Джунгли, Секс и Чипсы!

Глава 1

Алексей, уровень 1, синхронизация…

В голову что-то ужалило, укололо в висок, и я проснулся. Голубое, безоблачное небо сверху, синева и свет его режут глаза. Подо мной песок, горячий, тепло его обжигает пальцы, греет волосы на затылке. Живой, повезло так повезло! Ещё несколько минут назад я молился, как истеричка, вместе с другими пассажирами самолёта визжал от страха, а сейчас лежу, как дебил, смеюсь и таращусь в небо.

— Живой… Матерь божья, больше никогда не сяду в самолёт. — От падения говорить я не разучился. Однако, всё сказанное мной ощущалось как-то странно. Словно уши заложило от перепада высоты или заполнило водой. Обтерев палец от песка, сунул в ухо. Пара незамысловатых действий, и из него потекла вода. Повезло вдвойне, не оглох!

К телу стали возвращаться привычные ощущения. Всё болело, ныло, с трудом я перехожу в сидячее положение, гляжу на заваленный обломками пляж, суетливых людей и… трупы. В десяти метрах от меня, омываемое волнами, лежит тело без головы и ног. Просто кусок окровавленного туловища с кишками в воду. Тут же, зажмурившись, отвожу взгляд в сторону. Меня колотнуло, всё внутри сжалось. «На его месте мог оказаться я…» Уняв дрожь, вновь открываю глаза. Слева, на песке, множество людей. Кто-то, как и я, тупо вертит головой, пытаясь собраться с мыслями. Кто-то уже вовсю бегает, кооперируется с другими счастливчиками, пытаясь помочь всем и каждому.

Вставай, Лёха, давай, поднимайся, нужно помочь другим!

С трудом расшевелив задеревеневшее, мокрое и тяжёлое тело, шатаясь, бреду к девушке-стюардессе. Юбка её красная разорвана с боку до бедра так, что видны черные стринги. Жилетка отсутствует, на белой блузке множество кровавых следов.

— Ещё один встал, слава богу, эй, помоги нам! — Кричит она в мою сторону. — Качая сердце и делая искусственное дыхание, девушка со своей стороны не замечает темного пятна под мужиком. — Чего стоишь, помоги!

Я, должно быть, идиот, оказавшийся в ночном кошмаре. Не знаю почему, но я не сказал ей о том, что видел, просто подбежал к телу, сделал всё, что она велела, и лишь в конце указал на возможную рану. Перевернув мужика, мы вдвоём с ужасом смотрели на часть спины с вырванным позвоночником и торчащими рёбрами. О боже… От ужаса я едва не потерял сознание, в глазах всё потемнело, однако стюардесса подхватила меня, она оказалась явно подготовленней.

— Вдох — выдох, смотри на меня, слушай мой голос! — Придержав за плечо, требует черноволосая красотка. Ох, в дурном же свете я предстал перед ней. Нужно собраться, успокоиться.

— Я в порядке. Спасибо.

— Отлично, тогда идём дальше, раненых ещё много!

Их оказалось и вправду много. Кто без руки, кто без ноги, множество с мелкими травмами, порезами, инородными телами в… в телах. Столько боли, столько крови, подобных мне везунчиков, отделавшихся испугом, оказалось крайне мало. Потому целый день, до самого вечера, мы в поте лица оттягивали пассажиров к густой растительности, подальше от солнца, солёной воды, ближе к пальмам и падающей от них тени. Вопросы типа: как мы выжили, где спасатели и почему никто не спешит к нам на помощь, сами собой, каждые пять-десять минут посещали голову. Стараясь не думать о банальщине, я делал всё от меня зависящее для спасения других. К сожалению, сил одного простого курьера, было недостаточно для спасения всех и каждого.

— Мария… — Подозвал я стюардессу, когда очередной из маленьких страдальцев перестал дышать.

Прикусив нижнюю, дрожащую губу, женщина понимающе кивнула. Черные, растрепавшиеся волосы липли к пропитавшейся потом и кровью блузке, на усталом лице виднелись вполне человеческие эмоции. Мария была готова разрыдаться, но держалась ради всех нас, как настоящий профессионал.

— Я попрошу вас помочь ещё раз. К сожалению, выживших мужчин крайне мало…

— Без проблем. — Ответил я. Взяв ребёнка на руки, отнёс в сторонку, к остальным покойникам, подальше от раненых. Всего, со мной на пляже было лишь четверо живых мужчин. Один бродил у обломков, искал медикаменты, двое других ранены. Были и ещё, но шестеро представились богу.

Положив маленькое тело, возвращаюсь за ещё одним покойником. Человеком по старше, тоже мужчиной. Оставляя кровавый след, дотаскиваем вместе с стюардессой тело до нестройных, молчаливых рядов, выложенных на песке. Погибших много, и тела их море продолжало выносить к берегу.

— Повезло только тем, кто находился в хвосте. — Глядя на трупы, говорит стюардесса. — Простите, до сих пор так и не спросила, как вас зовут?

— Лёша. — Ответил я.

— Спасибо, Лёша, вы очень помогли. — Не отводя глаз от покойников, говорит девушка. Мне хотелось ответить на её искреннее «спасибо» чем-то незаурядным, да только слова не лезли. Потому ответил как мог:

— Всегда пожалуйста.

Весь вечер слушал стоны умирающих, помогал чем мог. Под ночь, сидя на песке, как и другие выжившие, будучи обессиленным, таращусь в небо, пытаюсь понять, это меня так глючит или нет? Две луны, одна красная, другая белая. Словно кто-то херакнул по мне «бесконечным цукуёми» или чем-то подобным. Медикаментов не было, пресная вода тоже заканчивалась, еда на минимуме, всего несколько пластиковых контейнеров с самолёта, что прибило к берегу. Из выживших мужчин — я, беспомощный курьер городского типа, пара калек без сознания, и какой-то задохлик, ростом метр семьдесят и весом килограммов пятьдесят. Сука… Глядя на эти две луны, воспоминания о голосе, что я слышал перед пробуждением, сводили с ума. Ну не могло всё это быть правдой, это же бред, полнейший бред!

— Как думаете, это оптическая иллюзия? — Мягкий, слегка испуганный тонкий голосок донёсся из-за спины. То была девушка, спортсменка в командной форме, кажется, пару часов назад, рыдая над погибшей подругой, она что-то говорила о «волейболе». Молоденькая, высокая, стройная, ещё и глаза голубые, ей играть и играть, а тут такое…

— Наверное, — отвечаю я, после чего, взглядом предлагаю сесть рядом, на непонятный обломок самолёта, так удобно разместившийся под моей жопой. — Во всяком случае, в это верится куда больше, чем в то, что мы оказались в другом мире.

Девочка устало посмеялась, села и вместе со мной принялась таращиться в небо.

— Знаете, я… Ну, о другом мире, мне кажется это весьма вероятно. — Тихонько проговорила собеседница.

— Да не… Бред. — Глядя в небо, противореча своим настоящим мыслям, утверждаю я.

— Я много о подобном в манге читала, ещё и голос этот, перед пробуждением.

— Голос? Ты тоже его слышала? — Удивила сказанным девчонка.

— Ага, он упомянул моё имя, первый уровень, и, кажется, сказал «синхронизация», потом я проснулась. У вас так же было?

— Всё так. — Надеясь, что всё пережитое мною за день сон, ладонями бью себя по щекам, затем щипаю за руку. Боль чувствуется, значит, не сон, что за пиздец. Девушка улыбается в ответ на мои действия, вновь переводит взгляд на небо.

Некоторое время мы молча глядели на луны. Так продолжалось до тех пор, пока Мария не разрушила нашу идиллию, вновь обратившись ко мне с просьбой о помощи. Умер ещё один несчастный.

Ночь провёл в состоянии полудрёма: просыпался, засыпал, помогал другим, потом себе, всё пытался включить телефон, но тот не подавал признаков жизни. Да и если бы работал, это ничего не изменило. У кого-то из пассажиров был водонепроницаемый телефон. Хоть блокировку мы и не прошли, но по отсутствующим делениям связи, не сложно понять, телефоны бесполезны. Мы по уши в дерьме, где-то, где восходит две луны, и в башке звучат чужие голоса, очешуеть можно!

— Лёша, Лёшь… — Тронул кто-то меня за плечо, выведя из дрёма.

— А… я… — Дернулся, намереваясь встать.

— Сиди, — придержала за плечо и упала рядом на песок стюардесса. — Когда расцветёт, нужно поискать пресной воды.

— В джунглях? — Сон как рукой сняло, мой вопрос оказался весьма тупым и в то же время правильным.

— В джунглях. — Утвердительно ответила Мария.

Не, ну приплыли: шароёбиться по джунглям в одиночку — это, конечно, круто. Но я ж не могу сказать ей, что зассал, да и если вода заканчивается, всё равно рано или поздно кому-то придётся идти. Лёха, собери яйца в кулак, ты же всё-таки двадцатилетний мужик!

— Хорошо, — спокойно отвечаю я, — но мне потребуется помощь, а ещё тара, бутылки, контейнеры пластиковые, всё, что цельное и поможет сохранить воду.

— Хорошо, найду, — говорит Мария, — слушай, а ты куришь? Просто нам не положено, карманов нет, а когда никто не видит… ну ты понял.

Святая женщина, божий пряник, я думал, она — идеал сильной и независимой, а тут такое. Достав из кармана пачку шоколадного Чапмана, протянул ту собеседнице, после взял и сам. Сигарет много, пачка почти полная, да и как такой красавице откажешь? Сегодняшний день и безумие, творившееся в нём, чуть ли не отучили меня от плохой привычки. Происходящий наяву кошмар, постоянная занятость, усталость заставили забыть о сигаретах. Определённо, мне скоро придётся бросать, а пока…

Самая дешманская зажигалка щёлкнула. Появившийся огонёк тут же задуло морским ветром. Вот зараза…

Под чьё-то болезненное, усталое мычание мы курили, таращились в небо, как вдруг Мария выдала ещё один внезапный сюрприз:

— Я повысила уровень…

— Что? Как? Ты тоже слышала этот голос⁈ — Сигарета едва не вывалилась из моих рук от удивления.

— Да… все его слышали, а я уже дважды. Какой-то женский, неестественно механический, очень странный. Он прозвучал в моей голове, когда я перевязывала раны Андрею. — Стесняясь произнесённого, Мария таращится на меня, словно считая, будто у меня есть ответ на все её вопросы.

— И, вы почувствовали что-то, может стали сильнее? Просто так обычно в играх бывает.

Стюардесса кивнула, напрягла бицепс, оглядела его своими карими глазами, после всё так же сидя несколько раз взмахом кулака рассекла воздух.

— Вряд ли я стала сильнее, а вот чувство… тогда я, наверное, испугалась этого голоса. Усталость слегка отступила, но не сказала бы, что внезапно стала лучшей версией себя.

Понятно, испуг, а с ним и отступление усталости. Если уровни — это прокачка, то повышение их вполне могло позволить Марии стать более выносливой или что-то в этом роде. Так как монстров мы никаких не видели и тем более не убивали, то, скорее всего, уровень она получила, выполняя какие-то действия. Стало быть, есть что-то, за что она получает опыт, ведь в играх именно опыт — это то, что выдаётся за исполнение каких-то действий. Сделал задание, получил опыт, набрал нужное количество опыта, повысил уровень. Вот только за что она его получила, и могу ли я так же повысить свой уровень?

— Чем вы занимались весь день, как получили уровень? — Мой вопрос Мария принялась обсасывать и обмозговывать со всей свойственной ей дотошностью. Одна сигарета сменяет другую, обсуждая всё содеянное Марией, я постепенно прихожу к мысли, что «опыт» — это нечто строго индивидуальное. Ведь я делал всё то же самое, что и Мария, да и «апнулась» она ещё вечером, стало быть, даже если проснулась раньше меня и сделала больше, я к ночи всё равно бы её догнал. Из этих размышлений я и прихожу к мысли, что то, за что стюардесса получает свой опыт, не работает с другими, со мной, а значит и способ фарма у неё сугубо индивидуальный. Возможно, она саппорт, либо целитель, и качалась благодаря помощи другим людям, уходу за ними.

— Саппорт? Поддержка значит… — Утвердительно кивает Мария, — вполне логично, это бы многое объяснило будь мы в игре. Раз я саппорт, то кто вы тогда? Воин, танк или, может быть, маг?

Она смеялась надо мной, в то же время я смеялся с того, что девушка оказалась осведомлённой о принципах и правилах всяких ММО.

— Хотелось бы мне знать, кто я…

Утро нового дня.

Подобрав с земли палку подлиннее, камнем вгоняю в неё обломок фюзеляжа. После этого куском ткани, оторванной от чьей-то майки, обматываю сию хуёвину в надежде, что это хоть как-то поможет острию держаться. Сегодня мне в помощники было выделено трое девушек. В отличие от меня, щуплый очкарик не побоялся сказать, что думает, и напрочь отказался сунуться в джунгли. Мелкий засранец вместо себя предложил девочек-волейболисток. Ссылаясь на то, что они и выше, и крупнее, он послал всё к чертям, и плевать, что они младше его, и то, что девушки… Я пытался помочь сохранить ему лицо перед остальными, пытался замотивировать, но этот задрот просто послал меня на хуй. Так и сказал: «идите на хуй, никуда я с вами не пойду», после чего отвернулся и побрёл опять на пляж собирать всякий хлам. Может, он так качается…

Оставшись без мужской поддержки, с голубоглазой волейболисточкой с пляжа, одной из её подруг и женщиной в теле, причём тучноподобном теле, делаю первый шаг по направлению к джунглям. Как Армстронг на Луне, но только Лёха в джунглях. Я первооткрыть, первопроходимец или проходец… На нас надеются, потому мы просто обязаны добиться результата. Думая исключительно о безопасности, осторожно вглядываясь в каждый кустик, каждую кочечку под ногой, иду первым. Чем дальше от пляжа, тем плотнее растительность, жарче и влажнее. Раздвигая листья, периодически слышу, как ругаются люди за мной, как плотная зелень хлещет их по лицу и телу. Второй идёт подружка волейболистки, имя не спросил, но обращаются к ней Оки, может сокращение от Оксаны. Светленькая, курносая девчушка. Если её покороче постричь, от парня не отличишь, плоская как доска, да и характер мягко говоря бойкий.

Второй за Оки шла Катя, она же волейболистка номер один на этом острове. И личико, и попка, всё хорошо, но грудью бог обделил. Третьей, замыкающей, плелась «пышка». Её присутсвие в отряде казалось лишним. Полная и медленная женщина навязалась с нами, обещая быть полезной. На пляже она пустила одну из своих ярких маек на тряпочки. Повязывая их на растениях, обламывая листья и указывая ими в сторону, откуда мы пришли, она обозначала обратный путь. Очень осторожная, рассудительная взрослая женщина лет сорока-сорока пяти. В прошлом ей уже доводилось бродить в джунглях на экскурсии, потому она без умолку делилась с нами каждой из своих мыслей. Для неё все мы были просто дети, а она — наша «курица-квохтуха», переживавшая за нас как за собственное чадо, коего, к слову, не имела.

Путешествие в глубь острова давалось нелегко. Всё вокруг кишмя кишело насекомыми, пару раз Оки снимала с моего плеча каких-то гадов. Один раз я едва не наступил на чёрную, как земля под ногами, змею. Весь мокрый, я постепенно всё отчётливее и отчётливее ощущал, как друг об дружку трутся мои ягодицы, как ткань от трусов натирает между ног. С одной стороны, одев в джунгли плотные джинсы, я защищал ноги от порезов листьями, возможных укусов насекомыми, а, быть может, даже мелкими змеями. С другой стороны — пот, жара, влажность… Первым, кто попросил о привале, была не пышка, а именно я.

— Чё, уже устал? — Ехидно скалясь, говорит Оки, — я думала, ты по выносливее будешь.

— А ты попробуй первой походи… — Вступилась за меня пышка, ей тоже приходилось тяжело.

— Да без проблем, поменяемся? — Спросила засранка, и я кивнул, протянув той копьё. — Чё, так легко сдаёшься? Что за мужики пошли, заставляют девушек делать всю тяжёлую работу…

Вот же, сама ведь сказала! Бесят такие бабы, сами не знают, чего хотят.

— Оксана, прекрати. — Одним словом поставила на место подругу Катя.

Ха, я угадал имя этой сучки.

— Ой, да ладно тебе, понятно же, что я шучу. Ты же меня знаешь! — Даёт заднюю Оксана.

— Я знаю, а они нет. Извините, Алексей, не могли бы вы и дальше идти первым? — Катенька сама учтивость. Вот как такой отказать?

— Конечно, только отдохнём немного, и давайте без «вы», мы ж почти ровесники. Кстати, сколько вам? — Такое обычно у девушек не спрашивают, но раз мне чутка нагрубили, то почему бы и нет.

— Двадцать один, мы ровесницы с Оки. — Тут же, без задней мысли, ответила Катя, вогнав меня в неловкое положение. Блин, они ещё и старше меня, ну, зашибись. — А вам?

По самодовольной, наглой морде Оки догадываюсь: кажется, она поняла, что я младше.

— Двадцать… два. — Не сдержавшись, соврал я.

— Да? А паспорт покажешь? — Вновь подала голос засранка.

— Оки, перестань! Алексею незачем врать о таком. И вообще, мы ведь остановились отдохнуть, а не поссориться из-за какой-то ерунды. — Раня моё мужское сердечко, завершает разговор Катюша. Блин, и вправду, зачем я соврал.

Осторожно оглядев поваленное дерево, усаживаю свою пятую точку, переняв из рук пышки бутылку, опустошаю её на треть, передаю другим. Вода… Если не найдём её, нас ждут огромные проблемы. Сколько вот так мы протянем в жару, без воды? Сутки, двое? На случай неудачи следует подумать об альтернативных источниках получения пресной воды. К примеру, путём испарения. Можно будет сделать костёр, на него поставить какой-нибудь чан, туда — солёную воду, а сверху, под углом, в сторону — какую-нибудь плоскость. Так солёная вода будет испаряться, оставаться конденсатом на крышке, по ней стекать вниз, в сосуд. Морская соль останется на дне, а пресная — в банке или сосуде. Весь процесс займёт много времени и сил, однако хоть сколько-то воды таким способом мы получим. Пересказав свои идеи, получив одобрение от всех членов группы, мы выдвигаемся дальше, вперёд, и, к счастью для всех, спустя минут десять пути не находим, но слышим очень приятный уху шум.

— Река, там точно река! — Порывается вперёд Оки, вынуждая меня схватить её за майку. Едва не порвав ту, грубо одергиваю торопыгу, и, вполне возможно, спасаю той жизнь. — Ты чё, ой, мамочки, это ещё что…

Впереди, на уровне пояса, от куста до куста растянута лиана или же замаскированная под её верёвка. Незаметить такую, идя с нашим черепашьим темпом, сложно, однако, я бы её и не заметил, если бы не то, что находилось дальше. На земле впереди валялось нечто до боли напоминающее кость с коротким лезвием. Определённо, это был нож.

Ловушка из фильмов про Индиану ожидала сбоку, в кустах. Деревянная палка с множеством заострённых кольев, повернутых в нашу сторону. Если бы мы зацепили верёвку, эта херь должна была подняться, ударив острыми концами прямо в бочину. Везение и то, что кто-то по счастливой случайности обронил на земле приметный нож, помогли сохранить здоровье, а с ним и жизнь.

— Боже мой, кто мог оставить в джунглях столь ужасную ловушку⁈ — Возмущённо выкрикнула пышка, вынудив меня на неё шипеть.

— Тихо, — командую я, — мы здесь не одни.

Глава 2

Прошло около получаса после того, как я услышал странный звук, отдалённо напоминавший человеческий голос. Источником его оказалась незнакомая мне птица. В любой другой ситуации Оки наверняка бы посмеялась надо мной, назвала параноиком и наговорила ещё других гадостей, однако в условиях, когда я спас ей жизнь, девчушка сильно испугалась. Она затихла, опустилась на полусогнутые ноги к земле и внимательно слушала каждую мою команду. Наверное, именно так, спасая жизни и ставя на кон свою, завоёвываешь настоящее уважение.

— Сейчас я обезврежу ловушку, потом пойдём дальше в полной тишине. Я смотрю вперёд, вы по бокам, идём медленно, осторожно. Если со мной что-то случится, тут же убегайте по меткам в лагерь и предупредите остальных, ясно? — Решив поиграть в крутого парня, молясь про себя, чтобы «если что-то» не произошло, я с трудом сдержал в голосе дрожь.

— Ясно, — отвечают Оки, Катя и женщина, чьё имя я до сих пор не узнал.

Отогнав девушек чуть назад, опасаясь комбинированной ловушки, я оглядываю ту с разных сторон. Штука интересная: есть примитивный крючок, верёвка с камнем на конце, и эти шипы, разместившиеся на небольшой высоте, некоторые с чёрной, засохшей кровью. Возможно, эта штука использовалась для охоты на больших животных, а может, и не только на них. Опасаясь возможности подцепить её при обратном ходе, я поддеваю её копьём, дергаю в свою сторону, и механизм срабатывает. Подорвав листья и траву, ловушка переходит в вертикальное положение, натягивая ещё одну, спрятанную под землёй верёвку.

Не увидел!

— Назад! — ожидая чего-то страшного, прыгаю в сторону. Ничего вроде не летит, не катится, и лишь сверху десятки палочек начинают биться одна об одну, издавая довольно громкие постукивания. Что это, сигнализация или что-то наподобие датчика сработки? Блин, почему именно сейчас, когда до реки осталось совсем немного.

Поднявшись, отряхиваюсь и думаю, как быть. Если вернёмся без воды, придётся идти снова, но уже позже. К тому времени неизвестные могут успеть обнаружить сработку и подготовить засаду. А если продолжить поход, велик шанс столкнуться с неизвестными нос к носу. Чёрт возьми, думай, Лёха, думай, как быть⁈ Бежать или идти дальше, идти дальше или бежать… не знаю, придётся делать и то, и другое.

— Отдавайте бутылки, возвращайтесь в лагерь и предупредите остальных. — Перенимая у пухленькой тару, говорю я.

— А ты? — Внезапно испугалась сильнее остальных Оксана, — Мы без тебя не пойдём, мы пришли вместе и уходить тоже нужно вместе. Давайте вернёмся.

— Думаешь, это была сигнализация? — спрашивает пухленькая.

— Думаю, да, — отвечаю я, — нет времени тупить, нужно всё делать быстро.

— Один заблудишься, держи тряпочки, не ленись и вешай чаще. Если закончатся раньше, чем придёшь к воде, возвращайся. — Запихивая мне в карманы яркие метки, говорит толстушка.

— Подождите, так по ним же и те, кто оставил эту ловушку, могут прийти в лагерь. А там одни женщины с ранеными! — Выдала важную мысль Катя. Очкарик, видать, за мужика не сходит. Чёрт, если меня схватят и начнут пытать, я тоже вряд ли сумею сохранить язык за зубами. Плохо…

— Я пойду с Лёшей, а вы возвращайтесь. Так мы быстрее будем идти, оставляя и собирая маяки. — Продолжая удивлять, изменилась в своём отношении ко мне Оксана.

— Так и поступим, — взяв Катю за рукав, ответила тётка, потянув ту за собой.

Дальше мы шли с особой осторожностью, пластик в моих руках скрипел, хрустел, хоть я и старался двигаться как можно тише. Не услышать нас мог разве что глухой. Вскоре показался он, долгожданный, буйный ручей. Шёл он по камням от вершины и резвой струёй бежал в сторону по склону. Обнаружил его чисто случайно, отодвинув пышный куст какого-то растения, что на протяжении всей речушки скрывал воду от посторонних глаз. Всюду кусты, склонившиеся к воде, за полуметровыми зелёными листьями, я не видел даже того, что в отдалении вытянутой руки от меня.

От волнения горло пересохло, набрав в ладони воды, рискуя вкусить бактерий, я сложил руки лодочкой, черпанул и попробовал на вкус. Холодная и… пресная, слава богу!

— Помогай быстрее, — поторапливая малую, начинаю откручивать крышечки бутылок.

— Я что-то слышала, — говорит Оки.

— Я тоже, нужно торопиться, — отвечаю я, заполняя сосуды. Бутылок у нас немного, да и шли мы скорее в разведку, нежели полноценно пополнять запасы. Все рассчитывали на близкое соседство с родником или ключом, фактически, никто и не предполагал возможность нахождения здесь неких «хозяев» леса. Боже, лишь бы это были какие-нибудь адекватные, современные местные жители, а не одичавшие племена каннибалов.

— Лёша… — позвала меня Оки, когда я заполнял последнюю бутылку. — Лё… — тронула она меня рукой за спину, и я поднял голову. Поднял и ахуел. Мне в глаза, на расстоянии сантиметров десяти, глядел заострённый, зубчатый наконечник стрелы. Лук натянут, стрела у глаза, а стрелок… женщина… Смуглая кожа, яркие зелёные глаза, хищная, белоснежная улыбка, чёрные волосы, звериные… Проморгавшись, слегка дёрнулся, от чего женщина по-кошачьи зашипела. За её спиной показался большой пушистый чёрный хвост. Чё за херня⁈

— Не дёргайся, — медленно проговорил я для Оки, — я есть друг, — глядя в глаза женщине-кошке, говорю я. Оружие слегка отдалилось от моего лица, наклонив голову на бок, кошка с интересом захлопала глазами, кажется, она разглядывала мою одежду. — Я друг, мы, — пальцем показываю на Оки, — мы летели на большой небесной птице, птица, — медленно шевеля руками, показываю в небо, а затем на землю, — мы упали, в море, понимаешь? Упасть в мор-е-е-е-е. Мы хотели пить, пить. — Начинаю откручивать бутылку, заливаю себе в рот воду. — Понимаешь?

Рядом с кошкой появляется другая женщина, также с луком, и… о боже, да они ведь полностью голые! Смуглые сиськи с коричневыми сосками на выкат, на поясе только ремень, а ниже, обросший мехом лобок. Они что, зверо-нудисты, племя отшельников каких⁈

— Кто они? — вполне себе по-нашему спрашивает дальняя кошка у ближней.

— Не знаю, та вроде самка, а это, похоже, настоящий самец, только говорит как-то странно. Может, на ум хворый…

Опа… неудобненько вышло.

— Вы меня понимаете?

Кошка напротив кивнула, убрала оружие, резко схватила левой когтистой рукой за голову и, потянув, с корточек уронила меня в воду. Бутылки попадали, кошка, ноздрями втянув мой запах, захихикала.

— Настоящий самец, ещё и потный, приятный запах, вкусный…

Блять, только не это. Реально испугавшись, я дёрнулся, попытался оттолкнуть нудистку, но сильная рука её, словно железные тиски, сжала мою голову. Кожей ощутил касания острых ногтей и то, что она в разы сильнее меня физически.

— Не дёргайся, а ты готовься к смерти! — со словами, издав лёгкое шипение, переводит свой взгляд на Оки хищница. Проклятье, точно каннибалы, нужно что-то делать, как-то ей помочь. Разбивая колени о камни, издав рев, со всей силы, всей дури, что есть, пытаюсь встать, схватить кошку и кричу:

— Убегай!

Острые когти режут кожу на голове. Голова моя из-за пота и проступившей крови выскальзывает из когтистой хватки, упирается в мягкие груди. Обхватив ту руками, сжимаю их в замке, надеясь не дать той выстрелить. Оки порывается встать, я слышу по камням, по шороху, быстрому шагу, и… Удар, потом женский визг, крик, кто-то подошёл к нам сзади и ударил по Оксане. Не успела, она не смогла убежать, мы обречены. Моя попытка завалить кошку на землю увенчалась успехом. Я сверху, давлю на неё всем телом и пытаюсь выхватить хоть какое-то оружие. Её кисти сильны, пальцы ловкие и длинные, к моменту, когда стрела оказывается в спорном положении, меня уже оттаскивают две сильные пары рук. Только не это, только не так, не хочу, чтобы меня жрали, не хочу умирать!

— Пустите, отпустите нас, мы ничего не сделали! — Во всё горло, брыкаясь и дёргая ногами, пытаюсь сделать хоть что-то, но эти руки, те, кто позади, вцепились в меня мёртвой хваткой.

— Ох какой бунтарь… — Вновь доносится голос, мягкий, женский. Неужели меня держат женщины, как они могут быть настолько сильными⁈ На земле, в старых травах, в полуобморочном состоянии замечаю Оки. Её лоб разбит, прихватив девочку за волосы, её голову приподняли над землёй, поднесли к шее нож.

— Прошу, не надо! — Как баба, верещу я и, слава богам, мольбы мои были услышаны. Женщина, склонившаяся над Оксаной, замерла. — Пожалуйста, пощадите её, я сделаю всё, что смогу, только не трогайте. Мы ведь с миром пришли, мы ничего не делали, не крали, пожалуйста, не убивайте…

— Чего ждёшь? — Встав и отряхнувшись, кинула недовольный взгляд на подругу зелёноглазая кошка.

— Он так слёзно просит…

— И что, думаешь, если пожалеешь, у него от этого на тебя встанет?

О чём они? Не понимаю. Девушки смеются, хихикают. Каждый раз, когда первая подносит нож к горлу Оксаны, они вынуждают меня кричать, просить, умолять их. Им это нравится? Они получают от этого удовольствие⁈ Что с этими женщинами? Звери. Они выглядят и ведут себя как настоящие звери!

— Хватит играться с чужаками, — властно произносит пятая, самая крупная и мускулистая кошка, появившаяся из-за кустов. В её чёрных как смоль волосах торчало красное перо. Ростом она чуть выше метра восьмидесяти, в плечах превосходила меня, а грудь её выглядела неестественно упругой, я бы сказал даже накаченной.

— Прошу, не убивайте, пожалуйста… — заплакала с земли очухавшаяся от удара Оксана.

— Позорище, — глядя на неё, выдала баба-командир, — без оружия, в слезах, в грязи, перед мужчиной рыдаешь и скулишь, молишь о пощаде. Как только смелости набралась выть как побитая псина. Есть ли в тебе хоть немного храбрости?

— Простите, простите, не убивайте, пожалуйста не убивайте… — в рыданиях заливалась ничего не понимающая Оки. Чёрт, я ведь тоже ничего не понимаю. Что за амазонки, что у них тут за правила обитания, почему с ней говорят как с мужчиной?

— Послушайте, скажите, что вам нужно, я сделаю всё, что мне по силам, только отпустите!

Меня вновь услышали, отпустили, и я тут же кинулся к малой. Со лба её сочилась кровь, убираю её майкой. Едва взглянув на наших пленительниц, вновь сталкиваюсь взглядом с застывшим у моего лица оружием — на этот раз копьём, моим собственным. Держит его та же зеленоглазая здоровячка.

— Никогда не видела таких смелых мужских глаз, — облизнувшись, говорит она. — Как и не видела столь убогих самок. Чувство отвращения подталкивает меня убить эту убогую и забрать тебя в племя, сильного, молодого самца. Соглашайся: ступай с нами, истинно сильные самки окружат тебя заботой, лаской, подарят сотню, нет, даже три сотни сильных деток. А если дашь со своим семенем жизнь мальчику, тебя осыпят золотом и камнями с ног до головы!

— А что с ней? — взглянув на Оки, спрашиваю я.

— Это животное недостойно жизни и умрёт, как только ты отойдёшь. Я буду милостива, убью её с одного удара, даю слово.

— Отказываюсь!

— Мальчишка… — рычит кошка.

— Госпожа, — внезапно дёрнула ту за рукав другая, та, которую я завалил на землю. Из всех она казалась самой маленькой, хотя внешне — цветом глаз, кожей, мехом — они были практически идентичны. — Это точно чужеземцы, и упали они в угодьях Чав-Чав. Если они прознают, что мы здесь охотились, и тем более, что угнали у них мужчину, вашу дочь-заложницу, наследницу рода, повесят на собственных кишках, а деревню уничтожат.

— Плевать, с молодым мужчиной мы построим новую, нарожаем ещё смелых воительниц и отомстим! — Говоря обо мне как о быке-производителе, заявляет бой-баба.

— Госпожа, поглядите на ту суку за его спиной… Поглядите, как он за неё борется, ваша дочь умрёт напрасно, если он решит откусить себе язык или перегрызёт вены. Поглядите на его решимость защищать это ничтожество, уверена, он может убить себя ради неё, — внезапно выступает в защиту Оки мелкая кошка.

— Бред, не один мужчина никогда не рискнёт жизнью…

Понял, я знаю, что делать!

Дёрнувшись вперёд, горлом своим целюсь на копьё, наведённое на меня. Глаза воительницы в миг округлились, руки дёрнулись, отбросили деревяшку в сторону.

— Идиот! — Мощная когтистая пощёчина едва не выбила мне челюсть, заставила кувыркнуться на камнях и упасть в ручей. — Как можно так… из-за такой, бред, не верю, таких самцов не может существовать!

— Не знаю, чего вы добиваетесь и зачем я вам, но клянусь, так просто вы меня не получите. Отпустите её, позвольте вернуть домой, и тогда я сделаю всё, что в моих силах. — Мне разбили губу, нос, всего лишь пощёчиной с полвзмаха. Сила, которой владеют эти существа, нечеловеческая.

Кошка молчит, сверлит меня недоверчивым взглядом, в конце концов, безапелляционно заявляет:

— Нет. Как только она окажется в безопасности, ты убьёшь себя, а мы получим только проблемы и труп. Я вижу, ты и вправду он, Агтулх Кацепт Каутль. Ты — это его воплощение, лик величайшего и храбрейшего из слабых и покорных, ты и есть Агтулх, потому я не могу позволить тебе умереть. Уберите луки, — подняв руку, командует главная кошка, после чего с моих плеч словно гора свалилась. Слава богу, слава этому… ктулку или как его там. Спасибо большое. Чёрт возьми, я столько кирпичей в штаны навалил, что можно кирпичный завод открывать…

— Ты храбр, Агтулх Кацепт Каутль, однако, я не могу позволить тебе уйти просто так, — вытащив из-за пояса нож в форме чёрного зуба, женщина командует, — встань.

Твою мать, нет, ну что ещё, неужели рано радовался, неужели всё же сейчас резанут или… по глазам кошки вижу, куда она целится. Мысли выстраиваются в хронологический порядок: я какой-то святой, у неё нож, а стало быть… чёрт, святой и нож, нож и святой, баба глядит на мой пах. Не не не не не, не хочу, лучше убейте, только не кастрируйте!

— Подождите, не надо, пожалуйста, давайте что-нибудь другое, хотите пальцы, можете даже руку забрать, две — забирайте две, только не…

— Мне не нужны твои руки, у меня есть свои, — под смех соратниц, провела по паху между ног ножом-когтем кошка, от чего я выругался, попятился и тут же наткнулся на двух сильных, подхвативших меня шкур.

— Помогите, кастрируют, помогите! — Заверещал я как сумасшедший, после чего мне тут же куском ремня заткнули глотку. Я продолжал кричать, вырываться, но это лишь больше заводило девушек, меня державших, и бесило их командира.

— Заткнись, или я убью её, а после, помолившись, оставлю твою жизнь на милость богов! Так мы и проверим, истинный ли ты был Агтулх. — Жизнь моя и девочки рядом в обмен на член? Господи, это самый тяжёлый выбор для любого мужчины. Да только выбирать не приходится, конечно же, я выберу жизнь. Сжав зубами ремень, отвожу взгляд в сторону Оки. Бедняжка мычит, плачет, пуская слёзы и сопли. Скоро так же рыдать буду и я, так что боль твоя мне понятна, малая. После мы поплачем вместе, а теперь…

Чёрное лезвие резануло по ремню, заставив кошек удивлённо вздохнуть.

— Какая прочная вещица. Жаль будет портить, снимешь сам или резать?

Кто в здравом уме будет ускорять процесс становления кастратом?

— Режьте, — молясь, чтобы появились те, кто владеет этими землями, — произнёс я. Воительница недовольно зарычала, после грубо схватив, принялась пилить ножом ремень. Господи, помоги, пожалуйста, я ж девственник, не лишай единственного достоинства, ничего не сделал… только дрочил, не лишай последнего счастья, чёрт возьми, помогите!

Сильные руки рубанули ремень, легко справившись с пуговицей, прихватив за два края, силой дернули ткань в разные стороны, заставив ширинку с треском разойтись. Кошка опускается на колени, всё так же облизывается, словно собирается сожрать его ещё тёплым.

— Пожалуйста, не надо, у меня не было женщины, пожалуйста…

Кошка замерла, приподняв левую бровь, подняла на меня свои большие зелёные глаза и громко рассмеялась. Смех её поддержали все соплеменницы. Они не смеялись, ржали, как лошади, как, как животные!

— Какая гнусная ложь… Агтулх. Хоть я и не смею украсть тебя у главного племени, но и просто так уходить не намерена. Я пощадила твою сучку, исполнила просьбу, теперь ты исполнишь мою и отдашь мне его…

Руки девушки потянули трусы вниз, оглядывая мой сморщившийся от ужаса прибор, кошка взглотнула, также нервно на мой член поглядели и её подруги, вместе с Оки. Возможно, она тоже видела моего друга в первый и последний раз. Чёрт… не хочу становиться кастратом…

— Ого, он такой широкий, толще мизинца… — сказала кто-то из кошек.

— Да… невероятно, не знала, что такие бывают, — поддержала первую вторая.

Тем временем главарь добралась до самого сокровенного.

— Идеальная форма… — коснувшись моего члена своими холодными пальцами, женщина запускает их дальше, к яйцам. — У такого идеального органа и семя должно быть идеальным…

— Что… семя? — переспросил я.

— Именно, ты отдашь нам его, своё семя! — Зарычав, грозно и властно потребовала главная кошка.

Глава 3

Сказать, что я ахуел от услышанного, ничего не сказать. Думая, что послышалось, когда острые зубки приблизились к члену, зажмурился, приготовился испытать невообразимую боль, вместо которой пришло другое, так же трудно описуемое чувство. Горячие губки коснулись яиц, всасывая те в ротик, прошлись языком. Помогая себе руками, эта бестия начала ласкать меня, едва чувственно, с лёгкостью и нежностью прикусывая кожу, издавая ртом очень пошлые, сводящие с ума звуки. Я был напуган, в ужасе и в то же время начинал заводиться, чувствовал, как кровь хлынула в мой аппарат.

— На юге, в жарких пустошах, ненасытные львицы так заводят своих львов, облизывают и кусают их за яйца. Смотрите и учитесь, самки, видите, он становится больше и твёрже, природа мужчин чудесна. Даже когда не любят, даже когда боятся и ненавидят, стоит только правильно использовать свой рот, и вот оно, продолжение жизни на их конце. Смотрит на тебя и готово выплеснуться.

Слова кошки звучали слишком пошло, двусмысленно. Оксана закрывает глаза, явно не хочет смотреть на происходящее, за что и получает по лицу от той, кто её держала.

— Смотри, тупая сука, вот результат твоей слабости! Если бы ты была сильнее и горделивее, твоего самца никогда бы не отобрали, и он не молил бы о твоей пощаде, не выпрашивал для тебя жизнь. Скажи ему спасибо за это… — Оксана молчит и спустя три секунды получает удар в живот. — Не слышу!

— Спасибо, — корчась, шепчет она.

— Слишком тихо! — Ещё один удар, теперь в грудь и сильнее.

— Спасибо, Лёша, что спас меня!

— Хорошо, а теперь смотри, не смей отводить глаз и смотри, как его использует другая. — Словно тряпку, тягая ту за волосы, требуют хищницы. Мне хотелось за неё вступиться, сказать хоть что-то, но единственное, что я мог сделать, это мычать. Мычать и наслаждаться тем, как снизу со мной играются языком и пальчиками.

— Первый раз вижу, как берут силой, так будоражит… — Кошки начинают подходить к нам ближе, руки всех и каждой тянутся к промежностям, пока их командир умело орудует своим языком в области моего паха.

Пульсация, сильная, смешанная с чувством, что вот-вот кончу, становится для их главы сигналом. Легким движением обеих рук под колени, она сбивает меня с ног, подхватывает и укладывает на песок, после чего грозно, с улыбкой произносит:

— Хватит играть самим с собой, у него ведь есть руки и ноги, используйте их! — Тут же меня облепляют сразу три кошки, насаживаются на мои руки, пальцы, начинают пихать их во все свои интимные места. Они мурчат, стонут, радуются, и лишь одна из них, та, что била Оксану, мечется, не знает, как быть — отпустить пленницу и предаться утехам или же продолжать нести свой караул.

— Госпожа, а можно мне… можно мне тоже…

— Нет, следи за сукой, и чтоб без глупостей, — прорычала самая здоровая, а потом, перекинув через меня ногу, стала рукой направлять мой член. Во всём этом безумии, я не чувствовал себя изнасилованным. На удивление, от них не пахло дерьмом, да в принципе вообще не пахло; единственное, что пугало, это какая-нибудь венерическая болезнь, сифилис не дай бог. Вот это да, а остальное — руками, каждой клеточкой тела я ощущал кайф и готовился испытать оргазм.

Кошка половыми губами находит цель, влажные, горячие, взяв меня за голову, она приподнимает её, требует:

— Я хочу, чтобы ты видел, смотри, как я насилую тебя на глазах твоей никчёмной любимой. Смотри и делай выводы!

Её киска, издав пошлый хлюп, заглатывает головку, глаза кошки едва ли не выпучиваются, а лицо кривится в какой-то странной гримасе. Вывалив язычок, она начинает дрожать, замирают и другие, видевшие это кошки.

— Госпожа, что с вами…

У меня ведь средний, не могла же…

— Такой большой, невероятное чувство… — Едва она это сказала, я с желанием увидеть больше приподнимаю бедра, вгоняя член ещё глубже, от чего она аж подскакивает. Узкая, такая узкая и горячая!

— Ау… — приподнявшись, кошка зашипела, замахнулась, чтобы ударить меня, а после, в сантиметрах от лица, застыла. — Даже в такой позиции ты умудрился удивить меня, мальчишка… Я запомню это, найду способ тебя забрать и наказать. А пока… ещё раз дернешься без разрешения — она умрёт. — Указав рукой в сторону Оксаны, шипит животное, и я, обмякнув, позволяю делать со мной всё, что хотят. Хватит импровизаций, слишком опасные игры ведут эти самки… Боже, пока она прыгает на мне, пускает слюни, трясёт огромными сиськами как животное, я и сам женщин самками называть начал. Может, это заразно, может, я тоже в это превращусь⁈

— У вас проблемы с мужчинами? — Между делом, пока та прыгала на моём члене, спрашиваю я, получая грубое:

— Закрой свой поганый рот, пока его не заткнули пиздой!

Сбор информации на этом и закончился. Отлизывать кому-то в свой первый раз я не собирался, зажмурившись, ощущая, как каждую мою руку и ногу вместе с членом обхаживают влажными кисками, просто готовился кончить и…

— Кончаю! — Взревела главарь, после чего, выгнувшись, опустила свои груди мне на лицо и замычала. Два коричневых соска застыли у глаз, честно говоря, мне хотелось впиться в них губами, прикусить или хотя бы лизнуть, но, рисковать Оксаной я не мог. Кошка сползает с члена так и не дав мне желаемого. Я просто лежал, смотрел в небо, слушал эротические вздохи и ждал, когда всё закончится. Мда уж, не таким я видел свой первый раз, совершенно не таким…

— Госпожа, вы всё, а он… ого, неужели, он ещё стоит, смотрите-смотрите, он стоит, госпожа, проиграла мужчине! — Запищали кошки.

— Вздор, я не могла, не могла, это чушь… — Лежа на мне, здоровячка начинает ерзать задом, сползать с живота вниз, к стоящему, и вскоре упершемуся между её крепких долек члену. — Или не чушь… — рукой нащупав влажный стручок, кошка расплывается в хищной, злорадной улыбке. — Мерзавец, ты вновь меня позоришь, даже когда я заставила тебя не шевелиться, ты… ублюдок. Хорошо, посмотрим, сколько ты протянешь! Следующая!

Девки оживились, освободив мои ноги от своих вагин, второй на член упала костлявая девчушка с самой маленькой грудью из всех. Ещё до нашего «минутного» соития она была красной, мокрой как с лица, так и внутри, потому, не прошло и минуты как повторила за своей хозяйкой, ущипнув меня за область сосков, затрясла хвостом и кончила. Следующей и последней стала та самая, с которой я схлестнулся на камнях у ручья.

— Руку, и сжимай, иначе, я переломаю ей кости! — Вложив в мою кисть свою большую, мягкую и упругую левую грудь, требует кошка. — Не слышал, я сказала, чтобы сжал!

И я сжал, так, что та от боли зашипела, а после, наслаждаясь этим чувством пристроилась на член. Она была самой узкой, самой пошлой, прыгая на мне, пускала слюни, при этом успевая правой рукой массажировать мне яйца. Этого я и не выдержал, марафона не было, весь наш общий фитнес вылился суммарно в минут десять, за которые три бабы кончили, а с ними, внутрь любящей пожёстче шлюхи кончил и я сам. Кошки пищали от восторга, вились вокруг меня наворачивая круги, кусая ногти, косо поглядывая в сторону Оксаны и своей хозяйки. Неужели не сдержат слова, неужели убьют?

— Хозяйка… такой самец…

— Знаю, самой больно признавать, но я дала слово, да и он… чтоб этих Чав-Чав пантеры подрали. — Здоровячка разозлилась не на шутку, я слышал, как трещали её зубы, видел, как испуганно косясь на неё, другие кошки приложили к волосам уши, поджали хвосты. — Эй ты, слабая и никчёмная сука, запомни этот день, стань сильнее, иначе, рано или поздно твоего самца уведут. — Произнесла главная, а после, уже собираясь уходить, поглядев на меня, добавила, — Без меха, слабая, нет груди, как можно так сильно любить это убожество, самец, я тебя не понимаю и, наверное, никогда не пойму.

Кошки собирают своё разбросанное оружие, исчезают в кустах так же быстро, как и появились, оставляя нас в гордом одиночестве. Спортсменка вся трясётся, глаза красные, лицо залито кровью, что кажется не собирается переставать течь. Нам срочно нужно возвращаться, чтобы док, вернее стюардесса оказала ей помощь. Бедняга, не повезло так не повезло. Стянув с себя майку, прикладываю её к лицу Оксаны, после, сгоняв к ручью, начинаю умывать лицо, пытаться привести её в чувство. Главное, чтобы на фоне стресса кукушкой не двинулась, могла идти.

— Давай, красотулька, приходи в себя, очнись, всё хорошо, они ушли. Давай, вставай! — Словно дитя родное, прижимая её к груди, упрашиваю и уговариваю ту подняться. Шок, конечно, шокирована; столько раз находиться в сантиметре от смерти, тут любой не выдержит.

— Прости, Лёш, прости, я и вправду слабая, я должна была послушаться тебя, прости…

— О чем ты, — словно пытаясь её убаюкать, шатаясь вперёд-назад, ещё сильнее прижимаю к себе, не знаю зачем, целую в темечко. — Всё хорошо, мы живы, забираем воду и валим, давай, поднимайся, мы должны идти, пока никто не пришёл.

— Тебя изнасиловали из-за меня, прости…

— Не извиняйся за это, глупая, это не стоит даже твоих мыслей. Мне жаль, что тебе пришлось это видеть…

— Но они…

— Всё хорошо, давай, поднимайся, быстрее! — Встав, потянул её за рукав и поднял на ноги. Слава богу, она оказалась достаточно глупой и восприняла увиденное и вправду за изнасилование, хотя на самом деле, не считая моей поцарапанной головы, разбитого носа и губы, я испытал истинный кайф. Ощущение, которое не повторить никакой дрочкой: столько баб, и за руки, и за ноги, и на члене. В момент, когда я поднял бёдра, вогнав член той пиздоте по самые яйца, я был на седьмом небе от счастья. И, хорошо что эта малая, от испуга не смогла этого понять!

Собрав все бутылки в кучу, понимаю, в одиночку мне их не унести. Эта дурочка ещё трясётся, её ноги подкашиваются, сама она потеряна, в прострации. Если не придёт в себя, может ещё отстать в джунглях, потеряться, поддаться панике или, не дай бог, заверещать, приведя к нам тех, кого кошки назвали Чав-Чав. Открутив бутылку, единственную пятилитровку, я с размаха холодной водой плеснул на неё, заставив спохватиться, сжаться и выругаться на меня.

— Зачем⁈

— Затем, очухалась? Пришла в себя?

Девушка испуганно оглянулась, обхватила себя руками, сжалась и кивнула.

— Отлично, тогда бери бутылки и пойдём! Хватит сопли жевать! — Прикрикнул на неё я, и мы, в спешке, почти не глядя под ноги, двинулись по маякам обратно. Страха почти нет. После пережитого я перестал бояться местных и стал переживать исключительно об Оксане. Вот за неё я действительно боялся, за неё и тех, кто остался на побережье.

— Там же одни женщины, одни беззащитные женщины… — Повторял я, как оказалось, вслух, а не про себя. И слова мои дошли до нежеланных ушей Оксаны, что, услышав, только и смогла, что вновь разрыдаться, прибавив шагу. В таком состоянии, в котором мы шли, вероятность попасть в ловушку существенно возрастала. С занятыми руками, с копьём чуть ли не в зубах, мы продирались через джунгли. Где-то шли, где-то ползли, где-то чуть ли не на корточках пробирались под завалами, коих до этого не видели. Произошло самое худшее — мы потерялись, сбились с маршрута и в конце концов, только под вечер оказались на пляже. Не на нашем, а каком-то другом. По форме мелководья и закруглённости берега понять, в какую сторону идти, не смог. Небо над нами, как и солнце, чужое, хотя, если дождаться луны, то, в принципе, сделать кое-какие выводы можно.

— И… что дальше, Алексей, куда ты… мы дальше пойдём? — В надежде на меня, впервые с момента, как мы выдвинулись от реки, произнесла хоть что-то Оксана.

— Понятия не имею. Лучшим вариантом было бы идти в обе стороны и…

— Не бросай меня! — Выронив из рук все бутылки, прыгнула мне на спину девушка. — Пожалуйста, не бросай, меня без тебя убьют!

— Да тише ты, тише. Не брошу. — В отличие от неё, я сосудами не разбрасывался. Если продырявлю тару, будет беда, всё же, хрен поймёшь, где мы и как долго ждать помощи. Ещё непонятно, будет ли эта сраная помощь, или мы в этом непонятном болоте с концами застряли. — Сейчас посидим немного, ночи дождёмся, а там дальше пойдём. Ты как, ещё ходить способна?

— Способна, — буркнула мне в спину Оксана.

Хорошо, что она способна, а вот я уже почти нет. Ляшки между ног уже должно быть до крови стерлись. Та же беда и с потной мокрой задницей. Понятия не имею, какие ароматы нюхала та кошка, облизывая мои яйца, могу лишь восхититься её стойкостью и… о боже, даже думать не хочу, что вообще это было и почему сожалею о том, что не пошёл с ними⁈ Чёрт… хрен знает, с какими кракозябрами эти нудистки спят, там до сифилиса, возможно, один поднятый хвост, так почему я не могу выкинуть их из головы! Бесит.

Упав на ещё тёплый песок, вновь остаюсь в объятиях Оксаны. Её словно магнитом ко мне присосало, не на метр не отходит, в любой момент дрожа, жмётся, дёргается на любой звук. Стараясь её успокоить, сажусь позади неё, после чего обнимаю, предлагая попытаться расслабиться и отдохнуть. Честно говоря, думал, что вряд ли она уснёт, но, не угадал, рубануло её знатно, чуть ли не на глушняк. Опираясь своей спинкой на мою грудь, спортсменочка тут же засопела, да так громко, по-взрослому, что милое сопение это местами переросло в нормальный такой мужицкий храп. Меня тоже слегка подрубило, особенно сейчас, когда не требовалось бежать сломя голову, воевать с этими ползущими-шипящими гнидами под ногами, да вообще что-либо делать. Только сидя в обнимку с ней, встречая лицом прохладное дуновение морского бриза и приятное тепло исходящее от прячущегося за водным горизонтом солнца, я смог ощутить покой, умиротворение, самодостаточность и чувство, что я наконец-то стал мужчиной. Именно за этим чувством я летел в Таиланд, искал медь, но внезапно, с крушением, нашёл золото. Многие погибли, нельзя такому радоваться, но я рад, ведь даже такое убожество вроде меня, в прошлом несчастный курьер на арендной тачке, смог что-то сделать, кому-то помочь, может даже спасти. Я ведь и вправду спас Оксану, пусть и совсем необычным способом, но, не будь меня здесь, рейс всё равно состоялся бы, ловушка никуда бы не исчезла, и, сначала она, а после и кто-нибудь другой могли погибнуть у этого злополучного ручья. Ты не так уж плох, Лёха, более того, ты наконец-то стал мужчиной, девушка что рядом верит в тебя, надеется, и джунгли позади, кишат сексуальными девочками-кошками. Остаётся просто смериться со смертью как с неотвратимостью, принять происходящее и постараться жить подольше. Это всё, что я могу в данный момент.

Солнце медленно пряталось за безграничным океаном. Чайки, вполне себе земные, кричали у берега, ныряли в воду, бесились, в то время как я, прижимая к себе Оксану, просто сидел и смотрел на эти необъятные просторы. Сейчас бы какую гитарку, шашлычок, друзей и песни под гитару до утра… Вот было бы здорово, если бы… эх. Хотя, такая компания, как эти спортсменки, и, девочки-кошки, тоже ничего так. Только вот что с этими уровнями? Уже идёт второй день, а я как был на первом уровне, так и остался. Странно это всё, очень странно.

Внезапно, по правую сторону от берега, из-за зарослей вынырнул чей-то силуэт, что в руках беззаботно нёс факел. Вместе с ним показалось ещё трое. Точки с ярким светом казались максимально беспечными, опасными, да и двигались как хозяева мира. Неужели нас ищут!

— Оксана, подъём, просыпайся, давай, ну же! — Дергая её за плечо, добиваюсь того, что она подрывается, и уже в следующую секунду мы ныряем в воду, за чёрные, острые камни на берегу.

— О боже, Лёша, неужели опять, неужели нас ищут! — Тут же заскулила Оксана.

— Не знаю, — рукой отодвигая её за спину, отвечаю вполголоса. Точки приближались. Проходя вдоль берега, они, кажется, осматривали песок… чёрт, следы, как я не подумал, мы же оставили следы на песке! — Оксана, возможно, придётся плыть вдоль берега, по следам они найдут нас, возможно, даже убьют.

— А питьевая вода?

— Плевать на воду, ты слышишь меня, нас могут убить. Плыть сможешь?

— Смогу, Лёша, если вылить воду, можем использовать бутылки как жилеты! — Внезапно удивила хорошей идеей девушка.

— Ай ты голова, молодец! — По-братски прижав её лицо к груди, не сдержал эмоций. Я так устал, что и в самом деле мог бы утонуть без этой гениально простой идеи.

— Хе-хе, тогда вперед, слива…

— Лё-ша! — Раздался едва слышный крик.

— Ок-са-на! — Вторил ему другой. Голоса, такие тихие, и… такие знакомые. Немного подождав, позволив точкам чуть приблизиться, замечаю в толпе два комичных силуэта. Низкую и пухленькую тётушку с факелом в руках, а рядом с ней, высокую, стройную и крикливую Катьку. Боже мой, ха-ха-ха, а я чуть со страху всю пресную воду не вылил. Заметив подругу, Оксана тут же, как хромая кобыла, побежала из воды навстречу подругам. Она бросила меня, бросила барахтающиеся в воде бутылки, кинула всё, а я… я молча собрал всё в свою мокрую майку и по воде потянул к берегу. В этот раз нам сильно повезло, но кто знает, что нас ждёт завтра.

Глава 4

Сидя у костра рядом со своим четырёхглазым протеже, я глядел за тем, как женщины один за другим сжигают выброшенный на берег багаж, чужие вещи и имущество. Зачем? Хер знает. Рассказ Оксаны во всех подробностях и деталях вызвал у наших дам культурный шок. Больше других переживали девочки-волейболистки: с момента крушения появилась новая, вполне реальная для их жизней угроза. С половиной их команды, со мной и другими счастливчиками, в живых осталось гораздо больше людей, чем я предполагал. Боинг 737 вмещал в себя сто восемьдесят девять пассажиров, в тот злополучный день, включая весь экипаж, он был заполнен на сто восемьдесят, а выжило… С ранеными уцелело целых сорок человек, очень много для столь страшной катастрофы.

— Держи, — протянул мне пластиковый стакан очкарик. Из него разило спиртом, хотя, скорее всего, это была водка.

— Спасибо, пожалуй, откажусь. — Будь он с нами тогда, вместо Оки, возможно, удалось бы избежать лишнего насилия, а вернее, моральных травм.

— Не пей, а раны дезинфицируй, или заражение захотел?

Я подсознательно тронул покрывшиеся корочкой рубцы на голове. Ощущение сильных пальцев, тисков, сдавливающих череп, пришло с воспоминаниями о женской, большой и мягкой груди.

Надо продезинфицировать, он прав; я слишком зациклен на том, что было, совсем перестал думать, где нахожусь и чем мне это может грозить. Вытащив из чьей-то ручной клади белую майку, рву на лоскуты, вымачиваю в водке и после обрабатываю голову, а следом стягиваю с себя штаны.

— Эй-эй… ты чё, ебнулся⁈ — развонялся четырёхглазый.

— Меж ног натёр, отвернись, если не нравится.

Едва проспиртованная ткань коснулась натёртых мест, я, как зверь, как те же кошки, зашипел. Стиснув зубы, матеря и кляня на чём свет стоит, обработал всё, включая потёртые половинки задницы. Боль адская, но жить-то хочется, из таблеток у нас только сборная солянка, собранная из личных запасов немногочисленной, нищей аудитории самого нищего и задрыпанного эконом-класса. Шутка ли это, но, никто кроме экономов и не выжил, только мы, малоимущие и обездоленные, ужас, да и только.

— Слушай, а тебя правда толпа амазонок изнасиловала? Очко тоже рвали? Ты, по эт…

— Не рвали мне очко! — заканчивая с обработкой и в очередной раз сделав себе очень больно, кричу я на задрота, чем случайно привлёк внимание толпы сбоку. — Они появились внезапно, хотели убить Оксану, если бы я не сделал это, наверняка убили.

— Ишь, мученник, страдалец… — Ногами пиная камень у костра, с открытой завистью в голосе сказал четырёхглазый.

Сука, бесит.

— Слушай, а может сам возьмёшь бутылки да сходишь. Метки есть, ловушка, что брюхо могла вспороть, тоже на месте, насекомые со змеями также в этом ебучем лесу, вместе с амазонками. Сгоняй по-братски за водочкой, а…

От моего саркастического предложения дрыщь скривился, будто лимонов в рот напихал.

— Звучит как-то не очень…

— Ну тогда голову не дури. Следующий рейс за водой без меня, чувствую, завтра ходить не смогу. — Вновь упав на кучу вещей, уложенных на песке, взглядом гляжу на полупустую бутылку водяры. Желание выпить и забыться пришло вместе с ощущением голода. — Есть чё поесть?

— Нету, только алкоголь, целый бар из настоек, дьютифришных вискарей, вин и прочей залупятины, принести чего? — Внезапно галантно и услужливо предложил пацан.

— Мартини есть? Я просто никогда не пробовал, а на халяву…

— Было, и много, если эти спортсменки всё с горя не выхлебали. Схожу проверю. — Встав с песка, очкарик запнулся, замер, после тихо проговорил, — извините, Алексей, за то, что утром не пошёл. Я испугался, эти бабы, мне весь мозг вынесли, я поступил неправильно, никак мужчина.

О… у него тоже есть совесть?

— Забудь. Увидишься ты ещё с этими амазонками. — Говорю я, и тот вмиг переменился, скинув робкую и покорную маску, тут же спросил:

— Думаете?

— Уверен, — рассмеялся я, — и это, заебал, давай не выкай, раздражает…

— Хорошо, я сейчас, быстро за мартини, а потом расскажете… расскажешь обо всём ещё раз. В общем я быстро!

Парня как подменили, видать как я, тоже слегка озабоченный, да это и неудивительно. Мужик без женской ласки, без любви, обнимашек и поцелуев, не мужик и вовсе. С окружающими мы можем вести себя как камень, как острый и опасный кремень, а вот с близкими, с теми кто под боком, хочется быть добрым и податливым. Ощущать человеческое тепло и ласку… Именно о таких, земных отношениях я мечтал всю жизнь, их, к сожалению, так познать мне и не удалось.

Начатая бутылка оказалась той самой, о которой я думал, прибывая в дьюти-фри, и покупать которую, в виду громоздкости, не стал. Парень что-то говорил о девках, о том, как половина из них уже ужралась, а я просто глядел на море, на стекло в руках, думал о чём-то своём. Усталость, голод, жжение между ног заставили меня звездочкой распластаться на мягких одеждах. Впереди море, надо мной звёзды, две луны, а в руках неплохое, наверное, пойло. Может, частично таким я видел свой отдых. Открутив пробку, ощутил странный аромат, после чего, пригубив, почувствовал стойкий вкус валерьянки с примесью каких-то трав.

— Это чё за херь? — спросил я у малого, на что четырёхглазый лишь пожал плечами.

— Мартини, настоящий. Кстати, спортсменки тебе коробку сока передали, и стакан, сказали, в благодарность. — Парнишка протягивает мне содержимое чёрного пакета. — А это лично от меня, ещё раз, извини, Лёш, что не пошёл. В следующий раз обязательно пойду!

В руках моих оказался энергетический батончик и хлеб, вернее снеки, или же некалорийные хлебцы. Поглядев на парня, оценив его худобу, попытался понять, он на диете, у него аллергия или это просто какой-то рофл-шутка? Ему толстеть надо, а не хлебцы жрать.

— Спасибо. — Переняв, заливаю в стакан пойло, затем сок, и после, под батончики и хлебцы впитываю в себя всё, что только имелось из съестного. Еда оказалась слишком непитательной, пресной, а вот мартини с апельсиновым соком вещь, вот это мне понравилось куда лучше, чем чистый травяной напиток.

— Будешь? — протянул я набадяженное мальцу.

— Не, мне мама не разрешает.

— А она с нами, восемнадцать есть? — Вернув стакан поближе к себе, переспросил я.

— К-конечно, мне вообще-то двадцать два! — возмутился пацан. — А тебе сколько?

Блять, да как так-то, что с ними со всеми, почему они так молодо выглядят⁈

— М… мне тоже двадцать два. — Передав тому стакан, добавляю: — пей, алкашка что надо, поможет расслабиться.

— Спасибо! — напряжённо выдал тощий и в несколько глотков осушил тару. Бля, я-то надеялся, он только попробует… — Ух-х-х-х, вот это да, какой крепкий!

Сразу видно, редко пьёт, я ж мешал так, что там от силы градусом пять-шесть будет, ну да ладно.

— А где твои родители? — Разливая ещё, как бы невзначай спросил я, внутри себя надеясь, что их в самолёте не было.

— Папа в Таиланде, мама с хахалем в Питере, я жил у бабушки в Москве, там и учился, а на каникулы ездил туда-сюда, на три семьи, вот и… хе-хе, ну понимаешь, да?

Ого, недвижка и в Питере, и в Москве, из зажиточных, значит.

— Да, понимаю, — кивнув, принимаюсь бухать дальше. Делать-то всё равно нечего. — Скажи, а что ты собирал у пляжа?

— А… ну, всё… Всё, что видел! Это, в Форсете, игра такая, выживач, там тоже требовалось так делать. Самым главным при крушении являлось именно лутать лут, то есть необходимо было постоянно ходить по берегу и собирать вещи с надеждой найти в чемоданах что-то полезное. К примеру, не поверишь, но я и вправду это нашёл: два чемодана, в которых были налобные фонарики, запакованные батарейки, пару пауэрбанков, правда, вымокли, но вдруг заработают… Ещё я нашёл несколько зажигалок в вещах, ножницы, щипчики и даже нож. Представляешь, Лёха, кто-то тупо положил в багаж нож, и его как-то пропустили! Куда только смотрит охрана самолёта.

— А пистолетов не было? — В полушутку, спросил я.

— К сожалению, не было, да и побоялся бы я оказаться на одном острове с человеком, что умудрился пронести на самолёт пистолет. Ты прикинь, это ж стопудовый террор, а может и контртеррор… — пацан умолк, задумался. Мир продолжал удивлять, парень нормальным собеседником оказался. Зря я на него с утра ворчал, если так, с глазу на глаз поболтать, то, в принципе, может и друзьями станем. Да он чуточку трусливый, да с виду немного на затворника похож, да и лицом, как я, не вышел, но ведь нормальный, вполне себе общительный, и об играх…

— Лёх, а ты, случаем, в Мобу Защиту не играешь?

— Нет, — обрубив тему об играх, тут же отвернулся. Играл, ещё как играл и время своё сливал в пустую, пока в жизни жареным не запахло, и тварь судьба не вынудила бросить все силы на работу. А я ж, бля, тоже человек, ещё и молодой, тоже отдыхать хочу, с пацанами катки катать… Но вместо этого приходилось в доставке, попутно с навигатором на стримы залипать. К сожалению, есть те, кто играют, могут себе позволить, и среди них был я, тот, кто должен был работать, и не просто работать, а ебашить, пока программа принудительно не отключит. Такие дела…

Вскоре, к нашему трёпу о насущном, о мужских планах по сотворению лагеря из веток, палок, обломков, присоединилась святая Мария, или же наша бортпроводница. Просьба у неё оказалась обыденно знакомой: подошла стрельнуть сигаретку, увидев сок с мартини, не удержалась, попросила глоток, а после, тут же и обосновалась в кругу нашей незамысловатой мужской компании. По косым взглядам в сторону моего четырёхглазого друга по имени Максим легко понять, что он ей не нравился, может, даже невзлюбила. То ли дело я — герой- защитник, ебучий скаут и вообще пиздец какой парень на все руки, как меня полночи рекламировали пышка с Катей. Самое забавное, они с уверенностью говорили о том, чего сами не видели, в красках пересказывая историю спящей у соседнего костра Оксаны. Бабы, хули…

— Какие они, амазонки, мне нужно знать именно твоё мнение. — Так же как и остальные, спросила черноволосая красотка стюардесса. Кстати, длинными волосами, смелостью и манерностью, она больше других походила на их племя, только вот кожа светлая, да и глазки карие.

— Любую чужую женщину убьют, не раздумывая, — говорю я, — по крайней мере, мне так кажется. Не знаю почему, но их речь такая же как наша, вдобавок, они воспринимают нас не как вторженцев, а как тех, кто мы есть, потерпевших крушение путников. Потому мне почему-то кажется, такие как мы с вами уже бывали на этом острове.

— Остров, Лёш, ты думаешь, мы заперты с ними на одном острове? — Переспросила Мария.

— Сказал, не подумав. — Тут же ответил я. — Нет, я не видел закруглений пляжа, ровно так же, как и другого конца суши. Может быть, это остров, а может и нет, какой-нибудь аппендикс размером с итальянский сапог, понимаешь? К тому же, эти женщины, они какие-то мутантки, что подчиняются неким Чав-Чав. А значит, на земле есть кто-то в разы опаснее их.

— Если амазонки кошки, то их природный враг собаки, — выдал Макс, — вполне возможно, это племя каких-нибудь Динго-донго, диких собак. Собаки ведь и сильнее, и крупнее, вполне возможно, они доминируют над кошками.

— Это логично, — кивнула стюардесса. Я тоже согласился. И как только до чего-то столь очевидного сам не додумался. — Лёш, а ты сам как, всё нормально? Оксана говорила, их там было много, и они, ну…

— Я же парень, что со мной от подобного будет? Не думай об этом.

— Но Лёша, без любви, чувств, неважно, мужчина ты или женщина, насилие бывает ведь и над сильным полом. К тому же, твой нос, губа и лицо говорят о сопротивлении. Значит, тебе тоже было противно. Это ужасно, наверняка они были страшными, вонючими уродинами, к тому же, Оксана говорила, что они имели звериные черты лица, конечностей, ещё и не носили одежду, потому что имели мех. Это же… блять, простите мне мой мат, но эти шлюхи — олицетворение оборотней. Кому в здравом уме захочется спать, или, вернее… делать это с животным⁈ Немыслимо; простите, даже мне от одной мысли об этом становится мерзко. Мерзко, что кто-то, похожий на животное, мог прикоснуться и ко мне…

Мария разгорячилась, глаза её блестили, она явно говорила всё, что думает, в то время, когда я молчал. Честно говоря, всё прошло совсем не так, но, если меня жалеют, делают из меня мученника, пусть так оно и будет. Может, даже подыграю.

— Нас спасла случайность, — убрав с лица все положительные эмоции, оставив только хмурый взгляд, гляжу на Марию, — когда я их заметил, было слишком поздно. Стрела одной из амазонок застыла в десятке сантиметров от моего глаза. Пытаясь спасти Оксану, я крикнул: «беги», но было уже поздно. Воспользовавшись замешательством одной из них, я кинулся вперёд, прямо на лук (тут чистая ложь), после чего завалил одну из кошек на землю. Я надеялся выиграть Оксане время, но нас уже окружили и, следующее, что я услышал, это её крик. Ну а дальше, мне пришлось делать всё, что требовалось, всё, что только мог для того, чтобы спасти её. Было это изнасилование или нет, неважно, если бы меня вновь поставили перед выбором — бросить её или помочь — я вновь повторил бы свой выбор. Мария, всё хорошо, я ничего не потерял и ни о чём не жалею, всё-таки я же мужчина.

Стюардесса томно вздохнула, поглядела на меня так, как ещё ни одна женщина в этом мире не смотрела на меня. Ну бля, точно, сто процентов, все они любят исключительно ушами и глазами. Мне даже самому стыдно за сказанное, а она верит, бля, реально верит всему!

— Всё так, как и сказала Оксана, вы и вправду сегодня наш герой, спасибо, — выдала эмоционально нестабильная Мария, после чего пустила слезу.

— Мда, а я вот и не знаю, решился бы броситься на стрелу за другого человека или нет… — так же поверив каждому моему слову, проговорил Максим. — Ещё и уровень, сука, не поднимается…

О, кстати, о нём.

— Мария, что у вас? — спросил я.

— Да, повысилась до третьего. Ваши предположения оказались верными. Никто из сорока выживших ещё не перешёл даже на второй уровень, а я уже на третьем, — констатирует женщина. — Видимо, сейчас для меня, как для саппорта, сложились идеальные условия. Раненых много, как и тех, кто умер, и чьи тела всё так же требуют ухода.

Взглянув на руки стюардессы, я ужаснулся. В лопнувших мозолях, порезах, словно, она с каторги, только-только с шахты!

— Что с вами⁈ — Схватив ту за кисть, глядя в кровавые, мясные мозоли, спрашиваю я.

— Ерунда, это от куска жести, рытьё могил оказалось задачей не из лёгких.

— Почему вы не сказали, не дождались или не попросили помощи у меня⁈

— Потому что не могла заставить вас делать всю грязную работу за всех, — спокойно, с улыбкой и радостным блеском в глазах, ответила Мария. Она радовалась, мне казалось, внутри она просто ликовала от того, что хоть кто-то обратил внимание на её страдания, мучения и раны. Моя жалость к ней нашла отклик в трудолюбивом женском сердце. Мы выкурили ещё по сигарете, допили мартини, после, внезапно перешли на напиток покрепче, кажется, это был тёмный, чертовски терпкий и приятный ром. Единственное, что мы не трогали, отложили в сторонку, да и всем другим запретили трогать, это водка. Чистая, годная на антисептик, всё остальное разливалось, употреблялось, спаивалось тем, кто вряд ли увидит утро. Даже самые незначительные раны, переломы, грозили стать смертельными в условиях, где об наличии обычного терапевта остаётся только мечтать.

Не знаю, как так вышло, но к величайшему нашему сожалению, среди всех оставшихся в живых не нашлось врача, плотника, даже сантехника или электрика. Вокруг и повсюду девушки, спортсмены, менеджеры, сисадмины, операторы кол-центров… Из здоровых мужиков только двое, я — курьер-неудачник, способный разве что колесо поменять, да смеситель фугой перемотать. А второй «задрот-удачник» с плотным кошельком, набитым мамкиными и папкиными деньгами. Был ещё дедок, старенький, совсем плохой по здоровью. Я молился за него. Надеялся, что старче поднимется, да как передаст нам весь свой жизненный опыт, да как поможет лагерь в мегаполис перестроить… А с ним ещё один, тоже крепкий с виду дядя, в тельняшке, лет сорока, настоящий десантник. По идее, именно такие становятся героями попаданческих историй. К сожалению, не в этот раз, мужик был ещё хуже деда, синий, очень тяжело дышал и казалось, вот-вот, так же как и остальные мужики, покинет этот мир.

Люди вокруг продолжали умирать от полученных при крушении ран. Даже закрывая глаза, проваливаясь в сон, я слышал их стоны, мольбы и просьбы о помощи. Они умирали, и самым страшным в этом была не сама смерть, а то, что я мог лишь наблюдать со стороны, как они мучаются, страдают перед тем, как отойти в мир иной. Их болезненные голоса не покидали меня даже во сне…

Утро следующего дня.

Тишина, навязчивая, грозящая последующими резкими переменами и штормом, испугала, заставила проснуться. Периодически такое со мной бывало, когда засыпал под телевизор, видео с телефона или музыку. Очнувшись на восходе солнца, у ног своих, на горе шмоток, вижу стюардессу. Укутавшись в чужую мастерку, с порванной, слегка задранной юбкой и в своих чёрных трусиках-ниточках, эта женщина, даже будучи во сне, выглядела уставшей. Как Мария спала у моих ног, так у её ног, находясь там явно не просто так, дремал мой четырёхглазый друг Максимка. Голова его была завёрнута не спроста: мелкий засранец наверняка всю ночь пялился стюардессе под юбку. Зайдя с его стороны, присвистнул: вид и вправду открывался пикантный. Чёрная ниточка слегка растянулась, сползла с промежности на половые губы, да и выбритый лобок потихоньку заростал щетиной… ой бля, о чём я думаю. Подобрав куртку с земли, прикрыл женщине ноги, и, широко раздвигая ляжки, периодически придерживая свои булки, поковылял к морю, чтобы помочиться.

Меня слегка штормило, качало из стороны в сторону. Пока я толком успел продрать глаза, голову посетила дурная мысль: я не слышал стонов. Да и… что-то вокруг изменилось. Когда мы вчера пили, когда я отходил к морю поссать или пропердеться, мне казалось оно ближе. А сейчас… море словно ушло, словно остров стал выше или больше. История о суше, которая расположилась на спине черепахи, теперь казалась не такой уж и глупой. Уровни, амазонки, авиакатастрофа, похмелье… Всё в голове перемешалось.

Испугавшись, что ночью кто-то мог прийти и всех перебить, с ковыляния перешёл на бег, кинулся к нашим. Опасения не подтвердились, дежурившая пухляшка, в прошлом работница кол-центра, указала на нескольких несчастных, самых шумных раненых, что этой ночью отошли в мир иной. Тельняшка и тройка женщин скончались, прискорбно и печально. С пухленькой дамой оттягиваем покойников к подготовленным заранее могилам. Те самые ямы, которые так предусмотрительно рыла Мария. Не было молитв, я и «Отче наш» толком не знал, потому под печальное «покойтесь с миром», мы скинули тела в одну братскую могилу, присыпали песком, а после, под болезненное завывание кого-то из проснувшихся страдальцев отправились обратно в лагерь.

День обещал быть долгим, и к тому же, предстояло разобраться: а куда же это убежало наше море…

Глава 5

— Значит, отлив или надвигающееся наводнение? — Сидя на чемодане в окружении множества женщин, мне объяснили, что значит отход воды от берега. Вместе с дамами всех возрастов мы принялись обдумывать, обсасывать и обсуждать план дальнейших действий. Судя по небу — чистому, безоблачному — дождь со штормовыми волнами нам не грозил. То же самое хотелось думать и о возможности цунами. Ведь, по факту, никаких землетрясений не было, никто ничего не слышал. Из сверхъестественного — лишь наше внезапное здесь появление.

Все выглядели напуганными, опасность с моря и опасность с суши зажали нас в тиски. В джунглях нас ждали насекомые, змеи, хищные животные и амазонки. С моря вода, очень большая береговая линия, с огромным расстоянием, усыпанным песком, говорила о возможности выхода воды из берегов аж до самых джунглей и вглубь их. Вода опасна, вода могла как смыть, похоронив под обломками, так и с отливом утащить за собой в море. Нам не оставалось другого выбора, кроме как искать возвышенность, холм, текать отсюда побыстрее. Вот только никто из девок не хотел делать подобные предложения, они вообще обсуждали только опасность положения и даже не пытались найти из него выход.

— Предлагаю найти ближайший холм и на нём разместиться, — под гул окружавших меня женщин говорю я, и все стихают.

— Решено, значит, ищем холм! — тут же внезапно утвердительно заявил кто-то сзади.

— Да-да, решение здравое, — поддержал его ещё один голос.

— Ну раз Алексей так считает, — пропищала кто-то из волейболисток…

Сука, да они всё это и собирались сделать, просто ждали, пока кто-то возьмет на себя ответственность огласив, а в случае неудачи… Эй, сильные и независимые феминистки, где вы? Или наш народ, наши бабы, это не о феминизме? Или они исчезают из мира, когда происходит что-то из ряда вон выходящее, как это крушение… Блять. У меня ещё и ноги болят: колени, ступни, да даже задница. Меня реально словно выебали, а теперь ещё и пиздавать хер пойми куда.

После озвученного предложения бабы заквакали, стали в темпе собираться, о чём-то спорить, говорить каждая о своём. Тут вмешалась, успокоила всех и навела порядок поднявшаяся с места Мария:

— Тише, дамы, нам ещё нужно решить, как нести раненых, получше разведать местность. Лёш, есть идеи, как и куда нам лучше идти? Вы в джунглях видели холмы?

— Там всё в оврагах, ямах, подъёмах и спусках. Но парочку небольших, резких, на метров пять-шесть выше уровня пляжа холмов видели. — Взгляд перевожу на тётушку толстушку, после возвращения она просила звать её Тётей Верой. Само имя Вера очень подходило этой улыбчивой, ищущей во всём плюсы женщине. Когда мы воссоединились и стало окончательно понятно, что мы здесь надолго, все вокруг ныли о доме, семье, и лишь она, улыбнувшись, сказала: «Зато на работу теперь ходить не надо». Такая вот интересная особа. — Тёть Вера, вы по своим меткам сможете нас провести? Вроде, тут треть пути буквально.

Женщина кивнула:

— Да, первый холмик, я помню его, тут недалеко.

— Хорошо, тогда собираем самое необходимое! — Хлопнув в ладоши, говорит Мария. — Обязательно соберите все бутылки, они пригодятся для сбора питьевой воды. Возьмите лишь необходимую одежду, сменную, на несколько дней. Ещё еда, пилочки для ногтей, ножницы, ножи, всё острое, что можно использовать как оружие или для защиты.

— Вы думаете, нам придётся драться? — Обратилась одна из женщин.

— Хоть и неверующая, молюсь, чтобы не пришлось, — переведя взгляд на меня, словно я единственный, кто хоть как-то мог их защитить, говорит Мария.

Дальше начался движ-Париж, бабы, готовящиеся куда-то идти, тем более далеко, тем более надолго, буквально озверели. Неопасная ругань, споры о шмотках, чемоданах, ручной клади. По глазам я видел, как они боятся, как некоторые плачут, истерично спрашивая у подруг «что им делать». Большая часть этих девушек ехала отдыхать, развлекаться, а тут, внезапно, вместо каникул получила хоррор-выживач с элементами неописуемо меняющихся вокруг климатических условий.

Подойдя к берегу, той части, что лишилась моря, через боль, через страдания начинаю вместе с Максом собирать чемоданы, разбросанные шмотки. В чём-то вчера он был прав. Это сейчас, когда они есть, вещей много, их можно просто палить, жечь для получения тепла в вечернее время. А чё будет через неделю, месяц или, не дай бог, через год? Бегать голышом как Робинзон мне не хочется. Да и на протяжении этого года может потребоваться всё что угодно. Например, из железных обломков можно сделать ножи, топоры, молотки. Из вещей, той же резины, смастерить какую-нибудь рогатку, кстати, их делать я умел, часть детства всё же провёл на улице. Ещё можно было использовать ткань одежды для создания крыши, стен, или веревок, из которых потом можно будет смастерить много чего полезного. Вещи, вчера мы беззаботно палили их, а сейчас, мне стало их жалко.

— Ай, блять, сука ты такая! — Внезапно заверещал бродивший рядом Макс. — Умри, умри, умри! — палкой с куском железа на конце начал тыкать в землю.

— Что случилось!

— Рак! Ой, бля, то есть краб, сукин сын, он мне чуть палец не хуйнул!

— Краб? — В желудке заурчало, а на лице всплыла улыбка. — Макс, тащи две сумки!

Пока бабы копошились, мы с худобой рыли песок, доставая из него рыб, что прятались в грязи. Собирали всякие ракушки, моллюсков, выброшенных на берег, водоросли, крабов. В общем, всё, что только оставило после себя море, мы собирали, складировали, планируя в дальнейшем выяснить, съедобно это или нет.

— Алексей, может, вам нужна помощь? — Представ передо мной с большим рюкзаком, сумкой в руке, спрашивает Оксана. Смотря той в глаза, создавалось впечатление, что вчерашнего дня и не было. Спокойная, уверенная, даже обращалась ко мне уважительно, на «вы». Приятно, бля.

— Запасаемся жирностью, честно говоря не знаю, чем ты можешь помочь, мы вроде весь пляж прочесали. Как там ваши, уже собрались?

— Да, тётя Вера ждёт вас, они боятся идти вперёд без мужчины, без вас, Алексей.

Очкарик недовольно хмыкнул.

— Хорошо. Значит, пора выдвигаться, — говорю я.

— Ой, а давайте я вам с сумкой помогу, — предлагает свои услуги Оксана. Оглядев её здоровый рюкзак и сумку, предложение отклоняю.

— У тебя и так полно вещей, справлюсь.

— Тогда давайте я! — К Оксане подходит Катя. Руки её пусты, но на берегу вижу чемодан на колёсиках с боковой ручкой. — Не стесняйтесь, Алексей, вы и так много для нас всех сделали.

— Ладно, — передаю ей сумку с будущей едой, — только предупреждаю, там ещё могут шевелиться морские гады. — Катя бледнеет, косится на мокрую сумку, громко сглотнув, кивает. От её реакции меня чуть на смех не пробрало. — Кстати, если хотите, можете и Максу помочь, у него…

— Сам справлюсь, — прошагал мимо нас обидчивый пацан. Бля, а чё на меня обижаться-то⁈ Чудак.

Ох, бля, бабы и самое необходимое — это как железная дорога и поезд: прицепом, в натяжку, обязательно что-нибудь да потащит. Разбираться, перепроверять, и тем более сорится из-за полезности чего-либо не стал. Да и до первого холма идти-то, когда знаешь, не так долго. Это вообще сложно было назвать холмом, скорее возвышенность. Я очень надеялся, когда мы придём, дождёмся прилива, всё обойдётся и придётся возвращаться обратно. Только у мира появились свои планы на мой вечерний отдых. Погода, как настроение у женщины, полчаса назад казалась солнечной, безоблачной, а сейчас, с моря уже дул прохладный ветер, и где-то над океаном начинало чернеть небо. Мне казалось, это очень необычным, и похоже, только мне. Тёть Вера сказала, это обычное явление для субтропиков, мол, погода здесь и вправду бывает непредсказуемой.

Посидев на дорожку, сменив джинсы на спортивки, бросив в рюкзак трусы, я, со странным чувством, возглавил «великий женский поход». Раненых тянули спортсменки, они самые высокие, сильные из всей серой массы, шли позади. В центре, за спортсменками двигались полные женщины, на их плечах багаж, вещи, те немногочисленные инструменты, которые они сами смастерили из обломков. В начале, с Верой позади, шёл я. Никогда не думал о том, что буду разглядывать на земле собственные следы, смотреть на сломанные веточки, кустики, и вот, пришлось. В общем и целом, ступали мы по своим прошлым следам. Тропинка от одной прогулки не появилась, мы просто вертели головами, искали повязанные на растениях тряпочки и, ориентируясь по ним, продвигались вглубь джунглей. Насекомые, змеи, даже обезьянки внимательно следили за нами. Укая, гукая, местная фауна ждала, когда мы оступимся, когда я, поторопившись, лишний раз дернусь, схвачусь не за лист, а за ветку, на которой могло притаиться какое-то смертельно опасное существо. Хуй вам, а не Лёха!

— Вот и холм, — указала куском металла влево от меня тёть Вера. — Из-за пышных листьев я не заметил метку, прошёл на два метра дальше, чем нужно. Дав заднюю, начинаю вокруг нас подрубать и раскидывать листья, расширять полянку для тех, кто плёлся позади.

— Хорошо, здесь сделаем временную стоянку. — В ответ на мои слова и действия, тётушка пышка также принимается крошить зелень, прорубать путь к холмику. Хрен его знает, насколько высоко здесь поднимается вода, может, вообще всё, что мы делаем, не имеет смысла. Я ж тупой, сука, как пробка тупой. Не лидер, не герой, какого хера именно я всё должен за всех решать…

Каждый новый удар получался сильнее и злее предыдущих. Зелень разлеталась, создавалась полноценная тропа, проход, с которого мы с Верой, всё так же вдвоем, нашим оружием, прямо в земле начинаем вырезать ступеньки вверх. Те, кто без вещей, обошлись бы и без них, но как быть с людьми, которые на носилках, с чемоданами? Спуск был очень крутым, содержал в себе много гнилых веточек и листьев, прорезался как мусорная куча. Поэтому ступеньки вверх стали не просто удобным декором, а вполне себе необходимым для подъёма элементом.

В небе громыхнуло. Помогая женщинам с сумками подниматься выше, сквозь густые листья пальм, вижу, как на нас огромной чёрной стеной движется грозовой фронт. Страх, теперь и я поддался ему, оглядывая местность, пальмы, а местами и то, что на них росло, испытывал тревогу.

— Макс, — выцепил из нестройной, ползущей вверх шеренги парня, — тут повсюду кокосы растут.

— И что? — не придав этому значения, спросил он. — У нас ведь есть ещё рыба и вода.

— Не в этом дело, — нервно выдал я, всё так же глядя на пальмы. Ветер усиливался. — Они могут быть опасны, их нужно либо сбивать, либо разбивать лагерь там, где их нет. Как поднимешься наверх, передай мои слова Вере. Пусть обустраиваются там, где над головой ничего не свисает, понял?

— А ты чё?

— Раненым помогу, и поднимусь. Давай, ступай, помоги самым слабым, завоюешь пару очков уважения. — Говорю я, и парень, осознав некую истину, воспрял духом, кинулся вверх. Кажется, он совсем не понимал, как нужно вести себя с окружающими людьми, тем более с женщинами.

Наша колонна потихоньку ползла к стоянке. Затем, с моей помощью в гору. Двигаться без трусов и в свободных спортиках стало в разы легче. Да и трение ощущалось только тогда, когда было чему тереться. А так, всё болталось, ноги расставил и вперёд. Только дольки сзади подводили, пиздец как болели.

— Лёша… — Когда на подъём, вместе с двумя другими женщинами, собралась Мария, случилось опять очень и очень плохое: прямо в пути умерла последняя из тяжело раненых женщин. И даже так, хоть то было уже бездыханное тело, стюардесса не бросила её, дотянула туда, куда обещала.

Начал накрапывать дождь, отправив всех девок наверх холма, требую от Марии, чтобы та села, отдохнула, а сам, взяв кусок жести, начинаю рыть ямку. Сначала на коленях, потом сидя, сквозь палки, листья, до чёрной земли. Неглубокая, разроют даже дикие звери, я рыл её до тех пор, пока дождь не усилился. Время уходило… Мы скинули тело, в ямку, где руками, где ногами присыпали, а потом утрамбовали землю, чтобы дождь не оголил спрятанный труп. Носилки из двух палок, трёх курток поднимались наверх сложенными и пустыми…

Подмывая наши ступеньки, усиливаясь, дождь с ветром гнул пальмы над нами. Забравшись на холм, с небольшой возвышенности я пытался разглядеть берег, его закругления с целью понять, остров это или нет. Увы, суша, пляж, джунгли, и дальше, вперёд на десятки километров, я видел всё то же самое, что было перед нами. С одним отличием: горы, дальше, впереди, далеко за десятки, а может и за сотни км, виднелись огромные холмы с ледяными шапками. Буйство плотно посаженной зелени препятствовало нормальной видимости, для того чтобы осознать масштабы острова, мне пришлось в очередной раз помучаться, обхватив пальму с верёвкой, под дуновениями сильнейшего ветра вскарабкаться и ахнуть… Место, куда мы попали, это не остров, это ебучий здоровенный континент!

— Ну что там, Лёх, видишь чего⁈ Посадочные огни, вышки, маяк⁈

— Ничего! — крикнув, отвечаю я. Там ничего нет кроме джунглей, моря, песка и гор, что стеной отгораживают нас от чего-то неизвестного. Это фиаско, трагедия, особенно на фоне того, что в небе за последние дни мы не видели ни одного следа от самолёта, ничего, что могло бы говорить о наличии в этом мире цивилизации. Мы в дерьме, в руках непогоды, жестоких аборигенов и собственных возможностей. Никто не поможет -паническая атака прекратилась в тот же миг, как ко мне подошла Мария. Её взгляд, ищущий помощи, утешения, заставлял вести себя не так, как я вёл себя обычно.

— Лёша, ветер усиливается, а море… смотри… — С холма, сквозь просвет меж листьев колышущихся кустов, я вижу, как море поглощает пляж, как в сторону воды, охваченные волнами, уползают обломки корабля, яркие чемоданы, всё то, что осталось на пляже. Решение, принятое нами, оказалось верным. Останься мы там, очередных жертв не избежать. — Ты опять нас спас, — говорит Мария.

Я просто зассал, потому и решил свалить с пляжа… Тяжёлый вздох вместо честного ответа, опять трусливо смолчал. Оно и правильно. Молчание, иногда оно гораздо полезнее тысячи слов.

— Нужно подготовиться на случай, если вода продолжит прибывать. Пойду осмотрюсь, а ты помоги с размещением.

— Лёша, а твои ноги?

Ноги… а, я уже весь мокрый, что-то где-то болит, трётся, ещё и холодно, пипец как.

— Всё хорошо, работаем дальше. — Словно не задрот-курьер, а военный из сериала, ответил я, ощущая, что тело моё как-то совсем уж неестественно горячее. Стресс, усталость от переходов, погода в регионе, пока я прощупывал почву под ногами, искал дальнейшие пути движения по холмику, множество лживых вариантов нашлось в оправдания того жара, что я испытывал. В глубине души, в подсознании, я не нуждался в ответе, просто терпел, делал что положено и ждал, когда всё кончится.

Ветер гнул пальмы, растения хлестали по лицу, а я, шатаясь среди кустарников, искал путь вверх, туда, где в случае наводнения могли бы и дальше пройти бабы. Отлично, кажется нашёл!

С очередным раскатом грома в глазах появилась какая-то нестабильность, движения стали размытыми, как при опьянении. Спустя ещё несколько неуверенных шагов появилось чувство рвоты. В ладони что-то кололо. И от этих покалываний, с анемией распространяясь по руке, ощущалась едва чувствительная боль. Пытаясь понять, это сердечный приступ или внезапная слабость из-за подскочившей температуры, в сторону временного лагеря делаю с два десятка шагов. Ноги стали ватными, руками падаю в грязь, вижу, как к ладони моей прицепилась мелкая, очень яркая и на вид токсичная змейка. Вот сука… неужели я умру из-за такой хуйни…

Правой рукой рванул тварь, затем кинул на грязь и железкой рубанул ей голову. Часть с зубами опасна, а туловище… меня уже укусили, может, по нему кто-то что-то поймет, вспомнит гениальный рецепт антидота или… В башке всё завертелось с такой силой, словно я арабский «хелекоптер». Сунул туловища змеи в карман, попытался встать и тут же, подскользнувшись, лечу в сторону отказавшей левой ноги. Пизда…

Удар, болезненный о землю, ещё удар, кочка, камень, какая-то деревяшка. Я кручусь, кочусь, головой ударяясь о камень, и в конце концов оказываюсь внизу канавы, где вода продолжала прибывать. Я ещё в сознании, хочу пошевелиться, задрать голову, но тело отказало. Лужа становилась всё глубже, минута — пять, вода подбирается к губам, затем к носу, ещё немного, я захлебнусь, как свинья умру в грязи.

— По…мо-ги… помо… — мычу, ищу спасения, а его нет.

Глаза закрываются, жизнь обрывается, и в туннеле, том что должен увести меня на небеса, я вижу чьи-то когтистые, перепачканные грязью мохнатые ноги. Шанс ещё есть…

Глава 6

Возня, шум, гам: кто-то кого-то сильно лупил, кто-то кого-то тягал за волосы. Только я увидел возле своего лица эти черные, когтистые пальцы, как с криком кто-то из наших слетел с холма и повалил неизвестную, после чего началась ещё одна драка. Одна за другой с холма бежали наши бабы. «Спасем Лёшу!» — кричали они, а затем, одна за другой, отлетали в грязь, падали, поднимались, хватались за палки и вновь кидались на кошку, женщину, которая упорно продолжала разбрасывать наших девчонок.

Язык мой, как и всё тело, онемел. Я мог только дышать, мычать, двигать глазами и надеяться, что хоть одна из этих дур додумается вынуть мою голову из лужи.

— Я должна ему отсосать! — рыча по-звериному, в одиночку разбрасывая целую толпу баб, крикнула хищница.

— Другим соси, тупой вампир! — сломав о голову той палку, прокричала Мария, прежде чем, от удара задней лапой в грудь, рухнуть в грязь. Видя, как их лидера опрокинули в грязь, пуще прежнего разошлись наши бабы, а с ними подоспевшие волейболистки. Толпой из человек двадцати они рванули с холма, с криками, ревом навалились на несчастную, продолжавшую кричать о необходимости сосать…

— Змея, его укусила змея, яд! — понимая, что не справляется, взмолилась хищница, и бабы, те, что буквально топтались на неё, наконец-то вспомнили обо мне. В последний момент, когда вода уже подходила ко второй ноздре, вытянули мою голову из лужи. «Лёша, держись, Лёша, очнись!» — требовали они, когда я просто хотел, чтобы меня отдали этой кошке. Из всей этой перепуганной, слабой толпы только она знала, что делать.

Мария, первая из женщин, которая прибежала ко мне, по взгляду моему поняла, чего я хочу. Словно обладая шестым чувством, она приказывает другим привести кошку, после чего командует:

— Соси! А если умрёт, ты умрешь вместе с ним, обещаю!

Кошке плевать на угрозы стюардессы. Её лицо разбито, сама она в крови, но думает не о себе, не о том, как отомстить, а именно обо мне. Я узнал её — это та самая, грудастая, которую я смог уронить в ручей.

— Укус, укус… где он, — оглядывая моё тело, рвя на мне рубашку, майку, штаны, спрашивает кошка, — твои глаза, вижу, они движутся, где, укажи мне, куда укусили! Ради тебя самого, прошу! — я перевожу взгляд в сторону левой руки, а потом опускаю его вниз. Лишь бы сообразила…

— Нашла! — воскликнула кошка, а затем вогнала в руку свои зубы. Боли не чувствовал, совсем. Всё онемело, тело заполонил белый шум, а сам я с трудом мог заставлять себя дышать.

— Чёрт, слишком долго, яд распространился… Как мне узнать, кто… кто тебя укусил? Я буду говорить, называть цвета и рисунки, а ты двигай глазами, хорошо⁈ Так, это была зелёная змея? Чёрный паук, красный жук? Если да, то вверх-вниз, если нет…

Тело этой змеи лежало в моём кармане, сука… Ещё и варианты не те. Опускаю взгляд на карман, в то же время, слыша слова кошки, надо мной повисают остальные женщины.

— Ну же, не сдавайся, двигай глазами, говори! — требует кошка, то и дело вгоняя зубы мне в руку, сплевывая в сторонку высосанную кровь. — Давай, борись, ну же, мне нужно знать, кто, ещё не поздно!

— Ты что, не видишь, его глаза движутся? Лёша, ты нас слышишь? — спрашивает Мария и я дважды поднимаю глаза вверх и опускаю вниз, после чего перевожу на карман. — Тебя укусили где-то ещё? — на второй вопрос отвечаю движениями горизонтальными. — Внизу что-то есть? — задала идеальный вопрос Мария, и я кивнул глазами.

Быстрые шлепки по карманам, через пять секунд стюардесса находит ещё живое, гнущееся в её руках тело змеи.

— О нет… — простонала кошка. — Беда, времени мало, мне нужно бежать за противоядием! — подрывается зверодевочка, но женщины наши тут же её приземляют. Несколько ударов, крики, а потом громкое и истеричное «молчать» от Марии всё завершает.

— Лёша, это она с тобой это сделала, она атаковала? Она или змея? Если змея, согласие, если кошка, отрицание. Давай, если что, мы ещё можем за тебя отомстить.

Какое к чёрту отомстить⁈ Эта звериха единственная, кто может меня спасти! Глазами киваю, змея-змея, отпустите её, и зверушку отпускают. Хромая, та бежит в сторону кустов, обещая вернуться, в то время как я чётко ощущаю, что всё, приплыл и больше не могу даже контролировать своё дыхание. Свет меркнет в моих глазах, это определённо конец.

Пару часов назад.

Сосуд из рога Красного Бунга слетает со стола, кровавый напиток разливается по земляному полу.

— Я хочу его себе! — кричит во всеуслышание Укому, главный воин племени Кетти. — Он воплощение бога плодородия, олицетворение красоты, смелости, урожая и наслаждения в одном лице. Племя Кетти любой ценой должно заполучить такого самца!

Главная женщина племени, старая Олай Дав-Вай, мрачно смотрит на своего лучшего воина:

— Стоит ли он твоей дочери, наследницы горячей крови воинов, истинной воительницы, лучшей из молодых когтей?

— Он стоит десятка, нет, сотни таких, как она. Если бы вы там были, если бы только видели это тело, эту ярость в его глазах, осознали, насколько сильное потомство может родиться от такого самца.

Вождь племени перемещает взгляд на своих воительниц. Все как одна согласны, вот только кое-кого не хватает.

— Где Ахерон?

— Следит за Агтулх Кацепт Каутль. Я велела ей ценой жизни защищать его от невзгод. Ведь вновь завыли ветра морей, а с ними скоро придёт Соитие Агохлу и Онохо — кто знает, что чужачки сделают с ним в брачную ночь двух лун.

— Мудрое решение, — не стала спорить староста. — Самца стоит защитить, но не стоит идти против Чав-Чав.

— Тогда мы никогда не сможем выйти из-под их гнёта, нас слишком мало, у нас в самцах жалкий старик, чей посох не поднимается чаще раза в луну! — воскликнула главный воин.

— Именно поэтому мы не отдадим им самца, — взяв за плечо воительницу, по-звериному оскалясь, проговорила седовласая старуха. — Бери самок, самых верных, и уведите чужаков с пляжа вглубь наших угодий. Защищай тех сук, которых так возлюбил самец. Стань им матерью, вскармливай собственной грудью и постарайся расположить самца к нашему роду. Обещай защиту, привилегии, дары, а в обмен проси лишь семя. Раз в неделю будет достаточно, но не предлагай сразу. Настаивай на соитии раз в два дня. Потом торгуйся! Семя не бесконечно, мы ещё толком не сосчитали его личных сук.

— Ваши слова наполнены истиной, верховная мать, — склонила голову лучший воин племени.

— Ну-ну, не кланяйся, ты молодец, правильно поступила, что не убила невесту Агтулх Кацепт Каутль, — взяв за подбородок, поднимает голову девушки старуха, — будь я на твоём месте, увидев, как три самки кончают от одного самца… даже и не знаю, сдержалась ли бы.

— У него корень, толще мизинца, представляете!

— Когда расцвёл? — приподняв левую бровь, скептически спросила старуха.

— Ещё до цветения, — расплывшись в белозубой улыбке, радостно заявила воительница.

— Не может быть… — охнув, схватилась за свою промежность старуха. В их мире члены, которые были длиннее и шире мизинца, считались реликвиями, а мужчины, что могли делать детей хотя бы раз в три дня, величайшим даром и чудом, сходившим на землю не чаще раза в сто лет. — Слушай меня внимательно, дитя моё, — отойдя от шока, берет свою старшую дочь за руки старейшина, — немедленно бери своих воинов и отправляйся следить за ним. Не потеряйте, а если надо, отбейте и защищайте его. Агтулх — наш путь к господству, к нашей великой победе над Чав-Чав, а быть может, именно он станет ключом к победе и завоеванию Снежных врат. Действуй, дочь, веди своих самок, и да поможет вам святое семя!

— Во имя святого семени! — склонив голову, произнесла молитвенные слова кошка. — Клянусь, мама, я вновь сделаю наше племя великим!

Днём позже.

Щекотливое касание в области носа, аромат — естественный, слегка отдающий потом и в то же время приятный, человеческий. Я ощущал, как что-то касается моего лица, дразнит ноздри. Не понимая всего происходящего, выходя из полумрака неподконтрольного сна, я чихнул. Слюни, сопли по всему лицу. Пытаюсь открыть глаза, но свет, пробиваясь сверху, заставляет жмуриться.

— Какой он милый…

— Сопельки, сопельки подотри.

— Сейчас.

— Ой, смотри, просыпается!

Мне бы очень хотелось, чтобы так обсуждали какого-то бессильного младенца, но нет, говорили так обо мне. Кошка-женщины, зверо-девушки, как их ещё назвать, они окружали меня и своими зелеными глазами глядели так, будто… а впрочем, не важно.

— Где мои люди?

— Люди? — спросила знакомая мне пышногрудая женщина с чёрными ушками. — А, ты о тех беспомощных самках? Так ваше племя, значит, зовётся «Люди»… какое убогое название. Не переживай, мы никого не убили, даже помогли с исцелением. Тот старый самец, он мог умереть, если бы не наши целители, так что будь благодарен за спасение отца и…

— Спасибо! — вслух произнёс я. Значит, дедок выжил. Их стараниями или нет, я благодарен. — Спасибо, что помогли. Пожалуйста, помогайте нам и впредь, и мы сделаем всё, что только в наших силах!

Кошки умолкли, переглянулись между собой.

— Соитие, твоё семя, раз в два дня ты обязан давать нам семя. — Говоря о сексе, та девчушка, что ещё пару секунд назад выглядела весёлой и счастливой, вдруг стала серьёзной и озабоченно-злой.

— Соитие раз в два дня… что? — не послышалось ли, переспросил я. Кошка оскалилась, показала зубки и цокнула, поправилась:

— Да… я тоже считаю, что это много, но пойми, так требует Верховная мать. Хотя, если ты согласишься на раз в три дня, думаю, она пойдёт на уступки.

— Ты говоришь о сексе? — Меня штормило, о слове «соитие» я слышал лишь несколько раз и не полностью понимал, о чём говорит собеседница.

— Секс мне не нужен, мне нужно соитие, семя, жидкость жизни, исходящая из твоего корня. С ней наше племя… — Говорунью локтем в бок толкнула другая кошка, зашипела, кажется, она сказала что-то лишнее. Хотя что именно, я так и не понял. — В общем, соитие раз в четыре дня, раз в четыре дня ты становишься нашим, и точка. Тогда, самец, твои самки не пострадают, мы всех пощадим, более того, защитим, укроем, поможем с…

— Согласен! — услышав нужные слова, выдал я. Мне наверняка стоило повременить, подождать с ответом, выждать паузу. Но пока не пришла их глава, лидерша, которая станет требовать чего-то большего, рабства, жертвоприношений наших женщин, мне определённо стоило на всё соглашаться, а потом настаивать на наши договорённости.

— Правда? — переспросила кошка. — Ты точно сможешь делиться с нами семенем раз в четыре дня? Я в тебе не сомневаюсь, но всё же, это… На подобное способны лишь самые выносливые мужчины племён, таких как Чав-Чав. А ведь у тебя ещё есть твои самки.

— Эй, — тыкнула подругу в рёбра ещё раз другая кошка, — заткнись, они ведь чужачки, ещё и избили тебя, не смей жалеть их!

Кошка вновь умолкла, а потом перевела на меня взгляд, протянула руку, выпустила когти, решительно произнеся:

— Раз в четыре дня ты наш, договорились?

Чего она добивалась, подав мне руку, не знаю, да и держала она её странно — ладонью вверх. Вряд ли она размышляла о рукопожатии, мы же не в Европе, да и общалась со мной как владыка, как госпожа с рабом. Ладно, чёрт с этим всем:

— Если я соглашусь, обещай, что моих женщин не тронут, что нам помогут?

— Будем заботиться как о своих, — утвердительно кивнула кошка.

— Тогда я согласен.

Взяв её кисть, как раб, обращаясь к госпоже, губами коснулся тыльной стороны её ладони. Ситуация неприятная, но как и ранее, я должен сделать всё, дабы сберечь как можно больше жизней.

Стоило губам моим коснуться её кожи, животное замерло, застыло. Чёрт, неужели я только проснувшись опять сделал что-то не так. Боже, ребята, проявите милосердие к чужеземцам, даже если насиловать будете, дайте хоть в туалет сходить… Не зная, чего ждать, растерянно поднимаю голову, гляжу в такие же мечущиеся из стороны в сторону, растерянные кошачьи глаза.

— Ты… ты… ты это видела? — бормочет кошка.

— Да-а-а-а-а-а…- шипит вторая, — он только что поцеловал тебе руку. Не торопись, осторожно, чтобы не спугнуть, прими её, кажется, он в тебя влюблён!

От слов второй первая от шеи до лба покраснела. Даже смуглая кожа не смогла сдержать её смущения. Кажется, насиловать меня не собирались. Подняв руку, гляжу на две дырочки у большого пальца моей правой руки. Туда укусила меня змея, а рядом, с двумя дырочками, виднелись новые, большие по размеру, рваные раны. Кажется, они от клыков этой кошки.

— Извини, самец, что кожу попортила, — склонила голову парламентёрша, — пришлось рвать плоть, спускать кровь, отсасывать и лечить, как умею. Ты мог умереть, а я не могла это позволить. Шрам на твоей прекрасной белоснежной коже — моя вина.

— Спасибо, — не зная, как быть, только и смог выдавить из себя я.

Кошка вновь смутилась, а вторая, запищав, чуть ли не запрыгала на месте, крича «Это любовь!» Сгорая со стыда, за волосы волоча говорунью, требовавшая моей спермы девка вытягивает на улицу подругу. Только я остался один, помолился богу, коему никогда не молился, как вдруг, в шатёр… стоп, что за шатёр, откуда он взялся⁈ не понял.

— О, Лёшка, слава богу, ты очнулся, как же я переживала, — по-доброму, я бы сказал, по-домашнему, проговорила Мария. Интересно, когда это я стал для неё «Лёшкой»? Не Алексеем-спасителем, грозным Лёхой-первооткрывателем, а… беспомощным младенцем Лёшкой⁈ — Как здоровье, рука, тело, ноги? Их способы лечения сильно отличались от наших, но… — тут Мария покраснела, опустила голову и взгляд, интересно, чего там со мной творили.

— Но? — переспросил я.

— Но я очень рада, что ты жив. Мы все очень рады! — Упав у моей кровати, вновь одарила меня щенячьим взглядом стюардесса. Глядя в эти карие глаза, идеальные черты лица, белоснежную улыбку модели, старый я расплылся бы в радости и удовольствиях. А тут, в милом взгляде, я ощущал лишь обременительность. Да, я жив, они живы, а значит, ничего не закончилось, мне и дальше придётся рисковать своей шкурой, идти на жертвы, может даже смертельные риски ради людей, которых я не знаю. И всё это ради вот таких вот щенячьих взглядов… и, чёрт, самое противное в этом, что лично я сам не против такой жертвы. Эх, Лёха-Лёха, ебучий случай, ну и каблук же ты…

Я до сих пор толком не понимал, где мы. Что такое мягкое подо мной, откуда крыша над нами и почему не слышу волн, дождя. Казалось, мы в другом месте, в мире почти что родном, своём. Но так лишь казалось. Мария рассказала мне, всех выживших, вместе с ранеными, перевели в какое-то временное поселение. К нам приставили охрану, запретили покидать территорию поселения, ещё и пригрозили смертью тем, кто рискнёт сбежать. Мы стали заложниками, и, со слов кошек, переданных Марии, все женщины в этом поселении будут жить до тех пор, пока дышу и живу я. Как только они не смогут «доить» меня, всё закончится… в плохом смысле этого слова. Только сейчас, говоря с человеком своего мира, и умом явно превосходящим мой, я до конца осознал, о чём идёт речь. И тут же смог вздохнуть спокойно, при этом, так же успокоив и стюардессу. Переживать не о чем, мне всего лишь двадцать, при правильном подходе, даже без баб я надрачу в день раза два, и более. Что такое раз в четыре дня? Это тьфу, даже сдерживаться нужно! Потому угрозы жизни ни мне, ни девушкам ничто не представляло. По крайней мере до тех пор, пока не станет известно, могут ли от моего семени рождаться дети. Кстати о детях, я ведь не один мужчина в нашей, скажем так, «общине».

— Мария, а где Макс? Он ведь… — женщина переменилась в лице, опустила голову. — Стоп, он ведь не умер? Подожди, он хотел встретиться с амазонками, с кошками, ну вот…

— Когда он увидел тебя в грязи… — стюардесса отвела взгляд в сторону, — он испугался, видимо, подумал, что ты мёртв, и бросился бежать. Он… он зассал, как никчёмный, поганый ссыкун, испугался смерти! Я, нет, мы бросились отбивать вас у той кошки, а он сбежал. Мы всё неправильно поняли, завязалась драка, потом она вас спасла. Из-за моей ошибки, ты, Лёша, чуть не погиб, прости, пожалуйста.

— Да по хуй, — выдал я. — Так а что с Максимом, где он, вернулся?

— Нет, — холодно ответила Мария. — Он сбежал, а мы и не пытались его искать.

Глава 7

Значимость Агтулх Кацепт Каутль!

Берег, белый песочек, пальмы, много красивых девушек и море. Разве не это ли мечта для каждого мужчины, разве не это идеальное место, рай для отшельника, забывшего человеческую любовь? Честно говоря, видя, как девушки таскают стопки листьев, возводя себе жильё, как охотятся на прибрежную живность, вгоняя копья в воду, сердце моё радовалось. И только напоминание приставленных ко мне кошек о том, что «если я умру, они все тоже будут убиты», слегка обременяло.

С холма, на котором находился мой просторный вигвам, открывался прекрасный вид на бухту, а с ней и на всё поселение, в котором находились «заложницы». Их не использовали как рабов, не били, не погоняли, ничего из этого не было. Наших женщин просто направляли, говорили, что нужно делать, а когда те возмущались, просто пожимали плечами. Никто из аборигенов не собирался им помогать, хотите чего-то, делайте это сами. Для большинства такой подход стал шоком, однако все работали, что-то делали, и труд их приносил плоды.

— Ты куда собрался? — остановила меня у выхода копьём и словом стражница.

— Дай пройти, я должен им помочь.

— Чем, брёвна таскать собрался? — смеясь, оскалилась кошка.

— Брёвна, брёвна, — говорю я, пытаясь пройти, но натыкаюсь на копьё, его не убрали.

— Дурак, что ли? Зачем надрываться, это ж не мужское дело. Сиди… — рукой толкнула меня в сторону лежанки кошка.

— Кто сказал, что не мужское дело⁈ — возразил я.

Стражница рассмеялась:

— Не, ну точно больной. Природа, именно природа сказала, что физический труд не мужское дело. Отошёл и ляг!

— А ты заставь. — С трудом устояв от тычка, гыркнул я.

— Не нарывайся. — Прорычала кошка.

Щекотливую ситуацию, в которой я был готов использовать весь свой матерный багаж, разрешила Ахерон, кошка с большой грудью и очень проработанным мозгом. Она больше других заботилась обо мне, наших женщинах и вообще выглядела скорее как наш союзник, нежели враг. Ахерон забрала меня из-под гнёта тирании стражницы, привела в наш лагерь, а после напомнила: «Сбежишь — их всех убьют». Будто такое забудешь. Я кивнул и, на радость нашим дамам, стал помогать с обустройством жилья. Кошки благородно помогли собрать нам все обломки самолета. С ними принесли чемоданы, вещи, они были столь щедры, что перенесли все наши пожитки без остатка, не оставив и воспоминания о нас на прошлом пляже. Они были заинтересованы в нас, а я — в их знаниях, в том числе и в медицине, при помощи которой меня вернули с того света.

— Не подходи! — когда я спустился с холма, встретился с Марией, воскликнули в сопровождении кошки. Обе оскалились при виде Марии. — Иди работай и не подходи к нему!

— Но я…

— Вон! — то ли шипя, то ли рыча, требовала аборигенка. Глядя в глаза стюардессы, кивнул, пусть идёт. Уверен, позже мы найдём способ поговорить. Кое-как, успокоив свою стражу просьбами, расходимся.

— Ведите себя более сдержанно с моими друзьями. — Пытаюсь поставить кошек на место.

— Между самцом и самкой нет дружбы, лишь соитие. — Заявила провожатая. — Ты нам должен на эти четыре дня. Не будет соития, не будет общения. Давай семя, а после поговорим.

— Ну, так давай, — одёрнул я стражницу, — пошли, отдам семя, тогда ты перестанешь меня доставать?

Стражница растерялась, на моё прикосновение нервно дёрнулась, отстранившись, отвела взгляд в сторону. Лицо её покрылось румянцем, от прежней воинственности её и второй воительницы не осталось и следа.

— Жрица говорила, что ты владеешь чарами, без жрицы нельзя. — Сделала шаг назад кошка.

— Я хочу сейчас, — чувствуя слабость собеседницы, настаиваю я.

— Тогда давай со мной. — Выходит вторая, более крупная, высокая смугляшка. Ростом добрый метр девяносто, и грудь её на уровне моего рта.

Вам нужно семя? Окей, без проблем.

— Отойдём, не хочу при всех. — Без проблем заявляю я и даже эта высокая амазонка замирает, смущённо замерев, опускает взгляд, заявляет:

— Подожди, стой, пока нельзя, не готова…

Да что с вами не так⁈ То они требуют секса, словно он единственное, что в жизни их интересует. То теперь, словно я какой-то изгой, выродок и прокажённый, избегают его со мной. В чём проблема-то? Я не понимаю! С моей злобой, недовольством, возрастает и опасение стражниц. Они словно каменеют, подзывают подруг и теперь, вместо двух, в кольце меня держат четверо. С оружием, косыми взглядами, готовностью в любой момент убить.

— Даже не думай, самец. Ты заключил контракт, не юлить, ты хотел нас отвлечь от своего племени, соблазнить, да? Ха-ха, тебе почти удалось. Мы кетти, стойкие воины, нас не так легко обмануть. Я видела твой жезл, следила за ним, он не поднялся и вряд ли бы стоял на такую как я. Не гневи богов, не шути с нами, иначе кара постигнет тебя!

Что за дуры меня сопровождают. Если я сейчас не поссу, то даже на хомяка встанет член, и что тогда, бедное животное по нему размазывать? Ну и дуры…

— А в туалет?

— В… ту… что? — переспросили кошки.

— Нужно слить воду. — Пальцем указываю на пах, спортивки, которые мне позволили сохранить.

— А… ссать захотел, — переглядываясь, рассмеялись кошки, — ну так ссы.

— Что, прямо здесь? — спрашиваю я и те кивают, ещё более пристально глядя… не на меня, а на мой пах. Извращенки! — Отвернитесь хоть! — рявкнул я, и девки таки послушались, отвернулись. Вот ведь, кажется, даже в их мире подобное считалось неприличным. Ссать хотелось слишком сильно, объектом удобрения стала ближайшая пальма. Хоть бабы и отвернулись, все, как одна, в момент, когда раздался естественный звук, хоть одним глазком да повернулись. Боже, как стыдно…

— Большой… — прошептала одна из кошек.

— Отвернитесь! — сгорая со стыда, как истеричка, воскликнул я, и все девки тут же дёрнувшись, шевельнули головами. Блин, я даже не думал, что это может настолько смущать. Обычное действие, как сходить в туалет, превратилось в испытание. Для всех местных девочек переселение стало вызовом. Для них и для меня. Более никто не сидел без дела, не отлынивал, не плакал, под блеск направленных на них железных жал, все трудились, работали во спасение своё.

— Можно я помогу им? — глядя, как пара девочек-волейболисток тянет огромный ствол пальмы, прошу я у амазонок.

— Не мужское дело… Сиди и не отсвечивай. — Словом попыталась оградить меня от работы Ахерон.

Тонкие ножки Кати затряслись, подкосились, толстый ствол едва не рухнул ей на ногу.

— Отойди. — Не выдержав, отодвинул я свою конвоиршу, игнорируя копьё, замершее всего в сантиметре от моего лица, прошёл дальше. Плевать на кошек, на их угрозы, тут же девочки, слабые и беззащитные. Я ж мужчина и должен им помочь! Взвалив на свои плечи самый толстый конец бревна, под пристальные взгляды наблюдательниц потянул бревно к молодому, только-только возводимому строению. Я воспрял духом, чувствовал уверенность в ногах, руках, потому не позволю относиться к себе как к инвалиду.

— Кать, воды хватает? — Когда закончили с бревном, спрашиваю я.

— Да, Лёш, кошки нам помогают… — С долей смущения и стеснения в словах говорит спортсменка.

— А еды, всего хватает? — Перехожу ко второй потребности.

— Конечно, мы ещё вашу сумку не доели, всё хорошо, — успокаивает меня Катя, — Лёша, тебе стоит отдохнуть, если бы не кетти, ты мог умереть…

— Я ещё их всех переживу. — Улыбнувшись заботливой волейболистке, перевожу взгляд в сторону моря.

Ещё много наших девчонок нуждаются в помощи. Большинство осознало, запас вещей вокруг не безграничен, чемоданы нельзя палить, ими нужно запасаться, складировать, а дальше… дальше видно будет. Наша история ведь только начинается, а с ней будет место ещё и смеху, и радости, а также слезам.

Не думая о плохой составляющей нашей жизни, о бедах, невзгодах, приведших нас сюда, со всей свойственной мне яростью, темпераментностью и энергией, помогаю возводить наш лагерь. В основном это были шатры, палатки, над которыми вместо ткани растягивалась сшитая шкура каких-то очень крупных животных. Большие шатры чем-то напоминали юрты. В них было место для выреза и выхода дыма от костра, также они были достаточно просторными для размещения не просто семьи, а целой делегации, толпы из добрых двадцати, а при потеснении, и тридцати человек. Прямо хоромы, по сравнению с тем, как мы ранее спали на вещах, в песке, глядя на звёздное, лунное небо.

— Может, хватит заниматься показушничеством? — В вечер, когда я выбившись из сил упал возле куска железа, наполненного пресной водой, с недовольством на лице говорит старая, очень объёмная и полная кошка. — Ты ведёшь себя недостойно, позоришь других мужчин.

— И чем же? — найдя в себе силы лишь приподнять бровь, спрашиваю я.

— Тем, что строишь из себя бабу. — Как обвинение, грубость выдала женщина-кошка.

Ну и дела, я только воскрес, весь день старался не выглядеть тряпкой, и тут такое.

— Слышь, тётка, а не а…

— Пошла вон! — Встав меж нами, с рыком, забрызгав собеседницу слюнями, кричит Ахерон. — Вон, я сказала! — Когда та показала зубы, выпустила когти, добавила в голосе кошка, и толстуха тотчас вынырнула из шатра. — Але-скс, тебе следует стать более мужественным, если хочешь защитить своих женщин. — Говорит Ахерон. — Мне уже известно, что ваша железная птица несла много мужчин, очень много, настолько, что даже не верится. Только, это не отменяет факта твоего здесь присутствия. Слова ваших самок противоположны числу выживших. А старый самец и пропавший… крыс…

— Его зовут Максим. — Не позволяя оскорблять наших мужчин, заявляю я.

— Крыс по имени Максим, хорошо, я запомню имя того, кто бросил брата. Непременно запомню и спрошу, что тот чувствовал, бросив близкого на поруки смерти.

Кажется, Ахерон всё неправильно поняла. Мы не были братьями, дед без сознания не был моим отцом. Она думала, что мы семья, но всё обстояло совершенно иначе. Хотелось бы как-то использовать эту историю, поэтому я говорю:

— Помогите найти Максима, он совсем глупый, слабый, если ему не помочь, он погибнет в джунглях! — говорил я искренне, с присущей мне эмоциональностью. Взрослый дядя Макс повел себя и вправду не по-мужски, а по-детски. Как вообще можно было бросить женщин и удрать? Я же говорил про то, как тут любят мужчин, да и он, только с моих слов, влюбился в амазонок, что за бред⁈

— Хватит, — внезапно, с разочарованием на лице, прервала меня Ахерон, — мы видим твоего отца, тебя и ещё… сколько их там, этих белокожих самок. Довольно врать. Два самца — это много, три, даже для небесной стальной птицы, перебор!

— Тогда раскопайте могилы! — воскликнул я.

— Никто не смеет рыть могилы! — воспротивилась кошка. — Это табу, грех, смертельный, что несет за собой бесплодие и ненависть семян, никто не посмеет откапывать могилы.

— Тогда дайте я. — продолжаю настаивать, а пленительница лишь смеётся.

— Зачем мне трупы и козни богов, когда есть живой, обязанный мне самец? Ты ничего рыть не станешь, — заключила Ахерон. — К тому же, если любишь своих жён, заставь их быть послушнее, иначе я заставлю тебя их собственноручно пороть.

В голосе кошки слышалась угроза, вот только я не понимал, о чём она.

— О, ты, похоже, не знаешь, несколько твоих подруг отказались выносить отходы. Сказали, что это не… хе-хе-хе, не женская работа. Мы выпороли их, хорошенько проучили, и теперь мои самки ждут ответа: если выносить отходы не женская работа, то чья? — Глядя на меня, спрашивает Ахерон. Она не шутила, не стебалась, во взгляде её чувствовалось столкновение двух совершенно противоположных миров.

Что будет, если я скажу, что в нашем мире отходы откачивают мужчины? И что будет, если она воспримет это неправильно? Мол, не мы самостоятельно и добросовестно делаем эту работу, а наши женщины вынуждают нас заниматься ею. Есть риск, вполне реальная угроза жизни, поэтому мне следует в очередной раз стать щитом.

— Это работа чистильщика, ассенизатора, их нанимают за деньги, другие услуги, — говорю я.

— Хм… — задумчиво протянула Ахерон. — Звучит как работа для самца, мне не нравится. Агтулх Кацепт Каутль, не может носить отходы! — воскликнула она возмущенно. — Это святотатство, это грех, табу, тот, кто принуждал его…

— Стой-стой-стой… подожди, никто его не принуждал…

— Значит, ты не смеешь отрицать, что Агтулх Кацепт Каутль — это ты? — На мои слова с улыбкой, с щенячьей радостью отреагировала она.

— Отрицаю, я не бог, я… ну…

Рука кошки заползла ко мне в штаны.

— Ты Агтулх-врун, я чувствую, твой корень твёрд, скоро созреет. Можешь не врать, я всё чувствую своими пальцами!

Ты чувствуешь, потому что хватать мужчину за член — это ненормально!

— Не злись, Агтулх, мы видим, как ты защищаешь жён предзнаменований, — вдруг заговорила вторая и, неся какую-то чушь, громогласно заключила: — Именем вождя племени, клянусь, жёны Агтулха Кацепт Каутля станут сестрами Кетти, а сами Кетти примут сестринский постриг. Во имя семени постригут пушок…

О, боже.

Мне хотелось разбить себе лицо ладонью. Только и шевельнуться без кошачьего надзора не удавалось. Каждое движение ног, шевеление рук чётко контролировалось. Я даже в сторонку отойти и пернуть без контроля не мог, так тщательно за мной следили.

— Девочки, красавицы, ну поймите, поверьте, есть ещё один мужчина, самец, по-вашему. — Настаиваю я. — Зовут Максим, он где-то рядом, просто поверьте!

— Не верим. — Когда мои аргументы иссякли и вынудили меня перейти на повышенный тон, появилась она. Кошка, высокая, стройная, накачанная, с красным пером в смолянистых чёрных волосах, с подтянутой грудью, ремешком на поясе и покрытым чёрным мехом лобком на показ. Она категорически отрицала присутствие какого-либо другого мужчины, говорила о каком-то боге, предзнаменовании, о союзе, договоре, короче говоря, о всём, кроме нас, пришельцев.

— Судьбоносная звезда подарила нам божественный цветок, — схватив меня за член, голосом пророка говорит кошка, — и я чувствую, ощущаю упругость его цветения.

Ясен пень, так сжимать, кровь-то не циркулирует! Ну, в какой я дурдом попал. Ощущение, что меня вот-вот вновь начнут насиловать, пришло вместе с появившейся Марией. Черноволосая лидер поселения, в одном лифчике, своих чёрных стрингах и повязкой поверх бёдер, выходит вперёд. Она резка, смела и неожиданно дерзка. Становится напротив главы кошачьего племени, вытянув руку, практически тыкнув указательным пальцем в нос главной воительницы племени, требует:

— Отдайте нам Лёху!

Воительница хватает её за палец рукой, притягивает к себе и выкручивает руку в суставе. Мария кричит, пищит и тут же начинает молить о пощаде. Идиотка!

— Опусти! — дёрнулся я. Тело моё заблокировали десятком когтистых лап.

— Тише-тише, юный Агтулх Кацепт Каутль. — В тебе вся сила рода, тебе мы не можем вредить, — говорит самая высокая, мускулистая и сильная самка. Она без труда крутит руку Марии, заставляет её пищать от боли.

— Хватит, остановитесь, — напираю я, но чужие руки, как и ранее, плотно держат, останавливают. Сила, которой владели эти кошки, не шла в сравнении с той, что была доступна человеку. Здоровенная кошка с красным пером в волосах улыбалась, чувствуя своё доминирование, начала сдавливать голову Марии, стюардесса закричала:

— Больно!

— Отпусти! — В ответ на писк соотечественницы взмолился я, и кошка смилостивилась.

— Целуй. — Свободной рукой указала она на землю. Ладно, это не страшно… Губами коснулся земли, и зубастая рассмеялась. — Целуй мои нижние губы! Быть может, тогда я пощажу эту заносчивую суку.

Поглядев на Марию, вижу её слёзы, кровь, сочащуюся из носа. С ними не церемонились. Били, презирали, их нахождение здесь вообще считалось обузой и проблемой. Местные кошки ненавидели их и только искали предлог избавиться от чужеземок.

— Помоги… — дрожащим голосом, едва слышно, взмолила Мария. Она не хотела умирать из-за подобной ерунды. А ерунда — это, видимо, моя честь. Я… я же просто должен был унизиться перед этой жестокой женщиной! Мерзость, но что ещё я могу?

— Я сделаю это… — отказавшись от сопротивления, губами двигаюсь к смуглой, воинственной и пугающей меня, женской плоти…

Глава 8

Этот плотный мех вокруг её складок выглядел мерзко и неприятно. Пусть все мужчины, которых я знал, были частично или полностью озабоченными, многие чурались подобного, куни… Даже в нашем мире это считалось слабостью, признаком коблука, под который, собственно, мы сейчас все и угодили. Да простят меня все истинные мужики мира…

Лицо моё касается густого меха, губы прикасаются к складке сомкнутых половых губ. Кошка, заурчав, берёт меня за голову и вдавливает в своё лоно.

— Жарче, целуй жарче, используй язык! — Даже вздохнуть под её давлением оказалось сложно. Я думал, запах ударит в нос, думал, меня стошнит, но внезапно никакого противного запаха не последовало. Напротив, ощутился аромат цветов… нет, стоп, шампунь⁈ Запах был слишком приторным, нашим. — Ну, я сказала, целуй! — Получаю подзатыльник, языком проскальзываю сквозь её щелочку, от чего главарша тут же застонала. Я не знал, что делать, вообще не понимал принципа и чего от меня ждут, потому двигал языком в определённой области. Создавалось впечатление, что я просто засунул язык в нечто, отдалённо напоминающее мой собственный рот. Странное, слегка убогое чувство, гнетущее давление её руки и множество взглядов с подвыванием Марии не способствовали созданию романтической обстановки. Из всех собравшихся кайф испытывала лишь одна, та, чей хвост уже обвился вокруг меня, а руки на голове ослабли. Внезапно, к стону добавилось и мурчание, прошло не больше минуты, ноги кошки затряслись, а после, клацнув зубами, она вжала меня в своё лоно так, что её складочки, аж губы мои, поглотили.

— Ва-а-а-а-х… Мрр-р—р-р-р… — Замирает кошка, а после, резко отпустив мою голову, прихватывает за воротник, как пушинку, отрывает от земли. Наши губы соприкасаются, мурча, она пропихивает в мой рот свой язык. — М-м-м-м… твои уста слаще меда и приятней самой жизни! Ты сделал мне хорошо, Агтулх, искупил все грехи своих женщин на сегодня.

Стоило мне заткнуться, стать послушным и выполнить то, что от меня просили. Злая и воинственная кошка переменилась в лице. Стала снисходительной, даже какой-то пугающе доброй. Поставив меня на землю, пройдясь по моим волосам рукой, словно гладя щеночка, она говорит:

— Сейчас я испытала истинное удовольствие, коего никогда не испытывала ни от одной из вас и даже нашего самца. — Кошки охнули, — сомнений нет, он есть наш небесный дар, семя небесной птицы, Агтулх Кацепт Каутль! Мир изменился прямо сейчас, мы на пороге новой истории!

Кошки, схватившись за копья, внезапно радостно закричали, подняли их над головами. Они что-то скандировали, радовались, прыгали, обнимали друг друга и поздравляли. В то время как я, пользуясь моментом, пытался хоть как-то помочь Марии, привести её в сознание.

— И ты же радуйся, вождь белокожих! Благодаря Агтулх Кацепт Каутль, я не убью тебя сейчас. Но впредь, даже не смей требовать у сильных кетти хоть что-либо. — Кошка направилась к выходу, — ты настолько слаба, что можешь лишь молить, и никогда не сможешь требовать! Стань сильнее…

Баба-гром выходит, с ней пара стражниц, Марию не стали выгонять, оставили в моих руках.

Сильная и независимая стюардесса плакала, обвившись вокруг моей шеи руками, просто рыдала. Её побили, обошлись хуже, чем с животным, а ведь она сегодня тоже весь день работала, трудилась, и каков итог? Бедняжка. Прижав её к себе, ощущая, как горит её подгоревшая за день кожа, прошу стражниц немного побыть с женщиной наедине. Конечно же, нет, опять идёт разговор о корне, семени и бла-бла-бла. Они не позволят нам остаться вдвоём, спокойно поговорить. Бедная стюардесса, чутка отойдя от шока, начала извиняться, кляня чуждую нашим девочкам жестокость, рассказывая о порке, о том, чего я сам не видел, а она была свидетелем. Лишь с моей стороны это место казалось райским островом, с другой стороны, всё обстояло совершенно иначе.

Одна из девочек во время обучения морской охоте проткнула себе ногу копьём. Вторая вывихнула ногу на песке, третья вспорола руку, открывая кокос. И за всем этим, со стороны, смеясь и хихикая, наблюдали кошки. Они просто показывали, как нужно, а потом, потешаясь, заставляли наших работать, отбирая часть добытого и сделанного. То же было с шампунями, маслами, мылом, хорошими и удобными вещами. Всё, что блестело, выглядело хоть немного красиво и полезно для наших девочек, тут же отнималось. С утра я не видел всего этого, не знал, только сейчас, с рассказом Марии, осознавал, в каком патовом положении оказались несчастные современницы.

— Завтра я поговорю с их вождём или старшим воином, попрошу помочь. А ты взбодри девочек, сейчас ты наша надежда, наш командир и самый высокоуровневый воин, так что не сдавайся, тебе нельзя сдаваться. — Глядя в карие глаза, говорю я, заставляя кошек, окружавших нас, томно вздыхать.

— Хорошо, я постараюсь. Мой уровень, он опять вырос. — Когда от слёз на лице остались лишь красные глаза, с улыбкой, чуточку с хвостовством, заявляет Мария.

— Какая ты умница! — Всё так же, приобнимая стюардессу, словно отец или старший брат, говорю я. Пусть она и была старше, причём на порядок, может даже лет на десять, сейчас вела она себя не как взрослый человек, а как слабое, хрупкое создание из мармеладок и переглядок. — И какой, четвертый?

— Уже пятый!

— Ничего себе, когда успела? — Вопрос оказался глупым, женщина посмеялась, придя в себя окончательно, смущаясь моих объятий, высвободилась из них, чуть отползла.

— Ты, Лёша, слишком долго спал. Многое случилось, много кто поранился, а я старалась всем помочь…

— Другого от святой Марии и не ожидал…

— Да ну тебя. — Посмеявшись, шмыгнула носом женщина и, утерев слёзы, отвела взгляд в сторону моей лежанки. — А твой уровень, нашёл в чём ты силён?

— Нет. — Коротко ответил я. — Ни голоса, ни уровней, ничего, такое чувство, что всё это было одним глюком.

— Сам ты глюк, уровни — это благословение небес. — Влезла в нашу беседу одна из кошек. Значит, они тоже ими владели? Обалдеть.

— И какой у тебя? — Глядя на кошку, спросил я. Она молчит, думает, а после, оскалившись, заявляет:

— Сделай то же, что и главному воину, тогда скажу.

— Пошла ты… — Отвернувшись, возвращаюсь к Марии, — а что другие, ещё кто апнулся? В смысле, уровень поднял?

Стюардесса улыбнулась, кивнула.

— Да, Катя, кажется, она у нас строитель, сегодня стала второго уровня, помогая строить палатку. Тётя Вера определённо повар, уже, кажется, подняла себе третий уровень, дальше пока не знаю. Для многих происходящее по-прежнему лишено смысла, кто-то мог пропустить, кто-то не придал голосу в голове значения, да и не обсуждали мы это всё вместе. Кошки запрещают нам собираться толпой, боятся восстания и нападения.

Логично.

— Вы… Кетти, могу я отдать Алексею еду? — Когда наша беседа стала подходить к логичному завершению, спрашивает у стражниц Мария. Те слегка озадачены, но отказывать не стали, более того, слегка испугались. Сегодня, во рту моём и маковой расинки не было, кажется, кое-кто забыл о том, что нужно пленников кормить.

Пачка чипсов, шоколадный батончик и мясо в каком-то подносе, или, скорее даже в панцире. Я искренне смеялся, что мне принесли всё не в кастрюле, а вскрытом черепашьем панцире.

— Спасибо, Мария, хоть ты меня покормишь. — Ковыряя шашлычок из неизвестного мне мяса, получаю в ответ на свою благодарность очень резкий «чмок» в щёку. Это стало настоящей внезапностью, я бы даже сказал, очень приятной внезапностью.

— Ой… — Как школьник-девственник смутился я, рукой тронув щёку. Мария рассмеялась, а кошки зашипели.

— Ты опять спас нас, точнее меня, спасибо, Агтулх Кацепт Каутль. — Издеваясь, проговорила это невыговариваемое имя Мария. — Доброй ночи.

— А… да… спокойной ночи… сладких снов! — Наблюдая за вилянием ягодиц сексуальной стюардессы, прикрикнул той в след. Вот же, меня впервые в щёчку поцеловала девушка, не мама, не бабушка, а нормальная, чужая и очень красивая, которая мне ещё и самому нравится. Кайф!!!

Дождавшись, когда Мария свалит, девочки-кошки переглянулись, пошипев друг на друга, одна из них также покидает шатёр, а я, упросив вторую, выползаю на улицу. Присев на холмик, сверху, я гляжу на уходящий в воду алый закат. Много-много огоньков, факелов, и даже местами фонариков блуждают снизу, дробными тенями собираются у нескольких костров. Еле-еле слышно звучит молодёжная песня с телефона, кто-то бесцельно дожигает сохранённый запас батареи. С другой стороны бухты, с пляжа доносилась душераздирающая песня пары девочек, то ли белорусок, то ли украинок, хоровым голосом поющих о нелегкой женской судьбе.

«Не встану, милый, гуляй с другою, бо моё сердце, вже під землею…» — сквозь слёзы скавытали бабы и, внезапно, вокруг них стали собираться кошки, а потом и вовсе подпевать стали. Мда, им эта песня тоже пришлась по вкусу. Кто сказал, что женская доля лёгкая? Особенно здесь, в этом мире.

— Хорошая песня, да? — Не смогла удержаться от комментария последняя из кошек-стражниц.

— Да, и вправду хорошая. Хоть и народности, что с нашей сейчас воюет. — Почему-то завёл тему о политике я. Щекотливая, опасная, об этом говорить не принято, и я сам пожалел о ней, думал, сейчас начнётся, но кошка понимающе промурчала:

— Все войны заканчиваются одинаково, только горе, у всех всегда своё и разное. Не грусти, Агтулх, твоя война закончилась здесь. Теперь никто не посмеет отнять твоё счастье. Просто стань нам другом, исполняй долг жреца Каутль, и твоё племя познает истинное счастье.

Кошка говорила о чём-то лишь частично мне понятном. Спорить с ней не имело смысла, да и вести беседу по душам с чужачкой не хотелось. Я просто попробовал мясо, недожаренное, какое-то влажное ещё и остывшее; тут же вспомнил, как макал язык в женскую пизду, и скривился. Вкус мяса был максимально отвратительным, а воспоминания сделали его ещё более омерзительным. Осторожно открыв пачку чипсов, чтобы у зубастой от испуга сердце не остановилось, закидываю угольную чипсинку в рот, ахуеваю… Боже правый, они же стоили почти как Принглс в магазине, а на вкус — ебучий хлеб. Ну и дерьмище эти начосы, только соус какой мог исправить картонный, сухой вкус. Что-то вообще сегодня еда мне не заходит, всё не так, всё плохо, неужели я в принцессу недотрогу стал превращаться⁈

Большие зеленые глаза, таращась, повисли над моим плечом, заглянули в блестящую, отражающую звездный свет пачку.

— Будешь? — Спрашиваю я, и кошка, втянув ноздрями аромат, взяла одну штучку, укусила, скривилась и выбросила в сторону.

— Мне бы эту блестяшку!

— Ты об упаковке?

— Упа-ко-вка… — Выпучив глаза, с открытым ртом, глядя на неё как загипнотизированная, повторила кошка. — Вау… как она шелестит, как блестит, хочу упа-ко-вку… дай, дай, дай!

— Не так сразу. — Выставив руку и ладонью уперевшись ей в лицо, что было слишком близко ко мне, сердито отрезал, — ты мне жареное мясо и рыбу, я тебе упаковку.

— Скоро принесут! — Вытянув свои руки, а затем лизнув мне ладонь, пробормотала кошка. — Мы забыли о еде, сейчас всё принесут. Глупая ошибка.

И вправду, глупая. Высыпав все чипсы в панцирь с жирком, отдаю упаковку, всё так же таращась на пляж, замечаю в воде блеск второй поднимающейся луны. Той, которая была красной. Её свет, отражающийся от воды, казался неприятным и опасным. Пробуждая что-то внутри, какие-то смешанные чувства, он заставлял кровь в жилах стыть. С другой стороны, на встречу красной луне, но только выше неё, шла большая белая луна. Их размеры превосходили размер нашей луны стократно. Они находились так близко, что без телескопа можно было разглядывать кратеры, изгибы проходивших некогда на них рек, или возможных морей, пустынь.

Шелест за спиной, хихиканье, а после и вовсе довольное мурчание кошки отвлекли от наблюдения за небом. Меня пугало столь близкое нахождение к нам других планет. Пугали их размеры, масштабы и те кратеры, оставшиеся, словно после планетарной бомбардировки.

— Какая классная, шумная штука, эта твоя упа-ко-ва! — Я не знаю, как, но эта кошка умудрилась вывернуть на изнанку продырявленную с двух сторон пачку, засунуть в неё голову и оставить на своей шее в виде блестящего украшения. — Ну как, красиво, скажи красиво⁈ Всё так блистит, мр-мр-мр, подарок от Агтулх Кацепт Каутль, уверена, я даже от него одного забеременею!

— Не забеременеешь. — Сдерживая улыбку, глядя на дурочку, говорю я.

— Ну, сегодня, может, нет, а вот когда случится Агохлу и Онохо, точно забеременею. — Выдала пару ничего не значащих для меня слов стражница. — Слушай, Каутль, а тебе что, не нравится мех Кетти? Я видела как ты кривился, когда лизал Старшему Воину. Тебе противен наш мех?

— А… нет. — Чуть повременив с ответом, задумавшись, говорю я. — Просто там, где нужно использовать язык, мех… как бы, неприятен. Он может уколоть, может вонять…

— Лжёшь, мех Кетти не может вонять, мы вылизываем его, следим за чистотой! — В мгновение настроение кошки изменилось, она буквально обиделась на мои слова и ощетинилась. Волосы её, те, что покороче, как под магнитом, стали дыбом.

— Извини, не хотел обидеть. Лобок и вправду не пах, но мне всё равно не нравилось.

— А… ясно, не извиняйся, Агтулх, это мне нужно извиняться, что накричала. — Опустила уши кошка, а после перевела взгляд на свой пушок между ног. — Значит, тебе не нравится наш мех… но только между ног? Или волосы тоже нужно брить?

— А? Что? Нет, у вас прекрасные чёрные волосы! — Когда та поднесла остриё копья к локонам, остановил я кошку. — Мне мех между ног не нравится… и подмышки. — Видя огромный кустарник у той под рукой, неуверенно добавляю. Стражница расплылась в улыбке, засмеялась:

— И всё? Это всё, что тебе не нравится в нашем мехе? Ха-ха-ха, какая ерунда, это я мигом, это мы быстро!

Голыми руками вырывая остриё копья из древка, девка тут же усаживается на мою кровать, берётся брить лобок. Сказать, что я испытывал какое-то омерзение от такой картины, значит соврать. Мне, если честно, даже интересно стало. Её гибкость, как она без проблем вытягивала ногу в шпагате, как гнулся её позвоночник, позволяя губами касаться интимного места, смачивая его языком. Боже… за чем я только наблюдаю… но, сука, это так интересно, так… необычно! Будь у неё член, она бы себе без труда сама и отсосала!

— Ну как? — Глядя на меня большими, полными радости глазами, спрашивает кошка, закончив со стрижкой.

— Очень хорошо, классно. — Слегка смущаясь, таращусь на её открывшиеся от закинутой за голову ноги, влагалище. — Да ты потрогай, потрогай! — Весело кричит кошка. — Гладенькие, как попка младенца. Тебе такое нравится? — Когда я, извращенец, таки решился их коснуться, схватила меня за руку кошка и притянула к своему лобку. Она улыбалась во все белые тридцать два, ждала от меня реакции, а я… у меня, сука, встал!

— Да, очень нравится, ты молодец, смелая воин Кетти. — Вырывая руку, отворачиваюсь. — Теперь, не могла бы убрать ногу из-за головы?

Моей просьбы кошка толком не поняла, угукнула и быстро приняла нормальную позу, поднявшись с кровати.

— Ай-ай, недобрила, колется…

Хватит меня провоцировать своими террадами. Я же сейчас не сдержусь и… сам начну насиловать! И с тем, как вы быстро кончаете, одной тебя мне будет мало. Ещё чего, до смерти затрахаю, потом оправдывайся за убийство.

— Слушай, а кто такие Агохлу и Оноха? — Вернув взгляд на небо, спрашиваю я.

— Агохлу — это богиня чрева, красная Агохлу! — Подойдя поближе, указала пальцем на красную луну кошка. — А Оноха — это самец, это бог семени, белый Оноха. Раз в четырнадцать дней красная Агохлу подставляет свой пышный, большой зад брату Оноха, происходит небесное сношение двух божеств. Страшное и болезненное время для всех живых, включая нас, Кетти. Нам приходится ласкать себя с ночи и до самого рассвета, а счастливыцы, старшие девы племени, используют самцов. В эти ночи только самцы способны остудить пылающую кровь самок. Агохлу с закатом посылает на мир яд, Оноха, поднимая корень самца, даёт противоядие. В эту ночь, если зрелая самка не станет себя удовлетворять, яд Агохлу может даже убить тело или травмировать душу. — С внутренним страхом, трепетом, говорит кошка.

То есть, иными словами, если баба не подрочит, то может умереть? Серьёзно? Глядя в небо, держась за голову, пытаюсь ещё раз всё переварить. Правильно ли я понял сказанное, и… как теперь это объяснить нашим, драгоценным, целомудренным бабам?

Глава 9

Во мраке закрытых глаз мелькали едва заметные тени. Пробуждая от приятного, крепкого сна звенели молодые, приятные уху женские голоса:

— Смотри, смотри, твёрдый…

Снизу меня кто-то пальцем тыкнул в член.

— Да, как камень… ой, ещё и дёргается так…

В член опять тыкнули пальцем, раздался едва слышный женский смех.

— А его кто-то кусал, или сам?

— Сам!

— Да тише ты, не разбуди. Если упадёт, нас отругают…

Шептание кошек с утра пораньше нервировало. Я чувствовал периодическое касание к своему телу их хвостов, длинных, очень колючих кончиков волос. Задрали, дайте поспать…

Что-то влажное, словно я обоссался, ощутилось снизу. Блин, только не это! — С лёгким испугом, боясь опозориться и реально обоссаться, открываю глаза. Кошки от внезапности чуть ли не на стенки попрыгали. Поразлетались в разные стороны, к стенкам вигвама и с наивной детской непричастностью поотворачивались. Их тут не две, даже не три… четыре, пять, шесть, семь… что они все здесь забыли⁈ Ещё и у входа несколько. В музей пришли, блин⁈

— Вижу, ты открыл глаза, жертвенный Каутль. Хорошо, пора вставать, выбирать дев на соитие, тебе предстоит нелёгкий труд. Жизнь, пот и кровь, всё на конце твоего корня, от него зависит, будет ли у твоих дев новое начало. Жить, или быть принесёнными в жертву двум ночным светилам, тебе решать, как нам поступить с безхвостыми! — Говорит женщина-кошка, застывшая на пороге шатра. Её лицо прикрывал платочек, небольшая шкурка с прорезями для глаз, на шее висели бусы с когтями, переплетённые красными перьями. По телу, слегка обвисшей груди и хвосту, на котором проступила седина, я мог определить, что она достаточно возрастная кошка. Хотя внешние данные, как и у всех остальных местных женщин, головокружительные. Сильные руки, подтянутое тело, очень длинный пушистый хвост, всё прямо выглядело шикарно. Единственное, что смущало, костяной пояс и кинжал-коготь, выполненный из кости и куска чёрного железа или камня.

— А можно без жертв и новых начал? Просто покажите, кто в очереди… — Солнце встало и во всю жарило на улице, я видел это по мокрым от пота телам кошек. Мне не хотелось никуда идти, здесь, где мой шатёр, есть тень от пальм, да и внутри от земли кровать не особо греется, температура идеальная, а ноги мои до сих пор гудели. Вчера взял на себя слишком много, кожа на заднице и в паху, там, где была потертость, чувствовалась очень натянутой, резкое движение — и порвётся.

— Неряха, пришёл новый день, а ты ещё не умывался. — Заявила жрица и подала команду рукой. Пара плечистых кошек моего роста с радостью и улыбками прыгнула в мою кровать.

— Стойте, что вы… я сам! — Прихватив меня за подмышки, оторвали от кровати, вытянули на застеленный листьями пол, после чего ещё двое затянули в шатёр чан. Ой, блин, только не говорите, что это… Удар ледяной водой, ключевой, нихрена не солёной, а пресной, той, что текла сквозь джунгли с гор. Вот сучки, я это запомню… В следующий миг мою голову окунули в деревянный тазик, у них был ещё сосуд с водой. Дальше в руках кошек показываются совершенно земные банки с шампунями.

— Экономьте, не разливайте зря! — Трепетно подойдя к шампуням, говорит жрица.

Бабы принялись мыть мою голову, поливать гелем, затем, стянув майку и трусы, натирать оставшееся тело.

— Да пустите вы, я сам! — Бормочу в момент, когда одна из строптивых, явно из личного интереса, прихватила за яйца с такой силой, что чуть судороги не схватили.

— Терпи, самцу положено выглядеть красиво. — Бормотала одна из кошек, тех, что особо рьяно лапала и мылила меня в области ягодиц. Эти озабоченные дуры, эти бабы, сегодня почти все, кто пришёл ко мне, явились с выбритыми лобками и подмышками. Все демонстративно щеголяли перед глазами полностью голыми, светили варениками в то время, как Лёшка младший вместе с моей психикой начинал сходить с ума. Слишком много голых баб, слишком много ухаживаний, сжиманий и разжиманий. Сколько бы я не представлял вокруг себя страшных, волосатых и неебабельных баб, член мой не выдержал, сдался и без приказа превратился в каменную статую!

— Полностью расцвёл! — Завопила одна из кошек, держась за моего друга, как проводница за рычаг стопкрана. — Жрица, жрица, цветок расцвёл раньше срока, полностью расцвёл! — Верещала она.

Уж не знаю, как они тут размножались, как вообще это племя дожило до своих лет, но при виде моего окаменевшего стояка кошки попадали с ног, на коленях начали ко мне сползаться, прижимая к голове уши и не смея поднимать хвосты. Сегодняшняя их реакция совершенно отличалась от той, которую я видел, когда меня пускали по кругу.

Лишь только в шатре поднялся вой, тут же появилась та баба с красным пером в волосах.

— Жрица, что здесь происходит? — Командным голосом сердито спрашивает баба-гром.

— Старший воин, мы обсчитались, я помню ваши слова, когда у вас было соитие, но мы недооценили небесный дар Агтулх Кацепт Каутль! Его цветы поднимаются чаще. Великое сокровище готово!

— Я вижу… — Глядя на мой член, как контртеррорист на бомбу, с какой-то паникой говорит здоровячка. — Быстро ведите сюда дочь старейшины!

— Верховный воин, я запрещаю, — говорит жрица, — есть правила, время не ждёт, племя…

— Я знаю! — Крикнула кошка, — Кому-то придётся подождать. Старшая матерь, её дитя должно зачать как можно скорее, или придёт беда.

Одна из верных старшему воину кошек стрелой вылетела из шатра. Вслед за ней ещё двое. Молча, без слов, они понеслись куда-то, в то время как эта громила вместе с жрицей как-то совсем не эротично повисли надо мной. Никто не трогал меня, даже не дышал, все те молоденькие сексуальные кошечки покинули шатёр, оставив со мной насильницу и шаманку, кстати, обе они всё так же были с длинным мехом в области паха. Уж не знаю, за кем те бегали, кого искали и звали, но к моменту прибытия запыханной кошки, мой член благополучно сжался, как отцвевший цветок сакуры, пал на землю, скрылся в такой же плохо ухоженной тёмной траве… вернее, волосах, но это уже не важно.

— И что дальше?

Жрица с недовольством смотрела на старшего воина, та, в свою очередь, на молодую запыханую кошечку, обладательницу сразу двух чёрных хвостов. Я сначала глазам своим не поверил, но приглядевшись, понял, что это не волосы, не причёска, а реально двигающиеся один противоположно другому хвосты. И пока эта троица недовольно переглядывалась друг с другом, другие кошечки, те простые и очень сексуальные, в прямом смысле этого слова, рыдали, стучали кулаками о землю, кидая обвиняющие взгляды на своего командира.

— Я могу заставить расцвести его силой, — указала когтем на мой член старший воин и тут же получила кулаком по пальцу от жрицы.

— Не смей даже думать о таком в моём присутствии! — Воскликнула жрица, и другие кошки тут же стали на её сторону. — Теперь он наш самец, а значит, ты, как и все, должна подчиняться правилам и порядкам. — Шаман переводит взгляд на двухвостую. — Ты упустила свой шанс и теперь согласно правилам в конце очереди. Возвращайся под крыло своей матери, у вас под боком ведь всегда есть он…

Девчонка склонила голову, не смея противиться, или поворачиваться к жрице спиной, дала заднюю, покинула шатёр и, по-звериному, не как кошка, а как пантера, рыкнула, нанесла удар по пальме, от чего сверху на постройку посыпался мусор из листьев и чешуек коры.

— Какая невоспитанность, — не унималась жрица, — вся в тебе, Старший воин.

— Я исполняла приказ. — Извиняясь, склонив голову перед жрицей и своими воинами, так же пятится назад и покидает шатёр здоровячка.

Что вообще здесь происходит? Почему… стоп, неужели их мужчины могут делать это настолько редко? И… боже, мне нужны ответы. Может, и проблемы никакой нет, просто поговорим и всё.

— Жрица, — обращаюсь я к седохвостой. — Подождите, давайте немного поговорим, и, возможно, я смогу вам помочь…

— Помочь нам может только твоё семя, — с недовольством, отказавшись даже слушать, говорит баба, после чего так же уходит.

— Да я помочь хотел. — Говорю я, но никто не слушает.

Ёлки-палки, да чё они все такие нервные-то!

Так, время для анализа. Когда появилась та самая дочь верховной или старшей матери, она ей чуть не саданула. Видимо, у этих девок и междуусобных расприй хватает. В принципе, а куда без них? Даже в наше время политики иногда ругались с военными, те, в свою очередь, ругались с церковью, или, наоборот, церковь и военные объединялись, шли пиздить чужих политиков в другую страну с крестовым походом. А там встречались интересы двух религий, армий и тех же самых политиков. Ничего нового, так чего я так этому удивился? Может, тому, что бабы, женщины, что рожают детей, такие же, как и мужчины? По идее, ни одна нормальная мать добровольно не пошлёт своего ребёнка на войну, хотя… у нас в мире и таких тоже хватало. Расса, национализм, вера, есть много способов заставить ничего не сделавших друг другу людей ненавидеть ближнего своего. Вот срань… Гляжу на кошек вокруг меня, все без настроения, с перекошенными от недовольства лицами. Да и мне тоже, с утра пораньше настроение дебильными мыслями испортили. Блин, рядом столько баб красивых, а я чего-то боюсь, переживаю, и не стоит, сука, когда такое было⁈ Ужас…

— Мы уже закончили с мытьём? — Спрашиваю у молодой кошечки, что выглядела печальнее остальных.

— Хотите ещё раз? — Спрашивает она.

— А… нет, можно мне проверить своих женщин?

— Кого? — Переспрашивает кошка.

— Самок. Я хочу узнать, как у них дела.

— Вроде никто не умер, — отвечает явно слабенькая на ум зверодевочка, — умрёт — скажу.

— Не-не-не, я лично проверить хочу.

— Цветок завял, ритуал смешения крови испорчен, эх… Да, идёмте, самец, что уж тут… — Шмыгая носом, повесив голову, говорит кошка. В её голосе столько печали, столько боли, словно только что ушёл билет всей её жизни. Чтож, тупая, красивая, хе-хе-хе, если мне не помогает жрица, то почему бы не использовать глупый персонал.

— А почему вы такая грустная? — Впервые в жизни иду на столь дерзкий шаг по отношению к незнакомке. Приобняв её за талию, подтягиваю к себе.

— Ой, мама, а что это вы… это… — Кошка напряглась.

— Извините, нога болит, — такой реакции не ожидал, думал, она обрадуется, вот блин, — можно я на вас обопрусь?

Окружавшие зверушки выпучили глаза, от прошлой обиды не осталось и следа. Их зрачки замелькали блеском, шерсть стала дыбом, а одна даже оскалилась, показав белые зубы клыков.

— Она маленькая, слабая, давайте я стану опорой!

— Нет, я!

— Я самая сильная! — Начали спорить между собой кошки.

— Меня устроите и вы, — видя, как та задергалась, испуганно забегала глазами, вновь спрашиваю: — Погуляете со мной по поселению?

Слабые девочки, как и слабые мальчики. Если бы в моём мире ко мне так вот подкатила баба, тем более молодая, я бы сначала тоже насторожился, но таки согласился, а после, наверняка бы растаял в любой, даже самой минимально проявленной ко мне ласке.

Споры тут же прекратились, у одной из девок от злости в руках хрустнули деревянные ручки таза и тот бахнулся другой кошке на ногу. Визг, шипение, ругань! Те разосрались между собой, а я, спокойненько подталкивая стражницу к выходу, прошу её рассказать всё, что она знает о здешних местах. Раз просто поговорить не получается, будем использовать то, что дал нам бог.

Итак, с горочки и по порядку: Воинственное племя хищниц, охотниц и мясоедок, племя Кетти. Второе по силе в регионе и седьмое по численности. Кошка с гордостью заявляла о семидесяти охотницах и тридцати свирепых бойцах. Ещё были собирательницы, немощные старухи, с ними дети до двух лун и самец, последняя надежда племени Кетти. Старый и слабый, один единственный почти что на две сотни баб. В среднем этот пожилой мужчина в месяц мог поймать птицу счастья (стояк) четырежды в месяц. С нехитрыми подсчётами можно получить 48 половых актов в год, или же 48 попыток кошек забеременеть. То есть, чтобы хоть раз с ним переспать, испытать счастье, простой кошке могло потребоваться СЕМЬ ЛЕТ! Племя вымирало. Вот почему многие из присутствующих при утреннем мытье были настолько огорчены, а некоторые рыдали. Те, что по старше к годам сорока, возможно, имели последний свой в жизни шанс забеременеть, и появление внеочередной соперницы, а с ним и её опоздание… В общем, не сложно понять, как те злились, особенно зная, что даже сделать ничего не могут дочери главы племени. Когда я спросил, куда же девались все остальные мужчины, кошечка просто заплакала. Её слёзы злили остальных сопровождавших нас женщин-воинов, но никто не лез в нашу с ней беседу.

Племя Кетти, как и другие племена по эту сторону Ледяного хребта, были обязаны отдавать своих мужчин сильным и грозным Чав-Чав. Именно Чав-Чав, объединённое племя людо-собак, людо-медведей и самых свирепых воинов-медоедов, контролировало всё по эту сторону хребта, отстреливало и уничтожало чужаков, воинов светлой кожи, таких же, как наши самки-женщины. Со слов кошечки, по ту сторону гор было какое-то могучее государство с огромной армией закованных в сталь воительниц. Лишь холод, вечно покрытых льдом гор, их непроходимость, а также резкий перепад температур при спуске делали вторжение в Тёплый дом (джунгли) невозможным. И тогда я спросил её о кораблях, из дерева, больших, огромных, что могли привести целое войско. Кошка испуганно поглядела на меня, не сдержавшись, не выдержав моего вопроса, в беседу вклинилась другая кошка.

— Откуда ты знаешь о древесных демонах⁈ — Взяв меня за грудки, не считаясь с тем, что я святая корова, вернее Ацент чё-то-там, рявкнула воительница. Долго стоять в такой позе ей не дали. Эта малышка, что сопровождала меня, палкой-копьём хлестанула соплеменницу по лицу. Шерсть её стала дыбом, оттолкнув меня за спину, она стала между нами с криком:

— Не смей с ним так обращаться или я убью тебя!

Обе кошки выпустили из пальцев когти, сжали копья, зашипели, хвосты их, словно щётки, ощетинились, поднялись к небу. Долгого спора не вышло, остальные воительницы также выступили на моей стороне. Для них, внезапно, моя безопасность стала гораздо важнее и перспективнее, чем дружба или узы с этой стражницей. Настолько сильно ценилось в здешних краях семя. Чёрт, не время думать о такой чепухе, нужно показать себя с хорошей стороны, создать видимость, что я не враг!

Встав между двумя бабами, вытягиваю в стороны руки и говорю:

— Хватит, я расскажу всё, что знаю о деревянных демонах, только прошу, не ссорьтесь из-за такого, как я. — Моя фраза, занижающая значимость мужчины, воспринята как… как надо! Воинственно настроенная кошка стыдливо опускает взгляд. В то же время мелкая напирает, грудью, небольшой, уперевшись в мою ладонь, и кричит:

— Ты слишком важен, чтобы так говорить, а она этого не понимает!

— Да всё я понимаю! — Отбросив палку, так же своей грудью, но только побольше, упирается в мою руку вторая.

Вновь перепалка, но только на пониженных. В то же время я, щупая маленькую и упругую вместе с большой и такой мягкой, молочной, слегка подвисаю. Да-а-а-а-а! Вот такими должны быть конфликты — сексуальными и эротичными.

— Прошу, не ссорьтесь, — понимая, что увлекся, убираю руки, скрещиваю их на животе, — вы же Кетти, вы сёстры, вы одной крови, а сейчас грызётесь из-за чужака. Это отвратительно!

— Ты не чужак… — Как-то в полголоса проговорила Ахерон, та, что до этого момента молча за всем следила. — Ты посланник божий, Агтулх Кацепт Каутль. — Конфликт полностью завершился, подобное моё отношение к данному конфликту подкупило аборигенок. Теперь они глядели на меня не как на мясо с желанным «корнем», а как на человека, кого-то чуть ли не родного и близкого.

— Тогда давайте закончим этот спор. — Утвердительно, с позиции неебать какой шишки командным голосом произношу я, и о чудо, кошки встрепенулись. Вытянув спины, выставив грудь, послушно стали по стойке смирно. — Будем меняться информацией: я вам о кораблях, а вы мне о ваших самцах. Сколько у вас их было? (Желая понять, чего ждать и как сильно меня станут домогаться в дальнейшем, спрашиваю я). Перспектива быть заёбанным и высушенным на смерть слишком пугала. Мне просто яйца откусят, если покажу, что могу и два, и три, и даже четыре раза на день. Потому перед тем, как говорить, какой я жесткий «ебака», следовало обезопасить себя, наладить обмен информацией и даже торговлю. К примеру, моё семя, в обмен на улучшение отношений к нашим дамам, или же на какие-то важные вещи, ту же еду! Секс — это, конечно, хорошо, но что если я сейчас начну трахать всех подряд, подхвачу какую-то хрень и через год окочурюсь, что будет с моими соотечественницами? Наверняка, их постигнет страшная участь.

— Торгуют знаниями старейшины, сильнейшие воительницы и жрицы, — внезапно, из-за пальмы послышался голос поднимающейся здоровячки с красным пером в волосах. — И я готова с тобой торговать. В нашем племени было трое мужчин. Старик ещё с нами, зрелый самец украден, младший наследник двуххвостого пламени так же захвачен и взят в заложники вместе с моей дочерью. Я ответила на твой вопрос? Теперь говори и ты. Мне плевать, как и из чего состоят морские демоны, сейчас меня интересует твоё семя. — Встав напротив меня так, что соски её едва ли не упирались мне в рот, здоровячка спрашивает:

— Сколько раз за семь восходов цветёт твой цветок?

— Не знаю. — Отвечаю я.

— Лжёшь, все самцы знают. — Повысила голос Старший воин. Недоверие всплыло и в глазах других баб. Я терял очки соблазнения, ну… как бы сказать, утрачивал позиции и потому должен был сказать что-то понятное и в то же время туманное.

— Это правда, ведь у меня есть божественный дар. Он и дар, и проклятье, которое я всегда скрывал. — Говорю я, и кошки охнули. — Пусть уйдут. — Словно вознося значимость старшего воина, мол, сказать мог только ей, требую я.

Слишком много ушей, кто-то мог заподозрить что я вру.

— Мы не уйдём! — Взяв меня за руку, прорычала мелкая, но взгляд старшего воина тут же сбил с неё спесь. Она испугалась, поджала хвост и вместе с остальными разбрелась по холму.

Кошка напротив напряглась, на лбу её выступило несколько вен, казалось, напряжение настолько велико, что скажи я какую-то ерунду, голову мою вместе с писюном тут же оторвут.

— Я не врал тебе, старший воин, ибо… — Тяну паузу, пытаюсь придумать хоть что-то, но мысли не лезут в голову. Она слишком пристально смотрит, слишком напирает… Ещё и эти груди у лица, блять!

— Ну… — Показала клыки воительница, — что за дар?

— Это… ну… — Всё, пизда, мне пиздец… — Это дар богини любви!

— Хватит уклоняться от ответа, — схватила меня когтистой лапой за плечо кошка, — я спросила, что за дар⁈

— Дар внезапной любви! — Крикнул я, зажмурив глаза. Боже, какая дичь, что за хрень, мне точно сейчас переебут!

Сщурившись и приготовив голову к очередной оплеухе, чувствую, как атмосфера разряжается. Меня не бьют.

— Дар внезапной любви? — Наклонив голову на бок, заинтересовано виляя хвостом, глядит на меня с вопросом зеленоглазая бестия. — Это как? Это случайное благословение богов? Как оно работает? Говори, мне интересно, это много объясняет, пока я верю тебе.

Всё, или пал, или пропал, нужно идти ва-банк, врать, лгать и ещё раз лгать, главное делать это убедительно.

— Этот дар пришёл ко мне в одинадцатилетнем возрасте. Мне приснилась очень красивая женщина, самка. Она что-то говорила, а после я проснулся, и он уже стоял, как камень… и стоял несколько дней и ночей, пока я сам не ослабил его собственными руками.

Кошка охнула, схватилась в ужасе за лицо.

— Какой ужас, он не стоял у тебя до одинадцати, а после ты сам… То есть, спустил первое, святое семя в землю?

— Ну, можно сказать и так… — Отвел я взгляд в сторону. В туалет я его спустил, но какая разница, тут почти всё пиздеж чистой воды.

— Идиот! Это же святотатство, величайший грех! Ты отнял нерождённую святую жизнь! — Схватила меня за плечи кошка, подсказав продолжение для истории.

— Именно! Боги разгневались, отняли у меня право любить.

— О горе-то какое. — В глазах кошки истинный ужас. Я видел, как зрачки её сузились, как зубы сжались. — Но при этом он у тебя цветёт, значит…

— Да, — склонил голову я. — Сила корня по-прежнему со мной, но не я выбираю день, не я выбираю с кем и когда. Всё решают боги.

— Идеально! — Потянув меня к себе, вдавливает мою голову меж своих упругих сисек кошка. — Значит ты мой шанс, нет, наш шанс. Агтулх Кацепт Каутль, я верю тебе, и теперь постоянно буду с тобой.

Блять, мне кажется, что-то пошло не так. От неё держаться подальше нужно.

— А может не надо?

— Надо, Агтулх Кацепт Каутль, надо, — сжав меня ещё сильнее, пустив руки мне под штаны и сжав ягодицы, прикусывает за ухо кошка, — я заставлю тебя вновь познать истинную любовь, вместе с наследной двухвостой кровью, мы непременно поборем проклятье богов!

Глава 10

Рыбалка, такая как она есть, с удочкой, чем-то отдалённо напоминающим леску, поплавком, крючком и дедушкой. Самым счастливым на планете, весёлым, ещё и пьяным. Но это в конце.

День начинался как-то совсем по-ублюдски странно. Я там обманывал, обманывали меня — заговоры, племена… А в середине, где-то после двух часов дня, проснулся он… мой старый, слегка подслеповатый, пухлый герой. Батя, так я прозвал его, прежде чем одна из кошек до него добралась. Кошки уважали старость, наши «несуществующие узы», сначала к нему отнеслись как к дару, с уважением, а после охуели. Далее, с криками завязалась драка, всё приняло страшные обороты. Поклонение приняло крайне пренебрежительное отношение к мужчине, который был старше даже их самого старого самца. Дед, что летел с нами, имел полностью седую бороду, в круг выпавшие на голове волосы и вставную челюсть. В общем, с него труха сыпалась, но при этом, когда он проснулся, удивить смог всех. Явно будучи слегка пришибленным, от собственного пота, жары и повисшей над ним смуглой, ушастой кошки у постели, он подумал, что попал в ад, что какой-то черт повис над ним, желая испить кровь, и саданул ту со всего плеча. Старичок весил добрых за сто килограммов, а с этим — служба в армии и на протяжении жизни физический постоянный труд, придали кулаку нужную энергию. От удара его баба через кожаные стенки шатра вылетела. В лагере поднялся очередной вой, в палатку влетела ещё пара кошек, что так же, кто кубарем, кто с криком вылетели через тот же вход, что и вошли. Дед был страшен в гневе и, сука, не по годам силён; кричал что-то типа «за спецназ» и пиздил баб, словно омоновец, попавший на митинг. Под раздачу его безумия попали и наши девочки; хуярил дед будь здоров, всех и вся без продыху. И так ровно до того момента, пока не показался я.

— Боец, мы в аду⁈

— Батя, спокойнее, это рай! — Глядя в его безумные глаза на дрын, что уже успел окраситься кровью, говорю я. Старику уже оцарапали плечо, да и поколечённые девочки у его толстых, волосатых ног вызывали опасение. Я не ебу, с какой силой он бил, но даже их звериной выносливости не хватило, чтобы его пережить.

— Рай? Мы мертвы?

— Убери палку. Дай я тебе всё расскажу… — подошёл к деду, откинув дрын в сторону, беру со стола сосуд. Подношу стакан с раствором к плечу, хочу тряпочку приложить к разорванному когтями плечу, но тот хватает стакан большой рукой и залпом выпивает.

— Чё за хвосты, какая-то водка слабая, не может это быть раем. — откинув деревянную кружку, тот глядит на меня полными испуга глазами. — Сынок, чё здесь происходит, почему бабы с хвостами, когтями, и глаза звериные⁈ Ей-богу, демоны, сатанизм. Чёрти, повсюду черти.

— Это друзья, это Кетти, а не черти, и не в аду мы, а ещё живы, пока. Но если ты не прекратишь, можем умереть. — Всеми правдами и неправдами успокаиваю деда, откидываю от него всё оружие — палки, всё, чем можно поколечить или нанести урон. Никогда бы не подумал, что буду защищать кошек от дедушки, ебучего божьего одуванчика. Хотя морда теперь у него явно не как у одувачника, а как у скандинавского берсерка. Расцарапанная, красная, озверевшая — блять, он даже меня пугал, не говоря уже о кошках… Хотя боялись его лишь те, что помладше, другие, явившиеся утихомирить буяна, наоборот, глядели на него с улыбкой и с интересом матадора, готового усмирить своего быка.

— Эй, сынок, чёго они лыбятся, нас окружают — это каннибалы какие-то, да? — Внезапно всерьёз вступился за меня как Батя, старик. Руками он убирает меня за спину, поднимает здоровые, в пол моей головы кулаки и говорит: — Малой, сзади дыра в стене, ты беги, а я прикрою.

— Успокойся, всё нормально, они просто удивлены. Бать, ты тоже удивительный, напугал их своей силой; наверное, они пытаются обуздать тебя, они тебя хотят! — Держу того за плечи, пытаюсь успокоить, но дед заводится ещё больше.

— В последний раз меня так хотели в девяносто четвёртом в Грозном. Мне тогда ещё голову отрезать обещали. Не нравится мне это, малой. Беги, говорю тебе, пока не поздно, спасайся, а я прикрою! — Не сдавался старик, и я, едва сдерживая смех, сдался. Всё, хватит, этот старый вояка может натворить слишком много бед.

— Хватит. — Падаю на кровать, держась руками за лицо, прячу улыбку и на прямую говорю как есть. — Мир другой, мы, возможно, реально умерли, и для спасения наших баб желательно, чтобы ты был моим батей, я твой сын и так далее и тому подобное.

У деда слетели клемы, он замер.

— Теперь-то понимаешь, старый, понимаешь, почему нельзя их колечить? — Когда мы вроде как пришли к общему знаменателю, спрашиваю я. По хуй, что вокруг кошки, по хуй, что они подумают — спишу на амнезию, главное, чтобы дед сообразил.

— Да, сынок, понимаю. Бес напал… имя собственного сына забыл… — не сводя взгляда с вооружённых кошек, говорит дед.

— Алексей я, Лёшка твой, вспомнил?

— Вспомнил, сынок, прости старого. — Говорит дед, и кошки, глядя на меня, облегченно вздыхают, убирают оружие, да и дед слегка расслабиться смог. — Ты уж прости своего деда Добрыню, стар я стал, да немощен. Голова совсем слаба…

— Чё? — переспросил я. Добрыня… Серьёзно, это ж не прозвище, а реальное имя? От моей тупости дед недовольно поиграл усами, хмыкнул носом. Ну да, понимаю, сказал тупость — как сын не может знать имя отца, ебать, тефтеля тупоголовая…

— Добрыня, ха-ха, да…

— От поколения пошло, имена отцов и дедов не уважают. Добрыня я, и нет, ни сокращений, ни приувеличений — как свят. отец с матерью назвали, таков и есть! — Топнул ногой озверевший дед, отчего и я, да и кошки чутка раступились. Ебать, чё за аура у этого гнома-переростка, ростом с меня; в весе, конечно, побольше, но, бля, ручищи, взгляд, ебать…

— Бать, ты наверное с Сибири летел?

— С Сибири, матушки! — Оскалился дед и перевёл взгляд на баб, — С сибирской низменности, а посёлок наш и имя не имел. Ну так что, сынок, думаешь, можно этим бабам доверять, или прорываться будем?

Ох, бля, дед, знал бы ты, сколько их там за шатром с копьями и луками, не стал бы спрашивать такую очевидную херню.

— Опусти кулаки, — успокаиваю того я. — А вы, дайте нам поговорить.

Ту часть кошек, которым личико дед уже успели подпортить, уговаривать не пришлось. А вот других, более сильных, разыгравшихся, отвадить простыми словами не удалось.

— Прочь! — Пришлось кричать, спасибо Ахерон. Реагируя на мой крик моментально, она лёгко выпровадила девок. Всё же моё слово тут по-прежнему значило слишком мало.

Около трёх часов мы с дедом просидели в шатре. Я, со стороны, с роли его сына, говорил о том, что случилось: о самолёте, о крушении, о… плене. Он, в свою очередь, уловив мой посыл, спрашивал о врагах, оружии, окружении, местности. Этот дед, он реально был не так прост, киборг-убийца из рядов старого-недоброго собора, что в юности иногда занимался очень плохими делами. К общему знаменателю мы пришли где-то на часу втором разговора; к третьему я ему уже рассказывал о количестве палок, что можно кинуть, и дед взгрустнул. Он был в большей печали, радовался за меня и реально грустил из-за того, в каком возрасте попал на этот остров.

— Не бзди, малой, я тебя не брошу. Дай бог, встанет, и выручу так, что они у меня ходить не смогут! — Говорил он, кляня законы Таиланда, по которым ему не дали провести с собой виагру. В рассказах своих, дедуля в азиатскую страну ехал именно за наслаждением. С учётом того, что ему восемь десятков лет, звучало это очень крипово. Однако, как сказал Добрыня: «Умереть со шлюхой на стоящем члене — моя мечта!» Так кто я такой, чтобы осуждать его мечты.

Под конец всего этого конфликта, несколько кошек согласились сопроводить нас на пляж. Попытку нашу уединиться, поговорить с глазу на глаз за удочкой и алкоголем, так же частично обрезали. Пока дед собирал удочки из говна и палок, пока собирал прибрежных ползучих гадов на наживку, хвостатые собрали и связали нам плот, а после, держась за его лапами, вчетвером отбуксировали в море. На глубину, где могли ногами удерживаться за дно. Добрыня сидел, кидал свою удочку, ржал и пил что-то из оставшегося алкоголя. Я же, в свою очередь, просто ахуевал от того, как он и кошки просто приняли данный запрос, как спокойно и терпеливо они ждали, когда он наловится, напьётся, напиздится.

— А в Тайланде мне непременно пришлось бы платить за такое деньги. — Между делом, когда я наконец-то согласился пригубить что-то непонятное, крепкое, синего цвета, говорит дед. — Еблом не щёлкай, малой, у тебя клюёт, клюёт же!

Я дернул удочку, и что-то оказало сопротивление. Впервые я был на рыбалке, реальной. Сначала испуг, а затем азарт стали одолевать. Вставив удило между ног, пытаюсь ухватить за шнурок.

— Дурак! — Вскрикнул дед, и рыба вырвала из рук моих палку, а шнур порезал пальцы. Не будь рядом кошек, ушла бы и снасть, и палка, и рыба, да только одна из ловких когтистых лап, за конец хватает дрын. Возвращает на бревенчатый пол.

Руки мои в крови…

— Боритесь, Агтулх Кацепт Каутль! Ваша добыча почти что в ваших лапах! — Явно сопротивляясь давлению рыбы, что тянула наш плот вглубь моря, кряхтит кошка. Окровавленными руками я взял удочку, Я боролся, тянул вверх, подтягивал веревку, даже на руку намотал, хотя дед говорил так не делать. В итоге здоровенная хуйня, больше кролика, почти что размером с кабана, начала виться у берега, и кошки, чутка подиспугавшись, стали толкать плот на мелководье.

Дальше на помощь пришёл земной отряд кошек. С копьями, осторожно окружив, закинув рыбине за спину сети, они стали безжалостно затыкивать её копьями, падая в воду, цепляясь за землю, плот, всё, что можно, не давая той свалить обратно в море. Как итог — не тунец, но что-то килограммов на сорок и размером в пол меня должно было попасть на наш обеденный стол.

В общем и целом, с даром кошек, помощью деда, с рыбалкой, после очередным допросом, но уже не меня, а Добрыни, день оставил о себе очень положительные эмоции. Старик реально улыбался, был счастлив, и даже более, когда очередной допрос кошек закончился, и мы вернулись к берегу. На рыбалке откровенно сказал:

— Я и вправду в раю… — Мда, у всех свои понимания рая. Как-то отвечать на это не стал. Дед, к его большому сожалению, из-за учёта своего возраста особого внимания у кошек не вызвал. Из всех прелестей к нему приставили жрицу, молодую, не ту, что была сегодня у меня. Это говорило о наличии в поселении какой-то секты — иерархии святош, что выше простых кошек и ниже основной власти, именно такими были жрицы. Частично, кое-как, намёками, я уже рассказал деду о своей «случайной силе» и о том, как тут реагируют на мужчин и их эрекцию. Также рассказал о местных мужчинах и наших женщинах. Добрыня от такого отношения пребывал, мягко говоря, не в восторге. Но взяв во внимание желание местных, пообещал ценой собственной жизни защищать наших. Он вел себя как настоящий попаданческий герой: силач и вообще максимально здравомыслящий мужчина, в отличие от меня. С его харизмой, смелостью и опытом прожитых лет мне, такому человеку, не составить конкуренцию… Держась на отдалении, я чувствовал досаду и облегчение одновременно. Всегда есть кто-то лучше тебя.

Тот же день, где-то в центре джунглей.

На границе двух племён, между Кетти и Чав-Чав, пограничная группа наткнулась на нечто из ряда вон выходящее. Увиденное повергло всех в ужас, страх охватил самок, что до сего дня числились в отряде «Бесстрашных». На спуске, в низине холма, что мог преодолеть и ребенок, повисло странное существо. Имело оно необычные одежды, сравнимые с теми что волны прибивали к их пляжу. Также существо это было местами лысое, не имело хвоста — ни длинного, ни короткого. К тому же, уши его также виднелись голыми, больными, без меха.

— Нужно раздеть. — Говорит Второй воин племени Чав-Чав, глядя на пришельца.

— Опасно, может оно больно, погляди, факт линьки на лицо! — Говорит Третий воин. — Оставим эту костлявую мерзость, тут всё и так понятно. Бежала от преследователей, ослабела, споткнулась и полетела кубарем с холма, после чего напоролась на обломки старого пня. Ужасная и глупая смерть столь худого и слабого существа вполне достойна.

— Мне кажется, это самец. — Заставив всех самок охнуть, заявляет Второй воин племени Чав-Чав.

Подобное заявление влекло за собой обязанность проверить, а значит, после уйти в зону отчуждения и при случае болезни покинуть поселение. Второй воин, вислоухая Чав-Гав, самка, что лишь единожды проигрывала в личных дуэльях, была готова пойти на такой риск.

Третий воин с уважением поднимает голову, глядит в красные глаза своего командира. Чав-Гав, как всегда, выглядела величественно сильной, полной уверенности в своём теле и словах. Её большой грудью можно было вскормить целый выводок щенков, а молодое чрево было готово рождать хоть каждый год. И при этом во всём, она, как верная племени Чав-Чав, рвалась узнать тайну неизведанного трупа.

— Второй воин, я против, давай лучше я. — Отодвинув кандидатуру командира, говорит более молодая и менее опытная самка, получая в ответ лишь насмешку.

— Ты насморка от сыпи не отличишь. Сгинь с глаз моих. — Говорит Второй воин, явно насмехаясь над третьей. — Если здесь эпидемия, то встречать её должна старшая, готовая к смерти.

— Не дури! — Воскликнула молодая из племени.

— Стисни зубы и умолкни. — Клацнув зубами, со злостью заявляет Второй воин. — Ты скоро ощенишься, а мою молодость уже обсуждают боги. Я проверю тело, скажу, что увижу, а ты уведи охотниц.

Оспаривать смелость второго воина никто не посмел. Решимость с которой она шла на свою жертву, на возможную смерть, заслуживала высшего уважения воина. Поэтому смелые и храбрые Чав-Чав, даже те, кто происходили в отряде из племени Медведей, не посмели противиться, дали своему командиру свершить предначертанное.

Чав-Ган скидывает со спины колчан, в котором держала стрелы, разматывает его и рвёт сильными когтями на лоскуты. Один идёт на лицо, дабы вместе с воздухом проклятые, лопнувшие миазмы не проникли в её ноздри и рот. Потом остатки кожи рвёт на куски, коими собиралась коснуться мёртвого, посиневшего тела. Вокруг вились опасные насекомые, на шее трупа повисли змеи, а из глаз вываливались белые личинки мух. Покойник уже давно томился на солнце, и от того выглядел ещё более гнетущим и опасным. К нему Чав-Ган подходила максимально осторожно, полушагом, оглядывая почву, ветви, как ломанные, так и те кусты, что на вид не тронуты. Сердце её бешено колотилось; ей сразу показалось, что покойник — это тот, кто не должен был быть убит, кто… в последнюю очередь должен был встретить смерть здесь. В теле убитого она видела самца, и чем ближе приближалась, тем сильнее её охватывал ужас, паника и понимание того, что пред нею и вправду самец. Убийство самцов — величайший грех; ни один из существующих по обе стороны хребта законов не допускал подобного, и, вне зависимости от вида, рода, всегда грозил одно: смерть. Самцы нужны по обе стороны гор, морей — куда ни плюнь, без них жизнь погаснет, и тут такое…

Гнев охватил Чав-Ган, но пока она не стянула с того штаны, пока не увидела корень, уважаемый воин не имел права говорить о величайшем грехе. Изучив тело, отсутствие меха, хвоста или же его «короткость» в виду вмешательства насекомых и животных, Чав-Ган начинает оглядывать голову, короткостреженный, лысые пальцы, стопы. Всё странное, всё неместное, и ещё одежда на ногах — синяя, плотная, с трудом режется даже черным когтем. Сначала Чав-Ган думала, что это очередная иноземная разведчица, прибывшая на деревянном морском демоне, но когда срезала кожную тканевую броню, затем лёгкое, провонявшее исподне, охнула, ужаснулась и упала на землю.

— Что там, Второй воин, что вы видите? Скажите, скажите прежде чем неведомая беда сомкнёт ваши уста! — В ужасе кричит Третий воин, верная Чав-Ган девушка, что лишь за свои старания, будучи дочерью второй воительницы, стала её заместителем.

— Это самец! — Завопила в ужасе Второй воин. — Тревога, на границе земель убили самца!

Глава 11

С восходом солнца начинался третий день в нашей колонии-поселении мягкого режима. Сегодня мы с дедом запланировали много всего: от улучшения быта наших женщин до массового производства рыболовных снастей, улучшения инструментов, необходимых в повседневности, и даже поиска участка под огород. Добрыня — я недооценивал этого деда, его выносливость и то невероятное желание работать, которым он обладал. Никто из нас — ни спортсменки, ни офисные работницы, ни я — не могли похвастаться таким ярким блеском в глазах, этой нечеловеческой жадностью к труду и обустройству быта, которыми обладал Батя.

Разделать рыбу куском фюзеляжа от самолёта? Не проблема. Соорудить для девочек безопасную рыбацкую удочку, построить пирс? Раз плюнуть. Ещё до обеда он стал для меня настоящим богом, а для местных кошек — бедой, неконтролируемой и опасной. Вся опасность заключалась в том, что Добрыня считался сильнейшим в нашем поселении. Без шуток, этот дед с лёгкостью мог заткнуть за пояс меня, положить полдюжины баб, и, честно говоря, не факт, что даже толпой мы его побороли бы. Единственное, чего ему не хватало, это выносливости. Всё же сверхчеловеку было много лет, поэтому тут и отдышка, и редкие, почти незаметные жалобы на колени, поясницу, локти. Дед сжимал зубы всякий раз, как наклонялся, копался в земле. Я видел, как ему больно, но он и слова о своих проблемах не сказал, ни разу не пожаловался, настолько гордым и сильным человеком был наш сибиряк.

Отдав кошкам половину вчерашней пойманной рыбы, мы выменяли её на веревки. Из веревок и листьев пальм вили пол, точнее настил, которым собирались улучшить жилище девочек-волейболисток. Хоть те и хотели помочь, быть полезными, но их не подпускали к нам. Кошки ревниво держали их подальше, лишь изредка, «неся волю племени», допуская к нам Марию.

— Бать, слушай, а ты где служил-то, откуда столько всего умеешь, знаешь… — Кладя в сторону очередной плетеный квадратик, попытался невзначай разведать обстановку.

— Поживи моё, — прокряхтел дед, — а так, ГРУ, и не распрашивай, вообще ничего не говори про службу, не надо тебе этого знать.

— Извини. — Понимая, что мог ляпнуть лишнего, сунув нос куда не надо, тут же заткнулся. Меня всегда такие дядьки слегка пугали. Не скажу, что я из трусов, или, постоять за себя не могу. Просто, если я сделан из теста, он — отлит из чего-то очень и очень крепкого. В общем, разные мы, поэтому и как наладить контакт, не знал.

— Не извиняйся, — пробубнел дед. — Ты ж ничего не сделал.

— Изв… — блять, — хорошо.

— Мягкий ты, видно сразу, не служил. Косец?

— Не-а, — качнул головой и не соврал. Сразу после школы, вместе со всеми в военкомате стоял. Ни разу, даже не на секунду, откосить не помышлял. А всё равно не взяли. — Астма.

— Ой бля. — Выругавшись, тот на меня поглядел: — А сейчас-то как, нормально? Баллоны есть?

— Да нормально, — пожал плечами. Последний приступ у меня этак в году… года два назад был. Да и то, кажется, на фоне испуга. — А баллон в сумке был, а сумка в самолёте, а самолёт вон там, — указал взглядом на необъятную синеву, — в море.

— Беда… — протянул дед, — ну ничего, найдём тебе баллон. Главное — болт на подобное не класть. Раз врачи сказали, значит надо делать. — Дед с трудом поднимается с песка, отряхнув руки, двигается к кошкам.

— Добрынь, да мне они и не надо…

— Работай, малой, тебе полезно. А я пойду шкур за хвосты тягать, пусть ищут, им же лучше будет. — Как танк, вбив себе что-то в голову, говорит дед. Он странный, жёсткий, но крутой.

Когда веревка закончилась, привлекаю молодых кошек к труду, прошу о помощи. С нашего появления здесь у пляжа стало много маленьких, любопытных детей всех возрастов. Старшие постоянно гоняли их, отвешивали подзатыльники, пинки под хвосты, а те, шипя, только раззадоривались, начиная дразнить и провоцировать своих воительниц. Сёстры и матери, бабушки и внучки — тут хрен разберешь, кто кого родил и кому приходится. Все слишком похожи, очень молоды и благодаря образу жизни спортивны. Бог красоты явно благословил это место, а может, даже и поселился здесь на постоянной основе.

— Не трогай, это наш мяч! — Внезапный возглас кого-то из моих девочек отвлёк от возвышенных мыслей. Обернувшись, вижу Катю, пытающуюся отобрать у детей волейбольный мячик. Дура, чем она думала, доставая его на глазах у этих животных? Ясно же было сразу — отберут.

— Ва-а-а-й… а ты забери! — провоцируя её, припала к земле на три конечности одна из мелких хвостатых. Проворная, быстрая, она чувствовала себя на песке как рыба в воде. В то время как высокая Катя даже ухватить её за хвост или волосы не могла. Мелкая кошка с огнём в глазах подбрасывала перед Катей мяч, кидала его, предлагая соревнования на песке в скорости, а потом, будто играя, делала вид, что уступает в скорости, настигая и забирая мяч в последний момент. Когда я решился вмешаться, было поздно. Катя коленями улетела в песок, разодрала ноги, заплакала. Идиотки, а только-только всё вроде стало налаживаться…

Молодые кошки бегали вокруг неё, смеялись, в то время как наши девочки, чувствуя свою слабость, просто окружили Катю, пытаясь её утешить. Здесь вновь встретились два мира: «животные» не могли понять, как «сильная самка» может плакать, а с другой стороны, наши девки не понимали, «как можно быть настолько жестокими даже после победы». Очередная проблема, в очередной раз лишь после моего вмешательства всё удается урегулировать словами. Молодые кошки сами, добровольно, без пререканий отдали мне мяч, как только узнали, что он нужен самцу.

— Не отдавай его этим слабачкам, иначе я и дальше буду его отбирать, заставлять тебя просить снова и снова! — Скалясь в тридцать два, гордо заявила девчонка лет двенадцати. Да, если и дальше так пойдёт, и вправду, мяч вновь заберут, а потом, играясь с ним в джунглях, где-то пробьют. Его и так рано или поздно уничтожат, но хотелось бы отсрочить этот момент. Хотя бы до тех пор, пока спортсменки хоть немного не акклиматизируются. Кажется, мне опять придется врать.

— Ты знаешь, что это такое? — Спросил я у малой кошки.

— Бесхвостые кричали «мяч». — Говорит малая.

— Это не просто мяч, — присев на колено, глядя той в глаза, тихонько рукой подзываю, прошу подставить ухо и шепчу, — это спорт-инвентарь!

Стражницы вокруг напряглись, малая ничего не поняла, хлопая глазами застыла как вкопанная. Мой тон и интонация вызвали запоздалую волну беспокойства. Взрослые вокруг и её подруги выглядели взволнованными, а она — растерянной, даже не понимала, как на это реагировать, но в итоге произнесла:

— Не может быть…

Собрав на себе внимание всех подруг и взрослых, ощущая некое таинство после произнесённых мной слов, она хочет выглядеть умной. Поддакивая, она неосознанно начинает мне подыгрывать.

Меня чуть не порвало. Подбородком уперевшись в грудь, киваю, прячу улыбку как могу.

— Именно так. Этим предметом можно измерять ловкость, скорость и, самое главное, отслеживать потенциал твоего роста. В тренировках с ним отрабатываются реакция, восприятие окружения, направление атаки и самое главное, скорость реакции тела. Мяч — очень редкая, дорогая и полезная штука!

— Ваа-а-а-а-а-ау! — Выпучив зелёные глаза, в один голос протянули молодые кошки. А одна из волейболисток, вместо того чтобы поддержать, закатила глаза и шлёпнула себя по лицу ладонью. И чего этой сучке, не нравится⁈ Я тут вообще-то им соперников для тренировки воспитать пытаюсь.

— Да, потому-то он мне тоже сразу приглянулся. — Вышла вперёд Ахерон. — И как, как эта круглая, мягкая и очень интересная штука может измерить силу? Расскажи. — Не выдержав, отодвинув малышню на задний план, с любопытством глядит на жёлто-сине-белый мячик воительница. — Может мне стоит забрать его, отнести старейшине?

— Не поможет. — Пожал плечами я, — вы не понимаете принципа, и не поймете, а значит, без помощи наших женщин эта штука не больше, чем кусок кожи и ниток.

— Ваши самки слабее наших малышей… — Смеётся Ахерон.

— Они упали с неба и растеряли свои уровни. — Возразил я. — Вот ты, какого уровня и как часто их повышаешь?

Кошка задумалась. Ей не хотелось говорить, но всё же она призналась:

— Я семидесятого, и… и последние два года не часто. — Хоть она говорила это со смущением, но дети были в восторге.

— Ха, всего лишь семидесятый, — усмехнулся я, — а наша Мария, упав с небес, с ранами, усталостью, подняла за несколько дней аж Шесть уровней!

Мелкие дети охнули ещё раз, Ахерон скривилась, как-то по недоброму поглядела на работавшую в удалении Марию. Чёрт, это опасно.

— Не переживай, она наш целитель, так что не сможет причинить вреда, даже если бы и хотела. — Пытаюсь успокоить её, но Ахерон даже глазом в мою сторону не повела.

— Это я пока заберу. — Вырвав из детских ручек мячик, рыкнула воительница, — а ты, Агтулх Кацепт Каутль, не смей смеяться с меня, плети дальше… что ты там плёл. Нужно поговорить со старшим воином об этой штуке.

Подняв лапки к верху, отпускаю воительницу. Используя момент, обращаюсь к Кате и девочкам с просьбой досконально расписать на листке бумаги правила, а затем, вечером, с Марией передать мне. «Вы ещё поиграете в волейбол, девчонки» — кинул я им напоследок, и некоторые из них тут же уловили мой посыл, ответили улыбками. Да, в чистой схватке, в ненужном бою, им никогда и никак не превзойти амазонок, этих женщин с животными инстинктами и такой же силой. Здесь и сейчас мы на их поле боя, в их условиях, и, так как я не видел у кошек других развлечений кроме как заёбывать друг друга, появление игры наподобие волейбола может очень сильно улучшить досуг, да и, в общем, быт. Они думают только о ебле, еде и своей силе. Попробуем добавить к этим трём столбам маленький такой, развлекательный, декоративный столбик.

Добрыня задерживался, то ли я упустил его, то ли дед внезапно вспомнил юность и решил сделать кошкам хорошо, непонятно. Да и отвлекать старика, честно говоря, не хотелось. Такое дело требует солидарности и времени. Пообедав без бати, на пляже, решил принять участие в детской пародии игры, где толпа мелких девочек просила покидать им палу, в хорошем смысле этого слова. Данная игра пришла к ним от Чав-Чав, где за то, что самая быстрая и сильная принесёт самцу палку, следовало благодарить комплиментом или же поглаживанием головы. С полчаса поигравшись с детишками, пиная камень под ногами, возвращаюсь к работе, а именно, креплению кусков оторвавшихся от самолёта железяк к палкам, прутикам и прочим. Добрыня обещал показать мне мастер-класс по изготовлению оружия из ничего, но так как его рядом не было, пришлось взяться за это самому. Эх, два часа в пустую, естественно, у меня ничего толкового не вышло. Самой лучшей поделкой стал нож из куска железа, обмотанный сначала верёвкой, потом кожей, а потом опять верёвкой. И это был даже не нож, а скорее заточка, которую по окончанию изготовления у меня отняли.

Ну, не хуй взять с того, с кого не хуй взять. Тупой, слабый, опять тупой, ещё и курьер. Мой максимум это… не знаю, тёрку изобрести или детские качели, привязанные к дереву. В лучшем случае, могу сделать самокат, но даже под угрозой смерти не стану. Ибо ненавижу этих долбанных самокатчиков всеми фибрами души. Сама техника шикарна, но вот люди, самоубийцы хуевы, вообще по сторонам не смотрят. Хотя часть из них всё же нормальная, эх… Чё это я на райском острове и о работе думаю. Может позаёбывать кого, пока дед не пришёл? Взглядом обвёл огромное множество кандидаток. Бери хоть сейчас, прям любую, сгибай — доставай, а там… О, а может следует обработать Ахерон? Сделав её приближённой, подстелив под себя, смогу… Ничего не смогу. Она полностью подчинена той гром-бабе с красным пером в волосах. Женщину-шаманку, чьего лица я не видел, вообще опасно пробовать охомутать, ведь нет никого опаснее религиозных фанатиков. Тогда кто остаётся? Та двухвостая малышка, дочь их вождя или вождицы, кажется её звали верховной матерью. Стоит взяться за неё, однако, если учесть её статусность, велик шанс, что меня просто поматросят, получат необходимое и бросят. Тогда нужен кто-то простой, слабовольный, легко поддающийся дрессировке, та же мелкая кошка, которой я сегодня не вижу рядом. Стоит использовать её затюканность, влюбить в себя, вытянуть всю доступную простому рабочему классу информацию, а после, узнав их мелкие секретики, браться за других. Так, по пирамиде, начав с малого, рано или поздно подготовленный я доберусь до их будущей лидерши, молодой двуххвостой, а после поставлю её на колени «внезапным» стояком. Главное до этого момента понять как, куда и как часто сувать. Как правильно доставлять девушке удовольствие, чтобы та не просто кайфовала, а потом захотела ещё и ещё. Сук… ну и задачку я для себя выбрал, кажется, совсем не по моему уровню. Вот Добрыня, он наверняка бы справился, кстати, о нём… Краем глаза замечаю его, вижу как дед, прихватив кошку за руку, через бедро, в броске стремится познакомить женское тело с песком.

Чё ты, блять, творишь⁈ У меня паника, шок, сидя на своём холме, тут же подорвался с места. Просочившись сквозь двух зазевавших от увиденного конвоиров, под крики спохватившихся и отстающих, кинулся в низ по склону. Зачем, сука, дед, зачем ты это сделал⁈

Баба, пустив слюни, быстро отошла от удара, оторвала голову от белого песка, кинув на деда недовольный взгляд. Кошка дернулась, но поздно. Старик насел сверху, плюхнулся своим задом чуть ниже её сисек и занёс могучий кулак. Пиздец, если ударит, если таким втащит ей, то может и нос в череп вдавить.

— Не надо! — Кричу я, спотыкаясь, кувыркнувшись, башкой вдарившись о какой-то корень и тут же, с земли подскочив на ноги, вновь кричу. — Не бей!

С песка, запыханными, на меня глядят два красных лица. Кошка, чьи руки прижаты к телу, под пухлым туловищем деда. И сам Добрыня, опустивший кулаки. Они оба скалятся, девки вокруг в ахуе, кошки в ахуе, а я, у меня опять течёт кровь, но только с локтя. Сука, да чё здесь происходит?

— Малой, я победил! — Поднял руку дед, встаёт с бабы.

— Он и вправду победил. — Усмехаясь, подтверждает кошка.

— А значит мы пойдём искать твои баллоны. — Поднимается с колен дед, после чего протягивает руку кошке. Та скривилась, всего на секундочку, а после, рассмеявшись, приняла руку помощи и поднялась.

— Будь я проклята, меня и вправду уложил на лопатки старый самец.

Короче, это был бой за право отправиться искать лекарство, мою сумку и другие вещи. Естественно, меня никто на эту задачу не отпустит, да и деда тоже обманули. Эта кошка, она просто искала повода помериться силой с гордливым стариком, хотела поставить его на место и по итогу оказалась под ним. У них в возрасте разница лет этак шестьдесят пять, но, ГРУшник её в борьбе скрутил, и даже тогда, уже при мне, да и при всех, она попросила реванша, их поединок не продлился и двух минут. Добрыня мог её гнуть, мять, да и ебать-то в принципе в любой удобной позе. Проиграл лишь в четвертой схватке, когда внезапно у него, от резкого движения, защемило спину. Только тогда, забравшись за спину и приставив когти к горлу, кошка успокоилась и даже извинилась, принявшись натирать деду спину какой-то местной мазью. В общем и целом ничего не изменилось, кроме количества стражи вокруг Добрыни.

Целый отряд из десяти самок, отправился на пляж искать любые возможные вещи, упавшие на землю с небесной птицей.

Мда, и к чему был этот цирк? Они просто подрались и довольны! Никогда не понимал таких людей, как вообще насилие может приносить хоть какую-то радость. Весь день с батей мы делали инструменты, потом полвечера выбирали место для будущих грядок. И в конце меня опять заставили пить. Сначала за спецназ, потом за ВДВ, затем… уже в принципе было пофиг. Он накачал меня, напоил, потом, всю ночь, до того, как я отключился, рассказывал о том, о чём не хотел говорить трезвым. Странные они, эти военные. Наверное, ещё даже больше странные чем эти вечно голодные до мужчин и в то же время крайне сдержанные кошки.

Глава 12

Лишь полное отсутствие алкоголя сдержало старика от продолжения попойки. Вчера, вернее, этой ночью он пил, щупал, трогал всё, что только мог и позволяли. Любая другая баба в нашем мире, возможно, откусила бы ему руки по локоть или разбила бы об голову что-то тяжёлое, но не кошки. Как же им это нравилось! Как же они тянулись к нему, лащились, каждый палец старому херу за внимание облизывали, и не только палец. В общем и целом, очнувшись с утра, я ещё около получаса извращённо скалился, глядел в потолок и радовался. Да, хоть мы и попали в полную задницу — самолёт разбился, дома остались сёстры… но я радовался. В общем и целом, для возвращения я не мог сделать ровным счётом ничего. Мне не требовалось вставать на работу затемно, не было счетов за квартиру, коммуналку; даже готовить по факту незачем. Валяясь в кровати, понимая, что любую местную красавицу можно поставить раком по щелчку пальцев, впервые в жизни я ощущал себя арабским шейхом или его золотым чадом. Чувство невероятное, да только чужое мне.

Бесспорно, в ситуации, в которой я оказался, можно на всё забить, прожить жизнь так, как мечтают множество мужчин. Я бы очень хотел опустить руки, забыть о прошлой жизни, начав в этом месте новую. Вот только есть дом, есть две сестрички, хоть и умные, но в то же время совсем глупые. Одна в меде, будущий стоматолог, другая вот-вот школу закончит и тоже учиться пойдёт. Батьку своего я никогда не знал, мать вылечить, поднять с постельной койки — я тоже в своё время не смог. Вот и пожинал плоды, вспоминая счастливые дни, когда был свободен, играл в компьютер, бесился с мечом во дворе с пацанами… Об этом оставалось только вспоминать и думать, как сделать жизнь младших сестер чуточку лучше, чем ту, которую получил я. «Вставай, Лёшка, вставай…» — пытался замотивировать себя я. — «Нас ждут великие дела…»

С утра, умывшись по требованию кошек, полив и удобрив неизвестный кустик, что рос неподалёку от моего шатра, мы с дедом взялись за работу. Как оказалось, не такую уж величественную, но действительно очень важную. Общественные туалеты или хоть что-то отдалённо напоминающее их. Именно с такой просьбой обратилась одна из «дочек» к Добрыне. В отличие от меня, батя являлся человеком компанейским. Постоянно чего-то добивался, с кем-то о чём-то говорил, что-то делал, а если не мог — обдумывал, как сделать. Человек с огромным опытом, с лёгкостью располагал к себе окружающих и, поглядывая на меня, слегка с издевкой говорил: «Я сделаю из тебя мужика». Мне подобные колкости не особенно нравились, но сам человек, то, как он приподносил информацию, объяснял, что надо и как это сделать, подкупало. Батя — он и в арфике батя. Будь у меня под боком такой, эх… а впрочем, не важно. Историю не перепишешь, и жизнь заново не проживешь. Следует пользоваться тем, что приготовила злодейка судьба.

Позвав «Святую Марию», узнав мнения девочек и их просьбы, от идеи общественного туалета пришлось отказаться. Они хотели что-то нереальное, чуть ли не с биде, и, поставь мне такие требования, я бы, наверное, на хрен послал. Я, то, наверное, а дед напрямую вдруг взял и послал.

— Нихера не выйдет, у меня ни досок, ни гвоздей нету, — уже что-то явно придумав, Добрыня косится на кошек, — да и веревки мало, зверятки психуют, просто так давать не хотят, а меня здоровье подводит, не могу их нужды удовлетворить.

— А Лёша? — спрашивает стюардесса.

— Лёша наш единственный козырь, — откидывает мою кандидатуру дед. — Нельзя разбазаривать. Короче говоря, дочка, я понял, чего вы хотите, сделаю что смогу, а ты своим писюхам шепни, — дед сближается, на ушко произносит, — Лёха, в семь дней только три-четыре раза может, не больше, поняла?

Мария скраснела.

— Поняла, а почему? Это болезнь или так надо?

У деда глаз нервно дернулся, а у меня кольнуло сердце.

— Так надо, — ответил дед, а после, как и я оценив степень разочарования Марии, добавил для меня: — прости, солдат.

Наши туалеты выглядели как несколько вырытых в ряд ямок, две поваленные параллельно друг другу пальмы и палки, коими выложена «седалищная» поверхность. Несущая конструкция состояла из четырёх высоких, максимально ровных, толстых палок, что мы вместе с гнездом почти случайно украли у каких-то птиц. Перегородки составлены из плотно сложенных пальмовых листьев, а потолок — небо голубое. Вся эта конструкция максимально быстро и просто разбиралась и собиралась, потому, когда настанет день извлекать содержащееся снизу, мы чуть поиграем в «лего», и за пару минут освободив пространство, уже с лопатами или их деревянными аналогами будем в прямом смысле «рыться в дерьме». Можно было заморочиться, придумать какой-то аналог бочки, да только дед сказал «нет». Бабы хотели, чтобы туалеты находились как можно дальше друг от друга, чтобы их «дела» никого не смущали. Стало быть, под каждый туалет требовалось по сосуду, что в наших условиях требование неисполнимое. Да и кошки под дерьмо свою тару явно не отдадут. Они вон вообще без проблем свои дела в джунглях делали, и ближайшим листом подтирались.

К вечеру, закончив с «тубзиками», с грустным батькой из-за того, что алкашка кончилась, мы вместе с кошками-стражницами сидели на берегу, жарили рыбу, глядели на то, как спортсменки учат кошек по младше игре в волейбол. Мячик отдали, с ним, с радостью сбагрили детей, ну а те в свою очередь, с реальным интересом подошли к предложенной нами авантюре. Лишь поначалу, когда странный агрегат летел в их сторону, мамки-самки слегка переживали за своих чад. А после, ближе к ночи, когда дети в край утомились, взрослые женщины сами с радостью попробовали игру с мячом. Одна из мамочек так загорелась новой «игрушкой», что пообещала попытаться сделать нечто подобное. Как и из чего — история умалчивает, но девочки-волейболистки были рады. Ведь сегодня им наконец-то удалось стать не просто послушным скотом, приданным к мужчинам, а личностями, учителями. Именно с игрой отношение между двумя мирами стали налаживаться. Именно в игре, в обучении ей, мои девочки имели возможность хоть на мгновение вернуться в свой мир, а местные, с новыми знаниями, погрузиться в другой, доселе неведомый. Из проблем с волейболом оставалась только сетка. Полноценную нам никто не дал, ибо она нужна на рыбалке. Потому довольствовались только шнурком из лоскутов от рваных шмоток, связанных узлами в одну длинную веревку.

«Жизнь бьёт ключом!» — хотелось мне сказать, и я бы сказал, но тут в шатёр мой, перед тем как я собирался ложиться спать, зашла баба «красное перо», или же старший воин племени. Без разъяснений, без предупреждений, с полными гнева и в то же время паники глазами она с порога говорит:

— Так значит, ещё один самец и вправду был? Крыс, о котором ты говорил!

Значит, нашли, слава богу. На сердце отлегло. Её визит означал, что парнем и вправду занимались, искали. Боже, как я рад.

— Конечно был, я же вам сто раз говорил. И не крыс он, а Максим. Где он? Вы его привели?

— Мертв, — ошарашив меня с ходу, выдала кошка.

Земля ушла из-под ног, упав на кровать, пытаясь осмыслить, то ли услышал, максимально напрягаю мозги. Какого хрена он мертв, почему? Неужели кто-то из местных, или хищники?

— Как? — спросил я. — Как такое могло произойти?

— Не знаю, — видя мои эмоции, почему-то успокоилась воительница. — О трупе на собрании племён сказали Чав-Чав.

Это то племя собак? Они ведь не могли его убить? Конечно же не могли, в мире с таким жутким перекосом соотношения полов точно не могли. Так ведь…

— Какой кошмар, — держась за голову, понимая, что человека, с которым ещё недавно говорил, пил, которому, как и мне, ещё жить и жить… его нет, просто исчез, как мама.

— Кошмар? — показала звериный оскал кошка, — Это ещё не кошмар. Он начнётся тогда, когда эти псины узнают о вас, о тебе и твоём отце. — Начинает давить баба-гром. — Если они о вас прознают, все ваши женщины умрут, а тебя и отца заберут, посадят в яму и будут выпускать из неё только тогда, когда наступит цветение. Вот тогда для вас начнётся кошмар!

Говорила кошка эмоционально, на повышенных тонах, и по глазам её безумным, по реакции других стражниц в шатре причин ей не верить гораздо меньше, чем наоборот. Да и факты, доказательства где? С сомнениями, почему и как, я падаю на кровать. Мало смерти Макса, так ещё и теперь эти жестокие зверособаки. Неужели они и вправду так жестоко обходятся со своими мужчинами? Хотя, своими — мы точно не являемся, а Чав-Чав, по факту, целое государство сколотили, объединили и подчинили много рас и зверо-типов. Значит, как и в нацистской Германии, подобное отношение к тем, кого ты покорил, вполне могло иметь место быть. Плохо…

Посидев немного в тишине, поглядев на эмоции кошки, на то, как она ждёт от меня других реакций, спрашиваю:

— И зачем ты мне это сказала? Мне жаль Макса, нужно его похоронить, вот только не думаю, что только это причина твоего визита.

— Так и есть, — говорит воительница. — Передай своим самкам, чтобы и не смели соваться в лес. Их место — белый песок и тени от ближайших пальм, не дальше. Иначе смерть.

О как… Так значит, хозяева кошек видимо не в курсе о нас, серьезно? Картинка в мозгу постепенно начинает складываться. С трёпом кошки, её внезапно неоткуда взявшейся заботой о моих девочках, я начинаю догонять. Их мужиков украли, лишили возможности нормально плодиться, и через старого оставшегося деда, по факту, держат популяцию на каком-то определённом уровне. Иными словами, те бабы, что в Чав-Чав, используют чужих мужчин как способ демографически контролировать подчинённые племена. Если бабам не с кем трахаться, значит, и размножаться, становясь сильнее, они не смогут. В то же время, как Чав-Чав, или как их там, только и делают, что трахаются, плодятся, растят детей, набирая в числе и силе. Вот оно что, вот где собака зарыта.

— Сохранив меня и батю, вы хотите поднять численность, наплодить детишек и через лет двадцать попытаться отбить своих мужчин? — спрашиваю напрямую я. — А не долговато? Наверняка, хоть раз за это время их разведчики нагрянут в поселение, обнаружат чужеземцев и нас. Что тогда?

— Мне не нужно двадцать лет, — рычит кошка. Разговор пошёл не по её сценарию, — Мне нужно пять.

— Что… почему так мало? Хочешь воевать детьми?

— Я не ребёнок! — рычит на меня здоровячка. Совсем ебнулась, или кокосом по своей макушке получила? Я ж не про неё. Так, кажется у нас проблемы с летоисчислениями.

— В смысле пять? А что там, выборы какие-то в племени, или как? Вы же не вырастите за пять лет…

— Вырастим, — взяв меня за шиворот, рухнула вместе со мной в кровать воительница.

— Пять лет достаточно, или ты думаешь, кто-то вроде меня слишком молод что бы дать Чав-Чав бой⁈

Нихуя не понимаю! Эта идиотка считать не умеет? Ещё и шипит, зубы показывает, ебать, да она бесшанная, походу.

— Ладно-ладно, отпусти только… и это, скажи, а тебе самой сколько лет?

Кошка клацнула зубами в недовольстве.

— Тридцать два сезона!

— А лет? — То ли я тупой, то ли лыжи не едут, ну не понимаю я!

— Ты оглох, Агтулх? Я же сказала, тридцать два! — начинает беситься и рычать бестия. Ситуация накалялась, пора давать заднюю, успокаивать её и прощаться.

— Понял-понял, только не кричи, ты просто так молодо выглядишь, я думал старше…

Кошка успокоилась, хвост её, что до этого стоял торчком и распушился щеткой, удовлетворённо завилял, сгладился.

— А тебе сколько? — Всё так же, лежа на мне, спрашивает воительница.

— Двадцать… двадцать два лета, — улыбнувшись вру.

— М-м-м, так самцы людей долгожители. Понятно, я тоже думала, ты младше, гораздо. И почему вы говорите «лето»? Что у вас за слова странные, как можно мерять тем что бесконечно: не самки, а женщины, не сезоны, а лета, не… м, ладно. Я отвлеклась. — Встаёт с меня баба, позволяя и мне прийти в вертикальное положение. — В общем, самец, я строго тебе наказываю, следи за своими самками и ищи среди Кетти ту, на которую снизойдёт твоё благословление… кхм, проклятье. Я буду присылать к тебе с каждым восходом новых Кетти, а ты смотри и говори о цветении, это важно! Для всех Кетти жизненно важно.

Закончив со своей пламенной тирадой, красноперая покидает шатёр, оставляя меня в смятении чувств. Бля, и что это вообще сейчас было?

С одной стороны, я опечален смертью Макса. Загрызли его звери или помогли — непонятно. Так же не понятно с этими их сезонами. Сколько это дней? Чё она собиралась за пять сезонов? Как они вообще сменяются? В душе не ебу. Да и не важно это всё. Сейчас главный вопрос касается наших живых. Эта кошка явно цепляется за двух появившихся в поселении мужчин. Так как у них он всего один, это её шанс наплодить новых детей, взрастить воинов. И раз я есть ничто иное как шанс, то соответственно, ко мне должны относиться соответственно. Иными словами, здесь, там где я нужен, меня будут холить и лелеять, ухаживать и досматривать, а там, где таких как я пруд пруди, и разных видов разных наций, стало быть, со значимостью и качество ухода снизится. Ещё велик шанс, что девочек наших могут непринять, убить из-за слабости, или по этническим причинам как-то угробить. То же самое рабство, подневольничество, тяжёлые работы, убить человека не перерезав самолично глотку можно множеством способов. Здесь всё понятно, девочки плещутся на пляже, играют в волейбол, ловят рыбку, а там что будет? Неизвестность — наш самый главный враг. Потому нужно действовать максимально аккуратно, сдержано, ну или как минимум поговорить с батей, он-то точно всё знает!

На следующее утро.

— В душе не ебу, что делать, — грызя манго, говорит батя. — Но в одном ты прав, без разведки не хер туда соваться.

— Добрыня, а как считаешь, у нас вообще есть хоть какие-то шансы? Ну, к примеру, если собаки придут убивать кошек, или нас? Ты…

— Нет, — кинув косточку в песок, без лишних мыслей говорит дед. — Ноль шансов. Я одну, кое-как, лишь благодаря хитрости и пятидесятилетнему опыту завалил. А ты говоришь о целом племени. Извини, Лёшка, но даже в свои лучшие годы, с десяткой таких же, как я, молодых, обученных, и то, с нашим огнестрельным оружием, мы могли бы что-то придумать, зачистить. А так, с тобой и этими… детьми, не-а, ничего не выйдет. Кстати, ты знал, что им даже очки ночного видения не нужны? Что ночью они видят даже лучше, чем днём. Или, ещё что, слух у них настолько развит, что падение вилки они слышат за пределами шатра на десяти метрах. Ещё, если добавить к этому их атлетичность, обучение местному стилю боя и то, какие они выносливые, могу точно сказать — мы проиграем любую схватку, даже не начав её. А если кто-то, к примеру, ты или я, чудом улизнём, то как быть с другими заложниками, с девочками? Ты же не думаешь, что жизни им сохранят просто так? Нет, Лёшка, всё куда сложнее. Эти девочки, они наш с тобой якорь, цепь, которую так просто не оборвёшь. Да и ради чего?

Добрыня прав. Ради чего или кого бежать? Ради другой стороны джунглей, другой рассы, вида, размера пизды? По факту, сейчас мы как у Христа за пазухой. Как новорожденные дети у груди матери. Если чего-то не хватает, придут Кетти, если где-то нужно покопаться в земле, свалить пальму или что-то необычное — тоже Кетти. За исключением нескольких случаев к нам относятся очень даже сносно, а иногда даже с привилегиями. Уверен, испытай наше поселение голод, и ради мужчин, в ответ на мою просьбу, эти кошки благородно и жертвенно последний рыбий хвост со своего стола мне бы передали. Зараза… Нет, глупыми детскими побегами, скандалами и прочим дело не решить. Тут нужно думать, кардинально переглядывать свою точку зрения, подстраивать под реалии этого мира. Всё, что у меня есть — это член. Но что с ним делать? Его можно разве что засунуть или высунуть. А больше, только знания, история, хитрость…

Меня посетила идея, та, с которой я уже засыпал и благополучно забыл.

Сувать и высовывать — это, конечно, хорошо, но есть ведь те, кто более заинтересован в том, чтобы сували именно в них. Заручившись поддержкой самых богатых и самых влиятельных, частично показав свою полезность и контроль над органом, любую страждущую ждет успех, потомство. Больше всего в этом мире бабы хотят забеременеть, а значит нужно просто дать им шанс, заинтересовать. А после, словно я серый кардинал, стать с боку от капитана, у руля всего женского мира.

Через пизду, член и постель я пробьюсь на самые вершины этого мира и защищу всех, кто, как и я, оказался на этой чуждой земле!

Глава 13

Совет Кетти, селение Кс-кс.

— Вы нас обманываете! — воскликнула однохвостая, старая кошка с откушенным левым ухом и стальным ошейником на шее. — Пока наши самцы, честь по чести, исполняют волю Чав-Чав, пока горестно рыдают, когда их насилуют эти вонючие шавки, вы поступаете точно так же. Вы насилуете Агтулх Кацепт Каутль, пока мы не видим!

— Это ложь! — криком на крик отвечает двухвостая старейшина Олай Дав-Вай. — Агтулх Кацепт Каутль болен, ранен и проклят. Ваше неверие в наши чистые помыслы — угроза для всего плана!

Среди пяти старших женщин рода Кетти всегда царило недопонимание и конкуренция. Пять сестёр, пять наследниц, и лишь одна, от матери и отца унаследовавшая величайшее из наследств — второй хвост, хвост всевластия, давший ей при рождении силу и скорость сразу двух кошек. Обладавшие двумя хвостами во всех отношениях превосходили других воинов племени. Считалось, что предки их могли даже общаться и контролировать духов. Поэтому в честном бою никто не мог конкурировать с двуххвостыми, и, дабы не лить понапрасну кровь, тот, кто от богов получал два хвоста, становился лидером племени.

Двое из трёх старейшин семей, вместе с большей частью своих детей, находились на служении Чав-Чав. Как самый слабый вид, их использовали для самого низменного и унизительного труда: убирать дерьмо, прислуживать за столами, мыть посуду с возможностью доедать остатки, крошки со столов более сильных семей. Две из четырёх участвовавших в жеребьёвке однохвостых сестёр стали рабынями Чав-Чав и уже десять лет страдали вместе со своими семьями, требуя вновь бросить жребий, сменить оковы на долгожданную свободу. Грызня между кошками выходила на новый уровень. Чав-Чав знали, кому и о чём нашёптывать, как ссорить, разделять, а потом властвовать над теми, кто за крупицу власти и свободы был готов предать родную семью.

Главный воин племени, сильнейшая из второго поколения Кетти, та, что победила в бою красную, пышущую жаром птицу, та, что нашла Агтулх Кацепт Каутль, видела: вот-вот между её матерями случится страшное, и это полностью разрушит её планы.

— Позвольте говорить! — поправив красное перо так, чтобы все вспомнили, кто просит, выходит вперёд к «камню единства», главный воин.

— Укому, дочь моя, говори, вразумляй эту двухвостую, так больше продолжаться не может… — обратилась к дочери одноухая мать, которая тайком передала своего первенца под опеку двуххвостой сестры в надежде сохранить несчастную от участи рабыни.

— Мама, — играя мышцами, напрягшись, показав всем местным самкам свою гордость, свой пышный мех на спине, хвосте и руках, Укому произносит: — Нужно подождать. Агтулх Кацепт Каутль примиряется, приживается как чужак на новом месте. Его проклятье вполне реально, ведь Цветок его расцветает тогда, когда у других свирепые ветра прижимают побеги к земле. Я верю в Кацепт Каутль, вижу, как горят его глаза при наблюдении за нашими самками.

— Ты разбиваешь мне сердце, дочь моя, — говорит одноухая, лишившись поддержки той, на которую рассчитывала больше других.

— Мама, Кацепт Каутль награждён просто изумительным проклятьем, хотя сам об этом не знает, не падайте духом!

— Да что за проклятье такое? — четыре из пяти кошек требуют ответа от своего вождя, что до сих пор старательно обходила этот вопрос. Она хотела, чтобы её дочь стала первой, хотела, чтобы та непременно забеременила, но боги наказали её за жадность.

— Агтулх Кацепт Каутль цветёт лишь тогда, когда его стебель сам находит достойную пчелу. Если рядом с ним окажется та, кто его заинтересует, его корень тут же станет твёрдым!

— Вздор! — недовольно, чувствуя, что её обманывают, кричит вторая сестра.

— Этого не может быть, цветы не цветут по желанию! — кричит пятая.

— Дочь, так не бывает. Это противоестественно… — разочарованно, не веря в свою кровиночку, ту, о которой вспоминала горькими ночами, склоняет обречённо голову одноухая. — Процесс цветения очень важен, за самцом нужно ухаживать, выхаживать цветок долгими часами, иначе он может не подняться. У молодых самцов на подготовку обычно уходит до двух-трёх и трети светового дня на игры, цветение и покрытие самок. У взрослых, с помощью ласки и прикусываний, может расцвести лишь под четвёртой-шестой Агохлу и Онохо; там главное стараться и не сдаваться.

— Моим кошкам удалось заставить его цвести сразу, в час угрозы. — Понимая, что готова сознаться в своём главном грехе перед советом, Укому снимает нож и кладёт на святой камень. — Я и мои сёстры изнасиловали Агтулх Кацепт Каутль при первой встрече. — Кошки охнули, одноухая подорвалась с места, схватившись за сердце.

— Это ещё не всё, — не глядя матери в глаза, продолжает покаявшаяся воительница. — Мы были грубы, жестоки, я обещала убить его сестру. Заломала его, стала кусать под святым корнем, мять и облизывать его, а после велела нашим Кетти оседлать его и делать всё, что заблагорассудится. Похоть овладела мной, я начала понимать важность этого самца лишь спустя несколько дней, когда пелена стала сходить с наполненного похотью и удовольствием разума.

Четыре старшие Кетти в племени заскрежетали зубами. «Как кто-то из их племени, из Кетти, мог так поступить с драгоценным самцом, со святым? Как жестоко, несправедливо!» — думала каждая из старейших сестёр.

— Разве такой я тебя растила, Укому? Неужели эта двуххвостая ведьма на тебя так повлияла? — упала на своё место одноухая, стыд и позор свалились на её плечи.

Дочь, с покаянием грешницы, представшей на суде, продолжает свой рассказ:

— Когда у него расцвел, Агтулх Кацепт Каутль, нет… Тогда я подумала, что это кто-то из-за гор, заморский варвар. Разум затуманила жадность к той, на кого самец смотрел так, как никогда ни один из увиденных мной самцов не глядел на самок. Он был готов умереть, отдать жизнь за… за трусливый, завернутый в ткани, плачущий кусок мяса. Мне кажется, своими действиями я самолично нанесла племени удар в спину, а… — голос Укому задрожал; впервые с детства, с того дня, когда её толпой, при сёстрах, отдубасили палками Чав-Чав, обвинив в том, что сами сделали. Тогда Укому обещала себе никогда больше не лить слёз, но сейчас, каясь перед матерью, что расскажет её сестрам, дочери, так же попавшей в рабство и мучившейся без самца, не могла сдержать слёз. Укому стыдно, до смерти стыдно.

— Мать моя, в том, что Агтулх Кацепт Каутль не даёт нам семян, моя и только моя вина. Есть вероятность, что я нарушила цикл созревания, что он ненавидит нас из-за меня. Я пренебрегла ритуалом, неправильно воспользовалась дарованной богами силой, и, возможно, за это его настигло проклятье, о котором он постоянно говорит. Я говорила с ним, угрожала, и сейчас держу в страхе. Я и только я виновата, а значит, и отвечать мне. — Лоб Укому упирается в землю. — Возьмите мой нож, перережьте горло, что отдало столь ужасный приказ, и отнесите ему голову. Пусть смерть моя снимет проклятье, погасит ненависть и вновь объединит пять сестёр в единой надежде вырваться из-под тирании Чав-Чав. В его корне — наше будущее!

Убивать сильнейшего воина никто не собирался. Одноухая никогда бы не позволила, наложила вето; так же не дала бы такого приказа двуххвостая глава Олай Дав-Вай. Ведь она самолично одобрила действия подопечной, а после: «стало быть, если проклятье не исчезнет, придётся умереть и мне?» — умирать двуххвостая не собиралась, по крайней мере до тех пор, пока дочь не разродится.

— Твой грех очевиден, но завтра — последний день Цветения. Ты нужна живой. — Видя, как пала духом после признания воительницы некогда сильная семья, Олай Дав-Вай добавляет: — Если подумать, всё не так плохо. Укому, у него ведь мог подняться и не только из-за тебя, верно? Да и проклятие могло быть наслано ещё до тебя, ведь остальное всего лишь домыслы. Окружи Кацепт Каутль теми самками, что были с тобой в день насилия. Возможно, твой грех не так уж и велик, а одна из воительниц просто приглянулась Цветку небес, а ты, не зная этого, всего лишь его слегка поторопила.

Все старейшины поднимаются из-за стола и одобрительно кивают. В словах двуххвостой они слышат попытку поднять боевой дух, показать, что не всё потеряно и рано сдаваться.

— Хоть ты и поступила омерзительно, — выдавила из себя одноухая, — но и о долге самки забывать не стоит. Рядом с самцом ты, Укому, должна вести себя не только как воительница, но и как самка. Искупи вину. Будь с ним нежнее и другим вели. Окружите самца заботой, настоящей, искренней. А если Агтулх не захочет наших Кетти, дадим ему любоваться своими самками. Мы заставим их целовать его цветок, вылизывать, молиться на него и просить милости, а после, когда бутон расцветёт, сами будем пользоваться его цветением. Агтулх Кацепт Каутль любит своих сестёр, готов отдать за них жизнь? Что ж, я никогда не видела такой любви самца к самкам, но и это нам на руку. Пусть оставит свою жизнь себе и своим вонючим светлокожим, а нам отдаст семена. — Внезапно жестко, в душе и на словах одобряя величайший грех лишь ради того, чтобы поддержать дочь, говорит одноухая.

Олай Дав-Вай в восторге от решения сестры, ведь по факту, впервые та одобрила её методы.

— Ему придётся полюбить нас. Во имя племени, во имя Кетти! — кричит двухвостая старейшина.

— Во имя Кетти! — поддерживают её другие старшие кошки.

Утро следующего дня. Лагерь выживших.

В очередной раз с момента падения самолёта я проснулся со странным чувством, что проспал. Состав моей охраны за ночь полностью сменился. Подозрительно. В особенности смущает то, что я лично запомнил тех, кто сегодня был в шатре — по лицу, а где-то и по другим, вечно открытым моему глазу местам. Это всё они, те, кто участвовал в нашей первой и, надеюсь, не последней оргии. У одной, той, что стояла с глиняным графином воды и мило улыбалась, была родинка у пупка. Тогда эта ебнутая, на всю голову, высунув длинный, острый язык, с удовольствием насаживалась на большой палец моей ноги. Та, что слева от неё, держала поднос с фруктами и имела три шрама в виде удара когтями на плече. Вот она с большой радостью вылизывала мои пальцы, прежде чем воспользоваться ими для самоудовлетворения. Также, у входа, с оружием в руках, я видел Ахерон и краснопёрую, мускулистую здоровячку. По усталым глазам её, по хвосту, который просто веником лежал на земле, было понятно, что эта Кетти как всегда — не в духе.

Я понимаю, что такие внезапные перемены и наличие главного воина поселения в качестве моей личной стражницы не к добру.

— Доброе утро, Агтулх, — заметив, как я на неё таращусь, холодно приветствует красноперая. Как твоё самочувствие?

Хм… Ещё раз оглядываю местных девок, пока меня умывают, вспоминаю, какой сегодня день. А… день случки. Пока умывали и наводили порядок на моей голове, я подобрал, на мой взгляд, самый подходящий моему проклятию ответ:

— Что-то изменилось, да? Не знаю почему, но я чувствую, как силы наполняют меня.

Красноперая с облегчением вздохнув, отворачивается. Кажется, она усмехнулась и попыталась скрыть улыбку, уйдя от темы. Хотя её хвост, резко двинувшись из стороны в сторону и слегка приподнявшись, не смог утаить эмоций.

— Тебе показалось. Поднимайся быстрее, тебя твои самки заждались, — говорит гром-баба, и я точно понимаю, что надо мной повис какой-то пиздец. Слишком добрая ко мне, слишком снисходительная, и ещё это… меня пустят к девчонкам? Да с хуяла такая щедрость, особенно от тех, кто к каждому лишнему взгляду ревновал. Не сук, так не пойдёт, где мой гугл, где справочник по выживанию в жерле вулкана или на Луне, где мистер Бэтмен, человек-летучая мышь? Где супергерой Добрыня⁈

— Извини, Агтулх, сегодня без папы. Его готовят к церемонии, он стар, это требует много времени. Тебя тоже начнут готовить, но с наступлением заката. — Нас нарочно разделили, не подпускали друг к другу, проверка какая-то? Что-то стрёмное происходило, важное, потому я чувствовал, настал момент исполнить свой долг, готовить себя к ночи, где мне наконец-то позволят выбрать самку… тьфу, блять, то есть женщину!

В театральном я никогда не учился, играл лишь в школьной юмористической команде, но пародии, мне, вроде бы, удавались неплохо. Не плохо как для школьника, да и симулянт из меня хороший. Когда мы уже были на пляже, коснувшись головы, словно испытал головокружение, сделал вид, что пошатнулся, позволив стоявшей рядом здоровячке меня поддержать.

— Что такое⁉ — обхватив меня руками, с полными испуга глазами, воскликнула она. Вокруг повисла тишина, девочки-волейболистки, что весело что-то обсуждали у моря, услышав испуганный крик кошки, замерли. Замерла и стража, а я, слегка обмякнув, рухнув на пышные груди, упёршиеся мне в спину, проговорил:

— Простите, это всё слабость из-за проклятья. — Нужно вызвать сочувствие, сопереживание. Ощущая, как ко мне прижимаются, как будто пытаясь поднять, сосочки кошки буквально ползут по спине вверх. Я встаю на ноги. — Минутная слабость. Я что-то ощущаю… О, мы ведь ещё не представились, Алексей, а как вас зовут? — Наконец-то спросил у этой кошка-бабы.

Кетти опустила взгляд. Что это, я ей настолько противен, что она даже представляться не хочет? Блять, мерзко, но другая культура, может, у неё вообще имени нет, а я приставал.

— Извините…

— Меня зовут Укому! — воскликнула красноперая. — Я старший воин племени Кетти и та, кто силой осквернила твоё тело. Мой поступок недостоин Кетти, я считала, тебе, избраннику богов, знать моё имя незачем. Думала, проклянешь, потому и не говорила. Если сможешь, прости.

Какие неожиданные эмоции. Этой ночью ей явно кто-то втащил, или же случилось что-то настолько важное, что моя значимость возросла в разы. Тогда, возможно, стоит сделать то, что и положено святому агнцу:

— Я прощаю тебя. — Встав плотно на ноги, поворачиваюсь к кошке, а после, сделав шаг навстречу, обнимаю обеими руками. — Всё хорошо, я не только прощаю, но и благодарю вас, ведь ваши самки спасли меня и Добрыню. — Прижавшись к женской груди, понимая, что вот-вот в моих шортах поднимется тот, кто должен отдыхать, тихо шепчу Укому на ушко: — Где-то появилась она, та, на которую проклятие не действует. Не знаю чем, но я чувствую, она рядом…

Челюсть кошки слегка опустилась, а рука резко и небрежно схватила меня за яйца. Ты чё, блять⁈ Хватка оказалась слегка болезненной, и я тут же оттолкнул её от себя. Кошка поднесла ладонь к носу, глядела на неё большими зелеными глазами, начала принюхиваться. Сжав пару раз свою здоровенную кисть, с слезой, едва заметной под правым глазом, Укому оскалилась. Ебнутая, по ходу, моя доброта ещё мне боком выйдет. Заметив мою реакцию и то, как я от греха подальше прикрываю пах, она рявкнула подругам:

— Мама была права, он простил нас! — Все как одна, участницы прошлого группового изнасилования, краснеют и стыдливо опускают головы.

Простил-простил, а по яйцам зачем бить? Ещё и руку нюхала как-то странно, извращенка несчастная.

— Цветок зацвёл, — глаза Укому стали пугающе садистскими, а улыбка напоминала демоническую. — Не стой, Агтулх, иди, ищи предназначенную и найди ради нас всех и своих собственных сестёр. Кетти, сопроводите его! — говорит старший воин и чуть ли не в прыжку от радости направляется куда-то по своим делам. Да бля… вовремя я заговорил про течку. Вон, эти дуры уже были готовы нашими девками угрожать.

Справив естественные нужды в новых туалетах, по требованию кошек умываюсь в море, после позволил омыть меня от соли пресной водой. Затем, позавтракав, я сажусь возле волейбольной площадки. Отстранённый от работы, физических нагрузок, гляжу на другую часть берега. На ту, где другие кошки следили и ухаживали за батей. Сегодня с ним вели себя по-особенному. Возрастные, крепкие самки буквально облепили его, стараясь всячески препятствовать даже нашим переглядкам. Ещё раз поглядев на нашу сторону, потом туда, где кипела работа, и вновь на Добрыню, я делаю кое-какие выводы: кошки зачем-то разделили нас на три лагеря.

От меня отгородили возрастной контингент женщин. Тех, кто продолжал работать по лагерю: готовить еду, стирать, копошиться в маленьком огородике у джунглей. Их просто оттеснили. Со мной на этой части пляжа остался весь наш молодняк, те же волейболисточки. Часть девочек на пирсе кидали удочки или же с корзинками в руках собирали рыбу на мелководье. Ещё некоторые бездельничали, резвились с кошачьей молодёжью, играли в мяч. Дед был особой третьей частью, той, которую вообще ни к кому не подпускали. Ни к нашим старым бабам с Марией, ни к молодым, ни ко мне. Только возрастные кошки.

Отловив пару полных корзин всяких прибрежных морских гадов и передав Кетти, наши собираются на игру. Внезапно замечаю на другой стороне очерченной игровой территории собравшуюся команду молодых кошек. Интересно, когда только успели? Кажется, волейбол хорошо объединил девочек всех видов. Кошечки уделяли не так много внимания правилам игры, технике, как возможности поймать мяч, отбить его, а потом, ебануть по нему да посильнее. Заставив тем самым наших девочек бегать, прыгать, издавать сексуальные звуки, смешившие сильных Кетти. В добавок к игре с мячом, что влекла этих зверолюдок, дополнительным стимулом было и моё внимание. Мне пиздец как нравилось подрагивание этих неприкрытых трусиками хвостатых попок, подпрыгивание сисечек, особенно те моменты, когда кошки неуклюже налетали друг на друга. То была услада для моих глаз, а мои подбадривания — награда для кошачьих ушек. Кого бы я не пытался мотивировать, те радовались. Даже наши, избалованные мужским вниманием девушки, положительно реагировали на моё комментирование в слух. Поначалу волейболистки называли меня извращенцем, как-то даже прогоняли во время первых игр с Кетти, косились недобро, а потом, судя по всему, и сами привыкли к кошачьим повадкам, забили на меня и приняли каким есть. Чего уж тут скрывать, с каждым днём на них самих становилось всё меньше одежды. Ебучая жара…

Именно в этих эротичных наблюдениях, сложив плотно колени и пряча стояк в штанах, я заметил одну очень интересную кошачью особу. То был уникальный случай: высокая, слегка худощавая кошка со средних размеров грудью, отвечавшая за контроль девочек, ловящих рыбу на побережье. Лишь по массе тела, в плечах, она уступала Укому, но превосходила её по росту и рельефности. Из минусов, очень стеснялась своего роста, стараясь ровняться на других, сутулилась и зачем-то подгибала колени. Я помнил её размыто по нападению. Она, кажется, была из тех, кто заходил Оксане за спину. Хм… Может, и ошибаюсь, но вроде была. В любом случае, эта кошечка лишь приглядывала за мелководьем, постоянно находясь на линии между волейбольной площадкой и водой, резво подхватывая каждый отскочивший в воду мяч. Пару раз она, повторяя то за нашими, то за сёстрами, пыталась сделать что-то вроде подачи низом, но ничего не выходило. В конце, разочаровавшись в себе, с грустью на лице подбирала мяч и передавала либо нашим, либо своим, держась за него двумя руками. Мелкие кошки смеялись с её неуклюжести, в то время как та же Оксана с благодарностью относилась к её помощи, ведь мокрый мяч равнялся мокрому песку в глаза, а это не особенно приятно. Да и эта высокая кошка, видимо, ей нравилась, может, потому что спокойнее остальных относилась к чужакам. Ей нравилась игра, девочкам нравилось, что за мячом не приходится далеко бегать, а мне… Хе-хе-хе, мне понравилась её попка и то, что она, как и другие молодые кошечки, подстраивалась под мои хотелки. Ходила с выбритым лобком, ловя мой взгляд на себе, старалась как бы случайно предстать в самых пикантных ракурсах. Из всей сменившейся стражи она и ещё несколько отвечали всем моим пожеланиям и требованиям.

Закончив с выбором, покидаю «игровую трибуну» и направляюсь к обедающей толпе кошек, к вечной моей соглядатой по имени Ахерон. Сначала, пока та набивала рот, попытался тактично намекнуть, но не вышло. Поэтому сказал напрямую:

— Её хочу!

— Хочешь? — глаз Ахерон дернулся, и я понял, что сказал хуйню.

— Моё проклятье, — покашляв в кулак, добавляю. — При виде этой высокой воительницы я чувствую цветение. Это точно она, та, кого избрали боги.

На лице Ахерон появилось удивление, затем понимание, серьезность:

— Я всё поняла. — Облизывая пальцы, она поднялась с земли и чуть не споткнулась. — Какое счастье, значит, это правда!

Правда? Я насторожился. Внимательно глядя на её эмоции, кивнул:

— Так, кто там у нас… — Прося указать рукой, девушка коготком контролируя свой взгляд, выцепила в толпе нужную, — Эта? — я кивнул. — Значит, Мир-ри Пальма, завидно, ладно, поняла. Передам Старшей! Агтулх Кацепт Каутль, желаете ли вы, чтобы её подали со снедью, дурманящими напитками, растёртую в маслах или сладких соках?

Чё блять? Я же не жрать её собираюсь… а… ебать. Недоумение моё смущает кошку. Ещё разок прокашливаюсь. Я ведь жертва богов, вот и нужно вести себя как жертва, то есть быть недовольным:

— Ахерон, мне нет дела до того, какой она придёт. Не я её избрал, а боги, и повлиять на это не в моих силах. Конечно, если она умоется, приведёт себя в порядок, я буду рад. Но, как я говорил ранее, это ни на что существенно не повлияет.

— Конечно, повлияет! — воскликнула ещё более радостно Ахерон. — Она почувствует себя желанной! — Обняв меня, прижав к себе и радостно мурча, Ахерон лизнула моё ухо, после чего с опасной скоростью побежала вверх по склону. Мда, меня лизнули и теперь лицо воняет рыбой. Мерзковато, но в то же время приятно.

Через полчаса после обеда я вижу Укому в компании Мир-ри Пальма, которая бродила у пляжа. Главный воин что-то шепнула ей на ухо, и воительница, от удивления, выронив из рук какую-то безделушку, ладонями схватилась за рот. Оглядевшись по сторонам, она нашла мой взгляд, а после пальцем ткнула себе в грудь или в сердце. Гром-баба тоже замечает меня и, усмехнувшись, кивает. Она похлопала Мир-ри по плечу и что-то вновь шепнула ей. Уж не знаю, какие слова сильнейший воин сказал девочке, но следующие пятнадцать минут та пищала, словно выиграла в лотерею миллион. Она прыгала и бегала по пляжу, выражая радость, обнимаясь со всеми своими соплеменницами и даже разок обняла Оксану. Мои современницы косились на неё как на чудачку, а Пальмочке было плевать; она просто радовалась тому, чего наши не могли понять. Бегая по пляжу, она продолжила нести свой «дозор», собирать что-то на песке, а спустя два часа её сняли со «службы», за два часа до того, как небо начало краснеть.

Воительниц Кетти, причём незнакомых, вокруг поселения с закатом заметно прибавилось. В новых местах дозоры, кто-то даже забрался на пальмы. И самое интересное — старые и новые Кетти для меня стали отличаться. Я впервые увидел разницу. Новенькие Кетти, кожей слегка светлее, размерами мельче, а ещё с отметинами в области шеи, что старательно прятали под густыми чёрными волосами. Таких «новеньких» заметил всего двух, они ужасно выделялись на фоне других, в первую очередь своей худобой и пристальными, суровыми взглядами, нацеленными именно на меня. Эти сталкерши пугали. Казалось, хоть они и одного племени, но совершенно разные, чужие друг другу. Да и вообще, с двумя этими появившимися из-за моря лунами всё вокруг изменилось. Мир погружался в красный цвет. Когда я встретил Укому, она казалась совершенно другим человеком…

— У вас в племени пополнение? — спросил я, кивнув в сторону дежурившей у шатра шрамированной стражницы.

— Они всегда были с нами, — приобняв меня за плечо, направляет в палатку воительница. — Послушай, эта ночь очень важна, тебе придётся тяжело… Сегодня соитие Агохлу и Онохо, ночь женской боли, печали и страсти. Прости нашу Мир-ри, если она не успокоится после соития. И постарайся не нервничать, если заметишь, что за вами подглядывают. Агохлу сводит Кетти с ума, я постараюсь защитить вас от других самок, но если такое получится, если придёт кто-то ещё, просто позволь им использовать свои пальцы. Будь истинным самцом, не бросай самок в Соитии Агохлу и Онохо.

На этой ноте Укому запихивает меня в шатёр, где на моей кровати кто-то очень грубо и невежливо намусорил. Хотя это ж цветы, бутоны, лепестки, стоп, по идее, так украшали… для меня? А рядом, у кровати, как у алтаря, лбом уткнувшись в пол, на коврике из шкуры, ждала та самая будущая волейболистка-кошка…

— Мир-ри, поднимись с колен, не стоит кланяться.

Кошачий хвост стал дыбом. Послушно подняв голову, она смотрит на меня двумя большими зелеными самоцветами. В пламени вечерних факелов, горевших в шатре, я вижу отражение огней, блеск очень красивых глаз.

— Вы знаете моё имя?

— Мир-ри, так мне сказали боги, — в шутку говорю я, но девушка не понимает. С отрывшимся ртом произнесла:

— Невероятно…

Блять, не, это перебор. Меня пробирает смех:

— Извини, я соврал, твоё имя мне сказала воительница Укому. Ты слишком доверчива, не боишься, что тебя могут использовать? — В последнем предложении я говорил исключительно о себе, о том, что мучило моё мужское естество. Против чужой воли мне не хотелось.

— Я молю вас использовать меня сегодня. Заставить меня кричать от боли, если вам так угодно! — Загнала меня в тупик кошка. Похоже, она из садисток, а я в этом не шарю.

— Уж извини, опыта у меня в таких играх нет совсем. — Развёл я руками, но кошка не отчаялась, наоборот, улыбнулась, не смея подниматься с колен, быстро перебирая ножками, гуськом подползла ко мне.

— Тогда позвольте заботиться о вас этой ночью? — Держась за резинку моих шорт, прижавшись грудью к ляжке, говорит очень милая, наивная Кетти. Чёрт, я не могу не завалить свой ебальник и перестать подтрунивать над ней…

— Заботиться — это как? Прости, обо мне никто никогда не заботился, я…

— Не извиняйтесь, не перед мной. — Взвыла с жалостью кошечка. — Ужасно, как кто-то на столько красивый мог так долго страдать! Я до конца своих дней запомню нашу первую встречу, буду молить богов и вас о прощении. — Взявшись за резинку, зная, как работает шнурок, с печальной гримасой Мир-ри поясняет: — Сначала я вас раздену, сниму всю одежду. Потом обмою в воде из цветов, масел и ваших неземных шампуней, затем уложу на кровать. После мы будем ждать соития Агохлу и Онохо, а в самом конце я попрошу вас о помощи Жертвенного корня, который поместит в меня семя новой жизни. Возможно, из-за красной Агохлу я не успокоюсь сразу, буду облизывать и кусать вас за Корень и яички, но прошу, не переживайте и не нервничайте, я не посмею причинить вам вред.

Я коснулся красивых, длинных волос Мир-ри. От неё так приятно пахло, что хотелось вдохнуть их аромат поближе. Взяв ту за подбородок, вынуждаю кошку подняться с колен — она выше, но не существенно. В свете огня факелов, на натёртом маслами смуглом теле ловлю отражения огоньков. Мой указательный палец скользнул по коричневому соску кошки. Она издала эротичный вздох и дрогнула. Тело девушки едва заметно дрогнуло, хвост стал дыбом.

— Я полностью в твоей власти. Поступай со мной, как считаешь нужным. — Не глядя в её глаза, таращусь на пресс, на то, что было ниже, и девчонка тут же принимается за дело. Ох, лучше бы я молчал…

Меня подхватили за подмышки и, внезапно, сильно бросили в кровать. Да так, что в башке всё перетряслось. Чё за хуйня… В следующую секунду надо мной повисает Мир-ри.

— А как же раздеться? — глядя на ту, сморозил глупость. Она чё, сорвалась, что ли⁈

Резкий треск одежды, клочья майки повисают на рукавах, ту же участь ждут шорты, которые прихватили и разорвали вместе с трусами. Блин, её чё, замкнуло? Может, стоит позвать на помощь?

— Ох… он не расцвёл. — Положив подбородок мне на пах, глядя на член, что вот-вот станет, лизнула его кошка. — Ой… ой, что я сделала, о боги, вы как⁈ Зачем я вас кинула… — кажется, она пришла в себя. Ебана, чё это было такое⁈ Пытаюсь подняться в кровати, но тут вновь раздается некий звериный рык. Не, ну не опять же? Гляжу на кошку, сука… Да опять, безумный взгляд, губы дрожат, и хвост, задранный, распушившийся, направленный через голову прямо к моему лицу, а снизу… пальцы с выпущенными когтями осторожно ощупывают камешки и сними ствол, головку.

— Расцвел на меня, расцвел и без помощи⁈ Мать земля прости меня грязную и благослови в первом пути! — Без прелюдий кошка дёрнулась вперёд, уложила меня обратно в кровать, двигая задницей, неумело стала ловить член ягодицами. Но тот то уходил вправо, то влево, то назад, то вперёд. Она не могла попасть и ещё сильнее раззадоривалась.

— Подожди, я помо…

— Нет! — рыкнула угрожающе кошка, — я смогу, я сама! — И тут её складки всё же поймали головку, половинки сжались, она откинулась назад, напрягла таз и ляжки, а член… возьми да соскользни дальше. Неправильное движение бедер кошки. Головка вонзается в круглое и упругое очко, глаза Мир-ри болезненно округляются в то время как я вхожу ей в попку на добрую шишечку. Видя, какие смешанные чувства испытывает девочка, как играя челюстью пытается сдержать то ли болевые, то ли ещё какие-то эмоциональные позывы, закрываю глаза. Бля, я такое только в неудачных сценах порнухи видал.

Пытаясь хоть как-то помочь, замер, слегка вдавив задницу в кровать, медленно высвободил член из её попки и после перестал двигаться. Я думал, дальше она направит его куда надо, но та слезла, сходила за водой и хоть тот вроде был чистым, обмыла, а потом вылизала, едва не доведя до оргазма. Резкие неумелые движения, дрожь в руках, в теле, кошечка очень нервничала. Повторно сев на меня, наконец-то помогает себе руками, и совсем не осторожно, я бы сказал грубо даже для меня, плюхнулась своей вагиной на мой член. Я почувствовал, как внутри неё что-то порвалось, затем заметил кровь. Испугалась она, испугался и я сам. Крови немного, хотя для меня даже чересчур. Ну пиздец, блять… хотелось на всю глотку кричать «мы все умрём!»

— Мир-ри, скажи, может, лучше вызвать целителя? — Видя, как кошечка, вертясь на конце, испытывает боль и прячет ту за оскалом, предлагаю я.

— Нет, нет, нет, пожалуйста, не надо никого звать. Это всего лишь капля, я всё вытру, и, пожалуйста, не жалейте меня, я воительница, я довольна, я рада, но это впервые, я и не знаю, как быть.

Сука… как же хорошо, что в первый раз меня изнасиловали несколько опытных баб, и я не побывал в такой ситуации, в которой сейчас эта кошка. Даже не зная, как подступиться, она, без предварительных ласк, «на мужика», тупо села и хоть мой член совсем не большой, даже это смогло её сначала неприятно озадачить, а после болезненно удивить. Она дергалась слишком резко, почему-то, не могла контролировать ноги, если и опускалась, то на полную длину, резко, издавая болезненные звуки, в то же время упрашивая меня не двигаться. Она вообще не понимала, как лучше для неё самой и как хоть немного улучшить те болезненные ощущения, которые испытывала. Глядя на появляющиеся на её щеках слёзы, я не мог получить удовольствие, более того, чувствовал страх за Мир-ри, а с ним то, что член мой становится мягче. Если так и дальше пойдёт, этой девочке её самооценке может быть нанесён непоправимый удар, а может и чего хуже.

— Так не пойдёт. — Прихватив кошечку за левую грудь, пальцами сжимаю её. Всё ради кошки, ради похоти, чтобы член не предал в самый последний момент, не упал.

— Что вы… я же говорила, могу сама.

— И я верю, лишь немного помогу. — Второй рукой прихватив ту за ногу, сбрасываю с себя, после чего, повиснув сверху, целую в губы, затем в шею, ниже, так до груди, пока слегка не ухвачу зубами за правый, манивший сосок. Грудь её полностью в моём распоряжении, мну её, вылизываю, давлю и ласкаю пальцами. Своим животом ощущаю её упругий пресс, поднимая своё колено, упираюсь им в киску. Туда же, с груди опускаю и левую руку. Осторожно, не входя внутрь, прохожусь пальцами по выбритой киске, половым губам и ниже, почти до самой попки. Она подрагивает, тело её очень напряжено, отвечает на каждое моё действие. Обратным движением пальца слегка проникаю в глубь, она стала влажной, и это, к счастью, была не только кровь. Играясь языком с её грудью, дразня снизу, пытаюсь хоть немного завести красотку, чуть расширить киску постепенными, неглубокими проникновениями пальцев. Порнушек мной отсмотрено много, но в реальности, тем более, когда нужно вести, всё совсем не так просто… Мне самому как-то стрёмно, ново, в такой позе, не обвинишь в неудаче партнёршу. Пока игрался с её телом, мужская сила вновь переполнила меня, член окаменел до такой степени, что хоть орехи коле. Значит, пора. Откинувшись на колени, одну руку пропускаю у кошечки под спиной, ближе к копчику, чтобы в случае надобности, как в элитной порнухе, запустить ей пальчик в попку и, как говорится, «дополнительно простимулировать». Вторую руку оставляю на животе, на случай, если член выскользнет и придётся поправлять прицел. К тому же, так держа руку сверху, я мог как работать членом, так и дополнительно наяривать пальцами круги где-то в области клитора. Из той же порнушки он по идее был где-то сверху пилотки, а где точно — хуй его знает… причём, не каждый хуй и знает.

Стоило мне взяться за дело серьёзно, всё в корне изменилось. Болезненная гримаса, пытавшаяся принять всего меня, сменилась менее болезненной, и даже местами вздыхающей, требующей от меня «чуть глубже и грубее». Не поддаваясь на провокации, действуя максимально осторожно, заходя в гости лишь на полшишечки, я наслаждался теплотой и влажностью пещерки, кайфовал от её стонов, покачивающейся груди. Своей неспешностью, игнорируя едва слышные просьбы прекратиться играться с её попкой, я… я заигрался. Не знаю, есть ли в этом мире женская симуляция оргазма, но Мир-ри продемонстрировала что-то непонятное. Половинки её попки как-то непроизвольно пару раз подергались, напрягся пресс и киска очень сильно сжала мой член. Её вагина, словно дыша в такт со своей хозяйкой, приятно то сжимала, то разжимала, новые ощущения показались мне женской кульминацией. Тяжело дыша, Мир-ри полностью ослабла в моих руках. К сожалению моему она не просто ослабла, а отрубилась на хрен, оставив меня с каменным стояком смотреть на её ногое, беззащитное тело.

— Ты серьёзно… — Тяжело вздохнув, я осторожно двинулся, вытащил член. С киски её до стояка потянулась липкая, длинная ниточка из женских соков и редких красных вкраплений. Блин, наверное, надо обмыться и позвать кого-то ещё… Я поднялся с кровати в поисках одежды. Обычно мне оставляли хотя бы наши простыни, а сейчас что-то невидать. Да где же эти простыни, может где плед…

Взгляд мой упал на открытый вход, двухлунье. Два огромных силуэта — красная Агохлу и белый Онохо, — луны повисли в позиции, когда мужчина, то есть Оноха, на коленях жарит опустившую на подушку голову Агохлу. Да, блять, в этом положении лун действительно чувствовалось нечто эротичное, будоражащее кровь. Так, кто там у нас в очереди на соитие? Мне одной мало!

За плечо меня хватает сильная, выпустившая когти лапа. Затем вновь рывок, сильный, развернувший меня в воздухе на триста шестьдесят, после чего я падаю в мягкие, заранее готовые подхватить меня руки Мир-ри.

— Я поняла, как нужно двигаться. Дайте мне ещё шанс, великий…

Хе, меня назвали великим… ебакой что ли? Ну, даже не знаю, хотелось бы ещё кого-то, а в прочем:

— Он твой, но в этот раз начни с языка и рта, а то опять не продержишься и до половины. — Сунув кошечке в рот большой палец, прихватываю за подбородок, челюсть, а после склоняю её голову к члену.

— С радостью и благодарностью, мой господин. — Облизав сначала палец, губами Мир-ри охватывает член, ротиком опускается до самых бубенцов.

Да-а-а, уже и господин… теперь я точно понял, как дальше стоит вести дела!

Глава 14

Охотничьи угодья Гончих. Побережье медвежьи зубы.

Вторая группа выживших.

На побережье, пакуя сумки, копошились двое женщин и один мужчина. Единственные выжившие из носовой части самолёта, спасённые лишь благодаря чуду и самоотверженности помощника капитана, ценой жизни вытащившего их с смертельного рифа.

Это был ад на земле, и лишь господней милостью они уцелели. Светлана, молодая девушка, что ещё месяц назад работала в протестантской церкви, вспоминала о случившемся каждый час за молитвой. Каждый раз перед сном и после сна, каждый раз до и после еды она молилась за души погибших, и боги, девы-покровительницы, слуги божьи отвечали ей. Даруя прощение и укрепление тела, а с ним и некие, неизвестные «уровни».

— Девочки, милые, прошу, давайте останемся на берегу, — делая свой голос специально тоньше, говорит толстый мужик ростом под метр девяносто. — Вдруг нас заметят с самолётика, вдруг нас уже ищут спасатели…

— Заткнись, Джордж, — недовольная, озлобленная на весь свет, выдавила из себя Наташа. — Почему из всех мужиков нам достался именно ты, заднеприводный кусок дерьма! — Захлопнув крышку чемодана, выкрикнула с ненавистью она. Тот мужик в белой рубашке, пилот, он пожертвовал собой ради них, и ради чего, чтобы они сдохли с голоду⁈ — Я должна была жрать лангустов, всякую охренеть какую дорогую жрачку, но вместо этого… — Сил злиться, кричать не осталось. Упав на колени, Наташа заплакала. Она обычная проститутка, урвавшая свой золотой билет в виде заграничного ёбыря, что тысячами зеленых в неделю, дорогими подарками заваливал её сидя за бугром. Она видела своё будущее в золоте. С мужем-миллионером и пиздатым, накаченным любовником-садовником, а не на берегу необитаемого острова, с здоровым и немощным педиком, в компаньёны с которым ей досталась вчерашняя святоша.

— Это бог нас наказал, Натали, он всё видел, он… он проверял меня, и я не прошла проверку. Прости, всё из-за меня, — пытаясь утешить подругу, как всегда наивно и с религиозным заёбом Света. Наташа молчит, она хотела сказать что-то колкое, но смолчала. Ведь эта дурочка, полжизни проведшая среди лживых пастырей и полоумных баб, оказалась здесь по её вине. Наташа показала Свете настоящее лицо той секты, затем склонила её к жизни шлюхи, легким деньгам ради которых, как она думала, нужно всего лишь смириться и закрыть глаза.

— Если и виноват кто-то в том, что мы здесь, так это точно не ты, — взяв за руку Свету, прижав ту и попытавшись успокоить, с позиции сильной говорила Наташа.

— Девочки, не сорьтесь, не плачьте! — Разведя руки, попытался обнять всех Джордж.

— Не тронь нас, мусор! — Вступившись за подругу, вновь рявкнула Наташа. Она вообще по природе своей не любила мужчин, особенно тех, кто ничего не мог ей дать. — Ты тут самый бесполезный, а жрёшь за троих. Если бы ты, извращенец, не сожрал всю еду этой ночью, мы бы могли ещё немного задержаться на пляже.

Джордж обидчиво отвернулся. Пустив слезу, он взялся за живот, что свисал из-за ремня на коротких джинсовых шортах:

— Простите, ничего не могу поделать с собой, когда хочется кушать…

— Пидарас несчастный, — понимая, что теперь всем сердцем ненавидит геев, гневно выдала Наташа. — Хватит скулить, ты же мужчина, так давай, помоги нам. Бери чемоданы и вперёд. У нас воды на день, максимум два, еды вообще нет. Нужно найти хотя бы ручей, иначе умрём!

— Я небинарная, трансгендерная… — Только открыл рот мужик, как Наташа в него прям молнией взглядом кинула, — простите, Натали… — театрально приподняв руку к взмокшему от пота лбу, Джордж неумелым, слегка хриповатым басом невпопад напевает, — Натали, утоли мои печали…

— Да заткнись ты наконец! — Всучив ему сумку, Наташа помогает подруге подняться, затем, заметив, в какой та обуви, помогает переобуться. Если бы Наташа была мужчиной, она точно взяла бы в жёны эту простодушную, милую, честную и очень добрую девушку. Таких, как Света, ещё и с внешностью настоящего ангелочка, даже в модельном бизнесе единицы. Если бы только у неё были родители, если бы только нашёлся настоящий мужик, что помог бы компенсировать отсутствие у Светы мозгов…

Объясняя подруге, зачем той в джунглях высокие носки, кроссовки, легинсы, скрывающие ноги, Наташа силой полностью переодевает её, а после, убедившись в относительной защищённости Светы, командует:

— Выдвигаемся.

Первым в походе, как мясной щит, который можно кинуть при атаке диких зверей, идёт Джордж. Медленный, толстый, трусливый, но большой — вчерашняя проститутка с радостью пустила бы его в расход для собственного спасения. В центре, как самая незащищённая, шла Светочка, божий и такой же бесполезный одуванчик, а замыкала, озираясь на всё, нервная Наташа. Ещё с сегодняшней кроваво-красной ночи в голове её звенела мысль, требование найти мужчину, как можно скорее переспать с ним. В двулунье она пыталась удовлетворить себя при помощи Джорджa, но он отшил её, заверещал как баба и даже оттолкнул. Вереща, что-то о муже-тайце, ожидавшем его дома. Именно этой ночью отношение Наташи к Джорджу полностью испортилось, на мгновение, с утра, когда она обнаружила пустые запасы еды, ей даже захотелось убить того. Благо, милая девочка, сопевшая рядом, спавшая этой ночью как ни в чём не бывало, стала для неё спасением. Не счесть тех раз, когда Натали пыталась потушить пожар внутри себя, и вроде, с восходом, огонь в штанах стих, но угли, оставшиеся от бесконечного желания, по-прежнему тлели.

Джунгли для людей, привыкших к комфорту, неподготовленных, слабых, боящихся даже треска под собственными ступнями, оказались настоящим вызовом, непреодолимой преградой. За первый час пути с Джорджем во главе колонны они прошли хорошо, если две сотни метров. Трус не ступал вперёд, пока не притаптывал ногой каждый сучок, каждое растение, а из-за излишнего веса, непозволяющего даже ногу через бревно перекинуть, приходилось постоянно обходить даже самые обычные препятствия. Наташа кипела, ведь на себе несла даже больше вещей, чем Джордж. Она злилась, и не от того, что они идут медленно, а от того, что её подруга с снисходительностью, местами восторгом и подбадриваниями поддерживала не её, а этот «никчемный кусок дерьма».

— Всё, хватит, я устала! — воскликнула Наташа.

— Ох, милая, я тоже, давайте пере…

— Свали на хуй… Теперь я пойду первой, а ты, в конец, — скорчив угрожающую рожу и пальцем указав в хвост, женщина добавляет, — отстанешь, ждать не стану.

Путь сразу стал легче, быстрее, страх присутствовал, но острый кусок самолёта как кинжал, и всё те же подбадривание от Светочки, с восхвалением храбрости подруги, окрыляли Наташу. Уверенно, словно кошка обрела девять жизней, чувствуя прилив сил, главная в этом трио до вечера приводит отряд к ручью. Восторгу Светы нет предела, она продолжает восхвалять Наташу, та, в свою очередь, словно очарованная, с каждым словом подруги чувствует прилив новых сил, как вдруг…

— Ой… — Света падает на бревно, хватается за голову и растерянно оборачивается. Глядя по сторонам, под ноги, она напугана, словно что-то её ужалило.

— Что с тобой, милая? — первым оказался у девочки Джордж.

— Голос, вы слышали этот голос, такой звонкий, опять… Боги, всё громче и чаще говорят со мной.

Джордж с Наташей переглянулись. Нечто подобное было и с ними, но никто не озвучивал вслух свои идиотские мысли. Голоса в голове — это ненормально, это кантузия, бред, слабость ума перед надвигающейся угрозой для жизни.

— И чего тебе сказали? — сглотнув, спросила Наташа.

Света в испуге запустила руки в карманы, вытащила какой-то амулет язычников, собственно, той самой религии, которой поклонялась всю свою сознательную жизнь. Наташу перекосило от недовольства: будь малая служительницей при каком-то храме, она не посмела бы её вовлечь в грязное дело. Но религия, которую выбрала её подруга, опасна. Многих, включая саму Наташу, пытались завербовать, склонить не только к интиму, но и даже к продаже недвижимости. Лишь когда Натали сделала видео, как «пастырь» трахает её, и обещает передать жильё Светы, если она станет и дальше с ним спать, до наивной святоши наконец-то дошло. А ведь она, как девочка из интерната, едва не отдала обманщикам единственное, подаренное ей государством имущество. Натали пришлось очень хорошо поработать, напрячь старые связи, собрать множество улик, чтобы ублюдки из секты отпустили Свету. Наташа даже сделала то, что считала ещё более омерзительным, чем секс за деньги: обратилась в полицию. Кое-как ей удалось вытянуть подругу, но начались угрозы, посыпались обещания скорой расправы, и потому ей пришлось тянуть подругу за собой. Весь мир ополчился на этих слабых девушек, и положиться не было на кого.

— Ты уверена? — недоверяя голосам в голове своей и подруги, переспросила Наташа.

— Слышала голос, как тебя сейчас, об десятом уровне говорил, каком-то навыке… Может, это боженька?

Расмеялся даже Джордж.

— Наверное, ты просто переутомилась, тем более так тепло одета, должно быть жарко. — говорит мужик в шортах, шлёпанцах, с панамой и гавайской рубашкой с вывалившимся из-под неё пузом.

— Слышь… — нахмурилась Наташа, — нормально она одета. А ты, Светка, лучше воздухом подыши, наверное, просто переутомилась, ты ведь у нас слабенькая физически.

На лице светленького, голубоглазого ангелочка, сильный румянец. Девушка понимала, что, и вправду, идёт из последних сил, но не хотела тормозить группу. Лишь забота близких, как в заветах, заставляла её мириться с собственной слабостью, за помощь и защиту отвечать благодарностью, поддержкой. «Боженька, помоги, дай сил идти дальше!» — взмолилась она, и невидимые духи вновь пошли ей на встречу, разогнали страх, отогнали усталость, вернув немного сил.

— Спасибо, сестричка, ты права, вот сейчас посидела немного, поговорила с тобой, Джорджем, боженькой, и стало легче! — глядя в серые глаза старшей подруги, с натянутой улыбкой сказала Света. «Да, мне тяжело, страшно, ноги болят, плечи отекли и грудь всё ближе жмёт к земле… Но я должна стараться ради этих смелых людей, я должна быть сильной. Бог терпел, а значит, и я тоже вытерплю!»

Встав на ноги, обняв подругу, Света говорит:

— Всё, я отдохнула, идём!

— Хорошо, — Наташа видела подругу насквозь. — Если пойдём вниз по ручью, придём скорее всего обратно к морю. Поэтому пойдём вверх. Постараемся найти поселение, либо озеро, либо ещё что-нибудь… — Наташа не знала, что говорить. В мире с двумя лунами, сводящими женщину с ума, она не особо верила, что сможет встретить разумную жизнь. Она думала, что они уже мертвы, а всё происходящее — предсмертная горячка. Но даже так, онв надеялась ещё пожить, побыть немного с той, кто ей действительно дорог. Все бесприкословно подчинились Наташе, а Светка, как всегда, издав некую странную речь, сумела замотивировать Натали, поддержать и подтолкнуть вперёд своим добрым, приятным слуху словом. Слова ангелочка действовали как наркотик, как услада для ушей, а счастливое, покрасневшее лицо, как сигнал стараться ради неё в разы больше. Наташа никогда не чувствовала себя настолько сильно замотивированной, выносливой, как сейчас. «Наверняка это всё она.» — про себя восхваляя малышку, Наташа удивлялась, как «свин» умудряется поспевать за ними.

Буреломы, холмики, крутые подъёмы и каменистые спуски с поддержкой Светочки всё поддавалось путникам, словно это не джунгли, а поход в парк с лёгкими препятствиями. Всё говорило о том, что к вечеру, с закатом, должно стать сложнее идти, но случилось наоборот.

Сколько они прошли, где оказались — непонятно. Когда совсем стемнело, Натале удалось выйти к небольшому озеру в лесу, а возле него увидеть костры. Всё в глазах путников перевернулось. Чудо, в которое вообще не верила проститка и которое обещала святая, свершилось. Она видела огни, видела силуэты, и со слезами кинулась вперёд.

— Люди, люди, мы здесь! — пуская слёзы радости, махая платком, летела навстречу, как мотылёк на огонь, Наташа.

Что-то свистнуло в воздухе. Сильный удар в плечо, толчок, испуг, Наташа падает спиной, рюкзаком на землю, обжигающее чувство в теле, затем резкая боль. «Какого чёрта?» — первая мысль, а после глаза видят инородный предмет, деревяшку, оперение… «Стрела, во мне?» — шок проходит. Резкий порыв острой боли, сводящей с ума, заставляет кричать. Изгибаясь, скинув одну шлейку сумки, женщина змеёй вьется и верещит:

— Больно, больно, почему, что… как же больно! — её крутит, в плече печёт и колит.

Вдали послышались крики, гул, свист, клацанье зубов и подвывание, свойственное собакам.

— О нет, спустили собак… — испугавшись, Наташа поднимается на ноги. — Каннибалы… Бегите, бегите в лес! — кричит до смерти напуганная Наташа подруге и толстяку. В ту же секунду её ногу пронзает ещё одна стрела.

«Больно!» — падая грудью на землю, обламывая первую стрелу и испытывая ещё более адскую боль, Наташа сжимается на земле колачиком, корчась от невыносимых ощущений, видит, как ещё одна стрела приземляется всего в сантиметре от её лица.

Я уже мертва…

— Убегай, Света, убе… — силуэт подруги мелькнул над ней. «Что ты делаешь, дура!» — посмотрев в ту сторону, откуда летели стрелы, она видит, как миниатюрная девушка, её подруга, расправив руки, словно ангел, становится для неё щитом. «Идиотка!» — хочет кричать Наташа, но от испуга всё тело её свело, даже такой жертвенной жертве, тому чувству, что кто-то умрёт за неё, умрёт вместе с ней, на подсознательном уровне она была рада.

«Нет, не надо, не умирай…» — видя, как одна за другой стрелы вонзаются в тело Светы, застыв в ужасе, с земли, пуская слюни, слёзы и сопли, Наташа рыдала. С трудом встав на колени, рукой она тянется к всё ещё стоящей подруге. «Какая же она сильная… что я наделала!».

Внезапно сбоку раздаётся звериный рык, а после — человеческий крик.

— Смерть варварам! — женщина, совершенно голая, занеся над собой белую костяную дубинку, готовится нанести удар по обессиленной упавшей на колени Свете.

«Прости, милая». — из последних сил прыгнув на Свету, зажмурившись, Наташа закрывает ту своей спиной, готовится к удару и тут же слышит мужской рёв.

Обезумевший, толстый, в весе добрых сто сорок килограммов Джордж, протаранив нападавшую своим пузом, рухнул прямо на каннибалку. Глаза чуть не выскочили из лица сумасшедшей бабы с маской, частично напоминавшей собачью голову. Ударом огромного кулака прямо в лицо Джордж с первого удара вырубает нападавшую. Оглянувшись на Наташу и Свету, с глазами безумца, красными, словно в них зажглись фонари, мужчина повторяет за Светой одни и те же слова:

— Боженька, спаси, боженька, защити! - словно они одно целое, повторяют в унисон оба человека.

В глазах Наташи в очередной раз мир перевернулся. Она в крови, Света в крови, а это ничтожество, это животное в виде свиньи, внезапно стало защитником. Стеной и щитом, что игнорирует, впитывая в себя стрелы, с лёгкостью раскидывает в стороны одичавшую толпу.

— Боженька защитит нас, с сестрой, боженька исцели раны, боженька, придай сил! — звучит из уст Джорджа и Светы. Переведя взгляд на лицо названной сестры, Наташа видит её глаза, они такие же как глаза Джорджа. Они горят красным, демоническим светом. Если кто-то и помогал им сейчас, защищал, это явно был не бог.

Всё больше и больше нудисток с животными чертами сбегается на крик и рев Джорджа. В оружие, с ножами, серпами, луками. Они обещают расправу, требуют отпустить и отступить от тех, кого толстяк уже по земле размазал. Всё сопровождается клацаньем зубов, сатанистским, звериным ревом. При свете двух лун всё выглядит словно ад, словно озеро — это их котёл, а черти — это человекоподобные звери.

— Вставай, сестра, нам нужно бежать! — нашпигованной стрелами, словно подушечка булавками, говорит худенькая, добродушная, чуть ли не святая девочка по имени Света. Кровь текла с её ран. Не понимая, что самолично, случайно взяла под контроль слабовольного Джорджа, она командует ему:

— Мы защитим нашу подругу!

Мужчина повторяет за девочкой, как бык, выпустив пар из ноздрей, поднимает с земли тесак, готовясь зарубить любого, кто рискнёт кинуться ему навстречу.

Слишком много Чав-Чав оказывается на земле, у этой толстой горилы под ногами. Чувствуя, что враг скоро сам умрёт от ран и ощущая возможность спасти поверженных соплеменниц, вперёд выходит Второй воин Чав-Чав. Сейчас, получше разглядев тех, кто прибился к их озеру, она понимает, что совершила ошибку, из-за которой тайна появления в их землях убитого мужчины может так и остаться тайной. Сначала приняв пришельцев за заморских варваров, она видит множество разочаровывающих несоответствий. Первое из них — численность и стальная кожа. Варвары, скачущие по воде приходят тысячами, всегда имели при себе железные зубы, луки, кожу из сверкающих на солнце пород. Эти же напоминали скорее мерзнущих в холодную пору щенят, закутанных в тряпки. Они могли быть кем угодно, но только не представителями грозных народов Заскалья. Наладить контакт с теми, кто загнан в угол, ранен, несложно, особенно когда на кону стоят их жизни; потому, отбросив оружие, Второй воин выходит вперёд:

— Я Второй воин, Гончья из племени Чав-Чав. Кто вы, как проникли сюда и что забыли в наших землях? — держа пальцы на тайном оружии, кинжале, спрятанном в мехе левой руки, спрашивает воительница.

— Мы не враги… — слитым голосом самки и самца отвечают сразу две особи неизвестной расы. Гончью охватывает ужас. Во вражеском племени, возможно, искавшем спасения или помощи, мог оказаться самец! Которого, по её ошибке и приказу, едва не убили!

«Если это так — меня казнят!»

«Кто же он?» — судорожно забегав глазами, начинает оценивать сразу троих Гончья. Первая — это страшная, пузатая, непозвериному сильная самка. Её пузо и жирные груди не уступали в размерах Заскальным Хрякеррам. Страшная морда, вонючая, с телом размером с медведя; она не могла быть самцом. «Слишком сильный, слишком решительный и мощный, таких самцов просто в природе не существует!» — убеждала себя Гончья.

Вторая, тоже самка, очевидно, собой закрывает кого-то, кто застыл в молитвенной позе. «Может жрец, это и есть самец?» Нет, слишком длинные у обеих волосы, самцы такого не носят. Успокоившись, Чав-Чав видит, как жрица сжимает руки в молитвенной позе, без оружия, лишь с молитвой на устах, она просила о помощи. Гончья приказывает своим самкам убрать оружие. Хоть вера их отличалась, но гордая Гончья никогда не отдаст команды убивать небесных слуг, злить чужих богов. Ведь по факту, Второй воин сама являлась защитницей священных алтарей.

«Значит, я ошиблась?» — Стойкий запах мочи, мужской, с мужскими феромонами ударил в нос". У Гончьей потекли слюни, свело колени прижав к земле, обычная реакция на самца после ночи Агохлу и Онохо. «Он точно есть! Где же он?»

Красные глаза Хряккера стали темнеть. По тёмным, запачканным штанам потекла вонючая жидкость. Молча, потеряв сознание, существо падает на землю. «О нет, раненая моим выстрелом Хряккер, это и есть самец!» — едва мысль эта осветила её голову, Гончья сорвалась с места, бросив оружие, с криками:

— Я помогу! — проскочив мимо сородичей, прильнув к толстяку она в панике осматривает тело. — Боже, такой большой, такой сильный… какие же крепкие суки родятся от этого борова. Не умирай, только не умирай, мы же ещё не спарились… Не умирай или я умру с тобой. — Перевернув того на спину, закрыв открытые раны кусками ткани, она кричит:

— Целительниц, зовите всех целительниц!

Глава 15

Необходимые условия выполнены, Алексей получает 2 уровень. Поздравляем!

Я слышал этот голос перед тем, как отключиться, обессиленным пасть в жаркие и ждущие меня объятия Мир-ри. Наконец-то боги смилостивились, система сжалилась, дала мне толчок, или… быть может, отвесила пинка под зад, чтобы не расслаблялся. Когда голос говорил, моё уставшее тело чувствовало облегчение. Лёжа в постели с одной женщиной, я почему-то вспоминал другую. Мария сказала правду: с повышением уровня мы становимся сильнее; идёт некий откат — в теле, но не в разуме. Главное, чтобы это не был сон, всего лишь фантазия, незапланированная мечта, пришедшая ко мне после двухлунья этого мира. Я засыпал с навязчивой мыслью в голове, и хоть чувствовал, что тело ещё готово двигаться, с разумом, затуманенным дневными достижениями, поддался естественному желанию и, пав на мягкие груди, отключился.

Всё потухло, глаза видели тёмный экран от старого монитора, который только что потушило, словно сгорел старый кинескоп. Ох, и пиздили меня тогда за него, да так больно. И мать, и хахаль её, и даже сестры, хотя именно эти дуры своей дэнди посадили телик. Чёртовы сучки, слишком сильно вжились в роль.

За тьмой пришли воспоминания — тёплые, местами даже жаркие. Там все жили счастливо. Я хвастался маме хорошими оценками, ЕГЭ, пройденным с результатом, превосходящим все ожидания; сёстры завидно косились на мамин кошелёк и то обещание, которое она мне дала. Я шёл учиться, получать водительские права! «Может, станешь шафёром президента, если учёбу бросишь…» — обнимая и целуя в лоб, подтрунила мама. Яркие и приятные глазу картины сменились осенней серостью и проливным дождём. Теперь уже я целую её в лоб, в последний раз, прежде чем гроб закрылся, и она отправилась в лучший из миров. Годы моей жизни в двух минутах сновидений, словно кто-то демонстративно показал мне светлое и тёмное, до и после. Радость, наслаждение от жизни, улыбки сменились горькими слезами девочек, сестры, павшей на колени у гроба, умолявшей маму вновь открыть глаза. В своих самых жутких ночных кошмарах я каждый раз слышал её истеричные мольбы, душераздирающий крик.

Сердце болезненно сжалось, настолько, что я забыл, как дышать, и тут же открыл глаза. Потолок из пальмовых листьев, приятное задувание тёплого ветра, щебетание птиц и далёкие женские голоса кругом. Всё вокруг вновь изменилось; пытаясь понять, что было сном — прошлое или настоящее, я зубами прикусываю нижнюю губу. Больно, кажется, я переборщил, прокусил — вот идиот. Приподнявшись в кровати, оглядываюсь: никого вокруг нет, лишь на полу плетёная корзинка с фруктами, щедро украшенная разными цветами. Охренеть, всё круто, конечно, но я, наверное, сейчас отдал бы жизнь за чашечку кофе или бутылочку минеральной воды. Вчера я знатно пропотел, сушило неподетски, а вокруг даже простой воды нет. Вчера… чёрт, уже, наверное, даже сегодня, я перестарался, слишком сильно налёг на кошку, потерял над собой контроль. Голос системы поразил меня в тот момент, когда Мир-ри, уже будучи чуть ли не в бессознательном состоянии, получила очередной выстрел внутрь. То было неожиданностью, глотком свежего воздуха в очень душную, напряжённую ночь. Хоть мы и поработали с этой киской так, что она и стонать толком не могла, я ощущал некую опасность. Вряд ли Мир-ри могла отключиться, забыть как во второй раз отсасывала, веря в сказочную возможность сотворить величайшее для этого мира чудо. А ведь она сотворила… правда, в тот момент мои пальцы в интимном месте заставили её дугой гнуться, но всё же. У меня встал, и мы продолжили. Чёрт, я не хочу превращаться в раба, быка осеменителя, которого посадят под замок, запрут в клетку, и в один прекрасный момент, в экстазе откусят член.

Блять, держи себя в руках! Было и было, думать нужно о насущном. Я апнулся, получил уровень, но как? Что стало тому причиной? Вариантов в заспанной голове несколько, первый самый банальный — физические нагрузки. Этот вариант маловероятен, так как мы здесь не первый день, и, судя по той же тёте Вере, будь всё так просто, давно уже взял бы не один и даже не два уровня. Дальше идёт тема с прожитыми днями: чем больше прожил, тем круче стал. Как по мне, херня, иначе, слишком медленная прогрессия, хотя с другой стороны — пассивное увеличение уровней, завязанное на выживании в неизвестных землях. В общем, спорно.

Ближе к очевидному, это как ни странно, как ни тупо и дебильно — оргазмы кошек или же мои собственные. По факту, хрен знает, сколько этих «оргазмов» я доставил Кетти, когда меня насиловали, и теперь ещё с Мир-ри, тоже непонятно. А вот что касается меня, то это было не так много — три уверенных раза. Первый раз в лесу с Укомой и её бойцами, потом два раза сегодня. Всего три уверенных раза — крайне малое число, вполне реальное для получения чего-то на подобии второго уровня. Хм… странно, хотя не менее странно и то, как быстро при совокуплении со мной те бабы отлетали с удовлетворёнными мордами. Ну не похож я на секс-гиганта, и друг мой на бычью кукурузину, тоже не похож. В общем, вариантов, связанных с моим развитием, много, какой из них правдивый, покажет время.

Из-за шатра слышится какой-то крик, топот, по тяжёлым шагам — либо бык, либо…

— Лёха, Лахё, ты сейчас охереешь! — ворвался в шатёр Добрыня. Конечно же, это был он. Тряся меня за плечи, дед с восторгом и детской эмоциональностью кричал: — Я поднял его, Лёха, уровень, я поднял его!

— Чё, блять…

— Я слышал голос в голове! — прямо мне в лицо, пырская слюнями, кричит Добрыня.

Я только проснулся, сам свои мысли в порядок не привёл, а вот дед уже ворвался в шатёр, причём, судя по кошкам на земле у входа, ещё и их притоптал. Так и хотелось подшутить, сказать: «Дед, прими таблетки, какой ещё голос…», но ситуация требовала серьёзного разбора.

Видя моё недоумение и явно чувствуя разгорающуюся внутри такого задрота, как я, зависть, Добрыня захохотал. Утерев красный, облезлый нос, он поглядел в сторону входа, на двух кошек, с трудом поднимавшиеся с земли. Настроение его резко испортилось.

— Короче, солдат, слушай. Мне ночью поссать приспичило, возраст. Вышел я, а эта, которую вчера отделал и потом ещё тренировал, дрыхнет, позорище. А я ведь ей говорил: «если устал, не уверен в себе, всегда меняйся в карауле, толкай друга. Хоть на полчаса, хоть на десять минут, да хоть на пять, но меняйтесь. Сон в карауле — смерть». Но баба-дура! — Когда дед говорил о непонятном мне проступке, даже не говорил, а кричал, кошка, опустив голову, уши и хвост с сожалением и молчанием, лежа на песке, опустила голову. Впервые я видел, как смелая воительница не смела даже пикнуть в ответ. Видимо, так и было, и проступок реально был крайне суровым.

— И? — спросил я.

— Что и? — Словно я не понял чего-то само собой разумеющегося, выдал дед. — Залетел наш часовой. Я вышел «проверить пост», второй нету, а эта дура спит, а у ног её змея, чёрная с красными пятнами. Какая-то странная, непонятная, ещё и двухголовая, представь! Двухголовая змея ползёт туда, где, видимо, повлажнее, ну ты понял, да?

— Ты о…? — Я взглядом указываю на пах. Дед кивнул.

— Ты всё правильно понял, туда и ползла. Долго не думая, я за тесак, что эта ушастая дура вонзила в землю у входа в шатёр того, кого охраняла. — Дед набычился, скрестив руки на животе, вновь поглядел на ту девку, что его охраняла. — Я с плеча рубанул по головам змеи и лезвием в сторону откинул. В общем, двухголового гада убил, и эту дуру, будь мы врагами, с лёгкостью зарубил, потом подругу её. И вообще, при желании — много кого.

— Мне очень жаль, наставник, — поднявшись на колени, не смея заходить в шатёр, склоняет голову кошка.

— Жаль ей… А не должно быть! Ты уже мертвец, мертвецы не сожалеют. Ещё хвасталась в постели, какой сильной стала. Тьфу, бля, не воин ты, а покойник двадцать четвёртого уровня.

Над валявшимися в песке девушками возникли мои личные конвоиры. Кошка скривилась ещё сильнее, и те, что охраняли меня, с отвращением поглядели на соплеменницу.

— Если смерть моя смоет позор, которым я покрыла всех храбрых воительниц, я с радостью…

— Отставить! — рявкнул дед. — Если ты сейчас здохнешь, то ради кого я распинался, ради чего тебя тренировал, а⁈

Кошка ещё ниже склонила голову к земле. Забила челом и её подруга. У этих девок явно какой-то невероятно высокий уровень доверия и уважения к бате, они так сблизились, аж завидно.

— А твой уровень? — спросил я, вернувшись к теме.

— Да, я взял его после убийства. — Перестав кричать, ответил спокойно, словно другой человек, Добрыня. Очень странно, с кошкой он общался как злой инструктор из «Цельнометаллической оболочки», а со мной — как добрый батя с мягкотелым сыном, странное ощущение. Сев на край кровати, Добрыня излагает свои мысли: — Лёха, смотри, что я думаю: Мария очень быстро повышает свои уровни, ухаживая за ранеными; их сейчас ещё много. Карга готовит много и для всех; ещё быстрее Марийки уровни получает…

— Карга? Бать, ты о тёте Вере, у вас что-то случилось? — То, как грубо дед говорил о этой милой женщине, слегка напрягло. Ещё внутренних расприй не хватало.

— Забудь, это наше личное. Ей не нравится, что я до кошек падкий, что при каждом случае прихватить пытаюсь. Называет меня старым извращенцем, а я её коргой. Видно, изголодалась по мужскому вниманию баба, завидует, что не за ней все бегают. А на кой ляд мне старуха, когда молодых ещё, за хвосты нетяганных пруд пруди. Пойми, Лёшка, эти кошки…

— Бать, давай ближе к делу. — Прервал я его, и старый, недовольный тем, что его перебили, продолжил:

— Нет никаких сомнений, что каждый человек, попавший в этот странный мир, получает некую черту, скрытую команду, какой-то внутренний код или установку, исполняя которую получает определённое поощрение. Это обычный «кнут и пряник». — Говорит дед, а потом спрашивает:

— Ты когда-нибудь слышал о спящих агентах? Вдаваться в подробности не буду, но в наших кругах частенько говорили об экспериментах с разумом над людьми. В которых шпион, человек, который совсем не считал себя агентом, жил простой жизнью, «пробуждался» после использования каких-то определённых препаратов, событий или кодовых слов, заранее внедрённых в его разум. Иными словами, человеческий мозг и тело обрабатывались до такой степени, что доводили его до состояния «ни живой, ни мёртвый». Даже для меня, старого военного, программа «Паразит» — это скорее сказка, чем реальность, да только: «Сказка, ложь. Да в ней намёк!» Заставив хозяина сделать нечто необходимое себе, Паразит выделял определённые химические вещества, от которых хозяин начинал чувствовать себя лучше, ощущать некую внутреннюю правильность в действиях и, по факту, присмыкаясь, продолжал всё вернее и вернее служить паразиту. С каждой новой интоксикацией хозяин всё меньше отдавал отчёт своим действиям, превращался в дрессированный кусок мяса, готовый даже на смерть ради удовольствия. Такое же чувство у меня с этими уровнями: когда я получил его, тело ощутило прилив сил. Я стал бодрее, а анимия на ноге, у мизинца, стала отпускать, а я ведь с ней уже лет шестьдесят живу, с тех пор как в молодости на ми… не важно. В общем, не нравится мне это, Лёшка. Не нравится, что убивая тех же рыб, крабов, змей, пусть даже для пропитания, защиты, мой уровень повышается. Так не должно быть, убивая других, человек не должен становиться сильнее настолько, что способен это чувствовать, исцеляться от старых ран.

Дед умолк, на лице его я видел чистое опасение и даже лёгкий испуг.

— С твоей позиции, бать, это и вправду выглядит как вселенский заговор, работа спецслужб. Да только, подними взгляд в небо, — пальцем указал на вход. — Видишь солнце, что тускнее нашего, и две луны, что даже полуслепой человек может кратеры разглядеть? Добрыня, в небе два огромных лунных контура, звёзды. Вряд ли обычный самолёт, без оборудования, учёных, без неебического космического челнока, по собственному желанию решил отправить в какой-то неизвестный мир, через хуй пойми какие, невидимые пилотам врата. Это ведь не логично, неадекватно, и вообще, с этими уровнями, хуй пойми что за залупа… Человеку построить такие декорации и устроить столь грандиозное шоу невозможно.

Старый смолк, кивнул, как я и просил, поглядел в сторону входа, молчаливых кошек, что смотрели на нас как на умолишённых. О таких темах мы могли говорить с ним в голос, спокойно, они вообще ничегошеньки не понимали.

— Я не знаю, бать, во что верить. — Говорю, что думаю.

Всё вокруг и вправду выглядит странно: убей другого, получи уровень, сделай нечто абсурдное — стань сильнее. В нашем мире такое попросту невозможно, иначе сильнейшие давным-давно превратились бы в богов и превратили наш мир в бесконечное поле боя. С другой стороны, был ли в нашей истории хоть один год, когда на земле не бушевала война? Мне почему-то верится, что такого времени нет и не будет. Потому хочется верить, что мы в другом мире, что здесь нечто большее, чем проекция в каком-то секретном проекте, экспериментах, где специально для нас вырастили каких-то человекоподобных животных и создали две луны огромных размеров на небе. И ладно, я поверил бы, если бы здесь, с нами, летели какие-то в рот неебенные учёные, или инженеры каких-то неебических космических технологий. Но, блять, студенческая волейбольная команда, курьер, дед-военный в отставке и ещё толпа офисного планктона, что даже посрать на улице без слёз не могли. Мне, кстати, в первый раз это тоже трудно далось. Нет, мы даже на роль подопытных плохо подходим.

Дед разогнал очень странную тему. Даже не знаю, какую херню он в жизни пережил, и в данной ситуации, словив паническую атаку, даже спрашивать не хочу. Сейчас трудно думать о собственном быте, о том, как запастись лекарствами, как поступать в случае травм. Если мы ещё и подопытные, то, скорее всего, нас вскоре начнут убивать, травить, как испытуемых крыс, проверяя на нас какие-то страшные штуки. Не, в пизду, не хочу думать о себе как о подопытном, страшновато. Уж лучше обо всём думать как о игре, о квестах, о достижениях во благо для строительства ещё большего блага.

— Бать, честно сказать, мне не кажется, что это какой-то Паразит… или как ты его назвал. Больше верится, что мы все мертвы, погибли и переродились в каком-то странном мире. А уровни — это так, ерунда, которой местные боги наградили нас для отвлечения внимания от самого главного, от момента, как мы сюда попали.

Дед глядел на меня, молчал, я глядел в ответ на его и так же просто кивал головой. Наш разговор зашёл в тупик, и у никого нет ни единого доказательства для опровержения теории другого.

— Вы ошибаетесь, уважаемый Агтулх Кацепт Каутль. — Когда я подбирал слова, почти приблизился к цели ввести солдафона в мир привычных ММО, влезла одна из кошек. — Легенда гласит, что уровни есть божье проведение, через которое слабые и немощные могут прийти к силе, сравнимой лишь с силой богов, познать путь бога. Ваш приход, Агтулх Кацепт Каутль, есть ничто иное как приход проводника святого. Вы небесное знамение, вы ничто иное как перерождения мира и начало Нового божественного воскресения, от прихода коего начнётся царствование Кетти. Мы…

Вы фанатики, — подумал я про себя.

— Вы фанатики, — говорит прямо в глаза кошкам Батя. Старик недоволен, его религиозность под большим сомнением. Потому, как и каждый неверующий, переживший много дерьма за свою жизнь, он говорит:

— Покажи мне своего бога. Можно я спрошу у него, за что умирают дети, почему на свет появляются мертворождённые, из-за чего начинаются войны, и почему, закончившись раз, они начинаются вновь? Покажи мне этого бога-ублюдка, создавшего такой мир. Дай я кое-что спрошу о героях. И не о тех, кто оружие взял, а о тех, кто от рождения своего калеки, немощны. Я хочу спросить у него о людях, что убивают одних и под риском смерти на плечах своих из огня выносят товарищей. Кошка, ты не знаешь, о чём говоришь.

Нижняя губа Добрыни задрожала. С жёсткостью, ненавистью и болью в голосе он сжал кулаки и продолжил:

— Я знаю случаи, когда детям втайне скармливали убитых родителей, жрать нечего было. Видел на касетах, как ослеплённые верой взрослые расправлялись с немощными детьми, насиловали, резали. Думаю, этот урод, тот, кого вы называете богом, не найдёт, что мне ответить, как всегда промолчит. В лучшем случае, уступит права голоса кому-то более компетентному. Ха-ха-ха…

Взявшись руками за голову, дед опустил взгляд на пол. Шатёр заволокла тишина, что сдавливала горло и заставляла сердце дрожать. Это ужасающий опыт Добрыни, это то, каким в прошлом, да и в настоящем, являлся мир, который сми от нас целенаправленно скрывали.

— Извини, милая, ты тоже, Лёш, того доброго бога нет. Либо он в отпуске с момента сотворения всего. Да он же чертов псих! Простив огромное количество грехов всё ещё живых, ублюдков, запачкавших руки кровью, их не карают сразу, а когда те умрут не своей смертью — всё, ведь убиенных щадят, балуют раем… И почему же, почему каждого умершего своей смертью он готов сослать под землю, скинуть в ад за то, что тот не вовремя почистил зубы? Когда убиенных тварей, непременно возьмётся чествовать, а грехи их прощать, не понимаю.

Старому военному явно есть, что предъявить богу, хватает тем, о чём с ним поговорить.

— Лёх, я своё слово сказал. А ты дальше сам думай… О, и это, что у тебя с этим, ну, твоими уравнениями? Или…

— С уровнем, у меня теперь тоже второй, — с трудом натянув улыбку, ответил я.

— Теперь и твоя совесть запачкана, да? За что дали, тоже кого-то убил?

— Пока не понял, — быстро ответив, спрашиваю: — Бать, ты я так понял, в бога вообще не веришь, а в дьявола и ад, значит…

— Да верь я, верю, — тоже улыбнулся Добрыня, что сильно удивило.

— И в какого?

— Конечно же в 152-миллиметрового, вот он-то бог, ещё и нихуя себе какой реальный. — Дед от моей разочарованной реакции расхохотался. — Если разобраться, по вашему, я вообще язычник, ведь верю ещё и в 122-мм, и даже в новомодный 5.45, хотя, как по мне, 7.62 поинтереснее. Хоть воду в вино не превращают, но, молодой, поверь старику, иногда такие чудеса творят. — Дед смеётся ещё громче. — И коленки на ноги поднимаются, и неправедных, запутавшихся, в верующих превращают. В общем, мой бог — это оружие, тебе я тоже настоятельно рекомендую в этого бога верить…

Похлопав меня по плечу, Добрыня выходит и уже откуда-то из-за шатра кричит:

— Поднимайся, трутень, и дуй на пляж, там сейчас такое шоу, охренеешь!

Глава 16

Восторженные, эмоциональные речи деда заставили подняться. Я думал, что там апокалипсис, вторжение, пришельцы, но увиденному удивился не меньше. По пляжу, в чем мать родила, щеголяла добрая половина нашей волейбольной команды. Девки совсем с ума посходили: без трусов и лифчиков, тряся всем тем, что так старательно прятали, они играли в пляжный волейбол. Ради честности, не все были голыми: половина, словно окаменев, став статуями, расселась под пальмами, укрывшись тонкой, легкой, продуваемой морским ветром одеждой. Они чего-то ждали.

Как выяснилось, меня. В числе последних, более-менее адекватных и всё ещё одетых оказалась Мария. Дождавшись меня у спуска с холма, она кинулась в нашу сторону с обезумевшими глазами. Кошки сдержали её, грубо оттолкнув, зарычали. Чё здесь происходит…

— Лёш, у нас проблемы, нужно поговорить с глазу на глаз, — вновь кинувшись ко мне и повиснув на копье Кетти, говорит Мария.

— Ага, знаем мы, обойдешься, цветение уже состоялось, — вновь отталкивает её кошка.

— Тем более, — не унималась Мария, — дайте нам немного поговорить, пожалуйста. — Что-то в её поведении пугало, в первую очередь, это чётко отслеживающееся в глазах безумие. Завидев нас, бросив мяч, рыбалку и сбор у пляжа, к нам поплелись абсолютно все девушки.

— Добрыня, что произошло? — видя, как деда облепливают женщины постарше, через несколько человек крикнул я.

— Эффект Агохлу и Оноха, — смеясь с моей реакции, выкриком ответил он. — Наслаждайся и будь осторожен, чтоб не оторвали!

Услышав деда, мои стражницы стали ещё плотнее, их число возросло кратно. Да и сменились они все: вчерашних воительниц Укому, да и той же Ахерон с Мир-ри не видно. В поведении наших женщин чувствовалось нечто знакомое, присущее прошлой ночью моей Мир-ри. Сначала она тоже теряла контроль, делала необдуманные вещи, но на раз второй, кажется, сознание стало к ней возвращаться, хотя сама по себе она даже ходить не могла. Только хвостом меня обвив, всё к себе тянула, да щелочку свою подставляла, ненасытная.

— Можно мы поговорим с Марией? — обратился к стражникам я. Эта стюардесса ведь целитель, она же не может в миг просто из-за каких-то лун стать животным. Да и прошла же эта ночь.

— Нет, нельзя! — прорычала кошка. — Эффект ещё остался в воздухе, видишь, как они глядят на тебя? Отдашься им — разорвут.

Ебать, чё всё настолько плохо?

— А как же тогда держитесь вы? — спросил я у кошек.

— Мы умеем друг другу помогать, наши языки — наше спасение, — повернувшись ко мне, с гордостью заявила мускулистая, невысокая кошка. Она явно этим гордилась, показывая мне свои белоснежные зубки и высунутый, до неприличия длинный, раздвоенный, словно у змеи, язычок. Честно говоря, это выглядело стрёмно, однако желание проверить «а как же оно ощущается» таки возникло в голове.

Не-не, забудь. — Потряс головой, отогнав все мысли, на прямую сказал Марии:

— Вы не в себе, идите, э… — слово оказалось крайне смущающим, — в… вздрочните… должно отпустить.

— Уже пробовала… — внезапно резко и без капли смущения ответила Мария. Серьёзно? Блять, чё, а почему тогда…

— Значит, мало работала, — вступилась за меня и ещё раз оттолкнула стюардессу кошка, — найди ту, кто тебе поможет, используйте соки друг друга или ждите новой ночи. Мы же предупреждали вас, сто раз говорили: новой ночью станет легче.

— Не могу, всё зудит, всё горит, мне нужно… нужно побыть с… Алексей, помоги, ну объясни ты им. — Пуская слёзы, умоляя, падает на колени Мария. Девушки вокруг, те, что в одежде и уже без неё, тоже падают на песок, подвывая, просят помощи, а я… я… я хочу, могу кого-то взять, но блять, их слишком много, чё делать-то, а⁈ Всем невозможно помочь!

Вдали слышно, как басом смеётся Добрыня, кажется, сегодня он уже это проходил. Тех, кто кое-как сдерживался, считанные единицы. К счастью, в числе прибавившихся нудисток-извращенок я не заметил Оксану и Катю. Их не было на пляже, в воде и на площадке. Когда начался обед, и тётя Вера спокойно, словно с ней ничего не было, раздала порции, я девочек также не заметил. А вот после, как обычно вернувшись к наблюдению за игрой, в которой кто-то назвал ночь со мной главным призом, они таки появились. Вышли из кустов, приобнимая друг дружку за талию. Румянощекие, загорелые, в нижнем белье, при взгляде на меня девочки очень смутились, отпустили друг дружку и побежали в свой шатёр. Блять, ну надеюсь, я всё неправильно понял, и у девочек просто есть иммунитет к этой заразе.

Игры на площадке переросли в споры, красивая игра превратилась в грызню, толкания, попытки выпендриться, а после — в ругань, в которой дамы пытались решить, кто именно из пяти победивших возляжет со мной. Под гул, злобу, полное игнорирование моих попыток хоть как-то успокоить девушек, зад мой, от греха подальше, уводят в сторону. Туда, где сейчас, рассевшись на песке, играл в самодельные шахматы Добрыня.

— Дура, я же говорю, конь ходит буквой Г! — повысил голос на свою вечную стражницу и, по ходу, самую любимую ученицу Добрыня.

— А мог бы войти в меня… — взяв того за руку, строя глазки, как кот на сало, глядела на деда девочка. Мда, тут даже старый военный слабину дал:

— Если бы мог, уже вошёл…

Понятно, в этой компании нам тоже места нет, идём дальше.

Сначала ночь разврата, теперь ещё вот это — тот апофеоз абсурда, беспечности и женской алчности, возникший из ничего, очень пугал. Наши девочки, именно они сейчас меня пугали больше, чем любая другая угроза. Возможно, именно кошки своим своевременным появлением в нашей жизни спасли меня от очень приятной и в то же время страшной смерти. Хотя, может, всё не так и плохо, а я просто накручиваю. Те же Катя с Оксаной, их… о боги, вспомнив инструкцию кошки с раздвоенным языком, захотелось удалить себе из памяти добрую половину дня.

Лишь к вечеру, с приходом прохлады, что нёс с моря разыгравшийся ветер, девочки стали остывать, а я добровольно вышел из своего шатра. Отложив в сторону деревянные шестеренки, которые пытался ножиком выковырять из куска дерева, в шортах и майке выполз полюбоваться невероятным видом. Мой холм, он, как резиденция какого-то короля, обладал прекрасным видом. Каменный обрыв, резкий, метров в девять высотой, порос зеленью, лозами, в опасной близости от себя имел целый ряд высоких лиственных деревьев, которые в любой момент могли рухнуть вниз. Подъём проходил вдоль всего склона, снизу бухта, белый песок, пирс, жильё простых работяг и местных сексуальных, постепенно раздевающихся женщин. А за жильём, там, дальше — необъятный океан, синева, что под светом опускающегося солнца выглядела красной, как самое спелое яблоко.

— Наслаждаетесь видом? — голос возникшей за спиной Укому не смог отвлечь от наблюдения за двумя большими красивыми птицами, парившими на фоне багряного неба. Луны разошлись, и теперь две огромные планеты, взяв в окружение и затмевая солнце, медленно поднимались на небосвод. Как они двигались, по какому принципу — не понимаю.

— Что-то случилось, Старший воин племени? — не оборачиваясь, с официозом спросил я. — Просто так вы обычно не приходите.

Кошка поровнялась со мной. Стала по правую руку. По её молчанию я чувствовал, грядущий разговор сулит проблемы.

— Алексей… — впервые назвала она меня по имени. — Или избранный богами Агтулх Кацепт Каутль, я разочарована. Кто бы знал, что проклятье — лишь отговорка…

Твою мать…

— Мир-ри? — закрыв глаза и кляня себя, спрашиваю я.

— А она знала? — удивилась кошка. А… Боже, что я наделал. Едва я оглянулся, желая возразить, хоть как-то за неё вступиться, как Укому, приобнимая меня, оперевшись на плечо, начинает хищно хихикать.

— Она до сих пор восстанавливается. Говорят, от вас, наша воительница уходила едва ли не на четвереньках, с дрожащими, расставленными в стороны ногами. — Выпустив когти, Укому постепенно опускает руку, запускает её в мои штаны, ближе к заду. — Она ничего не сказала о ваших возможностях, а вот соплеменницы человека… завывая на Онохо, сходя с ума, прося помощи, многое поведали. — Сжав мою ягодицу, лизнула ухо Укому. Мурча, нависая надо мной, она с угрозами, с голосом, свойственным истинной хищнице, вещала:

— Мир, в котором мужчины, самцы, бегают за самками. Мир, в котором самец — раб самки… божественный мир, рай, он и вправду существует, или существовал?

— Правда, такой есть. — Отвечаю я. Кошка в восторге, зайдя ко мне за спину, под штанами переместив правую руку к паху, запускает в мои трусы вторую кисть.

— Невероятно. — Опустив на мои плечи свои груди, она ухватывается за корень. — Значит, и то, что некоторые ваши самцы могут по два, а то и три раза за ночь, тоже правда. — Пальцы её начинают шалить снизу. Чувствуя её дыхание, поцелуи и касания грудей, отвечать не пришлось. Член мой встал, легенда разрушилась… Кошка победоносно смеется, затем её смех становится более коварным, хитрым. Поцеловав меня в щёчку, она начинает мурчать:

— Ты самый красивый самец из тех, с кем я когда-либо пыталась завести детей. Сейчас, вот прямо здесь, я бы с радостью раздела тебя, разрушила твою легенду и посадила на цепь. Заставив по первому же затвердеванию делать детей с Кетти. Однако… — пальцы её отпустили мой член, — если мы так поступим, очень скоро проверяющие Чав-Чав заподозрят, что мы прячем мужчин, и даже не одного, не двух, а целый выводок. Ведь ты, Агтулх Кацепт Каутль, человек, гораздо выгоднее и полезнее сразу нескольких наших самцов.

— Чего ты хочешь? — Спросил я, глядя через плечо.

— Чтобы ты стал моим послушным котёнком. Спал исключительно с теми, с кем я прикажу. — Положив руку мне на плечо, говорит Укому. — Видишь ли, беременность нынче в цене. Каждая из женщин хочет рождать верных себе и своему дому кошечек и не хочет увеличения выводка у тех, кто против неё. Понимаешь?

— Хочешь, чтобы я трахал исключительно тех, на кого ты укажешь?

— Трахал? — Округлёнными глазами, спросила кошка, а потом, облизнувшись, ответила: — Мне нравится это слово, нравится, как ты его произносишь с ненавистью. Да, пусть будет «трахал». Раз уж я знаю твою маленькую тайну, разок-другой в семь дней можешь выбирать, с кем спариваться сам, но остольные… Не знаю, сколько ты и вправду можешь раз, хочу, чтобы ты помнил, мои Кетти всегда будут в приоритете, их, по готовности, ты должен выбирать первыми. Иначе… — Выпустив коготок, Укому щелбаном разрезает тканевую веревочку с крестиком на моей шее. — Я буду мучить и убивать твоих самок, а начну, пожалуй, с самых молодых, кажется, ту высокую, похожую на Мир-ри, звали Катей. Плохо будет, если она с подругой одним вечером вновь нарушат наш приказ, уйдут в лес и не вернется.

— Я всё понял. — Отвечаю я. Сука, сам виноват, что всё так вышло. Слишком неосторожно себя вёл, идиот, да о чём я вообще прошлой ночью думал. Ещё и Мир-ри подставил, идиот, дебил, долбаёб.

— Ну-ну, не стоит корчить столь болезненную мордочку. — Взяв меня за бороду, став напротив, говорит кошка. — Хоть в вашем мире и принято недоценивать самцов, подставлять их, как это сделали ваши самки, но в нашем мире всё по-другому. — Целует меня в губы Укому. Поцелуй короткий, взгляд кошки после него слегка изменился. — Что с губой, почему рубец? Это Мир-ри?

— Сам. — Ответил я, и хвост Укому стал подобен щётке. — Причинять вред нашим самцам — то же, что вредить божественному корню. Дай знать, если кто-то посмеет взять силой, три шкуры сдеру.

Немая пауза; никак не отвечаю на столь «добрые» слова Укому. В то же время кошка делает вид, что это ей и не интересно:

— Ну, так сколько раз ты доставил удовольствие Мир-ри? Сколько раз она молила о пощаде?

— Трижды, перед тем, как у меня встал второй раз и…

— Что, у тебя за ночь встал трижды⁈ — Укому не сдержалась, воскликнула, привлекая ненужное внимание, а я… я почувствовал себя ещё большим идиотом, проклял себя и захотел провалиться под землю ещё глубже. О боже, сука, отрубите мне кто-нибудь этот блядский язык, пока я лично им не зарыл себя под землю. — Невероятно… ха-ха-ха, как же это возбуждает, что же она чувствовала, м-м-м-м… — Отвернувшись от меня, кошка поджимает под себя хвост и рычит. — Знаешь, я не жду правдивого ответа, но уже знаю, сегодня ты точно сможешь. Сколько раз? — Обернувшись с блистящими от интереса глазами, спрашивает Укому, как тут же за спиной её кто-то прокашлялся.

— Первый воин племени. Кажется, вы забыли, что мне обещали? — Уверенно, твёрдо, слегка стервозно заявляет неизвестная Кетти. Девушка, за чьей спиной, отдельно друг от друга, с явной заинтересованностью двигалось сразу два хвоста. На шее её красовалось золотое, пластинчатое ожерелье, а на животе от пупа в сторону чрева нататуированными, словно целеуказателями, виднелись три черные стрелки. — Или ваша верность старейшине погасла после послаблений, сделанных вашей семье Чав-Чав?

От слов двухвостой, Укому тут же меняется в лице, склоняется под углом девяноста градусов и отходит в сторону.

— Госпожа, старшая дочь, и в мыслях не было! Вы знаете, как я люблю вас и вашу мать, а моя преданность…

— Хватит. — Подняла руку девушка. — Если бы не преданные мне и маме кошки, вы никогда бы не осмелились надавить на этого самца. Вы ведь даже не пытались наблюдать, смотреть на него столько же, сколько наблюдала и смотрела за ним я. — С голосом охотника, ведомого похотью, заявляет двухвостая, выходя ко мне вперёд.

— Я следила за тобой, Алексей, с вторым именем Лёха и третьим Леша. Я знаю, какие тебе тканевые одежды нравятся, знаю, кто из Кетти больше всего держит на себе твоё внимание, и теперь знаю, какая твоя поза в соитии самая любимая. Не говоря уже о твоих сёстрах. Их жизни не в руках Укому, а в моих, и теперь, когда я знаю все твои слабости, и то, что ты и вправду пришедший с небес Агтулх владеющий силой контроля корня, ничто не помешает мне иметь от тебя детей.

Глядя в такие же, как и у других местных женщин, глаза, я с трудом перевариваю все её слова. Хватит, уже и так ерунды наговорил. Нужно попытаться взять себя в руки, выйти из позиции, где на меня давят, проявить мужество, попытаться перевернуть ситуацию, взяв судьбу в свои руки!

— Удивительно… — Делаю шаг навстречу кошке, замерев нос к носу.

— Что… удивительно? — Не зная, куда деть свои зеленые глазки, менее решительно промямлила девушка.

— Хм… и так странно. Мне и не показывали столь интересных, особенных Кетти. Скажите, два чудесных хвоста — это, видимо, какая-то редкость? Вы можете управлять обоими одновременно? Можно потрогать?

Кошка дрогнула, тяжело сглотнув, оглянулась на Укому, сжала кулаки и решительно ответила:

— Истинно так. Два хвоста — это редкость, разумеется, я контролирую их, а трогать… потом.

— Они великолепны, — тут же выдаю я. — Почему только сейчас нам позволили встретиться и говорить? Вы скрывались от меня, считали безхвостыми противными? Помнится, однажды…

— А… что? С чего ты взял, что я сочла тебя противным? Кто мог такое сказать⁈ — Дала заднюю двуххвостая, затем, кинув ещё один, только гневный взгляд на Укому, вернула лицу снисходительность и добродушие. — Просто тогда моя очередь прошла, я упустила возможность… встречи с вами.

— Какая досада, для меня, такой необычной девушки, эх… Ради вас я бы нарушил любую очередь. — Делая шаг навстречу, глядя в большие, округлившиеся от удивления зеленые глаза, заявляю я.

— Так не бывает, — пискнула не как кошка, а как мышка двухвостая.

— Бывает. — Взяв её за руку, чувствуя слабость и важность этой малышки.

— Хватит, наследница, он же вас охмуряет, хочет обольстить, использовать! — Недовольная собственному плану нас представить, свести, Укому порывается вперёд. Местная принцесса поднимает руку, жестом простым останавливает воительницу.

— Я не против, пусть использует. — Положив поверх моей ладони свою, девушка опускает взгляд на мой пах. — Агтулх, кажется, вас в небесном мире звали Али-аксе-еем? — Левая бровь местной принцессы вопросительно приподнялась. По тому, как сменился её тембр и той лёгкости, с которой она приструнила контролирующую меня Укому, я понял, вот мой шанс, вот он — золотой белет!

— Моя принцесса, вы, как Кетти, в глазах которой я увидел истинную женскую красоту, можете звать меня как пожелаете. — Превзойдя самого себя, держась за ручку, выдавил самую мерзкую из когда-либо мной произнесённых фраз.

И сердце девичье растаяло, щёки налились яркими, полными жизни красками. За ярким блеском глаз заметил появившиеся слёзки. Смахнув их с глаз двумя кончиками своего хвоста, принцесса подалась вперёд, вытянув губки, неумело поцеловала меня. Раз, ещё, третий, четвёртый. Она неумело касалась своими губами моих, так до тех пор, пока я не обхватил её левой рукой, вместе с хвостами прижал к себе. А после запустил язык в её нежный, податливый ротик.

Не как кошка, а как собака оскалилась Укому. Через плечо двуххвостой я видел, как дыбом стал её мех на хвосте, как вылезли когти, как, натянутыми, стали соски, и в руках её хрустнул некий, ранее спрятанный от меня предмет.

— Агтулх Кацепт Каутль, — оторвавшись от моих губ, стонет двуххвостая, — прекрасный самец с языком змеи, что вместо яда отравляет страстью… — Прошептала томно хвостатая. — Мне нужен ребёночек, дай мне семя, помоги заполучить желаемое, а после, клянусь своим именем, ты будешь сношаться только с теми и тогда, когда захочешь…

— Госпожа, так нельзя… — С округлёнными от недовольства и удивления глазами проговорила Укому.

— Молчать, — прорычала на ту принцесса. — Если бы не мои наблюдения, то мы бы и не узнали о божественном даре Агтулха. Потому я позволю ему самому… — взяла меня за задницу, прижала к себе двуххвостая, — самому решать, когда и с кем спариваться. Вас такое устроит, мой прекрасный, небесный посол? — Поглядев на меня зелеными, полными надежд глазами, нежно прошептала кошечка.

— Позвольте исполнить мой долг прямо сейчас. — Запустив руки ниже талии и даже хвоста, заставив ту ойкнуть, предлагаю я.

Глава 17

Племя Чав-Чав, шатёр Гончьих.

А-хг-а-а-а! Да чтобы тебя кусок дерьма! — С криком вылетела из строения очередная последовательница Чав-Чав. — Больной на всю голову кобель, как ты можешь так со мною поступать? Я же воительница, я охотница, я… — В голову той прилетает кусок притащенной, свежей рульки. Удар костью в лоб настолько мощный, что бедная хищница, в момент прилёта, аж сознание потеряла. Вот уже сутки прошли, но ни одной самке, никому, даже второй воительнице племени так и не удалось оседлать здорового и могучего борова. Высокий, крупный и очень вкусно выглядящий, все самочки поселения, от старой до малой, при виде его тела облизывались, но сердце этого самца очаровала странная болезнь. Не действовали на него чары жриц, и ласки, как словесные, так и телесные, не могли заставить его корень окрепнуть. Словно очарованный одной любовью, такой сильной, словно она из былин, на коих воспитывали племена своих самочек. Самец по имени Джордж не поддавался Чав-Чав, и его сопротивление, клятва верности, начинало вносить разлад в и без того разрозненное множеством видов племя.

— Он как большой пушистый шмель, — пищала от восторга девушка из племени Медоедов. Лицо её в крови, Джордж едва не сломал ей нос, разбил губу, но эта безумная воительница только больше раззадорилась. От этого неуместного сопротивления, недоступности, желание женщины лишь разгоралось. — Такой пухленький, такой вкусненький, так и занырнула бы в его пузико и б-р-р-р… — Мотая головой перед вторым воином, зажмурившись от удовольствия, с разбитой мордой скулила от восторга медоед.

— Ну… ага… — болезненно тронув вспоротую плетью спину, говорит второй воин Гончья. Её выпороли, избили, да так, что едва не убили, и всё из-за этого борова. — Хотя как по мне, более покладистые, лучше.

— Тоже не дал? — Показав золотые глаза, спросила медоед. Взгляд этих животных, бесшенных глаз, имеющих иммунитет к боли и получающих наслаждение от убийств, пугал даже Чав-Чав. От ревности самки этого племени с лёгкостью могли убить и им бы это сошло с рук. Ведь в бою с варварами один представитель вида медоедов мог стоить трёх десятков чистокровных гончьих.

— Конечно, я вообще не в его вкусе, — ответила второй воин, и медоед, радостная её ответом, расхохоталась.

— Конечно-конечно, вы же слабые! Слушай, а у меня в голове созрела мысль… — Сверкнув золотыми глазками, пугая Гончью, медоед заявляет: — эти два куска мяса и их божественный самец говорили о какой-то небесной птице само… сале…

— Самомотолёти? — Вспоминая что-то подобное, говорит Гончья.

— Да, верно, Самомотолёти! Ничего себе, ты такая умная, Гончья, и память у тебя такая потрясающая, теперь понимаю, почему вы главные! — Восторженно кричит медоед. — Ну так вот, эта небесная птица, как я поняла, несла в себе много яиц, а в них, в утробе, и самки, и самцы племени человече.

— Про яйца первый раз слышу, кто тебе сказал? — Удивилась Гончья.

— Ну, никто бы и не сказал, пришлось её воительнице, той, что самая языкастая, сломать несколько пальцев и вырвать пару ногтей. Хе-хе-хе, а ты что, криков не слышала? — Беловолосая медоед, пуская слюни, уставилась на луну. — Как же она по-мужски кричала, так прелестно и возбуждающе…

— Я думала, вы вытаскивали стрелы, — положив руку на пояс, где висел кинжал, испытывая опасения к собственной соплеменнице, Чав-Чав хочет разорвать дистанцию, проверить ценных пленниц.

Не успев заметить, как медоед дернулась и ушла из-под её поля зрения, Гончья чувствует касание чужого меха на спине, а после — холод когтей у неё на плече. Приобняв ту, кого считала подругой, медоед говорит:

— Я пытала её до того, как вырвать стрелы, так интереснее, но не суть. Итак, где-то здесь, в этой синей, бескрайней луже, разродилась небесная птица Самомотолёти. В себе она несла сказочное количество самцов, возможно, даже больше, чем обитает на всей нашей территории. Эти трое выжили благодаря жертвенности капи… ца-лилана… а, не важно, он всё равно помер, неудачник. В общем, эти выжили, а значит, с ними могли выжить и другие, те, кому посчастливилось вылупиться раньше, чем упали у Медвежьих клыков.

— Ты о море?

— Ну конечно, о море, — убрав когти с плеча Гончьи, подтверждает медоед. — А кто обычно у нас шатается около этой солёной, невкусной лужи? Правильно, любители солёного, мерзкого мяса, Кетти. Я думаю, мы слишком давно не посещали их землю с проверкой, с… подсчётом пузатых самок. Вдруг чего интересного найдём.

— Устроим проверку без соответствующего разрешения и указа глав, нас накажут.

— Плевать, подумаешь, сотня розг, это ж детский шлепок на теле медоеда, — усмехнулась златоглазая. В то время как Гончья вполне могла от подобного наказания умереть. — Но зато если найдём самца, найдём доказательства, что они кого-то прячут, хе-хе-хе-хе, я лично смогу вырвать один из хвостов старой карги, а после сделать из него воротник для моего любимого пухляша!

Приказ без команды от главы есть ни что иное, как вторжение, разведка во вражеском лагере. Из-за подобного, в случае неудачи в любой момент могла бы начаться полномасштабная война племен. Кровопролитная, жестокая и возможно, детоубийственная. Если бы отряд Кетти вошёл в земли Чав-Чав с целью разведать, то, скорее всего, после неудачи или в случае обнаружения, их ждала бы мучительная смерть через наказание. Но мы ведь не Кетти, мы Чав-Чав, никто не посмеет обойтись с нами так, тем более напасть. Да и кто вообще сможет обхитрить наш нюх, укрыться от глаз, обнаружить раньше, чем Гончья и Медоед подберутся вплотную к лагерю? Кошки обладали превосходным ночным видением, в то время как Чав-Чав владели отменным слухом, нюхом, ещё и ноги их бегали в разы быстрее, а медоеды… ну, они могли долго драться, получать тяжёлые раны и не умирать.

— Пойдём вдвоём, я — лучшая разведчица, ты — лучший воин. Достигнем успеха, все лавры нам! — Видя шанс выбраться из воинов в старейшины, сменив обременяющий тяжёлый пост на спокойную жизнь, предлагает негромко Гончья.

— А-а-а-а? Нет, мне не нужны лавры, — кривится медоед, — мне нужен сильный и большой самец для случки. Сильный самец, сильное потомство, что я сама не смогу победить. Вот ради чего мы живём! — Напрягая бицепс, что вообще был незаметен Гончьему глазу, скалится довольная златоглазка.

— Если найдём других самцов у Кетти, я смогу убедить старейшин отдать тебе на целый день толстого самца, — ещё тише шепчет Гончья.

— А! — Едва не прикусив себе язык, выдала медоед. — Правда-правда, обещаешь, на целый день, а не пять минут?

Нет, это не правда, дай его тебе на целый день, ты изнасилуешь, покусаешь, ещё и оторвёшь чего. Но на сходке, я смогу уговорить главу. Тебе времени на раз хватит, а мне… может я жизнь устрою.

— Конечно, правда, я хоть раз тебя обманывала?

— Не, ни разу, сестричка, ты такая умная, такая ух… такая даже не знаю, какая! — Обняла Гончью медоед. — Ну, и когда мы идём к Кетти?

— Сейчас. — Убрав руку с ножа, поднимается с камня представительница Чав-Чав.

Некое животное предчувствие, инстинкт зверя, чуйка добычи вели Гончью вперёд. Они шли ночь, день, затем вновь ночь. Без проблем преодолев пограничные территории, не трогая вонючие метки, измазавшись грязью, они вошли туда, куда без спроса ни одна Чав-Чав вот уже год не заходила. Чувство опасности вдыхалось ноздрями вместе с ароматом бродившей в лесах дичи. Птицы и их гнёзда, блуждающий по дебрям рогатый скот, сознание гончьей помутнялось каждый раз, когда она видела беззащитное животное, того, на кого могла поохотиться, чьё мясо могла отведать, став сильнее. В их окрестностях давно не было такого изобилия; большинство видов либо истребили, либо эмигрировали, плотность населения росла пропорционально количеству охотников, оттого и естество звериное естество всё сильнее и сильнее вредило гончьим и всему племени Чав-Чав.

Прикрывшись за очередным кустом, воительница рода Чав-Чав замечает невероятное — прекраснейшую и редкую птицу, к которой, даже с её нюхом и чутьем, обычно приблизиться настолько близко невозможно. Её перья, как дорогие камни, а узоры, которые она создавала своим хвостом, сводили с ума любого из известных ей самцов. Одна такая стоила двух, нет, даже трёх мясных коров лишь из-за своего оперения, что самцы пускали на украшения, не говоря о вкуснейшем и нежнейшем мясе.

— М-м-м… ты чего, дура? Смотри, смотри, какая дичь! — Поднялась из-за куста Медоед. Сердце Гончьей ёкнуло. Эта птица, реальный трофей, находилась так же близко, как и сердце любимого самца, что пообещал видеться с ней целый раз в месяц, если она принесёт ему накидку из пёстрых перьев.

«В ней как раз на накидку…» — Облизнувшись, Гончья рукой отодвигает подругу за спину.

— Тебе мясо, мне оперение, идёт?

— Идёт! — Не раздумывая, выдала белохвостая.

— Тссс… — Испугавшись, Чав-Чав глядит на птицу, та, словно лишилась крыльев и страха, всё ещё на месте. «Божественное благословение!» Осторожно, минуя сухие листья, старые ветки, бесшумно, тише самого ветра, Гончья подбирается к своей добыче. Павлин, птица крайне редкая, находится на крайне неудобной полянке. С виду вроде не толстый, увлечённый запахом дерьма, какими-то семенами и жучками, что копошились, видимо, в навозе. Павлин почти что со всех сторон закрыт от окружающих цветущим плющом, кустами, опутавшимися с ветвями деревьев. Сначала Гончья услышала пение чудесной птицы, затем учуяла прекрасный аромат, и лишь в конце, средь зловония отделила прекрасное от мерзкого. Именно запах вывел её на прицельную дистанцию, и, к сожалению, единственным местом для стопроцентной атаки являлось место чуть выше, у стебля старого дерева. Несколько раз Гончья двигалась на месте, выглядывала, пыталась сменить угол прицела лука, но птица, передвинувшись всего на пару сантиметров в сторону, пряталась то за толстой листвой, то за повсеместно растущими стеблями. Ничего не оставалось, кроме как рисковать, выбирать позицию повыше.

Безшумно, словно лучшая из представительниц Кетти, Гончья поднимается к дереву, взбирается на холм. Азарт охватил её разум; глаза стали началом, от которого древко стрелы собиралось взять старт, а остриё… На острие своей стрелы Гончья внезапно видит лапу павлина и привязанный к ней шнур. Павлин не сбежал не из-за её бесшумных действий; нет, под грязью, землёй и листвой кто-то тянул его за шнур, целенаправленно уводя с линии прицела.

— Что за… — Только и успевает проговорить Чав-Чав, как слева от неё, прямо из-под коры старого, мёртвого дерева, что-то дернулось, в идеальной маскировке, в коре, показались белки глаз; а после нечто сильно, чувственно и внезапно ударило её по голове. Свет погас в глазах Гончьей, тело шлёпнулось на траву.

Увидев, как охотницу вырубили, на помощь ей выскочила Медоед. Одним своим видом, оружием в форме гребня и когтями, что гораздо опаснее любого оружия, она заставляет Кетти отступить. Никто не решается схватиться в единой схватке с медоедом, королём джунглей, самым отважным и диким воином из известных этому миру племён.

— Вы нарушили пакт, пришли в наши угодья, сдавайтесь, или умрёте! — Пятеро лучниц окружают ощетинившую мехом спину медоеда.

— Сами сдавайтесь, вас всего лишь пять. А когтей у меня двадцать! — Шипит воительница. Не будь у ног её глупой и слабой Чав-Чав, она давно кинулась бы в бой и порвала всех этих тупых самок. Сейчас у них был уговор — уговор для медоедов свят, до тех пор, пока речь не перестаёт идти о самцах. — Прочь, прочь, дайте нам уйти, и я не скажу, что вы напали на нас!

Кошки смеются; вперед выходит одна из молодых, медоеду незнакомая самка:

— Ты не смеешь говорить за всех. Где плащ мира, красная накидка с золотыми крапинами, отделяющая послов от врага? Сейчас, здесь, вы не как представители, а как воры, убийцы и бандитки! — Воскликнула Кетти, и Златоглазая бестия приготовилась к броску. Смерти позорной, в плену, она предпочла бы смерть воина, но тут, в очередной раз, внезапно преподнеся сюрприз, на встречу вышел старый, облысевший и с бороды заросший волосами самец.

— Уберите оружие, кошечки, — отцовским тоном требует он, — а ты, представься, хотелось бы знать имя столь отважной воительницы, зашедшей в угодья славных Кетти.

Медоед ничего не понимает. Этого старого, странного самца с золотым зубом и с блестящим клыком на поясе слушают бесприкословно.

— Из уважения к старости скажу: я Белазубая, грабительница и убийца слабых, непревзойдённая, сильнейшая, очаровательная…

— Короче. — В взгляде старого самца медоед увидела пугающее раздражение и прервалась.

— Я Рабнир, самец. — Как-то прервавшись, не пойми почему и из-за чего, перешла на уважительный тон златоглазка.

— Какое красивое и сильное имя, Рабнир, мне нравится. — Впервые, из всех самцов, которых знала медоед, её имя хвалили не под гнётом и страхом силы, а просто так… Эмоции, очень странные, разжигающие внутри интерес, требовали ответить за столь необычные слова.

— Спасибо. — В третий раз в жизни поблагодарила кого-то Рабнир. — Ну… а теперь! Отпустите мою подругу, и мы уйдём!

— Нет. — Зачем-то сделав шаг вперёд, за своих защитниц говорит старик.

— Нет? — Понимая, что сейчас может совершить рывок, и никто этому самцу не поможет, оскалившись, переспрашивает медоед.

— Вы попали в нашу ловушку, окружены, нас больше, твоя подруга в бессознательном состоянии. Конечно же, я скажу «нет», или тебе есть чем нас удивить? — От тона старика мех на теле Рабнир поднялся дыбом.

— Конечно же, есть. Я могу снести тебе голову раньше, чем эти сучки выпустят свои стрелы. Хочешь проверить? — Перешла на угрозы златоглазая. Конечно, слова её — пустой трёп, быстрее стрелы она не добежит, но кошки ведь знают о чудовищной живучести медоедов. Значит, и понимают, что тот, кому они позволили оказаться на первой линии, — это слабое место.

«Кто в здравом уме подставит под удар самца? Они рехнулись, дуры⁈» — Рабнир видела в том своё спасение и даже победу.

Словами своими она надеялась заставить самца пятиться, уйти за спину защитниц. Всё пошло не по её плану, когда тот сделал шаг навстречу, положил руку на свой длинный, тёмный клык, свисавший с пояса.

— Раз так уверена в своей победе, — поднял с вызовом лезвие старик, — так давай, один на один. Иди ко мне, и если сможешь выиграть, мы сдадимся!

Кошки набычились, зашипели, и медоед в тот же миг рассмеялась. Пару дней назад она уже проиграла самцу, но то лишь потому, что ей запрещали использовать когти, клыки, силу и насилие, а вот сейчас… Глаза её стали звериными; рассмеявшись в горло, поддавшись самым низменным инстинктам, она кричит:

— Я согласна, если ты согласишься дать пососать свой корень⁈ Только представь, ты и я, а они смотрят! Вот потеха!

— Ах ты тварь! — Воскликнула ученица Добрыни.

— Убьём её! — Кричит воительница Кетти, та, что, используя советы по маскировки Добрыни, смогла обмануть Чав-Чав и лично вырубить второго воина племени Чав-Чав.

— Тише-тише, — смеясь, успокоил всех дед, — я сочту за честь дать в рот той, кто меня одолеет. — Склонив в полупоклоне голову, мужчина. Это стало командой старта для медоеда. Преодолевая рамки разумного, дозволенного в скорости живому существу, используя способности, приобретённые в сотнях битв, медоед проскальзывает сквозь несколько ловушек, подножек и появившуюся, ожидавшую в засаде Кетти.

«Ты ждал, что я подставлюсь, хотел со своими суками ударить из подтишка, а не получится, я иду за тобой!» — выпустив корни, готовится к последнему рыку Медоед и… последний рывок, последний прыжок… нога её проваливается в маленькую, ничем не отличающуюся от земли, прикрытую старым мхом ямку. Стопа вонзается в острый кол, а колено, припавшее к боку ямки, в шип, торчащий из стенки. Медоед скривилась, дернулась, но лезвия с загнутыми в обратную сторону краями, вспоров часть плоти, не дали вырваться из ловушки.

— Ах вы… — Шипя, оглянувшись на поднимающуюся из ямы Кетти, оскалилась медоед, и в ту же секунду к горлу её приставили холодное длинное жало. То самое, которое сжимал в своих руках старый, лысый воин. Как и обещал, он одолел её, сильнейшую, быстрейшую, при этом сделал это без особых усилий, просто обманув.

— Хе-хе-хе, прости, сестричка. Я уже опробовала корни девяти самцов, и десятого видно не судьба… — Воительница медоедов закрывает глаза, ожидает казни. Но вместо удара по горлу, кто-то откидывает лезвие, перетягивает ей ногу тряпкой. То был этот старик, мужчина, что без страха спустился к ней в яму, заранее приготовленным куском чего-то прочного стянул конечность.

— Бой закончен, мы победили. Убивать таких красавиц не станем, взамен, я требую полной покорности. Согласишься следовать требованиям старика?

Медоед глядела прямо в старые, усталые глаза. Дедушка перед ней, запыхавшийся, уставший, а в взгляд его… Воинственный и добрый. Впервые она видела такие глаза.

— А… ну… — Сердце Рабнир ёкнуло второй раз за семь дней. С непокоримым самцом пришёл ещё и умный, непобедимый. Мечтой для неё была возможность спариться с самцом, от такого же сильного самца. — А спариться с тобой… с вами, можно?

Мужчина с сильными, волосатыми руками и такой же грудью, громко рассмеялся. Смех его, тяжёлый, звонкий, стал прекрасней любой из песен что слышала Рабнир.

— В очередь, кошечка, таких как ты много. — Освободив ей ногу от лезвий, закидывает медоеда себе на плечо старик, а после несколько раз соблазнительно шлёпает по голой попке говорит:

— У меня есть кое-кто, кого я могу тебя предложить…

Глава 18

Олай Дав-Вай сидела напротив своей самой сильной, самой преданной и надёжной воительницы. До сегодняшней ночи их с Укому всегда разделял лишь вечерний костёр, исходящий от него жар. Но сегодня произошло то, чего никто не мог предвидеть. Их скрытое селение обнаружили, а с этим произошло немыслимое:

— Старый лис разом пленил двух сильнейших воинов Чав-Чав, — пробормотала старуха, позволив себе согнуться и подбросить в затухающий костёр ветку. — Ещё он научил несколько Кетти странным техникам маскировки, одолел воительницу, которая на десятки уровней выше его, а ещё… — Старуха говорила медленно, внимательно следя за реакцией Укому. Зелёный лес в её глазах охватил пожар по другой причине, хотя и падение давней соперницы тоже внесло свою лепту.

— Укому, ты ревнуешь, верно? — Воительница впервые оторвала взгляд от огня и перевела его на старейшину. Более красноречивого ответа Олай и получить не могла. — Влюбилась, как глупое дитя, как… слабая, позабывшая о долге Кетти…

— Замолчи, Олай, — прорычала угрожающе воительница, — я уже внесла свою лепту, моя дочь сейчас в плену и наверняка умрёт после того, как Чав-Чав прознает о нашем нападении на их разведчиц. Подумай хоть немного обо мне, мне ведь тоже нужно думать о том, кто после моей гибели продлит род Укому.

— Одни беды из-за этих самцов… — Нагибается вновь за ветвью старуха, но в этот раз Укому сама склоняет голову и спину, кинув целую охапку хвороста. — Можешь воспользоваться им после моей дочери. Давай будем честны: именно она, следя за Агтулх, заметила постоянные бугорки на её одежде.

— Так может заставим его раздеться? Пусть ходит как мы, не скрывает красоты от посторонних. Тогда ничто не скроется от глаза Кетти.

— Нельзя, — говорит Олай. — Он лысый, с него, и сучок этого небесного племени, кожа быстро слазит, иногда и с кровью, мясом. Если разденем, корень может засохнуть, пострадать, и что тогда?

Укому задумчиво кивает головой. Об этом она не подумала.

— Не переживай за зря, молодая воительница: твоя дочь ещё жива, враг не знает о нас и об старом, хитром лисе, — вернувшись обратно в своё удобное кресло, что выпало с небесной птицы, говорит старуха. — Он очень силён, хитер, а самое главное — он в восторге от племенем Кетти, а наши самки в восторге от него. Может, мы ошиблись, и именно это — Агтулх?

— Нет. Его корень в ещё худшем положении, чем у нашего старика. Слишком стар, а когда в поединке дернулся и повредил спину, так ещё и двигаться не смог какое-то время. Я бы с радостью хотела помериться с ним силами в молодости. Но сейчас, даже при всех навыках и его хитрых уловках, мы на недосягаемых друг для друга высотах.

— Значит, вы уже провели поединок? — Ожидая чего-то подобного от жадной до собственной силы Укому, спросила Олай.

— Да, три дня назад, до Агохлу и Онохо, я предложила, он учтиво согласился. Без свидетелей. Тяжёлый противник и в весе, и в опыте. Но мой уровень почти что сотый, а его, на сколько знаю, сейчас вроде бы четвёртый. Он танцевал со мной, не упуская момента облапать, пытался завалить, использовать вес моего собственного тела. Неудивительно, что молодые самки ему проигрывают. Хотя, как по мне, они просто не понимают, с кем имеют дело, жалеют того, кто умеет, и уже много раз убивал. Я в любой момент могла сломать ему любую из костей или перегрызть горло, он знал это, и всё равно пытался. Достойный самец и отец весьма недостойного Агтулх…

Вновь лицо воительницы скривилось:

— Тот молодой самец, собирается использовать власть вашей дочери. Хочет подложить её под себя, влюбить, а после — дорваться до власти.

— Ха-ха-ха-ха… — Старуха рассмеялась, шлёпнув себя по коленям. — Лучшего самца и пожелать нельзя, да? Представь, сам в объятья моей милой сучечки лезет, хорошо, очень хорошо. А по поводу власти ты не переживай: у неё её нет. Черед правления нового выводка ещё не настал, старые сестры живы, здоровы и могут править дальше.

— Этот самец хитёр… — Как последний козырь в споре, выдала Укому.

— А ещё очень красив, — тут же ответила старуха, — настолько, что ослепил твои глаза, разум, и теперь ты с завистью смотришь на мою дочь! — Гневно ударила кулаком по мягкому подлокотнику Олай. — Не забывай, кому ты служишь, Укому.

— Не забуду, вторая мать, — склонив голову с извинениями, отозвалась воительница.

В двух километрах от поселения выживших.

Лёжа на плотной стопке пальмовых листьев, аккуратно укрытых современным пледом, Добрыня, сжав кулаками комки вырванной травы, болезненно постанывал. Массаж, который делала Ахерон, и вправду помогал спине, да только пекучая мазь, ещё и то с какими усилиями её втирали в больное место, доставляла старику невероятный дискомфорт.

— Ахерон, больно… — Когда руки девушки коснулись кресца, заскрежетал зубами дед.

— Такой грозный воин и такие детские жалобы, терпите, мы почти закончили, — плюхнувшись своей голой попкой на лопатки и вдавив в лежанку, говорит кошка. — Р-р, принеси шкуру, нужно согреть спину.

«Блять, и так жарко, ещё и эта шкура, лучше бы выпить дали…» — подумал Добрыня.

Покряхтев, завернувшись в тёплый мех, дедок вернулся к любимому занятию — наблюдению. Сколько бы времени ни прошло, сколько кошек он бы ни увидел, лицезреть полную наготу, движение и подрагивания каждого изгиба женского тела стало его любимым занятием. «Это вам не телевизор…» — радуясь тому, что ещё при жизни попал в рай, улыбался кошкам Добрыня. Хоть и был он стар, некрасив, груб и своеобразен в отношениях, местные его полюбили; он стал им хорошим другом, плохим любовником, а для охотниц — очень важным и опытным наставником.

— Уважаемый Добрыня, — сев рядом с Ахерон, обратилась к наставнику Мир-ри, та, что с трудом сегодня смогла отправиться в дозор и больше других была восхищена ловушкой старого Лиса, как прозвали Добрыню Кетти. — Почему мы оставили половину троп к поселению открытыми, а вторую маскировали, оставив наш запах? Разве это не странно?

Добрыня, отвлекшись от наблюдения за женскими промежностями, устало уткнулся лицом в покрывало:

— Дело в том, что вы, Кетти, обладаете острым, зорким глазом, на который и полагаетесь. Логично, что вы используете своё преимущество, однако с этим забываете о враге, который также имеет свои достоинства и недостатки. Вот смотри: ты, Кетти, зоркая, быстрая, гибкая, и перед тобой предстаёт два пути: один, открытый глазу, без маскировки, с явными, очевидными ловушками и вполне ожидаемой засадой в конце. Рядом с этой трапой другая, спрятанная, и найденная лишь благодаря случайности, оставленной кем-то из твоих сородичей, вонючая вещица. Повторюсь, тропа замаскирована, извилиста и при этом не имеет ловушек, а запах, исходящий от неё, навязчиво говорит о том, что вы, Кетти, использовали именно эту тропу, а не ту, опасную ложную. По какой ты пойдёшь?

— Вы говорите так, словно я прошла по обеим из них и могу знать всё, — ответила Мир-ри, на что старик улыбнулся. — Но, наверное, если бы я была Чав-Чав, то положилась бы не на глаза как слабость, а на нюх как силу.

— Вот… — деловито кивнул головой Добрыня, — это и называется «знай себя и знай своего врага». У нас ведь ловушки на всех тропах, а дозоры, самые очевидные и многочисленные, исключительно на тех, что открыты глазу врага. Из ваших рассказов я понял, что Чав-Чав без оповещения не смеют вторгаться в ваши земли, а значит тот, кто захочет спрятаться, использует доступный ему козырь, сильную сторону, а значит нюх, и пойдёт…

— Пойдёт по безопасному пути, в котором будет больше полагаться на своё чутьё, а не на зрение… Ого… — По коже Мир-ри пробежали мурашки. Если бы именно она собирала отряд Чав-Чав, то наверняка бы попалась в ловушку Добрыни.

— Ну, может да, а может нет. — Попытавшись повернуться на лежаке, простонал дедушка, за что в дальнейшем и получил недоброе: «Лежать!» от Ахерон. — Ах ты… засранка, дай только новой красной ночи дождаться, постонешь ты у меня…

— Буду ждать с нетерпением, — расценив это как комплимент, отозвалась на грубость Ахерон.

— А чем вас наши колотушки не устроили? — Вспоминая новую «сигнальную систему», вновь спросила Мир-ри. Во всём, что касалось пришельцев с неба, она была излишне любопытна.

— Всем, — устало ответил дед. — У Чав-Чав слух лучше, чем у Кетти, стало быть, в системах оповещения вы проигрываете. Лично я, со стороны разведки противника, уделил бы больше времени и внимания обнаружению «колотушек». Они слишком заметные, да и верёвка неподходящая, толстая. Потому мы заменили сухое дерево на звонкие обломки железа, а вашу верёвку на зелёный, переплетённый шнурок. Шнурок получился тоньше, разместить его удалось не вблизи земли, с пожелтевшей листвой, а на фоне зелёных, повсеместно буйствующих трав. Располагая растяжку, её нужно ставить там, где враг ожидает увидеть меньше всего. Зелёный шнурок, что мы получили благодаря распущенным на нитки спортивкам, поможет с маскировкой.

— Здорово… так значит, поэтому вы расположили колотушки так глубоко в…

— Да, — прервал Мир-ри Добрыня. — Мы оттянули их подальше, чтобы звук срабатывания был ближе к вашим ушам, чем к врагу. Ведь нас он оповестит о гостях, а врага — о нашей готовности его встречать. У Чав-Чав в этом преимущество, стало быть, мы должны слышать их чётче и раньше. Перенеся их ближе. Так я надеялся нивелировать фактор неожиданности большим отрезком дистанции, что противнику ещё предстоит преодолеть, а так же, помочь нашим бойцам прийти в боевую готовность. Ведь колотушки из железа — это только первый рубеж обороны, за которым наш противник, осознав, что его обнаружили, начнёт торопиться, спешить, а если повезёт, то и бежать в нашу сторону. — Скинув с себя Ахерон, с облегчением перевернулся на спину Добрыня, — за мелкими растяжками врага ждёт большая неприятность: мины, ну или волчьи ямы.

— Посеять панику, заставить торопиться, а затем подловить врага на месте, где всё в наших ловушках… — С открытым ртом изумлённо произнесла Мир-ри. — Вы невероятны, Добрыня, именно поэтому вы приказали не срубать то большое осиное гнездо?

Дедуля рассмеялся.

— Ага, представь, какой сюрприз будет захватчикам. — Кстати, ты уже освоилась с рогаткой?

Мир-ри достала смертоносное орудие и показала надорвавшуюся резинку.

— Слишком далеко оттягиваешь, нужно быть нежнее, — вспоминая, как до предела собственных сил тянут кошки и только после стреляют, недовольно выдал дед. Зверолюдки обладали невероятной, и в какой-то степени непостежимой человеку силой, что и тормозила их прогресс развития. Они резкие, дерзкие, в каждом движении торопливы и полагаются во всём именно на свои звериные повадки. Даже с непонятными Добрыне уровнями лишь единицы из Кетти могли сравниться с ним в рукопашной схватке. Он мог любую заломать в тренировочном бою, но будь он реальным… Их гибкость, готовность сломать собственную руку или впиться зубами в конечность, вывернув шею под пугающим углом, заставляло старика вести себя с ними как можно осторожнее. Да, пока они беззубы и не используют когти, намереваясь нанести смертельную рану, он может побеждать. Но стоит только когтям вскрыть вдоль руки вены, как весь исход боя тут же изменится.

«Эх… был бы я хоть на лет… ох, ну, наверное, пятьдесят моложе», — словно сам стал котом, жмякая большой рукой попку лежащей рядом незнакомой кошечки, думает дед.

В отдалении слышится какая-то возня, то от дурманящих разум, усыпляющих соков, отошла говорливая Медоед.- Что ты там сказала, кого ты там победила? Я тигрицу голыми руками уделала! — Рычит Медоед. В ответ на столь громкое заявление одна из кошек пнула ту под хвост, гордо выдала:

— А я стаю гиен, вот так, — сжала бицепс кошка. — Одной правой задушила, а потом ещё и у львиного прайда добычу украла! — Явно завравшись, кричит воительница Кетти!

Начинается перепалка, задумавшись о крикуньях, Добрыня переводит взгляд на молодую кошечку, что рядом, под его шаловливой рукой. Подтрунивая над девушкой, он приподняв бровь, словно говорит: «Слышала, какие они, а что можешь ты?»

— А… а я… э… а я корзиночки плести умею, — нерешительно и так нежно прошептала старику на ухо кошка из прислуги. Не за силу, а за доброе отношение, заботливое отцовское сердце положила она на Добрыню глаз.

Старый боец, как последователь Деда Мороза, отрастив седую бороду, вновь хохочет. Прижав к себе ласковую и податливую кошечку, глядит на связанную Рабнир. Белый плотный мех на руках, ногах, в лобковой области, на шее, спине и подмышках. Золотые глаза, выступающие верхние клыки, белые средней длины волосы, что бакиндардами сходятся едва ли не у начала носика зверодевочки. Она выглядела необычно, и, более всего, необычными выглядели её шрамы. Ноги сильные, рельефные, что Добрыня в жизни своей не видел, их прям расписывали, украшали десятки старых и новых, едва покрывшихся рубцами порезов. Рана, полученная этой девушкой недавно, также благополучно закрылась. Прошёл всего день, а она без посторонней помощи ходила и даже не хромала. Ту же картину, что на ногах, Добрыня видел и на чётко выраженном прессе. Шесть кубиков, нижние, идущие к чреву, под щетинистым мехом. Выше пресса грудь, накаченная, но слишком большая для превращения в мужскую. Эта бойкая девочка обладала невероятно колоритной фигурой, мощной спиной, потрясающей, закруглённой задницей, а ещё очень смазливым личиком, которое, даже шрам через левый глаз и щеку, только украшал.

«И как такая бойкая баба посмела сдаться…» — ожидая подвоха, Добрыня приподнимается на лежанке, руку кладёт под свёрток кожи, где спрятан нож. — «Даже не знаю, чего от неё ждать.»

Словно шейх в окружении своего гарема, сидя на шерстяном троне, дед предлагает:

— Красавица, давай оставим разногласия, злобу, позволь простому старику немного с тобой поговорить.

— Ха-ха-ха, простой старик, ты? Я до сих пор в гневе, считаю тебя переодетой самкой, но, так и быть, из уважения к твоему приятному запаху и возрасту, давай поговорим. Когда ты познакомишь меня с наследником своей крови?

— Наследник? А… — Вспоминая их прошлый разговор, дед строит задумчивое лицо. — Любимый сынок, храбрый и умный воин, он достоин лишь лучших…

Облизнувшись, златоглазка оскалилась. Кошки вокруг напряглись, в воздухе повисла странная аура, шерсть Кетти ощетинилась, ряды стеной непросветной сомкнулись вокруг Медоеда.

— Я лучшая. Хочу от него щенят! — По губам, а потом к подбородку и на землю потекла слюна у Рабнир.

Хмыкнув, толстыми пальцами Добрыня провёл по белым усам и с полным серьёзности голосом спросил:

— Хочешь щенят от него, а что взамен? Безродная дворняга, уверен, ты не видела в этом мире самцов красивее. Ни у кого из местных ты не встретишь более гладкой кожи, рук, что не знали мозолей, и тела, нетронутого шрамами и временем… — Добрыня намеревался продать член Алексея и сделать это максимально дорого, заполучив на сторону свою столь живучего, обладающего невероятной регенерацией воина. Все девки Кошки, вторя его словам, закивали. Для них Алексей и вправду был самым лучшим и красивым из всех виданных мужчин. Он мог помочь по хозяйству, с радостью и улыбкой на лице помочь поднести воду, еду и даже очень тяжёлые бревна. Его тело также не имело излишек веса, подтянутое, невероятно стройное и коренастое… Агтулх Кацепт Каутль — одним словом, самый желанный самец!

Видя единогласное согласие всех кошек, то как они кивают, некоторые облизываются, Рабнир испытала ревность и зависть к низшим из подчинённых племен Чав-Чав.

Добрыня старательно, последовательно и осторожно строил из Алексея образ заветной принцессы, награды за которую местные кошки могли и жизнь сложить. В этом покорении и поклонении его красоте он видел общее спасение для всех девочек, самого Алексея. Лишь для себя Добрыня не искал выгод, ведь его и так устраивало имеющееся. Он уже ощущал себя в раю, а потому райское ощущение хотел разделить со всеми, кто его понимал.

— Кожа без шрамов, белая… — Облизав губы, повторила медоед.

— Как твой мех, — говорит дед.

— Так не бывает! — Словно услышав о самце своего вида, выдала Рабнир.

— А вот и бывает. Але… кхм… он… никто не может столько раз за ночь принести удовольствия, сколько он! — Говорит с придыханием Мир-ри, от чего Медоед звереет. Показав клыки, заставив верёвки трещать, она выпустила когти, увидев в высокой, здоровенной Кетти соперницу.

— Ты его сука? — Желая оскорбить, прорычала Рабнир.

— Я бы с радостью стала даже ковриком для его ног, если бы мне позволили, — проигнорировав оскорбление, с предвкушением и самыми приятными воспоминаниями в своей жизни, сказала кошечка. Весь боевой настрой Рабнир тут же пропадает; полоумная Кетти даже не обратила внимания на её оскорбление.

— Что? — Чувствуя странный аромат, словно собеседница потекла, удивилась медоед, — он настолько хорош?

— Божественен, — поглядев в звёзды, одурманенная воспоминаниями, говорит кошка. — Всю Агохлу и Онохо он так жестко драл меня, что мне пришлось притворяться, будто я под действием божественного тумана…

— Сука… — В ответ на откровение подруги зарычали с завистью Кетти.

— Ты и вправду сучка… — поддержала их Медоед. Хотя, окажись она в её положении, поступила бы точно так же.

Кошки тяжело задышали, опустили хвосты, а медоедша, ощутив, что и сама, от одних лишь мыслей об этом самце начинает заводиться, спрашивает:

— Старик, чего ты хочешь? Чего хотят Кетти за ночь с этим… с… Але… кто он там? Давай торговаться, я богатая, у меня хороший достаток, мясо, всегда есть мясо, могу делиться.

— Мне не нужно мясо, — через колени, опираясь на поданную руку, поднимается с лежанки Добрыня. — Я хочу, чтобы ты стала моей дочкой, чтобы подчинилась Кетти, связала себя узами с моим сыном, примкнула к нам.

Кетти охнули, а с ними и Рабнир… Её, бунтарку, непослушную, жестокую, злобную, впервые наградили таким предложением, в обмен на которое нужно было только одно…

— Ты хочешь устроить мне проверку, чтобы убила гончью и доказала верность, да? — Глядя в хитрые глаза злобного, коварного самца, спросила Рабнир.

Старик ничего не ответил, лишь протянул в сторону пленницы кинжал.

«Значит так и есть… Гончья, племя, в обмен на самкино счастье, надежный и ласковый корень…»

— Режь горло, — задрав голову, гордо заявила Рабнир. — Я никогда не предам и не подниму руку на товарища. Уж лучше пойти на корм червям, чем отказаться от своего хвоста, чести и друзей. Режьте! — Требует Медоед, и одна из Кетти режет. Но не горло, а путы, которые сковывали руки медоеда.

— А… вы… вы чего? А убивать не будете? — Глядя то на кошек, то на Добрыню, даже не показывая того, что собирается убегать, спрашивает Рабнир.

— Возьмись ты за нож, направь на подругу, я лично убил бы тебя. — Говорит Добрыня. — А сейчас я вижу, ты достойная, ты можешь помочь нам…

— Помочь в чём? — Освобождаясь от пут, глядя на старика как на святого, с дрожащим голосом спрашивает Рабнир.

— В создании единого племени, где каждый имеет право на любовь, на самца, а с ним и на детей, — говорит со снисходительностью Добрыня. Старый прайдоха уже победил Медоед в словесной схватке. Как политики его мира, он пообещал невозможное, предложил неосуществимое, в обмен лишь взяв то немногое, что мог предложить воин — его жизнь. Добрыня не любил эту методику мотивации, подчинения, не любил, но ради Рабнир прибегнул к ней, ведь она и вправду для него стала надеждой, страстно желаемым, будущим агентом.

Глава 19

Двуххвостая Кисунь

Той же ночью. Шатёр Агтулха Кацепта Каутля.

Прихватив «принцессу» за основание двух хвостов, словно за поводья, дёргаю её, проталкивая член всё глубже и глубже в её мокрую пещерку. Соки ручьём льются по её ляжкам, шлепки становятся всё более громкими, а она, даже не пытаясь сдерживаться, кричит, требует:

— Жёстче, резче, толкай, ещё, ещё!

У входа в шатёр уже торчало пять любознательных кошачьих голов, шестая и седьмая просунулись под стенами, ещё несколько любопытных глаз проковыряли в кожаных стенах дырки, наблюдая сбоку. Нас облепили со всех сторон, я чувствовал их взгляды, а с ними ощущал, как узенькая щёлочка принцессы всё сильнее обхватывает мой член. Я ощущал, как упругая, молоденькая попка всё ускоряется, всё чаще устремляется навстречу моим бубенцам, бьётся о пах. Двуххвостая Кисунь оказалась настоящей шлюшкой, наркоманкой с зависимостью к мужским членам и не обладающей хоть какой-то стойкостью и переносимостью к половым актам. Я ещё и не близок к кульминации, а она, вся вспотевшая, дыша так, словно её по всему миру гоняли, на дрожащих коленях уже говорит о третьем своём «кончаю».

Упав на одеяло, Кисунь дрожит при каждом вздохе и выдохе, повторяя раз за разом:

— Истинное блаженство…

Ага… конечно, истинное, если она так каждые две-три минуты будет подвывать, то я вообще не знаю, когда кончу. Взяв её за руку, встаю на кровать, а после, словно она живой манекен, переворачиваю на спину. Мелкая засранка от удовольствия аж глаза закатила, да язык свой длинный вывалила.

Её относительно остальных кошек небольшая грудь отлично ложится в руку. Длинные волосы, как и хвост, позволяли тянуть и натягивать за всё, что хочется, а выбритая, гладкая промежность, как и обезумевшее от наслаждения лицо, радовали мой глаз. Ещё разок присунув Кисунь в миссионерской позе, чувствуя, что представление для публики заканчивается, конец близок. Я вытаскиваю член из Кисунь, делаю шаг назад, словно в приступе, схватившись рукой за свою голову, произношу заранее оговоренные слова:

— Проклятье… оно начинает действовать, госпожа…

Кошка еле шевелится, с затуманенными глазами, вообще несоображая, что делает, раздвигает сначала ноги, а потом пальцами свою розовенькую пещерку. С неё течёт, прям сочится, словно она не сдержалась и… Нет, не похоже. Там всё пульсирует, её дырочка так и манит, сводит с ума, сжимается! Она не собирается мне помогать, или просто не может. Видимо, как оговорено, легко и просто мы не закончим. Сука…

Встав напротив входа, так что мой член, как и взгляд, направлен в сторону наблюдающих, я хватаю Кисунь за ноги, сворачиваю её тело в рог, так что зад оказывается над головой, а потом, с чавканьем её вагины, начинаю долбить со всей присущей мне жестокостью. Все видят, куда и как я присовываю; все здесь свидетели исполнения моих обязательств. Любовные соки Кисунь летят во все стороны: ей на грудь, лицо, она восторженно кричит, а кошки, те, что у дверей, так же пуская слюни, начинают постанывать. Наши зрительницы яростно дрочат сами себя, пока их принцессу имеют, словно похотливую шлюху.

— Я кончаю! — Закрывая руками лицо и пряча его от собственных соков, пищит двуххвостая.

— Кончаю… — послышалось со стороны выхода незнакомый женский голос…

Наконец-то! — Вогнав член по самые бубенцы, прижавшись к её лону, я задрожал в экстазе. Повиснув на кошке, чувствую, как под тяжестью моего тела её спина сгибается всё сильнее, так до тех пор, пока хвостатая не оказывается в положении, когда сама себе может отлизать. Боже… что я сейчас сделал, при стольких подсматривающих, так жестоко с принцессой. Опять по деревне поползут дурные слухи, не создаст ли это новых, дополнительных проблем? Отпуская ноги Кисунь, что едва дыша, закрыв глаза, ещё дергала задом на потеху зрительницам, гляжу в сторону опустевшего кувшина с водой. Взяв его в руки, подняв над головой, проглотив последние капли, протягиваю пустышку к входу. Зеленые глаза, чётко видимые на фоне звездного неба, исчезают, спустя пару минут появляются с разного рода посудой, заполненной водой.

— Вот, пейте, наш мустанг… наш… гепард… — На правах сильнейшей, зашла в шатёр одна из рослых, зрелых кошек. На вид ей лет тридцать пять. С лица смущённая, раскрасневшаяся, словно выпускница, застукавшая физрука и математичку.

— Благодарю, — переняв пластиковую бутылку, явно производимую не в их мире, ответил я, откручивая пробку.

— Не благодарите, Агтулх… лучше, можете и меня, как госпожу? — С глазами, полными женской зависти к всё ещё дрожащей на кровати Кисунь, говорит пышнохвостая. Грудь её в разы больше, чем у Кисунь, зад более мощный, мясистый, а вот между ног, да и подмышки, слишком махнатые.

— Извини, проклятье… — Вдоволь напившись и разлив воду себе на голову, смываю пот со лба, бровей и глаз. Прохлада от чистой, пресной воды потекла по телу. Лёгкий ветерок неожиданным порывом ворвался в шатёр, колотнуло, на спине высыпала гусиная кожа.

— Ох… я не о том, всё понимаю… я знаю о проклятье и не прошу о столь великой чести. Могли бы вы меня просто, хотя бы разочек, ну… так же ударить… шлёпнуть, как… как дочь госпожи шлёпали. — Подставив мне свою попку, с задранным хвостом, сжатым до предела анусом и мокрой, влажной в свете факелов щёлочкой, просит киска.

Я голый, холодная вода и ветерок слегка переохладили тело. Согреться мне не помешает. Шлепок, со всего плеча, по правой булке, да так, что у меня аж ладонь припекло.

— Мама! — Пискнула кошка, вставая на цыпочки.

Ещё один шлепок, но теперь по левой, дрожащей дольке. Более нежный, не отрывая руки, что от ягодицы скользнула к черному входу и ниже, к махнатой киске.

— Спасибо за воду. — Палец прошёлся вдоль половых губ, зацепив тонкую паутинку просочившихся соков. Женщина повернула голову через плечо, с надеждой посмотрела в мою сторону. Поцеловав её в щечку, вернув руку на её попку, подталкиваю кошку к выходу. — Штору задерните, и тем, кто через стены подглядывает, велите расходиться. Иначе я спать не смогу, да и ритуал может не состояться… Не забывайте, я же проклят, не хотелось бы, чтобы окружающие пострадали.

Едва я заговорил о проклятье, со всех сторон послышался шорох и быстрое топанье ног. Марафон постельных сцен окончен, Агтулх велел расходиться. Разогнав зрительниц и плотно завесив единственный вход и выход, нас оставили с Кисунь наедине. Из её промежности до сих пор вытекало семя, перемешанное с соками. Она постепенно налаживала дыхание, дышала всё ровнее и спокойнее, потихоньку приходила в себя. Её беззащитность, покорность, эти два мягких хвостика, идеальное тело и мягкие ушки, которые я с интересом сейчас мял, сильно заводили. Такая робкая, податливая, покорная, с сильной мамой, а значит и крышей за спиной. Возможно, она мой путь к вершине пищевой цепи; через неё я надеялся начать формировать новое общество, продвигать новые правила, а с ними всё больше и больше очеловечивать племя Кетти. Наверняка старуха Олай тоже не станет просто стоять в стороне. Используя опыт прожитых лет, вполне может осознавать, что случится, если её дочурка влюбится в меня и начнёт действовать против интересов маменьки. Поэтому сейчас мне стоит как можно качественнее шлифовать Кисунь, обрабатывать как в постели, так и умственно, и с этим потихоньку, помаленьку начинать влиять на мать, а с ней прощупывать почву, воздействовать на все кошачьи правила и устои.

— Резкие перемены… — залюбовавшись улыбкой на лице Кисунь, сунул ей в рот указательный палец, почувствовал зубки, и как та, язычком ощутив инородный предмет, начала его посасывать. — Резкие перемены опасны, не так ли, моя принцесса?

Я запускаю во влажные уста второй палец, прихватываю за язык, приложив немного усилий, вытаскиваю кончик из рта, а затем тяну его по направлению к члену.

— У меня вот-вот возникнет проблема. Я укрою нас одеялом, а вы, будьте любезны, возьмите на себя ответственность своим ртом, исправьте положение. — Кисунь, испустив из тела некий едва заметный глазу свет, окружила шатёр странной, неестественной дымкой. Она не имела запаха, воздействовать на неё физически, взмахом руки или головы, также не удалось. Барьер?

— Прочь, я сказал! — Встрепенувшись и почувствовав кого-то в диапазоне, рявкнула принцесса.

— Ой… — Кто-то болезненно ударился головой о деревянный каркас шатра, затем кинулся бежать куда-то подальше.

Это точно какая-то магия, барьер, а стало быть, эта двуххвостая владеет магией, паранормальными способностями. Любопытно.

— Что это сейчас было? — Глядя на личико, застывшее у моего «корня», спросил я.

— Пробуждённые способности, — ответила Кисунь. — Раз в десять уровней боги даруют способность. Кто-то получает невероятную силу, затем ловкость, регенерацию, а кто-то — силу, превосходящую понимание обычных смертных. Мой милый Агтулх Кацепт Каутль, я владею силой духов, потому будь спокоен: что бы ни случилось, я смогу тебя защитить, устранить угрозу до того, как она возникнет на твоём горизонте.

— А-а-а… — Состроив морду послушной, умной наложницы, целую её в лобик, кладу кошке руки на голову и корешком своим затыкаю рот. Не отвлекайся, исполняй обещанное. Без старосты, старейшины, не помню, какой у её матери титул, эта девочка просто кошка с необычными способностями и двумя хвостами. Та же Укому смотрела на неё с вызовом, местные также особого доверия и уважения не выказывали. Она та, кем я её считал, вырощенная в тепличных условиях, мамина принцесса. Чем-то отдельным, нерешительностью, похожа на наших избалованных девочек. Её характер, податливость, то, как легко ей управлять, само по себе не клеится с типажом местных сильных и независимых воительниц. Должно быть, это общая черта для всех миров, всех умелых и сильных родителей. Я до сих пор помню, как говорил в интернете один шейх: «Плохие времена создают сильных людей. Сильные люди создают хорошие времена. Хорошие времена создают слабых людей. Слабые люди создают плохие времена». Мать Кисунь для меня сильная личность, загадка: я никогда её не видел, хотя уже знал, что Укому её правая рука, личная прислужница. Укому знала, как ко мне относиться, на какой дистанции держаться и всё делала правильно. Ведь Укому сильная, независимая баба. Её не склонить к чему-то рисковому, тому, что ей кажется лишним. Так же с Ахерон, она другого поколения, консервативна, ограничена в принятии решений, ведь застала прошлую эпоху Кетти. Из рассказов о которой я знал, как кошечек, сильно и больно их драли, рвали и убивали Чав-Чав. Ахерон и Укому олицетворяли настоящую власть на этом полуострове. Их жесткость, незыблемость, ровна готовности перегрызть глотку, если кто-то встаёт против их решений. Другое дело Кисунь: она просто песта — избалованное дитя, совсем не понимающее, что, используя положение матери, она подставляет под удар не только себя, но и хвостатую старуху, всё племя.

Думая об старосте и её приближённых, я нахожу ситуацию максимально странной.

Странно, очень странно, особенно с фактом нахождения рядом с Кисунь, строгой Укому. Может, это не я, грозный и умный самец, а мамочка Кисунь всё давно просчитала, ожидала такого, и теперь мы занимаемся своим делом именно под её дудку? Очень похоже на то. Чёрт, не знаю, местные нравы, их взгляды на жизнь и быт слишком отличаются от наших, и понять ход их мыслей, словно попытаться предсказать порядок падения капель дождя. Капли в любом случае упадут, омоют всё вокруг, но где и какая первая, а какая вторая коснётся земли, только Богу известно. Как бы ни пытался, этой ночью так и не смог понять, что есть правда — любовь, а что обычные животные инстинкты, которые в визите ко мне испытывала местная принцесса Кисунь.

Ночь, на удивление прохладная, вынудила жаться к её тёплому меху, посреди тьмы и пения непонятных крикливых птиц слушать ласковое, нежное мурчание на ухо. По утру один хвост Кисунь лежал под моей головой, второй прикрывал грудь. Закинув на меня ногу, обняв, малышка, пуская слюни, до самого восхода не переставала мурчать, язычком своим шершавым касаясь то моего плеча, то щеки, то уха. Улыбка ни на секунду не сходила с её лица, не открывая глаз, словно пропала разумом где-то в нирване, она провела меня через эту прохладную ночь, а по утру, страстно поцеловав, пообещала вернуться. Кисунь, её тело, да и она сама, выглядели поразительно бодрыми, словно на пампе, подкаченными, ещё более сильными и привлекательными, чем до нашей встречи. Словно другой человек… хотя, нет, словно персонаж, которого в игре бафнул бард, она, преисполненная какими-то своими силами, отправилась вершить мирские дела. Кисунь выглядела счастливой, хоть этой ночью я использовал её исключительно для удовлетворения её похоти, защиты наших девочек, но и своей заинтересованности скрыть не мог. Мелкая шалава подарила мне сказочную, очень нежную ночь, за которой последовал очередной день, наступление которого я решил отсрочить, полежав в кровати до полудня.

Хе-хе-хе, когда ещё такое будет, я чуть ли не бог, все любят, вылизывают и облизывают, во всех смыслах этих слов. Почему бы и нет…

— Рота, подъем! — Когда я только проводил Кисунь, стал сладостно дремать, с ведром воды и командирским выкриком ворвался Добрыня. — Боевая тревога! — В тот же момент на меня летит ведро ледяной пресной воды. Основной удар на себя приняло одеяло, но по лицу студёная нормально попало.

— Дед, ты чё⁈ — Охренев, перекатываюсь на сухую половину, вижу, как старику одна из послушных кошек подносит второе ведро. — Всё-всё, встаю, встаю, дай штаны надеть… — Старого не остановить, ехидно скалясь, он перетаскивает ещё один большой кувшин, похожий на бабушкин вазон.

— Батя, не надо…

— Надо, Федя, надо. — Очередной холодный водяной накат, сон как рукой сняло, а с ним исчезла вся доброжелательность и хоть какие-то симпатии к этому старому хряку.

Да за что, блять⁈ Про себя орал я, ебнувшись с кровати и перенимая из рук кошек полотенце.

— О, вижу, теперь бодрячком, — смеётся дед, возвращая сосуд кошкам, — и без всяких этих ваших вредных энергетиков, кофе. Ну что, Лёх, чувствуешь прилив энергии? Появилась жажда убивать?

Убивать… Да, дед, уж прости, но после такого…

Старик, словно прочитав мои мысли, рассмеялся ещё громче. Подойдя ко мне, к мокрой крысе, он прихватывает меня за плечо и выталкивает на солнце, что уже во всю печёт, сушит, обещая превратить кожу в выжженное пустынное место. Стуча зубами, я дохожу до первой пальмы: как холод исчезает, с ним сонливость. Только усаживаюсь на указанное дедом место — возникшую за ночь скамейку — как тут же ощущаю неприятное тепло и понимаю, что скоро начну потеть. Да… день определённо задался, теперь я уже и не обижался на Добрыню, наоборот, был благодарен. Подобное скорое пробуждение и вправду лучше кофе, особенно, если вспомнить, что происходило прошлой ночью. Кто знает, возможно, сегодня день окажется ещё лучше, вдруг меня принцем сделают, или…

— Лёх, я тут накосячил, чутка. — Внезапно выдал дед.

Лишь от одной этой фразы, переведённой со старперческого на наш, вполне понятный молодежный, я понял — день точно не будет добрым.

— Бать, меня пугает факт того, что старый разведчик внезапно говорит о подобном курьеру доставки, — я глядел на батю так, словно молил его о том, чтобы меня не впутывали в ту хуйню, в которую вляпался Добрыня.

— Ну… ты ж мой сын, — с таким же умоляющим взглядом поглядел на меня Добрыня. Бл-я-я-я-я-яя…

— Старый, умоляю, скажи, что ты просто перепил этой ночью. Что никого не трогал и…

— Мы тут двоих сук затрехсотили, а они оказались вражескими командирами…

Да блять… Дед, ебёный в рот, и двух недель не прошло! Опустив голову, гляжу на свои ноги, на зеленую травку под ними, на камюшки и полотенце, что мне вместо трусов. Я на райском острове, вокруг красотки, секс и красотки, мечтающие о сексе. Какие на хуй командиры? Что вообще значит «затрёхсотили»? Как ты, блять, старый, слабый человек, умудрился убить или покалечить того, кто в принципе по уровню выше, быстрее, сильнее, обладает нечеловеческими рефлексами, слухом, нюхом, зрением?

— Как, бать, ну как ты это делаешь? — Скорчив страдальческую морду, спрашиваю я.

— Молча, Лёш, молча. — Понимая, что я крайне недоволен, поиграл усами старик. — Давай, собирайся, штаны можешь не надевать, твоя будущая жена только рада будет.

— Моя кто? — Ахуев в квадрат, спросил я.

— А… ну, эта, в общем… одевайся, скоро сам поймёшь, — с испариной на лбу, понимая, что ляпнул лишнего, заявляет дед.

Глава 20

— Такой хорошенький, гладенький… — Провела когтем по моей спине Рабнир. — Нравится… — Обернувшись, воительница шлепнула меня по заднице. Хотела заставить пищать или вести себя… как наши мужчины не ведут. Я просто стоял, внимательно следил за этой с виду неадекватной самкой. Похваставшись своей голливудской, слегка пугающей острозубой улыбкой, поиграв мышцами рук и спины, а также показушно распушив хвост, Рабнир деловито мыча, подошла к деду:

— Отдам за него стадо диких хряков, приведу живыми. Ещё могу предложить сотню птиц и рабынь Кетти, всех, кто есть у меня в…

Дед категоричен:

— Мы договаривались о другом.

— М-м-м-м… — Скрестив руки под упругой грудью, Рабнир смотрит на мой пах. Затем переводит взгляд на наших Кетти (которые остаются молчаливыми) — Эй, у вас всё нормально? Я тут ваших соплеменниц предлагаю вернуть, на уступки иду, а он отказывается. Вы совсем того?

Кетти злятся, сверкая зелеными глазами, молчат.

— Нечестно, почему они молчат⁈ — Топнула ногой медоед, когда провокация не удалась. Сделав вокруг меня кругов двадцать, вновь задумчиво замычав, она указала пальцем на мой пах — Надо подумать, надо посмотреть…

Добрыня как камень, спокоен и холоден в эмоциях и голосе:

— Лёш, будь добр. — Просит дед. Мда, бля, опять я в роли товара, движимого имущества. — Лёш… — С взглядом умоляющим, голосом просящего, дед не оставил мне выбора. Боже, какой позор, снимаю полотенце…

— О-о… толще мизинца и длиннее пальца… гы… нравится… хе-хе, — потирая руки, уже в тридцатый раз облизнулась Рабнир. Теперь, когда мои яйца на прицеле, кажется, что меня не собираются ебать… а хотят заварить с лапшой, после чего перекусить яичницей из мужских яичек и жареной на сковороде сосиской. Мда, не кошки утратили достоинство воинов, а я — своё, мужское, в тот момент, когда отказался с кулаками отстаивать свою честь.

Чутка подумав, поглядев в небо, Медоед внезапно оскалилась, напугав всех, выпустив когти на руках, с рыком схватилась за свою голову, лохматя её лапами, кричит некую несуразицу:

— А-а-а-а-а, племя на меня ополчится! Придётся драться! Хотя… драться весело. О, я сама на них ополчусь, если посмеют рот открыть! — Когти её настолько остры, что, когда она наводила на голове порядок, обрезанные белые волоски летели во все стороны. — А ты, старикашка… ладно! Договорились, старый лис. Теперь я твой союзник, но только я за соплеменниц говорить не стану. Они сильные, гордые и вольные, у них есть свои самцы и свои интересы.

Кошки выдохнули, и сам Добрыня с лица стал чуть светлее. Эта дурачка настолько важна? Чёрт, с виду очередная представительница зверолюдов. Только способность более выделяющаяся. Когда та злилась, она моментально выпускала когти, и мех её начинал лезть буквально со всего тела. Плечей, спины, рук и ног. Словно навык оборотня или нечто наподобие призыва второй шкуры, может, даже упрочнение её за счёт использования меха? Хер знает. Эта зазноба чуть ниже Укому, в плечах меньше, только телом своим, группой мышц, которыми не обладали наши земные девочки, ой как выделяется. Чем дольше я глядел за ней, тем больше понимал, что в Рабнир в разы больше зверя, чем человека.

Пока дед договаривался с той о каких-то своих делах, о планах, жизни, я поинтересовался у Кетти, что и кто это. В ответ получил сказку, услышанное поразило.

Рабнир из Племени Медоедов. Вот эта, невысокая, с белым мехом, лохматая, дикая… Она Первый воин Чав-Чав, правая лапа и самый острый коготь Вождя объединённых племен. Рабнир — герой племени Чав-Чав. Когда в последней войне войско дочери вождя Чав-Чав разбили, и весь фланг побежал с пляжа, позволив иноземцам высадиться, именно Рабнир в одиночку устроила то, что по сей день называют Оскальным Визгом. В одиночку, нападая на самых уязвлённых, она охотилась на Заскальные племена три ночи. Измотав, не дав им даже часа на сон, она приготовившись к смерти встретила отряд из пятидесяти врагов на мелководье. Рабнир должна была погибнуть, но вождь племени со своей элитой, сестрами Рабнир прибыл вовремя, когда на медоеде было больше тридцати ран. Бой был выигран, враги в ужасе бежали, и не было ни одного существа в племени Чав-Чав, кто бы верил в то, что Рабнир выживет. Ей оторвали кисть, стопу, выбили глаз, отрезали хвост и нанесли больше тридцати ножевых ударов по всему телу. Живой мертвец свершил чудо — выжил, и в течение года отрастил себе все потерянные конечности. Настолько великолепна и опасна Рабнир.

— Говорят, даже если её обезглавят, её тело, привыкшее к боли, ещё сутки будет буйствовать и убивать своих врагов, — с внутренним ужасом отзывалась о медоеде возростная кошечка.

— Эй, Лёх, прячь добро, пока бабы с ума не посходили. — Закончив с медоедом, усмехнувшись, кинул колко в мою сторону Добрыня. Я оглянулся, только взглянул на кошек, как те резко, словно говорилось не о них, отвернули головы. Вот блять, озабоченные, лучше бы за врагом следили, вдруг тот чего удумал. Заметив моё недовольство, то, как я полотенцем прикрыл своё хозяйство, в улыбке демонической, зубастой, чуть ли не от уха до уха, медоед вновь захихикала. Мне точно пиздец…

— Добрыня, я пойду? — Спросил я. В окружении всех этих воительниц, вооружённых, словно только с похода, ощущался жутчайший дискомфорт. Тут все на взводе, дерганные, ещё и таращатся на меня так.

— Да, Лёш, спасибо, я вопросы все решу и подойду к тебе, есть пара… — дед как-то по недоброму запнулся, — пара дел, которые нужно обговорить.

Бля, ещё после вчерашнего толком не отдохнул, а тут эта… белохвостая, когтистая, ещё и «дела». Какие ко мне могут быть дела кроме как… О боже, ладно, даже думать не хочу, а то не дай бог встанет, тогда вся жизнь окончательно по пизде пойдёт. И фраза: «жизнь по пизде», далеко не метафорическая.

— Эй, красавчик, — говорит Медоед, когда мы поровнялись. Тупо игнорю, иду дальше, местным такое нравится. — Я видела, как ты на меня смотрел, зови, если что. Днём и ночью зови, я опытная, опытнее всех их, у меня трое было! — доносится уверенное из-за спины, а после — неуместное, — Кетти, вы тоже видели? Видели, да, как он оценивающе смотрел? Я точно ему нравлюсь. Мой тигр… хотя нет, тигр слабый. О, точно, ты лев, я буду ждать тебя, лев! Ммм, какие плечи… ещё и корень есть, лизала бы с утра до ночи и…

Мысленно удалось отключить голос Рабнир в голове. Насладиться пением птиц, жужжанием ручья, шумом хрустящих под ногами веток. Очередная извращенка, блять.

По возвращению в деревню, а оно было недолгим (Добрыня поблизости построил свой Пионерский лагерь и даже провёл к нему удобную дорожку), попадаю на свой любимый пляж. Сегодня сервис вокруг меня в разы улучшился по сравнению с позавчера и тем более до этого. Пробитый кокос с пластиковой трубочкой, бананы, еда от свежей рыбы и до жареного мяса непонятного происхождения. Видимо, кто-то из наших баб пал под давлением племени Кетти, рассказал всё, что знает о нашем мире, передал жадным до мужчин кошкам стратегические данные, а те, используя власть и ресурсный аппарат, взялись за дело со всей серьёзностью. Не исключено, что моя сегодняшняя ночь с дочерью вождя тоже оставила во всем этом свой след.

Заебись быть звездой, в центре внимания, всеми желанным, всеми любимым. Находясь среди кошек, тех, кто обожал и желал меня каждую минуту своей жизни, я наконец-то начал это принимать. Приятное чувство, в нём легко потеряться, забыться. К хорошему быстро привыкаешь, а ведь во всей этой райской пелене, стене из удовольствий, есть и другая сторона. Не особо приятная, тяжёлая: ведь всё, что на моём столе, кто-то добыл, приготовил, принёс. Почему-то, рассуждая об этом и распивая необычный сок кокоса, я вспомнил именно о тёте Вере. Нашем вечно позитивном, готовом к действиям, рабочем человечке. Все сейчас трудятся, жопы рвут, как бы пошло это ни звучало, а ты… Алексей… ебырь-террорист, сидишь как царь во дворце, да кокосы попиваешь. Совести нет! — в уме кричу на себя, заставляя двигаться. Да, я всю жизнь о подобном мечтал, и во снах, самых сладких, подобное даже представить не мог, а попав, испытываю стыд. Не потому, что гендерное значение сменилось, а потому что я тот, кто я есть, и бездействую тогда, когда могу помочь нуждающимся, своим. Жить для себя здорово, да только дурак я, потому что с другими блага свои разделить хочется.

Для начала решил заняться пляжем, теми, кто больше других ебал мозги взрослым, создавал проблемы, то есть детьми. Одной игры мало. Мелкие, беспризорные, вредоносные засранки, везде стремились сунуть своё жало. Одна-две помогали взрослым, а пять-семь уничтожали сделанное, выводили из себя наших девочек и, при этом, умудрялись бесить ещё своих. Дети, они везде одинаковы, любознательные, активные и выносливые. И именно выносливость, как черта, помогающая выносить мозги, должна быть вычеркнута, необходимо как-то их утомить.

Мимо пронеслась толпа мелких девчат, кто-то больно ущипнул меня за зад. Сопровождающие кричали, одна даже в догонку кинулась, обещая выпороть.

Хе-хе, не могу я злиться на малых, тем более когда сам в их возрасте по хуже себя вёл. То по гаражам тягался, то по стройкам, то… боже помилуй, колпачки с иномарок воровал. Время дебильное, тогда старшаки нас обманывали, обещали золотые горы, а я, пиздюк необразованный, на учёт едва не загремел. Спасибо маме, её трудам, слезам и тому, что не захуярила меня дома ремнем, а просто покричала. Дурак малолетний, ведь всё имел, лучше бы и дальше в компе задротил, так нет — самостоятельности захотелось. Исключительно моя ошибка, по сей день стыдно.

Нужно чем-то занять малышню.

По возвращению в деревню, «скрытую в кустах», я попросил стражниц встретиться с нашими женщинами «офисным планктоном». Их образование оставалось нашей сильной стороной. Кто-то наверняка шарит в физике, кто-то в химии, математики. Та же самая геометрия, умение высчитывать кубатуру, площади, неебенный баф к созданию, возвышению и построению целого государства. Хоть без моего влияния девочек не ценят, запугивают, гоняют, знания нашего мира, наука, познанная без магии и причуд, есть не что иное, как путь к успеху, новым открытиям и победам. Именно наука: сначала физика, потом химия — откроют нам путь к пороху, затем двигателю, что когда-нибудь приведет кошачью современность к второму будущему, промышленной революции и прочему.

Получив желаемое разрешение, я чувствовал себя как никогда оптимистично. Верил: вот-вот, заживём! Я верил в нас всех, а зря…

Говоря с Марией, прося о поиске подходящих кандидатов на роль учителей, в её глазах я видел полное отсутствие интереса к теме. Ту же реакцию ощутил и у местных жительниц, когда пригласил обсудить с кошками обучение их детей. Обе стороны не желали помогать друг другу. Наши бабы из-за капризности, кошки из-за стереотипов:

— Умная сука — проблема в семье, — закатив глаза отзывалась о моей мысли очередная взрослая Кетти. По их словам, от таких «чересчур умных» постоянно приходили идеи сделать что-либо при помощи других. Мелкие кошки, только постигавшие мир, в котором появились, стремились использовать полученные блага, силу, скорость для личного роста. Когда их матери, закоренелые охотницы, только и могли что охотиться, да пытаться воспитывать непутёвое поколение, ожидая момента, когда их потеснят с постов главных в семье. Конфликт поколений могла прервать лишь вождь своим указом, да только зачем ей это делать. Когда племя сытое, накормленное, отдаёт барщину, налоги, а мужики принадлежат и трахаются исключительно по её указке, смысла лезть в аппарат, который работает, у неё нет.

Мои первые начинания по созданию школы потерпели фиаско. Поэтому решил прибегнуть к младшему из козырей — попросить помочь деда. Через письмецо на коре дерева, выведенное угольком из потухшего костра, исключительно по-русски прошу помощи, отправляю гонца и получаю ответ:

«Херня. Я чуть задержусь, а ты держи ПАРУС по ветру. В твоём ЧЛЕНЕ — наша победа…» — и смайлик в виде рожицы. Интересно, когда это пенсия стала использовать в общении смайлики?

Мысленно собравшись, сказав Добрыне «спасибо», на пляже я принимаюсь за активную общественную деятельность, агитацию. Не ту, когда одни политики требуют ебашить других, а другую, когда… ну когда просят делать правильные вещи. По моей логике, с моих слов, все эти мелкие пиздаболки, ехидные недошкольницы, слонялись рядом с нами, создавая исключительно проблемы. Они не понимали моей мысли, желания собрать всех детей в одном месте, заставить всех делать, учить одно и то же. Когда я говорил о «стандартизации» детских телодвижений, кошки посмеиваясь мурчали о важности «личностной» и не схожести с конкурентками. Избавиться от назойливых детей было счастьем, да только Кетти хотели это сделать так, чтобы без давления, без их участия и лишнего геморроя. В то время как будущие учительницы, и так натерпевшиеся от детишек, вызывали у молодого поколения лишь неприязнь. Без шансов на хуй…

В общем, на небольшом вечернем собрании царил гомон, шум, непослушание. Наши бабы кривили лица, кошки постарше говорили с подругами о чём-то своём, дети смеялись, дрались и вещали о своём. Меня, того кто мог заинтересовать лишь членом, совсем никто не слушал.

— Тихо! — Когда я уже собирался покинуть трибуну, рявкнул кто-то за моей спиной. — Вы смеете смеяться над посланником богов? — Голос поднявшейся на импровизированную трибуну (поваленный ствол пальмы) звучал грозно, угрожающе. Все, включая детей, тут же заткнулись. Вот и первый урок для меня. Желая заставить подчиняться, используй религию, говори о том, чего нет, и делай это так, словно оно уже много раз было. Спасибо, Ахерон…

Кошка, выпустив когти, со свойственной ей страстью в голосе заявляет:

— Однажды в битве, когда надо мной, сильной, воинственной Кетти, повисла сама смерть. Тогда-то я и поняла, что значит важность подготовки, учения. Ведь именно вовремя изученная «физи-икки» спасла меня от голода. Хиим-ма-ака подсказала как укрепить своё тело, а били… огка наука о враге указала на слабые места противника и то, откуда он может напасть. Ахерон, что пришла на помощь, речью пронзительной, громкой, внезапно запнулась, запуталась, хотела, видимо, что-то сказать умное о науках, но сама забыла, как их произносила. Ахерон, встретившись с вниманием и недопониманием своих соплеменниц, с детскими изумлёнными лицами, закашлялась, несвязные слова посыпались из её рта, выставляя воительницу не в лучшем свете. Надо помочь.

— Мы те, кто ближе других к богу, слушайтесь нас, — воспользовавшись моментом, когда взрослые кошечки заняты размышлением над словами Ахерон, вставил свои пять копеек. Наши девки, что до этого сдерживались, лишь бы не ржать с Ахерон, прятали лица под майками, длинными волосами. Кобылы блять, ради них стараются, а они ржали чуть не в голосину! Ох, лучше бы моё ебало оставалось закрытым.

Вопросы о богах, о природе, об оружии полетели в мою сторону. Мелкие кошечки нашли интересующую их тему, словесно набросились на меня, требуя сотен ответов одновременно. Вся мелочь пузатая поползла поближе к стволу пальмы. Приглядывая за детьми и удерживая самых маленьких подальше от углей костров и факелов, приходит на выручку Мария с девочками. Я рассказываю полнейшую хуйню, сказки о богах античности, которых старательно приплетаю к этому миру и самим Кетти. Чем больше я вру, приукрашиваю, преувеличиваю масштабы битв, используя персонажей из аниме, тем внимательнее и тише слушают меня детишки. В то же время, когда Ахерон, используя мой рассказ, присела возле подруг и начала что-то им нашептывать. Взрослые Кетти наконец-то начали думать. Они глядели на меня, на своих детей, на то, как за их чадом внимательно и осторожно приглядывают волейболистки. Пусть старших они и недолюбливали, но несмышленых малышей, так и жаждущих влезть в неприятности с огнём, контролировать могли и контролировали. Заботясь с лаской, нежностью, с которой даже сами Кетти не подходили к своим детям.

Я понял, всё понял, вот оно! Для школы ещё рано, а значит, начнём с чего-то попроще.

— Девчата, не хотите учить? Хорошо, тогда давайте растить. Предлагаю построить садик! — обращаюсь к соотечественницам.

Девочки переглянулись. Кто-то отказался сразу, но большинство остались с лицами неопределёнными. У них и так обязанностей хватает, зачем ещё новые хлопоты?

— Ахерон, — обратился я к кошке, — мы готовы смотреть за вашими малышами, если нянечек освободят от работы, будут кормить, идёт?

Лица наших девочек стали в разы более заинтересованными, они также уставились на воительниц Кетти.

— Идёт, — тут же поддержала меня Ахерон, оскалилась, готовясь выдать колкость, — за свою ползучую сучку плачу рыбной головой в день.

Кошки поглядели на Ахерон и рассмеялись.

— Хорошо. — Отозвалась Катя. — Я пригляжу за ней.

Кошки стихли. Они не ожидали, что за эту смешную цену хоть кто-то согласится.

— Тогда и за моей, дам плавники и хвост…

— А я потроха и… и рёбра ещё!

— У меня двойня, могу дать фруктами!

Публика оживилась. Даже кошечки возраста среднего, те, что были назначены следить за своими сёстрами, приняли участие в торгах. Еды у местных хватало, а Катя, внезапно, из рабыни, исполнявшей тысячи самых разных, порой неприятных прихотей, превратилась в нянечку с двенадцатью мелкими спиногрызами и окладом в две целых рыбы с корзиной самых разных фруктов.

Глава 21

На утро следующего дня.

Не заплечо, не за руку, и даже не за ногу, а за половинку задницы дергает меня, будит одна из стражниц. Солнце лишь на половинку показалось из-за моря. Высунув голову из-под одеяла, ощутил приятную утреннюю прохладу. Тут же захотелось опять зарыться в теплый плед, уткнуться носом в мягкую подушку, сделанную из обрывков простыней и напиханных в неё вещей. Эх…

— Вставайте, нужно вставать… — Ещё сильней, с явным интересом и наслаждением впилась пальцами в мой зад Кетти. Блять, и вправду, нужно вставать, пока у меня с утра пораньше тоже на кого-то не встал.

Приодевшись, как всегда под конвоем, отправляюсь справлять нужду. Затем следовал завтрак. Всё просто: вчерашние остатки жареной птицы, пара варёных мелких яиц, переданных через кошек тётей Верой, и, конечно же, кокосы. Вчера я чутка переборщил с ними, потому обошёлся простой водой. Завтрак был очень плотным и сытным, с горкой; осилить его не смог, потому на радость стражницам шатра оставил птичьи потроха, жопку и всё то, что не ел по причине брезгливости.

Сегодняшнее утро должно положить начало социализации местного населения и интеграции в их жизнь нашего. Со взрослыми кошками поладить сложно, значит, возьмёмся за детей. Что любят все детки? Игры, сказки, внимание и тёплое к себе отношение. Кате нужно помочь, нужно дать то, что на подсознательном уровне заставит малышню слушаться. На данный момент, пока мы все друг другу чужие, этим чем-то мог и являлся я. Безотцовщина, дети из неполноценных семей, такие как я, имеют тягу к противоположному полу. Как-то мне доводилось видеть программу по телевизору, мол, в таких, неполноценных семьях частенько ребёнок сам того не подозревая получает скрытую душевную травму, а с ней нездоровое тяготение и интерес к полу, вниманием которого в детстве он обделён. Так девочек, росших без отца, тянуло к сильным, самостоятельным дяденькам, способным не только защитить, но и обеспечить тем, чего не дала мать. В то же время парней без матери… Бля, ну тут сомневаюсь. Ведь всем же нравятся милфы, самостоятельные, умные. Утверждение наверняка спорное, имеет множество исключений. От себя я мог с уверенностью сказать, что тот же Добрыня, одним своим чудесным исцелением, а после и парой разговоров, стал мне реально как батя.

В общем, поместив себя в детский сад временно, я намеревался помочь Кате с контролем детей, с налаживанием некой системы поощрений, благодаря которой в дальнейшем удастся снизить урон от детской непоседливости. Катюша, что поднялась в разы раньше, уже во всю трудилась, создавая некое подобие загона для животных.

Катюша на песке выстелила листья, в пластиковую тарелку от раздельного обеда накидала подобранных у костра угольков, и даже светлый кусок фюзюляжа дотянула, на которых уже было что-то нарисовано черным угольком. Такая вот своеобразная школьная доска. Катя отнеслась со всей серьезностью к своей задаче, а я… Словесно поддержал, помог пометить область будущего «класса» красным шнурком, распущенным с какой-то шмотки. Всё утро мы с Катей украшали садик: живые цветочки, бантики на столбиках и лианах, пластиковые стаканчики с землёй, в которых сейчас пусто, но в планах Кати целый ботанический сад, наука и развитие сельского хозяйства. Длинноногая спортсменка всеми силами старалась избегать темы «сложного сегодня», рассказывая о «светлом и сказочном» завтра.

Когда солнце на треть от своего размера поднялось над морем, с мамкиных плечей на землю обетованную к нам снизошли первые ребятишки. Рюшечки на оградке, рисунки на куске самолёта особого интереса у ползучих демонов не вызвали. А вот палки интересной формы, притянутые мной и брошенные неподалёку…

— Лёша, ты чем думал? Они же поранятся! — Кинулась к детишкам воспитательница Катя.

И чем они поранятся? Это же просто палка в форме меча с гардой в виде двух сучков по бокам. Как по мне, идеальная игрушка, ну, для мальчика. Едва красотка нагнулась, свесив груди, прикрытые бикини, и попыталась дотронуться до деревяшки, отнять, как та, кто едва умеет ползать, зашипела и показала зубы. Детская ручка, словно зная что в ней, берет палку за рукоять, выставляет по направлению лица Кати. Воинственность, знания об оружии, как его использовать, всё это они впитывали вместе с молоком матери.

— Лёш… а они что, фехтуют? — Глядя на две ползущие по земле, не умеющие даже стоять и разговаривать фигуры, растерянно спросила Катя. Держась за концы палок, детишки начинают ими размахивать, издавать очень знакомые мне звуки.

— По ходу… — Подобрав с земли такой же дупчик, подсаживаюсь к самой бойкой, пухленькой, выставляю вперёд и принимаю правила её игры. Сначала девчушка растерялась, поглядела на одну из моих стражниц, словно разрешения спрашивала. Бойкие Кетти, стоявшие у входа в класс, усмехнулись, отвернулись, и малая, заливаясь смехом от радости, на трёх лапах поползла на меня в атаку. Ревнуя и завидуя, за пухлячкой ко мне движется вторая.

— Ладно, я поняла, значит, по-хорошему не выйдет. — Встала у той на пути Катя, а после, опустившись на колени, выставила так же прутик. — Только через мой труп! — В шутку сказала она, и мелкая не стала ждать одобрения взрослых, со всей силы едва не хлыстанула Катюху по рукам. Я видел удивление «наставницы», видел, как изогнулась от соприкосновения её палка. Попади малая по ней, и нежные ручки Кати окрасились бы в красный, а потом и синий. Слова «Через мой труп» малышка восприняла буквально.

Спустя полчаса детский сад напоминал тренировочный лагерь для жестоких, рычащих, готовых в любой момент укусить человекоподобных кошек. Бантики, рюшечки, украшения и тем более одежда призирались детьми, а те, кто отваживался одеть, истекая потом, стремились как можно скорее обнажиться. Их тела выделяли слишком много жара, а если учесть стремительно меняющуюся погоду, палящее солнце, что заставляло обливаться потом даже в тени, вопросы к стилю «одежды» отпадали сами собой. Она им просто мешает, ведь они очень чувствительны к собственному запаху и аромату тех, кто их окружал.

В обед, когда тётя Вера принесла жареные рыбные котлетки, малышня во всю глумилась над мокрой Катей. Сжимая носики одной рукой, они хохотали, указывая пальцем другой руки в сторону девушки. Бегая, приглядывая за тем, чтобы никто никуда не уполз, наставница блистала каплями пота на спортивном теле. В свете прорезавших тень солнечных лучей, игнорируя детский смех, добросовестно трудилась. А ведь малышни становилось всё больше и больше. Не только те, кого принесли родители, но и девчонки постарше, лет этак десяти-двенадцати, кучно собирались вокруг меня. Их нагота смущала, стремление сблизиться, поговорить, и вовсе, вынуждало отстраниться, яж не педофил какой-то, и пофиг что преследовали меня именно они. В то время как я бегал, пытался отлипнуть от самых настойчивых, Катя с радостью использовала любое предложения более взрослых кошечек помочь, направляя на собственные нужды.

Так мы дожили до обеда.

Готовка тёти Веры, котлетки с жареной рыбкой, бататом, оказались невероятно вкусными. На столько, что даже местные, лучшие повара, стремившиеся угодить мне, даже близко не стояли. Там было всё, включая солёность, соль… О том, что уточил порцию одной из воспитанниц, для числа коих заранее всё готовилось по договорённости Кати и Веры, понял вовремя, и слава богу успел спохватиться. То, что принесли мне кошки, на обед, было очень насыщенный и калорийный пищей. Её с радостью отдал, а после со стыда и ужин велел передать детям. Они думали, это жест благородства, аж пищали, говоря, какой я «прекрасный самец», ну да, ну да… Только Катя всё знала, посмеиваясь, кидала в мою сторону наигранно-презрительные взгляды. Ох, молчи, малая, лучше молчи…

По итогам первой половины дня мелочь пузатую заставить прикоснуться к углям, земле в стаканчиках так и не смогли. Малыши отказывались пачкать руки, если это не способствовало естественному образу жизни, то есть питанию или посещению «нужника». Со старшими получилось куда проще. Мне таки удалось привлечь их внимание к блестящей доске. Сначала на обеде, когда тётя Вера и ещё одна из волейболисток решили поиграться с котятками, а Катя со мной получила возможность чутка отдохнуть. То была обычная игра в крестики-нолики. Уже на ней те, кто постарше, навострив ушки, работая челюстями, косились в нашу сторону. Заметив это, я предложил Кате морской бой, и, о чудо, вот тут, со словами «ранил или убил», кошки прям воспылали!

«А как это, ничего не сделал и ранил, а как… как убил-то⁈» — эта с виду простая, детская, тихая и мирная игра стала первым шутером, который кошки в полной мере познали в своей жизни. Лишь знания определённых букв и цифр являлись преградой, которую соревнующиеся стороны решили преодолевать коллективным разумом. Так как подходящие доски, позволяющие хоть как-то писать, имелись только две, да и в соблюдении правил обеими компаниями мне особо не верилось, я становлюсь секундантом между двумя несуществующими флотами. Команды готовились к бою. Оставив на Катю и её сокомандниц малышню, тех, кто постарше, вывел на наше будущее поле боя кошек.

Прихватив палку подлиннее, расчерчиваю две карты, буквы, цифры. В компании по обе стороны начинают набиваться всё больше и больше кошек, причём даже моя личная стража, желая поддержать сестёр, занимает определённые позиции. Капитаны команд выбрались мною путём простого теста. Им требовалось запомнить десять букв, десять цифр, ведь по ним, «координатам», предстояло наносить удары.

— Капитан не может не знать, как далеко способны его орудия выпустить снаряд! — Когда перед тестом началась ругань, заявил я, и все, постепенно выстроившись в ряд, стали проходить мой личный устный тест. Кошки обладали хорошим слухом, но мозгов от этого не прибавилось. Лишь самые уверенные в себе могли подтвердить свои знания, не повторяли за другими типичные ошибки. К счастью, «умных» нашлось две. Они запомнили только половину от букв и цифр, что на фоне остальных это уже выглядело победой. Обязавшись помогать и подсказывать, я стал рефери. Среди двух команд началась дележка за корабли. Те кошечки, что поглупее, не понимая всей сути, стремились назвать клетки-коробли в свою честь и заставить капитана поставить его там, где лучше всего казалось им. В то же время капитаны имели какие-то свои планы, стратегии, а ещё жёстко тупили, не понимая, что нельзя располагать суда один к одному.

— Да почему нельзя? — Когда до начала игры разгорелся очередной спор, недовольно зашипела капитан правой команды, повысив на меня голос.

— Дура! — Крикнула на неё в ответ старшая сестра, та, что стояла рядом. — Почему мы не ставим свои шатры один рядом с другим? Это же и идиотке понятно, потому что огонь!

— Огонь? — Приложив уши, виновато переспросила капитан правых.

— Именно, огонь перекинется, и все шатры сгорят, твой флот сгорит, понимаешь⁈ — Дала той подзатыльника со всего плеча воительница.

— Ой… — Вогнув шею, пискнула девочка. — Теперь понимаю, простите, Агтулх Кацепт Каутль. — Зажмурившись, извинилась.

— Всё хорошо, и ты, не бей моих учениц. Мы только-только начинаем постигать божественные военные науки…

— Б… божественные? — Глаза кошки-воительницы округлились. Подскочив ко мне, рукой прикрыв рот, она шепчет мне на ушко: — Агтулх, они же ещё дети… Им рано такое, да даже нам… Нужно сначала поговорить с жрицами, а потом…

— Это лишь игра. — С недавних пор я во всём, что может вызвать споры, использовал слово «божественное», так обычно удавалось избежать разногласий. — Простая, но в то же время божественная игра, что поможет вам стать лучшими версиями себя. Не проливая крови, почувствовать вкус победы.

Детишки смолкли, стали в разы серьезней. Напряжение с лица воительницы тоже немного спало, однако она не смогла смолчать и заявила:

— И всё равно, я доложу жрицам об этой игре.

— Хорошо, но сначала давай мы хотя бы сыграем, ладно? — Попросил я, и кошка, будучи заинтересованной в победе своей команды, согласилась.

Ох блять, какая драма началась с первыми выстрелами… с первыми перечеркнутыми квадратами на воде, а после с попаданиями.

— Я горю, горю, сестричка, помоги! — Кричала обладательница корабля с самым большим количеством квадратиков.

— Прощай, мама… — Упав на колени, пуская слёзы, рыдала потопленная с первого залпа одноклеточная.

Шум на пляже начался такой, что заглушил волны, птиц; битва, настоящая, грозная и полная эмоций, разразилась среди соплеменниц. Мозговые штурмы, убийства, попытки шпионажа и даже предательства близких из-за давних обид. Игра в морской бой превратилась в нечто большее: в игру родов, кланов, престолов и… попытку вспомнить, какая буква справа, а какая слева.

— Не говорите им, Агтулх! — Когда одна из кошек выбрала линию с кораблём единичкой, на котором последней незакрытой клеткой оставалось её судно, закричала хитрюга. — Не говорите им квадрат! Как может капитан не знать, как повернётся его оружие? Это… это значит, сломалось, не… не поворачивается, вот она и не может выстрелить!

Хитро, хитро, ладно, давай сыграем по твоим правилам.

— Хорошо. Я вижу, вы поняли главный принцип: далее, если капитаны будут называть квадраты, по которым уже стреляли, я буду говорить «Мимо», не подсказывая, где упал снаряд. Учите буквы и цифры, капитаны, и вы, их команды, помогайте своим вождям!

Дальше начался лютый пиздец. Обломки потопленных кораблей расстреливались по пять-семь раз. Обстрелы, крики, споры окружили поле боя, в котором остался один двухклеточный справа и последний, вольный, единственный одноклеточный слева. Всё морское поле боя уже было обстреляно раза два. Это всё слабость. Личное незнание определённых букв и цифр. Оставалось лишь по паре свободных, необстрелянных клеток с обеих сторон.

— Напрягите свои головы! Сейчас наш выстрел, наша последняя надежда! Думайте, Кетти, она уже ранена, мы должны её добить, мы уже почти добили! Как называется этот квадрат⁈ — Тыкая пальцем в песчаную карту, крикнула капитан второй команды. Именно её судно ещё на плаву, тонет, но способно дать последний залп. Идёт массовое коллективное обсуждение, все, включая моих личных стражниц, выступавших на той стороне, подсказывают, советуют, и в итоге я слышу в третий раз:

— Ж10!

Немая пауза. Все ждут моего решения, ответа, и для драматизма, уже слышав, куда в следующий раз будет наносить удар другая команда, выхожу вперёд, скрывать смысла нет, поднимаю палку и указываю на пустое место. Будет уроком.

— Уже в третий раз. Мимо. — Все справа в ужасе охнули, схватившись за голову; выругалась в ладонь воительница Кетти. Моя стражница, именно она настояла на этом последнем выстреле в никуда.

Вперёд выходит представительница от команды левых, тоже взрослая; с хитрицей, положив руку на мою палку, она оборачивается, глядит на своего капитана и спрашивает:

— Можно? — Капитан, победоносно сверкнув зубами, кивнула.

— Д9. — Да, они поняли правила, поняли исчисление, нахождение и раньше своего врага разобрали, выучили буквы с цифрами. Хитрость правой команды вылилась им боком. Именно они настояли на том, чтобы я не показывал, где мажет враг; они собственноручно вырыли себе могилу.

— Прямое попадание! — Заявляю я, а после палкой перечеркиваю на песке последнее судно. — Поздравляю левую команду с первой морской победой!

Боль и разочарование на лицах правых: они рыдают, утешая друг друга, обнимаются, скулят и скорбят о несуществующих потерянных и потопленных кораблях, обещая назвать в честь последнего корабля своих детей. В то же время, в ряду левых победоносный рёв. Они хохочут, танцуют, тоже обнимаются; старшие сёстры обещают младшим устроить в честь первой победы пир, пригласить всех родственников, чтобы среди родных и близких я оповестил всё племя об этой грандиозной победе.

Кто ж знал, что простая игра выльется мне в очередное обязательное мероприятие с посиделками до самого утра…

Глава 22

Два дня спустя. Раннее утро.

Учебно-тренировочный лагерь имени Самца Добрыни.

Тропами, по которым ранее боялись ходить даже самые отважные звери, боевитые Кетти всех возрастов с сумками, набитыми камнями, и полным вооружением, взбирались вверх по холмам, затем вниз, через водную преграду, и сделав крюк, вновь поднимались в гору.

Все обучаемые, тренируемые кошки, с злобой глядели в спину вырывающейся вперед Медоеда. Они проснулись лишь два часа назад, а она, уже тренировалась. Большинство Кетти, впервые в своей жизни с восходом солнца испытали усталость, которую не могли накопить даже за недели долгой охоты. Тренировка выносливости, безумно сложная, требующая перемещения огромного количества ненужного груза, выматывала; многие не могли понять ее смысл, однако лишь видение спины ненавистного врага, Рабнир из рода Медоедов, стимулировало их выкладываться на полную, стараться обогнать и превзойти. Это была гонка на перегонки с врагом и самим собой.

Причины старательности Кетти знала и сама Рабнир. Коса, поглядывая назад, она изредка роняла колкие шутки, и хоть могла двигаться в три, а то и в четыре раза быстрее заданного темпа, исполняла приказ старого лиса Добрыни. Она не знала, как его тренировки сказываются на Кетти, но ощущала, как на ней, Медоеде, обладающей невообразимой регенерацией, день за днем от нагрузок рвутся и крепнут мышцы.

«Не вижу Льва — плохо, скучно. Становлюсь сильнее — хорошо, я сильнее вчерашней себя, дольше смогу спариваться!» — Вспоминая Алексея, какой сегодня день, облизывалась Рабнир. Именно сегодня вечером ей позволят ещё раз испытать удачу, а с ним — силу проклятья, поразившего небесного льва. Она планировала пустить в ход все свои навыки: гортанное пение, танец вокруг хвоста, тряска грудью и, конечно же, боевой танец Медоеда с воинственным ревом на Агохлу и Онохо. Она собиралась впечатлить самца ритуальными танцами своего племени, но, почему-то, когда рассказывала это Добрыни, тот смеялся с неё, словно считал не только слабой, но и глупой. От одной мысли о том, что старый лис так легко обманул их с Гончьей, что самец, старый, слабый, больной, едва не снёс ей голову с плеч, заставляло самочку испускать соки. Медоед способна возбудиться от одних лишь мыслей о самцах и грядущей смерти. «Не могу терпеть…» — Желая уединиться со своим деревянным посохом, на зло кошкам, Рабнир обращается в зверя, использует полученную от богов на 100-ом уровне способность и с лёгкостью вырывается вперёд.

— Чудовище… — Полубегом, едва переставляя ноги, вслух называли Рабнир Кетти.

Потные, грязные, а самое главное — вонючие и с запачканными хвостами. От того, как предел их воинских достижений убегает и спокойно отдаляется от них, как от стоячих, многие пали духом и перешли на шаг. Никто не заставлял их идти этот круг, да только чёртова Рабнир всё бежала и бежала, а значит и они не могли остановиться.

— Ой… я тебя не заметила. — Когда те, кто бежал в конце, поравнялись с самыми первыми, приветствовала Мир-ри подругу. — Ты ведь должна была за котятками приглядывать сегодня, нет?

— Нет, — с облегчением мяукнула взрослая Кетти, скорость марафона снизилась до минимума. — Лысые кошки… они лучше, как матери. Представляешь, вчера мне моя выдала: «Тётя Катя лучше, чем ты, она добрая!» — Показав зубы, злобно прорычала самка. — И это после того, как я её родила, вырастила… её и ещё двоих тупых, что старше. Целыми днями воюют между собой, ссорятся из-за моря и войны… чёртова игра, она украла у меня двух старших.

— Понимаю, эта игра оказалась и вправду очень интересной, — говорит Мир-ри.

— Да… — Фыркнула с лёгкой иронией женщина. — Мы с сёстрами тоже ночью попробовали узнать, чей божественный флот сильней и на чьей стороне боги.

— И? — Удивилась Мир-ри.

Старшая кошка недовольно прорычала, отвела взгляд. Исход боя останется для Мир-ри неизвестным. Что-то явно случилось в тот вечер. Плохое для её подруги.

— А ты, Мир-ри, как оно… ну… после ночи с Агтулх? Ты ведь оказалась избранной.

— Я подняла уровень, — улыбнулась старшей воительница.

— Здорово, это как-то связано?

— Наверное, нет. — Разочаровав старшую, ответила Мир-ри. — В то утро я просто покинула его шатёр, отправилась со всеми. По началу странное чувство между ног сковывало, всё же его корень оказался несоразмерен корням наших самцов, хотя я их и не испытывала в себе. Я не рассчитывала на такое… а ещё… — Мир-ри скраснела. — Прикосновения его корня способны свести с ума. Никогда не была такой чувствительной; он буквально заставил меня визжать, как… как победитель, измывающийся над рабыней.

— Брехня, — с завистью в голосе, отвела взгляд в сторону джунглей женщина. Внутри неё разыгрался интерес, с которым проснулась похоть. Редкое явление для её возраста. — Это просто так совпало, тогда небом правили Агохлу и Онохо.

— Наверное, — слегка приуныв от того, что так оно и может быть, говорит Мир-ри. — Но то, что произошло после утра, это точно благословение семян Кацепт Каутль. Представь только: в схватке, когда Гончья обманула всех, попыталась бросить Рабнир и сбежать, я догнала её! На своих лапах, в джунглях, догнала и повалила!

— Да не заливай! — С отвращением от столь явного вранья закатила глаза взрослая Кетти. — Все знают: Гончья Чав-Чав быстрейшая на наших землях. Ещё ладно бы это была простая шавка, но нет же, это та самая, Второй воин Гончья, чьё имя пошло от имени всего племени. Лучше признайся, что лжешь, извинись перед старшей, или я подниму тебя на смех, рассказав всем твои враки.

— Она не врёт, — поравнявшись с отрядом, с весом, что не уступал весу Рабнир, пыхтя и кряхтя, говорит Укому. — Моему слову ты поверишь?

— А… первая охотница, конечно… я… — Прикусила от неожиданности язык кошка.

— И она не только её нагнала. Перегнав даже меня, Мир-ри смогла в прыжке, с лёгкостью отразить контратаку Гончьей. Мир-ри не должна была её догнать, но догнала, зная её ловкость и скорость; она не могла уклониться от атаки и перенаправить её, но она отразила и убрала в сторону удар. Хоть Гончья и была ранена, истощена, Мир-ри превзошла ожидания всех воительниц племени, включая меня. Ведь исправила именно мою ошибку, потому я не позволю над ней смеяться.

— А да… простите… — Дала заднюю старая кошка.

— Ха? Есть время на извинения, тогда держи. — Передала женщине пакет с камнями Укому, а после, прихватив за плечо Мир-ри, потянула за собой вперёд.

Две кошки быстро оторвались, далеко вырвались вперёд. Укому, почувствовав облегчение от скинутой ноши, прибавила скорость, молодая кошка, наоборот, понимая, что не поспевает за сильнейшей в племени, начала отставать.

— Мир-ри, — обратилась к ней как к сестре Укому. — Эта сучка, Рабнир, думала о чём-то непристойном, я видела, как её щёлка испускала соки. Наверняка она специально вырвалась вперёд, думая о нашем Агтулух. Сейчас точно сидит, наяривает и отдыхая. Давай настигнем её, испортим ей всё наслаждение!

«Думает об Агтулух?» — Вспомнив только о той ночи, молодая Кетти наполнилась силой, воспряла духом.

— ДА! — Оскалившись, с улыбкой на лице и выкриком, ответила Мир-ри.

Медоед Рабнира, сделала всё, что хотела, испытав наслаждения, обогнала Мир-ри и Укому по второму кругу.

Полдень, лагерь выживших.

В тени от пальм, со свежевыжатым соком в одной руке и шпажкой с рыбным шашлычком в другой, издали, в своё обеденное время, я наблюдал за садиком, оравой детишек, а с ними — парочкой молоденьких волейболисточек.

Кошки и до нашего появления не испытывали голода. А с появлением удочек Добрыни и парой-тройкой наших женщин, по сменам меняющихся и добывающих «обменный ресурс», так и вовсе расслабились. Нас не выпускали за пределы лагеря, лишь в редких исключениях, самым редким из которых являлся Добрыня. Поэтому овощи, фрукты и мясо, собираемые и добываемые за пределами поселения, приходилось менять по совсем невыгодному курсу. Хе-хе, нам платят нашей же рыбой. Сначала девчонки злились, отказывались меняться, давились рыбой и водой, а после как-то подутихли, смирились и стали подходить к обмену не как к… ну… а… Я даже не знаю, как это назвать, обман чистой воды, а сделать ничего нельзя. Мы обживались, свыкались, постепенно вставали на ноги, одна за другой, последние из уцелевших, раненые. Для большинства «восставших», как и для меня по сей день, царящая вокруг обстановка вызывала культурный шок, но когда-нибудь мы точно ко всему этому привыкнем, свыкнемся. Или нас просто всех перебьют, к херам собачим.

Коготочки, острые и длинные, заставили волосы на заднице встать дыбом, возникли из-за спины и пролезли под белую майку. Испуг быстро сошёл с лица.

— Угадай, кто… — Обожгло моё ухо кошачье шипение. Тут и угадывать нечего: из всех местных кошек только одна могла себе позволить такое отношение, прилюдное домогательство.

— Кисунь…

Её язычок коснулся мочки, потом поцелуй в щёку, шею; лащась, лбом своим она упирается в моё плечо и начинает по звериному мурчать. Я не вижу лица принцессы, но по холодным, едва сдерживающим своё негодование мордашкам стражниц понимаю, Кисунь их бесит.

— Агтулух Али-сей… Сегодня та самая ночь, о которой говорят боги и о чём шепчут цветы? — Двигаясь вниз под майкой к животу, желая коготками дотянуться до паха, эта засранка вынуждает меня сопротивляться. В вчерашнем зашифрованном сообщении от Добрыни, в коем говорилось «Нужно отодрать белобрысую», чётко указывалось, кто сегодня должен явиться и на кого у меня точно должен встать. Кисунь знала главную тайну, используя руки и ласки, пыталась добиться эффекта, и ей это почти удалось. На выручку пришла Оксана.

Наши девки уже мало-мальски знали от Марии предысторию, мои особенности, статус… Для большинства это являлось местной хохмой, этаким секретиком, который, к слову, они так и не смогли сохранить. Кто-то растрепался; Катя и Оксана находились под прицелом, а я… ебучий трофей. Видя, как Кисунь липнет ко мне, как всё больше и больше нависает своей грудью над моим лицом, Оксана зачем-то опускается на колени у моих ног.

— Как и обещала, я пришла сделать вам массаж, Агтулх. — Руки Оксаны коснулись стоп, долго не задержались, скользнули вверх по икрам к коленям, а затем под шорты и…

— Что ты делаешь! — Из-за спинки между нами, не позволившей ей дотянуться до моего паха первой, недовольно крикнула на Оксану Кисунь.

— Я… я просто выполняю приказ. — Сжавшись, явно испугавшись, с какого-то хера решила соврать Оксана. Никакого приказа не было, что она задумала, откуда эта храбрость, чё за домогательства?

Кисунь гневно глянула на кошек; те, в свою очередь, были также удивлены, но, переглянувшись друг с другом, с насмешкой на лицах сказали:

— Да, точно, что-то такое помню…

— И я, тоже помню про массаж… Всё оговорено.

Понимая, что до «корня» дотянется не первой и может случайно проиграть, Кисунь недовольно прорычала, облизнув мою щёку, тут же отступила куда-то непонятно куда. Вот бля, исчезла так же быстро, как и появилась. Оставила меня, Оксану и кошек в очень щепетильном положении, когда мои яйца были в плену чужого кулака.

— Руку убрала, воровка. — Подождав, когда принцесса исчезнет из поля зрения, рыкнула кошка, и девчонка тут же, скраснев, дёрнулась. На мгновение её кисть задержалась у лица, втянув аромат ладони. Оксана взглянула на меня глазами наркоманки. Она что, только что нюхала мой пот… и… пот с того места?

— Ой… — прячет руки за спиной Оксана — Лёх, я хотела поговорить о Двулуньи, это сильно беспокоит Марию и остальных девочек. — Отвернувшись и следя издали за детьми, оглашает причину своего визита Оксана.

Да, блять, это и вправду проблема. Не моя — наша общая. Мне хочется помочь, я бы с радостью занялся нашей волейбольной командой, только кто мне даст? Вернее, по отдельности дадут, наверное, все, но… нам просто не дадут сблизиться, побыть наедине.

— Оксана, ты ведь знаешь, они гораздо сильнее меня. — Указал я пальцем на кошек. Женщины, у каждой из которых до самой щелки шли рельефные кубики, ноги имели мясистую, мускулистую основу, а руки, блять… да у них даже бицепс больше моего. Я понимаю, чего она хочет, но что я должен сделать? Обогнать того, кто быстрее, уклониться от того, кто проворнее, обмануть… Обмануть! Точно… а как работает проклятье Двулунья? Чтобы насытить кошку, мне обязательно внутрь неё спускать, или же достаточно просто оттрахать до отключки? Эти звероподобные дамы крайне чувствительны в половых актах, позах, совершенно не прихотливы и при должной подготовке кончат даже от самого скорострельного ковбоя. Нужно попытаться сблизить их, как-то… свести с нашими, хотя бы тех, кто играл на пляже. Получится ли? Они всегда были соперницами, и никакое соперничество с возникшим в нём товариществом тут не поможет. Для Кетти процесс зачатия священен, а возможность отдать семя кому-то другому — величайшее расточительство. Боже… ну и как быть?

— Ты же мужчина, сделай что-нибудь! — Повысила голос Оксана, большая ошибка. Заметив на себе пристальные, злобные взгляды кошек, которые поудобнее перехватили копья для выпроваживания девочки, она тут же извинилась и побежала к остальным в саду. Пронесло… И охуительно, удобная позиция — «ты же мужчина, сделай что-нибудь…» В её исполнении это было не вызовом, а скорее оскорблением в импотентности, безделии и нежелании войти в их положение.

— Агтулух, не печаль свой взор созерцанием бледной кожи мелкой сучки, — пытается утешить меня Ахерон. — Эта самка тупая, она знает, что ты самец, и смеет требовать от тебя. Глупая, ничего не понимающая. Самок много, самки повсюду, а самцы — это дар богов. И требовать что-то от них значит гневить самцов и их небесных покровителей. Только попроси, я научу эту невежу разговаривать с самцами, а если захочешь, сможешь даже сам её проучить.

Эх, Ахерон… знала бы ты, на сколько сильно ошибаешься касательно мировоззрения наших девочек. Хотя ты и знаешь, тебе рассказывали, что в нашем мире именно мы бегаем за бабами, а не они за нами. Тогда ты поморщилась, даже рассерилась, едва не ударив кого-то из наших. «Как может зрелая самка бегать от самца? Она должна рожать, а после восстановления, вновь искать семя, возможности сделать племя сильнее!» — сказала ты, так и не осознав всей прелести положения наших женщин. Хотя, справедливости ради, скажу, что и им у нас тоже бывает нелегко. Всё же они не такие падкие до членов, как ты.

Наказание, обещанная ночь с Медоедом, страшнейшим из воинов всего этого зверинца, в добавок теперь — просьба студенточки «решить вопрос по-мужски». Блин, любой нормальный парень махнул бы рукой и пошёл трахать всё, что его обожествляет, а тут мою самооценку задели. С криком «Эй, блин!» тронули воспитанное в моём мире мужское самолюбие.

Лицо моё скривилось, и, коверкая слова, едва слышно повторил:

— Ты же мужчина… бла-бла-бла… засранка мелкая, без тебя знаю. — Пнув ногой камень, услышал, как кошки хихикают за спиной. Сучка, выпороть бы эту Оксану вместе с двумя зеленоглазыми. Да потом отпердолить так, чтобы ходить ещё три двулунья не могли, бесят.

— Так что, прикажете её проучить? — Явно ожидая одобрения, нежно и ласково поинтересовалась Ахерон. Ей меньше других нравились мои «соплеменницы», хотя, по чести воина и по отношению, она вела себя получше многих. Проучить, да… Я же спасти их хочу, а не… Голову мою посетила светлая мысль. Конечно, точно… В ночь Агохлу и Онохо кошки же с катушки слетают, чуть ли не с ума сходят. А что мешает мне устроить этой ночью небольшой ролл-плей? Лёгкое садомазо со связыванием, издевательствами, а после, когда назначенная мне будет в отключке… хе-хе-хе.

Мышцы на моём лице дрогнули, исказили его, сделав злодейским. Ахерон тут же всё поняла. Улыбнулась с искренней радостью на мордочке.

— Наконец-то вы поняли, на сколько они прогнили, и как сильно мы превосходим их… Я подготовлю для неё настоящую пытку. Можете не волноваться, никто не узнает, что это ваш приказ, и в лице самок племени вы останетесь…

— Нет. — Подняв руку, случайно ткнул кистью в грудь Ахерон.

— Нет? — Выпучив глаза, переспросила она.

Боже, какие у неё сиськи упругие. Кисть сама по себе сжалась, после ослабляя хватку и наоборот, усиливая, я, в раздумьях о её размере, прихватываю Кетти пальцами за сосок, заставляя издать томный: «Ох!». Лишь когда коленки Ахерон сомкнулись и та, чуть не выронив копье, прошептала: «Пощады!», я наконец-то вспомнил о Оксане. Блин… и о чём я только думаю.

— Я сказал нет, — зайдя кошке за спину, вспомнил старую шутку и, — Не сутулься, Ахерон! — Сильнейший шлепок по жопе. Та взвизгнула, встав на носочки, через плечо поглядела на меня не кошачьими, а щенячьими глазками. По ножкам её что-то потекло.

— Как же вы собираетесь их пытать? — Опираясь на древко двумя руками, с подрагивающей попкой, не сводя с меня зеленых глаз, спрашивает кошка.

— Так, как ещё никто и никогда в вашем мире не пытал самок, — пройдя мимо Ахерон, с наигранной злостью и предвкушением, добавляю — В Агохлу и Онохо я желаю видеть её в шатре, привязанной к дереву, связанной по рукам, ногам, с кляпом во рту. Пусть видит всё, молит и…

— Это может её убить, — внезапно вступилась вторая кошка, — её сознание не выдержит искушения!

— Отлично! — Восторженно воскликнула Ахерон. — Эта пытка, нет… казнь, она так же прекрасна и чудесна, как ваши касания, Агтулх. Я распоряжусь, чтобы всё исполнили в лучшем виде!

Подойдя к воительнице, я вновь пальцем тыкнул в её огрубевший, торчащий сосок. Молодец, Ахерон, какая же ты у меня молодец…

Глава 23

Паруса, полные ветра, с древесными длинными галерами, наполненными снующими туда-сюда силуэтами, показались на просторах голубых морей. В этот раз ни одна, не три, а десятки, и в каждой из них минимум сотня гребцов и неизвестно сколько воинов. Их приближение раскрыто лишь благодаря ярким лунам, неторопливым тучам, которые нарушили пророчество провидцев и окутали полуостров часом позже запланированного.

Огромные корабли, многочисленный экипаж, что даже между собой различался в росте. Нарушая правила конспирации, они кричали, рычали, хрюкали, издавая звуки, подобные тем, что могла издавать свинья, когда её колят.

Добрыня, человек, переживший множество битв, конфликтов и личных врагов, тот, кто всегда относился к проигравшему как к воину, достойному почестей, с высокого холма смотрел на флот свинорылов. Впервые в своей жизни, лишь слыша их вопли и издали видя отдельные силуэты «гигантов», которых те вели за собой, он испытал отвращение. Это были даже не боевые свиньи, не орки из фэнтезийных книг, историй вечно живых классиков. Добрыня много читал, он любил книги, любил необычных героев и антагонистов, но тех, кто шёл под парусами, на которых изображена виселица, полюбить не мог. Кетти рассказали старику о том, как поступали захватчики с «рыбачками», теми, кто обитал у берегов. Его недоверие к историям кошек развеяла раненая Гончья, что также не скрывала открытой неприязни к захватчикам. Вдобавок финальную точку поставила Рабнир, назвав всех «свинорылов» пожирательницами детей, создательницами пустошей.

Абсолютное зло — именно его увидел в лице чёрных парусов Добрыня. Поэтому он и решил действовать соответственно.

Тот же вечер. Лагерь выживших.

— Эй, эй, я сказала: Конь ходит буквой Г! — кричит из-за стола молодая кошечка-ученица.

— Конь ходит… «тыгдык-тыгыдык»! — воспротивилась ей мать, стукнув рукой по столу, добавила — или ходит с «игого»! С «гы-гы-гы» ходит, а то что ты показала, это не конь. Так летают только дальние птицы!

— Мама, — пищит кошка, — это ведь игра, и тут всё не как в реальности. Конь ходит вот так, буквой Г. — Взяв фигуру по начертанной на песке доске, перемещает ту девчонка.

— Это игра, — стоя над матерью и дочкой, пытаюсь успокоить вторую я. — И как в любой игре, действия в ней вымышлены, а победы — умственные. В них сила и возраст не важны, главное — смекалка.

Когда я, поздравляя с победой, положил молоденькой кошечке руку на голову, а после всего лишь пару раз погладил, молодая мамочка, ничем не уступающая дочери в красоте, расплылась в соблазнительной улыбке:

— Вы же наградите мою лучшую сучку за столь сильную игру? — говорила мать о дочери. Хе-хе, не тёть, твоей нудистке только четырнадцать, а мне за это, в моём мире, страгача лет на восемь дали б. Так что не могу, хоть мы и на чужом острове, в чужой реальности, пусть взрослеют как положено, без всяких наших гадостей. Дети — цветы жизни, цветы нужно поливать добрыми словами, удобрять денюжкой, подарками, как я сестёр, а вот трогать… Срывать их бутоны будут другие.

— Оглянитесь, — кивнув в сторону, прошу я очень темпераментную мамочку. Та, запрокинув голову, смотрит за спину, где за такими же, расчерченными на песке игровыми полями, сидят ещё как минимум пятнадцать пар кошек и наших девочек. — Как думаете, что будет со мной, если я решу благодарить за победу каждую?

Кошечки, старшая и младшая, опустили уши. С их хвостами на песок пала и всякая мотивация играть. Эх… Победительницу, жаждавшую моего внимания, я прижал, по-братски поцеловав в темечко. Затем, потрепав по голове, выдал несколько комплиментов в адрес её слабой игры, внешности, а после рассказал о её светлом будущем, если девочка продолжит развиваться. В прошлый раз, на «столе», далёком от этого, данный метод сработал, обиженки воссияли, а я, сохранив лицо, смог продолжить наблюдать за игрой, в которой, по факту, и сам был пиздец как слаб. Спрашивается, на хуй я её объяснял⁈ Да потому что… Местные должны понять, что, кроме охоты, издевательств над близкими, насилия и секса, есть и другой досуг.

— Эй, Агтулх! — послышался голос Маугли, а вернее, девчонки, что попыталась копировать его способность перемещаться по лианам, и, недолетев до нас метров тридцать, сорвавшись вместе с куском лианы, ебнулась в кустах. Крикливая, с белым мехом по телу, явилась с заходом… — Агтулх, я пришла за тобой! — С торчащей в руке веткой, что насквозь пробила мягкие ткани, машет мне здоровой ручкой Медоед. Очуметь, на сколько же сильная у неё толерантность к боли.

По заветам Добрыни, этой ночью я был обещан ей. То была жертва во благо Кетти и «Всего дальнейшего мира». Так говорил дед, и кто я такой, чтобы спорить с заключениями Бати. Меня частично всё устраивало. Я ж не кустарный Рембо, а простой, обычный Ростовский Мактрахер с ирландскими корнями. Естественно это шутка, попытка успокоить себя в условиях, когда, любая, даже самая молоденькая кошечка, едва достигая пубертата, очень хочет твоего внимания.

— Агтулх, я так спешила к вам! — Как только она выбралась из кустов, кровавых ран на теле её прибавилось, блять, что с тобой… — Понимая, что ни одна из аниме-принцесс, вайфу, не смогла бы проигнорировать рану своего героя-избранника, исполняя роль клишированной самки нашего мира, кидаюсь на встречу Медоеду.

— О боже, храбрая Рабнир, как же вы получили эти раны? — Бегу к ней с наигранной заботой, криком требую у кошек принести всё необходимое для обработки ран. Мария, в наших непринуждённых беседах, многому меня научила: системе обработки ран, тому, какие местные зверодевочки лекарства используют и как накладывают. Нам же нужно было хоть как-то оправдать наши беседы, потому маломальские знания в «исцелении» я приобрёл.

— Горячую воду, прижигающую смесь, быстр! — Командую я кошкам, а после, переведя взгляд на глупую Рабнир, опешившую от моей заботы, спрашиваю: — что случилось? Неужели какое-то ужасное чудовище посмело напасть на вас, воительница Рабнир?

— А? Ну… нет, палка, куст, э-э-э, хе-хе… — Рабнир глядит на лица замерших вокруг нас молодых кошек. Она же не могла признаться при них, что лиана её тупо оборвалась и при падении руку ей пробила обычная ветка. — А впрочем, да! То был жуткий зверь, уже мёртвый э-э-э… корч!

Боже, вьебалась о пень, кто в это поверит.

— Ужас, захвачтеская магия! — Воскликнула одна из молодых кошечек.

— Кошмар, я принесу горячую воду! — Вторила ей вторая из молодух.

«Ох, ебать, ну и дуры…» — прикладывая мокрую тряпку к ране Медоеда, думал про себя я.

«Ну, и как дальше ты будешь меня жалеть?» — строя из себя умирающего лебедя, корчилась в муках Рабнир, при этом одной из своих сильных ручек, словно цепью, держа меня за руку. Блэт…

Для начала, как любой нормальный человек, помог с обработкой ран, жидкостью, что предоставили, причём нашей, спиртованной, через салфетку обтирая кровь у открытой раны, там где стрела по-прежнему торчала насквозь. «Сука, это же ебучий спирт, это… это больно, так какого хера!» — когда я коснулся Рабнир в области раны, та охнула, с целительницы Кетти перевела на меня свой звериный, ужасающий взгляд. Её золотые глаза светились ярче, чем описанный их цветом драгоценный металл, а лицо сияло от экстаза, наслаждения и… радости?

— Да… о боги, как же больно, сделай ещё больнее! — Тянется ко мне обеими руками Медоед, и, Кетти, посчитав, что у Медоеда окончательно слетела кукуха, обхватывают её шестером, придавливают к земле. Кетти женщины, мясистые, взрослые, одна падает ей на правую руку, одна на левую, одна на правую ногу, вторая на левую, и ещё одна садится на живот, шестая дёргает. Прутик словно нож сквозь масло выходит из раны. Медоед даже не заметив этого спрашивает:

— Рана очень серьёзная, эта штука во мне доставляет столько боли… Но если ты поцелуешь меня, утешишь, я наверняка не почувствую! — Глядя в мои глаза своими круглыми, полными надежды и веры золотыми глазами, с тоном умирающего, прошептала Рабнир.

— Какая штука? — Спросил я, указав пальцем на руку.

Медоед сдержанно, словно испытывая боль, зажмурила глаза, на сторону руки повернула голову, томно вздохнув, произнесла: «А разве ты не видишь?» — после чего открыла глаза и удивилась сама. Там ничего не было, и поверх её белого, выступившего меха уже наложили повязку.

— Но… а… я… э… хе-хе. — Рабнир в замешательстве, она заикается, ищет возможность выкрутиться, скинуть с себя все те прошлые стезания. — А точно маг…

Я падаю на спелые, подтянутые груди Медоеда, просовывая руки между сильных лопаток и песком, обнимаю. Я же принц, белый герой. Да блять, для неё я ебучий «фан-сервис»! И не могу просто так бросить ту, кто на меня так рассчитывает.

— О Рабнир, что за жуткий зверь мог так тебя покалечить… — Сначала крепко обнимаю, затем целую в лоб.

— А… э… ну… Агтулх, я… Всё хо…

— Ничего не говори! — Пальцем ткнув её в рот, как в самых комичных мылодрамах, прижимаюсь к ней ещё раз, только сильнее. — Ты ранена, ты должна экономить силы и выжить, чтобы после мы, ты и я, как… как семья, могли отомстить всем тем, кто встанет на нашем пути!

Тут я переборщил. На мгновение, мне даже показалось, что сердце Медоеда остановилось, забыв как биться. С этим чувством всё вокруг, как будто с остановкой времени замерло. Я думал, что это мой личный глюк, некое замешательство, помутнение разума, но тут, игнорируя время, Рабнир приподнялась с кровати, спокойно поднимая прилегающих к ней Кетти, высвободила руку и тоже обняла меня.

— Знаю, ты не способен противостоять моей силе, сейчас ты как игрушка…

Вот сука… а я ведь всё чувствовал, просто замер, всё так же обнимал её, хотя другие вокруг нас реально застыли. Остановилось их дыхание, движения, и лишь мы с Рабнир могли хоть что-то делать, хотя казалось, она даже и не подозревает о моём иммунитете к её магии. Стараясь сохранять спокойствие, повиснув над ней после громких слов, я замер, продолжая глядеть в её золотые глаза.

— Как же ты красив… — Коснулась моей щеки когтем Рабнир. — Когда мы столкнулись с Кетти, я слишком поздно поняла, что уже в ловушке. Тогда, возможно как и сейчас, будучи раненной, мне следовало активировать навык, снести голову твоему отцу, а после умереть самой, но…

Рабнир, взяв меня за щёки, подтягивает к себе, губы в губы, награждает лёгким и в то же время слегка навязчивым поцелуем с попыткой проникнуть языком в мой рот. Она бойкая, и хоть я пытался сохранить спокойствие, мол, тоже застыл во времени, но, когда в мой рот вторгся её язычок, сдержаться не смог. Слишком долго она всё делала и думала, со вздохом я ответил лёгким движением головы вперёд. Прикусил её язычок, лбом ткнулся в лоб, после чего, охнув, Медоед выскочила из своего навыка, остановки времени.

— Держи её, держи! — Начали вязать её Кетти.

— Ты, ты что… всё чувствовал, слышал? — Глядя мне в глаза с красными, не свойственными ей щеками, словно извращенку застали на месте преступления, спрашивает Медоед.

— Рабнир, что-то происходит… — На потеху кошкам и самой Медоеду, руки опускаю свои на пах, отвожу взгляд в сторону и, зная чего добиваюсь, для увеличения эффекта приподнимаю свои бёдра вверх.

— А ну-ка! — Откинула в сторону мои руки дежурная Ахерон. — Ах бля… ужас…

От изречений Рабнир, нашей телесной близости и двухдневного воздержания, наступает естественная реакция. Ахерон поднимает резинку шортов, а там, стояк, ждет ту, кто ему обещана этим вечером. Медоед тоже видит, она в восторге. Сильнейшая из воительниц племени Чав-чав, теперь, один из твоих секретов мне известен. Более того, я вижу, что моё тело становится твоей слабостью. Стоит ли мне и дальше над тобой издеваться, стараться держать на дистанции, или же есть реальный шанс сделать тебя другом? Может, на это и рассчитывает Добрыня. Всё же она действительно уникальна, сильна. Даже сдерживаясь во время задержки времени, я видел, как она с максимальной осторожностью двигала руками, лишь бы не выдать себя. Наверняка те шестеро, сдерживавшие её, для Медоеда не тяжелее песчинки на накаченном, слегка загорелом животике Медоеда.

— Агтулх… у вас… на меня, да? На меня ведь⁈ — Мы не глядели друг другу в глаза. Сердце её растопил бугорок в моих штанах, остальное моё тело, как и душа, не имело никакого значения.

— Рабнир, ты избранная, ты та, кто друг Кетти, семья, что обошла печати богов… — Многозначно говорю я и, вместо охов и вздохов, ловлю немую паузу, полное молчание. Гнетущая тишина, женские переглядки, кто-то выпустил когти, скрежетая по камням, с негодованием, злобой, готовился исправить недоразумение, допущенное богами или мной.

— Она медоед… — прошипела Ахерон, — наверное, Агтулх, это ошибка. Такой как вы…

— Я Кетти! — Вскочив на ноги, оттолкнув от себя всех, кто был сверху, радостно воскликнула Рабнир. — Сомнений нет, мы Медоеды и вправду ближе к вам, к бунтаркам Кетти, чем к послушным Чав-чав. — В глазах Рабнир блеск, и губы выгнулись в наивной, радостной улыбке. Слезинка, одна единственная, что в момент накапливаются у её век, срываются по красным щекам и единой каплей падает на торчащую грудь.

— Рабнир… я могу ошибаться… — Видя искренность её чувств, испытывая стыд, говорю я.

— Но цветок без плодовитой почвы под ним, без любви, никогда не приживётся, не пустит корни.

Рабнир, взяв меня за кисть, притянула ту и положила себе на грудь.

— Разве цветение не доказательство ваших чувств? Разве то, как моё сердце рвётся из груди при виде тебя, Агтулх, не доказательство бессилия проклятия? Я же сильная, я могу противостоять любому проклятию, но влечению к тебе никак не могу. Так неужели эти чувства — ошибка?

Вот и как тут ответить?

— Нет, вовсе нет. — Склонив голову, словно извиняюсь, сказал я.

Рабнир в восторге, отпустив меня и схватив рандомную кошку, она прижимает к себе ту, что ранее сидела у неё на пузике.

— Сёстрёнка! — Кричит Медоед. — Я знала, что мы похожи! — Радость её с воссоединением семьи недолгая. Оттолкнув кошку сразу после объятий, Рабнир вновь обнимает меня, с глазами полными радости, упирается своим лбом мне в грудь, после чего просит:

— Позволь разделить с тобой проклятье…

— Хорошо, — говорю я, — но…

— Но? — С настороженностью поглядела на меня Медоед.

— Мне нужна жрица, та, что была на небесной птице и знает все таинства ритуала. Так же, нужна преступница… До ночи Агохлу и Онохо ещё далеко, но нужно подготовиться, провести обряд, иначе… — Я таинственно замолчал, отвёл взгляд в сторону.

— Иначе? — В один голос, вместе с Медоедом, спросили другие кошки.

Да хуй знает что иначе!!!

Мне нужно как-то помочь нашим девочкам, сблизить их с местным обществом, показать, что их присутствие необходимо. Ведь из личного опыта я мог удовлетворить минимум двоих, а в конце, в добавок, успокоить и нашу девочку. Так почему бы не…

— Иначе жизнь обернется смертью, наслаждение проклятьем, а сила — слабостью, обрекающей на…

— Хватит! — Внезапно прервала меня Кетти. То была та самая, которую я с наслаждением и несдержанностью заставил лишиться дара речи, а потом, на некоторое время и ходьбы, Мир-ри…

— Мир-ри, это правда? — Спросили у неожиданно явившейся кошки, подруги.

— Правда-правда! — Воскликнула Кетти. — У меня после встречи ноги отказали, да только благодаря молитвам жриц я и хожу!

Зачем-то вступилась за наших девочек Мир-ри. Вскинув в сторону Ахерон руку, она вытянув указательный палец, словно собираясь обвинить, привлекает всеобщее внимание. Все, включая Медоеда, сосредоточили на ней свои взгляды. Тут, из-за спины моей, появилась вторая кошка, незнакомая. Быстро вложив бумажку цвета грязи мне в руки, она уходит. Пока Мир-ри эмоционально рассказывает, какая она хорошая и какие они недостойные вещи со мной делала, я вычитываю очень тревожные, опасные для всех нас новости:

«Армия существ неизвестной расы, огромного числа и с нравом пожирать поверженных, причалила к берегу. Лёша, грядёт война. Заставь этой ночью медоеда подчиниться твоей воле, стать твоим другом, союзником, женой. Только так мы сможем сравнять наши шансы. Только так сможем подчинить Кетти себе».

Глава 24

Уныние…

Далеко-далеко в лесу.

В главный лагерь объединённого племени пришла весть о высадке иноземных захватчиков. В этот раз появление их стало полнейшей неожиданностью. Чав-Чав были слишком заняты поиском второго воина Гончьей, а Медоеды — грызнёй за право занять место своего командира. Исчезновение Рабнир, героя племени и столь послушного командира, что при помощи грубой силы контролировала своё племя, серьёзно ударило по дисциплине во всей армии. Чав-Чав потеряли надежного союзника, одного из лучших воинов, при этом даже не вступив в войну. И теперь, как новый вызов, появление заскальных свинорылов.

Агроса из Черных Хвостов, третий по силе воин племени, носившая прозвище Полуночный Вой, обладала достаточной силой для контроля над малыми покорёнными племенами. Однако с исчезновением Рабнир контроль над Медоедами, Пандца, Когтистыми Беа и здоровенными Муфало был полностью утрачен. Ранее, с Рабнир, все знали, кто сильнейший, никто не мог её одолеть, а теперь, стоило спору начаться, все хватались за оружие, намереваясь ещё до встречи с врагом уменьшить число союзников. Чав-Чав охватил страх, ужас и уныние, ведь с исчезновением всего двух важных самок в селении начался раскол.

— Агроса! Гонцов к Кетти отправили? — спрашивает четвёртый воин Чав-Чав, Рыжая Гаргаран из рода Огненных Волчиц.

Появление старой подруги, отвечавшей за охрану Горного хребта, стало для Агросы искоркой надежды в тёмной, мрачной пещере, скрывавшей ужасное будущее.

— Да, мелких из рода Гончьих отправила, — ответила воительница, после чего, сделав подруге шаг навстречу, крепко обняла её. — Почему ты здесь?

— Давно не спаривалась, — так же обняв подругу, ответила Гаргаран. — Очередь на эту Агохлу и Онохо выпала, вот вырвалась к вам. Видимо, сами боги вели меня на случку в эти дни. Что с Второй и Первой, вести есть?

Агроса кивнула, её карие глаза встретились с красными глазами Гаргаран, волчицы, что была выше её на голову:

— Наши говорят, что после того, как самец по прозвищу Джордж отказал Рабнир, между Медоедом и Гончьей что-то случилось. Они о чём-то говорили, а затем, никому ничего не сказав, отправились в лес.

— Бой на смерть между Гончьей и Медоедом из-за самца? — Гаргаран задумалась. — Стоил ли он того? — Агроса кивнула.

— Выше тебя ростом на полголовы, шире в плечах, большие руки, ноги, грудь мягкая, а живот… им даже можно накрыться в холодных горах, — с трепетом в голосе проговорила Агроса.

Гаргаран присвистнула, облизнувшись недовольно, выдала:

— Да, семя такого Муфало даст жизнь настоящим гигантам. Надо глянуть, что там за зверь…

— Не до самцов, названная сестра, — откинула эту мысль Агроса. — Говорят, что вслед за первой волной кораблей шла ещё одна. В этот раз всё по-другому. Саблезубые свиньи строят на берегу лагерь. Всего за одну ночь, пока мы собирали передовой отряд, они возвели крепость, а затем причал, к которому один за другим с большой земли идут их древесные скакуны. Будь с нами Безумная Рабнир, мы могли бы попытаться выбить их с берега, загнать в воду, но… — Агроса смотрит на очередную ссору между Пандца и Медоедами. — Сейчас это нас убьёт.

— Не отчаивайся, сестра, — положив руку черной волчице на плечо, говорит Рыжая Гаргаран. — Твои сёстры, с моими, ещё добавим Гончьих, и вот, Чав-Чав уже имеет грозную силу, что сможет удержать любую из рек, пролегающих в наших угодьях. Лишь своими силами мы можем сдерживать, охотиться на этих свиней годами. Эта ведь наши угодья, наша земля, у нас преимущество во всём.

— Кроме числа, размеров, грубой силы, — с холодной головой, трезвым мышлением и обдумыванием следующего шага ответила волчица. — Сейчас всё по-другому, кажется, словно всё, что было до сего дня, являлось просто разведкой, прощупыванием нашей мощи. И теперь враг знает, что от нас ждать, впервые серьёзно, готовится дать настоящий бой.

Бело-чёрная Панца со всего плеча втащила пепельной охотнице из Медоедов. Завязалась драка, грозившая перерости в бойню. Двум сёстрам вновь предстояло показать всему племени, почему они носят гордые титулы третьей и четвёртой воительницы Чав-Чав.

Селение выживших. Шатёр Первого самца Алексея.

— Благослови, сестра! — показушно упав перед Марией на колено, склонил голову. Она слегка потеряна, волосы растрёпаны, кожа красная — ведь все запасы кремов от загара уже давно благополучно размазаны по жарким девичьим телам. Мария дрожала, у неё было неровное дыхание, безумные глаза, пристальный взгляд нацеленный исключительно на то, что у меня между ног. По тому, в каком откровенном наряде она пришла, с каким трудом не позволяла своим коленям сомкнуться, как потела, хотя уже был вечер, мне не сложно догадаться, как ей хреново. Лишь завидев меня после подъёма, она вся скраснела, ладошками прикрыв черные кружевные стринги, склонила голову, опустив плечи и свесив груди.

После приветствия, когда я сел перед ней на колено, она коснулась рукой моих волос. Приподняв взгляд, через отросшую чёлку, вижу её красные половые губки, обхватившие узкую ленточку. В свете факелов вижу блеск бесцветной капельки, вытекающей из неё.

— Благословляю, Алексей… — глядя мне за спину на ту, кто уже сидела на кровати полностью голой, Мария спрашивает: — Моё участие в ритуале, одобрено?

— Да-да-да… Заканчивай быстрее со своей молитвой и можешь сидеть, глядеть, молиться сбоку. — указала рукой на деревянный пень у кровати Рабнир. — Тут у нас сок, вода — ешь, если хочешь, а пока… мой самец, ты готов?

Готов ли я? От лицезрения одной лишь Рабнир, у меня то поднимался, то опускался на протяжении последних нескольких часов. А сейчас, когда я ещё и Марию увидел в этом черном белье, что явно специально было подобрано на размер меньше, для более эротичного сжатия всех её прелестей… Поднявшись с колен, с бугорком на спорточах, подхожу к сидящей на кровати Рабнир. Её золотые глаза так же, как и глазки Марии, исключительно на моём паху.

— Э… это… — пальцем ткнула мне в пах медоед. — Это он так резко от благословения? Просто раз и всё? Без игрищ, без долгих ласок, ухаживаний, подарков, любви хоть какой-то? — Ого, на щеках хищницы вижу такой же румянец как и на личике Марии, в глазах некое смущение. Ничего себе, какая приятная реакция.

— Разумеется, Мария ведь святая целительница, а я проклятый мужчина. — Улыбка на лице Рабнир стала чуть грустнее. — Но не только в этом дело. Ведь вы очень сильная, симпатичная мне женщина. Рабнир, вы эталон женской красоты…

Мои комплименты подействовали как-то неправильно. Медоед стала серьёзней, взгляд её охладел, поглядев на меня с недовольством, она спрашивает:

— «Эта чё»… моя внешность тебя чем-то не устраивает? — Вот блядь, она подумала, что я её оскорбил!

— Эталон, — с извинениями, склонив голову, врывается в разговор Мария. — Эталон красоты означает, что вы пример тому, какой по вкусу Алексея должна быть красивая девушка. Иными словами, он назвал вас… — Мария запнулась, явно нехотя закончила фразу, — он назвал вас самой красивой из всех, кого видел в поселении.

— Ой… — вырвалось у Рабнир. Она заморгала, а затем забегала глазками по шатру. — Эта… а ха-ха, эта… он, да, да… я просто, ну, хе-хе, конечно, я «эта он»! Мы как одно целое, мы подходим друг другу, я тоже считаю его — им… Это же он, Агтулх всё-таки.

«Эталон», а не «это он», дура…

— Я могу их снять, моя вторая половинка? Начнём? — прихватив меня за резинку шорт, всё так же, сидя на кровати, спросила потерявшая решительность Медоед. Ей, наверное, никто и никогда не делал таких комплиментов, она что-то совсем поплыла, как и Мария, вся вспотела, ещё и когти свои с трудом сдерживала. Эта её жажда обернуться в зверя постоянно заставляла мех на руках, ногах, плечах и даже в лобке выступать. Коснувшись её руки пальцами, едва не укололся. По прочности шерсть крепкая и неприятная, как щётка для чистки туфель. Поглядев на её щёлочку между ног, на то, насколько там всё густо поросло тысячами белых, коротких иголок, я слегка поднапрягся.

— Начнём как только ты всё выбреешь там внизу, — догадываясь, что так может быть, рукой указывая на небольшой столик с парочкой запасённых лезвий для бритья. Провозить их в самолётах с ручной кладью нельзя, но многие забивают на подобные правила. Вот и мне немного повезло, в вещах, выброшенных на берег, такого добра оказалось валом.

— Зачем? — вопросительно приподняв бровь, спросила Медоед. Я гляжу на Марию, приглашаю её подойти, прошу коснуться меха на руках, но та зачем-то тянется пальцами к киске Рабнир, начинает её щупать. Из Медоеда вырывается томный вздох. Стюардесса явно стала заигрываться, сунув пальцы туда, где точно ничего расти не могло. — Это… это тоже часть ритуала? — прикусив ноготок, глядя на Марию, спрашивает Медоед.

Стюардесса улыбается, спокойно отвечает:

— Всё верно, терпите. — Она издевалась над Медоедом довольно долго, пока та, едва не кончив, схватила её руку, остановила. — Мне понятны опасения Агтулх. Рабнир, ваш мех — об него можно поцарапать член. Даже мои руки, словно исколоты сотнями игл. Секс в подобных условиях невозможен, грозит серьёзными травмами, затем загноением, и вполне возможно, смертью.

— Моей? — переспросила испуганно Медоед.

— Алексея. — ответила Мария.

— Лучше б моей. Ладно. — Выпустив из мизинца коготь, она, без доли промедления, берётся скрести прямо на сухую, прямо по коже. Сука… видно, как ей неприятно. Причём на столько, что даже Мария не выдержала.

— Подождите, Рабнир… — просит стюардесса.

— Ну что ещё? Ты же сама сказала. — с недовольной мордой рычит Медоед.

— Это можно сделать гораздо менее болезненно, аккуратно и даже приятно. — взяв со стола набор бритв, мыло, запросив тёплой воды, ехидно скаляясь, предложила свою помощь стюардесса.

Медоед задумалась, глядит то на меня, то на Марию. Она в замешательстве, попробовав ногтем ещё разок пройтись по своему паху, оскалившись от неприятных ощущений, глядит на меня:

— Ну а ты… Агтулх, ты сам не против, что не твой корень первым будет делать приятно мне? — Рабнир смущалась, глядя на довольную собой Марию, уже хищно целившуюся на промежность Медоеда, она вновь обращалась ко мне как к главному в этом шатре. Что ж, думаю, они уже хорошо сблизились, поэтому мне стоит разнообразить немного свои постельные игры, попытаться затянуть в них и Марию.

— Я не против, но сделаем мы всё следующим образом. — развязываю шнурок на шортах.

Мария ложится на пышно уложенный ветвями пол, сверху, над ней, на колени опускается Рабнир, а ещё выше, на уровне глаз медоеда, подрагивая, застывает готовый к бою Алексей младший.

Для рук Марии достаточно свободы, идеально видя всё рабочее поле, она, не без труда смачивает лобок медоеда, при этом водой обливая и себя. Затем, намылив всё, постепенно принимается к бритью, периодически позволяя своим пальчикам залазить туда, куда воительница не ждёт. Язык и ротик Рабнир вылизывают мой член, пробуют его на вкус и упругость, слюни её текут по подбородку, падают на грудь, чтобы потом пасть на лицо и грудь Марии. Она видит всё происходящее, с прерывистым дыханием бормоча что-то про «извращенства», заставляет Медоеда стонать. Не знаю как, но просто лежа на спине, занимаясь бритьём, стюардесса умудряется заставить свой лифчик сползти. Заталкивая член в рот Медоеду, я сверху вижу, как торчат смуглые соски зверодевочки, и как, снизу, полными страсти глазами за нами наблюдает Мария. Её ножки трутся друг о дружку, слюни медоеда, вода с мыльной пеной падают на обнажённое, утончённое тело Марии, заставляя ту от каждой новой капли, охать, подстраиваясь под наш ритм, постанывать.

— Туда нельзя! — высвободив рот от моего члена, упав на мой пах лбом, прошипела медоед, а после, завиляв задом, залила соками хихикающую с низу Марию. Только что, пока сосала член, медоед умудрилась кончить. Кончила во время бритья!

— Агтулх, всё готово. — выползая из-под растопыренных ног медоеда, с мокрым лицом и волосами, говорит Мария, — и ещё, анус, это одна из её эрогенных зон. Слишком чувствительна ко всему…

— Спасибо за помощь, Мария. — присев на кровать, рукой провожу по гладко выбритому лобку Рабнир. Идеальный, влажный, ровненький персик, мечта любого мужчины.

— Спа… спасибо… Мария. — обнимая мой зад, с извращенной улыбкой, облизывая член, произносит Рабнир.

— И долго вы собираетесь прохлаждаться? — слегка грубо, с недовольством гляжу на медоеда. — У нас не так много времени.

— Подожди, дай я немного от… — я прихватываю девушку за подмышки. Она лёгкая, настолько, что я даже понять не могу, как кто-то вроде неё мог являться сильнейшим в племени. Бросаю на кровать. — Подожди, мне нужно время, я…

Раздвинув той ноги, вхожу сразу на половину всей длины. Узкая, словно я только что пытался вогнать член в сжатый кулак. Об такое и стручок сломать можно. Глаза Рабнир едва не выскакивают из глазниц. Открыв рот, та запищала, задрожала, после чего, я, помня слова Марии, пальцем нащупываю её второе, слабое место.

— Стой, нет, нельзя, там грязно, там… — запричитала Медоед, и мой мизинец вошёл в её очко. — А-а-х-х-х-а… Вывалив язык, Рабнир выгнулась дугой, после чего я начал двигаться и сверху, и снизу. — Стой, нет, подожди, хватит, я… я ко-кончаю!

Схватившись когтями за одеяло, едва не прикусив длинный язык, который вывалился из её рта, медоед, не продержавшись и минуты, вновь выгибается, обхватывает меня своими ногами, и тут я понимаю, насколько нечеловечески она сильна! Ноги сжались, казалось, её ляжки способны сломать мне позвоночник.

— Мария, помоги! — Вынув палец из её задницы, руками пытаюсь хоть немного раздвинуть ноги, которые ломают меня.

— А что… да! — Подбежала женщина. Она тянет за левую ногу, я отталкиваю правую, но нет. Без шансов, это чудовищная сила, словно стальные щипцы, словно пресс, словно клешни гигантского краба обещают переломать меня напополам.

Да приди ты в себя наконец! С ужасом, не видя иного выхода, ещё более жёстко, грубо и глубже загоняю свой член в её вагину, а затем — в задницу ей, на всю длину безымянного пальца.

— Угх… а! — Очнувшись, она тут же раздвинула ноги, Рабнир, сильно, со всей своей дури, легнула бедную Марию в стену шатра так, что та пробила её спиной.

— Мария⁉ — Отвернулся я и сделал это зря. Приподнявшись, спину мою охватывают и замком сходятся руки медоеда. Едва я взглянул на неё, как увидел искреннее безумие, туман в золотых глазах, звериную улыбку, а ещё, словно в припадке бешенства, течущие по подбородку, вниз на груди слюни. — Мария⁈ — Испуганно вырвался у меня писк.

— Я в порядке, в порядке. — Вошла через дырку обратно стюардесса. Всё лицо её и волосы были в старой листве, а сама она болезненно держалась за руку.

— Иди сюда, жрица! — Требует от неё медоед, а ты, Агтулх, двигайся.

И я начал двигаться. Пока Рабнир делала с Марией то же, что первая творила с ней, я издевался над обеими дырочками медоеда. Она была слишком тугой, слишком чувствительной, активной, и не могла сдерживать себя в момент экстаза. Присутствие рядом стюардессы, в особенности тогда, когда меня чуть не переломило пополам, спасло мне жизнь или, как минимум, позволило сохранить здоровье. Весь наш секс продолжался не больше пятнадцати минут. Всего пятнадцать минут для меня, но для медоеда это стало настоящим испытанием. Её гнули, имели во все щели, заставляли сосать и вынуждали отлизывать. Ещё более чувствительная, чем Мир-ри, ещё более сильная, чем Укому. Когда Мария сидела на её лице, а руки мои сомкнулись на горле медоеда и слегка придушивали, когда язычки двух женщин соприкоснулись в страстном поцелуе, она была не той, кого я видел днём. Не сильным воином, а просто шлюхой, девкой, с которой никто и никогда не смел обходиться подобным образом. Она была простой, не избалованной порнухой нашего мира. Поэтому, нам с Марией удалось удивить её, сломать и подчинить. Лишь единожды я кончил в медоеда, но перед этим, выкручивая её соски, заставил потребовать её, заставить через уста медоеда всех кошек-стражниц, уйти от нашего шатра, не подглядывать и не мешать. Едва я выплеснул всё в промежность Рабнир, её сознание потухло. Словно лампочка перегоревшая, глазки её пыхнули ярким светом, а потом закрылись. Воительница, обняв Марию, засопела в то же самое время, как стюардесса, движением пальцев рук поманила меня к себе.

Рабнир обхватила Марию руками и ногами, они лежали в обнимку, как две подруги, как две сестры, и не было того средства, при помощи которого я мог бы заставить медоеда разомкнуть руки. Даже способ с пальчиком в интимное место не помогал. Она на глухо отключилась, вырубилась, словно из неё вытащили батарейку. В то же время просыпалась, начинала действовать и требовать от меня действия наша целительница, помощница и наблюдательница…

Мария, не сводя с меня глаз, язычком упирается в свою щёчку, улыбается, подзывает меня движениями пальцев.

— Я только что кончил, не думаю… — Едва добравшись до изголовья, там где находились два красивых личика, Мария высунула язычок, кончиком его начала облизывать головку, пробовать проникать в уретру.

— Поближе, я не достаю… — Буквально требуя сесть на лицо медоеда, стюардесса, и я… я так и делаю. Яйца мои, как и зад, обдаются жарким дыханием медоеда, в то время как стюардесса, вылизывая «корень силы», творит то, что я даже в порнофильмах не видел. Опасаясь, что нас могут прервать, а «святая целительница» уйдёт ни с чем, я решаюсь на позу «69». Оставив ей игры с моим членом, опускаюсь на ногу охватившей Марию медоеда, а после, впервые по собственной воле, касаюсь языком половых губ женщины, той ниточки, что застряла между ними.

— Ай… что за… почему… Лёша, стой! — Ножки Марии внезапно сдавили мою голову, сука… опять я в захвате, и… Мария затряслась, задрожала, забившись в экстазе. Какого хера⁈

Когда та кончила, я приподнимаюсь, чувствуя, как набухает и увеличивается член во рту Марии, пытаюсь понять, чё сейчас было?

— Кхм-кхм, вынь… вынь… — Начала давиться стюардесса. — Лёша… это не биологическая особенность кошек… Кончать быстро, это, это… — Тяжело дыша, с зажмуренными от удовольствия глазами, шепчет Мария. — Это… это особенность этого мира, какая-то магия или… возможно, твоя, собственная способность.

Я задумался. В словах Марии был смысл, но тогда, почему я не получал уровни? Времени для проверки моей теории оставалось мало.

— Не отвлекайся, соси! — Вогнав ей член в глотку, начинаю жёстко наяривать, двигать бёдрами, стараясь как можно скорее кончить. Если Мария права и уровень мой набирается от женских экстазов, то сейчас у меня в пунктах примерно 4–5 балов, оргазмов. В прошлый раз для повышения я заставил девушек кончить раз 5–6. В то же время, я взял новый уровень, когда сам кончил трижды; возможно, сейчас, преодолев это число, получится выйти на новый уровень! Теория требовала проверки, а для проверки…

— Лёша… стой не так грубо… — Когда я понял, что рта мало, и пристроился сзади, едва оставаясь в сознании, так же, с помутневшими глазами, устало просит Мария.

— Потерпи немножко, скоро станет хорошо… — Прошу я, и она, улыбаясь, не без труда пытается оттопырить попку, хоть немного раздвинуть свои красивые, стройные ножки.

Глава 25

Необходимые условия выполнены, Алексей получает 3 уровень. Поздравляем!

Получен пассивный навык: Ура##///#/№1…

— Агтулх, — что-то влажное и шершавое коснулось щеки, прервало сон, голос в моей голове. — Просыпайся, соня… — настойчиво требовала кошечка. В тот момент, когда я пытался хоть как-то воспроизвести воспоминания о навыке, Ура… что? Что это было, что я не услышал⁈ Почему очередной уровень поднялся только когда я спал?

— Если не встанешь, я начну кусаться, — прошептала кошка, её руки поползли по животу и вниз. Кисунь, эта двуххвостая… Я, мать твою, в кино водил! Не могла прийти позже⁈

— Кисунь, что ты здесь делаешь, где Рабнир? — открыв глаза, вижу рядом лишь двуххвостую, как всегда, голую. Ни стражи, ни Марии, ни медоеда. Похоже, уже день, но почему меня никто не разбудил?

Двуххвостая, опечаленная тем, что первым делом я заговорил о медоеде, с злостью шикнула, убрала руки, положив голову свою мне на грудь.

— Воин Добрыня назвал это экстренными сборами, — говорит кошка. — Мама тоже сказала, чтобы я на время дня и ночи, Агохлу и Онохо осталась с вами, приглядывала за тобой и твоими сёстрами.

Указательный пальчик кошки, выпустив коготок, выписывал на моём животе круги. Она рассказывала что-то о собрании, тренировочном лагере, подготовке Добрыни, при этом с обидой в голосе. Старейшина деревни строго-настрого запретила ей приближаться к лагерю воительниц Кетти. Потребовала подчинения, велела ей учиться управлять человеческими самками, так как отныне именно Кисунь станет в нашем поселении главной, пройдёт подготовку и обучение на будущий пост старейшины.

В общем и целом это было логичным решением, так как мне казалось, их вождь Олай Дав-Вай пытается удержать власть в своих руках, а после и своей ближайшей по крови двуххвостой дочери. Все монархи и политики в чём-то похожи, она не стала исключением. Пока сама решает проблемы Кетти с теми же Чав-Чав, на мелкую скинула поселение, с самыми миролюбивыми, слабыми жителями. Олай позарез нужно, чтобы дочка залетела, продолжила род… Логично, я бы сказал, очень даже логично.

Хорошо, в её теперешнем положении, где заботливая мамочка в мои руки послала чадо, следует постараться. Извлечь максимальную выгоду, через Кисунь продолжить налаживать отношения двух видов, любыми методами уравняв нас в правах.

Взяв в руку шаловливый пальчик двуххвостой, направляю его вниз. Она удивлена, а я… не готов, но в принципе:

— Тебе придётся поработать ртом, чтобы получить желаемое, — говорю я, и грусть тут же сходит с миленького личика. Покорно, мурча и улыбаясь, она собирает волосы за спину.

Эх, Лёха-Лёха, и на что только не пойдёшь ради всеобщего светлого будущего.

Два часа спустя. Кафе Тёти Веры: «Под открытым небом».

Выполнив свой долг ночью, затем утром, восполняя потраченную энергию, активно работал челюстью. Отказавшись от дальнейших игрищ с более выносливой Кисунь, я буквально сбежал от неё к воде. Слишком дикая, слишком активная. Будь у той возможность, только ела, спала да трахалась, ей вообще по барабану, что вокруг происходит. Лишь бы не кричали, баловали, хвалили. Очень избалованная девка, нужно брать на перевоспитание, менять.

Начать решил с занятий. Дошкольное учреждение работало каждый день. Наш визит с местной принцессой сотворил очередное чудо: почти что показательная тишина и порядок царили на уроке математики, не долго. В игровой форме Оки и Катя, играя роли Торговца и покупательницы, пытались друг дружку надурить при помощи цифр, спрашивая у детей, «а не дурит ли их Покупатель или Торговец». Детям игра зашла. Крик стоял сумасшедший, когда мелкие ошибались, те, что постарше, шипя зубами, позабыв, что это игра, чуть ли не кляли торговца или же оскорбляли «тупорылого» покупателя с криками:

— Тебя обманывают!

В общем, интеллект местной фауны оставлял желать лучшего. Поэтому занятия в виде игр оказались невероятно продуктивными. Сначала мы выучили цифры и первые буквы, играя в морской бой. Затем перешли к новым играм, театральным постановкам и представлениям, в которых наигранная глупость и жадность выдуманных персонажей заставили публику сопереживать.

За первым занятием шла физкультура, или же, как оговаривалось для местных, «Соревнования в скорости, гибкости и силе». Тут всё просто: растущее в постоянной конкуренции женское общество бегало по кругу на перегонки со своими одноклассницами, далее — растяжка, пресс, отжимания, прыжки на одном месте… Именно во время физкультуры, когда спортом занималось племя нудисток, моё присутствие очень бесило наших женщин. А я, собственно, и не настаивал — там же дети блин… В образовавшуюся временную форточку я предложил Кисунь пообсуждать будущее поселения. Хотел узнать, каким она его видит.

— Хочу, чтобы в нём было много наших с тобой Кетти, чтобы они улыбались и растили брата самца, которого ты обязан за свою жизнь подарить Кетти, — обнимая и лащась, мурчит на ухо Кисунь. Впрочем, ничего нового. После её ответа я и поднял тему важности защиты, силы воинов, их подготовки, слаженности действий, которые налаживал Добрыня. Кетти не имели войска, они не имели армии, а вся их боевая мощь — это сугубо индивидуальные навыки охотников. Да, в одиночку матёрый охотник всю жизнь проведший на ногах в поиске дичи, сражающийся со зверем, победит простого солдата. Однако, как показывала история, племенам охотников никогда не победить армию, за которой стоит страна. Ведь охотники взращиваются и обучаются всю жизнь, а солдаты — их подготовка происходит гораздо быстрее. И сражаются они не как индивидуальная единица, а как механизм, как сплочённый живой организм, способный по одиночке свести на нет все охотничьи таланты. Обращаясь к истории нашего мира, на глобусе я не видел ни одного названия типа «Независимое племя» — все подчинились стандартизации, стали либо республиками, либо ещё какой-то политической единицей, во главе которой стоял лидер, а охраняла его армия. Не сборище индейцев с копьями и луками, а именно армия, по вооружению старающаяся соответствовать или превосходить соседей. Если здесь, на этом полуострове, появится кто-то технологически превосходящий Кетти, имеющий армию, тема оккупации, подчинения или истребления становится лишь вопросом времени. Пока Кетти и их враг на равных, пока этот мир не знает пороха, мы можем играть во «Вьетнам» с Батей, партизанить, и со мной трахать неугодных, добиваясь лояльности в «деловых» и «социальных» направлениях. Но, не дай бог…

Что-то громыхнуло, сердце дрогнуло. В небе чистом ни облачка. Кисунь, испугавшись, выпустила когти, встала передо мной и джунглями, закрыв от них телом и хвостами.

— Что за⁈

Бах, бах-бах… словно звуки петард, сработавших разом с небольшой задержкой по времени. Всё чаще, всё больше, взрывы, хлопки. Словно сотня хлопков, словно… как в фильмах, залп, шеренгой… За выстрелами, тихими, редкими и массовыми, послышался один мощный, грохочущий, разлетающийся на десятки километров, а за ним ещё. Словно кто-то разом взорвал несколько взрывпакетов. Пушка⁈ Канонада хлопков и взрывов не стихала. По требованию Кисунь мы возвращаемся на пляж, в это же время я, оглядываясь, замечаю, как мало вокруг женщин-стражниц. Сегодня рядом нет ни Ахерон, ни Мир-ри, ни тем более Укомы с её хищницами. Вокруг молодняк, многие из которых даже с местами наблюдения старших не ознакомлены. Кошек-воительниц слишком мало, где-то вдали стопроцентно гремят выстрелы, и Кисунь говорила, что Добрыня…

— Лёша, ты слышишь⁈ — едва мы показались на берегу, бежит ко мне Мария. — Это же выстрелы, это точно выстрелы!

— Слышу, — отвечаю я, — Мария, там может быть Добрыня с кошками, нужно подготовить госпиталь. Отдельное строение, с лежаками, бинтами, с пресной водой и кострами, чтобы в греть воду.

— Поняла!

— Кать! — крикнул я волейболисткам, — объясни детям постарше, что происходит.

— Поняла!

— А… а я не поняла! — Кричит Кисунь. — Мне вы объясните, что случилось, что за гром среди ясного неба⁈ — преграждает мне путь к Тёте Вере, требует двуххвостая. Здесь появился огнестрел, скорее всего, у тех, о ком рассказывали кошки. У Свинорылов, пожирающих павших, появился порох, огнестрельное оружие и… О боже, почему-то у меня нет сомнений, что скоро они придут сюда.

— Кисунь, скорее всего, староста, Добрыня и воительницы Кетти вступили с кем-то в бой. Скажи, у Чав-Чав было оружие, способное извергать дым и огонь?

— Что, магическое оружие? Нет, откуда… — ответила испуганная кошка. Это лишь подтвердило мои опасения. Спокойной жизни конец. — Кисунь, возможно, скоро нам всем придётся бежать. Эти выстрелы, взрывы, гром — это оружие хорошо известное нашему миру.

— Но есть ведь Чав-Чав, есть Медоеды, есть свирепая Рабнир! — воскликнула Кисунь.

— Против нации покровишей порох, у них нет шансов.

Часом ранее. В десяти километрах от поселения выживших.

Отступив в глубь территорий Кетти, туда, где безопаснее, где всё подготовленно для наблюдения, Добрыня со своим отрядом занимает лучшую из имеющихся позиций. Вопреки всем предсказаниям воительниц Кетти, свиноподобные налётчики не пошли вглубь джунглей. Вместо этого они разобрали свои корабли, построили стены и пирс, дождались подхода подкрепления и, оставив в форте внушительной силы гарнизон, вместе с подкреплением на кораблях двинулись вдоль береговой линии.

В своём отряде Добрыня имел двадцать опытных лучниц. В отряде Укому, что по требованию Аргаар, вождя Чав-Чав, собирался дать бой, насчитывалось ещё тридцать Кетти, а с ними три сотни лучших из лучших. Медоеды, здоровые медведеподобные бабы разной расцветки, и, конечно же, мелкие хвостатые Чав-Чав. Отряд следовал по джунглям вдоль побережья, намереваясь подловить налётчиков. Они хотели подловить и не дать высадиться на пляже, перерезать и истребить так, как не смогли истребить первый отряд укрепившегося врага.

Тактика правильная, только что-то в Добрыне колебалось. Старые глаза не видели всей картины, но молодые глазастые кошечки подсказывали, что враг прячет нечто на своих кораблях. Это что-то было накрыто тряпками, находилось на борту, глядело в сторону пляжа и очень беспокоило старика. Сам вид человекоподобных свиней пугал его. Ведь они имели что-то наподобие кирас, одежда их имела цвет, что говорило о технологическом развитии, позволяющем более качественную работу с сталью и красителями, а значит, могло быть и кое-что очень неприятное… Добрыня множество раз спрашивал Кетти, чем вооружены захватчики, те однозначно говорили: изогнутые мечи и копья. Старик пробовал описать винтовки, мушкеты, аркебузы — его глаз знал, за что зацепиться, но Кетти не понимали важности деталей. И лишь когда первый из кораблей носом протаранил берег и зарылся, а команда его скинула с носовой части тряпичную маскировку, Добрыня испуганно воскликнул:

— Ахерон, спасай Укому, возвращай назад!

— Но Добрыня, бой ещё…

— У них нет шансов. — говорит Добрыня, сильной рукой за гриву на шее держа обернувшуюся в зверя, рвущуюся в бой Рабнир.

Второй корабль врывается в песок, десант не торопится. Ждёт другие корабли, те, что с пушками, держась параллельно берегу, встают на якорь. Одна за другой семь галер с полностью приведенной в готовность командой, ожидая нападения, целятся в пустой пляж. Врагов минимум в два раза больше!

Подождав минут десять, хряки получают команду. С галер, что в арьергарде, на воду спускаются шлюпки, битком забитые тварями, очень напоминающими чертей. Рога, копытца, небольшие, на голову меньше Кетти, и волосы у всех белые, барашком. Как и другие, эти странные существа имели цветную одежду, с собой тянули бочки, доски, гвозди, топоры и лопаты.

Инженерный отряд под прикрытием артиллерии высадился на берег. Некоторые из них также имели «копья». Лишь когда они попали на пляж, когда старые глаза наконец-то увидели, у Добрыни не осталось сомнений — это огнестрельное оружие. Постепенно, неторопясь заходить в лес, черти начинают возводить пирс. Лодки отчаливают и причаливают одна за другой, вдали, из-за скал, показываются ещё галеры с черными парусами. Враг осмелел, пехота из первых двух галер сбрасывает на воду сети. Бойцы, крупные, в кирасах, остроконечных шлемах, с аркебузами, что имели ремни, осторожно, стараясь не замочить оружие и боеприпасы, постепенно выползают на берег. Начинается активное движение, быстрое строительство, переброска к пляжу всё новых и новых сил, на прикрытии которых по-прежнему флот и артиллерия. После начала развертывания гости отправляют плечистых свинок с большими топорами к джунглям. Перед работягами идёт широкой цепью отряд разведки, и как только первые из них исчезают под пышной листвой, раздаётся выстрел. Ловиной из тел армия Чав-Чав под предводительством Аргаар бросилась в атаку. Первые разведчики врага пали моментально, стрелы Кетти поразили их раньше, чем те успели поджечь фитили своих ружей. Лишь один, самый прыткий, успел, подал сигнал и выстрелил! За ними, побросав оружие, визжа, в сторону берега кинулись рабочие, но и там мало кто мог потягаться в скорости с охотницами. Их резали, рубили, порываясь к берегу. На котором, с момента выстрела, за считанные секунды, максимум минуту, в две шеренги, с колена и стоя, выстроились и приготовились к залпу захватчики. Они были готовы. Снизу пехота, сверху, на причаливших галерах, также стрелки с аркебузами и арбалетами. А по бокам…

Первые залпы шеренги кладут всех убегавших строителей, а с ними — самых быстрых охотниц и воительниц Чав-Чав. Били без жалости к своим. Две шеренги отходят назад, вперед выходят ещё две. С носа галеры, прицельно, сверху в низ, мощным, громким, заставившим землю на пляже вздрогнуть от тысяч мелких элементов залпом, бахнула пушка. То была картечь, что разом отняла жизни и покалечила более двух десятков Чав-Чав.

— Мир-ри! — обратился Добрыня. — Отправляйся на берег, в джунглях постарайся найти убитых Свинорылов, тех, что были вооружены копьями. Мне нужно это копьё! — Воительницы, как и другие, наблюдавшие за боем Кетти, были в ужасе. Залп за залпом они видели, как поднимается дым, как вдруг с моря приходит гром, столбом непроглядным поднимается дым.

— Море горит… — держась за голову, видя, как отряд Укому, шедший в середине, рвут на части неизвестные черные камни, едва слышно пищат кошки.

— Батя, пусти, пусти меня, я должна помочь! — порывается вперёд медоед. Если бы она по-настоящему хотела, давно вырвалась из хватки старика. Сейчас, как и ранее, она послушно ждала приказа, команды, одной возможности. Её сестры, их разрывало на части невидимым оружием, они умирали, а она наблюдала, смотрела издали и не могла помочь. Слёзы текли с её глаз, она кричала, требовала отпустить, и при этом следовала клятве, ждала команды.

Лишь несколько стрел, умело выпущенных охотницами, достигло стройных рядов захватчиков. Объединённая армия под командованием Аргаар потерпела сокрушительное поражение. Вождь племени пала от ядра, что, оскочив от песка, оторвало ей голову. Пали и новые лидеры племён Муфало, Медоедов, Пандца. Двести пятьдесят воительниц погибли за двадцать минут, в противовес им — два десятка зарубленных рабочих, десяток разведчиков и пара стрелков, раненых единичными стрелами. Стрелами, что в большинстве своём отскакивали от кирас, шлемов и наплечников.

— Командир! — на холме, с окровавленной Укому на плечах и ещё одной кошкой, которую тянула за гриву, показывается Ахерон. Следом за ней, с раненой головой, аркебузой в одной руке и соплеменницей на спине, возвращается Мир-ри. — Какие дальнейшие указания? — спрашивают кошки, с опаской поглядывая на Рабнир, из рта которой выступает пена. Оглядев раны Укому, затем других воительниц, Добрыня смотрит на пляж. На то кровавое месиво, бойню, что устроил сегодня их враг. Они знали, как поступят кошки, ждали и дождались первой атаки. Пляж их, и пехота врага, держась в строю, отправляется вперёд. Добрыня ждал момента, хотел увидеть, как свиньи начнут добивать и резать раненых, но вместо этого они просто переступали их. За основным войском шли отряды поддержки, они оглядывали трупы Чав-Чав и прочих. Кого-то и вправду добивали, но кому-то на месте оказывали помощь.

Враг, которого считали абсолютным, кровожадным, поедающим тела убитых, раненых и пленных, оказался совершенно не таким, каким его описывала местная власть.

— Впрочем, ничего нового… — пожёвывая длинный ус, злясь на себя самого, Добрыня перенимает из рук Мир-ри оружие и командует: — Ахерон, ты здесь с разведкой, остальные за реку, отходим в лагерь.

Глава 26

Гремело вдали минут двадцать, двадцать пять. Шум шел откуда-то из-за джунглей, но при этом казалось, что битва развернулась на пляже или, может, даже неподалеку от берега, в море. Ещё спустя минут десять звуки одиночных выстрелов постепенно переместились в глубь острова, становясь тише то ли от отдаления, то ли от деревьев, блокировавших их распространение. Паника среди кошек на наших девочек особо не распространялась. Некоторые думали: «это за нами, группа спасения, спецназ». Они молились, что каким-то чудом отряд из цивилизованного мира прорвался на остров, в то время как я старался отметать маловероятные исходы.

— Куда они собрались? — Когда девки паковали чемоданы, спросила Кисунь. — Приказа уходить нет и не будет, мы ждём старших!

Она показала зубки, напряглась: сегодня ведь первый день на управленческой должности, и если мы всем вдруг исчезнем, ох… достанется ей от мамочки.

— Никуда, но к переезду на всякий случай подготовимся, — отвечаю я. — Немного вещей, немного еды, тряпки для перевязок, последние медикаменты из нашего мира. Здесь всё самое необходимое, если эти Загорные, или, как вы их там называете, вдруг двинутся в нашу сторону.

Взяв с меня клятву, что мои «сёстры» не начнут бунтовать, Кисунь отправляет двух самых быстрых девочек в джунгли. Одну в главное поселение, вторую в тренировочный лагерь. Впервые с нашего прибытия число стражниц сократилось настолько, что девушки моего мира, словно выпив храброй воды, стали выкаблучиваться, окружать и числом давить оставшуюся с нами молодежь. Они реально озверели: многих жизнь на свежем воздухе в обществе зверолюдок очень сильно изменила. Кого-то даже до неузнаваемости. Та же Тётя Вера, особа, не ладившая с местными, но благодаря своим кулинарным навыкам получившая в поселении особый статус, вполне могла не просто повышать голос, но и деревянной ложкой, вырезанной Добрыней, огреть какую-нибудь из кошек. Такое уже бывало, когда те лезли в «общий котёл».

Вот и сейчас она позволила себе лишнего, огрев по спине Кетти, попытавшуюся забрать у Кати из рук сумку. Кошка и плохого ничего не сделала, просто выполняла приказ, а эти… После случившегося, как кошка, оступившись от удара, упала, среди стражниц поднялась паника, крики «предатели» и прочее. Дети попугались, бабы в кучу сбились, за палки похватались, камни, начался форменный пиздец, в попытке усмирить который мне в еблет так же претело булыжником.

Миротворец хуев… выбежал между двумя озверевшими, сбившимися в кучу толпами баб, обещавшими друг друга разорвать, и ту тут же, секунды не прошло, как свет в глазах моих потух. Даже боль ощутить не успел, пискнуть… Сколько спал, не знаю, никаких левых мыслей, снов, предвидений. Вот я падаю лицом в песок, и уже в следующее, что чувствую, писк в ушах; открываю глаза и вижу над собой лица, десятки самых разных, загорелых и не очень, старых и молодых. Все молча смотрят на меня, чего-то ждут, в то время как по телу, от стоп до живота движется что-то теплое.

«О нет… только не это, я же не мог обосс…» — Дернувшись, опираясь на локоть, поднимаю голову, вижу самое удивительное, граничащее с бредом и невозможностью. Зеленый, мягкий и приятный, подобный магическому туману свет, мягко опускаясь на кожу, окутывает тело. Либо это бред, сон, либо за время моей отключки Мария овладела магией, открыла в себе хер знает какой дар, подняла сотый уровень и теперь…

— Не поднимайся, — руки её двинулись в сторону груди, — этот свет, он появился внезапно, когда я заматывала твою разбитую голову и получила очередной уровень. Туман, он, он буквально способен затягивать раны, омолаживать кожу. Я ещё толком не поняла, как его делать, сложно, потому лежи и не шевелись, Лёша.

Я опускаю голову на песок. Вновь гляжу вверх, в маленький кусочек неба, и десятки пар удивленных, повисших надо мной лиц. Заебись, девочки-кошки и людские женщины помирились, конфликт окончен, а для этого всего-то и потребовалось, очередному мужику получить по еблу. Мученик…

Повалявшись минут двадцать, опираясь на девочек, мне всё же удалось подняться. Звон в ушах слегка уменьшился, благодаря зеркальцу, смог даже разглядеть свой первый боевой шрам. Камень прилетел со стороны наших баб, чуть выше виска и ближе к лбу. Ох… огонь по своим, впрочем, не удивительно, кошки бы так рисковать не стали, а эти, инфузории, бля. И самое главное обидное: сидят такие все в купальниках, глазки строят, словно не причём, а я даже обижаться на них не могу!

Живой и слава богу. Кровь остановилась, благодаря магии Марии, её работе появился рубец, чем-то очень напоминавший хирургический шов. Не очень большой, выглядящий не особо надёжным, но при этом стянувший кожу, ещё и эффект заживления какой-то есть, кожица розовенькая, почти что зажившая. Если бы убрать мигрень и звон в башке, так и сказал бы: ничего не было.

Где-то через полтора часа после «примирения» в наш грустный и поникший лагерь наконец-то соизволил вернуться Добрыня. С ним Мир-ри, Рабнир и кто-то ещё, та, кого я совсем не знал. Она в корне отличалась от кошек: имела несколько свеже-затянувшихся ран. Словно любительница эротических связываний, вокруг груди, бедер, носила кожаные, связанные между собой ремни с подвязками, что эротично стягивали её грудь, пояс и бёдра.

— Так все, общий сбор, пакуем чемоданы! — Подняв руки, хлопая, кричит дед.

— Мы уже, — отвечает близстоящая к тому Катя. Дед посмотрел на меня, выглядел он сердитым, настроение его ниже плинтуса.

— Молодец, Лёх, — кинул он мне, а после, поднявшись на ствол поваленной пальмы, принялся рассказывать, что и как.

Канкистадоры, потенциальные парабатители, пленители, работорговцы, убийцы и в одном из маловероятных исходов просто нейтральная раса, что очень нелюбит местных, высадилась на пляже. У них есть корабли, ружья, пушки, они без колебаний пускают их в дело, если того требует ситуация. Канкистадоры сильно раненых не жалеют, добивают сразу, тех, кого сочтут «легкими и кто выживет», связывают, очень негуманно, когда за волосы, когда за руки или ноги, тянут в свой лагерь, подгоняя пинками. Что там происходит с пленниками в лагере, Добрыня не знал. На данный момент у этих «пришельцев» имелось два укрепления на берегу. Первое, из соображений деда, неудобное, но в то же время необходимое, так как являлось ближайшим удобным местом для высадки. Туда, после дальнего плавания, стекаются все корабли, чтобы потом скорректировать курс движения к следующему лагерю. Вот тот, второй, в ближайшее время и обещал стать главным. Просторный пляж, на котором хоть город строй, подход к джунглям редковат, что способствует улучшению обзора, и самое главное, к этому месту шёл горный ручей, проходящий всего в паре сотен метров. Иными словами, враг всех аборигенов сегодня добился всего, чего только мог желать. Они высадились, дали отпор захватчикам, одержали сокрушительную победу, взяли пленных и теперь без особых проблем прокладывали путь к источнику пресной воды, о котором с вероятностью в сто процентов всё знали ещё до высадки. Враг превосходил нас в огневой мощи, оснащении, имел информацию, возможно, от разведчиков-предателей, возможно, от пленников и, что самое главное, он уверенно обосновывался, строил, готовился осесть на территории «Диких племен», как в конце назвал Чав-Чав, их союзников с Кетти, Добрыня.

Весь свой рассказ дед строил, исходя из позиции: нападающие — враги, защищающиеся — Кетти. Ни разу во время своего рассказа он не упомянул о нас, наших женщинах, роли в этом, держа людей обособленно, словно пытаясь уберечь девчат и меня от войны, которая вообще нас никаким боком не коснётся. Или пока не касается.

Кисунь, обсуждая что-то со своими подопечными, одной из последних встретила Добрыню. Не с хлебом с солью, а криком, злобой и открытым гневом.

— Зачем ты притянул сюда эту шавку! Она же Гончья, она враг, она… они из племени… — задыхаясь, возмущалась двуххвостая.

— Нет больше племени, — повесив голову, ответила Гончья. — Вождь убит, первый воин предала нас и теперь с вами. Третья и четвёртая, герои Чав-Чав, также пали смертью храбрых от черного дождя и огненных копий. Лучшие воины бежали в панике, Кетти, выжившие после бойни, рассказали о том, что творилось в главном поселении. Это кошмар, это позор… Медоеды после гибели большей части племени обвинили Чав-Чав в тупости, сказали, что не будут служить той, от кого сбежала Рабнир. Не сумев остановить Медоедов, молодая наследница стала собирать новое войско, призывать к новому бою, и… её оставшуюся беззащитной разорвали Когтистые Беа, создав новый союз племён между крупными Панца, Беа, Муфало, в котором Чав-Чав отвели ту же роль, что и Кетти. Все кто мог разбежались, порастаскивали самцов по норам и пещерам в надежде скорее восстановить численность… Нет больше единого племени, и сил противостоять захватчикам тоже нет.

Слушая о гибели племени, пусть и чужом для нас, оказалось так же болезненно, как и о потерях, сотнях убитых, оставшихся на пляже «Омаха», как его для обозначения назвал Добрыня. Также болезненно было видеть лицо Гончьей, чьих отца и, насколько я знал, брата с сёстрами постигла та же участь, что и других Кетти. Погибло много воительниц, не сумев отстоять свою значимость с позиции силы. Чав-Чав, пытавшимся уйти в открытую, было предъявлено за прошлое других, слабых народов. Крупные медведеподобные женщины пытались получить ответ, почему Чав-Чав, что ранее призирали слабых, не позволяли отделиться от них тем же Кетти, внезапно решили сами покинуть свой же союз. В общем, после взятия в плен самцов собачкам ничего не осталось, кроме как подчиниться и склониться перед более сильными самками других племён. Что посеяли, то и пожали.

— Я признала свою ошибку и ошибку своих сестер. Мы поступили с вами несправедливо, — говорит Гончья двуххвостой, но та, чувствуя слабость своего оппонента, только распаляется, начинает кричать, материться, оскорблять. Гончья молчит, всё принимает, опустив голову, и даже слова сказать не смеет. Видя это, с криками «позор, смерть Чав-Чав» начинают распаляться и другие местные, молодые кошки. Кто-то подбирает с земли камень… опять. Дуры, они не понимают, что всё, кончена история, и теперь, от смерти ещё одной вообще нет никакого смысла. Опять совершаю глупость, подаюсь вперёд к псине, и не успев даже обернуться, героично прикрыть её, раскинув в стороны руки. Вижу в больших звериных глазах удивление, а в отражении глаз, камень, четко следующий по направлению мне в затылок.

Зажмурившись, сжался, приготовился к «тычку» и… песчаная крошка летит мне в волосы. Секунда, другая — камня нет, таки решив продолжить играть роль героя, более уверенно раскидываю руки в стороны, поворачиваюсь и вижу выставленную лапу Медоеда. Рабнир, она среагировала, трансформировалась и, поймав камень, превратила его в мелкую крошку. Звериный, грозный рык оскалившейся и трансформировавшейся Рабнир заменил сотню разъяснительных бесед и сэкономил нам кучу времени. Тут-то и выходит вперёд Добрыня, мудрый старый воин, наш личный герой. Спокойным, уверенным и грозным голосом он начинает объяснять опасность нахождения на пляже. Говорит о необходимости покинуть селение, а также передаёт известия о раненой Укому, нескольких Кетти и тех, кто уже не вернётся домой. В этих беседах и обсуждениях он успокаивал местных, ждал решения совета Старейшин Кетти и приказа самой Олай Дав-Вай, без которого никто никуда не двинется.

Дед умел красиво рассказывать, привлекать внимание, разбавляя важную информацию своими военными историями и случаями из жизни. Когда тот, уйдя от темы «всего необходимого», переключился на опасность джунглей и то, как следует вести себя в них во время пешего перехода, ко мне обратилась Гончья:

— Почему от тебя пахнет самцом?

— Потому что я мужик, — стоя к той спиной, ответил я.

— А-а-а, племя Мужик, оно всё пахнет самцами?

— Блять, да нет же, мужик — это мужчина, мужчина означает — самец.

— О-о-о… — удивлённо протянула псина. — А хвосты, почему вы с Добрыней их под одеждой прячете?

Боже, что за идиотка. Игнорировать её не получится, да и Добрыня, заметив наше общение, подмигнул, дал команду кошкам расслабиться и оттащить куда подальше негодующую Кисунь с её молодыми шестёрками.

— Ничего мы не прячем, — обернувшись к Чав-Чав, стараясь сохранять нейтральную улыбку на лице, спокойно отвечаю.

— Как не прячете? Его что, нет? А мех? У старого самца хоть на спине и груди есть, а ты вон… весь лысый, болеешь? — хлопая ресничками, неосознанно продолжала оскорблять меня псина. С лица взрослая, ещё и лучшая подруга Рабнир, плюс второй по силе воин племени Чав-Чав, и при этом такие дебильные вопросы. Спокойней, Лёха, спокойнее, ты парламентёр, налаживающий отношения…

— Я здоровый, просто такой у нас вид, — отвечаю я, и псина, с недоверием, словно меряя меня взглядом, разочарованно выдала:

— Так и знала, что Рабнир обманула, что этот старик ей приказ отдал. Ох уж эти Медоеды, клятва для них свята. Первая хорошая черта: они отличные воины, а вторая — врать не умеют и тупые. Обидно, что ей так легко удалось запудрить мне мозги… Ещё врала так убедительно. Ладно, спасибо, что заступилась за меня, лысая, плоская кошка. Иди к своим и гордись собой, тебе почти удалось обмануть мой острый нюх.

Я — лысая и плоская кошка?

— Хотя, постой. Тяжело, наверное, такой уродине среди этих жестоких Кетти, — окликнула меня тут же псина. — Прости, сердце у тебя доброе, всё же ты вступилась за меня, хотя и не следовало. Теперь я понимаю, почему ты под самца косишь, стрижешься так убого коротко. У тебя даже груди невидно, словно у ребёнка. Это не плохо, наверное, даже удобно, особенно если пытаешься походить на самца, чтоб другие самочки ночами Агохлу и Оноха к себе звали… Мне не нравится такое, но из уважения к смелости, могу предложить тебе сегодня свою компанию. Я тоже здесь изгой и буду рада твоей помощи сегодня.

Я — уродина, не похож на мужика, грудь у меня как у ребёнка, ещё и изгой?

Гончья подходит ко мне, по-доброму улыбнувшись, шепнула:

— Возьми с собой сегодня что-нибудь гладкое и длинное… — Рукой она шлёпнула меня по паху, прервалась. — А?

Сделав полшажка назад, она опять кладёт мне руку на пах.

— Ты как погляжу, всегда готова, да, сестричка? — В тот момент, когда пальцы проходят по шортам, от низа и до основания, глаз её начинает нервно дёргаться.

Понимаю, сказано всё не со зла, из-за непонимания, незнания, но… сука, не похож на мужика, лысый, грудь как у ребёнка? Да я блять в зал когда-то ходил, чтоб хоть такая наросла! Я блять на правильном питании старался сидеть, яйца эти треклятые с кашами и грудкой куриной херачил, чтоб хоть как-то мышц набрать, а она мне «не похож на мужика?» Я начинал злиться на неё, себя, свою финансовую несостоятельность и те проблемы, что при прошлом мире не позволили стать кем-то наподобии Добрыни, ну или хотя бы здоровенной, накаченной машиной.

— Гончья… — спиной я почувствовал убийственный взгляд своей подруги. Её ненависть, злоба, желание убить полностью поддерживал и разделял. Рабнир, я чувствовал исходящий от неё жар, слышал каждый шаг и даже то, как трансформировалась плоть, хрустели кости медоеда. Глядя то на меня, то на Рабнир, а потом опять на Рабнир и опять на меня, псина всё продолжала гонять свои пальцы от конца и до основания моего друга, сжимая того всё сильнее и сильнее.

— А… это не… не банан, да, хе-хе… — смущённо говорит Чав-Чав, — и даже не гриб, о… ещё такой мягенький…

Рабнир хватает девку за руку, одергивает. Псина тут же прибегает к трансформации, делает шаг назад, но хватка медоеда мёртвая, она словно в землю вросла и с ненавистью сдавливает руку кареглазой шавки.

— Ай-ай-ай… слушай… я же не знала!

— Я вот тоже не знаю, умеют ли Гончьи отращивать оторванные руки? Ты проверила, что хотела. Теперь моя очередь. — Всё так же держа её за кисть правой рукой, кладёт псина на плечо свою когтистую левую, Рабнир.

Глава 27

Раздав команды и приказы, старый, пузатый и заросший, седовласый Варяг Добрыня составил мне компанию на вечернем перекусе. Ответ с главного поселения Кетти затягивался, и все вокруг постепенно успокоились. Одним ударом кулака, разбив губу и нос Гончьей, весело хихикая и общаясь с ней же, остыла Рабнир. Казалось, ничего не произошло; кошки повсюду, спортсменки маются какой-то ерундой, и только глаза бати казались какими-то другими, чужими мне. Он сидел молча, и это молчание в старых уставших глазах отзывалось разрывами снарядов, криками и человеческой болью, о которой он и размышлял.

— Бать, ты думал, что случившееся с Чав-Чав может подтолкнуть Кетти к идее объединить вокруг себя племена?

Шевеля отросшими усами, с хрустом перемалывая хрящи вставными зубами, он, глядя в горизонт, многозначно промычал. Потом, выплюнув не поддавшийся пережевыванию хрящ, тяжело вздохнул, громко пёрнул, и… ничего. Он продолжил молчать. Заёбывать старика вопросами не стал, он — не я, захочет поговорить — стесняться не станет. Спустя ещё час молчания, пары коротких разговоров с воительницами Кетти, Добрыня наконец-то соизволил мне ответить. Ровно на тот вопрос, который я ему задал часом ранее.

— Может, и так. Только мы с тобой, Лёха, каким боком тут?

— Добрыня, ну не скажи, — возразил я, и тот покосился на меня с недоверием. В его глазах прямо читалось: «Я не жду от тебя чего-то гениального». — Смотри, у Кетти ходит легенда об Агтулх Кацепт Каутль, о каком-то божественном самце, с прихода которого и начнётся возвышение племени Кетти. Новый календарь, победы, власть, все дела…

— У племени Майя тоже был свой календарь, — хмыкнул дед. — Продолжай…

— Так вот, эта легенда отлично нам подходит… мне подходит. К тому же, как мне кажется, я уже успешно протискиваюсь в доверие местных кошек. Та же Кисунь, будущий вождь племени Кетти, от меня без ума и к каждому бревну ревнует. Девчёнка сама по себе глупая, слабая, но послушная. При должном старании и усердии в постели, думаю, я смогу влиять на некоторые её решения, а с этим…

— Контролировать или хотя бы корректировать политику партии, — кивнул Добрыня. — Да, я уже об этом думал. Да только мои планы рухнули в тот же час, когда я увидел количество кораблей, оружия, пушек, и то, как умело эти рогатые разделались с Дикарями, — говорит старик. — Понимаешь, Лёха, война племён со страной колонистов — это война на долгое время. В открытом поле, на любой равнине, в море у них абсолютное, подавляющее преимущество, нивелировать которое может лишь массированный, мясной штурм. В условиях, когда у врага даже штыков больше, мы можем только партизанить: бить и резать их в джунглях, днём и ночью малыми отрядами постоянно обстреливать из кустов, нанося малые, жалящие удары по складам и группам снабжения. Да, мы можем давать им отпор, украсть у них оружие, порох, но что дальше? Постепенно, метр за метром, из месяца в месяц, года за годом, они будут продвигаться всё дальше. В долгую войну на истощение скорее кончимся мы, и племена истребят до последнего ребёнка, нежели у врага закончатся войска. Слишком много кораблей, слишком вальяжно враг чувствует себя на этой земле, — заключает Добрыня.

— Ну и здорово, — говорю я, загоняя деда в тупик. — Бать, ты думаешь о героическом сопротивлении и безоговорочной победе. Я же предлагаю героическое сопротивление, а после, не менее героическую сдачу с получением кое-какой автономии, сохранения культуры, ассимиляции и, конечно же, перенятия у наших заморских гостей всех благ цивилизованного мира. Безусловно, на правах рабов или скота, который закуют в цепи и будут использовать на плантациях, мы сдаваться откажемся. Но вот что насчёт того, чтобы попытаться жизнями врагов выторговать своё право на существование? Показать на малой группе, что союз с нами, наш вассалитет, гораздо выгоднее, чем полное порабощение и истребление.

— Идея интересная, Лёша, но для её воплощения одних кошек мало, — отвечает Добрыня, оставляя мне возможность сказать то, что он хочет услышать от меня.

— Так давай призовём на свою сторону Медоедов, — улыбнувшись, говорю я. — Рабнир с нами, их племя разбежалось. Думаю, наш Берсерк в тельце модели лишь обрадуется плану воссоединения с семьёй. — Добрыня кивнул:

— Думал о таком, а Чав-Чав?

— Те, что сбежали, станут под флагом Гончьей. Она баба резкая, слегка глуповата, но по местным меркам совсем не чё так. Процентов тридцать от всех их уцелевшего и разбежавшегося выводка, думаю, соберём.

Лицо Добрыни стало ещё чуть светлее:

— Хорошо, допустим, армия у нас будет, партизанить начнём, а как связь с врагом налаживать собираешься? Просто вышлешь парламентёра?

— Не, бать, тут ты нам нужен. В историю современную посмотри: пока одна из сторон имеет полное преимущество, побеждает, громит и убивает без отпора, никаких переговоров не будет. Стороны конфликта должна облиться кровью, потерять либо силы, либо возможности для войны. — Батя с прищуром глядит на меня, пожёвывая ус, о чём-то нехорошем думает. — Что?

— Ты слишком умный и жестокий для курьера, — последние солнечные лучи отразились от его золотого зуба, красовавшегося в ряде ровных, пожелтевших от времени зубов. Дед улыбался, кажется, даже духом приисполнился. — Хорошо, Лёша, раз не я один так думаю, значит, и вправду может чего-то выйти. Моя смерть, она и так близко, со мной каждый день и каждую ночь за ручку ходит. А ты как, сам если что, рискнуть готов? Не другими, собой?

Дед кивнул в сторону девчат. Рядом с Катей и Оксаной стояла Мир-ри. Они весело работали пластиковыми ложками, опустошая тарелки, что так старательно наполняла Тётя Вера. Они выглядели спокойными. Так же ведёт себя и Мария, что с крайней настойчивостью и решительностью предлагала Гончьей свои «целительские» способности. Ей просто нужен был подопытный кролик для тренировки этой «ведьмовской силы», до усрачки пугавшей всех Дикарей.

— Умирать не хочется, да и страшно это, больно, наверное… — говорю я. — Но раз сам предложил, значит, уже запрягся. Значит, тоже должен что-то делать для себя и для них. Так что, как только получим приемлемые условия…

— Тогда и начнём постепенно сворачиваться… — похлопал меня по плечу дед. — Хорошо, Лёша, твою позицию я понял, остальное оставь на старика. О, кстати, ты к ночи Агохлу и Онохо готов? Кажется, она сегодня.

— Ой, блять… да, думаю, сегодня ещё выдержу этот сраный марафон. — В последнее время секса в моей жизни стало слишком много. Настолько, что я даже возбуждения от наблюдения за спортсменками перестал испытывать.

Добрыня рассмеялся. Что-то бормоча себе под нос, угарая то ли со своей шутки, то ли с моих стенаний, решает меня покинуть. Вот же старый пердун.

Ночь почти полностью сменила день. До схождения двух лун оставалось каких-то жалких два-три часа. Некоторые бабы уже вели себя странно. Глаза кошек, как светлячки, горели в ночи, следили за мной, как кошка следит за мышкой перед тем, как на неё прыгнуть. Зрелище жуткое, особенно когда знаешь, что помочь всем-всем и при этом выжить, сохранив боевого товарища, точно не удастся. Примерно в двенадцать наконец-то прибыли гонцы из племени Кетти. Много, целая армия с факелами, луками, трофейным оружием. Кто-то даже нёс на плече мушкет, который при встрече с Добрыней тотчас отдали старику. В ночь по джунглям? Идея максимально хуёвая для человека, но что Кетти до людей? Они в ночи чувствуют себя лучше, чем днём. Лагерь быстро сворачивается, вердикт окончателен — мы уходим с пляжа. Шатры складываются, белый песок заметается, уносится уголь, засыпаются и разбираются туалеты, травой закидываются протоптанные тропы — которых мы, люди, своими глазами и без помощи факелов даже увидеть не можем. Электричества нет, последние батарейки и налобный фонарик у Тёти Веры, что сейчас, как вожатая, выстраивала и собирала всех женщин в шеренгу, прося всех по возможности держаться за ручки или хотя бы за одежду впереди идущих. Тучки, невесть откуда взявшиеся, разорванные, резко усложнили для нас сбор. Когда светили звёзды, красным и белым оттенками освещали мир Агохлу и Онохо, что-то ещё можно было разглядеть. Однако стоило им лишь исчезнуть, ориентироваться я мог лишь на кошачьи зелёные глаза да факелы, что Кетти заботливо смастерили и принесли нам.

Не без труда найдя старика, раздающего новые команды своему отряду, я спрашиваю, куда мы идём и к чему такая спешка. Ответ удивил и слегка испугал: Захватчицы строили на втором пляже, так называемом Омаха, новый причал. Высока вероятность, что новые корабли продолжат свой путь и исследование местности вдоль береговой линии. Это означало стопроцентное обнаружение этого места, бухты, идеально подходящей для строительства базы. Нас отправили в главное поселение Кетти под крыло старейшин племени, самой Олай Дав-Вай. В то время как Добрыня собирался со своим отрядом лично встретить незваных гостей в этом месте.

— Мы не поступим так же безумно и бездумно, — успокаивал меня дед, толкая в сторону густых зарослей. — Ступай, Лёха, ступай и думай лишь о том, что сейчас должен сделать Агтулх Кацепт Каутль для достижения величия народа Кетти.

Все кошки, слышавшие слова Добрыни, в кромешной тьме от счастья засияли как святые, мурчать начали и зачем-то, как и дед, стали хлопать меня по плечу, спине, а самые наглые — по жопе. Может, подумали, что это какой-то ритуал на удачу, а может, домогались таким образом, не знаю. Самое главное, с лица престарелого Рембо пропала эта неуместная хандра, он ожил. Его отряд тоже как-то стал бодрее, активнее. Какой капитан, такая и команда, да, Добрыня? На мою краткую попытку предложить свою помощь старый лишь отмахнулся, а кошки — это не в их интересах. Меня окружили четверо воительниц, в их числе Мир-ри. Она, самая рослая и сильная из них, тихо подтолкнула в сторону джунглей, прошептав: «Агтулх, не нужно, Майор знает лучше, как надо делать». Майор? Без споров, зная свою задачу, они стеной отгородили меня от старика. Конечно, никто не позволит мне рискнуть своей головой, даже помочь с подготовкой, с засадой. Слишком я ценный, сука, при чем даже не головой, не душой, не желанием помочь, а… ха-ха, членом. Эти кошки уже знали о бате больше, чем я. Меня одолела обида, детская, горькая. Почему-то казалось, что если я сейчас уйду, если не останусь здесь с ним, что-то точно случится.

Добрыня, Рабнир… Они оставались, с ними ещё столько девочек, женщин, в глазах которых я видел лишь жажду к жизни. Никто из них не хотел умирать.

«Выживи, Батя, и вы, кетти, тоже живите!» — стиснув зубы и взяв свои два чемодана, которые не позволили нести за меня, следую вперёд, за всеми, навстречу к Олай. Хватит вести себя как бесполезное чмо, как ходячий прибор для успокоения и удовлетворения местных баб. Я должен стать личностью, пусть даже через постель, проникнуть в круг местной аристократии, продвинуть свои идеи и предложения по воссоединению с Медоедами, Чав-Чав и другими разношерстными дикими.

Злоба от собственной слабости заставляла кровь бурлить. Перемалывая грязь, опавшую листву и старые ветки под ногами, толкаю землю от себя и идя вперёд, навстречу неизведанности. Ночь, джунгли, насекомые, змеи, вокруг взведённые из-за проклятия лун кошки, и во тьме за любым из оврагов может прятаться неизвестный враг. Мне реально страшно, я… сука, я реально боюсь темноты, но при этом не смею показать этого! Я же мужчина, я…

Девушка впереди пискнула, выронила чемоданы и оступилась. Склон крутой, можно назвать даже холмом, градусов под пятьдесят, если она рухнет, покатится метров двадцать вниз и точно убьётся. Кошки рядом не успели среагировать, девчушка плюхнулась на задницу, кувыркнулась, раз, другой… Блять! Бросаю чемоданы, всем телом наваливаюсь на неё, торможу кроссовками, и, под тяжестью её тела, проскальзываю назад, вот-вот мы вдвоём улетим на хрен. Вершина так близко! Пальцами впиваюсь в землю, больно, один из ногтей остался в корешке, второй и… под пятой моей оказался камень. Малая слишком тяжёлая, нас двоих перекидывает…

Внезапно, не дав мне кульнуться вместе с девушкой, спину кто-то подпёр сильной рукой.

— Тише-тише… — Это Мир-ри, шедшая в хвосте колонны. — Ты как, Агтулх? Ой, её… твои пальцы! Мария, ко мне, быстро! — воскликнула испуганно кошка, когда я, в свою очередь, глядел на взрослую, испуганную женщину, застывшую со мной в обнимку. Листва в волосах, зажмурившись, дрожа, она часто дышала, не в силах отцепиться от того, кто оказался легче неё, и чуть из-за этого не погиб. Да, в самолёте были и простые люди, обычные женщины не моего вкуса, таких много. Да только что это меняет? Какой я мужик, если… На сердце внезапно стало легче. Произошедшее вернуло мне веру в себя, как благословение, как божественное провидение. Оказавшись на краю, когда адреналин ударил в голову, а я чуть не обосрался, помогая другим, очередной раз почувствовал себя живым.

— Лёша, твои пальцы! — охнула Мария. Странно, я даже не успел заметить, когда она спустилась.

— Давайте на плато поднимемся, — говорю я, и только потом гляжу на свои руки. На правой, более сильной руке, безымянный и средний пальцы выгнуты в разные стороны под неестественным углом, на левой, кроме большого пальца, на всех отсутствовали ногти. Испуг ещё не прошёл, он откатил боль, как море откатывает от берега волны прежде, чем обрушить на побережье цунами — да, это сравнение мне определённо нравится. Ощущая, как нечто горячее с покалываниями начинает подступать, видя, как кровь обливает пальцы, я по-настоящему пересрал. Поглядев на Мир-ри, в шутку говорю:

— Выруби, если… — договорить я не успел, ударом кисти в шею она, недослушав, погасила в глазах моих свет.

В то же время.

Шатёр главной знахарки селения Кетти.

— Что с ней? — стоя над бессознательным телом раненой Укому, спрашивает Олай. — Она выживет?

— Слабое присутствие жнеца смерти ощущаю я. Он кружит над двумя жизнями, не знает, за какую ухватиться, — отвечает Варис, старая знахарка и хранительница здравия рода Кетти.

— Старуха, что ты несёшь? Скажи понятней, — шикнув, прикусила коготь Олай. Потеря Укому для неё недопустима. Именно на верности Укому, опираясь на её слепую преданность как на пример, молодняк продолжал повиноваться. Она сильнейшая, служит Олай, а значит, признаёт её значимость. Ничего хорошего её смерть привнести в мир не могла.

— Я и говорю, боги в раздумьях. Жнец ожидает рассвета, — вновь выбесив Олай своим ответом, произносит Варис.

Смахнув со стола сосуд с окровавленными тряпками, Олай Дав-Вай не выдержала и крикнула⁈

— Тогда при чём здесь две жизни⁈ Что ты имела в виду, старая дура⁈

Знахарка устало перевела взгляд на разлившуюся воду, на перепачканные кровью белые тряпки, которыми была обработана воительница. Во время осмотра, надзора за раненой, она не переставала удивляться, почему Укому так хорошо справляется со столь множественными ранами. Как скверна и зараза из внешнего мира не сожгли её измученное тело изнутри, заставив гнить? Ответ для знахарки был очевиден: ткани эти белые, как и инструмент, которым из Укому извлекли чёрные куски металла, был обработан, чист и бел, как верхушки заснеженных гор. Старый воин, упавший с небесной птицы по имени Добрыня, сумел оказать Укому помощь, да такую, какую, возможно, не смогла бы при всем желании дать сама Варис. Тяжело вздохнув, знахарка говорит:

— Она беременна, с её жизнью сплелась другая, плод жизни уже начал формироваться, вот боги и сжалостились. Послали ей в защитники благословлённого всезнанием Добрыню.

— Беременна⁈ — воскликнула Олай.

— Именно так. Сильное семя, ощущаю я в её чреве, — говорит старуха.

— Кисунь! — внезапно даже для себя воскликнула двуххвостая. — Немедленно приведите к знахарке Кисунь! — закричала во весь голос Олай Дав-Вай.

Глава 28

На следующее утро.

Кисунь, вся в слезах, обнимала Олай, а та, в свою очередь, радостная, также в слезах обнимала Кисунь. Рядом, пытаясь осознать всю ситуацию, бродила в прострации находящаяся Мир-ри. Произошедшее совершенно не укладывалось в голове воительницы: жизнь и смерть сплелись слишком плотно друг с другом. Мир-ри не верила в свою удачу. Более того, сама Олай не могла поверить в то, что сказала знахарка.

«Укому, Кисунь, Мир-ри, все трое беременны». Даже в самых лучших, радужных исходах мирной жизни Олай не могла мечтать о подобном в столь короткие сроки, но сейчас, когда племени требовались воительницы, новая жизнь стала бременем. Беременность есть ничто иное, как благословение, время, когда собирательница, охотница и наследница уравниваются в правах, становятся теми, кто, не вредит миру, а наоборот, ищет в нём гармонии. Несёт в себе и взращивает новую жизнь, ожидая появления нового наследия. Именно наследие, наследники и наследницы — это то, чего добивалось всё живое, и… Сила Агтулха сыграла с ними всеми злую шутку. Как бы старейшины не противились и не кляли старого Воина Добрыню, теперь у Олай нет выбора. Либо она слушает его, соглашается оставить идею полностью уничтожить врагов на берегу, либо в одной из битв сама увидит, как её беременная дочь, либо же Мир-ри, либо любая другая «несущая жизнь», кошка, гибнет вместе со своим наследием. Отец Агтулха, Кацепт Каутль, Небесный Мудрец, требовал места в совете, хотел знать, чего добиваются и желают кетти, взамен обещая направлять Избранного в нужные «пещеры». Добрыня сдержал своё слово, Агтулх тоже…

— Стало быть, пришёл и мой черёд… — говорит Олай Дав-Вай. — Эй, приведите сюда эту девку с зеленым туманом, живо!

Беременных выгнали из шатра, после чего знахарка и ещё несколько старух, готовых попасть под действие проклятья, взяли её в окружение. Марии предстояло явить очередное чудо. Захватчицы, их прибытие и огромное количество раненых, убитых сильно ударили по морали племени. «Нехватало ещё и одержимого темными духами лучшего воина…» — кляла себя за слабость, беспомощность староста, после чего в грубой форме велела Марии браться за работу.

Прошедшая ночь выдалась тяжёлой для всех. Кошки выли от боли и печали, лезли из кожи из-за Агохлу и Онохо. С прибытием в селение ночью нового самца, чей запах даже Кетти отмечался особенной сладостью, произошло несколько стычек. Неосведомлённые воительницы, державшиеся до последнего времени на краю охотничьих угодий, решили сразиться с сёстрами Агтулха. Получили по лицу от своих же, обиделись, началась возня; несколько особо буйных особей Олай пришлось связывать, а после пороть лично. В ночь Агохлу и Онохо даже боль может носить целебные свойства.

Хотя, помимо лёгкого помутнения рассудка в собственных рядах, нашлась проблема более глобальная. Теперь, когда Божественный Корень Агтулха показал свою действенность и эффективность, требовалось с осторожностью и тщательностью подбирать кандидаток на соитие. Ведь, как говорила Кисунь, Цветок его обладает поистине божественной силой, вставать по несколько раз, и не в неделю, а в день!

«Это ж он так всю деревню обрюхатит за сезон… а воевать-то тогда кто будет?» — Олай оставляет знахарку и Марию. Выходит на улицу и присаживается на свои мягкие хвосты, старыми руками берётся за уставную за бессонные дни и ночи голову. Могла ли она подумать, что может произойти нечто подобное, что есть во всём свете, на земле и в небе самец, способный на такое истинное чудо? — Нет, не могла и даже не мечтала. Задрав голову, старуха спиной откидывается на землю, глядит куда-то вверх и смеётся. Объёмные и пушистые облака плыли по синему необъятному небу. Олай не могла схватить их, сжать и выжать своими руками, заставить проливать пресный дождь по своей воле. Но это не означало, что без неё, в этом мире не прольётся дождь. Олай знала, каждая тучка, каждое облачко существовало лишь для одного — для того, чтобы когда-то вновь разродиться, стать прохладным спасительным дождём или всесокрушающим тайфуном. Самки Кетти, Чав-Чав, других племён — это облака, до которых всегда пыталась дотянуться Олай, а Агтулх Кацепт Каутль — холодный ветер, способный заставить небеса разродиться. «Теперь-то я смогу прикоснуться к истинному величию…» — подняв руку к небу, Олай внезапно осенила мысль:

— Вот оно что… Вот почему старый Лис, Воин и Мудрец Добрыня говорил, что нужно привлечь больше самок разных видов в поселение. Он знал, что я испугаюсь, если внезапно все вокруг обрюхатятся, не останется кому сражаться, и все решат сбежать. Именно поэтому он привлёк медоеда, эту вонючую Гончую. Сила Агтулха, она слишком велика для одних лишь Кетти, она способна сжечь нас, уничтожить весь воинственный настрой, вынудив только и думать лишь о защите собственных детей. — Олай сжала кулак, оскалилась, — Да… сейчас лучший момент, чтобы отомстить нашим старым врагам. Но не так, как обычно, по-другому. Мы должны показать им божественную силу, небесное благословение Кетти. Агтулх Кацепт Каутль — он сокровище, которым можно купить почти любую самку. Агтулх Кацепт Каутль — он и оружие, что своим добрым сердцем, красотой, запахом может уничтожить любую неугодную ему личность, а быть может даже род. Агтулх — он наше настоящее, с его Цветком, Божественным корнем, мы с Мудрецом сможем выстроить новые отношения с соседними племенами. Агтулх, с настоящим — ты и наше будущее, ведь именно твои дети откроют для всех нас новый мир, мир, в котором сошедшие с небес боги сольются воедино с простыми смертными. Теперь я поняла… я поняла тебя, хитрый старый лис.

Второй береговой форт Торговой республики Рагозия.

Дом адмирала Рогинии Глатческо.

За длинным, прямоугольным столом, выполненным из массива дуба, собрался весь командный состав Колониальной миссии Рагозии. Во главе стола, попивая вино и прожигая взглядом начертанную со слов пленников карту, сидела адмирал Рогиния Глатческо. Даже для континентальных государств она считалась личностью крайне экстравагантной, неординарной, авантюрной, местами даже безумной. К тому же, она обладала крайне высоким ростом — два метра и десять сантиметров.

Статности ей придавали нетипичные для рагузцев длинные, искусственно выпрямленные волосы цвета спелой пшеницы. Серые глаза источали задумчивость, опаску и тревогу, а единственный, растущий из лба острый рог символизировал принадлежность к исключительному аристократическому роду — роду бывших королей и нынешних Верховных судей Рагозии. Простые женщины завидовали её большой груди, солдаты и матросы восхищались её силой и навыками, а дворянство, скрипя зубами, старательно держало своих мужей и сыновей подальше от Рогинии Глатческо, прослывшей лиходейкой, падкой до чужих мужчин.

После поражения Торговой республики и их союзников на суше парламент Рагозии находился в полушаге от роспуска. Выплаты контрибуции опустошили казну; ввод новых налогов и их увеличение сделали народ беднее, а торговцев злее. Страна нуждалась в новых торговых путях, ресурсах, товарах, и чем их стоимость ниже, тем лучше для республики. А что может быть лучше для торговца, чем что-то бесплатное, на безвозмездной основе отнятое у другого? Конечно же, лишь очередное «нечто», что дороже предыдущего.

Перед Глатческо была поставлена задача: раз и навсегда разобраться с южными варварами за далёкими горами, хребтом, установить над побережьем контроль республики, построить порт и после начать экспорт всего, что только плохо лежит — пушнина, тропические овощи и фрукты, диковинные звери и птицы, когти и черепа отдельных хищников, качественная древесина и, конечно же, рабы. Торговая республика давно отказалась от рабских оков; однако их враг с радостью принимал платежи по контрибуции «живым весом». Поэтому Рогинии предстояла сложная задача: схватить тигра за глотку, не задушив его, приручив и надев на него ошейник.

— У нас новейшие аркебузы и пистоли, кирасы отлично показали себя в отражении стрел… — говорит одна из советниц адмирала. — Разоружим корабли, поставим пушки на колёса и отправимся в джунгли. С такой огневой мощью нам ничего не страшно.

Откинувшись в кресле, спущенном с адмиральской галеры, Глатческо спрашивает у говорившей советницы:

— Вы и вправду хотите заставить наших солдат таскать эту тяжеленную дуру по непроходимым джунглям? По кустам, буреломам, завалам? Так хотите подарить нашему врагу очередной трофей? — На вопрос адмирала советница лишь улыбнулась.

— О чём вы, мой адмирал? Какие трофеи? Они даже штаны правильно надеть не смогут, если им их дать. А тут аркебуза, пушка…

— И всё же, — с серьёзностью в голосе прервала советницу Глатческо, — я лично видела, как одна из кошек вместе с подругой зачем-то взяла наше оружие. Не находите ли это слегка «умным» решением для тех, кто «не может понять, как пользоваться штанами»? — Все напряглись. Рогиния понимала, что лёгкая победа ослабила бдительность её свиты. Своими речами она хотела вернуть подчинённых с небес на землю, напомнить, чем грозит недооценка противника. — Итак, я хочу услышать предложения по дальнейшей территориальной экспансии: реальные, а не «истории о переходе с пушкой через заросшую пизду безрукой девственницы». — Грубая шутка Глатческо слегка разрядила обстановку.

Распивая вино и обсуждая, где брать воду в случае, если единственный источник пресной воды отравят, Рогиния медленно, вдумчиво говорила, перечисляя заранее составленный список проблем, которые могли их ждать. В первую очередь, она больше всего боялась засад, категорически запрещая любые глубокие рейды, а также преследование отдельных «смелых личностей аборигенов». Сначала обустроить форт, построить резиденцию для шишек из парламента и собственной семьи на случай, если дома вспыхнет восстание монархистов. Затем, исследовав территорию, Глатческо намеревалась начать постепенное проникновение в сторону джунглей. Рыбалка, вырубка леса и походы за водой — это, конечно, хорошо, но у неё под командованием флот и три тысячи баб, голодных до мужской ласки. Вся эта флотилия шла сюда с одной целью: воровать, грабить, пленить, насиловать и угонять в родные земли. Рогиния очень хотела найти здесь драгоценные камни, золото, серебро; даже торф и уголь стали бы настоящим подарком для обнищавшей республики. Вот только всё это не могло находиться на берегу солёного моря. Она и её солдаты должны были рисковать, идти вперёд ради себя и ради страны, а для того чтобы солдат куда-то шёл, заранее там должен был пройти егерь, разведчик.

— Второй помощник, — собираясь противоречить собственным словам, Глатческо, тоном просящего, говорит: — максимально осторожно прошерстите всё вокруг форта. Возьмите мелких Бадад, вырежьте всю лиственность, под самый корень.

— Будет сделано, адмирал, — отвечает женщина.

— Теперь вы, третий помощник, — продолжает Глатческо. — За рабочими должны приглядывать дозорные, но на расстоянии, чтобы не как вчера, когда всех разом покромсали. Пусть держат на дистанции; их задача не защита, а предупреждение об атаки на основной лагерь.

— Есть, предупреждение атаки! — с задором отвечает дама приклонного возраста.

— Адмирал, как быть с артиллерией? Нам стоит заняться её перемещением на сушу? — спрашивает старпом.

— А смысл? — взяв трубку со стола, забила ту травами Глатческо. — Стен нет, башен тоже; нужно хотя бы острог возвести, а там уже и об укреплении пушками подумаем. А пока пусть остаются на галерах, прикроют с воды. Кстати! Хорошо, что вы, старпом, заговорили о пушках. Я хочу, чтобы охрану на кораблях удвоили… нет, утроили, чтобы ни одна речная или морская мышь к нам не подобралась, ясно?

Офицеры переглянулись. Они понимали, к чему этот приказ. Адмирал Глатческо беспокоил тот факт, что враг заинтересован их оружием, и до многих стал доходить посыл адмирала: «Вероятность того, что они не первые на этих дальних берегах, крайне низкая, но всё же существует». Это и пугало Глатческо, ведь удар с кораблей по мирно спящему лагерю в упор картечью, со всех или хотя бы половины орудий, способен полностью погубить чуть ли не всю экспедицию. Также, по причине высоких рисков нападения, в ящик отложена идея с налаживанием сухопутного сообщения с соседями. Обмен информацией планировалось вести при помощи малых судов, которые привезённые карабельщики должны были начать производить непосредственно в лагере. Малые рыболовецкие лодки для снабжения войска провиантом, небольшие парусные яхты для отправки донесений вдоль береговой линии. В какие бы дебри Глатческо не высаживалась, всегда с ней находились опытные зодчие, пара десятков мастериц в разных областях науки и производства, её личная свита. С портом, фортом, казармами предстояло произвести и попробовать очень много разного, ведь внутренне Рогиния осознавала: высока вероятность, что это место станет её домом или тюрьмой. Это ведь именно она, адмирал, что по прихоти парламента была назначена главнокомандующим сухопутных войск, потерпела грандиозное фиаско, из-за которого вся Республика на грани распада.

Когда совещание закончилось, и шишки расплылись по своим защищённым кораблям, Рогиния Глатческо, уже будучи прилично поддатой, вытянула из своих закромов очередной бочёнок вина, коих привезла сюда исключительно для себя на год постоянного, беспробудного пьянства. Оставшись в одиночестве, Рогиния напевала себе под нос песню, в алкогольном полу бреду простыми мотивами пыталась заглушить в ушах своих выстрелы артиллерийских батарей, разрушающих ряды её полков. Кровь залила просторные луга, дым заволок небо, они проиграли так же, как вчера дикари проиграли им.

— Адмирал… — послышался голос вечной собутыльницы, — можно?

— О-о-о-о… Старпом, давай, я уже налила, и это… корсет развяжи, а то мне сейчас рёбра кишки проткнут.

Старпом по привычке начинает отчитывать адмирала, свою старую боевую подругу. Затем, по той же привычке, выпивает с ней, игнорируя то, что адмирал в одной рубашке, без штанов и трусов, с вываленными на показ сиськами, свисая с окна глядит в небо. Старпом спокойно и мирно просит Адмирала вернуть верхнюю часть тела обратно в помещение.

— Солдаты смотрят, — прихватив эксгибиционистку за шиворот, тянет её старпом.

— Да и пусть смотрят! Всё равно у них такие никогда не выростут… — поддавшись, подаётся назад, а после заваливается на кровать, обессиленная, в дрызг пьяная Рогиния. — Старпом, жарко, и это… нарули мне мужика, ик… мужика хочу. Эти луны, будь они прокляты.

Старпом берёт веер, подтягивает к себе бочёнок, наливает, и медленно, планомерно начинает махать бумажным аксессуаром, гоняя ветерок по комнате.

— Где ж я вам мужика-то найду? Вы ж сами столько раз говорили: мужик на судне — к беде. Все чтят ваши указы.

— Э-э-э, пить… — адмирал тянется к стакану.

— Вам хватит, — схватив того первой и осушив до дна, грубо говорит старпом. — Хотя с мужчиной вы правду говорите. Не ровен час, озвереют бабы, сами в лес… то есть в джунгли за трофеями пойдут. Кстати, тут одна легенда ходит, говорят, что в здешних местах заявился неописуемо сказочный зверь.

— Зверь? — один глаз Глатческо уже закрыт, но второй ещё держит на прицеле бочёнок и кружку.

— Ага, кажется, называют Агтулх. Одна из выживших пленниц селения Кетти сказала, что этот Агтулх — божий посланник, свалившийся с неба, что член толще и длиннее мизинца и немысленной силой для самцов наделён.

— Какой? — открыв второй глаз, адмирал смотрит на старпома. Обучаясь при дворах вельмож, купцов, аристократов, она несколько раз видела приемлемых для себя размеров члены; этим её не удивить. Не так важна цена кинжала, как важен опыт и умение того, кто его держит.

— Говорят… — старпом перешла на шёпот, — одним выстрелом три раза валит…

— А? То есть… ты же не про владение луком? — удивилась Глатческо.

— Я про член.

Адмирал задумалась, пару раз хихикнув, лицом упала на подушку из гусиного пера и тут же захрапела. Она не поверила. Однако старпом, что лично пытала ту Кетти, всё запомнила, задокументировала и, обладая кое-какими полномочиями, собиралась порадовать своего адмирала.

Глава 29

Наглость

Не пил, лёг как обычно, а голова моя, как перезрелый качан, раскалывалась, словно вот-вот треснет от чего-то лишнего, того, что в ней не должно присутствовать. Похмелье здесь и рядом не стояло; с утра, на плечах кошек, выполз из своего шатра.

— Лёша, Лёша! — с криками бежит ко мне Мария, — Ты только представь, Укому, Мир-ри и Кисунь беременны!

Блять… занесите меня обратно и дайте проснуться. Я гляжу на Марию, она на меня, а во мне, в моих эмоциях — полный пиздец, а в глазах девушки радость, счастье; словно мы в ебучей современности и бабы, залетевшие в ебучем постапокалипсисе, или в том, что было до него, готовы рожать даже на картонке!

— А? — только и смог выдавить из себя я.

— Ты станешь папой для тройнят! — пищит от счастья Мария.

Сука, значит, не послышалось и не причудилось. Ой, бля… Никогда в прошлом, себя как отца не рассматривал, более того, даже как человека для отношений — мечтал и только… Сейчас, по факту, меня дрыном заборным по голове огрели, всё в труху, и мысли тоже спутаны. Я — отец? Ой, бля… от звания данного, почётного, никогда не откажусь, но что мне на хуй делать? Куда бежать, кого бить, как вообще реагировать? Земля ушла из-под ног; мне хотелось как-то выразить поддержку девушкам, да только меня к ним и на пушечный выстрел не подпустили, сказали «ты свою работу сделал». И вот тут у меня возник свой законный вопрос: «А с хуяли, блять⁈» Я ж батя, я, это… добытчик, стена, опора. Хотя с меня опора, как несущая стена из гипсокартона.

Больная голова, раздражённость. Контраста нарастающему недовольству добавил факт визита Добрыни. Он был спокоен, словно ничего не случилось; словно это небесное давление даже не тронуло его, в то время как я будто пару мешков бетона на спину закинул. Горы свалились на плечи; через призму общения с Добрынией прихожу к идее, в которой не только кошкам нужна помощь, но и мне. В шатёр затянул первую попавшуюся, словно маньяк, снял с неё ремни с колчаном со стрелами и кинжалом; после заставил всё увлажнить своим языком, сделал своё дело и… испытал облегчение. Такое, от коего можно даже в зависимость впасть. Шум в голове исчез, пропала боль в мышцах от перехода, и даже зубы перестали болеть. Будто переродился: стоило только отъебать кошку, и вот я, новый, свежий, да и руки окрепли, словно пальцы мои готовы гнуть металлические пруты.

— Лёш, — позвала меня тётушка Вера. Откуда она взялась, что за⁈ Эта женщина из позволенного, спасённого с берега дерьма, делала «настоящие конфеты». И тефтельки из рыбы, и уху, и бульончик из птички, что дали три дня назад. Она умудрялась делать то, на что не претендовали повара, обладающие Мишленовскими звёздами. Под её контролем продукты хранились дольше; блюда получались изысканными, вкусными и в то же время хранились неестественно долго. С последнего момента, когда нам с ней доводилось говорить вот так, прямо, один на один, прошло много времени, поэтому она и заявила:

— Лёш, у нас прогресс, скажи им!

За вас рад. А что мне сказать? Моего прогресса нет. У них есть, а у меня… Еба, бля… Прогресс заключается в том, что тётя Вера, используя свои «прокаченные навыки», научилась сохранять приготовленные блюда. Каким-то образом она умудрялась делать еду по настоящему очень вкусной, дольше сохранять тёплой, при этом так, чтобы она не портилась на протяжении трёх-четырёх дней. В прогрессе развития своих собственных навыков, она достигла определённых успехов, женщина перешла в раздел неприкасаемых, почётных гостей.

Был и ещё один, «прорыв». Вот там прям у реально «женщины», если не сказать, что бабушка. Даже я, при всей своей солидарности, порядочности и уважении к возрасту, мог сказать только: «Матушка, простите, но вы то куда лезете?». Ей под… много на столько, что что прям очень. И эта женщина внезапно стала магом огня с элементом, терзающим престарелый разум, кажется у неё деменция. До прибытия в лагерь Кетти все думали, что эта баба балуется огнём. Спустя всего несколько часов к её шатру приставили в три раза больше стражи. Женщина случайно умудрилась подпалить принесенное вино, одеяло, хвост молодой знахарки, приставленной за ней следить. Более того, когда я явился пообщаться, что-то в сердце «престарелой перомантши» взорвалось с такой силой, что несколько кошек, сдерживавших ту рукам, резко ослабли. Повиснув на мне женщина что-то несвязно бормотала. Меня с матом требовали покинуть шатёр, её пинками физическими, тумаками увесистыми, за волосы пытались оттянуть, затем скрутить и успокоить. Время шло, многие из «рухнувших с небес» приобретали необычные способности. Все, включая меня, становились сильнее: магия исцеления, огненная, магия укрепления, и только я, до сих пор, хер пойми как жил, развивался. Да, намеченная тенденция понятна; общепринятые принципы ясны, но вдруг есть что-то ещё?

В деревне Кетти творился настоящий мрак. Споры, крики, паника. Кто-то кого-то пиздил, эмоционально эксплуатировал, но это не важно. Отгородив своих девочек подальше от всего этого мракобесия, я старательно объяснял Марии, в каком положении остаётся наше «племя». Где-то война, кого-то убивают, кем-то пользуются; в данном случае единственное, что мы могли — не выебываться, жить жизнью, которая нам позволена, и стараться не отсвечивать. Данная затея оказалась сложной, особенно когда двое из девочек обладали ростом метр девяносто и с этим атлетическим телосложением. Именно их, обступив со всех сторон, стерегли так, что бедные девочки, что до этого боялись сходить в лес под присмотром других, выглядели крайне подозрительными. Многие так и не раскрыли свой потенциал; кто-то, как и при прошлой жизни, остался при прошлых показателях, но при этом с ударной мощностью, что в современных условиях казалось чем-то сверхъестественным.

Та же Оки, в озарении, могла подать в прыжки, любой предмет, с такой скоростью, что в полёте до цели он мог загореться. Становился настолько опасным и быстрым, что кто-то его не принимал сознательно, просто пропускал, видя в нём угрозу. Были и те, кто воспринимал как должное, как нужное, как вызов, выставляя руки и блокируя огненную подачу лучше, чем могла бы парировать бетонная стена.

Мои попытки поддержать прогресс наших упирались в суровые, презрительные взгляды, в которых читалось: «Я им должен». Естественно, долг заключался в ухаживаниях, заботе, неограниченном доступе в свою постель. В то же время кошки за всем этим глядели с другой стороны «котла», откуда-то сверху. Бдили, помогали, поили, кормили, где-то даже поддерживали и ничего лишнего. Позволяли вариться нам в личном соку, в котором я, словно свой и чужой одновременно. Хреновая ситуация, неприятная и подозрительная, в особенности зная отношения местных к «самцам». Полудня после принятия статуса исчезнувшей Кисунь мне хватило для понимания полной ситуации. В ней я — долбаёб, но не лох. Понимаю, чем здесь пахнет. Меня отгораживают от главных воительниц, от тех, кто нужен этому поселению сейчас.

— Хватит! — толкнул я ту, кто настырней всего, теснила меня от Добрыни, — Батя, бать! — крикнул я. Старый воин, с лёгкой неожиданностью, повернул голову, после ответив собеседнице, с неохотой отвернул, подошёл к нам.

— Свалили. — шикнул он, и мелкие кошки тут же рассосались, оставив нас вдвоём. — Чего ещё, Лёх? Дел много.

Добрыня выглядел напряжённым, раздражённым моим обращением, и в то же время в его глазах виделось ожидание. Дед, глядя на меня, словно спрашивал: «Ну же, давай, дай мне идею!» И я её дал…

— Бать, посмотри в небо.

— И что? — правый глаз деда вопросительно приподнялся, затем нервно дернулся.

— Облака. Их становится больше. — говорю я, а после решаюсь пояснить свой прошлый прокол. — Не так давно я простой отлив перепутал с цунами; тогда много чего случилось.

— Ага, я чуть не помер. — усмехнувшись, вставил свои пять копеек дед. — Но ты продолжай.

— Спасибо, — не без иронии ответил я, — Так вот, вода действительно отошла, потом пришла. Значит, и сейчас, возможно, тучи собираются не с пустого места; скоро пойдёт дождь, не простой, а…

— Тропический? — приподнявшись, положив руку на свою лысину, говорит старик.

— Верно. А с дождём…

— Фитильное оружие и порох станут менее эффективными. — закончил мою мысль Добрыня. — Это ты хорошо придумал. Да только… — Добрыня отводит меня в сторону, подальше от кошек и всей окружавшей его и меня стражи.

— Лёш, враги, они не те, за кого их пытаются выдать кошки. Мои кое-кого пленили…

— Эй! — ворвалась в разговор Рабнир, — Вы, двое невежливых, длинных и эротично соблазнительных самца, о чем шепчетесь⁈

— Да так, не о чем… — говорит Добрыня.

— Вот думаем, как подкупить тебя. — В тупую сказал я, получив неожиданное для двоих:

— Трахни! — Рабнир рассмеялась во весь голос, привлекая всеобщее внимание, заставляя меня заткнуть ей рот ладонью. — Не, ну а что? Мне нужно твоё семя. Мне дали разрешение убить своих, если они не захотят служить мне. Агтулх, давай создадим с тобой новое племя медоедов, покорное и…

— Нет, Рабнир, — говорю я, — убивать всех нельзя. Ты же старшая, они же верят в тебя, называют своим вожаком, ты — их герой, они рискнули пойти за тобой, ушли, и… Ты их бросишь?

Рабнир лицом своим застыла от лица моего в сантиметрах, глядя на меня своими золотыми глазами. Я думал, она поймёт мой посыл, поймёт, к чему я призываю, но, нет… Она усмехнулась, чмокнула меня в нос, произнеся:

— Поебать… пусть слабые сдохнут.

Дурак! Нрав медоеда жесток, подобную верность, себе и дурочкам, что почитали её, не заслужить словесно. Мне, дарившему некогда по сто одной розе, это понятно, баб сложно подкупить, нужно…

Медоед закатила глаза.

— Вижу, убийство тебя печалит. Тогда, может, мне стоит пытать их до смерти? Когда они признают тебя как нашего вожака, уверена, ты…

— Никого не нужно пытать! — Возразил я. — Рабнир, просто приведи своих соплеменниц, скажи, что Кетти хотят видеть их в ряду своих соратников, союзников, что мы готовы объединиться и стать единым племенем. — В тот момент я говорил от себя, и слова мои слышали не те уши, и в слишком большом числе. Рабнир окинула округу взглядом, и лишь после её приподнятой брови, говорившей «Ты серьезно?», я понял, какую хуйню совершил.

— Да будет так, Агтулх Кацепт Каутль, — взяв меня за кисть, подняла ту на уровне глаз и поцеловала Рабнир. — В твоих словах, любовь моя, моя воля и будущее моего племени. — Сказать, что я испытал стыд — ничего не сказать. Как пломбир под знойным июльским небом растаял, завалил ебало и поторопился спрятаться обратно в шатре.

«Враги, они не те, за кого их пытаются выдать кошки?» — мысль об этом терзала внутреннюю, требующую ответов душонку. Вот как? Как Добрыня умудрился привлечь на свою сторону агентов, как смог добиться содействия тех, кого я даже на хер не знаю, как создал агентурную сеть? Бесит, сука, реально бесит!

— Угомонись, малой. — Перед тем как отправиться обратно по делам, говорит Добрыня. — Ты правильно мыслишь, погода, небо, она наш предпоследний козырь. Пусть «врагов» стало больше, пусть и огнестрел у них, и в ночь дежурит порядком больше стволов чем в день. Когда придёт время, всё окажется бесполезно, всё скроет волна. — Сказав это, Добрыня отправился с отрядом в джунгли, в то же время я, хлопая глазами и махая руками, пытался понять, о чём, блять, он говорит? Мы цунами ждём? Как, откуда он знает что оно будет? Разве во всех боевиках нападение на беззащитный корабль не являлось главным фактором успешной и внезапной атаки, о которой в шторм не могло идти и речи? Что в голове Добрыни — хер поймёшь, одно известно точно — этот дед готов идти на пролом.

Шестнадцать часов спустя.

Тучи, что несколько дней кружились, собирались вокруг полуострова, наконец-то разродились. Тропический ливень обрушился на побережье, а с ним пришли и холодные морские ветра. Зловещий ветер поднимал корабли, срывал их с якоря, ударял друг о друга, но верные приказу капитаны терпели, сжимали зубы, и ждали приказа той, кого не могли ослушаться. Адмирал на берегу пребывала в полной безопасности, уверенности и спокойствии, требуя от своих подопечных лишь одного: «Верно исполнять приказ».

«Морские котики» майора Добрыни, те, что лучше других из племени Кетти, подходили к этому заданию, также ждали лучшей из возможностей, и благодаря своему командиру, в одну из волн подловили долгожданный момент. Особо большая, грозная, пенная стена ударила по кораблям, на откате оттянула за собой одну из плохо пришвартованных галер. Накат за накатом её разворачивало, унося всё дальше и дальше в сторону, и так до тех пор, пока судно не отнесло в сторонку, туда, где под водой и на воде его осторожно направляли специально обученные, имеющие под собой жилеты и верёвки для возвращения Кетти.

Морские кошечки Добрыни действовали нагло, прикрываясь дождём, непогодой, используя туристические подводные макси и ласты, подобрались к судну. Затем, при помощи нечеловеческой ловкости и силы, легко взобрались, устранили часовых, что из-за погоды и проблем, в панике носились по кораблю, надеясь не дать посудине уйти в открытое море. Оторванные якоря, множественные пробоины и течи, переломанные вёсла. Судно стало неуправляемым, от первоначального плана угона, Кетти приходится отказаться. В безопасных точках начали оставлять фитили, идущие к бочкам и ящикам с порохом, тем, что так старательно пытались не замочить пришельцы. Тактика, избранная вражеским адмиралом, оказалась верной, она сработала бы с любым другим представителем Кетти в абсолютно любое время и погодное условие. Никто и никогда из кошек не заставил бы своих воительниц плыть в шторм и верить, что они не утонут. Никто и никогда — кроме Добрыни, самца, вручившего воительницам спасательные жилеты с самолёта, верёвки и клятву, что каждая из них в момент отчаяния может вернуться по верёвке домой. Первыми гребли самые сильные, наглые Рабнир, Гончья, тройка Кетти. Захлебываясь солёной водой, борясь с дождём и страхом, уносящими в море волнами, они подобрались к кораблям. В это же время на берегу дежурило основное вражеское войско, адмирал захватчиков, усилив тыл, ожидал атаки именно в лоб, когда их оружие слабо и никак не ждал, что противник рискнёт подкрасться именно оттуда, откуда именно сейчас удар являлся самым рискованным, опасным и в ходе стечения обстоятельств бесполезным.

Небо разразилось яркой вспышкой грома. Кто-то из дежуривших на берегу стражниц лагеря глядел на отдалявшуюся галеру, чьи пушки угрожающе смотрят в сторону лагеря.

— Хлюш, слышь, а чё там за огонь? — На палубе началась странная активность, ещё и свет в каюте капитана.

— Флю, какой на хуй огонь, их сорвало с якоря, вот и носятся в панике. Завтра Адмирал вышл…

Бах… — одно единственное орудие, из-дали, зарядом картечи, вдарило по всему лагерю. Разорвало палатки, шатры, покромсав трепещущую на ветру одежду и знамёна. Выстрел оказался столь внезапным, что большинство дремавших в лагере на суше попадали с кроватей. Весь форт пришёл в движение.

— Атака, атака! — кричали воины, в то время как с отдаляющейся галеры послышались ещё два «Бах-Бах»!

Снаряд со спаренными цепями ядрами сносит мачту с корабля Адмирала. С треском неся разрушение и смерть, валится в воду и до самого пляжа. Очнувшаяся после пьянки адмирал требует повернуть судно, залпа со всех орудий, но стрелять некому. Весь экипаж, как и она, морально не готов, пьян, ведь помимо Глатческо запасы её подпивали также местные морячки.

— Суки, я догоню вас, найду и утоплю! Суки, вы слышите, я потоплю вас всех и протяну брюхом вдоль всего полуострова! — кричала в след удаляющейся галере Глатческо, чей план целиком и полностью шёл по пизде. Рёв её не мог заглушить свирепых ветров, а свирепый настрой ни в коем сравнении не шёл с настроением Кетти, Рабнир, Гончьей и прибывшего с ними Добрыни. Подъём на корабль дался старику тяжело, но то, что он увидел, то как по его приказу бабы били по вражескому лагерю, стоило каждой из затраченных усилий. «Если бы знал, что всё так просто, обучил бы и мелюзгу…» — думал Добрыня, глядя в шторм. Он ещё не знал, галера тонет.

Глава 30

Неделя спустя.

Бухта заброшенного лагеря. Береговой разведотряд капитана Хредичи.

Шесть лодок, в каждой по четыре гребца и двадцать крупных бойцов, двигались по наводке разведчиков, заметивших в одной из бухт затопленную, угнанную варварами галеру. Произошедшее семь дней назад стало пощёчиной всей Торговой Республики, личным ударом и вызовом адмиралу Рогинии. Впервые в её родной стихии, на море, кто-то сумел отвесить ей столь чувственную пощёчину. Кинуть ей вызов и при этом выйти сухим из воды, победителем. Адмирал Глатческо рвала и метала. По её приказу была повешена начальница гарнизона, выпорото полсотни стражниц и матросов, не сумевших обеспечить безопасность кораблей. Шторм и волны ударили по флотилии гораздо больше, чем любой враг, а случившееся позднее подорвало боевой дух и уверенность в себе всех, включая саму Рогинию Глатческо.

Последние сомнения о том, что врагу помогает третья сторона, растворились вместе с исчезнувшим в шторме судном. Варвары, неспособные возвести самые элементарные дома и строить рыболовецкие лодки, внезапно обрели знания по управлению галерами и сумели с одного лишь взгляда понять, как использовать пушки. Бойцам капитана Хредичи, лично адмиралом, была поставлена задача найти новое место для стоянки, которое будет защищено от свирепых морских ветров естественными преградами, а также, по возможности, обнаружить угнанное судно. Первый и второй приказы были в исполнении крайне сложными; идеальные места встречались слишком редко. Капитан знала это, как и понимала, что в случае провала проблем избежать не удастся. Удача улыбнулась подопечным Хредичи: судно, которое варварски украли аборигены и их покровители, нашли всего в одинадцати-двенадцати километрах от главного лагеря. Севшее на мель в очень удобном для республиканцев месте. Звёзды сложились в ряд, боги наконец-то повернулись к ним лицом, наградив удачей. Хредичи, ветеран сотни битв, не могла позволить кому-то другому украсть все лавры. Лично взявшись за задание и возглавив специальный отряд, она пообещала адмиралу вернуть судно, захватить берег, а после… найти и наказать недругов, посмевших посрамить честь и силу флота Республики Рагозии.

В бухту постепенно, одна за другой, заходят лодки. По обе стороны входа в бухту Хредичи видит отвесные скалы, идеально подходящие для строительства маяков, дозорных вышек и даже целого форта, который, имея преимущество по высоте, легко даст отпор флоту вторженцев. Первая лодка с командой, оснащённой абордажными крюками, подходит к севшей на брюхо галере. Вода поднялась по самую палубу, затопила скамейки гребцов. Что послужило причиной подтопления, неизвестно; с виду галера казалась почти целой, потому капитан отдаёт приказ «проверить». Двадцать самых ловких и резвых представителей рода Хрякен с кинжалами в зубах, пистолями и саблями на поясе без труда взбираются на судно.

— Пушек нет! — кричит одна из разведчиц. После этого начинается более детальная проверка. Самые опытные и умелые спускаются под воду, подныривают, пытаются найти товары, припасы, ружья, порох, ядра и картечь. — Здесь вообще ничего нет! — доносится с корабля.

«То, чего боялась адмирал, случилось… Враг завладел пушками.» — Прикусив костяшки кулака, капитан задумалась, как быть дальше? С одной стороны, бухта с мелководьем, высокими скалами и отличным обзором, ещё и галера брошена, хотя с виду при должных усилиях подлежит восстановлению. С другой стороны, она уже выполнила приказ, сделала всё необходимое. Пусть враг и не обнаружен, информация, которой они владеют…

— Капитан! — забравшись на мачту, воскликнула одна из разведчиц. — Там на берегу я вижу следы волочения… Хотя… это дорога, там брёвна!

«Тянули пушку, используя круглые бревна?» — Ход капитану показался логичным, а вот то, что враг оставил за собой столь очевидный след, наоборот, подозрительно. «Засада?» — Наверняка, они ждут в джунглях, на берегу. Только высадимся, начнём движение, как опять толпа из зверья накинется.

— Возвращаемся, уходим! — кричит капитан и тут же видит: на двух соседних холмах у входа в бухту поднимаются силуэты. Десятки силуэтов. В руках у них луки и стрелы; они ждали их захода в бухту, а теперь, услышав, что враг собирается бежать, перестали прятаться и ждали в этом узком, смертельно опасном ущелье. — Сучье племя…

Сейчас Хредичи находилась между берегом-накованльей и молотом-выходом из бухты. Врагов много, они вооружены дальнобойным оружием и находятся на возвышенности, в то время как они в низине, на открытой воде в лодках. Расчитывать можно лишь на прочность шлемов, кирасс, да…

— Харора, прикажи бабам с галеры тянуть все старые вёсла, щитки, крышки; будем прикрываться ими и прорываться, — отдает команду капитан. Лодки собираются в кучу, связываются на случай, если раненые гребцы одной из шлюпок не смогут продолжить грести. Выход из бухты просматривается идеально, самая главная проблема — это нависающие над ними дикие племена, да волны, которые сильные Хрякен без труда покорят своими вёслами. Главное — прорваться на большую воду.

Как и предполагала капитан, заметив, что они не спешат высаживаться, на берегу показалось также несколько силуэтов воинственных, голых аборигенок, вооружённых своими любимыми луками. Хредичи мысленно благодарила Господа за свою рассудительность; вместе с командой строила укрытия, готовилась к прорыву. Такая простая ловушка, такая глупость — заводить сюда всех и сразу… Почти сто сорок смелых воительниц оказались в окружении из-за её недальновидности… Хотя, нет, скорее из-за хитрости и коварства их врага, использовавшего судно как приманку. Они знали, что Республика, уверенная в своих судах, без страха подойдёт к тому, что осталось брошенным на воде. В то же время, как сами не собирались драться в море, устроили ловушку на суше.

Скамейки и вырванные из галеры доски пола, столы, разбитые пополам пустые бочки. Используя весь возможный мусор в качестве щитов и укрытий, Хредичи отдаёт приказ:

— Прорываемся!

Все шесть лодок двинулись в широкое горлышко бухты. В движение пришли и коварные варвары. С первыми загоревшимися на холмах факелами капитан поняла: так просто нас не отпустят.

Первые стрелы, недолетая, стали плюхаться в двадцати метрах. Всё ближе и ближе враг пристреливался, а это значило, что и республиканцам тоже предстояло прощупать почву или хотя бы попытаться припугнуть вражеских стрелков. В поднятые деревянные баррикады вонзается первая из стрел; в ответ на это со всех щелей лодок в кетти открывается одиночный огонь. Столбы дыма поднимаются всё выше, все и вся стреляют во всё, что неподвижно или движется. Кетти точечно, пристрелочно всё чаще попадают по врагу простыми и горящими стрелами, в то время как бойцы Рагозии только и могут, что бить наугад. Дистанция между ними и дикарями слишком велика; к тому же они в низине.

Чистка, забивка, выстрел, ещё, ещё и ещё. Вражеские лучники засыпали капитана стрелами, в то время как их пули едва ли достигали цели. Враг в метрах двухсот, а их оружие… оно непригодно для подобного боя. Одна из стрел, выпущенных залпом, находит брешь среди заслонов, сколоченных на скорую руку щитов, змеёй просачиваясь, ударяется в кирасу Хредичи. Тычок да царапина, не более, но морально постоянный обстрел и видение того, как их продолжают безнаказанно атаковать, давили как на капитана, так и на команду. С первыми ранениями, ослаблениями и всё новыми, открывающимися брешами всё больше и больше разведчиц капитана получали новые увечья.

— Собрались, суки! — ревёт капитан, видя, как их лодка вот-вот пересечёт первую половину пути и выйдет через скальные врата. — Ещё чуть-чуть осталось!

Лишь воскликнув это, Хредичи, через щели щитов видит, как у подножья, у самого берега, в движении приходят несколько кошек. С одной и другой стороны они что-то тянут, растягивают, и капитан, кинув взгляд вперёд, ужаснулась. Сети! Враг растягивал сети!

Первая из лодок упирается в невидимую преграду. Её начинает разворачивать, гребцы, не понимая, в чём проблема, налегают ещё сильнее, гребут из всех сил, но из-за преграды, едва поднявшейся над водой, не могут сдвинуться и на метр вперед.

— Верёвки, сети, режьте сети! — кричит капитан. Исполняя её приказ, вперёд бросается помощница Харора. Выскакивая из укрытия, она тут же получает стрелу в грудь. Кирасса держит, пошатнувшись, откинув огнестрельное оружие, Харора выхватывает свой клинок, повиснув на носу шлюпки, хлёстким ударом пытается разрубить преграду. Удар, ещё удар… Смертельные стрелы падают вокруг, одна пробивает Харору ногу, но та, не замечая, продолжает наносить удар за ударом, пока одна из стрел, найдя брешь между шлемом и кирассой, проходит сквозь шею храброго солдата. Клинок падает из рук Харору, пошатнувшись, она взглядом, полным ужаса, предсмертным, окинула капитана и команду, после чего свалилась за борт. Лодки начинают упираться одна в другую, последняя, уже объята пламенем, женщины оттуда начинают перебираться в соседние шлюпки, бросая раненых, погибая под непрекращающимся огнём. Республиканцы давно перестали отстреливаться, все их силы и попытки сосредоточились лишь на одном: желании вырваться из треклятых, раскинутых дикарями сетей.

Все шесть лодок уперлись в коварную преграду. Одна за другой воительницы падали замертво. Напуганные, растерянные, потерявшиеся в пространстве, думая, что делают ошибку за ошибкой, подставляя себя и товарищей, они гибли. «Смерть их не прекратится до тех пор, пока мы не вернём себе свободу!» — капитан берёт с собой трёх помощниц, все, как и она, самоубийцы, те, кто в случае надобности полезут в воду, будут зубами грызть последние из препятствий перед спасением остальных.

«Позор, какой позор…» Под огнём дикарей и прикрытием из мусора, пытается разрубить своим клинком путы Хредичи. Сначала форт, теперь здесь, с её лучшим отрядом, их возили как слепых только что родившихся поросят, безнаказанно убивали, когда они даже не могли ответить. Отчаяние, жажда мести, отмщения — всё слилось в едином эмоциональном порыве. Одна из защищавших капитана женщин за мертво сваливается в воду. На смену, прыгая между лодками, порываются ещё двое, и ни одна из них не добирается. Стрела за стрелой, в ногу, бедро, зад, плечо; их прошивают, оставляя истекать кровью на потеху продолжающим истреблять их дикарям. С пеной у рта, разрезая последние путы, Хредичи вспоминала первый бой на берегу, ту безоговорочную победу и мысли, что вся компания станет подобной тому бою — лёгкой, быстрой.

— Сука… да режься ты, блять! — кричит капитан на неподдающийся канат в тот момент, когда на ней, стеной из плоти, повисла подчинённая, закрывшая её своим телом. Верёвка сдалась, наконец-то! Хредичи, подхватив рукой соратницу, что всё ещё болезненно мычала, оглядывается на свой разведотряд. Боль командира за своё войско охватывает разум, сжимает сердце. Три из шести лодок полностью охвачены пламенем. Крича и вереща, из последних сил, за борт переваливаются раненые, а те, кто не может двигаться, от боли и ужаса, сгорая во огне, кричат во всё горло, вселяя страх в сердца ещё живых. В битве между луками и порохом победило коварство, стрелы, знание своего оружия и оружия врага.

— Гребите, гребите, если хотите жить! — кричит капитан и гребцы, расталкивая раненых и мёртвых, наваливаются на вёсла. Дальше путь к спасению, к выживанию. — Гребите и стреляйте! Стреляйте и гребите, боритесь, если хотите жить!

Лодки преодолевают заветную половину пути, проходят «мертвые ворота». Стрелы всё так же сыплются; теперь, чтобы сбросить балласт, приходится резать собственные канаты, связывавшие ещё живых с пылающими позади лодками. От выжившей половины убавилось ещё около десяти жизней. Почти не осталось тех, кто не имел ран, кто был полностью здоров. Хредичи потерпела сокрушительное поражение; она кляла себя и в то же время благодарила небо за возможность выжить, за то, что небеса смилостивились и…

Выстрел пушки, как гром среди ясного неба. Оглянувшись, капитан видит на холме столб белого дыма, а после, как рябью, бьющейся по волнам, приближался картечный залп. Тело её обожгло, голову запрокинуло, рука, плечо и в голову, в правый глаз… Картечь, пробивая доски и обшивку шлюпок, покрыла огромное пространство. Многие взвыли от боли, запищали от ран, и только капитан Хредичи, оттолкнув от весла убитую, наплевав на раны, отказываясь умирать, закричала:

— Гребите, суки, гребите, если хотите жить!

Два часа спустя, второй форт Республики Рагозия.

Над истекшей кровью павшей капитаном Хредичи, погибшей, спасая своих солдат, стоял высший командный состав. Все, включая адмирала Рогинию, сняв шляпы и шлемы, склонились перед силой, стойкостью и смелостью павшего героя республики. Защитница чести, храбрый ветеран, воин, переживший сотню битв, пала смертью достойной воина, спасая других. Описанная разведчиками засада оказалась на совершенно ином уровне, нежели та самоубийственная атака неделю назад. Словно стиль боя врага изменился, словно новый, хитрый, жестокий и уверенный в своей тактике враг пришёл к командованию племенами дикарей. Подобное изменение адмирал Рогиния не могла оставить без внимания. Теперь варвары имели пушки, пригодные для обстрела и разрушения их стен. Они имели порох, ядра, картечь, оружие, а также сведения, хранившиеся в капитанской каюте. Там были маршруты поставок, стоянок, данные о войсках и кораблях, которые республика планировала использовать для покорения и освоения земель. И именно информация, касающаяся планов аборигенов, стала самой опасной, способной разрушить все планы адмирала. Теперь, заполучив в руки столь ценную информацию, дикари совместно с их северными кураторами могли полностью понять, как сильно республика пренебрегла их жизнями и с какой радостью заковала бы их в цепи и продала за пределы материка.

— Трагедия… — вспоминая о словах выживших, о том, как враг искусно использовал луки и полностью игнорировал выстрелы из оружия республиканцев, проговорила адмирал. — Мы потерпели фиаско. Меньше чем за неделю число убитых перевалило за девяносто, а раненых и больных так и вовсе четыре сотни. Нужно что-то менять в нашей стратегии, в планах.

— Адмирал, — высоким, сладковатым голоском произнесла одна из капитанов, — рано вешать нос. Моя семья вскоре пришлёт ещё два корабля, а это, между прочим, восемь пушек и две сотни смелых конкистадоров. Случившееся с Хредичи есть ничто иное как расплата за пренебрежение к врагу.

Адмирал с трудом сдержала эмоции. Капитан Хредичи являлась одной из опытнейших в своём деле. Если она попала в ту ловушку, то, скорее всего, и сама Глатческо так же попалась бы на вражескую уловку.

— Каждый второй в нашем форте либо ранен картечью, либо испытывает проблемы со здоровьем после столкновения с местным, переменчивым климатом, — говорит адмирал. — В ближайшее время, до восстановления и пополнения наших рядов, я запрещаю любые миссии, не связанные с пополнением запасов пресной воды. Первое впечатление после победы на берегу оказалось ошибочным. Капитан Хредичи — герой страны, герой нации, и мы, как её товарищи по оружию, проводим её со всеми почестями. С трауром в девять дней и приказом о сохранении перемирия в это время.

Никто из капитанов не посмел оспорить столь благородный и в то же время необходимый жест. Низшие чины склонили головы, покинули шатёр, в то время как сама Глатческо задумывала использовать совершенно другую, новую даже для себя тактику.

Глава 31

Вечер того же дня. Главное селение Кетти.

Лёжа на подстилке из трав, глядя в небо, я всеми силами пытался забыть весь тот мрак, что пережил прошлой ночью. Едва я успел вкусить запретный плод Оки, облапать её, заставить кричать восторженно моё имя, как… Для неё всё закончилось. Явился боевой отряд, явился с победой. Прибыли кошки Добрыни, а с ними Рабнир и Гончья. Они были на взводе. Без разговоров, доказывая своё физическое превосходство, медоед раскидала всю охрану, отпиздила порывавшихся ко мне других претенденток, а после, заставив меня её душить, потребовала жесткого «соития». С её слов, вчера днём они одержали самую крупную, обещавшую изменить историю, победу. Рабнир прямо пищала от восторга, говоря о том, что сам Добрыня назвал «тиром». У наших воительниц всё получилось, это радовало, точно так же, как продолжали радовать наши местные, менее значимые социальные победы. Они касались поведения учащихся детей, их отношения к учителям, играм и самим предметам. На удивление, внутри деревни ботаника и огородничество нашли поддержку не среди детей, а более взрослого, малоподвижного населения. В числе заинтересованных, то ли на счастье, то ли на беду, увидел единственного старого самца деревни. Тощий как тростинка, как сморщенный, высохший изюм, он с интересом прибился к детской группе учеников, заботясь о малышне словно профессиональный нянька, вместе с ними повторял действия по возведению грядок и огородов. Он был увлечён садоводством, при этом не без интереса бросал красноречивые взгляды в сторону наших очень избалованных вниманием мужчин, молодых девчат. Когда кошки текли от такого внимания, те же волейболистки, даже после ночи Агохлу и Онохо, очень сдержанно отшучивались, старались держаться от старика подальше. Тот же, в свою очередь, и не настаивал. Всё, что его интересовало, была светлая кожа, и он очень быстро нашёл объекты для «исследований» в лице Тётушки Веры и той нездоровой маньячки Пироманши. Возрастные бабы из нашего мира обладали характером, стержнем, не позволявшим мужчинам вести себя с ними неподобающим образом. Однако, так как дедок олицетворял собой божий, послушный и мирный одуванчик, проблем с ним возникнуть не могло. Договорившись между собой, эти две особы быстро окрестили себя частью гарема, охомутали того сладкими речами, обещаниями, едой и историями, которые никто, кроме них, не мог приготовить или рассказать.

Через лапшу на ушах, богатый жизненный и постельный опыт, путём, проложенным через желудок и женские хитрости, наши тётушки даже в другом мире, лишённом мужчин, нашли своё счастье. Или же обменяли его на меня…

— Лёшечка, миленький, ну подсобите, дорогой, ну, сделай так, чтобы цветочек твой аленький на дочурку его поглядел. Христом Богом прошу, мне же тоже отдыхать на…

Уговаривала меня тётя Вера, чуть ли не со слезами на глазах.

— Да тише вы, тише… — шикая на ту, уводя в сторонку подальше от посторонних глаз кошек. Что ещё не остыли полностью от проклятой ночи. — Договоримся, потом покажете, кто там и что.

Вот она, коррупция во всём своём великолепии.

Торговля моим вниманием шла полным ходом. Сейчас, после очередной ночи с Рабнир, что, к счастью, на прочь отказывалась залетать, к её сумасшедшей компашке присосалась Гончья. Последствия битвы также не отпускали эту храбрую воительницу, отличавшуюся от тех же кетти и медоеда сдержанностью. Я пообещал «сделать ей приятно» в тот же день, когда она приведёт к нам своих соратниц, сделав их частью племени. То же касалось и Рабнир, только медоед не та личность, что контролирует правильность последовательности действий. Она приходит и берёт своё тогда, когда может, а если не может — сделает всё, даже самое безумное для достижения желанной цели. Очередную битву подряд Добрыня не пускал в бой Рабнир, помешанный на битвах мозг белохвостой тронулся в неправильном направлении, и подлечить её ментальное состояние пришлось именно мне. Вечером, безумная, звероподобная, ощетинившаяся мехом, с безумными глазами и звериным оскалом, она набросилась на меня, а уже на утро, вылизывая мне стопы, целуя от пальцев ног и до шеи, мурчала, исполняя любое моё пожелание и прихоть. Как в бою, когда входила в некое подобие состояния берсерка, так и в постели, она с трудом могла отдавать отчёт своим действиям, потому до самого конца, как последний козырь, придерживалась дедом. Такой вот являлась противоречивая Рабнир.

За две недели безудержных, почти что еженочных «убеждений» и «разъяснительных» бесед моя полностью потерявшая моральное лицо личность, поднялась на несколько уровней, достигнув в развитии уровня кетти в возрасте от десяти до пятнадцати «сезонов». Пятый уровень полностью раскрыл все карты, которые требовалось собрать для дальнейшего прогрессирования. Кончить трижды — на четвёртом уровне, именно это казалось главным, а нет. Давка змея под одеялом стала бесполезной затеей. Пассивная прокачка с безопасным для местных девочек исходом оказалась пустой затеей. Лишь добравшись до пятого уровня, оприходовав разок Оки, затем, замучив до состояния мычания Рабнир и выебав её во все имеющиеся на теле дырки, я полностью осознал все аспекты своей уникальной силы. Моё тело для Кетти и Чав-Чав источало специфический аромат, испускало гормоны, соблазнявшие их, провоцировавшие возбуждение, нездоровую тягость к моей персоне. Это же в постели приводило к совершенно неожиданным, быстрым кульминациям и оргазму, который, при всём желании, местные не могли повторить с кем-то другим или удовлетворяя себя.

Когда Добрыня обладал по-настоящему чудовищно безумным, читерским скиллом, позволяющим, убивая других, становиться сильнее самому, когда Мария обрела невероятные целительские навыки, а ёбнутая на голову баба с деменцией овладела смертоносной огненной магией только потому, что разводила на кухне огонь… Я… я реально превратился в ёбыря террориста. Моя способность — доставлять удовольствие, сводить баб с ума в постели и заставлять их рожать⁈ Сука. Думая об этом, зная, как постепенно многие в нашем лагере раскрывают свои лучшие, боевые, в некоторых случаях геройские силы, способные в одиночку изменить ход битвы, я в свою очередь испытывал зависть и ненависть к своим богам. Противоречивые эмоции разрывали меня: с одной стороны, этот мир — мечта любого мужчины, с другой — я стану ебучим рабом, если не обрету силу, способную защитить себя и окружающих. Уже сейчас та же Оки, а с ней Катюха, физически окрепли настолько, что без труда скрутили бы меня в бараний рог. Они тоже поднимали уровни быстро, настолько, что кетти начали опасаться их, приглядываться, а Добрыня в свободное время без проблем соглашался преподать уроки рукопашного боя. Казалось, я единственный, кого он не хочет чему-либо обучать, учить, вообще хоть как-то влиять на моё становление мужиком.

— Бать, покажи мне пару приёмчиков! — выцепив его вечером в компании старых воительниц, прошу я.

— Мои приёмы тебе не нужны, — усмехнулся он, а после, толкнув в мою сторону двух кошек, добавил: — лучше отработай те, что тебе уже известны. Дерзай, Лёха, я видел, как твоё проклятие ослабло при виде их, лучшие стрелки Кетти наверняка привлекли внимание богов.

Блять…

Четыре ночи спустя. Где-то в джунглях.

Отряд снабжения Республики Рагозия.

Двадцать водоносов, с ними полсотни взбешённых, разъярённых, вооружённых до зубов, разодетых в лучшие защитные комплекты воительниц. Прошлый отряд, ушедший вчера за «водой», так и не вернулся. В лесу вечером слышались выстрелы, крики. Дикари, не знавшие о самых естественных правилах, атаковали отряд на водопое, наверняка убили, и теперь эти воительницы, что находились всего в паре сотен метров от пропавшего отряда, шли мстить. Цель их не вода, а бой, и каждое действие с расчётом на то, что враг появится, придёт по их души, позволив забрать их жизни. У каждой по четыре пистоля с рапирами, саблями и в то же время большими щитами, показавшими свою эффективность в засадах.

Добравшись до ручья, войско находит то, что и рассчитывало обнаружить: разбитый отряд водоносов, а с ними перебитых, валяющихся по разные стороны реки раскуроченных женщин.

Капитан Глатье Черные Рога, опытный сухопутный боец, без труда определила по трупам: «Их застали врасплох и убили, когда кинулись в разбег». Единственное, что не давало покоя взгляду капитана, так это стрелы целые, брошенные аборигенами. Обычно данный боеприпас считался ценным, его бросали в последнюю очередь, а здесь… Взгляд её зацепился за колчан стрел, оказавшийся под рукой одной из убитых республиканских воительниц. Труп упёрся лицом в землю, белые кудри Вадад глядели в небо, а руки раскинутые обняли голое, скрытое под собой тело.

— Кажется, наши смогли дать отпор, спугнуть их… — видя родовой клинок с гравировкой, что после смерти сжимала одна из её подопечных, капитан решается отдать честь семье доблестного воина. Подобрать, доставить наследие предков обратно домой. «Всё же рано или поздно здешние места подчинятся континенту, ведь колонизация здешних мест лишь вопрос времени.» Капитан наклоняется к убитой, краем глаза, поджилками, только и успевает заподозрить неладное, как острый стилет с резким движением трупа внезапно вонзается ей в горло. Вместо представительницы Вадад, коварно и подло вогнала ей клинок в горло медоед. Золотые глаза её блистали, словно звёзды в черном небе, а кудри были перепачканы в крови раздетой до гола, уложенной лицом в землю Валад.

— Будь ты кф… про… — голова капитана Глатье слетает с плеч от взмаха когтистой лапы Рабнир.

— Ебашь! — вскочив на ноги, кричит во все горло Рабнир, и все, казавшиеся секунду назад мёртвыми, покойники встают на ноги, бросаются на тех, кто ещё и не понял, что перед ними не союзники, а враги. Медоеды, которых считали самыми тупыми, умственно отсталыми приспешницами и поклонницами бога смерти, внезапно обрели голос, дух, вожака, а с ним и коварство!

Пули терзали тела медоедов, и те в свою очередь в прыжках, стремительных рывках от жертвы к жертве, терзали своих врагов, рвали их плоть зубами, разбивали головы тупыми сторонами ружей, сбив шлем, камнями дробили черепа. Республиканцы, утратив своё единственное преимущество в построении и дистанции, оказались в ближнем бою, во время которого, не давая прицелиться, с кустов и словно из-под земли в них полетели стрелы, послышались предательские выстрелы, пробивающие кирасы. Молодые и старые, опытные и те, для кого этот поход оказался первым, все оказались в одинаковом положении, в котором враги повсюду, они сильнее, дикие, свирепые, не знающие слова «пощада».

— Отходим! — видя, как одна из медоедов восторженно трясёт оторванной головой их командира, кричит солдат Республики. — Все назад! — ещё раз повторяет, но все, кто только мог бежать, заняты лишь одним: тем, что не позволяют многочисленным врагам себя убить. Отчаяние и страх охватили её, казалось, смерть уже схватила за горло, и единственный выход — бежать. Бросив оружие, товарищей, солдат Республики, она кидается к лагерю. «Тут недалеко, тут совсем чуть-чуть, сотни метров и нам помогут, нам…»

Всего десять шагов успела сделать дичь в тот момент, когда увесистая дубина с лезвиями на конце встретила её на пути отступления. Удар мощный, в лицо, ломающий нос, череп, твёрдокостная рогатая воительница падает. В глазах всё плывёт, над головой чужой пейзаж, пальмы, неизвестные птицы, а с ними самец, старый, пузатый, с седой бородой и выступающими с висков волосами.

— Самец… — с расслабленным голосом говорит воительница, — попроси их о пощаде, я аристократка, я богата, за меня заплатят. Попроси и ты… — Дубина Добрыни приземляется на голову поверженного бойца, раздавив его, отняв жизнь. «От тебя мёртвой мне пользы больше, чем от живой», — думает старик, ноздрями и всем телом впитывая приятное, доселе казавшееся чуждым ощущение силы. Приятнее любого алкоголя, с чувством, затмевающим любые наркотики, он, старый никому не нужный воин, ощущал, как его тело становится сильнее, как раны, полученные в молодости, затягиваются, и само понятие старости отступает. Чуждое Добрыни ощущение на мгновение затмило его разум: «А что если, убивая, удастся продлить жизнь?» Лишь подумав об этом, старый воин встрепенулся, поглядев на только что добитого врага, мысленно помолился, поднял свою дубину с лезвиями, приготовился встречать другого, вырывающегося из окружения врагов.

— Убийство ради спасения, не ради личной выгоды! — говорит Добрыня в то же время с демонической улыбкой, несдержанностью и яростью, в два удара укладывает на землю и добивает второго своего врага. Без жалости, без прежней заботы, присущей ему. Враг есть враг — враг должен умереть!

— Всех убить! — отдает команду Добрыня, отравляясь жизнями, чужими, израненными, что ещё неделей назад казалось чуждым, варварским и враждебным. Свою утраченную молодость, а с ней и силу он мог вернуть только лишь одним путём. Кровь лилась рекой, никто, включая вооружённых пистолями республиканок, не мог противостоять старому воину. Их оружие требовало поджигания фитиля. Но Добрыня… Вскинув пистоль и используя собственные наработки, моментально, при помощи ударного кремневого бойка, активировал пистоль, мог тут же выстрелить из своего трофейного, переделанного оружия. Он был тем, за кем шли кошки, и от кого с ужасом пытался убежать враг. Пытался, но так и не смог. Из двух отрядов, которые на водопое встретил Добрыня, ни одна жертва не смогла вырваться обратно к лагерю. Бойня, плен, жестокие допросы с пристрастием, в которых старый майор сам принимал участие. Его знания, умения быть не только добрым наставником и другом, но и тем, кем ему некогда приходилось работать, принесли свои плоды. Лично оттащив очередной труп, Добрыня с холма глядел на продолжающий укрепляться лагерь на побережье Омахо. Враг по-прежнему хранил свои винтовки и порох под козырьками и навесами, в добавок усложняли всё трёхметровые стены и несколько новых пушек, что также были прикрыты навесами от дождя. Лобовая атака грозила смертью по меньшей мере паре сотен жизней. «Жизней тех, что никак не помогут мне в возвращении своего здоровья», — думал Добрыня. Внезапно взгляд его, что благодаря убийствам излечился от слепоты, открыл вид на одинокий, малый парусник с командой из четырёх человек. Испытав чувство, будто омолодился минимум на пять лет, майор взглядом проводит судно и спрашивает у кошек:

— Что они везут?

Приглядывавшая за дедом Ахерон говорит:

— Поручение или послание, вижу некий белый свиток в руках самой разодетой.

«Понятно, значит, дальше действовать враг попытается от своего первого лагеря», — Добрыня поворачивается назад, глядит туда, где повсюду трупы, где люди, ещё пока живые, постанывая, просят милости. Раньше он их тут же бы отправил в тыл, на очередной бесполезный допрос или на обменный фонд, но сейчас в этом нет никакого смысла. Ведь каждую их жизнь он мог использовать с куда большей для себя пользой. «Боже, о чём я думаю?» — встрепенувшись, Батя вновь всматривается в море, в одинокий парусник, говорит:

— Они попытаются надавить на поверженное племя. Физически или через посланников. Нужно этого не допустить.

— И как? — спрашивает появившаяся за спиной Гончья.

— А ты у подруги своей спроси, — намекая на Рабнир, — говорит дед. — Сейчас ты отправляешься под горы, неси послание от кошек, а мы с Рабнир недопустим самого главного.

— Чего? — спросила без промедления Гончья.

— Появления врага в кругу друзей. — Без колебаний ответил Добрыня.

Глава 32

1995 год.

— Добрыня! Сука ты беcсовестная, какого хуя! — верещал пузатый подполковник, в каске, наползающей на лоб, в бронежилете, что смотрелся на нём, как детский фартук на свинье.

В грязи по колено, с разкуроченным от осколков лицом, лейтенант Добрыня, безвозвратно потерявший половину роты, глядел на офицера, которого у передка видел впервые. «Кто ты вообще такой?» Ни погонов, ни шевронов, человек перед ним явно опасался снайперов, при этом, являясь для них в прямом и переносном смысле жирной мишенью.

— Чё глаза выпучил, ублюдок? Я спросил, кто дал приказ⁈ — раскидывая слюни во все стороны, верещал старший офицер.

В голове Добрыни ещё шумело от последнего прилёта, подташнивало. Будучи контуженым, он переспрашивает:

— Кто, что… какой приказ?

— О пленниках, сукин ты сын, кто тебе позволил казнить…? — вытащил ПМ из кобуры старший офицер.

— Негры из наёмников, а у меня пол роты 200-ми… — мизинцем пытаясь прочистить ухо, игнорируя оружие, выковыривая серу, грязь и кровь, кричит, не слыша себя, Добрыня.

— Да мне насрать! — восприняв это как наезд и оскорбление, орёт в ответ пузатый подполковник. — Они должны были перейти в наши руки вместе с ич…

— А… чего⁈ — кричит Добрыня. — Там снайпер и пулемётный расчёт. Они сначала моих положили в спину. Потом огребли, а затем, когда патроны кончились, резко сдаться решили. Я выходил на связь, пытался узнать, что делать… — соврал Добрыня, — тогда-то и проблемы с рацией начались, не слышно было, товарищ… кто вы там? — говорит разведчик.

— Сукин сын, ты у меня под трибунал пойдёшь, кровью харкать будешь, да я тебя! — офицер наводит пистолет на Добрыню, раздаётся выстрел. Выстрел, которого никогда не было.

Сейчас.

Сон дурной, полный предрассудков, приукрашиваний, родившихся в ходе долгих, личностных обид. Он напомнил Добрыне обо всём, включая то, что следовало забыть давным-давно.

«Не лезь, я всё… Брат, он меня убил. Я медик, я знаю, это конец…» — голос лучшего друга, его последние слова, лишь они остались неизменными в воспоминаниях старика. Тогда, в том бою, он потерял подчинённого, брата, не по крови, а по духу.

Проснувшись среди ночи в холодном поту, с сердцебиением, словно после броска на десять в полной выкладке, дед, предпочитавший ночевать на природе, просто лежал и смотрел в звёздное, лунное небо. Глаза его полнились яростью, ужасом пережитого, страхом смерти, исходившим от простого, элементарного сна. Смерть всегда ходила с ним рядом, бродила вокруг, присматривалась, и вот, протянула к нему руку, предложила силу, позволяющую крепнуть самому, отнимая жизни у других. С каждой новой победой, убитым на охоте животным, отлично знавший и понимавший своё тело старик ощущал сдвиги, изменения, а с ними ощущал, как возвращается к нему память. Глядя в звездное небо, Добрыня вспомнил, как много лет назад проснулся в момент, когда его часовому резали глотку. Идиот уснул на посту, тогда-то ещё молодой разведчик впервые взглянул смерти в глаза. Его первый бой оказался не стрелковым, а рукопашным. Добрыня помнил, как проигрывал схватку с бородатым горцем. Он помнил его тяжелые удары, как лезвие мерцало у него перед глазами. Он запомнил тот бой на всю жизнь, ведь его спасли не навыки, а удача, брат по оружию и очередь мелких свинцовых ублюдков, прошивших голову и шею черного бармалея. Не русский, ни чечен, просто наёмник, искатель денег и личностных благ, таким стал его первый враг. Противник, что после очереди в голову, ещё был жив, тяжело дышал, хрипел истекая кровью. То был отряд неизвестных, зашедших на их позиции с чьей-то подачки, подкупа, предательства. В ту ночь они все должны были полечь, и лишь чудо, самоотверженность и самопожертвование рядовых в карауле позволили парням увидеть новый день. Время прошло, сменилось столетие, а за ним и тысячелетие. Многие забыли о подвигах неизвестных солдат, забыли, что было, как убивали и умирали другие. Простым людям, стоящим в очередях магазинов и отдыхающим в кафе, вообще не было дела до старика, ветерана. Они не знали всего этого, их умы и головы заполняли совершенно другие мысли о собственном быте. В то время, как вернувшиеся с войны, ещё живые солдаты, завидовали и ненавидели, осуждали и разочаровались в обществе, обстановке, творящейся вокруг. Там, каждый день рискуя собой, они были кем-то, что-то из себя значили, но дома, в миру многие так и не смогли найти прежнее, довоенное я. «Никто не забыт, ничто не забыто» — раз за разом, просыпаясь, глядя в чужое небо, повторял вслух Добрыня. Будучи молодым контрактником, он уходил на свою первую войну, выжил, вернулся героем и в звании. Но при этом он вернулся другим. Молодой контрактник погиб, исполняя долг, заместо него в расположение пришёл ветеран и убийца, что из прошлого сохранил лишь имя, Добрыня.

Прошло двое суток с момента, когда кошки майора пленили двадцать зубастых из иноземного племени. Рогатые девочки вблизи оказались не такими уж и страшными. Единственные, кто отталкивали внешне, так это свинодевки со своими приподнятыми, широкими носиками и большими, выступающими из нижней челюсти клыками. Выглядели они, мягко говоря, не очень. От начальства своего, Олай Дав-Вай и её сестёр, дед получил приказ избавиться от пленниц, казнить. Приказ пришёлся не по вкусу старику. Пленницам можно найти огромное количество задач, где их жизнь принесла бы больше пользы, чем смерть. Добрыня хотел всё сделать по-своему, да только в последнее время он и так слишком сильно давил на местного вождя. Почти все его действия шли вразрез с мыслями и идеями Олай. Хоть результат — на лицо, Добрыня опасался скрытых действий, держащейся за власть старухи. Потому в этот раз противиться не стал, начал обдумывать, сколько уровней получит за убийства. Как вдруг, как всегда, в самый неподходящий момент, внезапно появился он… «Алексей Хуетворец». — Добрыне местами нравился этот добрый, незамысловатый парень. Он был в восторге от его простоты и того, что к своим годам мальчишка не спился, не сторчался или не превратился в компьютерного задрота. Алексей в том виде, в котором он сейчас существовал, устраивал старика. Хотя в мальчишке из дня в день появлялось всё больше пунктов, которые начинали раздражать.

— Агтулх становится слишком опасен. — Обращаясь к старику, говорит одна из верных ему возрастных женщин Кетти. Она была одной из немногих, кто влюбилась в Добрыню не за то, что у него член, а за силу, опыт, коварство и жестокость. Она боготворила старика; тот, в свою очередь, использовал её в качестве мелкого офицера на побегушках. — Загоним Агтулха в ловушку, развеем легенду, заставим его работать каждый день и восхвалять вас. — Говорит уродливая, страшная как ночной кошмар, женщина-воительница. «Будь парень во власти её семьи, то, наверняка, покончил бы с собой. Эта стерва слишком глупа и опасна для всех», — думает про себя Добрыня.

— Агтулх есть ничто иное как колонна, несущая стену, на которой мы строим будущее, — говорит дед. — Сейчас он умело и легко обрастает уважением и вниманием, старательно концентрируя внимание масс на себе, укрепляя положение Кетти в обществе. Навредить ему — всё равно что выстрелить себе в ногу. Пусть живёт, ясно?

— Колонн должно быть много, а не одна. Иначе есть риск… — продолжила гнуть свою линию женщина. Лицо и тело её исписывали множество шрамов, включая несколько больших и длинных в области спины. Её не раз предавали; к тому же однажды, из ревности к матери, старшая сестра попыталась её убить. Зная истории жизни своих верных кошек и понимая нравы и интересы подопечных, Добрыня старательно использовал их в личных интересах и делах. Он заботился о своих солдатах, старательно выстраивал дисциплину, потому любое оспаривание его приказов строго наказывалось.

— Лёху не трогать, — рыкнул недовольно дед, и подчинённая тут же склонила голову. — Он полезен, по крайней мере, до тех пор, пока не станет «Пятой колонной». Так, а теперь пленницы… Их действительно приказали зарезать?

— Да, — склонила голову кошка, — их тела хотят использовать для устрашения захватчиков.

— Что за расточительство. — недовольно бормочет дед. — Как по мне, это перебор, глупая растрата ценных пленников. Но если Олай приказала, то ладно. Даже из их смерти я смогу извлечь очень много пользы.

* * *

— Не смейте казнить пленных! — Спотыкаясь о корни и едва не разбив лицо пару раз, я бежал изо всех сил. Олай, грёбаная старая ведьма, что, совсем тронулась⁈ Убить всех пленниц? Идиотка, она не только не напугает, но и наоборот, замотивирует нашего врага. Видя в наших Кетти силы тьмы, враг, рискуя попасть в окружение, будет драться с остервенением и яростью загнанного в угол зверя. Мы не можем это допустить, не должны превращаться в демонов, убийц пленников. Именно поэтому, едва услышав о приказе Олай от одной из своих «поклонниц», я тут же поднял всех приближенных к себе на ноги. Подрядились и некоторые волейболистки, с ними несколько кошек. Мой маленький бунт, требование, а с ними и угрозы в адрес старейшины сработали. Старуха выслушала меня, не без злобы накричала, назвав «капризным мальчишкой», а после всё же дала заднюю. После чего мне с отрядом кошек-воительниц таки позволили отправиться к Добрыни. Наконец-то, за долгое время я покидал селение, делал это с целой армией, которую старуха подрядила для моей защиты.

— Добрыня, не смей! — Увидев в центре отряда, у лежака из листьев старика с большой саблей в руках, я закричал как истеричка. Старик, убрав клинок в ножны, поглядел на меня с надменностью и вызовом.

— Лёш, это приказ старосты. Уж прости, я ведь солдат… — Пленницы, те, что были связаны по рукам и ногам, услышав нас, задёргались, послышалось мычание, кто-то даже заплакал. Они, лёжа на земле, пытаются встать на колени и начинают скулить. Эти девушки совсем не отличаются от тех же Кетти! Их полностью раздели, оставили голышом лежать на земле. Боже, что за безумие, глядя на них, понимаю, вся разница — это в глазах, носах, да отсутствии хвостов! У них просто их нет.

— Олай изменила приказ! — Вернув взгляд с пленниц на старика, крикнул я. — Под мою ответственность их пощадили, дали мне возможность использовать их для получения пользы Кетти!

— Хо… — Дед присвистнул, скрестил руки на пузе. Как-то странно и задумчиво поглядел на меня, а после спросил: — Это правда?

Кошки, сопровождавшие нас, подтвердили мои слова. Чёрт, неужели он самолично собирался их всех убить? Столь ужасно и безчеловечно подняв свой личный уровень? Это же зверство, дикость, варварство! Батя, что с тобой, когда ты стал таким жестоким⁈ Я глядел на него, пытался разглядеть в знакомом мне человеке того, кто вот так легко мог сотворить настоящее зверство.

— Хух, слава богу, хоть тебе удалось её вразумить, — внезапно, шокировав меня своими словами и улыбкой, говорит Добрыня. — Хорошо, ты успел как раз вовремя. Пойдём, познакомлю «спасителя» со «спасёнными».

Я ошибся… Добрыня, он что, не собирался убивать их⁈ Сердце бешено колотилось, мозг не успел охладиться после пережитых волнений. Пиздец, Лёха, ну ты и понапридумывал себе всякого. Конечно же, Добрыня не стал бы их убивать, наверняка имел какой-то свой, собственный план. Боже, ну я и дебил. Батя, напугал же ты меня, засранец!

— Ну пойдём, только спасителем меня не называй, — ответил на улыбку старика своей искренней улыбкой, — в итоге ты крут, бать, лихо ты всё это провернул, придумал, прям гений!

Дед смеётся, вновь как-то странно смотрит на меня, на кошек и пленниц.

— Так, рогатые и клыкастые, слушайте сюда! — рявкнул старик. — Это Агтулх Кацепт Каутль, тот, кто сумел добиться для вас милости. Этот мужчина — единственное, что защитило вас сегодня от смерти, ведь изначально было приказано вас всех перерезать, тела изуродовать, а после выставить в качестве устрашения для ваших сородичей.

В глазах пленниц вспыхнул ужас. Кто-то, слёзно мыча, стал биться головой в пол, кто-то пополз к моим ногам и был отброшен кошками назад.

— Теперь вы, пришедшие грабить, убивать, насиловать, будете отрабатывать свои грехи под руководством Агтулх Кацепт Каутль. Теперь он ваш вождь, ваш надсмотрщик и бог. — Продолжает с воинственностью и пылом кричать на баб Добрыня. — Если кто-то посмеет навредить ему, вас всех убьют. Если хоть одна попытается сбежать, вас всех убьют. Посмеете бунтовать, нападать на Кетти, вас всех убьют. Единственный шанс для вас живыми вернуться обратно в свой лагерь, а затем и в страну, это исполнять все приказы Агтулх Кацепт Каутль. И тогда, клянусь своим именем и именем моего сына Агтулх, вы все останетесь живы, обретёте свободу!

Повернувшись ко мне, Добрыня, коварно скаля зубы, говорит тихо:

— Лейтенант Алексей, принимай пополнение. — Стукнув меня по плечу, дед проходит дальше, хватает какую-то старую кошку за хвост и тянет за собой в кусты. Кажется, Добрыня только что был в восторге, словно сделал или сказал то, о чём очень давно мечтал.

Пополнение, значит… Я вновь гляжу на этих зверодевочек и женщин. Одни плечистые с рельефными мышцами, другие менее накаченные, даже местами с животиками, и все абсолютно голые, либо же в листьях, коими перекрыты их раны. Сначала я отвечал за наших женщин, оказавшихся в положении пленниц, теперь вот появились реальные пленницы из числа солдат и наёмников. Блять, рыжие и блондинки, каштанки и брюнетки, с кудряшками и коротко стриженные, смотрю на них и думаю: а что дальше? Куда их девать? Как коммуницировать? Они вообще наш язык понимают? Наверное понимают, дед ведь… а ладно, сейчас узнаем.

— Выньте вон той кляп из рта, — велел я, найдя женщину постарше с выбритым левым виском и сильным телом. Как только её ставят передо мной на колени, и вынимают кляп, она тут же падает головой мне в ноги, целуя кроссовки. Её действие сильно напугало меня, и я дернулся назад, сделав пару шагов в сторону. Совсем ебнутая!

— Спасибо! Спасибо вам, о Агтулх Кацп…утль…тут… — Перепутав название, залепетала воительница, тут же получив от Кетти пощёчину, сильную, порезавшую ей щёку когтями.

— Агтулх Кацепт Каутль! — рявкнула Кетти. — Запомни и не смей поганить его ноги своими грязными слюнями!

— Простите, я просто хотела поблагодарить, сказать спасибо, прошу, не гневайтесь, Агтулх! — Продолжает извиняться и кланяться пленница.

— Всё хорошо, — успокаивающим тоном говорю я, — а ты не смей бить их без моего приказа, — рыкнул я на кошку, и та так же склонила голову. — Среди вас остались лидеры, те, кто руководил отрядом до нападения? Говори честно, без страха. Они не пострадают, и более того, как и ранее, получат возможность занимать свои руководящие должности в вашем будущем лагере.

— Задача, за которой нас застали в момент выполнения приказа, не требовала наличия в наших рядах крупных чинов. Из выживших боевым званием владею лишь я. Эрна Дис, дочь купчихи Аноры Дис, второй десятник третьей сотни первой штурмовой морской тысячи.

Интересное звание. Ещё и какая-то, видимо, аристократка, раз упомянула мать. Может, получится даже выкуп запросить. Так, стоп, она сказала, что десятник, а здесь их человекза двадцать, может, остальные десятники тоже тут, и их тоже получится продать?

— Где остальные десятники? — Спрашиваю я.

— Погибли. Для десятника плен — это позор. Я бы тоже дралась до смерти, но… — Девушка умолкла, склонив и чуть повернув голову, показала свой затылок. Её вырубили во время боя, и уже после пленили.

— Хорошо, что ты осталась жива. — Играя на публику, строя из себя добряка, подхожу ближе, достаю оторванный кусочек старой майки и утираю кровь со щеки. — Жизнь бесценна, а вы слишком молоды и красивы, чтобы умирать за своих господ, золото или то, что вам там пообещали…

Говоря это, я глядел в её женские, полные непониманием глаза. Сейчас, она даже если бы и хотела оспорить мои слова, не могла этого сделать. Спорить со мной и с моим проявлением заботы — это то же, что досрочно отправиться в царство мёртвых.

— Вы так добры, — виновато опустив золотые глаза с черным «минусом» посередине зрачка, говорит десятница.

— Да, я добр, — убрав платок, говорю я и, подняв взгляд, придаю ему суровость. — Вы прибыли убивать, грабить и насиловать таких, как я. Лучшим решением для моей собственной защиты было бы приказать поступить с вами так же, как вы собирались поступить с моими Кетти, с моими сёстрами! Но я так не поступлю. Потом и кровью вы отплатите за мою доброту и заботу, а после вернётесь домой. Эрна Дис! — Вырвав клинок из рук кошки, показушно направляю его на пленницу. Та, стиснув зубы и приготовившись к смерти, отвечает:

— Я…

— Отныне ты и твои солдаты — мои подчинённые. Беспрекословно выполняйте все мои указания, а после, клянусь именем Агтулх Кацепт Каутль, вы вернётесь домой, живыми и невредимыми! — Воскликнул так, чтобы каждая из пленниц слышала.

— Клянусь фамилией Дис, я не сбегу. За милость и пощаду для моих солдат отплачу верной службой, потом и кровью, — вновь уставилась лбом в землю десятница.

Хороший ответ, она определённо мне нравится.

Глава 33

Несколько дней спустя.

— Дедушка, что-то вы со своими кошечками стали частенько к нам захаживать… — Накручивая медоеду бигуди, хихикала работница бьютииндустрии, вчерашняя волейболистка, студентка и начинающий парикмахер Лада.

— Нравится мне, какие ты кудряшки делаешь. Вот и местных приобщить пытаюсь. — Держа руку на плече едва сдерживающейся от недовольства, Рабнир говорит Добрыня. Медоеды очень любили свои короткие, крепкие волосы; при этом ненавидели всё горячее и теплое, что могло их повредить. Лишь благодаря храбрости и верности делу Рабнир остальные два десятка воительниц, впиваясь когтями в свои ляжки, сидели смирно, перетерпели столь подлое надругательство над истинной красотой рода медоеда.

— Агтулх, не смотри, я выгляжу уродиной… — С дрожащей нижней губой таращилась на меня Рабнир. Казалось, ничто в этом мире не может заставить медоеда плакать, но то состояние, беспомощность от моего приказа и приказа деда ломали её.

— Ты само очарование, Рабнир. Самый красивый медоед из всех, — успокаивал девушку я. Сколько бы добрых слов я ей ни говорил, эффект проходил крайне быстро. Она начинала ерзать, дергаться, рычать, выпускать когти и бормотать себе под нос угрозы. То же касалось и других медоедов, коих сдерживал факт того, что их лидер всё ещё сдерживается мной. Племя вспыльчивых, агрессивных, на всю голову отбитых гопников животного мира — вот кто такие медоеды.

— Бать, собираешься напасть на их лагерь?

— А… — Удивился дед, — Ха-ха, нихрена себе, а ты как пронюхал?

— Птичка на крыле принесла, — отвечаю на смех Добрыни простой улыбкой. Всё же, моменты, когда удавалось его переиграть, удивить, выдавались редко. Особенно после той многоходовки, которую он разыграл с пленницами. Поверить не могу, старый плут, он знал, что я не позволю просто взять и казнить пленниц. Более того, он через кошек (скорее всего) подослал мне одну из баб, после чего спровоцировал мои действия и давление на Олай. Всё так красиво обставил! Ебучий злой гений, вот просто, снимаю шляпу перед этим героем. Добрыня, ты реально машина.

— Понял, волейболистки, что штопали и мыли форму, проболтались? — заключил дед.

— В точку, — ответил я. — Ну так что, расскажешь мне свой план?

— Пожалуй, расскажу, — кивнул дед. — Переодену медоедов в форму Республики, выдам оружие, порох, все дела. Сегодня ночью местные ведьмы обещают непогоду, очередной ливень, но только быстрый, пройдет, зацепив краем. Под шумок попробуем подобраться к стенам, вырезать караул, открыть ворота и как-то их сломать, либо сделать так, чтобы не закрылись. Ну а потом…

— Гончья и те наглые, синеглазые? — спросил я.

— Да, они самые, — ответил дед. — Их владычица, Лея Три Шрама, положила на тебя глаз. Вернее, сначала на меня, но потом, когда я сказал, что у меня есть сын, то её предпочтения изменились.

Добрыня говорил о хищнице, девочке-кошке из рода пантер, что приходили к Кетти лишь тогда, когда узнавали о появлении вторженцев. Их племя являлось кочующим отрядом, с всего одним самцом, который сейчас уже находился в возрасте пятидесяти пяти сезонов и терял свою мужскую силу. Они всегда приходили сами, неожиданно, тогда, когда хотели; так же было и в этот раз. Заявившись в поселении, их вождь, без страха быть плененной, прогуливалась среди бела дня между шатрами, заметила меня у огороженной территории с детьми, и после этого началось… Цветы, украшения, трофейная дичь, очень много подарков. Стали появляться в поселении и другие девочки-пантерки. Их смуглые, сильные тела, контрастирующие с яркими голубыми глазами, действительно выглядели сногсшибательно. Вот только племя это являлось крайне вольнолюбивым. Они не признавали над собой власти других, более того, постоянно сами распадались на малые группы, уходя при малейшем ущемлении со стороны семьи. Потому-то и жили малыми группами, одна из которых так удачно «скорешилась» с Кетти.

— Мне нужно, чтобы пару моих охотниц забеременело, — говорит пантерка.

— И я сделаю это без труда, если вы сделаете кое-что для нас, — отвечал я.

В общем, говоря размывчато и без конкретики, сначала мне казалось, что общего знаменателя достичь не получится. Как же я удивился, когда увидел в детском саду новую молодёжь, а после — и новый шатёр в поселении, который разбили для своей семьи пантеры. «Они решили остаться, примкнуть к нам, благодаря тебе», — откровенно похвалив, заявила Олай Дав-Вай, а после тем же вечером передала моим девочкам-волейболисткам пару живых курочек. Так вождь выразила свою признательность; на этих пантер старуха давно положила глаз. Случайно или нет, мы сошлись, подружились, через детей начали общаться. Добрососедские отношения установились быстро, после чего вождь племени Кетти лично выразила мне благодарность теми самыми курами. Она думала, что наши их тут же захуячат, пустят на мясо и сожрут. Ха! Эти девочки даже рыбу убивая умудрялись плакать (хотя тётя Вера делала это с улыбкой). Волейболистки построили курятник, загон, стали кормить кур и… о чудо, собирать яйца! Я ахуел, когда узнал, что некоторым видам куриных и пернатых вообще не нужен петух, чтобы нести яйца. Нонсенс, открытие и, о чудо, спортсменки стали докучать Добрыне вопросами о том, как в этом мире соорудить «инкубатор для цыплят». В общем, случившееся с курочками, оставило хорошее впечатление для наших гостей, заинтересовало их.

— И сколько уже набралось в твоей армии? — отвлекшись от недавних воспоминаний, спросил я у Добрыни.

— Ну… — Батя задумался, пожал плечами. — С тем, что мы подобрали со дна, потом с разбитого отряда водоносов, ружей этак под семьдесят и четыре пушки…

Что? Стоп… Нихуя себе, подожди… Пушки? То есть не одна? Я знал о галере, слышал о подвиге «Морских кошек» Добрыни и о том, что галера не дошла до берега. Но как он это сделал? Хотя это не важно, ведь я спрашивал не о том.

— Пушки и ружья — это круто, но я о другом. Сколько у тебя людей? — вновь спросил я.

— Боеспособных около девяти десятков, — ответил дед, явно имея с кем-то проблемы. Иначе, наверняка, назвал бы точное число.

— А врагов? В лагере?

— От трёхста до пятиста осталось, со слов наблюдателей, — ответил батя. Херня какая-то получается. Он что, реально хочет своей кучкой напасть на тех, кого больше? Есть ведь вариант, что разведчицы, слабообразованные, общитались и врагов в разы больше. Да и, вроде как, он сам говорил, что раньше их было больше. Странно, очень странно. — Тоже думаешь, что их слишком много?

Я хотел было кивнуть, но перспектива, та возможность, что маячила на горизонте, затмила здравый смысл. Если Добрыне удастся войти в крепость, пленить столь большое число захватчиц и захватить форт, а после установить на его стенах пушки… Мы получим контроль над береговой линией, а с ним возможность обстреливать галеры противника, неспособные к дальним морским переходам. Там, в том перевалочном форте, наверняка тоже есть пушки, боезапас, провиант, винтовки и, конечно же, инструменты. Кетти смогут стать ещё сильнее. С занятием форта мы получаем полноценный военный объект, а с ним статус в глазах тех, кто ещё недавно огрёб по первое число от захватчиков. Именно эта победа так требовалась миру «хвостатых индейцев», чтобы во всеуслышание заявить о себе.

— Чего задумался, Лёха? — глядя в море, пожёвывая ус, говорит старик. — Или после общения с пленницами внезапно испытал к ним жалость? Ты ж знаешь, какая участь тебя ждала бы, если попал в их руки, сложись обстоятельства немного иначе.

Дед разложил всё по фактам, по полочкам. В этом странном мире венерические заболевания уживались вместе с магией, уровнями. К слову, несколько пленниц также имели заражения, очень опасные и в то же время вполне излечимые шаманами Кетти. Некоторое время назад, исполняя роль осмотрщика-руководителя, мне стало известно о проблемах «гостей». Рассказав об этом кошкам, чтобы пленники, не дай бог, случайно или специально их не заразили, узнал о неком таинстве, обряде, при помощи которого местные знахарки как-то лечили от «постельных недугов». Причём лечили как мужчин, так и женщин. Особой веры в это нет, да и знахарки, особо неторопились подтверждать мои догадки. Чтобы заставить их работать, требовалось «позолотить ручку», или на местном языке переспать с их дочками, находящимися в отряде Добрыни. Олай строго-настрого запретила мне без её назначения трахать кошек, потому приходилось искать обходные пути, коих, к слову, имелось крайне мало.

Человеку невоенному, имевшему много сестёр, заботившемуся о них, просто взять и бросить больных оказалось сложно. Особенно когда напрямую сказали: «лечение есть». В то же время пленницы, признавшиеся в своих проблемах, особого значения здоровью не придавали, относясь к этому с позиции — мы всё равно умрём. То были наёмницы, бывалые вояки, у каждой второй за плечами от двух до трёх военных кампаний. У некоторых и того больше, но нашлись и новобранцы. Самые малодушные, напуганные, трусость которых постоянно порицалась и презиралась более зрелыми бабами. В глазах многих из наёмников я видел желание рискнуть всем ради возможности выжить, как в других глазах, молодых, чувствовал страх, тревогу, готовность помогать нам лишь бы прожить чуточку дольше. Добрыня подошёл к пленницам с правильной стороны. «Убежит одна — казнят все», коллективная ответственность, навязанная им, стала отличным сдерживающим фактором, заставившим менее амбициозных и трусливых играть против резких, рисковых, думающих только о себе. Слова деда внесли смуту и разрозненность в ряды налётчиц, а наши кошки и в то же время моя «работа» с самыми молодыми и трусливыми уже приносила свои плоды.

Возвращаясь к разговору с Добрыней, я вытащил бурдюк — небольшой, тот, о котором мне рассказала одна из молодых наёмниц. В лагере пьянство среди матросов и «гребцов-солдат» строго контролировалось. Поэтому ходившие за водой устроили себе тайничок — небольшой, но при этом имевший кое-какие запасы. Когда я передал проверенный знахарками бурдюк Добрыне, тот в открытую удивился. По знаку Республики, догадавшись, чей он, уточнил, не отравлено ли, а потом выпил.

— Люди разные, бать, — говорю я, перенимая из рук старика сосуд и делая несколько больших глотков. — Среди них и хорошие, и плохие. Мне удобна моя позиция, которую занимаю, ну… типа: «хата с краю, ничего не знаю». А ты, поступай как считаешь нужным, только ради уровней не убивай, пожалуйста.

Дед задумчиво промычал. Мне не понравилась такая реакция, наверняка он много, а может, даже постоянно об этом думал. Ведь для него уровни — как левлы для персонажа игры. Они повышают здоровье, выносливость, делают сильнее; это то же самое, что омоложение для старика. Кто сможет остановить его, если, не дай бог, у него свистнет фляга и он начнёт убивать ради самого себя, всех, без разбора? Он ведь военный гений, опыта и знаний накопил столько, сколько не наберётся у всех в этом регионе разом. Единственное, что сдерживало Добрыню, это возраст и здоровье. Что произойдёт, когда этот барьер падёт? Ответ знает только Всевышний.

— Не ссы, малой, солдат ребёнка не обидит, — протянув руку к бурдюку, задумчиво выдал старик.

— Обещаешь? — отдав того, спрашиваю со всей серьёзностью в голосе.

— Клянусь, — кивая и смотря так, что трудно не верить, ответил батя. — Ну так что, чем планируешь их увлечь?

Планов на «улов» имелось выше крыши. Некоторые уже осуществлялись. Первый и самый главный из задуманных — расчистка территории. Сначала мы заготовим древесину для строительства, выкорчуем пни от пальм, расчистим землю под посевы и будущие огороды. Думая о будущем и принимая во внимание местный уклад жизни, где основным способом добычи пропитания являлась охота и собирательство, на ум приходило только одно — развитие сельского хозяйства. Девочки-спортсменки мне очень помогли своим прошлым решением разводить кур. Батя, рассказав о таких курах, как «несушки», что держались отдельно от других и сами занимались выведением цыплят, улучшил наше общее понимание в данной области. Теперь, грубо говоря, мы имели «куриную ферму», кормить и содержать которую можно при помощи отходов с рыбалки, охоты и остатков еды. Кто-то вообще знал, что куры неплохо так едят рыбные потроха, плоть или тех, кто заводится в гнили? Я лично нет, но Добрыня как всегда разрулил, ходячая энциклопедия. В общем, на первое время нашей маленькой куриной ферме ничего не угрожало, но мне очень хотелось сделать место, которое позволит в дальнейшем получить хороший запас длительного продовольствия, которым можно накормить и себя, и скот, в виде свиней, тех же павлинов, которых местные боготворили. Для расчистки и подготовки почвы я использовал пленников, попутно запасая древесину, из которой при помощи захваченных инструментов планировал строить дома, загоны, а быть может даже крепости, если того захочет батя.

— Земледелие, — ответил я старику. — Дерево тебе на крепости, осадные орудия и прочую хрень. Ну а еду нам, народу…

— И тоже мне… — хихикал дед и, на моё непонимание, состроил комичную рожицу. — Не, ну а как ты хотел? Правитель ведь должен снабжать и обеспечивать своё войско провиантом.

— Правитель? — стёб Добрыни перешёл все рамки дозволенного. Даже не понимал, он шутит или серьёзно.

— Ну да, ты же Агтулх Кацепт Каутль, тот, от кого начнётся летоисчисление народов Кетти. Их золотые века и правление над всем миром. Конечно же, только ты можешь стать правителем.

Не, он точно издевался.

— Как по мне, лучше бы тебя во главу поставить, — отвечая колкостью на колкость, замечаю, как улыбка с лица деда сходит. Он опять становится серьёзным, слишком, для того, кто сейчас вел столь непринуждённую беседу.

— Мне, Лёш, нельзя. Моя работа — битвы выигрывать, людей убивать, делать их несчастными. Я по сути только это и умею…

— Ой, да ладно… — говорю я, и меня тут же перебили.

— Прохладно, — гыркнул Добрыня. — Ты во мне видишь не того человека. Слишком доверяешь и полагаешься на меня. Я не такой добрый, как ты, не… не рос я в этих тепличных условиях, в которых учат «возлюби врага своего». В мои годы вера — враг, как и поп, берущий за молитву гроши. Давай, Лёх, жить в гармонии, мире. Я помогу тебе стать королём, буду направлять, помогать, а ты… — Дед тяжело вздохнул. — Сдерживай меня и тоже направляй. У нас разная судьба, но мы ж с тобой земляки, одинаковые, одной крови!

Старик обнял меня одной рукой, как-то печально усмехнулся. Он нервничал, я чувствовал дрожь в его голосе, некое волнение. В чем я мог его направить, как мог помочь? Сейчас именно он нас спасал, не понимаю.

— Бать, сделаю всё, что в моих силах, — ответил я, отдавая бурдюк. — Забирай, отдохни перед завтра.

— Ха-ха, сук, ты даже это знаешь, одуреть… — Почёсывая затылок, хлопнул меня по плечу и поднялся Добрыня. Я думал, дед сразу уйдёт, да только тот замер, всё так же глядя в синеющую морскую даль, а где-то далеко чернеющие тучи, произнёс: — Если я не вернусь, если миссия провалится, держи баб вдоль рек, прикажи вернуть Укому должность, следовать нашему плану. Именно она должна взять командование на себя, она знает, чего я хочу и что из этого может получиться.

— Добрыня, ты что, собираешься сам… туда? — Удивившись таким словам, не смог сдержаться и спросил я.

— Собираюсь, — ответил старик. — Не знаю как, но эти заморские суки знают о Кетти всё. Скорее всего, причиной тому языки, пленные. Просто так сбившийся с пути отряд они не впустят, но, увидев старого, голого самца, наверняка поддадутся. Они знают, что у Кетти есть только один старик. Сбившийся, потерявшийся в джунглях отряд, что наткнулся на почти опустевшее поселение и разграбивший его, вполне может потеряться в джунглях и выйти не туда, куда нужно. Косметика творит чудеса, да и накладные рога с контактными линзами, перевернутыми горизонтально, — лучшее, что могли придумать спортсменки. Рабнир сейчас сама на себя не похожа, вылетая Республиканка, такая маскировка даже в нашем мире с дистанции метров десять — хрен распознаешь. Что уж говорить о местных.

— Тогда зачем ты в первых рядах? — спросил я.

— Для убедительности, — положив руку на большой тесак, прикреплённый к поясу,слукавил Добрыня.

Глава 34

Очередной эротический ритуал. Ко мне пришла та самая пантера — воительница храброго, независимого племени, для которой, с подачи Олай, был зажжён зеленый свет. Сегодня ночью она просила у меня скромного поцелуя, возможности спать под одной крышей, дышать одним воздухом и благословения для свершения подвига, за который я разделю с ней кровать. Сильное тело, голубые глаза, длинные волосы, переливающиеся между черным и очень темным фиолетовым оттенком. Она старательно обхаживала меня последние дни; дети её рода, уже на первых занятиях, вели себя куда послушнее и покладистее Кетти. При этом дети пантер из дня в день выполняли домашние задания, а с ними таскали мне цветы от своей «Старшей сестры». Для неё стало честью лизнуть мне руку своим шершавым языком, а для меня… Стало долгом завалить её на кровать, раздвинуть её сильные ножки и сделать всё то, что я делал с другими самками. Мои пальцы сжимали её грудь, член нещадно раз за разом заставлял истекающую соками, пошлую киску хлюпать, а сама кошка стонала, просила перерыва, а после, вылизывая меня, вновь просила о «чуде». И чудо было гораздо раньше, чем она могла себе представить. Не через месяц, не через неделю, и даже не через день. Поставив её на колени и засунув вялого ей за щеку, заставив сосать, уже через пятнадцать минут пантерка опять оказалась на четвереньках, мычала от восторга и отключилась от удовольствия. Я сделал с ней всё, что хотел; при этом второй кульминации так и не достиг. Пантерка с большими шрамами в области спины отключилась на глухо. Я даже переживал, не схватила ли инфаркт или инсульт. Пришлось позвать кошку, а после, убедившись, что всё хорошо, закончить с ней, с той, кем Олай решила перестраховаться, дабы «моя хищная натура осталась удовлетворенной». Овладев, старавшейся сохранять молчание, не издавая ни звука, Кетти, я наконец-то, почти что в полной тишине чётко услышал заветные слова:

Необходимые условия выполнены, Алексей получает 7 уровень. Поздравляем!

Улучшен пассивный навык: «Уравнитель» уровень 2.

Получен новый пассивный навык: «Истребитель Ереси» уровень 1!

«Уровнитель» и «Истребитель Ереси»… Ничего не понял, но очень интересно. Помогая кошке на дрожащих ногах погрузить на плечи пантеру, мимолётом спрашиваю:

— Милая, а какому богу вы поклоняетесь?

Кетти запнулась, поглядев на меня мокрыми глазами, с некой странной улыбкой, тихо прошептала:

— Истинному, единственному, дарующему жизнь. От сегодня и до своего последнего, я буду ждать дня и ночи, когда вы, божественный Агтулх Кацепт Каутль, позовёте меня вновь.

Кошка с «раненой» пантеркой на спине покинула шатёр, а я, так и не услышав ответа, заваливаюсь на кровать. Боже, как же приятно, когда девушки говорят нечто столь пошлое, эротичное, восхваляющее твою скромную натуру.

Несколько часов спустя. Где-то на побережье.

Ураганный ветер гнал белые, пенные волны, разбивая их о рифы, и, находящийся за ними, белый песчаный берег. Дождь стеной обрушился на головы защитниц первого форта. Молнии били каждые пять-десять минут, ударялись о джунгли и угрожающе обещали вот-вот поразить форт. Отнять жизни точно так же, как редкие, высокие волны, прорывающиеся одна через сотню, разбить галеры друг о друга. Сначала моросило, затем с неба словно водяными стенами обрушивались тучи; после чего ливень прерывался на секунды и вновь водяной стеной обрушивался на прикрытые кожаными шапками и железными шлемами головы республиканских стражниц.

— Что за блятская погода… — Стоя на воротах, одним глазом глядя в сторону джунглей, а вторым на мешочек с отсыревшим порохом, возмущалась дозорная. — Как я вообще должна этим отстреливаться⁈ — говорила она.

— Да… — Поддержала вторая часовая. — Если такая хуйня несколько дней продлится, не то что запасы с порохом отсыреют, между ног плесень пойдёт. — Лёгкая женская шутка заставила обеих служивых ухмыльнуться. На одной лишь силе воли держались стражницы. Невзгоды и мучения, мысли о доме, тепле, простой кровати, казались незбыточными, в то время как офицеры и главная в карауле удобно прятались в своих пристройках.

— Слушай, как думаешь, почему часть нашего гарнизона вместе с подкреплением спешно во второй форт отозвали? — Едва женщина открыла рот, как порыв ветра ударил по зубам. Чуть не сорвал с головы её широкополую шляпу, заставив придерживать рукой. В последнее время в первом форте всё складывалось не так уж и радужно, как говорили старшие. После крупной победы все ожидали полномасштабного наступления, прорыва вглубь рощи и последующего закрепления с пленением, грабежом местных племен. Однако время шло, а заветного сухопутного объединения между двумя фортами так и не последовало. Более того, по приказу Адмирала Глатческо из первого форта вместе с подкреплениями была отозвана часть охранного гарнизона, снято несколько орудий, что очень сильно ослабило позиции обороняющихся. На протяжении последних нескольких недель дикари не прекращали попыток прощупать их слабое место, нанести поражение, и тот факт, что гарнизон первого форта из дня в день всё больше и больше сокращался из-за приказов Адмирала, не мог не волновать простых солдат. Они, обычные наёмницы первого гарнизона, видели одни лишь победы, без проблем истребляли врага, сидя на жопе ровно; как другие, такие же, как они, отчего-то испытывали резкую необходимость в живой силе, пушках, порохе и воде. Хотя всем известно, что второй лагерь буквально стоял на источнике пресной воды. Даже простому солдату, в свете всех этих событий, становилось понятно: «дело пахнет жареным». Хотя вслух это никто не смел озвучить, рискуя получить нагоняй и наказание за подрыв морали и боевого духа. Ибо всем велено верить в победу, в лавры, трофейное золото и самцов. И при этом никому не дозволено даже думать о поражении, отступлении, гибели, как было с прошлыми экспедициями.

— У капитанов спроси… — Приметив некий тусклый силуэт, промелькнувший в дальних кустах, напряглась стражница. Поправив шлем и припав к зубчатым, бревенчатым стенам, она шикнула на подругу: — Туда смотри!

Силуэтов, мерцающих в кустах, стало больше, в разы. Вторая уже собралась вопить во весь голос, но в очередной раз сверкнула молния. Привидев в яркой спышке стальные кирассы, красные штаны и рубахи, стражница удивилась; переглянувшись с подругой, выдохнула. — Не знаю, что здесь происходит, но это точно наши. Им удалось⁈ — думала она, глядя на боевой отряд, идущий построением, с голым, связанным по рукам старым самцом и дикими кошками. Впереди шла неизвестная Вадад, без шлема, с острыми, глядящими в небо длинными рогами, свойственными аристократам и знатным особам. А за ней…

— Спрашивала, зачем они часть войск сняли? — Облизнувшись, глядя на старика, оскалилась другая стражница. — Вот тебе и ответ. Вылазка, атака вглубь, кажется, первое поселение этих зверей уже ограблено. Они просто атаковали в лоб и победили. Охренеть можно, Адмирал превзошла себя!

Спрыгнув со стены, она отправилась к воротам. Туда, где дежурили ещё двое воительниц.

— Стой, ты куда⁈ — Пискнула напарница. — Нужно доложить, узнать, кто прибыл.

— Да успокойся ты, — рявкнула часовая. — Эй, бабы, там боевой отряд с мужиком! Помогай! Помогай давай… — Втроём, находясь в приподнятом настроении, девки, скинув балку с ворот, со скрипом отворили створки.

— Приветствую, смертоносные валькирии, — говорит часовая, глядя на кудрявую Вадад. Она в упор не видела подмены. — Вы прям неожиданно, как снег на голову в ле…

Едва двери отворились на размер, в который может пройти человек, как тут же поднялась рука с стилетом, острым и длинным, который прошил горло самой говорливой часовой. Рабнир, перестав сдерживать свою звериную улыбку, с звериным зрачком, что при помощи линзы был повернут и превращён в «бараний зрачок», глядела на поражённого врага. Она даже не пыталась сдерживать своей радости от смерти противника. Пока двое других были заняты открытием ворот, смерть — моментальная и внезапная — подкралась и к ним. Вслед за Рабнир внутрь врат проскользнула воинственная пантера, а за ней — лучница Кетти. Из-под кирассы пантера вытаскивает два метательных ножа. Чувствуя себя как никогда ранее в своей жизни сильной, быстрой, лёгкой, Лея, превосходя собственные пределы, в одно движение раскидывает метательные лезвия. Республиканки не успевают и пикнуть, как острые кинжалы, прорезая плоть, проламывая черепа и выгибая сталь, пробивают их головы. Ночь с Агтулхом Кацепт Каутль благословила пантеру на подвиги, позволила ей обрести силу, которую она и не мечтала заполучить. «Он и вправду божественный посланник!» — пытаясь успокоить и усмирить мощь внутри тела, рассуждала пантера. Вслед за пантерой заходила охотница, та, которой пришлось завершить ритуал с Агтулхом. Вместо ружья она из тканевого чехла вытаскивает стрелу и длинный лук, из которого точным выстрелом с дистанции меньше шести метров прямо в голову поражает вторую, так ничего и не понявшую дозорную. Простая стрела с древком и наконечником из камня по неведомому стечению обстоятельств стала прочнее стали, прошила цель насквозь, а сама кошка, убив врага ощутила бодрость, прилив сил. Её глаза, даже при препятствующем дожде, видели так же четко, как раньше, разум был холоден, а тело ощущалось покорным и… усиленным.

Без писка, крика и тревоги отряд из девяносто кровожадно настроенных воительниц входит в мирно спящее поселение. Остальные дозорные из-за дождя не понимают, кто там. Приветствуя гостей, они не задаются вопросом, кто это вообще такие. Ведь «те, что у стен», наверняка проверили входивших. Кроме грома не было ни выстрелов, ни криков. «Да и одежда наша, идут строем.» Частично игнорируя гостей и обсуждая между собой странности и прочее, часовые так и не подали знак тревоги.

Разрозненными группами, словно свои, используя полученные от пленников данные, пришлые группы Кетти, Гончьих, Медоедов и Пантер расходятся по лагерю, разбредаются с оружием в ножнах, продолжа прятаться в мраке, дожде. Первые останавливаются у шатров, вторые — у оружейных ячеек, делают вид, что чего-то ждут, зачем-то глядят на руки, на кожаные ремешки на них. Местные часовые не могут понять причин такого действия, когда аборигены просто сверяют время по наручным часам, собранным у «пришельцев» и розданным подопечным Майора. Отсчитывая время по часам, которыми в мире Республики обладали лишь Капитаны и Адмира, Добрыня планировал начать самую синхронную и смертоносную операцию, каких ещё не видели эти земли. Когда весь его отряд «гостей» без особых препятствий забрёл в лагерь, врата закрылись. Кетти заперли их, закрыли засовами, поставили подпоры, на стены вновь поднялись часовые. Только уже другие, из тех, кто пришёл убивать, а не защищать. Чётко следуя плану А, что так и не перешёл в план Б, В, Г и другие, абсолютно уверовав в гений Добрыни, племена «дикарей», сверяясь по часам, жутко скалясь в свете блеснувшей молнии, отбрасывают ружья и обнажают сталь. Пришло время выполнить кровавую миссию.

— А-а-а-а-а! — Крик и всхлип, совпадают с очередным громовым раскатом. Мало кто что понял, но часть спящих очнулась, в состоянии полудрёма прислушалась к звукам непогоды и шторма. Ветер и дождь сливались с разбивающимися о корабли и берег волнами. Республиканские солдаты думали, что это лишь иллюзия, слуховая галлюцинация, как вдруг раздался очередной визг, писк, воинственный вскрик: «Враги!»

Из каждой пристройки, трюма, шатра, каждого маломальского укрытия слышится топот, перекрикивания; бойцы один за одним выскакивают на ноги. Улицы заполонил визг, крики, скрежет металла, бьющихся друг о друга клинков. Чавкающие в грязи сапоги, перебежки, танцующие в тусклом свете внутри шатров тени, от которых во все стороны летят брызги темной крови. Когти и зубы, стрелы, копья и ножи рвут плоть так же эффективно, как профессионально выкованная сталь. Республиканская элита оказалась не готова к столь подлому приёму. Им не отделить врага от союзника, удары сыплются на них со всех сторон: спереди, сзади, и союзник, что секунду назад прикрывал тебе спину, вонзает в шею зубы, оказывается врагом.

Разрывающие и разворачивающие плоть, выгибающие сталь, владеющие невероятной силы медоеды оказались самым эффективным оружием в арсенале Добрыни. Их когтистые лапы пробивают кирассы, вскрывают их как консервные банки, ломают ребра, рвут глотки и перерезают артерии. Оскал медоедов, безумие, жажда битвы даже при потерянных конечностях разносили по полю боя ужасающе гнетущую ауру. Паника охватила гарнизон врага. Кетти, пометив себя простыми тряпками и повязками, обладая опознавательными знаками, зная, кто свой, а кто чужой, забрали и полностью зачистили стены, установив контроль над периметром. Используя луки, они без промедления били тех, кто осмеливался подойти на расстояние видимости. «Все свои рубятся в лагере, к стенам бегут лишь враги!» — как мантру повторяли про себя слова Добрыни лучницы, отстреливая солдата за солдатом. Словно слепые котята, щенки, отбившиеся от мамкиной сиськи, бойцов Республики оттеснили от стен, полностью взяли в окружение. В свете загоревшихся шатров вылавливали и ликвидировали по одному и группами; им не осталось иного пути, как путь на тот свет. Простая пехота ничего не могла противопоставить столь внезапной, подлой и до безумия прямолинейной атаке. В рукопашной схватке одна, даже самая слабая Кетти могла драться против трёх или четырёх противников. Не говоря уже о том, чтобы биться три на три, и тем более четыре на два или одну. Но даже среди испуганных, сломленных, павших в отчаянии Республиканок были истинные воины, настоящие волки, прятавшиеся в шкуре овец. Элитное подразделение, козырь Республики, джокер адмирала Рогинии Глатческо, оставленный именно на такой случай. Свои глядели на них как на врагов; капитаны стыдились связей с ними, настраивая подчинённых против союзников, но сама адмирал верила в этот отряд. Они, бывшие рабы, взрощенные торговцами, клейменные варвары из далёких земель, завоевавшие свободу силой своих навыков, преданности и отваги. Они никогда не были своими в Республике, и в то же время благодаря личному влиянию адмирала Рогинии, её матери, взрастившей этот отряд, являлись основной ударной единицей. Именно мать Глатческо, среди тысячи обычных детей рабов, лично нашла, выкупила и воспитала самых талантливых. Из самых одарённых создала группу, отдельную сотню, что лишь благодаря покровительству упразднённой аристократии не считались врагами, варварами.

Когда главный отряд успел собраться и понять, что происходит, время хоть что-то изменить было упущено. Их попытка прорваться к воротам, одиночным судам, пришвартованным у берега, натолкнулась на отчаянное сопротивление стрелков Кетти. На стенах и у забаррикадированных ворот они приняли бой. Когда прорыв уже маячил на горизонте элитного отряда, очередная воительница, казавшаяся союзником, оказалась медоедом, а после через спину проткнула живот командира отряда. Удар и нападение медоедов оказались столь неожиданными, что элитный отряд в тот же час принял срочные меры. Огневой маг семейства Глатческо показала, за что её ценила старая глава.

Огненный луч, диаметром в метр, разорвал тело республиканского надзирателя, командира, которым прикрывалась самодовольная медоед. Маг намеревалась одним залпом прикончить обоих, но врагу смогла лишь опалить хвост.

Медоеды также имели товарищей. Хитрая и подлая убийца была отброшена в сторону быстроногой представительницей племени Гончьих. Медоед, рухнув в грязь и ощутив холодный ветер лысым кончиком обгоревшего хвоста, зарычала. Гончья, чьи когти пожрало пламя, также оскалилась, но только на подругу, начавшую действовать раньше приказа. Перед воительницами Добрыни показалась группа из более чем восьми очень странных, источающих угрожающую ауру Республиканок. Их золотистый мех украшали множественные темные полосы и старые шрамы. Республиканские хищницы были облачены в ночные пижамы; в руках держали копья, аркебузы, пистоли, щиты, посохи и самбли. Это говорило о неготовности, о том, что внезапная атака Добрыни смогла застать в расплох даже самое боеспособное подразделение врага. Их в прямом смысле застали без штанов, но даже так они успели сгруппироваться, стать в построение, окружив себя ледяной стеной, огненными шарами, рвом в земле и выставленными в стороны нападавших копьями. Всего восемь тигриц на пяточке меньше десяти квадратных метров. Окружённые, готовые к последнему бою.

Суматоха в лагере постепенно утихала. Большинство солдат Республики убиты или корчились в грязи от ран. Немногим из тех, кого пощадили, удалось успеть поднять руки, сдаться, на потеху нападающим. Племя Медоедов, чей белый мех окрасился в зловещий, перемешанный кроваво-грязевой оттенок, начало кружить напротив последнего ещё сопротивлявшегося очага, к которому сползались все обречённые. Сначала их было всего восемь, но живой лед, такая же подвижная, раступающаяся под ногами грязь и земля впустили в свои объятия «ищущих» в числе ещё десятка. Позволили врагу внутри форта создать ещё один, не менее опасный форт.

— Давайте, суки! — подманивали к себе республиканки с безопасной дистанции, из укрытия, тыкая в Медоедов длинными, почти что шестиметровыми копьями. Их порох отсырел; ни пистоли, ни аркебузы ничем им помочь не могли. Дождь потихоньку стихал. Глядя на всё это с дистанции, старый Добрыня, укрывший свою ногату плащом, наблюдал за тем, как обе стороны поведут себя дальше. Дед впервые видел магию, в бою он впервые видел, как человек заставлял воду кристаллизироваться и пламя появляться из ничего. Ему очень хотелось узнать потенциал, скрытый во вражеских, племенных воительницах, но, когда одну из его бойцов ранили, выстрелив огненным шаром прямо в ногу, сдержаться дед не смог.

— Орудие на стенах, снять и развернуть на сто восемьдесят! Направить внутрь форта! Принести сухой порох! — командует Добрыня. Его команду слышали все, включая оборонявшихся, запертых в ледяных стенах.По направлению к деду кристальная стена стала толще и выше — почти в два раза. На взгляд и наугад, в Добрыню, кинули огненным шаром, но тот, и полпути не преодолел, разбился о простую палатку. «Эффективна лишь вблизи, или, виной недалёта дождь и препятствие?» — Списывать врага со счетов, ослаблять бдительность и тем более подходить ближе дед не стал. Дождь стих, почти что полностью прекратился. Мелкая морось да разрывающий тучи ветер остались встречать со стариком на берегу рассвет нового дня. Время шло, племена не торопились, видимость стала гораздо лучше, да и синее кристаллическое строение, похожее на огромный айсберг, растущий из земли, постепенно стало уменьшаться, таять. «Мне бы хотелось изучить эту магию, сохранить им жизни, переманив к себе», — думал дед. В то же время он знал, что за прошлые убийства, расправы над ранеными, теми, кто остался на берегу в первую атаку Чав-Чав, многие захватчицы просто так, отсюда живыми не уйдут. «Как сохранить им жизни? Не слать же мне за Лехой…» — Ощущая, что наличие под рукой этого мелкого и добродушного пиздюка было бы неоспоримым плюсом, старик вновь задумался. «Магия, этот спецотряд, что даже в условиях окружения умудрился посеять смуту в моём войске. Их жизни стоят больше, чем лавры от очередной победы…» — сильный враг всегда заслуживает отдельного внимания в «обменном фонде». При наличии такого рода пленных из числа: пилотов, танкистов, спецназовцев, или, как здесь, магов, вести дела и переговоры становилось гораздо легче. Пусть из каждого утюга трубили, что «Кто-то там» не ведёт переговоров с террористами, на самом деле переговоры велись везде и всегда. Воинское братство требовало этого: спецов меняли на спецов, наркоторговцев на бизнесменов, оружейных баронов на близких родственников и тех, на кого укажут свыше. «Медийные герои» достойны почестей, их освобождение из почётного плена всегда сенсация, за которой каждая страна старательно пыталась скрыть попытки перевербовки, начало работы на «новых, более щедрых господ». Для Добрыни бабы внутри «голубой клетки» выглядели иначе, нежели остальные рогатые. Они дрались иначе, стилем боя походили на кетти, решимостью на медоедов и точно ничем не походили на трусливых, безвольных, склонных к побегу рогатых и пузатых «чертей».

Тем временем плотность кетти, Гончьих и Медоедов вокруг выживших становилась только плотнее. К центру лагеря стягивали всех пленённых, в числе приблизительно пятой части от присутствовавших и ещё стоявших на ногах. Около пятидесяти новых пленников — солидное число, если брать во внимание, каким войском Добрыня брал на приступ здешний «неприступный форт».

— Не держите на нас зла, вы и так трупы! — кричали из-за ледяных стен последние храбрые защитницы, готовясь проткнуть копьём как пленных, так и их пленительниц, решившихся подойти поближе.

— Вы выбрали свой путь, а у нас свой! — готовя очередной огненный шар, кричал из-за ледяных стен маг, продолжая своё сопротивление.

— Есть другой выход! — произнесла личная подстилка, новая служанка Алексея, та, кого по настоятельству «Агтулха» Добрыня взял с собой на операцию в качестве «джокера» на переговорах.

— Умирать необязательно, сестры. Я Эрна Дис, второй десятник третьей сотни первой штурмовой морской тысячи. Нас разбили, пленили у водопоя, после соблюдая все правила, нормы и морали, держат в плену. Достойно кормят и обходятся с нами не как с рабами, а как с равными. Наша воинская честь не попрана, жизни многих сохранены благодаря воле и стараниям Агтулха Кацепт Каутль!

— Сука! — спустя минуты молчания донёсся из ледяной крепости злобный, полный ненависти выкрик. — Признайся, мразь, тебе оставили жизнь, чтобы привела к погибели других⁈ Тупая блядь, не дежи нас за лохушек, ты первая должна…

На громкий, злобный крик, что был громче шума волн, Добрыня лично ответил залпом из пушки, которая уже как два часа целилась в ледяные стены. Ядро пролетело чуть выше запланированного, прошило верхушки укрытие насквозь, ударившись о пенные волны, исчезло на дне морском.

— Рот закрой и слушай! Если бы приказали, всех вас пустили бы на корм птицам и рыбам, — кричит одна из воительниц Кетти. — Или ты думаешь, у нас нет сухого пороха? Думаешь, что твои сосульки выдержат залп из всех крепостных орудий⁈

Защитницы не видели того, кто кричал. Этого и не требовалось; они услышали посыл окружавших, видели пленённых, ещё живых соратниц. Крикунью в ледяной крепости, отказавшуюся от переговоров, бойцы спецотряда подсрачниками выбросили из-за ледяных стен.

— Она не с нами, — донёсся новый голос, уверенный и более заинтересованный в переговорах. — Итак, продолжай, что вы предлагаете⁈

«Хм… так-то лучше». — Велев перезарядить оружие на случай «спорных моментов», поудобнее уселся и вслушался в диалог местных девок дед. В убийстве спящих нет особой чести, нет доблести, как и в казни пленных. «На войне, в подобном, нет ничего»… — Добрыня, будучи мужчиной, голым, вооружённым лишь одним тясоком, так и не понял, что так его пугало в этой текущей вылазке. Чего он ранее боялся? Никто, ни одна из республиканок, так и не осмелилась поднять на него клинок, хотя он без стеснения рубил их, резал, сносил головы в тот момент, когда враги подставлялись. Он шёл по головам врагов, убитых им женщин. Свистели пули, пролетали мимо стрелы, а он словно и вовсе не был тем, кем был раньше, просто ступал вперёд. Словно не из мира сего, словно смерть, закрыв его костлявыми руками, говорила: «Иди, отнимай жизни и не думай о смерти».

Переговоры продолжались. Сквозь рваное небо выглянули первые солнечные лучи. Враг тянул время, рассчитывал на подкрепления, хотя мест, откуда оно могло прибыть в такой ветер, по огромным волнам, просто не существовало. Повсюду дозоры Добрыни; разведчики следили за округой, система хлопушек была готова предупредить о любом судне на горизонте или отряде, показавшемся вблизи форта. Капкан полностью захлопнулся; враг намертво засел на этой береговой линии, с которой его либо скинут в море, либо Кетти возьмёт в плен, отведёт в тыл, на «исправительные работы», сделав частью «фонда во спасение будущего местных племён!»

То, что предлагали оборонявшиеся, было не серьёзно, не могло остановить Кетти и очень оскорбляло Медоедов. Гончьи и Пантеры, выделявшиеся на фоне двух первых умом, сдерживались, хотя дед тоже видел, как их бесит «позиция силы» от жёлто-полосатых.

— Ебани по ним ещё разок для сговорчивости, — говорит дед кошкам у пушки.

— Бить по этим сосулькам, по верхушкам? — спросила Кетти.

— Не-не, прям по центру, чтобы кишки по стенкам! — ответил дед.

— Гы… — ухмыльнулась Кетти, выполнив с подругами приказ. Одного точного выстрела, пробившего в оборонительной магии дыру, хватило для кардинального изменения риторики переговоров. Вместе с льдом и кишками ядро пролетело насквозь, чуть не ранив своих. Из магической крепости послышались крики, вой обречённых и раненых. Кто-то истошно завизжал. И визжал так громко, словно свинья, осознавшая, что попала на бойню. Имея колоссальное преимущество в ближнем бою, медоеды, Гончьи и Кетти, знавшие все минусы порохового оружия, почувствовав кровь врага, сделали круг ещё меньше и приготовились к броску. Одна команда от Добрыни отделяла республиканок от смерти.

Дед ждал.

Вперёд, с тесаком в руке, выходит Лея. Без страха смерти, с пылающими синим пламенем глазами, она требует:

— Я хочу сразиться с сильнейшей из вас! Выходи на честный поединок, один на один.

Добрыня хмыкнул. Кетти-помощница хотела что-то крикнуть, но старик прервал её, приложив палец к своим губам. Данный жест все в его войске понимали и исполняли безоговорочно.

— Тогда, если я выиграю, убью тебя, вы отпустите моих сестёр! — кричит голос из-за льда.

— У тебя нет права что-либо от нас требовать, вы и так мертвецы. Выходи и сражайся как женщина, тогда у тебя будет хотя бы шанс пролить нашу кровь. Если, конечно, хватит храбрости!

Вперёд, под раступающийся лед, грязь, уплотняющуюся под ногами почву выходит тигрица. Два метра ростом, плечистая, с ручищами и кулаками, что даже больше кулаков Добрыни. Не слишком высокая, но коренастая на столько, что, возможно, являлась крупнейшей из всех, кого видел старик в своей жизни.

— Ну, хоть перед смертью косточки разомну… Прощайся со своими богами. — Республиканка, в одной сорочке, с изогнутым клинком, становится в стойку, ждёт нападения со стороны пантеры. Глядя на них, старик подзывает к себе Рабнир. Интересуется шансами, получая внезапный, противоположный своему мнению ответ.

«Лея победит», — говорит Рабнир, а после поясняет: — «Она благословлена, её аура вызывает уважение, а сила… сейчас её руки и ноги сильнее, а когти крепче и острее моих собственных. Она спала с Агтулх! И она принесёт ему победу. Никогда не прощу Олай». — С ревностью и недовольством бормотала медоед, когда Добрыня просто смеялся.

— Соитие — это благословение? — переспросил Дед.

— Соитие — это соитие, — рыкнула на Добрыню Рабнир. — А благословение — это другое. Это как встреча с богом, познание самой жизни в момент, когда велик шанс расстаться с ней и встретить смерть. Это благословение, это сила Агтулх Кацепт Каутль.

Добрыня ничего не понял. Лёгкий ступор продлился ровно до того, как закончился поединок.

Бой не успел начаться. Из-под сорочки, высекая искру своими ногтями, без фитиля, тигрица поднимает спрятанный пистоль. Заставляет того «пыхнуть». Выстрел — быстрый, неожиданный даже для Добрыни. Пуля тут же настигает тело Леи. Она даже среагировать не успела и приняла припасённый республиканской «сувенир» в плечо.

«Блять. Её уже ранили, надо вмешаться…» — подумает Добрыня, встал и тут же услышал смех Рабнир.

— Сиди и смотри, старик, это и есть благословение Агтулх.

— Чего, блять? — приподняла удивлённо бровь тигрица. Пуля, словно горошина, отскочила от плеча пантеры. Её противник Лея Три шрама усмехнулась, положив лапу себе на лицо, запрокинула голову, поглядела в расцветающее красными красками небо и в голос, словно сумасшедшая рассмеялась. Смех её был настолько заливающимся и громким, что даже Кетти, не видевшие в происходящем ничего смешного, подхватили его и начали смеяться. Они смеялись с происходящего, с оружия, с растерянного лица тигрицы, с того, как легко смогли одолеть «непобедимого врага». Они смеялись с Непризнанного Героя республики, когда та, в свою очередь, каждой клеткой своего тела ощущала неладное, угнетающую разницу между ней и пантерой, вставшей напротив.

— Никчёмная… На твоей стороне подлые игрушки, а меня ведут и благословляют боги! — Пантера завершает смеяться, отбросив в сторону оружие, припадает к земле, становится на четыре конечности, выпускает когти. Из глаз, рта и ноздрей её, рвётся голубое пламя, голосом из преисподни она вещает: — Радуйся, ты скоро отправишься к своим лжебогам. Умрёшь от когтей и клыков истинной наследницы веры Каутль!

Добрыня не успел моргнуть, не успел пошевелиться, даже толком осознать, что произошло, как голова тигрицы отделилась от тела. Как Лея оказалась за спиной своего врага, как плоть республиканки, словно в третьесортных самурайских блокбастерах, рассеклась после удара, голова медленно съехала с плеч, грохнулась в мокрую, песчаную почву. Лея, стоявшая в пяти метрах от тигрицы, находилась позади неё, вблизи ледяной стены, глаза в глаза глядела огненному магу, чей фаербол был в паре метров от них двоих.

— Сдавайтесь, и бог наш ко всем вам проявит милосердие, пощадит, благословит на новые подвиги, великие деяния, даруя жизнь ради самой жизни. — с пылающими синим цветом глазами говорит пантера. — Просто сдавайтесь, и ваша жизнь изменится в лучшую сторону!

— Ты… чёртово чудовище, так значит, именно ты их генерал⁈ — Развеив огненное заклинание, подняв руки вверх, из крепости выходит ещё одна женщина. «О, теперь-то переговоры и начнутся». Добрыня спрыгивает со стены, зовёт за собой Рабнир. — Я требую уважительного отношения к своим бойцам. Мы сдадимся, если вы не станете притеснять нашу веру, не заставлять поклоняться лже…

— Пощёчина от Леи оказалась на столько сильной для волшебницы, что разбила её нос, губу, щеку и бровь. Лёд содрогнулся, волшебница льда хотела было прикрыть свою подругу заклятьем, но огненная девка, подняв руку, прервала соратницу. Оттолкнувшись от стены, глазами мутными, поглядела на стоящую перед ней пантеру.

— Прошу, не используйте наших солдат в кровавых ритуалах, позвольте жить, мы…

— Я та, кто несёт его волю, истребляет ересь, слуга Агтулх Кацепт Каутль! Подчинитесь истинной вере или умрите на этом месте! — говорит Лея, на что враг её отвечает молчанием, взором обречённого, глядящего себе под ноги. «Шансов победить это чудовище нет. Капитан пропал, десятник, специализирующийся на ближнем бою и защите, мертва. Остались бойцы дальнего боя и маги поддержки».

Пока маг огня думала, пантера Лея, присев, подняла из грязи шарик, которым в неё стреляли. Маленький, сплюснутый. В прошлый раз, когда ей, молодой, и её матери довелось столкнуться с «захватчиками», подобного оружия не было. Да и того, коим стреляли со стены, майор Добрыня и его «подлизы», она тоже не знала. Кетти очень боялись этих штук, сами с радостью учились ими пользоваться, когда её это «нечто» даже оцарапать не смогло. Поглядев на плечо, Лея ещё раз усмехнулась. И наглая, ехидная улыбка её, а также блеск голубых глаз, окончательно добили противника, стоявшего напротив.

— Мы сдаёмся. От своего имени отрекаюсь я от своего бога, — говорит маг огня, срывая с кисти амулет своих предков. «Как может эта сука, безоружная самка смеяться с величайшего творения науки⁈ Гнусные варвары… мы опозорены, нам нечего противопоставить их звериному естеству и прочности их тел».

— Правильное решение, — выкинув из пальцев кусочек металла, говорит пантера. — Ты умная, умнее остальных, потому тебе одной, самой храброй и первой из твоего рода, я позволю познакомиться с ним.

— С ним? — Подумав, что сейчас, когда последняя защита для отряда, ледяная стена пала, их всех перебьют, взглотнув, напряглась огненный мог из рода Магов Тигриц. — То есть с богом?

Тигрица сглотнула так громко, что волнение её, страх передалось остальным.

— Истинно так. — Положив невысокой, щуплой волшебнице руку на плечо, ответила Лея. — Но это касается только тебя; остальным данную возможность придётся заслужить. Идём.

Прихватив тигрицу за плечо, берётся сопроводить ту с Эрной Дис, Лея. Страх охватил выживших, Кетти, пантеры, Гончьи с Медоедами окружили последних из спецотряда. Баррикад на пути больше нет, нет ледяных стен, грязевого рва, ничего нет… Офицеры мертвы, мертв сотник, огненная Шошо по прозвищу Молютка, тоже в руках противника.

— Наш бой окончен, — кидает на землю посох льда последняя из магов, и примеру её следуют оставшиеся.

Приблизительно семьдесят боеспособных женщин из числа армии Республики взяты в плен. Ещё тридцать, будучи ранеными, находятся на грани жизни и смерти. С учётом отрядов, подчинившихся воле Алексея, суммарное число пленников перевалило за полторы сотни. Гораздо больше, чем армия Кетти имела в своём распоряжении готовых к бою кошек. Наблюдая за всем происходящим со стороны, старик Добрыня не мог сдержать эмоций. Его переполняла радость, чувство победы, свершённого подвига, вместе с очередным поднятым уровнем, будоражило кровь и придавало сил на новые и новые подвиги.

— Храбрость города берёт… — смеясь, глядя в спину удалявшейся Леи, пленницам и отряду медоедов, говорит старик.

— Из-за Агтулх она стала сильнее меня, но это временно, я стану сильнее без ритуалов и непременно убью её! — Так же, следя за Леей, рычит от ненависти и недовольства Рабнир. Она ненавидит пантеру, хочет смерти ей и в последний момент решается на гнусность. В ту же секунду в голове её звучит неизвестный, божественный голос: «Навык „Уравнитель“ активирован!»

На смену неконтролируемой ненависти, желанию убить, выпустить кишки приходит новая, не менее важная для медоеда мысль: сможет ли такая сильная Пантера заботиться о Агтулх, их совместных детях, пока сама Рабнир будет отвоёвывать у захватчиков новые и новые земли.

— Хотя… было бы хорошо, позаботься она о нашем потомстве. Добрыня, как думаешь, наши дети с Агтулх и этой Пантерой смогут поладить? — Сменившийся тон Рабнир не на шутку напугал Добрыню. Поглядев на медоеда глазами, полными удивления, в низ, вместо ненависти, старик видит тепло, некую привязанность и даже любовь к удаляющейся Леи.

— Мда… думаю, да, всё у вас будет хорошо, — взявшись рукой за голову, ещё разок обматерив «баб» и то, что творится в их «тупых черепушках», Добрыня отправляется подсчитывать трофеи.

То же время. Резиденция адмирала Глатческо. Пляж Омаха.

— Итак, что мы имеем? — Сидя за столом в окружении своих капитанов, спрашивает Рогиния Глатческо.

— Непогода стихает… — На попытку сменить тему капитан, допустивший огромные потери среди водоносов, в лицо получает кубком, наполненным вином. Напиток разливается по картам, окрапляет вином всех сидящих, включая ту, которую в проблемах всех Рогиния считала виновной.

— Я и сама вижу, какая погода на море! — кричит адмирал. — Что с Дикарями⁈ Их время, когда они хоть на что-то способны, проходит. Мы должны ответить им, отомстить за водоносов, пока они в край не охуели и не сотворили чего-нибудь ещё!

Под раскат, очень напоминавший выстрел пушки, прогремевший где-то далеко, многие, включая адмирала, с опаской обернулись. «Уже второй раз за несколько часов», — подумала адмирал. В ходе последних событий все в штабе очень нервничали, чувство безопасности в форте растворилось с последним, упущенным судном и его вооружением. Теперь находящийся в низине второй форт являлся легкой мишенью, при условии, если аборигены каким-то образом смогут подтянуть к возвышенностям орудия. Республиканцы никак не смогут ответить на их обстрел, в то время как племена смогут убивать их до тех пор, пока не иссякнут запасы пороха.

Ответа на вопрос Глатческа так и не последовало. Вслушиваясь в тишину, не слыша новых далеких залпов, адмирал тяжело вздохнула и, усмирив гнев, спокойно спросила:

— Удалось ли узнать, чьей тактики придерживаются местные? Оружие, построение, манера нападения?

— Они не оставили следов, никто из бежавших не вы… — Пытается ответить сотник, главная по обеспечению и снабжению.

— Вообще никто⁈ — Очередной всплеск агрессии, удар по столу кулаком от адмирала. Тишина ей ответ. Никто. Из водоносов некого наказывать, некого допрашивать, никто не уцелел. Враг настолько изящно и красиво взял их в кольцо, что у отступающих даже шанса не осталось. Более того, уже после звука начавшегося боя, когда форт отправил в джунгли подкрепление, начался другой бой. Их замедлили, оттеснили в сторону, попытались завлечь в джунгли и… просто сбежали, выиграв основному отряду недостающее время.

— О боги, что за мерзостью мне приходится командовать… — Упав в кресло, под скрежет зубов капитанов, глядит на свою свиту адмирал. Карта побережья, рельефов, местности, предположительных секторов обитания разных племен, не давала ровным счетом ничего. Ведь они даже выйти из своего форта не могли. — И что дальше? Долго мне ждать главный ответ?

С места встаёт самая худощавая, зашуганная, опирающаяся на трость мышь с бледным цветом кожи и белым кудрявым париком на седую голову. Когда-то давно ей чудом удалось сбежать с этого острова, её семья была одной из последних из своего рода, и захватчики стали ей новой семьей. Стали теми, кто спас еот когтистых лап Кетти.

— Госпожа адмирал, моим сёстрам удалось то, чего вы так желаете… — говорит Крысиния.

— Удалось? — переспросила адмирал.

— Верно, — ответила лысохвостая, передав свиток с договором и четырьмя печатями. — Чав-Чав и их выводка, контролирующая перешейк у гор, более не существует. Медоеды разрознены, Гончьи разбежались. Кетти не представляют из себя особой угрозы; сказались десятилетия издевательств и истощение рода. Вы сделали правильное решение, что доверились мне план по захвату территории; моим сёстрам удалось устроить переговоры, договориться. Новые владыки племён Пандца, Беа и другие идут вам на встречу, готовы сдать на эксплуатацию других, если вы сделаете их наместницами, правителями региона.

— Правителями, коими будешь управлять ты, Крысиния, верно? — Оперевшись на подлокотник, не видя иного выхода, кроме как довериться этой лысохвостой интригантке, спрашивает адмирал Глатческо.

— Я буду управлять ими, а вы мной, мой адмирал, — с показушной верностью, преданностью и готовностью облизывать и вылизывать своего благодетеля говорит крыса.

— Хоть одна хорошая весть, — скривившись от собственных слов, говорит адмирал. На такую уступку, на пощаду одного вида во благу всей страны, она могла пойти. Ведь кому-то следовало делать самую грязную работу, торговать рабами, снискать среди всех аборигенов ненависть, злобу, которую в последующем, смещением режима может утолить сама Республика. «Эта крыса хорошо на это подходит», — глядя на уродливую, старую Крысинию, адмирал Глатческо кивнула. — Действуй!

Крыса поднялась из-за стола, упав на колени, поклонилась в ноги своему благодетелю.

«Наконец-то», — мысленно потирая руки, скалилась крыса. — «Наконец-то мой народ сможет отомстить, истребить и пожрать ублюдочных Кетти, посмевших воспротивиться нашему завоеванию полуострова! Прошли века с тех позорных лет, но она, обладательница дара Вечной жизни, помнила всё. Племя крыс вернёт себе былое величие, завоюет малые племена, а после покорит Республику и даже Империю!» — мечтая о дне, когда её дочери будут править миром, целовала сапоги ненавистному адмиралу Крысиния.

Конец первого тома.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Джунгли, Секс и Чипсы!

Content

Джунгли, Секс и Чипсы!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7 Значимость Агтулх Кацепт Каутль!

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19 Двуххвостая Кисунь

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24 Уныние…

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29 Наглость

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Nota bene