Он улыбнулся, лихо сдвинул шапку на затылок.

Черепанов стал у нас на пути и заявил:

— Всё. Пригласил.

— Здравствуй, Алексей, — сонно поздоровалась Иришка.

Лукина зевнула, прикрыла рот варежкой. Сегодня утром она была вялой и не выспавшейся. Вчера я засыпал — на Иришкиной половине комнаты ещё светилась настольная лампа. Утром Лукина мне рассказала, что почти всю ночь заучивала составленные мной конспекты. Сегодня Иришка не услышала сигнал будильника — я впервые её разбудил.

Черепанов кивнул, ответил:

— Привет.

Мимо нас к дверям школы прошла шумная ватага пионеров.

Их голоса стихли — Черепанов повторил:

— Я её пригласил.

— Степанову? — уточнил я.

— Да. Только что. Она согласилась.

Лукина вновь зевнула и будто бы нехотя заявила:

— Прекрасно. Просто замечательно.

Она дёрнула меня за руку.

— Мальчики, давайте зайдём в школу, — попросила она. — Холодно тут. Я замёрзла.

* * *

В гардеробе Черепанов признался: он не ожидал, что у него так легко «это получится». Сообщил: дождался старосту нашего класса около школы «чтобы не опозориться на глазах у всех». Он отвёл Надю в сторону от входа в школу…

— Я сказал, что мы в воскресенье пойдём в кафе, — тихо произнёс Алексей. — Спросил, пойдёт ли она с нами.

— А что она? — поинтересовалась Иришка.

Лукина вздохнула, потёрла глаза.

Алексей дёрнул плечами.

— Спросила у меня, кто ещё там будет.

— Ты сказал? — спросила Иришка.

Черепанов пожал плечами и сообщил:

— Ну… да. Я перечислил. Она сказала, что придёт.

* * *

Я добрался до своей парты — ко мне подошла Надя Веретенникова, комсорг нашего класса. Она сообщила, что была вчера вечером на собрании комсомольского актива школы. Рассказала, что комсомольские активисты обсудили моё предложение. Порадовала меня тем, что на собрании «приняли положительное решение» по моему вопросу. Веретенникова недовольно поджала губы.

— Я плохо поняла, зачем понадобились эти приглашения, — сказала Надя-большая. — Но раз ты сам это придумал, то я тебе ничего объяснять не должна. Лена пообещала, что сама с тобой сегодня поговорит. Мы решили, что эти приглашения будут твоим, Василий, комсомольским поручением. Разбирайся с ним сам. Но если понадобится помощь, скажешь мне. Я найду для тебя помощников.

* * *

Сегодня во время уроков я не однажды замечал, как Надя-маленькая бросала задумчивые взгляды в направлении моей парты. Но ни ко мне, ни к Черепанову староста класса до окончания занятий не подошла.

Лишь после уроков Надя Степанова перехватила меня и Черепанова у выхода из класса и поинтересовалась (от имени едва ли не всего десятого «Б») можно ли посетить наше вечернее прослушивание в актовом зале.

Я ответил одноклассникам, что нас с Алексеем их поддержка только порадует. Предупредил, что сегодня у нас будет «патриотический» репертуар — десятиклассников это моё сообщение не смутило.

* * *

Вечером мы (я, Иришка и Черепанов) вернулись в школу — в вестибюле около входа в актовый класс увидели едва ли не всех своих одноклассников. Они столпились у стены, тихо переговаривались. Пожилая техничка намывала ведущую на второй этаж лестницу, бросала на десятиклассников недовольные взгляды. Ученики десятого «Б» заметили нас — рванули нам навстречу. Они сообщили: классная руководительница с ними не пришла, Лена Зосимова тоже ещё не явилась, а на сцене сейчас репетировали «эти актёры».

Иришка поинтересовалась у наших одноклассников, почему те не в зале.

Надя Степанова махнула рукой и сказала:

— Да ну!.. Потом эти из одиннадцатого «Б» снова директрисе пожалуются, что мы им мешали. Больно надо нам за ними подсматривать! Мы решили: вас дождёмся — вместе с вами туда войдём.

— Или с Ленкой, — добавила Надя-большая.

— Да, или вместе с Зосимовой.

Я распахнул дверь, шагнул в актовый зал. Отметил, что свет там горел лишь над сценой, где сейчас толкали пафосные речи актёры школьного театра. Сразу свернул к стене, где начинался ведущий к лестнице на сцену проход. Голоса на сцене смолкли — у меня за спиной тихо переговаривались явившиеся в зал следом за мной ученики десятого «Б» класса. «Сейчас эта дурёха Клубничка снова развозмущается», — услышал я произнесённую женским голосом у меня за спиной фразу (узнал голос Нади-большой).

Я дошёл до первого ряда; снял верхнюю одежду, уложил её на кресло. Замершие на сцене актёры следили за моими действиями. Я запрокинул голову, увидел на подмостках чуть склонившую на бок голову Свету Клубничкину, черноволосую Галину, недовольно кривившего губы (и усы) Тюляева, кудрявых братьев Ермолаевых и ещё пятерых старшеклассников (чьи имена я не вспомнил или не знал). Ко мне подошли Иришка и Черепанов — они тоже сбросили шапки и пальто. Иришка уселась в кресло, скрестила на груди руки.

— Ещё без пятнадцати семь! — сказал Тюляев. — Вы рано припёрлись. Не видите⁈ Мы репетируем!

Всё это Геннадий сказал, глядя мне в лицо.

Я заметил, как Клубничкина обернулась и одарила Тюляева улыбкой.

— Да ладно, Гена, не кричи, — произнесла она. — Мы ведь уже почти закончили. Концовку этой сцены мы миллион раз репетировали. В следующий раз повторим её снова. Вон, посмотри: Галя уже устала.

Она взглянула на своих коллег-актёров, сказала:

— Ребята, предлагаю закончить сегодняшнюю репетицию.

Света не дождалась ответов, повернулась ко мне и сообщила:

— Васенька, ребята мне говорили, что ты вчера пел для нашей немки на французском языке. Обожаю французские песни! Я бы сейчас с удовольствием их послушала. Ты нам споёшь?

Я отметил: причёска Клубничкиной выглядела безупречной, будто Света не носила шапки и лишь пару минут назад была у парикмахера. Клубничкина подошла к краю сцены, присела на корточки — направила мне в лицо свои колени. Улыбнулась. Я с удивлением понял: мой молодой организм относительно спокойно отреагировал на замершие в метре от моих глаз женские ноги (будто сказался полученный при посещениях стрип-клубов опыт). Заметил, как налились краской щёки стоявшего слева от меня Черепанова.

— Васенька, — повторила Клубничкина, — споёшь?

Справа от меня фыркнула Иришка.

— Васенька… — едва слышно передразнила она Клубничкину.

Я посмотрел Светлане в глаза — ответил на её улыбку свой улыбкой. Чуть опустил взгляд. Рассмотрел на правом колене Клубничкиной тонкий белый шрам, похожий на росчерк молнии. Подумал о том, что такой же шрам (только гораздо более заметный) красовался на лбу у киношного Гарри Поттера. Усмехнулся. Потому что мысль о Гарри Поттере показалась мне сейчас странной и ничем не оправданной реакцией на симпатичные женские ноги. Снова посмотрел Клубничкиной в лицо и покачал головой.

— Французский язык никто не поймёт, — сказал я. — Мы вам что-нибудь понятное исполним.

Повернулся, к едва дышавшему Черепанову и спросил:

— Потренируемся, Лёша? Давай-ка мы с тобой про Землю в иллюминаторе споём.

Черепанов вышел из ступора, кивнул.

— Ладно, — произнёс Алексей.

Его голос дал петуха.

Лёша смущённо опустил глаза и поспешил к ведущим на сцену ступеням.

* * *

До прихода Лены Зосимовой я спел «Трава у дома» и «Песня о медведях». Разогрел голосовые связки, взбодрил пением одноклассников. Черепанов отыграл музыкальные композиции вполне уверенно.

Лена Зосимова пришла в компании будущего первого секретаря городского комитета ВЛКСМ Фёдора Митрошкина. Они поприветствовали старшеклассников, прошли к сцене, заняли места рядом с Иришкой.

Я спустился в зрительный зал, пожал Митрошину руку. Перечислил комсоргу школы наименования подготовленных музыкальных композиций: «Ленин всегда с тобой», «Прощальная комсомольская» и «Комсомольская походная».

Зосимова взглянула на Фёдора — тот кивнул.

— Неплохой выбор, — сказал он. — Уместный. Патриотичный.

— Хорошо, — сказала Лена.

Она стряхнула со своей шапки капли влаги (растаявшие снежинки), подняла на меня взгляд.

— Василий, начните с «Прощальной комсомольской».

Она улыбнулась — я почувствовал в её улыбке смущение.

— Эта песня нравилась моему дедушке, — сообщила она.

Я кивнул, вернулся на сцену. Сообщил Черепанову название первой композиции — тот кивнул, перевернул страницы нотной тетради. Повернулся ко мне, вопросительно поднял брови.

Я кивнул и сказал:

— Давай, Лёша. Начали.

Черепанов опустил руки на клавиши — школьное пианино тревожно запело.

А затем пропел и я:

— Дан приказ: ему — на запад, ей — в другую сторону… Уходили комсомольцы на гражданскую войну…

* * *

Черепанов справился со своей задачей превосходно.

Мой Голос тоже не подвёл.

Вслед за песнями «Прощальная комсомольская» и «Комсомольская походная» мы исполнили музыкальную композицию «Ленин всегда с тобой». Затем повторили уже спетую для комсомольских вожаков недёлю назад песню «Комсомольцы-добровольцы». По лицам сидевших в зале людей я понял, что отработали мы с Лёшей превосходно: глаза сидевших в зрительном зале людей блестели от полученного при нашем выступлении заряда бодрости.

Музыка ещё звучала, когда я спустился со сцены.

Я подошёл к сидевшим плечо к плечу комсомольским лидерам, спросил:

— Ваш вердикт, товарищи комсомольцы.

— Молодцы, — сказал Митрошкин.

Зосимова тряхнула головой, подняла на меня глаза и заявила:

— Замечательно. Все четыре песни превосходные. И по содержанию, и по исполнению.

Она улыбнулась.

— Я, признаться, надеялась, что выберу из них две или три, — сказала Лена. — Но теперь уже прикинула, что мы просто обязаны предъявить гостям все четыре песни. Подумаю, как вместим их в концертную программу. Посоветуюсь с ребятами.

Она взглянула на подошедшего к краю сцены Черепанова и сказала:

— Василий и Алексей, вы молодцы. Хотела сказать, чтобы вы готовились. Но вижу, что вы уже полностью готовы к концерту. Берегите себя ребята, не болейте. Чтобы к праздничному выступлению вы подошли, что называется, во всеоружии.

Зосимова взглянула на меня.

— С вашим репертуаром мы определились, — сказала она.

Поставила себе на ноги портфель, щёлкнула пряжками. Вынула из портфеля скреплённые большой канцелярской скрепкой листы бумаги — те самые списки, которые я в начале недели получил от Иришкиного отца. Показала их мне.

— Теперь то, что касается твоего, Василий, предложения, — произнесла Лена. — Со вчерашнего вечера это уже не просто предложение. Это твоё, Василий, комсомольское задание. Нисколько не сомневаюсь, что ты с ним справишься.

Она вручила мне списки — я тут же передал их Иришке.

— Комсомольский актив школы одобрил твою, Вася, инициативу, — сообщила Зосимова. — Готовь пригласительные карточки. Вот только мы с ребятами пришли к выводу, что отправлять приглашения по почте не следует.

Лена взглянула на Мирошина — тот кивнул.

— Мы рассудили, что грамотнее будет передать именные пригласительные билеты в отдел кадров завода. Туда, где подготовили список приглашённых на наш концерт работников. Пусть они уже сами передадут открытки рабочим.

Фёдор Митрошин снова качнул головой.

Я ответил:

— Понял. Так и сделаю.

— Вот и хорошо, — произнесла Лена. — Комсорга твоего класса я предупредила. Надя Веретенникова окажет тебе посильную помощь и мобилизует в помощь тебе комсомольцев класса. Обращайся к ней.

Сидевшая позади Лены во втором ряду Надя-большая тряхнула головой — будто скопировала недавний жест Митрошкина.

Зосимова дёрнула рукой — взглянула на циферблат наручных часов.

Она вновь подняла на меня свои голубые глаза и сказала:

— Василий, неделю назад ты пел нам песню о медведях. Для нашего концерта она, к сожалению, слишком легкомысленна.

Лена выразила сожаление: пожала плечами.

— Но песня прекрасно подойдёт для исполнения на танцевальном вечере, — сообщила Зосимова. — Танцевальный вечер для старшеклассников нашей школы состоится сразу по окончании праздничного концерта.

Школьники радостно загудели.

Лена снова взглянула на Черепанова, затем — на меня.

Добавила:

— Разумеется, там будут звучать грампластинки. Но я бы потанцевала и под вашу музыку, ребята. Скажите, есть ли у вас в репертуаре что-нибудь ещё, похожее на песню о медведях? Такое же зажигательное и современное.

— Разумеется, — ответил я.

Зосимова чуть склонила на бок голову и заявила:

— Мы бы с удовольствием эту песню сейчас послушали.

Она оглянулась на сидевших позади неё десятиклассников.

— Послушаем, ребята? — спросила она.

Ответом ей стало дружное многоголосое «Да!»

— Ладно, — сказал я.

Прошёл на сцену, покачал головой в ответ на вопросительный взгляд Лёши Черепанова.

Уселся за пианино и объявил:

— Музыка Юрия Саульского, стихи Михаила Танича. Композиция называется «Чёрный кот».

Я сыграл бодрое вступление, повернул лицо к зрительному залу.

— Жил да был чёрный кот за углом, — пропел я. — И кота ненавидел весь дом. Только песня совсем не о том…

* * *

С Черепановым мы попрощались около школы. Договорились, что завтра он явится к нам за полчаса до полудня. Пару минут мы с Иришкой шли в компании с одноклассниками. Но уже за квартал до дома Лукиных мы продолжили путь вдвоём. Двоюродная сестра держала меня под руку, посматривала себе под ноги. Я отметил, что Черепанов и Лукина сегодня были на удивление неразговорчивы, будто мандражировали накануне важного экзамена. Поначалу я думал, что Иришка не выспалась, а Алексей трясся из-за вечернего прослушивания. Но теперь уже сообразил: мысленно они уже переживали завтрашний поход в кафе.

Будто в подтверждение моих слов, Иришка спросила:

— Вася, ты уверен, что завтра мне пригодится вся эта информация из твоих записок?

— Это то, что нам будет втирать Клубничкина, — ответил я. — Будет неплохо, если ты в чём-то поправишь её, в чём-то ей возразишь. Но сделаешь это не наугад, а со знанием дела. Так ты обратишь на себя внимание Гены Тюляева. Ты же этого хочешь?

Иришка вздохнула.

Почти пять секунд она молчала, затем всё же ответила:

— Хочу.

— Вот и прекрасно, — сказал я. — Только не будь назойлива. Открою тебе страшную тайну: мужчины охотники, а не собиратели. Они охотятся на женщин. Женщины, полученные без борьбы, ценятся ими значительно меньше. Если вообще ценятся.

Иришка вскинула голову.

— Что значит, без борьбы? — спросила она.

— То и значит. Борьба за внимание женщин мужчинам часто интересна не меньше, чем само это внимание. Иногда и больше. Мужчины соревнуются друг с другом, борются за статус в коллективе. Победы всегда повышают статус. Как и полученные трофеи.

Лукина нахмурилась.

— Я не трофей, — сказала она.

— Вот это и плохо, — ответил я. — А вот Клубничкина — трофей. За неё идёт борьба. Быть может, в этом и есть её главная ценность для того же Тюляева? Если бы Света ответила ему взаимностью — быть может, Гена и потерял бы к ней интерес.

Иришка покачала головой.

— Вася, ты говоришь неприятные вещи. Зачем ты называешь женщин добычей? Это звучит… неприятно, пошло.

— Поменяй слово «добыча» на слово «приз». Если «приз» для тебя звучит приятнее. Смысл моих пояснений от этого не изменится.

— Мне не нравится, что ты рассуждаешь о женщинах, как о вещах.

Я усмехнулся, покачал головой.

— Я рассуждал не о вещах, Иришка, а о жизни. Ты можешь сколько угодно отмахиваться от моих слов. Но только обманешь сама себя. Ведь женщины тоже в общении с мужчинами ищут выгоду. Разве не так? Ведь ты выбрала того мужчину, которого посчитала лучшим. Конкурируешь за него с той же Клубничкиной. Получишь удовольствие от победы. Женщины тоже хищницы, пусть и маскируют эту сторону своей натуры. Это не хорошо и не плохо. Это просто факт, Иришка. Такова жизнь.

Я развёл руками и заявил:

— Поэтому запомни главное, сестрёнка. Завтра твоей основной целью будет не мелькание перед глазами у Тюляева. Твоя цель — это чтобы Гена сообразил: ты трудная, но интересная цель. Он не должен до общения с тобой «снизойти». Он должен за тебя сразиться.

Я встретился глазами с задумчивым взглядом сестры.

— Бери пример с той же Клубничкиной, — сказал я. — Света разгадала эту особенность мужчин. Она умело набивает себе цену в их глазах. Ты думаешь, ей нравится Черепанов? Нет. Но он важен ей, как ещё один соперник для того же Тюляева. Или для кого-то ещё. Чем больше будет таких охотников за «призом», тем более ценным этот приз будет выглядеть в их глазах. Поэтому Клубничкина с радостью явится в кафе завтра в полдень. Ведь после этого вся школа узнает: за Светино внимание существует огромная конкуренция.

Иришка фыркнула.

Пробормотала:

— Конкуренция…

Она опустила лицо, взглянула на тропинку у себя под ногами. Вздохнула.

— Где ж её взять… эту конкуренцию? — едва слышно спросила она.

Я усмехнулся и ответил:

— А кому сейчас легко, сестрёнка? Запомни, Иришка: любые отношения — это труд. Вот завтра ты и потрудишься.

* * *

Вечером я увидел, как Лукина стояла в ночной рубашке около зеркала. Она расчёсывала волосы. Я отметил в очередной раз, что у неё хорошая фигура и симпатичное лицо. Подумал, что по внешним данным моя двоюродная сестра ничем не уступала той же Свете Клубничкиной.

Я подошёл к Лукиной и поинтересовался, чем она сейчас занималась.

— Причёсываюсь, — ответила Иришка.

Она почувствовала на себе мой взгляд — приосанилась.

Я сказал:

— Вижу, что причёсываешься. А что сделаешь потом?

Лучина дёрнула плечами — ночная рубашка скользнула вверх-вниз по её телу.

— Спать лягу, — ответила Иришка.

Я шумно выдохнул и спросил:

— Сестрёнка, ты с ума сошла?

Иришка растеряно моргнула, посмотрела на меня из зеркала.

— Почему это?

— Ты ляжешь спать, а завтра утром снова заплетёшь косички? — спросил я.

— Ну… да.

— Точно, сумасшедшая. Забыла? Ты завтра в кафе пойдёшь. Там тебя не только Тюляев и Черепанов увидят. Там будет много народу. В том числе и из нашей школы. Понимаешь? Чем пристальнее парни будут тебя разглядывать, тем более ценным призом ты покажешься тому же Генке. Или ты захотела, чтобы завтра смотрели только на Клубничкину? Нет? Поэтому… отставить косички!

Лукина вздрогнула от резкого звука моей команды, повернула в мою сторону лицо.

Я указал на неё пальцем и потребовал:

— Неси бигуди своей мамы, сестрёнка. Сделаем из тебя к завтрашнему дню сногсшибательную красавицу.

Глава 5

Утром мы с нервно хмурившей брови Иришкой пили чай, когда в кухню заглянул Виктор Семёнович. Лукин переступил порог, взглянул на свою уже снявшую бигуди дочь. Замер на пороге кухни с не прикуренной трубкой в зубах. Я отметил, что его семейные трусы отдалённо напоминали по фасону и расцветке шотландскую юбку. Пару секунд Виктор Семёнович изображал статую — смотрел на смущённо опустившую глаза Иришку. Затем он сунул руку под мятую майку, почесал живот. Вынул изо рта трубку, указал ею на дочь.

— А я тут на днях вспоминал, почему я женился на твоей маме… — тихо произнёс он.

Виктор Семёнович, хмыкнул, покачал головой и сообщил:

— Всё. Вспомнил. Она была такой же красавицей, как и ты, доча.

Иришкин отец снова закусил загубник трубки.

— Почему это, была? — донеслись из гостиной слова Веры Петровны. — Я что, по-твоему, теперь некрасивая?

Виктор Семёнович закатил глаза, бесшумно вздохнул. Снова вынул трубку, описал ею в воздухе полукруг.

— Потому что ты сейчас ещё прекраснее, чем в день нашего знакомства, любимая! — крикнул Иришкин отец. — Теперь бы я к тебе даже не подошёл: испугался бы, что ты мне откажешь!

— Все вы, мужики, трусливые, — сказала Вера Петровна. — Витя, принеси мне водички.

* * *

Лёша Черепанов явился за три четверти часа до полудня: на пятнадцать минут раньше оговоренного времени. От него пахло одеколоном и табачным дымом. Выглядел он взволнованным и будто бы испуганным. Лёша переступил порог квартиры Лукиных; снял шапку, шмыгнул носом. Я заметил у него на шее подсохшую царапину от пореза — отметил, что с подбородка Черепанова исчезли похожие на пушинки волоски. Лёша взглянул на себя в зеркало, поправил на голове причёску.

— Десять минут подожди, — сказа я. — Иришка наряжается.

Черепанов кивнул, сжал в руке шапку, прислонился плечом к стене. Он поздоровался с Иришкиным отцом, заглянувшим в прихожую по пути на кухню. Наблюдал за тем, как я перешнуровал ботинки.

И вдруг шумно выдохнул:

— Ух, ты!..

— Что? — с вызовом спросила у Алексея ступившая в прихожую Иришка.

Она впилась в лицо Черепанова строгим взглядом.

— Ты это… прямо как львица, — сказал Лёша. — С гривой. Классная причёска. Раньше я тебя такой не видел.

Иришка фыркнула и заявила:

— У львиц нет гривы, балбес.

Она нахмурила брови, но всё же не сдержала довольную улыбку.

Я отметил, что Иришка улыбнулась сегодня впервые.

— Тогда, как лев, — сказал Черепанов.

Лукина тряхнула «гривой»

— Ну, спасибо, Лёша! — сказала она. — Я что, по-твоему, на мужчину похожа? Да?

Иришка недовольно скривила губы — мне показалось, что её недовольство было показным.

— Я не это хотел сказать…

— Прекращайте, — потребовал я. — Вы ещё подеритесь, горячие финские… товарищи.

— Почему финские? — спросил Алексей.

— Потому что я так сказал. Не ссорьтесь. Собирайтесь. Выходим. Нам ещё в кафе столик нужно найти. Будет смешно, если уже все столы расхватали. В «Юность» сегодня явится много народа, чтобы за нами понаблюдать.

* * *

Погода сегодня порадовала: ярко светило солнце, слабый мороз едва ощутимо покалывал кончик моего носа. Радостно чирикали птицы, рычали моторы проезжавших по дороге мимо нас автомобилей. Лукина держалась за мою руку. Черепанов не отставал от меня ни на шаг. По пути к кафе говорил в основном я. Устроил своим спутникам инструктаж по «правильному» поведению в общественном месте. Иришка и Алексей шли насупившись. Будто китайские болванчики кивали головами в ответ на мои вопросы «вам понятно?»

Я вкратце повторил для Алексея основанную на заключениях Дарвина теорию поведения мужчин и женщин. Напомнил Иришке, что она сегодня шла в кафе не для того, чтобы заглядывать в рот Тюляеву. А чтобы оказавшиеся в кафе мужчины засматривались на неё. Напомнил двоюродной сестре, что главное оружие женщины это хорошая осанка и улыбка. Лукина тут же улыбнулась, расправила плечи, выпятила вперёд грудь (которая у неё была ничем не хуже, чем у Клубничкиной — об этом я сестре сообщил ещё вчера вечером).

— Помните, — повторил я, — что в кафе мы идём, чтобы отдохнуть и развлечься. Поэтому не забывайте о еде, смотрите по сторонам. Не зацикливайтесь на своих переживаниях. Сосиски и мороженое вкусные. Я знаю: неделю назад мы с вами это уже выяснили. Поэтому не обижайте их своим невниманием. Покажите, что у вас хороший аппетит. Плохой аппетит у трусов и у больных людей. Покажите окружающим, что у вас всё в полном порядке. Пусть все видят, что вы наслаждаетесь отдыхом. Даже если это неправда.

* * *

Стол в кафе мы нашли быстро. Точнее, его заняла для нашей компании Надя Степанова. Едва я перешагнул порог зала кафе и вдохнул знакомые запахи советского общепита, как заметил: взмахом руки Надя-маленькая привлекала к себе наше внимание. Я улыбнулся и кивнул — показал старосте своего нынешнего класса, что увидел её. Отметил, что Надя расположилась за тем самым столом, который в прошлое воскресенье занимали Тюляев и его компания. Обратил внимание на то, что в зале кафе сегодня было много знакомых мне лиц: почти все сегодняшние гости кафе «Юность» были старшеклассниками из сорок восьмой школы.

По пути к восседавшей за пустым столом Наде Степановой я пожал с десяток протянутых ко мне рук, ответил улыбками на дюжину девичьих приветствий. Я прошёл через зал неторопливо, по-хозяйски. Иришка и Черепанов следовали за мной по пятам, будто гружёные баржи вслед за ледоколом. Я остановился перед Надей-маленькой, пару секунд полюбовался её будто бы светящимися зелёными глазами. Честно сообщил Степановой, что сегодня она выглядела превосходно. Хотя мысленно отметил: бледно-розовый цвет помады терялся на фоне ярких зелёных глаз и длинных прямых блестящих рыжевато-русых волос.

Надя смущённо опустила глаза, поблагодарила меня за комплимент. Я уселся рядом с ней — Черепанов примостился по правую руку от Степановой (места за столом я распределил заранее). Надя-маленькая взглянула на усевшуюся слева от меня Иришку, восторженно всплеснула руками. Заявила, что новая причёска Лукиной «очень идёт». Надя сбивчиво сообщила, что пришла пораньше, чтобы занять места. Повторила вслух озвученную мною недавно мысль о том, что сегодня в кафе явятся многие наши знакомые. Вот только она умолчала о возможной причине сегодняшнего аншлага в «Юности» — смущённо улыбнулась, поёрзала на стуле.

Официантка принесла нам листы сегодняшнего меню. Обвела нас усталым взглядом, приняла наш заказ. Надя-маленькая робко намекнула на то, что следовало подождать «остальных». Я ей ответил, что «остальных» мы не обидим. Но и голодать ради них не будем. Поделился с ней подозрением, что Клубничкина опоздает. В ответ на Надин вопрос «почему» я пожал плечами. Иришка пробормотала: «Цену себе набивает». Я снова оглядел зал кафе — заметил за столом у окна черноволосую Галю (подругу Светы Клубничкиной) и братьев Ермолаевых (они будто бы демонстративно не смотрели в нашу сторону). Кивнул своим одноклассникам.

Повернулся к Степановой и спросил:

— Надя, какие у тебя планы на будущее? В какой ВУЗ поступишь по окончании школы?

Степанова пожала плечами.

— В наш университет, наверное, — ответила она. — Если, конечно, поступлю…

* * *

Гена Тюляев вошёл в зал ровно в полдень. При виде него я невольно улыбнулся. Потому что хмурый Геннадий мне напомнил о том, как переживали перед походом в кафе Иришка и Черепанов. Тюляев заметил нас — кивнул. Я махнул ему рукой. Наученная мною Лукина словно не заметила появление Гены — она слушала мой рассказ о запусках советских межпланетных автоматических станций на Луну. Черепанов и Надя-маленькая не увидели приближение Геннадия. Потому что они действительно увлеклись моим рассказом.

«До станции „Луна-9“ было совершено…» — говорила у меня в голове Эмма.

— … Одиннадцать попыток мягкой посадки на Луну, — повторял я. — Лунной поверхности достигли только три аппарата: «Луна-5», «Луна-7» и «Луна-8». Они разбились. В прошлом году Королёв предложил, чтобы разработку автоматических межпланетных станций передали в конструкторское бюро имени Лавочкина. «Луна-9» стал первым аппаратом, подготовленным новым конструкторским бюро с учётом задела, созданного прошлыми разработчиками. Тридцать первого января с космодрома «Байконур» запустят ракету-носитель «Молния-М», которая выведет станцию «Луна-9» на траекторию полёта к Луне.

Я замолчал, привстал со стула, протянул руку замершему около нашего стола Тюляеву. Геннадий обменялся рукопожатиями со мной и с Черепановым. Задержал взгляд на лице Иришки. Но уселся он не рядом с моей сестрой — он занял пустовавший стул рядом с Черепановым. Алексей недовольно насупился, но промолчал. Геннадий пробежался взглядом по стоявшим на нашем столе тарелкам, сказал подошедшей к нему официантке, что сделает заказ позже.

— Василий, так чем всё закончится? — спросила Надя-маленькая. — Как ты думаешь? «Луна-9» тоже разобьётся?

— Могу с уверенностью сказать только то, что станцию выведут на околоземную орбиту, — ответил я. — Затем она стартует в сторону Луны.

— Какая станция? — спросил Тюляев.

— Советская автоматическая межпланетная станция «Луна-9», — пояснила Иришка.

Она с показным безразличием взглянула на лицо Геннадия, но тут же опустила глаза в свою тарелку и ловко наколола на зубья вилки сразу две зелёные горошины.

— Так что же с ней случится? — повторила вопрос Надя. — Она приземлится?

Степанова будто бы забыла о своём салате — смотрела на меня. Смотрел на меня и Черепанов, позабывший мои наставления. Лукина ела сосиску с видимым спокойствием, не поглядывала на Гену.

Я пожал плечами и ответил:

— Уже скоро она полетит к Луне, как я сказал. В процессе полёта сделают несколько корректировок траектории. Состоится девять или десять сеансов связи станции с Землёй. Расчётная дата прилунения — третье февраля.

— В этот четверг, — произнёс Черепанов.

— По плану, на высоте семьдесят пять километров над поверхностью Луны по сигналу с радиовысотомера отделятся два навесных отсека станции и включится двигательная установка, — процитировала мой конспект Иришка. — Маршевый двигатель обеспечит гашение скорости относительно поверхности Луны до нескольких метров в секунду. После чего он выключится. Дальнейший спуск произойдёт в режиме парашютирования. Направление движения откорректируют сопла контрольно-тормозной двигательной установки.

Тюляев не увидел мою ухмылку. Потому что он не спускал глаз с лица моей двоюродной сестры.

Иришка снова наколола горошину — отправила её себе в рот.

— Мальчики, как вы думаете, — сказала Надя-маленькая, — на этот раз-то у нас получится? Мы сядем на Луну?

Лукина пожала плечами, тряхнула локонами волос.

— Прогнозы хорошие, — сказала она. — Я почти не сомневаюсь, что уже на следующей наделе наша советская станция впервые в мире совершит мягкую посадку на Луне. Прогнозируют: это случится на западном краю Океана Бурь, к северо-востоку от кратера Кавальери.

Иришка не удержалась — победно посмотрела мне в глаза: вчера вечером она лишь с пятого раза безошибочно выговорила записанное мною в конспекте название лунного кратера.

— Откуда вы всё это знаете? — спросил Тюляев.

Лукина сделала отработанное вчера движение плечами и сказала:

— Геннадий, это неуместный вопрос. Мы поделились с вами конфиденциальной информацией. Ваше дело: верить нам, или нет. Но источник этих сведений мы с Василием вам, разумеется, не назовём. Можете нам не верить. После третьего февраля убедитесь в правдивости наших слов. Лично я считаю, что попытка станции «Луна-9» обречена на успех. Советский Союз снова подарит миру сенсацию. На этот раз мы всем покажем первую фотографию Луны, сделанную непосредственно с лунной поверхности.

— Было бы здорово, — сказал Черепанов.

— Я тоже на это надеюсь, — произнесла Надя-маленькая.

— Так и случится, — пообещал я.

Тюляев кивнул — он будто бы согласился с моим утверждением.

Я отметил, что Гена вновь посмотрел на Иришку.

На мою двоюродную сестру посматривали и сидевшие за соседним столом парни. Лукина смотрела в свою тарелку — увлечённо охотилась на зелёные горошины.

Я чуть склонился в сторону Степановой и спросил:

— Надя, мне показалось, или тебя действительно заинтересовала тема космоса?

Надежда поняла на меня глаза, смущённо улыбнулась.

— Я люблю книги о космосе, — сказала она. — Приключенческие.

Надя говорила тихо, почти шептала.

— Какие, например? — так же тихо поинтересовался я.

Степанова дёрнула плечом.

— Разные…

Она взглянула на Черепанова — мне почудилось смущение в её взгляде.

— «Туманность Андромеды» я тоже читала, — сообщила она. — Это одна из моих любимых книг. Я её раз пять перечитывала. Давно. Вчера вечером снова прочла первые главы. После того, как увидела её в школе у Алексея.

Черепанов услышал её слова — он повернул голову и посмотрел в Надины глаза.

— Правда, что ли? — спросил он. — Пять раз?

Степанова будто бы смутилась, опустила глаза и кивнула.

— А я всё ещё не дочитал, — сообщил Лёша. — Сегодня дочитаю. Вечером.

— Вы знали, что роман «Туманность Андромеды», — сказал я, — это наш советский ответ на книгу американского фантаста Эдмонда Гамильтона «Звёздные короли»?

Черепанов и Степанова переглянулись.

Надя покачала головой, снова подняла на меня лицо и сказала:

— Никогда про такую книгу не слышала. Она похожа на «Туманность Андромеды»?

— Гамильтон написал свою книгу в сорок седьмом году, — сказал я. — Там, как и в романе Ефремова, события происходят в далёком будущем. У Гамильтона наша галактика давно заселена и раздробленна на множества воюющих друг с другом государств. Это приключенческий роман. Но основан он, как мне кажется, на событиях Второй мировой войны. Имена персонажей у Ефремова очень похожи на имена персонажей из романа Гамильтона. Я думаю, что это неслучайно.

Я заявил:

— Мне говорили, что нашему Ивану Антоновичу Ефремову не понравился описанный Гамильтоном мир будущего. Своей книгой он сказал, что в будущем человечества нет места всяким там королевствам, войнам и прочим пережиткам прошлого. Он показал, что победа коммунистической идеи неизбежна. Он очень хорошо описал коммунистическое общество будущего. Которое совершенно не похоже на тот ущербный мир, который показал Эдмонд Гамильтон.

— Интересно, — сказала Степанова. — Завтра загляну в библиотеку, спрошу эту книгу. Как она называется? «Звёздные короли»?

Я покачал головой.

— В библиотеке ты эту книгу не найдёшь. Её пока не опубликовали в нашей стране. По идеологическим причинам. Как вы понимаете, все эти королевства и войны — всё это пережитки империализма. Я прочёл роман Гамильтона на английском языке. Но в библиотеке ты наверняка найдёшь повесть Ефремова «Сердце Змеи». Это продолжение романа «Туманность Андромеды». Повесть в пятьдесят девятом году печатали в журнале «Юность». Выходила она и в сборниках.

— Я поищу, — сказала Надя.

— Знакомые мне говорили, — сообщил я, — что Ефремов сейчас работает над третьим произведением из этого цикла. Это будет роман. Мне сказали, что Ефремов его назовёт «Час Быка». Но работа над романом, по слухам, идёт медленно. Не думаю, что мы увидим его в журналах или на полках книжных магазинов в этом или в следующем году. Мне кажется, что его публикация начнётся в шестьдесят восьмом или в шестьдесят девятом. В журнале «Юность» или в журнале «Техника молодёжи».

— Там тоже будет про космос? — спросил Черепанов.

Надя тряхнула головой — будто в поддержку Лёшиного вопроса.

— Конечно, — ответил я. — Про космические полёты. Но не только о них. Мне говорили: в книге «Час Быка» жители коммунистической Земли полетят на другую планету, где…

* * *

Я заметил, что на улице пошёл снег. За панорамными окнами кафе пролетали крупные снежинки. Они создали плотную завесу, сквозь которую едва виднелись дома, находившиеся по другую сторону улицы от кафе «Юность». Собравшиеся в зале кафе шумные компании старшеклассников снег будто бы не замечали. А вот в сторону нашего стола школьники посматривали. Я видел, как они разглядывали мою двоюродную сестру, задевали взглядами сидевшего к ним спиной Тюляева, с любопытством посматривали мне в лицо.

— … Если честно, роман «Каллисто» Мартынова мне понравился больше, чем «Туманность Андромеды», — сказала Надя Степанова. — Я его тоже много раз перечитывала.

Она поочерёдно посмотрела на меня, на Черепанова, на Иришку и на всё ещё не сделавшего заказ Тюляева.

— Там был очень интересный момент, — сказала она, — когда в космическом корабле открылась дверь, и оттуда появились существа с крыльями. Наши подумали, что инопланетяне — не люди, а птицы. Но потом оказалось, что эти крылья ненастоящие. Помню, как я мечтала о том, что у меня тоже будут такие крылья. Представляла, как полечу на них из дома и приземлюсь около школы. Все подумают, что я инопланетянка и вовсе не человек. А я такая… просто эти крылья отстегну и пойду в школу…

— Надеюсь, что в нашей библиотеке эта книга есть, — сказал Черепанов. — Завтра после школы туда пойду. Лишь бы только на «Каллисто» очередь не была расписана на пару месяцев вперёд.

— Зачем тебе идти в библиотеку? — спросила Надя. — У меня эта книжка дома стоит. На полке над столом. Я её только перед новым годом снова перечитала. Завтра я тебе её в школу принесу. Если хочешь, конечно.

— Хочу, — заявил Алексей.

Он улыбнулся.

Надя тоже улыбнулась и сообщила:

— Мне эту книгу мама с папой в позапрошлом году на день рождения подарили. Вы не представляете, как я тогда обрадовалась. Там две части под одной обложкой. Во второй части романа наши учёные полетели на звездолёте на планету Каллисто…

Степанова замолчала.

Потому что её перебил Гена Тюляев.

— Мне кажется, что Светка не придёт, — сказал Геннадий. — Я предполагал, что она опоздает. Но мы уже час тут сидим.

Он покачал головой, посмотрел мне в глаза.

Я пожал плечами и ответил:

— Гена, ты сам видел, как я её позавчера пригласил.

Геннадий кивнул.

— Видел, — сказал он. — Может… не смогла?

— Возможно, — сказал я.

Тюляев скрестил на груди руки и заявил:

— Ладно, подождём ещё немного.

Глава 6

Клубничкина не пришла.

Тюляев просидел с нами до половины второго. Он почти не участвовал в наших беседах. Хотя внимательно слушал направляемые мною разговоры Черепанова и Степановой о книгах и о космосе. На мою сестру Геннадий посматривал с явным интересом. Но ни о чем её не расспрашивал. Наученная мною Иришка его взгляды не замечала и с вопросами к нему не приставала. В итоге Гена попрощался с нами и перебрался за стол к своим приятелям.

Я трижды дозаказывал мороженое: для себя, для Иришки, для Нади и для Черепанова.

Из кафе мы вышли в начале третьего.

Отошли от «Юности» на десяток метров. Оставили на свежем снегу ведущие к входу в кафе цепочки следов. Я поправил на голове шапку, зажмурил глаза: ярко блестели белоснежные сугробы.

Черепанов спросил:

— Вася, ты уверен, что мы не рано ушли? А если она сейчас придёт?

— Клубничкина не придёт, — сказал я. — Поздно уже. Два с половиной часа прошло.

Иришка взяла меня под руку.

Черепанов бросил взгляд на окна кафе, вздохнул.

— Наверное, ты прав… — сказала он. — Жаль.

Надя Степанова поймала на варежку одинокую снежинку, поднесла её к глазам, улыбнулась. Я отметил, что у неё после посиделок в кафе прекрасное настроение. Как и у меня.

По дороге мимо нас промчался грузовик, отчаянно громыхавший деревянными бортами кузова.

Я посмотрел на Иришку и сказал:

— Ты молодец, сестрёнка. Не грусти. Конспекты по системе Станиславского тебе ещё пригодятся.

— Завтра в школе все будут говорить о том, что Светка нас оставила в дураках, — сказал Черепанов.

Он шагал рядом с Надей, понуро опустив голову.

Под нашими ногами хрустел снег.

— Вот ещё! — ответила Иришка. — Никто так даже и не скажет! Не выдумывай, Лёша.

— Почему это не скажет? — спросил Алексей. — Ещё как скажут.

— Говорить о нас будут, — согласился я. — Но не так, как ты подумал.

— Почему это?

— Ну вот представь, что кого-то из наших одноклассников пригласила в кафе Лена Зосимова из одиннадцатого «А», — предложил я. — Он принял её приглашение, но не пришёл. Что бы ты о нём подумал?

— Я бы подумал, что он дурак, — сказал Черепанов.

— Вот ты и ответил на свой вопрос, — произнёс я.

Иришка усмехнулась, прижалась к моей руке.

Я улыбнулся и добавил:

— Мы и без Светки сегодня прекрасно посидели, разве не так? Тюляеву в нашей компании было неуютно. Но это потому, что он явился в кафе не для общения с нами. Хотя я не заметил, чтобы он зевал от скуки. Да и на Иришку он посматривал с интересом.

Лукина с притворным возмущением дёрнула меня за руку.

— Посматривал, — повторил я. — Разве мне показалось?

Я посмотрел на Надю — та кивнула и заявила:

— Смотрел.

Я взглянул на Иришку.

— Вот видишь, сестрёнка. Мне это не почудилось.

Я пожал плечами и сказал:

— Лично я хорошо посидел. А вы?

Иришка вздохнула, но всё же кивнула.

Черепанов тоже тряхнул головой — едва не уронил себе под ноги шапку (вовремя придержал её рукой).

— Мне в кафе тоже понравилось, — сказала Надя. — В «Юности» вкусное мороженое.

— А сосиски тебе не понравились? — удивился я.

Степанова хитро усмехнулась и заявила:

— Я мороженое люблю. Я сладкоежка.

— Тогда у меня предложение, — сказал я.

Выждал, пока на моём лице скрестятся взгляды Лукиной, Черепанова и Степановой.

Спросил у Иришки:

— Как твои родители отнесутся к тому, что мы сейчас явимся вчетвером?

Иришка дёрнула плечом.

— Нормально… мне кажется, — ответила она.

— Тогда слушайте моё предложение, — сказал я. — Предлагаю купить в магазине мороженое и пойти к Иришке. Там я дождусь, пока вы от сладкого подобреете. Воспользуюсь вашим настроением. И нагружу вас непосильной работой.

Лукина нахмурилась.

— Какой ещё работой? — спросила она.

Похожие вопросы я прочёл в глазах Алексея и Нади.

Спросил:

— Помните, о чём я вчера вечером разговаривал в актовом зале с Зосимовой?

— О концерте? — сказал Алексей.

Я покачал головой.

— О приглашениях на концерт для шефов. Это моё комсомольское задание. Завтра я загляну на почту и куплю открытки. Но там большущий список приглашённых. Столько открыток я в одиночку до лета не подпишу. Лена говорила, чтобы я получил помощь от одноклассников. Но вы и есть мои одноклассники. Разве не так? Вот я и прошу у вас помощи. А взамен предлагаю вам мороженое: сколько съедите. И книгу «Звёздные короли».

Черепанов и Степанова одновременно дёрнулись и хором спросили:

— У тебя есть эта книга?

Иришка тоже вопросительно приподняла брови.

— Есть, — ответил я. — Но не в бумажном варианте. Она у меня вот здесь.

Я прикоснулся пальцем к своему виску.

Сообщил:

— У меня превосходная память на художественные произведения. Думаю, вы и сами это поняли, когда я на уроке декламировал стихи Маяковского. Роман Гамильтона я прочёл пять или шесть раз. Помню его почти наизусть. Могу вам его пересказать. Если хотите.

— Хотим! — хором сказали Надя и Алексей.

Иришка кивнула.

— Вот только есть маленький нюанс, — сказал я. — Помню это роман на английском языке. Поэтому буду слегка подтормаживать во время пересказа. Придётся переводить книгу на русский язык. В уме. А это чуть затянет пересказ. Если вас такое обстоятельство не смутит…

— Не смутит! — заявил Черепанов.

— Нисколечко! — сказала Надя.

Она взяла Алексея под руку — тот этого будто бы и не заметил.

— Но мы бы помогли тебе с приглашениями в любом случае, — уточнила Степанова. — Даже без мороженого.

— Знаю, — ответил я. — Но я бы всё равно угостил вас мороженым.

— И книгу бы рассказал? — спросил Черепанов.

Я хмыкнул, сощурил глаза.

Потёр ладонь о ладонь и заявил:

— Сегодня я вам перескажу первые главы романа. И никуда вы уже от меня не денетесь, дорогие мои детишечки: подпишите за меня пригласительные билеты, как миленькие. Чтобы потом я рассказал вам продолжение книги.

Иришка дёрнула меня за руку.

— Ты злой человек, Василий Пиняев, — с притворным возмущением сказала она. — Поступаешь не по-товарищески.

— Ещё как не по-товарищески, — согласился я. — Потому что именно так бы на моём месте поступил Шорр Кан, диктатор Лиги Тёмных миров. Он очень интересный товарищ, между прочим.

— Какой ещё диктатор? — спросил Черепанов.

Он всё ещё шагал со Степановой под руку — но будто бы не замечал этого.

Я по-злодейски ухмыльнулся и пообещал:

— О! Скоро вы это узнаете. Он вам понравится.

* * *

Публичное чтение романа Эдмонда Гамильтона я устроил в спальне. Иришка, Алексей и Надя уселись на стульях рядом с моим письменным столом. К ним присоединился Иришкин отец. Школьники ели мороженое в бумажных стаканчиках (ковыряли его деревянными палочками). Виктор Семёнович стоял около окна, покусывал трубку.

Я улёгся на кровать, сложил на животе руки.

Посмотрел на выжидающе замерших слушателей и скомандовал:

«Эмма, приступай».

«Эдмонд Гамильтон, „Звёздные короли“, роман, — произнёс у меня в голове голос виртуальной помощницы. — Глава первая…»

— Глава первая, Джон Гордон, — сказал я. — Поначалу Гордон подумал, что сошёл с ума. Он почти уснул, когда у него в голове прозвучал чужой незнакомый голос…

* * *

За окном почти стемнело. Я лежал в тёмной комнате, смотрел на не прикрытое шторой окно. Присыпанные свежим снегом ветви ивы во дворе слегка покачивались, будто пританцовывали. То и дело пролетали сброшенные ветром с крыши снежинки. На затянутом облаками небе я видел яркое пятно — там за тучами пряталась луна.

Виктор Семёнович сидел на кровати у меня в ногах, держал во рту трубку, смотрел на стену, где плясали похожие на созвездия пятна. Иришка облокотилась о стол, подпирала кулаком щёку. Я видел, как в полумраке изредка поблёскивали её глаза. Слева от неё притаились Лёша и Надя. Она давно уже не шевелились, будто превратились в тени.

«…В его сознание…» — говорила у меня в голове Эмма.

Я пересказывал вслух её слова:

— … В его голове возник голос. Это Шорр Кан, сказал голос. Я приветствую принца Зарта Арна. Я не выполнил своё обещание и не переправил вас в Облако, как обещал. Потому что мне помешал имперский патруль…

Иришка и Надя ахнули. Мне показалось, что Виктор Семёнович нахмурился. Черепанов проскрежетал зубами.

«…Условия нашего соглашения всё ещё в силе…»

— … После победы вас официально признают равным мне соправителем Галактики, — сказал я. — Не делайте неосторожных шагов, которые вызовут подозрения. Просто ждите, когда мои агенты переправят вас в Облако'.

Я замолчал. Сглотнул слюну — смочил горло. Не удержался: зевнул.

— Так этот принц… Зарт Арн… предатель, получается? — спросил Черепанов.

Я различил в его голосе тревожные ноты. Почувствовал, как на меня вопросительно взглянули Надя и Иришка. Повернул в мою сторону лицо и Виктор Семёнович.

Я улыбнулся и ответил:

— Это мы узнаем в следующий раз. Следующая глава будет девятой. Называется она «В дворцовой тюрьме». А на сегодня я чтения завершил. Спасибо за внимание…

— Вася! — воскликнула Иришка. — Так нечестно! На самом интересном месте!

Черепанов и Степанова засопели, но промолчали.

Виктор Семёнович хмыкнул, вынул изо рта трубку.

— Василий прав, — сказал он. — Весь роман мы сегодня точно не услышим. А вот вам завтра в школу.

Он посмотрел на свою дочь, указал на неё трубкой и добавил:

— Насколько я знаю, не все из вас уже сделали на завтра уроки. А кое-кто ещё не подготовил выступление по политинформации. На этой неделе мама твои газеты стороной обходила. Чтобы ты не набросилась на нас с упрёками, как в прошлое воскресенье.

Виктор Семёнович поднялся с кровати, прошёл на Иришкину половину комнаты и щёлкнул выключателем.

Школьники прикрыли глаза руками и печально вздохнули, будто в кинотеатре после просмотра фильма.

— Вот и не угадал ты, Вася, — сказала Лукина. — Не понравился мне этот твой Шорр Кан. И я не верю в то, что принц Зарт Анрн предатель. Вот что угодно мне говорите! Не верю.

Иришка тряхнула головой.

Черепанов и Степанова с ней согласились: они синхронно кивнули.

* * *

Черепанов пообещал, что проводит Надю до её дома.

Мы с Иришкой вместе с ними не пошли.

Лукина вооружилась недельной подборкой газет, уселась на свою кровать и зашуршала газетной бумагой в поисках интересной статьи для завтрашнего выступления. Вера Петровна сидела в кресле около телевизора — слушала прерываемый помехами голос диктора и вязала спицами.

Я в компании Виктора Семёновича выпил на кухне чашку чая. Рассказал Иришкиному отцу о «плюсах» и «минусах» фиатовских автомобилей, которые станут прообразами для нашего нового советского автомобиля «Жигули».

* * *

Я уже улёгся в постель, когда в мою часть комнаты бесшумно вошла наряженная в белую ночную сорочку Иришка. Свет сейчас горел только в её части комнаты (светила настольная лампа, которую Лукина использовала и в качестве ночника). Мне показалось, что Иришка в своём наряде походила на укутанное в саван приведение.

Она улеглась рядом со мной, положила голову на край моей подушки. Повернула ко мне лицо — я почувствовал запах мятной зубной пасты.

Примерно десять секунд Лукина молчала, рассматривала мой профиль.

Затем она спросила:

— Вася, как ты думаешь, я ему сегодня понравилась?

— Да.

— Я о Гене Тюлееве говорю.

— Я так и понял.

— Вася, тогда почему он от нас ушёл?

Иришка затаила дыхание.

— Геннадий просидел с нами за столом полтора часа. Я был уверен, что он сбежит раньше. Потому что уже через час стало понятно: Клубничкина не придёт. Но Тюляев ещё полчаса медлил. Спрашивается, почему?

— Гена заслушался, как вы рассказывали о книжках про космос.

— Да. Согласен. Тема космоса его заинтересовала. Пометь это в уме: себе на будущее. Но смотрел Геннадий в основном на тебя. И не только он. На тебя вчера в кафе многие парни засматривались.

— Разве? — спросила Лукина. — Я этого не заметила.

Иришка печально вздохнула.

Она прикоснулась кончиками холодных пальцев к моей руке. Смотрела на меня, не моргала.

— У Черепанова завтра спроси, если мне не веришь, — сказал я.

— Вот ещё! Лёша мне такого насочиняет!..

Иришка фыркнула.

— Вася, а ты нарочно пригласил сегодня нашу старосту? — спросила она. — Думаешь, Надя и Черепанов… подружатся?

— Я надеюсь на это. Лёша хороший парень. Умный.

— Но он же…

Лукина скривила губы.

— … Как вы это говорили: таких не берут в космонавты.

Иришка усмехнулась — среагировала на свою же шутку.

— Лёша хороший парень, — повторил я. — Он умный и не трус. Вот только у него сейчас гормоны в крови бушуют. Этим пользуются такие беспринципные дамочки, как эта ваша Света Клубничкина. Ему бы сменить вектор интереса. Клубничкина точно не для него. Ей в Кировозаводске вообще никто не нужен. Уже через пять-шесть месяцев она будет морочить головы москвичам. Особенно если не поступит в театральный ВУЗ. Не думаю, что она сюда вернётся. Будет цепляться за столицу руками и ногами. И прочими частями тела.

— Почему ты так решил? — спросила Иришка.

— Я же сам из Москвы. Или ты забыла? Таких провинциальных девиц я повидал там немало.

Я заметил, что Лукина улыбнулась.

— Тогда ты Клубничкиной подходишь, — сказала она, — раз ты москвич. Такой, как ты ей и нужен. У тебя сейчас в столице квартира пустует. Ведь твои родители из ГДР нескоро вернутся. Так мне мама сказала. Мама, чтоб ты знал, мечтает меня там с тобой поселить на время учёбы в институте. Но я не хочу в Москву. Мне и здесь, у нас, нравится.

Иришка вздохнула.

— Твоя мама разумная женщина, — сказал я. — Рассуждает правильно. Она заботится, прежде всего, о своих детях. Это хорошо. Я так считаю. А вот Клубничкина пока ещё глупая девчонка. Ей хочется всего здесь и сейчас. Славу ей подавай. Хотя бы среди школьников. Вот и заморочила головы всем подряд. И Черепанову, и твоему Генке…

— И тебе.

— Вот уж нет, сестрёнка. Тут ты ошиблась. И она, похоже, тоже.

— Почему это?

Иришка чуть приподняла над подушкой голову.

Мне показалось, что над её волосами зависла золотистая дымка.

— Мне Света ничего не заморочила, — заверил я. — Это ей не по силам. У меня таких хитрых и самовлюблённых девиц, как она, был вагон и маленькая тележка… там, в Москве.

— Так уж и вагон?

Я заметил, как Иришка хитро прищурилась.

— Представь себе, — сказал я. — Для всех объектов моих амурных похождений в плацкартном вагоне места бы точно не хватило. Поэтому вашей Свете Клубничкиной со мной ничего не светит. Заморочить мне голову у неё кишка тонка. А мне от неё ничего не нужно: вообще ничего. Поверь, сестрёнка, я уже не мечтающий о романтике наивный юноша. В душе я давно взрослый и разумный мужчина. Поэтому твоя Клубничкина об меня зубы сломает. Чем раньше она это поймёт, тем это будет лучше для неё.

Иришка хмыкнула.

— Никакая она не моя. Как и Тюляев.

Лукина приподнялась на локте, поцеловала меня в щёку.

— Я тебя люблю, братишка, — сказала она. — Хорошо, что ты у меня есть. Спокойной ночи.

* * *

В понедельник утром мне показалось, что Иришка нервничала.

Я поинтересовался у неё, что случилось.

— Ничего, — ответила Лукина.

Но уже через пару секунд призналась:

— Всё думаю: а что если Черепанов был прав, что если сегодня в школе… над тобой посмеются.

— Кто? — спросил я.

Лукина пожала плечами.

— Не знаю, — сказала она. — Все. Из-за этой дуры Клубничкиной. Потому что она вчера не пришла в кафе.

Иришка прижалась к моей руке, жалобно скривила губы.

Мы шли по уже натоптанной тропе в направлении школы.

Около лица моей двоюродной сестры клубился пар.

Я усмехнулся.

Сказал:

— Нашла из-за чего переживать. Надо мной же посмеются — не над тобой. Сомневаюсь, что такое случится. Но даже если кто и улыбнётся, то мне это совершенно безразлично. Не обращай внимания.

— Что значит, не обращай? Ты же мой брат.

Иришка варежкой стряхнула с кончика своего носа снежинку.

— Ты просто задумайся, — сказал я, — что на самом деле случилось. Клубничкина не явилась в кафе. Не она меня туда позвала и обманула. Это было бы неприлично. Нет, это я дал Светлане шанс пообщаться со мной в неформальной обстановке. Она свой шанс упустила. Другой я ей не предоставлю. Именно в таком ракурсе я вижу вчерашнее происшествие. Под таким углом на него посмотри и ты. Страдать из-за Светкиной выходки я точно не стану. Выброси эту историю из головы. Улыбайся, грудь вперёд. Ты же современная комсомолка-красавица, а не забитая домостроем женщина. Пусть это видят все. В том числе и Тюляев.

Иришка расправила плечи, сверкнула глазами.

— Клубничкина дура, — сказала она. — Такой шанс проворонила! Ты же сейчас лучший парень в нашей школе! Я бы в тебя и сама давно влюбилась. Если бы уже не любила тебя, как брата. А она…

Лукина покачала головой, фыркнула и добавила:

— … А Клубничкина — пустоголовая идиотка.

* * *

В школе, по пути от гардероба к кабинету немецкого, я никаких ироничных шуток в свой адрес не услышал. Не заметил и насмешливых взглядов. Старшеклассницы мне кокетливо улыбались, старшеклассники протягивали руки для рукопожатий. Пионеры по-прежнему равнодушно пробегали мимо меня, будто я был для них чем-то сродни фонарному столбу.

Одноклассники меня встретили, как и в субботу: поздоровались со мной, одарили меня ничего не значившими дежурными фразами. Разве что Надя Степанова шёпотом мне сообщила, что видела сегодня во сне злодея Шорр Кана. А Лёша Черепанов мне похвастался книгой Георгия Мартынова «Каллисто», которую ему принесла староста нашего класса.

Классный час прошёл в уже привычном для меня ключе: Иришка пересказала статью из позавчерашней газеты «Правда». Классная руководительница в очередной раз напомнила нам, что этот год особенный — поэтому нам следовало «особенно постараться», если мы собирались в этом году поступить в ВУЗ. Урок немецкого языка тоже начался буднично.

Ближе к концу урока в кабинет немецкого языка заглянул незнакомый мне ушастый пионер и сообщил, что Василия Пиняева вызвала к себе директриса.

— Клавдия Ивановна сказала, чтобы Пиняев пришёл в её кабинет прямо сейчас, — заявил пионер. — Она его ждёт.

Глава 7

Клавдия Ивановна Кульженко, директор сорок восьмой школы, встретила меня у двери своего кабинета. В руках она держала жёлтую пластмассовую лейку для полива цветов. Выглядела Клавдия Ивановна совершенно привычно: стандартная причёска (седые волосы были собраны на затылке в пучок), серый пиджак и серая юбка. Директриса поприветствовала меня. Лейкой указала мне вглубь своего кабинета, не слишком просторного, половину пространства в котором занимали (будто в оранжерее) стеллажи с комнатными растениями. Я шагнул через порог, вдохнул запах ландышей, смешавшийся в воздухе с ароматом сырой земли и свежезаваренного чая.

— Проходи, Василий, — сказала Клавдия Ивановна. — Присаживайся.

Я прошёл к столу директрисы, уселся на приставленный к нему стул для посетителей кабинета. Директриса поставила лейку на полку, вытерла руки о невзрачное выцветшее сине-зелёное полотенце. Пока она шла к столу, бросила привычный взгляд в настенное зеркало. Я наблюдал за тем, как Клавдия Иванова прошла мимо окна, за которым уже почти рассвело. Директриса чуть отодвинула по ходу от края стола большой дырокол — переместила его к стопке папок с грязно-белыми завязками. Замерла около своего массивного стула, посмотрела на меня сверху вниз. Задержала взгляд на моём лице, будто бы на пару секунд задумалась.

— Чаю не хочешь, Василий? — спросила она.

Я покачал головой, ответил:

— Нет, спасибо.

Клавдия Ивановна кивнула, уселась за стол напротив меня, положила на столешницу руки. Я не заметил на её тонких узловатых пальцах ни единого чернильного пятна. Хотя перед ней сейчас лежал наполовину исписанный лист бумаги и обычная советская авторучка с крохотным шариком на кончике пера.

— Честно признаюсь, Василий, ты меня удивил, — сказала директриса.

Она посмотрела мне в глаза — спокойно, внимательно.

Сообщила:

— Я внимательно ознакомилась с твоим личным делом, когда только ты к нам пришёл. Не пришла от него в восторг. И это ещё мягко сказано. Я понаблюдала за тобой со стороны. Поначалу пришла к выводу, что ты доставишь нам немало проблем. Поговорила с учителями. Она по большей части подтвердили мои опасения. Но теперь я вижу, что мы ошибались. Должно быть, в прошлой школе тебе приходилось нелегко. По известным причинам. Поэтому и у нас поначалу тебе было неуютно.

Клавдия Ивановна покачала головой.

— Рада, что ты быстро освоился, — сказала она. — Вижу, что моё первое впечатление о тебе было ошибочным. Я редко ошибаюсь в оценке учеников. Но в твоём случае я допустила промашку. Признаю это. Василий, твои учителя в один голос твердят, что ты избавился от первоначальной скованности и нелюдимости. Говорят: ты демонстрируешь успехи в учёбе. Я вижу, что и в общественной жизни школы ты тоже не отсиживаешься в стороне. Даже проявляешь себя по комсомольской линии. Молодец.

Директриса одобрительно кивнула.

— Продолжай в том же духе, Василий. Тогда в жизни ты достигнешь значительных успехов. Которыми будет гордиться и наша школа. Вне зависимости от того, по какому пути ты пойдёшь. Знаю, что ты за свою недолгую жизнь уже пережил значительные взлёты и падения. Скажу так: любые события награждают тебя ценным жизненным опытом. Этот опыт поможет избежать повторных неприятностей в будущем. Главное — не расслабляйся и твёрдо следуй к своей цели. Но не забывай об осторожности.

— Не забуду, Клавдия Ивановна, — ответил я.

Директриса улыбнулась — мне почудилась лёгкая грусть в её взгляде.

Клавдия Ивановна снова заглянула мне в глаза и спросила:

— Василий, ты умеешь хранить секреты?

Я выпрямил спину — стул подо мной заскрипел.

— Разумеется, Клавдия Ивановна.

— Тогда я тебе кое-что расскажу.

Директриса бросила взгляд на дверь, но тут же посмотрела на моё лицо.

— У меня есть… кое-какие планы, — сказала она. — Пока называю их мечтой. Я надеюсь, что однажды обустрою в школе небольшой музей, посвящённый нашим бывшим ученикам. Как ты понимаешь, во время Великой Отечественной войны многие ученики нашей школы показали себя настоящими героями. Многих из них наградили орденами и медалями. Но проявили себя наши ученики не только в войну. Они совершали подвиги и во время мирной жизни. Пока я собираю экспонаты и информацию для школьного музея.

Клавдия Ивановна взяла лежавшую поверх папок газету и положила её передо мной.

Я опустил взгляд, прочёл название газеты: «Комсомольская правда».

— Местную газету, где была статья о твоём смелом поступке, — сказала директриса, — я уже приобщила к прочим экспонатам из нашей музейной коллекции. Но «Комсомольская правда», согласись, это уже гораздо более весомый экспонат. Это первый случай на моей памяти, когда о нашей школе упомянули в центральной газете страны. Весомее было бы только сообщение в «Правде» или в «Известиях». Но и статья в газете «Комсомольская правда» — это для нас очень значимое событие.

Клавдия Ивановна придвинула газету ко мне и заявила:

— Василий, я хочу, чтобы в нашем школьном музее эта газета хранилась украшенная твой подписью. Для потомков, так сказать.

— Почему, моей? — удивился я.

— А чьей же ещё?

Директриса развернула на столе газету, перевернула страницу.

— Ничего себе! — сказал я.

Потому что увидел в газете свою фотографию: то самое фото, которое примерно неделю назад напечатали в кировозаводской газете «Комсомолец». Вот только здесь она была в два раза больше. Мой фотопортрет красовался в газете в одиночестве (без изображения пятиклассника Коли Осинкина). Я нашёл взглядом название: «Комсомолец-герой». Пробежался глазами по первому абзацу статьи. «В каждом поколении комсомольцев есть свои герои…» Увидел я и имя автора текста: Анастасия Рева.

— Ничего себе, — повторил я.

— Ты ещё не видел эту статью? — сказала директриса.

Я посмотрел на указанную в газете дату: «понедельник, 31 января 1966 год».

— Где бы я её видел? Это сегодняшняя газета.

— Значит, скоро ещё насмотришься, — сказала Клавдия Ивановна.

Она хмыкнула и спросила:

— Подпишешь? Для музея.

Я взял со стола авторучку и написал рядом со своим чёрно-белым изображением: «Для директора 48-й школы Клавдии Ивановны Кульженко. С уважением, Василий Пиняев, ученик 10-го „Б“ класса». Рядом с надписью сделал неаккуратную чернильную кляксу. Отметил, что почерк мой выглядел кривоватым, пусть и размашистым.

Клавдия Ивановна улыбнулась.

— Спасибо, Василий, — сказала она. — Только…

Директриса выразительно вскинула брови.

Я поднял руки и заявил:

— Никому не расскажу, Клавдия Ивановна. Честное слово.

* * *

Газету «Комсомольская правда» принесла в класс Надя Веретенникова после пятого урока.

Она с порога рванула к моей парте и воскликнула:

— Вася, ты уже видел⁈

Она показала мне газету, уже сложенную так, словно моя юная чёрно-белая физиономия красовалась на первой странице.

— Ух, ты! — первым отреагировал Черепанов. — Про Васю снова в газете написали!

— В «Комсомольской правде»! — объявила Надя-большая.

Её глаза торжествующе блестели, будто бы она только что завоевала золото Олимпиады.

После её слов классная комната заполнилась шорохами и радостными восклицаниями.

— Правда, что ли?

— В «Комсомолке»?

— Ничего себе!

— Надя, покажи!

— Там и про нашу сорок восьмую школу сказали! — объявила Надя-большая. — Даже про наш класс! Сказали, что Василий учится в нашем десятом «Б»!

— Где⁈

— Я тоже хочу такую газету!

— За какое число этот номер?

— Вася молодец!

— Наш Вася — знаменитость!

Меня похлопывали по плечу.

Парни пожимали мне руку. Девчонки мне улыбались.

Женский голос у меня за спиной тихо добавил:

— А Светка Клубничкина дура.

* * *

«Эмма, найди мне номер газеты „Комсомольская правда“ за тридцать первое января тысяча девятьсот шестьдесят шестого года. Есть такая? Ты её нашла?»

«Господин Шульц, газета найдена. Я вывела её скан на монитор».

«Не надо на монитор, — сказал я. — Прочти мне в ней статью „Комсомолец-герой“. На третьей странице».

«Господин Шульц, цифровая копия третьей страницы этого номера отсутствует».

Я хмыкнул и сообщил:

«Меня это не удивило. А тебя?»

«Господин Шульц…»

«Стоп, Эмма. Не отвечай. Сам знаю, что удивляться ты пока не научилась».

* * *

После уроков я отправился на почту. Меня сопровождали Иришка, Черепанов и Надя-маленькая. По дороге они всё ещё обсуждали статью в сегодняшней газете. Надя Веретенникова перечитала статью вслух всему классу (на перемене после шестого урока). Черепанов обратил наше внимание на то, что текст статьи в «Комсомольской правде» слегка отличался от текста, напечатанного в кировозаводском «Комсомольце». В слегка изменённой статье стало меньше пафоса. Но увеличилось моё фото (за счёт того, что исчезло изображение спасённого мной пионера). Меня в статье называли по имени и фамилии. А вот Коля Осинкин превратился в пятиклассника Николая О.

По пути к зданию почты мы свернули к ларьку «Союзпечать»: Черепанов намеревался приобрести там сразу три номера газеты с моей фотографией. Продавщица в ларьке нам сообщила, что сегодняшние номера уже распроданы. Лёша Черепанов после слов продавщицы нахмурился. Но заявил, что обязательно «выпросит» несколько газет у своих соседей.

— Зачем тебе эти «несколько» газет? — спросила Иришка.

Черепанов улыбнулся и объявил, что одну статью с моим фото он вырежет и повесит на стену в своей комнате рядом с портретами космонавтов. Вторую газету он подклеит в альбом, где собирал газетные вырезки о космосе. Сообщил, что третью он сохранит целой — попросит, чтобы я оставил в ней свой автограф (на случай, если в будущем ему не поверят, что Вася Пиняев учился с ним в одном классе).

— Буду хвастаться этой газетой, когда Вася станет знаменитостью! — заявил он.

После Лёшиных слов Иришка усмехнулась, а Надя-маленькая будто бы задумалась.

На почте мы почти полчаса простояли в очереди. За это время я присмотрелся к ассортименту открыток и выбрал оптимальный вариант, на лицевой стороне которого изобразили большую ракетную установку, плывущий по волнам корабль и три летящих на фоне облаков самолёта. Моим спутникам этот вариант понравился. Я купил сотню штук — на случай, если часть открыток испортим при заполнении.

* * *

В квартире Лукиных я разделил список приглашённых на праздничный концерт гостей на три примерно равные по количеству строк части. Вручил их Черепанову, Степановой и Иришке вместе с шаблоном пригласительной надписи (которую сегодня поле первого урока я согласовал с Леной Зосимовой). Предупредил школьников, что открытки для женщин заполню сам.

Десятиклассники кивали головами — соглашались с моими словами.

В их глазах я читал вопрос, который все же озвучил Черепанов.

— Вася, когда ты расскажешь нам следующую главу про Шорр Кана? — спросил Лёша.

— Сейчас расскажу, — пообещал я. — Занимайте места.

Главы из романа Гамильтона сегодня слушали только Лёша, Надя и Иришка. Вчера Иришкин отец с грустными нотами в голосе заявил, чтобы мы его «завтра» не ждали — «читали» без него.

* * *

Подробный пересказ романа «Звёздные короли» я приостановил, когда с работы вернулись Иришкины родители. Завершил очередную главу и сообщил десятиклассникам, что пора «за работу». Черепанов пообещал, что проводит Надю. Мы с Иришкой уселись за письменные уроки. А чуть позже я приступил к заполнению пригласительных открыток.

Первый же экземпляр приглашения я украсил небольшой кляксой. Но признал его годным — отложил на край стола, чтобы подсохли чернила. Эту открытку забраковала явившаяся к моему столу Иришка. Она покачала головой и сказала, что заполнит и свою и мою часть пригласительных карточек. Мотивировала это предложение тем, что писала быстрее и красивее, чем это делал я.

Чуть позже я признал правоту своей двоюродной сестры. Иришка выписывала приглашения неторопливо, но делала это значительно быстрее меня. Она не оставляла на открытках чернильных пятен; её буквы не раскланивались в разные стороны, как мои. Со списком шефов-женщин Лукина разобралась примерно за полтора часа. Заявила, что продолжит завтра.

* * *

Первый на этой неделе номер газеты «Комсомольская правда» я хорошо рассмотрел в понедельник вечером.

Поэтому сразу его узнал, когда во вторник мы с Иришкой вошли в школу.

Мне показалось, что в вестибюле школы сегодня эта газета была в руках едва ли не у каждого школьника (хотя в реальности я заметил примерно с десяток экземпляров). На этот раз меня приветствовали в коридоре не только старшеклассники. На меня указывали руками и пионеры. Они толкали друг друга локтями и сообщали: «Смотри! Это же тот пацан из газеты! Это наш Вася!»

Сегодня мне улыбались не только комсомолки, но и девчонки в пионерских галстуках. И все они повторяли эту фразу: «Наш Вася».

Шуршание газетной бумаги я услышал и в классе. Подумал о том, что такое количество газет я видел в школе лишь однажды: после первого полёта человека в космос. Но тогда с фотографий в газетах мне улыбался Юрий Гагарин. Сегодня же я повсюду видел свои чёрно-белые фотопортреты.

Первым мне сунул на подпись свою газету Черепанов.

— Вася, напиши, что мы с тобой за одной партой сидели, — попросил он. — А то ведь мне потом не поверят.

Примеру Черепанова последовала Надя-маленькая.

Она смущённо улыбнулась и сказала:

— Вася, напиши, пожалуйста, что я твоя одноклассница.

Степанова повторила Лёшину фразу:

— А то ведь мне потом не поверят.

Ученики десятого «Б» класса встрепенулись.

Я ещё выводил на газетной бумаге слова «…твой одноклассник Василий Пиняев», когда к моей парте выстроилась длинная очередь (в неё стали все, кто принёс сегодня в класс газету).

* * *

Наш класс явился на пятый урок в кабинет физики.

Черепанов, Иришка и остановившаяся около нашей парты Надя-маленькая обсуждали, что сделает «сегодня» Шорр Кан с попавшим к нему в плен Джоном Гордоном. Они не сомневались, что Джон уцелеет и сбежит из Облака. Вот только выдвигали разные предположения о последствиях той процедуры, которую провёл над разумом Гордона диктатор Лиги Тёмных миров. Они высказывали мнения и посматривали в мою сторону: дожидались моего подтверждения.

Но я стойко молчал, разглядывал картинки в учебнике.

— … Нет, это же ещё не конец книги, — сказала Иришка. — Не мог он сойти с ума.

— А если он потеряет память? — произнёс Черепанов. — Как тогда он спасёт галактику?

— … И принцессу Лиану, — добавила Надя-маленькая.

— Мне кажется… — сообщил Алексей.

Он не договорил. Толкнул меня локтем.

Я усмехнулся и сказал:

— Ничего не расскажу. Скоро сами всё узнаете.

Черепанов снова меня толкнул.

— Вася! — сказал он. — К тебе пришли.

Я повернулся к нему лицом… но вопрос не задал.

Потому что услышал голос Светы Клубничкиной, который произнёс:

— Здравствуй, Василий.

Клубничкина стояла около моей парты, улыбалась — демонстрировала прекрасный набор белоснежных зубов. Она чуть покачивалась: перекатывалась с пятки на носки и обратно. От чего её идеально расчесанные волосы едва заметно шевелились. Я отметил, что такими же белоснежными, как и зубы, были воротник и манжеты Светиного серого платья. На Свету сейчас смотрели все собравшиеся в кабинете физики ученики десятого «Б» класса. Клубничкину этот факт будто бы не смущал.

— Вася, я видела твою фотографию в газете, — сообщила Света. — Ты прекрасно на ней выглядишь.

Она взмахнула длинными густыми ресницами.

— Ещё бы, — буркнула Иришка. — Мой брат всегда хорошо выглядит. В отличие от некоторых.

Клубничкина будто бы и не услышала слова моей двоюродной сестры: её улыбка не померкла.

— Вася, я пришла, чтобы извиниться перед тобой, — сказала Светлана. — За то, что не пришла в воскресенье в кафе.

Она «выключила» улыбку, печально вздохнула.

Сообщила:

— Я плохо себя чувствовала в тот день.

Клубничкина прижала ладонь к своему животу и чуть поморщила нос, словно почувствовала болезненный укол в желудке.

— Понимаю, что меня это не оправдывает. Но я решила: пусть лучше совсем не явлюсь в кафе, чем приду и испорчу вам настроение своим дурным самочувствием.

Светлана дёрнула плечами, виновато поджала губы.

Я отметил, что печаль в её глазах сейчас выглядела очень натурально, почти как настоящая.

Ироничные шепотки в классе смолкли — ученики десятого «Б» оценили Светино актёрское мастерство.

— Вася, я пришла сказать, что сожалею о случившемся, — сообщила Клубничкина. — Это был непорядочный поступок с моей стороны. Всё же мне следовало тебя заранее предупредить. Или немного потерпеть…

Она вновь чуть поморщилась — словно опять среагировала на боль в животе.

Краем глаза я увидел, что с лица Иришки исчезла ухмылка. Заметил печальный блеск в глазах Нади-маленькой. Услышал, как тяжело вздохнул сидевший слева от меня Лёша Черепанов.

— Вася, я понимаю, что ты обиделся, — сказала Света. — Прости, что так получилось. Я виновата, понимаю. Сегодня я чувствую себя уже значительно лучше. Надеюсь, что к выходному буду в полном порядке. Если захочешь…

Клубничкина пристально посмотрела мне в глаза, выдержала паузу.

— На это воскресенье у меня пока нет никаких планов, — произнесла она. — Я буду совершенно свободна. Если, конечно, нас не завалят домашними заданиями. Поэтому я с удовольствием прогулялась бы в «Юность». Или ещё куда-нибудь.

Она пожала плечами и добавила:

— С тобой.

Я снова отметил, что ни один из моих одноклассников сейчас не ухмыльнулся — даже Иришка Лукина.

Клубничкина печально улыбнулась.

— Вася, я буду только рада, если ты пригласишь меня в кафе снова, — заявила она. — Уверена, что ты решительный мужчина. Надеюсь, что тебя не испугало случившееся в минувшее воскресенье недоразумение.

Света расправила на правом рукаве платья манжету, махнула ресницами. Бросила на меня призывный взгляд.

Я услышал, как судорожно вздохнул Лёша Черепанов.

— До встречи, Василий, — сказала Клубничкина.

Светлана вновь одарила меня улыбкой и направилась к выходу.

— Выздоравливай, — пожелал я.

— Выздоравливай, — продублировал моё пожелание Черепанов.

— Выздоравливай, — прозвучали в кабинете сразу несколько голосов.

Клубничкина вышла из класса.

Заинтригованные её далеко не бесталанным выступлением десятиклассники зачаровано смотрели ей вслед.

Глава 8

Отчество Светланы Клубничкиной я узнал у Черепанова за пару секунд до звонка на урок. Проделал уже ставший привычным ритуал приветствия учителя. Снова опустился на деревянную лавку. Понаблюдал десяток секунд за тем, как пожилая учительница физики поправляла шторы на окне около своего стола. Выслушал её вступительную речь. Убедился, что ни проверочная, ни самостоятельная работа нам в начале урока не грозят. Зафиксировал на своём лице серьёзную мину (не обращал внимания на одноклассниц, которые всё ещё бросали любопытные взгляды в мою сторону).

Скомандовал:

«Эмма, найди-ка мне информацию о Светлане Ивановне Клубничкиной тысяча девятьсот сорок девятого года рождения, уроженке города Кировозаводск. Интересно, к чему её привело увлечение театром».

«Господин Шульц, К моему огромному сожалению, запрошенная вами информация отсутствует. Уточните, пожалуйста, задание».

«Хм. Я понимаю, конечно, что кинозвездой она не стала. Иначе бы я о ней помнил. Но всё же… Эмма, перечисли мне актрис театра и кино по имени Светлана Ивановна. Тысяча девятьсот сорок девятого года рождения».

«Господин Шульц, мне не удалось найти информацию об актрисе Светлане Ивановой тысяча девятьсот сорок девятого года рождения. Возможно, имелась в виду Светлана Андреевна Иванова — российская актриса театра, кино, телевидения и дубляжа…»

«Эмма, стоп. Точно не она. Ивановна, а не Иванова. Понятно, что Клубничкина сменила фамилию. Похоже, сделала она это до того, как о ней впервые узнала общественность. Если эта общественность о ней вообще узнала».

«Господин Шульц, я нашла две тысячи семьсот три упоминания актрисы Клубничкиной…»

«Светланы?»

«Нет. Шестьсот два упоминания о Вере Клубничкиной…»

«Эмма, стоп. Если не Светлана, то сразу мимо. Не сомневаюсь, что с клубничкой в интернете всё в полном порядке. Я бы просмотрел её на экране. Но слушать такие рассказы на уроке физики не буду».

«Господин Шульц, я вывела на экран…»

«Спасибо, Эмма. Не надо. Кого-то ты, несомненно, порадовала красивым зрелищем на экране. Но мой монитор временно недоступен. Осталась только одна Клубничкина. Да и та… меня пока не радует».

* * *

От похода в актовый зал я сегодня отказался — к радости Иришки, Черепанова и Нади-маленькой, которые ждали новые главы о приключениях землянина Джона Гордона в звёздных королевствах из далёкого будущего. Надя Степанова мне сегодня отчиталась, что полностью выполнила план по заполнению поздравительных открыток. Алексей уклончиво сообщил, что «тоже почти всё сделал» — осталось «чуть-чуть».

После визита в наш класс Клубничкиной, Лёша пребывал в задумчивости (даже во время уроков). По пути к Иришкиному дому он молчал, односложно отвечал на обращённые к нему вопросы. Даже на моё предложение купить мороженое он отреагировал сдержанно и едва ли не равнодушно.

Длинный монолог диктатора Лиги Тёмных миров, который я озвучил в самом начале новой главы, будто бы привёл Черепанова в чувство. Алексей с аппетитом накинулся на мороженое, хмурил брови (реагировал таким образом на угрозы Шорр Кана в адрес Джона Гордона), грозно сверкал глазами.

Когда я вновь прервал свой рассказ «до завтра», Лёша так же, как и девчонки, разочаровано вздохнул.

Но уже через минуту он спросил:

— Вася, так ты её пригласишь?

— Кого и куда? — уточнил я (мысленно я всё ещё пребывал в звёздных королевствах).

Надя и Иришка посмотрели на Черепанова.

Лёжа смущённо повёл плечом и уточнил:

— Свету Клубничкину. В кафе. В воскресенье.

Я принял сидячее положение (зачитывал новые главы я, лёжа на кровати), покачал головой.

— Нет, не приглашу.

— Почему?

— На это воскресенье у меня иные планы. Клубничкиной в них нет.

— А если я сам её в «Юность» позову? — спросил Алексей. — Ты не обидишься?

Я заметил, как недовольно скривила губы Иришка.

Ответил:

— Разумеется, не обижусь. Но я бы тебе не советовал её приглашать.

— Почему? — поинтересовался Черепанов.

Он тут же взволнованно закусил губу.

— Лёша, ты действительно поверил во всю эту её сегодняшнюю клоунаду перед уроком физики? — сказал я.

Увидел, как на меня с непониманием взглянули и девчонки, и Алексей.

Я покачал головой.

— Да бросьте, — сказал я. — Вы поверили в её отговорки? В то, что у неё болел в воскресенье живот и… в прочую ерунду?

Я посмотрел на лица десятиклассников, покачал головой.

— Ну, вы даёте! Вы ещё скажите, что Света в меня влюблена. А я, злодей, издеваюсь над её чувствами.

Надя и Иришка переглянулись.

Я усмехнулся, спросил:

— Что, всё так плохо? Приёмы Станиславского сработали? Вам теперь птичку жалко?

— Какую птичку? — спросила Лукина.

— Маленькую, — ответил я. — Которая полетела к солнцу и… не долетела.

Десятиклассники вновь обменялись взглядами.

Я свесил ноги с кровати и пробормотал:

— Ясно. Понятно. Неиспорченные интернетом умы.

Поднял глаза на Черепанова.

— Лёша, ты хочешь пригласить Клубничкину в кафе? — уточнил я.

Алексей кивнул.

— Ну… да, — сказал он.

— Мало она у тебя крови попила? — спросил я.

Черепанов нахмурился. Промолчал.

Я снова взглянул на девчонок.

Поинтересовался:

— Хотите, я вам покажу Свету Клубничкину во всей красе? — спросил я.

— Как это? — насторожился Черепанов.

— Это очень просто, — сказал я. — Лёша, ты ей записки писал?

— Какие записки?

Мне показалось: Алексей растерялся.

— Любые, — уточнил я. — Она твой почерк запомнила?

Черепанов пожал плечами.

— Я ей… ничего не писал. Только рисунки дарил. Где она… в общем… разные.

Я улыбнулся и сообщил:

— Рисунки — это прекрасно. Я бы даже сказал: замечательно.

Взглянул на замершую на фоне окна Иришку, указал ей на стол.

Сказал:

— Садись, сестрёнка. Бери лист бумаги и авторучку.

— Зачем? — спросила Лукина.

Но моё распоряжение она выполнила: скрипнула стулом, вынула из ящика письменного стола один из моих черновиков.

— Письмо напишешь, — заявил я. — Любовное. Для Клубничкиной.

— Я? — удивилась Иришка.

— Если напишет Черепанов — его в школе заклюют. А я всю страницу кляксами испачкаю, сама знаешь. Твой почерк вполне сгодится. Для чистоты эксперимента, так сказать. Сомневаюсь, что Светлана его узнает. Мой почерк она тоже не видела. Так что не спорь. Пиши.

— Что писать? — спросила Лукина.

Она взяла авторучку.

— Зачем писать? — встрепенулся Алексей.

Он шагнул к Иришке. Будто собрался ей помешать.

К нему подошла Надя Степанова. Она стала рядом с Лёшей плечо к плечу, словно выразила Алексею таким образом свою поддержку. Надины глаза взволнованно блестели. Но я прочёл в её взгляде и любопытство.

— Говорю же: любовное письмо, — ответил я. — Для Светы Клубничкиной.

— От кого?

— Автора в письме мы не укажем. Но письмо передаст ей Лёша Черепанов. Завтра утром.

— Так она же подумает… — сказала Надя-маленькая, но не договорила предложение.

— Она подумает, что это письмо от нашего Алексея, — подтвердил я.

Я увидел, что Черепанов смутился и растерялся.

Поэтому я тут же уточнил:

— Но мы всем потом объясним, что это был наш эксперимент.

— Какой ещё эксперимент? — спросил Алексей.

Он нахмурил брови.

Не заметил я веселья и в глазах девчонок.

— Это будет проверка на вшивость, — сказал я. — Как бы вы, девчонки, поступили, если бы парень написал вам любовное письмо?

— Смотря, какой парень, — произнесла Иришка.

— Гена Тюляев, к примеру. Что бы ты сделала с его письмом, сестрёнка?

Я увидел, что щёки Лукиной налились румянцем.

— Ну… я не знаю…

— А если бы тебе написал любовное письмо Лёша Черепанов? — спросил я.

Пристально посмотрел на Иришку.

Та стрельнула в Алексея строгим взглядом — Черепанов виновато дёрнул плечом.

— Я бы поговорила с ним, — сказала Лукина. — Объяснила бы Лёше, что…

— Поговорила бы с Черепановым? — уточнил я.

Иришка кивнула.

— Ну… да, — сказала она. — С кем же ещё?

— Ты бы показала Лёшино письмо своим подругам? — спросил я. — Дала бы прочесть письмо одноклассникам? Чтобы об этом письме заговорила вся школа? Чтобы все знали: Черепанов в тебя безнадёжно влюблён?

Лукина возмущённо фыркнула.

— Вот ещё!.. Нет!

Иришка замолчала. Посмотрел на Лёшу. Затем указал авторучкой на пока ещё пустую страницу.

— Вася, ты думаешь, что она…

— Я уверен в этом, сестрёнка. А вы сомневаетесь?

Черепанов закусил губу — Надя и Иришка посмотрели на него с явным сочувствием.

— Не будьте такими наивными, — сказал я. — Клубничкина в меня не влюблена. Но она с удовольствием поднимет свой статус в глазах учеников нашей школы за мой счёт. Неявка в кафе не сыграла в её пользу. Уверен, что на этот раз Света в «Юность» со мной пришла бы, если бы только я её туда пригласил. Чтобы ей позавидовали другие девчонки. Она влюблена не в меня, а в зрительские овации. Я знаю, что это такое. Можете мне поверить. Сам через такое прошёл. Плевала Светлана и на меня, и на Тюляева, и на Лёшу.

Я пожал плечами.

— Мы интересны ей только в качестве восторженных поклонников. В мечтах она уже крутит романы с «принцами» и со знаменитыми артистами. Потому что это престижно. А ещё Клубничкина любит быть в центре внимания. Мечтает, чтобы восхищённая её талантом и внешними данными публика складывала к её ногам цветы. Желает, чтобы мужчины устраивали ради неё дуэли и закидывали её признаниями в любви. Но что толку для актрисы от тех признаний, если никто о них не узнает?

Я развёл руками:

— Так что же, по-вашему, она сделает с любовным письмом от нашего Лёши? Спрячет в шкатулку? Будет перечитывать его по ночам? Или спешным образом его обнародует, чтобы другие девчонки ей позавидовали?

Румянец появился и на щеках Алексея.

— Ставлю на то, что Клубничкина сразу же покажет письмо подружкам, — сказал я. — А те растрезвонят о Лёшином любовном послании на всю школу. К радости Светы Клубничкиной. Лёшины искренние чувства польют насмешками и прочей грязью. А Света сорвёт очередную порцию оваций и завистливых взглядов.

— Но это же подло! — заявила Надя.

Она сжала кулаки, будто приготовилась к драке.

— Это жизнь, дорогие мои детишечки, — сказал я. — Вот такая она бывает. Когда влюбляешься не в того человека. Ни к чему хорошему такая влюблённость не приводит. Точно вам говорю. Так что, поэкспериментируем? Или вы останетесь в своих розовых мечтах, где все люди благородные и честные, где Света Клубничкина добрейшая из всех комсомолок планеты?

Я посмотрел на Черепанова — тот тяжело вздохнул.

— Напишем, — заявила Иришка. — Пусть все узнают, какая Светлана на самом деле подлая. Пусть полюбуются на неё и Лёша, и Гена. Выведем Клубничкину на чистую воду!

Она поднесла ручку к листу бумаги, обернулась ко мне и сказала:

— Я готова, Василий. Диктуй!

* * *

— … Жду твоего решения, — произнёс я.

Посмотрел через Иришкино плечо на красивые ровные строки письма.

Улыбнулся и скомандовал:

— Поставь завтрашнее число. Напиши время: два часа шестнадцать минут. Такие письма только по ночам пишут.

Иришка выполнила моё распоряжение.

— А подпись? — спросила она.

— Без подписи обойдёмся. Пусть думает, что это Лёшино письмо. Но мы-то знаем, что придумал его я, а записала ты. Поэтому совесть нашего Алексея чиста. Кто в этом усомнится, тот получит… строгий выговор с занесением по почкам.

Черепанов, следивший за Иришкиной работой, неуверенно улыбнулся.

Лукина взглянула на меня, сообщила:

— Тогда всё. Готово.

Она положила на столешницу авторучку.

— Это ещё не всё, — сказал я. — Нужен дополнительный штрих.

Взял в руки написанное Иришкой письмо и несколько раз на него плюнул.

Мелкие капли слюны упали на синие буквы — чернила под ними слегка расплылись.

Надя и Алексей от удивления приоткрыли рты.

— Что ты делаешь⁈ — воскликнула Лукина. — Вася! Ты с ума сошёл?

Стул под Иришкой жалобно застонал.

— Спокойствие, только спокойствие, — сказал я. — Так надо. Для достоверности.

Показал Иришке, Наде и Алексею ещё не подсохшую страницу и спросил:

— Понимаете, что это? Нет? Это следы от Лёшиных слёз.

* * *

Вернулись с работы Иришкины родители.

Черепанов и Степанова ушли.

Я подошёл к окну спальни и выглянул на улицу, где уже почти стемнело. Отметил, что погода сегодня была относительно хорошая (я всё же предпочёл бы, чтобы за окном было лето, и шелестела на деревьях листва). Решил, что вечер вторника (первое февраля) лучшее время для воплощения в жизнь моего плана по спасению пока безымянной гостьи февральского концерта.

Взял в руки список приглашённых на концерт гостей, отыскал взглядом давно уже примеченную строку. Некая гражданка Булкина Фавзия Гареевна проживала всего десяти минутах ходьбы от Иришкиного дома. Я отыскал фамилию «Булкина» в стопке подписанных вчера Иришкой пригласительных открыток. Вложил её в тетрадь с портретами физруков. Сунул тетрадь в портфель.

Пробормотал:

— Вот с вас мы и начнём, товарищ Фавзия Булкина.

* * *

К вечеру на улице заметно похолодало. Февраль в Кировозаводске был «самым зимним» месяцем — так в один голос твердили Иришка и Черепанов. Эмма нашла для меня в интернете архив погоды по городам СССР. Там значилось, что потепление в Кировозаводске случится во второй половине месяца. В один из февральских дней температура воздуха поднимется почти до трёх градусов тепла — это точно не жара. Поэтому весну я пока не ждал, а настраивался на месяц зимы. Радовался, что тут не похолодает до минус тридцати, как это случится четвёртого февраля в Москве (об этом мне сообщила Эмма — сам я такие подробности не вспомнил).

Лёгкий мороз покалывал мне кончик носа и скулы. Небо над головой было тёмным, безоблачным, усеянным похожими на блёстки звёздами. Луна походила на лимонную дольку. Она будто лампа маяка замерла впереди — была единственным фонарём на моём пути, пока я сокращал маршрут: шагал по протоптанной на пустыре тропинке. Навигатора у меня с собой не было (он остался в моём ещё не построенном в шестьдесят шестом году доме, в пригороде Берлина). Но я держал в уме озвученный Черепановым маршрут. Увидел впереди два зыркавших в темноту многочисленными глазами-окнами дома. Свернул к тому, что был ближе к проезжей части.

* * *

Булкина Фавзия Гареевна проживала в трёхэтажном деревянном доме. Тот не показался мне «капитальным» строением. Но простоял уже явно не один десяток лет (судя по тому, как выросли окружавшие его деревья). Это меня немного обнадёжило, но я всё же зашёл в подъезд с опаской. Не потому что там было темно — я опасался, чтобы мне на голову не свалилась подгнившая доска или подо мной провалился пол. Половицы под моими ботиками постанывали и потрескивали. Но мой вес они уверенно выдержали. Ступени лестницы бурлацким стоном известили жителей дома о моём приближении. А жители этого не самого капитального на вид трёхэтажного строения (криками, смехом, плачем и грохотом) сообщили о своём существовании.

Квартира Булкиной находилась на втором этаже, где в освещённом одинокой тусклой лампой коридоре клубился табачный дым. Хотя… квартирой она называлась весьма условно: такая же комната в коммуналке, в какой проживала семья Черепанова. Номер квартиры, указанный в предоставленном мне Иришкиным отцом списке, я обнаружил рядом с хлипкой на вид деревянной дверью — приоткрытой. Там же красовались и ещё дюжина номеров. Я скрипнул дверными петлями, шагнул через высокий порог. Вдохнул всё тот же табачный дым, к которому добавился запах гари и кислых щей. Обнаружил за дверью просторный длинный коридор, заставленный шкафами, тумбами, деревянными ящиками и велосипедами. Прошёлся до двери квартиры Булкиной.

Распахнул на груди пальто, чтобы виден был мой комсомольский значок. Снял шапку, зажал её в левой руке вместе с портфелем. Решительно постучал — мой стук получился звонким и дерзким.

На стук из квартиры-комнаты выглянул невысокий курносый мужчина лет пятидесяти.

Он окинул меня взглядом и спросил:

— Чего тебе, парень?

— Здравствуйте! — бодро сказал я. — Я представляю комсомольскую организацию сорок восьмой школы. Булкина Фавзия Гареевна здесь проживает?

Мужчина опустил взгляд — посмотрел на мою шапку и на портфель.

Зычно прокричал:

— Фая! К тебе пришли!

Фавзия Гареевна появилась не из своей квартиры — она выглянула в коридор из дальней комнатушки (с той стороны сквозняк доносил до меня запашок жареного лука). Невысокая (примерно полутораметрового роста) женщина с круглым лицом и чёрными волосами. Сперва мне показалось, что Булкиной не больше тридцати пяти лет (наверное, из-за её маленького роста). Но я понял, что ей уже под пятьдесят, когда Фавзия Гареевна подошла ближе. Она остановилась в паре шагов от меня, приветливо улыбнулась, вытерла о фартук руки. Я рассмотрел сетку морщин на её лице, седину в её волосах.

— Здравствуйте, вы ко мне? — поинтересовалась женщина.

Говорила она тихим, спокойным голосом.

Я тоже улыбнулся и заявил:

— Здравствуйте, мне нужна Фавзия Гареевна.

Женщина кивнула.

— Это я.

— Фавзия Гареевна, я пришёл к вам от имени комитета комсомола сорок восьмой школы. Меня уполномочили передать вам приглашение на праздничный концерт, который скоро пройдёт в нашей школе. Концерт посвящён Дню советской армии и военно-морского флота.

Я сунул шапку подмышку, вынул из портфеля тетрадь с Лёшиными рисунками, достал из неё открытку.

Вручил приглашение Булкиной, казённым тоном сказал:

— Пожалуйста.

Фавзия Гареевна поднесла открытку к своему лицу, пару секунд рассматривала открытку. Радостно улыбнулась.

— Какая прелесть! — сказала она.

Я кивнул и сообщил:

— Но это ещё не всё. Фавзия Гареевна, взгляните, пожалуйста, на этих людей. Вам знаком кто-нибудь из них?

Я открыл Лёшину тетрадь и поочерёдно показал женщине портреты физруков.

Булкина взглянула на рисунки с любопытством, сообщила:

— Тот, первый, выглядел знакомым. Где-то я его уже видела. Но имени его я не помню.

Я снова показал женщине изображение Ильи Муромца.

Спросил:

— Этот?

— Да. Но я не знаю его имени, извините. А почему вы меня спросили об этих людях?

Я пояснил:

— В честь грядущего праздника мы проводим шуточный конкурс красоты среди учителей физкультуры нашей школы. Поэтому я и спросил, знакомы ли они вам — для чистоты эксперимента.

Фавзия Гареевна усмехнулась.

— Хороший конкурс, — заявила она. — Весёлый. Тот, самый первый мужчина, красивее всех.

Она смущённо улыбнулась и пояснила:

— Наверное, я потому его и запомнила.

— Спасибо, Фавзия Гареевна, — сказал я.

Перевернул страницу. На обратной стороне портрета Ильи Фёдоровича Иванова (Ильи Муромца) поставил карандашом «плюс».

Глава 9

В среду мы с Иришкой не увидели Черепанова, когда вошли в класс. Хотя обычно в это время Алексей уже сидел за школьной партой. Дежурная натирала влажной тряпкой доску, парни лениво и сонно флиртовали с девчонками, девицы обсуждали сплетни. При моём появлении жизнь в классе на секунду замерла. На лицах старшеклассников расцвели улыбки. Я ответил на приветствия одноклассников, отыскал взглядом Надю Степанову. Отметил, что староста нашего класса выглядела сейчас печальной. Хотя её глаза всё так же ярко блестели. Надя-маленькая будто бы нервничала.

Она подошла к нам, привстала на цыпочки и шепнула мне на ухо:

— Лёша, понёс письмо.

Я кивнул.

Иришка сощурила глаза и произнесла:

— Вот теперь мы и посмотрим…

* * *

Черепанов явился за минуту до звонка — хмурый, нервный. Он по ходу кивнул в ответ на вопросительный взгляд Нади-маленькой. Уселся рядом со мной за парту. Вздохнул.

Сообщил мне и Иришке:

— Сделал.

Его голос слегка дрогнул.

— Молодец, — сказал я. — Что ты ей сказал?

Алексей помотал головой.

— Ничего, — ответил он. — Как ты и велел. Дождался Свету около кабинета. Просто отдал ей письмо и ушёл.

— Как она отреагировала? — спросила Иришка.

Её взгляд был буквально пропитан любопытством.

— Никак, — буркнул Лёша.

Он бросил на столешницу учебник и тетрадь. Тяжело вздохнул.

Я посмотрел Черепанову в глаза и сказал:

— Лёша, помни: это не твоё письмо. Я не сомневаюсь, что уже сегодня поползут сплетни. Игнорируй их. Чтобы не сказали — не принимай это на свой счёт. Я всё разрулю. Обещаю. Если понадобится, лично разъясню непонятливым личностям политику партии. Есть много вариантов давления на сплетников. Я использую их все, если понадобится. Вплоть до словесной дуэли на комсомольском собрании.

Алексей нервно дёрнул головой.

— Я понял, понял, — сказал он. — Ты ведь это уже говорил.

— Успокойся, Лёша, — попросила Иришка.

Черепанов снова кивнул, криво улыбнулся и сообщил:

— Пытаюсь. Но я всё равно… нервничаю.

Он хмыкнул и добавил:

— Наверное, таких беспокойных людей, как я, точно не берут в космонавты.

* * *

После первого урока мы с учениками десятого «А» (где училась Клубничкина) не встретились. Черепанов, Иришка и Надя-маленькая на перемене всматривались в школьном коридоре в лица всех встречных старшеклассников. Словно высматривали среди них предателей и злодеев. Но школьники на моих спутников внимания почти не обращали — они лишь посматривали на меня и приветливо улыбались: явно видели вчера мою фотографию в газете «Комсомольская правда».

Второй урок Черепанов отсидел, как и первый: ерзал на лавке, будто у него побаливал геморрой. На рассказы учительницы математики он внимания почти не обращал — смотрел то за окно, то на дверь, то на циферблат настенных часов. С его щёк не сходил румянец, будто Алексею было душно. По его слегка безумному взгляду я понял, что в мыслях у Черепанова сейчас творился хаос. Лёша то открывал тетрадь с рисунками, то заглядывал в учебник, то снова смотрел на дверь.

Мучения Черепанова увидел не только я.

Сразу после урока математики к нам подошла Надя-маленькая.

Она с сочувствием взглянула Лёше в глаза и сообщила:

— Сейчас прогуляюсь к десятому «А». Разведаю остановку.

Мне почудилось, что у Алексея на пару секунд остановилось сердце.

Но Черепанов всё же кивнул и выдавил из себя:

— Спасибо.

* * *

Надя-маленькая опоздала на историю. Она вошла в класс, когда мы уже завершили ритуал приветствия учителя. Историчку Надино опоздание удивило — она озадаченно хмыкнула и велела, чтобы Степанова заняла «своё место». Староста десятого «Б» кивнула, прошла к парте. По пути она отыскала взглядом моё лицо, а затем и лицо Черепанова. Тревога во взгляде Нади-маленькой будто бы предвещала начало Третьей мировой войны. Степанова посмотрела мне в глаза — кивнула. Она уселась за свою парту и повернулась лицом к учительнице, не оставила мне и Алексею возможности для расспросов.

Ближе к середине урока я получил от неё записку. Там были написаны три слова: «Она это сделала».

Сидевший слева от меня Алексей при виде этих слов вздрогнул.

* * *

Сразу же после звонка Степанова метнулась к нашей парте.

Черепанов и Иришка встретили её с нетерпением, будто она несла им газету с результатами розыгрыша лотереи.

— Ну, что там? — спросила Иришка.

Черепанов запрокинул голову, взглянул на лицо старосты десятого «Б».

Надя-маленькая покачала головой и ответила:

— Всё плохо. Она показала письмо девчонкам. Как и сказал Вася.

Лукина ухмыльнулась.

Степанова с сочувствием во взгляде посмотрела на Черепанова.

— Девочки из десятого «А» на первом уроке по очереди читали наше письмо, — сообщила она. — Света им соврала, что это ты, Лёша, его написал. А потом письмо у них отобрал Максим Григорьевич.

Я заметил, как Черепанов вцепился руками в край столешницы: он будто бы испугался, что сейчас начнётся землетрясение.

Лёша повернулся ко мне и спросил:

— Что теперь… будет?

— Ты всё ещё хочешь пригласить Клубничкину в кафе? — сказал я.

Черепанов мотнул головой.

— Нет… наверное.

Я вздохнул и заявил:

— Это уже хорошо. Замечательный результат. Поздравляю всех нас.

Иришка хмыкнула. Надя-маленькая печально покачала головой.

— Письмо… у нашего литератора, — едва слышно напомнил Алексей.

Он нервно закусил губу.

Я фыркнул.

Сказал:

— И что с того? Так даже лучше. Кролик… Максим Григорьевич уж точно не распустит о тебе никаких слухов. К тому же, предысторию письма он не знает. Поэтому твоя фамилия у него в мыслях точно не возникнет. Иришкин почерк он узнал…

Лукина махнула рукой и с преувеличенным безразличием заявила:

— Да и пусть!.. Что тут такого?

Она повела плечами.

Я похлопал Черепанова по плечу.

Сказал:

— Всё закончилось, Лёша. Выдохни.

Черепанов через силу улыбнулся.

Выдох у него получился прерывистым, нервным.

— Следующим уроком у нас литература, — сообщил я. — Это просто прекрасно. Вот там мы и проясним ситуацию для широкой общественности.

* * *

Урок литературы начался с привычной процедуры.

Максим Григорьевич обвёл глазами класс, блеснул зубами и звонким мальчишеским голосом произнёс:

— Здравствуйте, товарищи будущие выпускники!

— Здравствуйте, Максим Григорьевич.

— Присаживайтесь, — разрешил учитель литературы.

Он потёр ладонь о ладонь, взглянул за окно. Снова улыбнулся, поправил очки. Заметил мою поднятую вверх руку.

— Что случилось, Пиняев? — спросил учитель. — Уже готов отвечать? Похвально. Но я ещё ни о чём не спросил.

Кролик блеснул резцами — класс будто бы с неохотой ответил на его шутку тихими смешками.

Я снова помахал рукой.

— Слушаю тебя, Пиняев, — сказал Максим Григорьевич. — Что у тебя стряслось?

Я поднялся с лавки и заявил:

— Максим Григорьевич, мне сообщили, что у вас сейчас находится моё письмо.

— Твоё письмо? — переспросил учитель.

Он озадаченно нахмурился.

Но тут же улыбнулся и сказал:

— Ах, письмо!

Максим Григорьевич сунул руку в карман пиджака и достал оттуда сложенный вчетверо тетрадный лист.

Показал его мне и поинтересовался:

— Вот это?

Я дёрнул плечами и ответил.

— Не вижу с такого расстояния. Моё письмо начинается со слов «дорогая Светочка».

Сидевшие за партами школьники с удивлением взглянули в мою сторону.

Кролик хмыкнул. Чуть склонил на бок голову. Его глаза за толстыми линзами очков весело блеснули.

— Действительно, — сказал Максим Григорьевич. — Так и начинается. «Дорогая Светочка». Пиняев, ты позволишь мне уточнить, о какой Светочке идёт речь? Вижу, что не только меня волнует этот вопрос.

Он указал рукой на моих одноклассников.

— Разумеется, Максим Григорьевич, — ответил я. — Это письмо сегодня по моей просьбе передали Светлане Клубничкиной из десятого «А» класса. Лёша Черепанов передал. Как настоящий и верный товарищ.

Ученики десятого «Б» возбуждённо зашептались.

Учитель поднял письмо на уровень лица и заявил:

— Но ведь написано оно не тобой, Пиняев. Этот почерк я узнал. Вижу его не первый год.

— Максим Григорьевич, это я написала, — с места сообщила Иришка.

— Это написала моя сестра по моей просьбе, — уточнил я. — Почерк у неё получше моего. Да и пишет она быстрее.

Максим Григорьевич хмыкнул.

— Лучше твоего, — сказал он. — С этим я согласен. Я намеревался переговорить с Ириной после урока…

Учитель посмотрел мне в глаза.

— Твоё письмо, Пиняев, едва не сорвало урок у десятого «А» класса.

Он потряс письмом, будто бы угрожающе.

— Это неправда, Максим Григорьевич, — сказал я. — Письмо не сорвало бы урок. Ведь оно же просто письмо. Мы написали его вне школы. Адресату вручили на перемене. Никакого нарушения школьной дисциплины с нашей стороны не случилось.

Я развёл руками.

Кролик вновь показал зубы и заявил:

— Формально ты прав, Пиняев. Формально…

Он взглянул на лист бумаги в своей руке и заявил:

— Признаюсь, Пиняев, не ожидал от тебя такого воровства. Уверен, что Александр Сергеевич Пушкин твой поступок бы не одобрил. Он вызвал бы тебя на дуэль. Сейчас бы ты уже стоял не здесь, а около барьера…

— Из-за Клубничкиной? — спросила Надя-большая (комсорг класса).

Максим Григорьевич прервал свою речь, удивлённо вскинул брови и переспросил:

— Что?

Тут же сказал:

— Нет. Причём здесь Клубничкина?

Он пожал плечами и добавил:

— Хотя, Александр Сергеевич любил стреляться из-за женщин. Было у него такое увлечение.

Максим Григорьевич взглянул на меня.

— Пиняев, ты бы пошёл на дуэль с Пушкиным? — спросил он. — На пистолетах. С двадцать шагов…

— Не пошёл бы, Максим Григорьевич.

— Почему?

— Не вижу достойного повода.

— Серьёзно? — удивился учитель литературы. — А чем не повод вот это?

Он показал сперва мне, а потом и всему классу письмо.

Мне показалось, что ещё ни разу в моём присутствии ученики десятого «Б» класса не слушали учителя литературы с таким интересом.

— Презабавнейшее сочинение, — сказал Максим Григорьевич. — У меня руки чесались озвучить его коллегам в учительской. Но я не поддался соблазну. Решил, что сперва получу разрешение на публичное чтение у его автора. Точнее, у соавтора.

Учитель блеснул зубами.

— Раз уж ты, Пиняев, сам упомянул о письме, поэтому спрошу разрешение у тебя сейчас.

Максим Григорьевич взглянул сперва на Иришку, а затем на меня.

Я пожал плечами.

Сказал:

— Читайте на здоровье. Кому хотите. Нам не жалко. Только уточните, что это письмо написал я.

— Обязательно уточню, Пиняев. Не сомневайся. Страна должна знать своих героев.

Кролик улыбнулся.

У меня за спиной прозвучали смешки.

— А что в этом письме, Максим Григорьевич? — спросила Надя Веретенникова. — Нам тоже интересно!

Учитель тряхнул письмом и поинтересовался:

— Пиняев, не возражаешь, если я порадую твоим творчеством товарищей будущих выпускников?

Я развёл руками.

Максим Григорьевич кивнул, развернул тетрадный лист, обвёл взглядом притихший класс.

— Дорогая Светочка… — прочёл он.

* * *

'Дорогая Светочка!

Я предчувствую: ты расстроишься, когда я открою тебе свою тайну. Вспомнишь обо мне с презрением. Задумаешься над тем, с какой целью я написал тебе это письмо. Возможно, посмеёшься надо мной.

Я сдерживал вспыхнувшие в моей душе чувства с нашей самой первой встречи. Ещё тогда я рассмотрел твою красоту и твою нежную натуру. Но постеснялся сразу с тобой поговорить. Потерял много времени.

Я понял, что между нами много препятствий. Я стал жертвой несчастной судьбы. Оторвал сердце от всего, что мне было дорого, и, будучи одиноким, думал, что свобода и покой заменят счастье.

Как же я ошибался! Как же я теперь наказан!

Теперь я понял, что находиться рядом с тобой, видеть тебя каждую минуту — это истинное счастье! Сейчас у меня такого счастья нет. Я тенью следую за тобой. Любуюсь твоей улыбкой, твоими глазами. Слушаю твой голос.

Проходит день за днём. Жизнь стремительно проносится мимо. А мы всё ещё не вместе. Я знаю, что срок моей жизни ограничен. Но трачу его на бесполезные занятия. Вместо того, чтобы быть рядом с тобой.

Я опасаюсь, что в моём признании ты увидишь хитрость и презрение. Представляю, как ты возмутишься. Но если бы ты только знала, как я измучен жаждою любви! Как я устал претворяться счастливым!..

Но разве возможно счастье, если ты не рядом со мной? Я часто смотрю на тебя и представляю, как сжимаю тебя в своих объятиях. Как признаюсь тебе в любви — многословно, в красивых выражениях.

Но вместо признаний я лишь дарю тебе холодные улыбки. Притворяюсь спокойным. Веду с тобой беседы. Хотя при этом желаю застонать от боли и от разрывающего мне душу нестерпимого горя.

Нет!

Такое не может больше продолжаться. Я теперь не буду противиться своим чувствам: сил на это у меня попросту не осталось. Я решил: будь, что будет! Теперь я в твоей власти. Жду твоего решения'.

* * *

— … Жду твоего решения, — прочёл Максим Григорьевич.

Он опустил руку с письмом, посмотрел на притихших школьников.

— Письмо без подписи, — сообщил он.

По классу прокатились девичьи вздохи.

Учитель взглянул на меня, хмыкнул и добавил:

— Я рад, Пиняев, что ты хоть подпись свою под этим сочинением не поставил. Пощадил мои нервы. Большое тебе спасибо от поклонника русской классики.

Максим Григорьевич взмахнул рукой — изобразил реверанс.

Он снова потряс рукой и спросил:

— Пиняев, ты объяснишь мне, что это?

— Предполагалось, что это признание в любви, Максим Григорьевич, — сказал я.

— Ну, так признался бы своими словами! Что тебе помешало? Описал бы свои чувства…

— Сложно описать то, чего нет, Максим Григорьевич.

— Поэтому ты позаимствовал признание у Пушкина?

— Пушкин в таких делах превосходно разбирался, — сказал я. — Неплохо ведь получилось! Вы так не считаете?

Максим Григорьевич хмыкнул.

— Да, получилось презабавно, — согласился он. — Но зачем ты писал о том, чего нет? Какой в этом смысл?

Учитель развёл руками.

— В качестве эксперимента, — сказал я.

Максим Григорьевич поправил дужку очков.

— Ну-ка, ну-ка, — произнёс он. — Просвети нас о сути твоего эксперимента. Не сомневаюсь, товарищам будущим выпускникам тоже интересно узнать о нём подробнее, как и мне.

Я улыбнулся, дёрнул плечом.

— Вчера случилось некое событие… — начал я.

— Клубничкина приходила, — уточнила Надя-большая.

В классе, будто шум ветра, прозвучали шепотки.

— … После которого друзья обвинили меня в чёрствости и бесчувственности, — продолжил я. — Вот я и показал им, чего стоят все эти сценические игры в высокие чувства по системе Станиславского. Написал вот это письмо. Точнее, продиктовал его. Моя сестра и Лёша Черепанов по причине своей доверчивости и вере в людей полагали, что Света Клубничкина оценит моё признание.

Я указал на письмо.

Ученики десятого «Б» синхронно повернули лица в сторону тетрадного листа, который всё ещё держал в руке Максим Григорьевич.

— Я с ними поспорил. Заявил, что все эти томные взгляды и жалобные слова известная особа использовала лишь потому, что привлекала к себе внимание публики. Я предсказал, что и это моё письмо она использует с той же целью: чтобы пробудить зависть у сверстниц. Я поспорил с друзьями, что часа не пройдёт, как моё «любовное послание» пойдет гулять в школе по рукам…

— Сколько прошло времени? — спросил Максим Григорьевич.

— Лёша Черепанов передал Светлане Клубничкиной письмо сегодня, перед началом первого урока…

Я изобразил задумчивость.

— Первым уроком у них была литература, — сказал учитель. — Я заметил гулявшее по рядам письмо в первой половине урока.

Я сообщил:

— Получается… час не прошёл.

— Действительно, — согласился Максим Григорьевич. — Не прошёл.

Он ухмыльнулся, поправил очки, тихо добавил:

— Женщины… они такие.

Максим Григорьевич загадочно улыбнулся.

Но он тут же покачал головой, взглянул на меня и спросил:

— Пиняев, так… я покажу в учительской твоё письмо? Уж очень мне понравился твой пересказ классика. Коллеги оценят.

Учитель вновь продемонстрировал десятому «Б» классу белые зубы.

— Покажите, Максим Григорьевич, — согласился я. — Только уточните, что я его сочинил ради шутки.

— Разумеется, Пиняев. Скажу. Присаживайся.

Максим Григорьевич повёл рукой: сверху вниз.

Я уселся за парту; заметил, как Черепанов смахнул со своего виска каплю пота.

Видел, как хмурили брови и перешёптывались мои одноклассницы.

Максим Григорьевич сунул письмо в карман и обратился к классу:

— Подскажите, товарищи будущие выпускники, какое стихотворение Александра Сергеевича Пушкина пересказал в прозе Пиняев?

Вверх взлетела лишь одна рука — её подняла комсорг десятого «Б» класса.

— Слушаю тебя, Веретенникова, — сказа учитель литературы.

Комсорг резко вскочила с лавки, вытянулась по стойке смирно.

— Предвижу всё: вас оскорбит печальной тайны объясненье, — процитировала Надя-большая. — Какое горькое презренье ваш гордый взгляд изобразит!..

Она улыбнулась и заявила:

— Это письмо Евгения Онегина к Татьяне Лариной из романа «Евгений Онегин»!

— Молодец, Веретенникова, — сказал Максим Григорьевич. — Пятёрку ты заслужила. Хоть тебя я чему-то научил.

Он улыбнулся, сверкнул большими резцами и сообщил:

— Спасибо Наде за правильный ответ. А мы продолжим урок. Сегодня мы с вами поговорим не о Пушкине, а творчестве советского писателя, поэта, прозаика, драматурга, журналиста, общественного деятеля и публициста Максима Горького.

Глава 10

После уроков одноклассники вновь поинтересовались у меня, пойду ли я к пианино в актовый зал. Теперь делегацию учеников десятого «Б» класса возглавляла не староста, а комсорг (Надя-маленькая в это время стояла рядом с Черепановым, скромно опустив глаза: приключения Джона Гордона в звёздных королевствах будущего сейчас волновали её больше, чем моё пение). Я ответил школьникам, что концерта сегодня не будет. Пояснил, что вечером займусь возложенным на меня комсомольским поручением. Пообещал, что устрою для одноклассников небольшой концерт в ближайшие дни.

— Когда в актовом зале не будет этой… Клубничкиной, — добавила Иришка.

О Клубничкиной Лукина снова заговорила, едва мы только отошли от школы.

Иришка подняла на меня глаза и спросила:

— Вася, как мы поступим с этой гадиной?

— С какой ещё гадиной? — уточнил я.

— С Клубничкиной, конечно! — сказала Лукина. — Мы же не спустим ей это с рук?

Надя Степанова, шагавшая рядом с хмурым Черепановым, едва заметно кивнула — она будто бы поддержала вопрос моей двоюродной сестры.

— Иришка, что ты подразумеваешь под словом «это»? — спросил я.

— Её выходку с письмом, конечно же! — заявила Лукина. — Она ведь подумала, что письмо написал Лёша! Как ты предположил. Светка растрезвонила о письме на всю школу! Не только она, конечно. Но ведь она нарочно показала письмо девчонкам!

Иришка скривила губы и произнесла, передразнивая Клубничкину:

— Смотрите, как красиво мне признался в любви мальчик из десятого «Б»!

Она фыркнула.

— Это Светкины слова! — сообщила Лукина. — Мне их подружка из десятого «А» пересказала. Она сама их слышала на перемене. У Клубничкиной спросили имя этого мальчика. Она назвала нашего Лёшу!

Мне показалось, что Черепанов споткнулся: я увидел, как Алексей дёрнулся, но Надя придержала его за локоть.

— Я считаю, что поведение Светланы Клубничкиной должны обсудить на собрании комсомольской ячейки десятого «А» класса, — заявила Степанова. — А затем и на школьном комсомольском собрании. Клубничкина повела себя не по-товарищески в отношении нашего Алексея. Мы обязаны осудить её поведение. И вынести Клубничкиной коллективное порицание!

— Из комсомола её исключить! — потребовала Лукина. — И из школы!

Она махнула рукой — будто ребром ладони разрубила невидимую Клубничкину на две части.

— Поддерживаю! — сказала Степанова.

Она стрельнула взглядом в лицо Алексея.

Черепанов вздохнул — меховая шапка скользнула по его лбу и задержалась на нахмуренных бровях.

— Расстрелять! — добавил я. — Нет, предлагаю четвертовать Клубничкину в школьном спортзале. Завтра перед началом уроков. После вынесения приговора школьным трибуналом.

Иришка, Надя и Алексей одновременно посмотрели мне в глаза.

Я усмехнулся и добавил:

— Собрание мы устроить можем. Но будет ли от него толк? Что мы предъявим Клубничкиной? Пренебрежительное отношение к чувствам Лёши Черепанова? Так Света заявит, что сразу раскусила нашу шутку. Скажет, что узнала пересказ отрывка из «Евгения Онегина». Объяснит на собрании, что пришла в восторг от нашей затеи. Потому и показала письмо подругам.

Я развёл руками — взмахнул портфелем.

— Клубничкина сыграет перед вами очередной спектакль. Исполнит роль честной комсомолки — строго по системе Станиславского. Вы сами поверите в то, что Света — обиженная невинность. Ещё и пожалеете её. Проклянёте себя и меня за «глупую выходку» с письмом. Весь наш дружный квартет схлопочет выговор по комсомольской линии. Вот чем закончатся ваши собрания.

Я кивнул на Черепанова, сказал:

— Лёша пригласит Клубничкину в кафе. Чтобы загладить свою вину. В которую он поверит после Светиного выступления. Как тогда, когда Клубничкина явилась к нам в класс. Почти уверен, что Света явится к Лёше на встречу в «Юность». Чтобы все увидели: она не обманула — Черепанов действительно в неё влюблён. Как она это продемонстрирует, я не знаю: тут возможны варианты.

Иришка невесело усмехнулась.

— Вася, ты говоришь так, словно знаешь будущее, — сказала она.

— Я говорю так, потому что сталкивался с похожими на Свету девицами.

— В Москве? — спросила Надя.

— И в Москве тоже. Но важно не это. Важно то, что даже я много раз попадался на подобные уловки хитрых, но талантливых девиц. Всегда это заканчивалось печально: чаще всего, для меня.

Иришка недоверчиво улыбнулась.

— Для тебя? — переспросила она.

На меховых ворсинках её шапки блеснули снежинки.

— Есть три типа людей, — сказал я. — Первые учатся на чужих ошибках. Вторые учатся на своих. А третьи вообще не учатся.

Я посмотрел на Черепанова — тот опустил глаза.

— Мужчины бывают только двух видов. Я из тех мужчин, которые помнят только о собственных шишках. Этих шишек я набил предостаточно. Они напоминают о себе, когда я вижу похожих на Клубничкину девиц. Но большинство мужчин в отношениях с женщинами не учатся вообще: они раз за разом наступают на одни и те же грабли. Ни к чему хорошему это их не приводит.

Надя Степанова кивнула, потёрла варежкой кончик носа.

Лёша сдвинул на затылок шапку.

— Так что мы сделаем? — спросила Иришка.

— С чем? — поинтересовался я.

— С Клубничкиной, конечно, — ответила Лукина.

Она дёрнула меня за руку и спросила:

— Мы же не спустим ей с рук… всё это?

Иришка всплеснула руками — внутри её портфеля раздалось громыхание собранных в пенале авторучек и карандашей.

— Лично мне от Клубничкиной ничего не нужно, — сообщил я. — Моей целью было показать вам её во всей красе. Чтобы вы не упрекали меня в чёрствости и бесчувственности. Лёша увидел, что случится, если он вдруг доверит Светлане свои чувства и мечтания. Надеюсь, случай с моим письмом заставил его задуматься. Мои цели достигнуты. Расстреливать Клубничкину я не планировал.

— Это понятно, — сказала Иришка, — но…

— Без всяких «но», — прервал я. — Игры в преступления и наказания меня не интересуют. Цените своё время, товарищи комсомольцы. Не тратьте их на ненужные занятия. Что нам даст война с Клубничкиной? Мы только напрасно растратим на неё время. Авантюрой с письмом я предостерёг друга от опасности. Учтёт он это предостережение или нет — это другое дело.

— Лёша, ты же теперь не позовёшь эту дуру Клубничкину в кафе? — спросила Иришка.

— Нет, — буркнул Черепанов.

Уверенности в его голосе я не услышал.

Заметил, что Лукина и Степанова улыбнулись.

— Вот и молодец! — сказала Иришка. — Пусть она туда со своим Станиславским идёт. Правильно Вася говорит: ну её эту… дурочку. Летом Клубничкина укатит в свою Москву — мы о ней больше и не вспомним.

— Лёша, всегда чётко представляй свою цель, — сказал я, — прежде чем приступишь к новому делу. Только тогда ты поймёшь, когда цель достигнута, и пора остановиться. Не бросишься вдогонку за чужими целями.

* * *

Чтение романа «Звёздные короли» я сегодня не завершил — к огорчению комсомольцев ограничился пересказом пяти глав. Ещё в школе Черепанов и Степанова вручили мне подписанные открытки. Дома я сложил открытки для мужчин в одну стопку. Но не передал их Иришкиному отцу. Решил, что сделаю это позже.

Вечером я снова прогулялся к приглашённой на февральский школьный концерт работнице тракторного завода. Она жила на улице Ленина — найти её дом не составило труда. Я снова представился посыльным от школьного комитета комсомола. Показал женщине и нарисованные Черепановым портреты физруков.

Женщина указала пальцем на черно-белое лицо Ильи Муромца.

— Это знаю, — сказала она. — Это муж поварихи из нашей заводской столовой. Не помню, как его зовут…

Илья Муромец сегодня получил в свой актив очередной «плюс».

* * *

В четверг за завтраком Иришка у меня спросила:

— Ну? Она приземлилась?

— Кто? — сказал я.

— Станция «Луна-9»!

Иришка пристально посмотрела мне в глаза.

Я усмехнулся и ответил:

— Сигнал с Луны до меня пока не дошёл.

— А когда дойдёт?

— Иришка, ты шутишь? — спросил я. — Решила, что советское правительство и ЦК КПСС присылают мне ночью по секретному каналу связи отчёты о проделанной за день работе? Или подумала: мне из Центра управления полётами телеграмму прислали? «Правду» нужно читать, сестрёнка. Но не сегодняшний номер. По моим прикидкам, о прилунении станции «Луна-9» сообщат в газете завтра.

«Эмма, назови мне время прилунения советской станции „Луна-9“ в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году».

«Господин Шульц, автоматическая станция „Луна-9“ совершила посадку на поверхности Луны в двадцать один час сорок пять минут и тридцать секунд по московскому времени».

«Спасибо, Эмма».

Я зевнул и сообщил двоюродной сестре:

— Ну, может, сегодня вечером о прилунении станции по радио объявят. Если всё пройдёт хорошо. Как тогда, в шестьдесят первом, когда в космос летал Гагарин.

* * *

— Прилунилась? — встретили меня в школе вопросом Черепанов и Лукина. — Сегодня третье февраля!

Я устало покачал головой.

Алексею и Наде ответила за меня Иришка:

— Нет пока. Ещё летит. Результаты сообщат только завтра: в «Правде». Или сегодня вечером по радио скажут.

— Я сегодня после школы домой пойду, — заявил Черепанов. — Радио буду слушать.

Надя кивнула.

— Я тоже, — сказала она.

* * *

Третьим уроком у нас сегодня был немецкий язык. Я смотрел, как Черепанов рисовал в тетради советскую автоматическую станцию «Луна-9» (так, как он её себе представлял: на гусеницах, с локаторами и с длинными щупальцами-манипуляторами). Слушал, как учительница рассказывала десятиклассникам о жизни их сверстников в ГДР. Сравнивал то, о чём говорила Лидия Николаевна, со своими собственными воспоминаниями о жизни в Германии. Мысленно я поправлял допущенные учительницей в речи ошибки (немногочисленные, но хорошо мне заметные).

Заметил, что в классе почти минуту установилась тишина. Я поднял глаза и увидел: наша классная руководительница смотрела в окно, словно вдруг задумалась и позабыла об уроке. Я в очередной раз взглянул на серые круги вокруг глаз Лидии Николаевны (такие были у меня на лице во времена частого недосыпания). Надя-маленькая вслух окликнула учительницу. Я увидел, как учительница вздрогнула, растеряно оглядела классную комнату и виновато улыбнулась. Лидия Николаевна поинтересовалась у Степановой, на каком моменте приостановила свой рассказ.

А я на перемене поинтересовался у Иришки информацией о жизни нашей классной руководительницы. Узнал, что Лидия Николаевна Некрасова вдова. Лукина мне по секрету сообщила, что маленький сын и муж Лидии Николаевны погибли в сорок первом году, в июне, в первые дни Великой Отечественной войны. На вопрос о нынешней личной жизни Некрасовой Иришка мне ничего конкретного не ответила. Она пожала плечами и сообщила, что не интересовалась личной жизнью «классухи». Не слышала Иришки и о том, чтобы в школе шушукались о болезни Лидии Николаевны.

— А что, разве она заболела? — спросила Лукина.

Я развёл руками.

— Понятия не имею. Потому и спросил. Но вид у нашей классухи неважный.

Иришка задумалась — будто порылась в памяти. Кивнула.

— Да, — сказала она. — В последнее время Лидия Николаевна плохо выглядит. Может, она устала? Или не выспалась.

После урока я неторопливо собирал свои вещи в портфель, слушал рассуждения Черепанова о перспективах полётов на Луну и посматривал на учительницу. Некрасова сидела за столом (худая, бледная, наряженная в серое платье). Она смотрела в окно, где ветер то и дело сбрасывал с крыши порции ледяных крошек. Не шевелилась, словно уснула с открытыми глазами. Я отметил, что Лидия Николаевна не казалась сейчас ни грустной, ни испуганной, ни расстроенной. На её лице застыла маска усталого спокойствия и безразличия ко всему. Я застегнул портфель, пошёл к выходу.

Но около первой парты свернул не к двери, а к учительскому столу. Иришка, Черепанов и Надя-маленькая замерли. Я махнул им рукой и сказал, чтобы они ждали меня около гардероба. Подошёл к Лидии Николаевне, выждал, пока выйдут из кабинета мои одноклассники — учительница всё ещё смотрела в окно, изображала восковую фигуру. Я остановился рядом с классной руководительницей, беззастенчиво её оглядел. Заметил отверстия от серьги в левом ухе (правое ухо не увидел), обручальное кольцо на безымянном пальце левой руки. Увидел чёрно-жёлтые пятна кровоподтёков на запястьях учительницы.

Кашлянул.

Лидия Николаевна вздрогнула, повернула в мою сторону лицо.

Мне показалось, что она на мгновение растерялась и едва ли не испугалась.

Но классная руководительница узнала меня — и будто бы расслабилась.

Она спросила:

— Что ты хотел, Вася?

— Лидия Николаевна, у вас всё в порядке? — спросил я. — Вы сегодня выглядите уставшей.

— Я действительно устала, Вася, — ответила Некрасова. — И не выспалась. Что, я так плохо выгляжу?

— Неважно выглядите, — признал я. — Лидия Николаевна, вам помощь не нужна?

Учительница улыбнулась: невесело. Покачала головой.

— У меня всё хорошо, Вася, — заверила она. — Не беспокойся. В воскресенье отосплюсь за всю неделю.

* * *

В четверг я посетил ещё два адреса, указанных в списке приглашённых на школьный концерт работников Кировозаводского тракторного завода. Первая из опрошенных мною сегодня женщин опознала только Илью Фёдоровича Иванова. Она тоже сообщила мне о том, что жена нашего Ильи Муромца трудится в заводской столовой, и тоже признала Иванова самым «симпатичным» физруком сорок восьмой школы. Вторая посещённая мною сегодня работница завода не узнала ни одного из мужчин на Лёшиных рисунках. С её подачи я поставил на листе с портретом Ильи Муромца четвёртый «плюс».

По третьему на сегодняшний день адресу я не пошёл. Хотя изначально запланировал такой поход и даже почти добрёл до дома, указанного в списке Иришкиного отца. Но сменил своё решение. Потому что встретил по пути к нему компанию молодых мужчин и женщин. Они шумно переговаривались, вели себя явно неадекватно. Агрессию с их стороны я не почувствовал. Ветер донёс до меня с их стороны запах табачного дыма и душок свежевыпитого алкоголя. Один из мужчин (высокий, с непокрытой головой) заметил меня, остановился. Он посмотрел мне в лицо, широко расставил руки и ринулся мне навстречу.

— Парень! — закричал он. — Ты уже слышал⁈ Мы приземлились на Луну! Сегодня вечером. Мы первые! Представляешь⁈ Первые!

* * *

Перед сном Иришка снова явилась в мою часть комнаты. Она улеглась рядом со мной на кровать и спросила, когда наши космонавты высадятся на Луне. Я ответил, что подобной информацией не располагаю. Сказал, что уже почти месяц нахожусь в Кировозаводске — свежие московские сплетни до меня не доходили, а послания от правительства страны задерживались.

Иришка вздохнула.

— Жаль, — сказала она. — Думала, что ты мне расскажешь про космонавтов. Папа считает, что первыми на Луну полетят Гагарин и Леонов. Он говорил, что теперь с полётами на Луну проблем не будет. Раз приземлилась «Луна-9», значит: приземлится и корабль с человеком. Папа сказал, что человеку приземлиться даже проще. Потому что автоматика часто ломается.

Иришка хитро сощурилась и спросила:

— Вася, а ты хочешь погулять по Луне? Я имею в виду, пешком. В скафандре.

Она указала рукой на висевший над письменным столом рисунок Черепанова, с которого улыбалось моё нарисованное карандашом лицо, спрятанное под прозрачный шлем.

Я пожал плечами.

Сказал:

— Хотел бы.

— Скоро погуляешь, — пообещала Иришка. — Папа сегодня говорил маме, что уже лет через десять Советский Союз построит на поверхности Луны настоящий город. Мы с тобой к тому времени как раз закончим учёбу в университете и наберёмся опыта. Поэтому именно нас, молодых, сильных и здоровых, отправят работать на Луне.

Лукина нахмурила брови.

— Я вот теперь думаю, — призналась она. — Может, мне на геолога отучиться? Вася, как ты считаешь? Ведь геологи первыми на Луну полетят — вслед за космонавтами.

* * *

Черепанов в пятницу первый раздобыл газету. Он вбежал в класс, размахивая свежим номером «Правды». В классе тут же воцарилась тишина. Все ученики десятого «В» класса (включая меня) выжидающе взглянули на Алексея. Черепанов остановился рядом с учительским столом, втянул живот, приосанился (мне показалось, что Лёша вдруг стал на пару сантиметров выше).

Алексей прочёл:

— Советская станция «Луна-9» на Луне! Новое выдающееся достижение советской науки и техники. Третьего февраля тысяча девятьсот шестьдесят шестого года в двадцать один час сорок пять минут тридцать секунд по московскому времени автоматическая станция «Луна-9», запущенная тридцать первого января, совершила мягкую посадку на поверхность Луны в районе Океана Бурь, западнее кратеров Рейнер и Марий. Радиосвязь со станцией, находящейся на поверхности Луны, устойчивая. Передача ведётся на частоте сто восемьдесят три целых, пятьсот тридцать восемь тысячных мегагерца. Бортовая аппаратура станции работает нормально. Следующий сеанс радиосвязи будет происходить с нуля часов до нуля часов пятнадцати минут московского времени четвёртого февраля.

Черепанов опустил газету, посмотрел на наши лица.

— Мы первые удачно приземлились на Луну! — объявил он. — Ура, товарищи!

И тут же закричал:

— Ура!!!

От нашего дружного «ура!!!» в классной комнате задрожали на окнах стёкла.

Глава 11

В честь удачного прилунения советской автоматической станции на уроке математики нам задали самостоятельную работу. Логики в этом поступке я не уловил. Но никого из моих одноклассников он не удивил. Очень улыбчивая сегодня молодая математичка (Вероника Сергеевна) собственноручно записала мелом на доске задания. Я немного полюбовался на её стройную фигуру. Вздохнул. Затем нудным тоном университетского лектора продиктовал примеры и задачи Эмме. Услышал привычное начало ответа («господин Шульц») и будто принтер зафиксировал на бумаге выданные моей виртуальной помощницей решения и ответы.

Поставил финальную точку в самостоятельной работе — увидел, что Черепанов уже сдвинул свою тетрадь (с решённой самостоятельной работой) в сторону и рисовал в черновике гуляющего по лунной поверхности космонавта. Пару минут я разглядывал Лёшин рисунок. Следил за тем, как грифель карандаша добавлял на страницу всё новые штрихи. Убедился в том, что на Луну Алексей отправил Юрия Гагарина, а не Светлану Клубничкину. На рисунке Черепанова Первый космонавт Земли шагал по изрытой крохотными кратерами поверхности с флагом в руке (на сером полотнище которого я заметил пятиконечную звезду, серп и молот).

Чёрно-белый лунный пейзаж мне напомнил о портретах учителей физкультуры, которые я показывал приглашённым на школьный концерт женщинам. Три из четырёх женщин сообщили, что уже встречали раньше Илью Фёдоровича Иванова (Илью Муромца). Но не узнали других физруков. В конкурсе красоты Муромец тоже лидировал с отрывом в четыре голоса от своих конкурентов. Я облокотился о столешницу, взглянул на учительницу математики. Подумал о том, что полученная от женщин информация мне дала. Жена Ильи Муромца работала в заводской столовой. Стал ли этот факт хотя бы косвенной причиной «того» убийства?

«Эмма, найди мне информацию об Иванове Илье Фёдоровиче, учителе физкультуры из сорок восьмой школы города Кировозаводск».

«Господин Шульц, информация с полным совпадением заданных вами параметров не обнаружена. Но я нашла двести четырнадцать упоминаний об Илье Фёдоровиче Иванове. Четыре тысячи семьсот восемьдесят два упоминания об Илье Иванове…»

«Стоп. А хоть один Илья Фёдорович Иванов фигурирует в статях вместе со словом Кировозаводск?»

«Найдены: Илья Фёдорович Меньшов, родившийся в городе Кировозаводск…»

«Стоп. А было полное совпадение всех четырёх слов: Илья, Фёдорович, Иванов, Кировозаводск?»

«Господин Шульц, полное совпадение не обнаружено».

«Спасибо, Эмма. Похоже, что наш Илья Муромец при жизни ничем особым не отличился и не дожил до появления социальных сетей. Посмотри-ка информацию и о его коллегах…»

Чётких упоминаний об Евгениеве Эдуарде Васильевиче и о Попове Дмитрии Фомиче (учителях физкультуры из сорок восьмой кировозаводской школы) Эмма в интернете тоже не обнаружила.

* * *

На перемене после четвёртого урока мы шли к кабинету физики. Черепанов рассказывал о своём видении будущих полётов на Луну (он доказывал нам, что Луна — не место для туристов, а кладовая полезных ископаемых). Надя согласилась с Лёшей по большинству вопросов (лишь усомнилась в том, что строительство города Королёв-на-Луне начнётся уже в следующем десятилетии). Иришка вновь упомянула профессию геолога (только теперь она превратила её в «космогеолога»). Я прислушивался к разговору своих юных приятелей, улыбался. На вопросы отвечал уклончиво, всё больше отмалчивался. Слушал рассуждения Алексея.

Черепанов прервал свою речь, когда путь к вестибюлю нам преградил Гена Тюляев. За спиной Тюляева, будто две тени, стали кудрявые братья Ермолаевы. Ни один из этой троицы будто бы не разделял надежд на скорое освоение Луны: они смотрели на нас исподлобья, точно расстроенные достижениями советских людей иностранные шпионы. Тюляев буркнул «привет» Иришке и Наде Степановой. Мазнул безразличным взглядом по лицу Черепанова. Уставился мне в глаза, точно затеял борьбу взглядами. Я почувствовал запах табачного дыма. Заметил, как нервно вздрагивала под бледной кожей на шее Тюляева тонкая жилка.

— Поговорим? — спросил у меня Гена.

Его голос показался мне сиплым.

— Говори, — разрешил я.

Тюляев кивнул в сторону Иришки.

— Только мы с тобой, — сказал он.

Я посмотрел на Лукину, на Степанову, на Лёшу.

Произнёс:

— Идите в класс, я тоже скоро приду.

Ириша недовольно надула губы. Но всё же выполнила мою просьбу. Как и Надя Степанова.

Черепанов не сдвинулся с места.

На него с недовольством взглянул Тюляев.

— Черепушка, тебе отдельное приглашение нужно? — спросил Гена.

Алексей проигнорировал его вопрос.

Но он посмотрел на меня, кивнул на братьев Ермолаевых и заявил:

— Им можно. Значит, и я останусь.

Я заметил, как Черепанов стиснул челюсти и крепко сжал ручку портфеля, точно приготовился к бою.

Тюляев хмыкнул, бросил взгляд через плечо — убедился в том, что Иришка и Степанова удалились на достаточное расстояние.

Снова повернулся ко мне и заявил:

— Я требую реванш.

Геннадий стиснул кулаки, будто приготовился к боксёрскому поединку. Но позу он не сменил. Плотно сжал губы. Волоски на его усах вздыбились, превратились в чёрные колючки.

— Похвальное требование, — сказал я. — Сыграем в шахматы? Или в шашки?

Тюляев нервно дёрнул верхней губой. Шумно выдохнул.

Стоявшие у него за спиной Ермолаевы переступили с ноги на ногу, грозно выпятили челюсти.

— Не строй из себя клоуна, москвичок, — сказал Гена. — Ты знаешь, о чём я говорю.

Мимо нас прошла шумная компания пионеров.

Тюляев выждал, пока чуть отдалятся звонкие детские голоса и заявил:

— Сегодня. После седьмого урока. Приходи в раздевалку спортзала.

Он посмотрел мне в глаза.

— Зачем? — спросил я.

— А то ты не понял?

Я кивнул.

Ответил:

— Понял. Потому и спросил. Гена, зачем тебе это нужно? Ты ведь понимаешь: в бою со мной один на один у тебя нет ни единого шанса. Даже крохотного. Если только не нападёшь со спины.

Я заметил, как у Тюляева снова дёрнулась покрытая колючками-волосками верхняя губа.

— Это только у вас в Москве со спины нападают! — подал голос один из братьев Ермолаевых (тот, что сегодня нарядился в серый свитер с белой полосой на груди).

Я поднял руку и указал пальцем на Ермолаева (того, что в сером свитере).

Заявил:

— С тобой, пацан, я прогуляюсь в раздевалку хоть прямо сейчас. Чтобы в следующий раз ты помалкивал, когда тебя не спрашивают. Или выйдем на улицу? Замёрзнуть ты не успеешь. Я тебе это гарантирую!

Оба Ермолаевы грозно дёрнулись, будто ринулись в драку… но не сошли с места.

Чуть сдвинулся вперёд стоявший слева от меня Черепанов.

— Отстань от него, Пиняев, — сказал Гена. — Давай сначала мы с тобой разберёмся.

Я согласился:

— Давай разберёмся. Ты не ответил на мой вопрос, Гена. Зачем тебе это?

Тюляев ухмыльнулся.

— Мне это нужно, — ответил он. — Какая тебе разница, зачем? Или ты, москвичок, струсил?

— Гена, не смеши меня. У меня нет причины трусить. Так что у тебя стряслось?

Геннадий фыркнул.

— Ты слишком много болтал москвичок. Я тогда случайно пропустил всего лишь один удар. Случайно! Это не значит, что ты меня отлупил! И я не проиграл, как ты это всем рассказывал!

Тюляев скривил губы.

Я улыбнулся и сказал:

— Кажется, я понял, Гена, что за муха тебя укусила. И как эту муху зовут. Её имя Света Клубничкина?

Тюляев сощурился, будто взял меня на прицел.

— Понятно, — сказал я.

Взглянул на Черепанова, указал ему портфелем на Геннадия и сообщил:

— Вот, Лёша, полюбуйся. Это продолжение той истории с письмом. Излюбленный женский приём. Женщины часто мстят мужчине руками другого мужчины. Помнишь, как это было в книге «Три мушкетёра»? Миледи там воспользовалась похожим методом. Гена Тюляев сейчас выступает в роли Джона Фелтона, которого отправили убить герцога Бекингема. Не ошибусь, если предположу: Тюляев примчался сюда с подачи нашей школьной Миледи Светы Клубничкиной. Сейчас он на самом деле верит в свою правоту. Гена буквально кипит от вполне искреннего негодования, а не работает по системе Станиславского.

— Что ты несёшь, москвичок? — сказал Тюляев. — При чём здесь Света? Никто меня к тебе не присылал.

Я кивнул.

— Разумеется, Света тебя не присылала. Но разве не Клубничкина озвучила, якобы, мои слова о том, что я тебя отлупил?

— Об этом вся школа говорит! — заявил Тюляев.

— Вся школа, — сказал я, — это слишком абстрактное понятие. У этой «всей школы» должны быть имя и фамилия. Вот лично ты от кого эти мои слова услышал? Ведь от Светы же?

Геннадий пожал плечами.

— Какая разница? — сказал он. — Сейчас не об этом речь. Ты будешь со мной драться? Или ты меня испугался?

Я снова взглянул на Алексея и заявил:

— Вот, Лёша. Что и следовало доказать. Тебя или своих кудрявых приятелей Тюляев бы так не выгораживал. Понимаешь? Но имя Клубничкиной он нам не назвал. Спрашивается, почему?

— Почему? — сказал Черепанов.

— Потому что прямым текстом Света его на меня не натравливала. Вот в чём дело. Я правильно говорю, Гена?

Тюляев возмущённо фыркнул.

— Никто меня на тебя не натравливал. Не выдумывай, москвичок.

— Разумеется, — согласился я. — Света только рассказала тебе о неких слухах, которые, с её слов, распространил по школе я. Правильно говорю? От этого ты воспылал праведным гневом. Небось, поговорила она с тобой вчера на репетиции. Ты всю ночь обдумывал её слова. Видно же, что ты сегодня дёрганый: не выспался и на нервах. Гена, я верно изложил последовательность событий?

Тюляев махнул рукой, словно отогнал кружившего рядом с его животом комара.

— Не заговаривай мне зубы, Пиняев, — сказал он. — Света тут совершенно не при чём.

Я снова взглянул на Черепанова.

Спросил:

— Лёша, ты слышал его слова? Ты понял, как она это всё это провернула? Это очень хорошо, что мы увидели Гену именно сейчас. Чтобы ты убедился: в обычной жизни происходит всё то же, что и в книге о мушкетёрах. Хватило лишь нескольких Светиных фраз о том, что в школе все считают Тюляева проигравшим в той самой дуэли, которую сама Клубничкина и придумала. Всё. Гена самостоятельно пришёл к выводу, что у него нет другого выхода, кроме как снова попытать удачу в схватке со мной. Улавливаешь мою мысль?

Черепанов неуверенно кивнул.

— Несколько вовремя произнесённых женщиной фраз… и вуаля, — сказал я. — Светиных рассказов хватило для того, чтобы Гена возжелал реабилитироваться в глазах «всей школы». И конкретно: в глазах Клубничкиной. Она не оставила ему иного выбора. Разве не так? Теперь смотри: либо он признает, что я его отлупил, либо он снова со мной подерётся. Но это ещё нам повезло, что Тюляев надеется на свою удачу. Иначе последствия для него и для меня могли быть куда печальнее.

Я развёл руками.

— Помнишь, что я тебе говорил о целях? Клубничкиной безразлично, кто из нас победит. Её цель — завтра снова растрезвонить всей школе о том, что парни из-за неё дрались. Понимаешь? Она в выигрыше при любом исходе драки. Лишь бы та случилась. Клубничкину даже не обвинят во лжи. Потому что она всем расскажет, что о прошлой драке в раздевалке спортзала ей рассказали Ермолаевы. Что, вероятно, окажется правдой. Их она и обвинит в обмане. Окажется, что это они распускали те самые слухи о дуэли.

Я усмехнулся.

— Пиняев, что за чушь ты несёшь? — спросил Гена.

Я показал Тюляеву открытую ладонь.

— Погоди минуту, Гена. Дай я завершу свою мысль. Вам с Лёшей полезно её услышать.

Я снова повернул лицо к Черепанову и продолжил:

— А теперь смотри, Лёша, как красиво всё получилось. Тюляев считает, что «вся школа» сейчас на него косо смотрит. Думает, что все над ним посмеиваются. Спешит доказать этой воображаемой «всей школе», что он меня как минимум не боится.

— Никому я ничего не доказываю! — сказал Гена.

Я проигнорировал его восклицание, сказал Черепанову:

— Но на его месте ведь мог бы оказаться и ты, Лёша. Представь: Клубничкина тебе расскажет о том, что Тюляев не считает тебя мужчиной. Поверишь ты в такое? Почти наверняка поверишь. Я уверен, что ты и сам подозревал Геннадия в подобных высказываниях у тебя за спиной. Слова Клубничкиной лишь подтвердят твои подозрения. Семена раздора лягут, так сказать, на заранее подготовленную почву. Клубничкина воспроизведёт слова Гены о том, что ты, Лёша, тряпка и маленький сопляк. Заявит, что Тюляев об этом говорит в школе ежедневно. Называет тебя земляным червяком. Представил? Что бы ты тогда сделал?

Алексей пожал плечами.

— Ничего, — произнёс он.

Я услышал, как его голос дрогнул.

— Ничего? — переспросил я. — Ладно. Предположим. Представим, что первое время бы ты бездействовал. Но Света бы тебе нашёптывала о том, что верит в тебя. Что только она видит в тебе настоящего мужчину. А вот все остальные не замечают, какой ты сильный и решительный. Расскажет, как Генка над тобой посмеивается и распускает слухи. Скажет, что теперь на тебя косо смотрят в школе и все девчонки. Признается: одноклассницы не понимают, почему Света общается с таким безвольным, трусливым маменькиным сынком, как ты. Лёша, теперь ты понимаешь, почему Джон Фелтон убил герцога Бекингема?

Я усмехнулся, спросил:

— Представляешь, что бы ты сделал после такой долгой и упорной моральной накачки?

— Что? — спросил Алексей.

Он посмотрел на меня из-под нахмуренных бровей.

Я пожал плечами и сказал:

— Ты бы пару дней… или пару недель поразмыслил. Пришёл бы к выводу, что выхода у тебя другого нет. Либо ты, либо Тюляев. Вы не можете сосуществовать. Ты просто обязан доказать… прежде всего Клубничкиной, что она в тебе не ошиблась. Должен прекратить все те шепотки, которые ежедневно терпит в школе ради тебя драгоценная Светочка. Ты бы сообразил, что кулаками Тюляева не победишь. Гена крупнее тебя, а боксом ты не занимался. Поэтому ты нашёл бы иной выход. Единственный выход, как тебе бы показалось. Ты бы прямо в школе (чтобы все видели, какой ты смелый и грозный) подошёл к Тюляеву на перемене. Вот как Гена сейчас ко мне подошёл. Ты бы бросил ему в лицо дерзкую фразу. И пырнул бы его ножом в печень.

Я замолчал, развёл руками (взмахнул портфелем).

Сказал:

— Вот как-то так бы и случилось.

Черепанов растерянно моргнул.

— Пиняев, ты с ума сошёл, что ли? — спросил Тюляев.

Я почувствовал в его голосе растерянность.

Но к Геннадию я не повернулся — пристально посмотрел в глаза Черепанову.

— Ты представил эту картину, Лёша? — спросил я. — Ты стоишь вот на этом самом месте с окровавленным ножом в руке. Тюляев бьётся в предсмертных конвульсиях у твоих ног. Школьники смотрят на тебя с испугом и, как тебе покажется, с уважением. А ты воображаешь, каким героем тебя теперь считает Света Клубничкина.

Я выдержал двухсекундную паузу и добавил:

— Это будет минута твоего, Лёша, триумфа. Единственная. После которой твоя жизнь, фактически, превратится в ад.

Я отметил, что Алексей побледнел.

— Лёша, тебя арестуют, — сказал я. — Все знакомые от тебя отвернутся. Потому что для них ты станешь преступником. Света всем сообщит, что ты сошёл с ума. Она признается, что давно тебя побаивалась. Отыграет жертву убедительно, по системе Станиславского. Все её пожалеют. А тебя приговорят к пятнадцати годам тюремного заключения.

Я покачал головой и заверил:

— Сомневаюсь, что тебе дадут вышку. Сумасшедшим тебя тоже не признают. Пятнадцать лет в колонии строгого режима покажутся тебе вечностью. Если ты вообще эти пятнадцать лет там протянешь. За эти годы Клубничкина не навестит тебя ни разу и не напишет тебе ни одного письма. Потому что общение с убийцей испортит её образ умной красивой и талантливой женщины в глазах окружающих. Зато все подруги ей позавидуют: ведь ради них мужчины друг друга не убивали.

Я выдохнул и спросил у будто бы окаменевшего Черепанова:

— Как тебе такая история, Лёша?

Алексей вздрогнул, судорожно сглотнул.

— Да ну тебя, Вася, — сказал он. — У меня от твоих рассказов мурашки по коже побежали. Не буду я никого резать! Пусть Генка что угодно болтает. Не убивать же его из-за этого. Я что, дурак, что ли?

Лёша, вцепился обеими руками в ручку своего портфеля — будто бы отгородил себя от Геннадия.

Тюляев покачал головой.

— Пиняев, ты… больной придурок, — заявил он.

В его голосе мне почудилась растерянность.

— Это прекрасно, что ты пришёл, Гена, — сказал я. — На твоём примере я показал другу, что бывает, когда связываешься не с той женщиной. Так что ты пришёл не зря.

Я взглянул мимо Тюляева на побледневшие лица братьев Ермолаевых.

Ермолаевы не выпячивали челюсти — они выглядели растерянными.

— Рассказывайте, товарищи комсомольцы, — сказал я, — по какому графику мы устроим с вами дуэли? Или сразу отбросим эти детские игры? Как взрослые, сразу возьмёмся за ножи? Ведь всё равно в дуэлях на кулаках вы не победите. Так зачем откладывать неизбежное. Сразу покажете Свете Клубничкиной, что вы настоящие мужчины. Которые не боятся ни своей, ни чужой крови.

Я заметил, как Ермолаевы отшатнулись.

— Да пошёл ты, Пиняев! — бросил Геннадий.

Он посмотрел мне в глаза, скривил усы и заявил:

— Ты больной придурок. Даже связываться с тобой не хочу. Вот ещё… руки о тебя марать.

Тюляев махнул рукой, повернулся к своим приятелям.

— Идёмте, парни, — сказал он. — Сейчас уже урок начнётся.

Глава 12

По пути к кабинету физики Черепанов спросил:

— Вася, ты ведь пошутил насчёт этого ножа… и всего остального?

Он шагал рядом со мной, уныло опустив голову и плечи. В школьном коридоре раздавались звонкие детские голоса. Мимо нас то и дело проходили подростки в пионерских галстуках.

— Никаких шуток, Лёша, — ответил я. — Всё даже серьёзнее, чем ты подумал. Пустоголовые девицы пользуются своими природными способностями: манипулируют мужчинами. Но о последствиях они не думают — только о своих интересах. Последствия глупых манипуляций зачастую бывают очень серьёзными. Потому что мы, мужчины, считаем женщин ценными призами. А потеря таких призов для нас — угроза нашему статусу. Из-за женских козней начинаются войны, гибнут люди. Помнишь о падении Трои? А о том, почему Аттила вторгся в Италию? Поэтому и говорят, что все неприятности из-за женщин. Слышал такое выражение?

Алексей вздохнул, тряхнул головой.

— Лёша, взгляни на того же Тюляева, — сказал я. — Ты ведь раньше ему, наверняка, завидовал. Потому что считал: Клубничкиной он нравится больше, чем ты. В своём воображении ты побеждал Гену в поединках. Воображал, что получал за эти победы те или иные поощрения от Клубничкиной. Но сейчас ты наглядно увидел, что Свете плевать и на тебя, и на Геннадия. Вы просто игрушки в её руках. На вашем примере она учится манипулированию мужчинами. Оттачивает в общении с вами актёрское мастерство. Она побалуется вами до лета. Забудет о вашем существовании сразу же, как только сядет в поезд до Москвы.

Я поздоровался с прошагавшим мимо нас учителем литературы.

Снова взглянул на хмурого Черепанова и спросил:

— Лёша, ведь это ради Клубничкиной ты решил стать космонавтом? Подумал: станешь для неё героем, возвысишься в её глазах над тем же Тюляевым. Разве не так? А ты не подумал о том, что военные лётчики и космонавты живут с семьями в закрытых военных городках? Эти городки находятся не в центре Москвы, не рядом с московскими театрами. Ты всерьёз полагал, что Клубничкина ради тебя бросит свои увлечения и станет примерной офицерской женой? Будет участвовать в спектаклях на сцене Дома офицеров? Лёша, ты ведь взрослый и разумный человек. Но витаешь в фантазиях и в упор не замечаешь реальную жизнь.

Черепанов поднял на меня глаза и заявил:

— Я бы не ударил Генку ножом. Я не сумасшедший.

— Тюляев, по-твоему, сумасшедший? — поинтересовался я.

— При чём здесь Генка?

— Лёша, ответь на мой вопрос.

Черепанов на секунду задумался. Покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Я не считаю Генку сумасшедшим.

— Тогда почему он только что нарывался на драку со мной? — спросил я. — Зачем? Я ещё в прошлый раз Геннадию показал, что победа в схватке со мной ему не светит. Вероятность его победы надо мной на порядок меньше, чем вероятность твоей победы над ним. Но он всё равно напрашивался на драку. Почему? Если он не сумасшедший, то кто? Японский камикадзе? Или он просто вообразил: другого пути, кроме как броситься в драку со мной, для него не существует? Вот только эта необходимость драки существует лишь в его голове. Но появилась она там не сама собой, а с подачи той же Клубничкиной.

Я махнул портфелем.

Сказал:

— Вот и представь, Лёша, что было бы дальше. После того, как я бы Тюляева поколотил. Он успокоился бы? Сомневаюсь. Его гордыню подпитывали бы слова Клубничкиной, которые я тебе уже говорил: о разговорах в школе и прочей ерунде. Сколько бы прошло времени, прежде чем Тюляев сделал бы очередную попытку доказать своё мужество и бесстрашие? Как бы на этот раз он доказывал? Всё ещё кулаками? Или уже с ножом в руках? Подумай над этими вопросами, Лёша. Задумайся и над тем, что на его месте можешь оказаться ты. Задай себе вопрос: а для чего всё это? Неужто ради улыбки обычной девчонки?

Я снова развёл руками и спросил:

— За минуту триумфа ты бы отдал свою жизнь? Бросил бы к ногам Клубничкиной будущее советской космонавтики? Пожертвовал бы мечтами о космосе? Прогулками по Луне? Городом Королёв-на-Марсе, который ты мог бы построить? Из-за глупого поступка женщины уже разрушили Трою. Так может, хватит подобных глупостей? Ты же умный человек, Алексей. Открой глаза, посмотри здраво на своё соперничество с Тюляевым из-за улыбки Светланы Клубничкиной. Вокруг тебя полно красивых девчонок. Оглянись — ты удивишься. Неужели из-за Клубничкиной ты бы лишил нашу страну нового Главного конструктора?

* * *

На перемене перед седьмым уроком к моей парте подошла Надя Степанова. Она сообщила: подружка из десятого «А» ей рассказала, что я отказался от драки с Геной Тюляевым, потому что испугался.

Надя-маленькая смущённо пожала плечами.

— Ничего он не испугался! — возмутился Черепанов.

На щеках Алексея вспыхнул румянец.

Иришка спросила:

— Вася, это правда? Генка хотел с тобой подраться?

Я улыбнулся и сказал:

— Надя, передай своей подруге, что она ошиблась. Мы с Геной Тюляевым в прекрасных дружеских отношениях. У нас попросту нет достойного повода для дуэли.

* * *

Сегодня после уроков я всё же свернул в актовый зал.

Но сразу предупредил одноклассников, что исполню лишь одну песню.

Я уселся за пианино и объявил, что исполню песню специально для Лёши Черепанова (Алексей сегодня занял местно в зрительном зале рядом с Надей Степановой и Иришкой Лукиной).

Я отыскал взглядом Лёшино лицо и баз музыкального вступления сразу пропел:

— А ну-ка песню нам пропой, весёлый ветер…

Теперь я исполнял эту песню уже не звонким детским голосом, каким пел её, будучи солистом хора.

Но звучала она всё так же весело и задорно.

Черепанов улыбнулся — впервые после сегодняшней встречи с Геной Тюляевым.

— … Кто весел — тот смеётся! — пел я. — Кто хочет — тот добьётся! Кто ищет — тот всегда найдёт!..

* * *

После моего состоявшего лишь из одной песни концерта ученики десятого «Б» класса ринулись в гардероб.

Я с ними не пошёл. Потому что увидел стоявшую около окна в вестибюле наряженную в серое платье стройную женщину. Она смотрела в окно; не шевелилась, будто заворожённая видом посыпанных снегом деревьев.

Я подошёл к женщине и сказал:

— Здравствуйте, Лидия Николаевна.

Лидия Николаевна Некрасова, классная руководительница десятого «Б» класса, вздрогнула, обернулась. Уже через секунду она меня узнала, улыбнулась.

Я отметил, что серые круги вокруг её глаз со вчерашнего дня не стали меньше.

— Здравствуй, Вася, — произнесла Лидия Николаевна. — Что ты делаешь в школе? Разве у вас ещё не закончились уроки?

— Закончились, Лидия Николаевна. Меня снова уговорили петь.

— Так это твой голос я слышала. Подумала, что мне показалось.

— Сегодня было короткое выступление. Я исполнил только одну песню.

— «Весёлый ветер» из фильма «Дети капитана Гранта»?

— Точно. Вы слышали?

— Значит, это пел ты, — сказала Лидия Николаевна. — Мне не показалось. В следующий раз обязательно послушаю. Мне она всегда нравилась.

Я пообещал:

— Спою её специально для вас. В следующий раз.

— Спасибо.

— Лидия Николаевна, вы ещё не решились на изучение французского языка?

Некрасова едва заметно улыбнулась и качнула головой.

— Всё ещё раздумываю над этой идеей, — сказала она.

Меня окликнул выглянувший из гардероба Черепанов:

— Вася, ты идёшь?

Я посмотрел учительнице в глаза и сказал:

— Хорошего вам вечера, Лидия Николаевна.

— И тебе хорошего вечера, Вася.

* * *

По дороге из школы мы слушали лекцию Черепанова на тему перспектив освоения Луны. Лунной геологией я раньше не интересовался, поэтому не возражал в ответ на Лёшины рассуждения и утверждения. Я поленился дать запрос на эту тему Эмме. Даже промолчал, когда Черепанов рассказывал нам о доставке в «самом ближайшем» будущем на Землю с Луны золота и серебра (в грузовых контейнерах). Хоть и недоверчиво усмехнулся. Лёше за меня возразила Надя Степанова: она заявила, что добыча на Луне металлов обошлась бы нашей стране несоизмеримо дороже, чем в той же Сибири.

Уже около Иришкиного дома я предложил прогуляться по улице Ленина до книжного магазина. Иришка и Надя равнодушно пожали плечами. Черепанов кивнул мне в ответ, не прерывая лекцию о строительстве на Луне огромной пушки, что запускала бы в сторону Земли гружённые драгоценными металлами контейнеры. Уже по пути к книжному магазину Алексей предложил соединить Луну и Землю лифтом, в котором тоже планировал перемещать грузы. Он пальцем рисовал в воздухе чертежи — показывал нам схему Лунного лифта и маршрут его передвижения от Луны до земной атмосферы.

В книжном магазине Черепанов взял паузу в рассказах. Вместе с Надей и Иришкой он пошёл в отдел художественной литературы. Я же прошёлся вдоль стеллажей со справочниками и учебниками. Поначалу не поверил своим глазам, когда уже через две минуты поиска увидел то, за чем явился в магазин: новенький самоучитель французского языка. Я снял книгу с полки, заглянул в аннотацию. Составители самоучителя (К. К. Парчевский и Е. Б. Ройзенблит) утверждали, что цель их пособия — дать всем желающим свободно изучить французский язык в пределах, позволяющих читать со словарём тексты средней трудности.

— То, что доктор прописал, — пробормотал я и пошёл к кассе.

* * *

— Вася, зачем тебе самоучитель? — удивилась Иришка. — Ты же прекрасно говоришь по-французски.

Она задала вопрос, едва мы вышли из магазина — Лёша Черепанов ещё не продолжил лекцию.

Я ответил:

— Пообещал нашей классной руководительнице, что помогу ей с изучением французского языка.

Помахал тонкой книжицей, загадочно улыбнулся.

* * *

— … Чен Корбуло повернулся к высокому смуглому арктурианцу, — повторил я слова Эммы, — который вошёл вместе с ним и теперь свирепо смотрел на Джона Гордона, сказал: 'Капитан Марланн, не вижу смысла отправлять этого убийцу и его сообщницу на Торн для судебного разбирательства. Я сам видел, как они убили Арна Аббаса. Как командующий имперским флотом, я признаю их виновными. Приказываю немедленно казнить этих преступников, согласно космическому праву!

Я замолчал, взглянул на сидевших около письменного стола Алексея и Надю.

Сказал:

— На сегодня всё. Продолжение следует.

Черепанов и Степанова разочарованно вздохнули.

— Как это всё⁈ — удивилась лежавшая рядом со мной на кровати Иришка. — Вася, так не честно! Ты опять прервал рассказ на самом интересном месте! Ты над нами издеваешься? Как я теперь дождусь завтра? Я же всю ночь буду думать, каким образом Джон Гордон и Лиана выпутаются из этой истории. Я так и вовсе не усну!

— Уснёшь, — заверил я. — Как только глаза закроешь, так сразу и засопишь. Я тебя знаю.

Иришка несильно стукнула меня кулаком по плечу.

— Жестокий ты, Василий, — заявила Лукина. — А ещё брат, называется!

Она уселась, свесила с кровати ноги.

Надя и Лёша неохотно встали со стульев.

— Кстати, комсомольцы, — сказал я. — Кто-нибудь из вас знает, где живёт наша классная руководительница? Ну, так… совершенно случайно? Я бы ей книгу сегодня закинул. Если мне будет по пути. Всё равно приглашения женщинам понесу.

— Я знаю, — ответила Надя-маленькая. — Я в прошлом году ей тетради домой относила. Она тогда попросила меня, потому что мы в соседних домах живём. Она в пятом, а я в седьмом доме. Её дом перед моим стоит, если идти от школы.

— Превосходно, — сказал я, заскрипел пружинами кровати. — Тогда я вместе с вами прогуляюсь. Если вы, разумеется, не против.

Надя и Лёша переглянулись и снова посмотрели на меня. Синхронно покачали головами — будто они уже не раз тренировали совместное выполнение этого жеста.

Я усмехнулся и сказал:

— Тогда подождите пару минут. Я оденусь.

Повернулся к сестре.

— Иришка, ты с нами пойдёшь? — спросил я.

Лукина взглянула на окно, едва заметно вздрогнула, будто от холода.

— Нет уж, — ответила она. — Я дома останусь. Математику напишу. И параграф по физике прочитаю.

* * *

На улице Надя Степанова уже будто бы по привычке взяла Черепанова под руку. Алексей этому нисколько не удивился: даже не сделал паузу в своём рассказе о космическом лифте. Со времени похода в книжный магазин Лёшина идея лифта между Луной и Землёй трансформировалась в идёю соединить «для начала» лифтом некую точку на Земле с неподвижной относительно земной поверхности орбитальной космической платформой. По его прикидкам, реализовать подобную идею должны были уже в самое ближайшее время. Потому что с орбитальной платформы было бы значительно легче отправлять большой объём полезного груза на Луну, для строительства на её поверхности первого советского города.

Я вполуха прислушивался к Лёшиным рассуждениям, кивал головой в ответ на Лёшины вопросы. Смотрел на окна домов, на притаившиеся в полумраке деревья. Вместо меня диалог с Черепановым вела Надя — причём, дискутировала она с Алексеем весьма активно. Степанова сообщила, что идею лифта на земную орбиту уже высказывал Константин Циолковский. Заявила, что главная проблема такого вида сообщения с орбитальными платформами — найти подходящий материал для троса, по которому будет перемещаться кабина лифта. Лёша и Надя пришли к совместному выводу, что главной особенностью материала троса должна быть большая прочность на разрыв в сочетании с низкой плотностью.

Я не удержался и всё же поинтересовался у Эммы, какой материал учёные в двухтысячных годах считали пригодным для создания подобного троса. Моя виртуальная помощница назвала его «углеродными нанотрубками». Я заподозрил, что такое решение проблемы троса привёдет лишь к ещё большему количеству вопросов со стороны Степановой и Черепанова. Поэтому не озвучил полученную от Эммы инсайдерскую информацию: не решился пересказать своим спутникам ответ виртуальной помощницы об аллотропной модификации углерода, представляющей собой полую цилиндрическую структуру, диаметром от десятых до десятков нанометров. Что такое нанометр, я у Эммы не выяснил: поленился.

Надя прикоснулась к моему плечу — вывела меня из задумчивости.

— Вон там за деревьями мой дом, — сообщила она. — А вот в этом доме живёт Лидия Николаевна. Номер её квартиры я не помню. Но могу тебя к ней привести. Это на третьем этаже, почти в самом конце коридора.

Я кивнул и предложил:

— Давайте вместе к Лидии Николаевне зайдём. Только книгу ей отдадим. Надолго мы у неё вряд ли задержимся.

* * *

Лидия Николаевна Некрасова проживала в деревянном строении: в таком же, в каком жила и семья Черепанова. Я первый шагнул в дом. Уже не опасался, что на мою голову обрушатся сверху деревянные балки, или что моя нога провалится в пол. Но всё же не терял бдительности: половицы под моими ботинками подозрительно поскрипывали, а потолок казался мне подозрительно хрупким. Надя и Алексей вошли вслед за мной в подъезд без видимой опаски.

Тему орбитальных лифтов они в своей беседе сменили на обсуждение способов межзвёздных путешествий. Надя утверждала, что полёт к звёздам возможен уже при скорости света. Но Черепанов с ней категорически не согласился. Он доказывал, что наложенные скоростью света ограничения приведут к тупику и к «заморозке» межзвёздных полётов. Настаивал на том, что уже сейчас следовало подыскивать «нестандартный» способ перемещения в космосе.

Я неторопливо поднимался по ступеням; вдыхал запах растворённого в воздухе табачного дыма, запашок подгоревшей еды, смесь ароматов мужских и женских парфюмов. То с одной стороны, то с другой доносились громкие голоса. Тихо, но узнаваемо, пиликала скрипка. Работало радио. Где-то вверху настойчиво молотили то ли по стене, то ли по двери. Я в очередной раз отметил: мне здорово повезло, что я никогда не жил в подобных деревянных коммуналках.

— Нам вон туда, — сказал Надя, когда я ступил на третий этаж.

Я обернулся — увидел, что Степанова указывала рукой на приоткрытую дверь. Надя поднялась по ступеням вслед за сдвинувшим на затылок шапку Черепановым. Я кивнул, прошёл по лестничной площадке. Моя тень на полу слегка вздрагивала — это чуть покачивалась висевшая под потолком электрическая лампа. На третьем этаже звуки скрипки почти стихли. Голосов за стенами стало меньше. По-прежнему колотили в дверь. Усилился на третьем этаже и запах табачного дыма.

Степанова вновь указала на дверь, повторила:

— Вон там она живёт. В самом конце коридора.

Я провёл взглядом по стене около двери — увидел там вертикальный ряд из номеров квартир-комнат. Переступил порог и вошёл в скудно освещённый коридор. Сам по себе коридор узким не выглядел, если оценивать его ширину по ширине покрытого трещинами потолка. Но расставленные около стен вещи превратили его едва ли не в кроличий лаз. Я прошёл мимо чуть покосившихся шкафов и тумб, чуть зажмурился: на потолке помигивала жёлтым светом лампа.

Скрипку я больше не слышал.

Увидел впереди (почти в самом конце коридора) прикрытую грязной майкой спину широкоплечего мужчины, который колотил кулаком в запертую дверь.

Я догадался, в какой комнате проживала Лидия Николаевна Некрасова.

Потому что мужчина громыхал по двери кулаком и выкрикивал:

— Лидка, открой дверь! Лидка, открывай! Лидка, я знаю, что ты дома!

Глава 13

Длинный коридор освещали две лампы. Одна свисала с потолка в паре метров от входа в этот коридор (со стороны лестничной площадки) — она сейчас светила мне в спину. Другую лампу я увидел в самом конце коридора — почти над головой мужчины, который громыхал кулаком по двери комнаты. С каждым шагом тень у меня под ногами становилась всё длиннее. Я слышал, как шаркали по полу подошвами обуви шагавшие следом за мной по коридору Черепанов и Степанова. Я снял на ходу шапку, сунул её подмышку. Расстегнул пуговицы на тесном пальто. Проверил, не выпал ли из правого кармана самоучитель французского языка.

— Лидка, тварь такая, давай поговорим! — кричал мужчина.

Он стоял спиной ко мне, почти касался левым плечом стены. Правой рукой он монотонно бил в дверь, будто отстукивал ритм. Я смерил его взглядом — прикинул, что мужчина был примерно моего роста, но минимум на пару десятков килограммов тяжелее меня (из-под грязной майки на его боках выпирали толстые складки жира). Рассмотрел издали его взъерошенные чёрные (щедро посыпанные сединой) волосы, майку и мешковатые штаны. Отметил, что Степанова и Черепанов притихли. Услышал мужские, женские и детские голоса за плотно прикрытыми дверями комнат. Но их перекрикивал ломившийся в запертую дверь мужчина.

— Лидка, стерва, не зли меня! Лидка, я просто хочу поговорить!..

Я прошёл мимо коричневого стеллажа, где на полках вместо книг стояла пропахшая гуталином обувь. Провёл взглядом по запылённой раме велосипеда; по тумбе без ножек, на которой стоял металлический таз с замоченной в мыльной воде одеждой. Увидел на полу банку с окурками и мятую пустую пачкой из-под папирос «Беломорканал». Перешагнул через пожелтевшую от влаги газету. Услышал, как за стеной хорошо поставленный голос диктора (по радио) назвал точное московское время. Отметил, что мужчина стоял в коридоре в видавших виды домашних тапках со стоптанными задниками, надетых на босые ноги.

Я обернулся, спросил:

— Эта дверь?

Указал рукой на мужика в майке.

Надя кивнула.

— Да, — едва слышно ответила она.

Степанова скосила взгляд на хмурившего брови Черепанова, который замер в шаге от меня.

Прошептала:

— Мальчики, что мы будем делать?

Она взглянула мимо моего плеча на мужика, ломившегося в дверь комнаты Лидии Николаевны. Схватила Черепанова за руку. Я не ответил Наде — повернулся к мужику и громко кашлянул. Мужчина по инерции снова опустил кулак на дверь. Но тут неуклюже сдвинулся вправо и взглянул в нашу сторону. Посмотрел он на нас лишь одним глазом (левым) — его правый глаз по-прежнему косился на дверь (будто проверял, не выглянула ли из своей комнаты Некрасова). Мужчина неуклюже развернулся, шаркнул тапками по полу. Погладил левой рукой свои небритые щёки. Громко хмыкнул (или это он так икнул?).

— Вы кто такие? — спросил мужик. — К кому припёрлись? Чего надо?

Говорил он громко — без оглядки на недовольство соседей.

Я правой рукой придержал шапку, а левой рукой сдвинул в сторону борт пальто: показал мужчине свой комсомольский значок.

— Комсомольский патруль, — заявил я. — Гражданин, к нам поступил сигнал. Вы нарушаете общественный порядок.

— Чего⁈ — выдохнул «нарушитель».

Он посмотрел на мой значок, снова хмыкнул. Смерил меня взглядом с ног до головы. Стоявших позади меня Степанову и Черепанова он будто бы не заметил.

Мужчина взглянул мне в глаза и сквозь стиснутые зубы процедил:

— Комсомольцы, вашу мать…

Дёрнул головой и сказал:

— Лидка, что ль, уже нажаловалась? Или ты её хахаль?

Он замахнулся и ударил кулаком по двери.

Крикнул:

— Что, Лидка⁈ Хахаля завела⁈ Комсомольца⁈

Он хмыкнул, вытянул вперёд шею и сплюнул на пол.

Повторил:

— Комсомольцы, вашу мать…

Мужчина скривил губы и прокричал:

— Слышь, Лидка! Щас я твоему хахалю морду набью! Кровавой юшкой захлебнётся!

Он шагнул ко мне, оскалил покрытые жёлтым налётом зубы. Вскинул руки и ухватился за полы моего пальто. Заглянул мне в глаза и дохнул мне в лицо струёй удушающего спиртного запаха.

Под потолком моргнула лампа. Она словно подала сигнал.

У меня за спиной сдавленно пискнула Надя Степанова. Я задержал дыхание, выронил на пол шапку. Резко, но почти без замаха ударил мужчину по голени (носком тяжёлого советского ботинка).

— Хао!.. — выдохнул мужчина.

Он широко распахнул глаза, ссутулился. Выпустил моё пальто — его руки метнулись вниз: туда, где ногу мужчины пронзила боль. Я схватил мужчину за голову и с размаха впечатал его подбородок в своё колено.

Увидел, что глаза мужчины закатились вверх почти одинаково: и тот, что прежде смотрел на меня, и тот, который косил в сторону запертой двери в квартиру моей нынешней классной руководительницы. Мужчина согнул колени и склонился мне навстречу. Словно захотел меня обнять. Я подхватил его обмякшее тело. Проконтролировал, чтобы оно просто медленно опустилось на землю, чтобы мужчина не ударился затылком при падении об угол стоявшей рядом с нами у стены тубы. Усадил мужчину на пол около стены. Заметил, что по его губе скользнула струйка смешавшейся с кровью слюны.

— Scheiße, — пробормотал я.

Двумя пальцами прикоснулся к шее мужчины — убедился, что пульс у него не исчез.

Вытер пальцы о грязную майку, выпрямился. Взглянул на широко открытые глаза Черепанова.

Сообщил:

— Вот и всё.

— Как это ты его? — сказал Алексей.

Надя Степанова шмыгнула носом. Она с опаской посмотрела на замершего у стены мужчину (тот сидел с закрытыми глазами, чуть свесил на бок голову). Лишь крепче сжала в руке Лёшины пальцы.

Я наклонился и поднял с пола свою шапку. Стряхнул с неё комок из волос и пыли. Услышал, как дважды щёлкнул дверной замок — посмотрел на бледное лицо выглянувшей из комнаты Лидии Николаевны.

Некрасова увидела меня — удивлённо вскинула брови. Взглянула на Черепанова и на Степанову (те стояли плечо к плечу, держали друг друга за руки). Только после этого Лидия Николаевна заметила сидевшего на полу мужчину.

— Ребята? — произнесла она. — Что вы тут делаете?

Вцепилась руками в ткань халата у себя на груди, кивнула на мужика в майке.

— Что случилось? — спросила Лидия Николаевна.

Лампа у потолка вновь мигнула.

Сидевший у стены мужчина шумно вздохнул.

— Товарищ устал, — ответил я. — Отдыхает.

Пожал плечами и добавил:

— Ему полезно. Пусть проспится.

Некрасова распахнула дверь, чуть посторонилась.

— Входите, ребята, — сказала она.

Лидия Николаевна едва заметно вздрогнула, когда пускавший у стены слюну мужчина снова шумно вздохнул.

Произнесла:

— Скорее.

Первой юркнула в комнату классной руководительницы Надя. Она шаркнула по стене портфелем, затащила за собой через порог молчаливого Черепанова.

Я прошёл в комнату вслед за одноклассниками. Почувствовал, проходя мимо Лидии Николаевны, запах валерьяны.

Комната, где проживала Лидия Николаевна Некрасова, была той же квадратуры, как и каждая из комнат, в которых обитала семья Лёши Черепанова. Я отошёл на два шага от входа — хозяйка комнаты поспешно прикрыла дверь: дважды щёлкнула замком. Я снова отряхнул шапку, окинул взглядом тесное помещение. Взглянул на металлическую кровать, на небольшой стол, на сервант и на платяной шкаф. Посмотрел на стену над кроватью: её прикрывал потёртый гобелен с изображением картины «Утро в сосновом лесу». Заметил, как на окне чуть покачивалась от сквозняка штора (апельсинового цвета).

Я скользнул взглядом по бледным лицам замерших у стола Черепанова и Степановой, улыбнулся учительнице.

— Ещё раз здравствуйте, Лидия Николаевна, — сказал я. — Мы вам книгу принесли.

— Какую книгу? — спросила Некрасова.

Я вынул из кармана тонкую книжицу и протянул её классной руководительнице десятого «Б» класса.

Заметил недоумение во взгляде Некрасовой.

Произнёс:

— Вот, Лидия Николаевна. Самоучитель французского языка. Мы его случайно в книжном магазине увидели. Сегодня после школы. Решили, что вам он пригодится. Вы же не передумали учить французский язык?

* * *

Лидия Николаевна не предложила нам чай, но угостила нас песочным печеньем (Черепанов уминал его за обе щёки и запивал водой из графина). Поначалу разговор не клеился. Некрасова (так же, как Надя и Алексей) прислушивались к звукам, доносившимся из коридора. Первое время говорил в основном я: объяснял особенности изучения французского языка. Я пояснил, что многие звуки французского языка не имели точных аналогов в русском. Сообщил, что во французском почти всегда используются личные местоимения (форма глагола не даёт указания на лицо). Обратил внимание Некрасовой на строгие правила французской грамматики.

Лидия Николаевна вопросов почти не задавала, будто и не прислушивалась к моим пояснениям. Хотя она пристально смотрела мне в лицо, изредка кивала или покачивала головой. Слушала меня и Надя Степанова. Но делала она это так же рассеяно, как и наша классная руководительница. А вот Лёша Черепанов не изображал слушателя. Тонкости французской грамматики в моём изложении его не увлекли. Алексей поглощал печенье и рассматривал стоявшие в комнате предметы. Изредка он позвякивал стаканом о горлышко стеклянного графина. Но Лёша тоже вздрогнул (подобно Наде и Лилии Николаевне), когда за дверью раздались голоса.

Я прервал свой рассказ — взглянул на запертую дверь. Чётко услышал ругательства, которые выдал знакомый мужской голос. Услышал, и как ему ответила женщина: она велела мужчине идти спать. Мужчина и женщина в коридоре примерно минуту вяло беседовали (ругались). Я заметил, что всю эту минуту Лидия Николаевна, Надя и Черепанов едва дышали (будто опасались, что звуками дыхания привлекут к себе внимание пробудившегося в коридоре мужчины). В коридоре раздался грохот (будто свалилась тумба или небольшой шкаф). Мужчина снова выругался. Надя Степанова вновь вцепилась в руку Черепанова. Раздался скрип половиц.

Скрип постепенно отдалился. Прошла ещё одна минута, прежде чем за дверью комнаты воцарилась относительная тишина (лишь в одной из комнат на нижних этажах опять запиликала скрипка).

Надя Степанова взглянула на учительницу и шёпотом спросила:

— Кто это был?

Лидия Николаевна вздохнула.

— Это был Кирилл Сергеевич, — ответила она. — Мой сосед.

— А чего он к вам стучал? — всё так же шёпотом поинтересовалась Надя.

— Напился, вот и ломился в дверь, — ответил за учительницу Черепанов. — Ты пьяниц, что ли, никогда не видела? У нас на этаже тоже один такой жил. Мой батя с ним вечно ругался. Пока этот алкаш в речке не утонул.

Алексей достал из стеклянной вазы очередное печенье и сунул его в рот.

— Лидия Николаевна, — уже вслух сказала Степановна. — Часто он так буянит?

Надя кивнула на дверь.

— Только когда напьётся, — ответила Некрасова. — Раньше он редко выпивал. А после Нового года…

Она покачала головой.

— То-то вы в последнее время бледная ходите, как привидение, — сказал Черепанов. — Небось, он после Нового года каждую ночь вам по двери лупасит. Правильно Надя сказала: участковому на него пожалуйтесь. И заявление на него в милицию напишите.

Лидия Николаевна тяжело вздохнула, покачала головой.

Ответила:

— Жалко его. Он ведь ветеран. Контузило его на войне. Вот и чудит, когда выпьет. Это всё война виновата.

Она снова взглянула на самоучитель, который держала в руках. Показала его мне.

— А за книгу вам спасибо, — сказала она. — Теперь точно займусь изучением французского.

Она невесело улыбнулась.

Алексей спрыгнул с кровати и подошёл к серванту. Указал зажатым в руке печеньем на фотографии, стоявшие на полке около стопки блюдец с голубой каймой и чашек чайного сервиза.

— Лидия Николаевна, а кто этот военный рядом с вами? — спросил он.

Я тоже взглянул на сервант. Увидел там чуть пожелтевшее фото молодого светловолосого мужчины в военной форме с «танковыми» петлицами. Танкист радостно улыбался. Он стоял навытяжку около стула, где сидела совсем ещё юная Лидия Николаевна Некрасова. Я отметил, что Некрасова в молодости была красавицей (она и сейчас мне казалась симпатичной женщиной). Лидия Николаевна застыла на фото с распущенными длинными волосами, в светлом платье. Держала в руках книгу. Мне показалось, что эту книгу будущая учительница немецкого языка взяла в качестве украшения — будто полагала: с книгой она выглядит серьёзной и взрослой.

— Это мой муж, — ответила Лидия Николаевна. — Леонид Аристархович Некрасов. Он погиб. В июне сорок первого года. На этой фотографии ему двадцать четыре года.

— А вам? — спросила Надя.

Она тоже шагнула к серванту, замерла рядом с Лёшей.

— А мне восемнадцать, — ответила Некрасова. — Мы с Лёней сделали это фото через неделю после нашей свадьбы.

— Ваш муж красивый, — сказала Надя.

Лидия Николаевна печально улыбнулась.

— Да. Лёня был красавцем. Мне все подруги завидовали.

Черепанов ткнул пальцем в стекло дверцы.

— А это что за мальчик рядом с вами? — спросил он. — Или это девочка?

— Это мой сын Коля. Мы сделали это фото в его день рождения. Ему тогда исполнился год.

— А где ваш сын сейчас? — сказал Черепанов. — Кем он работает?

Надя толкнула Алексея в бок — тот ойкнул.

— Коленька погиб, — сказала Лидия Николаевна. — В июне сорок первого, как и его отец. Мы жили недалеко от Бреста, когда началась война. Нас с Колей эвакуировали. Эшелон разбомбили немцы. В поезде были в основном женщины и дети. Очень много людей тогда погибло. И Коля. А я выжила.

Некрасова посмотрела в сторону окна: на штору. В её глазах блеснули слёзы.

Надя показала Черепанову кулак. Лёша виновато развёл руками.

— Лидия Николаевна, простите, — сказал он. — Я же не знал…

Некрасова вздохнула, качнула головой.

— Всё хорошо, ребята, — сказала она. — Я давно уже успокоилась. Не выспалась сегодня просто.

* * *

Чай мы в гостях у Лидии Николаевны всё же выпили. Я сопроводил учительницу на кухню, где та вскипятила в чайнике воду. Черепанов дёрнулся, было, с нами. Но Надя Степанова схватила его за руку. Лёша заглянул в её испуганно блеснувшие глаза, повернулся ко мне и покачал головой. Я отметил, что взгляд Черепанова стал серьёзным, едва ли не грозным. Он расправил плечи, придвинулся к Наде. Они так и сидели в комнате плечо к плечу, когда мы вернулись с горячим чайником.

Пока пили чай, Лидия Николаевна рассказывала нам о своём прошлом. Мы её ни о чём не расспрашивали (притих даже Черепанов). Но Некрасова сыпала воспоминаниями, словно давно хотела выговориться. От неё мы узнали, что её детство прошло в детском доме. О детстве Лидия Николаевна вспоминала будто бы равнодушно. Словно в этих её воспоминаниях не было ярких красок. Но её глаза радостно сверкнули, когда она упомянула о своём знакомстве с Леонидом Некрасовым.

Я видел, с каким восторгом Лёша Черепанов и Надя Степанова слушали рассказ о первой встрече восемнадцатилетней Лиды с красавцем командиром Советской армии. Они будто бы сами пережили те эмоции, которые бурлили много лет назад в душе юной Лидии Николаевны. Лидия Николаевна рассказала, что Леонид Некрасов предложил ей стать его женой уже через две недели после их первой встречи. Сказала, что не раздумывала над ответом: сразу согласилась и никогда об этом не жалела.

Рассказала Некрасова и о своей жизни в военном городке. От неё мы не услышали о минусах жизни командирской жены. Лидия Николаевна говорила лишь о том, как была тогда счастлива. Словно тот военный городок был для неё лучшим местом на Земле. Вспоминала Некрасова, как родился её сын. Сообщила, что маленький Коля походил на своего отца: был таким же улыбчивым красавцем. Радость в глазах Лидии Николаевны померкла, когда Некрасова упомянула о первом дне войны.

Великая Отечественная война началась для Лидии Николаевны внезапно. Хотя она сообщила нам: в военном городке все уже подозревали, что «вот-вот что-то случится». Некрасова сказала, что в войну советским людям тогда не верилось. Призналась, что тоже гнала от себя мысли о войне. Пока не наступило двадцать второе июня тысяча девятьсот сорок первого года. В тот день она была дома вместе с маленьким сыном — муж уехал на учения (в последний раз она его видела за два дня до начала войны).

Рассказ об эвакуации у Лидии Николаевны получился обрывистым и хаотичным. Словно именно так ей запомнились те дни. Она помнила, что маленький Коля тогда почти не плакал, хотя повсюду звучал детский и женский плач. Но Некрасова не вспомнила, кто и когда сообщил ей о гибели мужа. Она лишь сказала нам, что «узнала о смерти Лёни». На это воспоминание у неё наслоилось множество других событий: бомбёжка, искорёженные вагоны, реки крови и гибель сына.

Лидия Николаевна упомянула о смерти маленького Коли — её глаза будто бы остекленели. Дальше Некрасова рассказывала спокойно, без эмоций. Она будто бы пересказывала сюжет скучного фильма. Сообщила, что её сына похоронили в общей могиле на кладбище в деревне Полесье. А вот о том, как добиралась до Минска, упомянула лишь вскользь. Сказала, что к тому времени повсюду были немцы. Но она прошла. Хотя призналась: тогда она не понимала, куда и зачем идёт.

Поведала нам учительница и о своей жизни во время войны. Когда главным девизом было «Всё для фронта! Всё для победы!» Сообщила, что тогда её всё же нашла похоронка на мужа. Рассказала Лидия Николаевна, как училась в институте. Как попала по распределению в сорок восьмую школу города Кировозаводска. Показала нам фотографии в альбоме: своих бывших учеников и учениц. Многих детей с фото она назвала по именам. Призналась, что с некоторыми из них сейчас переписывалась.

* * *

В гостях у Лидии Николаевны мы пробыли полтора часа.

Я заявил, что нам пора расходиться по домам — Черепанов и Степанова со мной пусть и неохотно, но согласились.

Некрасова снова поблагодарила нас за книгу.

* * *

Уже лёжа на кровати в своей комнате я поинтересовался:

«Эмма, найди мне информацию о Лидии Николаевне Некрасовой. Тысяча девятьсот двадцать первого года рождения. В шестьдесят шестом году она работала учительницей немецкого языка в городе Кировозаводск».

Глава 14

На Иришкиной половине комнаты ещё светила настольная лампа. Шкаф частично отгораживал меня от этого света. Но свет всё же добирался до письменного стола, где лежала стопка учебников. Он отражался в блестящих застёжках моего портфеля (тот стоял на стуле около стола). Подсвечивал развешенные на стене рисунки Черепанова (в том числе и тот, на котором Лёша изобразил меня в образе советского космонавта). В тёмном прямоугольнике окна я увидел отражение Иришкиной части комнаты, освещённой светом настольной лампы. Лукину я в оконном стекле не увидел. Но слышал, что Иришка не спала: она шуршала страницами учебника.

«Господин Шульц, все заданные вами для поиска параметры найдены только на одной странице», — ответила Эмма.

Я удивлённо вскинул брови, недоверчиво ухмыльнулся. Скрестил на груди руки — подо мной скрипнули пружины кровати.

За шкафом снова шумно перевернула страницу Иришка.

«Да ладно! — сказал я. — Лидия Николаевна всё же засветилась в интернете? Интересно. Признаться, не ожидал. Что там за страница? Поделись-ка со мной, Эмма, что ты нашла о нашей учительнице».

«Господин Шульц, это статья из газеты „Брестский курьер“, — сообщила Эмма. — Называется она „Пятьдесят лет спустя“. Напечатана в номере от двадцать пятого июня тысяча девятьсот девяносто первого года».

Я подтянул к груди одеяло, поправил подушку и скомандовал:

«Эмма, читай».

«Двадцать второго июня тысяча девятьсот девяносто первого года наша страна отметила памятную дату, — продекламировала моя виртуальная помощница, — пятьдесят лет со дня начала Великой Отечественной войны. Именно в этот день, пятьдесят лет назад, войска гитлеровской Германии вторглись на территорию СССР. Одними из первых с немецко-фашистскими захватчиками тогда столкнулись жители Брестской области…»

* * *

«…Чтобы не усомнились: даже через пятьдесят лет мы помним о жертвах, принёсённых нашими предками ради победы и ради нашей нынешней мирной жизни», — сказала Эмма.

Она добавила после паузы:

«Господин Шульц, помимо этой статьи я нашла три тысячи триста двенадцать упоминаний…»

«Стоп, Эмма, — скомандовал я. — Помолчи немного. Дай подумать».

Не меньше пяти минут я смотрел на тёмный прямоугольник окна.

Слушал шуршание страниц Иришкиного учебника и собственное сердцебиение.

Затем всё же пробормотал:

— Scheiße.

* * *

В субботу утром за завтраком Иришка спросила:

— Вася, ты часом не заболел? Вася!

Она постучала ложкой по чашке.

Я отвёл взгляд от трещины на стене, посмотрел на свою двоюродную сестру.

Поинтересовался:

— Почему ты так решила?

Иришка указала не меня чайной ложкой, чуть сощурилась.

— Я же вижу, что ты сегодня странный, — сказала она. — Слышала, как ты ночью ворочался на кровати, скрипел пружинами. Из-за этого скрипа я несколько раз просыпалась. А ещё ты полночи кряхтел, как старикашка. Теперь вон, с краснющими глазищами сидишь. Ты вообще сегодня спал или так и ворочался до утра?

Я заглянул в чашку, где на поверхности кружили крупинки высушенных чайных листьев.

Ответил:

— Вздремнул немного.

— Ты температуру померил? — спросила Иришка. — Может, тебе врача пора вызывать?

Она положила ложку на стол, шумно отхлебнула из чашки. Не сводила с меня глаз.

Я усмехнулся и покачал головой.

— Всё нормально со мной. Точно. Это я ночью рассказы нашей классухи вспоминал. Она нам вчера рассказывала о начале войны. Рассказала, как попала под бомбёжку, через несколько минут после того, как эшелон с женщинами и с детьми отъехал от станции. Тогда много людей погибло. Некрасова несколько дней приходила в себя после контузии в доме незнакомой женщины. Ты знаешь, что её муж и сын погибли в июне сорок первого?

Лукина повела плечом.

— Слышала… что-то об этом. Девочки в школе говорили.

— Сына Лидии Николаевны похоронили в братской могиле в белорусской деревне, — сообщил я. — Вместе с другими жертвами той фашистской бомбёжки. Около этой братской могилы после войны положили памятные плиты с именами пассажиров, погибших во время бомбёжки эшелона. Лидия Николаевна каждый год туда ездит: летом, во время школьных каникул.

Иришка вздохнула.

— Кошмар, — сказала она. — Классуха тогда чуть постарше нас была. Сразу потеряла и мужа и сына. Ужас.

Лукина покачала головой.

— Ей в сорок первом исполнилось двадцать лет, — сказал я.

— М-да, — произнесла Иришка. — Хорошо, что я вчера с вами не пошла. Тоже бы сегодня всю ночь в постели ёрзала.

* * *

В школе около гардероба меня и Иришку встретили Черепанов и Надя Степанова. Они не пошли в класс — отозвали нас в сторону: к окну. Выждали, пока мимо нас пройдут шумные школьники. Переглянулись, точно заговорщики. Я отметил, что Черепанов и Надя сегодня выглядели почти такими же не выспавшимися, как и я (будто тоже вечера вечером прослушали статью из газеты «Брестский курьер»). Черепанов тряхнул портфелем, шумно выдохнул.

— Вася, мы тут подумали, — сказал он, стрельнул взглядом в Надино лицо, — насчёт вчерашнего…

Черепанов замолчал, проводил взглядом троих взъерошенных пионеров, словно увидел в них вражеских шпионов.

Пионеры поднялись по лестнице на второй этаж.

Алексей продолжил:

— Я про того мужика вчерашнего говорю. Который нашей классухе жизнь портит. Про алкаша в майке.

Черепанов будто в поиске поддержки взглянул на Надю.

Степанова кивнула.

Лёша перевёл взгляд на меня и спросил:

— Может, мы сами на него заявление в милицию напишем? А чего он над ней издевается⁈ Она уже которую ночь толком не спит. Сама об этом вчера говорила. Так она и в больнице окажется. Из-за недосыпания. Да и нервы этот алкаш ей портит.

Я увидел, как Черепанов сжал кулаки.

Надя будто бы невзначай прикоснулась к Лёшиной руке.

— Я понимаю, что он ветеран, — сказал Алексей. — Но её нам тоже жалко! Пусть отселят его в другой дом. Или пускай в вытрезвитель его по вечерам увозят. Чтобы он там буянил. А нашей Лидии Николаевне чтобы жить не мешал.

Надя Степанова кивнула.

— Я согласна с Алёшей, — сказала она. — Давайте в милицию сообщим.

Надя и Лёша посмотрели мне в глаза.

— О чём вы говорите? — спросила Иришка. — Что за мужик? При чём здесь Лидия Николаевна?

Я поднял руку — Лукина замолчала. Я пообещал Иришке, что позже ей «всё расскажу»: дома.

— А можно с Генкой Тюляевым поговорить, — заявила Надя.

Она взглянула на Черепанова и поспешно добавила:

— Генка, конечно, вредный. Но он ведь неплохой парень. Его отец — начальник милиции. Пусть Гена с отцом посоветуется. Может, его папа нам поможет…

— Только не Тюляев, — заявил Алексей. — Вы хотите, чтобы о нашей классухе потом сплетни по школе ходили?

Иришка нахмурилась. Но промолчала.

Надя вздохнула и сказала:

— Ладно. Тогда… сами в милицию пойдём. Вася, я правильно говорю?

Степанова, Черепанов и Лукина взглянули на меня — замерли в ожидании моего решения.

Я покачал головой и заявил:

— Не нужно пока никакой милиции. До понедельника подождите.

— Почему?

— Потому что в понедельник милиция, быть может, уже и не понадобится.

Я взмахнул зажатым в руке портфелем, сказал:

— Есть у меня кое-какая информация. Она касается Лидии Николаевны. Но озвучить её пока не могу. Позже поймёте, почему. Если эта информация подтвердится, то мы обойдёмся и без помощи Тюляева, и без милиции.

* * *

В субботу на уроках я смотрел на учителей, но не слушал их рассказы. Сказалась почти бессонная ночь — я зевал, прикрывая ладонью рот, потирал глаза. Радовался тому, что в шестнадцать лет бессонная ночь переносилась организмом относительно легко. Мысленно я то и дело возвращался к статье, зачитанной мне вчера вечером Эммой. Решение я принял ещё ночью. Но не успокоился после этого. Всё ещё прикидывал варианты дальнейших событий. Уже не раздумывал об их «цене».

На уроке истории я попросил свою виртуальную помощницу, чтобы она прочла статью снова. Но не сначала, а со второй части, где упоминали о Лидии Николаевне Некрасовой. Слушал приятный женский голос, звучавший у меня в голове, посматривал в сторону Лёши Черепанова. Алексей сегодня на уроках снова рисовал. Темой его рисунков теперь был не космос. В тетради Черепанова горели советские и немецкие танки, пылали опрокинувшиеся на бок вагоны пассажирского поезда.

«…Открытие обновлённого мемориала на братской могиле жертв Великой Отечественной войны около деревни Полесье Брестского района двадцать второго июня ознаменовалось и радостным событием, — говорила Эмма. — Рядом с памятными плитами Полесского мемориала в этот день встретили друг друга спустя пятьдесят лет после расставания супруги Некрасовы: Лидия Николаевна и Леонид Аристархович. Журналистка нашей газеты стала свидетельницей этой трогательной встречи…»

* * *

После уроков я не пошёл домой — задержался в школе. Сказал Иришке, Алексею и Наде, чтобы шли к Лукиным без меня. Пообещал, что явлюсь туда примерно через час. Черепанов заявил, что в таком случае он сперва занесёт домой портфель и переоденется. Лишь после того заявится к Иришке. Надя поддержала его идею: тоже не пошла сразу к Лукиным. Я проводил своих юных приятелей до выхода из школы. Затем побрёл к окнам первого этажа. Разглядывал на улице покрывшиеся ледяной коркой сугробы. Изредка посматривал на часы, ждал окончания урока: Лидия Николаевна Некрасова сейчас вела занятие у одиннадцатого «А» класса.

К кабинету немецкого языка я подошёл за минуту до звонка. Услышал за дверью голос Лидии Николаевны — учительница говорила на немецком языке. Я невольно прислушался. На несколько секунд будто бы очутился в центре Берлина, где мой слух часто улавливал немецкую речь, слегка искажённую русским акцентом. Трель звонка развеяла наваждение. У меня за спиной резко распахнулись сразу три двери. Оттуда в коридор вышли шумные группы пионеров, будто уже стоявших перед звонком у порогов кабинетов на низком старте. Голос Лидии Николаевны за дверью смолк. Его сменили голоса одиннадцатиклассников.

Я на шаг сдвинулся вправо от входа в кабинет — за три секунды до того, как оттуда появился первый представитель одиннадцатого «А» класса. Парень узнал меня (после статей в газетах меня узнавали все старшеклассники сорок восьмой школы), поздоровался. Поздоровались со мной и шагнувшие вслед за ним через порог две симпатичные круглолицые девчонки. Они кокетливо улыбнулись — будто бы позабыли, что я всего лишь «десятиклашка». Одиннадцатиклассники выходили из кабинета один за другим, кивали мне, приветствовали устно, протягивали руки для рукопожатий. Поздоровалась со мной и Лена Зосимова.

Она удивлённо приподняла брови и спросила:

— Василий, ты меня ищешь?

— Рад тебя видеть, Лена, — сказал я. — Нет, сегодня я явился не к тебе. Жду нашу классную руководительницу.

Я указал на приоткрытую дверь кабинета.

Зосимова улыбнулась.

— Значит, мне повезло, что я тебя встретила, — заявила она. — Как раз вспоминала о тебе.

Лена поинтересовалась, как продвигалось выполнение моего комсомольского поручения. Я заверил комсорга, что уже сегодня вечером передам пригласительные открытки в отдел кадров завода. Ещё Зосимова сообщила, что в следующую субботу после уроков состоится первая «общая» репетиция праздничного концерта. Я пообещал, что мы с Черепановым непременно на эту репетицию явимся. Лена поздравила меня с выходом статьи в «Комсомольской правде», словно это была очередная похвальная грамота. Сказала, что я неплохо выглядел на фото в газете. Заявила, что припрятала дома одну газету — непременно сохранит её «на память».

Зосимову окликнули подруги — Лена попрощалась со мной и поспешила к одноклассницам. Я взглянул ей вслед. Задержал взгляд на раскачивавшихся в такт шагам девчонки заплетённых в толстую косу волосах. Заметил, что кончик косы будто бы поглаживал комсорга школы по ягодицам. Пожал руку очередному одиннадцатикласснику и вошёл в кабинет немецкого языка. Лидия Николаевна сидела за столом, делала запись в классном журнале. Она заметила меня, поздоровалась. Я взглянул на её лицо — отметил, что круги вокруг её глаз слегка посветлели (словно Некрасова сегодня ночью хорошо отдохнула). Прикрыл за собой дверь.

— Что случилось, Вася? — спросила учительница.

Должно быть, это «случилось» читалось у меня во взгляде.

— Здравствуйте, Лидия Николаевна. Хочу с вами поговорить.

Некрасова положила на журнал авторучку. Я отметил, что одиннадцатый «А» покинул класс в полном составе. Поднял с пола тетрадный лист — положил его на первую парту. Подошёл к учительскому столу, уселся на лавку за первую парту (занял место Нади-маленькой). Уточнил у Лидии Николаевны, нет ли у неё сейчас очередного занятия — Некрасова мне с иронией в голосе ответила, что «освободилась до понедельника». Я взглянул на учительницу и невольно вспомнил ту, восемнадцатилетнюю девушку Лиду, которую видел вчера на фотографии. Заодно я воскресил в памяти и улыбчивое лицо светловолосого танкиста.

Сказал:

— Лидия Николаевна, вы помните тот случай со сгоревшим школьным сараем?

Я кивнул в сторону окна и добавил:

— После которого моё лицо уже дважды появилось в газетах.

Учительница улыбнулась.

— Разумеется, Вася. Я видела, как ты вынес на руках из огня того мальчика, Колю Осинкина. Мне вчера сказали, что Колю уже выписали из больницы. На следующей неделе он снова пойдёт в школу.

Я вздохнул.

— Рад за него. Стране и нашему тракторному заводу нужны хорошие инженеры. Уверен, что из Осинкина в будущем получится именно такой: толковый. Но я сейчас не о том пятикласснике говорю. Я просто напомнил вам, Лидия Николаевна, о том случае. Помните, как Лёша Черепанов воскликнул, когда заметил пожар. А теперь задумайтесь, что сделал я сразу после Лёшиного сигнала?

— Ты среагировал быстрее нас всех, — ответила учительница. — Побежал к пожарному щиту и вернулся в класс с ломом в руках.

Я кивнул и спросил:

— Лидия Николаевна, вы не задумывались над тем, почему я принёс с собой именно лом? Не багор. Не ведро для воды, чтобы забрасывать с его помощью пожар снегом. Зачем я схватил лом?

— Ты же… говорил, что бросился тогда к сараю тушить пожар.

Некрасова чуть нахмурилась — будто силилась разгадать мои намёки.

Я усмехнулся.

— Что ещё я мог тогда сказать? Разумеется… бросился. С ломом в руках. Мой поступок многим бы показался идиотским. Если бы я тогда не вынес из сарая мальчишку. Осинкину тогда повезло, что я выбрал не ведро, а лом.

Учительница кивнула.

— Действительно, — сказала она, — повезло.

Она повернула голову, посмотрела за окно. Развалины сгоревшего сарая она не увидела: для этого ей пришлось бы подойти к окну и взглянуть вправо. Некрасова будто бы вспоминала, как я в январе распахнул окно и выпрыгнул из класса в сугроб.

— Вы верите в вещие сновидения, Лидия Николаевна? — спросил я.

— В сновидения? — удивилась учительница.

— Да, в вещие сны.

Я упёрся в столешницу парты локтями, чуть склонился вперёд — на десяток сантиметров приблизил своё лицо к лицу Некрасовой.

— Лидия Николаевна, вы помните, «Песнь о вещем Олеге» Александра Сергеевича Пушкина? — спросил я. — Скажи мне, кудесник, любимец богов, что сбудется в жизни со мною…

Некрасова кивнула и ответила:

— … Но примешь ты смерть от коня своего…

— Точно, — сказал я.

Посмотрел учительнице в глаза и спросил:

— Лидия Николаевна, а представьте, что я выбрал лом не случайно. А потому, что знал: в сарае заперт ребёнок. Потому и ринулся через окно: понимал, что важна каждая секунда.

Взгляд учительницы стал серьёзным.

— Вася, ты знал о том, что в сарае заперт Коля Осинкин? — спросила Лидия Николаевна. — Как ты об этом узнал? Ведь мы же выяснили, что завхоз запер его там случайно.

Я пожал плечами.

— Лидия Николаевна, как я мог об этом узнать? В тот день я мимо сарая не проходил: Лукины живут с другой стороны от школы. С Осинкиным я впервые встретился уже в сарае. Завхоза в тот понедельник я тоже не видел.

Я развёл руками.

— Разве что…

Я замолчал.

Всё так же смотрел Некрасовой в глаза.

— Что? — спросила учительница. — Вася, я пока не понимаю, на что ты намекаешь.

— Мы говорим о вещих снах, Лидия Николаевна, — сказал я.

Учительница моргнула.

— Хочешь сказать: ты увидел горящий сарай и запертого в нём мальчика во сне? — спросила она. — Потому и ты побежал за ломом? Ты был уверен, что Коля Осинкин оказался в ловушке? Ты спас его… неслучайно?

Я чуть откинулся назад, поднял над партой руки и показал Некрасовой свои ладони.

Сказал:

— Ничего подобного я не говорил. Это вы сами только что придумали. Лидия Николаевна, я рассказывал вам о поэзии Пушкина. Того, который Александр Сергеевич. От поэзии мы с вами перешли к обсуждению снов.

Я прижал ладони к столешнице и заявил:

— Лидия Николаевна, вы ведь сами мне только что рассказали, что сегодня ночью вам приснился странный сон. Волнительный сон, тревожный и очень реалистичный. Вы только что назвали этот сон вещим.

Некрасова удивлённо вскинула брови.

— Я рассказала? — переспросила она. — Какой ещё сон? Вася, я тебя не понимаю.

Учительница покачала головой.

— Лидия Николаевна, сегодня вам приснилось, что вы очутились в будущем, — сказал я, — перенеслись почти на двадцать пять лет вперёд. В своём сне вы снова приехали в деревню Полесье, которая недалеко от Бреста. Вам было почти семьдесят лет. А на календаре стояла дата: двадцать второе июня тысяча девятьсот девяносто первого года.

Глава 15

Задребезжал школьный звонок — я замолчал, но не отвёл взгляда от лица Лидии Николаевны. Видел, что мои слова учительницу смутили и озадачили. Окрашенные хной волосы Некрасовой блестели при свете ламп. Поблёскивали и глаза учительницы. Лидия Николаевна смотрела на меня настороженно. Я отметил, что мои слова всё же пробудили в ней любопытство. Сигнал звонка стих — будто бы расстроено скрипнула подо мной деревянная лавка.

— Ты сказал: двадцать второе июня тысяча девятьсот девяносто первого года? — спросила Некрасова.

Я кивнул.

— Да, вам приснилось, что прошло ровно пятьдесят лет со дня начала Великой Отечественной войны, — сообщил я. — Вы будто бы приехали к той братской могиле, где в сорок первом году похоронили вашего сына вместе с другими жертвами фашистской бомбёжки. Вы обнаружили, что власти возвели около той могилы настоящий мемориал. На новеньких плитах вы прочли знакомые фамилии тех людей, которые вместе с вами выехали в сторону Минска в том самом эшелоне. Вы снова увидели там фамилию своего сына. А ещё прочли там своё имя и фамилию. Лидия Николаевна, вы знаете, что в списках погибших у той братской могилы значитесь и вы?

Некрасова кивнула.

— Да… — сказала она. — Знаю. Вася, а ты как об этом узнал?

Я покачал головой.

Сообщил:

— Я об этом не знал. Вы мне об этом только что рассказали.

Учительница нахмурилась.

— Лидия Николаевна, — сказал я, — почему вы не настояли на том, чтобы те списки исправили?

Некрасова дёрнула плечом, чуть заметно улыбнулась.

— Зачем? — спросила она. — Вася, я ведь в тот день тоже умерла: там, в вагоне поезда, вместе с Колей. После той бомбёжки у меня полностью поседели волосы. Я за несколько минут прожила всю оставшуюся жизнь. С того дня я больше не живу — я доживаю.

Лидия Николаевна покачала головой.

— Да и не так просто исправить те списки на каменных плитах, — сказала она. — Они ведь не чернилами написаны. Пусть всё остаётся, как есть. Не знаю, где меня похоронят. Но я хочу, чтобы моё имя значилось и там: рядом с именем моего сына.

Я вздохнул и продолжил:

— Лидия Николаевна, вопрос о той ошибке в списках задал вам во сне мужчина, которого вы встретили около Полесского мемориала. Вы этого мужчину сразу узнали. Несмотря на то, что с момента вашей предыдущей встречи он постарел на пятьдесят лет, а его лицо обезобразили шрамы от старых ожогов. Вот только вы не сразу поверили своим глазам. Как и тот мужчина, который при виде вас будто бы потерял дар речи. И вы сказали мужчине в ответ те же слова, которые произнесли сейчас: о том, что предыдущие пятьдесят лет вы не жили, а доживали. Знаете, что удивительно? Мужчина сказал вам, что он почти пятьдесят лет испытывал те же чувства.

Мне показалось, что глаза учительницы заблестели ярче, чем в начале моего монолога.

— Вася, я не понимаю… — сказала Лидия Николаевна. — Какой ещё мужчина?

На слове «мужчина» её голос совершенно точно дрогнул.

— Он представился вам, как Леонид Аристархович Некрасов…

— Лёня?

— … Вас его слова не удивили. Потому что вы узнали своего мужа сразу, как только увидели его среди людей, явившихся к Полесскому мемориалу. Он тоже вас узнал. И сразу рванул к вам через толпу. Потом он вам признался, что при виде вас у него едва не остановилось сердце. Ещё он сказал, что за пятьдесят лет вы почти не изменились. А ещё он сообщил, что приезжал в деревню Полесье каждый год, после освобождения в сорок седьмом году из фильтрационного лагеря для бывших военнопленных. Он приходил к братской могиле, всякий раз оставлял цветы около каменной таблички: той самой, где было написано ваше имя и имя вашего сына.

По щеке учительницы скользнула подкрашенная чёрной тушью слеза.

— Что ты такое говоришь, Вася? — спросила Некрасова

— Пересказываю ваш сон, Лидия Николаевна, — ответил я. — В том сне вы много разговаривали со своим постаревшим мужем. Рассказали ему о своей жизни. Слушали его рассказы. Вы оба недоумевали: как так получилось, что вы на пять десятков лет потеряли друг друга. Оказалось, что вы мужа и не искали. Потому что у вас в шкафу хранилась похоронка. А ваш муж видел вас и вашего общего сына в списке погибших при бомбёжке эшелона в сорок первом году. Поэтому не сомневался в том, что вы умерли. Но вы оба ежегодно приезжали в деревню Полесье. Вот только вы бывали там в разное время. До тысяча девятьсот девяносто первого года.

Лидия Николаевна судорожно вздохнула.

— Муж в том сне рассказал вам историю своей жизни, — сообщил я. — От него вы узнали, что в июне сорок первого года его танк подбили. Но он выбрался из горящей машины. Сутки он пролежал в яме около дороги, пока его не подобрали деревенские жители. Почти две недели они лечили вашего раненного мужа и прятали его на сеновале. Но немцы его всё же обнаружили: с ещё не зажившими ожогами на теле. Леонид Аристархович попал в плен, его отконвоировали в лагерь для военнопленных. В том лагере он находился семь месяцев. Зимой сорок второго года он организовал побег. Вместе с другими бывшими военнопленными создал партизанский отряд.

Я смотрел на бледное лицо учительницы, говорил:

— Весной сорок третьего года ваш муж вывел свой отряд на встречу с действующими частями Советской армии. Там его арестовали, разжаловали в рядовые. Он вернулся на фронт в составе штрафной роты. Летом, во время Витебско-Оршанской операции он вновь был ранен и снова угодил в плен. На этот раз вашего мужа, вместе с другими военнопленными, вывезли в Германию. Из концентрационного лагеря его освободили в сорок пятом году наступавшие на Берлин советские войска. Леонид Аристархович вернулся в Советский Союз. До сорок седьмого года он находился в нашем фильтрационном лагере для бывших военнопленных.

С подбородка Некрасовой сорвалась большая слеза — она упала классный журнал одиннадцатого «А» класса.

— Вася, — тихо сказала Лидия Николаевна, — зачем ты мне всё это говоришь?

Я пожал плечами.

Заявил:

— Пересказываю ваш сон. Чтобы вы не забыли подробностей. Кто знает, Лидия Николаевна: может, этот ваш сон как раз и окажется вещим. Ведь проверить его правдивость несложно. Муж в том сне рассказал вам, что после освобождения из лагеря он очутился в посёлке Гавриково Новосибирской области. Там он работал трактористом до середины семидесятых годов. В семьдесят пятом году ваш муж перебрался в Новосибирск, до выхода на пенсию работал шофёром на продовольственной базе. Во второй раз он не женился, детьми не обзавёлся. Во время отпусков ездил из Новосибирска в Брест: приносил цветы на кладбище около деревни Полесье.

Я развёл руками.

— Лидия Николаевна, я понятия не имею, почему вы именно мне пересказали свой сон. Но я согласен с вами: вещие сны бывают. Ведь об этом ещё Пушкин в своих стихотворениях писал. Посёлок Гавриково в Новосибирской области — это далеко от Кировозаводска. Но ведь и туда доставляют письма. Так почему бы вам не отправить туда запрос? Ведь это же несложно и совсем недорого. Полностью поддерживаю эту вашу идею. И не считаю её глупой или смешной. Ведь Коля Осинкин всё же оказался в том сарае. Не так ли, Лидия Николаевна? Так почему бы не проверить и ваш сон? Или вы дождётесь девяносто первого года?

Лидия Николаевна вдруг напряглась, чуть подалась вперёд.

Под её ладонью смялась страница классного журнала.

— Василий, — сказала Некрасова, — у тебя есть информация…

— Нет.

Я снова вскинул руки в защитном жесте.

Заявил:

— Никакой информации у меня нет, Лидия Николаевна. Откуда бы она у меня появилась? Разве что из этого вашего сна.

— Но ведь ты сказал, что…

— Я ничего такого не говорил, Лидия Николаевна. Вам показалось.

С подбородка учительницы вновь сорвалась слеза — она блестела подобно бриллианту, пока летела к столу.

— Лидия Николаевна, я лишь предложил проверить ВАШ сон, — сказал я. — Ведь это же несложно. Нужно лишь отправить запрос. Что вы в таком случае потеряете? Ничего. Потратитесь на конверт и на марку. Но есть и другой вариант. Совершенно сумасшедший. Можно купить билет до Новосибирска. От Новосибирска добраться до этого богом забытого Гавриково. В администрации посёлка вам совершенно точно скажут, где найти тракториста Леонида Аристарховича Некрасова. Такой вариант поиска приснившегося вам этой ночью мужа выглядит безумством. Но если вы, Лидия Николаевна, на него всё же решитесь…

Я щёлкнул пряжками, вынул из портфеля сложенные пополам десятирублёвые купюры. Протянул руку — положил банкноты на учительский стол.

Некрасова растерянно взглянула на деньги.

— Что это? — спросила она.

— Здесь двести рублей, — сообщил я. — На поездку в Новосибирск вам хватит.

Закрыл портфель, улыбнулся.

— На какую поездку? — сказала учительница. — Вася, что ты такое говоришь? Я ничего не понимаю.

В голосе Некрасовой мне послышались жалобные нотки.

Я поднял на уровень плеч кисти рук с растопыренными пальцами, сказал:

— Я ничего вам не говорил, Лидия Николаевна. Запомните это. Кому бы вы ни сказали об этом нашем разговоре, я назову вас лгуньей. Понимаете? Это ВАШ сон, и ВАША идея отыскать приснившегося вам сегодня мужа. Я тут вообще не при чём. Меня, пожалуйста, не впутывайте в эту историю. Я ни о чём не знаю, и никому ни о чём не расскажу.

Я выбрался из-за парты.

— Приятно было поговорить с вами, Лидия Николаевна, — сказал я.

Тут же добавил:

— Вы только запишите: посёлок Гавриково Новосибирской области, тракторист Леонид Аристархович Некрасов.

* * *

Иришка встретила меня вопросом:

— Вася, мы пожалуемся на того алкаша в милицию?

Лукина прошла следом за мной в спальню. Остановилась около шкафа, разделявшего комнату на две части. Подпёрла кулаками бока. Я поставил портфель на пол рядом с письменным столом. Взглянул на сидевших около окна Черепанова и Степанову. Они уже заняли места в зрительном зале: дожидались, когда я начну очередной сеанс чтения книги Гамильтона.

— Какого алкаша? — спросил я.

Повернулся к Лукиной.

— Того, который портит жизнь нашей классухе, — ответила Иришка. — Надя и Лёша мне всё рассказали. Я согласна с ними: мы не должны бездействовать. Если хотите, я сама поговорю с Тюляевым. Попрошу, чтобы он посоветовался со своим отцом. Я не верю, что Генка разболтает об этом деле. Это Клубничкина по школе сплетни распускает!

Я повторил:

— Пока мы ничего не предпримем. Подождите до понедельника.

— Почему? — спросила Лукина. — Вася, что случится в понедельник?

Я улыбнулся и заявил:

— Сестрёнка, я не распускаю слухи, как Клубничкина. На следующей неделе сами всё узнаете.

* * *

Я пересказал три главы романа «Звёздные короли», прежде чем вернулись с работы Иришкины родители. В квартиру они вошли шумно. Громко хлопнули дверью. Я прервал свой рассказ, прислушался к доносившимся уже из гостиной громким голосам Виктора Семёновича и Веры Петровны. Заметил, как лежавшая рядом со мной на кровати Лукина удивлённо вскинула брови.

— Они что там… напились, что ли? — произнесла Иришка.

Моя двоюродная сестра вскочила с кровати, поспешила к родителям. Надя и Лёша печально вздохнули: сообразили, что продолжение приключений Джона Гордона в звёздных королевствах далёкого будущего сегодня уже не услышат. Я приподнялся на локтях и слушал то ли споры, то ли ругань Иришкиных родителей. Сообразил, что ещё не видел Виктора Семёновича пьяным.

В комнату вернулась Лукина.

Она поманила нас рукой и сказала:

— Вася, ребята, идите сюда. Полюбуйтесь.

Черепанов и Степанова неохотно поднялись со стульев, взглянули на меня. Я пожал плечами, свесил ноги с кровати и сунул пальцы в тапки. Лукина не прикрыла дверь — голоса её родителей звучали отчётливо. Я сообразил: Виктор Семёнович не ругался с женой — это Вера Петровна вымещала на муже своё недовольство. Я взбодрил улыбкой Лёшу и Надю, пошел следом за сестрой.

Первым делом я в гостиной увидел слегка смущённого, но всё же буквально светившегося от счастья и гордости Иришкиного отца. Виктор Семёнович замер коло дивана с курительной трубкой в руке. Он улыбался и будто бы не слышал длинные тирады своей супруги. Лукин чуть щурил правый глаз и смотрел в сторону телевизора, где на полу блистал чистыми стёклами новенький аквариум.

Виктор Семёнович увидел меня, горделиво приосанился.

Он указал на аквариум трубкой и спросил:

— Ну? Как вам мой новый красавец? Объём почти сто двадцать литров! В нём не только для барбусов, в нём и для гурами места хватит. Мужики на заводе его три дня испытывали — не протекает. Хоть сейчас можно рыб запускать…

Лукин взглянул на жену и поспешно добавил:

— После ужина, разумеется.

* * *

Появление в квартире Лукиных нового аквариума стало неожиданностью для всех её обитателей, кроме Виктора Семёновича. Оказалось, что Иришкин отец ещё два дня назад поставил отстаиваться воду в вёдрах и в тазах. Я только теперь сообразил, что Лукин собирался не просто сменить воду в старом аквариуме — он заранее запланировал на вечер субботы переезд рыб в новое жилище. Этому обстоятельству меньше всех обрадовалась Вера Петровна. Я сообразил, что она до последнего момента надеялась: новый аквариум навсегда останется лишь в мечтах её мужа.

Степанова и Черепанов ушли. Я в компании Лукиных поужинал в гостиной. Иришка сегодня исполнила роль официантки: она накрывала на стол и уносила пустую посуду. Делала она это в одиночестве. Потому что Вера Петровна изображала то праведный гнев, то предынфарктное состояние. Виктор Семёнович без особого аппетита ел тушёную картошку, невпопад отвечал на вопросы жены, бросал наполненные восторгом и обожанием взгляды на свой новый аквариум. Он даже позабыл о трубке: ни разу не прикоснулся к ней за время ужина — снова взял её в руку, лишь когда допил чай.

После чаепития Вера Петровна уселась в кресло у телевизора, демонстративно уставилась в экран (она будто не замечала той суеты, что началась в квартире). С моёй помощью Виктор Семёнович перенёс новый аквариум в ванную, промыл его раствором пищевой соды. В это время Иришка вооружилась сачком — вылавливала рыб и пересаживала их в банки с водой. Растения из старого аквариума Иришкин отец поместил в старую кастрюлю. Доверил их промывку мне — я плескался в раковине на кухне, словно мыл зелень для овощного салата. Виктор Семёнович тем временем почистил в ванной комнате аквариумный грунт.

Новый аквариум мы водрузили на место старого едва ли не под торжественные фанфары — даже Вера Петровна повернула голову и взглянула на его вымытые до блеска стёкла. Раскладывал по дну грунт и рассаживал растения Виктор Семёнович: ни мне, ни Иришке он это ответственное дело не доверил. Зато он поручил мне таскать вёдра с водой. Виктор Семёнович всё же уступил своей дочери право запустить в аквариум первых рыб (хотя он первым делом предложил эту привилегию жене — та от неё горделиво отказалась). Я наблюдал из-за Иришкиной спины, как плюхнулись в воду чёрно-оранжевые меченосцы.

Новый аквариум занял в квартире не намного больше места, чем занимал старый (который сейчас обсыхал в ванне). Он был заметно выше прежнего и на полтора десятка сантиметров шире. Сейчас он казался полупустым — об этом вслух сказала Иришка. Виктор Семёнович не ответил на слова дочери. Но он загадочно улыбнулся, хитро сощурил глаза и закусил загубник курительной трубки. Последствия смены аквариума мы ликвидировали быстро и дружно. Не дружила с нами сегодня вечером только Вера Петровна — она искоса посматривала на нас, сидя в кресле, недовольно поджимала губы.

— Ну, вот и всё, — выдохнул Виктор Семёнович.

Он уселся на диван между мной и Иришкой. Взглянул на новый аквариум, внутри которого метались ошарашенные простором рыбы.

Перевёл взгляд на жену и заявил:

— Верочка, ну ведь красиво же! Тебе нравится?

Вера Петровна всё же оторвала взгляд от экрана телевизора и посмотрела на новый аквариум.

— Нормально, — сквозь зубы процедила она.

Иришка и её отец просияли от радости.

* * *

Вечером я всё же отдал Виктору Семёновичу заполненные моими одноклассниками пригласительные открытки (только для мужчин). Сказал Лукину, что женщинам открытки я раздам сам. Иришкин отец кивнул и сообщил: ему уже рассказали о проводимом в нашей школе конкурсе на лучшего физрука. Я порадовался, что об этом конкурсе Лукин упомянул после того, как звякнул в прихожей звонок, и Иришка помчалась открывать дверь (о «конкурсе красоты» я ей пока не рассказал).

Иришка вернулась в гостиную — я отметил, что из её взгляда исчезла сонливость.

— Вася, — сказала она, — это к тебе.

— Кто? — поинтересовался я.

Иришка склонилась к моей голове (я сидел на диване), прошептала:

— Лидия Николаевна пришла. Наша класуха.

* * *

Некрасова не вошла в прихожую — я вышел к ней на лестничную площадку.

Вдохнул запах табачного дыма. Взглянул на будто бы воспалённые глаза Лидии Николаевны.

Прикрыл за своей спиной дверь.

— Добрый вечер, Лидия Николаевна, — сказал я. — Что случилось?

Некрасова подошла ко мне на расстояние вытянутой руки, запрокинула голову, впилась в моё лицо взглядом.

Я почувствовал запашок валерианы.

— Вася, скажи, — попросила Некрасова, — ты действительно знаешь, что Лёня жив?

Я вздохнул, пожал плечами.

— Лидия Николаевна, я не понимаю, о чём вы говорите.

Некрасова судорожно сглотнула, холодными кончиками пальцев прикоснулась к моему плечу.

— Васенька, ты только скажи: да или нет.

Я тихо ответил:

— Да.

Лидия Николаевна отдёрнула от меня руку, прижала ладонь к своей груди.

По её щекам потекли слёзы, но она улыбнулась.

— Я ведь чувствовала, — произнесла Некрасова. — Чувствовала…

— Лидия Николаевна, я вам ничего не…

Некрасова вскинула руку, прикрыла пальцами мои губы.

— Я помню, Вася, — сказала она. — Ты тут не при чём. Лёня мне приснился. Мне. Прошлой ночью. Живой. Он мне раньше часто снился. Я же не думала…

Лидия Николаевна убрала от моего лица руку. Шагнула ко мне. Привстала на цыпочки и поцеловала меня в щёку.

— Спасибо тебе, Вася, — шепнула Некрасова.

Чуть громче добавила:

— Деньги я тебе обязательно верну. Честное слово.

Она развернулась и поспешила к ступеням.

Я вернулся в квартиру — в прихожей у порога столкнулся с Иришкой.

— Вася, о каких деньгах она говорила? — спросила Лукина.

— Деньги дал ей в долг.

— Зачем?

— Догони её и сама об этом спроси, — предложил я, — если тебе это интересно.

Иришка обиженно надула губы.

Она не погналась за Лидией Николаевной.

Глава 16

В субботу вечером я взял у Иришкиного отца послевоенную карту города — карандашом пометил на ней адреса женщин, которым я намеревался доставить приглашения. Обнаружил, что пять приглашённых на концерт работниц тракторного завода жили недалеко друг от друга. Четыре других адреса находились тоже в одном районе. Эти девять адресов я и выбрал своими целями на воскресенье: прикинул, что запросто обойду их за один выходной.

«Девять, — считал я. — Плюс те четыре, которые уже проголосовали за самого красивого физрука сорок восьмой кировозаводской школы. Мне останется посетить на следующей неделе меньше половины списка. Прекрасно. По всему выходит, что со своей задачей я до начала концерта справлюсь».

* * *

В воскресенье утром за мной зашёл Лёша Черепанов: он ещё вчера вызвался сопровождать меня в походе по городу. Черепанов первым делом прошёл в гостиную к аквариуму — осмотрел его со всех сторон. Заявили дежурившему с самого утра в кресле гостиной Виктору Семёновичу, что новый аквариум «намного лучше» прежнего. Чем пробудил радость во взгляде Иришкиного отца, но не расстроил копошившуюся на кухне Веру Петровну: говорил Алексей тихо.

Лёша беседовал с Иришкой и с её отцом, пока я одевался.

Я вышел к ним с портфелем в руках (куда ещё вчера вечером положил карту города, пригласительные открытки и тетрадь с портретами учителей). Сообщил, что готов к путешествию.

* * *

До пересечения улицы Ленина с улицей Максима Горького мы двадцать минут тряслись в трамвае, который останавливался едва ли не около каждого столба. Людей в трамвае было немного: воскресенье. Мы с Черепановым сидели на лавке. Я слушал приводимые Лёшей доводы в пользу того, почему нашей стране уже в ближайшем будущем следовало обзавестись жилыми станциями сперва на Луне, а затем в поясе астероидов. Лунную базу Черепанов считал первым шагом к освоению других солнечных систем. В своих рассказах он уже нашёл способы добыть на лунной поверхности воду. Эту воду он преобразовывал в кислород и водород — газы, необходимые для оснащения стартующих к «дальнему космосу» космических кораблей.

* * *

Я в очередной раз убедился, что Кировозаводск лишь казался мне «деревней» — это ощущение у меня сложилось после жизни в Москве и в Берлине. Но по площади и по количеству населения Кировозаводск был вполне приличным областным городом. Первые пять адресов мы с Черепановым обошли за три с половиной часа.

Три из пяти женщин узнали в Илье Муромце мужа поварихи из заводской столовой. Но ни одна не вспомнила его имя. Все они признали Илью Фёдоровича «главным красавцем» — позади портрета Иванова появились ещё пять плюсов. Ни Васильич, ни Фомич ни одной из этих дамочек не показались ни знакомыми, ни симпатичными.

Лёше Черепанову понравилась идея конкурса на самого красивого учителя физкультуры нашей сорок восьмой школы. Вот только Алексея слегка расстроил тот факт, что интрига в конкурсе почти исчезла: Илья Муромец опережал конкурентов на девять плюсов. Хотя у его соперников ещё оставались шансы на победу: теоретические.

Первая же из женщин, опрошенных нами во втором посещенном сегодня районе города, возродила интригу: она присудила первый «плюс» Евгениеву Эдуарду Васильевичу. Но три другие работницы завода окончательно оформили победу Ильи Муромца: они выбрали Иванова в качестве главного красавца и припомнили, где работала его жена.

— Всё, — сказал Черепанов, когда мы уселись на лавку в трамвае. — Другим тёткам портреты можно и не показывать. Понятно, что Муромец победил. Что они в нём нашли? Лично мне кажется: он ничем не лучше того же Васильича.

Я усмехнулся и ответил:

— Это ты, Лёша, его таким красавцем нарисовал. Ты собственноручно обеспечил Илье Фёдоровичу победу. Но портреты мы покажем всем. Иначе женщины обидятся, что мы их мнение не учли. Ведь они уже все слышали о нашем конкурсе.

* * *

Сегодня мой пересказ книги Эдмонда Гамильтона слушали не только Лёша, Иришка и Надя — к нам в комнату пришёл и Виктор Семёнович (он оставил в гостиной без присмотра свой ненаглядный аквариум). Финальные главы романа я повторил вслед за Эммой меньше чем за полтора часа. Отметил, что Эмма выбрала изначальный текст романа — не тот, в концовку которого Гамильтон внёс изменения перед выходом в свет романа «Возвращение к звёздам».

— … Джон Гордон не возражал, — произнёс я. — Он искал всего лишь приключения. Но нашёл нечто гораздо большее. Он многое повидал, но нигде ему не было так хорошо, как здесь и сейчас. Он сидел с ней рядом, и они вместе смотрели на звёзды, которые блестели в небе над мирными огнями Нью-Йорка.

Я вздохнул и сообщил:

— Конец.

Лежавшая рядом со мной на кровати Иришка тоскливо вздохнула. Лёша и Надя переглянулись, словно мысленно обменялись впечатлениями о концовке романа. Виктор Семёнович высказал свои впечатления вслух.

Он вынул изо рта трубку и сказал:

— М-да. Красиво.

— Жалко, что всё закончилось, — заявил Черепанов.

— Согласна с тобой, — выдохнула Надя.

— Мне говорили, что Гамильтон запланировал продолжение этого романа, — сообщил я. — Пообещал, что напишет его к шестьдесят девятому году. Для этого он слегка изменит концовку первой части.

— К шестьдесят девятому! — повторил Черепанов. — Это ж сколько ждать! Юрий Гагарин к тому времени уже наш флаг на Луне поставит. А Гамильтон только планирует. Медленно пишет этот товарищ Гамильтон!

— Согласна с тобой, Лёша, — добавила Надя Степанова.

* * *

Вера Петровна и Виктор Семёнович пожелали нам спокойной ночи и закрылись в своей спальне. Я слышал их приглушённые стенами голоса: Иришкина мама снова отчитывала мужа — тот будто нехотя отвечал ей короткими фразами. Иришка уселась на кровать, шуршала страницами газеты «Правда»: готовилась к завтрашней политинформации. Я развернул на столе карту, прикидывал маршруты до ещё не посещённых мной работниц тракторного завода, указанных в списке приглашённых на школьный концерт. Посматривал я и на сам список. Особенно на значившуюся в нём фамилию «Иванова».

«Эмма, ты случайно не знаешь, — сказал я, — эта гражданка Наталья Иванова — не та ли самая повариха, жена нашего Ильи Муромца?»

«Господин Шульц, найдено сто семнадцать тысяч двести пять упоминаний о Наталье Ивановой…»

«Стоп, Эмма. Всего сто семнадцать тысяч? Мне казалось, что Наташ Ивановых значительно больше. Наверное, ты не заглянула в русскоязычную часть интернета: пощадила мой разум. Там упоминая о Наташах Ивановых исчислялись бы в миллионах. Но хоть одна из них в твоих этих „упоминаниях“ была замужем за Ильёй Фёдоровичем, учителем физкультуры из сорок восьмой кировозаводской школы?»

«Господин Шульц, полного совпадения всех заданных для поиска параметров не найдено. Обнаружено…»

«Стоп. Я понял, Эмма. Сам поеду к этой Наташе. Завтра же».

Я открыл тетрадь с портретами физруков на первой странице, посмотрел на будто бы сонные глаза усатого Ильи Муромца.

«Эмма, пока ни одна из заводских дамочек не опознала никого, кроме Муромца. Васильич и Фомич с тракторным заводом будто бы никак не связаны. А вот у Ильи Фёдоровича повод для ревности может и найтись. Кто знает, какие у него сейчас отношения с женой. Вот только Иванов никак не похож на Отелло. Не представляю его в приступе гнева. Мне кажется, что Муромец постоянно сонный».

Я откинулся на спинку стула, зевнул.

«Ладно, — сказал я. — Как говорится, в тихом омуте черти водятся. Быть может, наш Муромец и есть тот самый омут. Поглядим. Завтра я поеду к Ивановой. Там и узнаем, явится ли жена нашего Ильи Фёдоровича на концерт. А пока Илья Муромец — главный претендент на роль физрука-убийцы. Мне так кажется. Но не опрошено пока девять женщин. Посмотрим, что они нам сообщат».

* * *

В понедельник мы с Иришкой вошли в школу — я заметил пятиклассника Колю Осинкина, дежурившего в вестибюле рядом с настенным ростовым зеркалом. Рядом с Колей стояла невысокая темноволосая женщина в коротком пальто. Женщина и пятиклассник спорили — меня они не увидели. Но они направились ко мне сразу же, как только мы с Лукиной вышли из гардероба.

Женщина назвалась Колиной мамой. Поблагодарила меня за спасение её сына. Пустила слезу, отвесила Николаю подзатыльник. Потребовала, чтобы Николай Осинкин тоже произнёс благодарственную речь. Что Коля и сделал — сбивчиво, смущённо, разглядывая носы своих ботинок. Колина мама пожала мне руку. Обменялся я рукопожатиями и с её сыном.

— В сарае-то ты как оказался? — спросила Иришка у Осинкина.

Коля шмыгнул носом и ответил:

— С другом поспорил. Мы в разведчиков играли.

Он снова опустил взгляд.

— Договаривай! — строгим голосом потребовала его мама. — Говори, о чём спорили.

Коля дёрнул плечами и сообщил:

— Я сказал, что… вынесу из сарая пачку папирос…

— Украду, — поправила его женщина.

— Украду, — послушно повторил Коля. — У завхоза пачки с папиросами там, в шкафу лежали. Я зашёл. А он меня запер.

Осинкин вздохнул.

— На что хоть спорили? — спросила Иришка.

— На щелбан, — сообщил Коля.

Лукина покачала головой и поинтересовалась:

— Получил ты уже свой щелбан?

Коля вздохнул.

Женщина дёрнула его за плечо и потребовала:

— Отвечай, когда тебя спрашивают.

Николай качнул головой.

— Не, не получил, — произнёс он.

— Значит, ещё получишь, — сказала Иришка.

Осинкин поднял на неё глаза — я заметил в них озорной блеск.

— Не, не получу, — сообщил Коля.

Осинкин указал на меня рукой и добавил:

— Папиросы у меня в кармане лежали, когда он меня из сарая вынес.

* * *

Я вошёл в класс — Черепанов уже сидел за партой. Я отметил, что учителя в кабинете пока не было. Но Надя Степанова уже положила на учительский стол классный журнал и ключ от кабинета. Степанова махнула нам рукой, едва мы с Иришкой переступили порог. В мою сторону тут же потянулись руки одноклассников (для рукопожатий). Я добрался до своего места, уселся на лавку. Увидел: Черепанов рисовал в тетради. Лёша старательно выводил детали экзотического ландшафта, на фоне которого стояли четыре космонавта. Я взглянул на лица персонажей рисунка. Узнал всех четверых: себя, Черепанова, Иришку и Надю-маленькую. Снова пробежался по рисунку взглядом. Но Свету Клубничкину там не нашёл.

Алексей поздоровался со мной.

Он ткнул карандашом в тетрадную страницу и сообщил:

— Это мы гуляем по планете звёздного королевства.

— Черепанов, а почему я тут ниже тебя ростом? — спросила заглянувшая в Лёшин рисунок Иришка.

— Потому что я на камень наступил, — ответил Алексей. — Просто камень в траве не видно.

— А почему это…

Иришка не договорила — её прервала трель звонка на урок.

Лукина тут же отвернулась и посмотрела сперва на учительский стол, а потом на дверь. Похожим образом повели себя все ученики десятого «Б» класса. В том числе и я.

— А где Лидия Николаевна? — озвучила общий вопрос Надя Веретенникова.

По классу прокатились удивлённые шепотки.

Но они тут же смолкли: в кабинет вошла директриса Клавдия Ивановна Кульженко. А следом за ней будто бы неохотно порог переступил Максим Григорьевич, наш учитель литературы.

Десятый «Б», будто по команде, встал со своих мест и замер около парт.

Директриса прошла к первой парте среднего ряда и поприветствовала нас.

Мы ответили ей:

— Здравствуйте, Клавдия Ивановна.

Несколько голосов добавили:

— … И Максим Григорьевич.

Учитель литературы блеснул крупными зубами, кивнул нам, поправил на своём лице очки.

— А где Лидия Николаевна? — снова сказала Надя-большая.

Клавдия Ивановна взглянула на нашего комсорга — Надя Веретенникова втянула голову в плечи.

Директриса объявила, что Лидия Николаевна «какое-то время» не будет вести у нас уроки. Сообщила, что наша классная руководительница уехала из города «по семейным обстоятельствам». Клавдия Ивановна известила нас, что вместо занятий по немецкому языку нам в расписание «временно» поставят другие предметы.

— Замещать вашего классного руководителя до возвращения Лидии Николаевны будет Максим Григорьевич, — сказала директриса.

Кролик радостно сверкнул зубами и линзами очков, чуть склонился в шуточном поклоне.

Клавдия Ивановна взглянула на часы.

— Сейчас у вас классный час, — сообщила она и нам, и Максиму Григорьевичу. — Занимайтесь.

Она снова пробежалась строгим взглядом по лицам десятиклассников. Не попрощавшись с нами, вышла из класса. Прикрыла за собой дверь. Максим Григорьевич подошёл к учительскому столу, открыл классный журнал. Перевернул страницы пробежался взглядом по строкам. Я заметил в его действиях нерешительность и смущение.

Кролик вновь улыбнулся нам и сказал:

— Первым уроком у вас классный час. Чем вы на этом уроке обычно занимаетесь?

Он взглянул на Надю Степанову, которая сидела на первой парте рядом с учительским столом.

— В начале классного часа мы проводим политинформацию, — сообщила Надя-маленькая.

— Прекрасно! — обрадовался учитель.

Поправил очки и спросил:

— Кто у вас политинформатор?

Иришка подняла руку.

— Я, — ответила она.

— Лукина, — сказал Максим Григорьевич. — Прекрасно. Я, почему-то, так и думал. Сразу говорю вам, товарищи будущие выпускники, что после классного часа у вас состоится урок литературы. Уверен, вы рады этому не меньше, чем я. Приготовьтесь к тому, что мы с вами на следующем уроке снова окунёмся в творчество Максима Горького.

Кролик хмыкнул, уселся за стол, скрестил на груди руки.

— Начинай, Лукина, — сказал он. — Мы с удовольствием послушаем, о политической обстановке в нашей стране и в мире в целом.

Иришка встала с лавки, зашуршала газетой.

— Создатели космической станции «Луна-9» посвящают её успешный полёт двадцать третьему съезду КПСС, — объявила Иришка. — По сообщению ТАСС, «Луна-9» продолжает обзор лунной поверхности…

Черепанов склонился в мою сторону и прошептал:

— Вася, ты хоть что-нибудь понял? Какие это у нашей классухи возникли «семейные обстоятельства»? Ведь у неё же нет семьи.

* * *

После уроков я заметил, что Надя-маленькая будто не решалась к нам подойти. Она посматривала на меня, на Черепанова и на Иришку. Но словно вдруг почувствовала себя чужой: шагала к гардеробу чуть в стороне от нас.

Я окликнул её, махнул рукой.

Спросил:

— Надя, ты с нами сегодня пойдёшь?

Степанова пожала плечами и неуверенно ответила:

— Так… книга же закончилась.

— Закончилась, — согласился я. — Сегодня мы с Лёшей репетировать будем. В субботу первая общая репетиция концерта. А Алексей уже неделю за пианино не садился. Составишь нам компанию? Или спешишь домой?

Надя-маленькая помотала головой.

— Нет, не спешу.

Она неуверенно улыбнулась.

— Вот и прекрасно, — заявили я. — Будете с Иришкой нашими слушателями.

* * *

Репетировали мы до возвращения с работы Иришкиных родителей. За это время Черепанов повторил все приготовленные для концерта мелодии. Он отыграл песни для танцевального вечера («Чёрный кот» и «Песню о медведях»). Уже по сложившейся традиции мы хором проорали «Таких не берут в космонавты». Показал я Черепанову и несколько новых музыкальных композиций, которые записал в новенькую нотную тетрадь. Пояснил Алексею, что приуроченный к двадцать третьему февраля концерт не последний — новые песни в запасе нам не помешают.

Черепанов и Степанова ушли — они отправились по домам трудиться над внезапно свалившимся на нас сегодня сочинением по творчеству Максима Горького. Иришка тоже уселась за уроки. Я выпил на кухне чай в компании Виктора Семёновича (обсудил с ним поведение мраморных гурами). Заменил в школьном портфеле учебники на тетрадь с портретами физруков, натянул верхнюю одежду. Снова побрёл к трамвайной остановке. Мысленно я по пути к остановке ругал пока незнакомую мне Наталью Иванову за то, что она жила едва ли не в часе езды от сорок восьмой школы.

* * *

Наталья Андреевна Иванова проживала в относительно новом пятиэтажном доме (на фасаде дома красовалась дата постройки: «1961 год»). Виноградная лоза у дома дотянулась пока только до балконов трёх первых этажей (но и там она не полностью оплела металлические решётки). Высаженные во дворе деревья (каштаны и тополя) сейчас выглядели невысокими и чахлыми.

Около первого подъезда дома я заметил престижный в нынешние времена голубой автомобиль ГАЗ-21 «Волга». Прошёлся ко второму подъезду, поднялся по ступеням на третий этаж. Представил, как разволновался бы сейчас Черепанов: Лёша в воскресенье подходил к квартирам работниц завода с тревогой и настороженностью во взгляде, словно к кабинету директора школы.

Я нажал на кнопку звонка — дверь неожиданно быстро приоткрылась. У порога квартиры я увидел невысокую полноватую женщину, поздоровался. Проговорил уже заученные до автоматизма фразы: представился посыльным от комитета комсомола сорок восьмой школы, сообщил цель своего визита. Объяснил, что разыскиваю Наталью Андреевну Иванову.

— Это я Наталья Андреевна, — заявила женщина.

Я вручил ей открытку приглашение, предъявил ей тетрадь с портретами учителей.

Иванова загадочно улыбнулась, обернулась и прокричала:

— Илюша! Поди сюда. Тут комсомолец с твоим портретом явился.

Глава 17

Наталья Иванова смотрела мне в лицо, хитро улыбалась. Я увидел, как в её ушах сверкнули золотые серьги в виде маленьких листьев. На безымянном пальце женщины рассмотрел обручальное кольцо. Взглянул на оклеенные бежевыми обоями стены прихожей, на стеклянный плафон люстры (свисавшей с потолка), на полосатую ковровую дорожку (смявшуюся под ногами хозяйки квартиры). Отметил, что жилище Ивановых выглядело богато (по нынешним временам). Вдохнул запах жареных котлет, что в воздухе лестничной площадки смешался с запашком табачного дыма.

Услышал скрип половиц, увидел шагнувшего в прихожую Илью Фёдоровича Иванова. Сразу сообразил, что Илья Муромец выглядел необычно. Хотя его причёска и усы не изменились. Сперва я подумал, что непривычно смотрелся красный кухонный фартук, сменивший на физруке кофту спортивного костюма. Но тут же сообразил: взгляд Иванова сейчас не казался сонным (будто Муромец выспался днём во время уроков). Илья Фёдорович взмахнул большой металлической лопаткой, испачканной чуть потемневшей мукой. Смерил меня строгим взглядом, словно проверил мою выправку.

Муромец протянул Наталье Ивановой лопатку.

— Зая, — сказал он, — присмотри за котлетами. Чтобы не пригорели. Я пока с комсомольцем побеседую.

Наталья Андреевна приняла из рук Муромца эстафетную лопатку; покачивая бёдрами, ушла на кухню.

Илья Фёдорович вытер о фартук руки, пошевелил усами и потребовал:

— Ну, Пиняев, рассказывай, что вы там навыдумывали.

Я нудным тоном рассказал Иванову, что скоро будет праздник: День советской армии и военно-морского флота. В честь этого «знаменательного события» комитет комсомола и администрация школы устроят концерт. В концерте примет участие театральный коллектив школы, детский школьный хор и «некоторые другие талантливые» ученики. На это концерт приглашены педагоги школы и «наши шефы» с тракторного завода. Я рассказал: только что (по поручению школьного комитета комсомола) вручил Наталье Андреевне приглашение на праздник.

— Праздник состоится…

— Да знаю я про этот концерт, — прервал меня Иванов.

Он махнул рукой и потребовал:

— Расскажи, что за конкурс физруков вы устроили? Мне жена об этом конкурсе все уши прожужжала. Говорила, что ей на работе рассказывали: ходят по квартирам работниц завода комсомольцы из нашей школы и тычут всем в лицо мой портрет.

Иванов шевельнул усами — его глаза грозно блеснули.

Я пожал плечами и пояснил:

— Проводим опрос граждан. Выясняем, кого из мужчин-физруков нашей школы женщины-работницы нашего шефского предприятия признают самым мужественным и симпатичным. Илья Фёдорович, это моя личная комсомольская инициатива.

Иванов нахмурил брови.

— Портреты покажи, — потребовал он.

Я передал Муромцу тетрадь.

Илья Фёдорович почти минуту рассматривал своё изображение, щурил глаза.

— Кто это меня так намалевал? — спросил он.

— Художник нашей комсомольской ячейки.

— Усы-то он мои чего такими неухоженными сделал? Уши бы оторвал этому вашему художнику!

Иванов пролистнул страницы.

— Фомич и Васильич нормально получились, — заявил он. — Меня ваш художник нарочно изуродовал? Чтобы я проиграл?

Муромец вернул мне тетрадь и спросил:

— Ну? И каковы результаты? За кого наши женщины проголосовали?

— Один голос они отдали за Эдуарда Васильевича, — ответил я. — Двенадцать голосов за вас.

Иванов хмыкнул, пригладил усы.

— За Фомича сколько? — спросил он.

— Пока ни одного.

Илья Фёдорович усмехнулся и спросил:

— Жена моя уже проголосовала?

— Не успела, — ответил я.

— За меня она проголосует, — заявил Муромец. — За кого же ещё? Слышишь, Пиняев? Отметь: за меня теперь не двенадцать, а тринадцать голосов.

* * *

Во вторник после второго урока Иришка всю перемену общалась с девчонкой из десятого «А» класса. Они замерли в коридоре у окна рядом с рыжей девицей, обменивались информацией, размахивали руками.

В класс Иришка вернулась встревоженная. Она взглянула на меня и на Черепанова, покачала головой. Но ничего нам не рассказала: прозвенел звонок.

Разведданными Лукина поделилась с нами уже перед уроком истории.

— Ребята, что я узнала!.. — произнесла Иришка. — Вы не поверите!

Она огляделась по сторонам. Выждала, пока мимо нас пройдут одноклассники. Заговорила Лукина, лишь когда в школьном коридоре в радиусе трёх метров от нас не оказалось ни души.

— У моей подружки есть подружка из восьмого класса, — сказала Лукина. — У той подружки мама учительница в младших классах. Эта подружка моей подружки подслушала разговор своей матери с другой училкой.

Иришка чуть склонила в мою сторону голову и тихим голосом сообщила:

— Они разговаривали о нашей Лидии Николаевне.

Мы остановились, пропустили мимо себя квартет пионеров.

— Что случилось? — спросила Надя Степанова.

В её голосе отчётливо прозвучала тревога.

Лёша Черепанов взглянул на Иришку, нахмурил брови.

Лукина вновь огляделась и заявила:

— Наша классуха встречалась с женатым мужчиной. Уже несколько лет. Говорят, он в горкоме партии работал. Теперь она увела его из семьи. А у того мужчины, между прочим, четверо детей: два мальчика и две девочки! Жена того мужика устроила страшный скандал. Поэтому наша классуха с любовником сбежали от неё в Новосибирск.

— Не может быть! — выдохнула Надя.

— Почему, в Новосибирск? — спросил Черепанов.

Иришка развела руками и ответила:

— А я откуда знаю? Наверное, они просто уехали подальше от Кировозаводска. Куда глаза глядят.

Лукина взглянула на меня.

— Вася, ты знал об этом?

— О любовнике Лидии Николаевны?

— Да.

— Первый раз слышу, — заверил я.

* * *

На истории в класс заглянул пионер и звонким голосом сообщил:

— Клавдия Ивановна велела, чтобы Василий Пиняев на перемене явился к ней в кабинет.

Черепанов склонился в мою сторону и шёпотом поинтересовался:

— Вася, а что директрисе от тебя понадобилось?

Я пожал плечами и ответил:

— Даже не представляю.

* * *

— Входи, Пиняев, — сказала Клавдия Ивановна. — Молодец, что зашёл.

Она поставила на подоконник лейку для полива комнатных растений, указала мне на стол.

— Проходи.

Я воспользовался приглашением: прошёлся по кабинету. Вдохнул запах ландышей и крепкого чая. Заметил на тумбочке пустую чашку и фантики от шоколадных конфет. Обменялся взглядами с портретом Ленина.

Директриса подошла к столу, но не уселась на своё место — замерла рядом со мной. Она взяла со стола стопку писем (примерно десяти сантиметровой толщины), перевязанную красной атласной лентой. Протянула её мне.

— Вот, Василий, твоя корреспонденция, — сказала она.

Иронично улыбнулась.

— Письма, — уточнила она. — На адрес школы прислали. Ещё вчера собиралась тебе их передать, но замоталась с делами. Сам знаешь: понедельник день тяжёлый. И правильно сделала. Сегодня ещё пять штук принесли. Уверена, что это ещё не всё. Будут и другие. Так что ты заглядывай ко мне после уроков, Василий. Забирай свою корреспонденцию.

Я взглянул на верхний конверт, прочел: «город Кировозаводск, сорок восьмая школа, десятый „Б“ класс, Василию Пиняеву».

* * *

— Что это? — спросил Черепанов, кода я со стопкой писем в руках вышел из кабинета директрисы (Иришка, Лёша и Надя стояли в коридоре, пока я беседовал с Клавдией Ивановной).

— Письма, — ответил я. — От читателей газеты «Комсомольская правда».

— Как они узнали твой адрес? — спросила Иришка.

— В газете напечатали номер нашей школы! — догадался Черепанов.

Надя Степанова озадаченно покачала головой.

— Что эти читатели от тебя хотят? — спросила Иришка.

— Это мы узнаем дома, — сказал я.

Показал Иришке, Лёше и Наде стопку писем и спросил:

— Вы же поможете мне всё это прочесть?

* * *

«Здравствуй, Василий! — прочёл я. — Пишут тебе комсомольцы восьмого „В“ класса четвёртой школы посёлка Краснооктябрьский. Мы восхищены твоим смелым поступком. Постараемся быть такими же отважными и смелыми, как ты…»

Я сидел на кровати, читал письмо. Надя и Лёша расположились у письменного стола. Иришка лежала на своей кровати (я слышал, как она шелестела страницами письма). Ещё по пути из школы мы единогласно проголосовали за отмену сегодняшней репетиции. Решили, что сперва прочтём письма советских граждан.

Черепанов сунул тетрадные страницы в конверт, отложил прочитанное письмо в сторону.

Я и Надя прервали чтение, взглянули на Алексея.

— Что там? — спросила Степанова.

— Работники молокозавода посветят Васиному подвигу следующий субботник, — ответил Лёша. — Приглашают Васю в гости к ним на завод. Пообещали, что устроят ему экскурсию.

Черепанов улыбнулся и признал:

— Да, молочка бы я сейчас выпил.

— Ты уже всё молоко выдул! — донёсся из-за шкафа Иришкин голос. — Нету больше.

Лёша выдохнул:

— Жаль.

Надя взмахнула письмом, в которое вчитывалась уже почти пять минут. Она показала его сперва Алексею, а затем мне. Улыбнулась, покачала головой.

— А у меня тут какой-то двоечник написал, — сообщила она. — Говорит, что после школы станет пожарным. Тоже будет спасать людей. Пишет, что вырезал Васину фотографию из газеты и повесил её на стену рядом с портретом Юрия Гагарина.

Черепанов хмыкнул.

— Я первым Васин портрет из газеты на стену повесил, — заявил он. — Твой двоечник повторил за мной.

— А у меня тут Васе в любви признаются! — прокричала из-за шкафа Лукина. — Какая-то Варвара Мосина из деревни Шмаковка. Говорит, что влюбилась в нашего Василия с первого взгляда. Как только увидела его портрет в газете. В гости его к себе зовёт. Даже фотографию свою прислала. Хотите посмотреть?

— Конечно! — воскликнул Алексей.

Иришка скрипнула пружинами кровати, пришла на мою часть комнаты. Показала сперва мне, а затем Черепанову и Наде чуть помятую фотографию большеглазой девицы.

— Вот это и есть Варвара Мосина из деревни Шмаковка, — сообщила она.

— Нууу… — неуверенно протянул Алексей.

— Глаза у неё красивые, — сообщила Надя.

Черепанов кивнул и согласился:

— Да, глаза ничего.

Иришка усмехнулась, положила фотографию девицы на стол.

Повернулась ко мне и спросила:

— Вася, ты напишешь ей ответ?

Я кивнул и сказал:

— Разумеется. Только не я, а вы. В одиночку я не справлюсь. Всем ответим, даже этой Варваре. Вы же мне поможете?

Степанова и Черепанов переглянулись.

— Конечно, — сказал Алексей.

— Да, — ответила Надя. — Разумеется, поможем.

— Чур я этой Варьке напишу! — воскликнула Иришка.

* * *

Письма мы писали за столом в гостиной. Точнее, писали Лёша, Надя и Иришка. Я прохаживался по скрипучим половицам между телевизором и аквариумом. Потирал подбородок. Подсказывал: кому, кто и что должен ответить.

* * *

Вечером я снова прокатился в трамвае по городу: посетил улицу Октябрьскую.

Результатом моей поездки стал очередной «плюс» на тетрадном листке с портретом Ильи Муромца.

* * *

В среду утром меня в школе около гардероба встретила Лена Зосимова. Она решительно подошла ко мне, пристально взглянула на Иришку — Лукина сообщила мне, что сама дойдёт до кабинета. Зосимова выждала, пока моя двоюродная сестра окажется около ведущей на второй этаж лестницы. Лена поправила на моей груди комсомольский значок.

Она посмотрела мне в глаза и строгим тоном спросила:

— Василий, что это история с неким конкурсом красоты? Кто его придумал и зачем? Почему не посоветовались со мной или с Клавдией Ивановной?

Я пожал плечами.

— Это моя инициатива. Конкурс шуточный. Думал: в субботу на репетиции тебе о нём расскажу.

Зосимова покачала головой — в настенном зеркале я увидел, как покачнулись заплетённые в косу Ленины волосы.

— Не нужно никаких конкурсов, Василий, — сказала комсорг школы. — Все конкурсы и праздничные мероприятия уже придуманы и согласованы. Всё. Никаких изменений быть не может. Тем более…

Она взглянула поверх моего плеча и продолжила на полтона тише:

— … Тем более, конкурс красоты среди учителей. Василий, за такую инициативу нас точно по голове не погладят. Поверь мне. Я с партийными и комсомольскими нормами знакома не понаслышке.

Она прикоснулась к моему плечу.

— Никаких несогласованных конкурсов, Вася. Забудь об этой своей инициативе. Забудь!

Зосимова устало вздохнула.

Она взмахнула ресницами и спросила:

— Вася, ты меня понял? Никакого конкурса красоты. Даже не говори о нём вслух.

Я пожал плечами и ответил:

— Я тебя понял, Лена. Не волнуйся.

* * *

Сегодня на уроке физики я снова подумал о гейдельбергской клинике. Сообразил, что не вспоминал о ней уже как минимум неделю. Отметил, что будущее теперь казалось мне будто бы давними воспоминаниями. Моей новой реальностью стали СССР тысяча девятьсот шестьдесят шестого года, город Кировозаводск, квартира Лукиных и сорок восьмая школа.

«Эмма, какая погода сегодня будет в Гейдельберге?» — спросил я.

«Господин Шульц, по прогнозам синоптиков, девятого февраля две тысячи двадцать шестого года температура воздуха в городе Гейдельберг поднимется до отметки тринадцать градусов по шкале Цельсия…»

«А у нас здесь минус пять и снова шёл снег. Красота».

Я посмотрел на часы.

Отметил:

«Лидия Николаевна уже приехала в Новосибирск. Эмма, посмотри, пожалуйста, какая температура воздуха была в Новосибирске девятого февраля тысяча девятьсот шестьдесят шестого года».

«Господин Шульц, в указанную вами дату в городе Новосибирск была зафиксирована минимальная температура воздуха минус тридцать два градуса по шкале Цельсия, а максимальная — минус двадцать шесть градусов…»

Я невольно вздрогнул.

Сказал:

«Бедная Лидия Николаевна. Надеюсь, она хорошо утеплилась. Я её будто бы на северный полюс отправил».

* * *

После уроков я заглянул в кабинет директрисы и получил от неё ещё семь писем. На одном из конвертов я заметил нарисованные красным карандашом сердечки. Клавдия Ивановна положила его в стопке поверх других. Я подумал, что письмо с сердечками (без сомнения) вызовется сегодня прочесть моя двоюродная сестра Иришка.

Я не ошибся: письмо с сердечками прочла Лукина. Она же и написала на него ответ. Вот только этот ответ Иришка писала в хорошем настроении. Потому что адресовала она его не взрослой девице «с красивыми глазами», а юной пионерке пятикласснице Насте Солнцевой из деревни с романтичным названием Подсолнухи.

* * *

Вечером я снова отправился в очередной поход по городу. Сегодняшней целью я выбрал Маркелову Серафиму Николаевну, проживавшую едва ли не на самом краю города: на улице Светлая. Выбрал я Маркелову именно из-за названия улицы: сегодня меня «потянуло к свету». Черепанов и Надя Степанова отправились по домам. А я уже затемно явился на трамвайную остановку. Ждал трамвай, любовался на мелькавшие около лампы фонаря крупные снежинки, походившие на мошкару. Представлял, как сейчас Лидия Николаевна Некрасова после долгой езды в поезде наслаждалась в Новосибирске «настоящим сибирским» морозом.

Ещё в субботу я выяснил у Эммы, что от Кировозаводска до Новосибирска поезда ехали почти трое суток. По моим прикидкам в данную минуту Некрасова уже грелась в гостинице. Если только она на ночь глядя не помчалась в посёлок Гавриково. От «кировозаводского» мороза я за десять минут ожидания на остановке сильно не пострадал (лишь слегка замёрзли мочки ушей). В салоне трамвая было многолюдно, словно сейчас был час пик. Первое время я стоял у окна, придерживал рукой шапку, нюхал духи навалившихся на меня с двух сторон женщин. Через двадцать минут стало просторнее: большая часть пассажиров вышли на остановке «Улица Горького».

Я доехал до конца маршрута: выбрался на улицу около Октябрьского рынка. Остановился под фонарём и прикинул свой дальнейший путь. Если карта не врала, то улица Светлая находилась в той стороне, где я не увидел никакого света, кроме светлого пятна на месте спрятавшейся за облаками луны. Снегопад закончился. Он засыпал тротуары, тропки, спрятал от меня следы людей. Будто для полноты картины вдалеке завыла собака: она подала голос примерно там, где находился за чёрными пятнами деревьев дом гражданки Маркеловой. Я прижал к голове кроличью шапку (почти спрятал под неё уши), сжал в руке ручку портфеля.

Пробормотал:

— Scheiße.

Зашагал в темноту.

* * *

Улица Светлая походила на деревню, прижавшуюся одним боком к городу Кировозаводск. Фонари на ней оказались редким явлением. За заборами и деревьями садов то здесь, то там светились окна одноэтажных домов. Маршрут по карте я запомнил. Поэтому свернул в нужную сторону. Нумерацию домов считывал с почтовых ящиков, что висели на заборах около калиток. Без приключений добрался до дома Серафимы Маркеловой (хотя временами мне казалось, что из дворов вот-вот выбегут своры злющих псов и попортят мне брюки).

Обитавший во дворе Маркеловой пёс тоже рванул мне навстречу, врезался лапами в ворота, поприветствовал меня звонким лаем. Его голос сработал звонком: на его звуки из дома выглянула невысокая женщина в валенках и в овчинном тулупе. Она прикрикнула на пса (тот моментально затих, подбежал к хозяйке и прижался к её ногам). Женщина посмотрела в мою сторону (поднесла руку к бровям) и не спеша зашагала по засыпанному свежим снегом двору. Остановилась в двух шагах от меня, но за забором.

— Чего надо? — спросила она.

— Вы Серафима Николаевна Маркелова?

— Я. И что с того?

Я привычной скороговоркой представился и сообщил о цели своего визита.

— А! — воскликнула Маркелова. — Комсомолец!

Женщина улыбнулась и будто бы подобрела.

— Бабы говорили, что ты придёшь. Говорили, троих мужиков мне покажешь. Погодь минуту: я собаку закрою.

Женщина подвела пса к деревянному вольеру, подтолкнула замершего в нерешительности зверя ногой и прикрыла за ним дверцу.

Махнула мне рукой.

— Проходи в дом, комсомолец. Ноги у порога отряхни.

Я послушно исполнил рекомендации хозяйки дома, прошёл на веранду. Вдохнул запахи лекарств и нафталина. Снял шапку, сунул её подмышку. Остановился около массивного стола, много повидавшего на своём веку. Выждал, пока хозяйка дома прогулялась за очками.

— Ну, показывай, комсомолец, чего принёс, — сказал женщина.

Она надела очки с любопытством взглянула мне в лицо. Я вручил женщине открытку-приглашение. Выдал тираду о грядущем концерте. Вынул из портфеля тетрадь с портретами физруков. Положил её на столешницу, открыл.

Серафима Николаевна склонилась над рисунком. Сперва она хмыкнула. Затем мне показалось, что Маркелова вздрогнула и побледнела. Женщина подняла на меня глаза, решительно ткнула пальцем в тетрадный лист.

С неожиданной злостью в голосе она заявила:

— Вот этого знаю. Подлюку.

Глава 18

На окне веранды покачивалась голубая в белый горох занавеска. С улицы доносились жалобные завывания запертого в вольере пса. Под ногами хозяйки дома чуть слышно поскрипывали окрашенные коричневой краской половицы.

Серафима Николаевна снова ткнула пальцем в рисунок и добавила:

— Конечно, я его знаю. Никогда эту подлюку не забуду. Пусть даже не надеется.

Я заглянул в тетрадь — обнаружил, что Серафима Маркелова указывала на портрет Фомича (Попова Дмитрия Фомича).

Женщина сообщила:

— Это Димка Попов, мой одноклассник. Фашистская шавка. Это он набросил петлю на шею моего брата.

Голос женщины дрогнул.

Серафима Николаевна скривила тонкие губы.

— Постарел, подлюка рябая, — сказала она. — Но почти не изменился.

Мне показалось, что плечи женщины едва заметно тряслись, словно от холода.

Маркелова посмотрела на меня и спросила:

— Откуда у тебя эта Димкина рожа? Накой ты его нашим бабам показывал? Неужто жив ещё этот подлюка? Не может быть. Я думала, его давно уже к стенке поставили. Или в лагере сгноили. Сама бы ему глаза выцарапала. Где ты его видел, комсомолец? Откуда у тебя его портрет? Кто его нарисовал? Попов сейчас здесь, в Кировозаводске?

Я заметил: женщина всё ещё оттопыривала указательный палец, будто намеревалась снова ткнуть им в портрет Фомича.

Этот палец шевелился, словно рисовал в воздухе крохотные окружности.

— Серафима Николаевна, вы уверены, что не обознались? — спросил я.

— Я⁈

От громкого звука задребезжали оконные стёкла.

Взгляд Маркеловой мне на секунду показался безумным.

Серафима Николаевна покачала головой и сказала:

— Иди за мной, комсомолец. Обувку не сымай. Снег на улице сейчас чистый.

Она резво протопала мимо меня, на ходу дёрнула за рукав моего пальто. Я развернулся в тесном коридоре, зашагал вглубь дома следом за Маркеловой. Очутился в комнате, где под потолком светила желтоватая «лампа Ильича», у стены едва слышно потрескивали угли внутри русской печки, тихо бормотал голосами дикторов стоявший на тумбе около зашторенного окна экзотичного вида радиоприёмник «Атмосфера-2». Серафима Николаевна указала на прикрытую полосатым покрывалом тахту.

— Присядь пока, комсомолец, — сказала она. — Погодь.

Она прошла через комнату, распахнула двустворчатые двери, окрашенные белой краской. Я расстегнул пальто, уселся на тахту (почувствовал под собой жёсткие пружины). Не без интереса взглянул на печь (вспомнил о камине, который по моему заказу сложили в гостиной моего дома в пригороде Берлина). Сразу отметил, что печь в этом доме использовали не только для обогрева жилища, но и в качестве кухонной плиты (на печи стояла чугунная сковорода и покрытая жёлтой эмалью кастрюля).

Я вздохнул, положил тетрадь с портретами физруков рядом с собой на тахту (портфель остался на веранде), пробежался взглядом по комнате. Посмотрел на покрытый серой скатертью стол (стоявший на слегка раскоряченных ножках), на сервант с двумя стеклянными дверцами. Отметил, что запах лекарств в этой комнате стал отчётливее — нафталиновый запашок ослаб. Взглянул я и на фотографии в деревянных рамках, что висели на стене у меня над головой (для этого замер вполоборота, облокотился о тахту).

Насчитал пять портретов — на всех красовались молодые мужчины (похожие друг на друга, будто близкие родственники). Мужчины на этих портретах улыбались (выглядели энергичными и жизнерадостными). Я подумал: они явно не подозревали, когда позировали фотографу, что эти их портреты однажды перечеркнут в правом нижнем углу чёрной траурной полосой. В печи громко затрещали угли. Они отвлекли меня от разглядывания портретов на стене. В соседней комнате заскрипели половицы — они возвестили о возвращении хозяйки дома.

Маркелова принесла большой фотоальбом. Уселась рядом со мной на тахту, положила альбом на свои колени. Провела рукой по его обложке — то ли погладила её, то ли стряхнула с неё пыль. Открыла альбом, неспешно перевернула три листа — я видел вклеенные на страницы альбома старые фотографии (опознал несколько лиц: только что я видел их на портретах с траурными полосками). Серафима Николаевна снова перевернула страницу, указала мне пальцем на фотографию с пожелтевшими краями.

— Вот он, — сказала Маркелова, — Димка Попов. Это фотокарточка нашего выпускного класса. Мы тут молодые ещё. Но его рябое лицо почти как на твоём рисунке. И родинка на морде имеется. Вот, видишь? Улыбается… подлюка.

Серафима Николаевна стиснула челюсти. Я услышал скрежет её зубов. Посмотрел на юного Фомича. Согласился с утверждением Маркеловой: не узнать на этом фото Дмитрия Фомича Попова было сложно (хотя он выглядел там семнадцатилетним). Опознал я и Серафиму Маркелову. Она стояла в первом ряду школьников, рядом с учительницей. Серафима задорно улыбалась, совсем по-детски. Смотрела открыто, будто бы с любопытством. Сейчас подобной «открытости» в её взгляде я не заметил.

— Мы тогда в Константиновке жили, — сказала Маркелова. — Как война началась, почти все наши мужики на фронт попросились. Да не всех в армию взяли. Попова тоже не приняли. Я уж не помню, почему: много времени прошло. А может, он сам не пошёл. Афоне моему тогда пятнадцать лет было. Он тоже в армию просился — сказали, что мал ещё. Это брат мой младший. Покойный. Вот он.

Маркелова показала на фотографию — с фото на меня смотрел серьёзный темноволосый молодой человек (один из тех, чьи портреты сейчас висели позади меня над тахтой).

— Немцы быстро до нас дошли, — сообщила Серафима Николаевна. — Кто-то уехал. Мы с мамкой остались. Попов тоже остался. В школе он всегда весёлым был. Некоторым девчонкам даже нравился. Потом мне соседка сказала, что он к немцам подался. Записался в полицаи. Видела я его: важный ходил, с повязкой на руке. Этих подлюк у нас в Константиновке целый отряд собрался. Мой брат всё грозился, что подкараулит этих гадов и…

Маркелова покачала головой.

— Афоня с приятелями склад немецкий подожгли. Вернее, попытались. Туда продукты для отправки в Германию со всех ближайших к нам сёл свозили.

Серафима Николаевна сглотнула.

— Ночью к нам Попов со своими дружками полицаями вломился. Связали Афоню. Меня… Попов…

Женщина махнула рукой и тут же мазнула пальцем под глазом.

Сказала:

— Он сам Афоне петлю на шею надел. У того чёртова склада, который так и не загорелся. Мой братик тогда едва на ногах стоял: два дня эти гады его лупасили с утра до ночи. Я в ногах у Попова валялась. Просила. А он… не пожалел.

Маркелова судорожно вздохнула.

Но тут же скривила губы, посмотрела на меня и спросила:

— Ты думаешь, комсомолец, я эту подлюку не узнаю? Да я его во снах видела чаще, чем своих старших братьев, которые погибли в Финскую. Мне и сейчас ещё снится, как он из-под Афониных ног табурет выбивает. Подлюка фашистская. Я и через тридцать лет его не забуду. Узнаю. Пусть он хоть древним старцем станет.

— Серафима Николаевна, — произнёс я, — вы в милиции расскажете всё то же самое, что только что сказали мне? Я имею в виду: о преступлениях Дмитрия Фомича Попова во время Великой Отечественной войны.

Маркелова сверкнула глазами, недобро ухмыльнулась.

— Разумеется, — ответила она. — Я там больше расскажу. Намного больше, чем сказала сейчас тебе. Потому что кое-какие свои воспоминания о тех днях и о Попове я тебе, комсомолец, пересказывать не буду. Если хочешь, ты этот портрет к нам в Константиновку отвези. Попова там многие вспомнят. Там живут ещё те, кто захочет разорвать его на кусочки.

* * *

Серафима Николаевна за вечер ещё трижды рассматривала нарисованный Черепановым портрет Фомича. Каждый раз она щурила глаза за стёклами очков, будто наводила на Дмитрия Попова мушку винтовки. Маркелова уговорила меня снять пальто и ботинки. Усадила меня за стол, напоила меня чаем (чайник она кипятила на печи — я с интересом наблюдал за этим невиданным мною раньше вживую действом). Серафима Николаевна угощала меня сушками и рассказывала о своём прошлом. Я чувствовал, что она хотела выговориться — развесил уши, подстёгивал её откровения эмоциональным откликом (то удивлённо вскидывал брови, то недоверчиво покачивал головой, то хватался за голову, будто бы от неожиданности или от испуга).

Маркелова рассказала, что много лет назад у неё было пятеро братьев (чьи портреты с траурными лентами сейчас висели на стене). Два её старших брата отправились в тридцать девятом году на войну — остались навечно в заснеженных карельских лесах. Ещё два брата воевали в Великую Отечественную. Оба погибли в один месяц: в ноябре сорок первого года (об этом Серафима Николаевна узнала, когда советские войска освободили её родную Константиновку). Младшего брата (Афанасия) казнили в сентябре сорок первого, на глазах у тогда только-только окончившей школу Маркеловой. Приказ о казни издал глава немецкой администрации деревни. Приговор привели в исполнения полицаи, набранные немцами из жителей Константиновки.

Больше часа Серафима Николаевна перечисляла мне зверства, которые творили в её родной Константиновке фашисты — к фашистам она причислила и отряд константиновских полицаев. Я слушал Маркелову и вспоминал, как посмеивалась в ответ на весёлые рассказы Фомича наша молоденькая математичка. Тут же представлял, как молодой Фомич набрасывал верёвочную петлю на шею юноши, смотревшего на меня сейчас с портрета на стене. Серафима Николаевна сообщила, что её младший брат со сверстниками организовал в Константиновке комсомольское подполье (мне тут же вспомнились молодогвардейцы, которых на школьной сцене изображали Клубничкина и Тюляев). Вот только просуществовало то подполье недолго.

— … Склад не загорелся, — сказала Маркелова. — Продукты в нём не пострадали. А ребят всё равно казнили. Нам запретили их снимать. Мы ходили мимо них на работу. Видели, как они покачивались от ветра на виселице. За эту неделю я похоронила мать. Её сердце не выдержало. Только на восьмой день мы с соседскими мальчишками положили в землю рядом с мамой и Афоню…

* * *

Маркелова мне пообещала, что в течение недели о Дмитрии Попове никому не скажет: ни на работе, ни даже соседям.

Я же поклялся Серафиме Николаевне, что сообщу ей, когда Дмитрия Фомича задержат. Заверил женщину, что случится это в самое ближайшее время.

О том, что Дмитрий Фомич Попов сейчас работал учителем в сорок восьмой школе, я Маркеловой не сообщил.

* * *

Домой я вернулся, когда Виктор Семёнович и Вера Петровна уже уединились в своей спальне.

Меня встретила Иришка — она поинтересовалась, почему я задержался.

— Ты просто не представляешь, сестрёнка, что такое улица Светлая, — ответил я. — В тёмное время суток там сам чёрт ногу сломит.

* * *

Лукина уже посапывала на своей кровати за шкафом.

Я всё ещё ворочался в постели — вспоминал рассказы Маркеловой.

«Эмма, — сказал я, — поищи мне информацию о Серафиме Николаевне Маркеловой. Добавь в поиск слова „Кировозаводск“ и „сорок восьмая школа“. Есть совпадения?»

«Господин Шульц, найдены четыре страницы в социальных сетях, принадлежащих Серафиме Николаевне Маркеловой, ученицы сорок восьмой школы города Москва…»

«Стоп, Эмма. Отбой. Это не то, что мне нужно».

Я посмотрел на выделявшийся за шторами силуэт окна.

«Эмма, попробуй найти информацию о Дмитрии Фомиче Попове, который служил в полиции деревни Константиновка Губкинского района Белгородской области в тысяча девятьсот сорок первом году».

«Господин Шульц, найдено семнадцать упоминаний о Дмитрии Фомиче Попове, проживающем в деревне Константиновка Губкинского района Белгородской области…»

«Какого года рождения этот Дмитрий Фомич?»

«На своей странице в социальной сети Фейсбук Дмитрий Фомич указал датой своего рождения семнадцатое августа две тысячи первого года…»

«Стоп, Эмма. Какой ещё две тысячи первый? Ты шутишь? Наш Фомич постарше этого Фомича будет. Тот ещё не родился, когда наш уже женщин на школьных концертах резал».

Я вздохнул.

«Что-то здесь не совпадает, Эмма. Сама посуди. Маркелова, безусловно, помнит Попова. Да и Попов вряд ли позабыл свою одноклассницу, брата которой в сорок первом вздёрнул на виселице. Если бы они встретились на концерте — наверняка бы узнали друг друга. Что случилось бы дальше? Серафима Николаевна сообщила бы о прошлых подвигах своего одноклассника в милицию. Думаю, Фомич это бы сразу понял. Мог он её из-за этого убить? Теоретически, конечно, мог. Но как бы он улучшил этим своё положение? Его спокойной жизни в любом случае после той встречи пришёл бы конец. Он убил её в порыве гнева? От страха? Убийство женщины — вот оно, куча свидетелей. А преступления прошлого в один миг не докажешь. Ведь он запросто сбежал бы из Кировозаводска. Затерялся бы на просторах огромной страны».

Я покачал головой.

«Его, наверняка, и без того разыскивали за военные подвиги. А он ещё и навесил на себя это убийство. Зачем? Что-то тут не сходится, Эмма. Почему он зарезал её сразу, в школе? Какой ему от этого поступка прок?»

«Господин Шульц, уточните, пожалуйста, вопрос».

«Я спрашиваю сам себя, Эмма. Не обращай внимания».

Я взглянул на почти растворившийся в полумраке комнаты потолок.

«Что сделал бы я на месте Попова? Заметил бы Маркелову и по-тихому свалил бы из школы. Как я понял, это она его ненавидела, а не он её. Это у неё был прекрасный повод воткнуть Фомичу в грудь нож. Эмма, я бы понял всплеск её эмоций. Но почему Фомич её убил? Представим, что она его заметила и узнала. Испугался, что она заговорит? Возвращаемся к тому, от чего пришли: почему он попросту не сбежал? Пока бы Маркелова доказала его причастность к событиям сороковых годов — он бы уже трудился на лесоповале в Сибири, около затерянного в тайге посёлка. Радовал бы страну ударным трудом и строил глазки сибирским девчонкам. Но вместо этого он совершил убийство. И вскоре сам лишился жизни… что странно, потому что подобная месть не в стиле обычных советских граждан».

Я сощурил глаза.

«Это уже похоже на бандитские разборки. Так бандиты свидетелей убирали. Если тогда, на концерте, это действительно Фомич убил Маркелову, то он ей точно не мстил. Причин для мести я не вижу. Вряд ли он её к кому-то приревновал. Сомневаюсь, что он был в неё столько лет безумно влюблён. Зарезал свидетельницу его бывших преступлений? Скорее всего. Но стоило ли оно того, если он всё равно не избежал проблем? Ну… подстерёг бы её вечером. На улице Светлая с этим бы у него проблем не возникло. Неужто он настолько испугался? Испугался, что его обвинят в убийстве Афанасия? Чем это страшнее, чем уже практически доказанное убийство Маркеловой, совершённое на глазах у школьников? Серафима Николаевна много чего мне сегодня рассказывала о действиях полицаев…»

Я услышал, как за шкафом простонала во сне Иришка.

«Эмма, какая в интернете есть информация о полицаях, действовавший в сороковых года в деревне Константиновка Губкинского района Белгородской области во время немецко-фашистской оккупации?»

«Господин Шульц, найдено семнадцать упоминаний о пособниках фашистов из деревни Константиновка. Но все они напрямую связаны со статьёй в газете „Комсомольская правда“ от двенадцатого декабря тысяча девятьсот семьдесят первого года».

«Ну, хоть что-то, — сказал я. — Саму статью, надеюсь, ты тоже нашла?»

«Конечно, господин Шульц».

«Замечательно, Эмма. Ты просто умница. Обожаю тебя. Прочти мне статью. Как она называется?»

«Название статьи: 'Мы помним», — ответила Эмма.

«Прекрасно. Читай».

«Седьмого декабря тысяча девятьсот семьдесят первого года на закрытом заседании военного трибунала войск МВД города Кировозаводск спустя двадцать шесть лет после окончания Великой Отечественной войны вынесен приговор шестерым военным преступникам, обвинённым в пособничестве фашистам и в преступлениях против советского народа. Уроженцы деревни Константиновка Губкинского района Белгородской области…»

«Стоп, Эмма. Повтори: в каком городе был вынесен приговор?»

Моя сонливость окончательно развеялась.

«Приговор вынесен на закрытом заседании военного трибунала войск МВД города Кировозаводск», — ответила Эмма.

Я сказал:

«Понял. Спасибо, Эмма. Читай дальше».

Глава 19

За шторой в окне, будто на экране телевизора, покачивались тени. Я лежал на кровати, рассматривал очертания прятавшихся в полумраке комнаты предметов. Эмма замолчала. За шкафом изредка бормотала во сне Иришка (говорила она невнятно: я различал лишь отдельные звуки). Из кухни доносилось рычание холодильника: сейчас оно звучало едва слышно, приглушённое плотно прикрытыми дверями и расстоянием. В моей груди отбивало ритм сердце — оно, как таймер, отсчитывало время до пронзительного сигнала будильника, тикавшего сейчас на тумбе рядом с Иришкиной кроватью.

Эмма озвучила мне ещё шестнадцать текстов после прочтения статьи из газеты «Комсомольская правда». Все они, так или иначе, касались задержанных в семьдесят первом году в городе Кировозаводск военных преступников: шестерых уроженцев деревни Константиновка, служивших немцам во время немецко-фашистской оккупации территории СССР. Главное, что удивляло авторов статей –преступники четверть века преспокойно жили в Кировозаводске под своими собственными именами и фамилиями, хоть и прикрывались вымышленными заслугами (хвастали вымышленными подвигами и чужими медалями).

Задержали бывших полицаев благодаря случайности, очень похожей на ту, которая могла произойти в этом году во время праздничного концерта в сорок восьмой школе. Одного из полицаев (Кирилла Сергеевича Белова) случайно встретил на улице его бывший односельчанин и опознал в нём нацистского пособника по прозвищу Косой. Косой односельчанина не узнал, потому что в сороковых годах тот был ещё подростком. Уроженец Константиновки сообщил о встрече с Беловым в отделении милиции. Косого задержали — на допросе он выдал местонахождение ещё пятерых бывших константиновских полицаев.

«Эмма, а ведь если бы Попова задержали, то он вряд ли утаил бы своё прошлое. Всплыли бы его военные грешки. А от них бы потянулась ниточка к его бывшим подельникам. Фомич решил: ему уже всё равно от чего прятаться? А вот его дружков Серафима Николаевна в своих рассказах могла и засветить. Ведь они живут в Кировозаводске под собственными именами, но с липовыми биографиями. Не поэтому ли он заткнул рот Маркеловой? Не потому ли убили и его: чтобы он не рассказал о других полицаях, если вдруг окажется в руках советской милиции? Этот пазл уже похож на правду. Тебе так не кажется?»

«Господин Шульц…»

«Стоп, Эмма. Повтори-ка мне ФИО Косого».

«Конечно, господин Шульц. Кирилл Сергеевич Белов».

* * *

В четверг перед первым уроком я поинтересовался у Лёши Черепанова, нарисует ли он портрет того мужика в майке, который портил своими пьяными выходками жизнь нашей классной руководительнице.

Алексей загадочно улыбнулся, вынул из портфеля тетрадь.

— Этого, что ли? — спросил он.

Черепанов показал мне выполненный на разлинованной странице карандашный рисунок.

Я взглянул на страницу — сразу узнал смотревшего на меня с портрета мужчину. В том числе и потому, что глядел на меня мужчина лишь левым глазом. Его правый глаз смотрел в сторону.

— Когда ты успел? — спросил я.

Лёша пожал плечами.

— Мы собирались в милицию идти, — сказал он. — Помнишь? Вот я его и нарисовал. Чтобы быстрее нашли преступника. Я его прекрасно рассмотрел. Мне его лицо даже ночью приснилось. Хорошо, что я тогда к Лидии Николаевне не один пошёл.

Я указал на рисунок пальцем (как вчера Маркелова указывала на портрет Фомича).

Спросил:

— Лёша, ты не запомнил имя этого товарища? Лидия Николаевна нам его говорила.

— Кирилл Сергеевич… кажется.

— А его фамилию?

Черепанов покачал головой.

— Фамилию не знаю, — сказал он. — Класуха нам её не назвала.

* * *

На перемене я шагал в компании Черепанова к кабинету истории. Увидел в школьном коридоре Фомича. Дмитрий Фомич провожал до учительской Веронику Сергеевну, нашу учительницу математики. Попов выглядел уверенным в себе, улыбался. Я вспомнил слова Маркеловой о том, что во время учёбы в школе Дима Попов был весёлым парнем. Невольно удивился тому, что ни одна из опрошенных мною женщин не наградила его «плюсом». Словно женщины, в отличие от меня, замечали не только крохотные шрамы от оспин на лице физрука, но и видели при помощи своей интуиции червоточины в его душе.

«Вот только Вероника Сергеевна сейчас никаких червоточин не замечает, — подумал я, взглянув на симпатичное лицо математички. — Вон, как улыбается. Или ей… нравятся такие мужчины: с червоточинами?»

* * *

После уроков я снова заглянул в кабинет директрисы. Получил очередные три письма. Порадовался (и Клавдия Ивановна вместе со мной), что количество писем пошло на убыль.

Чтение этих писем мы отложили на завтра (интерес к письмам угас даже у Иришки). До возвращения с работы Иришкиных родителей мы с Черепановым устроили в квартире Лукиных очередной концерт-репетицию.

Черепанов и Степанова ушли. Мы с Иришкой подглядывали за ними в окно: смотрели, как Лёша и Надя под руку прошли по двору. Черепанов помахивал портфелем, о чем-то рассказывал своей спутнице — Надя улыбалась.

Вечером я задержался для традиционного чаепития в компании Виктора Семёновича (сегодня мы с ним обсудили перспективы советского тракторостроения). Лишь после этого отправился на трамвайную остановку.

* * *

В четверг улица Светлая уже не показалась мне столь же мрачной, как в среду. Словно я на ней уже освоился. Я шёл к дому Серафимы Николаевны — не реагировал ни на собачий лай, ни на мрачные силуэты деревьев. Улица сегодня посветлела: небо за день очистилось от облаков, появилась Луна. Похолодало. Кончик моего носа, скулы и мочки ушей покалывал лёгкий мороз. Эмма подсказала, что сегодня ночью температура в Кировозаводске опустится до двенадцати градусов ниже нуля. Её слова подтвердили небольшие морозные узоры, которые я увидел на окнах трамвая, пока добирался до конечной остановки.

Маркелова будто бы ждала меня. Она выглянула из дома уже через десяток секунд после того, как её пёс подхватил эстафету собачьего лая, сопровождавшего меня по улице, пока я брёл вдоль заборов. Собака во дворе Маркеловой лишь несколько раз звонко тявкнула и однажды врезалась лапами в калитку, прежде чем Серафима Николаевна выглянула из дома. Женщина поправила на плечах тулуп, приставила к бровям ладонь и взглянула в мою сторону. Меня освещал только лунный свет. Но хозяйка дома меня узнала. Она крикнула, чтобы я подождал. Подозвала к себе пса и заперла его в вольере. Махнула мне рукой.

— Заходи, комсомолец, — сказала она. — Калитку за собой прикрой.

Аромат свежей выпечки я почувствовал ещё на веранде (он почти заглушил запашок лекарств и нафталина). Серафима Николаевна потребовала, чтобы я прошёл в дом. Заявила, что я пришёл вовремя: она только что допекла пышки. В доме около печи загромыхал чайник, пока я снимал пальто и ботинки. Я повесил на торчавший из стены гвоздь шапку, перешагнул порог комнаты. Увидел на столе деревянное блюдо, над которым пирамидой возвышались румяные булки. Мой живот поприветствовал этот натюрморт радостным урчанием, словно я не пил буквально час назад чай с печеньем на кухне у Лукиных.

— Садись, комсомолец, — сказала суетившаяся около печи хозяйка дома. — Почаёвничаем.

От приглашения я не отказался. Занял место за столом (уселся лицом к веранде, вполоборота к печи). Наблюдал за тем, как Серафима Николаевна заваривала чай в больших керамических кружках. К запаху выпечки в воздухе комнаты добавился аромат чая и малины. Хозяйка дома расставила чашки на столе, вытерла руки о расшитое узорами полотенце. Показала мне на булки, потребовала, чтобы я «угощался». Поинтересовалась, схватила ли милиция Димку Попова. Я заверил Маркелову, что бывший полицай со дня на день окажется «за решёткой». Признался, что в милиции пока не был. Потому что «открылись новые обстоятельства».

— Серафима Николаевна, — сказал я. — Мы предполагаем, что Попов — это не единственный оставшийся на свободе фашистский приспешник. Я сейчас говорю о тех предателях, которые терроризировали мирное население Константиновки во время Великой Отечественной войны. Поэтому мне нужна ваша помощь, как свидетеля тех событий. Ответьте, пожалуйста, на мои вопросы.

Я посмотрел женщине в глаза.

Маркелова тряхнула головой. Из-под её платка вывалилась прядь седых волос. Серафима Николаевна поспешно спрятала её обратно под ткань. Снова вытерла о полотенце руки. Будто внезапно занервничала.

— Чего ж не ответить, — сказала она. — Отвечу. Раз нужно для хорошего дела.

Она уселась за стол.

Я вынул и портфеля тетрадь и авторучку.

— Серафима Николаевна, скажите…

* * *

Маркелова охотно отвечала на мои вопросы. Память на имена и на лица у неё оказалась превосходной. Я не предполагал, что моя затея окажется настолько успешной, когда собирался сегодня в повторный поход на улицу Светлая. Серафима Николаевна легко вспомнила имена и фамилии всех бывших полицаев, упомянутых в статье из газеты «Комсомольская правда». Вспомнила сама, без моих подсказок. Рассказала она и о внешности этих людей. Описала она, в том числе, и Кирилла Сергеевича Белова. Упомянула, что у Белова косил правый глаз, за что Кирилл Сергеевич получил в деревне прозвище Косой.

— Косой? — переспросил я. — Какое запоминающееся прозвище. Кого-то описание этого Косого мне напомнило. Косит правый глаз. Чёрные густые волосы. Погодите минуту.

Я щёлкнул пряжками портфеля, вынул Лёшин рисунок. Положил его на скатерть перед Маркеловой.

Спросил:

— Серафима Николаевна, вам знаком этот человек?

Маркелова сощурила глаза, склонила голову над тетрадным листом. Тут же вздохнула. Сказала: «Щас». Метнула на тахту полотенце, поспешила к белой двустворчатой двери. Я проводил женщину взглядом. Воспользовался её отсутствием — взял с блюда булку. Тот была ещё тёплой, едва ли не горячей. Она согрела мне пальцы. Я поднёс булку к лицу, принюхался. В голове мелькнула мысль о том, что в этой новой жизни я почти наверняка не побываю в той берлинской кофейне, где засиживался со своей второй женой. Я отломил от булки маленький кусок, сунул его в рот. Прислушался к ощущениям — почувствовал сладковатый вкус сдобного теста.

Серафима Николаевна вернулась, поблёскивая стёклами очков. Ещё с порога поинтересовалась, понравились ли мне пышки. Я с набитым ртом заверил хозяйку дома, что булки у неё получились превосходные. Запил тесто чаем — тот уже слегка поостыл. Серафима Николаевна попросила, чтобы я ел, не торопился. Заверила, что меня «никто не гонит». Пообещала, что «положит» пышки мне «с собой». Уселась за стол. Она придвинула к себе сделанный Черепановым рисунок, чуть сдвинулась в сторону — убрала со страницы свою тень. Почти минуту она вглядывалась в портрет. Я видел, как её пальцы стиснули край столешницы, смяли скатерть.

Маркелова покачала головой.

Хмыкнула.

— Бабы сказывали, что наши его разбомбили, — произнесла она. — А тут… глядишь ты. Постаре-е-ел Кирилл.

— Серафима Николаевна, вы знаете этого человека? — повторил я.

Женщина хмыкнула.

— Кто ж его не знает? — сказала она. — Это ж и есть Кирюха Косой. Старый только. Я его ещё молодым красавцем помню. Волосы у него были густые и чернющие. Статный, широкоплечий. Если б не дурной глаз, первым парнем на деревне был бы. И мамку я его помню. Померла она сразу после войны. От позора. Потому что вот такого сына воспитала.

Маркелова указала на портрет.

— Сказывали, только, что сгинул Кирюша. Туда ему и дорога. Будто бы на железнодорожной станции его наши самолёты разбомбили. Видели бабы: лежал он будто покойник. Обрадовались мы тогда. Да только зря. Не добомбили его чуток, как я погляжу. Иначе б Кирюша не постарел. Живой, подлюка. Неужто и Косой сыскался? Откуда у тебя такая картинка, комсомолец?

Женщина накрыла рисунок ладонью.

— Работаем над поиском военных преступников, — ответил я. — Как видите, Серафима Николаевна, небезуспешно. Хотим, чтобы все бывшие пособники фашистов получили по заслугам. Это наша комсомольская инициатива. В прошлом году мы отметили двадцатую годовщину Победы. А такие, как этот Косой, всё ещё на свободе. Это неправильно.

Маркелова тряхнула головой.

— Согласна с тобой, — сказала она. — Афоня уж скоро двадцать пять лет как в могиле. А эти подлюки всё ещё топчут нашу землю. Сама бы их разорвала. Своими руками.

Маркелова подняла руки, взглянула на свои ладони. Заскрежетала зубами.

— Скоро мы их всех отправим в тюрьму, — пообещал я. — Не удивлюсь, если константиновских полицаев отправят за решётку лет на пятнадцать. А то и вообще: расстреляют.

* * *

Перед сном я поинтересовался у Иришки, где проживал Гена Тюляев.

Лукина пожала плечами и сказала:

— Откуда я знаю? Я к нему в гости не ходила. И не следила за ним.

Она уселась на мою кровать, посмотрела на меня сверху вниз.

— А зачем тебе адрес Генки? — спросила Иришка.

— Дело к нему есть.

— Какое ещё дело? Опять Клубничкину делить будете?

— Какие ужасные вещи ты говоришь. Так и представил Светлану, поделённой на части. Зачем ты ей такого пожелала?

Я положил руки под голову. Рассматривал Иришку, окружённую золотистым ореолом света настольной лампы.

Лукина пару секунд молчала — обдумывала мой ответ.

Затем она возмущённо заявила:

— Дурак! Я не это имела в виду! Ты переврал мои слова!

Иришка ткнула меня кулаком в рёбра. Отбросила с плеч косички.

Она нахмурила брови и сказала:

— В пятнадцатом доме он живёт. По нашей улице. Но номер квартиры не знаю.

Я улыбнулся.

— Спасибо, сестрёнка.

— Я случайно это узнала! — сказала Лукина. — Честное слово!

Она помолчала и будто бы нехотя добавила:

— На втором этаже. Кажется.

* * *

В пятницу перед уроками я прогулялся к стенду с расписанием занятий. Вот только рассматривал я там не расписание своего класса — поинтересовался, какими уроками пятница наградит одиннадцатый «Б» класс. Порадовался тому, что одиннадцатиклассники сегодня были в школе, а не на производственной практике. Мысленно пометил себе, что вторым уроком у них сегодня значилась литература — та самая, которую нашему классу предстояло отсидеть на первом уроке.

На литературе Максим Петрович зачитал два лучших (на его взгляд) сочинения по творчеству Максима Горького. Моё честно списанное в интернете творение в число лучших он не включил. Но всё же поставил мне за него пятёрку. Я прикинул, что третья четверть у меня началась неплохо — точнее, на одни только «отлично» (двойку Кролик, как и обещал, исправил). Сочинения я прослушал вполуха. Потому что рассматривал в это время новые рисунки Черепанова.

Лёша вручил мне тетрадь перед уроком. Сказал: «Оцени». Вот я и оценивал на уроке воплощённые в рисунках фантастические проекты своего соседа по парте. В новой серии эскизов я не увидел ни одной Клубничкиной. Космонавты на рисунках присутствовали, но были неопределённого пола, с не прорисованными лицами. Основной акцент в своих чёрно-белых картинках Алексей сделал на технических деталях космического лифта, лунной станции и орбитальных платформ.

— Здорово, — шепнул я Черепанову в конце урока. — Неплохо было бы увидеть такое на фотографиях.

Лёша кивнул и заявил:

— Увидишь.

* * *

На перемене я задержался около кабинета литературы. Вместе с Черепановым. В цель нашей задержки я Лёшу не посвятил. Но он ею и не заинтересовался: объяснял мне, почему выбрал для лунной станции форму шестиугольника. Я здоровался с подходившими к кабинету одиннадцатиклассниками — Лёша тоже кивал им, не прерывая свой рассказ. Черепанов размахивал руками, будто рисовал в воздухе макет будущих жилых модулей на поверхности Луны. Замолчал он лишь после того, как я окликнул Гену Тюляева.

Тюляев явился на урок в сопровождении Ермолаевых.

Он скривил усы и поинтересовался:

— Москвичок, Черепушка, вы кабинетом не ошиблись?

Я рукой поманил Тюляева к себе и заявил:

— Гена, нужно поговорить.

Геннадий будто бы неохотно свернул в нашу сторону.

Полтора десятка учеников одиннадцатого «Б» класса задержались у входа в кабинет, с любопытством посматривали на нас.

— Чего тебе надо, Пиняев? — спросил Гена.

— Ты живёшь по адресу улица Ленина, дом пятнадцать? — спросил я.

— Что с того?

— Номер квартиры не подскажешь?

— Зачем он тебе?

— В гости к тебе приду, — сказал я. — Сегодня вечером.

Тюляев усмехнулся — показал, что оценил мою шутку.

— Лукины тебя выгнали? — спросил он. — Ко мне проситься будешь?

Я не поддержал его шутливый тон.

Заявил:

— Мне нужен твой отец. Разговор у меня к нему есть. Серьёзный.

— Жаловаться на меня будешь?

— К тебе это отношения не имеет. Вопрос жизни и смерти. Я не шучу.

Тюляев посмотрел мне в глаза.

Пять секунд мы с ним мерились взглядами.

— Ладно, приходи, — произнёс Тюляев. — Пятая квартира. Отец после семи сегодня дома будет.

Я кивнул и сказал:

— Спасибо, Гена.

* * *

— Вася, ты на самом деле пойдёшь к Тюляеву? — спросил Алексей.

Черепанов сопровождал меня к кабинету истории, где сейчас дожидался начала урока наш десятый «Б» класс.

— Пойду.

— Зачем?

— Рисунок того мужика в майке Гениному отцу покажу, — сказал я. — Думаю: вы были правы. Нужно приструнить этого Кирилла Сергеевича. До того, как Лидия Николаевна вернётся в Кировозаводск.

* * *

После уроков я не застал директрису в кабинете и не проверил наличие новых писем. Решил, что сегодняшняя корреспонденция подождёт до завтра. Тем более что вчерашние письма так и лежали на моём письменном столе нераспечатанными: я о них вчера вечером попросту позабыл.

Не уделил я внимания тем письмам и сегодня: до возвращения с работы Иришкиных родителей мы с Черепановым готовились к завтрашней репетиции концерта.

Ровно в семь часов вечера я подошёл к дому Тюляевых.

Глава 20

Дверь мне открыла невысокая худощавая женщина с причёской «бабетта» (с уложенными на затылке светлыми волосами). Вблизи она выглядела лет на сорок-сорок пять. Но издали я наверняка бы принял её за подростка (из-за роста и фигуры). Женщина смерила меня взглядом, словно прикинула — стоило ли со мной заговорить. Я бодро с ней поздоровался. Назвался знакомым Гены Тюляева. Улыбнулся. Моя улыбка сработала: женщина улыбнулась мне в ответ. У неё была приятная улыбка: добрая, но будто бы усталая. Женщина шагнула в сторону от двери и предложила мне войти.

Она чуть запрокинула голову и прокричала:

— Гена, к тебе пришли!

Я шагнул в квартиру, вдохнул ароматы табачного дыма и женских духов. Сразу заметил, что планировка квартиры Тюляевых была в точности, как у квартиры Лукиных. Женщина оставила меня в тесном коридоре, отправилась в гостиную, где монотонно бубнил телевизор. Я заметил в прихожей две пары мужской зимней обуви примерно одинакового размера (каждая пара стояла чётко под висевшими на вешалке пальто). Женской обуви было тоже две пары (обе замерли под кроличьей шубой). Я снял шапку, расстегнул верхние пуговицы пальто. Услышал, как в гостиной мужской голос спросил, кто пришёл.

— К Гене приятель явился, — ответила впустившая меня в квартиру женщина.

В гостиной скрипнули половицы. Я увидел ступившую на порог гостиной копию Гены Тюляева — точнее, Генкину копию, постаревшую лет на сорок. Отметил, что волосы у замершего в трёх шагах от меня мужчины всё ещё выглядели густыми, но уже поседели. Как и его усы — будёновские, с чуть подкрученными вверх концами. Юрий Михайлович Тюляев пригладил усы пальцем, хитро сощурил глаза. Он посмотрел мне в лицо, пробежался взглядом по моей одежде. Я отметил, что Тюляев-старший уже не такой стройный, как его сын (из-под майки Генкиного отца выпирал живот), но и заметно шире Генки в плечах.

— Пиняев? — спросил Генкин родитель.

— Василий Пиняев, — сказал я. — Здравствуйте.

Я шагнул Тюляеву-старшему навстречу, протянул руку. Тот крепко, но без фанатизма стиснул мои пальцы. У него была широкая ладонь — на пальцах я заметил следы чернил.

— Юрий Михайлович, — представился Генкин отец. — Гена сказал: у тебя ко мне дело.

Я кивнул, тряхнул портфелем.

Сообщил:

— Очень важное дело, Юрий Михайлович. Дело жизни и смерти.

— Сын мне так и сказал. Просил, чтобы я тебя дождался.

Юрий Михайлович взглянул на наручные часы.

— Ты пунктуален, Василий, — сказал он. — Ровно семь… почти.

Тюляев-старший ухмыльнулся.

— Снимай обувь и ступай на кухню, — сказал он. — Послушаю твоё «слово и дело».

Юрий Михайлович прошёл по рекомендованному мне маршруту. Я услышал, как в кухне чиркнули спичкой. Я снял ботинки — в прихожую залетели щупальца табачного дыма и потянулись к двери. Следом за дымом появился Генка. Он замер там, где десяток секунд назад стоял его отец (на пороге гостиной), скривил усы. Я усмехнулся при виде наряда Тюляева (трико и мятая майка). Снова подумал о том, что Геннадий — молодая версия Юрия Михайловича Тюляева. Разве что Генкины глаза походили больше на глаза впустившей меня в квартиру женщины. Геннадий скрестил на груди руки, наблюдал за тем, как я повесил пальто на свободный крючок.

Я подхватил с пола портфель.

Гена сказал:

— Проходи… Василий.

* * *

На кухне утробно рычал холодильник, на газовой плите пока ещё едва слышно шумела вода внутри эмалированного чайника. В воздухе парил похожий на клочья тумана табачный дым (у самого порога кухни он превращался в те самые щупальца, которые я видел в прихожей). Я заметил, что стол в кухне Тюляевых примерно того же размера, что и на кухне Лукиных. На его столешнице вместо вазы с печеньем стояла большая керамическая пепельница (без окурков, но припорошенная внутри пеплом). Рядом с пепельницей я увидел пачку папирос «Беломорканал».

Юрий Михайлович сидел спиной к окну. Курил. Он взглянул на меня, чуть сощурил правый глаз. Указал мне папиросой на кухонный табурет. Поднёс папиросу к губам, затянулся дымом. Выдохнул струю дыма в сторону раковины.

— Рассказывай, Василий Пиняев, — сказал он.

Я уселся за стол напротив Юрия Михайловича, деловито поставил на бёдра около живота портфель. Генка прошёл мимо меня и замер рядом с окном. Он опёрся руками о подоконник — растопырил острые локти.

— Рассказываю, — произнёс я.

Щёлкнул пряжками портфеля. Положил на столешницу перед собой тетради (накрыл ими с десяток крупинок табака и пару чешуек пепла). Убрал портфель под стол и взглянул Генкиному отцу в лицо.

— Скоро у нас в школе будет концерт, посвящённый Дню советской армии и военно-морского флота, — сказал я. — Мне выдали поручение от школьного комитета комсомола подготовить пригласительные открытки для приглашённых на концерт наших шефов с тракторного завода. Это такие обычные открытки без марок. Вот образец.

Я вынул из тетради и положил рядом с пепельницей неподписанную открытку.

— Мне дали список приглашённых на праздник людей, составленный в отделе кадров тракторного завода. Я проявил инициативу и придумал, приуроченный к празднику конкурс. У нас в школе три учителя физкультуры. Я решил, что проведу опрос среди приглашённых на концерт женщин. Спрошу у них, кого из трёх физруков они считают самым симпатичным.

Стоявший у окна Генка хмыкнул.

Юрий Михайлович стряхнул с папиросы пепел.

Я пожал плечами и продолжил:

— Мне показалось, что такой шуточный конкурс всем понравится. Поэтому я попросил друга, чтобы он нарисовал портреты физруков. Я попросил об этом Алексея Черепанова, Гена его знает. Подписанные приглашения для мужчин я передал в отдел кадров завода. Приглашения для женщин вручал лично: ходил по указанным в списке адресам.

Тюляев-старший взял со стола открытку, осмотрел её с обеих сторон.

— Я приходил к женщинам домой, вручал им приглашения и показывал рисунки. Женщины говорили, кто из нарисованных физруков им больше понравился. На обратной стороне портрета я ставил плюс за каждый отданный за участника конкурса голос. Опросил четырнадцать женщин из двадцати двух. Позавчера я поехал к пятнадцатой, показал ей портреты.

Я взмахнул рукой — отогнал от своего лица дым.

Вынул из тетради лист (аккуратно вырвал его вчера вечером), положил его на столешницу, сдвинул в сторону терпеливо слушавшего меня Юрия Михайловича.

— Работница тракторного завода Маркелова Серафима Николаевна узнала этого человека, — сказал я.

Юрий Михайлович опустил взгляд на портрет.

Генка на шаг отдалился от окна, вытянул шею и взглянул на рисунок.

— Это Фомич, — сообщил он. — Дмитрий Фомич, наш физрук.

— Да, — сказал я. — Это Дмитрий Фомич Попов. Маркелова вспомнила его фамилию и имя, они настоящие. Заявила, что Попов её бывший одноклассник. Раньше Дмитрий Фомич проживал в деревне Константиновка Губкинского района Белгородской области. Серафима Николаевна сообщила, что летом сорок первого года Попов собственноручно казнил её младшего брата Афанасия.

Только сейчас я заметил во взгляде Юрия Михайловича интерес.

— Василий, уточни, что ты подразумеваешь под словом «казнил», — попросил Тюляев-старший.

Он положил дымившуюся папиросу на край пепельницы, взял в руки Лёшин рисунок.

— Маркелова заявила, — сказал я, — что летом сорок первого года Дмитрий Попов вступил в отряд полицаев, организованный в Константиновке оккупантами. В сентябре сорок первого Попов участвовал в аресте комсомольского подполья Константиновки. Серафима Николаевна видела, как Дмитрий Попов собственноручно набросил верёвочную петлю на шею её пятнадцатилетнего брата.

— Фомич? — удивился Генка.

Он подошёл к столу — тень от его головы накрыла пепельницу.

Я кивнул.

Сказал:

— Да. Маркелова опознала в нашем физруке пособника немецко-фашистских захватчиков и убийцу своего брата. Она показала мне школьную фотографию. Там я увидел молодого мужчину очень похожего на Дмитрия Фомича Попова. Только на вид Фомичу с того фото примерно семнадцать лет. Маркелова мне рассказала о преступлениях, совершённых полицаями в Константиновке.

Я вынул из тетради ещё один лист, положил его на стол.

— Это фамилии и имена предателей родины, работавших на фашистов во время оккупации Константиновки. Я записал их со слов Серафимы Николаевны. У Маркеловой, как оказалось, превосходная память. Я даже составил описание внешности некоторых бывших полицаев. Обнаружил, что внешность одного из них, некоего Кирилла Сергеевича Белова по прозвищу Косой, мне знакома.

Я протянул Тюляеву-старшему портрет соседа нашей классной руководительницы.

— Этот человек проживает по соседству с Лидией Николаевной Некрасовой, учительницей немецкого языка из нашей школы. Его зовут Кирилл Сергеевич. Его фамилию я не знаю. Не удивлюсь, если он и сейчас называется Беловым. Кирилл Сергеевич устраивал пьяные дебоши по месту своего жительства. Мы как раз планировали пожаловаться на него участковому. Лёша подготовил его портрет для милиции.

Я указал на рисунок и сообщил:

— Маркелова опознала в этом человеке своего бывшего односельчанина по прозвищу Косой. Того самого, что сотрудничал с оккупантами. Косой состоял в отряде полицаев вместе с Дмитрием Поповым. Серафима Николаевна сказала, что в Константиновке ещё живут люди, которые подтвердят её рассказы и опознают этих бывших полицаев. Юрий Михайлович, знаете, что я подумал?

Тюляев-старший поднял на меня взгляд и ответил:

— Даже не представляю.

Он взял папиросу, затянулся дымом.

— Юрий Михайлович, — сказал я, — а что если и другие полицаи из Константиновки тоже сейчас живут в Кировозаводске? И тоже под своими именами: теми, которые мне назвала Серафима Николаевна?

Я показал на составленный «со слов Маркеловой» список имён и фамилий.

Юрий Михайлович покачал головой.

— Вот откуда ты такой взялся, Василий? — произнёс он.

— Из Москвы, — подсказал Генка.

Он замер рядом с отцом, рассматривал портрет Кирилла Сергеевича.

— Такой хороший был вечер, — сообщил Юрий Михайлович. — Я концерт по телевизору смотрел. Наслаждался теплом и покоем. Пока не появился ты, Вася из Москвы.

Тюляев-старший затушил в пепельнице папиросу и спросил:

— Адрес этой Маркеловой из Константиновки где?

Я показал на список фамилий.

Ответил:

— Там. Я его в самом низу страницы записал.

Юрий Михайлович склонил голову над тетрадным листом.

— Улица Светлая… — прочёл он. — Твою ж мать! Почему аж Светлая? Почему сегодня?

Тюляев-старший шумно выдохнул, повернулся к сыну и скомандовал:

— Гена, одевайся. Беги к дяде Серёже Лампасову. Скажи ему: пусть заводит свою развалюху и заезжает за мной. Прямо сейчас! Ничего ему не говори обо всём вот этом.

Юрий Михайлович накрыл ладонью портрет Фомича.

Добавил:

— Гена, скажи Лампасову: срочная работа появилась. И не рассусоливай, Гена! Одна нога здесь, другая там. Чтобы мы с дядей Серёжей хотя бы до полуночи с этой Светлой вернулись.

Геннадий кивнул.

— Понял, — сказал он. — Я быстро.

Генка рванул к выходу из кухни. Но в дверном проёме он замер, обернулся.

— Василий, — сказал Геннадий, — ты не уходи пока. У меня к тебе тоже дело есть. Дождись меня. Ладно?

Юрий Михайлович вынул из пачки новую папиросу.

Стоявший на плите чайник загрохотал крышкой.

— Никуда твой Василий не денется, — заявил Тюляев-старший. — Он задержан до выяснения.

Генка удивлённо приподнял брови.

— Как это… задержан? — спросил он.

— Обыкновенно, — ответил Юрий Михайлович. — Поболтаем мы с Васей до твоего возвращения. Никуда он не денется. Если ты поторопишься, а не будешь изображать столб!

Генка посмотрел на меня и пообещал:

— Я скоро вернусь.

— Давай, давай, в темпе! — напутствовал его отец.

Генка ушёл.

Тюляев-старший чиркнул о коробок спичкой, прикурил. Уронил на столешницу спичечный коробок. Отогнал рукой поплывший в мою сторону табачный дым.

— А теперь, Василий, мы с тобой выпьем чаю и побеседуем, — сказал Юрий Михайлович.

* * *

На зов Тюляева-старшего («Юлия Фёдоровна!») на кухню пришла впустившая меня в квартиру женщина (я предположил, что она — Генкина мама). Юлия Фёдоровна налила мне и Юрию Михайловичу чай, достала из кухонного шкафа длинную тонкую чёрную трубку (мундштук), вставила в неё прикуренную Тюляевым-старшим папиросу. Приоткрыла форточку (собравшийся в кухне под потолком дым тут же устремился на улицу). Заняла место у окна (где недавно стоял Генка), повернулась спиной к подоконнику. Поднесла мундштук к губам. Я снова отметил, что у неё и у Геннадия схожий цвет и разрез глаз.

По просьбе Тюляева-старшего я снова рассказал о своих визитах к Серафиме Николаевне: и о первом, и о втором. Юрий Михайлович задавал вопросы. Я честно на них отвечал. Генкин отец едва заметно кивал, не спускал с меня глаз. Рассказал я и о встрече с соседом Лидии Николаевны. Не утаил и того, что у нас с Кириллом Сергеевичем «произошла небольшая потасовка». Когда я сказал об ударе коленом, Тюляев хмыкнул. Но самим ударом он не заинтересовался. Юрий Михайлович расспросил меня о взаимоотношениях нашей классной руководительницы с её соседом. Сказал, что она зря не «обратилась» к участковому.

Поинтересовался Тюляев и моим прошлым. Он усмехнулся и уточнил, действительно ли я в детстве пожимал руку и дарил цветы Никите Сергеевичу Хрущёву (об этом ему говорил Генка). Спросил, где и на каких должностях работали мои родители. Сообщил, что его сын Геннадий «нахваливал» моё пение. Юрий Михайлович заявил, что прочёл обе статьи обо мне (и в «Комсомольце», и в «Комсомольской правде»). Похвалил меня за смелость и за расторопность во время спасения пятиклассника. Пообещал, что разберётся с «делом бывших полицаев». Потребовал, чтобы я о своих «находках и открытиях» пока «помалкивал».

Тюляев-старший взглянул на циферблат наручных часов.

— Сейчас уже Генка и Лампасов явятся, — сказал он.

Повернулся к жене и попросил:

— Юлия Фёдоровна, проводи юношу в Генкину комнату.

* * *

Проходя через гостиную я невольно вспомнил сюжет фильма «Ирония судьбы, или С лёгким паром!» Подумал, что спросонья тоже бы не сообразил, где очутился: квартире Тюляевых, или дома у Лукиных. Потому что там и там стояли схожие диваны и серванты, около кресел я увидел знакомый телевизор КВН-49 с маленьким чёрно-белым экраном. Нашёл я в комнатах и отличия: в гостиной Тюляевых не было ни пианино, ни тумбы с аквариумом. Вместо них я увидел деревянную подставку с цветами и торшер с бежевым абажуром. Юлия Фёдоровна распахнула передо мной дверь спальни.

— Проходи, Василий, — сказала она. — Гена скоро вернётся.

* * *

Первое, что я заметил в комнате Гены Тюляева — это ковры с ромбовидными узорами на стенах. Ковров здесь было два: по одному над каждой из кроватей. Металлические кровати стояли в точности, как моя и Иришкина. Вот только между ними не было шкафа (шкаф стоял у стены). Я повернул голову — увидел у окна письменный стол. Над столом висел чёрно-белый постер с изображением Элвиса Пресли и портрет Юрия Гагарина. Чуть в стороне от изображений Короля рок-н-ролла и Первого космонавта Земли я обнаружил полку с книгами и рамки с фотографиями. Прошелся по узкой длинной ковровой дорожке, замер около фотографий.

Сразу же опознал на фото Юрия Михайловича Тюляева. Предположил, что в отличие от Генки, в молодости Юрий Михайлович не щеголял усами. Потому что на фото в рамке он был гладко выбритым, в милицейской форме. Я прикинул, что Генкиному отцу на этом снимке было около двадцати пяти лет. Он стоял навытяжку рядом с круглолицей молодой женщиной. К его ногам прижимались две черноволосые примерно трёхгодовалые близняшки-девчонки, наряженные в одинаковые белые платья и в белые сандалии. В нижнем углу фото на белом фоне красовалась надпись: «Ленинград, август 1940 год».

Рядом с фотографией безусого Юрия Михайловича висела другая, где Тюляеву-старшему было уже под сорок. На ней Генкиного отца запечатлели уже усатым, припорошенным сединой. Рядом с Юрием Михайловичем я увидел Юлию Фёдоровну, двух девиц старшего школьного возраста (близняшек, но с заплетёнными в косы светлыми волосами) и радостно улыбавшегося Геннадия с октябряцким значком на груди. Я снова заметил, что Гена был похож на отца. А вот девицы старшеклассницы походили на Юлию Фёдоровну. Но сильно отличались от близняшек с первого фото, будто с возрастом изменились до неузнаваемости.

На другие фотографии я взглянул лишь мельком.

Потому что в комнату вошёл Геннадий.

Он заметил меня, сказал:

— Молодец, что не ушёл.

Тюляев подошёл ко мне ближе и сообщил:

— Отец и дядя Серёжа уехали.

Он посмотрел мне в лицо, чуть нахмурился, вздохнул.

Я отметил, что скулы и уши Тюляева пылали, будто после долгого бега или от мороза.

— Василий, как ты думаешь, — тихо произнёс Геннадий, — твоя сестра пойдёт в воскресенье вместе со мной в «Юность»?

Глава 21

В Генкиной комнате пахло мужским одеколоном (аромат хвои) и табачным дымом (этот запах проникал сюда из кухни). Я заметил, что за окном стемнело — под потолком светила спрятанная в матовый стеклянный плафон лампа. Чуть поблёскивали висевшие над письменным столом изображения Юрия Гагарина и Элвиса Пресли. Стёкла, под которыми в рамках прятались фотографии, тоже отражали желтоватый свет лампы. Сверкали металлические набалдашники на спинках кроватей. Из гостиной доносились звуки начавшегося по телевидению концерта. На тумбочке около кровати тикал будильник, похожий на тот, что будил меня и Иришку по утрам. Стрелки на его циферблате показали, что я находился в квартире Тюляевых уже больше часа.

Я отметил, что впервые видел на лице Геннадия Тюляева смущение. Невольно почувствовал себя Иришкиным отцом, у которого попросили руку дочери. Сообразил, что в прошлой жизни я в подобной роли не побывал. Дочерей у меня тогда не было, а внуками я так и не обзавёлся. Генка пристально посмотрел мне в лицо: дожидался моего ответа. Я не сдержал улыбку — Генкины усы нервно дёрнулись. Повеселил меня не Генкин вопрос — я представил выражение Иришкиного лица после того, когда я передам Лукиной просьбу Тюляева. Я невольно задумался о том, поговорю ли сегодня с Иришкой на тему похода в кафе «Юностсь». Не сомневался: после подобного разговора моя двоюродная сестра полночи не уснёт.

— Так что? — спросил Тюляев. — Она согласится?

Я пожал плечами.

Ответил:

— Понятия не имею. Это у неё нужно спросить. Поинтересуюсь, если ты хочешь.

— Хочу, — сказал Генка.

Он скрестил на груди руки.

— Только сестра мне сразу задаст вопрос…

Я не договорил — выдержал паузу.

Генка поддался на мою уловку.

— Какой вопрос? — спросил он.

— А как же Клубничкина? Вся школа знает, что вы с Черепановым из-за неё конфликтовали. И вдруг такой неожиданный поворот. Как бы Иришка не заподозрила подвох. Я бы на месте сестры его точно заподозрил.

Генка покачал головой.

— Никакого подвоха, — сказал он. — В позапрошлое воскресенье мы с твоей сестрой пообщались. Как оказалось, она интересная девчонка. К тому же, она симпатичная. Я бы сам к ней подошёл. Но решил, что сперва проясню этот вопрос у тебя. Во избежание недопонимания, так сказать. Потому что мне бы твой интерес к моей сестре тоже показался бы подозрительным.

Тюляев стрельнул взглядом в сторону висевших на стене фотографий.

Я взглянул на фото в рамке и спросил:

— Это твои сёстры?

Геннадий улыбнулся.

— Да. Вера и Люба. Они пять лет назад окончили нашу школу. Уступили мне эту комнату.

Тюляев развёл руками.

— Раньше я в гостиной на раскладушке спал. Теперь живу здесь один, как король.

— Пять лет назад?

Я отыскал взглядом на стене фото с молодым безусым Юрием Михайловичем, указал на неё рукой.

— В сороковом году твоим сёстрам уже года по три было. Или на фото опечатка? Оно не сорокового года?

— Сорокового, — сказал Гена. — Но на этой фотографии другие мои сёстры. Оля и Оксана. Я их никогда не видел. Они умерли до моего рождения: вместе с папиной первой женой во время войны. Не пережили блокаду. У моей мамы тоже когда-то другой муж был, военный лётчик. Он тоже погиб. Мама говорила, что Вера и Люба на него похожи.

Тюляев пожал плечами.

— А с Клубничкиной у меня всё кончено, — заявил Генка.

Он качнул головой, сказал:

— Всё. Больше я не смотрю в её сторону. Пусть твой Черепанов хоть женится на ней. Если он сумасшедший.

Тюляев скривил усы.

— Вчера на репетиции я понял, что ты, Пиняев, был прав. Ни к чему хорошему Светкины интриги не приведут. Она полощет мозги всем подряд. Если хочешь знать, Ермолаевы мне сегодня предложили подкараулить тебя на улице.

Геннадий усмехнулся и добавил:

— Вот я и подумал, что так и до ножа в живот недалеко.

Тюляев покачал головой.

— Светка заигралась в актрису, — сказал он. — Я в её аферах больше не участвую. Ты правильно тогда сказал: в тюрьме она меня не навестит. Да и сам я за решётку не рвусь.

Генка вздохнул и сообщил:

— Я сегодня поругался из-за неё с Ермолаевыми. С Серёгой и Сенькой. Доказывал им, что бить тебя втроём — не самая удачная идея. Ты не поверишь: парни заявили, что я тебя испугался.

Стоявший на тумбе будильник громко щёлкнул, но не зазвенел.

Я и Генка скрестили на нём взгляды.

— Ладно, — сказал Тюляев. — Если хочешь, пойдём в кафе толпой. Как в прошлый раз. Только Светку Клубничкину не позовём, разумеется. Убедишься, что я не задумал никакую подлость.

Тюляев посмотрел мне в лицо.

Я кивнул и ответил:

— Такой вариант мне нравится. В кафе мы пойдём. В воскресенье, все вместе.

Добавил:

— Там с Иришкой и поговоришь. Сам. О чём захочешь.

* * *

Вечером я всё же пересказал Иришке свой разговор с Тюляевым.

Лукина недоверчиво переспросила:

— Он хотел пойти в кафе со мной? Вдвоём?

Мне показалось, что Иришка сейчас взвизгнет от восторга.

Но Лукина то ли сдержала порыв, то ли всё же усомнилась в правдивости моих слов.

— Так он сказал. Но потом мы решили, что пойдём в «Юность» все вместе. Как в позапрошлое воскресенье.

Иришка уселась на кровать, словно ощутила слабость в ногах.

Она запрокинула голову, посмотрела мне в лицо и спросила:

— Вася, что это значит? Я ему нравлюсь?

Я развернул стул, уселся на него. Положил левую руку на письменный стол.

— Не спеши с выводами, сестрёнка.

Лукина нахмурилась.

— Ты думаешь… он притворялся? — спросила она. — Какую-то подлость задумал?

Иришка сощурилась.

— Думаю, что у нас пока мало информации для выводов, — ответил я. — Поэтому и напросился в кафе вместе с вами. Прослежу, чтобы ты не наделала глупостей, вела себя правильно.

Иришка фыркнула.

— Какие ещё глупости, братик? Я приличная девушка! Это у вас в Москве все только глупостями и занимаются.

Я ухмыльнулся.

— Ты не о тех глупостях подумала, сестрёнка. Помнишь, что я тебе говорил? Женщина для мужчин — это ценный приз. Чем он ценнее, тем желаннее. А ценность женщины в глазах мужчины — понятие относительное. Мы с тобой это уже обсуждали. Поэтому твоя задача на время воскресного похода не обесценить себя в Генкиных глазах. Понимаешь?

Иришка дёрнула плечами.

— Наверное.

— Мы с тобой на эту тему ещё побеседуем, — пообещал я. — Завтра, после репетиции концерта.

* * *

В субботу на перемене меня отыскала Лена Зосимова. Она пришла к нам в класс (где десятый «Б» готовился к уроку математики) и спросила, не забыли ли мы с Лёшей о репетиции. Я ответил за себя и за Черепанова, что мы помним и прекрасно подготовились. Лена уселась рядом со мной за парту на место Алексея. Лёша замер в проходе между партами, по левую руку от комсорга школы. Зосимова положила на столешницу скреплённые канцелярской скрепкой листы бумаги. И сообщила, что по графику мы с Алексеем выступим в конце первой части концерта, перед началом спектакля.

— Я поначалу хотела поставить вас первыми, — сказала она. — Чтобы вашим выступлением сразу произвести хорошее впечатление на шефов. Но Клавдия Ивановна зарезала мою идею. Она посчитала, что после твоего, Вася, пения, старания детского хора останутся недооценёнными. А ведь пионеры с осени готовились к этому концерту. Думаю, она права. И ребята с ней согласились. Директриса предложила, чтобы вы, мальчики, пошли на сцену в финале первой части. Сразу после…

Лена заглянула в свои записи.

— … Сразу после выступления балалаечников.

Зосимова взглянула на Черепанова, затем повернула лицо в мою сторону.

— Сегодня вечером мы в первую очередь отработаем порядок выхода на сцену, — сообщила Лена. — Чтобы на концерте не случилась путаница. Всё же у нас тут не Дворец культуры: помещений за кулисами у нас нет. Лёша, наверное, знает, как у нас обычно проходили праздники. Но тебе, Вася, поясню. Всё артисты дожидаются своей очереди в спортивном зале. Мой помощник проследит за очерёдностью выхода на сцену. Один коллектив выступает — другой уже ждёт своей очереди у запасного выхода.

Зосимова прикоснулась к моей руке. Она будто бы не замечала, что в кабинете стало тише (звуки голосов доносились только из школьного коридора). Смотрела на меня.

— Мальчики, второй нашей сегодняшней задачей будет подсчёт времени выступлений. Мы тут прикинули, конечно…

Лена указательным пальцем прижала свои бумаги к столешнице.

— … Но я по собственному опыту знаю, что реальное время выступлений всегда отличается от расчетного. А у нас регламент. Поэтому время каждого номера мы уточним. Быть может, в итоге некоторые выступления сократим. Я ещё не уверена, сколько песен споёте вы, мальчики. Выясним это, после подсчёта общего времени концерта. Репертуар хора тоже урежем, если понадобится. С выступлением музыкантов сложнее, но и там возможны варианты. Многое зависит и от длительности спектакля.

— Лучше бы ещё пару Васиных песен добавили вместо балалаечников, — сказала сидевшая к нам вполоборота Иришка.

Десятиклассники гулом голосов поддержали её предложение.

— Согласна с вами, ребята, — сказала Лена. — Мне тоже нравится Васино пение. Но вы поймите: в нашей школе много талантливых учеников. Администрация и комитет комсомола обязаны поддержать всех артистов. Будет нечестно, если мы не дадим выступить тем же балалаечникам. Ребята тренировались не один год. Они заслужили свою толику зрительского внимания. Как и школьный хор, как и наши танцоры. Должны выступить горнисты и барабанщики. Октябрята подготовили стихотворения…

Зосимова улыбнулась.

— Но я надеюсь, что Вася и Лёша порадуют нас своим выступлением после концерта, во время танцевального вечера. Я с удовольствием спляшу по «Песню о медведях». Мне понравился и «Чёрный кот». Уверена, что мальчики продемонстрировали нам не все свои песни. Думаю, они нас ещё удивят.

— Ага, — произнесла Иришка. — Хочу увидеть реакцию директрисы на «Таких не берут в космонавты».

— Что это? — спросила Лена. — Новая песня?

— Это шуточная песня, — ответил я. — Мы её поём, когда веселимся. Для концерта она не годится.

* * *

После уроков я всё же заглянул в кабинет Клавдии Ивановны. Директриса мне вручила два письма.

— Это вчерашние, — сказала она. — Сегодня ни одного не принесли.

— Похоже, всё закончилось, — сказал я.

Сунул письма в портфель.

— Не расстраивайся, Василий, — сказала Клавдия Ивановна. — Будут тебе письма от благодарных советских граждан. Чутьё мне подсказывает, что я ещё не раз увижу твою фотографию в газетах.

Она улыбнулась и пошутила:

— Выделю для тебя отдельный стенд в нашем школьном музее.

* * *

До репетиции мы с Черепановым немного «размялись» у Лукиных.

Я заметил, что Лёша нервничал. Напомнил ему слова Зосимовой о том, что первичная цель сегодняшней репетиции — тренировка выхода на сцену и подгонка времени выступлений под регламент.

— Песни для концерта мы с тобой уже достаточно обкатали, — сказал я. — Зря волнуешься. Все четыре композиции ты теперь отыграешь и с закрытыми глазами. Я в этом даже не сомневаюсь.

* * *

На репетицию мы пришли к семи часам. Меня и Черепанова сопровождали Иришка и Надя. В школьном вестибюле мы обнаружили настоящее столпотворение. Школьники разных возрастов (были тут и октябрята, и пионеры) собрались группами неподалёку от входа в актовый зал. Громко переговаривались, смеялись.

— Это что, — произнёс Черепанов, — они все выступать будут?

Он снял шапку и озадаченно почесал затылок.

Нас заметила Лена Зосимова. Она взмахнула уже знакомыми мне бумагами. Сказала, чтобы мы оставили верхнюю одежду в гардеробе и прошли в актовый зал.

— В спортзал нас не пустили, — сообщила она. — Сегодня будем заходить через главный вход.

* * *

Лёша, Надя и Иришка слегка растерялись от царившей в школе перед репетицией суеты. А вот я будто бы вернулся домой. Невольно даже взгрустнул от нахлынувших воспоминаний. Вспомнил, как будучи пионером вот так же отрабатывал выход на сцену и слушал наставления раскрасневшихся от усталости и духоты руководителей. Но волнения перед концертами и репетициями я не чувствовал ни в прошлом, ни сейчас. Было лишь радостное предвкушение того, как я ступлю на сцену и исполню ту или иную песню. Как голодный человек дожидался обеда или ужина, так и я всегда ожидал возможность спеть перед заполненным людьми залом.

Так было до мая шестьдесят первого года и до тех снов, в которых мне не повиновался голос.

Сейчас это ощущение вернулось.

* * *

Почти все места в зрительном зале актового зала были заняты. Здесь я увидел учителей (в том числе и Максима Григорьевича, замещавшего сейчас нашу классную руководительницу), директрису. Заметил потиравшего усы Илью Муромца. А вот щербатое лицо Фомича (Дмитрия Попова) я в зрительном зале не отыскал взглядом.

На последнем ряду увидел актёров школьного театра. В полном составе. Я отметил, что Клубничкина заняла место между братьями Ермолаевыми — Генка Тюляев сидел метрах в пяти от Светланы.

Мы прошли в середину зала, примостились рядом с учителем литературы.

На сцене уже выступали танцоры: выплясывали наряженные в русские народные костюмы семиклассники.

Лёша повернулся к Наде Степановой и напомнил:

— Мы выступим в самом конце. После балалаечников.

* * *

Выступление школьного хора меня не впечатлило. Я слушал детские голоса — вспоминал, как та же песня звучала в исполнении хора «Пионер» (в моём исполнении). Смотрел на лица стоявших на сцене детей и не видел на них той радости, которую я испытывал в детстве, когда пел. Словно эти школьники пели, потому что «так надо», а не по собственному желанию.

А вот выступление балалаечников мне понравилось. Парни играли задорно, улыбались — на лицах слушателей в зале тоже засияли улыбки. Улыбнулась и сидевшая рядом со мной Иришка.

Она повернулась ко мне и шепнула:

— Здорово, да?

Я кивнул и ответил:

— Ребята молодцы.

* * *

Мы с Черепановым поднялись на сцену по сигналу Лены Зосимовой.

Сидевшие в зале школьники и учителя в это время провожали похвалами и шутливыми фразами «лихих» балалаечников.

Алексей занял место за пианино. Поднял клаб, установил перед собой ноты. Я похлопал его по плечу.

Заметил кивок Зосимовой — скомандовал:

— Лёша, поехали.

* * *

— … Ленин в твоей весне, — пропел я, — в каждом счастливом дне, Ленин в тебе и во мне!

Я замолчал, посмотрел на лица людей в зрительном зале. Понял, что сегодня мы с Черепановым выступили превосходно. Мою догадку подтвердил шквал оваций. Он поднялся в зале уже через две секунды после того, как стихла музыка. Я пробежался взглядом по залу. Отметил, что аплодировали нам даже сидевшие в последнем ряду братья Ермолаевы. Лишь Света Клубничкина, примостившаяся в кресле между Ермолаевыми, выглядела едва ли не печальной. Она не аплодировала.

Черепанов опустил крышку на клавиши, подошёл ко мне. Я и Лёша поклонились залу (это движение мы тоже репетировали). Овации в зале усилились. «Браво!» — выкрикнул Максим Григорьевич, впервые присутствовавший на нашем выступлении. Иришка из зала показала нам поднятый вверх большой палец. Я взглянул на стоявшую у сцены комсорга школы. По печальному вздоху посмотревшей на часы Лены Зосимовой я понял, что на одну песню наше выступление всё же урежут.

* * *

Зосимова подтвердила мою догадку: сказала, что одну из «комсомольских» песен из программы концерта вычеркнет. Предоставила нам с Алексеем выбрать, какую именно.

Без долгих колебаний и споров мы с Черепановым «пожертвовали регламенту» «Комсомольскую походную» — по взгляду комсорга школы я понял, что Лена согласилась с нашим выбором.

* * *

На «прогон» спектакля мы не остались.

По дороге домой Иришка у меня спросила:

— Вася, ты видел, с какой кислой рожей эта дура Клубничкина слушала ваше выступление? Губы свои недовольно кривила. Словно вы у неё корову украли. Сразу видно, что она вам завидовала. Она у нас в школе теперь не самая талантливая артистка. Даже ей понятно, что с тобой она не сравнится. Ей до тебя, как пешком до Марса.

Лукина радостно улыбнулась.

Я пожал плечами и заявил:

— Переживёт.

— А Гена Тюляев вам хлопал. Правда. Вася, ему твои песни понравились.

— Да, сестрёнка. Я видел.

* * *

Дома Иришкины родители нам сообщили, что «буквально полчаса назад» принесли телеграмму на моё имя.

Из Новосибирска. Без указания отправителя.

Текст телеграммы состоял из одного слова: «Спасибо».

Глава 22

В субботу вечером Иришка снова выпросила у мамы бигуди. Причём, сделала она это без моего напоминания.

Не меньше часа Лукина перебирала свои немногочисленные наряды. Выбирала, в каком из них завтра поразит сердце Генки Тюляева.

— Так уж и поразю… поражу ему сердце? — переспросила Иришка.

Она вертелась у зеркала в зелёном платье (Лукина надела его уже в третий раз за час).

— Такова твоя задача, сестрёнка, — сказал я. — А справишься ли ты с ней — это зависит от тебя. И от того, как точно ты выполнишь всё то, чему я тебя научил. Охмурение мужчин — не олимпийский вид спорта и не точная наука, как математика. Но в этом деле тоже помогают тренировки. Помни, что все нормальные мужчины — эгоисты. А самый лучший собеседник — это тот, кто внимательно слушает и эмоционально реагирует на чужие рассказы. Правильно заданный вопрос в беседе с мужчиной сработает лучше, чем длинные лекции на любые, пусть даже самые интересные для твоего собеседника, темы…

Я сидел на кровати, забросив ногу на ногу. Нудным голосом читал нотации.

Иришкино отражение смотрело на меня из зеркала, кивало.

— Иногда мне кажется, братик, что ты старый зануда, — сказала Лукина, когда я замолчал.

— Я опытный зануда. Слушайся меня, сестрёнка. И всё у тебя будет хорошо.

* * *

Спать мы улеглись уже после полуночи.

Я слышал, как ворочалась за шкафом Иришка.

«Эмма, найди мне информацию о бывших полицаях из деревни Константиновка, задержанных в городе Кировозаводск».

«Господин Шульц, по вашему запросу найдено двенадцать статей…»

«Статья из газеты „Комсомольская правда“ среди них есть?»

«Господин Шульц, статья найдена. Название статьи: „Мы не забудем!“ Деревня Константиновка и город Кировозаводск упоминаются в ней…»

«Прекрасно, Эмма. Ты меня порадовала. В каком номере и за какой год она была опубликована?»

«Господин Шульц, эта статья была напечатана в газете „Комсомольская правда“ от пятнадцатого сентября тысяча девятьсот шестьдесят шестого года».

«Великолепно. Я люблю тебя, Эмма. Прочти мне эту статью, пожалуйста».

«Шестого сентября тысяча девятьсот шестьдесят шестого года, — произнесла моя виртуальная помощница, — на закрытом заседании военного трибунала войск МВД города Кировозаводск спустя двадцать один год после окончания Великой Отечественной войны вынесен приговор семерым военным преступникам, обвинённым в пособничестве фашистам и в преступлениях против советского народа. Уроженцы деревни Константиновка Губкинского района Белгородской области…»

Я прослушал статью до конца, хотя под конец уже задремал.

Отметил для себя главное. Теперь задержанных в Кировозаводске полицаев было семеро: к шестерым осужденным и в прошлый раз военным преступникам добавился гражданин Дмитрий Фомич Попов. Мою фамилию в статье, посвящённой военному трибуналу, не упомянули.

* * *

Лёша и Надя зашли за нами почти за час до оговоренного вчера времени. Будто торопились на важную встречу или ужасно соскучились по сосискам, которые подвали в кафе «Юность». Иришка обрадовалась приходу одноклассников. Она стремительно запрыгнула в выбранное вчера жёлтое платье, набросила на плечи красную кофту. Нацепила мамины стеклянные бусы.

Я решительно обвинил Лукину в фальстарте, скомандовал отбой. Усадил благоухающих парфюмами Черепанова и Степанову под окном около письменного стола (там, где они слушали мой пересказ романа «Звёздные короли»). Напомнил своей сестре, что приходить на встречу заранее — не наш стиль. Полчаса я развлекал нарядных старшеклассников рассказами о Москве.

* * *

Зал «Юности» сегодня не был заполнен. Но я увидел в нём множество знакомых лиц: насчитал в кафе полтора десятка старшеклассников из сорок восьмой школы. Пожал на ходу протянутые в знак приветствия руки парней — отметил, что гости «Юности» рассматривали не только меня, но и мою сестру (которая сегодня вновь сменила скромные косички на роскошную львиную гриву). Гену Тюляева мы встретили уже в кафе. Как я и ожидал. Занудного советчика у Геннадия не оказалось. Поэтому Тюляев явился в кафе на полчаса раньше нас. Он занял стол (тот самый, где Генка сидел вместе с нами в прошлый раз), раздобыл стулья. За что заслужил заранее заготовленную похвалу от моей двоюродной сестры.

Места за столом мы заняли те же, что и в прошлый раз. Вот только теперь между Иришкой и Тюляевым не стоял пустой стул. Генка подозвал официантку. Длинноносая женщина с усталым взглядом принесла нам листы с меню. Она не оставила их на нашем столе без присмотра — сразу поинтересовалась: «Что заказывать будете?» Я удостоверился, что сосиски в сегодняшнем меню присутствовали — потребовал себе сразу три порции (не усомнился, что мой молодой организм осилит подобную нагрузку). Мой пример сподвиг на героизм и других: по две порции сосисок с зелёным горошком взяли себе Лёша, Надя и Генка. Только Иришка без особого энтузиазма попросила одну — вспомнила мой совет.

Помимо сосисок мы заказали салаты и лимонад. Всё это официантка поставила на наш стол оперативно, в лучших традициях бистро. Сосиски в этот раз были ещё теплыми — мой желудок поприветствовал их радостным стоном. Я снова отметил, что сегодня в кафе ещё оставались свободные места. Словно в это воскресенье многие школьники предпочли отдых дома. Я взглянул на соседние столы — убедился, что моя сестра не осталась без мужского внимания: с неё не спускала глаз троица парней из десятого «А» класса нашей школы. Иришка в их сторону не смотрела (пока Лукина не забыла мои наставления). А вот Тюляев заметил конкурентов — грозно зыркнул в сторону десятиклассников, недовольно скривил усы.

Я начал разговор с обмена впечатлениями о вчерашней репетиции. Генка похвалил моё пение (Лёшу Черепанова в своей похвале он не упомянул). Тюляев тоже отметил концертный номер балалаечников. Удивился тому, что моё выступление «приткнули» в самый конец концерта. Черепанов тут же разъяснил ему причину такого решения организаторов: пересказал Генке наш вчерашний разговор с Леной Зосимовой. Тюляев пожал плечами, сказал, что «Ленке виднее». Сообщил, что Клубничкину вчера расстроил «этот момент». Сказал: Света заявила, что я нарочно подговорил комсорга школы передвинуть мои песни ближе к началу спектакля. Чтобы зрители сравнили моё выступление с игрой актёров школьного театра.

Логику в словах Клубничкиной я не заметил, о чём сообщил Генке.

Толкнул под столом Иришку, чтобы она в очередной раз не обозвала Свету дурой.

Тюляев развёл руками.

— Не обращай внимания, Василий, — сказал Генка. — Это она от зависти злится. Привыкла быть в центре внимания. Считает, что ты занял её место. Сначала я думал, что она в тебя влюбилась. Потом сообразил, что Светка на самом деле любит только себя. Вы бы видели, как её разозлила та статья в «Комсомольской правде». Не поверишь, Пиняев, но вчера она говорила: это ты поджёг в январе школьный склад. Чтобы потом на глазах у всей школы показать себя героем.

Иришка покачала головой. Но промолчала: почувствовала мой пинок под столом.

Мысли моей сестры озвучила Надя:

— Клубничкина с ума сошла?

— Это уже слишком, — поддакнул Черепанов.

Генка пожал плечами.

— Интересно, что она скажет, когда узнает об этой банде деревенских полицаев, — сказал он. — Тоже, небось, заявит: ты, Василий, ещё в сорок первом заставил их предать Родину.

Тюляев нанизал сосиску на зубцы вилки.

— О какой банде? — спросила Иришка.

Она чуть склонила на бок голову — волосы в её гриве сверкнули в свете ламп.

Тюляев прожевал сосиску, с удивлением посмотрел на Иришку.

Поинтересовался:

— Вася вам не рассказывал?

Тюляев взглянул на меня — я покачал головой.

Геннадий снова повернулся к моей сестре и заявил:

— Василий вычислил банду бывших немецких полицаев, которые жили у нас в городе. В пятницу он принёс моему отцу целый список предателей Родины. Даже показал парочку портретов. Прошлой ночью и вчера днём этих преступников арестовали. Батя сказал, что взяли семерых. Всех, кого Василий указал в своём списке.

— В каком ещё списке? — сказала Иришка.

Она встряхнула гривой, толкнула меня в плечо.

— Вася, что за список? — сказала она. — О чём это Гена говорит?

Я услышал в её голосе тревогу.

Тюляев ухмыльнулся (скривил усы), заглянул в Иришкины глаза. Затем он посмотрел на замерших Лёшу и Надю.

— Что, действительно ничего не знаете? — спросил Геннадий.

Я сообщил:

— Твой отец попросил, чтобы я молчал.

— О чём молчал? — спросила Иришка. — Ребята, объясните уже, в конце концов, что произошло.

Генка взглянул на меня — я дёрнул плечом. Тюляев снова посмотрел на мою сестру, приосанился. Поведал Иришке о том, как я вчера пришёл к нему домой и сообщил Генкиному отцу о своём открытии. Гена пересказал всё то, о чём я вчера говорил Юрию Михайловичу: о конкурсе физруков, о визите к Серафиме Николаевне, о портретах бывших «фашистских прихвостней». Дальше Гена поведал, как его отец ездил после моих слов к Маркеловой — та подтвердила мои слова и добавила к моему рассказу много новых подробностей. О зверствах полицаев в сорок первом году Генка упомянул лишь вскользь. Но он улыбнулся и сообщил: его отец позавчера по возвращении от Серафимы Николаевны ругал меня за то, что я «не придержал информацию» до понедельника.

— … Теперь уже я могу сказать…

По словам Тюляева, первым милиционеры позапрошлой ночью задержали соседа нашей классной руководительницы Кирилла Сергеевича Белова. Генка с усмешкой сообщил нам, что милиционеры увезли подвыпившего Косого, якобы, в медвытрезвитель. Белова в ту же ночь допросили. Кирилл Сергеевич «сдал» всех своих бывших подельников. В субботу, под утро, милиционеры устроили «настоящую облаву» на предателей Родины: почти одновременно задержали шестерых уроженцев деревни Константиновка. В том числе, и Фомича, учителя физкультуры из сорок восьмой школы. Эта подробность буквально ошарашила Иришку, Лёшу и Надю. Черепанов даже переспросил у Тюляева — действительно ли «наш Фомич» оказался «недобитым фашистом».

Лукина обрушилась на меня с упрёками. Но я решительно перевёл стрелки на Генкиного отца. Заявил, что Юрий Михайлович мне «строго настрого» запретил разговоры о моём неожиданном открытии. Я признался, что сам не сразу поверил в виновность Фомича. Сказал, что Лёшины рисунки сыграли едва ли не главную роль в разоблачении предателей Родины. Заметил, как Черепанов горделиво улыбнулся. Поблагодарил я и Надю за идею сообщить о соседе Лидии Николаевны Некрасовой милиционерам. Сказал, что не последнюю роль в разоблачении «банды» сыграли и полученные мной от Иришкиного отца списки. Передал через Генку благодарность и Юрию Михайловичу за то, что он не отмахнулся от моих рассказов, проверил их и задержал преступников.

— Теперь о Васе снова в газете напишут, — заявил Черепанов. — Я повешу на стену новый Васин портрет.

Он отсалютовал мне нанизанной на зубцы вилки сосиской.

— Обязательно напишут, — сказала Иришка. — Потому что мой брат — комсомолец-герой

Я улыбнулся, покачал головой и сообщил:

— Не напишут. Не в этот раз.

— Почему это? — спросила Иришка.

— Потому что никакого геройства не было, — ответил я. — Только обычное совпадение. Случайность.

Сунул в рот две горошины и отодвинул в сторону опустевшую тарелку. Придвинул к себе вторую порцию.

— Всё равно, — сказала Лукина, — ты герой!

Моя сестра тряхнула блестящей гривой, с вызовом посмотрел Генке в лицо, будто Тюляев оспаривал её утверждение.

Геннадий поспешно кивнул, прожевал сосиску и ответил:

— Василий молодец. Мой батя вчера тоже так сказал. И я с отцом согласен.

Иришка улыбнулась.

Генка и пившие лимонад за соседним столом десятиклассники заворожено полюбовались на её улыбку.

Я мысленно поаплодировал своей двоюродной сестре.

Лукина продолжила разговор на тему ареста полицаев. Генка не сказал ничего конкретного о том, что именно будет с Фомичом и с соседом Лидии Николаевны. Но об убийстве младшего брата Серафимы Николаевны он сообщил. Поэтому Иришка предположила, что Дмитрия Попова расстреляют.

Черепанов с ней не согласился.

Надя в завязавшемся споре заняла Лёшину сторону.

Тюляев поддержал мою двоюродную сестру.

Я слушал их доводы и контрдоводы, вспоминал выдержки из статьи, которую мне вчера перед сном озвучила Эмма. Пришёл к выводу, что трибунал принял правильное решение.

Под звуки завязавшегося спора я доел вторую порцию сосисок. Взглянул поверх плеча Тюляева — заметил замершую на пороге зала Свету Клубничкину. Увидел позади Светланы кудрявых братьев Ермолаевых.

Клубничкина словно почувствовала мой взгляд. Света посмотрела мне в глаза, недовольно скривила губы. Она шагнула в мою сторону, но тут же замерла в нерешительности.

Я сообразил, почему Клубничкина остановилась: свободных столов рядом с нами не осталась. Клубничкина пробежалась взглядом по залу — повернула влево: направилась к столу у окна.

Тюляев и Черепанов не обернулись. Иришка и Надя не заметили Клубничкину: увлечённо слушали спорщиков. Спор о наказании для полицаев превратился в дебаты между Лёшей и Генкой. Геннадий напирал эмоциями, Алексей взывал к логике.

Ермолаевы и Клубничкина уселись за стол — Света расположилась ко мне лицом. Явившаяся к ним официантка помешала Светлане прожечь меня гневным взглядом.

Спор за нашим столом поутих, сменившись на обсуждение снимков, полученных с Луны от автоматической станции «Луна-9». Теперь в разговоре активно участвовали и девчонки.

Лукина и Степанова обсудили лунный рельеф, усомнились в утверждении Черепанова о возможности добычи на Луне воды.

Лёшину «водную» теорию неожиданно поддержал Тюляев. Он заявил, что по одной из версий Луна и Земля когда-то были одним целым. Поэтому по своей геологической структуре они наверняка схожи. Генка заявил, что воду на Луне непременно найдут.

Черепанов добавил, что обнаружат воду где-нибудь ближе к лунным полюсам, где постоянно была тень, и лунная поверхность не нагревалась под воздействием солнечного света. Лёша и Генка будто бы даже удивились тому, что высказали схожие мнения.

Черепанов и Тюляев отвлеклись на поедание сосисок.

Я посмотрел на Тюляева и сообщил:

— Иришка надумала стать геологом. Причём, лунным геологом. Считает, что такая профессия появится уже в ближайшее время.

— Я тоже так считаю, — пробубнил с набитым сосиской ртом Черепанов. — Но сначала у нас в ВУЗах появится предмет «лунная геология». Думаю, будет это уже через пару лет. Как только мы поймём, с какими трудностями столкнёмся при изучении лунной поверхности. Мне кажется, что уже в следующем году мы совершим первый полёт на Луну с целью поисков на ней полезных ископаемых. Так-то мы побываем на Луне раньше: к ноябрьским праздникам. Но это будет просто первая прогулка, испытательный полёт: поставим там свой флаг, напишем на лунном грунте слово «СССР» и вернёмся.

Надя Степанова кивнула, полоснула по сосиске ножом.

— Лёша считает, что первым полетит Гагарин, — сообщила она. — Я с этим согласна. Юрий Алексеевич ещё относительно молод и уже достаточно опытен. После прошлого подвига он уже хорошо отдохнул и наверняка рвётся в новый полёт. Но я считаю, что Алексей Леонов тоже заслужил такое право. Почти уверена, что в первый раз на Луну полетят оба. В команду добавят и пару учёных: того же геолога, например. Наверняка один из них уже проходит предполётную подготовку. Полёт на Луну станет тренировочным полётом перед отправкой первого человека на другую планету.

Тюляев хмыкнул.

— Ну, про другие планеты ещё рано говорить, — сказал он. — Пока это просто фантастика.

Геннадий покачал головой.

— Не такая уж и фантастика, — ответил Черепанов. — В ноябре прошлого года в «Правде» написали, что мы запустили в сторону Венеры автоматические межпланетные станции «Венера-2» и «Венера-3». У меня дома в альбоме есть эти вырезки из газет. Я не думаю, что у нас так быстро всё получится. Но с Луной ведь получилось. Пока мы наладим связь со спутником Земли. А через пару лет нащупаем и дорогу к Венере. «Луна-9» на поверхность села. Глядишь, и «Венера-9» или «Венера-10» пришлют нам фотки с поверхности другой планеты. На этих фотках будет виден наш советский флаг!

«Эмма, найди мне информацию о результатах полётов советских автоматических станций на Венеру. Только кратко».

«Господин Шульц…»

— … К тому времени ты, Иришка, уже станешь дипломированным геологом, — сказал Тюляев.

Я сдвинул в сторону тарелку, склонился над столом.

— Если поклянётесь, что не выдадите меня, — тихо сказал я, — расскажу вам очень интересную информацию. О Венере.

Старшеклассники почти в один голос заверили меня, что никому не перескажут мои слова даже под страхом смертной казни. Они склонились в мою сторону.

— В начале января мне рассказали, что «Венера-2» промажет мимо планеты, — сообщил я. — Говорят, что траекторию её полёта уже не исправят.

Черепанов разочарованно вздохнул.

Я улыбнулся и продолжил:

— А вот «Венера-3» идёт точно на планету. Меня заверили, что с вероятностью в семьдесят пять процентов она достигнет поверхности планеты уже в первых числах марта. Мягкую посадку в этот раз не запланировали. Но наш вымпел уже в следующем месяце окажется на Венере. Это будет первый космический перелёт с Земли на другую планету.

— Кто тебе такое сказал? — удивился Генка.

Я загадочно улыбнулся.

Черепанов задумчиво произнёс:

— Про «Луну-9» Васе правду сказали. Разве вы это забыли?

Генка, Иришка, Лёша и Надя дружно улыбнулись.

— Мы скоро будем на другой планете, — тихо, но радостно объявила Лукина.

Она посмотрела Тюляеву в глаза — Генка печально вздохнул.

— Меня с моим ростом в космонавты не возьмут, — сказал он. — Никогда не думал, что однажды позавидую Черепанову.

Тюляев взглянул на Алексея и спросил:

— Череп, ты-то пойдёшь в лётное училище? Не передумал?

Глава 23

В кафе «Юность» звучала тихая музыка (работал радиоприёмник). Голоса посетителей её почти заглушали. Они сливались в единый гул, из которого изредка выделялся то звонкий девичий смех, то звон упавшей чашки или стакана. Я чувствовал витавший в воздухе аромат сосисок, запах женских духов («Красная Москва» — ими пахло и от Иришки, и от Нади), хвойный запашок Генкиного одеколона «Карпаты» и резкий запах Лёшиного парфюма (название которого я у Черепанова не спросил). За окном кафе по-весеннему светило солнце. В самом верху панорамных окон со стороны улицы поблёскивали большие сосульки.

Я заметил, что Алексея слегка смутил Генкин вопрос.

Лёша взглянул на Степанову, будто в поиске поддержки. Надя улыбнулась ему, сделала глоток из стакана, в который Черепанов минуту назад налил из стеклянной бутылки лимонад.

Алексей повернулся к Генке и заявил:

— Нет, в лётное училище я не пойду. Решил, что не моё это. Мне интересно другое.

Он перевёл взгляд на меня.

— Мы с Надей решили, что поедем в Москву, — сообщил Черепанов. — Поступим в Московский авиационный институт имени Серго Орджоникидзе. Будем строить самолёты. И космические корабли. Я подумал, что в космос и без меня есть кому полететь. Да и не люблю я… все эти тренировки. Я лучше над постройкой орбитальных платформ поработаю. Мы с Надей тут подумали и решили, что космический лифт — это не такая уж и фантастическая идея.

«Мы с Надей», — отметил я.

— Что ещё за космический лифт? — спросил Тюляев.

— Это… — начал, было, Алексей, но замолчал.

Потому что у него за спиной прозвучал громкий и знакомый девичий смех. Я посмотрел поверх Генкиного плеча — заметил, что Света Клубничкина стрельнула в нашу сторону глазами. Но она тут же отвернулась, встретившись со мной взглядами.

Лёша обернулся. Надя и Иришка тоже посмотрели в сторону стола, где разместились Клубничкина и братья Ермолаевы. А вот Генка Тюляев голову не повернул — он склонился над тарелкой, наколол на вилку сразу три горошины.

— Явилась, не запылилась, — сказала Лукина.

Она нахмурила брови.

Я запоздало толкнул Иришку под столом ногой.

Лукина опустила взгляд — будто бы с удивлением обнаружила перед собой пустую тарелку.

— Вася, закажем мороженое? — спросила она.

На Генку моя сестра не взглянула — повернула лицо в мою сторону.

Тюляев её услышал, встрепенулся.

— Иришка, какое мороженое ты будешь? — спросил он.

— Мне нравится мороженое с тёртым шоколадом, — ответила Лукина.

Геннадий дёрнулся, но вдруг замер. Он посмотрел на меня, перевёл взгляд на Надю (в сторону Черепанова не взглянул).

Спросил:

— Мороженое будете?

Надя и Алексей покачали головами.

— Позже возьмём, — ответил я. — Мы ещё с сосисками не разобрались.

Тюляев буквально вспорхнул со стула и поспешил к официантке.

Я чуть склонился к сестре и тихо сказал:

— Молодец, сестрёнка. Пока всё идёт нормально. На Клубничкину не смотри. Она для тебя сейчас не существует. Помни, что Светлана тебе не соперница. У тебя вообще нет соперниц. Потому что ты единственная и неповторимая. Как сказочный аленький цветочек. Почаще улыбайся. Что я тебе говорил? Улыбка — это твоё оружие. Помни об этом. Рази мужиков наповал.

Иришка тряхнула волосами — те снова заискрились.

Тюляев вернулся за стол и сообщил, что мороженое «сейчас принесут». Иришка поблагодарила его улыбкой. Генка дёрнулся, словно у него кольнуло в сердце, кашлянул.

Он подлил в Иришкин стакан лимонад. Черепанов повторил за ним это действие: чуть суетливо и слегка неуклюже долил напиток Наде (пролил пару капель лимонада на столешницу).

Тюляев заметил Лёшины действия, иронично усмехнулся.

— Череп, что ты там про лифт говорил? — напомнил он.

Из общего гула голосов снова выделился смех Клубничкиной.

На этот раз никто из сидевших за нашим столом школьников в сторону Светланы не взглянул.

Черепанов вытер ладонью свои губы и сказал:

— Идею космического лифта ещё в прошлом столетии озвучил Циолковский. Константин Эдуардович предположил, что грузы на орбиту экономнее было бы доставлять без ракет. Достаточно было бы перемещать вдоль сверхпрочного троса с земли на орбиту блоки, способные выдержать значительную нагрузку. Если ты читал роман Александра Беляева «Звезда КЭЦ», то ты понимаешь, о чём я говорю…

— Понимаю, — ответил Генка. — И понимаю, что эта идея не выполнима. Где ты возьмёшь трос для своего лифта?

Лёша вздохнул и признал:

— Да, пока она невыполнима. Но мы с Надей вот о чём подумали…

Я слушал Лёшины рассуждения и будто бы невзначай посматривал мимо него на стол Клубничкиной и Ермолаевых.

Дважды я заметил, как один из кудрявых братьев оборачивался и смотрел в нашу сторону (будто именно мы были темой для беседы Светы и Ермолаевых). Видел, как Клубничкина посмеивалась над шутками и рассказами братьев (на мой взгляд, делала она это излишне демонстративно). Слышал, как Света ещё раз громко рассмеялась — она снова не привлекла к себе наше внимание.

Надя, Генка, Иришка и Алексей не обращали на Клубничкину внимания. Они будто бы с головой погрузились в обсуждение перспектив использования орбитального лифта (который уже через десять минут обсуждения получил продолжение в виде лифта между земной и лунной орбитой). Причём, в обсуждении идеи Циолковского-Черепанова активно участвовала даже Иришка.

— … Череп, ты не учитываешь, что лунное притяжение меньше земного.

— В данном конкретном случае это не имеет особого значения…

Я потерял нить беседы о перемещениях в космосе, когда увидел неспешно вошедших в зал кафе Лену Зосимову и Фёдора Митрошкина. Комсорг сорок восьмой школы шагала с прямой спиной, будто на параде. Покачивались у неё за спиной заплетённые в длинную косу волосы. Блестели голубые глаза Мальвины. Зосимова придерживала за руку своего кавалера, выглядела спокойной, серьёзной. Не улыбался и Митрошкин — он близоруко щурил глаза, оглядывался в поисках незанятого стола. Я отметил, что Лена не торопила своего кавалера с выбором. Она выждала, пока Фёдор определится — пошла рядом за ним через зал.

Школьники замечали Лену, здоровались с ней. Зосимова охотно отвечала на приветствия, одаривала старшеклассников улыбкой. Заметил Лена и меня — она кивнула мне и тут же отвела взгляд. Митрошкин привёл свою спутницу к столу, махнул рукой длинноносой официантке. Официантка быстро откликнулась на его зов. Подошла к Фёдору и Лене. Я увидел, что на её лице застыла (будто бы нарисованная) улыбка. Официантка выслушала Митрошкина, кивнула. Резво зашагала через весь зал к витринам. Фёдор и Лена стояли у стола до тех пор, пока вернувшаяся официантка не протёрла столешницу влажной тряпкой. Лишь после этого парочка заняла места.

Я наблюдал за тем, как Зосимова потирала кончиком указательного пальца подбородок и вчитывалась в строки меню. Отметил, что Фёдор сделал выбор в считанные секунды. Метрошкин опустил лист с меню, посмотрел на Лену. Не поторопил её, не проявил нетерпение. Фёдор слегка поморщил курносый нос, будто принюхивался. Мне даже почудилось, что он уловил запах лежавших передо мной на тарелке сосисок. Потому что Митрошкин взглянул в мою сторону, изобразил на своём покрытом веснушками лице радостное удивление, поприветствовал меня взмахом руки. Лена заметила его жест и тоже на меня взглянула. Снова улыбнулась.

Краем уха я слушал разговоры о космосе, что велись за нашим столом (Черепанов и Тюляев увлечённо обсуждали особенности полёта космического корабля к Венере — своими высказываниями они будто бы набирали очки в глазах девчонок). Я в беседу парней не вмешивался (лишь следил, чтобы Гена и Лёша не перешли на повышенные тона). Наблюдал за тем, как Лена и Фёдор диктовали официантке заказ. Заметил, как Фёдор накрыл ладонью Ленино запястье. Зосимова не отдёрнула руку, поощрила своего кавалера взглядом. Митрошкин тут же приосанился, по-богатырски расправил плечи (будто ощутил себя победителем).

«Эмма, назови мне имя первой жены заведующего Отделом партийных органов ЦК КПСС по РСФСР Фёдора Матвеевича Митрошкина. Уроженца города Кировозаводск. Того, что в шестьдесят восьмом году стал первым секретарём Кировозаводского городского комитета ВЛКСМ и депутатом Верховного Совета СССР».

«Господин Шульц, Фёдор Матвеевич Митрошкин женился в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году на Лидии Егоровне Матвеевой. В браке у них родились трое детей. Старший сын…»

«Стоп, Эмма. Погоди. Как ты сказала? Лидия Егоровна Матвеева? Ты ничего не перепутала? Проверь ещё раз».

«Господин Шульц, — произнесла виртуальная помощница, — найдена сто семнадцать источников информации о супруге Фёдора Матвеевича Митрошкина. Её имя и фамилия в каждом из них совпадает. Но только в двадцати двух присутствует её девичья фамилия. Лидия Егоровна Матвеева-Митрошкина родилась…»

«Стоп, Эмма. К чёрту Матвееву. Лидия Егоровна меня совершенно не интересует. Меня волнует, почему этот рыжий засранец не женился на Ленке Зосимовой. Вон какими влюблёнными глазами он на неё смотрит. Предпочёл себе в жёны дочку известных родителей? Ладно. Просвети меня на тему родителей этой Матвеевой».

«Господин Шульц, информация о родителях Лидии Егоровны Матвеевной не найдена. Уточните, пожалуйста, запрос».

«Что значит, не найдена?»

«Господин Шульц…»

«Стоп, Эмма. Я понял. Неужто Лидия Егоровна не дочка замминистра и не внучка первого секретаря горкома партии? Интересно. Неужели Федя женился по залёту? Когда, ты говорила, родился его первенец?»

«Господин Шульц, старший сын Фёдора Матвеевича Митрошкина родился десятого марта тысяча девятьсот шестьдесят девятого года».

«В шестьдесят девятом? — удивился я. — Не похоже на залёт. Ничего не понимаю. Ленка его бросила? Почему? Или ради кого? Эмма, найди мне информацию о Елене Зосимовой. Отчество я не знаю. Родилась в декабре тысяча девятьсот сорок седьмого года. Проживала в городе Кировозаводск».

«Господин Шульц, найдено пять источников ин формации, в которых упоминаются все перечисленные вами поисковые параметры».

«Неужели? Неожиданно. И интересно. Ленка зарегистрирована под девичьей фамилией в соцсетях? Какую информацию она о себе указала?»

«Господин Шульц, в социальных сетях не найдено ни одного источника информации, где совпали все заданные вами параметры поиска…»

«На каких сайтах ты их нашла?»

«Господин Шульц, наиболее полная информация присутствует на сайте „Жертвы политического террора в СССР“, на эту же страницу сайта ссылается…»

«Стоп, Эмма. Жертвы политического террора? Ты серьёзно?»

«Господин Шульц…»

«Озвучь мне информацию с этого сайта».

«Зосимова Елена Ильинична. Родилась в тысяча девятьсот сорок седьмом году, Кировозаводск, русская. Проживала в городе Кировозаводск. Убита двадцатого февраля тысяча девятьсот шестьдесят шестом году во время антисоветского восстания в городе Кировозаводск».

— Чего? — сказал я.

Черепанов замолчал.

Сидевшие со мной за столом старшеклассники повернули в мою сторону лица

— Я говорю, что атмосфера на Венере, наверняка, отличается от атмосферы Земли, — сказал Черепанов. — Автоматические станции уже скоро добудут нам о ней информацию. Тогда мы уже более-менее чётко представим сложности, с которыми столкнёмся при планировании высадки человека на Венеру.

Я моргнул.

Кивнул.

Сказал:

— Мне послышалось, что ты упомянул Сатурн.

Черепанов улыбнулся.

— Нет, до полёта пилотируемого корабля на Сатурн, боюсь, мы не доживём, — сказал он. — Эту проблему решат наши дети, если не внуки. Луна, Венера и Марс — вот наши ближайшие цели.

— Ты забыл про пояс астероидов, — сказал Тюляев. — Он следующий после Луны.

— Я считаю, что исследованием пояса астероидом мы займёмся одновременно с изучением Венеры и Марса, — уточнил Алексей.

— Мне кажется, с Марсом ты, Череп, торопишься…

Я снова посмотрел на сидевшую ко мне вполоборота Зосимову.

Лена о чём-то говорила своему кавалеру, улыбалась.

«Эмма, что ещё за антисоветское восстание в шестьдесят шестом году? В Кировозаводске? Ты пошутила?»

«Господин Шульц, напоминаю вам, что я…»

«Стоп. Я помню, кто ты, Эмма. Найди мне информацию об этом восстании».

«Господин Шульц, найдено сто восемь источников…»

«Давай любой, Эмма. Читай».

«Девятнадцатого февраля…»

* * *

Девятнадцатого февраля шестьдесят шестого года в Октябрьском районе города Кировозаводск (неподалёку от Октябрьского рынка) на трамвайной остановке произошла ссора между пенсионером и подвыпившим студентом Кировозаводского государственного университета (Вениамином Морозовым). Ссора случилась «на политической почве». В ситуацию вмешались оказавшиеся рядом пьяные советские милиционеры. Они на глазах у дожидавшихся трамвая граждан избили Морозова, «который выкрикивал антисоветские лозунги и призывал к свержению антинародного строя». Стражи порядка отвели Вениамина в ближайшее отделение милиции.

В отделении милиционеры продолжили избиение «дерзкого студента». Морозов так и не отказался от своих слов. Вениамина избивали до позднего вечера, пока он от полученных травм он не потерял сознание. Милиционеры выбросили Вениамина на улицу, но вызвали скорую помощь. В ночь с девятнадцатое на двадцатое сентября Морозов скончался в городской больнице. Но предварительно он рассказал, что и почему с ним произошло. Его слова и его пример нашли отклик в сердцах граждан, которые уже «не могли терпеть притеснения и унижения, творимые коммунистическим режимом в Советском Союзе».

Рано утром в Октябрьском районе Кировозаводска около отделения милиции собралась огромная толпа, выкрикивавшая те самые антисоветские лозунги, «которые посмел озвучить смелый студент». Собралось больше тысячи человек. Они потребовали выдать им виновных в смерти студента милиционеров, «выдвинули и политические требования». Представители власти не вступили в диалог с представителями народа. Милиционеры «вновь показали себя защитниками преступного режима»: они открыли по «мирным протестующим» стрельбу. «Около десятка» человек было убито, «несколько десятков» протестующих были ранены.

Но «доведённые до крайности» люди не испугались и не разошлись. «Наиболее решительная» группа протестующих людей ринулась в атаку на представителей власти. Возмущённые «произволом коммунистов» граждане разоружили милиционеров. Протестующие ворвались в отделение милиции и устроили там погром. Они схватили милиционеров, виновных в смерти Вениамина Морозова и тех, кто стрелял по протестующим. Рассерженные люди вывели их на улицу. Милиционерам «единогласно» вынесли смертный приговор. «Под радостные крики» граждан «приспешников преступного режима» повесили на столбах.

Собравшиеся около отделения милиции граждане на «народном голосовании» приняли решение о свержении в городе Кировозаводск коммунистического строя и об образовании Кировозаводской республики. Люди «радовались обретённой свободе, пели и веселились». Но их свобода продлилась недолго. Потому что уже к вечеру в Октябрьский район власти ввели отряды внутренних войск. «Мирные протестующие» вновь «увидели звериный оскал коммунизма». «Вдохнувших воздух свободы» людей избивали, и калечили. Почти тысяча человек оказалась «в застенках коммунистического ГУЛАГа…»

* * *

«…В застенках коммунистического ГУЛАГа…»

«Эмма, стоп, — скомандовал я. — Scheiße. Что за чушь ты мне только что прочла? Какие развешенные на деревьях милиционеры? Какая Кировозаводская республика в шестьдесят шестом году? Какой к чёрту ГУЛАГ? Что за бред?»

Я вздохнул.

«Это ты мне с англоязычных ресурсов статью прочла?»

«Господин Шульц, перевод статьи…»

«Стоп. Понял. Scheiße».

Я отодвинул от себя тарелку (не заметил, как опустошил её).

Отметил: дискуссия между Тюляевым и Черепановым проходила вполне мирно, а Настя и Иришка не скучали.

Увидел, как официантка поставила перед Зосимовой и Митрошкиным креманки с мороженым.

«Эмма, загляни в русскоязычный сегмент интернета, — скомандовал я. — Там есть хоть что-то о кировозаводских событиях февраля шестьдесят шестого года? Чтобы имя Лены Зосимовой там тоже присутствовало».

«Господин Шульц, найдено…»

«Прекрасно, Эмма, — сказал я. — Читай».

«Двадцатого февраля тысяча девятьсот шестьдесят шестого года случились массовые беспорядки в городе Кировозаводск. Катализатором этих событий стало задержание милиционерами девятнадцатого февраля студента Кировозаводского государственного университета Вениамина Морозова…»

Глава 24

Согласно второму варианту событий февраля шестьдесят шестого года Вениамина Морозова милиционера задержали на трамвайной остановке около Октябрьского рынка. Студент был пьян, скандалил с собравшимися на остановке гражданами. Едва не устроил драку с пенсионером (инвалидом, ветераном войны). В этой статье упомянули только пьяную ругань студента — никаких антикоммунистических высказываний ему не приписывали. Сообщили о том, что милиционеров позвали возмущённые поведением студента граждане. Милиционеры попытались Морозова задержать. Но Морозов ударил одного из стражей порядка и пустился в бега.

Пьяного студента догнали. Но Морозов не угомонился — «разбил» одному из милиционеров голову. Разозлённые стражи порядка избили Вениамина и доставили его в ближайшее отделение милиции. Студент в отделении милиции не успокоился. Милиционеры применили против него противоправные действия: избили студента до потери сознания. В этой версии событий испугавшиеся наказания за содеянное милиционеры тоже попытались скрыть свои действия. Они вынесли бесчувственного студента на автобусную остановку, вызвали бригаду скорой помощи. В больнице Морозов ненадолго пришёл в себя. Он рассказал, что с ним произошло.

Ночью Вениамин Морозов скончался от полученных травм. Днём двадцатого февраля в Октябрьском районе около отделения милиции собралось более трёхсот человек. Возмущённые действиями стражей порядка граждане потребовали наказать виновных в смерти Вениамина Морозова милиционеров. Представители милиции потребовали, чтобы граждане разошлись, сыпали угрозами. Но собравшаяся около отделения милиции толпа, состоявшая в основном из студентов и ветеранов войны, не испугалась угроз. Недовольные бездействием властей граждане ворвались в отделение милиции и устроили там погром.

Присутствовавшие в отделении милиционеры оказали сопротивление. Они открыли предупредительную стрельбу в воздух. В тесном помещении пули срикошетили и ранили нескольких граждан. Одна из раненных — восемнадцатилетняя гражданка Елена Зосимова — скончалась до появления врачей. К отделению милиции явились представители городского комитета КПСС и городского совета депутатов трудящихся. Они заверили граждан, что разберутся в произошедшем и обязательно проследят за справедливым наказанием виновных. Участвовавшие в избиении студента милиционеры понесли наказание…

* * *

«…Часть из них была разжалована, часть уволена и осуждена. В нападении на отделение милиции в Октябрьском районе города Кировозаводск приняли участие более трёхсот человек. В итоге: четыре человека были ранены, одна женщина погибла, семь человек понесли уголовные наказания».

«Спасибо, Эмма, — сказал я. — Этот вариант уже больше похож на правду. Не верю, что Зосимова — борец с режимом. Странно вообще, что она оказалась в этом Октябрьском районе. Что она там забыла? С чего вдруг она ринулась на штурм отделения милиции? А главное: кто такой этот Вениамин Морозов? Что о нём пишут на сайте „Жертвы политического террора в СССР“? Раз там есть информация о Зосимовой, то и Морозова там, наверняка, тоже записали в жертвы».

«Господин Шульц, вы правы».

«Что о нём сказали?»

«Морозов Вениамин Олегович. Родился в тысяча девятьсот сорок шестом году, Кировозаводск, русский. Проживал в городе Кировозаводск. Его убийство милиционерами девятнадцатого февраля тысяча девятьсот шестьдесят шестого года стало катализатором антисоветского восстания в городе Кировозаводск».

«Ясно… что ничего не ясно. Что это за Вениамин Олегович такой? Какое отношение к нему имеет Лена Зосимова?»

«Господин Шульц…»

«Стоп, Эмма. Я рассуждаю».

Я посмотрел на профиль «будущей участницы антисоветского восстания», беседовавшей сейчас с Фёдором Митрошкиным.

«Эмма, мне надо найти этого Вениамина Морозова. Я, конечно, не рвусь в спасатели всех и каждого. Но Зосимова мне понадобится на концерте двадцать третьего февраля. Она приведёт с собой Митрошкина. Митрошкин — мой пропуск на сцену Дворца культуры во время праздничного концерта в честь Дня города. А концерт на День города — это ключ… ко всему».

Я вздохнул и мысленно спросил:

«Кто ты такой, Вениамин Морозов?»

* * *

В кафе мы просидели два с половиной часа. За это время я проглотил три порции сосисок, два салата и три порции мороженого. Опустошил две бутылки лимонада.

Зосимова и Митрошкин ушли из «Юности» раньше нас. Клубничкина и братья Ермолаевы изобразили веселье, когда мы прошли мимо их стола по пути в гардероб.

Из кафе мы шли двумя группами. Первыми шагали я и Тюляев — Лукина шла между нами, держала нас под руки. Черепанов и Надя Степанова замыкали наше шествие.

Геннадий проводил меня и Иришку до дома. В гости мы его не пригласили. На этом я настоял ещё вчера вечером: пояснил своей двоюродной сестре, что «хорошего понемногу».

* * *

Во второй половине дня я снова сунул в портфель пригласительные билеты, карту города и тетрадь с портретами физруков сорок восьмой школы. Надел пальто и шапку, побрёл по подтаявшему снегу к трамвайной остановке. Вот только теперь я повёз работницам тракторного завода не три портрета, а только два (портрет Фомича остался у Юрия Михайловича Тюляева).

Первая же посещённая мною сегодня женщина (из списка приглашённых на концерт) заметила «обман». Она нахмурила брови и поинтересовалась, почему я показал ей только двоих «мужиков», а не троих, как другим. Я пояснил ей, что один из участников конкурса «снялся с дистанции». Женщина заявила, что я, наверняка, «припрятал» от неё «самого красивого».

В воскресенье тринадцатого февраля я навестил четырёх работниц тракторного завода. Все они опознали Илью Муромца и отдали за него свои голоса. Две женщины на меня обиделись за то, что я навестил их «так поздно». Я пояснил, что один работаю курьером. Поэтому просто физически не мог посетить всех приглашённых на концерт за день или даже за неделю.

Вечером я разложил на письменном столе карту и нашёл там три адреса, ещё мною не посещённых. Прикинул, что они находились в разных районах города. Невольно посочувствовал женщинам, ездившим на работу «в такую даль». Нашёл я на карте и Октябрьский рынок, рядом с которым случится ссора студента и пенсионера. Написал рядом с ней карандашом: «Вениамин Морозов».

* * *

О Морозове я утром спросил у Иришки, когда мы с сестрой шли в школу.

— Вениамин Морозов, — повторила Лукина. — Звучит знакомо. Он в нашей школе учился?

— Мне самому это интересно, — ответил я.

— Слышала я о каком-то Вене Морозове, — сказала Иришка. — Только не помню, где и от кого.

* * *

Тот же вопрос перед началом классного часа я задал Черепанову.

Лёша пожал плечами и ответил:

— Я слышал только о Павлике Морозове. Может, Вениамином звали его брата?

— Может быть, — сказал я.

— Зачем тебе этот Вениамин понадобился? — спросил Алексей.

Черепанов положил на парту учебник и тетрадь.

— Со вчерашнего дня это имя в голове вертится, — сказал я. — Не соображу, кто такой этот Морозов.

— Вспомнишь, — пообещал Алексей. — Или забудешь о нём.

Он вздохнул, чуть склонился в мою сторону и тихо спросил:

— Василий, ты не возражаешь, если я с Надей Степановой сегодня после школы пойду в кино?

Я усмехнулся.

— Идите. С чего бы это я возражал?

Лёша покачал головой.

— Вася, ты не понял. Я пригласил её в кино. Только её. Понимаешь? Мы вдвоём туда собрались. А потом я сообразил, что вы с Иришкой обидитесь… наверное. Из-за того, что мы вас с собой не позвали.

Черепанов взглянул на затылок сидевшей перед ним Иришки.

— Не обидимся, — заверил я. — Мне в кино не интересно. Иришка бы туда пошла, но не с нами.

Алексей неуверенно улыбнулся.

— Тюляев её ещё не приглашал? — спросил он.

— Пока нет. Ещё не решился.

— Пригласит. Скоро. Там сейчас снова «Гиперболоид инженера Гарина» показывают.

— Обязательно пригласит, — согласился я. — Никуда не денется.

Черепанов вздохнул и сказал:

— Сегодня я в кино. А завтра я снова приду к вам на репетицию. Вась, ты уже решил, какие песни споёшь на следующем концерте? На том, что будет восьмого марта? Нас ведь и туда позовут. Мне так кажется.

— Обязательно, позовут, — сказал я. — Тут без вариантов. Мы с тобой и там всех удивим. Песни я пока не выбрал. Но идей много. Как раз сегодня этим и займусь: подумаю над нашим мартовским репертуаром.

* * *

Учебная неделя началась с политинформации.

Лукина встала около парты, развернула в руках газету «Правда».

— «Неделя Луны», захватившая весь мир с того памятного вечера третьего февраля, — сказала она, — когда точно по расписанию, в двадцать один час сорок пять минут тридцать секунд по московскому времени, советская автоматическая станция «Луна-9» осуществила мягкую посадку на поверхность Луны, десятого февраля завершилась пресс-конференцией советских и иностранных журналистов в Московском доме учёных…

* * *

На уроке истории меня опять вызвали к доске (второй урок подряд). Словно учительница прошлый мой ответ посчитала случайностью и проверила меня снова. Я доложил о результатах девятнадцатого съезда КПСС, состоявшегося в пятьдесят втором году. Процитировал выдержки из докладов. Получил ещё одну пятёрку (в классный журнал и в дневник). Вернулся за парту и подумал о том, что если бы я вернулся в прошлое на полгода раньше, то наверняка бы заверил обучение в школе с золотой медалью.

* * *

После уроков я заглянул в кабинет директрисы.

Клавдия Ивановна Кульженко выглядела она задумчивой. Она замерла со скрещенными на груди руками около окна. Будто бы прислушивалась к постукиванию падавших с крыши капель.

Мне показалось, что я отвлёк её от разглядывания школьного двора.

— Входи, Василий, — сказала директриса. — Есть для тебя письмо. Одно. Вон, на столе лежит. Забирай.

Клавдия Ивановна кивнула в сторону своего стола.

Я прогулялся за письмом.

Спросил:

— Ждёте весну, Клавдия Ивановна?

— Жду, как ни странно, — ответила директриса. — Уже представляю, сколько работы нам предстоит. До двадцать третьего февраля снег, скорее всего, долежит. А вот к восьмому марта нам предстоит уборка территории.

Я пожал плечами.

— Уберём, какие проблемы.

Кульженко вздохнула и произнесла:

— Уберём, конечно.

Она снова выглянула в окно.

— Клавдия Ивановна, — сказал я, — вам знакомо такое имя: Вениамин Олегович Морозов?

Я остановился в шаге от двери.

Директриса повернула в мою сторону лицо.

— Олежка Морозов? — переспросила она. — Это который брат нашей Леночки Зосимовой?

Я удивлённо вскинул брови.

Переспросил:

— Морозов брат Зосимовой? Двоюродный?

— Сводный, — сказала Клавдия Ивановна. — Насколько мне известно. Олежка два года назад нашу школу окончил. Хороший парень. Лена говорила, что он сейчас в нашем университете учится на филологическом факультете.

Я покачал головой и пробормотал:

— Понятно.

— Что случилось, Василий? — спросила директриса. — Зачем тебе понадобился Морозов?

Она взглянула на меня пристально, будто во время допроса.

— Так… — ответил я. — Повздорил с одним студентом. Ничего серьёзного. Мне сказали, что его зовут Веня Морозов, и что он брат Лены Зосимовой из одиннадцатого «А» класса. Фамилии у них разные. И отчества. Вот я и усомнился.

Клавдия Ивановна нахмурила брови.

— По какой причине поссорились? — спросила она.

Я дёрнул плечом, повторил:

— Ничего серьёзного, Клавдия Ивановна. Не сошлись во взглядах на дальнейшее развитие космонавтики. До драки дело не дошло. Но каждый остался при своём мнении. Так что Лена не обидится.

Директриса покачала головой.

— Поспорил? — удивилась она. — С Олежкой? На него это не похоже. Морозов никогда не был спорщиком.

Она чуть сощурилась и спросила:

— Как выглядел этот студент?

Я изобразил задумчивость.

Сказал:

— Чуть пониже меня. С русыми волосами…

— Это не Олежка Морозов, — заявила директриса. — Василий, тебя обманули.

Клавдия Ивановна прошла к шкафу, открыла дверцу. Взяла из стопки большой толстый альбом, отнесла его на стол. Я стоял около двери и наблюдал за тем, как директриса переворачивала страницы.

— Так… выпуск шестьдесят четвёртого года… — тихо произнесла Кульженко.

Она выпрямилась, обернулась.

— Вот, — сказала она. — Взгляни.

Я подошёл к столу, увидел в альбоме чёрно-белую фотографию группы старшеклассников. Почти все парни на ней были в костюмах, на девчонках — платья с белыми воротниками. Под фото на странице я заметил надпись: «Одиннадцатый „А“, выпуск 1964 года».

— Вот он, Олежка Морозов, — сказала Клавдия Ивановна и указала на стоявшего во втором ряду парня. — Самый высокий и очень худой. Это с ним ты, Василий, повздорил?

Я сразу отметил: Морозов выделялся на фоне своих одноклассников. Он был почти на полголовы выше всех парней, что позировали для фото. Я увидел стоявшую в центре снимка математичку — в сравнении с Олегом Морозовым она казалась коротышкой.

— Точно не он, — сказал я. — Похоже, меня обманули.

Клавдия Ивановна улыбнулась.

— Олежка Морозов всегда был спокойным, тихим, воспитанным и стеснительным мальчиком, — сообщила она. — Олег никогда не был таким решительным, как его сестра. Потому я и удивилась, что ты с ним повздорил.

Я снова покачал головой и заявил:

— Нет, Клавдия Ивановна. Этого парня я никогда раньше не видел. С ним я пока не ссорился.

Я вышел из кабинета директрисы и спросил:

«Эмма, что ты вчера говорила? Этот тихий и стеснительный белокурый мальчик пробил голову милиционеру? Директриса бы в такое точно не поверила. Stille Wasser sind tief. Или если по-русски: в тихом омуте черти водятся. Все мы тихие, спокойные и воспитанные, скажу я тебе, Эмма. Пока трезвые».

* * *

В понедельник мы шли домой в компании Гены Тюляева.

Геннадия мы будто бы случайно встретили в гардеробе уже после моего визита к директрисе (хотя у одиннадцатого «Б» сегодня было на один урок меньше, чем у нас). Черепанов и Степанова к Лукиным не пошли. Они виновато вздохнули и попрощались с нами до завтра. А вот Генке было с нами по пути. Он пристроился рядом с Иришкой (Лукина тут же взяла его под руку, но не выпустила и мой локоть). Лукина отработала на Геннадии «тактику вопросов» — Тюляев охотно рассказал нам о своей работе на тракторном заводе, где одиннадцатиклассники сорок восьмой школы проходили трудовое обучение.

«Знаешь, Эмма, я ведь легко представляю Зосимову во главе разъярённой толпы, которая разгромила бы отделение милиции. Лена наверняка воспылала бы гневом после смерти своего брата. Особенно если она тоже считала Морозова тихим и воспитанным, каким его мне описала директриса. Да даже если не считала. Всё равно. Если бы Иришку Лукину забили в милиции насмерть, я бы тоже ворвался в отделение и разнёс бы там всё к чёртовой матери. Наверное. В восемнадцатилетнем возрасте — точно бы так и сделал».

Я повернул голову, взглянул на двоюродную сестру.

Иришка заметила мой взгляд — улыбнулась.

«История с Вениамином Морозовым стала не такой уж невероятной, — сказал я. — Вот что думаю. Веня большой парень. Я имею в виду его физические габариты. Если он за эти два года окреп и возмужал, то справиться с ним милиционерам будет непросто. Так что в его избиение я верю. То, что его внезапная смерть многих возмутит, я тоже допускаю. Поэтому всё сходится, Эмма. Хотя и не всё мне понятно. Что этот Морозов делал на остановке около рынка? В какое время он там устроит ссору с пенсионером?»

«Господин, Шульц. Уточните, пожалуйста…»

«Это вопрос не для тебя, Эмма. Все найденные тобой статьи о том февральском бунте я ночью прослушал. Информации о точном времени встречи милиционеров и Морозова на остановке около рынка в них не было. Это я запомнил. Цель визита Морозова в тот район важна лишь для выяснения этого самого точного времени. Но и того, что мы выяснили связь между Морозовым и Зосимовой — уже немало. Время ссоры на остановке мы пока не знаем. Но у нас уже есть дата. Ведь так?»

Я усмехнулся.

«Эмма, если понадобится, то я в субботу проведу на этой остановке весь день».

* * *

С Геной Тюляевым мы попрощались у двери подъезда. В гости мы его снова не пригласили, хотя Лукина и бросала на меня умоляющие взгляды.

Дома обиженная на меня Иришка пошла на кухню разогревать ужин. Я уселся на свою кровать и повертел в руке полученное сегодня от директрисы письмо.

Сердечек и прочих украшательств на конверте я не увидел. Распечатал конверт, развернул письмо.

Прочёл: «Здравствуйте, Василий!..»

Чтение прервала прозвучавшая в прихожей громкая трель дверного звонка.

— Вася, открой! — прокричала Иришка.

Я отложил письмо в сторону и поплёлся в прихожую. Дважды щёлкнул замком, распахнул дверь.

Увидел у порога квартиры знакомую блондинку. Вспомнил её имя: Анастасия Рева, журналистка газеты «Комсомолец».

— Здравствуйте, Василий! — сказала она.

Анастасия повернула голову вправо, махнула рукой и скомандовала:

— Коля, заноси.

Рева на шаг попятилась.

Навстречу мене через порог квартиры шагнул темноволосый усатый Николай. Сегодня он был без фотовспышки и без фотоаппарата, но с тяжёлой ношей в руках.

Николей взглянул на меня, буркнул:

— Привет.

Он поставил у стены прихожей наполовину заполненный мешок из пропахшей пылью мешковины. Вслед за первым мешком Коля занёс в квартиру ещё три.

Николай выпрямил спину, громко выдохнул, вытер со лба капли пота.

Он шагнул на лестничную площадку, посмотрел на журналистку и отчитался:

— Это всё. Больше нет.

Николай вытер о штаны ладони.

— Спасибо, Коля, — сказала Анастасия.

Она одарила усатого Николая улыбкой.

Я кашлянул — привлёк к себе внимание работников советской прессы.

Указал на мешки рукой и спросил:

— Что это?

Конец второй части

ссылка на следующую часть: (https://author.today/reader/450475/4193047)

Если история развлекла Вас, не забудьте нажать на сердечко («нравится»).

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Таких не берут в космонавты. Часть 2

Content

Таких не берут в космонавты. Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Nota bene