Елена Кокурина

Наталья Бехтерева. Код жизни

Научный редактор – С.В. Медведев, член-корреспондент РАН, директор Института мозга человека им. Н.П. Бехтеревой РАН

Фотографии Юрия Королева

Также в книге использованы фотографии архива Фонда «Петербургская фотолетопись»

Кокурина, Елена Вячеславовна.

Наталья Бехтерева. Код жизни / Елена Кокурина. – Москва: Бослен, 2022

© Кокурина Е.В., текст, 2014

© Медведев С.В., архивные материалы и фотоархив Н.П. Бехтеревой, 2014

© Лозовский В., Потемкин И., Белинский Ю., Тимофеев Д., Булла К., Королев Ю., фотоматериалы, 2014

© ООО «Бослен», издание на русском языке, оформление, 2022

От автора

Эта женщина обладала умом и красотой, испытала горе и счастье, в ее жизни были непомерный труд и высочайший успех, богатство и лишения, внимание и гонения, соблазны, перед которыми практически невозможно было устоять. Но за всем этим она никогда не упускала главное – НАУКУ.

Всей своей жизнью она как будто говорит нам: вы можете сделать гораздо больше, чем делаете. Ваш МОЗГ позволяет это. Вашему мозгу это НУЖНО.

Она сама уже многое рассказала людям о себе. Цель этой книги – постараться восполнить возможные пробелы и увидеть ее жизнь со стороны. Может быть, это поможет кому-то, как помогло мне.

С вечной благодарностью главной героине, а также тем, кто помогал в работе над книгой: С.В. Медведеву, который оказал неоценимую поддержку и проявил величайшее терпение, Т.И. Аверьяновой и Р.В. Вольской, с любовью собиравшим и сохранившим архив Н.П. Бехтеревой, а также сотрудникам Института мозга человека им. Н.П. Бехтеревой РАН, каждый день создающим удивительные вещи.

Глава 1

Матрица прошлого

Исследователям

XX века

посвящается

«За все годы работы с мозгом я привыкла не просто думать, а знать, что мозговые закономерности одновременно и отражают картину мира, и отражаются в ней. В мозге время преобразуется в пространство – на клетках мозга “записывается” очень многое, что постепенно превращается в прошлое. И мозг способен воспроизвести любую временную структуру, в том числе оказывается возможным уход в прошлое. Вы идете дальше, дальше, дальше и доходите – по пространству мозга – до своего детства».

Владимир Михайлович Бехтерев с женой Натальей Петровной.

Усадьба «Тихий берег» на Финском заливе

В.М. Бехтерев с сотрудниками экспериментальной лаборатории

Патолого-рефлектологического института, 1921 г.

Родители – Петр Владимирович и Зинаида Васильевна Бехтеревы

Наташа с братом Андреем

Зинаида Васильевна в квартире на Греческом проспекте Санкт-Петербурга

Дед

Внучка

С мужем Всеволодом Ивановичем Медведевым и сыном Святославом

1

Когда мы смотрим на гигантов, то пытаемся подобраться к их корням, постичь их природу. Современная наука предлагает в качестве объяснения формулу: генетика плюс окружающая среда, то есть условия становления и жизни. Сама Наталья Петровна Бехтерева, которая очень много размышляла об этом, добавляла в принятую комбинацию одно ключевое звено – целеустремленность в реализации данного природой таланта и… что-то еще, что приходит из «Зазеркалья». Этим словом она обозначила пока не подвластные научному объяснению явления, свойства нашего мозга, позволяющие преодолеть установленные природой преграды. Ее собственная жизнь является лучшей иллюстрацией этой выведенной ею формулы.

* * *

22 июня 2008 года, когда стало известно о кончине Н.П. Бехтеревой, кто-то произнес фразу: «Куда же девается такая глыба? Ведь невозможно, чтобы она могла исчезнуть в один момент!» Наша задача – попробовать сначала понять (насколько это вообще возможно), откуда «такая глыба» возникает, и формально нужно было бы начать это повествование с детства Натальи Петровны, но этого недостаточно. Корнями она связана с другим гигантом, своим великим дедом, Владимиром Михайловичем Бехтеревым, портрет которого, по собственному признанию, «не смела» повесить у себя в кабинете в течение многих лет, до того момента, как ее избрали в Академию наук. «Прежде всего потому, чтобы не сказали, что играю на этом имени. Если мне удавалось что-то сделать прилично, ну, скажем, вовремя защитить кандидатскую диссертацию (не Бог весть что!), я слышала, как люди говорили, что это написал дедушка. А если я что-то делала не так, говорили: «Как это можно?! Что сказал бы…» То есть я все время была как будто бы под прицелом»1.

Владимир Михайлович Бехтерев, о котором сегодня известно достаточно много – написаны книги, собраны экспонаты в нескольких музеях, – все-таки остается скрытой, «теневой» фигурой в истории нашей науки, и не только из-за обстоятельств внезапной, таинственной смерти, в установлении причин которой до сих пор не поставлена точка. В его жизни существовало много деталей, оттенков, которые выпадали из общей биографической картины, но во многом определили судьбу его потомков.

Он родился в многодетной семье скромного вятского полицейского, но именно о нем мать сказала: «Будем учить Володьку». И вот постепенно, а скорее, – наоборот, даже как-то очень быстро, этот «Володька» становится сначала приват-доцентом Петербургской медико-хирургической академии, затем – профессором Казанского университета и заведующим психиатрической клиникой окружной казанской лечебницы, потом – возглавляет кафедру нервных и душевных болезней Петербургской медико-хирургической академии, открывает в Петербурге Психоневрологический институт, а в мае 1918 года – Институт по изучению мозга и психической деятельности, где работает директором до самой своей смерти в 1927 году.

Но прежде чем достичь профессиональных высот, он прошел через войну на Балканах, пережил тяжелую депрессию, потом много лет работал и учился в многочисленных западных клиниках Германии, Австрии, Франции, у людей, имена которых навечно вписаны в историю, – Э. Дюбуа-Раймона, В. Вундта, П. Флексига, Ж. Шарко, руководившего в 80-х годах XIX века парижской клиникой Сальпетриер, Меккой невропатологов Европы, и добился того, чтобы там его ценили. Постепенно он стал известен и уважаем до такой степени, что появилось известное изречение: «Все о мозге знают только двое – Бог и Бехтерев».

Однако историки не очень заостряют внимание на том факте, что он был не только очень талантлив, но и очень богат. Будучи поистине великим врачом, он зарабатывал врачебной практикой, лечил многих известных и влиятельных людей, в том числе императорскую семью, и постепенно стал миллионером, сохранив свое состояние и после революции.

У В.М. Бехтерева были двухэтажный дом на Каменном острове в Петербурге, усадьба «Тихий берег» на Карельском перешейке, сохранившиеся до сих пор, дачи в Крыму и на Кавказе. У него был свой «выезд» – когда семья переезжала на лето в дом на Финском заливе, то с собой везли даже мебель, например письменный стол, за которым Владимир Михайлович привык работать. В его жизни достаток и тяжелый труд не противоречили друг другу, а наоборот, составляли единое целое. Он отличался невероятной работоспособностью – в перерывах между лекциями проводил сеансы гипноза в соседней аудитории. Три раза в неделю принимал на дому – до 40 пациентов за вечер. Постоянно что-то писал, даже в дороге, спал не более 4–5 часов в сутки.

После революции его, естественно, привлекли к лечению нового руководства. В частности, В.И. Ленина, от которого он даже получил «охранную грамоту» о неприкосновенности его семьи, – которая, однако, как показала история, не помогла.

Наталья Петровна Бехтерева не очень хорошо запомнила своего деда – иногда по воскресеньям он приходил к ним домой (в квартиру), угощал детей конфетами и всегда сидел во главе стола. Еще она смутно помнила таинственный случай, связанный уже с его смертью, о котором позже рассказала ей мама, Зинаида Васильевна. 24 декабря 1927 года в семье наряжали елку, и отец Натальи Петровны, Петр Владимирович, вдруг поразил всех словами о том, что Дед Мороз с огромной бородой и три елочные свечи вызвали в его воображении картину отпевания умершего, как ему показалось, – отца. Они немедленно затушили эти свечи, но буквально через несколько минут раздался звонок из Москвы с известием о кончине Владимира Михайловича.

Точная причина смерти до сих пор не установлена. Первоначальная официальная версия – отравление консервами. Впоследствии смерть В.М. Бехтерева долгое время связывали с его врачебным визитом к Сталину. Однако в семье думали иначе.

«У нас в семье родители не очень-то скрывали от детей что-нибудь. Предполагалось, что дети не обязательно должны пойти на улицу и рассказывать услышанное. И отец мой был уверен, что Владимира Михайловича отравила его вторая жена Берта. Причем не потому, что ненавидела. Скорее всего, она к нему очень хорошо относилась, но она была членом партии. А в тот период приказ, данный члену партии, – а, вероятнее всего, ей дали такой приказ, – был равносилен выбору: или выполняй, или сама уходи. А почему такое могло случиться? Все время курсируют разговоры о том, что будто бы Владимир Михайлович, выйдя от Сталина, сказал, что смотрел «сухорукого параноика». Да не верю я в это! Помимо того, что Бехтерев был очень крупным ученым, он был и очень хорошим врачом. А врач так сказать не может. Даже плохонький врачишка, выйдя от пациента, такую вещь не скажет. Это совершенно абсурдная вещь, но прижилась она крепко.

А у нас в семье думали так: Бехтерев ведь прежде осматривал Ленина, и диагноз, который он поставил, был не очень «подходящим» для сохранения образа вождя пролетариата. Через пару дней Владимир Михайлович должен был ехать на конгресс в Германию, и боялись, что он может начать обсуждать с коллегами какие-то детали. Скорее всего, причина его смерти в этом. Во всяком случае, в нашей семье думали так, хотя до самого последнего времени я этого не говорила. Мне почему-то не хотелось рассказывать эту версию. И сделала я это, когда поняла, что неправильно жить на свете, зная что-то, чего другие не знают. Потому что, как учит история, это очень страшно»2.

Кстати, в день похорон Владимира Михайловича никто из членов семьи с Бертой не разговаривал… Судьба Берты Яковлевны, на которой В.М. Бехтерев женился за год до смерти, тоже была трагичной. Она была расстреляна в 1937 году по обвинению в шпионаже в пользу Латвии.

2

Есть ли связь между смертью В.М. Бехтерева и трагическими судьбами его сына, Петра Владимировича, расстрелянного в 1938 году, жены, Зинаиды Васильевны, сосланной в лагерь, и их детей – 13-летней Наташи, 12-летнего Андрея и 3-летней Эвридики, отправленных в детский дом? Не с точки зрения сугубо фактической связи (хотя, возможно, и она тоже была), а генетической – если допустить, что существует не только биологическая, но и «историческая» генетика, влияющая на жизнь последующих поколений?

Как бы то ни было, но после того рокового дня в 1927 году в течение десяти последующих лет это была счастливая семья. Все дети Владимира Михайловича Бехтерева жили достаточно безбедно, сыновья получили хорошее образование. Петр Владимирович стал инженером, женился на потомственной столбовой дворянке, в девичестве Поспеловой, необыкновенной красавице. С интервалом в год у них рождаются дочь и сын и через девять лет – еще одна дочь. Несмотря на то, что старший Бехтерев был миллионером, Петр Владимирович сам содержал семью, поскольку был признанным талантливым конструктором и занимался разработкой самого современного в то время оружия – самонаводящихся торпед. Наталья Петровна вспоминала, как он приходил домой, доставал из кармана ворох бумажек и говорил: «Ну, что мы будем покупать?» Они жили по меркам военного коммунизма в роскошных условиях: отдельная трехкомнатная квартира на Греческом проспекте, прекрасно обставленная, картины, столовое серебро, очень красивые сервизы, в прихожей на постаменте – статуя Фрины (кстати, постамент оставался в той квартире, уже давно поменявшей хозяев, до 90-х годов). Одна бездетная родственница собирала для маленькой Наташи приданое, у нее был сундучок, в котором хранились золотые украшения, переложенные салфетками. Эти детали необходимо знать для того, чтобы понять и попытаться представить, насколько резкой, драматичной была последующая перемена в жизни детей, и что из впитанного ими в этой «прошлой жизни» ничего не стерлось из памяти, образовав некую «матрицу», и помогло формированию личности в дальнейшем.

У детей была бонна, немка, которая выучила их так, что немецкий стал для старших вторым родным языком, абсолютно бытовым, сохранившимся на всю жизнь. Наталья Петровна и в восьмидесятилетнем возрасте читала наизусть Шиллера, одного из любимых своих поэтов. Она вспоминала, что когда бонна пыталась говорить по-русски, Зинаида Васильевна ее останавливала, чтобы дети не перенимали ошибок.

«Отец приходил домой всегда в пять часов, и мы садились все вместе за стол. Чаще всего отец ложился отдохнуть и потом работал часов до трех ночи. Но бывали такие счастливые вечера, когда он садился за рояль и что-то нам играл. Мы могли танцевать, петь. У отца был хороший голос – к нему даже приходила домой учительница пения. С ним было очень хорошо. Я страшно любила отца. Когда стала уже даже не взрослой, а старой, то поняла, что в общем-то больше всего для меня сделала мать. Но любила-то я отца – вот так бывает в жизни»3.

Зинаида Васильевна очень внимательно относилась к здоровью детей, питанию, режиму дня, и они практически не болели. Опять-таки из-за медицинских соображений детей стригли наголо, и, возможно, поэтому у Натальи Петровны всю жизнь были очень красивые волосы. Но главное – старшие успели получить великолепное аристократическое воспитание, которое, конечно, включало не только бытовые навыки (умение обращаться со столовыми приборами, атрибутами одежды и т. д.) и знания, полученные при домашнем воспитании, но и манеры, навсегда укоренившиеся в чертах характера. У Бехтеревой это всегда спокойный тон в разговоре и неизменная выдержка, в любых самых сложных ситуациях. Не говоря уже о походке, стиле одежды и вообще – стиле. Всю жизнь до самого последнего дня Наталья Петровна не позволяла себе выйти к завтраку в домашнем халате, даже если была одна; в ее доме были очень жесткие стулья, в том числе и в кабинете, которые не давали возможности развалиться, откинуться – сидеть на них можно было только с прямой спиной.

Удивительно, но Наташа поначалу не отличалась выдающимися успехами в школе, ее жизнь была ровной, размеренной и счастливой, и так продолжалось 13 лет. Несмотря на страшные события, которые начали происходить в стране во второй половине 30-х годов, их семья жила в каком-то смысле даже беспечно, поскольку имелась «охранная грамота» Ленина, и кроме того, Петр Владимирович занимал в то время ответственный пост в ОСТЕХбюро, где выполнялись важные оборонные заказы.

Но вот однажды поздно вечером (это всегда случалось поздно вечером) раздался стук в дверь – пришли арестовывать Петра Владимировича. Он показал пришедшим охранную грамоту Ленина, на что услышал циничный ответ: «Мы на ваши-то заслуги не обращаем внимания, а уж на эту ерунду – тем более», – рассказывала спустя много лет Зинаида Васильевна. И здесь в каком-то смысле роковую для всей семьи роль сыграла ее любовь к мужу и глубочайшая внутренняя порядочность. В то время забирали очень и очень многих, поэтому о ком-то могли забыть, кто-то мог затеряться, затаиться, спрятаться и спасти себя и детей. Например, в одном классе с Наташей училась девочка, Нина Гариссон (в «будущей жизни» – Нина Робертовна), – ее отец был англичанином, иностранным специалистом, которого расстреляли практически одновременно с Петром Владимировичем. В ночь, когда его арестовали, его жена ушла из дома в одном платье с маленькой сумочкой, забрав дочь, села в поезд и уехала в донское село, откуда была родом. И о них просто забыли! Зинаида Васильевна же приложила все силы, чтобы смягчить участь мужа, – ходила по начальству, высиживала в приемных, но добилась только того, что ее вскоре арестовали и сослали в лагерь. На ее счастье, она была хорошим врачом, поэтому в лагере работала по специальности, и ей удалось сохранить жизнь и здоровье, и не только свое. Был очень короткий период, когда разрешили актировать тех заключенных, которые были тяжело больны и обречены на смерть. И тогда Зинаида Васильевна сутками не ложилась спать, писала медицинские заключения. Она была очень умной женщиной, понимала, что эта «лазейка» ненадолго, и старалась помочь выйти на свободу как можно большему числу людей, и далеко не все из них были умирающими.

«Спустя годы, когда я была в детском доме, а мама – в лагере, я несколько раз ездила к ней на свидания, и до войны, и во время войны. Что запомнилось в этой Мордовии? Совершенно изможденные тела людей за проволокой, за забором. А в лесу росли грибы. Я никогда в жизни не видела ничего подобного. Чтобы собрать белые грибы и приготовить их, не нужно было никуда идти. Достаточно было наклониться и сорвать столько, сколько хочешь и можешь. Они были такие большие, потому что их никто не собирал – некому было. Потом, спустя много лет, для меня каждый раз поход за грибами был трудным, первым моим желанием было сказать: “Я не пойду”.

Мама в конце концов вернулась домой, а отец лежит в Левашово. Я очень редко туда езжу. Это тяжело. Дело в том, что ведь там захоронение своеобразное, где рядом и палачи, и жертвы, туда свозили и тех и других. Они же менялись местами, но от этого палачи не становились мучениками…»4

Петра Владимировича расстреляли 23 февраля 1938 года, но об этом Наталья Петровна узнала много лет спустя, когда ей дали прочитать материалы дела. С того момента 23 февраля стал в семье днем скорби. Зинаида Васильевна выжила – после освобождения в 1953 году она некоторое время работала при лагере, а потом, получив звание майора железнодорожных войск, стала руководителем отделения больницы в Бологом (ей въезд в Ленинград был запрещен). Позже, уже стараниями Натальи Петровны, она получила маленькую квартиру в Ленинграде, где поселилась с младшей дочкой. Она долгое время ничего не рассказывала ни о лагере, ни о своем прошлом, и даже свою девичью фамилию впервые после ареста произнесла в 60-е годы – внуку, шепотом…

Еще она призналась, что была совершенно уверена в том, что с детьми все будет в порядке, что их приютят многочисленные родственники, ведь у В.М. Бехтерева было пятеро детей, их семьи часто встречались. Но этого не произошло, в первый день после ареста родителей дети несколько часов оставались одни, и прямо у них на глазах соседи из коммуналок (которых в доме было большинство) и дворники приходили и забирали из квартиры вещи, приговаривая: «Нечего вам, барам, сладко жить». Через много лет Наталья Петровна купила в комиссионном магазине часть семейного сервиза – две глубокие бело-голубые тарелки с изображением чаек…

3

Детей очень быстро забрали в распределитель – из семейного рая они попали в жестокий, страшный мир. Старших разместили вместе, так как были близки по возрасту, а трехлетнюю малышку – отдельно.

«В распределителе ночью стоял такой гул от того, что все ребята под одеялами плакали. Громко плакать боялись, поскольку это считалось серьезной провинностью. Потом мы с братом попали в другой детский дом, где жили дети репрессированных латышей. Но директор, Аркадий Исаевич Кельнер, с самого начала запретил нам это обсуждать, запретил говорить о том, что произошло с родителями. Уже много лет спустя я поняла, какую неоценимую роль это сыграло в моей жизни.

Ко мне в детский дом повадился ходить какой-то следователь из НКВД. И поскольку мне было запрещено вообще говорить об этом, я ни о чем с ним и не разговаривала фактически, не жаловалась. В общем, я бы сказала так: вела себя правильно, – но я тогда не знала, что правильно себя веду. А почему правильно? Дело в том, что много-много лет спустя, уже после реабилитации, мне позволили познакомиться с делом моего отца. Я листала это дело, и это было очень страшно: вначале вы листаете, и он еще жив, потом страницы идут, идут, идут… и в конце – приговор приведен в исполнение. Так вот, на одной из страниц фамилии, имена и отчества моих отца и матери сначала были написаны карандашом, потом обведены чернилами, таким противным-противным почерком… А третья фамилия была моя, и она была написана карандашом, но не обведена чернилами»5.

Наталья Петровна Бехтерева не раз говорила и писала о том, что ей очень повезло и с этим детским домом, и с его директором. Он учил их быть «не детдомовскими», несмотря ни на что. Они ходили в школу, где учились «домашние» ребята, их хорошо одевали. Однажды им для работы – в детском доме было свое маленькое производство – выдали фланелевые оранжевые платья, и несколько девчонок по глупости отправились в этих одинаковых платьях в школу.

«Как на нас кричал тогда директор (ни до, ни после он этого себе не позволял): “Вы сами ставите себя в положение детдомовских!” С тех пор оранжевый цвет у меня вызывает отрицательные эмоции»6.

Мир детей может быть жестоким, здесь нельзя было ябедничать, доносить на других, как бы сильно тебя ни обижали, нужно было во что бы то ни стало показать свою стойкость. Была одна история, оставившая у Натальи Петровны на всю жизнь шрам на левой руке. По вечерам старшеклассники, дождавшись, когда весь персонал уходил, забирались на кухню и проверяли себя на выносливость. Они брали большой гвоздь, держа его щипцами, раскаляли на огне до красноты и потом прикладывали к руке – кто дольше выдержит: «Мы были жуткими идиотами, – вспоминала она, – не понимали, что рука состоит не только из кожи, костей, что там еще есть сухожилия и масса других полезных вещей, которые жечь не стоит. Но я честно перетерпела всех!»

Вскоре произошло событие, которое если не определило, то сильно повлияло на судьбу и дальнейший жизненный путь Натальи Петровны. Директор Аркадий Исаевич Кельнер однажды вызвал ее к себе и сказал следующее: «Твое будущее – дочки врага народа – это работа на кирпичном заводе. У тебя есть только один выход – стать круглой отличницей, самой лучшей в школе». И эти слова пробудили в тринадцатилетней девочке первую ее серьезную мотивацию – стать первой. В последующем это будет происходить не раз, практически всегда, и практически всегда вопреки. Вопреки окружающим людям, обстоятельствам, условиям.

Она стала лучшей в школе и благодаря этому поступила в первый военный год даже не в один, а сразу в два института, выбрав в конце концов медицинский.

«Я сама много раз задумывалась, что заставляло меня в блокаду переходить Кировский мост – каждое утро туда и каждый вечер назад, возвращаться в детский дом из института. Сначала у нас было 700 человек на курсе, в конце осталось трое. Было ветрено и безумно холодно – очень холодная была зима… И знаете, я прихожу к выводу, что это мама меня как будто бы “зазомбировала”. Можно выразиться красиво: я была запрограммирована на обучение. Помню, как в детстве иду по улице с мамой за руку и говорю: “Вот вырасту и поступлю в техникум”. “Нет, поступишь в институт”. В другой раз: “Мама, я пойду в балет”. “Ни в какой балет не пойдешь – будешь учиться, потом будешь работать в науке”. Она решила твердо, что я должна идти в науку. Но все-таки в течение жизни я периодически немного отклонялась от этой линии. В семь лет я действительно объявила, что очень хочу идти в балет. И мама с полной надеждой, что меня не примут в Вагановское училище, отправилась со мной на улицу Зодчего Росси. И там шли девочки, девочки, девочки… Кого-то принимали, но большую часть отсеивали. А меня на беду туда приняли. Не знаю почему – я была достаточно высокой и не очень уж грациозной – как я себя вспоминаю. Так вот, мама неделю лежала с полотенцем на голове, а я ходила в балетное училище полностью счастливая и сразу схватила тройку по русскому. Тогда мама меня забрала оттуда. И после этого я какое-то время вообще боялась танцевать, даже дома…»7

После окончания школы воспитанники детского дома продолжали там жить, но уже были самостоятельными. И на этом этапе многие столкнулись с серьезной проблемой, связанной с появлением собственных денег. Небольшая стипендия, небольшой заработок – это было свое! – и большинство молодых людей тратили всё в первые же несколько дней на вкусную еду, какие-то вещи, а потом голодали почти месяц. Опыт жизни в семье, где существовал бюджет, обсуждались расходы, помог юной студентке мединститута избежать этих ошибок. Но голода избежать не удалось. Голода первого года блокады, голода в Иванове, куда эвакуировали институт.

4

Жизнь в эвакуации в Иванове, по ее собственным словам, оказалась гораздо более трудной, чем год в блокадном Ленинграде. Спустя много лет, в 1989 году, она получила письмо от врача из Иванова, который очень расстроился, прочитав интервью в газете, где Наталья Петровна упомянула о том, что ее соседки по общежитию в институте, получавшие посылки от сельских родственников, никогда не угощали ее, держа чемоданы на замке.

«Наталья Петровна! – писал этот человек. – У меня к Вам огромная просьба. Неужели Иваново запомнилось только плохим и Вам некого вспомнить теплым словом?»

«Василий Иванович, милый, – отвечала она, – к сожалению, о соседках по комнате – правда, замки на чемоданах были. Ездили девочки к себе в село, привозили все, что могли, включая соболя, обменянного на еду у бедных эвакуированных… Грустно все это. Психологически мне в Иваново было тяжелее, чем в блокадном Ленинграде, где я провела первую зиму и куда вернулась по мобилизации на завод летом 1944 года.

В Иваново я 15 раз сдавала кровь – нужны были и паек и деньги. Прирабатывала. И когда собирали на “бедных” студенток, давала свою десятку, не задумываясь, как бедна была я сама. Я всегда боялась вызвать жалость, а потому, наверное, ее не вызывала. С тех пор я стараюсь прежде всего накормить каждого, кто входит в мой дом.

Что хорошего было в институте? Было два очень сильных профессора. Шкляр – по терапии… эвакуирован, кажется, из Винницы. Сильным был и микробиолог профессор Кричевский. Обучилась в Иваново малярному мастерству – нам поручили ремонтировать общежитие, где мы жили. И дальше “малярила”. Хотя это было, конечно, не самое трудное в моей жизни, бывало и хуже…

Ну что ж, выжила, а могла бы и не выжить. Мне очень, очень жаль писать Вам именно такое письмо – но куда уйти от правды? Мне нравилась в Иваново одна умная, серьезная студентка, хотелось дружить с ней. Но – открытым текстом: “Ты мне ничего не сможешь дать, мне выгоднее дружить с другими”.

Я всегда отвечаю на письма. Единственный раз не ответила, когда написала мне восторженное письмо по какому-то поводу одна из тех, с кем я жила в одной комнате…

Если будете в Ленинграде, заходите к нам в Институт. У нас много интересного, в том числе и в клинике.

С уважением,

Н.П. Бехтерева».

Из-за того, что приходилось часто сдавать кровь, Наталья Петровна на всю жизнь испортила себе вены. Это стало впоследствии ее проклятием, когда она заболевала, очень редкие медсестры могли попасть в вену, чтобы поставить капельницу.

Страшнее всего было в то время остаться без стипендии. Она вспоминала эпизод, когда зимой на уроке физкультуры ее заставили прыгнуть на лыжах с трамплина – для зачета. Никто их этому не учил, и она совершенно не знала, как надо держаться, чтобы не остаться калекой, – именно этого она боялась больше всего. Отказ означал «незачет», и не только потерю надежды на получение высшего образования, но и попросту голодную смерть. И она перед прыжком думала только об одном – не сломать бы позвоночник. На удивление, прыжок оказался одним из лучших среди однокурсников, и тренер, обрадовавшись, предложил ей попробовать еще раз. Девушка ответила: «Зачет есть?» – «Есть». – «Никогда больше!» Родные вспоминают, что после института и до самой смерти Наталья Петровна лишь один раз встала на лыжи в гостях за компанию и прошла буквально несколько метров, сказав, что это не для нее. Страшный урок запомнился навсегда. Как запомнилось и чувство голода. Подобно многим оставшимся в живых блокадникам, она всегда старалась накормить любого человека, который приходил в дом. Это было ее особой заботой. Например, ожидался приход телемастера или курьера с документами, и она говорила: «Надо подумать, чем его завтра накормить». Не говоря уже о постоянных визитерах – водителе, помощнице, аспирантах; без обеда не начинался ни рабочий день, ни деловой разговор.

После окончания войны мединститут снова вернули в Петербург, и возникла естественная проблема – где жить. Уезжала она из детдома, а собственного жилья у нее не было. В их квартире на Греческом уже жили другие люди. Помог случай. У одной из дочерей В.М. Бехтерева, Екатерины Владимировны, которую в семье звали Китик, была небольшая квартирка, состоящая из кухни с дровяной плитой, покрытой гофрированным железом, двух маленьких комнат и комнаты через галерею с окнами. Позже плиту ликвидировали, и появилось место для письменного стола. В отличие от своего брата, отца Натальи Петровны, Китик не получила серьезного образования – ее интересовал спорт, гребля, светская жизнь. В Ленинград тогда начали возвращаться эвакуированные, квартиры уплотняли, и, чтобы сохранить отдельное жилье, Екатерина Владимировна прописала к себе племянницу и отдала ей маленькую комнатку с одним окном в двор-колодец и другим окном вверху стены на солнечную сторону, что было огромным преимуществом в то время.

В квартире тетки на улице Белинского Наталья Петровна прожила более 15 лет. За это время она вышла замуж – за Всеволода Ивановича Медведева, адъюнкта Военно-медицинской академии, офицера, в дальнейшем известного физиолога, члена-корреспондента РАН и РАМН, родила сына, Святослава. За эти 15 лет она с отличием окончила мединститут, аспирантуру, успела защитить кандидатскую и докторскую диссертации. Последнюю – в возрасте 34 лет, что было практически невозможно для женщины в то время, да и теперь происходит не так уж часто, особенно в медицине.

Судьба троих детей, отправленных в распределитель в 1937 году, сложилась по-разному. Брат Натальи Петровны, Андрей Петрович, в начале войны прибавил себе два года и ушел на фронт. Если бы кто-то проверил их анкеты, то обнаружил бы вопиющее противоречие: она писала: «Имею младшего брата», он: «Имею младшую сестру». После войны он стал, как и отец, инженером. Всю жизнь они были очень близки с Натальей Петровной. Незадолго до смерти он добился реституции дачи В.М. Бехтерева «Тихий берег», и теперь там живет его сын со своей семьей. Что касается маленькой Эвридики, то после детского дома она уже не разлучалась с матерью: некоторое время жила вместе с нею в Бологом, потом, когда обе вернулись в Ленинград, поступила в медицинский и какое-то время работала практическим врачом.

Глава 2

Волна ожидания

«Мне кажется, что многие люди не раскрываются в жизни потому, что не встречают своего, именно своего Учителя…»

Н.П. Бехтерева в клинике, 50-е гг.

Великобритания, Бристоль, Берденовский институт.

Н.П. Бехтерева вместе с Греем Уолтером (слева) и академиком Петром Кузьмичом Анохиным

Британский научный дневник Бехтеревой, 1960 г.

С Греем Уолтером и мужем В.И. Медведевым дома. Ленинград, 1963 г.

Г. Уолтер в лаборатории Института экспериментальной медицины

Переписка

1

Профессиональный и карьерный взлет молодой девушки, окончившей с отличием мединститут, был невероятным. Работала та самая «матрица памяти», привитая в детском доме, – быть лучшей, – которую постепенно сменила практически стопроцентная увлеченность наукой. Хотя свой путь в науке она нашла не сразу. До какого-то момента все еще не была уверена в медицине, считала, что это – этап, долг, который нужно отдать стране, а потом можно будет вернуться к математике или химии, дисциплинам, в которых она была сильна. Но ей удалось выработать гениальный симбиоз – использовать все эти возможности, работая в медицине.

«Студенты медицинского факультета первых двух лет редко увлекаются фундаментальными науками. Их влечет к себе таинство первой встречи с больным. И лишь затем, поняв, как многое еще неясно, студент или врач вновь пересматривает записи первых лекций, находя в них ответы на вопросы, которые поставила болезнь. Или – не находя. И примиряясь с этим. Или не находя и не примиряясь»[1].

Она начала искать ответы уже в аспирантуре и позже, с самого начала работы в Нейрохирургическом институте имени Поленова. Хотя в 50-х годах в клинике болезней мозга еще не было места для полноценного исследования его механизмов, тогда сама возможность проникновения в эти механизмы казалась делом хотя и очень важным, но «непросматриваемо», бесконечно далеким. А она рвалась в бой, и поэтому ненавидела, по ее собственному признанию, свою кандидатскую диссертацию, подготовленную под руководством очень сильного и уважаемого ученого Андрея Владимировича Лебединского, но связанную с исследованием условных рефлексов у мышей. К тому же аспирантура ее совпала с известной «павловской сессией» Академии наук^1, и потому в автореферате присутствовала обязательная для того времени фраза: «В данной работе ничего нового по сравнению с павловским учением не содержится».

И все-таки ей удалось вырулить на единственную в то время тропу, ведущую к исследованиям мозга человека. Это была клиническая электроэнцефалография (ЭЭГ)2 в нейрохирургическом институте. Нейрохирургия была совершенно новой отраслью – и как новая отрасль была привлекательна сама по себе. В то время еще считалось, что притронуться к сердцу – все равно что коснуться святыни; а уж к мозгу!!! Позже она напишет: «Физиологический анализ данных проводился на основе того, что давал эксперимент (на животных. – Ред.), без существенной поправки на особые свойства мозга человека. Был почти своего рода хороший тон – как бы “забыть” об уникальности человеческого мозга, о его огромнейших, наряду со сходством, отличиях от мозга даже высших животных»3.

Начало бурного развития электроэнцефалографии и широкого внедрения метода в клиническую практику пришлось на вторую половину 1930-х годов. К тому времени, когда молодая выпускница аспирантуры пришла в эту область, в мире активно работали «пионеры»: Грей Уолтер (Великобритания), Герберт Джаспер и Уайлдер Пенфилд (Канада), супруги Фредерик и Эрна Гиббс (США), Натаниел Клейтман (США) и др., в России – Михаил Николаевич Ливанов, Владимир Сергеевич Русинов и др.

Интересы Бехтеревой уже начиная с тех лет совмещали фундаментальную науку и ее клиническое применение. По сути, всю жизнь после кандидатской диссертации она работала в условиях клиники. Тогда одной из основных задач в клинической электрофизиологии был поиск расположения патологического очага (опухоли, области, которая затронута при заболевании) в мозге. Это было возможно путем визуального анализа ЭЭГ, который тогда в основном делался глазами, хотя уже существовал топоскоп Грея Уолтера и «телевизор мозга» Ливанова (анализаторы ритмов – частоты биоэлектрических колебаний – мозга с поверхности головы). Но для постановки точного диагноза, например для определения месторасположения опухоли, этого было недостаточно.

«Я прошла эти пятидесятые годы в физиологии человека, научилась определять место поражения мозга по электроэнцефалограммам до операции, на операции – и не научилась смиряться с ошибками. Как взрослый иногда не понимает трагедии школьной двойки, так сегодняшний “человеческий физиолог”, занимающийся фундаментальными проблемами, не всегда поймет, как это страшно – хоть немного ошибиться в том диагнозе, за которым идет операция».

Можно сказать, что она «выжала» максимум из тех технических возможностей и той научной идеологии, которыми располагали тогда в России. Была работа до позднего вечера в клинике и лаборатории, анализ и сопоставление ЭЭГ больных, определение защитной роли медленных колебаний и диагностика с помощью анализа ЭЭГ опухолей, травмы, эпилепсии. В конце 50-х перед ней открывается блестящая карьера, она становится заместителем директора Поленовского института, защищает докторскую – в то время для женщины ее возраста (34 года) это был феерический взлет, – издает две монографии. Для многих это могло бы стать «концом истории»: просто подниматься по карьерной лестнице и «жить дальше, – как она сама выразилась, – в образе “EEG-man”, специалиста в области электроэнцефалографии». Но одной лишь диагностики ей было мало, ее привлекала именно научная работа, исследования «живого мозга».

«Экспериментальная физиология мозга получает на вооружение все больше методик. Но для физиологов заниматься всерьез мозгом человека – еще не престижно. Слишком многого нельзя. Физиология мозга человека служит прикладным целям. Крадутся потихоньку в эту физиологию возможности математики и новой техники, сначала самые простые. Проблемные вопросы физиология человека начинает ставить мозгу в конце 50-х – начале 60-х гг. Эти вопросы постепенно формируют направления, где стратегию уже определяет физиолог, и в ряде лабораторий именно тот физиолог, который прошел трудный, лишь тактически творческий путь и не растерял на этом пути ежедневных удач и эпизодических ошибок вкус к стратегии»4.

И как иногда случается с талантливыми людьми, которые очень сильно чего-то хотят, в сознании которых постоянным фоном проходит некая задача, жизнь вдруг подбрасывает решение. Правда, нужно еще понять, что с этой подсказкой делать…

1960-й год, оттепель, открытие шлюзов, международные контакты, поездка в Англию по обмену на научную стажировку. В отличие от многих счастливчиков, Бехтерева четко знала, зачем она туда едет, – за технологиями.

К тому времени Петербург-Ленинград и Москва, признанные столицы физиологического мира с первой половины XX века, начали утрачивать свои позиции. Это было связано с рядом факторов: прежде всего с уже упомянутой «павловской сессией», которая резко ограничила свободу научного поиска, оставив по сути одно направление в павловском учении, войной, железным занавесом. Резко сократились научные контакты с западными учеными. Физиология прошла базовую часть развития – многие фундаментальные законы были открыты, а более тонкие закономерности надо было искать при помощи более сложной, изощренной техники. Однако мы до сих пор не до конца оцениваем огромный потенциал русской физиологической школы. Подобно греческим философам, ее основоположники очень многого не знали, но об очень многом догадывались. Ярким примером может служить концепция «светлого пятна сознания» Павлова.

«Если бы можно было видеть сквозь черепную коробку и если бы место с оптимальной возбудимостью светилось, то мы увидели бы на думающем сознательном человеке, как по его большим полушариям передвигается постоянно изменяющееся в форме и величине причудливо меняющихся очертаний светлое пятно»5. Концепция была исключительно умозрительной, а «пятно» сейчас можно видеть при помощи современной техники и методов нейровизуализации.

Благодаря этому Бехтерева знала то, чего не знали или чему не придавали значения многие западные ученые. А предыдущие десять лет работы в клинике дали неоценимый практический опыт. Все это позволило ей не просто получить максимум информации от первой зарубежной стажировки в британских лабораториях, но и применить ее дома на совершенно новом уровне, а также практически сразу войти в международный «пул» исследователей мозга.

2

Начало стажировки задержалось на месяц – к ней как к дочери врагов народа и в 60-м году было особое внимание. Сотрудник органов безопасности несколько раз проводил «беседу», а в последнюю встречу, назначенную в сквере, сказал:

– Я за вас поручился, и если вы сбежите, останетесь за границей, у меня и моей семьи будут большие неприятности.

Было ли это сказано искренне или использовался особый прием, неизвестно. Наталья Петровна считала, что искренне, и многие годы чувствовала ответственность перед этим человеком, а он впоследствии не раз выручал ее в трудных ситуациях.

Англию она полюбила сразу – впрочем, она уже давно любила ее. «Сага о Форсайтах», русский перевод которой вышел после войны, всю жизнь была настольной книгой, где можно было найти аналогию практически любой ситуации человеческих взаимоотношений. Активно не принимала Сомса Форсайта, сочувствовала Ирен… Английский язык, подпитывавшийся научным чтением, тоже как-то сразу вспомнился, хотя она поначалу говорила скованно и жаловалась на трудности во время первых научных дискуссий. Но очень скоро языковой барьер исчез. И личностный:

– Прежде я как-то не задумывалась о своей внешности, считала себя заурядной. А в Англии, вдруг однажды посмотрев в зеркало, впервые на какой-то момент почувствовала себя красивой…

Научные барьеры тоже постепенно стираются: она общается с руководителями и сотрудниками принимающих лабораторий не то чтобы на равных, но и не как ученица. Расспрашивает и «доспрашивает» до основания, ее вопросы заставляли западных коллег задуматься над новым аспектом, поворотом в исследованиях.

Во время этого английского лета 60-го года она побывала в десятке лабораторий и вела подробные записи в тетрадке, часто со слуха, переходя с русского на английский и наоборот, наскоро набрасывая схемы, рисунки. Это делалось не только для отчета, который все ученые, выезжающие за рубеж, должны были сдавать по возвращении домой («что узнали полезного для страны»), – хотя к таким отчетам она всегда относилась очень серьезно, – но и должно было служить руководством для дальнейших действий.

Она знакомится с усовершенствованиями методики исследования биопотенциалов^6 головного мозга – различными формами наружных электродов, способами их наложения. Это было интересно, но не являлось для нее принципиально новым. Поэтому первая часть «научного дневника» – это в основном описание методических приемов изучения мозга: энцефалограмм и точек доступа, методик проникновения в мозг и регистрации различных процессов, происходящих в мозге у людей и животных.

Лабораторией, которая заинтересовала ее не с точки зрения технологии, а с идеологической, была лаборатория Джузеппе Пампильоне в известной детской клинике на Грейт Ормонд-стрит в Лондоне, где он также основал кафедру клинической нейрофизиологии. Пампильоне, в частности, занимался детьми, больными эпилепсией, и у него был богатый опыт лечения этого заболевания (кстати, во время войны он был «человеком-лягушкой», подводным военным пловцом). Читая записи в тетрадке и мысленно перемещаясь вместе с ее автором из города в город, из лаборатории в лабораторию, можно проследить, как Бехтерева безоговорочно преодолевает свое первоначальное предубеждение против метода применения вживленных в мозг электродов, дискредитированного фашистами в годы Второй мировой войны. Но окончательно это произошло, когда уже в конце стажировки, в августе 1960 года, она оказывается в лаборатории легендарного Грея Уолтера в Берденовском институте в Бристоле.

«Первое прочтение работ об электродах вызвало у меня резко отрицательную реакцию, вполне возможно, навеянную читаемой между строк позицией тех, кто предпочитает ответственность за несделанное вмешательству в “божественную” сущность мозга. Я увидела, как лечат с помощью вживленных электродов, что сегодня, сейчас можно помочь страдающему человеку, которому не помогают остальные средства. Важно, что я увидела все своими глазами, а не услышала слова тех, кто видел, так называемых третьих лиц, и не просто прочла. И смогла позже реализовать свой основной жизненный девиз: человек отвечает за сделанное и несделанное. И особенно врач»7.

Начиная с этого момента стиль записей резко меняется, становится деловым, а их темп как будто бы ускоряется. У Грея Уолтера она увидела лабораторию с богатым опытом использования глубинных вживленных электродов у больных, в частности эпилепсией, при различных психических состояниях, паркинсонизме (который лечить в то время практически было невозможно, но Грей Уолтер пытался). Это был целенаправленный и медицински оправданный – то есть для пользы пациента – прямой контакт с мозгом и воздействие непосредственно на пораженные его участки. Она наблюдала лечебные сеансы такого воздействия – при помощи электростимуляции, или лизиса (разрушения).

Увидела она и существенно более продвинутый, по сравнению с другими лабораториями, автоматизированный метод обработки ЭЭГ. В тетрадке все подробно описано и зарисовано: как вводить электроды, какие приборы понадобятся, как описывается ЭЭГ, как ставится диагноз при опухолях. Это ведь было одной из самых сложных проблем в то время, в отсутствие томографов, – только симптомы, которые были у больного, и электроэнцефалография. Она сама тогда активно работала над концепцией диагностики опухолей мозга с помощью ЭЭГ и, в частности, защитной роли так называемых медленных волн (открытых Г. Уолтером). «Медленных» – потому что частота ритма энцефалограммы в окрестности опухоли снижается, и считалось, что это связано с мобилизацией защитных сил мозга.

Но Грей Уолтер занимался не только лечением больных – он ставил задачу исследования человеческого мозга. Собственно говоря, это и было его основной задачей. И для себя она увидела новый путь: переход от исследования болезни к исследованию мозговой организации психики на совершенно новом уровне – с «черного ящика» был снят футляр… Именно там она поняла, что главный смысл ее работы, да в общем и жизни, – изучение работы мозга. На тот момент – исследование мозговой организации высших видов деятельности в условиях непосредственного контакта с мозговой тканью. В дальнейшем она назовет это «первым прорывом» в исследованиях мозга человека.

«Первая моя поездка в Англию, и особенно в Бристоль, – настолько важное событие в моей жизни, что я не уверена, могла ли бы я без нее подняться на ту новую ступень, которая и есть сегодняшняя физиология мыслительной деятельности человека (кстати, совсем не навеянная Англией). Думаю, что не смогла бы»8.

Всего две недели в Берденовском институте перевернули все. На последней странице тетради она уже набрасывает новую структуру своей лаборатории в Ленинграде: направления работы, новые методики, имена, круг обязанностей. Клинические задачи сочетаются с качественно новыми для лаборатории (и страны в целом) исследованиями мозга человека при обеспечении им психических функций, причем не с поверхности черепа, а именно с помощью вживленных электродов. Так она определила путь не только свой, но и своих коллег на многие годы вперед.

Она буквально горела, была очень нетерпелива – не дожидаясь возвращения домой, согласования с начальством, отправляется в советское посольство в Лондоне и прямо оттуда посылает письмо Грею Уолтеру на Итальянскую Ривьеру, куда он к тому моменту уехал в отпуск:

«20 августа, 1960.

Дорогой Д-р Уолтер,

надеюсь, Вы получаете удовольствие от отпуска, и очень прошу простить меня за то, что вынуждена побеспокоить Вас серьезными вещами. Дело в том, что Ваш новый прибор – топоскоп – произвел на меня такое впечатление, что я решилась спросить, возможно ли изготовить в Вашей лаборатории еще один – для нашей страны. Если принципиально возможно, то я начну организовывать переговоры уже по официальным каналам с нашей стороны.

Осмелюсь просить Вас ответить как можно скорее, поскольку уезжаю домой 27 августа. Если Вам все-таки не удастся связаться со мной в этот короткий период времени, пожалуйста, напишите на мой служебный адрес в Ленинград.

С наилучшими пожеланиями,

Ваша Н. Бехтерева»[2].

3

Грей Уолтер, которого Наталья Бехтерева считала своим учителем, был не только гениальным ученым, но и очень яркой и весьма неординарной личностью (хотя так чаще всего и бывает). Чтобы понять, почему письмо молодого ленинградского нейрофизиолога вызвало у него огромный энтузиазм, стоит немного заглянуть в историю его жизни.

Выпускник Кембриджа, он занялся физиологией центральной нервной системы в начале 30-х. В 1939 году (в возрасте 29 лет) возглавил исследовательский отдел Берденовского неврологического института в Бристоле. Он был исследователем и экспериментатором до мозга костей, очень решительным, дорожившим научной свободой. Помимо прочего, он обладал инженерными навыками и часто находил технические решения для экспериментов, сам конструировал многие приборы. В 1935 году по его заказу был изготовлен самый мощный по тем временам многоканальный электроэнцефалограф. В 50-х он разработал прибор, который назвал «топоскоп» (именно его просит изготовить Н.П. Бехтерева в своем письме), который по сути стал первым нейрокартографом – устройством, графически представляющим пространственное распределение биоэлектрической активности в мозге.

Уолтер открыл различные диапазоны электрической активности мозга и назвал их греческими буквами (ритмы ЭЭГ), досконально исследовал альфа-ритм (кстати, сам гордился, что у него альфа-ритма не было, как примерно у 20 % людей). Чуть позже описываемых в данной главе событий, в 1964 году, он сделает еще одно из важнейших своих открытий – зарегистрирует феномен «условного негативного отклонения» (CNV), известный также как E-волна, или «волна ожидания».

«Эти потенциалы возникали каждый раз, когда человеку надо было принять решение (или не принять его), – писал он. – Они возникают в момент предрешения, когда человек подсчитывает вероятность события. Например, испытуемому поручалось нажатием кнопки выключать лампу, которая вспыхивала с переменной частотой. Действия испытуемого оказывались эффективными лишь в том случае, когда лампа действительно вспыхивала. Однако Е-волна возникала и в те моменты, когда прибор бездействовал. А это означало, что человек находился в состоянии готовности, ожидания вспышки, подсчитывал ее вероятность»9.

По сути это уже были исследования мозгового обеспечения психической деятельности.

Он очень увлекался кибернетикой и создал первые простейшие кибернетические самообучающиеся модели, так называемые «черепашки Уолтера». И не случайно, что именно его перу принадлежит самая, пожалуй, популярная книга о мозге «Живой мозг» (The Living Brain), которая разошлась по миру как настоящий бестселлер, была переведена и на русский язык.

«Из тех, с кем я в жизни встречалась за пределами страны, это самый нестандартный ум в нашей области науки. Его мозг был как бы создан именно для генерации идей и видения необычного в каждодневном. Грей Уолтер увидел медленные волны около опухоли в электроэнцефалограмме. Именно он не только определил на долгие годы ЭЭГ-диагностику очаговых поражений мозга, но и оценил медленные волны почти через двадцать лет после этой первой находки как защитный механизм мозга… И вообще, он как-то весело, даже озорно жил в науке, а рядом с ним врачи удивительно хорошо помогали больным»10.

По собственному признанию Грея Уолтера, на его мировоззрение огромное влияние оказали работы Ивана Петровича Павлова. Павлов был его кумиром, во всех автобиографических статьях и выступлениях Грей Уолтер непременно отмечал, что виделся с Павловым, еще будучи студентом (по-видимому, это произошло во время посещения патриархом физиологии Кембриджа в 1928 году), а потом, в 30-е годы работал вместе с сотрудником и учеником Павлова И.С. Розенталем. Он вообще уважал русскую физиологическую школу и был хорошо знаком с ней, высоко ценил работы своего современника Михаила Ливанова, поддерживал контакты с другими советскими нейрофизиологами.

Буквально сразу после окончания войны Грей Уолтер задался идеей оснастить английским оборудованием для энцефалографии Институт мозга в СССР. По этому поводу он ведет переписку и контактирует лично с директором института профессором С.А. Саркисовым и даже способствует выделению дотации от фонда Красного Креста, возглавляемого в то время супругой Уинстона Черчилля. В архиве Берденовского института сохранилось ее письмо:

«23 октября, 1945.

Дорогой М-р Грей Уолтер,

от профессора Саркисова я узнала, что Вы любезно предложили ему изготовить несколько специальных приборов для электроэнцефалографии для использования в Институте мозга в Москве.

Возглавляемый мною Фонд Красного Креста «Помощь России» готов преподнести эти приборы профессору Саркисову в качестве подарка. Я была бы очень благодарна Вам, если бы Вы помогли нам осуществить это. Мне известно, что профессору Саркисову желательно не только получить данные приборы, но и знать, что они будут запущены в работу должным образом.

Искренне Ваша,

Клементайн Черчилль».

«24 октября, 1945.

Дорогая Миссис Черчилль,

благодарю за Ваше письмо. Я восхищен и счастлив узнать, что Ваш фонд предложил помощь профессору Саркисову в приобретении приборов. Работа, которая выполняется в его институте в Москве, практически идентична нашей, за тем исключением, что им приходится производить трудоемкие вычисления, которых нам удается избежать при помощи специальной техники. Для наших стран будет иметь огромное значение, если институт в Москве получит эти аппараты, и я готов взять на себя ответственность за их производство и доставку, о чем буду информировать Вас.

На следующей неделе я собираюсь встретиться с профессором Саркисовым и обсудить детали. Поскольку аппаратура чрезвычайно сложна, было бы желательно, чтобы кто-то поехал в Москву для ее сборки и установки. Не сомневаюсь, что нам с профессором Саркисовым удастся выработать необходимые договоренности.

Искренне Ваш,

У. Грей Уолтер».

Переписка между Греем Уолтером, С.А. Саркисовым и сотрудниками британского Красного Креста продолжалась около двух лет. Вопрос затянулся из-за бесконечных согласований в Москве, несколько раз, как видно из писем, Грей Уолтер уже собирал чемодан для поездки в Россию, но она в последний момент откладывалась, как откладывалась и отправка упакованной техники. В конце концов, Москва предложила, чтобы была выслана только аппаратура, с тем чтобы собрать и установить все самим. Уолтер не согласился на это – с его точки зрения, сборка и установка требовали приезда специалистов из его лаборатории, кроме того, необходимо было обучить персонал. Узкое послевоенное «окошко воздуха» захлопнулось, в СССР начались годы железного занавеса, и рядовые контакты между учеными были прерваны. (Энцефалографы, кстати, были в итоге отправлены в Бостон, где Грей Уолтер устроил грандиозную презентацию.)

Однако в 1958 году он все-таки посещает нашу страну в качестве участника Международного коллоквиума по ЭЭГ высшей нервной деятельности. Тогда Бехтерева видела его лишь издали, а летом 1960 года – он провел в СССР две недели. Но практически сразу между ними завязывается дружба на долгие годы, дружба людей, говорящих на одном языке (образно и буквально), во многом мыслящих одинаково и одинаково воспринимающих науку.

4

Близкие отмечали, что Наталья Петровна очень изменилась после этой командировки. Сын Святослав вспоминает: «Она возвращается из Англии. Осенью. На корабле. Мы с отцом едем ее встречать. Приехал совсем другой человек. Я даже испугался (мне одиннадцать лет)».

Изменилась и внешне – другая прическа, менявшая лицо: волосы были уложены не назад, а вперед. Походка, одежда, духи. Сотрудники специально как бы невзначай выходили в коридор, когда она покидала свой кабинет, чтобы разглядеть, как одета, и вдохнуть этот далекий, восхитительный запах. Но в первое время она выглядела отстраненной, была полностью поглощена новыми идеями, осуществить которые было нелегко, и при этом была гораздо более решительной, уверенной в себе.

Перед ней стояла титаническая задача – получить разрешение на использование имплантированных электродов в клинике. У этого метода в то время было очень много противников и в мире, и в Советском Союзе. Во-первых, «западный», во-вторых, как уже отмечалось, – дискредитированный фашистами. Его представляли так: «Берут золотой гвоздь и забивают больному в голову», – и не обыватели, а врачи, ученые! Но Бехтерева, сама удостоверившись в эффективности и необходимости этой технологии, сумела убедить и людей, принимающих решения. Она добилась в Минздраве разрешения и начала работать с методикой долгосрочных имплантированных интрацеребральных (расположенных внутри мозга) электродов.

На самом деле никакие это были не «гвозди», а тончайшие нити толщиной около 100 микрон. И, кстати, электроды для первой операции Бехтерева вместе с нейрохирургом А.Н. Орловой заказали на заводе «Севкабель» из собственного материала – десятирублевой золотой царской монеты.

Первая хирургическая операция по имплантации вживленных электродов пациентке с болезнью Паркинсона была проведена уже в 1962 году, впервые в СССР. Больная была в очень тяжелом состоянии. Но после операции и последующего лечения симптомы болезни исчезли полностью. Это был грандиозный успех, который, однако, имел и обратную сторону – Бехтереву вызвали в ЦК и предложили высокую должность, что для нее было совершенно невозможно, так как с наукой в этом случае можно было бы распрощаться. Ей удалось убедить высоких чиновников, что в научном плане она сможет сделать для страны гораздо больше. Дар убеждения у нее всегда был очень сильным, но помимо этого она прекрасно владела «партийной» риторикой и могла выбрать правильные слова и тон. В результате она возглавила «Отдел прикладной нейрофизиологии человека» в Институте экспериментальной медицины АМН СССР (ИЭМ), отдел, созданный специально для нее.

Грей Уолтер очень быстро, практически сразу понял, что его «русская ученица» отличается от подавляющего большинства ученых, которых он встречал в жизни (взаимная, как мы уже знаем, оценка), и однажды очень метко охарактеризовал ее качества:

– От своего деда Наташа унаследовала одновременно силу, подвижность и уравновешенность – все три компонента темперамента по Павлову.

За первые несколько лет после приезда из Англии ей удалось во многом не только сравняться, но и обойти те лаборатории, в которых она побывала. Взяв от Грея Уолтера общее направление – а именно прямой контакт с мозгом – и увидев, какие возможности для лечения заболеваний мозга и исследований его деятельности таит каждый метод, она начала творчески развивать их. Например, вводила электроды не веером, а точечно, в конкретную зону, «страдающую» при той или иной патологии. В частности, при паркинсонизме – прицельно в структуры, имеющие отношение к двигательной системе. Это резко повышало эффективность лечения, и одновременно исследовательский анализ активности элементов мозга, принадлежащих одной и той же системе, был более продуктивным. Ее преимущество – на том этапе развития данной области – заключалось в том, что она была исследователем и врачом, а Грей Уолтер в большей степени – исследователем и инженером.

«Позднее мы настолько изменили всю электродную механику, что из Англии, и в частности из Бристоля, сотрудники Грея Уолтера приезжали уже за нашим опытом».

Поначалу ей было необходимо «сверять часы», чтобы не наделать ошибок, услышать его мнение и, главное, убедиться, что она «не открывает Америку»; позже начался уже полноценный обмен данными. В 1963 году Грей Уолтер приезжает в Ленинград, в ее лабораторию (ей удалось организовать для него частное приглашение – извечная «советская проблема»), он останавливается в ее доме, знакомится с ее семьей. Английского ученого поместили в комнату в трехкомнатной квартире на улице Победы, где жили Наталья Петровна, ее муж, Всеволод Иванович, и 13-летний Святослав. Святослав Медведев – теперь директор Института мозга человека – часто сетует: «В нашем доме жил сам Грей Уолтер, а я ничего не помню!»

Между тем по вечерам в кухне до поздней ночи не утихали научные дискуссии. Уолтер шокировал всех тем, что выходил в шелковом халате. Впрочем, уровень и накал этих разговоров был таким, что очень скоро все перестали обращать внимание на экстравагантность гостя. Всеволод Иванович угощал его водкой и черной икрой, на что тот отвечал непременной шуткой:

– Вынужден отказаться по весьма пикантной причине: это сочетание вызывает у меня необходимость отправиться к любовнице.

Велись разговоры и про политику, поскольку как раз в эти дни был убит президент Кеннеди. Сам Грей Уолтер (американский еврей по происхождению) рассказывал о том, что во внешне культурной Англии существовали пабы с надписью: «Евреям вход запрещен».

Вообще его непосредственность и феноменальная коммуникабельность во многом повлияли на развитие исследований мозга: он стремился объединить ученых разных стран, постоянно перемещался из лаборатории в лабораторию, читал множество лекций и докладов, дискутировал, вел обширную переписку. Его письма из архива Берденовского института, которые сейчас хранятся в библиотеке лондонского Музея науки, занимают не одну полку. И это далеко не все, что удалось собрать.

Он был одним из инициаторов и «движущей силой» создания Международной федерации обществ ЭЭГ и клинической нейрофизиологии, делал общие рассылки всем членам совета, добивался того, чтобы федерация стала образовательным центром для развития электрофизиологии в разных странах. Теперь же, побывав в Ленинграде, он всячески стремился вовлечь своих новых коллег в этот круг научного общения – в дополнение к тем официальным каналам, которыми он уже располагал.

«8 ноября, 1965.

Дорогая Д-р Бехтерева,

как Вы знаете, 18-й Международный конгресс по психологии будет проходить в Москве в августе 1966 г. Профессор Лурия^11попросил меня пригласить нескольких исследователей для участия в симпозиуме “Электрофизиологические корреляты поведения”.

Я был бы счастлив, если бы Вы нашли время и присоединились к нам. Нужен тезис объемом 2500 слов для доклада на 20 минут плюс 5 минут на дискуссию. Полный текст нужно прислать до 1 января 1966 г. Надеюсь, что нам удастся сделать акцент на исследованиях на человеке или по крайней мере рассмотреть работы, которые могут быть так или иначе связаны с поведением человека.

Если Вы уже получили подобное приглашение, считайте это письмо подтверждением, если нет, то задержка связана с необходимостью перевода, работой почты и проч. Приглашения формируются в московском офисе, но, скорее всего, они посчитали, что предложение должно исходить от меня.

Очень надеюсь увидеть Вас в Москве.

Ваш Грей Уолтер».

Примерно с середины 60-х годов Грей Уолтер уже рекомендует зарубежным ученым поехать в Ленинград, где «есть чему поучиться». Начинается настоящая круговерть – исследования, темп которых все ускоряется, все более частые поездки на конференции, доклады о результатах, организация собственных мероприятий (Ленинград, 1966). В одном из писем, содержание которого типично для того периода, Бехтерева благодарит Грея Уолтера за его рассказ о международном семинаре в Бристоле и сетует, что его коллега из США, к сожалению, посетил ее лабораторию в ее отсутствие, когда сама она была на конференции в Венгрии. Сообщает, что они получили новые данные и она просто жаждет обсудить их с ним. «Они не только новые, но и совершенно неожиданные!»

«10 мая, 1971.

Моя дорогая Наташа,

вы, должно быть, очень гордитесь тем, что Ваши молодые ученики профессионально растут. Мои тоже: даже когда я был болен, они получили очень хорошие результаты, о которых, я надеюсь, Вы услышите в Ванкувере. А для меня будет, наоборот, огромной потерей пропустить шанс увидеть Вас и услышать о Ваших открытиях.

Кажется, я уже говорил Вам, что у нас появились два новых компьютера, LINC 8 и PDP 12, 8 K памяти, и программы, которые мы составили, работают фантастически! Оттиски работ, которые я вложил в это письмо, достаточно старые, но я хочу, чтобы у Вас было то, что я написал. Вы, по крайней мере, можете читать на моем родном языке, как и писать – блестяще.

Пожалуйста, пишите, когда только будет время. Все, что касается Вас, для меня очень важно.

Ваш Грей».

«17 мая, 1971.

Дорогая Наташа,

Рей Купер только что показал мне экземпляр Вашей книги. Как Вы знаете, я не могу прочесть ее, но видно, что это великая работа, и я спешу послать Вам поздравления и восхищение, что Вам удалось сделать это, когда у вас столько других обязанностей и вы облечены огромной ответственностью. Первое, что меня беспокоит, – мы должны перевести книгу, и СЕЙЧАС. Хотели бы Вы, чтобы я или кто-то из наших здесь подумал, как это организовать? Я мечтаю получить мой собственный экземпляр!

С самыми теплыми пожеланиями Вам, вашим замечательным коллегам, Воле и Светику.

Всегда Ваш, Грей».

5

Грей Уолтер был стержнем и душой этого замечательного сообщества исследователей мозга до начала 70-х. Однако энергия, темперамент, стремление постоянно ощущать скорость – и в науке, и в жизни – в конце концов привели к катастрофе. В общем-то, он всегда находился в состоянии риска. Российский исследователь Юрий Москаленко, который работал в Бристоле несколько месяцев в 1964 году и опубликовал совместную с Уолтером статью в журнале Nature, рассказывает об их совместной прогулке на планере:

– Грей постоянно что-то придумывал. Мне самому не чужд авантюризм, но тот полет я вспоминаю с содроганием…

Грей Уолтер не пользовался машиной – у него был любимый мотоскутер фирмы Vespa, который он купил в 1950 году под влиянием внезапного импульса, полюбовавшись со стороны, как это красиво. В июне 1970-го в 60-летнем возрасте он попал в аварию и получил серьезную черепно-мозговую травму. Пятичасовая операция, три недели без сознания, еще неделя практически полной амнезии. Но Грей Уолтер и при таких обстоятельствах оставался истинным ученым. Придя в себя, он начал исследовать свое состояние, потребовал, чтобы сотрудники привезли в клинику аппаратуру, каждый день записывал энцефалограммы, задавая самому себе диагностические и психологические тесты, и разработал план реабилитации. Больше всего на свете он боялся, что эта травма мозга вызовет интеллектуальные изменения его личности и он потеряет возможность работать в прежнем режиме. И не только из-за любви к науке, но и из-за денег. Он никогда не был богат, получал в Берденовском институте небольшую зарплату, которую тратил целиком, и по условиям контракта не имел права на пенсию.

«Я решил во что бы то ни стало восстановить свою личность, – напишет он позже в эссе, которое озаглавит «Мое чудо» (My Miracle), – персональные черты, благодаря которым мне удалось добиться успехов в науке. Принять это решение было легко, поскольку в противном случае я расписался бы в полной своей неспособности, и меня уволили бы. Я чувствовал, что просто обязан восстановиться и ради своего больного сына (Тим, в то время студент университета, страдал мышечной дистрофией. – Ред.). Решение было легким, а осуществить его было непросто. Я должен был научиться вставать, ходить, говорить, писать, считать, писать компьютерные программы и… ДУМАТЬ. Как же я думал? Как человек может думать о том, как думать?»

Через две недели после принятого решения он уже совершил свое первое путешествие с друзьями за пределы клиники. «Это были новые восхитительные чувства – движение, свобода, общение, любовь, компания – все, что редко можно ощущать одновременно. Это была прекрасная возможность вновь увидеть и вспомнить наш физический мир, пейзажи, краски, и в то же время удостовериться, что я не ощущаю страха, оказавшись на дороге».

Потом была поездка домой, где он прошелся по комнатам, «вымыл голову любимым шампунем, лег отдохнуть на свою кровать, в своем любимом доме, окруженный любящими и любимыми людьми, глядя в окно на свой сад, и понял, что поправится». Так он начал каждый день выполнять какое-то новое задание, которое содержало новый опыт и постепенно раздвигало границы доступного.

Одновременно проводил физиологический эксперимент на себе – «волна ожидания» в поврежденном мозге. «За годы работы я исследовал сотни людей после подобных серьезных травм, – пишет он. – Многим удалось восстановиться физически, но буквально единицы могли потом вернуть свои интеллектуальные способности полностью, а также, что очень важно, – качества лидера. Кажется, что работа высокого класса требует вовлечения всего мозга. И если человеку приходится заново учиться, как ребенку, ходить, говорить, то эти усилия “забирают” участки мозга, которые раньше были свободны для высшей мыслительной деятельности»12.

Грей Уолтер подробно писал Наталье Бехтеревой обо всем, что с ним происходит, и в какой-то момент оба начали думать, что страшное позади и ему удалось избежать катастрофических последствий. Действительно, после возвращения из клиники он продолжал активно работать (хотя уже больше не руководил лабораторией), ездить на конференции, читать лекции. Позже она назовет эти несколько подаренных ему судьбой (и им самим) лет «коротким периодом компенсации», за которым – увы – последовали дегенеративные процессы в мозге. Но Грей Уолтер, осознавая, что с ним происходит, всеми силами боролся с болезнью, старался удержать свой интеллект, и диалог между ними продолжался еще долго, до самого последнего его дня.

Глава 3

Первый прорыв

«Через восемь лет после начала работы в этом направлении (да еще прибавим перед этим 2–3 года раздумий) я вообще не понимаю – как это я решилась задать мозгу такой вопрос: “Скажи мне, как же я думаю?!”»

В лаборатории Института экспериментальной медицины (слева направо): Ю.Д. Кропотов, Ю.Л. Гоголицын, С.В. Медведев

С сотрудницей отдела А.Н. Шандуриной

Первый успех: Бехтерева с пациенткой, излеченной от болезни Паркинсона

Так имплантированные электроды выглядят на рентгенограмме

Программы первых симпозиумов, организованных отделом нейрофизиологии человека Института экспериментальной медицины

Здесь было заложено начало «первого прорыва».

Нейрохирургический институт имени профессора А.Л. Поленова

С молодой командой – на штурм тайн мозга

Нейрохирург А.Н. Орлова-Бондарчук, выполнявшая первую операцию по имплантации электродов больной паркинсонизмом в 1962 г.

А.Д. Аничков, стоявший у истоков стереотаксиса, сейчас заместитель директора ИМЧ РАН, зав. лабораторией стереотаксических методов

Ю.Л. Гоголицын, Ю.Д. Кропотов, С.В. Медведев обсуждают результаты анализа вызванных реакций импульсной активности нейронов мозга человека при выполнении когнитивных задач

1

Само название отдела, который Наталья Бехтерева возглавила в 1962 году и которым руководила в течение почти 30 лет, было вызывающим – не могло по тогдашним понятиям быть «прикладной нейрофизиологии». Или наука, или клиника. В названии была по сути заявлена программа исследования мозга на десятилетия вперед, а в планах – исследование психических и мыслительных мозговых кодов, работы клеток мозга при различной деятельности человека и применение этих знаний для лечения больных.

Забегая вперед, можно сказать, что именно в этом отделе были сделаны главные открытия и удалось совершить то, что она позже назовет «первым прорывом»1 в исследованиях мозга: изучение мозговой организации мыслительных процессов в условиях прямого контакта с ним.

Для Института экспериментальной медицины (ИЭМ), где до этого работали в основном на животных, необычным стал сам факт появления нового подразделения, где объектом исследований был человек, – соответственно, никогда прежде у них не было и клинических баз. Бехтерева собрала команду единомышленников – часть людей перешли из нейрохирургического института, но появились и новые, причем из других областей науки – математики, физики. (Кстати, и сама она в это время брала частные уроки математики.) И не только потому, что новый уровень требовал интеграции наук. Нужны были нестандартно мыслящие люди, не скованные биологическими постулатами и ограничениями. Она настолько точно сформулировала критерии, настолько четко знала, кто ей нужен, что сумела либо найти, либо подготовить сотрудников, несмотря на неимоверно высокую заданную планку.

«Я хотела брать людей, которые будут работать без оглядки на время, с большим интересом к познанию мозга и готовностью работать одновременно в клинике.

Для решения научных задач нужны были особые специалисты. Те, которые поймут задачу и не очень твердо (хотя бы по роду своего образования) будут знать, что к ней главным образом не приступали, а отступались от нее.

И, хотя об этом говорится “в-третьих”, самым главным было достаточно современное владение математическим аппаратом и техникой, отсутствие боязни нетрадиционных для медицины методов или даже незнание того, что именно традиционно применяется в медико-биологических исследованиях.

Словом – максимум возможностей, минимум предубежденности и опять – максимум надежности – и самих научных работников, и используемых методов»2.

«Старшими» в первом призыве стали нейрохирург Антонина Николаевна Орлова-Бондарчук – именно она, как уже упоминалось, делала первую операцию больной паркинсонизмом с использованием вживленных электродов, неврологи Владимир Михайлович Смирнов и Наталья Ивановна Моисеева, Владимир Васильевич Усов, заместитель Натальи Петровны, который возглавлял группу инженеров и математиков, обеспечивающих все технические разработки по стереотаксическому^3 методу имплантации в мозг долгосрочных электродов с лечебными целями (лечить и исследовать!). Пришла молодежь лет на десять моложе (ведь самому руководителю было всего 38 лет) – медики и биологи, чуть позже – физики, прямо после окончания физфака.

«К тому моменту, когда я окончил физический факультет ЛГУ (1972), физика уже во многом потеряла тот флер привлекательности, который был во время поступления, – вспоминает С.В. Медведев. – А с другой стороны, стараниями НП и других выдающихся представителей физиологической науки появились завораживающие перспективы именно в этой области, в физиологии. Вот почему меня не удивило, что к НП потянулись мои однокурсники сразу после выпуска. Она брала далеко не всех, но два приобретения были значимыми. Это Юрий Дмитриевич Кропотов и Юрий Львович Гоголицын, впоследствии доктора наук и руководители лабораторий. Меня она не взяла, сказав, что я должен быть физиком. Надо сказать, такое ее решение имело и минусы, и плюсы. С одной стороны, я “потерял” темп, а с другой – восемь лет работы в Ленинградском физтехе дали мне огромный опыт, знания и методологию, что позже очень пригодились…»

Между собой сотрудники называли Наталью Петровну «НП», и с того времени это заочное имя прочно вошло в обиход.

Для решения новых задач необходимо было новое оборудование, и прежде всего ЭВМ. Из-за того, что стереотаксические расчеты – определение точек ввода электродов (шести пучков, скрученных каждый из шести электродов) – производились поначалу на логарифмической линейке, операции занимали очень много времени, с утра и до позднего вечера. Расчеты надо было несколько раз перепроверять, ведь ошибка могла стоить пациенту жизни.

Бехтерева отправилась прямо к Акселю Ивановичу Бергу – тогда председателю научного совета по комплексной проблеме «Кибернетика» при Президиуме АН СССР – и «выбила» у него самую современную в то время машину «Минск 1». Лучшее, что тогда можно было найти, но хлопот с ней хватало. Очевидцы вспоминают: «Машина часто выходила из строя: то лампа перегорит, то контакт окислится. Скорость ее вычислений “поражала” воображение – аж 2000 операций в секунду! И вообще картина была впечатляющая: посередине комнаты стоит ревущий и гудящий огромный монстр, а вокруг него пляшут несколько инженеров и техников в одних трусах, непрерывно его ремонтируя. Машина потребляла киловатты и исправно превращала их в тепло, и в помещении было очень жарко. Но свою задачу проведения операционных расчетов она впервые в мире выполняла».

В течение жизни Бехтеревой удастся получить, достать, «выбить» еще много уникальных приборов и дорогой техники – практически все самое современное, чем располагали мировые лаборатории, появлялось и у нее. Многие считали, что это благодаря особому отношению к ней со стороны власти, заслугам, постам – позже все это, возможно, сыграло определенную роль. Но главным было отсутствие, вернее, непризнание, барьеров и ограничений. Ведь многие просто даже не пытались действовать, просить о чем-то, заранее признавая, что выполнить их просьбу нереально, а потому она обречена на провал. У НП никогда не возникало таких мыслей. И еще было потрясающее умение увлечь научной идеей человека, принимающего решения.

Однако далеко не все шло гладко в то первое десятилетие работы отдела. Сейчас электростимуляция мозга стала рутинным методом лечения, а тогда Бехтерева столкнулась с неприятием, которое иногда доходило до яростного сопротивления. Было немало недоброжелателей – и среди нейрохирургов, и среди чиновников, которые ждали ошибки. Так случилось, что через несколько лет после первой операции, в больнице на улице Гастелло – клиническая база ИЭМ – покончила с собой пациентка с имплантированными электродами. К сожалению, при паркинсонизме тяжелая депрессия случается часто. Естественно, началось разбирательство, была создана комиссия, члены которой уже с самого начала были настроены враждебно. Начальник кричал Бехтеревой: «Я вас в лагерную пыль превращу!» Но НП удалось не поддаться эмоциям (выдержка!), доказать, что случившееся не связано с операцией, защитить свою команду и отстоять отдел. Надо сказать, что здесь большую роль сыграло и единство сотрудников. Те из них, кто к тому времени уже были членами КПСС, прорвались в Смольный и пассионарно потребовали прекратить издевательство.

Работали тогда – в 60–70-е годы – ярко, весело, времени хватало и на исследования, и на дискуссии, и на праздники. Дискуссии и научное общение вообще были для НП очень важной составляющей научного процесса. Она с самого начала организовала регулярные еженедельные семинары – разборы результатов.

– Сначала это делалось для небольшой группы сотрудников, – вспоминает профессор Валентина Александровна Илюхина, – но постепенно семинары превратились в циклы, спонтанно собиравшие врачей больницы имени 25 Октября на Фонтанке, всех клинических ординаторов и адъюнктов. Как-то очень быстро все о них прослышали, и начали приходить люди из других институтов, и врачи, и ученые, и, конечно, студенты. Тогда это было для нас, молодежи, огромным удовольствием, мы открывали новые горизонты, но только теперь я понимаю, как это было необходимо для исследований. Нас в эту новую область затягивало с головой.

После первой удачной операции с применением долгосрочных вживленных электродов последовали другие: не только при паркинсонизме, но при эпилепсии, фантомно-болевом синдроме.

В отдел потянулись журналисты, и одним из первых приехал Алексей Аджубей – его очерк сделал НП и ее сотрудников знаменитыми на всю страну. Он очень подробно описал и объяснил, как проходят операции, и тем самым снял завесу тайны, недоверия, страха обычных людей перед новым методом:

«В просторной операционной, обильно оснащенной аппаратурой, сразу возникает подсознательное ощущение тревоги. Здесь совершается проникновение в глубины мозга. На шесть-восемь сантиметров вводится в мозг игла с электродами. Она достигает подкорки, носительницы врожденных рефлексов. Но чтобы среди 14 миллиардов найти одну, две, три болезнетворных клетки и с ювелирной точностью подвести к ним собранные в пучок по нескольку волосков электродов 50–100 микрон в диаметре, нужно обладать величайшим искусством.

В тайной кладовой мозга замешиваются первоосновы людских болей и радостей, человеческая гениальность и ограниченность. Попавшие в цель электроды, к которым подключены токи, рисуют перед исследователем картину общих зависимостей различных участков мозга и, как говорит Наталья Петровна Бехтерева, ставят и уточняют “некоторые важнейшие вопросы возникновения и распределения биопотенциалов и физиологической сущности биоэлектрических явлений мозга человека”»4.

Автор статьи и фотокорреспондент Юрий Королев буквально жили в лаборатории, испытывали на себе ЭЭГ-тесты, наблюдали за операциями, но главными, конечно, были беседы с героиней очерка. Она хранила эту статью, как и некоторые другие, которые считала наиболее удачными или важными, в своем архиве. Вообще, старалась сделать работу лаборатории как можно более открытой, понятной простым людям, и поэтому общалась с журналистами «серьезно». Очень спокойно и терпеливо объясняла все премудрости, радовалась, когда статья получалась, вообще ценила труд журналистов и с некоторыми из них поддерживала диалог в течение всей жизни.

2

Научные исследования (НП не любила и не употребляла слово «эксперименты») проводились день за днем одновременно с лечением больных. Можно сказать, само лечение диктовало необходимость исследований – чтобы не навредить больному во время операции – не нарушить двигательные функции, речь, мыслительные способности. Для этого нужен был постоянный психологический контроль. Происходило это примерно так: во время выполнения больным различных психологических проб (тестов) с вживленных электродов записывались показатели, отражающие проявления жизнедеятельности мозга. Результаты записей исследовали – определяли участки мозга с наиболее отчетливыми изменениями физиологических показателей при пробах, затем пробы повторяли. Намеченные участки изучали особенно внимательно, поскольку, скорее всего, они были связаны с различными психическими процессами в мозге.

«Вот тут-то мы и встретились с парадоксальной на первый взгляд ситуацией. Были зоны, которые сегодня, завтра, послезавтра, независимо от того, кто присутствовал при исследовании, в каких условиях оно происходило, “честно” выдавали свою связь с психикой. А были зоны, которые “подводили”. Сегодня, сейчас видно, что она, эта зона, и психическая активность явно сродни. А вот вошел кто-то, и вы хотите показать эффект – ничего подобного! Гость вежливо улыбается – “бывает, знаете ли…” Вначале мы видели основную “беду” в методе.

Не знаю, когда точно пришла первая мысль о поисках здесь механизмов самого мозга. Хорошо помню, что году в 1965-м моей главной задачей было решить эту загадку. Пожалуй, именно она привязала, да так и не отпустила меня дальше от этого очень любимого мной теперь направления – изучения мозговых основ психики»5.

Чтобы разобраться, решили создать для пациента самые разные ситуации и посмотреть, что будет. В лаборатории – то тишина, то звучит музыка, входят и выходят разные люди. Исследования проходят в разные дни. Постепенно удалось «отследить» реакции и найти закономерность. Результатом этого явилась гипотеза, которая стала открытием одного из основных механизмов деятельности мозга, – о том, что психическая деятельность обеспечивается системой с жесткими и гибкими звеньями. Жесткие – это те, которые «безраздельно верны психике», опорный скелет, а точнее позвоночник всей системы.

«А другие зоны сегодня, сейчас служат вам, участвуя в решении задачи, а через минуту – изменили и отдыхают?.. Варианты, зависящие от воли, настроения, привычки человека. Но как многое от этого не зависит! Трудные и легкие, жизненно важные или незначимые вопросы задает человеку жизнь в меняющихся условиях внешней среды. Мозг должен решать их и в шуме толпы, и в тишине кабинета. И когда голова ясная, и когда за полчаса сна опрометчиво хочется отдать год жизни! Вот эту гибкость мозга, его способность отрешаться от условий, в которых от него требуется реализация потенций, и обеспечивает ему огромный аппарат гибких звеньев. Жесткие обеспечивают экономичный стержень системы, а гибкие – богатство возможностей реализации деятельности… и само богатство деятельности».

Не сразу это открытие вошло в учебники, была критика, дискуссии с более опытными учеными, благодаря которым, как не раз признавала сама НП, оттачивались аргументы, находились подтверждающие доказательства. (Особо она отмечала плодотворность научного диалога с академиком Петром Кузьмичом Анохиным, признанным советским физиологом, создателем теории функциональных систем.)

Позже, спустя годы исследований мозга и в России, и за рубежом, стало понятно, насколько жизненно важен этот механизм для каждого человека, как благодаря ему обеспечиваются и сохранность мозга, и его сверхспособности, и вообще – любые наши действия: движения, разговор, чтение, мысли…

3

Это были, пожалуй, самые «урожайные» годы работы, когда один за другим удалось получать интересные результаты – перечисление и объяснение многих из них интересующийся читатель найдет в приложениях к этой книге. И постепенно та главная цель – на перспективу, довольно дерзкая, даже фантастическая по тем временам (да в какой-то степени и сейчас) – расшифровка психического, а в дальнейшем и мыслительного кода, – получила очертания.

Когда-то другой биологический код занимал человечество – генетический. И пока не стало ясно, как в клетки записаны наследственные признаки, наука не могла двигаться вперед. Но приблизиться к психическому коду было гораздо, гораздо труднее.

«Подбираясь к расшифровке кода, мы хотели бы определить для начала, как мозг оперирует со словами. Если угодно, это нейрофизиология слов, которая должна перейти в нейрофизиологию мысли. Метод, который мы используем, включает изучение электрических потенциалов клеток мозга, записанных тогда, когда человек подбирает слова, – так объясняла свои планы Н.П. Бехтерева в 1972 году в интервью корреспонденту газеты «Известия» Евгении Манучаровой. – Почему выбран именно этот путь? Человек мыслит не только словами? Да. Но и словами тоже. Для мыслительной деятельности характерна не только электрическая активность? Да. Но без электрической активности мыслительной деятельности нет.

Вот человек что-то услышал – в мозг поступает залп электрических импульсов. Этот электрический сигнал запускает всю биохимию мозга. Тонкий процесс стыка электрического сигнала и биохимической структуры мы и пытаемся поймать. Как электричество «запускает» биохимию и как электричество «извлекается» из биохимии?

Видимо, электрический сигнал, отображающий собой слово, специфичен для каждого слова. Иначе говоря, слово имеет свой паттерн (слово, введенное Греем Уолтером, точнее всего переводится как «рисунок»), свой электрический образчик. И он стыкуется с биохимией строго определенным образом. В этот момент в мозге активизируется множество связей между нейронами. «Электрическое слово» как бы бродит по мозгу. И ищет – по нашей рабочей гипотезе – свое белковое соответствие, свой белковый паттерн. А откуда он возьмется? Когда первый раз человек услышал такое слово и запомнил его, у него в мозгу синтезировались (опять-таки совершенно определенным образом) белки. Это и есть паттерн, соответствующий сигналу – слову.

И вот слово снова приходит в мозг и бродит в нем. Это можно сравнить с тем, как слепой ощупывает предмет. Так и слова. В момент распознания мозг снова дает залп электрических импульсов. И они точно соответствуют именно такому слову. Сейчас еще трудно сказать, одинаков ли рисунок слов у разных людей. Видимо, в известной мере индивидуализирован. Но есть и что-то общее.

Если мы сумеем передать мозгу паттерн слова и таким образом воссоздать в мозге картину, соответствующую той, которая там образуется, когда человек слышит это слово, значит, мы сумели разгадать электрофизиологический код»6.

Вот так, изящно, образно, довольно просто Бехтерева сумела даже в беседе с журналистом (!) изложить конкретный план на десятилетия вперед и для себя, и для других исследователей.

Об этом она пишет Грею Уолтеру:

«Мы заняты сейчас не акустической, вернее, не только акустической, но и смысловой формой кода и кодирования в мозгу простейших логических операций. Пока простейших. Не знаю, хватит ли нашей жизни для того, чтобы перейти к изучению и более сложной психической деятельности».

Но тем и прекрасна была такая цель, что на пути к ней можно было получить много очень важных, даже не промежуточных результатов, а подлинных открытий. Кроме того, НП предполагала и надеялась, что появятся новые приборы, методы, подходы, объединение которых приведет к успеху. Сегодня эта программа активно и с большим успехом реализуется известными исследователями мозга в России, и за рубежом^7.

Да буквально когда эта книга готовилась к печати, были объявлены нобелевские лауреаты 2014 года по физиологии и медицине. Высшую научную награду присудили британскому и двум норвежским ученым – Джону О'Кифу (John O'Keefe), Эдварду Мозеру (Edvard I. Moser) и Мэй-Бритт Мозер (May-Britt Moser) – за изучение нейрофизиологических механизмов ориентации в пространстве. Эти исследования являются отрезком на намеченном ею пути.

4

В 1966 и 1972 годах отдел устраивает в Ленинграде международные симпозиумы по актуальным вопросам нейрофизиологии. Название второго – «Нейрофизиологические механизмы психической деятельности человека» – принципиально важно как признание того, что такие механизмы существуют, их можно найти и измерить, мозг человека познаваем. Участники – цвет мировой и российской нейрофизиологии – прекрасно знакомы с работами друг друга. В мире формируется круг ярких исследователей, с которыми Н.П. Бехтерева поддерживает контакты, обменивается данными.

«В науке я очень уважала настоящих, талантливых ученых. Любовалась их работой, старалась соответствовать уровню, но таких авторитетов, которые сказали бы, что “вот это так”, и чтобы я в это поверила, у меня не было с самого начала. Я не была фрондершей, просто была так устроена – мне самой нужно было посмотреть, что “у куклы внутри”».

Письма идут из Ленинграда в Марсель, Нью-Йорк, Лондон, Бристоль, Германию, Японию. Часто, когда возникала идея новой конференции или симпозиума, начиналась круговая переписка: утверждались докладчики, уточнялись темы, формировалась программа. Ответ на международное письмо приходил недели через две – и в таких условиях, без электронной почты, «чата», скайпа, редко пользуясь даже телефоном, удавалось организовывать научные мероприятия на несколько сот человек практически без накладок! (Мы сейчас это забыли, но для телефонного звонка за рубеж требовалось получать специальное разрешение, звонить можно было только с «бронированного» телефона, и приходилось долго ждать соединения.)

«Немецкое физиологическое общество,

Мюнхен (Германия).

Уважаемая д-р Бехтерева,

имею честь и удовольствие пригласить Вас прочитать лекцию на заключительной сессии нашего общества в этом году (28 сентября – 2 октября) о нейрофизиологии психической деятельности. Сессия будет международной: д-р Георг Бекеши (США) приглашен для вводной лекции (о гидродинамике внутреннего уха), д-р Монье из Швейцарии будет говорить о физиологии вегетативной нервной системы, я позволил себе пригласить также д-ра Грея Уолтера из Великобритании (ЭЭГ, волна ожидания) и д-ра Дришеля (Лейпциг), который будет рассказывать о биокибернетике гомеостазиса.

Поскольку в течение следующего месяца мы должны подготовить программу для сессии, я был бы очень Вам благодарен, если бы Вы могли как можно скорее уведомить меня, имеете ли Вы намерение и возможность прочесть нам эту лекцию и не помешают ли этому другие приглашения и обязанности.

Искренне Ваш, Вольф Д. Кайдель».

Бехтерева – этому же адресату, через некоторое время, уже по другому поводу:

«Дорогой Вольф Георгиевич! (Такое «домашнее» имя приобрел немецкий коллега уже спустя год сотрудничества. – Ред.)

Какое прекрасное письмо я от Вас получила! Просто не могу представить, как Вы везде успеваете. 8 докладов и 18 (!) лабораторий! Вы не только превосходный ученый, но и очень сильный человек, качество, которое я, будучи слабой женщиной, очень и очень ценю.

Приятно узнать, что у Вас есть конкретные планы в отношении нашего сотрудничества. Я тоже считаю, что для начала лучше всего будет обмен исследователями, и думаю, Д-р Давид должен первым приехать к нам. Наиболее удобное время, учитывая число пациентов с имплантированными электродами и стадию их обследования, будет ноябрь или декабрь.

Мы должны предоставить в нашу Академию медицинских наук подробный план сотрудничества, включающий даты, кто именно собирается приехать и план исследований. Сначала нам надо написать черновик, выправить его и подписать. Я постараюсь сделать это до приезда в Мюнхен.

Очень рада, что Вы, наконец, дома, и что во время Вашего отсутствия в институте все было в порядке. Передавайте привет Вашим сотрудникам и семье.

Мой Светик всего за один год превратился во взрослого человека, но это не испортило наших отношений…

С самыми сердечными пожеланиями,

Н. Бехтерева».

Письма – эти ушедшие из нашей жизни непременные атрибуты прежних веков – были для нее не менее важны, чем работа в лаборатории, написание статей. Она не жалела на них времени. Порой из письма можно было узнать больше научной информации, чем из научной публикации, которая готовится долго и не отражает всех нюансов, аспектов исследования. Можно было немедленно поделиться своими достижениями, радостью. К тому же эта постоянная нить общения привносила в науку жизненные ценности, придавала человечность, практически утраченную сегодня.

«От Хосе Дельгадо.

Дорогая Наташа,

пишу, чтобы сообщить Вам о переменах в моем положении. В 1973 г., после 25 лет пребывания в Йельской медицинской школе, я возвратился в Испанию в качестве руководителя физиологических исследований в новой Независимой медицинской школе в Мадриде. Сохраняя свои преподавательские обязанности в Университете, я переехал с большей частью сотрудников в новый Центр с больницей на 1700 коек, предоставленных преимущественно для хирургии, которая является вкладом Министерства здравоохранения в медицинское обслуживание в стране. Наш научно-исследовательский отдел располагается на 3-х этажах с большим количеством вспомогательного персонала и богатым бюджетом, и в его состав входит 8 подразделений: физиология, гистология, нейрохимия, этология, неврология, биоэлектронные счетные вычислительные машины и ветеринария. В Альмерии возводится Приматологический центр с устройствами для телеметрии и радиостимуляции.

Главным нашим интересом является ЦНС – при использовании методик, разработанных моей группой, включая хемотроды^8, радиостимуляцию мозга, телеметрию биологических сигналов, прямую и обратную чрезкожную связь с мозгом и обратную связь “мозг – компьютер” (Сейчас это одно из приоритетнейших направлений исследований: brain-computer interface. – Ред.). Мы сотрудничаем с нейрохирургическим отделением, возглавляемым д-ром С. Обрадором. Великолепные оборудование и финансовая поддержка позволят нам обучить многих исследователей. Имеется и некоторое количество аспирантских стипендий для иностранных студентов, кроме того, мы приветствуем совместную работу с учеными во время их отпусков.

Посылаю список наших последних публикаций и прошу Вас сделать то же самое, поскольку мы очень интересуемся Вашей работой.

Семья моя в Мадриде счастлива, а Каролина усердно помогает мне, как всегда. Надеюсь вскоре получить от Вас письмо. Пожалуйста, помните, что Ваш визит в Мадрид всегда приветствуется. С наилучшими пожеланиями.

Сердечно Ваш – Хосе».

Хосе Дельгадо (см. Приложение) был весьма значительной фигурой среди исследователей мозга 60–80-х годов. НП познакомилась с ним в 1972-м и считала «замечательным, неординарным и противоречивым ученым с “чувством мозга”». Он имплантировал в мозг кошкам, обезьянам радиоуправляемые электродные матрицы, которые назвал стиморесиверами (соединение слов «stimulation» и «receiver»), и показал, что можно управлять телом и психикой на расстоянии. Проводил и клинические исследования. В конце 60-х произвел сенсацию в мировой прессе из-за участия в корриде в Испании. Выскочив на арену в качестве матадора, один на один с разъяренным быком, Дельгадо нажал кнопку маленького радиопередатчика, который сжимал в ладони, и бык остановился как вкопанный. Профессор нажал другую кнопку – бык повернулся, отошел назад. Незадолго до этого в мозг животного были введены электроды. Стимуляция по радио активизировала тормозящие центры в мозге быка. Исследования Дельгадо, которые являлись олицетворением и доказательством резко возросших возможностей науки о мозге, вызвали бурные дискуссии о том, где граница допустимого.

«Дорогой Хосе,

какое удовольствие получить Ваше письмо из Мадрида! Среди прочих направлений Ваших исследований наиболее привлекательным для меня является нейрональная активность мозга человека. Мы послали Вам оттиск нашей последней публикации по нейронным коррелятам слов, а также некоторые другие, имеющие отношение к этой области. Через несколько месяцев надеюсь послать Вам новое издание моей последней книги «Нейрофизиологические аспекты психической деятельности человека», куда включены некоторые последние результаты.

От коллег я получила превью Вашей статьи по лечебной стимуляции мозга, где вы ссылаетесь на наши работы. Спасибо и за то, и за другое!

Работа с лечебной стимуляцией очень продуктивна, и мы представили некоторые весьма перспективные, на наш взгляд, методические аспекты – буду счастлива показать их Вам. Это дает возможность выполнить стимуляцию более эффективным способом. Работа с расшифровкой нейронных коррелят слов тоже продвигается, и по этому поводу у нас была интереснейшая дискуссия в декабре в Стокгольме.

Вы собираетесь на конгресс в Дели? Надеюсь, да – было бы хорошо повидать Вас в этом году где-нибудь. Могу представить, как сильно Вы сейчас заняты в Мадриде, поэтому, наверное, нет надежды увидеть Вас в Ленинграде в этом году, или все-таки есть?

Ваша Н. Бехтерева».

5

Однако эта переписка не была свободной. Она не была личной – все письма регистрировались в администрации института, вторые экземпляры подшивались. С начала 70-х годов Бехтерева на виду, она уже директор Института экспериментальной медицины, депутат, член-корреспондент РАН. Она должна была предельно внимательно подбирать слова – в чем, надо сказать, преуспела. Английский ее был безупречен, и при помощи различных оттенков, где-то иронии, где-то излишней восторженности, она могла передать собеседнику свое отношение к той или иной ситуации. Особенно это касалось близких друзей-коллег за границей. Между тем холодная война и внутренняя политическая ситуация в СССР отразилась и на научных связях. Грей Уолтер, живший в Великобритании, – в стране, с которой отношения были довольно прохладными, – почувствовал эти изменения.

В начале 1973 года он получает от НП письмо, полное идей и планов:

«Вы не можете вообразить, как я счастлива слышать, что Вы чувствуете себя хорошо. Подготовка трудов нашего симпозиума идет полным ходом, надеюсь, скоро все будут готово.

Наша работа с “волной ожидания” является важной частью исследований нейрофизиологии психической деятельности человека. Данные по ее подкорковому эквиваленту просто захватывают, и мы очень гордимся работой Вали Илюхиной – помните эту красивую девушку?

Очень надеюсь приехать в Бристоль. Могу я попросить Вас послать официальное приглашение на мое имя в министерство здравоохранения? Мне как-то кажется, что это облегчит процедуру оформления, в основном, может быть, из-за того, что я уже отклонила по крайней мере пять официальных приглашений (не говоря о других) на научные мероприятия за рубежом…

Пытаюсь переписать мою последнюю книгу – у нас такие прекрасные новые данные, что просто необходимо включить их туда. И еще мечтаю написать (вместе с коллегами) книгу о патогенезе паркинсонизма – мы действительно убеждены, что понимаем, как мозг доходит до этого заболевания…

Простите меня, дорогой друг, за деловые слова, но все это составляет бо2льшую часть моих интересов, это то, чем я живу.

Ваша Н.»

После этого в течение года – молчание, и Г. Уолтер начинает всерьез беспокоиться.

«2 октября, 1973.

Моя дорогая Наташа,

так давно ничего от вас не слышал, надеюсь, у вас все хорошо. Несколько дней назад видел по цветному ТВ восхитительную оперу “Война и мир”, написанную во время войны, когда Гитлер пытался сделать то, что не удалось Наполеону. Это была трансляция из нового оперного театра в Сиднее, в Австралии, и это было великолепно! Через спутник, конечно. Пьер – совершенное воплощение всепрощения, а Андрей и ТА Наташа очень трагичны.

Все здесь шлют вам наилучшие пожелания и надеются скоро увидеть снова. Как я уже писал вам, через шесть недель отправлюсь за 10 000 км в другую сторону.

Грей».

«18 октября, 1973.

Дорогая Наташа,

прикладываю к письму анонс телепрограммы Би-Би-Си, где я принимал участие. Там было примерно 300 человек, и вы можете представить, насколько мы все обеспокоены. Я участвовал вместе с профессором Аланом Ходжкиным, нобелевским лауреатом, у которого тоже есть друзья в СССР.

[Приложено к письму – вырезка из английской газеты:

«Советские ученые сильно ограничены в свободе путешествовать и учиться за рубежом, участвовать в научных конференциях и общаться с зарубежными коллегами. Ученых, пытающихся бороться за сохранение этих и других основных свобод, гарантированных законом, запугивают, увольняют, официальное научное сообщество подвергает их остракизму. Некоторых поместили в психиатрические больницы или выслали»].

Напишите мне, моя дорогая, как действовать, могу ли я чем-то помочь? Пока я стараюсь смотреть на ситуацию следующим образом: моя любимая семья Медведевых просто не хочет путешествовать, и отсутствие паспорта не является для них чем-то фатальным.

Ваш Грей».

Молчание…

«7 ноября, 1973.

Сейчас я уже серьезно беспокоюсь. С вами все в порядке? Это во-первых.

Во-вторых, как вы знаете, у меня много близких друзей в СССР. Конечно, вы мой самый дорогой друг, но есть много других, и в течение нескольких месяцев ни от кого из них – никаких вестей. Мы ждали Хомскую для работы, но и от нее тоже ни слова.

Почему? Что происходит? На встрече в Лондоне все крупные ученые проявили единодушие в том, что мы должны закрепить тесные связи с русскими исследователями. Мы с вами согласны в том, что наука и политика должны существовать отдельно друг от друга, но, к сожалению, этого не удается добиться даже в нашей стране.

Пожалуйста, дорогой друг, напишите и успокойте меня. Кстати, у нас здесь проходит крупная выставка русской живописи, организованная Обществом культурных связей с СССР. Так что я собираюсь пойти взглянуть и потом пришлю вам каталог…»

Наконец от НП приходит долгожданное письмо, в котором нет прямых ответов на заданные вопросы, но умный человек может сделать выводы: во-первых, о том, что молчание было вынужденным, во-вторых – что ситуация немного разрядилась. И в-третьих – что никакие внешние преграды и политические обстоятельства не повлияли и никогда не повлияют на ее работу.

«7 января, 1974.

Мой дорогой Грей,

надеюсь, ваша поездка в США была успешной, как всегда. Пожалуйста, опишите мне все в деталях.

В декабре я провела неделю в Швеции, где участвовала в очень продуктивной дискуссии, которая возникла после моего доклада о нейронных коррелятах слов, его обсуждали с различных точек зрения. Мы потратили довольно много времени на эти исследования и получили потрясающие результаты! И возможно, не менее интересны работы по стимуляциям мозга в качестве метода лечения – мы представили некоторые новые улучшенные методики, позволившие сделать его значительно более эффективным.

Вы собираетесь в этом году в Дели, на физиологический конгресс? Меня пригласили прочитать лекцию. Было бы прекрасно, если бы вы поехали!

У всех у нас все в порядке, и мы часто вспоминаем вас и ваш блестящий доклад на Симпозиуме. Я очень жалею о том, что мне не удалось приехать в 1973 году в Бристоль – некоторые события невозможно пропустить, не сожалея об этом всю оставшуюся жизнь!..

Пожалуйста, пишите мне.

Ваша Н.»

Переписка возобновляется, но здоровье Грея Уолтера постепенно ухудшается. Кроме того, он испытывает материальные трудности после выхода на пенсию из Берденовского института, и друзья постоянно устраивают ему лекции, гранты, временную работу в разных странах.

«30 сентября 1974.

Моя дорогая Наташа,

Ваше письмо в Бристоль мне переслали сюда, где я работаю над «волной ожидания» с итальянскими коллегами, и все это время вынужден говорить по-итальянски.

Надеюсь, что Карен Галле отыщет дорогу в ваш институт. Она очень усердна и полна энтузиазма. Хочу попросить еще об одном одолжении: не могли бы вы прислать официальное приглашение еще одной моей коллеге? Она немного информирована о специфике работы в Ленинграде от меня и из статей в научных журналах, и хотела бы работать в Вашем институте.

С наилучшими пожеланиями и надеждой приехать к вам.

Грей».

«6 февраля, 1975.

Дорогой Грей,

не знаю, успеет ли это письмо ко дню Вашего рождения (65 лет. – Ред.), но я от всего сердца поздравляю Вас. Вы так много внесли в нашу науку о мозге, ученые всего мира благодарны Вам, как будут благодарны и следующие поколения. Ваш исключительный склад ума позволил Вам решать многие из тех вопросов, которые казались неразрешимыми или мимо которых очень многие проходили, не заметив, что здесь-то и содержится самое важное звено данной проблемы.

Я часто возвращаюсь к Вашему положению о том, что медленные волны в электроэнцефалограмме имеют охранительную функцию. Это действительно так… Что же касается волны ожидания, Вы хорошо знаете, как много исследований по этому поводу проводится сегодня в мире. И мы не исключение. Мы тоже работаем с CNV при самых различных состояниях и думаем, что в какой-то мере владеем сейчас секретом корково-подкорковых соотношений этого интереснейшего феномена… Да и многое-многое другое, мой дорогой Грей.

Желаю Вам всегда всего самого доброго. Желаю все большего признания ваших заслуг в науке и ваших удивительных личных качеств, которые я ценю от всего сердца.

Всегда ваша, Н.»

«2 апреля, 1975.

Дорогой Грей,

очень рада была получить Ваше милое письмо. Рада, что вы много путешествуете. Знаю, что в отличие от меня вы любите поездки.

Посылаю вам свежие оттиски. Однако работа идет так быстро, что только что опубликованная статья нам уже кажется устаревшей. Вам знакомо это чувство в науке, когда вдруг нападаешь на “золотую жилу”.

Как-то недавно я очень живо вспомнила наш первый симпозиум в Ленинграде в 1966 году. Прошло почти десять лет, все мои тогда очень молодые сотрудники теперь уже кандидаты или доктора наук, у каждого есть своя линия, свое направление. Наверное, именно это является вознаграждением за непоправимую потерю – уходящие годы, возраст. В моих глазах все мои сотрудники – все еще молодежь. Но, наверное, я должна перестроиться, хотя их научную жизнь воспринимаю очень серьезно».

Начиная с 1975 года Грей Уолтер пишет на характерных свернутых в конверты голубых листках бумаги, трудно различимым почерком (хотя НП всегда различала), из разных мест, но в основном из Германии, где ему предложили довольно высокооплачиваемую (3300 марок в месяц) работу. Часто его письма являют собой смесь английского, немецкого языков с вкраплением русских слов печатными буквами; они приходят нерегулярно – то по нескольку раз месяц, то раз в полгода.

В конце концов случается неизбежное. К голубому конвертику от 18 марта 1977 г. приложена записка НП, адресованная заместителю и секретарю: «Если пойдет (с переработкой) текст Г. Уолтера – вот его последнее письмо по этому поводу. Умер 6.05.77». Вынужденная официальная «резолюция», подводящая итог многим годам этой удивительной дружбы. «Что бы я ни сделала в жизни, победа, в конечном счете, всегда будет за ним», – напишет она позже в своей книге, уже неофициально, зато для тысяч и тысяч людей…

Можно сказать, что в каком-то смысле это был конец эпохи. Или начало конца. Эпохи исследователей, воспитанных физиологами начала века, начинавших работать до войны, внедривших в эту науку широкий эксперимент, что, однако, не мешало им оставаться мыслителями и в некотором роде романтиками.

Буквально считаные годы оставались до начала осуществления «второго прорыва» в исследованиях мозга, который совпадет с кардинальными переменами в жизни страны и ее собственной жизни.

Глава 4

Метель и замок мечты

«Я не знаю, что здесь совпадение, что – закономерность. Но во всех тех редких случаях, когда мы приближались к прорыву, “шли на прорыв” в неизвестное, вокруг нас, и в частности вокруг меня, начиналась какая-то “метель” – множество социальных и личных неприятностей».

Историческое письмо

Н.П. Бехтерева в лаборатории пионера ПЭТ Генри Вагнера (Балтимор, США), 1987 г.

Первый ПЭТ в России – в Институте мозга человека РАН

Исследование механизмов речи: области мозга, обеспечивающие генерацию как глаголов, так и существительных.

ПЭТ позволяет проводить дифференциальную диагностику разных видов деменции

1

Жизнь, как говорят, набрала максимальные обороты. Административные обязанности директора института требовали все большего внимания – это было результатом ее деятельности. Чем больше работаешь – тем больше работы становится. ИЭМ, как уже отмечалось, был многопрофильным институтом, и НП уже с самого начала не замыкалась на своем отделе, а пыталась вникнуть в работу каждого подразделения. Плюс оснащение, строительство, жилье для сотрудников: можно сказать, что она не просто «дожимала» решение каждого вопроса, никогда не оставляя начатого, но и как будто бы «стремилась к совершенству» в тех делах, за которые бралась.

Пришло признание в науке, за которое тоже надо было расплачиваться новыми обязанностями. К середине 80-х перед нами женщина – директор крупного института, академик двух российских и многих западных академий, лауреат Государственной премии СССР «За фундаментальные исследования в области физиологии здорового и больного мозга человека» (формулировка точно соответствует выбранному четверть века ранее направлению исследований!). Ну и, конечно же, различные редакционные советы и руководящие органы международных научных организаций. Многие ученые – именно в нашей стране, где и травля, и признание часто гипертрофированы, – в такой ситуации не могли выдержать темпа повседневной научной работы и превращались в чистых администраторов. Но для Бехтеревой приоритеты не изменились. Наука всегда была на первом месте, а все остальное она рассматривала как возможность эффективно помочь науке. Поэтому, будучи человеком предельно организованным, она построила свой график следующим образом: утро – лаборатория, после 15:00 – директорский кабинет.

Но были еще и партийные заседания, академические мероприятия, бесконечные командировки в Москву: поезд «Красная стрела» стал ее вторым домом. Неизбежно изменяется круг общения – больше чиновников, функционеров, со всеми вытекающими сложностями. Приходится очень умело лавировать, чтобы избежать тактических ошибок, неосторожных высказываний, «барской любви», сохранить свою внутреннюю линию и не упустить главную цель. Наверное, помогала, как помогла и прежде та самая «матрица прошлого» – умение выживать в «общежитии», не теряя аристократизма.

Интересно, что так называемый «женский вопрос», проблема равенства полов именно в этот период проявляется довольно остро. Она по роду обязанностей часто оказывается чуть ли не единственной женщиной в окружении мужчин, и далеко не все из них могли соответствовать ее яркости, интеллекту. В то время (и сейчас тоже) среди действительных членов Академии наук было всего несколько женщин. Уже в качестве анекдота пересказывается случай, когда на Общем собрании АН СССР ей предложили пройти на места для прессы.

НП вспоминала, как на приеме в честь вновь избранных членов Академии медицинских наук (АМН СССР) ей неожиданно предоставили слово для тоста. Не успев придумать ничего «приличного к случаю», будучи голодной, а потому «избыточно искренней», она поблагодарила присутствующих мужчин за то, что, избрав в этот раз двух (!) женщин, они преодолели психологический барьер… «За дальнейшее преодоление психологических барьеров в науке!»

«Женщине в науке мешает многое – и если она хороша собой, и если дурна. “Вы так хороши собой, зачем вам наука? Многие мужчины будут счастливы назвать вас своей женой”. Или: “Ах, бедняжка, ну, конечно же, что ей оставалось…”

А потому – хотела бы я пройти свою дорогу в науке мужчиной? В юности я бы ответила да, сейчас – нет. Каждодневное преодоление барьера, стоящего на пути к непознанному в природе, помноженное на психологический барьер… в конечном счете совсем неплохая штука!»

Не случайно через несколько лет, выступая с трибуны Первого съезда народных депутатов СССР, она неожиданно для многих довольно жестко отреагирует на критику по отношению к Раисе Максимовне Горбачевой: «Я бы презирала себя, если бы сегодня не сказала как женщина об огромной роли Раисы Максимовны в международных успехах нашей страны, в международных успехах нашего правительства».

В ее собственной жизни еще раньше произошли перемены: после 25 лет брака она рассталась с мужем, В.И. Медведевым, которого очень любила с молодости. Как напишет позже в воспоминаниях Святослав: «Не хочу затрагивать личные причины НП… Мой отец был сильным ученым, энциклопедически образованным, душой компании, но жить с ним было очень трудно. Для меня удивительным было не то, что НП с ним развелась, а то, что она с ним так долго прожила».

Красивая, умная (во всех отношениях) женщина, НП, несомненно, пользовалась успехом у мужчин и вскоре вышла замуж второй раз, за Ивана Ильича Каштеляна, человека совсем из другого мира, бывшего в то время первым заместителем начальника Главного управления торговли города. Но уж конечно, ее привлекли не его положение или достаток – сама она зарабатывала по тем временам очень хорошо и как директор института, и как академик. Второй брак принес много счастливых минут, хотя и не был безоблачным. Ей впервые пришлось если не разрываться, то, по крайней мере, стараться уделять более-менее равное внимание науке и мужу. В первом браке такого противоречия не было. Надо было выстраивать отношения и с детьми – сыном и пасынком, решать множество бытовых сложностей. Далеко не всегда она, по собственному признанию, поступала правильно. Порой находить верные решения в науке было значительно легче…

2

А наука о мозге между тем приближалась к новому этапу – «второму прорыву», согласно ее градации. Этот прорыв был вызван возможностью получать практически в каждом исследовании одновременно сведения о состоянии не нескольких отдельных точек, а всего мозга сразу, всех его зон. Он позволил строить «карты» и новую функциональную анатомию мозга. Связано это было с появлением качественно новой, так называемой неинвазивной (без проникновения внутрь) техники, и прежде всего – позитронно-эмиссионной томографии^1, а позже – фМРТ^2, модернизированной электроэнцефалографии, магнитоэнцефалографии^3.

«Возможности неинвазивной техники позволили не только избежать ограничений точечного контакта с мозгом. Они, по существу, открыли и принципиально новые перспективы его изучения, открыли и расширяют прорыв нового знания в области мозговой организации мыслительной деятельности, да и всех других видов деятельности человека…»

НП узнала о существовании позитронно-эмиссионной томографии (ПЭТ) из доклада двух шведских ученых, приехавших в отдел в 1985 г. И через некоторое время загорелась. Она уже не может думать ни о чем другом: ПЭТ нужен ей был, как воздух, – чтобы подняться в своих исследованиях на новый виток спирали. До того момента было всего несколько десятков точек получения информации (с электродов), а теперь появляется возможность получать данные со ВСЕГО мозга одновременно, и при этом можно работать со здоровыми людьми, добровольцами.

«Обеспечение мозгом высших видов деятельности похоже на вспышку салюта: мы видим сначала множество огней, а потом они начинают гаснуть и снова загораться, перемигиваясь между собою, какие-то кусочки остаются темными, другие вспыхивают».

Она хочет своими глазами увидеть эти вспышки, даже инициировать их, «поймать» участки, которые включаются, когда человек говорит, читает, думает.

В 1987 году она едет в США к одному из пионеров ПЭТ-исследований Генри Вагнеру, в Университет Джона Хопкинса, в Балтимор. В следующем году – в Японию (очередной «поход» по лабораториям), досконально изучает новую технологию, полученные результаты, примеряет к собственным планам. В то время таких томографов в мире насчитывались единицы, и пуск каждого являлся событием серьезного масштаба.

«ПЭТ – где-то рядом, со мной общаются владельцы ПЭТ, они рассказывают – а я вижу, знаю, что можно еще… И говорю, говорю об этом – так, наверное, ведут себя люди с навязчивыми идеями. Вскоре появляются публикации, не наши, но которые могли бы быть нашими, если бы прибор был у нас раньше. Ну ничего, утешаю я себя, здесь, в изучении мыслительных и, в частности, речевых процессов, мы свое возьмем, пусть как угодно далеко уйдут “богачи” – ранние владельцы ПЭТ. Ведь мы – долгожители в проблеме “Мозг и мышление”»4.

Для понимания дальнейшего надо остановиться на описании того, почему ПЭТ в то время был уникальным прибором. Прежде всего – цена! Да, было дорогое оборудование. Японский энцефалограф, к примеру, купленный за четыре года до этого, стоил 40 тысяч долларов. А ПЭТ – пять миллионов долларов. Мало того, он требовал постройки специального здания! По сути, это был маленький заводик: сканер, радиофармацевтическое производство, циклотрон. И еще маленький штрих: ПЭТ-комплекс весил более 50 тонн!

При этом надо понимать, что в середине 80-х ПЭТ был еще далек от совершенства. Большинство ученых относились к этому методу весьма скептически. Он еще был во многом недоработан: слабое разрешение (и пространственное, и временное). Клиницисты не использовали его результаты в лечении. Это сейчас ПЭТ входит в число ОБЯЗАТЕЛЬНЫХ исследований при некоторых заболеваниях и оплачивается на Западе страховыми компаниями. А тогда до этого оставалось еще 15–20 лет. И нужно было обладать научной прозорливостью НП, чтобы безоглядно и бескомпромиссно пойти в поход за ПЭТ.

НП ходит с этой идеей, не знает, как подступиться, пишет письма в Академию, Минздрав, но безрезультатно. Ее все поддерживают, соглашаются, что ПЭТ нужен, но денег не дают – физиология и медицина в то время еще не привыкли к таким ценам. И вдруг опять (случайность?) жизнь дает маленькую лазейку. Ее настойчивое желание становится «материальной силой», как будто бы притягивает к себе обстоятельства. В 1988 году в Москве проходит заседание психологов, где она должна председательствовать.

– А у меня во время столичной командировки, как и у любого провинциального директора, полно дел: надо походить по инстанциям, подписать документы, с кем-то встретиться. Я и предположить себе не могла (никакой интуиции!), что сама судьба поджидает меня у психологов, – вспоминала она. – Конечно, опаздываю, тихо сажусь сзади, начинаю слушать доклады. Вдруг кто-то буквально вытаскивает меня в президиум. По привычке осматриваю зал и вдруг, не могу поверить своим глазам: Раиса Максимовна Горбачева!

«В начале перерыва Раиса Максимовна подошла ко мне и сказала на ухо: “Вы – наша гордость!” Я и не подозревала, что она меня знает… Пригласила попить с ней кофе, а затем – сесть рядом в зале и внимательно слушала мой шепот о ПЭТ. Я ей рассказывала, потому что в тот период рассказывала всем и каждому, какое звездное будущее сулит в науке ПЭТ. Это было что-то вроде навязчивой идеи. Слушала-слушала Раиса Максимовна, да и говорит: “Вот мой адрес, это адрес фонда, письма ко мне туда доходят без проверки, напишите обо всем, что вы мне рассказали, на имя Михаила Сергеевича”».

История повторяется: если читатель помнит, то сразу после войны другая первая леди (Клементайн Черчилль), увлеченная идеей исследований мозга, ходатайствовала о приобретении для российской лаборатории дорогих энцефалографов. Только в Англии благотворительность, стремление помочь науке были для жен премьер-министров в порядке вещей, а для России – совершенно невероятным, без преувеличения историческим событием.

Но как же писать письмо? Коротко, сжато, одна – три – пять страниц – ведь больше не прочтут? Или подробно? Святослав, который тогда еще не был отравлен бюрократизмом, настоял на полном изложении проблемы. Письмо было написано на десяти страницах.

Здесь нужно отметить, что в этот решающий момент у Бехтеревой был, пожалуй, самый сильный союзник, о котором можно только мечтать, – ее сын. Святослав Всеволодович Медведев, как мы уже знаем, не сразу пошел по стопам матери, он окончил физфак ЛГУ и начал работать как физик-теоретик. Но постепенно потерял интерес к этой области, не видел для себя перспектив. Кандидатскую диссертацию защищал по физике, а докторскую уже по биологии. К тому времени он сложившийся нейрофизиолог, но именно с начала «похода за ПЭТ» у матери и сына появляется по-настоящему общее ДЕЛО, они начинают бок о бок строить этот «замок мечты».

Наталья Петровна признавалась, что не верила в то, что они получат какой-то ответ, это казалось совершенно невероятным, настоящим чудом. Но чудеса случаются. До конца своих дней она носила в сумочке копию резолюции М.С. Горбачева на письме: «Надо уважить просьбу академика Бехтеревой».

3

Однако даже при поддержке Генерального секретаря сделать такую закупку оказалось очень непросто. От выделенной суммы пытались «откусить кусок» буквально на всех инстанциях, через которые она проходила. Пытались заставить купить устаревшую технику – компания «Сименс» в силу ряда причин, которые действуют и сегодня, не сомневаясь в том, что выиграет тендер, стремилась сбыть снятый с производства компьютер и устаревшую модель сканера. Дело в том, что тогда существовали жесткие ограничения на поставку в СССР определенных типов техники, как сейчас говорят, «двойного назначения», а нужный тип компьютера использовался, в частности, для эхолокации на подводных лодках. Понадобилась большая работа фирмы «Скандитроникс» и даже поездка С.В. Медведева в Госдепартамент США, чтобы его разрешили купить.

По поручению Бехтеревой закупками занимались три человека: С.В. Медведев, С.В. Пахомов и Г.М. Грачева. Они неделями просиживали в Госплане и других органах. Здесь надо отметить колоссальную помощь, которую при этом оказывала скромный сотрудник отдела науки Госплана Джана Павловна Мочалова – будучи профессионалом в своем деле и зная в совершенстве этот бюрократический мир, она давала поистине бесценные советы, помогала составлять документы, подсказывала, кому, когда и как их лучше передать. В институтском архиве Натальи Петровны переписка с ней занимает несколько увесистых томов. (Не только деловая, но в дальнейшем, как это часто случалось в ее жизни, и личная.)

В итоге с колоссальным трудом контракт был заключен и выполнен. Одновременно в рекордные сроки был построен корпус для монтажа ПЭТ-комплекса. При запланированных 25 месяцах на весь цикл работ с начала проектирования он был построен за 15 месяцев, так что закупленное оборудование было где разместить.

Но и это еще не все. Оказалось, что за всеми этими действиями внимательно наблюдали в Госплане (получится – не получится), и в один прекрасный день Медведева и Пахомова вызвали к начальнику сводного отдела науки и техники Госплана СССР В.В. Симакову. Было сделано предложение организовать нечто вроде научно-производственного объединения (НПО – слово тогда было самое модное) по исследованию мозга человека на базе отдела академика Бехтеревой в Институте экспериментальной медицины. Обещали полную поддержку и давали практически карт-бланш. В марте 1990 года постановлением Совета министров СССР был создан Институт мозга человека (ИМЧ) Академии наук СССР с 10 лабораториями и клиникой нейрохирургии и неврологии на 160 коек. Директором был назначен С.В. Медведев, а научным руководителем – Н.П. Бехтерева. Кстати, следует заметить, что она была первым в стране научным руководителем. До этого такой должности не было. (На замечание об отсутствии прецедента нашли весомый аргумент, сказав, что это аналог генерального конструктора.)

4

Об уходе с директорского поста Бехтерева подумывала уже в течение нескольких лет. Трудно сказать, что служило главным мотивом. Предчувствие «второго прорыва» и стремление полностью освободить себя для работы в науке? Ведь приблизительно в это время она всерьез задумалась о приобретении ПЭТ. Завершение формирования структуры Института экспериментальной медицины, на которое у нее ушло в общей сложности четверть века? В феврале 1988 года она делится этими мыслями в письме к Хосе Дельгадо:

«Между прочим, у нас сейчас изменилась наша структура, появилась новая клиника и лаборатории на территории института. Наконец после 25 лет мы все оказались в одном месте. Надеюсь, у Вас появится возможность приехать и посмотреть все это. И может быть, для меня это выход – остаться только в отделе и через год или два отказаться от директорства. Посмотрим…»

В институте, в разговорах с сотрудниками она тоже не скрывает, что собирается отказаться от директорства, когда ей исполнится шестьдесят пять (в 1989-м), мало того, она называет и своего возможного преемника, доктора наук Ю.Л. Гоголицына, незадолго до этого ставшего ее заместителем. Это было совершенно необычно для советского «административного кодекса», да и для нынешнего российского – тоже. Мало кто покидал директорский пост добровольно, но чтобы еще заранее, за несколько лет объявить о своих намерениях – такого вообще не случалось. И воспринято это было совсем не так, как Бехтерева ожидала. Это ослабило ее позиции, создаваемый годами с таким трудом внутренний баланс в институте был нарушен, и началась борьба за власть, тем более что преемник многих не устраивал.

Эта ситуация как раз совпала с приобретением ПЭТ и образованием нового учреждения – Института мозга человека (ИМИ), которому, согласно постановлению правительства, отходили клиника ИЭМ и отдел нейрофизиологии, возглавляемый Бехтеревой. Это была малая часть огромного института: всего лишь один отдел из 16-ти, 90 человек из почти тысячи. Кроме того, за столетнюю историю ИЭМ от него не раз отпочковывались институты и направления, которые перерастали рамки отделов. Так было всегда, но в этот раз началась настоящая война.

Не будем забывать и о времени – 1990 год, разброд в головах, разрушение привычной в науке – и не только! – модели, неизвестность. Смириться с образованием потенциально богатого (если бы так было!) и сильного (так и было) института оказалось по силам не всем. Кроме того, проклятая семейственность: «выбила институт для сына». Началась бурная травля Бехтеревой, Медведева, нового института в целом. Волна газетных публикаций, письма во все инстанции, телепередачи и т. п., причем наиболее рьяно нападали некоторые близкие соратники НП, те, кому она всегда помогала.

Публикации, ответные публикации, разбирательства, комиссии, – в конечном итоге все удалось преодолеть, и ИМЧ выстоял!

– Но на борьбу было потрачено самое главное – время, – считает С.В. Медведев. – Страна стремительно беднела и менялась. Поэтому не удалось создать планируемый центр в полном объеме. Но ИМЧ не просто состоялся, он очень быстро завоевал авторитет, естественно, во многом благодаря заслугам НП. Поэтому когда она как народный депутат пошла на прием к премьер-министру В.С. Павлову, тот выделил для нового института 16 миллионов долларов на закупку оборудования. Но через три недели – ГКЧП, и миллионы тоже исчезли. (Ну что бы им годик подождать…)

5

Однако самое страшное, пожалуй, после ареста родителей событие в жизни Натальи Петровны Бехтеревой произошло в августе 1990 года. В течение одного дня она лишается двух близких людей: пасынок кончает жизнь самоубийством, через несколько часов умирает от инсульта муж. У молодого человека были серьезные проблемы – он страдал наркозависимостью, и НП всячески старалась помочь ему, но вылечить его было невозможно. Можно было только «приглядывать за ним».

Не всегда ей это удавалось. Часто она предпочитала работать в институте, в спокойной обстановке.

«Позже, да и до сих пор, я спрашиваю себя: ну что мне стоило проводить с ним больше времени? Да, работать дома было менее комфортно, ну и что, сделала бы меньше или вообще пропустила бы день…» Горе и чувство вины на время лишили ее привычного равновесия. Письмо НП молодой коллеге, своему диссертанту из Венгрии Розе Гомби в ответ на поздравление с новым, 1991 годом – настолько нетипичное для ее стиля, отрывочное, – показывает всю глубину ее горя и растерянности в то смутное время:

«Дорогая Роза,

так много всего пережито, что даже страшно писать. В связи с организацией Центра «Мозг» у меня было очень много служебных неприятностей. Но больше всего зла мне причинили те, кому я больше всего помогала. Это все казалось очень неприятным, пока у меня не случилась дома трагедия – младший сын моего мужа, врач, 29 лет, покончил жизнь самоубийством, и в ту же ночь умер мой муж.

В январе я лежала в больнице в Москве и чувствую себя немного лучше.

Очень хотела бы повидаться с Вами, у меня большая квартира, но Вы, наверное, знаете, что у нас здесь происходит – мне просто нечем будет Вас кормить, как это ни дико звучит.

Я всегда помню Вас, и это очень светлое воспоминание… Напишите мне, пожалуйста, подробное письмо.

Ваша

Н.П. Бехтерева».

Она пытается понять, что было сделано не так, что вызвало эту, как она выразилась, «метель». «Метель» включала в себя и личные проблемы, и общественную травлю, и «неосуществление» планов, и социальный фон – все это, постепенно нагнетаясь, убыстряясь, образовало воронку, которая засосала ее и ее близких и воплотилась в такой страшной трагедии.

«Когда я проанализировала свои “прорывы” и свои “метели” спустя многие годы, что позволило мне объективно отнестись не только к окружающим, но и к себе, я пришла к выводу, что надо расширить применение мудрой пословицы: “Умный винит себя, дурак – товарища”. Дело в том, что в минуты (иногда – в годы) творческого подъема, того, в котором только и возможен прорыв в неизвестное, новое, человек меняется. Казалось бы, азбучная истина. Ученый, конечно же, находится в другом состоянии – подъема, озарения, внешне проявляющихся в чем-то вроде гордости, своеобразного уважения к себе. Гордость за еще не сделанное? Гордость за возможность осуществить прорыв? Не та ли это “гордыня”, которая лидирует в списке семи смертных грехов? Надеюсь, что не та, но… довольно близко.

И “метель” кружится вокруг ученого, вызвавшего ее на себя тем, что изменился он сам. Я очень нескоро пришла к этим мыслям. Сейчас полагаю: да, так быть может. Думаю даже, что так оно и есть, хотя мне очень нелегко далось и это осознание, и это признание. Но, конечно, признание легче, чем осознание, понимание причин социально-биологической “метели”. Хотя вряд ли все именно этим исчерпывается…»5

Она делится своими размышлениями с отцом Геннадием, настоятелем собора Святой Софии в Царском Селе (Пушкин). НП беседовала с ним и раньше, как и с другими священниками, в том числе и с высокопоставленными, в основном чтобы поговорить об исследованиях мозга, позиции Церкви по этому поводу. Ей удалось наладить диалог и получить не то чтобы «индульгенцию», но понимание в вопросе о том, что мозг можно исследовать, что это может помочь страждущим, больным людям и не противоречит учению Церкви.

Но в этот раз все было по-другому. Она говорила о своих сокровенных мыслях, пыталась получить ответы на свои вопросы и – утешение. Разговор с отцом Геннадием, по ее признанию, помог ей выйти из этой тяжелейшей ситуации. После этого она открыто говорит о своей вере в Бога, что, однако, не мешает ее исследованиям, а даже в какой-то степени и способствует, приводит к новому витку. Она смело «задает мозгу» новые вопросы, которые выходят за рамки традиционной науки, – о явлениях, которые считались либо несуществующими, либо непознаваемыми, но которые волнуют, будоражат ум и чувства каждого человека. Она объединяет их словом «Зазеркалье». Следует отметить очень важный, принципиальный момент – исследуя «Зазеркалье», она никогда не теряет твердой научной ориентации.

6

Вообще в те годы она обращается ко многим новым для себя проблемам – например, общественным. Полностью разделяет, даже где-то идеализирует, перестройку – с окончательным (как тогда казалось) развенчанием Сталина, реабилитацией репрессированных, свободой слова. Активно участвует в Первом съезде народных депутатов СССР, в дискуссиях.

«Я не отношусь к перестройке так, как если это что-то такое, что происходит вне меня и я должна в нее вносить посильный вклад. Я считаю, что всем тем, кто действительно осознал, что значит перестройка, это должно быть также дорого, как дом, как свое дело, и даже, пожалуй, больше, потому что перестройка, которая идет одновременно с социально-политическим и экономическим переустройством, может гарантировать нашим детям, моему сыну, моей внучке, что их без суда и следствия не столкнут в подвалы, не расстреляют. Только такая перестройка, не чисто экономическая или не в основном экономическая, хотя я ничего не имею против хорошей экономики, естественно, а вот такая, комплексная перестройка может все это гарантировать. Речь идет о самой нашей жизни, и это очень серьезно»6.

Она пытается найти аналогии между механизмами работы мозга, человеческого организма и закономерностями развития общества. И находит – в разработанной ею еще в конце 60-х годов теории устойчивого патологического состояния (УПС). При хронических или длительных заболеваниях в организме формируется патологическое состояние, при котором он борется с болезнью или просто старается выжить. Суть теории в том, что это патологическое состояние может стать устойчивым и самоподдерживающимся. То есть при исчезновении фактора, вызывающего болезнь, организм может сам из этого состояния не выйти. Состояние, когда организм продолжает вести себя как больной уже при отсутствии болезни, Н.П. Бехтерева и назвала устойчивым патологическим состоянием. Организм всеми силами пытается поддержать стабильность и теперь «считает правильным» с трудом достигнутое патологическое, но тем не менее обеспечивающее жизнь состояние. Поэтому выздоровление, переход из УПС к нормальному состоянию, сопровождается фазой дестабилизации: одно устойчивое состояние не может плавно перейти в другое.

Наталья Петровна рассказывала, как долгое время считала: теория настолько очевидна, что наверняка уже выдвинута, и она просто о ней не знает. Специально расспрашивала коллег – никто не знал. И тогда она решилась на публикацию.

С обществом, как она считала, происходит то же самое:

«Если бы приложить эти представления к 1917–1990 годам жизни общества в нашей стране, можно было бы предсказать, как пойдет выход из этого состояния, устойчивого состояния болезни страны. Через фазу дестабилизации. Больному обществу – а общество было устойчиво больным – очень трудно, почти невозможно обойти эту фазу. И мы – не обошли. Чего она нам стоила, эта дестабилизация! Любое устойчивое состояние – и состояние здоровья человека, и общества – работает, как приспособление к реальности. Дестабилизация практически почти не совместима с жизнью человека и общества. Надеюсь, вы все видите, что сейчас идет трудный выход из нее в нашем новом государстве»7.

Она поначалу искренне надеялась, что стране в конце концов удастся преодолеть это состояние дестабилизации, однако этот период затянулся, что, однако, не помешало НП продолжать идти своим путем: выстраивать стратегию в науке о мозге. В новом институте исследования шли полным ходом, хотя не так эффективно, как это могло бы быть прежде. Не удалось избежать потерь, утечки умов, но все-таки по сравнению с другими научными учреждениями ИМЧ имел в те годы – повальной нищеты и разрухи – огромное преимущество: это был новый институт, единственный, пожалуй, новый институт в то время, но при этом имеющий крепкие научные традиции, а также уникальную технику и грандиозные планы. Это был единственный институт, объектом исследований которого был МОЗГ ЧЕЛОВЕКА. Главные направления работы, благодаря новым техническим возможностям, усложнились: фундаментальные исследования организации мозга человека и его сложных психических функций – речи, эмоций, внимания, памяти, творчества. Одновременно – поиск методов лечения тех больных, у которых эти функции нарушены. Диагностика и лечение этих больных в клинике.

В 1997 году ИМЧ РАН принимал у себя 33-й Всемирный физиологический конгресс (около трех тысяч участников со всего мира), где Наталья Петровна Бехтерева, по ее признанию, «пережила лучшие минуты своей жизни», выступив со вступительной лекцией сразу после открытия конгресса. Она готовилась к ней несколько месяцев – и всю жизнь.

«Нескольким тысячам физиологов и гостей я рассказала о том, что в XX веке произошло в науке о мозге человека. И какие ближайшие тактические и стратегические задачи в этой науке видятся мне как наиболее важные. Это была не первая моя лекция на физиологических конгрессах. Я читала их и в Дели, и в Париже, и в Будапеште, и в Хельсинки. Те лекции, как правило, касались какого-то определенного вопроса, определенного отрезка моего участия в проблеме “Мозг и психика” или проблеме механизмов болезней мозга. Но здесь я позволила себе сделать ее не такой, как обычно, – сформулировать и очертить глобальные прорывы XX века в изучении высших, человеческих функций мозга человека».

Именно там она впервые озвучивает градацию «трех прорывов в исследованиях мозга»: первый был в основном пройден, хотя многие методы исследования, которые его обеспечили, не утратили своей актуальности. Второй «происходит сейчас, на наших глазах», что касается третьего прорыва – возможен ли он?.. Его мишень – по-прежнему мозговой код мыслительных процессов. Бехтерева считает, что в те далекие 60-е, когда они впервые пытались «подступиться к ним», «это, пожалуй, оказалось слишком рано по методическим возможностям – исследования были избыточно трудоемкими, а хрупкие, динамичные коды казались ненадежными.

И тем не менее решение вопроса о мозговом коде мыслительных процессов имеет принципиальное значение для проблемы “Мозг и психика” и определит важнейший, третий прорыв в ней. Даже, как это ни парадоксально, в том случае, если результат будет отрицательный.

Каждый исследователь обязательно должен ставить перед собой тактические и стратегические задачи. О тактических задачах сказано выше. Полагаю, что на сегодня важнейшей стратегической задачей в науке о мозге человека является исследование мозгового кода мысли. Его расшифровка или отрицание – награда сегодняшнему более молодому поколению ученых. Наши награды – в оптимальной реализации возможностей сегодняшнего дня»8.

Глава 5

Возвращение детектора ошибок

«Думаю, я все реже буду встречать в литературе свое имя в связи с этими представлениями. Они прижились, приживаются и живут уже своей жизнью. А как же иначе? Если загложет честолюбие – одна надежда на диссертантов. Может быть, хоть с них потребуют ссылки на первоисточники?»

Первая регистрация детектора ошибок

Историческая публикация Н.П. Бехтеревой и В.Б. Гречина об открытии детектора ошибок

Валентин Борисович Гречин, ученик Н.П.Бехтеревой

Современные исследования детектора ошибок в ИМЧ РАН

Лишь небольшая часть медалей и наград

На Всемирном психофизиологическом конгрессе в Греции, 2004 г.

1

Среди открытий, сделанных Н.П. Бехтеревой, есть одно, которое она считала «самым красивым». Настоящим, «чистым» открытием ученого, в котором сливаются гипотеза и эксперимент, которое подтверждается другими исследователями и за которым стоит не просто констатация некоей особенности, а базисный механизм, открывающий дорогу для других открытий и множества применений. Именно таким было открытие «детектора ошибок». «О нем можно написать если не роман, то повесть уж точно», – сказала она как-то. И правда, его история вышла за пределы чистой науки, она драматична, затрагивает взаимоотношения ученых, научную этику, и оно влияет на нашу жизнь в не меньшей степени, чем открытие двойной спирали ДНК или стволовой клетки.

Произошло это в 1968 году, в момент, когда Н.П. Бехтерева и ее сотрудник В.Б. Гречин проводили лечение больного паркинсонизмом с использованием вживленных в мозг электродов. Как и с большинством настоящих открытий – случайно и в то же время закономерно. Во время, свободное от диагностических и лечебных процедур, как уже было описано в предыдущих главах, пациенту предлагали выполнять различные задания и проверяли, как на это будет реагировать тот или иной участок мозга. Для этого использовали доступную и легкую в анализе методику регистрации концентрации кислорода в головном мозгу. Заключалась она в том, что на золотые (поляризующиеся) электроды, вживленные в ходе стереотаксической операции в мозг больного, подавалось небольшое отрицательное напряжение – 0.63 вольта. При этом на границе электрода со средой мозга начинали протекать сложные окислительно-восстановительные процессы, при которых ток, проходящий через электрод, оказывался пропорционален концентрации кислорода в окружающей среде. Еще раньше было известно, что концентрация кислорода в ткани мозга не является постоянной и зависит от «занятости», активности нейронов.

Во время психологических тестов больному диктовали несколько цифр, которые он должен был повторить через несколько десятков секунд. Бехтерева и Гречин начали анализировать вызванные реакции напряжения кислорода в ответ на выполнение тестов, и оказалось, что некоторые области мозга реагировали только при ошибочном их выполнении. С ее легкой руки они были названы «детекторами ошибок». В тот первый момент открытия исследователи испытывали сложные чувства:

– Мы поняли, что наткнулись на интересный феномен, который может оказаться базисным механизмом, сравнимым с условными рефлексами, – рассказывала Наталья Петровна. – Но в то же время мы боялись себе в этом признаться, не верили, что такое могло с нами произойти – слишком уж хорошо, красиво! Сразу же назвали этот феномен «детектором ошибок», но в самой первой своей статье даже не осмелились его использовать.

Пробы повторяли несколько раз, с разными больными, и результаты подтвердились. О своем открытии Бехтерева и Гречин впервые сообщили в статье, опубликованной в 1968 году в cборнике Annual Review^1 на английском языке. Его значение она во многом осознала сразу – и в этом ее главное отличительное качество как ученого: не просто регистрировать новые данные, но и пытаться дать им объяснение. Она поняла, что такая находка – не случайность и что, скорее всего, они вышли на один из базисных механизмов деятельности мозга.

Валентин Борисович Гречин позже провел серию изящных исследований по воздействию на «детектор ошибок», и предполагалось, что он будет исследовать этот феномен дальше – уже в рамках докторской диссертации. Но ранняя смерть от болезни сердца – в 40 лет – не позволила ему завершить этот труд своей жизни. Возможно, эта трагедия коренным образом повлияла на дальнейшие события.

«Через несколько лет Наталья Петровна вернулась к этой теме, но используя другую методику. В 70–80-е годы ученые возлагали большие надежды на возможность регистрации импульсной активности нейронов мозга. С помощью специальных усилителей можно было делать это не только в экспериментах на животных, но и в исследованиях на больных с вживленными электродами. Это была уникальная возможность подсмотреть, как работают клетки мозга при функциональных нагрузках, – объясняет доктор биологических наук, профессор Юрий Кропотов (пришел к Бехтеревой в 1972 году, сейчас – заведующий лабораторией ИМЧ РАН). – Психологический тест тоже был другим – так называемое “предъявление зрительных стимулов на пороге опознания”».

Пациенту последовательно на очень короткое время показывали разные изображения, которые он должен был узнать. Этот отрезок времени был строго определенным – тот минимум, в течение которого человек способен определить, что изображено на картинке. В среднем получалось, что в половине случаев пациент успевал распознавать изображения, а в половине – нет.

«К нашему удивлению, в базальных ганглиях (определенные подкорковые мозговые структуры. – Ред.) были обнаружены нейроны, которые реагировали еще до того, как пациент совершал ошибку, в данном случае – неправильно называл показанное изображение, больные даже не осознавали свои ошибки, то есть мозг «ловил» ошибку быстрее, чем это делал сам человек!»

Непосредственно термин «детектор ошибок» появился в печати в 1971 году, в книге Натальи Бехтеревой «Нейрофизиологические аспекты психической деятельности человека». Там дается четкая оценка открытого явления: «…Наибольший интерес представляют «точки», обнаруживающие воспроизводимые изменения при ошибочном выполнении пробы… Эти точки представляют собой что-то вроде «детектора ошибок», анализатора правильности действий…». В 1978 году английская версия книги публикуется влиятельным международным издательством Oxford University Press^2, и таким образом сообщение об открытии российскими учеными «детектора ошибок» снова становится доступным на Западе. Позже появляется еще ряд публикаций Бехтеревой с соавторами в зарубежных журналах, в том числе подробная работа, посвященная «детектору», в International Journalof Psychophysiology (1987)3. В 1986 году, выступая с докладом о «детекторе ошибок» на конференции Международного общества психофизиологии в Вене, она называет его одним из «основных механизмов надежности работы мозга».

2

В чем же суть «детектора ошибок»? Прежде всего, его уникальность заключается в том, что это важнейший управляющий механизм мозга. В последние годы на нейробиологических конгрессах вывешиваются километры (в буквальном смысле!) постеров, показывающих, где в нашем мозге локализована та или иная функция. Накоплен, можно даже сказать, уже избыточный материал по исследованию мозгового обеспечения различных видов деятельности. Но до сих пор очень немного известно именно о механизмах деятельности мозга. Детектор ошибок – один из них.

Говоря упрощенно, это некий невидимый «цензор», который следит, насколько наши действия соответствуют тому, что считается правильным, – заложенному в памяти стереотипу. Работу «детектора ошибок» каждый человек ощущает постоянно, просто не подозревает об этом. Большинство людей не замечают, как он работает: нельзя же постоянно фиксировать каждый вдох и выдох, каждое движение тела. Пока все идет по плану, мы ни о чем не задумываемся. Например, находясь в машине, не слышим шума нормально работающего двигателя. Но стоит появиться неисправности, и шум уже слышен, поскольку отличается от привычного.

«Детектор ошибок» постоянно сравнивает то, что происходит в данный момент, со стереотипом, и если что-то не так, подает «тревожный» сигнал. Вот классический, самый банальный и известный, пример его работы: вы выходите из дома, и вдруг у вас появляется ощущение, будто вы что-то забыли взять или сделать. Что конкретно, не помните, но в голове словно загорается сигнал: «Стоп!» Возвращаетесь назад и обнаруживаете, что оставили, например, включенным свет или, того хуже – утюг. Вы сами не осознаете, не помните, что именно было не так в момент выхода из дома, однако ваш мозг это зафиксировал.

Для большинства видов рутинной деятельности мозг создал некий стандарт. Когда вы утром встаете, то не планируете определенные процедуры: мытье, бритье и прочее. Вы это делаете автоматически. Так, думая о чем-то, одновременно можно чистить зубы, ведя машину – разговаривать. Это обеспечивает матрица «стандартов», которая может быть очень жестко «прошита» и быть сиюминутной, как в случае с двигателем: вы его не слышите, пока он работает нормально.

Кстати, пример с двигателем отражает очень известное проявление срабатывания механизма детекции ошибок. Это открытая в 1978 году (десятилетием позже!) финским ученым Ристо Наатаненом негативность рассогласования^4. В момент нарушения привычной последовательности в ЭЭГ появляется специфическая волна.

Детектор ошибок – механизм, который реагирует на рассогласование реальной деятельности с ее моделью: поднимается «флажок» – ошибка. Он (как было установлено уже значительно позже) работает, даже когда больной находится в состоянии комы! Если этот механизм ломается, то с мозгом происходят достаточно серьезные расстройства, так как он контролирует почти все виды деятельности.

Бехтерева и ее коллеги начали исследовать, что происходит с мозгом, если детектор ошибок ломается. Вот как она это описывает:

«Итак, сегодня вы вернулись и увидели, что оставили включенным свет. А завтра? Завтра, выходя из дому, вы почти сознательно останавливаетесь у уже открытой двери. Мысленный обзор дома. Все в порядке – вы уходите. А послезавтра уходите из дома, как уходили всегда. Это – счастливый конец, детектор сработал, вы его послушались, и больше ничего подобного не случалось.

Но возможно и другое развитие событий. Каждый следующий день вы, выходя за порог, каждый раз возвращаетесь и обходите квартиру. В общем-то все в порядке, но всегда можно найти какую-то забытую мелочь или что-то, что вдруг показалось нужным взять с собой. И через некоторое время вы становитесь “рабом детектора”. Развивается подчиненность желанию возвращаться, и не один раз. Вы опаздываете на работу, в институт – словом, туда, где надо быть вовремя, но это уже не приоритет.

В такой ситуации надо лечиться, и как можно скорее, вначале могут помочь и психотерапия, и некоторые так называемые малые транквилизаторы. Но очень мало людей сразу обращается к врачу в самом начале. Обращаются тогда, когда жизнь становится невмоготу – когда в мозгу сформировалась под командованием детектора ошибок матрица патологических действий»5.

Однако есть и противоположный полюс: не «раб детектора», а человек, у которого он не срабатывает: “Да ничего я не забыл, все взял, все так. И вообще – надо торопиться”. А утюг… Или газ… Или (самое безобидное) забытые ключи».

И здесь очень тонка грань между болезнью и просто особенностью характера. У людей, страдающих, к примеру, деменцией, работа детектора ошибок практически полностью отсутствует. Но это крайний случай. Не будем забывать, что детектор – это «страж» стереотипа, матрицы. Но ведь существуют люди, которых называют «нестандартными», и не просто в силу особенностей их характера – сама их деятельность требует отхода от стереотипов. «Творческие работники», как было сказано в известной советской комедии: писатели, художники, ученые, если они действительно совершают прорыв, – словом, в тех случаях, когда необходимо выйти за рамки привычного. «Детектор ошибок» может мешать творческой деятельности (ведь он охраняет стереотип!). И вообще в силу не только характера, но и генетических, национальных, социальных и многих других факторов жесткость стереотипа, а значит, и сама работа детектора ошибок может быть разной, и здесь его роль еще далеко не до конца изучена и понята.

«Стереотип в жизни – фактор исключительно полезный, ее облегчающий: он полезен также в целом ряде работ, требующих точнейшего многократного повторения одинаковых последовательностей, действий. Именно такой тип труда широко используется наряду с автоматикой в высокотехнологичной Японии. Любое отклонение от стереотипа, любое “улучшение” процесса, по крайней мере первоначально (в первой “улучшенной” серии), приведет к тому, что мы назовем браком, а с точки зрения японцев – к тому, чего просто не может быть. Стереотип силен, на его страже стоит детектор ошибок, для преодоления стереотипа иногда нужна новая задача и разной продолжительности переходный период для запуска реорганизации функционального состояния мозга. А нестереотипные? А творческая работа? Ну уж нет, здесь нет детектора ошибок. Здесь вы свободны и от оков, и от защиты».

3

В конце 90-х годов Н.П. Бехтерева обращается к исследованию механизма детектора ошибок уже на совершенно новом витке – ей интересна его роль в процессе творчества. Внимательно изучает мировую научную литературу, чтобы ничего не «переоткрыть»: это всегда было для нее крайне важно – заниматься только совершенно новыми, прорывными вещами, а не «обгладывать косточку» (выражение академика Александра Сергеевича Спирина, крупнейшего российского биолога, в прошлом – директора Института белка в Пущино). К своему огромному удивлению, она обнаруживает, что детектор ошибок «переоткрыли» другие – M. Falkenstein (1991)6 и W. Gehring (1993)7, используя новую технику ЭЭГ. Они описали появление в электроэнцефалограмме волны, которую назвали «негативность, связанная с ошибкой» («error related negativity»), а механизм обозначили тем же, что и Н.П. Бехтерева, термином – «детектор ошибок». Примечательно (это, пожалуй, принципиальный момент в данной истории), что перед публикацией они консультировались с НП и с ее учениками об их опыте исследования детектора ошибок, но в собственных статьях на работы ленинградских ученых так и не сослались. Это было даже не воровство, а открытый грабеж. Какой же ценности должна быть идея, чтобы ради нее идти вот так напролом, в открытую!

Спустя десять лет появляется уже вал – десятки и десятки публикаций, сообщающих о регистрации «детектора ошибок» в разных точках мозга при использовании различных методик, в том числе при помощи позитронно-эмиссионной томографии.

Ю.Д. Кропотов поясняет: «В этих исследованиях, в частности, было показано, что после совершения человеком ошибки определенная область коры головного мозга, называемая передней поясной извилиной, начинает подавать сигналы. Следует, однако, отметить, что результаты, полученные одновременно в нескольких лабораториях мира, дополняли полученные Бехтеревой данные. Рассматривая все эти материалы с единой точки зрения, можно считать, что в мозгу существуют как нейроны – детерминаторы ошибок, которые активны перед совершением ошибки, так и собственно нейроны – детекторы ошибок, которые активируются, когда человек, сравнивая планируемое действие с реальным, осознает, что совершил ошибку. Спустя почти сорок лет ученые сумели повторить и, главное, оценить эти наблюдения»8.

И опять ни одной ссылки на первооткрывателей, несмотря на то (как уже отмечалось выше), что Бехтерева и Гречин опубликовали по крайней мере две работы с результатами в англоязычных научных журналах. Как теперь скажут – с высоким импакт-фактором.

До этого случая НП не то чтобы спокойно относилась к собственному приоритету, просто ее исследования были комплексными и формировали целые направления, давали возможность формулировать теории, а это приводило к тому, что остальным приходилось уже «обгладывать косточки». Это ее удовлетворяло. Кроме того, в 60–80-е годы она была в центре мировой элиты исследователей мозга, знала лично практически всех «игроков», и на ее публикации ссылались.

Но в случае с детектором она непримирима, она решает бороться за свой приоритет, но прежде снова внимательно «прочесывает» литературу. Да, впервые предположение о том, что в мозге человека существует регистратор ошибок, высказал британский психолог P. Rabbitt в статье, опубликованной в 1966 году в журнале Nature^9. В основе его версии были результаты психологических тестов, а не инструментальные исследования мозга, позволяющие непосредственно зафиксировать явление. (На эту работу она и Гречин сослались в своей статье.) Потом идут только их собственные, ленинградские работы – 68, 71, 78 и 87-й годы. Первые зарубежные статьи, уже упомянутые здесь, появляются в 91-м и 93-м, а дальше спустя десять лет – вдруг вал публикаций из разных лабораторий и стран (но в основном из США)10.

Группа исследователей Йельского и Стэнфордского университетов сообщает в предисловии к статье, опубликованной в 2003 году в журнале Biological Psychology, что «детектор ошибок» был открыт «около 10 лет назад двумя лабораториями», и называет два имени – W. Gehring (1993) и M. Falkenstein(1991). Практически во всех работах последних лет самые ранние ссылки идут именно на них, правда, некоторые авторы упоминают еще и Раббитта. А изобретение самого термина вообще приписывается разным людям. На работу Бехтеревой с соавторами, причем на одну из самых поздних, ссылаются лишь однажды.

Некоторые западные авторы не только регистрируют феномен, но и дают его оценку: «Детекция ошибок является одной из высших функций самоконтроля, присущих человеку» (K. Rubia, Academic Press, 2003); или «Важность этого феномена… повысила интерес к этой проблеме. Все больше ученых пытаются найти его анатомическую базу» (H. Garavan, Neuroimage, 2003).

Можно предположить, что никто из ученых, занимающихся этой проблемой последние 10–15 лет (и особенно последние два-три года), просто ничего не знал о ленинградских работах 60–80-х годов, даже несмотря на то, что они опубликованы на Западе. И не обязаны были знать, примерно так ответил на письмо академика Бехтеревой один из издателей. Но вот строки из другого письма, присланного исследователем из Университета штата Орегон Доном Такером:

«Уважаемая д-р Бехтерева! Благодарю вас за присланный вами список опубликованных работ вашей лаборатории. Сожалею, что мы не процитировали их в нашей статье. Я знал о ваших исследованиях, однако не успел «поймать» сотрудника, готовившего материал к публикации. В следующий раз мы непременно будем стараться включать в наш материал упоминания о ваших работах».

То же самое подтвердил в письме Н.П. Бехтеревой ее ученик Ялчин Абдулаев, уехавший в Америку, в лабораторию известного исследователя мозга Майкла Познера:

«Уважаемая Наталья Петровна!

…Посылаю Вам с этим письмом 2 статьи про детектор ошибок (!). Gehring с соавторами (1993) гордо описали, как они, наверное, думают – впервые, новую компоненту в скальповых вызванных потенциалах, связанную с детекцией ошибок. Здесь, до меня, у Познера был на стажировке Stan Dehaene из Парижа. Gehring приехал тогда сюда в Орегон и рассказал на семинаре о своем “открытии”. Dehaene заинтересовался, посмотрел на ошибки отдельно в своих тестах, тоже обнаружил и написал вторую статью (краткое сообщение) про детекцию ошибок…» (Сохраняется орфография автора письма. – Прим. автора).

Итак, одни действительно ничего не знали, другие знали, но сочли возможным не ссылаться на работы российских ученых, а некоторые даже запрашивали у Бехтеревой оттиски ее прежних публикаций (ведь откуда-то надо было взять достойную оценку зарегистрированной реакции и обосновать ее значение!). И здесь у нее возник законный вопрос: возможно ли вообще защитить свой приоритет? Существует ли какая-то высшая инстанция, в которую можно обратиться в спорных случаях, скажем, аналог суда? Да, Международный комитет по научной издательской этике рассматривает подобные ситуации, но его возможности ограничены. Она изучает материалы этой организации и выясняет, что в 2001 году комитету удалось разобраться всего в 29 запросах, а их, оказывается, десятки тысяч. Начиная с 80–90-х годов прошлого века в науке в каком-то смысле теряется некий «кодекс чести», и это происходит далеко не только по отношению к российским ученым. В США, где в каждой области формируются влиятельные группы, которые контролируют журналы, рецензентов, ученый, если он хочет, чтобы на его работу сослались, должен произвести определенные действия, поскольку все чаще происходят прямые заимствования, кражи результатов. Об этом, в частности, пишет Джон Хорган, с 1986 по 1997 год – ведущий обозреватель одного из самых престижных в мире научных периодических изданий Scientific American. Он был вынужден покинуть свой пост после публикации его книги «Конец науки»11.

Но НП, уже взявшись за дело – «возвращение детектора ошибок», не останавливается. Она пересылает свою переписку с зарубежными исследователями в журналы, где были опубликованы основные работы, и от издателя одного из них, Psychological Science, получает следующий ответ: «Я не могу выяснять, знали ли авторы статей, публикуемых в нашем журнале, о существовании какой-либо работы, и если да, то почему они решили на нее не ссылаться». Действительно, любой исследователь вправе цитировать, кого хочет. Однако западные ученые, и прежде всего американские, все-таки были защищены в большей степени, поскольку являются частью сообщества, которое диктует правила в мировой науке. А с «этими русскими» (those Russians) можно и не считаться. Однако Бехтерева совершенно спокойно и методично действует дальше, принимая «отрицательный результат» за результат – ведь «вопрос поднят», от него уже так просто не отмахнуться, некоторые авторы публикаций (с кем она была знакома лично) тоже в курсе происходящего. Однако в данной ситуации НП понимает и свою ошибку – она ведь не подчинялась правилам, действовавшим в мировой науке, не «глодала косточку». Возможно, если бы она посвятила свою жизнь изучению одного лишь «детектора ошибок», то опубликовала бы на эту тему в десять раз больше работ и победила бы «количеством».

«Прекрасный финский ученый Ристо Наатаненн несколько позднее нас, в 1979 году, обнаружил одно из проявлений “детектора ошибок”, которое известно теперь под термином “негативность рассогласования”. Это сигнал на электроэнцефалограмме, который возникает, когда вы сталкиваетесь с чем-то неожиданным в окружающей слуховой среде. С того момента разработка этой темы стала основной задачей его лаборатории, и Ристо сильно преуспел (и безусловно заслужил это!). Мы же интересовались работой всего мозга, и “детектор ошибок” стал одной из многих находок на этом пути».

4

2004 год. Ей уже исполнилось восемьдесят, и она решает сделать себе подарок к юбилею – вернуть «детектор ошибок». В сентябре в Греции (Porto Carras) проходит очередной Всемирный конгресс по психофизиологии, на который Наталья Петровна сначала не собиралась ехать. Здоровье все чаще дает о себе знать, трудная дорога от Афин до места конгресса – несколько часов езды на машине, да и срок подачи тезисов пропущен. Но ее все это уже не интересует. Она добивается, чтобы ее доклад об истории открытия детектора ошибок и применении знаний об этом механизме в науке и клинике включили в программу. Президент Всемирной психофизиологической ассоциации Константин Мангина перекраивает программу и объявляет о ее лекции.

Это был ее последний выезд за рубеж с докладом, и близкие очень беспокоились, сможет ли она перенести поездку. И действительно, она ощущает слабость, плохо себя чувствует вплоть до самого отъезда. Однако в Греции на глазах преображается. Первые дни не позволяет себе расслабляться или рисковать, готовится к докладу, активно общается с организаторами, посещает приветственный коктейль. Всюду, где бы она ни появлялась, – внимание, почтение, восхищение и настоящая радость коллег от встречи ней. Но она понимает – главная битва впереди, она должна идеально выступить, не только чтобы добиться цели, но и показать хорошую форму. «Сейчас я им докажу, что я жива!» – прошептала она перед тем, как подняться на трибуну. Совершенно спокойно, даже как-то задорно.

А дальше – доклад на полчаса минута в минуту (у нее всегда был свой внутренний хронометр, и она заканчивала выступление на несколько секунд раньше отведенного времени) на идеальном английском, в отличие от многих других, более молодых, не имея никаких записей, только слайды с изображениями. Она шаг за шагом изложила историю открытия «детектора ошибок», оценила его значение, дала оценку работам, сделанным после 2000 года, рассказала о том, что сделано в ее институте. Как знание этого механизма помогает сегодня лечить некоторые заболевания. И как обычно, обрисовала задачи на десятилетия вперед. Доклад Н.П. Бехтеревой, посвященный детектору ошибок, вошел в сборник трудов конгресса на английском языке.

…После окончания заседания она отправилась на пляж и наконец смогла осуществить свою мечту последних нескольких лет, которая казалась уже нереальной, – поплавать в море. Плавала долго (она любила плавать, раньше могла делать это часами), а когда, наконец, выбралась на берег, сказала: «Ради этого стоило ехать».

* * *

Надо сказать, НП в итоге добилась результата – ее работы по детектору ошибок начали цитировать^12. А исследования по этой теме в Институте мозга человека РАН продолжаются и подтверждают «жизненность» этого феномена. Например – что совершенно удивительно, – он реагирует на сознательную ложь. То есть не на случайную ошибку, а на намеренное искажение действительности, имеющее манипулятивную составляющую, когда человек хочет с помощью лжи управлять (манипулировать) поведением другого человека.

Исследования кандидата биологических наук Максима Киреева^13 показали и то, что детектор ошибок «запускает» механизмы совести. Говоря упрощенно, этот невидимый страж предупреждает человека, который собирается солгать: «Это неправда». Принимая во внимание, что «детектор ошибок» – мощнейший и постоянно действующий механизм мозга, можно сделать вывод, что бессовестных людей не существует. Просто есть люди с другими базовыми установками.

Выяснилось также, что сбой в работе детектора ошибок приводит ко многим прежде практически неизлечимым заболеваниям. Таким, как навязчивое состояние, психическая зависимость от наркотиков и т. п. Зная механизм, удалось объяснить, почему таким больным может помочь и помогает стереотаксическая нейрохирургия. Стало понятно, что при этих заболеваниях искажена матрица нормы, и больной вынужден вести себя неадекватно. Детектор ошибок защищает этот неправильный стереотип, но если с помощью операции ослабить его действие, то организм получает возможность вернуться к норме. В ИМЧ РАН уже выполнены сотни стереотаксических операций больным с навязчивыми состояниями, в результате пациенты смогли вернуться к нормальной жизни. Успехи этих операций позволили применить их даже для коррекции навязчивых состояний у больных с героиновой зависимостью^14. Авторы этой методики – С.В. Медведев, А.Д. Аничков и Ю.И. Поляков – ученики Натальи Петровны.

Глава 6

По разные стороны океана

«Многим из нас знакомо это чувство: более или менее четко сформулируешь задачу – и как будто забудешь о ней, а через какое-то время (хотя, конечно, далеко не всегда) рождается решение…»

Дж. Дрейфус со своей лошадью – победительницей «Золотого кубка», Нью-Йорк, 1962 г.

Обложка англоязычного издания книги Дж. Дрейфуса «Замечательное лекарство осталось незамеченным»

Следственный изолятор «Кресты», Санкт-Петербург

1

Обычно в декабре (это могло быть в начале или конце месяца, а случалось, в январе или даже в феврале, в зависимости от работы почты) в квартиру Натальи Петровны на Кронверкской доставляли посылку с американскими рождественскими кексами. Кексы были от нью-йоркского миллиардера Джека Дрейфуса, который установил эту традицию еще в 70-е годы и строго соблюдал в течение более чем тридцати лет. Мистер Дрейфус был весьма неординарной фигурой и, пожалуй, единственным человеком, кого НП называла гением – не образно и не поощрительно, а в буквальном смысле этого слова.

Он достигал успеха во всем, за что брался. Будучи нанятым в одну из крупных биржевых компаний, он сделал ее настолько успешной, что журнал Life назвал его «наиболее эффективным персонажем на Уолл-стрит со времен Джозефа Кеннеди» – «львом Уолл-стрит». Джек Дрейфус очень быстро нажил состояние и начал жить жизнью американской аристократии 50-х: теннис, гольф, скачки (его лошади побеждали рекордное количество раз), бридж (создал научный, «непобиваемый», метод игры). У него был свой остров в штате Мэн, квартира в фешенебельном квартале Нью-Йорка, ферма по разведению скаковых лошадей во Флориде, – но это не уберегло его от внезапной тяжелейшей депрессии.

Он страдал в течение пяти лет, все эти годы шесть дней в неделю посещал психиатра и психоаналитика, перепробовал множество лекарств, – безуспешно. Прибыльное дело, ранее захватывавшее Дрейфуса, стало только раздражать. Преуспевающий делец, глава фирмы в 43 года был вынужден практически оставить дела. Наконец в какой-то момент Дрейфус сделал над собой усилие и прибег к единственному способу, который всегда помогал ему в жизни, – начал думать. В один из выходных дней он принялся подробно анализировать свое состояние и, по его словам, «задумался об электрических импульсах в организме». Он вспомнил, как видел однажды судороги больного эпилепсией, похожие, по его мнению, на результат электрических разрядов, и в памяти всплыло, что больного лечили дилантином (противосудорожное средство. – Ред.). Дрейфус спросил лечащего врача, не стоит ли ему испробовать это лекарство, тот разрешил, хотя без особой надежды на успех. Вообще нужно отметить, что вероятность выбора правильного препарата из тысяч, включенных в Фармакопею, равнялась нулю. Но ведь Дрейфус был гением…

К удивлению врача и его собственному, этот препарат навсегда избавил его от депрессии в течение одной ночи. Утром Дрейфус просто неожиданно для себя забыл пойти к психоаналитику. Потом он помог нескольким своим знакомым и после этого решил обратиться в FDA (организация в США, осуществляющая контроль за применением лекарств) с предложением исследовать более широкие возможности дилантина. Не найдя поддержки, Джек Дрейфус не успокоился: основал медицинский фонд и начал тратить свои деньги на организацию таких исследований, поиск и подбор литературы по дилантину, свидетельств врачей из разных стран, которые тоже наблюдали у своих пациентов подобные эффекты. Он разослал эту информацию во все медицинские библиотеки страны и примерно 600 000 практикующим в США врачам.

В этом они были очень похожи с Бехтеревой: поиск нестандартного решения и осуществление задуманного, невзирая ни на какие препятствия. Впервые они встретились в 1972 г. в Нью-Йорке.

– Организатор нашей поездки, биохимик С. Богош, спросил меня, не хочу ли я познакомиться с чрезвычайно интересным человеком, бизнесменом, занятым одной медицинской проблемой. Уверил, что не пожалею, – вспоминала она.

Согласилась, несмотря на предупреждение, что бизнесмен «согласился выделить для нее пятнадцать минут своего времени». Однако будучи, как говорят американцы, «openminded», она никогда не упускала возможности нового, нестандартного общения.

– Мы проговорили с мистером Дрейфусом около двух часов. Удивительно спокойно, ненавязчиво, даже изысканно он рассказал мне свою историю. О собственном опыте – как в трудный момент его аналитический интегративный ум сумел воссоздать будущее, как он нашел блестящее решение проблемы, казавшейся непреодолимой, как поделился своим опытом с близкими.

Но для нее, с ее критическим умом, этого было недостаточно: «Слишком хорошо, чтобы быть правдой». Нет и не может быть «вечного двигателя», нет и не может быть панацеи против всех болезней. Она сказала ему об этом, но потом задумалась, начала разбираться, как всегда поступала с любой «задачкой», которые подбрасывала жизнь. Речь ведь и не шла о лечении всех болезней. Речь шла о препарате очень широкого спектра действия. В памяти всплыли слова Грея Уолтера о дилантине, сказанные еще за десять лет до этого, в Бристоле: «…особенный препарат, действующий на саму нервную клетку…» Очень скоро ей стали понятны причины такого эффекта.

«Дифенилгидантоин, или фенитоин, известный в США как дилантин, в других странах – под другими названиями, в СССР – как дифенин (хотя это все-таки не полноценный его аналог), был открыт в 1908 году и в 1938-м определен как противосудорожное средство. С тех пор множество исследований электрической активности мозга больных людей и экспериментальных животных убедительно подтвердили противоэпилептическое действие. Не будь на дилантине штампа “антиконвульсант”, исследователи, вероятно, иначе расставляли бы акценты. Препарат прежде всего способствует нормализации измененной электрической активности нервных клеток, а в связи с этим – в частности (!) – может служить антиконвульсантом. Дальнейшие работы показали, что действие дилантина нервными клетками не ограничивается. Но до осознания этого должны были пройти долгие годы хождения по мукам, накопления и анализа медицинского и научного материала»1.

Постепенно она осознала и другое: судьба подарила ей встречу с человеком, который не только сам себя вылечил, хотя и таким необычным способом, но, оценив возможную пользу для других людей в различных состояниях – даже заключенных в тюрьмах, – посвятил этой проблеме всю свою жизнь. Стойко перенося периоды оппозиции, недоверия, иронии, тратил свои деньги (даже не наследство!) на одну цель – помочь тем, кого он, скорее всего, никогда не встретит. Уже очень скоро, в том же году, он приехал в Ленинград…

Однако сотрудники ИЭМ в Ленинграде отнеслись к Дрейфусу и его идее скептически – как, впрочем, и везде, где он появлялся. Свидетели его первого доклада о возможностях дилантина в Институте экспериментальной медицины в 1972 году вспоминают, что он раздражал их своей манерой одеваться (в то время им, гражданам СССР, казалось – слишком шикарно), держать себя (выступал он сидя, свободно устроившись в кресле), но главное – тем, что не был ни врачом, ни ученым. А Бехтерева совершенно не реагировала на это, хотя, конечно, все замечала. Она пыталась заострить внимание коллег на существе вопроса, заинтересовать их самой идеей. В конце концов ей это удалось, и в клинике ИЭМ начались исследования действия дилантина, которые позже были продолжены уже в ИМЧ РАН.

«В течение жизни мы встречались то чаще, то реже, но я всегда ощущала эту дружбу и духовную связь. Время от времени телефон в моем доме подавал “международный сигнал”: Джек…» – напишет она много позже в поздравительном эссе в честь 90-летия Дрейфуса. И все эти годы были письма, в которых на фоне поразительной истории исследований дилантина в России отражены и время, и политика, и жизнь, и отношения этих двух неординарных людей.

2

Сейчас трудно себе представить, насколько невероятным было осуществление подобного проекта в те годы. Даже заключение формального договора о научном сотрудничестве между советским НИИ и американским благотворительным фондом (без чего нельзя было начинать) выходило за рамки установившегося бюрократического порядка. Но этот документ был просто «индульгенцией» и не решал практических вопросов. Например, как доставлять в Ленинград препарат для исследований из Америки, – ведь это же не рождественские кексы. Однако Дрейфус, будучи человеком активным, вхожим в политический истеблишмент, завел связи среди советских дипломатов высшего ранга. Вот, например, каким путем прибыла очередная порция препарата:

«7 Мая, 1981.

Отдел международных связей Министерства здравоохранения СССР.

(Вниманию Д-ра Орлова)

Уважаемый Д-р Орлов,

Д-р Лев Малышев из советской Миссии ООН посоветовал мне, что лучший способ доставки вложенного материала для Д-ра Натальи Бехтеревой из Института экспериментальной медицины в Ленинграде – это отправить его Вам, в Москву. Для Д-ра Бехтеревой очень важно получить эту посылку. Надеюсь, моя просьба не доставит Вам больших неудобств, и хотел бы от всего сердца поблагодарить Вас за помощь. Институт экспериментальной медицины и Dreyfus Medical Foundation связаны совместным сотрудничеством, получившим одобрение уважаемых правительств наших стран.

Спасибо.

С наилучшими пожеланиями,

Джек Дрейфус».

«13 июля, 1981.

Дорогой М-р Дрейфус,

прежде всего примите мою благодарность за письмо. Ваши данные по DPF у ожоговых больных представляют огромный интерес, и поскольку мы получили Ваш драгоценный подарок – порошок дилантина, мы можем осуществить это исследование.

Как Вы знаете, предыдущие материалы готовы к публикации, но я немного задержала отправку в печать, поскольку хотела бы знать Ваше мнение по следующим пунктам:

Достаточно ли публикации только на русском языке?

Не считаете ли Вы, что лучше было бы организовать совместную русско-американскую (на английском) публикацию в качестве совместного проекта нашего издательства “Медицина” и любого издательства в США?

Или Вам кажется, что лучше издать этот труд только на английском, как это было с другими материалами по DPF?

Лично я за второй вариант – совместную публикацию, которая придаст исследованиям больше веса. Конечно, чтобы организовать это, нам необходимо подробно все обсудить при встрече – либо в Америке, либо в России. В этом году я должна быть в Японии, в Киото на Конгрессе по электроэнцефалографии и эпилепсии (сентябрь). Следующий год – Канада и Мадрид. Может быть, из Канады я могла бы полететь домой через Нью-Йорк. Или, возможно, Вы посетите нас раньше?

Ваша, Н. Бехтерева».

«17 сентября, 1985.

Медицинский фонд Дрейфуса

767 Пятая Авеню

Нью-Йорк 10153

Дорогая Наташа,

наш Фонд в течение многих лет связан тесным сотрудничеством с многими консультантами. Недавно было принято решение сделать эту связь более формальной и создать Совет. Среди наших консультантов – уважаемые люди, бывший глава Института сердца и легких, заместитель Секретаря по здравоохранению, бывший член комиссии FDA, нынешний глава Отделения нейрохирургии Национального Института здоровья и целый ряд других известных врачей. Наверное, Вы уже догадались, к чему я клоню. Для нас было бы большой честью, если бы Вы смогли войти в Совет. Понимаю, что Вам нелегко найти время, но Ваша помощь в работе нашего фонда была до сих пор такой значительной, что я надеюсь, Вы сможете принять это предложение.

Несомненно, это намерение совпадает с намерениями нашего Департамента здравоохранения и вашего Министерства здравоохранения, которые уже одобрили нашу объединенную кооперативную деятельность. Приятно думать, что Ваша работа помогает в защите здоровья американского народа, а наша – защите здоровья советских людей.

Надеюсь, что у Вас все хорошо. Мои наилучшие пожелания Вашему мужу, сыну, его жене и прежде всего – Вам.

Ваш Джек».

«Вице-президенту АМН СССР, академику АМН СССР С.С. Дебову.

Глубокоуважаемый Сергей Сергеевич!

Направляю Вам полученное мною письмо президента Dreyfus Medical Foundation, мистера Джека Дрейфуса, где он обращается ко мне с просьбой согласиться стать членом Консультационного совета данной организации. Организация бесприбыльная, ее задачей является поддержание исследований по изучению эффекта препарата очень широкого спектра действия – дифенилгидантоина, а также анализ литературы вопроса. Я знаю эту организацию с 1972 года – моего последнего посещения США. М-р Дрейфус, в прошлом бизнесмен и миллионер Уолл-стрит, всю свою энергию вкладывает в развитие данного предприятия, открыто выступает против материальной зависимости американской медицины и рутины американской бюрократии. Наиболее ярким его выступлением по этому поводу является открытое письмо Президенту Рейгану, предпосланное первому и второму изданию книги Дрейфуса «Прекрасный препарат оказался незамеченным». Он пишет в этом письме о том, что применению недорогих, малотоксичных и эффективных препаратов в США мешает устройство системы. М-р Дрейфус дважды был в нашей стране – в 1972 и 1984 гг., читал лекции об эффектах применения дифенилгидантоина и проявил себя человеком, очень позитивно настроенным по отношению к нашей стране, стремящимся внести свой вклад в дружеские отношения между американским и советским народом. Прошу Ваших указаний в отношении ответа Президенту DMF, м-ру Дж. Дрейфусу.

С уважением,

академик РАМН Н.П. Бехтерева».

Разрешение было получено, и вообще оказалось, что в Советском Союзе в те годы гораздо легче было добиться результата, чем в США. У нас главную роль играли связи и немалую – научный авторитет, а в Америке – деньги. Если бы Дрейфус вкладывал средства в новый препарат и продвигал его, он бы добился успеха. Но старое лекарство, у которого истек срок действия патента, не представляло никакого интереса для фармацевтических компаний. В 1981 году Дрейфус написал упомянутую книгу “A Remarkable Medicine Has Been Overlooked”, которая стала бестселлером и переиздана уже в 1982 году в дополненном варианте. (Позже, в 1990 году, книга «Прекрасный препарат оказался незамеченным» при участии Н.П. Бехтеревой была переведена и издана в России)2,3. В предисловии он обратился к президенту США Рейгану и заявил, что данный труд «является последним и наиболее сильным аргументом в его борьбе с рутиной американской бюрократией, материальной несамостоятельностью американской медицины», которые преграждают путь эффективным, но коммерчески невыгодным решениям.

«6 мая, 1986.

Дорогой Джек,

примите мою безграничную благодарность за Ваше теплое, сердечное гостеприимство: это было так чудесно…

Время бежит, но я до сих пор помню нашу первую встречу в 1972 году, когда Вы рассказали мне о многочисленных возможностях клинического применения дилантина. Вы помните мое удивление и мою первую реакцию? Потом, как Вы знаете, мы начали над этим работать. А еще позже вышла Ваша книга. Сначала я просто прочла ее. Читая во второй раз, я начала изучать ее. Я прочла ее в третий раз и подумала, что люди в нашей стране должны узнать о Ваших гигантских усилиях, книге, которую Вы написали и новых возможностях лечения различных заболеваний, которые открывает дилантин. Я подумала, что лучше всего написать статью в очень популярный у нас журнал «Наука и жизнь».

Она была опубликована и вызвала бурную реакцию, пришло так много откликов, что мы не в состоянии ответить на все письма. Таким образом, многие люди в нашей стране – как потенциальные пациенты, так и врачи, уже весьма заинтересованы и, можно сказать, вовлечены в проблему. Я добавила в публикацию немного и наших собственных результатов, которые подтверждают эффективность препарата при широком спектре заболеваний с нейрометаболическими-эндокринными, сосудистыми, нейротрофическими симптомами, а также – при нарушениях сна, псевдонейроастенических и психоастенических симптомах. Большинство этих заболеваний вызваны дисфункцией гипоталамуса, который влияет практически на все процессы, происходящие в нашем организме.

Но я начала писать это письмо не для того, чтобы сообщить о статье… Я хочу сказать, как бесконечно благодарна за десятилетия Вашей работы с дилантином: мне трудно найти точные слова, чтобы оценить значение Вашей деятельности. Это наполняет меня такими теплыми чувствами – знать, что в далекой стране, в Соединенных Штатах, живет человек, который постоянно заботится о человечестве на нашей несчастной планете, где до сих пор рвутся бомбы… Вернувшись домой, я узнала о четвертом ядерном взрыве в Неваде…

Всегда Ваша, Н.»

Работа в Ленинграде продолжалась, контингент больных расширился, предполагалось исследовать действие дилантина при иммунологических и вирусных заболеваниях. Очень успешным был опыт его использования при расстройствах функции гипоталамуса, а научные исследования с животными выявили новые механизмы влияния препарата на нервную клетку. Однако один очень важный для Дрейфуса аспект до сих пор не был охвачен – помощь заключенным. Сам он до этого организовал несколько подобных испытаний, и в его докладе президенту Рейгану были выдержки отчетов, писем узников тюрем, принимавших дилантин. Но этого было недостаточно для полномасштабного исследования. Однако для Бехтеревой это был трудно преодолимый барьер, связанный памятью детства, личным отношением к правоохранительным органам. Она честно пишет об этом Дрейфусу:

«20 октября, 1986.

Дорогой Джек,

я наконец, получила официальное письменное разрешение принимать от Вас дилантин для исследований. Так что теперь, если Вы будете так добры, пожалуйста, пожалуйста… Но это не срочно, поскольку у нас еще есть некоторое количество и в разных формах. Мы планируем сравнительные исследования всех форм (капсулы, таблетки, порошок) с нашим, российским аналогом, дифенином.

Я в этот раз довольно долго не отвечала на Ваше письмо 1) не потому что позволила себе быть невежливой, и 2) не потому, что была очень занята (хотя, на самом деле я была очень занята – как всегда), но 3) потому, что на протяжении всей нашей долгой дружбы я оказалась в затруднении после Вашего предложения отправиться в тюрьму для проведения часового дилантинового теста. Для меня, возможно, из-за некоторых событий в моей биографии (косвенно!) или реального опыта в моей (очень нереальной!) предыдущей жизни (реинкарнация?!) такая работа (хотя она гуманна, как все, что Вы делаете) очень трудна. Я все время себя корю за это. Я с таким трудом пыталась убедить себя, что мои предубеждения – на самом деле антигуманное поведение, что в этой борьбе с собой просто не могла писать Вам. Может быть, мне стоит сначала увидеть, как это делается у вас в стране? Возможно (и не через сто лет, а немного раньше), я смогла бы приехать специально для этого? Мне кажется, что для меня проще будет начинать не здесь. Между прочим, это разрешение на дилантин (см. выше) показывает, что наше сотрудничество, по крайней мере, закреплено, и это расширяет мои возможности… Чувствуя сейчас (я говорила и писала Вам об этом прежде), что моя повседневная научная работа – в надежных руках моих повзрослевших учеников, я могу посвятить больше времени проблеме дилантина.

Мои наилучшие пожелания Барри (директор Фонда Дрейфуса. – Ред.) и Хелен (личный секретарь Дрейфуса. – Ред.), и, конечно, всего самого лучшего Вам.

Наташа».

Дрейфус отнесся к этим сомнениям с пониманием, хотя со свойственным ему юмором тут же прислал телеграмму: «наташа с нетерпением жду когда мы отправимся вместе в тюрьму», и эта тема больше не возникала до тех пор, пока коренным образом не изменилась ситуация в нашей стране и сама Наталья Петровна (возможно, это были связанные вещи) не почувствовала готовность. Сам же Джек Дрейфус, год за годом, к концу 80-х постепенно завоевал в своей стране некое подобие признания. Его книга была переиздана дважды – каждый раз с дополнениями о новых результатах исследований. Журнал Science опубликовал ревю, где, в частности, были такие слова: «…это может быть расценено как первый случай в истории медицины, когда какое-то конкретное вещество было так тщательно исследовано». Было проведено несколько научных симпозиумов.

«26 февраля, 1988.

Дорогой Джек,

я звонила Вам несколько дней назад – Вы были во Флориде (там на самом деле хорошо?) – и говорила с Барри.

Итак. Я под большим впечатлением от конференции, которую Вы провели, – со всеми данными и дискуссиями по дилантину. Какую долгую борьбу Вы вели все эти годы! Что Вы чувствуете теперь? Новые проблемы, которые надо решать? Просто удовлетворение? Или… что? Прелесть Вашей борьбы в том, что Вы не должны ощущать сейчас опустошение, поскольку не боролись за персональный успех.

Мы здесь заканчиваем статью по дилантину, и между тем Святослав начал исследовать изменения нейронной импульсной активности во время психологического теста, который проводится после приема дилантина, – надеюсь, ему удастся повидать Вас в Нью-Йорке и рассказать об этом. И еще несколько интересных моментов по DPH (все-таки он – к лучшему или худшему – сын своей матери…).

Ваша Н.

P.S. Кексы прибыли – огромное спасибо. На днях говорила с дамой из Эрмитажа и послала один ей. После этого сразу уехала в Москву и еще не знаю ее мнение о материальном содержимом, духовное же – восхитительно!»

31 мая 1989. Телеграмма Джеку Дрейфусу:

«Пожалуйста, свяжитесь с нашим издательством Медицина точка Вы предлагали им оплатить издание так много раз что наконец они готовы принять это точка Бехтерева».

«31 мая 1989.

Мой дорогой Джек,

кажется, наконец, поступили хорошие новости от издательства “Медицина” – они сообщили мне, что переведут Вашу замечательную книгу! Будем надеяться, что на этот раз разочарований не будет – Вы этого не заслуживаете, определенно нет!

Я же закончила собственную книгу, где описываю многочисленные проблемы жизни и науки – жизнь в нашей стране в тридцатые годы и позже, атмосферу в науке, ее важность и т. д. Там, помимо прочих, есть две главы под заголовками: «Вместо благодарности “своим” и “Вместо благодарности тем, кого я встретила в жизни”. Писать первую было очень легко, Вы знаете, как тепло я отношусь к моим сотрудникам и высоко ценю их. Но когда я взялась за вторую главу, то начала вспоминать имена, лица, должности – и в конце концов, почувствовав, что не могу быть полностью объективной, написала лишь о двоих людях, без встречи с которыми моя жизнь была бы лишена очень многих красок и яркости. Один из них – английский ученый Грей Уолтер, – помните, тот, кто сказал мне, что дилантин – уникальный препарат. Другой такой человек – Вы, Джек.

Это не для того, чтобы сделать Вам приятное – и на самом деле я не уверена, важно ли это для Вас, хотя один Бог знает, как мне хочется сделать что-то, чтобы Вас порадовать! Я написала это потому, что Вы отличаетесь от всех других людей и произвели на меня такое сильное впечатление, что с самой нашей первой встречи в Нью-Йорке Вы – всегда в моих мыслях, хотя порой мы не виделись годами.

Обращаясь к истории Вашей жизни снова и снова, я вижу не только гениальность и доброту, я вижу ежедневную борьбу, красивую борьбу – с куражом, чувством юмора, с которым Вы переносили иронию окружающих, недоверие и неверие, невнимание, халатность.

К моему сожалению, я сама научилась противостоять трудностям жизни задолго до нашей встречи. Но я восторгаюсь не столько тем, ЧТО Вы делали, но тем, КАК Вы это делали. Вы сказали мне однажды: “Бог дал мне деньги, чтобы я помог людям”. Это слишком скромно. Если это сделал Он, думаю, стоило бы сказать: «Бог дал Вам гениальный мозг и душу», – и потом Вы использовали оба этих дара для людей. Частично соглашусь, что, используя деньги таким образом, Вы сами становились духовно богаче.

Если позволите, я бы хотела опубликовать Вашу фотографию в моей книге (если нет – я все равно это сделаю, так что, пожалуйста, простите меня!).

Наташа».

3

Предварительные переговоры Н.П. Бехтеревой с тюремным начальством о проведении исследований влияния дилантина на состояние заключенных начались только в 1999 году и продолжались несколько месяцев. Предыдущие несколько лет это «недоделанное дело» не давало ей покоя, и она взялась за него, понимая, что тянуть больше нельзя – к тому моменту ей исполнилось 75. «Самое для тюрьмы время», – шутила она. Было множество официальных запросов, согласований и неофициальных встреч – с попытками объяснить не только возможность положительного эффекта препарата и улучшения состояния заключенных, но и гуманность этого проекта. И даже после первых официальных согласований проект застопорился примерно на полгода.

«3 декабря, 1999.

Дорогой Джек,

у меня была весьма продуктивная встреча с двумя официальными представителями организации по контролю за тюрьмами. Они с энтузиазмом отнеслись к идее использовать дилантин – в рамках проекта Дрейфуса, – и если первые тесты будут успешны, продолжить уже с нашим аналогом – дифенином.

Один из них был сотрудником МВД, военный. А другой – главный психиатр Санкт-Петербурга. Они сказали мне, что, к их сожалению, для выполнения проекта необходимы дополнительные средства – примерно 1000–1200 долларов. В сравнении с тем, что они собираются делать, это не очень много.

Это – на «чаевые» тем сотрудникам тюрьмы, кто будет помогать в исследованиях, ведь это для них дополнительная работа, а также – на витамины для заключенных, тестирования крови, покупку в тюрьму одного компьютера для обработки данных.

В проекте участвуют: 1) контрольная группа – 11 чел., 2) группа людей, отбывающих первые полгода заключения, 3) подростки, 4) наркоманы, 5) психоневротики, 6) женщины-заключенные.

Позже я напишу более детально. Если Вы одобряете идею в целом, мы можем начать практически немедленно.

С нетерпением жду ответа,

Ваша, Н.»

«21 января, 2000.

Мой дорогой Джек,

с момента нашего последнего разговора (сто лет назад!) не произошло ничего позитивного. После очень милой устной беседы и предварительного соглашения началась фаза бюрократической бумажной работы. Мы пытались это ускорить, но Вам из Вашего собственного опыта известно, как это трудно. Только вчера, после внесения очередных изменений, документы, необходимые, чтобы начать работу, были подписаны. Так что если не случится ничего непредвиденного, я скоро смогу прислать Вам первый отчет – небольшой, но с реальными результатами! Будем надеяться!..»

Но помимо ответственных сотрудников МВД и тюремного начальства, нужно было еще убедить самих заключенных принимать лекарство и получить информированное согласие. В первый раз в СИЗО № 5 поехали втроем, три женщины – Наталья Петровна, ее помощница Раиса Васильевна Вольская и психолог Мария Старченко. Мария вспоминает: «В этом СИЗО отбывали наказание женщины, но все равно нам всем было не по себе. Сразу могу сказать: если бы не было Натальи Петровны, то контакт с заключенными наладить не удалось бы. Они встретили нас очень настороженно, смотрели озлобленно, по крайней мере, у меня было такое ощущение. Я сразу подумала, что вряд ли кто из них согласится принимать лекарство и участвовать в этом исследовании».

Однако Бехтерева выглядела совершенно невозмутимо, представилась и сказала примерно следующее: «Я очень долгое время, всю свою жизнь, занимаюсь изучением человеческого мозга. То, что я хочу предложить вам, ни в коем случае не эксперимент, это помощь. В 1938 году было открыто лекарство, оно помогало при болезни мозга – эпилепсии, но у него оказался один очень интересный побочный эффект – оно улучшало настроение, выводило людей из депрессии. В Америке это лекарство принимали заключенные, и им становилось легче переносить заключение. Сейчас такая возможность есть у вас. Естественно, это чисто добровольное дело, никто не будет вас принуждать. Что вы об этом думаете?»

Несколько женщин сразу довольно грубо заявили, что не хотят быть подопытными кроликами. Бехтерева еще раз очень спокойно подчеркнула, что это не эксперимент, так как действие лекарства давно и хорошо изучено, и все, что она предлагает, – просто помощь. В какой-то момент произошел перелом в ситуации. Собеседницы замолчали, потом одна из них спросила, будет ли в случае отказа какое-то наказание. Наталья Петровна ответила, что, конечно, нет, и поручилась за это. Другая женщина поинтересовалась: можно ли будет прекратить принимать лекарство. Бехтерева пояснила, что теоретически – да, но это нежелательно, поскольку срок приема должен составить около двух недель. Больше вопросов не было. Тогда Наталья Петровна сказала, что сейчас им раздадут бумаги с согласием/несогласием, и у них будет возможность сделать свой выбор. Согласились практически все…

А вот беседа с заключенными-мужчинами в СИЗО № 4 проходила совершенно по-другому. Там действовали свои законы. После разъяснения цели исследования наступило гробовое молчание. Группа довольно крупных, по воспоминаниям Р.В. Вольской, мужчин смотрела на щуплого, небольшого роста напарника, который после довольно долгой паузы еле заметно кивнул. После этого все как один подписали согласие…

– Наталья Петровна выдала мне упаковку американского дилантина, – рассказывает Мария Старченко. – Я выбрала несколько тестов – тест Спилберга на личностную и реактивную тревожность, опросник на депрессию и опросник на наличие невроза, а также «часовой дилантиновый тест» Дрейфуса. Схема была следующая: первичное тестирование, прием препарата, через час повторное тестирование и заключительное тестирование через две недели после ежедневного приема.

С начальством была договоренность, что Старченко постоянно будут помогать тюремные психиатры, но когда она пришла – уже одна – на тестирование, выяснилось, что ничего не готово. Ее провели прямо в камеру, где содержались женщины-заключенные, и там она проводила первые тесты. Потом ждала час в кабинете у психиатров, снова возвращалась в камеру для повторного тестирования. Приходила в СИЗО несколько раз, так как испытуемых было много. Очень скоро разразился скандал: кого-то из начальства СИЗО, несмотря на официальное разрешение управления, не поставили в известность, и он позвонил в Институт мозга человека, угрожая, что запретит прием препарата. Но нет худа без добра: было назначено разбирательство, во время которого Наталья Петровна добилась не только продолжения исследований, но и наведения порядка. Теперь институтского психолога каждый раз встречали на проходной, выделили специальный кабинет, где была гораздо более комфортная обстановка для проведения психологических тестов. Да и отношение и начальников, и заключенных постепенно начало меняться – появились первые результаты.

«25 сентября, 2000.

Дорогой Джек,

посылаю нечто вроде промежуточного отчета о проведении часового дилантинового теста у 20 заключенных: перед приемом дилантина, часом позже и спустя две недели. Физиологические, функциональные симптомы резко уменьшились уже через час и не повторялись спустя две недели. У некоторых – исчезли полностью. Неприятные мысли у 12 испытуемых стали не столь сильно выраженными и через час, и через две недели. У 7 настрой изменился на позитивный. Лишь у 1 женщины не было зафиксировано никаких изменений. Эмоциональный фон стал более ровным у 9 испытуемых, положительным – у 8, остался прежним – у 3.

У тех, кому не удалось избавиться от неприятных мыслей (3) либо эмоций (1), были на это очень серьезные объективные причины, на которые невозможно воздействовать, – эти люди беспокоились о маленьких детях, оставшихся дома. Хотя практически у всех 20 женщин-испытуемых были причины для беспокойства, большинству из них, как видите, удалось помочь.

Однако возникли две новые проблемы:

Заключенные, прошедшие “часовой дилантиновый тест”, просят продолжения, что означает дальнейший прием дилантина либо русского аналога – дифенина. Наших запасов дилантина хватит только для исследований. Дифенин, возможно, не так уж и плох (я писала Вам об этом), однако, поскольку я сама его не испытывала, утверждать наверняка нельзя.

Руководство тюрьмы в восторге от результатов, хочет начать новую программу – уже для сотрудников, но у них нет денег на приобретение препаратов. Надеюсь, что общая обстановка в стране улучшится и позволит им это сделать. После завершения нашего проекта тюремные власти собираются издать совместно с нами рекомендации, методическое пособие о применении препарата для улучшения состояния заключенных. Возможно, они получат финансирование на эти цели – особенно принимая во внимание криминогенную обстановку в нашей стране и особенно в нашем городе (к моему глубочайшему сожалению, Петербург называют сейчас “криминальной столицей” России, хотя это не совсем так). Я же сомневаюсь в том, что им удастся раздобыть средства, поскольку экономическая ситуация в стране улучшается очень медленно.

Что касается условий в самой тюрьме – количество заключенных в одной камере и т. д., – считаю, что результаты применения дилантина превосходят все ожидания, и вполне понимаю тех, кто хотел бы продолжить прием препарата. Вопрос “Что делать?” остро встанет недели через две, когда исследовательская программа завершится.

Помните, я говорила Вам и, возможно, писала, что в начале проекта у нас возникли некоторые сложности с тюремным начальством. Как Вам известно, я суеверна и поэтому боюсь делать предсказания, но как раз сейчас эти люди достигли того состояния, когда готовы превозносить Ваше имя, идею и не хотят верить в то, что все может закончиться…

Итак, Джек, у Вас теперь есть “идолопоклонники” не только в Африке, но и в этой небольшой группе. Кроме прочего, русская версия Вашей книги передается в тюрьме из рук в руки – ее читают по очереди начальство и заключенные.

Всего самого-самого лучшего,

Наташа».

Исследования были продолжены, и количество испытуемых достигло около 80 человек. Сюда включили не только практически здоровых (соматически) заключенных, но и несколько других групп: в комплексной терапии женщин с расстройствами менструального цикла, а также ВИЧ-инфицированных. Выдержка из тюремного отчета: «Дифенин проявил себя как эффективное средство с широкими клиническими возможностями и поэтому его дальнейшее применение в условиях заключения должно приветствоваться». По результатам исследований была опубликована статья в научном академическом журнале «Физиология человека»4, а также издано методическое пособие для тюрем».

«7 декабря, 2000.

Дорогой Джек, мой дорогой друг,

спасибо за Ваш вчерашний звонок – как всегда, это было глубочайшее удовольствие – слышать Ваш голос. Но, может быть, у меня всего лишь разыгралось воображение: я уловила печальные нотки. Джек, Вы так много сделали и для конкретных людей, и для человечества в целом, Вы имеете полное право испытывать удовлетворение. Люди, живущие в разных уголках планеты, боготворят Вас – надеюсь, Вы ощущаете хотя бы касание тех волн теплоты и любви, которые они посылают Вам. И я в том числе.

Приведу пример:

Как Вы знаете, я уже далеко не молода (прошу прощения!). Но я продолжаю работать в Институте, руковожу группой молодых учеников, с которыми пытаюсь исследовать очень волнующую область – мозговую организацию творчества. Время от времени выступаю с докладами и лекциями и, как Вы знаете, пишу статьи и книги. И все это продолжается до тех пор, пока не позвонит Джек с новой идеей, – и эта идея немедленно проникает в мое сознание (и безусловно заслуживает этого). Итак, счастливого Рождества и Нового Года.

И спасибо вам за:

пожертвование для тюрьмы,

рождественские кексы – их как раз только что доставили.

Всегда Ваша, Наташа».

«Министерство юстиции Российской Федерации.

Главное управление исполнения наказаний по Санкт-Петербургу и Ленинградской области.

Mr. Jack Dreyfus!

Искренне благодарю Вас за оказанную поддержку в осуществлении совместно с Институтом мозга человека РАН программы психотерапевтической поддержки, адаптации и профилактики постстрессовых расстройств с использованием перорального применения препарата дилантин, осуществляемой в двух следственных изоляторах г. Санкт-Петербурга (в том числе женском) (научный руководитель – академик Бехтерева Н.П.). Внедрение программ позволило снизить уровень заболеваемости, в основе патогенеза которых лежит стрессовый фактор.

Результаты реализации проекта нашли свое отражение в печатных работах и в выступлениях на двух научно-практических конференциях с международным участием, были разработаны методические рекомендации.

В 2002 г. положительный опыт распространен на остальные пенитенциарные учреждения города и области, в том числе и на известный следственный изолятор “Кресты”.

Еще раз благодарю Вас за подвижническую деятельность и выражаю надежду на продолжение плодотворного сотрудничества.

И.о. заместителя начальника

по медицинскому обеспечению

А.Ю. Лярский».

4

«27 апреля, 2005.

Дорогой Джек,

Вам случалось наблюдать, когда двухмесячные котята бегают, прыгают, играют друг с другом и между прочим портят все в доме, что только возможно? Если Вы помните мою квартиру, то попытайтесь представить четырех (вначале), сейчас трех очень резвых котят, которые хотят перевернуть все мои драгоценные вещицы. И совсем не обращают внимание на маму-кошку, как и на папу, которые пытаются их воспитывать. Эти двое очень влюблены друг в друга, действительно влюблены, не только биологически. Вот пример: папа (мой дорогой рыжий) присутствовал при рождении котят и потом участвовал во всех этапах развития малышей! Это реальность, которая позволяет игнорировать некоторые доктрины, где условные рефлексы играют главную роль…

Здоровье мое сейчас несколько ухудшилось, я столкнулась с многими физическими проблемами, но эти чудесные зверьки принесли радость в мою жизнь. (Помимо работы, конечно, – я по-прежнему работаю в лаборатории дважды в неделю.) Мой долгий жизненный опыт не позволяет утверждать, что животные равны людям, – благодаря Богу я встретила человека исключительных способностей и, конечно, очень дорожу этим! Однако наблюдение за животными является прекрасным дополнением и обогащением человеческого опыта.

Я просто пытаюсь разделить с вами эти солнечные мгновения моей жизни, мой исключительный друг.

Всего вам самого лучшего. Вы всегда в моих мыслях.

Наташа».

Джек Дрейфус ушел из жизни 27 марта 2009 года, ему было 95 лет. В последние годы он жил уединенно в своем поместье, но время от времени его навещали немногочисленные уже друзья и журналисты. Каждому он непременно задавал вопрос: «Вы принимаете дилантин?» Предупрежденные визитеры отвечали утвердительно. Джек удовлетворенно кивал: «Правильно. Будете долго жить». Он опять проявил гениальность предвидения: в последние несколько лет в США проводится масштабный скрининг препаратов, которые могут стать так называемыми геропротекторами – влиять на продолжительность жизни. Дилантин – в их числе.

«И это объяснимо, – считает руководитель психиатрического отделения ИМЧ РАН Ю.И. Поляков. – Дилантин играет роль «нормализатора» эмоционального состояния, что становится очень важным фактором с возрастом и может благоприятно влиять и на состояние организма в целом».

А так называемые «новые свойства» известных лекарств стали отдельным направлением в медицине. Наталья Бехтерева, не отмахнувшись от этой «побочной задачки», которую подбросила ей жизнь, дала импульс этому направлению. Хотя справедливости ради отметим, что дилантин – в том назначении, в котором его исследовала НП, – в России не прижился. Объясняется это тем, что отечественный аналог не дотягивает до западной версии, и сегодня даже эпилептологи его не очень-то хвалят.

Глава 7

Умные живут долго

Международный астрономический союзприсвоил имя Бехтеревой малой планете солнечной системы № 6074

«Всю свою жизнь я идентифицировала себя с тем, что делаю».

С любимыми друзьями и коллегами – Р. Наке (Франция) и Дж. Вадой (Япония), дома на Кронверкской улице

С отцом Геннадием и Анатолием Карповым

С Александром Невзоровым

С В.И. Матвеенко – в гостиной квартиры на Кронверкской

С незаменимыми помощницами – Р.В. Вольской (слева) и Т.И. Аверьяновой

Обсуждение планов с сотрудниками лаборатории, 2007 г.

Юбилей, 2004 г. – с теми, кто был рядом многие годы, и с теми, кто только начинает путь в наук

Поддержка учеников – снимок для передачи в больницу, 2008 г.

Слева направо: Жанна Нагорнова, Андрей Родионов, Наталья Шемякина, Мария Старченко, Юлия Бойцова

Во время симпозиума, посвященного памяти Н.П. Бехтеревой, на XIV Всемирном конгрессе по психофизиологии:

К. Мангина (слева), С.В. Медведев. Санкт-Петербург, сентябрь 2008 г

1

Когда в 1999 году вышла научно-популярная книга Натальи Бехтеревой «Магия мозга и лабиринты жизни», ее смели с прилавков магазинов. Тираж был небольшим, две тысячи экземпляров, и она очень скоро стала, прямо скажем, библиографической редкостью. Через пять лет она была переиздана и снова практически сразу же распродана – издатели явно не рассчитывали на массовую аудиторию.

Многие объясняют такой успех и повышенный спрос тем, что в книге есть глава «Зазеркалье» – о таинственных, необъяснимых явлениях в науке, а также в жизни самого автора, о которых она впервые написала открыто. Это обстоятельство, конечно, сыграло свою роль, но не было главным. Людей привлекало прежде всего… Что же? Этот вопрос напрямую связан с другим: почему ее знали ВСЕ? (Дело, конечно, не в самой книге, какой бы удачной она ни была: люди покупали ее, потому что давно ЗНАЛИ автора.) Узнавали, где бы она ни появилась, хотели поговорить, писали письма, бесконечно звонили домой (добывали номер телефона). Доходило до абсурда. Как-то поздно вечером позвонила женщина из Екатеринбурга, долго благодарила за книгу, а потом, в попытке найти более сильные слова, сказала буквально следующее:

– Вы знаете, ваша книга стала для нас с мужем просто как… как виагра!

Наталья Петровна очень долго смеялась и, несмотря на поздний час, принялась звонить близким, пересказывая этот разговор.

Ну а если серьезно, то, видимо, причина в том, что разные люди, с разным уровнем образования, разными обстоятельствами жизни, разных профессий, находили там свой собственный пласт знаний, ответы на вопросы, которые их занимали, беспокоили, мучили. Кто-то – решение своей проблемы, кто-то – руководство к действию, кто-то – утешение в горе и пример для подражания, а кто-то обретал свою истину. Потому что мозг – это человек, а наука – это жизнь, и наоборот, и гениальность ученого – ее гениальность – состоит в том, что в ее собственной судьбе все это крепко сплелось, образуя новую сущность, благодаря чему она и достигла таких высот.

«Дорогая Наталья Петровна!

Я не мог не написать Вам. Это письмо не от благодарного больного и не от отчаявшегося неврастеника, не от коллеги и не от почитателя Вашего таланта. Я не знаю, что заставило меня обратиться к Вам.

Много лет назад я впервые увидел Вас на телеэкране, и меня поразили Ваши глаза. Этот взгляд! Вы смотрите по-иному на этот мир. В этом взгляде не просто снисхождение. Хотя снисхождение – это неверно. Если бы я знал, что означает этот взгляд?!

Этот взгляд не давал мне покоя. Я придумал себе успокоительную теорию – этот человек прожил интересную, полную замечательных событий жизнь, отсюда и мудрость, переполняющая этот взор.

Но недавно, посмотрев несколько фильмов “Магия мозга” на телеканале “Культура”, я, во-первых, опять как кролик на удава смотрел на Вас, а во-вторых, сделал для себя чрезвычайно важное открытие. Судя по вашим фото, демонстрируемым в фильме, вы всегда обладали этим взглядом, даже в детстве. Это не мудрость, это – знание.

Вы знаете то, что нам не то что в голову не приходило, а то, что мы и понять-то не сможем. Допустим, группе неандертальцев дали автомобиль. Лучшее, что они с ним могут сделать, – это весело скатить его с горы. О том, что эта машина способна передвигаться самостоятельно и, более того, перемещать грузы, им знать и понимать не дано.

Повторюсь – написал Вам оттого, что не написать не смог. В качестве компенсации за потраченное на чтение этой ахинеи время высылаю Вам свою книгу. Дадли Стоун – это мой псевдоним. Почему я пишу под псевдонимом?! Я совершенно уверен, что Вы знаете ответ на этот вопрос лучше меня, как и содержание этого письма, еще не прочитав его. Буду рад, если что-либо из моих рассказов Вас заинтересует. Я думаю, “Общество некрасивых девиц“ или “Король и шут”. Хотя – решать Вам.

Прошу прощения за свою из ряда вон выходящую наглость.

Искренне Ваш, Алексей Бухаровский».

Научные проблемы, к которым она обращалась в последние 10–15 лет жизни, пыталась подступиться, найти объяснение с позиций естественной, материальной науки, касаются буквально каждого человека, живущего на земле, и при этом составляют очень «тонкую материю». Природа творчества, озарений, гениальности, продление жизни. Занимает это всех, а спросить ведь не у кого. Серьезные профессиональные ученые боятся этих тем как огня, оставляя это бескрайнее поле шарлатанам. Она не боялась, потому что была настоящим исследователем, жаждавшим получить ответ.

Причем ответы порой оказывались весьма «прозаическими», не требующими привлечения сверхъестественных составляющих. Вот, к примеру:

«Для меня гениальность – способность находить правильные решения сложных проблем по минимуму выведенной в сознание информации. А иногда этот базис информации в сознании очень трудно обнаруживается или как будто бы не обнаруживается вообще. “Почему это так? – Я просто так думаю, вот и все”. Решения “ниоткуда”, помимо определенного склада ума, требуют и определенного настроя, психического состояния. Это как бы состояние “приема”. Причем оно не является чем-то экзотическим, не слишком отличается от нормы. Близкое состояние (а кто знает, может быть, именно оно) описано у Стейнбека в его замечательной и трагической “Жемчужине”. Для того чтобы найти жемчужину, нужно хотеть найти ее; но не слишком сильно хотеть – можно спугнуть удачу. А что произойдет, если хотеть чего-либо – в том числе и проникновения в явления природы – очень страстно? Чаще всего эмоции заслонят разум, мозг не окажется оптимальным детектором истины, в том числе и логически оправданной. А изредка… Изредка человек может оказаться как бы в другом измерении (которого, как пишет Хокинг^1, нет): он видит, слышит, обоняет то, что окружающим обычно не дано»2.

В научных работах Н.П. Бехтеревой есть уже более глубокие и детальные проработки подобных феноменов с точки зрения того, как устроен мозг, какие механизмы здесь задействованы и т. д. Например, она первая из экспериментальных исследователей поставила задачу изучения мозговых механизмов творчества и в 1998 году возглавила в институте специальную лабораторию, куда взяла в основном молодых аспирантов. Цель исследований – понять, увидеть, что происходит в человеческом мозге в момент решения творческой задачи.

Но удивительно другое: даже на уровне гипотез ее научные изыскания очень жизненны и даже оказываются практически полезными. Возвращаясь к «Жемчужине» Стейнбека, – она сама часто обращалась к этому образу в ответственные моменты, когда решалось что-то важное, нужно было продвинуть какое-то дело или просто выполнить давно желанное. В какой-то момент она «отпускала» ситуацию, старалась перестать о ней думать, переключалась, делала вид, что это перестало ее интересовать.

Она постоянно использовала «свою науку», знания о мозге, добытые в течение десятилетий работы. Это не были эксперименты на себе, подобно тем, что проводили медики начала прошлого века и даже позже, чтобы проверить действие созданного лекарства или вакцины. Это было настоящее умение управлять своим организмом, основанное на знании, которое стало естественным и гармоничным, как музыка.

В 2003 году у Н.П. случился инсульт, к счастью, не тяжелый, но были и реанимация, и несколько недель в клинике. При выписке врач настоятельно рекомендовал полный покой, а она вместо этого взялась за новую книгу. Работала каждый день по жесткому графику, говорила: «Это и есть мое лечение». В буквальном смысле. Через пару месяцев при повторном исследовании – МРТ сосудов мозга – врачи не поверили своим глазам: столь значительным было улучшение. Никакой мистики, как она объяснила лечащему врачу, – напряженная умственная работа способствовала активации нейронов, образованию новых связей в мозге, что в конечном счете привело к нормализации всех его функций.

Она пользовалась своей наукой для улучшения самочувствия автоматически в повседневной жизни, уже не прилагая специальных усилий к этому. Важен был не только интеллектуальный, но и эмоциональный фон. В конце 80-х во время поездки на конференцию в Италию из-за болезни большую часть времени (кроме посещения главных докладов) ей пришлось пролежать в гостинице, мечтая поскорее оказаться дома. А предстояла еще двухдневная пересадка в Риме, и близкие, сопровождавшие ее, очень волновались. Каково же было их удивление, когда в этот день НП пешком обошла все главные достопримечательности и музеи – так быстро, что они едва за ней поспевали! Она очень любила Рим, ей всегда был интересен древний город, и – как она объясняла потом – позитивный эмоциональный фон был столь сильным, что снял неприятные ощущения.

Изредка окружающим тоже удавалось пользоваться этой наукой. У автора этих строк однажды в аэропорту, в ожидании пересадки на другой самолет, упало давление. Шум в ушах, все плывет перед глазами, ноги не слушаются, нет сил даже позвать на помощь. Вдруг вспомнилась фраза из недавнего с ней разговора: «Единственный способ, который может мне помочь, когда другой помощи нет, – начинаю думать». Оказалось, что заставить себя думать можно в любом состоянии, если делать это целенаправленно. Например, придумать заголовок к будущей статье. Сначала это были беспомощные попытки, но постепенно начали возникать варианты заголовка, их мысленная редактура, поиск слов на замену… этот процесс начал доминировать, кровь буквально побежала по жилам, и силы вернулись.

Может ли так получиться у всех и всегда, когда это необходимо, как научиться «вызывать» это состояние и можно ли помочь другому человеку в него погрузиться? Она считала, что можно:

«Количественное накопление данных о возможностях и запретах мозга, о двуединстве – по крайней мере многих, если не всех его механизмов – сейчас на грани перехода в качество, на грани получения возможности целенаправленного воспитания человека с новыми возможностями. Однако переход от познания закономерностей природы к разумному пользованию ими не всегда быстрый, не всегда легкий и всегда тернистый»3.

2

В последние годы Н.П. Бехтерева начала исследовать возможности продления жизни, какую роль здесь играет интеллектуальная нагрузка, как она влияет на состояние всего организма. Размышляла она на эту тему постоянно, но поводом, толчком к научной разработке темы стала небольшая заметка в «Гардиан» о том, что специалисты из Британского совета по медицинским исследованиям проследили за состоянием здоровья более 1000 человек, принадлежащих к разным социальным группам и профессиям, и обнародовали свои выводы. Смертность людей, которые на протяжении всей жизни испытывали постоянные интеллектуальные нагрузки, оказалась в четыре раза ниже по сравнению с теми, у кого не было необходимости в этом. Исследователи подчеркивали, что здесь играет роль именно постоянная интеллектуальная нагрузка, а не количественный показатель IQ.

Эта маленькая заметка вывела на глобальную тему под условным названием «Умные живут дольше». Нужно было найти прямую связь, этот «мостик» между мыслью и физическим состоянием организма, и определить, какая именно интеллектуальная нагрузка может оказать влияние: разгадывание кроссвордов, сочинение художественных текстов, а может быть, решение математических задач?

Ответы на эти вопросы частично дали уже начатые ее лабораторией исследования механизмов творчества. Но только частично. Можно сказать, что новая задача придала этим исследованиям новый угол зрения, добавила новый аспект. Постепенно сложилась «рабочая гипотеза», которую она не успела как следует проработать и которая остается открытой сегодня и ждет серьезных, масштабных исследований.

Еще несколько десятилетий назад была выдвинута гипотеза^4, что мозг живых существ функционирует по «меченым линиям». При исследовании низших животных было обнаружено, что работа их мозга запрограммирована. Нейронная сеть у них формируется таким образом, что нервные импульсы в мозге распространяются как поезда по рельсам, с остановками в нужных местах. У человека мозг устроен гораздо сложнее, но и у нас есть подобные «меченые линии». Именно по ним «проходят» привычные действия, доведенные до автоматизма: когда мы, входя в комнату, протягиваем руку к выключателю, садимся за стол, берем привычные предметы.

«Во время исследований мы наблюдаем, что происходит в мозге при самых разных действиях – простых и сложных, – объясняла Наталья Петровна. – Когда человек начинает делать что-то новое, то сначала “включается” весь мозг, но постепенно различные его области отключаются, и в рабочем состоянии остаются только те из них, которые необходимы для данной деятельности. Экономный режим освобождает мозг для чего-то большего. Но далеко не все люди пользуются этой возможностью в полной мере».

Исследования механизмов творчества в Институте мозга человека РАН с применением ЭЭГ, позитронно-эмиссионного (ПЭТ) и магнитно-резонансного (МРТ) томографов показали, что в этих случаях во многих зонах мозга (практически в каждой!) активизируются какие-то участки^5. Испытуемым добровольцам задавали специальные тесты разной сложности (например, составить рассказ из связанных и не связанных по смыслу слов) и наблюдали, что происходит в этот момент в мозге. Оказалось, что творческая деятельность задействует почти весь мозг, включает зоны, имеющие отношение к самым разным процессам, – и память, и эмоции, и собственно креативность и многое другое. То есть когда происходит «нестереотипная деятельность», мозг работает в полную силу и живет полноценной жизнью.

Если же человек всю жизнь стоял за конвейером, потом приходил домой, ложился на диван, смотрел телевизор, и так каждый день, то есть «ходил по меченым линиям» и никак не компенсировал эту «недозагрузку» мозга, то в старости он будет испытывать не только затруднения с памятью и другие интеллектуальные проблемы, но и, скорее всего, проблемы физические.

«Сравните город, в котором живут люди, действует инфраструктура, горят огни, и – заброшенную деревню, где осталось несколько стариков, доживающих свой век. Так вот, мозг человека, который не решает сложных задач и не занимается творческой деятельностью, – это и есть заброшенная деревня»6.

– При решении сверхзадач в мозгу даже немолодого человека могут формироваться новые связи, и образуются, как теперь экспериментально доказано, новые нейроны – нервные клетки! Формирующиеся нейронные сети начинают работать и поддерживают не только хорошую интеллектуальную форму, но и влияют на многие процессы в организме. Работающий мозг лучше справится даже с последствиями инсульта, – объясняла она своему врачу механизм собственного выздоровления.

Мозг, по ее стойкому убеждению, имеет отношение ко всему происходящему в организме. Пример, основанный на экспериментальных исследованиях: в процессе творчества в мозге человека активируются участки, важные для эмоциональной деятельности, – в том числе в структурах гипоталамуса, влияющих на эндокринную систему, которая напрямую связана с процессами старения. Кстати, геронтологи – специалисты, изучающие процессы старения, – обычно не принимали во внимание «интеллектуальную составляющую». Традиционные необходимые условия долгожительства – генетика, образ жизни (в основном физические нагрузки и питание) и окружающая среда.

«Шли с периферии. А мозг действительно может очень многое, хотя далеко не все. Образ жизни «работников умственного труда» – часто ужасный, физическая активность низкая, режим питания неправильный, вредные привычки. Мозг пытается компенсировать это, но не всегда со всем справляется. Эти люди хоть и живут дольше, но объективно не здоровы. Я ведь еще во многом сужу и по себе, и по тем, кого наблюдаю вокруг. Поэтому лучший вариант – это когда с детства и думаешь, и в теннис играешь. Если объединить физическую и умственную нагрузки, можно довольно долго и хорошо жить».

Журналисты, незнакомые люди при встречах и в письмах постоянно спрашивали ее о собственном рецепте сохранения интеллектуальной формы. Помимо простых (для нее), необходимых рутинных действий: учить одно стихотворение в день (для сохранения памяти), читать беллетристику на английском (для сохранения языка), постоянно расширять свой кругозор – новые книги, новые фильмы, новое общение, – она сформулировала, пожалуй, наиболее важный рецепт, который подходит для каждого: решать «сверхзадачи».

«Что такое сверхзадача? Это то, что (постепенно или вдруг) стало очень важно; очень нужно; чего безумно хочется; или, наконец, чего не избежать. Но выполнение ее нельзя купить, нельзя украсть – нельзя даже взять напрокат. Сверхзадачу можно выполнить, только включив свой творческий потенциал. И далее, по принципу положительной обратной связи: творческая задача (сверхзадача) – мысль – активирует возможности мозга; мысль развивается, обрастает деталями – мозговой творческий потенциал активируется, и вот уже не сразу, но скоро – думать становится легко и приятно, мысль обрастает не только деталями, но и творческой радостью, эмоцией. Нерешаемая, невыполнимая вчера задача становится решаемой, выполнимой, – такой, или почти совсем такой, какими были задачи “раньше”, тогда, когда проблемы “быть или не быть” (могу или не могу) не было. Человек открыл, казалось бы, не просто закрытую, а забитую дверь – в свое возрождение, возвращается в свой рабочий возраст. Сверхзадачи иногда (да в общем и нередко) ставит сама жизнь, они возникают перед нами, вызывая вопрос: “принять или не принять”. И сверхзадачу можно принять – или, зная ее потенции, смоделировать. А также иногда (хотя и нечасто) нельзя не принять. Сверхзадачу нельзя решить по стереотипу, матрицы стереотипа нет, ее надо решать заново»7.

3

Гениальность состоит в том, что «рецепт» подходит абсолютно всем, не только работникам умственного труда. «Просто надо пробовать нетривиально решать свои проблемы, даже бытовые. В жизни каждого человека происходит очень много всего, что может задействовать мозг, заставить его придумать нечто неординарное», – объясняла она окружающим.

Сколько раз ей удавалось «программировать» знакомых людей на решение сверхзадач – так, что им удавались деяния, представлявшиеся абсолютно невозможными, даже невероятными! Давняя знакомая Лидочка Боброва, в начале 70-х работавшая в библиотеке Института экспериментальной медицины, очень увлекалась кино, пробовала писать сценарии, которые давала читать Наталье Петровне. Та относилась к любому творчеству очень серьезно, читала внимательно, иногда делала поправки и однажды, возвращая Лидочке очередную рукопись, вдруг сказала:

– Вам нужно поступать во ВГИК.

Лидочка опешила – это казалось абсолютно нереальным.

– Все возможно, только если вы действительно этого хотите.

Так и случилось. Лидия Боброва стала известным и успешным режиссером, лауреатом многих международных кинофестивалей, работает на «Ленфильме». И все последующие годы она по-прежнему носила Наталье Петровне сценарии, приглашала ее на просмотры фильмов и очень дорожила ее мнением и советами.

В другой раз Бехтерева после интервью спросила молодую журналистку, приехавшую к ней из Москвы:

– А что вы собираетесь делать дальше? О чем хотели бы написать?

Гостья ответила, что мечтает поехать в Англию, где можно по-настоящему овладеть научной журналистикой.

– И что же вам мешает?

– Вряд ли это возможно. Нет связей, нет денег…

– Это не должно вас останавливать, – отрезала Наталья Петровна. – Просто решите для себя, что это надо сделать, – и делайте. Когда примете решение, выход найдется.

Так и вышло. В этом и других подобных случаях люди, в ушах которых уже постоянно звучало: «Решите для себя, что это надо сделать, – и делайте», начинали все чаще и чаще задумываться над сказанным, взвешивать возможности, потом уже целенаправленно искать их, совершать определенные действия, какие-то из них были бесполезными, другие становились началом цепочки других действий, а затем и событий, в конце концов приводивших к результату. Возникала обратная связь, когда жизнь «отвечала» на запрос, а со стороны часто казалось, что человеку просто повезло, представилась счастливая возможность, подвернулся случай и т. д. «Мысль, овладевшая мамой, становится материальной силой», – шутил сын Святослав, хотя был абсолютно убежден в этом.

Сама она решала сверхзадачи постоянно, на разных уровнях, и всегда принимала те, что ставила жизнь. Собственно, вся ее жизнь в науке была непрерывным решением сверхзадач, на привычном, стереотипном уровне она не работала никогда. Но этого ей было мало.

Однажды, идя по улице Некрасова, она увидела очередь девушек и женщин с нотами в руках – ей было тогда около 30 лет, и она уже прочно утвердилась в науке. Оказалось, это очередь на прослушивание по пению в музыкальную школу Римского-Корсакова, которую заканчивала Галина Вишневская. Попросила у кого-то ноты и тоже встала в очередь, и ее приняли.

– У Натальи Петровны было «немаленькое сопрано», – говорила Катюша, которая была аккомпаниатором и педагогом НП в музыкальной школе и регулярно занималась с ней в течение шести лет. Принимаясь за что-то, НП уже не бросала начатое, стараясь, насколько это было возможно, достичь профессионализма. Впоследствии обретенные навыки могли пригодиться в самый неожиданный момент. В самый глухой период застоя, в середине 70-х, НП поехала в составе нашей делегации на международный конгресс в Мюнхен. Вечером – прием, а скорее «пивной ужин», все расслабились, веселятся. И вдруг каждую делегацию (по национальному признаку), как это всегда было принято на подобных приемах, приглашают исполнить какой-то номер. У нас замешательство: это провокация! И тут Бехтерева поднимается, идет на сцену к микрофону и начинает петь.

– Я потом пожалела об этом, – вспоминала она с привычным своим юмором, – очень испугалась за нашего куратора из КГБ, боялась, что у него прямо за ужином случится сердечный приступ.

В повседневной жизни, быту она была одновременно и нестандартна, и удивительно адекватна. Она могла говорить с любым человеком обо всем. У нее не было внутренних барьеров. Что можно придумать, чтобы сохранить семью приятельницы? У кого лучше получается борщ и почему («Мы с Вами, Раечка, что-то не так делаем»). Она любила готовить (даже не то что любила, а относилась к этому очень серьезно), и вместе с Раисой Васильевной Вольской, многолетней помощницей и очень близким человеком, они творили настоящие чудеса – солянку и щавелевый суп. Добротно и, как говорится, «на всю жизнь».

С возрастом ей становилось все труднее принимать гостей, но она так и не сумела отказаться от главного (после науки) своего удовольствия – общения с людьми. Круг их был очень широк: ее «крепость», квартира на Кронверкской, была городом в городе, Петербургом в Петербурге – и вовсе не из-за размеров, а благодаря мощной концентрации энергетики, образованной знаниями, духовностью самой хозяйки и бывавших там людей. Причем часто эти люди могли быть совершенно несовместимы друг с другом, но для каждого у нее находилась своя волна. Сначала ужин по-домашнему, в кухне, потом чай в гостиной под «Венецианской свадьбой» (Италия, XVI век). Это полотно знает, наверное, все тайны мира…

Часто, перебирая в памяти расписание недели (ежедневником она не пользовалась), НП не могла найти свободного вечера.

«Завтра придут “мои гении” (два молодых политолога, создавшие нестандартную систему управления государством. – Ред.), потом племянница – у нее проблемы с сыном, отец Геннадий – к его приезду мы давно готовились, Невзоров…» – и так до бесконечности.

Это были очень разные встречи и очень разные разговоры – действительно, она могла «поймать» волну каждого гостя. Вот, например, отрывок из ее беседы с Александром Невзоровым – как он сам об этом вспоминает: «Бехтерева умела ничего не бояться и знала всю прелесть прямоты. Она очень помогла мне разобраться в вопросах нейрофизиологии лошади, подвергающейся воздействию различных спецсредств в конном спорте… Помню, я спросил, показывая фотографии спортсменов (мы вместе исследовали феномен садизма в конном спорте): “Наталья Петровна, ведь эти люди были нормальными детьми, им пели колыбельные?” “Этим колыбельных никто не пел”, – оборвала меня Бехтерева.

Говорили о безжалостности России к талантливым людям. Помолчала. Улыбнулась нездешней улыбкой и отрезала: “Имеет право. Она и дает больше, чем кто-либо, чем какая-либо другая страна. Это факт, не спорьте, Александр Глебович”»8.

Но не меньшее удовольствие ей доставляли минуты «со своими». Раиса Васильевна, а в последние годы еще и удивительно добрая и непосредственная медсестра Венера, с которой у НП сразу установился близкий контакт, всегда были рядом. С ними можно было расслабиться, спокойно обсудить бытовые дела, просто посплетничать. Такие моменты она очень ценила. И вообще не пренебрегала сериалами, дамскими романами, периодически увлекалась то каким-нибудь бардом, то исполнителем романсов, то и вовсе какой-то совершенно «попсовой» музыкой, рекламными роликами. На удивление близких: «Как можно это слушать?!», она отвечала: «Ты только вслушайся (посмотри), – это же смешно!» В этот момент можно было уловить нотку иронии по отношению к человеку, который выразил возмущение по поводу ее «дурного вкуса». Она не переносила снобизма, а такие увлечения часто были способом отвлечься от сложнейшей работы. Кроме того, иногда это было действительно смешно.

Но как она радовалась и ценила, когда появлялись новые по-настоящему хорошие фильмы или книги! Успевала посмотреть и прочитать все новинки.

Ну и, конечно, вне конкуренции было общение с молодыми ученицами-сотрудницами. Главная четверка «девчонок» – Маша Старченко, Наташа Шемякина, Юля Бойцова и Жанна Нагорнова. Для домашних семинаров был выделен специальный день – четверг. Обсуждались и текущие рабочие дела, и новые книги, и жизнь. Однажды НП попалась книга писателя Анатолия Тосса «Американская история» – автор, живущий в США бывший ученый, написал захватывающий, драматичный роман о гениальности в науке и неизбежных жертвах, которые приходится за нее платить.

– Эта книга может научить науке лучше, чем все мои слова, – НП не успокоилась, пока все в лаборатории не прочли ее.

«Они приходят ко мне и иногда говорят: “Мы не хотим вас задерживать”. А у меня ничего более интересного, чем разговор с ними, наверное, и быть не может. Потому что они сейчас реализуют то, что я придумала, и додумывают сами, мне интересно следить за их мыслью, мне интересно смотреть, что получается из того, что я придумала. Очень интересно посмотреть, что не получается. Мне казалось, что будет так, а оказывается иначе. Мне интересно понять, почему это иначе….

Мне вообще свойственно увлекаться людьми. Вот сейчас у меня, наверное, уже мое последнее поколение аспирантов… а на столе лежит текст вступительного экзамена в аспирантуру к нам новой девочки. Но, боже мой, – какой текст! Я сейчас только начала его читать и все думаю: “Кому достанется такой бриллиант!” Ну, пока алмаз, скажем…»9

В восьмидесятилетнем возрасте она освоила компьютер, научилась пользоваться интернетом и электронной почтой. После этого сотрудники института потеряли покой, поскольку НП, имевшая бесплатный доступ к крупнейшим международным научным журналам, начала раз в неделю рассылать всем дайджест наиболее важных, с ее точки зрения, статей со своими комментариями, оценками. Причем это касалось не только нейронаук, физиологии, но и генетики, молекулярной и клеточной биологии, даже информатики, – без этих знаний, по ее мнению, физиологи уже не могли работать. Она сама придумала себе эту новую обязанность и не пропускала ни одной недели. Если находила что-то особенно интересное (а работала она в основном в поздние часы), то просто не могла ждать до утра и звонила не только своим молодым аспирантам, но и всем, кому, с ее точки зрения, эта информация была необходима:

– Вы читали в последнем номере Nature статью о последних исследованиях с микро-РНК?10

Сотрудник на другом конце провода отвечал, что это не его область и что он совершенно в этом не разбирается.

– Ничего, это очень просто. Я сейчас объясню, нам нужно знать лишь самое важное…

4

Плохое самочувствие в той или иной степени было ее спутником по крайней мере на протяжении последних десяти лет – вес (ей было трудно ходить, из-за этого она ненавидела некоторые учреждения, например Дом ученых с его центральной лестницей), аритмии, давление, слабость – все это она переносила философски, называя, согласно своей же теории, устойчивым патологическим состоянием.

Беспомощности и следов, черт старости – вот чего она боялась больше всего. Поэтому не терпела неряшливости, поломок в доме. В рукаве платья – всегда благоухающий любимыми духами «Опиум» носовой платок, тонкий, батистовый, японского производства. Она покупала их в больших количествах (как, впрочем, всё – всего помногу) для себя и для сына. Где? Так и осталось неизвестным. У нее вообще было много своих secret places, «тайных мест», откуда люди звонили и сообщали, что они получили новую красивую ткань (ткани – ее слабость), серебряные вещицы, посуду.

Но и летний воскресный выход на зеленогорский рынок, расположенный недалеко от дачного Комарова, всегда доставлял ей огромное удовольствие и был настоящим событием для торговцев. Они узнавали ее, очень радовались, обращались по имени-отчеству, доверительно, как к старой знакомой:

– Наталья Петровна, я оставила для вас мягкие туфли, вы в прошлый раз спрашивали…

Приносили стул, она совершенно спокойно устраивалась мерить, как правило, покупала несколько пар, раздумывала, кому еще это может подойти. Уходила с рынка часа через два с несколькими сумками покупок. Приезжала домой, немного отдыхала, и – за письменный стол. Ждала ежедневная норма работы – подготовка статьи, переписка, научное чтение. Работу она называла «занятием» – обычно говорила: «Пойду немного позанимаюсь» или «Это произошло, когда я занималась».

Она очень любила «настоящую дачную жизнь» – с долгими светлыми вечерами (говорила, что за белые ночи приходится дорого расплачиваться), борщом, чаепитиями, простыми житейскими разговорами, общением с животными, которые всегда жили на даче. В «лучшие» времена – три кота НП (две кошки и любимый рыжий кот Тим) и два больших пса Святослава (лабрадор Танго и английский мастиф Пушок). Все находились в непростых отношениях, что служило поводом для обсуждений, размышлений, даже построения гипотез. Тим, который «унаследовал» высочайший интеллект и сильную волю НП, был вожаком этой стаи, и стокилограммовый английский мастиф боялся взгляда кота до такой степени, что начинал скулить и не мог пересечь «демаркационную линию», чтобы пройти мимо.

Вообще пес был очень умным, добрейшим и общительным, но по молодости любил пугать во время прогулок некоторых встречных, показавшихся ему подозрительными. Надо было что-то с этим делать, и на дачу вызвали известного в Петербурге зоопсихолога, автора нескольких книг. Расспросив подробно о методике, НП, которая обычно вставала поздно, попросила Раису Васильевну:

– Раечка, поставьте, пожалуйста, будильник на завтра пораньше, чтобы не проспать.

Зоопсихолог – статная пожилая женщина – приехала вместе с сыном-дрессировщиком. Пушок встретил их радостно, понимая, что к нему приковано всеобщее внимание, охотно шел на сотрудничество, выполнял разнообразные тесты, и в конце концов психолог озвучила вердикт:

– Пятая степень интеллекта – высшая, думаю, проблем с ним не будет.

Гости зашли в прихожую, где в любимом кресле расположился лабрадор, который не вышел их встречать, опасаясь, что кто-то может занять его место. Дрессировщик воскликнул: «Ох, какой красавец!» и протянул руку, чтобы погладить пса, за что немедленно поплатился – Танго укусил его за запястье.

– Так у вас, оказывается, проблемы с лабрадором, а не с мастифом, что же вы сразу не сказали! – возмутилась зоопсихолог.

– Нет-нет, вы заблуждаетесь, – спокойно отвечала Наталья Петровна, – с лабрадором у нас как раз никаких проблем нет. Давайте промоем руку перекисью, перевяжем и будем пить чай. А потом вы займетесь мастифом…

Она очень хорошо чувствовала и понимала животных, но с котом Тимом была особая связь. Во время занятий НП кот всегда ложился на письменный стол, касаясь лапами бумаг, и не уходил, пока хозяйка оставалась в кабинете. Он был ее вдохновителем, поверенным ее мыслей, очень важным, если не системообразующим, элементом гармонии ее жизни в последние десять лет. И поэтому, когда летом 2007-го Тим, обычно не покидавший пределов дачного участка, вдруг исчез, это стало настоящим ударом, трагедией. Но НП была не из тех, кто смиряется с обстоятельствами, она считала, что Тим жив, и принялась его искать. Были развешены объявления, о пропаже кота сообщили по местному телеканалу, многие люди искренне хотели помочь, и в радиусе 50 километров от Комарова десятки добровольных помощников организовали поиски. А газета «Московский комсомолец», уже по собственной инициативе, начала кампанию под заголовком «Поможем найти любимого кота академика Бехтеревой» с привлечением нескольких экстрасенсов.

Однажды раздался звонок с одной из соседних дач, где нашли очень похожего на Тима рыжего кота, настолько похожего, что НП сама была в растерянности: «Как будто бы он, но что-то не так…» Отправились в зеленогорскую ветеринарную клинику. Люди в очереди, обычной для этого времени года, сразу узнали ее и немедленно пропустили. Ветеринар, осмотрев кота, спросила:

– Сколько лет было вашему Тиму?

– Десять.

– Тогда я вынуждена вас огорчить – этому около трех.

И тут НП, не привыкшая проигрывать, начала объяснять:

– А он и не выглядел на свой возраст, мы применяли все антивозрастные методики, лекарства, следили за питанием.

– Но зубы?

– Мы ежегодно удаляли зубной камень и отбеливали…

Кот остался, но, она, конечно, понимала, что это не Тим. Не находила в нем прежнего отклика, не чувствовала той глубинной связи и очень тосковала.

Близкие считали, что это оказало значительное влияние на ее внутреннее состояние и, следовательно, здоровье. В ее случае связь между душевным климатом и здоровьем была практически стопроцентной. Скорее всего, потеря любимца стала лишь одним из звеньев в цепи, которая привела к выходу из ее собственного «устойчивого патологического состояния». Выходу со знаком минус. В своей жизни, особенно в последние годы, она не раз серьезно заболевала. Был инсульт, уже упоминавшийся здесь, с которым ей удалось справиться полностью. Были многочисленные приступы мерцательной аритмии, причинявшие ей много беспокойства, но с которыми она в конце концов научилась бороться. Постоянно возникали более мелкие неприятности, присущие возрасту, которые она «гасила» ежедневной работой либо ставя перед собой новую сверхзадачу. Когда в апреле 2008 года скорая помощь увезла ее в Военно-медицинскую академию с подозрением на острый панкреатит, казалось, что еще не все потеряно, – ведь она тогда готовилась к очень важной пленарной лекции на открытии Всемирного психофизиологического конгресса, который должен был состояться в Петербурге спустя четыре месяца. Совершенно новый взгляд на проблему «мозг и старение организма», механизмы творчества, сверхзадачи; лекцию она должна была читать (на самом деле – рассказывать, поскольку никогда не пользовалась «шпаргалкой») на английском языке для нескольких сотен ученых из 70 стран.

Операция прошла относительно успешно, однако послеоперационный период длился долго, с переменным успехом. Где-то через месяц она смогла переехать в частную клинику, где уже находилась в обычной палате, читала, пыталась работать. Но самым близким людям признавалась, что на этот раз у нее, скорее всего, «не получится выкарабкаться». В свою любимую квартиру, где ей всегда было хорошо и где она мечтала оказаться, ей больше так и не суждено было попасть. Снова ухудшение, снова реанимация – исследование сосудов показало наличие тромба в опасной близости от сердца. «Шансов практически нет, – признали врачи, – только, пожалуй, в Германии способны сделать операцию и удалить смертельный тромб».

Трудное решение было принято, в тот же день из гамбургской клиники прислали самолет-реанимобиль (его оплатил бизнесмен Я.Я. Голко, председатель Совета премии имени Людвига Нобеля, преклонявшийся перед ее научным талантом). Святослав и ученица НП Наталья Шемякина отправляются в Гамбург параллельным рейсом, еще несколько человек готовятся ехать позже, сменить их. Невыносимые часы ожидания, наконец, поздно вечером Наташа рассылает всем сообщение с мобильного телефона: «НП перенесла полет».

…Она очнулась на следующий день в незнакомой клинике, в другом городе, в другой стране, внимательно выслушала врача, объяснившего ей положение дел, и сразу же заговорила с ним по-немецки. Но к вечеру состояние снова ухудшилось, и операцию пришлось отложить. Оставалось только ждать. Впрочем, ученики не могли смириться с происходящим, они надеялись, что НП удастся вернуть к жизни, если ее мозг будет постоянно работать, получать информацию. И вот каждый вечер Наташа Шемякина готовится к утреннему посещению больницы, как к самому ответственному научному семинару: «прочесывает» Nature и Science, отбирает все самое интересное, конспектирует. А на следующий день в течение нескольких часов рассказывает, делится идеями, задает вопросы, на которые не получает ответов. Впрочем, иногда она чувствует слабое пожатие руки…

– Как хорошо, что вы приехали, – говорит она новому посетителю. – Наталья Петровна будет очень рада услышать последние новости. Как ваша дочка? Как Пушок? Рассказывайте-рассказывайте, она вас слышит.

НП не стало утром 22 июня, это было воскресенье – накануне в Гамбурге собрались самые близкие ей люди.

* * *

После выхода книги «Магия мозга», где Бехтерева поделилась своими сокровенными мыслями, ее часто спрашивали об отношении к религии. Как ученый может верить в Бога? Или: если даже ученый верит в Бога, то это уж точно означает, что Бог есть? Разные вариации на эту тему, и ответы были разными, в зависимости от того, кто и как задавал вопрос. Вот этот, возможно, удовлетворит всех:

«Каждое утро и каждый вечер я молюсь. Для меня это столь же важно, как умыться, почистить зубы, только, конечно, гораздо важнее. Я это обязательно должна делать. Чаще всего у себя дома, или на даче, или когда я где-нибудь, – это очень-очень важно. Но для меня это – помимо того, что я «молюсь», и вы решите сразу, что это чисто религиозная процедура, – всегда пожелание добра. Пожелание добра всем тем, кто жив. Если что-нибудь есть там, дальше, – то пусть добро распространится и в ту область. Обязательно – своим близким, иногда очень конкретного добра, иногда вообще добра. Действительно, вот так – от всего сердца, и даже повторяю слова, если я чувствую, что они произнесены машинально – желаю добра людям!

Устраивает?»

Приложение

Хронология жизни Н.П. Бехтеревой

1924 – Родилась в Ленинграде 7 июля 1924 года

1933–1941 – Средняя школа, Ленинград

1938–1942 – Воспитывалась в Детском доме

1941 – Поступила в 1-й Ленинградский медицинский институт им. акад. И.П. Павлова

1942–1944 – Эвакуирована с детским домом в Ярославскую область

1942 – Продолжала учиться в Медицинском институте г. Иваново

1944 – Вернулась на 4-й курс в 1-й Ленинградский медицинский институт

1947 – Окончила с отличием 1-й Ленинградский медицинский институт

01.05.1947–31.12.1949 – Аспирантка Института мозга им. В.М. Бехтерева, затем после реорганизации института – Института физиологии им. И.П. Павлова

01.01.1950–08.1954 – Младший научный сотрудник Академгруппы АМН СССР при ИЭМ (Ленинград)

1951 – После окончания аспирантуры защитила диссертацию на степень кандидата биологических наук «Сравнительная характеристика вегетативных и двигательных образование коры головного мозга по данным острого опыта»

1954–1959 – Старший научный сотрудник Нейрохирургического института им. А.Л. Поленова

1957 – Утверждена в ученом звании старшего научного сотрудника по специальности «физиология»

1959 – Защитила диссертацию на степень доктора медицинских наук «О биоэлектрической активности больших полушарий головного мозга при супратенториальных опухолях»

1959 – Заведующий электрофизиологической лабораторией ЛНХИ им. А.Л. Поленова.

Утверждена в должности руководителя патофизиологической лаборатории Ленинградского государственного научно-исследовательского нейрохирургического института им. А.Л. Поленова как избранная по конкурсу (приказ по МЗ РСФСР № 30-л от 13 января 1960 г.)

1960 – Присуждена ученая степень доктора медицинских наук

1960–1962 – Зам. директора по научной работе Ленинградского нейрохирургического института им. А.Л. Поленова

1960 – Вступила в ряды КПСС

1962 – Организовала Отдел нейрофизиологии человека в ИЭМ АМН СССР

1962–1990 – Заведующий Отделом нейрофизиологии человека Института экспериментальной медицины АМН СССР

1963 – Избрана член-корреспондентом АМН СССР

1965 – Утверждена в ученом звании профессора по специальности «нейрофизиология»

12.01.1970 – Приказом Министра здравоохранения СССР назначена на должность директора Научно-исследовательского института экспериментальной медицины Академии медицинских наук СССР

24.11.1970 – Избрана член-корреспондентом АН СССР

1970–1974 – Депутат Верховного Совета СССР

21.11.1975 – Избрана действительным членом АМН СССР

1980 – Создана клиника функциональной нейрохирургии и неврологии при НИИЭМ АМН СССР

29.12.1981 – Избрана действительным членом (академиком) АН СССР

31.10.1985 – Постановлением Центрального комитета КПСС и Совета Министров СССР присуждена Государственная премия СССР

1989–1991 – Народный депутат СССР

1990 – На базе Отдела нейрофизиологии человека (1962) и клиники функциональной нейрохирургии и неврологии (1980) НИИЭМ АМН СССР создан Институт мозга человека РАН

1990–2008 – Научный руководитель Института мозга человека РАН и руководитель Научной группы нейрофизиологии мышления и сознания

22.06.2008 – Ушла из жизни

Признание в СССР, России и мире

Ордена и награды

Лауреат Государственной премии СССР в области науки и техники, 1985 г.; орден Ленина, 1984 г.; медаль «За трудовую доблесть», 1961 г.; орден «Знак Почета», 1967 г.; золотая медаль ВДНХ, 1967 г.; знак «Отличник здравоохранения, 1968 г.; медаль «За доблестный труд в ознаменование 100-летия со дня рождения В.И. Ленина», 1970 г.; золотая медаль ВДНХ, 1974 г.; Орден Трудового Красного Знамени, 1975 г.; серебряная медаль ВДНХ, 1976 г.; Орден Дружбы народов, 1994 г.; золотая медаль им. В.М. Бехтерева РАН, 1998 г.; Орденский знак Высшего общественного признания, Чести и Достоинства «Русь державная», интеллектуальная российская инициатива деятелей науки, искусства, культуры «Наследие державной России», 1999 г.; орден «За заслуги перед Отечеством» IV степени, 1999 г.; премия им. И.П. Павлова, 2000 г.; Национальная премия общественного признания достижений женщин России «Олимпия» за 2001 г.; диплом на открытие «Свойство нейронов подкорковых образований мозга человека» № 347 от 10 марта 1988 г.

Работа в редколлегиях отечественных и зарубежных журналов

Главный редактор журнала «Физиология человека» РАН 1975–1987; член редакционного совета журнала «Нейрофизиология» (АН Украины), 1992; член редакционного совета журнала «Врач», 1989–1994; главный редактор международного журнала International Journal of Psychophysiology, 1984–1994; член редакционного совета журналов – Electroencephalography and Clinical Neurophysiology (Elsevier Publishing Company), 1961–1973; Clinical Electroencephalography, США, 1970–1993; Moderne Medizine, ГДР, 1974–1980; Totus Homo, Италия, 1974–1978.

Участие в международных научных организациях

Член Совета Международного союза физиологических наук (International Unionof Physiological Sciences  – IUPS), 1971–1974; вице-президент Международного Союза физиологических наук (International Unionof Physiological Sciences — IUPS), 1974–1980; член Международной Организации по изучению мозга (International Brain Research оrganization — IBRO), 1972; председатель Комиссии по психофизиологии Международного союза физиологических наук, 1977–1986; вице-председатель Комитета по основанию Международной организации по психофизиологии (Committee forthe Foundation ofthe International Organizationof Psychophysiology), 1980–1982; вице-президент Международной организации по психофизиологии (International Organizationof Psychophysiology), 1982–1994.

Международные награды, академии

Почетный член Венгерского электрофизиологического общества, с 1968 г.; медаль им. Ханса Бергера (Германия, 1970); медаль им. Мак-Каллоха (США, 1972); иностранный член Австрийской академии наук, с 1974 г.; медаль Болгарского Союза научных работников (1984); почетный член Чехословацких нейрофизиологического и нейрохирургического обществ им. Пуркинье, 1989 г.; иностранный член Финской академии наук, с 1990 г.; иностранный член Американской академии медицины и психиатрии, с 1993 г.; действительный член Международной академии наук экологии, безопасности человека и природы, с 1997 г.; член Совета директоров Международной организации по психофизиологии, с 1998 г.; «Награда века» (Международная организация по психофизиологии, 1998).

Почетный член Совещательной комиссии выдающихся женщин – деятелей науки и культуры (Американский биографический институт), с 1999 г.; именная медаль Чести «2000-летия» (Американский биографический институт, 1998); медаль «За заслуги в области экологии» (Международная академия наук экологии, безопасности человека и природы, 1999); Американская медаль Чести (Американский биографический институт, 2002); лауреат международной премии Фонда Святого Всехвального апостола Андрея Первозванного (с вручением знаков Премии: «Державный Орел», «Орденская Звезда»), 2003; международная награда «Живая легенда» (Международный биографический центр, Англия), 2003; орден «Звезда Созидания» (International Classic Centre), 2003.

Имя «БЕХТЕРЕВА» присвоено малой планете № 6074 Солнечной системы (Международный астрономический союз, 1999).

Краткое описание открытий Н.П. Бехтеревой

С.В. Медведев, член-корреспондент РАН, директор ИМЧ РАН

Когда библиография ученого насчитывает более 350 названий и с его именем связано исследование многих явлений, довольно трудно, практически невозможно произвести их правильное ранжирование. Тем более что по прошествии времени некоторые работы, кардинально изменившие понимание проблемы, стали восприниматься как нечто само собой разумеющееся. Поэтому необходимо не просто перечисление открытий, но и разговор об их значении для того времени, когда они были сделаны.

Общее число открытий, находок, результатов Н.П. Бехтеревой очень велико, но здесь мы перечислим только наиболее стратегически важные, изменившие представление о механизмах мозговой деятельности, без попытки сравнения их значимости между собой.

Комплексный метод

В 1971 году в книге «Нейрофизиологические аспекты психической деятельности человека» Н.П. Бехтерева сформулировала основы разработанного ею комплексного метода: «…Этот подход объединил в себе почти все достоинства эксперимента на животных с уникальными возможностями исследования психической деятельности человека». С помощью комплексного метода, меняя условия наблюдения, вводя и исключая различные факторы внешней и внутренней среды, стало возможным изучать, как, за счет каких сдвигов и в каких структурах мозга решается любая психологическая задача, реализуемая мозгом… Разработка данного метода оказалась исключительно полезной для изучения мозговых механизмов двигательной активности и для решения ряда практических, диагностических и лечебных задач» (Бехтерева, 1971).

Н.П. Бехтерева заявила о взаимосвязи, взаимовлиянии измеряемых параметров, что и превратило измерения в исследования. В частности, прямым применением комплексного метода является видео-ЭЭГ-мониторинг, при котором запись ЭЭГ сопоставляется с поведением больного.

Определение состояния структур мозга по многим физиологическим показателям и выделение диагностических маркеров локальных, регионарных и общецеребральных нарушений состояния и физиологической активности мозговых структур существенно расширяли возможности выбора корригирующих фармакологических и контактных электрических воздействий (Бехтерева, 1971–1974).

Использование комплексного метода обеспечило прорыв в области физиологии нормальных и патологических состояний, физиологии сна и бодрствования, эмоций и высших психических функций человека, включая мыслительную деятельность, раскрыв участие подкорковых структур головного мозга в их организации.

Обеспечение мозговой деятельности системой из звеньев различной степени жесткости

Концепция Н.П. Бехтеревой утверждает, что для обеспечения каждого вида деятельности в мозге формируется система, состоящая из звеньев (элементов) различной степени жесткости. Некоторая небольшая часть элементов всегда включается в обеспечение определенного вида деятельности. Это так называемые жесткие звенья. К этим жестким звеньям подключаются другие элементы, которые потенциально имеют связи с жесткими звеньями и в данный момент свободны. Это гибкие звенья. Позже было показано, что эта система пространственно распределена, не ограничиваясь даже рамками одного полушария, и принципиально изменчива. Огромным преимуществом данной концепции явилось то, что она могла быть и реально была проверена в исследованиях с имплантированными электродами. Эта теория разрешила, казалось бы, неразрешимое противоречие между холизмом и локализационизмом и конкретизировала положение о системной работе мозга.

Детектор ошибок

Один из важнейших механизмов мозга, производящий непрерывное сравнение текущей деятельности с ее эталонной моделью, записанной в памяти, и дающий предупреждающий сигнал при рассогласовании. Механизм, который следит за соответствием текущей деятельности некоему стереотипу. Впервые обнаружен Н.П. Бехтеревой и В.Б. Гречиным в 1968 году. Больного просили решать определенные психологические задачи. Иногда он выполнял их правильно, а иногда ошибался. И оказалось, что когда человек делает ошибку, то один из параметров – а именно напряжение кислорода, отражающее мозговой кровоток, связанный с активностью нейронов в определенном участке мозга, – реагировал достаточно выраженно и воспроизводимо. Таким образом, впервые был обнаружен механизм контроля за правильностью деятельности мозга. В частности, он позволяет нам сосредоточиться на главном, попутно выполняя некую стереотипную деятельность.

Теория устойчивого патологического состояния

Организм человека в норме поддерживает нормальное состояние. Нормальное состояние – это здоровье. При определенных заболеваниях, обычно хронических или просто длительных, в организме формируется патологическое состояние, при котором организм борется с болезнью или просто старается выжить. Суть теории заключается в том, что это патологическое состояние может стать устойчивым и самоподдерживающимся уже в отсутствие фактора, его вызвавшего. То есть при исчезновение фактора, вызывающего проблемы, организм может сам из этого состояния не выйти. Н.П. Бехтерева назвала его устойчивым патологическим состоянием – УПС. Физиологически механизм его формирования понятен. Универсальное свойство живых систем – гомеостаз, стабильность. Именно он поддерживает выживание. Но организм теперь «считает правильным» с трудом достигнутое патологическое, но тем не менее обеспечивающее жизнь состояние. Почему? Потому что организм не любит экспериментов. Его задача – сохранить гомеостаз и минимизировать неприятности. А переход из УПС к нормальному состоянию должен сопровождаться фазой дестабилизации. Одно устойчивое состояние не может плавно перейти в другое. На время произойдет ухудшение. Кстати, это и есть причина устойчивости УПС. Организм борется против ухудшения состояния. То есть при исчезновении причины болезни организм далеко не всегда может самостоятельно вернуться к нормальному, здоровому состоянию. Этим объясняются причины многих тяжелых заболеваний (Бехтерева, 1968, 1988).

Одноканальность обеспечения деятельности

В каждый конкретный момент мозг может выполнять только одну деятельность. Иллюзия одновременного выполнения многих видов деятельности, например возможности вести разговор и автомобиль, заключается в чрезвычайно быстром переключении с одного вида деятельности на другой.

Раскрыта роль подкорковых образований в организации эмоциональных реакций и сформулированы представления о мозговых механизмах развития и прекращения патологических эмоций (Бехтерева, 1980).

Зарегистрировано в качестве открытия свойство нейронов подкорковых образований головного мозга человека реагировать на смысловое содержание речи и участвовать в качестве звеньев систем обеспечения мыслительной деятельности (Бехтерева и др., 1988). До этого предполагалось, что глубокие структуры обеспечивают только энергетическую подпитку, независимо от характера деятельности, а смысл выполняемой деятельности отражается только в перестройках, происходящих в коре.

Доклад председателя комитета обучения и образования Международной федерации обществ ЭЭГ и клинической нейрофизиологии

Грей Уолтер

Члены комитета: Бехтерева, Бразье (экс-президент),

Гасто, Глазер, Глуур, Генри, Гесс, Кюглер, Магнус,

Пампильоне, Петче, Ремон

Июль 1965 г.

Я должен сначала извиниться за то, что не продвинул дела этого Комитета так, как я надеялся это сделать. Одной из трудностей является то, что почтовые сообщения чрезвычайно нерациональны по времени и трудоемкости. В моем самом первом письме (Уолтер 1) я предложил систему, по которой письма могли бы учитываться в определенном порядке. Те, кто ответил на мой первый циркуляр, приняли эту систему, но все эти каналы высохли так быстро, что я не знаю, будет ли моя система работать в дальнейшем.

Этот циркуляр (Уолтер 1) был отправлен Президенту и одиннадцати упомянутым членам. В нем заключалось напоминание, что членство не общенациональное, и просьба учесть не представленные страны членами, проживающими поблизости. Было также указано, что в комитете совсем нет представителей техники, и была испрошена санкция Президента на их включение, если остальные не возражают.

Выдвигалось также предложение уточнить степень развития электроэнцефалографии в эксперименте и клинике во всех странах и в соответствии с этим установить определенные льготы для обучения и т. д. и т. п. Резюме из подобных данных о Великобритании давалось в качестве образчика (теперь, конечно, эти данные устарели).

Только 4 из 11 поименованных членов ответили на Уолтер 1: Гесс, Кюглер, Магнус и Петче. Главные их тезисы были: техника должна быть представлена (все); установление всемирного критерия слишком сложно и ненадежно (Магнус 1 1д); сбор информации должен производиться через анкеты, распределяемые по секретариатам ЭЭГ-обществ (Магнус 1 1е); был приложен образчик подобной анкеты, и теперь Магнус имеет, наверное, много информации в связи с Зальцбургскими курсами). Все согласились, что, учитывая далекое будущее, желательна выработка мировых стандартов для подготовки технических кадров. Кюглер указал, что в Западной Германии нет никаких средств обучения инженеров, они не могут иметь никаких документов об образовании, поэтому зарплата их ниже, что является очень малым стимулом для притока молодых инженерных сил в ЭЭГ.

Интересно, что и в Германии (Кюглер П), и в Австрии (Петче П), где нет курсов обучения, имеются правила использования врачами ЭЭГ. Германия являет собой контраст с Великобританией, т. к. размах ЭЭГ-работ приблизительно одинаков, но все заведующие отделениями являются освобожденными (что редко в В.), около ½ из них являются членами немецкого ЭЭГ-Об<щест>ва, и ни один из 400 техников формально не обучен и не проэкзаменован. В Австрии же частные ЭЭГ-отделы могут управляться только врачами со специализацией в психиатрии и неврологии, прошедшими хотя бы годовую практику в ЭЭГ-отделении. Здесь опять-таки нет формального обучения или экзаменов для техников. В Великобритании нет частных ЭЭГ-отделений, нет специализации для медиков, но зато имеются отличные курсы для техников в Лондоне и некоторых других городах с устными, практическими и письменными экзаменами.

Так как я не получил ответа ни из Соед. Штатов, ни из Канады, я не могу сказать об этих странах подробно, но, конечно, я знаю, что там есть строгие экзамены для «электроэнцефалографистов» (в основном с медицинскими, но некоторые и с научными степенями), проводимые ЭЭГ-Об<щест>вом и мощными техническими организациями. Однако только около 10 % электроэнцефалографов в США находится в ведении квалифицированных электроэнцефалографистов. По европейским стандартам (включая разницу между прожиточными минимумами) зарплата и положение техников в Северной Америке очень высоки, несмотря на недостаток стандартизированных схем и контроля.

Из восточноевропейских и азиатских стран я не имел формально никакой информации. В СССР и других социалистических республиках вся экономическая и социальная система, очевидно, столь отлична от Запада, что каждый аспект медицинской, научной и технической специализации должен рассматриваться с различных точек зрения. Мое личное впечатление о положении дел в России таково, что материальные и моральные стимулы достичь наивысшего уровня для каждого так велики, что там полностью используются все возможности. Тем не менее, насколько я знаю, там нет организованных в общенациональном масштабе ЭЭГ-курсов. Нет там ни специальных экзаменов, ни дипломов.

* * *

Мой доклад по необходимости краткий и неполный. Я надеюсь, что смогу уточнить некоторые детали в течение недели перед встречей в Вене. Если позволительно резюмировать выдержки, я бы сказал, что имеющаяся информация предполагает, что в эволюции ЭЭГ все может случиться, и любая система обучения или его полное отсутствие могут существовать в любых социально-экономических условиях. Эта последняя фраза, возможно, ключ: нужда в организованном обучении и его направление – если таковое вообще есть – зависит от социально-экономической структуры общества. Наличие или отсутствие стимула выгоды имеет огромное значение; когда ЭЭГ выгодна в смысле деланья денег для частных практикующих врачей, тогда медики стараются отгородиться, признают необходимость специального медицинского образования и смотрят на своих техников как на часть своего клана. Наоборот, когда из ЭЭГ денег не сделаешь, тогда необходимость в обучении возникает снизу и медики больше полагаются на своих помощников-техников. Как знает каждый экономист, имеются и другие факторы, кроме материальных, – непрямые воздействия престижа, надежды на научное открытие, последний и, вероятно, наименьший – желание исследовать работу человеческого мозга. Все это затемняет картину. Но в мире с такими экономическими различиями мы должны предполагать разнообразие предпосылок и необходимостей даже в нашей маленькой области.

Если Федерация считает, что установление всемирных стандартов учебы и специализации желательно, я предложил бы не считаться с выяснением социально-экономического фона ЭЭГ-практики.

Полемика в «литературной газете»

Наука XX века приступила к штурму одной из величайших тайн природы, одного из сложнейших и совершеннейших ее творений – человеческого мозга. При этом не только исследуются закономерности работы мозга, но и осуществляются прямые воздействия на него с целью управления поведением человека. Достижения науки вновь поставили перед обществом неотложную задачу определения допустимых границ их применения.

При этом обнаруживаются разные подходы к проблеме, обусловленные различием в мировоззрении, в понимании сущности человека и закономерностей развития человечества. Один из этих подходов, порожденных социальной практикой капиталистического Запада, исходит из того, что уродливость жизни, общественные конфликты и катастрофы возникают в связи с изначальной ущербностью человеческой психики, врожденной агрессивностью человека, и поэтому для устранения социальных уродств предлагается изменить природу человека, переконструировать его мозг. Другой подход исходит из противоположного утверждения: именно уродливая социальная среда вызывает уродливое развитие психики человека – поэтому в переделке нуждается не его мозг, а социальная система, если она враждебна благородным природным задаткам людей. Прямое же воздействие на определенные мозговые структуры человека целесообразно и морально оправдано только для гуманных целей медицины, для лечения больных. Таким образом, исследование мозга человека, прямое воздействие на него с помощью вживленных электродов перестает быть чисто научной проблемой. Спор, по существу, идет о важных философских, моральных вопросах.

Конструировать человека?

Х. Дельгадо

Профессор (США)

– Мы поговорим о любви, о войне, о ненависти, – начинает лекцию профессор, д-р Хосе М.Р. Дельгадо из Медицинской школы Йельского университета, – но темы эти мы рассмотрим по-новому: изнутри работающего мозга. Что там совершается, что происходит в нервных клетках, когда мы разговариваем, когда мы ведем себя так или этак, когда чувствуем что-нибудь? У нас есть теперь новый способ изучения поведения, новая методология, которую мы разработали.

Называется «новая методология» ЭСМ – электрическое стимулирование мозга. Дельгадо – один из тех, кто первым ее разработал и усовершенствовал. И он также страстный провозвестник нового, «психоцивилизованного» общества, члены которого будут воздействовать на собственные мозговые функции и изменять их для создания «более счастливого, менее агрессивного, лучше сбалансированного человека».

В белом лабораторном халате Дельгадо сидит за столом в своем кабинете.

– Так что вы хотите, чтобы я вам рассказал? – спрашивает он. – Род человеческий находится сейчас на поворотном пункте своей эволюции. Мы уже очень близко подошли к тому, что будем в состоянии сами конструировать свои мозговые функции. Вопрос о том, какого сорта людей мы хотели бы, по идее, сконструировать. – Он улыбается: – Сейчас не только планировка наших городов очень плохая, очень плохо сконструированы и мы сами, люди. И результаты этого в обоих случаях катастрофические.

– Я оптимист, – продолжает Дельгадо. – Я не думаю, что мы самой природой обречены на насилие и самоуничтожение. Мой тезис гласит, что так же, как мы эволюционировали в нашем познании материальных сил, мы сможем – путем соединения новой технологии с интеллектом – эволюционировать и в нашем познании психического мира человека. Человек когда-то использовал свой интеллект, чтобы добиться своего экологического освобождения, то есть чтобы он не мок при дожде, не зяб после заката солнца, не становился жертвой голодных хищников. Теперь он может добиться и своего психического освобождения. Через познание мозга мозг сам может научиться разумно перестраивать, реконструировать свою структуру, свои функции. И для будущего человечества в высшей степени важно, чтобы мы к этому пришли.

– Когда мы узнаем механизмы, с помощью которых работает мозг, – резюмирует он, – тогда мы будем в состоянии контролировать нашу деятельность. Судьба человечества не очень-то разнится от судьбы динозавров, что жили на земле около 30 миллионов лет назад. Динозавр имел очень небольшой интеллект, зато в нем было 40 тонн мяса и костей. Когда среда начала меняться, у динозавров не хватило интеллекта, чтобы понять свое положение, приспособиться. И вот их судьба – исчезновение. У нас тоже диспропорционально развились «мускулы и кости»: ракеты, бомбы, биологическая война. Мозг же у нас соответственного развития не получил; а он должен стать настолько же развитым, ибо в противном случае нас ждет судьба динозавров.

Мы заходим в одну из комнат, где находятся обезьяны. Дельгадо достает кусок яблока и протягивает его обезьяне Линде. Та берет яблоко, но через миг запускает им в Дельгадо. Он смеется:

– Это нехорошо, Линда, иди сюда!

Та, наконец, выходит из клетки и садится на руки к Дельгадо. Он разводит в стороны шерсть на ее плече, и я вижу в этом месте, под кожей, едва заметный стимулятор мозга.

– Вот уже год с лишним, как Линда носит его; опыт этот очень важен и применительно к людям. Ведь с людьми главная трудность, так сказать, косметического порядка. Но вот такой аппарат можно ввести под кожу, оставить его там навсегда. Есть больные с опасными припадками, и вот, вместо того чтобы удалять у них мозговую ткань, мы вводим в нее очень тонкие провода из нержавеющей стали. И после этого можем регистрировать деятельность различных областей мозга; таким путем становится возможным обнаруживать расстройства с большой степенью точности. Поврежденные области мозга можно затем лечить прижиганием или же электрическим стимулированием той области, которая тормозит его нормальную деятельность. Другой возможный способ – это электрическое возбуждение какой-нибудь соседней, «соперничающей» области. Так, у нас есть один пациент-эпилептик, который применяет такой самостимулятор всякий раз, когда чувствует, что на него находит припадок. Активизируя другую часть мозга, он останавливает распространение «разряда», и припадок предотвращается.

За последние несколько лет этот способ – введение электродов – применялся для диагноза и лечения непроизвольных движений и непонятных, неизлечимых болезней, таких как эпилепсия, некоторые виды шизофрении.

– Мы, – продолжает Дельгадо, – находимся пока лишь на начальной стадии работы, но мы уже знаем, что с помощью электродов можно задержать биение сердца, подсказать памяти какое-нибудь слово, даже пробудить то или иное чувство.

Стимулирование мозга человека вызывало длительные галлюцинации, вроде того, что человеку казалось, будто он слушает музыкальную пьесу, исполняемую от начала до конца; оно вызывало странные иллюзии УЖЕ ВИДЕННОГО – человек отчетливо ощущал, что настоящий момент был уже пережит им в прошлом. Были также пациенты, которые вновь «переживали» различные эпизоды своего прошлого.

– Я полагаю, – говорит Дельгадо, – что в мозге есть такие основные механизмы, которые отвечают за всю мозговую деятельность, включая эмоции. Мы должны их познать, понять, как они работают, и сделать это скорей, если мы хотим выиграть рискованную гонку между спущенными с цепи атомами и наделенным разумом мозгом.

В начале двадцатых годов немецкий психиатр Ганс Бергер первым зарегистрировал электрическую деятельность человеческого мозга.

Вскоре после этого швейцарский нейрофизиолог В.Р. Гесс ввел очень тонкие электроды из нержавеющей стали глубоко в мозг кошки. Кошка этих электродов не чувствовала, ибо мозг ничего не чувствует. Гесс передал в определенную зону мозга животного слабый электрический импульс, и кошка повела себя вдруг так, «словно на нее готова броситься собака». Очевидно, были активизированы нервные клетки, ассоциированные с эмоциями ярости. «Она фыркает, шипит, рычит, зрачки у нее расширяются, уши припали назад или двигаются вверх-вниз, точно она хочет запугать несуществующего врага», – писал Гесс.

Вначале Дельгадо работал в Йельском университете с кошками, а потом – во все возрастающих масштабах – с обезьянами. Под воздействием ЭСМ животные вели себя, как электрические игрушки. «Нажав соответствующую кнопку, мы могли заставить обезьяну открывать или закрывать глаза, поворачивать голову, подпрыгивать». Стимулирование некоторых областей мозга вызывало такое повышение аппетита, что животные съедали вдесятеро больше обычного, в то время как стимулирование точек, тормозящих чувство голода, заставляло даже голодных обезьян и кошек отворачиваться от еды.

Люди тоже не способны сопротивляться моторным реакциям по команде ЭСМ. Дельгадо описывает пациента, лечившегося от психомоторной эпилепсии, который каждый раз, когда стимулированию подвергалась левая теменная часть коры его головного мозга, медленно начинал сжимать кисть своей руки в кулак. Когда во время следующего сеанса ему предложили попробовать не сжимать пальцы в кулак, он просто не мог этого сделать. «Боюсь, доктор, что ваше электричество сильней моей воли», – пожаловался он.

Дельгадо и его сотрудники показали, что электрическое стимулирование некоторых областей мозга может действовать, как сильное наказание.

– Отсюда следует, – поясняет Дельгадо, – что в мозге есть такие места, которые соответствуют негативным эмоциональным состояниям, мозговому восприятию боли. А если это так, то мы можем понять механизмы страдания и блокировать их в самом источнике.

Вскоре после этого эксперимента молодой канадец Джеймс Олдс спросил себя: если в мозге есть «болевые центры», то нет ли в нем также и областей, предназначенных для восприятия наслаждения? Олдс ввел электроды в мозг целой группы крыс и нашел «центр наслаждения». Крысы предпочитают стимуляцию этого центра чему угодно, включая еду, питье и секс. Даже будучи голодными, они бежали к аппарату для электрического стимулирования быстрее, чем к еде. Потом они научились стимулировать себя сами путем нажатия рычага, чтобы добраться до этого волшебного рычага, они готовы были теперь преодолевать препятствия, выбираться из лабиринтов и даже перебираться через сеть проводов под электрическим током. Иной раз очень голодные крысы, игнорируя лежавшую рядом еду, стимулировали себя до 5000 раз в час, продолжая это делать с маниакальным упорством на протяжении более одного дня, пока не валились в обмороке на пол.

– У людей также, – говорит Дельгадо, – в ходе диагностических процедур можно вызвать состояние возбуждения и удовольствия. Мы убедились в этом на наших опытах. У нас была одна пациентка, довольно сдержанная 30-летняя женщина, страдавшая психомоторной эпилепсией; мы ввели ей электроды в правую височную долю мозга. И вот под воздействием ЭСМ в одну точку она вдруг стала изъясняться в своих нежных чувствах к терапевту, хотя видела его впервые. Она схватила его руки и принялась целовать их. А как только стимулирование было прекращено, она опять стала такой же уравновешенной и холодной, как всегда.

Д-р К. Сем-Якобсон из Норвегии провел исследование над группой пациентов, страдавших шизофренией и паркинсонизмом: ЭСМ этих больных в различные точки имело результатом создание целой гаммы настроений – от «приятного ощущения» или «легкой эйфории» до таких состояний, когда больные испытывали «эйфорию сверх нормальной» и громко хохотали.

– Наслаждение – не в коже, которую ласкают, и не в полном желудке, – замечает Дельгадо. – Оно лежит где-то под сводами нашего черепа. То же самое относится и к тревоге, страху, агрессивному чувству.

В начале шестидесятых годов Дельгадо начал изучать проблемы агрессии и ее торможения – на опытах с целой колонией обезьян.

Обезьяны образуют иерархические сообщества. Оказалось, что если ярость и агрессию пробудить в обезьяне, находящейся внизу социальной лестницы, никакой угрозы нападения на других обезьян с ее стороны не будет. Если, однако, то же животное поместить в другую колонию, где оно займет высшее положение, оно станет угрожать или нападать на животных ниже его. Когда стимулированию подвергали обезьяну – «хозяина колонии», его атаки тоже носили строго выборочный характер, определявшийся социальной обстановкой: он нападал на самцов ниже себя по положению, но никогда не обижал свою любимую самку. Таким образом, если ЭСМ и может вызывать агрессивные акты в миролюбивых обезьянах общества, эти агрессивные чувства всегда выражаются «социально обдуманным» способом. В ходе одного опыта обезьяну-самку по кличке Эльза научили нажимать рычаг, который включал радиостимулятор, тормозивший агрессивность властного, задиристого «босса» колонии.

– Старая мечта о том, чтобы кто-то один мог только одним внушением пересиливать диктатора, сбылась, – смеется Дельгадо. – По крайней мере в обезьяньих колониях.

Через два года Дельгадо произвел сенсацию в газетах, когда он принял участие в «бое быков» в Испании. Выскочив на арену, этот матадор оказался один на один со смелым быком. Дельгадо взмахнул широкополой красной шляпой. Бык пригнул голову вниз и, взметая пыль, бросился на Дельгадо. Но прежде чем животное приблизилось к нему на несколько шагов, Дельгадо нажал кнопку маленького радиопередатчика, который он сжимал в ладони, и бык остановился как вкопанный. Профессор нажал другую кнопку – бык повернулся, отошел назад и стал смиренно чесаться о высокую деревянную изгородь. Разумеется, животному незадолго до этого в мозг были введены электроды. Стимулирование по радио активизировало тормозящие центры глубоко в мозге быка, и его атака «захлебнулась».

Столь волнующая демонстрация силы, заключающейся в ЭСМ, вызвала волну спекуляций насчет открывшихся возможностей дистанционного контроля над поведением живых существ.

Дельгадо установил двустороннюю несенсорную связь между мозгом и электронно-вычислительной машиной. Опыт заключался в том, что он ввел в мозг молодого шимпанзе по имени Пэдди 100 электродов, и что бы Пэдди ни делал – ходил, ел, сидел, играл, – его мозговые волны, все его реакции круглые сутки регистрировались: стоявшая поблизости ЭВМ была запрограммирована на принятие радиосигналов, исходящих в результате электрической деятельности мозга шимпанзе, и на реакцию против так называемых «вспышек» в некоторых волнах, связанных с агрессивностью и раздражением. Вычислительной машине было задано в ответ на каждую такую вспышку посылать радиостимул в эмоционально негативный район мозга – это походило на то, как ребенка бьют по руке всякий раз, когда он трогает запрещенный предмет. Через два часа количество таких вспышек сократилось наполовину. А через несколько дней вспышки вообще прекратились. Одна часть мозга как бы «поговорила» с другой и заставила изменить ее деятельность. Изменилось и поведение Пэдди. Он стал менее агрессивным, убавился его аппетит, он лениво сидел рядом с посетителями или с другими шимпанзе.

– В данном случае мы сумели заставить одну область мозга сообщаться с другой, – говорит Дельгадо. – Скоро с помощью ЭВМ мы сможем устанавливать прямой контакт между двумя разными мозгами – без участия чувств. Таким образом, нежелательные формы мозговой деятельности – например, такие ее формы, которые взаимосвязаны с агрессивным и антисоциальным поведением, – могут обнаруживаться электронно-вычислительной машиной до того, как они достигнут сознания, что даст возможность сразу же приступить к умиротворению данного субъекта.

Другая наша гипотеза, – продолжает он, – состоит в том, что начало приступов эпилепсии можно будет также обнаруживать и предупреждать припадки.

Дельгадо предвидит, что наступит время («не в очень отдаленном будущем»), когда регуляторы деятельности мозга, действующие точно так же, как нынешние регуляторы деятельности сердца, смогут излечивать такие болезни, как паркинсонизм, мании тревоги и страха, навязчивые идеи, буйство и т. п., путем стимулирования мозга.

Все это будет совершаться независимо от воли и сознания больного. Так, человек, идущий по улице, если у него под кожей находится небольшой стимулятор, может избежать эпилептического припадка путем взаимодействия этого стимулятора с ЭВМ, которая может находиться в нескольких километрах от него, и даже об этом не узнать. Или же человек может носить на своем теле миниатюрный стимулятор, и некоторые разновидности безудержного буйного поведения могут излечиваться по тщательно составленной программе стимулирования тормозящих мозговых центров. В результате, по словам Дельгадо, через какой-то период времени произойдет смягчение агрессивных реакций.

Каков же выбор? Не выбор ли это между дальнейшим раскручиванием спирали насилия и непрерывных вспышек агрессии и войны, с одной стороны, а другой – превращением человечества в роту заводных электрических игрушек, каждый антисоциальный импульс которых будет сразу же подавляться ЭСМ, прежде чем он успеет реализоваться в форме соответствующего поведения? В своей интригующей, впечатляющей книге «Физический контроль над мозгом» Дельгадо пишет:

«В возможности уничтожения научными средствами индивидуальности в человеке или, хуже того, установления над ним целенаправленного контроля некоторые усматривают угрозу еще более странную, чем катастрофа ядерной войны. Перспектива установления в какой бы то ни было степени физического контроля над человеческим мозгом вызывает целый ряд возражений: это и богословское возражение, основывающееся на том, что человек лишится тогда свободной воли, и моральные возражения, поскольку исчезла бы индивидуальная ответственность, и этические возражения, поскольку у человека не стало бы механизмов самозащиты, и философские возражения, поскольку человек лишился бы своего “я”».

Однако, продолжает Дельгадо, «контролировать надо не само сознание, а его неподобающее использование. О ноже нельзя сказать, что он хорош или плох, – ведь его могут использовать и хирург, и убийца… Психоанализ, медикаменты, инсулин или электрошок – все это предназначено для оказания воздействия на аморальную личность пациента, чтобы изменить его нежелательные психические характеристики».

В настоящее время ЭСМ представляет собой еще довольно примитивную технику, заключающуюся в передаче мозгу однообразной цепочки электрических импульсов, не содержащих в себе никакого «послания».

– Кроме того, что уже есть в мозге, ничего другого ЭСМ внести в него не может, – говорит Дельгадо. – Его нельзя использовать в качестве учебного инструмента (для внесения знаний). Его, конечно, нельзя использовать для привнесения идей или для того, чтобы заставлять людей действовать, как роботы, – скажем, приказать человеку спуститься к почтовому ящику и принести почту. Однако стимулирование мозга дает нам в руки экспериментальный метод изучения нейрофизиологических основ поведения. Истинная свобода придет к нам, когда мы поймем, как работает мозг, тогда мы способны будем контролировать и нашу действительность.

Естественно, что идея о возможности поворачивать мыслительный процесс в ту или другую сторону, физически контролировать человеческий мозг вызывает сомнения и подозрения. Как сказал один психоаналитик, «опасность злоупотребления этим огромна».

– Я полагаю, – замечает Дельгадо, который знает о кривотолках, неизбежно вызываемых его исследованиями, – что первобытному человеку идея о возможности повернуть течение реки вспять тоже показалась бы безбожной.

(Сокращенный перевод интервью из журнала

«Нью-Йорк таймс мэгэзин»)

Нет, помогать человеку!

Н. Бехтерева

Член-корреспондент АН СССР

Научно-технический прогресс представляет собой одну из тех реальностей, которая приобрела огромное влияние на условия существования человека и судьбы человечества в наши дни.

Благо прогресса очевидно, однако история знает немало примеров того, когда непосредственные последствия научно-технических достижений оказывали на человека прямой или косвенный неблагоприятный эффект. Конечно, ни одна из опасностей прогресса науки не содержится в самом знании, не является неотъемлемым атрибутом этого прогресса. Опасность – всегда результат неумелого или недоброжелательного использования знаний и возможностей, созданных наукой и техникой. С этих позиций и должны всегда рассматриваться любые потенциальные или реализуемые результаты научно-технической революции XX века. С этих же позиций должны анализироваться результаты и перспективы изучения мозга человека.

Предпосылками к пониманию механизмов живого мозга человека были клинические применения все более совершенных фармакологических средств, и особенно метода вживленных электродов.

Метод вживленных электродов проник в клинику в конце 40-х годов и нашел свое место, прочно его завоевал в 60-х годах. Предысторией его клинического использования было почти столетнее применение вживленных электродов в экспериментах на животных. Этот метод применяется сейчас для диагностики и лечения больных эпилепсией, паркинсонизмом, некоторыми психическими и другими заболеваниями в различных странах мира, в ряде научных учреждений нашей страны. Данные, полученные с помощью метода вживленных электродов у человека, буквально в секунды расшифровали то, что долгое время оставалось не более чем интересным набором фактов, а эксперимент, создав предпосылки для клиники, в свою очередь сам получил новые цели и стимулы.

Исследования Хосе Дельгадо являются важнейшим вкладом в понимание многих механизмов работы мозга, в том числе и мозга человека. Они являются данными того рода, на которых может базироваться научно обоснованное расширение лечения прежде всего различного рода эмоционально-психических расстройств. В этом очень нуждаются особенно те больные, фармакологическое лечение которых неэффективно или оказывается достижимым при очень больших дозах препарата, дающих нередко тяжелый и трудноустранимый побочный эффект.

Есть ли, однако, уже сейчас достаточные научные основания для воздействия на эмоциональную сферу человека?

Есть, и, пожалуй, с этой точки зрения то, что говорит в беседе с журналистом профессор Дельгадо, скорее преуменьшение, чем преувеличение возможностей. Если Дельгадо говорит, что в мозге предположительно существуют основные механизмы, которые отвечают за эмоцию, и что мы стоим на пороге к их познанию, то многолетние исследования структурно-функциональной и нейрофизиологической организации мозгового контроля эмоций, выполненные в Институте экспериментальной медицины АМН СССР (В.М. Смирновым), позволили уже построить карты мозговой организации эмоций. Они показали, с какого рода физиологическими перестройками в мозге связано развитие самых разных эмоциональных реакций и состояний. На основе этих данных возможно при необходимости вызывать различные эмоциональные состояния и реакции или, наоборот, их подавлять.

Современный уровень знания о мозговой организации эмоций и использование метода вживленных электродов позволяют очень точно выключать определенные эмоциогенные зоны в мозге, стимулировать их, сочетать включение одних эмоциогенных зон со стимуляцией других и направленно формировать развитие желаемых эмоциональных перестроек. Открывается возможность прямых наблюдений различных физиологических состояний мозга при осуществлении больным текущей и заданной врачом деятельности в обычных условиях и на фоне применения фармакологических препаратов. Эти наблюдения позволяют уточнять роль различных участков мозга в контроле различных функций. Специалисты, работающие в этой области, действительно могут говорить о «любви и ненависти» как бы «изнутри» работающего мозга, могут сказать, как ведут себя нервные клетки, когда человек решает задачу, разговаривает с врачом, печалится или радуется, спит или бодрствует. Но они, конечно, не могут понять «изнутри» работающего мозга такого социального явления, как война или угроза войны. Здесь я совсем не согласна с Дельгадо и решительно не согласна с теми, кто переносит результаты его опытов на социальную жизнь человека. Например, исследования взаимодействия членов колонии обезьян очень интересны для биологического аспекта психологии, но они не решат никогда чисто человеческих проблем человеческого общества, да и вряд ли на это претендуют. Жизнь человечества прежде всего определяется законами общественного развития!

Дельгадо пишет о перспективах достижений эмоциональной перестройки человека при непосредственном воздействии на мозг. Но сейчас становится реальной не только эта, но и как бы «высшая» задача – задача воздействия на психические процессы человека. Раскрытие физиологического кода психических процессов может сделать их управляемыми, по крайней мере в том же объеме, в каком в настоящее время принципиально управляемы эмоциональные реакции. Как только будет расшифрован физиологический код психического, в мозг можно будет «внести извне» не только сигнал, запускающий или останавливающий уже существующие там реакции, но и погасить «идею», терзающую больной мозг, не просто слепым перерывом путей в мозге. Дельгадо же, по существу, останавливается на уровне эмоционального контроля…

Ключ к решению проблемы контроля психических явлений – в теснейшем взаимодействии электрофизиологических, нейрофармакологических и биохимических исследований, проводимых у нас и в различных лабораториях мира. Такой всесторонний подход к проблеме обещает сделать воздействия на мозг до конца управляемыми и контролируемыми.

Стоит ли, однако, стремиться к расшифровке физиологического кода? Не приведет ли решение этой задачи к такому положению, когда ученые выпустят джинна из бутылки, которого затем не удастся упрятать обратно?

Безусловно, стоит стремиться, как стоит стремиться к прогрессу во всех областях знания. Прогресс в изучении мозговой организации эмоционально-психической деятельности позволит вернуть к радостям человеческой жизни тех психически больных, уделом которых и сейчас еще является существование за оградами психиатрических больниц. И хотя лечение с помощью вживленных электродов все же связано с операцией, оно куда более щадящее, чем многие другие нейрохирургические приемы.

Дельгадо заставил подчиняться своей воле быка на арене. Он мечтает о том, чтобы подчинить своей «воле» эпилептические приступы. Больных. Действительно, надо сказать, что принципиально такое лечение не только возможно, но и проводится. И все же Дельгадо не только обнадежил врачей, не только обрадовал больных, но и порядочно напугал своих сограждан. Почему?

Может быть, потому, что пример с быком уж слишком впечатляет? А может быть, потому, что соотечественники Дельгадо, которым хорошо знакомо управление их микрожеланиями посредством научно разработанной и эффективно бьющей по нервам рекламы, опасаются более серьезного насилия над их волей?

Как же можно ответить на вопрос, поставленный Дельгадо: «Какого рода мозг мы хотим сконструировать?» Если бы на этот вопрос пришлось отвечать нам, то мы, врачи и исследователи мозга, могли бы сказать, что хотим обеспечить условия для того, чтобы при самых различных заболеваниях мозга можно было максимально бережно «конструировать» нормальный или наиболее приближенный к нормальному мозг. Мы всемерно стремимся к углубленному познанию механизмов мозга человека для того, чтобы подчинить себе труднейшую область патологии – болезни мозга – и уметь развернуть наилучшим образом возможности здорового мозга. Короче: как можно больше глубоких знаний о мозге в интересах этого мозга, в интересах больного и здорового человека. Воздействовать на мозговые функции для создания «более счастливого, менее агрессивного, более сбалансированного человека» можно и нужно воспитанием, созданием социальных условий для развертывания всех его возможностей. Знание механизмов мозга очень важно для этих целей.

Если человек здоров, надо ли дать ему «счастье через электроды»? Нет, не надо. И мне не надо! И Дельгадо наверняка не надо! И его дочери Линде не надо, не надо и моему сыну Святославу! Я потому «перехожу на личности», что так проблема теряет абстрактность, переходит из сферы счастья абстрактного человека в сферу конкретного…

Но хотя я не думаю, что Дельгадо понимает «конструирование мозга» так уж буквально, все же остается еще один вопрос. Не может ли власть, основанная на таком знании, оказаться опасной? Знание само по себе не может, власть – может. Представим себе, что, как в страшном научно-фантастическом романе, людям вживляют электроды, передают им телеметрические команды «старт» и «стоп», ввергают их в уныние или заставляют переживать несуществующие радости, запрещают думать о чем-то, заставляют думать о другом… Это, конечно, ужасно. Но ведь эмоциональную свободу можно отнять и другими способами. Например, насильно вводить «транквилизаторы» – специальные фармакологические средства – или действовать еще более «простыми» путями. К сожалению, человечество с давних пор не скупится в изобретении все новых средств подчинения и уничтожения себе подобных.

В чем же тогда проблема?

Нет такой изолированной проблемы – власть человека над человеком с помощью вживленных электродов. Я знаю: все, что нам удалось и удастся сделать в области изучения механизмов мозга человека, может быть использовано с самыми гуманными целями. Это же общество воспитало в нас и то отношение к исследованию мозга, о котором я пишу как о единственно приемлемом.

Однако, к сожалению, есть проблема общественного строя, полного социальных противоречий, который поощряет насилие, делает его реальным, и если это насилие реально, может использовать самые разные средства. И все же даже и в этом, крайнем случае надо признать, что способ вживленных электродов не может быть «рекомендован» для реализации этого насилия. С помощью вживленных электродов не только вряд ли можно создать армию пассивных псевдороботов, но он требует первоначально послушной армии ученых, готовых встать на положение выполняющих приказы и передающих команды палачей. Да это просто чудовищно! Так думаем не только мы. Дельгадо смотрит на этот вопрос практически так же: «Ученые не станут фабриковать людей-роботов, полностью подчиненных чьей-то воле… Подобная мысль просто абсурдна».

И тем не менее опасность не может быть исключена. Нельзя забывать античеловеческие зверства фашизма. Нельзя забывать, что на нашей зеленой планете все время где-нибудь горит оранжевое пламя пожаров войны… А потому лучше лишний раз подуть на воду, чем еще раз обжечься…

Прежде всего человечество должно добиться, чтобы использование средств насилия не было нормой поведения общества по отношению к его членам, одного государства – по отношению к другому.

Наряду с этой главной задачей есть и более частная. Ученый в современном мире приобрел реальное влияние на судьбы человека. Опосредованное через цели общества, это влияние потенциально может быть опасным, может привести к созданию именно той бомбы, которая упадет на его братьев по виду. Движимый личным чрезмерным «служением науке», ученый потенциально может пренебречь интересами вверивших ему свою судьбу людей во имя «более высоких» целей – гипотетической пользы человечеству…

Поэтому в сегодняшнем мире очень важны моральные устои ученого. Все увеличивающаяся роль науки ставит в качестве важнейшей не только государственной, но и международной задачи задачу воспитания ученого. Не только общество определяет использование плодов работы ученого, но и ученому не должно быть безразлично, как общество, в котором он трудится, использует плоды его трудов. Ученый, задачей которого являются чисто человеческие, медико-биологические проблемы, должен всегда помнить обязательную заповедь служения высоким целям науки только через благо конкретного пациента. Больной, доверивший врачу свое здоровье, а часто и жизнь, должен быть абсолютно уверен, что все проводимые исследования, хоть сколько-нибудь спорные по своему возможному влиянию, делаются только и исключительно в его собственных интересах, а не для блага «следующего больного». Врач всегда должен представить на месте больного не только себя самого, но и того, кто, может быть, ему дороже себя… И в то же самое время именно в интересах данного больного для него всегда должно быть сделано все, что возможно, для восстановления здоровья и сохранения жизни.

Власть над болезнями приобретается только активной борьбой с ними. Такая постановка вопроса, при разумной организации исследования, никак не задержит прогресса науки. Иллюстрацией этого являются огромные успехи, достигнутые в последние два десятилетия в учении о механизмах мозга человека.

1971. 17 марта. Литературная газета, № 12. С.13.

Накануне открытия

Е. Манучарова

На этом Международном симпозиуме время было сжато, как горючая смесь в цилиндре автомобиля. На выступление уходило всего две минуты. А в час вбивали целую тему: доклад плюс дискуссия. Участники понимали друг друга с полуслова. И были согласны друг с другом в самом главном. Мозг человека познаваем, психика имеет материальную основу. Больше того – есть уже такие инструменты и методы, которые позволяют понять, какие именно механизмы приходят в действие, когда мы жертвуем жизнью или подсчитываем свои расходы, вспоминаем мелодию твиста или выполняем нашу ежедневную работу…

Симпозиум называется «Нейрофизиологические механизмы психической деятельности».

Не было смысла говорить лишние слова здесь еще и потому, что участники симпозиума – виднейшие ученые Европы и Америки – прекрасно знакомы с работами друг друга. За исключением последних – о которых докладывали здесь.

Говорили ученые разных специальностей: атака на тайны мозга ведется с разных сторон. В симпозиуме участвовали специалисты по физиологии нейронных групп, им важен не результат работы мозга, а процессы в отдельных участках его. И те, для кого интересны не отдельные клетки, а итог работы всех 14 миллиардов нейронов человеческого мозга, – психологи. И биокибернетики, работающие над искусственным разумом, – те, кого вообще не интересуют физиологические процессы: им нужно получить результаты работы мозга в рукотворных механизмах. И, конечно же, нейрохирурги, чья забота – получить карту мозга, план работы его структур, иначе невозможны операции без вреда для больного.

Возглавляла симпозиум Наталья Петровна Бехтерева, крупнейший наш нейрофизиолог. Мне уже приходилось писать в «Неделе» о ее работах, о том, как был открыт детектор ошибок мозга, о том, что в ее отделе сделаны первые шаги к расшифровке психического кода. (Исследователь может судить о словах, которые мысленно произносит испытуемый, по рисунку электрических импульсов, идущих от мозга и записанных на осциллографе.)

Расшифровка психического кода стала необходимой задачей науки. Так и бывает… Одна какая-то проблема в определенные годы вырисовывается как главная. Одна. А на ее решение бросают силы многие ученые. Кому из них достанется эта тайна?

Несколько лет назад другой биологический код занимал человечество – генетический. И пока не стало ясно, как в клетки записаны наследственные признаки, наука не могла двигаться вперед.

Такое положение сейчас с кодом психическим. Но подобраться к нему еще труднее, чем к генетическому. Самые острые и точные эксперименты можно вести только на животных – не на человеке. Но в какой степени результаты можно переносить на человека? И каким путем должны идти исследователи? Или врачи, для которых расшифровка кода психических явлений дала бы возможность влиять на мозг, лечить его, заменять бесцельные реакции разумными?

Ваш корреспондент беседовал на симпозиуме с тремя учеными. Вероятнее всего, вы знаете эти имена. Грей Уолтер (профессор Берденовского неврологического института в Бристоле), один из основоположников метода клинической энцефалографии. Это он еще в 30-е годы показал, как можно определять место заболевания мозга, снимая биотоки с поверхности черепа. Его метод работает до сих пор: так врачи находят мозговые опухоли. Карл Прибрам (профессор Стенфордского университета в Калифорнии) знаменит работами в области памяти. Об Н.П. Бехтеревой (она член-корреспондент АН СССР, директор Института экспериментальной медицины) здесь уже говорилось.

Итак, первый вопрос. Можно ли переносить на человека данные, полученные в работах с животными? Чем отличается мозг человека от мозга животных?

Г. УОЛТЕР. Надо помнить о социальном факторе – факторе чисто человеческом. Чем и определено отличие.

Начинаются опыты всегда на животных. Без них невозможно наладить безопасную методику лечения или обследования человека. Но для понимания психики человека необходимо изучать самого человека, а он кардинально отличен от животных.

Вот мы сидим с вами и философствуем. Мы способны к абстрактным рассуждениям, мы планируем наши действия на будущее (вы собираетесь печатать это интервью, я читать его).

При всем при этом работают лобные доли мозга. Они сильно развиты у человека и очень незначительны у животных.

Но есть эксперименты на животных, которые заставляют задуматься о возможности повторения на человеке. Скажем, эксперименты Дельгадо. У обезьяны вживлены вглубь мозга электроды. Когда шимпанзе приходит в ярость, на приборе появляется совершенно определенный рисунок волн. Он приходит с электрода, вживленного в эмоциональный центр мозга. Дельгадо записывает этот паттерн ярости. Дельгадо может создать такую волну и отправить ее шимпанзе через другой электрод, в другую точку мозга, далекую от эмоционального центра. Шимпанзе получает свой собственный паттерн и приходит в ярость. Мозг принимает такие электроволны извне как свои собственные электроприказы. Дельгадо может и подавить ярость шимпанзе, послав приказ через электроды.

Весь мир знает об управляемых по радио быках и обезьянах Дельгадо, которые живут в стаде, но носят на себе микроминиатюрные аппаратики. Казалось бы, просто? Но для ярости характерны определенные электрохимические изменения в определенных участках мозга. Однако сама ярость определена реакциями на многих уровнях мозга, и для ее понимания необходимо наблюдать за существом в его социальной среде. Опять – социальная среда… Отсюда и отличие.

К. ПРИБРАМ. Меня совершенно не убеждают опыты Дельгадо и его теоретические рассуждения. Я много лет работаю с обезьянами, знаю их. Был нейрохирургом (стал им во время войны). Имею право судить о психике человека, тем более что 20 лет у меня ушло на изучение именно лобных долей.

Я не хочу говорить, кто выше или кто ниже – человек или животные. Но задача-то заключается в том, чтобы выяснить, что же делает человека человеком, в чем истинно человеческое в мозге. Только человек обладает способностью утверждать, делать выводы – абстрактные или конкретные. И это заложено в самой структуре мозга. Человек утверждает и изменяет мир, животное приспосабливается к нему. Разные цели определяют наши отличия. Вы говорите о языке животных?

Опять-таки нет смысла говорить, лучше их язык или хуже. Просто он другой. Нескольких американских шимпанзе научили говорить друг с другом при помощи американского языка знаков. Так что же, их научили человеческому языку? Нет. Изучая больных с потерей речи, я видел, что человеческая речь даже у тех, кто потерял слова, – нечто большее, чем общение при помощи знаков и символов. Потеряв слова, человек не теряет способности к абстракциям, к утверждениям, обсуждению, как и что надо изменить в этом мире.

Н. БЕХТЕРЕВА. При всей любви к животным, при всем моем глубоком уважении к собакам я должна признать: мы различаемся очень существенно. Это не значит, что я опровергаю значение опытов на животных. Физиология мозга человека надежно связана с успехами исследований высшей деятельности животных. И сейчас, и в прошлом. Павлов и Сеченов остаются учителями физиологов всего мира. Тем не менее эксперимент, проведенный на животных, далеко не всегда может быть перенесен в клинику, скажем, для лечения мозга людей.

Чем же отличаются от нас животные? Прежде всего неумением планировать и принимать решения на дальний период времени. У них есть только тактика, но нет стратегии. Они не могли бы играть в шахматы: видеть всю раскладку последующих ходов. Они прекрасно угадывают вероятность близкого события, но не задумываются о дальних следствиях.

И, в общем, даже не очень понятно, каким образом человек сумел выскочить из этой серии довольно примитивных структур мозга, которым обладают животные и обладал наш предок – неандерталец. Как произошел кроманьонец с его сложным современным мозгом?

Это так же интересно узнать, как и другое: каким образом мы сохранили сложность своего мозга?

Как это могло произойти, что на протяжении тысячелетий наш мозг, который, казалось бы, так мало упражнялся, сохранил свои великолепные способности? Почему при введении всеобщей грамотности мозг наций оказывается готовым к этому? Почему не встречает сопротивления со стороны мозга ребенка высшая математика?

Как же мозг наших предков сберег возможность принять чудеса воздухоплавания, удивительные новости науки о Земле и о самом человеке?

Физиологи мозга человека должны попытаться ответить на вопрос: каким образом оказывается возможным не только колоссальное индивидуальное усовершенствование, выявление возможностей мозга, но и срочный переход на новые ступени взаимодействия со средой огромных масс людей?

Таким образом, не ясны две – по крайней мере две – проблемы: как мы сохранили в истории планеты наш мозг и что будет с ним, если и дальше в такой же прогрессии будет увеличиваться на него нагрузка? Справится ли мозг? Что может его предохранить? Это значит, надо понять: какие системы более уязвимы? Очень поздние, обеспечивающие интеллектуальную деятельность, или значительно более древние, обеспечивающие деятельность эмоциональную? Сдаст ли система обеспечения эмоциональных реакций? Не повлечет ли это крах системы, обеспечивающей интеллектуальную деятельность? Или человеческий интеллект когда-то закричит: «Не хочу больше ничего знать!»?

Вот одна из гипотез о том, что сохранило мозг. Тем, кто работает в области физиологии мозга, приходится каждый день сталкиваться с проявлениями рефлекса «что такое?», ориентировочного рефлекса, рефлекса на новизну обстановки. Тот, кто подсмотрел, что происходит в мозге в этот момент, может сказать, что мозг как бы проигрывает массу готовностей к этой новой ситуации. В это время включается масса связей между различными участками мозга, активизируются структуры, которым, казалось бы, совершенно не надо было активизироваться для данной деятельности.

Вот эта реакция на новизну и есть, по-видимому, что-то вроде утренней зарядки мозга, что-то вроде того механизма, который обеспечивает готовность к каждой конкретной новизне сегодняшнего дня, данной минуты; он на долгие века сохранил мозг, тренируя его возможности.

Чем больше «количество» новизны, чем больше раз за короткие отрезки времени «удивляется» мозг, чем больше сведений поступает через уши, через глаза, через другие сенсорные входы, тем быстрее развивается мозг ребенка и тем полнее выявляется потенциал «мозга планеты», тем больше возможностей появляется у человека. Может быть, не будет большим преувеличением сказать, что научно-техническая революция сегодняшнего дня есть результат взаимодействия по принципу положительной обратной связи мозга человечества и внешней среды, изменяемой этим мозгом…

После этих рассуждений, я думаю, вы меня не будете уже спрашивать, насколько мы похожи на животных. Наш мозг – это продукт социальный. Продукт нашей среды. Их мозг – продукт их среды.

Второй вопрос. Что мы уже сейчас знаем о психическом коде? Каков предположительно его механизм?

Г. УОЛТЕР. Снова должен сказать: и это тоже проблема социальная. Мозг можно сравнить с играющим автоматом, с машиной, которая принимает решения. Но мозг, каждый мозг, принадлежит определенной личности. Когда-то в юности меня потрясли работы Павлова именно потому, что он в каждой собаке увидел не просто собаку, а личность со специфическими чертами: флегматика, сангвиника, холерика, меланхолика. И я начал опыты на собаках. Я сам убедился в том, что каждая из них личность, а также в том, что далеко не всегда можно предсказать их поведение, подобрать к ним ключ. Надо вам сказать, что ставшую известной «черепаху Уолтера» – так называемый живой автомат – я построил, чтобы доказать: достаточно даже двух ячеек для создания непредсказуемого поведения.

А в мозге между миллиардами его клеток связей больше, чем частиц во Вселенной. Это довольно сложная задача: понять код мозга человека. Но надо думать, что механизм кодирования в мозге все же электрохимический.

Если мы выясним, как мозг распознает образы, тогда мы подойдем довольно близко к расшифровке кода. И мы скажем, что код в наших руках, если сумеем извне, без слов передать какую-то мысль в мозг. Мы сейчас работаем над тем, чтобы понять, как мозг принимает решения. И потому в своих работах довольно близки к исследованиям Натальи Бехтеревой, в лаборатории которой открыт детектор ошибок.

Вашим читателям, которые интересуются наукой о мозге, очевидно, известны так называемые медленные и быстрые потенциалы мозга. Эти волны живого электричества отражают некие общие процессы, протекающие в головном мозге: сон, покой, бодрствование. Несколько лет назад в нашей лаборатории мы зафиксировали какие-то настолько необычные потенциалы, что поначалу считали их ошибкой экспериментаторов, артефактом.

Эти потенциалы возникали каждый раз, когда человеку надо было принять решение (или не принять его). Мы назвали их «волной ожидания» (Е-волной). Они возникают в момент предрешения, когда человек подсчитывает вероятность события. Например, испытуемому поручалось нажатием кнопки выключать лампу, которая вспыхивала с переменной частотой. Действия испытуемого оказывались эффективными лишь в том случае, когда лампа действительно вспыхивала. Однако Е-волна возникала и в те моменты, когда прибор бездействовал. А это означало, что человек находился в состоянии готовности, ожидания вспышки, подсчитывал ее вероятность.

Такой прибор в некотором роде имитирует внешнюю среду, в которой человек тоже должен быть готов отвечать поступками – решая, какими – на различные воздействия. Могут быть сложные ситуации, могут быть и простые. Скажем, у велосипедиста на спокойной дороге не было Е-волны (мы снимали потенциалы его мозга с помощью телеметрии). Стоило нам послать ему сигнал остановки, и в ответ тут же возникала, еще до остановки, Е-волна. У баскетболистов она начинается в момент, когда они видят мяч в воздухе, и прекращается, когда мяч пойман.

Это простые примеры, но возникновение и затухание Е-волн можно наблюдать также в более сложных ситуациях. В частности, некоторые наши добровольцы живут в своей повседневности, неся на себе телеметрические приемники и передатчики. В лаборатории тщательно фиксировались все моменты появления Е-волн, которые потом сопоставлялись с событиями жизни. Анализ такого сопоставления показывает, что момент ожидания – предрешения непременно связан с «игрой» Е-волн.

И любопытно, что их почти не удается зафиксировать у детей до 3–4 лет, у детей с необученным мозгом, которые умеют пока только приспосабливаться к обстоятельствам. Видимо, механизмы мозга, ответственные за появление Е-волны, тесно связаны со второй сигнальной системой, с социальным созреванием мозга. Эти механизмы нам еще предстоит открыть.

К. ПРИБРАМ. У мозга нет и не может быть одного какого-то кода. Это машина, которая все время создает новые коды и перекодирует информацию. У него и языков много, и много кодов.

Я написал об этом книгу. Она будет переведена на русский язык. Я назвал ее «Языки мозга».

Это можно сравнить с машинными языками. Когда человек работает на ЭВМ, он применяет различные сложные языки (типа алгол, скажем), но известно, что основной, фундаментальный для машины язык – двоичный код: электрон – дырка, да – нет. У мозга существует иерархия языков и языки различных типов. Мы стараемся понять их, но надо добраться до первого, основного, элементарного языка, который соответствует машинному «да – нет».

Впрочем, сложные записи в мозге, надо думать, и идут по сложному принципу. Возможно, что это принцип голограммы – объемного изображения.

Вы знаете: если голографическую картинку расшибить на тысячу осколков, каждый из кусочков повторит все ту же объемную картинку со всеми деталями. В мозге довольно тяжелые повреждения не всегда ведут к повреждению психической деятельности, не уходит и записанная в памяти информация, точно это голограмма, разбитая, но повторяющая все детали изображения.

Интересно, что процессы восприятия могут быть описаны теми же математическими приемами, что применяются для характеристики голограмм. Миниатюрной моделью их могут быть процессы в сетчатке глаза. Тут несколько слоев нервных клеток, а взгляд рождает нервные импульсы только в самом последнем слое. И экспериментальные наблюдения также приводят к мысли о сходности восприятия с голографическим процессом.

На ту часть нашего мозга, которая заведует моторными функциями, опять-таки может быть распространена голографическая модель. Мозжечок работает, как быстродействующая счетная машина, рассчитывая наперед результаты серии движений, которые наиболее нужны организму. Видимо, для кодирования памяти мозг вообще использует голограмму. Но это общий принцип.

Если же говорить о том, каковы языки каждого мозга, я думаю – они отличны друг от друга. Может быть, у каждого человека свои собственные коды.

Н. БЕХТЕРЕВА. Подбираясь к расшифровке кода, мы хотели бы определить для начала, как мозг оперирует словами. Если угодно, это нейрофизиология слов, которая должна перейти в нейрофизиологию мысли. Метод, который мы используем, включает изучение электрических потенциалов клеток мозга, записанных тогда, когда человек оперирует со словами.

Почему выбран именно этот путь? Человек мыслит не только словами? Да. Но и словами тоже. Для мыслительной деятельности характерна не только электрическая активность? Да. Но без электрической активности мыслительной деятельности нет.

Вот человек что-то услышал – в мозг поступает залп электрических импульсов. Этот электрический сигнал запускает всю биохимию мозга. И тут электрическая картина оказывается специфической: она зависит от того, значит ли что-нибудь слово для этого человека, есть ли оно в памяти. Тонкий процесс стыка электрического сигнала и биохимической структуры мы и пытаемся поймать. Как электричество «запускает» биохимию и как электричество «извлекается» из биохимии?

Видимо, электрический сигнал, отображающий собой слово, специфичен для каждого слова. Иначе говоря, слово имеет свой паттерн, свой электрический образчик. И он (в зависимости от значимости) стыкуется с биохимией строго определенным образом. В этот момент в мозге активизируется множество связей между нейронами. «Электрическое слово» как бы бродит по мозгу. И ищет – по нашей рабочей гипотезе – свое белковое соответствие, свой белковый паттерн.

А откуда он возьмется? Когда первый раз человек услышал такое слово и запомнил его, у него в мозгу синтезировались (опять-таки совершенно определенным образом) белки. Это и есть паттерн, соответствующий сигналу – слову, соответствующий паттерну электрическому.

И вот слово снова приходит в мозг и бродит в нем. Это можно сравнить с тем, как слепой ощупывает предмет. Он еще не знает, что это стол. Но вот он трогает его: «Твердое, деревянное, прямоугольное… А, стол!» Так и слова. В момент распознанности мозг снова дает залп электрических импульсов. И они точно соответствуют именно такому слову. Сейчас еще трудно сказать, одинаков ли рисунок слов у разных людей. Видимо, в известной мере индивидуализирован. Но есть и что-то общее.

Если мы сумеем передать мозгу паттерн слова и таким образом воссоздать в мозге картину, соответствующую той, которая там образуется, когда человек слышит это слово, значит, мы сумели разгадать электрофизиологический код.

При всех условиях успех или разочарование на этом пути приведет к выяснению, каковы лимиты возможностей электрофизиологического подхода и где границы использования мозгом биоэлектрического кода.

Социальные запросы пробуждают и активизируют интерес к мозгу. И не исключено, что, объединив усилия самых различных подходов к изучению мозга, в самом ближайшем будущем мы получим действительно Реальную Власть над Мозгом. Эта власть должна быть использована только в интересах человечества.

* * *

Итак, три страны, трое ученых, три мнения. Можно ли думать, что главные вопросы, сложные проблемы, поставленные человечеством перед наукой о мозге, будут решены? Обнадеживает очень многое.

Точные опыты, высокая техника. Множество исследований… Симпозиум в Ленинграде приоткрывал картину исследований, которые ведутся во всем мире. Невозможно пока угадать, кто из ученых сведет воедино все работы и расшифрует код, но хочется думать, что и на этот раз человечество сформулировало задачу, которую в принципе возможно решить. Значит, мы живем накануне важнейшего открытия.

Неделя. 1972. № 29 (645). С. 8–9.

Законы живого мозга и процессы в обществе

Н.П. Бехтерева

На планете, помимо природных событий, развиваются и возникают процессы, имеющие первостепенное отношение к жизни общества. Тривиальные позиции о смене социальных формаций на примере нашей страны заставили по-новому увидеть этот вопрос, и прежде всего в связи с его отношениями с живой природой, с человеком и его мозгом в частности. Видно сейчас, что даже на так называемые «объективные процессы» в обществе можно влиять.

Но всегда ли это влияние «исправляет» ситуацию, улучшает ее? Глобализация. Хорошо это или плохо? Есть за, есть оппозиция. Все – по-взрослому.

Слов может быть много. Но попробуем посмотреть, есть ли исследуемые, приложимые к общественному развитию механизмы, позволяющие объективно прогнозировать общественные события. Речь не идет о референдумах и их анализе и не об анализе нашей истории. Я имею в виду здесь свою «печку», от которой и танцую 52 года жизни. Это – живой мозг человека.

Что-то стало понятным, что-то помогло людям. Непосредственно процессы глобализации пока с позиций механизмов мозга не рассматривались, хотя кое-что подсказывает, что глобализация на планете потребует, как своего рода защиты радующегося ей человека, уж очень сильной демократии.

Теория, раскрывающая высшие законы мозга, говорит, что все идет в мозгу наилучшим образом, когда в его работе сочетаются жесткие и гибкие элементы. Если не только жесткие элементы, можно и помыслить, и помечтать – и сотворить! Более чем пятидесятилетнее изучение мозга человека – не его анатомии, а живого, работающего мозга человека – позволило обнаружить некоторые общие, принципиальные закономерности, открывающие внутреннюю сущность законов деятельности мозга и, как оказалось, законов развития – а также и деградации – общества.

Основным стержнем хронической болезни мозга является устойчивое состояние болезни, в медицинской терминологии – устойчивое патологическое состояние. Я не буду подробно расшифровывать, что это такое – это описано в моих научных и научно-популярных работах. Если бы приложить эти представления к 1917–1990 годам жизни общества в нашей стране, можно было бы предсказать, как пойдет выход из этого состояния, устойчивого состояния болезни страны. Через фазу дестабилизации. Больному обществу – а общество было устойчиво больным – очень трудно, почти невозможно обойти эту фазу. И мы – не обошли. Чего она нам стоила, эта дестабилизация! Любое устойчивое состояние – и состояние здоровья человека и общества – работает как приспособление к реальности. Дестабилизация практически не совместима с жизнью человека и общества. Надеюсь, вы все видите, что сейчас идет трудный выход из нее в нашем новом государстве.

Есть и другие мозговые закономерности, которые также позволяют прогнозировать оптимальное развитие общества. Я в первую очередь в этом случае думаю об уже упоминавшемся выше механизме – оптимальной системе мозгового обеспечения мыслительных процессов, системе, имеющей не только жесткие звенья, жесткую управляющую систему, но и аппарат гибких звеньев, аппарат, обеспечивающий возможность самоорганизации и таким образом оптимизации работы мозга – и жизни общества. При устойчивом состоянии болезни страдает в первую очередь гибкий аппарат…

Мы здесь обсуждаем в первую очередь именно российские проблемы или, точнее, российский вариант мировых проблем.

Бурно идут изменения в России, Россия стала открытой, может быть, даже чересчур открытой страной, и становятся новыми для нас – да частично и вообще – проблемы жизни России на нашей планете.

В конце тяжелой болезни общества ситуацию «мир – Россия» условно можно было бы обозначить известным рукопожатием Рональда Рейгана и Папы Римского: «СССР – империя зла» с соответствующими выводами. Сейчас, с приходом новых, не всегда верно понимаемых свобод и «открытости» миру, мы открылись не только мировому добру (а такое существует – скажем, в сфере демократических идеалов), но и злу. В ослабленную дестабилизацией, молодую демократию России буквально хлынули не только «духи» добра, радости, но и «духи» зла. Их много, они известны. Мы знаем их в социальном, экономическом и моральном планах. Но самым страшным из них, соединяющим в себе наряду с собственным злом черты всех других зол, является наркомания. Она была, она все время тлела. Но вот сейчас, на фоне недоедания детей, роста детской беспризорности, в период дестабилизации она является у нас злом № 1, настоящей угрозой государству. На первый взгляд может показаться, что глобализация с ее общими решениями таких задач, как международный терроризм, с объединением в борьбе против других форм массовой угрозы способна помочь и здесь. Теоретически в будущем, когда наладятся глобальные формы контроля за всеми этапами зверства дракона-наркомании, пожалуй, да! Но не сейчас, к сожалению, совсем не сейчас. И страшно, что такое отважное, часто своей жизни не жалеющее племя журналистов, может быть, даже не всегда понимая, выполняет здесь антисоциальный заказ. Оно встало по существу на защиту «права» человека на смерть от наркотиков. Иногда даже не гнушаясь явной фальсификацией.

Была в «Новых известиях» такая заметка – «Сверлом по черепу». Почти страшилка. Она прошлась по новому методу лечения тяжелейших наркоманий, тех опийных наркоманий, где никакие современные средства не помогают, где смерть буквально идет по пятам бедняг-наркоманов – смерть от передозировки (уже не хватает!), от инфекции (а у них, как правило, и гепатит, и спид и многое другое), от самоубийства. Именно о таких состояниях писал тогда еще будущий министр здравоохранения Ю. Шевченко – надо разрабатывать хирургические методы лечения наркомании. И вслед за СМИ, вслед за отдельными поддержками чиновников от медицины, в т. ч. и заинтересованных, и отдельных даже уважаемых медиков включаются сайентологи – невесть почему процветающая секта, даже некоторые правоохранительные органы: ату их! Забудьте о сложностях жизни – ату их! Наукоемкое производство? Наукоемкая медицина – ату их!

Моей личной школой отношения к наркомании были три фактора: первый, общий для всех, медицинские данные, общедоступные социальные сведения. Второй – по дороге в Австралию для чтения лекций я заполняла въездную декларацию, где кроме стандартных вопросов был ограниченный красным и с красным текстом квадрат. А текст: «Если при Вас будут обнаружены наркотики, Вы будете немедленно казнены без разбирательства». Невольно жила долгое время под впечатлением этого красного квадрата. Значит, дело обстоит здесь (на Востоке) уже так? Так кошмарно? И ведь смерть – только за наркотики, не за оружие, не за другие яды. Действительно наибольшее зло?

И третий, с которым ни память, ни жизненные установки не могут справиться. В 1990 году очень близкий мне человек, красавец, врач в 29 лет покончил жизнь самоубийством. Он был наркоманом – его несчастная семья верила, что с этим можно справиться, врачи-психиатры, да и инфекционисты (у него был и сепсис от иглы), делали все возможное. Он много месяцев провел в клиниках у психиатров. Но способа лечения таких форм тогда не было…

Зачем авторам агрессивной (и неграмотной) группы СМИ «сверлом по черепу»? А чтобы страшнее. А сверло есть, оно – один из рабочих инструментов всех нейрохирургов. Череп – это кость. Есть нейрохирургические институты, клиники, отделения. И во всех этих учреждениях вмешиваются именно в мозг. Сначала – сверлом. Зачем операция без обезболивания? Просто чудовищная ложь, чтобы уж совсем страшно.

Эффективность нового оперативного лечения – 36 % (а обычного лечения наркоманов – до 10 %). А еще почти 30 % – медико-социальные срывы один-два раза за два года. И ни у кого из оперированных больных менталитет не пострадал, даже если прямой результат операции и не совершенен. Как так можно, вопят СМИ, – вмешательство на мозге здорового человека?!!! Не здорового, а очень тяжело больного, в большинстве более обреченного смерти, чем раковый больной.

И если в мозгу ювелирно-точечным разрушением выводится из строя маленькая больная группа клеток, которая в связи с наркоманией превратилась из детектора ошибок в его детерминатор, то это – при оптимальном отборе пациентов – единственный пока метод лечения так называемых продвинутых наркоманов. Наблюдая пути развития медицины, я думаю, что когда-то будет создан фармакологический препарат, который заменит операцию. Это – задача № 1 фармацевтике. Да, но только если он будет таким же точным, прицельным, как стереотаксис. Кстати, у нас – один из лучших в мире, многолетняя отечественная разработка в сфере наукоемкой медицины.

У каждого специалиста в любом месте мира – свои заботы. У нас, в период выхода из дестабилизации, построения демократического общества, – не просто заботы, долг! Не так уж много действительно высоких специалистов в разных областях. Они – достояние нации. И они обязаны более чем в меру своих сил участвовать в создании новой справедливой и здоровой жизни в нашей стране. Используя при этом и возможности глобализации.

Переписка с Марком Галлаем

«Москва, 12.04.89

Глубокоуважаемая Наталья Петровна!

Так как Вы меня не знаете, начну, с Вашего разрешения, с того, что представлюсь. Фамилия моя – Галлай. Зовут меня – Марк Лазаревич. Большую часть своей жизни я проработал в авиации – летчиком-испытателем и военным летчиком. Сейчас занимаюсь литературным трудом. Вот, пожалуй, и все сколько-нибудь существенное, что стоит сказать обо мне.

Пишу же я Вам по следующему поводу.

5 марта с.г. я прочитал в “Правде” беседу с писателем В.И. Беловым, в ходе которой он, кроме всего прочего, сказал, что “находятся ученые, утверждающие, будто русские обладают особой агрессивностью. Они (эти ученые. – М.Г.) осмеливаются даже заявлять, что есть медикаментозные средства лечения этой агрессивности”, и добавил, что он, Белов, услышал все это “на одном весьма представительном совещании”.

Откровенно расистская позиция, о проявлении которой рассказал Белов, вызвала у меня такое, мягко говоря, удивление, что я написал Белову письмо с просьбой ответить, кто – персонально – эти ученые? И на каком совещании выступили?

На днях я получил ответ, повергший меня в глубокое изумление. Белов пишет: “Об агрессивности русских и медикаментозных средствах борьбы с этой агрессивностью говорила академик Н. Бехтерева на встрече в ЦК КПСС”.

Зная Ваши последовательно прогрессивные взгляды, поверить в это я не могу. Не исключаю, что Белов чего-то не расслышал или неверно понял. В то, что его утверждение – прямая ложь, как-то не хочется верить. Хотя…

Пожалуйста, глубокоуважаемая Наталья Петровна, не сочтите за труд ответить мне и рассказать, как же обстояло дело в действительности?

Не посчитайте меня этаким въедливым склочником. Существуют высказывания (особенно если они появляются на страницах такой газеты, как “Правда”), игнорировать которые невозможно. Это вдохновило бы их авторов на “новые подвиги” подобного же рода и в конечном счете принесло бы прямой ущерб и без того не идеальному нравственному состоянию нашего общества.

Заранее благодарю Вас за ответ (хотя в его содержании не сомневаюсь).

От души желаю Вам всего доброго.

Глубоко уважающий Вас —

Галлай М.Л.»

«27 апреля 1989 г.

Дорогой Марк Лазаревич,

если бы я не была подготовлена – как Вы увидите дальше – довольно своеобразным образом к Вашему письму, я бы или удивилась, или расстроилась. Но дело в том, что, видимо, писатель В.И. Белов сказал то, о чем Вы пишете, не только Вам, так как на протяжении всей избирательной кампании мне задавался вопрос о том, почему я говорю об агрессивности русских и о необходимости их медикаментозного лечения. Варьировалась форма, содержание было тем же. Естественно, я совершенно спокойно отвечала, что ничего похожего нигде не говорила и так не считаю. Наконец, мне дали ссылку на газету “Правда” от 5 марта, где напечатано выступление В.И. Белова. И опять я себя в тексте не узнала и решила, что речь идет о каком-то недоразумении, ни со мной, ни с моими взглядами не связанном. И, честно говоря, просто перестала об этом думать – предвыборные кампании, как Вы знаете, везде проходили остро, живо – ну что же, если кто-то ошибся, – я ведь имела везде возможность объяснить, что это ошибка, шли интересные открытые дискуссии. Писателя В.И. Белова я лично не знаю и у меня нет оснований думать о каком-то злом умысле с его стороны в мой адрес. Скорее всего, действительно произошло недопонимание того, о чем я говорила на совещании в ЦК КПСС. Да это и неудивительно – я в своем выступлении обращалась к закономерностям работы мозга человека и к важности их учета в общественной жизни, – изучением работы мозга человека я занимаюсь несколько десятилетий, это мне очень близко.

Я не буду пересказывать Вам все мое выступление – хотела бы думать, что все записывалось на магнитную ленту, и тогда при необходимости можно воспроизвести все слово в слово – стенографисток я не видела, – но вот в каком контексте в моем выступлении были произнесены слова “агрессивность” и “медикаментозное лечение” – или “медикаменты”. Когда я обратилась к проблемам молодых людей, я сказала о том, что всем, особенно имеющим детей, известно, что определенный возраст у подростков может характеризоваться появлением или ростом агрессивности (ни о какой национальности речь вообще не шла и идти не может). Есть, конечно, медикаментозные способы воздействия, причем и неплохие, – но они могут применяться в крайних ситуациях, подчеркнула я. Далее я сказала, что на основе изучения взаимодействия в мозгу того, что обеспечивает эмоциональные и двигательные реакции, наиболее целесообразной формой воспитания подростков является включение в их жизнь рационально организованной двигательной активности, массового, а не только элитарного спорта. Это знали люди и раньше из наблюдений и пользовались этим, я не “открываю Америки”, но мои сотрудники и я увидели непосредственно при регистрации физиологической активности мозга человека, какой великолепной защитой от эмоциональных взрывов для эмоционально несбалансированного человека является движение, а иногда и речь – как комплексный фактор, включающий и речедвигательную нагрузку и многое другое.

Я говорила на этом заседании и о других, гораздо менее известных ранее и очень важных – с моей точки зрения – более общих законах работы мозга и об их возможном не только медицинском, но и социальном значении. Ко мне подошли несколько десятков участников совещания после заседания с расспросами, но ни в одном случае и речи не шло о том, о чем пишете Вы. Все это появилось только в ходе выборов. Кстати, по сравнению с остальными позициями моего выступления данный вопрос совсем не был центральным, что не умаляет его важности, если взять проблему “эмоции – движение” – изолированно.

Мне очень жаль, что писатель В.И. Белов в какой-то форме не связан со мной и не уточнил, о чем же шла речь, не рассеял это недоразумение. Ну, скажем так, как это сделали Вы. Я очень благодарна Вам за письмо. Очень рада буду при любой возможности встретиться с Вами – я часто бываю в Москве, останавливаюсь обычно в гостинице АН на Октябрьской площади. Посылаю копию Вашего письма и моего ответа писателю В.И. Белову через газету “Правда”, т. к. никаких координат его не знаю (только “Вологда” – а этого мало), с надеждой, что все это – действительно недоразумение, и В.И. Белов откликнется хотя бы строчкой.

С уважением и наилучшими пожеланиями,

Н.П. Бехтерева».

Н.П. Бехтерева на встрече Народных депутатов СССР с М.С. Горбачевым

15 марта 1990 г. Стенограмма разговора

БЕХТЕРЕВА. Уважаемые товарищи! Если каждого из нас попросить по-честному сказать, что для него самое дорогое в жизни, то если люди не будут хитрить, они все-таки скажут, что самое дорогое – дом. И те, кто увлечен своей работой, своей наукой, писательской деятельностью, работой в области искусства, скажут – еще и работа. Вот так случилось, что история моей жизни, судьба моего деда Владимира Михайловича Бехтерева, моего казненного в феврале 1938 года отца все время заставляла задумываться, и я также отвечала: для меня самое дорогое – моя семья, моя наука, а сейчас – наша перестройка, моя перестройка. Я не отношусь к перестройке так, как если это что-то такое, что происходит вне меня, и я должна в нее вносить посильный вклад. Я считаю, что всем тем, кто действительно осознал, что значит перестройка, это должно быть также дорого, как дом, как свое дело, и даже, пожалуй, больше, потому что перестройка, которая идет одновременно с социально-политическим и экономическим переустройством, может гарантировать нашим детям, вашим детям, моему сыну, моей внучке, что их без суда и следствия не столкнут в подвалы, не расстреляют. Только такая перестройка, не чисто экономическая или не в основном экономическая, хотя я ничего не имею против хорошей экономики, естественно, а вот такая, комплексная перестройка может все это гарантировать. Речь идет о самой нашей жизни, и это очень серьезно.

Деятельность тех, кто за перестройку, и тех, кто против перестройки, скрещивается на целом ряде перекрестков, звенят сабли по вопросу о Сталине. Как отнестись к этой фигуре? Были у него достоинства, не было у него достоинств, отвечает он за свои поступки, вместе отвечает, отдельно отвечает и так далее. Так вот, я бы хотела высказать и свою позицию. Сталин, безусловно, преступник. И относиться к нему надо как к преступнику. У Сталина паранойя, возможно, и была, я здесь не могу ни оспаривать диагноз своего деда, я не могу его ни защищать, но паранойя как синдром никак не отменяет ответственности за поступки. Шизофрения – это уже заболевание, паранойя – это синдром. И кстати сказать, паранойя может быть у многих деятелей, в том числе здесь сидящих в этом зале (оживление, смех)… Правильно, правильно.

ГОРБАЧЕВ. Все-таки когда талант – это в какой-то мере доминанта.

БЕХТЕРЕВА. Совершенно верно, доминанта и в какой-то мере паранойя, потому что человек не может заставить себя не делать того, что внутри него, если это очень сильное что-то. Можно было заставить не оперировать Николая Михайловича Амосова? Нельзя было заставить, он оперировал. Так вот, паранойя сама по себе ни от какой ответственности не освобождает, она не освобождает ни от наград за сделанное хорошо дело, ни от ответственности перед судом истории.

Я очень рада тому, что будет ускоряться процесс пересмотра дел по реабилитации. Безусловно, нужно делать это как можно скорее, и нужен, с моей точки зрения (я не юрист, но так думаю), заключительный акт наряду с тем, чтобы газета, крупная газета, может быть, «Известия», может быть, «Правда», публиковала в специальной рубрике, во-первых, сведения о ходе работы этой Комиссии по реабилитации все время, или еженедельно, или в какие-то периоды; и, во-вторых, приводила бы какие-то конкретные примеры очень много сделавшего человека и вот таким образом не просто умершего в 1937 или в 1938 году, а казненного в эти годы. Это нужно потому, что сейчас есть еще очень много людей – я не скажу, что их большинство, но все-таки много, – которые готовы вернуть «пир во время чумы», 30-е годы. Я называю это пиром во время чумы в качестве антитезы тому, что сейчас пишется во многих литературных произведениях, когда рассказывается о репрессиях, – да, репрессии действительно были, – и становится непонятно, а почему же народ это терпел. А народ это терпел потому, что во время этой чумы шел пир, звенели праздничные песни, шли фильмы исключительно такие, где мы всегда побеждаем, где все у нас распрекрасно и очень хорошо. Так вот, надо рассказывать о судьбах людей и развенчивать это время, этот пир.

Когда началась перестройка, я, как и многие, вероятно, сторонники, была в таком радужном настроении, не представляла себе, что она пойдет через этапы дестабилизации. И, пожалуй, понять это мне помог опыт фундаментального исследования мозга.

Надо сказать, что мозг – удивительно хитрое устройство. Удивительно сложное устройство, познавая которое мы можем познавать очень многие события в обществе, социальные явления. Мозг как бы модулирует, и, может быть, потому социальные явления так связаны с закономерностями работы мозга, что ничего в мире не происходит без того, чтобы не отразиться в нашем мозгу.

Все в мире происходит потому, что сначала рождается в нашем мозге. Так вот, если мозг заболевает, а общество наше было больно, как при хроническом заболевании, мозг и организм выводятся из этого состояния через фазу дестабилизации. Так что это реальность, но нужно продолжать планомерные действия в направлении нормализации, и если они продолжаются, в конце концов наступает стабильность. И она обязательно наступит и у нас в перестройке, обязательно. Это работающая модель.

Далее. Как мозг управляет сложными процессами? Находит простые процессы, обеспечение нашего внутреннего мира, движениям мы учимся с самого детства. И идет как по рельсам. Но вот для сложных процессов находит новую готовую и очень интересную модель. Там есть небольшое количество жестких элементов, которые обязательно участвуют и дирижируют событиями. Но мозг не таким образом обеспечивает мышление, что работают только эти жесткие звенья…

ГОРБАЧЕВ. Это остатки командной системы?

БЕХТЕРЕВА. Да. Они есть, немножко есть. И именно при решении сложных вопросов огромная часть работы мозга производится гибкими элементами, гибкими, переменными, независимыми элементами. Система в мозгу все время перестраивается. Она перестраивается за счет этих гибких элементов. Она все время динамична. И вот это тоже очень важно, когда мы решаем сложные социальные проблемы, – не использовать одни лишь жесткие элементы.

Я должна сказать, что у нас теперь будут новые возможности для изучения закономерностей мозга человека. Совершенно новые возможности, которых у нас не было раньше. Я думаю, что познание закономерностей работы мозга должно лечь в основу работы Института мозга человека. Прежнее руководство министерства меня ругало за то, что я говорила, что должен быть такой институт. Собирались вместе умные люди и говорили, что этого никогда не будет. А я им отвечала, что будет все равно, в какой-то форме, но будет. Институт человека нам нужен сейчас потому, что, познавая закономерности человека, его мозга, его организации «мозг – организм», мы гораздо больше поймем вопросы нашего человеческого взаимодействия. И, естественно, я надеюсь, это будет служить перестройке. Благодарю вас.

XX век и его последняя декада в науке о мозге человека

Н.П. Бехтерева

(Вступительная лекция на XXXIII Международном конгрессе физиологических наук, Санкт-Петербург, 30 июня – 5 июля 1997)

I. Первый прорыв

Еще совсем недавно – каких-нибудь три десятка лет тому назад – в тогда наиболее результативном подходе к изучению мозговой организации мыслительной деятельности человека – нас было очень немного. Как наиболее результативное методически мы имеем в виду изучение различных физиологических показателей мозговой нейродинамики при психологических тестах в условиях прямого и особенно множественного контакта с мозгом человека. В этом направлении позднее появляются исследования T.Z. Halgren et al. (1978), G.A. Ojemann (Fried Fetz, Ojemann, 1981), G.A. Ojemann et al. (1988), Th.H. Schwartz et al. (1996). Прямой контакт с мозгом осуществлялся при клиническом применении имплантированных в мозг электродов и в операционной. Медицинские, этические и научные аспекты применения имплантированных электродов полно освещались на конгрессе по электроэнцефалографии в Риме в 1961 году. Мы использовали данную методику с 1961 года. после ознакомления с ее лечебно-диагностическими возможностями в 1960 году. в Бристоле (Англия), в Берденовском неврологическом институте, в лаборатории W. Grey Walter.

Прямой контакт с мозгом человека при использовании имплантированных электродов был исключительно требовательным. Он применялся только при условии показания больному и осуществлялся в условиях, когда на страже интересов этого больного стояли все прямые и косвенные участники наблюдения. При этом, как бы ни было заманчиво познание внутреннего мира мозга человека, не делалось ни одного сколько-нибудь опасного шага в сторону от интересов данного больного в интересах других больных и науки. И как только для диагностики и лечения какого-то заболевания утверждалась альтернативная неинвазивная техника или техника одномоментная, применение долгосрочных инвазивных методов в этом случае прекращалось.

Через полтора десятилетия после первого применения имплантированных в мозг больных электродов эта техника в 60-х годах буквально потребовала изучения мозговой организации психической деятельности как одной из важных форм контроля в формуле «Не навреди!». Дело в том, что лечебное вмешательство на глубоких структурах мозга в отдельных случаях вызывало побочный эффект в форме психических изменений, хотя, как известно, и само применялось для лечения психических заболеваний еще с 50-х годов (Heath, Hodes, 1952; Heath, 1954).

Исследование мозговой организации мыслительных процессов в условиях прямой регистрации различных физиологических показателей жизнедеятельности мозга при одновременной реализации психологических тестов позволило осуществить первый прорыв в проблеме «Мозг и психика», который явился результатом прямого контакта с мозгом человека. За счет рациональной организации исследований удалось получить подробнейшие сведения о жизни отдельных зон мозга. Накопление данных предоставило материал для суждения об организации и механизмах деятельности мозга. Было получено множество принципиально новых данных о функциях подкорковых образований, о функциональной организации коры, об особенностях системы обеспечения мыслительной деятельности, механизмах самосохранения, надежности и собственной защиты мозга. Опыт этого периода исследований обобщен нами в большом количестве публикаций, в том числе в монографиях (Бехтерева – 1971; 1974; 1980; 1988а; 1994а; Bechtereva, 1978; Бехтерева, Гоголицын, Медведев, Кропотов, 1985; Медведев, Пахомов, 1989; Смирнов, 1976 и др.).

II. Второй прорыв

Второй прорыв связан с новой возможностью получать практически в каждом исследовании одновременно сведения о состоянии всего мозга, всех его зон. Этот прорыв позволил строить новую функциональную анатомию мозга человека, подтверждать имеющиеся и формировать новые концепции о механизмах работы мозга. Второй прорыв происходит сейчас, на наших глазах, в Декаду, посвященную мозгу человека. После почти одинокого нашего пути с середины 60-х годов в изучении мозговой организации мышления сегодня в самых разных изданиях публикуются результаты исследования этой проблемы с помощью неинвазивной техники (позитронно-эмиссионной томографии – ПЭТ, функциональной магнитно-резонансной томографии – fMRI или MSI, однофотонной эмиссионной компьютеризированной томографии – SPECT, модернизированной электроэнцефалографии – ЭЭГ, магнитоэнцефалографии – MEG). Возможности неинвазивной техники позволили не только избежать ограничений точечного нейрофизиологического контакта с мозгом. Они, по существу, открыли и принципиально новые перспективы изучения мозга, открыли и расширяют прорыв нового знания в области мозговой организации мыслительной деятельности, да и всех других видов деятельности человека…

Однако хотя количество публикаций растет, как снежный ком, данные разных исследователей пока еще не всегда легко сопоставимы. Этому есть объяснение прежде всего в методических причинах, а также и внутренних, а именно в динамичности систем мозга, обеспечивающих высшую нервную деятельность человека. Пожалуй, если только сказать, что изменения на ПЭТ при мыслительных процессах удалось обнаружить как в левом, так и в правом полушарии – и в коре, и в глубоких структурах мозга, это окажется справедливым как резюме для большинства опубликованных работ. В подавляющем большинстве исследований с предъявлением сложных психологических тестов изменения преобладают в левом полушарии, хотя роль правого полушария было бы неправомерно недооценивать – оно закономерно вносит свой вклад в реализацию теста. Можно еще, пожалуй, уточнить, что в коре изменения наблюдаются преимущественно в левой височной доле, много данных об изменении в лобных долях. Изменения чаще всего есть и в других структурах, в том числе нередко и в мозжечке.

С помощью неинвазивной техники в ряде работ изучалась роль активации в симметричных зонах правого и левого полушарий, причем некоторые авторы посвящали работы прицельно этому вопросу (McLaughlin et al., 1992, и др.). Сейчас уже в очень большом количестве работ исследована мозговая организация восприятия различных составляющих речи – от восприятия и воспроизведения слов (Petersen et al., 1988) и их отдельных элементов, грамматики и семантики слов, до восприятия корректной и измененной речи и реализации собственно мыслительной деятельности (Roland, 1985; Бехтерева, 1994а, б; Posner, Raichle, 1994; Медведев с соавт., 1996а, б; Medvedev et al., 1996; Pugh et al., 1996 и мн. др.). В материалах второй Международной конференции по функциональному картированию мозга человека (Boston, 1996) в большом количестве работ представлены данные о современном состоянии вопроса о мозговом картировании подавляющего большинства функций человека, и прежде всего высших.

Изменения при психологических тестах наблюдались и в полушариях, и в мозжечке (Tamas et al., 1993). Активации в мозжечке, описанные и другими авторами, отражают его адаптационно-модулирующее влияние (Roland, 1993), что проливает свет уже на механизмы мозговой организации этих явлений. B.M. Mazoyer et al. (1993) при прослушивании связного текста видели активацию средних отделов височной коры, верхних отделов префронтальной зоны слева и обоих полюсов височной доли. Текст на неизвестном языке вызывал активацию в области верхних височных извилин обоих полушарий. При бессмысленном тексте паттерн активации менялся. A. Martin et al. (1996) обнаружили с помощью ПЭТ двустороннюю активацию вентральной области височной доли и зоны Брока при назывании содержания рисунков. Называние животных вызывало дополнительную активацию зоны Брока. Называние содержания рисунков с изображением инструментов вызывало активацию левой премоторной области и средней височной извилины. Активацию в нижних отделах левой лобной доли при «внутренней» речи специально описывают P.K. McGuire et al. (1996).

Изменения магнитного поля в вентральной части лобной доли ассоциативной зоны обоих полушарий наблюдались через 120–165 мсек после произнесения слов (Sasaki et al., 1995). Речевые звуки в работах S.Kuriki et al. (1995) вызывали изменения главным образом в верхней височной извилине слева. K. Sasaki et al. (1994) зарегистрировали электромагнитные тета-волны также в области лобной ассоциативной коры при счете, что сопоставимо с данными P.E. Roland и L. Friberg (1985), – изменения кровотока развивались при мысленном счете в той же области. P.E. Roland и L. Friberg видели также умеренное увеличение кровотока в теменно-затылочной области, что коррелировало с данными H.J. Kahn и H.A.Whitaker (1991) о «центре счета» (данные нейропсихологических исследований). В исследованиях, проводимых в Институте мозга человека РАН, Санкт-Петербург (Медведев и соавт., 1997), при зрительном предъявлении связного текста и задании последующего пересказа его, мы наблюдали множественность зон активации и в левом, и в правом полушариях. Зарегистрирована преимущественная активация левого полушария: первичная слуховая кора, верхняя височная извилина – слуховая ассоциативная кора (поля Бродмана 22 и 38), зона Вернике – височная доля с угловой и надкраевой извилинами (поля Бродмана 22, 39, 41, 42), первичная моторная кора и соматосенсорная кора (прецентральная и постцентральные извилины (поля Бродмана 1, 3, 4), лимбическая кора: задние отделы цингулы (поле Бродмана 23), инсула. В правом полушарии нет активации угловой и надкраевой извилин, есть активация в переднем отделе цингулы (поле Бродмана 24). Из подкорковых структур активированы таламус справа и амигдала слева.

Мыслительную деятельность невозможно отделить от памяти, однако в некоторых исследованиях предприняты попытки прицельно изучать прежде всего организацию памяти. В исследованиях M. D’Esposito et al. (1995), проведенных с психологическим тестом на операционную память (состояние мозга изучалось с помощью fMRI), показано развитие активации в префронтальной коре и у некоторых испытуемых в anterior cingulate region. Область активации в префронтальной коре различалась у разных субъектов. В нескольких случаях активация наблюдалась в префронтальной области правого полушария. Усложнение задания приводило к активации задних областей префронтальной зоны. Результаты сопоставимы со схожими по психологической задаче исследованиями, где состояние мозга регистрировалось с помощью ПЭТ. По области наиболее выраженных изменений в мозгу на ПЭТ с данными M. D’Esposito et al. (1995) хорошо коррелируют результаты работы B.E. Swartz et al. (1995), исследовавших зрительную память. И в этом случае наибольшая активация обнаруживалась в дорзолатеральной части префронтальной области, оказавшейся кроме того ведущей в выявленных на ПЭТ «матрицах». Однако в работах K. Sasaki et al. (1994) активация на ПЭТ при пробах на память проявлялась главным образом в левой височной области. N.C. Andreasen et al. (1995) показали различие рисунка активации на ПЭТ при реализации проб в прямой зависимости от формы памяти. Схожие результаты приведены в работах P.E. Roland (1993), P.C. Fletcher et al. (1995), L. Nyberg et al. (1995; 1996). В полном соответствии с хорошо известными представлениями о роли медиобазальных структур височной доли в процессах памяти L. Nyberg et al. (1996) описывают изменения в левой височной доле при извлечении информации из памяти.

Каждый, кто варьировал психологические задания, описывал перестройки мозговой структурной организации системы обеспечения деятельности, соотносимые прежде всего с этими изменениями. Очень иллюстративно это положение рассматривается в работах M.I. Posner et al. (1996), Y.G. Abdullaev and M.I. Posner (1997), V. Charlot et al. (1992). В Институте мозга человека РАН, Санкт-Петербург, в работах по изменению направленности внимания с помощью ПЭТ (Roudas et al., 1996) показано, что этот фактор может оказывать поразительное влияние на пространственную организацию зон активации при одинаковых психологических пробах, а также что при полной идентичности предъявляемых стимулов направленность внимания на восприятие слуховых или зрительных стимулов радикально меняет паттерн возбуждения мозговых структур. При зрительной направленности внимания возбуждение преимущественно сконцентрировано в экстрастриарной коре, а при внимании к слуховым стимулам возбуждены височные области, фронтальная кора, инсула, поясная извилина, чечевицеобразное и хвостатое ядра. Показана асимметрия активации некоторых структур в зависимости от «правой» или «левой» направленности внимания.

С помощью неинвазивной техники проводится анализ тех расстройств функций мозга, понимание механизмов которых до сих пор было крайне затруднительно, если не невозможно (Morris et al., 1993; Posner, Raichle 1994; Carlesino and Caltagirone 1995; Peniello et al., 1995; Fox et al., 1996; Caramazza 1996; van Horn et al., 1996; DeCarli et al., 1996 и мн. др.).

Трактовка результатов ПЭТ-исследований мозговой организации мыслительных процессов осложнена многими методологически нерешенными вопросами. Речь идет о разнообразии психологических тестов в разных работах, формах считывания ПЭТ-изображений и др. Как известно, методически большинство представляемых в статье рисунков является результатом вычитания, сохранением изменений в мозгу, интересующих исследователей в каком-то данном случае, – связанных с опознанием слов, или их генерацией, их смысловой сущностью – отдельно, или в связном тексте, или с грамматическими построениями и т. п. Отсюда как позитивный процесс сейчас должно рассматриваться массивно представленное совершенствование методов анализа ПЭТ-данных при одновременном стремлении получить и статистические данные, и результаты индивидуального исследования (Demonet et al., 1993; Silbersweig et al., 1993, 1994; Hurting et al., 1994; Andreasen et al., 1996; в нашем институте – Pakhomov et al., 1996). Развитие ПЭТ-исследований показывает, что разного рода подводных камней, препятствующих корректной оценке данных, еще немало. Даже так называемое состояние спокойного бодрствования, которое во многих психологических исследованиях широко используется как отправная точка, базисный контроль, оказывается достаточно активным, с точки зрения мозговой реорганизации, процессом (Demonet et al., 1993; Медведев с соавт., 1996а, б, в).

Сейчас, когда новые возможности изучения мозга человека сделали эту область науки едва ли не самой «густонаселенной территорией», невозможно и не нужно в отдельной статье представлять результаты всех или хотя бы большинства исследований по применению неинвазивной техники для изучения физиологии высших функций мозга и обсуждение всех связанных с этим проблем. Идея изложенного в разделе II – в приведении примеров, демонстрации возможностей, сходства и различия результатов ПЭТ-исследований. Важно представлять себе, что сейчас оказалось возможным и проводится исследование мозговой организации действительно самых разных аспектов психической деятельности человека, и в том числе мозговой организации логики, воображения, творчества.

Вторым прорывом мир науки о мозге человека характеризует успехи Декады Мозга Человека.

III. Некоторые положения в развитии проблемы. Факты и концепции

С позиций сегодняшних методических возможностей искать ошибки прошлого легко. Но практичнее для взгляда в будущее вылавливать в прошлом то, что прошло апробацию временем – своего рода жемчужины, и отслеживать динамику формирования сокровищницы знаний о мозге. Laycok (цит. по: Jackson, 1931), И.М. Сеченов, В.М. Бехтерев, Дж. Джексон и многие другие ученые XIX и начала XX века не имели сегодняшних методов познания мозга. И все же по крайней мере два основных намеченных ими пути в проблеме «Мозг и психика» значимы и сейчас. Ими оказываются функциональная анатомия мозга человека и рефлекторный, а затем условно-рефлекторный принципы. У классиков XIX века были, как известно, и свои предшественники. Уже Аристотель придавал особое значение передним отделам мозга – в частности, «переднему» желудочку – значение высшей структуры мозга. В задачи этой работы не входит упоминание справедливо достойных имен науки по дороге длинною почти в два тысячелетия – от Аристотеля до взлета науки в XIX веке. Известно, однако, что в глубине прошедших веков было много мыслителей в близкой нам области науки, наиболее ярко представленных в книгах M.A.B. Brazier (например, 1984, и др.).

1) Основные вехи в развитии функциональной анатомии мыслительных процессов. Функциональная анатомия ведет свое начало с работ П. Брока (Broca, 1861). Строилась она первоначально на основе клинико-анатомических параллелей. Ее история хорошо известна, приведена во многих публикациях, и в том числе моих (Бехтерева, 1971 и др.). Существенный вклад в изучение функциональной организации мозга внесли наблюдения результатов электростимуляции мозга (Penfield, Jasper, 1954; Valenstein, 1973; Смирнов, 1976; Ojemann, 1983, и др.). В этих исследованиях была показана разница в функциональной организации коры и подкорковых структур. Электростимуляция коры височной доли могла вызывать появление связных картин прошлого опыта, ощущение раздвоения личности. Стимуляция подкорки приводила к развитию более элементарных реакций. Использование нативной электроэнцефалограммы человека очень мало дало для исследования мозговой организации высшей нервной деятельности (Gastaut et al., 1957). С развитием техники анализа вновь делаются попытки использовать электроэнцефалограмму для рассмотрения физиологических процессов, развивающихся в мозгу человека при мыслительной и эмоциональной деятельности (Ильюченок, 1996; Свидерская, Королькова, 1996; Яковенко, Черемушкин, 1996 и др.). ЭЭГ начинает занимать место все более достойного партнера в brain mapping, и прежде всего в связи с ее динамичностью. Происходит своего рода «возвращение» к электроэнцефалографии, к ее функциональным возможностям (Orrison et al., 1995; см. также: Neuroscan News. 1997. Vol. VI. № 2).

Огромна литература по вызванным потенциалам (ВП). С помощью этой ручной и надежной методики получено множество ценнейших данных об обработке мозгом физических и смысловых характеристик речевых сигналов и, что особенно важно, об общих и частных механизмах мозга. А.М. Иваницким в исследованиях ВП (Ivanitsky, Strelets, 1977; Иваницкий, Стрелец, Корсаков, 1984; Иваницкий, 1996) была высказана идея, что субъективные феномены возникают в результате повторного входа возбуждения в места первичных проекций и сопоставления на этой основе новой информации с прошлым опытом. Сравнивая в одном и том же эксперименте амплитуду волн ВП с интенсивностью и временем ощущений, он предположил, что ощущение возникает в результате возврата возбуждения в проекционную кору после прохождения его через ассоциативную кору, гиппокамп и мотивационные подкорковые центры. Благодаря этому на нейронах проекционной коры происходит синтез сенсорной информации и сведений, извлекаемых из памяти. Момент этого синтеза с высокой точностью совпал с возникновением ощущений (как зрительных, так и соматосенсорных). Позднее концепция возврата возбуждения в нервные структуры (англ. – reentering) как основы осознаваемых феноменов была высказана рядом других авторов (Edelman, 1989; Stroering, Brandt, 1993, и др.).

В последующие годы идея информационного синтеза как основы психических функций была развита А.М. Иваницким (Ivanitsky, 1993; Иваницкий, 1996) применительно к механизмам мышления. Сейчас с помощью ВП определяется ведущая зона во множестве активированных на ПЭТ изображениях участков мозга и строятся различные представления о регулирующих и исполнительных системах мозга (Кропотов, Пономарев, 1993). Вызванные потенциалы – один из важных инструментов изучения мозговой организации самых различных процессов, и прежде всего психических.

Сравнительно недавно (в календарном аспекте) пришло представление о возможности большой свободы индивидуальной функциональной организации мозга. Эта свобода максимально проявляется именно в организации мышления. Жесткими, с запрограммированными пространственными положениями звеньев в мозгу изначально, до рождения, являются системы обеспечения лишь сравнительно немногих функций – да и то по крайней мере у некоторых из них запрограммированность до рождения касается лишь расположения основной мозговой зоны. По ходу индивидуального развития идет торможение активности распространенных по мозгу функционально близких участков; такая схема приложима, в частности, для индивидуальной эволюции мозгового контроля движений.

Сходный, но не идентичный процесс происходит при формировании и закреплении мозговой системы обеспечения речи. Не идентичный – так как многие зоны мозга, лежащие вне классических речевых, остаются реально или потенциально активными. Для восстановления утраченной в результате травмы или сосудистого процесса функции речи их искусственная активация (электро- или магнитостимуляция) может оказаться очень и очень полезной. В моих работах (Бехтерева, 1988а; 1994а, б и др.) подробно описано, как это происходит в клинике.

Что касается менее автоматизированных мозговых функций, то там индивидуальное развитие лишь в некотором типовом варианте формирует звенья мозговых систем, обеспечивает множество возможных систем для выполнения каждой функции, причем в большой зависимости от того, в каких условиях эта деятельность осуществляется. На срезах ПЭТ видны: мозговая организация так называемого покоя, мозговая организация простых и все более сложных мыслительных операций и динамика этой организации, в частности, в зависимости от того, какова направленность внимания исследуемого лица. Видно на ПЭТ, какая множественная активация в мозгу происходит при восприятии и запоминании связного текста – бегущего на экране зрительного изображения. Но всегда ли это активация? На этот вопрос ответ частично уже есть, его удается находить в результатах совместных ПЭТ и нейрофизиологических исследований.

Этот путь – от первых клинико-анатомических находок до результатов неинвазивных методов изучения нейрохимической динамики целого мозга – был пройден не без заблуждений. К одному из наиболее ярких относятся так называемые карты Клейста. По этим картам мозг, точнее его кора, была представлена в виде лоскутного одеяла, где каждый лоскуток отвечал за какую-то высшую функцию – вплоть до религиозного «я», до зон, связанных с любовью к родителям, и т. д. и т. п. Были, наоборот, забытые впоследствии драгоценные находки, в частности «диалог» Дж. Джексона с П. Брока о зависимости речи от глубоких структур мозга (Jackson, 1885, цит. по: Jackson, 1931) или, наоборот, коры (Broca, 1861). Правота обоих, как это нередко бывает, выяснилась много позднее, уже в наше время.

Сегодняшний день взаимодополняющего инвазивного и неинвазивного изучения мозговой нейродинамики приоткрыл сущность того, что же кроется в зонах, высвечиваемых как активные на ПЭТ. И уже сегодня ясна целесообразность и важность сочетанного изучения мозга с помощью различных неинвазивных и при возможности инвазивных методов. При таких сочетаниях удается получить сведения о процессах в пространстве всего мозга и раскрывать физиологическую сущность этих процессов. Так, в частности, нами было показано (Abdullaev, Bechtereva, 1993), что ПЭТ-«высвечивание» в области 46-го поля (по Бродману) нижних отделов левой лобной доли (Kapur et al., 1994b; Posner, Petersen, Fox, Raichle, 1988) представляет собой дифференцированное в соответствии с фазами теста угнетение нейронной активности (торможение?), причем нейронные популяции, расположенные друг от друга на расстоянии 2 мм (разрешающая возможность метода), реагируют на разные аспекты восприятия текста – его грамматику, семантику – или, наоборот, реагируют более глобально.

Где же мы находимся сейчас в изучении мозговой функциональной организации мышления, как можно определить этот этап? Прошло сто тридцать шесть лет с открытия П. Брока, одного из основоположников функциональной анатомии мозга. И что же? Может создаться впечатление, что мы снова в конце XX столетия отвечаем на вопрос: где те структуры мозга, которые обеспечивают психические процессы – мышление, эмоции, память. Так в чем же принципиальная разница настоящего и прошлого в изучении функциональной анатомии?

Современная техника, позволившая объявить Декаду Мозга Человека, дала возможность видеть события, происходящие в живом мозге, – их динамичность разного типа, различную у разных лиц. Мы видим сегодня не часть рисунка, а уже картину событий в мозгу, в которой прорисовываются и основной пейзаж, и некоторые детали. Если открытие П. Брока – это выявление звена системы обеспечения речи, хотя и очень важного, то сегодняшняя технология позволяет видеть множество звеньев этой системы, определять при комплексном изучении вопроса функциональную значимость этих звеньев и, таким образом, – иерархию системы, изучать функциональную анатомию «статистического» и индивидуального мозга человека.

2) Некоторые принципы и механизмы работы мозга в обеспечении мыслительной деятельности.

а) Одним из наиболее общих принципов, по-видимому, следует признать сформулированный в начале XX века условно-рефлекторный (по Павлову) или сочетательно-рефлекторный (по Бехтереву) во всех его возможных вариациях^1. С философской точки зрения провозглашение этого принципа должно рассматриваться как существенное достижение. В изучении человеческого мозга (где исключительно велика заслуга идей и полиметодичных исследований Бехтерева) этот принцип нужно принимать во внимание при рассмотрении мозговой организации любой высшей деятельности, хотя, конечно, не следует возводить его в абсолют. Можно подчеркнуть идейную преемственность этих позиций с более ранними работами Т. Лейкока (Laycock, 1841, цит. по: Jackson, 1931) и И.М. Сеченова (1862), утверждавших рефлекторный принцип в деятельности мозга человека, может быть, с еще более ранними – Р. Декарта (Decartes, 1648, цит. по: Brazier, 1984).

Однако открытие рефлекторного, условно-рефлекторного (или сочетательно-рефлекторного) принципа скорее выявляет нашу общность с животным миром, чем нашу уникальность. Если рассматривать более ранние работы В.М. Бехтерева (1896), принцип развития сознания в филогенетическом ряду также, скорее, роднит весь животный мир, хотя В.М. Бехтерев подчеркивал, что местом сознательных процессов у человека являются исключительно мозговые полушария с их узлами. Более близкими науке именно о мозге человека оказываются раскрытые позднее механизмы, хотя их философское, методологическое значение существенно меньше.

б) При прямом точечном контакте с мозгом, когда записывались практически все виды физиологической активности в покое и при реализации разных видов деятельности, в том числе и мыслительной, некоторые механизмы мозга проявлялись в ходе подтверждения исходных гипотез. А на некоторые, причем весьма значимые механизмы, исследователи буквально наталкивались. Например, именно так вошел в наши знания мозговой механизм, который в научной литературе описывается как наличие у некоторых мозговых систем звеньев разной степени жесткости и который, по существу, свидетельствовал о возможности – и реальности – осуществления одной и той же деятельности не обязательно одной и той же мозговой системой, а пространственно различающимися мозговыми системами. Этот важнейший мозговой механизм, открытый нами в 1966 г. (Бехтерева, 1971; Bechtereva, 1978), далее постоянно подтверждался. Исследования с помощью ПЭТ вновь утвердили эти данные и показали, сколь существенно могут разниться мозговые системы, конечный результат деятельности которых один и тот же, исходное руководство к действию идентично². Сейчас к сходным представлениям пришли B. Horwitz et al. (1995), а сходные факты в своей обобщающей работе представляет P.E. Roland (1993). Это один из важнейших механизмов надежности мозга, возможности правильного конечного результата мыслительной деятельности относительно независимо от внутренних и внешних помех. Разрушение (болезнь, травма) многих гибких мозговых звеньев систем организации сложной деятельности чаще всего первоначально вполне восполнимо, но постепенно лишает мозг богатства его возможностей. Очень важно для клиники, что по крайней мере некоторые, казалось бы, необязательные, незначимые звенья системы обеспечения, например речевой функции, могут при необходимости взять на себя ведущую роль, определить возможность восстановления функции при необратимой гибели главного звена соответствующей системы, в частности зоны Брока.

В обеспечении разных видов деятельности, и в том числе мыслительной, мозг обладает еще целым рядом механизмов надежности, увеличения его возможностей. Речь здесь идет о явной или латентной полифункциональности очень многих нейронных популяций, которая может присутствовать исходно (явная) или проявляться при изменении химических модуляционных влияний (латентная: Бехтерева, 1971; 1980). И наконец, не ставя перед собой здесь задачу перечисления всех механизмов надежности работы мозга, упомянем как привлекший сейчас большое внимание механизм детекции ошибок.

Впервые феномен детекции ошибок, «детектор ошибок», был открыт нами в 1968 г. (Bechtereva, Gretchin, 1968). С тех пор различные аспекты вопроса рассматривались нами в большом числе публикаций и в главах ряда монографий (Бехтерева, 1971; 1974; 1980; 1988а; 1990; 1994а; Bechtereva, 1978; 1984; 1987; Bechtereva, Kropotov, 1986; Bechtereva et al., 1990a; 1991). Было показано, что в мозгу имеются нейронные популяции, на какую-то данную сложную деятельность не реагирующие; реагирующие на ее правильное выполнение; реагирующие и на правильное, и на ошибочное выполнение задания. И наконец, отдельные нейронные популяции реагируют именно при ошибочном выполнении деятельности, будь то в связи с дефектом восприятия (ранняя реакция) или дефектом реализации (поздняя реакция).

Такие нейронные популяции были обнаружены нами первоначально в подкорковых структурах. Позднее такие же нейронные популяции были обнаружены нами и в коре.

Детектор ошибок активизируется при рассогласовании деятельности с ее планом, точнее, с хранящейся в мозгу матрицей. (Понятно, что вряд ли он активируется при ошибках в деятельности творческой³.) Детектор ошибок был заново «открыт» при некоторой вариации нейрофизиологической методики (вызванные потенциалы, а не динамика нейронной активности) рядом исследователей, причем был обозначен совершенно так же, как детектор ошибок (Gehring et al., 1993; Dehaene et al., 1994; Bernstein et al., 1995). Несколько ранее принципиально то же явление было описано (и приобрело очень широкое звучание) R. Naatanen (1992) и обозначено как Missmatch Negativity. По существу, речь идет о рассогласовании с планом, появлении неожиданного элемента для матрицы-схемы ситуации или действия. Феномен этот благодаря энтузиазму R. Naatanen оказался более изучен. И кроме того еще и потому, что является основной задачей его лаборатории, а в нашем случае – лишь интересной находкой на пути широкого изучения нейрофизиологических механизмов психики.

Нейрофизиологическое исследование мозговой организации мыслительной деятельности обнаружило множество интересных механизмов и свойств в этой работе мозга. Так, например, в динамике сверхмедленных процессов проявились защитные механизмы мозга. Они характеризовались разнонаправленными сдвигами этих базисных физиологических показателей и особенно значимы как превентивный механизм, препятствующий распространению в мозгу эмоционально детерминированных сдвигов сверхмедленных физиологических процессов, в свою очередь определяющих нежелательное развитие патологических эмоций. Отдельно нужно рассматривать изменения в ЭЭГ, отражающие защитный механизм другого типа, способствующий торможению избыточной информации. Наиболее ярко это проявляется при эпилепсии, где само развитие заболевания отражает в том числе и недостаточность защитных механизмов мозга, а по мере этого развития оказывается возможным наблюдать увеличение амплитуды и длительности пароксизмальных проявлений на ЭЭГ (а также увеличение продолжительности ее элементарных составляющих). Как и любой защитный процесс организма, при своем усилении этот механизм легко становится патологическим (Бехтерева, 1988а; 1990).

Тема механизмов мозга поистине неисчерпаема. Здесь, пожалуй, целесообразно для стимулирования интереса к вопросу привести лишь еще один тип наших наблюдений, как и многое в сложной проблеме, может быть, и нуждающийся в дальнейшем изучении. Речь идет о пространственно преимущественно тормозных реакциях коры и преимущественно активационных реакциях подкорки при активации в коре лишь зон, имеющих первостепенное значение именно для данной деятельности. Такого рода соотношение наблюдалось нами в ходе реализации различных психологических проб (Bechtereva et al., 1990b). Это проявлялось по миновании периода первоначальной генерализованной активации как ориентировочной реакции, являющейся одним из главных механизмов самосохранения мозга (Bechtereva et al., 1972). Если приведенные данные будут подтверждаться (похожие сведения приводятся в работах: Hoshi et al., 1994; Schwartz et al., 1996), придется, может быть, пересматривать многие из уже сложившихся представлений о корково-подкорковых соотношениях в обеспечении мыслительной деятельности.

IV. Перспективы развития проблемы (возможен ли третий прорыв?)

Потенциал сегодняшнего дня в науке о мозге безусловно очень велик. Если в течение столетия накапливались материалы о различных аспектах функциональной организации мозга буквально по крупицам и очень многое оставалось в форме предположений, в последнюю его декаду, Декаду Мозга Человека, действительно определился наиболее существенный прорыв в знаниях о мозге человека, о мозговой организации мыслительной деятельности.

Самой ближайшей задачей в области изучения мозга является хотя бы разовая унификация психологического аспекта исследований разных лабораторий для получения сопоставимых данных. Попытки сравнения сейчас очень нелегки (Медведев и соавт., 1997). Соответственно, если такая международная унификация удастся, можно будет говорить с гораздо большим правом, чем сейчас, о типовых вариантах событий в мозгу, о пределах индивидуальных вариаций, о роли самых различных внешних и внутренних факторов в мозговой организации этой наиболее человеческой деятельности человеческого мозга – деятельности мыслительной.

В то же время для раскрытия физиологической сущности мозговой нейродинамики необходим сочетанный подход к изучению мозга с использованием возможностей неинвазивной и инвазивной техники, дополнением данных ПЭТ, fMRI и другими нейрофизиологическими показателями, причем в последнем случае наиболее глубокий анализ развивающихся в мозгу явлений возможен при дополнении результатов пространственной оценки нейромозаики сведениями о динамике импульсной нейронной активности. В этом случае станет значительно яснее физиологическая сущность того состояния в мозгу, которое высвечивается, в частности, на ПЭТ и обозначается как активация.

Количество исследований, в которых используется сочетание неинвазивной техники с нейрофизиологическими методиками или говорится о пользе этого, быстро растет (Бехтерева, 1988а; Nenov et al., 1991; Demonet, 1993; Tamas et al., 1993; Liotti et al., 1994; Posner, 1994; Gevins et al., 1995; Fox, Woldorff, 1995; Snyder et al., 1995; Towle et al., 1995; McGuire et al., 1996; Медведев с соавт., 1997). Недавно показана польза сочетания ПЭТ с допплерографией (Dopplers sonography), имеющей лучшее пространственное разрешение (Klingelhofer et al., 1996). Однако (что вполне понятно) работы, в которых в качестве нейрофизиологического показателя регистрировалась импульсная активность нейронов или приведены данные такого типа, пока еще единичны (Бехтерева, 1994а; Posner et al., 1996; Медведев с соавт., 1997).

И все же, как бы далеко во всех этих исследованиях мы ни продвинулись, мы все равно не подойдем к важнейшему вопросу в познании мышления – своего рода сверхзадаче – его мозгового кода. Мы занялись изучением мозгового кода мыслительных процессов еще более четверти века тому назад (Бехтерева, 1971; Бехтерева, Бундзен, Кайдел, Давид, 1973; Бехтерева, Бундзен, Гоголицын, 1977; Бехтерева, Бундзен, Гоголицын, Малышев, Перепелкин, Шкурина, 1979). Это, пожалуй, оказалось как бы слишком рано по самой постановке вопроса – проблема еще не созрела. Слишком рано это и по методическим возможностям – исследование было избыточно трудоемким, а хрупкие, динамичные коды казались ненадежными. Однако по тому, какая динамичность обнаруживается в структурно-функциональной организации сложных мозговых систем, вряд ли можно надеяться на меньшую изменчивость кода, если такие находки будут подтверждены^4. Решение вопроса о мозговом коде мыслительных процессов имеет принципиальное значение для проблемы «Мозг и психика» и определит важнейший, третий прорыв в ней. Даже, как это ни парадоксально, в том случае, если результат будет отрицательный.

Позиция философов материалистического направления именно в этом случае, как известно, дуалистична: мозг – материален, мышление – идеально! Углубление в исследования мозга, в том числе на основе принципиально новых, сейчас еще не созданных технологий, может дать ответ на вопрос о мозговом коде мышления. Если ответ (окончательный!) будет отрицательным, тогда то, что мы видели ранее, – не код собственно мышления, а перестройки импульсной активности, соотносимые с активированными при мыслительной деятельности зонами мозга, своего рода «код вхождения звена в систему». При отрицательном ответе надо будет пересматривать и наиболее общие, и наиболее важные позиции в проблеме «Мозг и психика». Если ничего в мозгу не подлежит именно тончайшей структуре нашего думания, тогда какова в этом думании роль мозга? Только роль территории для каких-то других, не подчиняющихся мозговым закономерностям, процессов? И в чем их связь с мозгом, какова их зависимость от мозгового субстрата и его состояния? И все же именно такая задача будущего, вопрос о коде – логика нашего познания мозга человека, задача третьего прорыва, стоящая перед исследователями мозга человека. Довольно близко к такого рода представлениям о будущем науки о мозге человека подходит M.I.Posner (1994) и с глубоким рассмотрением философских аспектов проблемы – P.Е. Roland (1993).

Каждый исследователь обязательно должен ставить перед собой тактические и стратегические задачи. О тактических задачах сказано выше. Полагаю, что на сегодня важнейшей стратегической задачей в науке о мозге человека является исследование мозгового кода мысли. Его расшифровка или отрицание – награда сегодняшнему более молодому поколению ученых. Наши награды – в оптимальной реализации возможностей сегодняшнего дня.

Примечания

1. Спор о приоритете – сложный. Свой приоритет, несмотря на признание более ранних западных работ, И.П. Павлов очень активно отстаивал. Однако по существу формированием условных рефлексов у животных («дрессировка») В.М. Бехтерев занимался уже в 1880-е годы. До сочетательных рефлексов В.М. Бехтерев говорил о психорефлексах, о сложных рефлексах, а сам термин «сочетательные» (рефлексы) несет две смысловые нагрузки (сочетание раздражителей и сочетательные волокна в мозгу). Именно с этих позиций В.М. Бехтерев уже в самом начале XX века (1904) рассматривает психические процессы человека: «В более сложных нервно-психических процессах мы имеем как бы дальнейшее усложнение центральной реакции, сопутствуемой элементарным ощущениям или чувствованиям. Это усложнение заключается в том, что центральная реакция, развиваясь далее, передается в другие центры нервно-психической деятельности, где путем переработки и сочетания с соответствующими мышечными ощущениями превращается в иной род реакции, выражающейся представлением, которое оставляет о себе след в форме вспоминательного образа, способного к оживлению.

Далее, представление, являющееся спутником дальнейшего развития центральной реакции, благодаря существованию ассоциативных связей между различными областями головного мозга, вступает в сочетание с другими вспоминательными образами пережитых ранее подобных же центральных реакций, образуя собою более сложные продукты нервно-психики, которые также не лишены материальной основы. Эти новые продукты в свою очередь обнаруживают способность к взаимному сочетанию, комбинации и разложению на свои составные части и, возбуждая центробежные импульсы, переводятся на символы языка, выражаясь словами, или же приводят к развитию тех или других психодвигательных или психосекреторных явлений, в какой бы части тела и в какой бы форме они ни обнаруживались, чем, собственно, и завершается в наипростейшей форме весь цикл нервно-психического движения» (Бехтерев, 1904: июнь, с. 723). И если даже не акцентировать вопрос о приоритете, нельзя не признать, что в изучении мозга человека заслуги В.М. Бехтерева исключительно весомы. Мечта В.М. Бехтерева об объективном изучении мозговых явлений, лежащих в основе психической жизни человека, сейчас сбылась. Однако пришла эта реальность не через сочетательные или условные рефлексы. Ее принес современный технологический прогресс, при общении с человеком в процессе исследования на языке человеческого общения, при применении психологических тестов.

2. В начале изучения мозговой организации мыслительной деятельности мы, естественно, шли почти ощупью, хотя, оглядываясь назад, кажется, что все было просто. Что так и нужно было идти, конечно, избегая тех ошибок, которые мы делали. По пути, на котором были щедро разбросаны и радости, и разочарования. Сейчас трудно сказать, что стимулировало больше, – наверное, и то и другое. Итак, жесткие и гибкие звенья. Как мы пришли к этой гипотезе? Действительно, через восторг и отчаяние, сменившиеся далее ровной, восходящей уверенностью в правомерности предположения об удивительной мозговой системе обеспечения мышления.

Больным паркинсонизмом (тогда, в 60–70-е), эпилепсией, фантомно-болевым синдромом лечение проводилось медикаментами, а в тяжелых случаях иногда вживлялись множественные электроды для выбора наилучшего места лечебного электролизиса, а позднее – лечебной стимуляции. Стремились не только помочь справиться с симптомами основного заболевания, но и не привнести лечением дополнительного вреда. Для этого дополнительно к основной лечебно-диагностической схеме лечения проводились исследования соотношения мозговых зон с мыслительными функциями и эмоциональными реакциями. Регистрировались физиологические показатели жизнедеятельности мозга (электросубкортикограмма, медленные потенциалы, импульсная активность нейронов и др.), которые далее обрабатывались с помощью все более удачных приемов извлечения полезной информации из шума – активности, связанной с заданным действием на фоне основной. В качестве заданий предъявлялись психологические пробы самого разного типа, но всегда такие, к которым можно было найти аналогичные и сформировать собственно тест из многих проб. Далее проводилась тривиальная процедура получения суперпозированных данных, где в случае, если данная зона мозга была связана с реализуемой деятельностью, развивалось отличие активности в период реализации пробы от основной (фон). Если нет – отличие не прослеживалось. Естественно, речь шла о статистически достоверном отличии. Какое удивительное чувство мы испытывали, помечая на карте мозга зоны, ответившие изменением своей активности на психологический тест! Однако в соответствии с неписаными правилами физиологических наблюдений через день мы повторили исследование. Получилась также карта активных зон, но в основном других. Лишь одна-две зоны были те же, что и в предыдущем исследовании. Так с чем же мы столкнулись? Хорошо, что, получив такие неожиданно противоречивые результаты, мы не прекратили исследования. Подтвердилось, что какие-то зоны вели себя вполне воспроизводимо. А в большинстве зон мозга воспроизводимые изменения были скорее исключением, чем правилом.

Состояние больных день ото дня изменялось – действовали лекарства. Применялось лечение другими методами. Изменялась и обстановка исследования – кто-то отсутствовал, кто-то новый появлялся. Все знали, что мозг – исключительно чувствительный орган, «но не до такой же степени?!» Оказалось – именно до такой. Направленно меняя условия наблюдения, мы тогда – да с тех пор и многократно – подтвердили наличие постоянно реагирующих при какой-то определенной мыслительной деятельности зон; мы назвали их жесткими звеньями системы. И других зон, реагирующих или никак не проявляющих себя в зависимости от условий исследования, – мы обозначили их как гибкие звенья. Иными словами, одна и та же задача могла решаться мозгом различно! Этот принцип – наше огромное богатство. Богатство возможностей думать в тишине Павловской башни молчания, в шуме толпы и у водопада Ниагара. Вот только тогда, когда вас что-то раздражает или сильно радует – иными словами, включается эмоциональная сфера, – ход мыслей может нарушаться. Но этому есть уже объяснение, результаты физиологических исследований очень наглядно показывают, каков механизм этой помехи… Однако это уже другой вопрос, здесь не рассматриваемый (см.: Бехтерева, 1988б).

Еще до работ с ПЭТ представление об особой мозговой системе обеспечения мышления, состоящей из жестких и гибких звеньев, могло бы считаться теорией. Но в моих глазах такое звание – теория – вполне правомерно присвоить этим представлениям сейчас, когда оно подтверждается практически в каждом исследовании по дальнейшему изучению мозговых основ мышления с помощью ПЭТ и другой аналогичной по возможностям технологии.

3. Если прислушаться к себе, то окажется, что мы все давно знакомы с детектором ошибок и иногда слушаемся его, иногда пренебрегаем им. То и другое желательно делать в меру: слишком большая покорность нашему стражу, детектору ошибок, может привести к тяжелому состоянию – синдрому навязчивости, нередко трудно контролируемому. Наоборот, пренебрежение его «советами» может привести также к тяжелым последствиям, хотя в этом случае и как бы внешним. Как это бывает в реальности? Приведу случай типичный, хотя, конечно, не единственно возможный.

Вы выходите из дома и уже готовы захлопнуть дверь. И в этот момент у вас появляется чувство, что не все в порядке, вы что-то забыли или забыли сделать. Дверь еще не закрыта, все поправимо, вы возвращаетесь (несмотря на суеверный страх – «дороги не будет»). И находите случайно вынутые из кармана ключи от квартиры, или не выключенный утюг, или что-то еще, достаточное для того, чтобы произошла серьезная неприятность. Ай да детектор ошибок, могли бы подумать вы, если бы знали, что это он помогал вам.

Завтра. Теперь уже почти сознательно вы останавливаетесь у уже открытой двери. И вспоминаете – что? Мысленный обзор дома. Все в порядке – вы уходите. А послезавтра уходите из дома, как уходили всегда. Это – счастливый конец, детектор сработал, вы его послушались, но не подчинились ему.

Другая возможность. Наступило завтра. Дверь открыта, но вы снова закрываете ее изнутри и обходите дом. В общем-то все в порядке, но всегда можно найти какую-то забытую мелочь или просто мелочь, которую показалось нужным взять с собой. Послезавтра – то же самое. И через некоторое время вы – раб детектора. Развивается подчиненность желанию возвращаться, да и не один раз. Вы опаздываете на работу, в институт – словом, туда, где надо быть вовремя, но это уже не приоритет. Надо лечиться, и как можно скорее, вначале могут помочь и психотерапия, и некоторые так называемые малые транквилизаторы. Но очень мало людей сразу обращается в этой ситуации к врачу. Обращаются тогда, когда жизнь становится невмоготу – сформировалась в мозгу под командованием детектора ошибок матрица патологических действий. Лечение возможно, но теперь уже очень не просто.

А вот второй случай. «Да ничего я не забыл, все взял, все так. И вообще – надо торопиться». А утюг… Или газ… Наименее трагично кончается что-то вроде забытых ключей – у кого-то ключи есть еще, или дверь надо открывать силой, хотя, естественно, в этот момент все кажется очень неприятным. Дальнейшее – дело характера. Ведь человек в 99,9 % случаев не знает о детекторе – страже выполнения привычных действий в соответствии с планом-матрицей, зафиксировавшейся в мозгу для облегчения жизни в ситуациях стереотипных. А нестереотипные? А творческая работа? Ну уж нет, здесь нет детектора ошибок. Здесь вы свободны и от оков, и от защиты.

На эту тему можно было бы написать если не роман, то хотя бы повесть. Но – не здесь.

4. Почему-то мы начали с самого сложного, когда получили возможность регистрировать импульсную активность нейронов. Мы были молоды, трудности преодолевали, все вершины науки казались нам достижимыми. В импульсной активности нейронов (по нашему убеждению) должна развиваться реорганизация перестройки тогда, когда человек молча думает или проговаривает мысли вслух. И, естественно, уже в модельных условиях, когда он реализует психологическую пробу, которую задают во время регистрации импульсной активности. Методы обработки этой импульсной активности тогда были примитивны, что отражалось не столько на результатах, сколько на исследователях – резко избыточная трудоемкость…

Сейчас я отношу задачу расшифровки мозгового кода мышления к тому, что предстоит делать, к задаче третьего прорыва. Не сбрасывая, однако, со счетов того, что уже было сделано. Было ли обнаружено в наших первых работах что-либо, что хотя бы ориентировочно могло быть отнесено к мозговому коду?

Совокупность импульсной активности нейронов, регистрируемая с кончика электродов, представляла собой так называемую щетку, над которой видны были разной и равной амплитуды пики. Их отделяли от «щетки» способом амплитудной дискриминации. Верхний уровень разрядов, по-видимому, отражал активность ближайших к электроду нейронов. При необходимости по пикам равной амплитуды так называемой оконной дискриминацией этот уровень разделялся уже на разряды отдельных нейронов. Импульсная активность нейронов регистрировалась при предъявлении самых разных психологических проб, специальная батарея тестов для этой задачи не была еще разработана. Наиболее интересными тогда нам показались данные, полученные в результате предъявления слов, которые могли бы быть обобщены каким-то общим понятием (словом), т. е. относились к одному смысловому полю. Восприятие многих такого рода слов (субсигналов?) приводило к появлению в импульсной активности нейронов воспроизводимых последовательностей разрядов с определенными интервалами. Такого рода последовательность обнаруживалась и в обобщающем слове (супрасигнал?). Последовательность обычно была очень короткой – три («триграммы»), реже четыре разряда. Обнаруживалась как счастливая находка, и далеко не всегда была такой же в повторных исследованиях. Если последовательность разрядов с определенными интервалами возникала и при другой психологической пробе, удавалось также наблюдать на коротком отрезке времени ее повторение. В подобных условиях могли вновь наблюдаться последовательности разрядов, но интервалы между разрядами могли быть другими. Триграммы формировались, по-видимому, за счет разрядов разных нейронов, хотя, учитывая динамичность всего, что мы наблюдали, эта позиция, равно как и практически все, что было обнаружено нами в 70-е годы, естественно, нуждается в дальнейшем изучении с помощью адекватной для этой проблемы техники.

Как мы представляли себе механизм появления этих трудноуловимых, хрупких последовательностей разрядов? Предполагалось, что то, что мы регистрируем, является результатом формирования функциональных соотношений между активностью близлежащих нейронов и, таким образом, в записи – преобразованием пространственно-временной трехмерной организации в двумерную, временную.

Выше говорилось, что с помощью неинвазивной техники подтвердились исключительная динамичность мозговой организации системы обеспечения мышления и возможность решения мозгом одной и той же задачи пространственно разными системами. Динамичность последовательностей разрядов с определенными интервалами – еще одно отражение удивительно надежных в своих возможностях механизмов мозговой организации мышления. По-видимому, именно за счет этой динамичности.

Анкета «Главное о главном». (Последнее выступление Н.П. Бехтеревой в СМИ)

Инна Руденко

«Предупреждение «Люди! Будьте бдительны!» относится не только к фашизму».

Явная сумятица умов. Одни тоскуют по советскому прошлому, в том числе и рожденные в новое время, другие ничего хорошего в прошлом не видят. Одни мечтают о сильной руке – другие недовольны: нами правят, а не управляют. Одни кричат: «Россия для русских!» – и при слове «инородец» хватаются за нож и бейсбольную биту – другие настойчиво взывают к строительству гражданской нации в нашей многонациональной стране. И все чаще слышны сетования: у нас не народ, а население, мы разучились отличать добро от зла, нравственные устои падают, агрессия и цинизм растут и т. д. и пр.

Конечно, полное единодушие, как известно, возможно лишь на кладбище. Но должны же быть какие-то важные скрепы, объединяющие нас, истинные, а не ложные ценности и верования, единые для всех и реальные правила, по которым мы будем строить достойную жизнь.

Этой мыслью мы и руководствовались, когда решили обратиться с одними и теми же вопросами к разным людям, известным и своим славным талантом, и высоким моральным авторитетом.

Сегодня первой на нашу анкету отвечает Наталья Петровна Бехтерева, научный руководитель Института мозга человека, созданного на основе ее исследований.

Что вам дорого и что ненавистно в нашем недавнем прошлом?

Дорого мне в прошлом наше образование. И уровнем его, и тем, что было оно бесплатным. А значит, равным по возможностям для всех. Важно, что и лечение было бесплатным.

А ненавистна мне в прошлом диктатура зла и некомпетентности. Теория заменимости человека любого уровня. И все формы идеологии и практики. Они катком проехались по нашей семье. Моего отца арестовали. Потом в общем вагоне увезли в лагерь маму. А меня отправили в детдом. И каждую ночь я засыпала с мыслью – завтра придут веселые мама с папой, заберут нас с братом домой и все снова будет хорошо. А мой добрый, талантливый и безвинный папа уже был расстрелян. Когда началась война, наш детский дом, поездив под обстрелом и бомбежками вокруг Ленинграда, вернулся в город, где мы и просуществовали первый год блокады. По-настоящему чувство голода отпустило меня лишь в 50-е годы…

Историческая личность, внушающая вам отвращение?

Это Сталин. И не столько даже отвращение, сколько ненависть.

Историческая личность, внушающая вам восхищение?

Александр II, отменивший крепостное право и погибший от рук революционеров. Маршал Жуков. Горбачевы – он и она. Раиса Максимовна, с которой я была знакома, для нас, нашего института, сделала, пожалуй, больше, чем он. Я так думаю.

Менялись ли ваши убеждения с течением времени?

В широком плане отношение к реальности у меня изменилось после XX съезда.

С чем связаны счастливые моменты вашей сегодняшней жизни?

С научным творчеством, как и всю жизнь. Если кратко, мы увидели, как творчество, которое преобразует мир, прежде всего преобразует свой собственный мозг. Родилось новое знание. Не случайно я открываю ряд международных конгрессов. А это очень почетная роль для ученого, дороже, чем всякие другие награды. Вот сейчас у нас будет конгресс по психофизиологии. Мне поручена почетная лекция. Она на конгрессе только одна.

Какая социальная нравственная проблема вас мучит сегодня?

Бедность. Во всех ее проявлениях. Бедность людей. Бедность культуры. Бедность науки. Нам практически не дают новейшего оборудования, труд ученых оплачивается низко. И мы теряем очень многое из-за бедности. Каких одаренных учеников потеряли! Возвращения одного такого ученика я буду ждать до последнего своего дня…

Безопасность страны зависит от внимания к ее научному потенциалу. И это внимание будет, уверена, Россия – не забытая Богом страна.

Как вы считаете, имеет ли патриотизм национальность?

Понятие патриотизма различно в дни мира и дни войны. В дни мира кажется, что можно поиграть этим понятием, словами, можно фрондировать. В экстремальных ситуациях люди одной страны объединяются. Иначе страна пропадает.

Надо стремиться к объединению и в дни мира – иными словами, к патриотизму без национальности.

Считаете ли вы, что можно победить ксенофобию?

Надо поставить победу над ксенофобией как одну из важнейших задач для выживания страны. Необходимо психологически обоснованное воспитание от начала жизни – с детского сада, и до конца – до пенсии.

Существует ли связь между денежным богатством и душевной бедностью, как многие считают?

Да, я знаю, что многие так считают. Но если провести закрытый референдум по этому вопросу, то вы обязательно получите ответ, что связи между денежным богатством и душевной бедностью на самом деле нет. Такой референдум, конечно, – это моя утопия. Просто приведу пример. У меня в друзьях один американский миллионер. Джек Дрейфус. Он всегда утверждает, даже написал в своей книге: «Бог дал мне деньги для того, чтобы я помогал людям». И это свое правило Дрейфус реализовал. Первым доказав возможность использования противоэпилептических препаратов при депрессиях, которые так сейчас распространены в мире, он тратил и тратит огромные средства на лечение людей, помогает им даже в тюрьмах. Для этого ему пришлось пройти очень тяжелую дорогу через неверие, недоумение, сопротивление и даже насмешки.

Я знаю: подобных людей много и в нашей стране. Это, конечно, те, что не украли деньги, а сами что-то создали. Человек создающий – это особая штука. Так в  искусстве, в науке, но и в бизнесе тоже.

Существует ли общественный запрос на лидеров, которые умеют управлять, а не просто править нами?

Такой запрос есть в любой стране, а если его нет, то это Богом забытый островок. Можно слышать, что у нас сильна еще доставшаяся от крепостного права психология, что мы привыкли, чтобы нами правили и т. д. Но то, что произошло у нас, какие перемены, как раз доказывает: общественный запрос был и есть. Иначе мы не выпутались бы из коммунистической трясины.

Считаете ли вы, что есть вещи важнее политики? Что это?

Любовь и смерть.

Что для вас свобода?

Свобода реализации идей.

Я всегда старалась реализовывать свои идеи. И даже в советском прошлом, вопреки сопротивлению всякого рода оппонентов. Иногда они меня прозевывали. А когда опоминались, начинали меня бить. Бывали периоды, когда здорово били. Об одном таком случае я расскажу. На меня в обком партии поступила анонимка. Разбирательство длилось месяцы, хотя наветы безымянного врага не подтверждались. В ответ на мое естественное удивление тому, что происходит, председатель комиссии обкома партии по разбору анонимки стал угрожать стереть меня в порошок, превратить в лагерную пыль. За что? За непонимание ситуации, за свою линию, просто за непокорность. Вот так в моем служебном кабинете в 1967  году, в правление такого внешне добродушного бровастого звездоносца, мне были уже адресно воспроизведены известные слова Лаврентия Берии…

С тех пор мой мозг, моя память знают, что предсмертное завещание известного борца с фашизмом «Люди! Будьте бдительны!» относится не только к фашизму. К антидемократии вообще. Ко всем нам, как предупреждение беречь свободу – главное человеческое завоевание. Хотела бы только через запятую добавить: свободу трудно реализовать, если тебе очень голодно.

Чему вас учат ваши дети?

У меня сын. Он один их моих учеников. Сейчас учит меня. Терпимости. Уважению. И соответственно обязательному пониманию другой – именно другой, не чужой – души.

Значение психофизиологии для интеллектуальной жизни

Н.П. Бехтерева

Пленарная лекция на XIV Всемирном конгрессе по психофизиологии, Санкт-Петербург, сентябрь 2008 года (перевод с английского, последнее подготовленное выступление. Не прочитана лично)

Так как в 2008 году Международный психофизиологический конгресс проходит в нашей стране, я рада подчеркнуть, что зарождение психофизиологии произошло у нас в 1886 году в Казани под руководством и при личном участии моего великого деда, Владимира Михайловича Бехтерева, чей вклад в самые различные науки о мозге человека, и в т. ч. в психологию, невозможно переоценить.

Развиваясь и обогащаясь методически и идейно, психофизиология XX века ярко проявилась двумя кардинальными методическими прорывами, определившими дальнейший ход ее научной истории. Первый прорыв характеризовался появлением возможности знать очень многое о жизни отдельных нейронов и нейронных популяций в условиях прямого точечного лечебно-диагностического контакта с мозгом. Исследование всех доступных показателей жизнедеятельности клеток в покое и при реализации различных психологических проб на основе разработанного нами комплексного метода позволило шаг за шагом получить не только уникальные данные о мозге человека (микрокартирование), но и сформулировать представление об особых принципах обеспечения «человеческих процессов» мозгом человека – здесь речь шла об обеспечении мыслительной деятельности системой из жестких и гибких звеньев. Второй прорыв связан с введением в практику изучения мозга новых технологий и существенной модернизацией старых. Оказалось возможным в тех же условиях покоя и функциональных проб получать единовременно сведения о нейродинамике всего мозга (картирование). Естественно, с существенно меньшей разрешающей способностью в отношении физиологической сущности происходящих в мозгу перестроек (Н.П. Бехтерева, 1977). Развитие этих прорывов определило совершенно новый уровень психофизиологии XXI века.

Мировой опыт в психофизиологии подтвердил жизненность и востребованность этой научной дисциплины. Так, было показано, что точечная электростимуляция может увеличивать возможности мозга (Н.П. Бехтерева и др., 1972; В.М. Смирнов, 1976; Vallenstein, 1973).

Возможности восстановления функций головного мозга способом точечных лечебных электрических стимуляций при афазиях (С.В. Медведев и соавт., 1990а) и многих неврологических заболеваниях и синдромах, при поражениях спинного мозга (С.В. Медведев и соавт., 1990б) стали все более широко пользоваться в клинике (Н.П. Бехтерева и соавт., 1990). Сейчас это широко известный лечебный прием (B. Carey, 2006; M.L. Kringelbach et al., 2007), в т. ч. и с использованием стимулирующих имплантантов.

Разработаны теоретические основы и предложены стереотаксические способы лечения тяжелейших наркоманий (С.В. Медведев и соавт., 2003). С позиций знания особенно общих механизмов мозга не только глубже понимаются социальные процессы, но и появляется возможность вероятностного предсказания их динамики. Права ли критика антропоморфического подхода к социальным явлениям? Думаю, что в глобальных позициях неправа. Представление о развитии в обществе устойчивого патологического состояния и выхода из него через нестабильность помогло мне психологически пережить 90-е годы XX века с их нестабильностью после 70-летней болезни нашей страны. Представление о регуляции с помощью жестких (обязательных, неотделимых от ситуации) и гибких (определяющих потенциал ситуации) звеньев мне кажется приемлемым для оптимизации жизни любого общества – нашего сейчас в особенности (Bechtereva N.P. 1971, 1974, 1978, 1980, 1984, 1987, 1988). Новые возможности представляются в проблеме обучения и, что, пожалуй, еще важнее, – воспитания, общего и направленного развития и формирования необходимых ограничений, развития творческого потенциала мозга и формирования облегчающих стереотипов и соответственно запретов.

Современная психофизиология ставит и решает задачи, имеющие все большее общественное звучание.

Специалисты из Британского Совета по медицинским исследованиям проследили за состоянием здоровья более тысячи человек, принадлежащих к разным социальным группам и профессиям. Смертность людей, которые на протяжении жизни должны были работать интеллектуально, оказалась в четыре раза ниже по сравнению с теми, чей мозг не испытывал сильной нагрузки. Исследователи подчеркивают, что важна именно постоянная интеллектуальная нагрузка. Так ли это? И всякая ли интеллектуальная деятельность продлевает активную жизнь?

Таким образом, сегодня встает вопрос о сохранении возможностей мозга, на который представлены разного рода ответы – в виде тренировочных психологических комплексов, причем высказываются рекомендации о целесообразности начинать использование этих тренировок чуть ли не с тридцати лет. Тренировочные комплексы японского, европейского, американского генезов вышли на рынок и приносят существенный доход своим создателям (Ichiko Fuomo, 2007). Надо сказать, что они не всегда получают достаточно положительную оценку как потребителей, так и специалистов.

Преимуществом и одновременно слабой стороной этих разработок является неспецифичность и отсюда широкая адресация. Однако в реальной жизни стареют и исполнители, и генераторы событий жизни. Тренировки не вредны никому, однако развитие поведенческих стереотипов для первой группы, как вполне понятно, менее трагично, чем для второй.

«Адресом» представляемого текста являются прежде всего люди умственного труда, чьей задачей всегда являлось такое решение проблем, которое требовало включения творческого компонента. В идеале человек умственного (творческого) труда занимается им с одинаковой интенсивностью в течение всей жизни, и тогда никакие специальные программы и рекомендации не нужны. Однако по разным причинам этот идеал – скорее действительно идеал, чем реальность, и творческая активность постепенно или эпизодически может снижаться по интенсивности.

Все возрастающая потребность интеллекта в нашем быстро изменяющемся мире неизбежно ставит задачу важности оптимального проявления творчества и, что очень важно, сохранения плодов обучения и творческого потенциала человека возможно дольше. Мы часто слышим: «Мне поздно учить иностранные языки, осваивать компьютер». А что, если выжить без этого становится все труднее? Чужая языковая среда, и не только языковая? Стена, которую надо обойти или разрушить? Сказать и написать что-то захватывающее во вступительной лекции к международному конгрессу?

В данном сообщении речь пойдет о возможности оптимального возрождения, ренессанса потенциала мозга практически независимо от возраста, через «сверхзадачу», где внешним фактором является только сама сверхзадача, начало, за которым следует саморазвитие процессов в мозгу, и само выполнение задачи происходит по принципу положительной обратной связи путем взаимообогащающего развития. Важнейшими позициями в предлагаемой схеме являются: сверхзадача, активирующая «вступительные» («остаточные») творческие возможности, саморазвитие творческого потенциала при «попутном» преодолении стереотипов и активации организменных процессов.

Под влиянием сверхзадач постепенно восстанавливаются те возможности мозга, которые казались почти или совсем ушедшими вместе со всеми проявлениями соматического возраста человека. Представления об утрате потенций и прежде всего – творческих потенций мозга человека как будто прекрасно подтверждаются морфологическими данными об изменениях в мозгу, связанных со старением. На своего рода статистической основе и концепции старения не только организма, но и мозга во многих странах существуют социальные возрастные ограничения для определенных должностей, в том числе и в областях работы, тесно связанных с творческим трудом.

Обобщение многолетнего опыта в физиологии мозга человека и в психофизиологии, в частности, позволяет мне утверждать, что творческий потенциал мозга человека можно увеличить (прежде всего самим творчеством), восстанавливать творческой сверхзадачей и что восстановление творческого потенциала вплоть до оптимального его состояния возможно практически (относительно) независимо от возраста исходного носителя этого потенциала.

Ренессанс творческого потенциала мозга человека возможен в принципе, т. к. на протяжении всей жизни индивидуума его мозг охраняется собственным мощным тренировочным механизмом – проигрыванием тотальной активации мозга при встрече с каждой новизной, широко изученным ориентировочным рефлексом, рефлексом «что такое?». Ренессанс разовьется при важной, неотменяемой «встрече» исходно творческого индивидуума со сверхзадачей.

О какой сверхзадаче идет речь? Что такое здесь сверхзадача? Это то, что (постепенно или вдруг) стало очень важно; очень нужно; чего безумно хочется; или, наконец, чего не избежать или, наконец, лучше не избегать. Но выполнение ее нельзя купить, нельзя украсть – нельзя даже взять напрокат. Сверхзадачу можно выполнить, только включив в выполнение свой творческий потенциал. И далее, по принципу положительной обратной связи – творческая задача (сверхзадача) – мысль – активирует возможности мозга; мысль развивается, обрастает деталями – мозговой творческий потенциал активируется далее и вот уже не сразу, но скоро – думать становится легко и приятно, мысль обрастает не только деталями, но и творческой радостью, эмоцией. Нерешаемая, невыполнимая вчера задача становится решаемой, выполнимой, – такой, или почти совсем такой, какими были задачи «раньше», тогда, когда проблемы «быть или не быть» (могу или не могу) не было. Человек открыл, казалось бы не просто закрытую, а забитую дверь – в свое возрождение, возвращается в свой рабочий возраст. Сверхзадачи иногда (да в общем и нередко) ставит сама жизнь, они возникают перед нами, вызывая вопрос: «принять или не принять». И сверхзадачу можно принять – или, зная ее потенции, смоделировать. А также иногда (хотя и нечасто) нельзя не принять. Конечно, хорошо, если задача хотя бы профессионально близка, хотя и это не абсолютно обязательно. Сверхзадачу нельзя решить по стереотипу, матрицы стереотипа сверхзадачи нет, ее надо решать заново. Ее решение празднует победу над устоявшимися за жизнь стереотипами. Мозг активируется и обеспечивает необходимыми условиями себя и весь организм («думанье» приводит к улучшению думанья – и жизни). Важнейшим механизмом в развитии творческого ренессанса, как я полагаю, является именно прорыв через стереотипы, частичный или более-менее полный отход в мыслительной деятельности от стереотипов, при естественном сохранении бытовых стереотипов и, таким образом, одномоментное и последовательное вовлечение в активность все большего количества нервных структур.

Уточним еще раз: мы здесь рассматриваем как наиболее значимые возможности мозга человека – творческие. Здесь, говоря о ренессансе, имеется в виду восстановление именно творческого потенциала мозга, важнейшего его свойства, к которому остальные возможности мозга обязательно «прилагаются» и в связи с восстановлением которого активируются необходимые биологические возможности. Индивидуум постепенно и далее с ускорением переходит (возвращается!) от покоя стереотипов к радости творчества. «Оживает» творчество, оживает мозг, оживает организм. Не имею (к счастью!) анатомических доказательств, но по функциональной динамике полагаю, в связи с такими наблюдениями, что хотя бы часть описанных и, соответственно, известных морфологических возрастных находок обратима: имеющиеся связи в мозгу активируются, а возможно, образуются и новые, в том числе за счет «белкового прилипания». Сверхзадача работает оптимально тогда, когда она объективно или субъективно, хотя бы начально, сверхважна для индивидуума, ее выполнение «почти» неотвратимо. Но! Она работает на ренессанс тогда и только тогда, когда в процессе ее решения вызывается к жизни и далее развивается компонент творчества.

А теперь – необходимый конкретный опыт того, что же особенного делает творчество с мозгом такого, что в конечном счете определяет массовое долгожительство творческой интеллигенции.

Изучение мозговой топографической организации и механизмов мозга, соотносимых с творческими процессами и важных для него – самостоятельная задача фундаментальной науки о мозге, предполагающая множество практических «выходов». Мы ее поставили и разрабатываем с кристаллизацией различных аспектов психофизиологического исследования. (Бехтерева Н.П. и соавт., 2000, 2001; Старченко и соавт., 2000; Бехтерева Н.П., 2007; Bechtereva et al., 2004). Однако в данном случае – это еще и мини-модель к «сверхзадаче» и ее мозговому решению. Мини-модель того, что же в этих ситуациях происходит в мозгу такого, что отличается от обеспечения нетворческой задачи или даже стереотипа. И может быть (подстрочно) о том, как же стереотип уводит от возможного ренессанса…

Каждое творчество всегда осуществляется внутри какой-то деятельности; правильно также сказать, что творчество поднимает осуществляемую деятельность на качественно новый уровень, вовлекая дополнительные возможности мозга. Творчество очень трудно, если не невозможно, отделить от деятельности. И все-таки современное сочетание психологических подходов и новой технологии позволяет обнаружить в мозгу зоны, наиболее тесно связанные с самим творческим процессом, а также с различными составляющими симбиоза «творчество – деятельность». Это осуществляется сравнением (контрастом) данных мозговой организации выполнения творческих задач разной сложности и нетворческих задач, оптимально адекватных (как контроль) основным, но без творческой составляющей.

В одном из наших исследований мозговой организации задач на активацию вербальной креативности в связи с различной стратегией, применяемой испытуемыми, использовались тесты из двух типов трудных творческих заданий, двух типов легких творческих заданий и – в одном случае двух нетворческих (контрольных) заданий, а во втором – одного нетворческого контрольного задания. Разная стратегия определила некоторые различия в конкретных характеристиках заданий. Анализ данных локального мозгового кровотока, полученных с помощью ПЭТ, позволил показать, что наиболее значимыми для собственно творческой составляющей задания оказались: для одной стратегии – зона ВА39 в средней височной извилине слева, и для другой – зона ВА40 в области супрамаргинальной извилины. Эти результаты были получены в условиях сравнения мозговой организации более трудной и более легкой творческих задач, по остальным параметрам однотипных. Методические аспекты работы, равно как и литературные данные, соотносимые с таким результатом и косвенно его подтверждающие, подробно приведены в статье (N.P. Bechtereva et al., 2004). Так, по литературным данным, ВА39 связана с вербальной рабочей памятью, переключением с одной задачи на другую, с формированием параноидальных идей. ВА40 связана с выполнением мультимодальных заданий и, также как и ВА39, с переключением с одной задачи на другую, с воображением и принятием решений. Без детализации по ВА, значение левой теменной и височно-теменной области и особенно их тесной связи также упоминается в работах по изучению творчества.

При контрастах данных мозговой организации творческих заданий с данными контрольных к ним нетворческих заданий в различных областях мозга был обнаружен дополнительно еще ряд активированных зон, значимых для разных составляющих основных задач.

Существенные дополнительные активации были обнаружены в следующих областях преимущественно левого, а также правого полушарий.

Видно, что уже относительно простые и ограниченные во времени исследования модельные творческие задачи вызывают дополнительную активацию мозга, коры больших полушарий и глубоких структур мозга, а что касается сверхзадач – вероятно, огромную. Это отличает их от нетворческих задач, решение которых может происходить и при использовании матрицы стереотипа. Полифункциональность многих, если не большинства нервных популяций приводит к оживлению центральной регуляции организменных функций, создавая организменную поддержку активированному творческим процессом мозгу индивидуума.

Структуры мозга, дополнительно активированные (по данным ПЭТ) при реализации вербальной творческой задачи, имеют, по условиям исследования, важное значение для реализуемой деятельности. Они имеют прямое отношение к различным аспектам памяти, поведения и речи, ориентации во времени и пространстве, проявлениям личности, предвидению, осознанию, самотосенсорике, интеграции зрительных сигналов, весибулярному аппарату, высшим когнитивным функциям, в том числе конструкции синтаксических структур, селекции синтаксических и семантических процессов селективного внимания. В то же время они имеют отношение к регуляции многих организменных процессов, обеспечивающих различные другие функции, в том числе и поддержание гомеостаза. В возможности ряда из этих структур входит обеспечение эмоций, регуляция автономной нервной системы, различных висцеральных функций – дыхания, ритма сердца и т. д. (Orrison, W., 1995; Liotti M. et al., 2001; Kimmerly et al., 2005; Woo M.A. et al., 2005; Gray M.A. et al., 2007; Pollatos et al., 2007; Wong et al., 2007). И это только в данных модельных ситуациях! (Кстати, вопрос о корковой регуляции функций, обеспечивающих жизнедеятельность организма и мозга, – один из наименее изученных – Kimberly et al., 2007).

Различие в мозговом обеспечении творческой и нетворческой деятельности и, в частности, стереотипной (пословицы, поговорки) выявлено с помощью компьютерной ЭЭГ, однако в связи с особенностями использованной физиологической методики здесь наиболее надежны не столько топографические данные, сколько данные о функциональном состоянии мозга. Эти результаты также являются косвенным подтверждением обобщений, высказанных в связи с анализом анатомо-функциональных данных, полученных с помощью ПЭТ. Полагаю, что именно вовлечение субъекта в творческий процесс со всеми сопровождающими его перестройками в мозге и организме и приводит к статистически оправданной, пожалуй удивительной, ситуации, что «Умные живут дольше».

Никак не отрицая огромную полезность физических тренировок организма, проблем правильного (в том числе и ограничиваемого) (Bishop N.A., Guarente, 2007) питания, мне кажется важным именно сегодня, учитывая тенденции современного мира, подчеркнуть целесообразность направленной активации творческого потенциала мозга и, соответственно, разработки с этой целью методик и использования эффективных имеющихся. Пренебрегая этими возможностями, мы теряем накопляемый за жизнь потенциал индивидуумов и общества и не способствуем продлению активной жизни индивидуума.

О сверхвозможностях мозга известно давно. Это прежде всего врожденные свойства мозга, определяющие наличие в человеческом обществе тех, кто способен находить максимум правильных решений в условиях дефицита выведенной в сознание информации. Люди такого рода оцениваются обществом как обладатели талантов и даже гении. Ярким примером сверхвозможностей мозга являются не только творения гениев, а и так называемый скоростной счет, почти мгновенное видение событий целой жизни в экстремальных ситуациях и многое другое. В жизни не только таланта, но и так называемого обычного человека временами возникают состояния озарения, и иногда в результате этих озарений в копилку знаний человечества ложится много золота.

Количественное накопление данных о возможностях и запретах мозга, о двуединстве – по крайней мере, многих, если не всех его механизмов, – сейчас на грани перехода в качество – на грани получения возможности целенаправленного воспитания человека с новыми возможностями. Однако переход от познания закономерностей природы к разумному пользованию ими не всегда быстрый, не всегда легкий и всегда тернистый.

И все же, если подумать об альтернативах – жизни в ожидании кнопки ядерного чемодана, экологической катастрофы, глобального терроризма, – понимаешь, что как бы ни был труден путь, он – наилучший.

В возрасте, который обычно определяется как творческий, не только сверхзадача, но часто и менее значимый запрос являются тем толчком, за которым сразу следует развитие процессов в мозгу, решение этой задачи обеспечивающих.

В том возрасте, когда уже кажется, что «праздник жизни позади, «ренессанс» не наступает мгновенно, все происходит постепенно, может быть даже, почти так, как «наращивают потенциал мышцы» при специальных тренировках. В отличие от вариируемой стереотипной тренировки мышц, и даже сверхзадачи к ним (большой спорт), «задача мозговой сверхзадачи» – активация творческого потенциала. Именно тогда, когда сверхзадача постепенно запускает «неотвратимый» (субъективно или объективно) творческий процесс, может развиться и развивается тот ренессанс, с большой вероятностью происходит восстановление творческих потенций, привлечению внимания к которому и посвящена эта работа. Важность сохранения потенциала индивидуума и общества в целом и побудила меня таким образом представить данный материал, где экспериментально нейрофизиологические данные, бывшие и остающиеся «хлебом» моей жизни, уступили формальное преимущество в изложении обобщенному опыту.

Сверхзадачи «эффективны» в любом возрасте, они могут буквально раскрыть таланты в детстве и юности, изменив все последующее течение жизни. К сожалению, сверхзадача может и сломать жизнь незрелого индивидуума, не готового к ситуации, может быть не прошедшего фазу становления принципиально важных решений, а может быть, и в связи с более труднопреодолимыми генетическими факторами. Вместо раскрытия позитивных потенций в этом случае возможно развитие тяжелого невроза и даже более серьезных осложнений. Встреча юного индивидуума со сверхзадачей может оказаться, таким образом, жизнеопределяющей, но не всегда позитивной.

Но в данном тексте подчеркивается (и собственно этому и посвящен весь текст), что сверхзадачи «работают» и тогда, когда, казалось бы, пик возможностей индивидуума далеко позади. В этом случае, как в любом другом, возможен нулевой вариант – «отказ» от решения, но, что очень важно, негативный – весьма мало вероятен.

Лицо, которому сверхзадача предъявляется, адрес моего обращения – работник умственного труда, вносивший в труд всегда личный творческий вклад. Как указывалось выше, отдельные лица, отдавая творческим решениям всю жизнь, не взирая на возрастные организменные сложности, как будто могут обойтись без сверхзадачи. Однако идет ли в этом случае речь о решении именно крупной проблемы – масштаба прошлых решений? Ведь мы говорим здесь о ренессансе, возрождении творческого потенциала – до или почти до – индивидуального оптимума.

Сверхзадача вызывает целую гамму эмоций, причем вряд ли, особенно первоначально, положительных (может быть начало – через «не могу», «поздно» и т. д.). Однако, независимо от первоначального знака эмоций, под влиянием обозначенной сверхзадачи состояние мозга меняется, и чаще всего развитие процесса происходит при одновременном развитии положительных эмоций. На этом фоне, по ранее легко проходимой дороге, творческая личность преодолевает захватившие мозг матрицы облегчающих жизнь стереотипов и открывает дорогу возрождению, ренессансу, запуская положительную обратную связь: мысль – мозг (состояние мозга).

Стереотип в жизни – фактор исключительно полезный, ее облегчающий: он полезен также в целом ряде работ, требующих точнейшего многократного повторения одинаковых последовательностей, действий. Именно такой тип труда широко используется наряду с автоматикой в высокотехнологичной Японии. Любое отклонение от стереотипа, любое «улучшение» процесса, по крайней мере первоначально (в первой «улучшенной» серии), приведет к тому, что мы назовем браком, а с точки зрения японцев – к тому, чего просто не может быть. Стереотип силен, на его страже стоит детектор ошибок (Bechtereva, Gretchin, 1968; Bechtereva et al., 2005), для преодоления стереотипа иногда нужна именно сверхзадача и разной продолжительности переходный период для запуска реорганизации функционального состояния мозга.

Чем хорош, чем плох стереотип, когда нужно его подкреплять, когда преодолевать? Если активно не поддерживать хорошее состояние мозга, человек автоматически начинает облегчать себе существование, все больше переходя на стереотипы. Это действительно по жизни удобно, однако в этом случае мозг начинает все больше использовать принцип обеспечения жизнедеятельности на основе так называемых «меченых линий» (Е.Н. Соколов, 1979). В мозге как бы прокладываются и фиксируются рельсы, по которым от станции к станции идет возбуждение при минимизации активации остального мозга. В этом случае, соответственно, все меньше работает на человека и полифункциональность его нейронных популяций, способная, как известно и подчеркивалось выше, одновременно обеспечивать умственные процессы и потребности самого мозга и организма. К сожалению, и «удобная» фаза засилья стереотипов не бесконечна, матрицы стереотипов по разным поводам начинают рано или поздно распадаться – и их владелец «забывает», как застегнуть пуговицу, как зажечь газ и, главное – как потушить его! Может быть, невостребованность для лиц умственного труда даже страшнее, чем для лиц физического труда, у вторых стереотипы формируются смолоду, а организм сохраняется не только за счет центральной регуляции, а и за счет ежедневной востребованности многих его и особенно двигательных составляющих. Отсюда – сверхзадачи и запуск системы «мысль – состояние – мозг», как вполне понятно, особенно необходимы лицам умственного труда. Думаю, что пренебрегать реальной возможностью ренессанса мозга для общества – расточительство, а для личности – закапывание «таланта» в землю – почти самоубийство. Конечно, ни сверхзадачи, ни творчество не обещают физического бессмертия, однако активное долголетие при прочих равных условиях – реально.

Основные книги и монографии

Бехтерева Н.П. Биопотенциалы больших полушарий головного мозга при супратенториальных опухолях / Бехтерева Н.П. – Медгиз, 1960. – 188 с.; 2-е изд. – New York, 1962.

Бехтерева Н.П. Болезнь Рейно / Н.П. Бехтерева, А.В. Бондарчук, В.В. Зонтов. – Ленинград: Медицина, 1965. – 189 с.

Физиология и патофизиология глубоких структур мозга человека. / Бехтерева Н.П., Бондарчук А.Н., Смирнов В.М., Трохачев А.И. – Ленинград: Медицина, 1967. – 259 с.; 2-е изд. – Der Verlag «Volk und Gesundheit», Berlin, DDR, 1969.

Бехтерева Н.П. Нейрофизиологические аспекты психической деятельности человека / Бехтерева Н.П. – Ленинград: Медицина, 1971. – 120 с.

Бехтерева Н.П. Нейрофизиологические аспекты психической деятельности человека / Бехтерева Н.П. – 2-е изд., перераб. и доп. – Ленинград: Медицина, 1974. – 151 с.; 2-е изд. – Oxford Univ. Press (USA), 1978.

Мозговые коды психической деятельности / Бехтерева Н.П., Бундзен П.В., Гоголицын Ю.Л. – Ленинград: Наука, 1977. – 166 с.

Устойчивое патологическое состояние при болезнях мозга / Бехтерева Н.П., Камбарова Д.К., Поздеев В.К.  – Ленинград: Медицина, 1978. – 240 с.

Бехтерева Н.П. Здоровый и больной мозг человека / Бехтерева Н.П. – Ленинград: Наука, 1980. 208 с.; 2-е изд. – El cerebro humano sano y enfermo. – Buenos Aires-Barcelona-Mexico: Editorial Paidos, 1984. – 235 p.

Нейрофизиологические механизмы мышления / Бехтерева Н.П., Гоголицын Ю.Л., Кропотов Ю.Д., Медведев С.В. – Ленинград: Наука, 1985. – 272 с.

Бехтерева Н.П. Здоровый и больной мозг человека / Бехтерева Н.П. – 2-е изд., перераб. и доп. – Ленинград: Наука, 1988. – 262 с.

Бехтерева Н.П. Per aspera… / Бехтерева Н.П. – Ленинград: Наука, 1990. – 145 с.

Бехтерева Н.П. Электрическая стимуляция мозга и нервов у человека / Н.П. Бехтерева [и соавт.]; отв. редактор Н.П. Бехтерева. – Ленинград: Наука, 1990.  – 263  с.

Бехтерева Н.П. О мозге человека / Н.П. Бехтерева. – Санкт-Петербург: Нотабене, 1994. – 248 с.

Бехтерева Н.П. О мозге человека. XX век и его последняя декада в науке о мозге человека / Н.П. Бехтерева. – Санкт-Петербург: Нотабене, 1997. – 67 с.

Бехтерева Н.П. Магия мозга и лабиринты жизни / Н.П. Бехтерева. – Санкт-Петербург: Нотабене, 1999. – 299 с.

Бехтерева Н.П. Магия мозга и лабиринты жизни / Н.П. Бехтерева. – доп. изд. – Москва: АСТ; Санкт-Петербург: Сова, 2007.

Примечания

Глава 1

1. Бехтерева Н.П. Магия мозга и лабиринты жизни / Н.П. Бехтерева. – доп. изд. – Москва: АСТ; Санкт-Петербург: Сова, 2007.

2. «Наталья Бехтерева: магия мозга», документальный сериал, Россия, 2004, ГТРК «Культура».

3. Там же.

4. Там же.

5. Бехтерева Н.П. Магия мозга и лабиринты жизни / Н.П. Бехтерева. – доп. изд. – Москва: АСТ; Санкт-Петербург: Сова, 2007.

6. Там же.

7. Там же.

Глава 2

1. «Павловская сессия» – совместная сессия Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР, проходившая в Москве с 28 июня по 4 июля 1950 г. Была организована с целью борьбы с влиянием Запада на советскую физиологию и защиты павловского учения. В ходе сессии группу ученых (Л.А. Орбели, А.Д. Сперанский, И.С. Бериташвили, П.К. Анохин, Л.С. Штерн) обвинили в отклонении от учения И.П. Павлова. В результате советская физиология оказалась изолированной от международного научного сообщества, а многие ее направления были закрыты.

2. Электроэнцефалография (ЭЭГ) – раздел электрофизиологии, изучающий закономерности усредненной локальной электрической активности мозга, отводимой с поверхности кожи головы, поверхности коры (электрокортикограмма – ЭКГ) и из глубоких структур (электросубкортикограмма – ЭСКОГ), а также метод регистрации таких потенциалов (формирования электроэнцефалограмм). Метод исследования функционального состояния головного мозга путем регистрации его биоэлектрической активности в диапазонах 1–2 до 30–50 Гц.

3. Бехтерева Н.П. «Немного о себе и несколько больше о главном – о мозге» (подготовлено для сборника «Дорога к освобождению. Вклад женщин в науку» по заказу IBRO – Международной организации по исследованию мозга, 1977. Не опубликовано).

4. Там же.

5. Павлов И.П., 1913.

«Сознание И.П. Павлов рассматривал как область оптимальной возбудимости, которая перемещается по коре больших полушарий мозга, причем перемещения «светлого пятна сознания» зависят от характера выполняемой умственной деятельности. Эту метафору современные методы исследования превратили в экспериментально наблюдаемое явление». (П.В. Симонов, Вестник РАН, том 69, № 9, 1999).

6. Биопотенциалы – разность потенциалов между двумя точками живой ткани, отражающая ее биоэлектрическую активность; служат источником информации о состоянии и функционировании различных органов.

7. Бехтерева Н.П. Магия мозга и лабиринты жизни / Н.П. Бехтерева. – доп. изд. – Москва: АСТ; Санкт-Петербург: Сова, 2007.

8. Там же.

9. Уолтер Г. Живой мозг / Уолтер Грей; пер. с англ. А.М. Гурвича. – Москва: Мир, 1966.

10. Бехтерева Н.П. Магия мозга и лабиринты жизни / Н.П. Бехтерева. – доп. изд. – Москва: АСТ; Санкт-Петербург: Сова, 2007.

11. Лурия Александр Романович (1902–1977) – советский психолог, доктор педагогических (1937) и медицинских (1943) наук, действительный член АПН СССР, основатель отечественной нейропсихологии, специалист в области психофизиологии локальных поражений мозга, дефектологии, нейролингвистики.

12. W. Grey Walter «MyMiracle», 1970.

Глава 3

1. Бехтерева Н.П. О мозге человека: XX век и его последняя декада в науке о мозге человека / Н.П. Бехтерева. – Санкт-Петербург: Нотабене, 1997.

2. Бехтерева Н.П. «Немного о себе и несколько больше о главном – о мозге» (для сборника «Дорога к освобождению. Вклад женщин в науку» по заказу IBRO – Международной организации по исследованию мозга, 1977).

3. Стереотаксическая хирургия (или стереотаксис, от греч. – движущийся в пространстве) – малоинвазивный метод хирургического вмешательства, когда доступ осуществляется к целевой точке внутри тела или толщи тканей с использованием пространственной схемы по заранее рассчитанным координатам по трехмерной системе координат. При этом доступ осуществляется тонким инструментом, практически не повреждающим критических для пациента структур.

4. Аджубей А. «Путешествие в глубь мозга с умным гидом», «Москва», 1966, № 10.

5. Бехтерева Н.П. «Немного о себе и несколько больше о главном – о мозге» (для сборника «Дорога к освобождению. Вклад женщин в науку» по заказу IBRO – Международной организации по исследованию мозга, 1977).

6. Манучарова Е. «Накануне открытия», Неделя, № 29 (645), 1972.

7. Friedemann Pulvermuller. How neurons make meaning: brain mechanisms for embodied and abstract-symbolic semantics.Cell, 2014; Bechtereva N.P., Bundzen P.V., Gogolitsin Yu.L. e.a. Neurophysiological Codes of Words in Subcortical Structures of the Human Brain, Brain and Language. 1979. № 7. P. 145–163; Abdullaev Y.G., Bechtereva N.P. Neuronal correlate of the higher-order semantic code in human prefrontal cortex in language tasks, Int J Psychophysiol.,1993 May;14(3):167–77; и др.; Moser M.B., Moser E.I. Crystalsofthebrain. EMBO Mol Med. 2011 Feb; 3(2).

8. Хемотрод (син. – хемостимулятор) – канюля для введения в ткани или жедудочки головного мозга каких-либо жидкостей.

Глава 4

1. Позитронно-эмиссионная томография (ПЭТ) – радионуклидный томографический метод исследования внутренних органов человека или животного. Диагностический и исследовательский метод ядерной медицины. В основе этого метода лежит возможность при помощи специального детектирующего оборудования (ПЭТ-сканера) с чрезвычайно высокой эффективностью отслеживать распределение в организме биологически активных соединений, меченных позитрон-излучающими радиоизотопами. Потенциал ПЭТ в значительной степени определяется арсеналом доступных меченых соединений – радиофармпрепаратов (РФП). Именно выбор подходящего РФП позволяет изучать с помощью ПЭТ такие разные процессы, как метаболизм, транспорт веществ, лиганд-рецепторные взаимодействия, экспрессию генов и т. д. Использование РФП, относящихся к различным классам биологически активных соединений, делает ПЭТ достаточно универсальным инструментом современной медицины.

2. Функциональная магнитно-резонансная томография, функциональная МРТ или фМРТ – разновидность магнитно-резонансной томографии, которая проводится с целью измерения гемодинамических реакций (изменений в токе крови), вызванных нейронной активностью головного или спинного мозга. фМРТ позволяет определить активацию определенной области головного мозга во время нормального его функционирования под влиянием различных физических факторов (например, движение тела) и при различных патологических состояниях. На сегодняшний день это один из самых активно развивающихся видов нейровизуализации. С начала 1990-х гг. функциональная МРТ стала доминировать в области визуализации процессов головного мозга из-за своей сравнительно низкой инвазивности, отсутствия воздействия радиации и относительно широкой доступности.

3. Магнитоэнцефалография (МЭГ) – технология, позволяющая измерять и визуализировать магнитные поля, возникающие вследствие электрической активности мозга.

4. Бехтерева Н.П. Магия мозга и лабиринты жизни / Н.П. Бехтерева. – доп. изд. – Москва: АСТ; Санкт-Петербург: Сова, 2007.

5. Там же.

6. Бехтерева Н.П. на встрече Народных депутатов СССР с М.С. Горбачевым, 15 марта 1990. Стенограмма.

7. Бехтерева Н.П. «Законы живого мозга и процессы в обществе», 1990.

8. Бехтерева Н.П. О мозге человека: XX век и его последняя декада в науке о мозге человека / Н.П. Бехтерева. – Санкт-Петербург: Нотабене, 1997.

Глава 5

1. Bechtereva N.P., Gretchin V.B. Physiological Functions of Mental Activity // Intren. Rev. Neurobiol. Vol. 11. New York; London, 1968. P. 239–246.

2. Бехтерева Н.П. Нейрофизиологические аспекты психической деятельности человека. Ленинград, 1971. 119 с. – На англ. яз.: Bechtereva N.P. The Neurophysiological Aspects of Human Mental Activity. 2nd ed. Revised and Completed. New York, 1978. 181 p.

3. Bechtereva N.P. Some general physiological principles of the human brain functioning. Int J Psychophysiol.1987 Dec; 5(4): 235–251.

4. Nyman G., Alho K., Laurinen P., Paavilainen P., Radil T., Reinikainen K., Sams M., Näätänen R. Mismatch negativity (MMN) for sequences of auditory and visual stimuli: evidence for a mechanism specific to the auditory modality. Electroencephalogr Clin. Neurophysiol. 1990 Nov-Dec; 77(6):436–44.

5. Бехтерева Н.П. О мозге человека: XX век и его последняя декада в науке о мозге человека / Н.П. Бехтерева. – Санкт-Петербург: Нотабене, 1997.

6. Falkenstein M., Hohnsbein J. and Hoormann J. Electroencephalogr Clin. Neurophysiol 78, 447–455 (1991).

7. Gehring W.J., Gross F. and Coles M.G.H. PsycholSci 4, 385–390 (1993).

8. Кропотов Ю.Д. Забытые открытия / Кропотов Ю.Д. // Наталья Бехтерева. Какой мы ее знали [сборник]. – Москва: АСТ  ; Санкт-Петербург: Сова, 2009.

9. P.M.A. Rabbitt, Nature, 1966, October 22.

10. Dehaene S., Posner M.I., Tucker D.M. Localization of a Neural System for Error Detection and Compensation // J. Psychological Science. 1994. Vol. 5. № 5. P. 303–305; Markus Ullsperger and D. Yves von Cramon. Subprocesses of performance monitoring: a dissociation of error processing and response competition revealed by event-related fMRI and ERPs. NeuroImage, 14, 1387–1401 (2001); H. Garavan, T.J. Ross, J. Kaufman and E.A. Stein. A midline dissociation between error-processing and response-conflict monitoring. NeuroImage, 20 (2003), 1132–1139; Katya Rubia, Anna B. Smith, Michael J. Brammer, and Eric Taylor. Right inferior prefrontal cortex mediates response inhibition while mesial prefrontal cortex is responsible for error detection. NeuroImage 20 (2003), 351–358, и др.

11. Хорган Джон. Конец науки. Взгляд на ограниченность знания на закате Века Науки. – Санкт-Петербург: Амфора, 2001.

12. Stevens M.C., Kiehl K.A., Pearlson G.D., Calhoun V.D. Brain network dynamics during error commission. Hum Brain Mapp. 2009 Jan; 30(1): 24–37; Medalla M1. Barbas H. Synapses with inhibitory neurons differentiate anterior cingulate from dorsolateral prefrontal pathways associated with cognitive control. Neuron. 2009 Feb 26;61(4): 609–20. doi: 10.1016/j.neuron. 2009; Critchley H.D. Psychophysiology of neural, cognitive and affective integration: fMRI and autonomic indicants. Int J Psychophysiol. 2009 Aug;73(2): 88–94; Ullsperger M., Danielmeier C., Jocham G. Neurophysiology of performance monitoring and adaptive behavior. PhysiolRev. 2014 Jan; 94(1):35–79.

13. Медведев С.В., Аничков А.Д., Поляков Ю.И. Физиологические механизмы эффективности стереотаксической билатеральной цингулотомии в лечении устойчивой психической зависимости при наркоманиях. Физиология человека. 2003. Т. 29. № 4. С. 117–123.

14. Киреев М.В., Коротков А.Д., Медведев С.В. Исследование методом функциональной магнитно-резонансной томографии мозгового обеспечения сознательной лжи // Физиология человека, 2012, № 1.

Глава 6

1. Бехтерева Н.П. «Новая жизнь старого лекарства», Наука и жизнь, 1985, № 12.

2. Jack Dreyfus. A Remarkable Medicine Has Been Overlooked, published by Simon and Schuster, New York, NY, 1981.

3. Дрейфус Джек. Прекрасный препарат оказался незамеченным  / Дж. Дрейфус; пер. с англ. И.В. Платоновой. – Москва: Медицина, 1990.

4. Бехтерева Н.П., Сажин В.Л., Старченко М.Г., Добровольский С.И., Таматорин И.В. О возможности коррекции эмоциональных расстройств в условиях действия дестабилизирующего фактора // Физиология человека. – 2003. – Т. 29, № 4. – С. 110–116.

Глава 7

1. Хокинг Стивен. Краткая история времени: от Большого взрыва до черных дыр / С. Хокинг. – Санкт-Петербург: Амфора, 2000.

2. Бехтерева Н.П. Магия мозга и лабиринты жизни / Н.П. Бехтерева. – доп. изд. – Москва: АСТ; Санкт-Петербург: Сова, 2007.

3. «Наталья Бехтерева: магия мозга», документальный сериал, Россия, 2004, ГТРК «Культура».

4. Соколов Е.Н., 1979.

5. Bechtereva N.P., Korotkov A.D., Pakhomov S.V., Roudas M.S., Starchenko M.G., Medvedev S.V. PET study of brain maintenance of verbal creative activity // Int. J. Psychophysiol. 2004. Vol. 53. P. 11–20; Bechtereva N.P., Shemyakina N.V., Starchenko M.G., Danko S.G., Medvedev S.V. Error detection mechanisms of the brain: Background and prospects // Int. J. Psychophysiol. 2005. Vol. 58. P. 227–234; Бехтерева Н.П., Старченко М.Г., Ключарев В.А., Воробьев В.А., Пахомов С.В., Медведев С.В. Изучение мозговой организации творчества. Сообщение II: Данные позитронно-эмиссионной томографии // Физиология человека. 2000. Т. 26. № 5. и др.

6. Кокурина Е.В. «Умные живут дольше», Московские новости, № 10 (1327), 31 марта 2006 г., с.12.

7. Бехтерева Н.П. Текст вступительной лекции на XIV Международном психофизиологическом конгрессе, 2008.

8. Невзоров А.Г. Избранное из публикаций 2007–2008 гг., Санкт-Петербург, 2009.

9. «Наталья Бехтерева: магия мозга», документальный сериал, Россия, 2004, ГТРК «Культура».

10. Микро-РНК (англ. microRNA, miRNA) – малые некодирующие молекулы РНК длиной 18–25 нуклеотидов, обнаруженные у растений, животных и некоторых вирусов, принимающие участие в транскрипционной и посттранскипционной регуляции экспрессии генов путем РНК-интерференции. Первые микро-РНК были описаны в начале 1990-х гг., однако как отдельный класс биологических регуляторных молекул с определенными функциями их стали рассматривать только в начале 2000-х. С этого момента были установлены многочисленные функции микро-РНК. Так как микро-РНК принимают участие в регуляции экспрессии генов, они оказываются вовлеченными в большую часть биологических процессов в организме.

Примечания

1

Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, – цитаты из неопубликованных записей, интервью.

2

Здесь и далее в письмах перевод с английского – автора.

Content

Елена Кокурина
Наталья Бехтерева. Код жизни

От автора

Глава 1 Матрица прошлого

Глава 2 Волна ожидания

Глава 3 Первый прорыв

Глава 4 Метель и замок мечты

Глава 5 Возвращение детектора ошибок

Глава 6 По разные стороны океана

Глава 7 Умные живут долго Международный астрономический союзприсвоил имя Бехтеревой малой планете солнечной системы № 6074

Приложение

Хронология жизни Н.П. Бехтеревой

Признание в СССР, России и мире

Краткое описание открытий Н.П. Бехтеревой

Доклад председателя комитета обучения и образования Международной федерации обществ ЭЭГ и клинической нейрофизиологии

Полемика в «литературной газете»

Конструировать человека?

Нет, помогать человеку!

Накануне открытия

Законы живого мозга и процессы в обществе

Переписка с Марком Галлаем

Н.П. Бехтерева на встрече Народных депутатов СССР с М.С. Горбачевым

XX век и его последняя декада в науке о мозге человека

I. Первый прорыв

II. Второй прорыв

III. Некоторые положения в развитии проблемы. Факты и концепции

IV. Перспективы развития проблемы (возможен ли третий прорыв?)

Примечания

Анкета «Главное о главном». (Последнее выступление Н.П. Бехтеревой в СМИ)

Значение психофизиологии для интеллектуальной жизни

Основные книги и монографии

Примечания

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Примечания