Анна Хрусталёва

13 друзей Пушкина

Алексею, Ивану, Матвею и Марку – моим лучшим и самым преданным друзьям

Книга подготовлена при участии Государственного музея А. С. Пушкина

В оформлении использованы изображения, предоставленные Государственным музеем А. С. Пушкина

Художник – Анастасия Пак

© Хрусталёва А. Н., 2024

© Ерофеева В. А., дизайн, 2024

© Государственный музей А. С. Пушкина, иллюстрации, 2024

© Оформление. ООО «Бослен», 2024

От автора

Несколько лет назад в московском музее А. С. Пушкина на Пречистенке проходила выставка «Друзья Пушкина», посвященная, как следует из названия, ближайшему окружению поэта. Через анфиладу прохладных полутемных залов тянулся, тепло поблескивая золоченой посудой, бесконечно длинный обеденный стол, символизировавший все те «прекрасные союзы», что в разные, далеко не всегда светлые времена поддерживали и вдохновляли Пушкина. А со стен взирали десятки лиц, юношеских и девичьих, мужских и женских, юных и зрелых – узнаваемых, смутно знакомых или незнакомых вовсе, так что пытливому посетителю приходилось то и дело останавливаться и читать музейные этикетки, чтобы разобраться, кто есть кто и что связывало героев тех или иных полотен с первым поэтом России. С этих портретов, а точнее – с желания сделать их героев узнаваемыми с первого взгляда, без необходимости вчитываться в подписи, и началась эта книга…

Круг общения Александра Сергеевича Пушкина был, как можно догадаться, невероятно широк. Но стоит ли считать его друзьями всех, с кем он играл в карты, пил шампанское, перебрасывался остротами на балах и в салонах, в чьих альбомах щедро оставлял свои певучие строки и стремительные зарисовки? Едва ли. Истинных друзей у Пушкина, как, впрочем, и у любого из нас, было не так уж много. Поэтому определяющим фактором при выборе персонажей для книги, которую вы держите в руках, стала их духовная близость с поэтом, взаимная привязанность и безоговорочное принятие. С ними Пушкин мог оставаться самим собой, не таясь, делиться мыслями и чувствами и, что особенно важно, получать от них отклик, творческие импульсы и дружескую поддержку. Каждый из этих людей, безусловно, личность: кто-то сделал блестящую карьеру, другие попали в жернова истории, но не утратили чести и достоинства, третьи прожили бурную, отнюдь не безгрешную жизнь. Литераторы и издатели, военные и чиновники, царедворцы и бунтовщики, светские львы – все они по-своему звезды эпохи, творившие ее изо дня в день и по праву ставшие ее символами через столетия. Однако, несмотря на личные победы и поражения, в памяти большинства из нас они остались именно как современники Пушкина, судьбы которых неотделимы от его судьбы.

Годы и обстоятельства постоянно меняли ландшафт этой «дружеской карты». В разные моменты кто-то оказывался на расстоянии вытянутой руки, с кем-то жизнь разводила – всё как у всех. Если рассказывать о каждом, одной книгой точно не обойтись, поэтому решено было остановиться на мистической и загадочной цифре 13 – «Тринадцать друзей Пушкина». Перед вами спутники поэта, наиболее близкие ему в те или иные моменты, отношения с которыми, пусть не всегда ровные, часто противоречивые, были наполнены смыслом, глубиной, а иногда и недосказанностью.

Семейный круг представлен «парнасским отцом» – дядюшкой Василием Львовичем Пушкиным и младшим братом Львом, Лёвушкой, которому во время Южной ссылки Александр Сергеевич поручал вести свои дела в Петербурге. Именно этот сюжет позволяет понять, насколько терпелив мог быть вспыльчивый, неистовый Пушкин, как он умел прощать.

«Посланники» Лицея – Антон Антонович Дельвиг, Вильгельм Карлович Кюхельбекер и Иван Иванович Пущин. Каждый из них словно воплощает разные грани натуры самого Пушкина: поэтический дар, творческую пылкость, истинное рыцарство.

Старшие друзья по «Арзамасу» и первые наставники – Василий Андреевич Жуковский, Денис Васильевич Давыдов, Пётр Андреевич Вяземский. Без их высокого примера, без веры в его гений, интеллектуальной и человеческой поддержки жизнь поэта, возможно, сложилась бы по-иному. А как оставить без внимания бескорыстного друга и помощника Петра Александровича Плетнёва, которому Пушкин посвятил свой блистательный роман в стихах «Евгений Онегин»? Или Евгения Абрамовича Баратынского, чью лирику Пушкин считал безупречной? Московский «дружеский лагерь» – Сергей Александрович Соболевский и Павел Воинович Нащокин. Напрямую не связанные с литературой, они дарили своему великому другу бесценные впечатления, давали пищу для ума, вдохновляли и приходили на помощь по первому зову. Так же как и дочь фельдмаршала М. И. Кутузова, добрейшая Елизавета Михайловна Хитрово (было бы несправедливо не включить в этот «пантеон» ни одной дамы, ведь и среди прекрасного пола друзей у поэта было предостаточно).

Предлагаемые вашему вниманию жизнеописания не претендуют на полноту и академизм. Их вернее было бы назвать штрихами к портретам, легкими эмоциональными набросками, своего рода «собраньем пестрых глав», где исторические факты подчас соседствуют с субъективным авторским отношением, которое, возможно, кому-то покажется спорным. И это замечательно! Рассказ о живых людях – а в том, что они живы, пока жива память о них, нет никаких сомнений – не может быть иным. И если, перевернув последнюю страницу, вы поймете, что и в вашем «дружеском кругу» прибыло, значит, цель достигнута.

В последних строках этого пространного предуведомления автор хотел бы выразить сердечную признательность тем, кто помог этой книге появиться на свет.

Государственному музею А. С. Пушкина и лично Евгению Богатырёву, Елене Потёминой и Анне Большовой – за предоставленные иллюстрации и всестороннюю поддержку.

Издательству «Бослен» – за доверие.

Екатерине Варкан – за бесценные наблюдения.

Анастасии Скорондаевой, Татьяне Стояновой, Татьяне Скибицкой и любимым музейным «маленьким женщинам» – за безусловную веру в то, что рано или поздно все обязательно получится.

Своей семье – за долготерпение и легкость бытия.

Парнасский отец

Василий Львович Пушкин

(1766–1830)

Считается, что каждому хотя бы однажды судьба посылает человека, через которого его любит Бог. Если это действительно так (а даже если всего лишь душеспасительная метафора – что с того), то такими людьми были друг для друга популярный в начале XIX века пиит, хлебосольный московский барин и жуир Василий Львович Пушкин и его гениальный племянник – тоже Пушкин, Александр Сергеевич.

Родственники по древней аристократической крови, они, несмотря на значительную разницу в возрасте, всегда оставались еще и друзьями-поэтами, сродниками по чувственному и интеллектуальному наслаждению самою жизнью со всеми ее бессчетными щедротами. И это определенно связывало их куда крепче общего генеалогического древа.

…Говорили, что на набережной появилось новое лицо: чудаковатый и восторженный, отчасти эксцентричный, однако с первых же минут располагающий к себе русский дворянин. Едва прибыв в Париж, этот обаятельный «сын севера» первым делом нанес визит куаферу, откуда вышел с модной прической à la Titus, умащенной ароматическим маслом. Дальше путь его лежал в квартал модных лавок. Видимо, он обошел их все до единой и вынес оттуда все, что только смог унести. Через двадцать лет заточенный в Михайловском племянник с доброй иронией опишет дядюшкины французские покупки в «Графе Нулине»:

Себя казать, как чудный зверь,

В Петрополь едет он теперь

С запасом фраков и жилетов,

Шляп, вееров, плащей, корсетов,

Булавок, запонок, лорнетов,

Цветных платков, чулков à jour.

Но, справедливости ради, заметим, что столица «просвещенного мира» привлекала Василия Львовича не только французскими модами. Добравшись сюда маршрутом, ранее описанным Николаем Михайловичем Карамзиным в «Письмах русского путешественника», посетив Ригу, Данциг (нынешний Гданьск) и Берлин и оставив об этом вояже весьма подробный травелог, опубликованный в том же 1803 году в журнале «Вестник Европы», поэт Пушкин-старший постановил себе испить Париж до дна.

Сказано – сделано. Любознательный гость методично объезжал музеи, дворцы и парки. В Лувре часами простаивал у беломраморной Венеры Милосской и до рези в глазах лорнировал «славную группу Лаокоона». Доехал до Версаля, гулял в Трианоне и с грустью созерцал запустение и разруху, царившую в покоях, где еще совсем недавно обитала блистательная Мария-Антуанетта.

В. Л. Пушкин на прогулке по Тверскому бульвару.

По рисунку К. Н. Батюшкова.

1817

Однако в первую голову его интересовали люди, любезные французы, что «так ласковы и любят иностранных» и, конечно же, француженки, которые все сплошь «нимфы и грации». В них недостатка не было. Перед обворожительным чужеземцем, как по волшебству, распахивались самые высокие двери. Начать с того, что он был представлен первому консулу – Наполеону Бонапарту. Очаровательная мадам Рекамье, узнав о страсти Пушкина к театру, предоставила ему место в своей ложе. Он тут же стал своим в актерской среде, подружился с «королем трагиков» Тальма, который любезно согласился преподать благородному руссу несколько уроков сценической речи. Ежедневно приходили приглашения в светские и литературные салоны: московского поэта принимала модная французская писательница мадам Жанлис; Василий Львович свел знакомство с собратьями по перу – Бернарденом де Сен-Пьером, Жаном Франсуа Дюси, Луи де Фонтаном, Антуан-Венсаном Арно. А в гостиной своей соотечественницы баронессы фон Крюденер Василий Львович, не заставляя себя долго упрашивать, декламировал стихи и собственные переводы старинных русских песен на французский. Некоторые из них, кстати, были опубликованы в журнале «Mercure de France» и имели определенный успех.

Когда настала пора возвращаться на родину, Василий Львович увозил из Парижа не только корсеты, фраки и чулки à jour, но и бесконечную благодарность к столь тепло принявшей его «земле обетованной», а еще – огромную коллекцию книг, с охотничьим пылом истинного библиофила собранную по книжным развалам. Многие экземпляры были по-настоящему бесценны и до Великой французской революции принадлежали королевской и другим именитым библиотекам. Забегая вперед, скажем, что через несколько лет эти несметные книжные сокровища обратятся в пепел в московском пожаре 1812 года. Для Василия Львовича и сама эта война, и гибель библиотеки станут двойным ударом: оказывается, «любезные французы» могут быть вовсе не любезны…

Но эти потрясения в будущем. Пока же на дворе 1804 год и до верху груженная карета мчит Пушкина в Россию, где его ждут изрядно соскучившиеся друзья, встретившие его жаркими объятиями, расспросами и шутливым посланием Ивана Ивановича Дмитриева «Путешествие NN в Париж и Лондон, писанное за три дни до путешествия», отрывок из которого Александр Сергеевич однажды позаимствует для эпиграфа к первой главе «Арапа Петра Великого»:

Друзья! сестрицы! я в Париже!

Я начал жить, а не дышать!

Садитесь вы друг к другу ближе

Мой маленький журнал читать…

Во Францию Василий Львович Пушкин попал, когда ему было уже хорошо за тридцать. Кто знает, как долго бы он еще собирался в дорогу, подарившую ему в итоге столько впечатлений и удовольствий, кабы не скандал, причем самого пикантного свойства, заставивший его бежать куда глаза глядят, а именно – в вожделенный Париж. Но обо всем по порядку…

Василий Пушкин – старший сын артиллерийского офицера в отставке Льва Пушкина от второго брака с Ольгой Чичериной. Характер Льва Александровича, мягко скажем, не сахар. Много позже внук его, Александр Сергеевич, заметит: «Дед мой был человек пылкий и жестокий». Так, весьма темны обстоятельства смерти первой супруги Льва Александровича – Марии Матвеевны. В своей автобиографии Александр Сергеевич Пушкин писал: «Первая жена его, урожденная Воейкова, умерла на соломе, заключенная им в домашнюю тюрьму за мнимую или настоящую ее связь с французом, бывшим учителем его сыновей, и которого он весьма феодально повесил на черном дворе». Конечно, это не более чем легенда, однако дыма без огня, как мы знаем, не бывает.

А. С. Пушкин в детстве.

По картине К. де Местра.

1801–1803

При этом сыновья необузданного Льва – Василий и Сергей – получили самое изысканное домашнее образование: в совершенстве владели английским, немецким, итальянским и латынью, а по-французски даже стихи писали. В 1828-м Василий Львович переложил на французский «Черную шаль» поэта-племянника.

По заведенному в те времена обычаю оба брата сызмальства записаны в военную службу, но в Санкт-Петербург, где расквартирован Пехотный Измайловский полк, не торопятся. Их и в Первопрестольной все устраивает. Василий Львович нарасхват в светских московских салонах: ах, голубушка, ma chérie, до чего же остроумен этот юный Базиль, а вы слышали его французские куплеты? А как он читает, как импровизирует, как играет на домашних театрах! Charmant, мы в восхищении, весь свет в восхищении!

Ну, кто по доброй воле променяет такой парадиз на плац и казарму?! Однако после смерти отца в октябре 1790-го (Василию уже двадцать четыре года, Сергею – двадцать) братьям все же пришлось вспомнить о своих прямых дворянских обязанностях и отправиться в столицу. О службе Василия Львовича, продлившейся всего-то шесть лет, почти ничего не известно, кроме того, что в 1794 году ему выдан патент на чин гвардии подпоручика, подписанный «собственною Ея Императорского Величества рукою». Еще через два года в этом самом чине, напрочь лишенный каких бы то ни было карьерных амбиций, тридцатилетний Василий Львович навсегда выйдет в отставку. И весьма вовремя. При только что вступившем на престол Павле I проводить все вечера в театрах, среди дам полусвета, в разгульном дружеском обществе «Галера», да еще, как он к тому привык, выкраивать время на главное дело жизни – стихосложение, офицеру Пушкину определенно было бы не с руки.

Об истинном отношении потомственного военного Василия Пушкина к службе ярко свидетельствуют поэтические строки его племянника Александра, надумавшего по окончании Лицея податься в гусары. Мечтающий о кавалерии Пушкин-младший испрашивает совета у дяди:

Скажи, парнасский мой отец,

Неужто верных муз любовник

Не может нежный быть певец

И вместе гвардии полковник?

Ужели тот, кто иногда

Жжет ладан Аполлону даром,

За честь не смеет без стыда

Жечь порох на войне с гусаром

И, если можно, города?

И тут же сам себе отвечает голосом старшего родственника:

Ты скажешь: «Перестань, болтун!

Будь человек, а не драгун;

Парады, караул, ученья —

Все это оды не внушит,

А только душу иссушит,

И к Марину для награжденья,

Быть может, прямо за Коцит

Пошлют читать его творенья.

Послушай дяди, милый мой:

Ступай себе к слепой Фемиде

Иль к дипломатике косой!

Кропай, мой друг, посланья к Лиде,

Оставь военные грехи

И в сладостях успокоенья

Пиши сенатские решенья

И пятистопные стихи…»

Пожалуй, это все, что нам нужно знать о связях Василия Львовича с богом войны и его жрецами…

Между тем годы, проведенные в Петербурге, нельзя считать потерянными. Именно в столице начинается его дружба с прославленным литератором своего времени Иваном Ивановичем Дмитриевым, через которого Пушкин знакомится с «королем поэтов» Гаврилой Романовичем Державиным и авторами его круга, среди которых драматург и переводчик Василий Васильевич Капнист и поэт Ипполит Фёдорович Богданович. Примерно в это же время он близко сходится и с Николаем Михайловичем Карамзиным, благодаря которому окончательно сформируются его прогрессивные творческие убеждения. Добродушный и сердечный в быту, в баталиях с литературными оппонентами Василий Львович становился безжалостен и беспощаден. И не упускал случая пребольно задеть своих противников – основателей «Беседы любителей русского слова» архаистов Александра Семеновича Шишкова, Александра Александровича Шаховского и их последователей:

В предубеждениях нет святости нимало:

Они мертвят наш ум и варварства начало.

Ученым быть не грех, но грех во тьме ходить.

Невежда может ли отечество любить?

Не тот к стране родной усердие питает,

Кто хвалит все свое, чужое презирает,

Кто слезы льет о том, что мы не в бородах,

И, бедный мыслями, печется о словах!

Но тот, кто, следуя похвальному внушенью,

Чтит дарования, стремится к просвещенью;

Кто, сограждан любя, желает славы их;

Кто чужд и зависти, и предрассудков злых!

Здесь же, на берегах Невы, в 1793 году состоялся и литературный дебют поэта Пушкина-старшего: в журнале «Санкт-Петербургский Меркурий» за подписью «…нъ» было опубликовано его стихотворение «К камину».

Любезный мой камин! – товарищ дорогой,

Как счастлив, весел я, сидя перед тобой.

Я мира суету и гордость забываю,

Когда, мой милый друг, с собою рассуждаю…

Как и предсказывал один из издателей «Меркурия», поэт и драматург Александр Иванович Клушин, «Камин» тронул «чувствительное сердце читателя». И не об этом ли очаге с улыбкой вспоминал Александр Сергеевич Пушкин, усаживая у огня в VIII главе «Евгения Онегина» своего страдающего от безответной любви героя?

Как походил он на поэта,

Когда в углу сидел один,

И перед ним пылал камин,

И он мурлыкал: Веnеdеttа

Иль Idol mio и ронял

В огонь то туфлю, то журнал.

Вскоре новые поэтические опыты дебютанта появятся и в московском журнале «Приятное и полезное препровождение времени», где публикуются мэтры – Державин и Дмитриев, Жуковский, Карамзин и Крылов. Сначала – «К лире. Анакреотическая ода», позже – первая попытка перевода «Отрывок из Оссиана. Колма» и шесть любовных стихотворений c одной героиней – прелестной Хлоей. Под маской загадочной незнакомки скрывается вполне конкретная барышня – юная московская красавица Капитолина Михайловна Вышеславцева.

Брак их будет стремительным, но, увы, недолговечным и несчастным. Первый год после свадьбы Василий Львович проведет вдали от жены – он все еще служит в Петербурге. Выйдя в отставку и вернувшись в Москву, будет жить с Капитолиной Михайловной в Малом Харитоньевском переулке, но не своим, отдельным домом, а вместе с матерью Ольгой Васильевной и младшими сестрами, Анной и Елизаветой. Вскоре в Огородную слободу, поближе к брату, переберется и Сергей Львович Пушкин со своими многочисленными домочадцами. Ни о каком «тихом семейном гнездышке» при таком столпотворении речь идти не могла. Не было и детей, и со временем температура в отношениях супругов неумолимо опустилась до критической минусовой отметки. А уж когда Капочка узнала, что она – не единственная Хлоя в биографии мужа и уже некоторое время делит его сердце и постель с вольноотпущенной девицей Аграфеной Ивановой, не задумываясь, подала на развод. Неслыханная по тем временам смелость! От этого-то скандала, прихватив с собой вышеозначенную Аграфену, Василий Львович и бежал в Париж…

Бракоразводный процесс затянулся на несколько лет и закончился абсолютным триумфом Капитолины Михайловны. Ей как потерпевшей стороне позволено было вторично выйти замуж, что она не мешкая и сделала, выбрав в новые спутники сослуживца Василия Львовича по Измайловскому полку, секунд-майора и богача-стеклопромышленника Ивана Акимовича Мальцова. Лето они обычно проводили в Орловской губернии, близ своей стеклодувной фабрики в Дятьково, а на зиму возвращались в Москву. Здесь Капитолина Михайловна завела собственный литературный салон, где радушно принимала Василия Андреевича Жуковского, Александра Сергеевича Грибоедова, Михаила Петровича Погодина и своего обожаемого экс-племянника Александра Сергеевича Пушкина. Не так чтобы часто, но захаживал на огонек к Капочке и Василий Львович. Кстати, своего старшего сына Мальцовы окрестили Василием. Высокие, высокие отношения…

На поэта же после развода было наложено суровое наказание: «Пушкина, за прелюбодейство от жены по силе Анкирского собора, 20 пр. подвергнуть семилетней церковной епитимии, с отправлением оной через шесть месяцев в монастыре, а прочее время под смотрением духовного его отца, с тем, что оный, смотря на плоды его покаяния, может ему возложенную епитимию и умалить». Жениться ему впредь запрещалось. Сильно ли сокрушался по этому поводу Василий Львович, мы не знаем. Известно лишь, что еще какое-то время он держал Аграфену-разлучницу при себе, после чего благополучно выдал ее замуж за крестьянина. А сам нашел новую спутницу – шестнадцатилетнюю «мещанку московской слободы Лужники Крымские» Анну Ворожейкину. Она родила ему двоих детей, которых, по закону, отцу не удалось официально признать, что не помешало ему прожить до конца своих дней с их матерью.

Ни личные невзгоды, ни даже разразившаяся вскоре Отечественная война 1812 года, хотя и нанесли душевные раны Василию Львовичу, не смогли убить в нем достойное Эпикура жизнелюбие. Вернувшись из эвакуации из Нижнего Новгорода, он вновь зажил барином, продолжая принимать гостей и сочинять дружеские послания, мадригалы, песни, подражания, остроумные басни и куплеты, которые распевали в русской армии, расквартированной в его любимом Париже. Среди наследия Пушкина-старшего есть даже молитвы-ирмосы.

Творческой вершиной поэта и по сей день считается поэма «Опасный сосед» (1811) – столь же фривольная, сколь и злободневная, запрещенная к публикации, но разошедшаяся в списках. «Соседа» учили наизусть, цитировали – чем не хит, как сказали бы сегодня? В этом коротком – всего-то 155 строк – тексте Василий Львович мастерски изобразил колоритные московские бытовые сценки и в очередной раз «проехался» по противникам-шишковистам:

Кузнецкий мост, и вал, Арбат и Поварская

Дивились двоице, на бег ее взирая.

Позволь, Варяго-Росс, угрюмый наш певец,

Славянофилов кум, взять слово в образец.

Досель, в невежестве коснея, утопая,

Мы, парой двоицу по-русски называя,

Писали для того, чтоб понимали нас.

Ну, к черту ум и вкус! пишите в добрый час!

Популярность «Опасного соседа» была столь велика, что в своем «Онегине» Александр Сергеевич Пушкин выведет главного героя поэмы, бузотера Буянова, точно зная, что он будет узнан без объяснений и комментариев:

Мой брат двоюродный Буянов

В пуху, в картузе с козырьком

(Как вам, конечно, он знаком).

И это притом, что впервые поэма была опубликована лишь после смерти автора – да и то за границей, а в России ее напечатали только в начале XX столетия. В какой-то момент среди читающей публики прошел слух, что подлинный автор «Соседа» – не Василий Львович, а Александр Сергеевич (то, что в момент создания поэмы Пушкину-младшему едва стукнуло 12 лет, в расчет не принималось).

Встреча дяди и племянника 8 сентября 1826 года.

По рисунку Ю. В. Иванова.

2012

На это Василий Львович ответил остроумной эпитафией самому себе, не забыв в очередной раз уколоть злосчастного основоположника «Беседы любителей русского слова»:

Здесь Пушкин наш лежит; о нем скажу два слова,

Он пел Буянова и не любил Шишкова.

Василий Львович Пушкин был первым настоящим поэтом, которого его племянник Александр встретил на своем жизненном пути. Он же стал и его первой «поэтической школой», о чем Пушкин-младший никогда не забывал, пусть с годами и стал относиться к дядюшкиным творениям не без шутливой снисходительности:

Я не совсем еще рассудок потерял,

От рифм бахических шатаясь на Пегасе.

Я знаю сам себя, хоть рад, хотя не рад,

Нет, нет, вы мне совсем не брат,

Вы дядя мой и на Парнасе.

Именно дядюшка Василий Львович, а не отец с матерью, в 1811 году повез любимого племянника в Петербург, своим именем открыв ему двери Лицея. И навещал его там, знакомя с главными литературными звездами эпохи, пристально следил за его успехами и за отзывами в печати на произведения племянника. Сам оценивал, критиковал и поощрял, никогда не оставаясь равнодушным. Оба они состояли, невзирая на разницу в возрасте и опыте, в литературном обществе «Арзамас»: племянник «Сверчок» и дядя-староста, сам себе избравший прозвище «Вот» – указательную частицу, часто употребляемую Жуковским в стихах.

Случались между ними и ссоры, чаще безобидные, во многом шутливые, но именно к дяде на Старую Басманную примчался освобожденный из ссылки Пушкин сразу после встречи в Чудовом монастыре в Кремле с императором Николаем I. Дом этот помнит многих: князя Вяземского, Жуковского, Баратынского, Батюшкова, Дмитриева, польского лирика Адама Мицкевича (сейчас здесь открыт Дом-музей Василия Львовича, такой же обаятельный, как и его хозяин).

Дружба дяди и племянника, в которой каждый находил бесконечное утешение, тепло и поддержку, длилась до того самого дня, когда на излете лета 1830 года друзья и знакомые гостеприимного весельчака и острослова получили траурный билет: «Александр Сергеевич и Лев Сергеевич Пушкины с душевным прискорбием извещают о кончине дяди своего Василия Львовича Пушкина, последовавшей сего августа 20 дня в два часа пополудни…» Все хлопоты и расходы по погребению Александр Сергеевич взял на себя. 620 рублей, в которые обошлось ему прощание, перед свадьбой были не лишними, но семейная честь и признательность цены не имели. Всю дорогу от Немецкой слободы до кладбища Донского монастыря Пушкин прошел за гробом дяди пешком.

В наследство от Василия Львовича племяннику Александру досталось фамильное кольцо-печатка XVIII века. А нам – рецепт безмятежности и неугасимого счастья:

Люблю я многое, конечно,

Люблю с друзьями я шутить,

Люблю любить я их сердечно,

Люблю шампанское я пить,

Люблю читать мои посланья,

Люблю я слушать и других,

Люблю веселые собранья,

Люблю красавиц молодых.

Над ближним не люблю смеяться,

Невежд я не люблю хвалить,

Славянофилам удивляться,

К вельможам на поклон ходить.

Я не люблю людей коварных

И гордых не люблю глупцов,

Похвальных слов высокопарных

И плоских, скаредных стихов.

Люблю по моде одеваться

И в обществах приятных быть.

Люблю любезным я казаться,

Расина наизусть твердить.

<…>

Люблю пред милыми друзьями

Свою я душу изливать

И юность резвую с слезами

Люблю в стихах воспоминать.

* * *

Поэт-племянник, справедливо

Я назван классиком тобой!

Всё, что умно, красноречиво,

Всё, что написано с душой,

Мне нравится, меня пленяет.

Твои стихи, поверь, читает

С живым восторгом дядя твой.

Латоны сына ты любимец,

Тебя он вкусом одарил;

Очарователь и счастливец,

Сердца ты наши полонил

Своим талантом превосходным.

Все мысли выражать способным.

«Руслан», «Кавказский пленник» твой,

«Фонтан», «Цыганы» и «Евгений»

Прекрасных полны вдохновений!

Они всегда передо мной,

И не для критики пустой.

Я их твержу для наслажденья.

Тацита нашего творенья

Читает журналист иной,

Чтоб славу очернить хулой.

Зоил достоин сожаленья;

Он позабыл, что не вредна

Граниту бурная волна.

Василий Львович Пушкин. К А. С. Пушкину. 1829

«Сам он был весьма некрасив. Рыхлое, толстеющее туловище на жидких ногах, косое брюхо, кривой нос, лицо треугольником, рот и подбородок à la Charles-Quint, а более всего редеющие волосы не с большим в тридцать лет его старообразили. К тому же беззубие увлаживало разговор его, и друзья внимали ему хотя с удовольствием, но в некотором от него отдалении. Вообще дурнота его не имела ничего отвратительного, а была только забавна».

Филипп Филиппович Вигель

«Парижем от него так и веяло. Одет он был с парижской иголочки с головы до ног; причёска à la Titus, углаженная, умащенная huit antique. В простодушном самохвальстве давал он дамам обнюхивать свою голову».

Пётр Андреевич Вяземский

«Старик, чуть движущийся от подагры, его мучившей, небольшой ростом, с открытой физиономией, с седыми немногими оставшимися еще на голове волосами, очень веселый балагур – вот что я видел в нем при первом свидании. При дальнейшем знакомстве я нашел в нем любезного, доброго, откровенного и почтенного человека, не гения, каким был его племянник, даже не без предрассудков, но человека, каких немного, человека, о котором всегда буду вспоминать с уважением и признательностью».

Александр Акинфиевич Кононов

«Бедный дядя Василий! Знаешь ли его последние слова? приезжаю к нему, нахожу его в забытьи, очнувшись, он узнал меня, погоревал, потом, помолчав: как скучны статьи Катенина! – и более ни слова. Каково? вот что значит умереть честным воином, на щите, le cri de guerre à la bouche!»

Александр Сергеевич Пушкин – Петру Александровичу Плетнёву Болдино, 9 сентября 1830

Неукрощенный Лев

Лев Сергеевич Пушкин

(1805–1852)

…В тот день, когда в студеном, продуваемом ледяными невскими ветрами Петербурге умирал первый поэт России, капитан Лев Сергеевич Пушкин продвигался вместе с Гребенским казачьим полком из крепости Грозная в сторону Матаранского ущелья. Сквозь пороховой дым и грохот ружейных залпов очередной кавказской экспедиции он не услышал звука выстрела, оборвавшего жизнь его старшего брата. О смерти Александра Лев узнает лишь в середине марта 1837-го. Первый порыв – жаркий, неосознанный – пустить коня в галоп и не останавливаться до самого Парижа, а там – вызвать проклятого убийцу на поединок, который, если только есть на небе Бог, непременно окажется для Дантеса последним. Помимо раздавленной горем братской любви, и в этом нет причин сомневаться, Пушкиным-младшим двигали и чувство вины, и отчаянное желание вернуть долг дружбы, чего он не успел сделать при жизни брата.

Друзья отговорили Льва Сергеевича от столь необдуманного шага, а история если и не «обнулила» счета, то со временем расставила все по своим местам, определив ему место в одном ряду с ближайшими душевными друзьями поэта.

У Сергея Львовича и Надежды Осиповны Пушкиных родилось восемь детей. Выжили трое. С младшего из них – белокурого Лёвушки – родители буквально пылинки сдували. Кровиночка же, ангелок, самим небом убереженное дитя. Когда их старший сын Александр поступил в Лицей, отец с матерью преспокойно остались в Москве. Когда же настала пора отдавать в учение младшего, не раздумывая, перебрались в Санкт-Петербург.

Н. О. Пушкина, урожденная Ганнибал.

По рисунку М. Циммера.

1802

Лёвушка рос юношей весьма беспокойным, хотя и невероятно обаятельным. Этим они с братом были похожи, если не считать того, что Александр, несмотря на все свои мальчишеские выходки, лицейский курс успешно окончил, Льва же исключили из Благородного пансиона при Петербургском университете за фрондерство, а, положа руку на сердце, за откровенное хулиганство – «побитие надзирателя». Но именно в Благородном пансионе, где Александр практически ежедневно навещал Льва (а заодно и своего лицейского товарища Вильгельма Кюхельбекера, служившего здесь учителем словесности), и зародилась их братская дружба – непростая, часто горькая, болезненная, лихорадочная, но по-настоящему неразрывная, замешанная на общей крови и духовном родстве.

Их лучшее время – первая половина 1820-х. Отправляясь в Южную ссылку, Пушкин оставляет брата своими «глазами и ушами» в Петербурге. Лёвушка на седьмом небе от счастья! Совсем ведь еще юный мальчишка, а уже – литагент, секретарь, полномочный представитель, распорядитель и устроитель всех книжных и журнальных дел поэта, чья слава росла день ото дня. Льва Сергеевича радушно принимали в самых знаменитых гостиных и литературных салонах Петербурга. Ему рады Карамзин и Жуковский, у Дельвига же он просто свой. Еще бы, так похож на брата! И всегда у него свежая весточка от Александра Сергеевича (больше всего писем в эти годы Пушкин отправляет именно Льву и просит не молчать в ответ: «Пиши мне пожалуйста… мне без тебя скучно»). Или очередные новые стихи, которые юноша так бесподобно декламирует, подражая интонациям автора.

С. Л. Пушкин.

По рисунку К. К. Гампельна.

1824

Память у Льва была действительно феноменальная. Как печально заметил князь Пётр Андреевич Вяземский после смерти Льва Сергеевича, «с ним, можно сказать, погребены многие стихотворения брата его, неизданные… которые он один знал наизусть». Но память эта была еще и «контрабандная»: купаясь в лучах пушкинской славы, упиваясь ею, словно дорогой мальвазией, Лев нередко выдавал публике «коммерческую тайну» еще не изданных произведений, снижая тем самым их «рыночную стоимость». Но если бы только это! Переговоры с издателями он ведет из рук вон плохо, а то и вовсе срывает. Все чаще задерживается с перепиской рукописей и с подачей их цензорам. А ко всему еще пропивает и проигрывает пушкинские гонорары. Тут сдали бы нервы у любого работодателя, будь у него хоть трижды ангельское терпение. А потому можно считать, что Пушкин, вспыльчивый и вечно стесненный в средствах («мне нужны деньги или удавиться»), еще долго продержался. Только в 1825-м он перепоручает все свои дела Петру Александровичу Плетнёву, выдав брату при «увольнении»: «Упрекать тебя не стану, а благодарить ей-богу не за что». Казалось бы, отношениям конец. Но нет! Их родственная дружба выдержала это испытание, братья даже не догадывались, что самые тяжелые времена для нее еще впереди.

Промаявшись некоторое время на статской службе в Департаменте духовных дел иностранных вероисповеданий, Лев Сергеевич решает вступить в армию. «На седле он все-таки далее уедет, чем на стуле в канцелярии», – старший брат, как водится, вновь оказался прав. За несколько лет на Кавказе Лёвушка снискал себе славу доблестного офицера, бесстрашного воина, верного боевого товарища и справедливого отца-командира своим солдатам. Грудь его украшают две «Анны» и «Владимир» – за храбрость. Отправляясь в 1829 году на Кавказ в расположение действующей армии, Пушкин, прежде всего, мечтает повидаться с братом, которым теперь наконец-то имеет полное право гордиться.

«Запаса гордости», увы, хватает ненадолго. 1830 год Лев Сергеевич проводит в Москве и Петербурге, предаваясь «пианству и буянству». В феврале 1831-го он шафер на свадьбе Александра Сергеевича и Натальи Николаевны. Невесткой он, как и его брат, «огончарован». Но пример остепенившегося Александра Сергеевича ему и не пример вовсе. Лёвушка живет в дорогих гостиницах, пьет самое дорогое вино, заказывает новые мундиры из самых дорогих тканей. А по счетам платит кто? Пушкин! Карьера на Кавказе разладилась. Пользуясь дружбой с Елизаветой Хитрово, дочерью М. И. Кутузова, поэт добивается перевода Льва в Финляндский драгунский полк, расквартированный в Польше. Но и в Варшаве Лёвушке не живется. В итоге капитан Пушкин выходит в отставку, вновь оставляя после себя баснословные долги. Погасить их берется муж старшей сестры Ольги – Николай Павлищев. Но при одном условии: Александр Сергеевич (а кто еще?) должен вернуть ему все до копейки. И как можно скорее! Как можно скорее не получилось. Долг был столь велик, что окончательно закрыла его лишь опека – после смерти поэта.

Летом 1836 года, запутавшись окончательно, Лев Пушкин вновь поступает на военную службу под начало близкого друга старшего брата – генерала Николая Раевского-младшего. Братья расстаются холодно, не зная, что свидеться им больше уже не придется…

Л. С. Пушкин.

По рисунку А. О. Орловского.

1820-е

После смерти брата Лев Пушкин проведет «под штыком» еще пять лет. На Кавказе сведет близкое знакомство с Лермонтовым и окажется одним из последних, кто видел его живым. Окончательно выйдет в отставку в 1842-м в чине майора. В том же году в «Отечественных записках» опубликует собственные стихи, посвященные Петру I. Виссарион Белинский отзовется о них с восторгом: «Славные стихи… читаю и перечитываю их с наслаждением». При жизни Александра Сергеевича, не поощрявшего поэтических «штудий» брата («…благодарю тебя за стихи; более благодарил бы тебя за прозу»), Лев Сергеевич ходу этому увлечению не давал. Возможно, будь у него другая фамилия, он снискал бы собственную славу, нашел бы своего читателя, но обстоятельства сложились так, что, по меткому замечанию князя Петра Андреевича Вяземского, Пушкин-младший так и остался «неизданным поэтом».

В 1843 году Лев Сергеевич женится на дочери симбирского губернатора Елизавете Загряжской. У них родятся двое детей: Анатолий и Ольга. Последние годы Лёвушка (это милое ласковое имя так и осталось с ним до конца) проведет в Одессе, где некогда блистал его брат. До Парижа все-таки доедет, но ни о какой дуэли, смертельно больной, конечно, и не вспомнит. В 1853 году, уже после его кончины, будет опубликован небольшой остроумный очерк, написанный им по просьбе биографов Александра Сергеевича Пушкина. (Благодаря этой короткой, в чем-то весьма ироничной заметке мы точно знаем, что в беседах с дамами поэт всячески избегал касаться вопросов литературы.) А 1858-м увидят свет хранившиеся в личном архиве Льва Сергеевича сорок писем старшего брата, по его распоряжению переданные Елизаветой Александровной Пушкиной Сергею Соболевскому.

Но где же в этой истории, исполненной видимых и невидимых обид, немыслимых разочарований и неоплатных долгов, искать след истинных дружеских чувств? Возможно, мы, сами того не подозревая, принимаем за них бремя вынужденных кровных обязательств? Ведь родственников, в отличие от друзей, увы, не выбирают. Отбросить сомнения помогают все те же письма Александра Сергеевича – нежные, шутливые, доверительные, сердитые, тревожные, исповедальные. Письма, которые могут быть адресованы единственно и исключительно сердечному другу.

* * *

Брат милый, отроком расстался ты со мной —

В разлуке протекли медлительные годы;

Теперь ты юноша – и полною душой

Цветешь для радостей, для света, для свободы.

Какое поприще открыто пред тобой,

Как много для тебя восторгов, наслаждений!

И сладостных забот и милых заблуждений!

Как часто новый жар твою волнует кровь!

Ты сердце пробуешь в надежде торопливой,

Зовешь, вверяясь им, и дружбу и любовь.

Александр Сергеевич Пушкин. Л. Пушкину. 1823

Наш приятель Пушкин Лев

Не лишен рассудка,

Но с шампанским жирный плов

И с груздями утка.

Нам докажут лучше слов,

Что он более здоров

Силою желудка.

Антон Антонович Дельвиг, Евгений Абрамович Баратынский

В пылу трудов художник, плотник,

Матрос, ремесленник, герой,

Он первый был везде работник

В своей великой мастерской.

Лев Сергеевич Пушкин. Пётр Великий

«Лицо его белое и волосы белокурые, завитые от природы. Его наружность представляла негра, окрашенного белой краской».

Андрей Иванович Дельвиг

«Лев Сергеевич похож лицом на своего брата: тот же африканский тип, те же толстые губы… умные глаза, но он – блондин, хотя волоса его также вьются, как черные кудри Александра Сергеевича. Лев Сергеевич ниже своего брата ростом, широкоплеч. Вечно весел и над всем смеется и обыкновенно бывает очень находчив и остер в своих ответах… Память имеет необыкновенную и читает стихи вообще, и своего брата в особенности, превосходно».

Николай Иванович Лорер

«Он был ниже брата ростом, но несравненно плотнее сложен. Физиономия носила одинаковый с ним характер и очень симпатичная».

Иван Петрович Липранди

Самый добрый человек русской литературы

Василий Андреевич Жуковский

(1783–1852)

История отечественной словесности хранит немало имен писателей и поэтов, которых можно смело назвать талантливыми, одаренными, непревзойденными и даже гениальными. Но «самый добрый человек русской литературы» только один – Василий Андреевич Жуковский. И это притом, что судьба и обстоятельства нередко подтрунивали над ним – и прежестоко.

Злые шутки провидения начались задолго до рождения первого русского романтика, когда тульский помещик Афанасий Бунин, отправляя своих крепостных на очередную южную войну, смеясь, попросил привезти ему в подарок хорошенькую турчанку. Был ли такой «заказ» на самом деле или это семейное предание, однако через некоторое время в имении действительно появилась юная Сальха, ставшая при крещении Елизаветой Дементьевной. Она-то и подарила барину сына Василия. Чтобы мальчик не стал крепостным, в отцы ему записали обедневшего приятеля Афанасия Ивановича – Андрея Жуковского.

Василий рос в семье своего настоящего родителя, барыня Мария Григорьевна относилась к нему тепло, но «матушкой» он называл свою старшую сводную сестру – Екатерину Афанасьевну. Все смешалось в доме Буниных: «…всякое участие ко мне казалось мне милостью. Я не был оставлен, брошен, имел угол, но не любим никем, не чувствовал ничьей любви…»

Вернувшись домой по окончании Благородного пансиона при Московском университете, Жуковский берется за воспитание сводных племянниц – Александры и Марии Протасовых. Через некоторое время с ужасом ли, с восторгом ли понимает: он влюблен в Машу, и чувство это взаимно. Но о свадьбе и речи идти не может – слишком близкое родство. Не помогают ни уговоры, ни переговоры, ни стремительно растущая поэтическая слава Жуковского. Матушка Екатерина Афанасьевна непреклонна. «Петрарке» и его «Лауре» остаются лишь исполненная тихой печали и смирения переписка да меланхолия нежных элегий. «Цель моя есть делаться лучше и достойнее тебя. Это разве не то же, что жить вместе?» – писала Маша. «Я никогда не забуду, что всем тем счастьем, какое имею в жизни, обязан тебе, что ты мне давала лучшие намерения, что все лучшее во мне было соединено с привязанностию к тебе, что, наконец, тебе же я был обязан самым прекрасным движением сердца, которое решилось на пожертвование тобою…» – отвечал ей Жуковский.

В 1817-м Маша выйдет замуж за профессора Дерптского университета, хирурга Мойера. Жуковский будет на свадьбе среди почетных гостей и даже подружится с мужем своей возлюбленной. В марте 1823-го Мария Андреевна умрет родами. «Теперь я знаю, что такое смерть, но бессмертие стало понятнее. Жизнь не для счастия: в этой мысли заключено великое утешение. Жизнь для души; следственно, Маша не потеряна», – долгие годы Жуковский будет хранить верность своему «тихому ангелу» и лишь в пятьдесят восемь лет женится на дочери приятеля, немецкого художника Рейтерна, девятнадцатилетней Елизавете.

Отказав в счастье самому себе, Жуковский делал все, чтобы хоть чуточку счастливее стал мир вокруг него. На невидимом его стяге рдел девиз: «Каждый день – доброму делу, мысли или чувству». Автор «Людмилы» и «Светланы», будущий переводчик гомеровской «Одиссеи» и автор государственного гимна, «певец во стане русских воинов», ополченец, прошедший через Бородинское сражение и битву под Тарутином («Записался под знамена не для чина, не для креста и не по выбору собственному, а потому что в это время всякому должно было быть военным, даже и не имея охоты»), в «черном» для него 1817 году Жуковский становится царедворцем. Теперь он обучает русскому языку невесту великого князя Николая Павловича, немецкую принцессу Фредерику-Луизу-Шарлотту-Вильгельмину, будущую императрицу Александру Фёдоровну, а позже будет воспитывать наследника престола, Александра Николаевича, Александра Освободителя.

Своей «пропиской» в Зимнем дворце Василий Андреевич пользуется не для себя – для других: «Буду сторожем, буду высматривать благоприятные минуты и всем, чем представится, воспользуюсь. Вот единственная в глазах моих выгода моего теперешнего положения…» В разные годы он будет хлопотать о судьбе декабристов, Баратынского, Лермонтова, Герцена, Гоголя, Шевченко, Брюллова. И, конечно же, одним из главных предметов неустанных волнений и забот его неуспокоенного сердца станет Пушкин…

Знакомство с лицеистом Пушкиным случилось в Царском Селе осенью 1815 года. Всего лишь одна встреча, а Жуковский уже выписывает начинающему поэту щедрый «аванс», называя его в письме к князю П. А. Вяземскому «чудотворцем». Правда, тут же уточняет: «Нам всем надобно соединиться, чтобы помочь вырасти этому будущему гиганту, который всех нас перерастет!» Что это – дар предвидения или абсолютный поэтический слух, позволивший расслышать в чистом юношеском голосе отзвуки совершенной гениальности?

В. А. Жуковский.

По гравюре Ф. Вендрамина с оригинала О. А. Кипренского.

1817

Именно Жуковский введет своего молодого друга в литературное общество «Арзамас». По завершении «Руслана и Людмилы» подарит свой портрет с легендарной надписью: «Победителю ученику от побежденного учителя». В том числе и его стараниями грозившая Пушкину ссылка в Сибирь или на Соловки будет заменена «служебной командировкой» на юг России. Сколько раз еще придет Василий Андреевич на помощь своему вспыльчивому, не всегда осмотрительному другу? Сколько бурь и гроз отведет от него? Не успеет лишь однажды – в январе 1837-го. Но после возьмет на себя разбор пушкинских бумаг, посмертные издания, по крупицам – до минуты – соберет и донесет до нас все события последних дней поэта.

«Сверчок моего сердца… Ты создан попасть в боги – вперед». «Ты имеешь не дарование, а гений». «Ты рожден быть великим поэтом». «Плыви, силач». Жуковский не скупился на восхищение, зная не понаслышке, что без искренней любви зачахнет даже самый пышный дар. Пушкин ценил это и умел быть благодарным:

Его стихов пленительная сладость

Пройдет веков завистливую даль,

И, внемля им, вздохнет о славе младость,

Утешится безмолвная печаль

И резвая задумается радость.

К портрету Жуковского, 1818

Субботнее собрание у В. А. Жуковского.

По картине А. Н. Мокрицкого, Г. К. Михайлова и др.

1834–1836

* * *

Когда, к мечтательному миру

Стремясь возвышенной душой,

Ты держишь на коленах лиру

Нетерпеливою рукой;

Когда сменяются виденья

Перед тобой в волшебной мгле

И быстрый холод вдохновенья

Власы подъемлет на челе, —

Ты прав, творишь ты для немногих,

Не для завистливых судей,

Не для сбирателей убогих

Чужих суждений и вестей,

Но для друзей таланта строгих,

Священной истины друзей.

Не всякого полюбит счастье,

Не все родились для венцов.

Блажен, кто знает сладострастье

Высоких мыслей и стихов!

Кто наслаждение прекрасным

В прекрасный получил удел

И твой восторг уразумел

Восторгом пламенным и ясным.

Александр Сергеевич Пушкин. Жуковскому. 1818

«Лицо его, слегка припухлое, молочного цвета, без морщин, дышало спокойствием; он держал голову наклонно, как бы прислушиваясь и размышляя; тонкие, жидкие волосы всходили косицами на совсем почти лысый череп; тихая благость светилась в углубленном взгляде его темных, на китайский лад приподнятых глаз, а на довольно крупных, но правильно очерченных губах постоянно присутствовала чуть заметная, но искренняя улыбка благоволения и привета. Полувосточное происхождение его (мать его была, как известно, турчанка) сказывалось во всем его облике».

Иван Сергеевич Тургенев

«Жуковский еще более мне полюбился, и я дружбу его почитаю лучшим даром Промысла. По талантам, по душе и по сердцу – редкий человек…»

Александр Иванович Тургенев

«От гадкого всегда умел он удачно отворачиваться, и, говоря его стихами, всю низость настоящего он смолоду еще позабыл и пренебрег. В нем точно смешение ребенка с ангелом, и жизнь его кажется длящимся превращением из первого состояния прямо в последнее».

Филипп Филиппович Вигель

«Едва ли ангел имеет столько доброты в душе, сколько Василий Андреевич».

Алексей Васильевич Кольцов

«Благородство истинное, ничем не измененное, было основанием его жизни».

Пётр Андреевич Вяземский

«Жуковский, наша замечательнейшая оригинальность! Чудной, высшей волей вложено было ему в душу от дней младенчества непостижимое ему самому стремление к незримому и таинственному. Не знаешь, как назвать его – переводчиком или оригинальным поэтом. Переводчик теряет собственную личность, но Жуковский показал ее больше всех наших поэтов».

Николай Васильевич Гоголь

«Жуковский очень прост в обхождении, в разговоре, в одежде, так что, кланяясь с ним, говоря с ним, смотря на него, никак не можно предположить то, что мы читаем в его произведениях…»

Николай Михайлович Языков

«Жуковский, я думаю, погиб невозвратно для поэзии. Он учит великого князя Александра Николаевича русской грамоте и, не шутя говорю, все время посвящает на сочинение азбуки. Для каждой буквы рисует фигурку, а для складов картинки. Как обвинять его! Он исполнен великой идеи: образовать, может быть, царя. Польза и слава народа русского утешает несказанно сердце его».

Антон Антонович Дельвиг – Александру Сергеевичу Пушкину Петербург, 28 сентября 1824

Героическая симфония

Иван Иванович Пущин

(1798–1859)

Одиннадцатого января 1825 года, около восьми часов утра – еще не рассвело, зимние ночи на севере длинны и неуступчивы – в нерасчищенный двор небольшой усадьбы, затерянной где-то среди псковских холмов, «вломились с маху в притворенные ворота» заснеженные сани. На звук колокольчика из дома выбежал хозяин – босой и в одной рубашке. Нежданный гость взлетел на крыльцо, сгреб его в охапку и затащил с мороза в сонное тепло дома. Поцелуи, объятия, слезы. Потом заговорили наперебой, уж очень давно не виделись, столько всего надо было рассказать друг другу. Короткий северный день пролетел стремительно, как взмывшая в потолок пробка «искристого». Одна, потом другая. Вечером гость уехал, оставив в подарок список запрещенной к печати комедии Александра Грибоедова «Горе от ума». Уехал абсолютно счастливый, разве что чуть-чуть саднило сердце: отчего же так скоро пришлось расстаться? Хорошо, наверное, что в тот момент никто еще не знал, что встреча эта окажется не только краткой, но и последней. И через двенадцать лет, умирая на Мойке, Пушкин будет звать друга, который впервые не придет на зов…

И. И. Пущин в гостях у Пушкина в Михайловском.

По ксилографии А. С. Львова с оригинала А. П. Сафонова.

1887

Все обстоятельства этого мимолетного свидания с заточенным в Михайловском поэтом Иван Иванович Пущин подробно опишет через тридцать три года в своих знаменитых предсмертных «Записках о Пушкине». И, словно это было вчера, вспомнит все: и обнимающую его старушку няню, и немудреную обстановку крохотной комнатки «в поэтическом беспорядке». О чем говорили и за что пили то самое «искристое». Вспомнит и честно признается, что подступающие слезы и теперь не дают писать. А еще в деталях расскажет о шести лицейских годах – и о вступительных экзаменах, где впервые увидел «живого мальчика, курчавого, быстроглазого», и о череде учебных будней, и о первых поэтических опытах Пушкина, и о школьных их мальчишеских проделках. Даже про «гогель-могель», для которого самолично раздобыл у «дядьки» Фомы бутылку рома, не забудет.

Пушкин и Пущин в Царскосельском парке.

По рисунку Ю. В. Иванова.

1981

Вся эта «смесь и дельного, и пустого» для нас бесценна. И как документальное свидетельство отроческих лет будущего гения, и как бесподобный образчик мемуарной прозы, написанный живым современным слогом, которому и нынешним авторам с их опытом модернистской языковой игры впору позавидовать, и как пример истинно дружеских отношений – не слепых и предвзятых, но честных и глубоких, признающих в другом как достоинства, так и недостатки: «Чтоб полюбить его настоящим образом, нужно было взглянуть на него с тем полным благорасположением, которое знает и видит все неровности характера… мирится с ними и кончает тем, что полюбит даже и их…» Не все поначалу были готовы мириться с раздражительностью, эксцентричностью, неуместными шутками и неловкими колкостями Александра. Большой Жанно с его справедливым бездонным верным сердцем и недетской мудростью умел «сглаживать шероховатости», часто примиряя Пушкина не только с другими, но и с самим собой.

Пущин происходил из старинного, хотя и порядком обедневшего дворянского рода. В большой многоголосой семье – одиннадцать детей. В Лицей его устроил дед-адмирал – в день декабрьского восстания именно его шинель будет прострелена на Пущине в нескольких местах. Иван Великий, он же Большой Жанно, как окрестили его однокурсники, показал себя блестящим учеником, чьи академические успехи и безукоризненное поведение (история с «гогелем-могелем» – не в счет, и на солнце есть пятна) можно и нужно считать образцом для подражания. Из Лицея он выпустился в гвардию. Странное решение для человека, у которого на плечах не просто голова, а, как сказали бы сегодня, целый НИИ. Однако через несколько лет молодой поручик подает в отставку и устраивает настоящий переполох в своем благородном семействе, заявляя, что отныне намерен служить квартальным надзирателем, читайте – простым жандармом. Но, сжалившись над сестрами, по-видимому, истратившими при этом известии годовой запас нюхательной соли и умолявшими Ивана одуматься, поступил на службу в Петербургскую уголовную палату, а вскоре переехал надворным судьей в Москву. Добровольно сменить славный гвардейский мундир на место судьи, недостойное, как считалось тогда, чтобы не сказать – унизительное для человека знатного и исключительно образованного?! Что это – блажь, безумие или откровенная глупость? Не первое, не второе, не третье, конечно же. По словам декабриста Евгения Оболенского, Пущин столь круто, а в чем-то и вызывающе изменил свой жизненный путь, «надеясь на этом поприще оказать существенную пользу и своим примером побудить и других принять на себя обязанности, от которых дворянство устранялось, предпочитая блестящие эполеты той пользе, которую они могли бы принести, внося в низшие судебные инстанции тот благородный образ мыслей, те чистые побуждения, которые украшают человека и в частной жизни, и на общественном поприще…»

Истинные мотивы друга прекрасно понимал и Пушкин:

Ты победил предрассужденья

И от признательных граждан

Умел истребовать почтенья,

В глазах общественного мненья

Ты возвеличил темный сан.

Проще говоря, Иван Иванович не видел ничего постыдного в том, чтобы находиться там, где он был по-настоящему нужен и полезен, руководствуясь принципом: делай что должно, и будь что будет. Именно поэтому в январе 1825 года он и поехал к Пушкину в Михайловское, зная, что любые посещения ссыльного запрещены. Потому же, прекрасно понимая, что восстание обречено, 14 декабря 1825 года все равно вышел на Сенатскую площадь, а после решительно отказался от иностранного паспорта, который, многим рискуя, привез ему лицейский друг, будущий канцлер Российской империи Александр Горчаков, умолявший, пока не поздно, бежать за границу. Но Иван Великий был не из тех, кто бежит или добровольно сдается на милость победителю. На то он и Иван Великий – цельный, стойкий, кристально честный, неукоснительно порядочный, до конца преданный своим убеждениям, словно бы выкованный из благородного, без малейших примесей, металла. Правду сказал Кондратий Рылеев: «Кто любит Пущина, тот уж непременно сам редкий человек».

В тюрьме, на каторге и на поселении Пущин проведет тридцать один год. Создаст артель для помощи товарищам-декабристам, оставшимся без средств к существованию, займется организацией школ, увлечется прогрессивными методами ведения сельского хозяйства. В Сибири через Александру Григорьевну Муравьеву получит листок с переписанным незнакомой рукой пушкинским посвящением «Мой первый друг, мой друг бесценный!». В 1842 году брат Михаил, разжалованный после восстания в солдаты и встречавшийся с Пушкиным на Кавказе, найдет в Пскове подлинник стихотворения. Вернувшийся из ссылки Пущин будет хранить его в числе «заветных сокровищ».

В Сибири же получит Иван Иванович и весть о гибели друга и до последнего будет верить, что, окажись он в Петербурге, Пушкин остался бы жив: «пуля бы встретила мою грудь». И, несмотря на всю зыбкость сослагательного наклонения, сомневаться не приходится: «бесценный друг» слов на ветер никогда не бросал и всегда платил по счетам. Так, вернувшись из ссылки, он разыщет дочь Рылеева и отдаст ей долг, который не успел некогда возвратить ее отцу. Встретится с Натальей Николаевной Пушкиной-Ланской и старым пушкинским слугой Никитой Козловым. А еще неожиданно женится на Наталье Дмитриевне Фонвизиной. Этот поздний, не до конца объяснимый брак со вдовой друга, декабриста Михаила Фонвизина, станет, пожалуй, финальным аккордом столь виртуозно сыгранной «героической симфонии» его жизни.

* * *

Мой первый друг, мой друг бесценный!

И я судьбу благословил,

Когда мой двор уединенный,

Печальным снегом занесенный,

Твой колокольчик огласил.

Молю святое провиденье:

Да голос мой душе твоей

Дарует то же утешенье,

Да озарит он заточенье

Лучом лицейских ясных дней!

Александр Сергеевич Пушкин. И. И. Пущину. 1826

Взглянув когда-нибудь на тайный сей листок,

Исписанный когда-то мною,

На время улети в лицейский уголок

Всесильной, сладостной мечтою.

Ты вспомни быстрые минуты первых дней,

Неволю мирную, шесть лет соединенья,

Печали, радости, мечты души твоей,

Размолвки дружества и сладость примиренья, —

Что было и не будет вновь…

И с тихими тоски слезами

Ты вспомни первую любовь.

Мой друг, она прошла… но с первыми друзьями

Не резвою мечтой союз свой заключен;

Пред грозным временем, пред грозными судьбами,

О, милый, вечен он!

Александр Сергеевич Пушкин. В альбом Пущину. 1817

«В списке декабристских имен и в списке друзей Пушкина Пущин занимает особое место. Это критерий благородства. Это человек, который мог с честью прожить такую жизнь, которую немногие могли бы выдержать».

Юрий Михайлович Лотман

«Благородство, воспитанность, добродушие, скромность, чувствительность, с мужеством и тонким честолюбием, особенно же рассудительность суть отличные его свойства».

Мартын Степанович Пилецкий

«Об себе я ничего особенного не имею вам сказать, могу только смело вас уверить, что, каково бы ни было мое положение, я буду уметь его твердо переносить и всегда найду в себе такие утешения, которых никакая человеческая сила не в состоянии меня лишить. Я много уже перенес и еще больше предстоит в будущем, если богу угодно будет продлить надрезанную мою жизнь; но все это я ожидаю как должно человеку, понимающему причину вещей и непременную их связь с тем, что рано или поздно должно восторжествовать, несмотря на усилие людей – глухих к наставлениям века».

Иван Иванович Пущин – Егору Антоновичу Энгельгардту Чита, март 1830

19 октября.

По автолитографии А. З. Иткина.

1975

Парнасский брат

Антон Антонович Дельвиг

(1798–1831)

Антон Антонович Дельвиг оставил по себе удивительную славу. С одной стороны – тончайшего поэта и энергичного издателя, основателя «Литературной газеты», которая жива-здорова и по сей день. С другой – феноменального ленивца. Как все это уживалось в одном человеке – тайна сия велика есть, но с документальными свидетельствами не поспоришь. И все же главное, что помнится о нем через века, – его нежнейшая дружба и «парнасское братство» с лицейским товарищем Александром Сергеевичем Пушкиным, почти на двадцать лет во многом определившая жизнь обоих творцов.

Дельвиг – немецкий барон. Точнее, «полубарон полунемецкий» – если позволить себе вольно перефразировать знаменитую пушкинскую эпиграмму на графа Воронцова. Потому что, кроме собственно титула, никаких материальных благ предки-бароны Антону Антоновичу не оставили. Он даже по-немецки не говорил, да и французский, как отметили лицейские экзаменаторы, знал «преслабо». Зато в российской словесности разбирался отменно, тут ему равных практически не было.

Его отец служил помощником коменданта Московского Кремля, и в Лицей Дельвиг-младший попал по протекции московского главнокомандующего. Учился неважно, зато писал блестящие стихи и вторым – после Вильгельма Кюхельбекера – опубликовался во «взрослом» журнале «Вестник Европы». Кстати, своим дебютом в печати и Пушкин обязан Дельвигу, который тайно отправил все в тот же «Вестник» его послание «К другу стихотворцу». Муза Дельвига – и чем дальше, тем громче – будет говорить на два голоса: один – классический, восходящий к античным образцам, другой – фольклорный, поэтически осмысляющий народное мировосприятие и языковую стихию. Позже Михаил Глинка, Александр Алябьев, Антон Рубинштейн лучше любых критиков оценят певучесть его стиха и самые знаменитые свои романсы напишут, вдохновленные Дельвигом. Алябьевский «Соловей», положенный на посвященные Пушкину стихи, и по сей день считается образчиком русского романса.

Смолоду Дельвиг – трудолюбивый поэт, при этом до ужаса ленивый человек. Об этой его черте слагались легенды. «Мешкотность вообще его свойство…» – отмечает в характеристике юного барона лицейский инспектор.

Дай руку, Дельвиг! что ты спишь?

Проснись, ленивец сонный!

Ты не под кафедрой сидишь,

Латынью усыпленный.

Это уже Пушкин хохочет над другом, намекая на знаменитую историю, когда во время урока латинского языка Дельвиг со страху забрался под кафедру и действительно уснул там. Как-то уже после окончания Лицея Антон Антонович отправился по делам на Украину, и вслед ему полетел привет от однокашников:

Дельвиг мыслит на досуге:

Можно спать и в Кременчуге!

А вот «репортаж» ссыльного Пушкина о пребывании Дельвига у него в Михайловском в апреле 1825 года: «Как я был рад баронову приезду… Наши барышни все в него влюбились – а он равнодушен, как колода, любит лежать на постеле…»

А. А. Дельвиг.

По рисунку К. Шлезигера.

1827

Мягкий и незлобивый адресат этих дружеских выпадов обычно лишь посмеивался в ответ:

Я благотворности труда

Еще, мой друг, не постигаю!

Лениться, говорят, беда, —

А я в беде сей утопаю…

Однако именно этот «ленивец сонный» написал гимн Лицея, который в будущем будут знать назубок все выпускники (сперва он был заказан Пушкину, да тот так и не собрался):

Шесть лет промчались, как мечтанье,

В объятьях сладкой тишины.

И уж Отечества призванье

Гремит нам: шествуйте, сыны!

А после он же, близорукий и не шибко ловкий, вызвал на дуэль Фаддея Булгарина, от которой тот, правда, в последний момент отказался.

С. М. Дельвиг, баронесса.

По рисунку К. Шлезигера.

1827

Литература с самого начала была образом его жизни. Выпущенный из Лицея на службу в Министерство финансов, Дельвиг довольно быстро завязал с «бухучетом» и поступил помощником библиотекаря в Публичную библиотеку. Его начальник – Иван Андреевич Крылов. Сам не большой охотник до системных библиографических изысканий, Крылов быстро понял, что в Дельвиге скрупулезности еще меньше, и им пришлось расстаться. Дельвиг служит чиновником особых поручений то тут, то там, но, если что-то и занимает его профессионально и всерьез, так это издательское дело.

Он выпустит семь книжек альманаха «Северные цветы», два «Подснежника», затеет «Литературную газету». Среди его авторов – весь цвет словесности того времени: Пушкин, Баратынский, Крылов (служебные неурядицы их вовсе не рассорили).

Поэтический вкус у Дельвига отменный. «Северные цветы» входят в моду и даже приносят прибыль. После декабрьских событий 1825 года, многим рискуя, он – конечно же, анонимно – будет публиковать тексты Одоевского, Бестужева, Рылеева, Кюхельбекера. Последняя книжка «Цветов» выйдет уже после смерти своего бессменного редактора. Ее в память о друге составит Пушкин. В «тризне по Дельвиге» – его собственные ранее не публиковавшиеся стихи, проза Батюшкова, Одоевского, Лажечникова, поэзия Жуковского, Дмитриева, Вяземского, Зинаиды Волконской. Сам Пушкин преподнесет в дар ушедшему товарищу маленькую трагедию «Моцарт и Сальери», стихотворения «Бесы», «Анчар», «Дорожные жалобы», «Эхо», «Делибаша», несколько эпиграмм. Все вырученные средства, хотя по причинам, далеким от творчества, и незначительные, будут отданы вдове Софье Михайловне и дочери Елизавете, родившейся незадолго до смерти отца. В отличие от Антона Антоновича, которому было отпущено всего-то тридцать два года, Елизавета Антоновна проживет жизнь долгую. Застанет установку памятника Пушкину в Москве в 1880-м, рубеж веков, Русско-японскую войну, первую революцию и угаснет лишь в 1913-м.

…Дельвига любили. В его петербургской квартире собиралось все литературное общество. И не только эпиграммы посвящали ему друзья-поэты. «Ты дух мой оживил надеждою возвышенной и новой», – писал Баратынский. Языков призывал поставить «усердную свечу поэтов богу». Дань барону-стихотворцу отдавали и наследники – Александр Блок, Давид Самойлов. Строки последнего особенно пронзительны:

О Дельвиг, ты достиг такого ленью,

Чего трудом не каждый достигал!

И в этом, может быть, итог

Почти полвека, нами прожитого,—

Промолвить Дельвигу доверенное слово

И завязать шейной платок.

Вечер у Дельвига.

По линогравюре Б. П. Кочейшвили.

1969

И, конечно же, бессчетны послания Пушкина своему «парнасскому брату». Страстный, порывистый Пушкин и неторопливый, созерцательный Дельвиг, не понаслышке знавший, что «служенье муз не терпит суеты». Вот уж и правда – две стороны одной медали, а пока были вместе – поэтический инь и ян, единое целое – духовное и человеческое. Сказать, что Пушкин ценил дарование Дельвига, – ничего не сказать:

Мы рождены, мой брат названый,

Под одинаковой звездой.

Киприда, Феб и Вакх румяный

Играли нашею судьбой.

Дельвига унесла «гнилая горячка» – скоротечное воспаление легких. Ускорила уход брань главы III отделения Бенкендорфа, грозившего отправить издателя в Сибирь «за неповиновение властям». После смерти друга, буквально подкосившей Пушкина накануне свадьбы, он напишет: «Никто на свете не был мне ближе Дельвига». А потом добавит: «Он не был оценен при раннем появлении на кратком своем поприще; он еще не оценен и теперь…» И вместе с тем Пушкин словно бы чувствовал, что разлука не будет долгой:

И мнится, очередь за мной,

Зовет меня мой Дельвиг милый…

И, как водится, не ошибся. Пушкин переживет Дельвига всего на шесть лет и пятнадцать дней.

А. А. Дельвиг.

По автолитографии А. З. Иткина.

1970

* * *

«Идиллии Дельвига для меня удивительны. Какую силу воображения должно иметь, дабы так совершенно перенестись из XIX столетия в золотой век, и какое необыкновенное чутье изящного, дабы так угадать греческую поэзию сквозь латинские подражания или немецкие переводы, эту роскошь, эту негу, эту прелесть более отрицательную, чем положительную, которая не допускает ничего напряженного в чувствах; тонкого, запутанного в мыслях; лишнего, неестественного в описаниях!»

Александр Сергеевич Пушкин. 1827

Пушкин! Он и в лесах не укроется:

Лира выдаст его громким пением,

И от смертных восхитит бессмертного

Аполлон на Олимп торжествующий.

Антон Антонович Дельвиг. Пушкину. 1815

Мы рождены, мой брат названый

Под одинаковой звездой.

Киприда, Феб и Вакх румяный

Играли нашею судьбой.

Явилися мы рано оба

На ипподром, а не на торг,

Вблизи державинского гроба,

И шумный встретил нас восторг.

Твой слог могучий и свободный

Какой-то дразнит пародист,

И стих, надеждами доходный,

Жует беззубый журналист.

Но ты, сын Феба беззаботный,

Своих возвышенных затей

Не предавал рукой расчетной

Оценке хитрых торгашей.

В одних журналах нас ругали,

Упреки те же слышим мы:

Мы любим слишком, да, в бокале

Топить разгульные умы.

Избаловало нас начало.

И в гордой лености своей

Заботились мы оба мало

Судьбой гуляющих детей.

Александр Сергеевич Пушкин. Дельвигу. 1830

А. А. Дельвиг.

По рисунку А. С. Пушкина из Ушаковского альбома.

1829

Любовь к поэзии пробудилась в нем рано. Он знал почти наизусть Собрание русских стихотворений, изданное Жуковским. С Державиным он не расставался».

Александр Сергеевич Пушкин. Дельвиг (Неоконченная статья)

«Дельвиг не любил поэзии мистической. Он говаривал: „Чем ближе к небу, тем холоднее“».

Александр Сергеевич Пушкин. Исторические анекдоты

«Онегин твой у меня, читаю его и перечитываю и горю нетерпением читать продолжение его, которое должно быть, судя по первой главе, любопытнее и любопытнее. Целую крылья твоего Гения, радость моя».

Антон Антонович Дельвиг – Александру Сергеевичу Пушкину Петербург, март 1825 года

«Дельвиг – очаровательный молодой человек, очень скромный, но не отличающийся красотой мальчик; что мне нравится, – это то, что он носит очки».

Софья Михайловна Салтыкова (Дельвиг)

«Женится ли Дельвиг? Опиши мне всю церемонию. Как он хорош должен быть под венцом! Жаль, что я не буду его шафером».

Александр Сергеевич Пушкин – Петру Александровичу Плетнёву Михайловское, июль 1825 года

«Смерть Дельвига нагоняет на меня тоску. Помимо прекрасного таланта, то была отлично устроенная голова и душа незаурядного закала. Он был лучшим из нас. Наши ряды начинают редеть».

Александр Сергеевич Пушкин – Елизавете Михайловне Хитрово Москва, 21 января 1831 года

«Дельвиг со всеми товарищами по Лицею был одинаков в обращении, но Пушкин обращался с ними разно. С Дельвигом он был вполне дружен и слушался, когда Дельвиг его удерживал от излишней картежной игры и от слишком частого посещения знати, к чему Пушкин был очень склонен. С некоторыми же из своих товарищей-лицеистов, в которых Пушкин не видел ничего замечательного, обходился несколько надменно, за что ему часто доставалось от Дельвига. Тогда Пушкин, видимо, на несколько времени изменял свой тон и с этими товарищами».

Андрей Иванович Дельвиг

«<Его> жизнь была богата не романическими приключениями, но прекрасными чувствами, светлым чистым разумом и надеждами».

Александр Сергеевич Пушкин – Петру Александровичу Плетнёву Москва, 31 января 1831 года

«Гостеприимный, великодушный, деликатный, изысканный, он умел счастливить всех его окружающих».

Анна Петровна Керн

Русский Дон Кихот

Вильгельм Карлович Кюхельбекер

(1797–1846)

С самого детства было нечто такое, что словно бы проводило незримую черту между ним и окружающими, без скидки на друзей или врагов. Это «нечто» сквозило во всем: и в его долговязой фигуре с чересчур длинными руками, и в «вылупленных глазах», и в прыгающей походке, но ярче всего оно проявлялось в его характере. Он был пылок и романтичен, честолюбив – не без тщеславия, болезненно обидчив, изрядно рассеян и донельзя справедлив. Чистой воды Дон Кихот, русский идальго с немецкими корнями – поэт и декабрист Вильгельм Кюхельбекер.

Как и все его однокашники, в Лицей «первого призыва» он попал по протекции. Сын саксонского дворянина-эмигранта, сделавшего блестящую карьеру при Павле I, но впавшего в немилость после дворцового переворота 1801 года, по линии матери Кюхельбекер приходился дальним родственником генералу Барклаю-де-Толли. Он-то и пристроил племянника сначала в частный пансион в Верро (ныне эстонский город Выру), а затем и в Императорский Царскосельский лицей, призванный готовить будущую государственную элиту.

Подростки – во все времена подростки, и тому, кто иной, не похож, от них, как правило, достается. Дразнили и Кюхлю, писали на него эпиграммы, он оскорбленно вспыхивал, сжимал и разжимал кулаки, а однажды в отчаянии даже попытался свести счеты с жизнью и утопиться в парковом пруду. Большой Жанно – Пущин увещевал, что, мол, если из-за каждой шутки топиться, так в пруду места не хватит: «Ты же не „Бедная Лиза‟…»

Но дни текли, лицеисты взрослели, и постепенно в Кюхельбекере признали поэта. Стихи тогда писали все, а потому признание это дорогого стоило. Да, в нем не было легкости Пушкина или певучести Дельвига, но были честность, правдивость и страсть. Своих ошибок он не стыдился: «К черту правильность мертвеца!» Публикации в «Амфионе» и «Сыне отечества» укрепляли веру в правильность выбранного пути. Лицей Кюхельбекер окончил с серебряной медалью. В одной из учительских характеристик говорилось: «основателен, но ошибается по самодовольствию».

Сняв лицейский мундир, Кюхельбекер (вместе с Пушкиным) был зачислен в Главный архив Иностранной коллегии, а также подал прошение о предоставлении ему должности учителя словесности в Благородном пансионе при Главном педагогическом институте, где впоследствии три года преподавал русский и латынь. Среди его питомцев – младший брат друга Александра, Лев Пушкин, и будущий основоположник русской оперной школы, композитор Михаил Глинка.

Но Дон Кихоты приходят в этот мир не для спокойствия. Полная условностей столичная жизнь «по брегету» – не для них. Вырваться из «колеса» помог счастливый случай: лицейский друг Антон Дельвиг уступил Кюхельбекеру свое место секретаря при отправлявшемся в Европу «светском льве» Александре Нарышкине. Поначалу путешествие вернуло Вильгельма Карловича к жизни – столько новых впечатлений. В Веймаре даже удалось встретиться с «гигантом» Гёте, на деле оказавшимся среднего роста и с голосом медленным и тихим. В Париже Кюхельбекер согласился прочитать цикл лекций по истории русской литературы. Казалось бы, предмет весьма безобидный, однако вышел политический скандал, уж слишком горяч и прямолинеен оказался лектор. Пришлось спешно покидать Францию. Затем была служба на Кавказе – чиновником особых поручений при генерале Ермолове. Здесь Вильгельм Карлович сблизился с Грибоедовым, и все вроде как шло неплохо. Но ох уж эта вспыльчивость, отнюдь не немецкая горячность: очередная дуэль вынудила вернуться в Петербург.

За две недели до восстания на Сенатской площади Кюхельбекера приняли в Северное тайное общество. Дружба с Кондратием Рылеевым и многими другими декабристами была давней (с Александром Одоевским он и вовсе некоторое время делил квартиру). Вольнолюбивые мечты нахлынули не вдруг (чего стоит одна лишь навязчивая мысль отправиться в Грецию на войну эллинов за независимость). В том, что произойдет после, закономерностей больше, чем случайностей.

14 декабря 1825 года он был на Сенатской – и не только. Метался по городу большой черной птицей – ездил в Гвардейский экипаж, где служил его брат Михаил, в казармы лейб-гвардии Московского полка; по свидетельству очевидцев, пытался стрелять в великого князя Михаила Павловича и в генерала Александра Воинова. Когда все было кончено, бежал из Петербурга в надежде навсегда скрыться в Европе. Но чуда не случилось, и подложные документы не помогли: в Варшаве Кюхельбекер был схвачен и доставлен в Петербург в цепях.

Петропавловская, Кексгольмская и Динабургская крепости, Шлиссельбург и Вышгородский замок в Ревеле – из тюремных адресов Кюхельбекера можно составить полноценный путеводитель, по градусу страданий сравнимый с Дантовым адом. Содержали декабриста в одиночных камерах как особо опасного преступника. Книги, бумага и чернила были строжайше запрещены. Затем арестантские роты в Свеаборге. И наконец через десять лет мытарств, когда вероятность сохранить рассудок неуклонно стремилась к нулю, – высылка на поселение в Баргузин.

Кюхельбекер-лицеист.

Статуэтка работы А. М. Ненашевой.

1961

В Сибири он проведет еще десять лет. Женится, обзаведется семьей, будет учительствовать и много писать – в основном критику, но и поэзию не оставит. Со временем шумные гекзаметры уступят место простому, ясному, где-то даже аскетичному слогу – явный признак зрелости, помноженной на мастерство и разочарование:

Горька судьба поэтов всех племен;

Тяжеле всех судьба казнит Россию…

К концу своих дней Кюхельбекер ослепнет и в сорок девять лет навечно упокоится на центральной аллее Завального кладбища Тобольска. Могила его сохранилась. Найти ее и сегодня легко…

Декабристы. По рисунку А. С. Пушкина.

1826

Гордый и неуживчивый, Кюхельбекер тем не менее умел влюбляться, любить и дружить. Сам поэт, он остро и тонко чувствовал поэзию в других. Прежде всего, конечно, в Пушкине. По юности случались ссоры, была даже дуэль – эхо донельзя обидной пушкинской эпиграммы. Но Пушкин посвящал лицейскому товарищу и другие стихи. Так, первое из опубликованных – «К другу стихотворцу» – было о нем, о Вильгельме. Кюхельбекер восхищался «Русланом и Людмилой», много размышлял об «Онегине», находя в нем и плюсы, и минусы. И до последнего вздоха, как и когда-то в юности, считал Пушкина первым среди равных:

Счастлив, о Пушкин, кому высокую душу Природа,

Щедрая Матерь, дала, верного друга – мечту,

Пламенный ум и не сердце холодной толпы! Он всесилен

В мире своем; он творец!

Для Пушкина же Кюхельбекер – «брат родной по музе, по судьбам». Их последнюю случайную встречу на почтовой станции Залазы в октябре 1827 года Пушкин описал в дневнике. В одном из конвоируемых по этапу арестантов, «бледном, худом, с черною бородою», он узнал родного Кюхлю: «Мы кинулись друг другу в объятия. Жандармы нас растащили». Вызволить декабриста Кюхельбекера из тюрьмы было не в его власти. Но он сделал все, чтобы сохранить его для литературы – пусть под псевдонимом, да хоть бы и анонимно. Печатал его стихи в «Северных цветах» и «Литературной газете» Дельвига, пытался получить разрешение на публикацию в собственном «Современнике». Отправлял ему в ссылку книги. Из их переписки до нас дошли только письма Кюхельбекера – полные любви и признательности. Да эти его безутешные строки, написанные в 1837-м на смерть друга:

Итак, товарищ вдохновенный,

И ты! – а я на прах священный

Слезы не пролил ни одной:

С привычки к горю и страданьям

Все высохли в груди больной.

* * *

«Кюхельбекер являлся предметом постоянных и неотступных насмешек целого Лицея за свои странности, неловкости и часто уморительную оригинальность. С эксцентрическим умом, пылкими страстями, с необузданной вспыльчивостью, он всегда был готов на всякие курьезные проделки».

Модест Андреевич Корф

«…Это горячая голова, каких мало, пылкое воображение заставило его наделать тысячу глупостей, – но он так умен, так любезен, так образован, что все в нем кажется хорошим, – даже это самое воображение; признаюсь, – то, что другие хулят, – мне чрезвычайно нравится. Он любит все, что поэтично».

Софья Михайловна Салтыкова (Дельвиг)

«Пушкин очень не хотел этой глупой дуэли, но отказаться было нельзя. Дельвиг был секундантом Кюхельбекера и стоял от него налево. Кюхельбекер начал целиться, и Пушкин закричал: „Дельвиг! Стань на мое место, здесь безопаснее“. Кюхельбекер взбесился, рука дрогнула, он сделал пол-оборота и пробил фуражку на голове Дельвига. „Послушай, товарищ, – сказал Пушкин, – без лести – ты стоишь дружбы; без эпиграммы – пороху не стоишь“, – и бросил пистолет».

Николай Андреевич Маркевич

В. К. Кюхельбекер.

По хромолитографии А. З. Иткина.

1970

Счастлив, о Пушкин, кому высокую душу Природа,

Щедрая Матерь, дала, верного друга – мечту,

Пламенный ум и не сердце холодной толпы! Он всесилен

В мире своем; он творец! Что ему низких рабов,

Мелких, ничтожных судей, один на другого похожих, —

Что ему их приговор? Счастлив, о милый певец,

Даже бессильною завистью Злобы – высокий любимец,

Избранник мощных Судеб! огненной мыслию он

В светлое небо летит, всевидящим взором читает

И на челе и в очах тихую тайну души!

Сам Кронид для него разгадал загадку Созданья, —

Жизнь вселенной ему Феб-Аполлон рассказал.

Пушкин! питомцу богов хариты рекли: «Наслаждайся!» —

Светлою, чистой струей дни его в мире текут.

Так, от дыханья толпы все небесное вянет, но Гений

Девствен могущей душой, в чистом мечтаньи – дитя!

Сердцем высше земли, быть в радостях ей не причастным

Он себе самому клятву священную дал!

Вильгельм Карлович Кюхельбекер. К Пушкину. 1818

«Не слушай, друг Пушкин, ни тех, ни других, ни журналистов, готовых кадить тебе и ругать тебя, как велит им их выгода, – ни близоруких друзей твоих! Слушайся вдохновения – и от тебя не уйдет ни современность, ни бессмертие!»

Вильгельм Карлович Кюхельбекер. Дневник. 25 июля 1834

«Сегодня день рождения покойного Пушкина. Сколько тех, которых я любил, теперь покойны!

В душе моей всплывает образ тех,

Которых я любил, к которым ныне

Уж не дойдет ни скорбь моя, ни смех.

Пережить всех – не слишком отрадный жребий!

Высчитать ли мои утраты? Гениальный, набожный, благородный, единственный мой Грибоедов; Дельвиг умный, веселый, рожденный, кажется, для счастия, а между тем несчастливый; бедный мой Пушкин, страдалец среди всех обольщений славы и лести, которою упояли и отравляли его сердце…»

Вильгельм Карлович Кюхельбекер. Дневник. 26 мая 1840

Раскаявшийся Асмодей

Пётр Андреевич Вяземский

(1792–1878)

Ах, какие карты сдала ему судьба! Все тузы, и все козырные… По отцу Андрею Ивановичу – самый что ни на есть Рюрикович, прямой потомок Владимира Мономаха. Белая кость, голубая кровь. Наследство матери-ирландки Дженни О̕Рейли и того богаче: рыжие кудри и в легенду вошедшее, какое-то нечеловеческое остроумие. Это он первым высказался о «квасном патриотизме», он же утверждал, что суровость российских законов «умеряется их неисполнением» и доводил до белого каления некоторых литераторов, заявляя, что «мыслящие люди не пишут, а пишущие – не мыслят».

Князь Пётр Андреевич Вяземский – «язвительный поэт, остряк замысловатый», старший друг Александра Сергеевича Пушкина, один из важнейших для него людей и при этом – одна из самых противоречивых фигур своего времени.

Остафьево.

По картине И. И. Вивьена.

1817

История его родителей стоит, конечно же, отдельного рассказа. В двадцать один год – полковник, в двадцать пять лет – уже генерал-майор, Андрей Иванович Вяземский владел латынью, французским, немецким, английским, но ни на одном из этих языков не знал слова «нет». При своей оглушительной красоте и поистине восточных богатствах признавал лишь покорное его воле «да». В 1782 году двадцативосьмилетний князь отправляется в большое европейское путешествие. Живет на широкую ногу, дает балы и крутит романы. И в один прекрасный день встречает во Франции Дженни Квин, в девичестве ОʼРейли. То, что рыжеволосая красавица замужем, его нисколько не смущает. Он увозит ее в Россию, с огромным трудом, но все же добивается для нее развода, при этом насмерть ссорится с собственным отцом, который так и не признал невестку – чужую «мужнюю жену» да вдобавок ко всему еще и католичку. Несмотря на столь мелодраматичную завязку, брак Андрея Ивановича и Евгении Ивановны оказался счастливым, хотя и недолгим. Дженни умерла, когда ее сыну Петру было всего десять, Андрей Иванович пережил ее лишь на пять лет.

П. А. Вяземский.

По рисунку А. С. Пушкина.

1826

В конце 1820-х князь Пётр Андреевич через своего друга Александра Тургенева попытался было разыскать родственников матери. Из этой затеи, увы, ничего не вышло, возможно потому, что, согласно статистике, фамилию О̕Рейли носит чуть ли не каждый десятый ирландец.

В год рождения сына Андрей Иванович Вяземский покупает подмосковную усадьбу Остафьево, которую позже с легкой руки Александра Сергеевича Пушкина станут называть Русским Парнасом. Николай Михайлович Карамзин, женатый на Екатерине Андреевне, старшей сводной сестре Петра, пишет здесь свою «Историю государства Российского». И в московском доме Вяземских, и в Остафьеве собираются все, о ком теперь мы читаем в учебниках: первый морской министр и один из основоположников Черноморского флота адмирал Николай Мордвинов; крестник Екатерины Великой, директор Эрмитажа граф Дмитрий Бутурлин; будущий обер-прокурор Святейшего Синода, а на тот момент опальный молодой князь Александр Голицын. И, конечно, все сливки высшего поэтического общества: Василий Жуковский, Константин Батюшков, Денис Давыдов, Василий Пушкин. Позже, словно бы растеряв где-то всю свою светскую холодность и надменность, на сцене здешнего домашнего театра будет блистать беззаботный Александр Грибоедов. Вот это университеты! Неудивительно, что в такой компании одаренный от природы юноша вырос превосходным поэтом, зорким публицистом, беспристрастным, глубоким критиком.

А. С. Пушкин и П. А. Вяземский.

По рисунку Е. А. Фейнберга.

1974

Но если провидение, не скупясь, отмеряет тебе столь щедрый стартовый капитал, а потом еще и невероятно долгий век (родившийся при Екатерине II, Вяземский всего трех лет не доживет до восшествия на престол ее праправнука Александра III), стоит быть готовым к тому, что и испытаний на этом пути будет уготовано немало. И ладно бы только огнем, мечом и медными трубами. Как выяснилось, испытания на внутреннюю стойкость, верность убеждениям и честность перед самим собой пройти порой бывает куда сложнее…

П. А. Вяземский.

По литографии В. де Шатобрена.

1820-е

Проучившись два года в Петербурге, юный князь вернулся в Москву, где с ним занимаются профессора Московского университета. «Я был между двух огней: отец хотел видеть во мне математика; Карамзин боялся увидеть во мне плохого стихотворца. Он часто пугал меня этой участью. Берегись, говаривал он: нет ничего жалче и смешнее худого писачки и рифмоплета. Первые опыты мои таил я от него…» – позже вспоминал Вяземский. И правда, таил: хотя в 1808-м и опубликовал стихотворение «Послание к… в деревню» в «Вестнике Европы» (в это время журналом заведовал Жуковский), подписать его своим именем все же не решился. Лишь в 1816-м на вечере у Александра Тургенева набрался смелости продекламировать собственные строки перед наставником. И наконец-то получил его благословение: «Теперь уже не буду отклонять вас от стихотворства. Пишите с Богом». Однако можно предположить, что внушения Карамзина не прошли для него даром, и Пётр Андреевич, один из первых членов «Арзамаса», его недремлющий и беспощадный Асмодей, так и не начал относиться к своим поэтическим штудиям всерьез и уж точно не видел в них главное свое предназначение, но лишь один из многочисленных «публицистических» инструментов. Вяземский писал много, но стихи свои частенько терял, то и дело просил Пушкина восстановить их по памяти, а первый и единственный прижизненный сборник выпустил только в 1862 году.

Дом П. А. Вяземского в Москве.

По рисунку Б. Ф. Рыбченкова.

1971

Начиная свой путь как наследник «легкой» французской поэзии с ее куплетами, посланиями, эпиграммами, короткими изысканными «виньетками» в альбомы, со временем князь все больше склоняется к либеральным поэтическим высказываниям – острым, бесстрашным, взывающим к справедливости и уж точно небезопасным. Его элегию «Негодование» в III отделении[1] называли не иначе как «катехизисом заговорщиков». А «Русским богом» (1828), впервые опубликованным в 1854 году в лондонской типографии А. И. Герцена, восхищался Карл Маркс.

Князь П. П. Вяземский с женой в парке.

По рисунку Е. А. Столыпиной (?).

1849

Ополченцем князь Пётр прошел Бородино, слушал столь многое сулившую речь Александра I в польском Сейме, принял участие в составлении записки царю об отмене крепостного права, перевел французский проект конституции П. И. Пешар-Дешана, не раз лично встречался с императором и обсуждал с ним возможные реформы. Его горячее «вольтерьянское» сердце требовало перемен, верило в них, и тем сильнее ударили по нему политические «заморозки» начала 1820-х.

Прослужив четыре года в «вольнодумной» Варшаве, в 1821-м неблагонадежный князь отстранен от службы с особо унизительным для него уточнением: въезд в Польшу ему отныне запрещен. Оскорбленный до глубины души, Вяземский подает в отставку, отказывается от придворного звания камер-юнкера и уезжает в Москву, где за ним устанавливают тайный надзор. Теперь он «свободный журналист». Сотрудничает с «Московским телеграфом», «Полярной звездой», «Литературной газетой» Дельвига, пишет критические разборы, переводит, готовится засесть за роман. Но душой он в Петербурге: корит приближенного к царю Жуковского, который отказывается «бросить служение идолов» и порвать со двором, вникает во все дела друзей-декабристов, хотя формально ни в одном из тайных обществ не состоит. Его не будет на Сенатской площади, в истории он останется как «декабрист без декабря», что не помешает Николаю I бросить едкое: «Он не попался только потому, что был умнее и осторожнее других».

Вторая половина 1820-х обернулась для Петра Андреевича нестерпимыми арктическими морозами. На него открывается самая настоящая «общественная охота» – ату, ату его! Он всерьез размышляет об эмиграции: «Для меня Россия теперь опоганена, окровавлена, мне в ней душно, нестерпимо…» Он пишет царю «Записку о князе Вяземском, им самим составленную» – «исповедь», как сам ее называет, а на деле безупречно выстроенную речь опытного адвоката, спокойно и деловито отметающего всю возведенную на него напраслину, все лживые обвинения. И император дает князю второй шанс: в 1830-м он принят на службу чиновником особых поручений при министре финансов и возвращен в Петербург.

В. Ф. Вяземская.

По картине А. Молинари.

Конец 1800‑х

Несмотря на стремительный карьерный взлет (со временем практически вся внешняя торговая политика России окажется в его руках), к «финансовой» службе князь относится весьма скептически. Но при всем своем уме и проницательности не замечает, что в какой-то момент все, против чего прежде он выступал открыто и непримиримо, теперь становится нормой, предметом неустанных забот и делом жизни. Идеалы молодости сброшены, как жмущий в плечах сюртук, скручены в небрежный узел и заброшены в самый темный угол, куда свет памяти не достигает. Сенатору, товарищу министра народного просвещения, руководителю Главного управления цензуры, члену Государственного совета и приближенному царской семьи они уже без надобности.

Метаморфозы эти объяснить трудно, но и замалчивать их невозможно. Потому что какие бы два разных человека ни уживались в князе Вяземском до начала 1840-х годов и в последующие десятилетия, это был один и тот же человек. Пылкий либерал – и радикальный консерватор («раскаявшимся сатириком» назвал его Герцен). «Птенец гнезда Карамзина», ратовавший за свежий ветер в русской словесности, – и непримиримый враг всего нового, что привнесли в отечественную литературу авторы второй половины XIX столетия. Опальный поэт и главный цензор. Во время Польского восстания 1830–1831 годов Вяземский принял сторону тех, кто считал, что Польша имеет право сама выбрать «род жизни». А в начале 1860-х он же приветствовал подавление очередного Польского бунта. Убитый горем товарищ, он скорбно, как священную реликвию, хранил щепки от эшафота, на который взошли пятеро декабристов, провожал в Сибирь Марию Волконскую, отправлял с ней деньги для помощи нуждающимся. А через двадцать с небольшим лет морщился, говоря о «безумном» революционном Западе.

Но перед тем как критиковать или судить одного из этих двоих (нам, потомкам, это свойственно), стоит все же прочитать «Записные книжки», которые князь Пётр Андреевич Вяземский вел с 1813 года до конца жизни. Помимо лавины острот и бесценных историко-биографических свидетельств, в них точно найдутся ответы на многие, еще даже не заданные вопросы. И, конечно же, портрет князя Петра Андреевича будет неполным без ста с лишним дошедших до нас писем, хранящих историю дружбы двух поэтов – Пушкина и Вяземского.

В марте 1816-го в Царском Селе Вяземский и Карамзин заехали вместе с Василием Львовичем Пушкиным к его племяннику. Не склонный к сантиментам, Пётр Андреевич не может скрыть обуявшего его восторга: «Чудо и все тут! Его Воспоминания вскружили нам голову с Жуковским. Какая сила, точность в выражении, какая твердая и мастерская кисть в картинах… Задавит, каналья!» – это из письма Батюшкову. «Стихи чертенка-племянника чудесно хороши… Какая бестия!.. бешеный сорванец нас всех заест», – а это уже из послания Жуковскому. «Не только читал Пушкина, но с ума сошел от его стихов», – и перед другом Александром Тургеневым Вяземский своих чувств не скрывает.

Последующие отношения Пушкина и Вяземского, наверное, правильнее назвать парадом интеллектов и поединком остроумий. Это были, без сомнения, глубокие взаимные чувства, построенные на фундаменте разума и таланта. Оба смотрели в одну сторону, но каждый выбирал собственный угол зрения, отсюда и частые споры – «до упаду, до охриплости». При этом, как и в случае с Евгением Баратынским, Пушкин не позволял никому в своем присутствии дурно отзываться о друге, подарившем ему эпиграфы к «Онегину» и «Станционному смотрителю», идею и название журнала «Современник». Сам, случалось, втайне критиковал («смелость, сила, ум и резкость; но что за звуки!.. какофония…»), другим же – ни-ни! Критиковал и Вяземский, не упуская случая напомнить о злопамятности Пушкина, в которой тот придерживался «бухгалтерного порядка», и его «патриотической щекотливости». Но и через много лет после ухода друга Вяземский повторял: «Пушкин был всегда дитя вдохновения, дитя мимотекущей минуты. И оттого все создания его так живы и убедительны. Это Эолова арфа, которая трепетала под налетом всех четырех ветров с неба и отзывалась на них песнью…»

Нежная «любовь дружбы» навсегда связала Пушкина и с Верой Фёдоровной Вяземской. С первой их встречи в Одессе она стала наперсницей и утешительницей поэта, хранительницей многих его сердечных тайн. Княгиня проведет с ним его последние минуты в январе 1837-го и доживет до того дня, когда в 1880-м на Тверском бульваре Москвы будет воздвигнут памятник ее любимому «сыну», как она нередко называла Пушкина в письмах к Петру Андреевичу.

Из восьмерых детей Петра Андреевича и Веры Фёдоровны родителей переживет лишь «душа моя Павел» – Павел Петрович Вяземский, тот самый, что еще мальчишкой, преисполненным важностью момента, торжественно встречал со свадебными иконами Пушкина и Наталью Николаевну, приехавших после венчания на Арбат. Дипломату, коллекционеру, литератору и гордому хранителю «Русского Парнаса» Павлу Петровичу тоже повезло с «козырями судьбы», которыми он сумел распорядиться куда как достойно.

* * *

Язвительный поэт, остряк замысловатый,

И блеском колких слов, и шутками богатый,

Счастливый Вяземский, завидую тебе.

Ты право получил, благодаря судьбе

Смеяться весело над злобою ревнивой,

Невежество разить анафемой игривой.

Александр Сергеевич Пушкин. Вяземскому. 1821

Судьба свои дары явить желала в нем,

В счастливом баловне соединив ошибкой

Богатство, знатный род – с возвышенным умом

И простодушие с язвительной улыбкой.

Александр Сергеевич Пушкин. К портрету Вяземского. 1820

«Я провел нынешнею осенью несколько приятных и сладостно-грустных дней в Михайловском, где все так исполнено „Онегиным“ и Пушкиным. Память о нем свежа и жива в той стороне. Я два раза был на могиле его и каждый раз встречал при ней мужиков и простолюдинов с женами и детьми, толкующих о Пушкине».

Пётр Андреевич Вяземский – Павлу Воиновичу Нащокину. Декабрь 1841

«Проза князя Вяземского чрезвычайно жива. Он обладает редкой способностью оригинально выражать мысли – к счастью, он мыслит, что довольно редко между нами».

Александр Сергеевич Пушкин. 1827

«Уже при последних издыханиях холеры навестил меня в Остафьеве Пушкин. Разумеется, не отпустил я его от себя без прочтения всего написанного мною. Он слушал меня с живым сочувствием приятеля и судил о труде моем с авторитетом писателя и опытного критика меткого, строгого и светлого, вообще более хвалил он, нежели критиковал…»

Пётр Андреевич Вяземский. Из «Автобиографического введения». 1876

Великий меланхолик

Евгений Абрамович Баратынский

(1800–1844)

В полутьме пустого школьного зала главный герой фильма «Доживем до понедельника» задумчиво декламирует:

Не властны мы в самих себе

И, в молодые наши леты,

Даем поспешные обеты,

Смешные, может быть, всевидящей судьбе.

Сидящая рядом учительница, даром что литературы, строк этих не узнает:

«– Некрасов? Тютчев? Фет?

– Баратынский.

– Ах, Баратынский?! Ну, знаете ли, никто не обязан помнить всех второстепенных авторов…»

Эта хрестоматийная сцена – не только про высокомерную пустоту и интеллектуальную узость собирательного киноперсонажа. Она еще и о реальной трагедии большого художника, уникального таланта, по роковому, до конца не объяснимому стечению обстоятельств оставшегося в истории на вечных вторых ролях. «Поэт пушкинского круга», «поэт пушкинской эпохи», «поэт второго эшелона»… Эти литературоведческие штампы и по сей день заслоняют истинный масштаб поэтической личности Баратынского, которого сам Пушкин ставил не просто вровень с собой, но зачастую и без малейшей ревности – выше себя…

Евгений Абрамович и Сергей Абрамович Баратынские.

По рисунку неизвестного художника.

Конец 1830‑х

Восход его жизни – ясный, незамутненный, наполненный таинственными шорохами тамбовских лесов и ослепительным солнечным светом над плодородными южными полями. Имение Мара, выстроенное отцом, генерал-лейтенантом Абрамом Андреевичем Баратынским, – классический образец «дворянского гнезда», где звучит французская речь, а для Евгения наняли еще и итальянского «дядьку» Джьячинто Боргезе. Александра Фёдоровна, смолянка и фрейлина императрицы Марии Фёдоровны, – страстная мать, буквально врастающая в детей, корнями своими их обвивающая. В восемь лет Евгений уже учится в частном немецком пансионе в Петербурге, готовясь к поступлению в привилегированный Пажеский корпус, откуда одна прямая дорога – к чинам, орденам и наградам.

Рисунок А. С. Пушкина в рукописи статьи «<Баратынский>».

1830

Но светлое будущее рухнуло, так и не наступив. Рухнуло глупо и обидно: в 1814 году Евгения оставляют на второй год за, мягко скажем, посредственные академические достижения, а в 1816-м и вовсе со скандалом исключают – за воровство! Вдохновленный шиллеровскими «Разбойниками», Евгений вступил в тайное школьное «Общество мстителей», которое вело «партизанскую войну» против учителей-поработителей. Поначалу дальше мелкого хулиганства не шло, но в один злосчастный день юный Баратынский вместе с товарищем то ли на спор, то ли из ухарского молодечества похитил у камергера Приклонского, отца своего однокашника (от него и ключ получил) золотую табакерку и пятьсот рублей, которые тут же были потрачены на большой шумный праздник.

Титульный лист поэмы «Наложница»

«Суд» был скор, приговор беспощаден: из корпуса исключить, на службу – гражданскую и военную – не принимать, если только в солдаты. Два года провел он в «ссылке», в смоленском имении дяди – Богдана Андреевича Баратынского. К счастью, «не умер, не сошел с ума», а вот поэтом сделался: первые дошедшие до нас стихи Баратынского на русском языке (первые стихи он писал на французском) датируются 1817 годом. Что ни говори, а роль ссылки в развитии отечественной литературы заслуживает отдельного серьезного осмысления…

Дом поэта Е. А. Баратынского в Москве.

По рисунку Б. Ф. Рыбченкова.

1971

Однако не станешь же до конца дней прятать голову в песок и жить в глуши анахоретом. Особенно если тебе всего девятнадцать! А потому одумавшийся молодой «сиделец» поступает рядовым в лейб-гвардии Егерский полк. И тут ему наконец-то улыбнулась удача. Он знакомится с выпускником Лицея бароном Антоном Дельвигом. Барон-поэт не только отправляет стихи Баратынского в журнал «Благонамеренный» (по своей давней привычке – втайне от автора), но и предлагает снимать на двоих крошечную квартирку. (Все-таки быть рядовым из знатного шляхетского рода куда комфортнее, чем просто рядовым: можно не жить в казарме и в свободное от службы время носить фрак.) Замечательный был год, о котором друзья оставили красноречивый мемуар:

Там, где Семеновский полк, в пятой роте, в домике низком,

Жил поэт Баратынский с Дельвигом, тоже поэтом.

Тихо жили они, за квартиру платили не много,

В лавочку были должны, дома обедали редко,

Часто, когда покрывалось небо осеннею тучей,

Шли они в дождик пешком, в панталонах трикотовых тонких,

Руки спрятав в карман (перчаток они не имели!),

Шли и твердили, шутя: «Какое в россиянах чувство!»

Ну а где Дельвиг, там, само собой, и Пушкин! «Пушкин, Дельвиг, Баратынский – русской музы близнецы, – вспоминал десятилетие спустя князь Пётр Андреевич Вяземский. – Это была забавная компания: высокий, нервный, склонный к меланхолии Баратынский, подвижный, невысокий Пушкин и толстый вальяжный Дельвиг». Со временем компания эта стала еще более многолюдной: среди друзей Баратынского – Жуковский, Гнедич, Кюхельбекер, Рылеев. Немногословный, не по годам сумрачный и тонко чувствующий поэт всех очаровывает.

Пресс «Люцернский лев», принадлежавший Е. А. Баратынскому.

Германия. 1830‑е

В начале 1820 года он произведен в унтер-офицеры и переведен в Финляндию. Суровые северные пейзажи музе Баратынского к лицу. В этом «краю гранитном», где «своенравные громады», «синея всходят до небес», поэт создаст свои знаменитые поэмы «Эда» и «Пиры».

Пушкин поджидает «Эду» в михайловском заточении со свойственным ему пылким нетерпением. «Что ж чухонка Баратынского? Я жду», – пишет он брату Льву в ноябре 1824-го. Вслед этому письму летит еще одно: «Торопи Дельвига, присылай мне чухонку Баратынского, не то прокляну тебя». И снова Льву: «Пришли же мне „Эду‟ Баратынскую. Ах он чухонец! Да если она милее моей Черкешенки, так я повешусь у двух сосен и с ним никогда знаться не буду».

Е. А. Баратынский.

По литографии А. Ф. Тернберга с оригинала К. К. Гампельна.

1828

Долгожданный экземпляр поэмы прибыл в Михайловское лишь в феврале 1826-го. Восторгу Пушкина нет предела: «Что за прелесть эта „Эда‟! Оригинальности рассказа наши критики не поймут. Но какое разнообразие! Гусар, Эда и сам поэт, всякий говорит по-своему. А описания лифляндской природы! а утро после первой ночи! а сцена с отцом! – чудо!»

Так искренне восхищаться друг другом способны только большие художники, знающие цену безупречной строке – и своей, и чужой. Баратынский, по словам Пушкина, «наш первый элегический поэт», «он у нас оригинален, ибо мыслит. Он был бы оригинален и везде, ибо мыслит по-своему, правильно и независимо, между тем как чувствует сильно и глубоко». Или вот еще: «Никто более Баратынского не имеет чувства в своих мыслях и вкуса в своих чувствах». Пушкин был настолько влюблен в поэзию друга, что, как пишет П. В. Анненков, «почти нельзя было сделать при нем ни малейшего замечания о стихах Баратынского».

Баратынский, в свою очередь, в восторге от «Бориса Годунова», от «Полтавы», умирает от смеха («ржет и бьется»), читая «Повести Белкина». С «Онегиным» сложнее. Поначалу он называет роман «рисовкой Рафаэля», «живой и непринужденной кистью живописца из живописцев», но после критикует. Хотя, по мнению некоторых литературоведов, его собственная поэма «Бал», опубликованная под одной обложкой с пушкинским «Графом Нулиным», испытала на себе сильнейшее влияние «Онегина».

В январе 1826 года Баратынский, до того произведенный в прапорщики, наконец-то выходит в отставку. И, едва вернувшись на «большую землю», женится в Москве на Анастасии Львовне Энгельгардт, родственнице Дениса Давыдова. Остались в прошлом страсти «юности мятежной» (среди них – пылкое чувство к «Медной Венере» Аграфене Закревской, адресату самой жгучей его любовной лирики). Отныне он – примерный семьянин, со временем – отец девятерых детей, некоторое время – коллежский регистратор в Межевой канцелярии, помещик в подмосковном имении Мураново, доставшемся ему в приданое за Анастасией Львовной. Меланхолия его между тем становится с годами все глубже, все темнее. В свет они с женой практически не выезжают, ведут жизнь тихую, затворническую: «встают в семь часов утра во всякое время года, обедают в полдень, отходят ко сну в девять часов вечера и никогда не выступают из этой рамки».

В январе 1831 года Баратынский мучительно переживает смерть Дельвига: «…потеря Дельвига нам показала, что такое невозвратно прошедшее, что такое опустелый мир, про который мы говорили, не зная полного значения наших выражений». (Игра случая или знак судьбы: вдова Дельвига, Софья Михайловна, через полгода после смерти барона выйдет замуж за младшего брата Баратынского, Сергея Абрамовича.)

В 1837-м погибает Пушкин: «Не могу выразить, что я чувствую; знаю только, что я потрясен глубоко и со слезами, ропотом, недоумением беспрестанно себя спрашиваю: зачем это так, а не иначе?»

Уже после ухода друзей Баратынский издаст «Сумерки»: свой последний поэтический сборник и первую книгу стихов в русской литературе – композиционно выстроенный авторский цикл, где одно произведение словно бы вытекает из другого, дополняя его и идейно продолжая. По такому принципу будут строить свои книги поэты XX века. До Баратынского так не поступал никогда и никто. Современная критика приняла «Сумерки» холодно, а «неистовый» Виссарион Белинский и вовсе разнес в пух и прах. По-видимому, «для всем чужого и никому не близкого» Баратынского это стало последней каплей. В июле 1844 года во время путешествия по Европе он скоропостижно скончался в Неаполе. Кипарисовый гроб с его телом был доставлен в Россию и захоронен в Александро-Невском монастыре Санкт-Петербурга лишь через год – в августе 1845-го.

Так откуда же все-таки это уничижительное «второстепенный»? Эта «непрочитанность», что тянется уже почти два века? На этот вопрос, как водится, лучше всех ответил Пушкин: «…беспечность о судьбе своих произведений, сие неизменное равнодушие к успеху и похвалам… очень замечательны. Никогда не старался он малодушно угождать… он шел своею дорогой один и независим».

* * *

Певец Пиров и грусти томной,

Когда б еще ты был со мной,

Я стал бы просьбою нескромной

Тебя тревожить, милый мой:

Чтоб на волшебные напевы

Переложил ты страстной девы

Иноплеменные слова.

Где ты? приди: свои права

Передаю тебе с поклоном…

Но посреди печальных скал,

Отвыкнув сердцем от похвал,

Один, под финским небосклоном,

Он бродит, и душа его

Не слышит горя моего.

Александр Сергеевич Пушкин. Евгений Онегин

О, если б, теплою мольбой

Обезоружив гнев судьбины,

Перенестись от скал чужбины

Мне можно было в край родной!

(Мечтать позволено поэту.)

У вод домашнего ручья

Друзей, разбросанных по свету,

Соединил бы снова я.

Дубравой темной осененной,

Родной отцам моих отцов,

Мой дом, свидетель двух веков,

Поникнул кровлею смиренной.

За много лет до наших дней

Там в чаши чашами стучали,

Любили пламенно друзей

И с ними шумно пировали…

Мы, те же сердцем в век иной,

Сберемтесь дружеской толпой

Под мирный кров домашней сени:

Ты, верный мне, ты, Дельвиг мой,

Мой брат по музам и по лени,

Ты, Пушкин наш, кому дано

Петь и героев, и вино,

И страсти молодости пылкой,

Дано с проказливым умом

Быть сердца верным знатоком

И лучшим гостем за бутылкой.

Вы все, делившие со мной

И наслажденья и мечтанья,

О, поспешите в домик мой

На сладкий пир, на пир свиданья!

Евгений Абрамович Баратынский. Пиры. 1820

«Три поэта составляли для него плеяду, поставленную почти вне всякой возможности суда, а еще менее, какого-то осуждения: Дельвиг, Баратынский и Языков. На Баратынского Пушкин излил, можно сказать, всю нежность сердца, как на брата своего по музе. Почти нельзя было сделать при нем ни малейшего замечания о стихах Баратынского, и авторы критик самых снисходительных на певца Эды принуждены были оправдываться пред Пушкиным и словесно, и письменно».

Павел Васильевич Анненков

«К чести г. Баратынского, должно сказать, что элегический тон его поэзии происходит от думы, от взгляда на жизнь и что этим самым он отличается от многих поэтов, вышедших на литературное поприще вместе с Пушкиным».

Виссарион Григорьевич Белинский

«Едва ли можно было встретить человека умнее его, но ум его не выбивался наружу с шумом и обилием. Нужно было допрашивать, так сказать, буровить этот подспудный родник, чтобы добыть из него чистую и светлую струю. Но за то попытка и труд бывали богато вознаграждаемы».

Пётр Андреевич Вяземский

«Ум тонкий, так сказать, до микроскопической проницательности».

Иван Васильевич Киреевский

«Он был худощав, бледен, и черты его выражали глубокое уныние».

Николай Васильевич Путята

Гусар на Пегасе

Денис Васильевич Давыдов

(1784–1839)

Пушкину, как известно, «лиру передал» Державин, а Дениса Давыдова благословил на ратные подвиги не кто-нибудь, а лично Суворов. У Александра Васильевича был глаз-алмаз: на смотре Полтавского легкоконного полка, которым командовал бригадный генерал Василий Давыдов, едва взглянув на его девятилетнего сына-постреленка, генералиссимус постановил: будет бойцом и выиграет три сражения. Как в воду глядел! Хотя, конечно, это был скорее «опыт, сын ошибок трудных», чем особый дар прорицания. В противном случае покоритель Альп узрел бы в черноглазом мальчугане не только героя нескольких военных походов, но и будущего прославленного поэта.

Как и большинство его сверстников, Давыдов мечтал о гвардии. Да вот беда – ростом не вышел. В самом что ни на есть прямом смысле слова. Ведь, чтобы попасть в гвардейскую элиту, нужно было иметь не только соответствующее происхождение, но и эталонную внешность. А с этим как раз и вышла загвоздка. И все же он пробился: «Наконец, привязали недоросля нашего к огромному палашу, опустили его в глубокие ботфорты и покрыли святилище поэтического его гения мукою и треугольною шляпою», – не только упрямства и отваги, но и самоиронии Денису Васильевичу было не занимать.

«В Кремле – пожар!» По картине неизвестного художника с оригинала В. В. Верещагина.

Начало XIX века

Необузданное остроумие вскоре сыграет с ним злую шутку. В 1804 году за весьма недвусмысленные политические сатиры – чего стоили одни только басни «Голова и Ноги» и «Река и Зеркало» – он был переведен из гвардии в армию, в Белорусский гусарский полк, расквартированный тогда в Малороссии. Какой удар по самолюбию, да и по репутации тоже: обычно гвардейского мундира лишали в исключительных случаях – за трусость, казнокрадство или карточное шулерство. Известие о ссылке Давыдов перенес мужественно: «Молодой гусарский ротмистр закрутил усы, покачнул кивер на ухо, затянулся, натянулся и пустился плясать мазурку до упаду».

Храбрый партизан Денис Давыдов.

По лубочной картинке.

1812

Через какое-то время неунывающего острослова простили, даже разрешили вернуться в Петербург, а в начале 1807-го он был назначен адъютантом к генералу Петру Ивановичу Багратиону и тут же отправился на первую войну с Наполеоном. Потом были русско-шведская кампания, бои с турками и, наконец, Отечественная война 1812 года, откуда Денис Васильевич вернулся прославленным героем-партизаном, фактически былинным богатырем, в рассказах о подвигах которого правда мешалась со сказочным вымыслом. Лубочными портретами Давыдова – в крестьянском армяке, с окладистой бородой и иконой на груди – украшали и деревенские избы, и знатные дома, причем не только в России. Даже знаменитый шотландский романист Вальтер Скотт повесил в своем кабинете коллекционного оружия гравюру работы английского художника Дениса Дайтона, подписанную «Денис Давыдов. Черный капитан».

Славу лихого рубаки, бесстрашного гусара-партизана, сеющего ужас и смятение в сердцах врагов и наполняющего сладостным томлением души прекрасных дам, как нельзя лучше поддерживали стихи Давыдова – удалые, ухарские и бесшабашные, словно бы нашептанные ему наперебой Марсом и Бахусом…

Я люблю кровавый бой,

Я рожден для службы царской!

Сабля, водка, конь гусарской,

С вами век мне золотой!

…И Купидоном, конечно же…

В нас сердце не всегда желает

Услышать стон, увидеть бой…

Ах, часто и гусар вздыхает,

И в кивере его весной

Голубка гнездышко свивает…

Нет ничего удивительного, что лирического героя Давыдова нередко путали с самим автором. Вот и будущая теща Дениса Васильевича, генеральша Чиркова, поначалу ни за что не хотела отдавать свою дочь Софью за «пьяницу, беспутника и картежника». Что, если верить ближайшим друзьям певца-гусара, было абсолютно несправедливо. «Не лишним будет заметить, что певец вина и веселых попоек в этом отношении несколько поэтизировал, – писал князь Пётр Андреевич Вяземский. – Радушный и приятный собутыльник, он на самом деле был довольно скромен и трезв. Он не оправдывал собою нашей пословицы: пьян да умен, два угодья в нем. Умен он был, а пьяным не бывал».

Столь же преувеличены были и слухи о его бесконечных амурах. Если он и разбивал девичьи сердца (известно, что одно время в Давыдова была влюблена старшая сестра Пушкина – Ольга), то и его собственное все больше ныло от безответных чувств. Так, еще в пору армейской службы под Киевом он сделал предложение генеральской дочери Елизавете Злотницкой, но, вернувшись из Петербурга, куда поехал перед свадьбой хлопотать о предоставлении ему казенного имения (и ведь все получилось – Жуковский помог), узнал, что невеста увлеклась другим и видеть его больше не желает…

И да, помимо витальных «зачашных песен», со временем Давыдов начал писать прозу. И последнее, в чем можно заподозрить его «нон-фикшен» – взять хотя бы «Опыт теории партизанского действия», «Воспоминание о сражении при Прейсиш-Эйлау», «Тильзит в 1807 году», «Записки о польской кампании 1831 года», – так это во фривольности!

Всенародная полумифическая слава не прибавляла Давыдову веса и в глазах властей. Цари злопамятны, обидевшись раз – уже не прощают. В 1814-м ему присвоили генеральский чин, чтобы тут же его отобрать – дескать, ошибочка вышла. Потом, правда, вернули, но осадок, как говорится, остался. За год до этого, когда Давыдов отбил у французов Дрезден, его немедленно отстранили от командования: нашлись другие триумфаторы, познатнее да поблагонадежнее, решившие присвоить его подвиг себе. Эту оскорбившую его до глубины души историю Давыдов поведал в статье-воспоминании «Занятие Дрездена», которую в 1836 году они с Пушкиным задумали опубликовать в «Современнике». И что же? Текст был искромсан цензурой до неузнаваемости. Не пощадили и статью «О партизанской войне», а ведь Денис Васильевич был уверен, что она «может пройти бодро и смело мимо Ценсурного Комитета, не ломая шапки…». «Право, кажется, военные цензоры марают для того, чтоб доказать, что они читают», – печально усмехался Пушкин, пытаясь хоть так утешить своего друга и автора.

Дом Дениса Давыдова на улице Пречистенке в Москве.

По картине Е. И. Куманькова.

1996

…Они встретились в Петербурге зимой 1818/1819 года. Но, конечно же, были наслышаны друг о друге задолго до этого. Оба состояли в «Арзамасе» – «Армянин»-Давыдов вместе с П. А. Вяземским и В. Л. Пушкиным входили в «московское крыло» общества, а «Сверчок»-Пушкин – в его петербургское «отделение». Юный Пушкин искренне восхищался «неподражаемым слогом» своего старшего товарища и позже никогда не забывал, что именно Давыдов «дал ему почувствовать еще в Лицее возможность быть оригинальным» и найти свой собственный поэтический путь, хотя куда как проще и заманчивее было «петь голосом» Жуковского и Батюшкова. Именно у Давыдова Пушкин «подсмотрел», как легко и естественно может звучать в поэзии язык повседневный и бытовой, а Давыдов гордился тем, что, сам того не подозревая, учил юного лицеиста писать «круче», то есть увереннее, звонче, безоговорочнее. «Певец-гусар, ты пел биваки», – восклицал юный поэт, а Давыдов в письме Вяземскому благодарно восхищался: «Ты и Пушкин имеете дар запенить меня, как бутылку шампанского».

В феврале 1830-го Давыдов был среди тех, кто на арбатском мальчишнике провожал Александра Сергеевича в неведомую семейную жизнь. Он же буквально умолял Пушкина продолжить «Онегина»: «Эта прелесть у меня вечно в руках, – тут все для сердца и для смеха». А некогда пылко сетовавший на то, что Давыдов «оставил лавр, оставил розы» и смог «унизиться до прозы», в 1836-м Пушкин отправляет другу свою «Историю Пугачевского бунта» – серьезный военно-исторический труд, который, он знал, будет оценен профессионально и по достоинству.

Узнав об исходе роковой дуэли на Черной речке, Давыдов был раздавлен: «…эта смерть поразила меня! Пройдя сквозь весь пыл наполеоновских и других войн, многим подобного рода смертям я был виновником и свидетелем, но ни одна не потрясла душу мою подобно смерти Пушкина. Грустно, что рано, но если уже умирать, то умирать так должно, а не так, как умрут те…, которые теперь втихомолку служат молебны и благодарят судьбу за счастливейшее для них происшествие. Как Пушкин-то и гением, и чувствами, и жизнию, и смертью парит над ними…»

Давыдов присоединится к Пушкину совсем скоро – в 1839-м. Последним делом его жизни станет добиться переноса праха любимого командира, Петра Ивановича Багратиона, на Бородинское поле. По иронии судьбы, места, где в 1812 году решалась судьба России и где Багратион принял свой последний бой, принадлежали отцу Давыдова. Здесь же прошло детство будущего певца-гусара. На этот раз Денису Васильевичу повезло: Николай I дал свое высочайшее соизволение на перезахоронение. Но состоялось оно уже без Давыдова.

* * *

«Денис Давыдов явился однажды в авангард к князю Багратиону и сказал: „Главнокомандующий приказал доложить вашему сиятельству, что неприятель у нас на носу, и просит вас немедленно отступить“. Багратион отвечал: „Неприятель у нас на носу? на чьем? если на вашем, так он близко; а коли на моем, так мы успеем еще отобедать“».

Александр Сергеевич Пушкин. Table-talk

Тебе, певцу, тебе, герою!

Не удалось мне за тобою

При громе пушечном, в огне

Скакать на бешеном коне.

Наездник смирного Пегаса,

Носил я старого Парнаса

Из моды вышедший мундир:

Но и по этой службе трудной,

И тут, о мой наездник чудный,

Ты мой отец и командир.

Вот мой Пугач: при первом взгляде

Он виден – плут, казак прямой!

В передовом твоем отряде

Урядник был бы он лихой.

Александр Сергеевич Пушкин. Денису Давыдову. При посылке «Истории Пугачевского бунта». 1836

Усач. Умом, пером остер он, как француз,

Но саблею французам страшен:

Он не дает топтать врагам нежатых пашен

и, закрутив гусарский ус,

Вот потонул в густых лесах с отрядом —

И след простыл!..

То невидимкой он, то рядом

То, вынырну опять, следóм

Идет за шумными французскими полками

И ловит их, как рыб, без невода, руками.

Его постель – земля, а лес дремучий – дом!

И часто он, с толпой башкир и с козаками,

И с кучей мужиков, и конных русских баб,

В мужицком армяке, хотя душой не раб,

Как вихорь, как пожар, на пушки, на обозы,

И в ночь, как домовой, тревожит вражий стан.

Но милым он дарит, в своих куплетах, розы.

Давыдов! Это ты, поэт и партизан!

Фёдор Николаевич Глинка. Партизан Давыдов. 1812–1825

«…Обними за меня Жуковского и Дашкова, а Пушкина возьми за бакенбард и поцелуй за меня в ланиту. Знаешь ли, что этот черт, может быть не думая, сказал прошедшее лето за столом у Киселева одно слово, которое необыкновенно польстило мое самолюбие? Он может быть о том забыл, а я помню, и весьма помню! Он, хваля стихи мои, сказал, что в молодости своей от стихов моих стал писать свои круче и приноравливаться к оборотам моим, что потом вошло ему в привычку. Это комплимент и почти насмешка, но самолюбие всякий комплимент, всякую насмешку принимает за истину. Ты знаешь, что я не цеховой стихотворец и не весьма ценю успехи мои, но при всем том слова эти отозвались во мне и по сие время меня радуют».

Денис Васильевич Давыдов – Петру Андреевичу Вяземскому. 29 января 1830 года

«В бывших у нас литературных беседах я раз сделал Пушкину вопрос, всегда меня занимавший: как он не поддался тогдашнему обаянию Жуковского и Батюшкова и даже в самых первых своих опытах не сделался подражателем ни того, ни другого? Пушкин мне отвечал, что этим он обязан Денису Давыдову, который дал ему почувствовать еще в Лицее возможность быть оригинальным».

Михаил Владимирович Юзефович

Ужасен меч его отечества врагам —

Ужаснее перо надменным дуракам.

Фёдор Иванович Толстой. Надпись к портрету Давыдова. 1810-е годы

«Смотрите же, чур не забыть меня после жизни моей; мало того, чтобы благодетельствовать мне в течение ее. Я уже некогда говорил о том Вяземскому, Пушкину и Баратынскому, говорю и вам о том же: напишите тогда общими силами некрологию мою и произведите в свет не пролетный листок для Воейковского „Инвалида“, а что-нибудь такое, которое бы осталось надолго. Шутки в сторону и не в похвалу себе сказать, а я этого стою: не как воин и поэт исключительно, но как один из самых поэтических лиц русской армии…»

Денис Васильевич Давыдов – Николаю Михайловичу Языкову. 11 сентября 1835

Кристальная душа

Павел Воинович Нащокин

(1801–1854)

Практически все ближайшие друзья Александра Сергеевича Пушкина так или иначе были связаны с миром литературы. Одни сочиняли, другие анализировали и критиковали, третьи издавали то, что писали первые и вторые, кому-то даже удавалось все это совмещать. Но случались и исключения. Так, не был литератором Павел Воинович Нащокин – хлебосольный московский барин и бонвиван, коллекционер и меценат, беспечный повеса с «кристальною душою», открытою и человечною, готовый впустить в свой дом и сердце каждого, кто в этом нуждался. Однако благодаря своей бескорыстной и верной дружбе с первым поэтом России Нащокин стал безусловным фактом русской литературы. Он не был литератором, и отчего-то кажется, что у нас есть все причины о том сожалеть.

Дом П. В. Нащокина в Воротниковском переулке, 12.

Фотография А. В. Флорковского.

Середина XX века

«Что твои мемории? Надеюсь, что ты их не бросишь, – летел из Петербурга в Москву отчаянный призыв. – Пиши их в виде писем ко мне. Это будет и мне приятнее, да и тебе легче. Незаметным образом вырастет том, а там поглядишь – и другой». Пушкин знал, о чем просил, ведь еще в 1830 году, живя в Москве, уговорил Нащокина надиктовать ему хотя бы начало своей биографии. До нас дошел небольшой фрагмент, в котором Павел Воинович вспоминает своих отца и мать. Рассказ по-гоголевски уморительный, парадоксальный и фантастический: того и гляди на следующей строчке выпрыгнут из-за угла вареники, шлепнутся сами собой в сметану, а оттуда – прямиком читателю в рот. Потому как и верить описанному невозможно, и не верить – не получается: мемории же!

Кольцо, принадлежавшее П. В. Нащокину.

1828

Отца своего, Воина Васильевича, сын (рукою Пушкина) рисует сочными крупными мазками. Крестник императрицы Елизаветы Петровны и будущего императора Петра III, бравый генерал екатерининской эпохи, вспыльчивый и необузданный. Чуть что – в драку. Самого Суворова как-то по щекам отхлестал, а по восшествии на престол императора Павла подал в отставку: «Вы горячи, и я горяч, нам вместе не ужиться». «Государь с ним согласился и подарил ему воронежскую деревню», где Нащокин-старший обзавелся собственным двором с музыкантами, шутами, карлами, целой армией челядинцев и настоящим верблюдом. С особым уважением автор записок вспоминает арапку Марию, служившую при хозяине камердинером: «она была высокого роста и зла до крайности, частехонько дралась она с моим отцом».

В. А. Нащокина.

По картине неизвестного художника.

1830‑е

А пассаж про отношения Воина Васильевича с женой, Клеопатрой Петровной Нелидовой, – так это уже даже и не Гоголь, а какой-то прямо-таки барон Мюнхгаузен собственной персоной: «Отец мой ее любил, но содержал в строгости… Иногда, чтоб приучить ее к военной жизни, сажал ее на пушку и палил из-под нее». Что тут правда, а что порождение необузданной фантазии рассказчика – поди разбери, да и надо ли? Пушкина, во всяком случае, эти «живые картины» пленили, а иначе зачем бы он так настойчиво требовал продолжения?

Веер, принадлежавший В. А. Нащокиной

Начало XIX века

Но, увы, писательство, как, впрочем, и любая другая систематическая служба, требующая сосредоточенности и дисциплины, было Нащокину не по нутру. Ему и письма-то сочинять было в тягость, в чем он, понурив голову, признавался «удивительному Александру Сергеевичу». Возможно, он стеснялся своих далеких от идеала орфографии и грамматики: «Сделай милость, ошибок не поправляй – их много – и меня это будет конфузить». А может, пылкий «Войныч», как называл его Пушкин, просто не мог укротить для бумаги все те многочисленные анекдоты и оказии, роившиеся в его голове: «Как жаль, что я тебе пишу – наговорил бы я тебе много забавного». А роилось их там превеликое множество: «…между прочих был приезжий из провинции, который сказывал, что твои стихи не в моде, – а читают нового поэта, и кого бы ты думал, опять задача, – его зовут – Евгений Онегин».

Нащокин действительно обладал талантом слушать, слышать и подмечать все забавное, необычное, из ряда вон выходящее, о чем судачили вокруг. Известно, что именно он навел Пушкина на сюжеты «Домика в Коломне», «Дубровского» и сам должен был стать героем начатого, но не оконченного романа в стихах «Езерский» и оставшегося лишь в планах «Русского Пелама». Благодаря Нащокину и его жене Вере Александровне, щедро делившимися своими воспоминаниями с первыми биографами Пушкина, нам известно множество бытовых, «семейных» подробностей московской жизни поэта.

Нащокин был однокашником Льва Пушкина и Сергея Соболевского по Благородному пансиону. Там он и познакомился с молодым поэтом, приходившим навещать брата и своего лицейского товарища Вильгельма Кюхельбекера, преподававшего юношам русскую словесность. Учебу Павел Воинович так и не завершил, несколько лет прослужил в гвардии, оставив по себе славу заправского кутилы, не знавшего счета деньгам. Рысаки и экипажи, выписанные прямиком из Вены; бенефисные подарки актрисам; бесценный фарфор, бронза, китайские безделушки – наследнику громадного родового имения все было по карману. Но сколько веревочке ни виться, а конец будет. В 1828 году не стало матери. Умирая, Клеопатра Петровна завещала все свое состояние дочери Анастасии и старшему сыну Василию. Павел же был наказан за непомерное расточительство и беспутность.

С этих пор жизнь его превратилась в настоящие «качели»: стоило появиться деньгам, и он закатывал пиры на всю Москву, «делал добро, помогая бедным, и давал взаймы просящим – никогда не требуя отдачи и довольствуясь только добровольным возвращением… У него чуть не ежедневно собиралось разнообразное общество: франты, цыгане, литераторы, актеры, купцы, подрядчики». Когда же капризная Фортуна поворачивалась к игроку спиной, случалось, что и хлеба было купить не на что. Так, летом 1834-го Пушкин с Соболевским вызволяли друга, его прелестную жену Веру Александровну и новорожденную дочь Екатерину из Тулы, откуда те не могли выехать из-за долгов. Нащокин платил поэту той же монетой: улаживал его карточные долги, расстраивал дуэли, а накануне свадьбы Пушкина подарил ему свой фрак, в котором, как вспоминала много позже Вера Александровна, поэта и похоронили. Пушкин крестил старшую незаконнорожденную дочь Нащокина, Павел Воинович – его сына Александра.

Приезжая в Москву, Александр Сергеевич всегда останавливался у Нащокиных. Они постоянно меняли адреса (но извозчики всегда знали, куда везти), бесконечно переезжая из просторных особняков в крохотные тесные квартирки – и так по кругу, но Пушкина ждали всегда, вне зависимости от собственных финансовых обстоятельств. «Нащокин занят делами, а дом его такая бестолочь и ералаш, что голова кругом идет. С утра до вечера у него разные народы: игроки, отставные гусары, студенты, стряпчие, цыганы, шпионы, особенно заимодавцы. Всем вольный вход; всем до него нужда; всякий кричит, курит трубку, обедает, поет, пляшет; угла нет свободного – что делать?» – жаловался Пушкин жене (правда, справедливости ради стоит заметить, что это было еще до свадьбы друга), при этом не уставая повторять, что чувствует себя у «Войныча» как «в родной семье». Да и вообще «любит меня один Нащокин».

Наталья Николаевна мужа к Нащокину не ревновала. Напротив, испытывала к нему чувства самые светлые: во многих письмах Пушкина сохранились ее дружеские постскриптумы. После смерти Александра Сергеевича она отправила в Москву его любимый архалук. Жест вроде бы бытовой и чисто символический: поношенный халат – невеликое наследство, но для раздавленного горем Нащокина он стоил целого состояния. В 1839-м Павел Воинович заказал шведскому художнику Карлу Мазеру портрет друга, для которого позировал сам – в том самом архалуке в красно-зеленую клетку…

Нащокин не был поэтом – хотя это как посмотреть. Его жизнь полнилась бесконечными страстями, некоторые были весьма поэтичны. Так, любое воспоминание о Павле Воиновиче было бы неполным без рассказа о «Нащокинском домике» – кунштюке тончайшей работы, где с миниатюрной точностью была воссоздана обстановка его собственного жилища. Современники описывали этот артефакт буквально так: «Предположив себе людей в размер среднего роста детских кукол, он по этому масштабу заказывал первым мастерам все принадлежности к этому дому: генеральские ботфорты на колодках делал лучший петербургский сапожник Пель; рояль в семь с половиной октав – Вирт: Вера Александровна палочками играла на нем всевозможные пьесы; мебель, раздвижной обеденный стол работал Гамбс; скатерти, салфетки, фарфоровую и хрустальную посуду, все, что потребно на двадцать четыре куверта, – все делалось на лучших фабриках».

Этот каприз обошелся Нащокину в целое состояние, которого, увы, у него давно уже не было. Зная, что кукольный дом нравится Пушкину, в порыве дружеского восторга обещал завещать его любезной сердцу Наталье Николаевне. Сдержать слово не получилось: в момент очередной денежной катастрофы реликвия была заложена и уже не выкуплена. Шестьсот миниатюрных предметов обстановки общей стоимостью в 40 000 рублей разошлись по частным коллекциям, и лишь часть из них в XX веке вернулась в собрание Всесоюзного, а ныне Всероссийского музея А. С. Пушкина в Санкт-Петербурге.

Закат жизни Павла Воиновича был тих и печален. В первой половине 1850-х ему в очередной раз удалось как-то поправить свои дела, но здоровья и жизненных сил было уже не вернуть. После смерти мужа Вера Александровна осталась практически в нищете, но впереди ее ждали еще почти полвека земной жизни, из которой один за другим, не оглядываясь, уходили все, кого она знала и любила. В год столетия со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина о ней вспомнили, разыскали в продуваемом всеми ветрами крестьянском домишке в подмосковном селе Всехсвятском, пригласили на юбилейные торжества и даже выхлопотали скромную пенсию. Растроганная пожилая дама подарила Комитету по устройству Пушкинской выставки доставшийся ей некогда в приданое круглый стол из карельской березы, за которым так любил сиживать поэт. Верная спутница своего мужа, даже оставшись ни с чем, она сохранила главное – светлую память, широту души и любовь к благородным жестам.

* * *

«Скажи Нащокину, чтоб он непременно был жив, во-первых, потому что он мне должен; 2) потому, что я надеюсь быть ему должен; 3) что если он умрет, не с кем мне будет в Москве молвить слова живого, то есть умного и дружеского».

Александр Сергеевич Пушкин – Алексею Николаевичу Верстовскому Ноябрь, 1830

«Но кто, зная тебя, не поверит тебе на слово своего имения, тот сам не стоит никакой доверенности».

Александр Сергеевич Пушкин – Павлу Воиновичу Нащокину Петербург, 7 октября 1831 года

«Прощай, воскресение нравственного бытья моего…»

Павел Воинович Нащокин – Александру Сергеевичу Пушкину Москва, 10 января 1833 года

«Поэт очень любил московские бани, и во всякий свой приезд в Москву они вдвоем с Павлом Воиновичем брали большой номер с двумя полками и подолгу парились в нем. Они, как объясняли потом, лежа там, предавались самой задушевной беседе, в полной уверенности, что уж там их никто не подслушает».

Вера Александровна Нащокина

«Благодаря огромной начитанности он знал хорошо французскую и русскую литературу, а через французские переводы знакомился и с литературой других народов. При его знании жизни, при его вкусе и любви ко всем отраслям изящных искусств он обладал критическим чутьем и стоял в этом отношении выше своего времени, так что его литературные приговоры можно справедливо назвать критикой чистого разума…»

Николай Иванович Куликов

«Деньги ему были нипочем. Умный, образованный, человек со вкусом, он бросал их, желая покровительствовать художникам и артистам. Он любил жить и давал жить другим…»

Василий Васильевич Толбин

«Вы провели, по примеру многих, бешено и шумно вашу первую молодость, оставив за собой в свете название повесы. Свет остается навсегда при раз установленном от него же названии. Ему нет нужды, что у повесы была прекрасная душа, что в минуты самых повесничеств сквозили его благородные движения, что ни одного бесчестного дела им не было сделано».

Николай Васильевич Гоголь – Павлу Воиновичу Нащокину Гастейн, 8 июля 1842 года

«Человеку этому Гоголь посвятил несколько лучших глав во втором томе своих „Мертвых душ“».

Василий Васильевич Толбин

«…детски-добрый, доверчивый и впечатлительный…»

Павел Васильевич Анненков

Хозяин «пестрых глав»

Пётр Александрович Плетнёв

(1792–1865)

«Самым добрым человеком русской литературы», как известно, прослыл Василий Андреевич Жуковский. Но у него был серьезный «конкурент» – критик, поэт, профессор и ректор Императорского Санкт-Петербургского университета Пётр Александрович Плетнёв. Даже если бы по какой-то необъяснимой трагической случайности до нас не дошли никакие другие свидетельства его дружбы с Пушкиным, мы все равно узнали бы о ней, ведь именно «душе прекрасной» – Плетнёву – поэт посвятил самый знаменитый свой труд – роман в стихах «Евгений Онегин». Очевидно, что удостоиться чести стать адресатом «собранья пестрых глав» мог лишь человек исключительный.

10 (21) августа 1792 года в Бежецком уезде Тверской губернии, неподалеку от тех самых мест, где за полвека до того появились на свет лихие братья Орловы – Алексей и Григорий, – у бедного сельского священника родился сын Пётр. В отличие от своих земляков, клинками проложивших Екатерине II дорогу к трону, Пётр Александрович не мог похвастаться знатным происхождением – он вообще не был дворянином. Но это не помешало ему войти в аристократический литературный круг пушкинской эпохи, возглавить Императорский университет в Санкт-Петербурге и даже оказаться при дворе: с легкой руки Жуковского Плетнёв принят учителем словесности к наследнику престола Александру Николаевичу и его сестрам, великим княжнам. Можно было бы списать все эти невероятные повороты судьбы исключительно на милость Фортуны. Но фантастическая работоспособность, какая-то словно бы «немецкая» пунктуальность и деловая щепетильность, помноженные на идеальный литературный вкус и бескрайнее человеколюбие, помогли Плетнёву куда больше, чем слепая богиня удачи. Хотя справедливости ради стоит признать, что и без ее вмешательства, конечно, не обошлось.

По окончании духовной семинарии в Твери девятнадцатилетний Плетнёв приезжает в Петербург. Идти по стопам отца и становиться священником он не намерен, и вот оно первое чудо: его зачисляют в Педагогический институт. Руководит им Егор Антонович Энгельгардт. Тот самый, что через несколько лет возглавит Лицей. Тот самый, что в течение тридцати двух лет будет хранить портфель с тайными бумагами своего выпускника, декабриста Ивана Пущина, который тот передал ему перед своим арестом. Егор Антонович, как позже и сам Плетнёв, умеет разглядеть в человеке талант и перспективу, а потому решает дать безродному тверскому отроку шанс.

А вот и чудо номер два. В Екатерининском институте, куда Плетнёв устраивается после выпуска, он знакомится с Вильгельмом Кюхельбекером. Через него – с Дельвигом и Пушкиным. Попадает на литературные субботы к Жуковскому. Но до настоящей дружбы с Пушкиным еще далеко. И «чувствительные», а-ля Карамзин, и «ультраромантические», во многом подражательные стихи Плетнёва Александру Сергеевичу, судя по всему, малоинтересны. Прочитав роман студента Ивана Георгиевского «Евгения, или Письма к другу» (первый издательский опыт Плетнёва, опубликованный им с предисловием собственного сочинения в память об умершем приятеле), Пушкин лишь холодно плечами передернул: «Зачем вы напечатали роман? Вам бы выдать одно предисловие: это вещь прелестная». Выяснять, что именно скрывается за этим «прелестная», Плетнёв либо не хочет, либо, что скорее, не решается. А в мае 1820-го опальный автор оды «Вольность» отправляется в Южную ссылку, и связь их, и без того весьма поверхностная, естественным образом прерывается…

И тут случается чудо номер три! В 1821 году Плетнёв пишет несколько стилизованных элегий. Подражания его столь точны, что в «Жуковском из Берлина» и в «Батюшкове из Рима» публика вначале действительно видит руку Жуковского и Батюшкова. «Пушкин из Кишинёва» в письме к брату Льву обрушивается на мистификатора с гневной отповедью, называя его слог «бледным как мертвец». Другой бы на месте Плетнёва оскорбился и язвительно парировал. Плетнёв же кротко отвечает Пушкину, возможно, лучшими своими поэтическими строками:

Я не сержусь на едкий твой упрек:

На нем печать твоей открытой силы;

И, может быть, взыскательный урок

Ослабшие мои возбудит крылы.

Твой гордый гнев, скажу без лишних слов,

Утешнее хвалы простонародной:

Я узнаю судью моих стихов,

А не льстеца с улыбкою холодной.

Так странно и уж точно нетривиально началась дружба, длившаяся до самой смерти поэта.

С середины 1820-х все литературные дела Пушкина в руках Плетнёва. Бескорыстно, не получая за то ни копейки, он берет на себя переговоры с цензорами, издателями и книгопродавцами, ведет пушкинскую бухгалтерию, исправно отчитывается об исполнении всех мыслимых и немыслимых поручений, подбадривает, вдохновляет: «Онегин твой будет карманным зеркалом петербургской молодежи. Какая прелесть! Латынь мила до уморы. Ножки восхитительны. Ночь на Неве с ума нейдет у меня. Если ты в этой главе без всякого почти действия так летишь и влечешь, то я не умею вообразить, что выйдет после». В общей сложности его стараниями и под неусыпным его надзором в свет выйдут более двадцати книг Пушкина, самим своим существованием опровергая непреложную вроде бы истину, что с друзьями работать нельзя.

Стихи П. А. Плетнёва, вписанные в альбом в Петербурге 12 сентября 1819 года

В письмах они обращаются друг к другу исключительно «милый» и «душа моя», иногда – по несколько раз за страницу. Пушкин уверен, что всегда найдет в Плетнёве того, кто разделит с ним и триумф победы, и черную тоску. Ничего не скрывая, жалуется на унизительную предсвадебную «тяжбу» за приданое с будущей тещей, а вернувшись из Болдина в декабре 1830-го, с детским восторгом раскладывает перед другом свою бесценную «добычу»: «2 последние главы „Онегина“… повесть, писанную октавами… несколько драматических сцен или маленьких трагедий… сверх того… около 30 мелких стихотворений… 5 повестей». «Более многих нежный в дружбе», поэт всегда замечает, если с другом неладно: «Опять хандришь? Эй, смотри: хандра хуже холеры, одна убивает только тело, другая убивает душу… Но жизнь все еще богата… были бы мы живы, будем когда-нибудь и веселы».

П. А. Плетнёв.

По гравюре Ф. И. Иордана.

1870

По средам Плетнёв обычно собирал друзей-литераторов, причем не только мэтров, но и студентов, в которых, как некогда Энгельгардт в нем самом, без устали отыскивал ростки способностей и таланта. Именно в передней у Плетнёва с Пушкиным столкнулся юный третьекурсник Иван Тургенев, правда, в смеющемся господине среднего роста, уже надевшем шляпу и шинель, знаменитого поэта не признал, о чем после бесконечно сокрушался. 27 января 1837 года тоже выпало на среду. Плетнёв зашел на Мойку, чтобы забрать друга к себе на вечер. В этот самый момент к дому подъехала карета, из которой вынесли смертельно раненного Пушкина…

После смерти друга и в память о нем Плетнёв будет себе в убыток почти десять лет издавать пушкинский «Современник» и только в 1846 году продаст его Н. А. Некрасову. Редакторского опыта Петру Александровичу не занимать: когда-то он успешно помогал Дельвигу с «Северными цветами» и «Литературной газетой». Но от природы «человек благоволительный», мягкий, избегающий «лобовых атак», он не захочет ввязываться в модные идеологические баталии 1840-х, без участия в которых журналу в то время было уже не выжить. Столь же деликатен он и в своих критических разборах, в которые ушел с головой, оставив в конце 1820-х поэтические штудии. Никогда никого не ругает, никому не ставит на вид (за что нередко ругают и ставят на вид ему самому), предпочитает, «не осуждая плохого, хвалить хорошее». Авторов, которые ему откровенно чужды, просто не замечает, будто их и не существует вовсе. Первооткрыватель И. С. Тургенева, заступник Н. В. Гоголя, один из основоположников жанра биографического очерка, он был вполне счастлив, довольствуясь «беспечной безвестностью». Напрочь лишенный гордыни и тщеславия, Пётр Александрович Плетнёв сделал ставку на тех, кем искренне восхищался и дорожил: «Я буду жить бессмертием мне милых…» И победил! Ну не чудо ли?

* * *

Не мысля гордый свет забавить,

Вниманье дружбы возлюбя,

Хотел бы я тебе представить

Залог достойнее тебя,

Достойнее души прекрасной,

Святой исполненной мечты,

Поэзии живой и ясной,

Высоких дум и простоты;

Но так и быть – рукой пристрастной

Прими собранье пестрых глав,

Полусмешных, полупечальных,

Простонародных, идеальных,

Небрежный плод моих забав,

Бессонниц, легких вдохновений,

Незрелых и увядших лет,

Ума холодных наблюдений

И сердца горестных замет.

Александр Сергеевич Пушкин. Евгений Онегин. Посвящение. 1827

Ты издал дядю моего:

Творец Опасного соседа

Достоин очень был того,

Хотя покойная Беседа

И не жалела лик его.

Теперь издай меня, приятель,

Плоды пустых моих трудов,

Но ради Феба, мой Плетнёв,

Когда ж ты будешь свой издатель?

Александр Сергеевич Пушкин. Из письма к Плетнëву. 1824

«Кроткая тишина его обращения, его речей, его движений не мешали ему быть проницательным и даже тонким, но тонкость эта никогда не доходила до хитрости, до лукавства; да и обстоятельства так сложились, что он в хитрости не нуждался: все, что он желал, – медленно, но неотразимо как бы плыло ему в руки; и он, покидая жизнь, мог сказать, что насладился ею вполне, лучше чем вполне – в меру».

Иван Сергеевич Тургенев

«…Все жаждут. Онегин твой будет карманным зеркалом петербургской молодежи. Какая прелесть! Латынь мила до уморы. Ножки восхитительны. Ночь на Неве с ума нейдет у меня…»

Пётр Александрович Плетнёв – Александру Сергеевичу Пушкину 22 января 1825 года

«Я имел счастье, в течение двадцати лет, пользоваться дружбою нашего знаменитого поэта. Не выезжавши в это время ни разу из Петербурга, я был для него всем: и родственником, и другом, и издателем, и кассиром».

Пётр Александрович Плетнёв – Григорию Александровичу Строганову 24 ноября 1838 года

«Все товарищи, даже не занимавшиеся пристрастно литературою, любили Пушкина за его прямой и благородный характер, за его живость, остроту и точность ума. Честь, можно сказать, рыцарская, была основанием его поступков – и он не отступил от своих понятий о ней ни одного разу в жизни, при всех искушениях и переменах судьбы своей. Не избалованный в детстве ни роскошью, ни угождениями, он способен был переносить всякое лишение и чувствовать себя счастливым в самых стесненных обстоятельствах жизни. Природа, кроме поэтического таланта, наградила его изумительною памятью и проницательностию. Ни одно чтение, ни один разговор, ни одна минута размышления не пропадали для него на целую жизнь. Его голова, как хранилище разнообразных сокровищ, была полна материалами для предприятий всякого рода».

Пётр Александрович Плетнёв

Калибан сердца моего

Сергей Александрович Соболевский

(1803–1870)

Ближний круг Александра Сергеевича Пушкина, словно затейливый орнамент в калейдоскопе, – многолюден и ярок. Но даже в этом разноцветье образов и характеров фигура Сергея Александровича Соболевского стоит словно бы особняком, не вписываясь не только в весьма обобщенный коллективный портрет друзей поэта, но и в саму его романтическую эпоху. Пылкость, мечтательность, страстность, а уж тем более вертеровская чувствительность – все это не про Соболевского. Деловая хватка, практичность, остроумие с привкусом колкой язвительности, «ноль» сентиментальности и абсолютное пренебрежение светскими приличиями – аристократ по рождению, по духу и жизненным принципам, он принадлежал скорее к деятельным разночинцам второй половины XIX столетия, будто бы опередив время и вобрав в себя отдельные черты еще не родившихся штольцев, базаровых и лопахиных.

Свои слабости, надо сказать, весьма возвышенные, были и у этого Калибана, как в шутку называл его Пушкин (и это, думается, еще не самое «сильное» из возможных обращений, потому как, судя по некоторым письмам поэта к Соболевскому, в выражениях друзья не стеснялись). Достаточно сказать, что Соболевский был страстным библиофилом и обладателем одного из лучших частных книжных собраний в России. Его начитанность, широту взглядов и тонкий вкус – отнюдь не только гастрономический – Пушкин прекрасно знал и ценил. Отдавал должное и деловым качествам – предприимчивость Соболевского не раз сослужила поэту добрую службу. Но главной, думается, была особая внутренняя «химия», притягивающая людей, близких по крови…

Кушетка, принадлежавшая С. А. Соболевскому.

1820‑е

Как и Василий Андреевич Жуковский, Соболевский был незаконнорожденным. Стараниями родителей – московского барина Александра Соймонова и офицерской вдовы Анны Лобковой – мальчик был приписан к сошедшему на нет польскому роду Соболевских. Случай по тем временам вроде бы рядовой, ничего особенного, но осадок остался на всю жизнь. Но если на старшего друга Пушкина «неприглядные» обстоятельства рождения наложили печать неизбывной меланхолии, то младшего (Соболевский родился в 1803 году) заковали в броню колкости и показной заносчивости. Изначально он был приятелем Льва Сергеевича Пушкина, его однокашником по Благородному пансиону в Петербурге, учеником В. К. Кюхельбекера. Там-то, навещая младшего брата и лицейского товарища, поэт и свел с ним знакомство. Их дружбу можно условно разделить на несколько глав – с прологом и эпилогом.

Охотно верится, что Соболевский был несносным подростком. В шестнадцать лет его чуть было не исключили из пансиона. Официально – за вольномыслие, но скорее всего – за банальную дерзость. Кто вступился? Пушкин! Сохранилось письмо к Александру Ивановичу Тургеневу, где он умоляет его замолвить слово за юношу «великих способностей». Через год, отправляясь в Южную ссылку, поэт просит брата Льва и приятеля его Соболевского переписать и подготовить к печати поэму «Руслан и Людмила». Все было исполнено в точности.

Собачья площадка.

1911

Пока Пушкин бродил с цыганами по Бессарабии, писал в Кишинёве и Одессе первые главы «Евгения Онегина» (не забывая про отчеты о набегах саранчи), томился и поэтически мужал в заснеженном Михайловском, Соболевский служил в Московском архиве коллегии иностранных дел. Именно ему принадлежит определение «архивны юноши», увековеченное все в том же «Онегине».

8 сентября 1826 года, узнав, что поэт возвращен из ссылки, Соболевский уезжает с бала у французского посланника и мчится на Старую Басманную, где Александр Сергеевич остановился в доме своего дяди, Василия Львовича Пушкина. У Соболевского Пушкин впервые читает на публике «Бориса Годунова». Соболевский ездит к цензорам за разрешением печатать «Братьев-разбойников» и «Цыган». Между делом расстроит дуэль Пушкина и Фёдора Толстого-Американца и (под грифом «секретно») даст прочесть радищевское «Путешествие из Петербурга в Москву».

Дружба крепнет, поднимается, как тесто на свежих дрожжах. Пушкин переезжает к Соболевскому в дом Ринкевича на Собачьей площадке (теперь это историческое место закатано в асфальт Нового Арбата), товарищи неразлучны, будто навеки проросли один в другом. Семью поэта это родство душ, прямо скажем, раздражает, одна лишь сестра Ольга добродушно замечает: «Без Соболевского Александр жить не может. Все тот же на словах злой насмешник, а на деле добрейший человек». Позже невзлюбит Сергея Александровича и Наталья Николаевна. Но он и сам не питал к первой красавице теплых чувств, не умея разглядеть в ней ничего, кроме «ветрености и пустоты». Женитьба друга его, закоренелого холостяка, откровенно расстроила: «Наших задушевных теперь ни одного… Да, теперь ни одного уж нет в Москве, ибо Александр Сергеевич женящийся, и Баратынский женившийся – уж не люди».

Но это значительно позже, пока же, в 1826–1827 годах, друзья не разлей вода, объезжая московские ресторации, вынашивают грандиозный план: вместе вырваться за границу, исколесить Европу, надышаться иным воздухом. Но поэт невыездной, в итоге осенью 1828-го Соболевский отправляется в путь один. С ним – небольшой портрет Александра Сергеевича, скопированный Авдотьей Елагиной со знаменитого теперь тропининского оригинала, специально заказанного Пушкиным в подарок другу.

Соболевский отсутствовал пять лет – максимальный срок, отпущенный дворянам для пребывания за границей. Изучал устройство бумагопрядильных мануфактур, чтобы через несколько лет в Петербурге, на Выборгской стороне, открыть собственную. Скупал книги. Вел бурную переписку с оставшимися в России приятелями и знакомыми. Со всеми, кроме… Пушкина. Удивительно, но за время отсутствия они не обменяются ни одним письмом, хотя почти в каждой весточке, отправленной в Россию, поклоны и приветы поэту. Так, летом 1829-го Соболевский напишет В. Ф. Одоевскому из Рима: «26 мая вашего, т. е. 7 июня здешнего, я собственными руками испек весьма изрядно пирог с грибами и съел с Шевыревым (не считая питейного) в честь А. С. Пушкина, вышедшего в этот день на белый свет».

К слову, о пирогах. Соболевский был знатный гурман и в доброй кухне разбирался как никто. Недаром самые знаменитые пушкинские строки, посвященные Соболевскому, больше всего напоминают ресторанный гид или кулинарную книгу:

У Гальяни иль Кольони

Закажи себе в Твери

С пармазаном макарони,

Да яичницу свари.

На досуге отобедай

У Пожарского в Торжке.

Жареных котлет отведай (именно котлет)

И отправься налегке.

Как до Яжельбиц дотащит

Колымагу мужичок,

То-то друг мой растаращит

Сладострастный свой глазок!

Поднесут тебе форели!

Тотчас их варить вели,

Как увидишь: посинели,

Влей в уху стакан шабли.

Чтоб уха была по сердцу,

Можно будет в кипяток

Положить немного перцу,

Луку маленькой кусок.

Собачья площадка, 12, квартира С. А. Соболевского.

1826–1827

По иллюстрации из книги «Пушкинская Москва» (М., 1937)

Яжельбицы – первая станция после Валдая.

– В Валдае спроси, есть ли свежие сельди? если же нет,

У податливых крестьянок

(Чем и славится Валдай)

К чаю накупи баранок

И скорее поезжай.

Однако, едва странник воротился домой, дружба вспыхнула с новой силой, будто бы и не расставались. Это Соболевский рассказал поэту о литературной мистификации Проспера Мериме – сборнике «Гузла», вдохновив его тем самым на «Песни западных славян». Ловко расстроил очередную дуэль. Как мог, пытался привести в порядок не только обширную библиотеку поэта, но и его донельзя расстроенные денежные дела.

8 августа 1836 года Соболевский вновь уехал в Европу за оборудованием для своей мануфактуры, на этот раз увозя с собой автограф «Гусара» – в подарок Просперу Мериме. Весть о смерти друга застала его в Париже. Сохранилось письмо П. А. Плетнёву. В нем – весь Соболевский. Его неизбывное горе переплавлено тут в решительное действие. На нескольких страницах – подробнейший «бизнес-план»: как гасить долги, что делать с рукописями – изданными и неизданными, как составить капитал, обеспечивающий будущность детей. Ничего не забыл, все учел – до копейки.

Его последующая жизнь – он переживет Пушкина на тридцать три года – будет посвящена строительству памятника другу. Не бронзового, не мраморного – памятника воспоминаний. Он отдаст для публикации все хранившиеся у него пушкинские автографы, оставит мемуары об их дружбе и убедит многих, кто знал поэта, сделать то же самое.

Круг приятелей его поздних лет широк. Тут и Тургенев, и Толстой, и Рубинштейн. Но осенью 1870 года Соболевский покинет этот мир одиноким стариком, унося в сердце слова, сказанные после дуэли на Черной речке В. А. Соллогубом. Слова, ставшие для одного из ближайших друзей поэта и поводом для гордости, и вечным проклятьем: «Я твердо убежден, что если бы С. А. Соболевский был тогда в Петербурге, он, по влиянию его на Пушкина, один бы мог удержать его. Прочие были не в силах».

* * *

«Сегодня вечером меня посетили три моих ученика, чтобы попрощаться: Соболевский, Глебов и Пушкин, брат моего несчастного друга. Добрые мальчики очень смягчили мое сердце; представьте себе: они отрезали прядь моих волос на память».

Вильгельм Карлович Кюхельбекер

«Здесь Пушкин, но не Лев и не Василий Львович, а Alexandre, с которым мы сделались неразлучны. С тех пор, как я с ним сблизился, он мне нравится более прежнего, ибо он в моем роде. Любит себя показывать не в пример худшим, чем он на деле…»

Сергей Александрович Соболевский – Владимиру Фёдоровичу Одоевскому Москва, 27 сентября 1826

«Отличительною чертою Пушкина была память сердца; он любил старых знакомых и был благодарен им за оказанную ему дружбу – особенно тем, которые любили в нем его личность, а не его знаменитость; он ценил добрые советы, данные ему вовремя, не вперекор первым порывам горячности, а сообразно с светскими мнениями о том, что есть честь и о том, что называется честью».

Сергей Александрович Соболевский

«Известный Соболевский (молодой человек из московской либеральной шайки) едет в деревню к поэту Пушкину и хочет уговорить его ехать с ним за границу. Было бы жаль. Пушкина надобно беречь как дитя. Он поэт, живет воображением, и его легко увлечь. Партия, к которой принадлежит Соболевский, проникнута дурным духом…»

Донесение агента III Отделения 23 августа 1827 года

А. С. Пушкин. По картине А. П. Елагина с оригинала В. А. Тропинина.

1827

«Соболевский, тот самый, которого я увидел в первый раз у Смирдина с Пушкиным, и с которым я познакомился впоследствии, запугавший великосветских людей своими меткими эпиграммами и донельзя беззастенчивыми манерами, приобрел себе между многими из них репутацию необыкновенно умного и образованного человека. Житейского ума, хитрости и ловкости в Соболевском действительно много, что же касается до образования… то образование его, кажется, не блистательно: он умеет при случае пустить пыль в глаза, бросить слово свысока, а при случае отмолчаться и отделаться иронической улыбкой. Соболевский принадлежит к тем людям, у которых в помине нет того, что называется обыкновенно сердцем, и если у него есть нервы, то они должны быть так крепки, как вязига. Это самые счастливые из людей. Им обыкновенно все удается в жизни. Для людей мягкосердых и нервических такого рода господа нестерпимы».

Иван Иванович Панаев

«Этот был остроумен, даже умен и расчетлив и не имел никаких видимых пороков. Он легко мог бы иметь большие успехи и по службе, и в снисходительном нашем обществе, но надобно было подчинить себя требованиям обоих. Это было ему невозможно, самолюбие его было слишком велико».

Филипп Филиппович Вигель

«Соболевский в курсе всех наших семейных дел: у Александра нет от него тайн и благодаря ему он читал письма, которые ты ему писал. У него часто не хватало терпения, тогда Соболевский их ему дочитывал и заставлял на них обращать внимание…»

Ольга Сергеевна Павлищева – Николаю Ивановичу Павлищеву 20 декабря 1835 года́

«Помню я, как однажды Пушкин шел по Невскому проспекту с Соболевским. Я шел с ними, восхищаясь обоими. Вдруг за Полицейским мостом заколыхался над коляской высокий султан. Ехал государь. Пушкин и я повернули к краю тротуара, тут остановились и, сняв шляпы, выждали проезда. Смотрим, Соболевский пропал. Он тогда только что вернулся из-за границы и носил бородку и усы цветом ярко-рыжие. Заметив государя, он юркнул в какой-то магазин, точно в землю провалился. <…> Мы стоим, озираемся, ищем. Наконец видим, Соболевский, с шляпой набекрень, в полуфраке изумрудного цвета, с пальцем, задетым под мышкой за выемку жилета, догоняет нас, горд и величав, черту не брат. Пушкин рассмеялся своим звонким детским смехом и покачал головою. „Что, брат, бородка-то французская, а душенька-то все та же русская?“»

Владимир Александрович Соллогуб

Неистовая Эрминия

Елизавета Михайловна Хитрово

(1783–1839)

Елизавета Михайловна Хитрово, дочь фельдмаршала Михаила Илларионовича Кутузова, полумер не признавала. Уж если отдавалась какой-то страсти, то со всей возможной, но чаще – невозможной пылкостью. Кипучая, бьющая через край, ее энергия хоть и граничила с экзальтацией, не раз выручала многочисленных друзей Елизаветы Михайловны, особое место среди которых занимал Александр Сергеевич Пушкин. Ее образ жизни вызывал пересуды, над ней нередко посмеивались, но при этом ее любили. И право слово, было за что!

Е. М. Хитрово.

По картине П. Ф. Соколова.

1838

Девицы Голенищевы-Кутузовы – Прасковья, Анна, Елизавета, Екатерина и Дарья – невестами были завидными и сделали блестящие партии. Елизавете достался в мужья остзеец Фёдор (Фердинанд) фон Тизенгаузен: льняные кудри, точеный греческий профиль, а в придачу ко всем прочим достоинствам еще и эполеты флигель-адъютанта свиты Его Императорского Величества. Свадьбу почтила своим присутствием вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, при которой Елизавета состояла во фрейлинах. Кутузов зятя обожал: «Ежели быть у меня сыну, то не хотел бы иметь другого как Фердинанд». И Елизавета от мужа без ума. Одна за другой рождаются дочери – Екатерина и Доротея. Но когда начинается война с Наполеоном, юная жена, не раздумывая, оставляет детей в России, а сама отправляется вслед за армией, где сражаются ее муж и отец.

Графиня Д. Ф. Фикельмон и графиня Е. Ф. Тизенгаузен.

По картине А. П. Брюллова.

1825

Однако какой бы сильной и самоотверженной ни была ее любовь, Фёдора Ивановича она не уберегла. 2 декабря (20 ноября) 1805 года под высоким небом Аустерлица Кутузов ранен, а Тизенгаузен – тонкий, как струна, прекрасный, как античный бог, – со знаменем в руках ведет батальон в атаку. Через несколько дней он умрет от ран, чтобы спустя полвека воскреснуть в образе Андрея Болконского на Аустерлицком поле. Увы, Елизавета Михайловна «Войну и мир» Л. Н. Толстого не прочтет: ее не станет, когда будущему автору романа-эпопеи будет всего одиннадцать лет…

Е. М. Хитрово.

Бюст неизвестного скульптора.

1840

После героической гибели Тизенгаузена молодая вдова безутешна. Отец, зная за ней склонность к экстатическим жестам, даже опасается за ее жизнь и в письмах увещевает не сотворить над собой ничего богопротивного, помнить о дочерях. Елизавета оправляется долго, но природа все же берет свое, и в 1811 году она вновь выходит замуж – за генерала Хитрово – и через несколько лет вместе с детьми отправляется за ним во Флоренцию, куда Николай Фёдорович назначен временным поверенным в делах России.

Второй супруг Елизаветы Михайловны также не лишен внешней приятности (и, судя по портретам, очень похож на Тизенгаузена), а еще он – тонкий ценитель искусства, собиратель античной скульптуры, ваз и гемм (в 1852-м его богатая коллекция поступит в фонды Эрмитажа). Супруги живут на широкую ногу, стремительно обрастают обширными европейскими знакомствами, среди их друзей – прусский король Фридрих Вильгельм III и наследный бельгийский принц Леопольд. Но чем выше взлет, тем оглушительнее падение: Хитрово отправлен в отставку (и его непомерное расточительство – не последняя тому причина), часть имущества приходится продать. Не выдержав удара, и без того слабый здоровьем посланник умирает.

Елизавета Михайловна вновь остается одна. Перебирается в Неаполь, превращает свой дом в настоящий русский культурный центр. Выдает младшую Долли – ослепительную красавицу – за австрийского посланника Карла-Луи Фикельмона (жених на двадцать семь лет старше невесты, злые языки называют мать, согласившуюся на этот брак, «серым торгашом», но, несмотря на это, пара проживет долгую счастливую жизнь).

В 1823 году Елизавета Михайловна ненадолго приезжает в Россию, где ей, наследнице князя Кутузова-Смоленского, назначают более чем уважительную пенсию и вдобавок ко всему выделяют значительный земельный надел в солнечной Бессарабии. На излете 1826-го Хитрово со старшей дочерью Екатериной окончательно возвращается в Петербург. Долли с мужем присоединятся к ним чуть позже. А летом 1827-го Елизавета Михайловна знакомится с Пушкиным.

Ей сорок четыре года. По меркам сегодняшнего дня – цветущая молодость. Однако у XIX столетия свои представления о возрасте, до которых, впрочем, Елизавете Михайловне нет ровным счетом никакого дела. Она носит глубокое декольте (с легкой руки Соболевского, ее за глаза называют Лизой голенькой) и по утрам, а для нее это около четырех часов пополудни, принимает гостей, лежа в постели: «Нет, не садитесь в это кресло, это – Пушкина; нет, не на этот диван, это место Жуковского; нет, не на этот стул – это стул Гоголя; садитесь ко мне на кровать – это место для всех».

Пушкину – двадцать восемь. Меньше года назад он вернулся из ссылки и теперь хочет жить без оглядки и дышать полной грудью. В светском салоне Елизаветы Хитрово, где собирается политический и интеллектуальный цвет Петербурга, он, как в передовой газете, находит все, чего жаждет: свежие европейские новости, небанальные умозаключения, любопытнейшие дискуссии без переходов на личности, тонких ценителей своего таланта и обожающую его хозяйку, которая, кроме всего прочего, с радостью снабжает его книжными новинками и потчует занимательными подробностями из жизни своего отца и его окружения. А до всего подлинного и исторического Пушкин, как известно, большой охотник.

С не меньшим удовольствием Александр Сергеевич ездит и в салон Долли Фикельмон – столь же пышный и интеллектуальный, как и гостиная ее матери. Долгое время даже серьезные исследователи пушкинской биографии склонны были считать, что поэта и мадам Фикельмон связывало нечто большее, чем просто светская дружба. Якобы Пушкин сам признался Павлу Нащокину, а тот пересказал эту пикантную новеллу одному из первых пушкинистов – Петру Бартеневу. Правда это или романтический миф – ведомо лишь двоим участникам этой возможной истории (да и Нащокин, как мы уже знаем, рассказчик увлекающийся, а потому не всегда достоверный). Доподлинно же известно, что Долли Фикельмон всегда тепло отзывалась и о самом Пушкине – «прекрасном таланте, полном творческого духа и силы», и о Наталье Николаевне «с лицом Мадонны» и «страдальческим выражением лба», которое «заставляет… трепетать за ее будущность». Долли не зря окрестили Флорентийской Сивиллой, иногда она действительно умела прозревать грядущее…

Но вернемся к Елизавете Михайловне. Свою «судорожную нежность» к Пушкину она, как и свои обнаженные плечи, не скрывала: «Ваше бледное лицо – одно из последних впечатлений, оставшихся у меня в памяти…», «вы заставили меня трепетать за ваше здоровье…», «я буду ликовать при виде одного лишь вашего почерка». Узнав о скорой свадьбе Пушкина, Хитрово безутешна: «Я боюсь за вас: меня страшит прозаическая сторона брака! Кроме того, я всегда считала, что гению придает силы лишь полная независимость… что полное счастье… убивает способности, прибавляет жиру и превращает скорее в человека средней руки, чем в великого поэта!»

Пушкин относился к этой страсти не без иронии и в разговорах с князем Петром Андреевичем Вяземским называл Хитрово то Пентефреихой, намекая на ветхозаветное предание о сладострастной хозяйке молодого раба Иосифа, то Эрминией – по имени героини поэмы Торквато Тассо, безнадежно влюбленной в юного Танкреда. При этом отношений с пылкой Елизаветой Михайловной не разрывал, исправно и крайне учтиво отвечая на ее страстные послания. «Скажи Пушкину, что он плут, – притворно возмущался Вяземский в письме к жене. – Тебе говорит о своей досаде, жалуется на Эрминию, а сам к ней пишет…»

Действительно, писал – до последнего. И с удовольствием слушал ее суждения о европейских делах, одалживался французскими книгами и, возвращая их, не скупясь делился своими размышлениями о прочитанном. Она же, «чуждая всякого эгоизма», бросалась за него в бой, публично защищая «Онегина» от журнальных нападок, пользуясь своими безграничными связями, хлопотала за попавшего в очередную передрягу Льва Пушкина. Ей не было жалко ни времени, ни сил, ни собственного безмятежного покоя. Даже едкий Вяземский склонял голову. Пушкин, язвительный, но чуткий, знал это и ценил рядом с собой искреннюю «душу, способную все понять и всем интересоваться».

* * *

Прощальный гимн воспойте ей, поэты!

В вас дар небес ценила, поняла

Она душой, святым огнем согретой, —

Она друг Пушкина была!

Евдокия Петровна Ростопчина

«Женщина умная, но странная…»

Николай Михайлович Смирнов

«Она никогда не была красавицей, но имела сонмище поклонников, хотя молва никогда и никого не могла назвать избранником, что в те времена была большая редкость. Елизавета Михайловна даже не отличалась особенным умом, но обладала в высшей степени светскостью, приветливостью самой изысканной и той особенной, всепрощающей добротою, которая только и встречается в настоящих больших барынях…»

Владимир Александрович Соллогуб

«Вы слишком хорошо знаете, что любовь моя к вам беспокойна и мучительна. Не в вашем благородном характере оставлять меня без вестей о себе. Запретите мне говорить о себе, но не лишайте меня счастья быть у вас на посылках. Я буду говорить вам о высшем свете, об иностранной литературе, о возможной смене министерства во Франции, увы, я у истока всего, одного только счастья мне не хватает».

Елизавета Михайловна Хитрово – Александру Сергеевичу Пушкину Петербург, 18 марта 1830 года

«Когда я утоплю мою любовь к вам в слезах, я останусь все же тем же страстным, нежным и безответным существом, которое готово для вас в прорубь, – так я люблю даже тех, кого люблю немного».

Елизавета Михайловна Хитрово – Александру Сергеевичу Пушкину Петербург, середина мая 1830 года́

«Я только что прочла ваши прекрасные стихи и заявляю вам, что если вы не пришлете мне один экземпляр (говорят, их нельзя достать), я никогда вам этого не прощу».

Елизавета Михайловна Хитрово – Александру Сергеевичу Пушкину Петербург, первая половина сентября 1831 года

«Madame, такой скучный больной, как я, вовсе не заслуживает столь любезной сиделки, как Вы. Но я весьма признателен Вам за это христианское и поистине очаровательное милосердие. Я в восхищении, что Вы покровительствуете моему другу Онегину; Ваше критическое замечание столь же справедливо, как и тонко, как и все, что Вы говорите…»

Александр Сергеевич Пушкин – Елизавете Михайловне Хитрово Петербург, 10 февраля 1828 года

«Большое счастье для вас, сударыня, иметь душу, способную все понять и всем интересоваться…»

Александр Сергеевич Пушкин – Елизавете Михайловне Хитрово Москва. Около 9 февраля 1831 года

«Третьего дня Хитрово говорила о себе: „Как печальна моя судьба! Так еще молода, и уже два раза вдова!“ – и так спустила шаль – не с плеч, а со спины, что видно было, как стало б ее еще на три или четыре вдовства».

Пётр Андреевич Вяземский

«Она была неизменный, твердый, безусловный друг друзей своих. Друзей своих любить немудрено; но в ней дружба возвышалась до степени доблести. Где и когда нужно было, она за них ратовала, отстаивала их, не жалея себя, не опасаясь за себя неблагоприятных последствий, личных пожертвований от этой битвы не за себя, а за другого».

Пётр Андреевич Вяземский

Список литературы и источники

Арзамас: в 2 кн. / [сост., подгот. текста и коммент. В. Э. Вацуро и др.]. М.: Художественная литература, 1994.

А. С. Пушкин в воспоминаниях современников: в 2 т. / сост. В. Вацуро, М. Гиллельсон, Р. Иезуитова, Я. Левкович. М.: Художественная литература, 1985.

Анненков П. В. Материалы для биографии А. С. Пушкина. М.: Современник, 1984.

Баратынский Е. А. Полное собрание стихотворений. Л., 1989.

Бессараб М. Я. Жуковский: Книга о великом русском поэте М., 1975.

Воспоминания Павла Воиновича Нащокина, написанные в форме письма к А. С. Пушкину / публ. и примеч. Н. Я. Эйдельмана // Прометей: Ист. – биогр. альманах «Жизнь замечательных людей». М.: Молодая гвардия, 1974. Т. 10. С. 275–292.

Вяземский П. А. Записные книжки (1813–1848). М.: Современник, 1963.

Давыдов Д. В. Очерк жизни Дениса Васильевича Давыдова // Стихотворения / сост., вступит. ст. и примеч. В. Э. Вацуро. Л.: Советский писатель, 1984.

Давыдов Д. В. Стихотворения. Л.: Советский писатель, 1959.

Дельвиг А. А. Полное собрание стихотворений. Л.: Советский писатель, 1959.

Друзья Пушкина: Переписка. Воспоминания. Дневники: в 2 т. / [сост., биогр. очерки и примеч. В. В. Кунина]. М.: Правда, 1986.

Жуковский В. А. Сочинения: в 3 т. М.: Художественная литература, 1980.

Иванов Вс. Н. Александр Пушкин и его время. М.: Молодая гвардия, 1977.

Кюхельбекер В. К. Избранные произведения: в 2 т. М.; Л.: Советский писатель, 1967.

Лотман Ю. М. Александр Сергеевич Пушкин. Л.: Просвещение, 1983.

Михайлова Н. И. Василий Львович Пушкин. М.: Молодая гвардия, 2012.

Михайлова Н. И. «Парнасский мой отец»: [О В. Л. Пушкине]. М.: Советская Россия, 1983.

Пушкин В. Л. Стихи, проза, письма. М.: Советская Россия, 1989.

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: в 10 т. Л.: Наука, 1977–1979.

Пущин И. И. Записки о Пушкине. Письма. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1956.

Раевский Н. А. Друг Пушкина Павел Воинович Нащокин. Л.: Наука, 1976.

Раевский Н. А. Портреты заговорили. Алма-Ата: Жазушы, 1974.

Русские писатели, XIX век. Библиографический словарь в 2 частях. М.: Просвещение, 1996.

Синдаловский Н. А. Пушкинский круг. Легенды и мифы. М.: Центрполиграф, 2010.

Сухих И. Н. Русская литература для всех. СПб.: Азбука-Аттикус, 2013.

Тынянов Ю. Н. Кюхля. М.: Правда, 1981.

Февчук Л. П. Портреты и судьбы: Из ленинградской Пушкинианы. Л.: Лениздат, 1984.

Фризман Л. Г. Творческий путь Баратынского. М.: Наука, 1966.

Хандрос Б. Н. Лёвушка Пушкин // Юность. 1979. № 8.

Эйдельман Н. Я. Прекрасен наш союз. М.: Молодая гвардия, 1982.

Эйдельман Н. Я. Пушкин и декабристы. М.: Художественная литература, 1979.

Примечания

1

III Отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии – орган политического сыска Российской империи, создано по Указу императора Николая I от 3 (15) июля 1826 года.

Content

Анна Хрусталёва
13 друзей Пушкина

От автора

Парнасский отец Василий Львович Пушкин (1766–1830)

Неукрощенный Лев Лев Сергеевич Пушкин (1805–1852)

Самый добрый человек русской литературы Василий Андреевич Жуковский (1783–1852)

Героическая симфония Иван Иванович Пущин (1798–1859)

Парнасский брат Антон Антонович Дельвиг (1798–1831)

Русский Дон Кихот Вильгельм Карлович Кюхельбекер (1797–1846)

Раскаявшийся Асмодей Пётр Андреевич Вяземский (1792–1878)

Великий меланхолик Евгений Абрамович Баратынский (1800–1844)

Гусар на Пегасе Денис Васильевич Давыдов (1784–1839)

Кристальная душа Павел Воинович Нащокин (1801–1854)

Хозяин «пестрых глав» Пётр Александрович Плетнёв (1792–1865)

Калибан сердца моего Сергей Александрович Соболевский (1803–1870)

Неистовая Эрминия Елизавета Михайловна Хитрово (1783–1839)

Список литературы и источники

Примечания